Оксана Николаевна Обухова

Дело толстых

Часть первая. ТЕРРАРИУМ

СЕМЬ ЛЕТ НАЗАД

В комнате не хватало освещения. Мужчина и женщина сидели у низкого журнального столика, на котором стояли хрустальная ваза с букетом увядающих роз, бутылка с коньяком, фужеры, ваза с орешками и плитка разломанного шоколада. За спинкой кресла женщины возвышался торшер с тремя «неяркими» под абажуром лампочками. Мужчина расслабленно и вольно расположился на кожаном диване и старался выглядеть хозяином в чужой квартире.

Марта с усмешкой наблюдала за потугами гостя. Но злиться на нахала не собиралась: злость выжигает разум, а Марта (многие звали ее Домино) была умной женщиной.

— Ты, Вова, парень крепкий, но простой, — проговорила она спокойно, и скулы гостя заиграли под желтоватой кожей. Он дернулся, попытался встать. — Тише, тише, попридержи темперамент. — Марта взмахнула рукой, и под скудным светом ламп вспыхнули бриллианты в перстнях. — Отставь коньячок в сторону, он тебе думать мешает. И бровями не играй. Не страшно. Здесь пугливых девочек нет.

Гудовин резким жестом выплеснул остатки «Камю» в горло, поперхнулся и, хрипло кашляя, потянулся к сигаретам. «Сучка, — мелькнуло в голове, — всегда дергаться заставит». Коньяк надо было пить медленно, наслаждаясь, а не показывать нервы.

Марта с усмешкой смотрела, как ее гость Вова Гудовин (в некоторых кругах известный больше как Гудвин) утирает ладонью губы. Салфеткой или платком Вова пользоваться так и не научился.

— Ну, успокоился… Вовчик? Лимончиком зажуй, и поговорим.

Вова выпустил струю дыма в лицо женщины, откинулся на диване и положил ногу на край журнального столика, так что начищенный ботинок почти касался тонкого коньячного бокала Марты. Больше всего на свете Гудвин не выносил заносчивых баб. И не имело значения, какие они — умные и красивые или вульгарные и глупые. Сам факт протеста женщины вызывал в нем желание ударить. Врезать в накрашенные губы, стереть улыбку с лица и увидеть испуг в глазах. Хозяин — мужчина. Всегда и везде.

Самую большую ненависть вызывали дамочки, карабкающиеся вверх по чужим постелям. Вова не стал бы возражать, если бы постель была его. Но под его одеяло не заносило карьеристок экстра-класса.

С сожалением вспомнив, что получил приказ только предупредить, а не наказать Марту, Гудовин затушил недокуренную сигарету и с хрустом потянулся.

Марта брезгливо поморщилась:

— Суставы, Вова, надо тренировать. В старости скрючит от артрита…

— Не бухти, — перебил Гудвин. — Давай по делу.

Марта медленно встала, достала из антикварного бюро тонкий листок бумаги и протянула его гостю:

— Читай. Предпоследний абзац о тебе.

Вова Гудвин небрежно пробежал глазами весь текст — четкое изложение текущих событий, — но, когда добрался до нужного абзаца, ботинок его соскользнул с журнального столика, Гудвин сгорбился на крае дивана и, с трудом шевеля побелевшими от злости губами, повторил два предложения из текста вслух:

— «Надежных людей нет. Гудовин родную маму на выгоду обменяет». Это он обо мне?! — Вова отшвырнул листок, налил себе коньяку и выпил. — Скотина жирная!

Серьезно и без усмешки Марта кивнула:

— Скотина. Еще какая. И виноват в этом, Вова, ты. Думаешь, сделал хромого толстячка ручным, а он тебя, Вова, в одном темном месте видел.

— В каком? — не понял Гудвин.

— Это метафора, милый. О дерьме.

— Ты там же плаваешь, — буркнул Гудвин.

— Твоими молитвами, — обрезала женщина. — Хотел меня отсечь?!

Последняя фраза ударила Вову не хуже пощечины. Мечтая о карьеристках, Гудвин не учел, что подобные дамочки и в чужой постели стягивают одеяло на себя.

Он пристально посмотрел на Марту и машинально взял со столика пачку ее сигарет.

…Марта появилась в родном городе Гудовина почти четыре года назад. Привез ее старый авторитет, некоронованный король города — Князь. Привез из Сочи и определил ее место рядом с собой.

Странная получилась партия. Недоуменная. Много лет законник жил один, была у него сестра, да на погосте упокоилась, и последнее время компанию смотрящему составлял поддужный (говоря простым языком — помощник) Вова Гудвин. Много толков вызвало решение Князя. Кто говорил — племянница ему Марта, кто — забава, а кто — и в дочери назначил. Разные версии первое время гуляли в народе. Но остановилась молва на одной — незаконнорожденную дочь Князь в Сочи встретил. Привет от старой любви.

И автора этой версии Вова знал. Знал, откуда ветер и кому он на паруса дует. При знакомстве смотрящего с Мартой Вова присутствовал лично. Дело было так.

На пляже города Сочи, под тентом, четыре законника играли в домино. Не в очко, не в преферанс, а именно в домино. Воры делали уважение старому Князю. Всем остальным забавам старик предпочитал эту. Безусловно, под настроение Князь мог переброситься в картишки, погонять шары в бильярде, но с настоящим интересом играл только в домино.

Три партнера Князя играли лениво. Вокруг тента, укрывшего столик от солнца, валялись на песке парни из ближайшего окружения авторитетов. Жара давно спала, отдыхающие расходились с пляжа, но Князю везло, и он играл с вдумчивым азартом.

— Может, в ресторацию закатимся? — зевнув, предложил самый молодой из игроков и почесал безволосую грудь с наколкой из куполов.

— Подожди, — не отрывая глаз от костяшек, бросил Князь. — Рыба! — И с хриплым кашлем, мало похожим на смех, откинулся на стуле. — Ну, молодо-зелено, наказал я вас!

Воры спрятали улыбки и с надеждой посмотрели на Князя. Давно пришла пора с пляжа расходиться. Мамаши шлепками выгоняли из моря неугомонных детишек, волейболисты и шахматисты собирали по сумкам снасти, вдоль моря, параллельно волнам, увязая пятками в мелком песке, брела молоденькая худая девчонка с фиолетовой дорожной сумкой на плече.

Дошла до тента, встала за спину Князя и, смешно морща вздернутый нос, сказала:

— Дяденьки, вам партнер не нужен?

Четыре вора бросили на нахалку удивленные взгляды, охрана начала медленно приподниматься с песка, собираясь отогнать назойливую красотку от авторитетов, но Князь остановил парней взмахом руки.

— А ты, девочка, сможешь? — Чуткий к чужим настроениям законник (без такого чутья зоной не править) уловил скуку партнеров и решил добавить к игре остроты. — Мы ведь не шелобаны играем…

Меся песок голыми пятками, девчонка гордо вскинула голову:

— Я, дяденька, фору тебе дам…

На это рассмеялись все. Девчонке принесли стул, и самый молодой из воров, недавно собиравшийся улизнуть в ресторан, спросил с усмешкой:

— Что ставить будешь, бедовая?

— Себя, — спокойно ответила девчонка. — Чем ответишь?

Авторитеты переглянулись и загоготали. Игра обещала стать интересной.

…Через час молодой авторитет первым бросил костяшки и встал из-за стола. Его не останавливали. Девчонка, назвавшая себя Мартой, ни разу не позволила ему выйти из аутсайдеров.

Молодой щелчком пальцев поднял свиту с песка и отправился в сторону противоположную морю — к отелю и ресторану.

— Спасибо, девочка, — похвалил Князь, — потешила старика.

— У меня папа пожарным был, — скромно опустив на зеленые глаза штору длинных ресниц, пролепетала красотка.

— Такой абас обмыть надо, — предложил один из игроков. — Холодает…

Князь со вздохом опустил костяшку и спросил одну Марту:

— Ну, пойдем, что ли, гужеваться?

В ресторан со всей компанией Князь не пошел. Сказал Вове, что надо бы девочку накормить, и, обойдя шумные рестораны на набережной, выбрал укромную шашлычную в тенистом парке. Посетителей там было на удивление немного, ночной дискотекой кафе не славилось, сытные ужины без музыки мало кого интересовали, так что кафе одним из первых на побережье закрывалось на отдых.

— Что есть будешь? — спросил Князь девчонку, усаживаясь в кресло углового столика возле балюстрады.

— А чего дадите, — пожала плечами Марта.

Князь заказал шашлык, сухое вино и зелень.

Когда официант выставлял еду на стол, Вове показалось, что девчонка вот-вот грохнется в голодный обморок, — так побледнела.

Скромничать Марта не стала. Набросилась на мясо, нанизанное на шампур, с жадностью изголодавшейся собачки.

Князь задумчиво смотрел на девушку, посасывал баранье ребрышко и почти не притрагивался к вину.

— Ну? Наелась? — спросил наконец.

— Спасибо, дяденька. — Девчонка заблестела сытыми глазками и потянулась.

— Откуда ты?

— Да вот, приехала и от подруг отбилась. А с ними все деньги и обратные билеты остались. Позвонила домой, жду, когда денег вышлют.

Марта обманывала Князя. Никуда она не звонила и денег не ждала.

Но вела себя скромно, на ночлег не напрашивалась и авансов старику и Вове не делала, — правильно вела себя девочка. Блестела зелеными глазками и казалась довольной малым.

— Ну что, Вова, — медленно повернув голову к молчавшему доселе Гудвину, сказал смотрящий, — поможем нашей Домино?

Вова дернул щекой и отвечать не стал. Была б его, Гудвина, воля, давно бы сунул девчонке пару сотен (а то и вообще ничего, она игрой денег подняла) и прогнал прочь.

Но Князь на отдыхе скучал. Морской воздух, красное вино и утреннее солнце ему врач прописал, курить запретил, без табака старый законник извелся. Только игрой и спасал натянутые нервы.

А тут приключение, разнообразие, само пришло на стройных ногах.

— Чего ж молчишь, Володя? — подогнал поддужного Князь.

— Поможем, — проскрипел Гудвин.

— Правильно, — одобрил старик, — доброе дело на Небесах в зачет пойдет. Ступай, Вова, в гостиницу, скажи, чтоб все устроили…

— Как устроили? — хмуро уточнил Гудвин. В небольшом частном отеле свободных номеров не было, бархатный сезон в Сочи в тот год отменным получился.

— Скажи, чтоб в зале постелили, — ответил Князь. — И сумочку у Домино возьми, помоги девочке…

От последнего приказания у Гудвина невольно скривилось лицо. Он, Вова Гудвин, должен за соплюхой багаж, как вшивый фраер, таскать?!

Но, внимательно присмотревшись к хозяину, недовольство с лица убрал. «Сявка ты, Вова, — подумал про себя. — Ты еще и подумать не успел, а старый уже за тебя все обмозговал». Прихватил Вова со стула тощую девчачью сумку и поволок в отель.

Там обшмонал багаж детально, срисовал с найденного под подкладкой паспорта все до буквы и тут же по телефону вышел на человека, имевшего связи в родном городе Марты. Человек пообещал в кратчайшие сроки выяснить, что за бикса к Князю прилипла, и ответ дать.

Служба по сбору информации у воров работала не хуже почившего в бозе КГБ.

Князь привел Домино в свой двухкомнатный люкс, показал на застеленный чистым постельным бельем диван в гостиной и сказал:

— Спать здесь будешь.

Девчонка только пятки помыла и рухнула на диван как подкошенная. Лишь ресницы смежила — и засопела ровно.

Князь вышел из номера, поднялся выше, на третий этаж, до Гудвина, и, найдя того на балконе, тяжело опустился в соседнее кресло.

— Ну, и что наша девочка с собой возит? — спросил, задумчиво любуясь ночной огненной набережной.

— Трусы да майки, — хмыкнул Гудвин.

— А конкретно? — не отрывая взгляда от праздно гуляющего люда, уточнил законник.

Володя описал багаж Марты до мелочей, ни одного тюбика с засохшей помадой не пропустил.

— Небогато, — протянул Князь. — Кто такая, как думаешь?

Вова осторожно просчитал возможные ответы и выбрал наиболее предпочтительный:

— Засланная, думаю.

— Отчего же, Володенька? — Старик поменял позу, сел боком и пристально взглянул на Гудвина.

— Ну, — с междометий начал поддужный, — ни одна шалава за просто так к деловым не подойдет…

— Если только жрать нечего, — перебил Князь.

— Если только жрать нечего, — эхом повторил Гудвин.

— А она голодная была, — покачал головой старый вор, — такого не изобразишь. Сутки, а то и боле маковой росинки во рту не было. Уж я-то знаю… видел…

— Значит, грамотная подстава, — упорствовал Гудвин.

— Ты ксиву у девочки нашел? Как следует зарисовал?

— Обижаешь, Иван Платоныч. — Гудвин редко называл законника по имени-отчеству. Обычно он обращался к нему иначе — хозяином или Князем величал.

Измененное обращение старик уловил.

— Не куксись, Вова. Когда ответ придет?

— Сказали — скоро.

— Ну, вот и подождем маленько. Посмотрим, чья девочка? Иногда полезно бывает…

Первый, предварительный ответ на запрос Гудвина пришел уже на следующий день, к вечеру. Марта Игоревна Потапова в связях с деловыми людьми своего города не замечена. Недоучившаяся студентка медицинского колледжа и голь перекатная была Марта Игоревна. Даже в приличных шалавах не числилась.

— Проверьте покрепче, — приказал Гудвин по телефону. За этот день Домино успела сильно его удивить, а разводить руками Вова не любил. Тем более если дело касалось насущного — баб и денег. Домино отказалась взять деньги, и это сильно насторожило помощника Князя. Если сведения верные и девчонка голь перекатная — почему лаве не взяла?!

Утром Князь показал Марте, где лежат деньги. Открыл выдвижной ящик прикроватной тумбочки и сказал — бери. Сколько нужно.

Девчонка сунула нос в тумбу, наморщила лоб, бровью дернула и тоненькими пальчиками выудила оттуда одну, верхнюю купюру в сто рублей.

Вова даже дышать забыл. «Подстава, точно подстава», — зазвенело в голове. Чтобы нищая босота от халявы отказалась?! Да не бывает такого! Все бабы одним миром мазаны…

Каждая из любовниц Гудвина только и ныла — мало, Вова, мало, давай еще. Бросая очередную пассию, Вова даже на объяснения не напрягался, переставал дарить подарки, телка сама исчезала.

— Что так мало взяла, Марточка? — пряча усмешку, елейно произнес старый вор.

— Так хватит. Выиграла вчера. И на ужин не потратилась.

— Ну-ну, — покачал головой законник и отпустил Марту за покупками.

Едва за девушкой закрылась дверь, Гудвин выскочил на центр комнаты и, размахивая руками, набычив голову, зашипел:

— Лапти плетет бикса! На понт работает! Чтоб девка лаве не брала и не просила?! Гнать ее надо, Князь…

— Дурак ты, Вова, — миролюбиво усмехнулся старик. — Умная девка денег не просит, ей их дают.

— Так ты дал!! Она ж не взяла!!

— Не ко времени, значит, — спокойно ответил Князь и вечером повел Марту в казино.

Хоть и в новом, но дешевеньком платьице на лямках, девчонка смотрелась отлично на фоне расфуфыренных, напомаженных телок. Неловкости не чувствовала, раскованно ходила между разодетыми дамами козырных людей и в разговоры не лезла, больше слушала. Легко приняла от Князя горсть фишек, так же легко их спустила — и больше не попросила.

«Не азартная? — спросил себя Гудвин. — А по поступкам не скажешь… Опять до заката на пляже в домино резалась и там азарт выказывала…»

Задумался Гудвин. Что-то готовит смотрящий? Ведь не просто так, не для плезира, а зачем-то девчонка ему понадобилась… Почему босота Марта к старику приклеилась, Вова понимал. Ей нужно то же, что и всем, — денег. Но больно уж хитро повела себя девочка, не по возрасту. Давали — брала, за обед — благодарила. Но лишнего?.. Нет, лишнего Марта не просила.

Надеется позже куш сорвать? С дальним прицелом работает? Или… хорошо готовил кто?

Но никого за спиной Марты высветить не удалось. Гудвин настаивал, теребил братву из родного города девчонки, но ответ всегда приходил однозначный — не была, не выявлена, не замечена.

Через несколько дней, когда к обществу Марты уже все привыкли, у одного из законников случился день рождения. Новорожденный заказал катер, провианта загрузил достаточно и повез компанию на отдаленный пляж — шашлык готовить и без пустого внимания развлекаться.

