Оксана Николаевна Обухова

Садовник для дьявола

На бесподобно васильковом майском небе торчало одинокое куцее облако. Напротив крыльца душераздирающе стильного придорожного ресторана по газону ползал молодой трудолюбивый садовник в джинсовом комбинезоне – укладывал вокруг альпийской горки бордюрную ленту.

За переливами мышц под загорелой ровной кожей гиганта садовника следили две не первой свежести ухоженные тетки, устроившиеся в тени за столиком террасы, и одна печальная вислоухая собака. Собака скорее присматривала за котом, пробирающимся к мусорным бачкам ресторана, но это не важно…

Денис Ананьев аккуратно смел с терракотовой ленты навалившийся земельный ком, отер потный лоб тыльной стороной перчатки… С пологого крыльца террасы надменным подиумным шагом спускалась администратор ресторана Марина. Подошла ближе, окатила взопревшего работника хорошо дозированным пренебрежением во взгляде и выдала:

– Ананьев, ты в рубашке работать не пробовал? Рустам сказал – скоро билеты на террасу продавать будет. Твоя «обнаженка» привлекает клиентуру…

Ананьев поправил сползающую лямку комбинезона, задумчиво надул щеки… Он ненавидел работать в майках, оставляющих на теле следы «колхозного загара». Марина от всей души не выносила мужиков, оставляющих без внимания ее прелести, умности и достижения, – отношения не заладились с первого рабочего дня. Садовнику по статусу полагалось сразиться наповал, он же оставался равнодушным к прелестям и умностям, и невнимание сие Марина переносила как личное оскорбление.

– Тебе по факсу какой-то счет прислали, – сказала она хозяйским тоном. Развернула циркульные ноги в обратном направлении и поднялась по крыльцу с грацией сытой пантеры. Узкая юбка очертила все, что только было возможно. Ананьев вздохнул, бросил косой взгляд на скучающих в теньке теток и вернулся к бордюру.

Весь последний месяц ему отчаянно не везло с этими самыми юбками и тетками. Еще недавно Денис Ананьев был совладельцем набиравшей обороты фирмы по обустройству садово-парковых территорий. Его партнер Артур только бумажки подписывал, в тонкости производства не вникал, поскольку с самого начала было оговорено: Ананьев – мозг, Артурчик – кошелек. У Дениса – дизайнерский талант, у Сулейманова – капитал. За три года совместного руководства все наладилось, устаканилось, пошло по рельсам, да так бы и ехало, если бы в Ананьева со всего размаха не врезался «локомотив» «Алиса Сулейманова»: фирменный поезд удовольствия, жена дорогого компаньона и попросту мартовская кошка.

Алиса снесла все заграждения и на предельной скорости попыталась подмять под себя «лапусечку Денисика». Причем подмять совсем не фигурально. Обрушилась с поцелуями, завалила на письменный стол поверх разложенных бумаг…

И в этот момент, совсем как в пошлом анекдоте, в кабинет заходит муж.

Сулейманов чудом не убил жену и друга подарочным ятаганом, рычал, ревел и бегал. Кошка с рыданиями уворачивалась от ятагана и плевков, валила все на «подлого совратителя Ананьева».

Денис не стал дожидаться финала анекдота. Вышел из кабинета и тихонько закрыл дверь в прошлое. Горячая кавказская кровь Артурчика не позволяла надеяться на примирение, обливать помоями чужую женщину Ананьев не хотел. Под вопли и угрозы разбилась… скорее, была разрублена тупым ятаганом, хорошая мужская дружба…

Ананьев позвонил владельцу ресторана, выстроенного рядом с дорогущим торговым центром на дорогущем загородном шоссе, и согласился на подряд, который, к счастью, не успел оформить на адрес фирмы. На шее у Ананьева висела драконовски жадная до денег ипотека…

Первые три недели по вспаханному газону вокруг ресторана вместе с Денисом ползали два расторопных узбека Тахир и Алишер – объединенными усилиями, к счастью, успели выполнить всю основную тяжелую работу! – потом на эти клумбы наехала эмигрантская полиция, и двух узбеков увезли в переполненном таджиками автобусе. Узбеки махали из автобуса грязными ладошками и обещали вернуться… За десять минут до этого Ананьев успел всунуть в эти замурзанные ладошки всю наличность, имевшуюся в кошельке.

Но раскатывать рулонный газон Денису помогал уже двоюродный брат-студент. Кусок для драконовской ипотеки после визита «иммигрантов» остался существенно обглоданным.

…Ананьев стыковал бордюрную ленту, огладил ее в последний раз, нажал для верности и заметил, что от автомобильной парковки в его сторону шагает высокая блондинка в струящемся, словно лазоревый поток, шелковом платье.

Женщина остановилась напротив клумбы, оглядела ее одобрительно и проговорила хрипловатым контральто:

– Добрый день. Я вижу, вы тут все закончили?

Ананьев неопределенно повел загорелым накачанным плечом, промямлил:

– Вроде бы закончил, здрасте.

– Меня зовут Катарина. Я жена архитектора Кузнецова Павла Алексеевича.

Многозначительность, с которой женщина произнесла фамилию мужа, заставила Ананьева напрячь память: «Кузнецов, Кузнецов… Ах, этот?!» Примерно полгода назад на одном из корпоративов лысый мужик громогласно хвастался приятелю: «Мой дом создан по проекту Кузнецова». Приятель завистливо цокал языком и сокрушался, что у него со знаменитым зодчим что-то не сложилось…

– Недавно мы уволили садовника, подыскиваем нового работника… У вас уже есть предложения?

Вежливость формулировки вмиг вымела из головы Дениса недавнюю настороженность в отношении юбок. Женщина была красива, доброжелательна и мало походила на «локомотив». Ананьев – вообще-то молчаливый товарищ – вновь повел плечом.

Катарина достала из сумочки визитку, протянула ее адепту ордена молчальников:

– Вот, возьмите. Я буду ждать вашего звонка в течение суток. – Повернулась спиной, столкнулась с отправившейся куда-то по делам печальной собакой и, тихо ойкнув, заспешила прочь.

– Спасибо! – выкрикнул ей вслед Ананьев. – Я позвоню!

Женщина не оборачиваясь кивнула и скрылась за углом ресторана.

«Неужто поперло?! – почесывая коротко стриженный затылок, размышлял гигант садовник. – Неужто повезло – наткнуться на Кузнецова…»

Сад Кузнецова Дениса поразил. До поздней ночи Ананьев просидел за компьютером, вытаскивая из Интернета информацию о потенциальном нанимателе, просматривал работы архитектора и навоображал себе черт-те чего. Сад Кузнецова представлялся ему изысканной шарадой, эдакой лентой Мёбиуса из зелени и камня, многослойным совершенством… Денис почти влюбился в этот придуманный сад!

Действительность преподнесла сюрприз. На взгляд Дениса, сад превратили в незамысловатый ребус с заранее известными разгадками, в лощеное убожество. Ананьев как будто воочию увидел капризную ручонку, перелистывающую альбом ландшафтных новинок, видел пальчик с маникюром, утыкающийся в фотку, – хочу вот так, хочу вот это, хочу не хуже чем у всех…

Сад и получился – не хуже чем у всех. Безукоризненно ухоженный, прилизанный, он отдавал гламуром и глянцем, словно стадо однотипных красоток на подиуме «мисс Вселенная». В подобной красоте все ясно и понятно, длина ног относительно туловища просчитана до сантиметра.

И если бы не дом, безусловно принадлежащий гению Кузнецова, Денис подумал бы, что не туда попал. Дом завораживал. Он был стремителен и легок, как будто, пробегая по гектару вылизанных лужаек, ненадолго остановился отдохнуть и поставил рядом с собой корзиночку обсаженного хвойниками патио. (Патио, как мгновенно понял Ананьев, было включено в первоначальный проект дома, а не сада, и выполнено по эскизу Кузнецова. Денис мысленно перенес плиточный пятачок с плетеными креслицами из мая в заснеженную зиму и представил, как дивно будет смотреться на фоне пышных хвойников новогодняя елка. Она «поднимет» пространство и подарит праздник…)

…Горничная Лариса, встретившая Дениса у ворот, уже удалялась к дому по извилистой дорожке плит, Ананьев решительно развернулся лицом к саду и попытался оглядеть территорию более непредвзято: «дом с корзиночкой» немного примирил его с действительностью. Сад разрушил иллюзии – как будто в душу плюнул! – дом, а точнее, дома, Денис постарался вытащить на первый план.

Всего на неравно разделенном участке стояло три больших строения. Благодаря Интернету Ананьев узнал, что у Павла Алексеевича Кузнецова есть младший брат Геннадий. Тоже архитектор, тоже маститый, известный, но, на взгляд Дениса, лишенный гениальной легкости брата, так как Геннадий творил монстров. Тяжеловесных, раскоряченных и очень востребованных в среде русских нуворишей. Дома Геннадия господствовали над владениями, как пушечные редуты. Недружелюбно подминали под себя пространство, торчали из-за крепких заборов оскаленными башенками с крыш и свысока облаивали соседей.

И если учитывать, что в данном случае соседом краснокирпичного чудовища выступал дом старшего Кузнецова, то создавалось впечатление – Денис едва скрыл усмешку, – что дом-непоседа дразнит претенциозного вельможу, насмешничает и носится по лужайкам, высовывая прозрачный длинный язычок крытого бассейна.

Забавное соседство. Оглядывая владения Геннадия Кузнецова, Денис заметил в углу возле кустов шиповника несколько аккуратных грядочек с зеленью и сделал в памяти зарубку посоветовать хозяйке этого огорода перенести скамейку поближе к петрушке и тем отгородить столовые посадки от идеально выполненной клумбы.

…Коротконогая моложавая Лариса уже нетерпеливо переминалась на дорожке, Ананьев добавил прыти и мысленно приготовился к увиденному от ворот: за поворотом плиточной дорожки Дениса поджидал кошмар из снов ландшафтного дизайнера: первозданное растительное буйство, ни разу не тронутое секатором. В невообразимых яблоневых дебрях, сливовых кущах, крыжовниковых зарослях и попросту лопухах прятался третий дом огромного участка.

Сам по себе вполне гармоничный, даже безукоризненный, он был вызывающе запущен и дряхл. По потрескавшейся, когда-то нежно-зеленой штукатурке ползли лианы и плети вьюнков, дикого винограда и бешеного огурца. Казалось, будто дом зарос кустистой неопрятной бородой и щерился на новичков-соседей выщербленными ступенями высокого каменного крыльца с редкими белесыми пломбами-заплатами. Над пышными буртами кустов, как нахмуренные брови, нависал угрожающе ветхий балкон.

Лариса собралась повернуть налево к дому старшего Кузнецова, Денис, заинтригованный невообразимым соседством старика, подошел к нему ближе. Погладил крепкие каменные перила крыльца, задрал голову и понял: когда-то этот дом был прекрасен. И запустение, и дикий виноград не в силах скрыть идеальные пропорции. Дом походил на пожилого дебошира-ворчуна, что встал в вызывающую позу и мстительно не позволял вмешательства в свои дела парикмахеров, стоматологов и психиатра.

Иногда Ананьеву казалось, что подобные несуразные соседства говорят о людских отношениях побольше всяких слов.

– Тут Вера Анатольевна, – нетерпеливо пояснила Лариса, – мамаша.

– А в доме у ворот? – не поворачивая головы, продолжая любоваться, «разгадывать» старика, спросил Денис.

– Там ее младший сын с семьей живет, – абсолютно ожидаемо ответила горничная. – Пойдемте, вас Катарина ждет…

Катарина ждала Ананьева в шезлонге у бассейна. Капельки воды еще не высохли на ее шелковой, без малейшего изъяна коже оттенка аппетитного топленого молока, когда женщина начала подниматься с лежака: узкая талия изогнулась коварной анакондой, навстречу садовнику колыхнулись восхитительно спелые груди.

– Добрый день, – пропело глуховатое контральто, – простите, что встречаю вас в таком виде – у меня режим. Утренний заплыв.

Катарина сняла очки, улыбнулась, и Ананьеву почудился вдалеке призывный гудок сирены «локомотива».

От женщин, подобных Катарине, у нормальных мужиков обычно сводит скулы, становятся тесными штаны и непроизвольно шевелятся ладони.

Ананьеву захотелось сбежать – бегом, бегом, пока не оглушил свисток «локомотива»! – захотелось хотя бы закрыть глаза или перевести их на коротконогую неаппетитную Ларису, захотелось рухнуть в бассейн и не показываться на поверхности минут пятнадцать, пока не проскочит мимо «поезд удовольствий», не покажется пыльный зад последнего вагона…

– Как вы находите мой сад?

Ананьев невразумительно повел плечом.

– Хочу вам объяснить. – Катарина подошла ближе, дотронулась тонкими прохладными пальчиками до предплечья садовника, как будто разворачивая его в другую сторону. – То, что перед вами — моя территория. То, что левее, – владения свекрови и грядки Елены, жены младшего брата моего мужа. Ваш фронт работ — мой, совершенно не запущенный сад. Вам понятно?

От того как хозяйка пропела «мой, совершенно не запущенный сад», у любого нормального мужика пересохло бы горло и отнялся язык.

Ананьев был двадцатисемилетним мужчиной на сто один процент: его язык едва не отвалился.

– Почему вы все время молчите? – Голубые глаза женщины ошпарили нереальным льдом.

Денис откашлялся, ушел немного в сторону от прохладных гладких пальцев.

– Вы выбирали готовые проекты по журналам?

– Да. Мой прежний садовник понимал меня с полуслова. Он был очень послушен.

Черт, черт, черт!! Бежать, бежать, бежать!!

И сбежал бы. Если бы вчера не начал бредить Кузнецовым. Его домами, его проектами, его личностью. Ананьев почти заболел идеей познакомиться со знаменитым архитектором. Готов был душу заложить и лечь на рельсы за знакомство с мужем этой… полуобнаженной Цирцеи! Продаться по частям и оптом.

Во многих статьях Павлу Алексеевичу пели осанну его многочисленные ученики. Лет десять назад старший Кузнецов открыл студию, куда приглашал работать молодых дизайнеров и архитекторов. Сейчас эти уже известные люди с благодарностью вспоминали: ««Старик Державин нас заметил» и дал нам шанс».

Кузнецов был настоящим воспитателем. Он открывал таланты и позволял им окрепнуть и продвинуться. Как истинный гений, Павел Алексеевич был абсолютно чужд зависти и жадности, знакомство с таким человеком Ананьев посчитал бы не шансом, а ШАНСИЩЕМ. Он был согласен работать в его доме бесплатно. За корку хлеба и стакан воды. Пахать, окучивать,творить, и черт с ней, с ипотекой! Такой шанс дается один раз в жизни, а квартир по Москве хватает…

– Мой муж Павел Алексеевич практически не вмешивается в обустройство сада, – с толикой гордости за лощеное «творение» напевала Катарина. – Мы с самого начала договорились: дом его вотчина, сад – мой. Вам нравится?

По совести сказать, Ананьеву понравилось то, что муж Катарины оказался человеком слова – обещал не трогать сад и выполнил. Хотя, наверное, наверняка… хотелось тут пройтись с мотыгой…

Денис скрестил пальцы на удачу, прослушал еще несколько куплетов от контральто и отправился с Ларисой знакомиться со своим временным убежищем: небольшим домиком у ворот, разделенным на две половины – жилая и рабочая. А попросту сарай для хранения рабочих инструментов.

– Раньше здесь жила семейная пара – Василий и Лида, – неторопливо поясняла горничная. – Они украинцы. Вася за садом присматривал, Лида за домом…

– А почему они уволились? – Он разглядывал комнатку с телевизором, электроплиткой, холодильником – все новое, чин чином. Двуспальная кушетка, на окне миленькие шторки, есть книжный шкаф…

– Они уволены, – строго поправила Лариса.

– За что?

Горничная сделала круглые глаза, втянула шею в плечи, изобразила – сие есть тайна, покрытая мраком.

Один из главных постулатов закона о домоводстве гласит: в самой прибранной квартире всегда найдется точка для приложения усилий. Данное правило подходит также садоводу. Процесс приложения усилий нескончаем.

Пару часов Ананьев провел в сторожке, обустраиваясь, разбирая инвентарь. Разложил его в привычном для себя порядке, кое-что подправил. Прошелся с граблями по саду. Часов с шести вечера занял наблюдательную позицию у въезда на территорию и приступил к прополке каменного бордюра подъездной автомобильной дорожки.

От гаража на спину падала приятная тень, крошечные сорняки едва пробивались меж гладких каменных валунов и вряд ли требовали такого внимания, но Денис трудолюбиво выковыривал из-под камней малейший корешок и сам себе казался девочкой, расписывающей стены в подъезде кумира любовными письменами. Он чувствовал себя фанатом от архитектуры – самоиронии хватало. Не хватало только фотографии Кузнецова, готовой вынырнуть из кармана комбинезона и отдаться под автограф.

Ананьев чувствовал себя вполне готовым броситься к автомобилю архитектора, подобострастно попросить черкнуть пару строк «на добрую память с любовью…».

Смешно. И даже наивно. По зрелом размышлении Денис не надеялся в первый же день познакомиться с обретенным кумиром, догадывался, что в принципе мог рассчитывать лишь на слабый кивок гениальной головы в сторону нового садовника…

Но все же, все же… Сидел у гаража на корточках, безропотно боролся с сорняками.

Когда через раскрытые автоматикой зеленые ворота медленно вполз сверкающий «мерседес» представительского класса – едва удержался от желания вытянуться в верноподданническую струнку.

Машина не доехала до гаража, остановилась, и из салона, с водительского места на плитки парко-вочного пятачка выскочил высокий рассерженный мужчина. Не заметив сгорбившегося над бордюром садовника, он подбежал к задней дверце, распахнул ее во всю ширь и, нырнув в салон почти до половины, долго там возился, вытаскивая из автомобиля заупрямившуюся худенькую девчонку.

– Серафима! – выкрикнул наконец. – Выходи немедленно и марш в свою комнату! – Встал возле раскрытой дверцы и, барабаня пальцами по ее стеклянной верхушке, с растяжкой произнес: – Ну? Я долго буду тебя ждать?

Со своего наблюдательного пункта Ананьев хорошо видел внутренности машины: на заднем сиденье, с демонстративной неторопливостью поправляя сбитую потасовкой одежду, сидела хмурая девушка-гот. Длинная челка вороньим крылом падала на густо подведенные глаза, узкая черная туника и брючки, больше похожие на колготки, почти сливались с кожей автомобильного сиденья. Девушка нарочито невозмутимо поправляла воротничок туники и не говорила ни слова.

– Ну как знаешь, – прошипел мужчина и рассерженной походкой заторопился к дому младших Кузнецовых.

Геннадий Алексеевич – мгновенно понял Денис. По фотографиям из Интернета Ананьев знал: два брата-архитектора похожи жутко – оба высокие брюнеты с широкими залысинами на умных лбах, «породистые», Павел Алексеевич позволял себе некоторую художественную небрежность в одежде, был чуть более худощав, Геннадий выделялся в любой толпе лоском и претенциозностью.

Девчонка получалась – дочь Геннадия Алексеевича.

…Серафима показала спине отца язык и невозмутимо выбралась из машины.

Захлопнула обе дверцы, немного постояла, глядя поверх автомобиля, и только тут заметила Ананьева.

Секунд десять водила по гигантской, выпрямившейся фигуре сердитыми глазами. Ананьев взгляда не отвел. Он хорошо знал подобный тип подростков-бунтарей, пугающих родителей намазанными черной помадой губами, перстнями в виде черепов и застольными беседами на загробную тематику. Денис лояльно относился ко многим молодежным субкультурам, подозревая в них больше позы, чем действительной идеологии. Не найдя в лице Ананьева ничего похожего на осуждение или вызов, шумно выдохнула:

– Ты кто? – перекинула через плечо прядь длинных иссиня-черных волос.

– Садовник. Новый. Денис, – членораздельно представился тот.

– Закурить есть?

– Здоровье берегу.

– И этот туда же, – вздохнула девушка и медленно, словно прикидывая, куда идти, направилась к крыльцу своего дома.

Ананьев покрутил головой – отцы и дети, неизживная проблема – и сел на корточки перед каменной грядкой. Днем Лариса мельком посвятила его в хитросплетения генеалогии кузнецовского рода: у кумира имелась пара близнецов, отъехавших повысить образование в Кембридже. Геннадий Алексеевич был женат на Елене вторым браком, от первой жены остался еще и сын Дмитрий, который сейчас обретается где-то за бугром, изучает экономику и обещает вскоре быть. Саму Елену Ананьев видел мельком – миниатюрная шатеночка за тридцать, личико милое, приветливое, возле шикарной Катарины смотрится как дичок, привитый к пышной чайной розе.

…В дом Серафима так и не поднялась. Вернулась к машине и стала обшаривать бардачок.

Сигареты ищет, догадался Денис. Откуда архитектор привез строптивую дочь – без сигарет, без сумочки, – оставалось только догадываться. Серафиме можно было дать и пятнадцать лет, и двадцать пять – боевая раскраска гота сильно искажала возраст, но на школьницу, загулявшую после продленки, она все же не тянула…

Ананьев уже пропалывал бордюр возле самых ворот, когда минут через сорок Серафима, все в том же похоронном прикиде, возникла вновь. Встала сбоку, Денис видел только тупые носики туфелек-балеток:

– Эй, как тебя… Дэн… пошли чай пить? – Ананьев неторопливо отложил в сторону маленькую тяпку, поднял голову к девушке.

– Пошли к бабуле чай пить, – более конкретно, нетерпеливо проговорила Сима. Ее тон – капризный, понукающий – не скрыл некоторого заискивания и готовности при отказе тут же послать к черту не только Ананьева, но и весь остальной мир.

А может быть, заплакать. Глаза девчонки мерцали зеленоватыми виноградинами, черные губы шевелились и уже готовились выплюнуть: «Да пошел ты!..»

– Это Вера Анатольевна меня зовет? – спросил Денис.

– Нет! Я!

Ананьев недоуменно поднял брови.

– Пошли! – Девчонка нетерпеливо мотнула челкой.

– Зачем? У меня работа…

У меня архитектор Кузнецов еще не приехал.

Плечи девушки немного обвисли.

– Слушай, пошли, а? Я жрать хочу, сил нет!

– Так иди…

– Не хочу со своими ужинать, – быстро перебила Сима. – Пошли со мной к бабушке, у нее в восемь всегда чай накрывают. В саду.

– А я-то тут при чем?

– При тебе не будут нотаций читать, – усмехнулась девчонка. – У нас не принято выяснять отношения при посторонних.

Денис покачал головой, встал прямо: макушка довольно высокой девушки едва сравнялась с его носом. Стянул с руки перчатку…

– А это удобно?

– Удобно, удобно, – затараторила Сима. – Иди мой руки, надень что-нибудь, пойду тебя с бабулей знакомить.

Денис, не особенно торопясь, снимая на ходу вторую перчатку, пошел к садовому домику. Серафима правильно угадала – или заведено у них так было? – садовник безраздельно принадлежал лужайкам Катарины, на территорию остальных Кузнецовых его не приглашали. Так что с Верой Анатольевной еще не познакомили, Денис только видел высокую седовласую даму издалека, гуляющей под старыми деревьями, и приглашения на семейное чаепитие никак не ожидал. Жилая каморка его домика была оснащена всем необходимым, по словам Ларисы, прежние работники питались с хозяйской кухни, но у себя…

Пожалуй, только случай – размолвка чада с папашей – представил ему возможность познакомиться со всем семейством в первый же вечер. В неформальной, так сказать, обстановке.

Как ни крути – спасибо Симе.

Длинный стол со столешницей из гладких скобленых досок под старыми яблонями возле дома-ворчуна накрывала Елена. Вера Анатольевна сидела на деревянном стуле с высокой спинкой и крепкими подлокотниками, с руки кормила кусочками мяса пожилую толстую болонку. Болонка беззубо чавкала и ела, кажется, только из уважения к хозяйке.

Для порядка собачонка немного поворчала на кроссовки садовника, потом услышала «Фу, Таисия», обнюхала шнурки и убралась под стол, где положила голову на хозяйскую туфлю, вздохнула всем тельцем и закрыла глаза.

Секунд через сорок из-под стола раздался вполне человеческий храп.

И следует заметить, именно благодаря тому, что в момент знакомства с новым садовником Вера Анатольевна была занята кормлением любимицы, знакомство это прошло гладко, как-то по-семейному и без неловкости. Ананьев моментально понял – его день! – в любом другом случае надменная седовласая дама с прической под космонавта Валентину Терешкову вряд ли была так благосклонна и дружелюбна. Она с улыбкой посматривала, как Таисия елозит розовым носом по кроссовкам садовника, как тот, высокорослый и комично неуклюжий, замирает над озабоченной новыми запахами собачкой…

Серафима забыла о садовнике сразу, едва мачеха выставила на стол тарелку с сандвичами и пирог. На Елену она демонстративно не обращала внимания, разговаривала только с бабушкой и набивала рот бутербродами, отчего Вера Анатольевна только морщилась, но замечаний – не говори с набитым ртом! – все же не делала.

В семье не принято выяснять отношения при посторонних.

Бабушка сконцентрировала внимание на новом работнике – Ананьеву показалось, что чуточку тоже демонстративно, – и спрашивала в основном о том, чем Денис занимался раньше, его работа – это призвание, хобби или временная передышка?

От этих расспросов Ананьев немного ежился и поминутно желал Таисии крепкого здоровья: как только собачка уснула, с лица хозяйки практически исчезла улыбка. Денису казалось, что он попал в офис компании, занимающейся трудоустройством населения, причем с уклоном в трудоустройство трудновоспитуемых подростков.

– Верочка Анатольевна, – с мягким укором прервала очередной вопрос Елена, – ну что вы, в самом деле, к мальчику пристали? Пейте чай, Денис, а то совсем остынет.

Огромный «мальчик» и «тете» пожелал крепчайшего здоровья. Послал Серафиминой мачехе благодарную улыбку и откусил кусок сандвича с курятиной. За пятнадцать минут, проведенных под старыми яблонями, простенькая Елена показалась ему наиболее милой представительницей семейства Кузнецовых. (Таисии вообще – пятерка с плюсом!) Серафима использовала его в корыстно-голодных интересах, Вера Анатольевна едва заметно расставляла акценты: «Вы, милый юноша, всего-то лишь работник»; пришедшая чуть позже Катарина тоже была мила и добросердечна, она внесла в беседу светскую легкость и непринужденность…

Но в сторону жены кумира Ананьев старался не смотреть. На опасно красивых женщин он наложил табу.

* * *

Павел Алексеевич приехал только в десятом часу. Сказал, что успел поужинать в городе, но чаю выпьет с удовольствием; расцеловал матушку, приложился к жениной ручке…

Ананьев понимал, что нужно уходить. Чай давно выпит, бутерброд съеден. Сгорая от неловкости, он врос в деревянную скамейку и только что корней до земли не пустил. Свесил огромные ладони-лопаты под стол – нервные движения пальцев выдавали смятение – и ждал… неизвестно чего. Вопроса, слова от высокого худощавого мужчины с крупными залысинами, «спокойной ночи, Денис» от Веры Анатольевны…

– Котенок, это наш новый садовник Денис, – промурлыкала наконец Катарина и кокетливо положила щеку на почти обнаженное приподнятое плечо.

– Да, да, – невнимательно кивнул кумир, и в груди Ананьева что-то гулко хлопнуло, оторвалось и покатилось под лавку. Наверное, душа – попробовала воспарить, но пугливо устремилась к пяткам. Кумир отставил чашку, прищурился на нового работника… Душа теплой волной пробежала обратно и вернулась на место! – И как вы находите наш сад?

Вот он – момент истины!

Вопрос, не исключено, был чисто риторическим, и никакого развернутого ответа от молчуна садовника архитектор не ожидал, но Ананьев проговорил, как шагнул в открытый люк летящего самолета, забыв проверить, имеется ли за спиной парашют:

– А это зависит от того, что вы имеете в виду.

Несколько секунд затяжного полета прошли в полнейшей тишине.

Тут либо пан, либо пропал. Второго случая может не представиться: не сумеешь заинтересовать, к тебе будут относиться как к затупившемуся садовничьему инвентарю – бездумному приложению к огородному культиватору.

Кузнецов аккуратно поставил чашку на блюдце, вытянул губы…

– Нуте-с, нуте-с, молодой человек, что вы имеете нам сказать? – проговорил с одесскими интонациями, скосил глаза на примолкшую жену…

– С технической стороны сад в безупречном состоянии, – серьезно произнес Денис. – Если же вас интересует мое мнение относительно планировки…

Павел Алексеевич более откровенно посмотрел на жену, насмешливо сморщил нос…

Ананьев ступил на чужую территорию. Мой прежний садовник был очень послушен. Катарина выдержала насмешливый взгляд – душа Ананьева подпрыгивала теннисным мячом, застревала в ребрах, как в туго натянутой сетке, – усмехнулась и положила острый подбородок на ладонь, поставленной на локоть руки.

Почему-то промолчала.

– Так что же вас не устраивает в нашей планировке? – обернулся к садовнику Павел Алексеевич. В его голосе все так же слышалась насмешка, только непонятно по чьему адресу.

– Каменная горка-водопад и дорожка к нему расположены не совсем правильно. Вечерние тени, падающие от елей за забором соседей, режут перспективу на дольки. Если повернуть водопад и дорожку немного левее, тени, напротив, придадут ансамблю глубину.

Кузнецов откинулся на спинку лавки, внимательно посмотрел на садовника:

– Вы совершенно правы, Денис. На сколько бы вы предложили развернуть водопад?

– На двадцать пять – тридцать градусов. В идеале – двадцать восемь.

Павел Алексеевич перекрутился всем корпусом, повернулся к жене:

– Катенька вряд ли согласится что-либо менять…

Жена вскинула голову, мотнула шевелюрой…

– Снова грязь разводить, – певуче продолжил архитектор, – газоны ворошить…

– Я все сделаю быстро! – горячо вступил садовник. – Дня за три, за четыре!

Супруги молча смотрели в глаза друг другу; «теннисный мяч» плотно застрял в «сетке», вибрирующей от удара…

Катарина внезапно фыркнула:

– Пожалуй, мальчики, вы меня рано в ретроградки записали. Денис, что вы собираетесь делать?

– Никакой грязи я разводить не намерен, – быстро, пока хозяйка не передумала, заговорил Ананьев. – Водопад можно почти не трогать, развернуть чисто зрительно…

– Разумно, – перебил Кузнецов и встал с лавки. – Желаю успехов. Приятно было познакомиться, Денис.

Эта скупая похвала не давала Ананьеву уснуть до самого утра.

То был аванс.

Через неделю, когда работа по переустройству водопада и дорожки была закончена, Павел Алексеевич подошел к Ананьеву.

– Денис, – сказал, подвигав взад-вперед губами. – Через несколько недель у меня освобождается место в отделе ландшафтного проектирования. Вы не хотели бы поработать вместе со мной? Будет интересно…

Ананьев чуть не взвился в воздух, как терьер, ловящий зубами пластмассовую тарелку.

Поймал! Поймал свой ШАНСИЩЕ!!

– Я готов, с радостью, – ответил скромно.

– Тогда вернемся к этому разговору через три недели.

Ананьев был готов удрать из этого сада уже сегодня. В ту же минуту. Скатать поливочный шланг и пешком отправиться в Москву до крыльца перед дверью студии Кузнецова. Сидеть там эти три недели и жить подаяниями для голубей и кошек.

К своему ужасу молодой садовник начинал понимать, что он влюбился.

Часть первая

Профессор Савельев не выносил плавающих в какао молочных пенок.

Не любил всяческих быстрорастворимых новомодностей. Вадим Арнольдович предпочитал «Золотой ярлык» от фабрики «Красный Октябрь» и в этом был консервативен.

Софья Тихоновна, потакая капризам мужа, варила какао по старинке – в эмалированной кастрюльке, процеживая, остужая, следя, чтобы наивреднейшие пенки не попадали в кружку…

Молоко обещало скоро убежать. Белая пена скапливалась вдоль стенок кастрюльки…

Трубка телефона, лежащая на кухонной тумбе, зазвенела в момент, когда Софья Тихоновна уже держала над кастрюлькой полную ложку коричневого порошка.

Вздрогнула. И порошок частично просыпался на плиту.

Схватила телефон и, зажимая его между плечом и ухом, размешивая в молоке то, что осталось после рассыпания, сказала:

– Слушаю! – выключила конфорку и добавила более сердечно: – Алло.

– Доброе утро, – отозвалась трубка смутно узнаваемым голосом. – Софья Тихоновна?

– Да, доброе утро.

– Это Вера Анатольевна Кузнецова… – представился голос, и Софочка машинально кивнула, едва не выронив трубку прямиком в кастрюлю. – Помните меня?

По сути дела, профессорской женой Софья Тихоновна была, прямо скажем, новоиспеченной, в академической среде еще «нераскручен-ной», но седую чопорную вдову то ли архитектора, то ли строителя вспомнила сразу же. Они познакомилась на юбилее одного из коллег Вадима Арнольдовича, потом пару раз встречались в домах общих друзей. Кажется… кажется, к науке как к таковой Вера Анатольевна отношения не имела, ее уважительно рекомендовали бизнес-леди и обращались за советами по вопросам экономики.

…Две пожилые дамы чинно поболтали о друзьях, погоде и ревматизмах – Софья Тихоновна за это время успела отнести какао мужу, – голос Веры Анатольевны звучал как-то нетипично скованно и глухо, она явно выжидала удобного момента. И Софья Тихоновна помогла ей вопросом:

– У вас ко мне какое-то дело, Вера Анатольевна?

Спросила, по сути не надеясь на утвердительный ответ. На памяти Софочки вдова архитектора-стоителя относилась к женщинам, решающим проблемы самостоятельно, и вряд ли ей требовался совет от бывшей библиотекарши, нынче пенсионерки мадам Савельевой.

– Да, – тем не менее прозвучало в трубке. – Софья Тихоновна, в доме у Стельновых Вадим Арнольдович говорил, что на досуге вы небезуспешно занимаетесь расследованием преступлений. Это правда?

Жена профессора как вкопанная остановилась посередине коридора – в этот момент она мчалась на кухню за маслом и ножом – и некоторое время соображала: а в чем подвох?

Примерно месяц назад, на дне рождения господина Стельнова, застольный разговор коснулся необычных хобби. Вадим Арнольдович тогда сразил общество наповал, заявив, что самое нетривиальное хобби имеет его супруга – на досуге она расследует убийства.

Софочка смущенно постаралась свести все к шутке, но кое-кто, по всей видимости, принял заявление подвыпившего профессора всерьез.

– Не совсем так… – промямлила некогда скромная библиотечная мышка.

– Софья Тихоновна, – с напором произнесла Кузнецова, – ответьте прямо: вы уже расследовали убийства?

– Да, но это…

– Мне нужна ваша помощь. Совет, – перебила неловкое блеяние Вера Анатольевна. Еще при первом знакомстве Софья Тихоновна отметила, что дама-бизнесмен не любит экивоков, четко строит фразы, вопросы лепит в лоб, на взгляд тишайшей Софочки, немного по-мужски. По сути. – Три дня назад был убит мой младший сын Геннадий. В убийстве обвинили садовника. Он арестован. Но я не верю, что этот мальчик виновен.

– Но право, я…

– Софья Тихоновна, вы не могли бы ко мне приехать? Мне просто необходим совет сведущего человека.

Софья Тихоновна прижалась спиной к стене коридора, поймала свое отражение в зеркальной дверце огромного шкафа-купе: растерянная, даже обескураженная, глаза блестят серебристыми никелированными пятачками и мысли в них не видно…

– Вера Анатольевна, говоря о том, что я умею распутывать преступления, Вадим Арнольдович несколько преувеличил. Навесил мне чужие доблести. Преступления раскрывает моя ближайшая подруга Надежда Прохоровна, я только оказываю ей посильную помощь…

– Надежда Прохоровна сейчас свободна? – сразу вцепилась в рога бизнес-дама, и Софья Тихоновна невесело усмехнулась. Пожалуй, Вера Анатольевна приняла пенсионерку бабу Надю за славного сыщика из детективного агентства, заваленного предложениями, слезными мольбами клиентов…

– Вера Анатольевна, моя подруга и соседка Надежда Прохоровна Губкина совсем свободна. Она пенсионерка. Работала крановщицей мостового крана на заводе…

Как бы ни любила свою Наденьку Софья Тихоновна, но трезво оценивать обстановку умела всегда: вдова архитектора Кузнецова и вдова работяги Васи – несовместимы вовсе. Представить невозможно больших антиподов! Надежда Прохоровна – очень пожилая любительница криминальных сериалов и книжек в обложках, всю жизнь прожившая бок о бок с Софочкой в коммунальной квартире, – никак не монтировалась со стальной, лощеной Верой Кузнецовой. Тут надо отдавать отчет: умозрительные заключения, высказанные корявеньким языком дражайшей Наденьки, Вера Анатольевна вряд ли воспримет всерьез. От Кузнецовой за версту несет породой, она умна, надменна…

Хотя… о какой надменности может идти речь, когда твой сын убит?

– Хорошо, Вера Анатольевна, я поговорю с Надеждой Прохоровной. Надеюсь, она не откажет.

– Спасибо. Буду ждать вашего звонка.

…Уговаривать Надежду Прохоровну не пришлось совершенно.

Окрыленная недавними сыщицкими успехами, баба Надя выслушала Софу, прямо скажем, с суровым удовольствием на лице. Просьбу восприняла всерьез. И кажется, в отличие от Софьи Тихоновны, нисколечко не сомневалась, что может быть полезной.

Какие сомнения, когда сам – сам! – майор Дулин, глава районного убойного отдела, воспринимает бабу Надю в абсолютнейший серьез!

Надежда Прохоровна надела парадно-выходное платье в желтых лилиях по зеленому полю, мазнула по губам помадой и сменила тапки на удобные матерчатые туфли.

– Готова, поехали, – сказала, оглаживая перед зеркалом платье на крепких пенсионерских боках, и у Софьи Тихоновны тихонько сжалось сердце.

За последнее время Надежда Прохоровна, слов нет, привыкла к обществу ученых гостей Вадима Арнольдовича. Многие из них находили ее трезвой и рассудительной, кое-то – занятной; Надежда Прохоровна, абсолютно чуждая всяческих реверансов, лупила в лоб не хуже Веры Анатольевны.

Как они сойдутся?!

Знаменитый дачный поселок неподалеку от Москвы практически полностью захватила новая бизнес-элита. С хорошо охраняемой территории почти исчезли дощатые заборы – сплошь высоченные да каменные пошли, с виднеющимися из-за них могучими домами под черепичными крышами. Между заборами пролегли отлично ремонтированные дорожки, возле ворот стоят всяческие «мерседесы», дети на великах гоняют такие нарядные…

Надежда Прохоровна крутила головой и сравнивала жилища местных богатеев с коттеджным поселком профессорского племянника Ромки. Еще года полтора назад каменный двухэтажный дом Романа сразил Надежду Прохоровну наповал. Во времена ее молодости самый приличный дачный домик был у завхоза стоматологической клиники Бориса Моисеевича. Тогда его шитый тесом – не фанерой! – домик на фоне остальных «курятников» смотрелся Ливадийским дворцом… Приличный, свежеокрашенный, с флюгером на крыше… Лужайки (!). Два выгоревших шезлонга возле утопленной в землю чугунной ванны. На глади ванны-пруда пластмассовый лебедь с обкусанным собакой алым носом.

Помнится, привезли тогда Надя и Вася Губкины презент завхозу – грампластинку с записью голоса итальянского мальчика Робертино Лоретти. И вечером, когда все шашлыки были съедены, а вино еще не выпито, тек над флюгерной крышей сладкий мальчишеский голосок, и плакал Борис Моисеевич над «соля миа», роняя слезы в миску с огуречным салатом… Говорил о теплом южном море и пылких загорелых красавицах, что ждут не его, не его, не его…

А через год свалил на жаркую историческую родину.

Шикарную дачу с флюгером купил у него директор овощного магазина.

Надю и Васю Губкиных на новоселье, разумеется, не пригласили – не по чину было, господа. Но навсегда тот дачный домик остался в памяти Надежды Прохоровны неким эквивалентом соизмерения богатства…

А тут, а нынче, оно покруче выходило. Тут, в научно-писательском поселке, еще в стародавние времена (когда на Ромкином участке только болотистое поле размещалось да пни произрастали, а Борис Моисеевич только-только успел чугунную ванну в торф участка вкопать) вокруг домов росли березы и елки. Эти елки помнили еще патефоны и папиросы «Герцеговина Флор», керогазы, примусы и дружеские соседские застолья под комариный звон до первых петухов… «Оттепельные» разговоры тоже помнили, еще не забитое «шумелками» заграничное радио…

Нынешние внушительные строения за каменными заборами на примусы и «оттепельные» застолья никак не намекали – внушали робость. А этого чувства Надежда Прохоровна категорически не выносила. Воспитанная в духе строителей коммунизма, Надежда Прохоровна до седых волос верила в гегемонию пролетариата и до сих пор считала, что на подобные дома можно заработать только воровством да ловкостью, а никак не умом и деловой хваткой.

Софья Тихоновна, с трепетом ожидающая знакомства бабы Нади с надменной архитекторской вдовой, торопливо вносила корректировки в бабы-Надино мировоззрение:

– Я тут с Вадимом переговорила… Муж Веры Анатольевны еще в советские времена был очень известным архитектором. Его работы признаны во всем мире, проекты и сейчас в учебниках по архитектуре печатаются…

– Сонь, ты что – переживаешь? – Надежда Прохоровна не зря прославилась, как местная мисс Марпл. Ловкий ум бывшей крановщицы мгновенно вычислил причину суетливого лопотания подруги. Бабушка Губкина тяжело поворочалась на заднем сиденье такси, сложила руки под массивной грудью… – Я, Соня, не тупая, понимаю – кто чего достоин… Не балаболь без толку.

Софья Тихоновна прикрыла глаза — не балаболь без толку…

Несовместимы, нет – несовместимы!

Тут же открыла глаза, покосилась на дорогую Наденьку – никогда и никому Софья Тихоновна не позволит обидеть любимую подругу даже взглядом! Подруга умница и чудо, а некоторую ее бестактность – чего уж душой кривить, имеет место быть – всегда можно смикшировать… У Верочки Анатольевны сын погиб, Надюша в самом деле может быть полезна…

Вера Анатольевна встретила гостей в большой гостиной старого, удивительно обветшалого дома. Проходя по участку в сопровождении горничной, видя два хороших новых дома, Софья Тихоновна никак не ожидала, что жилище успешной бизнес-леди может оказаться таким неухоженным. Дом походил на заблудившегося в запутанном саду старого ловеласа – когда-то красивый и по прежним временам даже кокетливый, он превратился в укоризненный артефакт. Укор новехоньким соседям.

