Оксана Николаевна Обухова

Смерть – плохая примета

Хочешь насмешить Бога – расскажи ему о своих планах…

Пролог

В октябре прошлого года, когда внезапно, как непогода, грянул всеобщий кризис, рекламный дизайнер Мария Ложкина ушла на вольные хлеба.

Или ее «ушли»…

Но суть не в этом.

Остаток осени и зиму хлеба эти колосились жидко. К весне дали тучные всходы, и вольный стрелок-хлебопашец Маша Ложкина первым же попаданием по центру жирной мишени отстрелила себе кусочек счастья в виде исполненной мечты – итальянской ванны джакузи.

Проворные молдавские мастера установили – точнее, втиснули – итальянскую мечту в рамки бетонного короба (ванной) типовой российской многоэтажки, и теперь Мария Ложкина могла себе позволить блажь: всяческие банные вольности в разгар рабочего дня.

Слов нет, приятно запрыгнуть в мельтешащую пузырьками воду, расправить плечи, расслабить спину, сведенную долгим сидением за компьютерным столом, и подумать о том, что нет над тобой начальства. Что запрыгиваешь ты в эту воду, когда душа изволит, а не после ежевечерней пробежки по маршруту офис – метро – магазин – аптека – прачечная – дом – плита, что работа твоя выполнена в срок, заказ отправлен клиенту по электронному адресу и даже принят, а ты, невзирая на разгар рабочего дня, можешь наградить себя купанием в резервуаре, полном резвых пузырьков.

Красота!

В принятии водных процедур в неположенное рабочим уставом время Мария Ложкина находила некое изощренное, чуточку мстительное удовольствие. Все заняты на производстве, гнут спину, роют землю, пашут, сеют. Ты – вся на воле в пузырьках.

Блаженство. И именно тот случай, когда из полученного вместе с приказом об увольнении лимоном получается приготовить качественный лимонад. Полезный напиток для себя одной, который, не жадничая, можно разделить еще и с близкими.

Блаженство. Истома. Щекотка пузырьков.

По мутному, в испарине зеркалу пробежала еще одна капелька воды, и на тускло-серебристом поле появился бесконечно длинноногий жираф с крохотными, расплющенными на концах рожками, восьмичленными конечностями и невероятным раздвоенным хвостом.

Или это получилась женщина. Сидящая на устремленном под потолок стуле. У стула опасные извивистые ножки, но крохотная головка женщины надменно вздернута – ей совершенно, ничуть не страшно…

Или это из морского тумана вынырнул трезубец бородатого Нептуна…

Или половинка разрубленного осьминога лежит на мутном серебряном блюде…

Подобные живописные фокусы всегда удавались на картинах Марка. Бросишь взгляд вскользь, и на заднем плане, сотканное из дождевых струй, появляется лицо. Странное, не выпуклое, а чужеродно вогнутое, с размытыми пятнами глазниц, растянутыми губами… Посмотришь прямо – исчезает.

Или лес. Стоит чуть-чуть расфокусировать зрение, и на краю опушки возникает фигурка пугливой обнаженной женщины. То нимфа прячется в листве, она сама – листва…

Как у мужа это получалось?

Марк редко позволял подглядывать. Лишь иногда, в момент, когда он работал как сумасшедший, Марья вставала за спиной художника и наблюдала удивительную картину возникновения из непонятных цветовых пятен призрачных существ. Все картины Марка были многослойны, задний план существовал отдельной жизнью и дополнял или, наоборот, искажал для невнимательного зрителя суть, основную идею…

Марк… Ненормальный гений, пропавший муж, самозабвенный лентяй, который променял, зарыл талант в ворохе героиновых «чеков»…

Он называл ее не Марией, а Марьей… В точности как мама и папа… Он целовал ее глаза и нежно гладил руки…

Как обычно случалось в последние два года, мысли о муже мгновенно испортили настроение.

Чертов дуралей!

Шесть последних месяцев Марья старательно развешивала по квартире черные пятна: на стенах вместо каждой из его картин – пятно. Его электробритва, тапочки – пятно. Они не существуют, не цепляют взгляда. Как задний план его картин они – инферно. Любое болезненное воспоминание загорожено большой дырой в пространстве, черные дыры всевластно втягивают в себя напоминающие предметы; дом Марьи превратился в единоличную вселенную, где божество велело – исчезать! Размазаться всему, имеющему память, контуры и плотность, пропасть, исчезнуть в тень под пятна – раствориться!

Эти круглые черные таблетки для беспамятства заполнили всю их квартиру…

Но лишь бы помогали! Забыться. Поскольку от любви Марию отучил сам муж. Осталось избавиться от последствий болезни, от иссушающей душу досады – недоглядела. Прощала слишком многое. «Маленькие слабости» приобретали тяжеловесность пороков, капризы становились буйством, лень, как один из смертных грехов, утягивала в ад…

Вода в джакузи вдруг показалась ледяной, пузырьки назойливыми, Марья привычно протянула руку к крошечной тумбе за полотенцем – облом. Банное полотенце закинуто в стиральную машину на кухне, свежее Мария прихватить забыла.

Потряхивая мокрой головой на манер выкупавшейся собаки, жена художника обернулась махровым халатом и на цыпочках доскакала до бельевого шкафа в спальне. Полотенца лежали на верхней полке стеллажа. Маша вытянулась, выбросила вверх руку и потащила на себя полотенце, пристроившееся на вершине аккуратнейшей стопочки.

Везение, так явно дававшее о себе знать все нынешнее утро – заказчик оказался на месте у своего компьютера, работу одобрил сразу и отправил подтверждение о том, что гонорар будет перечислен на электронный кошелек, – закончилось: шершавое махровое полотенце не захотело мягко соскользнуть на руки хозяйки с нижележащего собрата, потянуло за собой всю стопку, которая рухнула вниз, больно ударив вольного землепашца по голове. Марья выхватила из кипы под ногами первое попавшееся полотенце, намотала его на голову и снова посмотрела вниз – черт, что могло так больно треснуть по макушке?!

Возле ее босых мокрых ступней, почти прикрытый тряпками, лежал огромный черный пистолет. Пугающий и инородный, как бревно среди фарфора, он поглощал не хуже черных дыр тепло и свет, хорошее настроение и здравые мысли. Машины руки автоматически промакивали волосы, ушибленная голова звенела от пустоты, откуда-то из центра живота стал разливаться мертвящий холод…

Присела на корточки, дотронулась – тяжелый. Не игрушка.

«Надо надеть тапочки, – монотонно прозвенела первая здравая мысль. – Босиком простужусь…» Слепо цепляясь босыми ступнями за порожки, она пошла к ванной за оставленными там пушистыми тапочками.

Розовые шлепанцы с аппликациями мышиных мордочек привычно скользнули на ноги. Маша побежала обратно в спальню, пугливо застыла на пороге – пистолет никуда не исчез. Не проявил милосердия, не сделался призраком: внушительный и жуткий, лежал среди вороха ярких полотенец и, чувствовалось даже от двери в комнату, пах порохом и гарью.

Или это пахла ударенная Машина голова. Запах убийственного металла зацепился за волосы, застрял в ноздрях, стал беззастенчиво навязчивым – главенствовал. В воображении или в действительности.

Кошмар. Полностью материализованный в форме пистолета.

Мария подкралась к разноцветному вороху, села на корточки и некоторое время привыкала к жуткому железному присутствию.

Может быть, пистолет оставил Марк? Припрятал в бельевом шкафу, забыл… Что требовать от наркомана, теряющего разум без дозы?..

Марья подняла голову, взглянула на разоренную полку…

Нет. Пистолет точно лежал под стопкой полотенец. А их она недавно перебирала после генеральной стирки: укладывала по степени пригодности-приятности буквально неделю назад…

Или… он лежал где-то дальше? А сейчас просто зацепился за полотенца и выпал…

Но нет, нет и нет! Неделю назад Марья не торопилась, принесла из кухни табурет и привередливо перебрала всю стопку: старые либо жесткие – вниз, пушистые и мягкие – наверх!

Черт! Откуда взялся пистолет?!

Нагнетаемая страхом дрожь добралась от подмерзших ног до зубов, и челюсти заклацали билетным компостером. Капельки воды соскальзывали с плохо просушенных волос, стекали по шее и добирались до лопаток. Холод и страх леденили спину. Как каждая нормальная женщина, Марья боялась убийственных мужских игрушек – могуче рыкающих автомобилей, охотничьих ножей, пистолетов, ружей, крепких папирос и спиртных напитков. Мария любила пушистые полотенца, пузырьки в вине и в ванне, запаху сгоревшего бензина и пороха предпочитала флер духов…

Черт, что здесь происходит?!

Неделю назад – нет, пять дней назад – в соседней квартире убили Стаса Покрышкина… Сволочь, подсадившую Марка на героин…

Соседа убил – Марк?!

Боже… Догадка больно саданула по сердцу, Марья отшатнулась от горки полотенец, от пистолета и осела на пол: Марк продолжает приходить! Тайком. Он пробирается в свой дом как вор, подкладывает под белье оружие…

Зачем?!

И что еще он здесь оставил?!

Наступая коленями на полы халата, путаясь и едва не падая, Марья на четвереньках отползла к кровати. Сжалась в комок и оглядела комнату.

Бывшая комната свекрови. Здесь тоже много «черных пятен» – картины Марка на стенах, фотографии на тумбе и трюмо. Бельевой шкаф и кровать уже – свои. Их Марья поменяла через месяц после смерти Татьяны Игоревны…

Она бы поменяла все, но не решилась.

Марк продолжает приходить?..

Помогая себе подняться, опираясь на кровать трясущимися руками, Мария встала на ноги. Оглядела комнату.

Шкатулка на месте. Крышку вон! Колечко, серьги, две цепочки, ожерелье из речного жемчуга… Что еще могло понадобиться в этой квартире наркоману?!

Техника!

Уже совсем не замечая холода, в разъехавшемся от ползания на карачках халате Марья понеслась в студию. (Так, избавляясь от воспоминаний, она недавно стала называть их общую с Марком комнату-гостиную.) Подбежала к рабочему столу, распахнула дверцу тумбы – фотоаппарат на месте! Слава богу. И даже старенькая «мыльница» лежит тихонько в уголке. И две коробочки с использованными и новыми дисками и флешками.

Компьютер? Ноутбук?

На месте.

Деньги!!

Работая вольным стрелком, Марья часто получала гонорары в конвертах, налом, поскольку практически все бизнесмены в Российском государстве хоть чуть-чуть, но увиливают от налогов. Предпочитают не связываться с крупными агентствами, а договариваются со стрелками вроде Маши – таким не нужно оплачивать инфраструктуру, а только непосредственно работу. (Даже в кризис реклама была необходима многим – особенной популярностью пользовались затейливые плакатики с обещанием нереальных скидок.) Но кризис, как ни крути, все же – был. И доверять деньги на хранение банкам Марья мудро не решалась. Хранила их в «кубышке» или сразу тратила на технику, запас расходных материалов, джакузи, прочую радующую душу чепуху.

Конверт с деньгами был на месте: приклеен скотчем к задней стенке книжного шкафа.

Та-а-ак… Если Марк ничего не взял… то, может быть, как раз наоборот – подкинул еще какую-нибудь гадость?! Ведь пистолет-то он спрятал!

Из книжного шкафа на пол полетели книги. Из тумбы высыпались писчебумажные мелочи, блокноты, папки, скрепки, флешки, диски. Упала и разбилась фотографическая рамка…

С кожаного, цвета беж дивана улетели прочь расшитые подушки-думочки, Марья засунула руку в щель между подлокотником и сиденьем… Пальцы нащупали какой-то мягкий полиэтиленовый пакетик.

Маша выудила находку наружу… Небольшой, семь на десять пакетик с плотной защипкой поверху был заполнен снежно-белым порошком.

Уже понимая, что именно она обнаружила, едва смогла расщепить трясущимися руками плотно спаянные кончики, всунула внутрь палец и, вынув его уже измазанным в белом порошке, потерла десну под верхней губой.

Десна онемела. Маша опустилась на диван и свесила руки между колен, слепо глядя на замусоренный пол.

Марк ей наврал. Последний раз он звонил сюда Восьмого марта, поздравлял с праздником и говорил, что больше не колется – лечится.

Наврал.

Это он пять дней назад убил Покрышкина. Застрелил своего «снабженца», украл у него наркотики, потом подбросил пистолет под полотенца – припрятал. Вместе с дозой про запас… Что странно.

«Или, – Марья кисло усмехнулась, – Покрышкин накопил так много товару, что за один раз Марк все не уволок? Или перестраховался, чтобы «передоза» не получить… Соорудил тайничок в диване, решил вернуться, когда край настанет…»

Сволочь! Сволочь!! Сволочь!! Татьяну Игоревну до инфаркта довел, теперь решил жену со свету сжить?!

Нет уж, дудки! Не выгорит!

В расхристанном, спадающем халате Марья понеслась к туалету. Включила свет, откинула крышку унитаза…

От входной двери болезненно и резко ударил звонок. Рука Марьи дрогнула, и часть белого порошка просыпалась на ободок унитаза…

Суетливо смахивая наркотик туалетным ершиком, Марья озиралась на входную дверь, хорошо видимую через длинный коридор, спешила – второй звонок почти совпал с зашумевшим сливом воды.

Господи, да кого же это черт принес!!

Ругаясь и завязывая поясок халата, Мария подбежала к входной двери, глянула в глазок…

В небольшом тамбуре, огороженном от общей площадки дверью с давно выломанным замком, топтались трое мужчин.

Один из них был в милицейской форме старшего лейтенанта.

Мужчины переговаривались и, кажется, не слышали, как в коридоре за дверью прошлепали ноги в мягких тапочках. Высокий крупный парень в кожаной куртке держал поднятую руку возле кнопочки звонка.

Марья отпрянула от глазка, прижалась спиной к стене и впервые в жизни, на собственном опыте поняла, что ноги могут перестать двигаться у самой здоровой женщины. Тяжело стало даже устоять прямо, опираясь спиной о стену. Короткое прерывистое дыхание не наполняло легкие кислородом, в пустой голове бессвязно плавали мысли…

Пистолет!

Крадучись вдоль стены, озираясь, Мария заскользила к спальне.

Пистолет!!

От двери грянул взрыв звонка.

– Минуточку! Я не одета! – хрипло крикнула Маша, ворвалась в комнату и, подхватив с пола пистолет, выскочила на балкон.

От пистолета надо избавляться. Если бы Мария сама принесла его в милицию, если бы ей дали время подумать…

Но здесь, сейчас, все будет выглядеть ужасно плохо. Марья не раз сталкивалась с покойным Стасом, весь дом слышал их перебранки, угрозы – не оставишь мужа в покое, Покрышкин, куплю на рынке пистолет и пристрелю как собаку! Сотни раз грозила, из года в год, из месяца в месяц…

По балкону гулял сквозняк и солнце, Марья согнулась над ограждением, глянула вниз: на дорожке перед подъездом, возле милицейской машины стоял водитель. Курил, поглядывая по сторонам и никуда не торопился.

Даже если изловчиться и постараться зашвырнуть пистолет подальше в кусты под окнами, шум сбиваемой листвы, шлепок падения железа о землю обязательно привлечет его внимание.

Отпрянув, Мария тихонечко взвыла.

Что делать, что делать, что делать?!

От двери, подгоняя, гремели звонки.

Внизу невозмутимо покуривал шофер.

Подскочив к крайнему раздвижному блоку балконного остекления – какое счастье, что, заказывая новые окна, Татьяна Игоревна предпочла не пластиковые, а раздвижные алюминиевые конструкции! – Марья отодвинула в сторону стекло. Высунула руку далеко вперед, неудобно, до боли согнула ее в локте и зашвырнула пистолет на балкон соседей Покрышкиных. Туда, где пять дней назад нашли застреленного Стаса.

Потом стремительно вернулась в комнату. Посмотрелась в зеркало и намотала на почти высохшую голову первое попавшееся полотенце.

– Иду, иду! Перестаньте звонить!

Проходя мимо туалета, еще раз спустила воду в унитазе и прямо рукой, без всякой былой брезгливости, обтерла ободок унитаза.

Спокойствие наступило так же внезапно, как и недавний приступ паники. Ошпаренные испугом нервы как будто загрубели не хуже полосок переваренного в кипятке кальмара. Лицевые мышцы натянулись на скулах до омертвления, и, когда Маша открыла входную дверь, немые губы едва прошевелились, выталкивая вопрос:

– Чему обязана?

Мужчина в кожаной куртке раскрыл коричневую дерматиновую папку:

– Мария Анатольевна Лютая?

– Она самая, – кивнула Маша, давно, но мысленно вернувшая себе девичью фамилию Ложкина.

– Старший оперуполномоченный Алтуфьев, – представился мужчина и показал удостоверение.

– Чему обязана? – негнущимся чужим голосом повторила Маша. – Старший оперуполномоченный…

– Позволите войти? – начиная движение, протискиваясь в квартиру, спросил Алтуфьев.

– Пожалуйста, – посторонилась Марья.

Этого мужика в кожанке она уже видела пять дней назад, когда в качестве понятой присутствовала в соседней квартире при осмотре места происшествия. Тогда же этот господин спрашивал ее и всех – не видали ли чего, товарищи? Не слышали ли выстрела?

– Бубенцов, – оглянувшись, сказал уполномоченный старлею, – обеспечь понятых.

Молодой симпатичный блондин в форменной тужурке кивнул и ушел из поля зрения. Третий из визитеров достал из кармана корочку:

– Следователь прокуратуры Лапин Анатолий Яковлевич.

Мужика звали так же, как и папу. И это неприятно резануло по уху. Марья отошла в глубь коридора и поморщилась.

– Я веду дело об убийстве вашего соседа Станислава Покрышкина, – продолжал тем временем папин тезка. – Где мы можем поговорить, Мария Анатольевна?

– Проходите в комнату, – монотонно проговорила Маша. Она казалась себе насквозь одеревеневшей дубовой марионеткой, а не человеком, из которого, зацепившись за дуло пистолета, на соседний балкон перелетела бессмертная душа. Упала на какое-то вонючее наркоманское тряпье, скопившееся по углам балкона и, умирая, таяла под лучами майского солнца. – Проходите. Только у меня беспорядок.

– Что-то искали, Мария Анатольевна? – испытующе прищурился Алтуфьев, уже разглядывавший разгромленную комнату.

– Да. Важный документ, – бездушно и фальшиво подтвердила деревянная кукла.

– Нашли?

– Нет.

Папин тезка, не смущаясь, протопал по бардаку, раздвинул на письменном столе разбросанные мелочи, достал из папки бумажки и, пристроив их поверх папки, поглядел на хозяйку этого бедлама:

– Паспорт ваш можно, Мария Анатольевна?

– Да. Сейчас.

На негнущихся ногах Мария подошла к вороху документов на столе, одним пальцем расшвыряла верхние корочки и, подцепив паспорт, подвинула его к следователю.

Все – молча.

Застывший в центре комнаты Алтуфьев внимательно разглядывал обернутую в махровые банные одежды хозяйку и задумчиво то растягивал, то присобирал губы.

– Вы не ответили на мой вопрос, – догадалась, какой реакции от нее ждут, Марья. – Почему вы здесь?

Сказать по правде, даже этот простейший вопрос с трудом собрался в форму. Спокойствие оборачивалось убийственным равнодушием, позицией овцы, уже переступившей порог бойни. Если бы не пристальный, изучающий взгляд уполномоченного, Мария вообще упала бы на диван, закрыла лицо ладонями и замерла в ступоре – делайте что хотите, а меня оставьте.

Но так нельзя. Нельзя показывать испуг. Нужно быть уверенной, стать, заставить себя почувствовать уверенность, которой не было, и притвориться адекватной. Обиженной и негодующей. Пылко праведной и гневной.

В полном соответствии с фамилией Лютая Мария вздернула подбородок и скрестила руки на груди, убирая под мышки подрагивающие пальцы.

– Мария Анатольевна, нам поступил сигнал, – многозначительно и медленно потек голос из милицейских губ, – о том, что вы причастны к убийству гражданина Покрышкина…

– Я?! – перебивая, вскинулась Марья и ткнула себя пальцем в грудь с такой силой, что развязался и упал с головы на пол махровый тюрбан.

– Да, вы, – спокойно подтвердил оперативник. – Еще несколько дней назад, проводя опрос ваших соседей, мы слышали от них о ваших неприязненных отношениях с покойным. Вы, Мария Анатольевна, не один раз угрожали ему убийством.

Алтуфьев красноречиво задрал вверх брови – мол, что ответите, гражданочка? – и покосился на следователя – тезку батюшки, бодро заносившего данные гражданочки из паспорта в свои бумажки.

Марья выдавила из себя ухмылку:

– Ну. Предположим. Угрожала. Что дальше?

– А дальше вот что, – оторвался от писанины Лапин. – Получен сигнал о том, что вы не только убили гражданина Покрышкина, но и участвовали в распространении и сбыте наркотических средств.

– Что-о-о-о-о?! – Мария изогнула корпус, выпучилась на невозмутимого «тезку». – Вы что… товарищ-господин… с ума сошли?!

В комнату с важной напряженностью на лице заходили понятые: соседка по площадке баба Нюра и вездесущая, как пыль, стойкая, как ржавчина, сплетница Эльвира Генриховна.

Пожалуй, обе слышали из прихожей последние слова диалога, и лица их менялись. Баба Нюра с недоверчивой опаской покачивала головой; на юркой хомячьей мордочке Эльвиры Генриховны четко проступила готовность осуждать.

– Баба Нюра! – воскликнула хозяйка квартиры. —

Вы слышали, что он сказал?! Я помогала Стасу торговать наркотиками! – И развернулась к следователю:

– Так?! Гражданин начальник, я ничего не перепутала?! Я, Мария Анатольевна Ложкина – тьфу! Лютая! – участвовала в распространении наркотиков?!

Анатолий Яковлевич с усмешкой наблюдал за потугами и вертел в пальцах дешевую шариковую ручку – подобные концерты они с Алтуфьевым, поди, раз в сутки обязательно просматривали, – оперативник хмуро разглядывал приседающую в негодовании подозреваемую.

– Вы соображаете, что говорите?!

– Соображаем, Мария Анатольевна, соображаем, – ядовито, но с оттенком грусти отозвался следователь.

Мария картинно развела руками:

– Нет, ну удивительное дело…

– Да это нам впору удивляться, гражданочка! – взвился Алтуфьев. – Раз восемь на квартире у Покрышкина обыска проводили – и ни одного грамма, ни одной галечки! А тут сигнал, понимаешь ли, – наркотики Станислав Валерьевич хранил в квартире рядом…

– Что?! – аж подпрыгнула Маша.

– Да, да, рядом! В вашей, Мария Анатольевна, квартире. Муж ведь ваш тоже наркотиками баловался, да?

– Баловался! Черт его подери!

– А вы с Покрышкиным его снабжали – у воды да не напиться… Стасик у вас товар хранил, за постой отстегивал…

Марии казалось, что каждое слово оперативника оставляет в груди пробоину размером с кулак. Скоро места живого не останется… Но тут в разговор с тихого покашливания вступила добрейшая баба Нюра:

– Кхм, что-то вы тут в самом деле того… Путаете.

Алтуфьев замер с поднятой вверх рукой, как сбитый на лету сокол. (Жаль, не шлепнулся.) Баба Нюра продолжила:

– Маша со Стаськой воевала. Было дело. Но чтоб хранить… – покачала головой, – тут вы путаете.

Маша мужа к нему – боем! – не пускала.

Не приукрашивала соседка, правду говорила, бывало так, что Марья у мужа на пороге гирями в ногах висела. Оперативник посмотрел на следователя, тот поправил на носу очочки без оправы и выдал:

– Бывает не такое. При людях дерутся, наедине прибыль делят… Уловки, господа, уловки. И кстати, Мария Анатольевна, покажите-ка ваши руки.

– А задницу для полноты впечатлений вам не показать? – спросила «лютая» хозяйка квартиры и демонстративно скрестила руки на груди.

Обыск тянулся нескончаемо долго. Только через полтора часа приехал занятой хмурый кинолог с веселой собакой, но за это время Марья успела отпроситься в туалет.

Санузел тогда обыскали. Прощупали каждую плитку пола, но соизволение дали.

Маша качественно, на совесть облила унитаз и участок пола, куда мог просыпаться героин – или кокаин? – санитарным гелем, смыла следы уборки водой, и бедная овчарка долго чихала, когда ей предложили обнюхать удобства.

Возле кожаного дивана пес сделал однозначную стойку.

– Да, – равнодушно кивнула Марья, – когда-то здесь у мужа был тайник. Он прятал от меня в диване наркотики.

Алтуфьев безрадостно принял информацию к сведению, следователь запротоколировал ответ, казалось, что этот кошмар никогда не кончится: чужие люди копошились в чистом и грязном белье, на кухне звякнула и разбилась чашка, собака Найда исследовала мокрым носом коробку рафинированного сахара…

Уходя из квартиры, батюшкин тезка извинился за причиненное беспокойство.

– Машенька, – со сладчайшей вредностью в голосе, косясь на следователя, пропела баба Нюра, – хочешь, я останусь, помогу убраться? Тебе здесь весь дом вверх тормашками перевернули…

– Спасибо, баба Нюра, – мучаясь от каждой лишней секунды присутствия в доме посторонних людей, отказалась Марья. – Я как-нибудь сама…

– Ну понимаю, понимаю, – напевно плеснула ядом соседка, – после такого на людей смотреть тошно будет…

В квартире наконец-то стало тихо. Марья добрела до разоренной аптечки, выщелкнула из обертки таблетку цитрамона, но принимать лекарство от головной боли вдруг раздумала. Достала из бара бокал и бутылку бренди и, совершенно не морщась, как воду, выпила приличную дозу.

«Боже, за что мне это?!»

Спутанные, высохшие без расчески волосы облепили голову перекрученными рыжими жгутами, и не было сил, желания или повода приводить себя в порядок, смотреться в зеркало. Разгромленной, грязной, затоптанной чужими ногами квартире было все равно, как выглядит ее хозяйка. Разбитая любимая чашка не вызвала даже секундного сожаления.

«Боже, за что мне это?! Почему Марк так поступил со мной? Чем, чем я заслужила?!»

Марья легла на постель поверх полосатого тигрового пледа, замоталась в него, как в кокон, и, подтянув ноги в животу, уставилась в затемненное верхушками берез окно.

Расплата. Возмездие за годы слепоты, неумного доверия и нежелания взглянуть на вещи трезво.

Такое случается в любящих семьях. Он врет и горделиво думает – провел! Он так доволен, так верит в собственную ложь, она… она все видит. Но так желает верить, что даже бровью не ведет, выслушивая байки: как страус прячет голову в песок, забивает им глаза и уши и молит, чтобы каждое, любое слово, запорошенное песком, вдруг стало – правдой.

Марья слишком поздно начала скандалить. Терпеть не выносила выяснения отношений, не поджидала у дверей, не всматривалась в остекленевшие зрачки, не добивалась, не хотела… Опоздала.

Теперь расплачивается.

Когда-то давно молоденькая провинциалка приехала поступать в Строгановское. (А куда еще податься амбициозной деве с дипломом местечкового художественного училища? Конечно, в Строгановку, конечно, в центр…)

И конечно, провалилась.

Но прежде, гуляя между вступительными экзаменами по коридорам МХСУ, встретила ХУДОЖНИКА. Марк заглянул случайно в альма-матер, невнимательно познакомился с рыжеволосой абитуриенткой и сделал ей почти внимательный дежурный комплимент:

– Натура Тициана. Позировать не пробовали?

И Маша Ложкина влюбилась насмерть.

Нет, даже не влюбилась. Она воткнулась в Марка со всего размаха и, как гвоздь, вбитый в древесину подрастающего дуба, обросла его плотью, его сущностью по самую шляпку. И уходила вглубь, и застревала навсегда.

Иногда она себя сравнивала даже с глупой занозой, воткнувшейся в ладонь умелого хирурга. Тогда она могла только надеяться: извлечет ее Марк из своего нутра – совершенно безболезненная для пациента хирургическая операция – или позволит остаться? Любое решение оставалось только за Марком. Великим и ужасным до страха, до дрожи – гениальным.

Куда все делось?

Гению простительны слабости, с натяжкой позволено безволие, но отсутствие работоспособности – губительно абсолютно, поскольку есть ничто. Ничто не выходит из-под кисти, ничто не висит в галереях, пустое место невозможно ни представить, ни продать. Как пустоту.

И тогда по все законам вакуума гения заполняют нытье, водка и героин.

Будь проклят Стас Покрышкин! Друг детства, лукавый искуситель – сволочь!

Вначале неопытная провинциальная невеста не обращала внимания – покуривают парни легкие наркотики. Мажут носы кокаином.

Столица – так живет?

Возможно. Возможно, так живет. Богема, полуночные разговоры о прекрасном, вязь из красивых слов, из выпуклых фамилий, терминов – Марья, ты обеспечь закусочку полегче. Маш, сбегай в магазин. Машуля, ты на работу собираешься устраиваться?

Потом неудача с выставкой. Потом марихуану заменил героин.

«Когда я сделала ошибку?!»

Когда стала наказывать мужа невниманием, вместо того чтобы драться?

Нет. В то время было уже поздно. Марк отстранился первым. Ушел куда-то в свои наркотические миры еще задолго до обиженного молчания Марьи. Его не задевало даже полное отсутствие самого примитивного супружеского секса. Он вовсе не заметил, что Марья после смерти Татьяны Игоревны перебралась спать в ее комнату…

А потом совсем ушел.

Собрал в одночасье вещи и, пока Маша была на работе – исчез. Даже адреса, контакта не оставил.

Да Марья, по сути дела, его и не искала. По времени уход мужа совпал с увольнением из рекламного агентства…

И вот сейчас – вернулся. Не к ней, а только для того, чтобы застрелить бывшего одноклассника и подбросить бывшей (только де-факто) жене «горячее» оружие.

Марк отомстил Покрышкину? Или целенаправленно явился – обокрасть? Он знал, где старый приятель держит наркотики, выгреб все заначки, а часть оставил в диване про черный день?

Хотя… Пожалуй, нет. Покрышкин хитрый гад, много дури в доме никогда не держит… Не держал… Всегда успевал небольшой запасец смыть в туалет, пока милиция с обыском в железную дверь колотилась…

И с чего это Марк оставил в диване наркотики – непонятно… Он все задумал из-за них.

Или – первично убийство?

А пистолет? Зачем Марк спрятал пистолет?! Почему не выбросил его, например, в помойный ящик или канализационный люк?!

Он – принял дозу? «Поплыл»?.. И стало лень таскать в кармане ствол?

Может быть, оружие он взял у кого-то на время и его надо было отдавать? Затем Марк спрятал пистолет под полотенцами? Хотел вернуться? Наркоманы славятся необъяснимыми поступками…

Господи, дай силы не сойти с ума!

Бесконечные мысли согрели не только голову, но и все тело, Марья выпросталась из пледа, встала с кровати и вышла на балкон.

Уже совсем жаркое майское солнце сползало за крышу дома напротив. Во дворе занята каждая лавочка, пенсионерки греют косточки и смотрят на шумных, готовых к каникулам детей.

Скоро лето. Любимая пора.

Кошмар. Придется ждать ночи и лезть за пистолетом через ограждение балконов.

Или не лезть? Дождаться, пока приедет мама Ста-са, и напроситься в гости? Сказать, что, например, трусы на их балкон ветром забросило?

Но когда приедет тетя Света? В этой квартире она три года уже появляется редко. Переехала к сестре в Тушино, махнула на сына рукой…

(А ведь прежде даже словечка дурного по адресу Стаса не позволяла. Тоже – верила. Любила.)

А когда, приехав домой пять дней назад, увидела в комнате мертвого сына, чуть Богу душу не отдала… После похорон закрыла квартиру на все запоры и сказала – буду продавать… Воспоминаний много, а «черные дыры» она, судя по всему, развешивать по стенам не умеет…

Эх, надо было ей Стасика еще в школе как сидорову козу пороть! Марк говорил, Покрышкин с восьмого класса начал коробки с дурью таскать.

Сволочь!

Марья составила расписание на ближайшее время: уборка квартиры, короткий сон, физические упражнения по преодолению балконных барьеров. Заставила себя причесаться и съесть пару бутербродов и взялась приводить жилище в божеский вид.

До поздней ночи под окнами галдели готовые к каникулам подростки. До первых петухов на лавочке возле подъезда обнималась парочка. Мария плюнула на бдение и физические упражнения, перенесла операцию на следующую ночь и, отключив будильник, завалилась спать.

Беспечная и усталая, она не могла знать, что завтра утром бабулька из дома напротив выйдет погреться на солнышке, поболтает с соседками и услышит рассказ о том, как вчера днем в высотном доме опять была милиция с обыском. На той же лестничной площадке, где недавно застрелили высокого худого парня. Что страдает эта бабулька дальнозоркостью и хорошей памятью, что вспомнит она, как видела вчера рыжеволосую девушку, перебрасывающую что-то со своего балкона на соседний: картина приметная получилась, бабушка еще хотела сходить к подружке в этот дом, спросить – чего это у вас соседи друг дружке всякую дрянь подбрасывают? Не было бы беды, не случился бы пожар…

Сопоставит все это пенсионерка, сходит домой пообедать и после, надев выходное платье, отправится в милицию.

Конечно, Марья ничего не знала. Засыпая, она баюкала себя успокоительной мыслью: «А все же хорошо, что я так вовремя сориентировалась. Если бы после получения «сигнала» у меня нашли пистолет и наркотики, засыпала бы сейчас в тюремной камере на нарах. При подобном стечении обстоятельств и наличии мотива никто и разбираться бы особенно не стал. Засунули бы в камеру и заперли надолго.

Но какая же все-таки гадина сообщила о наркотиках и пистолете в доме?! – терзало, разрывая сон, недоумение. – Кто обвинил, кто оболгал?!

Неужто Марк?..

Не думать, не думать, не думать… Это кто-то из друзей Покрышкина решил немного «подшутить»… Мало ли придурков на свете? Я им часто «малину» обрубала…

Все это совпадение, совпадение, совпадение. Марк так не мог. Оставить пистолет в квартире – пожалуй, но сообщить в милицию?!

За что?!»

Часть первая

Глава 1

Участковый уполномоченный Алексей Андреевич Бубенцов торопливо доедал вторую тарелку любимого щавелевого супа. Плюс к щавелю в тарелке плавали листья молодой крапивы, щедро накрошенные вареные яйца, брусочки молодой картошки и две ложки сметаны; Бубенцов поглядел, как жена Анастасия выставляет на стол перед ним тарелку макарон по-флотски, и предупредительно помотал рукой с зажатым в ней ломтем черного хлеба.

– У-у, – произнес, не прекращая жевать.

– Сыру потереть? – догадалась Настя.

– Угу, – кивнул голодный муж. Настасья уже собралась отправиться на кухню, но была остановлена тетушкой.

– Останься, посиди с Алешей, я сама сыр на тру, – сказала Софья Тихоновна и проворно унеслась из столовой.

Женатый только четыре месяца старший лейтенант еще не успел привыкнуть к такой роскоши, как несколько ухаживающих женщин. Три дамы – Настя, тетя жены Софья Тихоновна и соседка, почти родственница баба Надя – наперебой старались угостить кормильца.

(Хотя, по сути дела, никаким «кормильцем» в этом доме Бубенцов не был. Ему повезло жениться на внезапно разбогатевшей наследнице, тетушки тоже особенно не бедствовали – баба Надя свое богатство из другого, но схожего источника приобрела, – и благородно приносимая до копейки зарплата участкового никакого «кормительного» эффекта здесь не имела.

Но все-таки. Пришел мужик с работы – все хлопочут. Все накрывают стол в гостиной, наперебой таскают закуски, подкладывают макарон и подливают в кружку молока.)

Надежда Прохоровна в тот день особенно не суетилась. Подперев кулаком щеку, сидела напротив и смотрела на опустошающего тарелку за тарелкой старшего лейтенанта. И было во взгляде бабы Нади столько удовольствия от вида жующего мужчины, что взгляд нисколько не смущал, не досаждал жующему мужчине.

– Что ж они тебя никак в покое не оставят, Алеша? – сердобольно поинтересовалась соседка – поч ти родственница. – Ты ж в отпуске с понедельника!

Что, без тебя никак не обойтись?

Слова эти, как и взгляд, легли на сердце жующего мужчины бальзамом – заботятся, жалеют работягу. (Попутно же интересуются, застольной беседой развлекают.)

– Да там такое было, баба Надя, – вздохнул «кормилец» и сыто посмотрел на наколотую вилкой макаронину. – Сначала скинхеды разгромили закусочную у рынка…

– Какую это? – оживилась крановщица на пенсии и вечная народная дружинница Надежда Прохоровна Губкина.

– А эту… – участковый мотнул головой в сторону окна, – с красными дверями, по дороге к метро…

– Эту?! – с готовностью поразилась баба Надя.

– Ага. Налетели всей бандой, столы покрушили, стойку опрокинули. Но не это главное. – Алеша выдержал театральную паузу, установив вилку, как восклицательный знак. – У Дулина сегодня подозреваемая в убийстве из кабинета сбежала.

– У Дулина?! – то ли восхитилась, то ли возмутилась баба Надя. – У капитана?!

– Уже – майора. – Вилка опустилась, поставив точку. – И конкретно даже не у него, а у Алтуфьева. Но, – старлей снова просигнализировал столовым прибором, – Дулин старший, и кабинеты у них смежные.

– Вот это да, – пробормотала крановщица-дружинница. – Как же это она умудрилась-то?

– А просто, – ухмыльнулся участковый. – Пока наряды скинхедов в обезьянник загружали, она и улизнула. Прошла, как сквозь воду. Никто даже внимания не обратил.

– А Дулин где был?! Алтуфьев этот?!

Возле обеденного стола уже собрались все женщины семейства, Настасья приглядывалась к тарелке – не пора ли убирать? Софья Тихоновна накрывала салфеточкой нарезанный хлеб – скоро с работы вернется ее муж Вадим Арнольдович, и желательно бородинский не подсушить.

Бубенцов запил флотские макароны магазинным молоком, откинулся на спинку стула и, чувствуя всеобщее внимание, ответил с сытым великодушием:

– Да там такое было – сумасшедший дом. Патрули скинхедов как следует не обыскали, у одного нож за голенищем ботинка оказался. Привезли их, значит, всем колхозом, таджиков побитых без регистрации из закусочной повыгребли… Стали по обезьянникам рас пихивать, а тот, что с ножом, выхватил перо и давай на одного из… мгм, гостей столицы.

– Дурной совсем? – справедливо поинтересовалась баба Надя. – В участке ножом размахивать…

– Обкуренный, – пожал плечами участковый.

– Никого не порезал?

– Не, скрутили. Но пока опомнились, остальные братки зашевелились… В общем, кавардак был, я вам скажу-у-у… Вселенский! Таджики визжат, скинхеды орут, наши тоже… горло драли будь здоров… Ну, эта Маша Лютая ноги под шумок и сделала.

– Лютая? Почему лютая? – удивилась скромная бывшая библиотекарша Софья Тихоновна, не так, к слову сказать, любившая смотреть по телевизору сериалы про ментов. «Менты», «Опера» и «Разбитые фонари» были исключительной епархией Надежды Прохоровны и молодого мужа племянницы.

– Фамилия у нее такая, – усмехнулся старший лейтенант. – Мария Лютая.

– Бывает же, – покрутила головой баба Надя. – Убийца – Лютая.

– И ловкая, – добавил Алексей. – Алтуфьев из кабинета на пять минут вышел, когда крики начались. Помог главного зачинщика скрутить…

– Разыщете? – спросила основная любительница криминальных разговоров. – Убийцу-то эту…

– А куда она денется? Разыщем обязательно. Документов и денег у нее нет, сама иногородняя, приметная – волосы рыжие, как проволока кучерявые. Такую в любой толпе не пропустят. Дело времени.

– А кого она убила?

– Наркодилера, – посуровев, ответил Бубенцов.

– Наркоманка?

– Нет. Муж у нее вроде наркоманом был.

– Отомстила, значит? – с внезапной проникновенностью проговорила баба Надя.

– Не знаю, не знаю, – многозначительно протянул участковый. – Девочка хитрая. Я на обыске был, держалась как партизан. Прежде чем дверь открыть, успела ствол на соседний балкон перекинуть.

– Господи, так тебя еще и на обыск таскали! – возмутилась бабушка Губкина.

– А что делать, – вздохнул «кормилец». – Отпуск не отпуск, участок мой, работать надо. – И обернулся к жене: – Насть, мы на поезд не опоздаем?

– Нет, – спокойно ответила жена, а баба Надя привычно пробурчала:

– Успеешь тут с такой работой, в отпуск человеку не дадут уехать…

– Ничего не поделаешь, – глубокомысленно сказал лейтенант, нагнулся под стол и вынул оттуда упирающегося большого рыжего кота: – Давай прощаться, друг Аврелий. Останешься тут за главного, присматривай за хозяйками, мышей лови.

– Типун тебе на язык, – отмахнулась Надежда Прохоровна, – мышей нам только плюс к ремонту не хватало.

Софья Тихоновна подошла к Алеше, взяла из его рук котика и, пристраивая его лапами на грудь, проворковала:

– Скоро, Маркуша, – полное имя кота звучало Марк Аврелий и подразумевало собой стоический характер животного, – поедем за город, к Роме, там на воле мышек мно-о-ого…

Алексей поднялся из-за стола, обвел хозяйским взглядом практически не готовую к ремонту гостиную, хотел дать какие-то ценные рекомендации относительно предстоящего события, но передумал. Отвесил тетушкам шутовской поклон и пошел в прихожую, где у зеркала, среди чемоданов, жена Настасья наводила последний марафет.

Выезжать на вокзал по улицам, заткнутым плотными километровыми пробками, всегда следует загодя. А с чемоданами и торбами по метро таскаться неудобно…

Усадив племянницу с мужем в такси, сто раз перепроверив, не оставили ли уезжающие билеты, документы, пакет с дорожной провизией, чемоданы и головы, Софья Тихоновна не задержалась на улице вместе с Надеждой Прохоровной и соседками-кумушками, а вернулась в дом.

Вернулась и тут же пожалела. Пустая квартира еще пахла Настиными духами, на столе в гостиной еще стояли чашки; остающимся всегда тяжелее, чем уезжающим. У тех дорога, бездна впечатлений и праздничный настрой – Настасья впервые везла мужа в родную Пермь на свадьбу школьной подруги. У Софьи Тихоновны сиротливые крошки на столе, остывший чай и сожаление, что не она сейчас устроится в купе перед окном, разложит на столе традиционный дорожный набор из жареной курицы, вареных яиц, мытых огурцов, конфеток-печенюшек и будет перекусывать, несмотря на то что плотно пообедала перед дорогой.

Так принято – уселся в поезд, доставай провизию. В каждом купе шуршат пакеты и хрустят яичные скорлупки, поезд пахнет колбасой и жареной курицей, любезные попутчики угощают друг друга практически одинаковой снедью…

Софья Тихоновна навела порядок в гостиной и пошла на кухню проверить, достаточно ли флотских макарон для возвращающегося с работы мужа.

Мужа… Вадима… Арнольдовича… Все это продолжало звучать непривычно. Иногда, думая о Вадиме, Софьюшка все еще краснела… Она – замужняя дама. Профессорская жена.

Кто бы мог подумать об этом еще полгода назад?!

К щекам, как у неопытной школьницы, опять прихлынула кровь… Они жили в одной квартире не один десяток лет. Встречались на кухне, в прихожей, сталкивались у дверей…

И везде, как тень за спиной, – Клавдия. Старшая сестра, домоправительница, не выносившая мужчин, не отвечающих на ругань, не принимающих упреки, недосягаемых… Плевком в подобных не попасть.

Никто из соседей по коммунальной квартире даже представить не мог, что странноватый Арнольдович, гуляющий в самый трескучий мороз по улицам в одной рубашке – тьфу, йог на нашу голову! – ученый с мировым именем. В уме Клавдии никак не получалось соотнести: чудной молодежный хвостик из седоватых волос, невнимательность к скандалам и ученые степени. «Наш малахольный, чудик, морж придурочный» – иных эпитетов у Клавы для соседа не было. Ну не укладывалось в уме у простой скандальной бабы, что какой-тоученыйможет жить в коммунальной квартире, ходить с тобой в один сортир, иметь наглость забывать оплачивать счета за электроэнергию!

А Вадик жил. Много лет назад оставил большую квартиру бывшей жене и поселился в коммуналке, управляемой сварливой Клавой…

Н-да, много было… О некотором даже вспоминать не хочется…

Но пустая квартира тем и отличается – стоит только людям разойтись, из старых стен выползают призраки, воспоминания… Фотографический портрет молоденькой Клавдии, мама и папа в серебряной рамочке, погибшие, умершие, живые перемешались на стенах и в памяти… После появления здесь Настеньки и Алеши квартира как бы перестала быть коммунальной и теперь протестовала: уехали отсюда новички – тоска, взрыв памяти.

Но все пустое. Нечего морочить голову былым. Сейчас мы все – семья. Большая дружная семья из бывших соседей и присоединившейся молодежи[1].

Кто бы мог подумать, что так оживет старая коммуналка?! Ведь Софья уже смирилась с мыслью, что будут они век коротать втроем: две вдовы Клава и Надя да она, тихая библиотекарская мышь с воспоминаниями о двух некачественных романах.

Но вот – к ремонту готовятся. На два месяца за город переезжают, пускай молдавская бригада спокойно трудится… Вадим будет наезжать из университета с инспекцией, приглядывать, пока они прохлаждаются с Надеждой и Маркушей за городом, на свежем воздухе в гостях у племянника мужа Романа. Алеша с Настенькой вернутся из отпуска и будут заходить после работы. Поживут пока у Лешиной мамы, а проверять тут тоже будут…

За городом хорошо… Деревья, свежий воздух, Марк Аврелий хоть немного по травке походит…

Так. Маркуша. Давно что-то не попадался на глаза.

Где Аврелий?!

Размышляя о былом, Софья Тихоновна уже битый час занимала себя всевозможными спасительными от печалей делами: помыла посуду, сварила еще немного макарон, протерла пол на кухне и раза три хлопнула дверцей холодильника.

Обычно стоит только хлопнуть дверцей холодильника – Аврелий тут как тут. Сидит и щурится – меня хозяйка не забыла угостить?

Но тут – пропал.

Софья Тихоновна взяла с кухонной полочки коробку с сухим кормом. Потрясла. Погремела кошачьими «сухарями».

Аврелий не явился.

Плохо дело.

Котишка трус, его, замерзающего, под дождем принес в их дом Алеша, подобрав у мусорных бачков. И кот, так хорошо запомнивший, как плохо живется котятам на улице, улицы этой боялся до жути. Максимум, на что хватало его вольностей, так это прошмыгнуть в подъезд, забиться там в какой-нибудь темный угол и благоразумно ждать, пока опомнившиеся хозяйки заберут его, бедного, обратно в теплый дом после невероятной, опаснейшей «прогулки».

И скорее всего, прошмыгнул Аврелий в момент, когда часа полтора назад на улицу к такси сносили чемоданы.

Бедный котик!

Софья Тихоновна стремительно поменяла домашние туфли на уличную обувь, выбежала в подъезд:

– Маркуша, Маркуша, кис-кис-кис!

Но бесполезно. Трусливый кот опять забился где то в угол, сидел и трясся. Ждал. За уши оттрепать негодника! Не хватает храбрости гулять по улице – сиди дома у теплой плиты, грей шкурку!

Софья Тихоновна спустилась со второго этажа, проверила, не спрятался ли Аврелий у входной двери, и, не найдя кота, стала медленно подниматься выше.

– Маркуша, кис-кис-кис!

Второй этаж, третий, четвертый… На площадке между пятым этажом и лестницей на чердак, на подоконнике большого полукруглого окна сидела рыжая девица в голубых джинсах и яркой полосатой кофточке. Сидела, с ногами забравшись на широкий подоконник, и испуганно смотрела на медленно поднимающуюся Софью Тихоновну. Возле ее ступней, так же наблюдая за хозяйкой, сидел вовсе не испуганный Аврелий. В глазах кота стоял вопрос: «Ну? Чего так долго? Я жду тут, жду. Компанию уже нашел…»

– Аврелий, – укоризненно сказала Софья Тихоновна, подходя. – Марк…

Кот широко разинул розовую пасть, зевнул, смешно оттянув назад усы и уши, и с места не двинулся.

Странно. Марк Аврелий на дух не выносил чужаков, обычно прятался под мебель, едва в квартире появлялись новые люди.

– Аврелий, – повторила хозяйка.

Кот сделал вид, что ничего не понял, отвернулся к окну и посмотрел на вольно порхающих за стеклом голубей.

Бывает же такое! Совсем от рук отбился!

– Это ваш котик? – не зная, как себя вести, хрипло спросила девушка.

– Мой, – твердо сказала Софья Тихоновна и подхватила сопротивляющегося негодника с подоконника. – Вы здесь кого-то ждете? – прищурилась на девушку.

– Да, – смутилась та. – Лена Синельникова здесь живет?

– Здесь.

– А вы не знаете…

– Лена на все лето уехала на дачу, – не дожидаясь окончания вопроса, сказала Софья Тихоновна, повернулась спиной к девушке и направилась к ступенькам лестницы.

– Подождите! – окликнула вдруг чужая гостья, спрыгнула с подоконника. – Простите, пожалуйста, вы не могли бы принести мне ножницы! Ненадолго! И косынку, пожалуйста… Я все верну! Любую косынку или платок! Пожалуйста…

Софья Тихоновна, прижимая к себе кота, медленно развернулась. «Рыжая девчонка, приметная, в толпе такую не пропустят… – внезапно вспомнились слова Алеши. –Убийца».

Широко открытые ярко-зеленые глаза девушки с мольбой смотрели на хозяйку доброго кота, составившего компанию беглянке. Перепутанные рыжие волосы, сплошь состоящие из мелких тугих кудряшек (такие, наверное, не каждая расческа возьмет), окружали голову наподобие шапки, прямой точеный носик с как будто прозрачными раздувающимися ноздрями, и полное отсутствие веснушек, что редко встретишь у рыжеволосых. На чудесно ровной матовой коже с яркими шлепками румянца на скулах ни единого пятнышка.

«Красивая, – подумала Софья Тихоновна. – И не девчонка. Уже под тридцать будет».

Убийца судорожно стискивала белые кулачки висящих вдоль тела рук, она вся вытянулась, словно готовая порваться тетива…

– Пожалуйста, – вновь повторила Маша Лютая.

А Марк Аврелий, упираясь всеми лапами в хозяй скую грудь, потянулся к рыжей беглянке.

«Странно. Очень странно. Аврелий чувствует людей, к плохому в жизни не пойдет…»

Кот изогнулся так, что чуть не упал на каменный пол, девушка быстро подставила руки.

– Пойдемте, – внезапно решилась Софья Тихоновна.

– Куда? – Преступница испуганно отпрянула.

– Пойдемте. Я живу на втором этаже, там дам вам платок и ножницы.

Капитан Алтуфьев пришел к Марье в три часа дня. Стоял в тамбуре за дверью со сломанным замком и держал на весу прозрачный пакет с черным пистолетом внутри. За его спиной, буравя Машу взглядом, возвышался незнакомый парень с прилизанной челкой и алыми прыщиками на скулах.

Алтуфьев красноречиво покачал перед замершей на пороге своей квартиры Марьей пакетом и сказал просто:

– Здравствуйте, Мария Анатольевна. Мы за вами, собирайтесь.

Мария молча кивнула и сделала шаг назад, сразу проваливаясь в какую-то изломанную жуткую реальность, где не было нормальных звуков, где исчезало время, а люди превращались в тени. Все словно стерлось, краски дня размылись, продолговато вытянутые слова стянули, спеленали тело прозрачными плотными простынями. Мария рухнула в безвременье, пропала, потерялась. Как пуговица. Что упала за подкладку старого пальто и завалилась в пыльный изнаночный угол.

И очнулась, пожалуй, только через час в милицейском кабинете, прокуренном до синевы несколькими мужчинами.

Мужчины эти почти сразу вышли, и Марья осталась наедине с Алтуфьевым, тремя письменными столами, двумя сейфами, большим шкафом и портретами двух президентов. На подоконнике, возле пыльного остролистого цветка стоял графин. Через графин, изламываясь на гранях, просвечивала свобода: дворовая листва, кусочек крыши соседнего дом, в котором жили нормальные, не изломанные безвременьем люди.

Алтуфьев привольно расположился за столом, перебрал какие-то бумажки.

– Нуте-с, приступим, Мария Анатольевна? Анатолий Яковлевич подъедет чуть позже…

Мария согнулась над сомкнутыми коленями, сгорбилась, поджимая живот руками.

– Вам плохо?

Сочувствия в голосе уполномоченного не прозвучало вовсе. Только деловитая озабоченность и нежелание отвлекаться.

Марья с удовольствием упала бы на пол, закрыла лицо руками и притворилась мертвой. И сил такое притворство заняло бы совсем чуть-чуть: она, кажется, умерла еще час назад, когда увидела в тамбуре перед дверью мужчину с пистолетом в пакете.

– Всем стоять! Стволы на землю! Порежу!

Истерический визгливый вопль ворвался в кабинет через неплотно прикрытую дверь. Рука Алтуфьева замерла над раскрытым протоколом…

– Стоять всем, суки! Порежу!!

Как будто даже не разгибая коленей, Алтуфьев снялся со стула и, крадучись, вприсядку подбежал к двери – выглянул в коридор.

– Не двигайся, – тихонько приказал Марии и, прижимаясь к косяку, выскользнул наружу.

Маша расцепила руки, обнимающие живот, выпрямилась.

– Стоять, суки! Кто дернется, порежу!

Время, еще недавно тошнотворно тянущееся липкой ириской, вдруг поскакало в ускоренном ритме. Его подстегивали крики, хлестали кнутом угрозы, секунды били в уши копытным сумасшедшим топотом.

Где-то там, на первом этаже за поворотом – откуда недавно провели в этот кабинет Марью, – раздался грохот, и десятки разъяренных мужских глоток выпустили в воздух ругательства.

Маша встала со стула, спокойно подошла к двери и, совершенно ничего не боясь, не прячась, пошла на крики.

В большом квадратном помещении без окон сцепились десятка полтора мужчин. На здоровенном бритоголовом бугае повисло несколько милиционеров, бугай не хуже разозленного медведя, что крутится, стряхивая с себя охотничьих собак, вращался в центре этого бардака, с него, как с мускулистой медвежьей карусели, во все стороны слетали милиционеры. Болтали в воздухе ножками и непотребно выражались.

В угол забился щуплый окровавленный азиат. Почему-то у него не хватило сообразительности поджать под себя вытянутые ноги, и об эти ноги постоянно кто-то спотыкался, отчего азиат повизгивал и брызгал вокруг кровяной слюной. Рядом с его ботинками крутилась мускулистая карусель, и милиционеры, спотыкаясь, валились вниз, как кегли.

Капитан Алтуфьев спиной к Марье сидел на опрокинутом мордой в пол амбале. Амбал плевался ругательствами, сучил конечностями и пытался вырвать из цепких капитанских рук татуированные запястья, на которые уполномоченный насаживал железные браслеты.

Маша спокойно прошла между «каруселью» и милиционером, облапившим со спины какого-то лы сого верзилу. Постаралась не споткнуться о ноги тихонько повизгивающего азиата. На долю секунды бросила взгляд на пыхтящего поверх амбала капитана и вышла улицу, едва не попав под взлетающею на крыльцо стаю в синих форменных рубашках.

Подмога добавила в здании переполоха. Крики понеслись гуще. Но затихли, едва Маша повернула за угол.

Хорошая погода последнего майского дня омыла тело теплым воздухом, освободила глаза и уши от остатков пелены безвременья, Маша все устойчивей ковыляла по тротуару, все дальше, дальше… К свободе – ближе.

По переулку неслись машины, Мария подошла к кромке тротуара, вытянула вперед руку, собираясь остановить такси или частника…

«Быстрее, быстрее!» – колотилась в голове единственная мысль. Пока Мария действовала как бы на автомате, на рефлексах загнанного в ловушку зверя. Ей в спину не дышала, но чувствовалась погоня.

И постепенно путь побега определился в форму, уже проскальзывала четкая спасительная нить – остановить машину, упасть на заднее сиденье, назвать любой из адресов друзей – уехать.

Нет денег? Ерунда. Попросит шофера обождать у подъезда и вынесет оплату за проезд.

По улице, вращая мигалкой, несся милицейский газик. Мария тут же опустила руку, повесила ее вдоль тела и медленно, ожидая визга тормозов и окрика, побрела вдоль проезжей части.

Прочь! Прочь!

Она шагала по тротуару и каждой порой шкуры беглеца чувствовала на себе реальные и выдуманные взгляды. Казалось, за беглянкой неотвязно тащится шлейф запаха загнанного зверя и страха, и это зловоние ощущает вся улица. Бабулька, только что прошедшая рядом, сейчас оглянется, прищурится, запомнит странно напряженную спину. Мужчина с сигаретой в зубах, проходя мимо, скользнул недовольным – запоминающим! – взглядом.

