Монстры:

антология

Стивен Джонс

Как создать монстра

«А действительно, что представляет собой монстр?» — спросил я себя, когда брался за составление этого сборника.

К тому моменту я уже выпустил антологии «Вампиры» («The Mammoth Book of Vampires»), «Зомби» («The Mammoth Book of Zombies»), «Оборотни» («The Mammoth Book of Werewolves»), «Франкенштейн» («The Mammoth Book of Frankenstein»), «Дракула» («The Mammoth Book of Drakula») и другие, и мои издатели предлагали просто отобрать лучшие рассказы из этих книг.

Что ж, возможно, в будущем я и предприму нечто подобное. Однако все эти произведения уже выходили в различных оформлениях многочисленными тиражами по всему свету, и я посчитал, что будет гораздо интереснее взять совершенно новые рассказы и познакомить читателей с некоторыми уникальными чудовищами.

Тщательно все обдумав, я решил не включать в книгу истории, в которых фигурируют демоны, призраки или люди-монстры (например, психопаты), поскольку их можно представить в отдельных сборниках (некоторые уже представлены). Все прочие создания были в моем распоряжении, и чем они страшнее и оригинальнее, тем лучше.

Это не означает, что в данной антологии отсутствуют классические монстры. Но если романы Нэнси Холдер из серии «Баффи — Истребительница вампиров» — это стандартная вампирская история, то рассказ «Кафе „Бесконечность“. Весенний дождь» выделяется из общей массы благодаря необычным декорациям. Воскресший вампир Роберта Говарда — классика жанра, но «Ужас из кургана» не вызывает ассоциаций, типичных для произведений о нежити.

«Тот, каким он был прежде» Скотта Эдельмана — современный взгляд на постапокалиптический мир, населенный зомби, в «Бедной растерянной девочке» Джеммы Файлс миф об оборотнях принимает сказочный оборот, а в «Холме» Танит Ли действие разворачивается в зловещем доме отсутствующего ученого.

В «Медузе» Томаса Лиготти академик отправляется на поиски одноименного мифологического существа, в «Старом рынке» Сиднея Баундса оживает каменная горгулья, в «Толстяке» Джея Лейка существо, похожее на снежного человека, нападает на детей, а в «Серебрении» Роберта Холдстока отшельник-островитянин делит кров с меняющими облик селки[1].

У древних пещерных жителей из повести Карла Эдварда Вагнера «Патрон 22 Свифт» то же происхождение, что и у героев Артура Мейчена и Мэнли Уэйда Уэллмана. Этого нельзя заявить о злобных зверьках из поезда в рассказе «Чужие проблемы» Майкла Маршалла Смита.

Король монстров предстает перед читателями в «Программе Двенадцати шагов для Годзиллы» Джо Лэнсдейла, рассказе более глубоком, чем можно предположить из юмористического названия. В «Мадонне динозавров» Роберта Сильверберга планету населяют искусственно выведенные динозавры, а герои рассказа Кристофера Фаулера «Паучий поцелуй» — перевоплотившиеся насекомые.

Задержавшимся сотрудникам офиса угрожают голодные монстры из подвала в клаустрофобном рассказе Рэмси Кэмпбелла «Там», а чудовища Брайана Ламли («Тонкие») и Бэзила Коппера («Хлюпперы») лишь отдаленно напоминают людей.

«Шедмок» Рональда Четвинда-Хейса и «Король Кровавая Башка» Клайва Баркера представляют двух поистине новых монстров, которые только выиграли, получив воплощение на большом экране. Обилием чудовищ радуют и яркий рассказ Дэвида Шоу «Затянувшийся визит», и галлюцинаторное произведение Денниса Этчисона «Созывая монстров».

И наконец, меланхоличное заключение от Кима Ньюмена «Мертвая хватка невидимого», где последний борец с чудовищами и последний классический монстр противостоят друг другу, что приводит к удивительным результатам. Этот рассказ по праву завершает сборник, обращаясь ко всем нам, выросшим на монстрах, в особенности на культовых киногероях студии «Universal».

Итак, вот они перед вами: двадцать два рассказа о всевозможных видах монстров. Не все они внушают ужас, но этого и следовало ожидать, учитывая масштабы сборника и индивидуальные особенности представленных авторов.

И если для вашего любимого персонажа на этот раз не нашлось места, не расстраивайтесь — как известно, когда дело касается монстров, продолжение обычно следует…

Стивен Джонс

Лондон, Англия

Февраль 2007

Дэвид Шоу

Затянувшийся визит

Дэвид Шоу — автор рассказов, романов, сценариев (телепередач и художественных фильмов), журналист, эссеист, редактор, фотограф и обладатель Всемирной премии фэнтези и премии Международной гильдии критиков жанра хоррор (International Horror Guild Award) (в номинациях «Рассказ» и «Документальное произведение» соответственно).

Его сотрудничество с «New Line Cinema» началось с культовых персонажей индустрии ужасов — Фредди Крюгера («Кошмары Фредди. Кошмар на улице Вязов» / «А Nightmare on Elm Street: Freddy's Nightmares»), Кожаного Лица («Техасская резня бензопилой 3. Кожаное Лицо» / «Leather face: Texas Chainsaw Massacre III») и Зубастиков («Зубастики 3» / «Critters 3» и «Зубастики 4» / «Critters 4»). В 1994 году Шоу написал сценарий фильма «Ворон» («The Crow») и до сих пор продолжает работать с такими режиссерами, как Алекс Пройас, Джеймс Камерон, Э. Элиас Меридж, Руперт Уэйнрайт, Мик Гаррис и Уильям Мэлоун.

Для премьерного сезона телесериала «Мастера ужаса» («Masters of Horror») он написал сценарий по собственному рассказу «Подвезите» («Pick Me Up»), в качестве режиссера выступил Ларри Коэн, а для второго сезона — сценарий по рассказу Джона Фарриса «Мы все хотим мороженого» («We All Scream for Ice Cream»), режиссер Том Холланд.

Среди многочисленных книг Шоу особую популярность снискали четвертый по счету роман «Пули дождя» («Bullets of Rain») и седьмой сборник рассказов «Хаос приближается медленно» («Havoc Swims Jaded»). Широкую известность получила колонка Дэвида Шоу «Бредятина» («Raving & Drooling»), которую он вел в журнале «Fangoria»; фельетоны из этой рубрики были представлены в отдельном издании «Волосы дыбом» («Wild Hairs»).

«„Ares“ — игровой журнал, который „Simulations Publication, Inc.“, прославившееся выпуском „Strategy & Tactics“, издавало примерно с 1980 года по 1984 год, — рассказывает Шоу. — Приманкой для читателей служило включение в каждый номер журнала полноценной настольной игры с комплектом карточек и фишек.

Меня уговорили написать что-нибудь для „Ares“, и после того как почти год отвергали все предлагаемые мной работы, редактор Майкл Мур (никакого отношения к парню, выпустившему фильм „Роджер и я“ / „Roger & Me“, он не имеет) наконец-то сдался и купил рассказ, абсолютно не связанный ни с игрой, ни с темой номера, — впервые за всю историю журнала. Сменивший Майкла Роджер Мур (ни к Майклу, ни к актеру, сыгравшему Джеймса Бонда, он не имеет отношения) назвал мне главную тему следующего номера — отель ночных кошмаров, и я предложил ему „Затянувшийся визит“ наряду с огромным количеством дополнительного материала. Все это вылилось в отдельный выпуск журнала „Ares“ под названием „Хроники Дейва Шоу“ („Dave Schow Memorial Issue“). (Они даже ввели в игру некоторых персонажей рассказа и место действия.)

Таким образом, можно считать, что произведение было написано на заказ, хотя полет моей фантазии никто не ограничивал. Впоследствии оно легло в основу комикса „Doomed # 3“ (сентябрь 2006)».

Ангус Бонд зарегистрировался в отеле «Эрмитаж» под вымышленным именем. Даже самые отчаянные фанатики, все как один, отказались сопровождать его, сам он с удовольствием выбрал бы в компаньоны Николаса. Но Николас был мертв.

— Семьсот тринадцатый номер, — портье положил на стойку бронзовый ключ, — это люкс, мистер… э-э-э, Орион. Да. Хм. — на лице портье застыла улыбка. Такую шутки ради мог бы нарисовать на трупе похоронных дел мастер.

Ангус едва удержался, чтобы не заглянуть за спину портье — вдруг его аккуратная тройка сзади распорота, как это бывает на покойниках. Но портье не был ожившим мертвецом.

«Прибыл на место, — подумал Ангус, взвесив в руках тяжелые сумки. — Но это только полдела».

«Эрмитаж», как Ангус и предполагал, изобиловал готическими излишествами, хотя глаз ничто особенно не поражало: входную дверь охраняли декоративные металлические горгульи, на стенах, подсвеченные специальными лампами, висели в позолоченных рамах картины в духе Босха, шестиугольные призмы люстр в стиле Марии-Антуанетты походили на тюремные камеры с томящимися внутри заблудшими душами: так стрекозы навечно застывают в капле сосновой смолы. Все это не вызвало у Ангуса никаких эмоций. Это был довольно стандартный антураж, типичный для любого «дома с привидениями», — оккультная дешевка, предназначенная будоражить воображение неискушенного туриста.

Темно-вишневое ковровое покрытие поглощало звук шагов. («С большим аппетитом», — отметил про себя Ангус.) «Эрмитаж» производил впечатление очень приличного отеля. Остановившись у дверей номера «713», Ангус поднес ключ к тусклому светильнику. Он знал, как нужно наклонить ключ, чтобы тот отбросил на стену тень, напоминающую череп.

Удовлетворенный, Ангус открыл дверь и вошел в номер. Предстояло распаковать сумки и ждать прихода монстров.

Стук в дверь заставил его вздрогнуть. Ангус откусил кусок от довольно черствого батона и положил его рядом с купленными колбасой и сыром на столик с кожаной вставкой на столешнице.

Это пришел похожий на зомби портье. Он держал в руке серебряный поднос, на котором лежала перевернутая ослепительно-белая визитная карточка. Ангусу почудилось, будто от портье пахло саше, которые бабушки, борясь с плесенью, рассовывают по шкафам. Безупречная белизна визитной карточки неприятно контрастировала с мертвенной бледностью лица портье. Казалось, она освещала коридор ярче, чем тускло-желтый свет медных светильников.

— К вам джентльмен, сэр, — сказал портье тоном идола-чревовещателя.

Ангус взял визитку — всего два слова:

Срочно.

Брэй.

Портье стоял как вкопанный. Догадавшись о причине этого, Ангус решил немного испытать его:

— Минуту.

Он поспешно скрылся в номере и принялся рыться в карманах пальто. Послышался звон мелочи, вскоре он вернулся с серебряным долларом. Вместо того чтобы положить его на поднос, он якобы случайно уронил монету, но портье ловко поймал чаевые свободной рукой в пыльной лакейской перчатке, изрядно потертой на пальцах. Он взвесил доллар на ладони.

Вдруг показалось, что по душному коридору пронесся, кружась, темный вихрь, застилая все вокруг густым маревом. Лицо портье тоже потемнело, а глаза заблестели ярче, точно так же вспыхивает лампочка, перед тем как окончательно перегореть. Портье судорожно глотнул воздух, словно у него неожиданно начался сильный приступ тошноты. Несчастный старался сохранить прежнее выражение, отчего лицо подергивалось, словно жир на сковородке. Откуда-то издалека до слуха Ангуса донесся безумный вопль. Все это длилось не больше секунды.

Портье повернул ладонь, и монета, звякнув, упала на поднос. Рот оскалился болезненной улыбкой.

— Спасибо, сэр, — произнес он.

Портье ушел. Ангус закрыл дверь и как бы в подтверждение своих мыслей кивнул.

Незнакомец был облачен в отсыревший твидовый костюм и видавший виды котелок. В первое мгновение он показался очень старым, но не изношенным недостойной жизнью, а отягощенным богатым опытом — умудренный старик, но здесь, в самом сердце чужой и опасной территории, Ангус вдруг почувствовал в нем родственную душу.

— Вы Ангус Бонд? — спросил старик, вздернув белоснежную бровь. — Я — Тарквин Брэй.

— Отец Николаса Брэя? — в свою очередь спросил Ангус, проигнорировав тот факт, что в «Эрмитаже» никто не знал его настоящего имени, а старик, по всей видимости, только что прибыл.

— Дед со стороны отца. Его отец не отличался особой духовностью, не был ни злым, ни добрым, как большинство людей в этом мире. Он вел жизнь торгаша и признавал только материальные ценности. Окружал себя мишурным блеском и прозябал в пустоте; и если бы он не зачал Николаса, можно было бы считать, что на земле он после себя ничего не оставил, кроме причиненного людям горя. Смерть его была закономерно ничтожной. Николас превзошел его во всем, перечеркнул всю его жизнь. Однажды внук признался, что вы его самый близкий друг.

Эти слова тронули Ангуса. Брэй стянул с руки перчатку, это свидетельствовало о том, что в последнее время Николас не раздавал с легкостью свою дружбу и преданность. В сыром коридоре «Эрмитажа» двое мужчин пожали друг другу руки, между ними возникло понимание, и больше не нужно было использовать имя Николаса для сближения.

— Я не могу сказать, сэр, что счастлив наконец-то познакомиться с вами при таких обстоятельствах, — сказал Брэй. — Но я рад нашей встрече. Может быть, мы выйдем на улицу? А то в атмосфере гостиницы и глаза стервятника могут начать слезиться… все к тому и идет.

Портье взглядом василиска следил за ними, пока они не скрылись за внушительными двустворчатыми дверями из матового стекла. На улице наблюдение продолжила иссиня-серая глыба «Эрмитажа». Отель, построенный в виде замка, уменьшался по мере того, как они удалялись в сторону густых лесов Южного Кентукки, составлявших основу здешнего пейзажа.

— Мрачная местность, — заметил Брэй. — Знаете, чего здесь не хватает? Озера.

— Вы обратили внимание, что трава растет спутанными клубками? — спросил Ангус. — Травинкам приходится цепляться друг за друга, в земле нет никаких питательных веществ. Почва здесь чистейшая щелочь, я проверял. Растения, не успевая вытянуться, умирают. Они сплетаются вместе, чтобы не пропускать вглубь солнечный свет, понимаете? Небо здесь всегда затянуто тучами.

— Обстановка отеля нелепо-бутафорская, как декорации голливудского фильма ужасов.

— Для определения, мне кажется, больше подходит слово «атмосфера», которую создает в дорогом ресторане его владелец, — заметил Ангус. — Думаю, вы именно это имели в виду, когда упомянули «атмосферу» в отеле. Похоже, во всем этом театральном украшательстве есть особая цель — вызвать ощущение чего-то сверхъестественного, потустороннего. Словом, создать «атмосферу».

— Хм. — Брэй осторожно переступил через трухлявое бревно. — Зловещий шик.

В чугунно-серой грязи оставались отпечатки их следов, в зябком январском воздухе белым паром клубилось дыхание. Несмотря на то что это была вторая половина дня, мертвые деревья и траву все еще покрывала изморось, типичная для утренних часов. Ангус порадовался, что предусмотрительно обмотал шею шарфом, и подумал, что, если бы Эдгар По увидел эту местность, он с испугу вместо одной из своих жутковатых новелл написал бы какую-нибудь комедию для музыкального театра.

— Вы сняли номер? — спросил Ангус, когда они в задумчивости остановились.

— Предварительно я ничего не бронировал, первым делом хотел убедиться, что встречу вас здесь.

— Из этого следует, что вы следили за моими передвижениями? — осведомился Ангус. — С какой целью? Вы, конечно, уже знали о смерти Николаса.

— Мне обязательно нужно было встретиться с вами, господин Бонд. Я хочу, чтобы вы рассказали мне о том, как он погиб.

Ангус вздохнул, покорно согласившись с тягостной миссией.

— Господин Брэй, — начал он хорошо отрепетированным тоном, — вы знаете, кто я такой?

Стального цвета глаза Брэя впились в светло-голубые глаза Ангуса, он чуть заметно улыбнулся:

— Вы — Ангус Гуилм Орион Бонд. Приблизительно года два назад вы были своего рода разоблачителем сверхъестественного — развенчивали мистификации оккультистов. Выявляли отраву для ума, распространяемую мошенниками: медиумами, астрологами, колдунами, которые были самыми заурядными людьми и никакими сверхъестественными способностями не обладали. Но этим вы занимались два года назад.

Дыхание клубилось белым паром, пока Брэй без пауз и заминок произносил монолог, поразив Ангуса своей осведомленностью.

— Затем вы исчезли из медийного пространства, где довольно долго царили. Испарились из эфира и перестали появляться в ток-шоу. Распространились слухи, будто вы занимаетесь поиском совета спиритуалистов и сами погрузились в изучение магии. Несмотря на то что вы прекратили заниматься разоблачениями, продажи ваших книг и авторских прав возросли до небывалых размеров. Полагаю, сейчас вы живете на авторские гонорары?

— В какой-то степени.

— И именно в это время вы познакомились с моим внуком. Николас был полной противоположностью своему отцу — исключительный интеллект и способность к развитию. Вы знаете, как он погиб?

— Все это связано: перемена в моей жизни, смерть Николаса. Я не уверен, что вы…

— Я готов услышать правду, какой бы жестокой она ни была, господин Бонд. Меня интересует только правда. Так что начинайте.

— Как-то вечером Николас пришел ко мне. Не просто постучал, а забарабанил в дверь, был в крайнем возбуждении, лоб покрывала испарина, и толком ничего не мог объяснить. Он только что переехал в свой новый дом… вы помните его?

— Он располагался рядом с вашим домом. Особняк Спилсбери. Там в середине шестидесятых религиозные фанатики устроили резню актеров.

— Да, — кивнул Ангус. — Разумеется, когда там поселился Николас, все это стало уже древней историей. Дарованная особняку мимолетная слава развеялась.

Брэй снова улыбнулся.

— Николас не был нервным человеком. Когда лошадь чует торнадо, она делается крайне беспокойной; скорее всего, Николас почувствовал, что «в доме что-то не так», и его состояние можно было описать как крайнее беспокойство. Вместе с ним я отправился к нему домой. Мы наполнили бокалы и расположились у камина. Прошло минут сорок пять, и… — Ангусу не понравилось, что в его голосе зазвучали драматические нотки, но то, что случилось, действительно было настоящей трагедией. — Впервые в жизни я стал свидетелем контакта, — просто сказал он. — Господин Брэй, вам известно, как сверхъестественные силы действуют в физическом мире? Что позволяет паранормальному миру сосуществовать с миром, в котором мы с вами живем?

— Если допустить его реальность, — начал Брэй, — то я бы назвал его параллельным измерением.

— Хорошо. Но этот мир не управляется физическими законами, нельзя сказать, что он — результат синхронизации с нашим миром. Он скорее пространство потенциальной силы. Он аккумулируется, подобно тому как ядерный реактор достигает своей критической массы. Когда сила значительно увеличивается в объеме, она выбрасывает пар, проникающий в реальный мир — наш мир, — превращаясь во временно существующую реальность, иногда с протяженностью во времени всего в одну-две секунды.

— Аккумулируется? Как пыль? — недоверчиво переспросил Брэй. — Но каким образом?

— Это происходит каждый раз, когда кто-то стучит по дереву, или скрещивает на удачу пальцы, или желает чихнувшему «будь здоров!». Каждый раз, когда человек боится пройти под лестницей или три раза чиркнуть спичкой. Всякий раз, когда кто-нибудь смеется над духами и призраками, а в душе верит в них. Каждый раз, когда человек, как присказку, бездумно повторяет «нечистая сила» или «чтоб тебе пусто было». Каждый раз, когда какой-нибудь идиот поминает черта в церкви. Каждый раз, когда кто-нибудь всерьез уверует в одного из многочисленных злобных духов. Сила, господин Брэй, аккумулируется совершенно так же, как и пыль. Она компонуется из частиц сознания, из волевых импульсов, несущих в себе искру физической энергии. Образованная таким образом паранормальная энергия остается неосознанной и невоспринятой, но она никуда не исчезает, она по крупицам накапливается, как пыль. И когда происходит вливание в наш мир метафизической силы высокого потенциала, то…

— Появляется нечто подобное Джиму Джонсу? — перебил его Брэй. — Или убийцам Спилсбери?

— Именно. С нашей помощью повышается напряжение силы, и каждый раз, достигнув своей критической массы, она прорывается в нашу реальность. Дом, в который переехал Николас, был метафизической точкой прорыва, достаточно слабой из-за тех давних кровавых событий, но все же не до конца залеченной.

— И во время этого… этого контакта вся накопленная сила ворвалась в гостиную моего внука? — Брэй покачал головой. — В это трудно поверить.

— Слишком жестоко? — Ангус неожиданно остановился.

Брэй овладел собой, и выражение его лица вновь сделалось спокойным.

— Продолжайте.

— В тот вечер «слабость» проявилась не только в точке соединения двух миров, находившейся в его доме, но где-то еще. Возникла непродолжительная «слабость», протяженная во времени. Ника охватили волнение и страх, а это — «слабость» сознания. Но у этого феномена нет постоянной характеристики, за исключением перегрузки, и невозможно предсказать ни время, ни место, ни какие-то особые условия его выстрела в реальность. В тот вечер где-то еще произошел прорыв — и обостренная восприимчивость зафиксировала отчетливый короткий звук брызнувшей струи — бам! Каких-нибудь две-три секунды. Словно от потока воды оторвалась и упала капля. А сам поток прорвал плотину в каком-то ином месте.

Лицо Брэя выражало искреннюю заинтересованность.

— На что это было похоже?

— Я бы описал это как движение силы огромной мощности, — ответил Ангус. — Ослепляющий черный свет. Понимаю, это звучит нелепо, но иных слов найти не могу. Казалось, чья-то гигантская рука выдавила весь воздух из легких. Предметы в комнате закружились, как в ненастный летний день соломенная труха, подхваченная сильным порывом ветра. Невыносимая тошнота. Головокружение. Дезориентация в пространстве. Меня охватил страх, какой-то беспричинный ужас. На Николаса все это оказало более пагубное влияние. Понимаете, он, как и большинство людей, в глубине души верил в сверхъестественное. Я не верил. Многие годы я посвятил разоблачению обмана, в итоге с полным скептицизмом отношусь ко всему, что является нам в ночи. И я увидел всплеск грубой, неукротимой энергии. Николас увидел в этом все то, во что он тайно верил. В такие моменты можно увидеть демонов, вампиров, упырей, оборотней, покойников, охотящихся за твоей плотью и душой; драконов, изрыгающих серу и пожирающих тебя, Сатану, пронзающего твое тело раскаленным трезубцем. Или же Иисуса Христа.

Брэй был ошеломлен, очевидно пытаясь представить, что в подобной ситуации случилось бы с ним, чье сознание хранило богатую коллекцию мифов и суеверий, сказочных чудовищ и комплекс вины за неблаговидные деяния. Все это ожило бы и предстало его взгляду. Все и сразу.

— Вы хотите сказать, что все суеверные страхи, обитающие в моей душе, ждут момента, чтобы ожить и поглотить меня в тот самый момент, когда за гранью реального мира произойдет перегрузка паранормальных сил?

— Ну, не совсем так, — возразил Ангус. — Ваша вера призывает чудовищ к жизни. Неверие делает их нереальными, держит в состоянии бесформенной энергии, которую я и вижу. Но эта энергия, пройдя сквозь сознание Ника, создала чудовище. Он говорил, что пытался удержать дверь ада закрытой, но что-то ужасное тянуло дверь на себя с другой стороны. Оно с силой дернуло, и на короткое мгновение в проеме возникла узкая щель, тут же дверь навсегда захлопнулась под давлением струи сжатого воздуха… Но Ник в это короткое мгновение успел увидеть то, что пыталось его схватить. Это напугало его до смерти.

Брэй надолго погрузился в молчание, потом вновь заговорил:

— Сразу после этого случая он переехал к вам?

— Да.

— И вы не смогли нейтрализовать эту сверхъестественную силу?

— Ее ничем нельзя нейтрализовать, кроме как внутренней уверенностью. Исследование природы феномена стало для меня первостепенной задачей.

— Николас помогал вам?

— Николас был как раз тем человеком, в котором я нуждался. Он был прирожденным теоретиком, обладал проницательным умом, способным к сложным логическим рассуждениям. Мы собирали данные, и он их систематизировал. С помощью компьютера мы составляли рабочие диаграммы и графики. Первое, что мы обнаружили, — это наличие «точек напряжения» в потоке времени, то есть существование определенных период, восприимчивых к взрывам энергии, такими, например, являются Ламмас[2], Белтейн[3], Кэндлмас[4], Хеллоуин. Почти все языческие праздники. Различаются короткие по времени прорывы и длительные, сильные и слабые, а также дисперсионные. Случается, что по мере приближения момента сила намагничивается и притягивается к определенной временной точке. Ее большая часть концентрируется в одном конкретном месте физического мира. Разумеется, в течение одного дня может случиться несколько прорывов. Вспомните, как долго Джек-потрошитель держал в страхе Спиталфилдс, а Вторая мировая война… Подобные феномены имеют отвратительную тенденцию к цикличности, продолжают себя во времени, генерируя энергию и подпитываясь ею.

— Понимаю, — сказал Брэй. — Но как все-таки…

— Погиб Николас? — Ангус остановился, засунул руки в карманы. — Кажется, вон там дорога. Вы не против, если мы выйдем на нее и не будем больше месить эту грязь, а вернемся назад? У меня в номере есть бутылка рисовой водки, согреем кости.

— Благодарю вас, — сказал Брэй, после того как Ангус помог ему продраться сквозь паутину из вьющихся растений.

— Николас был просто гением в составлении карт, — сказал Ангус. — Он определил места всех прорывов энергии (между прочим, именно он назвал их «струями»), начертил координатную сетку энергетических приливов и отливов, указал широту и долготу. Он вычислил слабые места и разработал систему их компенсации, а также, где это возможно, достаточно действенные средства предотвращения выброса струй. По его карте можно было определить место и дату следующей струи, хотя иногда он ошибался.

— Но в одном случае он оказался на все сто процентов прав, — заметил Брэй.

— Да, на Манхэттене, — подтвердил Ангус, — в полуразрушенном офисном комплексе «Диксон Билдинг» мы с ним лицом к лицу столкнулись с мощной волной прорыва.

— Бог мой…

— Вот именно, только к Нему и нужно слать молитвы. Николаса живьем пожрал демон, тянувший дверь с обратной стороны. В сердце Николаса все еще жил суеверный страх.

Двое пожилых мужчин с трудом, продираясь сквозь заросли, поднялись на дорогу, с которой вдалеке был виден «Эрмитаж». Отель темным пятном вырисовывался на затянутом тучами небе, похожий на динозавра, застывшего в ожидании обеда.

— Сегодня в отеле примерно в половине второго ночи произойдет контакт, подобный тому, о котором я рассказывал. Если верить расчетам, самый мощный из всех ранее известных нам. В мире слишком много суеверных людей. Доберемся до моего номера, и я покажу вам графики.

Вместе Ангус и Брэй вступили в чрево «Эрмитажа».

— Вы уже собрали сведения о постоянных клиентах этого отеля? — спросил Брэй Ангуса, снимавшего тяжелое пальто.

Поскольку Ангус не сумел уговорить допотопное паровое отопление заработать, а в камине лежало холодное гнилое полено, они оба остались и свитерах. Рисовая водка быстро закончилась, и Брэй из внутреннего кармана пальто извлек небольшую плоскую бутылку с коньяком.

— У этой сверхъестественной силы есть название, — сказал Ангус, — мана. Она подобна электричеству, по природе своей не плохая и не хорошая, подвластная тем, кто знает, как ее обуздать. Лишенная контекста, она не может быть ни «доброй», ни «злой». Я не единственный, кто понял, что контакт можно изучать и составлять графики его возникновения. Очень скоро могут появиться те, кто пожелает использовать эту силу в своих корыстных целях. Они воспользуются образами, спрятанными покровами мрака и традиционно именуемыми «злом». Возьмем, например, портье. Я не встречал человека, который бы так страстно мечтал стать вампиром, хотя участь настоящего вампира жалка. Сегодня вечером в качестве чаевых я дал ему серебряный доллар, который я зарядил как защитный талисман.

Ангус пододвинул тяжелый викторианский стул к столу, за которым сидел, медленно потягивая коньяк, Брэй и отсутствующим взглядом смотрел в проем из полураздвинутых штор на внутренний двор отеля.

Брэй видел, как трое мужчин в черном неуклюже втащили в вестибюль отеля огромный чемодан.

— Вы имеете в виду заговоренный колдовской амулет?

Сделав глоток, Ангус сказал:

— Амулет не может принести никакой пользы, если он не является вашей собственностью. Я дал ему талисман, заряженный книгой, в этом случае я использовал «Liber Daemonorum». Эта книга была издана в тысяча триста двадцать восьмом году неким Протассусом, у меня один из первых экземпляров этого издания.

— И что портье?

— Поскольку он человек в таких вопросах ограниченный, о чем-то предупреждать его было и глупо, и скучно. Он отреагировал так, словно хотел от натуги лопнуть по швам. Если бы на нем не было перчаток, боюсь, талисман прожег бы его руку и упал на пол. Но предсказание этого энергетического феномена не означает, что тем самым снижается его опасность. Не обманывайтесь, будто некими мерами его можно остановить. Он, как сдерживаемый поток сточных вод, с еще большей силой вырвется наружу в каком-нибудь другом, самом неожиданном месте. И может породить много нечисти. Эта энергия искажается.

Ангус допил коньяк, и Брэй потянулся к бутылке, чтобы налить ему новую порцию.

— Зачем делать себя мишенью для подобных явлений? — спросил Брэй, не пытаясь скрыть обеспокоенность. — Конечно, ваша психика достаточно устойчива к подобным бурям… или вы смогли выработать некую выносливость?

— Да, смог до определенной степени. Создал некий устойчивый ментально-психический водосток. И там, где другие ломаются, я могу удержаться. — Ангус придвинулся к нему ближе и почти прошептал: — Но вы упустили главную причину, заставившую меня прибыть сюда.

— Николас? — спросил после долгой паузы Брэй. — Желание отомстить?

Ангус сделал новый обжигающий горло глоток.

— Не столько отомстить, — возразил он. — Смерть Николаса убедила меня в том, что энергетическая струя должна быть прервана. Каждая последующая становится более мощной. С каждым разом интервал между ними сокращается. Складывается ощущение, будто явление расширяет пространство в нашем мире для своего постоянного присутствия. «Клапан» должен быть закрыт прежде, чем нарастающая сила паранормального мира сделает невозможными все превентивные меры.

— О господи! — воскликнул Брэй, глаза его вспыхнули. — Талисман!

— Надеюсь, я тем самым не слишком обозначил свое присутствие в «Эрмитаже». Поскольку вся паства здесь находится в изрядном волнении, я просто буду выполнять скромную роль прислужника.

— С момента своего приезда я не видел здесь большого количества людей.

— Интуитивно они избегают дневного света, — пояснил Ангус, — или того, что здесь считается дневным светом. — Его рассеянный взгляд сосредоточился на внутреннем дворе отеля. — Знаете, «Эрмитаж» в своем роде достопримечательное место. Но это не «дурное» место. Сила, о которой я говорю, — мана не пускает сюда солнечный свет и заставляет мертвые деревья держаться корнями за мертвую землю. Контролируемая и направляемая мана способна создать идеальное лоно для всего того, что в глазах людей кажется злом. Злом, созданным человеком и питающим его предрассудки. Сегодняшний прорыв будет очень сильным, словно задумано создать в нашем мире неиссякаемый источник.

— Я даже думать об этом не хочу, — признался Брэй.

— А я должен. — Ангус бросил на кровать сумку. — Сегодня во время ночного прорыва я должен попытаться поставить пугало на пути паранормальной энергии.

— Но каким образом? — спросил Брэй, сохраняя видимое спокойствие, но при этом беспрестанно поглядывая на часы. — Как один человек может остановить такую мощную волну, бьющую прямо в него?

— Один не может. Эту волну нужно повернуть против нее же самой, закрыться зеркальным щитом от смертельного взгляда горгоны. И здесь одними талисманами не обойтись, потребуется мое неверие в чудовищ, то есть материальная форма проявления этой энергии. Энергия сойдет на нет, станет отзвуком эха, судорожно прыгающим шариком в закрытой маленькой коробочке. — Ангус допил коньяк и поставил вновь опустевший бокал на стол. — Так в теории.

— Звучит убедительно, — сказал Брэй. — В конце концов, вы эксперт в таких делах. Полагаю, сегодня утром мы убедимся, насколько этот прием сработает…

— Нет! — в ужасе выкрикнул Ангус. — Вы должны покинуть отель до…

— Оставить вас здесь одного, бросить в решающей битве? Я допускаю, что двое стариков не представляют особой угрозы для такой силы, но куда мне бежать накануне решающих событий? — Костяшки пальцев Брэя, сжимавших бокал, побелели.

— Таящиеся в вашем сердце страхи могут погубить вас, — сказал Ангус. — И на моей совести будет еще одна смерть.

— Что ж в таком случае я должен делать? — твердым голосом спросил Брэй. — Возможно, вы не верите в отмщение, но я верю. Я настаиваю! Я буду рядом с вами, в противном случае я перестану считать себя мужчиной… И это мое последнее слово, сэр. — И, словно ставя точку, он залпом допил коньяк.

Внешне Ангус сохранял невозмутимость, но про себя он смеялся.

В полночь все должно было быть спокойно. Но…

В гробовой тишине вестибюля часы в футляре из эбенового дерева пробили двенадцать раз, звук напомнил гул огромного обеденного гонга. Какой-то солдат, одетый в лохмотья, упал на красное ковровое покрытие коридора и, корчась в конвульсиях, кричал как безумный. Дюжий портье наблюдал за неизвестным, выгребавшим из камина горячий пепел и выжигавшим у себя на лбу три шестерки. В камине ажурная железная подставка для дров горячо шипела, выражая удовольствие.

Откуда-то из подвала, едва различимые для уха, доносились звуки заунывной погребальной песни, вскоре ими наполнился весь отель. Вызывающее озноб пение, казалось, текло по пустотам между стен и просачивалось сквозь обои.

В парадном зале сами собой начали раскачиваться люстры. Под музыку их таинственного позвякивания четыре фигуры в плащах с капюшонами в мольбе воздели вверх руки. Воспламенились сальные свечи. Творилась месса.

Где-то в верхних этажах отеля кто-то истошно закричал, крик не стихал почти минуту. Из парка, окружавшего отель, плыли, увязая в густом ночном тумане, странные, мрачные звуки: выли от боли неведомые твари, ухало что-то огромное и тяжелое, словно попавшее в яму с липкой смолой. Черная беззвездная ночь окутывала отель.

— Вы действительно решили остаться? — спросил Ангус и открыл бутылку с рисовой водкой. Запасы Брэя давно истощились.

— Да. Налейте мне еще бокальчик, пожалуйста. — Каждый новый звук заставлял кутавшегося в пальто Брэя чуть вздрагивать, но он держался молодцом.

Ангус выудил из-под рубашки ключ на тонкой серебряной цепочке и последовательно открыл им два замка на сумке. Первое, что он достал из нее, была книга, перевязанная грязной фиолетовой лентой.

— Боже правый! — задыхаясь от волнения, воскликнул Брэй. — Это…

— «Liber Daemonorum». Жаль, что сегодня ночью она будет уничтожена. Сожжена. Какая досада. Это такой раритет.

Ангус бросил фолиант на кровать, и Брэй уловил неприятный запах изъеденной плесенью старой бумаги. Хрупкие, с неровными краями обрывки листов, кружась снежными хлопьями, полетели на пол.

Под самой дверью их «семьсот тринадцатого» номера кто-то завыл по-собачьи, вой не смолкал, пока горловой спазм не превратил его в сдавленный жалкий писк.

Внимание Брэя от древней колдовской книги перенеслось на круглую, отполированную до блеска золотую пластину, которую Ангус вынул из сумки. Диск был величиной с тарелку, на его внутренней стороне по краям остались характерные отпечатки формы для отливки. Собрав на себе тусклый свет комнаты, диск рассеял его вокруг яркими вспышками.

— Золото? — в благоговейном страхе осведомился Брэй.

— Чистейшее, высочайшей пробы, — заверил его Ангус, бросив диск на кровать. Тяжелая цепочка, на которой он висел, звякнула. Свет, отразившись от диска, холодным полумесяцем застыл на потолке. — Чистота металла, из которого изготовлен талисман, повышает его защитную силу. Я надену его в самую последнюю секунду, понимаете, приберегу его как самое сильнодействующее средство.

Из сумки было изъято еще немало защитных амулетов: коробочки с ослиными зубами, медная проволока и травертин[5], шестиугольные камни с вырезанными на них символами, пергамент, исписанный заклинаниями и перевязанный кожаными ремешками, закрытые пробками крошечные пузырьки с темной жидкостью. Все это Ангус рассовывал по карманам.

В номере над ними чем-то тяжелым монотонно били в пел. Этот барабанный бой был едва слышен.

— У вас еще остаются сомнения на тот счет, что сегодня ночью здесь мало постояльцев? — спросил Ангус.

Рука Брэя, сжимавшая бокал, предательски дрожала. Ангус пожалел, что теоретическая часть его ума рассматривала Брэя всего лишь как помеху, но чувство чести не могло сбросить старика со счетов. Ангус надеялся, что Брэю удастся выжить, но он не позволит ему отвлечь себя от выполнения важной миссии.

Между Ангусом и Брэем воцарилось долгое молчание.

— Имеет значение то, где мы находимся в момент прорыва? — нарушил безмолвие Брэй.

— Нет. Отель и есть то самое место. Психически неуравновешенные люди, которые нас здесь окружают, всего лишь внешние атрибуты, обстановка, хотя от них и бегут мурашки по телу. И все же на них не стоит обращать внимания. То, с чем нам предстоит столкнуться, не имеет формы. Иллюзии могут ввести вас в заблуждение. Если хоть на секунду вы поверите в реальность существования какого-либо чудовища, вы пропали. Помните об этом. Чудовище, которое увидели глаза Николаса, не существовало в реальности, пока он в него не поверил, и тогда его охватил страх. И чудовище раскрыло пасть и сожрало его.

— Ангус! — Брэй поднялся со стула. — Я чувствую… чувствую нечто-то странное… будто что-то набухает… словно воздушный шар надувается, чтобы взорваться… — Брэй взволнованно закрутил головой по сторонам.

Ангус достал большие часы с круглым циферблатом.

— Час двадцать семь. Вчера вечером в Уиллоуби я сверил часы в службе времени. Ш-ш-ш. Боюсь, ни одна из этих служб не гарантирует абсолютной точности. — Он быстро надел на шею золотой талисман. — Точно так же Николас почувствовал повышение атмосферного давления, перед тем как в его дом ударила струя, — сказал Ангус. — У меня нет дополнительных средств защиты, дружище Брэй. Поэтому прячьтесь за мою спину, это все, что я могу вам предложить. И вот еще…

Ангус поспешно извлек из сумки слегка помятый баллончик «Ронсон» для заправки зажигалок и вылил его содержимое на «Liber Daemonorum». Едкая жидкость медленно впитывалась в стеганое одеяло и магическую книгу. Затем Ангус достал несколько одноразовых пластиковых зажигалок, хитроумно обмотанных изолентой.

— Возьмите зажигалку и послушайте меня. Во время столкновения я на мгновение могу утратить способность двигаться. Если это случится, вы подожжете книгу. Она должна быть сожжена во время контакта, это усилит действие второстепенных защитных амулетов. Зажигалки переделаны таким образом, что, когда вы крутанете колесико, вырвется длинная струя пламени. Помните, эта книга очень редкая и опасная и, чтобы завладеть ею, многие из собравшихся здесь готовы будут убить нас. Если я замешкаюсь, подожгите книгу!

Брэй крепко сжал зажигалку, словно распятие перед лицом вампира.

И этот момент «Эрмитаж» содрогнулся, как от подземных толчков. Большой кусок потолочной лепнины отвалился и мелкой гипсовой крошкой рассыпался у ног Ангуса.

— Помните, Брэй! — закричал Ангус. — В реальности они не…

Конец фразы стер оглушительный, как удар грома, взрыв воздуха, дубовую дверь 713-го номера сорвало с петель, и она упала на пол подобно огромной игральной карте. Французское окно за спиной Брэя со звоном разлетелось мельчайшими стеклянными брызгами. Бутылки и подставка для бокалов, стоявшие на столе, полетели к окну. Пустая бутылка из-под коньяка задела Брэя по виску, выступила кровь. Казалось, поток воздуха выбил из него дыхание. Губы беззвучно артикулировали: «Ангус».

Ангус пытался добраться до двери, тяжело переставлял ноги, словно преодолевая огромный сугроб; одну руку с зажатым в ней талисманом он выставил вперед, другую, с приготовленной для «Liber Daemonorum» зажигалкой, прижимал к груди. Коридор был залит неправдоподобно желтым светом. Невыносимо высокий звук резал ухо и лишал способности трезво мыслить. Он слышал, как его зовут по имени, этот зов сопровождался истерическим смехом. Его имя произносили то с невероятной скоростью, то неестественно медленно растягивая звуки, словно безумный диджей прокручивал испорченную пленку. Сквозь яркие вспышки и тусклое мерцание света Ангус пытался рассмотреть корчащиеся тени — чудовищ, стремившихся воплотиться, позаимствовав форму в глубинах его подсознания. Он испепелял их взглядом, и чудовища, один за другим, растворялись в свете, принесшем их сюда, они истончались, словно под ударами деревянной колотушки, пока свет не начинал просвечивать сквозь них и не растворял их в себе окончательно. Ангус грудью ощутил тепло, которое начал излучать его талисман. Первый отклик был получен.

Безумные вопли, несомненно, издавало то нечто, что, испытывая ужасную боль, боролось с ним. В висевшем в коридоре зеркале Ангус увидел, как он сам испаряется: волосы вспыхнули и начали отваливаться клочьями, кожа слезла, кости черепа разлетелись мельчайшей белой пылью, словно кто дунул на кучку сахарной пудры, кровь и мозг исчезли, превратившись в быстро растаявшее разноцветное облачко.

Это была всего лишь иллюзия, он не стал сосредоточивать на ней внимание.

Ангус старался не замечать доносящиеся из-за спины сдавленные крики Брэя.

Серое, похожее на ящерицу чудовище, с пастью, растянутой в ослепительном оскале, впрыгнуло через окно 713-го номера и, приземлившись на спину Брэя, принялось терзать его. Вслед за первым залетела целая стая чудовищ, крокодильи пасти рвали на нем одежду, слюна летела и прожигала кожу, как кислота. Загнутые черные когти разорвали грудь, чудовища вырывали внутренности и пожирали их. Зажигалка выпала из рук Брэя и, кружась в воздухе, упала на пол.

Краем глаза Ангус заметил разыгравшуюся у него за спиной кровавую драму. Брэй погиб.

Ангус остановился. Брэй был мертв. Брэй был мертв, а тайфун желтого света иссяк в мгновение ока. Стоя, озадаченный, в полном одиночестве в тишине коридора отеля, больше похожего на храм, Ангус с ужасающей ясностью осознал, что он проиграл. Он огляделся вокруг. Ничего.

И вдруг откуда-то издалека донеслись неясные звуки. Голодный вой.

«Книга! Книга!» — застучало у него в мозгу. Большой палец автоматически крутанул колесико зажигалки, струя голубого пламени, длиною не менее полуфута, вырвалась и скользнула по «Liber Daemonorum». Книга вспыхнула, а вместе с ней и рукав пальто Ангуса.

Но две железные горгульи, охранявшие холл, уже сорвались с места и, махая железными крыльями, неслись к Ангусу. Он услышал резкий скрип их железных тел, поднял голову и увидел прикованные к нему сверкающие взгляды. Они налетели с обеих сторон: одна спикировала вниз каким-то неясным пятном, зацепила и отбросила книгу в сторону, сбив огонь грудью, вторая взмыла вверх, чтобы атаковать Ангуса на бреющем полете. Он почувствовал острую, пронизывающую боль, потерял равновесие, упал на спину и неуклюже перевернулся. Кровь из глубокой царапины на лбу, оставленной железным загнутым когтем горгульи, залила глаз.

Вновь его звали по имени, произнося имя то скороговоркой, то медленно и снова скороговоркой…

«Ангус». Вначале интонация была неодобрительной, затем жалостливой: «Ангус, бедный старый осел».

Тарквин Брэй стоял над ним, держа в руках еще дымящуюся «Liber Daemonorum». Фиолетовые ленты успели обуглиться.

Железные горгульи кружились под потолком за спиной Брэя. Они раболепно съежились и нервничали, как борзые, скрежетали острыми зубами, в нетерпении выбрасывали из железных ноздрей пар.

— Поскольку вы принесли нам эту книгу, — произнес Брэй, — я думаю, вы заслуживаете некоторых объяснений. — Он самодовольно погладил древний фолиант и сверкнул стальным взглядом в сторону Ангуса.

— Горгульи… — прохрипел лежавший на полу Ангус.

— Да, они настоящие. Немного расстроены, потому что я не даю им растерзать добычу.

Ангус заметил у Брэя во рту ряды острейших зубов.

— Твое неверие в чудовищ создало интригующую проблему. Как пробить такие металлические доспехи? Как ввести в заблуждение эксперта по суеверным страхам? Ты бы не поверил в нечто очевидно нереальное, поэтому мы заставили тебя поверить в то, что ты принял с наименьшим сомнением. Благодаря твоему уму горгульи стали настоящими. Между прочим, Тарквин Брэй умер в тысяча девятьсот семьдесят четвертом году. В День святого Валентина. — Волосы Псевдо-Брэя сделались черными как смоль, глаза запали в темных глазницах, словно у безумного, рот по-волчьи оскалился.

— Этого не может быть! — с трудом выдохнул Ангус. Ему казалось, что легкие наполнены горячим воском. — Этого не может быть… струя… а ты появился раньше контакта…

— Мой дорогой Ангус, — флегматично произнесло существо, — ты кое-что упустил. Этот прорыв был самым сильным. Сейчас люди суеверны как никогда. Ему предшествовала, по определению юного Николаса, струя — довольно значительная утечка энергии, которая происходит, когда заливается перед запуском насос, ты мог бы так это описать. — Существо сделало вид, что рассматривает свои длинные острые ногти. — Как ты думаешь, откуда появилось здесь такое мелодраматическое место, как «Эрмитаж»? Это плод твоего воображения. «Эрмитаж» — это то, что ты ожидал увидеть; невежественные оккультисты и сатанист, бутафория из фильмов ужаса — антураж сверхъестественного. Все это, как и я, было иллюзией. И сейчас она стала реальностью. «Liber Daemonorum» поможет нам сохранить телесную оболочку в материальном мире.

Два хлипких трупа с грохотом распахнули дверь, ведущую в коридор. Их пустые, выеденные червями глазницы искали распростертое на полу тело Ангуса. Невыносимо медленно они двигались к нему, гниющая плоть отваливалась тошнотворными сгустками. Руки жадно тянулись к Ангусу.

— Ваш Лавкрафт был бы рад узнать, что его Древние наконец-то возвращаются домой, — прорычало существо. Оно безобразно потянулось. Человеческая одежда разорвалась, и обнажилось внушительных размеров тело жесткокрылого насекомого на птичьих лапах; ковровое покрытие под большими, загнутыми крючком пальцами лап сморщилось. — Сейчас все стало вполне реальным, дружище Ангус. — Холодные, стального цвета глаза сверлили Ангуса с девятифутовой высоты. — Сейчас здесь собралось много моих друзей.

Горгульи парили под потолком, как падальщики, выжидающие добычу. Из дверного проема 713-го номера продолжали выползать, клацая огромными челюстями и покрывая пол слизью, уродливые рептилии. За спиной зубастого чудовища, которое только что было Брэем, Ангус увидел стаю полупрозрачных пиявок-гуманоидов. Твари приближались, зловеще шевеля мертвенно-бледными когтистыми лапами, жаждущие запустить их в кусок человеческого мяса, полного крови.

Ангус узнал, узнал их всех — объекты его оккультных исследований, как в зеркале, отразились в реальном мире. Если его смогли заставить поверить в реальность Брэя, то это сделало возможным… Зебос — демон с человеческой головой и телом крокодила — появился в конце коридора, он приближался к нему. Под потолком плавно кружили керы, древнегреческие кровососущие демонические существа, предвестники смерти. Толпа виндиго — индейских духов, пожирающих людей, — теснясь, обогнала трупы, стремясь к телу Ангуса. Они жадно облизывались. Ангус догадался, что за чудовище приняло образ Брэя, чтобы обмануть его. Это был церемониймейстер Адского дворца.

— Верделет! — проскрипел Ангус и протянул к чудовищу руку с талисманом. — Попробуй проглоти!

— Слишком поздно, Ангус, для таких жалких фокусов, — ответило чудовище. — Ты уже поверил. — Он беспечно мотнул мордой, и талисман расплавился, шипя, прожег одежду на груди Ангуса и просочился внутрь, оставив золотистое облако пара.

Ангус истошно завопил.

— Я тебе безмерно благодарен, дружище Ангус, — сказал Верделет. — Благодаря тебе сегодня ночью «Эрмитаж» открылся для посетителей.

Последнее, что услышал Ангус, — звук смачно разинувшейся пасти.

Рэмси Кэмпбелл

Там

Недавно в издательстве «PS Publishing» вышли новые романы Рэмси Кэмпбелла «Усмешка тьмы» («The Grin of the Dark») и «Воровской страх» («Thieving Fear»). Готовится к выпуску следующий — «Погребенный город» («The Buried City»).

Помимо постоянных разделов в журналах «Video Watchdog» и «All Hallows», Кэмпбелл начал вести рубрику в журнале «Dead Reckonings».

«Рассказ „Там“ был навеян случаем, произошедшим в 1978 году, когда к лифту в старом здании „Радио Мерсисайд“ на улице Сэра Томаса прекратилась подача электроэнергии, — вспоминает автор. — Впоследствии я написал целый роман „Ночевка“ („The Overnight“) на основе инцидента, связанного с другим лифтом.

Обычно я забываю трудности, возникающие в начале работы, но мне запомнился процесс создания рассказа „Там“. Практически все мои произведения основательно переписываются, порой сокращаются на четверть — метод, возможно, непродуктивный, но в моем случае действенный: на первых страницах я склонен к излишней многословности.

При написании этого рассказа было именно так, а потому после первых трех дней работы мне стало казаться, что неуклюжее нагромождение фраз никогда не очнется к жизни. Но мое воображение наконец-то распалилось, когда Элайн открыла окно в ночи».

— Проходите, проходите, — приговаривал Стив, когда девушки гурьбой выходили из кабинета. — Вот и все на сегодня. Осторожно, там двери!

Они улыбались Элайн, когда оказывались около ее стола, но их улыбки отнюдь не свидетельствовали о расположении: «Как ты нам усложняешь жизнь, так и тебя заставили задержаться, словно напроказившего школьника, все равно тебе больше заняться нечем, кроме как сидеть тут и терпеть его присутствие». Но Элайн наплевать, что они про нее думают. Им, конечно же, не приходится работать сверхурочно, и так получают предостаточно, вот только все деньги они спускают на косметику да новую одежду.

Она мечтала только об одном: чтобы Стив не принялся подшучивать над чем ни попадя. А ведь он мог. К примеру, над лифтами, один из которых вышел из строя после того, как весь день постоянно опускался в самый нижний отсек шахты. Элайн страшно радовалась, что не застряла в нем, хотя вовсе не пугалась подвалов и не считала их такими уж отвратительными. Тем не менее второй уцелевший лифт только что избавил ее от всех коллег, включая представителя профсоюза мистера Уильямса, изо всех сил пытавшегося отговорить ее задерживаться допоздна. Он все еще не простил профсоюзу временного переезда в это здание, и не исключено, что теперь вымещал свое недовольство на ней. Ну что ж, вот он и ушел, растворившись в дождливом ноябрьском вечере…

Дождь лил весь день. Из окна склады напоминали подтаявший шоколад, а река и каналы покрылись мутным запутанным узором ряби. Особняки и типовые дома, подчас заброшенные, взбирались по склонам крутых холмов к закрытым рудникам. Сквозь ручейки воды, стекавшие по стеклу, редкие огоньки казались дрожащим пламенем свечи.

Зато Элайн вымокнуть не грозило: в своем длинном кабинете, вознесшемся над пятью необитаемыми этажами и двумя подвальными помещениями, она пребывала в сухости и безопасности. Ряды канцелярских шкафов, забитых синими папками с отчетами по бюджетным поступлениям, делили офис на две части. В воздухе пахло пылью и старой бумагой. Неровный свет ламп дневного освещения навевал сон. Через запотевшее окно над батареей, шпарившей что было мочи, можно было разобрать лишь каркас, оставшийся от пожарной лестницы.

— Вы себя правда чувствуете словно рабыня? — спросил Стив. Он слышал, как мистер Уильямс, прощаясь с Элайн, назвал ее орудием работодателей в деле подрыва единства трудящихся.

— Нет, конечно же нет. — Хотелось бы ей, чтобы Стив оставил ее в покое хоть ненадолго. — Зато я чувствую, что мне жарко.

— Да, жарковато. — Он поднялся, театральным жестом потирая лоб. — Пойду-ка разберусь с мистером Тьюттлом.

Вряд ли сейчас ему удастся разыскать смотрителя здания, который, без сомнения, уединился где-то с бутылочкой дешевого рома. Хорошо, что хоть пьянство он скрывает, чего нельзя сказать о противных недоеденных бутербродах, которые смотритель забывал повсюду: на подоконниках, в комнате, где готовили чай, и даже на чьих-то столах.

Элайн лениво повернулась к выходящему в холл окну за своей спиной и принялась наблюдать за тем, как циферки этажей, отображавшие движение лифта, производят обратный отсчет. Вот Стив добрался до первого этажа. Цифра «1» мигнула и загорелась поярче, значит, лифт отправился дальше, в подвал, причем Стив скрывает посещение подвала от всех, кроме ключника. Не исключено, что мистер Тьюттл обнаружил в подвале тайный склад оружия и от этого столь небрежно обращается с едой.

Элайн не смогла справиться с нарастающим раздражением. Коль скоро у построившего это здание денег куры не клюют, то мог бы найти им более достойное применение. Офисное здание было лишь маскировкой подвального помещения, задуманного как убежище. Чего он боялся? Войны, революции, ядерной катастрофы? Каждый знает, что до официального признания невменяемым он незаметно таскал туда пищу. Он напрасно испортил столько продуктов, сгнивших в подвале, а о людях, которым предстоит работать в офисах, совсем не думал: лестниц в здании не было, пожарная и то развалилась, когда ее стали красить. Так, вот теперь Элайн бубнит, совсем как мистер Уильямс, а толку-то?

Цифры с трудом поддавались исчислению. Работа шла медленно, словно задачка по арифметике у первоклассника. Вот и Стив вернулся.

— Его нигде нет, — сказал он. — Думаю, мистер Тьюттл пьет в каком-нибудь укромном местечке. К тому же почти нигде не горит свет, а это делу не особенно помогает.

Звучало, как маленькая хитрость мистера Тьюттла.

— Вы поехали прямо вниз? — поинтересовалась Элайн. — Что там?

— Огромное помещение. Говорят, что больше любого этажа. Там можно одновременно сыграть два футбольных матча. — Что это, некоторое преувеличение? Лицо Стива не выражало ровным счетом ничего, словно лицо безмолвного комика, разве что брови подняты. — Когда убирали подвал, не закрыли большие двери. Думаю, если бы горел свет, то можно было бы увидеть очень далеко. Меня удивляет то, как все это увязывается с системой канализации.

— Не думаю, что запах мог бы быть еще более скверный.

— Точно, по-прежнему немного дурно пахнет. Хотите взглянуть? Сводить вас вниз?

Когда Стив шагнул к ней, словно собираясь отвести ее туда силой, Элайн выпрямилась в кресле так, что подлокотники кресла уперлись в стол.

— Нет, благодарю, — отрезала она и ощутила, как всколыхнулось дурное предчувствие.

— Вы когда-нибудь слышали, что якобы произошло во время уборки всех этих запасов пищи? Мне Тьюттл рассказывал, если ему, конечно, можно верить.

Элайн ничего не хотела слышать. За этот день мистер Тьюттл уже порядком ей надоел. Она демонстративно принялась перелистывать документы, до тех пор пока Стив не отошел к своему столу.

Наконец-то Элайн удалось ненадолго сконцентрироваться. Шелест бумаги сливался воедино с завыванием ветра за окном и гудением неисправной лампы дневного света, напоминавшим трепыхание бьющегося в стекло насекомого. Элайн сноровисто перекладывала просмотренные папки. Должно быть, этот вот гражданин счастлив, потому что они задолжали ему денег. А другой не очень, потому что сам им должен.

Но мысль о еде снова накатила на нее волной раздражения. Этим утром в комнате, где стоял кулер с водой, она обнаружила в мусорном ведре пакет с застарелыми бутербродами мистера Тьюттла. Конечно же, испорченная пища все еще лежит там, потому что уборщицы отказывались работать в здании до признания его безопасным. Мысль о тухлых бутербродах просто преследовала ее.

Нет, неприятный запах явился вовсе не из навязчивых идей. Поморщившись, Элайн оторвалась от бумаг и обратила внимание на то, что Стив тоже поводит носом.

— Тьюттл, — пробормотал он с гримасой отвращения.

С нижнего этажа послышался какой-то шум. Словно кто-то возил по линолеуму мокрой тряпкой. Неужели смотритель занялся уборкой? Скорее, пролил бутылку спиртного и пытался замести следы.

— На этот раз он попался! — воскликнул Стив и выбежал в холл.

Похоже на то, что он слишком шумел. Звуки тихих шлепков влажной тряпки, доносившиеся с нижнего этажа, смолкли. В горячем пыльном воздухе распространялся зловонный запах съестных припасов. Элайн закурила сигарету, и дым стоячим облачком завис прямо над ней. Она приоткрыла форточку, но лучше не стало. Ничего не поделаешь, придется открыть окно, выходившее туда, где должна была бы быть пожарная лестница.

Ну это уж слишком! Ветер с дождем ворвался в комнату, замочив Элайн лицо, и она инстинктивно вцепилась в ручку на окне. Вот-вот оно распахнется еще шире, и порыв ветра подхватит ее, унесет прочь, бросит прямо в лоно разбушевавшейся стихии. Ей удалось зацепить задвижку за наружный подоконник, затем Элайн осторожно высунулась наружу и вдохнула свежий воздух.

Девятью футами ниже влажно поблескивала скользкая площадка пожарной лестницы на пятом этаже. Железные ступеньки, ведущие от нее вниз к другой платформе, словно сбегали в глубокую пропасть с трепещущими стенами из дождя. В голову пришла шальная мысль: а что если придется прыгать на платформу? Элай и в ужасе отшатнулась от окна, представив, как ноги соскальзывают с мокрой стали и она летит в черный мрак…

Ветерок колыхал бумаги на столе, и она уже собиралась закрыть окно, как вдруг заметила какое-то движение в темном помещении склада внизу, прямо напротив, что напомнило ей о личинках, копошащихся в съедобных отбросах. Ну конечно же, все это оттого, что она смотрит внутрь помещения через складские окна — маленькие темные дыры. Просто в них отражается здание, поэтому кажется, что там шевелится что-то огромное, одутловатое, неопределенное. Наверное, это мистер Тьюттл, хотя когда она вновь заметила неясное движение, то услышала внизу какие-то звуки, словно шаркающие шаги, движущиеся от лифтов.

Стив возвратился, а Элайн к этому времени уже закрыла окно.

— Вы не нашли его? Хотя какое это имеет значение, — добавила она, потому что Стив хмурился.

Неужели он решил, что Элайн шпионит за ним? Лицо его как-то сразу сделалось озадаченным. Наверное, его возмущало то, что Элайн знала о его передвижениях: сначала в подвал, потом на нижний этаж, а теперь его еще и вокруг пальца обвели… Стив уселся за стол в конце кабинета, и разделявшая их пустота навалилась противным гнетом.

— Не хотите ли чаю? — спросила Элайн, чтобы хоть как-то разрядить обстановку.

— Пойду заварю. С удовольствием. — Он как-то неуклюже вскочил и большими шагами пошел к холлу.

Отчего он такой нетерпеливый? Пятью минутами позже Элайн, листая обстоятельства чей-то личной жизни, задавалась вопросом: быть может, Стив решил тихонечко подкрасться к ней и напугать и за притворной личиной озабоченности скрывалось желание подшутить? Когда Элайн была маленькой, отец порой внезапно наскакивал на нее, пугая до истошного визга, — тогда он еще был в состоянии делать быстрые движения. Она резко обернулась, но Стив в это время раскрыл двери шахты вышедшего из строя лифта и вглядывался во тьму внизу, очевидно прислушиваясь. Вероятно, он хотел удивить мистера Тьюттла, но явно не ее.

У горячего чая дивный желтовато-коричневый цвет, но это не все. Почему по вкусу он напоминает давешнее зловоние? Ну конечно, Стив не закрыл дверь в ту комнату, где до сих пор гниют бутерброды мистера Тьюттла. Одной рукой Элайн зажала рот и поспешила прочь из кабинета, захлопнув дверь свободной рукой.

Поддавшись внезапному порыву, она подошла к дверям лифта, где только что стоял и прислушивался Стив. Оказалось, они раскрываются легко, словно занавески, и Элайн в шоке застыла у края шахты: она знала, что мистер Тьюттл не мог взбираться по тросу лифта, словно жирная бледная обезьяна по дереву. Когда же она протерла глаза и хорошенько всмотрелась в темный колодец шахты, там, конечно же, никого не было.

Элайн вернулась и села за стол, а Стив внимательно смотрел на нее с непонятным и весьма уклончивым выражением лица. Скрывал ли он что-то от нее — быть может, особую шутку? Ага, точно — он вот-вот заговорит.

— Как себя чувствует ваш отец? — спросил Стив. Вопрос прозвучал как-то нарочито.

— О, теперь он живет припеваючи, — выпалила Элайн. — В библиотеку привезли много новых книг с крупным шрифтом.

— Кто-то присматривает за ним?

— Время от времени.

В их городке чувство общности людей внезапно исчезло, стоило только владельцам копей покинуть испещренный шахтами край, обремененный безработицей. Люди замкнулись, боясь потерять то немногое, что у них осталось.

— Поражаюсь, как ему удается справляться самостоятельно.

— Что еще ему остается делать? — Элайн не на шутку рассердилась.

Да они с мистером Уильямсом друг друга стоят! Вечно напоминают о том, о чем не следует.

— Я просто подумал, что если вам хочется поскорей оказаться дома, то я никому не скажу. Вы и так уже сделали гораздо больше работы, чем кто бы то ни было мог выполнить за весь вечер.

Чтобы сдержаться, Элайн под столом сжала кулаки. Вот в чем дело, Стиву самому надо уйти пораньше, поэтому он пытается убедить ее бросить работу на сегодня. Конечно же, он сам погряз в проблемах и прячет их под непроницаемой маской, но ведь так нечестно и некрасиво подталкивать ее к непорядочным поступкам. Или же Стив проверяет ее? Элайн так мало знает о нем.

— С отцом все в порядке, — отрезала она. — К тому же, если ему понадобится чья-то помощь, он всегда может постучать в стену.

Лицо Стива оставалось бесстрастным, но расстроенный взгляд выдавал его. Пятью минутами позже он выглянул из окна, выходящего на пожарную лестницу, и Элайн пришлось обеими руками придерживать колеблемые ветром листки бумаги. Неужели он в самом деле думает, что в такой ненастный вечер к нему на свидание придет подружка? В таком случае, так по-мужски заставлять ее ждать у входа.

И, что самое скверное, Элайн посетило разочарование — чувство, абсолютно абсурдное и приводящее ее в бешенство. Она отлично знала, что Стив остался вечером на работе лишь потому, что кто-то из старших сотрудников всегда присматривал за подчиненными. Боже правый, чего она ждала от вечера, проведенного с ним наедине? Им уже перевалило за сорок, оба давно поняли, к чему стремятся, и Стив наверняка заинтересован в женщине помоложе Элайн. Так пусть же они вместе с подругой будут очень-очень счастливы. Придерживающие бумаги руки напряженно сжались.

Стив захлопнул окно, лицо его блестело капельками — конечно же, дождя, а не пота. Даже не взглянув на Элайн, он торопливыми шагами пошел прочь и исчез в лифте. Наверное, девушка не смогла достучаться до мистера Тьюттла и мокла внизу, под дверями. Только бы он не привел ее сюда, наверх. Потому что тогда сосредоточиться будет еще труднее. В конце концов Элайн пришла сюда работать.

И не будет она отвлекаться на Стива и его шутки. Элайн не обернулась, услышав в районе лифтов тихие звуки. Без сомнения, он смотрит на нее через выходящее в холл окно и ждет, что она обернется и подскочит. Или это его девушка? Элайн потянулась за папкой через весь стол и краем глаза заметила, что лицо за стеклом было бледным и очень толстым. Нет уж, она не доставит удовольствие этой женщине и сделает вид, что никого не видит. Но сконцентрироваться на работе никак не удавалось, и, раздраженная, Элайн гневно обернулась. В холле никого не было.

Скоро она окончательно выйдет из себя. Ведь она видит, где он или они спрятались: дверь выходящей в холл комнаты приоткрыта. Настроившись на работу, Элайн отвернулась, но пустой офис всячески тому препятствовал: каждый проход между рядами шкафов для хранения документов был потенциальным убежищем прятавшихся, жужжание неисправной лампы и хлещущий в окна дождь заглушали тихие шаги. В конце концов, все это уже не смешно! Он зашел слишком далеко.

Наконец-то Стив вошел в кабинет прямо из холла, даже не пытаясь как-то схитрить. Наверное, шутки ему наскучили. Вероятно, пока он выходил на улицу, дождь замочил его: лоб был мокрым, хотя на капли дождя не очень похоже. Интересно, он займется работой и сделает вид, что в комнате с кулером никого нет? Нет, ему на ум пришла какая-то другая уловка, и Стив принялся ходить между рядами шкафов, просматривать папки и ставить их на место. Пытался ли он и Элайн заразить своим нетерпением? Поспешные шаги стали громче и действовали на нервы, напоминали оглушающее тиканье часов в ночи, когда она лежала с открытыми глазами, боясь заснуть и не заметить, что отцу нужна помощь.

— Стив, да что с вами такое?

Он замер, доставая с полки папку. Смущенный, он словно проглотил язык, как пойманный за воровством школьник. Помимо воли, на Элайн нахлынула жалость, уж очень заносчивым показалось ей собственное негодование.

— Вы же не в поисках мистера Тьюттла спускались сейчас вниз, да? — спросила она, чтобы помочь Стиву.

Но от этой фразы ему легче не стало.

— Нет. Мне кажется, мистера Тьюттла в здании вообще нет. Думаю, он ушел несколько часов назад.

Зачем же лгать? Ведь они вдвоем слышали, что смотритель разгуливает по нижнему этажу. Стив решил развить тему:

— На самом деле я начинаю склоняться к мысли, что он уходит домой сразу же, как только здание опустеет. — Стив говорил тихим голосом, что раздражало Элайн, — наверное, он не хочет, чтобы любовница слышала их разговор. — Но в здании есть кто-то еще.

— О да, — резко бросила Элайн. — В этом я даже не сомневаюсь.

Почему бы ему просто не сказать правду, вместо того чтобы попусту тратить время и мямлить невесть что? Да он еще несноснее, чем отец Элайн, копающийся в воспоминаниях.

Стив нахмурил брови, очевидно размышляя над тем, как много ей известно.

— Кто здесь — неизвестно, но они затевают что-то скверное. Как только мы выйдем из здания, я все вам расскажу. Сейчас время дорого.

Элайн удивляло и раздражало его нежелание сказать правду. Влага на лбу Стива вовсе не была каплями дождя.

— Коль скоро они задумали недоброе, — спокойно сказала она, — тогда вызовем полицейских и подождем их.

— Нет, мы позвоним в полицию, когда выберемся отсюда. — Казалось, он говорит первое, что приходит в голову. Да и вообще, сколько можно: ничего не выражающая мина на лице Стива тоже действовала на нервы. — Послушайте, — продолжал он, сминая папку в руках. — Я вам скажу, почему Тьюттл не остается тут вечерами. И уборщицы тоже. Я думаю, он предупредил их. Дело в том, что, когда разбирали подвал, часть продовольствия внезапно исчезла. Понимаете ли, что это значит? Кто-то украл центнер сгнивших продуктов. Рабочие не обратили внимания и расценили происшедшее как шутку, ведь никаких следов проникновения в подвал не оказалось. Но это значит, что воры достаточно умны, чтобы замести следы. Конечно же, тогда я решил, что Тьюттл либо пьян, либо выдумывает, но теперь…

Слова Стива повисли в воздухе. Элайн даже не осмеливалась заговорить, опасаясь, что лишилась дара речи от негодования. Как мог он подумать, что она клюнет на этот вздор, словно глупышка, не ведающая, что происходит на самом деле?! Похоже, весь вихрь обуревавших ее эмоций отразился на лице, потому что Стив отчетливо произнес:

— Идем немедленно!

Элайн никогда не слышала, чтобы он позволял себе столь резкий тон.

— Это приказ? — Лицо Элайн пылало.

— Да, приказ. И я прослежу, чтобы вы его выполнили. — Голос Стива звучал крайне официально. — Я вызову лифт, пока вы возьмете пальто.

Ослепленная гневом, Элайн отправилась в раздевалку в дальнем от холла конце офиса. Когда она срывала пальто, вешалки стукнулись друг о друга, издав громкий пронзительный звук, словно выражавший обуревающие ее чувства. У Стива пальто не было, значит, он вымокнет. Хотя это ее не очень обрадовало, все же Элайн ухмыльнулась.

Дождь так сильно барабанил в окна, что стекла тряслись. В пустынном офисе четко и нервно звучали ее шаги. Элайн вовсе не нервничает, просто изрядно раздражена. А потому спокойно пройдет мимо нескольких рядов со шкафами и не станет заглядывать в темнеющие проходы, даже не соизволит посмотреть в тот, где вроде бы качнулась неясная тень, — конечно же, это всего лишь тень от шкафа, дернувшаяся в неровном свете неисправной лампы. Элайн шагала решительно, пока не добралась до холла, где не нашла Стива.

Неужели он ушел без нее? Тайно скрылся вместе с подружкой? Их не оказалось в комнате, выходящей в холл, — дверь туда была открыта, а комната пуста, и опрокинутая мусорная корзина служила наглядным доказательством их поспешного бегства. Двери сломанного лифта также оказались распахнуты. Вероятно, они открылись, когда Стив вызывал другой лифт. Все можно было с легкостью объяснить, и повода для беспокойства нет. Отчего же Элайн чувствует: что-то не так?

И действительно. Между двумя шахтами горела кнопка вызова. Вывод один: действующий лифт все еще не приехал на их этаж. Другого выхода из холла не было, но Стива тоже не было.

Тогда Элайн заставила себя подойти к шахте неработающего лифта — на всякий случай, чтобы убедиться в абсурдности собственного предположения. Вцепившись в края дверей, она заглянула вниз. Лифт застрял в районе подвала, где было очень темно. Сначала она могла различить лишь то, что люк в крыше открыт, но на отверстие накинуто что-то вроде мешковины. Разве что-то другое могло оказаться там, лежать столь безвольной массой? Могло. Потому что это был Стив, глаза его были готовы вылезти из орбит, а рот раздирали руки, напоминавшие кусок теста, — за исключением того, что у теста были и большой, и все остальные пальцы.

Она качнулась и чуть не полетела в шахту. Но нет — удержалась и отшатнулась назад, в холл, отчаянно пытаясь осознать увиденное. Стив мертв, ей нужно выбраться из здания — Элайн думала лишь об этом. Слава богу, размышлять долго ей не пришлось, потому что работающий лифт раскрыл перед ней двери. В соседней шахте послышалось тихое движение, хор одновременно всасывающих жидкость ртов, словно чавканье многих младенцев. Ничто не смогло бы заставить ее снова заглянуть туда. Элайн, пошатываясь, прошла через раскрытые двери лифта и оказалась в темноте.

На мгновение ей показалось, что она шагнула в бездонный колодец. Нет, под ногами все же оказался пол, но свет в лифте не горел. Когда закрылись двери, Элайн окутала кромешная тьма.

Она скребла по металлической стене в исступленной попытке отыскать кнопки — скорей открыть двери, впустить свет, пока она в состоянии себя контролировать. Что хуже: быстро спуститься в полной темноте или оказаться в одиночестве, отрезанной от мира, на шестом этаже? Как бы то ни было, терпеть обступившую тьму она не намерена. Элайн торопливо пыталась отыскать в сумочке зажигалку.

Пока она безрезультатно щелкала зажигалкой один раз, другой, лифт добрался до пятого этажа. Внутренности внезапно скрутило не только от шока: лифт сильно завибрировал перед остановкой. Элайн снова отчаянно щелкнула зажигалкой и наконец сумела зажечь ее, когда двери лифта раскрылись.

Пятый этаж был погружен во тьму. Дальше, через холл, она видела залитые дождем окна пустого офиса, отражавшие тусклые блики света. Голый пол казался ковром сумеречного тумана с кляксами теней и лоскутами более глубокой тьмы. Ни мистера Тьюттла, ни кого-то другого, чье тихое передвижение она слышала со своего шестого этажа, здесь не было видно. Двери стали закрываться, что особого облегчения не принесло: если лифт начал вести себя скверно, значит, в лучшем случае он станет останавливаться на каждом этаже.

Двери сомкнулись, отгородив от всего мира Элайн с ее крошечным огоньком. На стенах лифта трепетали неясные отблески пламени зажигалки, окрашивающие серый металл желтым, крыша вырисовывалась парящим в воздухе пятном. Единственная польза от света заключалась в том, что с его помощью Элайн вспомнила, каким тесным и маленьким была кабинка лифта. Она не отрывала взгляда от сотрясающихся дверей: что это, порывы ветра с дождем?

Когда двери разъехались в стороны, Элайн отступила на шаг. Четвертый этаж оказался точной копией пятого — полное отсутствие ковровых покрытий, мрак, залитые дождем окна, — только шарканье слышалось отчетливее. На полу холла поблескивали темные пятна, может, чьи-то влажные следы? Двери вибрировали, и Элайн выставила вперед руку с огоньком, словно крохотное пламя могло защитить ее; затем двери неохотно закрылись, и лифт, содрогаясь, поехал вниз.

Не успела она облегченно вздохнуть (если, конечно, собиралась), как услышала, что над ней распахнулись двери в холл. Через мгновение лифт тряхнуло. Что-то приземлилось на крышу.

Тут же, вместе с готовым порвать ее внутренности шоком, Элайн окончательно осознала то, что в глубине души уже поняла: Стив не пытался испугать ее, он хотел уберечь ее от ужаса. Не бродящего по пятому этажу мистера Тьюттла слышала она и не воображаемую подругу Стива. Этот неведомый незнакомец сейчас был над ней и неуклюже возился с люком.

Он никак не мог открыть люк. Элайн слышала, что для него это сложно, только бы он не справился до третьего этажа. Боже, сделай так, чтобы лифт ехал быстрее! На третьем она выскочит из лифта и побежит к пожарной лестнице, которая провалилась лишь на шестом этаже, а ниже была цела. Теперь она соображала быстро, состояние возбуждения победило страх, и Элайн беспокоилась только о выполнении намеченного плана, но все напрасно.

Двери на третьем этаже лишь начали открываться, а лифт продолжал движение вниз без остановки. То ли лишний вес на крыше, то ли что-то другое вынудило его устремиться вниз. Лишь только между чуть разъезжающимися дверями показывалась кирпичная кладка шахты, они тут же закрывались обратно, к тому же с лязгом откинулась крышка люка, что-то с виду напоминающее руку потянулось к Элайн.

Лапа оказалась огромной, и, добравшись до Элайн, она смогла бы ладонью накрыть все ее лицо целиком. Цветом ручища напоминала застарелое тесто и была раздутой, словно разлагающейся. Разодранная плоть болталась кусками, но крови не было, лишь сероватая масса. Зажав дрожащей левой рукой рот, Элайн правой ткнула пламенем зажигалки в раздутые, ищущие ее пальцы.

Обожженные пальцы зашипели, скорчились, на них выступили беловатые капельки. Отсутствие крика было, наверное, хуже всего. Рука исчезла в отверстии, оцарапавшись о край, в люке замаячило громадное расплывчатое лицо, которое всматривалось вниз глазами, напоминавшими сгустки теста. На Элайн накатила волна истерической радости, когда рука исчезла, но теперь она поняла, что причин для торжества нет. Занятая лапой, Элайн не следила за продвижением лифта и не заметила, как он достиг нижней точки шахты.

Стоит ли попытаться придержать двери? Слишком поздно. Они разъезжались в стороны, пока не раскрылись полностью и перед ней не оказался подвал.

Перед ней простиралась тьма, до которой уже не мог добраться ее крошечный огонек. Такое чувство, что Элайн находится у громадных врат, за которыми на сотни ярдов простирается тьма, словно это шахта или канализационная труба. Вонь сгнивших продуктов была просто невыносима, одутловатые сгустки тьмы вызывали тревогу. Но когда послышалось какое-то движение и по направлению к ней метнулся неясный силуэт, это оказалась всего лишь крупная крыса.

Крыса сама по себе — не очень здорово, но не стоит отвлекаться на зверька и забывать о существе над ней, на крыше лифта. Никак нельзя. Крыса пробежала довольно далеко, метнулась прочь от света, и тут послышался вязкий чмокающий звук, и крысу подхватила белесая струя, словно хлынувший поток сточных вод. Элайн отпрянула и пятилась, пока не прижалась к задней стене лифта. Однако даже так она видела слишком многое, но как заставить себя погасить огонек, сдаться на милость тьме?

Белесый поток состоял из карабкающихся друг на друга тучных тел, тянущихся к пойманной крысе. Толстые ручищи тащили крысу к себе, от тестообразной плоти существ отрывались куски, но их это вовсе не беспокоило. На опухших лицах зияли громадные беззубые рты с ввалившимися старческими губами, издающие жадные, громкие сосущие звуки. Три раздутые головы свалились прямо на крысу, и Элайн услышала визг грызуна, смешавшийся с отвратительными звуками всасывания.

Напирающие сзади, выбирающиеся из тьмы твари обернулись к Элайн. На безносых лицах расширялись и сужались большие влажные ноздри. Видели ли они огонек сгустками глаз? Или учуяли ужас Элайн? Наверное, здесь у них была лишь мягкая сгнившая пища, но они быстро учились распознавать новую еду. Их единственным мотивом был голод. Беспощадный и всепоглощающий.

Толкаясь, они двинулись к лифту. Тут же все звуки стихли, и наступившая тишина оказалась гораздо страшнее. Элайн пыталась вжаться в стену, давила на кнопки лифта — все напрасно. Двери не шевелились. Сейчас одутловатые тестообразные тела смрадной массой ввалятся в лифт, загасят маленький огонек, удушая и пожирая ее во тьме… Тот, что сидел сверху лифта, скользнул вниз и присоединился к остальным.

Возможно, движения сползшего с крыши тестообразного толстяка облегчили лифт или же контакты встали на место, но внезапно двери закрылись. Раздутые ручищи барабанили по дверям, мягкие пальцы, словно личинки, пытались протиснуться между ними, но лифт уже скользил вверх. Боже, неужели он пойдет прямо на шестой?! Но Элайн нащупала кнопку первого этажа, хотя та прыгала в отблесках огонька и ускользала от ее дрожащего пальца, и лифт замедлил движение. Скорее через двери лифта выскочить из стеклянных дверей здания — на улицу, где фонарь солнцем сверкает над головой.

Двери лифта раскрылись, и перед Элайн качнулась тестообразная рожа с выпученными белыми слепыми глазами и огромным, с кулак, алчно разинутым ртом. Через секунду, показавшуюся ей страшным сном, она поняла, что тестообразный угодил между лифтом и шахтой и раздавлен, потому что, когда двери раскрылись, лицо его начало распадаться на части. Пронзительно закричав, Элайн подтолкнула двери, и они наконец распахнулись, разрывая одутловатое тело пополам. Перепрыгивая через него, Элайн услышала, как останки свалились в основание шахты, встреченные тихим и алчным натиском бледных тел, но она уже наугад мчалась прямо под потоки дождя, к мокрым лабиринтам темных улиц, к сидящему у камина отцу, требовательно ожидающему ее отчета о прошедшем дне.

Скотт Эдельман

Тот, каким он был прежде

За свою писательскую карьеру Скотт Эдельман опубликовал более пятидесяти пяти рассказов в таких журналах, как «The Twilight Zone», «Absolute Magnitude», «The Journal of Pulse-Poutuling Narratives», «Science Review», «Fantasy Book» и «Post Scripts», а также в антологиях «Перекрестки. Южные фантастические рассказы» («Crossroads: Southern Tales of the Fantastic»), «Мужчины, пишущие научную фантастику по-женски» («Men Writing SF as Women»), «Метаужас» («MetaHorror»), «Однажды в одной из Галактик» («Once Upon a Galaxy»), «Лунные запуски» («Moon Shots»), «Марсианские станции» («Mars Probes»), «Запретные планеты» («Forbidden Planets») и «Летние холода» («Summer Chills»). Его рассказы дважды попавших в список финалистов премии Брэма Стокера, присуждаемой Ассоциацией писателей жанра хоррор (Horror Writers Association).

В настоящее время Эдельман выступает в качестве редактора «Science Fiction Weekly», интернет-журнала новостей, обзоров и интервью, а также «Sci Fi», официального печатного органа канала «Sci Fi». Кроме того, он занимался журналом «Science Fiction Age» на протяжении всех восьми лет его существования — с 1992 по 2000 год. Эдельман почти четыре года выпускал «Sci-Fi Entertainment» наряду и двумя другими журналами: «Sci Fi Universe» и «Sci Fi Flix». Четырежды он становился финалистом премии «Хьюго» в номинации «Лучший редактор».

«Меня всегда привлекал конец света, — признается автор. — Вернее, сама идея конца света. Вообще-то без этой трагедии, которая, к несчастью, с каждым днем все ближе, я вполне могу обойтись. Но есть нечто заманчивое в перспективе начать с чистого листа, вернуться к истокам. Для меня Апокалипсис — это скорее начало, а не конец света.

А если еще прибавить сюда монстров, мой живейший интерес будет обеспечен.

В рассказе, который вы собираетесь читать, представлены мои любимые сверхъестественные существа. Опять же только теоретически. Хотя они и в самом деле частенько бывают героями моих ночных кошмаров, у меня нет никакого желания столкнуться с ними в реальной жизни. Как обычно в моих историях о монстрах, может показаться не совсем ясным, кто же настоящие монстры: мы или они. Однако когда наступит конец света, быть может, нам удастся получить ответ на этот вопрос».

Не успев выйти из хижины, мама с папой начали препираться. К тому времени, когда на рассвете мы взобрались на гребень горы и вгляделись в спавший внизу поселок, родители уже оставили свои обычные упреки и обвинения и погрузились в угрюмое молчание, которое всегда приходило на смену ссорам.

Достаточно ли рано мы вышли, чтобы сделать то, что было намечено, и вовремя вернуться под надежный кров хижины? Достаточно ли поздно мы вышли, чтобы избежать каких бы то ни было отголосков ночных опасностей, которые могут таиться за каждым деревом? Достаточно ли взяли с собой патронов? (Это папа, как всегда, папа.) Благоразумно ли было тащить за собой ребенка? (Это мама, как всегда, мама.) Вопросы выстреливались напористо, но обсуждались затем без особого энтузиазма, поскольку ответов на них, по правде говоря, не находилось. Эти вопросы были всего лишь колкостями, которыми родители любили подначивать друг друга. И ничем иным.

Папа вел нас через лес, мама замыкала цепочку. Я шел между ними, и волны их враждебности так и пронизывали меня. И все же я предпочитал, чтобы они молча курили, лишь бы не пришлось выслушивать их перебранку и терпеть обращение с собой как с ребенком. Мне уже четырнадцать лет, я мужчина, у которого за плечом висит дробовик двенадцатого калибра. В конце концов, я готов помогать им в той работе, которая сейчас важнее всего на свете и будет еще какое-то время таковой оставаться, — убивать тех, кто хочет убить нас.

Мы молча постояли на выступе гребня. Я смотрел на дома, тянувшиеся ровными рядами но территории поселка, о котором я помнил только то, что когда-то там жил. Их было около сотни — домов, приютившихся в опоясанной холмами котловине. Я пересчитывал их вдоль и поперек, пока не натолкнулся взглядом на тот, который, как мне показалось, был нашим восемь долгих лет тому назад.

Папа закинул мне на плечи руку, как бы одновременно обнимая и меня, и мое ружье.

— Запомни, — сказал он, — засовывай дуло им в рот. Или в то, что осталось от их ртов. Целься в макушку и стреляй. А когда спустишь курок, можешь отвернуться… если захочешь.

Последнюю фразу он произнес так, словно давал понять, что разочаровался бы во мне, если бы я это сделал.

Мама подошла к нам, но ко мне не прикасалась. Она никогда этого не делала, если папа опережал ее.

— Не волнуйся, — сказала мама. — Пока светит солнце, ты будешь в безопасности. Так что для страха нет причин.

Слова ее только убедили меня в том, что сама она боится. Но чего — того ли, что ждало нас внизу, или того, что, затаившись между ней и папой, вспыхнет с новой силой, как только я уйду, — этого я сказать наверняка не мог. Возможно, и того и другого понемногу.

Я кивнул и стал спускаться.

— И вот еще что, — окликнул папа, не успел я сделать и десяти шагов.

— Я готов, — оборвал я его, даже не обернувшись. — Расслабься, папа.

Не знаю, посмел бы я так с ним разговаривать, не будь у меня в руках оружия. Я понимал, что скорее всего позже поплачусь за это, но казалось, это того стоило. Правда, потом мне пришло в голову, что за мою дерзость уже сейчас может поплатиться мама, и я пожалел о своих словах.

Я танцующим шагом бежал вниз по тропе, которую протоптали олени задолго до того, как наше поселение было уничтожено. Люди, возможно, и не вечны в этом мире, но олени — уж олени-то будут всегда. Я затянул потуже на груди ремень дробовика и подумал об олене, которого мы с папой когда-то подстрелили. Мне всегда было непросто сразить зверя наповал, потому что это движущаяся мишень, и если мне случалось подбить оленя, то обычно вмешивался папа, чтобы прикончить раненую самку. К счастью, цели, которые мне доверены с сегодняшнего дня, даже не шелохнутся.

Оказавшись в лощине, я остановился и, прежде чем ступить на заросший газон первого дома, оглянулся на родителей, чьи силуэты едва виднелись высоко вверху. Я помахал им, придержав одной рукой ружье, но они меня, по-моему, даже не заметили. Родители в это время беспорядочно махали руками, они то разворачивались и топали в разные стороны, то снова сходились, тыча друг в друга пальцами. Теперь, когда мое присутствие их больше не смущало, страсти вспыхнули с новой силой.

Я направился к ближайшей двери, настороженно высматривая в высокой траве тела. И хотя на улице их не было видно, в душе я всегда знал, что все будет не так просто. Мне придется войти в дом.

Я подергал за ручку — дверь была заперта. Отступив назад, я прыгнул на нее и навалился всем телом, помогая сначала ногой, потом плечом, но она не поддавалась. Хотя мне исполнилось уже четырнадцать лет, однако некоторые вещи по-прежнему под силу только папе… От одной этой мысли я нахмурился.

Я подошел к большому венецианскому окну, расположенному справа от двери, и ударил по нему прикладом. Когда стекло со звоном обрушилось, мне немного полегчало. Я смахнул с подоконника осколки и пролез внутрь.

Мне смутно помнилось, что, прежде чем поселиться в маленькой, затерянной в лесу охотничьей хижине, мы жили в одном из этих, похожих один на другой домов. Когда я стоял в центре гостиной и разглядывал ее стены, мне все казалось жутко знакомым, но, возможно, я не помнил, как она выглядела на самом деле. Может быть, просто в памяти всплывал какой-то сон. Обои были яркие, от замысловатого геометрического рисунка на них кружилась голова. Рядом с дверью, которую я не смог открыть, висели часы в виде кошки. Ей полагалось каждую секунду мне подмигивать, но батарейки в часах были давным-давно мертвы, как, по-видимому, и сами прежние обитатели этого дома. В кухне виднелся настенный календарь с изображением тукана и с указанием какого-то месяца и года — понятий, которые с шестилетнего возраста ни о чем мне не говорили.

Я был один в этой комнате, но не в доме. В этом логове я обнаружил тело, первое тело, найденное мною самостоятельно, без папы, и тут же понял, что мое сердце вовсе не так готово, как мне это казалось. Дробовик скользил у меня в руках. Человек (я знаю, мне следовало считать их животными, мама сказала, что так будет проще, но я все еще продолжал смотреть на них как на людей) лежал на полу вниз лицом, хотя рядом стояла удобная кушетка. Мама говорила, что когда восходит солнце, то, где бы они в это время ни стояли, они тут же валятся с ног. Это означало, что на этого человека кто-то охотился прямо здесь, когда рассвет вырубил его на весь день. Я знал это. И все-таки выглядел он странно, когда лежал на ковровом покрытии в какой-то скрюченной позе, с неестественно вывернутыми руками и ногами. Одна его рука накинута на лицо, так что я не мог сказать наверняка, был ли он когда-нибудь человеком. Его запросто можно было принять за манекен.

Я ткнул его стволом ружья. Ощущение было таким, словно он воткнулся в мешок с мукой. Я верил маме — она говорила, что мне ничто не грозит до наступления темноты, — поэтому расслабился и огляделся по сторонам. Мое внимание привлек телевизор. Как будто на этом экране мог двигаться кто-то еще, кроме моего собственного отражения. Я встал в гордую позу с ружьем наперевес, но это лишь напомнило мне мое любимое шоу, и я еще сильнее затосковал по прежним дням.

Остальная часть комнаты ничем не отличалась от прочих логовищ, которые мне приходилось посещать, но я чувствовал, что это место мне следовало вспомнить. Я должен был знать, кто здесь когда-то жил. Я побывал в большинстве домов этого поселка, это было связано с забавами, угощениями, днями рождения. Но все это было так давно, и теперь это место казалось чужим.

Стараясь избежать того, что мне предстояло, я потратил впустую слишком много времени.

Я вернулся к мертвому человеку и просунул ногу ему под плечо. Затем, держа на всякий случай под прицелом голову, перевернул тело. Голова глухо ударилась о пол, но не подпрыгнула.

Глаза человека были открыты, однако зрачки смотрели в разные стороны. В щеку уходило глубокое рваное отверстие, словно у мужчины вырвали или откусили кусок плоти, отчего он и стал таким. Я стоял над ним, зажав его тело ногами, и глядел ему в лицо, пытаясь увидеть в этом человеке того, каким он был прежде, но у меня ничего не получалось. Кем бы он ни был, теперь он казался мертвым. Так почему бы мне не сделать то, ради чего я сюда пришел, и не двинуться дальше. Ведь он не дышал, и у меня не возникало ощущения, что я себя дурачу, принимая его за спящего. Но все же…

Я начал опускаться на колени, чтобы заглянуть поближе в его мертвые глаза, но не успели мои колени коснуться пола, как прогремел ружейный выстрел — не мой, потому что дробовик не дернулся в моих руках, — и голова мужчины взорвалась, а мозги брызнули мне в лицо. Я обернулся и увидел стоявшего в дверном проеме отца. Он качал головой.

— Мы не должны понапрасну терять время, — тихо сказал он. Папа знал, что я всегда боялся его сильнее, когда он говорил шепотом. — А теперь подумай хорошенько. Кто ты после этого — мужчина? Или все еще мальчик?

Он не стал ждать, когда я отвечу, а просто повернулся и вышел.

Я подошел к окну, которое перед тем выбил, и смотрел, как он шагает к дому на противоположной стороне улицы. Он удалялся и становился все меньше, а я все пытался разглядеть в нем того, каким он был прежде, и хотя не спускал с него глаз до тех пор, пока он не вошел в дом, но так и не смог ни вообразить, ни вспомнить этого.

Когда ночью я пытался уснуть — после дня, который провел, выполняя желания родителей, вернее, отца, — перед глазами у меня вставали лица тех, кого я сегодня убил. Я двигался от того первого дома и старался делать свое дело быстро — не теряя времени, не раздумывая, не отвлекаясь на посторонние мысли. Старался снова почувствовать себя таким же гордым, как утром, когда мы отправлялись в путь. Но из этого ничего не получалось. Потому что хотя родители и говорили, что я убил немало этих тварей, и хлопали меня по спине, и поздравляли, я по-прежнему не мог избавиться от ощущения своей вины. По-прежнему чувствовал себя затравленным зверьком.

В этом сумеречном состоянии не то бодрствования, не то сна, я наконец увидел то, что искал, когда начал опускаться на колени. Я наконец увидел их такими, какими они были.

Лежа в маленькой задней комнатушке, больше похожей на кладовку, чем на спальню, я старался не замечать ни стонов, которые слышались снаружи, ни раздраженного шепота, доносившегося из соседней комнаты. В конце концов я отделался от тех и от других звуков и ощутил временную передышку, но все равно это не был полноценный отдых, так как я продолжал видеть лица и они стали тем, чего я страшился.

Я был как в тумане, а эти зомби: теперь снова живые, эти исполинские монстры поднимались над горизонтом, как солнечные лучи. Девочка-подросток, что лежала на заднем дворе без одной руки, так что виднелись торчавшие у нее из плеча мышцы, представлялась мне моей давнишней няней. Скрюченная старуха, валявшаяся посреди улицы, с дохлой собакой, перетянутой пополам поводком, оказывалась моей воспитательницей из детского сада. Мужчина без штанов, с обглоданными пальцами, вдруг оборачивался тем, кто однажды погнался за мной, после того как я прокрался к нему во двор, чтобы достать залетевший туда бейсбольный мяч. Все они парили надо мной, смотрели обвиняющими глазами и говорили, говорили.

— Как ты мог, Бобби? — сокрушалась Джули, которая, казалось, никогда не уставала читать мне Доктора Сьюза[6].

— Ты всегда был моим любимцем, — укоряла миссис Джиордано, стряхивая с пальцев меловую пыль.

— Ты в самом деле думаешь, что чего-то сегодня добился? — допытывался мистер Бакстер, сжимая в руках тот самый бейсбольный мяч. — Ты только понапрасну теряешь время. Неужели ты еще не понял, что дело идет к концу?

Я заорал на них и, проснувшись, резко сел в кровати. Сон как рукой сняло. С бьющимся сердцем я встал и подошел к узкому окошку. Была ночь, их время, и я знал, что те, кого мы там не прикончили, снова проснулись и охотятся за нами. Полнолуние еще не наступило, так что колючая проволока едва проступала в полумраке.

Я избежал пытки снами, зато теперь некуда было деваться от кислых комментариев, раздававшихся из главной комнаты по ту сторону тонкой стены. Маме с папой полагалось спать и набираться сил для предстоявшей на следующий день работы, но, как обычно, соблазн поиздеваться друг над другом, когда они думали, что я сплю, был слишком велик. Теперь без свидетелей (как им казалось) они могли беспрепятственно изливать друг на друга потоки злобы.

— …Не думай, что ты справляешься с этим как надо, — расслышал я мамины слова, хотя, в чем она его обвиняла, не разобрал. У нее, насколько я помню, был в запасе длинный перечень всевозможных обвинений.

— Но мы, как-никак, живы! — почти прошипел отец, стараясь понизить голос. — Хотя бы это ты можешь признать? Или это ничего не значит?

— И ты называешь это быть живыми? Я — нет. Лучше бы нам быть…

— Что? Быть мертвыми? Как те, что по ту сторону изгороди? Я едва не умер, когда строил ее для вас.

— Надоело мне слушать про эту изгородь. Надоело!

— Да знаю я, что ты подразумеваешь под этим «лучше бы». Это о нем, скажешь — нет?

— Не о нем. Он тут ни при чем. Это о нас.

— Сознайся.

— И как только тебе не надоели эти фантазии! Только и знаешь, что носишься с ними.

— Сознайся.

К тому времени они уже давно отказались от шепота.

— Ладно, я думаю о нем! — прокричала мама. — Ты это хотел услышать? Думаю я о нем — как же! Да если бы я решила по-другому, меня бы здесь не было, я бы…

Мать кричала на отца, пока не послышался шлепок, потом другой, менее впечатляющий, — похоже, она тоже дошла до рукоприкладства. Было ясно, что предстоит еще одна долгая ночь, выдержать которую я не смог бы — только не эту ночь. Я открыл окно и соскользнул в прохладную влажную траву. Ночь благоухала ароматами. Как же долго мне не позволяли вволю погулять под звездами! Слишком долго. Но теперь я мужчина. Настало время самому принимать решения.

Я двинулся по периметру изгороди, которую папа построил давным-давно, когда большинство людей еще с насмешкой относились к тому, что ждало нас всех впереди.

Зомби бросались на колючую проволоку. Их, казалось, не стало меньше, несмотря на всю проделанную нами в тот день работу. Поначалу они двигались вяло, нерешительно, но потом, должно быть, почуяли меня, потому что стали стягиваться в мою сторону. Я знал, что опасность мне не грозила, потому что этот забор был надежным, хотя папа возвел его очень давно — когда жизнь была еще нормальной. Я пытался представить себе, что эта изгородь окружает дом, в котором мы когда-то жили, как это планировали сделать родители, пытался представить, что мы снова там живем, но не мог.

Мама считала, что дальше так жить нельзя, что пора возвращаться к нормальной жизни. Я такой жизни не помнил. В самом деле не помнил. Мама думала, что можно будет перебраться обратно в наш бывший дом, стоявший в центре поселка, как только нам удастся очистить его от зомби. Однако я вовсе не был уверен, что можно вернуться в такое место, которого ты не помнишь.

— А вы? — обратился я к полудюжине бродяг. — Вы помните, когда все было нормально?

Ни один из них не отвечал. Они все так же напирали на изгородь, оставляя клочья своих тел на колючей проволоке. Я сделал шаг вперед. Они со своей стороны тоже поднажали.

— Роберт! — крикнул папа и схватил меня за руку.

Я упал на спину.

— Ты соображаешь, что ты делаешь? — заорал он, когда я взглянул на него, лежа на поросшей лишайником земле. — Ты что, ненормальный? Что за чертовщина лезет тебе в голову?!

Одной рукой он сжимал пистолет, а другую вскинул вверх, словно намереваясь меня ударить. Мама прыгнула между нами, прежде чем он успел это сделать, а я вскочил на ноги.

— На что ты надеялся, Натан? — спросила она. — Какую жизнь ты нам устроил? Чего ты ждал от мальчика?

Мне стало противно. Их драка переместилась из дома наружу — вот и все, чего я добился. Позволил зомби стать очевидцами этой склоки. Я отвернулся, и тут же раздался выстрел. Но я, не оглядываясь, зашагал обратно к хижине. Когда эхо смолкло, я услышал, как папа орет:

— …игра, Роберт! Но это не игра. Кончай с этим. Это все, что у нас есть. Все, что у нас есть!

Хотя во время следующего утреннего похода я старался отстать от родителей, в поселок мы вошли вместе. Папа шел рядом со мной, так что мы могли поговорить наедине. Мама же оказалась позади, может быть, еще и потому, что предпочитала держаться от него подальше. Даже в минуты молчания взгляды, которыми они обменивались, были такими же раздраженными, как и слова во время их бесконечных стычек. Я чувствовал, что меня ожидало и сдерживал шаг, но папа продолжал держаться рядом со мной. Мама свирепо на него посматривала, и он наконец заговорил.

— Ты уверен, Робби, что готов сегодня к этому? — спросил он нарочито небрежным тоном, который ему совсем не шел. — Вчера у тебя был большой день.

— Я в порядке, папа.

— Мы с твоей матерью подумали, что ты, может быть, захочешь сегодня остаться и предоставить нам самим эту тяжелую работу. Ты мог бы просто посторожить, если ты… если тебе требуется время, чтобы снова принять участие в процессе.

— «Процесс» — не твое словечко, папа.

Он взглянул через плечо на маму. Она нахмурилась, что подчеркнуло одутловатость ее щеки.

— Ты знаешь, что я имею в виду, — сказал папа и поджал губы. Представляю себе, как трудно ему было казаться общительным. — То, что ты делал прошедшей ночью, сын, похоже на какой-то рок и…

— Все это похоже на рок. И всегда будет роковым. Не беспокойся обо мне. Беспокойся за себя.

Я бросился бежать, и они даже не пытались меня остановить. А если бы и захотели, то вряд ли смогли бы это сделать.

Я промчался мимо дома, который мы посетили накануне, и углубился в самое сердце поселка. На каждом углу я наобум сворачивал, надеясь, что родители не уследят, где я остановлюсь. Я петлял, пока не добежал до дома с качелями во дворе и не убедился в том, что оторвался от них.

На этот раз входная дверь оказалась незапертой. Я медленно прошел в дом, мечтая найти там людей, встретиться с другой семьей, которая этим не занимается. Семьей, не похожей на нашу. Мне было необходимо получить подтверждение того, что мы сделали верный выбор. И что по-прежнему поступаем правильно. Мне нужен был намек на то, что я могу продолжать это делать. Однако в выкрашенных в пастельные тона комнатах без малейших признаков жизни… или смерти… похоже, ничего полезного для меня не было.

Но тут, уже собираясь покинуть этот дом, чтобы перейти в следующий, я заметил, что дверь в одну из кладовок заперта. Однако не настолько основательно, чтобы я не мог туда войти, — там не было ни секретного замка, ни скважины — только две щеколды, по одной вверху и внизу. Значит, внутри что-то было.

Я понял, что придется на некоторое время здесь задержаться, поэтому вернулся к окну, распахнул его и выстрелил в воздух. «Это должно порадовать моих родителей, — подумал я, — и, возможно, удержит папу от того, чтобы прийти и проконтролировать меня. Так они решат, что у меня все в порядке».

У кладовки я поколебался, напомнив себе, что, несмотря на темень внутри, сейчас все же был день. Я легко повернул щеколды, и дверь даже не пришлось открывать — она медленно, сама собой распахнулась, и к моим ногам тяжело сползло тело.

Это был маленький мальчик. На вид — не больше пяти, от силы — шести лет. Мертвый маленький мальчик.

«Нет, — сказал я себе. — Пожалуй, это не совсем мертвый маленький мальчик». Возможно, его заперли родители, когда сами отправились на поиски еды, чтобы он не болтался где попало и не подхватил заразу. Жизненный опыт издавна подсказывал людям, что если ты заразился, то тебе не остается ничего другого, как умереть, только умереть. Что ж, пожалуй, так оно и было. А поскольку эти любящие родители — как мне казалось — сами умерли, то и сын их, которого они хотели защитить от голода, тоже умер в том самом месте, которое должно было его спасти. И раз уж на то пошло, эти самые родители, возможно, молились, что если их сыну суждено было умереть, то лучше уж так, тогда ему, по крайней мере, не пришлось бы возвращаться. Но спасения не было, только не отсюда.

Ногти у мальчика отсутствовали, но когда он их лишился — при жизни ли, когда понял, что родители не вернутся, и скребся в дверь, пытаясь выйти на свободу, или после смерти, в надежде утолить необычный вид голода, — этого я никогда не узнаю.

На его месте мог быть я. Мне по-прежнему грозил подобный конец.

Я положил ружье, взял на руки ребенка и покачал его. Никогда прежде не подумал бы, что могу проделать такое с зомби, но это вдруг показалось правильным. Мальчик оказался тяжелее, чем я рассчитывал. Мне казалось, что от него осталась одна оболочка, высохшая, легкая. Но, подняв его, я понял, что мне предстоит нелегкое дело.

Я перенес его туда, где, по-видимому, находилась его комната. Она не слишком отличалась от той, что когда-то была у меня, хотя изображенные на афишах супергерои казались теперь глупыми. Я усадил его в кресло, которое придвинул вплотную к столу, чтобы мальчик не упал. Затем нашел на полке школьный учебник, положил в раскрытом виде на стол и прижал одной его рукой, а в другую вложил карандаш. Я сел на кровать и стал изучать ребенка, пытаясь представить себе тот мир, в котором он мог по-прежнему вот так сидеть, выполняя домашнее задание.

Но потом я подумал, что не могу себе позволить слишком долго возиться.

Около следующего дома на той же улице я обнаружил мужчину, который валялся на лужайке так, будто он поздно вечером пришел домой с дружеской попойки да спьяну и заснул там. Однако иллюзию нарушала его правая рука, отрубленная но плечо и висевшая на тонкой полоске из кожи и мышц. Срез был ровным — по-видимому, кто-то напал на него с мачете, похоже, в целях самообороны. Но кем бы он ни был, победа далась ему нелегкой ценой. Это с лихвой выдавали зубы мужчины. Застрявшие в зубах куски гниющей плоти были вторым доказательством того, что это был не просто спящий человек.

Я встревоженно поглядел по сторонам, ожидая, что родители крадутся за мной по пятам, однако меня до сих пор не засекли. Я снова выстрелил в воздух в надежде, что они еще раз ошибочно истолкуют этот звук, и положил ружье на траву рядом с мужчиной. Потом взял его за ноги и потащил через лужайку на улицу и дальше — к тому дому, который я уже посетил. Я заволок тело в спальню мальчика, затем принес из гостиной стул, взгромоздил на него мужчину и придвинул его поближе к ребенку. Теперь все выглядело так, будто отец помогает сыну делать уроки. Если смотреть на них со спины, то лишь свисавшая рука мужчины выдавала неестественность позы, поэтому для полноты иллюзии я положил ее мальчику на плечи.

Я снова сел на кровать и наблюдал эту живописную картину до тех пор, пока не понял, что в ней чего-то не хватает. Тогда я вернулся за ружьем и продолжил поиски.

Недостающий предмет нашелся тремя домами дальше, в плавательном бассейне. Это было не совсем то, что мне требовалось, — она была старовата и походила скорее на бабушку. Однако сгодится, решил я. Мне везло, но я знал, что времени у меня оставалось в обрез, так что снова положил ружье на землю, взял багор с сетью на конце и подтянул тело к краю бассейна.

Вытащив женщину на мощенный булыжником бортик, я поволок ее тем же способом, что и мужчину, но вскоре остановился, заметив тянувшийся позади след из ее плоти.

В бассейне тело пропиталось водой и стало рыхлым. Я догадался, что женщина пробыла в воде довольно долго. Очевидно, ожив однажды ночью, она оступилась и потом каждый день спала в воде, а каждую ночь предпринимала отчаянные попытки выбраться наружу, но ей уже не хватало ни сообразительности, ни чувства равновесия для того, чтобы воспользоваться лесенкой.

Сперва я подумал, что придется обнять ее, чтобы перетащить туда, куда мне требовалось, не ободрав при этом тело о тротуар, однако уж очень не хотелось перемазаться слизью одного из этих уродов. Однако, хорошенько поразмыслив, я сообразил, что, может быть, мне удастся этого избежать. Я вернулся к дому, где обнаружил ребенка, и, как и ожидал, нашел в гараже маленькую тележку. Я подкатил ее к бассейну и кое-как загрузил в нее женщину.

Она была слишком крупная и все норовила скатиться. Я опять вынужден был оставить оружие, потому что одной рукой тащил за ручку тележку, а другой поддерживал голову женщины.

Вернувшись в дом, я осторожно усадил ее у подножия лестницы, перекинул ее руку через перила и запрокинул голову. Когда я отстранился от нее, она слегка осела, но все же сохранила первоначальное положение. Было обеденное время, и она будто бы созывала семейство вниз, чтобы всем вместе сесть за стол и поесть. Я снова поднялся в спальню и поглазел на отца с сыном из угла комнаты, встав как можно дальше от них. Я даже прищурился для полноты иллюзии, чтобы не видеть пятнистой плоти и неестественных поз. Да, именно так все и должно было выглядеть.

Я мог бы любоваться ими весь день, но мне следовало поторопиться. Выйдя из спальни, я еще на мгновение задержался наверху лестницы и в последний раз вгляделся в сидевшую внизу, тщательно сбалансированную женскую фигуру.

«Мы идем, мать», — мысленно откликнулся я на ее зов и улыбнулся.

Потом поспешил назад, туда, где оставил ружье.

Но ружья там не было.

Я смотрел на кромку бассейна, где оно лежало, и первой моей мыслью было: «Что я скажу отцу?» И тут до меня дошло, что, кроме отца, некому было взять мое ружье.

Звуки пальбы подтвердили мою догадку. Прогремел сначала один, и следом — еще два выстрела подряд. Я понял, что это означало, по тому, в какой последовательности было отправлено на тот свет семейство, которое я соорудил. Вначале мать, потом — отец с сыном. Я помчался к дому, где заставил позировать зомби, и подоспел к входной двери как раз в ту секунду, когда из нее выходил отец, держа в каждой руке по ружью. Он отшвырнул их и бросился на меня, и на этот раз матери не было рядом, чтобы вмешаться.

Я уткнулся подбородком в грудь и обхватил руками голову, однако несколько сильных ударов кулаком достигли цели. Он орал на меня, но я не слышал его слов, потому что уши у меня были зажаты. Было впечатление, словно я сижу под водой. Но, и не слыша ничего, я прекрасно знал, что он говорит. Отец уже столько раз высказывал все это раньше и мне, и маме — и с кулаками, и без них.

Я упал не столько от мощи его ударов, сколько зная, что лишь знак капитуляции с моей стороны заставит его остановиться. Удары действительно прекратились, и тут неожиданно последовал еще один тычок в челюсть. Почувствовав вкус крови во рту, я поднял на него глаза. Солнце стояло уже высоко над головой, и нависший надо мной отец оказался в светящемся ореоле лучей. Рот у него открывался и закрывался, но прошло несколько секунд, прежде чем из него вырвались слова:

— Прости, Робби.

Он всегда извинялся. А что толку? Извинениями дела не поправишь.

Мне даже не надо было высказывать этого вслух. Он сам мог легко догадаться, о чем я думал. Отец опустился рядом со мной на колени и посмотрел мне прямо в глаза.

— Послушай, сын, я хочу, чтобы ты жил, — сказал он. — Ты должен прекратить эти игры, если собираешься выжить. Тогда мы сообща справимся с этим, обещаю. То, что я увидел здесь, Робби, вызывало тошноту. Это было отвратительно. И если ты не прекратишь этого, оно неминуемо убьет тебя. Отныне больше никаких игр. Согласен?

Он протянул мне руку. И я принял ее. Это могло что-то значить для него, быть своего рода символом примирения, но для меня это ровным счетом ничего не значило.

Отец помог мне подняться на ноги. Я вытер кровь со рта тыльной стороной ладони.

— Можно взять ружье? — спросил я.

Он с минуту изучающе смотрел на меня, потом покачал головой. Затем повернулся и поднял с пола оба ружья.

— Может быть, завтра, — не глядя на меня, сказал он. — А теперь пойдем-ка домой.

«Да уж, — подумал я. — Пойдем».

Тем вечером, после обеда, папа пошел прогуляться, объявив, что необходимо проверить изгородь, но я понимал, что на самом деле он хотел, чтобы мама поговорила со мной с глазу на глаз. Обычно он брал меня с собой, указывал те места, которые следовало подремонтировать, и поучал, что я должен быть мужчиной. Но в тот вечер мы с мамой сидели на веранде одни и разговаривали, вернее, говорила она, а я, пытаясь слушать, пялился на ряд колючей проволоки, пока папа, прощупывавший каждый ее дюйм, не скрылся из виду.

Когда говорила мама, я держал рот на замке. Это был один из моего набора приемов но искусству выживания, которые преподал мне папа, хотя сам он об этом даже не догадывался, — никогда не говорить о себе лишнего. Особенно сейчас, потому что ее слова звучали так, будто это говорила вовсе не она. Неожиданно она заговорила, как папа.

Мама разразилась смесью извинений, беспокойства и ласковых слов вперемешку с вопросами.

— Неужели это в самом деле так плохо? — спросила она теми самыми словами, которые бесили ее, когда они исходили от отца.

Я не чувствовал необходимости отвечать на этот вопрос, поскольку она сама уже раньше столько раз отвечала на него. Как я и думал, она заполнила предоставленную мной паузу нужным ответом.

— Ты должен прекратить подобные выходки, — сказала она. — Я не знаю, откуда это вдруг взялось, но этим ничего не добьешься. Все это просто сводит с ума твоего отца.

Ее слова, а также синяк, который по-прежнему темнел у нее на лице, ослабили мою бдительность.

— Мама, я не думаю, что папу что-то сводит с ума. Ты сама это знаешь. Ты должна это знать. Он и без того сумасшедший.

— Ох, Робби, ты не помнишь его таким, каким он был, — сказала мама и подтянула ближе ко мне свой стул. — Ты был слишком мал. Как ты мог помнить? Вот это все и сводит его с ума. Он любит нас, Робби, ты должен в это верить. Я понимаю, тебе хочется, чтобы все снова стало как прежде, потому что именно этого хочет твой отец. Но это невозможно. Мы никогда не сможем вернуться.

— Не только он. Ты тоже хочешь, чтобы мы очистили это место внизу. Тоже хочешь, чтобы мы вернулись.

На этот раз она угомонилась. Я упорно не смотрел на нее, пока не услышал, что она плачет. Наконец она снова заговорила, теперь уже шепотом:

— Назад нет пути, Робби. Возможно, никогда не будет. Но было бы хорошо некоторое время притворяться. Можешь ли ты мне в этом помочь, Робби? Можешь ли бросить валять дурака, чтобы я могла на тебя рассчитывать?

— Я постараюсь, — ответил я, потому что эти слова казались мне меньшей ложью, чем твердое обещание.

Мама похлопала меня по плечу и зашла внутрь, а я остался созерцать колючую проволоку. В тот вечер мама еще только дважды вышла из комнаты. Первый раз — чтобы сменить мне примочку на лице, все еще пульсировавшем болью от отцовских побоев, и позже, когда садилось солнце, — чтобы сказать, что пора идти в дом и укладываться в постель, если мы не хотим их растревожить. Хотя вначале мне показалось, что она сказала: «Если не хотим его растревожить».

Я лег в кровать, но спать в эту ночь вовсе не собирался.

По крайней мере там.

Мама с папой проговорили в ту ночь дольше обычного, и я все это время, пока они не смолкли, боролся со сном. А когда они в конце концов угомонились и в доме установилась тишина, я подошел к окну, из которого выбрался наружу прошлой ночью. Я подергал его, но оно не открывалось. Приглядевшись, я увидел, что окно забито гвоздями.

Побег из хижины мне предстояло совершить более дерзким способом. Я на цыпочках прокрался из своей задней комнатки туда, где в центре главной комнаты, служившей одновременно кухней, столовой и родительской спальней, стояла их кровать. Проходя мимо, я мельком взглянул на них. Они лежали, скорчившись каждый на своем краю кровати, повернувшись спинами друг к другу. У них не было ни времени, ни силы воли для того, чтобы припомнить, каким каждый из них был когда-то. Что же касается меня, то я никогда до конца не верил в то, что любой из них мог быть каким-то другим. Я взял свой дробовик, лежавшей у них в ногах, потихоньку открыл входную дверь и, выйдя на веранду, перемахнул через перила, чтобы не скрипеть половицами.

Меря изо дня в день шагами эту изгородь вместе с отцом на протяжении стольких лет, я узнал все ее слабые места. Не только те, куда могли проникнуть зомби, но и те, через которые я сам мог выбраться наружу. В южной части участка, по нашу сторону забора, на расстоянии не более десяти футов от него, стояло дерево. Одна из верхних его ветвей протянулась во внешний мир над остриями проволочной изгороди.

Я добежал до дерева, прежде чем зомби учуяли мое присутствие, и перекинул через забор ружье. Затем вскарабкался на дерево и, держась за соседние ветви, медленно двинулся по той, что свешивалась на другую сторону. Казалось, земля была далеко внизу, и я помолился, прежде чем перепрыгнуть на стоявшую снаружи сосну. Спустившись, я подхватил ружье и ринулся через темный лес к поселку, где я родился, готовый к тому, что мне придется сделать в том случае, если один из зомби обнаружит меня. Если он будет один, я от него убегу, если же их будет больше — придется сражаться. Но ружьем я не воспользуюсь, пока не буду к этому готов. Мне не хотелось, чтобы папа услышал.

Я бродил по улицам в поисках своего бывшего дома. Мне казалось, что даже по прошествии стольких лет его можно будет легко найти, — в конце концов, не так уж много времени понадобится, чтобы обойти сотню домов. Однако я впервые оказался здесь ночью и забыл, что в поселке уже давно нет света. В темноте все улицы и постройки казались одинаковыми. Мне пришлось вернуться к дому моего друга, стоящему на окраине поселка, закрыть глаза и вспоминать. Я притворился, что иду домой обедать, и просчитал в уме все повороты. Но тут в траве у меня за спиной послышалось какое-то шарканье, поэтому я открыл глаза и бросился бежать. Восстанавливая в памяти маршрут, я бросался влево, потом вправо, потом опять влево, пока не остановился на дороге у нашего старого дома. Когда я шел к двери, сжимая в потных руках ружье, то услышал рядом с тротуаром шорох. Кто-то, кого я поначалу принял за собаку, ползком пересекал улицу, которая когда-то была моей. Но это была не собака. Это был человек без нижней половины тела. Подтягиваясь на руках, он готовился напасть на меня. Я мог забежать в дом, и он без толку скребся бы в дверь. Я мог сохранить ему жизнь, как это бывало прежде. Но вместо этого, сам удивившись своей ярости, я бросился на него. Я молотил прикладом ему по затылку до тех пор, пока он не разжал пальцы, стискивавшие мои штанины. Я не хотел больше мириться с его существованием, тем более на моей улице и перед моим домом. Он не тот, на кого я мог смотреть и при этом притворяться. А умение притворяться было мне необходимо.

Я потер ружье о траву, чтобы отчистить его от крови, и пошел к входной двери, пока меня не обнаружили другие твари. Папа запер ее, но после того, что я совершил, я ощущал такой прилив адреналина, что готов был поклясться, что вышибу ее. Однако потом я улыбнулся, вспомнив, что могу без этого обойтись. Я отыскал в камнях, служивших ограждением сада, углубление. Ключ все еще лежал там, и я вошел в дом, как делал это всегда, возвращаясь из школы, если забывал взять с собой свой ключ.

Внутри дом оказался меньше того, каким я его помнил, стены словно приблизились друг к другу, потолки стали ниже. Вначале я даже подумал, что ключ ключом, а я каким-то образом попал не в тот дом. Если бы это было так! Но это был именно тот дом, в котором я вырос. Просто прошло слишком много лет. Я обошел все комнаты, стараясь вспомнить, как там все выглядело прежде, но лишь убедился в том, что моя память ничего не сохранила. В конце концов, мне было тогда всего шесть лет. Единственное, что оставалось, — это твердить себе, что я должен вспомнить.

Взять хотя бы кухню — разве это не та кухня, где мама пекла овсяное печенье с изюмом? А за той дверью, в гараже, — не там ли папа ремонтировал мою велосипедную цепь? А фосфоресцирующие звездочки, которые светились на потолке моей спальни, те самые, что помогли мне приладить родители, — мог ли я их не помнить? Но нет, ничего. Как ни пытался я оживить свои воспоминания, более реальными они не становились.

К несчастью, четкие воспоминания связывались у меня лишь с одним местом в этом доме.

Я открыл дверь и постоял наверху лестницы, которая вела в подвальное, без единого окна, помещение. Теперь, когда оно не освещалось, там стояла кромешная тьма, но это обстоятельство меня ничуть не обеспокоило. В те давние годы именно темнота с неведомой силой влекла меня к себе. Она олицетворяла собой спасительное убежище. Я закрыл за собой дверь и начал спускаться, чувствуя, что с каждым шагом воздух делается прохладнее. Я нащупал под ступеньками нишу и через маленькое отверстие вполз туда. Я положил рядом с собой ружье и обхватил руками колени. Стоило мне наклонить голову, как внезапно все, что я пытался, но никак не мог вспомнить, ожило.

Бьются тарелки. Хлопают двери. Трещат стены. Шлепки, пинки, крики. Шальные сирены, когда соседи, обеспокоенные тем, что дело принимает серьезный оборот, вызывают полицию. Иногда я торчал здесь, внизу, часами, прислушиваясь к звукам погрома наверху и молясь, чтобы они поскорее смолкли. С чего это все начиналось, всегда было для меня загадкой, и, хотя, сидя здесь сейчас, я вспоминал те времена, когда ссоры еще не кончались увечьями, мне все же не удавалось в точности восстановить в памяти их причину. Это было и, вероятно, навсегда останется тайной. Даже когда в голове всплывали подробности моих попыток укрыться от этих сцен, то единственным их катализатором, который я мог припомнить, было…

Мы смотрели телевизор, или забавлялись настольными играми, или просто обсуждали то, как прошел день. Бывало, мама или я скажем что-нибудь, а папа так и взовьется. Это «что-нибудь» могло быть чем угодно, любым пустяком — теперь и не вспомнить. Однако взгляд у папы мгновенно стекленел, глаза начинали косить. Мы видели, что надвигается гроза, и принимались поспешно оправдываться, но всегда было слишком поздно, и он уже орал и размахивал кулаками. Причем с чего бы склока ни начиналась, а заканчивалась всегда тем, что я оказывался здесь, внизу.

Если скандал разражался из-за маминой оплошности, я, чтобы остановить его, сразу старался вклиниться между ними, но я был тогда слишком мал, в конце концов меня отпихивали в сторону, и я, заливаясь слезами, бежал сюда. Если же папу выводил из равновесия я, то конец был таким же, потому что вмешивалась мама, отчего папа злился еще больше, и, когда он переключался на нее, я опять же бежал в подвал. Теперь, сидя там, я пытался вспомнить, о чем годами толковала мне мама, имея в виду того папу, каким он был прежде, но хотя это помещение и пробудило во мне немало воспоминаний, однако этого оно восстановить не могло.

Но тут прежние, слишком знакомые мне звуки вдруг начали оживать. У меня над головой сквозь половицы послышались топот и крики. Слов я не различал, но первой вспыхнувшей в голове мыслью было, что я сбежал вовремя, что я снова маленький мальчик, что мама с папой опять взялись за еще. С одной стороны, я понимал, что просто, как всегда, не закрыл за собой входную дверь и зомби пробрались в дом, и хотя это было разумное объяснение, все же в темноте прошлое слишком настойчиво вторгалось в настоящее. Слыша их шаги в противоположном конце дома, я понимал, что их там не один и не двое, и в то же время почти не сомневался в том, что скрипят полами и издают эти звуки мама и папа. А грохот переворачиваемого стола с большей, чем когда-либо, реальностью оживлял вчерашний день.

Зомби в конце концов учуяли меня, потому что начали ломиться в дверь подвала, отчего сходство с прошлым становилось еще явственнее. Ворчание и стоны, которые я слышал, вполне могли исходить от папы, требовавшего ключ, и от мамы, отказывавшейся, пока у нее хватало сил, выпустить его из рук. Эта сцена все последние годы то и дело проигрывалась у меня в памяти. Мне стало страшно при мысли, что дверь может не выдержать, но этот страх был для меня не новым. Раньше в темноте эта дверь всегда была моим союзником. Она сопротивлялась папе — он никогда не попадал внутрь, пока не вырывал ключ из маминых рук, — так что она должна устоять. Только бы дотянуть до рассвета, а там эти нелюди рухнут, где стоят, и я вылезу из подвала, перешагну через их тела и вернусь… но куда? К чему?

Я еще глубже вжался головой в колени и заплакал с таким отчаянием, какого давно уже себе не позволял. Барабанная дробь в дверь освежила в памяти все вопли из прошлого, все побои и чувство безысходности от осознания того, что я слишком мал, чтобы дать сдачи. Я так громко рыдал, что уже не слышал звуков шедшей наверху борьбы. Я опять оказался в прошлом, только уже не малышом, а тем, кем я был теперь. От злости мои слезы высохли, и я схватился за ружье.

— Хватит! — завопил я. — Хватит!

Я бросился к основанию лестницы и принялся палить в дверной проем. Я пронзительно кричал, как кричали когда-то на меня, и проклинал, как проклинали когда-то меня. Я стрелял, пока не кончились патроны, потом кинулся вверх по лестнице, держа ружье как дубину, готовый уничтожать всех подряд. Но в доме стояла тишина. Я перелез через кучу тел, лежавших по ту сторону того, что только что было дверью, и навсегда покинул наш дом.

Когда поселок остался позади, я вдруг преисполнился уверенности в двух вещах.

Что я больше никогда не буду там жить.

И что не допущу больше никаких побоищ.

Поднявшись на гребень, отделявший канувший в прошлое мир от того мира, в котором мы теперь оказались, я заметил приближавшуюся ко мне тень и уже замахнулся было, готовый огреть врага прикладом, да, к счастью для нас обоих, успел сообразить, что этот кто-то передвигается уж очень быстро.

Это была мама.

— Где твой отец? — спросила она, едва выговаривая прорывавшиеся сквозь рыдания слова. — Ты не видел отца?

Мне удалось убедить маму вернуться в хижину, а как только взошло солнце, мы вернулись в поселок на поиски папы. Я отступился от своей поспешной клятвы никогда туда не возвращаться. Мы разошлись в разные стороны, и, в то время как она бестолково бродила вокруг, выкрикивая папино имя, я направился прямиком к нашему бывшему дому, где убедился в том, что моя вторая клятва исполнилась, — папа больше никогда и никому не причинит зла.

Я обнаружил его мертвым у входа в подвал. Он лежал в одной куче с двумя зомби, кожа у него была разодрана в клочья, кости переломаны. Я сказал себе, что причиной его смерти были эти увечья, а не мое ружье. Чтобы поверить в это, я старался не смотреть на него слишком близко.

Да, в сущности, это было и не важно. Главное, что все закончилось.

В тот же день мы с мамой похоронили его на солнечной поляне внутри изгороди. Но прежде чем забросать его землей, я поступил так, как он сам учил меня, — я засунул ствол ружья ему в рот и выстрелил, чтобы быть уверенным в том, что он никогда не вернется.

Папа гордился бы мной. Мне даже не пришлось отворачиваться.

Мы с мамой заволокли на его могилу тяжелый камень, а когда дело было сделано, мне показалось, что нам следует что-то сказать. Но я не мог ничего придумать, так что воздать ему хвалу выпало на мамину долю.

Я услышал от нее то, о чем она никогда прежде не упоминала, во всяком случае при мне. Она говорила о том, как началась их совместная жизнь, о своих надеждах на ее достойное завершение и обо всем, что было в этом промежутке. Говорила о том, как любила все хорошее в нем и как прощала все плохое.

Однако заливавшие ее лицо слезы не могли смыть синяка, который красовался у нее под глазом.

И все же теперь, когда папы не стало, я впервые в жизни наконец позволил себе поверить в того, каким он был прежде.

Деннис Этчисон

Созывая монстров

Денниса Этчисона называют «самым оригинальным из ныне здравствующих американских писателей, которые работают в жанре хоррор» («Энциклопедия хоррора и сверхъестественного» / «The Viking-Penguin Encyclopedia of Horror and the Supernatural») и «мастером в передаче психологического ужаса» (Карл Эдвард Вагнер. «Лучшее за год. Ужасы» / «Year's Best Honor Stories»).

Произведения Этчисона публиковались в многочисленных журналах и антологиях начиная с 1961 года. Наиболее известные рассказы писателя представлены в сборниках «Темная страна» («The Dark Country»), «Красные сны» («Red Dreams»), «Кровавый поцелуй» («The Blood Kiss»), «Художник Смерть» («The Death Artist»), «Разговор во тьме» («Talking in the Dark»).

Среди его романов «Туман» («The Fog»), «Человек-тень» («Shadowman»), «Калифорнийская готика» («California Gothic»), «Двойное лезвие» («Double Edge»), а также новеллизация фильмов «Хеллоуин-2» («Halloween II»), «Хеллоуин-3» («Halloween III») и «Видеодром» («Videodrome») — последние три произведения выпущены под псевдонимом Джек Мартин.

Завоевавший Всемирную премию фэнтези и Британскую премию фэнтези, составитель таких сборников, как «Острый край» («Cutting Edge»), «Мастера тьмы 1–3» («Masters of Darkness I–III»), «Метаужас» («MetaHorror»), «Музей ужасов» («The Musuem of Honors») и «Собирая кости» («Gathering the Bones») (совместно с Рэмси Кэмпбеллом и Джеком Данном), Этчисон также пишет статьи для журналов, обзоры фильмов и сценарии (в том числе для Джона Карпентера и Дарио Ардженто). Кроме того, он выступил в качестве ведущего редактора серии комиксов «Вскрывая вену» («Tapping the Vein»), основанных на «Книгах крови» («Books of Blood») Клайва Баркера.

Этчисон являлся штатным сценаристом телесериала «Попутчик» («The Hitchhiker»), а начиная с 2002 года переработал все 156 серий «Сумеречной зоны» («Twilight Zone») для радиопостановки.

В 1992–1994 годах Деннис Этчисон занимал пост президента Ассоциации писателей жанра хоррор (Horror Writers Association).

Не так давно вышли в свет его новые сборники «Вырезка» / («Fine Cuts») и «„Надо убить их всех“ и другие рассказы» («Got to Kill Them All & Other Stories») в издательствах «PS Publishing» и «Cemetery Dance Publications» соответственно.

«Этот рассказ — дань моей любви к старым фильмам ужасов, — признается автор. — А также пример того, как произведения рождаются у меня по три сразу. Некоторые называют рассказы „Созывая монстров“, „Машина требует жертв“ („The Machine Demands a Sacrifice“) и „Предел“ („The Dead Line“) „Трилогией трансплантации“ („Organ Transplant Trilogy“), но в процессе работы я не считал, что создаю части целого. Я знал только, что пришедшую мне в голову историю нужно рассказать. Если задуматься, они перекликаются друг с другом, представляя собой три вариации одной и той же темы.

Меня давно уже беспокоит вопрос — возможно, правильнее будет сказать преследует, — когда именно заканчивается жизнь? Как это можно определить точно? По остановке дыхания? Сердцебиения? Но электроэнцефалограмме? Непростая и неприятная тема — отсюда и этот весьма тревожный рассказ.

Надеюсь, читателя не только проберет дрожь, ему еще будет над чем подумать. Я все еще не знаю ответа, но полагаю, эта история затрагивает поистине важный вопрос».

Первое, что я вижу, — белый свет.

И я думаю: значит, они доставили меня в одно из тех мест. Я знаю это. Вот откуда боль. Моя голова перестает кружиться, точно треснувший гироскоп, и я немного расслабляюсь. И тут до меня доходит, доходит все. И я думаю, что, должно быть, сошел с ума, если это правда.

Резиновая ладонь закрывает мои глаза, и я снова вижу красное. Черные вилки молний мерцают передо мной, ваяя странный барельеф. Потом появляются вращающиеся пятна. Они похожи на тесты Роршаха. Черные очертания растекаются, словно чернильные кляксы на бумаге. Я вглядываюсь в первую фигуру. Она напоминает мне аварию. Я вижу машину, нет, две машины, и меньшая придавлена врезавшейся в нее большей. Затем снова приходит боль в затылке, но не пульсирующая, как прежде, а тупая и неизбывная, припекающая, как раскаленная лампа, и я пытаюсь не думать больше о чернильной кляксе.

Снова надо мной звучат голоса. Они гудят, слишком медленно, терзая мои уши, пытаясь просочиться сквозь то, что мне кажется прикрывающими их затычками, особенно один голос, низкий, слащавый. Мне хочется, чтобы голоса умолкли, но бормотание не прекращается, вкрадчивая речь звучит ближе. И я понимаю, хотя и знаю: звучит иностранный язык. Я хочу, чтобы голос замолчал. Они всегда говорят на чужих языках или с сильным маслянистым акцентом, неторопливо и размеренно, тяжело роняя слова, когда не отдают приказы, а когда отдают — отрывисто и гортанно. Я помню. Я хочу, чтобы звук оборвался, потому что он мучит меня. Неужели им плевать? Мне больно!

— Мне жаль, — говорит человек, пряча ладони в карманы халата. — Но уже слишком поздно что-либо предпринимать.

Ну конечно, больно. Это же часть всего. Теперь я помню. Так происходит всегда. Они даже как-то употребили термин Дом Боли, верно? Да, и гнетущий невнятный говор наваливается на тебя там, где его не ждешь, никогда не заботясь об анестезии. Кажется, говорится что-то о нехватке припасов на острове, но я не верю. Думаю о нем как о Доме Наслаждения.

Да, так они и делают. Именно так они и делают. Возможно, я продолжаю забывать, отключаюсь, потому что так меньше боли. Сердце мое не несется вскачь, когда я думаю об этом. Хотя могло бы. Все, что я чувствую, — твердость, и холод, и онемение, и липкость на сердце. Я пока не понимаю, к чему бы э то, но почему-то знаю, что так и нужно.

Я связан. Теперь я осознаю это. Ледяные тиски, сдавливающие мою грудную клетку, разжимаются, как пальцы мумии, и холод покидает мое сердце, оставляя на нем склизкий след. Я изо всех сил стараюсь пошевелить руками и ногами, но они все еще не работают. Спеленат. Куда уж яснее. Подъем, да, там был подъем сразу после начала боли, и уже тогда я не мог двигаться, значит, уже тогда меня замотали и потащили, все выше и выше, все время вверх. Ну что ж, разумно. Не открываю глаз. Я знаю, что предстоит. Мне не нужны глаза, чтобы сказать, куда меня несут. Это бывает почти всегда — множество лестниц, вершина старого здания, тонны сырых крошащихся каменных блоков, груды пыли и превратившегося в порошок известняка в углах, куда никогда не проникает свет, и снова спирали лестниц, взмывающие вверх и ныряющие вниз, вниз, в подземелье, но они несут меня наверх, наверх, в лабораторию. Они всегда сперва доставляют вас наверх. Под стеклянную крышу. Но сейчас, должно быть, ночь, и свет искусственный. Важные эксперименты они всегда проводят по ночам.

— Мне жаль, — говорит дежурный, пряча запорошенные ладони в карманы белого халата. — Но уже слишком поздно что-либо предпринимать для его спасения. Мы провели все стандартные проверки, так что… — Он беспомощно разводит руками.

Что-то гладкое, почти невесомое легонько скользит по моему подбородку, моим губам, моему носу, моему лбу. Красное темнеет. Я слышу шуршание накрахмаленных халатов. Их несколько. Они двигаются уверенно, нетерпеливо. Значит, дело нешуточное. Не просто какой-нибудь вездесущий ассистент — понаблюдать явились эксперты отовсюду. Низкий голос скрежещет снова, точно старый автомобиль с севшим аккумулятором морозным утром.

Они торопятся, я больше чувствую это кожей, чем слышу. Должно быть, сейчас ночь. Всколыхнутый ими воздух, касающийся меня, ледяной. Я замерзаю. Холодно даже голове. Забавно, но, по мере того как озноб крадется вверх по шее, боль в затылке становится все слабее и слабее. Должно быть, какой-то способ облегчения страданий.

И все же мне страшно.

Я жду, когда заработают генераторы. Они нужны им всегда — для электричества. Разрядов не слышу. Значит, генераторы нужны им, чтобы поддавать жару их ускорителю частиц, их сияющим вакуумным трубкам, их булькающим колбам с разноцветными жидкостями, их магнитным дугам, прыгающим и выгибающимся — вверх, вверх, вверх — между стержней-проводников. Щелкают и трещат, жужжат и вращаются роторы, и стрекочут, и воют, и гудят. Мне они уже даже нравятся. Думаю о светлячках, которых любил собирать в баночки из-под майонеза. Они искрились и прыгали на подоконнике всю ночь, и это напоминало мне об экспериментах, и мысль эта немного пугала меня, но все равно то была возвышенная, бросающая в дрожь игра, в которую я играл сам с собой и которая всегда увлекала меня в уютный сон.

Разница в том, что сейчас я не могу проснуться.

Я слышу жужжание. Они готовы.

— Мне жаль, — говорит дежурный, пряча запорошенные ладони в карманы мятого белого халата. — Но уже слишком поздно что-либо предпринимать для спасения вашего мужа. Мы провели все стандартные проверки, так что… — Он нервно всплескивает руками и беспомощно разводит ими.

Женщина разражается слезами:

— Но вы не можете! Я же показывала вам завещание, заверенное нотариусом, которое носила с собой все эти годы! А в его бумажнике копия!

Доктор роется в бумагах:

— Могу показать вам его ЭКГ. Вот, убедитесь сами.

Все оборудование, подвешенное на амортизирующих петлях, опускается на меня, я больше не чувствую боли в голове. Звуки, ощущения отступают. Любопытно, а не голова ли им нужна? Помню такую голову на фарфоровом подносе, вставленные в ноздри чистые трубочки с бегущим по ним питательным веществом, бинты в ржавых пятнах вокруг лба. Глаза были открыты, так что, возможно, все не так уж и плохо. И голова продолжает думать. О чем? Дайте-ка догадаюсь — да, дверь, дверь с толстой решеткой. И подъемное окошко у подножия, для подачи еды. Еще один эксперимент. Голова, освобожденная от телесных потребностей, сосредоточивается на установлении контакта и контроля. Даже над изуродованным прошлой операцией монстром. Она берет под контроль существо за дверью, призывает его вышибить решетку и…

Но сейчас они нацелились на мой живот. Я больше ничего не чувствую в том месте, но знаю, что сейчас к коже прижимается инструмент. Они всегда начинают оттуда.

Интересно, повернут ли мой стол, чтобы поставить меня вертикально. Слышу хруст простыни внизу. Что ж, почему бы и нет, ведь я замотан так надежно, что не могу пошевелить и пальцем. Слышу лязг хирургической стали. Начинается.

— Мне жаль, — говорит дежурный врач, быстро пряча бледные, запорошенные тальком руки глубоко в карманы мятого, замаранного кровью белого халата. — Но уже слишком поздно что-либо предпринимать для спасения вашего мужа. Мы провели все стандартные проверки для удостоверения факта смерти и не получили ответа, никакого. Мне жаль. Так что… — Он всплескивает ставшими бесполезными руками и беспомощно разводит ими, как бы оправдываясь.

Жена разражается слезами разочарования и гнева:

— Но вы пока не имеете права оперировать! Я же показывала вам завещание, заверенное нотариусом, которое носила с собой все эти годы, с самого первого раза! И копия инструкций в его бумажнике, и цепочка на шее, вы же нашли их после сегодняшней аварии! Что еще?

Доктор уклоняется от ее леденящего взгляда и, послюнив палец, ворошит свои бумаги:

— Позвольте показать вам его ЭКГ. Вот, убедитесь сами, ни малейшей активности. Мне жаль, но нам надо продолжать, понимаете? Риск разложения увеличивается, а этого мы позволить не можем. Нам надо обсудить другой пункт, самый главный.

Ради любви Господа, я ничего не чувствую, но слышу, как похрустывает кромсающий плоть скальпель. Почему я ничего не чувствую? Должно быть, они наконец-то применили анестезию, но все равно я знаю, какие они злодеи. Кажется, я всегда знал. О, теперь отвратительный звук всасывания становится тише, даже если учесть, что слух отказывает мне и влажная ткань раздается. Они высасывают мою кровь, разрез открывается вторым влажным ртом, какое-то чудовищное кесарево сечение, я слышу щелканье блестящих ножниц, они режут ткани, режут жир, автоматические скальпели играют в крестики-нолики на моем торсе, и я знаю, что они забирают меня, кровь в моей голове звенит и течет вниз, вниз, и я почти исчез о что это что они делают со мной со МНОЙ эти монстры этого не может быть только не так нет нет мои бумаги они не могут ТАК поступить не могут нарушить условия там же написано черным по белому НЕТ все должно было быть как в те прошлые разы я видел переделанный экземпляр собранную особь сшитого Того Кто Ждет плавая в жидкости новый мозг бритая кожа пересаженные когти страшная пасть удаленный горб обещали давным-давно подкожная карта израненных тварей я призываю вас.

— Главный пункт.

— Н-но это было обусловлено, прочтите!.. — Она задохнулась, ее трясло мелкой дрожью так, что казалось женщина вот-вот растечется колыхающейся лужей прямо здесь, в больничном коридоре, но она попыталась в последний раз: — Он… он заключил договор, хотел получить своего рода дополнительное страховое пособие, выплачиваемое в случае смерти, для детей. Однако это означало для него больше, много больше. Для него это был действительно последний шанс сделать что-то для других, для человечества. Но он был одержим техническим вопросом умирания, понимаете? Конкретным мгновением смерти. Когда? Он никогда не был уверен. Когда это произошло? Вы можете привести доказательства?