В квадратной гостиной с большим окном и выходом на террасу стояла хорошая мебель – резная, дубовая, прочная. Посудные шкафы ломились от запылившейся дорогой посуды, фарфоровых статуэток, шкатулок. Огромный шелковый ковер почти не вытерся. Совершенно пыли не было только на многочисленных фотографических рамках, стоящих повсюду и развешанных по стенам, и нескольких картинах, писанных акварелью и маслом. Внутри стеклянных горок лежала пыль, пыль, пыль…

Вера Анатольевна, заметив, что Софья Тихоновна разглядывает одну из статуэток, произнесла:

– Это Гарднер. Когда-то у этого бисквитного пастушка была пара. Но наша прислуга так небрежно обошлась с пастушкой… Теперь она дожидается отправки на реставрацию.

Понятно. Пышное обилие пыли нашло объяснение – хозяйка поссорилась с домработницей, разбившей раритетную пастушку из бисквитного фарфора, теперь, по всей видимости, протирает ценности сама, да руки не всегда доходят…

Надежда Прохоровна, не большая любительница тонкой посуды и прочей дребедени, села в кресло с деревянными подлокотниками, к ней тут же, ковыляя на кривеньких лапках, подошла толстая кудрявая собачка. Упитанное розовое тельце просвечивало сквозь жидкие белые кудряшки, болонка походила на заволосатившийся батон псевдодокторской колбасы с щедрым добавлением красителя.

Вздохнув, как бурлак, сбросивший лямку, болонка села напротив бабы Нади и уставилась на нее выпуклыми слезящимися глазами. Серьезный и грустный взгляд собаки заставил Надежду Прохоровну потянуться за печеньем из вазочки на низком чайном столике, но Вера Анатольевна ее остановила:

– Не надо, Надежда Прохоровна. У Таисии диета. Она об этом знает, так что не обидится.

Собачка, видимо, поняла, о чем разговор. Вздохнула снова по-бурлацки и поплелась на коврик-подушечку, положенный у ножек высокого удобного кресла хозяйки.

Все приветствия были сказаны, ненужности произнесены, а чай предложен. Вера Анатольевна приступила к делу.

Привычно опустив руку вниз и найдя пальцами теплую собачью голову и поглаживая ее, Вера Анатольевна начала рассказ:

– Три дня назад, возле садовой сторожки, мимо которой вы проходили, в шесть часов утра был найден мертвым мой младший сын Геннадий.

Собачка, чувствуя волнение хозяйки, негромко заворчала.

– Ему перерезали горло садовым ножом. Нож потом нашли в бочке, где скапливается дождевая вода. Орудие убийства принадлежит нашему новому садовнику Денису. Он арестован.

Четко выложив факты, Кузнецова замолчала, сделала лицо непроницаемым, и только по глазам, блестящим от подступающих слез, позволила догадаться: ей говорить, вспоминать невыносимо.

Софья Тихоновна беспомощно посмотрела на Надежду. Расспрашивать убитую горем мать неловко… Может быть, Наденька… может быть, найдет…

Но случай, видимо, не тот. Честь начинать расспросы была отдана той, кто более знаком с хозяйкой дома.

– Вера Анатольевна, – неловко вступила Софа, – по телефону вы сказали, что не верите в виновность Дениса… Почему?

Едва владея сведенными в напряжении лицевыми мышцами, вдова архитектора произнесла:

– Этот мальчик не убийца.

– А почему его арестовали?

– Он жил в этой сторожке, ему принадлежит орудие убийства, он первым обнаружил тело.

– А мотив?

Своеобразное хобби любимой Наденьки научило тишайшую Софью Тихоновну некоторым премудростям сыщицкого ремесла: три кита расследования – возможность, орудие, мотив – не плавают отдельно.

– Мотива я не вижу, но он не исключен. Мой сын крайне неприязненно относился к садовнику, могла вспыхнуть какая-то ссора… – Вера Анатольевна запнулась. – И я бы вполне приняла ее как факт, если бы… если бы на руках и теле Геннадия были обнаружены хотя бы малейшие следы завязавшейся потасовки. Их нет. А поверить в то, что Денис просто так, исподтишка, из-за спины мог перерезать горло – не могу. Геннадий крепкий, взрывной мужчина. Он мог полезть в драку первым, и уж поверьте, тогда бы на лице Дениса остались хоть какие-то отметины. Но их нет. И у Геннадия кулаки не сбиты…

– И вы только поэтому не верите в виновность Дениса?

– Нет. – Вера Анатольевна подняла голову, посмотрела на потолок, на большую хрустальную люстру. – Я вообще не верю, что этот мальчик способен на убийство.

– Он давно у вас работает?

– Чуть более двух недель.

– И вы считаете, что успели хорошо его узнать?

Вдова архитектора внимательно посмотрела на гостей:

– Мне кажется, за семьдесят шесть лет я успела научиться понимать в людях. Денис – не убийца.

Вера Анатольевна хорошо помнила то утро. В начале седьмого начала беспокоиться Таисия. Старая, почти глухая собачка поставила передние лапки на кровать хозяйки и стала тыкаться в ее щеку холодным, мокрым носом. Скулить.

Вера Анатольевна подумала, что Тасе срочно нужно выйти в сад «по делам». Накинула халат на пижаму и поспешила на крыльцо. Взяла собачку на руки – болонка уже давно не могла самостоятельно спуститься по ступеням высокого крыльца, – бросила невнимательный взгляд по сторонам…

Вдалеке, почти скрываемый ветвями старых деревьев, из-за сторожки выходил Денис. Что-то в его движениях показалось Вере Анатольевне странным, она задержалась на крыльце, дождалась, пока парень ее заметит и подойдет…

Таисия вырывалась из рук как сумасшедшая! Скулила, рыдала…

– По словам медицинского эксперта, Геннадия убили примерно в половине третьего ночи. Денис нашел тело в шесть. У него было время убежать или как-то изменить картину преступления – избавиться от ножа, от следов крови на одежде… Он этого не сделал. А я поверить не могу, что парень, совершив убийство, чего-то ждал почти четыре часа и лишь потом, в испачканной одежде, «случайно» попался мне на глаза.

Еще Вера Анатольевна могла бы добавить: когда скованного наручниками Дениса проводили мимо нее, парень, остановившись на секунду, сказал: «Вера Анатольевна, вы верите?! Вы верите, что я не убивал вашего сына?!»

Тогда, сраженная горем, она ничего не ответила. Но наверное, навсегда запомнила глаза садовника – он не убийца. Глаза не врали.

И сейчас ничего рассказывать не стала. Симпатии и антипатии не пришивают к делу. Парень попросту напоминал ей старшего сына – такой же увлеченный, такой же вдохновенный, горящий… Вера Анатольевна любила талантливую молодежь и отдавала себе отчет, что она – предвзята. И потому – вступилась. За парня, на которого ополчился весь свет.

– Вера Анатольевна, на ваш участок мог проникнуть посторонний? – воткнулся в думы голос

Софьи Тихоновны. – Может быть, Геннадий наткнулся на грабителя…

– Совершенно исключено. Наш поселок хорошо охраняется. Участок с трех сторон окружают участки соседей, вдоль заборов густые посадки либо клумбы. На них нет следов. Извне никто не проникал.

– А через ворота? Если вор опытный и ловкий?

Кузнецова невесело усмехнулась:

– Опытного и ловкого вора засняли бы камеры наблюдения нашего соседа напротив – газовика Непряхина. У него личная охрана, камеры отслеживают периметр и подъездную дорогу. Милиционеры проверили – все камеры исправны, никаких посторонних людей не засняли.

Поставив увесистую точку в вопросе о посторонних, Вера Анатольевна повернула лицо к окну и замолчала, прокручивая на пальце массивное кольцо с сапфиром.

Тактичная жена профессора смотрела на нее с тревогой – Кузнецова побледнела, под левым глазом билась синяя набрякшая жилка – и никак не могла приступить к следующему напрашивающемуся вопросу. Посмотрела на Наденьку.

Эту постоянную игру в переглядки Вера Анатольевна заметила, едва две непохожие подружки появились в этой гостиной. Изящная, словно акварелью выписанная кудрявенькая Софья Тихоновна нисколько не походила на простонародную, комично серьезную Надежду Прохоровну. (От общих знакомых Вера Анатольевна знала – жена профессора Савельева весьма дворянских кровей будет.) Ширококостная пенсионерка-крановщица, с объемной грудью, крупным носом, сурово поглядывала по сторонам и благосклонностью одаривала только Тасю. Она почти не разговаривала – присматривалась, и полностью передала бразды правления беседой милой Софе.

Но было заметно: каждый вопрос Софья Тихоновна предваряла незаметным, из-под ресниц, взглядом на Надежду Прохоровну. Ждала подсказок. Одобрения.

И вот теперь, подойдя к самой щекотливой теме, беспомощно и откровенно смотрела на подругу.

Та покряхтела чуть слышно, сложила руки под массивной грудью, и Софья Тихоновна, видимо ободренная этим кряхтеньем, произнесла:

– Вера Анатольевна, а кто вообще в ту ночь находился здесь?

– Мои сыновья Геннадий и Павел, – тяжело выговорила вдова архитектора, – мои невестки Елена и Катарина. Дочь Геннадия от первого брака Серафима. Я, Денис.

– Шесть человек, – пробормотала Софья Тихоновна, покосилась на бабу Надю. – Вы кого-нибудь можете подозревать?.. Простите…

– Нет, – четко ответила Кузнецова. – Если бы я кого-то подозревала, то разговаривала бы сейчас со следователем, а не настаивала на вашем приезде.

– Значит, посторонний сюда проникнуть не мог… Были только ваши близкие… А каков мотив мог быть у кого-то из родственников?.. Простите… Кто-нибудь из семьи мог желать смерти Геннадия?

Надежда Прохоровна незаметно дирижировала сгорающей от неловкости Софочкой, Вера Анатольевна внутренне усмехнулась – как, однако, странно у этих сыщиц заведено – и ответила просто, по сути:

– Денежный мотив практически исключен. Из-за денег или наследства могли убить меня или Павла, но не Геннадия.

– Почему? – впервые за разговор подала голос Надежда Прохоровна.

– В финансовом плане Геннадий совершенно безынтересен. Фирма, на которой работают сыновья, до сих пор безраздельно принадлежит мне…

– Почему?

Надежда Прохоровна начала «копать», в ход вступила «тяжелая артиллерия», бомбила прицельно и беспощадно по болевым точкам. Деликатнейшая Софья Тихоновна даже съежилась, но тем не менее отдала разговор в бестрепетные, когда-то мозолистые руки бывшей крановщицы. Она сама сумела б эдак вряд ли…

– Почти четверть века назад я и мой муж Алексей Дмитриевич основали архитектурное бюро. Я, как финансист, взяла на себя вопросы экономики и делопроизводства, не вмешивалась в творческий процесс. После смерти Алексея Дмитриевича фирма полностью перешла ко мне.

– Сыновьям он ничего не оставил?

– Мы купили им по квартире. Еще давно. Единственным владельцем предприятия осталась я.

– Почему?

Услышав в третий раз это назойливое, бьющее по ушам «почему», Софья Тихоновна не просто съежилась, а растворилась в мягком плюшевом кресле без остатка и подняла очи горе. Так упорно ковыряться в семейных спорах она не позволила бы себе никогда! На подобную бестактность способна только ее стенобитная, бронебойная Наденька!..

И в этом ее сила.

И пожалуй, право.

Вера Анатольевна сама вызвалась на этот разговор, сама пригласила пожилую сыщицу в свой дом, значит – должна быть готова к подобного рода бесцеремонности.

– Так решил Алексей Дмитриевич.

– Он не доверял сыновьям?

Ох!

Но Вера Анатольевна впервые улыбнулась. Склонила набок ухоженную голову, то ли кивнула, то ли отрицала.

– Это старая история… Когда родился Геннадий, Павлу было четыре года. Я была занята пеленками-распашонками, Павел везде ездил с отцом… Алексей рано заметил в сыне талант. Он много времени посвятил его раскрытию…

– А Гена?

– Геннадия Бог наградил не так щедро. И может быть… я совсем этого не исключаю… в том была наша вина. Родительская. Алексей слишком увлекся воспитанием старшего сына, они сблизились… Геннадий чувствовал себя обделенным… Наверное. Так получилось, что между нашими сыновьями позже возникло соперничество. Геннадий постоянно рвался что-то доказать отцу… показать, что тоже достоин его фамилии…

– Ревновал? – напрямую врезала баба Надя.

– Да. И иногда это мешало делу. Лет десять назад Павел основал личную мастерскую. Окружил себя талантливой молодежью… Сейчас эта студия приносит едва ли не больший доход, чем семейное предприятие. Павел абсолютно независим финансово. Он развивается, постоянно начинает что-то новое, интересное… Десять лет назад Геннадий его не понял – зачем своими руками воспитывать, продвигать конкурентов? Я в то время уже почти решила переписать предприятие на сыновей, но… – Вера Анатольевна грустно покачала головой, – остереглась. Оставила за собой последнее слово. Иногда и теперь мне приходится разрешать конфликты сыновей практически волевым, приказным порядком… Точнее – приходилось…

Женщины немного помолчали. В полнейшей тишине из-за кресла Веры Анатольевны доносился всхрап-всхлипывание собачки…

– Сыновья совсем рассорились? – тихонько спросила бабушка Губкина.

– Нет, – словно очнулась Кузнецова. – Я бы не сказала. Просто их соперничество могло навредить делу, а это дело для меня дорого. Как память.

– Понятно, – внушительно кивнула Надежда Прохоровна.

– Убийство брата для Павла не аргумент.

– А если бы наоборот?

Ох била баба Надя, ох била! Софья Тихоновна с ужасом ждала отповеди – о чем вы говорите, любезная?!

Не дождалась.

– Отнюдь не аргумент. Не точка в споре, так как это глупо.

Надежда Прохоровна пожевала губами, хмуро поглядела на хозяйку дома:

– Но ведь кто-то же убил. За что?

– Не понимаю. Ни у кого из моей семьи не может быть мотива. Ни финансового, ни личного. Геннадий мог быть вздорным, мог скандалить, у него болезненно ранимое самолюбие… Но… Убивать? Зачем?! Не понимаю…

– А какие отношения у него с женой?

– С Леночкой? Леночка – чудо! Наш ангел-хранитель. Когда в автомобильной аварии погибла первая жена Геннадия – Анечка, он сам сильно пострадал, почти год провел в постели. Я тогда тоже свалилась с инфарктом… Леночка практически выходила нас обоих.

– Они были раньше знакомы?

– Нет. Леночка была моей сиделкой в больнице. После выписки я предложила ей переехать сюда – мы как раз только закончили строительство двух соседних домов, – она полностью взяла на себя все заботы. Ухаживала за мной, за Геной, присматривала за его детьми. Серафиме тогда было одиннадцать лет, Диме шел шестой… Предложение Геннадий сделал уже позже, где-то через год.

– Влюбился?

Вера Анатольевна впервые смутилась от прямого вопроса:

– Не думаю, что Гена был сильно влюблен. Скорее… скорее, Леночка его устраивала. Она девушка из очень простой семьи, работящая, приветливая… Она просто оказалась вдруг необходима, понимаете?

Еще бы. Когда на тебя свалилось разом: смерть жены, больная мать, сам хворый да двое деток – за любую сиделку схватишься.

– А другая невестка что ж – не помогала?

– Катарина? – Вера Анатольевна поморщилась. Имя второй невестки она произносила совсем с другой интонацией, чем когда говорила о Лене. – Катарина не в состоянии приглядывать за собой. Точнее, ее хватает только за собой приглядывать. – Отвернулась к окну, немного помолчала. – Вы обратили внимание, как неравномерно разделен наш участок?.. Еще недавно на месте дома Павла и Кати стоял дом ее родителей – мы были соседями по даче. Ян Вацлович был довольно успешным дипломатом, долгое время работал в Швейцарии, потом во Франции… Там, где сейчас разбиты лужайки с клумбами, когда-то располагался теннисный корт, к соседям приезжали гости – артисты, писатели, дипломаты… Катарина была звездой нашего поселка. По ней сохли все окрестные мальчишки, как же – парижанка. Своими французскими нарядами она сводила их с ума… – Вера Анатольевна взяла со столика чашку, сделала глоток чая. – Я немного дружила с матерью Кати – Эммой. Ян Вацлович был не слишком приятным человеком – заносчивым… Он не сумел вписаться в новую действительность, слишком рьяно поддержал ГКЧП, потом пытался даже застрелиться. В общем – все пошло прахом. Какое-то время Эмма с Катей даже бедствовали. – В тонких морщинистых пальцах Веры Анатольевны дрогнула недопитая чашка, она аккуратно поставила ее на блюдце. – Я очень удивилась, когда Павел объявил, что женится на дочери соседей. Он был немного старше, никогда не входил в круг ее поклонников. Хотя, – Кузнецова повела плечом, – как раз это невнимание с его стороны и могло сыграть решающую роль – из всех навязчивых кавалеров Катарина выбрала моего сына…

– У них есть дети?

– Да, двое. Близнецы Семен и Ян. Мальчики учатся за границей, должны вернуться через две недели. Младший сын Геннадия Дмитрий тоже учится не здесь и тоже приедет в это же время.

– А Серафима где учится?

– Серафима? – У Веры Анатольевны была странная манера повторять вопросы и имена. Складывалось впечатление, будто она с трудом меняет направление мыслей и якорем бросает имена. – Серафима наше наказание. Она нигде не учится. Дважды пыталась поступить в театральное – провалилась. Сейчас несколько раз в неделю ездит на какие-то курсы, берет уроки актерского мастерства, готовится к поступлению на этот год.

Надежда Прохоровна уже некоторое время пристально смотрела в окно, Вера Анатольевна проследила за ее взглядом – в саду, возле плавно изогнутой клумбы, работал невысокий русоволосый мужчина.

– Это Василий, – пояснила Кузнецова, – наш прежний садовник. Он и его жена Лидия работали у Катарины несколько лет, потом произошла какая-то странная история с кражей продуктов, Катарина их уволила и на место Василия взяла Дениса. Домработницей на время была женщина, раньше помогавшая Лидии при большом стечении гостей.

– А что за история с продуктами?

Вера Анатольевна брезгливо сморщилась:

– Я не вникаю в кухонные дрязги. Достоверно знаю только одно: Василий и Лида Игнатенко вернулись сюда за какими-то забытыми вещами тем же утром. Сами они с Украины, на лето для детей и бабушки сняли комнаты в доме у нашей молочницы и, так как деньги были уплачены вперед, остались в Подмосковье. Подыскивали новую работу, случайно заглянули практически в момент ареста Дениса, Катарина взяла их обратно.

– Простила?

– Катарина слишком ленива, чтобы обивать пороги агентств по найму прислуги.

– А где же она нового садовника нашла?

– Еще одна странная история. Запутанная. Почти сразу после смерти Геннадия мне сделалось плохо, хотели даже в больницу увезти, да Лена отстояла. В общем, по сути говоря, я практически не касалась трагического происшествия. Только сегодня почувствовала себя лучше и сразу позвонила вам. Думаю, позже мы вместе попробуем внести ясность в историю найма садовника. Кажется, Лена что-то знает.

– Я могу взглянуть на место преступления?

От слов Надежды Прохоровны плечи архитекторской вдовы передернулись, уголки губ плаксиво поползли вниз, но довольно быстро Вера Анатольевна справилась с волнением:

– Да. Конечно. Вас проводит туда Елена. – Взяла со столика мобильный телефон и набрала номер. – Леночка, ты не могла бы прийти ко мне?.. Да, хорошо, жду. – Положила телефон обратно, молча посмотрела на своих гостей. Замялась. – Софья Тихоновна, Надежда Прохоровна. даже не знаю, как сказать. Вы не могли бы остаться у меня какое-то время? Обе или кто-нибудь.

Софья Тихоновна открыла рот. Но тоже не слишком торопилась со словами.

– Я понимаю! – воскликнула лощеная дама, с которой, по правде сказать, за последние дни лоск немного смылся. Не вовсе, не до конца – такое невозможно, поскольку порода не позволит, – но все же сегодняшняя Вера Анатольевна мало походила на ту невозмутимую мадам, что встретилась когда-то Софе. – Понимаю – ваше расследование может ни к чему не привести! Но дело не в этом, вернее – не только в этом. Сейчас мне необходима компания человека непредвзятого, с трезвым, свежим взглядом. Понимаете?

Софа перевела растерянный взгляд на Наденьку, та с комичной торжественностью закрыла оба глаза.

– Кажется, – разгадала пантомиму профессорская жена, – Наденька не против. Я, простите, не смогу. Вадим Арнольдович на больничном, как все мужчины с насморком, ужасно капризен.

По сути дела, ничего не сваливая на насморк мужа, Софья Тихоновна могла бы сказать прямо: «Профессор меня убьет, если узнает, что ввязалась в новое расследование».

И даже если не убьет, то дома запрет обязательно. Выбросит ключ в унитаз, сольет за ним полный бочок воды и сам займет место охранника у входной двери. Профессор-востоковед категорически не принимал увлечения двух стародавних подружек, считал – любое расследование связано с копанием в грязном белье ближнего и априори признавал данное хобби неуместным. Ворчал, насмешничал – порой пытался привлечь внимание общественности к «смешному» хобби, – пытался увлечь неленивый ум бабы Нади кроссвордами. Но потерпел фиаско: Надежда Прохоровна Губкина никак не выносила проигрывать. В разгадывании кроссвордов она по всем позициям уступала бывшему библиотекарю Софье. Через два дня и три кроссворда Надежда

Прохоровна вернулась к любимым детективным сериалам и книжкам в мягких обложках.

Вот так-то вот.

А если уж сказать о профессоре Савельеве начистоту: Вадим Арнольдович элементарно боялся за жену, ввязывающуюся в криминальные разборки.

– Вы останетесь, Надежда Прохоровна? – с надеждой проговорила Кузнецова.

– Чего же не остаться. – Мадам Губкина поворочалась в кресле с грацией бегемота, прислушалась к легкому топотку, донесшемуся из прихожей.

– Знакомьтесь – Леночка, – представила входящую стройную, миловидную женщину Вера Анатольевна. – Леночка, это мои старинные приятельницы – Софья Тихоновна и Надежда Прохоровна. Я пригласила Надежду Прохоровну пожить у нас какое-то время, Надежда Прохоровна любезно согласилась.

Елена, не сказать чтобы с огромной радостью, оглядела суровую крупноносую бабушку в цветастом платье, пожалуй, с рынка. Мазнула взглядом по улыбчивой Софье Тихоновне.

– Кстати, Леночка. Наденька еще в школьные времена славилась умением распутывать самые странные загадки. – Прищурилась, посмотрела на недоуменно застывшую невестку. – Даже преступления. Ты ведь тоже не веришь, что Геннадия убил Денис?

Неожиданность всего, внезапность вопроса совсем сбили с толку симпатичную шатенку в темном, цвета горького шоколада платье. Елена подняла оба плеча высоко вверх, помотала головой:

– В уме не укладывается.

– И у меня, – проявила согласие свекровь. – Поможешь Надежде Прохоровне разобраться?

– С чем?! – Недоумение Елены возрастало.

– Отведи ее к сторожке, покажи то место. В общем – сама понимаешь.

– Ну-у-у… Как скажете, – обескураженно промямлила невестка. Не исключено, подумала: свекровь тихонько тронулась. Пока без буйства, но лиха беда начало… Приглашает в дом каких-то школьных Сонь и Надь, намекает на детективные способности нелепой бабки с поджатыми губами…

– Сделай, пожалуйста, как я прошу.

– Пойдемте, – не скрывая удивления, сказала Лена и, не дожидаясь «школьниц», пошла на выход.

С вершины высокого, с белеными каменными перилами крыльца открывался вид практически на весь участок. Сквозь не слишком густые ветви старых деревьев проглядывали оба новых дома, сторожка садовника неподалеку от гаража и ворот.

Софья Тихоновна легонько подтолкнула Наденьку в спину:

– Пойдем?

– Идите, я сейчас. Очечницу на столе оставила.

Неловко повернувшись, – колено хрустнуло, заныло! – Надежда Прохоровна заковыляла обратно в дом. Медленно прошла прихожую: Вера Анатольевна, сгорбившись, упирая локти в живот и поджав ноги, скорчилась в кресле.

– Э! Анатольевна! Тебе чего – плохо?! – забеспокоилась Надежда Прохоровна. Заторопилась, ходко подбежала к хозяйке.

Не разгибая спины, Вера Анатольевна повернула к гостье лицо.

Едва только попав в этот дом и увидев архитекторскую вдову, Надежда Прохоровна сразу нашла объяснение всем намекам и неловким лепетаниям Софочки.

Надежда Прохоровна не боялась – и Софа об этом знала – ни Бога, ни черта, ни милиционера, ни троллейбусного кондуктора.

Она сама мало кому спуску не давала!

Но вот в присутствии эдаких вот дамочек на Надю нападала непривычная немота. Язык лежал во рту – ни тпру ни ну. Валялся обморочным студнем, шепелявил, в лучшем случае косноязычно мямлил. Стыдобушка.

И главное – перед кем?! Надежда Губкина таких вот дамочек, что онеметь заставят, на дух не выносила!!

Сидят, понимаешь ли, в заводоуправлениях, – фу-ты ну-ты, ножки гнуты! – бумажки невесомые перебирают, а перед рабочим человеком нос дерут!

Белоручки!

Ругалась, кипятилась, но все в душе, но все в душе. Могла отчитать вслух где-нибудь в безликой очереди за дефицитной банкой лосося в томате, в заводоуправлениях не успевала конфузливый пот со лба утирать. Робела перед белоручками до полной омерзительной немоты, до немочи в ногах.

Такая вот напасть. Проклятие какое-то.

И получается, как ни крути, хозяйка дома Вера Анатольевна относилась к типу женщин, перед которыми Надежда Губкина смущалась исключительно. Не просто белоручка (секретарша с десятилеткой) – образованная начальница. Взглядом высечет похуже розги.

И потому первые полчаса молчала. Выкать привычки не было, тыкать смелости не хватало, сидела обвыкала – как тут примут?

Сейчас вошла в комнату и увидела не гордую начальницу, а женщину, убитую горем. Навзничь распаханную.

Положила ладонь на спину Веры Анатольевны, погладила:

– Ты это, Анатольевна. Держись. Так уж случилось. Тебе теперь о живых думать надо, вон их сколько вокруг тебя.

Вера Анатольевна сухими, невыплаканными глазами смотрела на пенсионерку-крановщицу и ничего не говорила. Даже не моргала.

– Держись, Вера, ты молодец. Я вот и представить не могу, кто бы еще так поступить смог.

– В смысле? – немного разогнулась Кузнецова.

– Ну. ты вот нас вызвала. Разобраться хочешь. А кто тебе садовник? Увезли, и ладно – родных не тронули, живи себе дальше.

– Дальше? – усмехнулась вдова архитектора, выпрямилась. – Надежда Прохоровна, в нашем возрасте, когда начинаешь задумываться о том, что тебя ждет на Небесах, нельзя держать на сердце неподъемный груз. С подобной тяжестью до Бога не взлетают. Назад, под землю, утянет.

– Так на то она правда-то и существует. Чтоб душа, значит, чистая была да легкая.

– Думаете?

– Да.

– А я вот думаю наоборот. Что, если мое решение эгоистично? Беспокоясь о собственной душе, я гублю земное существование кого-то из моих близких? Это ли не эгоизм? Не смертный грех гордыни?

– Эко тебя завернуло-то, – пробормотала баба Надя. – Справедливость, она ведь не выбирает, она для всех одна. Как искупление. Правда, Вера, она завсегда наружу выплывет. Если ее в себе прятать, только хуже будет – душу искалечишь да испоганишь.

Вера Анатольевна совсем расправила сведенные горем плечи, посмотрела в сочувственное, строгое лицо старой крановщицы:

– Спасибо, Надежда Прохоровна. Спасибо, вы очень хорошо меня поняли.

Словно заново приглядываясь к серьезной – совершенной ровеснице! – Вера Анатольевна подумала, что та невероятно похожа на ее любимую актрису – Фаину Георгиевну Раневскую. И голосом, и статью.

– Ты, Вера, это. Выкать перестань. Мы вроде как теперь две школьные подружки.

– Хорошо, – улыбнулась бизнес-дама. – Мне будет тяжело, но я постараюсь, Надежда Прохоровна.

Фу-ты ну-ты, ножки гнуты! Воспитанная. Как Софа. Та тоже не сразу к нормальному общению переходит.

У дальнего угла торца стороны сторожки стояла большая крашенная зеленой краской бочка для сбора дождевой воды, которую так любят комнатные растения.

Елена, обогнув домик, осталась на углу, лишь протянула руку вперед:

– Там. Гену нашли там, между бочкой и окном, – приложила согнутый указательный палец под нос – как будто от промытой дождя – ми газонной травы все еще шел запах крови ее мужа – и осталась стоять на плиточном пятачке у крыльца сторожки.

Софья Тихоновна опасливо вытянула шею и тоже дальше не пошла.

Надежда Прохоровна осторожно обогнула бочку: почти к самым ее бокам подступали колючие кусты крыжовника, высаженного вдоль забора, что отделял участок от соседских территорий. В образованном посадками уголке росла уже довольно высокая молодая вишня; как Денис разглядел лежащее за углом, за бочкой, тело – совершенно непонятно.

Наверное, этот же вопрос задали себе и милиционеры: что в шестом часу утра понадобилось садовнику за домом? Почему он за угол свернул? Зачем?

Скорее всего, он ответил что-то маловразумительное. Милиционеры словам не поверили и увезли садовника с собой.

Аккуратно обходя участок дерна, где три дня назад лежало окровавленное тело, Надежда Прохоровна прогулялась вдоль дома, заглянула в окно.

Сквозь чисто вымытые стекла виднелась комната, где теперь жили Вася и Лида Игнатенко. Их вещи лежали и висели повсюду – на стульях, на одежных плечиках, – в углу возле кухонной перегородки скучал приличный новенький телевизор.

– Интересно, – пробормотала баба Надя и повернулась к замершей Елене, к молчаливой Соне, – что здесь делал Гена? Ночью.

– Сама не понимаю, – оторвав палец от верхней губы, призналась новая архитекторская вдова. – У нас разные спальни – Гена храпит, – я не слышала, чтобы он выходил. Меня и утром-то еле разбудили.

– Еле разбудили? – попросила уточнить сыщица Губкина.

– Да. Я никогда так крепко не сплю, обычно просыпаюсь от малейшего шороха.

– А остальные?

– Вера Анатольевна тоже спала крепче обычного. Таисия ее носом в щеку растолкала, раньше только тявкнуть хватало.

– Сима, Катя, Павел? – четко, одними именами оформила вопросы сыщица.

– Надежда Прохоровна, – неожиданно улыбнулась Елена, – упаси вас бог назвать в лицо Катарину Катей. Она укороченного обращения терпеть не может!

– Да ну? – не слишком озаботясь, пробурчала бабушка.

– Не надо обострять. Пожалуйста. Мы тут и так на нервах все.

– Хорошо. Так когда проснулись остальные?

– Первой, как вы поняли, встала Вера Анатольевна. Потом, к счастью, Денис догадался разбудить меня. Я сразу измерила Вере Анатольевне давление, дала лекарство. Потом уже я сама вызывала милицию и будила Катарину и Павла.

– Они спали крепко?

Елена отвела глаза:

– По большому счету я разбудила только Пашу. Дальше он уж сам.

– У них тоже разные спальни? – подняла брови вверх бабушка Губкина, всю жизнь проспавшая с храпящим Васей на одной панцирной кровати.

– У них разный режим дня, – уклончиво произнесла Елена. – Катарина выходит из своей комнаты не раньше одиннадцати. Павел Алексеевич в это время уже давно на работе. Серафима поднялась сама, наверное, услышала, как я бегаю по дому с аптечкой, как вызываю милицию.

– Нож в этой бочке нашла милиция?

– Конечно. Они приехали с собакой. У нас за этим забором крайне нервный депутат живет, – усмехнулась Лена, – такой шум поднял, репортеров вызвал – это, мол, на него, бедняжечку, охотились, но домом промахнулись.

– Понятно. А что-нибудь еще, кроме садового ножа, нашли?

Вопросы бабы Нади производили на Елену странное впечатление – как будто прокурорский следователь сызнова заехал. Она закусила нижнюю губу, покрутила шеей, словно та закостенела.

– Леночка, – подстегнула странная гостья, – свекровь тебя помочь просила.

– Ну я не знаю, – плечи Лены описали два неопределенных полукруга, – имеет ли это отношение к делу. У нас в семье не принято сплетничать…

– Лен, ты говори, а я уж сама решу – что сплетни, что по делу.

– На ветке шиповника возле ворот нашли обрывок прозрачной белой ткани. Похожий на кусочек пеньюара или ночной рубашки. Под камнем возле нашего дома собака унюхала папиросный окурок с марихуаной, – быстро, словно боясь, что решимость сплетничать вот-вот иссякнет, заговорила Лена.

– Так-так, – нахмурилась Надежда Прохоровна. – Окурок – чей?

Елена отвела взгляд, вздохнула:

– Симин. Свежий.

– Она у вас что ж, наркотиками балуется?

Новоиспеченная вдова выдержала испытывающий прямой взгляд, но не ответила.

– Понятно, – кивнула баба Надя. – И давно с ней это?

– Я не нарколог.

– Отец знал?

– Конечно. – Елена встала полубоком, снова стала смотреть в сторону. – Несколько раз Серафиму сажали под домашний арест.

– Проблемная девочка? – негромко вставила слово Софья Тихоновна.

Елена развернулась к ней и фыркнула так, что стало совершенно ясно: «проблемная девочка» – щадящая формулировка.

– Понятно, – вновь, уже с сочувствием, пробасила бабушка Губкина. – Досталось тебе с ней?

– Да нет, ну что вы! – неожиданно и горячо воскликнула Елена, приложив обе ладони к груди. – Сима чудная девочка! Возраст!.. Когда я только приехала сюда, ей было одиннадцать лет. Мама погибла, отец лежачий – Геннадий год провел в постели на вытяжке! – бабушка едва жива. Ребенку досталось, понимаете! Вначале у нас были замечательные отношения! Ей, наверное, попросту не к кому было приткнуться. Потом. Геннадий отправил ее учиться за границу. Девочка приезжает домой – бац! – новая мачеха. Представляете? Уезжала – я сиделка, возвращается – новая мама. – Выпалила все это быстро, задохнулась. – У девочки был трудный возраст. И жизнь не сахар.

– Что-то затянулся у нее трудный возраст, – пробурчала баба Надя, обошла бочку, заковыляла к воротам.

– Ну зачем вы так! – в спину ей выкрикнула Елена. – В том, что девочка так себя ведет, есть и моя вина! Я не смогла полноценно заменить ей мать!

– А тетка? – резко развернулась Надежда Прохоровна.

– Катарина? – опешила от неожиданного перехода мачеха, забегала глазами. – У нее своих детей двое. Роды были трудные.

– В то время сколько лет близнецам было?

– Десять, – чуть слышно пролепетала бывшая сиделка.

– И при чем здесь трудные роды? – сама себя спросила баба Надя и пошла вперед.

Софья Тихоновна, желая сгладить негатив и резкость подруги, бросилась за ней следом.

– Наденька! – прошептала ей в спину. – Ну нельзя же так! Здесь действительно все на нервах, а ты.

– Ага, – мотнула затылком Наденька. – На нервах все. А как вопросы задавать? Без тревоги даже от пчелы меду не добьешься.

– Но не такими же приемами! – возмутилась профессорская жена.

– Какие есть, – остановилась баба Надя, оглянулась кругом. – Пойду по участку прогуляюсь. Ты со мной?

– Пожалуй, нет. – смутилась Софья Тихоновна. – Пока ты в Верочкином доме была, Вадим звонил, спросил, когда я вернусь.

– Тогда езжай.

– Только с Верой Анатольевной попрощаюсь.

* * *

Когда Надежда Прохоровна вернулась с кругового обхода территории, у ворот, провожая Софью Тихоновну, стояла уже не только Елена, но новообретенная «школьная подруга» Вера. Дамы церемонно прощались, Софья Тихоновна обещала заглядывать.

– Наденька, я пришлю тебе с Романом вещи. Составь список, позвони.

Надежда Прохоровна пообещала, проводила подругу до такси и вернулась к двум родственницам. Елена приобнимала за плечи свекровь, шептала ей на ухо что-то ободряющее.

– Надежда Прохоровна, Верочка Анатольевна, пойдемте ко мне? Я сегодня утром творожную запеканку испекла. – Поежилась. – Никак не могу привыкнуть. что некому готовить завтрак. Сима не завтракает, только йогурт выпивает.

– Конечно, девочка. – Свекровь чмокнула невестку в висок. – Пойдем. Побалуешь Наденьку своими разносолами.

Когда Вера Анатольевна и Лена, обнимаясь за талии, словно близкие подружки, взошли на крыльцо, Надежда Прохоровна поднялась следом, оглянулась: из застекленной пристройки-бассейна на полукруглый каменный пятачок с лежанками вышла высокая, с нежным загаром блондинка в купальнике. Протирая на ходу полотенцем грудь и плечи, села на лежак, расслабленно откинулась и подставила почти скрытому облаками солнцу стройное тело.

Катька, вредно подумала Надежда Прохоровна и пошла в дом.

По большой уютной кухне витало напряжение, хоть ножом его режь. Елена стояла спиной к огромному двухдверному холодильнику, прижимала к груди банку с вареньем, Вера Анатольевна смотрела на нее так, словно невестка призналась, будто банку эту она украла из подпола голодающей старушки. А банка была последней – на поминки самолично приготовленной.

– Ты знаешь, что заявила мне эта негодница?! – встретила Кузнецова бабу Надю негодующим возгласом. – Достает из холодильника варенье – королевское крыжовенное, заметь! – и говорит: «Вот я уеду, вы только про мои припасы не забудьте, пропадут ведь»! Каково, а?!

Надежда Прохоровна моментально отметила, как легко дался архитекторше переход на «ты» в запале. Кивнула. (Кажется, от нее ожидали именно этого.)

– Куда это ты, голубушка, собралась?! – кипятилась Вера Анатольевна.

Елена, видимо никак не ожидавшая подобного эмоционального взрыва, испуганно пожала плечами:

– К себе.

– Куда – к себе?!

Вера Анатольевна откинулась на спинку новомодного хромированного стула, невестка тут же подлетела к ней и, чуть ли не швырнув пресловутую банку, схватила запястье свекрови. Прикусила губу, послушала пульс.

– Ну, Лена, – запричитала гордая «начальница», – куда я без тебя?! Что ты придумала?!

– Верочка Анатольевна, не волнуйтесь. Я уезжаю не сегод.

– Ты вообще никуда не уезжаешь! – перебила Кузнецова. – Пока я жива! И после!

– Надежда Прохоровна, – беспомощно пролепетала Елена. По ее перепуганному взгляду было понятно, что встревожилась опытная сиделка не на шутку и теперь торопливо гасит взрыв негодования. – Верочка Анатольевна, успокойтесь, пожалуйста. Я сейчас! Мигом!

Суматошно выбежала из кухни, в дверях чуть не поскользнулась – так натурально испугалась за свекровь, что баба Надя уже держала в руках мобильный телефон, собираясь вызывать скорую помощь, да адреса точного не знала! – обратно вернулась уже с аптечкой и долго не могла совладать с руками: из трясущихся пальцев то груша тонометра вываливалась, то ампула выскальзывала.

– Знаешь, Наденька, как хорошо Леночка уколы делает? – желая приободрить невестку, посчитавшую себя причиной едва не случившегося гипертонического криза, сказала Вера Анатольевна. – Никогда не бывает ни синяков, ни желваков.

– У меня племянница Настенька на «скорой» работает, – поддержала отвлеченную тему Надежда Прохоровна, – уколы ставит – как комарик укусил. К ней весь подъезд обращается – легкая рука у девочки.

Елена повернула к свекрови почти спокойное лицо:

– Сожмите кулак, Вера Анатольевна.

Вдову архитектора уложили отдохнуть в доме Елены. Молодая женщина настояла, чтобы баба Надя отведала ее стряпню, положила на тарелку щедрый кусок нежнейшей запеканки из деревенского творога, для подливки три сорта варенья на стол выставила. Заварила чай, накрыла его полотенцем.

Села на стул и закрыла лицо руками. Надежде Прохоровне показалось – сейчас заплачет.

– Господи, какая же я дура! – донеслось из-под ладоней. – Истеричка ненормальная!

– Почему? – спокойно облизав ложечку, поинтересовалась баба Надя.

Очень она не любили такого поведения. Называла его «старушечьи хитрости». «Вот я помру, вы мое варенье не выкидывайте, дедушкину могилку поправляйте, котика маво не забижайте.» А сама и котика переживет, и прапраправнуков дождется.

Дети малые так вот тоже: «Вот я умру, мамочка, в этом углу, тогда поплачешь!..»

Не любила баба Надя этих хитростей с вареньями, котами и могилками. Всему свое время, считала, – уезжать и помирать. А людям на жалость давить нечего. Или бесполезно это, или вредно, так как обратный эффект получается.

Но Елена и вправду плакала: щеки под ладонями оказались мокрыми и красными.

– Я вечно все порчу, – сказала, впрочем, почти спокойно. – Говорю что не следует, суюсь к тем, кто не просит. – Встала, подошла к чайнику, наполнила две чашки чаем и немного заискивающе улыбнулась гостье. – Простите меня, Надежда Прохоровна. Я в последнее время что-то совсем ненормальная стала. А поговорить не с кем.

– А ты со мной поговори, – невозмутимо предложила пожилая сыщица.

– Все три дня в себе держу. – Зябко, нервно потирая руки, Елена села на краешек стула. – Потому и получилось так – открыла холодильник, глянула на полные полки и ляпнула первое, что в голову пришло: «Проследите, чтобы не пропало.» Симочке ведь все равно – что магазинное, что свое, домашнее.

– Бывает, – примирительно сказала бабушка Губкина. – Скажешь вслух, что думаешь, а люди переживают.

Елена перекрутила шею, повернулась к окну, скособочилась вся.

– Да ты сама-то не убивайся лишнего. Встанет Верочка, скажешь ей, что никуда уезжать не собираешься.

– Да при чем здесь это, – невесело отмахнулась молодая вдова. – Я тут, похоже, такую тему подняла. Не ко времени.

– Какую это?

Елена подогнула ноги, зажала ладони между колен и, приблизив лицо к Надежде Прохоровне, зашептала:

– Я боюсь, что Вера Анатольевна лишнего сейчас наговорила. Мне надо было выдержать положенное время, потерпеть. Дней сорок или когда ее здоровье совсем поправится. А я с этой банкой чертовой вылезла!

– Про банку я уже все поняла, – кивнула баба Надя. – Что Вера лишнего сказала?

Елена чуть-чуть отстранилась, пытливо, испытующе посмотрела на гостью:

– Вы давно не виделись с Верой Анатольевной?

– Да как сказать, – вильнула баба Надя.