Что скажут пареньки у пивного ларька, когда капитан Алтуфьев бросится в погоню и нащупает след?

Да, проходила тут недавно, ответят парни. Все, каждый видел и запомнит рыжеволосую девушку, бредущую на негнущихся ногах.

Мужчина на остановке автобуса так ответит, молодая мамаша, торопливо везущая коляску с ребенком, старушки, пацаны, коты и голуби…

Бред, паранойя. Но сил выносить даже самый пустой взгляд – нет. Мария шагнула с тротуара в кусты, разгребая ветки руками, подошла вплотную к какому-то дому и побрела под его окнами.

Свернула во двор. Откуда-то издалека, набирая громкость, спешили на выручку своим машины милицейских патрулей. Марья пробежала по двору, юркнула за выступающий угол кирпичного короба над лестницей в подвал и отдышалась – никто не видит. Алтуфьев, наверное, только-только начал раздавать патрулям указания и приметы –сбежавшей преступницы.

«Что я наделала?! Зачем, зачем?!

Нет, Маша, успокойся. Ты все сделала правильно».

Из тюремной камеры Марка не найти (его адреса не даст милиционерам ни один друг), невозможно привлечь его к ответу. У капитана Алтуфьева таких подозреваемых, как Марк и Маша, пруд пруди. Ему нет дела разбираться, кто тут кого подставил, кто лжет… А Марья у себя – одна. Ей на себя времени не жалко. Так что иди, ищи Марка, добивайся от него правды и за шкирку волоки в участок…

Мимо застывшей в углу Марьи прошла пожилая женщина с мусорным ведром, покосилась на беглянку…

Надо уходить. Скоро в этом дворе могут появиться ищейки.

Марья пригладила трясущимися руками непослушные, торчащие во все стороны кудри, одернула кофточку и, боясь оступиться, чувствуя, как проскальзывают, подворачиваются влажные ступни в ставших вдруг огромными туфлях, побрела дальше. К старинному пятиэтажному дому, к единственному подъезду, код чьего замка на двери она знала наверняка. Там, на последнем этаже живет одноклассница Марка, добрая вечно занятая Елена, мать двоих детей и знатная повариха. Она наверняка в дневное время будет дома, а если что – на двери не домофон, а кодовый замок, можно попасть в подъезд и отсидеться, подождать.

Елена в просьбе не откажет. Не будет спрашивать. Ее голова занята пеленками, отпрысками, манной кашей и простудами. Ленка даст ножницы и косынку, а может быть, сумеет подобрать из старых вещей – после родов она поправилась килограммов на двадцать – какую-нибудь неброскую одежду.

За дверью Лены не затявкала на дверной звонок собака Муха. И не протопали шаги.

Марья не стала торчать перед дверью на лестничной площадке, поднялась чуть выше и села на широкий подоконник большого полукруглого окна. Возможно, Лена вышла прогулять собаку, возможно, отправилась в магазин или на детскую площадку. Ее второму малышу недавно исполнился годик, она не может уходить надолго…

Надо подождать, решила Марья. Только подождать.

Идти все равно некуда.

И поздно. Момент для бегства в метро упущен, по улицам уже разъезжают патрули с ее описанием, а возвращаться в свой дом нельзя. Все верные друзья живут в других районах.

Поздно.

Внизу под окнами гуляли дети. Сидели на лавочках старушки и молодые мамы. Черно-белый кот стлался по траве, подкрадываясь к голубиной стае. Марье казалось, что она смотрит на мир уже из заключения. Что пахнущий чужими обедами и кошками подъезд уже немного камера. Подъезд как камера – холодный, каменный, бесприютный, здесь не живут – пережидают, а лестницы – этапы.

Когда-то давно Мария жила в похожем доме. В гарнизоне, куда перевели папу, среди унылых серых пятиэтажек стоял столпом могучий дом сталинской эпохи. С эркерами, башенками и колоннами, его называли генеральским, хотя ни одного генерала в нем давно не было. Дом требовал капремонта, с высоченных потолков в подъездах пластами валилась штукатурка, узкая, словно пенал, комната, куда заселили молодого старшего лейтенанта с женой и дочерью, обрадовала только Машу. В той комнате было ОКНО. Большое-пребольшое, такое, что даже папа не доставал до верхнего наличника, вставая на подоконник.

Зимой из этого ОКНА невероятно дуло, от сквозняков не спасали широкие полоски бумаги и клочки ваты, которыми мама забивала щели. Но двор – похожий на этот – был словно на ладони. Маленькая Маша целый день могла просидеть на подоконнике (если, конечно, не отводили в садик) и свысока взирать на мир, полный голубей, детей и кошек…

В точности как сейчас.

Только снежный комок или камушек, брошенный соседским Петькой, не ударит в стекло… Не спугнет гуляющих по карнизу голубей… Не закричит снизу, приплясывая, Петька: «Рыжая, рыжая, конопатая, убила дедушку лопатою!..»

Вранье. Конопушек у Марьи никогда не водилось. Хотя за цвет волос дразнили всегда.

Как Маша завидовала черноволосым и невыразительно блекло-русым подружкам с прилизанными гладкими косицами, поймет, наверное, любой, хоть раз услышавший про дедушку с лопатой. Все девочки вплетали в ровные косы воздушные банты из капрона и даже из тюля, их волосы блестели, словно полированная мебель. Мария… ее голова напоминала мяч, утыканный кудрявой жесткой проволокой! Непослушные рыжие кольца не собирались в чинные косицы, переплетения клубились, вспучивались, торчали кончиками колечек и вылезали из косы клоками.

В детстве Маша плакала и просила подстричь ее под ноль. Мама смеялась и уговаривала подождать – через несколько лет, дочка, за твоими локонами побегут вприпрыжку все окрестные мальчишки.

Мальчишки побежали. Но уже вслед поезду Волгоград – Москва.

А дальше проволочные кудри магнитом притянули гения– ах, Тициан, ах, Тициан…

Мама звонила три дня назад и говорила, что едет рыбачить с папой и его друзьями. Купила мотыля и какую-то невероятно хитрую блесну. (Любопытно, но о прочих припасах – чисто женских, консервах, хлебе и крупах, не упомянула даже вскользь.) Что лодку пришлось чинить, потому что папа без ее пригляда поленился на совесть обработать на зиму днище, что все всегда лучше делать самой… Когда приедешь, дочка? Когда отпуск? Как Марк?

Об увольнении из агентства и проблемах с Марком нежная, щадящая дочь родителям не объявляла. Для папы, подполковника-артиллериста в отставке, работа без записи в трудовой книжке – синекура и бестолочь, вещь непонятная, с намеком на нищую старость. Зять-наркоман и вовсе – удар под дых.

На подоконник, беспокойно дергая пушистым, как метелка для смахивания пыли, хвостом, взобрался крупный рыжий кот. Не особенно интересуясь Марьей, уставился на голубей, вышагивающих по карнизу, в возбуждении поклацал челюстями.

– Что, бедолага, не достать? – чувствуя обязательную симпатию к собрату по масти, спросила беглянка.

Кот нервно дернул шкурой на спинке и неприязненно отвлекся на Машу.

– Да ладно тебе, – буркнула та. – Нужны мне твои голуби.

Кот несколько раз пробежал туда-сюда по подоконнику – голуби ноль внимания на кота в застеколье, – постоял, вытянувшись на задних лапах, поковырял когтями стекло. И огорченно, уяснив, что мир устроен не справедливо, сказал Марье «мяу».

Сел на подоконник рядом с ногами девушки и обвил лапки хвостом-боа.

Через какое-то время голуби беспечно взмыли в небо, еще более расстроенный кот подошел к Машиному животу и, жалуясь на жизнь, потерся ушами, боками о голубые штанины.

Мария поняла доверие правильно, подхватила котика под мягкий живот и пристроила на колени. Кот подумал, подумал, покрутился на месте и свернулся клубком, свесив хвост гораздо ниже подоконника. Запел утробно.

Скоро Машина спина онемела от неудобной позы, но, боясь потревожить урчащий комок, она не двинулась. Сидела, согреваемая теплым зверем, смотрела в окно и почти не думала. Что толку думать, когда весь мир как будто против нее ополчился?.. Одно расстройство.

Примерно через час кот вдруг вскочил, насторожил острые ушки и перебрался на деревяшку подоконника.

Снизу донеслись шаги и тихое «кис-кис»…

Кот не спрыгнул на пол, остался сидеть, глядя вниз на лестничный пролет.

Хозяйку котика – миловидную кудрявую даму – такое невнимание питомца, пожалуй, удивило.

– Аврелий, – сказала она укоризненно, с не которым даже осуждением и строго взглянула на Машу. – Марк…

Сдержанный, в точности выверенный тон женщины великолепно соответствовал ее приличному, какому-то даже старорежимному одеянию: светло-серому платью, кружевному воротничку, сколотому у горла брошью-камеей, аккуратным тапочкам на низком каблуке. Такие дамы не учиняют скандальных разбирательств с незнакомцами в подъездах, не начинают расспросов с громогласным привлечением соседей…

И когда в подъезде прозвучало, обращенное к коту, родное имя Марк, Мария поняла – сигнал. Ниспосланный ей свыше сигнал – спасайся, тебе помогут!

– Подождите! – сказала Маша и спрыгнула с подоконника.

Дама строго посмотрела на незнакомку изучающими серыми глазами и, выслушивая просьбу, начала хмуриться.

Марии даже показалось – знает! Хозяйка кота знает, что рыжая девица сбежала от капитана Алтуфьева, знает, что ее разыскивают за убийство!

Но нет… Откуда ей знать? При всей расторопности никакой Алтуфьев не успеет оповестить район о побеге через средства массовой информации.

Ей показалось. Тем более что женщина, выслушав нелепую просьбу, спокойно сказала:

– Пойдемте.

Убийц не приглашают в свой дом, не обещают им помощи, не объясняются спокойно. Все показалось, все чепуха, расшатанные нервы…

Но было страшно спускаться вслед за женщиной, неся на руках притихшего кота, внизу в квартире могли оказаться мужчины, и тогда… Марию схватят, заломают руки за спину и вызовут Алтуфьева – вот она, ваше благородие, держите, распишитесь.

Женщина провела Машу в большую квадратную прихожую, где явственно угадывался коммунальный дух: многочисленные и разномастные шкафы стояли вдоль стен нечетким строем, обособленные вешалки и обувные тумбы застыли там и сям, древнее туманное зеркало в углу на повороте коридора…

Кот спрыгнул с рук и помчался в этот коридор.

Там кухня, догадалась Маша.

Хозяйка квартиры молча смотрела, как озирается по сторонам нечаянная гостья, и, слава богу, не звала никого выйти из комнатных дверей.

– Вам дать косынку или ножницы? – спросила, уточняя, ровным голосом, и Марье отчего-то вспомнилась пожилая продавщица из книжного магазина – «какое конкретно издание учебника вас интересует?».

– А можно и то и другое? – попробовала улыбнулся Марья, растягивая резиновые от страха губы.

– Можно, – невозмутимо кивнула дама. – Вы собираетесь остричь волосы?

И снова в ее тоне прозвучало не только вежливое холодноватое любопытство, но и – знание.

– Да, – сглотнув, пробормотала Маша. – А как вы догадались?

– Будет жаль состригать такую красоту, – пожала плечами кошачья хозяйка. – Может быть, остановимся все же на косынке… МАРИЯ?

В груди у Маши тихонько сплюснулись легкие. Сердце испуганно обернулось в них, как в тряпочку, и тихо, тихо затрепетало.

Из тела словно бы исчезли все косточки, и, помертвевшая, колышущаяся, словно водоросль, она качнулась к выходу. Не мигая, чувствуя, как оплывают, сползают вниз лицевые мышцы, Маша пятилась назад.

Входная дверь распахнулась за ее спиной…

– Ох, погода, Софа, просто прелесть!

Мария побоялась даже не то что обернуться, а хоть чуть-чуть скосить глаза – кто появился сзади?! – взгляд приковывала к себе строгая дама с кружевным воротничком. Она смотрела Маше в глаза и –знала!

– Ой, да у нас гости… – пробасил тот же старушечий голос от двери. Застывшую столбом Марью обходить стала крепкая костистая бабка в дорогом спортивном костюме из коричневого плюша.

Бабулька не закончила интонационно требующего продолжения восклицания, остановилась напротив Маши, и в тот же миг исчезли последние сомнения – они все знают. В этой квартире знают, что Маша сбежала из милиции, что прячется, что ее разыскивают за –убийство… Вторая женщина, прищурив буравчики-глаза, рассматривала Марью без испуга и стеснения и словно бы прикидывала – сразу в милицию бежать или связать вначале?

– Познакомься, Наденька, – мелодично произнесла хозяйка Аврелия, – это Маша Лютая. Я не ошиблась? Вы – Мария Лютая?

Шея, из которой до последней косточки исчез позвоночник, безвольно поколебалась.

– Я не ошиблась, – констатировала дама.

– Я сейчас уйду, – облизав губы, хрипло проговорила Марья, попятилась и уперлась спиной во входную дверь.

– А косынка? Вам больше не нужна косынка?

Совершенно ничего не понимая, Мария перебрасывала взгляд с одной женщины на другую, но рука ее уже перестала нащупывать сзади дверную ручку.

Бабулька, которую хозяйка кота назвала Наденькой, тоже мало что понимала. И, словно объясняя ей что-то значимое, первая женщина – Софа – сказала:

– К ней, Надя, Марк пошел.

– Как – пошел?

– На руки. Сбежал из дома, пока мы Настеньку с Алешей провожали, забрался на последний этаж и часа полтора сидел вот с этой красавицей.

– А-а-а… – словно бы облегченно протянула бабушка в спортивном костюме.

Нереальный диалог двух женщин дал Маше передышку, резко обернувшись, она дернула дверную ручку…

– Подождите, – остановил ее все так же невозмутимо требовательный «книжный» голос. – Я вы несу вам косынку.

Софа оставила гостью наедине с суровой Наденькой, чем-то неуловимо похожей на артистку Фаину Раневскую, на миг отразилась в старинном зеркале и свернула в коридор, где раньше исчез котик.

Маша отпустила дверную ручку, страх, безжалостно высосавший последние силы, подломил колени, и, стыдясь безволия, не напрашиваясь на жалость, Марья сползла вниз по дверному косяку. Села на корточки в углу, образованном толстой стеной и дверью, мертвыми, как переваренные макаронины, руками оплела колени.

По щекам, без всякого приказа заструились слезы.

– Ну, ну, ты что, красавица? – сердобольным баском произнесла «Раневская». – Никто тебя тут не обижает…

– Вот. – В прихожую, с двумя платками в вытянутой руке, вернулась Софа. – Возьмите.

Маша помотала головой, но звук «спасибо» не вылетел из стиснутого, клокочущего слезами горла, застрял и оборвался. Проклиная себя за слабость, Марья уткнула голову в колени, всхлипнула.

На тихий плач из коридора выбежал пушистый кот. Поставил передние лапы на Машины ноги, ткнулся мордочкой в мокрую щеку.

– Да-а-а, – озадаченно протянула Надежда. —

К плохому человеку не пойдет… Ни за что не пойдет.

Ты вот что, красавица, вставай, умойся…

Через полчаса умытая Мария сидела в большой странной комнате за накрытым скатертью круглым столом.

Все в этом доме удивляло: хозяйки, проявившие странное великодушие к беглой «преступнице». Несоответствие вещей: окруженный допотопной мебелью, вдоль стены стоял дорогущий домашний кинотеатр «Пионер». На древнем, даже скрипучем столе с поцарапанными, видимыми из-под скатерти ножками – изящнейший сервиз и чудная скатерка. В хрустальной вазе пышная сирень. Мебель, одежда, техника, все было перемешано, все было из разных эпох, разных стилей жизни, диаметральных возможностей кошелька. Дорогая техника смотрелась свежей заплатой на старом одеяле выцветших обоев. Возле тонкой фарфоровой розетки с вареньем лежала простецкая железная ложка с почерневшими завитками на черенке. И было непонятно, что тут чему не соответствует: устаревшая мебель современному, брызжущему дороговизной телевизору, старые ложки тонкому сервизу (ложкам тетушки, кстати, соответствовали вполне) или серебряная сахарница и прихотливые щипчики желтоватому кусковому сахару?

Все перепуталось, смешалось в этой комнате. Вещи ничего не говорили о своих хозяевах, а наоборот – вносили еще большую сумятицу.

Кто они, эти две пожилые женщины? Они не соответствовали даже друг дружке! Одна – Софа, седовласая дама с исключительными манерами вдовствующей герцогини; Надежда – бабушка, каких две сотни на каждой улице…

Они – подруги? Соседки? Странно прижимистые пенсионерки – о скудных пенсиях вопил здесь каждый стул! – сумевшие по какой-то прихоти добавить к допотопной мебели динамики «Пионера»?!

Или родственницы каких-то богатеев, делающих подарки бабушкам – сервизы, скатерти из французского льна, телевизоры?..

Но почему не мебель?! Не люстру, взамен истлевшему абажуру над круглым столом?! Комод рядом с «Пионером» и вовсе выглядит дико!

Странно. Все странно в этой квартире. Коммуналка, не коммуналка – общая гостиная…

Так ничего и не поняв о хозяйках, Марья взахлеб, перескакивая с пятого на десятое, прижимая ладони к сердцу, повествовала о своих злоключениях. Рассказывала то о себе и родителях, то о Марке и Татьяне Игоревне, обрушивалась на Покрышкина…

Сумбурно выписанная эпопея вначале вызывала у слушательниц мало скрываемое недоверие. Марья путалась под изучающими взглядами и первый раз пробила это недоверие, сказав:

– И тогда я перебросила пистолет на балкон По крышкина. Тетушки переглянулись.

– Зачем? – спросила «книжная» дама, представившаяся полчаса назад как Софья Тихоновна.

Вторая женщина, Надежда Прохоровна, подтвердила важность вопроса кивком.

– Не знаю, – потупившись, честно призналась Марья. – Наверное, из-за того, что уже смыла в унитаз наркотики. Уничтожила улику. – И, вскинув голову, глядя прямо в глаза приютивших ее женщин, произнесла: – А если по правде – испугалась. За Марка.

– Ты считаешь, это он убил соседа? – прищурилась Надежда Прохоровна.

– А кто еще? Ведь пистолет появился внашемшкафу.

– Так, так, так… А кто, по-твоему,сигнализировалв милицию?

Мария развела руками:

– Не знаю. Вот честное слово – не знаю.

– А Марк мог тебя за что-нибудь… мгм… наказать? Подставить? – Крепкая крупноносая бабулька Надежда Прохоровна сразу показалась Маше очень четко, по-современному вменяемой. Она задавала толковые вопросы, как истинный следователь или… любитель криминальных сериалов. Ее отношение к происходящему отличалось детальностью и было иным, нежели реакции акварельно-нежной седовласой Софы. – У вас есть какие-нибудь денежные или квартирные непонятности?

Мария вытянула вперед по столу руки, склонилась…

– Ну? – подтолкнула Надежда Прохоровна. – Есть? Что-нибудь делите?

– Не знаю, – пробормотала Марья.

– Как это – не знаю?! Квартиру – делите?!

– Нет. Наверное, нет.

– А чья квартира?

– Его. Точнее, наша. Но – его. Марк раньше жил там с мамой, вырос там… Когда он плотно на иглу сел, Татьяна Игоревна свою долю от приватизации на меня переписала, чтобы Марк, значит, все на наркотики не спустил…

– Понятно. Квартира, значит – его, а живешь там – ты.

– Да! – выпрямилась Маша. – Марк ушел! Ушел полгода назад, и я осталась там одна.

– А где он сейчас? Где живет?

– Не знаю!

– И он за полгода ни разу не появился? – прищурившись, допытывалась пожилая любительница острых вопросов.

– Нет! Появился пистолет и наркотики, а ключи от дома только у Марка! И как снять и поставить квартиру на сигнализацию, знает только он!

– Ах, так у вас еще и сигнализация…

– Да!

– А чего вопишь? – спокойно поинтересовалась Надежда Прохоровна. – Я тебя толком спрашиваю – зачем Марку тебя под убийство подводить? Успокойся, думай как следует.

– Да, да, – кивнула Софья Тихоновна. – Вам, Маша, надо успокоиться и без горячки еще раз все обдумать. Вы кем работаете?

– Я дизайнер, рекламщик, говорят, – усмехнулась, – креативный. Сейчас фрилансер.

– Кто?

– Фрилансер. Работаю на себя…

– Так, Маша, – с некоторым недовольством перебила Надежда Прохоровна. – Ты тут иностранными словами не козыряй. Мы люди простые, новомодностей ваших не понимаем, так что давай договоримся сразу: с нами четко, по-русски. Поняла? Фри… фра… Это что за работа такая?

– Это форма работы, – вздохнула Марья. – Фриланс – свободная то есть работа. Дома. Сама себе начальник. А креативный… ну, это… выдумщик, в общем. Я умею придумывать что-то новое, нестандартное для рекламы. Не совсем копирайтер… ой, простите. Я больше дизайнер. Это понятно?

– Понятно, – самодовольно напыжилась Надежда Прохоровна. – Мы вот ремонт задумали, так к нам тоже дизайнер приезжал.

– Интерьеров, – добавила Софья Тихоновна.

– И как работа? – снова вступила в разговор Надежда Прохоровна. – Платят много?

– По-разному. От прежнего места работы у меня остались некоторые связи, по Интернету нашла новых заказчиков, тех, кому требуются рекламные брошюры, проспекты, могу сделать баннер, оформить сайт… у меня есть компьютерщик хороший… В общем, все виды рекламной деятельности. Кроме, пожалуй, видеороликов. Так – понятно?

– Ну… да. Рекламные листовки печатаешь.

– Разрабатываю дизайн, – с улыбкой поправила Марья. – Печатают типографии.

– И много зарабатываешь?

– Ну я же говорила – по-разному.

– А мог муженек на твои денежки позариться?

– Ах, вот вы к чему… Не знаю… Нет, не мог.

– Почему вы так уверены, Маша? – негромко спросила Софья Тихоновна. – Ваш муж, простите, наркоман.

– Он наркоман, но не подлец. Если бы у Марка возникли денежные трудности, он прежде всего поговорил бы со мной, попросил.

– Но кто-то ведь сигнализировал в милицию? Кто-то знал, что у вас пистолет, наркотики…

Мария опустила плечи и, уставив взгляд в стол, произнесла:

– Марк мог убить Покрышкина. Тот жизнь ему сломал… Но написать анонимку в милицию… Сказать, что я – наркодилер… Я думаю… – Мария подняла голову, – я могу предположить, что в нашу квартиру он пришел не один. Кто-то был вместе с ним и видел, как, куда Марк прячет пистолет и наркотики.

– Вы так любите мужа?

– Ну при чем здесь любовь?

– Вы так его защищаете…

– Защищаю?! Нет. – Мария оттолкнулась от стола. – Я стараюсь быть максимально объективной, не искать без толку кота в пустой комнате. Обвинить меня в сбыте наркотиков, в том, что я заодно с гадом Покрышкиным, Марк не мог. Это сделал кто-то другой.

– А если Марк изменился за полгода?

– Изменился… – пробормотала Марья. – Так сильно… Но – за что?! Что я ему такого сделала?! Я никогда ему ни в чем не отказывала!

Мария почувствовала, что сейчас снова заплачет, и отвернулась.

– Н-да, – смущенно крякнула Надежда Про хо-ровна, – как все запутанно у тебя, красавица. Ты хоть знаешь, где мужа искать?

– Нет, – печально покачала головой беглянка. – Не знаю где, но знаю как. Точнее, через кого.

– Завтра идти туда собираешься?

– Почему – завтра? – удивилась Марья.

– А ты думаешь, мы тебя отпустим ночью по наркоманским притонам шарить? – спросила «Раневская». – Нет, голубушка, утро вечера мудреней. Ты вот лучше…

Что там лучшего хотела предложить добрейшая Надежда Прохоровна, Мария узнать не успела. Из прихожей донесся звук отпираемой двери.

Софья Тихоновна всплеснула руками, подхватилась со стула и буквально выпорхнула в прихожую:

– Вадим! Так рано?!

– Меня Рома встретил и подвез, – раздался из прихожей мягкий баритон. Он очень точно попадал тональностью под «книжный» голос Софьи Тихоновны, их речь переплеталась, подхватывала интонации и настроение.

– А где Роман?

– Поехал в магазин. Рыбки, понимаешь ли, ему соленой захотелось.

– Как будто у нас рыбки соленой нет, – проворчала оставшаяся в комнате Надежда Прохоровна.

Зная крепкую носатую бабушку совсем чуть-чуть, Мария успела понять, что ворчливость у Надежды Прохоровны привычная, добродушная. Она общалась с близкими людьми, и бурчание это никого не задевало, а только показывало, что она сама бы с удовольствием накормила некоего Рому соленой рыбкой. Что ей приятно внимание этого Ромы, который, прежде чем заявиться в гости, побежал в магазин за гостинцами.

Приятно.

Быть в таком доме, с такими людьми, спрятаться, укрыться у них от разразившегося ненастья…

В комнату, положив руку на плечо Софьи Тихоновны, зашел невысокий щуплый господин в светлом пиджаке нараспашку. Его загорелая щека клонилась к головке супруги, пальцы нежно поглаживали плечо, утянутое серой материей…

Как все в этой фантастической квартире, муж чина тоже был непонятен: седые волосы собраны в пучок на затылке, лицо загорелое, обветренное, как у землепашца, но на крестьянина странный су хощавый господин не походил нисколько. Умные глаза смотрели пытливо, но приветливо, и Марья, привыкшая к тому, что обычно подмечает острым взглядом художника множество мелочей и довольно точно определяет род занятий человека, здесь растерялась.

Пластика движений выдавала в мужчине хорошо тренированную (возможно, трудом) физическую форму, но руки – нежные. Лицо обветренное и слишком загорелое для жителя северных широт, но в остальном супруг Софьи Тихоновны ухожен, аккуратен и даже франтоват.

Все непонятно. На строителя или агронома (что ему в Москве делать?!) он никак не походил, на работника умственного труда… пластика движений говорила о том, что этот человек не просиживает в офисе целый день напролет…

Странный господин. Хвостик еще этот на затылке, совсем сбивает с толку…

И Софья Тихоновна…

– Позвольте, Маша, вам представить моего мужа Вадима Арнольдовича. Вадим, это наша гостья – Мария.

Она так говорила слово «муж», словно пробовала его на вкус. Обкатывала на языке и лакомилась. С появлением в доме Вадима Арнольдовича Софа помолодела лет на двадцать.

Слов нет, пожилая любящая пара – не диковинка. Но эти… Два этих немолодых супруга – просто из ряда вон. Они так смотрят друг на друга, что можно лампы выключать: глаза сияют фонарями.

Еще ни разу, никогда Мария не встречала в одном доме сразу столько непонятных, загадочных для себя людей.

А уж когда вошел еще и Рома…

Представляя себе мужчину, уехавшего за рыбкой, Марья вообразила личность подобную сухопарому Вадиму Арнольдовичу. Кого-то вроде невысокого худосочного агронома со скромным обветренным лицом и приятными манерами школьного учителя… Но в комнату вошел – громила. Чистейшей воды коротко стриженный бандит с расплющенными ушами, перебитым носом и крепкой литой задницей, утянутой в черные кожаные штаны. Тонкая, черная же куртка из лайки обтягивала могучий торс и нисколько не скрывала бугрящихся под рукавами мышц.

Мария, признаться честно, струхнула. Никакого доверия к криминальным браткам в своем нынешнем положении она испытывать никак не могла.

В момент, когда громила засунул переломанный нос в гостиную, Софья Тихоновна собирала на поднос чашки-ложки, Надежда Прохоровна убирала в сервант коробку конфет.

– Здрасте, баба Надь, тетя Сонь, – сказал Роман и недоуменно поглядел на перетрусившую Машу.

– Здравствуй, Ромочка, – защебетала Софья Тихоновна, – знакомься – это Мария. Она наша гостья, ей нужна помощь.

Исчерпывающие рекомендации заставили громилу сурово сдвинуть исчерченные шрамами брови, упрятать в складки над глазницами бестрепетные карие глаза. Софья Тихоновна тем временем рекомендовала уже Рому гостье.

– Машенька, Рома у нас спортсмен, – начала, очень чутко догадываясь о том, какое впечатление способен произвести Ромашка на девчушек, – бок сер. Сейчас у него своя спортивная школа. – Марью немного отпустило. – Ромочка племянник Вадима Арнольдовича…

Звероподобный руководитель спортивной школы – бедные ученики! Их тренер сбивает с ног единым взглядом! – протянул Надежде Прохоровне пакет с эмблемой дорогого супермаркета, баба Надя сунула туда руку и извлекла за уголок пластиковую упаковку с двумя простецкими селедками.

– О! – сказала, разглядывая селедки. – А я уж думала, тебе чего-то особенного захотелось…

– Селедка летом тоже особенность, – заявил Рома и, снимая на ходу куртку, потопал в прихожую.

– Что верно, то верно, – согласилась Надежда Прохоровна, – мы ее раньше только с октября по февраль покупали. Ром! – крикнула зычно. – Ты знаешь, что селедка только выловленная с сентября по февраль вкусна?

– Для вакуума сезонов нет, – отозвался бок сер.

Дабы не сидеть как тетеря напротив страшноватого Ромы в гостиной-столовой, Марья вызвалась почистить селедку и улизнула на кухню, где под пристальным взглядом бабы Нади лишила первую рыбу внутренностей, шкурки и самых мелких костей.

– Ты хвостик с хребтом на отдельную тарелочку положи, – сказала хозяйственная тетушка. – Ромка любит косточку обсосать.

Вторую селедку Марья чистила уже в присутствии одного облизывающегося Аврелия. И снова в который раз ее удивило несоответствие вещей в этой квартире: под первую рыбу Надежда Прохоровна принесла совершенно роскошную селедочницу из дрезденского сервиза, под вторую вынула из навесного кухонного шкафчика пожелтевшую от времени щербатую селедочницу, расписанную по уголкам скромными веточками клевера.

«Они разбогатели внезапно? – отвлекая себя от тягостных дум, размышляла Марья. – Почему квартира вперемежку заполнена дорогими вещами и совершеннейшей рухлядью?»

Пронося вторую селедочницу по коридору мимо раскрытой двери в комнату, судя по всему, Софьи Тихоновны и Вадима Арнольдовича, Мария не удержалась и заглянула туда.

Комната, надо сказать, была бы способна поразить любого гостя и без всех прежних заморочек. Большая, метров тридцать, она была заполнена книжными стеллажами под потолок. На свободных от шкафов участках стен во множестве висели фотографии, Марья на цыпочках подкралась к ближним от двери – разве может дизайнер и чуть-чуть фотограф лишить себя такого удовольствия?! – взглянула: на нескольких черно-белых снимках Вадима Арнольдовича окружали иноземные пейзажи. Степи и горы, буддийский храм и туристическая дневка у шустрой каменистой речки.

На стене напротив репродукция – Рерих, мгновенно определила выпускница художественного училища. «Гималаи. Закат солнца».

«Вадим Арнольдович – путешественник?» – предположила и, оглядевшись, заметила еще одну особенность: в комнате, где явственно ощущалось присутствие женщины, где старые и новые фотографии заполняли каждый свободный кусок стены, только два снимка Софьи Тихоновны. Один явно свадебный, где пара вместе, а в руках у Софы букет. Вторая – портрет эпохи Леонида Ильича, молоденькая, только что из парикмахерской Соня принужденно и неловко улыбается в камеру.

И все. Ни одного напоминания о совместных путешествиях. Странно, правда?

– Мы поженились только в прошлом ноябре, – раздался за спиной голос Софьи Тихоновны, Мария вздрогнула от неожиданности и неловкости, тарелка с рыбой чуть не выскользнула из пальцев. Повернулась и, встретив приветливый, без недовольства ее любопытством, взгляд, осталась возле фотографий. – Вадим Арнольдович ученый. Востоковед, – горделиво поясняла хозяйка, Марья слушала и догадывалась, что Софье Тихоновне приятно говорить о муже. – Сейчас Вадиму Арнольдовичу предложили прочесть курс лекций в университете, а обычно он много разъезжает по России и за ее пределами. А вот это, Маша, Тибет…

Софья Тихоновна говорила так, словно проводила обзорную экскурсию по дому-музею. Сама еще раз любовалась ученым мужем и, кажется, могла продолжать так до бесконечности.

– Вадим Арнольдович много занимается йогой, у него есть собственная система закаливания…

Вадим Арнольдович, Вадим Арнольдович, Вадим Арнольдович… Старорежимная церемонность в каждом жесте, в каждом повороте головы, слове, пояснении.

Невероятная дама. Таких уже не выпускают. Штучный экземпляр.

– Ну хватит, совсем я вас заговорила, – улыбнулась хозяйка и повела Марью в гостиную.

Там за столом под круглым абажуром Надежда Прохоровна на скорую руку посвящала мужчин в обстоятельства, приведшие в их дом рыжеволосую гостью. Роман задумчиво посасывал рыбий хвостик, на столе перед ним стояла банка безалкогольного пива; Вадим Арнольдович потирал рукой чисто выбритый подбородок.

– И вот что я думаю, – поглядывая на вошедшую Марью, говорила баба Надя, – не мог бы ты, Ромка, походить завтра с Машей, поискать ее мужа. – Предложение без ответа на несколько секунд повисло под древним абажуром, и баба Надя заюлила: – Нет, был бы тут, конечно, Алеша… Слов нет, отправился бы с ней, может быть, пистолет бы взял… Но нету Леши, Рома… Нету. Или, – обернулась к ученому востоковеду, – ты, Арнольдович, с девочкой сходишь?.. Тут и делов-то…

– Я пойду, – перебил Роман. – Попрошу заменить меня на утренней тренировке и пойду.

– Не надо… – стушевалась Марья, – я и сама могу…

– Сама ты ничего не можешь! – обрубила Надежда Прохоровна. – Сама ты только на нож какой-нибудь напорешься!

– Но я… там нет ножей!

– Баста, девчата! – хлопнул рукой по столу боксер. – Сказано – пойду я, значит – пойду.

– А сегодня, Маша, у нас ночевать останешься, – радостно подытожила хитрющая баба Надя. – И ты, Ромка, тоже оставайся. Зачем за полночь за город тащиться? Ляжешь здесь, Маше мы у Насти с Алешенькой постелем, всем места хватит.

Опустив ресницы, освобождая на столе место под вторую селедочницу, Мария подумала: «Они оставляют здесь этого Рому, потому что боятся ночевать в одном доме с убийцей?..»

Что ж. В том их право. Лимит доверия не безграничен.

Поздним вечером в руки Марье почти насильно впихнули Настасьину ночную рубашку, халатик и пластмассовые (кажется, банные) шлепанцы, снабдили полотенцем и отправили в ванную на водные процедуры – смывай с себя, беглянка, всю нервотрепку. Лучше чистой водицы ничто в этом деле не поможет.

Марья с удовольствием выполнила указание, переоделась, но вот уснуть не получилось. По большой прямоугольной комнате бродили тени от разбитой лучами фонаря листвы, чужие вещи пахли благодеянием, Марья казалась себе горькой сиротой, подброшенной к крыльцу дома, где проживают жалостливые люди.

На стене напротив большой двуспальной кровати висела фотография: тот самый симпатичный старший лейтенант, что приходил на обыск, и миловидная, похожая на Софью Тихоновну мелкая блондиночка. Лицо – невыразительное. Но мужчины от подобных млеют. Крутой упрямый лобик, обманчиво безвольные мягкие губы, матовая кожа… Как художник, Марья за такую натуру в жизни бы не зацепилась! Все слишком миленько, меленько, прилично, чинно. Без страстей.

Но… хороша. Мужчины действительно рвутся таких защищать, как цепная свора…

«Эх, – укорила себя Марья, – это в тебе, голубушка, досада бушует. И ревность. Здесь все о Насте с придыханием говорят, а ты – случайный гость. Завтра уйдешь, никто не вспомнит…»

Внезапно захотелось плакать. Хотелось уехать в Волгоград, к маме, хотя бы на попутках, хотелось закрыть глаза – не видеть этого счастливого портрета! – и открыть их уже в своей комнате. Все только сон, все ей пригрезилось, и ничего не было…

Марья встала с кровати, накинула халат Анастасии (благодеяние!) и отправилась на кухню за водой. (Селедка оказалась обманчиво малосольной.) Там, сгорбившись за столом тумбой, сидел Вадим Арнольдович. В зубах его торчала трубочка с прямым длинным чубуком и круглой чашечкой на конце. Ученый рассеянно посасывал чудной, иноземно пахнущий дымок и на Марью смотрел прищуренными, чуть слезящимися от дыма глазами.

– Не спится? – спросил добродушно.

– Да вот… воды хочу налить…

– Пожалуйста, графин на столе.

– А вы почему не спите? – спросила Маша, наполняя стакан прокипяченной отстоявшейся водой.

– Люблю на сон грядущий трубочку выкурить, – признался йог-востоковед. – Раньше тихонечко в своей комнате дымил, теперь – нельзя. Супруга спит.

– А-а-а, – протянула Маша, не зная, что еще сказать, и очень не желая возвращаться в комнату, пропахшую чужим счастьем. Там было тяжело, казалось, что завистливо подсматриваешь.

– Вы хотели меня о чем-то спросить? – предположил Вадим Арнольдович.

– Нет… Просто не спится…

– Понимаю. А позволите мне задать вам вопрос?

– Конечно.

– Ваш муж, Мария, был хорошим художником?

– Почему был? – спросила Марья, усаживаясь с другой стороны стола на табурет. – Он и сейчас им остается. Я не теряю надежды.

– Похвально, – серьезно кивнул востоковед. – И все же. Как получилось, что талантливый художник вдруг променял живопись на наркотики? Такое порой случается с людьми, обделенными воображением, но это, как я понял, не ваш случай?

– Да. Не наш, – ответила Марья и сгорбилась, согнулась от болезненных воспоминаний. – Марк начинал не вдруг, не сразу. Постепенно. Вначале покуривал, – усмехнулась, – понюхивал… Потом… Потом отменили его выставку. Лютый уже договорился с галерейщиками, уже готовил экспозицию, я прорабатывала дизайн афиши… А вышло… Вышел – пшик. Место отдали модному квадрату…

– Простите, – перебил ученый. – Квадрату?

– Да. У Марка, знаете ли, есть присказка такая, тост. «После «Черного квадрата» Малевича в искусстве уже ничего не стыдно…»

– Ах, этот «квадрат»…

– Да, для Марка этот «квадрат» является синонимом бездуховности, синонимом трезвого расчета.

– Он предпочитал «красивости»? – поднял брови Вадим Арнольдович.

– Нет, что вы. Его кумир Рене Магритт. Марк не поклонник «лакированной» живописи, приятной только глазу. Он считает, что живопись должна прежде всего будить мысль… Его картины тоже многослойны. Не так фотографически точны, как у Магритта, у Лютого другая техника, более крупный мазок, но что-то общее в концепции есть.

– Магритт, Магритт… – задумчиво повторил Вадим Арнольдович. – Сюрреалист? Бельгиец?

– Да. Марк его боготворит. Но все задуманное как чистой воды эпатаж – не выносит. «Квадратам не место в искусстве!»

– Но ведь «Квадрат» Малевича, простите, тоже мысль. Если не ошибаюсь, впервые он был выставлен в красном углу, на месте иконы…

– Да. Черная «икона», вместе лика – провал. Большая жирная точка, поставленная в конце всего.

– И выставку Марка отдали какому-то «черному квадрату»?

– Да. Очень модному, очень раскрученному, очень ловкому. Марк этого не вынес, в его картинах больше смысла, а не только трезво просчитанный эпатаж. После отмены выставки Лютый сорвался…

Как в штопор ушел.

Марья рассказала, как несколько лет пыталась помочь мужу, как удерживала на краю, вспомнила Татьяну Игоревну…

Вадим Арнольдович в задумчивости посасывал затухающую трубочку, потом вынул ее изо рта и произнес, печально глядя на гостью:

– А знаете, Маша, теперь я понимаю, почему вы сбежали.

– Понимаете, да?! Правда?! – Маша приложила ладони к груди.

– Понимаю. Любого наркомана достаточно закрыть на несколько дней в камере, и он подпишет любое признательное показание. Но ваш муж… я не могу представить, в голове не укладывается, что он мог так жестоко с вами поступить.

– Правда?! Вы тоже так думаете?!

– Вы хороший человек, Марья, – сказал ученый, выбивая трубочку о край пепельницы. – И мы вам поможем.

Глава 2

Роман Владимирович Савельев давно привык быть использованным, если у друзей случались неприятности разного рода. Широчайшие связи Романа Владимировича, громкое имя, славное спортивное прошлое (пролонгированное в настоящем школой бокса, двумя фитнес-центрами и тренажерным залом) и внешность героя кинобоевика не раз вовлекали его в мероприятия, где требовалось поторговать лицом, фамилией или просто выступить устрашающим фоном.

Но случалось подобное – с друзьями.

Теперь же его вынудили заниматься дурнопахнущими проблемами какой-то рыжей девицы с беспомощными глазами приблудной кошки, разгребать какие-то наркоманские заморочки…

Тьфу!

Если бы не Софья Тихоновна, не утренний разговор по душам с дядей Вадиком…

Тьфу! Дьявол забери всех приблудных девиц с их наркоманскими мужьями!

Девица с самого утра развила бурную деятельность. Отправила Софью Тихоновну в магазин за некими причиндалами для шевелюры, перемерила кучу Настиных – Настиных! – тряпок и даже позволила себе заметить, что у Настасьи – у Настасьи! – меньше рост, шире бедра и нога неподходящего(!) размера.

Потом пропала в ванной комнате, вооружившись химией из магазина и ножницами, и вышла от туда…

Вышла оттуда ничего себе.

По правде говоря, Роман чуть-чуть оторопел, увидев перед собой смутно узнаваемую коротко стриженную блондинку в черных бриджах, черном джинсовом жилете поверх длинной кофты-распашонки, при повязанном на шею ярком платке Софьи Тихоновны.

«Художница», – про себя хмыкнул боксер. Из довольно скромных на вид Настиных тряпочек смогла изобрести богемно-пестрый наряд.

– Бусики с браслетами еще нацепи, – притворившись недовольным, пробурчал Савельев.

– А – надо? – заметно огорчилась Марья. – А – есть?

– А бубен тебе не разыскать?

– Цыц, Ромка! – приказала, вступаясь, баба Надя. – Маша все правильно делает! Здесь первым делом что будет? Наряд в глаза бросится. А не лицо.

Приглаженная блондинистая шевелюра на голове кошки улеглась странными извилистыми полосками, челочка причудливым уголком спускалась почти до середины лба, прическа получилась короткой, задорной и очень кошке шла. «И как изловчилась только? В ванной-то, с одними ножницами… Художница, одно слово».

Софья Тихоновна смотрела на девчонку с одобрением, Надежда Прохоровна любовно оправляла уголок шейной косынки…

«Нашли себе игрушку! Их хлебом не корми, дай подзаборного котенка обогреть…»

Огромный черный джип, спокойно переночевавший в тихом дворике, прогрело июньское солнце. Второй день лета не обещал Савельеву ничего приятного.

Они вдвоем вышли из подъезда, привычно пискнула родная сигнализация, Роман открыл водительскую дверь, мотнул головой девчонке – особого приглашения не жди, забирайся, – но Маша осталась стоять рядом с машиной.

– Ну? – недовольно буркнул боксер.

– Роман, – чуть наклонив голову, произнесла Мария, – если вам неприятна я, неприятно поручение ваших родственников, не надо. Сама спокойно разберусь со своими делами.

Умна, мысленно фыркнул Рома. Не стала устраивать перед тетушками аттракцион «благородная храбрость», дождалась, пока выйдем на улицу, и теперь дает возможность смыться безболезненно для реноме крутого парня.

А в доме вела себя совершенно по-кошачьи. Мурлыкала: «Спасибо, тети, спасибо, дяди, вы все мои спасители-благодетели». Умна. Все овцы накормлены, все волки довольны.

– Ты вот что, Маша, – медленно выговорил Савельев, стягивая с плеч кожаную куртку (день обещал быть жарким) и забрасывая ее на заднее сиденье, – ты тут не выкаблучивайся. Садись в машину, говори, куда ехать.

Марья молча кивнула, Роман устроился за рулем, буркнул:

– Пристегнись.

Кошка послушно перетянулась ремнем безопасности, назвала конечный пункт следования и умненько заткнулась.

– Кто там живет? – уже пристраивая машину в хвост очереди у светофора, с деланым равнодушием поинтересовался Роман.

– Виолетта, – четко ответила пассажирка.

– Она – кто? Содержательница притона?

– Она восторженная богемная курица.

Савельев фыркнул уже вслух. Девчонка говорила монотонно, но смысл… Наотмашь бил. Забавно.

– Ревнуешь к мужу? – подковырнул Роман. – Она его подружка?

– Марк считает Виолетту другом. Кем себя считает Виолетта, это ее дело.

Фигура… Язва!

Роман – настроение неожиданно улучшилось – спокойно рулил в потоке машин. Мария (наверное, мстя за недавние нелюбезности) молча смотрела в окно.

На перекрестке за светофором показалась стоящая у обочины милицейская машина; гаишник, поигрывая жезлом, разглядывал поток машин, возле него, опираясь на капот автомобиля, скучал товарищ с автоматом на пузе.

– Проедем ментов, – сказал Савельев тихо, – до стань из бардачка очки, надень.

Марья без суеты выполнила все в точности. Но когда налаживала на нос солнцезащитные окуляры, Роман заметил, как подрагивают тонкие изящные пальцы с коротко остриженными ноготками.

«А ведь неплохо держится кошка! Не скулит, не жалуется…» Скосил глаза пониже – коленки ровные, гладкие, ножки ухоженные… Только бледноватые, не загорает…

Тьфу! Так и врезаться недолго! (Причем «врезаться» не только в зад маршрутки, но и в эти коленки с мордашкой!)

Но, что ни говори, поведение девчонки вызывало уважение. Особенно если вспомнить, что говорили о ней тетушки: побег из милиции, не растерялась, перебросила пистолет с балкона на балкон. Если бы не нелепая случайность – выкрутилась бы. И сейчас без всякой помощи «героя боевика» ехала бы выколачивать правду из сволочного мужа.

– А почему ты уверена, что эта Виолетта знает, где искать Марка? – первым нарушая молчание, спросил Роман. – И почему уверена, что Виолетта скажет тебе, где он находится? Мне почему-то думается, вы с ней не большие приятельницы.

– Ценное замечание, – без всякого сарказма кивнула Марья, и Роман в который уже раз подумал – язва! – Виолетта может ничего не сказать. Но начинать надо оттуда.

– А если не скажет? Что тогда?

Мария повернула к Роману голову, молча посмотрела в глаза, и Рома понял –эта заставит. Если надо – выбьет.

– Ну что ж, – усмехнулся, – едем ощипывать богемных курей.

– Не надо никого ощипывать, – отвернулась Маша Лютая. – Достаточно сказать, что убит Покрышкин и Марку угрожает опасность, Виолетта сама нас отведет куда надо. «Черт – все продумала! А я – хорош. Лезу в лоб с «боевыми» комментариями».

Возле крайнего подъезда девятиэтажного кирпичного дома Марья попросила остановить машину.

– Может быть, тебе лучше остаться здесь? – спросила, глядя перед собой в стекло на милый зеленый дворик в кустах сирени.

Но вряд ли она видела сирень и лавочки.

– Пойдем вместе, – твердо сказал Савельев и вынул из замка зажигания ключи.

Подозрительно трясущийся, дребезжащий лифт довез их до предпоследнего этажа, Марья вышла на площадку, подняла очки на лоб…

Волнуется, догадался Роман. Пальцы девчонки немного тряслись; готовясь к разговору, Мария нервным кашлем прочищала горло, но в общем выглядела на полновесную четверку – невозмутимая деловитая дамочка приехала к «подружке» на розыски подгулявшего мужа.

Нажала на дверной звонок. Роман, привычно создавая фон, выступал за ее спиной черной скалой в тесных кожаных штанах, но, помня, что дверь им откроет все же курица богемная, особенно страшную рожу не корчил.

С богемных и богатырского фона бывает достаточно.

Дверь распахнулась внезапно, во всю ширь, на пороге застыла щуплая востроносая особа неопределенного возраста. В индийском платье-халате из безумно фиолетовой марлевки, жидкими всклокоченными волосиками цвета свежей ржавчины – ого, а Марк у нас крепко рыженьких любит, подумал «фон», – цепкие птичьи лапки мертвой хваткой вкогтились в косяк и дверную ручку.

Две женщины разглядывали друг друга, как полководцы поле битвы. Внизу под косогором уже сшибались полки, канониры забивали в жерла чугунные ядра и ждали команды «пли!».

– Явилась, значит, – прошил воздух первый шипящий залп.

– Здравствуй, Виолетта, – спокойно поздоровалась Марья, и стало непонятно, чья тактика (выжидательно-позиционная или нападательная) получит драгоценный приз – плененного героином художника.

– Зачем пришла?!

– Мне нужен Марк.

– Ой! И давно он тебе нужен?!

– Перестань, Виолетта. Мне нужен муж, у него неприятности, нам надо поговорить.

– Неприятности?! – разъяренно брызгая слюной, зашипела ненормальная воительница.

– Виолетта… – донесся из глубины квартиры слабый голос, – кто там?

И несколько секунд женщины смотрели друг на друга оторопело и, пожалуй, с ужасом.

– Марк! – опомнившись, закричала Марья. —

Это я! Я здесь!

– Не пущу!!

Что делает с поклонницами мужской талант, Савельев видел: на футбольных матчах, возле боксерского ринга, у автобуса с хоккейной командой или «мальчиковой» группой… (Говорят, на мужском стриптизе такое буйство приключается!)

Но чтобы клуб фанаток живописца включал в себя такую фурию, пардон, не ожидал.

Всклокоченные волосы обернулись петушиным гребнем, птичьи лапки – как в мистическом боевике! – вдруг обросли длиннющими острейшими когтями. Виолетта, нажимая на дверь тщедушной грудью, пыхтела, стараясь ее захлопнуть перед носом Марьи.

Та рвалась в квартиру. Фанатичная ярость одерживала верх.

Но в засаде у полководца Марии Лютой засели боксерские полки. Роман успел-таки нажать на готовую захлопнуться дверь поверх Машиной головы, курица – в распахнувшемся, как фиолетовые крылья, халате – влетела задом в прихожую, но зычный артобстрел не прекратила.

– Не пущу, Машка! Он мой! – гремела канонадой. – Не отдам!

Улетая от двери, курица зацепила крылом пластмассовую угловую этажерку и теперь вопила, засыпанная зонтами, газетами и всяческими сумками. Упавшая этажерка мешала подняться, и Виолетта, буквально взлетев над полом, выпрыгнула из угла и вцепилась Маше в ноги:

– Не пущу!!

Роман по возможности максимально бережно подхватил брыкающуюся фанатку под мышки, отодрал от жены живописца. Марья, без особого ущерба для гладкости ног, вырвалась из когтистых объятий и метнулась в дверной проем ближайшей по коридору крошечной комнаты.

Роман, с курицей, перехваченной поперек туловища, вошел следом.

На белоснежных подушках, утопая в них до впалых щек, лежал мужчина с запекшимися, покрытыми коростой губами, глаза его ввалились и лихорадочно блестели из черных провалов глазниц. Руки с длинными желтоватыми пальцами крепко стискивали край одеяла на груди.

Когда-то этот мужчина был очень красив. Болезнь придала чертам источенную иконописность, глаза… глаза страдали. На табуретке возле кровати стояла кружка, лежал огрызок яблока и чистое полотенце.

– Марк? – прошептала Марья. – Это ты?

Мужчина на постели скорчил гримасу, не очень похожую на усмешку.

– Марк… это – ты?!

Буйная воительница, обмякнув, безропотно висела у Романова бедра, Мария осторожно присела на край постели.

– Что с тобой?!

Художник, по-прежнему молча, смотрел на жену.

– СПИД у него, – буркнула покоренная Виолетта. – Последняя стадия, умирать отправили.

– Откуда отправили?! – Марья обернулась к подруге мужа.

– Да отпусти ты меня! – жалобно вскрикнула Виолетта, Савельев опомнился, разжал тиски. – Из больницы отправили. – И, оправив халат, продолжила: – Домой отправили, умирать. – И добавила мстительно: – Ко мне домой.

– А вы… а ты…

Растерянный взгляд Марьи метался между мужем и Виолеттой, она крутилась на постели и, видимо, никак не могла опомниться.

– Вика, нам надо поговорить. Оставь нас, пожалуйста, – едва слышно произнес художник, фанатка воздела вверх сжатые кулачки, собралась возразить, но – сникла. Внезапно и сразу. Уронила руки вдоль тела, дернула Романа за край футболки:

– Пойдем, – потом остановилась уже за порогом, посмотрела на больного так, словно пересчитывала руки-ноги, каждую волосинку, чтобы позже проверить – не пропало ли чего, не унесли ли из дома кусо чек любимого тела?! – пробормотала: – Но, Марк!..

– Виолетта.

– Марк!

– Иди.

– Хорошо. Я сделаю тебе чаю.

Каждый шаг, уводящий Виолетту от комнаты, делал ее несчастной. В ее покорности приказам Марка было столько жертвенной обреченности, что Савельев едва не обнял худенькие птичьи плечи. Согнувшись и едва не падая, подволакивая большими ступнями спадающие шлепанцы, поклонница таланта брела на кухню заваривать для умирающего гения чай.

А наверное, отдала бы и кровь. По капле, с радостью.

Небольшая квадратная кухонька произвела на Романа гнетущее впечатление: прокопченный до черноты потолок, на фоне таких же копченых бежевых, в подтеках стен отдраенная до белизны старенькая мебель. Совсем недавно пластиковые покрытия шкафчиков скоблили, пожалуй, даже ножом. На чисто вымытом окне неотвисевшиеся, только что из упаковки, тюлевые занавески в красных рюшах. У древнего дребезжащего холодильника красочный календарь с коричневыми красотками Гогена.

Когда-то на месте этого календаря висело что-то большее по площади. Ореол-рамка вокруг красоток был гораздо светлее остальной закопченной стены.

Было похоже, что к приходу художника – умирать – Виолетта истово готовилась. Скоблила, мыла, украшала… Как могла, насколько сил и средств хватило.

Трогательно.

– Садись, – равнодушно бросила Виолетта Савельеву и налила из пятилитровой бутылки воды в чай ник.

Поставила на газ.

Роман с трудом умостился на табурете между столом и холодильником, спросил:

– Давно болеет Марк?

– Полтора года, – стоя спиной к боксеру, опираясь руками на кухонную тумбу, ответила хозяйка квартиры.

– Марья – знала?

Виолетта покачала головой и, закусив губу, повернулась к Роману. Оглядела его с ног до головы (Савельев даже автоматически ботинки под табурет прибрал, неудобно ходить в уличной обуви по дому, где лежит тяжелобольной).

– А ты ей кто?

– Друг. Просто друг.

– Ой ли? – усмехнулась фанатка и еще раз, уже красноречиво поигрывая глазами, обвела крепкую спортивную фигуру.

– Только друг. Точнее, даже друг ее знакомых.

– А сюда зачем явился? Роман пожал плечами:

– Подвез.

Виолетта вдруг резко опустилась на табурет возле стола, схватила руку Савельева и, цепко впиваясь когтями, сжала.

– Слушай, – зашептала горячечно и быстро, бе гая глазами по лицу Романа, – зачем он ей, а? За чем?! Он ей – не нужен. Никогда не был нужен…

Роман выдернул руку.

– Это им решать.

– Да чего там решать?! Марку нужен уход…

Чайник на плите дунул паром сквозь свисток, фанатка подхватилась со стула и, засыпая в заварочный чайник каких-то травок, запричитала, забор мотала:

– Только я, только я знаю, что ему нужно. Как за ним ухаживать, какие лекарства давать, когда, по сколько. – Развернулась всем телом: – Он пришел ко мне! Так было предначертано! Он мой. Пришел ко мне, значит, он мой. – Схватила с тумбы чайник, понеслась к выходу из кухни.

– Подожди! Дай завариться!

Но Виолетта уже скрылась за поворотом к ком на те. Роман покачал головой и шумно выдохнул. Даже если бы Марье было куда сейчас везти мужа, ненормальная поклонница, не исключено, сиганула бы вслед за ним с восьмого этажа прямо на крышу савельевского джипа. Разбилась бы в лепешку, но просто так не отдала своего иконописного гения.

– Заперлись. – Покачиваясь, опираясь плечом о стену, Виолетта вернулась на кухню.

– Им надо поговорить, – спокойно произнес Роман.

– О чем? – опускаясь на табурет и все еще держа в руках чайник, сказала разгромленная по всем фронтам воительница. – Она не слышала его раньше, что может…

– А ты? – перебил Савельев. – Ты – слышала.

– Да! Я слышала! Я видела, я знала, я его чувствовала.

– А Стаса Покрышкина ты знала? – быстро вставил Роман в поток сумбурной речи.

– Кого? – споткнулась Виолетта. Она никак не могла переключиться с видений беседующего где-то за закрытой дверьюсвоегогения на всяческие пустяки.