Кроме Марты на пикник поехало много женщин, кто-то приехал вместе с женой, кто-то с подругой, иные специально прилетели в Сочи поздравить приятеля. Шампанское и коньяки рекой лились, музыка гремела на все побережье, и вот в той кутерьме и случилось недоразумение, показавшее Вове, чем может шальная девчонка Князю послужить.

Тот самый молодой вор, которого Марта в день знакомства с законниками обыграла, напился крепко и разум потерял. Пристроился к Марте и, не увидев, что сзади Князь подходит, приобнял да с подходцем:

— А не скучно ли тебе, девочка, со стариком валандаться? Тут и помоложе найдутся, а?

Марта развернулась под его рукой, встала лицом к лицу и с доброй, сердечной улыбкой произнесла:

— А старый конь борозды не портит…

Неизвестно, чем дело бы закончилось, не ответь

Марта именно так. Спокойно, без вызова поставила нахала на место, и Князь это видел.

— О чем тебя еще спрашивали, девочка? — поинтересовался на обратной дороге.

— О том-то и о том-то, тот-то и тот-то, — ответила Марта.

— Угу. Еще раз спросят, скажешь вот как…

Женские ласки давно перестали тревожить старого вора, Марта ему для дела была нужна. Не раз и не два в течение следующих десяти дней слышал Вова отчеты Домино о чужих разговорах (кто на соплюшку внимание обратит и насторожится?) и указания Князя — с кем, что и когда сказать. Порой от слов приближенных большая польза получается, если вникнуть внимательно. Давно Князь на эту роль ловкого человека искал, да все не знал, кому довериться.

— На обратную дорогу три билета возьми, — как-то утром сказал поддужному законник.

— Она с нами едет?! — опешил, возмутился Гудвин. — Князь… да не верю я ей!! Кто она, откуда, без году неделя с нами…

— А сам… помнишь? — прикрикнул Князь и долго, тягуче посмотрел на Вову. — Как на перо спотыкнулся?..

От растерянности Вова даже контроль над собой потерял. Расслабил лицевые мышцы, челюсть вниз уползла, и остался Вова с разинутым ртом, пока за Князем дверь не закрылась.

Оказывается… знал старый?..

Много лет назад откинулся Гудовин Владимир с малолетки. Шастал по городу, на подхвате то там, то тут денежку срубал небольшую. В поте лица не трудился, все случая ждал.

Случай представился в лице кавказского вора, приехавшего к Князю по делам. Обсудил кавказец свои проблемы, попил с Князем водочки — и ночью его на гульбу потянуло. Взял джигит машину, пару пацанов и поехал в ресторан ночь догуливать.

Но не повезло авторитету. В ресторан той ночью местные беспредельщики забурились. Да не простые, а те, что с кавказцами рынок не поделили.

Завалился загорелый гость в кабак широко. Внимание привлек. И хоть дал ему Князь сопровождение, местные пацаны в тему не въехали, не разобрались, кто с носатым в их кабак зашел. Отоварили всех на славу, а кавказца решили на перо поставить.

В той знатной драке Вова Гудвин не участвовал. Сидел на табурете возле бара, с девчонками пивцо потягивал. Но драка разрасталась, сопровождающие от Князя по залу клич бросили, толпа-то Вову со стула и смахнула. Да не просто смахнула, а так ловко, что встал Вова спиной к спине кавказца и вроде как прикрыл собой. Оступился в кутерьме, запнулся за чью-то ногу и поймал перо, которое беспредельщик в спину Князева гостя нацелил.

Так, нежданно-негаданно, попал Вова в верные товарищи. О том, что случай произошел, помалкивал разумно и лишнего геройства на себя не брал. Лежал в больничке с заштопанной почкой и Князя ждал.

Князь приехал не один. С кавказцем и свитой. Расспросил Вову о житье-бытье и сказал:

— Выйдешь из больнички, ко мне загляни…

Вот так и получил Володя теплое место подле Князя. Не каждый день на дороге, рассудил смотрящий, верные люди встречаются. Да такие, что способны твоего друга собственным телом от ножа прикрыть.

Много лет полагал Вова, что провел старика. Он уже и думать забыл о том, что гулял по городу гнилой слушок, мол, случайно Гудвин на нож налетел, и надеялся, что тема не всплывет никогда…

Но просчитался. И то, что Князь напомнил ему об обмане в связи с Мартой, навсегда отнесло Домино в разряд его врагов. Как бы разделил Князь своими словами подручных — Марта из себя тайны не делала, а ты, Вова, обманным геройством возвысился…

Пока жив был старый Князь, Вову с Мартой цементировала общая кормушка, как только его не стало, Вова все силы приложил, чтобы убрать Домино с дороги. Мешала она ему. И главной ценой в их споре стал Борис Аркадьевич Гольдман, владелец фирмы «Гелиос».

Не сразу, не вдруг решился Гудвин на открытый конфликт, почву к решающему разговору полгода готовил, к новому смотрящему в друзья набивался. Думал — раздавит Марту.

Но недооценил. Подготовилась Домино. А цена на кону большая стояла…

Борис Аркадьевич Гольдман прибыл в их город из Швейцарии примерно за полтора года до кончины Князя. Молодой и вальяжный, бродил он по городу, восстанавливал в памяти СССР, старался узнать бывшую державу в новой России и искал выход на серьезных людей. Начинать бизнес в России без поддержки и прикрытия — смерти подобно. Вернее, разорению. А это для деловых людей хуже смерти.

Молодой и вальяжный Борис Аркадьевич был только посланником. Его дядя Самуил Моисеевич, после первой отсидки скрывшийся за кордоном, составил для Князя весточку. Но идти сразу к старому, возможно потерявшему авторитет, вору дядя племяннику не советовал.

— Сначала по городу походи. Людей послушай. Если Князь сдулся, ищи замену. Если все в порядке, иди с поклоном. Поможет.

Больших перемен в городе Князя племянник не почувствовал. Достал из чемодана письмецо дяди и отправился к законнику. Молодому посланнику было что предложить местному криминалу от лица своего дяди и от себя лично.

В конце семидесятых, со второй волной эмиграции, дядя Самуил Моисеевич Гольдман полетел на историческую родину с краткой остановкой в Вене. В столице Австрии еще достаточно свежему Самуилу встретилась богатая пожухлая вдова производителя лекарств. Несколько фармацевтических фабрик вдовы стояло в Швейцарии.

Короткий роман, быстрый брак — и Самуил Моисеевич поселился на вилле с видом на Женевское озеро.

К чести господина Гольдмана-старшего следует сказать — альфонсом он не был. Подпольный цеховой опыт советского еврея быстро поднял фармацевтический бизнес вдовы в десятку европейских лидеров. Гладким и упитанным европейским воротилам оказалось не под силу сражаться с извращенной логикой теневого бизнеса социалистического государства. Под присмотром тысячеглазого аппарата различных органов и пятой планового производства выживали лишь сильнейшие. А Самуил Моисеевич везде был среди лучших.

В начале девяностых вдова упокоилась в фамильном склепе первого мужа; Самуил Моисеевич позвонил в Россию и пригласил к себе сестру Сару с сыном Борей на ПМЖ. Пожилому деятельному еврею стало скучно любоваться видами Женевского озера в одиночестве.

Родственники привезли с собой четыре чемодана, диплом Бори об окончании с отличием экономического факультета Казанского университета, пустую клетку попугая Коко (птица скончалась от ностальгии, едва клетка пересекла пограничный кордон аэропорта Шереметьево-2) и вести из новой России.

Самуил Моисеевич выслушал «повесть временных лет» и впал в искус.

Давным-давно, пролетая в салоне Ту-134 над опостылевшей отчизной в направлении Запада, бывший гражданин Гольдман дал себе слово — никогда не возвращаться. Ужас заключения, битва с ветряной мельницей в форме прокурора и огромные срока за деятельность, за которую, в принципе, ордена надо давать, отбили у него желание трудиться на благо отчизны. Самуил Моисеевич выписывал несколько российских газет, вдумчиво отслеживал последние новости, но демократы из бывших коммунистов доверия в нем не вызывали. Молодые шумливые реформаторы, набивающие карманы под лозунгом борьбы с тоталитаризмом, и вовсе вызывали брезгливое отвращение.

Племянник Боря позволил себе не согласиться. «Возврата к прошлому быть не может, — твердо заявил Борис Аркадьевич. — Россия не Китай, народ в ней бунтарский и не такой послушный. Реформы будет продолжать хоть из исследовательских соображений, хоть бы из вредности. В пику всему миру».

Самуил Моисеевич пролистал биржевые сводки (нашел их скучными) и обратил свой взор к России. Вероятный процент отдачи, возможная степень риска… Боря под ухом поет отчизне оды… И Самуил Моисеевич Гольдман решил попробовать. Слишком прилично-тягуче жилось на берегах Женевского озера. Слишком скучно.

Но данные обещания господин Гольдман всегда выполнял свято. «Сам в Россию ни ногой», — сказал Самуил Моисеевич, вспоминая клятву, данную в салоне Ту-134, и отправил на разведку племянника.

В столицы семейство Гольдман мудро не сунулось. Для первого, пробного шага Гольдманы выбрали недалеко от Москвы тихий областной центр с полумиллионным населением и после недолгого семейного совета послали туда Борю, вооруженного пачкой наличности, подробным инструктажем и письмом к авторитетному человеку.

…Князь принял посланника радушно. Дикий рэкет давно уступил место «цивилизованной» крыше, копейка от бизнеса шла тугая, так что пустить под крыло еще одну фирму с обеспечением на Западе — прибыль верная.

Долгими и скучными швейцарскими вечерами Борис Аркадьевич успел наслушаться от дяди о власти и нравах воровской элиты. Попав в гости к авторитету, Боря скромно сидел на уголке дивана и ждал, пока Князь, близоруко щурясь сквозь очки, ознакомится с посланием. Самуил Моисеевич отбывал срок в лагере, где смотрящим был Князь, в письме мелькали воспоминания и поклоны, и читал законник долго. За его спиной стоял худой высокий парень и ловил каждый жест гостя.

«Боже, скорее бы это кончилось!» — подумал Борис Аркадьевич и промокнул лоб белейшим носовым платком. (Пока Боря вынимал из кармана пиджака носовой платок, худой парень чуть не пристрелил его взглядом. Каждый жест стерег. Класть платок обратно в карман Боря благоразумно не стал, комкал в кулаке и, мучаясь от жажды, ждал вердикта.)

— Что же ты, дядя Ваня, гостя чаем не поишь? — вошла в гостиную красивая стройная брюнетка в свободном брючном костюме. Черный шелк струился вокруг длинных ног, девушка небрежно отбросила за плечи блестящие темные волосы и села на подлокотник кресла авторитета.

«Села как у себя дома, — мелькнуло в голове Бори. — Любовница?»

Но жест, которым Князь похлопал девушку по колену, был скорее отческим. Красавица приветливо улыбалась гостю, и Борис Аркадьевич почувствовал себя свободнее.

«Однако, — подумал он. — Таких и в Париже не часто встретишь».

— Налей, Марта, гостю чего-нибудь, — приказал Князь, и Борис Аркадьевич понял, что дело его выгорит.

Так оно впоследствии и вышло. Но, кроме разумного процента от прибыли, законник поставил жесткое условие — заместителем Бориса Аркадьевича станет Гудовин Владимир Александрович. Тот самый худощавый психопат, готовый пристрелить гостя за один неверный жест.

Отказывать авторитету в данной «просьбе» Борис Аркадьевич не посмел. Неразумно ссориться с королем города из-за такой мелочи, как примитивный необразованный бандит. Борис Аркадьевич сводил Марту в ресторан, провел, как ему показалось, тонкую разведывательную беседу и окончательно успокоился — Вова Гудвин в вопросы экономики не полезет. На него ляжет самая неприятная часть работы: улаживание вопросов с конкурентами от бизнеса и криминала, отсечение доярок различных инстанций, беспрепятственное прохождение груза через таможню и, главное, присмотр за бесперебойным и безопасным течением бизнеса.

Один на один со странным российским предпринимательством Борис Аркадьевич проиграл бы однозначно. Едва только длинный хрящеватый нос господина Гольдмана показывался в кабинетах чиновников, у тех моментально начинала чесаться левая ладонь. А это, как известно, примета верная. К деньгам.

Гудовин же с чинушами разбирался просто. «Поклон от Князя», — говорил Вова и получал подписи на бумажках за спасибо. «Они и так на подсосе», — говорил бандит Гудвин, и экономист Гольдман соглашался: дешевле и легче покупать чиновников оптом. Князь крышевал десятки фирм и платил чиновникам сразу за все, как зарплату выдавал.

С Мартой Борис Аркадьевич встречался регулярно. Домино знала о городе все. Где и с кем надо быть осторожным, кто и чем живет, какое знакомство следует поддержать, а от какого уклониться. Марта была полезна пришлому бизнесмену, как таблетка аспирина больному гриппом. Она снимала напряжение и помогала жить.

И еще. С Мартой Борис Аркадьевич стал своим человеком в доме Князя.

— Вскружил, проказник, девушке голову, — ласково укорял «дядя Ваня» Гольдмана.

Боря изображал смущение и увозил Домино в приличный ресторан.

В любое заведение, даже битком забитое, Домино пускали беспрекословно. За лучший столик, к лучшим винам, закускам и обслуживанию по высшему разряду. Ни один бритоголовый качок не смел покоситься в сторону нелепого прихрамывающего толстяка в обществе красотки. Город знал — Домино девушка Князя.

Но позже оказалось, что Марта устала от роли вывески. «Хочу работать», — намекнула она Гольдману. И тут же получила место референта в фирме «Гелиос».

От такого работника бизнес дяди и племянника выиграл значительно. В ситуациях, трудноразрешимых для Гудвина (или разрешаемых ненужным силовым давлением), Марта обходилась полуулыбкой, полунамеком и парой ласковых упреков.

Через год в городе поочередно открылись шесть аптек под вывеской «Гелиос», еще полгода спустя оздоровительный центр «Волшебная заря» и оптовый склад для торговли с приезжими фармацевтами. Еще через полгода старый законник Князь умер от рака легких.

…Марта смотрела, как Гудовин курит ее сигареты, пьет ее коньяк, и вспоминала последние недели у постели умирающего Князя.

— Тебе, девушка, надо замуж выходить, — задыхаясь, говорил старый вор. — Ты с Бориской-то не церемонься. За жабры его — и под венец. Он от тебя много пользы поимел… и еще поимеет. Голова у него позолоченная, твоя золотая. Не пропадете. Я Вове наказ дал, чтоб за тобой присматривал… Он парень верный… кхе-кхе-кхе… Не выдаст.

Старый вор ошибался. Гудвин ненавидел Домино и делиться не собирался. Новый король города привел своих людей, и иной кормушки, кроме «Гелиоса», у Вовы не осталось.

Постепенно, месяц за месяцем, Гудвин оттеснял Марту от Гольдмана. Водил девиц, учил пить разгульно и подсадил на кокаин.

Наивный толстый еврей нырнул в удовольствия с головой. Гудвин, с его знанием изнанки города, стал Боре необходим. А Марта начинала мешать плавать в бассейне с десятком голых баб, зависать в казино и шумно, с размахом, пить ночи напролет…

Вспоминая все это, Марта неприязненно рассматривала Гудвина: втянутые желтоватые щеки, жидкие зализанные волосы, худая шея с выпирающим кадыком. Он напоминал ей хищную птицу. Стервятника, вспорхнувшего с разложившегося трупа и примостившегося на диване в ее гостиной. Только зевни — и клюнет в темя.

— Ну, Вова, все понял?

— Что ты предлагаешь? — сразу взял быка за рога Гудвин.

— Исправлять ошибки. Твои, Вова. И не думай, не надейся, что справишься в одиночку.

Гудвин буркнул под нос что-то матерное, сжал кулаки с хрустом, но возражать не стал. Вова приехал к Марте доложить мнение нового хозяина города — Сивого, что в фирме «Гелиос» главный теперь он. Гудвин долго добивался этой поддержки. Доказывал свою необходимость, знание дел производства; он превратил Гольдмана в ручного кролика и считал вопрос решенным. Боря кушал кокс с его ладони, как грызун морковку; молодых пушистых крольчих Гудвин так же поставлял ему с требуемой регулярностью…

Марту Вова хотел убрать из «Гелиоса» сразу после кончины Князя. Но новый хозяин города, помня о привязанности к Домино старого вора, решил иначе. Попросил не трогать Марту хотя бы временно. Гудовин пытался настаивать, убеждал, что Марта стала бесполезной и ее место стоит отдать другой, более послушной девушке (такие у Гудвина имелись), но Сивый сказал твердо:

— Дай ей время. Не окрутит толстого борова, уйдет сама. Она девка с головой, зря терять время не будет.