– Для Веры Анатольевны всегда было важным сохранить лицо. Таким людям лучше жить, не давая обещаний впопыхах. Теперь ситуация может стать мучительной и для нее, и для меня. Понимаете?

– Нет.

Елена села прямо, побарабанила пальцами по столешнице:

– Тут так все запутано.

Она никак не могла решиться начать разговор. Правило семьи — у нас не посвящают в тайны посторонних – давило на нее многолетней привычкой, заставляло нервно покусывать губы – слова рвались с языка! – прокручивать в голове множество мыслей. Елена никак осмеливалась на откровенность.

Но необходимость выговориться оказалась важнее наработанных установок.

– Мне противно чувствовать себя приживалкой! – выпалила она вдруг. – Теперь я тут никто, ничто и звать никак!

– Ой ли? – совершенно искренне изумилась Надежда Прохоровна. На ее памяти овдовевших невесток из дому никогда силком не выгоняли. Не положено так, не по-людски, не по-божески.

Или времена так изменились, что вместе с сыном похоронят и все родственные привязанности?..

На глазах Елены показались слезы.

– Да! Я – никто! И я не хочу из-за себя сталкивать Веру Анатольевну и Катарину лбами!

– А Катя-то тут при чем? – продолжала изумляться баба Надя.

– При том, – горько усмехнулась Лена, – что Вера Анатольевна не может в чем-то выделитьтолько одну невестку. Теперь мое пребывание в доме станет нелепым.

– Чего-то я не понимаю.

Но Лена вдруг махнула рукой – ах, оставьте, Надежда Прохоровна! – встала и вышла из кухни.

Обескураженная баба Надя еще раздумывала, как ей быть – уйти или дождаться возвращения хозяйки? – но Лена снова появилась на кухне уже с несколькими листами бумаги, утянутыми в прозрачный файл.

– Вот. – Положила документы на стол и с горечью добавила: – Вера Анатольевна еще не знает.

– Что это? – Надежда Прохоровна близоруко прищурилась, нашарила в кармане очечницу.

– Это договор купли-продажи квартиры на мое имя, – невесело пояснила вдовица. – Она предназначалась Костику, но теперь там, видимо, буду жить я.

– Костик – это кто?

– Ах да. Костя мой родной брат. Через месяц у него день рождения, Геннадий купил ему квартиру. – И заломила руки. – Все прахом, все прахом, вся жизнь насмарку!

– Ух ты. – Надежда Прохоровна уважительно покрутила головой. – Это Гена твоему брату такой подарок сделал?!

– Не ему – мне. – Собрав подбородок, Елена печально посмотрела на бабушку. – Он устал смотреть, как я, расстроенная, возвращаюсь от родителей. Папа с Костей вместе каждый вечер выпивать стали, мама переживает. Вот Гена и решил купить квартиру поблизости от родителей – мама же все равно к сыну мотаться будет – стирать, готовить. И оформил покупку на мое имя, чтобы я, значит, на брата влияние имела.

– Понятно. – Впечатленная шикарным подарком, баба Надя взяла документы в руки, прищурилась. – Не каждый муж такой подарок сделает.

– Еще бы! – горько усмехнулась Лена. – Геннадий чуде. был чудесным человеком.

Надежда Прохоровна вернула бумаги на стол, сочувственно взглянула на молодую вдову.

Наверное, нелегко вписывалась «девушка из очень простой семьи» в архитекторской клан. Родитель себе выпить позволяет, братишка по стопам пошел. Стыдилась, наверное. Старалась.

– Ты Гену-то сильно любила? – спросила тихонько, увидев в молодой женщине родную,рабочую кровь.

Елена не ответила. Села напротив, сгорбилась. Ответила чуть позже:

– Вначале я его жалела. Сильный мужчина, лежит бревном, медленно с ума сходит. Я его просто пожалела.

Надежда Прохоровна вздохнула: обычная история врача и пациента. Один беспомощен, другой умел и добр.

– Гена в тебя первый влюбился?

Елена снова помолчала и ответила не прямо:

– Первое время я была ему необходима. Потом – удобна. Вела дом, приглядывала за детьми, мамой.

– Так что же получается – без любви жили?

Елена печально улыбнулась:

– Геннадий относится. относился к мужчинам, которые прекрасно обходятся без слов любви. Доказывают делом. – Глаза женщины остановились на документах, лежащих на столе. – Ему не надо объяснять, что брат спивается. Что Костику некуда девушку привести. Он все доказывал делом. – Подняла глаза на бабу Надю. – А ведь я его об этом даже не просила! Не намекала!

– Молодец какой.

– Да – молодец! Да – пожалел. Меня и маму. – Елена всхлипнула, отпила чаю и посмотрела на пожилую гостью широко распахнутыми глазами. – Как можно быть неблагодарной такому человеку?! Любовь, знаете ли, проходит. Благодарность, близость – остаются. Геннадий берег меня от переживаний, хотел, чтобы я была счастлива. – По Лениной щеке сползла слеза, она яростно схватила со стола салфетку и, сердясь на свою слабость, утерлась, высморкалась. – Как я буду без него?! Кому я нужна?! Тридцать шесть лет – ни детей, ни работы!.. Квалификацию совсем потеряла.

– Ты Верочке нужна, – совсем-совсем проникнувшись сочувствием и абсолютно веря в слезы, тихонько проговорила баба Надя.

– Вы только не говорите Вере Анатольевне про квартиру, – утирая щеки, сказала вдруг Лена. – Я хочу теперь обменять две двухкомнатные хрущевки на три однокомнатные в одном районе – денег немного скопила, на доплату хватит.

– Тьфу ты! – огорчилась Надежда Прохоровна. – Вот заладила! Чего ты все телегу поперед лошади ставишь?! Верочка же сказала – нужна ты ей!

Елена покрутила головой:

– Неужели вы думаете, что остаться тут приживалкой предел моих мечтаний? Со смертью Гены, Надежда Прохоровна, моя жизнь тут закончилась. И вообще-то, – Елена махнула рукой, – рухнула. Его дети выросли, я им не родная, не нужная. – Посмотрела вокруг себя красными от слез глазами. – Кому я тут нужна? – словно простилась уже с уютной кухней, с холодильником, забитым припасами, приготовленными собственными руками.

– Н-да, – неловко крякнула Надежда Прохоровна. – А наследство, прости, Гена тебе какое-нибудь оставил?

Лена бережно сложила измочаленную салфетку, положила ее на стол.

– Надежда Прохоровна, кто думает о смерти мужа в двадцать восемь лет? Когда я замуж выходила, не глядя подписала брачный договор – не претендую на наследство, он выплачивает мне месячное содержание. – Усмехнулась горько. – Представляете – платил жене, как домработнице. Я здесь ведь даже не прописана.

– А что же ты на такое согласилась?

Елена посмотрела в сторону, но бабе Наде показалось – в прошлое:

– Тогда я впервые почувствовала себя кому-то очень нужной. Разве в такой момент о наследстве и прописках думают? Мне его детей поднимать надо было!

Надежда Прохоровна покачала головой: Елена говорила сущую правду – при всех обстоятельствах ее размеренная, устоявшаяся жизнь рухнула со смертью мужа. Она теряла ВСЕ. Уютный загородный дом меняла на однокомнатную хрущобу, довольно непростой архитекторский клан на вечную тревогу за спивающихся родственников, на борьбу за хлеб.

Лена взяла чистую салфетку, еще раз высморкалась:

– Спасибо, Надежда Прохоровна. – Попытка улыбнуться выглядела жалкой. – Я выговорилась. Теперь мне легче.

– Не за что, доченька. Крепись. Такая наша доля – вдовья. – Вздохнула. – Но ты молодая, все поправится. Работа у тебя хорошая, людям нужная.

По мере того как лилась размеренная утешительная речь Надежды Прохоровны, голос ее все затихал, затихал: взгляд Елены напряженно остановился на ком-то за ее спиной.

Надежда Прохоровна обернулась: в дверях, налегая плечом на косяк, стояла Смерть. Ну чистая вылитая смертушка – в черном наряде, с угольно подведенными глазами и губами.

Без косы, правда. И то слава богу.

Предупреждать надо.

Такие вот явления, без подготовки, да когда о покойном только что говорили, да бабушка пожилая спиной сидит.

Предупреждать надо.

– Симочка, познакомься, – затараторила, залебезила Лена, – это Надежда Прохоровна, школьная подруга твоей бабушки. Надежда Прохоровна, моя падчерица – Сима.

Девушка мазнула по гостье невнимательными глазами.

– Обедать будешь?

– Сыта, – равнодушно ответила девица, отлепилась от косяка. – Иди конвой отпускай. – И скрылась в коридоре.

Елена вспорхнула со стула – минуточку, Надежда Прохоровна, – умчалась из кухни. Надежда Прохоровна укоризненно покачала головой: приметливая столичная старушка таких вот «черненьких» на улицах встречала. Особо не пугалась, не подпрыгивала от неожиданности, если нос к носу сталкивалась. Сегодня нервишки подвели – вон аж мороз по коже проскочил!

– Какой конвой ты отпускать бегала? – спросила, когда Лена вернулась на кухню.

Женщина запустила пальцы под волосы, помассировала затылок, словно его заломило, едва падчерица появилась в доме.

– Шофера фирмы. Серафиму этой весной прав лишили, теперь она – безлошадная. Раньше на учебу и обратно отец возил, теперь. – Елена развела руками.

– А почему конвой-то? – не унималась цепкая старушка.

Вдовица оглянулась на коридор, где скрылась Серафима, села поближе и зашептала:

– Серафиму посадили под арест после того, как милиция нашла окурок с марихуаной.

– Слушай-ка, – также склонившись, шепотом спросила баба Надя, – ты тут сказала, что окурок-то свежий был?

– Какая у вас память на всякие пустяки, – с легкой досадой вымолвила Лена и подтвердила: – Да, свежий. Тогда весь вечер шел дождь, прекратился где-то только в полночь. Так вот окурок почти не размок.

– Понятно. – Протяжно выдавая любимое словцо, Надежда Прохоровна села прямо. – Сложная тебе девочка досталась. А одевается-то она так всегда?

– Полный гардероб черных тряпок.

– И ничего цветного нет?!

– Да разве в одежде дело? – отмахнулась Лена. – Одежда сути не меняет.

– Не скажи, – не согласилась баба Надя, большая любительница не только криминальных сериалов, но и всяческих ток-шоу с умными психологами. – Одежда, она суть подчеркивает.

– Сказки, – отмахнулась Лена. – Никакая одежда не превратит за одну ночь демона в ангела. Только в сказках чумазая Золушка становится принцессой на три часа, надевая хрустальные туфельки. А в жизни-то как, представьте? Руки в цыпках, ногти в траурных каемках обломаны. Жуть! Какой принц такую ручку поцелует и предложение сделает?!

– Если только сам недавно лягушкой был, – хмыкнула Надежда Прохоровна, повернула голову на легкий шорох и увидела в дверях старшую Кузнецову.

– Верочка Анатольевна! – всполошилась невестка. – Зачем вы встали?! Вам нужно поспать!

– Не могу, – устало проговорила та. – Не спится, и с Тасей надо погулять. Я слышала, Сима приехала? Как она?

– Все так же, – помрачнела мачеха. – Не говорит, не ест.

– Господи, когда же это кончится.

Надежда Прохоровна с сочувствием смотрела на двух вдов, – пожалуй, с такой «трудной девочкой» в одиночку Анатольевне и впрямь будет нелегко справиться.

Спущенная с крыльца «на ручках» Тася лениво делала под смородиновым кустом собачьи дела. Дамы тактично смотрели в сторону, не отвлекали собачку от процесса разговорами.

– Анатольевна, – услышав за спиной шуршание-царапанье, проговорила баба Надя, – а чего Леночка так расстроилась из-за твоих слов? Говорит, зря ты какое-то обещание дала.

– Расстроилась? – вздохнула архитекторша, посмотрела на бассейн, где снова плескалась Катарина. – Леночка чуткий и добрый человек. Она не хочет создавать мне проблемы, кого-то обижать.

– Ты Катю имеешь в виду?

– Да. Это не обсуждается, но все знают: я разделила свое состояние поровну между сыновьями и каждым из внуков. Невесток не упоминала, хотя Лену хотела бы.

– Так в чем же дело?

– Это щепетильный вопрос. Я не могу упомянуть в завещании, чем-то выделить одну из невесток. Это выглядело бы как вызов.

– Так право-то твое.

– А внуки? Мальчики Павла и Катарины. Как они восприняли бы подобный демарш? Это несправедливо. И я не хотела бы отвечать на их вопрос, почему обделила чем-то только их мать. Понимаешь?

– Понимаю. Внуки – это важно.

Таисия выбралась из-под куста, повиливая куцым бубликом хвоста, подошла к хозяйке и весело затрясла розовой долькой докторской колбасы – языком.

– Ты бы поговорила с Леночкой. Она ведь не знает, как себя вести, – чужой, думает, стала.

– Выдумки! – сызнова, как тогда на кухне, вспыхнула Кузнецова. – Она здесь – своя!

– А Катя? Чем Катя тебя обидела?

Вера Анатольевна, судя по всем обычаям семьи, не привыкшая к вопросам личного свойства, не любившая давать отчета, вначале гневно подняла брови. Потом, посмотрев на внимательно-серьезную «мисс Марпл», внезапно фыркнула – сменила гнев на милость.

– Катя? Меня обидела? – Усмехнулась. – Тася, пошли домой. Катарина холодный циник, таким, как она, душу не пробить. На циников не обижаются – они как непогода, как стихия – имеют место быть. Кто обижается на ледяной дождь, на снег, на ветер?.. Пошли, Таисия! Я не хочу о Катарине говорить.

«Придется, – про себя проговорила баба Надя, – раз меня сюда для дела вызвала. Оно без разговоров не складывается». Но пока оставила расспросы, почему-то вспомнила Ромкину жену Марию, однажды заявившую: «Люблю врачей – они веселые циники».

А Катарина, значит, циник холодный – бездушный…

Это плохо.

Вечером за длинным деревянным столом под яблонями накрыли чай. Елена привезла из магазина большой нарядный торт со взбитыми сливками, конфеты, фрукты – словно для праздника хорошей погоды и доброго самочувствия свекрови. Чуть позже пришли гости: соседские девочки с бонной – что за «бонна» эдакая, всегда таких теток няньками называли! – пятилетняя Майя и восьмилетняя, «совсем взрослая» Анфиса с большим, наряженным во всамделишный памперс пупсом. Остальное тельце у пупса было голеньким, памперс разрисован фломастером – нарядно. Бонна Женя, круглолицая и строгая, в очках с сильными линзами, принесла корзиночку с ранней клубникой.

Надежда Прохоровна, улучив минутку, пошла с Еленой на кухню старого дома и, пока там закипала в чайнике вторая порция кипятка, спросила:

– Леночка, а как Денис у вас в садовниках образовался? Вера сказала – какая-то запутанная история, спроси, мол, об этом сама.

– Это Вера Анатольевна вам так сказала? – отвернувшись к чайнику, зачем-то поправляя крышку, спросила молодая женщина.

Традиция хранить семейные секреты накрепко завязывала языки в узел. Надежде Прохоровне пришлось подтвердить рекомендацию кивком.

– Катарина увидела Дениса возле ресторана, что открылся рядом с нашим супермаркетом. Он оформлял газон. Увидела и решила, что нашла замену Василию, – в тот день она в пух и прах разругалась с его женой Лидией.

– Вот так просто, без этих. как их.

– Рекомендаций? – улыбнулась, подсказала Лена.

– Да.

– Вот так вот просто, без рекомендаций. Он ей понравился.

– Он понравился? Не клумбы и работа?

Елена поняла, что ляпнула лишнего, вытаращила глаза:

– Ох, Надежда Прохоровна. С вами ухо востро.

– Так как? Ты не крути. Погуливает Катарина? Садовник ей понравился?

Елена снова отвернулась к чайнику:

– Это вас тоже попросила Вера Анатольевна узнать?

– Да нет, но.

– Спросите об этом, пожалуйста, кого-нибудь другого. – Взяла булькнувший свистком чайник и, не поворачиваясь, вышла из кухни.

Пожалуй, спрашивать уже больше никого не надо, подумала Надежда Прохоровна. Гуляет Катька. Иногда отказ отвечать побольше долгих разъяснений стоит. Не зря Вера старшую невестку из наследства выключила, не зря.

И потопала из дома в сад.

У самого крыльца Елену поджидала Майя.

– Тетенька Лена, – молитвенно приложив кулачки к груди, залепетала девочка, – попросите, пожалуйста, Верочку Анатольевну дать нам с Клавой поиграть!

Тетенька Лена со смехом выполнила просьбу и вынесла из дома большую, прямо-таки огромную куклу с широкополой шляпой на кучерявой фарфоровой голове, в нарядном длинном платье с передником, с разноцветными нитками бус.

Девчонки просто обмирали от эдакого великолепия и пышности.

Куда там голый пупс при памперсе?! Разве сравнится его лысая голова и «всамделишный» пупок с ласковыми Клавиными локонами?!

(Потом, правда, устав спорить с сестрой по поводу чести подержать Клаву на коленях, Анфиса приблизилась к Надежде Прохоровне и гордо заявила: «А Саша писает зато. Вот, видите? У него тут дырочка и тут. В него настоящая водичка из настоящей бутылки с соской заливается, а потом отсюда выходит.»)

Бонна Евгения, обеспокоенная целостностью фарфоровой головы коллекционной Клавы, бдительно твердила девочкам:

– Анфиса, Майя, осторожней!

– Да знаем, знаем, – отмахивались девчонки и любовались кружевными кукольными панталонами, поражавшими их, кажется, наиболее всего.

Чуть позже к традиционному летнему чаепитию присоединились Катарина и приехавший с работы Павел. Семья, несмотря на заметное преобладание траурных цветов в одежде – мягкий загар Катарины выгодно оттеняло черное платье на тонких бретельках, – старалась не касаться недавней трагедии. Никто, конечно, не шутил, но темы были отвлеченные, старательно неумолчные, взгляды домочадцев нет-нет да и скрещивались обеспокоенно на матери.

Вера Анатольевна выглядела утомленной, но не больной. Надежда Прохоровна отметила, что если бы уже не знала об истинных чувствах свекрови к старшей невестке, то ни за что не догадалась бы о них.

Клан архитекторов умел хранить лицо.

И Катарина, как выразилась бы культурная Софа, была – обворожительна. Красивая, холеная блондинка с льдистыми глазами – в жизни больше тридцати не дашь! – умело и ловко направляя разговор, вытягивала из Надежды Прохоровны подробности школьных лет «дражайшей Веры Анатольевны».

Семиклассного образования бабы Нади на этот разговор, признаем сразу, не хватало. В особенности когда Катарина посетовала:

– Жаль, в мое время астрономию уже вывели из школьной программы. Вот Вера Анатольевна до сих пор созвездия на небе находит. А вы, Надежда Прохоровна?

Надежда Прохоровна с уверенностью могла показать пару Медведиц. Когда-то Вася, большой любитель ночных прогулок с тогда еще невестой Надей – а куда в те времена еще целоваться ходить, как не под звездное небо?! – показывал ей те созвездия, учил находить Полярную звезду.

Надежда Прохоровна суматошно вспоминала те прогулки, память услужливо подпихивала всякую чепуху из детских фильмов про НЛО и зеленых человечков. Про астрономию Надежда Прохоровна с Верой Анатольевной как-то не договорились. Условились: «Ты, Надя, вспоминай каких-то своих Валь и Тань, я буду говорить о своих одноклассниках, авось без фамилий никто не разберет.»

Подвоха с астрономией никто не ожидал. Вера Анатольевна больше переживала за вопросы о нескольких знаменитых одноклассниках, учившихся в ее не простой, престижной школе.

Спас ситуацию истерический возглас бонны Жени:

– Анфиса! Не носи Клаву на крыльцо! У нее голова фарфоровая!

Все тут же позабыли про созвездия, Елена едва успела предотвратить встречу коллекционной головы с каменными ступенями.

Катарина лениво посмотрела на возникшую кутерьму, лениво взяла из вазы две конфетки, утешила готовых разреветься девочек.

– А Серафима все в затворницах? – потянулась плавно, спросила вернувшуюся за стол Елену.

– Сказала – голова болит, – уклонилась от прямого ответа Симина мачеха.

Вера Анатольевна встала, пошла к дому, Катя, глядя ей вслед, пробормотала:

– Переживает Сима. Интересно, из-за кого больше?..

Леночка, с укором посмотрев на родственницу, демонстративно резко встала, отправилась вслед за свекровью. Надежда Прохоровна строго посмотрела на старшую невестку:

– Что ты имеешь в виду, Катарина?

– А? Что? – словно бы опомнилась та. – Так, ерунда. Паша, ты не принесешь мне сигареты? Они в сумочке.

Почему-то Надежде Прохоровне показалось, что Катя намеренно отправляет мужа в дом, что эффектной блондинке тоже не с кем тут поговорить. Распирает ее. А подходящих ушей поблизости не находится. Родня не сплетничает.

Она поерзала на лавке, нерешительно посмотрела на гостью.

– Вы хотите сказать, Катарина, что Серафима переживает не только из-за смерти отца, но и.

Не до конца оформленный вопрос подстегнул красотку.

– Она была влюблена в садовника, как кошка! – выпалила Катарина, кокетливо закусила нижнюю губу белыми зубками, красноречиво посмотрела на бабушку, мол – какова? – Обхаживала Дениса со всех сторон. Бедный мальчик.

– Ты тоже не веришь, что он убийца?

– Не знаю, не знаю, – многозначительно пропела старшая невестка. – У него мог быть мотив.

– Какой?

Катарина вольно откинулась на спинку лавки, посмотрела на фиолетовое небо:

– А что, если Гена заметил, как садовник его дочурку клеит?.. Он вряд ли бы эту симпатию одобрил. Вы ведь знаете, Надежда Прохоровна, что возле сторожки нашли вырванный клочок белой ткани?

Сыщица Губкина глубокомысленно кивнула.

– Он был сухой. А весь вечер тогда шел дождь. То есть, – Катарина, протянув тонкую обнаженную руку вдоль спинки лавочки, склонилась ближе к бабе Наде, – он был оставлен тойночью. Милиционеры все шкафы мне перевернули, искали порванный пеньюар. – Катарина замолчала, пристально глядя на бабушку, которую ее свекровь уже отрекомендовала как необычайно ловкую специалистку по распутыванию всяческих загадок. Усмехнулась. – Но я чиста как снег. У меня в жизни не было белого пеньюара или ночной рубашки. – Отвернулась в сторону. – Я вообще белых одежд не ношу, они меня обкрадывают.

– А кого не обкрадывают?

– Только Веру Анатольевну не подозревайте! – фыркнула весело. – У нее все – хлопок, хлопок, а там ткань тонкая была – секси. Понимаете?

– Нет.

– Ну – секси. Прозрачная. Милиционеры садовнику всю постель перевернули – искали следы женского присутствия. Не нашли.

– Но кто-то ведь бродил в прозрачной ночнушке вокруг его сторожки?

– Если бы она была черной, я бы даже могла сказать кто, – усмехнулась Катарина. – А так. Ленкины шкафы тоже обшарили. Но нашли только два халатика – синий и сиреневый. Она у нас.

Чего там «у них» Ленка, Надежде Прохоровне прослушать не удалось: к столу, медленно возвращаясь от своего дома напрямик через газон, брел Павел Алексеевич.

– Какие они похожие и все-таки разные. Уже были, – с внезапной грустью проговорила Катарина. – Если бы к темпераменту Геннадия добавить голову Павла – цены бы такому мужику не было. – Взяла протянутые мужем сигареты. – Спасибо, дорогой.

Надежда Прохоровна неторопливо прихлебывала чай и думала: насколько можно верить Катарине? Час назад Елена сказала: «мальчик ей понравился». Теперь в симпатиях к садовнику обвиняют ее падчерицу. Что за клубочек здесь завился? Хорошо бы поговорить с подозреваемым. Хорошо бы. Да Вера Анатольевна сказала, что все беседы попусту, Денис твердит: спал крепко, проснулся рано, хотел набрать дождевой воды для умывания, увидел тело Геннадия Алексеевича.

Может, так оно и было. Может.

В пользу парня говорит почти четырехчасовой перерыв между временем убийства и обнаружением тела: Денис вполне успевал сменить одежду, нож через забор перекинуть или в любом углу сада в землю забить.

По мнению Елены, садовника арестовали только потому, что нервный сосед-депутат больно уж орал, больно разорялся. Милиционерам легче было парня увезти, чем вопли про теракт слушать. А так ведь получается, и до суда парнишку могут довести. Милицейские парни висяков с кричащими депутатами не любят. Уши, нервы и погоны берегут.

Возле крыльца, под громкий рев, малышка Майя расставалась с фарфоровоголовой Клавой. «Совсем взрослая» Анфиса тихонько шмыгала носом и плелась за суровой нянькой Женей, уносящей под мышками пупса и младшую сестру. Девочек успокаивали конфетами и обещаниями дать завтра поиграть с Клавой, Тосей и даже тетей Леной.

– Минимум раз в неделю такой концерт, – недовольно поморщилась от детских криков Катарина. – У девчонок таких кукол полный шкаф, но наша Клава.

– Клава недостижима и потому желанна, – покладисто вступил ее муж и обратился к Надежде Прохоровне: – Эту куклу подарила маме еще бабушка, наша Клава – старушка.

– Антиквариат, уже весь измазанный конфетами, – фыркнула Катарина и отвернулась.

Елена убирала со стола посуду, Вера Анатольевна вышла из дому и огорченно объявила:

– У нас все тот же катаклизм. В туалете опять забился канализационный сток. Леночка, на завтра нужно вызывать сантехника.

– Ремонтную бригаду надо вызывать! – тоном, позволяющим предположить, что разыгрывается какой-то давний спор, воскликнул Павел. – Слив надо перебрать уже давно! Скоро весь дом по фекалиям поплывет.

Его матушка спокойно обошла стол, пристроилась рядом с Надеждой Прохоровной и, с тихой печалью глядя на старый дом, произнесла:

– Завтра мы снова вызовем сантехника. Мы с этим домом старимся вместе, вровень, – негромко, скорее всего только для Надежды Прохоровны, проговорила Кузнецова. – Мы вместе ветшаем, храним нашу память, противостоим невзгодам. Эти ступени ремонтировал еще Алеша, наличники мы красили вместе.

– Мама!

– Да, Паша, да. Благородно стареть, не теряя памяти, – это тоже искусство. Не все в мире подвержено реставрации.

– А при чем здесь канализационный слив? – с едва слышимой язвительностью проговорила Катарина, поднялась с лавки. – Спокойной ночи. Пошли, Паша, становится прохладно.

– Доброй ночи, – хором отозвались две «школьные подружки», сын чмокнул маму в макушку и отправился следом за женой к своему дому.

Вера Анатольевна смущенно посмотрела на гостью:

– Увы, Надежда, но теперь мы лишены некоторых удобств.

– Только на эту ночь, – быстро добавила Елена. – Завтра все починят, а пока придется вам бегать к нам. Ни я, ни Катарина никогда не запираем на ночь входные двери.

– У меня есть ночная ваза, – деликатно вставила старшая Кузнецова, – если хочешь, Наденька, Леночка поставит рядом с твоей спальней ведро.

– Вера, дорогая, – усмехнулась Надежда Прохоровна, – я всю жизнь прожила в коммунальной квартире с одним сортиром, так что уж чего-чего, а терпеть привыкла. Добегу как-нибудь до Леночки. Не барыня.

На том и порешили.

Поздним вечером Надежда Прохоровна позвонила Софе. Поблагодарила за присланные с Ромой вещи, рассказала, как прошел день, как обустроилась в спальне – кровать удобная, комната большая, в шкафу три толстяка уместятся.

– Как тебе показались близкие Веры Анатольевны? – спросила Софочка.

– Даже не пойму, – призналась баба Надя. – Такое ощущение, что все чего-то недоговаривают. Кто-то кого-то топит, кое-кто наоборот – прикрывает, выгораживает. Не пойму пока, выводы делать рано – один день прошел. Да и мотива ни у кого нет.

– А ты попробуй как в детективах, – вроде бы в шутку предложила Софья Тихоновна, – присмотрись к тому, кто менее подозрителен. Там так всегда – убийца самый невиновный на первый взгляд человек. Кто у тебя меньше всех подозрений вызывает?

– Вера, – почти не раздумывая, ответила сыщица Губкина.

– Вера Анатольевна?.. Ты это в порядке бреда выдвинула? Она же нас пригласила!

– Но ты же просила наименее подозрительного указать.

– Но Вера – мать!

– А сын разваливал ее любимое детище – архитекторскую фирму. Она за память о муже во всем цепляется. Дом ремонтировать не дает – там крыльцо Алеша поправлял, наличники красил. Она и фирму-то на детей до сих пор не оформляла, мол, Геннадий больно строптив, делу это мешало.

– Ты бредишь, Надя, – тихо выговорила Софа.

– Да нет. Вслух думаю. Тут, Софочка, такой клубок. Вера старшую невестку на дух не переносит, а лицо приятное делает – лицемерит. Не люблю я этого. Ужимочки, улыбочки.

– Хорошее воспитание, – в тон ввернула жена профессора. – Я тут поговорила с Вадимом, он хорошо знал покойного Алексея Дмитриевича. И могу сказать – антагонизм Веры Анатольевны имеет определенные исторические корни. В советские времена Алексей Дмитриевич относился к так называемым «подписантам». Помнишь? Так называли людей, подписывающих петиции в защиту инакомыслящих, диссидентов, протестовавших против ввода войск в Афгани – стан. Его чудом тогда не лишили гражданства, архитектура и так все советские времена в загоне была. Но началась перестройка, Алексей Дмитриевич одним из первых ушел в частное предпринимательство. Причем – успешно. Он был талантлив.

Отца же Катарины можно назвать эдаким «красным барином». Он жил на широкую ногу, водил знакомства со знаменитостями, жил за границей. По слухам – постукивал. Но кто тогда в дипломатической среде не грешил «сотрудничеством»? Оно было платой за выезд за кордон.

И вот инфаркт, убивший Алексея Дмитриевича, случился как раз после какой-то ссоры с Катариной. Никто не знает, о чем тогда вышел спор, но факт остается фактом – умер Алексей Дмитриевич после разговора с невесткой. Внезапно.

– Надо же, – пробормотала баба Надя.

– Да, Наденька. Ради сына и внуков Верочка старается забыть эту историю, Вадим ни за что не стал бы мне этого рассказывать, если бы не обстоятельства – убийство в доме Веры Анатольевны. Ты уж прости, Надежда, но я рассказала Вадиму о том, зачем ты осталась в доме Кузнецовых. Ромочка ведь тебе одежду повез по этому адресу. Так что думай, Наденька, может быть, сумеешь чем-нибудь Вере Анатольевне помочь.

Надежда Прохоровна поразмыслила, но на ум почему-то пришел давно читанный иностранный детектив, где убийца, не найдя отваги признаться в совершенном, нанял для расследования частного сыщика, чтобы тот его поймал. И наказал, соответственно.

Под утро Надежда Прохоровна проснулась от резкой боли в животе – невероятно, жутко приспичило по-маленькому!

Плюнув на халат и едва попадая в тапочки, баба Надя спросонья ринулась к удобствам, опомнилась – куда?! бежать-то через весь участок! – накинула халат и опрометью понеслась на улицу. Быстрее, до туалета ближайшего дома! На ходу ругала себя за опрометчиво выпитый на ночь литр чая, за деликатный отказ от ведра, скатилась по лестнице на первый этаж, прострелила до крыльца…

Поставила ногу на верхнюю ступень и…

Тапка уехала вперед по собственной воле, нога задралась чуть ли не до носа…

Теряя равновесие, Надежда Прохоровна схватилась за перила, попыталась установить вторую ногу и…

Та же история – тапка уехала вперед. Бабушка в ночной рубашке и расхристанном халате, наподобие бобслейного болида на ледовой трассе, улетела с крыльца почти в кусты, попутно приложившись со всего размаха о ступени!

Кусты, по счастью, оказались очень близко и не шибко колючие. Конфуза не вышло. А в остальном, когда природа свое берет, – не до приличий.

Надежда Прохоровна отдышалась. Стыдливо оглянулась по сторонам…

С крыльца, недоумевая, что понадобилось человеку в ее кустах, за бабой Надей наблюдала Тася.

– А что? – сказала бабушка болонке. – Тебя небось сюда на ручках носят.

Таисия негодующе тявкнула, а может быть – сочувствие выразила.

Проверяя руками каждое ребро, стеная и охая, Надежда Прохоровна выбралась из-под смородины. Встала прямо: покрутила поясницей, обшарила копчик и локти.

Вроде бы ушибов хватает, но кости целы, спасибо таблеткам с кальцием.

Припадая на больную ногу, добрела до крыльца, присела на вторую ступень и тяжело перетащила толстую Таисию на землю. – диету надо соблюдать, диету. – гуляй, толстушка.

И только тут заметила рассыпанные по верхним ступеням поблескивающие бежевые бусины. Точь-в-точь такие, как были вчера на фарфоровой Клавдии.

Они усыпали ровным слоем три верхние ступени. Надежда Прохоровна, недоуменно щурясь, собрала их в горсть – откуда они тут? – припомнила вчерашний вечер, самое его окончание. Куклу Клавдию припомнила.

Игрушечную Клаву в дом уносила Вера Анатольевна. Когда уже спать направлялись.

Она медленно несла куклу под мышкой поперек туловища, тяжело опиралась на каменный поручень лестницы, разговаривала на ходу.

Могла Верочка не заметить, что нитка порвалась и бусины рассыпаются под ноги?

Могла. Куклу держала, не обращая на нее внимания, – Катарина права, раритет давно превратился в обычную игрушку, – бусины могли скатиться незаметно.

Надежда Прохоровна, скрипя каждым перепуганным суставом, поднялась наверх, дошла до гостиной и сняла Клаву с этажерки: бежевой нитки бус на кукле не хватало. А ведь вчера, когда

Майя пришла похвастаться шикарной Клавой перед новой гостьей, Надежда Прохоровна отлично запомнила эту нитку – почти такая же хранилась в ее шкатулке с незапамятных времен: подарок мужского коллектива родимого завода на Восьмое марта.

Раздумывая над задачей, Надежда Прохоровна потеребила остальные украшения, пригляделась: все бусины нанизаны на крепчайшие шелковистые нитки.

А где еще одна? Порванная.

Исследуя каждый сантиметр пола, ковер, прихожую, только что носом не упираясь в ступени, Надежда Прохоровна дошла до деревянного стола под яблонями.

Потом вернулась: если бусины ссыпались на крыльцо, нитка может быть или на нем, или в доме, или за кукольное платье зацепилась.

А может быть, ее на своем платье перетащила в спальню Верочка? На платье или на тапочках?

Половицы старого дома повизгивали в тишине, Надежда Прохоровна кралась к вешалке с одеждой в спальне Веры Анатольевны. И чувствовала себя почти воришкой, пробирающимся за семейными ценностями архитекторской вдовы.

Дай боже, не проснется. Не хватит паралич с испугу: кто тут шарит в полутьме, крадется?!

Бог миловал. Хозяйка не проснулась. Даже удивительно. Ведь говорила – привыкла просыпаться от малейшего поскуливания Таси. Мысли Надежды Прохоровны прыгали под черепушкой в ритме шага, тихое пение половиц довело ее до вешалки с одеждой, до тапочек у самой кровати.

Ни на платье, ни на полу, ни где-либо еще не было желтоватой тонкой нитки.

Да и вряд ли она могла за гладкую ткань платья зацепиться. Вон какой материальчик ровненький, ни катышков, ни ворса.

Надежда Прохоровна сходила в свою спальню за вставной челюстью. (Попутно, налаживая во рту протез, оглядела пол и собственные тапки.) Надела теплые носочки и вышла на крыльцо – подумать. Таисию компанией порадовать.

Зачем подумать?..

А вот за тем, что если бы сегодня утром по этим ступеням скатилась не крепкая отставная крановщица, а тощая Вера Анатольевна с болонкой на руках, то полетом до кустов дело вряд ли обошлось бы. Убилась бы Веруня. Это баба Надя хоть немного, но за перила придерживалась, а Верочка каждое утро тяжелую болонку на двух руках перетаскивает. Ей держаться нечем, центр тяжести смещен.

И вообще. Надо хорошо знать женщин, несущих на руках детей или любимых собачек. Они на них в жизни не рухнут! Сами извернутся, спиной приложатся, но то, что на руках – уберегут.

Потому что – природа. Потому что – берегини.

Надежда Прохоровна вытащила под утреннее солнце удобное Верочкино кресло, села – отбитая попа отозвалась гудящей болью! – и строго посмотрела на тихие дома: не ладно что-то в этом королевстве. Потерла отшибленный падением локоть – не ладно. Вчера Верочка сказала, что убить из-за выгоды могли ее или Павла. Сегодня – бусы на крыльце.

И нитки нигде нет…

Из-за кустов, вздыхая так, словно до Москвы только что сбегала, выбралась Таисия.

Посмотрела с укоризной – куда ты, тетка, в хозяйское кресло уселась? Потом подумала, подошла и, вытянув шею, вздохнув всем толстым тельцем, положила кучерявую голову на обе сразу бабы-Надиных тапки.

Шея у собаки была теплая, мягонькая, согревающая, мысли у бабы Нади сплошь черные да ледяные. Не верилось Надежде Прохоровне, что бусы так вот, падая сверху ровненько, ступени засыпали. Не застучали громким горохом, не привлекли внимания.

Тут кто-то поработал. И нитку, разрезанную ножницами, прибрал.

Желтое утреннее солнце пробиралось над крышами, собачка грела ноги. Надежда Прохоровна перебирала в уме каждую минуту вчерашнего вечера, пыталась представить, кто, когда и как мог срезать или снять с фарфоровой Клавиной шеи нитку бус.

И получалось – каждый. После того как соседские девочки ушли, кукла стояла на лавке до самой последней минуты. Любой из домочадцев мог стащить те бусы.

И даже домработница Лидия могла. Она ненадолго приходила к Катарине, просила уточнить список покупок на завтра. Стояла как раз возле Клавы, ждала, пока хозяйка сверит список, а Елена кусок торта отрежет.

На Лиду тогда никто не смотрел. Пожалуй, сегодня стоит познакомиться с поварихой поближе: чего это она вдруг на ночь глядя к хозяевам приперлась? Неужто дело такое важное – список покупок уточнить?

Хотя. Елена говорила, что Катарина встает не раньше одиннадцати. А Лида в это время уже, наверное, успевает из магазина вернуться.

И вообще, почем знать, как здесь заведено? Может, Лида каждый раз к хозяйскому столу является за сладким куском? Может, сели они с Васей чайку попить, вспомнили, что Лена большущий торт привезла, – Лидия и направилась за угощением. Пришла якобы по делу, но так-то знала – обломится кусочек.

Как знать, как знать. Но больно уж подозрительно вовремя два прежних работника на старое место возвратились. Они тут каждую тропинку знают, каждый уголок. Вдруг как соседскую собаку все четыре года через забор подкармливали? Вдруг пригодилась эта дружба?

Василий ведь садовник. Он каждый метр посадок вдоль заборов знает. Мог исхитриться, найти местечко, через ограду перемахнуть, а потом следочки прибрать?

Садовник Вася опытный. Наверняка бы смог.

Но вот зачем им Гену убивать? Младший Кузнецов им даже не хозяин.

Неужто из-за того, чтобы нового садовника подставить и на прежнее хлебное место возвернуться?!

Да нет. Куда там. Больно уж мудрено. Убивать брата хозяина, на нового работника все валить. Тут дело не в работе, а в семье.

И как ни думай, Веру Анатольевну на это время надо из дому увезти. Уж коли так все лихо закрутилось – убрать подальше. Сегодня у кого-то злодейство не получилось, завтра, не ровен час, может все сложиться.

Но вот куда и, главное, как? – вопрос вопросов. Пугать пожилую инфарктницу – дело распоследнее. Тут надо изловчиться, выкрутиться. Ведь гордая, скажи: опасно в доме оставаться, так нос задерет, заявит: не поеду! Не связывать же строптивицу, право слово.

Дождавшись положенного часа, Надежда Прохоровна позвонила Софье Тихоновне. Повествовала вкратце об утреннем происшествии, напуская туману и страху. Софа на том конце провода чуть в обморок от жути не свалилась и в итоге заявила:

– Веру бы, Софа, надо на время из дома убрать. Пугать ее не хочу – незачем. На нее и так много чего свалилось. Придумала я вот что. Скажу Вере, что ты и Вадик вчера с духами общались, тарелочку крутили, и те категорически предупредили: пора ложиться Вере Кузнецовой в больницу на обследование.

– ЧТО?!

– Что слышала. Убьют тут Веру.

– Надя, как ты могла такое придумать?! – перебивая, завопила профессорская жена. – Какие духи?! Какой Вадик?! Ты что – хочешь профессора Савельевна на всю Москву ославить?! «Профессор-востоковед грешит спиритизмом»?!

– А что? – безмятежно поинтересовалась баба Надя. – Вы стол вертели? А?

– Ну. это было один раз.

– Два.

– Ну два! Но в шутку!

– Но ведь вертели?

– Надя, я тебя умоляю, скажи, что ты пошутила!

– Софа, какие тут шутки, когда людей убивают, – вздохнула баба Надя. – Иди лучше к нашему соседу доктору Матвееву, скажи, что я сегодня в его клинику новую пациентку привезу.

– И ты думаешь, Вера Анатольевна согласится?

– А куда она денется, раз духи посоветовали.

Вера Анатольевна согласилась. И разговаривать с ней бабе Наде было легче, чем со старинной подругой.

Архитекторская вдова спокойно выслушала курьезное заявление от имени души Александра Сергеевича в интерпретации Надежды Губкиной, нисколько не коснулась больше темы спиритизма, серьезно поглядела той в глаза:

– Вы думаете, мне стоит уехать из дома?

Надежда Прохоровна весомо мотнула подбородком.

Ох, как она недооценила проницательность вдовы! Вера Анатольевна мгновенно поняла: совет от духа прозвучал завязкой в разговоре, к коему ее гостья не знала, как приступить.

– Вы не хотите меня чем-то пугать? Вас что-то беспокоит?

Надежда Прохоровна промолчала и на этот раз. Лишь плечами невразумительно пожала.

– Хорошо. Я в самом деле давно собиралась лечь на обследование, но не люблю больниц, тянула. А относительно вашего пребывания. – задумалась Кузнецова. – Давайте скажем моим родным, что у вас дома ремонт, запах краски и на время моего отсутствия вы останетесь здесь? Годится?

Годится. О том, как объяснить свое житье-бытье в чужом доме в отсутствие «школьной подружки», Надежда Прохоровна как-то не подумала: в кругах, близких бывшей крановщице, если уж приглашали погостить, то ждали, пока гость сам восвояси не соберется. Но тут, видать, порядки другие.

А перед Софой, пожалуй, надо извиниться. И впредь не накручивать на пустом месте всяческих нелепиц, не изображать перед умным человеком не пойми чего.