– Стаса. Соседа Марка.

– Ах, этого… – Губы фанатки брезгливо скривились. – Одноклассника…

– Да, да, Стас Покрышкин.

– А ты, значит, его друг? – Глаза Виолетты неприязненно сощурились, уголки рта задергались в презрительной гримасе, и Савельеву показалось, что эта бесноватая курица может его сейчас ударить. – Ты – от него? Долги вышибаешь?

– Нет. Стас умер. Убит. Виолетта пожевала губами, наморщила лоб:

– Убили, значит, гаденыша…

– Да.

– А кто?

– Подозревают Марью.

– Что-о-о-о?! – Фанатка выпучилась, подалась вперед: – Эту безглазую амебу?! Марью?!

– А может быть, это ты его убила? – невозмутимо воткнул Савельев.

– Я? Хорошо бы. – Виолетта отпрянула. – Давно надо было этого гаденыша пристукнуть.

– Стаса застрелили.

– Пристрелили, значит, – удовлетворенно помотала патлами поклонница. – Допрыгался. Дождался. – И резко подытожила: – Туда и дорога.

– А ты его давно не видела?

– Стаса? Дай-ка припомню… Года три или четыре… Я ему еще обещала зенки выцарапать, если от Марка не отстанет… Это было на биеннале, Стас тогда пришел… На Марке был костюм цвета бордо с золотой полоской, желтое кашне и золотистый платочек в кармане, духи я ему тогда подарила… а носки он – вот жена досталась! – черные надел…

– И больше ты Покрышкина не видела? – Боксер перебил ушедшую в воспоминания поклонницу.

– А? Что? Покрышкина… Нет, не встречала. – И вдруг воодушевилась: – Слушай, а может, это Машка его пристукнула?! А?! Пристукнула и…

– Это не Марья, – снова перебивая, твердо выговорил Роман.

– Да? А может, это – ты? Любовничек…

– Да никакой я не любовник!

– Да ладно тебе, – отмахнулась Виолетта. – У меня глаз наметанный.

Тьфу!

Роман откинулся назад, застрял в щели между холодильником и столом и почувствовал себя беспомощным под усмехающимся взглядом ненормальной курицы.

Пауза затягивалась, – ну и плевать! – и было непонятно, насколько была только что правдива хозяйка с гостем. Роман, набычившись, разглядывал худосочную фигуру и хмуро размышлял – могла ли эта полусумасшедшая растрепанная девица убить Покрышкина?

По всем ее манерам получалось – могла. Засадить пулю в гаденыша, погубившего талант ее умирающего гения…

Но вот… сейчас? Сейчас это вряд ли. Виолетта ни за что не стала бы рисковать, ее главенствующая цель – поймать последний вздох художника. Быть рядом.

Потом, потом – возможно. Ей было бы уже все равно.

Но не сейчас. Она бы рисковать не стала. Могли б поймать, засадить в кутузку и разлучить с последним вздохом.

Нет, не рискнет. Сто раз подумает.

Роман прищурился в раздумьях, Виолетта поняла его взгляд неправильно:

– Переживаешь, не получил ли от подружки СПИД? Савельев не ответил.

– Переживаешь. На кухню, слепо глядя перед собой, вошла Марья.

Бледная как полотно, с запавшими незрячими глазами.

– Уснул, – сказала тихо. (Виолетта подскочила с табурета.) – Не ходи. Он спит. Я укрыла его одеялом.

Застрявший в щели гигант-боксер наблюдал, как заново присматриваются друг к другу две женщины: сидят напротив на табуретах, смотрят в глаза и, пожалуй, ведут безмолвный диалог.

– Сколько ему осталось? – первой проговорила Марья.

– Месяц, полтора.

– Почему так быстро?

– Не повезло, – пожала плечами Виолетта. – Два воспаления легких подряд.

– Почему он ничего не сказал мне?! Фанатка усмехнулась:

– Зачем? Ты вся в работе, у тебя другая жизнь.

– Но – почему?! Почему?! – твердила Марья, раскачиваясь из стороны в сторону. – Неужели он не был во мне уверен?!

– Ты отреклась! Ты отступила!

– Неправда!

– Правда! Ты его бросила!

– Но не в беде!

Виолетта вскочила, подошла к окну, встала спиной к Марье.

– Ты его бросила, – вколачивала монотонно. – Он нуждался в тебе, когда был здоров, но ты даже тогда – не замечала…

– Неправда! – В голосе зазвучали слезы.

– Правда! – выкрикнула Виолетта, обернулась. – Ему не нужна была твоя жалость! Ты отвернулась еще от здорового! А я не отдаю друзей предателям. Сейчас – он мой. Навсегда.

Марья закрыла лицо руками, всхлипнула.

– Уходи. Пожалуйста, уходи.

– Нет, я дождусь, пока он проснется, – сквозь пальцы прошептала Маша.

– Хорошо. Но потом – ты уйдешь.

Марк пробыл в забытьи всего полчаса.

Марья прощалась.

Роман вынул из заднего кармана брюк бумажник, выгреб из него всю наличность – тысяч восемь рублей и двести долларов, положил на кухонный стол:

– Здесь не много. Потом привезу еще. Что-нибудь конкретное нужно?

– Здоровье. Но его не купишь.

Пока машина стояла во дворе, Марья сидела еще не плача. Все слезы и силы остались в квартире на восьмом этаже. Роман перегнулся через девушку, перетянул ее ремнем безопасности – не в их положении лишние встречи с гаишниками, – спросил:

– Куда?

– Все равно, – шепнула Маша.

– Понятно.

Везти такую потерянную Марью прямиком к тетушкам Савельев не решился. Проехал пару кило метров, остановил джип в парке возле уличного кафе.

– В машине посидим?.. Или на улицу выйдем?

Марья ничего не ответила, и боксер, пройдя мимо пластиковых столиков, зашел в крошечное помещение чистенького ресторанчика.

– Двести коньяку, – сказал бармену. – Вместе с бокалом, – и положил на стойку пластиковую кар точку.

Сметливый парнишка приплюсовал фужер к стоимости коньяка, Роман бережно отнес его в машину…

Коньяк наконец-то выбил из Марьи хоть какие-то эмоции. Она, пристегнутая ремнем безопасности, склонилась над коленями, почти беззвучно, давясь воздухом, зарыдала.

Савельев, стискивая челюсти до ломоты в скулах, смотрел перед собой, не лез с утешениями.

Марии надо выплакаться. Сейчас, не перед тетушками. Не то беда застрянет комом в горле, удушит.

– Он не пришел ко мне, – всхлипнула недавно рыжеволосая беглянка. – Он не поверил.

– Он пожалел.

– Меня? – Марья повернула мокрое, с капельками слез на подбородке лицо.

– Тебя. И себя, наверное.

– Как это? – шмыгнула носом бедная кошка.

– Когда мучаешься сам, смотреть еще и на муки любимого человека не хватит сил.

– Ты думаешь? Он поступил так, потому что любил?

– Если бы не любил, не ушел бы.

– А-а-а… Виолетта?

– От нее ему легче принимать жалость, чем от тебя… От тебя не получилось. Прими его выбор. Ты должна.

– Он просил, – понуро кивнула Марья. – Просил оставить его там…

– Вот видишь, – глядя перед собой, сказал Роман. – Виолетта принимает его мучения как подарок. – И повернулся всем корпусом к Марье: – Это разное, понимаешь? Служение с радостью или только с мукой. Виолетта предана Марку…

– Я тоже! – перебивая, воскликнула Маша.

– Не так. Ты бы приняла его болезнь как кару. Вам обоим. Здесь – счастлив хотя бы один. Оставь их в покое. Не мучай Марка. Он – мужчина.

– Но я…

– Ты будешь приходить, думаю, Виолетта тоже должна это принять. Но… не отнимай их друг от друга. Пожалей вас всех.

Марья отвернулась, несколько минут смотрела в боковое стекло…

– Спасибо, – сказала тихо. – Я надеюсь,хотя бы ты веришь в свои слова хоть немного.

– По-моему, я тебе еще не давал повода сомневаться, – тихо, может быть даже недовольно, проговорил Роман. Вынул из Машиной руки недопитый бокал и, открыв дверцу, поставил его на бордюр рядом с машиной. – Поехали? – захлопнул дверцу и пристегнулся. – Наши, наверное, уже извелись – куда мы пропали?

Часа на полтора машина застряла в пробках. Марья свернулась на переднем сиденье калачиком и, кажется, спала. Иногда вздрагивая, иногда всхлипывая. Роман, во время одной из остановок, вышел из машины и, позвонив на работу, сказал, что сегодня его уже не будет.

Глава 3

Вечером в большой гостиной за круглым столом собрался большой совет.

Вадим Арнольдович посасывал незажженную трубочку, Софья Тихоновна машинально отщипывала крошки от кусочка хлеба, Надежда Прохоровна, признанная любительница криминальных сериалов и в прошлом отважная народная дружинница, разбирала ситуацию по полочкам. Бледная и как будто исхудавшая за один только день Марья старательно отвечала на ее вопросы.

– Так, значит, Виолетта здесь ни при чем, а Марк ходить не может?

– Не может.

– Виолетта не стала бы сейчас рисковать и убивать Стаса, – поддержал Савельев Марью. – Она вся в Марке.

– Тогда кто? Давай, Мария, думай. У кого есть ключ от твоей квартиры, кто знает, как отключить сигнализацию, кто мог подбросить пистолет?

– Может быть, начнем с того, кому это нужно? – вставил слово ученый востоковед.

– С мотива? – прищурилась Надежда Прохоровна.

– Да.

– А ты сама как, Маша, думаешь?

– В квартиру никто проникнуть не мог, замок хороший, новый, сигнализация в порядке.

– Ценно, – кивнул Вадим Арнольдович. – Если я не ошибаюсь, на пульте охраны автоматически фиксируется время, когда жилец входит и выходит из квартиры.

– Наверное, – пожала плечами Марья. – Я с этим никогда не сталкивалась, повода не было.

– Значит, – гнула свое баба Надя, – пистолет подкинул кто-то пришедший в гости. К тебе много ходят, Маша?

– Нет. А последние дни я вообще много работала и почти не выходила.

– А не могла дверь незапертой оставить? Забыть поставить квартиру на сигнализацию?

– Категорически – нет. В доме дорогая техника, она мне тяжело досталась, я очень аккуратна с замками. Соседство, знаете ли, не позволяло расслабиться…

– Вот, – довольно посмотрела бабушка Губкина на ученого, – о чем я и говорю. Начинать надо отсюда. Давай вспоминай, кто к тебе заходил после того, как застрелили этого Покрышкина? Кто мог подгадить?

– Да никому это не нужно! – огорченно воскликнула остриженная беглянка. – Никому!

– То есть ты предлагаешь начать с мотива? – глубокомысленно проговорила баба Надя.

– Да ничего я не предлагаю! У меня нет врагов, я ни с кем не ссорилась! За те пять дней, после выстрела в соседней квартире, ко мне приходили только подруга и соседка!

– А через балкон перелезть не могли? – быстро вставил Вадим Арнольдович.

– Нет! У меня остекление, окна открываются только изнутри. Я сама чуть руку не вывихнула, когда пистолет к Стасу перекидывала!

Марья выдохлась, откинулась на спинку стула и огорченно поглядела на представителей большого совета. Вадим Арнольдович безрадостно крякнул и положил трубочку на край чайного блюдца.

– А что за подруга к тебе приходила? – тихо произнесла Софья Тихоновна.

– Подруга? – нахмурилась Маша. – Обычная. Со старой работы. Луиза.

– Луиза, – насмешливо фыркнула Надежда Прохоровна, – понавыдумывали имен…

– Она прекрасно на Лизку отзывается, – пояснила Марья.

– Вы не ругались?

– Нет.

– У вас вообще никогда не было конфликтов?

– Конфликтов? – снова переспросила Маша, собрала губы в щепоточку: – Пожалуй… был один. Но давно. А впрочем… не так уж и давно…

– По какому поводу?

Марья побарабанила пальцами по столу, нахмурилась.

– Это длинная история, начинать издалека надо.

– Мы не торопимся, – приободрила жена профессора, а Надежда Прохоровна, большая любительница пространных историй из чужой наполненной жизни, положила руки на стол и приготовилась слушать.

– С чего бы начать… – пробормотала Маша.

– С сути, – посоветовал Вадим Арнольдович.

– Суть такова, что я больше придумываю, чем успеваю воплотить. Я – креативщик. Как говорил мой прежний шеф Туманов – фонтан идей и генератор. Луиза… Луиза, наоборот, превосходный доработчик. Мы были идеальной парой: я налево и направо разбрасываю идеи, Луиза блестяще доводит их до ума. Она умеет сосредоточиться на деталях – я этого терпеть не могу! – она исполнительна, усидчива, с хорошим глазом.

– Но уволили почему-то тебя? – вставил востоковед. – Фонтан и генератор… Прости, что перебил.

– А, – отмахнулась Марья, – чепуха. «Девочка выросла». Я давно переросла работу под чужим началом, давно хотела попробовать делать что-то самостоятельно. Когда шеф сказал, что в связи с кризисом вынужден укорачивать штат, первой под увольнение попадала Луиза. Она в агентстве только два с половиной года, я – старый штат. И без нее вполне могли обойтись… – Марья сделала паузу, отпила глоток чая.

– Но почему же все-таки уволили тебя?

– Сама, можно сказать, напросилась. Лизку пожалела. Она в шефа Игоря Николаевича – по уши. Я пришла к нему и говорю – или оставляйте нас обеих, или я тоже ухожу. Ну-у-у… шеф и закусил удила. «Терпеть не могу, когда мне выставляют условия, не надо давить!» – и так далее и тому подобное, нашла коса на камень. В общем – разругались.

– Глупо, – буркнул Вадим Арнольдович.

– Возможно. Но Лизка два дня ревела… А я… я давно хотела попробовать самостоятельно… Переросла.

– То есть у нас получается – пожалела девочку?

– Получилось так, как получилось, – жестко проговорила Маша. – Я ни о чем не жалею, никого не виню. Мне нравится ритм работы, который есть сейчас. Нравится напрямую работать с заказчиком, я всегда настаивала на прямом общении с клиентом. А не так, как, знаете ли, принято – приходит какой-то непонятный менеджер, мальчик или девочка, и начинает на пальцах объяснять, чего желает получить их шеф. Ты в результате вкалываешь, спину гнешь, а оказывается, тебе объяснили все неправильно. Шеф ненавидит мелкие детали, не переносит четкий контур или вообще настроен рекламно подурачиться… А у тебя все наоборот, потому что контакт был только с исполнителем и тот – дурак набитый. Подал свое видение проблемы. Понятно? Я люблю – глаза в глаза. Цепляться за каждое слово, настроение, интонацию, максимально все вытаскивать из заказчика, угадывать его желание. – Мария снова отпила чаю. – Но в крупные агентства приходят крупные клиенты. Не сами – присылают девочек и мальчиков. Сейчас я работаю с людьми помельче, зато – напрямую. Меньше уходит в корзину, больше личного контакта, больше пользы.

– А Луиза?

– Я как раз перехожу к Луизе. Месяца три назад листаю какой-то дамский журнальчик и вижу – моя работа! Мой коллаж! Только в другой цветовой гамме и слоган подправлен! Звоню Луизе – так и есть. Вытащила, поганка, из моей корзины старую работу, подправила и к шефу.

– То есть попросту – украла.

– Ну да. Лизка в рев, «прости, подруга, бес попутал»…

– Простила?

– А что с нее взять, с дурочки? Ей надо было креатив на-гора выдавать, а образное мышление – слабовато. Так что дала ей выволочку и на будущее предупредила: еще раз замечу – разнесу в пух и перья.

– А если… – прищурился Вадим Арнольдович, – и сейчас нечто подобное произошло?.. Не мог Луизу снова бес попутать?..

Мария немного наклонила голову и медленно, задумчиво покачала ею:

– Нет. Посадить меня в тюрьму, чтобы вновь воспользоваться какой-то разработкой?.. Нет, это глупость. Овчинка выделки не стоит. Убийство все же, не кража…

– А если у девушки проблемы? Если нужны деньги, но грозит увольнение?

– Деньги? – усмехнулась Маша. – Да Лизка в них купается! У нее их как у дебила фантиков. Брат спонсирует. Да и на работе она сейчас крепче прежнего держится… Роман с шефом, скоро свадьба. Зачем ей рисковать, убивать какого-то Покрышкина?.. Она фату в салонах выбирает, оркестр под марш Мендельсона заказывает… Игорь Николаевич от нее без ума.

– То есть интеллектуальную кражу как мотив ты вовсе исключаешь? – подвел черту Вадим Арнольдович.

– Да ни при чем здесь кража! – разгорячилась вдруг Мария. – Луиза меня обожает! Когда роман с Тумановым только начинался, каждый день ко мне бегала, совета просила – что любит, что предпочитает, о чем лучше не заикаться. Я ж шефа восемь лет знаю. С момента основания агентства рядом. Теперь буду на их свадьбе свидетельницей.

Большой совет выслушал горячий Машин монолог, и баба Надя выдала (не исключено – общее мнение):

– Доверчивая ты, Марья, – пробурчала, покачивая седоватой головой. – Как раз такие, что привыкли чужими руками жар загребать, самые коварные и есть!

– Согласен, – кивнул Вадим Арнольдович. – Вы, Мария, нарисовали очень характерный портрет вашей Луизы…

– Да нет! – перебила Маша. – Вы что?! Когда Марк в ломках валялся, а у меня денег не хватало, Луиза ему наркологов возила! Копейки не брала!

– Добрая, значит? – хмыкнула баба Надя.

– Не надо сарказма. Добрая. Выручала всегда, не дожидаясь просьбы.

– А если ее попросил подставить тебя – шеф? Влюбленная женщина на многое способна… – проговорил, стараясь быть тактичным, Вадим Арнольдович.

– Зачем Игорю это надо? – оторопела Марья.

– А вдруг?

– Да чепуха. Игорь Николаевич честнейший человек. Сама порядочность. Он знаете какой? Ему деньги с неба падают, мог бы вообще не работать, но он – принципиальный. Подачек не принимает.

– От кого?

– От тестя. Каплицкого Владимира Сергеевича. – Большой совет дружно присвистнул. – Жена Игоря Николаевича была его единственной дочерью. Она погибла, разбилась на машине два года назад. У них осталась дочь Валерия, Игорь Николаевич ее один воспитывает. И Лера, как вы понимаете, единственная внучка Каплицкого.

– Наследница огромного состояния, – многозначительно глядя на родню, сказал профессор. – Так? – прищурился на Марью.

– А это вы зачем сейчас спрашиваете? – с ехидством полюбопытствовала та. – По делу или для интересу?

– По делу и для интересу, – буркнула Надежда Прохоровна. – Ты этого Каплицкого хоть раз видала?

– Встречались. Два раза на днях рождения шефа. Игорь Николаевич собирал тогда своих помощников-заместителей, ну и меня пригласил.

– И как? – вытянув шею, поинтересовалась любительница чужих романов-происшествий.

– Жесткий господин. Так просто не подъедешь.

– А он…

– Надежда Прохоровна, – не выдержав потока пустопорожнего любопытства, перебил профессор, – давайте ближе к делу. Мария, ты говорила, что кроме Луизы к тебе приходила еще какая-то соседка?

– Да, баба Нюра.

– Сколько раз за те пять дней, что прошло с момента убийства до первого обыска, она приходила в твой дом?

– Один.

– А как была одета? – допытывался Вадим Арнольдович.

– Ну-у-у… – удивленно протянула Марья, – в халат и вязаный жилет.

– В карманах одежды мог поместиться пистолет?

– Вы что? – отпрянула Маша. – Баба Нюра?! Подложила мне пистолет, наркотики, а потом еще анонимку в милицию написала?! Ни за что не поверю!

– Ты взбрыкивать-то погоди, – осадила, поддержала профессора баба Надя. – Ты по сути разбирайся давай. А то, понимаешь ли, все у нее хорошие, а пистолеты в доме появляются… Расскажи нам толком, что за Нюра, зачем к тебе пришла… С кем живет, с кем воюет…

– Одна она живет! В соседней квартире на моем этаже. А воевала… Было дело. С Покрышкиным. Бабушка Нюра очень с Татьяной Игоревной дружила, с мамой Марка, и, когда та умерла, во всем винила Стаса.

– Вот с этого момента поподробней, – беря с блюдечка холодную трубку, попросил дотошный востоковед.

– Татьяна Игоревна умерла два года назад от инфаркта. Марк в тот день у Покрышкина был… – Марья опустила голову, помолчала. – Тот прибегает, говорит – вызывайте скорую, Марк умирает. Передоз. Татьяна Игоревна как сына с пеной у рта увидела, за сердце… Не откачали. В общем – спасли Марка, свекровь умерла.

– Н-да, – неловко буркнула Надежда Прохоровна. – А эта Нюра не могла Покрышкину за подругу отомстить?

– И обвинить меня в торговле наркотиками? – резонно заметила Мария.

– И все же? – попросил уточнить Вадим Арнольдович, давно, кажется, убедившийся, что у Маши все вокруг хорошие, все беленькие, одна она в… коричневом помете…

– Да не могла баба Нюра никого убить! Она курицу не зарежет!

– А как к тебе относится?

– Как к дочери! – воскликнула Мария и чуть не заплакала: – Да что вы в самом деле… Баба Нюра добрейшей души человек, а ко мне в тот день зашла, чтобы я ей почтовую карточку для отправки посылки на Сахалин заполнила. У нее руки совсем не действуют – артрит! – она не то что пистолет припрятать, она б его в руках удержать не смогла!

– А кто за ней ухаживает?

– Подружки, соседки, племянница раз в неделю приезжает с другого конца Москвы.

– Артрит – это серьезно, – выслушав Марью, подвел итог Вадим Арнольдович.

– Если только не притворяется, – вредно вставила большая любительница криминальных заморочек.

– Зачем бабе Нюре притворяться? – запротестовала Маша.

– А мало ли?

– Надежда Прохоровна права, – неожиданно поддержал бывшую крановщицу ученый-востоковед. – Давай-ка, Маша, отсеивать подозреваемых по степени возможности, а за мотив потом возьмемся.

– Почему?

– Потому что мотив может быть глубоко скрыт. Глубоко личен. Все надо начинать с факта – с пистолета и возможности его появления в твоем доме. Пистолет – первичен.

– Не думаю, – покачала головой Марья. – Первична здесь я.

– Согласен. Но мы опять возвращаемся к мотиву. А его – нет. Или мы не видим. Ведь вот подумай… если бы пистолет нашли у тебя при обыске, на нем не обнаружили бы твоих отпечатков пальцев. И ты довольно легко могла бы доказать, что оружие тебе подбросили. Так?

– Ну… да.

– И вот, мы подходим к главному – квартира на сигнализации, пульт охраны фиксирует любое проникновение. Что, если бы ты смогла доказать, что такого-то числа в такое-то время тебя не было и не могло быть в доме, а дверь открывалась, то есть – пистолет подброшен?

– Ну? – Марья положила локти на стол и вытянула шею вперед.

– А вот и «ну». Все замыслы против тебя теряли бы смысл. Это если рассуждать, что первична здесь –ты. А не убийство соседа…

– Понятно, – кивнула Марья. – Но неужели вы думаете, что кто-то стал бы разбираться, откуда пистолет в шкафу и где я была в такое-то там время? Да меня засадили бы лет на восемь, и всех проблем! Орудие преступления есть, мотив имеется, я бы ни за что не выпуталась!

– Согласен, – кивнул профессор. – Работа наших милиционеров далека от совершенства. Так что, если мы хотим добиться правды, начинать надо с того,как появился пистолет в твоем доме. Эта дорога короче всего.

– Не уверена…

– «Не уверена, не уверена», – передразнила баба Надя. – Доверчивая ты очень! Давай сиди и соображай – кто мог подбросить пестик так, чтоб комар носа не подточил! Чтоб никакая сигнализация не запищала, а ты в тот час дома была!

Мария поглядела на разгоряченную бабушку Губкину, скривилась:

– Не знаю, чего вы от меня хотите. Я все сказала.

– Описывай мне свою Нюру, я сама схожу про верю, какой нее артрит – настоящий или липовый. – Вы?

– Я, я. Рассказывай о ней.

– Ну-у-у… баба Нюра обычная, простая женщина. Ни с кем не враждует, ни с кем не ссорится. Раз в месяц отправляет дочери на Сахалин продуктовую посылку с конфетами, сухофруктами, орехами… Там цены – просто жуть! Обычный йогурт семьдесят рублей стоит!

– А что ее московской дочери на Сахалине понадобилось?

– Влюбилась. Познакомилась с моряком-дальневосточником, уехала в Южно-Сахалинск… Обещает вернуться, как только муж на пенсию выйдет.

– Понятно. И как же баба Нюра одна живет? Скучает, поди…

– Очень. Целый день на лавочке возле подъезда сидит, если, конечно, погода хорошая. Первая во двор выходит, последняя заходит… Ничего особенного, простая московская бабушка.

– Погода, говоришь, если хорошая, – задумчиво протянула Надежда Прохоровна. – Ром, а у нас сейчас погода какая?

Молчавший доселе Роман Владимирович очнулся от дум, отнесся к вопросу совсем не как к риторическому и посмотрел в окно:

– Хорошая. С самого утра.

– А времени сколько?

– Девять часов пятнадцать минут, – безропотно отрапортовал боксер.

– Тогда-а-а… свези-ка ты меня, Ромка, в тот двор, – почти про себя пробормотала баба Надя. —

А ты, Софа, конфеток собери. И сумку большую чем-нибудь набей. Я мигом – только в уличное оденусь и на выход. Да, в сумки еще банок каких-нибудь пустых накидайте, чтоб гремели…

Невероятная энергия бывшей крановщицы всем нашла применение: Софа готовила конфеты, Вадим Арнольдович набивал дорожную сумку газетами, тряпьем и банками – зачем, интересно?! – Марье досталось указание попроще:

– Ты, девонька, оденься незаметненько. В неяркое. Поедешь со мной, покажешь свою Нюру.

– А я…

– В машине с Ромкой останешься. Спрячешься на заднем сиденье, на Нюру просигнализируешь. Я быстро. Долго ждать не будете. А по дороге расскажешь мне, чего про Сахалин и тамошние цены знаешь. А то одни йогурты, понимаешь ли…

Мария, заматывая голову платком и нацепляя на нос большие солнцезащитные очки, покладисто припоминала все, что рассказывала ей соседка об обстановке в южно-сахалинских магазинах:

– Зарплаты как в Москве, цены – жуть. Самое простецкое мясо шестьсот рублей за килограмм. Много корейцев, – продолжила уже в машине с заднего сиденья. – Светлана в позапрошлом году приезжала, салаты у нее корейские получаются лучше, чем из наших супермаркетов.

– Дети есть?

– Да, двое. В Москву переезжать не хотят. Трудолюбиво учат японский язык.

– Зачем?! – ужаснулась баба Надя.

– К экспансии готовятся, – ухмыльнулся Рома и плавно ввел машину во двор, подальше от лавочки, где, по схематическим рассказам Марьи, предположительно дышала свежим воздухом искомая бабулька.

– Нет, – не согласилась Маша. – К культурному обмену. – И показала на свой подъезд и заполненную кумушками лавочку: – Вон баба Нюра. В цветастой шали на плечах.

Надежда Прохоровна прищурилась – далековато было, присмотрелась к компании:

– Ну, с богом, детки. За правое дело привирать иду. – Открыла дверь машины и тяжело спустилась на землю с высокой подножки: – Вы тут не высовывайтесь. Сидите тихо, я мигом, одна нога здесь, другая там.

Все еще находясь под впечатлением потрясающей энергетики пожилой добровольной разведчицы, Мария смотрела бабе Наде вслед: Надежда Прохоровна, ковыляя, подтаскивая «тяжелую» раздутую сумку, медленно продвигалась к лавочке.

– Нет, – покачала головой, – вы видели?! Одна нога здесь, другая там, отправилась в разведку!

– Это еще что, – хмыкнул Савельев. – В прошлом году баба Надя преступника задержала, минут двадцать под прицелом пистолета держала, пока милиция приехала…

– А пистолет у нее откуда?! – опешила Марья.

– А Лешка, раззява, потерял…

Надежда Прохоровна медленно подползала к лавочке, заполненной проветривающимися на вечернем холодке кумушками. Сумка «тяжело» била по ноге, разведчица пыхтела…

Район был свой. Участок уполномоченного Бубенцова, где приметную во всем Надежду Прохоровну любая собака со ста метров опознает. А уж ровесницы-пенсионерки и подавно либо по очередям в магазинах-аптеках, либо просто по встречам в переулках припомнить смогут…

И потому, подойдя к лавочке, свой монолог баба Надя начала с вранья совсем крошечного:

– Ой, девчонки, доброго вечера. Подружку вот ищу… Не подскажете?

Компания пенсионерок дружно и подслеповато прищурилась на тетку с большой сумкой. В глазах у парочки из них вроде бы мелькнуло узнавание…

– Это какую же подружку? – спросила «девчонка» в ситцевом халате, теплой безрукавке и шлепанцах не на босу ногу, а на толстенный зимний носок.

– Ой, Прасковьей зовут. Месяц назад сюда переехала. Вместе с дочерью, Мариной. Приехала и ко мне, значит, зашла, а меня – дома нет. Передала через соседку – поселилась, говорит, здесь неподалеку в желтой многоэтажке.

– У нас, что ли? – перебила бабу Надю дамочка в очках и вязаном жакете.

– Ой, не знаю, ой, не знаю, – пригорюнилась разведчица. – Многоэтажек-то неподалеку только три – ваша да две на проспекте. Уже битый час ноги бью – ищу!

– А чего ищешь-то? – посочувствовала та, что в зимних носках.

– Дак пропала! Как раз зашла, больше и не показывалась. Думаю – заболела. Пойду искать, проведаю.

Большая сумка, позвякивающая баночной тарой, мгновенно вызвала одобрение. Пенсионерка, отправившаяся проведывать только возможно заболевшую товарку с такой поклажей – куриный бульон, поди, пюре, котлетки, – уже вызывала положительные эмоции: народ дружно раздвинулся на лавочке, бабе Наде предложили присесть, отдохнуть.

– У нас никого новенького не прописывалось, – раздумчиво покачивая головой, проговорила бабулька с собачкой на руках.

– И у вас тоже?! – вконец «расстроилась» сыщица из бывших крановщиц. – Ну вспомните – невысокая такая, седенькая, месяц назад с Сахалина вернулась, квартиру они здесь с дочерью купили! А раньше на «Автозаводской» жили!

Магическое слово «Сахалин», как полновесное зерно, упало на подготовленную почву. Через две минуты «седенькая Прасковья» была благополучно забыта, теперь все слушали дуэт бабы Нади и бабы Нюры, исполнявший арию «какой прекрасной остров Сахалин, но как там дорого живется».

Надежда Прохоровна щедро делилась конфетами и скупо знаниями о славном острове.

…Минут через двадцать Надежда Прохоровна простилась с лавочкой, пожелала всем доброго здравия и мерной поступью груженой лошади отправилась вон со двора.

Роман тихонько тронул машину с места и подхватил бабушку уже на проезжей части.

Прохоровна тяжело вскарабкалась на высокое сиденье, поставила на колени сумку и некоторое время молча смотрела вперед.

– Поехали? – тихо спросил дожидавшийся команды водитель.

– Трогай, – кивнула баба Надя и повернулась к Марье: – Скажи-ка, дочка, как в точности был тот пистолет припрятан?

– Под полотенцами на верхнюю полку, – быстро уточнила Маша.

– Полотенца ровнехонько лежали?

– Да. Ровная аккуратная стопочка. Все было в точности так, как я убирала.

– Тогда это не она, – вздохнула баба Надя. – У Нюры артрит всамделишный, без дураков мается, всерьез. Я ей конфетку на колени положила, она ее не то что развернуть, взять толком не смогла! На землю сронила… Так что, девонька, не могла Нюра пестик под стопочку упрятать. Разворошила бы все.

После этих слов в машине надолго повисло молчание. Роман неторопливо рулил по тихим московским переулкам, Марья устало терзалась мыслью: «Все без толку, все без толку, все зря. Ничего мы сами не придумаем, никого не найдем…»

Надежда Прохоровна, чутко уловив безысходное настроение беглянки, произнесла не оборачиваясь:

– Ты, дочка, не грусти. Теперь все просто. Было у нас две подозреваемых, теперь одна осталась.

– А если пистолет подкинули как-то по-другому! Если его подбросили, когда меня дома не было?!

Роман, заведя машину в знакомый двор, остановился и повернулся к Маше:

– Знаешь, как тяжело проникнуть в квартиру, находящуюся под охраной сигнализации?

– Знаю. Но кому надо, тот любую сигнализацию блокирует – комар носа не подточит! Умельцев в России всегда хватало.

– Хватает, – согласился Савельев. – Но если этот умелец первоклассный профи, такой просто так в квартиру не полезет. Работает только по наводке, за хороший куш. Что у тебя пропало?

– Ничего. Только появилось.

– Вот то-то же. Появилось. А это значит, что либо против тебя замышлена какая-то дорогостоящая интрига и работают грамотные люди, либо… ищи среди своих…

– Какие грамотные, Рома?! Что с меня взять?!

– Не знаю! Думай! Ключи на работе без присмотра оставляла?!

– Нет! После того как у нас из дома пропали сережки и кулон, а Марк сказал, что их не трогал, я моментально поменяла все замки и код! Это было за две недели до того, как я с работы уволилась!

– А у Марка их могли стащить?!

– Где?! Он сразу лег в больницу! Сам мне сказал, и Виолетта подтвердила! Марк ни за что не навел бы на нашу квартиру бандитов, не сказал бы никому пароль!

– Ты плохо знаешь наркоманов.

Марья заплакала.

Баба Надя, все это время спокойно слушавшая перепалку молодых людей, укоризненно, оттягивая ремень безопасности, пропыхтела:

– Ты, Ромка, на Машу не наскакивай. Права она. Если ключи у Марка стащили, то – давно. И квартиру ограбили бы тоже – давно.

– Вот-вот, – поддакнула Мария. – Или ты думаешь, – прищурилась, – убийство Покрышкина и мое обвинение кто-то давно придумал? Да? Придумал и полгода ждал?

– А почему бы нет? – пожал плечами спорт смен. – Мотива-то мы найти не можем…

– Ерунда!

– А если, – не сдавался Савельев, – кто-то стащил у тебя ключи… Предположим, пришел в гости, подсмотрел, как ты управляешься с сигнализаций, сделал дубликаты… А потом уже гораздо позже убил Покрышкина и подбросил пистолет. Почему мы уперлись в эти пять дней? Все могло быть так, как я сейчас предположил.

– Роман, – грустно сказала Марья, – у меня почти никто не бывал в течение последних месяцев. С клиентами я встречаюсь или у них в офисах, или в кафе, чужих не пускаю – научена мужем-наркоманом. И вообще, я столько в последнее время работала! Только на Луизу сил и хватало.

– Но ей ты веришь? – сощурился Роман.

– Да! Шефилова ни за что меня бы не предала!

– Шефилова, – буркнул боксер, взялся за ручку дверцы (баба Надя поджидала ругающуюся парочку уже на улице) и вдруг резко обернулся к Марье: – Фамилия твоей Луизы – Шефилова?

– Да.

– А брат… Ты говорила, у нее богатый брат…

– Тоже Шефилов. Тихон.

Дверца джипа медленно приоткрылась, нога Романа повисла над землей.

– Не может быть, – сказал, бросив на Машу внимательный взгляд через плечо. – Тихон Шефилов…Марья, в тот момент занятая больше тем, как незаметнее прошмыгнуть от джипа до подъезда, рассеянно спросила:

– Ты его знаешь?

– Да. Он тоже боксер.

– Надо же, – вскользь удивилась Мария, выпрыгнула из салона и быстро забежала в подъезд через придерживаемую бабой Надей дверь. – А впрочем, – сказала уже на ступенях, – ничего особенно удивительного здесь нет. Мир спорта довольно тесен. Вы все друг друга знаете либо что-то друг о друге слышали. Так?

– Угу, – мрачно, разглядывая истертые временем каменные ступени, буркнул Савельев.

– У нас в рекламе так же. Все основные игроки друг о друге наслышаны.

Роман молча поднялся до квартиры, где вернувшихся разведчиков уже поджидали в раскрытых дверях Софья Тихоновна и Вадим Арнольдович, вошел в прихожую и, сняв ботинки, потопал в гостиную.

Но к столу, куда уселся обсуждать итоги мероприятия большой совет, не подошел. Встал спиной к компании, лицом к окну и за время обсуждения событий не произнес ни слова. Стоял набычившись, засунув руки в карманы тесных штанов и разглядывал начинающую темнеть улицу.

Постепенно все страсти и обсуждения затихли, у Софьи Тихоновны откровенно разболелась от нервов голова, и она, попросив мужа сделать ей точечный массаж, увела того к себе. Марья помогла бабе Наде убрать со стола чайник и чашки и, продолжая разговор, огорченно произнесла:

– Без сотового телефона просто жуть! На память только несколько номеров знаю – рабочих и домашних. Сейчас бы позвонила Мишке на сотовый, договорилась о встрече… – вздохнула. – Но вот, придется ждать, пока он завтра в офисе появится. Звонить домой неудобно, поздно уже, а у него ребенок маленький. Надежда Прохоровна, захватите еще вот эту розеточку, пожалуйста, я крошки смахну…

Роман, уже перешедший от окна на диван, невнимательно вслушивался в болтовню Марьи, но, как только баба Надя вышла за дверь, очнулся, спросил:

– Ты собираешься завтра с кем-то встретиться?

– Да. Ты разве не слышал, о чем мы тут разговаривали?

– Нет.

– Я хочу позвонить своему приятелю, встретиться и тихонько выведать обстановку в офисе.

– Зачем?

Марья, сжимая в руке влажную тряпку, опустилась на диван рядом с боксером:

– Роман, все мое общение зациклено на прежней работе и общих с Марком друзьях. Последних я уже почти год не видела, встречалась только со своими ребятами.

– Почему у тебя так мало приятелей? – тяжело спросил Савельев.

– А откуда им взяться? – пожала плечами Маша. – Я иногородняя, все мои друзья остались в Волгограде, здесь только приятели Марка и друзья по бывшей работе. На улицах я, Рома, не знакомлюсь, в друзья к заказчикам не набиваюсь… Да и кому нужна проблемная жена наркомана…

– Понятно. Прости. Так зачем ты хочешь встретиться с этим Михаилом?

– Он самый… – Марья почему-то смутилась, но Савельев, занятый какими-то собственными мыслями, не обратил внимания на легкую заминку, – близкий мой друг после Луизы. И вообще, – Маша подбросила вверх и поймала тряпку, – под лежачий камень вода не течет. Надо искать, надо думать. Позвоню Мишке, узнаю со стороны, как у Лизки дела…

– Не надо, – перебил Роман, – не надо никому звонить, ни с кем встречаться.

В гостиную вошла Надежда Прохоровна, критически оглядела шушукающуюся парочку, но комментировать не стала. Взяла у Марьи тряпку, обмахнула стол от крошек и, бурча что-то под нос, ушла из комнаты.

– Тихон Шефилов, Марья, очень серьезный человек, – продолжил боксер, когда за бабой Надей закрылась дверь. – Серьезный и опасный. Его работа – отъем чужой собственности.

Марье потребовалось несколько секунд на усвоение информации, в результате чего она испуганно вытаращилась на Савельева и прошептала:

– Рэкет, что ли?

– Не совсем. Ты о рейдерах слышала?

– Да. По телевизору показывали…

– Что тебе показывали? – внимательно глядя в распахнутые зеленые глаза, попросил уточнить боксер.

– Ну… они захватывают предприятия, громят эти… заводоуправления, вышвыривают их охрану…

– Правильно. И командует рейдерскими захватами Тихон Шефилов. У него довольно мощная бригада, вербует ребят он в основном в спортивной среде – там больше дисциплины, ребятки приучены к жесткому распорядку, привыкли слушать тренера… Поняла?

– Угу, – испуганно кивнула Марья, припоминая показанный по телевизору жестокий мордобой возле какого-то заводика в провинции. – Но я-то тут при чем?!

– Не знаю, – мрачно признался Роман. – Но если ты каким-то образом попала в разработку Тихона, то… В общем, многое становится понятно. И то, как вскрыли без проблем твою квартиру…

– Подожди, – перебила Марья. – Какая рейдерская разработка?! Как я могла в нее попасть?! Я с осени на вольных хлебах, чего у меня захватывать?!

– Дело может быть не в тебе, – отвернув от Марьи лицо, глядя перед собой, проговорил Роман. – Тихон мог нацелиться на бизнес твоего шефа.

– Туманова? – переспросила Марья и пробормотала: – Подожди, подожди…

Встала с дивана и, сделав круг вокруг стола, остановилась напротив боксера:

– Насколько я могу понять, рейдеры отнимают предприятия. Так? Так. На заводе, даже если забастуют и откажутся выходить на работу рабочие, останутся средства производства, и это – ценно. Так? – замолчала, ожидая подтверждения.

– Так, – был вынужден кивнуть Савельев.

– А что брать у нашего Игорька? Что, Рома?! Компьютеры? Оргтехнику? Да если на Игоря попытаются наехать, все наши уйдут вместе с ним и все – пшик! Без коллектива, который собрал вокруг себя Игорь Николаевич, его фирма ничего не стоит. У нас главное – люди! А не средства производства.

– А если бы на тебя наехали и предложили снова вернуться уже под новое руководство? А если бы ты привела за собой часть старой команды? Новичков подобрала…

– Чепуха, – отмахнулась Маша. – Наш Игорь – гений. Гений рекламы. Без его репутации, без его имени фирма ломаного гроша не стоит. И потом, – Марья села на стул возле стола лицом к Роману, – ты не забыл, кто его тесть?

– Вот то-то и оно, что не забыл, – вздохнул боксер. – Дочь твоего Туманова единственная наследница Каплицкого.

– Вот! И Владимир Сергеевич этого Тихона по асфальту тонким слоем размажет! Неужели ты думаешь, что Каплицкий какому-то вшивому рейдеру позволит приблизиться к своей внучке хотя бы на километр?!

– Тихон – не вшивый. На него целый штат юристов, экономистов, аналитиков работает. Он под себя с десяток предприятий в Центральной России подмял.

– И что с того? – уже понимая, что с аттестацией «педикулезный» могла быть не совсем права, упорствовала Маша. – Владимир Сергеевич в администрацию президента как к себе домой ходит.

– И все же многое мне здесь начинает не нравиться, – категорически заявил Савельев. – И никуда ты, Маша, завтра не пойдешь, ни с кем встречаться не будешь до тех пор, пока я не переговорю с Шефиловым.

– Ты… пойдешь к нему? – абсолютно искренне поразилась Марья. – А…

– Он мне должен, – жестко перебил Роман. – Пора потребовать расчет.

– Ради меня? – едва не всхлипнула от переизбытка чувств беглянка. Глазки ее увлажнились и распахнулась.

– Не только. Этот разговор давно назревал. – Роман поиграл желваками на скулах. – Его бригадиры продолжают вербовать волонтеров среди моих ребят. А я просил – ко мне не суйся. Думал – понял.

– А если… Ты не боишься?

– Чего? – усмехнулся Савельев. – Тихона? Нет, не боюсь. Мы с ним дружили. Пару раз на сборах даже в одном номере жили, хотя я тогда только начинал, а Тихон уже матерый был…мастер.

– И он вербует в преступную группировку воспитанников лучшего друга?

– Не лучшего. Просто старого. Мы не встречались лет пять.

– А он сейчас с тобой встретится?

– Если попрошу – встретится.

– Тогда я поеду с тобой.

Савельев хмуро поглядел на девушку, сидящую напротив, двинул челюстью…

– Зачем?

– Я там могу понадобиться. Взгляд боксера помрачнел еще больше.

– Чем? Зачем ты там можешь понадобиться?

– Ну-у-у…

– Надеешься прелестями сразить? Марья обиженно отпрянула. Ее глаза совершенно по-кошачьи сверкнули, ноздри гневно выгнулись…

– Ты смотришь на женщин только сверху вниз?

– Я на тебя смотрю – нормально.

– Спасибо и на том, – фыркнула Марья. – А соображать при этом можешь? – Кажется, еще немного, и два, казалось бы, партнера разругаются по половому признаку. Маша сменила тон – кто-то должен быть умнее – и приступила к вопросу иначе: – Вы будете разговаривать о моих делах. Не исключено – понадобится мое присутствие. И что ты скажешь – подождите, Тихон Батькович, я тут в одно местечко смотаюсь, кое-кого подвезу?

Роман, набычившись, молчал.

– Ну, Рома, – совершенно уже проскулила Маша, вскочила на ноги. – Ты сам подумай – ты едешь разговаривать обо мне. Неизвестно куда. Может быть, на другой конец Москвы…

– Маша, там будет серьезный мужской разговор…

– Да ради бога! Болтайте сколько влезет! Я из машины даже не вылезу.

– А если…

– Рома. Луиза не может иметь отношения к этому пистолету. Она – моя подруга. Настоящая. Если ты едешь к ее брату решать какие-то свои проблемы – пожалуйста. Но как только разговор коснется меня – Тихон может предложить свою помощь. Я – подруга его сестры. Я буду свидетельницей на ее свадьбе. Если, конечно, не посадят…

– Ты, Маша, – перебил Савельев, – или очень хорошая, или очень глупая. Впрочем, одно другого не исключает.

Вмазал. За «сверху вниз» и извольте «соображать».

Мария Лютая оперлась задом о стол, скрестила руки на груди, переплела ноги…

– Роман… мне двадцать семь лет, – сказала медленно, глядя в глаза, – за эти годы только два человека предположили во мне тупицу. Свекровь Татьяна Игоревна за неделю до смерти сказала «ты, Маша, сделала большую глупость, когда вышла замуж за моего сына». Теперь – ты.

– Да как ты не понимаешь! – вспыхнул вдруг Савельев. – Вокруг тебя творится какая-то чертовщина! Тебя обложили, как бешеную лисицу. А ты… Ты – рвешься присутствовать на разговоре с человеком, который, возможно, все это устроил!

– Роман! Я не рвусь на разговор! Я просто хочу быть рядом!Все, что происходит вокруг, направлено конкретно на –меня! И искать нужно не на задворках, а в ближайшем кругу! В девяноста процентах случаев все неприятности идут из ближнего круга!

– Тогда чего тебя несет к Шефилову?!

– Я не могу представить, что Луиза меня подставила! Пойми! Не могу! Твой разговор с ее братом обязательно зайдет в тупик, и тогда понадобится мое присутствие!

На крики в комнату зашел кот, недоуменно поглядел на ругающихся непонятно почему людей и брезгливо дернул хвостом.

Люди устыдились и поубавили темперамент.

– Роман, – уже совсем тихо сказала Марья, – неужели ты не можешь представить, как я измучена? Я не могу сидеть здесь и бесконечно – ждать, ждать, ждать. Я хочу поехать вместе с тобой и снять хотя бы одну головную боль – возможного серьезного врага.

– Черт с тобой, – так же внезапно, как разгорячился, пошел на попятную боксер и достал из кармана сотовый телефон. Пока набирал номер, бурчал: – Но если Тихон хвост прищемит, потом не жалуйся и на прелести свои не рассчитывай. Таких красоток Шеф на завтрак ест… Алло, Тарас, это Савельев. Еще не спишь?.. Ага. Ты знаешь, где Игнат Захряпин?.. Найди его, пожалуйста, и попроси мне перезвонить… Жду.

Отключил связь, зажал мобильник в руке и тяжело посмотрел на Машу.

– Кто такой Игнат? – спросила та негромко.

– Мой бывший ученик, – не глядя на обладательницу «прелестей», ответил хмурый тренер. – Года два назад бригадир Тихона сманил его и Толю Санаева в бригаду. Игнат вернулся.

– Назад? К тебе?

– Нет. – Лицо боксера скривилось. – У Игната какие-то неприятности, Тарас подкатил ко мне с намеком, мол, тренер, подержи мазу перед Тихоном…

– А ты?

– А я сказал, пусть Игнат приходит, сам просит, поговорим, там видно будет.

– Он не пришел?

Савельев молча покачал головой.

– И сколько еще твоих учеников переметнулось к Тихону?

– Пять человек. Вернулся один Игнат.

– А остальные?

– Остальные громят чужие заводы! – вспыхнул и ударил кулаком по колену: – Дьявол! Черти полосатые – денег легких захотелось!

– Денег всем хочется, – примирительно проговорила Марья и нервно зевнула.

В кулаке Савельева забренчал гитарными переборами сотовый телефон, Роман быстро приложил его к уху:

– Да!.. Привет, Игнат. Ты где, в Москве?.. Надо встретиться… Да, да… Хорошо. Найду. До завтра.

Нажал на кнопочку отбоя, повесил руки между колен и слепо, вряд ли различая что-то в районе Машиных лодыжек, посмотрел вперед.

– К Игнату поедем завтра, – сказал примерно через пару минут, у Марьи от радости зачесался язык, Роман сказал – поедем! – но благоразумия ради словечко Маша зажевала молча. – Ты ложись спать.

Я поеду к себе.

– Зачем?

«А вдруг обманет?! Не вернется?!»

– Затем, что спарился за два дня в кожаных штанах, – буркнул Савельев и встал с дивана. – Пере одеться надо. Ты давай ложись, отдохни, Игнат ждет нас завтра в одиннадцать часов.

Часть вторая

Глава 1

Утром, прежде чем тронуть машину с дорожки перед подъездом, Роман достал из кармана легкой льняной рубашки какой-то документ и протянул его Марии:

– Вот. Возьми себе. Вы похожи.

Марья развернула корочку: «Удостоверение мастера спорта». Некая Антонина Иванова смотрела на Марью с фотографии неулыбчиво и строго.

Нельзя сказать, что скуластая блондинка сильно походила на мадам Лютую – лицо грубоватой лепки, брови шириною с палец, но в общем… в общем – короткая стрижка на выбеленных волосах, прямой нос, если поджать так же губы…

– Спасибо, – промямлила Мария. – Откуда это у тебя?

– Одна, мгм… – Роман покрутил головой, выводя машину на проспект, – одна знакомая оставила.

«Оставила». А приехал Роман из дома. Значит, не просто знакомая.

Не выдавая своих догадок, Мария засунула удостоверение в кармашек черных джинсовых бриджей, выпрямилась на сиденье и, не напрашиваясь на беседу, постаралась расслабиться на широком кожаном сиденье.

Теперь, даже если джип остановят гаишники и почему-то попросят предъявить документы еще и пассажира, у нее будет хоть какая-то корочка. Немного можно и расслабиться.

Высокий костистый парень в синих джинсах и голубой футболке нервно расхаживал вдоль лавочки, расположенной в торце длинного, огороженного с двух сторон дорогой сквера. Роман плавно подъехал к бордюру, посигналил, и парень радостным взмахом приветствовал машину.

Марья, не дожидаясь позволения, выбралась из салона – Савельев недовольно мазнул взглядом, но промолчал, – нацепила на нос очки и уверенно потопала по дорожке к возбужденно приплясывающему парню.

– Здорово, тренер! – смущенным баском приветствовал тот.

Савельев пожал протянутую руку, похлопал ученика по плечу:

– Здравствуй, Игнат. Как дела?

– Да вот… – замялся Захряпин, – ховаюсь.

– Что натворил? – прищурился тренер и сел на лавочку, пристально разглядывая снизу конфузливо робеющего ученика.

– Да ничего, – не вполне искренне тот пожал плечами. – Ничего особенного.

– И все же? Почему от Тихона сбежал? Ведь – сбежал. Прячешься.

– Да ничего я не натворил! – Здоровенный парнище лет двадцати пяти оправдывался перед бывшим тренером (старше его лет на десять, не больше), словно нашкодивший первоклашка. Авторитет Романа мгновенно получил выпуклую важность, и Марья, по правде говоря, впервые взглянула на своего защитника иначе. По-новому. Увидела в Савельеве не чьего-то племянника, помощника двух престарелых тетушек, а человека властного, заслуженного.

Да, впрочем, и Роман вел себя теперь по-другому.

– Я только подрался! Один на один – все по чесноку! Набил морду одному мажору, тот все крутого из себя строил, недоносок. А меня – в охранники перевели! Поставили сторожить свалку какого-то железного хлама. Ну я и… ноги сделал…

– Почему?

– Ну… – парень покосился на Марью, но тренер сделал вид, что не понял намека, и пришлось продолжать, – там это… Не просто железный хлам был… Там номера на тачках перебивали…

– И ты?.. Не захотел охранять криминальную автомастерскую. Да?

– Да! – яростно рыкнул бывший боксер. – Я на что подписывался?! В оцеплении стоять. Заводской охране морду начистить – адвокаты отмажут… А тут – тачки чуть ли не каждый день пригоняют, глазами зыркают, как на какую-то шавку…

– А ты – не шавка.

– Я в караульщики не нанимался!

– Денег стали меньше отстегивать? – Устало, без злости, Роман покрутил головой и отвернулся.

– Да не в деньгах дело, тренер! Я на такое не подписывался! Три месяца назад на гараж ОМОН наехал, всех рылом в землю, я удрал. Ну, думаю – звездец. Хватит. Приехал домой, а тут бригадир, – у нас, говорит, Гнат, рубль вход, червонец – выход.

Парень замолчал, засунул руки в карманы брюк и рассерженно ковырнул землю носком кроссовки.

Марья стояла чуть в стороне возле мусорной урны и в «серьезный мужской разговор» не встревала даже осторожным пыхтением.

– Почему ко мне не пришел? – тихо спросил Савельев.

– А вам оно надо?! За разных придурков мазу держать… Тарас мне ваш разговор передал, но я думаю… сам как-нибудь выкручусь.

– Тихон теперь угонами занимается? – резко поднял голову тренер.

Захряпин боднул подбородком воздух:

– Он всем подряд занимается. Где выхлоп есть.

– У тебя телефон Тихона есть?

– Откуда? – пожал плечами парень. – Кто я, а кто он…

– Понятно. А кому ты звонил?

– Бригадиру. Семену.

– Связаться с ним можешь?

– Зачем? – насторожился парень.

– У меня не получается связаться с Шефиловым по мобильному номеру, дома никто трубку не берет.

– Так Тихон на фазенде… Наверное.

– Понимаю, что не в Москве. Телефон фазенды знаешь?

– Угу. Но нам по нему звонить запрещали!

– Диктуй, – приказал Роман и достал сотовый телефон.

– Сейчас… – пробормотал Игнат, – там номер какой-то простой… Сейчас, сейчас…

Казалось, от волнения парень не сможет вспомнить имя родимой мамы, но повезло. Сумел сосредоточиться.

Марья села рядом и с демонстративной независимостью собралась подслушивать – приложила ухо к другой стороне мобильника.

Это все касается меня, говорило каждое ее движение. И Савельев, недовольно покосившись, отворачиваться или отодвигаться не стал.

Телефон довольно долго посылал в эфир длинные гудки, потом, наконец, разродился:

– Слушаю! – мужским баритоном сквозь помехи.

– Я могу поговорить с Тихоном Шефиловым? – строго выговорил тренер боксеров.

– А кто его спрашивает?

– Роман Савельев.

– Минуточку, – попросил мужчина в телефоне. – Узнаю, свободен ли Тихон Валерьевич.

Роман чуть слышно, отстранив трубку, выругался:

– Секретаря, блин, завел. Еще б девицу на коммутатор посадил!

– Не секретаря, – быстро прошептал Захряпин. – Это, наверное, Серега Маркин. Он у Шефа правая рука.

Роман вернул трубку к уху, Марья прижалась с обратной стороны…

– Алло.

– Здорово, Тихон, это Савельев.

– Какие лю-у-у-уди! – пропела трубка грубоватое мужское приветствие. – Не ожидал, не ожидал. Думал, ошибся Сережа. Как дела, Роман? Какие проблемы?

Савельев усмехнулся:

– Разговор есть, Тихон Валерьевич. Подъехать можно?

– Подъезжай. Только я далеко.

– Ничего, доберусь.

– Под Вышний Волочек? – хмыкнул Шефилов.

– Ты под Вышним? – и в самом деле удивился Роман.

– Да. У меня тут домик, рыбку на озере ловлю, на пляже загораю. Рыбачить любишь? Баньку сообразим.

Роман задумался на несколько секунд.

– Алло, Рома! Ты что затих?!

– Думаю.

– О чем думать?! Прыгай в тачку и сюда! У меня к тебе тоже разговор найдется!

Роман пару секунд глядел на Игната, потом одними губами спросил:

– Ты знаешь, где это? – Тот кивнул. – Со мной поедешь?

Парень напрягся, поиграл скулами, но снова кивнул.

– Хорошо, Тихон, я приеду.

– Дорогу обрисовать?

– Ничего, найду как-нибудь. Со мной провожатый будет.

– Кто такой? – чуть-чуть иначе поинтересовался Шеф.

– Игнат Захряпин. Помнишь такого? Парнишка из моей группы…

– Ах, этот… Что ж, бери. Места всем хватит.