Если не считать этого нюанса, победа Вовы была полной. После стада опытных куртизанок Боря к Марте не приближался. Еще немного — и Домино поймет сама, что проиграла. Выхода на Сивого у нее не было. Рядом с новым хозяином паслись новые кобылки.

— Где ты взяла письмо Бори? — спросил хмуро.

— Он отправлял письмо дяде по электронной почте, но задержался с отправкой, — спокойно ответила Марта. — Я успела снять копию.

— А это не лажа, Домино? — зло прищурился Гудвин. — Смотри… со мной такие штуки не проходят.

— Я тебя умоляю, Вова! Не держи меня за маню! Мне это письмо и подтереться не нужно! — Марта яростно тряхнула головой. — Ты что думаешь, пришел сюда, сказал: «Сроку тебе, родная, два месяца», — я лапки кверху и адью?! Не выйдет, милый. Я уйду, но и ты вылетишь вслед за мной!

— А не много на себя берешь, Домино?

— Не больше, чем нужно, Гудвин. — Марта приблизила свое лицо к глазам противника и прошипела: — Помнишь, Вова, как месяц назад мама Сара к сыну приехала? Внезапно. А сыночек под кайфом с телками-малолетками…

Гудвин отшатнулся и упал в угол дивана, словно прикрыл бока подушками. Никогда он не думал, что может испугаться женского окрика.

А Марта продолжала давить:

— Мама Сара еще не знает, кто ее сыночку девок и кокс поставляет! Не знает, кто его по кабакам и саунам с бабами таскает!

Марта внезапно замолчала, спокойно, будто и не горячилась только что, налила себе коньяку и медленно, с удовольствием выпила.

— Я, Вова, еще тогда могла тебя спалить. Объяснить маме, кто платит и кто музыку заказывает… Как думаешь, сколько бы ты после этих слов на месте держался, а? — спросила, посмотрела презрительно и ответила сама: — Три минуты.

— Мать из Женевы ты вызвала?

— Нет. Она сама решила сыну сюрприз на день рождения сделать. А застала бардак. Черный. — Домино прикурила сигарету, выпустила тонкую струйку дыма. — Я тебя тогда, Вова, прикрыла. Сказала, девок и кокс Борины гости с собой привезли.

Гудовин не поверил ни единому слову. Приезд мамы инициировала Марта. Внезапность приезда — тоже ее рук дело. А то, что Домино не стала плавить… это еще вопрос. «Зачем-то я ей нужен, — подумал Гудвин. — Зачем-то понадобился… Врагов за просто так не милуют».

— Что предлагаешь? — повторил Гудвин.

Марта задумчиво посмотрела на кольцо дыма,

полетевшее к потолку, отхлебнула коньяку и проговорила медленно, цедя слова:

— Если Боря и дальше будет вести себя неприлично, его уберут. Свернут или продадут бизнес российский, а горе-сыночка вызовут в Швейцарию. Может, конечно, случиться и так — дядя пришлет на замену племяннику какого-нибудь Шульца и оставит бизнес за собой. Но нам, Вова, при любом раскладе ловить нечего. Тебе-то уж точно.

— Тебе тоже, — фыркнул Гудвин.

— Не скажи, Вова, не скажи. — Марта потянулась, и тонкое шелковое платье очертило стройное, молодое тело. — Шульцы не все женаты. А мне заграничные парни всегда нравились. — Домино выпрямилась и без всякого перехода выпалила: — Мы должны прижать Борика. Жестко, насмерть.

— На фига?

Марта брезгливо сморщилась:

— Ты его избаловал, Вовик. Если попробуем терапию, эффекта не будет. Опухоли, Вова, убираются только хирургическим путем. Разведем сантименты — упустим Борю.

— Его не прижать, Домино.

— Смотря чем жать, — не согласилась Марта. — Если глупостью какой, вывернется, а если статьей серьезной, подставой жесткой — обломаем.

— Как?

Домино потянулась к пепельнице, и Вова машинально подвинул ее ближе к женским пальцам. Он почти не заметил, как стал подчиняться. Гудвин не знал, что карьеристки экстра-класса забирают чужую постель целиком, одного одеяла им недостаточно.

— Послушай меня, Гудвин, внимательно, — сказала Марта. И Вове послышался голос старого хозяина. Не интонации, не акценты, а словно голос самого Князя донесся из преисподней и произнес последнюю фразу. Спина Гудвина покрылась мурашками, и он вспомнил, как иногда в речах старого вора за скобками ему слышались комментарии Марты. «Неужели не ошибся?! — поежился Гудвин. — Это она последний год старику на ухо кудахтала… Если б продержался Князь годик-другой, сейчас бы я ей сапоги чистил». — Отучить Борю от красивой жизни можно только жестко. — Марта внимательно посмотрела на задумавшегося гостя. — Или ты не согласен?

Гудвин не торопился со словами. Пока Марта говорила правильно. Если мягкотелого Бориса дядя за сусала возьмет, тот живо расколется, кто его красиво жить научил. Предпоследний абзац письма ясно показал, как толстый боров приятеля Гудвина ценит.

А дядя скоро спросит. Мама Сара не зря приезжала. Приказ явиться в Женеву для личного доклада поступил еще на прошлой неделе.

— Мы, Вова, его статьей накроем. Да такой статьей, с которой в крытке вольно не живут. Заставим Борю целину вспахать.

— Ну-у-у, — протянул Гудвин и несколько расслабился. Домино мела пургу, как последняя дунька. — Несерьезная тема. Борику сильничать не надо, бабы сами на него прыгают.

— Твоими молитвами, — под нос буркнула Домино. — Но мы подставу организуем. Да не простую, а коллективную.

Гудвин с сомнением покрутил головой, пригладил пятерней жидкие волосы и крепко задумался. Взять Борю Гольдмана на групповом изнасиловании — задача практически невыполнимая. Теориями можно развлекаться хоть до утра, язык и уши все стерпят, но действительно заставить лощеного дельца применить к женщине силу — невозможно. Боря труслив, как серая мышь.

— Может, ствол или наркоту подкинем?

— Фи, Вова, как примитивно. Выкрутится.

— Тогда голый номер. Боря трус, баба только «Караул!» крикнет, он штаны на место и ходу. О коллективке и базарить нечего…

Марта неспешно встала, развязала поясок легкого домашнего платья, расстегнула верхние пуговицы и осторожно спустила его с плеч.

У Гудвина моментально вспотели ладони. Он решил, что женщина использует тело как последний аргумент, и с натугой, сально усмехнулся. Поваляться сегодня в постели с Мартой он, конечно, надеялся, но после всего сказанного надежды оставил.

— Ничего-о-о, — сиплым шепотом протянул Гудвин.

— Ты идиот, Вова! — рявкнула Марта. — Смотри сюда! — Женщина дернула подбородком влево и развернулась спиной. У левой ключицы и над лопаткой выделялись темные пятна — чья-то сильная пятерня стискивала плечо Марты до синяков.

Непроизвольно подбородок Вовы пополз вниз. На несколько секунд он так и застыл с открытым ртом.

— Это что… Борик, что ли, отметился?! — наконец выдавил он.

Марта распахнула полы платья, поставила ногу на журнальный столик, и Гудвин увидел — на стройном ухоженном бедре синели такие же пятна.

— Это не Борик, Вова, это твой кокс, — поправляя одежду, буркнула Марта. — У Бори после порошка башню напрочь сносит.

— Да ты что?! — поразился Гудвин. Он уже и думать забыл о стройном атласном бедре, мелькнувшим только что перед его носом. — Не замечал…

— А следовало, — укорила Марта.

— Стой, — дошло внезапно до Гудовина. — Он что, до сих пор к тебе ездит?!

Домино усмехнулась:

— И ездит, и спит, и разговоры разговаривает. Ты ведь ему кого подкладываешь, а? Мясо. А Борик у нас интеллектуал, ему поговорить в постели охота…

— О чем? — насторожился Гудвин.

— Обо всем, Вова, обо всем. Ты небось думал: «Ах, какой я молодец, ах, какой парень ловкий». А ты, Вова, как мартышка, — все хитришь, а жопа голая.

— За базар… — угрожающе начал Вова.

— Давай, Вова, не будем базар на стену мазать, — устало перебила Марта. И любимое выражение Князя снова кинуло на спину Гудвина горсть мурашек. Домино знала, какое слово и где надо вставить.

— Лады, — буркнул Гудвин.

Марта сходила в прихожую, принесла сумку и достала из нее какую-то таблетку. Разломив лекарство зубами надвое, запила его минеральной водой и пояснила:

— Голова болит, Вова. Давно болит. Так что давай о деле. — Женщина угрюмо оглядела Вову, словно не понимая, что это существо делает в ее доме, и начала говорить: — В пятницу вечером вы едете на дачу, в баню. — Гудвин даже не кивнул в подтверждение, он уже понял: Марта в курсе всего, что происходит вокруг Гольдмана. — Девок с собой не бери. Только бухалово и кокс. Вместо шлюх возьми вот это. — Домино дотянулась до свертка, лежащего под крышкой журнального столика, и протянула его Гудвину. — Это порно. Довольно гадкое, — Марта вздохнула, — раскумаритесь под видак.

— А что я Борику скажу, где бабы?

— На субботнике! Заняты! — бросила Домино и хмуро посмотрела на гостя. — Я что, все за тебя придумывать должна? Изобретешь что-нибудь. Итак, далее. Борик жрет, нюхает, смотрит на голые задницы и через час, можешь мне поверить, заводится на «дамский вальс». Ты сажаешь его в тачку и везешь в город…

— На фига? — перебил Гудвин. — На даче сотовый берет. Позвоним, сами приедут.

— Потеряешь!! — заорала Марта. — Сломаешь! Выбросишь! — И тише добавила: — О Бориной трубе я сама позабочусь. Посажу батарейки… Так, на чем мы остановились? Ах да. Выезжаешь на трассу. Через полтора километра у первой деревни будет стоять девушка в красном сарафане. Остановишься, предложишь подвезти до города. Девка будет косить под простушку, но глазки состроит. Начнешь ее тискать. Она попищит немного, но ты не бойся, врежь под дыхало, она и замолкнет.

— Сильно?

— Чего?

— Бить?

— Без разницы. Ей заплачено. Но врезать надо, чтобы она потом на очняке сказала — били, потому и не сопротивлялась…

— Стоп. Какой на хрен очняк?! Ты что, Домино, меня под статью гонишь?!

— Тихо. Никакой очной ставки не будет. Это подстава, — по слогам произнесла Марта.

— А если нет? Если ты мне баки вколачиваешь?

— Нет, Вова. Все честно. Девка — бикса из Москвы. Можешь проверить. — Марта усмехнулась. — Я же не дура, Вова. Пробей девку, она вся засвечена.

— Готовилась? — хмуро спросил Гудвин.

— Готовилась, Вова, а как же. Девка две недели за городом загорает, свежачок готовит. Но для серьезного дела по статье — не катит. Пробы ставить негде. — Марта налила себе немного коньяку, чокнулась с пустой рюмкой Гудвина и быстро выпила. — Я, Вова, знала, что ты мне не поверишь. Бланки задержания девки в Москве — твоя, Вова, страховка. За таких, как она, срока не вешают.

С нескрываемым удивлением Гудвин смотрел на Марту. Он еще не до конца понял ее план, но уже чувствовал — прокола не будет. Домино подготовилась на совесть.

— Завезешь девку в лес и отхаришь. Боря смотреть будет. Бикса так под тебя ляжет, у Бори слюни потекут. Никуда не денется, вторым полезет.

— А если нет?

— После порнухи, под кайфом, полезет. — Она усмехнулась. — Я девке инструктаж провела, как и чего делать, как лечь, чего говорить. Не устоит, золотой. Полезет.

— Ну, ты даешь, Домино! — выпалил Гудвин. — Круто завернула!

Не обращая внимания на похвалу, Марта продолжила:

— Девка чистая, резину не надевай. Потом для мазков сперма понадобится. Усек?

— Усек.

— Кокаина Борику столько дашь, чтобы потом в башке один туман остался. На дачу поедете на моей машине.

— Почему?

— Об этом позже. Сейчас о главном. Нужен чистый, не прикормленный мент. Есть у тебя такой?

Гудвин поскреб в затылке.

— Прикормленных до черта. Зачем тебе чистый нужен?

— Чтобы информацию на сторону не слил. Мент должен быть без подвязок. Это обязательно, мы на себя работаем. Найдешь такого за два дня?

Гудвин прикурил задумчиво и произнес:

— Есть один. Одноклассник бывший.

— Чистый?

— Молодой, отвечаю. А насчет фрахта… не знаю. Вроде не берет.

— Договориться сможешь?

— Смотря о чем.

— Игру сыграть. Девка заяву напишет, мент ее колоть начнет.

— Заяву вправду напишет? — спросил осторожный Гудвин.

— Нет. Регистрировать не будем. Когда мент на Борика страху нагонит, он к тебе побежит. Чай, подельники. — Домино криво усмехнулась. — Все вопросы будут решаться только через тебя.

— А если он еще где подстрахуется?

— Не смеши меня, Вова. Когда он к тебе прибежит, ты ему такого горбатого залепишь — обмочится. Групповуха статья паршивая, с такой кича — не гранд-отель.

Гудвин растянул губы в улыбке. Он уже представил, как трясущийся потный толстяк слушает байки о том, что в СИЗО с «шерстяными ворами» делают. «Как бы ласты не загнул, жирный», — усмехнулся Вова.

— Сделаем, Домино.

— Хорошо, Вова. От твоего мента нужен допрос в кабинете. Чтоб все чин по чину. Протокол, подписка о невыезде… Сможет он такое?

— А чего тут не мочь-то? Сделаем! — Гудвин уже веселился. Затея Домино ему нравилась — прижать позорной статьей хитрого еврея, забава крутая. — А твой-то интерес где, Домино?

— Алиби. Я дам Борису алиби. Но это, Вова, моя забота.

— Ну. И все?

— Нет. Ты мне поможешь. Нагонишь на Борю тоску зеленую, мол, не боишься обидеть Марту? Не боишься разозлить? Обидишь, а она в ответ тебя и сдаст…

— Фигня, — протянул Гудвин.

— Для тебя, Вова, фигня. Для его еврейской мамы — позор на всю седую голову. Боря предо мной до конца дней на цыпочках ходить будет.

— Н-да, — крякнул Гудвин, — это выгорит. Сара с Самуилом его линчуют, если узнают.

— То-то же.

— Машина почему твоя?

— А потому, Вова, что Боря трус, но не дурак, — выдала Домино. — Сначала он предложит откупиться. Ты денежки возьмешь, «съездишь к потерпевшей» и доложишь — девка денег не берет, крови хочет.

— И тогда… — проявил догадливость Гудвин, — Боре понадобится алиби.

— В точку. А для алиби твоя машина не подходит. Ты, Вова, извини, красиво жить привык. Твоя тачка одна на всю область. А у меня белая «девятка», таких пятьдесят на сотню. Понял?

— Не очень, — признался Гудвин.

— Все должно быть достоверно, — начала растолковывать Домино. — Какое может быть алиби, если потерпевшая четко опишет лица и единственную в городе машину? Никакого. Мент-то у нас чистый, на взятку не пойдет. Так что алиби должно быть непробиваемым. — Марта прикурила от предложенной зажигалки и продолжила: — Вот если тебя кто, Вова, спросит: сядешь ты в белую «девятку» после своего шикарного кабриолета? Нет, Вова. Весь город знает — ты скорее сдохнешь, пешком пойдешь, но на меньшее, чем «мерседес», не согласишься. Так? Поэтому моя машина тоже лыко в строку…

— Но ведь Борик тоже знает, что я без своей тачки никуда, — буркнул Вова.

— А ты ему скажи, что хорошему другу уважение сделал — дал машину напрокат. Пусть какой-нибудь паренек на твоей тачке по городу покрутится. Это, Вова, твое алиби. Стекла у машины тонированные, кто за рулем сидит, ни один бес не разберет. А «разводить» Борю надо грамотно. Он дни и ночи надо всем думать будет. Если где проколемся, вмиг учует.

— А сперма? — недовольно бросил Гудвин.