Доверять надо, Надя, человеческим мозгам! Доверять. А то загордилась, понимаешь ли, недавними успехами, как будто одна умная голова по Москве осталась.

Софу глупо выставила.

Да-а-а, век живи и век учись!

* * *

К сообщению о том, что Вера Анатольевна ложится в больницу, в семье отнеслись по-разному. Павлу она сообщила об этом уже на работу по телефону, Катарина всего лишь удивленно вскинула аккуратные брови, Елена обрадовалась:

– Наконец-то! Давно пора. Уход, конечно, уходом, а новые рекомендации по лечению никогда не будут лишними. Я все же фельдшер, а не врач.

Но удивилась, когда узнала, что свекровь ложится не в знакомую лечебницу, а «совершенно непонятно к кому».

Серафима отреагировала на известие весьма своеобразно. Выслушала бабушку и пробурчала, что «сама с удовольствием смылась бы из этого сумасшедшего дома недельки на две».

Вот и весь сказ. Ни на чьем лице Надежда Прохоровна не заметила и тени сожаления – Вера Анатольевна почему-то не переломала кости, улетая с крыльца, живая и здоровая уезжает подлечиться. То есть становится недостижима для возможного убийцы. Все приняли ее отъезд как должное.

Только вот обычного чаепития под яблонями не случилось. И даже днем, когда Надежда Прохоровна вернулась из больницы доктора Матвеева, вся территория как будто вымерла: Катарина и Елена разъехались по делам – одна к косметологу, другая в химчистку – и пропадали в городе до самого вечера. Серафима уговорила мачеху разрешить ей поход в театр. Павел вообще вернулся ближе к ночи.

Расследование застопорилось. Надежде Прохоровне удалось только с Лидой и Васей немного поболтать.

И пока разговор касался исключительно семьи Игнатенко, приехавшей на лето в Подмосковье, беседа шла легко и просто.

– У нас двое детей, – порхая по кухне, убирая за ушедшим Васей пустые тарелки, говорила Лидия, – девчонки скучают. Вот и решили их с бабушкой поближе привезти хотя бы на три месяца. У молочницы Светланы дом большой – мы давно с ней подружились, – она всегда на лето дачников пускала.

Невысокая полнотелая хохлушка легко перекатывалась от мойки до холодильника, от холодильника до кухонной плиты: все в ее руках мелькало, порхало, летало – тесто месилось, котлеты рубились. На тарелке перед гостьей лежали пышные ватрушки.

Но когда Надежда Прохоровна коснулась темы недавнего увольнения, все добродушие слетело с Лиды мигом:

– Какие мы воры, а?! – упирая кулаки в крутые бока, раскипятилась повариха. – Мы в жизни копейки чужой не взяли! Работаем тут три года. Я за одну зарплату два дома убираю! У Веры Анатольевны.

– Да? – удивленно перебила баба Надя. – А я подумала, никто там не убирает – столько пыли в шкафах.

– Это в шкафах! И то – сейчас! Пока статуэтка из-за Тоси не кокнулась. А раньше я и пылесосила, и влажную уборку делала, и посуду эту чертову перетирала. И все за одну зарплату!

– Так, поди, не маленькую, – резонно заметила Надежда Прохоровна.

– А вот не надо чужих денег считать, – нависнув над бабой Надей, блестя разозленными карими глазами, прошипела Лидия.

По какой-то причине она отнеслась к гостье Веры Анатольевны совсем по-свойски. Видать, простонародным чутьем родную рабочую кость учуяла и особенно не церемонилась. Не манерничала.

– А чего же вас, таких хороших, в одночасье за порог выставили? – тоже не стала чиниться Надежда Прохоровна, забила вопрос прямиком в крутой украинский лоб. – Неужто только по одному лишь подозрению?

– А это надо у Катьки спросить – какая ей шлея под хвост попала? – История с увольнением, обвинения в воровстве и вправду задевали Лиду за живое. Даже слеза на карем глазу блеснула. – Три года было все чин чином, никогда счетов из магазинов не проверяла и тут – взбесилась!

– Вот прямо так – взбесилась? – добавив сочувственного недоумения в голос, показывая трудовую солидарность, спросила баба Надя.

– Вот так сразу! В один день! Даже времени собраться толком не дала. Мы половину вещей тут оставили.

«Так уж и половину? – про себя подумала Надежда Прохоровна. – За половиной вы бы через день явились, а не спустя почти что три недели.» Но вслух сказала:

– Ой-ой-ой.

– И я о том же, – повелась на сочувствие повариха, села рядом на табурет. – Все было тихо-мирно. Нет, ну бывало, конечно, не без этого. Но чтобы так – вон, и все! – такого никогда. С Верой Анатольевной, с ее статуэтками больше мороки было. А чтобы с Катей – никогда. Ей главное – порядок, чтоб все красиво, как в ресторане. А я-то в ресторане пятнадцать лет проработала, умею преподать. Вася так вообще – любимчик. И машину, если надо там помыть, колеса подкачать, масло проверить. Никогда никому не отказывал. В этом году, когда Симку прав лишили, он даже ее на занятия возил.

– А за что Серафиму прав лишили?

– А за что обычно прав лишают, – многозначительно ухмыльнулась Лида. – Пьяная за руль села. Да не в первый раз.

Надежда Прохоровна давно заметила за людьми, подобными Лидии, одно интересное свойство: когда их начинают в чем-то обвинять, те действуют как в поговорке «сам дурак!». Чернят всех вокруг: мол, каждый тут не без греха.

И потому, раздраконив «несправедливо обиженную трудящуюся женщину», вполне рассчитывала на откровения подобного рода. Спросила:

– И как же это Сима такая неуправляемая выросла?

– А как тут ею управлять? – довольно развела в стороны пухлые ручки собеседница. – Ее раньше надо было в угол ставить, пока она там помещалась. Вон мы своих – чуть что не так – ремнем по заднице. Или.

Методы воспитания в семье Игнатенко Надежду Прохоровну интересовали мало.

– А что же Лена? Никак не может приструнить?

– И-и-и, – хитрюще протянула Лида. – Как ты ее приструнишь? Вон Вера Анатольевна грозилась даже наследства лишить, а все без толку. Еще раз, говорит, с наркотиками или пьянкой попадешься – все. Хана. Нет у тебя наследства. Понятно?

– А Симе все равно?

– Как с гуся вода.

– Понятно, – глубокомысленно пробормотала баба Надя. – И часто она у вас с наркотиками попадалась?

– Ну-у-у. – Повариха задрала глаза к поблескивающему натяжному потолку. – Пару раз бывало. Один раз в ночном клубе на милицейскую облаву нарвалась – коробку с каким-то куревом нашли. Потом Гена в сумочке что-то обнаружил. Оба раза на месяц ее дома сажал, никуда не выпускал. – Покрутила головой. – Досталось тогда Леночке. Сима ведь все на ней срывала. Чуть что не так – ты мне никто, ты мачеха. – Вздохнула. – И как она теперь с ней справится? Ума не приложу. Девчонка совсем ненормальная. Вырядится в черное, намажется и ходит – смерть смертью. Глазами подведенными зыркает. – Повариха махнула рукой, дотянулась до заварочного чайника и добавила себе в чашку горяченького.

Гораздо позже Надежда Прохоровна сделала из всего услышанного два напрашивающихся вывода. Елене смерть мужа не просто не выгодна, а практически губительна. Она остается без денег, один на один с неуправляемой девчонкой. У Серафимы появляется мотив. Под камнем в саду нашли свежий окурок с марихуаной – что, если отец застукал ночью дочь с наркотиками, пригрозил рассказать все бабушке, и та его?..

Зарезала, что ли? Родного отца ножом по горлу?..

Как-то зыбко получается. Неправдоподобно. Если бы Серафима убила отца из-за одной-единственной сигареты – странно, правда? – то вполне успела бы эту самую сигарету из-под камня вынуть и в унитаз спустить.

А окурочек-то нашли.

Значит, дело не в наркотиках.

А в чем?

Долго, до самых сумерек, бродила Надежда Прохоровна по большой пустынной гостиной Веры – по окнам тихо постукивал дождь, – смотрела фотографии на стенах. Потом заметила за стеклом витрины старый толстый фотоальбом, села в кресло, возле которого только-только улеглась обеспокоенная отсутствием хозяйки Тася, и раскрыла.

На черно-белых снимках лица, лица. Вот Алексей Дмитриевич, покойник. Вот крошечная Тася у него в руках. Компания молодежи на пикнике: совсем молодой Павел обнимает Катарину (ее легко узнать, почти не изменилась ни лицом, ни статью), смотрит на нее влюбленно.

Так. Стоп. А это кто?

Надежда Прохоровна взяла со столика забытые Верой очки, пристроила их на манер лупы.

На длинном бревне возле костра сидел. ПАВЕЛ.

А Катарину обнимал Геннадий.

Или?..

Нет. Вера точно говорила: все окрестные мальчишки обхаживали Катарину, кроме Павла. Он к числу ее поклонников не относился.

Надежда Прохоровна лихо пролистала весь альбом до корки, но не нашла больше ни одной фотографии той поры. На прочих же снимках все чинно и достойно: Павел – Катя, Гена – Аня, потом Елена. Все пары выглядят счастливыми, довольными, а впрочем, на то и семейный фотоальбом, чтоб о хорошем вспоминать.

Ломать голову над вопросом, которого могло и в природе не существовать, Надежда Прохоровна не стала. Расследование – материя тонкая: оставишь острую, ненужную зацепку, и все насмарку. Останется дыра, проход в область фантазий, треволнений, считай – пропало дело.

Достала из кармана вязаного жилета мобильный телефон и, пока не слишком поздно, позвонила Вере.

Спросила прежде о здоровье, поинтересовалась назначенными процедурами и после выполнения приличностей спросила напрямик:

– Анатольевна, а Гена с Катей любовь крутили?

Возможно, дело оказалось в неожиданности и неопределенности по времени вопроса, возможно, архитекторская вдова вообще не привыкла кого-то к семейным тайнам допущать.

Но замолчала она надолго.

Пришлось поторопить:

– Чего молчишь?

– Потрясена. Кто рассказал тебе об их романе? Неужели. Нет.

– Сама догадалась, – не увлекаясь игрой в предположения, сказала баба Надя. – Снимок в альбоме нашла, на котором Гена.

– Не надо, – перебила Вера Анатольевна. – Я знаю, что это за фотография. Я оставила ее только потому, что на нем изображена Женечка, моя крестница. Это последний снимок Жени, через две недели девочка утонула. У меня не хватило духа вынуть из альбома эту фотографию, Женечка так хорошо на ней получи – лась.

– Соболезную, – проговорила баба Надя, но с темы не свернула. – И долго у них роман продолжался?

– Долго, – хрипло выдавила Кузнецова. – Закончился одиннадцать лет назад.

– Это когда Алеша умер?

В трубке снова повисло молчание. Но на этот раз подпихивать Надежда Прохоровна не стала. Боялась разочаровать собеседницу ненужным словом.

– Вы. Ты и в самом деле догадалась обо всем по одной только фотографии? – тихонько, недоверчиво спросила Вера Анатольевна.

Надежда Прохоровна подтверждать не стала, она уже поняла, что вновь наткнулась на какую-то старую тайну.

– Невероятно.

«Что ж тут невероятного? – про себя подумала бабушка Губкина. – Я вашу семью только два дня знаю. Когда при мне упоминают «одиннадцать лет назад», я в первую очередь о смерти Алеши думаю. Так как больше ничего связанного с этим временем не знаю. Знала б больше, промолчала бы».

Но разрушать возникшее реноме Великой Прозорливой Сыщицы ей ни к чему. Подумала немного и отправила вопрос:

– И что тогда произошло? Я знаю, Алеша умер после разговора с Катей.

– Значит, кто-то все-таки рассказал, – с облегчением, прозвучавшим как «свят, свят, свят», проговорила Кузнецова и тут же спросила вроде бы саму себя: – А кто? Об этом знаю только я и Катя. Но Катя не могла.

– Что такого сказала тогда Катя свекру, раз у него сердце не выдержало? – топая напрямки, считая, что время недомолвок закончено, спросила баба Надя. Не собиралась больше прямодушная пенсионерка потакать законам «хорошего воспитания», что делу больше вредят. Сыщик эту самую деликатность должен дома в шкафу оставлять, ежели за расследование берется.

– Одиннадцать лет назад, тоже летом, Алексей Дмитриевич приехал в обеденный перерыв на нашу городскую квартиру, – монотонно заговорила архитекторская вдова. – Невдалеке от подъезда стояли машины Катарины и Гены. Алеша зашел в квартиру. Услышал возню в спальне. Но проходить туда не стал. Духу не хватило.

Он вернулся на работу, оттуда позвонил мне, я попросила его ничего не говорить Павлу.

Потом. Он вернулся на дачу. Тогда еще строительство домов только начиналось. Застал тут Катю. Пригласил ее для разговора в кабинет.

Что и как там происходило, я не знаю. Когда я вернулась с совещания в мэрии, у ворот уже стояла карета скорой помощи.

Сухой до треска голос Веры Анатольевны надломился окончательно, она замолчала.

– Паша знает? – тихонько спросила баба Надя.

– Мужья и жены обо всем узнают последними. Паша ничего не знает до сих пор.

– А Аня знала? Лена знает?

– Конечно нет! Анна так и умерла в неведении. Лена. появилась, когда роман уже закончился. Дело прошлое. Я велела Катарине не приближаться к младшему сыну, пригрозила, что расскажу все Павлу – как и отчего умер его отец, кто был всему причиной. Одиннадцать лет назад я Гену пожалела. Не стала взваливать на него обвинения в гибели Алеши.

– Гена Катю любил?

– Наверное. Я никогда не могла понять, где между сыновьями простое соперничество, где чувства, а не желание досадить, позаимствовать то, что тебе не принадлежит.

– То есть Гена мог просто из вредности спать с женой брата?

– Как вы, однако. – замялась Кузнецова. – Геннадий – закрытый человек. Во всяком случае, был таковым для меня.

– А Аню он любил?

– Анечка была потрясающей девушкой. Закончила консерваторию по классу фортепьяно, подавала большие надежды как пианистка. Но мне кажется, хотя и не совсем уверена, – она неправильно поняла надежды Геннадия. Он искал жену – индивидуальность. Пожалуй, мирового масштаба. А Анечка. она выбрала карьеру жены и матери. Наверное, ошиблась. – Из трубки донесся звук, как будто Вера Анатольевна попыталась отпить воды, захлебнулась. – Простите, Надежда Прохоровна, мне что-то нехорошо.

– Да, да, Верочка, отдыхай! Прости, ежели чего. Спокойной ночи.

Прожив долгую жизнь, Надежда Прохоровна давно отвыкла чему-то удивляться. Картина семейных отношений сложилась в голове, не вызывая изумления. Соперничество братьев – старая история. Но вот талант, как первородство, за чечевичную похлебку не купить.

Если только талантом жены попробовать похвастаться.

И то не вышло. Не потешила Аня чужого честолюбия. Детишками занялась, судя по фотографиям – располнела.

Как тут к прежней любови-то, что под боком обретается, от досады не вернуться?..

Все ж первая любовь. Красивая, холеная. Скучает.

Такие себя обожать завсегда позволят, а сами – лед льдом.

Бедная, бедная Вера! Такую ношу в сердце носит.

Надежда Прохоровна покрутила головой. Убрала фотоальбом и снова села в кресло.

А правильно ли Вера думает, что вся любовь – дело прошлое? Что, если вспыхнул роман со старой силой?..

Могла ли тогда Катарина Гену убить?.. Ведь у завистников одна радость – как ближнему досадить. Что, если Гена, не зная о причинах сердечного приступа отца и о договоре свекрови и невестки, решил все брату доложить? Мол, ты тут весь такой богатый и хороший, а я зато жену твою увел.

Могла бы тогда Катя с испугу любовника убить? Молчать заставить?..

Ведь теряла – все. Вера Анатольевна тогда б молчать не стала. Разнесла бы голубков в пух и перья, возможно, и наследства бы Геннадия лишила.

Зачем тогда холеной Катьке не шибко богатый (по ее понятиям), лишенный наследства мужик?

Не нужен он ей. Она с Пашей как сыр в масле катается. Погуливает даже. Зачем ей Гена? Только как любовник – со скуки да всегда под рукой.

Но и Лена в этом случае получает мотив для убийства – ревность. Обиженная женщина на многое способна.

Способна. Но покушение на Веру, рассыпанные бусы совсем ее оправдывают. Елена больше всех от смерти свекрови потеряет. Она совсем перестанет контролировать неуправляемую падчерицу – та только бабушку-то и боится, – защищать ее будет некому, вылетит из уютного дома белым лебедем с одним чемоданом.

Так что нет. Убить своего мужика могла, навредить свекрови – категорическое нет! Одно с другим не вяжется. Ей Верочку, которая за несколько часов до того, как были бусы рассыпаны, насчет наследства намекнула, пуще глаза беречь надо!

Уснуть с первой же попытки Надежде Прохоровне не удалось. По приезде ей постелили в гостевой спальне второго этажа, куда вела узкая крутая деревянная лестница. Сегодня под этой лестницей навзрыд скулила белая болонка.

Весь день Таисия провела в поисках хозяйки – бродила на толстых кривоватых лапках по знакомым тропинкам, обнюхивала каждый куст, исследовала дом, соседское крыльцо.

Вечером подтащила Верину тапку к подстилке возле кресла, подгребла ее под брюхо и только так уснула.

Но ненадолго. Как только баба Надя ушла из комнаты, отправилась за ней. Сначала к удобствам – их, слава богу, починили! Изъяли из жерла унитаза тот самый красиво расписанный фломастером памперс пупса. (Верочка Анатольевна приказала домочадцам не ругать соседских девочек за шалость, а сделать разъяснение.) Потом баба Надя решила угомонить собачку, погладила за ушами сидя в кресле, усыпила.

Таисия вроде бы захрапела.

Но как только Надежда Прохоровна поднялась в спальню, по первому этажу зацокали неугомонные собачьи когти.

Таисия рыдала. Запрокидывала вверх лобастую голову, сидела под невозможно крутой лестницей и объясняла всему миру, как тяжело живется покинутым пожилым собакам.

Мир в лице Надежда Прохоровны сжалился. (Или устал слушать совершенно человеческие всхлипы, несущиеся из собачьего горла.) Баба Надя спустилась вниз, прихватила тапку Веры Анатольевны – положила ее на тюфячок возле хозяйской кровати, – сама улеглась поверх шелкового покрывала, накрылась пледом.

Таисия немного покрутилась, уминая тапку, и вроде бы уснула.

А вот состояние Надежды Прохоровны нормальным сном навряд ли назовешь. По незнакомой комнате бродили тени, отбрасываемые низенькими уличными фонариками, старый дом как будто ожил: скрипел деревянными суставами балясин, охал под порывами ветра каждой форточкой, ветви яблонь, общаясь с ровесником морзянкой, постукивали о стены, оглаживали крышу и вроде бы просились внутрь.

Днем эти звуки скрадывала людская суета. Ночью, когда неугомонные ложились по постелям, дом оживал. Надежда Прохоровна опасливо косилась по углам и вспоминала гоголевского Вия и бабушкины сказки о домовых, кровососущих вурдалаках и призрачных «гостях». Что, если вспомнить рассыпанные бусины, делало «гостей» весьма материальными…

Вот ведь напасть!

Надежда Прохоровна обругала себя пугливой курицей и суеверной клушей, покрепче стиснула веки – чтоб не таращиться по темным углам! – и начала считать баранов.

Кудрявые барашки прыгали через веселенький воображаемый заборчик; кучерявые облака плыли по придуманному небу.

Софье Тихоновне пересчет парнокопытных обычно помогал. Надежда Прохоровна споткнулась на тридцать пятом баране.

Придумают же – скотину на ночь пересчитывать!

Плюнула на стадо и кудрявые облака над забором. Повернулась на бок, подоткнула одеяло. И уснула.

Но время показало, что не крепко.

Легкий деревянный скрип и тихий скрежет железа о железо доносился откуда-то сверху.

Надежда Прохоровна открыла глаза и вначале подумала, что звуки эти – продолжение сна. За окном стоял серый предутренний туман, возле кровати тихонько фыркала проснувшаяся Тася.

– Эй! Кто там есть? – громогласно выкрикнула бабушка Губкина. – Сейчас милицию вызову.

Голос испуганно каркнул, сорвался на фальцет; по скрипучей деревянной лестнице скатились торопливые шаги, прошелестели по прихожей за дверью хозяйской спальни, стихли.

– Эй, кто там есть? – тише, больше для себя проговорила баба Надя.

Дом, прекративший ночные проказы, стоял тихохонько и мирно. За окном, почти съеденные белесым туманом, скучно висели яблоневые ветки.

Надежда Прохоровна нашарила ногами тапки, рукой, почти не глядя, выловила из стакана вставную челюсть.

Страх-то какой, Господи!

По второму этажу, как раз там, где была предназначенная ей спальня, кто-то ходил!..

Что, если преступник явился за востроглазой, вездесущей бабкой?!

Шаркая и припадая на левую ногу, Надежда Прохоровна подкралась к комнатной двери. Сзади безбоязненно и громко по паркету цокали собачьи когти – Таисия собралась на утреннюю прогулку.

Надежда Прохоровна резко рванула на себя дверную ручку!

В небольшой прямоугольной прихожей совершенно пусто. От одежды на вешалках пахло духами, яблоками и немного псиной. На узкой полочке дремали шляпы.

Баба Надя выпрыгнула за порог. Ударила вытянутой рукой по толстенному вороху одежды!

В углу за вешалкой никого не было. А больше в прихожей спрятаться негде. Вытягивая шею на манер гусыни, глаза выпучивая на манер глубоководного краба, Надежда Прохоровна подкралась к лестнице, поглядела вверх – на площадке второго этажа тоже вроде никто не поджидал.

Обиженная невниманием Таисия призывно тявкнула, бабушка подпрыгнула.

– Тихо, Тася! – прошипела полуобморочно. – Сейчас пойдем!

Но направилась совсем не к двери на улицу, а, цепко держась за перила, разглядывая каждую ступень – второй встречи с бусинами бабушке точно не пережить на эдакой-то крутизне! – поднялась на второй этаж.

Оглядела гостевую спальню, проверила, в целости ли деньги в сумочке, пенсионное удостоверение.

Даже в шкаф огромадный пугливо нос сунула.

Все цело, все в порядке.

А чем скрипели-скрежетали – непонятно.

Надежда Прохоровна покрутилась на месте, вышла в крошечный коридорчик, и взгляд ее наткнулся на противоположную дверь бывшей хозяйской спальни. Большая, когда-то белая, а сейчас желтоватая, она стояла запертой многие годы, почти со смерти Алексея Дмитриевича.

Сейчас из замочной скважины забытой двери торчал большой, тронутый ржавчиной ключ.

Надежда Прохоровна нахмурилась. Припомнила. Еще вчера и даже сегодня – если считать началом суток беспокойную полночь – этого ключа тут не было.

Баба Надя, шаркая, подкралась к двери, дернула за ручку – все так же заперто, – попробовала вынуть ключ.

Тот намертво застрял в клешне замка.

Надежда Прохоровна приложила усилия – замок заскрежетал, противно скрипнул, но бородку не выпустил.

Так, значит, догадалась бабушка, застрял, родимый. Тобой тут и скрипели, стало быть. Наружу извлекали.

Подумала немного, оставила борьбу с железом на потом и спустилась вниз к нетерпеливо похрюкивающей Тасе.

Вышла на крыльцо – туман, туман, – скоренько подхватила собачку на руки и, бдительно оглядывая каждую ступеньку, спустилась в сад.

Поставила болонку под смородиновый куст и заспешила за угол, туда, где над малиновыми кущами нависал хмурый балкон закрытой спальни: очерченный довольно пыльным стеклом, балкон почти касался толстых веток древней яблони.

Надежда Прохоровна подняла голову вверх, пошарила глазами по самой ближней толстой ветке и.

Не очень удивилась, обнаружив на ветке желтое пятно свежесодранной коры. Повредили ветку недавно. Пятно еще не успело стать серым и располагалось поверху ветки, так, что, если не предположить, что оно там есть, в жизни не разглядишь.

Так-так-так, пробормотала баба Надя. В первый день, расспрашивая Веру о действиях милиции, она узнала, что старый дом практически не осматривали. В нем жила собака. Хоть старая и глухая, но все-таки. Вполне могла поднять лай, ежели бы злоумышленник прокрался.

Вера Анатольевна тогда сказала, что кто-то из милицейских поднялся на второй этаж. Открывал все двери, но в закрытую спальню дальше порога заходить не стал – слой пыли на полу убедительно доказывал: никто не появлялся в этой комнате лет эдак пять. А то и больше.

Дверь спальни тогда закрыли снова. Но видать, второпях да в небрежности к чужим вещам замок и повредили.

Оставив Таисию гулять по газонам – куда она денется, кругом одни заборы, – Надежда Прохоровна заспешила в дом. Остановилась в центре небольшой прихожей и попыталась представить, где хозяйственный Алексей Дмитриевич, ремонтирующий когда-то самолично ступени и ставни, мог держать отвертки и всякие инструменты?

Взгляд наткнулся на узкий поцарапанный шкафчик у двери в подвал. Надежда Прохоровна открыла обе его скрипучие створки – так и есть. На узких темных полочках лежали железяки, запасные лампочки, из полулитровой банки торчали ершики кистей и две отвертки.

Надежда Прохоровна прихватила обе и потопала наверх. Эх, белоручки-недотепы, ворчала на ходу. Где вам тягаться с крановщицей, собаку съевшей на всяческих ремонтах, – хоть швейную машинку починить, хоть двери смазать, хоть гвозди забивать.

Самодовольно ворча, пристроилась на корточках возле заржавленного замка и, ничтоже сумняшеся, расковыряла многолетние наслоения краски на внешней планке замка, на каждом шурупе. Минут за двадцать. Самодовольства только добавлялось.

Еще парочку минут повозилась непосредственно с замком, поддела отверткой запавший язычок и, наконец, открыла дверь.

Натертый паркет забытой спальни покрывал белесый ковер вездесущей пыли. Большая кровать под бордовым покрывалом тоже слегка поседела, напротив нее пыльный масляный портрет хозяев в чинной стойке: Алеша Дмитриевич при бабочке, Вера при манто и лаковых туфлях. Взгляд покойного Кузнецова с укором вонзился в визитершу, его жена, наоборот, как будто приглашала, заманивала бабу Надю в забытую комнату.

Надежда Прохоровна перекрестилась, некстати вспомнила про семейные могильные склепы и перешагнула порог.

Половицы поскрипывали от каждого шага бабы Нади, мертвый слой пыли взмывался вверх – Надежда Прохоровна прошла насквозь, до балкона заброшенную спальню.

Подошла к застекленной двери, с трудом отковыряла шпингалеты.

Балкон замусорили давно и щедро. На выгоревшей, когда-то полированной тумбочке стояли две птичьи клетки – в одной из них даже бесцветный от старости корм сохранился.

В другом углу устроились запыленные корзины с разнокалиберными – когда-то дефицитно-импортными – пустыми бутылками, валялся опрокинутый ящик, из которого вывалился ворох обесцвеченных солнцем журналов «Огонек». Еще с Коротичем.

Под узкой щелью, оставленной для притока воздуха приоткрытой оконной фрамугой, валялся свежий глянцево-черный пакет для мусора.

Набитый.

Надежда Прохоровна вытянула шею, пристрелялась к оцарапанной яблоневой ветке. Если подняться по этой ветке над землей, отогнуть немного тонкие веточки, заброшенный на балкон пакет аккурат завалится на корзины с бутылками и после шмякнется на пол.

Понятно.

Надежда Прохоровна аккуратно – дабы отпечатки пальцев не стереть! – подхватила пакет за уголок и осторожно вытянула его в комнату.

Подержала на весу. Не тяжелый.

Подумала: «А может, милицию вызвать? Следы ведь преступления скрываю.

А если нет? Если лежит в пакете старая песцовая шапка иль тюлевая занавеска?.. Побеспокою людей без толку, хозяев перед соседями опозорю.

Нет, так негоже. Вначале надо убедиться».

Надежда Прохоровна решительно покинула заброшенную спальню, спустилась вниз до гостиной и поставила находку на большой круглый стол под люстрой. Присмотрелась внимательно к волосатой бечевке, завязанной поверху пакета. Дернула за хвостик, распустила узел.

Заглянула внутрь – в нос ударила застоявшаяся вонь: в пакете лежал какой-то перепачканный комок одежды.

Надежда Прохоровна аккуратно вытряхнула содержимое на кружевную скатерть. Вместе с какими-то невесомыми тряпочками на стол вывалились дивно грязные белые туфельки-балетки.

Баба Надя бережно, едва прикасаясь, тряхнула, расстелила на столе когда-то белоснежный, почти прозрачный пеньюар и белую, из более плотной материи ночную рубашку.

Переднюю часть ночнушки сплошь покрывали бурые пятна и зеленоватые полосы, оставленные травой. Место, где предположительно могли быть колени, украшали округлые отпечатки черного грунта.

На подоле пеньюара зияла треугольная дыра.

Минут пять Надежда Прохоровна разглядывала свою находку, потом сложила пеньюар и рубашку так, чтобы дыра пришлась на место, где под ней лежала ночнушка. Поскрипела мозгами, подумала еще минуток десять и.

Звонить в милицию раздумала. Несколько дней назад женщина в этой ночнушке стояла на коленях перед мертвым Геной. (Вон как следы от земли и травы на уровне коленок отпечатались!) Наверное, еще держала, прижимала к груди окровавленную голову.

Убийцы так не поступают. Убийца – чирк по горлу сзади и в сторону! – чтоб кровь не замарала. Не в грудь ведь случайно ножиком попал, а горло перерезал. Небось намеренно. Так что жалеть потом не будет.

А тут беда на белой ткани отпечаталась.

Надежда Прохоровна бережно сняла пеньюар со стола, приложила его к себе, примерилась.

Высокая женщина в этой одежде ходила. Высокая. Значит – не Лена. А высоких женщин тут двое: Катарина, Серафима.

Еще, конечно, Вера. Но хватит о ней думать! Тоже еще – великий сыщик Губкина-Мегрэ! Только ненормальная мать дитю горло перережет, а Верочка пока в порядке!

Достала из старинного бюро листок бумаги, установила на него белую тапку, щедро украшенную землей и кровью, и тщательно обрисовала карандашом ее контур. Маникюрными ножницами обрезала лишнее и убрала бумажный отпечаток подошвы в карман халата. (Из-за открытых настежь дверей уже давно неслось поскуливание Таси.)

Прибрала находку обратно в пакет, спрятала его в узкий шкаф в прихожей и вышла на крыльцо, у которого при виде бабушки радостно запрыгала болонка.

Только через час остальные дома начали подавать признаки жизни. Надежда Прохоровна еле дождалась, когда за воротами скроется машина Павла! Стояла у большого окна гостиной, смотрела на участок и ждала удобной минуты для начала сверхволнительной операции по сравнению размеров обуви. Минуточки считала!

Как только за автомобилем архитектора автоматически закрылись ворота, вынесла совершенно сонную кормленую Тасю в сад и неторопливо, посвистывая собачке, направилась к крыльцу Катарины. Если верить словам ее родственников, встает Катька ближе к обеду, так что утреннее время самое полезное для скрытых сыщицких мероприятий.

Таисия тащиться к дому знаменитого хозяйкиного сына не захотела, хоть ты плачь. Никакого интереса, по всей видимости, дом этот в ней не вызывал, в нем вряд ли хранили угощение для пожилых собак. Таисия вредно села посреди дорожки и уставилась на глупую Надежду Прохоровну выпуклыми коричневыми глазами. «Куда идешь, дурында? – читалось в собачьем взгляде. – Там точно ничего интересного нет. Давай вернемся к теплому тюфячку, в родимый холодильник заглянем.»

Надежда Прохоровна достала из кармана спортивного (прогулочного) костюма обломок печенья. Провела им над головой болонки.

Таисия немного оживилась. Но не настолько, чтобы встать и просто так пойти.

Надежда Прохоровна плюнула на церемонии – быстренько бросила взгляд по сторонам – и, схватив болонку в охапку, донесла ее до крыльца. Поставила у ступенек, приказала: «Сидеть!» – и шустро шмыгнула в прихожую.

Из кухни доносился звук льющейся воды и шаги Лидии, Надежда Прохоровна подошла к обувной тумбе – огляделась – и стремительно схватила с верхней полки лакированный коричневый шлепанец с золотистой пуговкой на перемычке. То, что нужно, – модель без каблука, аккурат для сравнения.

Приложила шлепанец к бумажной стельке, примерилась и грустно поставила его на место: маловато будет. Не тот размер. Если только Катька не любит при ходьбе пальцы на ногах поджимать, но это вряд ли.

Шаги из кухни послышались в направлении прихожей, Надежда Прохоровна суматошно запихала бумажную стельку в карман, замерла!..

Профиль Лидии мелькнул на повороте к ванной и скрылся за углом. Уф!!

Губкина-Мегрэ опрометью скатилась по крыльцу и дух перевела, когда уже оттащила Таисию в смородиновые кусты у дома Веры Анатольевны. Развеселившаяся от подобного обращения болонка пружинисто подпрыгивала у ее ног и намекала то ли на обещанное печенье, то ли просилась еще раз по саду на ручках полетать.

Надежда Прохоровна предпочла отдать печенье.

К дому Лены и Симы пара из дамы и получившей бонус болонки подошла вполне резво. Таисия даже на крыльцо с низенькими ступеньками самолично вскарабкалась, чем подарила бабе Наде понимание: здесь пожилых собак уважают, подкармливают и не обижают.

Надежда Прохоровна бесшумно вошла в прихожую – когти Таси, предательски цокая, заторопились к кухне, – присмотрелась к обувной полке и расстроилась чрезвычайно: на полках вперемешку стояла обувь двух разных размеров. Поди тут угадай. У рослой Симы может оказаться ножка, у миниатюрной Лены – лапища.

Хотя. Сравнив на глаз, какой обуви черного цвета большее изобилие, Надежда Прохоровна взяла в руки холщовую черную тапку и приложила ее к изрядно мятой бумажке.

Тютелька в тютельку. Измазанная в крови балетка принадлежала Симе.

Вернув тапку на место, Надежда Прохоровна тяжело опустилась в удобное кресло на гнутых ножках, встретилась глазами с Тасей, с недоуменной мордой возвратившейся из кухни.

В черном пакете, заброшенном на балкон второго этажа, лежала одежда Серафимы, испачканная в крови отца. И это Надежда Прохоровна хотела обнаружить меньше всего. Понимала, видела в неприязни к Катарине корни эдакой классовой нетерпимости, но ничего не могла с собой поделать. Сима – нелепая бунтующая девочка с подведенными глазами, теперь круглая сирота, – вызывала у бабы Нади жалость. Такие и противоречат-то больше не по злости, а по молодости лет. Приходят постепенно в разум, снимают похоронные наряды, остепеняются. Детей рожают, на работу ходят. Пройдет немного лет, забросит Симка наркотики – ума ведь хватило на иглу не подсесть, – начнет учиться в своем театральном институте, замуж выйдет.

А какой тут «замуж», когда из-за смерти отца вся жизнь кувырком? Ведь, судя по одежде, на коленях возле мертвого отца она сидела – Сима.

И что же ей понадобилось той ночью у сторожки? Почему Денис ее сокрыл, не назвал милиции и до сих пор молчит?

Не видел? Она одна отца нашла?.. Нашла, поплакала маленько и, пока садовник не проснулся, одежду спрятала и спать легла?..

Ох горюшко ты горькое! Как тут узнать?! Ведь могло быть и такое: поймал папка доченьку с садовником, выволочку устроил. От дочери, поди, еще и марихуаной попахивало.

Могло быть так? Мог Гена осерчать?

Да мог, конечно.

А мог на нож нарваться?

Да тоже мог. Поругался с молодежью, полез на Симу с кулаками, а садовник сзади по горлу – чирк ножиком!

Представить страшно. Но возможно.

И как теперь со всем этим быть? Звонить в милицию, пусть Симку забирают?

А как потом Верочке в глаза смотреть? Ведь чует, подсказывает сердце – не виновата дочка в гибели отца! Не виновата! Вон как у тела убивалась.

А если сначала делов наделала, а после убивалась? Такое ведь бывает – сначала делаем, потом за голову хватаемся.

Но как тогда быть с временным перерывом в три часа? Сначала Гена с молодежью подрался, они его того, потом три часа советовались, как лучше поступить.

Ох горюшко ты горькое! Дай, Боже, сил и разума!

Таисия вдруг тявкнула, оживилась; из коридора, ведущего к кухне, выглянула заспанная, растрепанная Елена:

– Надежда Прохоровна?.. Доброе утро. Вы что тут делаете? Случилось что-нибудь?

Бабушка Надя – смятение на лице от страшных мыслей добавило достоверности – сказала:

– Да что-то плохо себя чувствую, не могла бы ты, Леночка, давление мне измерить?

– Конечно могу, – улыбнулась Лена. – Проходите! – И, поманив собачку с собой, скрылась в комнатах.

Надежда Прохоровна прошла на кухню, приготовила руку под манжет тонометра.

– А что же Сима? Не едет сегодня на учебу?

– Сегодня нет занятий, – прикладывая к бабы-Надиной руке холодный кругляшок стетоскопа, объяснила молодая вдова. – Все в порядке, – сказала через некоторое время, – давление как у космонавта. Попьете со мной чаю? – и добавила, внезапно погрустнев: – Через полчаса поеду в город, в судебный морг, медики все еще задерживают выдачу тела Геннадия.

Таисии на теплой уютной кухне перепал кусочек куриного филе.

Через пять минут после того, как за машиной Лены закрылись автоматические ворота, баба Надя с рулоном черного пакета под мышкой прошла по тихому дому до спальни Серафимы на первом этаже.

Стукнула костяшками пальцев в дверь, не дожидаясь отклика, распахнула ее настежь.

С белых подушек, само почти такое же белое, ей навстречу поднялось лицо. Умытое, без краски – в городе случайно встретишь, мимо пройдешь, не узнаешь, – оно сложилось в испуганную гримасу.

Она, еще более отчетливо поняла Надежда Прохоровна. Взгляд Симы зацепился за перевязанный ворсистой бечевкой кулек. Она сегодня ночью по второму этажу ходила.

Вынула пакет из-под мышки, бросила его в ноги Серафимы на кровать.

– Твое? – спросила грозно. – За этим ночью приходила?

Растерянная девушка молча села на постели, подобрала под себя ноги, обхватила руками колени.

– Твое, значит. А кто его на балкон закинул? Денис? Или сама на дерево слазала?

Серафима, изображая непонимание, затрясла головой.

– Да ладно врать-то, – оборвала пантомиму баба Надя. – В милиции быстро разберутся, кто в этой одежде ходил.

– Зачем милиция. – хрипло выдавила Сима, – не надо. Это я. я папу нашла.

– Когда?

– Той ночью.

– Это-то понятно, – внушительно мотнула подбородком сыщица Губкина. – Я тебя о конкретном времени спрашиваю.

Серафима сглотнула, пожала худенькими плечиками:

– Не знаю. Часов в пять, может, в полшестого. Он уже почти холодный был. – От воспоминаний, пережитого ужаса глаза девчонки распахнулись, по телу ударила крупная дрожь.

– Вставай, – сказала баба Надя, – пойдем на кухню, чаю выпьем, ты мне все расскажешь.

Серафима подумала пару секунд, отбросила одеяло – из-под задранной ночной рубашки мелькнули худющие острые коленки; нагнулась за тапочками – под белой кожей заходили тоненькие острые лопатки.

«Эх, бедолага! Что ж ты ешь-то так мало! Кожа да кости, на лице одни глазищи.»

У бабы Нади с детьми не получилось – застудилась, когда в послевоенное время для помощи колхозникам в совхоз отправили, а теплые постели молоденьким девчонкам справить не сподобились. Вповалку спали на деревянных настилах, под бушлатами. Кто поумнее, в центр пробирался, а Наде Губкиной не повезло – в одну ночь с краю застудилась. Спали ведь после тяжелой работы как – никаких подушек не надо! Бревно под голову положи, и ладно. Лишь бы спину вытянуть.

А скрутило тогда – страшно вспомнить! Какие там пенициллины, баней да травками лечились.

Предлагала тогда покойному Васе сынишку из детдома взять, да не договорились.

Работали посменно, бабушек и дедушек для пригляда не имели, с воды на квас перебивались. Не захотел Вася лишней волокиты с документами, мороки с чужим дитем.

А надо было волю проявить! Теперь, глядишь, и правнуков уже б дождалась.

Пока Серафима умывалась, Надежда Прохоровна согрела чайник, достала из холодильника крыжовенное варенье.

– Ты как папу-то нашла? – спросила, когда Серафима, подложив под себя одну ногу, скорчилась на стуле, выпила несколько глотков. – Что тебе в пять утра возле сторожки понадобилось?

– Я раньше пришла, – едва слышно вымолвила та, – в два часа.

– К Денису на свидание? – Надежда Прохоровна облизала ложечку, положила ее на край блюдца: слушать приготовилась.

– Это была шутка, – совсем-совсем тихо проговорила Сима. – Он не знал, что я приду. Никакого свидания не было.

– Так вот просто и пришла – в два часа ночи?

– Угу. Он мне до этого сказал: «Девушкам с такими ангельскими именами больше подойдут белые одежды.» Я купила белый парик, комплект «Энджел». Это была шутка.

«Знаем мы такие шутки, – с легким укором подумала Надежда Прохоровна. – В два часа ночи, да к холостому парню.»

– И он как? Смеялся над шуткой-то?

– Нет. Он. – Серафима поставила край на стула ноги, обхватила колени руками, вздохнула. – Он меня обругал. Вначале.

– За что?

Девушка с вызовом задрала остренький подбородок:

– Заметил, что я «дунула» для храбрости. Обругал, чуть-чуть не выгнал.

– «Дунула» – это ты про наркотики? Покурила для куража?

– Да! Для храбрости! Думаете, я каждый день через окно к мужикам лазаю?

– Лазает она. – проворчала баба Надя. – Ладно, не кипятись. Зачем через окно-то лазала?

– Чтоб не увидел никто. Из дома дяди крыльцо как на ладони, из нашей кухни дорожка до сторожки видна. Я побоялась напрямик идти, вылезла через окно и сквозь кусты возле гаража продралась.

– Там и клочок одежды посеяла.

– Угу, – кивнула девушка. – Зацепилась, дернула и дальше пошла.

– А папа мог тебя увидеть?

– Откуда? – пожала плечиками ветреная сирота. – Если, конечно, только носом к стеклу веранды не прижимался. Я же круг вокруг дома сделала.

– Понятно. То есть увидеть тебя из дома никто не мог?

– Я же говорю – по кустам прошла! Спальни Ленки и папы выходят на другую сторону, а чтобы случайно из кухни не заметили, я дом обогнула.