Старые приятели распрощались до вечера, Роман положил телефон в нагрудный карман рубашки, медленно повернулся к отпрянувшей Марье…

– Даже не думай! – подскочила та. – Я еду с вами!

– Я еще ничего не сказал, – неловко буркнул Савельев.

– А мне не надо ничего слушать! Я и так знаю наперед все, что ты скажешь!

– Но, Маша…

– Нет, Роман. Я еду с вами, и точка. – Хмурый Игнат исподлобья с некоторым удивлением наблюдал, как его могучего славного тренера обламывает какая-то девица. – Или ты думаешь, Тихон Валерьевич в случае чего вертолет за мной в Москву отправит? – съязвила предполагающе.

Роман присобрал подбородок, вытянул нижнюю губу и – хлопнул ладонями по бедрам, обтянутым синими джинсами, поднялся с лавочки:

– Поехали!

Пассажирские места в машине распределились сами собой: от сквера Игнат вышел левее и притопал аккурат к задней дверце, Мария не собиралась выскакивать наискосок и подошла к дверце рядом с водительским сиденьем.

– Пристегнись, – с привычной уже суровостью напомнил Савельев и в заднее зеркало покосился на Игната: – Едем по Ленинградке?

– Ага. Сначала до Вышнего, там свернем и километров пятьдесят до озера.

«В такую бы поездку да с купальником, – не особенно расстраиваясь, подумала Марья. – Все нормальные девочки уже давно в соляриях ноги поджарили, одна я с куриной кожей в цыпках… – Мельком взглянула на свои абсолютно гладкие икры: – Привередничаю. Но загорать надо. Не все ж о работе думать…»

Мужчины о подобных мелочах, как купальные плавки и бронзовые тела, даже чуточку не задумались. Легко решили, легко собрались – только ремнями безопасности перепоясались, – легко поехали.

Женщины так не могут. В дорогу длиною километров пятьсот пакуют багаж за сутки, суетятся – кромсают бутерброды, запасаются минералкой, солью, сахаром, салфетками, если дорога ранняя, заполняют термос кофе. В багажник прячется чемодан, заполненный мелочами «на всякий случай»: если грянет дождь, если бутерброд на чистую кофточку свалится маслом вниз (то же самое со штанами-юбками), если придется заночевать или ходить по шашлыки да по грибы, панамку от солнца, зонт от дождя, крем до и после загара, пакет трусов, носков, бюстгальтер. Мужу чистые плавки и футболку. В сумочку возле себя три килограмма косметики.

Роман остановил джип возле небольшого супермаркета, позвал с собой Марию и быстро распихал в пакеты дорожный набор, состоящий в основном из всяческой воды и мясных нарезок. Мария подсунула туда две упаковки бумажных платков и пачку зубочисток, если в копченой нарезанной колбасе попадутся жесткие волокна.

И все. В дорогу. Бутербродов на скорую руку даже жевать не стали. Под Тверью остановились у придорожного кафе и нормально пообедали: первое, второе, третье – пирожок с компотом.

Роман был очень недоволен. Еще в пробке у развилки на Зеленоград спросил Игната:

– Ты был на той фазенде?

– Конечно, – чуть удивленно отозвался тот. – Там тренировочная база.

– На тихоновской фазенде? – в свою очередь поразился Савельев.

– Не совсем. Тихон в девяностых выкупил на озере турбазу и теперь там натаскивает новичков. Нас тоже собирали раз в три месяца, гоняли.

– Круто.

– А то. У Тихона не забалуешь. Распорядок дня, кроссы, никаких девок… пардон, девушек. Подъем в 6.30. Зарядка, завтрак. – И немного загордился: – Порядки воинские. Чуть что не так – на губу. Нужник драить. Не слушаешься – в зубы.

– И много народа на базе?

– Когда как. Если сборы проводят – много. До полусотни наберется. Обычно – только сторожа и персонал.

– Персонал? Повара-уборщики?

– Счас, – фыркнул Гнат. – Готовим сами! Убираем тоже. Персонал – завхоз, продуктовый начальник, два мужика, которые собак тренируют.

– Собак?! – снова переспросил Савельев.

– Ну да. Территория огромная, ее только с собаками охранять. Сам Тихон за забором живет, на взгорке, его тоже собаки охраняют.

– Не знал, – покачал головой Роман и добавил задумчиво: – Поднялся Тихон.

– А вы, Роман Владимирович, думали там – так себе? Моторки, пляжик? Там – база. Логово! У Тихона вся округа схвачена, чужие не сунутся.

Последние слова очень не понравились Роману Владимировичу. Он повернул голову к Марье, пристально посмотрел ей в глаза.

– Ты едешь к другу, – осторожно напомнила умница-кошка, – пусть даже к бывшему… Но если хочешь… я и там не выйду из машины. – Роман продолжал смотреть на пассажирку, сзади раздавались гудки клаксонов, пробка медленно тронулась вперед. – Поехали. Оставлять меня в Москве – глупо.

Я могу понадобиться там, и не забудь: его сестра – моя подруга. Не в прошлом, а в настоящем.

Роман нажал на газ и тронулся за убегавшим грузовичком.

Возвращаться было уже поздно – на встречной полосе пробка стояла намертво, – да и в словах Марьи был резон.

Но настроение уже испортилось. Савельев включил музыку погромче и практически до самой остановки под Тверью ехал молча. Почти без разговоров домчался до съезда с московской автострады на второстепенное – разумеется, разбитое и узкое – шоссе.

Пассажиры сидели тихими мышатами и слушали мелодии по выбору водителя.

Серая, с заплатами, асфальтовая лента почти час извивалась между не слишком приятных, замусоренных кустами и крапивой лесов. Деревенек становилось все меньше, когда Игнат скомандовал – поворот! – и машина, прошуршав вдоль густых зарослей, въехала в красивый сосновый бор с чистым подлеском, покрытым зеленым мхом землей.

– До озера километров пять, – сказал Гнат. Парень возбужденно крутил головой, узнавал приметные места, радовался полянкам и пням: – А вот тут Гаврош ногу подвернул – во-о-он на том пне сидел, ждал, пока машина приедет. Лодыжка распухла, просто жуть! Думали, ахилл порвал, но ничего, обошлось.

Умятая колесами грунтовая дорога внезапно выплеснулась на косогор, и Маша ахнула: внизу лежало озеро. Метров пятьсот в поперечнике, темно-темно-синее, поблескивающее под солнцем, оно напоминало формой изогнутую винную бутылку с выпуклой этикеткой в центре – небольшим лесистым островом. Машина ехала со стороны горлышка, из которого озерная вода перетекала то ли в другое заросшее озерцо, то ли в болотистую реку. Вдалеке, за этой речкой чуть виднелись крыши деревеньки.

– Нам вниз, – тихо сказал Игнат и как бы подобрался. – Еще примерно метров семьсот. Лодочный причал видишь? – спросил Марью.

– Нет, – почти расплющив нос о стекло, ответила она.

– Жаль. Там пляж и причал фазенды, их только с этого места видно. Красиво.

В голосе провожатого не звучало ни малейшей радости от вида окружающих красот. Захряпин сгорбился, зажал руки между колен.

– Сейчас будет шлагбаум. Въезд в лагерь.

– Он охраняется?

– Да. Частная территория.

Игнат говорил отрывистыми фразами, нагнетал напряжение, и, поняв, как волнуется парень, Маша обернулась к нему с ободряющей улыбкой. Игнат глянул на подругу тренера как будто из зарешеченного кузова милицейского воронка. Как будто уже приговоренный.

– Не кисни! – приободрила Марья. – Про рвемся!

Машина подъехала к высокому, метра в два забору из сетки-рабицы, поверх которой, на железных штырях, натянули несколько рядов колючей проволоки, и уткнулась в ворота, составленные из квадратных железных реек.

– Надо же, – охрипшим от волнения голосом сказал Игнат. – Прошлым летом ворот не было. Укрепились.

На круглом железном столбе, навстречу машине поворачивалась камера наружного наблюдения. Роман высунул голову из окна.

– Савельев к Тихону Валерьевичу, – сказал ка мере.

На воротах щелкнул электронный замок, и створки медленно разошлись в разные стороны.

Маша повернула голову налево: по утоптанной тропинке вдоль сетки, прищуриваясь на прибывших, шел крупноголовый парень с овчаркой на поводке. Укрепились, рефреном прокручивая в голове чужие слова, думала Мария.

Джип въехал на территорию, Маша прочла загораживаемую ранее спиной Романа яростно красную, с желтыми буквами табличку: «Спортивно-оздоровительный лагерь. Честная собственность. Охраняется собаками».

Метров триста машина ехала по полю, заросшему яркой июньской травой, все дальше уходя от озера. Буйные прибрежные кусты загораживали воду, джип проехал вдоль еще одного забора – за ним был непосредственно лагерь, и подобрался к ограде, выложенной из красного кирпича, глухие ворота из железных листов уже открывались перед носом автомобиля.

– Фазенда Тихона, – глухо проинформировал Захряпин. От будки охраны к машине подходили три тренированных плечистых парня в черных брюках и одинаковых серых рубашках с короткими рукавами. Один из них держал у губ рацию с короткой толстой антенной, два других встречали гостей неулыбчиво и внимательно.

– Савельев к Тихону Валерьевичу, – останавливая автомобиль, в окно сказал Роман.

– Вас ждут, – кивнул тот, что с рацией. – Выходите.

– Не слишком-то любезно, – проворчал боксерский тренер, выбрался из салона и, озираясь, разминая уставшую за дорогу спину, встал возле джипа.

– Пожалуйста, оставьте в машине сотовые телефоны и если есть – оружие, – равнодушно-заученно проговорил старший тип с рацией.

Савельев удивленно поднял брови.

– Пожалуйста, – с нажимом повторил охранник.

Роман обернулся к появляющемуся из машины Игнату:

– У вас здесь всегда так гостей встречают?

Захряпин неловко повел плечом, тип монотонно выговорил:

– Таков порядок.

– Для всех? – набычился тренер. Взгляд крепкого накачанного парня метнулся в сторону, голос с деланым равнодушием произнес:

– Относительно вас особых распоряжений не по ступало.

Троица в серых рубашках умело обступала машину, Роман, не обращая внимания на парней, подошел вплотную к ученику.

– Здесь так – всегда? – спросил тихо, но сурово.

Игнат пожал плечами более отчетливо:

– Всегда. На базе запрещено пользоваться сотовыми телефонами.

– Почему раньше не сказал? – нахмурился тренер.

– А вы не спрашивали.

– Понятно. – Роман достал из кармана рубашки мобильник, зашвырнул его на сиденье, буркнул Маше: – Выходи.

Сидеть в машине, взятой охраной в кольцо, и в самом деле было глупо. Марья спрыгнула на землю, в ответ на пристальный требовательный взгляд секьюрити прошипела рассерженной кошкой:

– Мобилы нет. Есть желание пощупать – можешь обыскать.

Охранник на дерзость даже бровью не дернул. Игнат положил свой мобильник на заднее сиденье джипа уже давно, при первом требовании.

От большого бревенчатого дома на красно-кирпичном основании по косогору, выравнивая инерцию перебором ног, сбегал высокий крепкий мужчина в шортах и немного мятой белой футболке. Ноги мужчины были обуты в дешевые пластмассовые шлепанцы, на фоне прикинутой по всей форме охраны наряд хозяина смотрелся отменно вызывающе – эдакий свободный простецкий владелец поместья, без всяких заморочек с брюками-ботинками.

Позади хозяина неторопливо спускался мощный кряжистый мужик с округлым брюшком над поясом светлых льняных брюк. Взгляд его ощупывал прибывших с ног до головы, хмурые складки бегали не только по низкому загорелому лбу, но и по коротко стриженному, в седоватом ежике черепу.

– Какие люу-у-уди! – изображая радостное недоумение, восклицал Тихон. – Сколько лет, сколько зим, глазам не верю – Ро-о-ома! Здорово, брат, – и, протянув Савельеву одну руку, второй похлопал по спине. – Рад видеть, Рома, рад.

– Ну и порядочки у тебя, – выдержав довольно ощутимое приветственное похлопывание, буркнул боксер.

– Ты о чем? – весело удивился Шефилов, глянул на охрану. – О телефонах, что ли? – догадался. —

Прости, брат, прости. Не бери в голову. – И добавил с шутливой строгостью: – Таков порядок. Раз слабину дам – на шею сядут. Придется для всех особые порядки изобретать. – Тихон перевел взгляд на Марью, снова посмотрел на Романа, подмигнул: – Да ты у нас тут, оказывается… С кем?

– Подруга, – скупо информировал Савельев. – Мария.

– Рад, – в скоморошьем поклоне наклонил голову Шефилов. – Несказанно рад. Прошу любить и жаловать. – Повернулся к пузану: – Сергей. Меня, Рома, представлять будешь?

– По имени-отчеству? – пробурчал Роман. Ернический настрой старого приятеля сбивал его с толку, и было непонятно – то ли сильно изменившийся Тихон так стал юродствовать, то ли сам Роман забыл его манеру и оттого никак не мог выбрать верный тон.

– Такой красоте?! – возмутился хозяин фазенды. – По отчеству?! Ты, Рома, меня совсем в деды списал!

– Мария, это Тихон. О Марии ты должен был уже слышать, она – подруга Луизы.

Шефилов удивленно вытянул, скособочил лицо, по-новому, изучающе оглядел гостью:

– Вы Маша? Работали вместе с Луизой?

– Да. – Марья спокойно выдержала пристальный взгляд серых немигающих глаз, убранных под широкие, исполосованные шрамами брови.

Если Тихон и поразился приезду Романа вместе с подругой сестры, то справился с этим удивлением довольно быстро, и никакого неудовольствия, это уж точно, известие у него не вызвало. Не напрягло и ни о чем не напомнило.

Или, подумал Савельев, этот новый Тихон научился не только скоморошничать, но и справляться с любой неожиданностью в мгновение ока. Пообтесался, насобачился новый Тиша в финансовых кругах, обучился манерам и политесу, мало что в нем теперь напоминало дерзкого упертого бойца. От прежнего Тихона остались только шрамы, умение выдержать взгляд любой силы и нечувствительность к упрекам.

Попеременно поглядывая на Романа и Марью, на Захряпина он даже вскользь не глянул. Как будто парня вовсе не было.

Когда гости начали подниматься по косогору к дому, рослый кривоногий пузан Сережа дернул щекой, и один из охранников преградил Игнату путь наверх.

Роман эти передвижения уловил, обернулся к ученику, но тот судорожно помотал головой – идите, идите, Роман Владимирович, все в порядке.

Бедняга подумал, что тренер приехал сюда решать его проблемы. Бедняга.

А впрочем… Впрочем, скорее всего, поговорив о Машиных делах, Савельев поднимет и вопрос о бывшем воспитаннике…

Большой деревянный дом с вместительной мансардой опоясывала крытая веранда. Черепичный навес покоился на толстых деревянных брусьях, все в доме соответствовало манерам хозяина – основательностью, отсутствием показного лоска. Тихон вел своих гостей вверх по косогору, прямо по нежному стриженому газону и громогласно расписывал программу отдыха:

– Закусим, Рома, легонечко – и в баньку. Потом по шашлычку. Сережа у меня знаешь какой мастак в шашлычках!.. На утренней зорьке – рыбалка. Ребята на плесе рыбу подкормили…

– Мы ненадолго, Тихон, – оборвал разошедшегося хозяина Роман. – Сегодня же обратно.

– Чего так? – остановился Тихон у большой застекленной двери в дом. Сбросил с ног тапки: – Заходите, заходите, у нас запросто, в обуви.

– Дела, – пожал плечами Савельев.

– Нельзя, Рома, одними делами жить. Отдыхать тоже надо. Прошу.

Пожалуй, большую половину нижней части дома занимала огромная, в форме буквы «Г» гостиная. Гости, чтобы попасть в нее, прошли широкую прихожую с лестницей к мансарде и несколькими закрытыми дверями, Марья ступила на половицы, укрытые там и сям пушистыми коврами, бросила взгляд направо и тихонько ахнула.

Другая сторона дома выходила на озеро. Вид был – потрясающей красоты. Верхняя перекладина буквы «Г» позволяла прямо из гостиной пройти на кухню, вся стена состояла практически сплошь из больших квадратных окон и одной стеклянной двери на веранду, где на вечернем солнце грелись несколько удобных плетеных кресел и круглый столик из того же материала. Небольшой пологий спуск подходил прямо к пляжу и лодочной пристани с моторной лодкой, новомодным плоскодонным катером и довольно приличных размеров белоснежной посудиной с прозрачным зеленовато-голубым тентом.

В гостиной с хорошо продуманной бессистемностью стояли низкие мягкие диваны и кресла, укрытые где пушистыми шкурами, где яркими, крупной вязки пледами. Марья подумала о том, что на черные бриджи обязательно налипнут ворсинки от шкур, и села в кресло, накрытое большой псевдодеревенской шалью, стоящее вблизи повернутого наискось плазменного телевизора на толстых ножках.

Из кухни, с коньячным бокалом в руках, вышел босоногий парень в одних только коротких зеленых шортах – сухощавое, в тугих сплетениях рельефной мускулатуры тело его лоснилось, словно парень только что вышел из парной или из озера выпрыгнул.

Тихон гостеприимно порыкивал:

– Садись, Рома, садись, чувствуй себя как дома.

Парень, вращая коньяк по стенкам бокала, равно душно разглядывал гостей.

– Мой племянник – Володя, – представил его Шефилов. – Вовка, Романа Савельева помнишь?

Ты еще вот такой был, когда он уже в сборную по пал…

Роман сел на большой, поставленный вдоль стены диван, Тихон опустился в кресло чуть сбоку.

– Вова, а ты чего это один-то выпиваешь? Неси ка гостям! Племянник скривил худую, и без того не слишком добрую физиономию, но к тумбе с напитками отправился.

Пузан Сережа остался стоять у выхода в прихожую, засунув руки глубоко в карманы пузырящихся штанов и раскачиваясь с пятки на носок.

Веселился в этом доме один хозяин.

– Спасибо, Тихон, выпивать не будем, – обращаясь, впрочем, к Володе, произнес Савельев. – Мне еще за руль.

– Да брось ты, Рома! – отмахнулся Шеф. – Чудика своего провожатого за руль посадишь! Наливай, Володька.

– Спасибо, не надо, – с нажимом повторил Роман.

– Ух! – бухнул Тихон. – Какой сердитый. Ну ладно, давай, раз по делу приехал. Решим, потом, может, отметим. – Шефилов сел в кресле удобнее, полубоком, закинул ногу на ногу и сделал внимательное лицо. – Говори. Что у тебя стряслось?

Савельев медлил. Переводил взгляд с Володи на Сергея…

– За них, что ль, беспокоишься? Не бери в голову, здесь все свои.

Роман опустил руки между колен, сцепил пальцы в замок и чуть исподлобья поглядел на хозяина:

– Тихон, ты знаешь, за кого твоя сестра замуж идет?

– Ну, – слегка удивленно кивнул Шефилов.

– А чей он зять, знаешь?

– Ну, ну, – сделавшись по-настоящему собранным, подтвердил тот.

Роман выдержал паузу.

– А никаких видов на состояние той семьи не имеешь?

– Что-то я не понял, Рома, – искренне задумался Шеф. – Ты к чему ведешь?

– А вот к чему. – Роман расцепил пальцы и выпрямился: – Вон у нее, у Марьи, неприятности. Кто-то подбросил ей «горячий» ствол и наркоту. Теперь она в бегах.

Тихон положил ладонь на подлокотник кресла, побарабанил пальцами по мягкой обшивке:

– Что-то я не догоняю, Рома. При чем здесь я? Куда ты клонишь? – Нахмурился, поглядывая на притихшую Марью.

– А туда, Тихон Валерьевич, где ты свой интерес имеешь, – жестко выговорил тренер и немного сбавил тон: – Или – не имеешь. Но прежде чем Машины дела разгребать, пока не сунулся в воду, не зная броду, решил к тебе наведаться… Ответь – тут есть твой интерес, Тихон? Ствол и наркоту не твои ли ребята подкинули?

Пожалуй, Роман Владимирович начал слишком уж в лоб. Шефилов собрал на лбу морщины, упрятал глаза в щелки и перестал напоминать радушного хозяина.

– Я что-то не въезжаю, Рома… Ты что приехал – мне предъяву делать? – проговорил с закипающей угрозой в голосе.

– Нет, Тихон, я в этом деле сторона. Если ты что замутил – не мое дело. По-простому прошу – оставь Машу в покое, если это твои заморочки…

Шефилов, немного успокоившись, разглядывал Марию.

Та не знала, куда деться. Если мужчины так ведут серьезные разговоры, то ей и в самом деле лучше было остаться в машине.

«Нет чтоб спокойненько чайку попить, о прошлых днях повспоминать, похихикать, в конце концов! Нет – сразу быка за рога и в стойло. Ну кто ж так делает?!»

– Так, значит, ты у нас девушка в бегах? – с тяжеловесной ухмылкой произнес Шефилов. – Занятно.

Мария сглотнула.

– И много тебе корячится?

– Тихон, – вступился Савельев, – на стволе дубарь висит. Ее сосед.

– Ух ты! – снова начал ерничать хозяин, но уже без добродушия, со злой издевкой. – И ты, значит, думаешь, что это я того дубаря красиво упаковал?

– Не ты. Твои люди.

– Рома, а ты ничего не попутал? – негромко, снова закипая, спросил Шефилов. – Ты что думаешь, на мне все московские жмуры висят?!

– Нет, Тихон. Только этот. В общем, ответь – есть в этом деле твой интерес? Нет – мы отваливаем.

– Сосед был – кто? – жестко, по-прежнему глядя только на Марью, спросил Шеф.

– Наркоша. Ее мужа на иглу посадил.

– Мужа, значит… А ты ей – кто? – резко переметнул взгляд на Савельева.

– Друг, – пожал литыми плечами боксер. – Только – друг.

– Понятно. – Шефилов обвел глазами свою притихшую братию и с деланой обидой (а может, с всамделишней, взаправду), проговорил: – Во как бывает… Приехал друг… Ты думал… А тут – предъява. В полный рост. – И снова Савельеву: – Если я, Рома, тебе скажу, что не моя это тема, – поверишь?

Роман промолчал.

– Не поверишь, – печально усмехнулся Тихон.

Подумал о чем-то в гнетущей тишине и резко встал:

– Пойдем.

Сергей, пропуская хозяина в коридор, отступил в сторону, глядя на Савельева с угрюмой недоброжелательностью; Володя, все так же с бокалом в руке, с усмешкой наблюдал, как медленно поднимается из низкого кресла Марья…

Пока в этом доме говорили только хозяин и его гость.

Шефилов быстро прошел полутемную прихожую, рывком распахнул дверь в противоположную комнату, оказавшуюся большим светлым кабинетом, и, не дожидаясь, пока подойдут остальные, никого не приглашая сесть в многочисленные креслица возле длинного стола, уселся в кожаное кресло перед рабочей его частью.

Роман вошел следом первым, за ним Марья, Сережа и Володя остались в прихожей подпирать косяки.

Несколько секунд, окатывая гостей тяжелым взглядом, Тихон сидел, слегка вращаясь в удобном кресле.

– Вова, – обратился почему-то к племяннику, – скажи Роману Владимировичу, чем занимается у нас Генрих Владленович.

– Ну-у-у… – с протяжным разгоном приступил племянник.

– Не нукай! – срывая зло на родственнике, рыкнул Шеф. – Генрих – кто?!

– Лепила, – чавкнул тот.

– Адвокат, – удовлетворенно поправил недоросля дядя. – Как его у нас кличут?

– Голова.

– Правильно, – медленно наклонил голову в кивке Тихон. – Теперь все будет понятно. Генрих Владленович у нас – голова. – И протянул руку к селектору, стоявшему с другой стороны компьютерной клавиатуры. Нажал несколько кнопок и молча дожидался, пока, слышимые во всей комнате по громкой связи, неслись телефонные гудки.

– Алло, – прервал писк и паузы культурный мужской тенорок.

– Владленыч, это Тихон. Как дела?

– Нормально, – аккуратно ответил голос.

– Скажи мне, кто у нас сейчас в разработке находится?

– По телефону? – настороженно уточнил адвокат.

– Нет, блин, письмом! – взорвался Шеф. – Кто в разработке?!

– Конкретно?

– Да! Без адресов! Только – кто!

– Скотобойня, деревообрабатывающий комбинат, грузовой терминал, – четко отрапортовал тенор.

– Какие-нибудь московские фирмачи есть?

– Нет, – удивленно промямлил «лепила». – А что…

– Будь здоров, – оборвал его Тихон. – До связи. – И отключил телефон, нажав на кнопку селектора. – Ну? Доволен? – угрюмо посмотрел на Савельева и скорчил обиженную гримасу: – Обидел ты меня, Рома…

– Прости, – без особенного, впрочем, раскаяния произнес Роман. – Я должен был выяснить. Вдруг – столкнулись бы? Что тогда?

– Обидел ты меня, Рома, – медленно, со значением повторил Тихон. И мотнул головой Сергею, делая знак, чтобы тот уводил гостей.

Роман попятился к двери, Марья, едва не столкнувшись с ним, выскользнула первой, – тяжелый немигающий взгляд серых глаз выдавливал, вызывал дрожь до мурашек.

Володя, верткой походкой огибая диваны и кресла, направился к бару напротив телевизора; Сергей, хмуро набычив бритую голову, поджидал гостей в центре комнаты.

– Испугалась? – задерживая Марью в прихожей, шепнул Роман.

– Немного, – чуть слышно ответила та.

– А я что тебе говорил? Это не кино с блондинкой в главной роли…

– Я рыжая, – певуче отозвалась Маша и, опережая боксера, первой вошла в гостиную и сразу к Сергею. – Простите, – пробормотала смущенно, – а где у вас тут можно… руки помыть?

– Назад. Вторая дверь сразу у лестницы, ведущей наверх, – четко обозначил путь пузан.

Марья еще немного поизображала неловкость, привередливо прикрыла дверь в гостиную и быстро, придерживаясь стены, подбежала к стеклянной двери на улицу.

Игнат сидел на заднем сиденье джипа, свесив ноги наружу. Возле машины прогуливался парень в серой рубашке и черных брюках, чуть далее, но пугающе близко к автомобилю сидела внимательная остроухая овчарка и смотрела на дом.

Марья отпрянула от двери. Вернулась в прихожую и, стараясь не попасть под желтоватый предзакатный свет, льющийся через стекло, на цыпочках подкралась к застекленной мутными квадратами двери в кабинет. Пригляделась сквозь узкую полоску изломанных стеклянных граней: Шефилов все так же сидел за столом и, кажется, судя по нечетко видимой, размытой позе, разговаривал с кем-то по телефону.

Если хорошо прислушаться, можно было даже разобрать отдельные слова, но…

Точно такое же стекло двери напротив прочертила крупная мужская тень.

Марья стремглав бросилась к лестнице, заскочила в совмещенный санузел и, захлопнув за собой дверь – включила воду. Прислушалась.

За дверью пробухали тяжелые шаги. Марья спустила воду, пригладила влажными руками волосы…

Сразу за дверью ее ждал Сергей.

Десять секунд назад зеркало в ванной комнате сказало Марии, что выглядит она куда как убедительно: щечки смущенно-розовые, глазки заискивающе блестят…

– Вы сюда? – спросила безмятежно.

Неразговорчивый подручный Шефа сделал шаг в сторону, и Маша, потряхивая влажными ладонями, прошла мимо.

На пороге гостиной оглянулась. Сергей, приоткрыв немного дверь кабинета, просовывал в щель крупную голову.

– Заходи, – послышался голос Тихона.

Роман, немного согнувшись и опираясь руками о подоконник, стоял у окна с видом на озеро. Племяш, снова с наполненным коньячным бокалом, развалился в кресле, положив одну ногу на подлокотник. Мария подошла к другу:

– Когда поедем? – шепнула, утыкаясь ему сзади в плечо.

– Попрощаемся с хозяином и поедем, – негромко ответил Савельев, не отрывая взгляда от черно-синей, очерченной высоким лесом водной глади. – Сейчас посидит, душой отойдет, попрощаемся и поедем.

– Об Игнате разговаривать будешь? – Мария глубоко втягивала ноздрями терпкий, мужской запах, идущий от рубашки. Такой надежный…

– Нет. Тихон умный человек – Захряпин приехал со мной, значит – он со мной.

– Понятно.

Роман не шевелился, не убирал теплое плечо, Марья прижалась к нему щекой и неожиданно поняла, что стоять вот так прижавшись, близко-близко, она может еще долго.

Как давно не было рядом такого плеча! Защищающего, теплого, по-мужски правильно душистого.

– В горле пересохло, – оттолкнувшись от подоконника, выпрямился Роман.

– Налить воды? – Марья не отодвинулась, задрав голову вверх, стояла, почти упираясь подбородком в широкую мужскую грудь.

– Налей, – медленно произнес Роман, глядя сверху вниз.

Взгляд высокого сильного мужчины тоже был теплым. Уже родным. Насквозь понятным.

И у Марии вдруг отчего-то тоже пересохло горло. Пока она, стоя у тумбы с напитками, наполняла два стакана водой из графина, в гостиную вошел Шефилов.

Взглянул недовольно на племянника.

– Кончай квасить! Вчера уже погулял, – буркнул и сел на диван, где раньше сидел его гость. – Ну что, Рома, непонятки кончились? – проговорил так же ворчливо.

– Кончились, Тихон Валерьевич, – серьезно кивнул Савельев. – Предъявлять что-нибудь будешь?

– А что с тебя возьмешь? – картинно поразился Шеф.

– Тогда я поехал? – Роман приобнял за плечи Марью.

– Валяй, – пожал плечами Тихон и остался сидеть.

– Не держи зла, Тихон, – негромко попросил Роман. – Такие дела прежде выяснять надо. Пока поздно не стало, пока не вписался, – и, проходя с Машей к двери, бросил: – Прощай.

– Будь здоров, Рома. Не кашляй.

Савельев и Марья вышли из дома. На веранде, налегая локтями на деревянный брус ограждения, согнулся Сергей.

На выходящих гостей не бросил даже косого взгляда. Стоял, разглядывая двор перед воротами, гонял по черепу глубокие складки.

– Пока, Сережа, – проговорил Роман.

Подручный Шефа мотнул круглой башкой и спустил ногу на верхнюю ступеньку.

– А где Игнат?

Захряпин – Маша видела его сидящим на заднем сиденье джипа десять минут назад – исчез из поля зрения.

Роман снял руку с Машиного плеча, повернулся к пузану (в дороге Маша узнала, что тот в прошлом борец-классик).

– Сережа, где Игнат?! – повторил громче.

Борец демонстративно, цыкнув зубом, сплюнул на землю, убрал локти с балюстрады и молча, мерно, вразвалочку пошел в дом.

– Что за дела, – проворчал Савельев, крикнул: – Игнат! – Но, не дождавшись ответа, быстро пошел обратно. – Где Игнат?! – в третий раз повторил вопрос, стоя уже в гостиной напротив небрежно развалившегося на диване Тихона.

– Какие-то проблемы, Рома? – усмехнулся тот.

– Да! Где Игнат?! Куда вы его дели?

– Никуда. Парень остается здесь. За ним должок, расплатится – поедет.

– Тихон, мы так не договаривались, – с тихой угрозой выговорил боксер.

– А мы, Рома, вообще с тобой ни о чем не договаривались, – почти издеваясь, проговорил Шефилов.

– Тихон. Игнат приехал со мной. Значит, и уедет он – со мной.

– Это кто сказал?

– Это я сказал.

– Рома, – оторвав спину от задника дивана, Шеф сгорбил плечи, взглянул на старого знакомца исподлобья, – Игнат мне должен. Он уедет только тогда, когда я – разрешу.

– Что он тебе должен? – более спокойно спросил Савельев.

– Бабла. Он сдал мою точку, на нем – висит.

– Он ничего не сдавал.

– Ответишь? – резко выбросил Тихон.

Роман закусил губу.

Примерно с минуту два бывших приятеля рассматривали друг друга в упор.

Марья замерла в прихожей позади Савельева, возле дивана Тихона в струнку вытянулся племяш (уже одетый в синий спортивный костюм с лампасами), Сережа застыл столбом возле телевизора.

Атмосфера сгустилась так, что Марье стало трудно дышать.

Савельев шумно выдохнул:

– Не хотел напоминать тебе о старом, Шеф, но, видимо, придется. – Главарь рейдеров молча смотрел на тренера боксеров. – Ты должен мне, Тихон.

– Я?! – набычился тот.

– Ты, – впечатал Савельев. – Бой Влада Романова помнишь?

Шефилов откинулся назад, мазнул глазами по племяннику:

– Выйди.

Роман понимающе ухмыльнулся, Володя, неловко перебирая ногами, косясь на дядю, протопал мимо Марьи на улицу.

– Вспомнил, значит, – утвердил боксер.

– Да что-то не очень, – явно обманывая, прищурился Шеф.

– А я напомню. Лет двенадцать назад это было, а, Тиша? Пришел ты ко мне и сказал, чтоб Влад в четвертом раунде «лег»… – Шефилов зло скривился. – Я тебя послал, но Влад – «лег». В четвертом раунде.

– И что?!

– А то, что он взял! Я не взял, а Романов сдрейфил – «лег»! Помнишь, сколько народу тогда по-крупному попало?! Помнишь, с чего все это твое… – Роман обвел рукой богато обустроенный загородный зал, – начиналось?! И люди, Тихон, которых ты тогда на крупные бабки развел, – помнят.

– Ты, Рома, рамсы не попутал?! – зашипел Тихон. – Ты, Рома…

– Нет, Тиша, – перебил Савельев. – Двенадцать лет прошло – я молчал. Я тогда тебя объявлять не стал. Даже когда ты за моими ребятами приходил… Думал – взрослые парни, сами должны выбирать, что для них лучше. Теперь – я здесь. Должок за тобой.

– Я тоже тебе сейчас ничего не предъявлял, – напомнил Тихон.

– Не то, Тихон, говоришь, не то. Ты тогда больших людей на большие бабки развел. Они и теперь – в силе.

– Да и я не мальчик…

– Не мальчик. Но неужели ты хочешь из-за какого-то пацана под предъяву попадать?! С тебя, Тихон, много спросят. МНОГО!

– Давай, Рома, спокойно поговорим. Без кипеша.

– Давай.

– Игнат мне нужен. Завтра бой, солидные люди приедут, а мне выставлять некого. Дима Дизель плечо потянул. Игнат за него выйдет – отпущу. Серьезно говорю – отпущу.

– А он сам хочет?

Тихон посмотрел на Сергея (Марья тоже быстро глянула по тому же адресу). Подручный Шефа изобразил полнейшее понимание какого-то щекотливого момента кивком крупной головы.

– Сережа – Игнат хочет остаться?

– Тихон! – вспыхнул Савельев. – Приведи парня, я сам его спрошу.

– Приведи, Сережа, – как будто устав от пустых препирательств, тихо произнес Шеф.

Роман обошел кресло, уперся в спинку руками и, пристально глядя на задумавшегося о чем-то Шефилова, спросил:

– Против кого ты хочешь Игната выставлять?

Марье показалось, что к подобной конкретике хозяин фазенды оказался не готов.

– Против кого? – оттягивая время, переспросил. – Ну… против Саши Турищева, например…

– Против Турищева?! – возмутился тренер. – Тихон, ты что?! Игнат в лучшие годы выше средних весов не поднимался! Тур его в мелкий фарш по рингу раскатает!

– А что ты хотел? – невозмутимо ответил Тихон. – Долги всегда непросто отдавать.

– Нет, Тихон, ты не прав. Куда Игнату против Тура…

– Он сам – согласен! – перебил Шефилов.

– Не верю! Игнат против Тура одного раунда не выстоит!

– А может, ты выстоишь? – прищурился Шефилов. – А, Рома? Деньги хорошие… Подумай. Я серьезно.

– Тихон, – едва слышно проговорил Роман, – отпусти мальчишку. Тур – мясник.

В прихожей сзади Марьи послышались шаги, она обернулась: через стеклянную дверь, темными фигурами на фоне закатного неба, входили трое мужчин. Первым шел Сергей, за ним перепуганный, какой-то даже ошарашенный Игнат, сзади невысокий крепкий парень в темном тренировочном костюме подталкивал в спину Захряпина.

По одежде подручных очень четко можно было определить степень их приближенности к Шефу. Охрана во дворе щеголяла в одинаковых серых рубашках и отутюженных брюках, ближайшее окружение Тихона выступало, подобно хозяину, в вольной одежде: шортах, майках, спортивных костюмах и шлепанцах.

Парня, что шел позади Игната, Марья раньше не видела, но по широким спортивным шароварам догадалась тут же – лицо доверенное. Не вахтер, приближенный.

Сергей вошел в гостиную и встал рядом с Романом, парень в шароварах мрачно зыркнул на Марию из-за спины Захряпина, и та предпочла убраться с дороги, перешагнула порог комнаты, бочком прошла вдоль экрана телевизора, мельком бросила взгляд на темную ровную поверхность…

Свет, падающий через прихожую от стеклянной двери, четко вычертил на гладкой плоскости два силуэта: понурого, с опущенными плечами Захряпина – пробел – туловище доверенного зыркальщика. Пробел между двумя телами четко перечеркивал контур руки с зажатым пистолетом. Оружие упиралось стволом в поясницу Игната, Марья на секунду замерла возле экрана, все точно – ничего не померещилось. Парень в шароварах держал Захряпина под прицелом. Когда тот немного замешкался на пороге, ткнул дулом в спину, ученик Савельева нервно дернулся, стараясь отодвинуться хоть чуть-чуть.

– Игнат, – с едва различимой усмешкой говорил тем временем Шефилов, – Роман Владимирович тут беспокойство проявляет… Сам ты хочешь остаться или как…

– Сам, сам, – чересчур поспешно ответил Захряпин. – Уезжайте, Роман Владимирович, я сам… останусь.

Роман подошел к парню почти вплотную, остановился, заглянул в глаза.

Подручный в шароварах отступил немного, и Игната как будто потянуло за ним следом…

– Я забираю своего ученика с собой, – медленно, не отрывая взгляда от побледневшего не хуже покойника Захряпина, проговорил Савельев, не оборачиваясь к Шефу.

– Уезжайте, Роман Владимирович! – выкрикнул Игнат, пожалуй, даже с мольбой. – Уезжайте! Со мной все будет в порядке!

– И правда, Рома, – Марья подошла к боксеру, дернула, потянула его за локоть, – что ты уперся?

Игнат сам хочет остаться, поехали…

Но Савельев не видел на черном экране силуэт руки с зажатым пистолетом, не чувствовал тычка стволом в поясницу. Он дернул рукой, сбросил с локтя ладонь Марьи.

– Помолчи, – сказал, не глядя, – не вмешивайся.

– Рома! – умоляя, воскликнула Маша. – Поехали!

– Роман Владимирович, уезжайте! – вторил Игнат. – Пожалуйста!

Савельев обернулся к ухмыляющемуся Тихону:

– Я хочу поговорить с Игнатом один на один. Пусть он сам скажет…

– Не балуй, Рома, – осклабился Шефилов. – Уезжай подобру-поздорову.

– Роман, поехали! – снова дернула его за локоть Марья.

– После того как я поговорю с Игнатом, – упорствовал Савельев. – Один.

– Это твое последнее слово? – прищурился Тихон.

– Да.

– Ну что ж… – Шефилов ударил ладонями по бедрам, как будто собрался встать, – тебе давали возможность уехать… Сережа!

В одно мгновение помощник Шефа оказался за спиной Марьи, больно схватил ее за руку возле плеча и, дернув на себя, приставил к голове девушки пистолет.

– Не дергайся! – выкрикнул Шефилов и добавил тише: – Не дергайся, Рома. Тебе давали возможность уехать, ты сам напросился.

Савельев медленно обернулся к бывшему приятелю:

– Ты что, Тихон?.. Сдурел?! Убери пистолет!

– Поздно, Рома, поздно. – Как будто сожалея, Шефилов покачал головой. – Теперь я банкую. Садись, поговорим.

– Тихон, ты что?! Народ знает, что я к тебе поехал!

Роман как будто не верил в происходящее. Оторопело смотрел на Тихона широко раскрытыми глазами и с места не двигался.

Шефилов дернул уголком рта, и Сергей, потянув Марью влево, с силой усадил ее в кресло. Сам остался стоять, одной рукой нажимая на плечо «гостьи», второй придерживая пистолет, направленный в ее голову.

– Садись, Рома. – Савельев остался на ногах, Тихон, не отвлекаясь на отказ подчиняться, продолжил: – Послезавтра ты выйдешь на бой против Жоры Корнишона, – и жестко добавил: – Прости, но ты сам напросился. Надо понимать, против кого пасть разеваешь. – Роман все еще пребывал в каком-то ступоре. – А завтра у тебя разминочный бой против одного борзого щенка, надо его наказать. Ты – сможешь.

– Тихон… ты что – сдурел?! – заревел боксер и попер на Шефа.

– Стоять! – заорал Сергей и сильно ткнул стволом в висок Марьи. – Дернешься – мозги по стене размажу!

Роман оторопело посмотрел на съежившуюся Марью, потряс головой:

– Ты что, Тихон, в натуре… Никуда я не выйду!

– А куда ты денешься? – нетрезво вякнул племянник, появившийся из-за тесно склеившейся парочки – Игната и шароварника. – В клетку выкинут, жить захочешь, сам задергаешься…

– Цыц, Вовка! – прикрикнул на родственника дядя. – Соплям слово не давали! Садись, Роман Владимирович, потолкуем. Сядь, я сказал!

На этот раз Савельев хоть и нехотя, но подчинился. Сел в кучерскую позу напротив хозяина, сгорбился.

– Вот так, Рома, хорошо, слушай сюда. Завтра приедут люди, ты проведешь показательный бой против одного «чебурека» – ставки так себе… Потом – Жора Корнишон. Тут посерьезней.

– Тихон, – уже без кипятка, почти спокойно произнес Роман, – ты соображаешь, что делаешь? Я ж не сявка… Люди знают, что я сюда поехал. Ответить не боишься?

– Рома! Ты не представляешь, от чего отказываешься! – ерничая, воскликнул Шеф. – На тебя такие люди посмотреть приедут – по телевизору таких не увидишь! Все слетятся! Игнатик для затравки против Тура выступит, потом – ты…

– А если я биться не буду? – исподлобья бросил Роман.

– Ну-у-у, – ухмыльнулся Тихон, – вольному, конечно, воля… Но – затопчут, Рома.

– Ответить не боишься?

– Перед кем? – быстро уточнил Шефилов.

– Перед людьми.

– За что? – изобразил недоумение Тихон.

– За беспредел. Все знают, что я сюда поехал.

По дороге сюда Савельеву и вправду несколько раз звонили по сотовому телефону, и тайну из конечной точки поездки он не делал.

– А за какой беспредел, Рома? – шутовски раз вел руками Тихон. – Ты ко мне приехал, потом назад отчалил. Завтра здесь четыре депутата будут, подтвердят, что всю ночь на фазенде шашлыки жрали, никого не видели. – И вдруг, подаваясь вперед, зашипел: – Ты этого хочешь, Рома?! Хочешь –пропасть где-нибудь по дороге вместе с машиной? А?!

Роман, скорее всего, не без труда выдержал направленный на него бешеный, ерзающий взгляд…

Откинулся назад.

– Хорошо. Где гарантии, что после боя мы все уедем?

– А надо постараться, Рома. Надо постараться, – медленно выговорил Тихон. – Есть за что.

– Отпусти Марью сегодня.

– Не-е-ет, Рома, – развеселился главарь рейдеров. – Пока она здесь, ты – смирный. Послезавтра проведешь бой, бабла получишь и отваливай. Вместе с Машей, вместе с этим обсоском.

– Слово даешь?

– А я тебя когда-нибудь обманывал? – шутовски ухмыльнулся Шефилов.

– Я могу подумать?

– Пять минут. Народу еще ставки надо сделать, подмен никто не любит.

– Я могу поговорить со своими один на один?

– А о чем, Рома? По-моему, всем и так все ясно. Девочка – умная, раньше тебя поняла, что не хрена дергаться.

– Пять минут, Тихон.

– И?

– Пять минут.

– Да куда они денутся с подводной лодки, – нетрезво вставил племянник. – Пусть побакланят, даже интересно…

– У них еще будет время, – не глядя на племянника, но очень недовольно проговорил Тихон. —

Я жду, Рома. Думай.

Савельев через всю комнату пристально посмотрел на Марью. Та, неплохо держась даже под дулом пистолета, на секунду смежила веки, потом вернула взгляд и осталась на удивление спокойной.

Игнат же напротив. Его плечи потряхивала нервная дрожь, одними губами, беззвучно парень собрал слово – завалят.

Роман опустил глаза, показал, что понял, и повернулся к Тихону:

– Хорошо. Я согласен.

– Голос не мальчика, но – мужа, – хохотнул Тихон. – Андрей, – парень, что упирал ствол пистолета в ребра Игната, выступил чуть вперед, – греби на точку, скажи, чтоб отстегнули чеха. Пусть разминается, завтра у него бой. И пусть будут осторожней – кусается дьяволенок. – Остановил на секунду речь, покосился на нетрезвого Володю: – Хотя нет… Постой. Ты мне здесь можешь понадобиться. – Поднял голову вверх к племяннику: – Ты как? В порядке?

– Обижаешь, дядя Тихон, – оскалился тот.

– До точки доберешься?

– Ага.

– Тогда греби. Что делать – слышал. Да, пусть еще накормят.

Володя извивающейся походкой проскользнул мимо диванов и людей, подарил Марье плотоядный взгляд и скрылся из вида.

– Ну что ж, Рома, – вставая, сказал Тихон, – от судьбы не уйдешь, придется-таки тебе погостить, за ночевать… Пойдем.

Сергей, наблюдая за каждым движением тренера боксеров, одной рукой выдернул Машу из кресла.

– Ой, дяденька! – внезапно пропищала та. – Больно!

– Поосторожней, Сережа, поосторожней. Девочка нежная, а Рома нервный. Пошли, Роман Владимирович, отдохнешь с дороги.

Придерживая Игната за ворот, шароварник Андрюша поволок его к тяжелой деревянной двери под лестничным пролетом, подведя, отдернул в сторону, пропуская вперед главаря. Тихон снял с крючка два длинных ключа, продолжая ерничать:

– Хавку вам принесут. Посидите, о делах своих скорбных побалакаете… Там – ти-и-ихо. Никто не помешает.

Шароварник втолкнул Захряпина в раскрытую Шефом дверь и первым повел его по длинной не слишком крутой лестнице вниз. Следующим в подвал начал спускаться Савельев, подталкиваемый в спину Тихоном, Марья извивалась, приплясывала и скулила:

– Мне в туалет надо, мне в туалет надо, я от не рвов могу проблем наделать!

– Нишкни! – цыкнул Сергей. – Там все есть.

Лестница последней ступенью почти воткнулась в стену, все прошли через боковую арку и увидели непосредственно сам подвал: квадратный оштукатуренный бетонный короб с тремя дверями, возле одной из которых, чуть в стороне остановился Андрюша.

Тихон подошел к двери, отпер ее вторым ключом и сунул нос в небольшую каменную коробку с широкой лавкой в торце и дыркой туалета в полу.

– А что? – усмехнулся. – Вполне уютно. Или, Рома, девочку можно… наверху устроить?

Савельев на весь подвал скрипнул зубами.

Андрей втолкнул в глухую бетонированную коробку Захряпина, Сергей, подгоняя, подтолкнул Марью пинком, почти столкнув с Романом.

Савельев остановился, замер на пороге каземата. Посмотрел на отошедшего в сторону Шефа:

– Ты хорошо подумал, Тихон?

– Обижаешь. Я всегда хорошо думаю. И кстати, Рома, забыл предупредить. На моих боях смерть одного из противников –приветствуется.

Савельев мрачно поглядел на ухмыляющегося негодяя:

– Приветствуется или –обязательна?

– А это кому как повезет, Ромашка. Кому как карта ляжет.

– Так вот чем ты теперь занимаешься, Тихон? – медленно проговорил Роман. – На смерть ставишь?

– Чем круче зрелище, тем круче подъем! – весело объявил Тихон. – Подумай на досуге, нужно ли тебе, чтобы какой-нибудь отморозок черножо… тебе горло перегрыз? – И подмигнул Сергею: – А, Серый? Кусачий дьяволенок попался! Вон, Сереже чуть палец не отгрыз! – Хохотнул: – Но ты, Рома, конечно, супермен! Ты у нас любого черта обломаешь!

– А не боишься, Тихон, с чехами бодаться?

– Умный, да? – прищурился Шеф. – Шибко умный? Так вот, Рома, – подошел вплотную к Савельеву, – на завтрашний «разминочный» бой приедут особенные любители «чешского темного». Эксклюзив!

– А не страшно, Тиша, кровниками разжиться?

– А об этом тебе, Рома, в первую очередь беспокоиться нужно. Чертенок – твой. Или, – ухмыльнулся Сергею, – ты его. Как карта ляжет. Вдруг – загрызет?! А! Рома! Во подъем будет! Все ж на тебя поставят! – От жуткого, вызывающего дрожь веселья Тихон даже хлопнул себя по бокам в возбуждении. – Ну, ну, не дрейфь, брат. Чертенок тощий. Только зубы острые. – И протянул руку к камере жестом гостеприимного хозяина: – Прошу! Я, Рома, попозже к тебе спущусь. После ужина. Поговорим детально.

Савельев, так и не переступив порог камеры, в замешательстве оглянулся на подругу по несчастью.

Марья улыбнулась ободряюще – Роман оторопело мигнул – и…

Резко, сильно откинула голову назад, разбивая затылком нос и губы Сергея. Борец, все внимание которого было направлено на Романа, только хрюкнул, когда, согнутая в локте и придерживаемая еще левой рукой для усиления удара, правая рука Марии вошла ему под солнечное сплетение.

Большого урона этот удар не принес. Могучий живот выдержал бы и прямое попадание кузнечного молота. Сергей чуть охнул, слегка согнулся и тут же получил болезненный удар пяткой по лодыжке.

Время словно остановилось. Челюсть Романа медленно ползла вниз, Марья вертким ужом проскальзывала под удерживающей ее рукой борца, опадала вниз, утягивая за собой Сергея, которому досталось уже и коленом в пах…

Две фигуры – громадная мужская и хрупкая девичья – стремились к каменному полу. Марья утягивала Сергея, выскальзывала из тисков, борец, захлебываясь кровью из разбитого носа, рта, ломал Машу, как медведь.

Рука с пистолетом оказалась зажатой между двух тел, Мария налегала на пистолет всем корпусом, не позволяла стволу высунуться наружу – у Сергея не очень-то получалось одной рукой совладать с молча извивающейся дикой кошкой, но вот… Сжал, раздавил…

Выстрел!

Удар, смягченный плотным переплетением тел, прозвучал совсем не страшно. Марья и Сергей, как будто в замедленной киносъемке, мягко повалились на пол. И было непонятно – в кого попала пуля?!

Мария тихонько заскулила. Лежа почти на Сергее, провыла жалобно:

– Мне бо-о-ольно…

– Серый, ты чего? – оторопело склонился над телами Тихон и закрыл собой лежащих на полу людей от стоявшего с пистолетом наготове Андрея. – Ну что же ты наделал…

И тут Шефилов увидел, как из руки Марьи, откатившейся от Сергея чуть в сторону, вырос пистолет. Девушка держала его твердо в измазанных кровью пальцах и направляла ему в живот.

– Только дернись, – как будто даже попросила. – Только дернись. Дай мне шанс. – И немного высунув голову из-за бедра Тихона, Андрею, уже громче: – Ствол на землю! – Тот оторопело глядел Шефу в зад, и Маше пришлось опять поговорить с главарем: – Ну… чего заткнулся! – выглянула из-за Шефилова: – Считаю до трех! Раз…

– Андрюша, – тихо приказал так и не разогнувшийся Шеф, и в подвале тут же раздался звук падающего на бетон железа.

Невероятная картина: валяющийся на полу Сергей, огромное, набухающее кровью пятно на его футболке, ошалелая, перепачканная кровью дикарка с пистолетом в обеих вытянутых руках. (Держала умело – левой поддерживала правую под ладонь.) Спина Тихона как будто окостенела. Не разгибаясь, он по-вернулся назад – Савельев поднимал с пола второй пистолет.

– Ну вы даете… – проговорил чуть слышно, глядя уже на остановившиеся в недоумении глаза под ручного. Распрямился: – И что теперь?

Роман, по правде говоря, и сам не знал – что теперь? Все произошло так быстро, что не только тренированный, обросший жирком борец не сумел опомниться и пропустил последовательно три удара – но чистых, черт побери, стремительных! – но и Роман Владимирович, по совести сказать, находился еще немного вне равновесия. Мария, бесперебойно скулившая по дороге сюда – «Пустите, дяденька, в туалет, пожа-а-алуйста», – вдруг обернулась фурией и проявила такую прыть…

Савельев направлял пистолет на набычившегося Андрюшу и слушал злобные причитания Тихона:

– Вы что наделали, гады?! А? Вы же – Сережу завалили…

– Заткнись! – резко приказала Мария. – Игнат, ты где застрял?

Из дверного проема камеры высунулся перепуганный Захряпин, присвистнул…

– Чего стоишь? Отведи этого в клетушку! И Шефа не забудь.

И никто себе даже вопроса не задал – почему в этом бетонированном склепе четырьмя мужчинами командует перепачканная чужой кровью девчонка? По какому праву?

Похоже, только Мария – готовясь к решительному броску – продумала дальнейшие действия, и теперь четверка мужчин подчинялась ей едва ли не беспрекословно. Роман продолжал держать под прицелом Андрея, Захряпин, схватив шароварника за ворот – в точности как тот его еще недавно! – зашвырнул в камеру. Марья продолжала сидеть на полу, широко расставив ноги, и держать пистолет, направленный в грудь Шефилову.

– Ну? – бросила гулко. – Особое приглашение нужно?

Тихон, смотревший все это время практически на одну только Машу, укоризненно покачал головой:

– Ну ты, б…, резвая, замутила… – и перебросил на Романа злобный взгляд: – Ты натаскал? Овчарка…

– Договоришься у меня! – прикрикнула Марья. – Двигайся!

Обескураженно покачивающий головой Тихон вошел в камеру, Игнат тут же захлопнул дверь и запер замок на два оборота.

Роман подошел к Сергею, положил пальцы на шею, послушал пульс…

– Готов, – сказал мрачно. – Наповал…

Марья устало провела занывшей от тяжести пистолета рукой по лбу.

– Я не хотела… Он сам выстрелил…

– Сам в себя?! – в каком-то глупом восхищении уточнил Захряпин.

– Угу. Боролся и случайно на спуск нажал. Он его еще в комнате с предохранителя снял…

– Ну ты даешь…

Опустив руки вдоль тела, Мария сидела на полу и, кажется, не имела сил подняться. Вся энергия выплеснулась в недавней схватке, в неожиданном броске, Марья подтянула под себя ноги, прижалась грудью к коленям…

Роман возвышался над ней памятником всем безрассудным. Смотрел сверху вниз…

– Рома, – вскинула девушка лицо, – у нас был выбор?

Савельев помотал головой:

– Нет. Не было.

– И что теперь? – спросил Игнат. Марья устало пожала плечами:

– Поднимемся наверх, вызовем по телефону милицию…

– Не прокатит, – обрывая спасительницу, оживился вдруг Захряпин. – Менты далеко, да и схвачено все в Вышнем у Тихона. Если охрана до этого времени не перестреляет – с двумя стволами нам не отбиться, – загребут только нас. Вон, – ткнул пальцем на тело Сергея, – жмур на нас висит.

– А если в Москву позвонить? – Мария с надеждой поглядела на Романа.

– Долго, – вновь за тренера ответил ученик. – Пока доедут, нас тут всех завалят, а потом отмажутся – Серегу же ты первая вальнула.

– А если Тихона в заложники? Выйдем к машине с Шефом…

– И-и-и, – опять не дослушал Игнат и махнул рукой: – Даже не думай. Не выпустят!

– Даже если Шеф – заложник!

– Не выпустят, – твердо произнес Захряпин. – Уходить по воде надо… И быстро. Люди выстрел из подвала вряд ли услышат, а собаки к стрельбе приучены, но вдруг забеспокоятся?

– А так в дом долго никто не войдет?

– Без приказа? – уточнил Игнат. – Долго. Но Володя-племянник все же быстрее, чем менты из Москвы, будет. Понятно? Надо руки в ноги и ходу по воде.

– Ты знаешь как?

– А то, – разулыбался Гнат. – Я тут четыре раза на сборах был, каждый кустик изучил, каждый камушек. – И нервно зевнул: – Скукотища же. В деревню за водкой бегал, так что даже ночью дорогу найду.

– Шалун, – вздохнула Маша и подняла вверх руку: – Помоги подняться.

Запястье Марьи перехватил Роман, рывком поставил на ноги.

– Мне в воду нельзя, нужна лодка.

– Плавать, что ли, не умеешь? – нервно хохотнул Захряпин.