— А деньги? — в тон ему сказала Марта. — Мне девке и твоему менту из своего кармана платить неохота. Скажем, надо медикам на лапу сунуть, чтобы мазки «протухли». Дело обычное, я узнавала. И Боря поверит. Он сам взятками дышит. Это во-первых. А во-вторых… кто в лесу, насилуя, презерватив надевает? Боря может не надеть, так что об этом заранее подумать надо, — сказала Домино и повторила: — Все должно быть достоверно. Мы ему алиби — он нам вечную благодарность. Марта добрая, она ему и машину свою для шалостей дала…

Уже не скрывая восхищения, Гудвин смотрел на Домино. Какой ход, а! «Добрая», верная женщина прикрывает опозорившегося любовника, зная, что на ее машине он завез девушку в лес и изнасиловал. Сильно! По-мужски сильно и красиво. Такие поступки ценят всю жизнь.

— Ты, Марта, тачку потом не выбрасывай, поставь перед его окнами в цемент. Пусть до последнего дня напоминает Боре, кто его шкуру спас.

Марта вяло махнула рукой:

— Пустое, Вова…

— Но ведь женится, Домино! После такого — ей-же-ей, женится!

Гудвин уже и думать забыл, зачем приехал в этот дом. «Прав был старик, голова у Домино золотая! И нервы железные. Две недели биксу где-то маринует, ждет, пока я дозрею. — Вова мысленно вздохнул. — Ведь знала же — приду. И я тоже хорош… полез в воду, не зная броду. Думал, по полу бабу размажу. Но за «прибыль на родную маму» толстый боров мне заплатит. Всю жизнь во сне будет видеть коврик у параши!» И, не удержавшись, спросил:

— А девка не проболтается?

— Она ручная, Вова. На ней кое-что висит…

— Что?

— Не важно. Ей ноги из страны уносить надо. В Москве кислород перекрыли, бабок нет. За штуку баксов она тебе ботинки целовать будет.

— Красивая?

— Кобель ты, Гудвин, — усмехнулась Марта, — тебе-то что за дело? Красивая не красивая, главное, умелая!

— Ну тогда лады. Оформим. Может, отрепетируем спектакль?

— Э нет, дорогой. Сговориться я вам не дам! Увидишь в пятницу вечером на обочине, в красном сарафане. Не ошибешься. Она скромно голосовать будет, не как шлюха, а как мамина дочка, что на автобус опоздала. Запомни, красный сарафан на выезде из первой деревни.

Гудвин разлил остатки коньяка по бокалам, выпил глоток и посмотрел на Марту. Она долго ждала этого разговора. Готовилась. Значит, даже железные нервы подточены. И из ситуации следует выжать все. Иного случая может не представиться.

Медленно подбирая слова, Гудвин пошел ва-банк:

— Марта, я, конечно, понимаю, в этом деле и мой интерес есть… Но ты получаешь больше. Ты получишь — все.

— Сколько, Гудвин? — сразу поняла Марта.

— Не сколько, а тебя, Домино…

В пятницу вечером хозяин фирмы «Гелиос» зашел в кабинет к своему референту. Неловко перебирая толстыми ножками, Борис Аркадьевич приблизился к столу, заваленному деловыми бумагами, и, смущенно улыбаясь, произнес:

— Марточка, тебе машина сегодня нужна?

— Нет. — Марта отложила в сторону авторучку и поглядела на любовника.

— Может быть… одолжишь… На вечер.

— Кому? Тебе? Ты же не водишь…

— Ну, в общем-то не совсем мне… Нам с Владимиром Александровичем в одно место съездить надо.

— Опять на всю ночь? — с укором произнесла Марта.

— Нет, нет, только на вечер, — быстро солгал хозяин фирмы.

Марта достала из сумочки ключи и протянула их Борису:

— Бери. Только много не пей. Что-то у тебя в последнее время лицо одутловатым стало. И с сауной поосторожней…

Борис Аркадьевич схватил женскую руку, протянувшую ему ключи, прижал ее к губам и растроганно пробормотал:

— Ты ангел, Марта.

— Я знаю, — серьезно кивнула Домино, — главное, чтобы ты об этом не забывал.

Борис Аркадьевич виновато поерзал глазками, пожал круглыми плечиками и выкатился прочь из кабинета.

Вслед ему прищурились глаза такого ангела, что, оглянись Борис Аркадьевич, упал бы замертво.

Марта собрала бумаги, привела стол в порядок и поехала к косметичке. Утром в субботу времени на красоту у нее не останется. Утром в субботу она будет ждать пьяного от ужаса Гольдмана.

Впрочем, и поздний вечер пятницы обещал стать забавным. Гудовин получил наказ отзвониться, как только первая часть плана будет выполнена.

…От головного офиса фирмы «Гелиос» до салона красоты «Волшебная заря» Марта решила пройти пешком. Погода конца августа стояла дивная, узкие улочки, по которым шагала Марта, не были забиты машинами, под ногами шуршали первые опавшие листья тополей. Сегодня утром Гудовин сказал, что парень, которому он отдал ключи от кабриолета, похож на него, как однояйцовый близнец. Когда-то давно Вова уже использовал данную схожесть для розыгрыша, и сегодня парень полагает, что вновь помогает другу в шутке.

«Все складывается на редкость удачно», — в такт перестуку каблучков думала Марта. Гольдман сам зашел за ключами от машины и уже чувствует себя виноватым. Погода не подпакостила, девку можно будет вытащить из машины на сухую траву… все просто замечательно. Жаль, что единственная и любимая подруга компании на вечер не составит. Днем Домино отвезла Лялю, главбуха «Гелиоса», на автовокзал. Завтра у Ляли годовщина смерти матери, и она поехала в Кашин навестить родню и сходить на могилу мамы.

… У косметички тоже было отличное настроение. На этой неделе ей доставили из Франции новую серию средств для ухода за кожей лица, клиентки млели от цен и на прием стояли очередью.

Когда у двух женщин — посетителя и мастера — хорошее настроение, эффект от процедур увеличивается многократно. Из салона Домино вышла помолодевшая до неприличия — семнадцать, ни днем больше.

Неприятности для Марты начались в девять вечера. Домино лежала на диване, листала дамский журнал и на писк сотового из сумочки отозвалась спокойно:

— Алло.

— Марта Игоревна! Это я! — Голос московской проститутки рвался сквозь треск помех. Марта машинально посмотрела на часы. «Ого! Однако быстро парни управились». — Они другую телку на трассе взяли! В красном платье!

— Что? — Домино не сразу въехала в суть и переспросила: — Оля, ты о чем?

— Марта Игоревна! — прорыдала проститутка. — Они до меня не доехали, подобрали на другом конце деревни девчонку в красном платье!!

Инструктируя девушку, Марта велела ей встать на выезде из деревни. Проезжая населенный пункт, водители сбрасывают скорость, и у Вовчика будет время привлечь внимание Бориса к женской фигуре на обочине.

«Эх, черт, — ругнулась Домино, — надо было на въезде телку ставить!» Но кто же знал? Деревенские девчонки редко надевают вызывающе яркие наряды…

— Оля, когда они мимо тебя проехали?

— Пять минут назад!

— Тебя заметили?

— Нет! Что я, должна была им под колеса прыгнуть?! Они в тот момент ту девчонку обхаживали!

— Не ори. Деньги свои получишь. Возвращайся к себе и жди меня. Можешь еще понадобиться. Девчонка, которую они сняли, проститутка?

— Да вроде нет, — неуверенно пробормотала Ольга. — У нее сумка тяжелая была. Наши с такими не ходят…

Положив трубку, Домино чуть не взвыла. Изящная, многоходовая операция, в суть которой она не посвятила Гудвина даже наполовину, шла прахом. Казалось, Домино предусмотрела все — на случай нештатного развития ситуации у нее были подготовлены иные комбинации, — но того, что придурок Гудвин не в состоянии отличить платье от сарафана, Марта не ожидала.

От ярости ей хотелось укусить себя за локоть.

И это еще цветочки. Когда сексуально озабоченный Гудвин завалит деревенскую девчушку и попадет под статью, прощения Марте не будет. Еще с времен Князя Домино знала — Гудвину человека подрезать что высморкаться.

«Что делать?! — билось в голове Марты. — Спокойно, Домино, спокойно. Первым делом следует отсечь Гудвина. Отправить его из города куда подальше, пусть проветрится. А самой дела улаживать».

Марта еще раз посмотрела на часы, взяла сотовый и набрала номер подруги:

— Алло, Ляля, это я. Доехала до места?

— Нет. Этот чертов автобус сломался. Два часа стояли, только в город въезжаем.

«Слава богу!» — чуть не вырвалось у Домино.

— Ляля, выслушай меня. Все очень серьезно. К дому мамы ты должна подъехать на белой «девятке». Такой, как у меня. Обязательно. В квартире тебя кто-нибудь ждет?

— Нет. — Лялина мама жила в крошечной, завещанной дочери квартирке на окраине. Девушка ехала на родину, чтобы уступить уже ненужную площадь родственникам за полцены. — Двоюродные сестры у себя, дядя…

— Позвони им, — перебила Марта, — и сообщи, что приехала не одна. С тобой друг.

— Кто?! — опешила та.

— Ночью на моей машине к тебе приедет Гудвин. Ты должна обеспечить ему алиби.

— Чего?!

— Алиби, Ляля, алиби. Он впутался в нехорошую историю, ему надо помочь.

— Хорошо, — чуть слышно пролепетала Ляля. Гудвин и главбух фирмы были любовниками. Не от слова «любить», а от словосочетания «Вова» и «похоть», но в русском словаре подобных сочетаний не предусмотрено.

— Запомни, Ляля, — белая «девятка», — настаивала Марта. — Надеюсь, другие номера никто не запомнит и внимания на них не обратит. Шофер тебя высадит у подъезда и уедет. Потом, если понадобится, скажете — это был Вова, он высадил тебя и поехал в магазин за закуской. Все поняла?

— Да.

— Тогда адью. Мне позвоните только утром…

Телефонная трубка чуть не выскользнула из влажных от испарины ладоней. Марта обтерла руки о подол платья и пошла к бару. Следует немного выпить, снять напряжение и прийти в себя. Для разговора с Гудвином ей понадобится весь арсенал железного интригана — спокойствие, убедительность и детально подготовленные ответы на каждый из возможных упреков.

Но к тому, что сообщил ей Гудвин, Марта подготовиться все же не сумела. Даже буйной фантазии Домино не хватило, чтобы представить реальное положение дел.

Он позвонил около десяти вечера.

— Домино, ты чё, в натуре, замутила, сука! Твоя бикса Борин ствол сперла, нас чуть не положила!! Ты чё, в натуре, лажу гонишь! Боря чуть не обосрался! Это твоя…

— Стой! — перебила Марта. — Какой ствол?!

— Зарегистрированный, б…! Ты кого разводишь, сука!!!

— Подожди! — заорала Домино. — Заткнись! Сам придурок! Ты кого в машину посадил?!

— Твою… — начал Вова.

— Ты деревенскую девку снял!! Я тебе что, дураку, сказала?! Девка в красном сарафане навыезде из деревни!

— А я? — уже спокойней пробасил Гудвин.

— А ты?!?! Ты взял девчонку в красном платье, на въезде! В платье, Вова, понимаешь, в платье! А надо было в сарафане, это такая фигня на лямках!

— Б… — Гудвин выругался длинно и матерно.

— Про въезд и выезд я вообще молчу. — И выдохнула: — Где вы сейчас? Где Боря?

— Стою на улице Красина у рыгаловки. Боря в сральник пошел… еле донес…

— Так. Слушай сюда. Сажай Борю на такси, сам езжай в Кашин к Ляльке. Она тебя ждет…

— Зачем?

— Слушай! Днем, на своей машине, я довозила Лялю от работы до дому, потом на автовокзал. Сама я из машины не выходила, ждала у подъезда. Очевидцы подтвердят — Ляля уехала на белой «девятке» в четыре часа дня. С тобой. Моего лица никто не видел. Понял? Сейчас Лялька звонит родне, говорит, что приехала с другом. Так что меняем план — тебя в городе не было с четырех часов дня. Ты уехал в Кашин вместе с подругой. Ясно!

— Понял, — буркнул Гудвин. — А Борю куда?

— Ко мне. И все. Остальное — моя забота.

— Я это… Домино, в натуре, не знал. Девка брыкаться начала, я ей под дыхало… как ты велела. Она поскулила и замолкла. Я ж… думал, вы так договорились. Для натуральности… притворяется она…

— Все, Гудвин. Потом говорить будем.

Когда Борис Аркадьевич ввалился в квартиру Домино, он был уже в полуобморочном состоянии. Рухнув на колени в прихожей, обхватил голову руками и раскачиваясь из стороны в сторону, завыл нудно и громко:

— Прости-и-и! Марта, прости-и-и!

Домино наклонилась к любовнику и влепила пощечину в пухлую щеку. Голова Бориса дернулась, он зарыдал, ловя воздух разинутым ртом:

— А-а-а, Марта, а-а-а!

Марта врезала еще раз, и голос мужчины затих до слабого скулежа:

— Марточка, я сам не знаю… я ничего не помню, я ничего не соображал. — Слезы, перемешиваясь со слюной, текли по подбородку, Гольдман их не утирал, мотал щеками, как перетрусивший бульдог, и выл.

Брезгливо морщась, Домино сходила на кухню за стаканом воды.

— Пей, — приказала она.

Обливаясь и захлебываясь, Борис выпил воду и, не удержав стакан в руках, уронил его на ковер.

— Встань.

Борис схватился мокрыми пальцами за дверной косяк, попытался встать, но дрожащие ноги подломились, и он рухнул на пол. Стоя на четвереньках, толстяк тряс головой и плакал.

— Размазня! — прикрикнула Марта. — Вставай! Меня крокодильи слезы не жалобят. Мерзавец!

— Вова тебе позвонил? — всхлипывая, спросил Гольдман. — Все рассказал?

— А куда ему еще звонить?! — возмутилась Марта. — Вы на моей машине девчонку изнасиловали!

От слов, жестко определяющих суть поступка, Борис Аркадьевич завыл, заскулил и чуть не задохнулся от ужаса.

На какое-то мгновение Марте стало жаль толстого, наивного еврея. Она помогла ему подняться и, поддерживая, повела в гостиную к дивану.

Борис Аркадьевич рухнул, пружины скрипнули под его весом, и хозяин «Гелиоса» успокоился среди мягких подушек. Карие навыкате глаза уставились в потолок; любовник Домино впал в некое подобие ступора.

Марта разглядывала круглое, в красных пятнах лицо и думала, что делать, если изнасилованная девушка уже сидит в гинекологическом кресле и врач берет у нее мазки на анализ спермы.

— Боря, ты резину надевал?

— Чего? — не отрывая глаз от люстры, спросил Гольдман.

— Я говорю, ты презерватив надевал?

Секунду подумав, толстяк покачал головой:

— Нет. И Вова тоже…

«Теперь действительно придется выходить на медэксперта, — подумала Домино. — Если Гудвина возьмут, он меня порешит. Сразу не получится, так потом, — откинется с зоны и зарежет. Позорной статьи он мне не простит».

Что же делать?!

А вот что. Надо найти девчонку и дать денег. Сразу и много. Найти ее легко. Следует послать кого-нибудь в деревню на трассе и узнать, чья дочка, внучка или гостья в красном платье уезжала сегодня вечером в город.

Но кого послать? Самой ехать нельзя, да и не хочется. Случись что, ее вмиг опера срисуют — Домино фигура заметная.

Так. Лялька с Гудвином в Кашине. Из Бори сыщик как из говна пуля.

Кого? Кого послать, если больше ни одного человека посвящать нельзя?

Или время терпит?

Эх, зря она с испугу Гудвина из города убрала.

Но сделанного не воротишь. Вова уже выехал из зоны досягаемости сотовой связи, он медвежьими углами до Кашина добирается.

— Марта, спаси меня, — вдруг всхлипнул Гольдман. Домино промолчала. У нее не было времени на утешения. — Я знаю… ты можешь, — продолжал скулить любовник.

— Заткнись, — приказала Марта. — Дай подумать.

Готовя операцию, она и представить не могла, что юродствовать, изображая «спасительницу», ей не придется. У Домино в действительности голова распухала от сотни мыслей и тревог.

— Боря, ты помнишь вечер прошлой субботы? — Любовник покачал головой. — Сосредоточься, пожалуйста. Вспомни, ты пришел пьяный, принес красные розы… Ну? — Борис наконец кивнул. — Теперь слушай меня внимательно. Весь сегодняшний вечер ты провел со мной. Ничего другого не было. Не было ни дачи, ни девушки… ничего. Ты весь вечер просидел здесь. И наши показания, которые, возможно, скоро понадобятся, не должны отличаться ни на йоту. Мы сидели дома, пили, ели, разговаривали. О чем разговаривали и что делали, говори, вспоминая прошлую субботу. До мелочей. Только телевизор исключи, — поморщилась Домино, — сегодня программа другая. И розы красные забудь. Понял?