– Понятно. А чего ж так поздно «шутить» – то пошла? Другого времени не было? Денис парень рабочий, весь день на свежем воздухе ломается, не жалко будить было?

– А он не спит допоздна, – едва слышно проговорила девушка. – Телевизор смотрит или за компом сидит.

– Откуда знаешь? – прищурилась, перебила Надежда Прохоровна.

Серафима молчала несколько секунд, но прямой взгляд бравой пенсионерки выдержала не долго. Отвернулась.

– Подглядывала, значит, прежде, – удовлетворенно кивнула баба Надя.

Серафима вздохнула так, что чуть руки, оплетающие колени, не разомкнулись.

– Следила, – призналась понуро. – Совсем башню снесло. Думала, не бывает такого, как чумная три недели ходила.

– И долго ты подглядывала?

– Осуждаете? – невесело усмехнулась девчонка. – Думаете, сама вешаюсь, девичий стыд потеряла, все такое. А я вот не жалею ни о чем! – Выпрямилась с вызовом. – Может, у меня такого никогда уже не повторится – а БЫЛО! Понимаете – было! Дрожь по всему телу от одного его взгляда, ночи без сна, кипяток из глаз – вся подушка мокрая! Другие всю жизнь проживут, а так и не узнают – КАК ЭТО БЫВАЕТ. – Серафима всхлипнула, махнула рукой, схватила со стола салфетку – глаза утерла. – Я ни о чем не жалею. Если надо, сама в милицию пойду.

– Ну-ну, не горячись. Скажи: Денис тоже влюбился?

Острые девчачьи плечи слегка приподнялись в неопределенности.

– Что ж, и не поцеловал ни разу? – провокационно изумилась баба Надя.

– Один раз, – шмыгнув носом, прошептала Сима. – Когда пакет на балкон закинул, с яблони слез и сказал: «Запомни, ты у меня не была, ничего не видела, я молчать буду». Тогда и поцеловал – на прощание.

– А чем же вы три часа занимались? – в самом деле удивилась баба Надя. Молодежь нынче резвая пошла. С первого дня в койку прыгает.

Крепок на мужской ум садовник или. другую любит? Поди тут разберись.

– Болтали, – не заметив бабы-Надиного испытывающего прищура, ответила девчонка. – Он мне работы свои по Интернету показывал.

Зашел на сайт своей бывшей фирмы, открыл демонстрационный альбом. Он знаете какой талантливый! Я понимаю. Всю жизнь на этой кухне кручусь, повидала. Как думаете, он меня любит?

Неожиданный вопрос оторвал бабу Надю от более приземленных мыслей. Пенсионерка нахмурилась, подбирая слова.

– Надежда Прохоровна, так, как он, поступить может только любящий человек! – затараторила Серафима. – Заставил меня снять испачканную одежду, придумал, куда спрятать, сам на яблоню полез.

– А зачем вы на балкон-то пакет забросили?

– А куда еще? В мусорный бак? Так его милиция первым делом обшарила. Закопать тоже нельзя. К соседям не перекинешь. Так вы думаете – он меня любит?

– Не знаю, детонька. Откуда тут узнаешь? Чужая душа – потемки.

– Ну как же! – Серафима даже со стула встала, закружилась по кухне. – Ну как же! Он меня не выдал, все на себя взял. И сейчас молчит!

Глаза влюбленной дурочки исследовали лицо бабушки, как кладоискатель карту зарытых сокровищ. Пытались вглубь вглядеться, представить то, что под серьезностью сокрыто.

Надежда Прохоровна вздохнула во всю ширь добрейшей пенсионерской груди:

– Любит, наверное.

А что еще она могла сказать?! Денис толковый парень, смекнул: если дочь покойного к нему ночью шастала, мотив появляется? Мол, совратил садовник дочку богатея, папаша их застукал и разбираться начал?..

Не-е-ет. Дениска умный парень. Стоит на своем твердо: ничего не видел, ничего не слышал, спал крепко, личной неприязни не было. В отличие от Симы вмиг скумекал, как эта ситуация отзовется; газетные заголовки вообразил: «Наркоманка-дочь и ее приятель зарезали папу-архитектора». Уж газетчики бы такого случая не пропустили, общественное мнение подготовили бы.

Так что умен Дениска. Вдвоем им с Симой ни за что не выпутаться, если только одному, поскольку спал. Попробуйте доказать обратное, мотива не было.

Толковый парень.

Раскрасневшаяся Серафима металась по кухне влюбленной пантерой – черные обтягивающие штанишки, майчонка того же цвета, – теребила длинную прядь волос.

– Вы не представляете, Надежда Прохоровна, какой он замечательный! Он меня заставил слово дать – больше ни одного косяка! Я сказала – обещаю. И слово сдержу. Понимаете? Он нормальный такой, реальный. Ему нельзя в тюрьму! Вы нам поможете?

– А чем же я помочь могу? – Опешившая от перескоков девичьих мыслей Надежда Прохоровна недоуменно смотрела на влюбленную сиротку.

– Не говорите никому про одежду! – Серафима плюхнулась на стул, схватила бабу Надю за руку. Глаза девчонки блестели температурным блеском, запекшиеся губы бормотали: – Если Дениса не выпустят, я сама в милицию с этим пакетом приду! Все на себя возьму!

– Так. Подожди, подожди, – нахмурилась пенсионерка. – Куда ты собралась?

– В милицию, – кивнула девушка. – С пакетом.

– С ума сошла?! Какой пакет?! Вас обоих тогда засудят и не поморщатся!

– Почему обоих? – непонимающе отстранилась Сима. – Я же на себя все возьму.

– Ох горюшко ты горькое! – непритворно огорчилась баба Надя. – Куда тебя несет? Сиди смирно, как Денис сказал!

Серафима закусила нижнюю губу, подумала:

– Так вы нам верите?

Надежда Прохоровна выдержала паузу – врать, лишь бы дурочку эту успокоить, тоже не хотелось – и ответила лишь спустя долгое-долгое мгновение:

– Верю.

– Почему? – испытующе прищурилась девчонка.

– Потому что твоего отца убили в половине третьего, а вы нашли его около шести. В этом вашем Интернете остаются следочки – когда и кто там его просматривал?

– Остаются, – кивнула Сима и тут же, прикрыв рот ладошкой, понятливо ойкнула.

– То-то и оно, – глубокомысленно сказала баба Надя. – Представить я не могу, Сима, что вы отца зарезали, а потом два с лишним часа в кровавой-то одежде Интернет свой рассматривали. – А про себя подумала: «Ты-то, конечно, могла сразу же переодеться и тряпочки на балкон закинуть, Денис мог позже окровавленную одежду вновь надеть. Но вот то, что вы оба потом спокойно Интернет свой смотрели. Нет, это невозможно. Что угодно, только не это. Рыдать, биться головой об стены, придумывать, как выпутаться, – это да. Но два часа за компьютером сидеть. Нет. На твоей одежде, Сима, настоящее горе отпечаталось. С таким чужие альбомы не рассматривают.»

Серафима оторвала ладонь от губ:

– А может, и милиция тогда поверит?! Может, сегодня отнести пакет?!

– Не ерзай, егоза! Успокойся лучше и подумай: мог ли отец тебя той ночью увидеть? Почему он за полночь к сторожке пошел? Может, он просто на прогулку вышел и тебя случайно заметил?

Серафима успокоилась, подогнула под себя ногу.

– Навряд ли, – ответила после раздумья. – Я дожидалась, пока у папы телевизор перестанет работать, пока храп не раздастся. – Пожала плечами. – Да и ночные прогулки не в его стиле. Вот дядя Павел, тот любит ночью прогуляться. Он меня один раз чуть не застукал, когда я за Денисом подглядывала.

– А мог Паша тебя увидеть и отца разбудить?

– Дядя Павел? – усмехнулась девушка. – Застукать меня у своего садовника и броситься папке стучать?.. Категорически – нет. Дядя Паша весь в бабушку, он лучше себе язык откусит, чем публичный скандал устроит. Если бы он меня заметил, то либо сам в сторожку зашел, либо утром устроил нам выволочку. И то сам. Без папы.

– Поня-а-а-тно. – Баба Надя оттянула двумя пальцами нижнюю губу, подумала сосредоточенно. – А кто тогда мог твоего папу в сад выманить? К сторожке, под окно.

– Так меня же никто не видел!

– А если?

– Кто мог меня увидеть? – саркастически усмехнулась Сима. – Ленка под мокрым кустом сидела и караулила, когда я из окна отважусь выбраться? Из дома она меня увидеть не могла, это точно. Катарина. Что ей ночью в саду делать?

– А если она ночью на прогулку вышла? Твоего отца вызвала.

– Катарина? Зачем?

– Ну-у-у, прогуляться?..

– Катька с папой? – фыркнула девчонка. – Умора. На фига ей папка нужен? Ни ума, ни денег.

– Припечатала ты папку, – нахмурилась Надежда Прохоровна.

– Ничего я не припечатала, – не согласилась вредная дочь. – Я истину говорю. Вы же сами меня спросили: мог ли папка с Катей ночью по саду ходить? Я отвечаю: нет. Он ей не нужен луной любоваться.

– Много ты понимаешь, – проворчала баба Надя. По ее пониманию, возраст под сорок – самый что ни на есть подходящий для прогулок. На танцах уже поясницы скрипят, в кино уже не обнимаются, по саду прогуляться – самое оно и есть. Прохлада, соловьи.

Но Серафиме этого не объяснишь. Дети родителей в старики сызмальства записывают и понимают, что ошиблись, только. в этом же возрасте.

Но поздно.

И объяснять им бесполезно.

– А знаете, Надежда Прохоровна, – воткнулся в размышления пенсионерки задумчивый девчачий голосок, – а ведь меня могли с Катариной перепутать. Вот вы меня про Катю спросили. я и поняла. Парик на мне был белый, «Энджел».

– Что-что?

– Ну – энджел, ангел по-английски. Комплект из пеньюара и ночной рубашки. Там сзади на пеньюаре накидка еще такая, как ангельские крылышки развевается при ходьбе. Я как в магазине этот комплект увидела, сразу поняла: то, что нужно. Прикольно будет, Серафима – ангел с крыльями.

– А купила когда?

– В тот же день. И вот что думаю: а не мог ли дядя Павел меня с Катькой перепутать?! Она ж Денису проходу не давала! Как пиявка вешалась! – И, отодвигаясь от стола вместе со стулом, округлив глаза, прошептала: – То-о-о-очно.

– Ничего не точно, – оборвала восторги баба Надя. – Ну увидел бы тебя дядя Павел, ну пошел бы проверить, чем его жена в сторожке занимается. И что? Убили-то Гену. Или ты думаешь, твой дядя пошел брата будить, чтобы вдвоем садовнику морду начистить? Так, что ли?

– Ну-у-у.

– Не выдумывай. Твой дядя скандалов не любит, он бы один к сторожке пошел.

– А если меня папа перепутал?

– Но он же, по твоим словам, храпел?

– Храпел. Он всегда храпит, потому у них с Ленкой спальни и разные. Но ведь проснуться же он мог!

– И что? Гена отправился бы своего брата будить, чтоб тот неверной женой в окошко полюбовался? А брат его потом убил, чтоб, значит, свидетеля позора не осталось? Чепуха все это, Серафима.

– Но кто-то ведь его убил!

– Убил. И понять прежде всего надо: почему твой папа проснулся и в сад ночью отправился? К сторожке, под окно, где одни колючие кусты. Понятно?

– Ну. да. А может, его Ленка к сторожке заманила?

– А как она тебя увидела? – напомнила Надежда Прохоровна прежнее утверждение Серафимы.

– Не знаю. – Ей было все равно, кого и как обвинять. Лишь бы Дениса из милицейских лап вырвать. – Проснулась, пошла. Ах да. Из кухни меня не видно было. – И вдруг выкрикнула: – Не знаю! Не знаю, как она меня увидела! Под кустом сидела, сама к Денису намылилась!

– Серафима, – тихонько перебила баба Надя, – а у Лены была причина твоего папу убивать?

– Причина? – угомонившись, переспросила девушка. – Не знаю. Может быть, они поссорились?..

– А как она к Денису относилась? Не вешалась, как Катарина?

– Вот еще! – фыркнула вреднющая девчонка. – Лена у нас порядочная женщина. Синий чулок с рыбьей кровью.

– Ссоры с папой у них были?

– Из-за меня – бывало, – пожала плечами Серафима.

– Лена на тебя жаловалась?

– Нет, – скривилась падчерица, – наоборот – вступалась. Папка ругал, Ленка защищала.

– Тогда почему ты ее так не любишь?

– А пусть не лезет! – вспыхнула девчонка. – Она мне не мать!

– Нельзя так, Сима, – покачала головой Надежда Прохоровна. – Ты знаешь, что Елена собирается съезжать отсюда?

– Скатертью дорога.

– Не жалко? Она ведь старалась. Как могла.

– Надежда Прохоровна, – Серафима вдруг налегла на стол руками, склонилась ближе к бабушке, забегала глазами, – а как бы вы к ней отнеслись, когда приезжаете из-за границы на летние каникулы, а она – в маминой спальне? А? На мамином белье, под маминым одеялом. Ходит тут, как хозяйка, указывает. Димка ее чуть ли не мамой зовет. А она нам никто! Пустое место!

Н-да, подумала Надежда Прохоровна, нелегко Елене с падчерицей было, теперь, поди, и вправду съезжать придется.

Серафима – истинная бабушкина внучка, не любившая, когда чужие в душу лезут, – ощетинилась, отвернулась к окну.

– Сима, – тихонько проговорила баба Надя, – я пойду по дому прогуляюсь?

– Гуляйте, – равнодушно отозвалась девушка и внезапно оживилась: – А можно мне через адвоката свидание с Денисом попросить?!

– Даже не думай!

Уже через двадцать минут, покружив по всем этажам большого дома, Надежда Прохоровна уяснила: нисколько не ошиблась Серафима. Увидеть, как она прошла к сторожке, можно только расплющив нос о стекло веранды. И то плющить пришлось бы долго, только будучи уверенным наверняка, что неугомонная девчонка именно сегодня «шутить» отправится да через окно своей спальни вылезет. Случайно это не получится. Она потом дом с другой стороны обогнула.

Надежда Прохоровна вышла на улицу, посмотрела на дом старшего сына Веры Анатольевны.

Оттуда, если бы девочка пошла к строжке напрямик, ее увидеть можно было б. Но Серафима утверждает, что шла через кусты у гаража, и факт сей подтверждает кусочек белой ткани на шиповнике.

А если за сторожкой кто-нибудь из мансарды подглядывал?..

Мансарда не жилая, угловым окном как раз на гараж выходит. Вдруг кто-то там сидел той ночью?

А зачем? Чего там делать ночью, когда весь дом и так свободен?

Если, конечно, и в самом деле не только Сима за садовником подглядывала.

Нет, чепуха! Подглядывают в окна! А что из мансарды увидишь? Кусочек крыши да кусты.

А если Катарина почуяла в Серафиме соперницу?.. Проверить решила, не шастает ли племянница по ночам к разлюбезному садовнику?.. У ревнивых женщин терпения много, сна мало. Вполне могла Катька всю ночь у окна мансарды проторчать, да не одну.

Ну и клубочек! И как только Павел разрешил эдакого красавчика в садовники нанять?! Где у мужиков глаза?

Озаботившись вопросом, как бы проверить, насколько нежилая мансарда в доме Павла, Надежда Прохоровна заторопилась по дорожке через газоны. Ведь если предположить, что комната там такая же заброшенная и пыльная, как спальня в доме Веры, то голову и вовсе незачем морочить. Незачем размышлять о ревности и терпении, измышлять предположения, строить версии и варианты. Все может разрешиться просто.

Раздумья немного застопорили резвый пенсионерский шаг; подходя к крыльцу, Надежда Прохоровна оборачивалась на сторожку, проверяла глазомер. Открыла входную дверь дома.

– Вон!!! – раздалось оттуда. – Пошла отсюда вон!!!

Разъяренный рык Катарины доносился из гостиной. Надежда Прохоровна оторопело посторонилась, мимо нее, чудом не сбив с ног, промчалась Лидия. На левой щеке домработницы весьма различимо алел отпечаток растопыренной пятерни, в руке кухарки яростно мотался белый магазинный пакет с чем-то не слишком тяжелым внутри.

Лидия ошпарила гостью взглядом и вылетела на улицу, словно за ней собачья свора гналась.

Но гнались не собаки. Из гостиной с разинутым для крика ртом выскочила Катарина. Осеклась, сбилась, заметив у вешалок бабушку Надю. С трудом набрала в стиснутую гневом грудь новую порцию кислорода и прошипела перегретой сковородкой:

– Подслушиваем, да? Шпионим?!

Надежда Прохоровна ошалело смотрела на разъяренную дамочку, оправдываться не торопилась.

И правильно.

Катарина резко запахнулась в почти прозрачный пеньюар с пушистой оторочкой и, громко цокая по паркету домашними туфельками с меховыми помпонами, вернулась в гостиную.

След пятерни на щеке Лидии, ярость хозяйки говорили о нешуточном скандале. Холодная холеная дамочка просто на части разрывалась от гнева. Сопела, фыркала рассерженной кошкой. Надежда Прохоровна бочком, бочком втекла в гостиную.

Плечи стоявшей лицом к окну Катарины все еще потряхивало от бешенства, женщина стремительно развернулась к нерешительно мнущейся гостье:

– Вы слышали? Нет – вы слышали?!

Баба Надя, ничего, по сути, не слышавшая, невразумительно повела плечами.

– Нет, ну надо же такое выдумать?! – кипятилась Катька. Подошла к тумбе с напитками, плеснула коньяку в бокал. – Да! – сделав несколько глотков, вызверилась на бабушку Губкину. – Я не ангел! Но и черта никому не позволю из себя делать! – Подбежала к раскрытой двери на террасу и выкрикнула в сторону садового домика: – Руки коротки!!!

Надежда Прохоровна все так же конфузливо таращилась на Катарину и мудро помалкивала. По совести сказать, надеялась: расскажет Катька, выплеснется в ярости, за что ударила кухарку.

Но Катарина, разозленно фыркая, носилась по гостиной, хлебала коньяк – это в одиннадцать-то утра! – и на общение не напрашивалась. Кипела внутри себя и грозила взорваться паровым котлом. На бабу Надю обращала внимания не больше чем на муху на стекле.

Надежда Прохоровна сочувственно и громко поцокала языком – Катя ноль внимания, повздыхала еще немного для порядку и несолоно хлебавши, понимая, что ничего полезного не услышит, убралась на улицу.

Невдалеке садовник Вася с черными горошинами плеера в ушах катил к воротам груженную травой и веточками тележку. Зайдем с другой стороны, решила баба Надя. Старательно избегая попадать тезке мужа на глаза, обошла участок по кустам до сторожки, в открытую дверь увидела беспокойно вышагивающую по комнатушке Лиду.

Вошла, скрестила руки на животе.

– Ну, – сказала, соблюдая укоризну на лице, – и что теперь делать будешь?

Хитрющий вопрос подразумевал множество нюансов:

а) мне все известно;

б) я осуждаю;

в) рабочая кость завсегда поймет трудового человека, даю попытку убедить;

г) была бы Катька абсолютно права, меня бы тут не было;

д) сама подумай, что сказать.

(Последнее предпочтительней, но по тону вопроса этого не предположишь.)

Лидия остановила беготню, посмотрела на бабу Надю, как Ленин на буржуазию:

– А ничего! – выкрикнула запальчиво. – Может, хозяину снесу, может, милиции отдам!

Кухарка, судя по всему, выбрала предпочтительный вариант развития беседы. Но нюансов оставалась куча.

– Зачем? – плутая в потемках, где уже забрезжил болтливый лучик, строго проговорила Губкина-Мегрэ.

– А затем! – Толстый кухаркин палец показательно уткнулся в опухающую щеку. – Нечего руки распускать!

– Так ты, Лида, сама виновата.

Предположения, предположения, предположения. В любой момент домработница могла юркнуть в раковину пугливым крабом.

Но возмутительное предположение достигло цели – краб выбрался из раковины наружу и защелкал клешнями:

– Я?! – От возмущения повариха раздулась чуть ли не вдвое. – Я-то вот никого не убивала! На моих руках крови нет!

– А на Катиных, значит, по-твоему, есть? – лукаво двинулась на свет луча бабуля Губкина.

– А то нет, – развела руками повариха. – Тапочки замарала, а руки чистыми остались. Шутишь, так не бывает!

Совсем уверенно Надежда Прохоровна вошла дальше в комнату, села на табуретку возле тумбочки:

– А может, не надо горячиться, Лида? Хозяйка вспылила, ты тоже хороша.

Лидия отвернулась, всхлипнула.

Ну что за утро, а? Сплошные слезы, череда истерик.

– Лид, ты мне лучше все по порядку расскажи. Может, я чего присоветую? Заступлюсь, ежели чего?..

Повариха еще раз разобиженно всхлипнула, провела под засопливевшим носом запястьем. Повернулась к бабе Наде пышным задом и начала копаться в тумбочке под телевизором.

– Вот, – шлепнула на тумбу возле бабы Нади белый магазинный пакет, обмотанный скотчем. – Берите. Только что опять запрятала.

Рядом с Надеждой Прохоровной очень вовремя оказались ножницы, бабушка разрезала широкие коричневые ленты.

В пакете лежали капризные комнатные тапочки с пушистыми помпонами на остреньких носках. Почти такие же, как были сегодня на Катарине, только не голубые, а оранжевые.

Помпоны и носы тапочек щедро покрывали бурые пятна, похожие на запекшуюся кровь.

Нет, утро сегодня все же было выдающимся! Вторая окровавленная находка, и все сплошь из женского гардероба.

Что происходит, а? Взбесились бабы массово? Решили укокошить Гену всем составом?

Не-е-ет, господа хорошие, чтоб дамочек до бешенства не доводить, в прислугу надо нанимать не всяческих красавчиков, а кривоногих пузанов навроде Лидиного Васи.

Надежда Прохоровна прибрала тапочки обратно в пакет, посмотрела на повариху.

– Где нашла? – спросила с тихой строгостью в голосе.

– В шкафу под лестницей, – мгновенно, даже с облегчением отчиталась домработница. – Там всякие порошки и чистящие смеси стоят, это лежало под сменной головкой от швабры.

Надежда Прохоровна недоуменно покрутила головой:

– Надо же. И как пакет с окровавленными тапками милицейская собака не учуяла?..

– А как ты его там учуешь? – шмыгнула красной пуговкой носа повариха. – Пакет был перевязан плотно, в шкафу сплошь химия вонючая с хлоркой. Любая собака расчихается.

– А ты когда нашла?

– Когда, – фыркнула Лидия. – Сразу! Лариска так дом запустила, я, как только вошла, сразу за уборку взялась! Полезла за новой шваброй, глядь – пакет. Развернула, тапка Катина в крови.

– А что ж в милицию не снесла?

Домработница конфузливо поскребла в затылке, скосила рот:

– А оно мне надо? Я, может, и не сразу поняла, что это такое. Подумала – тапки в стирку приготовили.

– Катарина, значит, не в первый раз в этот шкаф грязные тапки убирает? – недоверчиво разглядывая хитрую повариху, спросила Губкина-Мегрэ.

Лидия гневно зыркнула на приставучую старушку, отвернулась к кухонной электроплитке, где под крышкой что-то булькало в кастрюльке, распространяя запах вареного мяса.

– Я, Лида, эти тапки с собой возьму, – сказала баба Надя, вставая с табурета.

– А. – разинула рот обернувшаяся домра – ботница.

– А за попытку шантажа, дорогуша, можно и срок схлопотать.

Глаза поварихи повылазили из орбит, растопыренные пальцы прижались к объемной груди.

– Какой шантаж, Надежда Прохоровна?! Да что я такого сказала?! Что?! Я за одну зарплату два дома убираю.

– Вот и убирай, – назидательно прервала Лиду бабушка Губкина, очень любившая оставлять последнее слово за собой.

Вышла через раскрытую дверь на крыльцо, вдохнул полной грудью напоенный травами воздух. И тут же пристрелялась к окну мансарды, обозревающему уголок плиточного пятачка перед сторожкой.

Если той ночью на этом пятачке мелькнул белый женский силуэт, из окна мансарды было видно. От дома Павла казалось – деревья загораживают крыльцо сторожки, отсюда оказалось – видно.

Эх, все проверять надо, все проверять, вздохнула баба Надя и возвратилась в комнату, где повариха, обдувая кусочек мяса на ложке, пыталась его съесть.

– Лида, – привлекла внимание Надежда Прохоровна.

Мясо шлепнулось обратно в кастрюльку, повариха умело отпрыгнула от горячих брызг.

– Ох, ну и напугали! – возмутилась, обтирая рот ладонью.

– Прости. Ты мне не скажешь, мансарда в Катином доме жилая?

– Как это?

– Ты ее часто убираешь?

– Ну-у-у. когда гости на ночевку будут оставаться – прибираюсь.

– И когда в последний раз ты в той комнате была?

– А чего там делать? – пожала плечами Лидия. – Ее раза два в год только и открывают.

– То есть за последнее время ты ни разу туда не заходила?

– Как же! – фыркнула домработница. – Лариска так дом запустила, я его три дня в порядок.

– Про Ларису я все поняла, – перебила баба Надя. – В той комнате, когда ты вернулась, порядок был? – Помня, что ленивая Катарина – женщина курящая (да вся на нервах небось в то время пребывала), вопрос был далеко не риторическим. Могла Катька в мансарде окурки оставить, могла намусорить.

– В мансарде? – сама себя спросила Лида, нахмурилась. – Не помню. Вроде бы все чисто было. Да! Точно. Я только пылесосом пробежалась и шторы в порядок привела.

– Шторы? – подняла брови Надежда Прохоровна. – Они были в беспорядке?

– Ага. Раздвинуты, – с готовностью подтвердила повариха.

– Так-так, – пробормотала бабушка Губкина. – А ты, Лида, когда тапки нашла, сразу их в другое место перепрятала?

– Сюда принесла, – не стала лукавить повариха, смутилась.

Надежда Прохоровна тягуче посмотрела на неудавшуюся шантажистку и вышла вон. Пожалуй, Катарина сильно удивилась, не найдя под шваброй припрятанные тапки. Пожалуй, даже испугалась.

Вот только непонятно: Катя ли туда обувку положила?

Или. кто?

Уж больно глупо прятать такую улику в своем дому, когда вокруг милиция рыщет, собака бегает.

Да и Лида. В тот же день обратно в дом вернулась.

Неужто Катька не додумалась, что домработница первым же делом за уборку примется – тщание выкажет – и в шкаф за химией полезет? Почему Катарина тапки не перепрятала?!

Загадка.

И эта-то загадка позволяет думать, что не Катя эти тапки в шкаф припрятала, что не была она в саду в ту ночь, не убивала Гену. Она бабенка хоть и ленивая, но далеко не глупая. Как только милиция дома покинула, должна была пакетик с обувью из дома-то убрать. Каждый день на машине в город таскается, там мусорных бачков хватает.

Хмуря упрямый пенсионерский лоб, дошла Надежда Прохоровна до дома Веры.

Разложила на круглом столе под люстрой все свои находки и долго, разглядывая испачканную обувь двух родственниц, испятнанную одежду, сидела в тишине.

Не получался каменный цветок. Не складывалась у нее картинка. Убить Гену мог каждый из ночующих на этой территории. И если следовать логике детективных сериалов, то наиболее вероятным убийцей оставалась Лена. Она наименее подозрительна, только против нее нет никаких улик. Она могла иметь мотив.

Но жизнь не сериал. В жизни Лену ждали испытания, которые намеренно подготовить может только сумасшедший. Если б с Геной что-то не заладилось, ей без всякого убийства легче из дома съехать. Все равно ведь, может быть, придется. И кроме всего прочего, в ее защиту выступает кукла.

У Лены не было причины покушаться на свекровь!

Чтоб впредь побольше думать о связи двух происшествий, Надежда Прохоровна сняла с серванта нарядную Клаву, поставила ее на стол среди вороха разложенных улик. Принесла кулечек с собранными на крыльце бусинами.

Посмотрела на натюрморт и опечалилась невероятно. Улики двух историй не сочетались совершенно! Два главных «сериальных» подозреваемых – Елена и Павел – никак не могли принимать участия в покушении на Веру Анатольевну!

Серафима и Катарина с натяжкой, но могли. Одну постоянно угрожали лишить наследства, вторая жила под страхом разоблачения. (Вопрос вопросов – простил бы Павел жене шашни с братом и смерть отца?)

Но вот испачканная обувь и одежда говорили об обратном: не могла Сима проплакать над отцом, испачкаться в его крови, а потом два часа за компьютером сидеть; не могла Катька «по забывчивости» тапки из шкафа не перепрятать! Глупость это.

А Лена и Паша не могли желать гибели Веры Анатольевны.

Что делать?

Попробовать одну улику из дела исключить, решила Надежда Прохоровна. Нашла в серванте шкатулку с иголками-нитками-пуговицами, нанизала на нить коричневые перламутровые бусины и отправилась на крыльцо производить следственный эксперимент.

Поглядела по сторонам – никто не подглядывает, припомнила в деталях, как с куклой в руках поднималась в тот вечер Вера, примерилась по высоте и аккуратно, в такт шагам, распустила нить.

Шустрые бусины, подпрыгивая, раскатились в разные стороны. Большая часть вообще в траве исчезла.

А если вспомнить вчерашнее утро. Как тогда тапки Нади Губкиной с бусинами встретились.

Жуть! Под каждую тапку чуть ли не по горсти попадалось!

Надежда Прохоровна повторила эксперимент – бусины разлетались по ступеням, на верхней вообще уклон обнаружился.

Нет. Нет и нет! Клавдию из числа улик исключать никак нельзя. Не получается случайность.Тут умысел просматривается.

Надежда Прохоровна собрала бусы обратно в кулек. Вернулась в гостиную и стала смотреть на собранные улики с неиссякаемой надеждой: авось наступит озарение, авось придет.

Пришла Таисия. Вздохнула, потрогала холодным, мокрым носом ногу застывшей бабушки. «Пошли гулять? Или покушаем.» – как будто предложила.

Надежда Прохоровна взяла собачку на руки, та сразу положила передние лапы на край стола, принюхалась. Толкнула носом оранжевую тапку Катарины, что лежала на самом краю. Та свалилась вниз, показала блестящую натуральной кожей исполосованную коричневую подошву.

– Не хулигань, – сказала бабушка болонке. Сверху вниз посмотрела на упавшую обувь и.

Озарение пришло! Как только перевернутая навзничь тапка показала не перепачканный помпон, а чистую подошву – озарение нахлынуло потоком!

Надежда Прохоровна схватила грязную балетку Симы, рассмотрела ее всесторонне, – Таисия в разглядывании приняла горячее участие, толкалась лапами, рвалась обнюхать! – сравнила две тапки – оранжевую и когда-то ангельски чистую.

Да. Да! Все сложилось! Ангелы и демоны! Черти и херувимы! Какой-то Мефистофель устроил здесь дьявольскую пляску, придумал хоровод, заставил всех кружиться под свою дуду.

И даже бабу Надю не преминул задействовать в танце. Использовал.

Надежда Прохоровна подхватила с колен Таисию, вынесла ее на улицу и, поманивая за собой, пошла в обход участка.

Все, что сложилось в голове, – невероятно и более того – недоказуемо. Убийца тщательно продумал каждый шаг, он не оставил ни одной улики по существу, а то, что было найдено, запутывало дело, переворачивало все с ног на голову и служило одному – остаться безнаказанным. С такими уликами, даже если попадешься, хороший адвокат всегда оставит у присяжных повод сомневаться. Все было тут разыграно по нотам, заранее спланировано и осуществлено.

Надежда Прохоровна, гуляя по участку, покачивала головой – невероятно, как все невероятно, – и думала лишь об одном: как можно заставить убийцу сознаться?

Поймать на новом преступлении? Заставить выявить себя?

Но как?! Самой под удар подставляться, что ли?!

Нет. Возраст уже не тот, колено проклятое с каждым днем все больше ноет, случись чего – не убежать.

И что же делать?

Пожалуй, прогуляться до Москвы, проехаться.

Надежда Прохоровна вызвала такси и уже из машины позвонила Кузнецовой.

– Верочка, – спросила после предисловий, – ты не могла бы сегодня вечером вернуться домой?

– Конечно, – слегка удивленно отозвалась та. – Больничный лист мне не нужен, анализы я все сдала.

– Тогда приезжай, пожалуйста. Я буду тебя ждать.

– Зачем? – насторожилась Вера Анатольевна. – Ты что-то. кого-то.

– Все разговоры вечером! Я сейчас кое-куда съезжу, кое-что разузнаю, чтоб наверняка. И позже тебе обо всем расскажу.

Надежда Прохоровна лукавила. Когда архитекторская вдова вернулась домой, ничего рассказывать ей баба Надя не стала. «Тут, Вера, неожиданность нужна. Неподготовленность, – сказала. – Чтоб все смотрелись натурально, чтоб взгляд не выдал. Или – все насмарку».

Расследование завершилось, но убийца мог уйти безнаказанным.

Все доказательства сложились в стройную – невероятную! – систему, все получило объяснение, но вот поймать убийцу не помогали вовсе.

Надежда Прохоровна все поставила на СЛОВО. Одно-единственное слово, которое надо выманить из убийцы, заставить произнести, поймать на вылете.

Иначе – никак. Никакая милицейская собака, следователь или эксперт убийцу не поймают!

Поможет только слово, выпорхнувшее случайно.

* * *

Бывают люди и вещи, мгновенно становящиеся в любом пространстве привычными и свойскими. Случаются обратные примеры, известные всякому: Петр Семенович влился в рабочий коллектив пять лет назад, но все равно считается там новичком, Андрюша Тютькин месяца не проработал, а свой насквозь – рубаха-парень.

Или вот взять вазу. Стояла в магазине – глаз не оторвать. Принесли домой – хоть в мусорку выкидывай. Стоит, выпячивается, новизной кичится. Глаза бы не смотрели!

Надежда Прохоровна Губкина относилась к числу «удобных» примеров. Легко свыкалась с самой необычной обстановкой, втекала в коллектив и не терялась при самых помпезных обстоятельствах.

(Помнится, лет тридцать назад победила беспартийная Надя Губкина в социалистическом соревновании и была направлена от родимого завода на празднование годовщины Великой революции. Празднование проходило по известному порядку: Кремлевский дворец съездов, торжественная часть, концерт, банкет. Повсюду – люди из телевизора, космонавты с женами, всякие передовики. На концерте Пугачева в балахоне две песни спела, Хазанов про кулинарный техникум шутил.

И вот гуляла там, робея, Надя Губкина минут пятнадцать. Потом обвыкла. Сидела рядом с каким-то директором совхоза, разговор о производстве поддерживала. После банкета этот дирек6 О. Обухова «Садовник для дьявола»

тор, Мишей, кажется, звали, все в гости приглашал. В четыреста пятнадцатый номер гостиницы «Россия».)

Но дело не в этом. Дело в следующем: на четвертый день пребывания на территории Кузнецовых присутствие в доме бабы Нади уже никого не удивляло. В гостиную Веры Анатольевны бабушка Губкина вросла, как качественно пересаженный побег вьюнка. Расселась на удобном диване рядом с Симой, подхватывала реплики, очень «сокрушалась», что недомогание хозяйки не позволило попить чайку на природе, под яблонями.

Чай в этот вечер подавала не только Лена. По странной просьбе гостьи Вера Анатольевна вызвала на помощь невестке еще и Лиду. Две женщины расторопно накрывали стол, Катарина изволила белыми ручками салфетки разложить по скатерти, Надежда Прохоровна рассматривала семейный фотоальбом.

– Верочка, – сказала через какое-то время, – а свадебные фотографии еще есть? Больно люблю я на нарядных людей поглядеть. Порадоваться.

В этот вечер к любой, пусть даже самой странной просьбе «школьной подружки» Вера Анатольевна относилась с подчеркнутым вниманием.

– Конечно есть, – кивнула. – Катарина, принеси, пожалуйста, свой свадебный альбом. Сима, сбегай в дом за вашими.

Родственницы послушно выполнили просьбу, и после чаепития Надежда Прохоровна (бдительно приглядывая за всей Вериной родней, не отпуская никого из залы) уселась по центру большого дивана и минут двадцать рассматривала фотографии со свадьбы Паши и Катарины. Нахваливала наряды, цокала языком, находя на снимках, как сейчас сказали бы, медийные персоны. Подобное одобрительное внимание растрогало даже ледяную Катю.

– Не говорите ничего, Надежда Прохоровна! – морщила аккуратный носик невестка Веры. – У меня прическа тут совсем дурацкая!

– Не привередничай, Катенька, – с улыбкой пенял муж, – такую красоту ни один парикмахер не испортит.

Серафима удивлялась странной моде конца восьмидесятых: на женихе брюки-бананы, кое-кто из гостей щеголяет джинсовыми варенками.

Елена еле дождалась, когда наступит черед ее альбома. Присела рядом с бабой Надей, уткнула нос в страницы.

– Какое платье у тебя красивое, – поправляя сползающие очки, ворковала бабушка Губкина, – с воланами. А что ж не белое?

– Мне идет сиреневый цвет, – манерничала новоиспеченная вдова. – А белых перчаток вполне было достаточно.

– Ой ли? – лукаво прищурилась Надежда Прохоровна. – Только ли перчатки были белыми?

– Конечно нет! – засмеялась Елена. – Белым было кое-что еще!

– Наверное, пеньюар и сорочка? Такие же «ангельские», как у Симы.

– Что вы! – отмахнулась убийца. – Совсем не так. – Посмотрела на бабу Надю, и улыбка слетела с раскрасневшегося лица, как разношенная туфля с ноги.

Никто, пожалуй, ничего не понял. Две женщины – молодая и старая – смотрели друг другу в глаза и ничего не говорили: взгляд бабы Нади не отпускал, не давал ускользнуть в спасительные оправдания. Приковывал цепью к сказанному, давил, сбивал дыхание убийцы.

– Значит, видела ты, Лена, той ночью Серафиму, – утвердительно и тихо проговорила Надежда Прохоровна. – Запомнила «ангельский» – то наряд.

Елена облизала губы, попробовала улыбнуться:

– О чем вы?

– О той ночи. Когда ты мужа в сад выманила и зарезала.

Лена громко захлопнула альбом:

– Не говорите ерунды!

Надежда Прохоровна, не обращая внимания на гневную реплику, продолжила прерванную речь:

– Ты, Лена, что, за Симой давно следила? Или случайно магазинные коробки с «ангельскими» тряпочками в ее комнате приметила? А?

– Господи. да о чем вы?!

– Да все о том же, – нахмурилась пожилая сыщица.

– Елена! – выкрикнула свекровь.

И это восклицание, не вопрошающее, ОБЛИЧИТЕЛЬНОЕ, вся эта неожиданная сцена заставили убийцу откинуться на спинку дивана и упереть взгляд в белый потолок.

Не-е-ет, господа хорошие, чтоб дамочек до бешенства не доводить, в прислугу надо нанимать не всяческих красавчиков, а кривоногих пузанов навроде Лидиного Васи.

Надежда Прохоровна прибрала тапочки обратно в пакет, посмотрела на повариху.

– Где нашла? – спросила с тихой строгостью в голосе.

– В шкафу под лестницей, – мгновенно, даже с облегчением отчиталась домработница. – Там всякие порошки и чистящие смеси стоят, это лежало под сменной головкой от швабры.

Надежда Прохоровна недоуменно покрутила головой:

– Надо же. И как пакет с окровавленными тапками милицейская собака не учуяла?..

– А как ты его там учуешь? – шмыгнула красной пуговкой носа повариха. – Пакет был перевязан плотно, в шкафу сплошь химия вонючая с хлоркой. Любая собака расчихается.

– А ты когда нашла?

– Когда, – фыркнула Лидия. – Сразу! Лариска так дом запустила, я, как только вошла, сразу за уборку взялась! Полезла за новой шваброй, глядь – пакет. Развернула, тапка Катина в крови.

– А что ж в милицию не снесла?

Домработница конфузливо поскребла в затылке, скосила рот:

– А оно мне надо? Я, может, и не сразу поняла, что это такое. Подумала – тапки в стирку приготовили.

– Катарина, значит, не в первый раз в этот шкаф грязные тапки убирает? – недоверчиво разглядывая хитрую повариху, спросила Губкина-Мегрэ.

Лидия гневно зыркнула на приставучую старушку, отвернулась к кухонной электроплитке, где под крышкой что-то булькало в кастрюльке, распространяя запах вареного мяса.

– Я, Лида, эти тапки с собой возьму, – сказала баба Надя, вставая с табурета.

– А. – разинула рот обернувшаяся домра – ботница.

– А за попытку шантажа, дорогуша, можно и срок схлопотать.

Глаза поварихи повылазили из орбит, растопыренные пальцы прижались к объемной груди.

– Какой шантаж, Надежда Прохоровна?! Да что я такого сказала?! Что?! Я за одну зарплату два дома убираю.

– Вот и убирай, – назидательно прервала Лиду бабушка Губкина, очень любившая оставлять последнее слово за собой.

Вышла через раскрытую дверь на крыльцо, вдохнул полной грудью напоенный травами воздух. И тут же пристрелялась к окну мансарды, обозревающему уголок плиточного пятачка перед сторожкой.

Если той ночью на этом пятачке мелькнул белый женский силуэт, из окна мансарды было видно. От дома Павла казалось – деревья загораживают крыльцо сторожки, отсюда оказалось – видно.

Эх, все проверять надо, все проверять, вздохнула баба Надя и возвратилась в комнату, где повариха, обдувая кусочек мяса на ложке, пыталась его съесть.

– Лида, – привлекла внимание Надежда Прохоровна.

Мясо шлепнулось обратно в кастрюльку, повариха умело отпрыгнула от горячих брызг.

– Ох, ну и напугали! – возмутилась, обтирая рот ладонью.

– Прости. Ты мне не скажешь, мансарда в Катином доме жилая?

– Как это?

– Ты ее часто убираешь?

– Ну-у-у. когда гости на ночевку будут оставаться – прибираюсь.

– И когда в последний раз ты в той комнате была?

– А чего там делать? – пожала плечами Лидия. – Ее раза два в год только и открывают.

– То есть за последнее время ты ни разу туда не заходила?

– Как же! – фыркнула домработница. – Лариска так дом запустила, я его три дня в порядок.

– Про Ларису я все поняла, – перебила баба Надя. – В той комнате, когда ты вернулась, порядок был? – Помня, что ленивая Катарина – женщина курящая (да вся на нервах небось в то время пребывала), вопрос был далеко не риторическим. Могла Катька в мансарде окурки оставить, могла намусорить.

– В мансарде? – сама себя спросила Лида, нахмурилась. – Не помню. Вроде бы все чисто было. Да! Точно. Я только пылесосом пробежалась и шторы в порядок привела.

– Шторы? – подняла брови Надежда Прохоровна. – Они были в беспорядке?

– Ага. Раздвинуты, – с готовностью подтвердила повариха.