Еще недавно его трясло от страха, теперь наступило возбуждение от ощущения опасности, с которой можно бороться. Игнат перебирал ногами, как нетерпеливый скакун, приплясывал на одном месте, глаза чуть ли не в разные стороны разбегались…

Марья поймала дергающиеся зрачки, остановила их мельтешение прицелом глаз, произнесла серьезно:

– Можно сказать и так.

Игнат смутился, кашлянул:

– Кхм, ну это… Нельзя так нельзя. Вплавь через озеро все равно не перебраться, вода ледяная даже летом – источники. – И добавил чуть более громко, чем требовалось, показательно косясь на дверь, за которой примолкли Тихон с Андрюшей: – Лодку взять как два пальца об асфальт… Я на том берегу любую мель знаю.

Савельев неодобрительно нахмурился на ученика, но тот, прижав палец к извивающимся в улыбке губам, подмигнул и мотнул головой в сторону лестницы – пойдемте!

Роман постоял немного возле запертой двери, не нашел что сказать на прощание бывшему другу и быстро потопал наверх. По совершенно не скрипучей деревянной лестнице, вслед за Игнатом и Марьей.

Захряпин оказался прав. Выстрел в подвале, скорее всего, расслышала только востроухая овчарка. Собака сидела возле джипа, слегка волновалась, приподнимала и вновь опускала пушистую попу над землей и обеспокоенно поглядывала на охранников, стоявших невдалеке.

Словно подсказывала – вы что, не слышали?! Там ведь стреляли!

К овчарке подошел невысокий парнишка в серой рубахе, погладил пса между ушами, постарался успокоить, посмотрел пристально на дом…

Но даже шага не сделал в его направлении. Словно у подножия косогора проходила невидимая черта, за которую нельзя ступать непосвященным.

– Неужели не отправится проверить?! – поразилась Марья. Недавние пленники стояли у занавешенного прозрачным тюлем окна и, стараясь особенно не высовываться, наблюдали за обстановкой во дворе.

– Не-а, – беспечно отозвался Игнат. – Тут дисциплина почище, чем на зоне будет. Без приказа – с места не сдвинутся!

– Но ведь собака волнуется!

– Ну и что? Может, она слышит, как тебя… мгм, – задумчиво глянул на Машу, – или – нас… Мало ли чего в доме творится… Понятно?

– Понятно, – пугаясь даже представить, на что сейчас намекнул Игнат, поежилась Маша. – Как думаешь, куда Володя отправился?

Гнат почесал в затылке:

– Да есть одно предположение…

– И как быстро он вернется? – торопливо спросила девушка.

– Ну это как нам повезет…

– Хватит трепаться, – оборвал разговоры Роман. – Пора уходить. Пристань охраняют?

– Да, – отрапортовал Захряпин. – Но не так, как ворота. Там только один-два охранника и лодочный смотритель-техник. Возле лодочного ангара загорают.

– Не больше?

– А это как нам повезет, – в который раз, но более мрачно повторил Игнат.

Как только мужчины начали разговор по существу, Мария быстро ушла из комнаты, Роман, не увидев ее за своей спиной, отправился на розыски и нашел девушку возле вешалки в прихожей. Маша стремительно перебирала верхнюю одежду, бормотала: «Это не то, это не то, это теплая слишком…»

Наконец выбрала в ворохе развешенных курток небольшую дамскую ветровку зеленого цвета, сняла ее с крючка.

– Вот, – сказала удовлетворенно, – должна подойти. – И, скомандовав Роману: – Отвернись, – начала резво стягивать с себя окровавленную кофточку. – Спроси у Игната, – говорила между де лом, – работает ли в округе вообще сотовая связь…

– Работает, – сказал входящий в прихожую парень.

– Значит, у Тихона должен быть сотовый телефон. Ищите.

Пока мужчины обшаривали кабинет и спальню Тихона в мансарде, сама тоже без дела не сидела. Когда Роман спустился со второго этажа, он застал подругу не только полностью экипированной, но еще и с пластиковым пакетом в руках.

– На, – протянула ему поклажу, – не потеряй, это важно. – И посмотрела на вышедшего из кабинета Игната: – Нашел?

– Нет, – огорченно помотал головой тот. – В ящиках телефона нет, сейф нам не вскрыть.

– Жаль. Тогда уходим. Дайте мне пистолет, я…

– Зачем?! – перебил Савельев.

– А как ты предполагаешь трех мужиков в ангаре скрутить? – прищурилась. – Нахрапом взять? – И повернулась к примолкшему Игнату: – Давай пистолет, говори, как лодочного техника зовут.

Игнат безропотно выполнил все приказания – отдал пистолет, припомнил имя:

– Николай Иванович. Невысокий такой, щупленький…

– Отлично. – Сунула пистолет за пояс бриджей, прикрыла ветровкой: – Стойте у окна на пристань. Если тревогу через пять минут не поднимут, выходите. Ну, – перекрестилась, глубоко вздохнула, – с богом. И кстати, – обернулась уже от стеклянной двери на веранду, – подберите себе что-нибудь из одежды Тихона. Авось хоть немного собьем собак с толку.

Стараясь выглядеть невозмутимым, Роман Савельев смотрел вслед потрясающей девчонке в Настиных бриджах и непонятно чьей куртке. Закрытая от охраны у ворот косогором и домом, Марья легко, покачивая бедрами, сбегала к пристани и лодочному сараю возле разросшихся прибрежных кустов.

Захряпину изображать невозмутимость надобности не было; натягивая на плечи легкую летнюю куртку, вторую протягивая тренеру, он цыкал зубом:

– Ну, блин, Никита! Это ты ее, Роман Владимирович, натаскал? Или она из этих… с погонами…

– Я знаю Машу три дня, – чуть слышно выговорил тренер. – И она из тех, кто по улицам пешком ходят, а не на машинах с мигалками ездят…

Захряпин вытянул шею, заглянул в лицо Савельева, понял – правда все, чистая правда, – и молча покрутил головой.

Глава 2

В огромном лодочном ангаре, куда, скорее всего, ставили на зиму катера, за столиком у самого входа два мужика беспечно резались в нарды. «Один охранник, – глядя на парня в серой рубашке, догадалась Марья. – Второй – техник». И, привлекая к себе внимание тихим стуком, проговорила:

– Алло, ребята. Кто тут из вас Николай Иванович?

– Ну, я, – переставляя фишку, едва глянув на гостью, хмуро отозвался мужик в довольно чистой спецовке и заляпанных машинным маслом джинсах.

– Вдвоем тут загораете? Более молодой охранник довольно потянулся:

– А ты кто такая, чтоб спрашивать?

– Да вот, – пожала плечиками Марья, – Тихон Валерьевич прислал…

– Шесть-шесть! – возбужденно крикнул Николай Иванович, Марья достала из-за пояса пистолет и сказала:

– Ну тогда, парни, руки вверх.

Ладонь охранника метнулась к рации, лежащей возле доски…

– Спокойно, – тихо, без паники произнесла Марья, держа пистолет в вытянутых руках, легонько покачивая стволом, перемещая его от головы охранника к его же пузу. – Работает ОМОН. База окружена. Кто дернется, стреляю без предупреждения.

Врачей мы с собой не захватили. Бинты только для своих.

Уверенный, даже шутливый тон коротко стриженной девицы подействовал на мужиков похлеще всяческих угроз. Буквально завороженные видом черного, готового к выстрелу дула, они таращились на пистолет, Николай Иванович медленно задирал лапы вверх.

– А тебе что – ребра давно не ломали? – с участи ем спросила Маша охранника, и его руки немедленно вскинулись. – Молодец, – похвалила российская Ни кита. – Сидим спокойно. Ждем автоматчиков.

Вытянутые вперед руки Марии уже начали подрагивать под тяжестью пистолета, когда в сарай забежали Савельев с Захряпиным.

Увидев всего лишь двух мужиков без броников и автоматов (один из них был смутно узнаваем), охранник выругался и злобно прошипел:

– Ну ты б… ну ты – ответишь…

– Закройся! – прикрикнула Марья и посмотрела на Романа. – В том углу ящик с веревками и тросами. Вяжите их.

Игнат быстро открыл плоский шкафчик возле ворот, сгреб оттуда все ключи; Савельев, уже привыкший подчиняться толковым женским приказам, копался в угловом ящике со снастями.

Разобиженных парней – на самих себя негодующих – связали споро и надежно. Скатали два кляпа из наиболее чистой ветоши, и только тогда, уже совершенно не чувствуя рук, Марья опустила пистолет и отдала его Игнату.

– Черт! Чуть не уронила, – пожаловалась, потирая окаменевшие от напряжения мышцы. – Берите рацию со стола и уходим.

– Маленький катер, видимо, Володя взял, – стоя уже за запертыми воротами сарая, посетовал Захряпин. В руках он держал два весла. – Придется уходить на тарахтелке. У большого катера глубокая по садка, к берегу не подойдем. В конце длинной пристани стоял шикарный белый катер под прозрачным зелено-голубым тентом, ближе к берегу, чуть покачиваясь на мелкой ряби, болталась на веревочке моторная лодка с крашенными в серый цвет бортами.

Игнат запрыгнул в лодку, начал прилаживать весла в уключины…

– Подожди, – попросила Марья Романа, уже за несшего ногу над полоской воды между бортом и пирсом. – Надо вывести большой катер из строя.

Погоня будет.

«Да что со мной такое?! – огорченно размышлял Савельев, топая за Машей в конец причала. – Совсем, что ль, думать разучился?! Приказывает тут, командует…»

Марья уже поднималась на борт катера, уже обшаривала панель управления, уже подергивала навесной замок на дверце в машинное отделение…

– Беги к Игнату за ключами! – приказала быстро. – Если всего лишь разобьем панель, катер останется на ходу! Рулить можно одним штурвалом…

Роман тяжелой рысью, поглядывая на пустой берег, помчался к Захряпину. Тот, услышав крик Марьи, быстро доставал из кармана ветровки связки ключей и, перегнувшись через борт, протягивал их тренеру…

О том, что делать дальше, Марья успела придумать, пока хваткий, в общем-то, тренер боксеров рысил по причалу туда и обратно.

– Вставляй ключ в замок зажигания и ломай, – сказала четко. – В машинном отделении дольше про возимся…

Когда мужчины уже сидели на веслах, на верхушку косогора неподалеку от дома вышел серорубашечный охранник с овчаркой. Собака резво припустила к лодочному ангару, и этот рывок пса, по счастью, отвлек внимание охранника от уползающей за прибрежные кусты лодки.

Со времени, когда в подвале прозвучал выстрел, прошло не более получаса.

– Блин! – тихонько выругался пыхтящий на веслах Игнат. – Овчарка расслышит, как те в сарае возятся!

– Где еще есть ключи от лодочного ангара? – глядя назад на пристань, спросила Маша.

– В доме.

– В дом не пойдут. У нас есть фора. Может быть, включим мотор? Так быстрее…

– Нельзя, – пропыхтел Захряпин. – Я эту лодку знаю, затарахтит на всю округу, народ сбежится проверить, кто на рыбалку отчалил. Начальство на катерах катается. Моторка – наша. Точнее, ихняя, охранников. Пока за поворот не зайдем, мотор включать нельзя.

– Почему?

Игнат, упорно работая веслом вровень с мощным, как поршень дизеля, Романом, исподлобья взглянул на мадам Лютую:

– Я вас там высажу.

– А сам?! – ахнула Маша и села прямо (пристань все равно исчезла из вида).

– Сам на другую сторону пойду. Выгребу подальше и включу движок. Пусть думают, что мы на тот берег ушли.

– Игнат… – просительно протянула Марья.

– Нет, – пропыхтел парень. – Всем вместе не уйти. Я пока в джипе загорал, разговор подслушал – на базе полная смена. А это значит, через полчаса Тихон пятьдесят стволов на ноги поставить может.

– Ты хочешь сказать… – пораженно прошептала Маша, – Тихон на нас полномасштабную облаву устроит?!

– А как же, – задыхаясь от тяжелой работы, сумел ухмыльнуться Игнат. – Обычное дело. Объявляют «охоту на лис». Поднимают всех в ружье…

– Людей ловить?! С ружьями?!

– С пистолетами. С холостыми патронами, – отрывисто, в так движения тела, ответил Захряпин. – Но в нашем случае, думаю, патроны боевые будут… Когда я первый раз приехал… подняли ночью… сказали – свой придурок Шефа обокрал… Идем ловить…

– И?!

– Ловили.

– Так мы же сопротивляться будем!

– Тот тоже – сопротивлялся. А потом вышел утром перед строем – ржал. «Лисе» за побег – награда. Мы поймаем – тоже пустыми не будем. Игра.

– В «Зарницу», – хмыкнул Роман и, отодвинув ученика, взял из его рук весло: – Отдохни. Тебе еще на тот берег грести.

Лодка шустро – но хотелось бы стремительнее! – огибала заросшее кустами «плечо» озера-бутылки.

– За поворотом будет пляж, – быстро вводил в курс Захряпин. – Раньше на него тьма народу приезжала с шашлыками, теперь – тишина. Наши до рогу перекопали, бревен кое-где навалили – больше не ездят. Но дорога еще не заросла.

– Нам уходить по ней или по той, что вдоль берега, по которой приехали? – спросил Савельев.

– Лучше по старой, – подумав секунду, ответил Игнат. – Там на машинах не проедут даже навстречу. По новой – догонят.

Сильные мужчины уже решили, уже не обсуждали – делиться надвое или уходить всем вместе. С молчащим мотором они огибали высокую прибрежную скалу, вплывали в длинное и узкое озерное «горлышко». Впереди уже виднелась желтая полоска песочного пляжа.

– И все же я не понимаю, – упорно вернулась к прежней теме Марья. – Ты говоришь – Тихон натравит на нас пятьдесят человек… Но кто-то ведь из них не поверит, что мы преступники, что «лисы»!

– Игнат прав, Марья, – шумно дыша, сказал Савельев. – У Тихона нет выбора. После того, что мы услышали в подвале – либо мы, либо он.

– Но как?! Если мы, прежде чем нас доставят в лагерь, расскажем «загонщикам», кто мы такие, почему нас ловят… Как он объяснит?!

Игнат посмотрел мимо Маши на берег…

– Знаешь, – сказал тихо. – Когда мне на первую «охоту» ствол выдали, я все хотел по дереву стрельнуть… А «дед», который с нами бегал, не разрешил…

Одного патрона недосчитаются, сказал, объяснить, куда он делся, не сможешь – сквозь строй прогонят.

И это правда. Это уже не игра. Сейчас ребятам вы дадут боевые патроны… Уверен. Когда наша группа однажды «лиса» выловила… Палили все как сумасшедшие! – И, пристально глядя Марье в глаза, добавил совсем тихо: – Нас завалят, Маша. Дыр по наделают – больше чем в решете. Потом скажут – ошибочка вышла. Патроны кто-то перепутал. Группа, которая нас возьмет… завалит… Молчать все будут как рыба об лед! Понятно?

– Нет. Они же не все полные отморозки.

– Маша! – свистящим шепотом воскликнул Игнат. – Здесь порядки как на секретной базе! Ты думаешь, мы друг друга по именам тут знали?! Нет! Одни кликухи! Прежде чем нас сюда в первый раз везти, со всеми бригадиры работали – никаких имен, никаких адресов! Поняла? Кто вы, откуда – молчать!

– И вы так запросто подчинялись?!

– Да! Все понимали – это в наших интересах! Облажаешься, сцапают менты – ты ничего не знаешь. Кто был рядом в оцеплении, кто заводскому мордовороту череп проломил… Не знаешь! Твое дело сторона! Насвистишь – так, мол, и так, приятель, Фингал какой-нибудь предложил бабла по-легкому срубить, ну ты, дескать, и подписался. А кто рядом стоял, откуда… Знать не знаешь! Будешь молчать и правильно себя вести – адвокаты вытащат. У Тихона их целая свора.

– И все молчат?

– Все –работают. Каждый на своем месте. Так-то вот. – И повернулся к Роману, показывая, что разговор не по существу закончен. – Роман Владимирович, пойдете по дороге, через пять километров деревня будет. Туда не ходите.

– А если не по дороге? Если дальше вдоль трассы и голосовать попутку?

– Не получится. Вдоль дороги здоровенная полоса кустодрома, не продеретесь, в кустах завязнете.

– А если дальше, не залезая в кусты, по хорошему лесу вдоль трассы?

– Болото. И до деревни, что дальше по берегу озера, дороги нет. Болотистый овраг, там сам черт ногу сломит. Выходов на трассу только два – тот, через который мы приехали, и старая дорога. Старая длиннее, зато погони на машинах опасаться нечего. Понятно?

– Насколько длиннее?

– Не знаю… Может, шесть километров, может, все восемь… Новая пять, точно знаю. Так что запомните – ждать вас будут у выходов на трассу. Даже если через кусты полезете, верхушки качаться будут – засекут.

– Это если еще в лесу не поймают, – буркнул Савельев и направил лодку носом на участок зеленой травы. – Так следов на песке не оставим, – объяснил попутно. – Рацию с собой возьмешь? – успел только спросить Игната, как в кармане ветровки Марьи зашипел, затрещал едва чуть-чуть шуршащий до этого прибор:

– Восьмой, восьмой, я третий, прием! – и далее прямым текстом: – Вован, ты где?!

– Племянника ищут, – покачал головой Савельев. – Долго же они вокруг сарая в репах чесали… Субординация, мать их.

Из рации уже гремел голос Тихона:

– Первый на связи. Прекратить болтовню в эфире! Всем перейти на запасную частоту.

– Я запасную не знаю, – понуро помотал головой Игнат, Роман размахнулся и с плеча зашвырнул бесполезную теперь игрушку подальше в воду. – Пошли, Маша, – и встал на дно покачивающейся лодки.

– Роман Владимирович, – быстро заговорил Игнат, – чеха, я думаю, на острове держат! Наших туда не пускали, но думаю – точка там! Вова туда погреб.

– А ринг с решеткой в лагере есть? – помогая Маше перебраться на берег, в том же темпе спрашивал Савельев.

– Есть! Нашим обычно марш-бросок на сутки устраивали, но мы не дураки – когда возвращались, видели – были в лагере гости!

– То есть бои они устраивают без свидетелей?

– Да! Судя по отпечаткам шин, машин возле ринга много стояло, гости толпами валят! Я пару раз окурки от сигар в траве видел – солидные дяди курили. Лес потом еще часов двенадцать духами пахнет.

– Понятно, спасибо, Игнат. Когда выберешься, знаешь, что делать?

– Знаю. В ментовку не сунусь.

– Ищи Ваху… или Карима. Расскажешь все – помогут.

– Спасибо, Роман Владимирович, втянул я вас…

– Еще неизвестно, кто кого втянул, – буркнул тренер и налег грудью на нос лодки: – Греби, Гнат. Надеюсь – до свидания, – и мощно оттолкнул лодку от берега.

Только когда Роман и Марья, огибая по траве разглаженные дождями песчаные пятна, поднялись наверх берега, им в спину раздалось тарахтение мотора.

– Не догадаются, что Игнат нас здесь высадил? – забеспокоилась Маша.

– Нет. То, что мотор заработал после того, как в лагере объявили тревогу, – логично. Они ведь знают, что мы взяли рацию.

Вдалеке тихим комариным писком запел мотор хорошей лодки: видимо, Вова, получив приказ, мчался от острова. Мария, стиснув руку боксера, смотрела, как страшно, до жути медленно приближается лодка с единственным седоком к противоположному берегу.

– Не переживай, подумают, что мы на дно легли, чтоб выстрелами не зацепило…

– Я не о том. У Вовы лодка хорошая. Может догнать.

– Он сначала в лагерь поедет. Один нас ловить не сунется, вначале охранников с собаками подхватит.

– Найдут! – обреченно, с надрывом и испугом за Игната, воскликнула Марья. – С собаками – найдут!

– Игнат еще в доме у Тихона его кроссовки надел.

– След свежий. Собаки могут верхом пойти.

– Все-то ты знаешь, – буркнул Роман Владимирович и повернул застывшую Марью за плечо лицом к лесу. – Пошли, премудрая моя…

– У меня папа рыбак и охотник, – объясняя, вздохнула девушка, в последний раз оглянулась на одинокого седока в моторке и повернулась к нему спиной. – Пошли.

Лодка с Игнатом уже почти дошла до лесистого противоположного берега.

Глава 3

Если бы не дышащий в спины страх, идти по пружинящему мху вдоль двухполосной, почти заросшей колеи было бы даже вполне приятно. Но страх мешал умерить темп, безостановочно подталкивал и заставлял оглядываться. За первый час пути Роман и Марья не сказали друг другу ни слова. Молчали и слушали – когда от озера раздастся собачий лай? Или выстрелы. Уже с той стороны озера.

– Овчарки на «лисиц» натасканы, – пробурчал, наконец, Савельев, понимая, что Мария тоже думает об остромордых псах. – Игнат, правда, догадался свои кроссовки за обувную тумбу запрятать, сегодня не найдут… Но вообще, Маш, как они собираются овчарок по следу пускать?

– По коврикам из джипа, – не отрывая глаз от земли под ногами, ответила Марья. – А с Игнатом вообще просто – собаки от лодки возьмут.

– Ну, ну. А что ты еще о собаках знаешь?

– Об охотничьих много. О натасканных на людей – ничего.

– Жаль.

Мария фыркнула:

– Что, в самом деле – жаль? – И вдруг, присмотревшись к походке спортсмена, повернула к нему лицо: – Ты что хромаешь?

– Да ерунда. Когда лодку от берега отталкивал, в воду свалился. Ноги промочил, теперь стер немного.

– А ну-ка, покажи! – остановилась Маша.

– Да ерунда, дотопаю.

– Не ерунда! Мы сейчас как волки, нас только ноги спасают. Снимай ботинки! Снимай, говорю, пока до костей не стер! Я сейчас подорожник найду, еще светло…

– Нам надо идти, – упорствовал Роман.

– Да мы уже на час оторвались! Пять минут привала ничего не меняют. – И соврала: – Мне тоже отдышаться надо…

Роман покорно подошел к пеньку, скинул мыском о пятку левый ботинок…

– Ничего себе ерунда?! – возмутилась присевшая перед ним на корточки Марья. – Да у тебя весь носок в крови!

– Это вода.

– Это – кровь! Сиди, я сейчас подорожника нарву, – поднялась и встала прямо. – И кстати, можешь попить. В пакете есть маленькая бутылочка с минералкой.

Пакет, который Марья отдала Савельеву еще в доме, тот положил за пазуху под рубашку и совсем, честно говоря, о нем забыл. Других проблем хватало.

Вытащив из-под одежды прилипшую к коже пластиковую торбу, Роман заглянул внутрь. Помимо бережно припрятанной в небольшой пакетик окровавленной кофточки, там лежали: обещанная полулитровая бутылка с питьевой водой, плитка горького шоколада, упаковка жареного арахиса и пачка бумажных платков.

«Кухню обшарила, – догадался Савельев. – Ну и девчонка! Голова варит, как у моей учительницы математики».

Воду Роман цедил маленькими глоточками, больше ополаскивая рот, – экономил. Марья быстро собирала в травяной полосе между протоптанных шинами полосок наиболее симпатичные ей листья подорожника…

Вернулась и облепила холодными листами горячие, болезненные пятки.

– Ка-а-айф… – простонал Савельев.

– Еще бы. Давай посидим немного, пусть как следует прилипнут, а потом вот, – достала из кармана чужой женской ветровки чистый носовой платок в кокетливых цветочках. – Разорви на две части, обвяжем пятки, чтоб крепче держалось…

Роман блаженно перебирал в воздухе сохнущими пальцами ног.

– Шоколадку съешь? – все еще стоя перед боксером на коленях, спросила Маша. – Ты у нас главная тягловая и боевая сила, тебя подпитывать надо.

– Да сядь ты, отдохни! Не суетись…

Мария отошла к лежащему невдалеке бревну, уселась, вытянула ноги… Подняла голову вверх: на фоне пыльно-серого, не собирающегося темнеть неба торчали пушистые сосновые барашки. Едва заметные точки звезд презрительно помаргивали свысока…

– Втянул я тебя, да, Маша? – тихо спросил Савельев.

– Ага, счас! – не опуская головы, фыркнула девчонка. – Это еще кто кого втянул!

Диалог Романа и Игната при прощании на берегу повторился практически в точности.

– А как ты догадалась, что с фазенды надо ноги делать? Почему начала меня утаскивать?

– А я не догадалась, – беспечно отозвалась Марья, не став навешивать на себя лишнего геройства. – Я на экране телевизора отражение увидела – Андрюша держит пистолет у спины Игната.

– А почему мне не сказала?!

– Как? – опустив голову, поглядела на «героя боевика» когда-то рыжая кошка.

– Ну-у-у… Нашла бы как! Намекнула!

– Я намекала.

– Конкретней надо было! – совсем разошелся могучий тренер. – Знак какой сделала бы! – и внезапно осекся под чуть насмешливым взглядом: – Прости. Что-то я с больной головы на здоровую…

– Да ладно, – отмахнулась Маша и вновь подняла голову: – Проехали.

– Зря я с предьявами завелся, – разглядывая свои стертые ноги, рассуждал боксер. – Зря. Надо было тебя послушать, уезжать… Вырвались бы сами, Игната вытащили…

– Ты что, Роман? – Марья села прямо и в полном смысле слова вытаращилась на приятеля: – Ты что – в самом деле думаешь, нас отпустили бы?!

– Ну…

– Да ты подумай! Тебя развели, как ребенка!

Редкий тридцатипятилетний мужчина может принять сравнение с ребенком за комплимент. Савельев нахмурился, потянулся за носком…

– Нет, Ром, постой! – Марья подскочила к боксеру, села перед ним на корточки, заглянула в глаза: – Ты в самом деле решил, что Тихон завелся после твоих слов о каком-то проигранном бое?!

– А ты что думаешь?! – резко, зло выбросил Роман.

– Ром, это был спектакль, – тихо проговорила Маша. – Игра. Только непонятно для кого – для нас или для его своры. Тихон всех развел не по-детски.

– О чем ты? – спросил Савельев.

– Ну вот смотри. – Марья поднялась и заходила перед пнем. – Когда мы только приехали, Тихон предложил тебе выпить. Помнишь?

– Ну, – припоминая, нахмурился боксер. – Я еще сказал, что мне за руль…

– Правильно. А он тебе что ответил?

– Сказал… Сказал – посадишь провожатого за руль!

– Правильно! Когда мы только приехали, Тихон собирался нас отпускать! Тем более что ты ему еще по телефону, в Москве, про Захряпина сказал. Напомнил. Но он нас – отпускал!

– Да! Но потом завелся, когда я ему предъяву кинул!

Марья посмотрела на боксера сверху вниз, закусила губу…

– Какую предъяву? Про меня или про какого-то своего Влада и проигранный бой?

– А я откуда знаю?!

В том, как Марья поглядела на сидящего на пеньке Романа, мелькнуло нечто чисто бабье, жалостливое, Савельев хотел было снова потянуться к носку, но остановился, услышав:

– Прости. Прости, Рома, я забыла, что ты ничего не видел.

– В телевизоре?! – яростно уточнил боксер.

– Нет. Помнишь, я в туалет отпрашивалась?

– Ну.

– Так я не совсем туда ходила. Я решила посмотреть, что делается во дворе, чем занимается наш хозяин…

– Зачем?

– Ну чутье у меня, Рома, на неприятности! Когда ствол на чужой балкон перекидывала – тоже чутье сыграло! Понимаешь? Я посмотрела во двор – Захряпин спокойно сидит в машине. Заглянула в кабинет – Тихон разговаривает по телефону. – И добавила, чуть понизив голос: – Игната, Рома, забрали только после того, как Тихон поговорил с кем-то по телефону. Конкретно – после этого. До тех пор его никто не трогал.

– Подожди, подожди…

– Да нечего тут ждать! Шефилов решил нас задержать после того, как ты рассказал ему о моих несчастьях! Он остался в кабинете, с кем-то там поговорил и дал приказ Сергею увести со двора Игната.

– Уверена?

– Почти на сто процентов.

– Ерунда, – после секундного раздумья отмахнулся Савельев, посмотрел на свою ногу, где налипший подорожник остановил кровь. – Я Тихона два-дать лет знаю, о твоих проблемах он услышал только сегодня. От нас.

– Уверен? – вернула вопрос Марья и деловито приступила к оклеиванию ног дополнительными слоями лопухов, жестом велев Роману разодрать платок на две половинки.

– Почти на сто процентов, – усмехнулся тот. – Шеф, конечно, здорово изменился, но так прикидываться…

Руки Марьи замерли, девушка подняла голову:

– Роман, Шефилов деньги зарабатывает тем, что разводит людей на деньги. Ему прикинуться – раз плюнуть! Это – его нынешняя профессия.

– Мария, не путай! Если Тихон собирался нас отпускать, как ты говоришь, – зачем ему представление разыгрывать?! Он не завелся, пока я о Владе Романове не напомнил!

– Снова здорово, – проворчала Марья, обвязала ногу боксера куском платка – его едва хватило, чтобы поверх ступни кончики завязать, – заботливо спросила: – Не мешает? – и взялась за вторую пятку. – Роман, – повязывая, бормотала, – Тихон тоже знает тебя двадцать лет. Я знаю тебя три дня. Но поверь, этих дней хватило, чтобы понять – ты своих на переправе не бросаешь. НИКОГДА.

– А если бы я бросил?! Если бы уехал?!

– Нет. – Марья встала прямо и печально посмотрела на замершего с ботинком в руке настоящего мужчину.

– Тихон не дурак, Маша, – сказал он. – Зачем ему потребовалось разыгрывать такое представление? Схватил бы нас просто, запер в подвале…

– А это, Рома, уже вторая часть вопроса, – соглашаясь, хмуро кивнула Марья. – Для чего, точнее, для кого Шефилов разыграл представление.

Савельев торопливо надевал ботики, Мария глядела на его макушку и мрачно кусала губы: крепенький узелок сверху на ноге будет точечно натирать нежную кожу на лодыжке.

Роман встал с пенька, осторожно, приминая повязки, потопал.

– Пошли, – сказал. – По дороге расскажешь, что надумала.

Марья болезненно, сочувствующе поморщилась – очень больно? – и неторопливо тронулась вперед.

– Ничего особенного я не надумала, – метров через пятьдесят вернулась она к разговору. Лес вокруг, казалось, совершенно не собирался погружаться в ночную тьму, вокруг было все так же светло. – Только как-то странно все это… Приватно поговорил с кем-то по телефону, потом вызвал Сергея, дал приказание увести со двора Игната… Все закрутилось гораздо позже, Роман.

– Но что тебе странно?

– Не дает покоя мысль – Тихон разыгрывал спектакль с негодованием не столько для нас, сколько для своего окружения. Он представлялся перед своей командой.

– Зачем?

– Не знаю, – честно помотала головой Маша. – Зачем-то ему нужно было задурить головы своей своре… – Подумала немного и предположила: – Может быть, он все же ведет разработку состояния тестя Игоря Николаевича, но так секретно, что об этом не знает даже его голова? Могу предположить, что у Тихона этих «голов» – пруд пруди…

– То есть ты мне не веришь, что Тихон впервые услышал о твоих заморочках только сегодня? От меня…

– В том-то и дело, что – верю! – огорченно воскликнула Маша. – Я сама так подумала – откуда в этой пробитой боксом башке такие актерские таланты… Ой, прости.

– Я не обиделся, – не слишком искренне отозвался боксер. – Привык.

– Еще раз прости. Так вот – откуда такие таланты?! Тихон так всамделишно изобразил непонимание момента! Так удивился! Потом – да. Потом он представлялся. Разыгрывал. Но это – потом.

– Чуйка заработала, говоришь? – усмехнулся Роман.

– Кто?

– Чутье твое железное!

– Ну да. Мне почему-то показалось, что Тихон прикидывается перед всеми вообще. Перед Сергеем, перед своим племянником…

– Зачем? – вернулся к основному вопросу Савельев.

Марья остановилась и растерянно посмотрела на обернувшегося друга.

– Не знаю. Но вполне могу предположить, что ты не дожил бы до завтрашнего боя. – Роман немного наклонил голову вбок, взглянул на девушку из-под бровей и ничего не произнес. Марья, продолжая говорить, почувствовала, что ее начинает немного по тряхивать. – Я почему-то думаю, что сегодняшней ночью нас всех пристрелили бы в том подвале.

– За что? – после короткой паузы спросил Роман.

– За то, что много знаем.

– Не слишком ли хитро? Шеф мог завалить нас еще наверху, а…

– Нет, Рома, – перебила Маша, – не мог! Он уводил своих свидетелей от темы первого разговора. Я это чувствовала – уводил. Вывел тебя на скандал, и получилось – ты сам во всем виноват. Хотя бы в глазах его своры.

Роман развернулся и молча, чуть прихрамывая, потопал вперед, Марья крикнула ему в спину:

– Тихону надо было задержать нас любой ценой! – пошла вслед за другом, приноровилась к шагу. – Я это чувствовала!

– И что дальше? – спросил Роман через некоторое время, когда осмыслил только что услышанное.

– Вариантов много, – печально проговорила Маша. – Он мог вернуться в подвал один, застрелить нас всех по очереди, а потом сказать – ты на него набросился вместе с Игнатом. Еще мог за ужином напоить как следует свою свору… Я, Рома, рядом с Сергеем все время была… Слышала, как он пыхтел недовольно…

– Недовольно? – переспросил Роман.

– Да. Сереже не все нравилось в происходящем. И думаю… Тихон легко навел бы его на разговор о том, какую опасную штуку ОНИ – заметь, все вместе – затеяли. Не исключено, Сережа сам бы предложил нас утопить в озере вместе с машиной…

– Н-да, – крякнул Савельев, – Тихон умный…

– Вот видишь! Он не мог выставить тебя на бой. Ты слишком заметная фигура в мире бокса. А пушечного мяса, – Маша обреченно махнула рукой, – у него и без спортивных звезд хватает. Вот думаешь, он не смог бы как-нибудь ласково, с хитрецой Игната обработать? – Роман сопел не отвечая. – Еще как смог бы! Наплел бы парню – заплати, мол, дружок, по счетам и вали на все четыре… Но он – он повел себя как последний отморозок… Заставил тебя…

– Тут я с тобой согласен, – неожиданно перебил Савельев. – У самого в голове не укладывалось – зачем так рисковать? У меня, поверь, своих болельщиков всегда хватало. Даже если бы на бое присутствовал хоть один человек немного близкий к миру спорта, уже на следующий день по Москве поползли бы слухи – Тихон беспредельничает. Уж я бы на ринге даже в «клетке» молчать не стал.

– Вот! Вот! Теперь ты понимаешь – все это был спектакль! И скорее всего, для всей своры – тоже!

После этих слов остановился уже Савельев, и Марье пришлось оглядываться.

– А как ты думаешь? – прищурился задумчиво. – Кому звонил Тихон? Может быть, твоей Луизе? Такую рисковую тему можно поднять только ради кого-то близкого… родного…

– Или ради чего-то кровного, – быстро вставила Мария. – Конкретно – ради денег. Они Шефилову роднее всех близких. А деньги у тестя моего шефа – больши-и-ие…

Савельев фыркнул и тронулся с места.

– Роман! – крикнула Марья, так и оставшаяся стоять. – Луиза здесь ни при чем! – Боксер недоуменно покачивал головой, и Марья, обгоняя защит ника и друга, заглянула ему в лицо: – Ты мне не веришь? Не веришь?! – Роман шагал молча. – Ну вот смотри. Я доказала тебе, что есть у меня чутье на людей и неприятности? Скажи! Доказала?! – дернула за рукав ветровки.

– Ну, – буркнул боксер.

– И вот теперь послушай. Луиза – мой друг. Настоящий! Она не могла мне навредить!

– Твои слова да богу в уши, – пробормотал упрямец.

– Ну что ты в самом деле! – огорчилась девушка. – У тебя что – друзей нет?! Или не было никогда…

– Почему же не было – были.

– А лучший – есть?!

– Есть.

– И вот представь. Твой лучший друг совершает подлость по отношению к тебе. Можешь такое представить? – Роман покрутил головой, хмыкнул. – Э! – возмутилась Марья. – Ты брось этот свой мужской шовинизм! У женщин тоже дружба настоящая!

– Маш, – остановился Савельев. – Я не про женскую дружбу. Я про сестру Шефилова и про то, что все сходится на ней.

– Нет! Все сводится к простому телефонному звонку! Тихон поменял решение после этого разговора! Ну вот еще представь. К тебе домой приезжает старый приятель, обвиняет тебя неизвестно в чем, в каком-то убийстве…

– И?

– Но ты спокойно после всех перетрясок болтаешь с кем-то по телефону.

– Да не поверю ни за что! Голова Тихона была занята нашими проблемами, не мог он просто так болтать с кем-то в этот момент!

– А если это просто случайный звонок?! Тот же адвокат мог перезвонить!

– Мог, – покорно согласилась Маша. – Но я в совпадения давно верить перестала.

Роман повесил голову, и минут десять, а может, все пятнадцать два беглеца топали в полнейшем молчании. Они уже давно перестали опасаться оставить следы на ровных участках дороги, уже ступали по двум параллельным полоскам дороги, так как в неясных серых сумерках легко попасть ногой на заросшую мхом колдобину или сучок, а ноги, как известно, спасают не только волков. Беглецов ноги спасают еще почище. Облава тут ведется уж совершенно – волчья…

Роман присел на поваленное дерево поправить сползшую обмотку на пятке, распрямился и взглянул на Марью:

– Знаешь… Чем больше думаю, тем больше понимаю, что ты права. Сегодня ночью нас перестреляли бы в том бункере. Тихон не зря мне про чеха при Сереже сказал. После этих слов Серега нас всех сам на тот свет отправил бы… Даже намекать-упрашивать не потребовалось бы…

– Почему? – подняла брови Марья. – При чем здесь чех?

– А ты что, разве не поняла? – пригляделся к подруге боксер и услышал абсолютно правдивый ответ:

– Нет.

Ну наконец-то –свершилось! Крашенная под золото голова – ГОЛОВА! – дала сбой.

Савельев выдержал театральную паузу, встал, поддернул ремень на брюках…

– Чех, Маша, – это чеченец. Поняла? – усмехнулся: – Неужели раньше не слышала?

– Ну-у-у… Может, и слышала когда-то…

– Повторяю. Чех – это чеченец.

– Ну и что! Ну чех, ну чеченец, какая разница?!

Нет, это не свершилось. Это – СВЕРШИЛОСЬ! Савельев с демонстративной укоризной помотал головой – мол, не догоняете, девушка…

– Разница, Маша, огромная, – напыжился. – Если чехи… если чеченская диаспора узнает, что Тихон держит где-то на фазенде их земляка… Как пушечное мясо, прошу заметить, мальчишку, который кусается… Это – все. Это конец. Тихона со всей его братвой на ножи поставят. Тот разговор даже Игнат правильно скумекал.

– И что?

– А то, что теперь вопрос стоит предельно просто – как быстро я сумею добраться до телефона.

– В милицию позвонишь? – совершенно искренне и прямодушно спросила жена художника, кардинально далекая от тонкостей этнических разборок.

Савельев несколько секунд наслаждался моментом.

– Какая милиция, Маша? – спросил тихонько. – Какая? Тут – чехи! Они весь аул… то есть фазенду за своего мальчишку вырежут!

– Прям уж так и… вырежут…

– За мальчика? Которого, как барана, на убой готовят? Маша… – Пауза и дальше громче: – Тихон – покойник! Он и так лет пять с пиковыми бодается! А за мальчишку за беспредел их вся Ичкерия стволами поддержит!

– А почему ты сразу не позвонил кому надо из дома Тихона? – справедливо поинтересовалась Маша.

Савельев неторопливо взял с места, и Марья, уважительно заглядывая в боксерское лицо, засеменила рядом.

– Нельзя, – ответил наконец Роман. – Долго мы могли бы не продержаться, а Тихон… Узнал бы через телефонную станцию, с кем я в Москве разговаривал, прирезал бы паренька сразу же и утопил в джипе вместе с нами. Поняла?

– Не очень…

– Пока Шеф знает, что я ни с кем не связывался, пока есть надежда нас выловить – мальчишка жив. Хотя… – сказал, немного подумав, – я бы на его месте парня вообще в живых оставил. Будет возможность для торга. За мертвого же – шкуру живьем сдерут. И вообще… О чехе – знают. Пришлось бы вместе с нами всех пацанов с точки тоже наглухо убирать…

– Как это? Почему?

– Чехи правды добьются, – жестко выговорил Роман. – Умеют языки развязывать. А так – парень жив, откупиться еще можно, и своя шкура цела останется…

– Какие ужасы ты говоришь, – зябко передернула плечами Марья.

– А это чтоб ты поняла, как важно скорее до телефона добраться.

– Кому звонить будешь?

– Вахе. Он мой хороший знакомый, борец. В большом авторитете среди своих.

– В авторитете… – задумчиво произнесла Марья. – Роман, прости, а ты… не из этих же будешь?.. Не из авторитетов?

– Я – нет. Но некоторые из моих приятелей из спорта ушли… как бы это сказать…

– В криминал?

– Приблизительно.

– Тогда – да, – подумав секунду, выговорила Маша. – Тогда все точно. Тихон не дал бы тебе дожить до боя. Замазал бы свою свору общей кровью, заставил бы молчать… А что твой Ваха предпримет?

– Маш, а тебе какая разница, что именно предпримет Ваха? Главное, что после этого Тихону будет не до нас с тобой.

– Добраться бы до телефона…

– Вот это – в точку!

Кажется, после некоторой разъяснительной беседы боксерский тренер почувствовал себя в любимой тарелке. Не телком, которого ведут, обмотав ноги подорожником, а тем, кем был на самом деле – бойцом, защитником.

Помогая Маше перебраться через поваленное поперек дороги бревно, Савельев чуть дольше, чем требовали приличия, задержал руку на тонкой гибкой талии…

«Черт! – отдернул ладони, пока девушка ничего не заметила. – Нашел время и место!»

А ведь нашел, подумал сразу и тоскливо. Может быть, единственную, выступающую вровень…

Не в спорте, не в достижении каких-то пьедесталов и силе духа – таких Савельев повидал достаточно: самоуверенных, самодостаточных, самолюбивых, самоутвержденных, самовольных… Само, само… Самостоятельных тоже хватало.

В Марье не было физической силы. Она не заставляла себя уважать, не боролась за равноправие и даже главенство… Она – просто стояла вровень. С достоинством, без похвальбы…

И слава богу, что она такая! Любую другую – спортсменку, например, или просто самоуверенную девицу, Сережа-борец не пропустил бы. Был бы настороже, старый черт. А эта… глазки вниз – поедем, Рома, домой, пищит. Отпустите, дядя, в туалет…

Роман задумался, сбился с ритма шага и тут же поймал на себе ласковый ободряющий взгляд.

Влип, понял еще более отчетливо. Эта простая забота в глазах била влет. Глаза говорили, спрашивали – как твои ноги, не надо ли отдохнуть? Не печалься, мы все успеем…

– Маш, а почему у вас с Марком детей не было? – выпалил внезапно и прикусил язык, поняв, что сморозил глупость, увлекся. Какие могут быть дети от наркомана?

– Выражение «пожить для себя» слышал? – грустно усмехнулась Маша. – Так вот – пожили. Я ж почти за год до того, как Марк из дома ушел, мгм… в близости стала ему отказывать. Надеялась – поймет. Если любит – начнет лечиться. Но он… В общем, ты сам все видел…

– Зато СПИДом не заболела, – неумело утешил Савельев.

– О, я знаешь как проверялась! Кровь на анализ сдавать как на работу бегала!

– Понимаю…

Дорога в две колеи по сосновому бору кончилась – уперлась в густую поросль кустов, и даже средняя полоска между песчаных тропок от колес затянулась невысокими кустиками.

– Ну и кустодром, – проворчал Савельев. На манер медведя в малиннике поломился вперед, стараясь, чтобы Машу не хлестало ветками.

Кусачий кустарник зло царапал голые ниже колен Машины ноги, разросшаяся за время бездействия дороги крапива нещадно жалила…

Стараясь не взвизгивать от укусов, Марья уворачивалась от острых высохших веток, но все же не убереглась – лодыжки и икры горели огнем.

Пытка цепкими зарослями окончилась метров через триста, старая дорога подобралась к границе кустов, дальше, метров на тридцать до автострады – полоса отчуждения: пустой участок, заросший жесткой, любящей болотистые места травой. Потом шоссе, и снова, за придорожной полосой отчуждения – кусты, кусты, кусты на той стороне дороги. За две минуты, пока беглецы подбирались к краю кустов, стараясь не потревожить ветки, по шоссе не проехало ни одной машины.

Савельев сел на корточки, выглянул из-под нижних, более жидких веток и некоторое время разглядывал окрестности. Потом тихо выругался и пополз назад, где на крошечном свободном пятачке его дожидалась Марья.

– Ну? – тихо спросила девушка. – Что?

– Ну и крюк мы с тобой, Машка, сделали! Это та же деревня, про которую Игнат говорил. Только тогда мы свернули к базе, проехав все дома, а теперь вышли к ее началу.

– Уверен?

– Я хорошо запомнил магазин, на который указывал Игнат: деревянная коробка, мангал под навесом, стоянка для фур.

– Ну и?..

– А очень мне, Маша, не нравится бумер с тонированными стеклами, что возле фуры, носом сюда дремлет.

– Бумер пустой?

– Не разобрать. Окна черные.

– Может быть, кто-то просто остановился возле магазина? – предполагая бесполезность вопроса, все же спросила Мария.

Савельев, разумеется, фыркнул.

– Нас больше негде ждать. Через кусты можно выбраться только в двух местах, помнишь, Игнат говорил? Так что думаю, еще одна машина дальше по деревне стоит, там, где мы заезжали.

– Ну и пусть, – беспечно сказала Маша. – Что мы – дураки, на рожон лезть? Сейчас немного вернемся, обогнем кусты так, чтобы не колыхались, и выйдем метров через пятьсот. Не могут же они всю дорогу под наблюдением держать! Мы вообще можем на эту трассу не выходить. Пойдем в любую другую сторону, на какую-нибудь деревеньку обязательно наткнемся. Центральная Россия, как-никак! Или вообще до посинения в лесу сидеть будем.

– Все сказала? – тихо спросил боксер.

– Ну – приблизительно.

– Теперь послушай. – Он пригорюнился с некоторой картинной покровительственностью и взял решающее слово: – Через час, Маша, а может, и раньше нам в спину выйдут собаки. Не сможем мы до посинения в лесу сидеть. И круг сделать не успеем. И так удивительно, что погони до сих пор здесь нет, видимо, Игнат хорошо следы запутал…

– А может быть, Игнат их вообще увел. Кружит по другому берегу…

– Маш, – вздохнул Роман, – ты помнишь, что Игнат о воинских порядках в лагере говорил? Как думаешь, кто эти порядки там устанавливает?

– Тихон.

– Ага. Еще скажи – дядя Вася, что двадцать лет в лагерях отмотал. Нет, Маша. Сидит сейчас рядом с Тихоном какой-нибудь отставник из серьезных спецвойск, глядит на карту района и рассылает поисковые группы по ключевым направлениям. Поняла?

– Угу.

– Сергей их другом был. Коллегой. За нас, Маша, всерьез взялись. Не по-детски, по-взрослому, без сантиментов.

Маша зябко поежилась:

– А если темноты дождаться и ползком, вдоль кустов… а там на другую сторону?..

– Боюсь, Маша, темноты мы сегодня вообще не дождемся, – вздохнул Савельев. – Тут Питер рядом, а в Питере у нас – что?

– Белые ночи, – чуть слышно выдавила Мария.

– Белые ночи и собаки за спиной, – безрадостно собрал все факты воедино Роман Владимирович.

Мария сгорбилась, гусиным шагом домаршировала до кромки кустов, глянула под нижние ветки: Роман был прав – до дороги чуть меньше тридцати метров открытого пространства, в торце этого участка, носом к кустам, черный БМВ, стоящий рядом с единственной на стоянке возле магазина большегрузной машиной. Фурой.

И темнее, кажется, действительно сегодня не будет. Печальное серое небо прикрывало дорогу, по которой медленно ползла одинокая машина с надписью «ДПС» на бортах.

– О-о-ой, – тихо сказала девушка, и Савельев тут же подполз к ней ближе, осторожно выглянул из-за зеленой поросли на дорогу.

Милицейская машина плавно подъехала к бумеру, черное стекло со стороны шофера опустилось, высунулась рука. Два водителя сцепили пальцы в приветствии, поболтали секунд тридцать – о чем, не слышно, далеко, – и милицейский жигуль неторопливо, рыскающе поехал дальше.

– Ну вот, Маша, и все, – высказался Савельев. —

Что и требовалось доказать. – И, пятясь, пополз на зад на чистый пятачок в густых кустах.

Мария тем же макаром уползла с опушки, села перед другом на корточки, обхватила руками колени…

– Что тебе доказали, Рома?

– А то, что Тихон меня объявил. Не удивлюсь, если в федеральный розыск.

– Ром, – стараясь быть убедительной, проговорила Марья, – но ты же ни в чем не виноват…

– А Серый?!

– Так его убила – я! И то случайно, защищаясь, пистолет сам в его руке выстрелил!

– Ага…Ты? И кто в это поверит? Ты завалила Серого, который весь в медалях от кадыка до пупа. Кто в это поверит?! Кто?! Все на меня спишут!

– Но это же неправда! У нас есть свидетель!

– Игнат? – усмехнулся боксер. – А он жив? Про Андрея даже не напоминай… Никто не поверит, что ты Серого на тот свет отправила.

– Мой тренер из секции по женской самообороне поверит, – невозмутимо пожала плечами Маша. – И девчонки из группы…

– Кто-о-о?!

– Повторить? Мой тренер из секции по женской самообороне и девчонки из группы. Я два года на тренировки ходила, когда меня по пути от дома до метро какие-то отморозки дважды грабили. – Роман оторопело глядел на девушку, поскольку, честно говоря, в том, как погиб Сергей, он ранее видел только дурацкое слепое везение. Счастливое стечение обстоятельств и подготовленный нытьем – «пустите, дяденька, в туалет», – шанс. А Марья тем временем хвастливо продолжала: – Я этот прием, когда противник сзади, несколько месяцев отрабатывала. До автоматизма. Он у меня лучше всего получался. Я, знаешь, когда курсы закончила, даже мечтала, чтоб хоть одна сволочь на кошелек покусилась! Но…

– Виктимология, – машинально, одним словом объяснил Машину неудачу во встрече с недоброжелателями Роман.

– Да, да. У вас, значит, тоже есть такие курсы? Я когда с Серым общалась, все делала по этой науке: расслабиться самой, расслабить нападавшего жалостливой болтовней, дальше ждать удобного момента и – по болевым точкам. Кроме тренера, кстати, могу представить на суд конспекты по этой самой виктимологии…

– Все равно не поверят, – уже не так уверенно проговорил Роман. – Наше слово против трупа и двух свидетелей. Они – пострадавшие. Им больше поверят.

– Да ерунда все это! Помнишь, я сказала, что мне в воду лезть нельзя?

– Ну.

– Так я не потому в воду лезть отказывалась, что плавать не умею, а потому, что нельзя следы смывать! Я, Рома, вся – в полный рост, место преступления. Смотри, – наклонила голову глубоко вперед, Савельев глянул: чуть ниже макушки на затылке подсыхала корка крови на волосах. – Больно, – очень жалобно, по-детски вздохнула Маша, – щиплет…

– Это Серый тебя так?

– Это я его. Он мне передними зубами чуть скальп не снял. Мне эту ссадину теперь – на ней кровь и слюни Серого – пуще глаза беречь надо! И кофту. На ней Сережина кровь и пороховые газы от выстрела в упор. Дальше показывать не буду, но поверь, на животе тоже словно ожог остался. Выстрел так бабахнул – кожу опалило! Так что теперь я вся с ног до головы сплошное место преступления. Понял? У тебя хороший адвокат есть? – спросила без всякого, казалось бы, логического перехода.

– Хорошего нет, – медленно выговорил Роман. – Есть отличный.

– Вот видишь! Как все здорово. Надо меня к нему доставить – есть в Москве какие-нибудь независимые экспертно-криминалистические лаборатории?

– Не знаю, – все еще немного растерянно отозвался Савельев.

Лихая кошка деловито продолжала:

– Надо, чтоб с меня все следы сняли, запротоколировали. На майке знаешь какой пороховой след остался? О-го-го! Под таким наклоном, так близко к себе только полный идиот мог выстрелить. Полсантиметра ниже, и пуля ушла бы не в Сережу, а в Марию Анатольевну. – Роман продолжал насупленно молчать, энтузиазма не поддерживать. – И вообще, – удивилась сама себе Мария, – чего я тут перед тобой распинаюсь? Ты сериал «С.S.I. Место преступления» смотришь? Нет? А я ни одной серии не пропустила. Там о том, как работают криминалисты, показывают…

– Американские, – нравоучительно вставил Рома и добавил: – Помолчи, а? – Марья обиженно заткнулась, но, когда услышала вопрос: – Скажи сразу – еще сюрпризы будут? – быстро отошла душой.

– Нет. Больше никаких сюрпризов не заготовила.

– Как нам отсюда выбраться, еще не придумала?

– Только как до телефона добраться.

– И как?

– Думаю, – прищурилась поклонница американских криминалистов, – сотовый телефон нынче в каждом деревенском доме. Можно постучать – дадут.

– А если нарвемся на хозяев, которые, например, на фазенду молоко и яйца поставляют? Игнат говорил, у Тихона вся округа схвачена…

– Резонно, – вздохнула Марья. – Но я бы все-таки рискнула до деревни сбегать…

– Сбегать? – немного развеселился Роман. – Как?

– А вот видишь. – Марья сделала пару гусиных шажков к кромке кустодрома, но совсем не вылезла, услышав предупредительное ворчанье Савельева. – Ладно. В общем, так. БМВ очень неудобно стоит. Дорожку на стоянку для фур перегораживает. Рано или поздно какой-нибудь грузовик соберется заехать на стоянку – бумеру придется отъехать. Фургон нас на полминуты закроет – это точно, мы бегом, короткой перебежкой к магазину и дальше ползком в деревню.

– А если никакой грузовик в ближайшее время не появится? Собаки тут скорее могут быть…

– Будем молиться, Рома. Дорога, конечно, пустынная, но магазин точка прикормленная, по большой стоянке это видно.

– Ну ладно, предположим, нам повезет. – Савельев уже откровенно забавлялся. – А что дальше?

– Вариант с «постучаться» ты отвергаешь?

– Опасно, – пожал плечами боксер, – собаки приведут людей Тихона к дому, те могут в горячке хозяев пострелять… Да и далеко до деревни… ДПС повсюду шарит…

– Согласна, – кивнула Марья. – Тогда второй вариант. Купим у дальнобойщиков или у продавца магазина сотовый телефон. Магазин, я уверена, главная торговая точка в округе, сюда все окрестные воришки мобильники сбрасывают. Наверняка какая-нибудь лишняя трубка под прилавком завалялась.

Савельев спокойно выслушал монолог, мотнул головой, вроде бы соглашаясь, но высказался так:

– Купим, значит. А на что? Мой бумажник в джипе остался. А ты у нас вообще не кредитоспособна на сегодняшний день…

Мария виновато охнула:

– Ой, совсем забыла сказать… Вот, – пошарила в карманах куртки и извлекла пухлый мужской бумажник. – Вот, – повторила, – пока вы телефон искали, я в прихожей увидела, на тумбочке лежал… Думаю —

Тихона это…

Савельев практически вызверился на стриженую беглянку:

– Маш, я ж спрашивал – какие еще сюрпризы будут?!

– Ром, я забыла, – печально выговорила девушка. – Вот честное слово – забыла.

– Забыла она!..

– Да! А как ты хотел вообще отсюда удирать?! Голосовать на трассе, ловить попутку? Да? А она, предположим, только до Вышнего. Или вообще в другую сторону. А до Москвы как? «Довезите нас, пожалуйста, до подъезда и подождите, пока мы деньги вынесем», да? Но, Рома, попутка не такси!..

Мария виновато выстраивала предложения и как будто заискивала. Савельев хмуро смотрел на принявшуюся вдруг ни с того ни с сего оправдываться девушку и никак не мог взять в толк – почему она вечно за что-то извиняется? Даже если абсолютно права, даже если прикрикнул он больше для порядку, от нервов…

Мария ловила взгляд. Лепетала все тише и тише…

Роман посмотрел на толстый мужской бумажник в своей руке, прослушал последнее – «я, правда, старалась как лучше, но все забыла, запутала, да?» – и с неожиданной болью понял: это он заставил ее оправдываться. Не уловил раньше. Мария столько лет прожила с непризнанным гением, больным не только наркоманией, но и всяческими художественными комплексами, что малейший упрек заставлял ее просить прощения. Маша привыкла беречь тончайшее мужское самомнение, привыкла – не выпячиваться… Она зомбировала себя навыком, правилом – не ущемлять мужское самолюбие, и до сих пор живет по этому закону. Боится задеть, уязвить, обидеть…

И только когда случилась беда – двух сильных мужиков запихивали в бетонную могилу, – позволила себе выбиться вперед, позволила себе командирские замашки…

И позже – опять шагала только вровень. «Прости, я забыла, что ты не видел на экране телевизора пистолет. Прости, это я ходила в туалет и видела Игната во дворе…»

Прости, прости, прости…

«Бедная ты моя», – неожиданно подумал Роман, дотронулся до худенького плечика, прервал извиняющийся лепет:

– Ты молодец, Маша. Ты все сделала правильно. – Догадался, наконец, похвалить, идиот! А то все с подковырками да с подковырками. Дурень ущемленный! – Давай выдвигаться поближе к дороге. Фура может в любую минуту подъехать, а вторую мы, вполне вероятно, уже и не дождемся.