— Моя милая леди, сердцебиение и дыхание прекратились, мышцы расслабились…

— Проклятие, ты, холодная рыба! Тут требуется ЭЭГ![7]

Врач попятился, напустив на себя профессиональный вид:

— Ваш муж согласился продать нашему банку трансплантатов свои годные к использованию внутренние органы за обычную цену, которую вы, как его наследник, получите в течение шестидесяти дней. Ни вы, ни ваш супруг не предприняли никаких шагов, чтобы разорвать контракт до его сегодняшней… э… кончины, и, таким образом, боюсь… я не уполномочен предпринимать что-либо еще. Стандартные проверки произведены в соответствии с законами штата, и теперь его внутренние физические останки принадлежат найборнской клинике. Его личные вещи, конечно, остаются вашими — кстати, уверен, они уже в регистратуре, — как и его… э-э-э… бренное тело, которое выдадут вам для похорон или кремации. Утром. А сейчас, если позволите, миссис…

Она разрыдалась. А что ей еще оставалось?

Я зову вас сейчас как всегда вы должны вернуться как сладка месть этим настоящим монстрам врываетесь ворота шлюза открываются дамбу прорывает стеклянная крыша разбивается смертельным весом лампа опрокидывается лопасти падают люк открывается резервуар раскалывается жидкость хлещет контакты замыкает заменитель манекен имитатор возвращается люди-звери кричат РАЗВЕ МЫ НЕ ЛЮДИ? наконец-то трансплантаты поднимают мятеж придатки возрождаются чтобы убивать я зову вас обратно я зову вас сейчас не ждите явитесь как всегда в лабораторию Дома Боли в операционный склеп крепостной башни СКОРЕЙ я зову вас где же вы? я зову вас я зову вас я зову вас зову вас РАЗВЕ МЫ НЕ ЛЮДИ? о Боже в какой забытый тобой угол я загнал себя что я наделал РАДИ ЛЮБВИ ГОСПОДА

Вакуумный контейнер запечатан. Органы помещены в жидкий азот. Тяжелая изолирующая дверь закрыта, хромированный засов заблокирован. Резиновые перчатки стянуты. Останками занялись санитары. Все равно им отправляться в морг. Но ради бога, пусть они не снимают простыню с лица, так странно исказившегося в последний миг.

Операция прошла успешно. последнее что я вижу чернота

Рональд Четвинд-Хейс

Шедмок

Рональд Четвинд-Хейс был известен как «британский принц ужасов» в те времена, когда хоррор представлял собой еще довольно мягкий жанр. За свою литературную карьеру, длившуюся более сорока лет, Четвинд-Хейс выпустил одиннадцать романов, более двухсот рассказов и составил двадцать пять антологий.

Он стал писать в начале 1950-х годов, а в 1959-м в издательстве «Badger Books» вышла его первая книга — научно-фантастический роман «Человек из бомбы» («The Man from the Bomb»). Анализируя книжный рынок начала 1970-х, Четвинд-Хейс обратил внимание на обилие произведений в жанре хоррор и предложил двум издательствам одновременно сборник своих рассказов. Писатель был порядком озадачен, когда оба издательства согласились напечатать книгу; она вышла в мягкой обложке под заголовком «Непрошеное» («The Unbidden»).

Четвинд-Хейс решил полностью посвятить себя творчеству и написал множество рассказов о привидениях и страшных историй, по большей части отмеченных свойственным ему чувством юмора, которое способствовало созданию оригинальных ужастиков: «The Нoppity-Jimp», «The Jumpity-Jam», «The Slip-pity-Slop», «The Fly-by-Night», «The Gale-Wuggle», «The Humgoo», «The Curnberloo», «The Gibbering Ghoul of Gomershal».

Его произведения публиковались в многочисленных сборниках: «Леденящий страх» («Cold Terror»), «Ужас в ночи» («Terror by Night»), «Стихийное» («The Elemental»), другое название — «Из могилы» («From Beyond the Grave»), «„Ночные вурдалаки“ и другие ужасные истории» («The Night Ghouls and Other Grisly Tales»), «Клуб чудовищ» («The Monster Club»), «Страшилки и фэнтези» («Tales of Fear and Fantasy»), «Трепет и дрожь» («Shudders and Shivers»), «Вампирские истории Четвинда-Хейса» («The Vampire Stories of R. Chetwind-Hayes»), другое название — «„Где бы насосаться“ и другие вампирские истории» («Looking for Something to Suck and Other Vampire Stories»), «Призраки и демоны» («Phantoms and Fiends»), «Страх и причуды» («Frights and Fancies»).

По мотивам произведений Четвинда-Хейса были сняты фильмы «Из могилы» («From Beyond the Grave», 1973) и «Клуб чудовищ» («The Monster Club», 1980). В последнем, основанном на едва ли не самой популярной из книг писателя, Джеймс Лоренсен играет роль влюбленного Шедмока, а роль самого автора исполняет ветеран ужастиков актер Джон Кэррадайн.

В 1989 году Четвинд-Хейс получил награду от Общества американских писателей жанра хоррор (Horror Writers of America) и Британского общества фэнтези (British Fantasy Society) за вклад в развитие жанра, а в 1997 году был приглашен в Лондон на Всемирный конвент фэнтези (World Fantasy Convention) в качестве почетного гостя. Умер Четвинд-Хейс в 2001 году.

Нормы поведения монстров

Вампиры пьют, вервольфы — охотятся, вурдалаки — рвут на части, шедди — лижут, мэдди — зевают, моки — дуют, шедмоки — всего лишь свистят.

По пустынной проселочной дороге ехала машина.

Такая машина могла принадлежать только человеку, щедро обеспеченному благами мира сего и подсознательно склонному к афишированию этих благ. Машина была изготовлена господами Роллс-Ройсами, видимо, в период временного умопомрачения: корпус бил в глаза ярко-красным цветом, синее хромированное покрытие передних фар так и сияло, а радиатор венчала обнаженная бронзовая дама. Убранство салона имело целью еще более подчеркнуть богатство и изысканный вкус владельца: сиденья были отделаны дорогой ярко-желтой кожей, приборная панель ломилась от изобилия всяческих хитроумных приспособлений, и надо всем витал тонкий аромат дорогой сигары и лосьона после бритья.

Человек за рулем представлял собой легко распознаваемую породу тех современных волков, что скрываются в кондиционированных офисах на верхних этажах многоэтажных коробок и начальственным рыком с легким привкусом коньяка «Наполеон» приводят в страх и трепет нижерасположенные этажи. Это был крупный мужчина с мясистым, грубоватым лицом, прищуренными голубыми глазами и пышной гривой седых волос. Его широкие плечи и тяжелое, грузное туловище были облачены в ярко-синий костюм, по-видимому сотворенный слегка сдвинутым дизайнером и демонстративно отторгавший компанию фиолетовой рубашки и зеленого галстука.

Рядом с ним сидела девушка, хрупкой красотой и белокурыми волосами напоминавшая дорогую куклу. Ее бледное личико без единой морщинки вызывало скорее восхищение, чем страсть, золотистые локоны отвергали любое поползновение нарушить их парикмахерское совершенство, а пухлые, капризно надутые алые губки явно приберегались для поглощения роскошно сервированных ужинов и раздачи сдержанных поцелуев. Зеленое платье и норковое манто являли собой компромисс между удобством и тонким вкусом. Грудь обещала, но не показывала себя; подол, хотя и достаточно смелый, не задирался выше середины бедер. Длинные пальцы с ярко-красным маникюром играли бриллиантовым кольцом, пока их владелица с неудовольствием взирала на серую ленту дороги.

— И зачем только тебе понадобилась усадьба у черта на куличках, не понимаю. У нас и так домов больше, чем надо.

Мужчина только буркнул что-то и включил фары, поскольку первые вечерние тени уже ложились на сельский ландшафт.

— Шеридан, — невозмутимый тихий голос внезапно зазвенел металлом, — ты хотя бы иногда ради приличия отвечал мне. Я все же не одна из твоих подчиненных, чтобы вот так со мной обращаться.

— Кэролайн, ты издаешь вполне членораздельные звуки, но смысла в них так мало, что и слушать нечего, не только отвечать.

Кэролайн насупилась, на гладком лобике прорезалась морщинка, а большие карие глаза сверкнули, как осколки стекла.

— Ты везешь меня в какую-то глухомань под названием Уитеринг…

— Уизеринг, — поправил ее Шеридан Кроксли. — Если помнишь, я когда-то там родился. Сын пастуха и кухарки. Мои родители работали в поместье Грейндж. Теперь я его купил. Надо еще объяснять?

— Не стоит. — Она саркастически улыбнулась. — У тебя вечно заноза сидит величиной с бревно, вот ты и покупаешь все подряд, чтобы успокоиться. Подумать только, ты стал владельцем поместья, где твой папаша сгребал коровье дерьмо. Могла бы сама догадаться.

Седая грива взметнулась, и маленькие голубые глазки сердито сверкнули, но девушка только повела плечами и улыбнулась еще более насмешливо:

— Будешь бить сразу или сначала остановишь машину?

Мужчина отвернулся и снова пристально уставился на дорогу, но Кэролайн заметила, как огромные волосатые руки напряженно стиснули руль.

Тьма уже выиграла ежедневную битву с угасающим светом, когда огромная машина с ревом пронеслась между двумя рядами скученных коттеджей, составлявших собственно Уизеринг, и покатила дальше по аллее, пока массивные железные ворота не преградили путь. Шеридан дважды нажал на клаксон, прежде чем из каменной сторожки справа от ворог медленно возникла сгорбленная фигура. Привидение едва ковыляло, и в свете фар Кэролайн увидела приземистого человека с уродливым лицом, заросшим густой бородой.

— Ну и страшилище, — заметила она. — Надеюсь, ты от него избавишься.

— Тебе еще предстоит убедиться, что здесь нанять прислугу не то что сложно — просто немыслимо сложно. Приходится обходиться теми, кто соглашается работать. — Кроксли опустил боковое стекло и высунулся наружу. — Я ваш новый хозяин. Отворите ворота, да поживее.

Старик кивнул, и пряди длинных седых волос зашевелились, словно гнездо потревоженных змей. Потом он разинул рот, обнажив черные беззубые десны, что походило, как решила Кэролайн, на саркастическую ухмылку.

— Пошевеливайтесь, черт вас подери! — прикрикнул Шеридан.

Тряся головой и ухмыляясь, нелепое существо протянуло огромные руки, похожие на когтистые лапы — а в призрачном свете фар они показались чудовищно громадными, — и вцепилось в верхние перекладины ворот. Внезапно резким движением могучих дланей привратник толкнул обе половинки, несмазанные петли пронзительно взвизгнули, и, распахнувшись, ворота ударились в стенки ограды.

— Не человек, а слон какой-то, — пробормотал Шеридан и подал машину вперед. — Одно хорошо: с таким привратником можно не беспокоиться насчет всяких проходимцев.

Кэролайн отвернулась, когда они проезжали мимо жуткого типа с его разинутым ртом, беззубыми деснами и широкими согбенными плечами.

— Да уж, утешение. Скажу тебе честно, Шеридан, если остальные слуги похожи на это… на это существо, я бы предпочла ночевать в городе.

— Не дури, — проворчал Шеридан. — Если прислуга выполняет свои обязанности, ее внешность мне до лампочки.

Они поехали дальше по подъездной аллее, и в свете фар блеснули испуганные глаза кролика, прежде чем тот нырнул в спасительные заросли кустарника. Затем деревья расступились, и открылась заросшая сорняками лужайка, похожая на скомканный ковер, разостланный перед громадным домом. Скорее всего, когда-то это было скромное фермерское жилище, но в течение многих веков оно постепенно разрасталось, а теперь представляло собой беспорядочное скопление башен, каминных труб, окон и побитых непогодой кирпичных стен. Шеридан затормозил у широкого крыльца, выбрался на посыпанную гравием дорогу и с видимым удовлетворением окинул взглядом дом.

— Ну, как тебе дом? — спросил он Кэролайн, которая обошла машину и встала рядом с ним.

— Ни единого огонька в окнах, — жалобно сказала она. — Какой-то жутко заброшенный.

— Оно и понятно. В нем живут всего три человека. Отец с матерью да сын, но уж содержат они дом — ни пылинки. Думаю, они все на кухне, а окна там выходят на другую сторону.

Не успел он договорить, как массивные двойные двери медленно раскрылись, открывая ярко освещенный вестибюль, и человек в приличном черном костюме почтительно поклонился Шеридану.

— А вы расторопны, Грантли, — добродушно сказал Шеридан. — Мы только сию минуту подъехали.

Человек в дверях снова склонил голову и почтительно отступил в сторону:

— У меня чуткие уши, сэр.

Кэролайн решила, что, если судить по размеру, с такими ушами он способен расслышать сквозь грохот грома, как упадет булавка. Его уши напоминали чудовищные заостренные крылья, торчащие но обеим сторонам узкой головы, и даже взбитые в высокий кок над головой волосы не скрашивали впечатления, хотя прибавляли человеку четыре-пять дюймов роста. Лицо его отличалось мертвенной бледностью и черными, без блеска глазами. Он улыбнулся притворно-почтительной улыбкой, и тонкие губы раздвинулись, обнажив большие желтые зубы. Как ни странно, несмотря на то что в его внешности скользило что-то отвратительное и даже зловещее, он был по-своему хорош — в гротескном, кошмарном роде.

Грантли бросил быстрый взгляд на Кэролайн и пробормотал сипловатым голосом:

— Добрый вечер, мадам. Могу я позволить себе вольность приветствовать вас в Уизеринг-Грейндж?

Ей ничего не оставалось, кроме как принять это любезное приветствие, за что она тут же была вознаграждена желтозубой, но почтительной улыбкой. Как только они прошли в просторный холл, обшитый дубовыми панелями, Грантли хлопнул в ладоши, и тут же, словно по мановению волшебной палочки, раскрылись обитые зеленым сукном двери и появились еще два человека.

— Вы позволите представить вам мою жену? Она совмещает должности экономки и кухарки.

Миссис Грантли обладала всем необходимым, чтобы считаться красивой женщиной, — даже сверх необходимого. Высокая, смуглая, с огромными карими глазами и густыми черными волосами до плеч, она отличалась пышностью форм, достаточной, чтобы не оставить равнодушным ни одного мужчину. Однако, сверх того, она обладала еще кое-чем, что заставило Кэролайн широко раскрыть глаза от изумления и даже невольно ахнуть. Миссис Грантли была щедро одарена от природы несравненной по густоте и пышности бородой. Борода начинала расти от вислых усов, покрывала бледные щеки и подбородок и ниспадала на выдающийся бюст, где и заканчивалась прихотливо разбросанными завитками, которые подрагивали всякий раз, когда их владелица начинала говорить.

— Мадам, я сделаю все возможное, чтобы вы остались довольны.

Кэролайн не могла вымолвить ни слова, уставившись на диковинную растительность на лице своей домоправительницы, и, сама того не сознавая, покачивала головой, глазам своим не веря.

— Женщинам нашего рода не дозволяется брить бороду, — тихо пояснил дворецкий. — А это, — тут он указал на молодого человека, сделавшего шаг вперед, — мой сын Марвин. Он может служить лакеем в случае необходимости, но обычно его нанимают для особых поручений.

Кэролайн перевела взгляд с отца и матери на юношу, стоявшего перед ними, и просто замерла в восхищении. В голове мелькнули такие слова, как «красивый», «хорошенький», но тут же отпали как абсолютно не подходящие к случаю. Он был прекрасен. По-другому нельзя было определить это точеное бледное лицо, дивные синие глаза, длинные белокурые волосы, ровные белые зубы и стройное, но мускулистое тело. В этом прекрасном юноше не было и намека на женственность; напротив, Кэролайн сразу же ощутила некий животный магнетизм, заставивший ее забыть о диковинной внешности родителей и даже о присутствии собственного мужа, который с сардонической усмешкой наблюдал за ее предыдущей реакцией.

— Кэролайн, по-моему, миссис Грантли ждет твоих распоряжений насчет ужина.

— А? — Она с трудом отвела взгляд от красавца. — О да, конечно. Все, что нетрудно. Я…

— О, ради бога! — нетерпеливо перебил ее Шеридан. — Не «что», а «когда». Я полагаю, что ужин уже готов.

— Ну, э-э-э… примерно через час. — Грантли был воплощением образцового дворецкого. — Как насчет восьми часов, мадам?

— Да… Замечательно.

— В таком случае позвольте мне проводить вас в вашу комнату.

— По-моему, вам необходимы помощники для работы по дому. — Кэролайн с трудом заставила себя заговорить с этим странным созданием. — Для трех человек это очень большой дом. Я имею в виду, очень много работы.

Грантли шел впереди них по главной лестнице и ответил, не повернув головы:

— Спасибо, мадам, но мы вполне справляемся. Надо всего лишь поддерживать порядок, а для тяжелой работы днем приходит мой отец из сторожки.

— Ваш отец? — Она вспомнила чудовищно уродливого человека, открывшего им ворота, и вздрогнула при мысли о том, что он появляется в доме, может, даже по этой лестнице поднимается. — Но он, конечно же, слишком стар…

— Он очень сильный, мадам, — убедительно настаивал Грантли, открывая перед ними дверь и отступая в сторону, чтобы они смогли войти. — Голубая комната, сэр. Насколько я помню, вы отдали ей предпочтение.

— Да, она подойдет в самый раз. — Шеридан Кроксли прошелся по комнате и огляделся с чувством явного удовлетворения. — Это была комната старого сэра Гарри. Он тут выпивал свою ежедневную бутылку портвейна после ужина, в то время как мой отец чистил коровники в деревне.

— Что-нибудь еще, сэр? — спросил Грантли.

— Мы бы хотели принять ванну, — ответил Шеридан.

— Да, сэр, конечно. Марвин как раз наполняет их. Ванные комнаты в том конце коридора.

Он вышел, прикрыв за собой дверь с почтительной осторожностью, и они услышали его тихие шаги по коридору.

Кэролайн опустилась на кровать и промокнула лоб кружевным платком:

— Боже милостивый, откуда только ты их выкопал?

— Я их не выкапывал. — Шеридан снял куртку и направился к туалетному столику. — Они продавались вместе с домом. Старый сэр Гарри Синклер умер лет двадцать тому назад, и, насколько мне известно, с тех пор здесь практически никто не жил, кроме этого семейства — нечто вроде смотрителей. Но, скажу я тебе, они свое дело знают. Ты же видишь, в каком хорошем состоянии дом, а миссис Грантли готовит так, что не поверишь, пока не попробуешь.

— Но выглядит она, будто сбежала из ярмарочного балагана, — возразила Кэролайн. — Ты слышал, что он сказал? «Женщины нашего рода не имеют права брить бороды». Шеридан, нельзя же держать в доме бородатую женщину в прислугах.

— Почему бы и нет? — проворчал Шеридан. — Превосходная кухарка, просто она ничего не может поделать с… с этой порослью. Не думаю, чтобы ей самой это очень нравилось.

— А как насчет его? Грантли, боже милостивый! Эти уши, а кок на голове! А это чудовище вместо привратника!

— Не говоря уже о юном отпрыске, — язвительно добавил Шеридан. — Я заметил, как ты на него пялилась.

— Не говори глупостей. Хотя я не представляю, как такой сын мог родиться у таких родителей. Шеридан, от этого места у меня нервная дрожь. Давай уедем отсюда.

— Мы и уедем. Утром в понедельник. Ни минутой раньше. Так что топай в ванную, надень что-нибудь веселенькое и постарайся извлечь из всего удовольствие.

Он уставился на нее хорошо знакомым ей холодным, угрюмым взглядом — и она сдалась:

— Как скажешь. Но разве нам обязательно переодеваться к ужину, если здесь нет никого, кроме нас?

Он ухмыльнулся, и Кэролайн почувствовала знакомый приступ смеси отвращения и желания, который всегда начинался где-то внизу живота и лишал ее разума. Она вздрогнула, и Шеридан ухмыльнулся еще шире:

— Не сейчас, моя маленькая шлюшка. Как говаривал мой старик, мы ожидаем компанию. Местный «лоцман душ человеческих». Облезлый старый придурок, но он живет здесь более сорока лет, и будет забавно показать ему, как изменился за это время мир.

Кэролайн почувствовала, как кровь отлила от лица, а подавленное желание перешло в беспричинный гнев.

— Ну и гад же ты! Грязный, подлый гаденыш! В тебе нет ни малейшего представления о приличиях.

Муж так близко наклонился к ней, что она разглядела лопнувшие капилляры на щеках, мешки под глазами и маленький чувственный рот. Он игриво шлепнул ее по щеке:

— Но именно таким я тебе и нравлюсь. Разве нет, моя маленькая шлюшка?

Она оттолкнула его, и он со смехом направился в гардеробную, откуда появился несколько минут спустя в махровом купальном халате, сияя от удовольствия.

— Ты только посмотри! — Он распахнул полы халата. — Я обнаружил это в гардеробе. Должно быть, принадлежало старому сэру Гарри. Вряд ли он мог даже вообразить, что в один прекрасный день сын его пастуха будет носить этот халат.

— Вот уж событие! Ты еще поищи, может, найдешь пару его старых носков.

Шеридан швырнул в нее полотенцем, она увернулась и расслабилась, когда он вышел. Едва дверь за ним закрылась, как раздался тихий стук, и через пристойный промежуток она вновь отворилась, и вошел Марвин с двумя огромными чемоданами. Кэролайн почувствовала, как у нее трепыхнулось сердце, когда опять увидела это безупречно красивое лицо и ощутила странный магнетизм, который, казалось, излучали его ясные глаза и стройная, гибкая фигура. Голос у него был низкий, с богатыми интонациями.

— Ваша ванна готова, мадам.

— Благодарю вас… Марвин.

— Куда прикажете положить багаж?

— Э-э-э. — Она принужденно рассмеялась. — Можно на кровать.

Кэролайн наблюдала, как он без видимых усилий поднял и положил на кровать тяжелые чемоданы, а затем повернулся к ней.

— Прикажете распаковать, мадам?

— Д-да, пожалуй. Распакуйте чемодан мужа и выложите его вечерний пиджак.

— Хорошо, мадам.

Он работал тихо, изящно, каждое движение его рук с удлиненными пальцами дышало поэзией, и Кэролайн, проклиная собственную слабость, ощутила, что у нее дрожат ноги.

— Что такой… — слова давались ей с трудом, — такой красивый юноша, как вы, может делать в этой забытой богом дыре?

Марвин посмотрел на нее через плечо, и у нее сложилось забавное впечатление, будто он заглядывает ей в душу. Ясный невозмутимый взгляд словно содрал с души всю шелуху глупого притворства, безобразные болячки извращенной сексуальности, шрамы, нарывы — все было обнажено, и она явилась голой, как грешница в судный день. Юноша отвернулся и продолжил распаковывать чемодан Шеридана.

— Я много читаю. Но больше всего мне нравится работать в саду.

— В самом деле?

Он вынул вечерний пиджак Шеридана и смахнул невидимую пылинку тыльной стороной ладони.

— Да, мадам. Мне нравится помогать неживым предметам обрести жизнь.

Кэролайн встала, медленно подошла к нему и положила руку ему на плечо — никакая сила на свете не остановила бы ее. Он не выказал ни малейшего удивления по отношению к такому фамильярному жесту, даже ничем не показал, что вообще заметил его. Слова сорвались с ее языка, прежде чем она успела осмыслить их:

— Ты очень красивый. Тебе следует знать об этом.

Он повесил на руку две рубашки, два жилета и пижаму и неторопливо направился к комоду.

— Благодарю за комплимент, мадам. Но я знаю, что на самом деле я на редкость некрасив.

— Да кто тебе сказал такое?

— Те, кто обладает истинной красотой. Красотой, порожденной тьмой и страданием.

— Да ты просто поэт. Красивый, слегка чокнутый поэт.

Он задвинул ящик комода, бросил беглый взгляд на вечерний пиджак Шеридана и рубашку с накрахмаленной манишкой, лежавшие на кровати, и грациозно направился к двери.

— Вы очень любезны, мадам. Что-нибудь еще?

— Нет, ничего. Пока ничего.

Молодой человек поклонился, повернулся и вышел из комнаты.

Кэролайн бросилась в кресло и почему-то расплакалась.

Преподобный Джон Баркер был прежде всего ученым, а потом уже священником. Более самодовольного, косноязычного и консервативного старика невозможно было себе представить, но он обладал врожденным даром безошибочно определять дома с хорошим поваром и богатым винным погребом. Он подъехал к Уизеринг-Грейндж на допотопном женском велосипеде, пристроил его под ближайшим окном и, сняв прищепки со штанин, дернул массивный дверной молоток.

Кэролайн выглядела сногсшибательно в серебристом платье, которое показывало больше, чем скрывало. Она услышала высокий, несколько писклявый голос гостя, когда он разъяснял Грантли, как развешивать его уличную одежду:

— Повесьте на спинку стула поближе к очагу на кухне, вот так, молодец. А шарф оберните вокруг трубы с горячей водой. У меня, видите ли, слабая грудь.

Кэролайн спустилась в холл, словно самое соблазнительное из всех искушений святого Антония. Она ласково улыбнулась, хотя вид этого старикашки с сутулыми плечами и личиком любознательного кролика не предвещал ничего похожего на веселый вечер, и протянула руку:

— Я миссис Кроксли, а вы, должно быть?..

Она замолчала, так как Шеридан и не подумал сообщить ей имя ожидаемого гостя, но священник поторопился исправить это упущение:

— Джон Баркер, моя дорогая леди. Баркер — декларация о принадлежности к семейству псовых — собачья брехня — протест Фидо. Джон — как Иоанн в Евангелии… Но, увы, не божественный.

— Боже правый! — не удержалось Кэролайн, но немедленно изобразила на лице вежливое радушие. — Мы с мужем очень рады, что вы пришли, мистер Баркер. Хотите помыть руки перед ужином?

Преподобный Джон Баркер нетерпеливо махнул рукой:

— Господи, конечно, нет. Я принимал ванну перед уходом. — Он принялся бродить по холлу, разглядывая панели и ощупывая завитки орнамента. — Дивный старинный дом. Всегда хотел заглянуть внутрь, но старый сэр Гарри никого не пускал дальше порога. Однажды я попытался проникнуть через черный ход, но на кухне меня остановило это бородатое страшилище.

— Хотите выпить аперитив перед ужином? — спросила Кэролайн, и в голосе ее звучали нотки отчаяния. — Коктейль или что-нибудь другое?

Мистер Баркер энергично помотал головой:

— Спасибо, не хочу. Обжигает утробу и раздражает нёбо. Где столовая?

— Первая дверь налево, — еле слышно пролепетала Кэролайн.

— Прекрасно. — Он быстро заковылял в указанном направлении, и вскоре до Кэролайн донеслись его довольные возгласы, когда он разглядел новые антикварные раритеты. Священнослужитель высунул голову из двери. — Дорогая леди, а вы знаете, что у вас подлинный буфет эпохи короля Иакова?

— Нет, я не знала. — Ее улыбка напоминала мигающий неоновый знак. — Как чудесно.

— А стол, по меньшей мере, ранней георгианской эпохи.

— Да что вы! — Кэролайн с надеждой посмотрела в сторону лестницы. — Простите, мистер Баркер, я отлучусь ненадолго.

— Разумеется, разумеется. Я хочу осмотреть камин. Занимайтесь своими делами, дорогая леди.

Кэролайн нашла Шеридана в гардеробной, где он прилаживал галстук-бабочку.

— Шеридан, пришел этот священник. Он чокнутый.

— Эксцентричный.

— Какой ни есть, но я не в состоянии с ним справиться. Он носится повсюду и осматривает мебель.

— Погоди, я освежу его память и объясню ему, кто теперь владеет всем этим.

Когда они вошли в столовую, мистер Баркер восседал за столом с салфеткой, заткнутой за воротник, и с голодным выражением лица. Он просиял, увидев хозяина, и вскочил на ноги:

— Да вы переоделись к столу, мой дорогой друг! Ну и ну, я даже не подозревал, что это до сих пор делается. Много лет не вынимал ни вечернего костюма, ни накрахмаленной рубашки.

— Добрый вечер, Баркер. — Шеридан слегка сжал преподобному руку и тут же выпустил. — Рад, что вы откликнулись на столь несвоевременное приглашение. Присаживайтесь. Грантли уведомил меня, что ужин готов.

И в тот же самый момент открылась дверь и дворецкий вкатил сервировочный столик, а сопровождающий его Марвин ловко принялся помогать отцу, составляя блюда на буфет. Мистер Баркер наблюдал за этой процедурой с живейшим вниманием:

— У вас первоклассные слуги, мистер Кроксли. Расторопные и диковинные.

— Похоже, они свое дело знают, — лаконично отозвался Шеридан.

Мистер Баркер заметил погромче, обращаясь к Грантли:

— Встретил вашего отца у ворот, Грантли. Выглядит бодрым и крепким.

Грантли проследил за тем, как его сын раскладывает ломтики охлажденной дыни по всем приборам, и только потом ответил:

— Неплохо для его возраста, сэр, благодарю вас.

— Надеюсь, что так. — Викарий попробовал кусочек дыни и одобрительно покивал. — Подумать только, старик смотрится не хуже, чем двадцать лет назад.

Грантли отрегулировал пламя под нагревательным устройством, отвернувшись так, чтобы укрыться от острого взгляда старого священника.

— Вы очень любезны, сэр.

— Итак, Баркер, — Шеридан наполнил стакан гостя старым добрым кларетом, — полагаю, что вы не думали встретить меня в этом доме.

Священник отпил глоток вина и, с видимой неохотой отведя взгляд от Грантли, взглянул на хозяина с некоторым недоумением:

— Должен признаться, я вообще об этом не думал. По-моему, вы и ваша прекрасная супруга идеально соответствуете этому дому.

— Но, черт побери, — несколько уязвленно заметил Шеридан, — я ведь объяснил вам, кто я такой. Мой папаша, Джордж Кроксли, служил здесь пастухом. Я когда-то ходил в приходскую школу. Вы появлялись там по утрам каждую среду и обучали нас катехизису.

— Было, было когда-то. — Преподобный Баркер снисходительно улыбнулся. — Я уже давным-давно оставил это занятие. Сомневаюсь, что нынче я сам что-то процитирую из катехизиса. Боюсь, я вас не припоминаю. Отца вашего, правда, помню. Регулярно напивался каждую субботу.

— Ну так вот, теперь я здесь, — не отставал Шеридан.

— Да, теперь вы здесь. — Священник любезно покивал. — Ничего особенного в этом нет. Я имею в виду, что, если вдуматься, мы все не слишком благородного происхождения. Кто бы мог подумать, что потомство какой-то там обезьяны будет заправлять всем миром?

— Да, оно, конечно, так, но… — Шеридан попытался вернуть беседу в мирское русло, однако его преподобие уже оседлал любимого конька, и его не так-то легко было остановить.

— Должен сказать, что обезьяна — не самый лучший выбор. Несомненно, больше подошло бы семейство кошачьих. Они менее подвержены эмоциональному восприятию жизни…

— Грантли, — Шеридан бесцеремонно прервал рассуждения священнослужителя, — когда подадите первое, можете быть свободны.

— Хорошо, сэр.

Рослый, экзотического вида дворецкий с красавцем-сыном подали ростбиф, расставили тарелки с овощным гарниром поближе к Кэролайн и молча удалились. Преподобный Баркер проследил за тем, как они медленно закрывали за собой двери, а потом разразился целым потоком слов:

— Удивительно! Потрясающе! Очевидное-невероятное. На грани возможного. Вот именно, на грани. Годами об этом думал, но не смел поверить. Да простится мне недостаток веры.

Шеридан взглянул на жену и скорчил недовольную гримасу:

— Не понял, Баркер. Вы несете какую-то чушь.

— Но это факт! — На длинном морщинистом лице отражалось удивление. — Мне казалось, что для любого нормального человека это очевидно. Ах нет, вы ведь не изучали монстрологию.

— Повторите еще раз, — язвительно потребовал Шеридан.

— Монстрология. Незаслуженно пренебрегаемая область науки, почти забытая непосвященными. Как я уже говорил, поразительно, что власть над миром захватили представители рода обезьян, однако есть все основания полагать, что были и другие претенденты на трон. Могу рекомендовать вам Астаста с его «Книгой запретного знания», в которой не менее шести глав посвящено собакообразным и вампироидам. На его открытиях покоится множество преданий, и я всегда верил, а теперь знаю наверняка, что древний народ — под этим названием они были известны неграмотным крестьянам средневековой Европы — не полностью вымер. Достаточно много представителей этой породы существуют и по сей день.

— Я никогда не… — заговорил было Шеридан, но викарий откинулся на спинку стула, закрыл глаза и скрестил руки на груди Монотонной скороговоркой он продолжал:

— Конрад фон Лейнинштейн, таинственно и бесследно исчезнувший в тысяча восемьсот тридцать первом году, категорически утверждал, что они начали скрещиваться. Вампиры с вервольфами, вурдалаки с вампирами, потом помесь с помесью, и в результате появились чудовищные гибриды. Он приводит весьма поучительные иллюстрации. Он также намекает, что они пробираются на самые высокие посты, что заставило Меня предположить возможность того, что наш епископ…

— Послушайте! — не выдержал Шеридан. — Это уж слишком. Вы пугаете мою жену и раздражаете меня.

— Но, мой дорогой сэр, — мистер Баркер открыл глаза, — я ведь рассказываю вам все это для вашего же блага. Если мои подозрения верны, то привратником у вас служит шедди, дворецким — мок, а кухаркой — мэдди. Первый может слизать плоть до костей, второй — сдуть кожу с лица (если не хуже), а третий способен убить или захватить одним широким зевком, к тому же они могут заразить свои жертвы вирусом оборотничества.

Шеридан Кроксли не счел нужным хоть что-то сказать по поводу всех этих сомнительных обвинений, просто допил вино и выразительно возвел глаза к потолку. Кэролайн решила поддержать беседу наводящим вопросом:

— Мистер Баркер, а что означает шедди и все остальные названия, которые вы упомянули?

Мистер Баркер уселся поудобнее и приготовился прочесть очередную лекцию:

— Замечательный вопрос, моя дорогая леди. Шедди — это результат скрещивания вервама и вервура, которые, в свою очередь, происходят от скрещивания вервольфа и вампира, а в некоторых случаях — вурдалака обыкновенного, или кладбищенского. Соответственно, мэдди — это плод от сожительства (разумеется, такие союзы не освящены Церковью) вервура и вамвура, что возводит его к вурдалаку по обеим линиям…

— Проклятие, черт вас побери! — ругнулся Шеридан, но его возмущение не оказало никакого видимого воздействия на священнослужителя, и тот с энтузиазмом развивал тему:

— Соответственно, мок — это плод союза шедди и мэдди, а в некоторых случаях рэдди, который, как легко догадаться, происходит от скрещивания вервама и вамвура…

— Но этот молодой человек, — прервала его Кэролайн, страх, недоверие и, господи прости, растущее сомнение которой были вытеснены неистребимым любопытством, — этот хорошенький мальчик — он, конечно же, не может оказаться монстром?

Преподобный Джон Баркер выпрямился на стуле и ухмыльнулся до ушей, словно вурдалак:

— Нет уж, моя дорогая леди, он, если позволите мне образно выразиться, вишенка, венчающая десерт. Если мои расчеты верны, этот молодой человек — если только он действительно молодой — является отпрыском мока и мэдди, а следовательно, самым ужасным, жутким монстром — шедмоком.

Шеридан опустил голову и презрительно усмехнулся, отвергнув неуместный энтузиазм священнослужителя:

— В этом множестве чудищ, то есть монстров, явно и выбрать-то нечего. Среди всех этих зевающих, лижущих, дующих и черт знает что еще делающих не остается занятия для молокососа. Какая у него специальность? Плеваться?

Мистер Баркер укоризненно покачал головой:

— Умоляю вас, не относитесь к этому так легкомысленно, мой дорогой сэр. Шедмок принадлежит к младшей ветви рода монстров, а потому лишен привилегий, от рождения данных более грозным представителям, каковыми являются его родители, — например, рогов, которые скрываются под взбитым коком его папеньки, — но зато он обладает даром, как говорят, самым опасным в целом семействе. Он свистит.

— Свистит! — отозвался Шеридан.

— Свистит, — мечтательно произнесла Кэролайн.

Мистер Баркер попытался воспроизвести свист, но плохо подогнанные вставные зубы подвели его.

— Н-да, свистит. Ни в одном из трудов, проштудированных мной, не раскрывается ни характер свиста, ни его воздействие, но все настаивают на том, что он до крайности опасен. Позвольте-ка, я припоминаю один старинный стишок, где об этом говорится. — Он закатил глаза и вскоре процитировал следующее произведение:

Когда за тучей скроется луна,

Молитва остается лишь одна:

Нет, не от воя ветра, крика птиц

И не от скрипа старых половиц

Дрожишь ты и трепещешь, словно лист, —

Надежды нет, когда звучит шедмока свист.

Кэролайн слабо вскрикнула, а Шеридан разразился проклятиями.

Гнев Шеридана еще не улегся, когда они отправились спать.

— Старый болван совсем выжил из ума. Подумать только, подобный псих по воскресеньям лезет на кафедру и читает проповедь простодушным, неотесанным мужланам. Я чуть сам не спятил. Ты когда-нибудь слышала такую чушь? Шедди, моки и — что там еще? — шемроки?

— Шедмоки, — поправила Кэролайн. — Но, Шеридан, на самом деле эта троица — настоящие чудища.

— Девяносто девять процентов представителей рода человеческого — настоящие страшилища. Ладно, ради бога, выкинь весь этот бред из головы и ложись спать. Я приехал сюда для того, чтобы расслабиться, а вовсе не для того, чтобы выслушивать бредни какого-то старого придурка.

Шеридан вскоре заснул. Кэролайн лежала на спине, глядя в потолок и прислушиваясь к отдаленным звукам, слабым настолько, что их было трудно различить, но не настолько, чтобы списать все на воображение. Далекое протяжное завывание, вопль, внезапно оборвавшийся, тихий топот бегущих ног — уже гораздо ближе.

Не сразу, но все же Кэролайн набралась храбрости, встала с постели и подошла к окну. Причем двигала ею скорее необходимость, чем любопытство. Воображение рисовало ужасные картины того, что происходит в залитом лунным светом и заросшем сорняками саду, и она испытывала потребность убедиться, что все в порядке. На самом деле, когда Кэролайн выглянула из окна и увидела обширное, покрытое травой пространство, оголенные деревья, похожие на гигантов-часовых, пейзаж производил впечатление полнейшей безмятежности. Лунный свет бросал на каждое дерево, куст и травинку серебристые блики, а в местах, недосягаемых для света, таились легкие, словно привидения, тени, вздремнувшие в ожидании зари. Между деревьев брела крупная полосатая кошка. Метрах в двадцати от дома она уселась и принялась вылизывать шерстку. Кэролайн наблюдала за ее плавными движениями, мельканием розового язычка, за лапой, согнутой над заостренными ушками; серая взъерошенная шерсть поблескивала, как полированная сталь в холодном лунном свете. Внезапно кошка замерла и превратилась в изображение на натюрморте. Голова склонена набок, желтые глаза неподвижно уставились на подозрительные деревья, лапа все еще поднята, уши торчком, спина выгнута, хвост свернулся, как тугая серая пружина. Затем над садом что-то неясно полыхнуло, и безмятежность кончилась, а вместе с ней и несколько меланхоличная неподвижность, что царит в местах, где уснуло все живое. Страхом повеяло над травой и над домом.

Старик-привратник — шедди — вышел из-за деревьев на середину сада. На плечах он нес убитую овцу, обернув ее вокруг шеи наподобие чудовищного воротника, по рубашке спереди стекала кровь, капая на траву, и капли посверкивали в лунном свете, как рубины. Он остановился, повернулся, и Кэролайн услышала низкий гортанный смех, когда из-под деревьев на лужайку вышел Грантли, он нес в руках связку кроликов. Кэролайн тихо взвизгнула, разглядев их сморщенные головки: шерстка обуглилась, ушки свернулись в хрупкие завитки, зубы почернели. Отец с сыном стояли плечом к плечу: двое искусных охотников только что вернулись с охоты с добычей — оба ждали появления третьего.

Марвин бегом пересек сад, и Кэролайн затаила дыхание, упиваясь замедленными, грациозными движениями и диковатой, почти звериной красотой лица и фигуры. Жаркая волна желания подавила чувства ужаса и омерзения по отношению к древним созданиям, заставив ее стискивать оконную раму, пока не закоченели пальцы.

Марвин тащил корзинку, полную неведомых белесых овощей.

Ну чем не прекрасный Авель, торопившийся домой к парочке зловещего вида Каинов? Он протянул им корзинку для осмотра, и старик рассмеялся хриплым клекотом, от которого у Кэролайн заломило уши, а Грантли замотал головой так сильно, что кок волос разметался и в лунном свете блеснули черные, словно полированные, рига. Марвин склонил голову набок и раздвинул пухлые губы — и смех внезапно оборвался, закончившись подавленным бульканьем. Старшие мужчины, точнее, существа замерли, словно пораженные болезнью деревья, и оба уставились на прекрасного юношу, будто на кобру, готовую к броску. Марвин дернул головой по направлению к дому резким, повелительным жестом, и они покорно потрусили перед ним, словно две дворняжки перед породистым псом.

Кэролайн вернулась в огромную двуспальную кровать и, полежав несколько минут неподвижно, с отчаянно бившимся сердцем, потянулась и затормошила крепко спавшего мужа:

— Шеридан.

Он с трудом стряхнул с себя сон, проснулся и раздраженно пробурчал:

— Ну что там? В чем дело?

— Шеридан… Я не могу заснуть.

— Что?!

— Я не могу заснуть.

Наступило ясное морозное утро, тучи в небе рассеялись, и холодным светом засияло солнце. Голые деревья гнулись под напором резкого восточного ветра, а твердая, как железо, земля представляла собой кладбище мертвой листвы, которая шуршала и шелестела, словно оплакивала давным-давно ушедшее лето, полное пышной зелени. Кэролайн наблюдала, как старый привратник наверху чистил пылесосом ковер.

Во время работы рот в обрамлении бороды то открывался, то закрывался, а исчерна-красный язык дрожал и дергался, словно жало, напомнив Кэролайн язык змеи, охотящейся на мух. Когда она шла мимо него к лестнице, старик ухмыльнулся, обнажив отвратительные черные десны, и пробулькал что-то; Кэролайн предпочла думать, что это означало «доброе утро».

Внизу, в столовой, Шеридан уже сидел за накрытым к завтраку столом. Он приветствовал жену раздраженным ворчанием:

— Могла бы спуститься к завтраку вовремя. У нас не целая армия слуг.

Грантли, в обычном элегантном обличье, с высоко зачесанными черными волосами и бледным лицом, выражавшим почтение, подвинул Кэролайн стул.

— Ничего страшного, сэр, — промурлыкал он. — Мы очень рады, что в старом доме снова появился хозяин, так что обслуживать вас и прекрасную леди не стоит считать беспокойством. Одно удовольствие.

— Чертовски любезно с вашей стороны, — проворчал Шеридан. — Если подумать, вам, должно быть, пришлось очень одиноко здесь все эти годы. Как давно вы здесь?

Грантли подал жареные почки с соусом, потом разлил кофе из серебряного кофейника.

— По-моему, лет двадцать с небольшим. Помнится мне, старый джентльмен, сэр Харольд Синклер, был доволен, когда мы предложили свои услуга. Слуги явно не задерживались в этом глухом месте, и мы появились в самый раз.

— Ну и как вы уживались со старым чертушкой? — поинтересовался Шеридан.

— К несчастью, бедного старого джентльмена вскоре после нашего появления настиг несчастный случай. Упал с лестницы по дороге в ванную. Мой отец шел в нескольких шагах позади него и очень переживал это несчастье.

— Будь я проклят, — только и сказал Шеридан, а Кэролайн вздрогнула.

Грантли поставил на стол поднос с тостами и блюдце со свежим маслом.

— Бедняжка был так добр, что успел обеспечить нас незадолго до своей безвременной кончины, так что мы смогли остаться в доме, который, осмелюсь сказать, полюбили.

— Удачно все сложилось, — пробормотал Шеридан. — Ваша жена замечательно готовит, дом содержится в порядке. Сад мог бы содержаться и получше, но ведь, с другой стороны, я готов признать, что для вас троих слишком много работы.

— По моему мнению, сэр, природе лучше давать свободу — это больше соответствует духу этого дома, чем прилизанная трава и подстриженные деревья. Да, к сожалению, это напомнило мне о печальном известии, которое долг велит мне донести до вас.

— Печальное известие! — Шеридан помедлил, задержав вилку с куском почки по дороге ко рту. — Что такое?

— Это касается священника, сэр. Вашего вчерашнего гостя. С ним, как и с моим покойным хозяином, произошел несчастный случай. Видимо, он проезжал на велосипеде мимо Чертовой Кручи — это крутой обрыв, который, на мой взгляд, недостаточно прочно огорожен, и, может, голова закружилась или другое что, но он упал и свернул шею.

— О боже! — Шеридан уронил вилку, а Кэролайн вжалась в спинку стула. — Свернул шею?

— Да, сэр. Между вторым и третьим позвонками.

Шеридан снова взял в руки вилку и нож и быстро пришел в себя от потрясения:

— Старый придурок был, конечно, настоящим пустобрехом, но все же мне жаль, что его постигла та же печальная участь.

— Насколько я знаю, он был человеком ученым, — вежливо заметил Грантли. — Но слишком широко обнародовать свои познания не вполне разумно. А в некоторых случаях — даже опасно.

Кэролайн затошнило от страха. Она с ужасающей ясностью поняла, как если бы сама являлась свидетельницей ужасного события, что мистер Баркер был убит. Или такое слово не подходит к этим существам? Разве лев или вообще дикий зверь совершает убийство? Она готова была завизжать или завопить от очевидности этой немыслимой истины, но тут в столовую вошел Марвин с тарелкой бутербродов.

Их глаза на миг встретились, и Кэролайн немедленно превратилась в приговоренного к смертной казни гурмана, который предвкушает свой последний завтрак и думать не думает о мрачной церемонии, что последует за приемом пищи. Ужас превратился в изысканное удовольствие, смешанное с ее мазохистскими наклонностями и ставшим просто непереносимым сочетанием муки и наслаждения. Марвин склонился над столом, и ее взгляд лихорадочно заметался вокруг его гладкого, мускулистого запястья. Шеридан посмотрел на нее и ухмыльнулся:

— Слыхал, что стряслось с нашим вчерашним гостем, сынок?

Красавец кивнул:

— Да, сэр. Весьма прискорбно.

Шеридан ухмыльнулся еще шире:

— Ну зато он больше не будет обзывать вас моком.

Марвин выпрямился и любезно улыбнулся:

— Прошу прощения, сэр. Шедмоком. Мок — это мой отец.

Кэролайн хихикнула, поймав изумленное выражение на лице мужа и искру гнева, загоревшуюся в его глазах.

— Я склоняюсь к мысли, что не только у старого Баркера крыша поехала. Может, вы все слишком долго прожили здесь. Смена обстановки не повредит.

Голос Грантли прозвучал вежливо и размеренно:

— Осмелюсь предположить, сэр, что это будет не вполне удобно.

Шеридан Кроксли отшвырнул салфетку и поднялся так стремительно, что опрокинул стул. Марвин спокойно поднял стул, затем отступил, ожидая бури. Лицо Шеридана приняло сизый оттенок, а голос усилился до рева, приводившего в трепет всех исполнительных директоров.

— Не вполне удобно! Какая наглость! Подумаешь, незаменимые нашлись. Да у меня это отнюдь не единственный дом. Это место всего лишь приют на выходные, прихоть и, возможно, скоро мне надоест. Так что придержите язык.

Грантли, похоже, ничуть не задела эта обвинительная речь, он только склонил голову, а затем знаком велел Марвину убрать тарелки.

— Очень сожалею, если оскорбил вас своими словами. Я прекрасно сознаю, что ваше пребывание здесь, по необходимости, будет весьма коротким.

Шеридана еще больше разъярило это витиеватое извинение, и он стремительно покинул столовую, не сказав больше ни слова. Кэролайн, казалось, прилипла к стулу. Ее глаза видели только Марвина, уши желали слышать только его голос, а руки — трогать, терзать, ласкать.

— Не обращайте внимания на моего мужа. У него быстро меняется настроение.

Она обращалась к Марвину, но Грантли скользнул по ней взглядом и на миг словно сбросил респектабельную маску. В глазах его мелькнуло презрение.

— Джентльмены имеют право на маленькие слабости. Еще кофе, мадам?

Она поднесла чашку к губам, когда послышались торопливые шаги, дверь распахнулась, и вошел вконец разъяренный Шеридан:

— Грантли, в доме не работает ни один телефон.

— Совершенно верно, сэр. Они не работают уже больше двадцати лет.

— Что?! — Магнат даже головой потряс, словно не веря своим ушам. — Почему же, черт побери, вы их не починили?

Грантли поднял бровь и позволил себе легкую улыбку:

— В этом никогда не было необходимости, сэр.

— Не было необходимости!..

Кэролайн чуть было не решила, что у мужа вот-вот (ее давняя мечта) случится сердечный приступ.

— Проклятие, в каком мире вы живете? Начинаю подозревать, что несчастный старый придурок был прав. Вы действительно уроды… недоношенные… безмозглые монстры.

Грантли ничего не ответил и стоял, склонив голову, словно лиственница на сильном ветру. Шеридан взял себя в руки:

— Ладно, я, пожалуй, съезжу в деревню и позвоню оттуда.

Грантли откашлялся. Тихим извиняющимся кашлем.

— Сожалею, сэр, но это невозможно.

Шеридан круто обернулся и уставился на него:

— Вот как! Почему же?

— Потому что, при всем уважении, сэр, мы не можем этого допустить.

Старый шедди показался в дверях: рот открыт, длинные руки свободно болтаются, но толстые когтистые пальцы напряженно согнуты. Из противоположной двери, ведущей в заднюю часть дома, появилась миссис Грантли и встала рядом с мужем; борода ее зловеще трепетала в предвкушении развития событий.

Шеридан Кроксли посмотрел вправо и влево и разразился гневной тирадой:

— Что за чертовщина здесь творится?! Предупреждаю вас, если этот старый урод посмеет ко мне прикоснуться, я врежу ему как следует!

Грантли покачал головой, словно отвергал такое агрессивное заявление, и тихо сказал:

— Обещаю, он и пальцем вас не тронет, сэр.

Шеридан медленно приблизился к грузной нелепой фигуре и, оказавшись на подходящем расстоянии, ударил тяжелым кулаком прямо в разинутый рот. Старый шедди и не думал уклоняться. Он только разинул рот пошире, пока его лицо наполовину не превратилось в огромную беззубую пасть, — тогда его язык изогнулся, словно длинный бич, лизнул Шериданов кулак и мгновенно втянулся обратно. Рот с громким треском захлопнулся, и шедди принялся жевать с видом полного удовлетворения. Шеридан взвыл от боли, отступил и уставился на глубокую рану, тянувшуюся от суставов пальцев до запястья. В одном месте на руке просвечивала кость, розовато блестящая от крови. Шедди проглотил свою жвачку и пробормотал что-то нечленораздельное.

— Мой отец выражает свое восхищение вашей плотью, сэр, — перевел Грантли. — Он говорит, что это очень вкусно.

Зарычав от ярости, Шеридан кинулся к нему, одним прыжком покрыв расстояние между ними и вытянув перед собой руки, с явным намерением уничтожить насмешника. Грантли слегка запрокинул голову и издал странный звук, напоминавший сдержанный рокот. Когда их взгляды встретились, он открыл рот и — дунул. Отнюдь не сильно. Примерно так, как задувают свечку, но на огромного Шеридана это произвело невероятное действие. Он пронзительно вскрикнул и прижал дрожащие руки к глазам в попытке облегчить жгучую боль, причиненную бесовским дыханием. Грантли заговорил, и его голос ни на йоту не утратил почтительности, произнося слова утешения:

— Это всего лишь временное неудобство, сэр. Не стоит беспокоиться.

Постепенно Шеридан перестал переминаться с ноги на ногу, опустил руки и уставился покрасневшими глазами на своего мучителя:

— Кто вы такие, черт бы вас побрал? С ума сойти можно — кто вы или что вы?

Грантли печально улыбнулся и посмотрел куда-то поверх правого плеча своей жертвы. Кэролайн наблюдала за Марвином. Красавчик, образец возлюбленного, бродяга с большой дороги… Он стоял, прислонясь к стене и бездумно глядя на открытую дверь, и казалось, что безмятежное спокойствие на этом прекрасном лице ничто не может поколебать, равно как и зажечь страстью эти ясные синие глаза. И тогда Грантли ответил:

— Мы то же самое, что и вы, сэр, если с вас снять шелуху. — Затем его голос изменился, и он снова превратился виновного, внимательного, безупречного дворецкого. — С вашего позволения, сэр, я бы предложил вам пойти к себе и лечь в постель. Вы пережили тяжкое испытание. Если хотите, отец может проводить вас.

— В гробу я вас видал! — прорычал Шеридан. — Будь вы психи, звери или монстры, я все равно с вами разделаюсь. На вашем месте я бы меня убил.

Они дружно покачали головами.

— Мы не можем этого сделать, сэр, — пояснил Грантли. — Вы нам нужны.

Шеридан ринулся прочь из столовой и загрохотал башмаками вверх по лестнице. Кэролайн осталась сидеть на стуле и по-прежнему наблюдала за Марвином, который вернулся к своим обязанностям и убирал со стола. Один раз он с легкой улыбкой взглянул на нее, и она чуть не заплакала от счастья.

Шеридан заперся в спальне.

Грантли с отцом принялись протирать мебель в столовой: один с небрежной легкостью, а другой — с множеством гримас, скаля беззубые десны. Кэролайн побрела вслед за Марвином через весь дом в ухоженную часть сада.

Шедмок (теперь это название прочно засело в ее памяти) нес лопату с тяпкой и не обращал на Кэролайн ни малейшего внимания, несмотря на то что она время от времени жалобно всхлипывала, даже головы не повернул, когда она, споткнувшись о втоптанный в землю кирпич, растянулась на земле во весь рост.

Возделанный сад, точнее, огород занимал примерно двадцать квадратных футов и выделялся среди заросшего сорняками пространства, как оазис в пустыне. Место было тщательно обработано, ухожено и представляло собой аккуратные ряды холмиков, окруженные канавками. Марвин положил лопату и тяпку на землю, снял пиджак и закатал рукава рубашки. Кэролайн смотрела на него преданно, как щенок в ожидании доброго слова или хотя бы легкого свиста. Не дождавшись ни того ни другого, она решила привлечь к себе внимание, робко тронув его за плечо:

— Я хочу помочь. Пожалуйста, позвольте мне.

Он вежливо улыбнулся. Всего лишь слегка раздвинул губы, но она восприняла это, как Лазарь глоток воды.

— Мадам, вы очень любезны. Если хотите, прокопайте тяпкой канавки — я был бы вам очень признателен. Только, пожалуйста, не переутомитесь.

Кэролайн схватила тяпку — орудие труда, доселе виденное ею только в витрине скобяной лавки, — и принялась усердно тыкать ею землю между холмиками. Марвин смотрел на ее усилия с явным беспокойством:

— Мадам, пожалуйста, поосторожнее с молодыми побегами. Они только-только прорастают, и любая небрежность может погубить их.

— Я постараюсь. — Она была счастлива, что он наконец заговорил с ней, но опасалась, что эта радость улетучится прежде, чем успеет созреть. — Я и не знала, что в это время года что-то растет.

— Я развожу только многолетники, мадам.

Кэролайн присмотрелась к ближайшему холмику и заметила маленькие белые ростки, только-только проклюнувшиеся из земли. Белые, мягкие на вид, может, ростки тюльпанов, может, лука.

— Что это? — спросила она.

— Трупаты, мадам.

— Что такое «трупаты»? Овощи?

Он снисходительно улыбнулся ее невежеству и покачал головой:

— Не совсем, мадам. Я думаю, их можно назвать плото-овощами. Они требуют особого ухода. На начальной стадии я применяю костное удобрение, а потом через равные промежутки поливаю их кровяной смесью. Но самое важное — это правильно нарезать посадочный материал. Если нарежешь слишком мелко, плоды окажутся жилистые и несъедобные. Нарежешь слишком крупно, — тут он пожал плечами, и Кэролайн залюбовалась мальчишеским воодушевлением, осветившим его лицо, — тогда оно вырастет рыхлое и безвкусное. Вы увлекаетесь садоводством, мадам?

— О да! — воскликнула Кэролайн. — Прошу вас, расскажите еще. Я могу слушать вас часами.

Теперь на его лице играла дивная улыбка. Вся его ледяная сдержанность пропала, и он весело болтал, как заядлый филателист, встретивший просвещенного почтальона.

— Здорово, я так рад. Видите ли, отец с матерью, а уж дед тем более — завзятые охотники. Они свысока смотрят на огромное удовольствие, которое получаешь от выращивания и сбора плодов земли. Иногда они меня несколько раздражают, и я боюсь, что не сумею сдержать себя и натворю что-нибудь ужасное. Но на самом деле земля так щедра. Она дает гораздо больше, чем получает.

— О да, вы правы, — охотно согласилась Кэролайн, обеими руками стискивая его руку. — У вас, что называется, «зеленые руки».

Марвин нахмурился, и молодая женщина вздрогнула. Неужели она сказала не то, что надо?

— Вовсе нет. Зеленые руки только у давно умерших. У тех, кто созрел для посадки.

Она выпустила его руку и замотала головой, отрицая очевидное, переполненная отчаянием и страхом. Благодаря его красоте и броской внешности она сочла его обычным, несколько застенчивым юношей, из которого может выйти замечательный любовник. Теперь она знала наверняка, что он не менее, если не более ужасный монстр, чем его старшие родственнички, но самое ужасное заключалось в том, что это ее не только не оттолкнуло, но, наоборот, еще больше притягивало к нему. По крайней мере, притягивала эта мальчишеская увлеченность.

— За последние пятнадцать лет здесь появлялось трое новых владельцев, но они не вполне подходили. Они не созревали до нужной кондиции, а именно это и важно. А отец с дедом такие противные. Их интересует только эссенция, которая дает нам жизненные силы, да еще как дренировать их, и никто не слушает меня, и выдают мне только всякое барахло — старых, больных, пересушенных…

Тут с глаз Кэролайн словно упала пелена, и она увидела ужасную правду. Она повернулась и побежала к дому, а вслед ей звенел юношеский голос:

— Пожалуйста, не уходите. Не переношу, когда от меня уходят, это меня серди-и-и-и-и…

Последнее слово перешло в некое подобие протяжного свиста. То был не настоящий свист, а так, распад гласных, намек на то, что может последовать. Кэролайн помчалась еще быстрее.

Вначале Шеридан не захотел ее впускать.

— Ты на их стороне! — прокричал он из-за перегороженной двери. — Не пытайся убедить меня в обратном. Я видел, как ты пялилась на этого молодчика и ничего не сделала, чтобы их остановить. Ничегошеньки!

— Пожалуйста, Шеридан. Впусти меня. Мы должны помочь друг другу. Господи, если бы ты только знал.

— Я могу чем-нибудь помочь, мадам?

Кэролайн чуть не вскрикнула, когда сзади раздался тихий голос, — Грантли собственной персоной, важный, почтительный, стоял в нескольких футах от двери.

— Дверь. — Она прислонилась к стене и выпалила первое, что пришло в голову: — Дверь… заклинило.

— Позвольте, мадам.

Он уперся своей огромной ладонью в левую половинку двери и, помедлив несколько мгновений, сильно надавил. Дверь распахнулась, и раздался грохот гардероба, отлетевшего к боковой стене. Шеридан сидел на кровати, трясясь от страха. Грантли поклонился:

— Простите за вторжение, сэр. Но должен вам сообщить, что миссис Грантли через полчаса будет готова и придет зевать. Полагаю, что здесь будет удобнее.

Шеридан издал какой-то странный звук, нечто среднее между визгом и криком, и Грантли предпочел принять это за согласие и снова поклонился:

— Благодарю вас, сэр. Весьма обязан.

Он удалился, и откуда-то снизу донеслось приглушенное рычание — низкий, нетерпеливый звук, не то угроза, не то вопрос. Кэролайн подбежала к мужу и стиснула его руку:

— Надо попытаться сбежать отсюда. Шеридан, послушай меня, я пока еще в своем уме, но, помоги мне бог, если я опять увижу Марвина, я потеряю опору. Пожалуйста, сделай что-нибудь.

Он стряхнул ее руку и только злобно оскалился, словно один из тех. Кэролайн закрыла глаза и рухнула на постель. Муж сначала разглядывал ее, а потом скривил губы и стукнул кулаками по прикроватной тумбочке:

— Я не побегу. Слышишь? Я не собираюсь бежать от шайки дегенератов. Если бы я сбегал от таких, я бы никогда не достиг того, чего достиг. Все это сплошное надувательству. Грантли не первый, кто умеет плеваться огнем или кислотой, а старик не последний, кто умеет прикрепить к языку проволоку. Тебе приходилось бывать на ярмарке? Но второй раз я не попадусь. За битого двух…

Кэролайн подняла голову и закричала на него:

— Прекрати морочить голову самому себе! Это монстры. МОНСТРЫ! Другая порода — отбросы эволюции — существа, о которых мы знаем, но в которых боимся поверить. Помни об этом и не притворяйся, что тебе не страшно. Вспомни, как, бывало, мелькнет в толпе какое-нибудь этакое лицо; как внезапно войдешь в странное помещение; как заслышишь вой в ночи; как какая-нибудь жуткая тварь выглянет из-за угла. Разум старается подавить все эти воспоминания. Ну, скажи теперь, если осмелишься, конечно, что ты не веришь в них.

Он сел рядом с ней на кровати и внезапно превратился в усталого пожилого человека, забывшего, что значит расслабиться.

— Может, ты и права, не знаю. Я встречал многих монстров, но вряд ли смог бы отличить их друг от друга. Но если все обстоит так, как ты говоришь, какой смысл бежать? Они обитают повсюду. Тайное общество клыка и когтя, шерсти и зубов. Некуда бежать.

Так они сидели, глядя, как утро переходит в день, и впервые за четыре гида мирно беседовали. Отчаяние сломало бастионы раздоров, заполнило рвы насмешек и освободило равнину терпимости.

— Я не могу бороться с собой, — прошептала Кэролайн. — Он, ты знаешь, о ком я… в нем что-то есть, что так и притягивает меня.

Они замолчали и хранили молчание до тех пор, пока легкий стук в дверь не вернул их к пережитому ужасу и заставил Кэролайн приглушенно вскрикнуть. Дверь открылась, и вошел Грантли:

— Прошу прощения, сэр, мадам. Миссис Грантли готова зевнуть.

Шеридан Кроксли вскочил на ноги и, заметив в дверях за плечом дворецкого бородатую личину, попятился к окну.

— Я вас предупреждал, — спокойно сказал он. — Я буду защищаться.

— Это было бы нежелательно, — учтиво заметил Грантли. — Мы отнюдь не хотим причинять вам неудобства, да и в любом случае сопротивление бесполезно. Пожалуйста, сэр, постарайтесь понять, мы ведь только хотим помочь вам. Помочь проявить свои возможности.

Миссис Грантли вошла в комнату — никогда еще она не выглядела более гротескно. Она шла странной, скованной походкой. Глаза ее сверкали, с холодной сосредоточенностью ядовитой змеи уставившись на испуганного человека. Так она и приближалась к нему неестественной походкой, а он не делал ни малейшей попытки защищаться, просто стоял и ждал, как загипнотизированный кролик. Нижняя губа у него отвисла, глаза вылезали из орбит, на бледном лице, словно полосы на мраморе, проступили кровеносные сосуды. И вот они уже стояли лицом к лицу, плечом к плечу, бедром к бедру, словно любовники, готовые к объятиям. И тогда мэдди зевнула.

Рот у нее раскрылся так широко, что нижняя челюсть уперлась в шею, а верхняя губа завернулась вокруг кончика носа; рот ее превратился в зияющую пещеру, где потемневшие зубы мерцали, как два ряда изъеденных непогодой надгробных камней. Зевок — грохочущий раскат — начался где-то ниже ее пышного бюста, затем поднялся выше и превратился в сотрясающий тело рев. Ее плечи содрогались, ягодицы и ноги дергались, руки молотили воздух, словно ветви на ветру, — и только голова сохраняла неподвижность. Потом рев смолк. Прекратился резко, словно сработал потайной выключатель, и тотчас же остановились все телодвижения. Обе фигуры стояли неподвижно, как статуи. Кроксли представлял собой воплощение застывшего ужаса. Мэдди стояла, как жуткий автомат, готовый выполнить заданную программу. Затем она резко наклонилась и прижала разинутый рот ко рту Шеридана Кроксли. Кэролайн услышала шипение выдоха, и Шеридан весь затрясся, прежде чем рухнуть без сознания. Миссис Грантли подняла его, словно младенца, и положила бесчувственное тело на кровать.

Дворецкий вздохнул с облегчением:

— Умоляю вас, мадам, не расстраивайтесь. Мистер Кроксли недолго пробудет в бессознательном состоянии. Когда он снова придет в себя, вы сразу же обнаружите, как он изменился. Моя жена извлекла из него то, что вы называете душой, и этот джентльмен сможет развиваться далее так, как позволяют ему природные наклонности, — без малейшего препятствия в виде угрызений совести.

Супруги задумчиво смотрели на всхлипывающую Кэролайн, и Грантли укоризненно покачал головой:

— Вам не о чем беспокоиться, мадам. В наши намерения не входит — как бы это сказать? — обездушивание вас. Обычно мы и не прибегаем к этому. Но мистер Кроксли может оказать нам неоценимую услугу — если мне позволено высказать такое дерзкое утверждение. Нам давно уже хотелось иметь своего представителя в сфере высшего бизнеса. Когда ваш муж полностью созреет — а я напомню вам, мадам, что его лизнул шедди, на него дунул мок и зевнула мэдди, — он станет одним из нас и сможет представлять наши интересы, ко всеобщему удовлетворению. Мы сумеем даже продвинуть его в парламент. Было бы неплохо иметь нашего представителя среди членов кабинета министров. У нас есть несколько заднескамеечников, но это совсем не одно и то же.

— Что… что вы собираетесь сделать со мной? — спросила Кэролайн.

Грантли улыбнулся и поправил галстук.

— Не всегда разумно задавать наводящие вопросы, мадам. Скажем так, вы тоже принесете пользу.

Они вышли, и Кэролайн осталась ожидать пробуждения своего обездушенного мужа.

Солнце уже садилось, когда Шеридан зашевелился, сел на постели и огляделся с несколько озадаченным видом. Кэролайн не заметила никаких изменений в его внешности, хотя в глазах появилось мрачное выражение, что обычно служило признаком дурного настроения.

— Что тут, черт возьми, произошло?

— А ты не помнишь?

— Если бы помнил, не спрашивал. Мы здесь сидели и чего-то боялись. Ах да, потом появился Грантли с этой своей женой. Она по-своему весьма привлекательна.

— Эта… это существо… Привлекательна?!

— Ясное дело, женщина никогда не согласится с привлекательностью другой женщины. Ладно, убирайся отсюда. Мне как-то не по себе, может, я еще посплю.

— Но, Шеридан, — взмолилась Кэролайн, — нам не следует расставаться. Это… эта женщина зевнула на тебя и…

Шеридан уставился на нее, и в его глазах появился зловещий блеск, как у собаки, загнавшей в угол чужака и готовой наброситься на него. Холодный, недобрый взгляд следил за каждым ее движением, и вскоре она почувствовала, как ее охватывает невыразимый страх, который заставил ее броситься к двери и, спотыкаясь, побежать вниз по лестнице.

Марвин находился в столовой и, взглянув на вошедшую Кэролайн, встретил ее упреком, хотя явно обрадовался ей:

— Почему вы убежали? Я было подумал, что наконец-то обрел того, кто интересуется садоводством. Я был так расстроен, что едва не рассердился. А я бы никому не советовал сердить меня.

Несмотря на страх и все то, что Кэролайн узнала, она снова ощутила на себе действие его непонятного, животного магнетизма, и внезапно Марвин представился ей деревом, одиноко растущим в пустыне безумия. Она подбежала к нему, схватила за руку и прижала его мягкую ладонь к своей щеке:

— Я так напугана. Пожалуйста, помогите мне.

Он удивился, даже встревожился:

— Но почему, мадам? Я вовсе не сержусь.

— Пожалуйста, не называйте меня «мадам». Я боюсь вашего отца — и остальных. Они сделали с моим мужем что-то ужасное.

Он кивнул едва ли не с удовольствием:

— Полагаю, они его обездушили. Теперь он станет одним из нас и ему будет гораздо лучше. Неужели вы хотите, чтобы вас тоже обездушили?

— Нет! — Она отчаянно замотала головой и попыталась прижаться к его груди, но он отстранился:

— Ну и прекрасно. Не помню, чтобы женщин подвергали обездушиванию. Отец обычно дренирует их, а я сажаю то, что осталось, в своем саду. Из женщин вырастают самые лучшие трупаты. Полагаю, что именно это ожидает и вас.

— Не-е-ет! — закричала она и принялась трясти его в припадке страха, но, подобно глубоко укорененному дереву или валуну, вросшему в землю, он даже не шелохнулся. — Не позволяйте им сделать это со мной. Пожалуйста… пожалуйста, защитите меня, и я буду вас слушаться, сделаю все, что вам будет угодно. Все, что угодно.

Какое-то время он раздумывал над ее предложением. Потом склонил голову набок и спросил:

— Все, что угодно? Даже поможете мне работать в саду целыми днями?

— Да. Я стану помогать вам, помогать.

— Поможете мне сажать маленькие частицы и кусочки? Прореживать? Пересаживать? Поливать? Срезать? Крошить? Готовить смесь?

— Да-да, о господи, конечно да.

Он одобрительно кивнул:

— Замечательно. Вы меня очень порадовали.

— Так вы защитите меня от них?

Прекрасные синие, такие невинные глаза смотрели прямо на нее.

— Если они попытаются дренировать вас, я рассержусь.

— Да, но вы защитите меня?

Он насупился, и Кэролайн вздрогнула.

— Я же сказал. Я рассержусь.

Марвин отвернулся и пошел прочь с тем обиженным и возмущенным выражением лица, какое бывает у мальчишек, когда кто-то усомнится в их честном слове. Кэролайн чувствовала себя, как мышь, которая спасается в мышеловке от стаи злонамеренных котов. Она уселась в кресло и зажмурилась. В ее сознании тут же всплыли все эти жуткие слова: «Дренировать, обездушить, мок, шедди, мок, шедмок, лизнуть, зевнуть, дунуть, свистнуть…» Голос безвременно усопшего мистера Баркера навязчиво шептал:

Дрожишь ты и трепещешь, словно лист, —

Надежды нет, когда звучит шедмока свист.

Кэролайн хихикнула, поджала губы и попыталась свистнуть. Что такого ужасного может заключаться в свисте? С другой стороны — тут ее пробрала дрожь, — кто бы мог подумать, каким ужасом оборачиваются такие простые действия, как лизнуть, зевнуть или, упаси господи, дунуть.

— Чем ты тут занимаешься?

Она открыла глаза. В дверях стоял Шеридан, и взгляд его был исполнен холодного презрения. Кэролайн заметила, что он слегка изменился. Его лицо приобрело тот мертвенно-бледный оттенок, которым отличались те. На подбородке у него темнела щетина, и показалось даже, что на голове — а может, это была просто игра лихорадочного воображения? — проступили бугорки прораставших рогов.

— Жду. Ужина. Или еще чего, — ответила Кэролайн.

Кроксли пробурчал что-то — или, может, прорычал? — повернулся и вышел в дверь, ведущую на кухню. Минут двадцать спустя появился Грантли, катя перед собой сервировочный столик, и Кэролайн тотчас заметила, что и в его облике произошли перемены. Волосы больше не были взбиты в высокий кок вроде вороньего гнезда, но аккуратно расчесаны по обе стороны головы, открывая заостренные уши. Два блестящих черных рога выглядели на его голове вполне уместно, если оценивать их беспристрастно. Они придавали его удлиненному лицу едва ли не благородный вид, во всяком случае, привлекали внимание к прекрасной форме черепа. Однако Кэролайн не смогла сдержать возгласа и прижала к губам судорожно стиснутые кулачки. Грантли не обратил на это внимания или вообще не заметил и, поставив на стол несколько накрытых блюд и одну тарелку, отвесил почтительный поклон:

— Мистер Кроксли приносит свои извинения, мадам, и уполномочил меня сообщить вам, что будет ужинать на кухне. Он думает, что ему будет удобнее среди своих.

Кэролайн ничего не сказала на это, будучи не в состоянии отвести взгляда от рогов, вид которых вызывал у нее глубокую тревогу. Грантли окинул опытным глазом накрытый стол и направился к двери, исполненный непоколебимого достоинства. У самой двери он помедлил и вежливо кашлянул:

— Да, еще одно небольшое дело. Мадам устраивает быть дренированной в восемь часов?

Кэролайн издала какие-то нечленораздельные звуки, закончив единственным словом: «Дренированной!» Грантли воспринял это высказывание как выражение согласия и поклонился:

— Весьма обязан, мадам. Прошу прощения за неподобающую спешку, но я нахожу, что нам совершенно необходим запас жизненной эссенции, и вклад мадам будет по достоинству оценен.

Кэролайн застонала, соскользнула со стула и скорчилась на полу. Она не почувствовала, как Грантли вернулся, поднял ее тело и усадил ее обратно на стул. Придвинув стул вплотную к столу, он удостоверился, что подобное падение не повторится.

Не оставалось ни малейшего сомнения в том, что моки — за исключением некоторых мелких недостатков — являют собой превосходный образец прислуги.

Шедди и мэдди явились за ней ровно в восемь часов.

Пара бородатых физиономий, две пары могучих рук, пара мускулистых спин. Они подняли Кэролайн из-за стола, вынесли ее из столовой и понесли по длинному коридору. Перспектива неминуемой смерти — лучшее средство для пробуждения жизненных сил, и Кэролайн полностью пришла в себя задолго до того, как ее внесли в просторную, скудно обставленную комнату.

Скудно обставленную! Длинный стол, большая оцинкованная ванна, два пластмассовых ведра, два ножа для разделки мяса, пила и резиновый шланг. Грантли надел мясницкий фартук.

— Если мадам ляжет сюда, — Грантли указал на стол, — мы приступим к делу.

Кэролайн сопротивлялась, боролась, пиналась, визжала и изо всех сил старалась вырваться из железной хватки держащих ее рук, но борьба оказалась безнадежной. Грантли взирал на все происходящее с выражением изумления на лице:

— Весьма прискорбно, что мадам не осознает необходимости сотрудничать.

Ее подтащили поближе к столу, снабженному ремнями для фиксации тела и зажимом для головы. Отвернувшись, она увидела, что у окна стоит Шеридан, грузный, высокий, еще больше похожий в этот миг на тех, и глаза у него горят от вожделения. Он хихикнул — низким, утробным смешком — и кровожадно потер руки в предвкушении удовольствия.

Кэролайн повертела головой во все стороны, но нигде не было видно ее защитника, красавца, невинного мальчика с его роковым свистом. Ее вопли оформились в слова:

— Марвин, помоги мне! Марвин…

Она уже лежала на столе и два бородатых чудовища готовили ремни, чтобы зафиксировать ее, когда дверь распахнулась — и появился он. Синие глаза тревожно расширены, полные губы чуть приоткрыты, белокурые волосы спутаны. Словно он только что поднялся с непорочного ложа. Он ничего не сказал, но вопросительно взглянул на отца.

Грантли нахмурился:

— Это тебя не касается. Когда ее дренируют, ты можешь посадить все, что останется.

— Я хочу, чтобы она помогала мне в саду, — произнес тихий голос.

Мок нахмурился еще сильнее и сердито покачал головой:

— Не всегда получаешь то, что хочешь. Надо думать и о других. Ее жизненная эссенция должна быть сцежена и упакована, так чтобы мы могли питаться всю долгую зиму. Пора тебе повзрослеть и осознать свои обязанности.

— Я хочу, чтобы она помогала мне в саду, — повторил Марвин.

— Марвин, — испробовала материнский подход мэдди, — веди себя прилично. Мы позволили тебе поиграть с тем биржевым брокером, прежде чем дренировали его, и мы не вмешивались, когда ты отрывал ноги тому торговцу недвижимостью, хотя после этого он не годился для наших целей. Но теперь пора и нам проявить твердость. Нет никакого смысла лизать эту визгливую женщину или зевать на нее, потому что в ней нет задатков монстра. Значит, ее следует дренировать, разделать и посадить в землю. Тогда — если ты правильно поведешь дело — ты сможешь собрать урожай трупатов по весне.

Марвин раскрыл ладони, сжал их в кулаки и напрягся всем телом. Он заговорил низким голосом — почти зарычал:

— От-пус-ти-те ее!

Прежде чем Грантли или кто-либо из монстров успел сказать хоть слово, Шеридан с горящими глазами рванулся вперед, стиснув громадные кулаки:

— Слушай, ты! — Он говорил, словно выплевывал слова. — Все уже решено. Разделать и дренировать. Насколько я понимаю, я не стану полностью одним из вас, пока, — тут он дернул головой в сторону Кэролайн, — ее не разделаю! Я голоден, красавчик. Голоден и жажду больше денег, больше власти, а когда я голоден, я сокрушаю все и вся на своем пути. Так что иди играй в саду, если не хочешь, чтобы тебе сделали больно.

Марвин широко раскрыл глаза, и в них появилось презрительное выражение. В то же время перед могучей, грузной фигурой Шеридана Кроксли он казался юным и беспомощным.

— Хаму следует быть поаккуратнее в выражениях, — произнес он тихо.

Кулак Шеридана обрушился юноше прямо в подбородок, и от этого удара Марвина подбросило в воздух и кинуло в противоположный конец комнаты, где он рухнул, ударившись о закрытую дверь. Та вздрогнула, мэдди вскрикнула, шедди взревел, а мок — Грантли — высказал свое неодобрение:

— Сатана всемогущий, не следовало тебе так поступать, новообретенный брат. Теперь он рассердится.

— Я уже рассердился, — возразил Шеридан. — Я чертовски рассердился.

— Да, конечно. — Грантли с растущей тревогой наблюдал за сыном. — Но рассерженная муха не идет ни в какое сравнение с разъяренным львом.

— Муха?!

— Тихо. — Грантли подождал, пока Марвин поднимется на ноги и выпрямится, стоя у двери. — Сынок, держи себя в руках. Наш новый брат понесет наказание за свой проступок, можешь не сомневаться. Так что не сердись. Пожалуйста, постарайся держать себя в руках. Он один во всем виноват, поэтому не заставляй страдать всех нас…

Марвин глубоко вдохнул, если так можно назвать судорожно громкое втягивание воздуха; грудная клетка неестественно раздалась, щеки раздулись, как белые шины. Грантли колебался всего лишь одно мгновение, затем повернулся и ринулся к единственному в комнате окну, но занял в этом забеге позорное третье место, уступив отцу и жене, которые явно мыслили в одном с ним направлении.

Нижнюю раму подняли — правда, не раньше, чем в яростной стычке было разбито стекло, — и дед-шедди успел высунуть голову и плечи из окна, когда начался свист.

Кэролайн увидела, как вышли из орбит глаза, голова откинулась назад, ладони с напряженными, растопыренными пальцами медленно развернулись, розовый язык скрутился подобно туго сжатой пружине. И раздался свист. Он зародился где-то глубоко внутри и постепенно поднимался вверх, пока не вырвался из гортани пронзительным монотонным звуком.

Надежды нет, когда звучит шедмока свист.

Несмотря на весь ужас своего положения, Кэролайн успела подумать: «Не так уж и опасно. В конце концов, что может натворить свист?» Но ее мысли приняли совсем другое направление, когда звук усилился.

Свист, точнее, визг взбирался все выше и выше, пока не достиг уровня, на котором от него дрогнули стены и лопнули остатки стекла в окне. Тогда из разинутого рта шедмока вырвался луч толщиной с карандаш. Он протянулся через комнату и ударил Шеридана прямо в основание шеи.

Верзила завопил и начал хватать воздух судорожно сведенными пальцами, но тут же рухнул поперек стола, и голова его свесилась через край. Из разинутого рта хлынула кровь и образовала лужу на полу.

Шедмок медленно двинулся вперед, свист поднялся еще тоном выше, а луч света превратился в пульсирующий белый бич, хлестнувший по скоплению тел, которые застряли в оконной раме. Марвин повел головой из стороны в сторону, и три тела задергались, задрожали, застонали и завопили. Один только Шеридан остался недвижим.

Только тогда Кэролайн сообразила, что дверь свободна. Она поползла туда, как мышь из логова занятых дракой котов, и, едва дыша, выбралась в коридор.

Входная дверь была не заперта.

Кэролайн в отчаянии бросилась бежать по подъездной дороге. Она бежала под деревьями, которые злорадно трясли обнаженными ветвями, словно насмехались над ней, оступалась в выбоинах, пригибаясь к земле, будто под тяжестью непередаваемого ужаса.

Она завернула за угол. Вот они — въездные ворота, к счастью, неохраняемые. Железная преграда отделяла нормальный повседневный мир от кошмарного царства безумия. Она бежала, повинуясь инстинкту, не осмеливаясь даже думать, на каждом шагу готовая к катастрофе.

Ворога были заперты. Толстая железная цепь, несколько раз обернутая вокруг ржавых прутьев решетки, скреплялась массивным висячим замком. Кэролайн оцарапала нежные руки о шершавое железо, когда в приступе отчаяния принялась трясти прутья ворот и безнадежно взывать:

— Помогите… Помогите!

Не успело эхо ее крика замереть, когда послышались торопливые шаги и треск кустарника и из-за деревьев появился Марвин. Прекрасный, как Адонис, гибкий, как змея, он подошел к ней, и тотчас же ужас и порыв к побегу уступили в ней место чувству рабского подчинения. Марвин сказал мягко, но с упреком:

— Почему вы убежали? Я рассердился не на вас.

— Я испугалась.

— Напрасно. Не надо бояться. Мои родители позволили мне поступить по-своему. Они всегда позволяют под конец. Теперь вы можете помогать мне в саду. Помогите мне подготовить вашего мужа для посадки. Поможете?

— Да. Да, Марвин.

— Нарезать его на части и понаблюдать, как они созревают?

— Да, Марвин.

— И вы не станете меня сердить?

— Нет, Марвин.

— Наверное, я все же когда-нибудь рассержусь на вас. Я просто не способен сдерживаться. Но потом я буду об этом ужасно сожалеть. Это должно служить вам утешением. Я всегда ужасно сожалею потом. Всегда. Потом.

Они скрылись за углом, и на короткое время над притихшими деревьями и волнистой линией холмов долины воцарилась тишина. Чуть позже в воздух, хлопая крыльями и хрипло крича, взвилась стая грачей и постепенно превратилась в летучие черные тени на фоне ненастного неба.

Кристофер Фаулер

Паучий поцелуй

Среди произведений Кристофера Фаулера можно назвать романы «Верхний мир» («Roofworld»), «Руна» («Rune»), «Кровавая невеста» («Red Bride»), «Самый мрачный день» («Darkest Day»), «Спанки» («Spanky»), «Психовилль» («Psychoville»), «Паранойя» («Disturbia»), «Сохо в темных тонах» («Soho Black»), «Калабаш» («Calabash») и такие сборники, как «Переполох в городе» («City Jitters») (в двух томах), «Бюро потерянных душ» («The Bureau of Lost Souls»), «Ножи поострее» («Sharper Knives»), «Зияющие раны» («Flesh Wounds»), «Личные демоны» («Personal Demons»), «Полная версия» («Uncut»), «Дьявол во мне» («The Devil in Me») и «Одержимый» («Demonized»).

Первый мистический роман Фаулера из серии «Брайант и Мэй» («Bryant & May»), «Темный аншлаг» («Full Dark House»), завоевал британскую премию Августа Дерлета, а также вошел в число финалистов премии «Дага» (Dagger Award) Ассоциации писателей детективного жанра (Crime Writers Association). Фаулер также получил Британскую премию фэнтези за рассказы «Рабы окладов» («Wages laves») и «Американская официантка» («American Waitress») в 1998 и 2004 годах соответственно, а его повесть «Дышать» («Breathe») удостоилась той же награды в 2005 году.

Большинство романов этого автора в настоящее время находится на различных стадиях экранизации. По рассказу «Прораб» («The Master Builder») CBS-TV сняло фильм «Глазами убийцы» («Through the Eyes of a Killer», 1992) с участием Типпи Хедрен. Картина «Левостороннее движение» («Left Hand Drive»), основанная на первом рассказе Фаулера, завоевала награду на британском фестивале короткометражных фильмов в 1993 году.

Среди последних работ Фаулера «Белый коридор» («White Corridor»), пятый (и на данный момент самый мрачный) роман из серии «Брайант и Мэй», об убийце, свирепствующем на занесенном бураном участке шоссе, и «Луна старого дьявола» («Old Devil Moon») — первый за пять лет сборник новых мистических рассказов.

«Давным-давно мне пришла в голову идея об отнюдь не милосердной форме буддизма, — говорит автор, — где, вместо того чтобы перевоплощаться в более совершенные или менее совершенные виды, мы полностью потеряем право развиваться, тогда как более простые и чистые существа получат возможность подняться до нас. В этом случае, что понятно, воцарится хаос и потребуется специальное полицейское подразделение, чтобы бороться с проблемой.

Я вообразил сериал „Полиция кармы“: машины, снующие по улицам, люди с головами мух и по-настоящему сильные девушки-муравьи. Представляете, какой простор для фантазии?

Но пока я написал всего лишь этот небольшой рассказ, хотя продолжаю считать, что из него выйдет отличный сериал».

Два трупа, полный разгром, тропа из объедков, помоев и экскрементов бежит от дома на подъездную дорожку. Джексон сдвинул на макушку бейсболку и почесал взмокший лоб:

— М-да, ночь будет долгой, парни. Уж и не знаю, как нам разгрести все это. — Он посмотрел на женщину в розовом стеганом халате и с желтыми пластмассовыми бигуди в волосах. — Спроси ее еще раз, Дули.

Действительно, зачем ему самому возиться со свидетельницей, если есть новый напарник, на которого можно перекинуть эту долбаную работенку?

Дули шагнул к перепуганной тетке и оглядел ее с ног до головы с выражением, близким к искреннему сочувствию:

— Не знаю, Мэт, может, нам стоит сперва оказать ей какую-то помощь? Она же в шоке, и потрясение вроде серьезное.

— Черт, просто спроси ее, лады?

Дули пытался выглядеть официально, что, впрочем, трудно, когда на тебе гавайская рубашка цвета пламенеющего оранжевого заката размера XXL. Оба детектива, когда их вызвали, находились не на дежурстве.

— Расскажите нам еще раз, что вы видели, мэм. Не торопитесь.

— Я уже говорила, смотрю я повтор «Американского идола», и тут — шум во дворе. Я подумала, это какой-то зверь. Прошлой осенью к нам забредал крокодил. Ну, выключила я телевизор, включила свет, и тут этот парень…

— Опишите его.

— Высокий, крупный, нет, просто жирный, около сорока. Рылся в моей помойке — вся рожа в крошках, собачьем дерьме и еще в какой-то отвратной дряни. Уставился прямо на меня, но так, словно и не видел, вроде как обкуренный или обколотый, понимаете?

— И вы говорите, он был одет…

— Это-то и есть самое странное — он был без штанов, только в футболке «Майами Долфинс»[8]. А потом он присел на корточки и наложил кучу. Прямо передо мной, на лужайке. Облегчился и двинулся к соседнему дому. Тут-то я и позвонила в «девять-один-один». И вот вам результат — пропустила конец шоу.

— Как мило, — буркнул Джексон, — рад, что уже поужинал. Скажи ей, пусть заткнется.

— Спасибо, мэм. Возможно, нам потребуется побеседовать с вами еще раз.

— Нет, не потребуется, к чертям эту гребаную идиотку, идем. — Джексон поманил пальцем своего нового партнера и фамильярно приобнял его. — Потом этот парень проходит — глянь-ка — проходит сквозь стеклянную дверь патио — бац! бум! звяк! — в дом, где спят жертвы, и выволакивает их из постели. И в ярости вроде как сцарапывает с них лица. Тут ведь даже фотографировать нечего, Дэн. А этот членосос даже не позаботился о следах или своих порезах, он просто ушел. Зубы женщины раскиданы по всей чертовой подъездной дорожке. Кровища из него наверняка так и хлестала, только никто не видел, куда он направился.

— Не думаю, что у кого-то могло возникнуть желание присмотреться внимательнее. Так ты что, хочешь приступить к розыскам до того, как сюда прибудет кто-то еще из наших?

— Будь я проклят, именно так. Пока полицейский департамент Майами стянет всех своих так называемых идиотов-экспертов, чтобы они сперва поглядели, пока то да се, а убийца тем временем будет шастать по улицам! Вот где у меня все эти важные шишки. Видишь? — Мэт Джексон показал на мерцающий свет в окнах спален точно таких же обшитых белой вагонкой домиков по ту сторону дороги. — Может, в эту самую секунду зеваки уже грузят всю эту дрянь в свои блоги. Прежде чем мы вернемся, новость уже разлетится но всему чертову Интернету. Так что стоит поторопиться.

Брызжущий кровью толстяк оставил на асфальте четкий след.

— Он, видно, и впрямь основательно порезался, — заметил Дули.

— В смысле, когда вырывал женщине зубы по одному? Вот уж точно, Дули. — Джексон поскреб волосатое пузо и подтянул сползающие шорты. Все произнесенное им было так плотно укутано во вселенскую усталость, что разматывать эти бесчисленные слои надо было с большой осторожностью. — Эй, проверь-ка это. — Он махнул фонариком в сторону алых клякс, которые сворачивали на неосвещенный пустой участок, обнесенный легкой оградой. — Я не собираюсь путаться в треклятой колючей проволоке. Эту рубашку мне купила жена. Лезь ты.

— Господи, Мэт, я, конечно, новичок здесь, но почему я должен…

— Потому что ты рыжий афро-американец с ирландским именем и потому что тебе придется маленько поработать, прежде чем я начну доверять тебе. Ну пошел, пошел. — Джексон сцепил руки в замок, смастерив ступеньку для ноги напарника.

Дули тяжело шлепнулся по ту сторону забора и побрел по следу, ведущему за олеандровый куст. Оттуда невидимый с тротуара Дули окликнул партнера:

— О черт, тебе это понравится! Он тут закопался! Сам себя похоронил!

— В смысле?

— В смысле — он в гребаной земле!

— Тогда выкорчевывай его и волоки сюда.

— Едва ли у меня получится. Лучше иди сюда и погляди.

Перелезая через забор, Джексон зацепился полой рубахи за верх изгороди и оторвал пуговицу. Подходя к Дули и его находке, он все еще ругался себе под нос. Фонарик осветил жирную голую задницу. Верхняя половина туловища парня клином втиснулась в траву и землю.

— Господи, он словно рыл себе нору головой. Берись за ногу, давай вытащим его.

Двое мужчин стиснули по лодыжке и рванули на себя. Когда все тело очутилось на поверхности, быстро выяснилось, что оно мертвее мертвого. Убийца бульдозерным ковшом вгрызся в грунт, содрав с лица мясо аж до кости, точно наждачкой, и набив рог твердым сухим компостом.

— Очередной гребаный псих, нажравшийся метамфетамина, — буркнул Джексон, отворачиваясь. — И из-за такого дерьма я пропустил последний тайм?

Следующим утром они с Дули потели под хрипатым кондиционером в их офисе в Калле Очо, пытаясь сосредоточиться на стопке форм майамского департамента полиции, требующих немедленного заполнения.

— В этом нет смысла, — жаловался Дули. — Парня знали все соседи. Он в жизни не баловался наркотиками, регулярно посещал церковь, на общественных началах выступал ресторанным критиком в местной газете — и вдруг принялся поедать собачье дерьмо и листья? Отчего человек может настолько спятить?

— Ты не учитываешь жару. И как насчет того факта, что люди вокруг то и дело слетают с катушек? Ты достаточно долго работаешь, чтобы знать, что ничего из того, с чем мы имеем дело, не имеет смысла. Помнишь, на прошлой неделе проповедник-баптист, который решил, что умеет летать, ну тот, который сиганул с крыши небоскреба AT&T?[9] Парня считали совершенно нормальным, только вот медикам пришлось соскребать его с тротуара щипцами для барбекю. Так что — кто знает?

— М-да. Происходит что-то странное, и не только из-за этого пекла. — Дули смахнул с экрана компьютера мелкую водяную пыль, рассыпаемую кондиционером. — Ага, только что поступил еще один вызов.

Они прибыли к ресторанчику «Сан-Пауло» на Третьей улице как раз вовремя, чтобы обнаружить владельца кафешки, коротышку-кубинца по имени Хасинто, стоящим посреди своей основательно разгромленной дешевой закусочной и лупцующего клиента алюминиевым стулом. Джексон знал Хасинто. Полицейский иногда обедал здесь, хотя еда и была кошмарной.

— Какого дьявола тут происходит, Хасинто? — спросил он. — Что ты сделал этому парню, отравил его?

— Он уплетал ленч и вдруг свихнулся, — объяснил Хасинто, с видимым облегчением опустив стул. — Сунул лапы в садок для рыбы и принялся скусывать головы моим лангустам.

— О'кей, теперь им займемся мы, — заявил Дули и вытащил из кобуры пистолет.

— Эй, Дэн, не принимай все так близко к сердцу, — одернул напарника Джексон. — На хрена тебе чертова писанина? Попытайся сделать ему устное предупреждение, прежде чем решишь снести парню его пустую голову.

Перед ними хлюпал носом, выдувая из ноздрей пузыри и раскачиваясь взад и вперед, тощий молодой азиат с красными глазами, в разорванной белой футболке, одной черной кроссовке и с измазанными кровью щеками — видно, поцарапался об острые панцири покусанных ракообразных. Каждые три секунды он вскрикивал, как голодная чайка.

— Ну, этот определенно обкурился, — сказал Джексон.

— Нет, — мотнул головой Хасинто, — я его знаю, мистер Юань славный парень, он школьный учитель, вот уже пять лет воспитывает моего оболтуса.

Джексон прищурился и наклонил голову к плечу, пытаясь сопоставить истекающего пеной, вопящего психа с характеристикой, данной Хасинто. Эта проблема все еще занимала его, когда мистер Юань бросился к ним. Джексон и Дули выхватили оружие, готовые дать по предупредительному выстрелу, но учитель вскочил на прилавок, воспарив над головами копов, и ринулся башкой вперед сквозь звуконепроницаемое витринное стекло ресторанчика.

— Чтоб меня! — выдохнул Джексон и кинулся по еще звенящим осколкам к пятачку, на который приземлилось окровавленное тело. — Какого дьявола у нас тут творится?

— Ты же сам говорил, когда становится жарковато, этот город сходит с ума, — откликнулся Дули.

— Вызывай медиков, я к этому парню и пальцем не притронусь. — Опустившийся на колени Джексон попытался запихать вылезшую из штанов рубашку обратно, но в последнее время он сильно поправился. — Я уже слишком стар для такого дерьма. Мне и без того приходится проводить дни, сидя в машине, в которой воняет хуже, чем в пропотевшем резиновом сапоге, и покупать тухлую жратву у уличных торговцев с именами, от которых язык сломаешь. Вон, полиция Саус-Бич набирает новых сотрудников. Хорошие деньги сулят. Почему бы мне не выхлопотать себе местечко у них? Черт меня побери, куда проще разнимать дерущихся или трахающихся на задворках баров гомиков, чем торчать тут в качестве борца с местными чокнутыми вредителями.

— Может, это только временный всплеск, — сказал Дули. — Скоро пойдет на убыль.

Черта с два. Через несколько дней дела стали гораздо хуже.

— Хочешь знать, сколько психов мы повидали за последние две недели? — спросил Джексон, швырнув остатки хот-дога в ближайшую урну. Полицейские шли к Гонконг-Центру. Температура воздуха достигла рекордных высот. Больше недели прошло с момента самоубийства мистера Юаня в забегаловке на Третьей. — Сто семь рапортов об угрожающем жизни поведении, десять случаев со смертельным исходом, и все между Бэйшор-драйв и Ай-девяносто пять. Одна женщина на Додж-Айланде прогрызла дырку в горле своего муженька, оседлала его труп и сидела, пока ее не стащила бригада врачей. А недавно на Бетховен-стрит нашли голого старикашку, сломавшего себе шею в попытке лизнуть собственные яйца.

— Да, дело не только в жаре. Кажется, я начинаю видеть здесь систему, — заявил Дули, с отвращением наблюдая, как его партнер, громко причмокивая, всасывает в себя остатки прилипшей к желтым от никотина пальцам горчицы. — Посмотри-ка сюда. — Он вытащил из заднего кармана сложенный газетный лист и развернул его. — Знаешь, прежде чем я, так сказать, вступил в ряды, я учился на натуралиста.

— В смысле — шастал повсюду в чем мать родила?

— Так поступают натуристы, они же нудисты, Мэт. Я изучал исчезающие виды насекомых. А вот что напечатали вчера в местной прессе. Какой-то парень заперся в своей квартире, разрисовал все тело черными и оранжевыми полосами, обмотался клейкой лентой и задохнулся, пытаясь высвободиться. Врач сказал, что, умирая, он издавал очень странный скрип.

— Что ты такое несешь?!

— Ладно-ладно, я понимаю, как это звучит. — Дули вскинул руки и глубоко вздохнул. — Есть такой редкий жук, почти вымерший, называется вроде горная цикада. Он черно-оранжевый. Восемь лет проводит в стадии личинки, а когда появляется из кокона, издает серию пронзительных щелчков.

— Ты утверждаешь, что тот тип возомнил себя чертовой цикадой?

Дули потупился:

— Просто заметкой навеяло, вот и все.

— Послушай-ка мой совет и оставь все это детективам, — заявил Джексон. — Мы здесь для того, чтобы подчищать дерьмо, причем в буквальном смысле, — почти все, кого нас вызывали брать, успевали, кокнув кого-нибудь, навалить кучу посреди улицы. Если ты видишь тут один почерк — флаг тебе в руки. Только я вот что скажу: нужно тебе кого-то прикончить — валяй, только, бога ради, не забывай при этом про чертов сортир.

— Может, все не так уж и скверно, — сказал Дули. — Мне нужно посоветоваться кое с кем.

— Ладно, но не забудь, что я сказал, — это не наша проблема. Пусть другие отделы разгребают свое дерьмо.

— Не беспокойся, этот парень не сыскарь, он буддист.

«М-да, похоже, неприятностей Дули не оберется», — подумал Джексон, принимая очередной вызов и следя за уходящим напарником.

А Дули отправился к Джиму Пентекосту. Когда-то они учились вместе, но дальнейшая карьера развела их в разные стороны. Сейчас Пентекост возглавлял буддийский центр, руководя им из своего стильного домика на Саус-Бич. Длинные волосы и расшитый бисером восточный халат придавали ему внешность неохиппи, но преподавал он философию Ныо-эйджа, которую даже хиппи сочли бы экстремальной. Пентекост тепло прижал Дули к широкой груди.

— Много воды утекло, приятель, — сказал он, схватил копа за руку и потащил в прохладу дома. — Хотелось бы мне думать, что ты заглянул просто по дружбе, но, полагаю, ты тут по делу?

— Типа того, — признался Дули. — Помнишь, ты посвящал меня в свои теории о взаимоотношениях человека с миром животных, о жизненном равновесии и все такое? Ты еще веришь в это?

— Больше чем когда-либо, Дэн, хотя сейчас уже слишком поздно.

— Что ты имеешь в виду?

— Черт, да ведь баланс уничтожен. Победила человеческая жадность, друг мой. Люди рвут последние неиспорченные клочки мира, лишь бы заполучить побольше денег для своих фирм.

Мужчины присели в тенистом дворике, наполненных густыми, пряными запахами.

— В будущем нас ждут войны из-за энергии, воды, религиозного контроля, — продолжил Пентекост. — Капиталисты — это же новые милитаристы. Они уничтожили естественных обитателей земли и теперь тоже должны исчезнуть. Чаша весов кармического баланса склонилась не в пользу людей. Это как с озоновым слоем — чуть только пройдена определенная точка, равновесие уже никогда, никогда больше не восстановится.

— Да, но что все это значит? — спросил Дули. — Я могу судить только по личному опыту. Мы видим столько случаев аномального поведения и не в состоянии даже начать разбираться в причинах.

— Какого именно поведения? — поинтересовался заинтригованный Пентекост.

Дули подумал минуту, а потом принялся подробно описывать все, чему был свидетелем.

Мэт Джексон толкнул дверь старого склада «Word Sport» и шагнул внутрь, в адское пекло — ангар исправно накапливал дневную жару. Его напарник на вызов не ответил, а остальные патрульные машины их участка погнали в аэропорт, где взгромоздившийся на крышу собственной «тойоты» мужчина размахивал винтовкой, угрожая снести себе голову и блокируя перекресток у Бискайн-бульвар.

Джексон шагал по коридорам, в которых чересчур щедрое освещение чередовалось с участками столь темными, что там перед глазами полицейского начинали порхать рыжие точки. На пульт поступило сообщение о голой обезумевшей женщине, влетевшей в зоомагазин, а потом скрывшейся в помещении склада. Джексон прикинул, что она вряд ли вооружена, так что двигался коп по пустынным проходам уверенно и безбоязненно. Наконец он вроде бы разглядел впереди, на границе света, качающийся взад и вперед силуэт. А девица-то молода и сложена будьте-нате, пусть и вконец спятила. «Но даже в таком виде она лучше моей старухи», — подумал Джексон.

— Эй, мисс, — окликнул он чокнутую. — Я офицер полиции, я здесь, чтобы помочь вам.

Ладонь мужчины опустилась на успокаивающе теплую рукоять пистолета. Женщина не сдвинулась с места. Джексон уже видел, что она действительно обнажена: крепкие длинные ноги, каштановые волосы, падающие на плечи глянцевой волной, узкие бедра, плоский живот, пышная грудь. «Матерь Божья, — мелькнула в голове мысль, — возможно, мне повезет, даже если она сумасшедшая». Он шагнул ближе.

— Знаете, что я вам скажу, леди, у меня выдался плохой денек. Слишком жарко, и в паху у меня зудит так, что вы и не поверите, и я не отказался бы от кружечки холодного пива. — (Она повернулась к нему, медленно, настороженно, чуть наклонив голову.) — Что скажете насчет того, чтобы выйти наружу и маленько выпить, освежиться? — с улыбкой предложил он.

После этого все должно было быть просто, но он сделал ошибку, решив, что женщина безобидна, потому что обнажена. Джексон (уже основательно возбудившийся) отвлекся лишь на секунду, однако этого оказалось достаточно — девица с немыслимой скоростью скользнула полицейскому за спину, обвила его сзади изящными, но мускулистыми руками, сдавив, точно клещами, грудную клетку так, что из легких вышибло весь кислород. Борясь за глоток воздуха, коп еще успел удивиться: откуда такая быстрота, такая силища?

Потом они опрокинулись назад, и в глазах у Джексона потемнело. «Вот дерьмо, — подумал он, — кажется, у меня чертов сердечный приступ».

Когда ему удалось повернуться, женщина, удерживая его запястья одной левой, правой зажала мужчине нос, очевидно пытаясь открыть Джексону рот. Она действовала молча, терпеливо, спокойно и весьма целеустремленно. Ее надушенные волосы хлестнули копа по потному лбу — девица придвинулась ближе, пристально изучая полицейского. Казалось, она искала в его глазах признаки узнавания — или одобрения? Затем она медленно разжала губы, и Джексон разглядел в ее гортани что-то темное — какое-то пытающееся выбраться животное. Сперва появилась одна черная лапка, тут же влипшая в толстый слой ярко-красной помады, потом вторая, потом еще. Женский рот распахнулся шире, и Джексон в немом ужасе уставился на первого из неспешной цепочки черных воронковых пауков.

— Кармический дисбаланс, — повторил Пентекост. — Я всегда говорил, что, если всех животных завтра сотрут с лица земли, насекомые выживут. Но сейчас цепь начала рваться у самой основы жизни, и даже наиболее стойкие виды насекомых гибнут. Насекомые, птицы, рыбы и звери — у всех есть душа, хотя и не такая, как у человеческих существ. Когда души людей становятся порчеными, запятнанными, неполноценными и слабыми, их могут вытеснить более чистые, больше стремящиеся выжить жизненные силы. То, что ты видишь, — начало замещающей реинкарнационной программы.

— Ты хочешь сказать, что я должен пойти к начальству и предупредить его о том, что души насекомых влезают в бездушных людей? — неуютно поежившись, спросил Дули, вспомнив женщину, убившую мужа точно так же, как самка богомола убивает — и пожирает — своего самца.

— Да, и ты ничего уже не можешь с этим поделать. — Пентекост откинулся в тень, упершись затылком в стену. — Только не на этот раз, во всяком случае.

Женщина придвинулась вплотную, прижав губы к губам Джексона, чтобы пауку, перебирающему щетинистыми черными лапками, было удобнее перекочевать в новую теплую гавань. Джексон чувствовал, как что-то щекочет его щеки, но глаза заливал пот, и коп почти ничего не видел. Насекомое отчаянно ворочалось, волосатые лапки выворачивались наружу, с трудом поддерживая налитое ядом тельце. Тарантул пытался освободиться, но сочные уста женщины не отрывались от мужских губ, так что созданию ничего не оставалось делать, как переселяться из одного рта в другой.

Паучье туловище поползло по языку Джексона. Восточно-австралийский паук оказался чертовски большим, тяжелым, раздутым — наверное, это была беременная паучиха; за ним последовал второй: женский язык толкнул его с такой силой, что отпихнутый первый, видимо от огорчения, ужалил копа в щеку — изнутри. Джексон с ужасом понял, что девица кормит его. Его затошнило, содержимое желудка взмыло к горлу, обдав шевелящуюся живую массу едкой блевотиной, но рот женщины намертво прилип к его губам. Джексон чувствовал, как барахтаются пауки, как волоски на их лапках покалывают и царапают его нёбо и гортань.

Потом их сочащиеся ядом хелицеры[10] впились в его мягкую красную плоть и начали вливать в человека смертоносную отраву.

«Кто, черт побери, поверит, что души вымирающих видов переселяются в живых людей? — думал Дули, возвратившись под безжалостно палящее солнце Саус-Бич и ловя такси. — Ха, Джексон хочет сменить работу. Может, мы сумеем убедить Главное полицейское управление учредить специальное подразделение; вспомним старую песенку „Radiohead“[11] и назовем его „Полицией кармы“. Нет, фиговый способ. Как предотвратить что-то, если не знаешь, кто станет следующим?»

Устроившись на заднем сиденье машины, он увидел ползущую по стеклу жирную, сочную муху. Прозрачные слюдяные крылышки ловили лучи заходящего майамского солнца, переливаясь всеми цветами радуги. Волоски на мушиных лайках блестели, как острия иголок. Никогда раньше Дули не замечал, насколько прекрасны эти создания.

Не раздумывая, он слизнул муху с окна и с удовольствием проглотил.

Нэнси Холдер

Кафе «Бесконечность». Весенний дождь

Нэнси Холдер опубликовала около восьмидесяти романов, многие из которых вошли в серию «Баффи — Истребительница вампиров», двухсот рассказов, эссе и статей. Писательница четырежды получала премию Брэма Стокера и трижды номинировалась на нее. Одно время Холдер являлась членом Ассоциации писателей жанра хоррор (Horror Writers Association).

Вскоре в издательстве «Babbage Press» выйдет первый сборник рассказов автора «Леди Мадонна» («Lady Madonna»).

Писательница живет в Сан-Диего со своей дочерью и соавтором Белл, двумя кошками — Снежным Вампиром (Kitten Snow Vampire) и Дэвидом (David) — и тремя крабами-отшельниками — Мистером Крабом в штанах (Mr. Crabbypants), Афиной (Athena), Кумкватом (Kumquat). Любительница поспать в свободное время, Холдер тем не менее принимает активное участие в мероприятиях скаутской группы Белл и помогает школе, где учится ее дочь.

«В Роппонги[12] на самом деле существует кафе „Бесконечность“, — поясняет писательница, — и я много раз проходила мимо него во время своего недавнего визита в Японию. Я так и не зашла внутрь, но уверена, что он ненамного отличается от того, каким я его представила.

Учась в средней школе, я жила в Йокосука[13] и с тех пор несколько раз туда возвращалась. Об уличных танцорах из Харадзюку[14] я также писала в одной из повестей в серии „Баффи“».

В парке Йойоги[15] царила весна. Шел дождь, который и не был дождем. В воздухе завис прохладный туман, тянущийся к теплу тысяч гуляющих, липнущий ко всему живому: группам девушек в черных сетчатых чулках с подвязками, стайке юношей, одетых под Джеймса Дина[16], — взбитые чубы, цепи, черные кожаные куртки. Престарелые хиппи в черных бархатных шляпах и пыльниках из «варенку». Как всегда по воскресеньям, играет самая популярная в Харадзюку уличная группа «Ойнтен-Роуз», которая не без основания гордится своим черным бас-гитаристом.

Самое лучшее в такой день — отправиться в сад ирисов императрицы, что цветет вокруг храма Мэйдзи. Если подольше постоять, спокойно глядя на рыбный пруд, то можно увидеть, как в тумане витает дух ее величества, хотя, по сути, это не туман, а мягкий весенний дождик. Но в этот день к Сатоши приставили подопечную, Бакнер-сан, американскую представительницу компании «Nippon Kokusai Sangyo», а она попросила, чтобы ей показали знаменитых уличных танцоров в Харадзюку.

Она высказала просьбу прямо, сознавая, что у вежливых японцев так не принято. Впрочем, никакой проблемы в этом не было, никто в «Ni-Koku-Sangyo» и не ожидал, что Бакнер-сан станет вести себя по-японски, в противном случае ее ни за что не наняли бы на работу. Она была их американкой, связующим звеном со Штатами, и она была нужна им именно такой — бойкой, грубоватой и не умеющей лавировать.

— Потрясающе! Великолепно! — то и дело восхищалась она, пока они бродили вдоль заблокированного бульвара.

Точно так, как это делалось каждое воскресенье, группы расположились как можно дальше друг от друга, хотя на самом деле совсем недалеко; шум стоял такой, что нельзя было услышать генераторов, от которых работали электрогитары. Сатоши ни разу не слышал гула генераторов.

Фанаты более популярных групп изобрели жесты и особую подтанцовку для сопровождения песен своих кумиров. Под гиканье и прыжки зрителей Бакнер-сан прокричала ему на ухо:

— Совсем как в «Рокки Хоррор»![17] Слышали о таком?

— О да, — вежливо ответил Сатоши. Его умиляло высокомерие, свойственное всем ее соотечественникам: она всегда предполагала в нем невежество, считая его страну изначально ущербной. На самом же деле он видел спектакль, послуживший основой фильма, в самом Лондоне и приобрел пиратский диск еще до того, как американцам стали доступны лазерные плееры. — Очень интересно.

— Обожаю Тима Карри, — сказала она, сверкнув улыбкой.

Он почувствовал усталость, но ни за что бы в этом ей не признался. Весь этот английский, все эти разговоры и вопросы. Из нее так и выплескивало любопытство. Впрочем, он не жаловался; он был рад показать ей эту удивительную токийскую достопримечательность, и ему хотелось, чтобы ей понравилась их совместная воскресная экскурсия. Сегодня ему досталась роль представителя «Ni-Koku-Sangyo», и его долг — развлекать ее. Сатоши был типичным японцем, который старательно выполняет свой долг и гордится этим.

Чуть позже он повел ее к палаткам, торгующим снедью, где купил пива и закусок из осьминожьего мяса. Когда она узнала, чем он ее угощает, то рассмеялась и сказала:

— Я ем яйца осьминога!

Сатоши тоже рассмеялся, хотя другие американцы шутили точно так же. Он не возражал. В отличие от некоторых своих коллег, он никогда не считал американский юмор оскорбительным. Он видел в американцах щенков — любопытных, непоседливых, смешных. Хотя в уме и прозорливости им нельзя было отказать. И дельцы из них получались крутые. Как мужчины, так и женщины.

— Вы верите в призраков, Бакнер-сан? — спросил он ее, когда они покончили с закусками.

— Хм. Верю ли я в призраков. — Она недоверчиво посмотрела на него. — Почему вы спрашиваете?

— Если бросить взгляд вдоль сада ирисов у святыни Мэйдзи, то можно увидеть призрака.

— Только если вы японец, — усмехнулась она. — Боюсь, я для этого слишком приземленная натура, Нагаи-сан.

— Нет. Любой может его увидеть. Потому что он там обитает. Тут не нужен особый дар или генетическая предрасположенность.

— В таком случае идемте посмотрим.

Он склонил голову:

— К сожалению, сейчас там закрыто. Но вы обязательно должны вернуться сюда еще раз, если перед отъездом у вас будет свободное время. Скажете таксисту: «Мэйдзи-дзингу».

— А как называется станция метро?

Как его все-таки восхищают американские женщины!

— «Мэйдзи-дзингу-мэи».

— Есть. — Она записала, потом нахмурилась и резко вскинула голову. — Господи, дождь припустил.

Возможно, так она намекает, что хотела бы уйти, при этом не выражая ни малейшего недовольства, что он не предупредил ее о возможном дожде, не захватил зонтиков. Или ни то ни другое; американцы все-таки думают по-другому. Возможно, эта фраза — обычное замечание о погоде.

— Отвезти вас в Роппонги? Там находится «Хард-рок-кафе».

В разговоре с боссом Сатоши, Ивасава-сан, она упомянула, что хотела бы привезти своему племяннику футболку с эмблемой токийского «Хард-рок-кафе». Ей лет под сорок, а она не замужем. Ивасава в кулуарах называл ее «Большая Мама». Сатоши находил это уморительным.

— О, «Хард-рок»! Это было бы здорово. Я хочу купить племяннику сувенир.

Очевидно, она забыла о разговоре с Ивасава. Японец никогда не забыл бы. Он или она посчитали бы вопрос решенным — раз прозвучала просьба, значит, ее выполнят в ближайшее время. И взяли бы себе на заметку — в свое время отблагодарить «Ni-Koku-Sangyo».

Они вновь прошлись но бульвару, бросив последний взгляд на группы. Дождь шел не сильнее, но стал больше походить на дождь, чем на туман. Вероятно, ребятам Харадзюку придется сложить инструменты — с электричеством шутки плохи.

Сатоши начал ловить такси, но она попросилась в метро, «если это не слишком обременительно». Так она изучит дорогу назад, если выкроит время «навестить его призрака». Сатоши согласился, настроившись исполнить любое ее желание, хотя был слегка разочарован. Пока он сопровождал американку, компания оплачивала ему все расходы, потому он предпочитал такси переполненным поездам метро.

Он показал ей, как пройти к станции, на что следует ориентироваться, и объяснил, как купить билеты. В Японии неведение не считалось позором, только отсутствие старания. Они прошли к поездам, и он объяснил, как разобраться, правильно ли выбрана ветка. Американка ловила каждое его слово с какой-то особой бесшабашной радостью. Ему стало жаль, что она никогда не познакомится с Цукиносюке. Но конечно, она с особой радостью сообщила бы ему, что в вампиров тоже не верит.

Поездка была короткой, но зато в переполненном вагоне. Сатоши помнил времена, когда японцы пялились на американцев и японские мужчины лапали американок в поездах метро, где пассажиров было как сельдей в бочке. Теперь же Токио, наряду с Лондоном и Нью-Йорком, входил в тройку самых больших городов мира, и времена примитивного поведения давно остались в прошлом.

Они поднялись наверх, на станцию «Роппонги». Дождь теперь падал, как кусочки паутины, разорвавшейся под тяжестью росы. У Сатоши сжалось в груди. Завернув за угол, где располагалась большая кофейня «Миндаль», он замедлил шаг, делая вид, что ищет, не продаются ли поблизости зонтики. Находчивые местные торговцы всегда держали запас дешевых зонтиков на случай внезапных ливней.

Люди торопливо забегали в «Миндаль», набивались битком в бело-розовый вестибюль, теснились за столиками ради чашки горячего кофе с выпечкой. Толпы весело хихикающих, прекрасно одетых юных японок. Никто в мире не одевался с таким вкусом и чувством моды, как жительницы Токио. Хотя Сатоши было почти тридцать, он тоже пока не ценился. По более весомым причинам, как он полагал, чем у Бакнер-сан.

Когда они проходили мимо окон, ярко расцвеченных розовыми перегородками, отделявшими столики один от другого, он заставил себя не смотреть на зеркальные стекла третьего этажа. И все же его воображение нарисовало изумительный древний образ, и сердце начало громко стучать, как застучало бы и у Бакнер-сан, если бы она увидела призрак императрицы. По всему его телу разлилось тепло и, как часто случалось, сосредоточилось в чреслах.

Не обращая внимания на растущее острое удовольствие, Сатоши повел свою американскую подопечную по главной улице. На полпути от этого места до Токийской башни[18] находилось «Хард-рок-кафе». Пию там подавали по восемьсот йен, примерно восемь долларов. Будет о чем поговорить, когда она вернется домой.

Он повернулся спиной к окнам, но внезапно почувствовал теплоту весеннего дождя и с трудом сдерживался, чтобы не обернуться.

Бакнер-сан дотронулась до его руки, и он чуть не вскрикнул.

— Погодите, Нагаи-сан, прошу вас. Что это за место?

Разумеется, оно привлекло ее внимание. Разве могло быть иначе? Он ответил, стараясь говорить как можно спокойнее:

— А, это. Кафе «Бесконечность».

— Какие красивые окна!

И действительно, они были прекрасны, даже в сером свете весеннего дождя: бирюзовые, изумрудные, кроваво-красные, лазурит и оникс. Ни узоров, ни особой отделки, кроме той, что служила единственной цели — соблазну, совращению, обещанию.

— Жаль, я не захватила фотоаппарата, — сказала она.

Сатоши тут же начал выискивать взглядом, где продаются не только зонтики, но и разовые фотоаппараты. Бакнер-сан даже не догадывалась, чем он занят. Она продолжала пристально разглядывать окна, не сознавая, что по лицу ее мелькают цветные блики. Гипноз. Сатоши ощутил всего лишь мимолетный укол ревности, ибо он не сомневался в своей любви. И в своем желании.

— Давайте войдем туда. — Она ткнула пальцем в сторону окон. Можно подумать, он не понял, что она имела в виду. — Мы могли бы выпить кофе.

Он улыбнулся. Если таково ее желание, они так и поступят.

— Как скажете.

— Если у вас, конечно, есть время.

Она деловито взглянула на часы. Американцы невероятно прямолинейны и при этом умудряются ставить других людей в самое неловкое положение. Но разве мог он признаться, что времени у него действительно в обрез? Теперь они настолько приблизились к кафе «Бесконечность», что он покрылся испариной. Начали гореть шрамы на шее, груди, пенисе и тестикулах.

— Не волнуйтесь, у нас полно времени.

Он жестом пригласил ее идти первой, хотя было бы разумнее, чтобы он показывал путь. Она улыбнулась, напомнив ему жизнерадостного щенка, и под его охраной направилась к простому серому лифту, выходящему прямо на улицу.

Они зашли внутрь, и он нажал кнопку третьего этажа. Двери распахнулись, и Сатоши очень вежливо вывел ее из лифта. Указателей никаких не было, хотя они приехали не в частный клуб.

— Как вы думаете, у них найдется капучино? — бросила она через плечо.

До сих пор им не удалось отыскать, где торговали капучино. У него было смутное ощущение, что по-японски оно называется как-то иначе, правда, он не знал, как именно. Подобный прецедент при иных обстоятельствах вызвал бы неловкость, но, имея дело с американкой, в компании посчитали, что им предстоит лишь решить забавную загадку.

— Возможно, найдется, — ответил он.

Не успел он открыть вращающиеся двери в стиле арт-нуво с резными деревянными цветами и травленым пастельным стеклом, как почувствовал запах крови, что и составляло для него сущность кафе «Бесконечность». Он сделал глубокий вдох и вспомнил о боли, вспомнил о ней.

Кафе «Бесконечность».

Впервые он увидел ее зимой, в пьесе кабуки, что само по себе было неслыханно: даже в ультрасовременной Японии женщины не участвовали в представлениях кабуки. Это была вотчина мужчин, мужчины играли мужчин, мужчины играли женщин, и мужчины верили, что перед ними женщины, а еще они верили, что они сами женщины, — настолько сильна была их преданность искусству, настолько силен был их талант.

Сатоши заглянул в театр кабуки, только чтобы скрыться от надвигавшегося зимнего дождя. Странный выдался день — улицы покрылись льдом, а с неба лилась влага. Казалось, капли замерзали сразу, как только долетали до земли. Сатоши был нагружен пакетами, после того как прошелся по магазинам. Дело было в Гинзе, известном торговом районе Токио, куда он выбрался, чтобы купить новый костюм по случаю получения более высокой должности. Пакетов было много, начинался час пик, вот он и решил купить всего лишь входной билет и простоять один акт кабуки, пока стихия не уляжется.

Совершенно необъяснимо почему, но в тот день в театре оказалось много свободных мест, так что Сатоши сумел устроиться с удобствами. Отодвинули занавес[19], заиграла музыка.

Чудо.

Она танцевала снежного призрака, печально скользящего по белым просторам, переливаясь белым и голубым, олицетворяя глубочайшее одиночество, существо, порожденное трагедией.

А потом она превратилась в невесту: мгновение радости! Промелькнувшая снежинка!

А потом она стала цаплей, величественной и деликатной птицей. Он увидел окрыленное воплощение верности и терпения. Птица улетела — далеко, далеко, за снега.

Театр окутала тишина, затем послышались аплодисменты, настолько оглушительные, что Сатоши решил, будто аплодируют ему, и заплакал. За сценой он попытался найти актера, названного в программке Цукиносюки. Ни никто не видел Цукиносюке ни тогда, ни впоследствии.

Сатоши вышел из театра, пошатываясь от горя, на зимний дождь. Он полюбил танцующее существо. И покупки, и назначение, и само его существование стали бессмысленными по сравнению с красотой того танца. Как никогда прежде, он осознал незыблемость традиции, достойной поклонения. Перед тем, что существовало еще до тебя, не стыдно испытывать душевный трепет.

Неудивительно, что она тоже в это верила.

Сейчас, в компании Бакнер-сан, он сидел за кованым столиком в виде листьев и эротических цветов, со стеклянной столешницей. После короткого разговора официант принес Сатоши порцию абсента и — вуаля! — то, что они в Японии называли cafe au lait[20], а в Америке считалось капучино.

— Все равно что найти Святой Грааль, — произнес Сатоши, когда официант поставил перед его подопечной чашку кофе. — Теперь можно и умереть.

Бакнер-сан зашлась громким, долгим смехом и назвала его чудаком.

Пока они потягивали свои напитки, он ничего не мог с собой поделать — то и дело кидал взгляд на двери по другую сторону зала. Ее там не было, иначе он обязательно это почувствовал бы. Просто все его тело изнывало от желания, удушья, жары.

А затем: чудо.

Угасающее солнце начало опускаться, окрасив окна в оранжевый и алый, кроваво-красный, цвет умирающих птиц. Чувственный и нарочитый, не знающий стыда, этот красный цвет превратил залы кафе «Бесконечность» в полости бьющегося сердца.

— Ой, — пробормотала Бакнер-сан, — взгляните.

Она показала на зеркало, и на секунду он запаниковал. Медленно повернул голову и увидел свое отражение. В то же мгновение понял, что не доверяет ей полностью, и устыдился этого. Впрочем, он быстро пришел в себя и ничего не сказал, ожидая, что сейчас поймет, о чем болтает Бакнер-сан.

— Я словно истекаю кровью. — Она состроила гримаску. — Ужасно выгляжу!

— Ничего подобного.

Сатоши поднес рюмку к губам и отхлебнул горькой настойки. Глотать сразу не стал, чтобы вкус подольше задержался во рту, до тех пор, пока она его не поцелует.

— Вы очень галантны. — Бакнер-сан улыбалась и поворачивала голову то в одну, то в другую сторону. — Омерзительный вид.

— Нет, чудесный. Совсем как в кабуки.

Она приняла позу, наклонила голову и скосила глаза:

— Банзай!

Она ему очень нравилась. Он даже подумывал, не поделиться ли с ней тайной, не в том смысле, чтобы рассказать ей обо всем, а пригласить поучаствовать. Но, как она уже сказала, она была слишком приземленной натурой для этого. А он был чересчур эгоистичен.

Потом стемнело.

— Боже мой, мы просидели здесь больше часа! — сказала она, взглянув на часы. — А кажется, будто только пришли. — Она допила кофе. — Мне пора. — (Сатоши проглотил последние капли абсента и жестом попросил счет.) — Нет, нет, вы оставайтесь. Я поймаю такси.

— А как же ваши футболки с эмблемой «Хард-рок»? Это займет всего несколько минут, — сказал он, и тут случилось чудо.

На него нахлынули волны удовольствия, возбуждения, желания. Кровь в жилах буквально вскипела, он покрылся испариной, чувствуя, как теплеет тело. Тепло, бесконечное тепло, растопляющее последний снег, первый бесконечный весенний дождик. Соски у него затвердели, пенис ожил, тестикулы запульсировали от семени.

— Придется купить их позже, — сказала она, задохнувшись. — Мне сегодня вечером предстоит деловой ужин.

— Тогда прошу прощения. — С его стороны было вполне естественно извиниться, он ведь даже не спросил, располагает ли она временем.

Его лоб усеяли бусинки пота, он опустил руки на колени, потому что они подрагивали. Если бы он вышел из кафе «Бесконечность» сейчас, то, вероятнее всего, упал бы на улице от головокружения.

— Я отвезу вас в отель. — Сатоши попытался подняться из-за стола.

— Ни в коем случае, я поймаю такси. — Она остановила его рукой. — Не волнуйтесь, Нагаи-сан. Я справлюсь.

Официант бесшумно подплыл к их столику из стекла и металла. Сатоши подписал счет за напитки. Действуя осторожно, он поднялся из-за стола. Во рту остался привкус абсента и крови. Шрамы ныли и горели. Он промокнул лоб носовым платком и убрал его обратно в карман.

— Право, вам не стоит беспокоиться, — уверяла его Бакнер-сан, пока они шли к лифту. — Я сяду в первое свободное такси.

Они спустились на первый этаж. Сатоши казалось, будто его тянут за пенис сквозь потолок лифта обратно в кафе «Бесконечность», в задние комнаты над кафе. Она была там. Она была там, и она ждала, его богиня голубого снега.

— Смотрите, вот оно! — воскликнула Бакнер-сан и помахала рукой.

Машина мгновенно остановилась. Сатоши бывал в Нью-Йорке много раз, но теперь, вероятно, ему больше не видеть этого шумного суетного города.

— Большое спасибо, — сказала Бакнер-сан, забираясь в такси. Сатоши улыбнулся и назвал водителю по-японски точный адрес ее отеля. — Было очень приятно с вами пообщаться. Мне действительно жаль, что приходится так спешно уезжать.

— О, это вы меня простите, — ответил Сатоши. Его английский начал ухудшаться. — Это был пустяк.

Он решил заказать в кафе «Хард-рок» несколько футболок, чтобы их прислали в ее отель. Разных размеров и двух цветов на выбор, черный или белый. Но не так много, чтобы поразить ее. Просто произвести впечатление и, возможно (если вообще возможно чем-то пронять эту бойкую американскую даму), заставить ее почувствовать себя обязанной ему, а следовательно, и «Ni-Koku-Sangyo».

— Чао! — весело прокричала она, и такси унесло ее прочь, затерявшись среди машин и зданий Роппонги.

Сатоши покачнулся, вытирая лоб, и метнулся обратно к лифту. В кабине никого не оказалось. Он привалился к стенке и на секунду прикрыл глаза, потом отыскал кнопки и нажал одну, но не на третий, а на четвертый этаж кафе «Бесконечность», где его ждала она.

Он открыл двери и увидел ее такой, какой она часто перед ним являлась: Цукиносюке, кабуки-мастер, в кимоно, белом как снег, голубом как лед, с золотистыми цаплями, чьи вышитые крылья были длинными, до пола, рукавами потрясающего одеяния. Она медленно кружилась с белым как мел лицом, словно в гриме кабуки, ее черные глаза влажно поблескивали. Волосы были собраны в длинный хвост, который облаком спускался до бедер. Рот — крошечное красное пламя. В руках она держала два белых веера, которыми помахивала, как птица крыльями. Комната была типично японской — просторной, красивой, естественной: сёдзи[21] из рисовой бумаги, татами[22] на полу. Она стояла спиной к окну в обрамлении двух ирисов, нарисованных чернилами. Незашторенные окна не скрывали черноту ночи.

— Добрый вечер, — сказал Сатоши и замер дверь.

Она молча смотрела на него. Она вообще редко говорила. Стояла и медленно помахивала веерами, словно раздувала пламя в его крови.

Он снял обувь, одежду и подошел к ней. Она провела по нему своими веерами. Он открыл рот, а она сложила щелчком один веер и протянула ему. Он зажал его зубами. Она вытянула из рукава кимоно два белых шелковых шарфа, обошла его сзади и, привязав концы шарфов к вееру, завела их за спину и снова завязала на затылке, так что он уже не мог выплюнуть веер, который заткнул ему рот вместо кляпа. Глаза его слезились, словно от дыма. Тело трепетало.

Разрез по ягодицам. Он чуть не достиг оргазма.

Разрез по нижней части тестикул. На кончике пениса выступила бусинка семени, он застонал.

Кровь сочилась по капле.

Лаская его холодными пальцами с длинными ногтями, она сделала разрез на шее.

Она пила не отрываясь, иссушая его все больше и больше, а он превращался в костер, чувствуя, как нарастает экстаз, и начиная подозревать, что именно этой ночью наступит полное насыщение. И он все громче стонал, с трудом оттягивая наступающий оргазм.

Еще одна секунда — и было бы поздно, но они все-таки успели, упали на матрас, который, как только они его коснулись, превратился в снежное поле с пробившимися сквозь снег крошечными бутонами ириса. В лунном свете ее длинные черные волосы колыхались, словно волны. Она рывком развела ноги, и Сатоши погрузился в ледяную пучину. От его пениса поднимался пар, даже не пар, а весенний туман.

Он любил ее, и он наполнял ее, слыша, как из ее груди вырывается хриплый стон. На вершине наслаждения, которого достигла и она, он достал из-под матраса кол и вдавил его между ее грудей так, что капельки крови вскипели вокруг острия. Взгляд ее обезумел от удовольствия и страха, она запрокинула голову и забилась в конвульсиях. Он надавил на кол сильнее, пронзив ее кожу. Она задохнулась и протянула руки, чтобы остановить его.

Он поймал одну руку и набросил на белое холодное запястье черный бархатный шнур. Потом продел шнур через кольцо на стене и затянул. То же самое проделал с другой рукой. Она не могла пошевельнуться и всхлипнула разок. Он прочел в ее глазах немой вопрос: «Сегодня?»

Он смотрел поверх ее волос, которые колыхались как волны и вызвали у него видения. Призраки. Потом он поднялся и подошел к телефону рядом с альковом, в котором молился своим предкам. В черной вазе стояли не ирисы — хризантемы. О стену мягко билась лента с изображением цапли.

Он вынул изо рта кляп, позвонил в «Хард-рок-кафе» и заказал футболки, сообщив им номер своей корпоративной карточки Visa. Назвал адрес отеля Бакнер-сан.

Для японца каждое действие существует само по себе и приносит удовлетворение. Он был хорошим работником «Nippon Kokusai Sangyo». Он был хорошим представителем этой компании. Он был хорошим человеком.

Теперь он будет хорошим вампиром.

— Сатоши, — прошептала она, и сердце у него сжалось, как перед приступом.

Он молча вернулся к ней. Она по-прежнему была связана и извивалась. Открыв рот, она поманила его к себе. Он накрыл ее своим телом, зажмурился и приготовился.

Огонь, огонь и боль; кровь утекала из его вен и артерий, оставляя следы ожогов. Он увидел ее белое лицо под собой, когда вновь обрел силу и овладел ею, а она все пила и пила кровь. Он не боялся и в то же время испытывал ужас.

А потом это случилось. Он сразу все понял, хотя она никогда ему не рассказывала, как это будет. Душа его поднялась в небо, как пар, и смешалась со звездами над кафе «Бесконечность». У него было ощущение, будто она рядом; они вместе парили по изумительному ночному токийскому небу, как крылья цапли, сквозь огни и облака, сквозь лунный свет и весенний дождь, падавший на зонтики и поднятые к небу лица.

Потом он оказался в саду на крыше отеля «Нью Отани», где остановилась Бакнер-сан.

Проник к ней в номер через окно. Она пошевелилась и застонала. Расслабленная после ванны, с ароматной кожей, обжигающей его ледяные пальцы. Она спала обнаженной. Сатоши скользнул по ее пылающей груди и развел ее пылающие ноги. Она слабо запротестовала — то ли во сне, то ли в смиренной покорности. Он склонился над ней. Он был очень холоден, а она такая горячая, что могла бы растопить металл. Там, где он ее касался, поднимался пар. И дым.

Потом пар, который был ею, направил его к шее Бакнер-сан. По его лицу потекли слезы и превратились в блестящие сосульки. Он наклонился и начал пить.

Наслаждение! Лава заполнила его ледяные чресла, пенис, сердце. Теплый свечной воск, кипящий мисо-суп. Купание среди дымящихся камней в горячем источнике. И удовольствие, неслыханное по своей чувственности — жесткой и мягкой, податливой и властной. Это будет его последним даром Бакнер-сан, которой он восхищался.

И она рядом, тоже насыщается, а потом делится с ним, ее руки на его теле, внутри его тела.

Наслаждение! Не подвластное воображению. Танец, обещанный ею несколько месяцев тому назад, неописуемое чудо, заставляющее его плакать.

А потом вдруг…

Он лежит на матрасе, закрыв ее тело своим, а она отстраняется от его шеи и сглатывает последние капли. Он едва способен открыть глаза.

— Так это был только сон? — шепчет он.

Она отвечает одними глазами: «А разве все это не только сон?» И Сатоши жаль всего, что осталось позади, жаль этой бесконечной секунды, которую он сейчас потеряет, жаль все прочие секунды, которые когда-то были его жизнью.

Они смотрят друг на друга.

Она шепчет, на этот раз своим настоящим голосом:

— Теперь уже скоро. Держи меня очень крепко.

Он так и делает, обнимает ее руками, обвивает ногами. С трудом борется, чтобы не закрыть глаза. Ее тоже клонит ко сну. А раньше он думал, что все это случится не во сне.

Проходят секунды. Он дремлет, прислушиваясь к дождю.

Сначала ему обожгло плечо. Он охнул и мгновенно открыл глаза. Она под ним тоже резко вдохнула, напряглась и посмотрела на него.

— Я не боюсь, — прошептал он.

Как никогда прежде, он осознал незыблемость традиции, достойной поклонения. Перед тем, что существовало еще до тебя, не стыдно испытывать душевный трепет.

— Я тоже, — сказала она. — Я тоже не боюсь.

И тогда он мгновенно вспыхнул. Пламя и дым; он услышал, как из его горла вырвался сдавленный крик, впрочем, уже не было горла. Волосы, кожа, кости, но ни капли крови. Тем временем неяркое солнце начало подниматься, окрашивая окна в оранжевый и алый, кроваво-красный, цвет умирающих птиц. Всепрощающий и терпеливый, не знающий стыда, этот красный цвет превратил комнаты над кафе «Бесконечность» в полости горящего, замирающего сердца.

А потом и ее охватило пламя, мгновение радости! Промелькнувшая снежинка!

Извиваясь, они танцевали призраков, радостно скользящих по белым просторам. Мастера кабуки, выдающиеся создания, переливаясь белым и голубым, олицетворяли глубочайшее единение, существа, порожденные триумфом.

А потом две простые цапли, величественные и деликатные птицы. Окрыленное воплощение верности и терпения. Птицы улетели — далеко, далеко, в весенний дождь, который и не был дождем, а слезами счастья, в императорский сад ирисов, где живут призраки других цапель.

Томас Лиготти

Медуза

Новый сборник рассказов Томаса Лиготти «Театр гротеска» («Teatro Grottesco») был выпущен в подарочном оформлении издательством «Durtro» в 2006 году и переиздан для широкой аудитории в «Mythos Books».

Также скоро выйдет в свет документальная книга Лиготти «Заговор против человека» («The Conspiracy Against the Human»). Она имеет подзаголовок «Ужас жизни и искусство ужаса» («The Honor of Life and the Art of Honor») и поведет читателей по темным закоулкам литературы, философии и психологии, раскрывая ключевые темы в мрачном и полном черного юмора стиле, характерном для художественных произведений Лиготти.

Завершена съемка короткометражного фильма по рассказу «Шалость» («The Frolic»), который выйдет на DVD с множеством бонусов. Вдобавок в канун Хеллоуина 2007 года, с согласия «Fox Atomic», дочерней компании «Fox Studios», на прилавках книжных магазинов появился графический роман, основанный на рассказах из сборника Лиготти 1996 года «Фабрика кошмаров» («The Nightmare Factory»).

Писатель признается, что на создание «Медузы» его подтолкнули страшные рассказы Артура Мейчена, основанные на легендах, с их зловеще обаятельными обреченными главными героями, а также пессимистические философские труды Эмиля Чорана.

I

Прежде чем выйти из комнаты, Люциан Дреглер записал в блокнот несколько разрозненных мыслей.

«Страшное, ужасное никогда не предает: оно всегда оставляет нас в состоянии, близком к просветлению. И только это жуткое внутреннее озарение позволяет нам ухватить суть мира полностью, включая все вокруг, так же как тяжелая меланхолия дает возможность без остатка овладеть самим собой.

Мы можем спрятаться от ужаса только в его сердце.

Возможно, я самый уникальный из всех визионеров, так как искал расположения Медузы — моей первой и самой старой собеседницы, не принимая во внимание всех остальных? Может, я заставил ее откликнуться на свои сладкие речи?»

Вздохнув от облегчения, что крупицы разума безопасно попали на страницу, а не остались в ненадежных закутках памяти, где они смазались бы или просто исчезли, Дреглер проскользнул в старое пальто, запер за собой дверь комнаты и, миновав несколько лестничных пролетов, вышел через черный ход своего дома. По обычному маршруту, угловатому узору улиц и переулков, он дошел до ресторана, который иногда посещал, хотя порой, желая убить время, Люциан отходил от привычного распорядка и сворачивал с дороги, делая неожиданные крюки. Сегодня его ждал старый знакомый, они не виделись давным-давно.

В помещении царил мрак, впрочем, как уже бывало прежде, но вот народу сидело гораздо больше, чем показалось Дреглеру с первого взгляда. Он остановился около двери и принялся медленно и как-то рассеянно снимать перчатки, краем глаза отмечая слабые ореолы света, струящиеся от ламп тусклого металла, которые висели на стенах так далеко друг от друга, что их лучи не соединялись между собой, вместо этого полностью растворяясь в темноте. Постепенно мрак рассеивался, обнажая скрытые им формы: сверкающий лоб с мерцающей вспышкой очков в проволочной оправе под ним; держащие сигарету унизанные кольцами пальцы, сонно лежащие на столе; ботинки сверкающей кожи, слегка повернувшиеся в сторону Дреглера, когда тот осторожно прошел внутрь помещения. На противоположной стороне зала колонна ступеньки спиралью вились на следующий этаж, больше похожий на подвешенную платформу, маленький выступающий балкон, чем на часть здания. Площадку держала клетка, сделанная из того же проволочного, хрупкого на вид материала, и что лестница. Вся конструкция напоминала какие-то кустарные леса. Дреглер медленно поднялся вверх.

— Добрый вечер, Джозеф, — сказал он человеку, сидящему перед необычно высоким и узким окном.

Взгляд Джозефа Глира ненадолго замер на перчатках, которые его собеседник бросил на стол.

— Ты носишь все те же перчатки, — отозвался он, потом поднял глаза, улыбнулся. — И то же самое пальто!