Борис попытался благодарно улыбнуться, но распухшие губы изуродовали лицо до гримасы, и Домино брезгливо отвернулась. «Слизняк», — проскочило в голове.

Впрочем, «доброму ангелу» негоже оскорблять презрением раскаявшегося грешника. Домино стерла с лица гадливое выражение, заботливо укрыла Борю пледом и прошептала:

— Спи, любимый. Тебе надо отдохнуть. Если девчонка запомнила номер машины, скоро за мной придут. Ты должен быть в форме.

Борис испуганно выкатил глаза, Домино положила ладонь ему на веки и тихо шепнула: — Спи.

Сама Домино не спала ни секунды. Вздрагивая от каждого хлопка двери в подъезде, она прислушивалась к шуршанию шин по асфальту двора, подбегала к зашторенному окну и в щелку смотрела на подъезжающие машины. Приедет за ней «воронок» или «жигули», она не знала и испуганно провожала взглядом любую машину или человека, входящего в ее подъезд.

Свой испуг и страшную ночь Домино не считала наказанием. Она называла это «вероятным сбоем в цепи». Не привыкшая сдаваться без боя, Марта предпочитала сражаться до последнего патрона, последнего вздоха, стона, хрипа. Детство на рабочей окраине научило ее многому — использовать в драке каждый подвернувшийся предмет; обманывая противника, расслабляться на секунду и тут же давать сдачи, когда этого уже не ждут.

«Мы еще посмотрим, чья возьмет, — думала женщина и, оглядываясь на храпящего Бориса, усмехалась. — Этот уже мой. Приз получен, и назад я его не отдам!»

Рано утром, когда Гольдман еще спал, Марте позвонил Гудвин.

— Вова, как девчонка получила пистолет?

— Вынула из Бориной борсетки, когда мы уже обратно в машину усаживались.

— Направила на вас и угрожала?

— Да.

— Чем? Милицией?

— Нет. Говорила, что ее парень в десанте служит, вернется и того… нас замочит…

— Понятно. До города вы ее довезли?

— А Борис тебе ничего не рассказывал? — удивился Гудвин.

— Нет, у него от страха все путается.

— А-а-а, — протянул Гудвин. — Она ствол на нас направила и в лес убежала.

— У девчонки сумка была. Где она?

— В машине осталась.

— Что в ней? Документы есть?

— Да какие документы. Картошки пара килограммов и зелень.

— А где же она деньги на проезд держала? — удивилась Домино.

— В платье карманы глубокие, — буркнул Вова.

— Жаль, — отрезала Марта. — Теперь придется в деревню ехать, сельчан расспрашивать…

— Я уже об этом думал, — согласился Гудвин. — Позвоню сейчас одному человечку, пошлю туда. Он все выяснит.

— Человек надежный?

— Да. Я ему наплету с три короба, мол, в деревенскую красотку влюбился, ищу теперь. Скажу, чтоб по-тихому все выяснил, не светился.

— Это хорошо-о-о, — протянула Марта. — Теперь о главном. Тебе в городе показываться нельзя. Дай мне телефон мента. Не твоего чистого, а делового. Я с ним свяжусь, попрошу узнать, зарегистрировала ли девчонка заявление об изнасиловании. Есть надежда, что девчонка к ментам не пошла. Жертвы насильников не любят лишних разговоров. — И тихонько добавила: — Тем более что у нее парень в армии служит, а в машину вы ее силком не тащили…

— Сейчас позвоню своему человеку…

— Погоди, — перебила Марта. — Когда девчонка в машину садилась, рядом кто-нибудь был? Провожал, видел…

Гудвин замялся:

— Вроде нет…

— Вова, ты что, под кайфом был?! — Гудвин не ответил. И Марта закричала: — Я же тебя просила! На такие дела под марафетом не ездят!!

— Домино, я только один косячок…

Марта швырнула трубку и буркнула: «Идиот!»

Борис Аркадьевич просыпался медленно. Казалось, ему было страшно открыть глаза, увидеть себя у Марты и понять, что все случившееся — не сон. Домино давно, по дыханию, догадалась, что любовник проснулся, но трусливо тянет время. Избавляя Гольдмана от неловкости, женщина стянула с него плед:

— Хватит притворяться, Борис. Вставай, умывайся и иди завтракать.

— Нельзя быть такой доброй, Марта, — не открывая глаз, прошептал Гольдман.

— Нельзя, — согласилась Марта. — Но приходится.

Через час Домино знала — заявление об изнасиловании зарегистрировано не было. Теперь, даже если девчонка пойдет в милицию, доказать факт насилия будут трудно. Вероятнее всего, придя домой, девчонка тут же залезла под воду и смыла все следы.

Говорить об этом Гольдману Марта не стала.

Завтракать Борис Аркадьевич отказался. Попросил наполнить ванну водой с успокоительной солью и до обеда скрывался под шапкой пены. Словно надеялся — карающая рука правосудия не вытаскивает из пены мокрых преступников.

Марта приготовила легкий диетический обед, продуманно-тщательно оделась и, зайдя к любовнику, села на край ванны.

— Довольно прятаться, Борис. Вылезай из воды, она грехи не смоет.

Гольдман тоскливо вздохнул и, очень напомнив Марте розового толстого тюленя, начал медленно подниматься из пены. Протягивая ему полотенце, Домино едва удержалась от желания залепить в трясущуюся, словно студень, щеку увесистую пощечину.

За обедом Гольдман вяло ковырял вилкой приготовленную на пару рыбу и таращился в окно, избегая взгляда Марты.

— Скучно, Боря, без девок и кокса? — не удержалась Домино.

Гольдман дернулся, как от удара, пристально посмотрел в глаза Марты и поднял бокал с сухим белым вином:

— Марта. Я хочу дать тебе обещание. Никогда, поверь, никогда я не притронусь к кокаину. Пить буду только вино. И с этой минуты ты — единственная женщина в моей жизни. Кроме мамы, естественно.

Дотянувшись до бокала Марты, Гольдман осторожно чокнулся и выпил вино одним глотком.

Марта свое только пригубила.

Весь день, вечер и ночь субботы, все воскресенье напролет Борис Аркадьевич был тих, нежен и послушен. Марта голубем, заботливо порхала вокруг и демонстративно собирала сумку «с вещами на выход». «Может пригодиться, Боренька», — печально говорил «добрый ангел», и Бориса Аркадьевича разбивал временный паралич. Один взгляд на приготовленную сумку — и господин Гольдман лишался голоса, движения и желания жить.

Утром в понедельник Боря и Марта вместе поехали на работу. Два милых, ласковых супруга.

Гудовин приехал в офис после обеда. Еще в субботу Марта позвонила ему и Ляле и дала отбой тревоги.

Плотно прикрыв дверь, Гудвин вошел в кабинет референта, уселся в кресло и, закинув одну ногу на другую, достал записную книжку.

— Девчонку зовут Кудрявцева Ольга Владимировна, — сказал, покачивая начищенным ботинком.

«Рано ты, Вова, расслабился», — подумала Домино и буркнула:

— Браво. Поменяли одну Ольгу на другую…

Гудовин крякнул, поменял позу и продолжил:

— Место жительства известно. Учится в медицинском на втором курсе. Живет вдвоем с матерью. Есть еще сестра, но она переехала к мужу в Мурманск. В деревне у Кудрявцевых дача. Ольга ездила туда полить-прополоть.

— На даче кто-нибудь живет?

— Нет.

— Это хорошо. Значит, никто не провожал, в окно не выглядывал и не видел, в какую машину девчонка усаживается. Но могли быть соседи…

— Далеко, деревьев много, — перебил Гудвин. — Наших лиц видеть не могли, если только машину.

— Мою, — вставила Домино.

Не обращая внимания на укол, Гудвин продолжил:

— Мать сейчас в отъезде. Лечится где-то в санатории.

— Откуда информация?

— Обижаешь, Домино, — оскалился Вова, — не фраера работали. Лучше скажи, что дальше делать будем?

Домино прикурила от своей зажигалки, выпустила дым и произнесла:

— Борю надо дожать. О том, что девчонка не пошла в милицию, пока молчим. Возьми у Бори деньги на подмазку ментов и девчонки и езжай выкупать ствол.

— А если она его сбросила?

— Может, и сбросила. Но вряд ли.

— Почему это?

— А она его, Вова, теперь под подушкой держать будет, — усмехнулась Марта. — Или у входной двери на тумбочке. Так что езжай к ней… или нет. Лучше пошли кого-нибудь. Ты у нее неприятные воспоминания вызовешь. Не торгуйся. Дай, сколько потребует. Деньги не твои. И, Вова, умоляю — жми Борю! Сейчас иди к нему и такого страху нагони, чтоб плакал!

— Может, все-таки моего мента подключим? Как хотели. Если Боря в кабинет попадет, вмиг расклеится.

— Нет, Вова. Все слишком сложно, запутанно, может не выгореть.

— А если рискнуть? Заявы все равно нет… Пусть старлей его попугает.

— Нет. Теперь без адвоката Боря в ментуру не пойдет. — Домино глубоко затянулась. — А адвоката на порожняк не возьмешь. Одно дело — моя московская бикса скулит и жалится, другое — полная лажа без потерпевшей.

— А как же ты раньше с адвокатом хотела? — удивился Гудвин. Сам он о такой «мелочи» даже не подумал.

— То, Вова, было раньше, — заметила Домино. — Теперь Боря подготовился сам. Он уже с нашим Фельдманом советовался, просил спеца по уголовным делам найти.

— Н-да, лажа, — крякнул Вова. — Кстати, не такой Боря лох. Он уже мне задание дал — выяснить, была ли девчонка в ментуре.

— Ну, и что ты?

— Сказал, до вечера выясню.

— Тяни, Вова, тяни! Нельзя его сейчас упускать! И так облажались.

— Знаю, — твердо произнес Гудвин. — Сейчас пойду к Борику, возьму его тепленьким и расскажу, как в «хате» себя вести. Пусть послушает. — И усмехнулся: — Вдруг пригодится?

Через час после ухода Гудовина в кабинет Марты буквально вполз Борис Аркадьевич. Чудом не промахнувшись мимо стула, он сел и запричитал:

— Боже, Марта! В тюрьме я не выдержу… это какой-то ужас!! Чтобы я еще раз… когда-нибудь… напился!!

В тот же вечер, за ужином в ресторане, Борис Аркадьевич надрался как свинья. Гудовин сообщил ему, что потерпевшая не обратилась в милицию, и Гольдман ушел в дикий, черный загул. Совершенно невменяемый, он приехал к Марте и, давясь хохотом, показал фигу:

— Все, Марта, все! Эта дура не пошла в милицию! — и, рухнув на диван, заголосил: — Виват, виват, Россия!! Страна беззакония и произвола! — Пьяный и мерзкий, он схватил Домино за руки и рывком усадил себе на колени.

Опешившая женщина даже не сопротивлялась, когда сильные пальцы начали мять ее тело. Перемена в Борисе была столь разительной, что сосредоточиться Домино не успела. Только стонала тихо.

Снимая стресс, Гольдман, конечно, выпил много, но такой буйной, неуправляемой реакции Марта не ожидала. Он просил налить еще, хохотал и посылал проклятия; фига стала любимой комбинацией толстых пальцев…

Раздавленная и униженная, Марта выдержала прощальный мокрый поцелуй и, стоя у окна, наблюдала, как по-барски вальяжный и нетрезвый любовник усаживается в такси. «Продолжать поехал, сволочь», — догадалась Марта. В ярости схватила с подоконника вазу и грохнула об пол.

Добыча ускользнула. Уехала в такси. Исчезла в ночи. Послала жирную фигу. И провернуть еще раз подобную комбинацию не удастся никогда. Боря протрезвеет, очнется и станет осторожным до подозрительности. Близко к непроверенной шалаве не подойдет.

Ломая тапками осколки вазы, Марта подошла к телефону и набрала сотовый номер Гудвина.

— Ты где?! — прорычала она.

— Девку у дома караулю, — отчитался Вова. — Нет ее нигде.

— Быстро ко мне, — приказала Домино и оборвала связь.

Ей казалось, что еще чуть-чуть — и тело лопнет от напора пещерной, звериной злобы. Ярость клокотала в горле, рвала ушные перепонки, мешала жить, дышать и думать. «Свинья! Жирная, потная свинья! — бесцельно билось в висках. — Уничтожу, тварь!! Размажу по асфальту! На ленточки порежу…» Вторая ваза сорвалась со стола и грохнулась о стену. Домино хотелось громить, крушить, вопить и резать. Когда Гудвин добрался до квартиры Марты, она встретила его совершенно обезумевшей.

— Ничтожество! Импотент! — орала она. — Гудвин, клянусь, я загрызу его зубами!!

Вова с удивлением наблюдал дикий спектакль. Бесконечная ярость — привилегия мужчин; все ранее встреченные им женщины могли сердиться, рыдать, скандалить или тихо лить слезы. Истерика Домино показалась ему страшной. Где-то когда-то Гудвин слышал: немецкие антитеррористические группы получают приказ — при захвате бандитов в первую очередь уничтожать вооруженных женщин. Они, в отличие от мужчин, совершенно непредсказуемы и оттого наиболее опасны.

Гудвин подошел к бару, выбрал коньяк и налил Марте половину стакана.

— В фужер! — прорычала Домино. — Из стаканов не пью!

Вова послушно перелил «Камю» в фужер, протянул его женщине и, подождав, пока она выпьет, спросил:

— Что случилось, Марта?

— Он нас кинул, Вова! — с истерическим хохотом выдавила Марта. — Как последних фраеров!

— Не понял, — насупился Гудовин.

— Мы ему больше не нужны. — Домино запустила пальцы в волосы и взбила загривок в львиную гриву. — Сядь и слушай. — Гудвин сел на диван и уставился на внезапно, без всяких полутонов и переходов успокоившуюся Марту. — Мы ему больше не нужны. Могу сказать больше. Скоро Гольдман нас уберет. Как постоянное напоминание ужаса.

— Он сам тебе сказал? — Вова сходил к бару и налил коньяку в свой фужер.

— Нет, — уперев руки в бока, немного ернически произнесла Марта. — Он еще сам об этом не знает. — Женщина подошла к гостю, склонила свое лицо к нему и прошептала: — Но это будет. Обязательно. Рано или поздно. И никакие угрозы наябедничать маме Саре не помогут. Скажет — все это мелкая месть брошенной женщины.

— Уверена?

— Абсолютно. Эта тварь нас выкинет.

— А если…

— «Если», Вова, быть не может. Знаешь, как он теперь говорит об изнасиловании? «Невинное приключение»! Наше «невинное приключение». Тварь!

Гудвин достал из кармана зажигалку и сигареты, прикурил и высказался:

— Быстро же Боря оправился…

— А я тебе, Вова, говорила — тяни! Надо жать!

— А что я мог? — Гудвин пожал плечами. — Он же знает, у меня в городе все повязано.

Марта подняла голову вверх и завыла, как раненая волчица. Где-то в вое Гудвину послышалось «своло-о-очь!».

Выплеснув в крике остаток агрессии, Домино села в кресло напротив Гудовина, откинулась свободно и положила ногу на ногу:

— Мне нужен ствол, Вова.

— Очумела! — перепугался Гудвин. — Своими руками веревку мылить? Я — пас. На меня первого подумают…

— Ты не понял, Вова, — перебила Марта. — Мне нужен Борин ствол. Зарегистрированный.

— Зачем? — осторожно спросил Гудвин.

— Из этого ствола ты, Вова, загасишь бомжа. И оставишь пушку на месте.

Рука Гудвина непроизвольно дернулась, и длинный столбик пепла упал на черную футболку.

— Слабо, Вова? — усмехнулась Домино.

— Что ты задумала? — хрипло произнес Гудвин.

— Ничего особенного. Поставим Борю перед выбором — или признаваться в изнасиловании, или падать нам в ноги.

— Как это?

— В день, когда Боря будет один, без свидетелей, без телефона, ты загасишь бомжа. — Домино поправила на стройных ногах складки платья, уловила в глазах собеседника понимание и продолжила: — По номеру оружия менты выйдут на Борю. И никуда толстый не денется. Рассказывать о том, что ствол увела изнасилованная девушка, а потом где-то выбросила, он не будет. Побежит к нам и попросит помощи. А мы поможем, Вова.