Лег на пузо и пополз к краю кустов. Ждать момента для решительного броска, согнувшись, на корточках – опасно. В коленных суставах пережмутся нервы, и ноги в самый ответственный момент превратятся в вареные макаронины.

Марья под куст не поместилась – зеленого шатра из веток полноценно только на боксерскую фигуру хватило, – села на землю, подстелив задутый ветром в кусты пакет, и дышала тихо-тихо, слушала: не раздастся ли на дороге фыркающий рев останавливающейся большегрузной машины.

Но редкие фургоны проносились мимо.

Один раз с черепашьей скоростью проползла в обратном направлении машина ДПС. Поприветствовала бумер на парковке сигналом фар…

Где-то неподалеку бешеным лаем разразились собаки.

– Это в деревне, – негромко, успокаивающе сказала Маша, и Роман кивнул, соглашаясь. – И слава богу, разыскные овчарки лаем не отозвались, значит, далеко еще…

Зябко повела плечами, обняла себя за корпус.

– Боишься? – шепнул Роман.

– Нет, думаю.

– О чем? – отвлекая девушку от нервного ожидания, решил поговорить Роман. «Ведь не железная же!.. Столько натерпелась…»

– Я думаю о том, как бы повел себя Тихон, если бы ты не вернулся в дом, а отправился на улицу к джипу, сигналом подзывать Игната. Захряпин ведь мог и в туалет, например, отлучиться… Что бы тогда Шеф сказал своим охранникам? Почему ты вдруг начал устраивать разборки во дворе… Тьфу! – сказала вдруг. – Я скоро начну, как вы с Шефом, разговаривать! «Разборки», «предъявы»… Тьфу! – И треснула кулачком по бедру Романа, оставшегося наблюдать за дорогой. – Мама меня за такие слова на неделю без сладкого оставляла! А папа… я вообще при нем старалась каждое слово подбирать…

– Интересно. – Савельев уперся подбородком в плечо и глянул на девушку. – А как бы ты сказала о том, что у нас с Тихоном произошло, если это не «разборка», а?

– Ну-у-у… Беседа, выяснение отношений…

– Беседуют и выясняют отношения, Маша, муж с женой, когда он на работе задержался, – назидательно сказал Роман и опять повернулся к дороге. – А «предъява»?

– Обвинение.

– А… «развести»?

– Обмануть, схитрить.

Савельев хмыкнул:

– Обманывают и хитрят, культурная моя, детишки перед родителями, ежели листы с двойками из дневников выдирают. Тихон, Маша, кинул, развел народ.

– Ну-ну. Еще скажи – русский язык живой инструмент, растет, обогащается сленгом… К словарю Даля можешь апеллировать…

– Тихо!

С автострады на стоянку, выбрасывая клубы гари и пыхтя, съезжал огромный грузовик-фура.

Мария угадала точно: чтобы иметь лучший обзор, БМВ слишком близко подъехал к краю стоянки и теперь, дабы не сползти носом в кювет, медленно подавал назад, пропуская на парковку большую машину.

– Вперед! – скомандовал Роман, ужом выскользнул из-под куста и за руку, как морковку из грядки, выдернул на полосу отчуждения Марью.

Прикрываемые медленно ползущей фурой, беглецы успели добежать до заднего двора магазина и рухнуть в траву.

Упали. Отдышались. Огляделись.

Сердца колотились, как у перепуганных собаками кроликов. Оглушительно и шумно.

– Отползай вон к той баньке, – приказал Савельев, указывая на безглазое низкорослое строение с тазом на крючке над дверью, расположившееся за огородом у крайнего дома деревни. – Если не вернусь, не подам сигнала, прячься у хозяев. Домашний телефон Вахи запомнила? Повтори…

Марья быстро оттарабанила заученный еще в лесу номер, схватила друга за руку:

– А может быть, вместе?! В деревню?!

– Нет. Пока хозяев разбудим, всех собак всполошим. Вместо телефона ребятишек Тихона получим…

– Но продавец наверняка Шефилову сообщит! Игнат говорил, что…

Савельев пристально, просяще посмотрел на девушку, и Мария убрала руку. Вздохнул глубоко, пристрелялся к обстановке: неповоротливая фура остановилась возле магазина, загораживая теперь кузовом магазинное крыльцо от БМВ, – лучшего случая может не представиться. На корточках выбрался из травы, подбежал, подкрался к окну торговой точки…

Как и ожидалось, ночным продавцом придорожного магазина оказался мужчина: точнее, рыхловатый прыщавый недоросль в яркой оранжевой бейсболке, алой куртке, сидел, скучая за прилавком, и грыз сухарики из разодранной упаковки.

Роман вжался в угол, образованный крыльцом с обязательным для таких строений тамбуром, оберегающим внутренности дома от зимних холодов; невдалеке хлопнула дверца грузовика, протопали по ступеням тяжелые, неторопливые шаги. Над раскрывшейся дверью тихонько тренькнул колокольчик.

Роман опять приблизился к окну.

В магазин заходил здоровяк дальнобойщик в измятых джинсах и линялой футболке.

– Здорово, Витек! – сказал продавцу. Роман слышал каждый звук, доносящийся через раскрытую настежь форточку. – А где мамка? Спит уже?

– Угум, – быстро дожевывая горсть халявных маминых сухарей, согласился недоросль.

– Слушай, что у вас тут творится, а?! На развилке – останавливают, каждую тачку – шмонают. Сбежал, что ль, кто-то? Кого ищут-то?

Парнишка ерзнул взглядом в сторону, пожал плечами.

– Да кто их знает, – соврал неумело.

– Ну ладно. Банька у Варьки свободна?

Пухлощекий мамин сын только ухмыльнулся скабрезно, до сих пор гонял во рту остатки жестких крошек.

– Позвони? – попросил шофер. – А то нарвусь, как в прошлый раз…

– Счас, – кивнул недоросль Витек и достал из-под прилавка мобильный телефон: – Алло, Варя! Тут к тебе гость! Кто, кто… – заржал, – конь в кашемировом пальто! Василий! Ага… ага… – вернул телефон, подмигнул: – Горючего брать будешь?

– А как же. Как всегда. Полный набор. И пирожков этих бабушкиных, остались еще?

Парнишка проворно собирал в пакет горилку и закуску, водитель, опираясь на прилавок, продолжил сетовать:

– Наши по трассе передавали: дальше тоже шмонают. Хотели даже, чтоб этот… на красной «вольво» – Митя, опломбированный кузов им открыл…

Прикинь, а? Опломбированный! Совсем оборзели.

Печать сорвут, а Митьке – что потом? Ты этих, огурчиков еще положь…

Продавец выставил на прилавок пакет, водитель выбросил из кармана несколько купюр и, сгребая покупки, попросил:

– Ты тут, Витя, присмотри за моей ласточкой. —

Тренькнул на прощание дверным колокольчиком и поспешил в баньку к какой-то Варе, где можно без проблем нарваться.

Роман осторожно, стараясь не попасть под свет из окна, выбрался из угла, выглянул на стоянку: Васина фура встала крайне удачно – теперь у седоков в БМВ неширокий выбор: либо остаться наблюдать за выходом из кустов, либо переставить машину к магазину, но частично потерять обзор дороги.

И пока бумер полностью скрывался за фургоном грузовика, Роман вздохнул – ну, с богом! – взошел на крыльцо и быстро поднял руку, нащупывая дверной колокольчик.

Звонок, на счастье, оказался совсем не валдайским – крепко-чугунным, кованым, а современным новоделом на хлипкой цепочке. Подвязка тихонько щелкнула в мощных, привыкших к штангам пальцах, и колокольчик без всякого предсмертного всхлипа упокоился в мозолистой боксерской ладони.

Роман неслышно скользнул в тамбур, прислушался: в магазине негромко играло радио.

Нащупал в кармане пистолет, снял его с предохранителя и резким рывком распахнул на себя дверь.

Щекастый недоросль от столь внезапного появления плечистого верзилы перепугался, разинул рот, оползая щеками… Глаза его метнулись в сторону, Роман проследил за взглядом и…

Понял, почему БМВ беспечно оставил магазин без присмотра: в углу за низким холодильником с пельменями, мороженым и заиндевевшими иноземными овощами-фруктами – кому они нужны в деревне?! – сидел, скорчившись, здоровенный бритоголовый бугай.

Только что он играл в какой-то тетрис на сотовом телефоне, только что его плечи были опущены, спина сгорблена…

Савельев, не дожидаясь, пока опомнится тренированный тихоновский боец, в один длинный прыжок – еще в воздухе готовя кулак для удара! – обрушился как ураган.

Кулак врезался в челюсть незадачливого охотника на «лис» чуть ниже уха, голова мотнулась, ударилась еще и о стену…

Сотовый телефон вывалился из ослабевших пальцев на пол. Парень мягко завалился в угол и, прижатый сбоку холодильником, остался сидеть на табурете – как будто спал.

Савельев выдернул из кармана пистолет, вытянул руку в сторону прилавка и направил ствол на выпучившегося продавца:

– Тихо! Ни звука! – подошел вплотную к бойцу, проверил зрачки – нокаут. – Сколько еще народу в машине? – спросил, поворачивая голову к онемевшему недорослю, так не вовремя заменившего маму за прилавком.

Тот суматошно затряс головой, обвисшие щеки трепыхались рыбьими жабрами, Витек пытался поймать воздух мгновенно посеревшими губами.

– Ну! Сколько человек засело в бумере?!

– Четыре… Нет! Три. Сиплый четвертым был.

– Сиплый – он? – мотнул Савельев головой на пребывающего в нокауте бойца.

– Угу, – сглотнул бедолага, диспетчер деревенского борделя, мелкий лавочник, качественно откормленный мамой на бабушкиных пирожках.

– Неси веревку.

– Какую?! – простонал перепуганный продавец.

– Крепкую! Мать твою…

Упоминание спящей мамы возымело действие: парнишка бочком поструился вдоль стеллажей – бутылки-банки-упаковки за его спиной опасно зашевелились – поволок пышные телеса к прилавку со скобяным ассортиментом.

– Быстрее!

Обвисшие щеки мелко подрагивали, Савельев выхватил из вибрирующих пальцев моток веревки, прищурился на вполне изготовленного к обмороку недоросля и сказал сердечно, просто и правдиво:

– Мне очень не хочется ломать тебе шею, Витя.

Поэтому сейчас я обмотаю этого товарища веревкой, а ты – стой тихо. Не пищи. Мы – поняли друг друга?

Голова недоросля мотнулась так истово, что чуть не обвалила инерцией хозяина на пол.

Входная дверь чуть слышно растворилась… Роман выбросил вперед руку с пистолетом… В магазин бочком входила Марья.

– Черт!! – вырвалось у боксера. – Я где тебе велел сидеть?!

– Так, Ром… я это…

– Короче!

– Все было тихо. Я подошла и посмотрела в окно – порядок.

Роман в мыслях обругал себя за очередной «наезд» на хорошо воспитанную жену художника и вручил Марии пистолет:

– Держи толстого под прицелом. Я этого бойца свяжу.

Занимаясь обмоткой пленника, Роман Владимирович продолжил беседу с нервно вибрирующим каждой жировой складкой диспетчером борделя:

– Ты знаешь, кто мы? Парнишка согласно икнул.

– Знаешь, что нам терять нечего? Жирок на плечах завибрировал отчетливей.

– Поэтому долго объяснять не буду: хочешь жить – отвечай. Понял?

– Да, да…

– Дороги перекрыты?

– Да!

– Менты тоже нас ловят?

– Ловят!

– Приказ «стрелять на поражение» был? Извиваясь, как толстый червяк, вращая глазами, толстяк изобразил пантомиму «а я откуда знаю?!».

– Мобила левая есть?

Паренек не уловил, о чем конкретно речь, и показал глазами на прилавок, где лежал его сотовый телефон.

Но звонить по телефону, по которому владелец может установить через оператора номер абонента, Савельев не собирался.

– Мне нужна чужая мобила. – Толстяк затрясся. – Вот только не надо врать! У тебя тут единственная точка в округе! Тебе сазаны весь хабар сваливают!

Рычание разъяренного боксера произвело неожиданный резонанс: пухлощекий пузан отшатнулся, сделал крошечный шажок к кассовому прилавку, засунул под него руку и… сверкнув закатившимися белками глаз, тяжелым кулем свалился в щель между прилавком и стеллажом.

– Во дает! – удивился Савельев и потопал смотреть, не случился ли с рыхлым поедателем сухарей сердечный приступ.

Поднял часть прилавка вверх, присел на корточки.

– Обморок, – сказал с намеком на облегчение и начал быстро сдирать с продавца яркие одежды: бейсболку и куртку. – Надевай поверх своей ветровки, – командовал Марии, – так чтоб толще выглядеть, садись за кассу и делай вид, что дремлешь. Кепку на лицо пониже козырьком натяни…

– А ты?

– А я обмотаю и этого и сволоку их в подсобку.

Обещанное перемещение тел Савельев выполнил в мгновение ока, запер на задвижку дверь в крепкое складское помещение без окон; Маша тем временем нашла в обувной коробке под прилавком две скромные телефонные трубочки и, проверив их на предмет работающей связи, одну протянула Савельеву:

– Вот. Этот подключен.

Роман отошел вплотную к входной двери, встал так, чтобы его не было видно из окон, – Мария скорчилась за прилавком, только объемные алые плечи и оранжевая макушка торчали, – дозвонился кому хотел и начал разговор:

– Ваха, здравствуй, это Роман Савельев. Быстро слушай, у нас мало времени. Тихон Шефилов держит на фазенде под Вышним Волочком какого-то вашего мальчишку. Готовит как барана на убой – биться…

Да, да, я серьезно!.. А я когда-нибудь так шутил?! Собирай своих и этой же ночью дергай сюда, пока мальчишку не убили или не переправили в другое место. Есть кто в Вышнем или в Питере?.. Да, да, я тоже тут, еле ушел, пришлось Сережу Маркина валить… Нет, я серьезно – Сережа холодный. И если вы не доберетесь быстро, ваш парнишка – тоже… А я откуда знаю, как его зовут?! Его держат на точке, на острове в центре озера! На саму базу не суйтесь, там сейчас ментов может быть выше крыши, идите сразу на остров… Как, как… Не знаю – как! На надувных матрасах! Вода в озере холодная, вплавь не догребете, понял, джигит? Да, кстати, если ненароком встретите там парнишку – Игнатом Захряпиным зовут, тощий такой, на вид одни кости, но крепок, как шпала, – тоже с собой при хватите. Он со мной был. Понятно?.. Как я? Выкручусь как-нибудь, бывай, Ваха, не медли.

Роман убрал в карман куртки сотовый телефон, посмотрел на Машу.

Из-под низко надвинутого козырька кепки на него посверкивали выжидающе зеленые глаза.

– И что теперь?

– Не знаю. – Плечи боксера опустились.

– Может, здесь отсидимся или в деревне спрячемся?

– С собаками найдут… еще хозяев перестреляют…

– Может, в фуру какую-нибудь заберемся?

Савельев помотал головой:

– Все машины проверяют посты на дорогах, сорвем пломбы – заметят. Да и вообще, когда они, фуры эти, тронутся?.. Засядем там, как мышеловке…

– Но что же делать?!

Савельев потеребил пальцами кончик уха, скривился немного:

– Да есть идея… Но ри-и-иск, Маша-а-а, – протянул.

– Какая разница?! Все равно рискуем! Даже больше – собаки вот-вот будут!

– Надо захватить бумер. Держи второй пистолет, у этого бойца отобрал. – Протянув Марье оружие, Савельев прошел за прилавок, поворошил висящие на плечиках спортивные штаны и сдернул с вешалки широкие черные треники: – На, надевай поверх бриджей. И… кроссовочки я тебе сейчас побольше подберу…

Марья безропотно добавила к экипировке широченные тренировочные портки, стащила с полки толстые носки и всунула ноги в большие, обманчиво адидасные кроссовки.

Савельев тем временем набил два больших синих пакета легкими батонами – получилось объемно и не слишком тяжело, – посмотрел на раздувшуюся в многослойной одежде беглянку.

– Красавица, – одобрил. – Пойдешь впереди меня, если появимся из-за фуры неожиданно – примут за Витька, вы почти одного роста. – Не удержался, ухмыльнулся: по правде говоря, во всем этом Витьковом прикиде жена художника – ах, Тициан, ах, Тициан, – выглядела обожравшимся поросенком. – Пистолет верни мне, – передумал неожиданно. – Начнут стрелять – падай на землю и отползай за фуру. Поняла? – Бледная, но стойкая Маша понятливо кивнула. – Кепку натяни поглубже, голову наклони…

– Роман, ты знаешь, что делаешь?

– Надеюсь.

Неуклюже перебирая ногами в огромных черных кроссовках – свои удобные тапочки рачительно прибрала в пакет поверх хлеба, – Марья ковыляла вдоль фургона и, стараясь не сосредотачиваться на пробирающем до костей ужасе, бормотала:

– Топ, топ, топает малыш, с мамой по дорожке милый стриж. Маленькие ножки не спешат, только знай себе твердят…

Савельев, услышав это пение, сначала удивился, потом забеспокоился – не сбрендила ли подруга?! – но постепенно и сам немного расслабился, попадая в такт песенки…

К блестящему черным лаком кузову беглецы вышли как ни в чем не бывало. Марья приподняла пакеты, словно показывая – налетай, подешевело! – дверца водителя раскрылась.

– А-а-а… Витек…

Савельев стремительно обогнул Марью, левой рукой с зажатым пистолетом напрямую врезал по все еще ухмыляющимся шоферским губам, буквально вбил парня внутрь салона, пропихивая правую руку вперед, по направлению к седоку, расслабленно откинувшемуся на заднем сиденье…

Боец, сидевший рядом с водителем, успел понять больше своих приятелей – то ли в зеркало что-то подозрительное заметил, то ли вообще шустрым уродился, – схватил лежащий на коленях автомат, но длинное дуло зацепилось за приборный щиток…

– Не балуй! – рыкнул Савельев. – Положи граб ли вперед себя!

Парень выматерился, но покорно вытянул руки к стеклу, где на щитке тихонько потрескивала помехами рация.

– Маша! Обойди тачку, возьми с его колен автомат! – Мария споро заковыляла в обход бумера. – Да брось ты пакеты на землю!

– Нельзя, – спокойно отозвалась девушка. – Пакеты яркие, их с дороги могут увидеть.

– Черт! – выругался Савельев. Голова у девчонки варила, как ведерный самовар!

Держа оба пакета в одной руке, Марья неловко открыла дверцу, вытянула из салона автомат за ремешок…

– Выворачивай карманы, быстро! – прорычал тренер. – Финки, стволы – ей! Кто фуфло прогонит – завалю! Мне терять нечего.

– А Сиплый с Витьком где? – хмуро, не исполняя указания, спросил шофер. От уголка его губ стекала широкой полоской кровь.

– Выворачивай карманы, падла, – с закипающей угрозой прошипел Савельев, и то, что он не ответил на прямой вопрос – где их приятель? – подействовало на бойцов, заставило зашевелиться.

Два ножа с выкидными лезвиями и еще два пистолета раздули карманы Марьи до предела.

Она просунула два больших, набитых хлебом пакета на колени парню, где только что лежал автомат, и тихо попросила:

– Положите, пожалуйста, обе руки поверх батонов и постарайтесь не шевелиться. Рома сегодня нервный. Удобно?

Парень, обложенный сверху батонами, как драгоценная ваза опилками, выругался длинно, матерно, но без изысков.

– Ты, сзади, – качнул стволом Роман, – на пол! Маша, садись. Держи пистолет, дернутся – стреляй.

– Обязательно, Роман Владимирович, – пообещала девушка и села на заднее сиденье, без всякого стеснения трамбуя скорченную на полу фигуру кроссовками никак не адидас. – Они чистые, – сказала приветливо, и Роман Владимирович тут же сделал зарубку в памяти: в разведку брать только Марию Лютую.

Сел на заднее сиденье с другой стороны, порекомендовал бойцу, нюхающему пол, подобрать грабли, пока не отдавили, и просунул ствол пистолета в щель между подголовником и спинкой переднего сиденья. Ткнул, надо думать, болезненно, в четвертый шейный позвонок шофера, буркнул:

– Теперь поговорим.

– Где Сиплый?! – прохрипел боец, обнимавший батоны.

– Тебе так не терпится с ним встретиться? – ухмыльнулся Рома. – Могу устроить…

– Да я тебя…

– Цыц, малявка! Ты знаешь, кто я такой?! Я – САВЕЛЬЕВ, я, когда ты еще за мамкин подол держался, из таких, как вы, сопляков, одной левой котлеты делал! Цыц!

Парнишка – лет двадцати пяти, не больше – уткнулся носом в хлеб и высказал батонам все, что думает о славной юности Романа Владимировича.

Маша покосилась на друга-боксера, получила негласное одобрение и, перехватив пистолет за дуло, не сильно размахиваясь, треснула болтуна рукоятью по куполу. Парень хрюкнул и бормотать забросил.

Шофер, которому дуло буравило позвоночник, и так особенно не возникал, третий боец лежал тихонечко, так как вопить что-то грозное, валяясь под ногами, мягко говоря, бесперспективно. Но Роман Владимирович все же решил провести с парнями короткую профилактивно-воспитательную работу:

– Слушайте сюда, недоумки. Машину я у вас все равно отберу. Она мне нужна. Но у вас есть выбор: или я вас сейчас валю всех троих и топлю в сортире за магазином, или… будем разговаривать конструктивно…

– Этот в дырку не пролезет, – как о чем-то совершенно обычном, высказалась Маша. – Здоровый, застрянет.

– Ничего, я его сзади через доски пропихну.

– Воня-а-а-ает…

– Потерпим. А им уже все равно будет.

Детально-деловое обсуждение предстоящих мероприятий больше всех подействовало на того, кто уже и так нюхал грязный пол.

– Да хватит вам, пацаны! – раздалось снизу гулко. – Я Романа Владимировича знаю. Слушайте, что он вам скажет!

– Толково соображаешь, – похвалил говорливый «коврик» тренер и потрепал волосы на макушке, торчащей между его колен.

Песенка Марьи, исполненная по дороге сюда, настроила Савельева на ернический лад. (Или одно присутствие этой невероятной девушки действовало само по себе без всяких песенок?)

– Чего вы хотите? – боясь ненароком двинуть головой и получить пулю, спросил водитель.

Вдалеке, из размытого тумана белой ночи выплывала медленно ползущая машина ДПС…

– Приехали, дядя, – хмыкнул парень с батонами.

– У ментов есть выход на вашу рацию? – быстро, ткнув водителя в шею, спросил Роман.

– Нет. У них своя связь.

– Что делать будем? – негромко, не выдавая страха, спросила Маша.

– Брать заложников, – пророкотал боксер. – Требовать следственную бригаду из Москвы.

– Ты в это веришь? – печально усмехнулась подруга. – Тихон прикажет расстрелять эту машину вместе с заложниками. Москвичам он нас не отдаст.

– Пожалуй, не отдаст…

Милицейский автомобиль поздоровался фарами с бумером.

– Ответь! – приказал Роман, и шофер тотчас выполнил указание, БМВ сказал огнями «привет» машине ДПС.

– Ром! Если подъедут близко, у него все лицо в крови, пусть оботрется! – И положила на плечо шофера неизвестно откуда взявшийся бумажный платок.

Шофер покорно поплевал на салфетку, втягивая воздух через стиснутые зубы, морщась от боли в разбитых губах, обтер подбородок…

– Подъедут близко, окно настежь не открывай, – предупреждал Савельев. – Только чтоб одни глаза торчали. Заподозрят что-нибудь – покойники все.

Шофер отчетливо закивал, парень под батонами, что удивительно, тоже проникся и сделал ладошкой в ветровое стекло проезжающей, к счастью, мимо машине с мигалками.

Пожалуй, что и как сказала Марья – расстреляют всех – подействовало на парней надежно.

– Как часто дэпээсники проезжают мимо?

Несколько секунд парочка на передних сиденьях обреченно поглядывала в окна, но все же помогать ребятишкам в раздумьях тычком пистолета Роману не понадобилось.

– Примерно раз в полчаса – тридцать пять минут, – ответил водитель.

– Что слышно о моем друге на той стороне озера? – не делая смешной тайны из пути движения Игната (рев моторки у противоположного берега озера и так слышал весь лагерь), спросил Роман.

– Взяли его, – нехотя процедил шофер, и шея его опасливо отклонилась вперед, подальше от натершего мозоль пистолетного дула.

– Когда? Он ранен?

– Его Визирь взял. Визирь – ранен.

– Визирь – кто?

– Пес. Лучший.

– Игнат ранен? – повторил.

– Не знаю, – пожал плечами водитель. Седок с батонами зыркнул на него злобно, упрекая за сотрудничество с врагом. – Жив – точно, а как ранен…

– Ты чё растарахтелся?! – не выдержал хлебный друг.

– Мария… как тебя по отчеству? – чуть обернулся Роман к подруге.

– Анатольевна.

– Мария Анатольевна, растолкуйте, пожалуйста, молодым людям, как воспитанный человек мог бы бросить подобный упрек…

Говоря все это, Роман смотрел в ветровое стекло, и мысли его были явно далеки от изысков русской словесности.

– Ты слишком много говоришь, – неторопливо перевела фразу хлебника Маша.

Вряд ли сейчас кому-то требовался урок русского языка, но Роману Владимировичу, много лет угробившему на воспитание (в его случае – обламывание) ершистей молодежи, – виднее.

Или Роме элементарно потребовалась пауза для размышлений.

– Как вас всех зовут? – спросил Савельев через десяток секунд, и по его тону Мария поняла, что идею он все-таки родил.

Передние парни разобиженно фыркнули, новоявленный любитель русской словесности уточнил формулировку:

– Как вас здесь называют?

– Рыбак, – неохотно представился водитель.

– Серьга, – недовольно покосившись на водилу, буркнул хлебник.

– Ты? – Роман нажал бедром на бедолагу, протирающего машинный коврик весьма недешевым спортивным костюмом.

– Роман Владимирович, а вы разве меня не помните?! Я – Коля Федоров! На Москве с вашим Худяковым бился! – И задрал вверх едва ли не счастливое лицо.

– Федоров… – задумчиво пробормотал тренер. – Два года назад, полутяж?

– Ну! – радостно воскликнул опознанный полутяж, но у Романа Владимировича не было времени на продуктивное культурное общение с противником его ученика.

– Рыбак, давай-ка неторопливо подавай назад к крыльцу магазина, – приказал спокойно.

Водитель не медля, плавно провел автомобиль между двумя фургонами и остановился напротив ступенек.

– Серьга, мне показалось, Сиплый твой друг?

Парень не ответил, но так яростно оглянулся на Савельева, что все стало понятно без слов.

– Выходи из машины, – сказал Роман Владимирович и осторожно, держа группу под прицелом, спустил левую ногу на асфальт стоянки. – Поторапливайся! У нас всех времени нет!

Серьга вместе с батонами выбрался наружу.

– Держи по пакету в обеих руках и не балуй, – по требовал, вышел из салона и склонился над раскрытой дверцей: – Маша, только попробуют дернуться – стреляй. А вас, друзья, хочу предупредить – Сережу Маркина завалил не я –она. Так что… имейте в виду.

Нервная женщина с пистолетом в руках в два раза опаснее нервного мужчины со стволом, поскольку – женщина. Сиречь – непредсказуема. Понятно? – И, разогнувшись, скомандовал дулом Серьге: – Пошли.

За дверью в подсобку, запертую на железную щеколду, раздавалось усердное пыхтение. Савельев распахнул ее во всю ширь, включил свет: толстяк, опираясь щекой о крепкий картонный ящик, трудолюбиво выковыривал изо рта кляп. Привык к яркому свету, опознал Савельева и притворился, что щеку о ящик только почесывал.

Ошалевший от удара и всего происходящего в целом Сиплый смотрел на Рому остекленевшими глазами вынутой из озера русалки. Что-то булькал. И вряд ли много помнил. Очумелые русалочьи глаза перескакивали с вооруженного Савельева на друга с батонами в руках и жалобно мигали.

– Развязывай и не дури, – сказал Роман, потом подумал секунду, попятился и взял с прилавка острейший длинный нож: – В сторону!

Могучий рык боксерской глотки заставил Серьгу, уже склонившегося над другом, предусмотрительно юркнуть в угол за ящики.

Савельев оглядел пленников, покачал тесаком:

– Кто дернется, отрежу палец или еще чего… лишнее. – И ловко, без особенных проблем перерезал путы.

Пока парни сбрасывали с себя остатки веревок, Роман говорил в основном с толстым диспетчером деревенского бардака:

– Сейчас я забираю ребятишек и отчаливаю.

Ты – сидишь тихо. Никуда не звонишь, никуда не бегаешь. Помнишь, я у тебя мобилу просил? – Поднимающийся на ноги продавец судорожно закивал. —

Так вот. Мои люди знают, где я был и кто мог меня сдать. Если стукнешь обо мне на базу Тихону, мои люди приедут сюда и спалят всю лавочку к чертовой матери вместе с товаром. Тебе оно надо? – Толстяк категорически помотал щеками. – Молодец. Понимаешь, – ободрил Савельев. – Медленно, не делая лишних движений, выходим в торговый зал.

Серьга, помогая пошатывающемуся приятелю, вывел того за прилавок; Роман Владимирович нащупал одной рукой в кармане бумажник Тихона, по памяти припомнил, где какие купюры, и выудил из крайнего отделения несколько бумажек. Оказалось, угадал – доллары, валюта привлекательная.

И незаметно для перешептывающихся бойцов скинул денежки на пол у кассового аппарата.

– Я здесь у тебя намусорил, – сказал, многозначительно глядя продавцу в очумелые глаза. – Приберись.

А если тебя спросят… примерно через двадцать минут, куда бумер делся… ответь – отъехали минуту назад, куда – не разглядел. Понял? – Толстяк облизал губы, глянул на пол – три симпатичных портрета американских президентов неплохо смотрелись на полу под прилавком деревенского магазина. – Отправишь за нами погоню, все четверо – трупы. Пожалей ребятишек, – добавил сердечно, – молодые еще. И о себе, о маме подумай…

Напоминание о матушке отвлекло недоросля от созерцания портретов; слова о трупах лишили нокаутированного бойца последних сил. Конвоируя обнимающуюся тихоновскую парочку из магазина до бумера, Савельев оглядел пустую утреннюю дорогу и приказал шоферу:

– Рыбак, открой багажник. – Потом мотнул стволом Сиплому: – Лезь. Жить хочешь? Лезь.

Обалдевший от всего происходящего Сиплый даже не стал задавать вопросов: перевалился через край кузова, скорчился внутри вместительного багажника и только жалобно-жалобно посмотрел на приятеля.

Багажник аккуратно захлопнулся.

– Садись обратно, – приказал Роман Серьге и только после этого уселся рядом с Машей. – Ну, как они себя вели, чем занимались?

– Спрашивали, за что я завалила Сережу, – вздохнула Марья.

– А ты?

– Рассказала. С подробностями, но вкратце.

– Молодец. Теперь слушайте сюда, бойцы. Все вместе думаем, как нам отсюда выбраться. Идеи есть?

Шофер задумчиво барабанил пальцами по рулю, Серьга, немного успокоенный тем, что нашел своего друга побитым, но вполне живым, молча надувал щеки.

– Ну! – прикрикнул Савельев. – Мы все в одной подводной лодке, вы – мои бронежилеты. Думайте!

Рыбак загадочно посмотрел на сидящего рядом недавнего хранителя хлебного богатства.

– Серьга, ты – главный? Говори!

– Ну-у-у… Есть одна тропиночка. На той стороне, там уже не наша зона.

– Машина проедет?

– Въедет – точно. Как дальше – не знаю.

– Куда ведет?

Серьга развернулся к Савельеву, гаденько хмыкнул:

– А тебе есть разница?

– Ее охраняют?

– Наша забота. Вы бы до нее через нас все равно не проскочили: все как на ладони.

– Поехали, – скомандовал Роман и, убрав пистолет от водительской шеи, переместил его в щель между двух передних сидений, направил Рыбаку в бок.

Хорошая машина плавно выехала на шоссе, проползла сто метров и, чиркнув днищем о высоко торчащий над съездом ломоть асфальта, потрехалась сквозь полосу отчуждения к буртам противоположного кустодрома.

Мария оглянулась. С того места, где они залегали с Ромой, эту дорожку было абсолютно не видно. Серьга был прав: две полосы отчуждения, ширина шоссе вкупе давали почти сто метров. Пробраться на эту строну под носом бумера не получилось бы ни за что. Дорога – как на ладони.

Полоса замусоренного кустодрома вдоль дороги была гораздо шире, чем на той стороне. Почти километр машина ползла, задевая боками разросшиеся за весну ветки, царапая двери. Рыбак расстроенно ерзал на сиденье и считал, наверное, сантиметры до места, где бумер, наконец, вывалился из дебрей во вполне приличный смешанный лес.

– Кто-нибудь ездил по этой дороге? – спросил Роман.

– Нет, – за всех ответил водитель, обрадованный окончанием плохого участка. – Палыч сказал – присматривай за ней, и все.

– Палыч?.. Кто такой?

Рыбак почти опустился грудью на рулевое колесо, мазнул взглядом по Серьге.

– Начальник лагеря, – неохотно ответил тот.

– Кто таков?

– Военспец. Из бывших. Серьезный папик. Мария при этих словах уважительно покосилась на боксера. Верно угадал Роман Владимирович, воинские порядки вояка и обеспечивает…

– Машина чья?

– Общаковая, – буркнул Рыбак.

– Общаковая? – переспросила Марья, но не шофера, а Рому. – Общак… это ведь воровская касса? Значит, Тихон – вор? – и, прочитав во взгляде Савельева усмешку, быстро затараторила: – Ну не люблю я дамские сериалы про любовь! Смотрю боевики и детективы.

– Художница, – фыркнул боксер. Подумал немного и все же, в порядке общей политинформации, осветил вопрос: – В девяностых, когда Тиша только ларьки крышевал, задумал он стать законником. – Вздохнул: – Не стал. Воры его бортанули. Думаю, лаве Шеф мало заслал. Теперь козырных людей Тихон не шибко жалует. Обидеться, понимаешь ли, изволил. Но предполагаю – в общак все же отстегивает. Из осторожности, на будущее.

После слов Марьи о том, что в детстве ее за жаргонные словечки оставляли без сладкого, Роман Владимирович, немного ерничая, начал добавлять в речь культурные обороты – «молодые люди», «обижаться изволил» и даже «Мария Анатольевна».

Несколько минут «молодые люди» усваивали информацию относительно взаимоотношений непосредственного начальства и воровской касты, потом от пола донеслось жалостливое:

– Роман Владимирович, можно я на другой бок перевернусь, а? Совсем закостенел…

Серьга на данную жалобу фыркнул нагло, как необъезженная лошадь; Роман Владимирович милостиво произнес:

– Хорошо, Коля. Садись между нами. Только Марию Анатольевну не пугай – она у нас дева пылкая, нервная. Пальнет еще в нежное место…

Боксер Коля, кряхтя, собрал себя с ковриков, кое-как уместился между Савельевым и вооруженной пылкой девой и, от греха подальше, прикрыл «нежное место» широкими ладошками.

Минут десять в салоне царило гробовое молчание, прерываемое лишь нечеткими, но огорченными возгласами из рации. Серьга уже дважды побеседовал с начальством в эфире, – все в порядке, наврал.

Когда машина проехала еще несколько километров по хорошему лесу, началось вселенское беспокойство…

– Седьмой, седьмой! Ответь четвертому! Вы где, б…?!

– Скажи, отъехали посмотреть – в кустах что-то зашевелилось, – быстро приказал Савельев.

Серьга буркнул в мембрану:

– Четвертый, я седьмой. Мы тут в кусты отъехали, проверить…

– В какие кусты, мать вашу?! Где вы?!

– Тут… за деревней…

– Я сам – за деревней! Немедленно возвращайтесь на точку!

– Понял. Прием.

– Всем прекратить разговоры в эфире, – с внезапной четкостью произнес хрипловатый начальственный голос. И болтовня действительно прекратилась. – Четвертому и третьему перейти на сотовую связь.

– Палыч, – уважительно, даже с любовью, откомментировал голос водила. – Зверь!

– Машина отслеживается по спутнику? – быстро поинтересовался Роман.

– Не-а, – немного огорченно отозвался Рыбак. – Эта – нет. Ее только недавно пригнали. Паленая небось… Шеф зря деньги платить не любит…

– Дуракам везет, – непонятно по чьему адресу высказался Савельев, и Мария согласно кивнула, так как предположила, что дурацкое везение касалось машины, не снабженной системой спутникового слежения.

Бумер выехал из леса на пригорок, впереди через поле показалась скромная деревенька примерно из восьми частично заколоченных домов.

– По деревне едем быстро, но тихо, – приказал Савельев, и бумер, набирая скорость, жалобно постанывая на ухабах, прострелил единственный деревенский прошпект.

Роман достал из кармана сотовый телефон, полюбовался строчкой «связь отсутствует» и, чем-то довольный, убрал телефон обратно.

После деревни дорога пошла хуже.

– Уже не Вышневолоцкий район, наверное, – многозначительно сказал Рыбак.

– Какой начался?

– А я знаю? Их тут до черта…

БМВ, колыхаясь уже не по вышневолоцкой дорожке, как линкор при несильной волне, все чаще залезал в огромные лужи, полные черной жидкой грязи. Тяжелогруженая машина грозила залезть в эти грязевые купальни по брюхо и утопиться к чертовой матери от стыда за подобное использование жемчужины германского автопрома.

Когда дорога стала забираться выше и заметно пожелтела, Роман приказал Рыбаку остановиться на полянке между сосен и попросил всех выйти из машины.

Парни, покряхтывая, повылезали из салона, поставили на ноги очумелого братана из багажника и выстроились неровной шеренгой перед дулами двух пистолетов.

Савельев оперся задом о капот, Марья только ножки свесила из жемчужины, парни хмуро глядели на своих, определенно сказать, мучителей.

– Слушайте сюда, друзья мои, – неторопливо приступил Роман, разглядывая понурую четверку заложников. – Машину, как вы понимаете, мы забираем. По этому пункту вопросы есть? – Бойцы скучающе переглянулись и ничего уточнять не стали. – Приступаем ко второму пункту нашей про граммы. Кто из вас знал, что на базе, точнее, на точке на острове прячут чеченского мальчишку? —

Бойцы переглянулись уже недоуменно. – Так я и думал. О том, что завтра, вернее, сегодня бой, – знали?

– Нет, – пожал плечами Серьга. – Нас сегодня должны были по домам распустить.

– Понятно. Но о том, что на базе проводятся бои, – знали?

– Ну-у-у… Всякое болтали…

– Так вот, я болтать не буду. Чеченского мальчишку Тихон готовил на убой. Как мясо – эксклюзивное развлечение для любителей «чешского темного». Я уже позвонил своему приятелю – чеченцу, борцу, – через полчаса на базе будет жарко.

– Ты чё… Роман Владимирович… ты своих, русских…Тихона пиковым сдал?! – возмутился Серьга.

– Тихон – отморозок и беспредельщик, – жестко выговорил Савельев.

– Да ты гонишь! Какой чеченец на базе, какое «мясо»?!

– Это правда, мальчики, – негромко заговорила Маша. –Правда.

– Ну вы, блин, даете… – ошарашенно, разозленно проговорил Серьга, – своих же под чехов… под ножи…

– На базу чеченцы не пойдут, – тоже очень негромко, но отчетливо произнес Роман, – там сейчас милиция. Они тихонько заберут мальчишку, и все. И вот я вас спрашиваю – вы хотите, чтобы в лагере поднялся переполох? Хотите, чтобы все ваши на стволы-ножи полезли?

– Что-то я не догоняю, – признался Коля.

– Объясню. Даже если вы сейчас бегом припустите до базы – в деревню не суйтесь, там сотовой связи нет, я проверил. То сделаете только хуже. Предупредите Тихона – он сгонит на базу всех ваших товарищей и поставит их под ружье. Вам оно надо, чтобы чехи половину ваших положили?

– Да ты гонишь, – не слишком, впрочем, уже уверенно повторил Серьга.

– Мария Анатольевна, как иначе можно высказать эту ценную мысль?

– Хитришь, обманываешь, – устало проговорила Маша.

– Я – не обманываю. Коля, ты когда-нибудь слышал, чтобы я беспредельничал? Людей за правду наказывал?

– Нет, Роман Владимирович.

– А Тихон? Балуется беспределом? – Бойцы Шефа обиженно засопели. – То-то же. Ваш Тихон совсем от беспредела обурел, мальчишек под Мясника кидает, на смерть ставит. Кому-нибудь надо объяснять, что такое –на смерть?

Заложники растерянно молчали, Савельев достал из кармана бумажник, отмусолил немного рублей и валюты, бросил купюры на траву:

– На базу советую не возвращаться, Тихону скоро конкретно не до вас будет. Личные ценности на базе остались? Вряд ли. Вам даже мобильники запрещали с собой брать. Так что договоритесь, парни, между собой, чего говорить потом будете, и топайте по домам. Лагерь труда и отдыха закрыт. – И, уже садясь за руль автомобиля, спросил Сиплого: – Ты как себя чувствуешь? Тошнит?

– Похуже бывало, – проворчал тот и хмуро посмотрел на мнущихся товарищей.

Как только машина отъехала, товарищи горячо заспорили, замахали руками…

– Остолопы, – глянув в зеркальце заднего вида, буркнул Роман. – Не поверили…

– Поверили, Рома, поверили, – устало выдохнула Марья. – Сейчас поспорят, может, подерутся, пары спустят и тихим маршем до автострады. Пока до лагеря доберутся, там уже тихо будет. Мальчишки умные, торопиться не станут.

Роман поглядел на часы приборного щитка – стрелки показывали половину четвертого сомнительной при таком освещении ночи.

Через четверть часа добрались до шоссейной дороги – попутно прикопав в лесочке у приметного пня пистолеты, – оставили на стоянке возле кафе бумер с незакрытыми дверцами и ключами на переднем сиденье и на попутке добрались до Твери. Оттуда без всяких приключений электричкой до Первопрестольной.

Уже подъезжая к столице, боясь разбудить дремлющую на плече Марью, Савельев позвонил Вахе домой.

Трубку, что неудивительно, взяла жена борца и, предупрежденная супругом, продиктовала номер сотового телефона для связи.

Совсем не спящая Марья, прижимаясь к Роману, слышала каждое слово.

– Как дела, Ваха?

– Спасибо, Роман, хорошо, я твой должник.

– Вынули мальчишку? Живой?

– Живой, Рома, живой. Помятый малость, но в основном в порядке. Спасибо, что… – хмыкнул, – насчет матрасов подсказал. Ребята надувные лодки взяли.

– Обошлось без крови?

– Да. Пара разбитых носов не считается.

– Игната выдернули?

– Прости, Роман Владимирович, он был на базе. Хорошо, что ты нас предупредил о ментах, наши туда не сунулись… Но у нас земляк один в прокуратуре Вышнего служит, он на базу со своими поехал…

– И что?

– Плохо дело, Рома, – помедлив, ответил Ваха. – Тихон тебе и Игнату мокрую статью подшивает…

– И что говорит?

– Говорит, ты сам в драку полез, Сережу застрелил, его ребята клянутся, что так все и было. Помощь нужна?

– Пока нет. Что он о мальчике говорит?

– Говорит – Артур сам на него в каком-то кабаке полез, за нож схватился. Тихон клянется, наказать только хотел, помяли бы его на ринге, и все…

– И все?

– И все. Про бой насмерть молчит, теперь твое слово против его. Понятно?

– Да. Что – вы?

– Мы? – хмыкнул Ваха. – Тихон… сейчас на дно ляжет, думаю. С базы – съехал.

– Понятно. Предъявлять будете?

– Ты береги себя, Рома, – многозначительно, помня, что разговоры по мобильникам ненадежны, выговорил Ваха.

– Спасибо, поберегусь.

– Если что, звони моему земляку. Помнишь, я тебя в кафешке нашей знакомил? Худой такой, Магомет.

– Ну-ну…

– Номер Магомета тебе передадут в том же кафе. Любая просьба – мой долг. Понял?

– Да, спасибо, но у меня пока дел много. Не разгребу – пожалуюсь. До свидания, друг.

Выйдя из электрички, этот сотовый телефон Савельев выбросил в мусорную урну и своему адвокату звонил уже из таксофона, предварительно буркнув Маше:

– Прошу без насмешек. Моего поверенного зовут Василий Тимофеевич Иванов.

– Вася Иванов – отличный адвокат, – не удержалась рыжая вредина.

– Первостатейный. Скоро сама убедишься…

Глава 4

Переволновавшимся до кишечных колик тетушкам Роман сказал сурово и кратко:

– Есть и спать. Можно даже не есть.

Всосал тарелку куриного супа – молча, закусил суп тремя бутербродами – все в том же неразговорчивом настроении – и рухнул на диван в гостиной убитым буйволом.

Марья (приличная девушка не может сесть за стол, не помыв руки) вымылась, впрочем, вся. Смыла, наконец, с головы корку из слюней и крови Сережи – упокой, Господи, его душу, – и кое-как зажевала один бутерброд. И как бы тетушки ни склоняли ее к застольной беседе всяческими хитро на водя щи ми вопросами, каждый раз натыкались на совершенно не девичье упорство и непробиваемость.

Машу уложили спать в горенке Настасьи и Алеши и оставили в покое.

Часов в девять вечера, после того как Роман Владимирович расправился с доброй половиной фирменной утки Софьи Тихоновны, дамы проворно унесли со стола тарелки с объедками, выставили на скатерть чайный набор с конфетами, баранками и прочими вкусностями… Роман Владимирович приступил к рассказу.

Наконец-то.

Вадим Арнольдович постукивал по зубам чубуком незажженной трубки, слушал очень внимательно. И поражала его не столько сама история – действительно захватывающая, киношно-нереальная, – сколько неуловимо интригующие отношения, сложившиеся между племянником и девушкой-беглянкой. Большей частью сегодня молчаливой (немота, пожалуй, давалась ей даже с облегчением) и странно спокойной. Невозмутимой…

И это после всего, что ей пришлось пережить за последние дни! Убийства, гонки по лесам, болезнь мужа…

Оригинальная девица.

А Вадим Арнольдович встречал у Романа в доме еще каких оригиналок…

Совсем недавно Роман терпеть не мог приходить в гости к родному брату своей мамы. И причиной тому была сводная сестра Софьи Клавдия Тихоновна – родная, слава богу, только по отцу! – погибшая прошлым летом. Особа, крайне мягко выражаясь, весьма эксцентрическая. Эдакий Иосиф Виссарионович в женском воплощении. (И даже браков у нее было два, и обоих мужей она благополучно пережила… Чем не аналогия с отцом народов?)

И вот эта самая Клавдия Тихоновна невзлюбила Ромку с первого взгляда. Подросток Савельев, не живший никогда в коммунальных хоромах, пришел однажды к дяде в гости, и тот отправил его на кухню вскипятить чайник.

Племянник вскипятил. Заварил. И, достав из кармана горстку карамели – гостинец для дяди, – высыпал конфеты на блюдце Клавдии Тихоновны.

Что тут началось…

Описывать долго, стыдно и незачем. Будь Роман тогда лет на пять помладше, не исключено – заплакал бы.

После описанного выше казуса любое появление в доме Романа Клавдия Тихоновна тотально контролировала. Наверное, боялась, что звероватого вида пацан-боксер утащит с кухни пресловутое блюдце, фамильные алюминиевые ложки или любимую кастрюлю с розочками по бортам.

Так что сложилось: Вадим Арнольдович чаще бывал в гостях у сестры или, уже позже, когда Роман стал жить отдельно от мамы, в доме у племянника. (В конце девяностых Савельев выиграл какой-то знаковый бой, и один из поклонников спортивного таланта сделал таланту исключительный подарок – уступил за символическую плату шикарный недостроенный особняк в нехилом коттеджном поселке.) Роман часто уезжал на сборы и соревнования, и Вадим Арнольдович с удовольствием приглядывал за жилищем в момент отсутствия хозяина.

А позже и просто приезжал пожить на чистом воздухе. Дядя и племянник сдружились еще в школьные годы Романа: Вадим Арнольдович помогал племяннику с уроками, иногда с советами (сестра Ирина давно развелась с мужем, вернула девичью фамилию, и иной мужской руки в доме просто не было). С годами эта дружба окрепла, и так получилось, что тайн из своих амурных похождений Роман Владимирович не делал. В доме племянника дядя повидал предостаточно всяческих прелестниц. Порой они бывали умные и степенные, порой взбалмошные и сумасбродные, пару раз встречались изумительные, божественные дурочки ангельской красоты и неземной глупости. Чаще попадались девицы со спортивной выправкой…

И каждая мечтала остаться в этом доме навсегда.

(Кстати, не лишним будет сказать, недавно Рома нешуточно увлекся внучатой племянницей Софья Тихоновны… Но Настя мудро выбрала не увлеченного боксера, а насмерть влюбленного лейтенанта Алешу.) Еще недавно Вадим Арнольдович замечал в племяннике только неглубокое покровительственное внимание к своим пассиям. Чуть-чуть привязанности, чуть-чуть хорошего тона, чуть-чуть обособленности…

Сейчас же с Ромой происходило что-то необыкновенное.

Недавно рыжая девчонка (ей двадцать семь, но как может называть женщину этого возраста шестидесяти-пятилетний профессор?) то и дело ловила на себе взгляды Ромы, требующие одобрения. Роман апеллировал к Марии как к последней, чуть ли не высшей, инстанции!

И даже больше. За прошедшие двое суток у этой парочки образовалась своя игра! Если Роман употреблял в разговоре какое-то жаргонное словечко, то тут же произносил с многозначительной интонацией «Мария Анатольевна», и новоявленная блондинка с мягкой улыбкой переводила сленг на литературный русский язык.

А такие игры, как знал по своему опыту профессор, значат много. Они превращают двоих – мужчину и женщину – в заговорщиков, интеллектуально цементируют, роднят и дают понимание чего-то важного только для обоих. Объединяют.

Безусловно, такие игры быстро возникают в постели. Появляются моментально, как мушки дрозофилы в запечатанном пакете с теплыми, размягченными фруктами…

Но интимной близости между этими двумя явно не было. Любовный роман, находящийся в активной фазе развития, чувствуется издали: «случайные» прикосновения, дрожь девичьих ресниц, ласкающие взгляды…

Тут не было ничего подобного. Мария была партнером, ровней, ресницы трепетали… у Романа.

«Попал ты, брат, – посасывая незажженную трубочку, думал профессор, – ох ты… – попал. Это тебе не подруга с ковра-татами, не фифа напомаженная… Мария Анатольевна – фигура, если ты еще не понял. Не памятник, поставленный среди толпы: красавица надменная и цельная, но зубы обломаешь… Мария – вещь в себе. Дистанцию сама определяет».

…Обалдевшие тетушки прослушали рассказ Романа в полном смысле разинув рот. Надежда Прохоровна даже очки (которые терпеть не может) надела, дабы лучше видеть мимику рассказчика, дополняющую повествование получше всяких литературных изысков. И в результате, после всего услышанного, задала самый близорукий из бессмысленных вопросов, произнесенный традиционным ворчливым тоном:

– И почему ты сразу Машу к своему адвокату Иванову не отвел?

Роман растерянно взглянул на дядю.

Двоим мужчинам не надо было объяснять друг другу очевидного – почему?

Четыре дня назад Мария Лютая была для Ромы досадным недоразумением, рыжеволосой прилипалой, подкидышем, сбежавшей из мусорного бачка подзаборной кошкой… Да кем угодно! Только не женщиной, которой хочется уделять время и силы.

Вадим Арнольдович крякнул, поменял позу, высвобождая ногу из-под стола и закидывая ее на колено, пришел на выручку племяннику:

– Что говорит Василий Тимофеевич?

– Он займется нашим делом, мы под его защитой.

– Суд примет результаты независимой экспертизы?

– Должен. Лаборатория, куда он отвел Машу, хоть и хитро навороченная, но государственная.

– Когда будут готовы результаты?

– Через несколько дней. Надо выделить ДНК из крови, получить ДНК Сергея… В общем, забот хватает. Главное здесь то, что адвокат имеет право самостоятельно добывать вещественные доказательства невиновности своего клиента.

– С этим ясно. А как быть с первым обвинением в адрес Марии?

– Я говорила, надо было сразу Машу к этому Тимофеевичу вести, – вредоносно пробурчала Надежда Прохоровна, славная защитница всех кошек, воробьев, щенков и просто сирых и убогих. – Сейчас бы одной головной болью меньше было, твой Тимофеевич уже четыре дня бы этим делом занимался.

И подарила Роме испепеляющий взгляд. Удар приняла на себя цельная натура Марии Анатольевны.

– Мне надо встретиться с другом, – произнесла, меняя тему.

– С Луизой? – предостерегающе прищурился Роман.

– Хотелось бы и с ней, – не отводя глаз, твердо выговорила Марья.

– Не пущу.

«Ну и дела», – подумал Вадим Арнольдович. Парочка разговаривала уже больше глазами, отрывистыми фразами, полностью понятными только им обоим.

– Не пущу, – повторил Роман.

– Хорошо, – покорно согласилась девушка.

«Ай да Машка! Ай да хитрюга! Развела Ромку как младенца. Встречаться явно собиралась не с Луизой, с кем-то другим, но теперь этого другого Ромка воспримет с облегчением…»

– Пожалуй, – продолжила Мария, – не лишним будет встретиться с человеком с моей старой работы.

– Зачем? – Савельев задвигал желваками на скулах.

– Рома, – терпеливо и вразумительно приступила Маша, – мы одного за другим отсеяли всех подозреваемых…

– Я твою Луизу не отсеял. Только одна она с твоей работы была в те дни в гостях и могла…

– Рома! Мне кажется, мы уже договорились – Луиза ни при чем. Давай не будем вновь тратить время на пустые препирательства. Так вот. Я хочу начать все заново.

– С работы?

– Да. У меня слишком мало знакомых, почти все они концентрируются по месту старой службы. Я хочу встретиться с Михаилом – он системный администратор нашего офиса, и узнать, что нового или необычного случилось в офисе за последнее время.

Просто – узнать. Только на прежней работе у меня были хоть какие-то мало-мальские злопыхатели и конкуренты.

– Да это вообще мог быть какой-то наркоман из окружения Покрышкина!

– Да как ты не понимаешь! – в ответ разгорячилась Марья. – Наркоман не оставил бы наркотики! Не стал бы прятать под белье пистолет! Все произошедшее направлено конкретно – на МЕНЯ! А все друзья Покрышкина обо мне забыли полгода назад!

– А если – ждали?!

– Полгода? Чушь! Роман запыхтел разозленно, нахмурился:

– Опять – чутье?

– Опять! – Мария вскочила со стула, подошла к окну и встала, очень огорченная, спиной к обществу.

– О каком чутье вы тут толкуете? – налегая на стол грудью, шепнула Надежда Прохоровна.

– Да вот, – махнул рукой Савельев, – чутье у нее, понимаете ли, какое-то необыкновенное, звериное. Не эта чуйка, так кукарекала бы сейчас на нарах, слезные жалобы во все инстанции строчила и передачки от подружек получала…

– А в этом есть определенная справедливость, – глядя, как медленно отворачивается от окна Марья, сказал Вадим Арнольдович, – чутье у Маши действительно есть… Что с тобой, Машенька?

Еще недавно к окну отворачивалась разгоряченная розовощекая Марья…

Сейчас на общество смотрела чудовищно побледневшая девушка с остановившимися глазами, губами, перебирающими какие-то звуки; Марья смотрела на Романа и недоуменно двигала бровями.

– Маш, ты что?

– Рома… – пролепетали посеревшие губы, – что ты только что сказал? Повтори…

– Ну… Чутье у тебя железное. Иначе сидела бы сейчас на нарах, кукарекала, жалобные письма… – зачастил боксер.

– Да, да, – оборвала его подруга. – Все правильно, все так…

– Что – так?! – вновь вспыхнул Савельев.

– Мне надо позвонить, – пробормотала Марья и быстро, кивнув всем сидящим за столом, направилась из комнаты.

– Ты куда?!

– Звонить из этого дома нельзя, – кажется, не видя перед собой ничего, кроме уличных башмачков, бубнила Марья, – мне нужен таксофон…

– Я с тобой, – категорично заявил Роман Владимирович и, морщась от боли в стертых пятках, вбил ноги в высушенные тетушками ботинки.

Вся компания большого совета смотрела на него с сочувствием, на Марию Анатольевну с недоумением и где-то даже с осуждением.

Мария это осуждение уловила.

– Мне лучше одной побыть, простите, – пролепетала.