Глир встал, мужчины обменялись рукопожатием. Потом оба сели, и Джозеф, показав на пустой бокал, спросил Дреглера, по-прежнему ли тот пьет бренди. Люциан кивнул, старый знакомый заверил, что сейчас все будет, и, перегнувшись через перила, показал два пальца кому-то скрывающемуся внизу в тенях.

— Это будет просто сентиментальная беседа, Джозеф? — поинтересовался уже снявший пальто Дреглер.

— Отчасти. Подожди, пока нам не принесут напитки, тогда сможешь поздравить меня по-настоящему.

Люциан снова кивнул, рассматривая лицо Глира без каких-либо видимых признаков любопытства. Бывший коллега еще по университетским годам, Джозеф всегда питал слабость к мелкотравчатым интригам на академическом и личном поприще, к деталям ритуала и протокола, ко всему заранее сформулированному и имеющему прецедент в прошлом. Еще он любил мелкие секреты, пока в них был посвящен ограниченный круг лиц. Например, в спорах — не важно о чем, о философии или о старых фильмах, — Глир с наслаждением давал знать оппоненту, обычно в то время, когда дискуссия уже изрядно накалилась, что вполне осознанно поддерживает какую-нибудь невыносимо абсурдную точку зрения. Сознавшись в своей извращенности, он затем помогал и даже превосходил своего противника в старании разрушить свою позицию, как всем казалось, для вящей славы бесстрастного разума во всем мире. Но Дреглер прекрасно знал, чего добивался Глир. И хотя подыгрывать ему было не всегда легко, только это тайное понимание доставляло Люциану радость во время подобных умственных соревнований, так как «Ничто, нуждающееся в доводах, не стоит спора, так же как ничто, умоляющее вас верить, не стоит веры. Реальность и нереальность нежно живут бок о бок в нашем страхе, единственной „сфере“, которая действительно имеет значение».

Возможно, именно скрытность составляла основу взаимоотношений этих двух людей: напускная в случае Глира и полная со стороны Дреглера.

И вот теперь Джозеф пытался закрутить интригу, так сказать, подстегнуть интерес коллеги. Глаза Дреглера впились в высокое узкое окно, за которым голые ветки вяза призрачными движениями скручивались в лучах прожекторов, висящих высоко на противоположной стене. Но каждые несколько секунд Люциан поглядывал на Глира, черты которого совершенно не изменились: те же губы, напоминающие формой лук Купидона, рыхловатые щеки, похожие на булки, маленькие серые глазки, сейчас практически полностью похороненные в плоти лица, слишком часто искажающегося от смеха.

Женщина с двумя стаканами на пробковом подносе встала около стола. Пока Глир платил за бренди, Дреглер поднял один и лениво отсалютовал им. Официантка бросила на него короткий невыразительный взгляд. Потом она ушла, и Люциан с притворным неведением произнес:

— За твою грядущую или уже прошедшую свадьбу, какой бы она ни была.

— Надеюсь, эта любовь на всю жизнь, спасибо, Люциан.

— Это который раз у тебя, пятый?

— Четвертый, если помнишь.

— Ну да, память у меня плоха так же, как и наблюдательность. На самом деле я искал некий драгоценный предмет на твоем пальце, хотя мне следовало обратить внимание на блеск в глазах. Впрочем, в любом случае, где же обручальное кольцо?

Глир потянулся к вороту рубашки и вытащил изящную цепочку, на которой висел маленький розовый бриллиант в простой серебряной оправе.

— Новые веяния, — спокойно сказал он и засунул украшение обратно. — Современные люди должны им следовать, я так думаю, но брак все равно остается браком.

— За Средние века, — ответил Дреглер с бесстыдной усталостью в голосе.

— И людей средних лет, — откликнулся Глир.

Какое-то время мужчины сидели молча. Люциан еще раз окинул взглядом полутемное помещение, где несколько столов делили свет единственной лампочки. Большая часть скудных лучей отражалась от стены, обнажая концентрические круги узловатой древесины. Дреглер спокойно пригубил бренди и принялся ждать.

— Люциан. — Наконец Глир решил перейти к делу, неожиданно перейдя на шепот.

— Я слушаю, — уверил его Дреглер.

— Я позвал тебя сюда не только выпить за мою свадьбу. Прошел уже год, знаешь ли. Хотя вряд ли тебе это интересно.

Люциан ничего не сказал, поощрив Глира на откровения своим внимательным молчанием.

— С тех пор, — продолжил Джозеф, — мы с женой уволились из университета и отправились в путешествие по Средиземноморью. Вернулись пару дней назад. Не хочешь еще выпить? А то с этим бокалом ты разобрался довольно быстро.

— Спасибо, нет. Пожалуйста, не отвлекайся, — вежливо попросил Дреглер.

Сделав еще один глоток, Глир вздохнул:

— Люциан, я никогда не понимал твоей одержимости тем, что ты называешь Медузой. Да и, прямо скажем, мне все равно, хотя я тебе этого не говорил. Но я могу ускорить твои поиски, думаю, твоей деятельности подходит это слово, причем, хочу подчеркнуть, без каких-либо намеренных усилий с моей стороны. Тебя все еще интересует эта тема?

— Да, но у меня нет денег на путешествие в Грецию, в отличие от тебя и твоей жены. Ты это мне хотел предложить?

— Нет. Тебе даже не понадобится выезжать из города, и в этом, как ни странно, вся прелесть. Очень сложно объяснить, как я узнал то, что узнал. Подожди секунду. Вот, возьми.

Глир вытащил предмет, который, похоже, прятал где-то во тьме, положил его на стол. Дреглер воззрился на книгу. Она была переплетена в ткань цвета ржавчины, золотые буквы на корешке уже выцвели. Из оставшихся Дреглер сложил название. «Электродинамика для начинающих».

— Что это такое? — спросил он Глира.

— Что-то вроде паспорта, сама по себе она бессмысленна. Это звучит смешно — уж мне ли не знать! — но я хочу, чтобы ты отнес книгу вот в этот магазин, — пояснил Джозеф, положив визитку на обложку, — и спросил хозяина, сколько он за нее даст. Я знаю, ты ходишь по таким магазинам время от времени. Этот тебе известен?

— Так, бывал пару раз, — ответил Дреглер.

Карточка гласила: «„БРАЗЕРС БУКС“: ПРОДАЕМ РЕДКИЕ И АНТИКВАРНЫЕ КНИГИ, ПОКУПАЕМ БИБЛИОТЕКИ И КОЛЛЕКЦИИ. БОЛЬШОЙ ВЫБОР КНИГ ПО ЭЗОТЕРИКЕ И ПО ИСТОРИИ ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЫ. ПРЕДВАРИТЕЛЬНОЙ ЗАПИСИ НЕ ТРЕБУЕТСЯ. ОСНОВАТЕЛЬ И ВЛАДЕЛЕЦ — БЕНДЖАМИН БРАЗЕРС, ЧЛЕН МАНХЭТТЭНСКОГО ОБЩЕСТВА ПРОДАВЦОВ КНИГ ПО ФИЛОСОФИИ».

— Мне говорили, что владелец магазина знает тебя по твоим книгам, — добавил Глир каким-то двусмысленным тоном. — Думает, ты — настоящий философ.

Дреглер пристально посмотрел на собеседника, его длинные пальцы машинально играли с маленькой визиткой.

— Ты утверждаешь, что Медуза — это книга? — поинтересовался он.

Джозеф уставился в стол, потом перевел взгляд на старого знакомого:

— Я не сказал тебе ничего, чего не знаю наверняка. Насколько мне известно, она может быть всем, чем ты только можешь ее представить. Естественно, ты можешь принять к сведению эту неполную информацию и распоряжаться ею, как тебе заблагорассудится, ты, я уверен, так и поступишь. Если же хочешь знать больше меня, то сходи в этот магазин.

— Кто попросил тебя передать мне это? — спокойно спросил Дреглер.

— Об этом я лучше умолчу, Люциан. Не хочу, как говорится, испортить сюрприз.

— Очень хорошо, — подвел итог Дреглер, вытащил бумажник, положил в него визитку, потом встал и уже начал надевать пальто. — У тебя все? Не хочу быть грубым, но…

— С чего тебе менять свои привычки? Но мне нужно сказать тебе еще кое-что. Пожалуйста, сядь. Послушай меня. Мы знаем друг друга довольно долго, Люциан. Мне известно, как много Медуза значит для тебя. Как бы ни повернулось дело, не надо винить меня за это. Ты бы и так захотел, чтобы я все тебе рассказал. Ведь я прав, так?

Дреглер засунул книгу под мышку.

— Да, как мне кажется. Но уверен, мы еще увидимся. Спокойной ночи, Джозеф.

— Может, еще по бренди? — предложил Глир.

— Нет, спокойной ночи, — ответил Дреглер.

Отходя от стола, Люциан, к своему стыду, чуть не ударился о массивную деревянную притолоку, опасно нависавшую над выходом в темноте. Он оглянулся посмотреть, не заметил ли Глир эту неуклюжую оплошность. Всего-то один бокал! Но Джозеф смотрел в другую сторону, он не отрывал взгляда от окна, от переплетенных щупальцев вяза и мертвенно-бледного света прожекторов, застывших на противоположной стене.

Какое-то время Дреглер отсутствующе наблюдал за сгибающимися под напором ветра деревьями снаружи, прежде чем лечь на кровать, стоявшую в нескольких шагах от окна. Рядом лежала копия его первой книги, «Размышлений о Медузе». Он раскрыл ее и стал читать наугад не связанные между собой куски.

«Почитатели Медузы, включая тех, кто забивает страницы книг „озарениями“ и подобными интерпретациями, самые отвратительные граждане земли и самые многочисленные. Но знают ли они себя как таковых? Возможно, существует некий внутренний круг Медузы, но опять же, кто может заниматься изучением подобных существ достаточно долго для того, чтобы найти их, загнать и уничтожить?

Скорее всего, только мертвецы не состоят в лиге Медузы. Мы, с другой стороны, ее союзники, но всегда против своей воли. Ведь как кто-то может стать ее собеседником… и выжить?

Для людей не существует опасности увидеть Медузу. Она должна получить на это наше согласие. В действительности же проблемы возникают только у тех, кто знает, что Медуза смотрит на них и страстно желает им ответить. Есть ли лучшее определение отмеченного роком человека: это тот, у кого „есть глаза“ с собственной волей и судьбой, они видят ее.

А, быть вещью без глаз! Какое счастье родиться камнем!»

Дреглер закрыл книгу и поставил ее обратно. На той же самой переполненной полке, где кожа и ткань терлись друг о друга, стояла толстая папка, забитая разрозненными бумагами. Люциан стащил ее вниз и, улегшись на кровать, принялся изучать содержимое. С годами дело неимоверно разрослось, начавшись всего лишь с нескольких случайных заметок — вырезок, фотографий, огромного количества ссылок, которые Дреглер кодировал от руки, — и превратившись в склад адской интуиции, в свидетельство ужасающих совпадений. Предметом каждой строчки в этой нечаянной энциклопедии была сама Медуза.

Некоторые документы относились к разделу «Курьезы», включая комиксы (купленные Дреглером в аптекарском магазине), в которых она представала в образе положительной супергероини, использовавшей свои жуткие способности только при борьбе с не менее жуткими врагами в мире, давно лишенном красоты. Другие проходили под грифом «Не относящиеся к делу». Туда попала статья трех дюймов в ширину из какой-то спортивной газеты десятилетней давности, превозносившая выигравшего сезон «мистера (sic!) Медузу». Была еще и скудная пачка документов, не имевших специального ярлычка, но их Дреглер рассматривал не иначе как свидетельства «Подлинного ужаса». Особый интерес в разделе представлял большой репортаж без фотографий из какой-то британской «желтой» газеты, хроника того, как некий мужчина целый год подозревал, что в его жену периодически вселяется демон со змеиной головой. Абсурдная сценка из театра ужасов закончилась обезглавливанием женщины прямо во сне и тюремным заключением безумца.

Самой ненадежной рубрикой была та, куда отправлялась псевдоинформация, собранная из разных, не самых надежных распространителей человеческих знаний: всяких любительских «научных» журналов, бюллетеней оккультно-антропологических обществ и публикаций различных центров, изучавших все подряд. Раздел носил название «Медуза и ее проявления: свидетельства очевидцев и попытки материального объяснения». Последняя по времени статья в нем была из теософского издания, прошлый номер которого Дреглер нашел как раз в том самом «Бразерс Букс». Еще там попадались любопытные материалы, где родителем Медузы и всего живого на Земле оказывался инопланетный пришелец. Для него наш мир был чем-то вроде автостоянки или мотеля по пути к другим целям в иных галактических системах.

Все подобные проливающие свет находки Дреглер смаковал с угрюмой радостью, особенно заявления высочайших жрецов человеческого разума и души, которые все скопом низводили Медузу до проявления подсознания, где она служила образом по преимуществу романтической паники. Уникальным среди всех этих экспонатов, так лелеемых Люцианом, был один творческий выплеск человека, который, похоже, шел дорогой Дреглера и следовал за своим сердцем. «Можем ли мы избавиться, — вопрошал автор, — от той „жизненной силы“, которую символизирует Медуза? Можно ли такую энергию, если, конечно, она существует, убить, сломить? Можем ли мы выйти на арену собственного существования, как гладиаторы, топоча сапогами, с сетью и трезубцем в руках, а потом бросками и выпадами, коля и рассекая воздух лезвием, мучениями довести этого бездушного, отвратительного демона до невероятного безумия и в конце концов уничтожить его на радость своим жаждущим смерти нервам, под оглушающие душу аплодисменты?» К сожалению, эти слова были всего лишь сарказмом со стороны критика, сочинившего язвительную рецензию на «Размышления о Медузе» Дреглера, когда книга вышла из печати двадцать лет назад.

Правда, Люциан никогда не читал специально критических разборов своих книг, и, что самое невероятное и интересное, эта заметка попала к нему, как и все остальные статьи о Медузе, совершенно случайно. (Более того, произошло это у дантиста.) Хотя он много читал по предмету, ни один из материалов этой достаточно бессистемной папки не попал к нему в ходе обыкновенного исследования. Все свидетельства появились ненароком, ничего нельзя было предсказать. В общем, эта информация была даром непредвиденных обстоятельств и праздных вопросов.

Но что доказывали эти постоянно попадающиеся на глаза Дреглеру кусочки разрозненной головоломки? Ровным счетом ничего, являясь побочным эффектом его одержимости Медузой. Естественно, Люциан постоянно замечал на фоне повседневной рутины эпизодические роли любимого персонажа. Это было нормально. Но хотя «находки» рационально ничего не подтверждали, они всегда давали пищу не столько разуму Дреглера, сколько его воображению, особенно когда он рылся в этом архиве, посвященном своему старейшему предмету исследования.

Сейчас, лежа на кровати и перебирая бумажки, философ пытался опять пробудить свою фантазию. И сумел, найдя текст, переписанный им как-то в библиотеке из маленькой желтой книжечки «Вещи близкие и дальние». Цитата гласила: «В сущности устройства мира нет ничего такого, что помешало человеку увидеть дракона или грифона, горгону или единорога. Но на самом деле никто никогда не встречал женщину с волосами из змей или лошадь с рогом во лбу, хотя первобытный человек, скорее всего, наблюдал за драконами — известными науке как птеродактили — и монстрами более невероятными, чем даже грифоны. В любом случае ни одна из этих зоологических фантазий не нарушает фундаментальных основ интеллекта; геральдические и мифологические чудовища не существуют, но причин, по которым они не должны существовать, нет ни в природе вещей, ни в законах разума».

Именно в соответствии с природой вещей Дреглер решил не делать никаких выводов, пока не сможет нанести визит в некий книжный магазин.

II

Ранним вечером следующего дня, после многих сомнений и раздумий, Дреглер вошел в маленький магазин, зажатый между серым и коричневым зданиями. Две стены лавки, забитые книгами, находились друг от друга практически на расстоянии вытянутых рук. На более высокие полки можно было забраться только с помощью очень длинной лестницы, а о книгах, стоящих под потолком, похоже, уже давно забыли. Пожелтевшие номера старых журналов — «Блэквудс Мэгэзин», «Спектейтора», американского и лондонского «Меркьюри» — были навалены пухлыми беспорядочными кучами у окна, их мягкие обложки умирали под лучами солнца. Выпавшие листы забытых романов навеки пристали к пятну на полу или, свернувшись, лежали по углам. Дреглер заметил у своих ног страницу из «Второй лестницы», старого рассказа ужасов, и ощутил какое-то сардоническое сочувствие к безызвестной паре глаз, которая, предвкушая разгадку этой мистической истории, столкнется вместо финала с неожиданным тупиком. Потом его заинтересовало, сколько тысяч из этих томов уже никогда не откроют. Естественно, в их число входила и принесенная им книга по электродинамике. Он прижал ее к себе, испытывая мимолетное и совершенно абсурдное чувство защищенности. Дреглер винил Глира за этот неожиданно проникновенный ход в том, что Люциан уже считал фарсом, поставленным на широкую ногу, но спланированным довольно грубо.

Из-за низкого прилавка, находящегося в дальнем конце магазина, за ним наблюдал маленький, обрюзглый человек с очками в проволочной оправе. Когда Дреглер подошел к стойке и положил на нее книгу, продавец, Бенджамин Бразерс, предупредительно вскочил на ноги.

— Вам помочь? — спросил он. Его громкий голос чем-то напоминал одновременно подчеркнуто формальное, но такое привычное обращение старого слуги.

Философ кивнул, припомнив, как заходил сюда в прошлом году. Он положил книгу на прилавок, просто чтобы привлечь к ней внимание, и прокомментировал:

— Скорее всего, эта книга не стоит даже тех усилий, которые мне понадобились, чтобы принести ее сюда.

Мужчина вежливо улыбнулся.

— Вы правы, сэр. Старые тексты вроде этого уже никому не нужны. Сейчас там, внизу, — добавил он, махнув рукой в сторону маленькой двери, — у меня буквально тысячи таких книг. Ну и множество всяких других вещей, знаете ли. «Букселлерс Трэйд» называет мой магазин «Сокровищницей Бенни». Но, кажется, вы пришли сюда не покупать, а продавать.

— Ну, раз уж я здесь…

— Будьте как дома, доктор Дреглер, — мягко сказал Бразерс, когда Люциан направился к лестнице в подвал.

Услышав свое имя, философ остановился и, кивнув продавцу, направился вниз по ступеням.

Теперь он вспомнил об этом подвальном хранилище и о трех длинных пролетах, которые нужно было преодолеть, чтобы добраться до дна. Книжный магазин на улице был не более чем грязным маленьким чуланом по сравнению с огромным беспорядком внизу: пещерой хаоса, кучами и холмами, с разбухшими рядами полок, забитых фолиантами по какой-то с первого взгляда совершенно непонятной схеме. Это была вселенная, полностью построенная из кирпичей книг с мягкими, разлохмаченными краями. Но если Медуза — это книга, как же найти ее в таком бедламе? А если нет, то какую другую форму может принять явление, которому он все эти годы не хотел давать точного определения, чьим самым приблизительным символом до сих пор оставалась отвратительная женщина со змеями вместо волос?

Некоторое время Дреглер просто бродил среди изогнутых проходов и темных ниш подвала. Время от времени он брал с полки книгу, показавшуюся ему интересной, выдергивая ее из неразличимой массы потрепанных корешков, спасая, прежде чем годы не смешают слова с другими томами бесконечной «Сокровищницы Бенни», слив их в невнятицу бессмысленных, невидимых страниц. Открыв книгу, Люциан прислонялся плечом в поношенном пиджаке к грязным полкам. Проведя совсем немного времени в уединенном запустении подвала, он поймал себя на том, что широко зевает и неосознанно почесывается, как будто попал в какое-то уединенное убежище.

Но стоило ему осознать это ощущение безопасности, просочившееся в разум, как оно тут же исчезло. Чувство спокойного одиночества сменилось неуверенностью, инстинкты затрепетали. Ведь разве сам Люциан не писал, что «личное благополучие всего лишь раскапывает в твоей душе бездну, ждущую того, чтобы ее заполнила лавина ужаса, пустое лекало, чьи уникальные размеры однажды определят форму твоего собственного страха»?

В этой ли мысли заключалась причина или нет, но Дреглер почувствовал, что он больше не один, а возможно, никогда и не был один в этой хаотической сокровищнице, но продолжал вести себя так, словно находится здесь в полном одиночестве, прекратив только зевать и чесаться. Давным-давно Люциан понял, что легкий приступ паники скрашивает скучные моменты жизни, прибавляет им остроты, поэтому не стал разубеждать себя и отказываться от этого, возможно иллюзорного, ощущения чьего-то присутствия. Но, так или иначе, как оно часто бывает с состояниями души, зависящими от игры тонких и необъяснимых сил, настроение Дреглера или интуиция всегда претерпевали самые неожиданные метаморфозы.

И когда они переходили в иную фазу, его окружение шло практически тем же путем: он и сокровищница одновременно пересекли границу, отделяющую игривую панику от страха смерти и боли. Но оба состояния находились одинаково далеко от любого подобия логики, и одно не казалось предпочтительнее другого. («Говоря о страхе, мы должны помнить: его интенсивность никогда не служит залогом того, что опасность действительно реальна».) Поэтому теперь, когда извивающиеся коридоры книг, казалось, стали смыкаться вокруг подозрительного библиофила, полки словно распухли от своего мягкого, заплесневелого нутра, а еле слышные шарканья и тени резвились в пыли и мраке подземной сокровищницы, это все равно ровным счетом ничего не значило. Разве мог Люциан, повернув за угол, наткнуться на то, что видеть нельзя?

Вот только следующий коридор оказался западней, а не поворотом — тупиком из трех книжных полок, почти касавшихся стропил потолка. Дреглер нос к носу столкнулся со стеной, как нерадивый школьник, поставленный в угол. Он измерил взглядом высоту, словно проверив на реальность, и прикинул, возможно ли пройти преграду насквозь, преодолев иллюзию плотности. Люциан уже хотел удалиться прочь, когда что-то слегка коснулось его левого плеча. С невольной внезапностью он метнулся в эту сторону, но почувствовал такое же воздушное поглаживание уже по спине. Повернувшись против часовой стрелки на триста шестьдесят градусов, философ остановился и уставился на человека, который наблюдал за ним, стоя на том самом месте, где Дреглер находился несколько секунд назад.

Высокие каблуки позволяли женщине быть вровень с Люцианом, а шляпа, похожая на тюрбан, делала ее даже слегка выше. Складки ткани с правой стороны, для Дреглера — с левой, держала металлическая пряжка, унизанная бледно-розовыми камнями. Из-под шляпы выбивалось несколько прядей волос цвета соломы, падавших на не омраченный морщинами лоб. Люциан отметил цветные стекла очков, затем бледные губы без следа помады и, наконец, пальто с высоким воротником, спускавшееся темным элегантным цилиндром до ботинок. Женщина спокойно вытащила из кармана блокнот, оторвала верхнюю страницу и передала ее Дреглеру.

«Извините, что напугала вас», — гласила записка.

Прочитав ее, Люциан посмотрел на женщину: та легонько постучала себя по шее, дав знать о каких-то проблемах с голосом. Ларингит, предположил он, или что-то хронические? Потом еще раз изучил записку и обнаружил на ней название, адрес и телефонный номер компании по обслуживанию печей и кондиционеров. Это, естественно, ни о чем ему не говорило.

Затем незнакомка вырвала второе предварительно написанное сообщение из блокнота и положила его на ладонь Дреглера, широко, но несколько искусственно улыбаясь. (Как он сейчас хотел посмотреть в ее глаза!) Она слегка тряхнула его руку, прежде чем убрать свою, а потом бесшумно, без единого звука ушла. Вот только откуда в воздухе появился странный смрад, который философ почувствовал, когда посмотрел на записку с простыми словами: «Касательно М»?

Под кратким посланием стоял адрес и время следующего дня. Почерк был очень красивым и настолько изящным, что Люциан, пожалуй, такого никогда и не видел.

В свете прошедших нескольких дней Дреглер ожидал найти еще одну записку, когда вернется домой. И не ошибся. Она сообщала: «Дорогой Люциан, как только человек решает, что ситуация достигла последней степени смехотворности, она может стать еще хуже. Если кратко, то нас поимели! Обоих. Причем не кто иной, как моя жена и ее подруга. (Профессор антропологии с рыжими волосами, ты ее, возможно, знаешь. В любом случае она знает тебя, ну или твои сочинения.) Я тебе все объясню, но, боюсь, это случится не раньше, чем мы с женой вернемся из еще одного путешествия. (Снова любуемся островами, на этот раз в Тихом океане.)

Я счел тебя достаточно скептичным и решил: ты не пойдешь в магазин, но, когда выяснил, что тебя нет дома, испугался худшего. Надеюсь, ты не возлагал на эту затею больших надежд, хотя ты вообще никогда не отличался особым оптимизмом. В общем, в любом случае ничего страшного не произошло. Девочки рассказали мне о своей псевдонаучной мистификации, заумной шутке. Если думаешь, что тебя развели, представь себе мои чувства. Невероятно, насколько реальной мне казалась вся эта авантюра. Но если ты все-таки добрался до магазина, то уже знаешь, у розыгрыша оказалась очень слабая кульминация. Как мне сказали, весь его смысл заключался только в том, чтобы заинтересовать тебя и заставить совершить какой-нибудь нелепый поступок. Мне очень интересно, как отреагировал мистер Б. Браз., когда знаменитый автор „Размышлений о Медузе“ и других философских трактатов дал ему абсолютно бесполезный старый учебник.

Серьезно, надеюсь, это не слишком тебя смутило, и мы, все трое, просим прощения за пустую трату времени. Скоро я увижу тебя, загорелый и умиротворенный Эдемом южных морей. Обещаю, у нас есть план, как мы все это тебе возместим».

Естественно, записка принадлежала Джозефу Глиру.

Но его признание, а Дреглер понимал, что тот действительно в него верит, было таким же убедительным, как и рассказ о книжном магазине Медузы. Эта история, в которую Люциан не поверил с самого начала, зашла гораздо дальше, чем подозревал неожиданно прозревший Глир. Похоже, теперь, когда его друг успокоился после притворных объяснений, Дреглеру придется страдать от уже подлинной неизвестности. Кто бы ни стоял за мистификацией, не важно, была ли она розыгрышем или чистой правдой, он очень хорошо знал образ мыслей обоих мужчин.

Дреглер собрал все записки, полученные за день, скрепил их и положил в новый раздел массивной папки, назвав предварительно «Личные встречи с Медузой, настоящие и ложные».

III

Дом, адрес которого сообщили Дреглеру в магазине, находился не очень далеко, такой большой любитель прогулок мог и пешком дойти. Но по какой-то причине этим утром Люцианом овладела усталость, поэтому он решил поехать на такси по городу, пронизанному моросью. Развалившись на просторном заднем сиденье автомобиля, он кое-что заметил. Ему стало интересно, почему в столь пасмурный день водитель надел темные очки, в которых отражались зеркала заднего вида? Может, так он следит за своими пассажирами? И возможно, весь этот мусор на заднем сиденье — согнутый окурок на подлокотнике двери, почерневший яблочный огрызок на полу — был деталью общей картины, за которой любил наблюдать человек, сидящий за рулем?

Дреглер перебрал дюжину подобных вопросов об этой поездке, погоде, сочащейся влагой, и о городе снаружи, где зонты вырастали, словно грибы, и наконец не удовлетворился полностью испортив себе настроение. Его тревожило, что он слишком спокоен для человека, который, возможно, сегодня встретится лицом к лицу с Медузой. Люциан смотрел на эту поездку и ее цель с радостью, как на своеобразное приключение, но боялся, что такое отношение в определенном смысле доказывает его безумие. Нормальное состояние рассудка, по его мнению, заключалось или в степенности меланхолии, или в живости истерии — двух реакциях, которые «всегда и равноправно подтверждали разумное состояние духа». Все остальные были иррациональны, всего лишь симптомы праздного воображения или, наоборот, изнурительных воспоминаний. И над этими обыденными реакциями вполне законно царил только сарказм — счастье, уничтожающее видимую вселенную колкостями темной радости, экстаз разума. Любой другой образ «мистицизма» был признаком отклонения или возбуждения, ереси по отношению к очевидному.

Такси свернуло в квартал зданий из промокшего бурого песчаника и остановилось около крохотного газона, завешенного скелетными ветками двух маленьких берез. Дреглер заплатил водителю, не дождался благодарности за чаевые и быстро пошел сквозь морось к золотистому дому с черными цифрами «202» над темной дверью с медной ручкой и молоточком. Еще раз сверившись с мятым листком, извлеченным из кармана, Люциан постучал. На улице никого не было, от деревьев и тротуара струился аромат влаги.

Дверь открылась, Дреглер быстро вошел внутрь. Бедно одетый человек неопределенного возраста закрыл ее, после чего осведомился сердечным, но каким-то незапоминающимся голосом:

— Дреглер?

Философ кивнул в ответ. Спустя несколько секунд мужчина прошел мимо, взмахом руки позвав Люциана за собой. Они пересекли холл и остановились у двери, находящейся прямо под лестницей, ведущей на верхние этажи.

— Сюда, — прокомментировал провожатый, ухватившись за ручку.

Дреглер заметил у него на пальце кольцо, бледно-розовый камень и серебро металла, а также дисгармоничность между невзрачным видом мужчины и видимой дороговизной украшения. Человек открыл дверь и, не входя внутрь, щелкнул выключателем на стене.

С первого взгляда это была самая обычная кладовая, заваленная кучей разных предметов.

— Располагайтесь, как вам удобно, — сказал мужчина, жестом пригласив Дреглера проследовать внутрь. — Вы можете уйти, когда захотите. Только закройте за собой дверь.

Люциан быстрым взглядом окинул помещение и смиренно, словно самый глупый ученик в классе, спросил:

— Здесь есть что-то еще? Это оно, так? — настаивал он тихим голосом, в котором неожиданно проклюнулась гордость.

— Так, — мягким эхом откликнулся сопровождающий, медленно закрыл дверь, и Дреглер услышал звук удаляющихся по коридору шагов.

Комната представляла собой обыкновенный шкаф под лестницей, потолок наискось шел вниз там, где угловатые ступеньки с другой стороны поднимались наверх. Другие грани терялись, они сливались под простынями, принимавшими форму ламп, столов или маленьких лошадок, груды кресел-качалок, детских стульчиков и других предметов давно не использовавшейся мебели, перевязанных шлангов, мертвыми питонами свисавших со стенных крюков, звериных клеток с дверцами, висящими на одной петле, старыми банками из-под краски и скипидара, крапчатыми, как яйца, и пыльной лампой, сочившей надо всем серую дымку.

Почему-то в комнате было не множество запахов, каждый из которых рассказывал бы о своем происхождении, а царил один аромат, словно паззл, составленный из всех других: его образ был таким же темным, как тени в пещере, он корчился в дюжине направлений, стекал по стенам. Дреглер осмотрел помещение, взял какой-то предмет и тут же положил его на место, так как руки у него дрожали. Он сел на старый ящик, широко открыл глаза и стал ждать.

Потом Люциан не мог вспомнить, сколько сидел в этой комнате, хотя умудрился сохранить в памяти малейшие нюансы этого бедного событиями бодрствования, с тем чтобы впоследствии использовать их в своих вольных или невольных грезах. (Они шли в новый, крайне интересный раздел «Личные встречи с Медузой», раздел, появившийся из пространства красных форм и сотен шипящих голосов.) Дреглер убежал из комнаты в панике, когда заметил, как по его отражению в старом зеркале скользит трещина не тоньше волоса. По пути наружу у него перехватило дыхание, когда он почувствовал, что его тянут назад. Но это всего лишь нитка пальто зацепилась за косяк двери. В конце концов она оторвалась, а Люциан получил свободу, сердце его оживилось от страха.

Дреглер никогда не рассказывал друзьям, каким успешным был для него этот вечер, да и не смог бы объяснить, даже если захотел. Выполняя обещанное, они действительно возместили неловкость или неудобство, которые философ мог пережить в результате этого «книжного инцидента», как называл его Глир. Все трое организовали в честь Люциана вечеринку, а он наконец повстречал новую жену Джозефа и ее сообщницу по «мистификации». (Ему стало понятно: никто, и меньше всего он сам, не готов допустить, что произошло нечто большее.) Дреглер ненадолго остался наедине с этой женщиной в углу забитой людьми комнаты. Они имели представление о трудах друг друга, но, похоже, лично встретились впервые. Тем не менее оба согласились, что вроде бы уже знакомы, хотя не могли или не хотели доказать это.

И он, и она бывали на множестве совместных вечеринок, но найти какую-то непосредственную связь так и не сумели.

— Может, ты была моей студенткой, — предположил Дреглер.

Она улыбнулась и ответила:

— Спасибо, Люциан, но я не так молода, как ты, по-видимому, думаешь.

Потом ее кто-то толкнул сзади («Твою мать!» — отреагировала подвыпившая профессорша), и предмет, который женщина во время разговора постоянно вертела в руках, упал в бокал Дреглера. Прозрачная жидкость с пузырьками вмиг окрасилась в бледно-розовый цвет.

— Прошу прощения. Сейчас принесу другой, — смутилась преподавательница и исчезла в толпе.

Дреглер вытащил серьгу из бокала и поспешно ушел, прежде чем дама вернулась. Позже, в своей квартире, он положил украшение в маленькую коробочку, на которой написал «Сокровища Медузы».

Но доказать Люциан ничего не мог и знал об этом.

IV

Прошло не так много лет, Дреглер, как обычно, гулял но городу. С момента происшествия в книжном магазине он прибавил пару новых заголовков к своему собранию сочинений и даже завоевал преданную и любящую аудиторию читателей, которые прежде избегали его. До своего «открытия» Люциан мало интересовал научные и популярные круги, теперь же малейшая привычка, да и любое отклонение от рутинного распорядка дня в устах комментаторов превращались в «типичную черту» или «определяющую индивидуальную особенность». «Прогулки Дреглера, — утверждала одна статья, — неотъемлемы для современного разума, городские путешествия мучащегося Улисса без Итаки». Другая аннотация на обложке предлагала следующий слоган: «Самый барочный наследник безумств экзистенциализма».

Но какие бы глупости они ни говорили, его последние книги — «Букет червей», «Банкет для пауков» и «Новые размышления о Медузе» — позволили философу «захватить разум умирающего поколения и передать ему свою боль». Эти слова, довольно нехарактерные для их автора, принадлежали Джозефу Глиру. Он написал хвалебную рецензию на «Новые размышления» для философского журнала. Возможно, думал, что так сможет возродить дружбу со старым коллегой, но Дреглер на попытку Глира не откликнулся, а на частые приглашения встретиться с ним и его женой не отвечал. А что еще он мог сделать? Знал ли Джозеф или нет, но он теперь был одним из них. Дреглер тоже, но его спасительной добродетелью было понимание этого факта. Все являлось частью единого плана.

«Мы можем жить, только оставив свою „душу“ в руках Медузы, — писал Дреглер в „Новых размышлениях“. — Не важно, ангел она или горгулья. Она просто развлекает нас уродствами, отвлекает от абсолютной катастрофы, которая иначе превратила бы нас в камень. Каждый образ — всего лишь маска, прячущая неимоверно жуткое лицо, лекарство, одуряющее разум. Медуза наблюдает за тем, чтобы мы были защищены, запечатывая нам веки липкой слюной своих змей, пока их тела удлиняются, проскальзывают в наши губы, пожирая нас изнутри. Мы не должны их видеть, только в воображении, которое превращает эту картину в чарующее зрелище. И в слове, не меньше, чем в разуме, Медуза скорее притягивает нас, чем отталкивает, преследует только по эту сторону окаменелости. С другой же стороны находится непредставимое, неслыханное, то, чего не может быть, — Реальность. Именно она сдавливает наши души сотнями пальцев где-то там, возможно, в той унылой комнате, которая заставила нас забыться, месте, где мы оставили себя посреди теней и странных звуков, пока человеческий разум и слова играют, словно шаловливые, глупые щенки, с отклонениями от неизмеримой катастрофы. Чтобы избегнуть ее, нам приходится льнуть к трагедии. От ужаса можно спрятаться только в сердце ужаса».

Дреглер добрался до самой дальней точки своей ежедневной прогулки, там он обычно разворачивался и возвращался в свою квартиру. Он посмотрел на черную дверь с медной ручкой и молотком, потом окинул взглядом улицу, дома, крыльца, озаренные светом, окна в пролетах стен, безумно сиявшие в поздних сумерках. Перевел взгляд к небу, там виднелись синеватые купола уличных фонарей: опрокинутые нимбы или открытые глаза. Стал накрапывать мелкий дождь, ничего страшного, но в следующее мгновение Дреглер решил укрыться под козырьком гостеприимного песчаника.

Вскоре Люциан уже стоял перед комнатой, держа руки в карманах пальто, стараясь избежать искушения. Ничего не изменилось, заметил он, совсем ничего. Дверь никто не открывал с того самого дня, когда он закрыл ее в ту лихорадочную минуту несколько лет назад. Тому было даже доказательство, хотя Дреглер каким-то образом знал: так и будет. Длинная нить пальто все еще свисала с косяка. Вопросов, что же делать, не осталось.

Ему хватило бы быстрого взгляда сквозь трещину толщиной с руку, чтобы рискнуть, разочароваться, развеять все те обольстительные раны, которые Дреглер описывал в своем разуме и книгах, разбросав их тенями, которые, по его предположению, до сих пор жили в этой комнате. Вот только голоса. Слышал ли он тогда шипение, возвещавшее о ее присутствии, видел ли мелькающие красные формы? Люциан не отводил взгляд от руки на ручке, нежно поворачивая ее, толкая, открывая дверь, поэтому сразу увидел, как кисть озарилась розоватым сиянием восхода, а потом закатным темно-алым цветом, все больше омываясь странным свечением изнутри комнаты.

Не было нужды щелкать выключателем на стене. Он видел достаточно, так как его и так острому зрению помогало то самое треснутое зеркало, открывая глазам отраженный вход в мрачные глубины комнаты. А что виднеется там, внутри стекла? Расколотый образ, нечто разбитое нитяной бездной, из которой сочился липкий красный свет. Мужчина, нет, не мужчина, а манекен или какая-то замороженная фигура. Голый, мышцы выступили от напряжения, человек прислонился к стене хаоса, раскинув руки и заведя их за спину, словно стараясь не упасть назад. Его голова также откинута назад так сильно, что, казалось, шея сейчас сломается; глаза похоронены в хорошо запечатанных складках, двух морщинах, заменивших глазницы. А рот широко раскрылся в беззвучном крике.

Дреглер еле узнал это лицо, это обнаженное парализованное существо, которое уже почти забыл, вспоминая только как яркую фигуру речи. Как-то раз он использовал его для описания зловещего состояния своей души. Но оно перестало быть всего лишь прелестным образом воображения. Отражение придало ему шарм, сделало приемлемым для разума, так же как оно же превратило змей и ту, что носила их, в живописную картинку, не способную обращать в камень. Но зеркало не могло породить существо, не могло заставить почувствовать состояние окаменелости.

Змеи задвигались, кольцами обвиваясь вокруг лодыжек, запястий, шеи, украдкой забираясь кричащему человеку в рот, всматриваясь в лицо. Глубоко внутри стекла открылась ещё одна пара глаз цвета воды, смешанной с вином, они сверкали в темной спутанной массе. Их взгляд встретился со взглядом Дреглера, но не в зеркале. И рот кричал, но беззвучно. Наконец философ воссоединился самым жутким образом с тварью в комнате.

«Окостенел внутри камня, — услышал Люциан собственные мысли. — Где же мир, мои слова?» Больше не было мира, не осталось слов, только эта маленькая комната и два ее неразделимых обитателя. Вся остальная вселенная исчезла, да на самом деле ее и не существовало. В своем бледно-розовом сердце ужас Дреглера наконец нашел его.

Джемма Файлс

«Бедная растерянная девочка»[23]

Джемма Файлс преподает драматургию и историю канадского кинематографа в Киношколе Торонто, более десяти лет пишет кинорецензии. Была автором сценария двух серий эротического хоррор-сериала «Голод» («The Hunger»), который продержался на ТВ не очень долго, участвовала в создании сценария к фильму «Ночью» («By the Night»). В издательстве «Primebooks» вышли два сборника рассказов Файле: «Целуя падаль» («Kissing Carrion») и «Червь в каждом сердце» («The Worm in Every Heart»), в котором опубликован рассказ «Старые кости императора» («The Emperor's Old Bones»), в 1999 году удостоенный премии Международной гильдии критиков жанра хоррор (International Horror Guild Award). В 2006 году рассказ «Призрачное доказательство» («Spectral Evidence») выиграл конкурс «Chiaroscuro». В новый сборник Ричарда Чизмара «Триллеры 2» («Thrillers 2») вошла повесть Файле «Тень от пера» («Pen Umbra»). Недавно издательство «Kelp Queen Press» выпустило второй сборник стихов автора «Радиопомехи» («Dust Radio»). В настоящее время писательница работает над романом и третьим сборником рассказов. Она живет в Торонто с мужем и сыном.

«Я написала этот рассказ для журнала, но, увы, в результате его так и не опубликовали, — вспоминает Файлс, — и это было особенно обидно, потому что в том же номере должно было появиться длиннющее лестное интервью с вашей покорной слугой, выдержанное в духе: „Уважаемая Джемма, как это вы уродились такой кошмарной?“ В результате я запихнула рассказ в свой второй сборник „Червь в каждом сердце“ („The Worm in Every Heart“). С тех пор это произведение стало моим коронным номером для публичного исполнения, поскольку оно построено как развернутый сценический монолог. Хотя мои родители оба были актерами, мне редко доводилось изображать кого-то, кроме собственных персонажей… и Grand-mere[24] Тессдалью — настоящая потеха, бредовая смесь французского и английского, как это часто бывает в Канаде. Я нередко чувствую себя unе vraie Canadienne[25], и это всегда приятно, даже если не очень соответствует истине (на самом деле я родилась в том Лондоне, который в Англии, а не в Онтарио).

Что касается источников вдохновения, то их было несколько: сказки братьев Гримм, „Диковинная птица“ и „Лис“; незабываемая игра Венсана Касселя в фильме Кристофа Ганса „Братство волка“, а также множество квебекских историй о волках-оборотнях, которые я слышала или видела в детстве — на память приходит продукция Канадского национального продюсерского центра (National Film Board of Canada).

Если вы хотите узнать больше о культе Ликаона, возьмите замечательную книгу Адама Дугласа „Зверь внутри: человек, мифы и оборотни“ („The Beast Within: Man, Myths and Were-wolves“). Добавьте феминистического деконструктивизма и истории о серийных убийцах (бедная девочка напоминает мне кровавых маньяков), щепотку рассказа Танит Ли „Красны как кровь“ („Red As Blood“), перемешайте, но ни в коем случае не пейте ночью и боже сохрани — в полнолуние».

Ах ты, маленькая дрянь, как ты могла съесть плоть и выпить кровь своей собственной бабушки?

Красная Шапочка.

Традиционная неадаптированная версия

Это старая история. Как большинство историй. Всякий, кто утверждает иное, лжет или же просто не знает, что говорит.

Итак, итак…

Когда-то давным-давно, мои дорогие, в этих лесах водилось множество волков — да, даже здесь, в чащобах Верхней Канады, где свет, который едва сочится сквозь плотные кроны елей, сосен и кленов, приобретает коричневый цвет и жалит так, будто его процедили через миллионы комариных крылышек. Здесь небо заслоняют деревья, оно заткано паутиной, здесь безжалостные черные мухи так и роятся под сенью ветвей, здесь из-под ног путника на каждом шагу летит опавшая хвоя или вздымается вихрь серо-бурого, точно пепел, снега. Здесь дорогу преграждают заросли терновника и корявые ветки диких яблонь, и, как бы тихо ты ни ступал, все равно спугнешь целую стаю маленьких жаб, похожих на комочки грязи, с крошечными глазками, сверкающими, как самоцветы…

Здесь, в угрюмых и безлюдных чащах, где высоко в кроне деревьев скачут с ветки на ветку какие-то существа, но так проворно и скрытно, что их и не разглядишь. Здесь, под толстым ковром гниющей палой листвы, прели и плесени, таится настоящий ковер из праха, настоящий пир — пожелтевшие кости, перемешанные с землей.

И потому, если, идя по лесной тропе, услышишь шаги у себя за спиной, лучше всего замереть, спрятаться и переждать — как можно тише! — пока тот или те не пройдут своей дорогой, не пройдут мимо. А если увидишь что-то там, в вышине, в кронах деревьев, — что-то похожее на глаза, которые сверкают из сумерек и всматриваются вниз, то лучше всего сделать вид, будто не замечаешь их, будто искренне принимаешь за пузырьки болотного газа, хотя, по чести сказать, поблизости нет ни одного болота, если не считать болотом тонкий пруд, погребенный под поваленными кленами, — эту замерзшую грязь ты уже миновал сегодня по дороге к «Бедной растерянной девочке».

В этих лесах даже в наши дни много неведомого, такого, у чего до сих пор нет имен: деревья, чьи вершины упираются в небо, как шпили церквей, — стволы их как нельзя лучше подходят для того, чтобы выдолбить колдовское каноэ; пещеры, в которых покоятся мумифицированные останки дикарей, затравленных или умерших от непонятных болезней, — тех, кто предпочел смерть участи животного, запертого в загоне. До сих пор в сумерках над лесом разносятся голоса их разгневанных духов, сулящие страшную участь любому белому, который осмелится отбросить тень на порог их усыпальниц. Вздымающееся озеро, обрушенный собор, женщина, облаченная в платье из бересты, она идет, она шуршит по опавшей листве, рука ее прижата к груди — белая костяная рука, одно прикосновение этих мертвых пальцев ко лбу несет живому безумие, а если рука коснется спины — то и смерть…

И тем не менее вот мы сидим в тепле и уюте, сытые и довольные, торговцы, переселенцы, странники, те, кто готов отправиться еще дальше, сидим вокруг гостеприимного костра; здесь можно поесть и выпить, здесь — по очереди, по кругу — рассказывают истории, потому что именно историей и можно заплатить за ночлег. Я с радостью расскажу свою историю, если только вы согласитесь ее внимательно выслушать.

Может быть, у вас за столом уже приготовлено местечко для такой бедной старушки, как я? Что скажете, madame?[26] Что скажете, monsieur?[27] Накроете ли вы лишний прибор для бедной, голодной, бездетной старухи, mesdames et messieurs, s'il vous plait?[28]

О, не важно, не важно; сегодня я проделала долгий путь и даже думала двинуться дальше, но потом увидела вывеску этого постоялого двора, услышала, как вы веселитесь. Я еще не настолько ослабела от голода, у меня найдутся силы усесться у огня.

Когда-то давным-давно, в те далекие времена, когда… о, что это были за времена…

…жили-были две сестрицы, жили-поживали одни-одинешеньки в самой чаще леса, и не было у них ни отца, ни матери. Жили они в доме у своей бабушки, которая частенько отправлялась в долгие путешествия и оставляла сестричек одних. Но они ничуть не скучали, нет-нет, что вы. Они научились придумывать себе всякие развлечения, чтобы скоротать время.

И что, спросите вы, заставило эту обездоленную семью поселиться в такой глуши, что загнало в чащу deux gamines[29] и старуху? Почему они жили вдали от уюта, цивилизации, от всего теплого, женственного? Их право на эту землю было давним — они получили его еще до Французской революции; право на пожизненную ренту, на землю как на владение и приданое, до тех пор, пока кому-то из них не захочется отдать или продать ее, — и если это звучит скорее как проклятие, чем как награда, что ж, пусть так. Не особенно добровольное изгнание в мир, который уже не назовешь Новым Светом — по причинам, о коих не говорят или кои, по крайней мере, не произносятся.

Как их звали, messieurs?[30] Ах, да ведь наши имена так мало значат в этих пустынных и диких краях! Да и наше положение с течением времени, с ходом веков сделалось таким… зыбким. Tessdaluye, TessedaPoeil, Tete-de-l'oeil — голова соглядатая, так? Или, возможно, вкралась ошибка, которую никто так и не удосужился исправить: голова кое-кого совсем, совсем другого. L'oeil, la luce, la loup…[31]

Так оно и осталось, в конце концов: Tete-du-loup, голова волка, Волчья Голова.

Что и говорить, странная фамилия. И все же я знаю ее как… свою собственную.

Дикари, населявшие этот край, начали избегать его вскоре после того, как семья впервые появилась, чтобы вступить в права владения своей охотничьей территорией. Ибо представители этой семьи были ярыми охотниками — что мужчины, что женщины; весной ли, летом ли, зимой ли, осенью ли — в любое время года они находили себе добычу. Там, откуда они прибыли, ходили слухи, что Тессдалью ведут свой собственный календарь и даже что у них будто бы и молитвенник свой; мол, они не примкнули ни к католической, ни к протестантской церкви, а держатся особняком. Это было в те мрачные времена, когда Екатерина Медичи и ее родня вспороли Францию, как брюхо ножом, и располосовали рану так, что ей больше никогда не зажить. Возможно, в таком случае они вообще не могли считаться христианами.

По крайней мере добрыми христианами их назвать было никак нельзя.

Вы спрашиваете, где же стоял этот дом? О, совсем неподалеку отсюда. До такой степени неподалеку, что их постоянно беспокоили шум и свет из «Бедной растерянной девочки», — шум и свет долетали до них через озеро, по воде; их это беспокоило, поскольку они никогда раньше не видели постоялого двора и путешественников. Музыка, смех, грохот повозок, запряженных волами, пестрые городские наряды, мужчины и женщины пляшут, как листья на ветру. Все это было в диковинку сестрам, ведь бедняжки жили в такой глухомани, без присмотра, совсем одни!

Почему они дивились? Видите ли, эти сестрицы много чего знали, но пути человеческие были им неведомы. Они знали, как изловить кролика и как освежевать его. Умели отличать оленьи следы от лосиных. Знали, как запечь ежика в глине, так чтобы облупить его потом и добыть из-под колючей шкурки нежное мясо. Какие части тела от какого животного лучше завялить, какие засолить, а какие съесть свежими, сырыми, пока мясо еще сочится кровью, съесть прямо там, где ты его добыл.

Единственным животным, на которое они никогда не охотились, был человек. Не говоря уже о том, что они ни разу не пробовали…

…человечину.

Девочки — любопытные создания, и это было прекрасно известно их бабушке. Самой природой им суждено проявлять в юности любопытство, точно так же как когда-то, в юности, проявляла его бабушка. Поэтому, хотя старуха и подозревала, что все ее наставления и наказы внучки пропустят мимо ушей или выслушают, но соблюдать не будут, она считала своим долгом все равно огласить их.

Подите сюда, мои малютки, подите поближе. Послушайте внимательно, что я вам скажу, пока еще не ушла туда, куда должна. Мы не якшаемся с чужими, верно? Поэтому всегда ходите самыми тихими, надежными, тайными тропами, поэтому помните, что кривой, но незаметной дорожкой путь домой короче, чем прямой да протоптанной. Домой, к бабушке, туда, где дернешь за веревочку — дверь и откроется.

Может, раз ты так за них трясешься, лучше тебе остаться дома, а, старая? Вот как вы, наверное, думаете, и не без причины. Но мы не всегда вольны выбирать, как нам поступить. У меня свои привычки и инстинкты, точно так же как и у… них.

Что ты там крикнул из заднего ряда, милок? Ну-ка, повтори, repetez-vous? А, слышу, слышу, ну конечно: пригожие они были? На самые важные вопросы и отвечать надо первым делом.

Как вам сказать… Все мы знаем сказку про Беляночку и Розочку, верно? А из нее можно угадать, что одна была смуглянка, другая белянка, одна темненькая, другая белокурая. Одну даже в такой компании сочли бы красавицей, а другую…

…навряд ли.

Как раз наступила зима, и житье стало еще тяжелее. В этом негостеприимном краю зима на всех нас наваливается своей тушей, и всем нам туго приходится, верно я говорю? Ведь когда дни становятся все короче, а ночи все длиннее, и заняться-то нечем, кроме как спать. Еще можно пойти поохотиться, особенно если голод одолел, а он почти всегда одолевает.

Те, кто жил на постоялом дворе, тоже были голодны — не сомневаюсь, среди них был и кое-кто из вас, — и они пытались охотиться. Но если не знаешь окрестностей, c'est difficile[32], это не так-то просто. Девочки считали дни до бабушкиного возвращения, тревожились, и, думаю, им казалось, что без их помощи постояльцы «Бедной растерянной девочки», и мужчины и женщины, перемрут с голоду, как брошенные в берлоге медвежата, как бобрята в подледной ловушке… Девочки ведь были мягкосердечны, как и полагается девочкам. О да.

И притом они были прирожденными охотницами, с детства привыкли выслеживать и караулить добычу, ждать, пока та не попадется. Они привыкли различать путь подраненной добычи: сломанные ветки, кровь на снегу, неровные следы, оставленные существом, которое сегодня сама Природа выбрала на заклание — предназначила, благородно, как ей свойственно, — им в добычу.

День святого Стефана издавна был днем благотворительности. А потому в этот самый день сестры отправились на постоялый двор по ту сторону озера и несли с собой дары, взамен которых рассчитывали получить теплый прием. Несли они шкуры, которые сами добыли и выделали, ягоды и корешки, которые сами собрали и заготовили, а также хороший кус мяса из собственных припасов.

Как они, должно быть, улыбались, когда впереди показались эти самые двери. Взошла луна, и начался снегопад — ночь была совсем как сегодняшняя, представьте себе! Потому что тогда внутри, на постоялом дворе, тоже было светло и тепло, звучали песни, и торговцы разложили свой товар на столах, и у очага собрался разный народ, из разных краев, о которых девочки и не мечтали, — тут было на что поглядеть.

А как, должно быть, заулыбались им обитатели постоялого двора, когда вошли эти гостьи! Две девочки, и больше никого, а при них целая корзина всякой снеди, а сами держатся неловко и таращатся вокруг себя. Настоящая манна небесная.

Я тогда была далеко, mes amis[33], гнала свою добычу под низким, суровым, свинцовым небом, предвещавшим буран. И все же я уверена, что могу точно определить, в какое мгновение безрассудные поступки моих внучек завели их туда, куда им вовсе не хотелось попасть.

Вот вы, в заднем ряду, — да, вы. Я не сомневаюсь, что мою Сильвию вы посчитали пригожей, когда увидели ее. А моя Перринетта, по-щенячьи неуклюжая, в сравнении с сестрой показалась вам дурнушкой, хотя ради компании такой красотки и дурнушку потерпеть можно, верно? Когда вы напоили их грогом и джином, когда вы раззадорили их своими скрипками и наплясались с ними вдоволь, нарядили их в дешевые обноски своих шлюх, нарумянили им губы и щеки, чтобы сделать девочек более… аппетитными?

Qui, madame, c'est veritable[34]. Я точно знаю, что вы были здесь в ту ночь — если не одним из участников этого пьяного надругательства, так уж среди зачинщиков. Спрашиваете, откуда мне это известно?

Скажем, вот я наморщила нос — вот так — и почуяла, что вы, несомненно, были тогда здесь.

Единственная ошибка девочек — «грех», который обрек их на ужасную участь, — заключалась в неведении: они не знали, что человек человеку волк, что у людей сильнейшие охотятся на слабейших. Я сдуру решила уберечь их от этого знания, я тщетно надеялась, что тем самым сохраню их невинность. Как бы не так. Ровно наоборот. И я обязательно расплачусь за это, уж будьте уверены. Всему свое время.

Этот блистающий зал, этот карбункул на поле могил. Эти отравленные соты, которые так и влекут к себе бедных мушек. Это место, где путники порой просто исчезают, особенно в глухие, темные зимы, и ничего от них не остается, кроме жалких сокровищ. Да еще набитых животов за одним-другим столом.

Но уж когда вы точно удивились, так это, уверена, когда девочки — прежде увидевшие вас в подлинном виде — показались вам в своем обличье.

Когда они вырвались из гостиницы, моя Сильвия побежала через озеро, наступила лапой на тонкий ледок, провалилась и камнем пошла ко дну. Но моя бедняжка Перринетта запуталась в новом наряде, замешкалась, и вам удалось повалить ее наземь. И хотя она огрызалась на вас, и щерила зубы, и рвала вас своими когтистыми лапами, вы все равно ее застрелили. Металлический шарик попал ей в мозг. Вы распороли ее, содрали с нее волчью шкуру, под которой еще была человеческая кожа, а потом потащили то, что от нее осталось, обратно в свое логово.

Потому что и волк прекрасно годится на мясо, нужно только умеючи его разделать. Вот и получается, что на мясо годится даже бедная растерянная девочка.

Да, в самом деле, это печальная история. И хотя сдается мне, что вы не очень-то рветесь услышать ее окончание, я все равно доскажу.

Когда мы впервые пришли в эти края, в здешних лесах было полным-полно волков. Но мы извели их практически под корень, они почти исчезли. Ведь они знали нашу истинную сущность, как и дикари: мы из породы тех, кто ничем не делится и не отдаст своего даже сородичу. Поэтому, когда волки бежали из этих краев, мы стали охотиться на индейцев, а они из-за этого стали одеваться как мы и молиться нам — умолять нас, чтобы мы их не ели. Какое-то время они поклонялись нам как богам, но потом сбежали, чтобы найти себе новых богов.

Или, быть может, чтобы найти место, где нет никаких богов.

Но мы не боги и никогда ими не были. Мы Тессдалью, Волчьи Головы. Волкоголовые. Мы…

… что, друзья мои, мне непременно нужно произнести это слово вслух?

Первородный грех таких, как я, mes amis, состоит в том, что когда-то мы были людьми, которые вели себя по-звериному, и потому прокляты навеки, — нам суждено всегда быть зверями, которые помнят, что когда-то были людьми. Волки охотятся стаей, чтобы прокормиться, а не чтобы убить, — и они поборники всех этих замечательных естественных качеств: свободы, равенства, братства и верности. Но вервольф охотится не для пропитания, а ради убийства; его терзает голод, который может утолить лишь кровопролитие, лишь чья-то смерть. Вервольф будет охотиться даже на своих сородичей, на себе подобных, потому что для него кровные узы не значат почти ничего; по той же причине он способен растерзать чужую семью и родню.

Вервольфы любят мучить, пытать, играть с жертвой, они по-своему наслаждаются мрачной иронией своего непрерывного маскарада — зубастой мордой зверя под кротким лицом человека. Возможно, это происходит потому, что корни легенды о вервольфах уходят в древний миф — и обладатели классического образования его знают — миф о царе Ликаоне и его пятидесяти сыновьях. Отвратительные преступления Ликаона разгневали Зевса, и он наслал на мир потоп, чтобы очистить его и заселить новой, добродетельной расой. За насмешки над богами Ликаон и его сыновья были обращены в волков — за то, что подавали гостям человечину, за то, что разоряли свой край как последние разбойники, а не оберегали его, как подобает правителям.

А поскольку иногда имя Ликаона связывают с именем Тантала, то, возможно, нарушенное им правило было следующим: не есть детенышей, ни своих, ни чужих. Ибо тот, кто обманом или силой заставит тебя вкусить плоти детеныша, ввергает тебя во зло и разлагает не только твое тело, но и дух.

Позже, в Аркадии, возник культ, сторонники которого верили, что ежегодно один из них обречен на превращение в волка. Если он сможет прожить год, не отведав человечины, то вернет себе человеческий облик; если же нет — останется волком навеки. Но переход из человека в волка обостряет голод, превращает его в постоянный соблазн и пытку…

О да. Возможно, сейчас вы тоже ощутили его. Это совершенно особый голод, он пробирает до мозга костей, он зудит под кожей, он сводит руки и ноги, он вопиет об утолении. В крови звучит песня, взывающая к полной луне, бьется и шумит в ушах, как зловещий прибой.

Ибо все мы здесь волки, это точно. Каждый родитель, который насилует, бьет, оскорбляет свое дитя, каждый, кто хочет попробовать плоти себе подобного, — вервольф. Он хуже дикаря, потому что тот если и идет на крайность, так лишь от нужды, голодной зимой. Вы делаете это для развлечения. Вы, он, она, я, вот ты и вот ты — все мы, кто нарушает человеческий закон и обращается с другим, будто он… не совсем человек.

И этот крик, этот крик, который эхом звучит в веках: «Так нельзя, нельзя, Господь запретил это!»

Но это так, разве нет?

И все же calme-toi[35]. Чего вы испугались? Я слабая старушка, месье, разве я в силах причинить вам вред? Посмотрите на меня. Посмотрите.

Да, да, вот так.

Сидеть. Ни с места. Asseyes-vous[36], вы все, каждый из вас, прежде чем моя истинная — худшая — сущность даст о себе знать.

…Вот так-то лучше.

Ах, я вспомнила, как была когда-то резвой девочкой — точь-в-точь бедная моя Перринетта, была дурочкой, готовой рисковать по пустякам. Тогда я носила алый бархат, только алый… потому что на алом не так заметны пятна крови. Вы меня поняли.

В чем-то времена меняются, а в чем-то — нет.

Но я не виню вас в ее смерти, никого из вас — ах нет, не виню. Да и как бы я могла обвинить вас и не почувствовать себя лицемеркой? Уж кому-кому, а мне известно, как трудно устоять перед соблазном, не испробовать свежего мясца, когда оно само так и лезет в рот — особенно здесь, в этой глухомани, в этой чащобе. Здесь правит голод.

В конце концов, в свое время я ведь тоже охотилась на тех, кто слабее, нападала со спины. Я тоже следовала за путешественниками, выслеживала странствующие семьи и пользовалась их любовью друг к другу как приманкой: если пропадал один, остальные пускались на поиски, прямиком ко мне в пасть. У меня тоже в подвале полным-полно обглоданных костей.

И все же я сделаю вам подарок, дамы и господа, гости «Бедной растерянной девочки». Да, щедрый подарок, совершенно бесплатно. Вервольфа, то есть волка с человечьими руками, лучше не съесть, а сжечь. И причин тому несколько.

Вы убили одну из моих внучек и съели другую. Но я не завидую вам. Поступив так, вы обрекли себя на вечный голод, который будет грызть вас изнутри, — голод, который постоянно терзает нас, меня и весь мой род, долгие-долгие годы. Голод, который был с нами всегда, еще до того, как мы переселились в эти края. В каком-то смысле вы стали моими детьми, моими сородичами. Вы тоже Тессдалью, Волкоголовые, — по натуре, если не по фамилии. А разве я могу обидеть сородичей?

Ну… запросто. Я ведь уже объяснила, что вервольфам это раз плюнуть.

Так или иначе, но сейчас я почему-то расщедрилась. Что-то на меня такое накатило. Я восхищаюсь вами, как охотник охотниками. Как вы ловко все подстроили — этот постоялый двор, где двери всегда нараспашку, эта волчья яма, замаскированная гостеприимством. Этот чудный новый трюк — накормить добычу досыта, позволить поросятам наесться до отвала, а уж потом… Не иссякает поток путешественников, которые останавливаются здесь, намереваясь отправиться дальше, но бесследно исчезают. Только и остается что следы на снегу, но и их заносит еще до следующего восхода луны, да еще шорох лап где-то неподалеку, в кустарнике. Шорох мягких лап, крадущихся следом. Остаются на снегу твердые, плотные катышки какого-то зверя, который явно питается только мясом.

О да, замечательно, саinarche, absolutement[37]. Са ira[38].

Но никогда не забывайте, на чьем страдании вы живете.

Я последняя в своем роду, я альфа и омега, начало и конец. И вы придете по первому моему зову, послушаетесь моего приказа, потому что я…

…а, как это называется?

«Вожак стаи», вот как.

Если хотите, можете даже называть меня бабушкой.

Сидней Баундс

Старый рынок

Плодовитый британский писатель Сидней Баундс в 1937 году вступил в Ассоциацию научной фантастики (Science Fiction Association), где познакомился с Артуром Кларком, Уильямом Темплом и Джоном Кристофером (Сэмом Йоудом).

Во время Второй мировой войны Сидней Баундс основал общество любителей научной фантастики, известное как «Cosmos Club», и ранняя проза писателя публиковалась преимущественно в любительском клубном журнале «Cosmic Cuts». Хотя первое из купленных профессиональным изданием произведений Баундса так никогда и не было напечатано, в конце 1940-х годов он регулярно писал захватывающие рассказы для журналов издательства «Utopia Press».

Писатель часто выпускал свои работы под псевдонимами, в частности, когда сотрудничал с такими научно-фантастическими журналами, как «Tales of Tomorrow», «Worlds of Fantasy», «New Worlds Science Fiction», «Other Worlds Science Stories», «Fantastic Universe» и другими. Когда популярность литературных журналов снизилась, Баундс стал публиковать свои произведения в различных антологиях: «Новая НФ» («New Writings in SF»), «Великие рассказы о призраках» («The Fontana Book of Great Ghost Stories»), «Великие ужастики» («The Fontana Book of Great Horror Stories»), «Монстры» («The Armada Monster Book») и «Призраки» («The Armada Ghost Book»). Рассказ «Цирк» («Circus») послужил основой сценария одной из серий телесериала «Сказки темной стороны» («Tales of the Darkside» 1986), режиссер Джордж Ромеро.

В дальнейшем произведения Баундса печатались в антологиях: «Страшные истории из космоса» («Tales of Terror from Outег Space»), «Страшные истории при свете газовой лампы» («Gaslight Tales of Terror»), «Страшилки» («Frighteners»), «Не выходите no ночам» («Keep Out the Night»), «Вампиры» («The Mammoth Book of Vampires»), «Новые ужастики» («The Mammoth Book of New Terror»), «Великие рассказы о призраках» («Great Ghost Stories»), «Истории, леденящие кровь» («Tales to Freeze the Blood»), а также в серии книг Филипа Харботтла «Приключения в жанре фэнтези» («Fantasy Adtvntore»). В 2002 году Харботтл составил первые сборник работ писателя для издательства «Cosmos Books»: «Сидней Баундс. Лучшее. „Странный портрет“ и другие рассказы» («The Best of Sydney J. Bounds: Strange Portrait and Other Stories») и «Сидней Баундс. Лучшее. Заблудившийся корабль и другие рассказы» («The Best of Sydney J. Bounds: The Wayward Ship and Other Stories»).

Сидней Баундс умер в ноябре 2006 года. Рассказ «Старый рынок» — одно из последних его произведений.

Джимми тщетно пытался освободиться — тяжелая цепь, которой его приковали к столбу на рыночной площади, ни в какую не поддавалась. Прочные звенья не разомкнуть, Огромный замок не взломать. Джимми в отчаянии стукнул цепью о мостовую — раздался оглушительный грохот. Потом парень поднял голову и посмотрел на башенные часы — было десять минут четвертого. Он просидел на цепи уже больше двух часов. Как же все-таки злобно над ним подшутили!

Полная луна медленно плыла над пустынной рыночной площадью: в серебристом свете то появлялись, то исчезали какие-то странные тени. Легкий ветер немного поиграл опавшими листьями, потом нашел где-то пакет и принялся им шуршать, а когда надоело, подобрался к мальчику и дунул на него ночной прохладой. «Хорошо, хоть дождя нет, — думал Джимми, дрожа от озноба всем своим тщедушным телом. — Да и зима, к счастью, еще не скоро».

С тех пор как его посадили тут на цепь, площадь оставалась совсем безлюдной: только бездомный рыжий кот однажды нарушил его одиночество. Набравшись храбрости, бродяга подошел к мальчику, понюхал его ботинки и отправился дальше по своим делам. Летом, пожалуй, у Джимми было бы больше шансов обратиться к кому-нибудь за помощью: мимо наверняка прошла бы какая-нибудь парочка влюбленных, которые могли бы его освободить. Осенними ночами людям не до прогулок. Странно, однако, другое: обычно центр города по ночам патрулировали полицейские — они охраняли магазины, рестораны, банки, — сегодня почему-то стражей порядка тоже не было видно.

Джимми растерянно озирался, смотрел на закрытые ставнями витрины и темные окна лавок и ресторанов, окружавших рыночную площадь. Бедолага знал, что ему предстоит просидеть на цепи еще несколько часов, прежде чем проснется рабочий люд и первые посетители придут завтракать вон в то кафе на углу.

Мальчику вдруг почему-то стало страшно. Он сидел на холодной мостовой, один, в темноте, на цепи, и ему казалось, что его все предали. Больше всего на свете несчастный теперь хотел одного: пережить эту ночь. Как он мог быть настолько глуп, чтобы думать, будто нравится Мэри!

В центре площади стоял старинный особняк, в котором размещалась администрация рынка, — там всем заправлял мистер Клэй. Сейчас здание выглядело каким-то призрачным и зловещим. Джимми вдруг увидел на фасаде дома, под самой крышей, просторную нишу, из темноты которой глядела на рыночную площадь скульптура неведомого существа.

Мальчик никогда раньше не замечал ее. Впрочем, ничего удивительного: зачем бы ему понадобилось глазеть на эту дурацкую статую? Что в ней хорошего? Пыльная, грязная, вся в трещинах — кому такая вообще нужна? Зато теперь ему представилась возможность вдоволь наглядеться на это страшилище: человекообразное, с тощим туловищем, обернутым в темные перепончатые крылья, и свиным рылом. Единственный немигающий глаз монстра сейчас, кажется, смотрел прямо на Джимми. Мальчик вздрогнул.

О ужас! Неужели эта тварь зашевелилась? Нет, не может быть! Привидится же такое со страху!..

Наполеон Джимсон от природы был трусоват. Едва почуяв опасность, он давал деру — длинные тощие ноги обычно не подводили хозяина и успешно выносили его из всяких передряг.

Когда Наполеон был маленький, он бегал быстрее всех во дворе, так что никто из обидчиков не мог его догнать. В искусстве ретироваться и путать следы ему не было равных. Особенно часто мальчику доставалось из-за странного имени. Он всей душой ненавидел свое дурацкое имя и не мог простить мать за то, что она его так назвала. Впрочем, матери прощения и не требовалось: малыш ее почти не помнил. Она оставила сына вскоре после того, как ее оставил его отец.

Соседские дети, все как один, были жестоки с Наполеоном. И откуда только берется такая черствость в крохотных существах? Помнится, даже те из них, кого мальчик не считал своими врагами, присоединялись к общему хору голосов, распевавших злую дразнилку:

Наполеон, Наполеон,

Худой, как мышь, тупой, как слон,

За две монетки и батон

Хоть дьяволу продастся он!

А Наполеон мечтал о тихой спокойной жизни, хотел, чтобы его оставили наконец в покое. И вот как все обернулось! На этот раз ему даже сбежать не удалось…

Стрелки часов кое-как добрались до четверти четвертого. Как долго тянется ночь! Ветер усилился, заколыхал ветви деревьев — воздух наполнился ароматом перезрелых яблок.

Джимми от нечего делать рассматривал рыночные прилавки и дома, теснившиеся по краю площади: старинные особняки вперемежку с совсем новыми зданиями. Его внимание на некоторое время привлекла изящная арка между пабом и пиццерией. Вдруг в ее темном проеме мелькнула какая-то тень: не иначе, крыса юркнула в подворотню.

Мальчик еще раз попытался освободиться. На этот раз без особой надежды. Клэй приковал его на совесть: наручники впились в тонкие запястья и причиняли сильную боль при каждом рывке. Тяжеленная цепь дважды обвивалась вокруг столба. Она была не слишком длинной, так что отойти далеко пленник не мог.

Раздался бой часов на башне. Джимми вдруг почувствовал на себе леденящий взгляд статуи — и окаменел от ужаса. Парень едва нашел в себе силы посмотреть на страшилище. Темная фигура шагнула из ниши на карниз, тяжело качнулись огромные перепончатые крылья. Мальчик на миг зажмурился, а когда открыл глаза, вокруг было совсем темно: набежавшее облако закрыло луну, не позволив Джимми увидеть то, чего просто не могло быть.

Несчастный пленник замер: от одной мысли о том, что вот-вот над его головой может раздаться шум огромных крыльев, мальчика била дрожь.

Когда луна снова вышла из-за облаков, Джимми увидел, что ниша действительно пуста. Над площадью широкими кругами носилось безобразное крылатое чудовище. Мальчик закричал от ужаса, и, видимо услышав его вопль, монстр изменил траекторию полета и двинулся в его направлении. Страшилище все приближалось, росло буквально на глазах…

Когда жить в родном городе стало совсем невыносимо, Наполеон на попутках добрался до Лондона и стал еще одним жителем столичных трущоб. Здесь он всем говорил, что его зовут Джимми. Той зимой, помнится, его приютили какие-то бродяги.

Джимми был довольно трудолюбив, но найти постоянную работу в городе оказалось не так-то просто. Он в основном занимался тем, что присматривал возле паба за повозками и тележками, пока их владельцы пили пиво. За это смышленого мальчугана кормили: разными пирожками и конфетами, — малыш был сам не свой до шоколада.

Простые бродяги его не обижали, считали своим, зато ему не давали покоя всякие пьяницы, извращенцы и наркоманы. А опаснее всех были уличные грабители.

Как-то вечером трое таких головорезов напали на мальчика в торговом квартале:

— Давай-ка, Джим, поделись парочкой фунтов со своими давнишними приятелями!

Они стали медленно наступать, в свете фонаря блеснуло лезвие ножа — парень ловко увернулся и побежал. Длинные ноги, как всегда, не подвели.

Когда пришла весна, Джимми уехал из Лондона — решил поселиться где-нибудь на юге, подальше от столицы…

Черная громадина спикировала на землю в нескольких ярдах от прикованного к столбу пленника. Приземление оказалось невероятно легким, словно чудище было полым изнутри. Свернув крылья, страшилище замерло, уставившись на Джимми. Того колотила дрожь.

Огромная чешуйчатая тварь, кто бы она ни была, выглядела ужасно, а пристальный взгляд ее единственного глаза, казалось, навек пригвоздил мальчика к земле. От бестии пахло, как из той выгребной ямы, в которую Джимми однажды чуть не свалился. Несчастный не мог поверить собственным глазам: неужели перед ним действительно статуя? Доказательством тому, впрочем, служили пятна птичьего помета, густо покрывавшие чешую чудища.

Страшилище двинулось в сторону пленника, тяжело переваливаясь на коротких кривых лапах. Раздался скрежет когтей о булыжную мостовую. Тварь неумолимо приближалась, поводя из стороны в сторону свиным рылом, — должно быть, принюхивалась.

Невероятность происходящего усиливала страх. Джимми попытался было убедить себя, что все это дурацкий розыгрыш, что эта кошмарная одноглазая морда всего лишь маска, но у него как-то не очень получилось в это поверить. Охваченный ужасом, несчастный в отчаянии изо всех сил рвал обеими руками цепь, которой был прикован к столбу. Наручники впивались в запястья, но он не чувствовал боли, не замечал, что разодрал руки в кровь, — ему хотелось только одного: во что бы то ни стало освободиться и убежать.

Чудище подошло совсем близко; от нестерпимого зловония у мальчика перехватило дыхание. Внезапно огромная пасть разверзлась в нескольких дюймах от его лица.

Джимми разрыдался…

Он тогда решил, что не станет уезжать из столицы слишком далеко, а остановится в каком-нибудь небольшом городке к югу от Лондона, поближе к побережью, и наймется на любую нехитрую работу. Вскоре он вроде бы нашел и подходящий городок, и сносную работу — устроился грузчиком на рынок и трудился не покладая рук: целый день без устали таскал всякие коробки, ящики, корзины, а вечером должен был еще и наводить везде порядок.

Красные в белую полоску рыночные палатки, несмотря на безвкусный вид, привлекали неимоверное количество покупателей, так что на рынке всегда шла бойкая торговля. Джимми скучать не приходилось. «Эй, Джим, мне бы цветной капусты!», «Принеси-ка еще ящик бананов!», «Давай скорей!» — то и дело слышалось со всех сторон.

К вечеру он обычно чувствовал себя очень усталым и в то же время счастливым. Платили ему немного, но торговцы, в благодарность за его услуги, не давали ему голодать.

Мальчику очень нравилось, как пахнут свежие фрукты, как трепещут разноцветные флажки на ветру, как на все голоса кричат торговцы: «Грибы! Кому свежие грибы? Всего по шестьдесят пенсов за фунт!», «Покупайте свеклу! Самая свежая, самая вкусная в мире свекла! Подходите!»

В отличие от многих других, этот рынок процветал. Торговцы были довольны жизнью: они набивали свои кошельки банкнотами и монетами быстрее, чем Джимми успевал поднести очередную коробку с товаром. На рынке у мальчика появились друзья. По крайней мере он считал их своими друзьями…

Джимми отступал назад, пока позволяла цепь. Чудище следовало за ним. Мальчику казалось, что от ужасного зловония он вот-вот упадет в обморок. Чтобы не чувствовать отвратительного смрада, мальчик задержал дыхание.

Он еще раз рванул на себя цепь и даже подумал, что, возможно, у него хватит силы вырвать из земли этот проклятый столб.

Огромные когти рванули воздух прямо перед его носом: тварь тянулась к нему, как тянется скряга к золотой монетке, завалившейся под комод. В тот миг Джимми, как никогда, сожалел о том, что сбежал из дому, а потом уехал из Лондона. Сожалел, что ел конфеты, которыми угощала его Мэри, — такие же конфеты, как те, которые он в гневе отшвырнул нынче вечером и которые сейчас валялись вон там, в грязи. На цепи он до них ни за что не дотянулся бы. Джимми сожалел обо всем, что сделал в этой жизни, ведь, что бы он там ни совершил, в результате он оказался здесь… Несчастный с шумом выдохнул и крикнул:

— Отстань от меня! Оставь меня в покое!..

Мистер Клэй работал на рынке управляющим. Это был тридцатилетний мужчина с лицом, изрытым оспинами, и довольно специфичным чувством юмора. Когда Мэри спросила Клэя, можно ли ей взять Джимми на работу грузчиком, он милостиво кивнул в ответ.

Еще одним другом мальчика стал Большой Эрни, великан-грузчик из рыбных рядов. Джимми был меньше его в несколько раз, но это ничуть не мешало их дружбе. Эрни оказался человеком большой души, не только огромного тела.

Мэри было около сорока. Она торговала старыми книгами в собственном магазинчике на углу рыночной площади. В Джимми она души не чаяла: опекала его, как мать, постоянно приносила ему комиксы из своей лавки. Однажды покровительница сказала Джимми:

— В дальнем углу площади стоит сарай, в котором мы храним тачки, носилки и все такое. Летом ты вполне мог бы там ночевать.

Мальчик очень обрадовался предложению и сразу перебрался туда. Он довольно удобно устроился среди старых мешков и ветоши и жил там себе безбедно, пока однажды ночью они не пришли за ним…

Громкий крик не остановил чудовище. Огромные когти продолжали тянуться к мальчику, гигантские лапы готовились заключить его в ужасные объятия. Наконец монстр схватил свою жертву, и, почувствовав его прикосновение, Джимми изо всех сил постарался оттолкнуть от себя отвратительную тварь.

Чешуя на груди страшилища оказалась холодной и твердой как камень, местами ее густо покрывал птичий помет. Осознав собственное бессилие перед черной громадиной, Джимми задрожал сильнее. Когти впились ему в кожу, огромные лапы сжали плечи, словно тварь хотела расплющить его. Обезумев от страха и отчаяния, мальчик закричал…

В тот день Джимми заметил, что все смотрят на него как-то странно: торговцы то и дело указывали на него, перешептывались за спиной, переглядывались и кивали. От всеобщего пристального внимания ему было не по себе. Со всех сторон слышалось одно и то же:

— Хорошо, хоть такое бывает только раз в год.

Когда вечером покупатели разошлись, мальчик было принялся за уборку. И тут к нему подошли Клэй, Мэри и Большой Эрни.

— Сейчас же брось метлу, Джимми, — велел ему Клэй. — Пусть сегодня за тебя приберется кто-нибудь другой. Пойдем-ка с нами — мы решили закатить пирушку.

— Ты заслужил праздник, малыш, — пробормотала Мэри. — К тому же нам есть что отметить.

Конечно, ведь сегодня годовщина основания нашего рынка!

И они отправились в пиццерию.

— Выбирай, что пожелаешь, — предложил Эрни. — Все, что твоей душе угодно. В любых количествах.

Помнится, мальчик тогда заказал три разных вида пиццы, а потом еще шоколадный торт и огромную бутыль кока-колы. Это был самый вкусный ужин в его жизни. Когда, вернувшись из пиццерии, Джимми снова оказался в своем сарае, он тут же лег спать, чувствуя себя при этом очень счастливым. Заснул он моментально и даже во сне не переставал улыбаться…

Перепончатые крылья раскрылись и обхватили жертву, страшные объятия огромных лап стали еще теснее, острые когти глубже впились в плоть. Все происходящее почему-то сильно напомнило Джимми те самые комиксы из магазина Мэри, но, в отличие от дурацких книжек, в реальности ни один супергерой почему-то не спешил ему на помощь. Бедняга был один на один со своим кошмаром.

Крик застрял в горле. Джимми кое-как стряхнул с рук слизь птичьего помета и принялся кулаками изо всех сил молотить в чешуйчатую грудь чудища. Без толку! Он мог бы с таким же успехом попытаться избить любой из домов на этой площади.

Свиное рыло нависло над Джимми, огромная черная пасть жадно потянулась к его рту…

Мальчик проснулся оттого, что дверь в сарай со скрипом отворилась, и луч лунного света скользнул по его лицу. Джимми тут же вскочил — он на всякий случай всегда был настороже: даже спал обычно в одежде.

— Не бойся, Джимми, это мы, — услышал он знакомый голос.

Лицо Клэя в лунном свете показалось мальчику очень бледным.

— Что случилось?

Сердце его бешено стучало.

— Ничего не случилось, все нормально. — Появившаяся из-за спины управляющего Мэри принялась успокаивать испуганного мальчика: — Не бойся, мы просто хотим, чтобы ты пошел вместе с нами.

Джимми это почему-то показалось подозрительным. Он понимал, что вроде бы должен доверять своим друзьям, но в данный момент интуиция подсказывала обратное. Мальчик заметался по сараю, пытаясь ускользнуть от Клэя и Мэри, и уже добежал до двери, но на пороге в него мертвой хваткой вцепился Большой Эрни. Нечего было и думать о том, чтобы вырваться из его медвежьих объятий.

— Отпустите меня, я не сделал ничего плохого! — взмолился Джимми.

— Разумеется, ты ничего не сделал. Все знают, что ты хороший мальчик.

Эрни с легкостью закинул его на плечо и понес на рыночную площадь. Там его положили на землю возле столба, Клэй надел на него наручники и цепью приковал к столбу.

— За что вы так со мной? — заплакал Джимми. — Что я вам сделал?

Мэри грустно посмотрела на него:

— Ты должен нам помочь, всем нам: торговцам, работникам, всем твоим друзьям. — Она протянула ему раскрытую коробку шоколадных конфет. — Хочешь конфету?

Он взглянул на нее исподлобья:

— Хотите меня отравить? Что в этих конфетах? Наркотики?

— Тебе так будет легче.

— Ничего мне не надо! — Он выбил коробку из ее рук, конфеты разлетелись но булыжной мостовой.

Клэй вздохнул:

— Ну что ж, не надо так не надо. Пойдем, Мэри.

И трое его «друзей» удалились, оставив его прикованным к столбу. Они пересекли площадь и скрылись в темном проеме арки. Эхо их шагов еще какое-то время доносилось издали, но вскоре смолкло. И мальчик остался на площади совсем один. Остался ждать неизвестно чего…

Джимми едва не задохнулся от ужасной вони, когда черная пасть чудовища накрыла его рот, словно ему на лицо натянули резиновый шланг огромного диаметра. Наручники не позволяли пленнику сопротивляться. Монстр толкнул его грудь, и Джимми полетел назад. Он ударился спиной о столб так сильно, что захрустели позвонки. Немигающий взгляд единственного глаза продолжал сверлить жертву.

Мальчик почувствовал, что огромная пасть начинает затягивать его. Это чем-то напоминало искусственное дыхание, только наоборот. Сначала монстр высасывал из него воздух медленно, потом все быстрее, все сильнее, пока наконец у Джимми не оторвался язык. От сильной боли несчастный едва не лишился чувств.

Чудище между тем продолжало трапезу: оно высасывало жертву с жадностью огромного ненасытного пылесоса.

«Этого не может быть, это просто нереально», — думал Джимми, теряя сознание. Боль, однако, была самая что ни на есть реальная. Вскоре не выдержали легкие — они оторвались от трахеи, и чудовище высосало то, что от них осталось. Последний вздох жертвы оборвался. А монстр все не унимался.

«Эта тварь высасывает мои внутренности, словно я сырое яйцо» — такова была последняя мысль, которая пронеслась в голове у Джимми.

Потом он перестал существовать.

Поток воздуха страшной силы вырвал ему сердце, затем не выдержал позвоночник, затрещали кости, полопались сосуды. Высосав из жертвы все, что можно, чудище расправило крылья, готовясь к полету. Оно, похоже, насытилось и едва ковыляло на коротких лапах. Наконец, тяжело оттолкнувшись от земли, громадина с трудом взмыла в воздух.

Перед самым рассветом Клэй, Мэри и Большой Эрни вернулись на площадь. Клэй снял со столба цепь, положил в карман наручники. Мэри собрала разбросанную на земле порванную одежду. Большой Эрни смел остатки волос и кожи в пластиковый пакет и выбросил в мусорный бак.

Потом они посмотрели на фигуру монстра, украшавшую нишу на фасаде здания администрации рынка. Чудище выглядело сытым и довольным. Значит, впереди еще один удачный год.

Роберт Говард

Ужас из кургана

Роберт Ирвин Говард родился, вырос и прожил всю свою жизнь в Техасе, в сельской местности. Сын врача, Говард начал писать в пятнадцать лет и уже через три года опубликовал свой рассказ в легендарном журнале «Weird Tales».

Плодовитый и искусный автор, Говард сочинял вестерны, спортивные истории, ужастики, историко-приключенческие произведения, детективы, триллеры. Его герои: Соломон Кейн, король Кулл, Бран МакМорн и, разумеется, Конан-киммериец — быстро прославили своего создателя. С 1932 по 1935 год Говард написал двадцать одно произведение о приключениях Конана, самое короткое из них насчитывало 3500 слов, самое длинное — 75 000.

В июне 1936 года в возрасте тридцати лет Роберт Говард покончил жизнь самоубийством.

Публикуемый в данной антологии вампирский вестерн впервые был издан в журнале «Weird Tales» в мае 1932 года, а затем адаптирован Гарднером Фоксом для второго выпуска комиксов «Chamber of Chills» и вышел в январе 1973 года под названием «Монстр из кургана» с иллюстрациями Франка Бруннера.

Стив Брилл не верил в призраков и демонов. Хуан Лопес ни капли не сомневался в их существовании. И все же ни упорный скепсис одного, ни слепая вера другого не спасли их от того ужаса, с которым они оба столкнулись, — ужаса, о котором за триста лет в тех местах успели позабыть, пока он вдруг сам не напомнил о себе, восстав из темной глубины веков.

В тот вечер Стив Брилл сидел на покосившемся крылечке своей фермы и думал. Мысли его были не слишком радостны, но, безусловно, далеки от сверхъестественного. Думал он преимущественно о материальном: печально созерцал захиревшую ферму и проклинал свою судьбу. Надо сказать, Стив Брилл весь из себя был ладный да крепкий, как хорошо выделанная кожа, — достойный сын своих родителей, техасских первопоселенцев, которые всю жизнь без устали возделывали дикую прерию. Здоровяк Стив, с загорелым лицом и отличной мускулатурой, походил на молодого бычка. Походка и все повадки выдавали в нем ковбоя. На самом деле в тот вечер Стив, как никогда, проклинал час, когда, укротив очередного мустанга, он вдруг решил уйти из ковбоев и заняться фермерством. Теперь-то он доподлинно знал: фермер из него никакой, уж лучше дикие мустанги, чем пшеница с кукурузой.

Впрочем, если подумать, его вины в случившемся не было — на самом деле ему просто не повезло. А ведь все вроде так удачно начиналось: зимой часто шли дожди (на западе Техаса это большая редкость), так что земля вдоволь напиталась влагой и всходы были дружные. Зато потом пошло-поехало. Во время сильной грозы градом побило завязь на деревьях в саду. От урагана полегла пшеница. Потом настала жуткая засуха, потом случилась еще одна гроза — и погибла кукуруза.

Затем пришел черед хлопка, который до тех пор как-то умудрился уцелеть, — полчища саранчи сожрали его за ночь весь без остатка. Поэтому неудивительно, что после всех этих бедствий Брилл сидел и проклинал свою долю. Единственное, за что ему теперь оставалось без устали благодарить Бога, так это за то, что ранчо, где он понапрасну потратил столько времени и сил, ему не принадлежало — он всего лишь арендовал его. А значит, можно было в любой момент бросить это гиблое дело и отправиться обратно на запад: благо, там еще осталась дикая прерия, где полным-полно мустангов, и, стало быть, Стив Брилл, молодой да сильный, без дела точно не останется.

Эта мысль несколько успокоила Брилла. И тут он увидел Хуана Лопеса. Молчаливый старый мексиканец жил неподалеку, в хижине за холмом, на другом берегу ручья. Он обычно нанимался на раскорчевку к окрестным фермерам. Насколько Стиву было известно, сейчас Хуан расчищал участок на соседнем ранчо. В тот вечер мексиканец возвращался после очередного трудового дня в свою хижину и, как всегда, чтобы немного сократить путь, решил пройти краем пастбища, арендованного Стивом.

От нечего делать Брилл наблюдал, как Лопес ловко перелез через изгородь из колючей проволоки и быстро зашагал дальше по тропе, которую успел протоптать в невысокой сухой траве, — Хуан работал на соседней ферме уже около месяца, изо дня в день валил там огромные сучковатые мескитовые деревья, а потом корчевал пни с длинными неподатливыми корнями. И каждый день Брилл видел, как мексиканец возвращается домой всегда одним и тем же путем. Наблюдая за Лопесом, Стив понял, что тот почему-то старательно обходит стороной небольшой холмик на краю пастбища и, минуя его, заметно прибавляет шагу. Причем мексиканец явно стремился пройти мимо этого холмика до заката, что было также весьма странно, потому что обычно наемные работники, особенно те, что занимались раскорчевкой, работали с рассвета до темноты, ведь им платили не поденно, а за расчищенную площадь. Одним словом, все это было очень и очень странно.

Брилл решил разобраться, что к чему. Он поднялся с крыльца и пошел вслед за мексиканцем вниз по склону холма. Нагнав Лопеса, Стив окликнул его. Мексиканец оглянулся и остановился, всем своим видом давая понять, что не очень-то рад поболтать с соседом-янки.

— Лопес, — начал Брилл, стараясь казаться как можно более равнодушным, — это, конечно, не мое дело, но я все же решил спросить, почему ты так старательно обходишь стороной тот старый индейский курган?

— No sabe[39],— проворчал Лопес.

— Зачем ты врешь, Лопес? — Стив ничуть не удивился реакции мексиканца. — Все ты знаешь и по-английски говоришь не хуже меня. В чем дело? Что там такого в этом кургане? Призрак там, что ли?

Брилл и сам говорил по-испански, даже умел читать, но, как и большинство английских колонистов, предпочитал изъясняться на родном языке.

Лопес пожал плечами.

— Это место нехорошее, nо buепо[40] — бормотал мексиканец, стараясь не смотреть Стиву в глаза. — Пусть то, что однажды было предано земле, останется в ней навеки.

— Неужто ты и впрямь боишься призраков? — продолжал подначивать Лопеса Брилл. — Черт возьми, да если даже это вправду индейский курган, покойник пролежал в нем уже так долго, что даже его призрак наверняка успел благополучно состариться и помереть.

Брилл знал, что у неграмотных мексиканцев было много предрассудков и суеверий и многие из местных боялись приближаться к древним индейским захоронениям, которые до сих пор часто встречались на юго-западе Техаса. Мексиканцы не хотели тревожить прах вождей и воинов исчезнувшего народа, трепетали перед их памятью и навеки угасшей славой.

— Лучше не тревожить то, что предано земле, — упрямо повторял Лопес.

— Да ну тебя, — махнул на него рукой Брилл. — Вот мы с друзьями в Пало-Пинто как-то раскопали похожий курган, нашли там только старые кости, какие-то бусины, наконечники для стрел и прочий хлам. Я оставил себе на память несколько зубов из того кургана и хранил их, пока не потерял, и ничего — ни один призрак за теми зубами так и не явился.

— Так одно дело индейцы, — вдруг оживился Лопес. — А тут совсем другое. Ведь в этих местах жили не только индейцы. Много лет назад тут происходили странные вещи. Мой народ хранит легенды о них и передает из поколения в поколение. А ты ведь знаешь, что мой народ живет здесь гораздо дольше, чем твой, сеньор Брилл.

— Тут ты прав, — согласился Стив. — Первыми белыми поселенцами в этих местах были испанцы. Коронадо со своими головорезами должен был проходить где-то неподалеку, да и маршрут экспедиции Фернандо де Эстрады тоже вроде пролегал через эти земли — а ведь этот парень жил еще черт-те когда.

— Его экспедиция проходила здесь в тысяча пятьсот сорок пятом году. — Неграмотный мексиканец оказался неплохо исторически подкован. — Они тогда разбили лагерь как раз на том холме, где сейчас стоит твоя ферма, вон там, где загон.

Брилл посмотрел туда, куда указал мексиканец, будто и впрямь ожидал увидеть там лагерь испанских колонистов, а вместо этого уткнулся взглядом в загон своей фермы, обнесенный высокой изгородью, за которой уныло паслись его верховая лошадь, пара тяжеловозов и тощая корова.

— Откуда ты столько обо всем этом знаешь? — удивился Стив.

— Один из моих предков пришел сюда с экспедицией де Эстрады. Он был солдатом в его отряде, его звали Порфирио Лопес. Он рассказал о своих приключениях сыну, а тот своему сыну, и так эта история передавалась из поколения в поколение, пока не дошла до меня. А вот у меня сына нет, так что, видно, эта история умрет вместе со мной, если я ее кому-нибудь не расскажу.

— Я и не знал, что твой родственник служил у де Эстрады. Почему ты до сих пор молчал? — возмутился Брилл. — Наверняка твои предки рассказывали тебе что-нибудь о том, куда де Эстрада спрятал свое золото. Ведь все говорят, что он закопал свой клад как раз где-то в этих местах.

— Нет здесь никакого золота, — упрямо произнес Лопес. — У де Эстрады и его солдат не было ничего, кроме оружия, которым они прокладывали себе путь и завоевывали все новые земли в этой чужой враждебной стране. Многие из людей де Эстрады полегли на полях сражений. Несколько десятилетий спустя неподалеку отсюда команчи напали на караван мулов, следовавший из Санта-Фе, — оборонявшимся удалось спастись бегством, но они были вынуждены спрятать товары и золото, которые везли с собой. Со временем все легенды перепутались, но золота в любом случае уже не найти: его наверняка выкопали какие-нибудь охотники-гринго и спустили без остатка в ближайшем салуне.

Брилл пропустил все это мимо ушей, он только рассеянно кивал, погрузившись в собственные раздумья. На Северо-Американском континенте вряд ли найдется место, способное сравниться с юго-западом по количеству легенд и преданий об утраченных сокровищах, которые якобы сокрыты здесь и с нетерпением ждут отважных кладоискателей. В прежние времена, когда Испания владела золотыми и серебряными приисками Нового Света и контролировала торговлю мехом на западе Америки, смелые конкистадоры без конца перевозили грузы огромной ценности туда-сюда по всей территории нынешних Техаса и Нью-Мексико. Те времена давно в прошлом, а предания о несметных сокровищах, которые якобы так и не были найдены, продолжают будоражить умы местных жителей, особенно всяких бедолаг и неудачников вроде Стива Брилла. Так что нет ничего удивительного в том, что в определенный момент Стив позволит мечтам о кладе взять верх над собственным здравым смыслом.

Ему пришла на ум, как ему показалось, отличная идея.

— Как бы то ни было, — заявил Стив, — делать мне сейчас совсем нечего, так что, пожалуй, раскопаю-ка я этот курган. Вдруг да чего и найду. Должно же и мне наконец повезти.

Его слова смертельно испугали несчастного Лопеса. Бедняга покачнулся, его смуглое лицо приобрело землистый оттенок, в карих глазах застыл ужас. Он воздел руки к небу, словно призывая высшие силы помочь ему отговорить Стива от задуманного.

— Dios, по![41] — воскликнул Лопес. — Пожалуйста, не делайте этого, я прошу вас, сеньор Брилл! Все, что угодно, только не это! Этот курган проклят — от своего деда я узнал…

— Узнал что? — заинтересовался Брилл.

Но старый мексиканец тут же осекся.

— Мне нельзя говорить, — сказал он. — Я поклялся молчать. Я мог бы рассказать об этом только своему старшему сыну. Но прошу вас, верьте мне. Лично я скорее перерезал бы себе горло, чем согласился раскопать этот курган, будь он проклят.

Мексиканские суеверия начали действовать Стиву на нервы.

— Но если все так страшно, почему ты не хочешь мне об этом рассказать? Приведи хотя бы один более-менее убедительный аргумент, который заставил бы меня передумать и не раскапывать курган.

— Говорю же, я дал клятву молчать. — Мексиканец был в полном отчаянии. — Поверьте мне, я знаю, что говорю. Но я поклялся на Святом распятии, что расскажу эту историю только своему сыну. Правда об этом кургане столь ужасна, что, открыв ее непосвященному, можно навлечь на себя проклятие. Если я расскажу вам историю этого кургана, ваша душа может проститься с телом. Я связан обетом и исполню его: наследника у меня нет, так что я унесу эту тайну с собой в могилу.

— Вот ведь как неудачно получается! — стал издеваться над мексиканцем Брилл. — Стало быть, ты дал клятву молчать. А может, ты тогда об этом напишешь?

Лопес уставился на Стива так, словно тот только что показал ему очень удачный и ловкий фокус. К удивлению Брилла, мексиканцу пришлась по душе эта идея.

— Как я сам до этого не додумался! Конечно напишу! Gracias a Dios[42], в детстве приходской священник научил меня грамоте. Ведь не писать об этом я и впрямь не клялся. Я напишу всю правду об этом кургане и дам вам прочесть с условием, что вы поклянетесь никому об этом не рассказывать и уничтожить рукопись сразу после того, как ее прочтете.

— Договорились, — согласился Брилл, чтобы больше не волновать старика.

Лопес и вправду, похоже, успокоился.

— Bueno![43] Тогда я сейчас же пойду и напишу, а утром по дороге на работу занесу вам свою писанину — уверен, вы убедитесь в том, что этот проклятый курган лучше не тревожить.

Лопес попрощался со Стивом и неуклюже заспешил к своей хижине. Его сутулые плечи подергивались от непривычно быстрой ходьбы. Стив ухмыльнулся, пожал плечами и пошел к дому. Проходя мимо поросшего травой кургана, он остановился. Все-таки это наверняка индейская могила, решил он: по форме и внешнему виду этот холм ничем не отличался от тех индейских могил, которые Бриллу приходилось видеть до этого. Он постарался угадать, какая связь могла быть между этим таинственным курганом и славным предком Хуана Лопеса, — даже нахмурился, чтобы лучше думалось, но ничего путного в голову так и не пришло.

Брилл оглянулся — старый мексиканец уже совсем скрылся из виду. Обрамленная деревьями и редким кустарником узкая долина, на дне которой вился пересыхающий ручей, пролегала между пастбищем Брилла и соседним невысоким холмом, за которым жил Лопес. Мексиканец уже перешел через ручей и скрылся за деревьями, росшими на противоположном берегу. Удостоверившись, что Лопес его не видит, Стив решил действовать.

Первым делом он сходил на ферму за киркой и лопатой. Ковбой вернулся, когда солнце еще не зашло, и решил, что, если он начнет копать прямо сейчас, у него еще будет достаточно времени, чтобы успеть до темноты рассмотреть то, что он раскопает. А если там окажется что-нибудь интересное, он вполне может продолжить рыть и при свете фонаря. Стив был из той породы людей, которые полностью готовы отдаться минутному порыву, — теперешний порыв требовал немедленно начать раскапывать таинственный курган, чтобы выяснить, что же в нем все-таки сокрыто. На самом деле уклончивые и невнятные ответы Лопеса лишь укрепили Брилла в мысли о том, что курган таит в себе несметные сокровища.

Что если в этом холме хранятся богатства, которые ему и не снились: золотые слитки или россыпи старинных испанских монет? Разве не могли конкистадоры из отряда де Эстрады, поняв, что они не в силах нести дальше награбленное добро, захоронить свои сокровища, придав насыпи сходство с индейским курганом, чтобы никто из местных не смел посягнуть на их добычу? Сообщило ли командование отряда об этом хитроумном замысле рядовому Лопесу? Вполне может быть, впрочем, что старик Лопес и сам знает, что в холме сокрыты сокровища, но на всякий случай опасается тревожить таинственный курган. Эти старые мексиканцы все одинаковы: настолько одержимы дурацкими суевериями, что скорее станут изнурять себя непосильным трудом на чужой земле, чем согласятся подойти на выстрел к кургану, в котором, как им рассказывали деды, водятся духи и призраки и лежит проклятое золото. У Брилла была несколько иная жизненная позиция: мексиканские и индейские духи, по его мнению, вряд ли могли представлять опасность для потомственного англосакса, изрядно пострадавшего от демонов засухи, града, гроз, ураганов и хронического неурожая.

Стив приступил к делу со свойственной ему энергичностью. Задача, однако, оказалась не из легких: земля запеклась под жарким солнцем и была твердой, словно камень, да и настоящих камней, притом весьма крупных, в ней хватало с избытком. Стив весь взмок, без конца кряхтел и ругался, но начатого не бросал. Жажда сокровищ не покидала его. Он отирал пот со лба и снова и снова яростно вонзал лопату в неподатливый грунт.

Солнце село, спустились сумерки. Стив продолжал работать, позабыв о времени. Продвигаясь вглубь, он постепенно убеждался в том, что этот курган — настоящее индейское захоронение: в грунте тут и там виднелись остатки угля. Он где-то слышал, что древние племена зажигали на курганах костры и поддерживали огонь в течение нескольких дней и ночей. Во всех захоронениях, которые до этого видел Стив, на небольшой глубине располагался слой прогоревшего угля. В этом кургане угля было меньше, и залегал он неравномерно.

Брилл понял, что испанский клад ему вряд ли светит, но продолжал копать. Ведь кто его знает? Может быть, древнее племя, воздвигшее этот курган, не жалело сокровищ для каких-нибудь своих выдающихся покойников?

Вдруг под лопатой звякнул металл. Стив вскрикнул от радости. Он наклонился, достал из ямы маленький металлический диск и принялся его разглядывать. Это оказалось колесико шпоры. Судя по характерным острым лучикам, оно некогда крепилось к сапогу какого-нибудь испанца, а сейчас совсем проржавело и расплющилось. Брилл окончательно запутался. Как могла эта испанская штука попасть в курган, который явно насыпали на месте захоронения какие-то древние аборигены?

Так и не сумев найти удовлетворительных объяснений, Брилл снова приступил к работе. Он знал, что если этот курган — индейское захоронение, то в глубине должен обнаружиться каменный саркофаг с останками вождя, в честь которого и было воздвигнуто сие сооружение и принесены какие-нибудь жертвы, — их кости наверняка должны лежать где-нибудь ближе к поверхности. Было уже совсем темно, когда лента уперлась в каменную плиту. Стив постучал по ней — плита была довольно большая, грубо обтесанная, но отлично сохранившаяся. Судя по всему, он докопался до древнего саркофага. Ковбой попробовал заглянуть под плиту, но не смог сдвинуть ее с места. Тогда Брилл принялся обкапывать ее со всех сторон. В конце концов он понял, что расчистил плиту настолько, что стоит поддеть ее лопатой, как рычагом, и как следует поднажать, и огромный камень подастся сторону.

И тут Стив заметил, что давным-давно наступила ночь и он работает почти в полной темноте. В неясном свете луны все казалось странным и призрачным. Ковбой услышал, как в загоне заржал мустанг, как в кукурузе завозился какой-то зверь, как в зарослях у ручья закричал козодой. Бриллу не хотелось прерывать работу, но без фонаря продолжать раскопки было затруднительно.

Решил пока обойтись спичками, Стив принялся шарить по карманам. И вдруг замер. То ли его воображение сыграло с ним отвратительную шутку, то ли под каменной плитой и вправду раздался негромкий зловещий шорох? Плита дрогнула! Неужели змеи? Конечно, в темноте и сырости старой могилы вполне могли завестись гадюки, которые только и ждали, когда какой-нибудь неосторожный осквернитель сунется к им и станет их добычей. Одна мысль о змеях заставила Стива содрогнуться. Он тут же выпрыгнул из раскопа.

Все-таки вряд ли стоило продолжать рыть в темноте. Внезапно он почувствовал исходящий из раскопа мерзкий гнилостный запах, казалось проникавший из-под каменной плиты, — запах склепа, мертвечины, разложившейся плоти вряд ли имел какое-либо отношение к змеям, но был до ужаса удушлив и противен, возможно, даже опасен для жизни.

Вняв голосу разума, Стив положил лопату и пошел домой за фонарем, сожалея, что обстоятельства помешали ему довести дело до конца. Он вошел в хижину, отыскал фонарь, убедился, что керосина в нем хватит на вечер, зажег его и поспешил назад к кургану. Раскопки так увлекли ковбоя, что он не хотел ни есть, ни пить, а рассказ Лопеса и найденная в кургане испанская шпора подстегнули его и без того не в меру богатое воображение.

Стив шел через пастбище к кургану, держа в руке фонарь, отбрасывавший длинные причудливые тени. Он представлял себе, какая рожа будет у Лопеса, когда тот узнает, что вековой запрет нарушен и заповедный курган осквернен, и ухмылялся. «Все-таки правильно сделал, что решил заняться этим сегодня», — думал Брилл. А то, пожалуй, Лопес мог бы попытаться остановить его, если бы узнал о его планах.

Сонная тишина летней ночи окружала Стива, все дышало миром и покоем. Он подошел к раскопу, осветил его фонарем… и тут же выругался. Все инструменты лежали там, где он их и оставил, а возле них в земле зияла глубокая яма. Каменную плиту, прикрывавшую эту яму, кто-то легко и словно небрежно откинул в сторону. Стив принялся изучать содержимое ямы, надеясь обнаружить хоть что-нибудь, но там было пусто. Края ямы оказались выложены обтесанным камнем, а сама она могла вместить только одно человеческое тело. Стив никогда еще не видел столь хитроумно построенных склепов.

— Лопес! — заорал взбешенный ковбой. — Конечно, это ты, грязный мексиканский койот! Наверняка наблюдал за мной все время, пока я работал, а стоило мне отлучиться за фонарем, как ты тут же воспользовался моим отсутствием и вытащил из-под плиты то, что там было. Я этого так не оставлю, я тебя, подлеца, проучу!

Он задул фонарь и решительно зашагал в сторону хижины мексиканца. В лунном свете на склоне холма мелькнула тень. Было довольно темно, но зрение никогда не подводило Стива: по склону явно взбирался какой-то человек. Тень двигалась очень быстро и вскоре скрылась за холмом.

— Черт подери этого мексиканца! — бушевал Брилл. — Наверняка украл что-то из склепа, стал бы он иначе так торопиться!

И вдруг Бриллу стало не по себе. Он и сам не понял, что с ним такое. По телу вдруг пробежала дрожь. Было что-то странное и противоестественное в фигуре старого латиноса, бегущего домой со своей добычей. Да и мчался он какой-то нечеловеческой рысью. Только какая-то уж очень веская причина могла заставить неуклюжего старика Хуана Лопеса нестись с такой бешеной скоростью.

— Что бы там этот подлец ни нашел, он обязан со мной поделиться! — воскликнул Брилл, стараясь позабыть непонятное ощущение страха. — Я арендовал эту землю и раскопал склеп. А старый плут еще плел мне что-то про проклятие предков и все такое. Наверняка хотел в одиночку разрыть курган и присвоить всю добычу. Интересно, почему он раньше этим не занялся. Да кто их поймет, латиносов.

Возмущаясь и проклиная весь род Лопесов, Брилл перешел ручей и стал продираться сквозь заросли кустарника. Тут он заметил, что вокруг царит гнетущая тишина. Не слышно было ни уханья сов, ни крика козодоя. Все живое словно затаилось. Стиву это очень не понравилось. Тени деревьев казались необычно густыми и пугающе темными. Он пожалел, что задул фонарь. Хорошо, хоть лопату захватил, — так ему было как-то спокойнее. Он сжал ее в правой руке, как боевой топор. Бриллу хотелось запеть или свистнуть, чтобы хоть чем-нибудь нарушить мертвую тишину, но почему-то при мысли об этом тоже становилось очень страшно, и он решил пока не петь и не свистеть, только в очередной раз тихо выругался. Наконец заросли кончились, Стив оказался на склоне холма, освещенном яркими южными звездами.

Он взобрался на холм и увидел вдали под мескитовым деревом хижину мексиканца. В окнах горел свет.

— Должно быть, собирает пожитки — надеется сбежать от меня, глупый латинос, — ворчал Брилл. — А это еще что за…

Его вдруг словно огрели по голове чем-то тяжелым. Ночную тишину пронзил душераздирающий нечеловеческий вопль, вопль смертельного ужаса. Больше всего на свете Бриллу хотелось зажать уши руками, да чем угодно, чтобы только не слышать этот крик, который все нарастал, потом достиг невыносимой громкости и вдруг оборвался ужасным сгоном.

— Боже, да что же это?! — Стив почувствовал, как холодный пот струится у него по лбу. — Неужели это кричал Лопес?

Брилл со всех ног помчался вниз по склону холма к хижине мексиканца. Ковбою нужно было во что бы то ни стало разобраться, что за ужасное существо вершит произвол в доме Лопеса, даже если это сам дьявол решил ночной порой навестить старика. Стив покрепче сжал в руке черенок лопаты и прибавил скорости. Тут ему пришло в голову, что скорее всего на Лопеса напали какие-нибудь грабители, заставшие его с добычей возле раскопа, а потом преследовавшие его до дому. При этой мысли Брилл тут же позабыл, что сам недавно был ужасно зол на мексиканца. Он страшно отомстит тому, кто поднял руку на его соседа Лопеса: хоть тот и вор, но жестоко обращаться со стариком Стив не позволит.

Уже почти возле самого дома Брилл выбился из сил и немного замедлил бег. И вдруг свет в окнах хижины погас, и ковбой оказался в полной темноте. В ужасе он метнулся к мескитовому дереву, росшему возле хижины, схватился за него, больно уколовшись шипами. Ругаясь на чем свет стоит, Брилл бросился к хижине, уже ни капли не боясь того, что он там может обнаружить, — всего, что он уже видел, ему было вполне достаточно, чтобы быть не в состоянии извлечь собственную душу назад из пяток, в которые она успела уйти.

Брилл попробовал открыть дверь, но она оказалась заперта. Он позвал Лопеса, но никто не ответил. При этом в хижине явно кто-то был. Оттуда раздавались странные звуки, — услышав их, Брилл начал лопатой выламывать дверь. Вскоре старые доски не выдержали, и Стив ворвался в дом, воинственно размахивая лопатой и готовясь сразить ею неведомого противника. Однако теперь тишину комнаты ничто не нарушало — Стив тщетно всматривался во мрак. Неужели мерещившиеся ему грабители и чудовища были лишь плодом его разбушевавшегося воображения?

Потной, дрожащей рукой он нашарил в кармане спичку и едва смог ее зажечь. Кроме него и Лопеса, в хижине никого не было: старик Лопес лежал на полу мертвый, широко раскинув руки, словно на распятии. Его лицо исказила гримаса ужаса: рот был открыт, глаза вылезли из орбит и сейчас смотрели на Брилла так, что тот не мог сдвинуться с места. Одно окно в доме оказалось распахнуто — видимо, через него убийце удалось скрыться, — возможно, этим же путем он сюда и проник. Стив выглянул из окна и увидел только холм да заросли мескитовых деревьев вдали. Вдруг среди деревьев мелькнула тень. Брилл вздрогнул. Может, показалось?

Стив решил осмотреть комнату, но спичка в руке уже догорела, успев напоследок обжечь ему пальцы. Чертыхаясь от боли, он отыскал масляную лампу и зажег ее. Абажур оказался горячим, словно до этого лампа горела много часов подряд.

Без особого энтузиазма Стив приступил к осмотру трупа. Какую бы смерть ни принял Лопес, судя по выражению его лица, она должна была быть поистине ужасна. Однако, тщательно осмотрев тело, Брилл не нашел на нем ни одной раны — ни ножевой, ни пулевой. А это еще что? Ковбой вдруг увидел у себя на ладони кровь. Откуда она? Тут он заметил четыре маленькие ранки на шее мексиканца. Сперва Стив решил, что старика несколько раз ударили в шею стилетом, — такими крошечными и аккуратными были эти проколы, но потом вспомнил, что его самого как-то едва не порешили при помощи стилета — до сих пор остался шрам — и раны при этом выглядели иначе, так что, по-видимому, дело тут было в другом. Эти проколы скорее напоминали укусы какого-то животного, следы клыков неведомого хищника.

К тому же Бриллу казалось, что ранки эти недостаточно глубоки, чтобы вызвать кровопотерю, которая могла бы привести к смерти. Вспомнив, каким суеверным и трусливым был мексиканец, Стив понял, что Лопес скорее всего умер от ужаса и эти раны были нанесены ему либо непосредственно в момент смерти, либо сразу после нее.

Тут Брилл заметил, что по всему полу хижины разбросаны листы бумаги, исписанные корявым почерком старого мексиканца: Лопес пообещал соседу написать все, что знал о проклятом кургане, и, по-видимому, сдержал слово. По крайней мере, все говорило об этом: и разбросанная бумага, и огрызок карандаша на полу, и горячий абажур масляной лампы. Старик должен был провести немало времени за этим занятием. Значит, это не он вскрыл склеп в кургане. Но тогда кто же? И чью тень видел Брилл на холме?

В общем-то, Стиву не оставалось ничего другого, как немедленно седлать лошадь и скакать миль за десять в ближайший городок Койот-Уэллс, чтобы сообщить шерифу об убийстве.

Брилл начал собирать листы бумаги с пола. Последний лист оказался зажат в руке Лопеса, и Бриллу пришлось приложить немало усилий, чтобы его извлечь. Протянув руку к лампе, чтобы погасить свет, Стив замешкался и тут же выругал себя за малодушие — он опять ощутил приступ внезапного страха, вызванного воспоминанием о том, что, перед тем как свет в хижине мексиканца погас, в окне мелькнула какая-то тень. Должно быть, это убийца протянул руку, чтобы потушить лампу. С этой тенью было что-то не так. В тот миг Стиву почему-то показалось, что это не могла быть тень человека. Конечно, в темноте он мало что разглядел. Брилл пытался разобраться в увиденном, словно припоминал детали приснившегося кошмара. Что заставило его тогда спрягаться за дерево? И почему при одной мысли о той минуте его пробирал озноб?

Ковбой от души выругался, чтобы подбодрить себя, зажег свой фонарь, задул лампу, вооружился лопатой и решительно шагнул за порог хижины. В конце концов, ему-то какое дело до странных обстоятельств этого ужасного убийства? Дело, конечно, дрянь, но мексиканцы частенько выясняют между собой отношения не самыми цивилизованными способами.

Брилл вышел из дома. Звезды ярко светили на ночном небосклоне. Вдруг очередной резкий звук заставил его содрогнуться. Со стороны ручья раздалось громкое испуганное ржание его лошади, потом удаляющийся стук копыт. В отчаянии и ярости Стив проклинал себя и свою кобылу. Неужто это какая-нибудь пантера бродит по окрестности, перепугала ему весь скот да еще и загрызла старика Лопеса. Однако ранки на шее мексиканца мало напоминали следы огромных клыков дикой кошки. А кроме того, не могла же пантера погасить свет в хижине?!

Эти мысли одна за другой проносились в голове Брилла, когда он бежал к ручью. Ковбойский кодекс чести требовал от него, по крайней мере, попытаться вернуть сбежавшую лошадь. Добравшись до берега ручья, заросшего кустарником, Стив опять ощутил странную тревогу. Во рту у него пересохло. Он без конца нервно сглатывал и старался держать фонарь как можно выше. В кромешной тьме от тусклого света фонаря проку было не так уж много, наоборот, мрак вокруг казался еще непрогляднее, тени еще подозрительнее. Слегка помутившийся рассудок Брилла вдруг посетила непонятно откуда взявшаяся мысль о том, что английские колонисты пришли в эту часть континента относительно недавно, ничего не зная о ее древней истории. Разрытое Стивом погребение служило подтверждением тому, что на этих землях когда-то существовала иная культура, и Бриллу на мгновение показалось, что в ночи, среди холмов и теней, вдруг ожила ужасная древность. Многие поколения неизвестного народа успели родиться и умереть в этих краях прежде, чем далекие предки Брилла узнали о том, что Новый Свет вообще существует. Наверняка по берегам вот этого самого ручья в ночной тьме с незапамятных времен скитаются какие-нибудь местные духи и призраки. Размышляя таким образом, Брилл все энергичнее продирался сквозь заросли кустарника.

Ковбой вздохнул с облегчением лишь тогда, когда перешел ручей миновал деревья, росшие на противоположном берегу, неподалеку от его фермы. Подойдя к загону, он осветил его фонарем. Загон был пуст — даже тощей коровы не было видно. Ворота распахнуты — а ведь сами они открыться никак не могли. Дело приобретало новый оборот. Кто-то явно не желал, чтобы Стив этой ночью ехал в Койот-Уэллс за шерифом. Значит, убийца хотел скрыться безнаказанным и, похоже, делал все возможное, чтобы избежать правосудия. Брилл криво улыбнулся. Издалека опять послышался стук лошадиных копыт и испуганное ржание. Кто мог обратить в бегство его верную кобылку? Брилл опять ощутил, как холодные пальцы страха сжали его сердце.

Стив направился к хижине. На этот раз он предусмотрительно решил не входить в дом сразу, обошел его со всех сторон, заглядывая в темные окна и напряженно прислушиваясь, не выдаст ли себя неведомый убийца. Наконец Брилл осмелился войти: распахнул дверь как можно шире на тот случай, если враг прятался за ней, и осветил комнату фонарем. Сердце его бешено билось, в руке он крепко сжимал лопату. Отважный ковбой был одновременно разъярен и напуган. На него, однако, никто не бросился, а в доме не оказалось ничего подозрительного.

С облегчением вздохнув, Брилл задвинул дверной засов, запер накрепко все окна и зажег масляную лампу. Мысль о том, что старик Лопес лежит на полу своей хижины, глядя мертвым глазами во тьму, не давала ему покоя, но отправляться в город пешком среди ночи ковбою тоже не очень-то хотелось.

Стив достал из тайника свой добрый старый кольт сорок пятого калибра, крутнул его барабан и ухмыльнулся. Быть может, убийца решит убрать единственного свидетеля совершенного преступления? Ну что ж, пусть попробует! Молодой ковбой, вооруженный шестизарядным револьвером, наверняка окажется не такой легкой добычей, как безоружный старый мексиканец. Тут Стив вспомнил про бумаги, что принес с собой из хижины Лопеса. Отойдя на безопасное расстояние от окна, чтобы не стать легкой мишенью для преступника, который мог быть вооружен и должен был бродить где-то поблизости, Брилл сел и начал читать, не забывая при этом внимательно прислушиваться.

Стив читал рукопись Лопеса, оказавшуюся предсмертной, и чувствовал, как кровь стынет в жилах. Старый мексиканец изложил на бумаге воистину страшную легенду, которая с незапамятных времен из поколения в поколение передавалась в его семье.

Это было повествование о странствиях кабальеро Фернандо де Эстрады и его отважных конкистадоров, преодолевших пустыни юго-запада, земли враждебные и до той поры неведомые. Как говорилось в рукописи, сначала в отряде насчитывалось более сорока человек разного роду и племени: простые солдаты, слуги, кабальеро. С ними шел капитан де Эстрада, а также молодой священник Хуан Завилла и дворянин дон Сантьяго де Вальдес, которого команда корабля подобрала где-то в Карибском море при весьма странных обстоятельствах: он плыл один на большом корабле и впоследствии пояснил своим спасителям, что все остальные пассажиры и члены экипажа на том судне умерли от чумы и он выбросил их тела за борт. Этот де Вальдес, если верить воспоминаниям остальных членов отряда, был довольно подозрительный тип. Как бы то ни было, де Эстрада пригласил его на борт своего корабля, и Вальдес присоединился к экспедиции.

Далее шло довольно сумбурное описание странствий отряда де Эстрады, наверняка к тому же изрядно искаженное — если не самим полуграмотным Лопесом, так его предками-мексиканцами, передававшими эту легенду от отца к сыну в течение почти трех сотен лет. Написанные корявым почерком слова были бессильны передать те неимоверные трудности, с которыми столкнулись участники экспедиции: они страдали от жажды и голода, боролись с засухой и наводнениями, песчаными бурями и враждебно настроенными краснокожими. Но, кроме всех этих горестей, отряд де Эстрады, как писал Лопес, преследовала еще одна страшная напасть, вселяя ужас в сердца испанцев, чувствовавших себя и без того потерянными и беззащитными на этом диком континенте, перед лицом неведомой опасности. Участники экспедиции гибли один за другим при странных обстоятельствах, а их убийца оставался безнаказанным. Страх и взаимные подозрения настраивали членов отряда друг против друга, отряд распадался на глазах, а его предводитель не знал, что делать. Одно все они знали наверняка: убийца скрывался среди них, среди них был дьявол в человеческом обличье.

Напуганные испанцы шарахались от собственной тени, постоянно обвиняли и подозревали всех подряд, после ссор часто сторонились друг друга, тем самым только упрощая убийце его задачу. Жалкие остатки когда-то большого и сильного отряда теперь едва плелись по прерии, обессилевшие и беспомощные люди чувствовали себя бесконечно усталыми. А кошмар, преследовавший несчастных, не отставал от них ни на шаг. Неведомый убийца нападал на ослабших, на караульных, на спящих. И у каждой его жертвы на шее оставались следы острых клыков — из небольших ранок сочилась недопитая чудовищем кровь. Страшные улики указывали на природу того ужасного зла, с которым столкнулся отряд де Эстрады. Испанцы шли и шли куда-то: они то призывали на помощь Бога и всех святых, то проклинали их за бездействие, отчаянно боролись со сном, но в конце концов один за другим проигрывали в этой борьбе и становились жертвами загадочного убийцы.

Большинство участников экспедиции подозревали в злодеяниях огромного чернокожего раба из Калабара, который, но слухам, был из племени каннибалов. Раба заковали в кандалы. Вскоре, однако, вышло так, что Хуан Завилла отстал от отряда и подвергся нападению. Молодой священник отважно сражался с убийцей и перед смертью успел сообщить де Эстраде имя злодея.

От всего прочитанного глаза у Брилла все округлялись и округлялись. Он взял следующий лист:

«…Так кабальеро Фернандо узнал, что дон Сантьяго де Вальдес был вампиром, адской тварью, сосущей людскую кровь. Де Эстрада тут же вспомнил легенду о вампире, который в облике знатного дворянина скитался в незапамятные времена по горам Кастилии, нападал на одиноких путников и пил их кровь ради собственного бессмертия. Тамошним жителям как-то удалось изгнать его из тех мест, и все недоумевали, куда он в конце концов делся. Видимо, тот знатный дворянин и был дон Сантьяго. Наверное, вампир хотел покинуть Испанию на корабле. Экипаж и пассажиры того корабля, как сейчас понимал де Эстрада, погибли вовсе не от чумы, а от клыков ужасной твари.

Тогда де Эстрада вместе с чернокожим великаном из Калабара и еще несколькими солдатами отправились на поиски дона Сантьяго и нашли его спящим в зарослях карликового дуба. Чудовище спало после очередной трапезы — его лицо и руки были перемазаны кровью. Сейчас всем доподлинно известно, что вампиры, как змеи, насытившись, впадают в глубокий сон и тогда с ними можно делать что угодно. Де Эстрада, однако, не узнал об этом и потому никак не мог решить, как ему поступить с монстром. Он где-то слышал, что вампиры бессмертны, а значит, убить их не так-то легко. Ведь по своей сути они ожившие мертвецы, творящие зло и наводящие ужас.

Солдаты уговаривали кабальеро проткнуть сердце вампира колом и отрезать ему голову, а затем произнести над останками молитву, от звуков которой тело мертвеца, в соответствии с преданиями, должно было рассыпаться в прах. Де Эстрада боялся, что во время всех этих обрядов монстр может очнуться и кинуться на них, да еще священник, который наверняка смог бы остановить чудовище словом Святого Евангелия, к сожалению, был к тому времени уже мертв.

Тогда они осторожно окружили спящего дона Сантьяго, подняли его и отнесли к древнему индейскому кургану, что был неподалеку. Они раскопали курган, вскрыли склеп, достали из него индейские останки и положили на их место вампира. Потом плотно закрыли склеп каменной плитой и засыпали курган, — Бог даст, сокрытое в этом кургане останется в нем до Судного дня.

Воистину проклят этот край, и лучше скитаться и голодать в любом другом уголке этой страны, чем жить здесь, но судьба закинула меня сюда, и я тут же узнал этот ручей и этот курган, секрет которого еще в детстве открыл мне мой отец. Я написал вам всю правду, сеньор Брилл, чтобы вы поняли, что ни в коем случае нельзя тревожить этот холм, чтобы не разбудить спящий в нем ужас…»

На этом месте рукопись обрывалась — последняя буква оканчивалась широким росчерком карандаша, разорвавшим нижний край листа.

Брилл встал. Сердце его бешено билось. Кровь отхлынула от лица, язык присох к гортани. Ему вдруг многое стало ясно.

«Так вот откуда в кургане взялась испанская шпора! Должно быть, ее обронил один из людей де Эстрады, пока они рыли могилу для монстра. Я мог бы и догадаться, что индейское захоронение было раскопано испанцами, — хотя бы потому, как залегал уголь в могильном холме. Но боже мой, кто бы мог подумать!»

Тут же в его воображении начали всплывать ужасные картины: вот вампир отбрасывает каменную плиту и выбирается из склепа (а виной всему проклятое ковбойское любопытство). Вот тень скользит вверх по склону холма, на свет человеческого жилья, чуя близкую поживу. Вот эта тварь через окно забирается в хижину мексиканца…

— Черт побери, этого не может быть! — воскликнул Брилл. — Лопес явно был чокнутый! Вампиров не бывает! Если бы все было так, как старый псих тут написал, та тварь должна была в первую очередь напасть на меня, а не бежать на огонек к Лопесу — наверняка же восставший мертвец сначала должен был осмотреться, сориентироваться на местности и почуять мой запах. Точно, старик, должно быть, слишком часто курил травку, вот и нафантазировал всякого…

Последние слова застряли у Стива в горле. Через окно на него смотрело ужасное мертвенно-бледное лицо, губы шевелились, немигающий ледяной взгляд буквально парализовал Стива. Ковбой вскрикнул, и отвратительное лицо в окне тут же исчезло. Однако в воздухе теперь отчетливо ощущался тот гнилостный запах, который Брилл почувствовал тогда на раскопе. Скрипнула дверь — ее явно пытались открыть снаружи. Брилл прислонился к стене, рука, сжимавшая пистолет, отчаянно дрожала. Стрелять сквозь дверь ковбою и в голову не приходило. Лишь одна мысль теперь с бешеным постоянством крутилась у него в голове: прямо у него за дверью стояло само порождение тьмы, ужасное зло, явившееся из далекого прошлого. Он боялся шевельнуться — просто стоял и смотрел, не мигая, как под тяжелыми ударами постепенно подастся дверь, как трещит и гнется засов.

Дверь с грохотом слетела с петель. Брилл не смог даже вскрикнуть. Язык отказывался повиноваться. Стив, как зачарованный, уставился на вошедшего: высокая звероподобная фигура, бесцветные глаза, острые темные ногти, потертый камзол незнакомого старинного покроя, туфли с длинными носами, надвинутая на лоб шляпа с высокой тульей, украшенная пером, длинный плащ, который, казалось, готов был рассыпаться в пыль от одного прикосновения. В дверях стоял тот, о ком Брилл только что прочел в рукописи мексиканца, — смертельно опасная тварь из далекого прошлого. Стив уже ничего не соображал. Его бил озноб, от запаха гнили и склепа то и дело накатывала тошнота. Внезапно фигура, до той поры неподвижно стоявшая на пороге, ожила.

Брилл выстрелил наугад и увидел, как пуля вошла в грудь монстра, опалив кружевную рубашку. Вампир лишь слегка вздрогнул и тут же продолжил надвигаться на ковбоя. Вскрикнув, Стив отбросил бесполезный пистолет и прижался к стене. Стало быть, правы были древние предания насчет того, что обычное оружие бессильно против потусторонних сил, ибо оно не может убить того, кто давным-давно мертв.

Почувствовав, как цепкие руки сжимают его горло, молодой ковбой вдруг пришел в себя и принялся изо всех сил сопротивляться. Стив Брилл, потомок отважных пионеров, не мог задешево продать свою жизнь и душу.

Схватка с вампиром почти начисто стерлась из памяти Брилла. Он только запомнил собственный оглушительный крик и то, как он, словно дикая кошка, вырывался, царапался, кусался, молотил кулаками своего противника, чудом уклоняясь от страшных ногтей, напоминавших когти пантеры, и острых клыков, готовых вонзиться в шею. Они катались по полу, сцепившись в дикой схватке, и дрались насмерть, так что во все стороны летели обломки мебели и обрывки одежды. Ярость вампира была такой же бешеной, как отчаяние его обезумевшей жертвы.

В конце концов они оба со всего размаху рухнули на стол, опрокинув и разломав его, так что масляная лампа перевернулась и дом загорелся. Брилл чувствовал жар пламени, окружавший их со всех сторон, но был слишком увлечен поединком, чтобы придать этому значение. Черные ногти врага рвали его плоть; взгляд хищных глаз леденил душу. Тело монстра было твердым и неуязвимым, как дерево. Брилл обезумел от страха, боли и гнева. Он наносил удары вслепую и орал будто резаный, пламя между тем уже добралось до крыши.

Среди искр пламени они продолжали борьбу: демон и смертный на пороге геенны огненной. Брилл почувствовал, что в сгущающемся дыму ему становится все труднее дышать, и брал себе силы для последнего решающего удара. Ковбой оттолкнул монстра, немного перевел дух, отер кровь с лица и снова отчаянно набросился на врага. Смертный вцепился в демона мертвой хваткой. Вампир сопротивлялся и пытался вырваться из объятий Брилла, но тому удалось подмять противника высоко над полом и швырнуть его со всего размаха на обломки стола. Позвоночник вампира хрустнул как сухая ветка, и монстр остался лежать на полу в неестественной позе. Однако тварь все еще была жива — его глаза горели голодным вожделением, и, несмотря на сломанный позвоночник, она медленно подползала к ногам Стива, словно умирающая змея.

Ослепнув от дыма, пота и крови и едва переведя дух, Брилл бросился к выломанной двери, выскочил из пылающего дома и побежал прочь от своей фермы через заросли мескитовых деревьев и карликового дуба. Он мчался со всех ног, словно ему удалось чудом вырваться из преисподней. Наконец Брилл окончательно обессилел, сел на землю и долго смотрел как догорает его хижина. Он молил Бога, чтобы пламя этого пожара обратило в прах останки дона Сантьяго де Вальдеса, навсегда уничтожив память о нем и его ужасных деяниях.

Джей Лейк

Толстяк

Вместе со своими книгами и двумя котами-негодниками Джей Лейк живет в Портленде, штат Орегон, где работает над многочисленными писательскими и редакторскими проектами, в том числе над серией антологий «Многоголосие» («Polyphony») издательства «Wheatland Press», номинировавшейся на Всемирную премию фэнтези.

Новые романы автора «Суд цветов» («Trial of Flowers») и «Движущая сила» («Mainspring») вышли в издательствах «Night Shade Books» и «Tor Books» соответственно, планируется выпустить продолжения обеих книг.

В 2004 году Лейк получил премию Джона У. Кэмпбелла как лучший молодой писатель, он многократно номинировался на премию «Хьюго» и Всемирную премию фэнтези.

«Рассказ „Толстяк“ я написал лет через пять после того, как переехал на северо-запад Тихоокеанского побережья, — говорит автор. — Я всегда увлекался фортеаной[44], в особенности криптозоологией. Снежный человек — самый знаменитый криптозоид после Несси.

Здешние земли — страна снежного человека, царство деревьев, трепещущих на ветру. История освоения этого края еще сравнительно молода. В нескольких милях от моего дома простираются древние леса. Я задаюсь вопросом: что если снежный человек вовсе не является снежным человеком как таковым? Может, он — древний лес, изрытый глубокими шрамами истории, которые уроженцы Запада лишь начинают постигать?

Моим ответом на этот вопрос является рассказ „Толстяк“».

Клинт Амос вместе с другом Барли Джоном Диммиттом крадучись пробирались через национальный заповедник у горы Маунт-Худ, неподалеку от озера Тимоти, на юго-востоке округа Клакамас. Они двигались совсем бесшумно, не только остерегаясь спугнуть лося, на которого охотились, но и опасаясь привлечь внимание лесников. У Клинта не было ни лицензии, ни разрешения. У Барли Джона тоже, он вообще обычно во всем соглашался с другом, и от этого всем было только легче.

Люди избегали этой части леса, поэтому приятели охотились именно здесь. Туристы и путешественники исчезли несколько лет назад, лесорубов отпугнули участившиеся несчастные случаи. Пропадали дети, причем ни одного не удалось отыскать даже с помощью бесчисленных поисково-спасательных команд. Около трех лет назад лесное управление без лишнего шума закрыло последние туристические маршруты, на корню задушив и без того невеликий поток туристов, посещавших городок Свиден, что в штате Орегон. Даже самые неустрашимые лесорубы отправлялись за получением лицензии в другие края.

С одной стороны, закрытие маршрутов оказалось Клинту даже на руку, поскольку лесников тут же значительно поубавилось, да и туристы охоту не портили. Отсутствие лесорубов отрицательно сказалось на наличии работы, но тут он ничего поделать не мог.

Охотники молча пробирались между рядов тсуг и сосен. На противопожарных вырубках и по опушкам у горных хребтов росли рододендроны, но в глубине лесов только низенькие растения пытались выжить рядом с обреченными отпрысками могучих деревьев. Воздух пах глиной, перегноем и хвоей, неглубоко под землей скрывался холодный серый камень гор. Скоро выпадет снег, и тогда лося будет легче выследить, но охотиться станет труднее.

Барли Джон предостерегающе поднял руку, растопырив пальцы.

Значит, что-то услышал.

Клинт считал, что хоть Бог и не поделил Барли Джона обостренными органами чувств канадского гуся, но он все равно слышал, как трава растет. Поэтому напарник в охоте из него получался что надо.

Клинт присел, держа карабин наготове. От такого положения кишки сворачивало, но только так он мог рассчитывать на меткий выстрел. Некоторое время даже скрючившись простоять можно, придется потерпеть. Добычу обнаружить мог Барли Джон, но право первого выстрела всегда принадлежало Клинту. Последнего тоже.

Только бы это оказалась крупная лосиха, мечтал Клинт, мяса хватит на несколько месяцев. Уже больше года они с Барли Джоном пополнили ряды безработных, с тех пор как закрылась лесопилка Баргера. Зарплату жене Клинта, работавшей в магазине автомобильных запчастей, урезали вдвое.

Если он не убьет — еды не будет.

Да что там говорить, ни у кого в Свидене не было достаточно денег на продовольствие, и без охоты надеяться на сытую жизнь не приходилось. Словно нарочно подогревалась злость на правительство: налоги росли и в то же время с работы выгоняли. Клинт точно не знал, в чем было дело: то ли в японцах, то ли в китайцах или в членах «Аль-Каиды», но кто-то надавил на чертовых демократов, и он лишился работы. Жизнь сделалась похожей на ад.

Клинт был еще слишком мал, чтобы воевать, но он помнил Вьетнам. Эта страна становится сильной… Порой после меткого выстрела находит такое приподнятое настроение! Можно притвориться, будто стреляешь в того, чья смерть сделает собственную жизнь лучше.

Привлекая внимание друга, Барли щелкнул пальцами, потом махнул рукой вправо, растопырив два пальца. Клинт замер, ожидая движения в указанном направлении, дуло карабина направлено чуть к земле по ходу движения. Барли Джон тихонько отошел в сторону и исчез среди сосен, чтобы прикрыть Клинта. Он спугнет лося, Клин выстрелит первым, а потом Барли Джон добьет зверя, если потребуется.

Жемчужно-серый свет предвещал скорый снег. Клинт почувствовал, как время замедляет свой бег, — так происходит всегда, когда палец готов нажать на курок. Мясо, колбаса, стейки на зиму. Лосиная тушенка. Он прижал приклад карабина к плечу и затаил дыхание.

Справа опять послышался щелчок, на этот раз более громкий, и Барли Джон бросил камень. Следом мелькнула шкура бросившегося наутек лося, и Клинт выстрелил, плечом ощутив отдачу старого карабина «Ругер», в ту же секунду поняв: что-то здесь не то.

Он наверняка попал в цель, потому что раздался жуткий визг, так мог кричать большой орел или ястреб. Но кто бы это ни был — Клинт точно знал, что не лось, — он свалился в зарослях рододендронов у просеки.

— Черт! — воскликнул Барли, выскочил из укрытия и бросился к кустам.

Клинт бежал следом за ним, двигаясь на удивление быстро и проворно для такого толстяка. Подстреленный зверь свалился недалеко, в тридцати или сорока футах от охотников.

— Никакой это не лось, — проговорил Клин. — Может, медведь.

— Нет. Скорее, обезьяна.

— Здесь обезьяны не водятся…

На секунду они замерли, уставившись друг на друга.

— Снежный человек, — тихонько выдохнул Барли Джон.

Клинт кивнул. Но это не может оказаться правдой, ведь верно?

— Прикрой меня, — шепнул Клинт. — Если он двинется — стреляй.

Держа карабин наготове, направив дуло вниз, Клинт приближался к кустам, пронизанным бледными лучами солнца.

На боку лежало большое существо с огромным брюхом. Клинт внимательно разглядывал свою жертву. Брюхо не брюхо, но никакой это не медведь. Не было и в помине густого медвежьего меха, растительность на теле существа скорее напоминала грубую щетину. Вместо лап оказались руки и ноги. На коленях и локтях — жилистые неровности рубцовой ткани, вокруг пальцев рук и ног тоже.

Более громадного толстяка Клинт не встречал. Впрочем, ни один человек не мог быть столь велик ростом. Навскидку казалось, что в нем восемь футов[45] роста, а веса — фунтов пятьсот[46]. Клинт медленно вытянул руку и ткнул его в живот стволом карабина.

Никакой реакции.

Затем Клинт обошел добычу кругом, краем глаза заметив, что Барли Джон все еще прикрывает его.

— Старина не мал ростом, — проговорил Барли Джон.

— Снежный человек. Как ты и предполагал. — Клинт приставил дуло к голове толстяка, прямо к виску. Ничего. Ни один мускул даже не дрогнул.

— Думаешь, он все еще дышит?

— Считаешь, стоит пощупать пульс? — фыркнул Клинт. — Да этому ублюдку в рот дыня легко поместится.

Он поднял карабин и прицелился.

Барли Джон опустил винтовку и спросил:

— Что это ты делаешь?

— Проверяю, — ответил Клинт и выпустил пулю громадине в зад. Никакой реакции. — Друг, — выдохнул Клинт, — полагаю, мы на полпути к богатству и известности. Вот здесь, перед нами, настоящий живой снежный человек.

— На самом деле, — как раз сейчас Барли Джон выказал крайне редкую независимость суждения, — перед нами настоящий мертвый снежный человек. Вот только у меня назрел вопрос.

Клинт уже представлял себе, как дает интервью Джерри Спрингеру или участвует в выпуске «20/20»[47], описывая непростую многодневную охоту на обезьяну-убийцу.

— Какой такой вопрос? — спросил он.

— Как мы вытащим этого чувака из леса, не разделав на куски?

В конце концов им удалось дотащить громадное мертвое тело до старого внедорожника Клинта с помощью волокуш, ста футов веревки и беспрестанной брани. Четыре мили лесных троп дались нелегко. Лося они просто освежевали бы и разделали на части.