— А адвокат?

— А алиби?

— А если у него будет свидетель, что такого-то числа в такой-то час Боря Гольдман был там-то и там-то?

— Изоляцию мы ему обеспечим. Все в наших руках. Главное — все сделать быстро, пока он не побежал в милицию заявлять о пропаже «игрушки».

— А если девчонка ствол все-таки выбросила?

— Это вряд ли. Она теперь с ним спать будет. Поверь, психология обиженной женщины мне известна лучше, чем тебе. — Домино вздохнула. — В крайнем случае спросишь, куда ствол выбросила, и постараешься найти.

— А отпечатки?

— А ты обойму, Вова, не трогай. Там Борины пальчики обязательно найдут. И спросят, почему вы, уважаемый господин Гольдман, о потере оружия вовремя не заявили? Как думаешь, поверят нашему Боре?

— А он нас не заподозрит? — продолжал осторожничать Гудвин.

— Я тебя умоляю, Вова! Ты в «невинном приключении» замаран больше его! Паровозом пойдешь!

— А если он сознается? — перетрусил Вова.

— Нет, — твердо произнесла Домино. — Боря предпочтет мокрую статью на себя взять, групповуха ему ни к чему.

Гудвин встал, подошел к темному окну и сквозь прозрачный тюль долго смотрел на освещенную полоску шоссе, на мчащиеся автомобили. Новый план Домино ему нравился. Но также Вова знал, как работают криминалисты, знал о тестах на пороховые частицы, о консервации запахов, о том, что по единственному волоску с места преступления можно установить преступника.

— Вова, убийства бомжей тщательно не расследуются, — словно подслушав его мысли, проговорила Домино. — Тем более когда нас спросят, — а нас спросят, — мы непрозрачно намекнем, что Боря отъявленный трус и вполне мог шмальнуть в бомжа, вывалившегося на него из кустов в темноте. Шмальнул с перепугу, ствол бросил — и бежать. Такое ведь бывает, а, Вова?

— Огнестрелы, Марта, всегда на особом учете, — продолжал упорствовать Гудвин.

— Вова, а ты сможешь пристрелить бомжа с дистанции в сто метров? Не приближаясь, не оставляя своих следов? Ствол потом в кусты неподалеку сбросишь…

Гудвин стрелял хорошо. Как каждый стопроцентный мужик, он любил оружие, хорошие машины и ненавязчивых женщин.

— Не в цвет, Домино, — не поворачиваясь, произнес Вова. — Мусора на Борю только посмотрят, сразу поймут — эта фря не выстрелит.

— Ты не прав, — спокойно возразила Домино. — Если бы Боря действительно был чист и возмущался искренне, ни один мент его бы не заподозрил. Но представь реакцию Бори, когда его среди ночи берут, вяжут и на вилы сажают. Он ни на один вопрос ответить не сможет. Тем более объяснить, где он пистолет оставил. Будет молчать как рыба, и адвокат не поможет.

На этих словах Гудовин развернулся к Марте и длинно, с лагерными оборотами выругался. Смысл тирады на русский язык можно перевести так: умная женщина Марта Игоревна придумала хороший план, в результате коего Гольдман Борис Аркадьевич почувствует себя очень плохо.

— То-то же, Вова, — улыбнулась Марта. — Милиционеры не любят, когда подозреваемые отказываются отвечать на элементарные вопросы и требуют адвоката.

— А если Боря со страху на коллективку расколется?

— Вова, Боря трус, а не дурак. Поймет, убийство бомжа на него вряд ли повесят, а вот от групповухи с настоящей потерпевшей ему уже не отвертеться.

Гудвин вернулся на диван, взял стакан с коньяком и залпом выпил.

— Лады, Домино. Но мы-то ему тогда зачем? Бориску адвокат вытащит.

— Ну, во-первых, с адвокатом мы торопиться не будем. Во-вторых, ты в хату маляву отправишь, попросишь принять фраера по-людски. — Гудвину казалось, что Марта уже диктует ему текст записки в СИЗО. Старый Князь многому успел научить приемную дочь. — А я, Вова, опять спущусь к Боре добрым, всепрощающим ангелом — дам алиби, поддержку и обещание хранить тайну. Когда Борю после первого допроса с отказами и истерикой в камере закроют, у него одна надежда останется — мы, Вова. — Домино взяла из вазочки орешек в шоколаде и разгрызла его белыми зубками. — А уж мы с тобой, Вова, такую кутерьму разведем — рады стараться! Поймет Бориска, что без верных людей жизнь — рабская неволя.

В кармане Гудвина запиликал сотовый телефон. Вова достал мобильник, выслушал короткое сообщение и доложил Марте:

— Девчонка дома. Мы ее на улице караулили, думали, хавера пустая. А она, оказывается, никуда не выходила, в темноте сидела. Только что свет зажгла. Ехать, Домино?

Марта в задумчивости разгрызла еще два орешка и произнесла:

— Подожди, Вова. Она сейчас, ночью, никому дверь не откроет. Завтра пошлешь к ней верного человека, пускай договорится. Ствол надо выкупать.

— А если Боря завтра в ментуру пойдет, заяву на пропавший ствол писать?

— Не пойдет, — ухмыльнулась Домино. — Он завтра хворый будет. На радостях так насосется, валежником лежать будет.

На следующий день Борис Аркадьевич появился в офисе только после обеда. Бледный и слегка опухший, он прошел мимо кабинета Марты к себе и сразу попросил секретаршу сделать крепкого чая.

Прежде чем бежать к заварочному чайнику, секретарша склонилась над селектором, нажала кнопку и прошептала:

— Пришел, Марта Игоревна.

Домино дала любовнику время на утоление похмельной жажды, взяла несколько листов бумаги и отправилась в соседний кабинет.

— Добрый день, Борис, — как ни в чем не бывало поздоровалась Марта.

— Добрый, — буркнул Гольдман. — Что у тебя?

— Поставки, — коротко ответила Марта и положила на стол перед шефом бумаги.

Борис Аркадьевич быстро просмотрел документы, болезненно сморщился, но подпись поставил.

— Все?

— Почти. Пришел факс из Дрездена. Посмотришь сейчас или подождешь до завтра? — Голос «доброго ангела» искрился сочувствием к падшим, и Борис Аркадьевич наконец посмотрел на любовницу. Но, встретив открытый, чистый взгляд, тут же отвел глаза.

— До завтра, Марта Игоревна…

«Скотина! — возвращаясь к себе, думала Марта. — И кто сказал, что евреи не пьют и с девками не путаются?! Еще как пьют и путаются! Впрочем, — Марта шумно, вслух вздохнула, — возможно, мне просто не повезло и я наткнулась на единственную паршивую овцу. Точнее, свинью».

Остаток рабочего дня Гольдман провел в слегка разогретой сауне офиса — выпаривал токсины из тела. (Финская баня была любимым местом Бориса Аркадьевича. Когда турецкие мастера делали в офисе евроремонт, российские работяги параллельно, в рекордном темпе, трудились над довольно скромной по размаху банькой. На бетонных полах офиса еще только лаги лежали, а Борис Аркадьевич уже воплотил в жизнь свою мечту — сухая парная для него одного. Толстый хозяин «Гелиоса» не любил общественных парных и гостей приглашал очень избирательно.)

В тот день Марту и «лучшего друга» Владимира Александровича Гольдман с собой не позвал. Он больше не хотел их видеть. Они уже стали неприятным напоминанием. От секретарши Домино узнала: на субботу шеф заказал билеты в Цюрих.

Вечером в офисе Гудовин получил от Марты конверт с валютой.

— Здесь пять тысяч, — сказала Домино. — Не жмоться, Вовик. Сколько девчонка за ствол ни попросит, столько и давай. Но начинай с трех.

— А не жирно ей будет? — покачивая конверт на ладони, спросил Гудвин.

— Не жирно, — отрезала Марта, — в самый раз. И сам не ходи. Пошли кого-нибудь. С тобой она договариваться не будет. Понял? — Гудовин хмыкнул и направился к выходу. — Потом с Борика сторицей возьмем! — бросила вдогонку Домино.

В половине девятого вечера в квартиру Марты, шатаясь, ввалился окровавленный Гудвин. И без того обычно бледное лицо Вовы было белым до синевы. Вся левая сторона джинсовой рубахи пропиталась красно-бордовым. Гудовин зажимал ладонью рану в верхней половине груди. Поверх рубахи на него была накинута чужая огромная ветровка.

— Она шмальнула в меня, Домино, — просипел Гудвин и упал на стул в прихожей.

Марта заполошенно оглянулась и побежала в комнату к телефону.

— Надо скорую вызвать! — крикнула она на ходу.

— Погоди, — остановил Гудвин. — Пуля в мякоть вошла. Легкое не задето…

— Откуда ты знаешь?! — почти прорыдала Домино. Вид и запах крови напугали ее до дурноты.

— Погоди, не суетись. Лучше перевяжи…

Обматывая плечо Гудвина бинтами, Марта смотрела, как быстро они намокают, и старалась дышать ртом. Но тошнотворный, обморочный запах, казалось, проникал сквозь поры, его вдыхали испачканные руки, голова кружилась, путались мысли.

Через десять минут, придерживая левую руку, Вова расслабился в кресле и попросил выпить.

— Не дам, — отрезала Марта. — Откроется кровотечение, сдохнешь от потери крови.

— Не сдохну, — растянув посиневшие губы в усмешке, пообещал Гудвин.

— Что случилось, Вова?

— Девчонка в магазин пошла… — с перерывами начал Гудвин, — я встал в подъезде и начал ждать…

— Сам?! — ужаснулась Домино.

— Сам.

— Идио-о-о-от!! — взвыла Марта. — Я же тебе сказала, пошли кого-нибудь!

— Согласен, — кивнул Гудвин. — Но я подумал… жирно ей будет три куска. Чалый за ней в магазин потопал… вернулся, говорит, сукой буду, ствол в сумке. Она тяжелая…

— Ну! — подстегнула Марта.

— Ну, я встал в подъезде, начал ждать… Хотел «на плечах» в хату войти, поговорить. А она ствол из сумки — и сразу в меня…

Марта представила, как в темном подъезде девушку встречает кошмар из ее снов, и подумала: «Повезло Вове. Могла и в голову попасть». Сама Марта так бы и сделала, и ни за что не промахнулась бы.

— Маслина где?

— В стене сидит, — поморщился Вова. — Но главное, Марта… меня видели. Баба какая-то в подъезд заходила, и… мужики с лавочки на выстрел оглянулись…

Глядя на Вову, Марта глубоко задумалась. Вид крови уже перестал ее тревожить, мысли сновали привычно и бойко. Домино готовила новую комбинацию.

— Сиди тихо, — приказала она и, взяв трубку телефона, набрала номер Гольдмана. — Боря, ты где?

— Дома, сплю, — буркнул тот.

— Быстро ко мне, — тоном, не допускающим возражений, твердо произнесла Марта.

— Что-то случилось? — мгновенно отреагировал Борис.

— Да. Твое «невинное приключение» пыталось убить Вовчика. — В ответ из трубки раздалось сипение. — Ты следующий.

Марта положила трубку.

Гудвин с немым недоумением смотрел на Марту.

— Ты полчаса продержишься? — спросила Домино. Вова кивнул. — Потом вызовем скорую. Или… ты на чем приехал?

— На тачке Чалого.

— Это хорошо-о-о, — протянула Марта. — В больницу поедешь на ней.

За двадцать минут, которые Гудвин провел в ее доме, Марта постарела на десять лет. Морщины обезобразили недавно гладкий лоб, носогубные складки разрезали щеки, пухлые, красивые губы неприятно, по-старушечьи сжались в струну, как щучья пасть.

— Слушай меня, Вова, внимательно и запоминай. Все меняется. Вечер пятницы ты провел в городе. Твой «близнец» отбой получил?

— Нет.

— Узнай у него, где он светил тачку…

— Уже узнавал, — перебил Гудвин. — Он по городу покрутился и в одно тихое место свалил. В частном секторе. Там только тачку на улице видели, кто в доме — не знали.

— Это хорошо-о-о, — опять протянула Марта, новую комбинацию старой пакости она изобретала на ходу. Она попросила Вову назвать адрес места и быстро записала его на листке бумаги. — Значит, так. Ты был в городе вместе с Борей. Про Кашин забудь. Детали, где и как все происходило, сейчас обговорите с Борей у меня. — Домино торопилась, Гольдман жил в пяти минутах езды от ее дома. — Девку из деревни на моей «девятке» подобрали я и Лялька.

— Но…

— Никаких но, Вова. Молчи и слушай. С Лялькой я договорюсь. Пойдем с ней в милицию и напишем заяву — такого-то числа мы, нижеподписавшиеся, подобрали на трассе голосующую девушку. После ее выхода из машины пропала борсетка с деньгами, документами и оружием.

— Борсетка Бориса? — догадался Вова.

— Да. Не перебивай. Так… на чем же я… Ах да! Но мы ему об этом сообщать не стали. Решили по-тихому, без хозяина, выкупить ствол и документы. Ты пошел к этой Ольге Кудрявцевой, но она заломила такую цену, что ты стал возмущаться. Тогда Кудрявцева достала из сумки пистолет и начала угрожать. Ты попытался отнять оружие, завязалась драка, в результате которой Кудрявцева в тебя выстрелила. А это, Вова, покушение на убийство. Все понял? — Обессиленный кровопотерей Гудвин лишь слабо улыбнулся. — Держись, дорогой, — попросила Марта. — Этот гусь должен крови понюхать, иначе не так проймет.

Несмотря на боль и слабость, Гудвин нашел в себе силы улыбнуться:

— Не по понятиям, Домино… ментам стучать…

— А ты и не стучи, — сразу обрезала Марта. — Когда в больнице огнестрел увидят, мусора сами заявятся. Барабанить им не будешь, лежи себе на койке — ничего не видел, ничего не знаю. Говорить, Вова, буду я. Одна. Меньше напутаем. Главное — в отказ не иди…

Раздался бухающий колоколом входной звонок. Времени обсудить все в деталях у сообщников не осталось. Марта быстро наклонилась к раненому и шепнула:

— Лежи и молчи. Сейчас я буду «колесо вертеть». Что бы ни сказала, не удивляйся… и не обижайся, Вова. Так надо.

Когда, сохраняя остатки достоинства, порог переступил Борис Аркадьевич, в доме Марты стало на одного бледного мужчину больше. Лицо бизнесмена напоминало рыхлый недопеченный блин с украшением из пары маслин. Маслины испуганно сновали по окровавленным тряпкам, разбросанным всюду, натыкались на медицинские склянки, куски бинта и клочки ваты. Запах лекарств и крови ударил Гольдману в голову, и он шмякнулся на диван, не задавая вопросов. Борис Аркадьевич боялся получить очевидные ответы.

— Ну?! — рявкнула Марта. — Доволен?!

Борис беззвучно хлопнул ртом, машинально потянулся к стоящему на столике стакану воды, но, заметив на стекле кровавые полосы — следы пальцев Гудвина, — отдернул руку, словно ошпарился.

— И что теперь делать будем? — Марта нависла над Гольдманом, как кошка над куском сала, — и есть противно, и выбросить жалко. — В тюрьму поедем, Борис Аркадьевич? Или за границу свалим? Выбор у тебя, Боренька, небольшой, но есть. Можешь в Женеве под крылом у дядюшки отсидеться, можешь здесь, в России, пулю схлопотать. Девчонка обещала Вове вас обоих пристрелить. — Марта достала из бара чистый бокал, налила в него коньяку и красиво, медленно выпила. — Или все-таки в тюрьму, а, Боря?

Разговаривая с любовником, Домино никогда не употребляла воровскую лексику. Бориса Аркадьевича раздражали слова, смысла которых он не понимал до конца, лишь догадывался по контексту и интонации собеседника. Бизнесмен любил конкретику, а не свои домыслы.

Сегодня Домино позволила себе подпустить воровского жаргона в речь.

— Ну что, Борис Аркадьевич, пойдем сдаваться? Ты сильно-то не переживай, в остроге тоже хорошие люди живут. Когда Вова на дно ляжет, я в хату весточку зашлю, мол, не фраер ты ушастый, а честный пассажир. Столичный фармазон. За это, Боря, будет тебе почет без венчания. — Очень старательно Домино показывала Боре, кто он есть на этом свете.

— Но… — пробормотал Гольдман и замолчал. На большее, чем слабое возражение, сил у него не достало.

Он закатил черные маслины, сверкнул белками и приготовился упасть в обморок. Марта не зря попросила Гудвина остаться. Как олицетворение неотвратимости наказания, окровавленный Гудвин сидел в кресле и нагонял на бизнесмена ужас одним своим молчаливым присутствием.