– Так-так, – пробормотала бабушка Губкина. – А ты, Лида, когда тапки нашла, сразу их в другое место перепрятала?

– Сюда принесла, – не стала лукавить повариха, смутилась.

Надежда Прохоровна тягуче посмотрела на неудавшуюся шантажистку и вышла вон. Пожалуй, Катарина сильно удивилась, не найдя под шваброй припрятанные тапки. Пожалуй, даже испугалась.

Вот только непонятно: Катя ли туда обувку положила?

Или. кто?

Уж больно глупо прятать такую улику в своем дому, когда вокруг милиция рыщет, собака бегает.

Да и Лида. В тот же день обратно в дом вернулась.

Неужто Катька не додумалась, что домработница первым же делом за уборку примется – тщание выкажет – и в шкаф за химией полезет? Почему Катарина тапки не перепрятала?!

Загадка.

И эта-то загадка позволяет думать, что не Катя эти тапки в шкаф припрятала, что не была она в саду в ту ночь, не убивала Гену. Она бабенка хоть и ленивая, но далеко не глупая. Как только милиция дома покинула, должна была пакетик с обувью из дома-то убрать. Каждый день на машине в город таскается, там мусорных бачков хватает.

Хмуря упрямый пенсионерский лоб, дошла Надежда Прохоровна до дома Веры.

Разложила на круглом столе под люстрой все свои находки и долго, разглядывая испачканную обувь двух родственниц, испятнанную одежду, сидела в тишине.

Не получался каменный цветок. Не складывалась у нее картинка. Убить Гену мог каждый из ночующих на этой территории. И если следовать логике детективных сериалов, то наиболее вероятным убийцей оставалась Лена. Она наименее подозрительна, только против нее нет никаких улик. Она могла иметь мотив.

Но жизнь не сериал. В жизни Лену ждали испытания, которые намеренно подготовить может только сумасшедший. Если б с Геной что-то не заладилось, ей без всякого убийства легче из дома съехать. Все равно ведь, может быть, придется. И кроме всего прочего, в ее защиту выступает кукла.

У Лены не было причины покушаться на свекровь!

Чтоб впредь побольше думать о связи двух происшествий, Надежда Прохоровна сняла с серванта нарядную Клаву, поставила ее на стол среди вороха разложенных улик. Принесла кулечек с собранными на крыльце бусинами.

Посмотрела на натюрморт и опечалилась невероятно. Улики двух историй не сочетались совершенно! Два главных «сериальных» подозреваемых – Елена и Павел – никак не могли принимать участия в покушении на Веру Анатольевну!

Серафима и Катарина с натяжкой, но могли. Одну постоянно угрожали лишить наследства, вторая жила под страхом разоблачения. (Вопрос вопросов – простил бы Павел жене шашни с братом и смерть отца?)

Но вот испачканная обувь и одежда говорили об обратном: не могла Сима проплакать над отцом, испачкаться в его крови, а потом два часа за компьютером сидеть; не могла Катька «по забывчивости» тапки из шкафа не перепрятать! Глупость это.

А Лена и Паша не могли желать гибели Веры Анатольевны.

Что делать?

Попробовать одну улику из дела исключить, решила Надежда Прохоровна. Нашла в серванте шкатулку с иголками-нитками-пуговицами, нанизала на нить коричневые перламутровые бусины и отправилась на крыльцо производить следственный эксперимент.

Поглядела по сторонам – никто не подглядывает, припомнила в деталях, как с куклой в руках поднималась в тот вечер Вера, примерилась по высоте и аккуратно, в такт шагам, распустила нить.

Шустрые бусины, подпрыгивая, раскатились в разные стороны. Большая часть вообще в траве исчезла.

А если вспомнить вчерашнее утро. Как тогда тапки Нади Губкиной с бусинами встретились.

Жуть! Под каждую тапку чуть ли не по горсти попадалось!

Надежда Прохоровна повторила эксперимент – бусины разлетались по ступеням, на верхней вообще уклон обнаружился.

Нет. Нет и нет! Клавдию из числа улик исключать никак нельзя. Не получается случайность.Тут умысел просматривается.

Надежда Прохоровна собрала бусы обратно в кулек. Вернулась в гостиную и стала смотреть на собранные улики с неиссякаемой надеждой: авось наступит озарение, авось придет.

Пришла Таисия. Вздохнула, потрогала холодным, мокрым носом ногу застывшей бабушки. «Пошли гулять? Или покушаем.» – как будто предложила.

Надежда Прохоровна взяла собачку на руки, та сразу положила передние лапы на край стола, принюхалась. Толкнула носом оранжевую тапку Катарины, что лежала на самом краю. Та свалилась вниз, показала блестящую натуральной кожей исполосованную коричневую подошву.

– Не хулигань, – сказала бабушка болонке. Сверху вниз посмотрела на упавшую обувь и.

Озарение пришло! Как только перевернутая навзничь тапка показала не перепачканный помпон, а чистую подошву – озарение нахлынуло потоком!

Надежда Прохоровна схватила грязную балетку Симы, рассмотрела ее всесторонне, – Таисия в разглядывании приняла горячее участие, толкалась лапами, рвалась обнюхать! – сравнила две тапки – оранжевую и когда-то ангельски чистую.

Да. Да! Все сложилось! Ангелы и демоны! Черти и херувимы! Какой-то Мефистофель устроил здесь дьявольскую пляску, придумал хоровод, заставил всех кружиться под свою дуду.

И даже бабу Надю не преминул задействовать в танце. Использовал.

Надежда Прохоровна подхватила с колен Таисию, вынесла ее на улицу и, поманивая за собой, пошла в обход участка.

Все, что сложилось в голове, – невероятно и более того – недоказуемо. Убийца тщательно продумал каждый шаг, он не оставил ни одной улики по существу, а то, что было найдено, запутывало дело, переворачивало все с ног на голову и служило одному – остаться безнаказанным. С такими уликами, даже если попадешься, хороший адвокат всегда оставит у присяжных повод сомневаться. Все было тут разыграно по нотам, заранее спланировано и осуществлено.

Надежда Прохоровна, гуляя по участку, покачивала головой – невероятно, как все невероятно, – и думала лишь об одном: как можно заставить убийцу сознаться?

Поймать на новом преступлении? Заставить выявить себя?

Но как?! Самой под удар подставляться, что ли?!

Нет. Возраст уже не тот, колено проклятое с каждым днем все больше ноет, случись чего – не убежать.

И что же делать?

Пожалуй, прогуляться до Москвы, проехаться.

Надежда Прохоровна вызвала такси и уже из машины позвонила Кузнецовой.

– Верочка, – спросила после предисловий, – ты не могла бы сегодня вечером вернуться домой?

– Конечно, – слегка удивленно отозвалась та. – Больничный лист мне не нужен, анализы я все сдала.

– Тогда приезжай, пожалуйста. Я буду тебя ждать.

– Зачем? – насторожилась Вера Анатольевна. – Ты что-то. кого-то.

– Все разговоры вечером! Я сейчас кое-куда съезжу, кое-что разузнаю, чтоб наверняка. И позже тебе обо всем расскажу.

Надежда Прохоровна лукавила. Когда архитекторская вдова вернулась домой, ничего рассказывать ей баба Надя не стала. «Тут, Вера, неожиданность нужна. Неподготовленность, – сказала. – Чтоб все смотрелись натурально, чтоб взгляд не выдал. Или – все насмарку».

Расследование завершилось, но убийца мог уйти безнаказанным.

Все доказательства сложились в стройную – невероятную! – систему, все получило объяснение, но вот поймать убийцу не помогали вовсе.

Надежда Прохоровна все поставила на СЛОВО. Одно-единственное слово, которое надо выманить из убийцы, заставить произнести, поймать на вылете.

Иначе – никак. Никакая милицейская собака, следователь или эксперт убийцу не поймают!

Поможет только слово, выпорхнувшее случайно.

* * *

Бывают люди и вещи, мгновенно становящиеся в любом пространстве привычными и свойскими. Случаются обратные примеры, известные всякому: Петр Семенович влился в рабочий коллектив пять лет назад, но все равно считается там новичком, Андрюша Тютькин месяца не проработал, а свой насквозь – рубаха-парень.

Или вот взять вазу. Стояла в магазине – глаз не оторвать. Принесли домой – хоть в мусорку выкидывай. Стоит, выпячивается, новизной кичится. Глаза бы не смотрели!

Надежда Прохоровна Губкина относилась к числу «удобных» примеров. Легко свыкалась с самой необычной обстановкой, втекала в коллектив и не терялась при самых помпезных обстоятельствах.

(Помнится, лет тридцать назад победила беспартийная Надя Губкина в социалистическом соревновании и была направлена от родимого завода на празднование годовщины Великой революции. Празднование проходило по известному порядку: Кремлевский дворец съездов, торжественная часть, концерт, банкет. Повсюду – люди из телевизора, космонавты с женами, всякие передовики. На концерте Пугачева в балахоне две песни спела, Хазанов про кулинарный техникум шутил.

И вот гуляла там, робея, Надя Губкина минут пятнадцать. Потом обвыкла. Сидела рядом с каким-то директором совхоза, разговор о производстве поддерживала. После банкета этот дирек6 О. Обухова «Садовник для дьявола»

тор, Мишей, кажется, звали, все в гости приглашал. В четыреста пятнадцатый номер гостиницы «Россия».)

Но дело не в этом. Дело в следующем: на четвертый день пребывания на территории Кузнецовых присутствие в доме бабы Нади уже никого не удивляло. В гостиную Веры Анатольевны бабушка Губкина вросла, как качественно пересаженный побег вьюнка. Расселась на удобном диване рядом с Симой, подхватывала реплики, очень «сокрушалась», что недомогание хозяйки не позволило попить чайку на природе, под яблонями.

Чай в этот вечер подавала не только Лена. По странной просьбе гостьи Вера Анатольевна вызвала на помощь невестке еще и Лиду. Две женщины расторопно накрывали стол, Катарина изволила белыми ручками салфетки разложить по скатерти, Надежда Прохоровна рассматривала семейный фотоальбом.

– Верочка, – сказала через какое-то время, – а свадебные фотографии еще есть? Больно люблю я на нарядных людей поглядеть. Порадоваться.

В этот вечер к любой, пусть даже самой странной просьбе «школьной подружки» Вера Анатольевна относилась с подчеркнутым вниманием.

– Конечно есть, – кивнула. – Катарина, принеси, пожалуйста, свой свадебный альбом. Сима, сбегай в дом за вашими.

Родственницы послушно выполнили просьбу, и после чаепития Надежда Прохоровна (бдительно приглядывая за всей Вериной родней, не отпуская никого из залы) уселась по центру большого дивана и минут двадцать рассматривала фотографии со свадьбы Паши и Катарины. Нахваливала наряды, цокала языком, находя на снимках, как сейчас сказали бы, медийные персоны. Подобное одобрительное внимание растрогало даже ледяную Катю.

– Не говорите ничего, Надежда Прохоровна! – морщила аккуратный носик невестка Веры. – У меня прическа тут совсем дурацкая!

– Не привередничай, Катенька, – с улыбкой пенял муж, – такую красоту ни один парикмахер не испортит.

Серафима удивлялась странной моде конца восьмидесятых: на женихе брюки-бананы, кое-кто из гостей щеголяет джинсовыми варенками.

Елена еле дождалась, когда наступит черед ее альбома. Присела рядом с бабой Надей, уткнула нос в страницы.

– Какое платье у тебя красивое, – поправляя сползающие очки, ворковала бабушка Губкина, – с воланами. А что ж не белое?

– Мне идет сиреневый цвет, – манерничала новоиспеченная вдова. – А белых перчаток вполне было достаточно.

– Ой ли? – лукаво прищурилась Надежда Прохоровна. – Только ли перчатки были белыми?

– Конечно нет! – засмеялась Елена. – Белым было кое-что еще!

– Наверное, пеньюар и сорочка? Такие же «ангельские», как у Симы.

– Что вы! – отмахнулась убийца. – Совсем не так. – Посмотрела на бабу Надю, и улыбка слетела с раскрасневшегося лица, как разношенная туфля с ноги.

Никто, пожалуй, ничего не понял. Две женщины – молодая и старая – смотрели друг другу в глаза и ничего не говорили: взгляд бабы Нади не отпускал, не давал ускользнуть в спасительные оправдания. Приковывал цепью к сказанному, давил, сбивал дыхание убийцы.

– Значит, видела ты, Лена, той ночью Серафиму, – утвердительно и тихо проговорила Надежда Прохоровна. – Запомнила «ангельский» – то наряд.

Елена облизала губы, попробовала улыбнуться:

– О чем вы?

– О той ночи. Когда ты мужа в сад выманила и зарезала.

Лена громко захлопнула альбом:

– Не говорите ерунды!

Надежда Прохоровна, не обращая внимания на гневную реплику, продолжила прерванную речь:

– Ты, Лена, что, за Симой давно следила? Или случайно магазинные коробки с «ангельскими» тряпочками в ее комнате приметила? А?

– Господи. да о чем вы?!

– Да все о том же, – нахмурилась пожилая сыщица.

– Елена! – выкрикнула свекровь.

И это восклицание, не вопрошающее, ОБЛИЧИТЕЛЬНОЕ, вся эта неожиданная сцена заставили убийцу откинуться на спинку дивана и упереть взгляд в белый потолок.

Часть вторая

Свисающие с медных прутьев хрустальные подвески слепили глаза. Сведенные губы немели в презрительной усмешке.

Господи! Как же она их всех ненавидела!

Сидят, манерничают, охают — лицо сохраняют…

Дьявол побери эти семейные ценности, приличия и чинности!

Она ненавидит их всех вместе и по отдельности. Таков ее удел. Давно замечено – все повторяется: никто и никогда не сходит со своего круга, не соскальзывает с вертикали и горизонтали, жизнь циклична и расписывает узаконенные кармой витки и петли. В том же порядке, с той же скоростью. На экзаменах всегда везет с билетами одним и тем же, трамвайные кондукторы проходят мимо одних и тех же безбилетников, зато обязательно хватают тех, кто в кои веки по рассеянности забыл пробить талон. Самые незаурядные девушки почему-то с безжалостной регулярностью теряют кавалеров. Одни и те же болезни хватают одних и тех же людей, один и тот же врач постоянно ставит один и тот же неверный диагноз. Всё циклы и повторы.

Ее повторяющимся циклом была ненависть. Причем чем выше был изначальный градус любви, чем на более жарком градусе начинались отношения, тем больше, несясь по расписанному кармой кругу, любовь остывала до полного, убийственного оледенения.

Иногда хотелось, чтобы лед оборачивался равнодушием.

Но нет. Не ее удел. Чем жарче было обожание, тем злее, яростнее становился холод.

Нет, безусловно, она смогла бы полюбить свекровь! Вначале так и было! Она по-честному хотела!

Если бы в день свадьбы с Геной не услышала, как Вера Анатольевна представляет ее знакомым: «Леночка, конечно, девушка из очень простой семьи. Но.»

Все, что прозвучало после «но», было уже не важно. «Но» тут же встало стеной и привязалось к «конечно». «Конечно» – тоже круг: двух мнений быть не может, естественно и обязательно, все явно и не о чем тут говорить. Это «но» постепенно, день за днем, из кинжальной боли превратилось в жернов. В могучую цепь, привязывающую к кругу. Оно торчало из души крысиным хвостом и мешало жить.

Да что они понимают в семейных ценностях?! Они – рожденные с серебряными ложками во рту! Они – легко порхающие по газетным именам и телевизионным лицам! Они – приблизившие, но не давшие почувствовать родства.

Нет ничего ужасней подчеркнутого равноправия. Самолюбия, ущемленного, как крысиный хвост в мышеловке, – не вырваться, и сыр уже отравлен.

Господи. как же она их всех ненавидела.

Не меньше чем панельную хрущевку с загаженным алкашами и кошками подъездом, с подвалом, вечно затопленным какой-то дрянью. Казалось, все силы юности ушли на то, чтобы избавиться от этого запаха бетонной бедности, не стать такой же серой, унылой, пришибленной. как мама.

Маму она вначале любила. Потом жалела. Потом научилась безмолвно презирать.

Нельзя уважать женщину, шлепающую разношенными, засаленными тапочками по щелястым, давно не крашенным полам квартиры, в застиранном халате, на котором обязательно не хватает пуговицы почему-то на пузе, а под мышкой зияет прореха. Из-под халата свисает ситцевая ночнушка – выходной день. Или, как сейчас принято говорить, уик-энд. Начинающийся в пятницу с бутылки водки, распитой на кухне после работы, и горделивым заявлением отца: «Может рабочий человек расслабиться в конце недели?!»

Каждую неделю круг заканчивался двухдневным, субботне-воскресным питьем пива перед телевизором, над разложенной газеткой с рыбной чешуей.

Каждый выходной день двухкомнатная хрущевка воняла пивом и воблой. Каждое воскресенье отец учил «жизни» маленькую дочь: рабочий человек имеет право расслабиться. Курица не птица, баба не человек.

Хотелось вырваться из этого заколдованного круга уик-эндов. Не видеть отечные рожи, не слышать сальных анекдотов. Отец любил отпустить скабрезную шуточку, любил ткнуть измазанным в рыбе пальцем в мамин бок.

Тошнило. От всего этого. Мать выглядела так несексуально, что оставалось удивляться, как у отца хватало воображения на сальности. В его скабрезностях проглядывало нечто сродни зловредной зависти язвенника к нормальному аппетиту, так насмехается ущербный над здоровым.

И некого винить. Женщина в заношенном драном халате не может вызывать сексуальный аппетит. Мужчина, провонявший потом и похмельем, не заставит жену ходить гоголем.

«У меня все будет не так, – стиснув зубы, зомбировала себя Елена. – Я вырвусь, я смогу!»

И в двадцать лет она влюбилась в хирурга из своей больницы только потому, что тот был полной противоположностью отцу: худ и лыс, неизбывно печален. На улице такого мужика не замечают, проходят мимо.

Но не в больнице, где все поделено на касты, где каждая сестра мечтает о враче. Пусть даже о женатом и много-много-многодетном.

Ее хирург тут не был исключением. И она не стала, поскольку – круг и касты.

Почти десять лет она кружила по этой спирали, однажды попыталась выскользнуть, нашла Сережу.

Полгода они ходили в кино и на дискотеки, целовались в подъездах и валялись на гостеприимных диванах друзей.

В один из уик-эндов отец сказал – пора знакомить.

В субботу над разложенной газеткой сидели уже двое мужчин – Сережа с папой нашли общий язык.

Кошмар, кошмар. Тут, кстати, снова объявился врач, позвал работать вместе в новую частную клинику.

Все снова понеслось по старому проверенному кругу. Случки на жесткой больничной кушетке, «ах, Леночка, ну почему я не свободен?!», и возвращение домой через пропахший кошками подъезд.

До того дня, как в палату номер двадцать не привезли едва живую после инфаркта женщину. Веру Анатольевну Кузнецову.

Первое утро у окна дома в знаменитом дачном поселке она не забудет никогда. Начиналась осень. Сад пах прелой листвой, яблоками и астрами. Холодные утренние туманы покрывали испариной большое окно гостевой спальни на втором этаже, пожухлую листву с нереально загранично-яркого газона собирал граблями пожилой садовник.

Под только что выстроенным стеклянным колпаком в бассейне плавала красивая молодая женщина в голубой купальной шапочке на платиновых волосах. Она только что отправила на машине в школу двоих детей и теперь расслаблялась.

Картинки из кино. Шикарные машины в гаражах, прислуга на кухне, гувернантки у детей, собака ест паштет из гусиной печени.

Каждое следующее утро пахло хорошим кофе, свежим дыханием сада, по дому витал неуловимо дорогой аромат паркетного воска и свежего крахмала простыней.

Постельное белье никогда не сдавали в прачечную. Женщины, живущие в этих домах, просилиприслугу проветривать простыни и наволочки на воздухе в любую погоду. Они были чинны и брезгливы, как кошки Букингемского дворца. «Где ты была сегодня, киска? – У королевы у английской. – Что ты видала при дворе? – Видала мышку на ковре.»

По шелковым коврам загородного дома бродила коротколапая болонка в белейшей кучерявой шерстке. Собачка терпеть не могла невестку Веры Анатольевны – Катарину. Зато легко привыкла к Лене. Хозяйка удерживала собачонку на диете, Елена тайком подпихивала сладкие куски, дружба, завязанная на гастрономических пристрастиях, довольно близорука.

Подобный метод работает и с детьми.

Дети – от младшего Димы тогда еще скрывали гибель мамы в автокатастрофе – частенько приходили проведать бабушку, Елена научилась печь домашнее печенье, научилась готовить затейливое фруктовое желе.

Она так хотела быть полезной!! Каждый вечер, засыпая, она мечтала перед сном: непонятно как, непонятно почему, больная дама объявляет ее единственной наследницей. Оставляет преданной сиделке большой двухэтажный дом в элитном поселке, заполненный хрусталем, фарфором и шелковыми коврами ручной работы. Окружающие признают это справедливым, Елена добивается любви, всеобщего уважения, обожания. Шикарные мужчины из соседних домов добиваются ее внимания, рыдают брошенные жены.

Наверное, подобные мечты невольно возникают в мыслях любой современной Золушки. О чем-то подобном, не исключено, мечтала на ночь и няня двоих осиротевших детей Марина, полногрудая расторопная девица, ставшая в первое время ценнейшим источником информации. В доме младшего сына Веры Анатольевны Марина работала уже несколько лет и знала многое о своих хозяевах, она научила Елену остерегаться Катарины, не лезть с советами по домоводству к тогдашней домработнице Варваре.

Дети Марину обожали, она была бы идеальной няней, если б не одно пристрастие: Мариночка любила «пропустить на сон грядущий». Укладывала детей в кроватки, готовила себе горячую закуску и. «Лен, компанию не составишь?».

Елена составляла. Сидела на уютной кухне большого дома и вечера напролет слушала рассказы няни. «Твоя хозяйка Катьку не выносит, не знаю почему. Павел предпочитает кофе с топленым молоком, Геннадий со сливками, Катька только черный без сахара, не вздумай ложечку положить, может и разораться. Вера Анатольевна любит запах хризантем, будешь ставить ей букетики в комнату – растрогаешь, понятно? Но если попадешься со сладким куском для Таисии, вылетишь с работы в тот же миг – собака любимица, ее еще щенком принес старый хозяин, – недавно у псины заподозрили диабет. И вот еще – хозяйка ненавидит сплетни. Начнешь наушничать – прогонит прочь.»

Последнюю рекомендацию Елена поняла двояко. Решила почему-то, что Марина намекает на собственные слабости, о которых лучше не докладывать начальству. Мол, меньше сплетничай о чужих недостатках – подольше проработаешь.

Недели две Елена приходила на кухню каждый вечер. Растопырив уши, слушала рассказы, потом они иссякли и стали повторяться. Потом Елена съездила по просьбе Веры Анатольевны в больницу к Геннадию. И поняла, что няня больше не нужна.

«Верочка Анатольевна, Геннадию плохо в больнице. Он скучает по дому, по детям. Может быть, вам лучше перевезти его домой? Я смогла бы ухаживать за вами обоими, это не трудно.»Добрая, добрая бессребреница Лена. Щедрая душа, преданная сиделка – цены ей нет.

Геннадия привезли из больницы. Положили в спальню на первом этаже дома из красного кирпича, и работы Елене прибавилось.

То, что произошло спустя несколько дней после его приезда, по правде говоря, Елена до сих понять не в силах.

Какое-то наваждение. Высший промысел, хотелось бы надеяться. Ситуация, когда руки действуют сами собой, не подчиняясь контролю мозга.

Дело было так. Марина очень любила ходить по грибы. Брала с собой детей, учила их отличать поганки, беречь белые нитяные грибницы.

В тот вечер много не набрали. Солюшки, сыроежки, парочка моховиков.

Марина на кухне разбирала скудную добычу.

– Ой, ну сколько им показываю, что брать, что оставлять – все бесполезно! Вон глянь. Опять поганок насобирали.

На кухонном столе стояло блюдо с грибами для жаркого, на табуретке рядом примостилось мусорное ведро с ворохом тонконогих поганочек.

Марина накромсала грибы в сковородку, добавила лучку, картошки, отправилась в свою комнату за чекушкой.

Елена до сих пор не могла понять, почему ее рука потянулась к горке поганок, лежащей под картофельными очистками. Потянулась, взяла две небольшие пластинчатые шляпки и. раскрошила их над клубящейся паром сковородой.

Раскрошила и села обратно на табурет, словно во сне.

– Сегодня я на диете, – сказала через полчаса, – не ем после шести.

Все эти полчаса и дальше она сидела как сомнамбула – не чувствуя, не думая, не видя, как Маринины пальцы уверенно нанизывают на вилку горячие аппетитные ломтики картошки, подхватывают кусочки грибов. Как льется водочка. Нарезается еще один огурчик. Елена не пускала мысли в голову. Не думала: а вдруг?! а если?! что тогда?!

Она сидела рядом с раскрасневшейся девушкой и не пускала в голову мысли.

Только задержалась на этой кухне дольше обычного. И сама вызвала неотложку, когда Марине стало плохо.

Она ведь не убийца. Она элементарно спасала этот дом от пьющей няньки. Оберегала.

Но ночью не спала. Крутилась на постели, подушку грызла. Не в муках совести! От страха. А вдруг дознаются?! Вдруг попадется?!

Не попалась. Утром Вера Анатольевна, сев прямо на подушках постели, строго посмотрела на сиделку:

– Что вчера произошло, Елена?

Елена опустила глазки долу, вздохнула.

– Почему молчишь? Варвара мне сказала, что Марина отравилась грибами. Я что-то неправильно поняла?

– Как вам сказать, Вера Анатольевна. не хотелось бы сплетничать.

Кухонные уроки не прошли для сиделки даром. В этом доме слово ценилось на вес платины.

Но сплетничать и не пришлось. Вера Анатольевна перевела строгие глаза на окно, нахмурилась:

– Значит, это правда, – сказала едва слышно. – Варвара обнаружила в мусорном ведре бутылку из-под водки.

Еще бы ей чекушку там не обнаружить! Елена положила пустую бутылку поверх очистков! Знала – Варвара обязательно придет проверить дом, лишенный женского пригляда, и сунет нос в ведро! Потом доложит Вере Анатольевне.

Однако как легко просчитываются люди.

– Лена, Марина пьет? – требовательно проговорила Кузнецова.

– Выпивает, – уклончиво ответила сиделка.

– Почему ты молчала?

В ответном взгляде Елены смешались праведное негодование, оскорбленная невинность.

Вера Анатольевна слегка смутилась, но сурового тона не отменила:

– Я не призываю тебя наушничать. Но ты должна была меня предупредить. Обязана. Пьющая няня – угроза для детей. Этими грибами Марина могла накормить моих внуков.

Елена вздохнула, покаянно опустила голову.

– Ладно, не переживай, – пробурчала Вера Анатольевна, – все обошлось. – И снова повернулась к окну. – Где теперь няню искать.

– Не надо! – вскинула повинную голову добрая, добрая Леночка. – Серафима и Димочка чудные, воспитанные дети! Я сама за ними присмотрю! А то ведь пришлют опять кого попало.

Тонкая лесть бабушке, беспокойство за сироток.

– Ты? – удивилась Вера Анатольевна. – А не трудно будет?

– Что вы! – горячо воскликнула сиделка и так истово прижала к груди руки, что чуть от чувств не задохнулась. – Димочка, Симочка, они такие. такие. чудесные, добрые, ласковые! Я с ними давно общий язык нашла!

– Да, – медленно кивнула Вера Анатольевна, – я заметила.

Когда через две недели за вещами приехала осунувшаяся позеленевшая Марина, никаких особенных угрызений совести почему-то в Леночке не оказалось. Только удивление – насколько просто управлять людьми, зная их наклонности и недостатки, и уверенность – у каждого, любого найдется скрытая пружина, секретный механизм, отпирающий защищенную самомнением душу.

Люди же нездоровые такой защитой обладают наиболее слабо. Они цепляются за помощь, за предложенную возможность сосредоточиться на главном, на выздоровлении.

Больной мужчина – нет, МУЖЧИНА – и вовсе беззащитен. Елена отдалась Геннадию с материнской нежностью, оставив в нем вину и ощущение, – использовал ты, Геночка, добрейшую из женщин. ИСПОЛЬЗОВАЛ.

Все было подготовлено, просчитано. Ласковые руки протирают влажной губкой тело больного, но, по сути, полноценного мужика: «Не надо смущаться, Геннадий, я врач, это моя работа.»

Чем заканчивается такая работа, знает любая читающая дамские сказки няня-Золушка.

Дети тоже любят сказки с хорошим концом и пряничными домиками. Общение во многом заменяет телевизор – «Димочка, папа запрещает смотреть два мультика подряд, но мы ведь ему не расскажем?» – культпоходы в кафе-мороженое гораздо интереснее мороженого дома – ребенок счастлив! – книжка на ночь, последнее ласковое слово произносит уже привычный голос доброй тети.

Жаль, Серафиму по настоянию отца отправили в заграничную школу. Не удалось качественно прикормить пряниками девочку, вырвалась на волю. Одичала.

Но это не беда, а лишняя возможность доказать безразмерную широту души: «Глядите, девочка строптива, но я ее люблю, не упрекаю.» Елена становилась образцом добродетели, примером жертвенности и всепрощения.

Как тут не загордиться! Не раздуться!

Ан нет. «Конечно», «но» висели жерновами. Мешали жить спокойно и повторялись. «Конечно», «но» заставили смотреть по сторонам, сравнивать, пыжиться, рваться, вылезать из кожи вон.

И тщетно, тщетно, тщетно. Человек, вечно живущий в сравнениях, обязательно становится желчным завистником. Особенно если сравнения эти всегда перед глазами и не в твою пользу.

Катарина.

Вначале Елену поражало невнимание невестки к больной свекрови и лежачему брату мужа.

Катарина почти не заходила к Вере Анатольевне, практически не проведывала Гену, а если приходила, то старалась не оставаться с ним наедине – Елена это быстро отметила, – всегда бывала при свидетелях.

«Как?! – поражалась первое время сиделка. – Как можно быть такой заледенелой стервой?! Не приходить к больным, почти не помогать осиротевшим детям?!» Потом, с течением времени обратила внимание, как напрягается, мертвеет лицо Веры Анатольевны, едва Катарина появляется поблизости. У этих женщин не могло быть близости. Они два антипода. Земля и небо. Лед и пламя. Тайна. В усадьбе жила какая-то старая тайна, разделившая двух родственниц по лагерям.

Елена попыталась ненавязчиво разгадать эту загадку еще до свадьбы. Спросила Веру Анатольевну, как ей казалось, просто и весьма оправданно:

– Вам чем-то не нравится Катарина?.. Вы всегда так напрягаетесь при ее появлении.

Элементарный вопрос, довольно разумный для бдительной сиделки, заставил Веру Анатольевну заледенеть не хуже Катарины. «В моей семье не сплетничают» – сказали не слова, а взгляд.

И тайна эта раскрылась гораздо позже. К большому сожалению, через несколько лет после женитьбы Елены и Геннадия. Первый год жизни в загородном доме, еще в сиделках, Лена пробежала, как призовая лошадь к финишу, – в шорах, не замечая ничего вокруг, поставив все на карту и выбрав единственную цель – торжественную роспись под звуки Мендельсона. Заставила себя не обращать внимания на отвлекающие от финальной цели мелочи.

А зря. Жизнь состоит из мелочей, призы же редки. Цели единичны. И мелочи, как рытвины, попадают под копыта призовых лошадей и калечат ноги. А в случае Елены – душу.

Однажды на каком-то ненужном, шумном, пьяном банкете Елена вышла из дамской комнаты, заметила в темном углу шушукающуюся парочку, подошла поближе.

– Господи, как долго я тебя не обнимал!

Голос мужа сделал ноги ватными.

– Отстань! – Пьяное хихиканье Катарины. – Ты женатый мужчина, я с такими не целуюсь!

– Не ври, не ври. – Едва слышное бормотание, губы мужа застряли в ямке между обнаженным плечом и шеей Катарины. – Я схожу с ума.

– Нас Лена увидит.

– Пусть! Мне все осточертело!

Тихий голос мужа наждаком прошелся по коже, содрал защитный слой эпидермиса и сделал «осточертевшую жену» чувствительной к каждому звуку: Елена каждой кровоточащей мышцейощутила трение их тел, скользящие мазки губ, влажное дыхание.

Она ушла на шум пьяной вечеринки не замеченной двумя любовниками. Веселый гомон забивал ватой уши, сплетался в дикую издевательскую какофонию. Елена добрела до столика с напитками и, обливая грудь и шею шампанским, выпила залпом фужер.

Потом еще, потом еще…

Геннадий и Катарина появились в зале только спустя час.

Первым желанием было – устроить скандал. Рассказать свекрови, поставить в известность Павла…

Но к счастью, не хватило сил, зато остался разум. Геннадий вернулся к столикам с таким лицом, что не осталось никаких сомнений: она проиграет. Мужчины с такими лицами не идут на попятный, они грызутся за свою женщину до полной победы.

И не важно, что драться придется с родным братом и женой.

Не время.

Елена вспомнила совет из книги, предложенной как-то свекровью для чтения, – Андре Моруа «Письма незнакомке», несколько раз перечитала главу «О другой женщине» и карандашом подчеркнула предложение: «Влюбленного мужчину не оторвать от его избранницы, плохо о ней отзываясь». Подчеркнула жирно, стараясь вбить в голову мысль далекую от реального, домашне-бетонного воспитания. В подъездах ее хрущевки ревнивые бабенки сходились врукопашную, царапали друг другу физиономии и рвали волосы. По крайней мере, громогласно доводили факт до сведения общественности.

В книге Моруа женщина мыслила другими категориями: «.чего я этим добьюсь? В глазах мужа я окажусь тем, чем уже была для него накануне вечером: досадной помехой, докукой, пожалуй, даже мегерой».

Изящные советы французского острослова Елена приняла как рекомендации к действию.

И прежде всего перестала сторониться Катарины. С самых первых дней, учуяв отношение Веры Анатольевны к невестке, она, как ей казалось, мудро выбрала отстраненную позицию. Не набивалась в друзья к женщине, живущей в доме по соседству, – знала, Веру Анатольевну их близость станет раздражать, – не осуждала поведение Катарины, но и не пыталась навязаться в наперсницы потенциальной свекрови. Она во всем держала дистанцию, отмеренную не ею. Подчинялась правилам игры. Катарина встречалась со своими друзьями, ездила с ними в театры и магазины, устраивала приватные вечеринки. Елена жила обособленно, общаясь в основном с друзьями мужа, детьми, свекровью.

Теперь настала пора внимательнее приглядеться к сопернице.

И, упаси боже, начать наушничать! Желание поделиться общей бедой с Павлом Елена удушила в себе нешуточным усилием!

Он, Павел, не поверит! Катарина отопрется! Слезами, истерикой, гневными репликами. Елена останется в этом доме, презираемая всеми. Вера Анатольевна не простит скандала, – «Мудрая женщина, голубушка, никогда не выносит сор из избы, подобные переживания проживают в достойном молчании», – муж возненавидит (возможно, до полного разрыва), Катарина. С Катарины как с гуся вода. Разведя на разговоры пожилую соседку по улице, Елена узнала, что когда-то давно, еще в юности, у Гены и Кати действительно был довольно бурный роман, и, кроме всего прочего, соседка искренне не могла понять, почему Катарина все же остановила выбор на Павле? По ней такие мальчики с ума сходили.

Пожилая кумушка не понимала. Елена тоже не сразу, тоже не вдруг, но догадалась: Катарина сделала сногсшибательно правильный выбор. Выйди она замуж, к примеру, за Геннадия, тот ни за что не позволил бы ей проказничать. Одолевал бы ревностью, следил за расходами, требовал отчета. Неистово влюбленный муж – не радость, наказание!

Другое дело Павел. В привычках, в недостатках Катарины не видит никакой угрозы. Посмеивается над ветреностью жены, не упрекает в мотовстве, он по большому счету — мило невнимателен и щедро близорук. Он – идеальный муж. Он – зрелый выбор молодой распутницы.

Как жаль, что он достался Катарине…

Несколько недель понадобилось бывшей сиделке, чтобы сделаться подругой. Немного лести сквозь стиснутые от ненависти зубы: «Ах, Катарина, твоя прическа – просто чудо! Твои духи, помада, платья. А где ты покупаешь обувь? А можно записаться к твоему парикмахеру?..»

По правде говоря, было заметно, что вначале Катарина чуть ли не опешила. Родственница – синий чулок и аптекарская клизма – вдруг начала рассыпаться в комплиментах. С чего-то вдругоценила и начала просить советов.

(Вряд ли, конечно, Катарине требовалось одобрение аптекарской клизмы, но все-таки приятно. Умелая лесть творит чудеса с самыми завзятыми гордячками.)

Примерно через месяц Елену допустили в ближний круг. Начали приглашать на те самые приватные девичники и вечеринки. Брать в гости и на выезды.

Какой сюрприз там ожидал «бетонную» сиделку! На выездах девичник отрывался по полной программе! Мужской стриптиз – лучший подарок подруге в день рождения!

Слегка обалдевшая от атмосферы стрип-бара аптекарская клизма сидела, зажатая разгоряченными бабенками, мечтала: сюда бы мужа Пашу, посмотреть, как его жена запихивает в потные мужские трусы стодолларовые бумажки! Как визжит, когда ее лапает какой-то перекачанный бугай. Вернувшись с вечеринки, Елена ощутила нечто сродни радостной брезгливости: подумать только, Катюша – стерва надменная – превращается в очумевшую самку, срывает трусы с облитого шампанским негра!

Кошмар.

На следующее утро после «выездной сессии» не удержалась от сарказма. Надулась немного от осознания «непорочности», добавила в речь укоризны. И получила в ответ словесную оплеуху:

– Дура. Что ты понимаешь?

(Надо сказать, только в отношении Елены Катарина допускала это уничижительное ругательство – дура. Своих «девчонок» она могла припечатать как угодно, но более изобретательно, Елене доставалось безыскусно и просто – дура.)

– Тут есть что понимать? – высокомерно, еще не оставляя надежду на хотя бы моральный реванш, сказала Лена.

Катарина сыто потянулась на пляжном лежаке, огладила ладонями бока:

– Гормоны, дурочка, гормоны. В стрип-баре я получаю такой выброс гормонов, что утром встаю – посмотри, словно девочка. Ни одной морщинки! – И с горечью добавила: – Эх, видела б ты кекса Милки! Такой розанчик – зубы сводит!

– У Милы есть любовник-стриптизер? – искренне удивилась собеседница. Высохшая на бизнесе, накачанная ботоксом и миллионами Людмила, по мнению Елены, никак не сочеталась с обнаженной грудой проплаченного «мяса».

– Тарзан Наташи Королевой нервно курит взатяжку! Не мальчик – свежая конфетка. Девятнадцать лет, в голове – баран чихнул, зато тело, потенция-а-а-а. – И приуныла: – Н-да. на такого денег немерено надо. Милка на него состояние угрохала. Зато как выглядит – на десять лет помолодела.

– И что, – тихонько вопрошала Лена, – на содержание стриптизера так много денег надо?..

– Квартира. Машина. Подарки. Суточные, – лениво цедила московская Мессалина.

– Ого!

Катарина развернулась к бассейну, печально поглядела на лазоревую воду:

– А ты как думала? За удовольствия надо платить.

– А у тебя. – неловко замямлила Елена.

– А у меня на такую «игрушку» денег не хватит, – чуть ли зубами не скрипнула Мессалина и разинула пасть в нервном зевке.

На следующий девичник Елена прихватила крошечную кинокамеру (сотовые телефоны в то время еще не обладали данной функцией), попробовала снять «половецкие пляски», чтобы попозже порадовать любителей клубнички в Интернете, но ничего толкового не получилось. Недостаток света и неудобный ракурс делали фигуры и лица совершенно неузнаваемыми, сиречь – бесполезными.

А жаль, а жаль. Вот вышел бы сюрприз для Гены и для Паши, когда Москва заговорила б…

Наушничать в открытую Елена так и не решилась: с достоинством переносила свой позор.Читала умные – сплошь печальные – книжки и набиралась опыта, терпения и мудрости.

Примерно через полгода, уже будучи вполне доверенным Катькиным лицом, узнала – та крутит по соседству роман с женатым мебельным магнатом. Высоким, слегка пузатым дяденькой слегка за сорок. У дяденьки был «бентли», мощные волосатые запястья и хорошо поставленный удар на теннисном корте. Кажется, именно среди поставленных подач все и закрутилось.

(И чего было, спрашивается, врать про гормоны и молодых жеребцов, а? Вон пузан с теннисной ракеткой и «бентли» под боком обозначился, так сразу же был к делу приставлен!)

Но вроде бы – шанс. Вроде бы – надежда на скандал. Тем более если все сделать по-умному, изящно, не высовываясь, как учили умные книжки и телевизионные сериалы.

На привокзальной площади Елена купила у хитрого ларечника-узбека мобильный телефон с активной сим-картой, дождалась, пока жена и дочь магната-теннисиста уедут на концерт, а Катарина юркнет на улицу через калитку, и отправила на телефон жены послание: «Сейчас ваш муж встречается у вас дома с любовницей».

Жена, естественно, вернулась.

Но оказалась умной, «не бетонной» женщиной. Ничего не сказав дочери, она приехала одна, нашла в своей постели растрепанную, зацелованную соседку и молча выставила вон: соседку, мужа, чемоданы. Именно в этой последовательности. (Муж и чемоданы через месяц были приняты обратно.)

Фиаско. Надежда показать всему свету, что представляет собой красотка Катарина, не оправдалась вовсе.

И даже больше: лишившись мебельного любовника, Катарина вновь обратила взоры к Гене. А ведь казалось бы. После того как две невестки «подружились», Катарина – неужто совесть проснулась? – стала избегать Геннадия. (Тот, кстати, рвал и метал! И было это видеть больно, ноприятно. Садистское, жестокое удовольствие видеть, как ты, своими руками, руководишь его романом, наносишь укол за уколом, порой даже позволяешь себе немного с «искренностью» поюродствовать: «Ах, милый, у тебя опять головка болит? Может быть, тебе таблеточку, массаж, чайку…»)

Свое нервическое, даже болезненное состояние Елена додумалась оправдывать неуправляемостью Серафимы. Отвлекая себя от ревности, спасаясь от желания прокричать всему миру: «Катарина – гадина, гадина, гадина!!!» – очень вовремя вспомнила советы психологов: не можешь справиться с проблемой, направь силы в другую сторону, найди замену, – она оттачивала зубы в травле Серафимы. Оставаясь внешне все той же доброй всепрощающей мачехой, третировала гордую девчонку с изобретательностью иезуита. Не получилось доказать всему миру, что Катарина – гадина, распутная дрянь! – она успешно, пожалуй, где-то даже развлекаясь, доказала: Серафима неблагодарная девчонка, распустеха, бестолочь и наркоманка.