Когда Клинт вырулил с заброшенной лесной дороги службы охраны заповедника на внутриплатное шоссе 224, которое как раз проходило через их городок Свиден, уже совсем стемнело. Собственно, шоссе являлось единственной дорогой в Свидене, не считая нескольких узких гравийных проселков, убегавших от шоссе прямо в леса. Клинт съехал на обочину, остановился и вышел из машины, чтобы перевести привод джипа на два колеса. Было холодно, луна не светила, а дыхание в свете звезд вырывалось облачком пара.

Снежного человека они привязали к крыше джина. Ветер трепал шерсть убитого, и, пока они выезжали из леса по грунтовке, пальцы его сжались в кулак. Клин решил, что движение было просто рефлекторным. Разве можно не вздрогнуть, получив пулю в зад, даже если пребываешь в отключке?

Он залез обратно в машину, где, задумчиво разглядывая лес, курил Барли Джон.

— Выброси сигарету до того, как мы подъедем к дому. Марджи терпеть не может идущий от меня запах курева. Ей кажется, что вонь от окурков вгрызается в меня, словно воронье в спелую пшеницу.

— Но ведь не ты же куришь, — мягко возразил Барли Джон.

— Для Марджи это не имеет значения. Она говорит, что мы подаем детям плохой пример.

Барли Джон глубоко затянулся, затем старательно затушил окурок в пепельнице и сунул в карман штормовки.

— Клинт?

— Да?

— Есть вопрос.

— Выкладывай.

Клинт с трудом вписался в крутой поворот шоссе 224. Привязанный к крыше груз был столь тяжелым, что металл поскрипывал, а джип терял баланс.

— Правильно ли мы поступили?

— Что, какие-то сомнения? — Клинт взглянул на Барли Джона. Определенно напарник выглядел встревоженным. Очень странно. — Что ты имеешь в виду?

— Мы словно… стреляли в человека, типа того…

Клинт рассмеялся:

— Просто скажи себе, что он был треклятым предателем. Сразу полегчает.

Но почему-то после этого совета поплохело самому Клинту.

Они молча продолжали ехать сквозь тьму. Через несколько минут Клинт спросил:

— Послушай, ты не возражаешь, если я докурю твой бычок?

Население Свидена насчитывало триста человек, отделение почты едва превышало площадью уборную на бензоколонке, да и сама заправка не больше того. Еще в городке была старая стоянка для грузовиков, насосы дизельного топлива давно сломались, их убрали, и на освободившейся территории расположилось единственное хоть сколько-нибудь преуспевающее предприятие городка — закусочная «Фиш-Крик». Сейчас жизнь здесь теплилась лишь в небольшой освещенной части в районе дверей, и казалось, кафе затерялось в собственной необъятности, но зато со времен процветания все еще сохранились огромные холодильные камеры.

Клинт притормозил перед закусочной, где намеревался припрятать добычу до поры до времени. Заправляла здесь Шелли Мендес, которая разрешала приятелям пользоваться холодильными камерами в обмен на то, что сама порой отрезала куски мяса от туши, чтобы приготовить посетителям. Раньше хвастуны, бывало, желали прикончить свою добычу прямо на бетонных плитах перед ресторанчиком, но это привлекало медведей, и Шелли им запретила.

Когда приятели подъезжали к стоянке у «Фиш-Крик», было уже почти девять часов вечера. За дюжиной ярко освещенных столиков и у барной стойки сидели люди. Клинт заметил, что прямо перед входом припаркован полицейский автомобиль шерифа округа Клакамас — большущий «форд краун виктория», выделявшийся на фоне обычных для сельских районов штата Орегон заляпанных грязью пикапов и ржавых «субару».

— Вот черт, Дамероу здесь.

Некогда Клинт и Барли Джон ходили вместе с Эллис Дамероу в школу. В те времена Эллис была крепким орешком, никогда не встречалась с юношами, к тому же питала изрядную неприязнь к Клинту с друзьями, которые в отместку поддразнивали девушку.

За прошедшие годы она совсем не изменилась, разве что обзавелась жетоном шерифа и пистолетом, а недавно еще и разукрашенной татуировками подружкой, которая жила где-то в национальном парке в шалаше на дереве. Конечно же, неприязнь Эллис к Клинту не претерпела изменений.

— Что мы с ним собираемся делать? — спросил Барли Джон, постукивая по крыше. — Разрешения-то у нас нет.

Клин усмехнулся:

— Разрешения охотиться на снежного человека не выдают. Но я все же припаркуюсь у заднего входа. Зайдем внутрь, покалякаем с Шелли, может, когда придет время сгружать добычу, шериф Дамероу уже отправится восвояси.

Он потушил фары, объехал кафешку вокруг и остановился рядом с мусорным контейнером. Вместе с Барли Джоном зашел внутрь.

— Привет, мальчики, — приветствовала их Шелли, красивая платиновая блондинка с ладной фигуркой, приводящей мужчин в восторг.

Овдовев, она более не интересовалась отношениями с мужчинами. Клинт пару раз закидывал удочку на эту тему, пока Марджи гостила в другом штате у сестры. Ухаживания Шелли принимала благосклонно, но не более того.

— Добрый вечер, Шелли, — кивнул Клинт, и Барли Джон беззвучно кивнул вместе с ним.

Она смахнула с барной стойки воображаемую соринку и спросила:

— Что для вас сегодня? Кофе?

— Да, мэм. Пожалуйста, как обычно, — попросил Клинт, а Барли Джон снова кивнул, но на этот раз губы его слегка шевельнулись. — Мы бы хотели воспользоваться холодильником. — Клин говорил тихо, наклонясь поближе к Шелли. — Попозже, — шепотом добавил он, слегка кивнув в сторону шерифа, которая вставала из-за своего столика.

— Вы, мальчики, когда-нибудь слышали о разрешении на охоту? — с улыбкой спросила Шелли.

К ним приближалась Дамероу, причем самой выпуклой частью ее тела был пистолет. По мнению Клинта, ничто в фигуре шерифа не намекало на ее женский пол: худая, словно жердь в изгороди, и, как жердь, миловидна. Хотя Клинт признавал, что, коль скоро дело дойдет до полицейского, он предпочел бы иметь дело именно с Дамероу, ни с кем другим. Но другого применения этой женщине не находил.

— Заметила, что тебе пришлось припарковаться у заднего входа. Что, все места на парковке заняты? — Серые глаза шерифа полыхнули.

— Ты же знаешь, каково там, — пожал плечами Клинт.

— Если вы охотитесь в сезон, должно быть разрешение. Ну а когда сезон прошел, тогда… — Она положила на стойку деньги и подтолкнула к Шелли. — Вам, ребята, повезло, что я не охотинспектор. Уберите-ка все с глаз долой, пока мне не пришлось обратить внимание на ваш груз.

— Ч-ч-человеку нужна еда, — пробормотал Барли Джон, который вечно заикался, стоило ему увидеть Дамероу.

Она усмехнулась и потрепала его по подбородку:

— А еда должна доставлять удовольствие, Джонни. — И, напоследок еще раз пристально посмотрев на Клинта, Дамероу направилась к выходу.

Тот проводил ее взглядом, пока полицейский автомобиль не выехал на трассу 224, потом повернулся и взял кофе. Барли Джон покраснел и цветом лица напоминал бутылки кетчупа у Шелли.

— Вот уж воистину: нравишься ты этой даме, — улыбнулась Шелли и вручила Барли Джону еще одну пластиковую чашечку с кофе.

— Да у него вечно был бзик по части лесбиянок, — сообщил Клинт.

Тут Барли Джон снова очнулся к жизни:

— Н-н-никогда больше н-н-не употребляй такого слова.

— Ну тогда скажем — женщин. У тебя бзик по части мужеподобных женщин.

Шелли отошла, усмехаясь про себя.

Снежного человека они отвязали и принялись перекладывать на железную тележку. Клинт не хотел ни разделывать, ни свежевать тушу, потому что полагал: целиком она представляет собой большую ценность. Он обратил внимание на то, что пальцы снежного человека сжались в кулак. Клинт перекинул веревку через одну из опор крыши кафе, с превеликим трудом спустил груз с крыши, а Барли Джон направлял груз на тележку.

Затем они вдвоем вкатили тележку внутрь.

Кто-то из сидящих за столиками вскрикнул, и Шелли обернулась посмотреть, что происходит. Глаза ее сузились примерно так же, как у Дамероу, когда та смотрела на Клинта.

— Да что это такое, Клинт Амос, скажи же во имя Натана Хэйла![48]

— Зверь, которого мы подстрелили, — ответил он, окинув по очереди взглядом посетителей «Фиш-Крик».

Уолтер Арназон, чтобы лучше видеть, привстал из-за столика, за ним поднялись братья Койчи. Клинт был чертовски рад, что при этом не присутствовала Дамероу.

— Зверь, как же. — Размышляя, Шелли вертела полотенце в руках. — Может, вы в тумане стреляли в горилл. Короче, что бы это такое ни было, я не желаю отрезать от него стейки.

Барли Джон ухмыльнулся:

— Он вовсе не для стейков предназначен.

— Джон, — предостерегающе проговорил Клинт.

— Это не медведь, — решил Фредди Койчи.

Все еще остававшиеся в кафе шесть-семь человек собрались вокруг тележки.

— Снежный человек, — провозгласил Клинт.

— Вот это да, Клинт, теперь вы станете знаменитостями! — рассмеялся Уолтер Арназон.

— Вы уже сообщили куда-нибудь? — поинтересовался Фредди Койчи.

— Нет, и не собираюсь, пока хорошенько все не обмозгую. И вы, уж сделайте одолжение, помолчите пока, ладно?

Все молча разглядывали лежащее на тележке громадное существо. Наконец Шелли заговорила:

— Ты его убил, Клинт?

— Ага. — Клинта аж распирало от гордости.

— Но обнаружил его я, — вставил Барли Джон.

«Да что на него нашло?» — задался вопросом Клинт.

— Наша добыча, — великодушно заключил Клинт.

— Добыча Свидена. — В обобщении Шелли пошла куда как дальше Клинта, и голос ее звучал весьма решительно. — Вы засунете тушу в мой холодильник, а прибыль получит весь город. Я не желаю, чтобы вы с добычей сбежали куда-нибудь в Портленд или Сиэтл. Нет, пусть любители сенсаций едут к нам сами, едят в моем заведении, покупают бензин у братьев Койчи, отправляют домой открытки с нашей крохотной почты. Ты ведь не возражаешь, мистер Снежный-Человек-Важная-Птица?

Вместе с добычей Клинту все равно больше некуда было податься. Безусловно, тащить тушу домой, к Марджи, не следует. Он обвел взглядом собравшихся: семь пар глаз смотрели на него. Ни у кого из них не было вдоволь денег, многие вовсе остались без работы. Включая его самого.

— Черт, терпеть не могу патриотических настроений, — медленно, наслаждаясь моментом, проговорил Клинт. — Но я заявляю, что собираюсь оставить право собственности, то есть я и Барли Джон, мы оба оставляем право собственности за городом. Обещаю, что вне зависимости от нашего решения Свиден получит свое.

На этом и постановили. Вкатили тележку в морозильную камеру под номером три, которую Шелли включила перед тем, как разлить пиво в честь удачной охоты.

Уже около полуночи Клинт высадил Барли Джона у маленького проржавевшего жилого автоприцепа, укрывшегося среди стылых лесов и служившего ему жилищем, и отправился домой, в огромный загнивающий А-образный дом на окраине городка — перестроенный коттедж для туристов — рассказать жене о событиях прошедшего дня.

Завтрак прошел натянуто. Марджи швырнула на стол тосты и после еды выпроводила Клинта-младшего, Сьюзен и самого маленького, Хобсона, в школу, пока Клинт пытался побороть ужасную головную боль как следствие похмелья и недосыпа, потому что в шесть утра жена растолкала его и заставила встать. Хобсона он чмокнул в макушку, обнял Сьюзен, а переросшего отцовские ласки Клинта-младшего, уже совсем юношу, слегка ткнул кулаком.

Марджи придвинула себе стул и набросилась на следующую порцию горячих тостов с тонкими кусочками ветчины, которые семья порой могла себе позволить. В напряженной тишине Клинт слушал звон вилки по тарелке и вдыхал запахи пищи. Прошлой ночью они так и не поговорили.

От этого Клинту было немного грустно.

— Звонила Эллис, — наконец заговорила Марджи. Зубчики вилки теперь скребли по пустой тарелке и размазывали остатки соуса. — Вчера вечером.

Эллис? Должно быть, речь идет о Дамероу, догадался Клинт. Жена говорит о шерифе.

— И она сказала, что вы с Джонни опять промышляли браконьерством.

— Ты хочешь кушать этой зимой? — мягко осведомился он, хотя все в нем клокотало от готовых сорваться злых слов. Но Клинт слишком устал да и просто не мог их выпустить. — К тому же никак нельзя назвать браконьерством то, чем мы занимались.

— А чем же таким вы занимались? Ведь ты достаточно честен для того, чтобы признать: охотничьей лицензии у тебя нет.

— Нет. Но я стрелял в… нечто, что не упоминается ведомством рыбнадзора и охотинспекции.

Марджи уставилась на него, лицо выражало одновременно и гнев, и отчаяние. Клинт вспомнил, какой миловидной жена была двадцать лет назад. «Черт, да она все еще прехорошенькая даже сейчас, несмотря на лишний вес, совсем короткую стрижку и уродливую одежду-стрейч из супермаркета „Уол-Март“, купленную в городе».

— Да что ты, — после затянувшегося молчания насмешливо произнесла Марджи. — Неужели ты подстрелил пришельца из космоса?

— Снежного человека! — с гордостью изрек Клинт.

— Снежного человека? — переспросила жена так, словно впервые слышала это слово.

— Снежного человека. Преогромного.

— Боже мой, Клинт. — Марджи качнула головой, в глазах стояли готовые пролиться слезы. — Ты или пьян, или безумен, или и то и другое вместе. Во имя всего святого, если уж тебе так охота браконьерствовать, так хотя бы стреляй в то, что я могу приготовить…

— Когда я стрелял, то был вместе с Барли Джоном, — сказал в свое оправдание Клинт. — И Шелли видела снежного человека, когда мы притащили его. И Уолтер Арназон, и братья Койчи тоже.

— Взаправдашнего снежного человека?

— Взаправдашней не бывает.

— И что теперь ты собираешься делать?

— Соберу пресс-конференцию, — усмехнулся Клинт. — Стану знаменитостью. Заработаю деньги. — Потянувшись через стол, он взял жену за руку. — Большие деньги, Марджи. Больше, чем… чем… даже не знаю. Будет так, словно в городе Свиден штата Орегон проводится Суперкубок[49], а мы — владельцы команды-победителя.

Марджи расплакалась, отчего стала еще краше, чем обычно.

Когда Клинт подъехал к кафе «Фиш-Крик», чтобы проведать свою добычу, там собралось на удивление много народу. Просто чертовски много народу.

Даже парковаться негде.

Все столики были заняты, у барной стойки — ни одного свободного места. Собрались и завсегдатаи кафе, но многих Клинт встречал лишь изредка на заправке или мельком видел из окна автомобиля, когда ехал за покупками. Нескольких он вообще не знал.

Туда-сюда за стойкой летала Шелли. Теперь у нее была помощница, чего она не могла себе позволить с тех самых пор, как закрылась лесопилка — последний источник постоянной работы в Свидене. Клинт уставился на повариху, подручную Шелли, пытаясь понять, где же он раньше ее видел: лицо знакомое, но как-то не вяжущееся с нынешними обязанностями женщины. Наконец он понял, что это подружка шерифа, та, что прозябает на дереве, бритоголовая, тощее самой Дамероу, лицо разукрашено татуировками цвета морской волны, а в носу красуется серебряная штанга.

— Сегодня чертовски много народу, — буркнул он Шелли, когда та остановилась перед ним по ту сторону барной стойки.

— Если секрет знают больше чем двое, это уже не секрет, — улыбнулась Шелли. — Кроме того, бизнесу подспорье. Ведь всему городу должна быть польза, верно? Мы так сговорились.

— Да, именно так. — Клинт качнул головой. — Сделай мне кофе, когда будет свободная минутка. Я зашел, чтобы взглянуть на него, но не хочу открывать холодильник, пока тут такое сборище.

Когда Шелли заговорила, ее голос звучал весьма сердито, совсем как у Марджи:

— А как ты думаешь, для чего собрались здесь все эти люди?

Клинт прихлебывал кофе и размышлял над последней фразой Шелли. Огласка хороша, но это вовсе не означает, что он так сразу запустит толпу глазеть на своего снежного человека.

Хотя орава не такая уж и большая. Может, он кое-что для них сделает. Само собой, никаких фотоаппаратов. Право на снимки будет стоить немало. Миллионы.

Интересно, можно ли верить Шелли? Клинта подмывало попросить позволения навесить на холодильную камеру № 3 замок, но он отлично знал, каков будет ответ. А искать новое пристанище для снежного человека уж очень не хотелось.

Доверимся Шелли…

— Вот и славненько, — сказал Клинт, встал и потянулся. Он явственно ощущал исходящую от него фальшь и словно вернулся назад в прошлое, когда впервые якобы небрежно обнял Марджи. Вокруг повисла тишина, как бывает летом в здании школы. — Пойду-ка я посмотрю, как поживает холодильник номер три.

Он обошел барную стойку и двинулся в кухню.

— Клинт.

Окликнула его Шелли.

Обернувшись, Клинт увидел, что все столпились позади хозяйки кафе, словно приготовившись к забегу.

— Хотите взглянуть на него? — Клинт чувствовал себя дискомфортно, но делать нечего, придется играть по правилам Шелли. — Проходите смотрите. Но! Два условия. — Он растопырил два пальца. — Первое: я должен вас знать. Второе: никаких комментариев репортерам. Здесь мы все должны быть заодно.

Послышался ропот, но Шелли кивнула.

Клинт подошел к морозилке № 3. Ручка оказалась повернута лишь слегка, значит, кто-то открывал холодильник. Клинт уже хотел высказаться на этот счет, но решил не портить торжественный миг. К тому же холодильник наверняка открывала сама Шелли. Она не позволила бы чужаку бродить здесь, разве только столь нежданно нанятой новой поварихе.

И тут Клинт понял, что Дамероу в курсе.

Он дернул ручку. В камере холодильника зажглись огни. Снежный человек лежал в том же положении на тележке, волосы заиндевели. Сзади напирала толпа: люди гуськом проталкивались к морозильной камере, словно продвигались к гробу в похоронном зале. Клинт остановил одного мужчину, рыжеволосого верзилу в пестрой рубашке.

— Мы знакомы, приятель? — спросил Клинт. — Для широкой публики мы еще не открыты.

— Мы вместе работали на лесопилке в девяносто втором и девяносто третьем годах, — напомнил рыжий. — Я работал на погрузочном дворе, на подъемнике для бревен. Теперь перебрался жить южнее.

— Почему же сегодня вернулся?

Рыжий усмехнулся, кивнув на снежного человека:

— А ты бы не захотел взглянуть на такое?

После этого эпизода Клинт перестал проверять, кто стоит в очереди. Просто следил за тем, чтобы никто не фотографировал.

Все так же навевая мысль о похоронах, народ полукругом столпился вокруг снежного человека. Тут-то и начались пересуды. Ни дать ни взять поминки.

— Экий здоровенный! — подивилась Дженни Уоткинс, которая жила вместе с глухим мужем в нескольких милях на северо-запад от городка, в лачуге столь ветхой, что хуже было не найти.

— Не повезло бедняге со смертью, — заметил рыжеволосый с юга.

— Да и с жизнью тоже, — подал голос Уолтер Арназон, снова явившийся поглазеть на диковинку. — Посмотрите, сколько шрамов. Словно давным-давно кто-то взгрел его стальным прутом.

Собравшиеся продолжали делать замечания о размере и частях тела снежного человека, словно препарирующие лягушку студенты. Наконец Клинт откашлялся, прочищая горло:

— Ребята, тут холодно. Пусть он покоится здесь с миром, пока мы с Шелли разрабатываем концепцию для прессы. — Фраза шибко понравилась ему самому, он ею просто гордился.

— Как вы собираетесь его назвать? — поинтересовалась Дженни.

— Стив из Свидена, — не задумываясь, выпалил Клинт.

— Прощай, Стив из Свидена, — уходя, сказала женщина.

И каждый, выходя из холодильной камеры, повторил эти слова. Остались только Клинт вместе с Шелли.

— Ну теперь, думаю, полштата знает про нашего снежного человека, — пробормотал Клинт.

На губах Шелли заиграла жесткая улыбка.

— Тогда лучше подумай над концепцией для прессы, Клинт.

Прежде чем выйти из холодильника, Клинт еще раз посмотрел на Стива из Свидена. Ладони мертвеца оказались раскрытыми. Вчера, и в этом он не сомневался, пальцы были сжаты в кулак.

Весь день Клинт просидел дома, пытаясь написать о своей добыче и открытии. Он решил, что нужно найти влиятельного и энергичного человека, который займется раскруткой дела о снежном человеке. Отлично подошел бы Майкл Джексон, но эта затея тому никоим образом не нужна. На ум пришли славные консерваторы из Орегона, которым симпатизировал Клинт, например, тот парень, что занимается гостиницами, Хемстрит, но все же Клинт счел, что нужен кто-то из прессы или Голливуда.

Но не это сейчас важно. Сперва нужно составить отменную речь, которую он зачтет по телефону потенциальному спонсору.

Клинт не раз видел по телевизору шоу-программы, рассказывающие о выигравших в лотерею людях, потерявших все из-за мошенничества с капиталовложениями и жадности родственников. Поэтому ему нужен разумный и сведущий руководитель.

Марджи работала до семи, домой приезжала поздно, потому возвращающимися из школы около четырех детьми занимался Клинт. Клинт-младший, ученик средней школы, со стуком распахнул дверь и, рыгнув, плюхнулся на диван. Следом вошла Сьюзен, ученица седьмого класса, тряхнула волосами, томно вздохнула с видом примадонны и исчезла в своей комнате.

Клинт ждал Хобсона, самого младшего, третьеклассника, но он все не появлялся.

— Где твой брат? — спросил он Клинта-младшего.

— Какой такой брат?

— Младший.

— Ах, так ты о крошке-братишке, — усмехнулся Клинт-младший. — Он вместе с нами сошел с автобуса у «Фиш-Крик» и испарился в лесу со своим чокнутым дружком.

Эпитетом «чокнутый» обычно награждался племянник Барли Джона, Тайлер Диммитт Стефенс. Тайлер — своего рода отщепенец, их с Хобсоном дружба вовсе не была по душе Клинту, но племянник Барли Джона подходил сыну, словно к керосину — спички.

— Сначала ему следовало зайти домой, — проворчал Клинт. — Таковы наши правила.

— Я не надсмотрщик. — Клинт-младший демонстративно раскрыл учебник по математике и сделал вид, что занимается.

Спорить Клинт не собирался. Просто надел пальто и отправился искать сына. У Хобсона и Тайлера чувство времени развито не лучше, чем у сойки, а уже начинало темнеть.

Снаружи посвежело — совсем скоро выпадет снег. Небо вновь налилось жемчужной серостью. Пальто из рубчатого вельвета не спасало от промозглого ветра. Клинт пожалел, что не надел теплую штормовку, но решил, что для быстрой прогулки до кафе «Фиш-Крик», где он найдет детей и тут же вернется домой, сойдет и пальто. Жил он в полумиле на юго-восток от центра городка: как раз подходящая дистанция, чтобы согреться. По пути он звал ребят:

— Тайлер! Хобсон! Идите сюда, мальчики.

Клинт добрался до кафе, но сына так и не встретил, поэтому приоткрыл дверь и заглянул внутрь. Шелли он не увидел, но за стойкой все еще трудилась экстравагантная подруга Дамероу. Опять народу собралось больше, чем обычно.

Показывала ли девица снежного человека желающим? Интересно, сколько денег заработает Шелли себе в карман с его помощью? Этого он не узнает. Клинт решил, что стоит целыми днями просиживать в кафе, а когда дети будут приезжать из школы — встречать их прямо здесь.

— Вы не видели Тайлера и Хобсона? — спросил он.

— Нет, — мотнула головой подружка Дамероу.

— Таких двух маленьких мальчиков? — на всякий случай добавил Клинт. — Которые сошли со школьного автобуса около получаса назад?

— Нет.

— Здесь ли Шелли?

— Нет.

— Вы вообще знаете какое-нибудь другое слово?

Показав Клинту средний палец, девица вновь повторила:

— Нет!

В ответ он тоже показал палец и пошел в лес, вплотную подступавший к парковке с юго-востока. На северо-западе гравийная дорога вела сначала к бензозаправке братьев Койчи, затем к почте. Если дети убежали в лес, как сказал Клинт-младший, значит, они где-то здесь.

Двадцатью минутами позже, удостоверившись у сестры Барли Джона, что дети не появлялись дома у Тайлера, Клинт вернулся к кафе. Смеркалось, и Клинт беспокоился. Он вновь распахнул дверь. Примерно половина собравшихся в зале были местные.

— Не хочу поднимать тревогу, — обратился к ним Клинт, — но потерялись два мальчика. Надеюсь, кто-нибудь из вас поможет мне прочесать лес и найти их.

— Вот напасть, — охнул кто-то, и тут же заскрежетали отодвигаемые стулья, все повскакали с мест.

Девица за стойкой двинулась к телефону. Клинт догадался, что она пошла звонить Дамероу; возможно, именно сейчас это было кстати.

— Если у кого-нибудь есть фонарики в багажниках, пожалуйста, возьмите их, — добавил Клинт. — Стоит солнцу зайти, как здесь становится темнее, чем в преисподней.

Девица достала из-под прилавка «Маглайт» — полицейский фонарик на пять батареек, безотказное подспорье в деле пролома черепов.

— Благодарю.

— Я позвонила Эллис и Шелли. Сожалею о вашем ребенке, — помолчав, добавила она.

— Что вы имеете в виду, говоря «сожалею»? — тотчас подозрительно спросил Клинт. «Да и какого черта куда-то запропала Шелли?» — беспокойно нудил пронзительный голосок где-то в области затылка.

Девица вновь показала средний палец и уточнила:

— Сожалею, что он потерялся. Мне жаль, что в отцы ему достался такой презренный неудачник.

Клинт аж задрожал от гнева, но понимал, что влепить ей затрещину на глазах у и без того взволнованных людей — идея не из лучших.

— Пойдем! — крикнул он. — Пора трогаться.

Все высыпали на улицу и разошлись в разных направлениях, выкрикивая имена мальчиков. Сердце Клинта птицей билось в груди, словно пытаясь вырваться. На парковке, внезапно налетев на Клинта-младшего, он так стиснул старшего сына в объятиях, что едва не переломал ему все кости.

— Успокойся, пап, — мягко утешал отца Клинт-младший. — Младший братец просто заигрался с птичьими гнездами.

Но в эти слова не верил ни один из них.

Когда около 19:40 старенький автомобиль Марджи «плимут эрроу», натужно урча, показался на дороге, уже весь город был на ногах. Дамероу приехала вскоре после начала поисков и пыталась запросить помощь полиции, но все подразделения перебросили на другой конец штата: в окрестностях Портленда ограбили банк. Ей пообещали выслать на помощь пожарных и рейнджеров, которые пока не приехали.

Клинту вовсе не хотелось общаться с лесной инспекцией, нисколечко не улыбалось, но вернуть сынишку назад ему хотелось все же больше всего на свете.

Уже стало подмораживать, и теперь частенько вместо слова «дети» проскальзывало «тела».

Автомобиль Марджи немного притормозил у почты и заправки Койчи, затем остановился перед кафе «Фиш-Крик». Вся парковка была забита машинами до отказа. Клинт видел, как Марджи вышла, спросила, что происходит, и ей указали на него.

Как же ему хотелось убежать, взять и удрать куда подальше, ничего и никогда ему не хотелось столь сильно. Он просто не мог встретиться лицом к лицу с женой и сказать ей, что он потерял их малыша. Клинт знал, что всю выдержанность жены как ветром сдует, стоит ей услышать печальные новости.

Он знал, что убьет ее словами.

Марджи шла к Клинту. Лицо ее уже как-то смялось, морщины избороздили его.

— Дорогая, — медленно произнес Клинт, — мы обязательно найдем Хобсона.

— Я… он… — Ей никак не удавалось совладать с голосом, слова, словно ириски, застревали во рту.

— Все пришли на поиски, — говорил жене Клинт, и голос его креп. — Мы останавливаем каждую проезжающую мимо машину и просим помочь. Весь город Свиден здесь, Марджи.

— Хоб… Хоб… — Она хватала ртом воздух, на глазах увядая, словно очутившаяся на берегу радужная форель, — Хобсон.

Клинт обнял жену и утонул в ее слезах. Так они и стояли, прижавшись друг к другу, а люди вокруг кричали, звали, огни фонарей пронзали тьму во всех направлениях леса, куда ни глянь. И дальше, и дальше. До самого конца света.

Через полчаса Марджи рыдала вместе с Шелли над чашкой кофе. Клинт стоял на морозе. Как же ему хотелось броситься на поиски, но Дамероу приказала ему оставаться в «Фиш-Крик».

— Иначе, когда мы найдем его, придется броситься уже на поиски тебя, — так она сказала.

Клинт в молодости участвовал в поисково-спасательных операциях и знал правила. Тем не менее он отказался от кофе Шелли и карал себя ожиданием на морозе, так же страдая от холода, как и все спасатели.

Так же, как Хобсон. Так же, как Тайлер.

Из тьмы неожиданно вынырнул Барли Джон, держа в руке выключенный фонарик. Где-то в отдалении раздавались крики людей.

— Клинт, — окликнул он друга, — тебе лучше пойти и взглянуть.

Клинту и без вопросов стало очевидно, что новости скверные.

Он пошел следом за другом в лес по покрытой гравием дороге в сторону, где стоял трейлер сестры Барли Джона, а дальше жили еще несколько семей. Затем они свернули с дороги в лесную тьму, разрываемую лучами фонарей. Сзади донеслось утробное ворчание двигателя старенькой окружной пожарной машины.

Что бы ни было там, впереди, зачем-то понадобился грузовик. И это было еще хуже скверных новостей. Барли Джон подвел Клинта к дугласовой пихте, под которой собрались несколько человек. Они наводили лучи фонарей на ее верхушку. Нижние ветви были в сорока футах от земли. Чуть выше виднелось что-то светлое.

— Собака залаяла, — сказал кто-то, и все принялись на дюжину ладов и голосов рассказывать о происшедшем: — Мой мальчик что-то услышал.

— Она никогда сюда не выходит.

— Словно ветер шепнул мое имя, призывая на помощь.

— Кто ж ищет поверху в лесу?

— Проходили мимо дюжину раз, не меньше.

— По стволу дерева кровь стекает.

— Наверное, волк.

— Да нет, орел.

— Месть снежного человека.

Протиснувшись между деревьями, пожарная машина остановилась у пихты. Пожарные достали лестницу и приставили к дереву, приладили страховку, поднялись наверх и потребовали носилки. Клинт чувствовал, что в этом мгновении собралась вся его жизнь, громадный отрезок времени раскачивался на кромке обрыва, где его вот-вот настигнет лавина. Она поглотит все оставшиеся дни его жизни, унесет в море скорби, помешательства и боли.

На веревках спустились носилки, где покоилось крошечное тельце, напряженно скрюченное под простынями, и стоящие внизу люди поймали их. Клинт бросился вперед, но именно Стефани Диммитт (которая отказывалась выйти замуж за Барта Стефенса, потому что не хотела стать Стефани Стефенс) с криком упала на окровавленные простыни. На носилках с перекошенным лицом, разодранной кожей на голове и темно-синими, цвета джинсов Клинта, губами лежал Тайлер Диммитт Стефенс.

— А Хобсон? — вопросил Клинт, но никто не расслышал его.

Веки Тайлера затрепетали, он распахнул глаза, такие же синие, как и губы (хотя Клинт готов был поклясться, что глаза у мальчика раньше были карие, как у дяди), и звонким пронзительным голосом произнес:

— Обезьяна, это была обезьяна.

Прямо на простыни его вырвало кровью и желчью, и он отчаянно затрясся от озноба.

Пожарные затолкали носилки с Тайлером в машину и задним ходом тронулись к дороге, вызывая по радио медицинский вертолет.

Спустя несколько минут все разошлись. С унылым подобием удивления Клинт осознал, что стоит рядом с Дамероу.

— Хобсон где-то рядом, — заверила его шериф. — Какой бы ненормальный подлец ни сотворил это, уйти далеко он не мог. Ты взялся за поиски без промедления. — Дамероу обняла его за плечи, и сейчас это вовсе не показалось Клинту странным, хоть она и была лесбиянкой, или как там еще ее называли. — Ты все сделал правильно, Клинт. Нет ничего, что ты сделал бы не так.

Вот пар, вырывавшийся из ее уст, уже поодаль от него: шериф тараторила в рацию, словно Эйзенхауэр в Нормандии, когда перераспределял людей и технику.

Через некоторое время Клинт вернулся в кафе «Фиш-Крик». Ему хотелось заглянуть в холодильник № 3 и удостовериться в том, что Стив из Свидена все еще там. Ему на самом деле хотелось посмотреть, нет ли крови на руках снежного человека.

Когда он подошел к холодильнику, перед большой алюминиевой дверью с цифровым фотоаппаратом в руке стояла Дамероу.

— Я так и знала, что ты здесь появишься, — сказала она. — Мне бы хотелось взглянуть на Стива. Расскажешь о нем?

Клинт кивнул и, дернув ручку, распахнул дверь. Вдвоем они вошли внутрь холодильной камеры, и Клинт начал рассказ. Очевидно, Дамероу уже приходилось его слышать, но он все равно рассказал все, что знал, опустив эпизод с неплотно прикрытой дверью, а еще не сказал о ладонях снежного человека, которые то сжимались в кулаки, то раскрывались. Не хотелось Клинту, чтобы шериф сочла его сумасшедшим.

Руки Стива из Свидена не были измазаны кровью, но на правой два пальца оказались вытянуты в виде буквы «V», словно сообщая о победе[50]. Клинт решил, что подружка Дамероу решила таким образом подшутить над ним, но он даже с ней не собирался обсуждать это.

Кафе «Фиш-Крик» стало главной базой в поисках Хобсона и не закрывалось всю ночь. Наконец Клинт решил войти в кафе, чтобы присматривать за холодильником № 3, как он сам себе объяснил свое малодушие. Там его ждали кофе, общество знакомых и сочувствие. Марджи давно ушла, ее поглотило загадочное общество скорбящих женщин. Клинт едва ли не на полном серьезе задавался вопросом, увидит ли он ее вновь.

Клинт-младший настоял на том, чтобы прочесывать лес в составе поисковой группы, а Сьюзен вместе со Стефани и Тайлером улетели в больницу Портленда на вертолете.

Клинт остался в одиночестве, никто не беспокоил его даже тогда, когда в кафе шумно врывалась очередная поисковая группа, спешащая перекусить гамбургером с чашкой горячего кофе. Из их разговоров он заключил, что Дамероу разделила всех на две группы: одна проводила поиски по широкой дуге, а другие бродили поблизости от дерева, где нашли Тайлера. Рядом с деревом им удалось обнаружить нечто похожее на пятно крови, но выяснить его происхождение представится возможным лишь завтра, когда за дело возьмется авторитетная криминалистическая лаборатория.

Около трех ночи появилась Дамероу. Она выглядела бледной и усталой, кожа приобрела какой-то зеленоватый оттенок.

— Скверные новости, Клинт, — сказала она, присела напротив и подышала на руки, стараясь их согреть.

— Какие?

— Звонили из госпиталя. Они определили группу крови, которой была испачкана одежда и лицо Тайлера. Прошу заметить, что криминалистика тут ни при чем, но уж очень много крови было, прости за прямоту. Оказалось, что это смесь двух групп крови. У Тайлера вторая отрицательная. Ты случайно не знаешь, какая группа крови у Хобсона? Четвертая положительная?

— Господи, да нет же! Понятия не имею. Может, Марджи знает. — Клинт вздохнул протяжным, всхлипывающим вздохом, готовым вот-вот перерасти в рыдание. — Но я уверен, что кровь его. Чья же еще?

— Злоумышленника, — медленно выговорила Дамероу. Ее лицо казалось высеченным из камня, настолько оно было бесстрастно. — По закону ты подозреваемый номер один, но у тебя нет ни царапин, ни синяков, а Тайлер был весь вымазан кровью. К тому же с тобой мы знакомы с детства. Ты, конечно, порядочный болван, не очень относишься к жене и совершенно бестолков в сделках, но все же ты скорее взлетишь на Луну на сотканных из паутины крыльях, чем убьешь ребенка. Да к тому же тебе действительно пришлось бы взлететь, чтобы посадить Тайлера на пихту в пятидесяти футах от земли.

— Что ж, летать я не умею, — гладким, словно старая лысая покрышка, голосом молвил Клинт.

— Никто не умеет. И это мы называем маленькой задачкой криминалистики. А главное, у тебя самое основательное алиби из всех. Ты оставил двоих детей дома, а десятью минутами позже все здесь видели, как ты взывал о помощи. Никоим образом не сумел бы ты смотаться в лес, грохнуть двух мальчишек, залезть на дерево, потом привести себя в порядок и быстренько явиться сюда.

Клинта нисколько не удивило то, что Дамероу успела поговорить со свидетелями. С какой стати удивляться — ведь это ее работа.

— Так кто же закинул мальчонку на дерево? — спросил он.

— Какой-то псих с железными нервами и лестницей. Если бы я знала кто, то знала бы, где искать Хобсона.

— Тело Хобсона, — мрачно поправил Клинт.

— Все еще Хобсона, Клинт. — Дамероу встала и потрепала его по плечу, потом наклонилась и поцеловала его в затылок.

— Подожди.

— Что? Ты собрался признаться и угробить все мое расследование?

— Нет. Но это сделал он. Стив Свиденский.

— Снежный человек? Но он мертв, Клинт. Просто ты давно не спал и очень устал.

— Он выбирался оттуда. Этим утром дверь в холодильнике номер три была прикрыта не плотно. И его руки… Каждый раз они меняют положение пальцев.

— Пойдем, выдумщик. — Она взяла его за плечо и заставила встать на ноги. — Давай посмотрим.

Пальцы Стива из Свидена все еще были сложены в форме буквы «V». Дамероу сделала несколько снимков, затем вытащила из-под прилавка скотч и, опечатав дверь холодильника сверху, снизу и посредине, прилепила к ручке свою визитку.

— Если кто-то захочет тайком проникнуть в холодильник, то не заметит скотч наверху, — объяснила она Клинту.

— Что ты рассказала начальству о Стиве? — спросил Клинт.

— Пока что ничего. Не хочется играть первую скрипку. Но окружной атторней займется делом о похищении детей, как только бумаги попадут в Портленд, и я собираюсь рассказать все начистоту, чтобы не вышло так, будто я утаиваю свидетельства. — Она поморщилась. — Если ты хочешь как-то продвинуться со своим снежным человеком, у тебя есть на это восемь — двенадцать часов. Между тем сиди-ка ты лучше здесь, чтобы быть у людей на виду.

С этими словами Дамероу вышла на улицу, в холодную тьму и поиски того, что осталось от его младшенького. Клинт опустил голову и заплакал.

В сердце у Клинта словно образовалась дыра величиной с пропавшего мальчугана, которая вскоре окончательно доконала его, к тому же кофе перестал помогать. Решив, что глоток морозного воздуха слегка его взбодрит, Клинт кивнул девице за барной стойкой и вышел наружу.

В лесу все еще поблескивали огни, и многоголосый хор звал его сына по имени. Во всех направлениях по обе стороны от шоссе словно мелькали светлячки. Клинт, дрожа, стоял на пороге кафе и задавался вопросом: что еще он мог сделать? Что должен сделать. Должен был сделать.

Не мог быть виноват во всем треклятый снежный человек. Должен был бы быть виноват, но не мог. Кто может выбраться из холодильника с тремя пулями в теле и мотаться незамеченным за спинами стольких людей?

А самому Клинту следует бродить в поисках сына по лесу, быть одним из светлячков. И малыш услышит голос своего папы, а не зов незнакомцев. Ведь Хобсон признавал только его и Марджи. К тому же Клинт сможет распознать убежище, которое приглянулось Хобсону, удирающему от того проклятого психа, порезавшего Тайлера.

Живого или мертвого, но никто не мог разыскать ребенка Клинта лучше, чем он сам.

Надвинув кепку пониже на лоб, Клинт побрел в лес, направляясь к тому месту, где нашли Тайлера. Дамероу права. Само собой разумеется, именно оттуда мальчуган бросился наутек. Он настолько устал, что спотыкался на каждом шагу, холод пробирал его до костей, но Клинт воспринимал неудобства как справедливое возмездие за то, что не уследил за сыном.

Что еще он мог сделать?

Больше Клинт не мог с уверенностью сказать, где находится. Он прожил в Свидене всю жизнь и ни разу не терялся, но теперь все вокруг казалось каким-то другим. Вот он готов поклясться, что завяз по пояс в снегу, который еще не выпал, а секундой позже стало по-летнему тепло. Впрочем, деревья он тоже не узнавал.

А еще слышались тихие голоса. Клинт пытался идти на их звук. Никак не удавалось разобрать, что говорят. Какой-то забавный монотонный язык — может, братья Койчи разговаривают на японском?

— Хобсон? — прохрипел он. Может, там его сын.

Потом снова послышался орлиный крик, такой же, как накануне, когда он целился в снежного человека. Клинт оступился, схватился рукой за сосну, чтобы не упасть, и ему вдруг привиделся покачивающийся на реке небольшой челн, в нем громадный бородатый мужик, целящийся из старомодного револьвера куда-то в воздух. Дальше по берегу реки догорал лагерь, в воде лицом вниз лежали люди в меховых одеждах.

Клинт опять оступился и повалился в заросли ежевики, колючки разорвали одежду. Теперь бородач кричал и сыпал проклятиями на каком-то неведомом языке, и тут челн повернулся боком, револьвер полетел в реку, и вниз спустился огромный ястреб, с виду напоминавший скопу небывалого размера. Птица медленно взмахивала крыльями со звуком биения сердца умирающего человека, и вот громадные когти глубоко вонзились в плечи бородатого гиганта.

Именно в этих местах у Стива из Свидена были страшные шрамы.

Клинт задыхался, едва хватая воздух перекошенным ртом, когда измазанные медвежьим жиром женщины с плоскими лицами резали его сухожилия и суставы заточенными раковинами, потом с криком проснулся оттого, что луч света бил ему прямо в лицо.

— Дружище, пойдем-ка лучше погреемся, — сказал Барли Джон, выглядевший куда как грустнее обычного.

Кто-то потряс Клинта за плечо. Весьма ощутимо тряхнул.

Голова его резко дернулась, от этого перевернулась чашка, и холодный кофе брызнул в лицо, на волосы.

— Я не сплю! — вскрикнул он.

— Вы Клинт Джералд Амос?

Клинт сел ровнее и протер глаза. На него сверху вниз смотрел высокий мужчина, одетый в широкий плащ с поясом, при галстуке и солнцезащитных очках фирмы «Ray Ban». Клинт щурился от яркого утреннего солнца, бившего в окна кафе «Фиш-Крик». Возвышающийся над ним мужчина был точной копией агента Малдера из телесериала «Секретные материалы».

— А вы-то сам кто такой?

Высокий незнакомец недовольно нахмурился:

— Я представляю Бюро паранормальных расследований.

— Пара… — Клинт снова протер глаза. — Что за черт? Прочь отсюда, сумасшедший!

Верзила нагнулся так, чтобы оказаться лицом к лицу с Клинтом:

— Мы организация частная, сэр, и занимаемся изучением паранормальных явлений. То есть секретными материалами, если вам будет угодно. За предоставление неголословной информации мы выплачиваем изрядное вознаграждение.

— А за пропавших детей вы тоже выплачиваете изрядное вознаграждение? — Голос Клинта набирал силу. С тех пор как пропал Хобсон, Клинт впервые разговаривал с кем-то, на ком мог сорвать зло.

— Детей? — Паранормальный парень выглядел озадаченным. — Я приехал по поводу вашего снежного человека.

Клинт выскочил из-за стола, схватил стеклянную сахарницу и с силой швырнул, целясь в незваного посетителя. Тот пригнулся и начал пятиться, и тут же из-за соседнего столика вскочили двое, намереваясь прекратить драку.

Входная дверь распахнулась так резко, что стекло треснуло.

— Клинт Амос, сейчас же убирайся отсюда!

Это крикнула Дамероу, а с ней вместе вошел еще один шериф, которого Клинт не узнал. Здоровенный такой детина с красным лицом и мясистыми губами. Фрэнки Койчи вместе с Бобом Уоткинсом уже оттащили паранормального парня в уголок, пока Клинт выходил на морозный утренний воздух.

Дамероу кончиком пальца ткнула Клинта в грудь:

— Не знаешь ли ты, где сейчас находится Стейси Камерон?

— Что? — переспросил Клинт. Речь шла о девочке-подростке, дочери начальницы почтового отделения.

— Девочки не оказалось в комнате, когда мать пришла разбудить ее утром. Окно распахнуто, на подоконнике следы крови. — Палец шерифа вновь уперся в грудь Клинта. — В моем городе пропали три ребенка меньше чем за двадцать четыре часа, и каким-то образом виноват в этом ты! И Санфайр говорит, что ты за каким-то чертом уходил из кафе ночью, хотя я велела тебе все время оставаться на людях!

— Эллис, — проговорил второй шериф, взяв Дамероу за локоть.

Она убрала руку от Клинта.

— Так где же она, Клинт?

— Ты проверяла холодильник?

— Черт возьми, Клинт, да я сейчас пристрелю тебя на месте, если будешь пудрить…

— Шериф Дамероу! — рявкнул другой шериф, в его голосе явственно слышался характерный южный акцент. — Довольно!

— Я тут ни при чем, и ты прекрасно это знаешь. — Голос Клинта звучал тихо и убедительно. — Проверь проклятый морозильник. И кореша-шерифа с собой захвати.

Такое впечатление, что она с удовольствием треснула бы его, но сдержалась и понизила голос:

— Да я-то знаю, что не ты, придурок ты эдакий, только теперь я не смогу этого доказать: ты выходил из кафе!

— Так что там такое в холодильнике, Дамероу? — поинтересовался второй шериф.

— Вы глазам своим не поверите, когда увидите, — тихо проворчала Дамероу. — Только к детям это не имеет никакого отношения.

— Я бы хотел составить собственное мнение.

Дамероу так стрельнула в Клинта взглядом, что едва не поранила его, и они втроем двинулись к холодильнику № 3.

— Ваша визитка прикреплена к двери, — заметил второй шериф, Рохан, — Клинт наконец-то разобрал его имя на бейдже.

— Скотч разорван, — слабым голосом вымолвила Дамероу. Взглянула на Клинта. — Кто был здесь?

— Если бы я знал. Я уснул.

— Да что ты за гребаный отец такой…

— Дамероу! — повысил голос Рохан. — Прекратите!

Дамероу сдержалась, вытащила из кармана пальто цифровую камеру и несколько раз сфотографировала обрывки скотча на двери холодильной камеры. Кто бы ни сделал это, но он даже не пытался прилепить ленту на место.

Они втроем вошли в холодильник. На правой руке Стива Свиденского было вытянуто три пальца.

Дамероу отлучилась, а Рохан допрашивал Клинта в крошечном кабинете Шелли.

— Послушайте, — говорил шериф, — я знаю, что у вас есть алиби. Я знаю, что со вчерашнего дня вы находились здесь. Но прошлой ночью вы отлучались, соответственно в вашем алиби имеется брешь. Половина жителей этой дыры — ваши друзья, значит, любой может солгать, дабы прикрыть вас, и я никогда не узнаю этого. А теперь слушайте меня очень внимательно, Амос. Когда они поймут, что вы натворили, кто вы такой на самом деле, больше они вас покрывать не станут. Бросьте ваши игры прямо сейчас, и, возможно, весь этот кошмар скоро закончится. Потому как обещаю вам: тем или иным образом последует продолжение.

Клинт смерил Рохана взглядом красных, воспаленных глаз и сказал:

— Можете продолжать задавать мне вопросы, но от этого правда не изменится. Потерялся мой собственный ребенок, шериф. Поймите это. Кто меня покрывает? Какого черта мне скрывать что-то?

— Вот вы и ответьте мне на эти вопросы, Амос. Именно вы прячете от нас детей.

Клинт вскочил, стукнувшись головой о полку, и по кабинету Шелли разлетелись пособия по пользованию компьютером и справочники по общепиту.

— Да как я мог похитить Стэйси Камерон, умник вы эдакий? Я что, разделился на два близнеца? Я что, всех в городе загипнотизировал? Да, я выходил на некоторое время, но вернулся. И спал прямо в кафе до тех пор, пока паранормальный парень меня не разбудил. На виду у всех.

Когда распахнулась дверь, Рохан, в поросячьих глазках которого уже загорелась жажда растерзать подозреваемого, схватил Клинта за грудки.

— На пару слов, шериф. — В дверях стояла высокая латиноамериканка в штатском. Положив одну руку на рукав Рохана, она другой показала ему жетон.

Рохан отпустил свою жертву и попятился к выходу, лицо его обещало скорую расправу с Клинтом. В комнату вошел еще один человек в штатском: невысокий черный мужчина в свитере с северным оленем.

— Агент Моран из Портлендского отделения ФБР, — представился он.

— Спасибо, что освободили меня от того маньяка.

— Уверен, что шериф Рохан действовал, исходя из наилучших побуждений, — сказал Моран.

Внезапно на Клинта навалилась усталость. Физическая и душевная.

— А каковы ваши наилучшие побуждения? — устало спросил он.

— Давайте пройдемся, мистер Амос.

Следом за агентом Клинт прошел мимо шерифа Рохана, которого отчитывала напарница Морана, и шагнул в холодное утро непривычного мира, в котором не было его сына.

Они шли молча, пока не добрались до дерева, где нашли Тайлера. Проигнорировав полицейскую ленту, Моран и Клинт подошли к дереву вплотную и посмотрели вверх.

— Нельзя сказать, что в криминалистике случаи с деревьями попадаются уж очень часто, — сказал Моран. — Случается время от времени по части лесозаготовки.

Тон агента ФБР был неформальным, даже дружеским, но Клинт не поддался на провокацию.

— Неудивительно, — буркнул он.

— Как бы вы залезли на это дерево, мистер Амос?

Клинт оглядел сорок футов гладкого ствола без единого сучка и широко раскинувшуюся в высоте крону дерева. Это дерево еще не доросло до размеров взрослой дугласовой пихты.

— Я бы не залез.

— Но если бы вам пришлось.

— Наверное, нашел бы автоподъемник с люлькой, — пожал плечами Клинт.

— Смогли бы вскарабкаться на «кошках», с помощью веревок?.. — Голос агента звучал мягко и ласково.

— Взгляните на меня, Моран. — Клинт похлопал себя по изрядному животу. — Во мне семьдесят или восемьдесят фунтов лишнего веса, к тому же мне давно перевалило за сорок. Я не смог бы забраться на дерево, даже если бы мой зад горел огнем, а на вершине пихты была б спасительная кадушка с водой.

— Я вам верю, мистер Амос, что весьма печально.

— Печально?

— О да. Если бы вы могли залезть на это дерево, то это неприятное дело можно было бы считать закрытым.

— Прошлой ночыо Дамероу сказала что-то в этом же роде.

— Шериф Дамероу сейчас на взводе. Однако я уже составил весьма лестное представление об этой женщине, она воистину достойна уважения. — Моран сделал паузу, словно любовался собственными словами. — Но вы и сами это знаете, верно?

— Да. — Плечи Клинта задрожали: рыдания опять сотрясали его. Застарелые шрамы на теле Стива Свиденского были в том же самом месте, где индейские женщины терзали раковинами его собственную плоть в ночном видении. В том же месте в спину гиганта впились коп и ястреба. — Снежный человек. Я убил снежного человека, и эти ужасы он творит в отместку.

— Вы про тушу в холодильнике? Знаете, его алиби даже лучше вашего, мистер Амос. Вы бы могли проскользнуть незамеченным, нарядившись в мешковатое пальто. Но только не он. Даже слепой бы заметил такого человека, или существо, или кто он там есть…

— Это вы так думаете, — спокойно парировал Клинт. — Но Тайлер говорил что-то про обезьян. А Стив из Свидена как раз она и есть. Огромная, исполинская обезьяна-убийца.

Сзади что-то загрохотало, и Клинт запоздало признал в шуме выстрелы. Отставая от Моргана всего на два-три шага, он несся за ним вслед обратно к кафе «Фиш-Крик».

— Там была обезьяна! — кричал Фредди Койчи. — За домом Уолтера! Как и говорил малыш Тайлер.

На парковке собрались взбешенные жители Свидена, многие были вооружены пистолетами и винтовками. Среди них были шериф Рохан и агент ФБР латиноамериканской наружности, и выглядели они весьма несчастными.

— Что тут происходит? — потребовал ответа Клинт.

Толпа окружила его. Большей частью здесь собрались жители Свидена, которые знали Клинта и то, что именно его ребенок пропал первым.

— Обезьяна, — повторил Фредди Койчи. — Она пыталась забраться в спальню на втором этаже дома Уолтера Арназона.

— Там его сын Бобби делал уроки! — выкрикнул кто-то.

— И что же? Вы подстрелили ее?

Кто-то отрывисто и нервно засмеялся.

— Как же, попадешь в нее, — пробормотал Фредди. — Хотя стреляли несколько человек.

Рохан выглядел совершенно потерянным.

— Они разбили окно и утащили ребенка, — пояснил он.

Из кафе «Фиш-Крик» вышла Дамероу и направилась к Клинту и агенту Морану. Выглядела она словно пришибленная, да и голос звучал так же:

— Хочу вам кое-чего показать.

— Только не сейчас, — махнул рукой Клинт.

— Это «кое-что» доказывает, что я тебе верю.

Клинт взглянул на Морана, но его лицо было бесстрастно.

— Хорошо. — Клинт выбрался из кольца толпы, а шериф Рохан принялся увещевать людей и грозить арестом.

Дамероу достала цифровую камеру и вывела снимок на экран предварительного просмотра.

— Взгляните, — предложила она. — Эту фотографию я сделала только что.

На снимке оказался лежащий в холодильнике Стив из Свидена.

Затем Дамероу несколько раз нажала на маленькую кнопку меню и сказала:

— А теперь взгляните на этот снимок, который я сделала первым.

И снова на экране Стив из Свидена.

— И в чем смысл? — не понял Клинт.

— Он выглядит по-разному, — нахмурился Моран. — Сейчас он исхудал.

Клинт готов был взорваться.

— Как такое возможно? — Он метался из стороны в сторожу, наткнулся на Фредди Койчи. — Фредди, сейчас же дай мне пистолет!

Растерявшийся Фредди вручил ему пистолет «глок» с девятимиллиметровым и патронами.

— Эта штуковина готова стрелять? — уточнил Клинт.

— Эй, вы, — начал было Рохан, но Моран, его остановил, коснувшись шерифа рукой.

Фредди взял пистолет, снял с предохранителя и вернул Клинту. Тот тотчас же направился в кафе «Фиш-Крик», а за ним следом двинулись Моран, Дамероу, Рохан, второй агент ФБР и с дюжину жителей Свидена. Держа оружие наготове, Клинт толкнул входную дверь, миновал барную стойку и девицу за ней и оказался у холодильника № 3.

Там он остановился и глубоко вздохнул.

— Каким-то образом этот мерзавец творит такое с нашими детьми, — отчеканил Клинт. — Я собираюсь выпустить ему в голову пять-шесть пуль, чтобы раз и навсегда заставить его угомониться.

Рохану эта затея вовсе не нравилась, но Моран недвусмысленно дал ему понять, что нападок на Клинта не одобряет. У Дамероу был такой вид, словно она готова застрелить или Клинта, или снежного человека. Все остальные выглядели напуганными.

Не зная, чем еще можно помочь вышедшей из-под контроля ситуации, Клинт распахнул дверь морозильника.

Внутри холодильной камеры, на том же самом месте, лежал Стив из Свидена. Но теперь на левой руке оттопырилось четыре пальца.

— Пропал кто-то еще, — с мрачной уверенностью молвил Клинт.

— Рохан! — почти хором рыкнули Моран с Дамероу.

Клинт слышал, как удалялся звук шагов шерифа. Он поднял «глок», навел на висок Стива из Свидена и коснулся курка.

Понял: что-то не то. Возник яркий ментальный образ индейских женщин, при свете костров срезающих мясо с тела какого-то мужчины. С его тела, по крайней мере именно в этом сне, или видении, или что еще это могло быть.

Не стоило этого делать. Так или иначе, но Клинт знал это. Затем подумал о Хобсоне и понял, что ему наплевать. Он глубоко вдохнул и нажал на курок.

И тут началось настоящее светопреставление. Пуля раздробила замерзший левый висок Стива из Свидена, и на Клинта и Морана брызнула серовато-розовая липкая жижа. Затем громадное тело словно лопнуло по швам.

Волосы на теле верзилы закучерявились, вслед за ними, словно от ядерного ожога, жгутами скрутилась кожа. Из тела Стива, словно спасаясь из заточения, повыскакивали крохотные обезьянки-человечки, около трех футов ростом. Две, четыре, вот уже и дюжина…

Кто-то закричал. Может, даже он сам — Клинт не знал наверняка. Многие открыли огонь, что было крайне неразумно, учитывая железные стенки и замкнутое пространство морозильной камеры. Крики участились, когда маленькие копии Стива принялись запрыгивать на людей, вцепляться в пальцы и штанины, хватать за уши, носы и губы.

Свистели пули, со звоном ударяясь о металл, поверх брызг крови и болезненных вскриков плыл громкий приказ Дамероу успокоиться и прекратить стрельбу.

Клинт подумал, что узкая дверь не дает им выбраться из холодильника, и попытался пробиться к выходу, но туда же устремилось слишком много его друзей-горожан, а маленькие твари скакали по их головам, по ходу отрывая когтями кусочки скальпов, и вот уже из обеденного зала закусочной донеслись крики.

Кто-то или что-то сбило его с ног. Словно подкошенный, Клинт свалился на пол, уши резанул пронзительный крик какой-то огромной птицы. Пол был ледяным, но кровь на нем — теплой, и Клинт решил лежа переждать опасность.

Двадцать минут спустя все снова собрались на парковке. Каждый вооружился. Дамероу и Моран были вместе со всеми. Возможно, приглядывали за Клинтом. Многих недосчитались. В том числе Фредди Койчи, чей пистолет все еще сжимал в руке Клинт.

Моран отрывисто говорил в рацию:

— Шериф округа Клакамас Рохан мертв. Специальный агент Мартинес мертва. Как минимум трое гражданских убиты, многие ранены. — Он поглядел на облака. — Подтвердите. Шоссе закрыть в оба конца. Нам необходима изоляция хотя бы в двадцать пять километров. Без моего разрешения никого не пускать. — Последовала затянувшаяся пауза. — Если это произойдет, высылайте армию. Если бы я знал, что еще можно предпринять! Конец связи. — Агент ФБР сунул рацию в карман куртки. — Итак, мы предоставлены сами себе, — объявил он. — Более я не желаю подвергать опасности жизни людей. Необходимо разобраться, что все-таки происходит. Рядом с каждым ребенком должен находиться полицейский или вооруженный родитель. Что мы теперь можем предпринять? Город — ваш, что же все это значит?

— Во всем виноват Стив из Свидена, — ответил Клинт. — Я еще вчера утверждал это. Чертов снежный человек творит напасти.

— Разве может кто-то расщепиться на дюжину обезьян-убийц?! — Голос Морана дрожал от нараставшей паники. — Такое просто нереально!

Клинт смерил его взглядом:

— Но вы же сами там были.

От Стива из Свидена осталось лишь крохотное сморщенное тельце старика, пуля вдребезги размозжила ему голову. Клинт с беспокойством заметил уже знакомые шрамы. Двух обезьян, выскочивших из его тела, они убили. По крайней мере маленьких тварей можно убить.

Конечно же, ни одна из оставшихся в живых обезьян не показывалась на глаза: выскочив из кафе, они исчезли в лесу.

— Так что это было? Или кто?

Заговорила подруга Дамероу. Когда выскочила стая непонятных существ, девица как раз готовила, поэтому сражалась с ними черпаком топленого сала. Именно от этого и погибла одна из двух убитых обезьян, хотя пару минут после этой борьбы пришлось заливать пламя огнетушителем.

— Они его двойники.

— Двойники? — переспросил Клинт.

— Да. Двойники. Дубликаты. Вероятно, у коренных жителей северо-запада Америки найдется особый термин для этих существ, но это слово мне незнакомо. Они — его части, подобия, точные копии.

— И откуда ты это знаешь? — требовательно спросил Моран.

— А у тебя есть теория получше?

Клинту в голову пришла ужасная мысль.

— Хочу взглянуть на одного из тех двойников, — сказал он. Взглянул на Дамероу. — Можно я войду внутрь с ней? — Кивком головы он указал на девицу.

— Меня зовут Санфайр.

Точно, вспомнил Клинт, Дамероу уже упоминала это имя.

— Дамероу, сходите с ними, — приказал Моран.

Санфайр, Дамероу и Клинт пошли в кафе, двое последних держали наготове пистолеты.

— Тебя правда зовут Санфайр? — поинтересовался Клинт. — На самом деле? В твоем свидетельстве о рождении так и написано?

— Заткнись, урод.

— Заткнитесь оба! — рявкнула Дамероу. — Обезьяны могли остаться внутри.

В кафе мертвецов оказалось больше, чем решили вначале. От этого Клинту сделалось дурно. Сколько перестреляло друг друга? Сколько погибло от двойников, как называла их Санфайр? У морозильника № 3 лежал Фредди Койчи с разодранным горлом.

— Лучше бы я посмотрел на того, которого укокошила Санфайр, — шепнул Клинт. Ему очень, очень не хотелось опять заходить в холодильник.

Они медленно прошли через зал. Столики были опрокинуты, пол залит кровью вперемешку с белой пеной огнетушителя, с вкраплениями просыпанной соли, сахара и разлитым кетчупом — зрелище еще то.

Свернувшаяся калачиком жертва Санфайр лежала к ним спиной между барной стойкой и кухней. Клинт хотел передать свой пистолет девице, чтобы она подержала его, пока он возится с двойником, но та отрицательно покачала головой, и оружие взяла Дамероу. Клинт ухватил с кухонного стола двенадцатидюймовый нож, нагнулся и ткнул существо острием лезвия.

Оно оказалось слишком знакомым с виду; чудеса, да и только. Словно опять настал тот день, когда среди леса перед ним лежал Стив из Свидена. Клинту померещилось, что двойник распадается на дюжину точно таких же, только совсем маленьких двойничков, потом снова и снова, до тех пор, пока весь городок Свиден не заполоняют до предела крохотные злобные бесенята.

К счастью, лишь померещилось…

Клинт перевернул звереныша на спинку. Спереди, где его обожгла Санфайр, были ужасные раны.

— Недурно сработано, — оценил Клинт.

Острием ножа он ковырял обожженную плоть, копался в ней, не желая прикасаться к двойнику руками и стараясь понять, что к чему.

Двойник скользил по обгоревшему линолеуму кухни, но нож вонзался все глубже, от маленького шерстистого тельца пахло жареным беконом.

— Какого черта… — начала было Дамероу, но Санфайр шикнула на нее.

Потом что-то лопнуло, и кожа раскрылась, совсем как у большого Стива, и скрутилась в жгуты, обнажив иссохшее бледное тельце, укутанное мохнатой шкурой.

Одну из женщин затошнило и вырвало.

— Все жертвы, убиенные за много-много лет, — хрипло проговорил Клинт, пересиливая удушье и глухие рыдания. — Пропавшие туристы и исчезнувшие дети. Каким-то образом он вбирал их в себя. Каждый из этих двойников частично состоит из плоти Стива из Свидена, обернутой вокруг одного… одного… из нас…

И тут он заревел не на шутку, потому что знал, где его Хобсон.

— И что теперь? — Выслушав их рассказ, Моран один пошел в ресторан и вернулся оттуда бледным и полным решимости.

— Мы выманим их из леса, — сказал Клинт. — Под обезьяньей шкурой они все еще люди. Наверное, поэтому Стив из Свидена охотился на малышей. Нужно позвать мою Марджи, Кити Камерон и других родителей пропавших детей, позовем и всех оставшихся детей, соберем всех в большой круг прямо здесь, на парковке, где двойники смогут всех хорошенько разглядеть. Вместе мы будем звать Стейси, Хобсона и других, всех тех, кто прячется в лесу, заставим их выйти к нам. — Он замолчал, задохнувшись. — Потом убьем их. Наших пропавших детей.

— Нет, — твердо сказала Санфайр. — Не убьем. А освободим их.

— Как? — Клинту было дурно.

— Мы принесем сюда того старика, который, как ты сказал, все еще находится в холодильнике, и двух мертвых двойников. Проклятие, или нелюдь, или кто там он есть на самом деле — за всем происшедшим стоит именно он. Он первопричина. Он поглотил, втянул в себя остальных. Мы положим его здесь, умиротворим его душу, и остальные придут сюда.

— Умиротворим душу? — недоверчиво переспросил Моран.

Клинт напустился на агента ФБР. Может, ему как-то удастся вернуть Хобсона, если получится удержать Морана от истребления двойников.

— А у вас какой план, Ефрем Цимбалист Младший?[51] Вы уже перекрыли шоссе. Собираетесь напалмом нас всех до смерти спалить? Разрушить деревню, чтобы ее спасти?

— Если потребуется, — спокойно ответил Моран. — Потому как, по моему мнению, мы имеем дело с биологической опасностью в худшем ее проявлении. Но перед тем как перейти к решительным действиям, я готов предоставить некоторое время для того, чтобы проверить теорию этой женщины. Если, конечно, это можно назвать теорией.

Клинт ухмыльнулся и почувствовал, как напряженно сжались зубы. Все готов сделать ради сына. Все, что угодно.

— Назвать можно. Идея Санфайр прежде всего и моя тоже, господин специальный агент. — Клинт обвел всех взглядом и удивился, что ему улыбается Дамероу. — Пойду-ка за Стивом Свиденским, — сказал он. Удивительно, но голос вовсе не дрожал от ужаса. — Хорошо бы, чтобы вы принесли двух убитых двойников. И еще. Нам действительно нужны дети.

— И еще целая армия психотерапевтов, — проворчал Моран. — Если, конечно, детям удастся пройти через все это.

— Мы с вами не фильм снимаем, — отрезал Клинт, поставил пистолет на предохранитель и сунул оружие за ремень. Взял большие носилки и вновь направился к кровавому залу кафе.

За ним следом в кафе вошли Санфайр и Моран. Девица тут же пошла за убитым ею двойником, а Моран с Клинтом побрели к двери холодильника № 3.

Холодильник все еще был открыт.

Клинт посмотрел на распростертое тело Фредди Койчи и вознес молитву Господу, в которого все равно не верил. Затем завернул за угол и вошел в холодильник.

В луже крови, уже застывшей темной студенистой массой, лицом вниз лежал Рохан. Мартинес ссутулилась, привалившись к стене рядом с дверью, пистолет лежал у нее на коленях, голову и шею прошили три пули. Уолтер Арназон тоже лежал здесь, и опознать его можно было лишь по одежде.

Рядом со Стивом Свиденским растянулся второй двойник, пуля почти что оторвала ему голову.

Клинт подошел к Стиву, в действительности оказавшемуся совсем маленьким, который скрючился на железной тележке Шелли поверх груды кровавых ошметков. Он был очень древним стариком, на тоненьких костях болталась морщинистая кожа. Шрамы по-прежнему остались такими же. Клинт мельком подумал о Хобсоне и, словно ребенка, поднял Стива Свиденского на руки.

По дороге к двери тело старика выгнулось, и Клинт увидел, как шевелятся его губы. Он чуть было не уронил Стива, когда старик что-то невнятно прошептал.

Все три тела они положили рядышком на парковке. Монотонно напевая, Санфайр начала по кругу обходить тела, детей Свидена собрали вместе, их окружили испуганные вооруженные мужчины и женщины. Клинт обвел собравшихся взглядом и увидел, что Марджи внимательно смотрит на него, вокруг ее глаз залегли такие глубокие синие тени, словно ее побили. Она едва качнула головой и потупилась.

Хорошо, что Сьюзен улетела на вертолете. Хотя бы дочь выживет.

Продолжая двигаться по кругу, Санфайр знаком велела открыть проход со стороны леса. Она все так же ходила, напевая на неизвестном Клинту языке и жестикулируя, голос ее взмывал вверх и падал вниз. Холодно было страшно, и с небес полетели первые снежинки.

Они так и стояли, слушая непонятную песнь хиппи «Нью-эйджа», и дыхание повисало в воздухе вязкими облачками, такими же тяжкими, как чаяния собравшихся людей.

Из лесов выполз первый двойник.

— Молитесь за него. — Санфайр вплетала понятные людям слова в свою песню, продолжая двигаться по кругу. — Молитесь за них.

Клинт размышлял, сколько двойников может скрываться в лесу. Люди вокруг нет начали хором читать молитву Господню:

— Отче наш, сущий на небесех! Да святится имя Твое…

Санфайр продолжала ходить вокруг тел и напевать, все в ней: и голос, и движения рук и тела — приглашало двойника пройти в круг. Дабы посмотреть, что произойдет с первым, из леса высунулся второй двойник.

— Да придет Царствие Твое, да будет воля Твоя, и на земле, как на небе…

Появились еще два двойника, а первый тем временем присел рядом с телом старика. Снежинки полетели гуще. Клинт задавался вопросом: какой же из этих двойников его сын?

— Хобсон, — тихо позвал он так, чтобы его голос сливался вместе с голосами молящихся. — Хобсон Бернард Амос.

— Хлеб наш насущный дай нам на сей день; и прости нам долги наши, как и мы прощаем должников наших.

Вот уже девять двойников, один за другим, пробираются в круг. Сколько их было в холодильнике? Двенадцать? Если считать двух убитых, то за пределами круга остался только один. Клинт снова и снова повторял имя сына и никак не мог сказать, кто же из двойников мог быть Хобсоном.

— И не введи нас во искушение, но избавь нас от лукавого.

Показался десятый. Клинт подумал, что всего их было тринадцать, и еще один двойник пока что не являлся. Он не мог бы сказать, как понял это. Просто знал, и все.

Хобсон еще не приходил.

Клинт положил пистолет на землю, прошел в круг, сел между собравшимися двойниками у тела Стива Свиденского и раскрыл объятия.

— Ибо Твое есть Царство, и сила, и слава во веки. Аминь.

— Хобсон Бернард Амос, — сказал Клинт, и его сын, согбенный и маленький, окутанный меховой шкуркой и неистовством, вскочил ему на колени.

Санфайр закрыла круг, дети взялись за руки, а взрослые встали в ряд позади них, и над ними плыла песнь закатов, прыгающего лосося и исчезающих за горными вершинами птиц. Послышался уже знакомый Клинту хищный крик, и прямо на них с неба свалилась громадная скопа, привидевшаяся Клинту во сне. Широко расставив когти и рассекая воздух огромными крыльями, птица снижалась прямо в центр круга, где сидел Клинт.

Двойники забрались на тело Стива Свиденского, словно маленькие скорпиончики на спину матери. В руках Клинта забился некогда бывший Хобсоном двойник, стремясь присоединиться к новоявленным братцам, а громадный ястреб тем временем вцепился когтями в тело Стива Свиденского и взмахнул крыльями, вновь набирая высоту.

Клинт крепко сомкнул объятия, не желая в этот последний раз терять сына. Прямо напротив него, в круге взрослых, с перекошенным лицом стояла Марджи, слезы струились из ее обведенных синяками глаз. Сверху вниз на него с жалостью, но непреклонно глядела Санфайр. Хобсон извивался, пытаясь вырваться.

Наконец Клинт посмотрел на Дамероу. Шериф покачала головой.

И Клинт отпустил сына.

На реке Уилламетт[52], неподалеку от острова Саувие, рыбачили Клинт Амос и Барли Джон Диммитт. Ни тот, ни другой в Свидене больше не жили. Там никто не жил с тех пор, как прошлой осенью огонь стер город с лица земли, наперекор всему разгораясь под падавшим с неба снегом. Пожар пришелся очень кстати, Моран приостановил расследование, и проблема недостающих тел тихонько замялась.

Марджи теперь жила с сестрой в Айдахо и говорила, что, может, однажды вернется. С ней вместе уехали Клинт-младший и Сьюзен. Клинт знал, что никогда их не увидит.

Он и Барли Джон все еще были вместе, потому что больше у них никого не было. Теперь они разговаривали даже меньше, чем прежде. Клинту нравилось бывать на воде. Отчасти потому, что здесь он порой то видел, то слышал скопу. К тому же от центра реки до деревьев было далеко.

Клинт закинул удочку, но грузило увлекло крючок на изрядную глубину, и поплавок ушел под воду. Потянув леску, он почувствовал, что крючок застрял.

— Черт.

— Возможно, — согласился Барли Джон.

Клинт слегка подергал леску — не сдаваться же так сразу, без боя. Она подалась, и Клинт стал потихоньку подтягивать к себе крючок, все еще отягощенный каким-то грузом — не рыбой, а явно чем-то неживым. Он с любопытством сматывал катушку.

Его добычей оказался старый, покрытый слоем ила и обросший ракушками револьвер. По-настоящему древний. Рукоятка слегка загнута назад, а когда Клинт потер находку большим пальцем, то из-под ила показался восьмигранный ствол.

— Как тебе находка? — спросил Клинт, показав пистолет Барли Джону.

— Проклят он. Точно так же, как мы.

Клинт пожал плечами и посмотрел на воду. Пронзительно крикнул какой-то пернатый хищник, может, скопа, может, птица поменьше. Клинт взял за рукоятку покрытое илом оружие. Знал он, кто стрелял из него. И куда стрелял.

— Теперь ты принадлежишь реке, — сказал он и закинул находку подальше в воду. — Как и все мы, — добавил он, глядя, как по его отражению в воде пробегает рябь от затонувшего пистолета.

Отбрасывая тень на воду, в вышине пронеслось что-то большое, Клинт закрыл глаза и подумал о Хобсоне.

Брайан Ламли

Тонкие

Оставив карьеру военного в декабре 1980 года, Брайан Ламли выпустил книгу, во многом определившую его творческий путь, — роман ужасов «Некроскоп» («Necroscope»), главный герой которого, Гарри Киф, умеет разговаривать с мертвыми.

Затем последовало продолжение «Вамфири» («Necroscope II: Wamphyri!»), и, после того как обе книги были опубликованы в Великобритании, серией заинтересовалось американское издательство «Tor Books». В 1987 году Ламли за пять месяцев написал третий роман, «Источник» («Necroscope III: The Source»), причем серия получила такую популярность, что «Tor Books» выпустило всю трилогию в течение одного года. К тому времени Ламли закончил работу над четвертой и пятой частями: «Голос мертвых» («Necroscope IV: Deadspeak») и «Тварь внутри тебя» («Necroscope V: Deadspawn»).

Эти пять книг оказались столь успешными и востребованными, что Ламли не мешкая принялся за «Трилогию о вампирах» («Vampire World Trilogy»), в которой развивается побочная сюжетная линия, а также написал очередное продолжение «Некроскопа» — «Прикосновение» («Necroscope: The Touch»).

Романы Ламли и сборники его рассказов изданы в тринадцати странах мира, причем только в США продано более трех миллионов экземпляров.

Рассказ о вампирах «Некрос» («Necros») лег в основу сценария одной из серий телесериала «Голод» («The Hunger»), представленного на канале «Showtime».

В 1998 году на Всемирном хоррор-конвенте (World Horror Convention) в Фениксе, штат Аризона, Ламли был удостоен престижного звания Мэтра.

«В течение трех лет я жил в Крауч-энде, в Северном Лондоне, — вспоминает Ламли. — Помните тот рассказ Стивена Кинга? Я думаю, его вдохновила встреча с Питером Страубом, которого он навестил в этом районе.

У нас с женой даже была такая поговорка: все дороги ведут в Крауч-энд. Ведь неподалеку жил (и до сих пор живет) Питер Тремейн; там же Клайв Баркер написал одно из своих произведений (это было в самом начале его творческого пути, тогда из его книг еще не сочилась кровь); и Дуглас Хилл тоже жил там. Да и многие другие, кого сейчас не вспомнить…

Так вот, там, в Крауч-энде, мне частенько встречались очень странные люди. И еще там были странные, очень узкие здания. Помню, однажды, возвращаясь из бара, я задумался, глядя на одну такую постройку: интересно, кто может жить в этом стиснутом с боков, сложенном гармошкой домике? И мне показалось, ответ очевиден…»

I

Странное это место, Бэрроуз-хилл. И название у него тоже странное. И ни на одной карте вы его не найдете. Найдете карты, которые почти касаются городка краем или почти что упираются в него углом, но вообще-то, похоже, картографы его недолюбливают. От центра здесь далеко, так что о метро не может быть и речи, железнодорожной станции тоже нет, да и сам городок, в общем-то, оказался раздроблен на части благодаря многочисленным сносам и реконструкциям, которые происходят в последнее время и в нем самом, и в окрестностях. Но он все еще существует.

Туда ходят автобусы, а старожилы по-прежнему говорят, что живут в Бэрроуз-хилле.

Когда я переехал туда в конце семидесятых, мне там совсем не понравилось. Жизнь в городишке была насквозь пропитана маразмом, каким-то неизлечимым идиотизмом. К тому же там было сыро. Да еще как — даже в самые жаркие летние дни. Чувствовалось, что под самой свежей краской прорастают споры плесени. Не сказал бы, правда, что там было много свежей краски. По крайней мере я не заметил. На всем лежала печать разложения, болезни, вырождения.

Бэрроуз-хилл. Я прожил там недолго, всего пару месяцев. Хотя и этого делать не стоило. У меня было такое ощущение, что если замешкаться, если простоять без движения лишнюю секунду — городок пустит в меня корни, засосет, срастется со мной навсегда. В Лондоне есть очень, очень старые районы, но думаю, Бэрроуз-хилл самый старый из них. И еще я думаю, что он нечто вроде genius loci[53] Лондона, некий источник тайного. Или даже не источник, потому что это слово предполагает нахождение в центре, распространение чего-то от центра к окраинам, а Бэрроуз-хилл, как я уже говорил, полностью замкнут в себе. Скорее, это последний оплот всего древнего и загадочного, что есть в Лондоне. Например, «тонких». Очень высоких, очень тонких людей.

Рассказывать об этом я не боюсь по двум причинам: во-первых, теперь уже никто — никто и нигде — ни за что не поверит в мою историю про «тонких». А во-вторых, я там больше не живу. Зато прежде…

Теперь мне кажется, что о них знали многие, то есть многие из обычных людей. Просто эти люди ни за что бы в том не признались — да и сейчас, пожалуй, не признаются. Но лично я ни в коем случае не стал бы их за это винить, потому что все они живут в Бэрроуз-хилле. Был там, правда, один парень, который и знал, и говорил об этом. Со мной. Но о нем ходила такая слава (вообще-то местные звали его Дурным Биллом из Бэрроуз-хилла), что я поначалу не слишком-то его слушал. Да и кто бы стал его слушать?

В Бэрроуз-хилле был паб — вообще-то пабов было несколько, но больше всего народу ходило в «Железную дорогу». Наверное, наследие далекого прошлого, когда через городок и впрямь проходила железка. За пару лет до моего приезда там был еще один паб, некоторое время он даже всерьез конкурировал с «Железной дорогой». Но потом кто-то превратил эту старую развалюху во вполне современное заведение. Протянуло оно, правда, недолго. Похоже, владелец этого места, кем бы он ни был, не слишком-то понимал, что делает. Иначе ему хватило бы мозгов не называть свое заведение «Тонким домом»! В итоге оно простояло неделю после открытия, две самое большее, а потом сгорело дотла.

Но все это было еще до меня, и если я упоминаю здесь пабы, и особенно «Железную дорогу», то лишь потому, что именно там я повстречал Дурного Билла. Его привела туда болезнь — алкоголизм, а меня — меланхолия, которая, усугубляясь, грозила вот-вот перерасти в ту же самую болезнь, что мучила Билла. Короче говоря, я тоже частенько прикладывался к бутылке.

Впрочем, это все лишнее, и я вовсе не собираюсь углубляться в эту тему, я просто хочу сказать, что именно наши проблемы свели нас тогда вместе. И нас связала самая невероятная дружба, какую только можно себе представить. Зато Дурной Билл умел слушать, а у меня были деньги на выпивку. Так что мы стали не разлей вода.

Но однажды вечером, когда у меня кончились деньги, я сделал глупость, пригласив его к себе домой. (Домой — смех, да и только! Кровать, таз для умывания да пишущая машинка; это была убогая комнатуха на втором этаже деревянного дома: у богатых людей собаки лучше живут; ах да, забыл: по доброте душевной хозяева еще снабдили меня старым буфетом, переделанным в душевую кабину.) Зато я припас там пару бутылок пива и с полбутылки джина; к тому же, когда я перестал наконец рыдать, уткнувшись Дурному Биллу в плечо, понял вдруг, что еще немного — и я с радостью рухнул бы в постель. Но, к моему изумлению, уговорить его пойти ко мне оказалось не так-то просто. Он начал ныть сразу же, как мы вышли из бара или, скорее, как только понял, в какую сторону мы направляемся.

— На Ларчиз, что ли? Ты живешь за Барчингтон-роуд? Ах да, ты же говорил. Слушай, посижу-ка я еще в пабе чуток. Ну, то есть раз уж ты там живешь — нам точно не но пути.

— Не по пути? Да тут десять минут ходу, не больше! Ты же вроде выпить хотел!

— Выпить я всегда не прочь! Я ж не дурень, в самом деле! Они меня так прозвали, потому что слушать боятся.

— Кто — они?

— Да люди! — резко гаркнул Билл, и голос его прозвучал непривычно трезво. Потом он вроде бы попытался сменить тему: — Полбутылки джина, говоришь?

— Ну да, «Гордонз». Но раз ты хочешь вернуться в «Железную дорогу»…

— Да ладно, мы и так уже полпути прошли, — проворчал он, торопливо семеня рядом и в беспокойстве едва не хватая меня за руку. — И ночь сегодня отличная, светлая такая. А светлые ночи им не очень-то…

— Кому это «им»? — снова переспросил я.

— Людям! — Билл на своих коротких кривых ножках умудрялся идти на полшага впереди меня. — Тонким! — Первое из этих слов он прорычал, а второе едва выдохнул, так что я даже с трудом разобрал.

Когда мы вышли на Ларчиз-авеню, или просто Ларчиз, как называл это место Дурной Билл, и поравнялись с домом 22, в воздухе вдруг повисла мертвая тишина. Нарушал ее только шорох сухих бурых листьев на мостовой. Была осень, и деревья стояли уже полуголые. Лунный свет падал сквозь паутину длинных черных, хрупких на вид ветвей.

— Луна яркая, это хорошо, — сообщил Билл приглушенным голосом и добавил: — Слава Богу, хоть я в Него и не верю. Ох, да тут фонари не горят! Видишь? В них ламп нет! Это все они.

— Кто — они? — Я поймал его за локоть и потянул к своей калитке — хотя, вру, не было никакой калитки, — только одинокой столб, на который я и ориентировался всякий раз, когда возвращался домой под мухой.

— Говорю ж тебе, они! — выкрикнул Билл, яростно таращась на меня, пока я поворачивал ключ в замке. — Ты что, совсем сдурел?

Мы поднялись по скрипучим ступеням в мою одинокую келью, причем Дурной Билл то и дело поеживался, хотя ночь выдалась душная, да и в каморке у меня было тепло — ее согревала пара соседних домов, присосавшихся к двум боковым стенам, и еще квартира в нижнем этаже: там жила пожилая леди, которая, похоже, разве что не спала в камине. Отворив дверь, мы проскользнули в мою «гостиную», и Билл первым делом задернул в эркере шторы — можно было подумать, будто он прожил в этой комнате всю жизнь. Но перед этим он успел бросить молниеносный взгляд на ночную улицу, в оба ее конца, и глаза при этом ярко сияли на его морщинистом, испитом лице.

Вот уж точно дурной. Хотя — кто его знает.

— Джин, — напомнил я, вручив ему бутылку и стакан. — Только не слишком налегай, ладно? Оставь и мне глоток.

— Глоток? Глоток, говоришь? Хе-хе! Да коли б я здесь жил, глотком бы тут не обошлось! Тут же самое логово, понимаешь? Самое что ни на есть логово!

— Правда? — усмехнулся я. — А я-то думал, тут, наоборот, самые задворки!

Несколько секунд он мерил шагами комнату: три шага туда — три сюда, — и деревянные половицы моей каморки стонали от напряжения. Затем он вдруг ткнул в меня пальцем, будто обвиняя в чем-то:

— Ты сегодня в духе, как я погляжу? Радости полные штаны!

— А что, заметно? — Он был совершенно прав. Я действительно чувствовал себя бодрее, чем обычно. — Похоже, жизнь налаживается. Ты как думаешь?

Билл присел возле меня.

— Надеюсь, что так, тупой ты ублюдок! Может, хоть теперь послушаешь, что я тебе говорю, и слиняешь отсюда к чертовой бабушке, от греха подальше.

— А что ты мне говоришь? И от какого греха я должен линять?

И тут до меня дошло, что Билл и вправду вот уже несколько недель подряд твердил мне о переезде, но я был настолько замкнут в себе, настолько занят своими проблемами, что не обращал на его слова никакого внимания. Да и кто бы на моем месте принял болтовню этого парня всерьез? Ведь не случайно его прозвали Дурным Биллом.

— Да все от них же! От этих чертовых…

— Тонких людей, — закончил я. — Да-да, припоминаю.

— Ну и?..

— Что?

— Да или нет?

— Ну да, я внимательно слушаю.

— Нет, нет, нет! Я не о том! Я спрашиваю, собираешься ты подыскивать себе новое жилье или нет?

— Конечно, как только деньги будут.

— Ты что, не понимаешь, что здесь опасно? Они не любят чужаков. Вслед за чужаками всегда приходят перемены, а они этого ой как не любят. Они ненавидят перемены и вообще все новое. Похоже, их племя вымирает, но, пока они живы, они внимательно следят, чтобы все оставалось как есть — как им нравится.

— Понятно, — вздохнул я. — На сей раз я действительно тебя внимательно слушаю. Может быть, начнешь с самого начала?

В ответ он тоже вздохнул и нетерпеливо покачал головой:

— Ах ты, придурок недоделанный! Не стоило бы тут с тобой нюнькаться, да нравишься ты мне. Ну хорошо, ладно, Последний раз и только для тебя… Слушай как следует, и я расскажу тебе все, что сам знаю. Не очень-то много я знаю, но другого предупреждения тебе уже не будет…

II

— Думаю, больше всего на свете они радовались, когда появились фонарные столбы.

— Ты о собаках? — И я иронически приподнял бровь.

Билл метнул на меня яростный взгляд и вскочил на ноги:

— Ну ладно, хватит с меня. Я пошел.

— Нет-нет, сядь, пожалуйста! — Я попытался его успокоить. — На вот, налей себе еще джина. Обещаю, что постараюсь больше не перебивать.

— Так вот, фонарные столбы, — сердито повторил Билл. Он нахмурился, будто грозовая туча набежала на его лицо. Тем не менее он снова сел и взял в руки стакан. — Они их копируют, понимаешь? И потом, они тонкие, поэтому могут за столбами прятаться. И они умеют стоять совсем неподвижно, так что на темной улице ты не заметишь никакой разницы. Представляешь себе? Каково, а? Взял и притворился столбом или спрятался за ним.

Я постарался представить себе что-нибудь подобное, но вынужден был признаться:

— Вообще-то нет. Не представляю.

На сей раз, правда, я почувствовал, что моя веселость стала несколько натянутой. Должно быть, на меня подействовало напряжение, которое испытывал Билл: его руки и ноги тряслись явно не от выпивки.

— А зачем они прячутся?

— Они ж белые вороны! Ты б на их месте не прятался? Их ведь горстка всего-то. А нас миллионы. Мы можем их выследить и поубивать всех до единого!

— А почему мы этого не делаем?

— Потому что мы все умники вроде тебя — вот почему! Мы в них просто не верим!

— Но ты-то веришь?

Билл кивнул, и трех-четырехдневная щетина, покрывавшая его щеки и верхнюю губу, пошла мелкой дрожью.

— Я-то их видел… и доказательства тоже видел.

— И что, это настоящие люди? Ну, то есть такие же, как мы? Как ты или я, только… тонкие?

— Ага, и высокие. Прям высоченные!

— Высоченные? — нахмурился я. — Тонкие и высокие, значит. А насколько высокие? Ведь не такие, как…

— Как фонарные столбы, — подтвердил Билл, — точь-в-точь. Но не днем, конечно, — только по ночам. Ночью они… — он несколько замялся, словно понял вдруг, как нелепо звучат его слова, — ну, они, как тебе сказать, вроде раскладываются, что ли.

Я задумался, а затем понимающе кивнул:

— Ну да, ясно. Значит, раскладываются.

— Ничего тебе не ясно! — Голос его стал жестким, неприязненным, злым. — Но если ты и дальше будешь ошиваться в этих краях, тебе точно все станет ясно.

— Ладно, а где они живут? Эти высокие и тонкие люди?

— В тонких домах, — ответил он таким тоном, будто я задам дурацкий вопрос.

— В тонких домах?

— Ну конечно. Ты что, хочешь сказать, что и тонких домов не заметил? Этот твой сарай, кстати, очень на них похож. Ну да, тонкие дома. Нормальному человеку и в голову не придет, что в них можно жить. На Барчингтон таких с полдесятка стоит, и здесь, на Ларчиз, еще несколько.

При этих словах Билл поежился, и я потянулся к электрическому камину, чтобы включить еще одну спираль.

— Брось, приятель, мне не холодно, — остановил меня Билл, — Черт меня подери! Я уже достаточно вылакал, чтобы не мерзнуть. Меня озноб бьет всякий раз, как о них вспомню. Подумай сам: чем они занимаются?

— Ты имеешь в виду, где они работают?

— Работают? — Билл покачал головой. — Ни хрена они не работают. Разве что подворовывают. То есть дома грабят. Эти тонкие, они везде пролезут. А вот чем они занимаются?

Я пожал плечами.

— Ну смотри, вот взять нас с тобой: мы смотрим телик, дуемся в карты, увиваемся за всякими пташками, газеты читаем. А они что?

Я уже готов был вслух предположить, что они уходят по ночам в леса и пугают там сов, как вдруг понял, что не очень-то расположен к шуткам.

— Говоришь, ты их видел?

— Видел еще как — раз или два, — подтвердил Билл. — Да уж, странное дело! Один, помнится, вышел прямо из своего тонкого дома на Барчингтон; если хочешь, как-нибудь днем я тебе покажу это место. Там живая изгородь есть, так я под ней валялся в отключке. Спал, понимаешь? Только не спрашивай, как меня туда занесло, — я был в доску пьян. И вдруг меня что-то разбудило.

Дело в том, что изгородь была густой только наверху, а у земли просвечивала — там кошки обычно пролезали. Дело было ночью, а днем рабочие как раз новые лампочки в фонари вкрутили, так что вокруг было очень светло. И вот гляжу я: прямо передо мной этот тонкий дом, и дверь в нем так медленно открывается, и вылезает оттуда этот самый парень — наполовину желтый, на свету, а наполовину черный, в тени. Понимаешь, там как раз фонарь был, прямо возле тонкого дома.

На первый взгляд, правда, чувак показался мне вполне нормальным: двигался странновато, вроде бы скованно и как бы толчками — ну, как акробаты, когда они колени на плечи себе закидывают и на руках ходят. В общем, повертел он туда-сюда головой, видит: на улице никого. Ну и…

Он отступил немного назад, в тень, прислонился к стене своего дома и — давай раскладываться!

На него с одного бока слегка падал свет, и я видел, как внизу его тело разделилось на две части, а наверху развернулось, как на шарнире. И две половины стали раскладываться, разделяться все дальше, так что он стал похож на огромный циркуль. А потом одна половина вдруг качнулась и развернулась вверх, под прямым углом к земле, и парень стал длиной метра три. А потом снова то же самое, только теперь он разделился посредине, как… Ну, как раскладная плотницкая линейка, бывают такие, деревянные, из нескольких секций.

Я понимающе кивнул, захваченный этой историей вопреки собственной воле:

— И что, они так же устроены? То есть составлены из секций, скрепленных шарнирами или петлями?

— Тьфу ты черт! Нет, конечно! — фыркнул Билл. — Разве ты сам не можешь сгибать руки в локтях? А ноги в коленях? Или согнуться в талии и потрогать пальцы на ногах? Уверен, что можешь. Наверное, суставы у этих ребят просто иначе устроены. Как у некоторых насекомых, скажем. А может, и нет. Видишь ли, у них все по-другому. Совсем другие возможности. Например, они могут складываться и раскладываться точно так же, как они складывают и раскладывают всякие вещи. Только им самим от этого ничего не делается. Кто ж их знает…

— Чего? — переспросил я озадаченно. — Какие такие вещи они складывают?

— Потом расскажу, — мрачно ответил Билл и поежился. — На чем я остановился?

— Перед тобой стоял этот парень, — напомнил я, — едва ли не пять метров ростом. Он притаился в тени. А потом?..

— Потом вдруг откуда ни возьмись появилась машина! — С этими словами Билл судорожно вцепился мне в руку.

— Ух ты! — Я подпрыгнул от неожиданности. — Не повезло парню, да?

Дурной Билл только головой покачал:

— Ну что ты. У машины фары горят во всю мочь, а тонкому хоть бы хны. Он не дурак. Представь: машина проезжает, освещая фарами все стены и стену тонкого дома, у которой в тени притаился сам тонкий…

— И что ж?

— Ничего. Только водосточная труба — черная и блестящая!

Я откинулся на стуле.

— А он неглуп.

— Ты уж поверь мне, они очень умные. Когда снова стало, темно, он отошел от стены. Вот уж было зрелище! Шаги просто гигантские — и такие быстрые, как молния. Не успеешь моргнуть, а он уже в другом месте и после каждого шага на мгновение замирает, поставив ноги вместе — прям жердь, и ничего больше! Так он подошел к фонарному столбу и будто слился с ним — исчез! И вдруг — дзинь! — свет погас. Таким вот манером… минут через десять на всей улице стало темно, как в угольной шахте. А я при этом, представь, валяюсь в чьем-то саду, замерзший, напуганный, и думаю только о том, чтоб не сблевать.

— И это все?

Дурной Билл опрокинул содержимое стакана себе в глотку и наполнил его но новой. Глаза у бедняги стали огромными, а лицо побледнело — там, где сквозь щетину просвечивала кожа.

— Господи, нет! Это еще не все! На этом история не закончилась. Видишь ли, потом я понял, что, видать, здорово напился в тот вечер. Короче, я остался за ним следить. Сейчас это кажется идиотизмом, я понимаю, но ты ведь сам знаешь: чего только не бывает, когда напьешься до беспамятства. Да уж, теперь-то я не могу напиться. Не получается. Но та история произошла уже давненько.

— Так что же было дальше?

— Дальше… Чую — он возвращается. Слышу, вышагивает: клик — стой, клик — стоп, клик — стоп. Это он своими ходулями клацает по мостовой. Я это дело слушаю, а сам про себя так и вижу, как он после каждого шага фонарным столбом прикидывается. И тут меня осенило: я оглянулся тихонько… уж слишком маленьким был сад, в котором я спрятался. И вижу я, что дом у меня за спиной…

— Господи! — догадался я.

— Ага, точно, — подтвердил он. — Тонкий.

— Значит, на сей раз не повезло тебе.

Билл пожал плечами, облизнул губы, и все тело его слегка содрогнулось.

— Да нет, вообще-то, скорее, повезло. Я буквально вжался в кусты и лежал не шелохнувшись, как мертвый. А звуки все приближались: клик — стоп, клик — стоп. Вдруг слышу — у меня за спиной, в тонком доме, скрипнула дверь! И я тут же представил себе, как из нее вышел еще один тонкий или тонкая, как он или она стал раскладываться, — и вот их уже двое позади меня, а я готов сдохнуть от ужаса.

— А дальше?

— Клик — клик — стоп, клик — клик — стой, клик — клик-стоп — и они ушли. Одному богу известно, куда они направились и чем они там занялись. А что же я? Я повалялся еще минут десять, а потом вскочил и побежал, то и дело спотыкаясь. Ноги были как резиновые, не слушались совсем, но я заставил их унести меня прочь. И с тех пор я туда больше не совался. С той самой ночи я еще ни разу не подходил к Барчингтон так близко. И сегодня мне тоже не стоило этого делать.

Я подождал еще несколько секунд, но Билл молчал: похоже было, что он уже все рассказал. Тогда я кивнул:

— Да уж, Билл, история и вправду захватывающая…

— Я не закончил! — резко оборвал он меня. — И это тебе не история…

— Что ж еще?

— Доказательство, — прошептал он. — Доказательство, которое ты можешь увидеть собственными идиотскими глазами, умник недоношенный!

Я ждал.

— Подойди к окну, — велел мне Билл, — и выгляни в щель между занавесками. Ну, давай!

Я подчинился.

— Ничего странного не замечаешь?

Я покачал головой.

— Да ты слеп, как крот! — разозлился Билл. — На фонари посмотри! Вернее, на их отсутствие! Я ведь тебе уже показывал такое сегодня. Они все лампы потырили.

Я только плечами пожал:

— Подумаешь! Это дети. Или хулиганы. Или вандалы.

— Ага, — усмехнулся Билл. — Хулиганы в этих-то краях? Что-то я не слыхал. Вандалы? Ты что, шутишь, что ли? И в чем тогда вандализм? И когда ты в последний раз видел, чтобы в этом районе по улицам бегали дети?

Возразить было нечего.

— Но несколько пропавших ламп — это не бог весть какая улика!

— Ну ладно! — Он заглянул мне прямо в лицо и воинственно наморщил нос. — Будут тебе улики!

И тогда он досказал мне свою историю до конца…

III

— Машины! — рявкнул Дурной Билл. Он частенько говорил так резко. — Они терпеть их не могут. Хотя должен признаться, что не очень-то их за это осуждаю. Я и сам ненавижу эти грязные, шумные, грохочущие штуковины. Скажи-ка, не заметил ты в этих краях чего-нибудь странного с машинами?

Подумав немного, я ответил:

— Как-то хреново тут с машинами. Не очень-то их много.

— Именно! — Билл торжествовал. — В других районах Бэрроуз-хилла — сколько угодно, хоть пруд пруди. Всюду стоят. Особенно по ночам, когда народ тусуется в пабах или телик смотрит. А здесь? На Барчингтон, Ларчиз и еще нескольких улицах по соседству ты ни одной не найдешь!

— Ну неправда, — возразил я. — Например, вот на этой самой улице прямо сейчас припаркованы две машины. Выгляни в окно — сам увидишь.

— Чушь собачья! — отрезал Билл.

— Прости, не понял?

— Чушь собачья! — повторил он. — Это не машины. Так, старые ржавые ведра с гайками. Колеса без дисков и все остальное — ты сам посмотри. Эти колымаги тут уже лет двадцать — тридцать ползают. Тонкие к ним привыкли. А вот новые, большие, блестящие им очень не нравятся. Так что если припаркуешь здесь на ночь машину — жди беды.

— Беды?

Но тут я уже вполне осознанно прикидывался дурачком: на сей раз я прекрасно понимал, о чем речь. Я видел все своими глазами: стоило кому-нибудь оставить тут на ночь блестящую новенькую машинку, как наутро у нее оказывались проколоты шины, стекла разбиты, а фары расколоты.

Выражение лица меня выдало.

— Значит, понимаешь, о чем я. Отлично. Послушай, что я тебе расскажу. Пару лет назад сюда частенько наведывался один типчик из города. Он, видишь ли, положил глаз на барменшу из «Железной дороги», и она крутила им как могла. А чувак был шикарный. Тусовщик и вообще восходящая звезда. И тачка у него была соответствующая — шикарная. Пуленепробиваемые стекла, бронированный кузов, даже фары с бронещитками. Не машина, а прямо танк хренов. Только… — Тут Билл вздохнул.

— Он оставлял ее здесь, так я понимаю?

Билл кивнул:

— Беда в том, что его невозможно было напугать. Понимаешь, о чем я? Есть люди, которых можно напугать; есть такие, которых пугать не стоит; а некоторых просто нельзя пугать. Этого парня пугать было нельзя. Как и тонких, к сожалению.

— И что же произошло?

— Когда они прокололи ему шины, он набросал им кирпичей в окна. И он, кстати, понимал, что делает. Ведь кирпичи кидал именно в окна тонкого дома. Потом как-то ночью он припарковался на углу Барчингтон. На другое утро оказалось, что ему в машине просверлили дыры — по всему кузову. После этого он пропадал где-то примерно с неделю. А когда вернулся… да уж, должно быть, у парня совсем мозгов не было.

— Так что же он сделал?

— Он бросил им в окна какую-то штуковину, которая взорвалась! Чертовски сильно бабахнуло! Ты видел полуразрушенный тонкий дом на углу Барчингтон? Один остов остался. Это его рук дело! И на сей раз он тоже просек, откуда ветер дует. Ведь не случайно же парень взорвал именно тонкий дом! Если внутри в тот момент кто-то был, то уж точно не выжил. И это стало последней каплей.

— Они разделались с ним?

— Не с ним. С машиной! Однажды вечером парень припарковал ее, прогулялся до «Железной дороги», после закрытия проводил свою подружку домой, а наутро…

— Они ее разгромили? Машину то есть?

— Разгромили?! Да уж это точно. Они ее сложили!

— Что сделали?

— Сложили! — выкрикнул Билл. — Они умеют. Получилось по полметра в длину, в ширину и в высоту. Такой вот металлический кубик. И никаких осколков стекла или пластика, никаких видимых швов. Все сложено чистенько-аккуратненько. Просто полуметровый куб.

— То есть они под пресс ее положили? — продолжал я подыскивать рациональное объяснение.

— Да нет. Просто сложили.

— Это невозможно!

— Для них — нет! Я ж говорю, они умеют.

— И что сделал парень?

— Сделал? Как же. Он посмотрел на все это и подумал: «А что если бы я в тот момент сидел в этой чертовой штуке?» Что он сделал? То же самое, что я бы сделал на его месте, и что ты бы сделал. Он уехал. И больше мы его не видели.

Бутылка опустела. Мы перешли к пиву. Сделав изрядный глоток, я предложил:

— Если хочешь, оставайся ночевать. Ляжешь на полу. Я тебе одеяло дам.

— Спасибо, — ответил Дурной Билл. — Спасибо, но — нет. Допьем пиво, и я пойду. Я бы тут ни за какие коврижки не остался. К тому же у меня дома тоже припрятана бутылочка.

— Ах ты, хитрый старый хрыч!

— А ты тупой недоносок! — беззлобно отозвался он.

Двадцать минут спустя я закрыл за ним дверь, а затем подошел к окну. Я взглянул на Билла и на улицу, всю серебряную в лунном свете.

Билл стоял у калитки (у того места, где она должна была быть), слегка пошатываясь, и махал мне рукой, прощаясь и благодаря за выпивку. Затем он шагнул на улицу и двинулся прочь.

Все было тихо: ни звука, ни движения. Стояла одна из тех ночей, когда даже листья на деревьях не колышутся. Все будто застыло, хотя было совсем не холодно. Я проводил Дурного Билла взглядом: выворачивал шею до тех пор, пока он не скрылся из виду, как вдруг…

На другой стороне дороги я обнаружил сразу три фонарных столба — вместо привычных двух! Левый столб был на месте, и самый правый тоже, но вот средний?! Я никогда его прежде не видел. Я протер усталые глаза, вдохнул поглубже, снова протер глаза. Столбов опять только два!

Ну вот, нажрался как свинья — напился в стельку — и напугался до чертиков!

Посмеиваясь, я отошел от окна, выключил свет и поплелся в спальню. Старый дурак сумел-таки меня зацепить! И я действительно почти поверил. А теперь еще спьяну в глазах двоится или что-то вроде того. Хорошо еще, фонарные столбы мерещатся, а не розовые слоны! Или тонкие человечки! И со смехом я лег в постель.

…Зато наутро мне было не до смеха.

По крайней мере после того, как его нашли. Старину Дурного Билла из Бэрроуз-хилла. А меня пригласили на опознание.

«Они умеют» — так он говорил. Об их странной способности складывать разные вещи. И вот — господи! — они сложили его. Получился полуметровый куб. А в нем ребра, кости, кожа и мышцы — словом, все. И, сами понимаете, все целехонько, нигде не сломано, только сложено. Ни крови, ни внутренностей, никакой мерзости. И от этого еще гаже. Оттого, что ничего такого нет.

Они бросили его в мусорный бак на другом конце улицы. Когда двое местных подростков его нашли, они никак не могли понять, что это такое, пока не обнаружили лицо на одной из граней куба. Впрочем, не буду вдаваться в подробности…

Разумеется, я съехал оттуда при первой же возможности и полагаю, вы не станете меня за это осуждать. С тех пор я много размышлял о том, что случилось. Точнее, я только об этом и думал.

Считаю, что старина Билл был прав. По крайней мере, надеюсь. Я о том, что он мне говорил раньше, когда я почти не слушал. О том, что эти ребята, тонкие, последние в своем роде и что они выбрали Бэрроуз-хилл как последнее пристанище, где можно скоротать свои дни и тихонько уйти. Как эдакое кладбище слонов.

По крайней мере там, где я живу теперь, нет ни тонких людей, ни тонких домов. Вандалов полно и машин несметное число, но зато ничего необычного.

Есть фонарные столбы. И конечно, столбы телефонные. Сколько угодно. Но меня они уже не пугают.

Видите ли, я точно знаю, сколько на моей улице фонарных столбов. И я точно знаю, где они расположены — каждый из них. И помоги боже тому человеку, который посмеет поставить еще один столб, не предупредив меня об этом!

Танит Ли

Холм

Танит Ли начала писать в девять лет. После окончания школы она работала библиотекарем, продавцом, делопроизводителем и официанткой, а затем год проучилась в колледже искусств. В начале 1970-х годов Танит Ли выпустила три книги для детей, но только после того, как в 1975 году издательство «DAW Books» опубликовало ее роман «Восставшая из пепла» («The Birthgrave»), она полностью посвятила себя творчеству.

С тех пор Танит Ли написала около шестидесяти романов и двух сотен рассказов, которые вошли в девять сборников. Би-би-си регулярно транслирует радиопостановки по ее произведениям. Кроме того, она является автором сценария двух серий культового телесериала «Семерка Блейка» («Blakes 7»).

Писательница дважды получала Всемирную премию фэнтези за рассказы, а в 1980 году Британское общество фэнтези (British Fantasy Society) наградило ее премией Августа Дерлета за роман «Владыка смерти» («Death's Master»). В 1998 году роман «Закон Волчьей башни» («Law of the Wolf Tower»), первая книга из серии «Дневники Клайди» («Claidi Journal»), был включен в шорт-лист премии газеты «Guardian» в номинации «детская фантастика». Одна из последних работ Танит Ли — роман «Пиратика III» («Piratica III»).

«Я могла бы сказать, что в детстве после фильмов ужасов, историй о призраках и страшных снов порой до утра не смыкала глаз, а потом выросла, и все прошло, — говорит автор, — однако это не прошло. Мне уже пятьдесят девять, а мои страхи и тревоги все еще не дают покоя мне, а также моим близким и даже кошкам, которых беспокоит, когда я включаю свет по ночам.

Сюжет рассказа „Холм“ мне приснился. Я увидела финал глазами своей героини. Досмотрев кошмар до конца, я не стала никого будить — просто села и написала этот рассказ».

Давным-давно, когда мне было лет пятнадцать, я сидела и смотрела на море и вдруг увидела, как на горизонте из водной глади поднимается высокий холм с округлой вершиной. Холм был большой и неподвижный, того же лазурного цвета, что и теплое море. Я удивленно смотрела на него и недоумевала, почему другие люди на побережье не замечают того, что вижу я, словно отказываются признать саму возможность этого удивительного явления. В действительности, их можно было понять: ведь если допустить, что из пучины морской в любой момент может подняться водяной холм, притом вроде бы абсолютно твердый на вид, под вопросом окажутся законы природы, к которым мы так привыкли, мироздание покачнется и даст трещину. Возможно, говоря об этом случае из детства, мне следует также особо подчеркнуть тот факт, что описываемое явление имело место в момент, когда у меня не было абсолютно никаких причин сомневаться ни в остроте своего зрения, ни в собственном психическом здоровье.

I. Зверинец профессора Чейзена

Я взрослая самостоятельная женщина, достойная дочь своих не слишком выдающихся, но вполне порядочных родителей — одним словом, личность в меру разумная и довольно заурядная. Я всегда в первую очередь полагаюсь на собственный здравый смысл, хотя и признаю определенную ограниченность такой жизненной позиции. Просто больше мне верить вроде бы не во что. В общем, я сама по себе, и горжусь этим. Что до моей внешности, то я довольно высокая и, пожалуй, худая. Одеваюсь я просто и опрятно. Мне не было еще и двадцати трех, когда мои волосы начали седеть. Все вокруг без конца спрашивали меня, отчего я седею: не иначе, я пережила какое-нибудь ужасное потрясение? Любопытные весьма разочаровывались, слыша мой отрицательный ответ на этот вопрос, — в те времена я и впрямь еще не знала ужасных потрясений. Все еще было впереди.

Я живу одна, снимаю три комнаты на верхнем этаже большого старого дома в пригороде Лондона. Иногда мне приходится на некоторое время переселяться к своим нанимателям. По профессии я частный библиотекарь. Обычно меня приглашают к себе для работы в личных библиотеках всякие особы, гораздо менее способные к каталогизации и систематизации и гораздо более состоятельные, чем мисс Элис Джун Констэбл, то есть я.

Как-то летом, поздно вечером, я получила приглашение на работу в поместье Нотерхэм.

Привычка к частым переездам сделала меня легкой на подъем, так что уже через пять часов, собрав свой нехитрый скарб, я села в поезд и к шести часам вечера оказалась на станции Нотерхэм.

Я шла по платформе и сквозь качающиеся на сильном ветру ветви деревьев, окружавших станцию, пыталась рассмотреть деревню Нотерхэм, название которой местные жители почему-то комкали и произносили как Нотрхем. На первый взгляд это была обычная захолустная деревенька: аккуратные домики с милыми садиками, таверна, паб, англиканская церквушка со старым заросшим кладбищем возле нее — все как везде.

Дом моего нанимателя стоял немного в стороне от остальных, в самом конце короткой кривой улочки, утопающей в зелени деревьев. Особняком я его не назвала бы, скорее это был просто добротный и довольно красивый двухэтажный коттедж с высокой аркой над парадным входом. Перед домом располагался свежепостриженный газон, за домом — большой сад со старыми деревьями. Тонкий аромат гортензии причудливо смешивался с резким, как в зоопарке, запахом звериного помета. В своем письме мой наниматель, профессор Чейзен, сообщал мне, что к тому времени, как я прибуду, он, скорее всего, уже уедет в очередную экспедицию и поэтому не сможет принять меня лично. Его экономка сейчас в отпуске, так что в доме меня будут ждать дворецкий, мистер Суондж, и горничная Дорис. Кроме них, как сообщал в письме профессор, в поместье живут его любимцы — экзотические животные, привезенные им из поездок по дальним странам. Все звери, уверял меня мой наниматель, вполне безопасны и содержатся в специальных загонах и клетках на заднем дворе. Прочитав приглашение профессора Чейзена, я, помнится, подумала, что библиотека такого выдающегося ученого и путешественника должна, несомненно, содержать немало редких и ценных книг, а потому мне не терпелось приступить к работе — заняться каталогизацией, а заодно и чтением всех этих интереснейших материалов.

Я постучала в дверь. Ответа не последовало, и тогда я решила обойти дом и поискать черный ход.

Дорожка из гравия привела меня через сад к западному крылу дома, где, как мне показалось, могла находиться кухня. На натянутых между деревьями веревках висело постиранное белье, по лужайке бегали куры. Кухонная дверь оказалась открыта, но в доме никого не было видно.

Я пошла дальше, на задний двор, и заглянула за невысокую изгородь — в десяти ярдах от нее находился узкий загон с шестифутовой оградой, в котором сидели около десятка каких-то странных животных семейства кошачьих: они были крупнее домашних кошек и мельче всех известных мне диких видов. Некоторые из них дремали, другие бесцельно бродили по загону. Я ни разу не выезжала за пределы Англии, но зато прочитала уйму всяких книг и видела множество картинок, однако про таких кошек я ничего не слышала: животные были грязно-белого цвета в бурую крапинку, с клочковатой шерстью и горящими голубыми глазами.

Я так увлеклась разглядыванием животных, что не сразу услышала шаги у себя за спиной. Оглянувшись, я увидела горничную, должно быть, это и была Дорис. Девушка тут же рассыпалась в извинениях:

— Мисс, простите меня, пожалуйста. Я, должно быть, не слышала, как вы стучали.

Мы вошли в дом и сели пить чай (у меня привычка держаться со слугами на равных — от ж всегда можно узнать много интересного, да и по своему положению я, в общем, не слишком от них отличаюсь, а там, где нужно, умею соблюдать субординацию).

— Хотите посмотреть наш зверинец, мисс? — спросила меня Дорис, когда четверть часа спустя речь зала о животных.

Я с готовностью приняла приглашение, тут же сообщила Дорис, что загон с кошками показался мне слишком тесным, и поинтересовалась, все ли клетки в зверинце такие маленькие.

— Разумеется, нет, мисс, некоторые вольеры огромные. Просто летом по ночам этих кошек выпускают на волю, а зимой их переводят в теплые загоны под крышей, в дальнем углу сада. Пойдемте, мисс, я вам все покажу.

Мы вышли из дома, и Дорис продолжил свой рассказ:

— К нашему саду примыкает парк протяженностью почти милю, им тоже владеет профессор Чейзен. Парк обнесен решеткой, через которую и мышь не прошмыгнет. А кошки, которых вы видели, ведут ночной образ жизни. Так что не пугайтесь, мисс, если после наступления темноты вы услышите в парке их голоса и возню.

Я сразу представила, что мне предстоит ночи напролет слушать вопли кошек и предсмертный писк несчастных грызунов и птичек старой доброй Англии, гибнущих от когтей экзотических хищников. Оставалось надеяться, что мелким тварям, в общем, все равно, пожирает ли их лиса-соотечественница или иноземная кошка, а что до меня, то я, наверное, быстро привыкну и перестану просыпаться с этих звуков.

— А какие еще животные тут есть? — спросила я у Дорис, когда мы прошли за ограду зверинца.

— Самые разные. Кроме кошек у нас есть очень странные звери, похожие одновременно на барсука и на медведя, и еще какие-то крысы — терпеть их не могу — Дорис картинно передернула плечами. — А еще всякие змеи, и какие-то волосатые жуки, и ящерицы, которых профессор почему-то считает очень умными.

Кошки встретили нас тихим ленивым рычанием. Во взгляде их голубых настороженных глаз не было ни особого дружелюбия, ни враждебности. Дорис протянула руку и погладила одну кошку. Не иначе, эти звери — ее любимцы. Перегородка с одной стороны клетки отделяла загон, где жили кошки, от туннеля, по-видимому предназначенного для их ночных прогулок, обтянутого сеткой и ведущего вглубь старого парка, в котором виднелись еще какие-то строения и загоны. Мне стало интересно, каким образом кошек по утрам загоняют обратно в их вольер, но я решила, что спрошу об этом как-нибудь потом.

В парке среди дубов и яблонь стояли клетки с другими животными. Дорис не обманула меня: некоторые вольеры оказались и правда довольно просторными. Все виды зверей в коллекции профессора Чейзена были действительно очень редкими, — по крайней мере, лично я прежде ничего подобного не видела. Змеи и жуки упорно скрывались от нас, так что мне так и не удалось их толком рассмотреть. Я спросила Дорис, откуда профессор привез всех этих странных животных.

— Со всех концов света, мисс. Он ведь где только не был! В основном, кажется, из Африки, а еще из Индии и Америки. Некоторые из них даже дрессированные…

Тут она вдруг замолкла и почему-то погрустнела. «Интересно почему?» — подумала я. Возможно, девушка против дрессуры и насилия над животными. Или дело в чем-то другом?

Приглядевшись, я увидела, что туннель для ночных кошачьих прогулок затянут сеткой не только по бокам, но и сверху, — стальная сетка ярко блестела среди ветвей в лучах заходящего солнца. Сады и поля Кента готовились ко сну, птицы пели вечерние песни в кронах деревьев, очевидно не особо тревожась по поводу скорого выхода диковинных кошек профессора Чейзена на ночную охоту.

Наши тени становились все длиннее. В закатном свете я увидела в конце кошачьего туннеля ворота, запертые на огромный висячий замок. Мне почему-то показалось, что эти ворота скорее защищают сад от двуногих, которые могли проникнуть сюда снаружи, чем хранят покой деревни, которому могли бы угрожать четвероногие, желающие выбраться за пределы парка. Возле ворот валялись какие-то сизые перья и виднелась кровь, — не иначе, одна из диких кошек в прошлую ночь лакомилась здесь фазаном.

— За сохранностью сетки и ограды следит Блетт, — продолжала Дорис. — По крайней мере, должен следить. Но сейчас он уехал — у него медовый месяц, видите ли. Уж больно он носится со своей молодой женой, мисс, если хотите знать мое мнение. Вот потому-то профессор его и уволил — Блетт сам напросился. Как раз в день отъезда хозяин обнаружил огромный лаз в сетке, которого Блетт не заметил, ну и выругал его соответственно — по мне, так даже недостаточно строго. Блетт, знаете ли, при своей-то плешивости, еще и работник средней паршивости, — заключила Дорис в рифму.

Она говорила на забавном кокни и, как и все местные жители, иногда глотала некоторые слоги.

— Перед уходом Блетт сказал мне, что животные в зверинце в последнее время стали сами не свои и постоянно норовят разорвать сетку и сбежать, словно их что-то пугает. Вы меня, наверное, спросите: что их может здесь пугать, у нас ведь все-таки не джунгли какие-нибудь? А вот вы сами скоро услышите, что они иногда творят по ночам…

— Кто? Звери?

— Нет, местные жители. Они иногда залезают в наш парк.

— Местные жители? А им-то что за дело до владений профессора Чейзена?

— Да все по дурости, вот что я вам скажу, мисс. И парень мой тоже так говорит.

Тут она притворно покраснела, бросила на меня лукавый взгляд и улыбнулась. Мне, старой деве, не оставалось ничего другого, как любезно улыбнуться ей в ответ.

— Взрослые вроде люди, некоторые пожилые даже, а все туда же! — Дорис продолжала сыпать рифмами. — Им, видите ли, не нравится, что мистер Чейзен не ходит в церковь, не верит в Бога и все такое. И еще они злятся на профессора за то, что тот собрал в своем доме коллекцию ценных книг и экспонатов, а в саду держит редких животных. Они места себе не находят от зависти и без конца повторяют, что Чейзен наверняка знается с самим дьяволом.

— Вы верите в дьявола, Дорис? — спросила я горничную.

Лично я в этом вопросе всегда придерживалась самых что ни на есть прогрессивно-атеистических взглядов и не собиралась этого скрывать.

Возникла неловкая пауза.

— Ну да… Пожалуй, верю, — наконец призналась девушка.

Тон ее при этом был такой виноватый, что мне стало жаль бедняжку, и я мысленно выругала себя за то, что была чрезмерно категорична в этом вопросе и излишне строга с ней.

Очнувшись от угрызений совести и размышлений, я обнаружила, что мы с Дорис стоим перед огромным загоном.

— Кто здесь живет? — поинтересовалась я.

— Те самые ящерицы, о которых я вам говорила, — ответила Дорис.

Словно услышав, что зашла речь о ее племени, одна из ящериц выползла из-под кучи веток. Она неспешно прошлась вдоль ограды, смерила нас взглядом своих удлиненных подвижных глаз. Рептилия, надо сказать, была довольно крупная — размером с небольшого спаниеля. Кожу ее покрывала гладкая белая чешуя, блестевшая в лучах заходящего солнца, а на лапах виднелись красноватые коготки, как у курицы. Вдруг ящерица встрепенулась — у нее на спине, вдоль всего позвоночника, поднялся гребень из острых шипов. Должно быть, как раз такие зверюшки, только, может, раз в десять покрупнее, когда-то прогуливались по первобытным папоротниковым рощам.

Ящерица понравилась мне гораздо больше, чем дикие кошки. Она была простая и понятная: холоднокровная, довольно подвижная, при этом не слишком умная и не слишком привлекательная. По крайней мере, с ней все было сразу ясно.

— А эти ящерицы откуда? Тоже из Африки? — спросила я.

— Если честно, то я не помню, мисс, — залепетала Дорис. — Ой, совсем забыла, у меня же пирог в духовке!

В первые дни работа в Нотерхэме мало чем отличалась от всех моих предыдущих частных заказов.

Библиотека профессора произвела на меня впечатление своими размерами, но при этом находилась в ужасном состоянии — никакого порядка и систематичности. Некоторые стеллажи пылились полупустые. Один книжный шкаф оказался до того высоченный, что без стремянки у меня не было никаких шансов добраться до его верхних полок. Как сообщила мне Дорис, профессор специально заказал в Лондоне стремянку, чтобы я могла разобрать этот шкаф, и ее со дня на день должны быть доставить в Нотерхэм. Весь пол в библиотеке был заставлен коробками, некоторые из них были небрежно вскрыты, другие испачканы и даже порваны. Наверняка в этих коробках хранились необычайно редкие книги, безжалостно забытые и никому не нужные. Их необходимо было привести в порядок и аккуратно расставить на полках.

Я сразу приступила к работе, решив сперва разобраться с книгами в шкафах, а потом приняться за коробки. В этом мне очень помог большой старинный стол из красного дерева. После завтрака я обычно приходила в библиотеку, выбирала какой-нибудь томик посимпатичнее, садилась за этот стол и читала. Я довольно быстро читаю и при этом все отлично запоминаю, так что моя работа мне в радость. В целом Нотерхэм меня вполне устраивал. Комнату мне отвели тихую и чистую, кровать оказалась мягкой и весьма удобной. У меня даже была собственная ванная. Окна моей комнаты выходили в парк, прямо на кошачий вольер, так что по ночам под моими окнами то и дело раздавались рычание и урчание. Горничная Дорис, хотя и была немного эксцентрична, всегда обращалась со мной очень любезно, к тому же оказалось, что она отлично готовит. В первый же вечер я познакомилась с мистером Суонджем: он подал мне ужин. В сравнении с цветущей жизнерадостной Дорис, Суондж выглядел ужасным занудой и лентяем. Как и большинство ранее виденных мною дворецких, он относился ко мне с почтительным снисхождением, весьма напоминающим высокомерие. Но мне не было до Суонджа никакого дела. Мы язвительно обменивались любезностями — и только.

В обязанности Суонджа, как выяснилось, входил ежевечерний осмотр вольера, в котором по ночам прогуливались перламутровые кошки (так называли этих странных животных Дорис и дворецкий).

Насколько я поняла, дворецкому эта его обязанность была не в радость, да и сами кошки внушали ему отвращение. Однако каждый вечер, переодеваясь к ужину, я могла видеть его нескладную фигуру под своими окнами — дворецкий шел в парк проверять вольер. Иногда я даже слышала, как он негромко проклинает свою работу и ни в чем не повинных кошек, — Суондж, надо отметить, ругался весьма колоритно: так позволяют себе выражаться только благороднейшие аристократы да отпетые уголовники. Не то чтобы меня так уж сердила его брань — да, слух у меня отменный, но ругательствами меня удивить сложно, даже самыми отборными и на любом языке. На самом деле я не обращала на него никакого внимания, просто привыкла каждый вечер около семи видеть, как Суондж с фонариком идет в парк, а затем возвращается оттуда назад.

В субботу за чаем Дорис спросила, пойду ли я завтра в церковь. Я ответила, что, пожалуй, нет, но обязательно схожу туда как-нибудь потом, потому что с исторической точки зрения это может быть весьма и весьма интересно. Дорис, похоже, была разочарована тем, что я не хожу к воскресной обедне.

— Вы прямо как профессор, — сказала горничная и продолжила: — И Суондж тоже не ходит в церковь. Зато он иногда ездит в соседний городок на свидания к своей любовнице, которая, говорят, старше его лет на десять.

Даже если Дорис было не по душе жить под одной крышей с парой убежденных атеистов, она ничем не выдавала своих истинных чувств и была со мной, как прежде, мила и обходительна, а кроме того, как мне показалось, весьма откровенно заигрывала с мистером Суонджем. Возможно, таким образом она проявляла свое уважение к нему, ибо мы обе с ней видели, что в кармане куртки дворецкий носит пистолет: он брал его с собой всякий раз, когда шел осматривать вольер с перламутровыми кошками. Лично мне это нисколько не казалось странным: самозащита есть самозащита, тут все средства хороши.

Постепенно я освоилась на новом месте: планировка дома оказалась довольно сложной, в нем было много всяких переходов и темных коридоров и коридорчиков. Некоторые залы разделяли перегородки, так что внутри большой комнаты могло оказаться две-три комнаты поменьше, причем в некоторых из них не было окон. Лестницы вели то вверх, то вниз, коридоры непредсказуемо петляли, и вообще дом напоминал скромных размеров лабиринт, в котором я далеко не сразу научилась ориентироваться.

Повсюду в доме были расставлены статуи и всякие диковины. Большинство из них выглядели просто ужасно: со всех стен скалились какие-то челюсти, щерились измазанные кровью морды неведомых чудовищ, гримасничали маски, воинственно блестели приклады ружей и лезвия старинных алебард. Дорис, в обязанности которой входило поддержание чистоты в доме, упорно отказывалась прикасаться ко всем этим безделушкам хотя бы даже тряпкой для пыли.

— Я так думаю, не стоит их беспокоить. И профессор мне не велит. Да я и сама их не стала бы трогать, — поясняла мне горничная.

— Почему ты их так боишься, Дорис? Вряд ли ты их повредишь — они же не настолько хрупкие? — любопытствовала я.

— Профессор говорит, все эти штуки не простые, они магические, ими можно даже наводить порчу, и проклинать духов, и все такое.

— Ты, наверное, хотела сказать «заклинать духов»?

Девушка явно не слишком хорошо разбиралась в черной магии.

— Но, Дорис, неужели ты и впрямь веришь в такую ерунду? Ведь эти идолы сделаны из дерева и камня. Всего лишь диковинные безделушки, и не более! — взывала я к ее здравому смыслу.

Горничная невнятно возражала. Но как-то раз она сказала мне вот что:

— Профессор Чейзен утверждает, что некоторые люди — ну всякие там ведьмы, колдуны, шаманы и прочие — могут вызывать духов. Он мне рассказывал пару раз истории об этом, так я чуть со страху не померла, мисс. Меня потом кошмары замучили. А профессор утверждал, что он сам видел такие штуки собственными глазами. Африканские племена, те, что живут в джунглях, вырезают из дерева фигурки животных, чтобы эти животные могли призывать или, как там это говорят… вызывать духов и даже оживлять мертвых…

Мне было нечего ей на это возразить. Очевидно, истории об оживших мертвецах произвели на Дорис столь сильное впечатление, потому что ее сознание было и без того затуманено религией, а потому оказалось способно принять на веру самые дикие россказни мистера Чейзена. Такова природа человеческого разума: однажды поверив в сверхъестественное, люди навсегда утрачивают способность мыслить рационально.

В следующий четверг, в половине восьмого вечера, я решила пойти в столовую, чтобы выпить перед обедом стаканчик шерри. Спускаясь по лестнице, я услышала в холле сердитый голос Суонджа, который явно на что-то жаловался Дорис.

Я остановилась и прислушалась. Разумеется, подслушивать стыдно. Но мой жизненный опыт подсказывал мне, что иногда это просто необходимо.

— Эти твари совсем сдурели, — негодовал Суондж.

— Как ты можешь так говорить? Просто бедные зверюшки очень чувствительные, как утверждает хозяин, и иногда с ними не так уж легко сладить. Они у нас и правда особенные — достаточно раз их увидеть, чтобы в этом убедиться. Ну и что, что иногда они ведут себя немного странно?

— Странно — мягко сказано. Нынче вечером весь зверинец дружно рвется на волю, они там скребутся в своих клетках как сумасшедшие. Кошки грызут вольер и царапают его когтями, словно в их планы входит нынче вечером всем выводком наведаться в деревенский паб и ничто не может им помешать.

Дорис хихикнула.

— Может, это жара на них так действует? — предположила она.

— В своем ли ты уме, дорогуша Дори? Они же из Африки, а там наверняка гораздо жарче, чем у нас, — резонно возразил дворецкий.

Как, он назвал горничную «дорогушей Дори»? Это что-то новенькое.

— Не бери в голову, — еле слышно зашептала девушка. — Скоро это все закончится. Ты мне веришь, до?.. — Тут ей, видимо, что-то послышалось, и она осеклась: — Тсс… Тише, грымза вот-вот спустится.

Грымза в моем лице и впрямь вскоре спустилась в столовую, тактично известив заинтересованных лиц о своем приближении легким покашливанием, и изо всех сил постаралась сделать вид, что ничего не слышала, поскольку, разумеется, находилась все это время в своей комнате и вот только сейчас решила поужинать.

После еды я в течение получаса занималась музицированием на слегка расстроенном, но довольно приятном по тембру фортепиано. Потом, закрыв сборник сонат Моцарта, я, как обычно, отправилась на вечернюю прогулку по парку — в такую жару мне, разумеется, было просто необходимо подышать свежим воздухом, так что Дорис нисколько не удивилась, когда я собралась и вышла из дома. Конечно, меня в первую очередь интересовало, что происходит в зверинце: на самом ли деле животные так беспокойны, как говорит Суондж?

Если честно, то лично я никаких особых перемен не заметила.

Все перламутровые кошки уже ушли на ночную прогулку в вольер (на решетке загона, в котором они содержались днем, кое-где виднелись клочки шерсти, что отчасти подтверждало слова Суонджа об их буйном поведении и стремлении выбраться на волю. Но ведь животные часто выходят из себя без видимых причин, а когда они живут в непосредственном соседстве с себе подобными, драки почти неизбежны). Большинства животных не было видно, — похоже, они уже спали. Те же из них, что привыкли вести ночной образ жизни, мерили шагами свои клетки, но и в этом их поведении ничего особенного вроде бы не было. Только барсуковидные медведи, настоящего названия которых я так и не запомнила, и впрямь выглядели взволнованными. Во время моих прошлых прогулок они чаще всего лежали, или играли, или умывались. Сегодня все трое сидели на деревьях, которые росли у них в загоне. На месте Блетта я, вероятно, постаралась бы, по крайней мере, спилить верхние ветви этих деревьев, находившиеся в непосредственной близости от сетки вольера, чтобы животные по этим ветвям не смогли оттуда выбраться. Однако Блетта, по-видимому, сохранность зверинца не слишком тревожила. Барсуковидные медведи взгромоздились на деревья под самую крышу вольера. Двое из них сидели, прижавшись друг к другу. Третий находился на другом дереве и, похоже, выполнял функции часового. Когда я приблизилась к их клетке, он издал негромкий чирикающий звук. Двое остальных зверей тут же проснулись, и три пары внимательных миндалевидных глаз уставились на меня с очевидным равнодушием, отразив в своей глубине бледный полумесяц, показавшийся на вечернем небе.

Я дошла до парка: там было темно, в росинках отражался звездный свет, деревья отбрасывали густые тени. Ветер стих, воздух казался абсолютно неподвижным. Кошек нигде не было видно. Наверное, по ночам они предпочитали держаться как можно дальше от человеческого жилья и забирались в самые глухие уголки парка.

Тогда я решила навестить ящериц. Их клетка тоже казалась пустой. В темноте я не могла толком ничего рассмотреть. Вдруг мне показалось, что внутри клетки что-то блеснуло: не то капля росы на камне, не то глаз проснувшейся ящерицы. В предыдущие вечера ящерицы обычно передвигались по клетке. Сегодня их нигде не было видно. Наверное, они просто решили сегодня пораньше лечь спать и разбрелись по своим норам.

Я направилась обратно к дому, на желтый свет его окон. И вдруг мне стало не по себе — нынешним вечером что-то было не так, как всегда.

Я не сразу поняла, что именно. Вроде бы ничего особенного не происходило, разве что наступавшая ночь обещала быть очень жаркой и душной. Сильный ветер, неприятно поразивший меня в день приезда, больше не навещал Нотерхэм.

По пути к дому я остановилась и прислушалась. Меня удивила стоявшая в саду тишина.

Жители городов обычно утверждают, что в деревнях всегда очень тихо. Там действительно нет привычного слуху горожан уличного шума: разве когда прогромыхает по дороге трактор да в привычный час промчится поезд. На самом деле в сельской местности всегда раздается множество звуков, и они не утихают ни днем ни ночью. Птицы поют и пересвистываются в ветвях деревьев, трещат сучки и ветки под лапками зверьков, в каждом кусте кто-нибудь возится, квакают лягушки в пруду, жужжат насекомые, стрекочут кузнечики. После заката весь этот оркестр начинает звучать еще громче. Перелаиваются собаки, тонко попискивают мыши, чем-то хрустят ненасытные кролики, лисы пронзительно взвизгивают на манер банши, а в редкие мгновения затишья ухают совы и филины, видимо, также считающие своим долгом поучаствовать в этой причудливой полифонии.

А тем вечером почему-то стояла абсолютная тишина. В неподвижном воздухе чувствовалось напряжение, как перед бурей. Между тем небо было совсем чистое — темно-синее и все в звездах.

Вернувшись с прогулки, я выпила чаю, пожелала Дорис доброй ночи и пошла в библиотеку. Поработав там еще около часа, я решила, что время уже позднее и пора спать.

Нельзя сказать, чтобы я уж совсем не полагалась на свою интуицию, но потакать собственным женским слабостям и странностям я была не намерена, а потому, несмотря на дурные предчувствия, заставила себя лечь и заснуть.

В три часа ночи я вдруг проснулась, взглянула на часы и сама удивилась: спать совсем не хотелось. Казалось, будто я и не спала вовсе — сознание было ясным, ни следа усталости или сонливости. И мне это точно не снилось. Я села на кровати и посмотрела в окно.

Обычно я приоткрывала окно на ночь и оставляла шторы раздвинутыми. Луна уже скрылась, однако ночь была очень ясной, и поэтому казалось, что на улице гораздо светлее, чем в спальне. Видимость была отличная. Кроме звездного неба, за окном ничего не было.

Однако в моей неожиданно ясной для такого часа голове вдруг мелькнула вполне отчетливая мысль о том, что всего за секунду до моего пробуждения за этим окном кто-то был.

II. Восставшие

В моей жизни, включая ее взрослую часть, в которой я сейчас пребываю, со мной иногда случались странные вещи. Не то чтобы я привыкла к ним или они мне уж очень нравились. Скажем так, странности всегда привлекали меня (хотя, наверное, это может показаться глупым).

После того ночного случая с окном я стала внимательнее и осторожнее. Надо заметить, я ни минуты не сомневалась в том, что тогда за окном действительно кто-то был. Утром я внимательно осмотрела раму снаружи и увидела, что листья плюща под ней сильно примяты: кто-то явно хотел забраться в окно, а потом почему-то передумал.

Я спустилась к завтраку и застала Дорис в настроении «средней паршивости», как она сама однажды выразилась.

— Извините меня, миссис Элис, я сегодня сама не своя. Это все из-за них — из-за кошек. Мистер Суондж утром пошел запереть их в загон, обычно к этому времени они уже возвращаются туда и ждут, пока он их покормит. А сегодня они не вернулись — увидел его и бросились бежать. Бедный Суондж сам в шоке от происшедшего: говорит, кошки, наверное, заболели буйностью…

— Ты хотела сказать — бешенством? Ты это имела в виду, Дорис?

— Ну да, мисс Элис, ведь так называется болезнь, когда у животных идет пена изо рта?

— Да, Дорис, но это же очень опасно! Вы — ты или Суондж — контактировали с этими кошками?

— Нет, мисс, не бойтесь, ни нас не кусали. А мистер Суондж раньше вообще никогда не ходил к ним один, только вместе с профессором.

Насколько я знала, заразится бешенством можно не только в результате укуса больного животного. Я не раз читала о том, что иногда заражение происходило в результате того, что внешне абсолютно здоровое животное лизало руку человека, на которой могла оказаться какая-нибудь ссадина или царапина, через которую вирус из слюны проникал в кровь. А Суондж наверняка прикасался если не к самим кошкам, то к сетке вольера, на которой могла оказаться кошачья слюна…

Однако пугать Дорис раньше времени я не хотела. Она и так уже была в состоянии «средней паршивости».

— Не бойся, Дорис, наверняка это не бешенство. Сколько уже здесь эти кошки?

— Около восьми месяцев, мисс.

— Ну вот, говорю же, это не бешенство. Иначе симптомы проявились бы гораздо раньше: обычно они становятся заметны через несколько дней, от силы через неделю.

В то утро Суондж отказался от завтрака. Дорис, похоже, была этим сильно расстроена; когда, помыв посуду, она взяла корзинку и сказала, что идет в деревню, я предложила составить ей компанию, просто чтобы прогуляться.

По дороге она вроде бы успокоилась и повеселела. Мы шли мимо каких-то полей и пастбищ, Дорис без умолку болтала о своей семье и даже поведала мне, что она и ее парень собираются после свадьбы открыть собственный маленький паб или отель, «чтобы больше ни от кого не зависеть».

Мы расстались с ней возле какой-то лавки — она отправилась за покупками, а я пошла посмотреть на церковь. Это оказался типичный англиканский храм, построенный в саксонском стиле, с соломенной крышей и колокольней, увенчанной шпилем. Возле него было кладбище, весьма и весьма запущенное. Старинные надгробия и памятники, покрытые мхом и плющом, покосились и выглядели довольно романтично среди высокой травы. Некоторые каменные плиты треснули, и их обломки белели среди буйной растительности, словно разбросанные там и сям черепа и кости.

Я решила обойти вокруг церкви и свернула за угол. Там на лужайке, под двумя высокими тисами, собрались местные жители.

Один из них, судя по типичному облачению, был деревенский викарий. И он, и окружавшие его сурового вида прихожане выглядели весьма взволнованными, хмурились и активно жестикулировали; тут явно было что-то не так.

Собравшиеся не могли видеть меня из-за тисов, поэтому я остановилась в их тени и прислушалась.

— То, что произошло, воистину ужасно, — услышала я голос викария.

— Конечно ужасно, сэр. По, говорю вам, не менее ужасно то, что вчера было почти то же самое.

— Ты прав, Роберт. Просто сегодня все еще хуже.

— Вы знаете, сэр, мне кажется, это дело рук Блетта.

Толпа одобрительно зашумела. Похоже, Роберт выразил общее мнение.

Я догадалась, что речь идет о каком-то акте кладбищенского вандализма. Старые могилы с треснувшими надгробиями и покосившимися памятниками походили на расставленные по кругу капканы, почему-то оставшиеся без надобности: они источали затхлый запах, запах теплой влажной земли и иссохшего праха, витавший в знойном летнем воздухе.

Услышав знакомую фамилию Блетт, я насторожилась. Ведь именно так называла Дорис человека, которого профессор нанял смотрителем в свой зверинец.

— Но ведь это же, как-никак, святотатство! Неужели Блетт осмелился бы осквернить кладбище, тем более что еще буквально пару недель назад он работал здесь смотрителем?

— Уж он работал, как же! Достаточно посмотреть вокруг, чтобы в этом убедиться. Да если он за весь этот год хоть пару раз махнул косой на этом кладбище, тогда я принц Уэльский.

— И все-таки вряд ли стоит столь дурно думать о ближнем своем.

Викарий, невысокий молодой мужчина лет двадцати восьми, имел явную склонность практиковаться на собственных прихожанах в весьма изящном христианском красноречии и готов был по любому поводу без устали призывать всех и вся возлюбить своих ближних. В сложившихся обстоятельствах спокойствие и терпимость давались ему не слишком легко, но пока викарий умудрялся стоять на своем. Подобное мужество со стороны весьма недалекого, судя по всему, служителя воинства небесного заслуживало уважения даже в глазах такой убежденной атеистки, как я, не говоря уже об окружавших пастора прихожанах.