– Одна ты никуда не пойдешь, – сказал Роман и взялся за дверную ручку.

– Куртку надень! – воскликнула добрейшая Софья Тихоновна и хлопотливо прихватила с вешалки две ветровки. – Дождь обещали!

Казалось, Марья не услышала и даже не заметила, как Роман потопал вслед за ней по лестнице. От какого-то внутреннего сосредоточения она очнулась лишь на улице, когда Савельев набросил ей на плечи курточку Анастасии.

– Поймаем мотор и отъедем от дома, – сказал. —

Нас ищут, нельзя, чтобы твой звонок проходил с соседней улицы от дома моих родственников.

– Хорошо, Рома, – кивнула Маша.

Это мелодичное покорное «хорошо» всякий раз сбивало пыл с боксера почище оплеухи. Орать и терзать вопросами девушку, так безропотно произносившую «хорошо, Рома», было совершенно глупо, беспощадно, гадко.

Хмурый Савельев поймал такси, усадил Марию на заднее сиденье и сел рядом.

В полном молчании, Маша только назвала шоферу улицу, находящуюся на приличном удалении от дома, они ехали минут двадцать.

Роман обиделся. Марья совсем не замечала его напряженного, показательно устремленного вперед взгляда, ушла куда-то невообразимо далеко – одна.

– Кому ты собираешься звонить? – стоя уже на тротуаре перед таксофоном, держа телефонную карту в руках, спросил Савельев.

– Я же говорила, – голосом, звучащим из невообразимого далека, произнесла Марья, – Михаилу.

– Ничего не изменилось?

– Нет.

Любую другую девчонку Савельев без всякого сомнения поставил бы прямо перед собой, тряхнул за плечи – что за тайны?! Что происходит, расскажи!

Но эту девушку, ушедшую так далеко, – не получалось.Эта девушка не скажет ничего. Если сама не захочет.

Роман молча вставил карту в прорезь автомата, отошел на шаг и отвернулся.

Но едва Марье ответил какой-то Михаил, вернулся. Встал рядом и приложил ухо с другой стороны трубки.

В конце концов, Мария сама так делала…

– Алло, Миш, это Марья. Привет. Не разбудила?

– Машка?!.. Подожди, я сейчас в другую комнату перейду, Танюха Антона спать укладывает…

В глазах Марья появилось неуловимо виноватое выражение, Роман сурово сдвинул брови и ясно дал понять, что уха от трубки убирать не собирается. Он из своих телефонных разговоров тайн не делал…

И вообще – если тонут, то не до этикетов. Один спасательный круг на двоих искать надо.

– Маш!! Алло! Ты где? Ты как?

– Я у друзей.

– К нам милиция чуть ли не каждый день ходит! О тебе расспрашивают, сегодня вообще весь офис перетрясли!

– Миш…

– Ты что там натворила?!

– Миш, ты можешь со мной встретиться?

– Могу.

– Сейчас.

– Черт… А ты где?

– Буду ждать тебя в сквере с фонтаном возле твоего дома.

– О’кей. Танька все равно хлеба на завтрак купить просила.

– Тогда выходи. Я буду через пятнадцать минут.

– О’кей. Лечу.

Маша повесила трубку, еще более виновато посмотрела на Савельева:

– Рома, прости… но к Мише я пойду одна.

– Почему? Какие-то тайны?

– Прости. Так будет лучше.

– Чем?! Мария медленно скользила глазами по лицу друга, как будто изучая каждый шрам, каждую складку между нахмуренных бровей, ответила и, кажется, обманула:

– Нельзя, чтобы нас видели вместе. Если что – ты на свободе, ты меня вытащишь…

– Не доверяешь этому Мише?

– Доверяю, – просто ответила Маша. – Но… На работе была милиция. Там знают – если я к кому-то обращусь за помощью, то в первую очередь к нему.

– Я буду рядом, – после недолгого раздумья кивнул боксер, так как пришлось признать – определенная логика в словах Марии присутствовала.

Логика, но не правда.

Проходя мимо ночного супермаркета, Роман затормозил, придержал Машу за рукав:

– Подожди здесь. Я быстро.

– Мы опоздаем!

– Ничего, – жестко обрезал Савельев, – подождет. Скажет жене – очередь за хлебом была.

Он быстро заскочил в магазин – Марья топталась возле широкого окна и видела все, что делается внутри, – но в торговый зал не пошел. Остановился у отдела, торгующего всякой электронной мелочовкой, и, выйдя через пять минут, протянул Маше какой-то небольшой прямоугольный предмет:

– Это диктофон. Перед разговором нажмешь на зеленую кнопку.

– Роман! – отпрянула Марья. – Зачем?!

– Хочу услышать каждое ваше слово.

– Ты мне не доверяешь?!

– Маш. Ты собиралась потом рассказывать о вашем разговоре? Или…

– Собиралась. – На секунду зрачки Маши ушли в сторону.

– Вот и ладушки. Запишешь, получится ловчее.

Мария как-то печально, потерянно-беспомощно улыбнулась и положила плоскую коробочку в карман курточки.

И Савельев отчего-то почувствовал себя немного скотиной.

Роман стоял у крайней лавочки округлого, с фонтаном в центре сквера и, засунув руки в карманы заботливо выстиранных и высушенных тетушками джинсов, смотрел, как быстро подходит Маша к субтильному узкоплечему субъекту – типичной жертве «Пентиума». Увидев подругу еще издалека, субъект возбужденно заприплясывал, загарцевал на тощих прямых ножках с приплюснутыми лаптями размера сорок пятого… «Ну надо же. Сам тощий, дунь – развалится, а лапти на хорошего дядю, – почему-то огорчился Савельев. Увидел, как Маша сунула руку в карман, и удовлетворенно хмыкнул: – А диктофон включила…» Сел на лавочку и, нервно перебрасывая ноги с одного колена на другое, поглаживая пальцами высокую деревянную спинку, нахмурился: жертва «Пентиума» нежно лобызала Марию в щеку.

«Вот гад! На заднице одни кости, а туда же!»

Разговаривали коллеги непростительно долго. Хотя, наверное, не долее десяти минут: Савельев весь извелся. Ему уже хотелось, чтобы из всех кустов сквера повыползали тихоновские бойцы, ОМОН нагрянул…

Ух! Он бы им навешал.

Ух! Раскидал. В фонтан и по газонам. А жертву мордой в воду, мордой в воду…

Наконец-то – через сто! через тысячу секунд, часов и лет! – Мария встала с лавочки, попрощалась с приятелем и медленно побрела к Роману.

Савельев незаметно огляделся – никто ниоткуда не заспешил за Марьей вслед, – поднялся и, не дожидаясь Маши, потопал к примеченному – за тысячу секунд, часов и лет! – ресторанчику в глубине улицы.

Шел не оглядываясь. Знал – Мария идет за ним. Вошел в небольшой затемненный, задымленный зал и сел за столик возле выхода на кухню. Подобные точки всегда имеют второй выход на улицу, через который подвозят провиант.

Буквально через секунду в ресторан зашла Марья, сразу увидела Романа и, не глядя по сторонам, а в общем-то и на друга тоже, устало опустилась на диванчик-подкову.

Савельев немного выждал: никто не зашел в ресторан вслед за Машей, и только тогда сказал:

– Как все прошло?

Мария неловко, скованно достала из кармана диктофон и молча положила его на столик.

– Что будете заказывать? – удивительно быстро возник возле «подковы» вертлявый официант.

– Ты что закажешь?

Между приятелями как будто пробежала большая, толстая, совершенно черная кошка и унесла в острых зубах недавнюю близость.

– Без разницы.

– Два по сто коньяку, лимон.

– Какой коньяк? – любезно изогнулся официант.

– Хороший! – прорычал Савельев, и любознательного гарсона как черта в трубу утянуло.

Роман смотрел на хромированную коробочку диктофона и, странно робея – или боясь чего-то? – никак не мог нажать на кнопочку воспроизводства записи.

И это – он. Тот, кто без всякого стеснения допрашивал своих парней: «Ты, недоумок, сколько палок вчера кинул?! Я, мать твою, тебе все палки оборву! Сколько раз говорил – никаких девок перед боем!!» (Пардон, из песни слов не выкинешь.)

И вот сидел теперь как зюзя – ботаник-пестики-тычинки – и не решался прослушать то, что сам – мужик! – велел исполнить.

Стиснул зубы. Стал суровым. Нажал.

И приложил диктофон к уху.

Марья безразлично сидела чуть в стороне.

Диктофон пел гадким голосом компьютерной жертвы:

«Господи, Машка, что с тобой?! Ты – подстриглась?!»

«Да, Миша, я в бегах».

«От кого?! Ах, да… менты…»

«Не только. Мне нужна твоя помощь».

«Чем смогу… А что случилось-то?!»

«Меня обвиняют в том, чего я не совершала».

«А что ты…»

«Миш, не перебивай. Давай сегодня – спрашиваю только я».

«Давай», – пораженно пробормотал компьютерщик, и Савельев словно воочию увидел, как вытянулось узкое скуластое личико.

«Как дела на работе?»

«Нормально. Как всегда, если не считать, что все на ушах стоят после визитов милиции…»

«Понятно. Как Луиза?»

«В шоколаде. К свадьбе готовится. Хотя… не готовится. Вчера ногу подвернула, сидит у Игоря дома, работает по Инету».

«У них с Николаичем все так же? Все в порядке? Любовь-морковь?» – Мария просто бомбила вопросами.

«Ну да. Живет у него, все так же. Шеф доволен, облизывает ее всесторонне…»

«Миш, мне нужно взглянуть на ком Луизы».

Пауза.

«Рабочее железо или топа?»

«Топа. Ноутбук, который она всегда с собой носит».

«Так он с ней сейчас. Дома, у Игоря».

«Понимаю, не дура. Как мне в него попасть? Через Сеть можно?»

Снова пауза, уже более длительная, и осторожное напоминание:

«Маш, а ты знаешь, что Лизка всю центровую информацию только в голове держит?»

«Или на флешке».

«Или на флешке», – эхом вторил коллега.

«Так что мне делать? Мне кровь из носа надо выяснить…»

«Что?»

«Миш, давай – меньше знаешь, легче спишь».

«С тобой?»

Савельев так сжал диктофон в кулаке, что крепкая в принципе коробочка едва не хрустнула.

«Вахрушев, я серьезно».

«Ладно, ладно, не кипятись…»

«Так ты поможешь?»

«Дай подумать… – протянул гад, которого Савельев с удовольствием притопил бы в фонтане. – Так, так, так… А слушай… Кажется, могу-у-у… Лизка сегодня просила одну программку ей переправить… Завтра. С утра пораньше. Так я могу «трояна» ей заслать… с программкой этой…»

«И что?»

«А то. Через два часа после того, как зависнет ее железо, я буду у Игоря дома. Лизка сейчас работает как сумасшедшая, если бы не нога, вообще б с работы не вылезала…»

Нога, хмыкнул про себя Савельев. Нет, шутишь. Это не нога, это брат Тиша под замок посадил!

«А ты не знаешь, над чем сейчас так упорно работает Луиза?»

«Маш, я что – копирайтер, а? Я юзер, Маша, юзер. Откуда мне знать, над чем там Лизка вкалывает?..»

«Понятно. А дома у нее, то есть у шефа – посмотришь?»

Пауза.

«Попробую. Скажу – железо серьезно кривое, попрошу изготовить кофейку для мозгов. Годится?»

«Миш, сделай, пожалуйста. Это очень важно!»

«Маш, что-то я не пойму… Вы с Луизой – не разлей вода! Что-то случилось? Это она тебя подставила?»

«Вахрушев, завянь. Я сама пока ничего не понимаю. Скачаешь информацию с Лизкиного топа, станет яснее. Пока же… я не очень на нее грешу… Правда».

«Усек, Машок. Забились. Завтра днем позвоню. Куда?»

«Давай договоримся так. Позвони Ирине Яковлевой. Помнишь, той, из бухгалтерии? Она первой в сентябре из офиса вылетела».

«Ну».

«Ты позвони ей, скажи, где мы можем встретиться, я ей перезвоню и все узнаю. Договорились?»

«Маш, ты что… так серьезно попала?» – В голосе компьютерщика слышалось настоящее дружеское беспокойство.

«Серьезней некуда, Миша».

«Ну, если это Лизка!..»

«Давай, Миша, позже будем выступать. Пока я ничего не знаю. Пока ничего не ясно».

Из диктофона раздался сильный шорох, видимо, это Маша, вставая с лавочки, задела локтем карман.

«Ну, давай прощаться».

«Давай. Ты сейчас куда? Проводить?»

«Топай домой, папаша, – усмехаясь, проговорила жена художника. – Тебя за хлебом отправили, батон не забудь…»

И все. И тишина.

Савельев медленно выцедил из фужера весь коньяк, что принес незаметный, как моль, официант, посмотрел на Марью…

– Ну, – сказала та. – Спрашивай.

– Кого ты обманываешь, Мария Лютая? – тяжело выговорил боксер. – Меня или его?

– Не поняла.

– Кому ты врешь? Кому вкручиваешь? Мне говоришь, что Луиза не может быть твоим врагом, ему – валишь все на Луизу. Где правда?

– Посередине.

– Зачем ты крутишь? Чего недоговариваешь?!

– Я жду.

– Чего?!

– Того, что принесет мне Миша.

– Он…

– Он тоже был у меня дома в те пять дней. И теперь все зависит от того,что именно он мне принесет. Как поведет себя…

– …Твой любовник.

Уму непостижимо. Смешно и потрясающе. За двадцать лет активной половой жизни Савельев переживал и расставания с каменным лицом, и измены, с лицом чуть безразличным, обман, невинное лукавство, даже воровство…

Его бросали, чаще он бросал. Его заливали слезами и упреками, он откупался, отдаривался, «забывал»… С достоинством умел – расстаться.

Мария Лютая ему – никто. Ни клятв, ни обещаний, ни обязательств. Даже повода ревновать нет! Здоровая двадцатисемилетняя баба, муж – ничтожество. Рядом – доверчивый безопасный секс с женатым другом. Без всяких прогнозов на будущее, у пентюха жена Танюха…

Удобно. Почти достойно. Для здоровья полезно.

Но почему так больно?

Напиться?

Обругать?

Уйти?

Все глупо. Пить Савельев не любил. Уйти? А как же лодка? Одна на двоих…

Осталось обругать. Хоть что-то…

Вот облом!!

Хорошо хоть, рожа сама по себе – каменная.

И голосом ледяным, что аж зубы заныли:

– И когда ты собиралась нам обо всем рассказать?

Или считаешь, что это не наше дело?

Мария сдвинулась на край сиденья, поставила локти на стол, опустила голову:

– Ты помнишь, как все начиналось? Помнишь?

В начале я никого, кроме Марка, вообще не подозревала… Квартира… Муж наркоман… Чем не пред лог для того, чтобы убрать меня из списка жильцов, посадить в тюрьму… Я же не знала, что все так обернется… Не знала, что Марк у Виолетты и она к нему не то что нотариуса, главу района не подпустит…

Он – весь ее. До донышка, до последнего вздоха…

Почему Марья подходила к вопросу своего, мгм, адюльтера, так издалека, Савельев понял чуть позже.

– Мы к ним приехали… Помнишь?.. Я плакала… Потом приехали назад… – Маша вскинула голову: – Я не могла. Понимаешь – НЕ МОГЛА. Так просто рассказать Надежде Прохоровне и Софье Тихоновне, что в те пять дней в моей квартире был мужчина.

– Почему? – Вопрос был собран, спаян, как ледяная крепость.

– Да как ты не поймешь?! Я, молодая здоровая жена смертельно больного мужа. Сижу – лью слезы. И вдруг – ах да… Забыла сказать. Одной ночью я тогда принимала любовника. Как в анекдоте – у него жена с ребенком на дачу к родителям умотала, ну, мы и порезвились. Да у меня язык не повернулся!

Савельев слегка приподнял руку, щелкнул пальцами, и из дымного прокуренного воздуха соткался официант.

Рома сделал пальцами круговой жест – повторить, гарсон согнулся в поклоне и расформировался.

Наблюдая эту пантомиму, Марья не решилась предложить: «Возьми мой фужер, я все равно не буду».

Как будто поняла – к ее бокалу Савельев не притронется.

Роман тяжело налег грудью на стол, воткнул зрачки в Машину переносицу и медленно выговорил:

– Слушай, подруга, ты что думаешь… Мы тут с тобой уже почти неделю в игрушки играем?! Да?!

Не могла она, видишь ли… Корчит из себя институтку…

Справедливые, грубые слова ударили наотмашь. Мария отпрянула, оперлась на спинку дивана, отдалилась.

Но Савельев не мог иначе. Ему воздуха не хватало, не то что… такта.

Марья схватила вытянутой рукой бокал, сделала глоток коньяка. Закашлялась.

И то ли коньяк, обжегший горло, то ли досада пополам с обидой выбили из глаз слезы. Две жалкие, нисколько не похожие на путный бабий поток слезинки скатились по щекам.

Савельев много раз видел, как плачут женщины. Иногда зло, иногда с истерикой, тихо, затравленно, превозмогая боль от удара на ринге или татами… Порой хотелось пожалеть, чаще отвернуться, скупые Машины слезинки вообще не вызвали эмоций. В них не было картинности, они не напрашивались на сочувствие, скользнули по щекам и высохли.

Такие слезы льда не топят. Они как яд: захочешь – отравись, а хочешь – выплесни, забудь…

Неотработанные слезы. Случайные. Их не заметили даже Машины глаза…

Роман достал из кармана джинсов сложенную пачечку купюр, отстегнул с походцем, на чай и встал:

– Пошли.

Пока Марья выбиралась из глубины подковы, почти влюбленный в накачанного боксера официант принес коньяк.

Удивленно посмотрел на деньги, поставил фужер на стол, Савельев подумал и – выпил.

Напиться вообще хотелось в лоскуты. До черной комы. До беспамятства.

И будь что будет. Тяжело нарисовать себе женщину, а потом увидеть, как кто-то облил дивный портрет чернилами…

Прохладный воздух немного отрезвил. (Не от спиртного, от злости.) Роман шагал чуть впереди к стоянке такси и потерянно думала: «А что я, собственно, завелся?..»

У всех его женщин, кроме, пожалуй, первых школьных романов, до него были мужья, любовники, приятели. Было прошлое. Марья ему знакома вообще нисколько. У нее была своя жизнь, свои проблемы, радости, и жила она не в монастыре, а в стольном граде…

Но почему так больно?!

«Я накрутил себя».

Еще дома, каким-то невероятным, тем самым верхним собачьим чутьем – почувствовал соперника. Уловил. По одному слову, по имени, по вздоху, по мимолетному жесту…

Уже обрисовал себе чужой предполагаемый роман, увидел, как коллеги встретились, и тут же – поехало.

Пустое все. Пус-то-е.

– Что будешь делать? – спросил уже в такси.

– Завтра встречусь с Мишей.

Удивительно, но эти слова не вызвали зубовного скрежета. Напротив – успокоили.

«Встречусь с Мишей» прозвучало так себе – по делу. Миша помогает, и это просто факт. Почти казенный. Единица в штатном расписании.

Как и Роман.

Глава 5

Софья Тихоновна и Надежда Прохоровна уже спали. Марья тихо прошелестела «Спокойной ночи» и скрылась в комнате.

Роман прошел на кухню, где за вечерней трубочкой под некий успокоительный зеленый чай сидел Вадим Арнольдович.

«А ведь курить – бросал, – подумал, усмехнувшись горько: – Женился. Опять к табаку потянуло. Интересно, так со всеми?»

– Тетушки уже спят? – спросил рассеянно, присаживаясь на табурет возле дяди.

– Намаялись. Переволновались. Вчера, когда вы не позвонили, всю ночь валидол глотали.

– А ты чего не спишь?

– У меня завтра первая пара в половине пятого. Успею выспаться.

– Понятно. Дядь, у нас выпить что-нибудь есть?

Вадим Арнольдович с прищуром поглядел на племянника: косая сажень, кровь с молоком, а выглядит как неотжатая половая тряпка.

– Немного найдется, – сказал неспешно. – Вы – поссорились? Или что-то произошло?

Роман вяло махнул рукой, боднул головой воздух, и умный дядя, для легкого течения беседы, принес из комнаты бутылку с коньяком.

Накапал в две крошечные серебряные рюмочки, не повелся на укоризненный взгляд – это что, все?! – и сел обратно на любимый «вечерний» табурет под форточкой.

Роман не выпил, прополоскал рот коньяком, словно зубным эликсиром, сгорбился и достал из заднего кармана джинсов диктофон.

Положил его на стол-тумбу, нажал на кнопочку:

– На, слушай.

Десять минут, пока племянник трудолюбиво накачивал себя произведением армянских виноделов, Вадим Арнольдович слушал запись и, кажется, в итоге – понял. Скорее по виду дорогого родственника, чем по тексту.

– У них, – ткнул пальцем в диктофон, – роман?

– Да. И он – женат.

– У тебя никогда не было связи с замужней женщиной? – Вопрос не по теме. Неожиданный, скорее риторический. Савельев хмуро посмотрел на дядю и не ответил. – Я тоже не ханжа, но адюльтеров не одобряю.

Роман расправил спину, покачался на табурете вперед-назад, разминаясь…

– Ты осуждаешь Машу? – спросил профессор.

– Она нам всем – врала.

– Она недоговаривала.

– Мы – заслужили?!

– Нет.

– Тогда – за что?!

Вадим Арнольдович вынул изо рта трубочку, близоруко прищурился на затухающий дымок…

– Я думаю, она не считала это признание важным. Настало время – рассказала.

– Настало?! Время настало?! Да она купается во лжи!

– Не надо, Рома, – поморщился профессор. – Не надо.

– А надо – что?! Что – надо?! Я не пойму, когда она настоящая! Когда бегает со мной по лесам и мужиков стреляет, или когда здесь с вами – мур-мур-мур да мур-мур-мур. Пушистая, куда деваться.

– Роман, Мария – леди. А леди всегда ведет себя сообразно обстоятельствам и окружающим ее людям.

– Леди?! – поперхнулся Рома. – Она – леди?! Леди не врут, не вопят как ненормальные на людей, которые их задницы спасают!

– Когда Маша на тебя кричала?

– Сегодня. Когда я снова заговорил о Луизе.

– Ром, а было б лучше, если бы она обдала тебя ледяным спокойствием? Поверь – Маша это умеет.

– Умеет, – хмыкнул боксер. – Еще как умеет – представляться. Кошка!

Вадим Арнольдович невозмутимо выбил трубочку, набил ее новой порцией табака…

– Ром, знаешь, моя первая супруга отлично умела обдавать холодом. Поверь – ощущение не из приятных. Мгновенно распределяются все роли – ты грубиян-болван, она – вся сталь и выдержка.

– И что?

– Мария позволила тебе не чувствовать себя грубияном и болваном. Так умеют только сверхтактичные женщины. Не унижают совершенством, а лукаво уподобляются. Мария – леди. Она щадить умеет, так как привыкла.

Роман чуть оторопело смотрел на дядю. Как он, не бегавший с ним по лесам, сумел буквально подслушать мысли племянника!

Мария – леди. Щадящая, умелая в обращении с мужчинами с ущемленным самомнением. Почти что – нянька. Всегда – другая, всегда особенная… Для людей, под обстоятельства.

– Дядя Вадик, что мне делать? Я не могу ее понять. Она неуловима…

Вадим Арнольдович печально покачал головой, выпустил ноздрями дым…

– Не повторяй ошибку ее мужа. Дай ей свободу быть собой.

– Да я – даю!

– Нет. Ты тоже требуешь объяснений. Напираешь. Ломаешь.

– Нет! Я только хочу правды!

– Роман, ее муж, как мне кажется, не понял, каким сокровищем обладает. Таких, как Маша, ломать нельзя. И впрочем, невозможно. Они – уйдут. Как Маша ушла от Марка. Отодвинулась и почти забыла.

– Предала? – хмуро уточнил Роман.

– Нет, сомневаюсь. Она – устала. Быть игрушкой в безвольных руках, быть беззаветной, бессловесной нянькой…

И снова – совпадение! Дядя в точности озвучивал мысли Романа.

Неужели даже непонятность Марьи такая выпуклая, значительная…

– И что мне делать?

– Если не хочешь, чтобы она закрылась и от тебя, – уйди в сторону. Не мешай. Если потребуется твоя помощь или совет, Маша попросит. – Глубоко затянулся и повторил: – Не лезь к ней, Рома. Она все решит сама. Только – сама.

– И?

– Все просто. Подойди к ней завтра и скажи, что она может во всем на тебя рассчитывать.

– Ага, – нетрезво хмыкнул племянник. – А если она меня убить попросит?

– Маша? – поднял брови профессор. – Ты бредишь. Не юродствуй.

– Пожалуй… Согласен. Я – балбес.

– Тут я согласен, – усмехнулся дядя. – И вот что, Ромка. Прекращай-ка напиваться, ложись спать. Завтра твоя голова может трезвой понадобиться…

Утром отлично выспавшиеся тетушки встали рано.

Мимо дверей, за которыми спали Роман и Марья, ходили на цыпочках, поругивая за шалости неугомонного кота, и раза два прослушали на кухне диктофонную запись и комментарии к ней Вадима Арнольдовича.

И запись и особенно комментарии их снова поразили. Какой роман – приключенческий, разумеется! – разворачивался в непосредственной близости, почти перед их глазами, внутри, повсюду! И все не по телевизору или книгам, все – рядом. Протяни руку – дотронешься до главного героя.

События, события, события…

Только страшно. И сердце иногда сжимается, рука не к герою, а к нитроглицерину тянется…

А Машино поведение после недолгого обсуждения – одобрили.

– Культурная женщина свои шуры-муры на обзор не выставляет, – категорически заявила баба Надя.

– Культурная женщина любовников не заводит, – попыталась робко не согласиться Софья Тихоновна и тут же получила.

– Ой! – фыркнула мадам Губкина. – Глядите на нее… Заплесневели все с культуры этой! Мхом покрылись, а вспомнить нечего! – И добавила: – Правильно Машка делает, пока молодая – надо жить. Муж из дома сбег, и что? Подушку грызть?.. Так новых не накупишься…

Вадим Арнольдович с усмешкой наблюдал, как две старинные подруги проводят реестр мировоззрений, и в женский спор не вмешивался.

В результате победа осталась за современной любительницей киношных приключений, и, когда Мария вышла на кухню пожелать всем доброго утра, встретили ее как воскресшую после тяжелой болезни любимую родственницу: с тактичным пониманием, немного с соболезнованием. Вопросов не задавали, взглядами не упрекали.

И более того. Когда из гостиной вышел выспавшийся Роман Владимирович, почти сразу поймал Марию в тихом коридоре и сказал:

– Ты, Маш, ты это… В голову не бери. Я балбес.

Решай, как лучше поступить, это твои проблемы… То есть я не это хотел сказать! – От друга-боксера легонько тянуло перегаром. Марии ситуация была привычной – на следующий день после застолья вместе с Марком просыпалось оглушительное чувство вины.

Так что плавали, знаем…

Она едва заметно улыбнулась и положила руку на плечо неловко мнущегося Савельева:

– Я понимаю, Рома.

– Если что, я, Маш, в лепешку! Я – с тобой.

– Спасибо.

Роман быстро попил чаю и унесся на улицу решать какие-то дела.

Мария чистила на кухне картошку для обеда, полоскала под струей воды «неправильные» неокультуренные картофелины с рынка, и с грустью думала: «Как жаль. Как жаль, что встретить таких людей довелось только сейчас… Когда беда…»

Жизнь с Марком приучила ее совсем к обратному. Марк умел либо вовсе не замечать, либо требовал отчета по совершенно пустяковым вопросам, мучительно выворачивал наизнанку…

Свекровь – чудесная женщина! – тоже не умела обходить молчанием неловкие моменты… Наверное, решила, что Маше нужен собеседник…

А так нельзя. Все получалось наперекосяк… Молчание – большое благо. Нельзя лезть пальцами в закрытое и нежное нутро…

Мария наполнила водой кастрюлю с картофелем, поставила ее на газ и, вздохнув, подумала: «Наверное, вступил в силу благородный закон вселенского равновесия. Встреча с этими людьми дана мне компенсацией. Как ложка меда к бочке дегтя… А впрочем, почему ложка? Нет, здесь не ложка, здесь – бочонок!..»

Глава 6

Михаил назначил встречу в том же сквере на половину восьмого.

Роман снова поехал с Марьей, снова сидел на той же лавочке, но уже не испытывал прежних мучений. Смотрел спокойно со стороны на встречу двух приятелей и удивлялся на себя: вчера хотел топить тощего юзера в фонтане, сегодня… Отболело.

Да и разговор Марии с, мгм, коллегой, судя по жестикуляции и позам, не нес в себе ничего хорошего. Роман смотрел, как пыжится или уныло качает головой компьютерщик, и понимал: скоро Марье понадобится его, Романово, подспорье. Твердое плечо без истерик и упреков.

По дороге обратно, в такси, Маша больше молчала. На безмолвный вопрос покачала головой – все плохо, Рома, и полчаса сидела, теребя в руках коробку диктофона.

Диктофон заработал на воспроизведение, когда в гостиной за круглым столом, суетясь от нетерпения, расселся большой совет: вернувшийся из университета Вадим Арнольдович, Надежда Прохоровна в очках, Софья Тихоновна, порозовевшая от беспокойства за двух беглецов…

Мария нажала на кнопочку, смущенно улыбнулась:

– Простите, я не сразу запись включила, разволновалась, – и в комнате раздался уже знакомый тенорок системного администратора:

«…Я, Маш, скачал тебе всю информацию без личных фоток – они слишком долго сливаются, – но думаю, бесполезняк все это. Лизка все на флешке держит. Когда я уходил, попросила подождать, отвернула от меня топ и флешку вставила: проверила, не проник ли в нее вирус. Сечешь?»

«Угу».

«С комом она меня спокойно на полчаса оставила, а флешку с собой унесла. Так что если и есть что-то важное, то только там. На рабочем железе Лизка ничего не держит… Прости. Но флешку достать не получилось, Лизка ее без присмотра не оставляет».

«Понятно. Спасибо, Миша, ты сделал все, что мог».

«Увы, увы…»

«А как там вообще дела? Как обстановка?»

«Ух! Обстановка та еще – Шефилова лютует. Я ее еще такой не видел. Прикинь – Верочку выгнала».

«Веру Андреевну?! Няню Валерии?!»

«Ага. К Лере учитель английского пришел, Лизка к чему-то прицепилась и – чтоб духу твоего здесь не было! Вопила».

«А Верочка?!»

«Заплакала. Прикинь, заплакала и ушла. Лизка совсем одурела, Вера для Лерки четыре года вместо мамы была…»

«Чего они не поделили?»

«А ты не понимаешь? – хмыкнул Михаил, помолчал немного и продолжил чуть жалобно: – Теперь вот ко мне пристает – найди, говорит, для Леры гувернантку… У меня теща – помнишь? – в бюро по найму прислуги работает…»

«А ты?»

«А я что – идиот? Луиза завтра перебесится… – Из диктофона, перекрывая отдаленный шум московской улицы, донесся простецкий звонок телефона. – О! Легка на помине… Да, Луиза. Что? Нет, не нашли… А ты как думаешь! Это легко?! У тебя запросы, как у жены английского посла! Самый дефицит требуешь! Красотку до тридцати я тебе хоть сейчас направлю… Да, да… Нет, я понимаю… Я понял. Постараюсь… Да, теща тоже постарается. Все, чао… Ух! Совсем сдурела. Лера, говорит, плачет, няню свою требует, а у нее, видишь ли, крыша от детского нытья едет… А где ее крыша была, когда она няню выгоняла?!»

«А что Луизу не устраивает?»

«В Верочке? – Компьютерщик невесело усмехнулся. – Понятно что. Вера молодая, Лера ее обожает, зачем Лизке готовый конкурент? Я и то, честно говоря, думал, у Игоря хватит ума на Верочке жениться…»

Тут Марья нажала на паузу в воспроизведении и выдала короткую справку:

– Миша дальний родственник Игоря Николаевича. Шеф Михаила из хорошего банка к себе переманил, тот просто обалденный системщик. Начинал, когда в Москве еще компьютеров больше чем хороших специалистов было.

– А сколько лет Михаилу? – хмуро спросил Роман.

– Он твой ровесник, – просто ответила Маша и нажала на кнопочку.

«…Лизка, конечно, девушка видная, но – не Вера. Мать не заменит. – И после паузы: – Я знаешь что думаю. В субботу у Игоря день рождения, хочу с ним о Вере поговорить… Пусть Лизке хвост прищемит… Хочешь, за тебя словечко замолвлю?»

«Нет, Миш, спасибо».

Из диктофона вновь донесся звук телефонного звонка.

«Нет, ну просто достала! – выпалил юзер. – Да, Луиза! Слушаю!.. Хоть какую?! Хоть на два дня?! Да ты что, в натуре, офигела?! Какую «хоть какую» Игорь к Лерке подпустит?!. Все, понял, отстань, пока… Во ей, а не няню «хоть какую»!..»

– Здесь Мишка фигу показал, – с усмешкой быстро вставила Марья.

«Запросики…»

«А что Луиза хочет?»

«Тетку. Не моложе пятидесяти. С манерами придворной герцогини и чтоб детей любила. Здорово, да? Мери Поппинс двадцати пяти лет я ей за полчаса найду! А тут…»

«А ты ищешь, Миша? Честно».

«Не-а. Я что, с дуба рухнул? Лера еще денек поноет, Лизка сама к Вере на четвереньках прибежит, прощения попросит. Да и Игорь… дочь на новую жену не променяет. Понятно?»

«Конечно. То есть ты свою тещу еще ни о чем даже не попросил?»

«Во ей. – Тут, наверное, компьютерщик снова изобразил кукиш. – У ребенка и так матери нет, а тут какая-то свиристелка еще и няню отнимает. Маш, ты не знаешь, что с Лизкой происходит? Это как-то с твоими делами связано, а? Раньше она такой бесноватой не была…»

«Не знаю, Миша, честное слово – не знаю».

«Вы бы разбирались быстрей… Нечего ребенку нервы трепать… А то, слушай, хочешь, я в самом деле с Игорем о тебе переговорю? На дне рождения народу мало будет, не юбилей, только свои…»

«Спасибо, Маша, не надо. Ты и так сделал все, что мог. Спасибо».

В диктофоне раздалось шуршание, наверное, Маша в этот момент вставала с лавочки.

«До свидания, Миша, мне пора».

«Слушай, Машк… А ведь нога у Лизки не болит… Когда она с Верочкой ругалась, по лестнице туда-сюда бегала, хромать забыла…»

«Спасибо, Миша. Иди, тебя семья ждет».

«Ну… тогда чао, подруга. Не кисни. Прости, что не очень тебе помог, но, если что понадобится, обращайся».

«Я поняла, Миша. До свидания. И кстати… флешка, которую Луиза везде с собой носит, розовенькая такая, с перламутром?»

«Ага. Сплошной гламур».

«Я так и поняла. Спасибо, Миша, до свидания».

Мария выключила диктофон, печально оглядела безмолвствующий большой совет.

– Ну вот и все, – сказала едва слышно, опустив глаза. – Вадим Арнольдович, я могу воспользоваться вашим компьютером, чтобы просмотреть то, что принес мне Миша?

– Да, да, конечно. Прошу в нашу комнату.

Софья Тихоновна и Надежда Прохоровна, с которыми Вадим Арнольдович провел серьезную упредительную беседу – не лезьте к девочке с расспросами, понадобится – сама все расскажет, помощи попросит, – сочувственно смотрели Маше в спину. Уже в коридоре Марья услышала возмущенный шепот бабы Нади:

– А ты что молчишь, Ромка?! Не видишь, девочка как в воду опущенная…

Что на упрек ответил Рома, Марья так и не услышала. Вадим Арнольдович провел в ее свою большую комнату, разделенную на две зоны: жилая и рабочая. И включил компьютер.

Информацию с ноутбука Луизы Мария просмотрела бегло.

И разумеется, ничего путного не нашла.

Да и было ли оно – путное это? Все зыбко, не наверняка…

Слепо глядя вперед на кусок стены, завешанный фотографиями, на окно за прозрачным тюлем, она сидела в бессмысленном оцепенении, когда в комнату вернулся хозяин.

Сел на стул сбоку от стола, печально посмотрел на Марью.

– Ничего? – спросил тихонько.

– Ничего, – кивнула Маша.

– А это было важно?

– Очень.

– Вы что-то поняли, Мария? Еще тогда, раньше?

– Казалось – да. Хотела получить доказательства, но вот… не вышло.

– А без этих доказательств?

– Абсолютно бессмысленно.

Приятно разговаривать с умным человеком. Вадиму Арнольдовичу не надо все разобъяснять, разжевывать, он многое читает между строк.

Мария повернулась, села прямо лицом к профессору и, глядя в сочувствующие глаза, выцветшие от многих солнц и знаний, сказала:

– Мне было важно узнать все именно сейчас. До выходных.

– Почему?

– В выходные в доме Игоря Николаевича соберутся все, кто мне нужен. Только там, только тогда я смогу добиться правды.

– Ты уже знаешь, кто все это устроил?

– Да. Наверное. Сама не знаю… – Маша запуталась и опустила голову. – Все слишком невероятно, чтобы быть правдой. Мне никто не поверит…

Я сама, – вскинула вверх разгоряченное лицо, – сама себе не верю!

– Но почему, почему ты думаешь, что тебе никто не поверит?! Неужели все так безнадежно?! Неужели ты сомневаешься в людях, которые тебя знают?!

– Вадим Арнольдович, нет доказательств! Самых малейших! Самых ничтожных! Если бы я получила крошечную зацепку, я смогла бы хотя бы начать!.. Добиться быть выслушанной!

– А так?

Мария обреченно махнула рукой:

– А так все бесполезно. Мне не поверят. И больше всего мне не поверят не прокурор или следователь, а люди, хорошо меня знающие.

– Почему?

– Потому что все – НЕВЕРОЯТНО! Такого – не бывает!

– Чего, Маша, чего не бывает?! Надо доверять людям, надо надеяться…

Мария обвела взглядом доброе умное лицо ученого, усмехнулась, покачала головой:

– А если я сама себе не верю? Если даже для меня все это – бред и вымысел? Как получится убедить других?..

Дверь в комнату тихонько скрипнула, Мария и профессор оглянулись – в дверном проеме, засунув руки в карманы джинсов, стоял Роман.

Хозяин комнаты тактично крякнул:

– Кхм, молодые люди, я вас оставлю… – и вышел в коридор.

Роман приблизился к столу, оперся на него ладонями:

– Маш, я могу тебе помочь?

Девушка медленно покачала головой.

– Почему?

– Ты и так достаточно хлебнул, нельзя выгребать жар чужими руками…

– Чего я хлебнул, Маша?! – Савельев разгорячился, хлопнул ладонями о столешницу. – Благодаря нам какой-то чеченский мальчишка не превратился в фарш на ринге! Банда Тихона хоть ненадолго притихла…

– Ром! Ром. Не надо. Ты все равно не сможешь мне помочь. А в случае моей неудачи за все буду отвечать одна я.

– Здорово придумала.

– К сожалению, – Мария невесело усмехнулась, – ничего я еще не придумала.

Роман прошипел что-то сквозь зубы, выпрямился.

– Рома, поверь, если ты начнешь вмешиваться, все станет только хуже. – Мария задрала голову вверх, насмешливо улыбнулась: – Я помню, чем заканчиваются «серьезные мужские разговоры»…

– Уела, – фыркнул Савельев. – Пошли, там тебя тетя Соня зовет.

Большой совет в неполном составе сгрудился за столом под круглым абажуром, Софья Тихоновна отчего-то имела очень решительный вид и выжидательно смотрела на входящую Марью, Надежда Прохоровна крутила в руках очки. Вадим Арнольдович поглядывал на дам в легком беспокойстве.

– Марья, – приступила жена профессора слегка звенящим от волнения голосом, – я еще раз внимательно прослушала ваш разговор с Михаилом. И хочу сказать – звоните своему другу, говорите, что у вас есть для Валерии няня. В этот дом поеду я.

На обеденный стол с тихим дребезжанием упали очки из пальцев бабы Нади; Вадим Арнольдович с нескрываемым ужасом смотрел на жену. Роман, вошедший в комнату при этих словах, выразил общее мнение протяжным:

– Ну и ну-у-у…

Софья Тихоновна повернула голову к готовому что-то возразить мужу:

– Вадим, не надо отговаривать. Я все решила.

Меня никто там не убьет. Я просто сниму для Маши информацию с розовой флешки. – И умоляюще просительно склонила голову: – Ты ведь научишь меня, как это делается?

Вадим Арнольдович отпрянул, вскочил, с грохотом опрокинув стул, и, ударив себя ладонью по лбу, завопил, не исключено впервые в жизни:

– Ты соображаешь, что говоришь?! Соня, ты – соображаешь?! Куда тебя несет?! Ты что, не видела, как ребята уже из одной поездки чуть живыми вернулись?! Забыла?! Как таблетки всю ночь пила!!

Вмешательство в супружескую ссору заранее обречено на провал.

Вадим Арнольдович – его затейливый седой хвостик моментально растрепался, глаза сверкали фонарями паровоза – бегал вокруг стола и, склоняясь к жене, то восклицал, то умолял:

– Соня, Соня, не мели чепухи. Какая из тебя разведчица! Ты без валидола в магазин не ходишь!

– Вадим, я еду не в бандитское логово, а в приличный дом, приглядывать за воспитанным ребенком.

– Куда ты – едешь?! Кто тебя отпустит?!

– Вадим, я не раба и не слабоумная…

– Ты – слабоумная! – обрадованно перебил профессор.

И очень быстро понял, что перегнул палку до слышимого треска.

(Легко учить других пониманию и такту, легко красоваться перед молодежью мудрым гуру с трубочкой в зубах. А вот когда самого на седьмом десятке припекать начнет…)

Софья Тихоновна – дама, дворянка, еще недавно тихая библиотекарская мышь – заледенела взглядом, выпрямила спину и вздернула подбородок:

– Мария. Я вас прошу – звоните Михаилу. Уже поздно, у него маленький ребенок – звоните.

Марья растерянно взглянула на супруга строптивой дамы, тот обреченно махнул рукой.

– Нет, Софья Тихоновна, я не могу…

– Что ты не можешь? – спокойно поинтересовалась библиотечная жена профессора, практически молодожен, и баба Надя в немом восхищении покачала головой. – Ваш Игорь Николаевич – приличный человек? – Мария оторопело глядела на порозовевшую от негодования – слабоумная?! – седовласую даму. – Игорь Николаевич – приличный человек? – Голос Софьи Тихоновны звенел требовательно.

– Ну… да. Очень.

– В его доме могут обидеть пожилую няню?

– Ну-у-у… нет. Но, Софья Тихоновна, каждого человека, кто подходит к внучке Каплицкого, проверяют под микроскопом!

– Думаю, Луиза, – усмехнулась потенциальная няня, – уже намучилась с маленькой плачущей девочкой. Она сама устроит так, чтобы мои рекомендации были приняты в ускоренном порядке.

– А у вас есть рекомендации?

Софья Тихоновна посмотрела на Надежду Прохоровну, явно прося подтвердить следующие слова:

– Наденька, помнишь, как я после выхода на пенсию несколько месяцев работала в семье итальянского дипломата? – и пояснила для остальных: – Тогда меня попросила ее подменить бывшая коллега. Она ушла из библиотеки и устроилась работать няней, но однажды сломала шейку бедра и почти полгода лечилась. В то время я ее замещала. Помнишь, Надя?

– Помню, – с готовностью кивнула та.

– Думаю, этой справки будет достаточно. Звоните, Марья. Рома, дай Маше телефон, который купил сегодня на рынке.

Савельев нерешительно посмотрел на мрачного, как триста туч, дядю, промямлил:

– Ну, я не знаю…

Но мобильник, купленный для связи с адвокатом и Вахой, из джинсов все же вынул.

Вадим Арнольдович тут же выхватил телефон из руки племянника.

– Сонечка, – залепетал, – прости, прости, дорогая. Подумай еще раз как следует…

– Вадим, – строго выговорила жена, – я еду в дом к несчастной девочке, которую какая-то сумасбродка лишила самого близкого человека. – Нахмурилась: – Ты слышал разговор? Представляешь,кого может привести к ребенку эта ненормальная? Я еду только на несколько… мгм, часов, на пару дней. Успокою девочку и заодно помогу Маше.

– Нет, ну вы видели?! – огорченно ударил ладонями по бедрам профессор. – Моя жена куда-то едет. Куда-то добывать серьезную информацию.

– Вадим, это – просто. Я сотню раз видела, как ты переносишь информацию с компьютера на носители. Я – справлюсь. И с девочкой, и с этой сумасбродкой…

– Арнольдыч, – баском встряла Надежда Прохоровна, – а ты вот подумай. Приедет к Лерочке какая-то хитрая тетка, уцепится за хорошую зарплату, а потом… вся жизнь ребенка кувырком. У нее и так мамы нет…

Арнольдыч отвалился на спинку стула, развел руками:

– Нет, вы видели, с кем я живу?! Мать Тереза и Мата Хари – два флакона по одной цене! Вам что, есть дело до бедной богатой девочки, у которой на сутки отобрали няню?! Да папа этой девочки – и дедушка, что немаловажно, – за одну слезинку ребенка с Луизы семь шкур спустят! Уже спускают! Вернулись с работы и освежевали!

– Такие, как Лизка, – хитрые! – не сбивалась с пути Надежа Прохоровна. – Они чего хочешь ребенку наплетут, – и, делая голос противно-писклявым просюсюкала: – Ах, Лерочка, ах деточка, твоя няня к больной маме уехала, мы ведь отпустим ее ненадолго, да? – И закончила басом: – Знаю я таких. Потом вовсе ребенку голову заморочат.

– Ладно, – как от назойливых мух отмахнулся профессор и сказал Марье: – Незачем попусту время тратить, звони Михаилу, надеюсь, у этого Каплицкого и вправду по три микроскопа на одну справку и у моей сердобольной ничего не выгорит.

Но выгорело. Когда Мария дозвонилась до Михаила – у того долго был занят номер, – в ответ на предложение «у меня есть хорошая няня для Валерии» услышала:

– Слава богу! Лизка мне весь телефон оборвала! Психует, а пожаловаться только мне может.

– А может быть, Верочку назад возьмет? – осторожно спросила Маша.

– Не-е-ет… Эта дурища собралась завтра в агентство к моей теще ехать… А та – ни сном ни духом. Обе голову оторвут.

– Тогда быстрей звони Луизе – няня есть!

– А она – кто? – настороженно, несмотря на всю нервотрепку, спросил Михаил.

– Суперняня! Дворянка, за пятьдесят, в последний раз воспитывала детей итальянского дипломата.

– Ух ты! И рекомендации есть?!

– Есть.

– Маш, а ты… это… не того?..

– Вахрушев, как ты думаешь, я могу желать зла Валерии и… Верочке?

Миша действительно серьезно подумал над этим вопросом и после паузы ответил:

– Нет. Ты – не можешь.

– Тогда звони Луизе, говори, что завтра утром няня будет.

Вот так и получилось, что вопреки всем уговорам мужа Софья Тихоновна – пенсионерка-библиотекарь, когда-то синий чулочек, – отправилась в разведку.

Часть третья

Глава 1

С детства Сонечка Мальцева обладала хорошим воображением. Подпитываемые книгами фантазии легко переносили в иллюзорные миры, в дома с колоннами и широкими лестницами, по которым гуляют дамы в кринолинах и турнюрах; их кольца цокают по деревянным отполированным перилам, когда дамы дотрагиваются до них тонкими изящными пальцами. За дамой шествует слуга, с левреткой на руках. Собачка трясет прозрачными острыми ушками, вдыхает запах духов хозяйки блестящим мокрым носом, похожим на коричневую пуговку…

Сегодняшнее воображение Софьи Тихоновны уже Савельевой подпитывали еще и кинофильмы-сериалы-мелодрамы из жизни нуворишей и пространный рассказ Марьи, с которой они проговорили до поздней ночи, готовясь, по словам Вадима Арнольдовича, к «чудовищной авантюре».

И несмотря на все описания, данные Марьей, упрямое книжное воображение противилось действительности из рассказа. Упорно рисовало старинную усадьбу, дом с мезонином и колоннами, лужайки с клумбами вокруг ротонды, прудик с кувшинками и даже лебедями, осанистого дворецкого, а было б знойное лето, добавились еще и девушки под липами, над тазами с кипящим на костерке вареньем. Такой обман воображения легко объяснялся тем, что шеф Марии шутливо именовал свой дом – поместьем. И был во многом прав.

Громадная территория с лужайками и парком досталась господину Васильеву в наследство от жены, которая, в свою очередь, получила территорию в качестве свадебного подарка от папы-олигарха.

Игорь Николаевич, тогда более молодой и до одурения гордый, пытался отказаться. Мол, сам, все сам, и Таню обеспечу, и дом построю, и деревьев насажаю. Но тесть в этом случае оказался непреклонен, заявил, что поместье было куплено и благоустроено задолго до того, как в жизни единственной дочери появился пиарщик Игорек. Так что не брыкайтесь, господин хороший, берите, что дают в придачу к молодой жене.

Игорь Николаевич и взял. Парк, озерцо в форме полумесяца, дом в три этажа и взвод недремлющей охраны.

Когда-то, по словам Марьи, этой охраны было куда как меньше. Но после гибели дочери Владимир Сергеевич так стал бояться любой неожиданности, способной лишить его еще и внучки, что появление вокруг поместья наращенной ограды, хитрой сигнализации и кучи бодигардов Игорь Николаевич скрепя сердце принял как должное. Вынужден был принять. Но только не в дом. Охрана базировалась в небольшой кирпичной постройке возле ворот, и ее обилие и облик неприятно поразили тишайшую Софью Тихоновну.

А в остальном все было почти как ей представлялось: вычищенное от растительности озеро без кувшинок и лебедей – присутствовало, беседка, отдаленно напоминающая приснопамятную ротонду, – имела место быть, и даже две колонны поддерживали черепичный свод над ступеньками плавно изогнутого крыльца.

И даже дворецкий – или мажордом? – имелся в наличии. Мария отрекомендовала его Николаем Николаевичем, чуть-чуть электриком, чуть-чуть сантехником (кран если капает, подправит), немного шофером и совсем большим начальником над остальной прислугой. Суровый дядька-домоправитель с выправкой старорежимного фельдфебеля и внешностью опереточного героя-любовника: седой пышный чуб-над гладким лбом, прямые плечи, взгляд зоркого орла.

Николай Николаевич встретил пропущенное на территорию такси с новой гувернанткой, и по тому, как с неуловимой брезгливостью изменился рисунок его губ, после слов:

– Я Софья Тихоновна Савельева, новая гувернантка Валерии Игоревны, – жена профессора мгновенно уяснила: поведение новой пассии хозяина на род не одобряет.

Фельдфебель свысока кивнул:

– Вас ждут, – и в дальнейшем чистейше выбритое лицо мажордома не позволило ни малейшего намека на недовольство.

Он просто оставил Софью Тихоновну одну дожидаться сумасбродную невесту хозяина. Оставил в холле, разноцветном от световых пятен огромной витражной двери, вышел в боковую дверь и явно отказался от присутствия на встрече новой гувернантки – кому она нужна? – и глупой выскочки-невесты.

Это о многом говорило.

На пару минут Софья Тихоновна осталась в тишине. Стояла, незаметно озираясь, в центре большого холла перед плавно извивающейся лестницей с коваными перилами и начинала чувствовать себя прислугой.

Для человека ее формации, жены ученого – черт побери! – ощущение сие нелепое, досадное и, что тут говорить, постыдное: холопка ожидает появления барыни. Софья Тихоновна гордо вздернула подбородок и, изгоняя из себя робость, придала лицу выражение каменной гостьи.

Луиза изображала хромоту. Единственное ее колечко (с нехилым бриллиантом) таки позвякивало о деревянный поручень, насаженный на железное кружево перил; длинное, скрывающее обмотанную бинтом ногу платье с натяжкой принималось за кринолин. За десять секунд, что потенциальная хозяйка дома потратила на притворное «ковыляние» по лестнице, две женщины успели рассмотреть друг друга и вынести суждение.

Вид седовласой дамы с поджатыми губами произвел на невесту впечатление благотворное: строгое серое платье с кружевом у ворота, сколотого камеей, приличные удобные туфли и весь прочий облик вполне дворянский. Небольшой кожаный ридикюльчик – подарок мужа на Восьмое марта – Софья Тихоновна поставила на кресло возле двери и стояла, невозмутимо сцепив пальцы чуть ниже талии.

Парад был принят. И одобрен. Луиза улыбнулась, и Софья Тихоновна поняла, что с новой гувернанткой намерены дружить.

– Добрый день! – прожурчала мисс Шефилова. Девушка не столько миловидная, сколько умеющая себя подать. Хороший цвет лица, отличный макияж, блестящие смоляные волосы, постриженные в хорошо продуманном беспорядке, лежали на плечах, но убери все хорошо продуманное, взгляд это личико не остановит. Простенькие черты, нос-пуговка, капризные губки – наверняка вскоре надует их какой-нибудь химией, но пока, до свадьбы, умненько остережется, – и только глаза безусловно хороши. В них ум, приветливость, отсутствие малейшего намека на стервозность. Луиза Шефилова умела себя преподать. И вероятно, умела быть совершенно обворожительной. – Как я рада, Софья Тихоновна, что вы согласились приехать! Меня зовут Луиза. Прошу.

В просторной, обставленной под старину гостиной они проговорили не более пяти минут. Софья Тихоновна, не преувеличивая, но и не скромничая, описала свои заслуги – воспитывала двоих детей итальянского диплома, учила их русской разговорной речи и немного грамматике, но как долго, не обмолвилась, – наличие хорошо оплачиваемого мужа-профессора и вовсе обошла молчанием. Луиза слушала внимательно, но было видно, что на тот момент она готова принять в этот дома хоть Мери Поппинс, хоть фрекен Бок в придачу с Карлсоном, лишь бы дите не плакало.

– Меня все устраивает, Софья Тихоновна, – сказала в итоге невеста и назвала свои условия, в иные времена и при других обстоятельствах заставившие бы жену профессора задуматься: а не пожить ли в самом деле на природе пару месяцев под такую зарплату?

Но времена действительно другие. Теперь у Сони Мальцевой (Савельевой) были средства и муж.

– Пойдемте, я познакомлю вас с Валерией.

Как по рассказам Марии знала Софья Тихоновна, на первом этаже дома были, так сказать, представительские помещения: гостиные, обеденный парадный зал, библиотека, кухня. Спальни, будуары, детская располагались выше. Третий этаж был отдан под гостевые апартаменты и жилье прислуги, в число которой временно попала профессорская жена.

…Крошечная белокурая девочка – кудряшки-туфельки-оборочки – сидела на ковре перед домиком Барби и пыталась надеть на кукольную лошадку чепчик какого-то пупса.

Невдалеке подремывала в кресле рыжеволосая девушка в форменном платье горничной, делавшая вид, что за ребенком всесторонне приглядывает.

– Лерочка, – мелодично пропела Луиза, – по смотри, кого я тебе привела…

Девочка развернулась на голос всем корпусом, посмотрела на вошедших серыми неулыбчивыми глазами и снова отвернулась к лошадке и чепчику.

А Софье Тихоновне немедленно захотелось дать невесте хороший подзатыльник. Какая страшная жестокость! Лишить ребенка, и так оставшегося без мамы, близкой женщины!

– Ну, Лерочка, – выводила Луиза, – это Софья Тихоновна. Она побудет с тобой, пока не вернется Вера.

– А когда вернется Верочка?

Этот вопрос, скорее всего, набил оскомину.

Луиза присела рядом с девочкой и, ласково сюсюкая, залепетала:

– Ну мы же говорили с тобой, малышка. Ты уже большая девочка и должна понимать – у взрослых тоже есть дела…

– А когда она вернется?! – В голосе бедняжки послышались слезы, и Луиза беспомощно оглянулась на Софью Тихоновну.

– Скоро, Лерочка, скоро, – ответила госпожа профессорша, Валерия строго исподлобья глянула на противную говорливую тетку и упрямо надула губы.

Но Софья Тихоновна не собиралась ничего доказывать и набиваться в друзья к разобиженной девочке. Она села на маленький диванчик в углу рядом с кукольным «поместьем», включающим в себя гараж, конюшню и, кажется, жилище друга-Кена. Поставила на колени ридикюль и достала из него вязальный крючок и клубочек тонких ниток.

– Принеси мне, пожалуйста, свою лошадку, – сказала Лере.

Девочка ершисто спрятала скакуна за спину и наклонила лобастую голову, посверкивая на прилипалу-тетю упрямыми глазенками.

Не обращая внимания на капризы ребенка, Софья Тихоновна начала вывязывать крючком первый ряд петелек.

Расспрашивая Марью о Валерии, она узнала, что няня девочки большая рукодельница и выдумщица. Развивая у ребенка не только трудолюбие и вкус, но и мелкую моторику пальцев, Вера постоянно придумывала какие-то занятия: они вязали, шили куклам платья, составляли мозаики и пазлы, рисовали, лепили из пластилина. И потому, уезжая в этот дом, Софья Тихоновна прежде всего захватила с собой любимое рукоделие: крючок и нитки. (Все кружевные воротнички и манжеты для своих нарядов, салфетки и накидки Софья Тихоновна вывязывала только сама.)