Марта плеснула коньяку в фужер, сделала вид, что не замечает просьбы в глазах Гольдмана, и с наслаждением сделала глоток. Спиртное ее сегодня не брало. И если бы не рана на плече Гудвина, она наслаждалась бы ситуацией по-настоящему, стояла в центре комнаты, болтала коньяк в фужере и ждала слезной мольбы.

Но времени не было. Временной разрыв между моментом выстрела и появлением Вовы в больнице не должен превышать разумных пределов.

И Марта поторопила Гольдмана:

— Ну, Боренька, выбор за тобой. Вова на дно ляжет, ищи ветра в поле. Отдуваться тебе придется.

— Дай мне выпить, — хрипло попросил Гольдман.

— Не дам, — усмехнулась Домино. — Решение должно прийти на трезвую голову. Чтобы потом не говорил — напоили-одурманили злые дяди-тети.

Гольдман не понимал, к чему ведет Марта, но догадывался, что, пока его не было, любовница успела найти выход из тупиковой ситуации. И догадывался, что сейчас ему придется просить. Просить, как никогда и ничего ранее.

— Марта… прости меня, мой ангел…

— За что? — Женщина изобразила удивление.

— Я вел себя как последняя скотина. — Борис Аркадьевич был достаточно опытным переговорщиком, он знал, что, прежде чем молить об услуге, следует покаяться в прошлых грехах. Предупредительное раскаяние настраивает оппонента на уступки и избавляет просящего от лишних упреков. — Я… — вякнул Борис Аркадьевич.

— Ты в радостях забыл о стволе, — перебила его Марта. — Отлегло от задницы, Боренька, ты и обрадовался, голову потерял. Так?

Борис Аркадьевич понуро кивнул.

— А мы с Вовой не забыли. Мы с Вовой подумали, что скажет господин Гольдман, когда его ствол на мокрухе всплывет.

— Я… я… думал, потом…

— А потом ствол с хвостом! — прорычала Марта. — С мокрым! Ты думал, из твоей пушки пули не вылетают?! Думал, растворится волына в киселе?! Нет, мой дорогой. Подберет пистоль шаловливая ручонка и повесит на тебя пару жмуриков.

— Боже, — простонал Гольдман и закрыл лицо руками. Сам себе он напоминал узника, которому обещали помилование, но потом сколотили под окнами виселицу. — Что же делать, Марта?!

— Сидеть и думать, — жестко приказала Марта. — Но быстро, пока Вова от потери крови не умер.

Борис Аркадьевич обернулся, глянул на Гудвина, сморщился от его жалкого вида и проскулил:

— Вова, она нас действительно убить хочет?

Гудвин изобразил гримасу — сам видишь, — и откинул голову на спинку кресла, на светло-бежевой кожаной обивке которого уже расплывалось подтеками огромное красно-бордовое пятно.

— Обрати внимание, Боря, — едко попросила Марта, — рана у Вовы в левой половине груди. Еще бы чуть-чуть… — Домино звонко щелкнула пальцами, — и венок герою…

— Спасибо, Володя, — выдавил Гольдман.

— Спасибо, не красиво, — пробормотала Домино. Разговор затягивался, а Борис Аркадьевич все не подходил к главному — к мольбам о помощи.

Прикурив тонкую длинную сигарету, Домино увеличила темп: — Как быстро, Боря, ты сможешь уехать за границу? Сейчас сможешь?

Борис Аркадьевич кивнул автоматически, потом вспомнил что-то и чуть не завыл в голос — возвращение в Женеву было невозможно. Позор, презрение и возможное лишение наследства ждали Бориса Аркадьевича в Швейцарии.

«Проняло», — догадалась Домино.

— Что делать, Марта? — прошептал Гольдман. — Ты знаешь?

— Да. Я знаю, — отчеканила женщина.

— Что?

— Подлость. — То, что Домино приготовила Гольдману, называлось именно этим словом, и, ломая бизнесмена, Домино не собиралась золотить пилюлю. Борис должен четко понимать, на что решается.

— Какую, Марта?

— Невероятную, жестокую подлость, — спокойно произнесла Марта. — Девчонку придется убрать…

— Как?! Убить?!

Домино усмехнулась:

— Можешь и убить. Но это без меня…

Закончить Марта не успела. Правая рука Гудвина со стуком упала на ковер. В глубоком обмороке Вова безжизненно растекся по бежевой коже кресла.

«Черт, не выдержал!» — ругнулась Марта и четко приказала Борису:

— Спускайся во двор. Там должна стоять машина. За рулем какой-то парень, отзывается на Чалый. Он привез Гудвина. Скажи, чтобы поднимался, перенесете Вову в машину.

На подгибающихся ногах, как мог быстро, Гольдман выкатился из квартиры, но вдруг вернулся и, выпучив глаза, спросил:

— А куда… Вову?

— В больницу, идиот! — гаркнула Марта и вытолкнула любовника за дверь.

На счастье Бориса Аркадьевича, Чалый оказался здоровым бугаем, он без усилий взвалил Вову на плечо и только на пороге поинтересовался:

— В какую больницу?

— В шестую, она ближе.

Закрыв за Чалым дверь, Марта вернулась в комнату и прошептала:

— Молись, Боря, чтобы Гудвин живым доехал. Иначе… тебя ничто не спасет. Стреляли в Вову из твоего пистолета.

Пока хозяйки не было, Борис Аркадьевич пытался налить коньяк в ее фужер, но руки тряслись, жидкость растекалась по толстым пальцам, не попадала в фужер, и, плюнув на приличия, Гольдман присосался к горлышку бутылки.

— Дай сюда, — брезгливо прошипела Марта и отняла коньяк. — Ты мне трезвый нужен.

— Для чего? — трусливо проблеял Борис Аркадьевич.

— Слушать. — Марта толкнула Гольдмана на диван. — Сейчас я представлю тебе расклад, а ты выберешь — устраивает он тебя или нет.

Борис Аркадьевич покорно принял позу школяра-отличника и преданно уставился на Марту.

— Девчонку придется посадить, — начала Домино.

— За что?

— За покушение на убийство.

— Но она скажет… что мы ее… что…

Марта не перебивала Гольдмана. Она ждала, пока он сам произнесет слово «изнасилование». Добивать противника следует безжалостно. Один раз она уже дала слабину, упустила жертву и повторять прежних ошибок не собиралась. Гольдман должен сам, шаг за шагом, слово за словом, повесить на себя все обвинения.

Но закончить фразу у Бориса Аркадьевича не хватило духу.

— Ей есть что нам предъявить, — выкрутился хитрый делец.

— Это вряд ли, Боря. Доказательств у нее никаких.

— Но… мы же… это…

— Да. Вы «это», — кивнула Марта. — Вы, два пьяных, обкуренных скота, завезли девчонку в лес и изнасиловали. Ты это хотел сказать, Борис Аркадьевич?

Гольдман не ответил, и «добрый ангел» принялся творить чудеса:

— Гудвин в больнице будет молчать. А ты, Боря, пойдешь в милицию и оставишь заявление о пропаже оружия. Кстати, Боря, о том, что оно пропало, ты узнал только что, здесь, в моем доме. Скажешь вот как: твоя невеста, — Домино ернически, с горькой улыбкой, поклонилась, — увы, Боря, но назвать меня придется именно так. Это прозвучит достойнее, чем «любовница». Итак, вернемся к нашим баранам. В пятницу днем твоя невеста подвозила тебя на своей машине. Например, в ресторан, обедать. И ты случайно оставил на заднем сиденье борсетку с документами, деньгами и оружием. — Домино смочила горло глотком коньяка. — Идем дальше. Вечер пятницы мы провели в разных местах. Ты с Вовой на его машине по городу катался, потом вы в гости поехали. Эти гости в частном секторе. Гудовин узнавал у друга, которому машину одалживал, — кабриолет стоял на улице у ворот дома, кто выходил из машины и заходил внутрь, никто не видел. Но машину соседи запомнят точно, она у Вовы заметная. А ты запомни адрес. — Домино глубоко вздохнула и протянула Гольдману записку, написанную со слов Гудвина. — Весь вечер ты провел там. Запомнил? — спросила Марта. И когда Гольдман кивнул, отобрала записку и сожгла ее в пепельнице. — На дачу за город ездили я и Лялька. Место там глухое, забор высокий, надеюсь, соседи в щелку не подсматривали и вас с Вовой не видели. Возвращаясь домой, мы посадили в машину голосующую на дороге девчонку. После того как девчонка вышла из машины, с заднего сиденья пропала борсетка с оружием. Я ясно излагаю?

— Да, — прошептал Борис Аркадьевич.

— Гудовин взял у меня деньги, вон, кстати, конверт лежит. — Домино ткнула пальцем в измазанный кровью конверт, и Бориса Аркадьевича нервно передернуло. — Там пять тысяч долларов. Мы часть уберем, скажем, что предлагали триста, — для выкупа оружия это больше чем достаточно. И Вова пошел к воровке договариваться. Но девчонка повела себя странно: заломила нереальную цену и начала угрожать. Оскорбила гражданина Гудовина нехорошими словами, гражданин Гудовин осерчал, оскорблений не вынес и попытался «наездом» отобрать у воровки пистолет. Но та оказалась ловчей и не задумываясь выстрелила Вове в грудь.

— А как было на самом деле? — все же спросил Борис Аркадьевич.

— А на самом деле, Боря, было так. В отличие от тебя мы с Вовой о том, что пропавший пистолет надо вернуть, и чем быстрее, тем лучше, думали. Вова пошел к девчонке, но та и слова не дала ему вымолвить, сразу пистолет из сумки — и в Вову. Кстати: «Толстяка тоже достану», — заявила после выстрела. Как, Боря, нетрудно догадаться, толстяк — это ты. Такой вариант тебя устраивает больше?

Борис Аркадьевич неудобно скорчился на диване, подобрал под себя ноги, скукожился, как старый башмак, и сиротливо вздохнул. Горбясь и вздыхая, он молчал минут пять, невозможно было понять, грустит ли он о сделанном, или острый, отточенный мозг бизнесмена режет план Домино на части и находит слабые места.

Оказалось второе.

— Меня могли видеть у твоего дома, — наконец выдавил он.

— Пустяки. — Домино махнула рукой. — Алиби потерпевших тщательно не проверяют. А если и проверят, скажем, приезжал. Что в этом особенного? Главное, на час, в котором произошло изнасилование, ты и Вова были в другом месте. Весь вечер Вовина машина загорала в частном секторе, у дома с палисадником. Завтра съездишь туда, с хозяевами познакомишься…

— А Гудвин? — перебил Борис Аркадьевич. — Он был в Кашине на твоей машине…

— Не был, — оборвала Марта. — Не был Вова в Кашине. Кто об этом знает? Только я, ты и Лялька. Кашинская родня не в счет, их никто спросить не догадается.

— А Ляля… она согласится… подтвердить… что, когда пистолет пропал, она с тобой была…

— Не знаю, — задумчиво произнесла Домино. — Пока ты не ответишь, согласен ли ты со всем, что я предложила, я ни о чем просить ее не буду.

Домино встала с кресла и вышла на кухню. Решение, которое должен был принять Борис, не должно касаться ее. Груз, положенный на совесть, нести ему одному. Если все произойдет, как рассчитывала Домино, у Гольдмана не будет повода для упреков в будущем. Сам, он все решит сам.

Из комнаты донесся тягучий и громкий жалобный вздох, — Борис не мог справиться с испугом, давил на нервы и просил поддержки.

Марта жалеть не умела. Слово «сострадание» раздражало ее своей тяжестью с детства. Поступки должны определяться только рациональностью. Мир жесток, так почему она, Марта, должна быть добренькой? Эмоциональная глухота спасала Домино от упреков, по желанию она могла становиться абсолютно невосприимчивой к чужой боли. Воровской завет — не верь, не бойся, не проси — легко лег ей на сердце. Еще сопливой девчонкой она приняла его как основное правило, как отпущение грехов.

Беспричинно жестокой Марта тоже не была. Свои поступки она оценивала только с точки зрения выгоды, — пещерная, звериная злоба занимала слишком много энергии, выжигала разум, стоила нервов и потому почти всегда была под контролем. Только осмысленность и рациональность руководили Мартой. Это стояло во главе угла и снимало раздражение. В случае опасности мир превращался для Марты в шахматную партию, изящную и беспощадную. Она передвигала фигуры — людей, жертвовала ими без сомнений и тратила усилия лишь на обеспечение победы.

Зажигая горелку кухонной плиты, Марта усмехнулась. Жизнь напоминала Домино полет авиационной бомбы над городом. Бездушной, бесстрашной и абсолютно равнодушной к спящим кварталам. Много лет назад она пролетела над пляжем города Сочи и точно попала в цель. Голодная и злая, она шла по теплому песку вдоль кромки моря и искала точку для приложения килотонны усилий. Четверка синих от татуировок мужчин показалась ей достойной добычей. Рядом с ними не было женщин, и они скучали.

Своих подруг, с которыми приехала в курортный город, Марта бросила. Эти глупые гусыни начинали раздражать постоянным нытьем и трусостью. Их потолок — развести прыщавого лоха на пару чебуреков и кружку кислого пива. Предел мечтаний — бесплатный ужин в ресторане и путешествия автостопом.

А Марте было надо больше. Зачем ложиться под потного мужика за банку пива? Зачем тратить усилия на нищую компанию студентов? Зачем плясать на глупых дискотеках, когда в городе полно шикарных ресторанов? Продавать себя стоит дорого.

И Марта сделала выбор. Оставила подруг, послала их ко всем чертям и ушла в автономный полет.

Будущее показало, насколько она оказалась права. Домино получила свой приз и отдавать его не собиралась.

…Марта неспешно варила кофе для корчившегося от страха Бориса, смотрела, как медленно поднимается шапка пены в джезве, и ждала из комнаты призыва — помоги! Спаси, помилуй, дай надежду!

Но Гольдман молчал.

Все с той же усмешкой Домино неторопливо разлила кофе по чашкам, остановилась ненадолго перед зеркалом — глаза блестят, румянец ровный, помада не размазалась, — поправила прическу и понесла поднос в комнату.

Увидев любовницу, Борис попытался выпрямить спину. Старый башмак старался выглядеть человеком.

— Я не могу, Марта, — выдохнул он и горделиво приосанился. Хотя в глазах стояла тоскливая мольба.

«Уговаривать не стану», — твердо решила Домино. Поставила поднос на столик и пожалела, что Гудвин так быстро сломался. Вид крови лишал Гольдмана воли.

— Хорошо, — покорно и слегка равнодушно отозвалась Марта. — Хочешь, я отвезу тебя в аэропорт?

Борис дернулся, взвыл и, обхватив голову руками, завыл:

— Я не могу, Марта!! Я не смогу смотреть ей в глаза!!

— Кому? — спокойно спросила Домино и отхлебнула кофе. Тонкая чашечка из фарфора ни разу не дрогнула в длинных пальцах.

— Девчонке-е-е-е!! — Гольдман раскачивался из стороны в сторону и буквально рвал на себе волосы.

— А где ты собираешься смотреть ей в глаза? — Марта невозмутимо поставила чашечку на блюдце и промокнула губы салфеткой.

— Ну… не знаю… — Гольдман, как завороженный, следил за ее движениями, — в кабинете следователя, на очной ставке…

— А-а-а, — протянула Марта. — Так ее не будет, Боря.

— Как это? — Борис Аркадьевич прекратил раскачиваться и удивленно посмотрел на собеседницу.

— А при чем здесь ты? Ты девчонку в глаза не видел. Борсетку стащили у меня и Ляльки. Мы с Лялькой и объясняться станем.

— Но ведь девчонка скажет…

— Да мало ли, что она скажет! Воровка, шантажистка и преступница! Она может выкручиваться как угодно! Следаки и не таких артистов видели. Но, Боря, пулевое ранение на плече у Вовы, а не у нее. Кому поверят? Мы, дорогой мой, потерпевшие.

— Вова тоже не ангел, — буркнул Гольдман, — в милиции на него досье заведут толщиной с «Войну и мир».

— Конечно, — кивнула Марта. — Досье. А кого, как не Вову, ко всяким воровкам посылать? Отца Серафима? Нет, Боря, все логично. В ментовке не дураки сидят, там знают, чем Вова в нашей конторе занимается. Он, Боря, щекотливые вопросы улаживает и за это деньги получает.