— Но вы же знаете, ваше преподобие, — подал голос кто-то из паствы, — Блетт никогда особо не следил за кладбищем, да к тому же пил беспробудно. Лично я его ни разу трезвым не видел. А когда он выпимши…

— Да он вообще всегда выпимши, — поддержали его остальные прихожане. — Одно слово — пьяница…

— Так вот я и говорю, — продолжил все тот же сердитый голос. — Он, как напьется, начинает буянить на кладбище, громит памятники, ломает надгробия. Вот и вчера, похоже, опять принялся за свое. А сегодня может натворить чего-нибудь и того чище, только вот найдет где-нибудь хересу, и точно быть беде. Такой уж он, этот Блетт, никак не уймется.

Странно, а ведь Дорис сказала мне, что Блетт уехал в свадебное путешествие. Неужели она нарочно солгала мне, чтобы скрыть отвратительные подробности жизни загадочного смотрителя профессорского зверинца? Похоже, у мистера Чейзена были веские основания для того, чтобы уволить Блетта.

— Да вы не бойтесь, сэр. — Тут паства, похоже, принялась утешать священника: так взрослые обычно утешают испуганного маленького ребенка. — Мы ему покажем! Он у нас дождется! И на кладбище обязательно наведем порядок, не волнуйтесь. А потом вы снова освятите погост — и все будет лучше некуда.

Приняв такое решение, собравшиеся начали расходиться, и я поспешила покинуть свой наблюдательный пост. Воскресенье только послезавтра, так что к тому времени, как Дорис соберется в церковь, прихожане наверняка успеют привести кладбище в божеский вид. Впрочем, деревенскими сплетнями об оскверненных могилах с бедняжкой все равно хоть кто-нибудь да поделится.

За обедом Дорис выглядела довольно бледной и испуганной, но ничего мне не рассказывала. Я, в свою очередь, тоже решила пока притвориться, будто ничего не знаю.

После обеда я отправилась в библиотеку и только успела разложить на своем любимом столе из красного дерева книги, извлеченные из ящика и подлежащие скорой каталогизации, как внизу раздался оглушительный грохот, за которым последовал душераздирающий визг Дорис.

Я быстро спустилась посмотреть, что произошло, и нашла Дорис в полутемном старинном кабинете, который я прежде никогда не видела открытым. Этот кабинет когда-то, похоже, тоже был частью большей комнаты — сейчас в нем было всего одно окно, выходившее в парк и занавешенное тяжелыми парчовыми шторами. Солнечный свет с трудом пробивался сюда сквозь пыльное стекло. Привыкнув к полумраку, я разглядела сначала причудливые нагромождения старинной мебели в чехлах, а потом и Дорис: горничная до сих пор не могла отойти от потрясения — стояла как вкопанная, зажав обеими руками рот. Баночка полироли, тряпки и веник валялись на полу у ее ног. Кроме них, на полу было еще кое-что.

— Она сама. Эта штука взяла и упала, мисс.

Одна из многочисленных странных статуй — фигура какого-то весьма отвратительного иноземного идола — была разбита вдребезги: ее осколки валялись повсюду на ковре и на полу. С моей субъективной точки зрения, уничтожение этого урода не нанесло абсолютно никакого ущерба мировому искусству. Голова идола отлетела под шкаф и теперь выглядывала оттуда, щеря обагренные кровью клыки.

— Клянусь вам, мисс, я не трогала эту статую. Я вообще не касаюсь этих страшилищ. Я чистила вон тот полированный шкафчик, потом услышала, как в противоположном углу комнаты кто-то скребется, оглянулась — и тут эта штука упала! Мисс, что же мне теперь делать?

Я знала, что такого рода явления довольно часто случаются в странах, где бывают землетрясения или хотя бы подземные толчки. Но ни того ни другого в Кенте не наблюдалось.

— Не расстраивайся, Дорис! — утешала я служанку. — Конечно, ты ни в чем не виновата.

Тут я обнаружила, что в комнате открыто окно, видимо, чтобы в пустой комнате воздух не застаивался, потому что всякие хранившиеся в ней диковины резко и довольно неприятно пахли. Я подошла к окну и заметила на подоконнике неглубокую царапину, которая показалась мне совсем свежей, хотя, возможно, я и ошиблась. В этот момент Дорис опять взвизгнула:

— Ой, что это? Смотрите, смотрите!

Я оглянулась и увидела, что голова идола под шкафом шевелится, острые клыки стучат и, кажется, сжимают что-то белое и пушистое.

— Дорис, не двигайся, стой, где стоишь!

Служанка охотно повиновалась.

Я осторожно взяла с пола веник и швырнула его под шкаф.

Там что-то фыркнуло и зарычало.

Разумеется, это был вовсе не деревянный идол, как решила Дорис, а одна из перламутровых кошек — к тому времени по белевшему под шкафом пушистому хвосту я догадалась, что там сидит именно она.

Выхватив веник из-под шкафа, я буквально вытолкала им оттуда изрядно перепуганную кошку и отогнала ее к окну, через которое она, по-видимому, сюда и забралась. Я попыталась заставить ее выпрыгнуть из окна обратно в сад, но слишком широким взмахом веника нечаянно задела карниз, на котором висели шторы. Тяжелая парча накрыла кошку целиком. Оказавшись внезапно в полной темноте, животное бешено закрутилось и забилось, потом окончательно запуталось в шторе и затихло.

— Зови Суонджа, скорее! — приказала я Дорис, боясь отойти от своей изящно упакованной в парчу добычи. Веник я продолжала держать наготове.

Дорис убежала и через пять минут вернулась с дворецким.

Несмотря на свою неприязнь к Суонджу, сейчас мне пришлось обратиться к нему за помощью, потому что он должен был если не уметь, то по крайней мере знать, как обращаться с этими кошками в подобных ситуациях. Он надел здоровенные рукавицы, взял сверток с извивающейся и истошно орущей внутри кошкой, отнес его в сад и выпустил животное в загон.

Там оно и осталось сидеть в полном одиночестве, ибо его собратья все еще носились по парку. Вернувшись домой, Суондж рассказал нам, что сегодня нашел еще один приличных размеров лаз в вольере и как раз шел чинить сетку, когда Дорис позвала его на помощь. Разумеется, и на этот раз во всем был виноват Блетт.

— Так вон оно как, значит, кошка попала в дом, — непонятно кому объяснила Дорис. — И наверняка Блетт нарочно испортил вольер перед отъездом… Ну то есть он, конечно, вернется, наверное…

Тут Дорис замолчала и погрустнела, поняв, что проговорилась, — ее ложь теперь стала очевидна.

— Да, мисс, я солгала вам. Блетт вовсе не в свадебном путешествии — да и какая девушка пойдет за такого! Профессор уволил его — и правильно сделал. Он давно уже говорил мистеру Суонджу, что прогонит смотрителя. О, это было ужасно, когда Блетт и профессор ругались там, в парке, как раз перед отъездом хозяина. В любом случае Блетт получил свое, как говорится. А потом этот негодяй, должно быть, вернулся и испортил вольер. Но вы бы слышали, как кричал на него мистер Чейзен, — он был ужасно зол, даже не простился со мной перед отъездом, впрочем, как обычно…

Тут Дорис опять поняла, что сказала что-то не то, осеклась на полуслове и потупилась. Мне вдруг показалось, что она не доверяет своему хозяину, не любит его и даже, пожалуй, немного боится. Горничная принялась запоздало оправдываться:

— В тот день, когда вы приехали, мисс, я солгала вам, чтобы не озадачивать вас всем этим сразу по прибытии. Я подумала, вдруг вы подумаете о нас плохо и сразу уедете обратно.

Я успокоила Дорис, ответив, что вполне ее понимаю.

Некоторое время спустя я отправилась в парк поглядеть на испорченный вольер — сетка на самом деле была порвана, но я не поняла, порвали ее снаружи или изнутри: может, Блетт оказался внутри вольера без ключа от ворот и таким образом выбирался из парка? И неужели ни Суондж, ни Дорис не заметили странный след, который вел из вольера в сторону дома? След был глубокий и широкий, словно по земле тащили что-то тяжелое, или сам Блетт, изрядно перебрав, полз домой, будучи не в состоянии больше стоять на ногах. Примятая трава, поломанные ветви обозначали путь того, кто испортил вольер. Однако лаз в вольере находился слишком низко, чтобы туда мог пролезть человек. В то же время он был слишком широк для любого из виденных мною здесь животных. Неужели пьянчуга Блетт разорвал сетку и выполз через дыру по-пластунски?

Дорис, похоже, над всем этим не задумывалась. Не тревожил ее и вопрос о том, зачем сбежавшая кошка забралась в дом. Может быть, горничная полагала, что животное поступило так из вредности. Но я-то точно знала, что ни одно дикое животное, оказавшись на свободе, без надобности не полезет в человеческое жилье. Наверняка у кошки было на то основание. Возможно, она очень хотела чего-то, что находилось внутри дома, или уж очень боялась чего-то, что было снаружи.

Итак, мы все трое, я, Дорис и Суондж, находились в постоянном напряжении. Мы не делились друг с другом своими переживаниями, все больше молчали. Подозреваю, что и поводы для беспокойства и раздумий у нас были разные.

Наступил вечер. Дорис занималась домашними делами и не говорила ни слова.

Суонджа нигде не было видно, но около семи я увидела свет его фонарика в парке.

Он, как обычно, осмотрел все клетки, но решил не выпускать на ночь единственную перламутровую кошку, которую ему удалось сегодня поместить в загон. Кошка иногда коротко вскрикивала. Ее воплям не было конца. По звуку они напоминали скрипку, оказавшуюся в руках сумасшедшего. Находившиеся в соседних загонах и клетках животные, разумеется, не преминули присоединиться к солирующему товарищу по несчастью, и вскоре ночь огласилась оглушительным хором звериных голосов.

Спускаясь к ужину, я опять услышала, как Дорис шепчется с Суонджем:

— Может, ты все же выпустишь эту кошку, Сидней? Ведь ты же починил сетку.

Сидней (однако кто бы мог подумать, что Дорис и Суондж так близки, что она зовет его но имени?) явно не хотел этого делать, судя но тому, что дикие вопли кошки повторялись снова и снова и окончательно стихли только ближе к полуночи.

Ночью я опять проснулась: на этот раз меня разбудил голос Средневековья — колокольный набат, издревле возвещавший местным жителям о пожарах, нашествиях врага и прочих бедствиях.

В экстремальных обстоятельствах я умею сохранять спокойствие. Вот и тут я поднялась, быстро собралась, надела пальто прямо поверх пижамы и спустилась вниз. В гостиной горел свет. Дорис куталась в теплый халат, Суондж был, как всегда, в костюме, будто и не ложился. Мою догадку подтверждал исходивший от него запах виски.

— Это звонит колокол деревенской церкви, — пояснил он мне.

— Я уже поняла, мы сегодня там были. Может, сходить туда посмотреть, что произошло?

— Вот еще! Мне не за это деньги платят! — возразил он.

— Вдруг мы сможем чем-нибудь помочь? — настаивала я.

— Я думаю, мисс, они там в деревне прекрасно сами о себе позаботятся.

Я пожала плечами:

— Ну вы как хотите, Суондж, а я, пожалуй, все же схожу в деревню и узнаю, что там случилось.

Суондж негромко выругался. Дорис одернула его:

— Мистер Суондж, неужели мы позволим мисс Элис пойти одной в деревню в такой час?

— Конечно, позволите. И не надо обо мне беспокоиться — я ничего не боюсь. Так что откройте дверь, мистер Суондж, я ухожу.

Дворецкий молча повиновался. Я вышла, и он тут же захлопнул за мной дверь.

Колокол не умолкал: его звон на улице раздавался еще громче и тревожнее. Идти по темной аллее под беспокойный шелест листвы было не слишком приятно, так что я невольно ускорила шаг. Днем мы дошли до деревни минут за двадцать, ночью я преодолела это расстояние раза в два быстрее.

Во многих домах горел свет, двери церкви были открыты. Толпа людей собралась возле храма у кладбищенской стены. Из окон многих домов выглядывали перепуганные заспанные лица. Я заметила, что в это, видимо, тяжелое для всех, время паб тоже работал и, несмотря на поздний час (а было уже двадцать пять минут четвертого), там было многолюдно. И это за час до рассвета!

Едва я свернула на центральную улицу деревни, как колокол вдруг замолчал.

В ушах зазвенела внезапная тишина. Все вокруг словно замерло, и я тоже остановилась. Тут с колокольни донесся голос священника, обратившегося к пастве. Толпа эхом начала повторять его слова для тех, кому было недостаточно хорошо слышно, так что вскоре я тоже узнала, о чем речь.

— Горе-звонаря удалось схватить. Это оказался Джим Гарди, кто бы мог подумать? Совсем, видно, сдурел, бедняга… — делились со мной переживаниями стоящие рядом местные жители.

Потом на пороге церкви показался уже знакомый мне низкорослый викарий с двумя служками — все трое в полном облачении. Служки тащили под руки какого-то пожилого человека в рабочей одежде, похоже, порядком напуганного. В его глазах застыло выражение ужаса, волосы закрывали лицо, пальто волочилось за ним по земле. Когда его попытались выставить за порог церкви, он закричал и стал сопротивляться. Казалось, он готов убить любого, кто рискнет принудить его покинуть церковь. И вдруг силы оставили его, он покачнулся, застонал, и служки буквально выволокли его из храма и потащили к церковным воротам, сквозь толпу прямо к пабу.

Будучи женщиной приличной, я решила не входить в питейное заведение и осталась снаружи вместе с несколькими себе подобными кумушками. Через окна нам было отлично видно и слышно все, что происходит в пабе.

После второй порции бренди Гарди немного пришел в себя и оказался в состоянии ответить на весьма популярный в тот вечер вопрос: «Что случилось, Джим? Зачем ты звонил в колокол?»

— Я видел все собственными глазами, — начал он, — видел так же ясно, как теперь вижу вас.

— Что ты видел, Джим?

— Ну это… Как в Библии сказано, — ответил Джим Гарди. — И могилы откроются, и мертвые восстанут…

Джим Гарди производил впечатление человека честного, порядочного и трудолюбивого. Он рассказал собравшимся в баре, что недавно договорился с хозяином фермы Лоу-Коб, находящейся милях в тридцати от Нотерхэма, поработать там три дня: фермер обещал еду, кров и хорошую выручку. В деревне была всего одна машина, и та, естественно, принадлежала не Джиму Гарди. Сначала его пообещал подвезти молочник на своей повозке, но в последний момент почему-то передумал. А Джим обещал быть в Лоу-Коб в полшестого утра, так что у него не оставалось другого выхода: пришлось встать посреди ночи и пешком отправиться на ферму. Путь ему предстоял неблизкий.

Около двух ночи он вышел на главную деревенскую улицу и остановился у ворот кладбища разжечь трубку, пока луна не зашла.

— Тут-то я и увидел их.

В отличие от большинства местных жителей, Джим Гарди не особенно верил рассказам о мертвецах и никогда не боялся кладбищ. Поэтому он сперва подумал, что это лисы или барсуки играют на лужайке перед церковью в высокой некошеной траве. Зверей было неожиданно много, целый выводок, и он уже начал было прикидывать, разрешат ли какому-нибудь местному охотнику устроить на них засаду на освященной кладбищенской земле, как вдруг что-то в поведении и движениях животных показалось ему необычным и странным. Вспомнив об увиденном, Джим содрогнулся и попытался объяснить, что именно было не так:

— Ну, понимаете, они все ползали на брюхе, причем по кругу.

Из этого он заключил, что это не звери, а люди. В конце концов, для лис эти темные фигуры в траве и впрямь были слишком крупными. А если это были люди, то они явно замыслили что-то недоброе. Джим знал, что в церкви хранились старинные серебряные подсвечники, которые якобы были отлиты еще при Генрихе V. Конечно, на ночь их запирали в ящике шкафа в ризнице, однако дверь в церковь обычно оставалась открыта.

Тогда Джим Гарди проявил недюжинную смелость, решив защитить собственность церкви. Он достал из сумки с инструментами самый большой, какой там был, молоток, вошел на кладбище через ворота и стал подбираться к злоумышленникам, которые продолжали свой бесконечный хоровод.

Из его рассказа я заключила, что Джим выбрал себе тот же наблюдательный пост, который вчера днем позволил мне узнать местные новости, — спрятался в тени двух раскидистых тисов и стал следить за происходящим.

Вдруг луна в последний раз выглянула из-за облаков и осветила лужайку между могилами, на которой кружились в странном танце предполагаемые воры. Тут-то Джим и увидел, кто это на самом деле.

Сначала он не поверил собственным глазам — да и кто бы поверил на его месте?

— Это было похоже на кошмарный сон или на чью-то злую шутку, словно кто-то специально решил меня напугать, — рассказывал он.

Джим замер от ужаса. Он не мог отвести взгляд от страшного зрелища, ноги и руки онемели, все тело похолодело, как будто посреди лета внезапно пришла зима.

— А они все кружили там, среди могил, все ползали и ползали друг за другом, словно черви, гигантские отвратительные черви. Они ползали на животе, подняв при этом головы, как змеи, которых я как-то видел на картинке в книжке. Их пустые глазницы смотрели на меня и полыхали белым пламенем, хотя, казалось бы, откуда взяться пламени в пустых глазницах? Сломанные ребра торчали сквозь истлевшую кожу у них на груди, остатки кожи на голове едва прикрывали обнажившиеся черепа и напоминали изъеденные молью шапки.

Джим говорил с таким жаром и упоминал такие страшные подробности, что не поверить было сложно, — публика в ужасе внимала ему. После пережитого бедняга дрожал и заикался.

Потом он и вовсе перешел на пантомиму: размял ноги, изобразил, как поднимается по лестнице на колокольню, как звонит в колокол.

Из невнятных обрывков фраз мы смогли разобрать только, что, прежде чем начать звонить, он посмотрел сверху на лужайку: мертвецы были все еще там, они ползали, подняв головы, ребра торчали из грудных клеток, как из порванных жилетов, ноги и руки волочились по траве, глазницы полыхали белым пламенем. Мертвецы ползали вокруг собственных могил, из которых каким-то образом выбрались, и Джим вдруг понял, что их бесконечное движение по кругу — это, скорее всего, особый ритуал, целью которого может быть только их окончательное и бесповоротное воскрешение.

В пабе стояла гробовая тишина.

Викарий, так и не найдя нужных благостных слов утешения, молча положил руку на плечо Джима, пытаясь хоть как-то успокоить беднягу. Тот совсем онемел — сидел неподвижно, склонив голову, смотрел прямо перед собой немигающим взглядом, словно все еще видел тех ужасных тварей. Он был совсем бледен, его бил озноб, словно, как он говорил, зима все-таки наступила посреди лета.

Джим больше не мог и не хотел ничего говорить. Ползающие мертвецы словно наложили на него заклятие, обездвижив и лишив дара речи.

В паб вошел доктор. За ним послали уже давно, но он задержался, принимая роды у жены полисмена. Полисмен, соответственно, в связи с теми же обстоятельствами, явился вместе с доктором. Местный эскулап сразу принялся несправедливо распекать собравшихся в пабе за то, что они позволили человеку в состоянии сильного шока выпить столько бренди. Потом доктор стал уверять всех, что мертвецы, выбирающиеся из могил и ползающие по кругу на деревенском кладбище, — это «чушь несусветная».

— Хоть кто-нибудь из вас слышал о таком? Полагаю, нет. Кроме того, иные признаки апокалипсиса явно отсутствуют. Ни тебе трубящих ангелов, ни тебе луны, обагренной кровью. Стоит ли тогда так переживать?

Полисмен был менее категоричен, чем доктор, и находился, по-видимому, в весьма благодушном расположении духа, возможно, в связи с рождением здоровенького мальчика, которого только что подарила ему его любимая жена. Он предложил пойти и осмотреть кладбище. Смельчаки зажгли от очага в пабе факелы, уже не слишком актуальные в предрассветных сумерках, и отправились на место происшествия.

Я последовала за ними. Ужасное приключение Джима Гарди действительно произошло как раз на том месте, где викарий и группа прихожан вчера обсуждали оскверненные могилы. И сейчас, что бы там ни говорил доктор или еще кто, сомнений быть уже не могло: могилы оказались разрыты и пусты, надгробия расколоты, памятники свалены на землю. Повсюду виднелись горы глины и песка, в которых кое-где белели кости. Над разрытыми могилами стоял отвратительный запах сгнившей плоти. Одного из людей, пришедших с полицейским, стошнило.

Однако никаких следов мертвецов, виденных Джимом Гарди, не было.

Впрочем, внимательно присмотревшись, я заметила, что местами трава на кладбище действительно примята, плющ оборван. На стволе одного тиса виднелись глубокие отчетливые царапины. Наверное, это Джим в ужасе вцепился в дерево и отставил на нем отметины. А теперь полисмен и прочие незадачливые сыщики сновали по кладбищу, топча траву и безжалостно стирая едва заметные следы ночного происшествия.

III. Апокалипсис

К Джиму Гарди отнеслись с пониманием и вниманием. Его даже собрались проводить домой, но жестокосердный доктор настоял на том, чтобы упечь несчастного в больницу.

Позднее полисмен и еще двое служителей закона, присланные ему в помощь из соседнего городка, допросили сначала всех жителей деревни, а потом добрались и до нас.

Не представляю, что поведали полицейским Суондж и Дорис (интуиция мне подсказывает, что они были не слишком многословны), но лично я решила рассказать всю правду — в сложившихся обстоятельствах это показалось мне разумнее и легче всего.

Деревенский полисмен внимательно слушал меня и кивал, когда я описывала разрытые могилы на кладбище и примятую траву вокруг них. Страж порядка из города строго спросил меня, зачем я вообще пошла посреди ночи в деревню, и мой ответ: «Чтобы разобраться, что произошло», похоже, не слишком убедил его — он только фыркнул и сказал, что для любопытной кумушки я слишком невозмутима и сдержанна. Я возразила, заметив, что любопытство, насколько мне известно, не порок, особенно при моем роде деятельности, а что до невозмутимости-сдержанности, так этому меня научила жизнь.

Когда полицейские ушли, Дорис в неожиданном приливе гордости за меня рассказала мне, что она слышала, как деревенский полисмен назвал меня «истинной англичанкой»: по его мнению, только «настоящая леди» могла столь бесстрашно отправиться ночью в деревню и сохранить спокойствие перед лицом ужасных и странных обстоятельств. Именно на таких женщинах, по его мнению, держится мощь Британской империи. Этот комментарий немало меня позабавил. Происхождение моих предков настолько разнообразно, что я никогда не считала себя даже британкой, а уж англичанкой не была и подавно.

После ухода полиции мы не знали, чем заняться. Жаркий день тянулся бесконечно. Животные в зверинце шумели и беспокоились. В парке вскрикивали дикие кошки. Их соплеменница, ранее одиноко скучавшая в загоне, могла уже присоединиться к стае (Суондж открыл загородку), однако теперь, похоже, сама не хотела выходить в парк. Барсуковидные медведи не слезали с деревьев, даже когда им предлагали еду. Жуки, крысы и змеи тоже затаились. Ящерицы и им подобные, видимо, вырыли норы и спрятались в них. Суондж был в ярости, но ничего не мог поделать, просто бродил без дела туда-сюда мимо загонов. Он напоминал мне рассерженную няньку, которую оставили присматривать за непослушными детьми и которая не справилась с возложенной на нее задачей. Потом Суонджу, видимо, это надоело, и он куда-то ушел. Столкнувшись с Дорис, я не могла не заметить, что она очень бледна и явно чем-то встревожена.

В тот день я решила не работать в библиотеке. Вместо этого я рылась в книгах, пытаясь найти что-нибудь о путешествиях профессора, а также о происхождении животных, населявших зверинец, и диковин, которыми был переполнен его дом. Кое-что мне удалось выяснить. Например, перламутровые кошки явно прибыли сюда из Южной Африки, где они якобы стаями бродят по саванне, питаясь мелкой живностью и падалью, а в джунглях иногда забираются на деревья. В книге также говорилось, что эти кошки были священными животными, состоявшими в услужении какого-то местного божества, которое само могло превращаться в такого зверя и пожирать души людей после смерти.

В другой книжке я прочла, что змеи, живущие в зверинце Чейзена, способны заглотить целого быка. Их скромные размеры и не слишком подвижные на вид челюсти, однако, заставили меня усомниться в этом.

Жуки тоже были необычные. Их привезли из Азии, где тамошнее население использовало их в качестве украшений для волос и одежды, инкрустируя их изумрудами и рубинами, — ни техника инкрустации, ни способ прикрепления жуков к одежде и волосам подробно не описывались. Драгоценных камней на жуках Чейзена я тоже не заметила.

О барсуковидных медведях и прочих животных из зверинца я книжек не нашла. Правда, между страницами какого-то фолианта обнаружилась тоненькая брошюрка про ящериц. Оказалось, они из Индонезии. Их держат при некоторых местных храмах в качестве любимых животных какого-то языческого божества (как сообщал автор, довольно-таки жестокого и кровожадного), в чью честь ящерицы умеют устраивать похоронные процессии, во время которых они «способны так отвратительно кривляться, что мертвые встают из могил».

Кроме этой брошюры я наткнулась на весьма солидный том под названием «Воскрешение мертвецов: ритуалы древних цивилизаций».

В этой книге было полно гравюр ужасных идолов и божеств, статуэтками и изображениями которых изобиловал дом мистера Чейзена. «Инструкции» по воскрешению мертвецов, если их вообще можно назвать инструкциями, казались то глупыми, то безумными, то забавными, то просто отвратительными. На последней странице этого увлекательнейшего пособия я заметила надпись, явно сделанную рукой профессора Чейзена (я узнала его почерк, потому что до моего приезда мы с ним переписывались). Надпись была короткая, но довольно содержательная: «Вечный и неизменный секрет рождения и возрождения заключается в том, что жизнь вселяется в мертвую материю, — никакого другого секрета здесь нет».

К вечеру все животные, населявшие зверинец профессора, куда-то подевались.

Погрузившись в чтение, я и не заметила, что вокруг опять воцарилась полная тишина: не было слышно ни пения птиц, ни привычных звериных криков. Все смолкло. Было только слышно, как внизу отчаянно бранится Суондж (тот, кто думает, будто истерики — прерогатива слабого пола, все-таки глубоко заблуждается: способность терять контроль над собой на самом деле вовсе не входит в число устойчивых гендерных характеристик).

Когда в голосе Дорис, которая беседовала с дворецким, послышались плаксивые нотки, я сочла нужным спуститься.

— Что случилось?

— О мисс Элис…

— Да что с ней разговаривать, с этой старой курицей? — прорычал Суондж. — Она-то тут точно не поможет, разве только все испортит, как обычно. Вечно сует нос не в свои дела.

Суондж был явно не в себе. Он раскраснелся и орал как сумасшедший.

Тогда я решила, что самое время мне совершить мою любимую оплошность. Я шагнула вниз с последней лестничной ступени и изо всей силы наступила дворецкому на ногу (как показывал мой жизненный опыт, иногда это оказывалось намного эффективнее, чем пощечина). Он покачнулся — в его глазах тут же мелькнуло все, что он думает обо мне и о сложившейся ситуации в целом. Однако бедолага нашел в себе силы сдержаться и не выразить свои мысли вслух.

— Ах, извините меня, мистер Суондж, — пролепетала я. — Я иногда бываю так неуклюжа. Возраст, знаете ли… Иногда с трудом удерживаю равновесие. Так что, вы говорите, произошло?

Мистер Суондж от удивления даже рот открыл. Впрочем, он тут же справился со своими эмоциями, и лицо его вновь стало непроницаемо. Дорис, воспользовавшись этой паузой, принялась рассказывать мне о случившемся:

— Они все сбежали, мисс. Все наши животные как-то сумели выбраться из своих клеток. Должно быть, их что-то ужасно напугало. Вы же сами видели, как они себя вели: все время куда-то рвались, прятались, рыли норы, — даже та кошка, которая до последнего оставалась в загоне, и та куда-то делась. О мисс, что нам теперь делать?

Я тут же спросила Дорис, насколько опасны сбежавшие животные, можно ли поймать их и что, по ее мнению, могло их так напугать.

Только горничная собралась мне ответить, как Суондж оборвал ее:

— Да они все на самом деле неопасные. Разве что кошки могут напасть на какую-нибудь утку или цыпленка. Но ведь они очень редкие, по крайней мере так говорил хозяин. А вернуть их вряд ли удастся — я уже вроде сделал все возможное, и ничего не вышло. Если же вас интересует мое мнение по поводу того, что так напугало животных… — Тут он внезапно осекся. Румянец злости на его лице уступил место мертвенной бледности. — Я думаю, это как-то связано с тем, что сегодня ночью произошло в деревне, что бы там ни произошло на самом деле, — сказал он.

— Не знаю, мистер Суондж, возможно, вы и правы. Тот в деревне действительно был довольно странным. Но ведь могилы все время оскверняют то тут, то там, — попыталась было возразить я.

— Нет кары Господней хуже, чем женская глупость! Ибо она воистину не знает пределов! Да я же сам ходил в деревню и видел место происшествия! Я даже говорил с очевидцами. Могилы не просто осквернены, они на самом деле пусты: мертвецы словно сами вдруг встали и ушли неведомо куда. А ведь это вопреки законам Божьим.

Признаться, суеверность и религиозный фанатизм Суонджа меня немного удивили.

— Пожалуй, я соглашусь с вами в том, что Господу вряд ли по нраву столь неэстетично обставленные процедуры воскрешения из мертвых. А что лично вы думаете о происшедшем?

— Это все из-за Чейзена. Он настоящий дьявол. Мы собирались убраться из этого дома в скором будущем. Я и Дорис. Просто нам нужны были деньги, и поэтому мы решили еще немного здесь поработать. В деревне все думают, что я ухлестываю за престарелой хозяйкой отеля из ближайшего городка, ну и пусть себе думают. На самом деле мы с той женщиной давние друзья. Мне кажется, в конце концов она согласится продать мне свой отель, чтобы я и Дорри наконец смогли ни от кого не зависеть.

Так, значит (подумать только!), Суондж и правда был «парнем» Дорис.

Между тем Суондж продолжал:

— Это точно из-за него. Из-за профессора. А все его проклятая наука, и так называемые опыты и эксперименты, и эти африканские штуковины, чтоб они провалились вместе с идиотом Чейзеном, дьявол его забери…

— Неужели вы и впрямь думаете, что профессор имеет отношение к случившемуся в деревне?

— Я не думаю, я это знаю. Знаю наверняка. И считаю, что сейчас нам самое время последовать примеру всех этих животных (уж они-то точно знают, что делают): надо сбежать отсюда подальше. Бьюсь об заклад, Чейзен и сам где-нибудь неподалеку — наблюдает за происходящим и веселится от души. Наверняка мы с вами участвуем в его очередном эксперименте. Это так похоже на него: сказать всем, что уезжает, отвезти багаж на станцию, а самому остаться. Я уверен, что весь этот кошмар — его мерзких рук дело.

Суондж злобно рассмеялся, но тут же подавил смех. И правильно сделал, потому что Дорис, глядя на его истерику, готова была разрыдаться.

Между тем за окнами сгущались синие сумерки. Птиц по-прежнему не было слышно. Выглянув из окна, я посмотрела на притихший сад, на загон со сломанной оградой, в котором совсем недавно жили кошки. Летняя ночь вступала в свои права.

Не оборачиваясь, чтобы не смущать обнявшихся Суонджа и Дорис, я спросила:

— Скажите, из-за чего на самом деле уволился Блетт?

— Этот пьянчуга? Да кто его знает, он ведь был не в себе. Не зря же Чейзен взял его в помощники.

— А как Блетт помогал профессору?

— Это дело темное, мисс Констэбл.

— Что вы имеете в виду?

— Ну, слушайте. Каждое из животных и насекомых в зверинце профессора предназначено для выполнения своей функции в том или ином языческом ритуале воскрешения умерших. Чейзен и Блетт обычно проводили эти обряды в парке и иногда приносили в жертву кого-нибудь из животных: то крысу, то ящерицу, то медведя, то кошку. Видно, ждали, когда африканская магия наконец начнет действовать. Иногда по ночам в парке раздавались весьма и весьма странные звуки…

— Ритуальные жертвоприношения и языческие обряды в английском парке? Кто бы мог подумать!

Суондж опять принялся проклинать профессора и Блетта. Дорис таки расплакалась. Тактично выдержав паузу, я сочла возможным повернуться к ним и задала самый насущный вопрос того вечера:

— И что же нам теперь делать, мистер Суондж?

Он смерил меня взглядом, но в конце концов, по-видимому, решил, что я всего лишь хрупкая стареющая дама, представительница слабого пола и все такое, особа городская, образованная и потому заслуживающая некоторого уважения, к тому же в тот момент я нуждалась в его защите. К чести мистера Суонджа следует отметить, что он мне в ней не отказал.

— Ничего не бойтесь, мисс Констэбл. В доме мы в безопасности. Надо только как следует запереть все двери и окна.

Я начала свой рассказ с воспоминания об одном дне из моего детства, когда увидела, как из глади моря вдруг вырос огромный неподвижный холм.

Само собой разумеется, что в тот момент, будучи абсолютно уверенной в собственной нормальности и остроте своего зрения (пятнадцатилетним это, знаете ли, свойственно) и столкнувшись с этим необъяснимым явлением, я довольно сильно испугалась. Этот холм заставил меня впервые усомниться в постигаемости и рациональном устройстве природы. Мироздание покачнулось и дало трещину.

В тот момент я была совсем одна. Как я уже говорила, мой отец был человек весьма заурядный (к тому же злоупотреблял алкоголем, а тот, в свою очередь, злоупотреблял его здоровьем), а моя мать была просто дурочка. И так, я была одна, и люди, отдыхавшие у моря и бродившие по берегу, явно не хотели замечать вокруг себя ничего сверхъестественного.

Тогда я расплакалась, то есть у меня началось бесконтрольное глазное слезотечение, которое вряд ли можно было назвать плачем в полном смысле этого слова. Возможно, это был просто сигнал тревоги, мольба о помощи, адресованная окружающим. Мой плач, надо сказать, имел определенный эффект. Проходившие мимо мужчина и женщина остановились. Когда я сейчас вспоминаю тот день, я понимаю, что на самом деле они были приблизительно того же возраста, что и я сейчас: совсем не старые (хотя мужчина был уже почти седой), но очень добрые. И мудрые.

Они не спросили меня менторским тоном: «В чем дело, девочка?» Не стали сюсюкать (что было бы еще хуже): «Бедная малышка, кто тебя обидел? Ну-ка расскажи дяде и тете». Нет, все было совсем не так. Мужчина приподнял шляпу, слегка поклонился и вежливо спросил:

— Можем ли мы быть вам полезны, юная леди?

А когда я посмотрела на них снизу вверх сквозь слезы, женщина подбодрила меня:

— Вы вполне можете довериться моему мужу, мисс.

О чудо! За один день мне посчастливилось встретить разом и галантного мужчину, и разумную женщину, вполне одобряющую его поступки и готовую ему содействовать. Кому-то это покажется невероятным, но я тогда решила не сомневаться в них. Они казались такими искренними, такими настоящими, будто два золотых слитка, случайно найденные мною на каменистом берегу.

Я вытерла слезы и сказала:

— Смотрите, видите вон там в море холм? Его там раньше не было. Как такое может быть?

Они стали разглядывать холм, и я тоже: он все еще возвышался, голубой и неподвижный, над безбрежной равниной Атлантики.

— Ну и ну! — воскликнул мужчина. — Вот так штука! Что это такое, интересно? Может быть, это остров?

— Но если бы это был остров, юная леди наверняка видела бы его раньше. А она сказала, что прежде его там не было.

Сам факт того, что они тоже видели этот холм, удивлялись ему, спорили, что он собой представляет, подействовал на меня успокаивающе.

Потому что в тот момент, впервые в жизни, я была не одна. Мне наконец-то удалось поделиться своими переживаниями с двумя другими существами, думающими и чувствующими то же, что и я. Случай на берегу научил меня без подозрения (напротив, скорее с симпатией) относиться к незнакомым людям, а также внушил мне желание стать независимой, поскорее вырасти, достичь зрелости, избегнув ошибок и разочарований юности. Возможно, как раз поэтому и волосы мои поседели так рано, а вовсе не из-за каких-то там пережитых страданий и потрясений.

Тогда на берегу мы втроем смотрели на холм и пытались разгадать его тайну. Мы смотрели на него, пока он не начал вдруг менять форму, уменьшаться, погружаться в океан…

До полуночи все было спокойно.

Я точно знала, что двери и окна особняка закрыты на все засовы и замки. Если бы в распоряжении гарнизона нашей крепости были заградительные решетки или какие-нибудь оборонительные орудия, мы наверняка все привели бы в боевую готовность. Суондж лично проверил полную герметичность здания. Он ходил за мной по пятам, пока я закрывал двери и окна, чтобы я, идиотка, случайно не сделала что-нибудь не так. Под его неусыпным контролем старая курица в моем лице успешно справилась с порученным ей заданием. Мистер Суондж, возможно, удивился бы, узнав, что в своей жизни я не раз справлялась с гораздо более ответственными делами, требовавшими куда большей сосредоточенности и смекалки.

Я думаю, Дорис он тоже проконтролировал, так что у меня нет оснований предполагать, что она могла случайно не закрыть какую-нибудь дверь или окно.

В тот вечер мы ужинали вместе — в сложившихся обстоятельствах никто особенно не стремился к уединению. Мы медленно жевали ветчину с горячей картошкой, сыром и огурцами и пили отличный кларет, который Суондж, по-видимому, извлек из хозяйского погреба, уже нимало не заботясь о сохранности имущества профессора Чейзена.

Наступала ночь, и нам все больше становилось не по себе. За окнами сгущалась тьма, на черном небе, затянутом тучами, не было ни луны, ни звезд. Казалось, вот-вот начнется гроза, но гром и молнии пока не тревожили замершую в предчувствии бури природу. Суондж велел зажечь все лампы, какие только были в доме, — мы так и сделали. Наше убежище стало походить на средних размеров маяк. Горящие окна освещали желтоватым светом все подходы к дому, пустые загоны, сад и парк.

Суондж не разрешил Дорис задергивать шторы.

— Нам должно быть все видно, — сказал он.

Под «всем» подразумевался неведомый враг, нападение которого ожидалось в любой момент. Суондж явно чувствовал себя комендантом осажденного форта.

После «семейного» ужина я пошла наверх «готовиться к военным действиям», которые могли начаться в любой момент.

Если бы только можно было узнать, с чем мы имеем дело, что за враг таится там, снаружи! Я в ужасе подумала о жителях деревни, которые вообще не подозревали о нависшей над ними угрозе. Сейчас, однако, было уже слишком поздно пытаться предупредить их. Тьма окружала нас, и мы держали осаду на нашем одиноком маяке.

Поднявшись на второй этаж, я зашла в библиотеку и выглянула из окна во двор, на подъездную аллею, которая вела к деревне.

Церковный колокол пока молчал.

Часы тянулись невыносимо — так медленно, один за другим, падают листья с равнодушных деревьев, которым, в общем, безразлично, что делают с ними осень, зима, а потом весна. Меня всегда потрясало спокойствие творений природы. Им лучше нас известно, какой конец их ждет, и они мирятся с этим. Только мы, единственные твари на этом свете, чуждые его гармонии, никак не покоримся судьбе и все продолжаем бессмысленное сопротивление.

Без пяти двенадцать я услышала бой часов, стоявших в глубине библиотеки, между полками, и запоздало отбивавших три четверти двенадцатого. От их звука я очнулась, — похоже, до этого я все же задремала, сидя у окна. Я огляделась, и мне показалось, что все вокруг странным образом изменилось. Потом я встала и хотела пойти вниз к Дорис и Суонджу, но, прежде чем выйти из библиотеки, еще раз посмотрела в окно.

На улице все было тихо, даже тучи на небе замерли. Однако, как и пару дней назад, я вдруг почувствовала напряженность этой гробовой тишины. Молчание оглушало, поглощало весь дом. Я поняла, что это молчание есть не просто отсутствие каких-либо звуков. Тут следует сказать, что слух человека вообще гораздо более тонкий инструмент, чем принято считать. И ничего сверхъестественного в этом нет, все вполне объяснимо с научной точки зрения. Ведь древние животные инстинкты, неоднократно спасавшие наших первобытных предков, продолжают жить в нас и время от времени дают о себе знать. Вероятно, в тот момент именно инстинкт подсказывал мне, что опасность близка и тишина, внезапно наступившая вокруг, предвещает недоброе.

Я повнимательнее всмотрелась в ночной пейзаж за окном. Среди полной неподвижности теней и полос света, падающего из окон во двор, я вдруг заметила на улице какое-то движение. При полном безветрии вдруг затрепетала листва на деревьях. Зашелестели кусты. К дому кто-то приближался.

Оглушительно треснула ветка. Этот звук разорвал тишину ночи и показался мне громче пистолетного выстрела.

По подъездной аллее что-то медленно ползло. Тварь была именно такая, как ее описывал Джим Гарди: к дому приближался оживший мертвец. Руки и ноги бессильно волочились за телом, а тело между тем ползло все вперед и вперед, отталкиваясь грудной клеткой от дорожки из гравия и время от времени демонстрируя переломанные ребра, торчавшие из-под разорванной пожелтевшей кожи. На черепе виднелись остатки длинных развевающихся волос, — по-видимому, при жизни это была женщина. Голова то и дело поворачивалась вправо-влево, как будто мертвец осматривался или принюхивался. В свете окон было видно, как пустые глазницы трупа вспыхивают белым огнем.

Мертвец решительно двигался по направлению к дому. Вот он уже подполз к самому крыльцу, но потом вдруг отпрянул с неожиданной для него быстротой и энергичностью. Казалось, упырь не в первый раз шел в гости к профессору: как какой-нибудь молочник или давний близкий друг, он, убедившись, что парадная дверь заперта, направился к двери черного хода.

Тут из-за поворота подъездной аллеи показался второй труп, мало чем отличающийся от первого, и тоже пополз к дому. Судя по шелесту кустов и громкому шороху гравия, дом был окружен по меньшей мере дюжиной ползающих мертвецов.

И тут раздался крик Дорис — она трижды оглушительно взвизгнула где-то совсем рядом. Я выбежала из комнаты и увидела ее и Суонджа на лестнице. Должно быть, они поднялись на второй этаж, скрываясь от наступающего врага. Теперь оба в ужасе смотрели вниз на нечто, чего мне пока еще не было видно из-за поворота.

Первым делом я глянула на входную дверь — она была по-прежнему накрепко заперта. Окна тоже никто не открывал. Как же тогда этим тварям удалось забраться в дом? Неужели они уже там, внизу?

Я подошла к Дорис и глянула вниз, решив, что перед лицом смерти стоит хотя бы в это самое лицо заглянуть.

И если до тех нор хотя бы тень сомнения оставалась в моей душе (самой мне, впрочем, казалось, что ее там к тому времени уже не было), то тут эта тень от ужаса скрылась в неизвестном направлении. По ступенькам лестницы неуклюже поднимался мертвец — он неумолимо приближался, широкие ступени жалобно скрипели под его тяжелым телом. И это был самый настоящий труп, мертвее не придумаешь. Он был, безусловно, посвежее тех, что я видела из окна библиотеки, но это его не слишком красило. Лохмотья надорванной кожи волочились за ним по полу, запавшие глаза светились злобным пламенем, вокруг глазниц запеклась кровь. Густая темная шевелюра, перемазанная кровью и глиной, закрывала пол-лица. В отличие от других мертвецов, на этом была одежда, точнее, то, что от нее осталось: подобие вполне современного костюма и даже что-то вроде шелкового галстука, диковато смотревшегося на сломанной шее. Об относительной свежести трупа свидетельствовала и исходившая от него отвратительная вонь: в комнате стоял невыносимый запах гнилого мяса — этот запах показался мне смутно знакомым. Почти точно так же пахла дикая кошка, забравшаяся в кабинет.

Мертвец между тем уже был в нескольких метрах от нас и не собирался прекращать свое медленное и упорное восхождение по лестнице. Каждое его движение сопровождалось зловещим скрипом деревянных ступеней.

— Не надо, Сидней, не стреляй, — еле слышно прошептала Дорис у меня за спиной. — Разве ты не видишь, это же он!

— Он? — Я не верила собственным ушам. — Вы знаете, кто это?

— Это профессор, — пролепетала Дорис, затем покачнулась и упала в обморок.

Тогда Суондж не выдержал и выстрелил.

Я вздрогнула от неожиданности. Пуля расколола вазу на каминной полке — Суондж промазал. К тому же, думала я, если перед нами и так уже мертвец, что толку пытаться его убить?

Но ведь мертвецы не должны ходить! А холмы не должны вырастать из глади морской! По крайней мере большинство людей так считают.

У меня в руке тоже был пистолет: маленький, дамский, почти игрушечный — самое то для стареющей дуры вроде меня.

Я прицелилась мертвецу в лоб, стараясь учесть траектории движения мишени и пули, и выстрелила.

Упырь подпрыгнул. Он начал подниматься, сперва встал на колени, потом на ноги, после чего завалился на спину и со стуком покатился вниз по лестнице. Мы наблюдали, как он огорчится и извивается на полу в холле. Наконец воскресший покойник замер.

Суондж и я стояли на лестнице, оба с дымящимися пистолетами в руках, и не могли отвести глаз от ужасного гостя. Дорис все еще без сознания лежала на полу.

Снова наступила тишина. Но это уже была самая обычная тишина, а не то зловещее молчание, которое уже дважды напугало меня за время пребывания в этом доме. Просто не было слышно ни звука.

Наконец Суондж заговорил:

— Он был в доме все это время, выполз из тот кабинета, который за спальней. Недаром Дорис все время казалось, что там чем-то пахнет. Она думала, там сдохла какая-нибудь крыса. Когда он выполз оттуда, мы чуть с ума не сошли. Я еще возьми да и спроси его: «Профессор Чейзен, с вами все хорошо?» Нет, ну это надо было догадаться ляпнуть такое! Он же явно был мертвый и при этом полз на брюхе, качая головой из стороны в сторону. Дорис бросилась бежать на второй этаж, я рванул за ней. А остальные мертвецы между тем окружили наш дом. Они до сих пор еще наверняка там…

Недослушав его, я стала спускаться по лестнице.

Не ходите туда! — крикнул мне вслед Суондж.

— Не бойтесь, мистер Суондж. Мне просто нужно кое в чем убедиться, — сказала я, подойдя к телу своего работодателя, с которым так и не успела познакомиться при его жизни.

Пока я наблюдала за его падением с лестницы, мне в голову пришла одна мысль, и теперь беглый осмотр тела показал, что мои догадки вполне справедливы.

— Ну да, я так и думала, — произнесла я вслух.

Между тем в саду и во дворе продолжали раздаваться громкие истошные крики, рычание и вой. Дверь содрогнулась от мощного удара. Суондж завопил от страха. Но я уже успела разобраться, что к чему, и теперь могла успокоить дворецкого. Я позвала его к окну:

— Смотрите, мистер Суондж! Помощь подоспела оттуда, откуда мы ее совсем не ждали.

Суондж покорно подошел, и мы вместе увидели, как три перламутровые кошки выпрыгнули из-за куста и напали на двух мертвецов, направлявшихся прямо к дому. Кошки безжалостно рвали их на куски, и под их клыками и когтями обнажалась самая суть этого дьявольского фокуса с оживлением ползающих мертвецов.

Осознав эту суть, Суондж изрек самое страшное проклятие из всех, которые я когда-либо от него слышала.

— Когда тело профессора после выстрела сначала поднялось, а потом рухнуло навзничь, я увидела торчавшие из него когти. Одна пара была видна где-то на уровне груди, вторая — в нижней части живота. Таким образом мертвецы могли передвигаться. Эти твари выедали их внутренности и забирались внутрь трупов, запихивали головы в черепа (мозг в них к тому времени уже наверняка иссох), так что получались этакие шлемы.

Суондж мучительно пытался подавить тошноту.

— Через трещины в черепе они прекрасно видели, куда им ползти. А что до странного белого блеска в глазницах мертвецов, так это, видимо, была просто их блестящая чешуя.

На улице пять диких кошек безжалостно рвали на части мертвые тела, стремясь добраться до укрывшихся внутри трупов живых и, по-видимому, очень даже вкусных, по кошачьим меркам, ящериц. Еще две кошки убежали за дом делить ящерицу, которую им удалось-таки извлечь из мертвой плоти. Судя по звукам, раздававшимся в парке, все кошки в этот час были заняты одним и тем же благородным делом: охотились на мертвецов, осадивших дом.

Дорис пришла в себя и застонала:

— Сидней, Сидней…

Я поднялась к ней и помогла встать.

— Значит, Сидней все-таки застрелил его? — воскликнула она, увидев тело Чейзена на полу в холле. — Тут она заметила пистолет у меня в руке. — Или это вы застрелили его, мисс?

— Все — что я смогла, Дорис, — это разбить вазу. К счастью, мистер Суондж стреляет без промаха. Он убил эту тварь одним выстрелом.

Суондж бросил на меня сердитый взгляд, но потом смягчился и даже подмигнул:

— Не будьте слишком строги к себе, мисс Элис. Вы просто очень нервничали, поэтому у вас дрогнула рука. Я думаю, в других обстоятельствах вы бы вполне могли составить достойную конкуренцию какому-нибудь снайперу.

Ни одна газета не написала об этом происшествии. Я думаю, журналисты предпочли не сообщать о случившемся в Нотерхэме, чтобы не расстраивать читателей отвратительными и ужасными подробностями этого дела.

Утром в деревню прибыл отряд полиции и обосновался там на некоторое время. Потом приехали представители специальных служб, которые собрали потревоженные останки, точнее, их остатки и захоронили их повторно. Местные жители навели порядок на кладбище, викарий отслужил молебен и вновь освятил землю на погосте.

На животных Чейзена устроили облаву и поместили их в хороший зоопарк (не удалось поймать только одну змею да пару перламутровых кошек, которые скрылись от преследователей и, возможно, до сих пор бродят по бескрайним лесам и полям Кента, охотясь на зазевавшихся цыплят и овец). Несмотря на сверхъестественные способности пресмыкающихся, о которых говорилось в найденной мною книжке, прецедентов целостного заглатывания коров змеями в Англии до сих пор не зарегистрировано.

Хотя труп профессора изрядно пострадал от вторжения в него ящерицы и от моей пули, экспертам удалось установить, что мистер Чейзен умер от тяжелой черепно-мозговой травмы в результате удара по затылку, нанесенного тяжелым предметом, скорее всего жердью садовой изгороди. В убийстве, разумеется, сразу заподозрили Блетта. Через неделю полиция разыскала его в каком-то дешевом отеле в Плимуте. После ареста он сознался, что убил Чейзена спьяну, разозлившись на его постоянные выговоры за пренебрежение обязанностями: Блетт якобы плохо следил за животными и не успевал вовремя чинить ограду зверинца.

Увидев, что профессор мертв, Блетт испугался и второпях кое-как закопал тело прямо в парке, не принимая в расчет ни жару, ни непосредственное соседство с трупом целой стаи перламутровых кошек — как известно, охочих до всякой падали. В очередной раз набравшись как следует, Блетт решил, что причин для тревоги у него нет, и подался на побережье. У него вылетело из головы и то, что еще до ссоры с профессором и последовавшего за ней убийства он нарочно повредил все загородки и вольеры, — как он объяснил позднее, «просто назло и из принципа»; иных, более разумных доводов у него не нашлось. Он, видите ли, хотел, чтобы все эти редкие животные из зверинца профессора, на которых Чейзен проводил научные эксперименты или, того хуже, упражнялся в черной магии, обрели свободу. Пакости Блетта остались незамеченными и безнаказанными, потому что дворецкий Суондж в то время совсем не занимался зверинцем и к тому же регулярно наведывался в ближайший городок, где, по слухам, у него была подружка, владевшая небольшим отелем. Дальнейшая судьба Блетта была незавидной: он повесился в тюрьме.

О том, что произошло дальше, можно только догадываться. Слуги Чейзена решили, что он уехал на поезде (хотя, например, Суондж в этом сильно сомневался), а тело профессора между тем гнило в земле, приманивая аппетитными ароматами перламутровых кошек. Именно поэтому все они не хотели возвращаться в загон, а та кошка, которой удалось выбраться из вольера, забралась в дом (к тому времени труп профессора уже находился в кабинете). По-видимому, именно свежий трупный запах пробудил древние инстинкты и в ящерицах.

Ведь не зря эти животные участвовали в похоронных обрядах некоторых африканских племен. Профессор тщетно пытался узнать, в чем же именно заключалась священная миссия этих животных, — ему так и не удалось разгадать их страшную тайну.

Только несколько лет спустя мне в руки попалась книга о ритуальных практиках похоронных обрядов в Восточной Азии, в которой полстраницы было посвящено тем самым ящерицам, что пролило некоторый свет на их непонятное поведение в Нотерхэме. Я узнала, что ящериц специально тренируют забираться внутрь тел умерших и вычищать оттуда все внутренности, а затем исполнять так называемый танец смерти. Свидетелем именно этого действа стал несчастный Джим Гарди. «Танцорами смерти» были и те ползущие трупы, которых имели честь созерцать я, Дорис и Суондж. По-видимому, с точки зрения служителей древних азиатских культов, этот ритуал не был ни омерзительным, ни жестоким. И никому из индонезийцев уж точно не пришло бы в голову назвать его «отвратительным кривляньем», как говорилось в брошюрке, найденной мной в библиотеке Чейзена. Позволяя животным вселяться в тела умерших и созерцая «танец смерти», люди обретали веру в то, что человеческий дух, покинув тело, переселяется в земли вечной радости и блаженства, так что ему совсем нет дела до того, что происходит с бренной плотью, которую он покинул. Выбравшись на свободу, ящерицы тут же обнаружили труп Чейзена. Одна из них немедленно совершила над ним привычный обряд, в заключение которого доставила своего подопечного в самое тихое и темное место, какое смогла найти, — профессорский кабинет, втащив его туда через распахнутое окно (до этого ящерица без особого успеха пыталась проникнуть в приоткрытое окно моей спальни). Теперь и остальные ящерицы хотели выполнить свою ритуальную миссию и, обнаружив сельское кладбище, принялись за дело. Острый нюх не подвел их, и вскоре каждая из них нашла себе мертвеца по душе. Зачем все они приползли к дому? Вероятно, таков был сценарий похоронного ритуала, в соответствии с которым ящерицам полагалось после «танца смерти» ползти назад в свой храм. Они посчитали дом своим храмом. Бедные-бедные ящерицы! Ни одна из них не миновала клыков и когтей диких кошек (единственное исключение составила разве что та, которую я собственноручно пристрелила из пистолета).

По счастливой случайности все жители деревни в ту ночь были дома, так что шествие ящериц-мертвецов прошло незамеченным. Джим Гарди, стало быть, оказался единственным свидетелем этого, мягко говоря, незаурядного зрелища и, выписавшись из больницы, по крайней мере раз в месяц напивался за чужой счет в обмен на подробный рассказ о том, что он видел на кладбище в роковую ночь.

Дорис и Суондж давно женаты. Они таки купили тот самый отель в соседнем городке и каждый год присылают мне к Рождеству открытки. В семействе подрастают трое юных Суонджей и одна малютка Дорис.

В доме Чейзена расположился пансион благородных девиц. Библиотека профессора была продана на аукционе за довольно приличные деньги. Лично мне сумма показалась чрезмерной. Несмотря на то что в собрании Чейзена действительно была пара-тройка редких книг, как подсказывает мне опыт, библиотека в целом не представляла особой ценности.

А что до холма в океане, то его образ остался со мной на всю жизнь. Те двое незнакомцев, которые вместе со мной наблюдали за чудесными метаморфозами холма, выросшего над водной гладью, помогли мне пережить печали моего одинокого детства и повзрослеть быстро, окончательно и бесповоротно.

Как я уже говорила, холм постепенно начал погружаться в океан, пока окончательно не исчез из виду, словно скрылся за горизонтом. Вскоре после этого я видела и другие холмы в океане. Они были похожи на тот, первый. Все они были лазурного цвета, совсем как море, и плыли куда-то на ветру, словно легкие корабли. Но тогда я уже знала, что это всего лишь облака.

Разумеется, и мой холм, тот, самый первый, огромный и неподвижный, тоже был облаком, цвет которого оказался темнее, чем у остальных облаков, и слился с водной гладью. И этому облаку удалось заставить меня впервые усомниться в постигаемости и рациональном устройстве природы и поверить в то, что мироздание может в любой момент дать трещину и погрузиться в хаос.

Помню, поняв, в чем дело, мы тогда долго смеялись, я и те двое. Я радовалась тому, что для моего холма нашлось разумное объяснение, а значит, можно было вздохнуть с облегчением и жить дальше. А моих новых друзей восхитило это удивительное явление природы. Мужчина долго благодарил меня за то, что я показала им этот холм и поболтала с ними, ведь теперь ему было о чем рассказать знакомым за ужином в пансионате, где он и его жена отдыхали. Они ушли, и больше я их никогда не видела.

Итак, это было просто облако. И не то чтобы я не верила, что на самом деле хаос окружает нас со всех сторон. Все мы знаем, что такое хаос, у большинства из нас он внутри, в наших душах. Дело, однако, в том, что мы больше всего на свете боимся столкнуться с хаосом во внешнем мире, поэтому нас так пугает все необъяснимое и сверхъестественное. Мертвецы в Нотерхэме воскресли в силу вполне понятных, хотя и необычных обстоятельств. Холм, выросший из моря, был лишь облаком, в штиль задержавшимся на одном месте.

Обман зрения, и ничего более.

И я смею надеяться, что мне удастся избежать прямого столкновения с хаосом, его непосредственным вторжением в этот мир, пока я в нем живу.

Возможно, позднее, за пределами этого мира, всем нам таки придется противостоять хаосу, но я хочу верить, что к тому времени мы успеем благополучно перевоплотиться в иные, высшие формы бытия, которым будут не страшны ни ослепительный свет небесный, ни кромешная тьма преисподней. И тогда душам нашим не будет никакого дела до того, что станется с бренной плотью, которую они покинули.

Джо Лэнсдейл

Программа Двенадцати шагов для Годзиллы

Джо Лэнсдейл, известный писатель и сценарист из Техаса, является автором более тридцати романов всех жанров, включая детективы, вестерны, хоррор и приключения.

Его перу принадлежат «Акт любви» («Act of Love»), «Мертвец на Западе» («Dead in the West»), «Ночные беглецы» («The Nightrunners»), «Холод в июле» («Cold in July»), «Дно» («The Bottoms»), «Слабые отголоски» («Lost Echoes») и серия «Кинотеатр для автомобилистов» («Drive-In»). Лэнсдейл также прославился как создатель семи романов о двух друзьях из восточно-техасского городка, Хэпе Коллинзе и Леонарде Пайне, которые оказываются втянутыми в расследование самых разнообразных, зачастую жестоких и жутких преступлений. Первый роман этой серии — «Дикий сезон» («Savage Season») — был написан в 1990 году, за ним последовали «Mucho Mojo», «Мамбо двух медведей» («Two-Bear Mambo»), «Плохой чили» («Bad Chili»), «Тряска» («Rumble Tumble»), «Визит маски» («Veils Visit») и «Жестокие капитаны» («Captains Outrageous»).

Рассказы писателя представлены в сборниках «Причудливыми руками» («By Bizarre Hands»), «Гарантированные бестселлеры» («Bestsellers Guaranteed»), «Писатель багрового гнева» («Writer of the Purple Rage»), «Роскошный хлопок» («High Cotton»), «Небывалый урожай» («Bumper Crop») и «Родные и близкие тени» («The Shadows Kith and Kin»).

Лэнсдейл также создавал сценарии для комиксов и телевизионных кукольных представлений, а его номинировавшаяся на премию Брэма Стокера повесть «Бабба Хо-Теп» («Bubba Но-tер»), в которой состарившийся Элвис Пресли и чернокожий Джон Кеннеди сражаются с одноименной египетской мумией — пожирательницей человеческих душ, в 2002 году была экранизирована Доном Коскарелли. А по рассказу Лэнсдейла «Инцидент на горной дороге» («Incident On and Off a Mountain Road») Коскарелли снял первую серию первого сезона сериала «Мастера ужаса» («Masters of Horror»).

Лэнсдейл шесть раз завоевывал премию Брэма Стокера, присуждаемую Ассоциацией писателей жанра хоррор (Horror Writers Association), Британскую премию фэнтези, премию Эдгара от Общества американских писателей детективного жанра /Mystery Writers of America), американскую премию для создателей детективов (American Mystery Award), премию критиков жанра хоррор (Horror Critics Award) и «Выстрел в темноте» — международную премию писателей детективного жанра (International Crime Writers Award). В 2007 году на Всемирном хоррор-конвенте (World Horror Convention) он получил звание Мэтра, набрав рекордное количество голосов за всю семнадцатилетнюю историю существования этой премии.

«Замысел рассказа „Программа Двенадцати шагов для Годзиллы“ пришел ко мне внезапно, — вспоминает автор. — Кажется, я увидел в новостях сюжет о различных программах Двенадцати шагов[54] — для алкоголиков, наркоманов, сексуально зависимых и так далее — и подумал, что ее можно применить к чему угодно.

Вероятно, что-то натолкнуло меня на мысль о Годзилле. Так уже однажды случалось со мной: надувной динозавр заставил меня написать „Динозавр Боб отправляется в Диснейленд“ („Bob the Dinosaur Goes to Disneyland“), так что и на этот раз образ сыграл свою роль, помимо тех двенадцати шагов. Как бы то ни было, это один из моих любимых рассказов».

I. Честная работа

По дороге на работу в литейный цех Годзилла видит огромное здание, которое все вроде бы сделано из блестящей меди и темного зеркального стекла. Он смотрит на свое отражение и вспоминает былые времена, представляя, каково это — раздавить здание, изрыгнуть на него пламя, закоптить окна дочерна огненным дыханием, а затем с удовольствием поплясать на дымящихся развалинах.

Живи сегодняшним днем, говорит он себе. Живи сегодняшним днем.

Годзилла усилием воли заставляет себя не отрываясь смотреть на здание. И проходит мимо. Он идет в литейный цех. Надевает шлем. Он выдыхает огонь в огромный чан с обломками старых автомобилей, превращая их в расплавленный металл. Металл льется по трубам в новые формы для новых частей автомобиля. Дверцы. Крыши. И тому подобное.

Годзилла чувствует, как спадает напряжение.

II. Отдых

После работы Годзилла держипся подальше от центра города. Ему не по себе. Если целый день выдуваешь пламя, то трудно сразу остановиться. Он отправляется в ЦЕНТР ОТДЫХА БОЛЬШИХ МОНСТРОВ.

Там Горго[55]. Как обычно, пьяна от морской воды с нефтью. Горго вспоминает былые времена. Вечно она так. Только и знает, что твердит о былых временах.

Они выходят на задний двор и вдвоем дышат на кучи мусора, которые ежедневно там сваливают на нужды Центра. Тут же встречают Конга[56]. Пьяного, как обезьяна. Он играет с куклами Барби. Другого занятия у него нет. Наконец он прячет кукол, вцепляется в свой ходунок и ковыляет мимо Годзиллы и Горго.

— Он с самой осени такой, — говорит Горго, — ни на что не годный кусок дерьма. И зачем ему только эти пластмассовые шлюшки? Он чё, не знает, что на свете есть настоящие женщины?

Годзилле кажется, что Горго чересчур печально смотрит на удаляющуюся задницу Конга, поддерживаемую ходунком. Годзилла уверен, что видит, как глаза Горго увлажняются.

Годзилла сжигает в пепел кое-какие отходы, но удовлетворения почти не получает. Как-никак он целый день выдыхал огонь, а толку — чуть. Полегчало лишь самую малость. В литейном и то было лучше. Он идет домой.

III. Секс и разрушение

В этот вечер по телику показывают ужастик с чудищем. Как обычно. Огромные зверюги опустошают города один за другим. Топчут пешеходов лапами, раздавливая их в лепешку.

Годзилла внимательно рассматривает ступню правой лапы, где остался шрам оттого, что он расплющивал машины. Он вспоминает, как приятно хлюпали людишки, проскальзывая между пальцев в виде кашицы. Он думает обо всем этом и переключает канал. Минут двадцать смотрит «Мистера Эда»[57], выключает телик, мастурбирует, представляя горящие города и хлюпающую плоть.

Позже, глубокой ночью, он просыпается в холодном поту. Идет в ванную, торопливо вырезает из кусков мыла грубые человеческие фигурки. Месит мыло ступнями, так что оно хлюпает под пальцами, закрывает глаза и рисует в своем воображении картины. Пытается зафиксировать ощущение.

IV. Прогулка на пляж и большая черепаха

Суббота, Годзилла идет на пляж. Мимо пролетает пьяное чудовище, похожее на огромную черепаху, и врезается в Годзиллу. Черепаха обзывает Годзиллу, напрашиваясь на драку. Годзилла вспоминает, что черепаху зовут Гамера[58].

От Гамеры одни неприятности. Она никогда никому не нравилась. Эта черепаха — настоящая засранка.

Годзилла скрежещет зубами и сдерживает языки пламени. Он поворачивается спиной к черепахе и бредет вдоль берега, бормоча секретную мантру, которой с ним поделился наставник. Гигантская черепаха не отстает, обзывает его по-всякому.

Годзилла собирает свои пляжные вещички и возвращается домой. За его спиной черепаха по-прежнему сквернословит, по-прежнему задирается. Он едва сдерживается, чтобы не ответить огромной тупой негодяйке. Едва сдерживается. Он знает, что черепаха появится в завтрашних новостях. Или сама что-нибудь уничтожит, или ее саму уничтожат.

Годзилла размышляет, не следует ли поговорить с черепахой, подключить ее к программе Двенадцати шагов. Это его долг — помогать другим. Может быть, черепахе удастся обрести покой.

Хотя, с другой стороны, помочь можно только тем, кто сам хочет себе помочь. Годзилла сознает, что не может спасти всех монстров в мире. Они сами должны решать за себя. Но мысленно он берет на заметку отныне выходить из дома, вооружившись листовками о программе Двенадцати шагов.

Позже он звонит своему наставнику. Рассказывает, что день выдался плохой. Ему хотелось спалить пару зданий и сразиться с большой черепахой. Рептиликус[59] говорит, что все в порядке. У него тоже были такие дни. И еще будут. Никто от них не застрахован.

Родился монстром — монстром и останешься. Другое дело — исцеленный монстр. К этому нужно стремиться. Живи сегодняшним днем. Только так можно быть счастливым в этом мире. Нельзя сжигать, убивать и пожирать человеческие существа и их творения, не поплатившись высокой ценой — чувством вины и многочисленными ранами от артснарядов.

Годзилла благодарит Рептиликуса и вешает трубку. На какое-то время ему становится легче, но в глубине души он сомневается, накопилось ли в нем хоть сколько-нибудь вины. В конце концов он приходит к выводу, что ему по-настоящему ненавистны артиллерийские и ракетные снаряды, а вовсе не чувство вины.

V. Срыв

Все происходит внезапно. Он слетает с катушек. Возвращаясь с работы, Годзилла видит маленькую будку со спящим псом, вылезшим наполовину из отверстия. Вокруг — никого. Пес по виду старый. На цепи. Вероятно, живется ему паршиво. Миска для воды пуста. Жалкую жизнь влачит этот пес. На цепи. Без воды. Скукотища.

Годзилла подпрыгивает, обрушивается на будку и раздавливает пса в мокрую лепешку. Остатки будки он сжигает, выдохнув язык пламени. Потом топчется по пепелищу. Тлеющие головешки с кусками зажаренной псины проскальзывают между пальцами, напоминая о былых временах.

Он быстро убегает. Никто его не видел. Сильно кружится голова. Он едва переставляет лапы, настолько опьянен. Звонит Рептиликусу и попадает на его автоответчик.

— Меня сейчас нет. Я ушел творить добро. Пожалуйста, оставьте сообщение, и я вам перезвоню.

Автоответчик пищит. Годзилла произносит:

— На помощь.

VI. Наставник

Весь следующий день он думает только о будке. Работает, а сам вспоминает пса и то, как он сгорел. Вспоминает будку и то, как она разлетелась в щепы. Вспоминает танец, который сплясал на обломках.

День тянется целую вечность. Годзилла думает, что, когда работа закончится, ему, возможно, повезет и он отыщет другую будку, другого пса.

По дороге домой он смотрит во все глаза, но ни будок, ни псов ему не попадается.

Он возвращается домой, где его ждет мигающий огонек на автоответчике. Это сообщение от Рептиликуса.

— Позвони мне, — произносит голос Рептиликуса.

Годзилла так и делает.

— Рептиликус, — говорит он, — прости меня, ибо я согрешил.

VII. Утрата веры. Разочарование

Разговор с Рептиликусом оказывается не очень действенным. Годзилла рвет в клочки все листовки с программой Двенадцати шагов. Парой листовок он подтирается и выбрасывает их в окно. Клочки остальных листовок он складывает в раковину и поджигает своим дыханием. Заодно сжигает кофейный столик и стул. Покончив с этим, чувствует себя скверно. Он знает, что хозяйка потребует возместить ущерб.

Годзилла включает приемник, ложится на кровать и слушает станцию, передающую старую музыку. Немного погодя он засыпает под звуки «Жары» в исполнении «Martha and the Vandellas»[60].

VIII. Безработный

Годзилле снится сон. В этом сне к нему является Господь, весь в чешуе, дышащий огнем. Господь говорит, что ему стыдно за Годзиллу, и велит вести себя получше. Годзилла просыпается в поту. В комнате никого нет.

Годзилла терзается чувством вины. В голове у него витают смутные воспоминания о том, как он проснулся среди ночи, вышел и разрушил часть города. Он помнит, что здорово набрался, но не помнит всего, что натворил. Вероятно, позже он прочтет об этом в газетах. Он замечает, что от него разит обугленным деревом и расплавленной пластмассой. Между пальцев хлюпает какая-то кашица. У него возникает подозрение, что это не мыло.

Он хочет покончить с собой. Он начинает искать оружие, но слишком пьян, чтобы его найти. Он отключается на полу. На этот раз ему снится дьявол. Дьявол очень похож на Господа, только у него одна бровь на два глаза. Дьявол говорит, что пришел за Годзиллой.

Годзилла стонет и мечется. Ему снится, что он поднимается с пола и пытается атаковать дьявола — тычет в него лапой, дышит огнем, но все без толку.

На следующее утро Годзилла встает поздно, мучась похмельем. Он вспоминает сон. Звонит на работу и сказывается больным. Почти весь день спит. Тем же вечером читает о себе в газетах. Он действительно причинил кое-какой урон. Закоптил большую часть города. На одном очень четком снимке он откусывает голову какой-то женщине.

Звонит начальник с завода. Начальник тоже читал газету. Он говорит, что Годзилла уволен.

IX. Соблазн

На следующий день появляются людишки. В белых рубашечках, черных костюмчиках, начищенных ботинках и со значками. А также с оружием.

— Ты создаешь проблемы, — говорит один из них. — Наше правительство хочет отослать тебя обратно в Японию.

— Там меня ненавидят, — отвечает Годзилла. — Я спалил весь Токио.

— Здесь ты тоже не очень преуспел. К счастью, ты снес ту часть города, где живут цветные, иначе мы схватили бы тебя за задницу. А так у нас к тебе деловое предложение.

— Какое? — спрашивает Годзилла.

— Ты нам — мы тебе. — И людишки рассказывают Годзилле, что они надумали.

X. Выбор

В ту ночь Годзилла спит плохо. Он встает и включает песенку монстров на своем маленьком проигрывателе. Он кружит по комнате в танце, словно ему весело, но он знает, что это не так. Он идет в ЦЕНТР ОТДЫХА БОЛЬШИХ МОНСТРОВ. Встречает там Конга. Тот, сидя на табуретке, раздевает одну из своих куколок Барби и тычет пальцем в гладкую маленькую щелку между ее ног. Годзилла видит, что Конг нарисовал там полоску чем-то вроде синего чернильного карандаша и обклеил ее выкрашенными в чернила лобковыми волосами. Годзилла считает, что лучше бы Конг попросил кого-то сделать это для него, а то выглядит не очень естественно.

Ей-богу, он не хочет закончить, как Конг. Полным кретином. Хотя, с другой стороны, если бы ему дали куклы, чтобы расплавить, то, кто знает, может быть, он и расслабился бы.

Нет. После всех настоящих дел что такое Барби? Что-то вроде безалкогольного пивка. Совсем как те отходы, что сваливают на заднем дворе. Безалкогольное пивко. Литейный цех. Программа Двенадцати шагов. Абсолютно все. Безалкогольное пивко.

XI. Работа на правительство

Годзилла считает людишек, что пришли от правительства, засранцами.

— Ладно, — говорит он. — Я все сделаю.

— Вот и отлично, — говорит представитель правительства. — Мы так и думали. Загляни в почтовый ящик. Там находится карта с инструкциями.

Годзилла выходит из дома и заглядывает в свой почтовый ящик. Там лежит желтый конверт. С инструкциями. Они гласят: «Сожги все точки, указанные на карте. Покончишь с ними — мы найдем другие. Никаких штрафных санкций. Просто удостоверься, чтобы никто не спасся. В случае возникновения беспорядков пресекай их на корню. Расправляйся со всеми — будь то мужчина, женщина или ребенок».

Годзилла разворачивает карту. Находит на ней красные пометки. Над ними написаны пояснения: «Поселение черномазых. Деревня китаёз. Бомжатник белых. Скопление медиков. В основном демократы».

Годзилла размышляет, что теперь ему позволено делать. Без всяких ограничений. Он может сжигать, не испытывая вины. Он может топтать, не испытывая вины. Мало того, он получит за это чек. Он нанят на работу принявшей его страной для расчистки плохих в понимании правительства мест.

XII. Последний шаг

Годзилла приближается к первому месту, указанному в списке: поселение черномазых. Он видит ребятишек, играющих на улице. Собак. Взрослые смотрят на него снизу вверх и удивляются, какого черта он сюда забрел.

Внезапно Годзилла чувствует, как у него внутри что-то шевельнулось. Он понимает, что его используют. Он поворачивается и уходит прочь. Он держит курс в правительственную часть города. Начинает с особняка губернатора. Буйствует вовсю. Вызывают артиллерию, но она бесполезна, когда он в полном неистовстве. Как в былые времена.

Появляется Рептиликус с мегафоном и пытается уговорить Годзиллу слезть с небоскреба, но Годзилла не слушает. Он сжигает своим дыханием верхушку здания, спускается ниже, сжигает следующую часть, спускается ниже, сжигает еще несколько этажей, и так до самой земли.

Приходит Конг и подбадривает его. Конг отбрасывает ходунок, ползет на брюхе к ближайшему дому, подтягивается и начинает карабкаться вверх. Пули так и свистят вокруг гигантской обезьяны.

Годзилла наблюдает, как Конг достигает верхушки здания, цепляется одной лапой, а второй, в которой держит куклу Барби, размахивает.

Конг зажимает Барби зубами и достает голую куклу Кена. Годзилла видит, что Конг приделал Кену подобие пениса из какой-то дурацкой замазки или еще чего. Пенис размером с ногу Кена.

— Да, вот так! — вопит Конг. — Именно так! Я бисексуал, сучьи вы дети.

Подлетают реактивные самолеты и атакуют Конга. Ракета попадает прямо в зубы гигантской обезьяне. По серому небу красиво разлетаются зубы, мозги и Барби. Конг падает.

Из толпы выходит Горго, склоняется над обезьяной, обнимает ее и плачет. Конг медленно разжимает пальцы, из ладони выпадает Кен со сломанным пенисом.

Появляется летающая черепаха и начинает подражать Годзилле, но Годзилла не собирается терпеть подобной наглости. Он отрывает верхушку здания, по которому карабкался Конг, и дубасит ею Гамеру. Это вызывает восторг даже у полиции и армии.

Годзилла наносит черепахе удар за ударом, разбрызгивая кругом черепашье мясо. Несколько ловких прохожих подбирают куски черепахи, чтобы отнести домой и приготовить — по слухам, черепашье мясо напоминает цыпленка.

Годзилла принимает тройной ракетный удар в грудь, качается и падает. Вокруг него собираются танки.

Годзилла раскрывает окровавленную пасть и хохочет. Он думает: «Если бы мне дали завершить дело, я бы покончил с черным населением. Я бы покончил с желтым населением, белыми бродягами и гомосексуалами. Без всякой дискриминации. К черту программу Двенадцати шагов! К черту человечество!»

Потом Годзилла умирает, загадив всю улицу. Военные обходят на цыпочках кучу, держась за носы.

Позже Горго забирает тело Конга и уходит.

Рептиликус в интервью телевизионщикам говорит:

— Зилла почти достиг цели, чувак. Почти. Если бы он сумел завершить программу, с ним все было бы в порядке. Но он не выдержал давления общества. Нельзя винить его в том, что сделало из него общество.

По дороге домой Рептиликус думает, как здорово прошло. Горящие здания, орудийный огонь. Совсем как в былые времена, когда он, Зилла, Конг и та тупая черепаха были молоды.

Рептиликус думает о бунте Конга, который размахивал куклой Кена, зажав в зубах Барби. Он думает о Годзилле — как тот смеялся, когда умирал.

В Рептиликусе оживают старые чувства. Он не в силах их побороть. Он находит темное жилище в уединенном месте, мочится в открытое окно и уходит домой.

Карл Эдвард Вагнер

Патрон 22 Свифт

Карл Эдвард Вагнер умер в 1994 году в возрасте сорока восьми лет. Он прославился прежде всего как редактор пятнадцати томов серии «Лучшее за год. Ужасы» («The Year's Best Honor Stories.»), выходившей в издательстве «DAW Books» с 1980 no 1994 год, а также как автор произведений в жанре хоррор и фэнтези.

Еще будучи студентом медицинского факультета, Вагнер принялся за создание собственного литературного персонажа — Кейна, таинственного мечника. После выхода «Паутины тьмы» («Darkness Weaves with Many Shades», 1970), первой книги серии, Вагнер отказался от мысли стать врачом и всецело посвятил себя творчеству. Вслед за сборником «Тень Ангела Смерти» («Death Angel's Shadow»), в который вошли три повести о Кейне, были опубликованы романы «Кровавый камень» («Bloodstone») и «Поход Черного Креста» («Dark Crusade»), а также сборники «Ветер ночи» («Night Winds») и «Книга Кейна» («The Book of Каnе»). Не так давно «Night Shade Books» осуществило переиздание этих произведений в сборниках «Боги во тьме» («Gods in Darkness») и «Полуночное солнце» («Midnight Sun»).

Ужастики Вагнера печатались в различных журналах и антологиях и объединены в сборники «В безлюдном месте» («In a Lonely Place»), «Почему не ты и я?» («Why Not You and I»), «Выбор автора. Выпуск 2. Не боясь утреннего света» («Author's Choice Monthly Issue 2: Unthreatened by the Morning Light»), включая посмертное издание «Экзорцизмы и экстазы» («Exorcisms and Ecstasies»).

«Летом 1969 года я жил в хижине в округе Хейвуд, Северная Каролина, — вспоминал Вагнер, — и работал в местной больнице. Как раз эту хижину и эти горы я и описываю.

Предания о затерянных копях древних, упомянутые в рассказе „Патрон 22 Свифт“ вовсе не являются псевдоисторией, как выразился некий критик, это исторический факт, загадка. Уэйд Уэллман, известный писатель, исследователь истории и фольклора Юга, любезно предложил мне свои материалы, связанные с этой археологической головоломкой, а я в течение нескольких лет дополнял их собственными изысканиями.

Книги и источники, на которые я ссылаюсь, действительно существуют, наряду с легендами и мифами индейцев. Как явствует из многолетних исследований Уэллмана, история и фольклор нередко задают такие загадки, которые никакое писательское воображение не способно создать».

I

Из провала, где царила непроглядная тьма, шел сладковато-душный запах сырой земли.

Скорчившись у дыры, доктор Моррис Кенло заглянул во тьму и принюхался, пофыркивая, как собака. Широкими, словно лопаты, руками он усердно откидывал комья земли между согнутых колен. Опершись на руку, Кенло придвинулся поближе к отверстию и просунул голову внутрь. Он протянул запачканную землей руку:

— Дайте-ка мне фонарь, Брендон. — Его голос, обычно очень громкий, звучал приглушенно.

Брендон вручил ему большой фонарь и попытался заглянуть в отверстие через широкое плечо Кенло. Археолог, протискиваясь внутрь, полностью заслонял дыру своим могучим торсом.

— Держите меня за ноги! — последовала команда, и голос звучал еще более глухо.

Пожав плечами, Брендон встал на колени и крепко придавил ноги Кенло к земле. Не так уж много лет назад он играл защитником за любительскую команду, и теперь ему не составило труда навалиться всем телом, удерживая археолога. С такой страховкой Кенло протиснулся еще глубже в дыру. По тому, как подергивалась его спина, Брендон понял, что доктор продолжает разгребать землю, хотя и не видел комьев.

Брендон откинул со лба прядь прямых белых волос и посмотрел наверх. Его глаза скрывались за темными очками, но белесые брови насмешливо изогнулись, когда он переглянулся с Деллом Уорнером. Делл, стройный и поджарый, в джинсовом костюме, небрежно прислонился к известняковому выступу. У его ног меховым ковриком улегся Дэн, повиливая хвостом всякий раз, когда ловил взгляд хозяина. Молодой фермер выудил из кармана куртки пачку сигарет, с любопытством наблюдая за происходящим.

— Какая-нибудь змея того и гляди цапнет его за нос, — изрек Делл, предложил сигарету Брендону и, поскольку тот отказался, закурил сам.

Прохладный горный ветерок колебал пламя зажигалки, шевелил густую траву на открытом склоне. Повсюду желтели травянистые лужайки выгона, усеянные коровьими лепешками, сквозь которые густо прорастала свежая зелень. Наверху до самой вершины горного хребта темнели силуэты сосен; глубоко внизу склон плавно переходил в аккуратное поле, покрытое зелеными побегами кукурузы. Посредине простиралось пастбище, испещренное коровьими следами и сероватыми выступами известняка. Как всегда в начале лета, было свежо. Явно неподходящий день для того, чтобы засовывать голову в сырые шурфы.

Кенло с усилием вывинтился из дыры. Он швырнул на землю фонарь и выругался; на его черных усах налипла грязь.

— В этой чертовой дыре ничего нет, просто логово какого-нибудь проклятого сурка! — Сквозь заляпанные грязью очки его блестящие черные глаза сверкали негодованием.

Делл передернул худыми плечами под синей рабочей курткой:

— Конечно, это мог и сурок выкопать, но я точно помню, как мой отец рассказывал, что эту дыру заделывал еще дед. Скот часто проваливался туда.

Кенло недовольно фыркнул и принялся протирать очки носовым платком.

— Может, это ход в известняковую пещеру. Тут их полно. Покурить найдется? Я свои уронил.

— Вообще-то отец говорил, что дед рассказывал ему, будто это нечто вроде туннеля, только обрушенного. Как бы штольня старой копи, заброшенной много лет назад.

— Сказочки для детей, — проворчал Кенло и с угрюмым видом схватил предложенную сигарету. — В этих горах полно всяких баек про древние заброшенные копи. Я уже черт знает сколько раз попадался на удочку за последнее время.

Делл прищурился:

— Ну, я передаю только то, что слышал сам, а я слышал, что здесь была одна из древних копей.

Попыхивая сигаретой, Кенло благоразумно воздержался от замечаний.

— Давайте вернемся ко мне в хижину, — быстро вмешался Брендон. — Доктор Кенло, вам нужно умыться, а я пока отыщу что-нибудь выпить.

— Спасибо, но я тороплюсь, — проворчал Делл, отрываясь от скалы. Собака быстро вскочила на ноги. — Да, Джинджер надеется, что вы придете сегодня к ужину.

— Я с удовольствием, — заверил его Брендон, живо представив себе очаровательный образ медноволосой сестры фермера.

— Тогда до вечера, Эрик. Пока, доктор Кенло. Надеюсь, вы найдете то, что ищете.

Археолог пробурчал что-то на прощание, и Уорнер с собакой направились вниз по склону через пастбище.

Брендон поднял свой тяжелый винчестер двадцать второго калибра. В тот день, когда он наткнулся на Делла Уорнера и его спутника, Брендон как раз высматривал сурков. Он вытащил из накладного кармана джинсовой куртки крышку от телескопического прицела.

— Так вы не против выпить?

Кенло кивнул:

— Господи, да я всей душой «за». Я тут провел целую неделю, заглядывая в каждую сурковую нору, и каких только россказней не наслушался от местных жителей.

— В этих краях сурками даже не пахнет, — сказал Брендон, поднимая винтовку. — Я искал-искал, так хоть бы один попался.

— Вы просто проглядели — а может, это старая нора, — решил Кенло.

— Наверняка старая, — согласился Брендон. — Иначе вокруг лежала бы свежевырытая земля. Но здесь нет ничего такого, только эта дыра на склоне. И похоже, она вырыта снизу.

II

Хижина, которую снял Эрик Брендон, стояла на крутом уступе, в полумиле от фермы Уорнера, если двигаться по проселочной дороге. Делл привел в порядок столетний бревенчатый домишко и сдавал его случайным искателям приключений. Сруб из тополиных бревен тридцати сантиметров в обхвате был так же крепок, как и сто лет назад, когда его поставил кто-то из Уорнеров еще до Гражданской войны. На серых стенах кое-где виднелись ржавые потеки в тех местах, где Делл заменил старую глиняную обмазку свежим строительным раствором, приготовленным на основе песка из речки Пиджин, протекавшей тут же, под обрывом. Камин из массивных камней тоже носил следы свежего раствора, а крыша блестела на солнце, покрытая новым шифером. В доме имелась всего одна большая комната с дощатым полом и низкий чердак, образующий нечто вроде второго этажа. Окон в доме не было, а задняя дверь открывалась на небольшую крытую веранду с видом на речку внизу.

Делл протянул сюда электрический кабель, чтобы подключить плиту и холодильник. Холодная вода доставлялась по трубе из источника наверху, а ниже по склону располагалась уборная. Хижина выглядела вполне солидной и удобной, хотя и казалась грубоватой большинству туристов. Все же время от времени кто-нибудь, кого не отпугивало отсутствие отапливаемого бассейна и цветного телевизора, проявлял интерес к дому, и арендная плата ненадолго пополняла скудные доходы фермы. В общем, всякий раз, когда в последние пару лет у Брендона возникала нужда в жилище, хижина оказывалась свободной.

Пока археолог отмывался ледяной водой в кухонном отсеке, Брендон вытащил пару стреляных гильз из кармана куртки. Он внимательно осмотрел их, проверив, нет ли прожога, и бросил в ящик, где лежали такие же гильзы, предназначенные для перезарядки.

Вытираясь полотенцем, Кенло наблюдал за ним с кислым выражением лица.

— А вы не боитесь рикошета, стреляя среди скал?

— Это не опасно. — Брендон сноровисто колол лед. — Пуля летит очень быстро и распадается при контакте с камнем. Преимущество патрона двадцать два Свифт. Ром с кока-колой подойдет? — Ему не хотелось тратить на доктора свой запас пунша.

Выйдя на крыльцо, Кенло отпил большой глоток из высокого стакана и плюхнулся в каркасное кресло. Ямайский ром вполне его удовлетворил, и хмурое выражение на лице сменилось задумчивым.

— По-моему, я слишком круто обошелся с Уорнером, — признал он.

Брендон ничего не сказал на это, и Кенло продолжил:

— Занудное дело — отыскивать крупицу истины в куче суеверий и домыслов. Да вы не хуже меня знаете, каково это.

Дубовые планки в сиденье плетеного кресла заскрипели под тяжестью массивного тела Кенло. Здесь, в верховьях, река Пиджин выглядела всего лишь небольшим журчащим ручьем, от которого веяло прохладой. Ниже по течению бумажная фабрика Кэнтона превращала эти чистые воды в ядовитую черную пену.

Брендон разглядывал своего гостя. Археолог выглядел холеным и дородным, он напоминал Брендону молодого Чарльза Лоутона в «Острове потерянных душ»[61]. Судя по энергичности движений, у него были крепкие мышцы. Его черные волосы неестественно блестели, словно дешевый парик, а жесткие усы казались приклеенными. У него было округлое, невыразительное лицо; круглые глаза за круглыми линзами очков влажно поблескивали. Брендон подумал, что без очков эти глаза выглядят жесткими и проницательными, возможно из-за косоглазия.

Доктор Моррис Кенло появился возле хижины Брендона вчера и возвестил о себе внушительным стуком в дверь. Он вздрогнул, услышав голос Брендона у себя за спиной, — тот с вершины противоположного холма заметил, как запыленный «плимут» Кенло поднимался по проселочной дороге. Круглые глаза Кенло еще больше округлились при виде крупнокалиберной винтовки в руках Брендона.

Как оказалось, доктор Кенло заведовал кафедрой антропологии в одном из южных университетов. Он поинтересовался, не знаком ли Брендон с его трудами. Нет? Кто-то в Уэйнсвилле рассказывал ему, что молодой человек, снимающий хижину Уорнера, изучает фольклор и предания индейцев — что-то в этом роде. Поэтому, как показалось Кенло, он мог читать что-нибудь из его статей… Нет? Если так, то он мог бы послать ему пару оттисков, возможно любопытных для него.

Археолог занял любимое кресло Брендона и опорожнил не менее пинты хозяйского рома, прежде чем приступил к расспросам о затерянных копях древних. Брендон, оглушенный потоком его красноречия, внезапно осознал, что гость пристально разглядывает его.

Брендон послушно перечислял имена и названия, выдвигал предположения; Кенло жадно записывал сведения. Выпытав все, что можно, археолог крепко пожал ему руку и устремился на поиски, как гончая по следу. Брендон не ожидал, что встретит его еще раз. Но в записях Кенло значилось имя Делла Уорнера, и когда сегодня Брендон случайно наткнулся на них обоих, Кенло живо использовал их короткое знакомство, представившись другом Брендона, чтобы убедить Делла Уорнера поделиться с ним семейными преданиями о затерянных копях. Но след, по всей очевидности, вновь оказался дорогой в никуда.

Пушистая рыжевато-серая белка — здесь их зовут трещотками — рылась в сосновых иголках, устилавших землю ниже но склону. Внезапно она юркнула в укрытие среди кроны виргинской сосны. Не обратив на зверька внимания, Дэн с шумом выскочил из-за угла хижины и вспрыгнул на веранду. Брендон почесал пса за ухом и прислушался. Вскоре послышалось дребезжание и треск мотора пикапа, взбиравшегося по крутой дороге.

— Это, должно быть, Делл, — сообщил он Кенло. — Дэн сообразил, что он направляется сюда, и побежал коротким путем через перевал. Один из самых умных псов, каких я только знаю.

Кенло с любопытством разглядывал фыркающего пса.

— Медвежья гончая, а?

— Из самых лучших, — заметил Брендон.

— Медведь задрал отца молодого Уорнера, насколько я понял, — сказал Кенло. — Неподалеку от того места, где мы сегодня были. Что, здесь такие опасные медведи?

— Бурый медведь, конечно, не так опасен, как гризли, — ответил Брендон, — но и он вполне способен разорвать человека в клочья, в чем каждое лето неоднократно убеждаются на своем опыте беспечные туристы. Обычно медведи не причиняют вреда, по время от времени среди них попадаются весьма неприветливые зверюги. Дело в том, что в горах Грейт-Смоуки медведи не боятся людей, а работники заповедника периодически отлавливают особых возмутителей спокойствия и переселяют их в более отдаленные горные местности. Некоторые из них выбираются за пределы заповедника. Они не боятся человека и не приучены самостоятельно питаться в природных условиях, а потому превращаются в настоящую грозу для скота. Видимо, один из них и загубил Барда Уорнера. Тому надоели потери в стаде, и он опрометчиво решил подстеречь разбойника ночью с бутылкой виски и «манлихером» восьмимиллиметрового калибра. Для серьезной охоты у «манлихера» слишком медленный спусковой механизм. Как мне рассказали, Бард не попал с первого выстрела, а на второй медведь не оставил ему шанса. То, что от него осталось, нашли утром под скалой.

Делл высунул длинные ноги из помятой дверцы старого «шевроле». Он вылез из кабины, удерживая в руках несколько огромных помидоров, а под мышкой — свернутую трубкой газету.

— Сунь их в холодильник, Эрик, — посоветовал он. — Поспели в самый раз. Убирайся, Дэн!

Собака радостно прыгала вокруг него.

Брендон поблагодарил Делла и открыл холодильник. Делл пригладил растрепавшиеся на ветру волосы и взял предложенную порцию рома с кока-колой.

— Привез тебе эшвильскую газету, — сказал он. — И еще письмо.

— Наверное, мой руководитель интересуется, как у меня продвигаются дела с диссертацией, — предположил Брендон и аккуратно отложил в сторону письмо без обратного адреса. Он просматривал газету, пока Делл смешивал себе коктейль. Инфляция, Африка, Ближний Восток, новый скандал в Вашингтоне, еще один в Нью-Йорке, бандитские разборки в связи с убийством очередного главаря синдиката. В этой столетней хижине, среди древних гор все новости казались далекими и нереальными.

— Ужин будет попозже, — предупредил Делл. — Фейи и Джинджер отправились в Уэнсвилл, в парикмахерскую. — Он вежливо добавил: — Мы будем рады, если вы тоже придете, доктор Кенло.

Его ирландский темперамент немного остыл, и он вспомнил правила приличия, принятые у горцев. Поскольку Кенло все еще находится в доме Брендона в качестве гостя, то приглашение Брендона на ужин должно распространяться и на него, иначе Брендон окажется в неловком положении. Если бы Кенло уже ушел, то и необходимость в приглашении отпала бы. Брендон подумал, что, перед тем как выехать, Делл выжидал какое-то время в надежде, что археолог уйдет.

— Спасибо, с удовольствием, — отозвался Кенло, проявив признаки воспитанности. Может, он раскаивался в грубом поведении, а может, сообразил, что надо вести себя приличнее, если рассчитываешь на помощь в дальнейших поисках.

Брендон приготовил себе и Кенло еще по коктейлю и вернулся на веранду. Делл стоял в нерешительности, беседуя с археологом, и Брендон пригласил его занять второе кресло на веранде, а сам одной рукой сдвинул метровой толщины дубовое бревно, служившее столом, в угол веранды и уселся на него. В другой руке он при этом держал стакан с коктейлем, отхлебывая крепкий напиток. На веранде была прохладная тень, так что, будь он один, снял бы зеркальные солнечные очки. Однако, как всякий альбинос, Брендон отчасти стеснялся своих красных глаз.

Кенло смотрел на Брендона, вытаращив глаза. Бревно, которое Брендон так небрежно одной рукой передвинул в угол веранды по неровным доскам пола, весило по меньшей мере пару сотен фунтов. Делл у довелось однажды стать свидетелем, как Брендон рывком вытаскивал его пикап из грязи, ухватив за заднюю ось, и потому перемещение бревна особого впечатления на него не произвело.

— Я спрашивал доктора Кенло, что он разыскивает в этих старых копях, — сказал Делл.

— Если это вообще копи, — заметил Брендон.

— Вне всякого сомнения, это копи, — заявил археолог. — Уж для вас-то, Брендон, это должно быть очевидно. — Он потряс широкой ладонью для убедительности. Под нестрижеными ногтями застряла рыжая глина.

— Что это за древние их выкопали? — спросил Делл. — Это не те самые индейцы, которые повсюду возвели курганы здесь и в Теннесси?

— Нет, строители курганов жили намного раньше, — пояснил Кенло. — Эти древние шахты были выкопаны испанцами или, вернее, индейцами — рабами конкистадоров. Известно, что де Сото явился сюда в тысяча пятьсот сороковом году в поисках золота. Однако чероки уже прослышали о грабительских действиях испанцев и, проявляя внешнее гостеприимство по отношению к пришельцам, постарались и виду не подать, что у них есть какие бы то ни было ценности. Де Сото расправился с ними, сообразив, что их не удастся одурачить, и двинулся дальше. Но прежде чем уйти, он заложил несколько шурфов, чтобы проверить, что имеется в этой земле.

— Ну и нашел он что-нибудь? — полюбопытствовал Делл.

— Нет, во всяком случае здесь. Но южнее, в этих же горах, он обнаружил золото. В Северной Джорджии можно встретить следы шурфов и стоянок. Не знаю, нашли ли они там что-нибудь, но есть свидетельства тому, что испанцы копали в тех местах аж до тысяча шестьсот девяностого года.

— Вряд ли они там докопались до золота, иначе сведения дошли бы до нас. Нельзя сохранить добычу золота в тайне.

— Трудно сказать. Должно быть, все же нашли кое-что, раз возвращались туда в течение полутора веков. Из Нового Света вывозилось много золота, но мало что попало в Испанию из рук тех, кто его обнаружил. Потому новые месторождения и держались в тайне. Ну а впоследствии здесь добывалось золота больше, чем где бы то ни было в этой стране вплоть до золотой лихорадки. Однако все эти месторождения иссякли еще до Гражданской войны.

— Значит, вы считаете, что копи древних на самом деле принадлежали испанцам, — заметил Делл.

— Без сомнения, — подтвердил Кенло, энергично кивнув.

— Может, в Северной Джорджии так оно и было, — вмешался Брендон, — хотя у меня создалось впечатление, что это всего лишь гипотеза. Но насколько мне известно, никто не доказал, что конкистадоры продвинулись так далеко на север. К тому же, как я полагаю, никто не проводил серьезного исследования этих древних копей в горах Северной Каролины и Теннесси.

— Вот почему я здесь, — нетерпеливо перебил его Кенло. — Я надеюсь найти такие доказательства для моей книги о древних копях. Увы, до сих пор я не обнаружил следов их существования на этой территории.

Может статься, вы ищете доказательства, которых не существует, — возразил Брендон. — Я тут кое что поразведал, и у меня создалось впечатление, что эти копи куда древнее испанских. У чероки есть предания, которые указывают на то, что копи древних уже существовали, когда чероки переселились сюда с севера в тринадцатом веке.

— Да, это первое, что я о них услышал, — проворчал Кенло. — Ну и кто, по-вашему, копал эти шахты в горах, если не конкистадоры? Только не уверяйте меня, что это делали индейцы. Не думаю, что их вообще интересовало золото.

— Я и не говорил, что это делали индейцы, — согласился Брендон.

— Тогда кто?

— Индейцы не первыми поселились в этих местах. Когда чероки перекочевали в район Теллико неподалеку отсюда, они столкнулись с расой белых великанов, сразились с ними, победили и прогнали оставшихся, как гласят легенды.

— Вы хотите сказать, что здесь были викинги? — фыркнул Кенло.

— Викинги, валлийцы, финикийцы, евреи — есть множество свидетельств того, что задолго до Колумба немало народа из Старого Света достигали Северной Америки. Несомненно, существовали доколумбовы контакты с пришельцами, о которых нам ничего не известно, кроме легенд.

— Вы уж меня простите, но я предпочитаю придерживаться документально подтвержденных фактов.

— А как же тогда меланджены в Теннесси? Это не индейцы, но они обитали здесь раньше первых переселенцев, и антропологи по сей день сомневаются в их происхождении. — Брендон увлекся.

— Вообще по всей стране, не только здесь, в горах, можно найти небольшие сообщества, этническую принадлежность которых трудно определить. А еще существуют легенды о других, например о шонокинах…

— Ну уж это вымысел чистейшей воды! — оборвал его Кенло. — Вот в чем разница между нами, Брендон. Меня интересуют исторические факты, а вас тянет к мифам и легендам. Нельзя смешивать науку и суеверия.

— Иногда трудно провести грань между ними, — возразил Брендон.

— Мое дело облегчить установление грани.

— Но вы должны признать, что легенды часто покоятся на реальном основании, — упрямо возразил Брендон. — У чероки есть множество легенд об этих древних копях и о существах, которые в них обитают. Они повествуют о гигантских змеях вроде Уктена или Ускухи, которые селятся в глубоких пещерах и появляются на утесах и возле рек; о мудрых пантерах, живущих под потайными скалистыми сводами. Есть еще легенды о нуннехи, расе бессмертных духов, которые нашли приют под курганами и принимают зримое обличье, когда надо помочь чероки в борьбе с врагами: говорят, что в последний раз они появлялись во времена Гражданской войны. Или возьмите легенду о Юнви Цунзди, Маленьком Народе, обитающем глубоко в недрах гор.

— Я готов услышать доводы о реальном основании, — саркастически заметил Кенло.

— Есть кое-что. Читали ли вы книгу Джона Эштона «Необычные существа в зоологии»? В главе о пигмеях он цитирует три источника, где описываются находки целых погребальных камер с миниатюрными каменными саркофагами, которые содержат человеческие скелеты менее двух футов длиной — и при этом скелеты взрослых людей, судя по зубам. Несколько таких погребений на территории до полутора акров были обнаружены в округе Уайт, штат Теннесси, еще в тысяча восемьсот двадцать восьмом году, а неподалеку располагались следы древнего поселения. Генерал Милрой обнаружил подобные захоронения в округе Смит, штат Теннесси, в тысяча восемьсот шестьдесят шестом году, когда небольшой ручей размыл почву и обнажил их. Уэллер в своей книге «Занимательное естествознание» приводит ссылки на аналогичные открытия в Кентукки и Теннесси. Предположительно, раса пигмеев могла населять этот регион до прихода чероки и осталась в памяти индейцев в виде легенды о Юнви Цундзи. Не странно ли, что у индейцев так много легенд о расе пигмеев?

— Увольте меня от любительской археологии Викторианской эпохи! — нетерпеливо отмахнулся Кенло. — Какое отношение эти бездоказательные бредни и могут иметь к копям древних? Я говорю о правильных археологических раскопках вроде шахт в округе Митчелл или шахте Синк Хоул возле Бейкерсвилля. Это штольня сорока футов в ширину и сорока в глубину, где были обнаружены следы металлических инструментов и подлинные каменные орудия. Генерал Томас Клингман исследовал ее сразу после Гражданской войны и насчитал три сотни годовых колец на деревьях, выросших на развалинах этих выработок. Это ясно указывает на то, что шахты были выкопаны во времена конкистадоров. Есть записи некоего Тристана де Луна, который искал золото и серебро на юге этой территории в тысяча пятьсот шестидесятом году; в шахте Синк Хоул имеется слюда, и вполне возможно, что именно он и выкапывал эту шахту, так же как и другие в этом районе.

— Я читал про шахту Синк Хоул в книге Криси «Дедушкины сказки», — заметил Брендон. — Насколько я помню, первые исследователи этих мест были озадачены множеством боковых ходов, которые связывают эту шахту с близлежащими штольнями. Ходы эти не превышают четырнадцати дюймов в диаметре.

Археолог фыркнул, разбрызгивая свой напиток.

— Господи Иисусе, парень! — взорвался он. — Какое отношение это имеет к индейским сказкам? Да вы хоть что-нибудь смыслите в горном деле? Эти туннели могли быть выкопаны просто для того, чтобы проследить разветвления жилы, проходящие между шахтами.

Брендон развел свои огромные ладони на расстояние четырнадцати дюймов и заявил:

— Кто бы ни копал эти боковые ходы, он должен был быть очень маленького роста.

III

Вечерние тени заметно удлинились, когда Делл подвез двух гостей к своему жилищу. Фермерский дом представлял собой двухэтажное деревянное строение на каменном фундаменте, довольно старое, но тщательно отремонтированное. Широкие доски обшивки носили следы вертикального распила, свидетельствуя о том, что дом строился задолго до появления циркулярной пилы. Фасад был частично облицован темным камнем, а каменное основание выдавалось вперед, формируя веранду, увитую побегами буйно цветущего клематиса.

Возле «плимута» Кенло был припаркован еще один грузовичок — потрепанный зеленый «форд» образца 1947 года, принадлежавший, как сразу распознал Брендон, тестю Делла, Олину Рейнолдсу. Владелец «форда» приветствовал их с веранды, когда они шли по дорожке. Это был худой, изможденный человек, чье костлявое тело едва угадывалось под просторным старомодным комбинезоном. Его лицо избороздили морщины, а волосы были почти такие же белые, как у Брендона. Когда-то он производил лучший самогон во всей округе, но последняя отсидка в Атланте надломила его. Теперь он жил один в старой усадьбе на границе с заповедником Писга. Он частенько наезжал сюда к ужину, так же как и Брендон.

— Здорово, Эрик, — произнес он своим гнусавым голосом. — Ну как, ты разделался с тем сурком, который объедал капусту у моей дочурки?

— Привет, Олин, — ухмыльнулся Брендон. — Пристрелил его вчера поутру возле той огромной белой сосны на гребне.

— Да это около четверти мили! — подсчитал старик.

Брендон ничего не ответил, потому что в этот момент на крыльце появилась Джинджер Уорнер. Младшая сестра Делла только что вернулась домой, окончив первый курс колледжа Западной Каролины, находящегося неподалеку, в Куллохи. Это была высокая, гибкая и улыбчивая девушка, с зелеными глазами и медными волосами. Она носила мальчишескую стрижку, в отличие от большинства местных дам, предпочитающих старомодный начес. Веснушчатое лицо ее было слегка выпачкано мукой.

— Привет, Эрик, — улыбнулась она, вытирая руки о джинсы. — Ужин готов, вот только поставим печенье в духовку. Что-то тебя в последнее время не было видно.

— Разбирал конспекты для своей диссертации, — извинился он, подумав, что ужинал здесь всего три дня назад.

— Лгунишка! Ты носился по горам вместе с Дэном.

— Замечательный отдых после того, как засидишься за работой допоздна.

Джинджер посмотрела на него с сомнением и вернулась к своему печенью.

Задумчиво ворча что-то себе под нос, доктор Кенло погрузился в одно из кресел-качалок на веранде. Он задрал ноги на перила и задумчиво уставился вдаль. Над долиной уже клубился туман, заволакивая дальние холмы, поля и ближнее пастбище легкой дымкой. Скрытая за деревьями река Пиджин весело журчала, петляя посреди небольшой лощины. Кенло, похоже, не очень нравилось то, что предстало его взору. Он резко отвернулся и принялся разглядывать цветы в горшках, украшавших крыльцо.

— Черт меня побери! — Кенло внезапно вскочил с качалки. Трое мужчин прервали разговор и уставились на него. Стоя на перилах, археолог сорвал подвесное кашпо и вытряхивал его содержимое во двор. — Откуда это здесь?! — требовательно спросил он, разглядывая покрытый ржавчиной металлический горшок, в котором мгновение назад еще росла вьющаяся бегония.

Делл Уорнер с трудом удержался от едкого замечания.

— Ради бога, Кенло! — взмолился потрясенный Брендон.

— Вот именно, ради бога! — Кенло был вне себя и ничего не замечал. — Да ведь это испанский морион! Подумать только, висит здесь, полный каких-то петуний!

Джинджер вышла на крыльцо, чтобы пригласить всех к ужину. На ее веснушчатом личике отразилось негодование.

— Какого черта!..

Кенло смутился:

— Прошу прощения. Я обо всем на свете забыл, когда увидел это. Пожалуйста, простите меня. Я возмещу вам утрату цветка, если он пострадал. Но где вы это взяли?

— Этот старый горшок? Он валялся в амбаре много лет. Я пробила дырки по краям, и получилось прекрасное кашпо для бегонии. — Она посмотрела на бегонию и охнула.

— Это же морион — шлем конкистадоров с гребнем! — вне себя выкрикивал Кенло. Не веря своим глазам, он осматривал ржавый горшок с высоким гребнем и острыми зубцами по краям. — Самый настоящий — чтоб мне пропасть. Вы только покажите мне, где его нашли, и я привезу вам целый грузовик бегоний.

Джинджер наморщила лоб:

— Честное слово, я не знаю, откуда он появился, — я даже и не задумывалась, что это такое. Откуда бы испанскому шлему валяться в нашем сарае вместе со всяким папиным хламом? Он лежал в железном корытце с дырой — там я его и нашла. Хотите взглянуть? Может, вы мне скажете, что это корыто, не иначе, пуленепробиваемая ванна самого Монтесумы?

Кенло только фыркнул:

— Ну вот, Брендон. Взгляните на это и скажите, что я спятил.

Альбинос тщательно осмотрел шлем. Он был изрядно помят, но цел и невредим. Должно быть, он лежал в укрытии, иначе уже проржавел бы насквозь за многие столетия.

— Безусловно, это морион, — согласился он. — Относится ли он к временам конкистадоров, не мне судить. Но маловероятно, чтобы в вашем амбаре много лет валялась столь тщательная подделка.

— Черт меня побери, если я не знаю, откуда это, — вмешался Олин, вытянув шею, чтобы рассмотреть поближе. Я был вместе с вашим папашей, когда он нашел его.

Кенло во все глаза уставился на старого горца:

— Ради бога, где?

Олин поскреб острый подбородок, вопросительно глядя на Делла. Тот пожал плечами.

— Это было на горе Олд Филд, — сказал Олин, — поблизости от Танаси Бальд, на территории, которая сейчас относится к лесному заповеднику Писга. Там есть нечто вроде пещеры, и, по-моему, теперь уже никому не повредит, если я расскажу вам, что в былые времена братаны Бреннан гнали там самогон с помощью установки, которую соорудили внутри этой пещеры. Мы с Бардом, бывало, наведывались туда, ну там дровец поднести или просто так поошиваться. Однажды Бард забрался поглубже по одному из боковых ходов, и мы уже начали беспокоиться, потому что, словом, он слегка принял на грудь, но тут он вернулся и притащил с собой эту штуковину, он называл ее индейским горшком, потому что обнаружил ее среди кучи костей где-то в глубине пещеры. Он вообще любил собирать наконечники стрел, топоры и прочий хлам в этом роде, находил их повсюду, тащил домой, и, сдается мне, все это до сих пор во множестве валяется в амбаре.

— И вы можете найти это место? — не отставал Кенло. — Можете завтра сводить меня туда? Кто-нибудь еще знает про это?

— Ну, вроде никто не должен. Бреннаны давно на том свете — вообще всегда были неудачниками. Гардин Бреннан однажды напоролся на пулю, повздорив с клиентом, а его братец Эрл, по слухам, раскроил себе башку, свалившись там же, в пещере, со скалы. Жена Эрла от него сбежала еще раньше, оставались только пацан Бак и дочка Лори. Дочка была диковатая и вообще, как говорили, с придурью; совсем молоденькая, но у нее уже был младенец, которого она, по слухам, прижила от брата, потому что все остальные ее попросту побаивались. Они все перебрались куда-то на север — говорят, к матери. Есть в округе еще другие Бреннаны, может дальняя родня, но, насколько я знаю, никто не болтался поблизости от этой пещеры, после того как Бак с сестрицей убрались оттуда лет уже двадцать тому назад.

Кенло крепко выругался от возбуждения.

— Значит, никто не знает об этом? Потрясающе! И вы сможете отвести меня туда прямо завтра? Лучше бы пораньше. В семь, к примеру?

— Пожалуй, лучше в шесть, — предложил Олин. — Понадобится целый день. Можете подняться к моей хижине — и ты, Эрик, если, конечно, ты не возражаешь. Вообще одному туда лучше не лезть, а мои старые кости уже не годятся для таких подвигов.

— Конечно, я с удовольствием присоединюсь, — согласился Брендон. — Звучит заманчиво.

— Не обязательно, — сказал Кенло. — Я не новичок в спелеологии.

— Тогда вы наверняка знаете, насколько опасно идти одному. Кроме того, меня все это страшно увлекает.

— Вы собираетесь ужинать? — Фей Уорнер выглянула из-за занавески. — Джинджер, я думала, что ты пошла позвать всех к столу. Кушать подано.

IV

На столе было всего полно: цыплята, ветчина, маисовый хлеб с соусом, помидоры, салат, миски с горохом, фасолью, кукурузой и другими овощами. Морщинки недовольства на лице Кенло слегка разгладились, когда он принялся за вторую порцию. Вскоре после ужина археолог попрощался:

— День был длинный, да и завтра надо рано вставать.

Олин тоже вскоре уехал, а Делл отправился по хозяйским делам, и Брендон остался на веранде в одиночестве. Он уже клевал носом, когда к нему присоединилась Джинджер.

— Я тебя не напугала? — смутилась она, усаживаясь рядом с ним. — Ты подпрыгнул прямо как кошка. Это город так влияет на человека?

— Заставляет держаться настороже, — признал Брендон.

Медноволосая головка склонилась к его плечу.

— Тогда тебе надо выбираться из Нью-Йорка, когда ты закончишь свой научный проект или как он там называется. Похоже, что тебе приходится постоянно переезжать с места на место.

— Это называется «полевые исследования».

— Ага! Делл говорит, что ты ничего не делаешь, только торчишь в хижине или бродишь по горам и охотишься. Неудивительно, что ты до сих пор не защитил докторскую. Приятно, должно быть, получить правительственный грант на то, чтобы болтаться по всей округе и изучать местный фольклор.

— Ну, часть времени я трачу на то, чтобы привести в порядок записи, а часть — на то, чтобы отдохнуть от исследовательского рвения.

— Да уж, эта гаубица, которую ты с собой таскаешь, способствует релаксации. Почему бы тебе не взять вместо нее легкий пневматический пистолет?

— Какой еще пневматический пистолет?

— Ну, ты знаешь какой. Ты иногда им пользуешься, потому что однажды я видела, как ты подстрелил из него ворону, которая каркала на яблоне перед хижиной. Я видела, как ты прицелился, но звука выстрела не было слышно, только ворона пискнула и перья полетели во все стороны. У моего кузена тоже есть пневматический пистолет, поэтому я поняла, что это такое.

— Ах ты, маленькая шпионка. — Он стиснул ее плечо в притворном негодовании.

— Вовсе я не шпионила, — Джинджер уткнулась подбородком в его плечо. — Я просто шла наверх помочь Деллу резать табак.

Брендон промолчал, и она спросила:

— Как тебе доктор Кенло?

— Чересчур назойливый и упрямый как осел. Но их так воспитывают на севере.

— Забавно слышать такое от ньюйоркца! А ты родился в Нью-Йорке? У тебя не такой сильный акцент, как у доктора Кенло.

— Трудно сказать. Я ведь рос приемышем; да и с тех пор жил во многих разных местах.

— Местные тебя любят. А доктор Кенло никому не нравится.

— Наверное, потому, что он слишком напорист. Среди одержимых ученых такое не редкость.

Джинджер наморщила веснушчатый лоб:

— Ты действительно исследователь. А доктор Кенло правда ученый?

Брендон насторожился:

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, ты знаешь про него что-нибудь? У вас ведь много общих научных интересов…

— Я не знаю, что он написал, если ты это имеешь в виду. — Брендон все еще чувствовал напряжение. — Но свой предмет он знает достаточно хорошо. А в чем дело?

— Мне кажется, что его больше интересует золото, чем археология, — заявила Джинджер. — По крайней мере, так думают все, кто с ним здесь сталкивался.

Брендон засмеялся и слегка расслабился:

— Видишь ли, если обнаружишь захоронение с золотыми предметами, то это приносит гораздо больше известности, чем раскопки старых могил с костями и битыми горшками, независимо от их действительной археологической ценности. Например, о гробнице Тутанхамона кричали аршинными буквами газетные заголовки на первой странице, а известие о находке челюсти первобытного человека скромно помещалось где-нибудь по соседству с рекламой подержанных машин.

— Было же проклятие, связанное с гробницей Тутанхамона, — напомнила ему Джинджер.

— Еще одно преимущество для получения гранта.

— Ох уж эти гранты! — фыркнула Джинджер. — Ты действительно намерен получить степень или собираешься просто жить на всякие гранты?

— Бывают источники и похуже грантов, — успокоил ее Брендон.

— Мне как-то трудно представить тебя в университете. Когда ты защитишь докторскую, ты ведь будешь работать в каком-нибудь университете? Преподавать?

— На университетские должности полно претендентов с докторской степенью — гранты ведь не бездонная бочка, — попытался объяснить Брендон. — Если появится вакансия, думаю, я пойду в университет.

— Может, в Университете Западной Каролины появится такая вакансия, — намекнула Джинджер.

— Может.

— А почему бы и нет? Тебе ведь здесь нравится — иначе ты не возвращался бы сюда все время. И людям здесь ты нравишься. Ты как-то подходишь к этим местам — не то что все эти типы из Нью-Йорка.

— Когда я сюда возвращаюсь, у меня возникает такое ощущение, будто я вернулся домой, — признался Брендон. — По-моему, я нигде не жил достаточно долго, чтобы считать какое-нибудь место домом. Как тебе понравится, если я осяду в Куллохи и открою там магазин?

— Мне могло бы понравиться.

Брендон решил, что она заждалась поцелуя, и постарался оправдать ее ожидания. Тени сгущались, прохладный ветер с гор доносил запахи клематиса и свежевскопанной земли. Мерное поскрипывание качалки на крыльце, смягчаемое журчанием реки, напоминало тиканье старинных часов. Изредка доносилось коровье мычание, и где-то козодой меланхолично взывал к своей подруге. Было слышно, как Дэн обгладывает кость во дворе.

Джинджер потянулась и завозилась, устраиваясь поудобнее.

— Мм, — замурлыкала она и воскликнула: — Да что же там гложет эта собака?! После ужина ей и досталась-то всего миска объедков.

— Может, Дэн сам поймал себе кролика на ужин. Он ведь охотник.

— Ой! Надо посмотреть! На прошлой неделе он загрыз крольчиху, и все крольчата погибли от голода.

— Вполне возможно, Дэн позаботился о том, чтобы они погибли не от голода. — Брендон поднялся. — Что там у тебя, приятель?

Джинджер увидела, как он внезапно замер.

— О нет! Неужели еще одна крольчиха!

Она поднырнула под руку Брендона, прежде чем он успел ее установить.

Дэн завилял хвостом и уставился на девушку. В лапах он держал руку ребенка.

V

Олин Рейнолдс задумчиво выпятил челюсть.

— Неудивительно, что Джинджер закатила такую истерику, — признал он. — Как ты думаешь, что это такое?

— Ну, это, конечно, не ребенок, — сказал Брендон. — Если рассмотреть хорошенько на свету, видно, что это вообще не человеческая рука. Должно быть, это обезьяна, но сходство меня тоже потрясло. Розовая кожа, грязно-белый пушок — действительно похоже на детскую руку, если бы не мышцы и жилы. При всем при том это не лапа, а именно рука, хотя слишком длинные и развитые пальцы для ребенка, а ногти грубые и острые, как когти животного.

— Любопытно, где это Дэн сумел поймать обезьяну, — вставил Олин.

— Может, домашнее животное. Туристы чего только не привозят с собой в этих проклятых трейлерах. Животное сбежало или, может, сдохло, его закопали, а Дэн учуял и отрыл себе на ужин. Видно, что он копался в земле.

— Что ты с этим сделал?

— Делл сунул в старый мешок из рогожи и выбросил в реку, где поглубже. Не хотел, чтобы Дэн снова притащил это и поверг дам в шоковое состояние.

— Да уж, — засмеялся Олин. — Вот это было бы зрелище! Похоже, что доктор Кенло поднимается сюда.

«Плимут» Кенло показался среди сосен. Брэндон взглянул на часы и отметил, что уже восьмой час. Он поднялся с плетеного стула и пошел встречать археолога.

— Поплутал, прежде чем нашел нужный поворот, — пожаловался Кенло, выбираясь из-за руля. — Все готово?

— Закиньте свое барахло в мой пикап и поедем, — предложил ему Олин. — Там та еще дорога, никакой другой машине не осилить.

— Неужели это старое корыто может карабкаться в горы? — засмеялся Кенло и вытащил из багажника веревку и два мощных фонаря.

— Этот старый «форд» оснащен полным приводом фирмы «Мармон-Херрингтон», — холодно пояснил Олин. — Он может карабкаться по вертикальной стене и выдрать с корнем кедровый пень, а вам при этом останется только болтать ногами, высунув их в заднее окно.

Кенло весело смеялся, размещая запасные батарейки и геологический молоток в просторных карманах старой камуфляжной куртки. Брендон помог ему уложить снаряжение в багажник и уселся в кабину рядом с Рейнолдсом.

После того как в кабину забрался доктор Кенло и они выехали на асфальтовую дорогу, рев мотора и вентилятора заглушал голоса почище штормового ветра. Олин вел машину в угрюмом молчании, односложно отвечая на вопросы доктора Кенло. Вскоре они свернули с мощеной дороги, и началось настоящее испытание для почек, когда двухрессорный грузовичок боролся с горной каменистой дорогой, которая забирала все выше среди нависших сосен. Кенло, обхватив себя руками, проклинал все на свете. Брендон заметил усмешку в выцветших глазах Олина.

Дорога вела мимо заброшенного бревенчатого дома, двор которого уже зарос сосновым молодняком и кустарником. Несколько корявых старых яблонь еще сохранились, да сквозь лесные заросли Брендон разглядел остатки бревенчатого амбара, над которым вместо крыши уже возвышались кроны деревьев. Он вздрогнул. Заброшенность и запустение, царившие в этом месте, разбудили в нем давние воспоминания.

Оставив позади заброшенную ферму, дорога постепенно превратилась в нечто похожее на коровью тропу. Ее когда-то проложили, волоча огромные бревна с места вырубки первозданного леса высоко в горах уже более полувека тому назад. Какое-то время по ней еще ездили окрестные фермеры, а теперь только редкие грузовички охотников ломали молодую поросль, которая иначе давным-давно поглотила бы остатки дороги.

Пикап Олина решительно стремился вперед, пока они не уперлись в заросшую просеку. Рейнолдс выключил мотор.

— Осторожно, здесь змеи, — предупредил он, выбираясь из кабины.

Просека была покрыта кустарником и сорняками, повсюду валялись полусгнившие бревна, ржавые металлические обломки и другой мусор. У склона горы сохранились деревянные ворота, запертые на ржавый замок. Несколько досок привалились внутрь, открывая темное пространство позади.

Олин Рейнолдс кивнул на развалины:

— Вот то самое место. Видимо, Бреннаны заколотили вход перед отъездом, чтобы туда не забредал скот. Отверстие использовалось для того, чтобы скрываться за кустами.

Доктор Кенло потыкал трухлявые доски. Замок висел на ржавых гвоздях, которые торчали наружу там, где дерево совсем сгнило и выкрошилось. От более крепкого толчка все сооружение рухнуло и провалилось внутрь.

Сквозь оседавшую труху и пыль пробивалось солнце. Зажатое сверху и снизу между скалистыми выступами отверстие было достаточно велико, чтобы человек мог пробраться внутрь, пригнувшись пониже. Внизу был деревянный настил, усеянный остатками сломанных досок, скрывавших вход.

— Проход ведет довольно далеко, а потом сужается до расщелины, — пояснил Олин.

Кенло удовлетворенно проворчал что-то и направился к пикапу за снаряжением.

— Пойдешь с нами? — спросил Брендон Рейнолдса.

Олин покачал головой:

— Я буду ждать здесь. Мои старые, изъеденные артритом кости не годятся для того, чтобы ползать по этому змеиному логову.

— Эрик, вы можете остаться с ним, если хотите, — предложил Кенло. — Я вряд ли задержусь надолго. Судя по грязи, это, скорей всего, очередной дохлый номер.

— Мне все равно, — возразил Брендон. — Если морион нашли в этой пещере, мне любопытно увидеть, что там есть еще.

— Может статься, кто-то из Бреннанов нашел шлем в другом месте и просто притащил его сюда. Это место похоже на свалку.

Кенло осторожно осветил фонарем камни позади загородки. Удостоверившись, что змей не видно, дородный археолог с трудом согнулся и ступил на каменный пол пещеры. Брендон легко наклонился и последовал за ним.

Затхлый мрак царил в просторном преддверии пещеры. Дневной свет просачивался сюда от входного отверстия, а впереди темное пространство отмечало место, где пещера сужалась и поворачивала вглубь горы. Брендон снял темные очки и огляделся — глаза альбиноса легко приспособились к мраку.

Остатки того, что когда-то было самогонным аппаратом, валялись на полу пещеры. Медную спираль и перегонный куб, конечно, давно унесли, так же как все мало-мальски ценное. Здесь же остались разбитые бочонки, сгнившие мешки, кучи дров, бесформенные обломки никелированного металла. Обломки керамических кувшинов и черепки фаянса хрустели под ногами; толстый слой золы напоминал клеклый пудинг с изюмом. Кенло посветил фонарем наверх и увидел лишь закопченный свод пещеры и сонных летучих мышей.

— Мерзкая свалка, — пробормотал он раздраженно. — Может, дальше что-нибудь есть.

Археолог осветил дальнюю часть помещения. Проход вел вглубь горы. Обвалившиеся камни и мусор наполовину скрывали дорогу. Пробравшись через это препятствие, Кенло вошел в туннель.

Проход был узкий и тесный. Они низко наклоняли головы и старались протискиваться, не касаясь сырого камня. По мере того как они продвигались по проходу, Кенло внимательно обследовал стены. Брендон не заметил ничего, что свидетельствовало бы об искусственном происхождении шахты. Постепенно солнечные лучи померкли, и единственным источником света остались фонари. Воздух в пещере был спертый, пахло дохлятиной, и поскольку они постепенно спускались вниз, Брендону пришло в голову, что они могут попасть в слой ядовитых газов.

— Стоп! — произнес Кенло, резко остановившись.

Впереди, в нескольких метрах от их ног, свет фонарей упирался в сплошной мрак провала. Кенло утер пухлое лицо и отдышался, пока они освещали фонарями провал, пытаясь определить его глубину.

— Должно быть, не меньше тридцати — сорока футов до дна, — заметил Кенло. — Провал размером с хороший спортивный зал. С выступа, на котором мы стоим, можно осторожно спуститься на дно.

— А как насчет воздуха? — поинтересовался Брендон.

— Да вроде ничего, — сказал Кенло.

Он выудил из кармана смятую пачку из-под сигарет и поджег ее зажигалкой. Пламя искривилось в сторону, противоположную от входа. Кенло сбросил горящий комок бумаги вниз. Он неслышно скатился и рассыпался искрами, когда достиг дна.

— Все еще горит, — заметил археолог. — Ну, я спускаюсь.

— Надеюсь, внизу нет рудничного газа, — пробормотал Брендон.

— Это вам не угольная шахта. Обыкновенный провал в пещере, чтоб мне пропасть.

Держась поближе к скале, они стали осторожно спускаться по крутому уступу. Конечно, опытный скалолаз мог бы обойтись без страховки, но спуск был коварный, и любой неверный шаг грозил падением головой вниз во тьму.

Они прошли уже половину спуска, и тут Кенло задержался, всматриваясь в каменную стену. Подсвечивая себе фонарем, он вытащил геологический молоток и стал осторожно постукивать по камню.

— Нашли что-нибудь?

Брендон развернул свет своего фонаря на объект любопытства археолога и увидел слой более светлого камня, идущий вдоль скалы.

— Образчик породы, — пояснил Кенло, торопливо высвободил образец и засунул его в один из своих вместительных карманов. — Рассмотрю его повнимательнее у себя в лаборатории — вдруг на нем обнаружатся следы инструментов или что-нибудь в этом роде.

Дно провала мало чем отличалось от пола в пещере, откуда они спускались, за исключением отсутствия мусора, что свидетельствовало о присутствии человека. Воздух там был прохладный и довольно свежий, хотя отдавал вечной сыростью места, куда никогда не проникают солнечные лучи.

— Интересно, когда тут в последний раз кто-нибудь бывал? — спросил Брендон, осветив фонарем неровный пол.

Дно было усеяно щебнем и обломками камня и покрыто губчатым гуано летучих мышей и пылью. Любые следы очень скоро пропали бы на такой поверхности.

— Трудно сказать, — ответил Кенло. Он зачерпнул пригоршню гравия и принялся рассматривать его в свете фонаря. — Бывало, конфедераты забредали в такие места в поисках соляного камня. Может, и Бард Уорнер спускался сюда, но держу пари, этот морион, скорее всего, подобрал какой-нибудь горец неизвестно где и выбросил на эту свалку.

— Не человеческие ли это кости? — спросил Брендон.

Кенло запихал пригоршню гравия в один из своих карманов и перебрался туда, где сидел на корточках Брендон. Возле стены лежал большой камень. Вокруг валялись вперемешку со щебнем расщепленные кости. Археолог выудил фрагмент ребра. Он раскрошился в его руках, и под слоем каменной пыли показалась белая кость.

— Древний скелет, — пробурчал Кенло, разгребая щебень. — Может, индеец.

— Значит, все-таки человеческий?

— По-моему, это погребальная пирамида. Но захоронение раскопано, и кости разбросаны вокруг. Крупные кости вообще размозжены.

— Может, он разбился при падении.

Кенло покачал головой:

— Взгляните, как расколота эта бедренная кость. Похоже на то, что кто-то расколол кости, чтобы высосать мозг.

— Животное?

— А кто же еще?

Внезапно Кенло наклонился и принялся копаться в щебне. Толстыми пальцами он ухватился за то, что выглядело как плоский камень. Археолог с усилием потянул его и вытащил помятый кусок ржавого железа.

— Фрагмент кирасы! Черт меня побери, да этот скелет был в доспехах! Ну-ка, помогите мне разобрать эти камни.

Вместе они сдвинули бутовую пирамидку, причем Кенло восторженно фыркал, отбрасывая камни и обломки скелета. Брендон сам увлекся неожиданным открытием, но тем не менее подумал, что вряд ли это можно назвать аккуратными раскопками. Тем временем Кенло продолжал энергично раскидывать камни и кости, пока не показалась чистая поверхность породы.

Археолог присел на камень и закурил сигарету.

— Мало что можно сказать, — пожаловался он. — Просто разбитые кости и куски ржавого железа. Как он здесь оказался? Были ли с ним другие люди? Что это за люди? Что они здесь искали?

— Разве не достаточно того, что вы обнаружили могилу конкистадора?

— Это трудно доказать, пока я не исследую все образцы в Лаборатории, — проворчал Кенло. — Может, это вообще американский солдат времен Войны за независимость — в европейских армиях металлические нагрудники носили вплоть до нашего века. А может, это индеец, захороненный с племенными реликвиями.

— Тут есть еще один ход, позади, — окликнул его Брендон.

Он осветил фонарем пространство вокруг рухнувшего валуна, высматривая еще какие-нибудь предметы из пирамиды. Позади расчищенного места открылся проход в каменной стене. Брендон откатил в сторону еще несколько крупных обломков, и отверстие за гребнем валуна стало видно отчетливее.

Кенло стал на колени и заглянул внутрь.

— Здесь можно пробраться только ползком, — объявил он. — Но ход тянется в глубину на двадцать — тридцать футов и выходит в другую пещеру.

Брендон осветил фонарем края шах ты, потом место, где они находились.

— По-моему, это вовсе не сдвиг породы. Я думаю, кто-то специально навалил здесь кучу камней, чтобы скрыть этот проход.

— Раз уж они не хотели, чтобы это кто-то обнаружил, значит, там было что скрывать, — пришел к выводу археолог. — Пойду-ка я посмотрю. А вы подождите здесь на тот случай, если я застряну.

Брендон попытался убедить его, что он потоньше, но Кенло уже протискивался в туннель, представив Брендону на обозрение свой толстый зад. Это зрелище вызвало в воображении Брендона образ жирного старого барсука, лезущего в нору. Он освещал фонарем ход. Сопя и пыхтя, его спутник исхитрился проползти но узкому проходу. Он остановился в дальнем конце и крикнул что-то, но Брендон не разобрал слов, так приглушенно звучал голос Кенло.

Спустя некоторое время ноги Кенло исчезли из поля зрения, а потом фонарь Брендона выхватил в конце туннеля его потное лицо.

— Я здесь в такой же пещере, как и та, где вы сейчас находитесь! — прокричал он. — Попробую тут осмотреться!

Брендон уселся и принялся ждать, борясь с нетерпением. Он то и дело поглядывал на часы. К собственному изумлению, Брендон обнаружил, что они провели в пещере уже несколько часов. Луч его фонаря начал слегка желтеть, и Брендон выключил его, чтобы поберечь батарейки, хотя у него в кармане лежали запасные. Тьма стояла непроглядная, как в могиле, только изредка мелькал отсвет фонаря Кенло, когда тот проходил мимо туннеля в нижней пещере. Брендон поднял руку и отметил, что хотя смутно, но видит ее очертания. Альбинос всегда знал, что способен видеть в темноте лучше других, нечто вроде компенсации за то, что его красноватые глаза не переносили яркого света. Он где-то вычитал, что гемералопия не обязательно сопровождается усилением ночного зрения, а использование инфракрасного прицела на винтовке навело его на мысль, что его глаза особенно приспособлены к инфракрасному сектору спектра.

Кенло, похоже, увлекся не на шутку. Вначале до Брендона то и дело доносилось постукивание его геологического молотка. Потом наступила тишина. Брендон включил фонарь и снова посмотрел на часы. Прошло уже полчаса.

— Доктор Кенло? — позвал он. Затем просунул голову в туннель и окликнул Кенло еще раз, погромче. Никакого отклика.

Не столько встревоженный, сколько раздраженный, Брендон протиснулся в туннель и, извиваясь, пополз по нему, толкая перед собой фонарь. Брендон был парнем довольно могучим, и лаз оказался несколько тесноват для него. Свободное пространство не превышало двух квадратных футов в самом широком месте. Брендон порадовался, что, слава богу, он не из тех, кто страдает клаустрофобией.

Посреди туннеля Брендон внезапно остановился и принялся внимательно разглядывать стенки, следы на которых, вне всякого сомнения, оставили инструменты. Значит, проход был отрыт людьми, и Кенло наверняка это тоже заметил. Вообще правильная форма прохода уже заставила его кое-что заподозрить. Несмотря на корявые поверхности, он явно походил на ствол шахты и напомнил Брендону, что писал Криси в книге «Дедушкины сказки» о сети проходов, связывавших шахты Синк Хоул.

Туннель привел его в пещеру, подобную той, откуда он только что выбрался. Пол находился ниже отверстия, и Брендон кувырком вывалился из туннеля. Света от фонаря Кенло не было видно. Брендон постоял в нерешительности, освещая стоны пещеры. Уж не провалился ли археолог в очередную дыру?

— Доктор Кенло? — снова позвал Брендон.

В ответ донеслось только эхо.

Хотя нет. Послышался и другой звук. Проник сквозь каменную преграду в тишину подземного мира. Постукивание. Геологический молоток Кенло.

Брендон выключил фонарь. Мгновение спустя глаза привыкли к темноте, и он увидел слабый отсвет, различимый только в кромешной тьме. Снова включив фонарь, Брендон направил его в сторону этого слабого блика. Он шел от очередного бокового лаза, проделанного в противоположной стене пещеры.

Брендон осветил фонарем стенки пещеры. Теперь он уже знал, что следует ожидать появления и других подобных ходов, прорезающих породу на разных уровнях. Ему пришло в голову, что так недолго и заблудиться, если углубиться в эти ходы, ведущие в другие шахты. Надо добраться до Кенло и держаться вместе, решил он.

Следующая штольня оказалась точной копией предыдущей, разве что более грубо обработанной. Брендон ободрал кожу об острые выступы на стенках, пока полз по узкому проходу на звук молотка Кенло.

Археолог работал с таким увлечением, что не заметил присутствия Брендона, пока тот не окликнул его, вывалившись из лаза на пол штольни. Освещенный фонарем Брендона, Кенло сердито оглянулся. Поверхность породы, по которой он прошелся молотком, отсвечивала кристаллическим блеском.

— Я забеспокоился, не случилось ли чего с вами, — сказал Брендон, подойдя поближе.

— Извините. Я крикнул вам, что полезу дальше, но вы, должно быть, не расслышали. — Кенло взял пригоршню образцов породы и принялся распихивать их по битком набитым карманам камуфляжной куртки. Карманы заметно оттопыривались. — Пожалуй, надо вернуться назад, пока мы не заблудились. Рейнолдс начнет волноваться.

— Что это за шахты? Только не уверяйте меня, будто это природная пещера! — Брендон повел вокруг фонарем.

Множество мелких ходов виднелось вдоль стен и этой штольни. Он рассмотрел обломки камня, усыпавшие пол штольни.

— Это явно нечто вроде шахты, а? Поздравляю вас, доктор Кенло, — вы нашли одну из тех самых древних копей! Господи, да вам придется нанять армию спелеологов, чтобы обследовать все эти ходы, ведь они ведут все глубже в недра горы!

Кенло хрипло рассмеялся:

— Для романтического воображения это, может быть, и затерянные копи, не спорю, но уж точно не для трезвого ума. Это самое что ни на есть карстовое образование: подземные воды прокладывали себе путь через камень, вымывая более просторные пустоты, когда встречали на своем пути породу помягче. Ладно, пошли отсюда, мы и так потратили уйму времени на все это.

— Мягкая порода? — Брендон протиснулся мимо него. — Черт возьми, да это кварц!

Он уставился на кристаллы кварца в том месте, где поработал геологический молоток Кенло. При свете фонаря в трещинах кварца отчетливо сверкали золотые вкрапления.

— Боже мой, — прошептал Брендон.

Хотя Брендон, возможно, и не сознавал этого, его слова прозвучали подходящей отходной молитвой. Неясное движение в темноте пробудило в нем инстинктивную реакцию. Брендон увернулся, и удар геологического молотка, вместо того чтобы расколоть ему череп, всего лишь содрал полосу кожи.

Скользящего удара оказалось достаточно, чтобы Брендон рухнул как подкошенный. Склонившись над ним, Кенло уже поднял молоток, чтобы нанести coup de grace[62].

Поскольку Брендон лежал неподвижно, кровожадный блеск в глазах Кенло уступил место коварству. Брендон слабо, но дышал, хотя сквозь залитые кровью волосы просвечивала кость черепа. Кенло в нерешительности покачивал геологическим молотком.

— Надо, чтобы это выглядело как несчастный случай, — пробормотал он. — Нельзя допускать дело до следствия. Скажу, что ты свалился в шахту. Черт бы тебя побрал, Брендон! Надо же тебе было встрять именно в тот момент, когда я наконец-то нашел то, что искал так долго! Эта чертова гора целиком состоит из золота, и никто об этом не должен знать, пока я не получу разрешение на производство горных работ.

Он взвесил в руке камень: хотя нападение было импульсивным, теперь он принялся рассуждать.

— Удар-то оказался скользящий, только кожу содрал. И надо, чтобы все выглядело так, будто ты разбил голову, упав на камень. Это должно случиться не здесь — место должно остаться в тайне. Лучше всего там, на уступе, откуда мы начали спускаться, — вот там ты и упал. А вход в штольню я снова замаскирую. Они узнают только о том, что мы нашли в пещере старые кости и ты разбился насмерть, когда карабкался назад по уступу.

Он взмахнул камнем над головой Брендона, но потом отбросил его в сторону.

— Черт возьми, может, ты и от этого удара не очухаешься. Надо, чтобы все выглядело вполне естественно. Мало ли что, сразу не заподозрят, зато потом могут. Столкну тебя с вершины уступа, вот и будет несчастный случай.

Кенло торопливо обвязал веревку вокруг лодыжек Брендона. Тот тяжело дышал, хрипел, пульс бился неровно. Наверняка сотрясение мозга, если не хуже. Кенло прикинул, не прикончить ли его прямо здесь, но потом решил, что тот вряд ли придет в сознание за то время, пока они доберутся до уступа. Опытный следователь может заметить разницу между повреждениями, возникшими при падении со скалы живого человека, и травмами, нанесенными трупу. По крайней мере, в телесериалах они в этом разбираются.

Брендон оказался тяжелым, но и Кенло тоже не был слабаком, несмотря на лишний жир. Ухватившись за веревку, он поволок тело потерявшего сознание Брендона по полу пещеры — мелкие царапины вполне могут быть приписаны падению со скалы. У самого входа в туннель он вытравил конец веревки. Когда он проберется к выходу, то просто вытянет бесчувственное тело Брендона, как рыбу на леске. Несколько минут — и все дела.

Когда он влез в туннель, ему показалось, что ход стал гораздо уже. Должно быть, эти рудокопы были довольно миниатюрными людьми, но несколько столетий назад народ вообще был значительно мельче. К тому же испанцы наверняка использовали для рытья этих шахт рабов и вряд ли позволяли им разжиреть.

Вскоре Кенло с тревогой осознал, что туннель действительно стал уже. Вначале Кенло был склонен приписать это клаустрофобии, но тут лаз еще более сузился, и Кенло ощутил на своих упитанных боках вполне реальное давление камня. Он уже начал было поддаваться панике, но тут же сообразил, в чем дело. Он ведь до отказа набил карманы куртки образцами породы и кусками золотоносной руды из кварцевой жилы и теперь был фунтов на двадцать тяжелее и на несколько дюймов шире, чем на пути сюда.