Она удобно сидела на мягком диванчике, пальцы ловко набирали ряд за рядом, все остальные – рыжеволосая горничная, Луиза и Валерия, – вытягивая шеи, смотрели, как из-под пальцев возникает крохотная круглая шапочка.

– Лерочка, принеси, пожалуйста, лошадку. Мне нужно мерку снять. – Потом, когда девочка бегом принесла игрушку, появились волны кружев. – Ну вот. Теперь коню голову не напечет. Ты ведь шапочку от солнца задумала, Лерочка?

Луиза, пятясь к двери, показала новой няне большой палец.

– А может быть, свяжем и попонку? У меня ниток много, все разноцветные…

Вязать крючком, судя по заинтересованности ребенка, няня Вера не умела. Предпочитала спицы. Валерия быстро забралась на диванчик рядом с Софьей Тихоновной и, наклонив голову, наморщив лоб, смотрела на чудное рукоделие, наблюдала, как из-под легких, чуть сморщенных пальцев появляются зеленая полоска, затем оранжевая…

Маленьких девочек стоит отвлекать от глупостей взрослого мира.

Первые два часа знакомства с домом вместе с Софьей Тихоновной и Валерией всегда была горничная Инна, неразговорчивая конопатая девица с глазами снулой рыбы. Она – Лерочка уже вовсю участвовала в обустройстве новой приятельницы-гувернантки – показала ей дом, уютную комнатку на третьем этаже (Лера сама открыла и показала дверцу каждого шкафчика), немного ознакомила с поместьем, сводила к детской игровой площадке, сама, вероятно, с удовольствием прогулялась по парку и лужайкам.

Когда Леру уложили-уговорили на дневной послеобеденный сон, отвела Софью Тихоновну на кухню.

Это была вотчина Маргариты Ниловны: румяной полной поварихи, знатока кулинарии и людских страстей. После того как Инна ушла к себе, она сказала:

– Лера крепко спит, часа два.

И Софья Тихоновна наконец-то задала вполне ре зонный в ее случае вопрос:

– А почему прежняя няня Валерии отказалась от места?

– Отказалась! – фыркнула повариха. – Ее – отказали!

– Игорь Николаевич? – помешивая ложечкой сахар в чае, спросила Софа.

– Как же, Игорь Николаевич, – оглянулась на дверь и добавила шепотом: – Луиза…

– Но она ведь… еще не жена, не мачеха…

– Ну да, – согласилась Маргарита Ниловна, – не жена, не мать. – Отложила в сторону кусок сырого мяса, села напротив Софьи Тихоновны за уголок стола и, держа руки на весу, посетовала: – Вроде умная, Верочка-то наша, а дура. Не знает, что ночная кукушка завсегда дневную перекукует. Чего, спрашивается, на рожон лезла?

– Так Вера сама в увольнении виновата?

– А кто их разберет, – вздохнула повариха, которую горничная называла попросту Ниловна. – Луиза вроде бы девка хорошая – моему Петровичу путевку в санаторий купила, когда того радикулит скрутил. Пусть, говорит, съездит, болезни запускать нельзя… Или вот шофер, Толька, машину поцарапал. Так Луиза сказала Игорьку – она виновата, она за руль попросилась. А с Верой… невзлюбила прям с первого взгляда! Все-то цапались они, все-то цапались… И это не то, и то не эдак… А ведь хорошие. Обе.

– Соперничали? – откусывая кусочек пирога, не винно спросила Софья Тихоновна.

Повариха уперла запястья в край стола, отодвинулась:

– А ты того… тоже умная…

Софья Тихоновна посмотрела в карие навыкате глаза стряпухи, и женщины без слов поняли друг друга: скромная миловидная гувернантка когда-то имела надежды…

– Игорек-то, – шепотом проговорила Маргарита Ниловна, – только-только после смерти Танечки отходить стал… Только-только глаза заблестели… А тут –эта. Задрыга. Ну Верочка-то и того…

– Понятно, – кивнула жена профессора.

– Я тебе зачем все это рассказываю, – пристально глядя на новую гувернантку, сказала Ниловна, – чтоб ты, значит, разумение имела – порядки тут хорошие, платят вовремя, а что две бабы мужика не поделили, нас не касается. Тебя то есть не коснется. Поняла?

– Да. Спасибо.

– Ну вот и хорошо. Не бери лишнего в голову. Лизка девушка хорошая, добрая, а что с Верой так получилось… так это не нашего ума дело. Сами разберутся. Мог ведь вообще в дом какую-нибудь стерву привести, дело молодое, неразумное…

– Мне показалось, Николай Николаевич не очень доволен моим появлением в доме.

– А кто доволен? Ты уж прости… Верочку тут любили, она нам – своя. Но ничего, привыкнет понемногу. Ты меньше на Кольку внимания обращай, он в Лере души не чает. Беспокоится, чтоб не обидели.

«Я тоже беспокоюсь», – подумала Софья Тихоновна, допила чай и сама помыла за собой чашку.

После сна Валерия забыла, что уже успела подружиться с новой няней. Все время куксилась, спрашивала о Верочке, и Софья Тихоновна, с некоторой мстительностью подумав о Луизе, сказала так:

– А пойдем-ка, дорогая, отнесем Луизе чай в кабинет. Она работает весь день, устала, даже на обед не выходила… Пойдем? Ты повезешь сервировочный столик с чаем, я его накрою…

Катание по дому сервировочной тележки оказалось идеей хорошей и тоже слегка мстительной: Луиза едва смогла заставить себя оторваться от работы, руки ее невнимательно покачивали слишком полную, налитую Лерочкой чашку, и несколько капель чая пролилось на светлое бежевое платье.

– Ой, – оторопело-восхищенно пролепетала девочка. – Ты грязная…

– Немного, – отряхивая капли, сказала потенциальная мачеха.

– Надо переодеваться…

Наверное, Валерию поругивали за пятна на одежде, и теперь она, ожидая от взрослого нормальной реакции, выжидательно закусила губу.

– Конечно, надо, – согласилась Луиза. – Замарашкой быть некрасиво. – Потягиваясь, встала из-за письменного стола: – Поможешь мне выбрать другое платье?

Валерия быстро-быстро закивала и вперед Луизы унеслась к ее гардеробам.

Софью Тихоновну с собой будущие родственницы не пригласили. Луиза Шефилова умная девушка: контакт с ребенком стоит перерыва в работе и не требует свидетелей…

Софья Тихоновна несмело подошла к включенному ноутбуку – в гнездо была вставлена розовая перламутровая флеш-карта, – посмотрела на монитор и… поняла, что ничего сделать не сможет.

Луиза и Валерия вряд ли вернутся быстро, девочка наверняка попросит папину невесту перетрясти кучу нарядов, Луиза протестовать не станет…

Но к тому, что так внезапно придется воровать чужие тайны, жена ученого оказалась не готова.

Стояла в ступоре, смотрела на монитор и не могла даже рукой двинуть по направлению к карману, в котором лежала приготовленная заранее флешка. Все предварительные умозаключения – ты действуешь во благо, спасаешь хорошего человека – вымели из головы впитанные с материнским молоком приличия: для воровства нет оправданий.

«А если это корка хлеба для голодного?»

«Щит для поверженного?!»

«Лекарство для больного?!»

Нет, нет, нет, нет!!

Руки налились многопудовой тяжестью, Софья Тихоновна не сделала даже слабой попытки достать из кармана карту и перенести на нее чужую информацию. Есть, бывают вещи, несовместимые с ее натурой.

Да и момент упущен…

Наверное…

Софа сделала шаг к чайному столику, потом, решившись, опять подошла к компьютеру и неверными, трясущимися пальцами несколько раз перевернула электронные страницы.

Все. Это все, на что оказалась способна пожилая разведчица из старославного дворянского рода.

О времена, о нравы, о жизнь, которую не перелистнуть.

Глава 2

Поздним вечером, когда Игорь Николаевич еще не вернулся с работы, Софья Тихоновна сказала Луизе, что сегодня должна обязательно съездить домой.

– Зачем?! – в отчаянии воскликнула потенциальная мачеха. – Вам что-то нужно?! Скажите. Вам все привезут, все купят.

– Нет, мне нужно сегодня быть дома. – Софья Тихоновна тоже умела быть непреклонной.

– Но завтра утром, когда еще не проснется Лера, вы будете здесь?!

– Буду.

На шикарном лимузине, управляемом не менее шикарным шофером, профессорскую жену доставили домой.

Кумушки, все еще сидящие во дворе на теплых лавочках под темными липами, уважительно разинули рот.

– Я не смогла, – покаянно причитала «разведчица».

Муж красноречиво – «а что я говорил!» – хмыкал, Марья и прочие не упрекали. Хотя желание – было, наступили ему на горло.

– Что вы увидели на мониторе, Софья Тихонов на? – спросила Маша.

Отличный в прошлом библиотечный работник прищурился и детально описал каждый из увиденных электронных листов. У большинства библиотекарей превосходная зрительная память, и Софья Тихоновна сумела воспроизвести на бумаге буквально каждую букву и не очень умело, схематично обрисовала картинки.

Роман, которому до черта надоело сидеть в дядином доме, а не тренировать своих бойцов, с надеждой взирал на эти потуги. Вадим Арнольдович усмехался – каракули… Надежда Прохоровна держала наготове цветные карандаши…

Получалось достоверно, но мало художественно.

Впрочем, Марье оказалось достаточно увиденного. Задав несколько уточняющих вопросов относительно фона и мелких деталей, она откинулась на спинку стула:

– Спасибо. Спасибо, Софья Тихоновна.

– Но я… я ничего не смогла!

– Луиза свободно оставляет розовую флешку в гнезде ноутбука? – спросила с прищуром.

– Да… Кажется, да. Но я не уверена. Хотя мне показалось, Луиза доверяет домашним.

– Конечно, – пробормотала Маша. – Домашние – не мой друг Мишка…

– Машенька, я попробую еще раз… Заставлю себя… Это – очень важно?

Марья печально посмотрела на смущенную Софью Тихоновну, на нетерпеливо мнущегося Романа…

– Лукавить не буду. Информация с карты Луизы – единственное вещественное доказательство всей этой истории. Даже с этой информацией я не уверена, что смогу отвести от себя подозрения, все это может не иметь никакого смысла… И это тоже правда. Но… флешка Луизы единственное, что есть.

– Без нее никак? – тихо спросил Вадим Арнольдович.

– С ней тоже практически никак, – усмехнулась Марья. – Но… хоть что-то…

– А иначе?

– Иначе мне никого не удастся убедить в том, что со мной произошло. Мне никто не поверит.

– Ты знаешь, кто убил Покрышкина?

– Почти уверена, что знаю. Но… все зависит от одного слова, единственной фразы… И пока слово не произнесено, я ни в чем не могу быть убеждена…

Марья взяла со стола «секретный» мобильный телефон Романа, не стала прикладывать его к уху, а включила громкую связь.

– Алло, Миша, это Марья. Как дела? – сказала после того, как прекратились длинные гудки и в телефоне раздался голос компьютерного друга.

– Нормально. А у тебя?

– Миш, помнишь, ты говорил, что я могу во всем на тебя рассчитывать?

– Помню, – чуть настороженно ответил друг.

– Миш, ты можешь взять меня с собой на день рождения Игоря Николаевича? У тебя пригласительный на два лица, на тебя и Татьяну?

– Ну да, – не очень внятно отозвался тот. – Но я…

– Миша. Это очень важно. Потом можешь сказать, что я заставила тебя под дулом пистолета.

– Да ладно тебе, под дулом… Охрана знает Таньку. Вдруг – не пропустят?

– Миш, ты родственник, тебя не проверяют, машину твою знают, окна тонированные…

– Машка, а зачем тебе надо на день рождения?

– Там будет Каплицкий?

– Наверное. Даже точно – будет.

– Тогда мне необходимо там быть.

– Маш, а ты… ничего не задумала?

– Задумала. Но это не опасно. Ни для кого, кроме меня.

– Поня-а-а-тно… День рождения в три…

– Мы приедем к четырем, если ты согласен.

– Господи! Да что с тобой, рыжей бестией, поделаешь! Хорошо. Согласен. Едем.

– Ты настоящий друг. Я тебя не подведу.

– Ох, Машка, будет мне…

– Не будет. Все закончится хорошо. Я постараюсь.

– Ну ладно. Созвонимся.

Марья попрощалась с другом, тяжело согнулась над столом и, посмотрев на большой совет, усмехнулась:

– Ну вот и все – Рубикон перейден, отступать нельзя. Софья Тихоновна, не надо перекачивать информацию, не надо возиться с компьютером, это слишком долго, а вы неумелый пользователь. Вы не могли бы просто взять послезавтра розовую флешку, а на ее место положить точно такую же? Мы сейчас с Ромой съездим в круглосуточный супермаркет, подберем похожую… это популярная девичья модель…

– Ну… я попробую.

– Попробуйте, пожалуйста. В субботу Луиза будет занята подготовкой к приему и вряд ли будет работать. Поменяйте, пожалуйста, флешки местами и Луизину рабочую положите в большую керамическую вазу в холле у двери. Не думаю, что это будет трудно…

Софья Тихоновна сцепила лежащие на столе руки в замок, медленно наклонила голову, произнесла:

– Хорошо, Маша, я все сделаю, как вы просите.

Вадим Арнольдович недоверчиво скривил лицо, шумно выдохнул и искоса взглянул на Надежду Прохоровну – ну что ты будешь с этой разведчицей делать?!

Бабушка Губкина изобразила своим лицом непонимание момента – отстань ты, Арнольдыч, от людей, – положила на стол объемистую грудь и заговорщицки сказала Софье:

– Ну, Софа, давай. Рассказывай, как богатеи живут. Дом красивый?

Софья Тихоновна посмотрела на подругу.

– Красивый, – кивнула и вновь обратилась к Марье: – А знаете, Маша… Луиза мне понравилась. И все в доме, почти все, считают ее хорошей, доброй девушкой…

– Я знаю, – спокойно согласилась Мария. – Луиза хорошая, добрая девушка.

Супруга профессора недоуменно подняла брови.

– Рассказывай, Соня, – нетерпеливо встряла баба Надя. – От Машки все равно ничего не добьешься.

Глава 3

Утро субботы, как и предсказывала Марья, действительно выдалось суматошным. Причем особенно для новой гувернантки: Луиза, показывая, какой не сказочно доброй может быть мачеха, уговорила Игоря Николаевича разрешить Валерии сидеть за общим столом на празднике.

– Лерочка уже большая, – подмигивая замершей от предвкушения девочке, сказала жениху, – она умеет аккуратно кушать, нам всем будет приятно на нее смотреть. Правда, Валерия Игоревна?

Валерия Игоревна, распахнув глазенки, с вытянувшимся личиком смотрела на папу. В прошлом году она приготовила для него поздравительный стишок, спела перед гостями песенку, но потом была усажена за отдельный детский столик вместе с Верочкой…

– Ну-у-у, – пряча усмешку, сказал папа, – если вы и в самом деле так считаете…

– Считаем, папочка, считаем! – заюлила девочка и кинулась обнимать отца: – Я знаешь как аккуратно кушать буду – ни крошечки не упадет!

Вечером Валерию еле удалось уложить в кровать. Она винтом крутилась на подушках и все никак не могла дождаться – когда же наступит завтра?! На стуле лежало совершенно всамделишное принцессино платье – таких же полно висело и в гардеробе, но они все не те, не такие, не для того! – Луиза подарила сверкающий обруч-диадему, приготовила специальную, расшитую кружевами салфеточку, которую – как взрослой! – положат на колени…

Да, думала, успокаивая Лерочку, Софья Тихоновна, Луиза Шефилова может стать доброй мачехой. Понятливой.

О том, что на праздничном обеде не будет Верочки, пятилетняя девочка даже не вспомнила.

Ребенок!

Все утро Лера неугомонно крутилась возле взрослых, носила папе домашний телефон, если тому звонили с поздравлениями. Сновала вокруг визажиста, приехавшего причесывать Луизу и накладывать ей торжественный макияж, восторженно разглядывала кисточки и тюбики. Тайком собиралась припудрить своих кукол…

Софья Тихоновна чувствовала себя неловко, но справиться с энергичным ребенком не могла. Игорь Николаевич – много работающий папа – принимал суету дочери как должное и на слова гувернантки «Простите, если мы вам мешаем» ответил просто:

– Ну что вы, Софья Тихоновна, все в порядке. Мне приятно видеть Леру такой радостной. И в этом есть ваша заслуга.

Насколько правдив был хозяин дома относительно скромных заслуг новой гувернантки, Софья Тихоновна так и не поняла. Вряд ли он мог быть так уж доволен тем, что две его близкие женщины не нашли общего языка, наверное – переживал.

Но внешне этого никак не показывал.

Он вообще казался замкнутым. И менее красивым, чем представляла Софья Тихоновна после рассказов Марьи о смертельной влюбленности подруги. Небольшого роста, сутулый, лицо скорее неправильное: крупный, чуть искривленный нос, глубоко посаженные глаза и непропорционально высокий лоб, из-за чего совершенно пропадал немного скошенный подбородок с крошечной ямочкой. На успевшего овдоветь прекрасного принца Игорь Николаевич Туманов не походил совершенно.

А вот поди ж ты – прежняя жена из первого десятка российских невест, потенциальная супруга ужом влюбленным вьется…

Загадка.

Луиза перестала виться вокруг жениха, едва к дому подъехал лимузин Каплицкого.

Посмотрев в окно, нервно огладила ладонями ладно сидящее платье, поправила у зеркала прическу и очень мудро стала незаметной.

Каплицкий приехал в дом погибшей дочери.

И вряд ли ему понравилась бы демонстрация чувств ее замены.

Луиза как будто ушла в тень и улыбалась оттуда ненавязчиво и ласково: смотрела, как радуются встрече дед и внучка, слушала восторженный лепет Леры: «Деда, деда, а я уже взрослая, я уже буду с вами сидеть, а не за детским столиком! Я – аккуратная…»

Догадываясь, что вряд ли сейчас можно отлепить внучку от деда – да и, пожалуй, не нужно, тем более что Луиза сама с удовольствием примет на себя обязанности воспитателя,продемонстрирует, – Софья Тихоновна незаметно отошла в сторону и боком, боком, вдоль стены к пустынной лестнице на второй этаж.

Оглянулась на Луизу, та, заметив уход гувернантки, с благодарностью на секунду смежила веки. Поблагодарила за возможность выступить во всей красе…

В кабинете Игоря Николаевича на столе стоял ноутбук мадемуазель Шефиловой.

Еще вчера днем, гуляя по дому вместе с Валерией – на улице накрапывал дождь, – Софья Тихоновна попала в комнату невесты хозяина и тогда подумала: «Почему Луиза, в спальне-будуаре которой стоит удобный стол, за которым можно привольно расположиться вместе с портативным компьютером, работает в кабинете хозяина дома? Игорь Николаевич продолжает работать за тем же столом, это не совсем удобно…»

И на взгляд Софьи Тихоновны, не вполне прилично… В доме есть и другие кабинеты.

Потом поразмыслила и догадалась. Луиза Шефилова нарочно села за рабочий стол хозяина, она – столбила место. Показывая всем и каждому – я здесь надолго, я здесь хозяйка тоже. И работать буду там, где захочу, не там, где можно и удобно, а там, где нужно мне. Имею право, здесь все уже почти мое…

(Или она так была влюблена в своего Игоря, что, дотрагиваясь до вещей в его кабинете, скучала меньше?..)

Софья Тихоновна быстро подошла к письменному столу, оглядела ноутбук – розовой флешки ни в нем, ни рядом не было.

Трясущимися пальцами, прислушиваясь, не раздадутся ли за дверью шаги, начала один за другим выдвигать ящики стола…

Быстрее, быстрее! Так, здесь бумаги. Ручки, карандаши, скрепки… Флешки, диски!

Но ни одной розовой. Где же, где она?!

Дверная ручка кабинета начала медленно опускаться вниз… Дверь чуть раскрылась…

Софья Тихоновна почувствовала, как разрослось до невероятных размеров сердце, подпрыгнуло в груди огромным кожаным мячом, затрепетало, удушая, у горла… Перед глазами понеслись огромные огненные круги… Чем, чем гувернантка сможет оправдать свое присутствие в пустом хозяйском кабинете?!

– Да, Николай, – раздался из-за полуоткрытой двери голос Туманова. – Сейчас спущусь… Сотовый где-то оставил, кажется, в кабинете… А? Ну, по звони.

Софье Тихоновне показалось, что, если сейчас, где-то в этом кабинете раздастся трель хозяйского мобильника, у нее случится разрыв сердца. Она скончается прежде, чем наступит позор…

Секунды неслись и множились… Дверь медленно ползла назад…

Откуда-то издалека раздался голос телефона.

– Вот бестолочь, – обругал себя Туманов, – в комнате Луизы оставил!

Прилично-мелодично чавкнул язычок английского запора, Софья Тихоновна сползла на кожаное хозяйское кресло… Подушки скрипнули под ее легчайшим весом и словно бы ударили под зад!

«Разведчица» вскочила так быстро, что чуть не потеряла сознание от резкой перемены положения тела.

Бежать, бежать! Вон, прочь из этой комнаты!

Ковыляя на подламывающихся ногах, боясь и в самом деле лишиться чувств, Софья Тихоновна выбежала из кабинета, спиной закрыла дверь, прижалась к прохладному дереву…

Какой кошмар! Какой ужас!

«Прав, прав был Вадим – чудовищная авантюра.

Как я могла?! Как вообще вообразила, что – смогу!»

Снизу, с первого этажа неслись громкие радостные голоса.

Они выступали кошмарным диссонансом с ощущениями пенсионерки Маты Хари…

Из комнаты Луизы, не заметив гувернантки, вышел Игорь Николаевич, прошел к лестнице…

Софье Тихоновне показалось, что это испытание ударило по темечку последней каплей, болезненно отозвалось во всем теле. Вслед за Тумановым она прошла к перилам, глянула вниз: гостей и хозяев в холле уже не было, голоса неслись из гостиной…

И вдруг, не совсем понимая, что делает, повернула обратно к комнатам второго этажа.

Вот так бывает. Человек считает, что исчерпал ресурсы стойкости, но получается совсем наоборот. Омытые испугом нервы способны выдержать еще. Еще немного, зайти за предел, совершить невероятное…

Софья Тихоновна быстро прошла по коридору, шаги печатались под барабанную дробь упрямого сердца, ноги почти перестали дрожать…

Вчера Луиза была в просторном платье с глубокими карманами. (По рассказам Марьи, именно благодаря ее совету – Игорь Николаевич отдает предпочтение женщинам в юбках – невеста кардинально поменяла брючные наряды на платья.) И если флешка где-то и есть, то в первую очередь в одном из этих карманов.

Софья Тихоновна на секунду остановилась перед дверью в комнату Луизы, глубоко вздохнула – проклятые огненные круги опять плясали перед глазами! – и нажала на вычурную бронзовую ручку.

Платье цвета спелой вишни лежало на подлокотнике кресла.

«Гувернантка» подошла к нему, трясущимися пальцами обшарила карманы: в первом пусто, во втором – есть! Сверкающая перламутром розовая флешка ярчайшей бабочкой перескочила в кармашек серого наряда няни. Точно такая же «бабочка», на всякий случай, заняла ее место…

Через пять минут Софья Тихоновна сидела за столом между Валерией и пустым стулом, украденная карта лежала в крутобокой керамической вазе возле витражной двери, под языком разведчицы-гувернантки грелась красная горошина нитроглицерина.

– Нуте-с, не будем ждать, – сказал Игорь Николаевич, – Михаил предупредил, что задержится…

За спинами сидящих за столом неслышно заскользили две горничные с большими блюдами, все разбирали закуски, приглашенный сомелье беззвучно открывал шампанское…

Валерия сидела воспитанной чинной мышкой, Софья Тихоновна, стараясь, чтобы голос не вибрировал от недавнего испуга, тихонько подсказывала девочке, какую вилку стоит взять для салата. (Сама «подсказчица», надо признаться, за подобным безупречно сервированным столом сидела впервые, но многие книги и просто любовь ко всяческого рода знаниям помогали бывшему библиотекарю легко освоиться с причудами застольного этикета.)

Валерия была взволнована не меньше няни. Событие для девочки – первый выход в свет! И пусть этот выход происходит в родимом доме, пусть рядом только близкие, но ведь – событие! Впервые перед девочкой лежала не тарелка с нарисованными на ней мишками и зайцами, а стоял – прибор. Настоящий, всамделишный, взрослый.

Правда – тяжелый. Серебряные вилки, запоздало раскаялась Софья Тихоновна, надо было заменить на облегченный детский вариант.

Но кто бы послушался! Валерия в момент почувствовала себя не ровней взрослым!

Так что сидела, упорно ковырялась тяжеленной для детских пальцев вилкой в салате…

– Папа, а Верочка тоже придет? – невинно про звучал в столовой детский голосок, и папа поперхнулся пузырьками от шампанского.

– Да, кстати, – пробормотал смущенно. – Владимир Сергеевич, позвольте представить Софью Тихоновну, новую гувернантку Валерии.

Луиза усмехнулась – вспомнил наконец-то! – и незаметно, для одной Софьи Тихоновны, насмешливо сморщила нос.

– Госпожа Савельева согласилась, мгм… времен но заменить нашу Веру… Софья Тихоновна, познакомьтесь, Владимир Сергеевич – дедушка вашей воспитанницы.

Профессорская жена, временно переквалифицированная в няни, чопорно склонила голову. Господин олигарх чуть хмуро поглядел на госпожу Савельеву, задержал испытующий взгляд, и сразу стало ясно – не доволен. Не дамой с камеей у окруженного кружевами горла, а – фактом.

Пожалуй, все вопросы, касающиеся его внучки, он пропускал только через себя и требовал – по меньшей мере! – предварительного уведомления.

– Раньше Софья Тихоновна воспитывала детей итальянского посла, – быстро, заглаживая оплошность, чуть-чуть преувеличил ранг итальянца Туманов. – Дворянка, знаете ли…

А вот эту рекомендацию хозяин дома добавил зря. Не каждый нувориш испытывает гордость, выплачивая зарплату «белой кости», и далеко не каждый понимает – не всегда бывает полезно подчеркивать происхождение в среде невызревшей элиты.

Но Игорь Николаевич так хотел замять вопрос об отсутствии за столом женщины, заменившей Валерии маму, что лепил все подряд.

Уводил. Сглаживал.

И в результате получил от дочери за бестактную рекомендацию щекотливый вопрос:

– Пап, а что значит – дворянка? Это кто? Кто во дворах гуляет? Не таких, как у нас, а где ребятишек много? Да?

Владимир Сергеевич фыркнул, покрутил головой и посмотрел на зятя – выкручивайся, мол. Твой день, твои решения, твое дите…

– Лерочка, я позже тебе все объясню, – шепнула зарумянившаяся «косточка». – И даже книжку покажу… А сейчас давай я научу тебя легко расправиться с эти куском рыбки…

Неловкость была снята, Софья Тихоновна отвлекла ребенка, торжественный обед пошел своим чередом с тостами и здравицами. Владимир Сергеевич, невысокий щуплый господин с пронизывающими, словно стальные спицы, глазами, на зятя и даже на Луизу поглядывал благожелательно, что очень удивило Софью Тихоновну. Луиза – явно видно! – испытывала легкое смущение и всячески (без излишнего подобострастия) старалась угодить. Для мисс Шефиловой ведь это тоже был своеобразный первый выход в свет: уже в семье, уже на равных, уже к ней обращаются на «ты». Месье олигарх отмерил дистанцию, позволил войти в ближний круг, по правде говоря, сестре бандита.

Бедная Луиза… Софья Тихоновна начинала понимать, как тяжело достался девушке сей приз и как она должна быть благодарна Маше за советы и поддержку… Не зря, не зря Мария Лютая приглашена свидетельницей на свадьбу…

Большая стрелка на старинных напольных часах все ближе подползала к четверке, и Софья Тихоновна начинала испытывать легкое головокружение – сейчас, сейчас в столовой появится Мария! – Валерия, устав быть взрослой и воспитанной, болтала под столом ножками в новых туфельках…

Часы пробили четыре раза. И почти сразу от холла донеслись голоса: приехал Михаил.

С большим букетом алых роз вошел в столовую, поздравил, обнял хозяина застолья…

Но где же Марья?! Ее не пропустила охрана у ворот?! Или задержали бодигарды Каплицкого, оставленные олигархом на въезде?

В горле Софьи Тихоновны заклокотали неритмичные удары, в глазах помчались кольца, и захотелось зажмуриться.

Бедная Маша!

Не слишком невозмутимый Михаил усаживался на свободный стул рядом с «гувернанткой»… Сомелье наполнил его бокал простецкой холодной водкой…

В столовую, в ярком платке-тюрбане на голове и больших, но довольно прозрачных солнцезащитных очках, входила Марья.

Через порог она переступила только на два шага, остановилась и дала возможность обществу понять –кто к ним явился.

Хозяин дома отставил недопитый бокал, недоуменно выставился на «гостью»:

– Марья… Ты?!

– Да, я, Игорь Николаевич, – невозмутимо, на удивление невозмутимо, проговорила Маша и сняла очки. – Добрый день, примите поздравления.

Несчастный Миша одним глотком убрал из рюмки водку. Луиза пораженно молчала, Владимир Сергеевич свел к переносице брови.

– Это какая Маша? – взглянул на зятя. – Это… та самая…

– Да, да, – закивал Туманов, промакивая салфеткой губы. – Та самая, из-за которой… из-за которой, в общем…

– …в твоем офисе бывает милиция, – жестко закончил тесть, и его рука скользнула за обшлаг пиджака. Наверное, к внутреннему карману за телефоном.

– Подождите, Владимир Сергеевич! – звонко выкрикнула Маша. – Подождите звать охрану. – Рука замерла под пиджаком, но наружу не вернулась. – Я пришла только за тем, чтобы сказать: за этим столом сидит убийца!

Слова прозвенели, абсолютная тишина проглотила их без остатка…

Так и не оставив желания звать охрану, Каплицкий посмотрел на зятя.

– Что ты несешь, Мария?! – как по команде возмутился Игорь Николаевич. – Какой убийца?! – И глянул на спрятавшегося за Софью Тихоновну компьютерщика: – Миша, скажи мне, что здесь происходит?! Где Таня?..

– Подожди, Игорь! – оборвал его тесть и грозно поглядел на Машу: – О чем вы говорите, девушка?

– Только о том, что в этой комнате находится человек, двадцать четвертого мая убивший моего соседа Станислава Покрышкина. В этом убийстве подозревают меня, поскольку в мою квартиру был подброшен пистолет. Но я пришла доказать, что невиновна!

– А вы, случайно, адресом не ошиблись, девушка? – ядовито процедил Каплицкий. – С такими вопросами надо в милицию обращаться…

– Нет, не ошиблась! И прошу дать мне несколько минут, милиция и так едет. Я сама позвонила капитану Алтуфьеву, ведущему это дело, и готова сдаться.

– Черт знает что такое! – отшвырнул салфетку Туманов. – Софья Тихоновна, выведите Валерию из-за стола!

– Пошли, пошли, – залепетала помертвевшими губами Софья Тихоновна. Взяла девочку за руку и буквально стащила ее, упирающуюся, со стула. – Пойдем, я почитаю тебе книжку.

Но Лера, внезапно вырвавшись от няни, выбежала из столовой, распихивая горничных, сгрудившихся в дверях, пробежала по холлу и юркнула в смежную со столовой курительную комнату, где на столиках стояли коньяки, сигары, кофейные чашечки…

Шаловливо, на цыпочках подкралась к застекленной двери, перекрывающей выход к взрослым, приоткрыла ее тихонько и умело, села на корточки – подслушивать.

Из столовой уже выгоняли прислугу.

Софья Тихоновна перехватила в холле рыжеволосую Инну, приложила палец к губам и потянула за собой.

– Лерочка, – шепнула, подходя к увлеченному подслушиванием ребенку, – сегодня праздник, и папа разрешил тебе посмотреть телевизор…

– Телевизор?! – восхитилась девочка, которой разрешали смотреть мультики не более получаса в день.

– Да. Иди с Инной, она включит тебе телевизор в гостиной на втором этаже.

Все взрослые секреты мгновенно померкли, убитые перспективой безнадзорно смотреть мультяшные приключения. Лера подхватила оборки платья и без всякого понукания унеслась прочь.

В столовой звенел голос Марьи:

– Я не займу у вас много времени и уйду сама!

Выслушайте, пожалуйста, у меня есть доказательства всему, что со мной произошло.

Софья Тихоновна вжалась в косяк двери: столовая была как на ладони.

– Хорошо, – тоном, впрочем, не обещающим ни чего хорошего, проговорил Каплицкий. – У вас есть пять минут.

Мария кивнула и перевела взгляд на съежившуюся подругу:

– Луиза, три месяца назад ты воспользовалась моей работой, выдав ее за свою. Было такое? – Шефилова молчала. – Было?!

– Какая – работа?! – не выдержав недомолвок и намеков, вспылил Туманов. – О чем речь?!

– О рекламной акции для мебельного концерна, – спокойно объяснила Маша.

– Для Курехина, что ли?!

– Да. Луиза выдала мою работу за свою…

– Это ложь!! – перебивая, выкрикнула невеста. – Мы вместе работали над этим проектом еще для Хохлова! Но у него сгорел цех, и он разорвал контракт! Эта работа такая же твоя, как и моя! Игорь, ты же знаешь, мы всегда с Машей работали вместе!

– Да, вместе, – задумчиво подтвердил Туманов.

– Луиза, а тогда ответь – почему ты три месяца назад приходила ко мне, умоляла не обвинять тебя в плагиате? В интеллектуальном воровстве?

– Это ложь! – вновь выкрикнула Луиза. – Я приходила к тебе элементарно предупредить! Наш проект задействован мной! Я имею на него такие же права, как и ты! – И плаксиво протянула: – Маша, зачем ты все это делаешь? Зачем ты врешь?!

Мария нежно и даже с сочувствием смотрела на бывшую подругу:

– Я очень надеялась, Луиза, что ты это скажешь. Очень надеялась. Спасибо, что не подвела. – И быстро, всем корпусом повернулась к Михаилу: – Миша, мебельщик Хохлов твой приятель?

– Да… То есть не совсем, Хохлов сосед по даче моей тещи…

– Константин Олегович страдает слабоумием? – бомбила быстро. – Потерей памяти?

– Нет как будто, – недоуменно отвечал компьютерщик.

– У тебя есть номер его телефона?

– Есть. Мы совместно приглядываем за дачами…

– Ты можешь прямо сейчас позвонить Хохлову и спросить, помнит ли он, как я приходила к нему в офис год назад и прямо на его глазах, на его столе делала эскиз-макет рекламной акции? – Перевела взгляд на Туманова: – Игорь Николаевич, вы знаете, что я люблю общаться с клиентурой напрямую. А Константин Олегович из тех заказчиков, что любят четко раздавать команды и держать процесс под контролем. В тот день при первой встрече я набросала макет, и Константин Олегович его одобрил. Сейчас этот макет полностью перешел Курехину. Луиза только чуть-чуть его доработала, и я смогу доказать, что эта работа – полностью моя, что она была у меня украдена. Луиза не могла знать, что я начертила эскиз прямо за рабочим столом клиента и у меня есть свидетель. Звони Хохлову, Михаил!

– Не надо! – выкрикнула Луиза. – Я… хорошо… пусть будет так… Я просто ошиблась, посчитала, что имею право, что это – наша работа.

Мария удовлетворенно кивнула и перевела дух – начало положено!

– Ну, предположим, – сказал Каплицкий. – Луиза виновата, она – ошиблась.

– Да! – выкрикнул хозяин дома. – Ошибки, недоразумения порой случаются. Но… простите, при чем здесь убийство?!

Мария пристально посмотрела на изображающую обиду подругу:

– Может быть, сама расскажешь, Луиза?

Та вяло подняла вверх руку, махнула – болтай, болтай, если совести нет, уши все стерпят…

– Двадцать четвертого мая Луиза убила моего соседа по дому Стаса Покрышкина. – Мария говорила медленно, вбивала каждое слово как гвоздь. – И подбросила в мой бельевой шкаф пистолет, положила наркотики между диванными подушками, после чего написала в милицию анонимное письмо…

– О-о-о-о, – перебивая, простонала Луиза, – у меня нет сил слушать эту белиберду… Боже! И этого человека я называла любимой подругой… – картинно закачалась, пряча лицо в ладонях. – Игорь… неужели ты хочешь слушать весь этот бред? Я – убила какого-то соседа… спрятала пистолет…

Туманов вскочил со стула, встал за спиной невесты, обнял ее за плечи…

Пока спектакль ни на йоту не отступал от задуманного Машей сценария. И даже Каплицкий очень вовремя подхватил стенающие реплики:

– Если я не ошибаюсь, вы должны были быть свидетелем на свадьбе Игоря и Лизы? – спросил тяжеловесно.

– Да. Должна была.

Софья Тихоновна, стараясь шевелиться незаметней, утерла со лба выступившую испарину: в столовой бомбила тяжелая артиллерия. После каждого залпа Мария делала паузу. Не мхатовскую, но точно выверенную, действенную, заставляющую других подхватывать реплики…

– И вы, как я понял, намекаете, что Луиза убила какого-то вашего соседа, подстроив обвинение против любимой подруги?

– Не намекаю. Утверждаю.

– И у вас есть доказательства? – прищурился Каплицкий.

Пауза затягивалась. У Марии не было ни единого доказательства того, что Стаса застрелила именно Луиза. Она могла сделать заказ на убийство кому-то из приближенных брата…

Могла. Но это вряд ли. Во-первых, Покрышкин не пустил бы в квартиру незнакомца – осторожный был, гад, – а Шефилова примелькалась в подъезде и на площадке. А во-вторых, пистолет в бельевой шкаф могла подложить только сама Луиза. Можно, конечно, предположить, что убивал кто-то другой, потом он передал оружие Луизе, та его подбросила вместе с наркотиками…

Но в это случае, никак не вытанцовывается «в-треть их». А в-третьих выступал важнейший фактор – неадекватной силы действия старшего брата дорогой мадемуазель. Только спасая от тюрьмы СЕСТРУ, он отважился подставиться сам. Ради какого-то купленного киллера Тихон так рисковать бы не стал – убрал бы исполнителя на тот свет, и все проблемы. Только ради сестры, которая убийца все-таки неопытная, наверняка оставила следы. Тихон позвонил Луизе, понял, что Марья вот-вот догадается, кто виноват во всех ее бедах, и решил убрать разом всех свидетелей…

Кто будет искать труп девушки в бегах и ее помощников-приятелей? Все можно свалить на эту девушку. Она уже в крови…

Но доказать все это не было ни единого шанса.

Даже если Луиза оставила следы, сначала надо заставить их искать.

Марья держала паузу, уже начинала волноваться…

И очень вовремя, в точности совпадая с расписанным сценарием, возник Туманов:

– Мария, тебе лучше уйти. Ты бредишь.

– Почему же, Игорь? – барабаня пальцами по столу, сказал могущественный тесть. – Пока девушка очень толково доказала нам факт интеллектуальной кражи…

Луиза дернулась, как от удара.

Мария верно рассчитала. Едва зять попытается вступиться за новую невесту, у Маши Лютой появится союзник. Как каждый нормальный делец, Каплицкий не выносит, когда решения принимаются за него, тем более если вопрос напрямую касается его внучки. Он пожелает докопаться, узнать,какая женщина станет называться второй мамой его единственной наследницы.

– Да это бред, бред, бред!!! – вспылил Туманов. – Луиза обожает Марью! ОБОЖАЕТ!!! Она все уши прожужжала…

– А я и не утверждаю обратного, – спокойно перебила Марья. – Луиза и в самом деле очень хорошо ко мне относится. Даже любит. По-настоящему, всерьез.

– Тогда не понимаю, – нахмурился Каплицкий. – О чем вы тут… нам всем толкуете…

– Только о том, что вся эта невероятная история случилась из-за – любви. Ко мне. К Игорю Николаевичу… Позвольте рассказать, а позже я предъявлю вам вещественные доказательства? – Блеф, блеф, блеф! И сиротливая флешка в кармане. – Владимир Сергеевич, Луиза на самом деле очень ко мне привязана. И моего соседа, вы поверьте, убила исключительно из любви ко мне. Подарок сделала. Но не бес платный.

Пауза. Ее заполнил полный сочувствия взгляд на бедняжку невесту.

Все шло по нотам.

«Вот это выдержка!» – восхитилась за дверью Софья Тихоновна, у которой каждая жилка дрожала.

– Ну, предположим, – кивнул Каплицкий. – Я слышал вашу историю от Игоря, когда он рассказывал, с чего вдруг к ним зачастила милиция. Но объясните, в чем суть «подарка»? В убийстве обвиняют вас. А это, знаете ли, сюрприз совсем другого свойства…

– Другого. И если бы я случайно не нашла в бельевом шкафу неизвестно откуда взявшийся пистолет, то сейчас сидела бы в камере и писала оттуда слезные письма… Кому? – спросила всех с прищуром и сама же ответила: – Луизе. Моя нежнейшая подруга задумала и воплотила в жизнь изящнейшую интригу. Прошу заметить – все любя, все любя… Меня бы заперли в СИЗО – полновесные доказательства у следствия на руках. Я плачу навзрыд, говорю, что невиновна, но у меня нет денег на хорошего адвоката, а плохой работает спустя рукава… – Пауза в полнейшей тишине. – И тут возникает добрая фея – моя Луиза. Она оплачивает – я уверена! – лучшего столичного адвоката, и тот в мгновение ока вытаскивает меня на свободу. На пистолете и пакетике с наркотиками нет моих отпечатков пальцев, хороший адвокат умело докажет следствию, что это все в мой дом – подкинули. С этим были бы вынуждены согласиться даже следователи, обычно с удовольствием спихивающие в суд подобные дела. Я – на свободе.

– Но зачем, зачем все это?! – не сдавался Туманов.

– А вот зачем. – Мария жестом фокусника извлекла из кармана перламутровую флеш-карту. – Владимир Сергеевич, на этой флешке есть баннер, где обыгрывается логотип вашей компании. Луиза вела для вас разработку новой рекламной акции?

– Да, – тягуче, глядя уже на потенциальную мачеху своей внучки, произнес Каплицкий.

– Я легко смогу доказать, что эта акция основана на моих разработках.

– Но за это не убивают! – выкрикнул Игорь Николаевич.

Никто уже не сомневался в том, что Мария сможет и тут доказать свою правоту. Все видели, как ловко она это проделала в первом случае…

И зря. Говоря Роману «мне нужно услышать только одно слово, одну фразу», Мария имела в виду как раз слово «ложь». Только в случае с мебельным концерном у Маши Лютой были стопроцентные доказательства плагиата Луизы. Только при работе с Хохловым.

И если бы Луиза легко согласилась: да, простите, бес попутал, но только один раз! – все остальное потеряло бы смысл. Доказать второй раз факт интеллектуального воровства Мария уже не сумела бы. Не было свидетелей. Это проходило только с Хохловым, только в присутствии разозленного Каплицкого и Михаила, способного сразу же позвонить соседу по даче…

В общем, субботний день рождения бывшего шефа давал Марии Лютой один-единственный шанс.

И она использовала его на всю катушку – никто уже не сомневался в том, что Маша хорошо готова к любому вопросу.

(А зря, зря, зря, но слава богу.)

– Маша, за это не убивают, – уже почти просительно повторил Туманов.

– А кто убит? – усмехнулась его уволенная служащая. – Подонок наркоман, посадивший на героин половину квартала. Это, Игорь Николаевич, не убийство, это подарок человечеству от любящей Луизы. Санитарная акция. Моя нежнейшая подруга одним выстрелом убила кучу зайцев: избавила столицу от негодяя, себе помогла и заставила бы меня быть по гроб обязанной… Вытащи меня Луиза из кутузки, я бы ей не только свою прежнюю «корзину» отдала, я бы ей десяток новых насочиняла! Один намек – «запарилась я, Машка, тебя из тюрьмы вытаскивать, совсем свою работу запустила…». Да я бы ей что хочешь отдала бы, всю жизнь бесплатно вкалывала и еще благодарила! Как же – спасительница. Благодетельница. В беде не оставила.

– Мария! – воскликнул Туманов. – Работа – малость! Зачем, зачем… – развел руками и вновь положил их на плечи невесты.

Не верил.

Марья усмехнулась, посмотрела попеременно на тестя и зятя…

– Мне жаль вас, Игорь Николаевич. Вот Владимир Сергеевич уже давно все понял. Правда, Владимир Сергеевич? – Каплицкий не опроверг, не подтвердил, продолжил выжидательно смотреть на Марью. – Игорь Николаевич, вы помните, когда, как и почему вы вдруг через год после начала романа сделали Луизе предложение?

– Когда… почему… – непонимающе нахмурился Туманов.

– Я помогу вам. Вспомните, пожалуйста, не совпал ли этот факт по времени с тем, что Луиза вдруг сделала достойную разработку рекламной акции для вашего тестя?

– Не для меня, – неожиданно для всех сипло произнес Каплицкий. – Для моего приятеля, по тендеру. Потом я случайно заскочил в офис к Игорю, глянул на работу, сказал – обойдется Мишакин, жирно ему будет, я сам давно хотел чего-то эдакого, не как у всех…

– Тем более, – пристально глядя на сумрачного олигарха (большую умницу, как и ожидалось!), кивнула Маша. – Ведь вы, Владимир Сергеевич, тогда, наверное, впервые взглянули с интересом на пассию своего зятя? Подумали – какая девушка, талант… Ни для кого, простите, не секрет, Игорь Николаевич четыре года живет под прессом, под ожиданием – чуть что не так, и вы… отнимете у него дочь, свою внучку… – Каплицкий тяжело заворочался на стуле, но возражать не стал. – И вот впервые вы одобрили. Действительно – талант. Почти достойная замена вашей дочери… И вот еще, простите, один вопрос. Разглядывая тогда работу Луизы для Мишакина, вы попросили ее показать что-нибудь еще из эдакого?.. – Дождалась, пока Каплицкий медленно наклонит голову, подтверждая… – Так я и думала. Луиза не могла упустить такого случая сразу сразить вас наповал талантом. Она вам показала – все. И как, позвольте вас спросить, Владимир Сергеевич,мои работы выглядели?

– Превосходно, – закипая, выдавил Каплицкий.

– А что потом? Потом случился бы позор. Ведь так, Луиза? Ты не могла бы до бесконечности использовать чужие разработки…

– Но я тебя не убила! – выкрикнула бывшая подруга.

– Да, – с жалостью произнесла Мария. – Меня ты не убила. Спасибо. Ты просто ловко собиралась сделать из меня насквозь благодарного раба. И знаешь, – усмехнулась, – получилось бы. Если бы не случайность, не выпавший из-под полотенец пистолет, все вышло бы так, как ты задумывала. Я помогала бы тебе в работе, молчала из благодарности, а ты для всех осталась бы невозможно талантливым дизайнером, мачехой, всеобщей гордостью… Ведь все твое будущее держалось на тонюсенькой ниточке – брат в криминале по уши завяз, – малейшая червоточина, только намек на скандал, и… все. Владимиру Сергеевичу только повод дай – выкинул бы тебя пинком под зад или Валерию отнял. А этого уже не простил бы тебе Игорь Николаевич… Ты не могла рисковать, не могла все время ожидать, что я вот-вот начну громко возмущаться. Ты просто убила ничтожного человека. Просто сделала мне щедрый, как ты думаешь, подарок. Но знаешь, Лиза, как бы я ни страдала, жалуясь тебе, что после каждой встречи с Покрышкиным у меня душа разрывается… Спасибо за его убийство я тебе не говорю.

– Маша, ты миллион раз говорила – убила бы эту сволочь с удовольствием!

– Да, говорила. Но не убила. Хотя миллион раз этого желала, и повод – был.

Игорь Николаевич медленно отошел от Луизы, попятился к окну и даже спрятал за спину руки, только что обнимавшие женщину-убийцу.

Нет, так вот сразу разлюбить, пожалуй, невозможно. Но ощутить брезгливость – вероятно.

– Софья Тихоновна, а что такое «покрышкин»? – раздался вдруг детский голосок у ног жены профессора. Софья Тихоновна вздрогнула, опустила голову: у ее подола на корточках устроилась Валерия. И когда только подкрасться успела? – Няня Соня, «покрышкин» – это колесики такие, да?

– Валерия! Как вы сюда попали?! – свистящим шепотом возмутилась «гувернантка». – Где Инна?!

– А, – отмахнулась девочка, даже не поднимая головы, – я ее попросила мне водички принести, рыбка ваша взрослая такая соленая-а-а-а… А мультики сегодня не интересные, мальчишеские, про роботов…

Н-да, про себя подумала бывшая библиотекарь, хорошая наследница у Каплицкого подрастает… Людей уже использует чрезвычайно ловко…

В столовой царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь тихими всхлипами бывшей «талантливой» невесты. Никто не рассматривал гневно Луизу, все, словно стыдясь только что произошедшего, смотрели по сторонам, переваривая (не только еду)…

И надо же такому случиться: в момент, когда народ не знал, куда глаза положить, что умного сказать (или утешительного для всех), в комнату вошла миловидная русоволосая женщина с большим букетом ромашек:

– Вот… здравствуйте, Игорь Николаевич… ваши любимые цветы…

– Верочка! – завопила маленькая наследница, ужом скользнула мимо ног Софьи Тихоновны в дверную щелку и, подбежав к любимой няне, одной рукой придерживающей букет, повисла на ней: – Я знала! Я знала, что ты придешь!

В кармане Каплицкого запиликал сотовый телефон, расстроенный дед достал трубку, приложил к уху:

– Да, да… Милиция? Нет, пусть проходят, тут есть для них работа. – И посмотрел на Марью: – Вам нужен адвокат?

– Нет, благодарю, у меня уже есть защитник.

Софья Тихоновна отошла от двери и пошла к комнате на третьем этаже собирать вещи. «Надо же, – думала, ступая по ступенькам, – вот это наша Маша… Без единого доказательства, путем логических построений не только распутала это дело, но и смогла заставить убийцу признаться… Вот это наша Маша…»

Эпилог

Марк умер душной августовской ночью.

Роман, хотя и выполнил обещанное – помог медикаментами, деньгами, – на похороны не пошел. Друзья, пришедшие проститься с художником, могли неправильно понять присутствие рядом с вдовой широкоплечего верзилы. Роман и Марья и так все лето встречались часто: шло следствие. Да и девушка несколько раз приезжала к нему домой навестить сбежавших от ремонта тетушек. Успела подружиться с Настей, Алешей, благодарным за реабилитацию Алтуфьева, лично «поймавшего» свою беглянку…

Но встречи эти не приносили облегчения. Роман боялся даже намеком на чувства оттолкнуть Марию, и так переживающую трудные времена. Болезнь мужа – какие тут романы? – нервотрепка в следственных кабинетах, не до того ей, ох не до того… И дядя – «потерпи, Ромашка, закончит старые дела, оттает, вот тогда…».

А что – тогда?

Ожидание лишь больше распаляет…

И вот в конце октября Мария позвонила сама. Предложила встретиться в кафе…

Роман к ней не бежал – летел. Боялся думать – она позвала только узнать, как двигаются дела по поимке сбежавшего от следствия Шефилова. Дело о смерти Сергея выделили в отдельное производство, обвинительное заключение Луизы уже в суде… Но в отсутствие одного из обвиняемых дело двигалось туго (возможно, по нескольким причинам, у Шефилова достаточно влиятельных друзей, а у Романа и Марии один живой свидетель – Игнат Захряпин), неизвестно вообще, когда начнется процесс…

И Маша ждала. Ждала, когда закончатся ее неприятности, когда ее действия признают необходимой самообороной…

Савельев понимал. Но ждать – устал.

Они встретились в небольшом уютном кафе. Роман пришел чуть раньше и заказал кофе и пирожные…

– Я слышал, ты встречалась с Луизой? – спросил, когда подруга устроилась рядом на стуле.

– Встречалась. – Маша опустила голову и поболтала ложечкой в кофейной чашке. – Ее адвокат устроил свидание.

В кафе тихо играла музыка, бывшие беглецы сидели так близко, что почти соприкасались плечами, разговаривали шепотом… Девушка с отросшими рыжими волосами выглядела совершенно измученной – она ведь не только по судам бегала, еще и работала! Пробивалась сквозь плотный строй рекламных деятелей. И не позволила себе помочь. Ни Каплицкому – ему она просто отдала всю подготовленную Луизой работу, ни Туманову. (Игорь Николаевич не позвал ее обратно в офис, так как понимал – Мария будет вечным напоминанием любовного фиаско…)

Мария продолжала работать как вол. Каплицкий – интересно, с ведома Туманова или в пику? – направил к ней пару приятелей, и Марье пришлось даже нанимать штат из двух человек и крошечный офис… Теперь она – начальник.

Надолго ли? – читалось на ее лице. Убийство Сергея еще не признали самообороной. Но подводить заказчиков нельзя – пришлось нанять помощников и нести за них ответственность.

Невероятная девушка. Как сил и выдержки хватает?

Все эти мысли в одно мгновение проскочили в голове Савельева, захотелось дотронуться до тонкого запястья, погладить нежную кожу, успокоить…

Но нельзя.

Роман убрал со стола стиснутые кулаки.

– Как чувствует себя Луиза?

– Ужасно.

– Винит во всем тебя или извиняется?

– Пыталась объяснить, что никому не хотела зла. Представь, она действительно уверена, что делала мне доброе дело. Что просто очищала землю, застрелив подонка.

– Слушай, кстати, так и не спросил. А откуда она взяла пистолет? Шефилов дал?

– Откуда? Он обо всем узнал только в тот день, когда мы приехали. Пистолет достал племянник Вова.

– Помог в убийстве?

– Нет. Луиза боялась, что брат узнает и оторвет обоим головы. Она сказала Вове, что пистолет ей нужен для защиты от автомобильных угонщиков.

– Понятно, – протянул Роман и почему-то задал себе вопрос: а как бы сам он поступил, узнав, что его сестра кого-то застрелила и, возможно, скоро попадется?..

Да нет, все это бред. Савельев ни за что не стал бы выгораживать даже любимую сестру ценой трех жизней… За все надо платить самому, самой…

– А знаешь, Рома, – Мария вдруг улыбнулась другу, – ведь если бы не ты, не твоя подсказка, я бы ни за что не догадалась, что Покрышкина убила самая преданная из подруг…

– Да что ты? – искренне поразился Савельев.

– Точно, точно! Когда ты сказал: «Писала бы из тюрьмы письма», в голове как тумблер щелкнул, и все встало на свои места. И поведение Шефилова, и странное убийство Стаса – объединились.

– Объединились у нее, – совсем по-прежнему буркнул боксер.

– Да, да!

– А раньше о чем думала? «Луиза друг, Луиза то, Луиза сё»… – насмешничал. – Подвела железная чуйка?

– Подвела, – с улыбкой согласилась Маша.

– Потому и не рассказывала ничего? Боялась признаться, что тоже не права бываешь?

– Ты что! – Мария развеселилась и даже треснула приятеля кулачком по плечу. – Ты в самом деле подумал, что я не сознавалась из гордости?

– Ну да. А почему еще?

– Роман. Я суеверная. Вот посмотри. Стоило только раз о чем-то предположить – все получалось наоборот. Стоило только вроде бы до чего-то докопаться – все не так.

– А сколько слов, сколько трепыханий было, – подыгрывал Савельев.

– Вот-вот. Знаешь, как говорит моя мама, хочешь насмешить Бога – расскажи ему о своих планах. Вот я и завязала язык узлом. Зачем Небеса лишний раз провоцировать? Все было завязано на чистейшем везении. На желании одного человека выслушать, дослушать, докопаться. А дерни Каплицкий только бровью? Да меня выкинули бы из дома в тот же момент! Или Луиза. Не произнеси она магического – «ты врешь!», у меня не было бы повода доказывать первый случай плагиата, мгновенно испарились бы все доказательства. Да их и, впрочем, было – кот наплакал…

– А я-то думал… – притворно расстроенно протянул Савельев, – я-то думал, ты все предусмотрела, рассчитала…

– Конечно, рассчитала, – почти серьезно сказала Марья. – Но знаешь ли, любое везение требует серьезной подготовки. На пустом месте только некоторым везет, я не из числа…

– Значит – суеверная ты у нас? – Савельев очень близко, вплотную приблизил голову к щеке Марии.

– Ага. Ужасно!

– И какие еще у тебя недостатки?

– Я все делаю не вовремя…

Лицо Марьи поплыло навстречу, и Роман Владимирович понял, что, кажется, его сейчас будут целовать…

Зажмурился.

Примечания

1

С приключениями двух бравых пенсионерок читатель может ознакомиться в детективе «Мисс Марпл из коммуналки».

Content

Оксана Николаевна Обухова
Смерть – плохая примета

Пролог

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Часть вторая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Часть третья

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Эпилог

Примечания