Подслушала телефонный разговор падчерицы с подружкой – девчонки собирались встретиться в ночном клубе и договаривались, кто «притаранит косячок», достала из обувной коробки тот самый узбекский мобильник и позвонила по телефону доверия МВД: сегодня вечером в таком-то ночном клубе будет произведена продажа крупной партии наркотиков.

Тем же вечером в клуб нагрянула облава «маски-шоу». Все сумочки проверили, карманы обшарили, «детишек» с расширенными зрачками увезли в кутузку.

Геннадий приехал за шкодливой дочерью в милицию и посадил ее под домашний арест на целый месяц.

Спустя который, так же «случайно», девушку, выпившую банку пива, задержал на посту инспектор ГИБДД. (Отдельное мерси тому же узбекскому мобильнику.)

Как просто управлять людьми, зная их наклонности и недостатки…

Примерно года полтора — прилюдно воюя с неуправляемой девчонкой! – Елена провела под сочувственные вздохи со всех сторон. Ее жалели и понимали, ею восхищались и приводили в пример. Казалось бы, еще немного, и Геннадий поймет, какое сокровище ему досталось в жены!.. Прислушается к мнению окружающих, придет в разум, остепенится – как можно променятьсвятую женщину на распутную Мессалину?!

Все эти годы Елена бдительно приглядывала за каждым шагом мужа. Поднаторела в слежке и прослушивании телефона. Набила руку на «невинных» фразах, собаку съела на мелких пакостях: подкинутых под кровать Катарины Гениных носках, «случайно» забытых в ее спальне его же галстуках и запонках. (Кстати, совершенно напрасно старалась. Павел принимал Генины носки и запонки за собственные.) По изменению тембра голоса мужа моментально вычисляла, на каком градусе находится его роман и будет ли свидание.

Однажды дождалась. Субботним днем в середине мая оставила Катарину и Геннадия возле мангала, спряталась за углом дома, уже зная, как не попасться, привычно присматривая за остальными домочадцами.

– Я больше так не могу, – донесся голос мужа. – Я разведусь с Еленой и расскажу обо всем Павлу.

– Господи, не начинай все заново!

Елена будто воочию увидела, как брезгливо скривились губы Катарины при этих словах. Как наморщился безмятежно гладкий лоб, раздулись ноздри.

– Она настаивает на ребенке! Если появится ребенок, я от нее уже никогда не избавлюсь!

– Так и не избавляйся, – лениво протянула Катарина. – Ленка нам не мешает. Что тебя не устраивает?

– Все! Я устал скрываться, устал обдумывать каждое слово. Я хочу каждый день быть с тобой.

– Ты и так каждый день.

– Только вижу тебя! – перебил Геннадий. – Мне этого мало!

– А мне – достаточно, – обрезала Мессалина, и краешек ее платья поплыл к углу дома.

Елена едва успела отпрыгнуть в сторону крыльца.

* * *

Многие женщины живут, зная об изменах мужа. Многие даже знакомы с особой, подменившей их в постели. Но только редкие умеют молчать абсолютно – не жаловаться, например, какой-нибудь подвыпившей подружке на «тяготы судьбы» и использовать ситуацию не без выгоды для себя. Прощать все молча способна только любящая женщина, спокойно дожидаться окончания романа на стороне может женщина неординарная или равнодушная.

Елене хотелось бы признать себя неординарной, поскольку равнодушие и хладнокровие закончились уже давно. Не получалось у нее бесстрастно наблюдать за шашнями любовников, не удавалось сохранять лицо, его порой корежило от одного лишь звука голоса ненавистной соперницы.

Но выдюжила. Грызла по ночам подушку – и это не фигура речи, – тайком портила любимые Катькины цветы на клумбах (двум соседским девочкам порой ни за что доставалось от няни Жени), вымещала злобу, как могла. Голову сломала над задачей: как доказать дражайшим родственникам, что Катарина сволочь?!

Разговор любовников у мангала показал, что времени осталось мало. И голова уже гудела.

Примерно через неделю поехала Елена в супермаркет за провизией, остановилась на парковке и несколько минут сидела в машине, копошась в сумочке в поисках запропавшей кредитки.

Возле ее машины остановился шикарный кабриолет. С кожаных сидений легко спорхнули две разнаряженные дамочки, поправили растрепанные ветром прически.

– Пойдем, – сказала та, что чуть постарше, – не пожалеешь.

Через приоткрытое окно Елена слышала каждое слово женщин.

– Давай сначала в магазин зайдем, – насмешливо фыркнула вторая. – У меня абсент закончился.

– Успеется твой абсент, – оборвала подруга. – Он как раз сейчас по газону ползает, я, проезжая, глянула. Так эротично попкой двигает!

Перешучиваясь и хихикая, дамочки направились в сторону недавно открытого ресторанчика. Елена, заинтригованная донельзя, вышла из машины и потопала за ними следом.

Женщины сели за столик на террасе ресторана, заказали соки. Жена младшего архитектора Кузнецова медленно, посматривая, кто там эротично по газону может ползать, прошла по дорожке до той же террасы, поднялась по ступенькам и села за столик неподалеку от шушукающихся подружек.

По раскатанным рулонам газонного дерна, оглаживая стыки, действительно ползал молодой загорелый парень в джинсовом комбинезоне. Под гладкой кожей садовника перекатывались нешуточные бицепсы, бугрились мышцы на спине.

– Знаешь, Полли, кого он мне напоминает? – донесся до Елены голос одной из дамочек. – Того артиста из «Газонокосильщика». Помнишь? Эдакая растрепанная лапочка в комбинезоне.

– Угу, – кивнула приятельница и натурально застонала. – Какой типа-а-аж. Может, предложить ему мой запущенный садик в порядок привести?..

Подруга рассмеялась:

– Тоже мне леди Чаттерлей. Тебя Борис за эдакое приобретение вместе с приобретением в бараний рог согнет!

– Пожалуй, да, – опечалилась еще одна московская Мессалина, собравшаяся переквалифицироваться в леди. – А жаль.

Подружки еще немного позубоскалили, попредставляли, как дивно смотрелся бы этот кексик на фоне их лужаек и клумб. Елена, уже совершенно не прислушиваясь к разговору за соседним столиком, незряче смотрела на парня.

Не слишком молод. Лет двадцать пять или чуть больше. До Милкиного атлета с бараньим чихом в голове ему, конечно, вряд ли дотянуть. Хотя, хотя. Как знать. Атлет с видимой печатью интеллекта на лице – неужели иной работы, кроме вспахивания скудной московской землицы, не нашлось?! С таким-то личиком, с такой фигурой. может фору дать любому чиху.

Примерно час сидела Елена на террасе. Уравнение, куда игреком включился молодой садовник, постепенно начинало выписываться. Составляя прежде всевозможные умозрительные комбинации, Елена всегда ощущала недостаток аргументов, нехватку функций. Все данные известны, все функции уравновешены, все разности давно, не ею, упорядочены. Ей не хватало неизвестной функции, способной взорвать упорядоченное равновесие, превратить эквивалентность в ХАОС!

Теперь она нашла. Воочию увидела тот самый раскаленный жупел, что вонзится в тишайший муравейник, разворошит его и – полыхнет! Заполыхает муравейник жарким пламенем.

Как?

Не важно.

Кто первым ощутит пожар: Геннадий или Павел? (А может быть, дражайшая свекровь?..)

Не стоит думать, все равно равновесие будет нарушено. Геночка с ума сойдет, когда увидит Катарину, пускающую слюни на молодого бугая! Его тряхнет, протащит, разорвет! Он учинит скандал – к гадалке не ходи! Катька в ответ пошлет его на фиг.

Боже! Что за день! Что за везение!

С нескромным обожанием смотрела Лена на невозмутимого загорелого парня, почти глазами ела, представляя, какое впечатление тот произведет на Катарину. Едва удержалась, чтобы сразу, в ту же минуту не побежать к садовнику, не «застолбить» паренька, пока какая-нибудь шустрая дамочка не пригласила его привести в порядок ее запущенный садик…

Нельзя. И совсем не потому, что еще оставалась проблема – нынешний, успешно работающий садовник Вася, а потому, что пригласить молодого красавчика должна была сама Катарина.Только так и не иначе. Катька сама должна сделать стойку и попасться в расставленную ловушку, чтобы после не предъявлять претензий к родственнице. Она, Еленочка, чиста. Она достойна. У нее и мысли о молодых красавчиках в жизни не возникало.

Все Катька, все Катька, все Катька. Своими руками, своими куриными мозгами.

Елена стремительно подсунула под недопитую чашечку с кофе достаточную купюру, спустилась с крыльца ресторана и быстро, забыв о походе в магазин, помчалась к дому. Судя по раскатанному газону, возле этого ресторанчика садовник проползает недолго. Еще день, максимум два, и ищи ветра в поле. Оформит клумбы лежащей на газоне бордюрной лентой и переедет на новое место.

Машина резво уминала асфальт летними шинами, динамики проливали в салон нечто релаксирующее и плавное. Елена мчалась к дому. План, как избавиться от Васи и его жены-кухарки, возник будто сам собой, легко и просто.

«Сегодня мой день», – поняла Елена. Загнала автомобиль в гараж и сразу же, не размышляя и не сомневаясь ни секунды, пошла к дому Катарины.

К счастью, на кухне не оказалось ни хозяйки, ни кухарки. Лена вихрем метнулась к холодильнику, распахнула дверцу и схватила с полки тяжеленькую баночку черной икры. (Послезавтра ожидался «невыездной» девичник, икорку распутницы предпочитали исключительно черную, и Леночка об этом знала.) Положила банку в сумочку и пошла в спальню хозяйки на втором этаже. Там разыскала на замусоренном косметикой туалетном столике шкатулку с «незначительными» драгоценностями, внимательно и быстро выбрала несколько колечек и пару сережек.

Соперница лежала в тени зонтика на шезлонге и лениво листала глянцевый журнал.

– Доброе утро, Катарина, – елейно поздоровалась соседка-родственница.

– Салют, – отозвалась неверная жена, не отрывая глаз от разворота с выставкой последних достижений «Ролекса».

– Представляешь, поехала в магазин без кошелька, – вздохнула Лена. – Надо было кое-что купить, Верочка Анатольевна неважно себя чувствует.

– Да? – без особенной печали, листая журнальчик, пробормотала Катька.

– Катарина, ты не могла бы мне одолжить немного черной икры? Боюсь, у нашей свекрови гемоглобин понизился, хочу ее подкормить.

– Возьми на кухне в холодильнике, там пара баночек лежит.

«Уже не пара», – подумала Елена, а вслух сказала:

– Я еще хотела с тобой посоветоваться. Может быть, пойдем в дом, кофейку сварим.

Катарина подняла лицо к родственнице, прищурилась, глаза сказали: «А почему бы тебе кофе не сделать и сюда его не принести?» Мессалина вообще часто разговаривала с Леной одними глазами, не утруждаясь.

Сглотнув комок раздражения, пропихнув его в горло, тем не менее довольно сипло Елена попросила:

– Тут жарко, пойдем в дом, пожалуйста.

Какая уж тут гордость. Необходимо, важно —

пропажу банки с черной икрой должна обнаружить сама хозяйка!

– Ну ладно, – проворчала Катька. – Только, чур, кофе варишь ты.

Бесподобная леность. Засыпать в кофеварку молотого порошка, налить воды, нажать на кнопочку.

– Конечно сварю! И даже в турке!

Не передать, с какой ненавистью Елена смотрела на плавные движения поднимающейся с лежака Катарины. Наблюдала, как та обматывает бедра прозрачным парео, как привычно, одним движением взбивает пышные космы на затылке.

Убила бы! Прямо тут, сейчас, огрела бы камнем по голове и утопила бассейне!

Но не-е-ет. нельзя. Месть – холодное блюдо для терпеливых. Его следует вкушать медленно, неторопливо, наслаждаясь по отдельности каждым куском.

Первый кусок был съеден – с неописуемым удовольствием! – когда Катька, нахмурив лоб, попыталась вспомнить, куда вдруг задевалась одна из банок с черной икрой.

– Странно, – бормотала, – только вчера проверяла – стояло две. – Довольно беспомощно посмотрела на родственницу: – Ты не знаешь, мы вчера-позавчера икру не ели?

Удовольствие сменилось горечью. Только этого не хватало! Бестолковая курица в купальнике не знает, что ела, а что в холодильнике осталось! Ведь пропала же не банка варенья, не полкило огурцов!

Хотя откуда Катьке знать про огурцы. Елена намеренно выбрала самый дорогой продукт в надежде, что хоть белужью икру хозяйка знает наперечет. И вот – наморщенные ум и лоб, недоуменные глаза.

– Ты вроде бы говорила, что Лидия должна купить для вечеринки пару банок.

– Да. Пару банок, – рассеянно прокудахтала беспамятная курица.

– Сейчас мы все выясним, – успокаивая, проговорила Лена и выдвинула верхний ящик кухонной тумбы.

Не раз и не два она видела, как Лидия, скалывая скрепкой длиннющие магазинные чеки, бормотала: «У чужих людей работаю, во всем порядок должен быть» – и упрятывала стопочку в этот самый ящик. И ни разу не наблюдала Катарину, эти самые счета проверяющую.

Присмотрелась к числу на верхнем чеке, не хуже Катарины наморщила лоб.

– Странно. Посему получается, что Лидия позавчера купила две банки икры.

– Вот! – победно воскликнула разуверившаяся в своей памяти курица. – А я о чем! Две.

– И вряд ли вы ее ели. Может быть, Павлу позвонить?

Смешно получится, однако. Жена не помнит, когда и что ела, на работу мужу звонит, справляется.

– Не надо, – не поведясь на предложение, отмахнулась Катька. – Что я, совсем, что ли, чокнутая? Не ели мы икру. Я ее для девочек купила.

Жаль, жаль. Действительно, забавно б получилось.

– Катарина, – многозначительно округляя глаза, сказала родственница, – а у тебя как. Ты вообще. вещи, драгоценности проверяешь?

– Да не было нужды, – задумчиво проблеяла Катя.

– Сходи. Проверь.

Глаза Мессалины бестолково выпучились.

– Думаешь, Лидия могла узнать код сейфа?

– Не обязательно. В доме других ценностей хватает.

Выбрасывая длинные ноги на три ступени вверх, Мессалина порысила в спальню – Елена, пряча усмешку, шагала сзади, – схватила с тумбочки шкатулку, вытряхнула ее на покрывало кровати.

– Вот это да, – прошептала через какое-то время, озабоченно переворошив колечки-перстеньки. – Маминого кольца нет. Я его терпеть не могу, никогда не надеваю, но все же память. Сережки вроде бы пропали.

«Ну ты и бестолочь! Свои собственные колечки не запомнишь!»

Елена подошла поближе, поворошила горку «незначительных» ценностей.

– Нет твоего кольца с розовым жемчугом в пару к серьгам.

Еще бы ему там быть! Оно уже двадцать минут отдыхает в сумочке Елены.

– И агатовый перстень вправду пропал.

Катарина буквально рухнула на уголок кровати:

– Поверить не могу. Пропало то, на что бы я внимания не обратила долго.

– Вот так оно бывает, – назидательно сказала родственница. – Ты доверяешь прислуге. Не проверяешь даже магазинные счета.

– Ну я ей сейчас устрою! – взметнулась Катарина. – Ну я ей покажу!!!

Теряя на ступенях шлепанцы, хозяйка понеслась к входной двери.

– Стой! – крикнула Елена. – Подожди!

– Чего тут ждать?! – уже почти с крыльца прорычала Катька.

– Такие вещи так не делаются! Лида скажет, что оплатила банку в магазине, но промахнулась мимо сумочки, когда ее туда укладывала. Или у кассы забыла.

– А серьги?! А перстень?!

– Скажет – соседские девочки «заиграли».

– Они сюда не ходят!

– Уверена? – усмехнулась Елена. – Женечка за всем не уследит.

Катарина зло топталась на пороге дома, все же не решаясь бежать скандалить, понимала – в словах Елены рационального зерна навалом.

– Что ты предлагаешь?

– Возьмем чек, поедем в магазин и попросим предоставить запись с камеры наблюдений у касс. На чеке есть число и время, думаю, тяжело это охранникам не покажется. Если на записи видно, что Лидия покупала две банки, переснимем кадры на флешку и ткнем твою кухарку носом – не отопрется. А дальше и про колечки-сережки легче будет разговаривать.

Ни слова не говоря (очень не любила Катенька признавать чье-то превосходство в соображалке), Мессалина потопала к платьевым шкафам и выбрала для визита в охранные службы дорогущего супермаркета достойную визита одежду. (Это тоже было Еленой просчитано.Нанимать в садовники молодого красавчика стоит в приличной одежде, а не обычных для летней Кати полупрозрачных тряпках. Иначе будет выглядеть — мой личный сад давно запущен. А неизвестно пока, специализируется ли красавчик на прополке скромных дамских огородов?)

Всю дрогу до супермаркета Катарина хранила гневно-гордое молчание. Иногда вздыхала про себя и фыркала, похоже было, сочиняла обличительную речь для вороватой домработницы. И в охранные службы попала в самом что ни на есть требуемом распорядке духа: хороший костюм в английском стиле подчеркнул настроение и произвел на работников супермаркета должное впечатление, даже начальника охраны вызывать не потребовалось.

Парнишка в черной спецовке быстро нашел дату и время, Катька быстро опознала повари – ху – та, разумеется, укладывала в сумочку две банки, по чеку расплатилась сполна и вышла вон, ничего не потеряв на дороге.

– Убью, – сказала Катька.

– Остынь, – сказала Лена. – Банка икры – не повод убивать прислугу. Подумай лучше, стоит ли без садовника с кухаркой оставаться?

– Проблема, – проблеяла, наморщив лобик, Катя.

– Пойдем на улицу, неподалеку ресторанчик есть, я кофе так и не выпила, а голова совсем раскалывается.

По совести сказать, на уминающего газон садовника Катарина внимания обратила меньше, чем на ползающую по столику жирную муху.

– Гадость, – сказала и смахнула насекомое картой вин. Достала сигареты и разозленно задымила, пуская тоненькие струйки дыма чуть ли не в лицо Елены. – Как думаешь, может, Павлу пожаловаться? Пусть он с прислугой разбирается.

Извечная лень московской Мессалины потихонечку выступала на передний край. Катарина не любила утруждать себя разборками с прислугой, предпочитала не связываться с проверками счетов, нагоняи давала без всякого старания, скорее для проформы – нервотрепка портит цвет лица и сон.

– Как знаешь, – пожала плечами Елена. – В домработницы можно пригласить и Ларису, ту, что иногда на подмогу Лиде приходит. А вот садовник. Не брать же в самом деле любого с улицы. – И сделала пренебрежительный жест в сторону молодого парня в джинсовом комбинезоне.

Если выражение «сделать стойку» использовать не по отношению к легавой, учуявшей дичь в камышах, а представить на месте вытянувшейся в струнку, поджавшей переднюю лапу собаки женщину, узревшую объект, то данное словосочетание в некоторой степени способно передать метаморфозу, произошедшую с Катариной.

Еще недавно Мессалина сидела на плетеном ресторанном кресле расслабленно, рука с окурком безвольно свисала с подлокотника, ноги, пожалуй, расставлены гораздо шире, чем предписывают приличия. На личике гримаса – как все достали!..

И вдруг понурая спина, на которую свалилось столько бед, обретает твердость, шея вытягивается совсем как у востронюхой легавой собаки, рука резко уходит вперед, жестко ломает в пепельнице недокуренную сигарету.

– Вот это да, – шевелятся губы. – Лен, глянь.

– А? Что?

– Нет, нет, ты посмотри, какой экземпляр! – Катарина всем телом наклоняется вперед, потрясенно крутит головой.

– Садовник, что ли? – Изображая недоумение, Елена поправляет на носу солнцезащитные очки.

– Садовник, – заторможенно кивая, лепечет визави.

– На мой взгляд, слишком много тела, – провокационно морщится родственница. – Ты же знаешь, я не люблю бугаев.

– Бугаев, – все так же еле слышно вторит угодившая всеми лапами в ловушку столичная нимфоманка. – Лен! Ты посмотри! Что он тут делает?!

– По-моему, трудится, – недовольно бурчит Елена.

– Он?! Тут?! – Катарина облизала губы, казалось бы распухающие на глазах, поерзала в кресле. – Ну надо же. С таким телом косить газоны.

– Ну не всем же в стриптиз идти, – только что не зевая, равнодушно отзывается «синий чулок».

– Дура! Что ты понимаешь! – И вдруг, раскачиваясь, застонала. – Представь, у тебя каждое утро по лужайкам вот эдакий бычок пасется. Девчонки сдохнут! Я бы. – И далее по тексту.

Наживка была заглочена до самого грузила. Просчитывая в принципе, представляя реакцию

Катарины на молодого садовника, такого неприкрытого восторга, вожделения Елена все-таки не ожидала. Человеку, привыкшему скрывать эмоции, невозможно представить столь обнаженноежелание: Катарину даже испарина пробила. В мечтах она уже лицезрела красавчика каждое утро – когда мужчины на работе! – в своем саду. Уже, пожалуй, стягивала пальчиками джинсовые лямки с его плеч.

– Остынь, – не отходя от роли, проворчала Лена. – У тебя Вася на лужайках пасется, а не.

– Отстань! – перебила Катька. Провела ставшими вдруг влажными ладонями по бедрам, прочертила кончиком языка по губам. – Вася – муж воровки. Они оба сегодня же вылетят вон.

– Ну, Катарина. Зачем ты так.

– Отстать, говорю. Как я выгляжу? – слепо глянула на родственницу, потом, не доверяя ее мнению, нашарила в сумочке пудреницу, посмотрелась в зеркальце. – Порядок.

– Катарина, сядь! – Елена перепуганно схватила родственницу за запястье, удерживая за столиком. – Ты выглядишь как блудливая кошка в марте, что о тебе подумает мальчик! Он – работяга! Хотел бы ублажать дамочек, не ходил бы сейчас по жаре, окучивая клумбы, а устроился в стриптиз!

Изображать испуг Елене не потребовалось совершенно. Она на самом деле переживала за дело. Если эта чертова нимфоманка сей же час бросится со всех ног к работяге, тот, только взгляд на Катю кинув, поймет — какую работу ему предлагают. Какие услуги войдут в реестр.

– Думаешь? – не глядя на Елену, остановилась размечтавшаяся Мессалина.

– Конечно! Парень работает! Ему нужна работа, а не приключения!

– Думаешь? – тупо заладила распутница.

– Уверена! Я больше знаю о работающих пареньках! Это — мой круг!

Слова подействовали. (Не лишним будет позже напомнить — а я тебя предупреждала.)Катарина откинулась на спинку кресла, задумчиво закусила нижнюю губу.

– Лен, может быть, ты к нему сходишь. Пригласишь на работу, оставишь визитку.

– Была нужда! – фыркнула та. – Это ты у нас жена знаменитого архитектора…

Кажется, все нужные слова были произнесены. Только самая тупая из женщин не просчитает связку: садовник, работающий за копейки у придорожного ресторана, и архитектор, известный всей Москве. Паренек в комбинезоне тупицей не выглядел.

В отличие от Катарины.

Но все-таки ухватила Катька ниточку чужой мысли, приняла идею.

– Так-так-так, – закопошилась в сумке, – где-то тут у меня была Пашина визитка.

– Ты все-таки решила пригласить его на работу? – недовольно сказала Елена. – Подумай. Вася.

– Пошла к черту, – не отвлекаясь от сумки, оборвала Катарина.

– А как же Вася? Как ты объяснишь Павлу появление этого. этого. – Елена сделала неопределенный жест.

Катарина разыскала визитку, повертела ее в пальцах:

– Лен, а тебе самой не приятно будет каждое утро, потягивая кофеек, смотреть на этогокрасавца? Нет, ну правда, скажи честно, неужели все равно: пузатый Вася с граблями расхаживает или красивый паренек старается?

– Мне все равно.

– Ну и дура, – хищно поглядывая на садовника, припечатала родственница. – Себя надо в тонусе держать. – И усмехнулась. – Милка с ума сойдет. Она к своему не каждый день таскается – работа, работа, – а у меня под боком.

– За зарплату, – вредно вставила Елена, – которую Паша будет выплачивать.

– А как же, – уже совсем раскованно разулыбалась Катарина. – Не использовать такой момент – в жизни себе не прощу! Каждое утро из окна – прекрасный вид. Посмотришь – и в крови один тестостерон. Доходит? – Катарина встала из-за стола, огладила ладонями бока. – Расплатишься? Иду на приступ.

Все-таки абсолютной дурой Катарина не была. Елена видела, с каким достоинством она повела разговор с парнем, каким царственным, небрежным жестом протянула визитку, и поставила себе оценку пять с плюсом за старание и изобретательность. Все получилось, ни на йоту не отходя от задуманного. Парнишка визитку рассмотрел, с террасы было видно —проникся, кивнул и крикнул Катьке вслед «спасибо».

Уже через несколько дней после того, как новый садовник приступил к работе, четко выстроенная конструкция начала разрушаться на глазах: в садовника влюбилась Серафима.

Посаженная папой под домашний арест негодная девчонка первые дни провела сидя у бассейна, делая вид, что читает книжку. Позже вызвалась помогать Денису в переустройстве каменного водопада – держала рулетку, даже колышки вбивала.

Бабушка приязненно посматривала на взявшуюся за ум внучку – физический труд любую дурь из головы выбивает! – Елена и Катарина в унисон скрипели зубами и вмешивались в зачинающийся роман каждая со своим интересом. Катарина не могла строить куры на виду вездесущей племянницы, Елена, переживая, что так удачно объявившийся красавчик уйдет на сторону, тоже старалась изо всех сил, со всей возможной изобретательностью.

Не помогало. Влюбленная Серафима оглохла и ослепла. Язвительные замечания пропускала мимо ушей, с мачехой была тиха и послушна, словно овечка с затуманенными очами.

В день, когда Елена уже собралась наябедничать мужу: «Твоя дочь совсем умом тронулась, садовнику проходу не дает», Геннадий перешагнул порог дома в совершенно разъяренном состоянии.

– Откуда взялся этот Денис?! – завопил чуть ли не в истерике.

Елена аж присела испуганно на стул.

– Откуда вы его выкопали?!

– Почему – мы? – осторожно уточнила жена.

– Катарина сказала – вы вместе его нашли!

Давно уже Елена не видела супруга в столь

взбешенном состоянии. И пока не знала, как обернуть ситуацию с выгодой.

– Она сказала неправду, – ответила тихонько, на ощупь.

– Неправду?! – еще пуще раскипятился, видно, отвергнутый любовник. Похоже, пытался приставать к Катарине с теми же вопросами, но та умело вывернулась: «Дениса пригласили я и Лена».

– Да, я. я отговаривала ее приглашать Дениса. Можешь сам спросить.

– Значит, – нахмурился Гена, – ты отговаривала? А она. – Муж вопросительно изогнул брови.

– Ты знаешь Катарину, – жестко отчеканила Елена. – Если она чего-то хочет, то обязательно это получает.

– Получает, значит, – ядовито просипел Геннадий. – Ну ладно. Посмотрим. Надо с Пашей об этом садовнике потолковать. – И, хлопнув дверью, вышел из дому.

«Вот это да-а-а, – глядя в спину разъяренного мужа, усмехнулась Елена. – По всему выходит, не Серафиме, Катьке голову снесло. Считая Дениса своим приобретением, она получила облом в лице молоденькой соперницы и теперь срывает зло на бывшем(?) любовнике. Вот это да-а-а.»

Тут Серафиму не ругать, благодарить придется. Стараниями этой влюбленной дурочки уже не надо упражняться в остроте ума, вытаскивая наружу шашни осторожной, опытной в адюльтерах Катьки, не надо «засвечивать» ситуацию перед Геннадием (и Павлом, что немаловажно), доказывать на пальцах, что его любовница распутная дрянь, путающаяся с прислугой. Не надо ждать момента, не надо следить, подслушивать – Катька сама потеряла от ревности голову и осторожность, уже выставилась так, что даже влюбленный Генка все просек: у него появился соперник. Прислуга.

Удачно. Останется с удовольствием понаблюдать развитие событий. Вряд ли Геннадию удастся уговорить брата уволить садовника, Павел почему-то проникся симпатией к Денису, а наймом прислуги в их доме всегда занималась лежебока Катарина – она с работниками целый день один на один, ей и выбирать.

Удачно. Еще неделя, десять дней – и бывшие любовники разругаются в пух и прах из-за садовника. Катарина не привыкла уступать. Ни Геннадию, ни молодой сопернице.

Забавно будет наблюдать. Приятно будет проявить «сочувствие», когда униженный, отвергнутый муженек приползет под женино крылышко. Пылая от злобы и ревности, Катарина Геночку растопчет! Проедется катком по каждой кости…

Тогда и пожалеем… Со всем старанием.

Но, как известно, интрига, хоть немного соскочившая с проложенного рельса, и дальше начинает вести себя непредсказуемо. Казалось бы, тихонько подпаленный муравейник уже готов был вспыхнуть сам собой: ненормальная нимфоманка почти не скрывала интереса ксвоему садовнику, Серафима готовилась выцарапать тетушке глаза. (Только Вера Анатольевна – наверное, от недостатка зрения – пребывала в неведении, да Павел, как всегда, был мило близорук.) Еще немного, и сойдутся соперницы в рукопашной не хуже бывших соседок по хрущевке.

Ан не срослось. И вероятно, не хватило совсем чуть-чуть, малейшего нажима, вспышки: последние несколько дней Геннадий ходил задумчивый, чего-то решивший, Елена даже подумала: сломался! Любовники разругались окончательно, неверный муж прозрел.

«Прозревший» муж приехал с работы раньше обычного, шмякнул на стол пачку документов, утянутых в прозрачный файл.

– Вот посмотри, – сказал.

– Что это?

– Я купил тебе двухкомнатную квартиру неподалеку от родителей. Хочу развода. По-моему, все честно.

Елена взяла бумаги дрожащей рукой, просмотрела «шапку». Муж нависал над ней удушающим постаментом, онемевший язык лежал во рту холодным студнем. Молчание стояло в комнате минуту с лишним.

В их доме было не принято «выяснять отношения». С российским трезвым мужиком вообще не проходит чисто американский финт типа «Давай об этом поговорим». (Мы все-таки, как ни крути, внутренне направленный Восток и скрытная Азия.) С пьяным российским мужиком, если судить по папаше, возможны варианты: он может рвануть на груди рубаху: «Чего ты мне, падла, в душу лезешь?!», может налить жене второй стакан и до первых петухов объяснять супружнице: «Все люди сволочи, начальство сплошь козлы, я один такой нормальный.»

В тот день Геннадий ждал каких-то слов. Хотя бы относительно дележа имущества, возможно, даже приготовил отповедь-напоминание: «У нас, голубушка, есть брачный договор.»

Елена промолчала. Сидела оледеневшим каменным истуканом, в висках пульсировала шоковая мысль: «Я все теряю, все напрасно, я – недооценила». Не просчитала, не внесла в формулу геометрически прогрессирующую страсть мужа к любовнице. Самонадеянно слепила простейшее арифметическое уравнение, а надо было вспомнить физику: подкидывая в топку дровишки, не забывайте о повышении температуры и давлении пара. Накал страстей взорвал Геннадия изнутри. Разметал в клочья, почти уничтожил рассудок. Любовница отдалялась, и он нашел единственно возможный способ как-то ее удержать.

Жестко. И все Елена подготовила своими руками.

– Я не хочу, чтобы ты уезжала немедленно.

Голос мужа доносился как сквозь слой ваты, и ноток сочувствия в нем не проскальзывало. Геннадий выносил приговор с безжалостной монотонностью прокурора.

Сказал:

– Но не затягивай все слишком, – и вышел вон.

Елена смотрела в спину мужа и думала о том, что теперь ей недостаточно его унижения, она хочет его смерти. Немедленно. И по возможности, в ответ, жестоко.

Жестоко, жестоко, жестоко! От страшных мыслей ее тошнило и корежило, суставы выворачивались и ныли, кулаки сжимались в жутком желании схватить кухонный нож, тесак, сковородку, разбить ею голову неверного урода или хотя бы грохнуть стакан об стену – и будь что будет. Нельзя прощать.

«А может, убить Катарину? – пришла осторожная, рассудочная мысль. – Насыпать гадине какой-нибудь отравы в кофе. Пусть сдохнет от поноса!»

Елена медленно встала, свернула рулоном договор купли-продажи квартиры, засунула его под мышку. Нет, она убьет его. Не знает как, не важно где, но жить он не останется.

В ее мыслях не было жгучей фразы Карандышева из «Бесприданницы» Островского: «Так не доставайся же ты никому!» По сути дела, терять было жалко не Геночку, не обручальное кольцо на пальце и статус замужней дамы, было жаль расстаться с этой жизнью. С домом и садом, с неспешными домашними хлопотами без волнения о куске хлеба на черный день.

«Не уступлю! Тюрьма ничем не хуже жизни за забором с той стороны!»

Елена сходила в свою – боже, надолго ли?! – спальню, спрятала документы под стопкой постельного белья, спустилась на первый этаж и возле лестницы столкнулась с Серафимой.

Вид у девчонки был донельзя довольный и таинственный. Она вообще в последние дни вела себя примерно, желала мачехе спокойной ночи и доброго утра, предпочитая не портить счастливый влюбленный настрой мелкими домашними распрями.

Серафима улыбнулась Леночке загадочно и туманно, смущенно и быстро забросила за спину какие-то магазинные пакеты и юркнула по коридору к своей комнате.

Наверное, впервые за восемь лет добрая, добрая Леночка не крикнула падчерице вслед: «Серафима, кушать будешь?!» Жизнь рушилась, и притворяться благодушной не было причины. Все скоро и так – прахом, прахом.

Серафима снова появилась в коридоре, выбежала на улицу: Елена посмотрела в окно: под мелким, накрапывающим дождиком по лужайкам бродил садовник. На ковре в коридоре валялся белый бумажный прямоугольник. По-хозяйски, на автомате, Елена подобрала его с пола, машинально глянула – чек из дорогого бутика, торгующего дамскими приятностями. Он, вероятно, вывалился из пакета, когда девчонка суматошно закидывала его за спину.

Елена наморщила лоб, попыталась сосредоточиться – мысли постоянно убегали по одному-единственному направлению: «Убить, убить, прикончить негодяя!» Нешуточная сумма на чеке говорила о том, что очень скоро Серафима перестанет крутить роман платонически и переведет его в активную фазу.

Елена сходила в спальню падчерицы, сунула нос в пакеты: дорогое белоснежное (!) белье, чулочки с подвязками и даже блондинистый парик. Девчонка затарилась на славу. И если бы не недавний разговор с Геннадием, сегодня можно было бы отлично повеселиться (навряд ли девушка, накупившая столько дорогого белья, удержится и будет ждать до завтра). Намекнуть бы Катьке, что соперница форсирует события, подпоить ее немного, вытащить к сторожке.

Так. Мысль. А почему вытаскивать к сторожке надо Катарину? Ну подерутся девочки, ну волосы друг другу повыдергивают. Елене-то от этого какая выгода?

Вытаскивать к сторожке надо Геннадия.

Серафима – к ворожее ходить не надо! – отправится на свиданку сегодня ночью. Не утерпит… Геннадий.

Геннадий сегодня умрет.

Раздумывать и ждать нельзя. Вряд ли муж рассказал любовнице, что уже купил квартиру и готов к разводу, – не те у них нынче отношения, Катька на нервах пребывает, может и скандал устроить, сорвать на Гене злобушку, – но вскоре он поставит всех в известность. Вероятно, в ближайшее время. Так что поторопиться стоит.

Представляя в ярости, как и чем она может – хочет! – убить мужа, Елена воображала несколько вариантов, наиболее подходящих для опытного медработника: насыпать в чай какой-нибудь отравы, одним движением перерезать горло скальпелем, завалявшимся в аптечке с давних времен. (Уж как-никак, а сонную артерию медичка завсегда найдет!) Кухонно-бытовые разборки с привлечением сковороды, по зрелом размышлении, отвергались абсолютно за их бетонной пошлостью.

Елена накинула дождевик, быстро выскочила на улицу и добежала до сторожки, благо Денис и Серафима любезничали под яблонями на другом конце участка. Нашла на верстаке сумку-патронташ с садовыми ножами. Выбрала небольшой и искривленный, отменно острый нож и несколько минут, уже на крыльце сторожки, раздумывала, куда его припрятать до поры до времени.

Так: Геннадий сразу не пойдет в комнату садовника. Воспитание не позволит ломиться ночью в чужую спальню без достаточного повода. Вначале он проверит.

То есть пойдет к окну. Шторы в этом домике короткие, окно выходит на глухой забор и заросли крыжовника. Немного наклонится к шелке между занавеской и подоконником. Ей надо встать чуть сзади и правее.

Елена провела подушечкой большого пальца по лезвийно острой заточке ножа и представила, с какой легкостью этот сучкорез вопьется в горло, перережет артерию. Кровь брызнет фонтаном.

Надо подобрать немаркую одежду.

Готовая ко всему убийца положила нож за бочку для набора дождевой воды, закуталась плотнее в плащ – то ли свежий ветерок, то ли нервы пробирали до озноба – и отправилась в свой – надолго ли? – уютный дом. Сварила крепчайший кофе и села перед включенным телевизором – не видя и не слыша – рассуждать: сумеет ли она так просто, как воображалось, перерезать горло человеку? Провести острым лезвием по живой плоти, выпустить кровь. Хватит ли отваги?!

Сегодня – хватит. Завтра – неизвестно. Сегодня ее кровь кипит, взбаламученная ненавистью, завтра градус может понизиться до температуры нерешительности.

Ждать нельзя.

И Серафима очень вовремя приехала с покупками. Ведь непонятно, как воспримет Денис ее появление у своей сторожки в дезабилье. Парнишка он порядочный, может и прогнать.

Но все-таки не сразу. Какое-то время, есть надежда, будет забавляться моралите. Сразу же за порог девчушку в пеньюаре не выкинет. Сначала мозги ей прочистит.

* * *

Ежевечернее летнее чаепитие под яблонями едва совсем не отменили из-за дождя. Но Елена намариновала мяса для шашлыка, шепнула мужу: «Прощальный ужин, ты не возражаешь?» – и пригласила всех к себе.

Не стоит говорить, каких трудов ей стоили усилия изображать беспечность. Как удавалось контролировать тембр голоса, тремор пальцев, порхать от кухни до стола.

Но результат усилий требовал. В аптечке Веры Анатольевны всегда хранился клофелин: любимое лекарство гипертоника. (Свекровь совершенно искренне не понимала, почему такое великолепное средство вдруг предали анафеме?! Оно отлично понижало давление, давало легкий сон; того же мнения, что характерно, придерживались и многие знакомые врачи Елены.) В последнюю порцию ромашкового чая для Веры Анатольевны, Катарины и Павла хозяйка «праздника» добавила умело выверенную дозу «лекарства». Сегодня ей бессонные свидетели никак не кстати. Жаль только Павел свою чашку чуть пригубил.

Опасаясь оставлять мужа наедине с Катариной, боясь, что тот расскажет ей о квартире и решенном разводе, пошла провожать гостей до их домов. Расцеловалась с Верой Анатольевной – «Ах, Леночка, твои шашлыки, как всегда, на уровне!» – прошлась до крыльца Катарины.

И как только та скрылась в недрах дома, быстро вошла в прихожую и цапнула с обувной полки первые попавшиеся комнатные туфельки.

Почему комнатные?

Да потому, что разгневанная женщина не будет переодевать тапки, меняя их на резиновые сапоги! Она побежит на разборки как есть – в ночной рубашке и домашних тапках!

Зачем вообще понадобились тапки?

Ненависть заела. Пусть пиком убийственной интриги станет арест соперницы, обвиненной в смерти любовника!

Тапочки, обернутые в полиэтиленовый пакет, упрятались за бочку неподалеку от ножа.

Дождь закончился задолго до полуночи. Елена сидела на террасе, плотно завернутая в большой махровый халат, подобрав под себя ноги в шерстяных носках, грела ладони на чашке с чаем и ждала: по сути дела, когда погаснет свет в кабинете Павла. Геннадий уже давно храпел в комнате на втором этаже, Серафима могла выйти из дому в любую минуту, но вряд ли отважится на это, пока дядя в доме напротив сторожки не погасит в окнах свет.

О том, что предстоит сделать, почти не думала. Не терзала воображение кровавыми картинками, держала их в прохладной стороне, не опаляя мозг кошмарами. Настанет время, и руки сами сделают все, что нужно. Елену больше волновало то, что она получит в результате преступления.

Она останется вдовой. Без денег, без прописки по этому адресу, один на один с неуправляемой девчонкой. Вступится ли за нее свекровь? Оставит ли рядом?..

Скорее да, чем нет. Смерть сына скажется на самочувствии Веры Анатольевны, без верной сиделки ей придется тяжело. Почти наверняка она удержит овдовевшую невестку рядом с собой. Последние годы Елена была наиболее близким ей человеком – уж постаралась как-никак! – таких не выставляют за порог.

Серафима…

Серафиму можно не брать в расчет. Глупая девчонка не выстоит против изобретательной мачехи. У Симы непростые отношения с домашними, родственники больше сочувствуют Елене, чем оправдывают негодницу. Раз-другой подстроить ей какие-нибудь неприятности, и бабушка, того и гляди, лишит наследства.

Но об этом стоит подумать позже.

Как, кстати, и о Павле. Уже не единожды Елена представляла: как жаль, что восемь с половиной лет назад в аварии разбилась не Катарина, а жена Геннадия! Как было бы замечательно занять место старшей невестки. Павел такой милый, порядочный, тактичный. Она бы стала ему прекрасной, преданной женой! Воспитывала бы его умненьких мальчишек – а не эту строптивую девчонку! – вела бы дом без всякой прислуги. Старалась.

Как жаль. Если бы верила в Бога, молилась бы сейчас, чтоб в смерти Гены обвинили Катарину. Но вряд ли Небеса потворствуют убийцам, даже если те молитвы знают.

Остается надежда на подзабывшую ее Фортуну. И на людей, ведущих следствие.

Возможно, Вере Анатольевне и Павлу будет достаточно одного лишь подозрения в адрес Катарины. Если еще постараться и вытащить наружу шашни Катьки с Геной, потрясти перед всеми грязным бельишком. Следователь – не председатель благородного собрания, ему нет дела до устоев архитекторской семьи, ему важны лишь факты, факты, факты. А фактов этих наберется воз с маленькой тележкой. Уж надо постараться. Помочь немного следствию.Подтолкнуть неповоротливую колымагу Фемиды в нужном направлении.

И самой под ее колеса не угодить.

Елена поворочалась в узком плетеном кресле, подоткнула под озябшие ступни полу халата. Не попасться под раздачу архиважно. В кармане лежат присыпанные изнутри тальком медицинские перчатки, в прихожей наготове стоят пластмассовые шлепанцы из дома Веры Анатольевны, на вешалке висит прозрачный длинный плащик а-ля дачница.