Можно, конечно, выбраться назад, но ведь тогда он потеряет время. Вдруг Брендон придет в себя, да и Рейнолдс может пуститься на их поиски. Скрипя зубами и противостоя давлению камня со всех сторон, Кенло подтолкнул перед собой фонарь и с усилием двинулся дальше. Здесь было самое узкое место в штольне, а дальше путь пойдет полегче. Он задержал дыхание и протиснулся еще примерно на фут. Все тело болело от усилий, но он смог преодолеть еще один фут.

На этом все закончилось. Он застрял.

Тяжело дыша сдавленной грудью, Кенло все же выругался вслух. Не паниковать. Надо немного отступить, снять куртку и, толкая ее перед собой, попробовать снова ползти вперед. Он попытался сдвинуть свое тучное тело назад, но, пока вертелся, полы куртки загнулись вместе с битком набитыми карманами. Зажатая между его телом и шершавой каменной стеной куртка сбилась в тугой ком и заклинила. Образцы породы впивались в тело, и, стиснув зубы от боли, Кенло дернулся изо всех сил.

Он не мог сдвинуться ни на дюйм. Ни назад ни вперед.

Он застрял посредине туннеля.

И все же Кенло не поддался панике. Ну набьет синяков и шишек, сдерет пару лоскутов кожи, но все равно рано или поздно выберется отсюда. Главное, надо перетерпеть и сохранить спокойствие. Долю дюйма назад, долю вперед. Он не станет торопиться, он освободится постепенно, мало-помалу, выберется из куртки или разгладит сбившиеся в комок складки. На худой конец, его найдет Рейнолдс и поможет. Брендон к тому времени либо помрет, либо будет без сознания от удара по голове. «Скажу, что пытался вытащить и спасти раненого товарища», — решил археолог.

Тут Кенло заметил, что свет фонаря тускнеет. Он вспомнил, что собирался перезарядить его, а теперь запасные батарейки составили часть всего того груза, из-за которого он и застрял в туннеле. Да бог с ним, с фонарем, без света можно с легкостью обойтись — вот бы ему самому стать полегче. Кенло хрипло захихикал над собственным остроумием, но тут же умолк.

Свет фонаря быстро тускнел, но его слабого луча было вполне достаточно, чтобы заметить красноватый отблеск множества пар глаз, наблюдавших за ним у выхода из туннеля, где едва различимые во мраке тени все больше наглели по мере того, как пугавший их свет угасал.

И тогда Кенло охватила паника.

VI

Пульсирующая боль в затылке была такой сильной, что Брендон, придя в себя, не сразу собрался с мыслями. Медленно и постепенно, как человек, пробуждающийся от глубокого сна, он начал осознавать, что случилось нечто послужившее причиной боли и затуманенного сознания. Нетвердая память подсказывала ему, что произошло предательское нападение, удар сзади…

Брендон застонал, пытаясь сесть, заставляя себя действовать по мере того, как возвращалась память. Ноги не повиновались ему, и после легкого замешательства он обнаружил, что у него связаны лодыжки. Он едва снова не потерял сознание, когда с усилием наклонился и принялся сражаться с узлами; прошло немало времени, прежде чем он сумел распутать веревку.

Голова раскалывалась, и мозг отказывался повиноваться. Брендон сознавал, что вокруг темно так, что он едва различал окружающее, но не помнил, где его фонарь, и не удивлялся тому, что его глаза альбиноса так приспособились к темноте, что обеспечили ему едва ли не сверхъестественное видение во мраке пещеры.

Вспомнив, как на него напал Кенло, он задумался над тем, куда подевался его спутник. При этом у него было весьма смутное и отрывочное представление о причинах действий археолога и о возможных последствиях собственного ужасного положения.

Наконец ему удалось высвободить ноги. Брендон тупо уставился на веревку и никак не мог понять, зачем кто-то связал ему ноги. Привязал его к чему-то? Брендон потянул за веревку, размотал несколько свободных витков и почувствовал напряжение на другом ее конце. Он снова подергал. Веревка была явно к чему-то привязана. Неимоверным усилием Брендон заставил себя подняться и оперся на каменную стенку, под которой он до того лежал. Веревка была привязана к стене. Нет, она проходила внутрь стены, в туннель. Она крепилась к чему-то внутри узкой штольни.

Брендон встал на колени и протиснулся в лаз. Он смутно припоминал, что именно по этому лазу он добрался сюда, — по крайней мере, он надеялся, что это тот самый лаз. Он заполз туда почти полностью и тут уперся пальцами в чьи-то ботинки. Брендон исследовал это препятствие дальше и нащупал влажную ткань и неподвижное тело, под которым проходила веревка.

— Кенло? — позвал он и едва узнал собственный голос.

Он потряс лежащего за ноги, но безрезультатно. Брендон уперся в стенку лаза, ухватил лежащего за ноги и потянул к себе. Вначале обмякшее тело сопротивлялось, но потом Брендону все же удалось сдвинуть его с места. Задом выбираясь из штольни, он тянул археолога за собой. В целом это было не так трудно, хотя от головной боли Брендон испытывал тошноту и слабость.

Выбравшись из штольни, он подождал, пока пройдет головокружение. Кенло лежал без движения. Брендон смутно видел только его очертания в темноте, но и при этом казалось, что с телом что-то не в порядке. Брендон наклонился и провел пальцами по лицу археолога, пытаясь понять, жив ли он.

Его пальцы нащупали теплую влагу, покрывавшую твердые и мягкие участки поверхности, пока не уперлись в пустые глазницы. Лицо и верхняя часть тела Кенло были обглоданы до костей.

Брендон отпрянул к стене пещеры, пытаясь осознать, что произошло. Ему не удавалось сосредоточиться из-за головной боли: каждый раз, когда казалось, что вот-вот все станет ясно, мысли снова разбегались. Кенло погиб. Он, Брендон, в жутком состоянии. Это все, что он понимал, а также то, что необходимо как-то выбираться из этого гиблого места.

Это означало, что придется ползти по узкой штольне, где Кенло принял смерть. Затуманенное сознание Брендона не позволяло ему в полной мере оценить весь ужас положения. Он снова втиснулся в туннель и пополз, дюйм за дюймом продвигаясь во тьме и тесноте. Камень был влажным, и теперь он знал, что это за влага, но заставлял себя ползти по ней.

Он нащупал фонарь Кенло. Брендон безуспешно попытался включить его, а потом вспомнил о запасных батарейках у себя в кармане. Выбравшись из туннеля в следующую пещеру, он непослушными пальцами открыл фонарь и вставил новые батарейки. Он нажал выключатель — и вновь безуспешно. Тогда он ощупал фонарь и обнаружил в передней части осколки стекла. Лампа фонаря была разбита вдребезги, металл впереди погнулся; на покореженных остатках налипли волоски и запекшаяся кровь. Кенло нашел последнее применение фонарю в качестве дубинки, и теперь он больше ни на что не годился. Брендон с проклятием отбросил его прочь.

Это истощило последние силы, и Брендон провел некоторое время, то теряя сознание, то приходя в себя. Когда он снова начал соображать, ему пришлось заново восстанавливать происшедшее. Он вспомнил о времени и посмотрел на часы, обнаружив при этом, что свет электронного циферблата режет ему глаза.

Стиснув зубы и пытаясь превозмочь головную боль, от которой просто разламывался череп, Брендон с трудом поднялся на ноги, цепляясь за стену, чтобы не упасть. Если Олин и начал беспокоиться, вряд ли он найдет лаз из первой пещеры. Брендону самому придется пересечь эту пещеру, проползти через лаз в предыдущую и, кроме того, вскарабкаться по уступу к туннелю, что ведет в верхнюю, входную пещеру. В его состоянии даже с фонарем это было бы нелегко.

Брендон обшарил карманы без всякой надежды. Он не курил и редко носил при себе спички, не оказалось их и сейчас. Его зрение приспособилось к темноте достаточно, чтобы различать очертания предметов на расстоянии вытянутой руки в виде теней, отличных от беспросветной тьмы, — не бог весть что, но все же лучше полной слепоты. Брендон стоял спиной к штольне, по которой он только что добрался сюда. Туннель, ведущий к выходу, должен располагаться приблизительно напротив этого; если отсюда идти по прямой, он должен упереться в стену где-то поблизости от входа в этот туннель.

Брендон начат осторожно продвигаться к противоположной стороне пещеры. Пол был неровный, и он не мог разглядеть камней под ногами. Он попытался вспомнить, не попадались ли ему какие-нибудь ямы, когда он проходил здесь в первый раз. Если он упадет и сломает ногу, ему не выбраться отсюда без посторонней помощи; и тут в его потрясенном мозгу впервые зародилась мысль о том, что смерть Кенло вряд ли была вызвана естественными причинами. Медведь? Ходили слухи о горных пумах, которые водятся в этих горах. Рыси встречаются достаточно часто и при известных обстоятельствах могут нападать на человека. Брендон сосредоточился на том, чтобы шагать по прямой, примерно так же, как пьяный старается держаться прямо, подходя к полицейскому, — и обнаружил, что это требует от него предельного внимания.

Перед ним смутно обозначилась противоположная стена пещеры: Брендон различил ее темную громаду за мгновение до того, как уткнулся в нее. Он прислонился к этой прохладной стене; колени у него подгибались, голова кружилась. Немного передохнув и придя в себя, он медленно двинулся вдоль стены, нащупывая руками отверстие штольни.

Вот оно — пятно отверстия отчетливо проступило на стене. Он даже мысли не допускал, что это может оказаться не то самое отверстие, что скрывалось за грудой камней, когда они наткнулись на него в первый раз. Брендон напряг мышцы, борясь с головокружением и едва не теряя сознание. Стоит ему пробраться через этот ход, и его сможет обнаружить Олин. Он с усилием начал протискиваться в туннель, стенки которого были покрыты чем-то липким и вонючим.

Брендон полз вперед по сырым камням. Когда его руки коснулись чьих-то ботинок, ощущение показалось ему до ужаса знакомым. Ботинки Кенло. Тело Кенло. В штольне прямо перед ним.

Шок был столь силен, что Брендон даже не почувствовал ужаса. Его измученный мозг пытался осознать, что происходит. Тело Кенло осталось в дальней пещере, у прохода. Вне всякого сомнения, Кенло был мертв. Неужели он, Брендон, обошел эту пещеру по кругу и вернулся через тот же самый лаз? А может, он бредит, может, его потрясенный мозг терзают кошмары?

Он ухватился за безжизненное тело и попытался вытащить его из штольни, как в предыдущий раз, если все это случилось на самом деле. Внезапно ботинки выскользнули у него из рук.

Брендон уткнулся лицом в каменный пол, борясь с приступом тошноты и охватившим его страхом. Тело Кенло исчезло во тьме лаза. Насколько серьезна рана на голове? Может, он только вообразил, что Кенло погиб? А вдруг сейчас перед ним в туннеле был не Кенло?

Брендон подавил неуверенный смешок. Конечно, это не может быть Кенло. Кенло мертв. Наверняка это Олин Рейнолдс или кто-то другой, кто ищет его.

— Я здесь! — сумел крикнуть Брендон. — Здесь, в туннеле.

На губах он почувствовал вкус крови и вспомнил, как уткнулся лицом в липкий камень мгновением раньше. Жаль, что он закричал, но ничего уже не поделаешь.

На другом конце туннеля кто-то зашевелился. И тут его способность видеть в темноте обернулась проклятием, потому что, теряя сознание, Брендон успел заметить, что из мрака шахты на него смотрели не люди.

VII

Олин Рейнолдс отличался терпением. Возраст и Атланта сыграли в этом свою роль. В полдень, когда солнце поднялось в зенит, он открыл коробку венских сосисок и пачку крекеров и, неторопливо проглотив, отхлебнул пару раз из стеклянной банки. После незатейливого обеда он растянулся на сиденье и задремал.

Когда Олин проснулся, солнце уже клонилось к закату, а все его суставы затекли, и он, потягиваясь, выбрался из кабины. Затем с некоторым беспокойством отметил, что Брендону и Кенло пора бы уже вернуться. Будучи человеком терпеливым, он присел на капот машины, затянулся сигаретой и глотнул еще виски. Начали сгущаться сумерки, когда Рейнолдс решил что-нибудь предпринять.

В грузовике у него был фонарь. Батарейки в нем уже садились, но Рейнолдс все же прихватил его с собой и заковылял к входу в пещеру. Согнувшись, он несколько раз окликнул Брендона и его спутника и, не дождавшись ответа, осторожно углубился в пещеру.

Фонарь давал слабый свет, но и при этом свете можно было разглядеть, что в пещере нет никого и ничего, кроме развалин самогонной установки, которая когда-то так привлекала его в пещеру. Рейнолдс решил не углубляться в пещеру с таким ненадежным источником света, но допускал возможность того, что с его спутниками случилось несчастье, так что они не могли самостоятельно выбраться оттуда. Продолжая взывать к ним, он с опаской шел по проходу, ведущему от дальнего конца входной пещеры в глубь горы.

Батареек хватило, чтобы осветить край обрыва, внезапно возникший у его ног. Стоя как можно ближе к краю крутого уступа, Рейнолдс, направив фонарь вниз, осветил шахту. Желтого луча оказалось достаточно, чтобы выхватить из тьмы очертания человека, неподвижно лежащего под обрывом. Рейнолдс видел на своем веку достаточно смертей и понял, что никто не откликнется на его крик.

Со всей скоростью, какую позволял слабеющий свет фонаря, Рейнолдс выскочил из пещеры под звездное небо над просекой. Моля бога, чтобы хоть кто-то остался в живых, он завел грузовик и направился по дороге за помощью.

Местность была настолько отдаленная, что только к полуночи спасатели на вездеходах выбрались на просеку, ведущую к пещере. С фонарями и спасательным снаряжением они поспешили в пещеру и спустились в ближнюю шахту. Там они обнаружили тело доктора Морриса Кенло, изуродованное падением и как будто обглоданное крысами уже после смерти. Они погрузили его тело на носилки, а сами продолжили поиски его спутника.

Спасатели так и не нашли Эрика Брендона.

Они обшарили все уголки входной пещеры, прохода и шахты под обрывом, но, кроме обломков старого самогонного аппарата и трупа Кенло, так ничего и не обнаружили. Кто-то высказал догадку, что груда камней в дальнем углу нижней шахты могла иметь недавнее происхождение, но, порывшись в ней, они обнаружили внизу голый каменный пол.

К утру новости о загадочном происшествии распространились в округе. Один человек погиб, другой исчез. Местные репортеры побывали в пещере, сделали снимки, расспросили очевидцев. К поискам подключились искатели приключений. Прошел целый день, но следов Брендона так и не обнаружили. К этому времени Бюро расследований штата прислало в эту местность своих агентов на помощь сотрудникам шерифа — не то чтобы кого-то подозревали, но человек погиб, а его спутник исчез. Поскольку внутри пещеры следов Брендона не было найдено, загадкой стало само его исчезновение и его причины.

Предположения выдвигались самые разные. На людей напал медведь и утащил тело Брендона с собой. Брендон был ранен, выбрался из пещеры после того, как Олин Рейнолдс уехал, и, потеряв сознание или будучи не в себе от травмы головы, заблудился в лесу. Некоторые утверждали, будто смерть Кенло была не случайной, хотя не могли привести в доказательство никакого мотива, и Брендон в панике сбежал, пока Рейнолдс спал в грузовике. Весь склон горы прочесали вдоль и поперек, поиски продолжались и на следующий день. Привели собак, но они оказались бесполезными, поскольку множество людей уже затоптали всю окрестность.

Человек исчез бесследно.

Надо было известить родных и близких Брендона, и здесь таинственность только усугубилась. У Брендона не обнаружилось ни единого родственника, чего он, впрочем, не скрывал и как-то обмолвился, что сирота. В Нью-Йорке, в доме, где он снимал квартиру, о нем почти ничего не знали; хозяин сказал лишь, что постоялец аккуратно платил, чаще всего по почте, поскольку, по всей видимости, много путешествовал. В университете, где, по его утверждению, он писал докторскую диссертацию, ни в каких списках Эрик Брендон не значился. Никто не мог вспомнить, чтобы Брендон хоть раз называл фонд, от которого он получил грант на проведение исследований.

В надежде найти хоть какие-то сведения о пропавшем человеке следователи обыскали хижину, в которой он жил. Они не нашли ни имен, ни адресов — ничего, помимо многочисленных справочников и обилия записей, свидетельствовавших о том, что Брендон действительно всерьез занимался исследованиями местного фольклора. Еще была винтовка и пистолет вальтер с оптическим прицелом — тоже ничего особенного (пистолет довоенного производства, серийный номер в Америке не зарегистрирован), пока кто-то не вскрыл его кейс и не обнаружил там кольт-22 с глушителем, что весьма привлекло внимание ФБР. Были сняты отпечатки пальцев, и результаты анализа еще более заинтересовали Бюро.

— Эти пистолеты были специально изготовлены для УСС — Управления стратегических служб, — пояснил агент по поводу полуавтоматического кольта с массивным глушителем. — Они еще употребляются, но в основном уступили место более популярному автоматическому кольту. Невозможно определить, как этот пистолет попал к Брендону, — в любом случае частное лицо не имеет права пользоваться глушителем. В руках хорошего стрелка это идеальное оружие для убийства: стреляет практически беззвучно и очень прицельно, вставь обойму как следует — и дело сделано.

— Не может быть, чтобы Эрик кого-то убивал! — сердито возразила Джинджер Уорнер.

Агент ФБР напоминал ей слишком чисто вымытого торговца Библией. Ей было неприятно, что эти люди так бесцеремонно роются в вещах Брендона.

— Это особенность социально опасных типов: они выглядят обычными людьми, но это всего лишь маска, — продолжал агент. — Мы проведем баллистическую экспертизу и выясним, не совпадут ли результаты с нашими данными. Может, и нет. Парень был не промах. Отнюдь не промах. Все, что у нас есть против него, — это предположения, и если мы его поймаем, я не уверен, что мы сможем предъявить ему обвинение в чем-нибудь более серьезном, чем нарушение правил обращения с огнестрельным оружием. Но, судя по тому, что мы о нем знаем, правда, это не может служить доказательством в суде, ваш съемщик — один из самых выдающихся наемных убийц.

— Брендон — наемный убийца? — расхохоталась Джинджер.

— Его настоящее имя не Брендон. — Агент продолжал выдавать секретные сведения. — Возможно, у него есть другие имена. Мы проверили его отпечатки пальцев; потребовалось время, но в конце концов мы его вычислили. Еще ребенком он был помещен в семейный приют в Нью-Йорке, и тогда его звали Рикки Бреннан. Отец неизвестен, мать, некая Лаура Бреннан, скончалась. Судя по документам, она родом откуда-то из здешних мест, может, поэтому он сюда и вернулся. Еще подростком он был замешан в уголовном деле: подрался с другими парнями из приюта. В результате драки у одного из парней оказалась сломана шея, но все остальные дружно выгораживали Бреннана, и обвинение не было предъявлено. В связи с этим происшествием мы и обнаружили его отпечатки: случайно данные по делу не были уничтожены в нарушение закона о правонарушениях несовершеннолетних. Его перевели в другой приют, построже; вскоре Бреннан бежал оттуда, и на этом официальные данные заканчиваются.

— Тогда как вы смеете утверждать, что Эрик — наемный убийца! — возмутилась Джинджер. — У вас нет никаких доказательств! Вы сами это признали.

— Я сказал, что у нас нет доказательств, пригодных для суда, — согласился агент. — Но нам уже давно известно о существовании высокооплачиваемого киллера, который предпочитает пользоваться сверхмощной винтовкой. Вот такой.

Он поднял винтовку Брендона.

— Это винчестер семидесятой модели. В нем патроны двадцать два Свифт, самые скорострельные из тех, что производятся нашей промышленностью. Такая пуля весом сорок восемь гран вылетает на скорости более четырех тысяч ста футов в секунду и движется прямо, как по натянутой струне. Судя по реконструкции одного такого убийства, наш киллер убил человека выстрелом в голову примерно с расстояния триста метров. Встречая твердую преграду, пуля практически полностью распадается, так что и баллистическую экспертизу не проведешь.

Но киллеры редко пользуются этим оружием, поэтому мы и обратили внимание на Брендона. Применение такого оружия требует высокого стрелкового мастерства и умения обращаться с винтовкой. Видите ли, патрон двадцать два Свифт обладает слишком большой мощностью. Когда его только изобрели, он прожигал насквозь ствол из никелированной стали в винтовках старого образца, и поговаривали, что пуля распадается даже при контакте с участком турбулентного воздуха. Этот двадцать два Свифт, конечно, отличается фантастической скоростью, но также и склонностью к саморазрушению.

— Эрик пользовался ею для отстрела грызунов, — возразил Делл. — Довольно распространенный калибр для этих целей наряду с другими мелкокалиберными скоростными патронами. А что до этого кольта с глушителем, Эрик не первый и не единственный, у кого есть незаконное оружие, насколько я знаю.

— Я же сказал, дело не заведено — пока. Так, фрагменты головоломки, но стоит только начать, и появляются другие фрагменты. Я ведь, разумеется, открыл вам далеко не все. И мы выясним многое другое, если найдем Брендона. Мы думаем, что он убил Кенло, — тот мог что-нибудь узнать про него — испугался и сбежал.

— Что-то очень непохоже на профессионального киллера, — заметил Делл.

Агент нахмурился, но потом вернулся к своим вежливо-официальным манерам. Эти горцы, как известно, не слишком-то охотно идут на сотрудничество с ФБР.

— Мы выясним, что случилось, когда найдем Брендона.

— Если вы его найдете.

VIII

Брендон кружился в тумане боли и лихорадки — хватался за обрывки сна, как человек, попавший в водоворот, хватается за обломки корабля. Изредка сознание возвращалось к нему, и тогда он пытался сообразить, могут ли эпизоды сна оказаться явью.

Чаще всего Брендон видел во сне бесконечную череду пещер в недрах гор, ощущал, как его несут почти невидимые фигуры, напоминающие гномов. Иногда в этом лабиринте туннелей его преследовал Кенло — крался за ним с ужасной маской вместо лица и окровавленным геологическим молотком в руке, обглоданной до костей.

Другие сны напоминали видения прошлого, возможно порожденные его едва ли не маниакальным погружением в местный фольклор. Он видел первозданные горы тех времен, когда бескрайние леса еще не были осквернены прикосновением железа и ядовитым дыханием цивилизации белых пришельцев. Меднокожие дикари преследовали дичь в здешних горах и случайно наткнулись на невиданный бледнолицый низкорослый народ, и те пугливо укрылись в потайных пещерах. Индейцы преисполнились благоговейного страха перед этим миниатюрным народом, потому что о нем ничего не говорилось даже в самых древних преданиях, и тогда они сочинили новые легенды, объяснявшие происхождение карликов.

Индейские племена, одно за другим, кочевали через горные перевалы, но все держались в основном миролюбиво по отношению к низкорослому народу, поскольку те владели искусством, недоступным пониманию краснокожих, и отличались скрытностью и таинственностью. Индейцы считали их духами.

Потом явились представители иной расы: с белой кожей, принимавшей бронзовый оттенок под лучами солнца, бородатыми лицами и стальными доспехами. Конкистадоры поработили горных карликов, как до этого обращали в рабство другие народы на юге; пытали их, вызнавая секреты горных пещер, и заставили добывать золото из недр земли. Потом следовал сон о кровавой резне, когда карлики собрали невиданную силу в своих подземных убежищах, набросились на своих хозяев прямо в шахтах и безжалостно уничтожили их. Лишь немногим удалось бежать, завывая от ужаса.

Затем неиссякаемыми волнами прибывали белые переселенцы, согнав с привычных мест краснокожих, а вслед за ними и дичь. Памятуя о конкистадорах, карлики отступили еще глубже в свои потайные пещеры, поскольку возненавидели белых с их ружьями и поселками. С тех пор они редко выбирались на поверхность, да и то по ночам. Глубоко в недрах гор они искали пропитание в подземных реках, разводили колонии грибообразных растений, не брезговали и другими обитателями пещер да той добычей, что попадалась им во время редких ночных вылазок на поверхность — в какие-нибудь беззвездные ночи. С каждым новым поколением их порода все более вырождалась, и они вернулись к первобытной дикости, забыв всю древнюю мудрость своего народа. Они уменьшились в размерах и стали походить на обезьян, а их лица, отражая деградацию души, все больше напоминали морды животных; кожа и волосы обрели бледность, характерную для существ, живущих в постоянном мраке, а зрение и слух приспособились к подземному миру.

Они по-прежнему ненавидели белых пришельцев. Вновь и вновь в кошмарах Брендона возникали кровавые видения коварных засад и безжалостного уничтожения тех, кто проникал в этот потаенный мир или оказывался на горной тропе в безлунную ночь. Он видел младенцев, выхваченных из одеяла, и женщин, атакованных в безлюдных местах. Кошмары относились преимущественно к прошлым столетиям, но одно видение часто повторялось: бледнолицая девушка, хихикая, увлеченно предавалась с ними животной похоти, пока не появились люди с фонарями и ружьями и не отогнали их прочь от нее.

Некоторые из этих кошмаров Брендон все же осознавал своим затуманенным горячкой сознанием, но по большей части они находились за пределами его разума.

Созданные воображением города шатались и рушились, когда земля разрывалась, новые горы вздымались к небесам, и возникали огромные провалы, поглощая реки и выплевывая их гудящим паром. Огненный океан расплавлял континенты, превращая их в свинцовый поток, и обломки былой жизни бешено крутились в буйных приливах и водоворотах, порожденных гигантскими разрядами энергии, оплетавшими небо, словно паутина.

Глубоко в недрах земли беззащитные города сотрясались и падали под воздействием ада, что разверзся наверху. По руинам бродили уцелевшие жители, пытаясь спасти хоть крохи цивилизации, которая погибла, оставив их приспосабливаться к новому миру. Мрак и первобытная жестокость лишили их идеалов, когда чудовищные обитатели еще более страшных глубин отогнали их в верхние пещеры, откуда открывался выход в чуждый мир. В безмолвных чертогах былого величия воцарились кошмарные чудовища, а знание, сохраненное из божественного прошлого, постепенно угасало по мере того, как вырождались потомки уцелевших.

Брендон не знал, долго ли он провалялся в бреду. Однако головная боль ослабла настолько, что окружающее стало не сном, а явью, но эта явь выглядела ничуть не лучше бреда.

Они окружили его плотным кольцом — их оказалось так много, что Брендон даже не пытался сосчитать. Они были тщедушные и малорослые, но не уродливые, какими обычно бывают карлики. Редкая белесая шерсть покрывала их розовую кожу, придавая им сходство с лемурами. Брендону вспомнились эльфы и бездомные дети, но на самом деле эти лица скорее принадлежали демонам. Широкие ноздри и выступающие, ощеренные челюсти напоминали звериные морды, а в огромных глазах с красными зрачками таился опасный разум падшего ангела.

Они смотрели на него с благоговением.

Брендон медленно приподнялся, опираясь на локоть, и от усилия у него снова закружилась голова. Он обнаружил, что лежит обнаженным на подстилке из мха и грубо обработанных шкур, изнуренный длительной лихорадкой. Потрогав голову, он почувствовал коросту на едва зажившем шраме. Рядом с ним стояли в мисках вода и нечто среднее между бульоном и лекарством. Миски были до того грубыми, что трудно было определить, сделаны ли они руками человека.

Брендон пристально оглядел кольцо собравшихся. Его удивило, что он в состоянии видеть их: сначала он даже подумал, что откуда-то проникает свет. Потом его удивило, что они пощадили его, — он подумал, что они сочли альбиноса одним из своих. Первое предположение оказалось ошибочным, зато второе было близко к истине.

И только потом, когда Брендон осознал и переварил все известные ему факты, он прозрел. Теперь он знал, кто он такой и почему он здесь.

IX

Ту ночь освещал только узкий серп молодого месяца, но Джинджер Уорнер, ощущая неясное беспокойство, набросила накидку и выскользнула из дому.

Иногда она не могла заснуть по ночам, хотя такие ночи теперь случались довольно редко. Помогали прогулки, но она перестала бродить по ночам, после того как заметила, что ее кто-то преследует. Потом выяснилось, что это фэбээровец: агенты надеялись, что она выведет их на укрытие своего любовника, — при этом гнев пересилил в Джинджер даже чувство страха. Но со временем даже в ФБР решили, что след остыл, и следствие по исчезновению предполагаемого киллера отошло на задний план.

Приближалась осень, и свежий ветерок пробрался под темную накидку, вызвав легкую дрожь. Джинджер предпочла бы прогуляться в сопровождении Дэна, но брат забрал собаку, отправившись на все выходные поохотиться на медведей. Ветер с шелестом сдувал с деревьев желтые листья, и она не слышала даже звука собственных шагов.

Только знакомая интонация заставила ее подавить возглас, когда кто-то окликнул ее из темноты.

Джинджер вглядывалась во тьму перед собой, жалея, что не прихватила фонарь.

— Эрик? — неуверенно прошептала она.

И тогда он выступил из тени от нависшей над тропинкой скалы, и Джинджер очутилась в его объятиях.

Она откликнулась на поцелуй, но тут же выпалила на одном дыхании:

— Эрик, будь осторожен! Полиция и ФБР — они ищут тебя все лето! Они почему-то считают тебя преступником!

Придя в себя, она присмотрелась к нему повнимательнее:

— Эрик, где ты пропадал? Что с тобой случилось?

Только тепло его объятий убедило ее, что Брендон не призрак, а живой человек. Ветер разметал его длинные белые волосы и бороду, и даже при скудном лунном свете Джинджер разглядела ужасный шрам у него на голове. Он был без рубахи, в потертых джинсах и старых башмаках. Под обнаженной кожей играли мощные мышцы без единой капли жира. На шее у него болтался необычный золотой амулет, а у пояса висел старинный испанский меч времен Конкисты.

— Да так, бродил туда-сюда в горах, — сказал он. — Похоже, лето кончается. Неужели так много времени прошло? Наверное, под землей время течет с другой скоростью.

Его слова и тон голоса заставили ее пристальнее всмотреться в него.

— Эрик! Боже мой, Эрик! Что с тобой случилось?

— Я нашел себе подобных, — сказал ей Брендон и засмеялся так, что она вздрогнула. — Но среди них мне было одиноко, и я вернулся сюда. Я знал, что где-то здесь должен быть выход на поверхность, и я легко нашел его.

— Ты скрывался в пещерах? — спросила Джинджер.

— Вовсе не скрывался. Они узнали, кто я, неужели ты не понимаешь? За столетия они многое забыли, но остатки былых знаний все же сохранили. Они не превратились в животных!

Джинджер посмотрела на шрам у него на голове, и ей подумалось, что он, должно быть, все это время бродил по лабиринту пещер, совсем один, в подземной тьме.

— Эрик, — нежно сказала она, — я знаю, что ты был ранен и долго бродил один. Теперь мы пойдем домой вместе. Тебе нужен врач, нужно осмотреть рану.

— Наверняка для тебя это звучит странно, я понимаю, — улыбнулся Брендон. — Мне и самому иногда чудится, что все происходит не наяву, а во сне. Там, внизу, золото — больше золота, чем могли мечтать конкистадоры. И драгоценные камни. Но там есть сокровище и подороже, чем золото и драгоценные камни. Там погребена утраченная цивилизация, и ее оберегают существа, пострашнее всех демонов Апокалипсиса. Столетия прошли с тех пор, как представители моего народа отваживались проникнуть в потаенную твердыню. Но я отважился — и вернулся.

Джинджер сжала губы и попыталась вспомнить, чему ее учили на занятиях по психологии.

— Эрик, ты не беспокойся о том, что я тебе рассказала про полицию. Они знают, что ты не виновен в смерти доктора Кенло, и они сами признались, что у них нет никаких улик против тебя по другим обвинениям.

Она сама верила своим словам и надеялась, что будет гораздо лучше, если Эрик сдастся и наймет хорошего адвоката, чем если он останется в таком состоянии. В Моргантоне есть хорошие врачи, они вылечат его.

— Вернуться? — Внезапно лицо Брендона приняло сатанинское выражение. — Ты хочешь, чтобы я позволил заключить себя в клетку? Нет уж, по мне, лучше подземный ад!

Джинджер не засмеялась вместе с ним над неуклюжей игрой слов. Опавшая листва еле слышно шуршала, хотя ветер давно стих.

Она вскрикнула, когда увидела вокруг себя их лица, и инстинктивно прижалась к Брендону, ища в нем опору.

— Не бойся, — успокоил он, крепко обнимая ее. — Это мой народ. Они низко пали, но я сумею вывести их на дорогу к былому величию. — Наш народ, — поправил Брендон сам себя, — моя Персефона.

Роберт Сильверберг

Мадонна динозавров

Роберт Сильверберг — многократный лауреат премий «Хьюго» и «Небьюла». В 2004 году Общество американских писателей фэнтези и научной фантастики присвоило ему звание Мэтра.

Предлагать свои рассказы научно-фантастическим журналам Сильверберг начал еще подростком, и в 1955 году вышла его первая книга для детей «Восстание на Альфе-С» («Revolt on Alpha-С»). А уже в следующем году он получил свою первую премию «Хьюго».

Сильверберг всегда был плодовитым писателем — за первые четыре года карьеры он, по общему мнению, писал по миллиону слов в год. Среди его многочисленных произведений такие общеизвестные романы, как «Откройте небо» («То Open the Sky»), «Жить снова» («То Live Again»), «Умирающий изнутри» («Dying Inside»), «Ночные крылья» («Nighlwings»), «Замок лорда Валентина» («Lord Valentine's Castle»). Последний послужил основой для популярного цикла «Маджипур» («Majipoor»), действие которого разворачивается на одноименной планете.

«Я отказался от написания рассказов в 1973-м, — признается Сильверберг, — и не ощутил никакого сожаления, только облегчение. С рассказами слишком много хлопот.

Но потом появился журнал „Omni“.

Он печатался на гладкой, блестящей бумаге, издатели знали толк в маркетинге, а тираж его с самого начала в шесть раз превосходил тот, которого был способен достичь фантастический журнал. Плюс дюжина страниц дорогой рекламы. Таким образом, он мог позволить себе щедро платить за материалы.

В результате некоторых перемещений в редакторском кресле отдела фантастики „Omni“ оказался мой старый друг Бен Бова и начал не слишком тонко намекать, что было бы здорово, если бы я написал для него какой-нибудь рассказ, упоминая при этом определенную сумму — примерно столько мне платили за каждый роман до 1968 года.

Деньги, которые посулил Бова, заставили меня задуматься, не пора ли перебороть антипатию к написанию рассказов. Однако, пока я размышлял, Бова пошел на повышение, став выпускающим редактором „Omni“. Новый редактор отдела фантастики тоже оказался моим старый приятелем, ветераном фантастического фронта Робертом Шекли, который также считал, что я должен писать для „Omni“.

В первый месяц нового года я сдался. Довольно робко позвонил Шекли и уведомил его, что согласен рискнуть собственной нервной системой ради еще одного рассказа.

Для меня это было действительно важное решение: в тот момент написание рассказов казалось мне труднее создания романов, труднее изучения санскрита или завоевания золотой олимпийской медали в прыжках. И хотя в начале моей творческой деятельности мне ничего не стоило накатать три-четыре рассказа за неделю, на этот раз потребовалось пять дней, чтобы написать первую страницу, и уверяю вас, эта неделя выдалась не из легких.

Но затем каким-то чудом все преграды рухнули, слова потекли, и за пару дней до конца января 1980 года появилась вся история. Я назвал ее „Мадонна динозавров“, и на обложке сентябрьского выпуска „Omni“, где напечатали произведение, красовалась надпись: „РОБЕРТ СИЛЬВЕРБЕРГ ВЕРНУЛСЯ!“

Представляю, как недоумевающие читатели, определенно не подозревавшие о том, что семь лет назад я зарекся писать рассказы, переглядывались и спрашивали друг друга: „А где он, собственно, был?“»

21 августа. 7.50. Десять минут назад расплавился модуль. Отсюда обломков не видно, но горький, кислый запах, просочившийся во влажный тропический воздух, я чую. Нашла в скале расщелину, что-то вроде неглубокой пещеры, она покуда защитит меня от динозавров. Расщелина прикрыта густыми зарослями цикадофитов[63], да и вообще она слишком мала, крупные хищники сюда не влезут. Но рано или поздно мне понадобится еда, и что тогда? Оружия у меня нет. Сколько может продержаться одинокая, практически беспомощная женщина, очутившаяся на рукотворном обитаемом спутнике меньше пяти сотен метров в диаметре в компании стада весьма энергичных и голодных динозавров?

Я твержу себе, что на самом деле ничего такого не происходит. Только вот убедить себя никак не получается.

Я спаслась, но меня все еще трясет. Не могу выбросить из головы тихое, странное, словно хихикающее бульканье, которое принялся издавать начинающий перегреваться миниатюрный накопитель энергии. За какие-то четырнадцать секунд мой милый модуль превратился в обугленную груду сплавившегося утиля — вместе с передатчиком, запасами пищи, лазерным пистолетом и всем остальным. Если бы не тот предупреждающий смешок накопителя, то и я, хорошенько поджаренная, валялась бы сейчас среди обломков. И это еще в лучшем случае.

Стоит закрыть глаза, и мне мерещится мирно дрейфующий на орбите всего в каких-то ста двадцати километрах отсюда спутник Вронски. Какое прекрасное зрелище! Стены мерцают, точно платина, гигантское зеркало собирает солнечный свет и направляет его в иллюминаторы, сельскохозяйственные спутники вертятся вокруг Вронски крохотными лунами. Кажется — протяни руку и дотронешься. Постучишь по оболочке, прошепчешь: «Помогите мне, прилетите за мной, спасите меня». Но с таким же успехом я могла бы сидеть сейчас не на соседнем с Вронски искусственном спутнике в поясе Лагранжа, а где-нибудь на Нептуне. Способа взмолиться о подмоге нет. Как только я покину эту расщелину, я отдам себя на милость динозаврам, на каковую, понятно, рассчитывать не приходится.

Начинается дождь — искусственный, как и практически все на этом острове Динозавров. Но мокрой от него становишься совсем как от настоящего. Мокрой, холодной и липкой. Фу.

Господи, что же делать?

8.15. Дождь пока прекратился. Через шесть часов он пойдет снова. Удивительно, каким удушливым, сырым и густым стал воздух. Дыхание превратилось в тяжкий труд, легкие словно поросли плесенью. Я скучаю по чистому, свежему, вечновесеннему воздуху Вронски. Во время предыдущих визитов на остров Динозавров климат меня мало заботил. Но, конечно, тогда меня надежно защищал личный модуль, настоящий мир в мире, полностью автоматический, независимый, саморегулирующийся, изолированный от всех контактов с окружающей средой и ее обитателями. Этакий странствующий где мне угодно глаз, невидимый, неуязвимый.

Могут ли меня тут учуять?

Обоняние ящеров считается не особо острым. С нюхом у динозавров получше, чем у крокодила, но до кошки им далеко. К тому же сейчас здесь ужасно воняет горелым. Но от меня наверняка исходит запах страха, а это сигнал. Пусть я уже немного успокоилась, но что творилось тогда, когда я отчаянно выбиралась из плавящегося модуля… Спорю, феромоны разлетелись по всему острову.

Шелест в зарослях. Что-то идет сюда!

Длинная шея, маленькие, как у птицы, ноги, тонкие цепкие ручки. Беспокоиться не о чем. Всего-навсего струтиомим[64] — изящный динозаврик, хрупкое, похожее на птицу существо едва ли двух метров ростом. Влажные золотистые глаза серьезно взирают на меня. Ящер вертит головой, как страус, — щелк-щелк, словно размышляет, не подойти ли ему поближе. Кыш! Иди заклюй стегозавра[65]. Отстань от меня.

Продолжая пощелкивать, струтиомим удаляется.

Первый раз в жизни стояла так близко к живому динозавру. Хорошо хоть, экземпляр попался не из крупных.

9.00. Хочется есть. Чем же мне тут питаться?

Говорят, жареные почки папоротников не так уж и плохи. А как насчет сырых? Однако очень много растений, будучи приготовленными, съедобны, в противном же случае ядовиты. Никогда раньше не задумывалась о таких вещах. В конце концов, нам, живущим в наших маленьких асептических средах, не требуется особых знаний о дикой природе. Как бы то ни было, прямо перед расщелиной на кусте цикадофита висит мясистая, съедобная на вид шишка. Поскольку вариантов нет, попробую ее сырой. Едва ли я сумею зажечь огонь трением одной палочки о другую.

Чтобы добыть шишку, потребовалось поработать. Кручу, верчу, тяну, рву — есть! Совсем не такая сочная, как казалось. Скорее резиновая, будто жвачка. Впрочем, довольно вкусная. К тому же, возможно, содержит полезные углеводы.

Шаттл прилетит за мной не раньше чем через тридцать дней, а до тех пор никто не станет меня искать, да что там — обо мне и не подумают. Я предоставлена самой себе. Какая тонкая ирония: мне отчаянно хотелось убраться с Вронски, бежать от всех этих споров и пререканий, маневров и манипуляций, бесконечных собраний и распоряжений, взаимных финтов и притворства, от всего мерзкого политического дерьма, в котором тонут ученые, ставшие администраторами. Тридцать дней благословенного одиночества на острове Динозавров! Наконец-то прекратится тупая пульсация в голове, разламывающейся от ежедневных стычек с директором Сарбером. Снова чистая наука! А потом — крушение, и вот я здесь, прячусь в кустах, гадая, что произойдет раньше: то ли я умру от голода, то ли кто-то проголодавшийся сожрет меня.

9.30. В голову приходит забавная мысль: а не саботаж ли это?

Смотрите, в течение длительного времени мы с Сарбером враждуем из-за открытия острова Динозавров для туристов. В следующем месяце должно состояться решающее голосование коллектива. Сарбер говорит, что, проводя экскурсии и, возможно, изредка сдавая остров киностудиям, мы сможем каждый год зарабатывать миллионы и направлять их на расширение исследований. Я утверждаю, что это риск как для динозавров, так и для туристов, разрушение научных ценностей, безумие и торгашество. В душе персонал согласен со мной, но Сарбер смущает народ цифрами, громогласно суля небывалые прибыли. Страсти кипят, Сарбер в ярости — как же, ему возражают! Он почти не скрывает своего отвращения ко мне. Ходят слухи, сфабрикованные с расчетом на то, что они доберутся до меня: что если я не перестану препятствовать директору, он положит конец моей карьере. Все это, конечно, брехня. Пусть он и выше меня по должности, но реальной власти надо мной у него нет. А эта его вчерашняя вежливость! (Вчерашняя? А кажется, будто прошла вечность.) С елейной такой улыбочкой говорит, что, мол, надеется, во время моей исследовательской поездки на остров я передумаю. Желает мне всего хорошего. Не испортил ли он мой энергоблок? Полагаю, это не трудно, если хоть немного разбираешься в технике, а Сарбер разбирается. Поставил какой-нибудь таймер, чтобы пробить изоляцию. Никакого вреда острову, всего лишь быстрая локальная катастрофа: взрыв — и модуль плавится вместе с пассажиркой, какая жалость, ужасная трагедия для научного мира, невосполнимая потеря. И если каким-то чудом мне все-таки удастся выбраться из модуля вовремя, мои шансы продержаться тут тридцать дней довольно малы, не так ли? Именно так.

Мысль о том, что кто-то желает моей смерти по чисто политическим соображениям, приводит меня в бешенство. Это же варварство. Нет, хуже: безвкусица.

11.30. Не могу я вечно сидеть скорчившись в этой дыре. Собираюсь исследовать остров, поискать укрытие получше, а то тут уже все тело затекло. Кроме того, я уже не так напугана, как сразу после крушения. Сейчас я понимаю, что не за каждым деревом притаился тираннозавр. Кстати, их вряд ли прельстит такая костлявая добыча.

Как бы то ни было, я все-таки мыслящий высший примат. Если мои скромные млекопитающие предки семьдесят миллионов лет назад умели ускользать от динозавров настолько успешно, что выжили и населили Землю, я уж как-нибудь не дам себя съесть в ближайшие тридцать дней. И, с моим маленьким уютным модулем или без него, я исследую остров.

Никому прежде не выпадал шанс так близко пообщаться с динозаврами.

Хорошо, что, когда я выпрыгнула из модуля, у меня в кармане был этот вот диктофон. Стану я обедом для динозавров или нет, записать кое-какие полезные наблюдения я должна.

Итак, я иду.

18.30. Смеркается. Обосновалась возле экватора, в естественном шалаше, сплетенном ветками древовидных папоротников, — хлипкое пристанище, но гигантские растения скрывают меня, и, если повезет, до утра я продержусь. Той шишкой я вроде не отравилась, так что съедаю еще одну вместе с несколькими нежными молодыми побегами. Трапеза спартанская, но иллюзию сытости создает.

В вечернем тумане вижу брахиозавра[66], еще подростка, но уже колоссальных размеров, жующего листву на верхушках деревьев. Рядом стоит мрачного вида трицератопс[67], несколько страусоподобных струтиомимов деловито снуют в кустах, охотясь черт знает на что. За весь день никаких признаков присутствия тираннозавров. В любом случае их здесь немного и, надеюсь, все они крепко спят после плотного ужина где-нибудь в другом полушарии.

Ну и фантастическое местечко!

Я не чувствую усталости. Я даже не боюсь — только немного насторожена.

Честно говоря, я бодра как никогда.

Вот сижу я здесь, наблюдаю сквозь ажурную листву папоротников сцену откуда-то из начала времен. Не хватает разве что одного-двух птерозавров, хлопающих крыльями над головой, но их мы пока еще не воссоздали. Отчетливо слышится мрачное сопение гигантского брахиозавра, и спертый воздух звуку не помеха. Струтиомимы забавно гукают. Быстро темнеет, и огромные силуэты неподалеку кажутся сном о первобытных чудесах.

Какая была великолепная идея — поместить всех восстановленных по методу Олсена динозавров в естественную среду обитания, сотворенную на маленьком искусственном спутнике, выпустить их на свободу, воссоздать мезозой! Да, после несчастного случая с тираннозавром в Сан-Диего стало невозможно держать их где-либо на Земле, но план был превосходен. За каких-то семь с небольшим лет на острове Динозавров создалась убедительнейшая иллюзия реальности. В этой теплой, влажной, насыщенной углекислым газом атмосфере все растет так быстро! Конечно, продублировать настоящую растительность мезозойской эры мы не могли, но добились немалых успехов с ботаническими реликтами: цикадофитами, древовидными папоротниками, хвощами, пальмами, гингко[68], араукариями[69], с толстыми коврами мхов, и плаунов[70], и печеночников[71], устлавшими землю. Все перемешалось и буйно разрослось: сейчас уже и не вспомнить, каким голым и неестественным выглядел остров, когда мы впервые высадились на него. Теперь он кажется бесшовным гобеленом в зелено-коричневых тонах. Дремучая гуща джунглей прерывается лишь ручьями, озерами и лугами. Весь остров заключен в железную сферу окружностью около двух километров.

И животные, дивные, фантастические, гротескные животные…

Конечно, в настоящем мезозое не наблюдалось такого смешения фауны, какое мне довелось увидеть сегодня: стегозавр не гулял бок о бок с коритозавром, трицератопсу не доводилось уныло взирать на брахиозавра, струтиомим не был современником игуанодона. Дикая, ненаучная путаница триасового, юрского и мелового периодов царит здесь, сотни миллионов лет пребывания на Земле динозавров свалены в одну кучу. Мы берем то, что можем взять. Для компьютерного синтеза в олсеновском процессе реконструкции требуется наличие достаточного количества ДНК в окаменелостях, а мы пока нашли ДНК где-то около двадцати видов. Удивительно, что нам вообще удалось так много: воссоздать полную молекулу по обрывкам генетической информации несусветной древности, внедрить сложные имплантаты в яйцеклетки рептилий, проследить за эмбрионами на всех этапах развития. Чудо — другого слова просто не подобрать. Пусть сотворенные нами динозавры — выходцы из эпох, разделенных миллионами лет, — мы делаем все, что можем. Пусть у нас нет пока птерозавра, нет аллозавра, нет археоптерикса. Ничего, возможно, они еще появятся. Имеющихся у нас видов достаточно для работы. Когда-нибудь, наверное, создания триасового, юрского и мелового периодов будут расселены по разным спутникам, только вот, подозреваю, никто из нас не доживет до этого времени.

Совсем стемнело. Повсюду слышны загадочные визги, хрипы, шипение. Днем, когда я осторожно перебиралась от места крушения у полюса сюда, к экватору, иногда находясь в ста, а то и в пятидесяти метрах от живых динозавров, я ощущала порой настоящий восторг. Теперь страхи возвращаются, а с ними и злость на эту глупейшую ситуацию. Представляю, как тянутся ко мне когтистые лапы, как разеваются над головой ужасные челюсти… Не думаю, что мне удастся уснуть сегодня.

22 августа. 6.00. Розовоперстая заря забрезжила над островом Динозавров, а я все еще жива. Выспаться, конечно, не получилось, но все-таки я, видимо, задремала, потому что помню обрывки снов. Естественно, о динозаврах. Сидящих небольшими компаниями, играющих в карты, вяжущих свитеры. И поющих хором: что-то то ли из «Мессии»[72], то ли из Девятой симфонии Бетховена.

Чувствую тревогу, любопытство — и голод. Особенно голод. Кстати, мы населили остров лягушками, черепахами и прочими мелкими анахронизмами, дабы обеспечить сбалансированную диету крупным тварям. Видимо, сегодня мне придется поймать кого-нибудь небольшого, хотя перспектива пообедать сырыми лягушачьими лапками омерзительна.

Одеваться не собираюсь. Все равно, когда дождь запрограммирован идти четыре раза в сутки, лучше щеголять нагишом. Этакая праматерь Ева мезозойской эры! А без промокшей насквозь туники и здешняя тепличная атмосфера не так противна.

Выхожу посмотреть, поискать что-нибудь.

Динозавры уже встали: травоядные жуют, хищники выслеживают добычу. Их аппетиты не позволяют им дожидаться восхода. В старые недобрые времена, когда динозавров считали рептилиями, мы бы, конечно, рассчитывали, что они станут валяться как бревна, пока солнце не доведет температуру их тел до функционального уровня. Но одним из радостных открытий проекта реконструкции стало доказательство того, что динозавры были теплокровными, активными и чертовски разумными существами. Не то что какие-нибудь лежебоки-крокодилы! О, если бы это было так, хотя бы ради моего спасения…

11.30. Веселенькое утречко. Первая встреча с главным хищником.

На острове проживают девять тираннозавров, включая трех, родившихся за последние восемнадцать месяцев (что дает нам оптимальное соотношение «хищник — жертва». Если тираннозавры продолжат размножаться и не начнут поедать друг друга, нам придется проредить их ряды. Одна из проблем экологии замкнутых пространств: теории равновесия и естественного отбора здесь не всегда применимы). Рано или поздно я должна была столкнуться с одним из них, но все-таки надеялась, что это случится попозже.

Я ловила лягушек на берегу Крытого озера. Занятие не из легких — тут требуются проворство, хитрость и быстрота реакции. Эту технику я помню с детства — ладошка чашечкой, молниеносный бросок, — но за прошедшие двадцать лет делать это почему-то стало гораздо труднее. Наверное, лягушки поумнели. Так вот, стою я на коленях в грязи, хвать — мимо, хвать — мимо; в озере похрапывает какой-то динозавр, наверное наш диплодок; в зарослях гингко кормится коритозавр, деликатно пощипывая вонючие желтые плоды. Хвать — мимо. Хвать — мимо. Я так сосредоточилась на своем занятии, что старина Ти-Рекс мог бы подкрасться прямо ко мне, а я бы и не заметила. Но потом я что-то почувствовала, возможно, какую-то перемену в воздухе, едва уловимую смену давлений. Бросаю взгляд наверх и вижу вставшего на задние лапы коритозавра. Беспокойно оглядывается, принюхивается, глубоко втягивая воздух в фантастически изящную грудную клетку, вмещающую систему раннего обнаружения: «Тревога! Хищник!» Очевидно, динозаврик почуял приближение опасности, поскольку резко повернулся, шмыгнул между двух стволов и галопом пустился прочь. Слишком поздно. Верхушки деревьев раздвинулись, затрещали, ломаясь, гигантские сучья, и из леса вышел наш первый тираннозавр, косолапый самец, которого мы назвали Бальтазаром, вышел, тяжело волоча неуклюжие массивные лапы и нелепо размахивая хвостом. Я скользнула в озеро и зарылась поглубже в густую теплую тину. А коритозавру спрятаться было некуда. Безоружный, ничем не защищенный, он лишь громко заблеял — с ужасом и вызовом, — когда убийца обрушился на него.

Я не имела права отвести взгляд. Я никогда еще не видела убийства.

Абсолютно лишенным грации, но удивительно эффективным способом тираннозавр врыл когти задних лап в землю, стремительно развернулся, пользуясь тяжелым хвостом как противовесом, и поверг коритозавра наземь мощнейшим боковым ударом громадной головы. Ничего подобного я не ожидала. Коритозавр рухнул и лежал на боку, хрипя от боли и слабо подергивая конечностями. Затем последовал coup de grace[См. сноску 62] задними ногами, а потом уж в ход пошли зубы и крохотные передние лапы, принявшиеся рвать и терзать добычу. Погруженная по подбородок в грязь, я смотрела, ужасаясь и восхищаясь одновременно. Некоторые из нас настаивали на проживании плотоядных особей на отдельном острове, поскольку, мол, глупо, если существа, воссозданные с таким трудом, будут погибать в пасти сородича. Возможно, вначале это и имело смысл, но только не сейчас, когда поголовье динозавров так быстро пополняется естественным образом. Если мы хотим узнать что-то об этих животных, то должны как можно точнее воспроизводить естественные условия обитания. Кроме того, разве кормить наших тираннозавров гамбургерами и селедкой не было бы жестоким издевательством?

Убийца ел больше часа. В конце я пережила жуткую минуту: Бальтазар, заляпанный кровью и раздувшийся, неуклюже доволок свое туловище до озера, чтобы напиться. Он стоял метрах в десяти от меня, не больше. Я постаралась как можно убедительнее изобразить из себя трухлявую колоду, но тираннозавр, хотя вроде посматривал на меня, блестя глазками-бусинками, уже не был голоден. После того как он ушел, я еще долго стояла в грязи, боясь, что хищник может вернуться за десертом. В итоге в лесу опять послышался треск, хотя на этот раз появился не Бальтазар, а его сородич — помоложе, с искалеченной лапой. Он издал звук, похожий на тихое радостное ржание, и приступил к обгладыванию трупа коритозавра. Ничего удивительного: нам уже было известно, что тираннозавры не гнушаются падалью.

Я, как оказалось, тоже.

Когда берег опустел, я выползла из тины и обнаружила, что два динозавра оставили после себя сотни килограммов мяса. Что ж, голод не может позволить себе ни гордости, ни приступов тошноты. Пользуясь найденной ракушкой как ножом, я принялась нарезать ломти.

Мясо коритозавра оказалось на удивление сладким — с привкусом муската, гвоздики и чуточку корицы. Однако мой организм отказался принять первый кусок. Ты же первооткрыватель, твердила я себе, блюя. Ты первый человек, кому довелось отведать динозаврятины. Да, но почему она должна быть сырой? Выбора, впрочем, нет. Соберись с духом, милая. Хоть умри, а подави рвотный рефлекс. Ну по крайней мере попытайся. Вообрази, что ешь устриц. На этот раз мясо направляется к желудку. Но до него не доходит. Альтернатива, говорю я себе, — это папоротниково-лягушачья диета, а охотник на лягушек из тебя аховый. Пробую снова. Получилось!

Приходится признать, что мясо коритозавра довольно вкусно. Однако дикая природа — не место для привередливых едоков.

23 августа. 13.00. В полдень я оказалась в южном полушарии, на краю болота с неоригинальным названием Топь, примерно в ста метрах от экватора. Изучаю стадное поведение на примере динозавров — пять брахиозавров, двое взрослых, трое молодых, идут группой, малыши в центре. «Малыши» — это те, длина которых от носа до кончика хвоста всего-то метров десять. Если аппетиты динозавров не изменятся, нам придется в скором времени сократить численность и этого стада, особенно если мы хотим внедрить в колонию самку диплодока. Два вида динозавров, размножающихся и питающихся так, как они делают это сейчас, способны за три года превратить остров в пустыню. Никто не ожидал, что динозавры будут плодиться как кролики — еще один довод в пользу того, что они теплокровные. Впрочем, мы могли догадаться об этом и по обилию ископаемых останков. Если столько костей пережили катастрофы сотен миллионов лет, какова же должна была быть популяция динозавров в мезозойскую эру! Вот раса, внушающая благоговейный ужас, и не только из-за физической массы особей.

Только что у меня был шанс самостоятельно уменьшить численность популяции. В рыхлой грязи под моими ногами что-то заворочалось, я опустила взгляд и увидела, как вылупляются из яиц крохотные трицератопсы! Семеро маленьких храбрых созданий, уже рогатеньких и клювастеньких, выкарабкались из гнезда и принялись вызывающе озираться, не больше котят, но деятельные и независимые с самого рождения.

Мясо коритозавра, наверное, уже испортилось. Более прагматичный человек, весьма вероятно, пополнил бы свой рацион одним-двумя маленькими цератопсами, но я не смогла этого сделать.

Они разбежались в разные стороны. В голове мелькнула мысль: а не поймать ли одного, приручить и баловать, как щенка? Дурацкая идея.

25 августа. 7.00. Начало пятого дня. Я уже трижды обошла остров. Бродить тут пешком в пятьдесят раз опаснее, чем путешествовать в модуле, зато в пятьдесят тысяч раз полезнее. Каждую ночь я останавливаюсь в разных местах. На сырость внимания уже не обращаю. И, несмотря на скудную диету, чувствую себя отлично. Сырая динозаврятина — теперь я это знаю — гораздо вкуснее сырой лягушатины. Я становлюсь экспертом-падальщиком — шум в лесу, свидетельствующий о присутствии тираннозавра, теперь стимулирует мои слюнные железы, а не надпочечники. Разгуливать нагишом тоже забавно. И мое тело нравится мне куда больше, чем раньше, с тех пор как начал таять жирок, накопившийся во время сидячей цивилизованной жизни.

Тем не менее я продолжаю изобретать какой-нибудь способ подать сигнал на обитаемый спутник Вронски. Может, изменить положение зеркальных отражателей и промигать SOS? Звучит заманчиво, но я даже не знаю, где тут контрольные приборы, а тем более как с ними управляться. Остается надеяться, что удача не отвернется от меня еще три с половиной недели.

27 августа. 17.00. Динозавры знают, что я здесь и что я представляю собой некий экстраординарный вид животного. Дико звучит? Как вообще эти огромные бессловесные твари могут знать что-то? У них же такие крошечные мозги. А мой собственный мозг, должно быть, размягчается от белково-клетчаточной диеты. Но даже если и так, я начинаю испытывать странные чувства к этим животным, меня терзают смутные сомнения. Я вижу, что они следят за мной — загадочным, понимающим, отнюдь не тупым взглядом. Я предполагала, что буду наблюдать за ними, но, думаю, они тоже каким-то образом наблюдают за мной.

Да, это безумие. Меня так и подмывает стереть запись. Но нет, я ее сохраню, хотя бы как свидетельство изменения моего психологического состояния.

28 августа, 12.00. Все больше фантазий о динозаврах. Я решила, что большой брахиозавр — Берта — играет тут ключевую роль. Она мало передвигается, но вокруг нее, в зоне зрительного контакта, всегда вертятся динозавры помельче. Зрительный контакт между динозаврами? Да. Так я воспринимаю то, что они делают. Я твердо уверена, что именно так они и общаются здесь, беседуют на какой-то волне, которую я не в состоянии обнаружить. И Берта выглядит центральным звеном, своего рода огромным тотемом, э-э-э… коммутатором? О чем это я? Что со мной?

30 августа. 9.45. Ну и дура же я! Так мне и надо, грязной вуайеристке! Взобралась на дерево поглядеть, как спариваются у подножия водопада Баккера игуанодоны. В кульминационный момент ветка сломалась. Я рухнула с высоты двадцати метров. Удалось ухватиться за нижний сук, иначе сейчас я была бы трупом. Все равно все тело в синяках. Вроде ничего не сломано, но левая нога меня не держит, да и спина в плохом состоянии. Есть ли внутренние повреждения? Не уверена. Заползла в маленькую пещерку возле водопадов. Вымотана, кажется, у меня жар. Шок, должно быть. Теперь, наверное, придется поголодать. Быть съеденной динозавром, быть может, честь, но умереть от падения с дерева — просто позор.

Кстати, спаривание игуанодонов — захватывающее зрелище. Но сейчас мне не до описаний.

31 августа. 17.00. Все затекло, все болит, хочу есть, очень хочу пить. Нога по-прежнему не действует, пробую проползти несколько метров и чувствую, что сейчас сломаюсь пополам. Сильный жар.

Сколько времени нужно, чтобы умереть от голода?

1 сентября. 7.00. Просыпаюсь, а возле меня лежат три разбитых яйца. Эмбрионы — вероятно, стегозавра — все еще живы, но длится их жизнь недолго. Первая еда за сорок восемь часов. Неужели яйца выпали из гнезда, свитого где-то над моей головой? Вот дурочка, разве стегозавры сооружают гнезда на деревьях?

Лихорадка утихает. Но тело все так же ломит. Дотащилась до ручья, ухитрилась зачерпнуть немного воды.

13.30. Вздремнула. Очнулась и обнаружила неподалеку — там, докуда я могу доползти, — кусок свежего мяса. Вроде бы голень струтиомима. Тошнотворно-кисло, но есть можно. Погрызла немного, снова поспала и опять поела. Пара стегозавров пасутся поблизости, крохотные глазки не отрываются от меня. Динозавры помельче проводят какую-то конференцию возле развесистого кактуса. И брахиозавр Берта жует травку на лугу Острома, благожелательно наблюдая за всеми.

Полный бред.

Думаю, динозавры заботятся обо мне.

2 сентября. 9.00. Никаких сомнений. Они приносят яйца, мясо, даже почки и листья папоротников. Сперва динозавры доставляли провизию, только когда я сплю, но теперь они приходят прямо ко мне и сваливают пищу к моим ногам. Носильщики — струтиомимы: они самые маленькие, самые проворные, и у них самые развитые передние лапки. Они притаскивают подношения, смотрят мне прямо в глаза, медлят, словно ждут чаевых. Другие динозавры наблюдают издали. Работа явно скоординирована. Кажется, я стала центром деятельности на острове. Не удивлюсь, если и тираннозавры приберегают для меня лучшие кусочки. Галлюцинации? Выдумки? Лихорадочный бред? Но ум мой ясен. Жар спал. Я все еще слишком неуклюжа и слаба, чтобы передвигаться на большие расстояния, но, думаю, я уже оправляюсь от последствий падения. Не без помощи моих друзей.

10.00. Прослушала последнюю запись. Обдумала все заново. Нет, я не считаю, что схожу с ума. Если я настолько безумна, что беспокоюсь о своем здравомыслии, то насколько же я безумна? Или я просто дурачу себя? То, что я думала, что знаю, отправляясь сюда, и то, что я знаю сейчас, разительно отличается, и об этом стоит поразмыслить.

15.00. Днем видела длинный, странный сон. Мне снилось, что все динозавры стоят на лугу, связанные друг с другом мерцающими нитями, словно древними телефонными проводами, и все эти нити сходятся на Берте. Да-да, будто она коммутатор. И телепатические послания идут через нее. Экстрасенсорная схема, мощные импульсы, бегущие по нитям. Мне снилось, что маленький динозавр подошел ко мне, предложил «провод», объяснил — при помощи пантомимы, — как его подключить, и волна восторга окатила меня, наладившую связь. Я почувствовала глубокие и тяжелые мысли динозавров, их медленные восхитительные философские беседы.

По пробуждении сон ощущался необычайно ярким, странно реальным, навеянные им мысли никак не хотели уходить. Я увидела окружающих меня животных в новом свете. Словно я попала не просто на зоологическую исследовательскую станцию, а в общину, в поселение, на единственный аванпост чужой цивилизации — чужой, но родственной земной.

Ладно, довольно. У этих зверей крохотные мозги. Дни они проводят, жуя зелень, — за исключением тех, кто жует других динозавров. В сравнении с ними коровы и овцы сущие гении.

Сейчас я уже немного хожу, пусть и прихрамывая.

3 сентября. 6.00. Тот же сон об универсальной телепатической сети. Чувство теплоты и любви течет от динозавров ко мне.

Свежие яйца тираннозавра на завтрак.

5 сентября. 11.00. Быстро поправляюсь. Уже на ногах, поскрипываю, но не корчусь от боли. Меня по-прежнему кормят. Подносчиками еды остались струтиомимы, но и динозавры покрупнее подходят ближе. Один стегозавр тыкался в меня носом, что твой пони-Голиаф, и я похлопывала его по грубому чешуйчатому боку. Диплодок растянулся на земле и, казалось, просил, чтобы его погладили по необъятной шее.

Если это безумие, да будет так. Это община, любящая и сдержанная. Даже плотоядные хищники — часть ее: едоки и едомые — две стороны одного целого, как инь и ян. Разъезжая тут в наших герметичных модулях, мы и предположат, не могли ничего подобного.

Они постепенно втягивают меня в свое сообщество. Я чувствую импульсы, проходящие между ними, и моя душа трепещет от этого нового необычного ощущения, а по коже бегают мурашки.

Они приносят мне еду, буквально отрывая ее от себя, — свою плоть и своих нерожденных детей, они наблюдают за мной и безмолвно торопят мое выздоровление. Зачем? Из чистого милосердия? Не думаю. Скорее, им что-то нужно от меня. Да, им что-то нужно.

Но что же?

6 сентября. 6.00. Всю ночь я медленно бродила по лесу в состоянии — иначе не скажешь — экстаза. Огромные силуэты, чудовищные сгорбленные фигуры, едва видимые при тусклом мерцании, мелькали вокруг. Час за часом я шла, невредимая, чувствуя, как усиливается наша общность, пока наконец, устав донельзя, не остановилась здесь, на этом мшистом ковре, и при первых рассветных лучах увидела гигантскую фигуру брахиозавра, стоящего, точно гора, на другом берегу реки Оуэн. Берта.

Меня влечет к ней. Мне хочется ей поклоняться. В ее громадном туловище бьются мощные потоки. Она — усилитель. Мы все связаны через нее. Она святая, она наша общая мать. Ее тело излучает сильнейшие исцеляющие импульсы.

Я отдохну немного. А потом переберусь через реку. К ней.

9.00. Мы стоим лицом к лицу. Ничего, что ее голова в пятнадцати метрах над моей. Ее маленькие глаза смотрят на меня, но прочесть по ним мысли невозможно. Я верю ей, я люблю ее.

Позади нее на берегу собрались брахиозавры поменьше. Еще дальше, безмолвные, неподвижные, стоят динозавры полудюжины видов.

В их присутствии я робею. Они — представители динамичной, высшей расы, которая, если бы не жестокий космический несчастный случай, царствовала бы на Земле и по сей день, и я благоговею пред ними.

Представьте себе: их сила, вечно обновляясь, выдержала сто сорок миллионов лет. Они встретили все вызовы эволюции, кроме одного внезапного и катастрофического изменения климата, от которого их ничто не могло защитить. Они размножались и приспосабливались, властвовали на земле, в воде и в воздухе, они заселяли планету. Наши собственные никудышные, ничтожные предки были ничто в сравнении с ними. Кто знает, чего бы могли достичь динозавры, если бы врезавшийся в Землю астероид не погасил их свет? Какая ирония: миллионы лет верховенства прервало леденящее облако пыли. Одно поколение — и конец. А сейчас вновь — чудо, грандиозность…

Всего лишь звери, говорите? Откуда вы знаете? То, что нам известно о том, каким был мезозой в действительности, — всего лишь клочки, обрывки, тонкий срез, буквально — голые кости. Сто миллионов лет способны стереть следы любой цивилизации. Что, если у них был свой язык, поэзия, мифология, философия? Любовь, мечты, стремления? Нет, говорите вы, они просто животные, неуклюжие и безмозглые, тупо проживавшие свои бессмысленные звериные жизни. А я отвечаю, что мы, хилые волосатики, не имеем права навязывать им свои ценности. Единственная цивилизация, которую мы способны постичь, — это та, которую построили мы сами. Мы вообразили, что наши тривиальные достижения — определяющий фактор, что компьютеры, космические корабли и жареные сосиски суть чудеса, ставящие нас на вершину эволюции. Но теперь я так не думаю. Да, человечество кое-чего добилось. Но нас не существовало бы вовсе, если бы этой величайшей из рас было позволено исполнить свое предназначение.

Я чувствую, как усиливается любовь, которую излучает возвышающийся надо мной титан. Я чувствую, как постепенно и неуклонно укрепляется и углубляется контакт между нашими душами.

Последние барьеры рушатся.

И я наконец понимаю.

Я — избранная. Я — проводник. Я носитель возрождения, я любима, я необходима. Мадонна динозавров — это я, святая, пророчица, жрица.

Сумасшествие? Пусть сумасшествие.

Почему мы, маленькие волосатики, вообще существуем? Теперь я знаю. Потому что с помощью наших технологий мы сделали возможным возвращение Великих. Их погибель была несправедливой. Посредством нас они воскресли на этом крохотном шарике в космосе.

Они излучают необходимость во мне — такой силы, что меня трясет.

«Я не подведу вас», — говорю я огромным динозаврам, стоящим передо мной, и динозавры передают мои мысли остальным.

20 сентября. 6.00. Тридцатый день. Сегодня прибывает шаттл с Вронски: забрать меня, привезти очередного исследователя.

Я жду у транзитного шлюза. Вместе со мной ждут сотни динозавров: волки и овцы бок о бок, стоят тихо, все их внимание сосредоточено лишь на мне.

И вот шаттл прибывает, точно в срок, скользит и пристыковывается. Шлюзы открываются. В проеме возникает фигура. Сарбер самолично! Прибыл убедиться, что я не выжила при крушении, а если выжила — то прикончить меня.

Он стоит у входа, моргая, разинув рот при виде толп мирных динозавров, расположившихся гигантским полукругом возле обнаженной женщины, застывшей у обломков мобильного модуля. Несколько секунд он не в состоянии промолвить ни слова.

— Энни? — выдавливает он наконец. — Ради бога, что…

— Вам никогда не понять, — говорю я. И даю знак. Бальтазар бросается вперед. Сарбер кричит, разворачивается, кидается в шлюз, но путь ему преграждает стегозавр.

— Нет! — визжит Сарбер, когда мощная голова тираннозавра ныряет вниз. Миг — и все кончено.

Как сладка месть!

И это только начало. Спутник Вронски всего в ста двадцати километрах отсюда. А на поясе Лагранжа ждут покорения еще сотни пригодных для обитания искусственных спутников. Да и до самой Земли рукой подать. Я еще не представляю, как совершить задуманное, но знаю, что у нас все получится и я стану орудием, благодаря которому успех будет достигнут.

Я протягиваю руки к могучим созданиям, окружающим меня. Я чувствую их силу, их мощь, их гармонию. Я с ними, а они со мной.

Великая раса вернулась, а я — ее жрица. И пусть волосатики трепещут!

Бэзил Коппер

Хлюпперы

Первое произведение Бэзила Коппера в жанре хоррор — «Паук» («The Spider») — было напечатано в 1964 году в «Пятой панораме ужасов» («Vie Fifth Pan Book of Horror Stories»), и с тех пор его рассказы и повести регулярно публикуются во многих антологиях, перерабатываются для радио и телепостановок. Малая проза автора представлена в сборниках «Еще не в сумерках» («Not After Nightfall»), «Здесь водятся демоны» («Неге Be Daemons»), «У изголовья зла» («From Evil's Pillow»), «Дальнейшее — тьма» («And Afterward, the Dark»), «Голос рока» («Voices of Doom»), «Под эхо шагов» («When Footsteps Echo»), «Ночные шепоты» («Whispers in the Night»), «Холодная длань у меня на плече» («Cold Hand on My Shoulder») и «Нож в спину» («Knife in the Back»).

Помимо двух документальных работ, посвященных легендам о вампирах и оборотнях, перу Коппера принадлежат романы «Огромное белое пространство» («The Great White Space»), «Проклятие насмешников» («The Curse of the Fleers»), «Некрополь» («Necropolis»), «Черная смерть» («The Black Death») и «Волчий дом» («The House of the Wolf»). Кроме того, он создал более пятидесяти триллеров о частном сыщике из Лос-Анджелеса Майке Фарадее, а также продолжение приключений Солара Понса, сыщика а-ля Шерлок Холмс, придуманного Августом Дерлетом. Этому персонажу Коппер посвятил несколько сборников рассказов и роман «Солар Понс против Когтя Дьявола» («Solar Pons versus The Devil's Claw»), написанный в 1980 году, но изданный лишь в 2004 году.

Американский литературовед и преподаватель Эдвард Вагенкнехт, ныне покойный, сказал следующее о представленной ниже повести: «В „Хлюпперах“ мы в конце концов узнаем, что является причиной жутких событий, но на протяжении почти всего повествования (при этом ужас всегда имеет конкретное обличье) пытаемся догадаться о ней и в результате приходим к выводу, что разложению подверглась сама природа и это гораздо страшнее, чем любое частное воплощение зла».

I

Этот остров не понравился мне с самого начала. Я прибыл сюда с материка и добирался из столицы по извилистой, каменистой прибрежной дороге, которая петляла, огибая скалы, скудно поросшие елями и соснами. В баке моего «свитцера» уже заканчивалось горючее, когда в сумерках показалась паромная переправа. Похожий на язык лавы бутовый берег выдавался далеко в маслянистое заиленное море, и на грязно-желтой поверхности воды то и дело появлялись и лопались зловонные пенистые пузыри.

Когда мой вездеход въехал на металлическое покрытие причала, я заметил, что перила на пристани покрыты ржавым налетом. На берегу бесформенной кучей валялись отжившие свой век бочки из-под горючего, напоминая одновременно кожуру гигантского фрукта и панцирь чудовищного песчаного краба.

Поднимался ветер, гоня из открытого моря холодные клочья ядовито-зловонной пены, и испещренная резко очерченными желтыми, бурыми и черными полосами громада острова маячила в двух милях от берега. Я посигналил, но никто так и не вышел из покрытой пылью стеклянно-стальной конторы, которая явно нуждалась в уборке и покраске.

Я немного подождал и снова нажал на клаксон «свитцера»; резкий звук вспугнул эхо, и стайка птиц с подбитыми крыльями, ковыляя, кинулась врассыпную. Я просигналил еще раз и сдался: не стоило зря сажать аккумуляторы.

На причале меня должен был встретить Рорт. Перед выездом я воспользовался видеосвязью и сообщил, что приеду около шести. Шел уже восьмой час, и народ на острове наверняка начал волноваться. Мне сказали, что в ближайшие две недели условия для проведения эксперимента будут просто идеальные, и я горел желанием поскорее начать. В бухте было пока спокойно, а вдали на поверхности уже возникали белесые буруны среди желтой ряби; плескалась о берег зловонная вода, и ветер шуршал по растрескавшейся деревянной обшивке причала; на несколько мгновений донеслось ленивое жужжание метеовертолета, летевшего в южном направлении.

Я и не ожидал, что будет работать паром, это было бы уже чересчур; однако Рорт сообщил, что у них есть мощный катер, на нем-то меня и доставят вместе со всем оборудованием и пожитками. Придется рискнуть и оставить «свитцер» на пристани под брезентом; стаи прожорливых грызунов, расплодившихся в последнее время на побережье, могли, конечно, напасть на машину, но я сильно сомневался, что они справятся с его колесно-гусеничной частью, единственной неметаллической деталью, которая может показаться съедобной. Тем не менее я снял с машины все, что можно. С топливом, по-видимому, тоже могла возникнуть проблема.

Сумерки заметно сгущались; скалы и отдаленный остров постепенно поглощала тьма; причал сотрясался от напора волн снизу; со свалки сбоку от пристани доносился писк и скрежет, что меня отнюдь не радовало. Ходили слухи о том, что гигантские крысы нередко нападали на людей, да и песчаные крабы в последнее время становились все более опасными.

Я прошел в конец причала и посигналил фонариком в сторону моря, потом выгрузил ящики с оборудованием и личными вещами. Закрепляя прорезиненный брезент вокруг «свитцера», я услышал пронзительный рев мотора и немного спустя разглядел смутные очертания турбокатера, приближавшегося со стороны острова. Должно быть, это Рорт.

Шум ветра усилился, и волны выплескивались на грязный берег, закручиваясь водоворотиками среди хлама и мусора, скопившегося вдоль кромки воды. Да, печальное наследство мы получили, подумал я, не мир, а развалюха: последствия всеобщей агрессии долго и с натугой придется исправлять тяжким трудом нескольких упорных и самоотверженных мужчин и женщин, вынужденных обходиться примитивными и изношенными инструментами.

В темноте послышался хруст, и я направил туда луч фонарика, выхватив из тьмы серую пасть, исходившую слюной от вожделения, глаза с белыми зрачками, обведенными красной каймой, и нос с длинными щелями ноздрей; все это принадлежало карикатурному подобию зайца, и это кошмарное существо, клацая когтями, прыгало среди консервных банок. Я направился к «свитцеру» и спугнул там еще какую-то тварь. На траках виднелись следы острых зубов в тех местах, где грызуны пытались сорвать покрытие. Я опрыскал все пространство вокруг вездехода сильнодействующим ядом, найденным на складе, надеясь, что он отпугнет по крайней мере большую часть вредителей. За исключением самых голодных и настырных.

К тому моменту, когда я закончил с опрыскиванием, шум мотора заполнил все пространство бухты и тут же затих: кто-то приглушил движок, сбавив обороты. Я подошел к краю пристани и разглядел знакомый катер Министерства, покрытый облупившейся серой краской и помеченный знаком Центрального Комитета. Из рулевой рубки вышел Рорт.

— Прости, что заставил ждать. Я вышел пораньше, но пришлось вернуться. Они начинают беспокоиться, если меня долго нет. Это единственное транспортное средство на острове, которое связывает его с внешним миром, и только Грядущее знает, какие твари таятся в море.

Рорт, высокий, худой человек, заросший неопрятной щетиной, был исследователем в одной из бесчисленных групп, созданных Центральным Комитетом, и его отобрали для выполнения спецзаданий. Он всегда отличался нервозностью, но теперь, перетаскивая с его помощью мое оборудование на катер, я заметил, что он нервничает сильнее обычного. Я приписал это удаленному расположению острова и гнетущей атмосфере в этой части побережья.

Еще до отправления он успел мне кое-что поведать. Вокруг вспухала маслянистая жидкость, которая прежде, когда землю и воду еще не пропитали ядохимикаты, была бы белыми барашками на волнах. Как только мы отчалили, я уселся рядом с ним в штурманской рубке. Рорт явно был не в себе, но в ответ на мои расспросы только пожимал плечами, как будто ему нечего было сказать. Все же об одном происшествии он мне рассказал, и оно, видимо, являлось причиной его беспокойства. Несколько недель назад, разгружая оборудование, привезенное одной из групп, он поскользнулся на сходнях, и ящик с аккумуляторами для радио ушел на дно — а это был весь их запас.

Это означало, что придется беречь энергию и предельно ограничить передачу данных эксперимента. Да и горючее для катера было на исходе. Спасательный вертолет появится не раньше чем через месяц; значит, через неделю-другую возникнут проблемы со связью. Я принялся расспрашивать Рорта об острове. Он нехотя откашлялся, что у него служили признаком неудовольствия, насколько мне было известно, потом поразил меня рассказом о чем-то вроде поселка, образованного на месте старой деревни, на берегу бухты со стороны открытого моря. Поселок располагался у дальнего отрога горы, которая увеличивалась в размерах по мере нашего приближения к острову.

Рорт сообщил, что там живет человек шестьдесят: пятьдесят мужчин и несколько особей женского пола; они влачат жалкое существование, выращивая овощи на привозной, незараженной почве и занимаясь рыболовством, для чего приходится выбираться как можно дальше в море. Разумеется, до стерильной чистоты там далеко, но они разработали вполне сносную систему мер безопасности. Их рацион время от времени пополняется стараниями Центрального Комитета, и я, вспоминая виденное раньше, подумал, что их опыт можно было бы рекомендовать во многих местах.

Во всяком случае, они охотно приветствовали появление исследовательской группы и жаждали помочь рабочей силой и материалами из своих скудных запасов. Им казалось, что исследования, хотя и рассчитанные на короткий период и с ограниченными возможностями, немедленно изменят их жизнь к лучшему; впрочем, если посмотреть на положение с точки зрения долгосрочной перспективы, их ожидания были не вполне беспочвенны. Исследовательские группы, организованные Центральным Комитетом, передвигались с места на место вслед за ходом тучи, и, несмотря на то что результаты не приносили ничего нового, все же оставалась надежда на перемены к лучшему еще при жизни одного поколения.

Но все это само по себе не могло служить причиной беспокойства. Не было оно вызвано и плачевным состоянием окружающей среды, к которой приближал нас каждый новый оборот двигателя. Когда я сформулировал эту мысль более или менее четко, Рорт ответил не сразу. Потом он распрямил плечи, стоя за рулем.

— Не знаю, — сказал он. — По-моему, в самом воздухе здесь таится смертельная опасность. Можешь смеяться сколько угодно, но ведь ты не жил с нами все эти бесконечные недели. Погоди, ты еще поймешь, что я имею в виду.

Я все еще переваривал этот невразумительный ответ, а мы уже подходили к причалу. Галька на берегу была черной и губчатой, как вулканический пепел, и катер противно проскрежетал по ней днищем, когда Рорт выключил мотор и позволил волне медленно вынести нас на берег. Он выровнял судно, ухватившись за покрытый ржавчиной поручень, свисавший с бетонированного эллинга. Мы сгрузили оборудование и втащили катер еще дальше на берег.

Едва мы отошли от кромки моря, как на нас внезапно обрушился ветер, как будто ринулся с вершины горы, скрытой в густеющих сумерках над нашими головами. Мы скользили и спотыкались, продвигаясь вперед по желтой глинистой тропе, петлявшей между скользкими черными валунами, покрытыми отвратительно пахнувшим налетом, а один раз прямо у нас из-под ног выскочила желто-черная светящаяся тварь, похожая на жабу, и неуклюже запрыгала вниз по склону, оставляя за собой след красной слизи.

Я запыхался задолго до того, как мы поднялись на нижний уступ горы; ветер здесь вроде утих, и, глядя вниз, я различил смутные очертания катера возле причала, а дальше — беспокойное серое море, как обычно постепенно менявшее цвет на призрачно-зеленый по мере того, как сгущались сумерки. К моему громадному облегчению, Рорт внезапно свернул с тропы в сторону и направился между двумя влажными камнями направо.

Я неохотно двинулся за ним; местечко было еще то: под ногами хлюпало, вокруг щетинились угрюмые камни, источавшие влагу, а над головой нависали скалы, все теснее смыкаясь до тех пор, пока не образовали арку, один вид которой вызывал головокружение. Вначале мы освещали дорогу фонариками, но вскоре скалы расступились, и мы вышли на холмистое плато, поросшее желтым, красным и черным лишайником, порой достигавшим трех-четырех футов в диаметре. Мы пересекли овраг, снова поднялись вверх по склону, и Рорт наконец остановился. Он жестом указал на проход между чахлыми, низкорослыми деревьями. Передо мной открылась исследовательская станция К-4.

II

Станцию К-4 построили года два назад, когда стремление к экономии и необходимость в сети наблюдательных станций пришли в полное противоречие друг с другом; в результате последовал компромисс между расходами и потребностями. В Центральном Комитете решили, что потребность науки в таких станциях превышает потребность ученых в удобстве, и станция К-4 представляла собой скопление бетонных коробок наподобие старых складов, весьма далеких от герметичности, что вело к постепенной порче дорогого сверхточного оборудования, поскольку в таких помещениях невозможно было обеспечить надлежащее содержание и техническое обслуживание.

Жизнь на станции протекала в условиях крайнего дискомфорта и гнетущей изоляции. Днем приходилось проводить бесконечные замеры состояния почвы, воздуха и воды вокруг острова, а вечера уходили на составление отчетов, проведение экспериментов посреди беспрерывно щелкающих счетчиков Гейгера в высоком, похожем на старинный маяк строении, обращенном фасадом к скалистому побережью, а также на весьма ограниченное общение с коллегами.

Некоторые из них стоят того, чтобы рассказать о них немного подробнее. Доктор Фритьоф, швед, потерявший руку при проведении ядерных экспериментов, директор станции, высокий, импозантный, красиво седеющий человек лет под пятьдесят, трезвомыслящий, расчетливый и доброжелательный — работать с ним одно удовольствие. Профессор Локспайзер, молодой австралиец с рыжеватой бородкой, автор потрясающих работ о распаде атомных структур и причинах бесплодия пораженных радиацией самок. Поллок, несмотря на европейское имя, физик из Западной Индии. И наконец, особь женского пола, официально зарегистрированная под номером С2147, хотя мы ее зовем Карла.

Эта высокая белокурая девушка с весьма зрелыми и даже пышными формами значилась якобы лаборантом, но на самом деле жила при одном из физиков, Фицуильямсе, и была от него беременна. Это обстоятельство, однако, отнюдь не меняло заведенного в тех неблагоприятных условиях порядка, согласно которому предполагалось, что она будет исполнять свой долг и по отношению к другим обитателям станции, чем она и занималась с похвальным рвением. На третью или четвертую ночь после прибытия наступила моя очередь развлекаться с ней, и я получил большое удовольствие, ибо, как я уже говорил, женщина она весьма пылкая, в теле, темпераментная и изобретательная, к тому же у нее хорошие зубы и приятная улыбка. По-моему, она полька. Мы все завидовали Фицуильямсу, поскольку он имел на нее законное право; он показал мне документ, в котором специально упоминалась С2147. Документ был подлинный, и я видел у нее соответствующее клеймо на положенном месте, как у всех особей ее разряда.

Я привожу все эти подробности, поскольку в той скучной и монотонной жизни, которую мы вели, такие редкие минуты удовольствия по эмоциональной силе можно сравнить с внезапным прозрением слепого от рождения человека; впечатление от этих мгновений растягивалось на несколько дней, и потому наличие Карлы и те радости, которые она доставляла нам, безусловно, скрашивали существование нашего маленького отряда.

Прошла неделя с тех пор, как я приехал, когда случилось первое из той цепи событий, взаимосвязь и значимость которых проявились лишь впоследствии. В тот день разразился настоящий шторм; дождь со страшной силой хлестал по смотровым иллюминаторам башни, едва ли не заглушая недовольное урчание аппаратуры.

После обеда, как только позволила погода, я выбрался наружу, чтобы отвести воду от плантации любопытной разновидности лишайника, весьма интересовавшего нас, и, возвращаясь с контейнерами, полными образцов и срезов, обогнул скалу. Вдруг меня поразила мысль о том, что за все это время я практически почти не видел острова. Над ним все еще низко нависали тучи, а грохот валов, бившихся о голые скалы, создавал не самый приятный звуковой фон, но внезапно среди облаков мелькнул слабый, неотчетливый «солнечный луч» — я использую этот архаический термин, потому что другого не имеется, — высветив в сумеречном пространстве тропинку, ведущую по направлению к морю, и я увидел ажурные конструкции причала и кучку каких-то строений.

Я сообразил, что это и есть тот поселок, о котором рассказывал Рорт, и, поскольку время у меня было, решил взглянуть на него поближе, но после часа ходьбы вдоль берега по грязным валунам и полным воды промоинам понял, что вряд ли сумею вернуться на станцию до наступления темноты. Уже начинало смеркаться, когда я вышел на тропинку и оказался вблизи строений. Зеленоватые сумерки и отблески волн на прибрежной гальке придавали всему месту несколько жутковатый вид, хотя вряд ли я тогда обратил на это особое внимание, поскольку сгорал от любопытства и желания увидеть деревню.

Я называю это деревней, хотя оно больше походило на небольшое примитивное поселение, стиснутое между двумя скалами, образовавшими нечто вроде навеса или ущелья над черным песком. Поднялся ветер и донес до меня гнилостный запах. Отработанное топливо и клочья ядовитой пены покрывали прибрежную полосу.

Прозрачная зелень моря отражалась на всем прибрежном пространстве бледным, призрачным светом, хотя еще не достигла пика свечения, который наступит вместе с полной темнотой. У меня возникло ощущение, что я постепенно растворяюсь в тумане и скитаюсь, словно затерянная душа, в современном аду. Это напомнило мне репродукцию старинного рисунка — разумеется, увиденную в видеоустройстве; по-моему, это было какое-то изображение на целлулоидной пленке. Оно было связано с легендой о вампире, и сцена изображала человека в плаще и широкополой шляпе, бредущего в тумане по жуткой местности, совсем как я сейчас, навстречу опасным приключениям, о которых мне так и не довелось узнать, потому что на этом месте пленка обрывалась и дальнейшая ее часть не подлежала восстановлению.

Наиболее жуткое впечатление производила какая-то безжизненность этого места: фигура, мячик, гудок — хотелось, чтобы хоть что-нибудь нарушило безмолвную пустоту. Я уже шел посреди куполообразных жилищ, в которых ютились обитатели, и похожие на наросты выпуклые входные отверстия служили, как я предположил, чем-то вроде отсека, где люди оставляли грязную, промокшую одежду, прежде чем пройти внутрь дома.

Мне пришло в голову, что они постарались сделать свое безрадостное существование хоть немного терпимым. Ведь если не жить под землей, то все остальные места на поверхности ничем не отличались друг от друга. Почти полностью стемнело, и, обойдя все поселение и не увидев ни малейших признаков жизни, я решил вернуться той же дорогой вдоль берега, которой добрался сюда. Повернув назад и перехватив свои контейнеры левой рукой, чтобы дать отдых занемевшим пальцам, я краем глаза уловил почти незаметное движение какой-то тени, которая, казалось, проплыла в тусклом, фосфоресцирующем пространстве и притаилась за валуном.

Я отнюдь не отличаюсь храбростью, но любопытство возобладало. Я ведь прошел такой длинный путь, чтобы взглянуть на жителей этого поселка, и, хотя я не намеревался заходить к ним в дом — официальный визит занял бы слишком много времени, — мне хотелось бы установить с ними контакт, чтобы вернуться сюда еще раз в другое, более подходящее время.

Над валунами витало зловоние, а отвесные скалы и свисающий мох придавали месту и вовсе мрачный вид. Я уже начал раскаиваться в своем намерении, но все равно надо было идти, потому что я не надеялся найти обратную дорогу, к тому же пришлось бы долго карабкаться наверх. Место напоминало туннель, и я надеялся, что оно выведет меня к морю.

Позади послышался легкий скрип, как будто металлические подковки на обуви скребли камень, но распознать звук было трудно. Я остановился, но звук больше не повторялся. Я забеспокоился. Проход все больше сужался, к тому же скалы разделились на множество ответвлений и расщелин, и непонятно было, куда двигаться дальше.

Озадаченный, я остановился, чтобы отдышаться, и почувствовал, как у меня по спине пробежали мурашки — снова послышался звук, словно кто-то украдкой передвигался позади меня. Потом раздался шум, который мне и вовсе не понравился. Словно что-то скользило и скреблось о камни, и я невольно сравнил себя со слепым. Я стоял в узкой расщелине сбоку от дороги — настоящая ловушка. Нельзя было терять ни минуты.

Кто бы это ни был — или что бы это ни было, — находился метрах в десяти от меня. Я опустился на землю и в панике отполз метра на два к следующему повороту, стараясь двигаться как можно тише. Я замер в нескольких шагах от бокового хода; теперь у меня, по крайней мере, была возможность отступить. Некоторое время ничего не происходило, и я уже начал подумывать, что мое воображение слишком разыгралось.

Но вот скребущий звук послышался снова, теперь уже городе ближе. Остановка, еще несколько шагов, остановка, еще шаг. Недолго поколебавшись, существо остановилось у входа в мое убежище, где я скорчился на земле, выхватив из кармана фонарик.

Он мог послужить двояко: осветить того или то, что стояло у входа, и одновременно оказаться весьма эффективным оружием. Прошло несколько мгновений, и я решился. Не теряя больше времени, я хотя и несколько надтреснутым голосом, но громко заорал, вызвав в этом тесном пространстве оглуши тельное эхо, выскочил на главную дорогу и нажал на кнопку фонаря.

На камни упала огромная тень, в ответ на мой крик раздался не менее оглушительный визг, и я в панике, наткнувшись на мягкую, податливую фигуру, повалился вместе с ней на землю. Поистине спасением для нас обоих оказался фонарик, ровно и ярко осветив наши лица. Не могу сказать, кто из нас напугался больше. Это была женская особь репродуктивного возраста из деревни. Как потом выяснилось, она заметила, что я направился сюда, и решила полюбопытствовать, в чем дело, приняв меня за жителя деревни.

Мы с облегчением рассмеялись, и она предложила вывести меня на дорогу, радуясь возможности выбраться из этого мрачного ущелья в надежной компании. Первый раз в жизни она видела человека из внешнего мира и, обуреваемая любопытством, без устали расспрашивала меня. Центральный Комитет и научные работники представлялись ей единственной надеждой человечества на выживание и источником рабочих мест, и она взяла с меня слово, что я обязательно приду еще раз в деревню, но уже днем, и посмотрю, чем им можно помочь.

Я охотно согласился и записал ее номер. Посещение деревни и дополнительные исследования внесут некоторое разнообразие в рутину жизни на острове, к тому же мне хотелось поближе познакомиться с этими людьми, почти без всякой поддержки ведущими упорную и тяжкую борьбу за выживание. Эта девочка — ей было не больше девятнадцати — была довольно привлекательна, но уже с волосами, тронутыми сединой, и явными признаками крайнего истощения. Несколько раз по дороге она споткнулась, но упорно отвергала мою помощь. Когда мы выбрались на открытое место, она еле держалась на ногах, и я еще немного поболтал с ней, прежде чем отправиться домой, и даже предложил проводить ее до деревни, но она и слышать об этом не захотела.

В ее темных глазах отражался печальный жизненный опыт; она настороженно озиралась, и я приписал это не только жутковатой атмосфере этого места, но и суровой жизни, которую ей приходилось вести. Я попрощался с ней и направился домой по каменистой прибрежной тропе, но она снова окликнула меня. Слабый голосок, сам не знаю почему, встревожил меня, и я вернулся к ней; она крепко зажмурилась, и даже тени под глазами свидетельствовали о невыносимой боли.

Она подвела меня поближе к морю, где зловещее свечение выхватывало из мрака темный песок и обесцвеченные солью валуны прибрежной полосы. Пока мы выбирались из ущелья, я успел кое-что рассказать ей о своей специальности, но вначале не понял, чего она от меня хочет. В конце концов она сумела, хотя и с трудом, объяснить мне, в чем дело.

Не успел я остановить ее, как она расстегнула свой комбинезон до пояса. За свои тридцать пять лет я много чего повидал и привык к самым невообразимым зрелищам, которые, впрочем, стали чем-то совершенно обычным в наше время. Но тут и я не смог удержаться от восклицания.

В нормальных условиях фигура девушки вызвала бы восхищение. Но ее живот и грудь были покрыты какой-то невообразимой коростой из зеленого лишайника; в некоторых местах из-под лишайника слабо светилась кожа, исполосованная шрамами и порезами. Короста казалась живой — впрочем, это мог быть обман зрения, обусловленный темнотой и специфическим освещением; вся эта зеленая масса шевелилась, корчилась, вроде даже увеличивалась в размерах, то выпячиваясь, то опадая, — или это было просто движение грудной клетки в такт дыханию?

Я в ужасе уставился на это зрелище. В тот момент я ничем не мог помочь бедной девочке, но, пока она застегивалась, пообещал сделать все, что в моих силах. В следующий раз я принесу лекарства, инструменты, все необходимое… Может, помогут инъекции. По-моему, это отчасти ее успокоило, и она на мгновение стиснула мое плечо, словно я уже был ее благодетелем и исцелителем.

Она не сумела или не захотела объяснить, каким образом заразилась этой гадостью, но из ее рассказа я понял, что это не единственный в деревне случай. Я не хотел долее задерживаться: обстоятельства встречи с этой девушкой, мрачная атмосфера острова да еще этот шок подействовали на меня самым угнетающим образом, и мне хотелось поскорее уйти. По дороге назад меня то и дело подмывало пуститься бегом. Во всем этом было нечто такое, что не поддавалось никаким доводам рассудка и вызывало во мне самые дурные предчувствия. Когда я осматривал девушку, пытаясь поставить диагноз тому, что явно выходило за пределы моего опыта, я уловил странный аромат, исходящий от ее тела.

Разумеется, мне не в новинку любые запахи, издаваемые человеческим телом при различных заболеваниях и расстройствах, но слово «аромат» я употребляю в прямом смысле. Я не мог определить, исходил ли он от ее тела или от этой штуки на ее теле. Я даже остановился на этом пустынном берегу, и и моей памяти один за другим: проносились отрывочные образы: полузабытое лицо девушки, с которой я когда-то был знаком; мелодия, которую я когда-то слышал, — какое-то драгоценное впечатление из прошлой жизни, старинные инструменты, ансамбль: что это было? Скрипки — вот что, скрипки; и этот аромат каким-то образом был связан с ними, а также с невыразимым отчаянием и горем.

Хуже того, мной овладело непереносимое желание приникнуть к источнику этого аромата; в нем таилось неизъяснимое наслаждение, и я поймал себя на стремлении зарыться лицом в эту омерзительную опухоль, пожирающую тело девушки. Сознание вернулось, как струя холодного воздуха, когда порыв ночного ветра запорошил мне глаза песком, а вместе с сознанием вернулся и страх. Теперь-то я понял, что имел в виду Рорт. На этом острове существовала какая-то дьявольщина, нечто такое, что нам, ученым, необходимо было обнаружить. Я понял также, что мне предстоит снова отправиться в эту деревню и выяснить, что бы это могло быть.

Но пока что меня трепал ветер, и я карабкался вверх по склону, стремясь выйти на дорогу, ведущую в долину к станции К-4, забыв обо всем на свете, кроме только что пережитого ужаса. Потом мной овладел жуткий страх, и я побежал, скользя и спотыкаясь по торфяным кочкам, к единственному убежищу, где можно было обрести покой, — к крошечной искорке света от смотровой башни К-4, которая освещала путь, словно факел в кромешной тьме.

III

К стыду своему, я должен признаться, что прошло почти три недели, прежде чем я смог заставить себя снова отправиться в деревню, да и то ранним утром, чтобы наверняка вернуться до наступления темноты. Большая часть времени была потрачена на исследование малоизученных свойств излучения, и мои коллеги по К-4 мало чем могли помочь. В ту ночь, когда я ввалился на станцию, тяжело дыша, весь в грязи, уронив контейнеры с образцами в какую-то промоину, наиболее трезвомыслящие обитатели во всеуслышание обсмеяли меня, но я заметил, что Рорт заметно побледнел, выслушав мой рассказ.

Особенно насмехался надо мной коренастый крепыш Фицуильямс; он распушил рыжие усы и, надрываясь от смеха и стуча кулаком по столу, упражнялся в остроумии.

— Клянусь Грядущим, это нечто! — бессвязно выкрикивал он (Фицуильямс не пользовался словом «Бог», поскольку наука раскрыла природу сущего) и дальше изливал на всех плоды своего воображения, изукрашенные вульгарными и возмутительными подробностями. Помню, что за ужином смеялись все, и это был едва ли не единственный случай за последнее время, когда мы вообще смеялись, — слабое, но оправдание. Вспоминая эту историю, я понимаю, что смеяться было над чем. Взрослый человек, вне себя от страха, растеряв по дороге все свои материалы, несется по кочкам к спасительным дверям К-4.

Я был готов признать, что обстоятельства моего знакомства с девушкой выглядят нелепо, не говоря уже о дурацких фантазиях насчет деревни и ущелья или о паническом бегстве на обратном пути. Но болезнь девушки отнюдь не вымысел; это было дело серьезное и могло коснуться нас всех, если причиной послужило состояние атмосферы на острове. Я вовсе не был склонен шутить по этому поводу. Боюсь, что меня порядком раздосадовали шутки коллег в тот вечер. Но по крайней мере один человек вовсе не разделял всеобщего веселья.

— Что ты думаешь об этом, Рорт? — спросил я.

Он ответил не сразу, а когда ответил, то как-то странно, в совсем не свойственной ему манере. Он нервно постукивал по столу худыми, заостренными пальцами в несмываемых пятнах и шрамах, как и у большинства из нас, и избегал смотреть мне в глаза.

— В данный момент я предпочитаю вообще об этом не думать, — тихо сказал он, а потом поднялся и торопливо покинул развеселую кают-компанию.

Впрочем, я не прав, по крайней мере, в одном. Нашелся еще один человек, который отнесся к моему приключению с полной серьезностью. Это был коммандер Мастерс, человек весьма высококвалифицированный, вполне способный что-нибудь предпринять в этой связи. Дня через два он вызвал меня к себе. С ним я чувствовал себя раскованнее; он мне нравился, и я доверял ему. Глядя на меня поверх блестящей металлической поверхности стола, Мастерс смотрелся даже внушительнее, чем обычно; его седая шевелюра отливала серебром в теплом свете настенных ламп, придавая ему сходство с древними святыми, чьи изображения я видел в печатных книгах, хранившихся в музее.

— Вы полагаете, что это может оказаться новой мутацией, которая нам пока не известна? — спросил он.

Я пожал плечами. Мало ли чем это может оказаться.

— Не знаю. Надо как следует обследовать девушку, прежде чем делать какие-то выводы. Я бы предпочел поместить ее здесь, чтобы иметь возможность провести лабораторные анализы, но это опасно.

Мастерс сощурился и беспокойно поерзал в кресле.

— Вы имеете в виду?..

— Я имею в виду, что мы не знаем, с чем имеем дело, сэр. Ее заболевание — на данный момент это неизвестно — может оказаться индивидуальной особенностью организма; оно может носить или не носить злокачественный характер. Оно может быть вызвано состоянием окружающей среды, а может иметь инфекционную природу.

— Гм. — Мастерс нахмурился и откинулся на спинку кресла, положив руки перед собой на столе и разглядывая ногти, как мне показалось, несколько минут. — Какое вам нужно оборудование и помощь, чтобы в этом разобраться?

— Ничего особенного. Понадобится лабораторное оборудование, конечно; несколько дней, чтобы меня не отвлекали, и кто-нибудь в качестве помощника. Может, окажется, что это ложная тревога, но в любом случае на выяснение природы заболевания много времени не понадобится.

Мастерс выпрямился за столом:

— Скажите Фицуильямсу, чтобы выдал вам из лаборатории все, что вам нужно. Оформите обычный заказ на материалы для сверхпланового исследования. Я не знаю, кого вы предпочтете взять в помощники.

Он снова нахмурился и обратился к встроенной в стол панели, на которую выводились подробные данные по всем сотрудникам станции, включая расписание дежурств, отдыха и прочую информацию. Он, похмыкивая, бегло просматривал столбцы, а я терпеливо ожидал, размышляя над проблемой, которая возникла в связи с этой девушкой, и чувствуя себя слегка пристыженным из-за той паники, что охватила меня всего каких-нибудь два дня назад. Вполне возможно, Мастерс про себя посмеивался над моим приключением и рассматривал это сверхплановое задание как способ выяснить степень моей профессиональной пригодности в стрессовой ситуации.

Возможно, все обстоит иначе. Он прекрасно понимал, как влияет на нас безлюдье и странная обстановка тех удаленных мест, в которых мы работаем; была также вероятность того, что он изначально не допускал мысли о возможном фиаско и знал, что увлеченность собственной работой перевесит возможные опасности, которые встретятся на моем пути.

— Так… — Он производил какие-то подсчеты, высвечивая то одно, то другое имя. — Я не могу обойтись без Поллока… — тут он перечислил еще ряд имен, — значит, у нас остаются Ченнинг, Синклер и Рорт. Вам придется самому выяснить, кто из них захочет отдохнуть несколько дней.

Мастерс едва заметно ухмыльнулся, так как он не хуже меня понимал, что «отдых» может оказаться весьма и весьма малоприятным. Он поднялся из-за стола стремительным, резким движением, которое так часто поражало сотрудников, и вежливым, но решительным жестом дал мне понять, что прием окончен.

— Сообщите мне перед уходом. И обращайтесь ко мне, если вам что-нибудь понадобится. Там может обнаружиться что-нибудь, с чем мы не сталкивались прежде, и трудно будет помочь, если мы не будем в курсе событий.

Когда я вернулся к себе в комнату, эти обнадеживающие слова еще долго звучали у меня в памяти.

IV

Когда я утрясал вопрос о лабораторном оборудовании с Фицуильямсом, тот отнесся ко всей авантюре явно скептически; даже кончики его усов насмешливо топорщились, но, узнав, что задание исходит от Мастерса, он тут же весьма расторопно принялся помогать мне.

— Что вы надеетесь обнаружить? — спросил он, посмеиваясь, хотя в его глазах оставалось сомнение.

Этот вопрос мне задавали все в течение последующих суток, и именно этот вопрос я не был склонен задавать самому себе. Похоже, единственным человеком, кто принял все близко к сердцу, была Карла; в конце концов, она ведь тоже была женщиной; в любом случае мое красноречивое описание несчастной девушки с морского побережья вызвало у нее безотчетный ужас. Когда мы день-два спустя вернулись к обсуждению этого случая, я снова ощутил знакомую тревогу.

Мы сидели в смотровой башне, и я только что закончил отчет о дежурстве. В тот вечер Карла принимала участие в эксперименте, поочередно выполняя функции ассистента и предмета исследования. У нас был примерно час свободного времени, и мы остались в башне, лениво болтая, пока наши сменщики готовились к работе.

Мы сидели на стульях с металлическими спинками в нише у одного из иллюминаторов башни, глядя на унылые пустоши, еще более неприветливые в сумерках, с редкими озерцами, в стальном блеске которых отражались багровые отсветы туч, заменявших здесь небо. Вдали, как обычно в сумерках, угрюмо и зловеще мерцало зеленое свечение моря.

Карла молчала, подавленная этим слишком привычным пейзажем, который действовал нам всем на нервы, несмотря на то что нас специально обучали сдерживать эмоции. Но вот она положила руку мне на плечо, и в глазах ее плескалась тревога.

— Эта девушка… Она умрет?

— Не знаю, — честно ответил я, да и что еще можно было ответить?

Еще более расстроенная, она снова отвернулась к окну, сквозь которое виднелся ландшафт в багрово-зеленых тонах. Завихрения тумана уже появились там и сям, как всегда возвещая наступление ночи — похожей на все предыдущие.

— Жуткое место, — сказала Карла, и ее даже передернуло.

Ее слова поразили меня, так как она была девушкой весьма выдержанной и здравомыслящей, каковые качества и обеспечили ей место в нашей группе.

— Береги себя, — попросила она, когда мы спускались по лестнице. — У меня странное предчувствие, что это как-то скажется на мне.

Она стиснула мою руку перед тем, как уйти к себе, и на какую-то долю секунды я против воли поддался тревоге, отраженной на се лице.

Но тут же рассмеялся.

— Не говори глупостей, — велел я и ласково подтолкнул ее к галерее, ведущей в ее собственную каюту.

Это были едва ли не единственные серьезные слова, с которыми Карла обратилась ко мне за все время, и, как показали дальнейшие события, мне не следовало забывать о них.

К моему огромному облегчению, когда я обратился к Рорту с предложением стать моим партнером, он не только не отказал, но, напротив, согласился с большим воодушевлением. Его хмурое лицо прояснилось при мысли о том, что он может заняться чем-то более осязаемым, нежели обработка статистических данных, над которыми он корпел в настоящее время. Более того, он весьма оживленно, что вообще ему было несвойственно, участвовал в подготовке и упаковке оборудования и инструментов, которыми нас щедро наделили благодаря распоряжению Мастерса.

Я пришел к мысли, что для нас лучше всего будет остановиться не в деревне, а на небольшом блокпосту, расположенном на скале примерно в двух милях от нее, чтобы у нас было убежище в случае чего. Оттуда во все стороны просматривалась местность, что давало нам большое преимущество: там нас не застигнут врасплох ни жители деревни, ни звери, ни что бы то ни было.

Хотя блокпост, который мы называли пост № 1, находился на солидном расстоянии от К-4, у нас была беспроводная связь, а позади него простиралась равнина, что позволяло нам в случае опасности беспрепятственно отступить на базу. За несколько дней до нашего выхода Мастерс послал к блокпосту людей с запасом продуктов и оборудования, так что нам предстояло отправиться туда налегке. Мы должны были докладывать дважды в день, утром и вечером, между визитами в деревню. Я не знал, сколько нам потребуется времени на исследования, но надеялся, что мы уложимся за неделю.

Рорт выглядел гораздо оживленнее, чем за все время, что прошло с моего прибытия на остров, но я объяснял это тем, что нам предстояло поиграть в собственное маленькое приключение. Он относился к интровертному типу, а долгие часы, проведенные в лаборатории, и еще более долгие — в уединении временного жилища, отрицательно сказались на его нервной системе. Так что я был изрядно удивлен, когда увидел, как в ночь перед уходом он тщательно упаковывает устрашающего вида огнемет в тяжелый толстый чехол. В предстоящей нам эпопее эта тщательность сыграла очень важную роль.

V

Незадолго до нашего с Рортом перехода на блокпост № 1 я однажды ранним утром отправился в деревню, чтобы предупредить их о нашем появлении. Клубы рваных облаков, гонимые буйным ветром над горной равниной, придавали дню особую диковатую красоту, а внизу подернутые желтой пеной валы выглядели очень романтично, если отвлечься от отвратительной вони, которая отравляла побережье, стоило только спуститься поближе. По дороге я не заметил ничего — ничего живого, я имею в виду, — за исключением огромной, похожей на ястреба птицы, устремившейся в заросли прибрежного кустарника, после чего послышался отчаянный, но короткий писк какой-то несчастной жертвы.

Вышло так, что мне не пришлось заходить в деревню, так как мили за две до нее на ухабистой дороге я встретил изможденного человека по имени Мак-Ивер. Он собирал обломки досок и грузил их на некое подобие волокуши. Это был дикого вида рыжебородый мужчина с пронзительным взглядом — как выяснилось, предводитель местной общины (в прежние незапамятные времена его назвали бы вождем). Я объяснил ему положение, и он тут же предложил свои услуги. Я рассказал ему о девушке и о возможной опасности для общины, и он заверил меня, что подготовит все, что нужно, к нашему приходу в конце недели.

Он был так взволнован и благодарен нам за предложенную помощь, что бросил свои доски и заспешил в деревню со всей скоростью, какую только позволяли ему ноги и каменистая тропа. Я же направился на блокпост № 1, чтобы проверить, все ли там в порядке. Блокпост занимал удобное положение в некотором отдалении от берега, обеспечивая превосходную возможность наблюдения из каменно-металлической смотровой башни. Вскоре после того, как я добрался туда, я обратил внимание на нечто необычное.

Приведя в порядок свою поклажу, я решил подняться на башню и посмотреть, какой вид открывается оттуда, а заодно прикинуть, что еще нам может понадобиться из снаряжения. Мои шаги по укрепленной металлическими пластинами лестнице отдавались жутковатым эхом. Смотровые отверстия пропускали тусклый свет, и я сначала увидел извилистую каменную тропу, а затем последовательно обозрел панораму местности с востока на запад вдоль скалистого обрыва и прибрежной полосы.

Блокпост был расположен очень продуманно и составлял важное звено в цепи пунктов наблюдения. Раздвижная дверь на верхней площадке потребовала некоторых усилий, потому что крепежные детали покрылись налетом ржавчины, зато я с удовлетворением отметил, что оборудование, укрытое плотным прозрачным чехлом, почти не пострадало. Это было небольшое помещение, свободное посредине и оборудованное стульями и механизмами по окружности стены. Большие, вытянутые на манер амбразур окна потускнели от соленого налета морской пены и нуждались в чистке, но обзор давали превосходный. Даже в бинокль я не мог разглядеть на юго-востоке К-4, но было приятно сознавать, что тамошняя смотровая башня находится в пределах досягаемости за холмистой грядой, огибающей равнину.

Уже собираясь спуститься, я заметил на горизонте темное пятно. Это оказалась огромная стая морских птиц, устремившихся к какому-то месту на прибрежной полосе. Не знаю даже, что заставило меня взять бинокль, потому что на острове зрелище стаи птиц не представляло собой ничего необычного. Вначале я разглядывал птиц, затем навел бинокль на поверхность берега и увидел, что именно привлекло такую стаю. Было, конечно, далековато, и я не мог разобрать детали даже с биноклем, да еще со всеми этими валунами, но у меня создалось твердое впечатление, что по черному песку что-то ползет.

Нечто небольшое отчетливо выделялось на фоне тусклого мерцания моря, а за ним тянулась бесформенная, извилистая светящаяся масса; впрочем, это мог быть оптический обман, вызванный морским свечением. Но в целом это производило отталкивающее впечатление и напомнило мне о том светящемся наросте, что я видел на теле девушки.

Что бы это ни было, оно быстро скрылось за отрогом скалы, явно спасаясь от надвигавшегося прилива, и остались только птицы. Несколько встревоженный, я спустился по лестнице и повернул назад к уютной и понятной действительности К-4.

VI

На станции я ни с кем не поделился своей озабоченностью, потому что и так уже выставил себя на посмешище, но, последовав примеру Рорта, дополнил свою поклажу самым мощным огнеметом. Парочка коллег еще посмеивалась над нашей вылазкой, но большинство отнеслись к ней достаточно серьезно и, подозреваю, не без зависти к нашему с Рортом независимому заданию.

Мастерс выдал нам последние наставления, и у меня сложилось впечатление, что за последние несколько лет он посылал множество таких экспедиций, как наша, исследовать новые мутации, паразитические образования, непривычно искаженные формы существ, то и дело появлявшихся в окрестностях, — все это были последствия радиации, которые ставили перед ним и другими учеными все новые и новые проблемы. Ничто не указывало на то, что за его спокойным, доброжелательным обращением скрывалось крайнее нервное напряжение; это был человек волевой и целеустремленный, из тех, на кого можно положиться, и я был рад, что именно он руководит станцией К-4.

Все, кто в тот день дежурил на смотровой башне, столкнулись у окон и махали нам с Рортом на прощание, когда мы выходили, нагруженные поклажей, а несколько человек, свободных от дежурства, даже провожали нас милю-другую, прежде чем пошутить напоследок и вернуться назад. Когда мы остановились, чтобы отдышаться после первого подъема, я оглянулся и увидел бледное, встревоженное лицо Карлы, пристально смотревшей нам вслед из окна своей комнаты. Ее тревога странным образом противоречила моему собственному настроению, и я несколько раз бодро помахал ей рукой, но она не ответила и даже виду не подала, что заметила мой жест.

Мы шагали в молчании, слегка подавленные непередаваемо странной атмосферой, жутковатой даже для этого выморочного острова при таких печальных обстоятельствах. Рорт предоставил мне руководить нашей «экспедицией», но я знал, что, несмотря на угнетенное состояние, это был человек, на которого можно положиться в самой сложной ситуации, — почему я, собственно, и выбрал его. К тому же он отличался молчаливостью — неоценимое благо для тех стесненных условий, в которых нам придется сосуществовать бок о бок некоторое время на блокпосту № 1.

Нам пришлось сделать довольно солидный крюк, огибая болото, в котором то и дело кто-то погибал, хотя жители деревни по возможности обходили его стороной. Мы шли вдоль болота, и от зеленоватой стоячей воды исходили ядовитые испарения, переливавшиеся фиолетовым, зеленым и красным цветом, создавая своего рода декорации, от которых бросало в дрожь.

Я предполагал, что мы задержимся на блокпосту № 1 на одну, максимум две недели, потому что к тому времени должно было прибыть пополнение, и мне совсем по-детски хотелось оказаться на станции, когда появятся новые люди и вести из большого мира и хоть немного порадуют нас. К тому же анализы займут всего несколько дней. Я смогу привести женскую особь на блокпост для медосмотра, поскольку у меня был ее номер, а Мак-Ивер пообещал обеспечить все остальное.

Я думал об этом и о многом другом, в частности о растущей напряженности на К-4, судя по тревожному состоянию Карлы и Рорта. А тем временем мы, спотыкаясь и оступаясь, с трудом продвигались вперед, преодолевая подъем от болота в гору, потом снова спустились на плато и наконец добрались до блокпоста.

Все выглядело так же, как во время моего краткого визита. Запасы уложены, смотровая башня светила то красным, то зеленым глазом на восток и на запад, освещая неприветливый ландшафт. Мы направились к ней. Рорт вошел первым, а я немного задержался у входа, чтобы бросить взгляд на сумрачный пейзаж с зубчатыми скалами и бледно-зеленым морем, который неизменно находил отклик в моей душе. В пределах видимости ничего не бросалось в глаза, не было видно никаких признаков деревни за прибрежной полосой, даже дыма не было.

Я направился по ровной дорожке к входной двери и внезапно поскользнулся, так что только оградительные перила спасли меня от более крупной неприятности. А так я только ударился о стену и ушиб голень. Я громко выругался, и Рорт тут же выскочил наружу. Я всмотрелся в поверхность дорожки и увидел, что поскользнулся на какой-то желеобразной массе. Я пригляделся и заметил другие похожие следы. Вообще вся дорожка была запачкана комьями слизи. В свой прошлый визит я не заметил ничего подобного, и теперь я не знал, что и подумать. К тому же в воздухе чувствовался неприятно едкий, удушливый запах. Рорт нахмурился, когда я рассказал ему о своих наблюдениях. Он промолчал, но настороженно всмотрелся в густевший сумрак и через несколько минут вышел с портативным огнеметом и тщательно обработал пламенем дорожку. Слизь на глазах съеживалась, превращаясь в споры, и они, кружась словно в танце, неслись в сторону моря. Ветер усилился.

Внутри блокпоста было чисто и уютно, и вскоре я уже установил с помощью передатчика связь с Мастерсом. Его спокойный голос, прилетевший из-за темного гребня холмов всего в нескольких милях от нас, как-то разрядил обстановку и дал нам ту поддержку, в которой мы, отрезанные от всего мира, так нуждались. Я доложил ему о прибытии согласно установленному порядку и не стал упоминать о слизи. В любом случае я и сам еще не во всем разобрался, и не стоило давать ему повод сожалеть о том, что он предоставил мне такую самостоятельность.

Я выключил радиопередатчик — мы собирались установить видеосвязь позднее, когда Рорт разберется с аппаратурой. Проголодавшиеся после тяжелого перехода, мы с Рортом набросились на ужин. Ветер, постепенно нараставший, теперь уже с грохотом обрушивался на зеркальные стекла смотровых отверстий. Гостиная и наши спальни располагались на втором этаже, довольно высоко над землей, а нижний этаж отводился под склад — это обстоятельство впоследствии сыграло свою роль.

Вскоре после ужина Рорт молча вышел из комнаты, и я услышал звук его шагов по металлическим ступеням, хотя не мог определить, направился он вниз или наверх. После небольшой паузы раздался лязг массивных запоров на главной двери, что вела в помещение блокпоста, — весьма разумная предосторожность, и я подосадовал, что мне самому не пришло это в голову. Он вернулся с кривой ухмылкой — пояснений не требовалось. Мы убрали остатки ужина, а потом Рорт распаковал и собрал большой огнемет и, прихватив его с собой, отправился наверх инспектировать смотровую площадку.

Он присвистнул при виде состояния некоторых приборов и протер стекла смотровых отверстий, и теперь мы смогли более четко разглядеть зеленоватую, волнистую громаду моря. На юге, востоке и западе нас окружала непроглядная тьма, но слабое свечение моря исчезало только в дождь или густой туман.

Заняться нам больше было нечем, но мы не торопились уходить со смотровой площадки. И дело было не только в зловещих звуках ветра, которые господствовали над скалами и башней. Дело было в нас самих: так настораживает тень, мельком увиденная краем глаза, от которой почему-то волосы встают дыбом, — болезнь, распространенная среди исследователей. Мы вглядывались в сторону моря и в горную долину, но так ничего и не заметили. Было уже поздно, и мы спустились вниз, сварили кофе и отправились спать. Ночью ничего не случилось, и мы прекрасно выспались.

VII

К утру похолодало, и мы с Рортом потратили часа два, налаживая систему отопления, что потребовало значительных усилий, так что мы едва не пропустили сеанс утренней связи с К-4. Я особенно торопился обустроиться в помещении блокпоста, чтобы незамедлительно приступить к работе; когда все системы будут установлены, Рорт сможет присматривать за ними, поскольку он великодушно согласился оставить на время свои собственные исследовательские проекты и сопровождать меня в качестве исполнительного ассистента, считая, что пара недель более подвижной деятельности ему не повредит.

Что до меня, то я получил неизгладимое впечатление от зрелища опухоли на теле женской особи во время нашей встречи на берегу. За всю свою практику я не сталкивался ни с чем подобным, и, хотя выглядело это противоестественно, я смутно ощущал, что всему этому должно найтись вполне естественное объяснение — медицинское, экологическое или их сочетание.

Мы поздно позавтракали и отправились наверх, чтобы расчехлить некоторые приборы и проверить их рабочее состояние. Среди них был, в частности, мощный телескоп на гироскопическом штативе, который мне особенно хотелось привести в действие. Он очень пригодится для наблюдения в обоих направлениях, а его инфракрасный собрат надежно защитит от ночных сюрпризов.

Вокруг все было спокойно, и мы не заметили ничего необычного, обозревая местность сквозь смотровые отверстия: только волновалось море да изредка пролетала какая-нибудь птица. Мы не выходили наружу до полудня, и дверь все это время оставалась запертой. Затем мы предприняли небольшой обход местности по каменистой тропе к востоку, где я не бывал раньше, но не обнаружили там ничего любопытного: все тот же суровый пейзаж, черный песок, валуны и хмурое, маслянистое море. Мы вернулись примерно через час, и я с неудовольствием снова увидел комья слизи на земле возле входной двери.

Я высказал Рорту все, что думал по этому поводу, и уже собирался войти, но он остановил меня, схватив за руку. И тогда я заметил такие же слизистые следы на металлической обшивке двери. Большая дверь рабочей башни была старомодного образца. Руководство строго соблюдало меры безопасности против возможного вторжения местных обитателей и опечатывало двери, но, приступая к работе, мы сняли специальную пломбу.

Вместо этого дверь открывалась поворотом металлического кольца, отпирающего обычную простецкую защелку. Теперь дверь оказалась приоткрыта. Неправдоподобно стремительным движением Рорт выхватил из чехла ружье и прицелился. Я едва успел рассмотреть следы слизи на дверном кольце, как Рорт пинком распахнул скрипнувшую в петлях дверь и перескочил через порог. Запыхавшись, я бежал за ним, и наши торопливые шаги бухали по металлическим ступеням, отдаваясь ненужно громким эхом, когда мы неслись вверх, перепрыгивая через две ступеньки. В складском помещении ничего не было, кроме следов слизи; такие же следы покрывали ступени.

Следы тянулись вплоть до бетонированного настила перед входом на смотровую площадку и заканчивались комом большего размера, издававшим все тот же тошнотворный запах, который я уловил накануне. На смотровой площадке никого — точнее, ничего — не было, в других помещениях тоже. Я намеренно употребил слово «ничего», поскольку мы ощущали, что незваные гости не принадлежали к человеческой породе, во всяком случае в нашем представлении.

Мы переглянулись, и Рорт обвел взглядом безрадостный ландшафт острова. После этого он высказал соображение, которое застряло у меня в голове на целый день.

— Что бы это ни было, — сказал он, — оно, должно быть, увидело, как мы возвращаемся, и сбежало прямо перед нашим приходом.

За обедом кусок не лез нам в горло, а большая дверь была крепко заперта среди бела дня…

VIII

После обеда мы спустились вниз и отправились в деревню. Большую часть времени в тот день мы провели, устанавливая оборудование, и под конец блокпост № 1 был вполне готов к работе, во всяком случае на мой взгляд. Рорт тщательно обработал специальным химическим составом все комья слизи, оставленные нашим посетителем, и мы больше ни словом не упоминали об утреннем происшествии. Не сообщили мы об этом и на К-4. Пока не было нужды поднимать тревогу, а но время вечернего сеанса связи мы собирались произвести подробный отчет о событиях дня.

Поход оказался интересным для нас обоих. Рорт не забирался так далеко вглубь острова с самого приезда, а я не видел деревню при дневном свете. Погода немного улучшилась, а может, нам только показалось, когда мы подошли по неровной, ухабистой дороге к этому странному клочку земли, стиснутому между небом и морем. У меня навсегда осталось странное впечатление от этого места как от чего-то древнего, давно исчезнувшего — от стойбища эскимосов, которые существовали когда-то давным-давно, и вот они снова здесь, эти иглу, бочкообразные жилища, пузатые и горбатые, только вместо ледяных блоков использованы бетонные, призрачно белесые, как бы обесцвеченные воздействием окружающей среды.

Кроме того, их, словно опухоль, покрывали грибовидные наросты и чешуйчатые зеленые пятна, что придавало поверхности бетона вовсе гротескный вид. Я предположил (как оказалось, вполне верно), что эти здания построило правительство, потому что обитателям деревни такие сложные технические действия были явно не по плечу. Входом в эти бочки служили раздвижные двери, за которыми шел короткий коридор с двумя внутренними дверьми, герметично запертыми. В коридоре снималась и оставлялась верхняя одежда, которая затем автоматически обрабатывалась химикалиями.

Я ожидал, что уж днем-то в деревне будет хоть какое-нибудь движение, но и теперь место казалось пустынным. Кричали морские птицы, неумолчно рокотало море между массивными отрогами скал, да желто-зеленая пена с шипением лизала черный песок — и больше никакой жизни. Мы направились к самому большому зданию, возможно местной ратуше. Войти в него оказалось проще простого — как и повсюду, достаточно было вставить палец или любой другой предмет в металлическое отверстие, чтобы сработал электромагнит, и дверь сдвигалась.

Тот же способ действовал и во внутренних дверях с единственной разницей: их можно было запереть изнутри, чтобы никто не смог проникнуть в помещение. На этот раз нам не повезло, и нам не удалось войти в комнату, хотя телеэкран, установленный возле двери, свидетельствовал, что там никого нет. Это означало, что люди ушли и заперли дверь снаружи. Способ отпирания двери был известен только им самим, и у нас не было ни малейшего шанса обнаружить его. Да и какой смысл пробираться внутрь, нам ведь нужно было не помещение, а жители деревни, и мы не могли заняться обследованием, пока не потолкуем с ними.

Мы с Рортом молча вернулись на крыльцо, и тут он жестом указал в сторону моря. Тогда и я разглядел, что привлекло его внимание. Похоже, все население деревни собралось на прибрежной полосе. Несколько человек группками толпились на берегу, другие тянулись в восточном направлении, постепенно скрываясь за выступом скалы, образующим нечто вроде мыса, выдающегося в море. Видимо, там и находились все остальные деревенские жители.

Пока мы, спотыкаясь, пробирались по гальке до прибрежного песка, я праздно размышлял над возможной причиной массового исхода жителей на берег в такое время дня. Они явно вышли не на рыбную ловлю, потому что их лодки, неуклюжие металлические посудины с нарисованными краской номерами на бортах, либо стояли на стапелях на берегу, либо болтались в воде у матово-красной стенки причала, составлявшей отчетливый контраст со светящейся желто-зеленой водой.

Вначале мое внимание привлекла именно пристань, поскольку довольно много народу сновало туда-сюда по настилу, часть двигалась по металлическим трапам, спускавшимся к воде, но больше всего людей сгрудилось возле лодок. Они не трогали причальных тросов, но заглядывали под брезентовые чехлы или пробирались в двери суденышек побольше. Однако, подойдя ближе к берегу, мы, не задумываясь, повернули на восток. Вначале нас никто не замечал, но теперь многие заторопились нам навстречу с приветственными возгласами и пошли вместе с нами.

Там, на дальнем конце берега, народу было еще больше. Люди мелькали среди черных скал, между которыми волновался и вспухал угрюмый прибой, и видно было, как мужчины и женщины бесцельно тыкали в воду длинными палками с крюками на концах, иногда поскальзываясь на камнях, но застревая у расщелины или иного препятствия, что спасало их от падения в воду. Центром всеобщего внимания служило место, где черный песок и валуны образовали нечто вроде узкого клина, с одной стороны ограниченного морем, а с другой — почти отвесной скалой.

Там, где можно было предположить конец узкой тропинки, упиравшейся в скалу, на самом деле оказался сводчатый проход в скальной породе в сотню футов шириной, под которым пролегала уводящая вглубь и покрытая черным песком тропа, уже размываемая морем, огибавшим восточную оконечность скал. Это место было словно обведено незримой чертой, и группки обитателей деревни держались в четверти мили от арки, напряженно вглядываясь в песчаную полосу. Подойдя ближе, мы увидели Мак-Ивера в окружении других мужчин, которые, по-видимому, и распоряжались всем происходящим.

Надо сказать, что в этой части берега было нечто еще более отвратительное и зловещее, чем в других местах. Ветер разносил зловонный запах, не имевший ничего общего с ясным и резким запахом морской соли, а по песку тянулись странные полосы до самой каменной арки, заметно изъеденной морской водой. Как я вскоре сообразил, эту территорию затопляло во время прилива.

Мак-Ивер подошел к нам тотчас же, как только узнал о нашем приходе, и на его тяжелом, хмуром лице отражалось явное беспокойство. Стоя в сумерках на этом жутком берегу в окружении таких же, как он, странно одетых и экзотически выглядевших людей, он своей рыжей бородой и диким видом напоминал мне какого-то языческого идола древнего мира.

Пока мы с Рортом торопливо подходили к ним, Мак-Ивер махнул рукой в сторону гигантской арки, и его спутники слегка подались назад, уступая надвигавшемуся приливу. Наше присутствие придало им мужества, хотя непонятно почему: ведь мы с Рортом были такие же простые смертные, как и они. Видимо, этим несчастным людям мы казались воплощением силы и власти Центрального Комитета, который олицетворял собой в те мрачные дни закон и надежду для всех, кто, подобно им, так долго прожил на грани неведомого.

По дороге к границе прилива Мак-Ивер объяснил нам, что вся деревня встревожилась из-за исчезновения одной из женщин. Ее следы привели на этот безлюдный берег. Место считалось нечистым, и жители деревни держались подальше от него. Мы начали расспрашивать его, и Мак-Ивер покачал головой: он опасался самого худшего. Женщина — точнее, почти девочка — оставила следы на песке. Было и еще кое-что, но Мак-Ивер не стал вдаваться в подробности.

Вскоре мы с Рортом поняли, что он имеет в виду. На песке был отчетливо виден причудливый и непонятный рисунок отпечатков — я не могу сказать следов, потому что они больше походили на полосы, — девичьих ног, а по краям тянулись широкие борозды. Мне не хотелось бы давать волю воображению, но больше всего эти борозды напоминали след гигантского слизня. Поверхность песка поблескивала в свете угасающего дня, и в одном месте мы отчетливо разглядели следы той же вонючей слизи, что обнаружили на блокпосту. Поднимался ветер, и мы с Рортом и Мак-Ивером продрогли до костей, стоя на черном песке и вглядываясь в очертания арочного свода огромной пещеры, у входа в которую уже плескалась приливная волна.

Следы исчезали под темной водой. Бесполезно было идти дальше, да я и сам не пошел бы туда, даже если бы за моей спиной стоял весь Центральный Комитет. Прежде чем я задал очередной вопрос Мак-Иверу, я уже знал ответ. Я, конечно, сравнил номер женской особи в своей записной книжке с тем, что дал мне Мак-Ивер, но нисколько не удивился, узнав, что это та самая девушка, которую я встретил на дороге при таких необычных обстоятельствах. Девушка с зеленым лишайником на груди. Та самая, по просьбе которой мы с Рортом и предприняли вылазку на пост № 1.

Глядя на темный зев пещеры, я понял, что она унесла с собой тайну своего заболевания, скорее всего, навсегда и что нам теперь не удастся не только осуществить гуманитарную помощь, но и провести весьма перспективное исследование. Рорт разразился проклятиями, а Мак-Ивер опустил голову, когда я высказал им свои соображения. Я объяснил ему, что придется провести поголовный медицинский осмотр жителей деревни, и попросил подготовить людей. Мне хотелось проверить, нет ли у кого-нибудь еще признаков этого необычного заболевания. Тем временем мы с Рортом проведем сеанс радиосвязи с К-4, чтобы представить полный отчет за день. Я знал, что придает этому большое значение.

Я предупредил Мак-Ивера о необходимости проверить систему безопасности на ночь и посоветовал ему по возможности выставить дозорных. С трогательной верой в наше всемогущество Мак-Ивер пообещал принять все возможные и необходимые меры. Я попросил у него послать с нами кого-нибудь на блокпост за портативным радиопередатчиком, чтобы иметь возможность связаться с деревней после наступления темноты. Идея показалась нам весьма полезной: после двух вторжений на блокпост и исчезновения девушки стало очевидно, что на острове дело обстоит нечисто. Мак-Ивер ушел отдавать распоряжения. Еще немного посмотрев на черный зев негостеприимной пещеры, мы с Рортом и с одним из местных жителей отправились к блокпосту. Не сговариваясь, мы знали, что нам хочется оказаться за крепкими запорами внутри блокпоста задолго до наступления ночи.

IX

Той ночью я долго сидел в смотровой башне блокпоста, вглядываясь в призрачно-зеленоватое свечение океана, олицетворявшее период полураспада, который переживало человечество. Рорт связался с К-4 немедленно после нашего возвращения, и Мастерс приказал нести вахту всю ночь как на блокпосту, так и на главной станции. По словам Рорта, коммандер счел наше сообщение чрезвычайно важным и отреагировал, как всегда, энергично. Я легко представил себе, что сейчас происходит на К-4. Мастерс одобрил снабжение деревни радиопередатчиком, а Мак-Ивер уже опробовал его, связавшись с нами.

Докладывать было нечего, но я попросил его на будущее связываться с нами регулярно три раза в день. Рорт в гостиной возился со специальным оборудованием. Я должен был нести вахту первым, а в полночь Рорту предстояло меня сменить. Налет соленой пены замутнил стекла, а ветер гулко завывал вокруг ржавеющей антенны старого блокпоста. Мы с Рортом радовались толстым стенам и прочным засовам на двери. Следы студенистого вещества, дважды оставленные непрошеными гостями, пробудили в нас дурные предчувствия.

С другой стороны, так легко можно поддаться мрачным раздумьям. Именно поэтому Центральный Комитет распорядился ежегодно менять состав полевых исследователей, особенно в таких местах, как наш остров. Впрочем, на некоторых из наших коллег эта атмосфера не действует. Я знал, что Мастерс может получить назначение хоть в преисподнюю, рассматривая ее как объект научного исследования.

Крутым парнем был и австралиец Локспейзер; трезвый, лишенный воображения, он мог работать на К-4 годами, не обращая внимания на «атмосферу». На Фритьофа тоже можно было положиться. А вот насчет других я не был так уверен. Но хотя нервы Рорта несколько сдали в последнее время — он прошел через такое, что и супермену не выдержать, — все же мало кого я предпочел бы ему в сложной ситуации.

С такими мыслями я выпил кофе, приготовленный Рортом, и, убаюканный слабым шорохом ветра вокруг стен башни, задремал на несколько минут. Проснулся я около одиннадцати. Зевая, поднялся со стула, так как собирался провести наблюдения. Я вышел на покрытую ржавчиной стальную платформу, опоясывающую верхний этаж башни, как на старинных маяках. Пару дней назад раздвижная дверь поддавалась с трудом, но теперь, хорошо смазанная, она легко заскользила под нажимом руки.

Я стоял, поглядывая на зеленые блики в темных тучах — отражение моря. Зеленое небо и зеленое море сливались в пейзаж, таинственный для тех, кто видит его впервые, но для нас, старых вояк, ничего таинственного в нем не было, и я обращал внимание на другие подробности. Я сделал несколько записей, проверил уровни регистрации на высокоточных приборах, расположенных в свинцовых корпусах по периметру галереи, и вернулся в смотровую комнату. Дверь я снова тщательно запер. Несомненно, это спасло мне жизнь.

Примерно в четверть двенадцатого я услышал звук. Он доносился даже сквозь слабое бормотание прибоя и шорохи ветра. Это был какой-то сосущий звук: в нем сочетались бульканье пузырей на болоте, шлепанье пены и отвратительное хлюпанье разложения. А вместе со звуком повеяло и тошнотворным запахом, уже знакомым мне, и я пришел в себя. Я схватил огнемет и позвал Рорта. Он уже расслышал это хлюпанье.

— Главная дверь заперта! — заорал он, и я услышал грохот его башмаков по металлическим ступеням.

Снаружи послышался пронзительный вопль, леденящий душу, лишая способности двигаться, парализуя волю. За окном появилось искаженное девичье лицо; устрашающий взгляд был устремлен на нас; волосы развевались по ветру. Это было что-то совершенно невозможное — разве что она обладала способностью в полутьме вскарабкаться по отвесной сорокафутовой стене, мокрой от морских брызг. Я узнал ее: это была девушка, которую я встретил на дороге среди скал и которая, как мы считали, утонула в пещере во время прилива.

Она снова завопила, и Рорт кинулся к раздвижной двери на платформу, но я успел схватить его. Мы боролись молча, а воздух наполнялся тошнотворной вонью. Стекла смотровых щелей залила фиолетовая жижа, похожая на защитную жидкость осьминога; на ветру раскачивались чудовищные щупальца. Уродливая губчатая морда, источая зловоние, уставилась на нас; девушка исчезла.

— Спаси нас Грядущее! — выкрикнул Рорт.

Он прыгнул к рычагу управления ракетами, и ночь взорвалась огнем, осветив, как днем, все пространство вокруг башни вплоть до земли, на которой ворочались, извивались и содрогались червеобразные чудовища. Рорт взвизгнул, как женщина, и мы кинулись вниз по ступеням. Внизу входная дверь уже выпучилась внутрь под напором. Запах тления просачивался через панели. В этот критический миг разум вернулся к нам; дерево затлело, металл раскалился добела, а студенистая, хлюпающая масса мяукнула, как кошка, когда Рорт выстрелил по двери из огнемета. Напрягая жилы, мы наваливали к пролому в двери бочки, металлические ящики — вообще все, что поувесистее, уворачиваясь от мяукающей, подыхающей твари, которая корчилась у порога. Я схватил моток веревки. Наверху, на центральной смотровой площадке, окна тряслись, словно настал Судный день. Приборы со стуком падали на пол. Рорт с порога пальнул по окнам. Снова пронзительное блеянье и тошнотворная вонь. Я открыл дверь на галерею со стороны, обращенной к внутренней части острова, закрепил веревку и сбросил конец во тьму. Про себя я молился, чтобы с этой стороны не оказалось никого из этих тварей. Я позвал Рорта и соскользнул по веревке вниз, держа за плечом огнемет. В кустах что-то шуршало, шелестели листья на ветру. На башне и у входной двери творилось что-то невообразимое. Рорт догнал меня; он что-то кричал задыхаясь. Он врезал из огнемета по кустам, и какая-то тварь суетливо метнулась прочь. И вот мы уже выбрались из кустарника и понеслись изо всех сил, скользя, спотыкаясь, падая и снова вскакивая, пока под ногами не захлюпало опасное, но такое понятное болото.

Рорт всхлипывал.

— Клянусь Грядущим! — еле выговорил он. — Ты видел их глаза? У них есть глаза?

Весь в ноту, прижав локти к бокам, я задыхался и не мог ответить. Надрывая легкие, мы понеслись к спасительной станции К-4.

X

Мастерс выглядел весьма решительно. Вновь серебряный отблеск в его волосах при свете ламп напомнил мне о древних святых. Все, кто не был занят на дежурстве по работе со сверхмощными излучателями, сидели полукругом и слушали его распоряжения. Нас собралось человек десять, и мы слушали его очень внимательно, поскольку понимали, что, возможно, от этого зависит, выживем мы или нет. Мак-Ивера предупредили, Центральному Комитету сообщили. Но на помощь извне нам уповать не приходилось.

Мастерс подробно расспросил нас с Рортом, сначала наедине сразу после возвращения, когда мы довольно бессвязно рассказали о том, что произошло, а потом в присутствии собравшихся коллег.

— Что это за твари, которые могут карабкаться по отвесным стенам и в то же время настолько тяжелы, что способны проломить массивные двери? — спросил Фицуильямс с тем насмешливым скепсисом, который довел меня до белого каления. В течение часа он уже в четвертый раз задавал этот вопрос.

Рорт резко обернулся к нему. Голос его дрожал от ярости.

— Почему бы вам не пойти туда и не получить ответ из первых рук? — тихо спросил он.

Фицуильямс с шумом выдохнул воздух. В глазах у него появилось беспокойство. Он отвернулся и промолчал.

— Господа, вот что мы имеем, — лаконично начал Мастерс. Все примолкли. — Природа существ — неизвестна. Появление девушки в окне в нормальных обстоятельствах невозможно. Обстоятельства ненормальные. Оставим это пока. Возможный источник явлений — пещера рядом с деревней. Так?

Он повернулся ко мне. Я кивнул. Мастерс поднялся и подошел к расписанию дежурств.

— Общее положение — чрезвычайное, дама и господа, — использовал единственное число обращения к женщине из любезности в присутствии Карлы. — Насколько мы можем судить, К-четыре застрахована от возможных нападений. Два приоритетных условия. Первое. Укрепление постов номер один и номер два. Это означает оборудование их мощными излучателями. Второе. Исследование, поиск и уничтожение этих существ. Вы с Рортом останетесь после совещания.

Собрание продолжалось в привычной для Мастерса энергичной, неподражаемой манере. Сидя здесь, при ярком свете, мы с Рортом впервые почувствовали себя спокойнее после того, как прошлой ночью выбрались из болота.

XI

Прошла неделя, и ничего не произошло. Наутро после собрания мы с Рортом в составе усиленной группы отправились на разведку к блокпосту № 1. Разбитая дверь, расколотые окна, поврежденные приборы, но самое главное — характерные следы среди обломков оказались достаточными, чтобы утихомирить самых упорных скептиков. Я со злорадством отметил, что Фицуильямс не вызвался сопровождать группу разведки.

Впереди ехал тягач с погруженным на него излучателем. До тех пор пока хватит энергии, этого оружия будет достаточно, чтобы противостоять любой опасности. Группу, направленную на охрану поста № 1 в чрезвычайных обстоятельствах, вызвался возглавить Фритьоф. Как и мы с Рортом, он выглядел разочарованным отсутствием осязаемых свидетельств природы нападавших. Правда, стояло невыносимое зловоние, а на ступенях, перед дверью и в наблюдательном пункте сохранились следы слизи. Но от той твари, которую Рорт, несомненно, прикончил, не осталось ни фрагмента, ни даже чешуйки.

Частично проблема была решена после тщательного осмотра стен башни. Они, как чешуей, были покрыты чем-то вроде присосок. Фритьоф курил трубку и молча размышлял. С вершины скалы на его сильное квадратное лицо падал серый отсвет. Пустой рукав, приколотый спереди к кожаной куртке, хлопал на ветру.

Он хмыкнул.

— Похоже, мы имеем дело с летучими осьминогами, — пошутил он и решительно направился в башню.

Его шутка разрядила напряжение, и остальные последовали за ним уже с некоторым облегчением.

Несколько дней ушло на приведение в порядок обоих постов и организацию мер безопасности в деревне. Пост № 2 располагался в дальнем конце острова и обеспечивал обзор во всех направлениях как внутренней части острова, так и побережья. Мастерс настоял на необходимости привести оба поста в полную рабочую готовность: мы не знали, с чем нам придется столкнуться, и в этой ситуации система оповещения становилась важным условием, особенно если нападение затронет саму станцию К-4.

Мастерс провел еще одно совещание несколько дней спустя, где он обратился к добровольцам с просьбой укрепить отряды на блокпостах. Стыдно сказать, но мы с Рортом вздохнули с облегчением, когда Мастерс распорядился, чтобы мы оставались на К-4. Он решил, что мы пережили достаточно, и, возможно, с нашей стороны было проявлением трусости, когда мы молча согласились с ним, но, с другой стороны, он был прав: наша нервная система подверглась такому стрессу, что мы, вполне возможно, оказались бы слабым звеном среди нового, неиспытанного состава группы.

Мастерс решил отправить по четыре человека на каждый блокпост; таким образом, на К-4 оставалось двенадцать человек, вполне достаточно. На каждом посту было по два радиопередатчика, и они должны были выходить на связь через определенные промежутки времени. Тяжелые излучатели устанавливались для охраны входных дверей, а в случае крайней опасности люди могли отступать на тягачах. Понятное дело, каждый из добровольцев был вооружен до зубов. На террасах вверху башни были установлены по два огнемета, чтобы отразить попытку вторжения со стороны этих тварей; кроме того, вокруг зданий были размещены мощные прожекторы.

Поврежденное оборудование было восстановлено, и Мастерс высказал уверенность, что сделано все возможное, чтобы обеспечить безопасность персонала и успех операции. Днем люди Мак-Ивера несли вахту у входа в пещеру, но ничего нового пока не сообщали. Это отнюдь не снимало тревоги: если эти твари умели плавать — судя по всему, этого нельзя было исключить, — они вполне могли выбираться из своего логова во время прилива, когда пещеру затапливало водой.

Командовал отрядом на посту № 2 Локспейзер, а Карла, к моему удивлению, отправилась добровольцем на пост № 1; особенно поразило меня то, что без всяких возражений утвердил ее кандидатуру. Однако, поразмыслив, я пришел к выводу, что он прав: Карла не хуже мужчин умела управляться с огнеметом или излучателем и отличалась бесстрашием, а именно эти качества в первую очередь могли пригодиться на передовых позициях, тогда как работники высокой научной квалификации были необходимы для продолжения исследований на К-4 или в качестве командиров.

Неделя пролетела незаметно, в суете работы, расчетов и тяжелого физического труда, проинспектировал оба блокпоста, проверил радиосвязь и выразил удовлетворение. Был пасмурный день, небо застилали серые тучи, когда обе группы отправились в противоположные концы острова к местам назначения. Члены групп выглядели довольно браво, а некоторые даже подбадривали остальных веселыми прощальными возгласами, хотя сами обстоятельства не внушали оптимизма.

Мы с Рортом сидели в центральной аппаратной К-4 у мощных телескопов и наблюдали, как группа № 2 скрывалась из виду. Потом мы развернули телескопы в противоположном направлении. Немногочисленный отряд Фритьофа уже казался крошечными точками на поверхности плато; Карла шла последней. Наконец они скрылись за перевалом. Ни Рорт, ни я даже не подозревали, что видим наших коллег в последний раз.

XII

Я пробудился от сна без сновидений, потому что в коридорах К-4 звучал сигнал тревоги. Свет в том отсеке, где спали мы с Рортом, включился автоматически, и через минуту-другую мы, натянув рабочие комбинезоны, полагавшиеся во время ночного дежурства, уже бежали к центральному пункту управления станцией. Хотя на К-4 оставалось всего десяток человек, громкое эхо многократно усиливало топот ног по металлическим покрытиям и создавало впечатление укрепленного форта с тысячами солдат.

Мастерс уже находился рядом с инфракрасным перископом в центральной башне, а Фицуильямс настраивал видоискатель. Мы с Рортом уселись у своих панелей и подключились.

— Пост номер два сообщает: ситуация в норме, — вскоре доложил Рорт.

— Мак-Ивер сообщает: ситуация в норме, — доложил я Мастерсу.

Атмосфера в ночи накалялась от статического электричества и напряженных голосов сотрудников, докладывавших по очереди о том, что все в порядке. Операторы тяжелых излучателей с наружной галереи, следившие за внешним пространством, люди, управлявшие радарами и другими приборами, даже охрана с огнеметами — все обязаны были докладывать В другом конце центра управления на контрольной панели засветился красный индикатор, оповещая об аварийной ситуации. Кто-то не ответил на вызов.

— Пост номер один не отвечает, — доложил оператор.

Мы с Рортом обеспокоенно переглянулись.

— Сбой радиосвязи? — предположил кто-то с надеждой.

— На обоих передатчиках? — резко возразил Мастерс приглушенным голосом.

Никто не ответил. Напряженное молчание прерывалось только негромким жужжанием аппаратуры.

Оператор по связи с постом № 1 проверил данные на панели:

— Прошло уже почти полчаса, как они должны были выйти на связь.

Всю эту бесконечную ночь продолжалось то же самое. Работающие передатчики подтверждали, что все в порядке; пост № 1 не выходил на связь. Наступало утро.

Занялся рассвет, окутанный зловещим туманом. Мастерс уже изложил свой план. Он лично возглавит группу из четырех человек, включая меня и Рорта, и отправится к блок-посту. Поразмыслив, он пришел к выводу, что особой опасности при дневном свете ожидать не следует, потому что, судя по предыдущей атаке, предпринятой чудовищами на пост № 1, они никогда не появляются при дневном свете. Поскольку они обитали в пещере на берегу близ деревни, их вторжение в мир людей каким-то образом управляется приливом. Однако в каждом из нас преобладало желание выяснить причину молчания блокпоста.

Долго ожидать не пришлось. На посту № 1 не было ни единой живой души. Разбитая дверь едва держалась на петлях; излучатель в целости и сохранности валялся рядом с дверью. Приборы и все оборудование блокпоста не пострадали. Но не было ни малейшего признака людей. С отвращением и любопытством принюхался. Все тот же сладковато-едкий запах пропитал атмосферу. Под громыхание башмаков по металлическим ступеням мы осматривали башню. Обнаружили мы только одежду своих коллег, насквозь пропитанную студенистой жижей.

Я подошел к окну наверху башни и посмотрел на тускло-серое море; из всех мест на земле это навсегда останется самым ненавистным для меня. Я отвернулся и в этот момент зацепил что-то башмаком. Я наклонился и поднял специальными щипцами небольшой предмет черного цвета. Это были служебные записи Фритьофа.

Мы вернулись на К-4, и около половины восьмого меня вызвал к себе Мастерс. Я стерилизовал служебный дневник в соответствии с инструкцией и взял его с собой. Ситуация оставалось такой же, как накануне; на К-4 действовало чрезвычайное положение, с поста № 2 и от Мак-Ивера каждый час приходили сообщения о том, что у них все в порядке.

Записи Фритьофа выглядели необычно, но его преданность науке и стальные нервы позволили нам приблизиться к пониманию природы феномена, с которым мы столкнулись. Первые записи в журнале были стандартными и касались в основном технических деталей. По причинам, которые выявились позже, далее следовал длительный перерыв, и следующую запись Фритьоф внес в 23.50.

Мы прочитали следующее: «На нас напали. В 10.02 Фицуильямс сообщил о необычном движении вокруг башни. Я тут же включил прожекторы и приготовил ракетницы. В тот же момент главная дверь была атакована существами, которых я попытаюсь описать далее. Мазель немедленно и с некоторым успехом задействовал излучатель. Убедившись, что дверь находится под защитой, я поспешил к радиопередатчику, но не успел я установить связь с К-4, как меня позвали в центральное помещение башни, где Фицуильямс и Карла отбивались с помощью огнеметов. Пост атаковали десятки беспозвоночных существ семейства осьминогов.

Они очень высокие и по обе стороны того, что можно за неимением более подходящего термина условно назвать телом, снабжены тремя длинными отростками с присосками на концах. Я не увидел ничего похожего на глаза или иные средоточия разума. Но удар, нанесенный по верхушке тела, где у человека располагается голова, похоже, воздействует на их мозговое вещество. Я несколько обеспокоен нашим положением, потому что их становится все больше и больше. Боевой дух у нас на высоте.

12.15. Отбита очередная атака, но я не могу вернуться к радиопередатчику. Снизу по лестнице распространяется непонятный запах. Заглох излучатель. Мазель вскрикнул, но видели, что произошло. Мне приходится оставаться здесь, чтобы оборонять лестницу. На башню снова напали. Фицуильямс и Карла держатся замечательно.

Позднее — по-моему, 1.00. Невозможно поверить в то, что случилось. Я остался один. Я не боюсь, но хочу, чтобы на К-4 стало известно обо всем. Примерно в половине первого я уловил тошнотворный запах, идущий с верхней части башни, а затем раздался крик двух оставшихся коллег. Я разобрал только, что эти твари чем-то обрызгали их. Я выглянул из окна и увидел, как одно из чудовищных созданий плеснуло из мешка наверху туловища темной жидкостью, подобной защитной жидкости спрута. Я глазам своим не поверил, когда увидел, что произошло далее. Карла и Фицуильямс бросили огнеметы и были вынуждены сдирать с себя одежду. Чудовищный мешок вновь плеснул жидкостью; ее запах оказал невероятное действие на моих коллег. Я не смог уловить его в тот момент.

Ясно только, что он явно притягивал их. Оба подошли к краю ограждения и были поглощены студенистой массой, составляющей тело этих существ. У них были счастливые лица!

1.56. Может, я сошел с ума, но не думаю. Мои коллеги не погибли, но были поглощены, не знаю, как еще сформулировать, в виде живых организмов! На основании того, что я наблюдал сегодня и из наших дискуссий на К-4, я предполагаю, что в дальнейшем они сами превратятся в таких же существ… Предупредите Мастерса. Надо уничтожить пещеру — это единственный выход.

Позднее. Не знаю, который час. Да поможет мне Великое Грядущее. Эти существа снова атакуют окна… Я должен идти… Запах тошнотворный.

2.05. Уже скоро… снова… маскирует единственно возможный отв (дальше неразборчиво)… Срочн… сообщите Мастерсу…»

На этом журнал заканчивался. Стиснув зубы, коммандер повернулся ко мне.

Помолчав, он высказал, что об этом думает:

— Это выглядит невероятно.

— Согласен, — ответил я. — Но отчет Фритьофа выглядит достаточно веско. Есть и еще одно доказательство.

Я передал ему то, что подобрал с пола на посту № 1. Предмет был весь покрыт застывшей слизью, и после анализа и тщательной обработки лаборанты вернули его мне.

Это был круглый обесцвеченный кусок металла, разъеденный коррозией и покрытый желто-зелеными пятнами. На мой взгляд, это некогда составляло часть тех старомодных наручных часов, что в прошлом веке служили людям для обозначения хода времени.

С обратной стороны читалась надпись: «Чарльз Эвинруд, 1995».

— Вы действительно верите в то, что написали в рапорте? — спросил. Он не то чтобы верил или не верил, он просто анализировал факты.

Я кивнул:

— Это объяснило бы появление лица пропавшей из деревни девушки в окне башни. По моим предположениям, организм этих тварей «переваривает» людей таким образом, что они, как описал Фритьоф, сами становятся такими же организмами и продолжают жить в новой форме, как ни противна нам сама мысль об этом. Эти наручные часы были найдены на одном из чудовищ, убитых излучателем. После смерти само существо полностью растворилось.

Он посмотрел в иллюминатор на затянутое зелеными волнистыми тучами небо.

— И Фритьоф с коллегами живы где-то там, — сказал он просто, но весомо. — С трудом верится, что всего через три поколения человечество может деградировать до такого состояния.

— О последствиях продолжительного воздействия радиации на человека мы мало что знаем, сэр, — заметил я. — Длительное близкородственное скрещивание и…

Он прервал меня. Лицо его все еще оставалось бледным.

— Фритьоф прав, — твердо сказал он, снова становясь самим собой. — Надо немедленно приготовиться и приступить к уничтожению этих тварей в их собственном логове.

Он улыбнулся вымученной улыбкой:

— Что же, воспользуемся прозорливостью Фритьофа. Как он пытался нам сказать в конце записей, «маскирует единственно возможный ответ». Разумные меры предосторожности против запаха, источаемого этими созданиями. Позаботьтесь об этом.

XIII

Посудина с квадратным носом, похожая на коробку, болталась в грохочущем прибое, и водопады зеленоватых, фосфоресцирующих брызг то и дело обрушивались на палубу. Дышать в тяжелой маске было трудно; одной рукой я стискивал огнемет, а другой цеплялся за борт, чтобы удержать равновесие. Входное отверстие пещеры то увеличивалось, то совершало причудливый танец в лад с движениями судна на волнах, то отдалялось, заливаемое приливом, то снова приближалось по мере того, как двигатель толкал вперед наше неуклюжее суденышко.

Рорт, неузнаваемый в плотно облегающем черном прорезиненном костюме, ободряюще кивнул мне и похлопал рукой по прозрачной пластине маски, словно передавая мне свою уверенность. Я огляделся по сторонам. Наш карательный флот состоял из шести таких посудин; на желто-зеленой поверхности моря и на черном песке играли тусклые отблески зари. На носу соседнего судна я увидел Мастерса; где-то неразборчиво бормотало радио. Прикрытый брезентом корпус излучателя торчал на носу соседней лодки слева, подобно коровьему рогу, который я однажды видел на рисунке в старинной книге.

На склонах прибрежной скалы мелькали крошечные фигурки людей Мак-Ивера; они ожидали сигнальной ракеты, чтобы начать свои согласованные с нами действия. Всего в акции было задействовано почти восемьдесят человек — почти все население острова. Даже женщины были вовлечены в дело, хотя на лодках их было мало, за исключением наиболее крепких. Большинство располагались на скале, где безопаснее и от них могло быть больше толку.

Сам Мак-Ивер помогал Мастерсу: видимо, именно его коренастую фигуру я и увидел рядом с коммандером на носу лодки. Одежонка на нем была собственная, а маска и специальное снаряжение, предоставленное К-4, не мешали ему выглядеть, как всегда, вполне самобытно. У берега проходило очень сильное течение, и рулевому пришлось пережить весьма беспокойные минуты, когда мы проходили мимо зазубренных скал, закрывавших подход к берегу. Мастерс намеренно выбрал раннее утро и высокий уровень прилива для нападения. Прилив, впрочем, уже шел на убыль.

Таким образом, карательная экспедиция могла подобраться к самому входу в пещеру, а тусклый рассвет способствовал неожиданности нашего появления. Мастерс также учел и то, что в случае неблагоприятного развития событий мы смогли бы сравнительно быстро отступить вместе с отливом, а потом, по необходимости, расположились бы в боевом порядке на песке у кромки отступившей воды. Излучатели следовало установить на флангах в зоне высадки, чтобы контролировать вход в пещеру на случай, если чудовища набросятся на десант, еще не закрепившийся на берегу.

Мы с Рортом входили в первую группу, и перед нами стояла задача прикрывать установку излучателей. Пока мы подходили к берегу, море тяжко билось о борта большой рыбачьей лодки, и над нашей армадой носились клочья пены, поднятой резким, колючим ветром. К счастью, ветер дул с берега, что маскировало шум двигателей. У нас не было ни малейшего представления о том, каким органом слуха, в человеческом понимании слова, обладают эти моллюскообразные существа, но Мастерс, с присущей ему предусмотрительностью, решил исключить всякий ненужный риск.

На мое плечо легла рука Рорта, а секундой позже раздался возглас рулевого, когда лодка царапнула днищем по песку. В утренней дымке очертания берега и скал проступили более отчетливо. И мы с Рортом прыгнули за борт. Холодная вода вначале вызвала неприятные ощущения, но глубина здесь была не более трех футов, и мы вместе с двумя деревенскими жителями в ореоле брызг затопали к берегу. Наш небольшой отряд занял позицию на берегу, расчехлил огнеметы и навел их на входное отверстие пещеры. Вдоль берега со всех неуклюжих суденышек в зеленую пену прибоя спрыгивали люди и закреплялись на черном береговом песке.

Мы рассыпались полукругом, прикрывая по левому флангу излучатели, которые вытаскивали по сходням тягачи для установки на берегу. Казалось, что здесь собралось много народу, но на самом деле нас было слишком мало, чтобы противостоять опасности, с которой мы столкнулись. Я глянул вправо от пещеры и увидел, как там тоже спускают по сходням тяжелые излучатели. Пока все шло благополучно, и мы заняли удобную позицию для атаки. План сражения предусматривал, что, как только будут установлены излучатели на флангах, передовой отряд подберется к самой пещере, чтобы заблокировать выход для чудовищ, которые там скопились. Такой расклад сил обеспечил бы минимум опасности для пеших стрелков и максимум успеха в уничтожении опасных тварей.

Излучатели предполагалось использовать в том случае, если какая-то часть монстров прорвется сквозь кордон: тогда их следовало отогнать от пещеры и ликвидировать все, что в ней останется. Во всяком случае, таков был план операции. Я заметил Мастерса среди тех, кто высадился на берег, и тут он поднял руку, подавая сигнал. Я бегом кинулся к нему, а остальные командиры групп спрыгивали с лодок и тоже бежали к нам. Мастерс отвел нас в укрытие за изъеденной морем скалой и провел короткое совещание.

Он инструктировал нас, как всегда, лаконично и по существу. Каждый знал, что делать: все, что находится внутри пещеры, должно быть уничтожено, невзирая на наши чувства в связи с получеловеческим происхождением этих существ. Маски не снимать ни под каким видом. Отпустил нас повелительным жестом, и мы побежали занимать свои позиции. Излучатели были уже на месте, установлены на массивных платформах, и операторы склонились над приборными панелями. Взмахом руки они докладывали Мастерсу о готовности. Рорт с двумя другими десантниками поднялись на ноги при моем приближении. Я оглянулся. В холодном свете зари зев пещеры выглядел пустым и зловещим. Затем прогудел клаксон на одной из рыбачьих лодок, махнул рукой, посылая нас вперед, и двадцать четыре пары ног затопали по песку навстречу неведомому.

XIV

После сигнала несколько мгновений было тихо, а затем на берегу раздались встревоженные крики. Один из тяжелых излучателей изрыгнул розовое пламя, и за нашими спинами вскипело море. Раздалось пронзительное, леденящее душу мяуканье, которое нам уже доводилось слышать прежде. Рорт круто развернулся. Мы были уже у входа в пещеру, и на черном песке извивались чудовищные создания. Внизу на берегу гигантская тварь, выползшая из моря, взбивала воду вокруг себя в предсмертных конвульсиях. Предусмотреть это было невозможно. Чудовища возвращались в свое логово, проведя ночь на суше.

Я увидел, как излучатели разворачиваются в сторону моря, а Мастерс пытается перегруппировать силы, чтобы отвести угрозу с тыла. Снова вскипело море, и из воды показалось несколько чудовищных бугров, но нам некогда было наблюдать за ними. Возле пещеры нас было человек десять, и нам предстояло сражаться с чудовищами, пока не подоспеют основные силы.

Огнемет Рорта изрыгнул огонь, и гравий у входа в пещеру раскалился от жара. Мы были уже под арочным навесом. Я лишний раз порадовался тому, что на мне надета защитная маска, когда увидел ту мерзость, что ворочалась и извивалась внутри пещеры. Чудовищная тварь вздымалась в свете угасающего пламени, а позади нее виднелись другие. Рорт снова и снова поливал их огнем, и мы вошли в пещеру, а за нами последовали и двое наших товарищей; языки пламени превратили огромное пространство, куда мы вторгались, в подобие геенны огненной.

Вновь и вновь раздавались мяукающие вопли, и чернила защитной жидкости выплескивались на осклизлые камни. От общей массы отделилась серая складчатая тварь, огромная и бесформенная, словно всплывшая из неведомых подземных глубин, и зашевелилась прямо передо мной. Три длинных, похожих на бичи щупальца с белесыми присосками на концах взрыхлили песок; сквозь кожу просвечивал внутренний огонь, и она поблескивала на свету, словно окутанная слизью. Тварь утробно мяукала, словно похотливая кошка; округлый нарост наверху рассекала длинная щель, которая раздвигалась и сдвигалась, как будто втягивала воздух.

Кто-то опустился рядом со мной на колени и выстрелил из огнемета вглубь пещеры. Вспышка пламени озарила пространство, по размерам сравнимое с кафедральным собором и уводящее в Грядущее знает какие неведомые глубины. Огромная тварь передо мной, раскачиваясь и пульсируя, выплеснула на нас защитную жидкость. Я протер маску и увидел, как Рорт поливает огнем тех, что шевелились позади нее. Мне стало дурно, потому что тварь развернулась, и в глубине ее студенистого тела проглянули очертания человеческой фигуры. Я едва не лишился разума от омерзения и ужаса.

Очистительное пламя моего огнемета устремилось в самое нутро чудовищного урода, и мяуканье сменилось жутким воплем: на моих глазах монстр съежился в пламени и превратился в черный маслянистый дым. Я стрелял без передышки, пока тошнота и ужас не перешли в целительный огонь и от чудовищного порождения тьмы не осталось ничего, кроме крошечных комков слизи, тут же развеянных ветром.

Все новые и новые твари выползали из щелей пещеры; они передвигались с невероятной скоростью, а их отростки, до того пребывавшие в расслабленной неподвижности, теперь рассекали воздух подобно бичам, так что надо было соблюдать крайнюю осторожность. Человек справа от меня внезапно вскрикнул, и, повернувшись, я увидел, как два таких отростка обвились вокруг него: одно обхватило поперек туловища, а другое прижало руку. Его огнемет со стуком вывалился из рук на камни, и щупальца неумолимо затягивали несчастного в пульсирующую студенистую массу. Рорт выстрелом из огнемета уничтожил обоих в милосердном пламени.

Мяуканье сменилось криками, выражавшими тревогу и гнев; пещеру застилал дым, сквозь который мы пробирались уже с трудом. Чудовища метались передо мной во мраке, и возникла угроза того, что мои товарищи могут по ошибке принять друг друга за монстров — с самыми фатальными последствиями. Самый пол этого чудовищного храма в скале, казалось, сотрясался от неуклюжей поступи отвратительных тварей.

Мы останавливались, стреляли, ожидали, пока рассеется дым, и продвигались дальше в кошмарном хаосе среди шума и пронзительных воплей. Множество чудовищ скопилось в узкой части прохода на нашем пути; место было крайне опасное. Монстры были сбиты с толку тем, что их доселе выигрышная тактика завершилась провалом, и не стоило приближаться к ним слишком близко.

Я жестом приказал ближайшим товарищам отступить назад и повернулся, заслышав отчаянный крик: это кричал Рорт. Его борода задралась кверху в свете угасающего пламени, и я заметил, что в падении с него свалилась защитная маска. Его одежда была пропитана темной жидкостью из мешков этих чудовищ; он поднялся, отбросил огнемет и, раскинув руки, двинулся навстречу монстрам, которые протянули к нему свои щупальца. Я видел его лицо перед тем, как погасло пламя: этого зрелища я не забуду до конца своих дней. Рорт сиял от счастья, в то время как студенистая масса обволакивала его.

Я сделал для Рорта то, за что был бы благодарен сам. Вспышка за вспышкой, очистительное пламя превратило в пепел моего старого друга и вместе с ним испепелило студенистый мешок, который переваривал его живьем. Превозмогая тошноту, мы в дыме и пламени отступили из пещеры, заслышав сигнал клаксона. Из нашего отряда осталось в живых человек восемь, и мы выбрались на берег, залитый дневным светом.

Люди под командой Мастерса окружили оставшихся в воде монстров неумолимым кольцом и постепенно истребляли их. Здесь мы явно одержали полную победу, но из пещеры наружу выплеснулась волна серых грибообразных чудовищ, и мы криками привлекли к ним внимание основных сил. Я выбрался на песок и прислонился к валуну; сильная боль пронзила меня, и дневной свет померк перед глазами. Меня поддержали сильные руки, а в это время излучатель ударил по визжащим чудовищам, стиснутым в узком пространстве сводчатого входа в пещеру. В небо взмыла сигнальная ракета, и, пока огнеметы сжигали фунгоидов, тщетно пытавшихся пробраться по песку, наблюдатели на холме подорвали заряды взрывчатки, заложенные за два дня до того, и весь склон горы обрушился на проклятую пещеру, навеки запечатав в ней чудовищных тварей. Я потерял сознание, пока меня несли на судно, а потом, ненадолго придя в себя, в последний раз увидел отдалявшиеся очертания зловещего берега.

XV

Все это произошло много лет назад и уже стало частью истории нашей ужасной эпохи. Впоследствии видеокомментаторы и репортеры окрестили это нашествием беспозвоночных хлюпперов. Продлилось оно недолго, но в это время судьба человечества, да и всего мира, висела на волоске, ибо вторжение чудовищных тварей, поглотивших столько наших товарищей, распространялось не только на наш остров. Здешние монстры составляли лишь часть крупномасштабного наступления, охватившего все побережье океана, и только благодаря организованности добровольческих отрядов и чрезвычайным мерам, предпринятым Центральным Комитетом, с этим удалось справиться.

Но много народу погибло, и прошло несколько месяцев, прежде чем чудовищные порождения морских и подземных глубин были уничтожены или загнаны в те самые глубины, откуда они явились. Кто знает, не предпримут ли выжившие в этой бойне монстры, размножаясь с невероятной быстротой, новую, более успешную атаку на последние бастионы человечества? Откуда они появились, как жили и размножались, зачем захватывали наших товарищей, нам так и не удалось выяснить. Умирая, они превращались в жижу, состав которой не поддавался анализу в условиях наших лабораторий. Ни наши лучшие теоретики, ни исследователи-испытатели не смогли определить, какого рода разум руководил этими существами и каким образом они общались на значительном расстоянии, организуя одновременные наступления по всему побережью.

Прошли годы; я теперь стал руководителем, умудренным и выдержанным благодаря многолетнему опыту принятия решений в различных ситуациях, но мне до сих пор снятся кошмары, напоминая о погибших товарищах.

Особенно часто я вспоминаю Фритьофа, Карлу и Рорта, моего близкого друга, в связи с их ужасной и необъяснимой кончиной. Я подолгу размышлял над этим, но лишь за несколько дней до отъезда с острова собрал воедино разрозненные фрагменты мозаики, воссоздающей тот хаос, в который ввергли нашу хрупкую и шаткую цивилизацию беспозвоночные хлюпперы. Но и по сей день небо над землей все еще затянуто тучами, а болезни и мутации как последствия облучения все еще терзают нас, и я не в силах забыть кошмар, пережитый нами на берегу и в пещере.

По возвращении на К-4 после битвы обнаружилось, что у меня сломаны два ребра, и я еще долго провалялся в лихорадке. Я начал вставать только две недели спустя, но прошло еще две недели, прежде чем я более или менее пришел в себя. Меня часто приглашал к себе Мастерс, и я отвечал на расспросы этого самого доброго и решительного человека из всех, кого я знаю. Часто мы обсуждали подоплеку этого, может быть, самого непонятного события из тех, с которыми сталкивалось человечество, но никак не могли нащупать его логику. Может, оно и к лучшему. С ученым такой вывод, наверное, не вяжется, но для душевного здоровья большинства людей он более приемлем.

И только в последний вечер перед отъездом с острова я поделился с Мастерсом тем, что я увидел в пещере. Дежурное судно должно было прибыть за мной на следующее утро, и вместе с другими я отправлялся назад в столицу, где мне предстояло провести целый год, чтобы хоть отчасти восстановить пошатнувшееся здоровье. Море слабо мерцало зеленоватым светом и беспокойно ворочалось за окнами кабинета коммандера, и легкий ветерок бросал пенные брызги в стекла.

В последнем приступе ярости и ужаса, в свете пламени огнемета, перед тем как уничтожить очередного монстра, я различил в нем лицо Фритьофа, все еще живого, поглощенного и полностью окутанного студенистой массой. Казалось, он одними глазами умолял меня уничтожить то кошмарное существо, в которое он превратился, и на этом лице отразилось умиротворение за миг до того, как последний поцелуй пламени уничтожил его навсегда.

С тех пор и по сей день меня преследует ужасная мысль.

— Предположим, — спросил я Мастерса, — гора не раздавила их, когда обрушилась на пещеру? То есть на этих чудовищ. И тогда Карла и другие все еще живы где-то там, в глубине? Конечно, если это можно назвать жизнью…

Мы оба помолчали. Потом Мастерс постучал пальцами по столу. В этом звуке отразилось все его волнение.

— Лучше не задаваться такими вопросами и не думать об этом, — тихо сказал мой начальник.

Он отвернулся и всмотрелся в призрачно-зеленое свечение моря. Когда он снова заговорил, голос его звучал глухо, как будто издалека.

— Кто знает, друг мой, кто знает? — произнес он.

Роберт Холдсток

Серебрение

Отказавшись от медицинского исследования о реакции иммунной системы на паразитарную инвазию, Роберт Холдсток в 1975 году опубликовал свой первый научно-фантастический роман «Зрячий среди слепых» («Eye Among the Blind»).

Холдсток пишет научную фантастику, фэнтези (героическое и мифологическое), рассказы о сверхъестественному а также выступает в качестве автора идей кино- и телефильмов и иллюстрированных книг.

Его роман «Лес Мифаго» («Mythago Wood») завоевал Всемирную премию фэнтези. В продолжении цикла, романе «Лавондисс» («Lavondyss»), представлены десять «масок» палеолита, — например, «маска» «Серебрение» («Silvering») связана с одним из древнейших живых существ (лососем). В намерения автора входит написание произведений о каждой из десяти «масок». Пока их только четыре.

Цикл «Мифаго» («Mythago Cycle») также остановился на цифре «4», на очереди пятый том. Не так давно Холдсток завершил третью часть «Кодекса Мерлина» («The Merlin Codex») — «Поверженные правители» («The Broken Kings»), повествующую о приключениях Мерлина, Ясона и новых аргонавтов.

«Рассказ „Серебрение″ написан после веселой Ночи Бёрнса, когда Крис Дональдсон и Пол Олдройд пришли в восторг от селки[73], — поясняет Холдсток. — Придумать еще одну историю о селки показалось мне вызовом, и этот вызов был принят! Питер Кроутер как раз просил подкинуть рассказ для нового сборника, так что это произведение было опубликовано в антологии „Узкие дома“ („Narrow Houses“), книге о суевериях.

На просьбу поделиться собственным суеверием этот не подверженный предрассудкам автор вспомнил своего отца, приветствовавшего сороку, чтобы предотвратить неудачу. Решив шутки ради установить рекорд по суевериям, Кроутер теперь сам приветствует каждую сороку и умудрился стать суеверным“».

Девять вечера. Хижина погрузилась во тьму. Селка запаздывала, и Питерсоном овладело нетерпение. На смену ожиданию приходило разочарование. Он встал со стула и уныло заглянул в маленькое окошко. Неровное стекло искажало контур луны. Бившиеся о берег волны вспыхивали беспокойными белыми бликами. Питерсон вслушивался в шуршащие переливы моря, в непрерывный их шум.

Однако с берега не доносились никакие посторонние звуки.

Питерсон вышел за порог, радуясь чистому ночному воздуху и резкому соленому ветру. Он крадучись двинулся вдоль кромки прибоя, расшвыривая ногами прибитые к берегу обломки древесины, водоросли и пристально вглядываясь в серебряные отблески ущербной луны на темной воде. Он знал, что, влекомая этим светом, Селка всплывет из глубины к колышущейся оболочке своего мира.

Вернувшись в дом, Питерсон нарезал сыра и, поеживаясь от холода, не спеша сжевал его, стоя у окна. Селка любит, когда в доме прохладно. В тепле или у огня она чувствует себя неуютно.

Питерсон проголодался и наполнил тарелку холодными морепродуктами, которые он приготовил для этой женщины. Это было варево из морского угря, краба, голов трески, морских корешков, мидий, моллюсков и литорин[74] с добавлением обыкновенных водорослей, размякших нитей пузырчатых водорослей и ядрышек актиний с удаленными жалами. Для вкуса он добавил туда чеснока, вина и щепотку морской травы, что росла на возвышенном участке острова. Питерсон выпил вина и опьянел. Нервно вздрагивая от пляски перемежающихся сполохов лунного света, он направлял луч фонарика то на ржавые металлические панели низкого потолка, то на темные коврики, то на сети и ремни, развешанные на холодных каменных стенах.

Море взволновалось. Монотонный рокот и шипение валов прервал характерный звук — будто что-то врезалось в берег. Питерсон услышал шуршание о песок разворошенного плавника и жуткий вопль выброшенной на сушу Селки. Он облегченно улыбнулся и налил в два бокала охлажденный «Макон»[75]. Спустя пять минут Селка пронзительно закричала, один за другим раздались три коротких, истошных вопля боли, и Питерсон заткнул уши. Однако сбрасывание тюленьей шкуры прошло успешно, поскольку несколькими минутами позже силуэт Селки уже темнел в низком дверном проеме. Ее мокрое от крови и морской воды тело дрожало. В руках у нее ничего не было, ни одного обломка потерпевшего крушение самолета. Питерсон испытал разочарование.

Селка быстрыми неуверенными взглядами окидывала маленькую комнату. Она казалась растерянной, как в тот раз, когда впервые вошла в его жилище. Озадаченный этим обстоятельством, Питерсон протянул руку, приглашая ее войти. Селка осторожно приблизилась. Широко распахнутые глаза излучали ясный, тихий свет. От нее сильно пахло морем, и, к удивлению обоих, на пол вдруг хлынула вода. Питерсон успокаивающим жестом погладил ее руку.

— Я приготовил тебе ванну.

В селки было одновременно что-то и отталкивающее, и чувственное. Под сброшенной кожей тело ее было скользким от тины и в то же время упругим, мускулистым. Когда она смывала слизь, оно становилось слегка чешуйчатым, с щекочущими кристалликами соли в складках кожи. Но, живя на суше и регулярно принимая ванны, его гостья привыкла ухаживать за своим телом.

Селка знала о необходимости мыться, но сегодня вечером она вела себя странно, словно впервые видела ванну с унитазом. Вместо этого она, согнувшись вдвое, извергла на пол содержимое своего желудка, чем не на шутку встревожила мужчину. Зловоние рыбы и водорослей было нестерпимым. Селка завывала и скулила, освобождаясь от издержек морского образа жизни. Питерсон набрал в ведро воды и протер пол. Женщина наконец нашла ванну, нырнула в нее с головой и принялась со смехом крутиться в этой узкой емкости.

Стоя рядом и наблюдая за ней, Питерсон почувствовал, что его нетерпение переходит в острую тоску. Конечно же, это была не Селка, несмотря на их удивительное сходство. Он с тревогой посмотрел на безмятежное море. Луна уже села и не могла привлечь своим светом селки, которая стала его любовницей. Его не тянуло к этой новенькой. Ему не хватало близости, присутствовавшей в их совместной с Селкой жизни, общения, которое он так трепетно поддерживал все долгое лето, и горечи осенних ночей с их общими воспоминаниями о минувших годах.

В то время как новенькая купалась, барахтаясь в воде и поглядывая по сторонам с проницательностью, которая легко могла пронзить тьму Оркнейских островов, Питерсон вернулся к морю и оттуда по запаху, оставленному селки, шел до тех пор, пока не обнаружил аккуратно свернутую кожу. Его гостья спрятала ее на высоком берегу под выступающим на поверхность камнем и забила отверстие галькой вперемешку с древесными обломками. Зловоние моря привлекало по утрам мух, и эти крошечные существа уже суетливо прыгали на кусочке кожи, который торчал на виду.

Питерсон осторожно извлек шкуру и отнес в дом. Новенькая испуганно забилась в ванне и выскочила из воды. Она стояла там, дрожа в темноте, и встревоженно следила за тем, как Питерсон разворачивает ее морскую оболочку.

— Все в порядке, — успокаивающе прошептал он. — Если прибрежные твари доберутся до нее, они ее уничтожат и обезоружат тебя. У меня она будет в сохранности.

Он подержал кожу перед селки и указал ей на шкаф. Там стояла приготовленная для Селки чаша с морской водой. В нее Питерсон и погрузил кожу.

Новенькая успокоилась. Теперь Питерсон заметил, что она меньше Селки. Он во все глаза смотрел на тоненькое угловатое тело этого существа и ощущал первые признаки желания — не такие властные, как те, что возбуждала в нем Селка, когда после ванны она раздевала его и валила на пол, однако достаточно сильные, чтобы сбросить с себя одежду.

Гостья с любопытством посмотрела на него и ухмыльнулась.

— Где Селка? — спросил Питерсон. — Где та, что была до тебя?

Новенькая вскинула голову. С ее тонких сероватых волос слетели обрывки водорослей. Волосы Селки, настоящие женские волосы, были серебристыми, все в тугих локонах и закрывали половину лица, а еще они росли у нее над верхней губой — этакие странные усики, щекотавшие Питерсона во время поцелуев. У Селки, как и у человека, были волосы на теле, а чешуя — мелкая, почти незаметная. Эта же была другой, и стоило ему прикоснуться к ней, как чешуя по-рыбьи встопорщилась в изгибах ее тела. Груди ее выступали крошечными бугорками на рельефной грудной клетке. Соски были белесые и не реагировали на его прикосновения.

Питерсон даже не мог понять, была ли новенькая молодой или старой.

— У тебя есть имя?

Словно поняв его, селки усмехнулась и выдала серию гласных звуков.

— Я так и думал, — ответил Питерсон, имея в виду как заведомую непостижимость ее имени, так и тот факт, что новенькая понимала его. То же самое было с Селкой и со всеми ее предшественницами. Все они сбрасывали морскую кожу и, казалось, интуитивно понимали его язык. «Интересно, а в других странах тоже так бывает?» — подумал он.

— Я не смогу выговорить твои нептунианские свистящие, так что остановимся на «Сиэле». Это разумное решение, ты со мной согласна? Почти человеческое имя и в то же время имеет что-то общее с твоим изначальным морфологическим видом. За исключением того, что ты на самом деле не из тюленьей породы. Верно?

Ему не раз приходилось наблюдать, как селки выбрасывались на берег. Они катались там и кричали от боли, раздирая тело, чтобы избавиться от морской оболочки. Они были гораздо безобразнее тюленей, а их человеческие фигуры, упакованные в тонкую медузообразную оболочку, изгибались и распирали эту плоть, диковинную, отвратительную добычу, бившуюся в серо-голубом желудке самой селки. Потому что именно на него она и была похожа — на желудок со странным, уродливым человеческим лицом и спутанными прядями волос, висевшими вдоль вздутого тела.

Однако Питерсон знал, что они были хорошими пловчихами. Однажды он видел, как Селка плясала на лунной дорожке, она прыгала выше любого дельфина из тех, которых ему доводилось видеть. Он знал, что это был ритуальный танец, но никогда не понимал значения пляски на хвостовом плавнике и мастерски исполняемых прыжков и ныряний.

— Сиэла, — повторил он, и селки следом произнесла: «Питерсон».

— А-а. Так ты меня знаешь.

Сиэла рассмеялась.

— Это Селка сказала тебе. Где Селка? Почему она не пришла?

Новенькая, Сиэла, бросилась к двери и нырнула в холодную шотландскую ночь. Питерсон погнался за ней, задел головой о притолоку и громко выругался. Хрупкая фигурка стояла, ссутулившись, в нескольких ярдах от хижины. Селки отвернулась от мужчины и, похоже, тряслась.

Питерсон приблизился, но стоило ему прикоснуться к ее сухой прохладной коже, как женщина метнулась в дом. Ветер крепчал, на берег с шумом накатывали волны прибоя. Быстро темнело, но Питерсон знал, что, включив свет, причинит страдания этому существу, которое только что освободилось от своей оболочки.

Сиэла забилась в угол, глаза у нее были широко раскрыты, рот крепко сжат. Она обхватила себя руками, перед ней лежала развернутая влажная морская кожа. Селки казалась расстроенной, однако не спешила в нее облачаться.

— Ты боишься? — спросил Питерсон.

Сиэла стучала зубами и не отвечала.

— Я скучаю по Селке, — признался он. — Пожалуйста, скажи мне, почему она не приходит.

Селки подтянула к себе кожу и нащупала предназначавшееся для лица место с более тонким слоем жира. Развернув кожу, она натянула ее на голову, вскрикивая оттого, что в ее плоть начала проникать морская оболочка, которая и сама при этом обновлялась. Питерсон был поражен, увидев, какие страдания отражались на обезображенном лице новенькой, когда она, задыхаясь от боли и уставившись остекленевшими глазами в темноту, глотала ртом воздух.

— Я больше не буду расспрашивать тебя о Селке. Пойдем в постель. Пойдем? Ты успокоишься. Тебе будет приятно. Селка любила мои прикосновения. Ей нравилось чувствовать меня внутри себя. Она всегда это говорила. Ложись в постель.

Селки перестала рыдать и стянула с головы маску. После того как Питерсон с полчаса спокойно пролежал на своей жесткой кровати, женщина пришла к нему, прижалась всем телом, потом, свернувшись калачиком, принялась гладить рукой волосы у него на лобке. Она запускала пальцы в их жесткое сплетение, обнаружив при этом необычайно уверенную, вызывавшую боль хватку. Если бы ей захотелось любить его, он был к этому готов, но она всю ночь провела в полудреме и непрерывно дрожала, а на рассвете крепко уснула. Рот у нее приоткрылся, из-под серебристых острых зубов пробивался запах моллюсков. Сиэла чуть слышно пела во сне, она пела свои песни о беге по волнам точно так же, как это делала Селка. Она пела об этом острове…

Селка рассказывала Питерсону, что ее сородичи попали на этот остров задолго до того, как там затонуло парусное судно. Из ее краткого описания — всего, что смог извлечь из глубины веков фольклор селки — Питерсон сделал вывод, что это судно могло быть одной из галер воинственных викингов, которая разбилась о скалы в конце долгого североатлантического похода. После того случая на остров пришли селки. За прошедшие столетия они выродились, хотя шкуры двух из них сохранились на мрачном рифе, холодные, но еще живые.

Затем нырнул в глубину бомбардировщик «Ланкастер». Как всегда привлеченные останками людей, селки вернулись к острову и в изобилии там расплодились. Питерсон помнил, как наблюдал за их морской пляской, когда занимался перестройкой этого заброшенного дома, соединяя воедино куски металла и брезента, которые море выбрасывало на берег в первые несколько месяцев после катастрофы. Самолет стал усыпальницей для погибших летчиков, и Селка всегда приносила ему из глубины какой-нибудь подарок — то кусок обшивки, то кожи, то ремни безопасности. В результате своих набегов на материк он обзавелся ковриками, стульями и запасом продуктов, благодаря чему жизнь на этом отдаленном клочке каменистого острова стала терпимой, а хижина обрела уют.

Сразу после рассвета на побережье пролился освежающий дождик. Он разрисовывал пунктиром набухший океан и струйками сбегал с темного гранитного массива, который высился над прибрежной полосой. Нанеся на тело тонкий слой животного жира и надев защитные очки, Питерсон подошел к морю и нырнул. Он чуть не завопил от шока, когда его тело атаковал холод, но потом согрелся, продвигаясь мощными гребками от острова к глубокой впадине, где любила плавать Селка перед тем, как выброситься на берег. Море было серым, мрачным, но, вглядываясь в его холодную толщу, он различал в ней рыб и тени более крупных, более темных существ. Они двигались вблизи отвесного утеса, который вдавался в глубоководье, туда, где рядом с остовом военного самолета жили селки.

Оказавшись над впадиной, Питерсон сделал глубокий вдох и нырнул. Длинные седые волосы струились у него за спиной, борода обтекала лицо. Энергично преодолевая сильное течение, он уходил в теплое безмолвие. Там он кувыркнулся, чтобы сразу не всплыть, и, вытолкнув из легких остатки воздуха, позвал Селку. С болью в ушах, с готовыми лопнуть барабанными перепонками, он пулей выскочил на поверхность и наперерез течению поплыл к берегу. Затем таким же образом вернулся к впадине.

Он нырял еще дважды, чтобы позвать свою возлюбленную. Жир постепенно сходил с кожи, и холод начинал проникать внутрь. Питерсон был слишком стар. К своим семидесяти годам он сморщился и задубел, как сброшенная кожа.

Холод быстро распространялся по телу. Он не любил это ощущение холода внутри себя.

Пора было возвращаться.

Подплыв к берегу, он увидел Сиэлу. Она стояла у кромки воды и с любопытством наблюдала за ним. Не дожидаясь, пока он выберется на сушу, она повернулась и побежала. Обогнув хижину, она помчалась вдоль мрачных скал к низкорослым деревьям, которые росли на высоком холме в центре острова.

Когда дождь закончился, Сиэла с криками вернулась. Свет обжигал ее тело. Небо очистилось от облаков, день становился все ярче. Она требовала назад свою кожу, но Питерсон запер шкаф. Селки, не сводя с него глаз, металась по захламленной комнате и беззвучно хватала ртом воздух. В конце концов она запуталась в сетях и, обезумевшая, беспомощная, билась в них, пока Питерсон не освободил ее.

— Что случилось с Селкой? — спросил он. Сиэла молча отвернулась. — Пожалуйста, скажи мне.

Обхватив себя руками, селки вышла из дома. В ярком серебристом свете дня кости ее проступали наружу, и сквозь ее тело Питерсон увидел изможденный образ другого существа. Внезапно он понял, что она стара. И лишь осознав это, догадался, что ей было нужно от этого острова. Она явилась сюда не для того, чтобы быть с ним, а с собственной странной целью, о которой что-то невнятное толковала ему Селка.

Неожиданно Сиэла вернулась в комнату. Оттолкнув Питерсона в сторону, она обожгла его быстрым взглядом повлажневших глаз и стала ломиться в шкаф, где хранилась ее морская кожа. Но замок не поддавался, и Сиэла сердито посмотрела на Питерсона.

— Не готова, — пробормотала она. — Вернуться в море. Кожу, пожалуйста.

— Ты хочешь свою кожу? Тогда скажи мне, где Селка. Почему она не пришла?

— Пожалуйста.

Руки Сиэлы метались по дверцам шкафа. Ногти у нее были мягкие и беззвучно царапали его, но пальцы побелели от давления. Сквозь ее кожу Питерсон увидел одеревенелую фигуру, которая корчилась от боли и настоятельно требовала освобождения. Руки этого существа проступали узлами сквозь руки Сиэлы, остов был окостеневший, неприятный, он буграми выпячивался сквозь тонкую жировую ткань женщины. Голова этого измученного существа ерзала над грудью Сиэлы и разевала рот, как человеческий зародыш внутри матки, который брыкается там, чтобы развить мышцы.

Это существо постепенно замирало внутри Сиэлы, и она поняла, что Питерсон загнал ее в ловушку.

— Пожалуйста… — в изнеможении затянула она, вынужденная заговорить. — Несчастье… нет… кожи.

— Знаю я эту легенду. Знаю ваше суеверие. Не крал я твою кожу, я просто… оберегаю ее. Ты сможешь взять ее, когда я получу ответ на свой вопрос. Где Селка? Что с ней случилось?

— Селка ушла в глубину, — прошептала новенькая. — Серебрение. — Она слегка отпрянула и снова попятилась в угол.

Питерсон с бьющимся сердцем шагнул вперед. Он уже слышал это выражение, только не мог вспомнить — где и когда. Это слово упоминала одна из селки, из тех, что обслуживали его все эти годы. За рифами, позади скального уступа было место, куда они уходили умирать, влекомые сбившейся в море луной.

— Нет! — воскликнул он. — Селка была молода. Она была здорова. Она не могла уйти в глубину.

— Большой Зуб, — сказала Сиэла. — Серебрение. — Из ее глаз сочилась влага с запахом моря.

У Питерсона закружилась голова, ноги подкосились. Он оперся о стол, сдвинув со своих мест тарелки и бокалы.

— Что ты имеешь в виду? Что ты имеешь в виду?

— Ушла в глубину, — повторила Сиэла. — Большой Зуб. Мы помним ее кожу на уступе.

— Я тебе не верю. Она была такая быстрая. Она легко могла обогнать кита-убийцу. Я не верю тебе. Она не может быть мертвой.

Сиэла вызывающе вскинула голову.

— Большой Зуб, — стояла она на своем. — Селка ушла в глубину.

Питерсон вскрикнул и тяжело осел на пол. Он так ясно видел свою возлюбленную, такую стройную, такую прелестную в сравнении с этим костлявым существом. Он помнил запах ее волос, помнил ее объятия, ее нежность, чувствовал, как ее зубы вдавливаются в его тело. Его руки еще хранили прохладу ее кожи. Он отчетливо слышал ее смех. Слышал звон бокалов, из которых они пили белые бургундские вина вприкуску с моллюсками и тушеными морскими водорослями, единственной пищей, которую она могла есть.

— Он не проглотил ее. Нет. Не проглотил. Не может этого быть.

— Не проглотил, — согласилась Сиэла. — Мы помним ее кожу.

— У вас есть ее кожа?

Сиэла кивнула:

— Немного. Кусок.

Сквозь застилавший глаза туман Питерсон пристально смотрел на селки. Хранят ли они эту кожу как память о Селке? Могут ли они воскресить ее? Он мучительно старался вспомнить свои беседы с Селкой, когда, насладившись любовью, они шептались долгими ночами, беседы, из которых только теперь начали складываться в единое целое поверья и жизненный цикл этих вездесущих морских существ.

Жизнь заключена в коже. Каждая кожа хранит в себе память о морской жизни, поэтому она так драгоценна. Новые жизни возникают из старых кож. Они как бы продолжают ту же жизнь, хотя часть памяти уходит. Недалеко от потерпевшего крушение военного самолета, в глубокой воде, есть скальный уступ. Там хранятся кожи. Некоторые из них очень старые, они ждут, когда появится новая селки и займет одну из них. Это наш остров. Здесь всегда была отмель и всегда звучал зов Прекрасного Голоса. Мы не можем противиться этому голосу. В определенное время своей жизни мы обязаны идти на его зов. Голос по-прежнему зовет меня. Но я пока не готова.

Итак, внутри старой кожи взращиваются новые жизни. Выходит, если Селка умерла, ее можно вернуть, можно возвратить к жизни существо, которое он любил, можно будет снова смотреть на нее, прикасаться к ней, вернуть часть ее воспоминаний. Эти существа умеют возрождать свои по воле случая доставшиеся им жизни. Питерсон мог вернуть свою возлюбленную.

— Не можешь ли ты принести мне ее кожу? — спросил он.

Стоявшая перед ним селки, похоже, была поражена. Она покачала головой.

— Я должен получить эту кожу. Мне очень нужна Селка. Она приходила ко мне целых три года. Она — часть меня. Я люблю ее. Ее жизнь — в моей коже. Пожалуйста, постарайся понять. Без нее…

Сиэлу трясло. Древовидная фигура распирала изнутри ее тело и причиняла боль. Время пребывания без кожи истекало. Селки необходимо было вернуться в море или же приступить к возобновлению жизненного цикла. Ома тревожно поглядывала на запертый шкаф. Питерсон с мрачным видом вышел из хижины и побрел к берегу.

Селки называли его островом Ушедших. Он был для них магическим местом. С этого острова шел зов, это был зов Прекрасного Голоса, и противиться ему порой было невозможно. Одни из пришедших на этот зов потом еще не раз посещали остров. Другие никогда не возвращались. Ни один селки не знал судьбы Ушедших. Считалось, что они могли этим навлечь на себя беду. У них было множество предрассудков, и все они говорили об извечном страхе этих обитателей моря перед людьми, которые заманивали женских особей в ловушку, а мужских обращали в рабство. Никогда не сбрасывай кожу с приходом дня. Всегда плыви к берегу по серебряной лунной тропе. Кровь селки, в гневе освобождающегося от кожи, вызывает из глубины шторм.

И наконец, самое важное суеверие: никогда не позволяй чужим рукам прикасаться к оставленной на берегу живой коже.

Питерсон проделывал это с Селкой, а теперь — с Сиэлой. И Селка пропала…

Из хижины донесся пронзительный крик, потом звон бьющегося стекла. Питерсон бросился к своей лачуге, прислушиваясь к неистовым ударам металла о дерево. Сиэла визжала, как тюлень, заходясь в животном вопле ужаса и ярости. Он сразу понял причину этого. Стоило ему переступить порог, как Сиэла размахнулась и запустила в него молотком. В шкафу образовалась выбоина, но атаку он выдержал. Там, где Сиэла сорвала со стены ковры, в полутьме сияли старые шкуры селки, а там, где Питерсон сам снял их, полупрозрачно серели их удлиненные контуры. Сиэла обнаружила все пять шкур и, возможно, узнала перекошенные лица некоторых или всех своих сородичей.

— Ушедшие! — завыла она. — Ты! — И потом, чуть не плача, в замешательстве добавила: — Прекрасный Голос.

Теперь она знала, кто он такой, и ее ужас растекался в воздухе леденящими солеными уколами.

— Моя кожа, — прошипела она. — Верни мою кожу.

— Нет. Пока не пообещаешь отдать мне кожу Селки. Принеси мне кожу Селки.

— Кожа нужна двойнику.

Она, конечно, была права. Он думал об этом, но теперь его сердцем овладела жестокость.

— Я отрежу от твоей кожи одну руку. Ты легко сможешь плавать и без нее. Согласна?

Селки вздрогнула при мысли о таком увечье.

— Нет. Селка ушла в глубину. Ты не должен прикасаться к коже.

— Я хочу вернуть ее. Ты обязана мне помочь.

— Не могу.

— Тогда не получишь кожу. Не видать тебе твоей кожи. Я оставлю себе. У меня она будет в сохранности.

Питерсону уже пришла в голову новая идея. Он подумал о том, что если доведет селки до безумия, то ему легче будет с ней справиться. Раньше он не считал себя холодным, бессердечным человеком, однако теперь в нем заговорила такая жестокость, которой он прежде за собой не знал. Вот что способно сотворить с ним разбитое сердце!

Сиэла была в отчаянии, она буквально растворялась в нем. Она выбежала из хижины, и Питерсон не стал ее удерживать. У него безумно застучало сердце, когда до него дошло, на что он решился ради собственных амбиций, ради любви к Селке.

Сиэла попыталась вернуться в дом, но Питерсон захлопнул перед ней дверь. Он стоял в полутемной комнате, прислонясь к шкафу, где мокла в морской воде кожа селки, и думал о том, как посмеялась бы Селка, увидев орущую и барабанящую по двери молотком новенькую.

Когда на остров опустились сумерки, бедняга побрела, согнувшись, кромкой моря, а как только взошла луна, она отплыла от берега по серебряной тропе. Она боролась с мощным приливом до тех пор, пока уже на заходе луны ее не вынесло обратно на берег. Это было жалкого вида, до предела измученное, умирающее существо. Всю ночь селки извивалась в агонии позади хижины, а на рассвете древесный остов начал изнутри вспарывать ее тело.

Питерсон шел по бледному кровавому следу, который тянулся по каменистой земле вглубь острова. Сиэла из последних сил ковыляла впереди. Она казалась полупрозрачной, однако изогнутый зеленовато-коричневый древовидный костяк придавал ее фигуре странную динамичность, словно внутри ее тела горел, завихряясь, зеленый костер. Время от времени между плеч у нее вздувалась ухмыляющаяся рожа. Руки Сиэлы при этом порхали, а удлиненные пальцы то и дело тыкали в своего преследователя. Это существо следило за Питерсоном, что, в сущности, не имело значения.

Селки выбралась из глубокой воды на берег и, чтобы стать женщиной, сбросила там свою морскую кожу. Теперь она пришла к деревьям, чтобы избавиться от человеческой оболочки и обрести древесную форму. Дерево выпирало из него, как выбирающееся из куколки насекомое. Оно вибрировало, дребезжа и повизгивая. Оно вспарывало длинными ногтями и в клочья раздирало кожу у горла и на бедрах, разрывая жировую ткань и помогая высвободиться искривленным конечностям. Своими формами эта фигура не отличалась от человеческой, и Питерсон, наблюдавший за этим действом из-за камней сквозь просвет в колючем терновнике, испытал отвращение при виде распухшей искрящейся промежности странного существа. Ему сразу вспомнилось гротескное, еще в языческие времена высеченное в камне изображение женского естества, весь этот усмехающийся, зияющий ужас женской утробы, которые одни называют Шила-на-гиг[76], а другие — Кали[77]. Потребительский, тошнотворный образчик женщины как природы и как женщины. Гоблин, карлик, женский аспект насильственного воспроизводства.

Она выбралась из сброшенной плоти женщины-селки, содрогаясь и что-то щебеча сквозь мелкие зубы, мелькавшие под желтыми губами, потом вдруг, не сходя с места, вывалила из себя зловонную кучу, освободившись от рыбьей сущности своего предыдущего воплощения.

Она увидела Питерсона. Приземистая фигура ее распрямилась, глаза, темнеющие из складок тела, пронзили его насквозь. Она с хохотом швырнула в подглядывавшего за ней мужчину три камня. Все они вскользь, однако довольно ощутимо поразили его. Стоило ему выглянуть из укрытия, как кусок гранита размером с яйцо отскочил от его плеча. Меткая, беспощадная, она вовсе не шутила. Питерсон бросился назад, в более надежное место.

Шила-на-гиг вздохнула и потянулась всем телом. Ее длинные гладкие волосы не давали ей покоя, и она заплела их в косы, свернув затем на макушке замысловатым пучком. Более или менее успокоившись, она подхватила морскую кожу Сиэлы и поспешила к берегу. Она остановилась у скалистой бухты, в излучине фьорда. От недавнего прилива вода здесь была чистой. Шила-на-гиг наклонилась и принялась скрести пальцами кожу — точь-в-точь ведьма, стирающая смертную одежду. Наконец, хорошенько похлестав эту живую ткань о камень, она отжала ее, плотно свернула и отнесла к росшим наверху деревьям.

Своими длинными пальцами она выкопала в укромном месте меж корней терновника ямку, затем втиснула туда Сиэлу и заложила эту нору камнями. Зная, что Питерсон следит за ней, она швырнула в его сторону камень и рассекла ему подбородок, однако, загнанная в рамки ритуала, она была беспомощна. Она выдавала себя свечением, когда, извиваясь в полумраке, бежала сквозь заросли терновника.

Защитив себя жиром от леденящего холода морской воды, Питерсон плыл к впадине и до боли в груди, рискуя переломать руки, боролся с приливом. Потом выползал на берег и без сил валился на обломки дерева и твердые камни, цепляясь руками за сухие водоросли, будто они могли помочь ему выбраться в безопасное место. Но он не забывал о маячившей на горизонте маленькой фигурке. Лежа на берегу, мужчина видел, как она крадучись удалялась со своего наблюдательного пункта.

Каждый день в течение недели он в сумерках плыл туда. И каждый раз, стоило ему войти в воду, как подкарауливающая его Шила-на-гиг возобновляла свои безуспешные попытки проникнуть в дом и каждый раз исчезала, едва он выползал на берег. Он знал, что с каждым днем силы покидали ее. На данной фазе жизни селки этот процесс шел быстро. Шила-на-гиг еще надеялась заполучить свою морскую кожу, но это существо уже утратило то сокрушительное смятение, те гормональные и физические сдвиги, которые тянули его вглубь острова.

На восьмой день оно не появилось на горизонте. Питерсон бегом пересек остров и, вскарабкавшись на возвышенность, стал пристально вглядываться в редкие заросли. Из-за игры света и тени бледного осеннего солнышка в трепетавших на ветру ветвях смотреть вдаль было трудно. Однако вскоре он разглядел Шилу-на-гиг. Она еле передвигалась и выглядела больной и печальной. Питерсон подполз к тому месту, где она ковырялась, очевидно освежая себя влажной землей. При этом бедняга запрокидывала голову и стонала. Потом медленно, с обезьяньей неуклюжестью продравшись сквозь колючие заросли, снова на четвереньках заползла в тень.

Утром она начала сбрасывать кожу. Питерсон осторожно приблизился к ней. Из-за своего ночного дежурства он насквозь промок от росы. Увидев его, Шила-на-гиг застонала, но она уже укоренялась, а огрубевшая кожа клочьями сходила с нее. Расставленные в стороны ноги обрастали корой, пальцы затягивались в земную твердь. Руки же, несмотря на то что уже начали покрываться ветвями, все еще сохраняли гибкость, и стоило Питерсону с торжествующей улыбкой подняться во весь рост, как она с такой силой запустила в него камнем, что на одном из зубов у него треснула эмаль.

Питерсон выругался и присел на корточки.

— Черт! Какая же ты, однако, меткая!

Он помассировал рот, и боль утихла. Шила-на-гиг заверещала прощальным смехом. Теперь, когда она знала, что обречена, это прозвучало вызывающе. Жесткая кожа расползлась до самого лба, надвое разделив лицо, но глаза — а в них, даже после того как она отвалилась, все еще была жизнь, — казалось, продолжали следить за Питерсоном. Терновник, блестя смолой, рос на глазах, и уже слетались мухи, чтобы вкусить этой временной жизни. Они прилипали к нему и гибли, однако аромат его был силен и приятен.

— Я верну тебе твои кожи, как только заполучу Селку, — сказал Питерсон. Он потянулся вперед, чтобы оттащить ее жесткое одеяние от нового дерева. — Я храню у себя твоих друзей. Не знаю зачем. Наверное, они чем-то меня привлекают. Я очень давно здесь живу. Я люблю этот лес. Он дает мне прохладу, дарит удовольствие. Он напоминает мне о доме. Мне нравится терновник. Его майский цвет восхитителен. Он цветет здесь поздно. Надеюсь, ты тоже подаришь мне свой дивный цвет…

Он игриво ткнул пальцем в ствол, и дерево, казалось, затрепетало, но тут же успокоилось. Селки прочно укоренилась и теперь пребывала во власти природы. Если оставить кожу среди корней, она однажды снова врастет в дерево, и Шила-на-гиг вернет свой женский облик. Но Питерсон выполнит роль случайного животного, он приберет кожу подальше, так что эта фаза жизни существа станет окончательной. Дерево вырастет и умрет, и сбросит ягоды, и начнет распространяться вокруг уже более естественным способом.

Что же все-таки рождается из ягод дерева Шилы-на-гиг? Этого Петерсон не знал, об этой стороне преданий он никогда не расспрашивал Селку. Ему надо будет сделать это, как только она возродится.

Он принес большое ведро воды и вылил его под корни нового дерева, помогая этому существу расти. Но предварительно выдернул оттуда одеревенелую оболочку и свернул ее.

— Она мне не нужна, я просто сберегу ее для тебя. Когда Селка снова будет со мной, я верну ее тебе. Обещаю. Но видишь ли, я не могу допустить, чтобы ты бегала по острову, пока меня здесь не будет. Ты слишком опасна. Поэтому я должен был тебя укоренить. Мне нужны другие кожи, женские шкуры селки, но я буду бережно с ними обращаться. Даю тебе слово. Наслаждайся хорошей погодой. Прогноз на следующие две недели благоприятен.

Он закопал кожу Шилы-на-гиг в сухую землю, которую не любили черви, предварительно обернув ее для надежности муслином. Так она еще долго будет сохранять свои свойства. Лунный свет был слишком слаб, чтобы высветить четкую тропу, поэтому два дня и две ночи Питерсон сидел в темноте хижины, пил вино и ел холодную рыбу. Он распахнул настежь дверь и глядел на темное море, вдыхая соленый воздух и прислушиваясь к шороху волн. Когда луна начала прибывать и ее серебристая дорожка вновь разбудила в Питерсоне страсть к заветной цели, он развернул и расправил на холодных камнях женскую кожу.

Стоило ему, голому, дрожащему, лечь на нее, как вокруг него забурлила жизнь. Когда пришла боль, он стиснул зубы и сжал кулаки, но вскоре не выдержал и расслабился. Он выл, извиваясь и корчась от боли, потому что кожа все глубже вторгалась в его тело.

Она обернулась вокруг него, проникла в его поры, она пробивалась в его органы, втягивала кровь в свою клетчатку и подбивала ее подкожным жиром в попытке придать нужную форму твердой, незнакомой фигуре, которая оказалась у нее внутри. Дело в том, что кожа рассчитывала на древесную форму, на нечто небольшое, угловатое, и ей потребовалось немало времени и усилий, чтобы приспособиться к Питерсону.

Некоторое время, пока женский скальп растягивался и агонизировал вокруг его грудной клетки, он чувствовал удушье. Руки у Питерсона побелели и сделались одутловатыми из-за того, что их настойчиво обволакивали кожаные руки. Кожа вздрагивала и тряслась. Пытаясь заключить Питерсона в свои объятия и принять новую форму, она и свою собственную жизнь подвергала опасности. Мужчина чувствовал, как из его легких выдавливало воздух, а анус то втягивало внутрь, то, причиняя невыносимую боль, вытягивало в длину.

При расслаблении боль уменьшалась, однако Питерсон еще долгие часы непрерывно кричал, сопротивляясь росту и растяжению женской оболочки. Она вползала в его конечности и мучительно давила на гениталии. Влагалище не смогло раскрыться внутри него, но от этих попыток у него образовались кровоподтеки.

К вечеру, когда солнце потускнело и повеял теплый ветер, Питерсон почувствовал облегчение. Он был прочно упакован в оболочку Сиэлы, на смену резкой боли пришло ощущение, будто кожа сплошь разодрана терновыми шипами. Чувствуя слабость, он с трудом встал и оперся о стол. Он посмотрел вниз и увидел, во что превратилось его тело. Неясно проступая из-под жировых складок новой оболочки, оно своей формой напоминало куколку насекомого.

Хуже всего выглядел рот. Острые женские зубы выдавили из своих гнезд его собственные зубы, и он их все до единого проглотил. Они покоились у него в желудке. Десны до сих пор кровоточили. Челюсти разламывались от боли, а новые зубы впивались в тело.

Спал он очень долго. Очнувшись, он напился воды и трясущимися руками зачерпнул из сотейника холодной рыбы. Его мужское лицо деформировалось под отвратительной вытянутой маской женщины. Оно было перекошено так, что его собственный рот оказался несколько правее желтого, приятной формы рта Сиэлы. Глаза скрывались в тени глазниц этого существа.

Он снова погрузился в сон. Трудно сказать, как долго он спал, возможно дня четыре. Все это время его тело переваривалось. Проснувшись и посмотрев на себя в зеркало, он увидел теперь перед собой Сиэлу. Сам же Питерсон словно впал в спячку, затаившись внутри селки. Он вылупится из нее позже, когда его миссия будет завершена.

И снова, поглотив его в себе, вокруг него обернулась кожа. Это была большая кожа, хотя обволокла она его мгновенно. Она душила его своим жиром и создавала ощущение глубины.

И мужские… пронзительные крики… выражение страха в глазах… холодный ветер и долгое падение на землю.

Соль в легких, непрерывная смена холодных и теплых потоков, омывающих его бока. Он с кашлем и воплями катался по берегу, чувствуя спиной камни и корявую древесину, мирясь с опутавшими лицо водорослями. Дверь хижины была распахнута. Деревья на холме не шевелились, застыв на фоне сумеречного неба. Море накатывало на Питерсона, вода засасывала, тянула за собой, потом, прежде чем нахлынуть снова, спокойно отступала. Он перевернулся, и большая волна накрыла его лицо; прохладная, приветливая, она звала его за собой. По водной глади убегала вдаль широкая лунная тропа.

Погрузившись в воду, Питерсон успокоился и поплыл к впадине. Он сделал над ней круг и нырнул, затем, опустившись на необходимую глубину, двинулся вдоль подводного утеса к месту, которое напоминало о смерти, — внутреннему уступу, где, привязанные водорослями, хранились шкуры селки.

Лонжероны металлической обшивки бомбардировщика были обвешаны водорослями и проржавели. Старый самолет застыл под углом ко дну, глубоко уйдя в фунт. Очевидно, однажды он соскользнул с уступа. Толща воды разрушила стыки фюзеляжа, и он развалился на части. Обломок правого крыла торчал, заклиненный скалой, левое же давным-давно сгинуло где-то внизу. Это была чудовищная, безобразная конструкция, неприлично выступавшая из живой скалы. Рассудок Питерсона прояснился, в памяти ожили времена сорокалетней давности, когда он летал на этом самолете, те времена, когда он был человеком. Он протиснулся сквозь пустые иллюминаторы в кабину бомбардировщика, обогнул обглоданные кожаные кресла экипажа, проплыл сквозь провода, которые колыхались в воде, почти не отличаясь от живых нитей подводного царства. Кости исчезли, они давно были съедены. Его друзья вскормили селки и переместились в их кожи. Оттого, возможно, эти существа и выходили на берег. Товарищи Питерсона приходили к нему в дом, к единственному из них, кто остался в живых.

Он позволил им умереть, чтобы спасти свою собственную жизнь. И теперь, когда он оказался в том месте, где когда-то согрешил, к нему вернулось чувство вины, обрастая холодными воспоминаниями о море более глубоком, чем то, которое он мог постичь, о рыбе и о леденящей душу пустоте. Его воспоминания переплетались с воспоминаниями селки об острове, где пел Прекрасный Голос — его собственный голос, которым он завлекал их, прежде чем убить. Он убил их всех, кроме той, что тронула его сердце. Питерсон поступал неосознанно, заглушая чувство вины жестокостью, с которой он заманивал существ, поглотивших его друзей. Старый корпус громоздился над могильным уступом, покрытым лоскутами кож вскормленных здесь селки, однако он не стал той возвышенной, холодящей душу усыпальницей, о которой Питерсон мечтал нее эти годы. Он увидел ее взглядом селки. Это было гнилое железо, колыхавшиеся в воде провода, пристанище морских угрей. Он схватил одного из них и с усилием проглотил его скрипучую плоть, наслаждаясь не вкусом пищи, а злобным удовольствием, полученным от убийства.

Воспоминания о мужчинах потускнели, стоило ему подумать о любимом существе.

Которая же из них, из этих покоившихся на уступе кож, была кожей Селки? Питерсон всплыл на поверхность, чтобы вдохнуть воздуха. Он понял, что пробыл под водой сутки или даже больше, потому что его начинала одолевать вялость. Мужские особи селки дышали чаще по сравнению с женскими, зато и плавали они глубже, но с какой целью это делалось — Питерсон еще не знал. Большую часть дня селки отдыхали в вертикальном положении, медленно кружа около скалы. Только в случае грозящей опасности они прерывали свой хоровод и устремлялись в укрытие. Питерсон плыл среди медленно вращавшихся селки, легонько расталкивая их локтями, он даже ткнулся в одну из них носом, чтобы разбудить, но не достиг цели.

Однажды утром обезумевшие мужские особи веером ринулись из глубины, спасаясь от опасности. Женские, выйдя из своего транса, бросились на другую сторону скалы. Море пульсировало от поднявшейся суеты. Питерсон, увлекаемый этим безумием, а также течением, неожиданно для себя обнаружил, что всплывает к поверхности, навстречу восходящему солнцу.

Появился кит-убийца. Его громадный силуэт целый час маячил у берега, потом отчалил восвояси. На море воцарилось спокойствие.

Питерсон полежал некоторое время на берегу, отдыхая на воздухе и борясь с искушением сбросить кожу и выпить вина, но мысль о боли останавливала. На берег вышла другая силки и стала молча наблюдать за ним. Женщина, скрывавшаяся под ее кожей, отличалась зрелыми округлыми формами. Было ясно, что она молода. Но вот это существо подало Питерсону знак, и он, соскользнув обратно в волны, последовал за ней. Они встретились в глубокой впадине.

— Кто ты такой? — спросила она. — Мне знакомо твое лицо, но ты не из Тех, Кто Ушел.

— Что случилось с Селкой?

Пока они кружили друг подле друга, он понял, что придуманное им для своей любовницы имя ничего не скажет этой селки, и постарался как можно отчетливее произнести морское имя любимого существа. Спустя некоторое время сознание его спутницы отреагировало на звуковую пульсацию.

— Она ушла в глубину. Большой Зуб.

— Но у вас есть частица ее кожи, разве не так?

— К коже нельзя прикасаться. В ней жизнь…

— Я знаю. Я хочу вернуть эту жизнь. Я хочу, чтобы она вышла на берег.

Селки казалась озадаченной.

— Не трогай кожу. Ты должен это знать. Она никогда не вернется, если ты тронешь кожу.

— В этой коже ее жизнь, — сказал Питерсон на языке селки. — Я знаю, что там ее жизнь. Она должна вернуться.

— Я не понимаю, — растерялась толстушка. — Ты знаешь, что она ушла в глубину…

— В Большой Зуб. Да. Я знаю.

Питерсону была ненавистна мысль о том, что Селку сожрал кит. Приятно было ощутить в своей душе человеческий отклик, почувствовать себя мужчиной под толстым слоем жира.

— Тогда не трогай кожу, — убеждала его молоденькая. — Ты знаешь, что случится.

— Только покажи мне кожу. А я сам решу, что делать. Пожалуйста.

— Кто ты? Я узнаю тебя. Но твое нутро мне незнакомо. Ты мужчина? А вроде бы похож на меня, женщину. Ты пугаешь меня.

— Я подруга, близкая подруга твоей погибшей соплеменницы. — Он снова четко выговорил морское имя Селки. — Тебе нечего меня бояться.

— Я покажу тебе кожу. Но если ты любишь свою подругу, не трогай ее.

Она увлекла Питерсона за собой вниз, к могильному уступу, показала тусклую сероватую ткань — это было все, что осталось от Селки, — и, словно сбегая с места преступления, взвилась по спирали вверх.

До Питерсона донеслись ее последние слова:

— Неужели ты женщина?

— Я Ушедшая, — ответил он, зная, что вводит свою спутницу в замешательство и все же чувствуя удовлетворение от истинности сказанного.

— Значит, привидение, — откликнулась юная селки, и ее пронзительное горестное пение еще долго звучало в глубине.

Питерсон приблизился к коже. Он обратил внимание на то, какая она чистенькая, какие ровные у нее края. Он ожидал увидеть рваные отметины, следы зубов, признаки смертельной борьбы. Однако эта кожа казалась аккуратно вырезанным куском, словно заготовленным кем-то впрок. Бережно зажав эту плоть в зубах, он высвободил ее из толстого узла стягивавших ее водорослей и перенес в кабину затонувшего бомбардировщика.

Воспоминания вновь нахлынули на него, извлеченные на свет из потайных уголков памяти живым присутствием его друзей в шкуре селки. Память воскресила их имена.

Джексон. Мюррей. Митчелл. Стивенс. Он хорошо помнил их. Он ясно видел этих мужчин, отчетливо слышал голос каждого из них, крик, и тишину, и мгновение смерти, и минуту молитвы. Митчелл молился. Во все время падения Митчелл твердил слова из Библии. Стивенс отчаянно матерился. Мюррей распевал какую-то странную песню. Джексон плакал и выкрикивал слова вечной любви к своей жене Мэри и детям. Они врезались в воду и пошли ко дну, до последнего цепляясь за жизнь в бесплодных попытках выбраться из ловушки, в то время как Питерсон с помощью парашюта благополучно опустился на остров. Он рыдал и вопил от ужаса всякий раз, когда его начинала преследовать мысль о том, какой ценой он спас свою шкуру. Даже после того, как от его друзей уже ничего не осталось.

На них заявило свои права море, затем — эта подводная скала, потом — этот уступ. Огромный, заклиненный в скале бомбардировщик обрел покой, а твари царства тьмы потянулись внутрь кабины, чтобы полакомиться нечаянной добычей. Кожу, тела, кости, сухожилия, генетические коды, энергию мысли, воспоминания этих мужчин — все впитали в себя алчные челюсти ненасытных обитателей этого прибрежного рифа.

Селки, поглотившие тела его друзей, объединились в сообщество. Время шло, они быстро размножались и продолжали жить здесь, привязанные к самолету и к острову силой человеческой жизни, которая пышным цветом разрасталась и давала побеги в их толстых мясистых телах.

В Селке Питерсон узнавал юмор Мюррея и влюбленного в свою семью человека, каким был Джексон. Она напоминала его даже своими человеческими взглядами на жизнь, словно была его сестрой. Питерсон всегда был близок с Джексоном, и ему оказалось очень легко сблизиться с этой женской особью селки, в которой было так много утраченного духа той дружбы.

Что же делать с этой кожей?

Лениво проплывая сквозь остов самолета, Питерсон понял, что так и не смог как следует разобраться в воспоминаниях Сиэлы, чтобы интуитивно понять процесс, в результате которого Селка могла возродиться из кожи. Если эта кожа была источником жизни, если кожа, веками хранившаяся на мелководье, могла вовремя регенерировать жизнь, которая когда-то в ней обитала, то Селка вернется.

Но как это сделать?

В воде возникло какое-то волнение. Железные кости самолета вздрогнули, затем сползли вниз. Извиваясь в холодной воде, Питерсон вгляделся в глубину, и рыбье чутье заставило его стрелой метнуться в сторону, когда в него ткнулась свирепая морда кита. Огромное тело скользнуло вниз, затем, выбив металлические перекладины самолета, опять взвилось вверх. Питерсон, до крови ободрав кожу, кое-как выбрался из остова. Увлекаемая течением бледно-розовая струйка поднималась сквозь мрак к серебрившейся вверху поверхности.

Кровь в воде… из глубины приходит шторм…

Питерсон с бешеной скоростью плыл вверх, зная, что где-то над ним были маленькие фигурки остальных селки, стройные даже теперь, когда они рванули в безопасные укрытия. Поднимаясь с глубины и борясь с течением, он ощутил вокруг себя бурление, которое усиливалось с каждой секундой от быстрого приближения чего-то чудовищно громадного. Питерсон крутанулся вокруг своей оси и, пронзительно вскрикнув, отвел взгляд от пасти убийцы. Кит ошеломительным рывком выхватил мужчину со спасительной траектории и сжал его своими челюстями. Встряхнув и покрепче сдавив его зубами, он снова погрузился вниз, в сумрак морской пучины.

И все же кожу Питерсона кит не прокусил, несмотря на то что царапина продолжала сочиться кровью.

Внутри у кита что-то изгибалось, что-то взывало к Питерсону. Преодолевая боль и ужас от того, что челюсти могли в любой момент сомкнуться и перерезать его пополам, он вгляделся сквозь китовую шкуру… Он увидел под ней селки, ее спокойные черты, ее улыбку. Глаза ее были открыты. Она смотрела на Питерсона сквозь глаза кита-убийцы.

Внезапно выражение ее лица изменилось — линия подбородка стала жесткой, глаза сузились, — и Питерсон испугался, увидев перед собой ухмыляющегося Джексона. Но вот аскетические черты его лица растаяли, и на Питерсона на мгновение сердито глянуло упитанное лицо Эдварда Митчелла, которого тут же сменил Мюррей. Поджав губы, он с молчаливым осуждением посмотрел на Питерсона. Затем опять возникла Селка, еще раз поглотив человеческие жизни, которые вскормили и сформировали ее, равно как и остальных селки, обитавших у острова Прекрасного Голоса.

— Почему ты преследуешь меня? — казалось, говорила она.

— Потому что люблю тебя. Я думал, ты погибла. Я думал, что слова «ушла в глубину» означают, что ты умерла. Я приплыл сюда, чтобы найти твою кожу и вернуть тебя к жизни.

— Назад пути нет. Это конец моей жизни. Это серебрение. Но ты можешь навеки остаться со мной. Если уж ты пробрался в такую даль, ты, верно, этого хочешь.

Питерсон резко дернулся, изогнувшись всем телом в китовых челюстях. Теперь он не был в этом так уверен. Его сомнение, вероятно, было для Селки таким же очевидным и прозрачным, как и просвечивавшая сквозь плоть кита душа оборотня. Она была разгневана. Селка развернулась и отплыла вглубь, в великое безмолвие серебристо-седых водорослей.

Убийца нежился на фоне мерцающей массы водорослей, взбалтывая хвостом их дремучие заросли и вовлекая в неистовый водоворот их нити и побеги при помощи трепыхавшегося тела Питерсона.

Жизнь подводного мира внезапно очнулась от сна. Ветви водорослей, подобные щупальцам огромного кальмара, вытянулись, затрепетали и стремительно заключили кита вместе с Питерсоном в свои объятия. Они медленно обволакивали Селку, опутывали ее и, сливаясь с ней, становились главной формой ее существования. Из своей ловушки не участвовавший в этом превращении Питерсон с жуткой ясностью и непрошеной иронией понял то, что упустил в жизненном цикле селки… Оказывается, они не всегда выходили на сушу и избавлялись от кожи, чтобы обрести покой, обратившись в дерево, и долгие годы питаться соками земли, познавать небо и штормы надводного мира. Иногда, чтобы принять очередное обличье, они уходили в глубину и превращались в самое громадное морское животное. Возможно, в грядущих воплощениях они снова станут тюленеобразными мифическими существами. А может быть, это их окончательная форма и Питерсон уже никогда не увидит свою возлюбленную.

Селка в виде водорослевой массы медленно всплывала к поверхности.

Жесткие тугие ветви подводного мира окружили и поглотили кита. Теперь они мертвой хваткой вцепились в неподвижную селки заодно с ее содержимым — стареющим человеческим существом.

— Мне хорошо с тобой, Питерсон, — прошептала Селка из водорослей. — Я рада, что ты пришел ко мне. Я снова хочу чувствовать тебя внутри себя. Я всегда этого хотела.

Пока они поднимались из глубины к серебристой лунной дорожке, пока Питерсон кричал и отчаянно сопротивлялся, похотливые щупальца водорослей проникли сквозь тюленью шкуру и начали вгрызаться в кожу Питерсона, вытягивая его наружу, поглощая его.

Майкл Маршалл Смит

Чужие проблемы

За свои научно-фантастические произведения и ужастики Майкл Маршалл Смит был награжден премиями Филипа Дика, Августа Дерлета, Британской премией фэнтези и премией Международной гильдии критиков жанра хоррор (International Honor Guild Award), а в 2007 году приглашен в Торонто, Канада, на Всемирный хоррор-конвент (World Horror Convention) в качестве почетного гостя.

Он также является автором мирового бестселлера «Соломенные люди» («Straw Men») — триллера-трилогии, опубликованного под именем Майкл Маршалл. В 2007 году вышел его новый роман «Незваные гости» («The Intivders»). В настоящее время Майкл Маршалл Смит выступает в качестве сценариста и продюсера фильма по одному из своих рассказов и работает над восьмым романом.

Писатель живет в Лондоне вместе с женой, сыном и двумя кошками.

«У меня была работа, напоминающая ту, которой занимается главный герой этого рассказа, — признается Смит. — На самом деле именно в период работы в компании, очень похожей на описываемую в этом произведении, я встретился с писателем Николасом Ройлом, который стал моим добрым другом и вдохновителем. Позже он помог мне опубликовать самый первый мой рассказ».

Эгертон фигурирует также в нескольких произведениях Ника. Персонаж настолько понравился моему другу, что Ройл назвал этим именем издательство, в котором выпускал свои антологии «Земли Тьмы» («Darklands») и «Земли тьмы 2» («Darklands II»).

Конечно же, теперь, когда я оглядываюсь назад, тот период кажется мне простым и незатейливым. Возможно, это в какой-то степени вопрос нравственности, но я оставлю его читателю.

К тому времени, как Джон Тротед вышел из кассового зала, он практически распрощался с надеждой и уже размышлял над тем, как долго ему придется ждать следующего поезда в Кембридж. Но, поспешно просмотрев табло, понял, что меньше чем через минуту должен вскочить в поезд, отправлявшийся в 3.30 с платформы 10а.

10а? Черт возьми, где она? Какая разница между ней и 10б? Платформы со второй по шестую были на виду, и Джон полагал, что он в состоянии вычислить, где находятся первая, седьмая и восьмая. Однако местонахождение 10а оставалось для него полнейшей тайной, — по крайней мере, этот номер не значился ни в одном из станционных указателей.

Джон закинул за плечо сумку, сунул в карман бумажник и ринулся в направлении, которое счел наиболее вероятным, пытаясь на бегу вытащить из пачки сигарету. Он был удивлен, обнаружив, что платформа 10а была не той, от которой, как он думал, отъезжают микроавтобусы; на самом деле она оказалась сразу за углом, а в дальнем ее конце пыхтел поезд. Двери его были гостеприимно распахнуты, готовые принять таких, как он.

Он вскочил в него ровно в 3.30, после стремительного броска вдоль платформы. Едва успев сделать пару затяжек, он вышвырнул за дверь недокуренную сигарету.

В вагоне было темно, свет не включался — не то из нелепой экономии, не то из-за неисправности. Приятной новостью явилось то, что людей в поезде было гораздо меньше обычного. Один из столиков полностью оккупировали мужчины, которые спали на нем, подложив под головы руки, за многими другими сидело по одному пассажиру. Это означало, что Джон мог рассчитывать на сдвоенное сиденье — Святой Грааль для путешествующих на поезде. Ему придется сесть напротив кого-то, но это можно пережить.

Его выбор пал на столик неподалеку от тех мужчин — на случай, если они вдруг все разом проснутся и поднимут крик. Забросив сумку на полку, он плюхнулся на сиденье у прохода и принялся направлять в сердце срочные умиротворяющие послания. Он не намерен был в ближайшее время, да и вообще когда-либо, устраивать подобную гонку.

Работа. Проклятая работа. Работа. Почему люди должны работать? Разве в мире и без того мало невзгод? Если бы не полная неспособность Кэролин усвоить основы компьютерной грамоты, помноженная на ее ослиное упрямство не слышать ни единого сказанного Джоном слова, даже когда она сама обращалась к нему за помощью, он мог быть на станции еще сорок минут назад. Он спокойно выпил бы латте[78] и не страдал бы от безмолвной ярости к медлительной старухе в кассовом зале, которая возилась с его кредитной карточкой.

Он мог спокойно выкурить сигарету. Может быть, даже не одну. Ехать в Кембридж недолго. Не в пример тем поездкам, где вынужденное воздержание от никотина убивает его. Но вот чего не понимают некурящие, так это того, что нет ничего хуже, чем сказать человеку, что он не имеет права курить, отчего поневоле, уже по-настоящему, захочется побаловаться сигареткой.

По правде говоря, вины Кэролин в этом не было, в самом деле не было — компьютеры за работой не очень-то любят кого попало. Даже Джона, а уж он-то всегда с ними ладил. Во всем виноват Эгертон, поскольку именно он настоял на том, чтобы компания получила эту систему вопреки полуквалифицированным советам (главным образом Джона).

Эгертон, офис-менеджер с названием должности в десять слов, был большим знатоком по части откапывания проблем, однако не годился ни на какую черновую работу, когда требовалось в этих проблемах разобраться. Его участие в том, что называется «выковать решение», ограничивалось тем, что он торчал с тобой рядом, уперев руки в бедра и нахмурив брови с таким видом, словно в одной из отдаленных колоний, за которую он чувствовал личную ответственность, разразилась война… Хотя иногда мог рявкнуть что-то в порядке предложения, от неуместности которого Джон так и застывал с открытым ртом.

Джон никогда не понимал, как, занимаясь связями с общественностью, можно отвечать за компьютеры, однако каким-то образом всегда получалось так, что именно он накликал в работу всякую чертовщину. Каждый раз повторялось одно и то же. Стоило ему зацепиться за какую-нибудь мелкую проблему, как тут же обнаруживалась другая, которую следовало решить в первую очередь. Та вовлекала его в очередные, из ничего возникавшие проблемы, ответвления неразберихи, пока он неожиданно не увязал по горло в горечи, обволакивающей внутреннее ядро необъяснимости, отчего его собственная работа не двигалась… И вот он едва не упустил этот проклятый поезд. Снова.

Возможно, как всегда говорила Деб, пора было ему научиться посылать людей подальше. Может быть, даже была причина взять на вооружение «Говори коллегам „отстаньте“» — уик-энд в Слау[79] стоимостью 395 фунтов плюс налог на добавленную стоимость (включая легкие освежительные напитки).

С другого конца платформы донеслось невнятное завывание, предположительно исходившее от службы охраны, и поезд зашипел, зашатался, потом стал медленно отходить от станции. Как всегда, глядя на уплывающие назад монументальные колонны и бетонные плиты, Джон почувствовал облегчение: сесть в отправлявшийся из Лондона поезд было все равно что оставить позади дурной сон.

Его удивила пришедшая в голову мимолетная мысль — напоминание о том, что он не разобрался с какой-то рекламой, которую необходимо было дать к понедельнику. Она могла подождать. Он не собирался понапрасну тратить время и волноваться из-за нее в этой поездке, да и Дебора, слава богу, устраивала ему головомойку, если он во время уик-энда пытался вспоминать о работе.

А ведь уже и в самом деле наступил уик-энд с его таким ранним стартом. Эгертон со сдерживаемым беспокойством глянул на Джона, когда тот в середине дня отпросился с работы. Он был явно опечален его очевидным отказом от ответственности по отношению к нынешнему кризису в офисе, связанному с продлением срока, однако в конечном счете позволил ему уйти. Хотя нет, Джон вполне осознавал (независимо от какой бы то ни было оценки этого факта), что вопрос продления срока его не касается и что он лишь у них на подхвате, поскольку… да что там — поскольку всегда считал своим долгом им помогать.

Светильники в вагоне продолжали мерцать, когда Джон встал, вытащил из сумки питье и книгу, затем снял пиджак. Открыв ледяную кока-колу, он уселся и нашел в книге место, на котором остановился. Она всю неделю повсюду была с ним. Итак, он едет в поезде с хорошей книгой в руках, едет, чтобы встретиться с Деб. Все прекрасно, а могло быть намного хуже.

Прежде чем приступить к чтению, он огляделся вокруг. Четверо мужчин, те, что полностью оккупировали столик, все еще пребывали в коматозном состоянии, они были пьяны сильнее, чем, как казалось Джону, можно было напиться к этому часу послеобеденного времени. Может быть, они не спали всю ночь или даже всю неделю. Остальные путешественники являли собой разнородную группу стариков в темно-синих пальто или бежевых куртках на молнии, стоически вперившихся взглядом в одну точку.

Единственная относительно молодая личность сидела напротив Джона. Более или менее привлекательная женщина, порядком за тридцать, она извлекала из фирменного журнала последние захватывающие разработки в мире торговли, делая волнующе изящной рукой пометки в сиреневом блокноте. Соседка сосредоточилась на этом занятии со степенностью серьезной школьницы, прорабатывающей не слишком важный тест.

Джон про себя улыбнулся и углубился в свою книжку.

Он залпом проглотил главу и снова посмотрел на соседку. Корпоративная дама напротив оставила в покое свой журнал и обратилась к стопке бумаги, набрасывая черновик делового письма. Пока изумлялся тому, что почерк у нее при этом стал даже аккуратнее, женщина вскинула на него глаза, и он вынужден был быстро отвести взгляд к окну.

Но ту сторону стекла проносились мимо акры зеленой, по-настоящему радовавшей глаз земли. Все выглядело очень мило, и обычно он терпел это своеобразное зло, но при этом не переставал желать, чтобы мили этой земли между ним и Деборой оказались покороче. Она не могла бросить работу в Кембридже, а вызывающая постоянное ощущение стресса деятельность Джона была связана с Лондоном, и, похоже, другого способа для встреч у них не оставалось. Вояж из Лондона в Кембридж сам по себе не представлял такую уж эпопею, однако уик-энды с ночевками всякий раз в новой квартире были далеки от идеала, да и организация их обходилась недешево, особенно теперь, когда дряхлый «форд» Джона проиграл битву с запланированным моральным износом. Несколько раз пытался уволиться, причем со все нарастающим рвением, но он знал, что этого делать нельзя.

Найти новую работу никогда не было легким делом, а какой-то несчастной частью своего существа он понимал, что, уйдя, оставит Эгертона в дерьме. Джону довольно часто в порядке комплимента говорили, что он незаменим. В действительности же это было просто предупреждением о том, каким он может стать непопулярным и насколько виноватым будет себя чувствовать, если попытается сбежать.

Заметив, что глаза слегка застилает туман, Джон сосредоточился скорее на самом окне, чем на том, что лежало снаружи. Он начал беспокоиться, что часы, проведенные за компьютерными программами и базами данных, рано или поздно навредят его зрению, но с облегчением понял, что проблема крылась в грязном пятне на стекле. Оно было специфической формы и походило на отпечаток детской ладошки. Почти не вызывало сомнения то, что так оно на самом деле и было, однако оно было каким-то странным. Минуту спустя Джон потерял к пятну интерес и, убедившись, что со зрением все в порядке, вернулся к своей книжке.

К тому времени, как он заканчивал следующую главу, размеренный стук колес и тепло вагона начали действовать на него усыпляюще. В предложениях, по мере того как он их снова и снова перечитывал, становилось все меньше и меньше смысла, так что Джон решил не мучиться и вздремнуть. После недели, в течение которой Дебора была прикована к своему столу, она захочет куда-то сходить, оттянуться по полной программе, и ему следует запастись энергией, чтобы оставаться на высоте.

Нашарив в кармане пиджака завалявшийся там мятный леденец, Джон развернул его и засунул в рот. Затем, вытянув ноги и слегка свесив в проход руку, умостился на своем сиденье, добившись минимально возможного комфорта — вопреки, как он подозревал, наилучшим намерениям дизайнеров этих сидений. Веки у него опускались, он смял хрустящую конфетную обертку и уронил ее в проход, такой же грязный, как и весь вагон. Ему казалось, что среди пакетов от чипсов, пивных банок и прочего мусора сладкая бумажка останется незамеченной.

К своему удивлению, он услышал негромкий цокающий звук.

Приоткрыв один глаз, он посмотрел на сидевшую напротив женщину. Она все еще корпела над своим письмом, несомненно пытаясь превзойти уровень догматичности «Cosmopolitan», как обычно уверенная, что так для нее лучше.

Джон открыл другой глаз и увидел остальных обитателей вагона — одни по-прежнему пребывали в прострации, другие вязали. Но тут он снова услышал этот цокающий звук.

На этот раз он был громче. Похоже, источник его находился где-то совсем рядом, по правую руку от Джона. Он повернул голову и глянул через проход. Сиденья там пустовали.

Озадаченный, он посмотрел прямо вперед, но тут что-то заставило его опустить глаза в проход.

Там стояла обезьяна.

Во всяком случае, нечто похожее на обезьяну. Она была около восемнадцати дюймов ростом, тело ее покрывала короткая темно-коричневая шерсть. Она твердо стояла на довольно длинных тонких задних ногах.

Прежде чем гордо прошествовать по коридору, существо оглянулось и свирепо зыркнуло на Джона, затем прошмыгнуло в автоматическую дверь в конце вагона, а Джон еще долго не мог забыть жесткий взгляд голубых глаз.

Его собственные глаза все еще были широко раскрыты, а рот медленно закрывался, когда он повернул голову и посмотрел на сидевшую напротив него женщину. Та отложила свое деловое послание и, высунув кончик языка, писала на этот раз, кажется, личное письмо.

«Может быть, она тоже едет на встречу с кем-то, — подумал Джон. — Забавно все-таки, как подумаешь, что у других людей тоже есть своя жизнь».

Как бы то ни было, у женщины был типичный вид человека, которому не случилось только что стать очевидцем мелкой неприятности, происшедшей между молодым человеком и прошествовавшим мимо приматом. Джон хотел было спросить, не видела ли она чего-нибудь, и посоображал пару секунд, как получше сформулировать вопрос, чтобы не выдать какой-нибудь бред наподобие: «Извините, вы не видели только что обезьяну?» — но тут же отказался от этой мысли. Быстро окинув взглядом вагон, он убедился в том, что все пассажиры спят — даже те, у которых открыты глаза.

Должно же было существовать какое-то простое объяснение, и найти его не составило труда. Некий любитель экзотических животных или зоолог мог вести наблюдение за этим существом на дому. Или кто-то так причудливо выбрал домашнего питомца: морда существа и этот издаваемый им цокающий звук казались слишком человеческими, чтобы не быть результатом дрессировки. Во всяком случае, то, что видел Джон, поддавалось объяснению. Конечно, обезьяна в междугородном поезде — явление странное (чего стоит один билет на нее. Как на ребенка? Можно ли обучить обезьяну пользоваться туалетом?), но всего лишь анекдотически странное.

И уж вовсе не настолько странное, чтобы из-за него тряслись руки. Стремясь остановить дрожь, он на минуту сжал кулаки.

И тут снова раздался цокающий звук.

Джон быстро поднял глаза, но не увидел никого, кроме женщины, которая вычеркивала в своем письме некую фразу.

Он опустил взгляд на стол.

Сложность заключалась в том, что он не был до конца уверен, была ли это все-таки обезьяна. Чем больше он старался вызвать в памяти ее образ, тем менее стойким он становился, и даже первое впечатление уже не казалось верным.

Ему следовало раз и навсегда сказать себе: «Обезьяна», как это делает ребенок, бросающий кубик в квадратное отверстие. Для того и существуют мозги, чтобы опознавать знакомые предметы. Но его мозг отказывался подчиняться. Джон говорил себе: это то, что было. Когда он пытался теперь употребить нужный термин, ум не задерживался на нем, как будто не мог назвать соответствующее имя. Как Джон ни вертел в голове этот кубик, он не хотел попадать в дырку.

«Нет, — говорил его мозг. — Это не то слово. Поищи другое».

Или взять, к примеру, глаза этого существа — разве не положено им быть коричневыми? Разве не у всех обезьян коричневые глаза? Может быть, и не у всех, — честно сказать, не был в этом уверен. Ему удалось очень четко вызвать в воображении эти глаза и их пристальный взгляд, и все же он решил, что, возможно, они ему только мерещатся. Просто взгляд у этого создания казался чересчур умным, чересчур прямым. И чересчур неприязненным.

А главное, эти глаза были чересчур голубыми. Чем больше он их вспоминал, тем больше верил, что они ему померещились. Это все равно что увидеть кота с круглыми зрачками.

Итак, в поезде находилась голубоглазая обезьяна. Приехали. Анекдот для Деб, да и только. Оставалось уже не более получаса — разве что по непонятной причине поезду вздумается минут двадцать постоять за Ройстоном. Анекдот, и больше ничего.

Джон глотнул из бутылки уже тепловатой колы и потянулся было снова за книгой, но раздумал. Он чувствовал, что еще не совсем пришел в себя, и решил просто поглазеть в окно. Небо теперь было свинцово-серым, деревья на фоне туч казались неестественно живыми. Собирался дождь, и пейзаж оставлял тяжелое впечатление. Все говорило о том, что от станции придется брать такси.

Потом он снова заметил отпечаток на стекле и на этот раз тут же понял, что именно показалось ему странным.

Пальцы и ладошка были слишком тонкими.

У маленьких детей ручки пухлые. Как бы то ни было, а отметина была размером с детскую руку, но с узкой ладошкой и длинными тонкими пальцами. Грубо говоря, она была просто костлявой. Вроде той, какую можно увидеть у…

Джон быстрым взглядом окинул вагон.

Могла ли она запрыгнуть на стол? Если так, то когда? Джон вскочил в поезд в самую последнюю минуту, но он готов был побиться об заклад, что сидевшая напротив Госпожа Скрупулезность стояла наготове у двери еще до того, как та открылась. А парни за столиком в углу: уж они-то должны были провести какое-то время в поезде, прежде чем так решительно отключиться к тому моменту, как туда вошел Джон. Они заметили бы обезьяну на столе, верно? И в результате иначе отнеслись бы к тому, как он их разглядывал. Если только… этот отпечаток не был сделан еще во время следования поезда в Лондон из Кембриджа, в первой половине челночного рейса, который теперь завершался.

Судя по состоянию, в котором находился проход, вагон не убирался, пока поезд стоял в Лондоне, да и вообще Джон сомневался, чтобы окна в вагонах мыли чаще одного раза в день (или даже в неделю). Так, хорошо. Однако…

Так ли уж убедителен вариант с зоологом или любителем домашних животных? С чего бы это кому-то ехать в Лондон (прихватив с собой голубоглазую обезьяну) и сразу по прибытии туда отправляться в прямо противоположном направлении?

Чем больше Джон об этом думал, тем сильнее разрасталась проблема, вместо того чтобы уменьшаться, тем сильнее его одолевало беспокойство, причина которого, возможно, не так уж того и стоила. Чем больше он старался представить, как выглядела рука этого существа, тем больше сомневался, была ли она вообще покрыта шерстью. Джон полагал, что была, память подсказывала, что да, была, однако картина, которая теперь приходила в голову, говорила о том, что он видел безволосую тварь, с кожей темной, шишковатой и пятнистой…

Это было нелепо. Может быть, ему просто стоило спросить у кого-то из пассажиров, не видели ли они чего-нибудь…

Нет, только не это.

Тяжело вздохнув, он решил, что лучше пойти выпить кофе.

Пока он сидел, его сознание отказывалось работать. Он должен сделать перерыв, вернуться, забыть об этом. Перезагрузка.

Джон встал и боком шагнул в проход. Женщина напротив окинула его быстрым взглядом. Глаза у нее были добрые, но усталые. Джон надеялся, что она держала кого-то на примете, с кем собиралась провести уик-энд. Попутчица производила впечатление человека, умеющего распорядиться свободным временем. Лучше, если это месяц или два. Может быть, она «незаменимый» человек на каком-то требующем напряжения собственном предприятии, человек, от которого вечно ждут, чтобы он разрешил проблемы других людей.

«Мы с тобой, дорогая, — два сапога пара».

Буфет находился в следующем вагоне. Там никого не было. К несчастью, эта заброшенность отражалась в зеркале за стойкой. Джон стоял напротив него и постукивал монеткой о пластик. Прождав несколько минут и никого не дождавшись, он повернулся и прошел через весь вагон к окну. Пока он смотрел на темные деревья и поля, проносившиеся на фоне угольно-серого мрака, на оконное стекло брызнули первые капли дождя.

Сзади послышался какой-то шум, и Джон обернулся, секунду помедлив, чтобы надеть на лицо маску возмущения от долго испытываемого терпения.

Там никого не было.

Озадаченный, он отступил на шаг и наклонился, чтобы осмотреть помещение. Краем глаза уловив короткую вспышку, он успел вовремя вернуться к окну, чтобы увидеть снаружи бледную нитевидную молнию, разбитую на куски теперь уже потоками стекавшей по стеклу воды.

Джон снова оглянулся на стойку. По-прежнему никого.

И тут звук повторился. На этот раз он был, скорее, шуршащим. Повинуясь инстинкту, Джон быстро пригнул голову, его тело насторожилось раньше, чем он сообразил, что к чему.

Такого рода звук не мог произвести человек. Он для этого слишком крупное существо. Это был тихий звук. Странный тихий звук. Издаваемый маленьким странным?..

Джон быстро, теперь более тщательно осмотрел сверху донизу вагон, прикинув в уме возможный размер неизвестного объекта.

Опять этот звук, уже сопровождаемый тихим лязгом. На этот раз Джону удалось засечь его источник — звук шел из-за стойки.

Джон расслабился и с облегчением перевел дух. Должно быть, там возится буфетчик. Вот и все.

Джон оперся о стойку и снова постучал по ней монетой. Ответа не последовало.

Затем лязг усилился, и Джон вытянул шею, забеспокоившись, уж не обезьяна ли там, в конце концов.

Короткий царапающий звук, и Джон понял, в чем дело. Возможно, возня за стойкой означала, что кто-то дорвался там до сэндвича. «Уж лучше он, чем я», — подумал Джон, который уже прежде предпринимал попытку поесть в этом поезде, и пожалел, что не прихватил с собой камеру.

Он перегнулся через стойку и тут же замер на месте.

Там на полу примостилось то самое существо. Вместе с пятью другими.

Джон ошеломленно уставился на них. Одна обезьяна — это он еще мог понять. Ну в крайнем случае две. Но шесть?

Так или иначе, это были не обезьяны. Он убедился в этом, когда увидел их всех скопом. Кто бы они ни были, но это были не обезьяны. Он даже животными не мог их назвать.

И тут один из них поднял голову и посмотрел ему в лицо. Неподвижность этих глаз поразила Джона, и он как заколдованный не отрываясь смотрел на них. Существо протянуло руку и, не отводя взгляда от Джона, похлопало по плечу одного из своих собратьев. Остальные твари прекратили терзать сэндвич и одновременно, словно связанные одной веревочкой, подняли головы и уставились на Джона.

Нет, это были не животные, осознал это с какой-то безотчетной уверенностью. Просто животные так не сидят, так не поворачиваются. Наверное, у них бывает такая испещренная шрамами, необычного, металлического оттенка кожа, но таких глаз у них определенно не бывает. И у людей таких глаз не бывает.

Это были глаза безумца, какого можно встретить под каждым мостом, глаза любого хулигана из уличной банды. Но они были ясные, и они видели Джона.

Он не собирался ломать голову и разбираться в этом, он не мог позволить себе зациклиться на решении этой отдельной проблемы. Подобно любой другой, она потянет за собой остальные, к примеру, откуда взялись эти твари и куда запропастился буфетчик, а Джон не хотел над всем этим задумываться.

Пока он в срочном порядке принимал это решение, одно из существ рылось в куче валявшихся на полу мисок от миксера. Пальцы его со щелканьем перебирали их, извлекая нужную, — как лапы паука, который ощупывает свою добычу. Потом вдруг миска полетела Джону в лицо.

Все еще загипнотизированный парой пристальных глаз, не мог понять, какой в этом был смысл, пока миска не врезалась ему в переносицу.

Из-за стойки по дуге неистово понеслась лавина мисок и ножей, с неправдоподобной меткостью обрушиваясь на голову и шею Джона. Эти создания, казалось, метали свои снаряды по невидимым в воздухе траекториям и делали это слишком быстро, чтобы промазать. Один из них угодил Джону в висок, и он отшатнулся к окну. Друг за другом твари запрыгнули на стойку и принялись швырять чем попало — и все это в полной тишине.

Годы привычки, годы выдержки в один миг изменили Джону.

«Твою мать… — подумал он. — Я пас».

Существа одновременно присели, сгорбились, готовые прыгнуть на него, но Джон извернулся и выскочил из буфетной в тамбур.

Он поскользнулся и упал на одно колено, но быстро опрокинулся на спину, захлопнул дверь и уперся в нее ногами — как раз вовремя, потому что шесть сильных тел тут же шарахнули в нее с другой стороны.

Не смущаясь тем фактом, что лежит в тамбуре, Джон напрягся всем телом и ждал, готовый скорее остаться с переломанными ногами, чем пропустить эту нечисть.

Второго толчка не последовало.

Выждав секунд тридцать, он, тяжело дыша, встал. Затем очень осторожно наклонился и заглянул в верхнюю застекленную половину двери.

Буфетный вагон был пуст, на полу ничего не было.

Джон толкнулся в дверь туалета, ввалился туда и заперся.

«Нет, — твердо сказал он себе. — Нет».

Он извлек из кармана рубашки сигарету и, примостившись на край унитаза, попытался закурить, не в силах унять сильную дрожь в руках. Прошло несколько секунд, прежде чем он сумел попасть сигаретой в рот. Он курил и рассматривал себя в зеркале.

На лбу была маленькая красная, уже начинавшая бледнеть отметина, другая красовалась на переносице. Одной рукой ополаскивая лицо холодной водой, Джон почувствовал, что прикосновения причиняют ему боль. Он закрыл глаза и с силой потер ссадину. Оглядев себя снова, он увидел, что отметина исчезла, сравнявшись с розовой от трения кожей. Затем бросил в унитаз сигарету, прежде чем та успела испустить тревожный дымок.

Джон промокнул лицо влажной салфеткой и широко раскрытыми глазами уставился на себя. Он знал, что он не сумасшедший. Значит, что-то произошло. Но он был намерен оставить все как есть.

Что-то произошло, но теперь все закончилось.

Выходя из туалета, он почувствовал, что его тянет заглянуть в буфетную дверь. Это было естественное желание. Но он видел, что там ничего нет, ничего нового он там не обнаружит, — и баста! Все закончилось.

Он открыл дверь и шагнул в тамбур.

Затем подошел к застекленной двери и заглянул внутрь.

Вагон был пуст. Сердце Джона замерло, когда ему показалось, что на полу валяется маленькая банка, однако, приглядевшись повнимательнее, он понял, что это всего лишь тень. Там никого не было. И ничего.

Там ничего нет.

Он повернулся и с чопорным видом вернулся в свой вагон, самым глупым образом пытаясь выглядеть нормальным на фоне спящих людей. Он сел, чувствуя, что ему ужасно не по себе оттого, что вокруг обычные вещи: его собственная книга, сумка, пиджак.

Он старался не смотреть на женщину напротив и чуть не выпрыгнул из своей кожи, когда она с ним заговорила:

— Вы не присмотрите за моими вещами?

Джон поднял на нее глаза. Женщина нерешительно ему улыбалась, видимо, опасаясь побеспокоить незнакомого человека.

— Да, — ответил он. — Да, хорошо.

— Вы чего-нибудь хотите?

Джон непонимающе нахмурился.

— Из буфета, — пояснила она.

Джон таращился на нее, не зная, что сказать. Она ждала. Он должен был что-то ответить. Но что?

— Я только что был там. Там нет никого из обслуги.

— Я подожду, — улыбнулась она. — Так чего бы вы хотели?

Если он посоветует ей не ходить туда, то придется объяснить. Придется что-то сказать. Женщина подняла брови. Он слишком тянул с ответом.

— Кофе было бы замечательно, спасибо, — сказал он, а она встала и пошла.

Джон провожал ее взглядом. С ней наверняка все будет в порядке.

Он еще некоторое время поглазел на дождь за окном, потом отыскал в книге место, на котором остановился.

Прошло еще двадцать минут, прежде чем они прибыли в Кембридж. Джон подождал еще немного, хотя уже видел за барьером лицо терпеливо ожидавшей Деб, и ему очень хотелось поскорее оказаться с ней рядом.

В конце концов он надел пиджак, стянул с полки сумку и направился к выходу, оставив на столике опустевшего вагона записную книжку, женскую сумочку, сиреневый блокнот и журнал «Marketing Week». Джон задумался над тем, что с ними будет. Скорее всего, их выбросят после положенного срока хранения в камере забытых вещей.

Он выходил из вагона последним, поэтому закрыл за собой дверь и медленно зашагал навстречу Деб и уик-энду.

Клайв Баркер

Король Кровавая Башка

Клайв Баркер родился в Ливерпуле, Англия, но в настоящее время живет и работает в Голливуде, штат Калифорния.

Писатель, драматург, кинорежиссер и художник, Баркер заявил о себе в середине 1980-х годов, выпустив шеститомный сборник рассказов «Книги крови» («Books of Blood») и роман «Проклятая игра» («The Damnation Game»). С тех пор были изданы такие мировые бестселлеры, как «Сотканный мир» («Weaveworld»), «Явление тайны» («The Great and Secret Show»), «Имаджика» («Imajica»), «Вечный похититель» («The Thief of Always»), «Эвервиллъ» («Everuitte»), «Таинство» («Sacrament»), «Галили» («Galilee»), «Каньон Холодных Сердец. Голливудская история с привидениями» («Coldheart Canyon: A Hollywood Ghost Story») и иллюстрированную серию «Абарат» («Aharat»). В 2008 году вышел новый сборник «Алое Евангелие» («The Scarlet Gospels»), в котором фигурируют два знаменитых персонажа: Пинхед и Гарри Д'Амур.

В 1987 году, поработав в театре, Баркер дебютировал в кино в качестве режиссера фильма «Восставший из Ада», основанного на его повести «The Hellhound Heart». Вслед за тем на экраны вышли «Ночной народ» («Nightbreed») и «Повелитель иллюзий» («Lord of Illusions»). Баркер выступил исполнительным продюсером получившего «Оскар» фильма «Боги и монстры» («Gods and Monsters»). Помимо этого, были выпущены продолжения «Восставшего из Ада» и трилогия «Кэндимэн» («Candyman»), навеянная рассказом «Запретное» («The Forbidden»).

«Король Кровавая Башка» был экранизирован в 1986 году режиссером Джорджем Павлоу, главную роль в фильме сыграл ныне покойный Дэвид Дьюкс. В 1993 году в издательстве «Eclipse Books» на основе этого рассказа вышел графический роман, созданный писателем Стивом Найлзом и художником Лесом Эдвардсом.

«Я написал сценарий, — говорит Баркер об экранизации. — Пусть это была работа, далекая от совершенства, всего лишь мой второй сценарий в жизни, но все-таки мне кажется, он гораздо лучше фильма.

Я руководствовался сюжетом рассказа. Действие в моем сценарии происходило в Англии, в разгар лета, что позволяло в полной мере ощутить драматизм ситуации: в Кенте, в приятной деревушке, изнемогающей от летнего зноя, появляется странное, темное, пожирающее детей чудовище.

Мне позвонили и сказали: „Мы собираемся сделать из этого фильм, но снимать будем в Ирландии и время действия перенесем на февраль“. Так что контрапункт жаркого английского лета и разбушевавшегося монстра вылетел в форточку.

Кроме того, киношники не стали тратить большие деньги на спецэффекты и довольствовались резиновой маской. Я вовсе не критикую работу художника, создававшего образ монстра, — чудовище получилось совсем неплохо, но насчет самой картины у меня есть сомнения: что-то попытались передать, но это удалось далеко не в полной мере…»

В течение веков деревушка Зил не раз оказывалась под пятой завоевателя, но только когда по ее улицам легкой поступью прошелся Воскресный турист, она пала окончательно. Ей пришлось терпеть и римские легионы, и норманнское вторжение, и тяготы Гражданской войны — она все перенесла, не потеряв своей индивидуальности в глазах захватчиков. И вот спустя века не кто-нибудь, а туристы — современные варвары — одолели Зил новым оружием, пустив в ход обходительность и звонкую монету.

Она была идеально расположена для нашествия. В сорока милях на юго-восток от Лондона, среди садов и полей, засеянных хмелем, в лесистой части Кента, достаточно далеко от города, чтобы превратить поездку в приключение, и в то же время достаточно близко, чтобы быстро ретироваться в случае ненастья. Все выходные с мая по октябрь Зил служила местом водопоя для изнуренных жарой лондонцев. Каждую субботу, обещавшую быть солнечной, они проносились толпой по деревне вместе со своими собаками, пластмассовыми мячами, малышней и детским скарбом, сваливали все в орущую кучу где-нибудь на зеленой полянке, а сами отправлялись в «Верзилу», где за кружкой теплого пива травили дорожные байки.

Что касается местных жителей, они не слишком переживали по поводу воскресных экскурсантов; во всяком случае, приезжие не жаждали крови. Но от этого непротивления нашествие лишь прибавляло в своем коварстве.

Постепенно люди, бежавшие из опостылевшего города, начали мягко, но неуклонно изменять деревню. Многим захотелось обосноваться в сельской местности; им приглянулись каменные домики среди раскидистых дубов, их приводили в восторг голубки на ветвях тиса, что рос на церковном кладбище. Даже воздух, утверждали они, вдыхая полной грудью, даже воздух здесь был свежее. Пахло Англией.

Началось с малого, а затем все чаще приезжие стали выкупать пустующие амбары и брошенные дома, которыми изобиловала сама деревня и ее окрестности. Каждый погожий выходной новых владельцев можно было увидеть на своих участках, в зарослях крапивы или среди строительных обломков, где они планировали, как сделать пристройку к кухне или где установить джакузи. И хотя большинство из них, вернувшись к привычному городскому комфорту, предпочитали его больше не покидать, каждый год один или два горожанина заключали выгодную сделку с кем-нибудь из деревенских жителей и приобретали для себя акр хорошей жизни.

Так шли годы, коренное население Зил редело из-за возраста, а его место занимали городские дикари. Захват происходил незаметно, но тому, кто в этом разбирался, изменения сразу бросались в глаза. На почту начала приходить другая пресса — ну кого из коренных жителей Зил мог бы заинтересовать журнал «Харперс энд Куин» или литературное приложение к «Таймс»? Изменение проявлялось и в том, какие яркие новые машины запрудили узкую улочку, в насмешку прозванную «шоссе», основную деревенскую магистраль. И в «Верзиле» теперь судачили о другом — верный признак того, что дела чужаков стали подходящим предметом для всеобщего обсуждения и насмешки.

Со временем городские оккупанты заняли еще более постоянное место в самом сердце Зил, по мере того как вечные спутники суетной жизни, рак и инфаркт, делали свое дело, преследуя жертвы даже на этой вновь обретенной земле. Подобно римлянам, которые побывали здесь раньше, подобно норманнам, подобно всем прочим завоевателям, самый заметный след на узурпированной земле горожане оставили, не построив на ней хоть что-то, а оказавшись в ней похороненными.

В середине сентября, последнего сентября деревушки Зил, стояла влажная духота.

Томас Гарроу, единственный сын покойного Томаса Гарроу, обливался потом и мучился жаждой, работая на краю Трехакрового поля. Накануне, в четверг, прошла гроза и промочила всю землю. Расчистка под будущую пашню оказалась не таким простым делом, как думал Томас, но он побожился подготовить поле к концу недели. Это был тяжкий труд — собирать камни и сортировать железки от устаревшей техники, которые его отец, ленивый ублюдок, оставил ржаветь прямо в поле. Должно быть, неплохие тогда выдались годы, думал Томас, чертовски неплохие, раз его отец мог позволить себе подобное расточительство — дать пропасть вполне годным запчастям. А если хорошенько подумать, он позволил себе еще больше — оставил невспаханной добрую часть участка в три акра, причем отличной, здоровой почвы. Как ни крути, Кент — сад Англии, земля здесь должна приносить деньги. В теперешнее трудное время оставить невозделанными три акра было недопустимой роскошью. Но, господи, до чего же тяжело: такую работу отец поручал ему в юности, и с тех пор он ненавидел ее всей душой.

Но дело есть дело, и его нужно выполнить.

День задался удачно. Трактор вел себя гораздо лучше после профилактики, и утреннее небо ожило от чаек, прилетевших с побережья полакомиться свежевыкопанными червями. Птицы составили ему шумную компанию, пока он работал, их наглость и задиристость неизменно его развлекали. Но потом, когда он вернулся в поле, пропустив в «Верзиле» несколько кружек пива, что-то стало разлаживаться. К примеру, двигатель начал глохнуть, а ведь он только что выложил двести фунтов за устранение этого дефекта; а потом не проработал Томас и нескольких минут, как наткнулся на камень.

Ничем не примечательный такой камень: торчал себе из земли, наверное, на фут, не выше; в диаметре той части, что виднелась, ему не хватило бы нескольких дюймов до ярда, поверхность голая и гладкая. Даже мхом не поросла, всего лишь несколько канавок, которые когда-то могли быть словами. Любовное послание, возможно, хотя, скорее всего, фраза типа «здесь был Килрой» или даже просто имя и дата. Чем бы эта глыба раньше ни была, памятником или дорожной вехой, теперь она мешала. Вот и пришлось возиться с ней, чтобы не потерять на следующий год добрых три ярда годной под пашню земли. Плуг никак не обогнул бы такой большой валун.

Томас вообще не понимал, как эта проклятая каменюка пролежала в поле столько лет и никто даже не почесался, чтобы избавиться от нее. Хотя, с другой стороны, на Трехакровом поле давно уже ничего не сеяли: во всяком случае, на его памяти, последние тридцать шесть лет. Да, пожалуй, если он не ошибался, и при жизни его отца тоже. По какой-то причине (которую он если и знал, то успел забыть) этот кусок земли, принадлежавший семейству Гарроу, оставался невозделанным очень много лет; возможно, даже сменилось несколько поколений. У него закралось смутное подозрение, что кто-то, может быть, даже его собственный отец, когда-то сказал, что именно в этом месте урожая не дождаться. Но это была полная чушь. Если на то пошло, вьюнок и крапива росли на этих брошенных трех акрах пышнее и гуще, чем на любом другом участке. Так почему бы здесь не разрастись хмелю или даже саду, хотя сад требовал больше любви и терпения, чем нашлось бы у Тома, что он сам признавал. В общем, что бы он ни посадил в такую жирную почву, оно наверняка даст буйные всходы, и тогда он поправит свое шаткое финансовое положение благодаря трем акрам хорошей земли.

Удалось бы только выкопать этот проклятый камень.

Томас совсем было решился нанять технику со стройки, что развернулась на севере деревни, просто чтобы притащился сюда экскаватор и поработал механическими челюстями. Да он за две секунды вырвал бы этот камень. Но гордость не позволяла фермеру бежать за помощью при первых признаках мозолей. Работенка не такая уж трудная. Он сам справится, выкопает камень, как это сделал бы его отец. Значит, решено. Прошло два с половиной часа, и Томас пожалел о своем поспешном решении.

К этому времени теплый, спелый запах полдня сменился гнилостным душком, ветер совсем стих, ни малейшего дуновения, над полем нависла духота. Из-за гряды известковых холмов на горизонте раздалось глухое бормотание грома, и Томас почувствовал в воздухе электрические разряды, от которых короткие волоски на шее встали дыбом. Небо над полем сразу опустело: чайки (ненадежная компания, раз веселье закончилось) улетели на поиски какого-нибудь пахнущего солью источника.

Даже вскапываемая земля, еще утром источавшая сладко-острый запах, теперь пахла как-то безрадостно. Вынимая черную почву из-под камня, Том невольно думал о разложении, которое сделало ее такой жирной. Каждый раз, набирая полную лопату земли, он бесцельно перемалывал в голове одну и ту же мысль о бесчисленных смертях. Не привык он к таким размышлениям и от этого еще больше расстраивался. Он на секунду остановился, опершись на лопату, и пожалел, что выпил за ланчем четвертую пинту «Гиннесса». Привычная для него норма сегодня вдруг взбунтовалась в животе и громко бурлила, взбивая пену из желудочного сока и полупереваренной пищи, под цвет почвы на лопате, как ему представлялось.

«Думай о другом, — приказал он себе, — или начнешь блевать». Чтобы отвлечься от неприятного, Томас принялся разглядывать поле. Ничего необычного, всего лишь неровный кусок земли, ограниченный изгородью нестриженого боярышника, в тени которого валялась пара трупиков — один из них был дохлый скворец, а второй он не разглядел с такого расстояния. Томас почувствовал себя каким-то потерянным, но и этом не было ничего необычного. Скоро по-настоящему наступит осень, а лето было слишком долгим и жарким.

Подняв глаза над зеленой изгородью, он увидел, как облако, напоминавшее по форме голову монгола, метнуло на холмы блеснувшую молнию. От яркой голубизны неба осталась лишь тонкая полоска на горизонте. «Будет дождь», — с удовольствием подумал Томас. Прохладный дождь; быть может, даже ливень, как накануне. Возможно, на этот раз он как следует очистит воздух.

Томас снова уставился на неподдающийся камень и ударил по нему лопатой, выбив лезвием сноп белых искр.

Тут он разразился громкой витиеватой бранью, обложив и поле, и камень, и себя самого. Камень крепко сидел, окруженный выкопанным рвом, и не хотел сдаваться. Томас исчерпал почти все возможности: он выбрал землю вокруг глыбы на два фуга, забил под нее колья, обвязал цепью и подогнал трактор, чтобы затем убрать с поля. Черта с два. Очевидно, придется углубить ров и загнать колья подальше. Он не собирался уступать проклятому камню.

Поворчав для решительности, Томас снова взялся за лопату. Капля дождя упала ему на руку, но он едва обратил на нее внимание, по опыту зная, что подобная работенка требует особой сосредоточенности: голову вниз и по сторонам не зевай. Ни о чем не думай. Больше ничего нет, кроме земли, лопаты, камня и собственного тела.

Копнул — выбросил. Копнул — выбросил. Гипнотический ритм работы заставил Томаса погрузиться в такой глубокий транс, что он потерял счет времени.

Камень шевельнулся, выведя его из забытья. Он выпрямился, хрустнув позвонками, не вполне уверенный, что это ему не померещилось. Поставил ногу на валун и толкнул изо всех сил. Да, поддается. От усталости он даже не смог улыбнуться, но почувствовал, что победа близка. Все-таки одолел гада.

Дождь теперь припустил как следует, приятно остужая лицо. Томас загнал еще пару кольев, чтобы расшатать валун посильнее: он намеревался довести начатое до конца. «Ты у меня получишь, — твердил он, — ты у меня получишь». Третий кол вошел глубже, чем предыдущие два и, видимо, пробил пузырь газа, собравшегося под камнем, потому что на поверхность вырвалось желтоватое облако такого омерзительного смрада, что Томас невольно отступил, стараясь перехватить глоток свежего воздуха. Но никакой свежести вокруг не осталось. Ему только и удалось, что отхаркать комок слизи, прочистив горло и легкие. Похоже, под камнем сгнило какое-то животное.

Томас заставил себя вернуться к работе, хватая воздух ртом и не дыша носом. Голова раскалывалась, словно мозг распух и давил изнутри на череп, пытаясь выбраться наружу.

— Чтоб тебя, — сказал он и всадил под камень еще один кол.

Спину ломило — того и гляди развалится пополам. На правой ладони лопнул натертый волдырь. К предплечью присосался слепень и нажрался до отвала, непотревоженный.

— Давай. Давай. Давай. — Он уже не помнил, как вбил последний кол.

И тут камень зашатался.

Томас даже не дотрагивался до него. Камень словно выталкивали из его гнезда снизу. Томас потянулся к лопате, загнанной под камень. Ему вдруг захотелось отнять ее у камня: это была его вещь, его собственность, и он не желал, чтобы она оставалась возле ямы теперь, когда камень ходил ходуном, будто под ним забил гейзер, теперь, когда воздух пожелтел, а мозг разбухал, как тыква в августе.

Томас с силой вцепился в лопату, но она застряла накрепко.

Томас выругался и ухватился за черенок двумя руками, держась подальше от ямы, где из-под шатавшегося камня били фонтаны земли, перемешанной с мелкой галькой и мокрицами.

Он вновь налег на лопату, но она никак не поддавалась. Томас не стал прерываться, чтобы обдумать ситуацию. Работа утомила его до тошноты, все, чего ему сейчас хотелось, — забрать лопату, собственную лопату, и убраться отсюда ко всем чертям.

Камень раскачивался, но Томас по-прежнему не хотел отпускать черенок, у него крепко засело в голове, что он должен вернуть себе лопату, прежде чем уйти. Как только лопата вновь окажется у него в руках, целой и невредимой, он даст себе волю и побежит.

Земля под ногами начала дыбиться. Глыба легкой пушинкой вылетела из своей могилы, выпустив при этом второе облако газа, еще более смрадное, чем первое. В ту же секунду лопата показалась из земли, и Томас увидел, что там ее удерживало.

И не было больше ни земли, ни небес.

А была рука, живая рука, цеплявшаяся за лопату, с такой широкой ладонью, что она с легкостью обхватывала все лезвие.

Все это было хорошо знакомо Томасу. Разверзшаяся земля, рука, смрад. Он слышал об этом кошмаре еще в далеком детстве, сидя на коленях у отца.

Теперь ему захотелось отпустить лопату, но он уже был не властен над собой. Он мог только подчиняться силе из-под земли, велевшей тянуть, пока не порвутся связки, тянуть, пока не закровоточат мышцы.

Запах неба просочился под тонкую корку земли, и Кровавая Башка его унюхал. Для притуплённого восприятия это был чистый эфир, приятный до тошноты. Всего в нескольких дюймах находились целые королевства для охоты. После стольких лет, после бесконечной духоты в его глаза снова бил свет, а язык снова ощущал вкус человеческого ужаса.

Теперь голова пробивалась наружу из-под земли, в черных волосах извивались черви, по черепу ползали полчища крошечных красных пауков. Они раздражали его целую вечность, эти паучки, делавшие ходы до самого мозга, и ему не терпелось их раздавить. «Тяни, тяни», — молча приказывал он человеку, и Томас Гарроу тянул, пока его жалкое тело не покинули последние силы, дюйм за дюймом вытаскивая из могилы Кровавую Башку.

Камень, так долго давивший на Короля Кровавая Башка, наконец был сдвинут с места, и Король легко начал выбираться наружу, сбрасывая с себя могильную землю, как змея сбрасывает кожу. Теперь на поверхности показался торс. Широченные плечи, в два раза шире людских, мускулистые руки в шрамах, сильнее, чем у любого человека. По его жилам растекалась кровь, руки и ноги наливались соком возрождения. Длинные смертоносные пальцы ритмично царапали землю, обретая былую силу.

Томас Гарроу просто стоял и смотрел. В нем ничего не осталось, кроме трепета. Страх — удел тех, у кого еще был шанс выжить: у него же не было ни одного.

Кровавая Башка поднялся из могилы. Впервые за несколько веков он выпрямился во весь рост, потянулся, разбросав комки сырой земли, и оказался на целый ярд выше шестифутового Гарроу.

Томас Гарроу стоял в тени чудовища и по-прежнему неподвижно смотрел на зияющую дыру, из которой оно вылезло. В правой руке Томас по-прежнему сжимал черенок лопаты. Кровавая Башка приподнял его за волосы. Скальп не выдержал, треснул под тяжестью тела, поэтому Кровавая Башка перехватил Гарроу за шею, легко сомкнув на ней пальцы одной руки.

Кровь потекла по лицу Гарроу, выведя из забытья. Смерть была неминуема, он это понимал. Он посмотрел вниз, где беспомощно болтались его ноги, а потом перевел взгляд наверх и уставился в морду чудовища, не знавшего жалости.

Морда была огромная и круглая, как полная луна. Но у этой желтоватой рябой луны горели глаза, которые всему миру показались бы двумя ранами, как будто кто-то выдолбил в голове Короля два отверстия и сунул в них по мерцающей свечке.

Гарроу обмер от величины этой луны. Он посмотрел в один глаз, во второй, затем перевел взгляд на мокрые щелки, заменявшие нос, и наконец, охваченный детским страхом, посмотрел на пасть. Господи, не пасть, а целая пещера. Такая широкая, такая огромная, что казалось, будто она разорвала голову надвое, когда открылась. Это и была последняя мысль Томаса Гарроу: луна раскололась пополам и упала с неба прямо на него.

Потом Король перевернул тело, как всегда поступал с мертвыми врагами, и, держа за ноги, засунул Томаса в яму, ту самую могилу, где праотцы Гарроу намеревались похоронить Кровавую Башку на веки вечные.

К тому времени, когда над деревушкой разразилась настоящая гроза, Король уже был в миле от Трехакрового поля и нашел убежище в сарае Николсонов. А в деревне все продолжали заниматься своими делами, не обращая внимания на дождь. Неведение — это блаженство. Не было у жителей Зил своей Кассандры, да и еженедельный газетный гороскоп даже не намекал на внезапную смерть в ближайшие несколько дней одного Близнеца, трех Львов, Стрельца или еще какого-нибудь знака.

Дождь сопровождался громом, тяжелые холодные капли быстро превратились в ливень, напоминавший тропический. Но только когда канавы наполнились стремительным потоком воды, люди начали искать укрытия.

Экскаватор, выполнявший до той поры грубые ландшафтные работы на заднем дворе Ронни Милтона, праздно стоял под дождем, получая второй душ за два дня. Водитель воспринял ливень как сигнал к отдыху и скрылся в сторожке, чтобы поболтать о лошадиных скачках и женщинах.

Стоя в дверях почты, трое местных смотрели, как переполняются сточные трубы, сетуя, что так происходит каждый раз и что через полчаса во впадине между холмов, на «шоссе», появится такая лужа, что хоть пускай по ней лодку.

А в самой впадине, в ризнице церкви Святого Петра, Деклан Юан, причетник, смотрел, как дождь скатывался по холму, образуя резвые ручейки, которые собирались в маленькое море перед воротами. Еще немного, и можно будет утонуть, подумал он, сам удивившись собственной мысли, после чего отвернулся от окна и вновь принялся складывать ризы. С самого утра он был охвачен каким-то странным радостным возбуждением, которое не мог, да и не хотел подавить. Оно никак не было связано с грозой, хотя Юан с самого детства любил грозы. Нет, его подстегивало что-то другое, и будь он проклят, если знал, что именно. Он словно вернулся в детство. Словно пришло Рождество, и в любую минуту Санта, единственный святой, в которого он когда-то верил, появится у дверей. От самой этой мысли он чуть не рассмеялся в голос, но ризница неподходящее место для смеха, и он сдержался, позволив себе лишь улыбнуться в душе, питая тайную надежду.

Пока другие прятались от дождя, Гвен Николсон успела промокнуть до костей на заднем дворе, загоняя в сарай пони, принадлежащего дочке. Гром так напугал глупое животное, что оно не желало слушаться. Гвен, на которой не осталось ни одной сухой нитки, не на шутку рассердилась.

— Да пойдешь ты или нет, зверюга?! — завопила она, перекрыв шум бури. Дождь хлестал во дворе, барабанил прямо по ее макушке, отчего волосы сразу повисли сосульками. — Пошел! Пошел!

Пони упрямился, вращал от страха глазами — только белки сверкали. И чем громче звучали во дворе раскаты грома, тем меньше ему хотелось трогаться с места. Гвен от злости огрела его по крупу даже сильнее, чем требовалось. Пони сделал пару шагов в ответ на удар, роняя на ходу дымящиеся лепешки, и Гвен воспользовалась этим. Заставив упрямца двигаться, она уже могла дотащить его остаток пути.

— В сарае тепло, — приговаривала она, — идем, здесь плохо, тебе не нужно здесь оставаться.

Дверь в сарай была слегка приоткрыта. Даже такой безмозглый пони должен понять, как заманчиво оказаться под крышей в ненастье, подумала Гвен и, протащив его несколько шагов до сарая, загнала внутрь еще одним шлепком.

Как она и обещала проклятому упрямцу, внутри оказалось сухо и тепло, хотя в воздухе отдавало металлом из-за грозы. Гвен привязала пони к перекладине в стойле и набросила на его блестящую спину попону. Но черта с два она будет чистить его — это обязанность Амелии. Таков был уговор, когда они согласились купить дочери пони: всю заботу о лошадке она возьмет на себя, будет и чистить ее, и убирать стойло. И надо отдать должное Амелии — она держала слово, более или менее.

Пони все никак не мог успокоиться. Бил копытами и закатывал глаза, как плохой трагик. На губах у него выступила пена. Гвен с легким раскаянием похлопала его по спине. Не стоило так выходить из себя. Это все критические дни виноваты. Теперь она сожалела и надеялась только, что Амелия в ту минуту не стояла у окна своей спальни.

Порыв ветра с грохотом закрыл дверь сарая. Шум дождя снаружи сразу стих. В сарае стало темно.

Пони перестал брыкаться. Гвен перестала оглаживать его. Все замерло, даже сердце ее больше не билось, как ей показалось.

За ее спиной из-за брикетов с сеном поднялась огромная туша. Гвен не видела гиганта, но у нее скрутило внутренности. Проклятые месячные, подумала она, медленно растирая себе живот. Обычно цикл у нее не сбивался, но в этом месяце все началось на день раньше. Нужно вернуться в дом, вымыться, переодеться.

Кровавая Башка выпрямился и посмотрел на шею Гвен Николсон, которую мог бы легко перекусить в один прием. Но он не мог заставить себя дотронуться до этой женщины — только не сегодня, когда у нее идет кровь, острый запах которой вызывал у него тошноту. Эта кровь была для него табу, он никогда не трогал женщин в такие дни.

Почувствовав влагу между ног, Гвен поторопилась из сарая. Она даже не оглянулась, когда бежала под ливнем к дому, оставив пугливого пони в темноте.

Кровавая Башка слышал удаляющиеся шаги, потом хлопнула дверь.

Он подождал, убедился, что женщина не вернется, а зачем протопал к животному и схватил его своими ручищами. Пони брыкался и орал, но в свое время Кровавая Башка справлялся и не с такими животными — те были и побольше и позубастее.

Он открыл рот. Десны наполнились кровью, когда из них показались зубы, — так кошка выпускает свои когти. У него было по два ряда зубов в каждой челюсти, по две дюжины острых как игла стержней. Они сверкнули, когда он сомкнул их на шее пони. Густая свежая кровь хлынула в глотку Короля; он жадно ее проглотил. Забытый вкус, от которого он становился сильнее и мудрее. Но это было всего лишь начало — он еще попирует, будет жрать все, что ему вздумается, и никто его не остановит, только не на этот раз. Когда он будет готов, то расшвыряет со своего трона этих жалких претендентов и сожжет их в собственных домах, раскромсает на куски их детенышей, выпустит из младенцев кишки и повесит себе на шею вместо ожерелья. Этот мир принадлежит ему. То, что они укротили дикую природу на короткое время, вовсе не означало, будто земля принадлежит им. Здесь он хозяин, и никто ему не помешает, даже их святость. Уж теперь-то он знает, что к чему. Второй раз им его не одолеть.

Он сидел, скрестив ноги, на полу сарая, окруженный серо-розовыми внутренностями пони, и планировал как мог будущую тактику. Он никогда не был великим мыслителем. Чересчур здоровый аппетит мешал здравомыслию. Он жил с ощущением вечного голода и собственной силы, руководствуясь только первобытным инстинктом завоевателя, из-за которого рано или поздно разразится настоящая бойня.

Дождь не утихал уже больше часа.

Рон Милтон начал выходить из себя: нетерпеливость, единственный изъян его характера, подарила ему язву и первоклассную работу в дизайнерской фирме. То, что Милтон брался для вас сделать, не могло быть сделано быстрее. Он был лучший, и он не терпел нерасторопности в других людях, точно так же, как не терпел ее в себе. Взять, к примеру, этот дурацкий дом. Строители пообещали, что работы будут закончены к середине июля — к тому времени и сад разобьют, и подъездную дорожку заасфальтируют, в общем, все сделают. И вот через два месяца после окончательного срока он стоит здесь и смотрит на дом, которому еще далеко до жилого. Половина окон без стекол, дверь отсутствует, в саду словно велись военные действия, а подъездная аллея — настоящее болото.