Все это легко отмыть или уничтожить. Елену больше волновало время: Денис, парнишка работящий, порядочный и с головой, может тут же выставить безбашенную девчонку, едва та появится в прозрачном пеньюаре на пороге сторожки. Может поболтать немного и выставить ее в момент, когда за домом с окровавленным ножом в руках будет стоять мачеха собственной пер соной.

Вот это жутко. Попасться над окровавленным телом своей персоной.

Но будь что будет. Жалеть ни о чем не станет. Попадется, так попадется. Как фишка ляжет. Фортуна дама с юмором, предпочитает решительных, а под лежачий камень даже вода не течет.

В конце концов, стоять с окровавленным ножом в руках Елена будет не на пороге сторожки, а за углом дома, откуда потом легко ускользнуть. Авось ребятишки разойдутся по постелям, не бегая взапуски по лужайкам да вокруг сторожки.

Так что как карта ляжет. Пан или пропал.

Через открытую форточку террасы потянуло легким сладковатым дымком. Елена поднялась с кресла, прижалась щекой к стеклу.

Черт! Едва не пропустила!

Под распахнутым настежь окном своей спальни стояла Серафима. В почти прозрачном белом пеньюаре, в белом парике, стояла, обнимая себя одной рукой за талию, и осторожно, двумя пальцами держала почти докуренный косячок.

Девчонка не пошла через входную дверь! Вылезла через окно.

Елена отпрянула от стекла. Ноги задрожали. Плечи заходили ходуном.

Пора…

Не дожидаясь, пока Серафима пойдет к сторожке, не сомневаясь в ее намерениях, Елена побежала на второй этаж. Будить лежебоку папеньку, расталкивать, тормошить, заставлять. Та еще забота! Соня Гена может не поверить или послать к дьяволу – «Отстань, я спать хочу!» – может брести нога за ногу, а времени категорически нет.

– Гена. Вставай, – сказала, сдернув одеяло на пол. – Твоя дочь пошла к любовнику.

– А? – Очумевшие спросонья глаза мужа уставились на Лену. – Что?

– Вставай, говорю. Серафима пошла к садовнику.

– Что?!

Упоминание заклятого садовника подбросило Кузнецова с постели пушечным ядром.

– Она?! К нему?!

– Она. К нему, – раздельно подтвердила мачеха. – Я сама видела – Сима шастнула в сторожку.

– Ну я ему, им.

«Еще бы нет. Денис у тебя, дорогой, костью в горле стоит».

Скрывая нервную усмешку, Елена наблюдала, как суматошно муж нашаривает шлепанцы, хватает перекинутый через подлокотник кресла халат, бежит к лестнице, приглаживая на ходу взлохмаченную шевелюру.

Не о дочери он думает, прыгая через несколько ступенек вниз, не о дочери. Он думает о любовнице, променявшей его на смазливого работника. Наказывать торопится. Своей рукой.

И этого позволить никак нельзя. В таком состоянии муж может сразу ворваться в сторожку, учинить скандал.

– Геннадий, подожди. – Елена догнала супруга уже на крыльце, придержала за рукав халата. – Сначала надо посмотреть в окно. Серафима была вся в белом.

– И что?! – Геннадий рванул рукав.

– Я могла ошибиться. Вдруг это не Серафима.

– А кт.

Муж не договорил, застыл разинув рот, нахмурился.

– В белом, говоришь? – переспросил, поглядывая хмуро на сторожку.

– Да. Вдруг я перепутала в темноте?

– Сейчас проверим, – строго выговорил ревнивец. Затянул потуже поясок и, шаркая шлепанцами, решительно пошел к сторожке.

Елена шагала следом. Натягивала на ходу теплые, согревшиеся у тела перчатки, прятала руки в карманах.

Когда Геннадий нагнулся к щелке между шторой и подоконником, его шея, будто нарочно напрашиваясь под удар лезвия, вытянулась вперед. Он замер.

Одним четким, мысленно выверенным до сантиметра жестом Елена чиркнула ножом по подставленному горлу и рассекла не только артерию, но и трахею. Кровь брызнула струей.

Скорчившийся в неудобном, согнутом положении муж рухнул на траву, даже не успев поднести к перерезанному горлу ладони. Кровь извергалась из раны мощными толчками, пузырилась на месте разорванной трахеи. Пальцы Геннадия сгребали траву, скребли по земле, ноги дернулись в последних конвульсиях.

Затих.

Обойдя большую лужу крови, Елена подошла к окну – надо будет завтра, до приезда милиции, наоставлять тут следов этими же шлепанцами, на них, по счастью, не попало ни единой капли крови, – заглянула в щелку.

Ребятишки расположились в комнате со всем удобством. Серафима с пристыженным лицом сидела на табурете, Денис в уютном домашнем костюме расхаживал перед ней, почесывая в затылке, похоже было – отчитывал.

И расставаться голуби пока не торопились.

Прежде чем выбросить нож в бочку с водой, Елена достала из-за нее завернутые в пакетик тапки Катарины, поставила их на землю и, резко взмахнув рукой, забрызгала помпоны и мыски капельками крови с лезвия.

Красиво получилось. Доходчиво.

Нож, булькнув, исчез под толщей воды. Не теряя больше ни секунды, Елена побежала к дому Катарины. (Ребятки вроде бы устроились в сторожке надолго, но береженого, как известно, и Бог охраняет.) Окна сторожки – рабочее и жилое – предусмотрительно поглядывают на забор и ворота (какие хозяева допустят, чтоб из окошек дома прислуги открывался обзор на бассейн, лужайки и окна их домов?), опасаться быть увиденной двумя голубками не стоит. Остальные свидетели спят.

Елена быстро засунула испачканные тапки в хозяйственный шкафчик под новую насадку для швабры. (На виду оставлять нельзя, убийца так ни за что бы не поступила.) Тихонько закрыла за собой дверь и отправилась уничтожать реальные улики.

Порезала на мелкие кусочки медицинские перчатки – спустила в унитаз. Сложила несколько раз плащ и произвела над ним схожую процедуру.

Вряд ли милицейские ищейки сподобятся выкачивать дерьмо из выгребной ямы, процеживать, выуживая мелкие частицы. Вряд ли.

Промыла все-таки пластмассовые шлепанцы свекрови под струей холодной воды, намылила их качественно туалетным средством с хлором, ополоснула, высушила феном.

Налила себе вчерашнего чая, добавила в него четко выверенную порцию клофелина и легла спать.

Назавтра, ежели что, у нескольких родственников обнаружат следы этого самого снадобья. Его не будет только у Серафимы, но тапки, комнатные тапки со следами крови, лежат под шваброй Катарины.

А впрочем, коли что не сложится, и Симке в тюрьме поприсутствовать не грех. Поправить мозги, разума набраться.

Милицейская бригада вела себя шумно и беспардонно. Хмурые мужики копались в платьевых шкафах, ворошили дамское белье, вытряхивали корзины с одеждой, приготовленной для стирок, и мусорные ведра. Тактичная милицейская собака осторожно совала нос в каждый угол, деликат8 О. Обухова «Садовник для дьявола» но обнюхивала ноги перепуганных хозяев; на возбужденную людской суетой старушку Тасю не обращала ни малейшего внимания, хотя та всячески изобретательно порывалась дружить. Даже косточку – древнюю и черную, наверняка припрятанную еще в бытность свою щенком, – раскопала где-то и принесла «откушать».

Но больше всех шумел и волновался депутат за соседним забором.

Не упуская возможности задешево пропиариться, сосед Константин Борисович уверял следователя, что это на него, родимого, могло готовиться покушение. Показывал какие-то подметные письма, тряс кучерявыми бумажками и лихо названивал сразу по трем мобильным телефонам: жаловался во все инстанции, готовил пресс-конференцию и увеличивал штат бодигардов.

Потом, по совету пресс-атташе (по совместительству имиджмейкера), летучку с корреспондентами стремительно перенаправил в Думу, чьи антуражи более соответствуют облику народного избранника, чего нельзя сказать о трехэтажном доме с бассейном, теннисным кортом и гаражом на пять машин. Пошумел немного и отъехал – готовить гневную отповедь по адресу министра МВД.

Нож в бочке для воды разыскали довольно быстро. Денис признал себя его владельцем и был задержан.

Тапки Катарины не нашли, и Елена голову сломала: почему так получилось?!

Нельзя сказать, что обувку она запрятала очень уж тщательно. В самый раз, чтоб подозрений в чужом умысле не вызвать. Дом Катарины перевернули вроде бы вверх дном, когда на колючей ветке шиповника обнаружили сухой обрывок прозрачной ткани… Обшарили каждый шкаф, сунули нос везде, где только можно…

Но тапки так и не нашли.

Вечером, когда Катарина и Павел сидели у Веры Анатольевны, Елена прошла в их дом, раскрыла хозяйственный шкафчик и испытала сильнейший шок: под связкой рыхлых веревочек швабры не было никакого пакета с Катиными тапками. Пустой угол. И куча химии на полках.

Она чуть в обморок не грохнулась, сидя на корточках перед шкафом. Первой мыслью было: «Катарина меня видела! Видела, как я пробралась в ее дом, положила что-то в шкаф под лестницей, проверила его и перепрятала улику. А это значит, она видела ВСЕ. Из окна ее мансарды открывается прелестный вид на водяную бочку.

Неужели Катька, заподозрив, что Серафима отправится на приступ Дениса, сидела в мансарде и подглядывала?!

Неужели видела ВСЕ?!

Невероятно.

Невозможно.

Денис молчит о свидании с Серафимой, поскольку умный мальчик: дочь хозяина в домике молодого холостого работника – мотив. У Катарины нет такого повода, она должна была растрезвонить всему свету: тишайшая больничная мышь зарезала супруга!

Но она молчит.

И это неправильно.

Тапки обнаружил Павел? Испугался, что жену могут обвинить в убийстве брата, и перепрятал тапки, испачканные кровью?

Но куда?! И почему сидит сейчас у постели матери вместе с убийцей и ведет себя так, словно Катенька огорчена наравне со всеми? Мило и обходительно успокаивает женщин, потягивает коньячок.

Получается – не Павел.

Получается – Лидия.

Только она могла полезть в хозяйственный шкафчик, сразу же, как хозяйка приняла обратно ее и Васю. Только она могла, проверки ради, пересчитать все порошки, сантехнические гели и швабры. (А вдруг зараза Ларка что-то прихватила из ее арсеналов?) Только она могла найти повод для молчания.

Шантаж.

Так-так. Лидочка у нас решила подработать?

Или к хозяйке подлизаться? «Катариночка, я тут ваши окровавленные тапочки нашла. Но как преданная домработница решила их в милицию не сдавать.»

Может быть, может быть. И даже наверняка. Лидку недавно вышибли из этого дома, так что теперь она сто раз подумает, прежде чем сделает.

Интересно другое: всплывут ли эти тапки вообще когда-нибудь? Лидка их предложит выкупить, тихонько выбросит или оставит до поры до времени, как аргумент давления на сумасбродную хозяйку?

Задача. И о тапках, пожалуй, лучше временно забыть. Успокоиться, подождать развития событий и не терять надежды: хохлушка Лида шантажист неопытный, может проколоться. Катарина дамочка с фанабериями, такая шантажистку-поломойку с землей сровняет, могилы не оставит.

Как в этом случае поведет себя кухарка?

Неизвестно. Может утереться, а может и дел наворотить – «обидно, да?».

Так что подождем. Торопиться некуда. В убийстве заподозрен садовник. Никаких улик против настоящего убийцы нет. Пожалуй, наиболее здраво будет сейчас заняться Верой Анатольевной».

Особенной жалости к сраженной горем матери у Лены не было. Чуть-чуть рассудочного сочувствия, не более: уход за приболевшей свекровью надлежит соблюсти на высочайшем уровне. Угрызений совести не наблюдалось вовсе: каждый получает по заслугам. Жаль, что Катарине пока удается ускользнуть от подозрений, но лиха беда начало. Лида все же не гений интриги, не гигант интеллекта. Так – поварешка при фартуке.

Все усилия Елена направила на заботу о свекрови. Дневала и ночевала в старом доме, вела себя как преданная дочь, кормила с ложечки.

Оказывается – зря.

Три дня спустя, едва немного оправившись, Вера Анатольевна вызвала к себе старинную приятельницу по школьным временам. Крепкую ширококостную бабку с цепким взглядом и умением задавать пренеприятнейшие вопросы. Звали бабку Надежда Прохоровна, и, в отличие от Веры Анатольевны, на звание постаревшей городской элиты старуха не тянула абсолютно. Простонародная заносчивая бабка с манерами фабричного завхоза.

Но появление этой простецкой старухи вызвало шок почище запропавших тапок.

Елене показалось — ей нашли замену. Надутая и важная Надежда Прохоровна хозяйкой прогуливалась по территории, шушукалась с Верочкой и совала крупный ноздреватый нос в каждую щелку. В первую же минуту знакомства с вредной бабкой Елена узнала: свекровь пригласила старую подругу пожить немного на природе. И посчитала этот факт предвестием ОТСТАВКИ.

Совсем не случайно свекровь поселила Наденьку в той самой комнате на втором этаже, с которой началось восхождение Елены. Совсем не просто так приказала быть откровенной и любезной с потенциальной приживалкой. Вера Анатольевна вызвала ровесницу. Наперсницу. Подругу по юным дням и общим воспоминаниям. Решила доживать век с однолеткой.

Кошмар! Сказать по совести, последний вечер с Геной на шашлыках дался Елене легче, чем первые часы с носатой бабкой. Каждой клеточкой тела, каждой порой она чувствовала опасность, исходившую от хитроумной грымзы. Любое ее слово взвешивала и перепроверяла – искала подвох, подсказку, намек на предстоящую отставку.

И потеряла голову.

Несколько дней готовила тишайше въедливую речь: «Ах, Вера Анатольевна, прощайте, я больше не нужна. Зачем я вам? Я вам никто». Продумывала каждую фразу, готовила слезные реплики.

И сорвалась. На нервах выпалила Вере Анатольевне какую-то глупость про варенье, в результате получила скачок давления свекрови и хитроумный намек простонародной бабки:моя племянница так хорошо уколы ставит.

Вот это неожиданность.

Неужто сверстницы уже решили доживать век вместе?! Старуха даже собирается какую-то племянницу на место Лены вызвать?!

Неужто все, все, все напрасно?!

Страх лишиться дома и кормушки заставил действовать решительно.

Так просто женщину, убившую собственного мужа, им не взять.

Елена съездила в супермаркет, купила огромный нарядный торт и подгадала время так, чтобы ее возвращение увидели девочки из соседнего дома. (Старшая из сестер Анфиса каждый вечер, примерно в семь тридцать, висела на чугунных завитках ворот, поджидая возвращения с работы матери.) Красноречиво покачала перед непоседой прозрачной коробкой с кремовыми завитками и осталась в уверенности: сегодня вечером Анфиса, Майя и Женя придут на чаепитие к дому Веры Анатольевны.

На них можно будет привычно свалить все предстоящие «неприятности»: забитый чем-нибудь тряпичным канализационный сток, рассыпанные по ступеням бусины.

Для новой приживалки Елена приготовила сюрприз. Приличную порцию мочегонного чая с капелькой клофелина, чтобы проснулась не от смутного желания пописать, а понеслась до туалета сломя голову. (Кстати, если не проснется, надует в постель – тоже неплохо. Такоконфузившись в первый же день, авось уберется сама восвояси подобру-поздорову, сгорая от стыдобушки. Пожилая подружка с энурезом вряд ли Вере Анатольевне в приживалках надобна.) Забитый канализационный сток и бусины на ступенях. Это чтобы неслась до туалета соседнего дома, не глядя под ноги, стрелой, умоляя мочевой пузырь потерпеть.

Вере Анатольевне привычно вымерила порцию ее любимого лекарства. Чтоб не проснулась раньше подружки и не угодила тапками, с Таисией на руках, на те же бусины. Верочка Анатольевна еще не доиграла предназначенную роль.

Продумала Елена вроде бы каждую мелочь. Загодя, пока никто не видит, стянула с куклы Клавы наиболее незаметные на древних ступенях коричневые бусы, в полночь аккуратно разложила их на лестнице и легла спать, уверенная, что либо конфуз, либо машина с белым крестом на бортах ожидают наутро бабушку. Бабулька и так заметно прихрамывала, колено то и дело потирала, то есть на ногах держалась не твердо. Ей лишь немного подсобить споткнуться, и костей не соберет.

Ан собрала. И даже не поморщилась. На ступенях не осталось ни одной бусины. Бабка, живая и здоровая, встретила Елену утром и ни слова не сказала о рассыпанных Клавиных украшениях.

Не проста Надежда Прохоровна оказалась, ох как не проста.

И кажется, с ее подачи Вера Анатольевна отправилась в больницу. Елена почти полгода уговаривала свекровь пройти обследование, приехала носатая «подружка», и свекровь отправилась в чужую лечебницу. Надежда Прохоровна и в этом проявила свое влияние, нашла каких-то новых докторов.

Она во всем решила заменить Елену?! Она уже и лекарей для Веры Анатольевны выбирает?!

Чудны дела Твои, Господи. Старуха промолчала о рассыпанных бусах. Решила быть во всем приятной, не доставлять хозяйке дома неприятных минут?..

Достойная на этот раз попалась Лене соперница. Разумная. На два шага уже опережает.

После отъезда Веры Анатольевны в клинику Елена устроила, как ей казалось, показательный демарш. Уехала в город и пропадала там до вечера, потом, намекая бабке, что не все ей здесь и рады, не просто отменила традиционное летнее чаепитие, но даже спокойной ночи потенциальной приживалке не пожелала!

Пусть знает свое место. Ее здесь только терпят.

И утром совершенно не удивилась, увидев Надежду Прохоровну сидящей в прихожей с растерянным лицом. Старуха попросила измерить ей давление, на чашку чая напросилась.

Что ж. Чаю нам не жалко. Но дальше – простите, тороплюсь в судебный морг, адью, адью. Валите за порог, Надежда Прохоровна.

Вечером совершенно неожиданно из больницы вернулась Вера Анатольевна.

И в этом Лена усмотрела добрый знак.

Свекрови не понравилась больница по выбору «подружки». (Еще бы! Надо знать свекровь!) Привередливая Вера Анатольевна выдержала там чуть больше суток и возвратилась восвояси с непонятным, издерганным лицом.

И это тоже был хороший знак. Хороший. На школьную приятельницу Вера Анатольевна поглядывала немного исподлобья, испытующе, вроде бы чего-то выжидала.

Хотелось думать – подбирала удобный момент отправить неудавшуюся приживалку домой. Тем более что почуявшая неладное Надежда Прохоровна старалась вовсю: сыпала комплиментами направо и налево, рассматривала фотографии, хвалила всех подряд.

Почуяла! Почуяла отставку!

Елена принесла свой свадебный фотоальбом, села рядом с надоедливой бабкой – Вера Анатольевна была заметно напряжена и недовольна! – с улыбкой (а как же еще, мы тут вседобрые и хорошо воспитанные) листала страницы, комментировала снимки…

Старуха проявляла все старание! Любезничала, сюсюкала, выкладывалась.

Елену чуть смех не разобрал! Такой надоедливой тетушки она давно не видела!

Расслабилась.

И тут. И вдруг…

Часть третья

Елена молча разглядывала большую, чуть потускневшую хрустальную люстру. Между мыслей по существу проскальзывала привычная хозяйственная думка: Лидия совсем здесь пыль не протирает. «Родня» безмолвствовала. После выкрика свекрови все онемели, и даже вредная старуха ждала какой-то реплики убийцы.

Что ж, получите.

Елена, медленно покачивая головой, сняла взгляд с потолка, уставилась на бабку:

– Надежда Прохоровна, вы бредите. Я даже не хочу на эти глупости отвечать.

– Чего ж так?

Приживалка встала, обошла кресло Веры Анатольевны и остановилась напротив Елены через стол, положила на него руки:

– Ты, Лена, видела Серафиму той ночью. Ты разбудила мужа. Сказала ему, что дочка к неженатому садовнику ночью шастает.

– Бред. Бред! Бред!!!

Каким-то чудом старуха угадала даже глагол, который той ночью Елена применила к падчерице, – шастает. И это знание разило наповал.

Как?! Как старуха догадалась?!

Елена была абсолютно уверена, что НЕ оставила следов. Никто никогда не сумеет доказать ее причастность к убийству Гены! Улики уничтожены, ее никто не видел.

Так как, если б видел, допрашивала бы ее не эта бабка. Следователь терзал бы уже неделю.

– Нет – правда, – жестко отчеканила старуха. – Ты мне еще в первый день сказала: «Никакая одежда не превратит за одну ночь демона в ангела». Но я тогда значения не придала – ангелы– демоны, демоны – ангелы. Какая тут связь? Но ты и сейчас при всех подтвердила, что видела Серафиму в одежде ангела. Сима, – повернула лицо к девушке, – ты когда-нибудь раньше что-то подобное носила?

Серафима медленно, с прищуром глядя на мачеху, покачала головой:

– Нет. Никогда. Только той ночью.

Надежда Прохоровна повернулась к Елене:

– Ну? Что скажешь? Притворишься, что оговорилась? Так зря. – Надежда Прохоровна оглядела притихших Кузнецовых. – Тебя тут хорошо все знают. Поняли уже.

– Ладно! Хорошо! Вы правы! – Сознавшись в малом, Елена не собиралась уступать. УЛИК ПРОТИВ НЕЕ НЕ БЫЛО! И быть не могло. – Я и Гена той ночью спустились на кухню за бутылкой вина. Не спалось что-то. Геннадий увидел, как Серафима проскользнула по тропинке до сторожки, сказал: – «Пойду проверю, куда дочь собралась.» Я вернулась в спальню, уснула. Когда проснулась, здесь уже была милиция.

– А почему сразу об этом не рассказала?! – выкрикнула Вера Анатольевна, напряженно сжимая сухонькие кулачки.

– Я не хотела, чтобы в смерти отца обвинили дочь! – с надрывом выпалила добрая, добрая мачеха. – Я пожалела девочку! Из-за ссоры двоих мужчин, отца и любовника, – вся жизнь кувырком!

– Но ты ведь обманула!

Елена всхлипнула, поморгала добрыми, честными глазами…

– Как ты могла. – тихонько проговорила Вера Анатольевна. – Ты.

– Вера, – перебила Надежда Прохоровна, – она тебя обманывает. Серафиму было невозможно увидеть из окна кухни. Твоя внучка пошла в обход.

Вера Анатольевна закусила губу, напряженно поглядела на вдову младшего сына:

– Елена? Что ответишь?

– А что мне отвечать? – пожала плечами та. – Сейчас Серафима скажет что угодно, лишь бы обелить Дениса. Меня она всегда ненавидела. – Усмехнулась с доброй укоризной падчерице. – Зачем ты так, Симочка? Что я тебе сделала?

Вера Анатольевна перебрасывала взгляд с Серафимы на Елену, никак не могла понять, чью сторону принять: изовравшейся уже давно внучки или овдовевшей невестки, всегда вступавшейся за негодную девчонку, всегда пытавшуюся ее прикрыть.

Ведь все пока выглядело не очень хорошо для Серафимы. Она, оказывается, бегала ночью к молодому парню. Тайком. В почти прозрачном белье.

Она и в самом деле так влюблена в Дениса, что готова врать и дальше, лишь бы вытащить парня из тюрьмы.

Серафима во все глаза смотрела на мачеху, казалось, девушка задохнулась от негодования, ее душило возмущение, мешало оправдаться.

Елена говорила правду? А девчонка всего лишь изворачивается?

Ведь отца убили рядом со сторожкой, в которой, оказывается, она была той ночью.

Вера Анатольевна пристально смотрела на внучку, на невестку; Павел уже давно подсел к Катарине, муж и жена напряженно переплели пальцы, растерянно держались за руки.

И только Надежда Прохоровна сохраняла полнейшее самообладание. С усмешкой наблюдала за выкручивающейся убийцей.

– Вер, ты ее не слушай, – сказала наконец. – Ты девочке своей верь. Она тогда в обход пошла. Через кусты.

– Интересно! – гневно, с обидой фыркнула Елена. – Это почему же все должны верить Серафиме, а не мне?! Это не мой любовник сейчас на нарах парится – ее! Она что хочешь.

– Лена, – спокойно перебила баба Надя. – Тем утром милиция нашла на ветке крыжовникового куста сухой обрывок ткани. Он был от одежды Серафимы, девушка нам правду говорит — она вдоль кустов пробиралась, в обход.

– Чепуха, – отмахнулась убийца. – Почему вы верите этой девчонке, а не мне?! Она пошла через кусты обратно! Я и Гена видели ее на дорожке! Это правда.

– Нет, – спокойно ответила Надежда Прохоровна, – это ложь. – Сходила к серванту, достала из него черный пакет для мусора и вывалила из него на стол окровавленный пеньюар, ночную рубашку и тапочки.

Вера Анатольевна чуть слышно охнула. И так посмотрела на внучку, что та стала белее полотна.

Катарина прижала к горлу ладонь, закашлялась.

От окровавленной одежды шел удушающе гнилостный запах.

Не обращая внимания на оторопевших Кузнецовых, Надежда Прохоровна тщательно разложила пеньюар, положила на него ночную рубашку, запахнула поверх нее полы халатика.

– Смотрите, – проговорила. – Прореха на халате как раз посередине пятна находится. Если бы Серафима той ночью возвращалась через кусты, то на ветке повис бы кусок, испачканный в крови. А там висел белый. Чистый. Серафима порвала одежду до того, как папу нашла. Понятно?

Вера Анатольевна привстала с кресла, кусая губы, повертела порванный подол и так и сяк. Старший сын подошел поближе.

– Все видите? – спросила баба Надя. – Серафима правду говорит. Не Лена.

Убийца вскочила на ноги, засновала по комнате, заламывая руки.

Не так, не так все происходит! Неправильно!

– Господи, это какая-то дичь! – причитала она на ходу. – Вера Анатольевна, ну подумайте! Пожалуйста! Неужели вы думаете, что я смогла. Ну вот представьте: я заманиваю Гену к сторожке, а он стоит и спокойно ждет, пока я схожу в сторожку за ножом и перережу ему горло?! Он что – паралитик?! Слабоумный?! Он выше меня на целую голову! Здоровый, крепкий мужик. Зрение хорошее. Как я могла к нему с ножом подкрасться?!

– Когда он в окошко подглядывал да наклонялся, – спокойно парировала бабушка Губкина.

– Ага, – язвительно кивнула Лена. – Он что, пять минут так стоял?! Нарочно ждал, пока я в подсобке садовый ножик разыщу, пока в потемках по верстаку шарю? Денис с Серафимой, что характерно, тоже ничего не слышали?!

– А ты ножик заранее приготовила.

– Зачем? – Елена округлила глаза. – Я что, знала, что Серафима именно той ночью пойдет садовника обольщать? Взяла садовый нож, не побоялась, что Денис пропажу обнаружит.

– Ничего ты не боялась, – отмахнулась баба Надя. – Ты заранее все продумала. Увидела, как Симка пакетики из магазина привезла, и сразу все скумекала. Поняла, что та сегодня же ночью на свиданку отправится.

– Да-а-а?! – ернически протянула Лена. – Я все подготовила, все угадала. Что еще скажете? Что я гениальный киллер, случайно тут поселившийся?! Что для меня убийство придумать – как высморкаться?!

– Да ничего я говорить не буду, – снова отмахнулась Надежда Прохоровна. – Я лучше покажу.

Неторопливо опять сходила до серванта, не глядя нашарила на верхней полке нижнего отделения еще один пакет и медленно, выдерживая театральную паузу, расставила на столе извлеченные из пакета комнатные тапки Катарины.

– Ой, – тихонько пролепетала хозяйка обуви, но свекровь так на нее глянула, что Катька тут же захлопнула рот ладонью.

– Ну? – нервно усмехнулась Лена. – И что? Испачканные в крови туфли Катарины.

– Испачканные, – изучающее глядя на убийцу, подтвердила баба Надя.

– Так, может быть, это — она? – уже чуть ли не весело спросила Елена. – Она убила Гену, у них давно.

– Нет, – перебила гостья. – Это не она.

– Интересно, что милиция на это скажет? По-моему, улики налицо. И мотив известен. – Елена сложила руки на груди, немного отвернулась, но искоса поглядывала, наблюдая, как Надежда Прохоровна неспешно переворачивает тапки подошвами вверх, как кладет с ними вровень на столе грязнущие перевернутые балетки Симы.

– Вот смотрите, – сказала баба Надя. – Две пары обуви. Подошвы Симиных туфелек изгвазданы землей и кровью, на подошвах тапочек Катарины нет ни земли, ни крови. – Повернулась к старшей невестке: – Кать, ты в домашней обуви по улице ходишь?

– Да, – чуть слышно пролепетала та. – Но только по дорожкам, вокруг бассейна.

– Конечно, – удовлетворенно проговорила сыщица Губкина. – Зачем же в такой нарядной обувке по земле после дождя шастать? – Посмотрела на Елену, усмехнулась. – Что, голубушка? Недомудрила и перемудрила?

– О чем ты, Надя? – нахмурившись, спросила Кузнецова.

– А вот о чем. Вместо того чтобы не только кровью тапки забрызгать, но и покрепче их подошвами к земле прижать, попачкать, Ленка их только капельками украсила, понимаешь? Недомудрила.

– А перемудрила в чем?

– А в том, что вообще эти тапки пачкать задумала. Эти тапки, Вера, говорят о том, что к убийству она готовилась.

– Ложь! – выкрикнула Лена. – Ни к чему я не готовилась, никого не убивала!

– Лидия, – тихонько, не обращая внимания на крики, позвала Надежда Прохоровна.

Кухарка, уже давно вышедшая с кухни, привлеченная громким разговором хозяев, стояла в дверях.

– Ты где эти тапочки обнаружила?

Лида кивнула, облизала губы и спрятала руки под фартук.

– В доме Катарины и Павла Алексеевича, в шкафчике с домашней химией. Лежали упрятанные под насадку для швабры.

Надежда Прохоровна отошла от стола, приблизилась к убийце и раздельно, медленно, как гвозди каждое слово вколачивая, проговорила:

– Ты, Лена, к убийству Гены подготовилась. Ты нож и тапки заранее припрятала. Ты Симу дождалась. Ты все до самых мелочей просчитывала, и тапки Кати это подтверждают – не неожиданным убийство это было, просчитанным и подготовленным.

– Посмотрим, что на эту ерунду ответит суд! – выкрикнула убийца и отошла от пожилой сыщицы в угол. Забилась. Стояла против всего семейства, дыхание сбивалось от страха и ненависти.

– А чего тут отвечать? – усмехнулась баба Надя. Отогнула воротник своего плюшевого костюма цвета свежего шоколада и показала какую-то миниатюрную палочку с идущим внутрь шнурочком. – Это, Лена, микрофон, – сказала назидательно, – он все твои слова на суде подтвердит. Я сегодня днем в город ездила, с одним знакомым милицейским майором встречалась. Он и сейчас сидит неподалеку от ваших ворот, каждое слово слушает и записывает.

Надежда Прохоровна говорила сущую правду. Догадавшись, кто убил Геннадия, она поехала к старому знакомцу майору Дулину и попросила его связаться со следователем, ведущим это дело. Знала пенсионерка Губкина, что никто бабушку всерьез не примет, слушать не станет. Майор Дулин, с которым не раз судьба связывала, изучил бабу Надю хорошо – ни в каком маразме ее не подозревал, считал самой хитроумной старушкой на своей «земле» и к словам прислушивался.

Тут же разыскал коллегу, занимающегося расследованием убийства в бывшем дачном поселке, отрекомендовал ему Надежду Прохоровну со всем возможным пиететом.

Сейчас сидел в скромной милицейской «газели» и, прямо скажем, слегка напыжившись – такой талант в околотке вырастил! – принимал поздравления от коллег.

Елена ошарашенно, во все глаза смотрела на микрофон. А баба Надя продолжала добивать:

– А еще, Лена, сегодня днем я заглянула во двор дома, где твои родители живут. И знаешь что услышала? – Вопрос был риторическим, Елена перевела очумелые глаза с микрофона на лицо бабушки. – Там мне соседки, подружки твоей мамы, рассказали, как ты в позапрошлом году с родителями разругалась. Как с братом подралась.

– Это он на меня с кулаками полез, – едва слышно отнекивалась убийца.

– Конечно полез, – кивнула баба Надя. – Когда ты их с отцом ничтожествами обозвала. Когда сказала, что ноги твоей в их доме не будет. А после, когда мать два месяца в больнице лежала, ни разу не приехала. – Надежда Прохоровна развернулась к Кузнецовой, посмотрела на нее печально. – Я знаешь о чем, Вера, думаю? Я думаю о том, что Гена разводиться решил. И квартиру эту двухкомнатную не для брата жены купил, а для нее самой. Она ведь, – протянула указательный палец в сторону Елены, – с родителями и братом почти два года не виделась. Не нужны они ей стали.

– А может быть, я помириться хотела! – выкрикнула Елена. – А Гена решил мне помочь и купил для брата квартиру!

– Не ври, – отмахнулась бабушка Губкина. – Хотела б помириться, навестила б больную мать. Но ты хотела одного: остаться в богатом доме. – Посмотрела пристально на сузившую глаза убийцу, горько покачала головой. – Мне страшно думать, Вера, что такая вот невестка могла остаться у тебя под боком. От безнаказанности ведь и вовсе взбеситься могла. Свободу почуять. Кого б она задумала убить в следующий раз? Серафиму? Катарину? Или, может быть, тебя?.. Уговорила б тебя обманом наследницей сделать, умаслила б. Такие, Вера, ни перед чем не останавливаются, извести могла бы всю семью под корень – примеры схожие бывали.

Лицо Елены исказилось от бешенства, вытянув вперед скрюченные пальцы, она попыталась сорвать микрофон с воротника Надежды Прохоровны. К ним подскочил Павел, обхватил убийцу брата поперек туловища, оттащил к двери.

– Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу! – брызгая слюной, вопила та, изворачивалась. – Пусти, пусти, дуралей! Ты думаешь, с женой под одной крышей живешь, а, Паша?! Ты с дьяволом живешь! С дьяволом! Она. она с Генкой путалась! Она по кабакам таскалась. Она – дрянь! Она.

– ЗАМОЛЧИ!!!! – раздался крик Веры Анатольевны. Кузнецова одну руку прижала к горлу, вторую положила на левую сторону груди, к сердцу.

Павел вытащил брыкающуюся женщину на крыльцо.

Там уже ее подхватили пропущенные Лидией в ворота мужчины в форме и без оной.

Милицейская группа под предводительством следователя Грушина и оперативника Дулина заполнила гостиную старого дома. Грушин, принимая в свое ведение добытые Надеждой Прохоровной вещественные доказательства, не преминул легонько поворчать. Мол, населению надо меньше Агату Кристи и Дарью Донцову почитывать, побольше с профессионалами советоваться, а то, понимаешь ли, развели самодеятельную театральщину, скоро каждый начнет туману напускать да микрофоны у профессионалов требовать.

Бабушка Губкина, в корне не согласная с Грушиным, сослалась на усталость и слабое старческое здоровье, сказала, что свидетельские показания попозже даст, и улизнула от ворчуна на второй этаж Верочкиного дома. Села в кресло перед окном и минут двадцать, в полной тишине, смотрела на укрывающийся в сумерки сад.

Подумать было о чем.

Вскоре от лестницы донеслись тяжелые шаги, поскрипывание ступенек, и в комнату вошел майор Дулин.

Вошел, посмотрел на сидевшую в потемках бабушку.

– Не обижайтесь, Надежда Прохоровна, – сказал. – Грушин, конечно, педант, но все-таки не полный формалист. Бывает хуже. Он когда про какие-то вещественные доказательства услышал, чуть из автобуса не выпрыгнул. – Усмехнулся. – Не привык Аркадий Павлович к вашим-то методам.

– Понятно, Николаич, – вздохнула баба Надя. – Куда мне, старой, за вами, молодыми, угнаться.

– Ну-ну, не надо ложной скромности, – верно уловил опытный оперативник настроение добровольной помощницы следствия. – Вы операцию на высшем уровне провели. Честное слово.

– Скажешь тоже. операцию. – продолжила нарываться на (вполне заслуженные) комплименты Надежда Прохоровна.

– Не сойти мне с этого места! Всю картину преступления логически распутали. Я словно радиоспектакль прослушал!

– То-то оно и есть что спектакль, – согласилась Надежда Прохоровна. – Я как сорока трещала, Ленкино спокойствие убалтывала да расслабляла. Без подготовки-то, Николаич, только репей у забора растет.

– Понятное дело, – усмехнулся Дулин, – репей. И вы, Надежда Прохоровна, самый настоящий молодец. Домой когда думаете отправляться? Могу подвезти.

– Спасибо, Володя, я до завтра тут останусь. Дело одно нерешенное осталось. Не криминальное, душевное.

Эпилог

Для утреннего чая незаметная, как тень, Лидия накрыла низенький столик перед большим окном в гостиной Веры Анатольевны.

Вдова архитектора держала тонкостенную чашечку китайского фарфора чуть подрагивающими пальцами, осторожно прихлебывала чай и смотрела на проснувшийся утренний сад. Вчера она отказалась ехать в больницу, прибывший на карете скорой помощи врач сделал ей укол и в приказном порядке отправил занемогшую женщину в постель.

– Поверить не могу, – сказала Кузнецова Надежде Прохоровне. – Все еще в голове не укладывается – как я могла быть такой близорукой?..

– Не кори себя, Верочка, – тихонько отвечала баба Надя, окуная кусочек печенья в чашку с горячим какао.

– Легко сказать. Я сама, сама уговорила Геннадия на ней жениться!

– Ты тогда всерьез болела. О внуках думала. Как бы они без мамы справились да без тебя остались? Сумел бы Геннадий воспитать их без жены и бабушки?

– Конечно! Я думала о внуках, о своем спокойствии и сама ввела эту женщину в наш дом!

– Тогда ты, как казалось, верно поступала.

– Казалось, – кивнув, фыркнула архитекторша. – А результат?

– Ты не о результате думай, – чуть-чуть ворчливо проговорила гостья, – о внучке. Такую хорошую девочку затравить позволила.

Вера Анатольевна недоуменно подняла вверх выщипанные брови.

– Затравить, затравить, – подтвердила баба Надя. – Серафима ведь мудрее всех вас, вместе взятых, оказалась. Почувствовала в мачехе гнильцу, бунтовала. А вы – не поняли. Не поверили.

Вера Анатольевна подняла голову вверх, вытянула шею.

– Наверное, ты, права. – проговорила медленно кивая, согласилась. – Серафима с первого дня в штыки приняла мачеху.

– Вот! А вы – взрослые! – вместо того чтобы разобраться, поверили Елене! Я вот как представлю, что эдакая-то мачеха могла над ребенком измываться, дрожь пробирает! У нее ведь – ни чести, ни совести! Девочка и бунтовала-то от бессилия. Никто ж не верил, что Елена плохой человек, так?

– Не верил, – заторможенно подтвердила Вера Анатольевна. – Я даже не прислушивалась к жалобам Симы.

– Вот! Всех вас Ленка провела. Только с Серафимой обломилась.

– А ты как догадалась? – прищурилась Вера Анатольевна. – Ведь Елена чистым ангелом выглядела.

– Да, – отмахнулась баба Надя. – Мне бы с первого дня надо было догадаться. Она ведь мне сразу свое нутро выказала. Помнишь наш первый разговор наедине в этой комнате, а? Ты еще тогда сказала, что о душе беспокоишься, не грех ли гордыни в тебе взыграл?

– Помню, – немного нахмурившись, кивнула Вера Анатольевна.

– А Лена через час сказала – ты о лице своем переживаешь. Мол, потерять его не хочешь, мол, остаться незамаранной для тебя всего важнее. Понимаешь разницу? Лицо и душа. Не разглядела она в тебе ничего, Верочка, не разглядела. Как о себе судила, поскольку человек гнилой. – Вздохнула. – Я тоже хороша, за разницу в словах первоначально зацепилась, а потом на мотивы съехала. Бусы никак с Ленкой связать не могла. Путалась.

– Какие бусы? – прищурилась Кузнецова.

– А такие, – со значением понижая голос, проговорила баба Надя, – что она для меня по ступеням рассыпала. – Рассказала быстренько Вере Анатольевне о злокозненной проказе ее невестки и закончила так: – Я ведь вначале думала, это для тебя кто-то бусы рассыпал. Покушался. Только потом сообразила, воедино связала – забитый туалет, рассыпанные бусы, твой крепкий сон. Вспоминаешь, Вера, как спала в ту ночь крепко? Она ведь, думаю, нарочно мне и тебе чего-то вечером в чай подсыпала. Я ж никогда так раньше стремглав в туалет не бегала. А ведь каждый вечер дома чай пью. И много. Тебя она усыпила, меня мочегонным напоила.

Вера Анатольевна с усмешкой покрутила головой, прищурилась:

– Признаюсь, Надя, я сразу догадалась – не просто так ты меня в больницу отправляешь. Задумала что-то. – Помолчала немного и рассерженно ударила ладонью о подлокотник кресла. – И как же я могла быть такой слепой, настолько не довериться собственной внучке?!

– Так обманули тебя, Верочка, обманули. Сначала, пока болела, покрепче привязали, потом и вовсе подмяли. Скажешь – не так?

– Так, – жестко согласилась Вера Анатольевна.

– Она и Симу-то от всех дел отгородила. Перед всеми старалась, ни до чего девочку не допускала, делала из нее перед вами никчемную белоручку. А как тут девочке чего-нибудь докажешь, когда в стороне от всего держат да каждое слово извращают? Вон посмотри – как только мачехи не стало, сегодня же сама поехала в похоронное бюро. Оделась как надо. В черное, правда, но глаза углем уже не подвела. Хорошая у тебя девочка, Вера, хорошая. С такой внучкой ты не пропадешь.

Через четыре месяца Надежда Прохоровна была посаженой матерью на венчании Серафимы и Дениса.

Сидела на почетном месте рядом с Верой и нарядной Софой, шампанское пила, невестой любовалась.

Серафима ну чисто ангел! Улыбочка светлая, с худеньких плеч какая-то крылатая драпировочка свисает, белые волосы в локоны завиты… На Дениса смотрит влюбленно и ласково, снизу вверх…

Денис – красавец. Огромный, важный, смущенный, как и положено жениху в такой-то день…

Хорошая пара. Павел нового родственника к себе на работу взял, когда тост молодоженам читал, сказал – большое будущее у парня. Талантливый и работяга, что редко сочетается…

Катарина подарила новобрачным тур на какие-то острова в теплом море. Тост говорила – смеялась. Вроде бы искренне.

За свадебным столом, любуясь сестрицей, сидели вместе три симпатичных парня – два брата-близнеца и Дима. Отличные ребята, повезло Верочке с внуками…

Даст бог, все у них сложится. Все наладится. Верочку еще правнуками порадуют…

Content

Оксана Николаевна Обухова
Садовник для дьявола

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Эпилог