А ведь этот дом должен был стать для них крепостью, убежищем от мира, сделавшего его состоятельным язвенником, этакой тихой гаванью, подальше от городских тягот. Мэгги выращивала бы здесь розы, а дети могли бы дышать чистым воздухом. Только вот крепость до сих пор не готова. Будь оно все проклято, с такой скоростью они не въедут в дом до следующей весны. Придется провести еще одну зиму в Лондоне. От одной этой мысли у него упало сердце.

К нему присоединилась Мэгги, укрыв своим красным зонтиком.

— Где дети? — спросил он.

Она поморщилась:

— Вернулись в отель, чтобы дальше сводить с ума миссис Блаттер.

Энида Блаттер выдерживала их шалости два раза в месяц по выходным в течение всего лета. У нее были собственные дети, поэтому с Ианом и Дебби она справлялась уверенно. По всему был предел, даже ее долготерпению.

— Нам следует вернуться в город.

— Нет. Прошу тебя, останемся еще на день или два. Мы можем вернуться в воскресенье вечером. А днем я хочу, чтобы мы все отправились на службу по случаю праздника урожая.

Теперь настала очередь Рона морщиться.

— О черт.

— Это часть деревенской жизни, Ронни. Если мы намерены здесь жить, нам придется считаться с обществом.

Он захныкал как ребенок, как делал всегда в таком настроении. Она хорошо его изучила и знала, чего от него ждать, еще до того, как он произнес:

— Не хочу.

— У нас нет выбора.

— Мы можем уехать сегодня вечером.

— Ронни…

— Нам здесь нечего делать. Дети скучают, ты куксишься…

У Мэгги окаменело лицо. Она не собиралась уступать ни на дюйм. Он хорошо знал это выражение, точно так же, как она хорошо знала его привычку поскулить.

Рон разглядывал лужи на том месте, где однажды, возможно, будет расти их сад, не в силах представить тут — траву, там — розы. Все это внезапно показалось ему неосуществимым.

— Возвращайся в город, если хочешь, Ронни. Возьми с собой детей. Я останусь здесь. Приеду домой поездом в воскресенье вечером.

Вот хитрая, подумал он, позволяет ему сбежать, но так, чтобы побег потерял всю свою заманчивость. Два дня в городе самому присматривать за детьми? Нет уж, увольте.

— Ладно. Ты победила. Мы отправимся на твой дурацкий праздник урожая.

— Мученик.

— Лишь бы мне не пришлось молиться.

Амелия Николсон влетела на кухню, белая как полотно, и рухнула прямо перед матерью. Зеленый пластиковый макинтош вымазан — судя по всему, ее вырвало; на зеленых пластиковых сапожках — кровь.

Гвен ударилась в крик, принявшись звать Денни. Их малышка дрожала, бессознательно пытаясь произнести какое-то слово или слова, но они никак не шли с языка.

— Что случилось?

Денни с грохотом спускался но ступенькам.

— Ради всего святого…

Амелию снова вырвало. Кругленькая мордашка буквально посинела.

— Да что с ней такое?

— Она только что прибежала. Позвони в «скорую помощь».

Денни приложил ладонь к щеке дочери:

— У нее шок.

— Врача, Денни… — Гвен уже снимала с девочки зеленый макинтош, ослабляла ворот блузки.

Денни медленно поднялся. Через окно в потеках дождя ему был виден двор; ветер открыл дверь сарая и снова захлопнул. Кто-то там был внутри, Денни успел заметить движение.

— Ради бога — врача! — повторила Гвен.

Денни не слушал. Кто-то посмел без спросу зайти в его сарай, кто-то посягнул на его собственность, а у него с чужаками разговор был короткий и строгий.

Дверь сарая опять приоткрылась, словно дразня. Да! Прячется там в темноте, гад.

Денни подхватил винтовку возле двери, стараясь по возможности не спускать глаз со двора. За его спиной Гвен, оставив лежать Амелию на кухонном полу, уже набирала номер «скорой». Девочка начала стонать — значит, с ней все будет в порядке. Просто какой-то мерзкий ублюдок напугал ее, только и всего. На его собственной земле.

Он открыл дверь и шагнул за порог. Его обжег холодный ветер, поскольку он ничего не набросил на рубашку, но дождь к этому времени прекратился. Под ногами блестела земля, со всех свесов и портиков падали капли, и их неугомонная дробь сопровождала его, пока он пересекал двор.

Дверь опять вяло приоткрылась и на этот раз замерла. Денни ничего не разглядел внутри сарая. Он уже почти смирился с тем, что ему могло показаться…

Но нет. Там внутри кто-то шевельнулся. Сарай не был пуст. Денни почувствовав на себе чей-то взгляд (но не лошади). Знать, увидели винтовку у него в руках и теперь потеют от страха. Так им и надо. Явились себе запросто на частную территорию, вот пусть теперь думают, что он отстрелит им яйца.

Он решительно сделал последние несколько шагов и оказался в сарае.

Под ногами лежал желудок пони, справа — одна из ног животного, обглоданная до кости голень. В лужах застывавшей крови отражалась прохудившаяся крыша. От такого зверства его чуть не вывернуло.

— Ладно, — бросил он вызов тени, — выходи. — Он поднял винтовку. — Слышал, мерзавец? Я сказал, выходи, или я сейчас отправлю тебя на тот свет.

Он так и собирался сделать.

В дальнем углу среди брикетов сена что-то зашевелилось.

«Вот теперь ты мне попался, сукин сын», — подумал Денни.

Чужак вылез из-за сена, выпрямился на все девять футов роста и уставился на Денни.

— Бо-о-ог мой!

Не издав ни звука, чудище поперло на него как локомотив, размеренно и неотвратимо. Денни выстрелил, пуля угодила в грудь зверя, но не остановила его.

Николсон повернулся и побежал. Камни под ногами вдруг стали скользкими, он никак не мог набрать скорости, и огромное существо догнало его в два счета, а на третий схватило своими лапами.

Гвен выронила телефонную трубку при звуке выстрела. Она метнулась к окну и успела заметить, как ее милого Денни заслонил собой какой-то великан. Потом он с воем поднял Денни и подбросил в воздух как перышко. Она беспомощно смотрела, как тело мужа описало в воздухе дугу и стремительно начало падать вниз. Послышался глухой удар о землю, который она ощутила каждой своей косточкой, а великан в мгновение ока подскочил к телу и втоптал любимое лицо в навоз.

Она закричала, попыталась заглушить крик, зажав себе рот рукой. Но было слишком поздно. Крик вырвался наружу, и великан обернулся. Он уставился прямо на нес, пронзив своей злобой сквозь оконное стекло. О боже, он все-таки заметил ее и теперь идет к ней, размашистым шагом пересекая двор и при этом плотоядно скалясь.

Гвен подхватила Амелию с пола и крепко прижала, уткнув личико девочки себе в шею. Пусть только она ничего не увидит. Она не должна ничего увидеть. Тяжелая поступь становилась все громче. Великан шлепал по мокрому двору. И вот уже его тень легла на окно.

— Господи, помоги мне!

Чудовище прижалось к окну, заслонив своим огромным телом весь свет; мокрое стекло размывало очертания омерзительной похотливой морды. В следующую секунду морда оказалась внутри, не обращая внимания на впившиеся осколки. Оно учуяло запах детского мяса. Оно жаждало детского мяса. Оно намеревалось его получить.

Раскрылась широкая пасть, наружу вырвался омерзительный гогот. С зубов свисала слюна, когда они клацали, хватая воздух, — так кошка пытается достать мышку в клетке, приближаясь с каждым мигом к лакомому кусочку.

Гвен распахнула дверь в переднюю, а зверю тем временем надоело напрасно щелкать зубами, он высадил оконную раму и начал карабкаться в кухню. Женщина захлопнула за собой дверь так, что косяки треснули с обеих сторон и посуда побилась, после чего она принялась городить баррикаду из всей мебели, что нашлась в передней, — в ход пошли столики, стулья, вешалка. Но она прекрасно понимала, что с такой преградой он справится в две секунды. Амелия, погруженная в блаженное беспамятство, по-прежнему не шевелилась на полу, где ее оставила Гвен.

Ладно, это все, что она пока могла сделать. Теперь — наверх. Гвен подхватила дочь, которая внезапно стала легкой как пушинка, и бросилась по лестнице, перескакивая через две ступеньки. Она преодолела один пролет, когда шум в кухне совершенно стих.

Гвен вдруг потеряла ощущение реальности. На лестничной площадке, где она стояла, царил мир и покой. Пыль медленно оседала на подоконник, цветы увядали, все в доме шло своим чередом, словно ничего не случилось.

— Приснилось, — сказала Гвен.

Господи, ну конечно же, ей все приснилось.

Она опустилась на кровать, на которой они с Денни спали вот уже восемь лет, и попыталась привести мысли в порядок.

Какой-то жуткий ночной кошмар — вот что это было, дикая фантазия, разыгравшееся воображение. Она положила Амелию на розовое стеганое одеяло (Денни ненавидел розовый цвет, но терпел ради нее) и погладила липкий лобик девочки.

— Приснилось.

Тут в комнате потемнело, и она подняла глаза, заранее зная, что увидит.

Он был здесь, этот ночной кошмар, облепил все верхние окна, цепляясь за рамы паучьими лапами, ловко, как акробат, и при этом выпускал и снова прятал свои отвратительные зубы, упиваясь ее ужасом.

Гвен одним движением подняла Амелию с кровати и бросилась к двери. За ее спиной затрещало стекло, в спальню ворвался порыв холодного ветра. Оно надвигалось.

Гвен успела пересечь лестничную площадку и подняться еще на один пролет, но оно догнало ее в мгновение ока, вынырнув из двери спальни с раскрытой пастью, глубокой, как черный туннель. Оно заухало, протягивая лапы к немому комочку у нее в руках. На тесной площадке оно едва помещалось.

Гвен не могла ни убежать от него, ни бороться с ним. Лапы сомкнулись на Амелии с дерзкой легкостью и дернули.

Ребенок закричал, когда его отбирали от матери, оставив на Гвен четыре бороздки от детских ноготков.

Гвен качнулась, не в силах осознать того, что сейчас происходило, и потеряла равновесие. Падая спиной, она успела заметить, как зареванное, окаменевшее личико Амелии исчезло между рядами зубов. Потом Гвен ударилась головой о перила и сломала шею. По оставшимся шести ступеням катился уже труп.

К утру земля немного просохла, но искусственное озерцо, разлившееся в конце дороги, все еще не обмелело, сохранив свою глубину в несколько дюймов. В нем торжественно отражалось небо. Привлекательное зрелище, но причиняет неудобство. Преподобный Кут тихо напомнил Деклану Юану подать прошение в Совет графства о засорившихся водостоках. Он уже в третий раз обращался к Деклану с этой просьбой, и тот покраснел:

— Простите, я…

— Все в порядке. Никаких проблем, Деклан. Но мы действительно должны что-то предпринять.

Бессмысленный взгляд. Пауза. Потом проблеск мысли.

— Хотя, конечно, осенью они снова засорятся.

Кут взмахнул рукой, намереваясь заметить, что это не так уж важно, если Совет даст команду прочистить водостоки, но тут же забыл, что хотел сказать. Его занимали другие, более важные вопросы. Во-первых, воскресная служба. Во-вторых, причина, по которой сегодня вечером, когда он засел за проповедь, ему не удалось написать ничего путного. Весь день в воздухе витала какая-то тревога, лишая уверенности каждое выведенное им на бумаге слово. Кут подошел к окну, повернулся спиной к Деклану и почесал ладони. Они зудели: наверное, снова приступ экземы. Если бы только он мог объяснить словами, почему так расстроен. Ни разу за все сорок пять лет жизни он не чувствовал себя настолько неспособным выговориться, и ни разу за всю жизнь ему не было это настолько необходимо.

— Я пойду? — спросил Деклан.

Кут покачал головой:

— Задержись на минуту. Если не возражаешь.

Он повернулся к причетнику. Деклану Юану было двадцать девять, хотя выглядел он гораздо старше. Бледная невыразительная физиономия, преждевременные залысины.

«Что этот яйцеголовый простак поймет в моем признании? — подумал Кут. — Еще, чего доброго, посмеется. Вот поэтому-то я и не могу найти слов, потому что не хочу их искать. Я боюсь показаться глупым. Это я-то, духовное лицо, посвятившее жизнь христианским таинствам. Впервые за сорок с лишним лет меня что-то посетило, возможно, видение, а я боюсь, как бы надо мной не посмеялись. Глупый, Кут, глупый, глупый».

Он снял очки. Простецкая физиономия Деклана превратилась в размытое пятно. Теперь хотя бы не придется видеть его самодовольную ухмылку.

— Деклан, сегодня утром произошло то, что я могу описать только как… как… откровение.

Деклан молчал, размытое пятно не шелохнулось.

— Я даже не знаю, как выразить это… Наш язык беден, когда речь заходит о подобных вещах… но скажу прямо, я никогда прежде не испытывал такого четкого, ясного сознания того, что…

Кут замолчал. Неужели он имел в виду Бога?

— Бог есть, — закончил он, сам не вполне понимая, что говорит.

Деклан продолжал молчать. Кут рискнул водрузить очки на место. Яйцо не треснуло.

— Можете рассказать, на что оно было похоже? — поинтересовался Деклан с совершенно невозмутимым спокойствием.

Кут покачал головой; он весь день пытался подобрать слова, но все они казались ему чересчур банальными.

— На что оно было похоже? — не унимался Деклан.

Ну как ему объяснить, что таких слов не существует?

«Я должен попытаться, — подумал Кут, — должен».

— После утренней службы я стоял у алтаря, — начал он, — и вдруг почувствовал, будто меня что-то пронзило. Почти как электрический разряд. У меня волосы встали дыбом. Буквально.

Вспоминая то ощущение, Кут провел рукой по коротко остриженным волосам. Утром они вздыбились коротким ежиком, как серо-рыжеватая стерня на пшеничном поле. И в висках застучал пульс, и в легких, и в паху. Да что там, у него даже случилась эрекция, хотя, разумеется, он не собирался рассказывать об этом Деклану. Но так все и было, он стоял у алтаря с сильнейшей эрекцией, будто вновь открыл для себя радость вожделения.

— Я бы не стал утверждать… Я не могу утверждать, что это был наш Господь Бог…

(Хотя ему хотелось верить в это; хотелось верить, что его Бог — это Повелитель Вожделения.)

— Я даже не могу утверждать, что это имело отношение к христианству. Но что-то сегодня произошло. Я почувствовал.

Лицо Деклана по-прежнему оставалось непроницаемым. Кут подождал несколько секунд, теряя терпение.

— Ну? — в конце концов не выдержал он.

— Что «ну»?

— Ничего не хочешь сказать?

Яйцо нахмурилось — на скорлупе появилась борозда, — затем сказало почти шепотом:

— Господи, помоги нам.

— Что?

— Я тоже это почувствовал. Не совсем то, что вы описываете, это не был электрический разряд. Что-то другое.

— А почему ты просишь Господа помочь нам? Ты чего-то боишься, Деклан?

Он не ответил.

— Если тебе что-то известно об этих ощущениях, чего не знаю я… прошу тебя, поделись. Я хочу знать, понять. Господи, я должен понять.

Деклан поджал губы:

— В общем… — Взгляд причетника стал совсем непроницаемым, но тут вдруг Кут заметил в его глазах проблеск какого-то чувства. Быть может, отчаяния? — У этого места давняя история, как вы знаете, связанная со многими вещами…

Кут знал, что Деклан давно изучает историю деревушки Зил. Вполне безобидное занятие: прошлое — оно и есть прошлое.

— Много веков тому назад, еще до римского вторжения, здесь существовало поселение. Никто не знает, как долго. На этом самом месте всегда стоял храм.

— Ничего странного в этом нет. — Кут улыбнулся, ожидая, что Деклан сейчас его утешит, скажет, что все в этом мире хорошо, пусть даже это было бы ложью.

Деклан помрачнел. Не нашлось у него слов утешения.

— И был здесь лес. Огромный. Дикий лес. — Что это у него во взгляде — по-прежнему отчаяние? Или ностальгия? — Не какой-нибудь маленький ухоженный садик. Лес, в котором можно было бы навсегда затеряться, лес, полный зверей…

— Ты имеешь в виду волков? Медведей?

Деклан покачал головой:

— Там жили существа, которые владели этой землей. Еще до Христа. Еще до цивилизации. Большинство из них не выдержали разрушения привычной среды обитания: думаю, из-за примитивности сознания. Но они были сильные. Не то что мы, люди. Они были совершенно на нас непохожи.

— Так что?

— Один из них дожил аж до пятнадцатого века. Существует резное изображение того, как его хоронили. Оно на алтаре.

— На алтаре?

— Под тканью. Я нашел его не так давно, но не придавал ему особого значения. До сегодняшнего дня. Сегодня я… попробовал дотронуться до него.

Он разжал кулак и продемонстрировал ладонь в волдырях. Из-под лопнувшей кожи сочился гной.

— Это не больно, — сказал Деклан. — Ладонь как будто онемела. Впрочем, поделом мне. Следовало думать головой.

Первой мыслью Кута было то, что парень лжет. Второй — что существует какое-то логическое объяснение. После чего он припомнил отцовское изречение: «Логика — последнее прибежище труса».

Деклан снова заговорил. На этот раз в его речи слышалась взволнованность:

— Его прозвали Кровавой Башкой.

— Кого?

— Того зверя, что похоронили. Все это есть в исторических книгах. Он получил такое прозвище из-за огромной головы, круглой и бледной, как луна, местами ободранной, как освежеванная туша.

Теперь Деклан уже не мог остановиться. Он даже начал улыбаться.

— Он питался детьми, — сказал он и засиял: так сияет младенец, перед тем как получить мамкину грудь.

О зверстве на ферме Николсонов стало известно только в воскресенье ранним утром. Мик Глоссоп ехал в Лондон, свернул на дорогу, проходившую мимо фермы («Сам не знаю почему. Обычно там не езжу. В самом деле непонятно»), и увидел у ворот разбуянившееся стадо коров, недоенных как минимум сутки. Глоссоп остановил свой джип у обочины и вошел во двор.

Тело Денни Николсона успели облепить мухи, хотя солнце взошло меньше часа тому назад. Внутри дома он обнаружил останки Амелии Николсон — несколько лоскутков от платья да небрежно отброшенную ногу. Внизу лестницы лежало искалеченное тело Гвен Николсон. На трупе не было ни ран, ни признаков сексуального насилия.

К девяти тридцати деревушку Зил наводнила полиция, и на лице каждого прохожего отпечаталось потрясение от случившегося. И хотя слухи о том, в каком состоянии нашли тела, противоречили друг другу, все сходились в одном: преступление было зверское. Особенно это касалось убийства ребенка, которого преступник предположительно расчленил, а потом уволок куда-то неизвестно зачем.

Опергруппа по расследованию убийств обосновалась в «Верзиле», пока рядовые сотрудники обходили дом за домом, опрашивая всю деревню. Ничего не всплыло. Никто поблизости не встречал никаких чужаков, никто не заметил ничего подозрительного в поведении других односельчан, пусть даже дело касалось браконьера или жуликоватого торговца недвижимостью. И только Энида Блаттер, полногрудая матрона, упомянула, что больше суток не видела Тома Гарроу.

Труп нашли там, где его оставил убийца, и еще несколько часов выковыривали из земли. Черви в голове и чайки у ног. Голени в том месте, где брюки вылезли из сапог, были склеваны до кости. А когда его выкопали, из ушей трупа полезли целые семейства мокриц, нашедшие там убежище.

Вечером в таверне царило подавленное настроение. Сидевший в баре сержант уголовной полиции Гиссинг, которого прислали из Лондона возглавить расследование, обрел внимательного слушателя в лице Рона Милтона. Сержант обрадовался, встретив в этой глуши лондонца, а Милтон почти три часа подливал им обоим виски с содовой.

— Двадцать лет службы, — все повторял Гиссинг, — и ни разу не видел ничего подобного.

Что не совсем соответствовало истине. Был в его практике случай, лет десять тому назад, когда он нашел в чемодане, оставленном в камере хранения на Юстонском вокзале, проститутку (вернее, отдельные ее фрагменты). Был еще наркоман, которому вздумалось гипнотизировать полярного медведя в Лондонском зоопарке: когда его выловили из бассейна, зрелище было еще то. Да, Стэнли Гиссинг на своем веку повидал немало…

— Но это… ни разу не видел ничего подобного, — упорно твердил он. — Меня чуть не вывернуло, честное слово.

Рон сам таком не знал, зачем слушал Гиссинга; просто не нашлось другого занятия, чтобы убить вечер. Рон, в молодости приверженец радикализма, никогда не питал особой любви к полиции и теперь испытывал какое-то странное удовольствие, спаивая этого самоуверенного идиота.

— Это долбаный псих, — говорил Гиссинг, — можешь мне поверить. Мы его легко возьмем. Человек, совершивший такое, себя не контролирует. Он не заметает следов, и ему все равно — жив он или мертв. Любой, кто способен разорвать семилетнего ребенка на куски, рано или поздно сломается. Видал я таких.

— Да?

— Не сомневайся. Рыдают как дети, сами все в крови, словно только что со скотобойни, а слезы в три ручья. Жалкое зрелище.

— Значит, вы его возьмете.

— Легко, — заверил его Гиссинг, щелкнув пальцами, и, пошатываясь, поднялся, — Вот увидишь, мы его возьмем.

Он взглянул на часы, а потом на пустую рюмку. Рон больше не предлагал повторить.

— Что ж, — сказал Гиссинг, — пора возвращаться в город. Отчитываться.

Качнувшись, он направился к двери, предоставив Милтону оплачивать счет.

Кровавая Башка наблюдал, как машина Гиссинга выползла из деревни и поехала по северной дороге, почти не пробивая ночную тьму своими фарами. Шум двигателя заставлял его тревожиться, особенно когда машина натужно ревела, поднимаясь в гору рядом с фермой Николсонов. Этот незнакомый ему зверь рычал и кашлял, а людишки каким-то образом им управляли. Если он должен вернуть себе королевство, то рано или поздно придется одолеть и такого зверя. Кровавая Башка подавил страх и приготовился к бою.

Круглая луна оскалилась острыми зубами.

На заднем сиденье машины Стэнли слегка прикорнул, и ему снились маленькие девочки. Эти очаровательные нимфетки карабкались по ступеням в свои спаленки, а он, неся дежурство у лестницы, наблюдал за ними, подглядывая, какие на них штанишки. Привычный сон, о котором он не собирался никому трепаться, даже в пьяном виде. Не то чтобы он стыдился — он точно знал, что за многими его коллегами водились и не такие грешки, а гораздо пикантнее. Просто это был его сон, и он не намеревался ни с кем им делиться.

Молодой офицер, служивший водителем у Гиссинга без малого полгода, ждал, пока старик не заснет покрепче. Тогда, и только тогда он мог бы рискнуть включить радио и послушать, с каким счетом сыграла его команда. Австралия скатилась вниз в отборочных матчах по крикету — вряд ли ей удалось улучшить счет в последней игре. Вот где настоящая карьера, думал он, сидя за рулем. Не то что теперешнее его занятие.

Оба, и водитель, и пассажир, погруженные в собственные думы, так и не заметили опасности. А Кровавая Башка теперь преследовал автомобиль гигантскими шагами, легко поспевая за ним, пока тот кружил по темной дороге.

Внезапно в нем вспыхнул гнев, и, зарычав, он выбежал с поля на асфальт.

Водитель резко крутанул руль, чтобы избежать столкновения с чем-то огромным, что выпрыгнуло прямо перед горящими фарами и завыло, как стая бешеных псов.

Машину занесло на мокрой дороге: левое крыло царапал кустарник, растущий вдоль обочины, ветви хлестали по ветровому стеклу, а машина не замедляла хода. На заднем сиденье Гиссинг свалился с лестницы, по которой карабкался, как раз в ту секунду, когда машина достигла конца зеленой изгороди и врезалась в кованые ворота. Гиссинга выбросило на переднее сиденье, и он остался невредим. От удара водитель мгновенно пробил лобовое стекло, и теперь его ноги дергались в конвульсиях прямо перед лицом Гиссинга.

А Кровавая Башка наблюдал с дороги за смертью металлической коробки. Визг и скрежет покореженного железа напугали его. Зато коробка теперь была мертва.

Он выждал из осторожности еще несколько минут, прежде чем приблизиться и понюхать смятое тело. Пахло приятно, даже ноздри защекотало, а источник этого запаха, коробкина кровь, сочилась тонкой струйкой из сломанного торса и растекалась по дороге. Удостоверившись, что с коробкой наверняка покончено, он подошел поближе.

Внутри был кто-то живой. Не сладкое детское мясо, которое он так любил, а всего-навсего жесткая мужская особь. На него уставилась комичная физиономия. Круглые глаза. Смотрят дико. Глупый рот открывается и закрывается, как у рыбы. Он пнул коробку, чтобы открыть ее, но когда это не сработало, просто выдернул дверцы. Потом вытащил из убежища скулящего человечка. И это представитель того вида, который его подчинил? Это перепуганное крошечное существо с дрожащими губами? Он рассмеялся в ответ на мольбу, затем перевернул Гиссинга вниз головой и подержал так за одну ногу. Он подождал, пока крики не стихнут, а потом нащупал между дергавшимися ножками признак мужского пола. Невелик. Совсем сжался от страха. Гиссинг лопотал без умолку — нес какую-то чушь. Единственное, что воспринимал Кровавая Башка, — это тот звук, который вырывался изо рта человека сейчас, пронзительный визг, всегда сопровождавший выхолащивание. Покончив с делом, он бросил Гиссинга возле машины.

Разбитый двигатель загорелся, Король почувствовал запах. В нем не было столько звериного, чтобы бояться огня. Он уважал огонь, да, но не боялся. Огонь был для него инструментом, которым он пользовался много раз: сжигал своих врагов, кремировал в их собственных постелях.

Сейчас он отошел от машины, когда пламя добралось до бензина и вспыхнуло до небес. Его окатило жаркой волной, опалившей шерсть на груди, но он как завороженный продолжал смотреть на пожар. Огонь пожирал кровь металлического зверя, пожирал Гиссинга и бежал по рекам бензина, как резвый пес, взявший след. Кровавая Башка наблюдал за происходящим, усваивая новый смертельный урок.

Сидя за столом в своем кабинете, где царил хаос, Кут безуспешно боролся со сном. Почти весь вечер он провел у алтаря, часть этого времени — вместе с Декланом. Они не молились — рисовали. Теперь он держал перед собой копию алтарной резьбы и уже целый час просто смотрел на нее. Упражнение оказалось бесполезным. То ли смысл был чересчур туманным, то ли ему не хватало воображения. Как бы то ни было, он не многое сумел разобрать. На алтаре была изображена сцена похорон — это не вызывало никаких сомнений. Кроме этого, он почти ничего не понял. Возможно, тело захороненного было чуть крупнее, чем тела скорбящих, но ничего из ряда вон выходящего. Священник подумал о деревенской пивной, «Верзиле», и улыбнулся. Вполне возможно, что какому-нибудь средневековому шутнику вздумалось спрятать под алтарной тканью сцену похорон пивовара.

В коридоре давно утратившие точность часы пробили четверть первого, что на самом деле означало почти час ночи.

Кут поднялся из-за стола, потянулся и выключил лампу. Его удивила яркость лунного света, пробивавшегося сквозь щель в портьерах. Наступило полнолуние, и свет, хоть и холодный, поражал свои блеском.

Священник выставил экран перед камином и, шагнув в темный коридор, прикрыл за собой дверь. Громко тикали часы. Откуда-то со стороны Гудхерста слышалось завывание сирены «скорой помощи».

«Что происходит?» — удивился он и открыл входную дверь, чтобы посмотреть, не увидит ли чего. На холме горели фары автомобиля, а чуть дальше — целая стая голубых полицейских фонариков, мигавших ритмичнее, чем тикали часы за его спиной. Авария на северной дороге. Для гололеда рановато, да и недостаточно холодно. Он не отрываясь следил за огоньками, рассыпавшимися по холму, как бриллиантики по спине кита. Вообще-то прохладно. Не стоило бы стоять в такую погоду на…

Он нахмурился. Что-то привлекло его внимание, какое-то движение в дальнем уголке церковного кладбища, под деревьями. Лунный свет забрал все краски. Черные тисы, серые камни, белые хризантемы, роняющие лепестки на могилу. И черный в тени тиса, но ясно очерченный на фоне мраморной могильной плиты великан.

Кут вышел из дома на ватных ногах.

Великан был не один. Кто-то стоял перед ним на коленях — не такой огромный, человеческого вида, с поднятым вверх лицом, освещенным луной. Деклан. Даже с расстояния можно было разглядеть, что он улыбался своему хозяину.

Куту захотелось подойти поближе, чтобы лучше разглядеть кошмар. На третьем шаге под его стопой хрустнул гравий.

Великан, кажется, отреагировал. Неужели повернулся, чтобы посмотреть на него? У Кута душа в пятки ушла. «Нет, пусть он окажется глухим; молю тебя, Господи, пусть он не увидит меня, сделай так, чтобы я стал невидимым».

Мольба, видимо, была услышана. Великан ничем не выдал, что заметил его приближение. Набравшись смелости, Кут перемещался по кладбищу, от могилы к могиле, прячась за плитами, едва дыша. Он оказался в нескольких футах от своей цели и теперь мог разглядеть, как тварь наклонила голову к Деклану, издавая горлом звук, похожий на скрежет наждачной бумаги по камню. Но это было не все.

Деклан стоял на коленях в разорванной и грязной ризе, обнажив тощую грудь. Лунный свет высвечивал его ребра. Его поза, его взгляд — все недвусмысленно указывало, что это было обожание, примитивное и неприкрытое. Потом Кут услышал всплеск; шагнул поближе и увидел, как великан направляет блестящую струю мочи в лицо Деклана. Влага ударила в безвольно приоткрытый рот, побежала по торсу. Радостное сияние ни на секунду не погасло в глазах Деклана, пока он получал это крещение; мало того, он с готовностью поворачивал голову то в одну, то в другую сторону, желая быть полностью оскверненным.

До Кута донесся омерзительный кислый запах мочи. И как только Деклан мог вытерпеть даже каплю этой гадости на своем теле, не говоря уже о том, чтобы выкупаться в ней? Куту хотелось громко закричать, прекратить извращение, но, даже скрытая тенью тиса, зверюга выглядела устрашающе. Слишком огромная, чтобы в ней было хоть что-то от человека.

Кут не сомневался, что это был тот самый зверь из диких лесов, которого пытался описать Деклан, тот самый пожиратель детей. Мог ли догадываться Деклан, когда восхвалял этого монстра, какую власть тот возымеет над его воображением? Неужели он еще тогда знал, что если зверь придет по его следу, то он опустится перед ним на колени, назовет его Господином (еще до Христа, до цивилизации, как он выразился), позволит ему облегчить свой мочевой пузырь прямо на него и при этом будет улыбаться?

Да, о да.

А потому пусть он наслаждается своим долгожданным счастьем. «Не рискуй шеей ради него, — подумал Кут, — он получил то, что хотел». Священник начал очень медленно пятиться к ризнице, не отводя глаз от сцены падения, происходившей на его глазах. Крещение мочой окончилось, когда иссякла струя, но у Деклана в сложенных ладонях еще осталось какое-то количество жидкости. Он поднес их ко рту и выпил.

Кут не сдержался, отрыгнул. На мгновение он прикрыл веки, чтобы не видеть омерзительного зрелища, но потом открыл их снова и понял, что голова в тени повернулась и смотрит на него горящими из темноты глазами.

— Христос Всемогущий!

Оно увидело его. На этот раз точно, оно увидело его. Оно зарычало, открыв жуткую пасть, и от этого голова чудовища словно разделилась пополам.

— Боже мой!

А оно уже метнулось к нему с резвостью антилопы, оставив своего обмякшего прислужника под деревом. Кут повернулся, побежал, побежал так, как не бегал долгие-долгие годы, перескакивая одним махом через могилы. Ему оставалось преодолеть всего несколько ярдов, а там уже дверь, хоть какая-то надежда. Возможно, недолго, но у него будет время подумать, найти какое-нибудь оружие. Беги, старый придурок. Беги, ради Христа. Осталось четыре ярда.

Беги.

Дверь открыта.

Почти добежал, остался последний ярд…

Он пересек порог и резко развернулся, чтобы захлопнуть дверь перед преследователем. Но не тут-то было! Кровавая Башка успел сунуть в проем ручищу толщиной с три обычных руки и принялся хватать пустоту, стараясь нащупать Кута. Окрестности огласил беспощадный рев.

Кут навалился всем телом на дубовую дверь. Железный край створки впился в предплечье монстра, и рев сменился воем, в котором смешались злоба и бешенство. Шум, учиненный чудовищем, прокатился по всей деревушке.

Он достиг северной дороги, где в это время собирали останки Гиссинга и его водителя и паковали в пластиковые мешки. Его эхо раздалось у ледяных стен морга, где уже начали разлагаться тела Денни и Гвен Николсонов. Его услышали в каждой спальне деревушки Зил, где лежали, обнявшись, пары, чувствуя, как немеют руки; где старики, не сомкнувшие глаз, разглядывали трещины на потолке; где детям снилась материнская утроба, а младенцы жалели, что покинули ее. Шум не прекращался ни на секунду, пока Кровавая Башка бился в дверь.

От этого воя у Кута закружилась голова. Он принялся лепетать молитвы, но такая нужная ему в эту секунду поддержка свыше никак не ощущалась. Силы священника начали иссякать. Великан с каждой секундой все шире открывал дверь, дюйм за дюймом. Ноги Кута скользили по хорошо натертому полу, мускулы дрожали, уступая напору. Это была борьба, в которой он никак не мог победить. Ему ли мериться силой с таким зверюгой? Если он хотел дожить до утра, требовалась какая-то хитрость.

Кут приналег на дверь и принялся лихорадочно озираться в поисках орудия. Это дикое существо не должно войти, не должно возыметь над ним силу. В ноздри священнику ударил острый запах. На секунду перед его мысленным взором предстала картина: он, обнаженный, опускается на колени перед великаном и в его голову ударяет струя мочи. Тут же последовали другие сцены извращения. Священнику оставалось только одно — не пустить в ризницу чудовище, внушавшее ему подобные гадости. Оно проникало своим сознанием к нему в мозг, наполняя его мерзостью, вытесняя собственные воспоминания священника, выпуская на волю давно похороненные мысли. Наверное, монстр потребует поклонения, как любое другое божество. И наверное, его требования будут просты и осуществимы. И лишены неоднозначности, в отличие от требований Всевышнего, которому он до сих пор служил. Соблазнительная мысль: полностью сдаться определенности, что бьется сейчас по ту сторону двери, просто лечь ничком на пол, и пусть себе делает с ним что хочет.

Кровавая Башка. Это прозвище молотом стучало у него в голове: Кровавая. Башка.

С отчаянием понимая, что его хрупкая психика вот-вот не выдержит, священник перевел взгляд на вешалку слева от двери.

Кровавая. Башка. Кровавая. Башка. Звучало как набат. Кровавая. Башка. Кровавая. Башка. Он представлял себе голову, с которой содрали кожу, лишив всякой защиты, и эта голова готова была треснуть. Неизвестно, то ли это была боль, то ли удовольствие. Но так легко выяснить…

Чудовище почти овладело им, священник понимал: сейчас или никогда. Он отвел одну руку от двери и потянулся к стойке за тростью. Не любой, а определенной. Он называл ее походной. Полтора ярда обструганного ясеня, пружинистого и прочного. Пальцы обхватили дерево.

Кровавая Башка воспользовался моментом, почувствовав, что сопротивление слегка ослабло, и просунул руку дальше, не обращая внимания, что косяк обдирает кожу. Стальная лапища вцепилась в пиджак священника.

Кут поднял ясеневую трость и ударил монстра по локтю, где кость ближе всего подходила к коже. Орудие тут же раскололось от удара, но свое дело сделало. По ту сторону двери вновь поднялся вой, и Кровавая Башка быстро убрал руку. Как только из проема выскользнули пальцы, Кут захлопнул дверь и запер на все замки. Наступила короткая передышка, всего несколько секунд, после чего атака на дверь возобновилась с удвоенной силой. Дерево стонало, петли начали гнуться. Пройдет немного времени, совсем немного, и чудовище добьется своего. Теперь к его силе добавилась и ярость.

Кут пересек переднюю и снял телефонную трубку. Полиция, сказал он сам себе и начал набирать номер. Сколько пройдет времени, прежде чем оно смекнет, что к чему, оставит дверь и перейдет к окну? Окна были освинцованные, но это не послужит для чудовища серьезным препятствием. У священника оставалось в запасе самое большее несколько минут, скорее всего секунд, в зависимости от умственных способностей твари.

В мозгу священника, освободившегося от оков Кровавой Башки, звучал нестройный хор молитв и просьб. «Если я умру, — невольно подумал он, — то наградят ли меня на небесах за такую зверскую смерть, на которую никак не мог рассчитывать обыкновенный деревенский викарий? Предусмотрена ли в раю компенсация за то, что тебе выпустили кишки в вестибюле собственной ризницы?»

В полицейском участке дежурил только один офицер — остальные находились на северной дороге, наводили порядок после вечеринки Гиссинга. Бедняга почти ничего не разобрал в мольбах преподобного Кута, зато безошибочно определил треск дерева, сопровождавший бормотание, услышал вой.

Офицер положил трубку и запросил по радиосвязи помощь. Патрулю на северной дороге понадобилось двадцать, от силы тридцать пять секунд, чтобы ответить. За это время Кровавая Башка успел высадить центральную панель двери в ризницу и теперь громил остальное. Хотя, конечно, патруль этого не знал. После того, что они повидали на месте аварии — обугленное тело шофера, оскопленного Гиссинга, — они превратились в бывалых вояк вроде тех скороспелых ветеранов, что провели на фронте не больше часа. Дежурный офицер потратил целую минуту, чтобы убедить их в срочности вызова. За это время Кровавая Башка проник в ризницу.

Сидя в отеле, Рой Милтон терзался сомнениями, наблюдая за парадом огоньков, мелькавших на холме, слушая сирены и завывания Кровавой Башки. Неужели это действительно та самая тихая деревушка, где он намеревался поселиться вместе с семьей? Он перевел взгляд на Мэгги, которая проснулась было от шума, но потом снова уснула под действием снотворного из почти опустевшего пузырька, что стоял на тумбочке. Он понимал, однако, что она посмеялась бы над ним за то, что он так ее опекает. Он действительно хотел быть героем для жены. И все же именно она по вечерам брала уроки самообороны, пока он набирал лишний вес на деловых обедах за счет фирмы. Ему почему-то стало невыносимо грустно смотреть, как она спит, и сознавать, что он почти не властен над жизнью и смертью.

Кровавая Башка стоял в вестибюле ризницы, осыпанный дверными обломками. Его торс был утыкан щепками, словно подушечка для булавок, из крошечных ранок по мощной туше сочилась кровь. Весь вестибюль пропах вместо ладана его кислым потом.

Он потянул ноздрями воздух, но не почуял запаха человечины. Кровавая Башка оскалил зубы от расстройства, издав тонкий свист глоткой, и бросился к кабинету. Там было тепло, он чувствовал это своими нервами, и комфортно. Он перевернул письменный стол, разбил в щепы два стула — частично для того, чтобы освободить для себя больше пространства, но главным образом из потребности разрушать, — после чего отбросил в сторону каминный экран и уселся на пол. Его обволокло теплом, целебным, животворным теплом. Он упивался этим ощущением, отогревая лицо, мускулистый живот, конечности. Огонь в камине разогрел ему кровь, напомнив о другом огне, который он пустил на поля цветущей пшеницы.

А потом ему припомнился еще один пожар, воспоминания о котором он старательно гнал от себя, но они почему-то все время возвращались: унижение той ночи останется с ним навсегда. Время тогда было выбрано очень тщательно: разгар лета, за два месяца — ни одного дождя. Молодняк Дикого леса превратился в сухую растопку, и даже не погибшие от засухи деревья легко воспламенялись. Его выкурили из крепости со слезящимися глазами, напуганного, ничего не понимающего, а там уже поджидали с пиками и сетями со всех сторон и еще… той штуковиной, что у них была, от одного вида которой он превращался в покорную овечку.

Конечно, им не хватило смелости убить его; для этого они были чересчур суеверны. К тому же разве они не признали его авторитет, отдав ему должное своим ужасом, даже когда наносили многочисленные раны? Поэтому и похоронили его заживо: а это было хуже смерти. Гораздо хуже. Потому что он мог прожить век, несколько веков и не умереть, будучи запертым под землей. Он просто ждал сотню лет и мучился, а потом еще сотню, и еще одну, пока поколение за поколением топтало землю над его головой, люди жили и умирали, так что в конце концов о нем забыли. Возможно, о нем не забыли женщины: он чуял их запах даже сквозь толщу земли, когда они приближались к его могиле, и тогда их охватывала необъяснимая тревога, они торопили своих мужчин поскорее уйти оттуда, и он оставался абсолютно один, даже собирателя колосьев не было для компании. Они отомстили ему одиночеством, думал он, за те времена, когда он и братья уносили женщин в лес, распинали их там, а потом отпускали, пусть и в крови, но уже с приплодом. Женщины умирали при родах после такого насилия; ни один женский организм не мог выдержать зубов и злобной силы гибридов. Вот так он с братьями мстил пузатому полу.

Кровавая Башка удовлетворял похоть, глядя на позолоченную репродукцию «Свет мира», висевшую над камином Кута. Картина не пробудила в нем ни страха, ни угрызений совести: там был изображен бесполый мученик с оленьими печальными глазами. Никакого вызова. Истинная сила, единственная сила, способная его побороть, видимо, пропала: утеряна безвозвратно, а ее место занял девственный пастырь. Монстр молча извергнул семя, тощая струйка с шипением упала в камин. Мир безраздельно принадлежал ему. У него будет вдоволь и тепла, и пищи. Он будет пожирать младенцев. Вот именно, младенческое мясо самое лучшее. Мясо только что появившихся из утробы слепеньких крох.

Он потянулся и вздохнул, предвкушая наслаждение, его мозг рисовал картины зверств.

Из своего убежища в склепе Кут услышал, как подъехали полицейские машины и со скрипом остановились перед ризницей, потом раздались шаги по гравию. Он насчитал по крайней мере шестерых. Должно хватить.

Священник осторожно направился в темноте к лестнице.

Почувствовал чье-то прикосновение и чуть не завопил, но вовремя прикусил язык.

— Не стоит сейчас туда идти, — раздался голос за его спиной.

Это был Деклан, и говорил он чересчур громко. Тварь ходила где-то наверху, прямо над головами, и наверняка могла их услышать, если не соблюдать осторожности. Господи, только бы не услышала!

— Оно над нами, — прошептал Кут.

— Я знаю.

Казалось, голос шел откуда-то из утробы, а не из горла, пробиваясь сквозь мерзость.

— Подождем, пока он спустится к нам, хорошо? Сам знаешь, ты ему нужен. И он хочет, чтобы я…

— Что с тобой случилось?

Священник едва различал лицо Деклана в темноте. Он улыбался. Безумец.

— Мне кажется, он захочет и тебя окрестить. Как тебе такая перспектива? Понравится? Он помочился на меня — ты видел? И это еще не все. О нет, ему нужно гораздо больше. Ему нужно все. Слышишь меня? Все.

Деклан облапил Кута как медведь. От него несло звериной мочой.

— Пойдешь со мной? — зловеще ухмыльнулся он в лицо Куту.

— Я верую в Господа.

Деклан расхохотался. Это не был пустой хохот, в нем слышалось искреннее сочувствие потерянной душе.

— Он и есть Господь, — заявил причетник. — Он был здесь еще до того, как построили этот долбаный храм, сам знаешь.

— Как и псы.

— Чего?

— Но это не значит, что я позволю им задирать на меня лапы.

— Умничаешь, старый козел? — разозлившись, произнес Деклан. — Что ж, он тебе покажет. Ты еще переменишься.

— Нет, Деклан. Отпусти меня…

Но священнику не хватило сил вырваться.

— Пошли наверх, козлина. Не пристало заставлять Господа ждать.

Он поволок Кута вверх по лестнице, не разжимая объятий. Кут растерял все слова, не мог привести ни одного логического аргумента. Да и как заставить этого человека увидеть свое падение? Они неловко ввалились в церковь, и Кут машинально бросил взгляд на алтарь в надежде найти хоть какое-то успокоение, но не получил никакого. Святое место было осквернено: покров разорван и вымазан экскрементами, распятие и свечи брошены в костер, разведенный на ступенях алтаря. Там же горели молитвенники. По церкви летала сажа, от дыма было трудно дышать.

— Это ты сотворил?

Деклан самодовольно хрюкнул:

— Он хочет, чтобы я все это разрушил. И я разрушу, снесу по камешку, если потребуется.

— Он не посмеет.

— Еще как посмеет. Он не боится ни Иисуса, ни…

Уверенность на секунду оставила служку, и Кут воспользовался паузой:

— Однако здесь находится нечто, чего он боится, иначе он зашел бы сюда сам и все это сделал без тебя…

Деклан не смотрел на Кута. Его глаза словно заволокла пелена.

— Что это, Деклан? Что ему не нравится? Можешь мне сказать…

Деклан плюнул в лицо Куту. Густой плевок остался висеть на щеке, как улитка.

— Не твое дело.

— Ради Христа, Деклан, взгляни, что он с тобой сделал.

— Я узнаю хозяина, когда увижу его перед собой…

Деклана трясло.

— …и ты узнаешь.

Он развернул Кута лицом к южному входу. Дверь была открыта, у порога стояла тварь. Ловко пригнувшись, она нырнула в дверной проем. Впервые Кут разглядел Кровавую Башку при свете и только сейчас понял, что такое настоящий ужас. Прежде он старался не слишком задумываться о размерах великана, его взгляде, происхождении. И теперь, пока тот шел к нему медленным, даже величавым шагом, сердце священника признало за ним власть. Это был не просто зверь, несмотря на гриву и устрашающее скопище зубов, — великан пронзал его взглядом, в котором мерцало такое презрение, на какое не способно ни одно животное. Чудовище все шире и шире открывало пасть, выпуская зубы из десен на два, потом на три дюйма, а пасть все продолжала расширяться. Убедившись, что бежать Куту некуда, Деклан отпустил священника. Хотя Кут все равно не смог бы пошевелиться: взгляд чудовища пригвоздил его к полу. Кровавая Башка протянул к Куту лапы и поднял в воздух. Мир перевернулся с ног на голову…

На самом деле приехали семеро полицейских, а не шестеро, как полагал Кут. Трое были вооружены — оружие им доставили из Лондона по приказу сержанта уголовной полиции Гиссинга. Покойного сержанта уголовной полиции Гиссинга, которого вскоре должны были наградить посмертно. Возглавлял этих семерых доблестных полицейских сержант Айвенго Бейкер. Айвенго не принадлежал к героям — характер не позволял, да и образование тоже. Он заранее молился, чтобы в нужный момент, когда он станет отдавать приказы, его не подвел голос, но стоило из церкви появиться Кровавой Башке, как он придушенно взвизгнул:

— Вот оно!

Мог бы не беспокоиться, все и так увидели: чудовище в девять футов ростом, все в крови — сущий дьявол из преисподней. Полицейские тут же взяли его на прицел и без приказа Айвенго, а безоружные, почувствовав себя словно без одежды, перехватили покрепче дубинки и воззвали к Небесам. Один не выдержал, побежал.

— Не разбегаться! — заверещал Айвенго; если эти сукины сыны подожмут хвосты, то он останется здесь один. Ему не полагалось оружие, только власть, что в данном случае служило слабым утешением.

Кровавая Башка по-прежнему держал Кута за шею в вытянутой руке. Ноги преподобного болтались в футе от земли, голова запрокинута назад, глаза закрыты. Чудовище предъявило его тело врагам в качестве доказательства своей силы.

— Так что… разрешите… мы можем… застрелить ублюдка? — поинтересовался один из стрелков.

Айвенго сглотнул, прежде чем ответить:

— Мы попадем в викария.

— Он уже мертв, — сказал стрелок.

— Этого мы не знаем.

— Точно мертв. Взгляните на него…

Кровавая Башка несколько раз встряхнул Кута как грушу, а потом небрежным движением швырнул преподобного полицейским. Тело стукнулось о гравий недалеко от ворот и не шевельнулось. Айвенго наконец обрел голос:

— Огонь!

Понукать стрелков не пришлось: их пальцы нажали на курки еще до того, как прозвучал приказ.

В Кровавую Башку ударили три, четыре, пять пуль, одна за другой, большинство угодило в грудь. Пули ужалили его, и он закрыл одной рукой лицо, а второй прикрыл пах. Такой боли он никак не ожидал. Рана, полученная от винтовки Николсона, была тут же забыта благодаря блаженному кровавому пиру, но эти колючки причиняли боль и жалили все чаще. В нем шевельнулся страх. Инстинкт велел ему пойти прямо на эти палки, издававшие хлопки и вспышки, но боль не позволила. Поэтому он отступил — повернулся и побежал к холмам, перескакивая через могилы. Там, на холмах, он знал все заросли, норы и ямы, где мог бы спрятаться и хорошенько обдумать новую проблему. Но сначала нужно было убежать от врага.

Полицейские быстро собрались вдогонку, воодушевленные легкостью победы. Айвенго остался один, отыскал на какой-то могиле вазу, вытряхнул из нее хризантемы, и его туда вывернуло.

Покинув долину, Кровавая Башка почувствовал себя в большей безопасности, так как дорога здесь не была освещена. Он мог слиться с темнотой, с землей, как проделывал тысячу раз. Он направился через поле. Ячмень до сих пор не убрали, колосья отяжелели от зерна. Он вытаптывал урожай, размалывая на бегу стебли и зерна. Преследователи за его спиной уже начали отставать. Машина, в которую они набились, осталась на дороге, и он видел ее огоньки — один голубой, два белых — далеко позади. Враг кричал что-то в смятении, отдавая приказы, но слов Кровавая Башка не понимал. Не важно, он знал людишек. Их легко напугать. Они не станут далеко искать, отзовут отряд под предлогом темноты, уверяя себя, что полученные им раны наверняка смертельны. Какие они все-таки наивные, словно дети!

Он взобрался на вершину холма и взглянул на долину. Ниже дороги-змеи со светящимися глазами (это были фары вражеской машины) пролегала деревня, образуя колесо теплого света, на ступице которого мелькали синие и красные огоньки. А дальше, во всех направлениях, начиналась непроницаемая чернота холмов, и лишь звезды висели над ними, образуя петли и колонии. Днем долина напоминала лоскутное покрывало, игрушечный городок. Ночью она превращалась в нечто таинственное, принадлежавшее скорее ему, чем им.

Его враги уже возвращались в свои укрытия, как он и предполагал. Погоню отложили до утра.

Король Кровавая Башка улегся на землю и принялся следите за горящим метеором, падавшим на юго-западе. Короткий, яркий росчерк по небу, осветивший облако, сразу погас. До утра оставалось много долгих целебных часов. Вскоре он снова станет сильным и тогда… тогда он сожжет их всех дотла.

Кут не был мертв, но так близок к смерти, что едва ли это имело значение. Восемьдесят процентов костей в его теле были сломаны или с трещинами, лицо и шея — сплошная рана, одна рука искалечена так, что в ней трудно было признать человеческую руку. В том, что он умрет, никто не сомневался. Это был всего лишь вопрос времени и его желания.

Свидетели, хотя бы мельком подсмотревшие, что творилось в долине, начали приукрашивать свои рассказы, но заверения, что все это они видели собственными глазами, придавали вес самым нелепым фантазиям. Хаос на церковном кладбище, выбитая дверь в ризницу, оцепление на северной дороге. Что бы там ни случилось в ночь с субботы на воскресенье, забудут об этом еще не скоро.

Служба по случаю праздника урожая не состоялась, и это никого не удивило.

— Я хочу, чтобы мы все вернулись в Лондон, — настойчиво твердила Мэгги.

— Еще позавчера ты хотела остаться здесь. Чтобы слиться с обществом.

— Это было в пятницу, до того как все это… все это… Где-то здесь бродит маньяк, Рон.

— Если мы уедем сейчас, то больше не вернемся.

— О чем ты говоришь, ну конечно, мы вернемся.

— Если удрать в тот момент, когда над деревней нависла угроза, то можно вообще поставить на ней крест.

— Это просто смешно.

— Ты сама хотела, чтобы мы были здесь на виду, участвовали в жизни деревни. Что ж, придется нам поучаствовать и в смерти. Я остаюсь. И пробуду здесь до тех пор, пока все не закончится. А ты можешь возвращаться в Лондон. Забери детей.

— Нет.

Он тяжело вздохнул:

— Я хочу убедиться, что его поймали, кем бы он ни был. Я хочу знать, что все закончено, и должен увидеть это собственными глазами. Только так мы сможем чувствовать себя здесь в безопасности.

Она неохотно кивнула.

— Тогда хотя бы давай ненадолго покинем отель. Иначе миссис Блаттер свихнется. Нельзя ли нам прокатиться? Подышать немного…

— Почему бы и нет?

Стоял благоуханный сентябрьский день: деревенская природа, всегда щедрая на сюрпризы, излучала жизнь. В зеленых изгородях мелькали яркие пятна поздних цветов, над дорогой носились птицы. Небо поражало своей лазурью и сливочной фантазией облаков. Когда семья отъехала от деревни на несколько миль, ужасы прошлой ночи начали испаряться, и все приободрились, поддавшись очарованию дня. С каждой милей, отделявшей их от деревушки Зил, страхи Рона уменьшались. Вскоре он замурлыкал песню.

А на заднем сиденье раскапризничалась Дебби. То и дело слышалось: «Мне жарко, папочка» или «Я хочу сока, папочка» и в конце концов «Мне нужно пипи».

Рон безропотно остановил машину на пустом участке дороги: сегодня он решил побыть снисходительным отцом. Как-никак, детишкам здорово досталось в последние дни, не грех их немного побаловать.

— Хорошо, милая, пописай, а потом мы поедем и купим тебе мороженого.

— А где же здесь пипи-ляля? — спросила девочка.

Глупейший эвфемизм — теща постаралась.

Тут к разговору подключилась Мэгги, которая в подобных случаях лучше Рона справлялась с Дебби.

— Пойди за кустики, — сказала она.

Дебби пришла в ужас. Иан и Рон, переглянувшись, усмехнулись.

Мальчик изобразил страдальческое выражение и, поморщившись, вновь уткнулся в потрепанный комикс.

— Поживее нельзя? — буркнул он. — Могли бы еще успеть куда-нибудь в стоящее место.

«Стоящее место», — подумал Рон. На языке сына это означало город. Иан был городским ребенком, и пройдет еще много времени, прежде чем удастся его убедить, что холм с видом на долину и есть стоящее место. А Дебби все продолжала капризничать:

— Я не могу туда пойти, мамочка…

— Почему же?

— Меня могут увидеть.

— Никто тебя не увидит, милая, — заверил ее Рон. — Слушайся мамы. — Он повернулся к Мэгги. — Ступай с ней, дорогая.

Мэгги не шелохнулась:

— Сама справится.

— Ей одной не перелезть через изгородь.

— Вот ты и ступай.

Рон решил не спорить, натужно улыбнулся и сказал:

— Пошли.

Дебби выбралась из машины, и Рон помог ей перелезть через кованые ворота на поле. Урожай уже был убран, и поле пахло… землей.

— Не смотри, — тараща глазки, упрекнула его дочурка, — ты не должен смотреть.

Она умела крутить людьми в свои зрелые девять лет. Играла на его нервах лучше, чем на пианино, хотя брала уроки музыки. Он знал это, и она тоже знала. Улыбнувшись, он закрыл глаза:

— Ладно. Видишь? Я закрыл глаза. А теперь поторапливайся, Дебби. Прошу тебя.

— Обещай, что не станешь подглядывать.

— Ни за что не стану. — «Господи, — подумал он, — ну и спектакль она устроила». — Побыстрее.

Он оглянулся на машину. На заднем сиденье Иан по-прежнему внимательно читал, целиком погрузившись в какие-то дешевые приключения. Мальчик всегда такой серьезный — Рону только изредка удавалось добиться от него усмешки, не больше. И это не было притворством, напускной таинственностью. Иан, видимо, довольствовался тем, что предоставил выступать сестре.

А за зеленой изгородью Дебби стянула нарядные штанишки и присела, но после всех пререканий у нее ничего не получилось. Она сосредоточилась, но от этого стало еще хуже.

Рон взглянул поверх поля на горизонт. В небе летали чайки, скандаля из-за какого-то ошметка. Он последил за ними какое-то время, чувствуя, как в нем нарастает нетерпение.

— Поживее, милая, — сказал он.

Он вновь перевел взгляд на машину и увидел, что Иан теперь смотрит на него, и лицо его выражает одну только скуку или что-то очень похожее на нее. Рону почудилось, будто на лице сына промелькнуло глубокое смирение. Или он ошибся? Иан вновь уткнулся в комикс «Утопия», сделав вид, что не заметил отцовского взгляда.

И тут Дебби пронзительно закричала — он чуть не оглох.

— Господи! — Рон в мгновение ока перелез через ворота, Мэгги почти от него не отставала.

— Дебби!

Рон увидел раскрасневшуюся дочь: она стояла у кустов, уставившись на землю, и что-то бормотала.

— Да что случилось?

Из ее лопотания ничего нельзя было понять. Рон проследил за взглядом девочки.

— Что случилось? — Мэгги с трудом преодолела ворота.

— Все в порядке… все в порядке.

На краю поля, почти заваленный пучками травы, лежал мертвый крот — облепленный мухами, с выклеванными глазами.

— О господи, Рон. — Мэгги посмотрела на него с укором, словно он нарочно подбросил сюда этого чертова крота. — Все в порядке, милая, — сказала она, оттолкнула локтем мужа и обняла Дебби.

Рыдания начали утихать. «Городские дети», — подумал Рон. Придется им привыкать к подобным вещам, если они хотят жить в деревне. Здесь нет уборочных машин, чтобы каждое утро подбирать с дороги раздавленных кошек. Мэгги убаюкивала дочь на руках, и самое страшное, видимо, было уже позади.

— С ней все будет в порядке, — сказал Рон.

— Ну конечно, как же иначе, правда, милая? — Мэгги помогла девочке натянуть штанишки. Та все еще шмыгала носом, позабыв в своем горе, что еще минуту назад требовала для себя уединения.

Сидя в машине, Иан слышал концерт, устроенный сестрой, и пытался сосредоточиться на комиксе. «Готова на что угодно, лишь бы привлечь к себе внимание, — подумал он. — Ну и ладно, пусть забавляется».

Внезапно стало темно.

Он поднял взгляд от страницы, и у него заколотилось сердце. У его плеча, на расстоянии каких-то шести дюймов, что-то, согнувшись, заглядывало в машину, и рожа у этого существа была дьявольская. Мальчик не сумел закричать, язык не слушался. Он только и мог, что намочить сиденье и тщетно отбрыкиваться, когда из окна к нему потянулись длинные, испещренные шрамами руки. Зверюга оцарапал когтями его лодыжки, прорвав носки. Один новый ботинок слетел в борьбе. В следующую секунду чудовище вцепилось ему в ступню и потащило по мокрому сиденью к окну. И тут Иан обрел голос. Не совсем его голос — это был жалкий, глупый писк, совершенно не сравнимый с тем смертельным ужасом, который его сковал. Все равно было слишком поздно: чудище протащило в окно его ноги, и вот уже из машины показалась нижняя часть туловища. Мальчик взглянул в заднее окно, пока монстр вытаскивал его торс наружу, и как во сне увидел отца у ворот с каким-то странным смешным лицом. Отец перелезал через ворота, шел ему на помощь, шел спасти его, но уж очень медленно. Иан с самого начала знал, что спастись не удастся, потому что он сотни раз погибал этой смертью но сне и отец ни разу не поспел вовремя. Пасть чудовища оказалась еще больше, чем он раньше ее представлял: это была пещера, куда засовывали его голову. И воняло в ней как из мусорного бака на задворках школьной столовой, только в миллион раз хуже. Мальчика вытошнило прямо в глотку чудовища, когда оно откусывало ему голову.

Рон ни разу в жизни не визжал. До этой секунды он считал, что визжат только женщины. Но когда на его глазах монстр выпрямился во весь рост и, сомкнув челюсти, откусил голову сына, ему ничего не оставалось, как завизжать.

Кровавая Башка, услышав крик, повернулся и без тени страха на морде посмотрел, кто тут шумит. Глаза их встретились. Взгляд Короля пронзил Милтона, как кол, до самого мозга и приморозил к земле. И только Мэгги сумела разорвать эти чары, когда завыла похоронным голосом:

— О нет… только не это.

Рон стряхнул с себя гипноз Кровавой Башки и двинулся к машине, к своему сыну. Но секундное замешательство подарило Кровавой Башке передышку, в которой он, по сути, не нуждался. Он уже уходил прочь, зажав в зубах добычу и расплескивая направо и налево ее кровь. Ветерок подхватил капельки крови, когда подул в сторону Рона, и они осели на его лице мягким дождем.

Деклан, стоя у алтаря церкви Святого Петра, прислушивался к гулу. Эта вещь все еще находилось там, издавая гул. Рано или поздно ему придется добраться до нее и уничтожить, как потребует новый хозяин, пусть даже ценой собственной жизни. Скорее всего, так и случится. Но это было в порядке вещей, и мысль о смерти его не расстраивала, как раз наоборот. За последние дни ему удалось реализовать амбиции, которые он взращивал в своей душе годами, ни разу не выразив их вслух, ни разу мысленно не признавшись самому себе, что они у него есть.

Вспоминая, как черный огромный монстр поливал его мочой, он испытывал чистейшую радость. Если этот опыт, который прежде вызвал бы у него отвращение, оказался таким превосходным, то какой же будет смерть? Еще превосходнее. А если ему удастся умереть от руки Кровавой Башки, от той широкой руки, источавшей зловоние, то разве это не будет вершиной восторга?

Он взглянул на алтарь, на то, что осталось после пожара, потушенного полицией. Когда погиб Кут, полицейские стали искать причетника, но он знал десятки тайников, где его ни за что не нашли бы, и вскоре они действительно отказались от поисков. У полицейских были дела поважнее. Деклан нарвал из книг страницы с церковными гимнами и швырнул сверху на влажную золу. Свечи покривились, но были все еще узнаваемы. Распятие исчезло — то ли погибло в огне, то ли его прибрал какой-нибудь нечистый на руку офицер-законник. Деклан выдрал еще несколько гимнов и зажег спичку. Старые песни легко вспыхнули.

Рон Милтон глотал слезы, вкус которых давно успел забыть. Он не плакал много лет, тем более в присутствии других мужчин. Но ему было наплевать: эти ублюдки-полицейские все равно не люди. Они просто смотрели на него, пока он выкладывал свою историю, и кивали как идиоты.

— Мы призвали людей из всех дивизионов в окружности пятидесяти миль, мистер Милтон, — говорил человек с непроницаемым лицом, хотя в его взгляде сквозило понимание. — Холмы прочесываются. Мы поймаем тварь, чем бы она ни была.

— Она забрала моего ребенка, понимаете? Она убила его прямо у меня на глазах…

Видимо, они не поняли ужаса того, что произошло.

— Мы делаем все, что можем.

— Этого недостаточно. Эта тварь… не людского рода.

Айвенго, сочувственно глядевший на Милтона, прекрасно знал, насколько не людской она была, будь оно все проклято.

— Из министерства обороны вскоре должны прислать подкрепление. Мы сейчас не в состоянии сделать больше, пока они не взглянут на улики, — сказал он и добавил, словно это что-то объясняло: — Речь идет о деньгах налогоплательщиков, сэр.

— Безмозглый болван! Какая разница, сколько придется выложить, чтобы убить чудовище? Оно не людского рода. Оно прямо из ада.

Взгляд Айвенго перестал выражать сочувствие.

— Если бы оно пришло из ада, сэр, — сказал он, — то вряд ли так легко поживилось бы преподобным Кутом.

Кут — вот кто ему был нужен. Ну почему это не пришло ему в голову раньше? Кут.

Рон никогда прежде не отличался религиозностью. Но он считал себя человеком широких взглядов и теперь, пообщавшись с противоборствующей стороной, вернее, с одним представителем закона, готов был пересмотреть свое мнение. Он поверил бы во все что угодно, лишь бы заполучить орудие против дьявола.

Он должен добраться до Кута.

— А как же ваша жена?! — прокричал ему вслед офицер.

Мэгги сидела в одном из кабинетов, отупев от успокоительного, а рядом с ней спала Дебби. Он ничем не мог им помочь. Здесь опасность им угрожала не больше, чем в любом другом месте.

Он должен добраться до Кута, пока тот жив.

Священник знает то, что ему полагается знать по сану; священник поймет его боль лучше, чем эти мартышки. Как-никак главный вопрос, занимающий Церковь, — мертвые сыновья.

Когда Милтон садился в машину, ему на секунду показалось, что он почувствовал запах сына: этот мальчик носил бы его имя (Иан Рональд Милтон, как его нарекли), этот мальчик был плоть от плоти его, этот мальчик прошел через обрезание, как когда-то он сам. Тихий ребенок, смотревший на него из машины с полным смирением в глазах.

На этот раз слезы не пролились. На этот раз в душе поднялся один только гнев, и это было почти чудо.

Половина двенадцатого ночи. Король Кровавая Башка лежал под луной на одном из убранных полей к юго-востоку от фермы Николсонов. Остатки стеблей уже начинали чернеть, и от земли шел дразнящий запах гниющей растительности. Рядом с ним лежал его ужин, Иан Рональд Милтон, с распоротой утробой. Время от времени зверюга облокачивался на локоть и погружал пальцы в остывающий суп — тело ребенка, — выуживая деликатесы.

Здесь в полнолуние, купаясь в серебряном свете, потягиваясь и пожирая людскую плоть, он чувствовал себя непобедимым. Пальцы нащупали почку на блюде, что лежало рядом, и он проглотил ее целиком.

Вкуснотища.

Несмотря на успокоительное, Кут не спал. Он знал, что умирает, и не хотел тратить драгоценное время на сон. Он не знал человека, донимавшего его вопросами в желтом мраке палаты, но голос незнакомца звучал с такой вежливой настойчивостью, что пришлось прислушаться, хотя тот прервал его беседу с Богом. К тому же у них нашлась общая тема: все вопросы незнакомца касались зверюги, превратившей его в это месиво.

— Оно забрало у меня сына, — говорил человек. — Что вам известно об этой твари? Прошу вас, скажите. Я поверю всему… — Да, это неподдельное отчаяние. — Просто объясните…

Лежа на горячей подушке, священник снова и снова вспоминал отдельные картины, проносившиеся у него в голове. Крещение Деклана, объятие зверя, алтарь, необъяснимое возбуждение, от которого встали дыбом и волосы, и плоть. Быть может, все-таки он сможет хоть что-то сказать несчастному отцу.

— …в церкви…

Рон наклонился поближе к Куту; от священника уже пахло землей.

— …алтарь… оно боится… алтарь…

— Вы имеете в виду распятие? Оно боится распятия?

— Нет… не…

— Не…

Тело разок дернулось и замерло. Рон увидел, как на лицо священника легла печать смерти: помутнели зрачки, слюна засохла на губах. Он долго ждал, прежде чем вызвать звонком медсестру, а потом незаметно ретировался.

В церкви кто-то был. Дверь, которую полиция заперла на висячий замок, стояла приоткрытая, замок сорван. Рон распахнул ее чуть шире и проскользнул внутрь. Огни погашены. Церковь освещал лишь костер на ступенях алтаря. Огонь поддерживал молодой человек, которого Рон время от времени встречал в деревне. Он оторвал взгляд от пламени, но продолжал подбрасывать в него внутренности книг.

— Чем могу служить? — осведомился он без всякого интереса.

— Я пришел, чтобы… — Рон замялся. Что сказать — правду? Нет, здесь что-то не так.

— Я, кажется, ясно спросил, — произнес человек, — чего надо?

Идя по проходу к костру, Рон смог яснее рассмотреть грубияна. Запятнанная, видимо, грязью одежда, провалившиеся глаза, словно втянутые внутрь мозгом.

— Вы не имеете права здесь находиться…

— А я думал, любой может прийти в церковь, — ответил Рон, не сводя взгляда с горящих страниц, превращавшихся в черный пепел.

— Только не сегодня. Так что убирайтесь подобру-поздорову.

Рон продолжал идти к алтарю.

— Я сказал, вон отсюда!

Лицо парня исказила злоба, Рон разглядел в нем безумие.

— Я пришел посмотреть на алтарь и не уйду, прежде чем его увижу.

— С Кутом поговорили, да?

— Кто такой Кут?

— Что вам наплел старый идиот? Не знаю что, но это все ложь. Больше его слушайте. А известно ли вам, что он за всю жизнь не сказал ни слова правды? Бывало, заберется сюда, — он швырнул в кафедру молитвенник, — и начнет врать на чем свет стоит!

— Я хочу сам посмотреть на алтарь. Вот и увидим, солгал ли он…

— Нет, не увидите!

Парень подбросил еще одну стопку книг в огонь и спустился к Рону, загородив ему путь. Пахло от него не грязью, а дерьмом. Внезапно он набросился и схватил Рона за шею. Оба повалились на пол. Пальцы Деклана тянулись к глазам Рона, стремясь их выдавить, зубы щелкали у его носа.

Рон удивился слабости своих рук. Ну почему он не играл в сквош, как предлагала Мэгги, почему его мускулы оказались такими дряблыми? Если не поостеречься, этот парень того и гляди его убьет.

Внезапно за одним окном так ярко посветлело, словно в полночь начался рассвет. Тут же раздались крики. Воздух расцветили краски пожара, такого мощного, что по сравнению с ним костер на ступенях алтаря превратился в жалкий огонек. По витражу заплясали блики.

На секунду Деклан отвлекся от своей жертвы, и Рон пришел в себя. Он резко оттолкнул назад подбородок противника, одновременно подвел ему под грудь колено и пнул что было сил. Враг покатился кубарем, а Рон вскочил и, вцепившись одной рукой ему в шевелюру, второй начал наносить удары в лицо безумца, словно орудовал молотом. Ему мало было расквасить нос ублюдку, услышать, как треснули хрящи; Рон продолжал колошматить, пока не разбил себе кулак в кровь. Только тогда он отпустил Деклана, и тот тяжело рухнул на пол.

А снаружи полыхала деревушка Зил.

Кровавой Башке и раньше приходилось устраивать пожары, причем много раз. Но бензин оказался новым для него оружием, и он пока только учился. У него быстро начало получаться. Трюк заключался в том, чтобы поранить коробки на колесах, — а это было просто. Он вспарывал их бока, и из ран начинала литься кровь, от которой у него болела голова. Коробки оказались легкой добычей. Выстроенные в линию, они напоминали бычков на бойне. Он ходил среди них, совсем свихнувшись от желания сеять смерть, пускал им кровь и тут же ее поджигал. Потоки огненной жидкости лились в сады, доставали пороги домов. Соломенные крыши занимались огнем, вспыхивали деревянные перекрытия коттеджей. За несколько минут всю деревню охватил огонь.

В церкви Святого Петра Рон стянул загаженную ткань с алтаря, пытаясь не думать о Дебби и Маргарет. Наверняка полиция успела перевести их в безопасное место. Для него сейчас важнее другое.

Под тканью оказался большой ящик, на верхней крышке которого можно было разглядеть грубую резьбу. Рон не стал в нее всматриваться, у него было неотложное дело. Там, снаружи, зверствовала тварь. До него доносился ее торжествующий рев, и ему не терпелось, вот именно, не терпелось немедленно пойти к ней. Чтобы убить или погибнуть самому. Но сначала — ящик. В нем скрывалась какая-то сила, он не сомневался в этом; сила, от которой у него даже сейчас волосы на голове вставали дыбом, сила, заставившая его возбудиться до болезненной эрекции. Казалось, все его существо было охвачено этой силой, воодушевлявшей, как любовь. Он нетерпеливо положил на ящик руки, и они чуть не обуглились от жара. Рон отпрянул, ему показалось на секунду, что он потеряет сознание от такой невыносимой боли, но она через несколько мгновений отступила. Он бросился искать какой-нибудь инструмент, чтобы взломать ящик и не остаться при этом безруким.

В отчаянии он обмотал одну руку куском алтарной ткани и выхватил из костра медный канделябр. Ткань начала тлеть от горячего металла. Он вернулся к алтарю и принялся остервенело бить по ящику, только щепки посыпались. Руки у него теперь онемели; если бы даже раскаленные канделябры сожгли ему ладони, он этого не почувствовал бы. Да разве и не все равно? Совсем рядом, в нескольких дюймах от него, находилось оружие, до которого оставалось только добраться и завладеть им. Чувственное возбуждение нарастало, в паху покалывало.

— Иди ко мне, — неожиданно для самого себя проговорил он, — иди ко мне, иди ко мне. Иди ко мне. Иди ко мне. — Он словно приказывал этому сокровищу прийти к нему в объятия — можно подумать, это была желанная девушка и он заманивал ее к себе в постель. — Иди ко мне, иди ко мне…

Деревянная крышка начала поддаваться. Задыхаясь, он поддел острым углом в основании канделябра самую большую планку. Алтарь оказался полый, как он и предполагал. И пустой.

Пустой.

Если не считать камня размером с футбольный мяч. Это и есть его вожделенная добыча? Он глазам своим не верил, насколько непримечательно она выглядела. И тем не менее воздух вокруг него был по-прежнему насыщен электричеством, кровь по-прежнему играла в жилах. Он сунул руку в отверстие, проделанное в алтаре, и достал реликвию.

За стенами церкви Кровавая Башка праздновал победу.

Рон взвешивал в помертвевшей руке камень, а перед его мысленным взором проносились отдельные картины. Труп с охваченными огнем ногами. Пылающая детская кроватка. Бегущий по улице пес — живой огненный шар. Все это там, снаружи, ждало своей очереди.

А он мог противопоставить убийце всего лишь камень.

Он поверил во Всевышнего на каких-то полдня, а в результате получил кусок дерьма. Это был обыкновенный камень, просто долбаный камень. Он все вертел и вертел его в руках, пытаясь увидеть в бороздках и выступах какой-то смысл. Быть может, в этом булыжнике заключено что-то важное, а он этого не понимает?

В другом конце церкви послышался шум: стук, громкие голоса, треск пламени из-за двери.

Двое ввалились внутрь, впустив клубы дыма и крики мольбы.

— Он поджег деревню, — произнес знакомый Рону голос.

Это был тот добродушный полицейский, который не верил в ад. Полицейский пытался держаться спокойно — скорей всего, ради своей спутницы, миссис Блаттер из отеля. Ночная рубашка, в которой она выбежала на улицу, была порвана. Обнажившиеся груди вздрагивали при каждом ее всхлипывании, а она, видимо, даже не сознавала ни в каком она виде, ни где находится.

— Помоги нам Христос, — произнес Айвенго.

— Да нет никакого Христа, — раздался голос Деклана.

Он поднялся с пола и, покачиваясь, двинулся к выходу.

Рон не мог видеть его лица с того места, где стоял, но почему-то был уверен, что оно стало почти неузнаваемым. Миссис Блаттер отскочила в сторону, пропустив его, а сама бросилась к алтарю. Когда-то она венчалась здесь, на этом самом месте, где Деклан развел костер.

Рон оцепенело уставился на нее.

Она была невероятно тучная, с обвисшей грудью, с огромным животом, закрывавшим лобок, который, наверное, она не могла теперь видеть. Но именно это Рон и вожделел, именно от этого у него кружилась голова…

Ее образ он держал в своей руке. Ну да, она была живым воплощением того, что он держал на ладони. Женщина. Каменное изваяние женщины. Венера, крупнее миссис Блаттер, груди — как горы, живот, раздувшийся от потомства, под лобком — зияющая долина, открытая всему миру. Все это время они склоняли головы перед богиней, спрятанной под алтарной тканью и распятием.

Рон отошел от алтаря и кинулся по проходу, оттолкнув на ходу миссис Блаттер, полицейского и безумца.

— Не выходите! — прокричал Айвенго. — Оно тут рядом!

Рон крепко держал в руках Венеру, чувствуя ее вес. Ему казалось, она его защищает. А за его спиной вопил церковный сторож, предупреждая своего хозяина. Да, несомненно, это было предупреждение.

Рон пинком распахнул дверь. Повсюду горел огонь. Полыхающая детская кроватка, труп (это был начальник почты) с охваченными огнем ногами, мчащийся мимо пес с подпалинами. И разумеется, Кровавая Башка на фоне бушующего пожара. Чудище оглянулось — наверное, услышало предостерегающие вопли сторожа, но более вероятно, как подумал Рон, потому что оно знало, знало без всякого предупреждения, что камень найден.

— Сюда! — прокричал Рон. — Я здесь! Я здесь!

И оно пошло на него размеренной походкой победителя, заявляющего о своей полной и окончательной победе. В душе Рона шевельнулось сомнение. Почему чудовище прет с такой уверенностью, почему его не пугает то оружие, что он держит в руках?

Разве оно ничего не видит, разве оно не слышит предостережения?

Если только…

О, святые небеса.

…если только Кут не ошибся. Если только он не держит в руках обыкновенный камень, бесполезный, ничего не значащий булыжник.

И тут чья-то пара рук вцепилась ему сзади в шею.

Безумец.

Тихий голос прошипел на ухо:

— Шваль.

Рон смотрел, как приближается Кровавая Башка, под пронзительное верещание безумца:

— Вот он! Забери его! Убей! Вот он!

Хватка неожиданно ослабла, и Рон, слегка повернув голову, увидел, что Айвенго оттащил безумца назад к церковной стене. Разбитая рожа продолжала открывать рот, и оттуда все вырывался оглушительный визг:

— Вот он! Вот!

Рон опять развернулся к Кровавой Башке: тварь была почти рядом, и он уже не успевал поднять над головой камень, чтобы защититься. Но Кровавая Башка и не собирался на него нападать. Зверь чуял и слышал только Деклана. Айвенго отпустил служку, когда огромные лапы чудовища потянулись не к Рону, а принялись обшаривать воздух в поисках безумца. На то, что затем последовало, смотреть было невозможно. Рон не мог вытерпеть этого зрелища, когда лапы монстра раздирали Деклана на части, но он слышал, как бессвязная мольба переросла в удивленные, скорбные вопли. Когда он решился посмотреть по сторонам, то ни на земле, ни у стены не увидел ничего, что напоминало бы человеческие останки…

…И теперь Кровавая Башка направлялся к нему, направлялся, чтобы расправиться с ним так же или еще страшнее. Огромная башка с приоткрытой пастью вращалась на вытянутой шее, не сводя с Рона взгляда, и тот увидел, как эта тварь пострадала от пожара. В своем стремлении разрушать зверюга проявила беспечность: огонь опалил ей морду и верхнюю часть торса, превратив волосяной покров на теле и гриву в обугленные колючки, левая половина морды почернела и покрылась волдырями. Пламя поджарило глазные яблоки, и теперь их заливали слезы и слизь. Вот почему чудовище пошло на голос Деклана, пройдя мимо Рона: оно почти ничего не видело.

Но теперь оно должно видеть. Должно.

— Сюда… сюда… — позвал Рон. — Я здесь!

Кровавая Башка услышал и посмотрел невидящим взглядом в его сторону, пытаясь сфокусировать зрение.

— Сюда! Я здесь!

Из груди Кровавой Башки вырвался глухой рык. Ожоги причиняли боль; ему захотелось оказаться подальше отсюда, затеряться под луной в прохладной березовой чаще.

Затуманенный взор Короля обнаружил камень: человечек держал его в руках, как ребенка. Королю было трудно что-то разглядеть, но он и так все понял. Каменное изваяние отзывалось болью в голове. Оно его подкалывало, оно его дразнило.

Разумеется, это был всего лишь символ, знак силы, не сама сила, но его мозг не делал подобных различий. Для него камень был самой страшной на свете вещью: проклятой бабой, чья зияющая дыра пожирала семя и выплевывала детей. Эта дыра, эта женщина была жизнью, вечным плодородием. И это наводило на него ужас.

Кровавая Башка попятился, заляпав ногу собственным дерьмом. Страх на его морде придал Рону сил. Милтон воспользовался до конца своим преимуществом и последовал за отступающим зверем, смутно сознавая, что Айвенго тем временем собирал вокруг помощников, вооруженных людей, готовых сразить поджигателя.

Но тут силы начали покидать Милтона. Камень, высоко поднятый над головой, чтобы его мог разглядеть зверь, становился тяжелее с каждой секундой.

— Давайте, — тихо обратился он к сплотившимся жителям деревушки Зил. — Давайте, берите его. Берите…

Не успел он договорить, как они двинулись на зверя.

Кровавая Башка скорее учуял запах людей, чем увидел их: взгляд обожженных глаз был прикован к каменной бабе.

Он выпустил клыки из десен, готовясь к атаке. Со всех сторон подступало зловоние людишек, взявших его в кольцо.

На секунду паника поборола суеверие, и он бросился на Рона, не обращая внимания на камень. Рон никак не ожидал такого поворота событий. Когти впились ему в голову, содрав кожу, по лицу потекла кровь.

Затем толпа сомкнулась. Ручонки, слабые белые людские ручонки потянулись к телу Короля, колотили по нему кулачками, обдирали кожу ногтями.

Он отпустил Рона, когда кто-то подрезал ему поджилки на ногах. От боли он взвыл, и этот вой достиг небес, — во всяком случае, так всем показалось. Поджаренные глаза Кровавой Башки увидели, как закружились звезды, когда он рухнул спиной на дорогу, размозжив себе хребет. Людишки тут же воспользовались преимуществом, одолев его численностью. Ему удавалось лишь кому-то переломить палец, кому-то разбить лицо, но теперь их было не остановить. В них клокотала старая ненависть, засевшая глубоко в костях, о которой они даже не подозревали.

Он отбивал их атаки, сколько мог, но понимал, что смерть неминуема. И на этот раз не будет никакого возрождения, не будет векового ожидания под землей, пока потомки этих людишек не забудут о его существовании. С ним будет покончено навсегда, и впереди его уже ничего не ждет.

От этой мысли он притих и постарался разглядеть маленького отца. Их взгляды встретились, как в тот раз на дороге, когда он поживился его мальчишкой. Но теперь взгляд Кровавой Башки утратил свою былую силу и больше не пронзал насквозь. Круглая морда ничего не выражала, как луна. Зверь смирился с поражением задолго до того, как Рон всадил камень ему между глаз. Череп оказался мягким и прогнулся внутрь, выплеснув на дорогу сгусток мозга.

Король сдох. Внезапно все закончилось, тихо, без церемоний. Раз — и все. Навсегда. Никто не заплакал.

Рон оставил камень там, где он лежал, наполовину провалившись в морду зверя. Он поднялся, пошатываясь, и ощупал свою голову. Из-под содранной кожи черепная кость выступала наружу, кровь лилась в три ручья. Зато его сразу поддержали чьи-то руки, зато теперь нечего было бояться, если он уснет.

Никто этого не заметил, но уже после смерти Кровавая Башка опорожнил мочевой пузырь. Из трупа вырвался поток мочи и побежал по дороге. От ручейка шел пар в промозглом воздухе, его пенистый нос нюхнул направо и налево, выискивая место, куда бы стечь. Через несколько футов он нашел канавку и пробежал по ней немного до щели в асфальте, куда и стек в благодатную землю.

Ким Ньюмен

Мертвая хватка невидимого

Ким Ньюмен — автор знаменитых романов «Ночной мэр» («Thе Night Mayor»), «Anno Dracula», «Кроваво-красный барон» («The Bloody Red Baron»), «Дракула ча-ча-ча» («Dracula Cha Cha Cha») (также известный как «Суд слез. Anno Dracula, 1959» («Judgment of Tears: Anno Dracula», 1959)), «Лотерея жизни» («Life's Lottery») и ряда других книг. Его рассказы представлены в сборниках «„Необыкновенный доктор Тень“ и другие рассказы» («The Original Dr. Shade and Other Stories»), «Знаменитые чудовища» («Famous Monsters»), «Семь звезд» («Seven Stars»), «Непростительные истории» («Unforgivable Stories»), «Там, где похоронены тела» («Where the Bodies Are Buried»), «Мертвые ходят быстро» («Dead Travel Fast») и «Человек из клуба „Диоген“» («The Man from the Diogenes Club»).

Обладатель премии Брэма Стокера, присуждаемой Ассоциацией писателей жанра хоррор (Honor Writers Association), Британской премии научной фантастики, Британской премии фэнтези, премии «Дети ночи» (Children of the Night Award), премии Лорда Рутвена и дважды лауреат премии Международной гильдии критиков жанра хоррор (International Honor Guild Award), Ким Ньюмен также написал и выпустил несколько документальных работ, в том числе «Хоррор. 100 лучших книг» («Horror: 100 Best Books») и «Хоррор. Еще 100 лучших книг» («Honor: Another 100 Best Books») (обе в соавторстве со Стивеном Джонсом).

«Ныне покойный Чарльз Грант, оставивший после себя обширное литературное наследие, написал три книги: „Долгая ночь могилы“ („The Long Night of the Grave“), „Тихий шепот мертвеца“ („The Soft Whisper of the Dead“) и „Заунывный плач луны“ („The Dark Cry of the Moon“), как дань классическим голливудским фильмам ужасов, которые он очень любил, — рассказывает Ньюмен. — Это романы о том, как сначала мумия, а затем вампир и оборотень объявляются на небольшой станции Оксран (этот городок упоминается во многих произведениях Чарли) и терроризируют потомственных полицейских, представителей нескольких поколений одной семьи. И вот, когда меня попросили написать рассказ для антологии в память о Чарли, мне почему-то сразу вспомнились эти короткие, забавные и необычайно остроумные романы, так что я решил отдать должное этой части его наследия.

Когда все три произведения были опубликованы впервые, Чарли заявил, что стремился избежать интроспективного подхода, популярного в те времена в жанре хоррор, и вернулся к идее, что вампиры, оборотни и прочие потусторонние твари — мерзкие ублюдки. Мой рассказ — это своеобразный постскриптум к трилогии Гранта, а в качестве героя выступает один из самых заметных монстров студии „Universal“.

Теперь, когда нашего любимого, талантливого и замечательного Чарли больше нет с нами, история приобретает меланхолический оттенок. Я написал этот рассказ, когда мне было уже за сорок и трагедии, пережитые в молодости, заставили свыкнуться с мыслью, что люди, которых мы любим, не всегда будут рядом. К тому времени я, как и многие, уже перенес целый ряд утрат: потерял своих родителей, нескольких друзей, коллег, в том числе ровесников. Вот почему это рассказ-размышление обо всем, что проходит, а не только история о монстре, хотя, без сомнения, монстр здесь один из самых ужасных.

В заключение хочу признаться, что придумать название в духе тех, которые давал своим произведениям Чарли (да еще по той же грамматической модели), для меня оказалось едва ли не сложнее, чем написать сам рассказ».

Осень клонилась к зиме, млела от ее леденящих поцелуев; был самый конец ноября, дни стояли холодные и сумрачные, светло становилось буквально на несколько часов, а потом на город снова опускалась непроглядная тьма. Последние ржавые листья, чудом избежавшие метел дворников, вмерзали в лужи и с треском крошились под торопливыми шагами прохожих.

К концу осени пальцы у него на ногах окончательно онемели. Но зато они перестали ныть, а вот все остальное тело беспокоило постоянно: болели кости, суставы и даже мышцы лица. Болело вообще все, что только могло болеть, причем все разом.

И, как говорится, ничего тут не поделаешь, инспектор Стоктон, старость не радость. Вернее, так — у старости особые радости: смог помочиться с утра в горшок самостоятельно — считай, день удался. Инспектор Стоктон был так стар, что тот парень, который занял инспекторский пост после его отставки, успел, в свою очередь, уйти в отставку и даже умереть. Стоктон понятия не имел о том, кто занимает его должность сейчас, да ему и не было до этого дела, уж очень давно он ушел из полиции. Он только знал наверняка, что в дорожной полиции есть кто-то с такой же фамилией, как у него: значит, на нем полицейская династия не прервется. Эта мысль его успокаивала. Ведь Стоктоны работали в полиции этого округа штата Коннектикут с черт-те знает каких времен. И с какой только чертовщиной им не приходилось иметь дел! Нечистая сила предпочитала добираться до города железнодорожным транспортом, и прибывавшие поезда нужно было постоянно контролировать.

Поэтому инспектор Стоктон проводил на вокзале столько времени. Каждое утро он шел на станцию, как на работу, и, если на улице было тепло, выбирал себе какую-нибудь тихую лавочку на платформе и вел наблюдение, а осенью и зимой заходил в зал ожидания, подсаживался к печке и часами смотрел на прибывающие поезда. Он знал, что большинство местных жителей жалеют его: думают, бедному старику некуда податься, не с кем поговорить, вот он и приходит сюда каждый день, чтобы хоть как-то скрасить свое одиночество. Некоторые особо добросердечные люди даже останавливались поболтать с ним, делились местными новостями, пересказывал и телесериалы, о которых он не имел ни малейшего представления (особенно часто поминались какие-то «Секретные материалы»).

Стоктон был так стар, что многие из тех, кто, по его мнению, перебрался в город совсем недавно, на самом деле уже успели прожить здесь несколько десятков лет, а он между тем продолжал считать их «вновь прибывшими» и никак не мог запомнить их имен. Его интересовали «переселенцы» несколько иного рода. Те, о ком, в свою очередь, жители города предпочитали не вспоминать. Необъяснимое всегда пугает, и ради собственного спокойствия люди готовы обманывать себя, считая странные и страшные явления, с которыми им пришлось столкнуться, обманом зрения или плодом воображения. При свете дня легче всего призвать на помощь здравый смысл и убедить себя и всех вокруг в том, что случившееся ночью есть не более чем кошмарный сон.

Вот уже долгое время город спал спокойно, пора кошмаров, казалось, миновала. Но Стоктон знал, что это не так. Те, за кем он охотится, не глупее его. Они умеют ждать. Они никуда не спешат. Они знают, что в конце концов обязательно доберутся до него, завладеют этим городком, этой станцией — всем!

И что потом?

— Здравствуйте? — приветствовала его Айрин, дочь начальника станции.

У нее была милая манера произносить все реплики с вопросительной интонацией. Так что «Здравствуйте» в ее исполнении походило на удивленное «Здравствуете? Неужели до сих пор здравствуете?»

— Вроде того, — ответил он.

Все и впрямь было вроде того. По крайней мере, возражать Айрин он не собирался.

Девушка принесла ведерко с углем, насыпала в топку иссиня-черных угольков поверх вчерашней серой золы. Вскоре угольки зарделись, и она закрыла заслонку. Эта печка в зале ожидания обогревала служащих станции и пассажиров задолго до того, как Айрин появилась на свет. Огонь в топке не гас самыми долгими зимними ночами. Казалось, никто из местных не видел в этом ничего странного. Между тем Стоктон точно знал, что на этой станции очень много странного и нет ничего случайного.

На Айрин были потертые джинсы, клетчатая рубашка и ботинки на толстой подошве. Она всегда заплетала волосы в две косы, этакая вечная школьница. Пожалуй, Айрин была довольно хорошенькая, Стоктону хотелось верить, что кто-нибудь из ее сверстников в конце концов это тоже заметит. А под венцом небось на вопрос священника: «Берешь ли ты, Айрин, этого мужчину в законные мужья?» — красавица вместо торжественного «да!» прямо перед алтарем задастся очередным вопросом «да?». То-то будет потеха!

Стоктона эта мысль изрядно развеселила.

Между тем время для шуток было не самое подходящее. С минуты на минуту ожидалось прибытие поезда, который но расписанию значился в 7.12. Обычная пригородная электричка, полная всякого рабочего люда, который едет в город на свои заводы-фабрики или в офисы. Так, ничего особенного. Поезд шел с севера на юг через весь штат, и на этой станции с него обычно никто не сходил. Следующий поезд, в 7.32, мог оказаться гораздо опаснее: это был последний вчерашний поезд, который прошлой ночью проследовал в сторону столицы, а сейчас возвращался оттуда на узловую станцию. Его пассажирами становились те, кому не обязательно было проводить целый рабочий день в городе: туристы, отдыхающие, богема, старики и домохозяйки.

Поезд в 7.12 был, как всегда, полупустой. На станции никто не вышел. Но Стоктон точно знал, что поезд в 7.32 опасен, ведь это нью-йоркский поезд, а именно из столицы на их станцию обычно прибывает всякая нечисть. Его всегда интересовало, почему эти твари так рвутся сюда: жили бы и жили себе спокойно в каком-нибудь мегаполисе, и никто бы их там не замечал и не трогал — все-таки «город контрастов», что с него взять. А тут разве спрячешься? Будь ты хоть тысячу раз осторожен, от зорких взглядов скучающих деревенских обывателей все равно не укрыться. В Нью-Йорке, в каком-нибудь строительном котловане, вполне может дожить до глубокой старости какой-нибудь чудовищных размеров осьминог, что уж там говорить о полуневидимых мертвецах или упырях, которые при необходимости способны легко прикинуться кучей мусора или бесследно раствориться во мраке темной подворотни.

Стоктон вдруг почувствовал, что сегодня непременно что-нибудь произойдет.

Ему словно кто-то сказал об этом, и теперь он был уверен, что все так и будет, — так пожилые люди безошибочно предсказывают погоду. К старости Стоктон научился понимать знаки, научился чувствовать опасность. Накануне каждого очередного поединка с нечистью у него начинали ныть раны, полученные в прошлых сражениях. Вот и сейчас он нисколько не сомневался: враг где-то совсем близко.

Стоктон был не единственным, кто умел чувствовать опасность и противостоять ей. Когда-то у него были соратники и единомышленники, но все они уже умерли. Их дети напрочь отказывались верить в небылицы, ничего не хотели видеть и слышать. Все это неправда! Этого не может быть! Не здесь! Не с нами! Если кто-нибудь еще об этом узнает, цены на местную недвижимость могут резко упасть. Кому это надо? Тут и других проблем хватает, настоящих проблем: в сегодняшнем мире столько реальных ужасов и зла, что дедовские страшилки никого не пугают. Пусть старики рассказывают свои байки, если им так хочется. Вот только кто их теперь станет слушать?

Стоктон все понимал и не обижался. Дети и есть дети.

Милые, наивные дети.

— Кофе?

Кажется, в кои-то веки Айрин на самом деле задала вопрос.

— Спасибо, Айрин, не откажусь.

У Айрин была отличная, совсем новая кофеварка. Ее отец тоже очень любил кофе и варил его с тем же постоянством, с каким топил свою негасимую печку, предпочитая, правда, в отличие от дочери, при приготовлении любимого напитка пользоваться старой как мир туркой. Айрин положила конец этой вековой традиции — безжалостно выбросила турку, много лет служившую ее семейству верой и правдой, и на собственные деньги купила новомодную электрическую кофеварку.

Стоктон попробовал кофе. Вкус оказался непривычный.

— С добавлением лесных орехов и рома? — пояснила Айрин очередным вопросом, заметив недоуменный вид старика.

Будь это на самом деле вопрос, он, не раздумывая, ответил бы: «Нет, спасибо! Лучше просто кофе», однако в данных обстоятельствах ничего уже было не поделать.

Должно быть, кто-то из пассажиров привез сюда из столицы эту странную моду на всякие пищевые добавки. И все тут же принялись портить кофе дурацкими наполнителями. Стоктона же никто не мог переубедить в том, что даже в картофельные чипсы не стоит класть ничего, кроме соли. Он с неизменным подозрением относился ко всем новинкам, кричащим брендам, рекламным акциям и прочей чепухе. Ему было не до того.

Зато кофе был горячий. И на том спасибо.

Да и кофейный вкус все-таки смутно угадывался. Что тоже было приятно.

Айрин ушла куда-то по своим делам. Стоктон вдруг понял, что ее отец уже довольно давно не появляется на станции: наверное, передал ей все дела и теперь Айрин — начальник станции (или, точнее, начальница). Без устали разглядывая прибывающие поезда, Стоктон, похоже, умудрился в очередной раз упустить то, что произошло у него под самым носом. Айрин выросла и унаследовала должность отца — и что особенного в том, что она женщина? Предпоследним начальником полиции тоже была женщина, и всех это вполне устраивало. Говорят, правда, форма тех времен, состоявшая из мешковатой войлочной шинели и фуражки, похожей на бейсбольную кепку, сидела на ней так себе — бедняжка выглядела в ней как ребенок, которого незадачливые родители зачем-то нарядили полицейским на школьный маскарад. Зато в те времена, говорят, на станции было очень спокойно. Стоктона всегда интересовало, что стала бы делать эта начальница полиции, если бы при ее руководстве начали твориться вещи вроде тех, с которыми столкнулся он и его семья.

Непроизвольно, одно за другим, начали оживать воспоминания.

Давно забытые имена. Древние проклятия, тотемы, символы, знаки.

На любую букву.

Вампир. Вервольф. Вурдалак.

И далее в алфавитном порядке.

Луна. Могила. Нечисть.

А что сейчас? Скукота, тишь да благодать. По ночам даже по телевизору смотреть нечего, сплошная реклама: ведущие телемагазина всё надеются убедить кого-нибудь из жертв бессонницы купить велотренажер или терку.

То ли дело двадцать лет назад. Стоктон вспомнил, как однажды вечером он стоял и наблюдал за носильщиками, разгружающими багажный вагон: ему, в те времена еще довольно молодому полицейскому, сразу не понравился один ящик. Стоктон тогда подумал: «Когда же это наконец кончится?» За ящиком нужно было проследить. Стоктон точно знал, что там внутри.

Чудовище. Очередное самое настоящее чудовище.

Ящик доставили в дом доктора Стоуна, который жил неподалеку под именем Эллиса Айленда, скрывая от местных жителей свое весьма и весьма темное прошлое. В подвале его особняка находилась небольшая лаборатория — именно туда рабочие внесли ящик. Когда тварь вырвалась наружу, проводка в доме не выдержала — замкнуло так сильно, что без электричества остался едва ли не весь округ. Стоктон и его люди попытались помочь доктору и остановить чудовище, но, к их удивлению, доктор бросился на защиту этой ужасной твари. Он все повторял, что это его детище. Сейчас останки доктора Стоуна догнивают на дне реки, куда его уволок в своих огромных лапах смертельно раненный монстр.

Та тварь была и впрямь огромна. После ее гибели многие из посвященных считали, что это было самое последнее чудовище, что им наконец удалось окончательно победить силы тьмы. Только Стоктон знал наверняка, что война со злом не закончилась.

Она вообще никогда не закончится.

В жизни все совсем как в нелюбимых им сериалах.

У любой истории есть продолжение.

Эти твари никогда не оставляют улик. Люди пропадают бесследно — ни трупов, ни крови. Разве что на месте преступления иногда находят какую-то странную шерсть, кости, грязь непонятного происхождения. Но что этим докажешь? А сценарии для дальнейшего развития сюжета могут быть самые разные: допустим, монстр укусит человека и заразит его или породит потомство, или какой-нибудь любопытный найдет древний пергамент и прочтет вслух заклинание, или ученые случайно сделают открытие, которое будет иметь самые непредсказуемые и разрушительные последствия.

И тогда зло вернется.

Оно вот-вот будет здесь. С минуты на минуту. И снова все повторится.

Вампир. Вервольф. Вурдалак.

Один другого краше — отличная команда. Встретишь любого — век не забудешь.

А ведь являлись на станцию твари и поменьше. Некоторые были тут просто проездом, другие оставались и даже жили на станции некоторое время, пока не давали о себе знать. А уж тогда Стоктон разбирался с ними по-свойски.

Старый полицейский помнил их всех до одного. Помнил Человека-Рыбу, сбежавшего из исследовательского института в 1956 году и приехавшего к ним на станцию: бедняга задыхался — его жабры были приспособлены только для жизни в теплой воде. Совсем обезумев от атмосферного кислорода, несчастный бросился к озеру, в отчаянии нырнул в прорубь да так и сгинул. Еще Стоктон помнил Безумный Мозг, случайно реанимированный хирургом-инвалидом и поработивший своего спасителя: бурая масса лежала в банке, изредка шипела и шевелилась, вокруг мигали какие-то лампочки, вспыхивали искры — это Мозг отдавал своему слуге приказания: сначала простые — смотреть, есть, говорить, потом более сложные — душить, резать, убивать. Помнил Стоктон и шансонье, работавшего в одном местном ресторанчике, того самого, который, как впоследствии выяснилось, был точной копией своей прапрабабушки и умел так чисто брать верхние ноты, что зрители впадали в бурный восторг, но почему-то сразу после концерта стремительно старели. А как-то раз в город прибыл хищной наружности китаец: у него было много-много немых слуг, которые не расставались с боевыми топориками, и еще огромный террариум, где жили всякие экзотические ядовитые твари.

Да разве все упомнишь: как-то по весне в центральном парке кучи прошлогодних листьев и перегноя завели обыкновение превращаться в человекоподобные существа, довольно страшные, неприятно пахнущие и к тому же злобные и опасные. А неподалеку от станции однажды поселилась одна странная семья — с виду довольно милые люди, голубоглазые и симпатичные, добропорядочные христиане, вот только говорили они всегда очень монотонно и держались особняком. В придачу к этому, как потом выяснилось, все они могли читать мысли друг друга: можно было, например, что-нибудь сказать их детям, а их родители, находившиеся в тот момент на расстоянии многих миль от станции, сразу же об этом узнавали. Еще как-то в город прибыл бродячий цирк, директор которого был противоестественно высок и противоестественно умен. А однажды летом местные жители еженощно видели в небе странные огни — в то лето в округе вымер почти весь скот. А еще какие-то горе-ученые решили устроить лабораторию в заброшенном доме на окраине — и, разумеется, научные эксперименты имели не самые приятные последствия. Потом на улицах появилась банда байкеров: лица их имели странный землистый оттенок, а пальцы постоянно выстукивали ритмы рок-хитов. Любимым их развлечением было нападать на бистро, располагавшееся на месте забегаловки, в которой в 1965 году полицейские устроили на них засаду и изрядно потрепали. Стоктону тогда казалось, что эти рокеры-демоны материализовались из звуков популярных в те годы громких и агрессивных песен, которые так нравились подросткам.

Среди врагов Стоктона был и убийца-меломан, страдавший от акромегалии и фанатично обожавший игру одной слепой пианистки. Стоило, однако, кому-либо из ее преподавателей музыки построже заговорить с ней на занятии, как на следующий день его находили где-нибудь со сломанным позвоночником. Был и еще один эстет-экстремал, обожавший живопись, — он полагал, что настоящие шедевры можно рисовать, только если его натурщики и натурщицы молоды, прекрасны и… мертвы. Были еще какие-то привидения в саванах, интриговавшие друг против друга по поводу не то неполученного, не то недополученного при жизни наследства. А еще был заезжий провидец с горящим взором, поражавший всех своими телепатическими способностями. Случилось так, что на консилиуме в какой-то далекой стране несколько профессоров позволили себе усомниться в его таланте, и вскоре все как один умерли при весьма загадочных обстоятельствах, причем у самого провидца оказалось железное алиби: сотни людей в те дни видели его на концертах и сеансах магии на другом конце света, в их тихом городке.

С большинством этих злодейских тварей Стоктон сумел расправиться: разумеется, делал он все это как можно тише и незаметнее. Огласка в таких делах ни к чему. Из подшивок местной газеты, хранившихся в библиотеке, предусмотрительно выстригались имевшие отношение к подобным происшествиям статьи, репортажи, некрологи — иногда от целых номеров оставалась только рубрика «Прогноз погоды». Листая в свое время эти подшивки, Стоктон с удивлением обнаружил, что в одном номере за 1908 год вырезан даже «Прогноз погоды»: видимо, в нем содержалась какая-то опасная информация, которую необходимо было скрыть.

Гудок отбывающего поезда прервал его воспоминания.

Электричка, которая прибыла на станцию в 7.12, теперь отправлялась дальше, в Нью-Йорк.

Стоктон не видел толком, кто садился в поезд, — в общем, оно было и не важно. Его только встревожил тот факт, что он слишком увлекся своими воспоминаниями и на миг утратил бдительность. Прежние ужасные истории вдруг ожили и поглотили его сознание. Разум оказался один на один с целой толпой монстров, которых довелось встретить Стоктону за его долгую, полную необычайных событий жизнь.

А сейчас ему нужно сосредоточиться.

Уже 7.32 — вот-вот прибудет следующий поезд.

Тот самый. Нехороший, опасный поезд.

Стоктон снова должен всех спасти. Чтобы когда-нибудь местные жители наконец поняли, сколько он для них сделал. Чтобы вспомнили байки, которые слышали о нем и его семье от своих родителей, бабушек и дедушек. Чтобы поверили в то, что все это правда! Когда-нибудь они обязательно все поймут и будут благодарны ему за то, что он хранил их покой. Старик Стоктон до сих пор еще кое на что годен: например, местным может очень понадобиться его совет и помощь. Конечно, он уже стар и слаб, ему не удержать винтовку, не отправиться в погоню, но он в здравом уме и трезвой памяти. И он много всего знает и помнит.

Жертв, конечно, как всегда, не избежать. Но тут уж ничего не поделаешь. Пока кто-нибудь не умрет, люди не задумаются над происходящим, не захотят слушать старика Стоктона. И эти жертвы обычно ужасны. Смерть жестокая и странная. Смерть при невыясненных обстоятельствах. Следы зубов на белоснежной шее обескровленной женщины. Детское тело, разорванное в клочья каким-то неведомым хищником, исхитрившимся к тому же вытатуировать на уцелевших участках кожи странные символы и знаки. Пожилой профессор, найденный мертвым в собственном кабинете, якобы умерший от разрыва сердца. Люди, вывернутые наизнанку. Изуродованные трупы с непонятным зеленоватым веществом в ранах. Вдовы моряков, найденные утопленными за много миль от ближайшего водоема. Пустые глазницы. Отрубленные головы.

Стоктону было искренне жаль потенциальных жертв.

Но он знал, что их не избежать. По состоянию трупов он обычно определял, с чем имеет дело.

Вернулась Айрин с очередным вопросом:

— Там вроде как прямо до костей пробирает?

Она, по-видимому, имела в виду внезапно наступившее похолодание. Девушка и сама не знала, насколько она была права. Стоктона и впрямь пробирало до костей, и вовсе не от холода. Старику становилось все тревожнее.

— Вроде того, — ответил он хмуро.

Стоктон попытался встать — с каждым днем эта нехитрая процедура давалась ему все с большим трудом. Он видел, что Айрин хочет ему помочь, и понимал, что в конце концов ему когда-нибудь придется с благодарностью принять ее помощь, опереться на ее плечо. На этот раз он все же нашел в себе силы подняться самостоятельно, едва не застонав от боли, пронзившей поясницу.

Опасная, нехорошая боль.

Он собирался пройтись по платформе с беззаботным видом гуляющего пенсионера. Не вышло. Каждый шаг требовал больших усилий, суставы скрипели, ноги подгибались — легкостью собственной походки он сам себе напоминал того мутанта, к которому доктор Стоун в свое время воспылал родительскими чувствами. Стоктон едва доковылял до выхода из вокзала. Айрин распахнула перед ним дверь — с джентльменской обязанностью пропустить даму вперед он сегодня явно был не в состоянии справиться. Старику осталось только поблагодарить девушку.

На улице и впрямь похолодало. Но Стоктон был этому даже рад — на морозе нервы теряли чувствительность и боль стихала.

По радио объявили о прибытии поезда. Вокзальные часы показывали 7.32. Поезда еще не было ни видно, ни слышно, но Стоктон уже чувствовал легкую дрожь платформы под ногами, чувствовал даже, как от этой дрожи во рту шевелятся зубные протезы.

Пока из-за поворота не появилась серебристая змейка электрички, ему почему-то казалось, что сейчас на станцию прибудет настоящий поезд, с паровозом, в клубах дыма. Заменившие старомодных паровых красавцев тупоголовые электрички до сих пор казались ему транспортом сомнительным. То ли дело старые добрые паровозики. И кому только могло прийти в голову, что они устарели?

Прибывший поезд остановился.

Стоктон ждал, когда откроются двери. Некоторые чудовища, конечно, умеют проходить сквозь стены, так что закрытые двери их не остановят, — некоторые, но не все. Большинство все-таки предпочитают не выдавать себя сразу и пользуются обычными входами и выходами.

Наконец двери открылись.

Со стороны могло показаться, что из поезда никто не вышел. Но Стоктон привык видеть невидимое.

Из вагона выплыло облачко, очертаниями напоминающее человеческую фигуру, и медленно двинулось по платформе. Там, где оно проплывало, на платформе оставались отпечатки босых ног. Стоктону показалось, он слышит, как стучат от холода зубы Невидимки.

Старик удовлетворенно хмыкнул, подумав, что интуиция его в очередной раз не подвела, — он с самого утра знал, что сегодня что-то должно случиться.

В отличие от прочих тварей, это был человек. Человек-Невидимка. И он знал, что Стоктон встретит его.

— Неужели это ты? — обратился приезжий к старику. — Наконец-то мы встретились!

Полупрозрачное облако двинулось в сторону Стоктона, дохнуло на него мертвящим холодом, а потом метнулось прочь и растворилось в прозрачном осеннем воздухе.

Потом откуда-то слева послышался сиплый кашель и невнятное бормотание. Про себя Стоктон отметил, что Невидимка говорит с британским акцентом.

Старому инспектору ничего не оставалось, как пойти на звук, последовать за невидимкой, изо всех сил напрягая зрение и слух, чтобы не упустить того, ради кого он сегодня пришел на станцию. По каким-то едва уловимым признакам Стоктон догадывался, что преследуемый совсем рядом. Осенняя грязь постепенно облепила ноги невидимки, и, увидев перед собой пару перемазанных глиной ног, шагавших, как казалось со стороны, абсолютно самостоятельно по полупустому перрону, полицейский немного успокоился: теперь-то это существо никуда от него не денется! Ужасные ноги, с длинными, почерневшими от грязи ногтями, шли неведомо куда. Впрочем, присмотревшись повнимательнее, можно было рассмотреть и их злосчастного обладателя. Стоктону бросилась в глаза струйка крови, вытекавшая у несчастного из уха, а еще бледная дряблая кожа, вся в глубоких морщинах. Из грудной клетки торчали переломанные ребра. Сквозь прозрачный живот виднелся скрученный кишечник, по которому перетекала какая-то отвратительная темная жидкость. Многострадальное тело, которому, похоже, порядком досталось за его земную жизнь, все никак не могло обрести покой. Темные прожилки змеились по каждой косточке, по каждому кусочку плоти, почерневшие легкие сокращались с огромным трудом.

Стоктону были знакомы все эти симптомы — от такой же болезни умерло несколько его друзей. Рак легких. Наверняка приезжий был заядлым курильщиком, любил, бывало, затянуться, выпустить колечко-другое дыма. А сейчас платит за свою слабость.

— Ты что-то неважно выглядишь, — произнес Невидимка, со своей стороны сочтя необходимым посочувствовать Стоктону.

Кашель стал злым и ироничным. Старый инспектор знал, что этот человек и при своей видимой жизни был сумасшедшим. До того как он исчез, за ним водилось много странного. Теперь, пребывая одновременно в двух реальностях, он, похоже, окончательно свихнулся.

В каком-то фантастическом сериале Стоктон однажды видел, как тяжело жить невидимке. Герой фильма, помнится, после смерти стал видимым. Если в той истории была хоть доля правды, то новому знакомому Стоктона, судя по его относительной видимости, суждено отдать концы в самом ближайшем будущем.

— Рад приветствовать вас! — обратился старый полицейский к Невидимке. — Добро пожаловать на Слоновий Погост!

Именно так называлось то место, куда всякая нежить приходила умирать. И таков был сверхъестественный порядок вещей — каждая тварь находила там упокоение. В соответствии с тем же порядком каждой твари должен был в этом поспособствовать страж. Нынешним стражем был Стоктон.

— Ты последний, надеюсь?

— Когда-то я, точнее — тот, кем я тогда был, наградил себя титулом «Человек-Невидимка Первый», — ответил хриплый голос из ниоткуда.

Точнее, не совсем из ниоткуда.

Стоктон увидел в воздухе перед собой темную воронку, из которой исходил голос, почувствовал зловонное дыхание, даже разглядел одиноко горчащий гнилой зуб. Невидимка явно очень страдал. Его голос звучал устало и недовольно, он держался вызывающе и немного пафосно, как актер, играющий фашиста в старом малобюджетном британском фильме про войну. Британцы, которых сейчас показывают по телевизору, — всякие там политики и музыканты — говорят совсем не так; может, они вообще никогда так не говорили, но Стоктону все равно казалось, что Невидимка говорит с британским акцентом.

Инспектор понял, что Невидимка не собирается никого убивать.

Он не будет бороться за свою жизнь — в нынешнем состоянии она того явно не стоит. Он не станет учинять кровавую бойню с десятками и сотнями жертв, глумиться над трупами, осуществлять ритуальные жертвоприношения. Его пребывание в городе может вообще остаться незамеченным.

Достаточно Стоктону протянуть руку, нанести один решающий удар — и полупрозрачное облако перед ним осядет на землю, а потом превратится в обнаженное тело измученного долгой и тяжелой болезнью старика.

Невидимка и сам хотел такого конца.

Сейчас Стоктон понимал это особенно ясно. Невидимка и ему подобные приезжали в город, чтобы после прощального бенефиса, который обычно имел для местных жителей самые разрушительные последствия, найти здесь свой последний приют. Так сказать, упокоиться с миром. Ну или просто упокоиться — это уж как повезет.

И вдруг ледяные пальцы невидимки мертвой хваткой вцепились Стоктону в горло.

Гнилой зуб замаячил прямо перед глазами. От зловонного дыхания потемнело в глазах.

Стоктон проклинал себя за то, что задумался и отвлекся. Такие ошибки в подобных ситуациях часто стоили людям жизни. Сверхъестественная природа этих тварей завораживала: даже в бывалом инспекторе вдруг проснулось сочувствие к этому существу, к его страданиям, к его безумию, к тоске по минувшим дням, когда это чудовище могло наводить ужас на простых смертных, безнаказанно творить свои отвратительные преступления, о которых, однако, люди давно успели позабыть, как позабыли про паровозы и старые добрые фантастические телесериалы.

Как мог Стоктон сострадать этой твари? Как он мог забыть, что перед ним настоящее чудовище?

Цепкие пальцы все больнее сдавливали шею, пережимали сонную артерию, длинные ногти царапали кожу, оставляя глубокие ссадины.

— С вами все в порядке, мистер Стоктон?

В двадцати футах от них в дверях вокзала показалась Айрин. Она выглядела встревоженной.

Стоктон собрался с силами. Трудно делать вид, что у тебя все в порядке, когда тебя душит Невидимка. Ноги старика едва касались земли, говорить он уже не мог, только хрипел.

Невидимка зашептал ему прямо в ухо:

— Если она что-нибудь заподозрит, пеняй на себя — я ее прикончу!

Стоктон помахал Айрин рукой и изобразил жалкое подобие улыбки — больше ему было нечем ее успокоить.

Этого, к счастью, оказалось достаточно. Айрин пожала плечами и вернулась на станцию.

Стоктон бессильно уронил руку. У него опять заломило все суставы.

— Вот и славно. Весьма разумно с твоей стороны не вмешивать в это дело посторонних.

Теперь Невидимка заговорил так, словно у него со Стоктоном были какие-то общие дела и сейчас наступило время наконец их закончить.

Стоктон изо всех сил косил глазами вниз, стараясь разглядеть пальцы, безжалостно сжимавшие его шею. Странным образом ему казалось, что он видит шрамы на душащей его руке, притом что сама рука оставалась невидимой.

Невидимка сменил руку — разжал правую и почти тут же сильнее прежнего вцепился в него левой. Пальцы сдавили шею — Стоктон понял, что вот-вот задохнется.

— Мне ужасно жаль! — иронизировал мучитель. — Вечно я забываю остричь ногти, прежде чем напасть на кого-нибудь, а ногти у меня растут не по дням, а по часам, и ничего тут не поделаешь, так что моим удушенцам, насколько я могу судить, приходится несладко. Вы должны простить меня за отсутствие маникюра — я такой рассеянный, знаете ли.

Стоктон пытался нащупать невидимую руку, чтобы хоть немного ослабить хватку нападавшего. В конце концов он почувствовал под пальцами что-то холодное и скользкое и вцепился в противника что было сил.

— Эй ты, прекрати щекотаться!

За строгим окриком последовал сильный удар в живот, который не смягчила даже зимняя охотничья куртка. Старик тут же скрючился от невыносимой боли.

Нужно было срочно что-то предпринять, иначе это чудовище убьет его.

— Так ты говоришь, Слоновий Погост? — мечтательно пробормотал Невидимка. — Забавное название, мне нравится.

— Вся твоя инфернальная родня уже там, — еле слышно прохрипел Стоктон. — Спят вечным сном.

— А мне-то что до этого? К чему ты клонишь, инспектор?

В голосе слышался неподдельный живой интерес. Невидимку, похоже, порядком забавляло все происходящее.

— Предлагаю немного прогуляться.

Стоктон ощутил легкий толчок в спину и покорно засеменил по платформе. Идти в полузадушенном состоянии было не слишком удобно — он тут же подвернул ногу и вскрикнул от резкой боли.

— Ну ты, полегче, старик! Не спеши, нам с тобой торопиться некуда.

— Куда мы идем?

— Как куда? Конечно, к тебе домой. Ты разве забыл, что собирался угостить меня завтраком? День-то нам предстоит нелегкий, так что самое то немного подкрепиться.

И вот старый твидовый костюм уже сидит перед Стоктоном в его любимом кресле, положив ногу на ногу. При иных обстоятельствах его немало позабавил бы вид тапочки, колыхающейся в воздухе на некотором расстоянии от брючины: гость, по-видимому, качал невидимой ногой.

Невидимка зачем-то напялил на голову охотничью шапку-ушанку, обнаруженную в прихожей у Стоктона. Старому инспектору оказалось трудно без дрожи смотреть в пустоту между шапкой и воротом рубашки. Предложение надеть солнечные очки не вызвало у гостя энтузиазма и было моментально отвергнуто:

— Этого еще не хватало! Кто носит очки осенью, да еще и в помещении? За кого ты меня принимаешь?!

Стоктон с неудовольствием заметил, что Невидимке явно стало лучше. Он словно подпитывался энергией отг чужих страданий. Из-под твидового костюма внутренности чудовища уже не были видны, а черные прожилки на руках и ногах, замеченные инспектором утром на платформе, стали почти незаметны. Гость был очень недоволен, когда узнал, что Стоктон не курит и в его доме вообще нет сигарет. Старик бросил курить много лет назад по совету врача. Тот врач сам был смертельно болен эмфиземой, так что знал, о чем говорит, и ему сложно было не поверить.

— Спасибо за чай! Как приятно пахнет!

Невидимка демонстрировал безупречные манеры.

Чашка взмыла в воздух, слегка наклонилась — чай влился в невидимый рот, скользнул вниз по невидимой гортани и скрылся под старым парадно-выходным костюмом Стоктона.

— Мм… Отличный вкус! Никогда не думал, что в вашей дурацкой Америке тоже нормальный чай.

Стоктону все еще было не по себе. Передавленное горло болело. Царапины на шее ужасно саднили. Да уж, эту встречу он теперь долго не забудет.

— Так ты и впрямь думаешь, мы с тобой последние? — спросил Невидимка.

— Я думаю, что ты последний.

— М-да, как грустно, однако: я Невидимка Первый и Последний. Какая ирония судьбы! — Твидовый пиджак пожал плечами. — Впрочем, возможно, ты и прав, — продолжил Невидимка. — Хотя и раньше бывало так, что все думали, будто это вот-вот закончится. Я ведь не зря сказал, что «мы» последние. Мы, а не я. Потому что ты придаешь смысл нашему существованию, а мы твоему. Мы зависим друг от друга, живем друг для друга. Мы с тобой оба — как латимерии.

— Латимерии? Что ты имеешь в виду?

— Ну доисторические рыбы такие. Живые ископаемые. Все думали, что они давным-давно вымерли, пока в двадцатых годах африканские рыболовы не выловили несколько таких созданий.

— Вообще-то я в курсе, кто такие латимерии.

— Так ты еще и натуралист? А я думал, твое хобби — спорт и отлов всяких психов вроде меня. Ты, кажется, утверждал, что ты на нас специализируешься?

Стоктон кивнул.

— Сколько наших ты убил, капитан Стоктон?

Вопрос застал инспектора врасплох.

— Говори, не скромничай! Я вот, например, нисколько не стыжусь того, что убивал. И жертвы у меня были всякие: мужчины, женщины, дети. Даже собаки. Ты знаешь, собак убивать тоже довольно забавно. Не проходило и дня, чтобы я кого-нибудь не прикончил. А что теперь? Скукота, да и только. Со времени последнего убийства прошло уже много месяцев, а может, даже лет — я потерял счет времени. Да и последнее убийство, прямо скажем, было так себе — кое-как догнал ту старую вешалку, а душить ее было даже неинтересно. В лучшие времена я бы штуки три таких прирезал за день. Мы ведь с тобой мастера своего дела. Профессиональные охотники. Ну, мне с моими незаурядными данными, конечно, охотиться гораздо легче.

Пустой рукав мотался в воздухе туда-сюда — Невидимка был явно взволнован и оживленно жестикулировал.

— Хотя, если подумать, на твоей стороне закон. Тебе дали полицейский значок и пистолет. У тебя и тут наверняка где-нибудь припрятана пушка. Вы, янки, и шагу не сделаете без оружия. Конечно, с его помощью убивать гораздо легче. Зато не так интересно. Чтобы ощутить дух смерти, нужно прикоснуться к жертве, почувствовать дрожь ее плоти, услышать, как остановится сердце, увидеть, как закроются глаза. Может, оно и к лучшему, что ты сейчас не видишь моего лица, — его выражение вряд ли бы тебе понравилось. И знаешь, почему тебе так не по душе то, что я говорю? Потому что ты понимаешь меня — понимаешь, как никто другой.

Стоктон вспомнил своих жертв. Окровавленный плащ, пронзенный кинжалом. Израненный труп непонятного зверя с застрявшими в шерсти серебряными дробинками. Моментально разлагающаяся нечистая плоть. Все чудовища умирали в страшных муках. Он вдоволь на них насмотрелся.

Невидимка не унимался:

— Для тебя это никакой не погост. Скорее выставка охотничьих трофеев. А ты настоящий охотник-рекордсмен.

— Я убивал только чудовищ.

— А чудовищ, значит, можно убивать? Люди убивают чудовищ. Чудовища убивают людей. Око за око. Таков порядок вещей. Я, конечно, твой гость и, наверно, в соответствии с этикетом не должен тебе этого говорить, но правда жизни в том, что вы, люди, убиваете нас с неменьшим удовольствием, чем мы вас. Вы ненавидите нас, потому что мы не такие, как вы. Вы терпеть не можете сверхъестественное, боитесь всего, чего не понимаете.

— Да что ты говоришь! — Стоктон был изрядно раздражен. — Ты, умник, все равно меня не переубедишь. Не я начал эту войну. Не мне менять существующий порядок. Мы ненавидим вас совсем не потому, что вы не такие, как мы. Мы ненавидим вас за убийства, за вашу нечеловеческую жестокость. Мы никогда не нападаем первыми.

— Еще как нападаете, — возразил Невидимка.

Спор зашел в тупик.

— Кстати, я положил крысиный яд тебе в чай, — признался Стоктон.

— Знаю. Я понял, когда пил.

Тут инспектор заметил, что между шапкой и воротником постепенно становятся заметными очертания головы. Белые струйки яда наполняли череп, проступали красные прожилки сосудов. Стоктону показалось, он может различить черты лица.

— Что уставился? У тебя есть редкая возможность наблюдать, как Человек-Невидимка становится видимым.

Разумеется, Невидимка был уже очень стар. Он выглядел очень усталым и измученным. Запавшие глаза водянисто-голубого цвета смотрели на Стоктона из-под тяжелых век злобно и настороженно.

— Ничего, недолго тебе радоваться. Скоро моим мучениям придет конец.

На лице становящегося видимым Невидимки проступили синюшные губы.

— Ты убьешь меня — предпоследнюю оставшуюся в живых латимерию. Но ты сам, последняя латимерия на земле, тоже долго не протянешь. Помяни мои слова, ты не переживешь эту зиму. Наступит весна, а тебя уже не будет, потому что в мире, где нет нас, тебе тоже делать нечего.

— Если честно, меня это не слишком тревожит. Я прожил долгую жизнь. Я славно потрудился, и мне давно пора на отдых.

— Да уж, потрудился ты на славу. Вон какой отличный яд мне подсунул. У меня все внутри горит. Желудок просится наружу. Стоило ли обрекать меня на такие мучения? Будь ты почеловечнее, застрелил бы меня, да и все.

— Но тогда у меня не было бы возможности поговорить с тобой вот так… по душам.

Стоктон вдруг понял, что невольно подражает манерам и акценту Невидимки.

Тот тоже это заметил и рассмеялся:

— Видишь, сколько у нас с тобой на самом деле общего?

Тут тело Невидимки начало на глазах покрываться кожей — бледной, не знавшей солнечного загара, дряблой и морщинистой. Обвисшие щеки покрывала неухоженная седая борода — бритье явно не входило в число любимых занятий Невидимки.

— Но ты не думай, инспектор. На самом деле на нас с тобой ничего не закончится. Очень скоро история повторится. Так устроен мир. Именно поэтому мы, чудовища, так опасны. Нас можно убить, но в конце концов мы всегда возвращаемся. Стоит мне стать видимым, как тут же в каком-нибудь уголке света какой-нибудь очередной идеалист или псих заметит, что постепенно начинает становиться невидимым. Равновесие сил добра и зла нельзя нарушать. Знание миропорядка давно уже вне компетенции рода человеческого. В этом городе мы не только находим свой конец — здесь же наша сила берет новое начало. Мы приходим сюда умирать, чтобы затем возродиться вновь. И многие из нас родились именно здесь. Ты ведь тоже здесь родился?

Вдруг наступила тишина. Напротив Стоктона в его любимом кресле лежал мертвый старик.

На какой-то миг инспектор почувствовал невероятное облегчение. Боль прошла. Он вздохнул полной грудью, и воздух показался ему необычайно чистым. В этом мире больше не было чудовищ. Городу больше ничто не угрожало.

Потом тревога вернулась. Зло не было изгнано из этого мира навсегда — оно собиралось с силами, готовилось дать новые ростки, породить новых монстров.

Стоктону было что-то вроде видения: в земле набухала черная луковица — она могла в любой момент пустить ужасные побеги. Интуиция подсказывала инспектору, что в ближайшем будущем в городе опять начнут твориться странные вещи. А старый полицейский совсем ослаб. Похоже, сегодня он пережил очередной инсульт — левая рука онемела, шею сводило судорогой.

Будь прокляты эти чудовища!

Надо было срочно придумать, что делать с трупом Невидимки. Случай был не из легких. Большинство этих тварей после смерти разлагались буквально на глазах, так что полиции ничего не оставалось, как закрыть дело о предполагаемом убийстве за неимением тела. Невидимка, похоже, был редким исключением из общего правила. После смерти он не только перестал быть невидимым, так еще и принял обличье беззащитного старого бродяги, которого сумасшедший коп непонятно зачем отравил крысиным ядом. За Стоктоном и раньше водились всякие странности, хотя большинство жителей города все-таки уважали его за безупречную службу в полиции. Впрочем, какая разница? Даже если полиция решит возбудить против него дело, со всей этой бумажной волокитой слушание вряд ли назначат раньше весны, а Невидимка, помнится, сказал, что эту зиму Стоктон не переживет, и оснований не верить гостю в этом отношении у старика не было.

Он доковылял до телефона, с трудом набрал номер полицейского участка — номер, который он за свою жизнь набирал чаще всех остальных, вместе взятых (эти проклятые кнопочные телефоны, они явно не рассчитаны на людей после инсульта, то ли дело старые дисковые аппараты!). Да, он хочет поговорить с новым начальником полиции. Да, он готов объяснить, по какому вопросу. Времени на разговоры оставалось все меньше. Черная луковица дала черные ростки — много ростков, похожих на паучьи лапы, и они готовы были выбраться на поверхность.

Если монстры собираются вернуться, кто-то должен будет им противостоять.

Стоктон в отчаянии колотил по кнопкам телефона.

Разговор, конечно, будет не из легких. Но он умеет убеждать. Обязанности стража и охотника на чудовищ надо передать по наследству, точно так же, как когда-то их передали ему.

Наконец заунывные гудки прекратились, в трубке раздался приветливый голос диспетчера:

— Добрый день, вы позвонили в отделение дорожной полиции.

— Могу я поговорить с инспектором Стоктон?

— Вы по делу? Или по личному вопросу? Стоктон сейчас на дежурстве, вернется в отделение через пару часов. Что ей передать?

— И по делу, и по личному вопросу. Тут все сразу. Передайте ей, пожалуйста, чтобы она обязательно позвонила своему двоюродному деду. Пора ей наконец все узнать.

Copyright and Acknowledgments

«Introduction: How to Make a Monstera» copyright © Stephen Jones 2007.

«Visitation» copyright © David J. Schow 1981. Originally published in Seeing Red. Reprinted by permission of the author.

«Down There» copyright © Ramsey Campbell 1981. Originally published in Weird Tales #1. Reprinted by permission of the author and the author's agent.

«The Man He Had Been Before» copyright © Scott Edelman 2007.

«Calling All Monsters» copyright © Mercury Press, Inc. 1973. Originally published in The Magazine of Fantasy & Science Fiction, June 1973. Copyright assigned to the author. This version copyright © Dennis Etchison 1982. Reprinted by permission of the author.

«The Shadmock» copyright © R. Chetwynd-Hayes 1975. Originally published in The Monster Club. Reprinted by permission of the author's estate and the author's agent.

«The Spider Kiss» copyright © Christopher Fowler 2007.

«Cafe Endless: Spring Rain» copyright © Nancy Holder 1994. Originally published in Love in Vein. Reprinted bv permission of the author.

«The Medusa» copyright © Thomas Ligotti 1994. Originally published in Noctuary. Reprinted by permission of the author.

«In The Poor Girl Taken by Surprise» copyright © Gemma Files 2003. Originally published in The Worm in Every Heart. Reprinted by permission of the author.

«Downmarket» copyright © the estate of Sydney J. Bounds 2007.

«The Horror from the Mound» by Robert E. Howard. Originally published in Weird Tales, May 1932.

«Fat Man» copyright © Joseph E. Lake, Jr. 2007.

«The Thin People» copyright Brian Lumley 1987. Originally published in The Third Book of After Midnight Stories: A Kimber Ghost Book. Reprinted by permission of the author.

«The Hill» copyright © Tanith Lee 2007.

«Godzilla's Twelve Step Program» copyright ©Joe R. Lansdale 1994. First published in Writer of the Purple Rage. Reprinted by permission of the author.

«.220 Swift» copyright © Karl Edward Wagner 1980. Originally published in New Terrors 1. Reprinted by permission of The Karl Edward Wagner Literary Group.

«Our Lady of the Sauropods» copyright © Agberg, Ltd. 1980. Originally published in Omni, September 1980. Reprinted by permission of the author.

«The Flabby Men» copyright © Basil Copper 1977. Originally published in And Afterward, the Dark. Reprinted by permission of the author.

«The Silvering» copyright © Robert Holdstock 1992. Originally published in Narrow Houses. Reprinted by permission of the author.

«Someone Else's Problem» copyright © Michael Marshall Smith 1996, 2007. Originally published in a different version in Chills, Issue 10. 1996. Reprinted by permission of the author.

«Rawhead Rex» copyright © Clive Barker 1984. Originally published in Books of Blood Volume III. Reprinted by permission of the author.

«The Chill Clutch of the Unseen» copyright © Kim Newman 2004. Originally published in Quietly Now: An Anthology in Tribute to Charles L. Grant. Reprinted by permission of the author.

Примечания

1

Селки — тюлень-оборотень, персонаж ирландской, шотландской и исландской мифологии.

2

Ламмас (Лугнасад) — кельтский праздник первого урожая (1 августа).

3

Белтейн (Бьялтана) — кельтский праздник начала лета, плодородия (ночь с 30 апреля на 1 мая).

4

Кэндлмас — древнегерманский праздник свечей, «колдовской сочельник» (2 февраля).

5

Травертин — известковый туф, пористая, ячеистая порода, образовавшаяся в результате осаждения карбоната кальция из горячих или холодных источников. Часто содержит отпечатки растений, а иногда раковины наземных либо пресноводных беспозвоночных.

6

Доктор Сьюз — псевдоним американского писателя и мультипликатора Теодора Гайзела (1904–1991).

7

Электроэнцефалограмма.

8

«Майами Долфинс» («Miami Dolphins») — профессиональный футбольный клуб из Майами.

9

Телевизионная корпорация.

10

Хелицеры (от греч. chele — клешня, коготь и keras — рог) — первая пара головных конечностей у членистоногих; служат для размельчения и раздавливания пищи.

11

«Radiohead» — английская рок-группа из Оксфордшира, образована в 1986 году. «Полиция кармы» («Karma Police») — фортепианная баллада с их третьего альбома.

12

Роппонги — жилой и развлекательный район Токио. Вначале здесь проживали высокопоставленные чиновники и богатые предприниматели. Позже, в годы оккупации (1945–1952), здесь находились казармы американских войск. Вскоре их окружили многочисленные бары, рестораны, увеселительные заведения. С тех пор Роппонги — один из самых оживленных развлекательных районов столицы. В последние годы его облюбовала японская молодежь.

13

Йокосука — город и порт на острове Хонсю.

14

Харадзюку — зеленый район Токио, где расположен храм в память императора Мэйдзи.

15

Йойоги — самый большой парк Токио, разбит вокруг Олимпийской деревни.

16

Джеймс Дин — голливудский киноактер 50-х годов, кумир американской молодежи.

17

«Рокки Хоррор» — мюзикл 1975 года режиссера Д. Шермана с Тимом Кэрри и Сьюзен Сарандон в главных ролях. Отправившись в путешествие по Америке, молодожены Джаннет и Брэд останавливаются на ночлег в огромном старинном особняке эксцентричного доктора Фрэнк-н-Фуртера. Доктор знакомит ребят с молодым человеком по имени Рокки Хоррор. С этого момента события вокруг них разворачиваются в бешеном темпе.

18

Телевизионная башня высотой 333 метра, построена в 1958 году. Считается самой высокой среди подобных сооружений.

19

Занавес в театрах кабуки сделан из красно-коричневых, черных и зеленых полос хлопковой ткани, он не поднимается, а отодвигается в сторону.

20

Кофе с молоком (фр.).

21

Сёдзи — раздвижные перегородки. Состоят из деревянной рамы, в нижней части сплошной, в верхней — разделенной на ячейки, обтянутые бумагой.

22

Татами — циновки из рисовой соломы.

23

В оригинальном названии рассказа «In the Poor Girl Taken By Surprise» заложен каламбур: это одновременно и вывеска гостиницы, и традиционная театральная реплика («Входит бедная растерянная девочка»).

24

Бабуля (фр.).

25

Истинная канадка (фр.).

26

Мадам (фр.).

27

Месье (фр.).

28

Дамы и господа, прошу вас (фр.).

29

Две девчонки (фр.).

30

Господа (фр.).

31

Глаз, светлячок, волк (фр.).

32

Это трудно (фр.).

33

Друзья мои (фр.).

34

Да, мадам, это правда (фр.).

35

Успокойтесь (фр.).

36

Сядьте (фр.).

37

Отлично, превосходно. Дело пойдет (фр.).

38

Припев известной французской революционной песни: «Дело пойдет».

39

Не знаю (исп.).

40

Нехорошее (исп.).

41

Боже, нет! (исп.)

42

Слава богу (исп.).

43

Хорошо! (исп.)

44

Фортеана — разновидность фантастики, иногда даже научной фантастики, выдающая себя за научную, научно-популярную или документальную литературу. Термин происходит от имени исследователя и коллекционера информации, не вписывающейся в парадигму современной ему науки, Чарльза Хоя Форта.

45

Около 2 м 50 см.

46

Около 230 кг.

47

«20/20» — информационно-аналитическая программа на канале ABC.

48

Натан Хэйл (1755–1776) — борец за независимость США.

49

Суперкубок — чемпионат США по американскому футболу.

50

На англ. победа — Victory.

51

Ефрем Цимбалист Младший (р. 1918) — американский киноактер, прославился ролью в сериале «ФБР».

52

Уилламетт — река на западе США, левый приток реки Колумбия.

53

Дух места, его добрый гений (лат.).

54

Программа Двенадцати шагов — программа помощи людям с поведенческими или эмоциональными проблемами, разработанная организацией «Анонимные алкоголики» в 1935 г. и используемая многочисленными группами самопомощи.

55

Горго — морское чудовище из голливудского фильма 1961 г. Позже, в 1969 г. вышла короткометражная лента «Горго против Годзиллы».

56

Имеется в виду гигантская обезьяна из фильма «Кинг-Конг».

57

«Мистер Эд» — американский ситком 1960-х годов о говорящем коне «мистере Эде» и его хозяине.

58

Гамера — гигантская огнедышащая суперчерепаха, один из самых впечатляющих монстров мирового кино. Она защищает человечество от чудовищ из космоса.

59

Рептиликус — гигантская доисторическая рептилия, выдуманная создателями совместного американо-датского фильма 1962 г.

60

«Martha and Vandеllas» — американская группа, выступавшая с 1963 по 1967 г.

61

Чарльз Лоутон (1899–1962) — британский актер. «Остров потерянных душ» — фильм 1932 г.

62

Смертельный удар, прекращающий страдания и нанесенный из милосердия (фр.).

63

Цикадофиты — папоротниковидные голосеменные растения.

64

Струтиомим («подражающий страусу») — длинноногий, подобный страусу динозавр.

65

Стегозавр — травоядный динозавр.

66

Брахиозавр — «плечистый ящер» — самый высокий динозавр.

67

Трицератопс — «трехрогии» динозавр.

68

Гингко — листопадное голосемянное древесное растение.

69

Араукария — «обезьянье дерево» семейства хвойных.

70

Плауны (плауновидные) — споровые растения, внешне напоминают мхи.

71

Печеночник — листостебельный мох.

72

«Мессия» — оратория Г. Ф. Генделя.

73

См. сноску на стр. 3.

74

Литорина — разновидность моллюсков.

75

«Макон» — марка бургундского вина.

76

Шила-на-гиг — фигура, воплощающая женскую плодовитость. Встречалась в нормандских храмах и возле колодцев в Ирландии.

77

Кали — одно из имен почитаемой в индуизме «великой богини» (Махадеви), олицетворения созидательных и разрушительных сил природы, жены бога Шивы и его женской ипостаси. Почитается как в образе благожелательной к людям богини, так и в грозном, устрашающем образе.

78

Латте — кофе с горячим молоком.

79

Слау — город на юго-востоке Англии, центр пищевой промышленности.

Content

Монстры:
антология

Стивен Джонс Как создать монстра

Дэвид Шоу Затянувшийся визит

Рэмси Кэмпбелл Там

Скотт Эдельман Тот, каким он был прежде

Деннис Этчисон Созывая монстров

Рональд Четвинд-Хейс Шедмок

Кристофер Фаулер Паучий поцелуй

Нэнси Холдер Кафе «Бесконечность». Весенний дождь

Томас Лиготти Медуза

I

II

III

IV

Джемма Файлс «Бедная растерянная девочка»

Сидней Баундс Старый рынок

Роберт Говард Ужас из кургана

Джей Лейк Толстяк

Брайан Ламли Тонкие

Танит Ли Холм

Джо Лэнсдейл Программа Двенадцати шагов для Годзиллы

Карл Эдвард Вагнер Патрон 22 Свифт

Роберт Сильверберг Мадонна динозавров

Бэзил Коппер Хлюпперы

Роберт Холдсток Серебрение

Майкл Маршалл Смит Чужие проблемы

Клайв Баркер Король Кровавая Башка

Ким Ньюмен Мертвая хватка невидимого

Copyright and Acknowledgments

Примечания