Гольдман вскочил на ноги и начал кружить по комнате. «Так-так-так», — бормотал Борис Аркадьевич, его щеки тряслись, губы шевелились почти без звука.

— Значит, ты предлагаешь… — начал он.

— Я, — жестко оборвала Домино, — ничего не предлагаю. Хочешь — отвезу тебя в аэропорт, хочешь — Ляльке позвоню. Выбирать тебе. Впрочем… я могу тебя и к девчонке доставить. Авось в тебя она не выстрелит. Договоришься. Откупишься.

В половине седьмого утра Марта поехала в шестую больницу. Распихав по белым халатам взятки, она прошла в палату Гудвина и, не смущаясь, разбудила спящего после операции под наркозом подельника.

— Подъем, Вова. Наши в городе. Боря сидит у меня и пишет заявление. Лялька тоже там, ждем только адвоката.

В глазах Гудвина плавал наркотический туман. Вова облизал сухим языком потрескавшиеся губы и просипел:

— Заяву отдавайте по твоему адресу… там мой старлей трубит. Я ему позвоню, скажу, чтоб постарался дело себе взять.

— Хорошо. — Марта поднесла к Вовиным губам чайничек и напоила водой.

— Лялька согласна?

— Угу. Любит она тебя, Вова, никак не пойму за что.

Гудвин довольно оскалился:

— Есть за что, Домино.

— С меня одного потребовала — никогда не называть Лялькой. Говорит, с детства кукольных имен не выносит.

— Боря как?

— Плачет. Птичку жалко.

Гудвин пристально поглядел на Марту, потом откинулся на подушку и, разглядывая белый больничный потолок, спросил:

— А тебе, Домино, не жалко девочку?

Домино поправила на Вове одеяло, погладила больного по волосам и тихо произнесла:

— А меня, Вова, жалел кто-нибудь?

Гудвин скосил глаза на Марту:

— Тебя пожалеешь…

— А ты попробуй. Если девчонка сильная, выдержит. Из зоны вытащу, денег дам. Захочет, на работу устрою.

— К себе? — усмехнулся Гудвин.

— Могу и к себе. Пусть служит Боре напоминанием лучших дней.

— Перебор, Домино, — бросил Вова.

— Согласна. Но и жизнь, милый, штука не простая. Научит смеяться сквозь слезы.

— Может, и мне поможешь? На Ляльке оженишь? — внезапно озлился Гудвин.

Марта улыбнулась:

— Много чести. Тебе.

— Смотри, Домино… я вольный ветер… меня Лялька уже того… в Кашине мужем назвала.

Домино нахмурилась. Главбух «Гелиоса» была ее единственной подругой в этом городе.

— Вова, обидишь Лялю — мы враги. Не посмотрю на раны и заслуги. Я, дорогой, свою совесть в детстве с соплями съела.

— Заметил, — сквозь зубы просипел Гудвин. — Но и ты, Домино, учти. Я тоже не фраер…

Марта внимательно посмотрела на бледное, в каплях испарины лицо мужчины. Сквозь наркотический туман проступил иной, точнее, прежний Вова Гудвин — неприрученный зверь, готовый к атаке. Несколько дней, проведенных в одной упряжке, ничего не изменили, Вова не был готов подчиняться, мгновение — и оскалит зубы.

И ломать окровавленного зверя бесполезно. Голову ему дурманит уже не наркоз, а страх остаться в капкане. Только отвернись — и вцепится в горло.

Словно учуяв неуверенность Марты, Гудвин прохрипел:

— Ты мне фуфло не заправляй… я тебе не фраер, — повторил с угрозой, — мне тебя загасить как на стену пописать… Ты Ляльке скажи…

— Ничего говорить не буду, — оборвала его Марта, — не ко времени. Сам потом разберешься…

— Знаю я, как потом все будет… — хрипло проговорил Гудвин. — Ты у нас за чужой счет баба шустрая… Но и я не пальцем деланный, учти…

Ох как не вовремя затеял Вова выяснения — кто кому Вася! Не до Ляльки сейчас, дела надо делать.

— Проехали, Вова, — примирительно сказала женщина и погладила руку сообщника. — Сейчас я тебе быстро обрисую, чего и как Боря говорить будет…

— Мне это без интересу, — перебил Гудвин. — Я барабанить не буду. Пусть другие поют, ворам…

— Ба! — воскликнула Марта. — Сколько пафоса! Когда это ты, Вова, вором-то успел стать?! На малолетке, что ли?

Если бы у Гудвина хватило сил, он бы ударил Домино. Но капельница на правом локте впилась иглой, а левая, заштопанная сторона была как мертвая. Вова лишь саданул взглядом по накрашенным губам и дал себе слово не спустить насмешки.

Два страшных человека смотрели друг на друга и понимали, что нуждаются в согласии.

— Извини, Вова. — Домино отвела глаза, вспыхнувшие злобой под ресницами, опустила голову и прошептала: — Помнишь, как Князюшка говорил: блатного пожалеть — только обидеть. Если ты, Вова, назвался вором, то терпи. Не жалься. Можешь молчать, заяву не писать. Пулю из стены извлекут и дело по факту возбудят. Никуда девчонка не денется… Лучше дай телефончик твоего старлея, я ему сама позвоню. Вдруг девушка, как Моника Левински, белье не стирает, а там твои следочки. Подстраховаться надо. Так что давай своего лейтенанта страшного…

Часть вторая. НЕСКОЛЬКО ДНЕЙ ИЗ ЖИЗНИ КАПИТАНА ТАРАСОВА

НАШЕ ВРЕМЯ

Капитану Михаилу Валерьевичу Тарасову казалось, что перед ним разыгрывают многоактовый любительский спектакль с прологом, эпилогом, сложным сценарием и плохими актерами. Врали и не попадали в смысловую интерпретацию — все. От уборщицы до коммерческого директора.

И несоответствие усилий крайне раздражало Тарасова — ведь дело не стоило выеденного яйца! Просто курам на смех, что за дело.

Тарасов — половина оперативного состава звала его просто Валерыч — с удивлением выслушивал от свидетелей очередную байку, делал пометки в блокноте и крепко чесал в затылке. Мыслей от массажа волосяного покрова не добавлялось, однако руки бывали заняты.

В деле фигурировало девять свидетелей — трое мужчин и шесть женщин, — все служащие крупной фармацевтической фирмы «Гелиос». Первый акт трагикомедии фигуранты разыграли в головном офисе аптекарского хозяйства. Непосредственно на рабочем месте, так сказать.

Михаил Валерьевич пролистал блокнот с записями, наткнулся на рисунок кошачьей мордочки и пририсовал острым ушкам пушистые кисточки. Из лукавой киски получилась рысь. Хищная, хитрая и опытная — Марта Игоревна Гольдман — коммерческий директор «Гелиоса».

Михаил Валерьевич собрался было пририсовать еще пару отточенных клычков, но передумал и отложил ручку. Если в Марте Игоревне и была злоба, то не внешняя, а внутренняя, клыки уважаемая директриса хорошо скрывала. На первый взгляд Марта Игоревна была дама очаровательная и хорошо воспитанная, так что зубы, если уж руки чешутся и очень хочется, можно добавить на следующую страницу блокнота — лощеному волчаре в нарядном галстуке.

Хищник в нарядном галстуке, чушь несусветная, но суть заместителя директора по общим вопросам — Гудовина Владимира Александровича — передавалась шаржем замечательно верно.

Подобные шаржи были старой и не всегда безобидной страстишкой капитана Тарасова. Где бы ни находился Михаил Валерьевич, руки его вечно искали перо и листок бумаги. Штрихи и закорючки помогали сосредоточиться, из шаржа выплывал истинный характер модели, и несколько раз Михаил Валерьевич ловил себя на мысли — руки выполняют работу, невозможную для логически налаженного мозга опера. Голова еще и определиться не успела, а пальцы уже нацарапали характерный портретец.

Пару раз Валерыч откровенно горел со своими карикатурами. (Привычка превратилась в манию и начала мешать карьерному росту.) Первый пожар случился в курсантские годы. Сидел себе слушатель Высшей школы милиции на лекции, внимал речам доцента Куроедова и лениво водил шариковой ручкой по конспекту.

— Позвольте полюбопытствовать, товарищ курсант, — внезапно сказал доцент Куроедов, в один шаг достиг Мишиной парты и взял тетрадь. Законспектированной лекции он там не увидел. На половине листа сидел лис с курицей в зубах. В лисьей морде четко проступали черты самого доцента, из пасти свисала несушка — точь-в-точь единственная дама курса, коротконогая и прыщавая Вера Горицвет.

Пририсуй Миша Тарасов доценту в зубы Брижит Бардо, возможно, и обошлось бы без пулеметной очереди «неудов» по основному предмету. Но лис волок клушу Горицвет, и выглядел при этом крайне довольным.

Второй раз Валерыч горел уже при лейтенантских погонах. На совещании у начальства.

Сидел себе неоперившийся опер на камчатке — на противоположном от майора Володина конце длинного стола, — мечтал о прекрасной фельдшерице Марье Филипповне, в суть нагоняя не вникал и… как всегда лениво водил шариковой ручкой по листу бумаги.

Майор Володин подкрался незаметно. Только что орал где-то в районе Сочи, бац — и на камчатке: из-за Мишиного плеча залюбовался своим портретом — свиньей в фуражке.

Свинья получилась очень колоритная, и в сорок пять лет Михаил Валерьевич все еще оставался капитаном.

…Несколько кабинетов второго этажа головного офиса фирмы «Гелиос» Михаил Валерьевич назвал «филиалом Уголка Дурова». Редкий случай, каждый из девяти фигурантов дела четко вписывался в анималистический портрет.

Тарасов перелистнул странички с кошкорысью и волчарой в галстуке и остановил свой выбор на цапле. Именно со дня рождения офис-менеджера (в просторечии «секретарши») Юлии Антоновны Прискиной и начался отсчет сценарного времени.

3 сентября, в пятницу, Юлии Антоновне стукнуло двадцать пять. В этом возрасте женские юбилеи отмечаются весело, шумно, без слез печали над рюмкой водки. Юлечка принесла из дома кастрюльку салата оливье с докторской колбасой, банку корейской морковки маминого засола, маринованных огурцов того же производства, купила в ларьке две куры гриль, а в супермаркете приобрела торт-мороженое «Венеция» и баночку собачьего паштета.

Надо сказать, что присутствие мороженого на праздничном столе было обязательным. Оно всегда выставлялось на стол для владельца «Гелиоса» Бориса Аркадьевича Гольдмана. Паштет был не таким обязательным, так как выкладывался в мисочку тойтерьера Гольдмана — Тяпы. Борис Аркадьевич был принципиальным трезвенником и прочно сидел на пломбирно-мороженной диете; Тяпа обожал праздники, на которых подавались гусиные паштеты.

Главбух предприятия Ангелина Ивановна Троицкая принесла домашний пирог с косичками над яблочным повидлом. (Ангелина Ивановна предлагала запихнуть в пирог черничного варенья, но дамская часть коллектива, по вполне понятным причинам — о, ужас, фиолетовые зубы! — предложение отвергла.)

В половине четвертого четыре дамы — новорожденная Юлия, Ангелина Ивановна и два бухгалтера, Галина Федоровна и Ирина Владимировна, — накрыли стол в зале для совещаний. Уборщица тетя Маша в сервировке участия не принимала, так как уборщицу поставили на чистку картофеля.

В четыре часа в зал вошло начальство с цветами, шампанским и подарками. Четыре бутылки шампанского брют «Абрау-Дюрсо» — идея Марты Игоревны. Жена владельца «Гелиоса» пила только настоящий, проверенный брют, вина с добавлением сахара презрительно обзывала «компотами» и покупку шампанского третьим лицам не доверяла.

— А… Бориса Аркадьевича дожидаться не будем? — пискнула юбилярша.

— Он в отъезде, Юлечка, — сказал начальник охранных служб «Гелиоса» Васнецов Александр Николаевич.

Юбилярша вздохнула, однофамилец живописца открыл шампанское, первый акт спектакля проходил как мизансцена дружеского застолья. Мужчины целовали Юлю в розовые щечки, дамы приязненно улыбались и с завистью замечали — красота и свежесть новорожденной затмили пышные букеты.

В начале шестого тетя Маша внесла в зал блюдо с разварным картофелем, Ирочка Владимировна две тарелки с разогретыми в микроволновке курами, мужчины плавно перешли с шампанского на водку, с восхвалений секретарши к тихим деловым беседам.

Пятнадцать минут седьмого Марта Игоревна посмотрела на часы и дернула бровью, юбилярша поняла — пора закругляться десертом. И, прихватив с собой Ирочку, Юлечка отправилась на кухню.

Там под присмотром тети Маши давно вскипела вода и заварился чай, в пироге с повидлом стояли двадцать пять свечей, ждали огня и «хеппи бесдей». Ирочка чиркнула спичкой, тетя Маша достала из кухонной тумбы блюдца и чашки, Юлечка полезла в морозильный шкаф за «Венецией».

Через несколько секунд до зала совещаний донесся трехголосый дамский визг.

На поднятые кверху брови коммерческого директора Владимир Александрович Гудовин пожал плечами:

— Мышь увидели.

Но визг не прекращался. Он стал исполняться дуэтом и наполнился явно истерическими нотками. Плюнув на рюмку с водкой, Васнецов встал, одернул пиджак и отправился выяснять причину переполоха.

Мизансцена, встретившая его в декорациях кухни, очень не понравилась Александру Николаевичу. На полу, рядом с открытым морозильником, валялась в обмороке тетя Маша, вся в чашках и блюдцах; Ирочка и Юлечка (сопрано и альт) визжали и готовились проделать тот же номер, что и уборщица. Обогнув дуэт и обморок, Александр Николаевич заглянул в морозильный шкаф и тихо выругался. На коробке с тортом «Венеция» лежало заиндевевшее тельце собаки Тяпы — единственного друга хозяина фирмы Бориса Аркадьевича Гольдмана.

В понедельник утром Михаила Валерьевича Тарасова вызвал к себе начальник городского УВД полковник Николай Иванович Морозов. С полковником Морозовым Валерыч был знаком давно.

Лет десять назад они операми топтали землю на одном участке, полковник был старше капитана всего на восемь лет, но по карьерной лестнице шагал легко, так как не имел вредных художественных наклонностей.

— Как дела, как Марьюшка? — Полковник перебирал бумаги на столе и начинал беседу издалека. Морозовы и Тарасовы дружили семьями, их жены встречались регулярно, мужчины встречались реже, но при каждом удобном случае передавали друг другу приветы.

— Работает, астму лечит, Аленку воспитывает…

— Она у тебя на третьем? — Дочь Тарасовых училась в медицинском институте.

— Да. Отличница.

— Молодец, — похвалил Морозов. — Отпуск у тебя когда?

— Через неделю, — насторожился Тарасов.

— Куда поедешь? Или, Марья говорила, вы собираетесь грядками обзавестись?

— Какие грядки. — Валерыч махнул рукой. — Для дачи время нужно и машину.

— Понятно, — протянул полковник и наконец перешел к сути дела. — Просьба у меня к тебе, Миша. — Сказал и замолчал, гоняя по круглому лбу десяток морщин.

— Какая? — немного удивленно поторопил Тарасов.

— Ты о фирме «Гелиос» слышал?

— Ну. Аптеки?

— И не только, — кивнул Морозов. — Оптовый склад, оздоровительный женский центр «Волшебная заря» — тоже их. Сейчас собираются открывать центр семейного отдыха и клинику, специализирующуюся по пластической и реабилитационной хирургии. Под клинику выкуплен старый санаторий железнодорожников в сорока километрах от города. Место тихое, воздух свежий, от Москвы не так далеко… Собаку у них убили и в холодильник подкинули…

Окончание речи Николая Ивановича было странным и неожиданным. Михаил Валерьевич почувствовал себя неуютно и неловко заерзал на стуле. «Докатился, — мелькнуло в голове, — на убийство собак переводят».

— А может, и не убили, — сам себе сказал полковник, — может, сама померла.

«Час от часу не легче», — мысленно вздохнул Тарасов.

— Но в холодильник подкинули, — продолжил Морозов.

— «Гелиос» считает это фактом угрозы? — спросил капитан. — Просят вмешаться?

— В том-то и дело, что нет, — развел руками Николай Иванович. — Называют это глупой шуткой.

Теперь руками развел Тарасов:

— Тогда в чем дело? Потерпевшими они себя не считают…

— Погоди, Валерыч, — попросил полковник и нахохлился. — Тут, видишь ли, какое дело… Директор, вернее, владелец у них пропал.

— Когда?

— Последний раз его видели в четверг вечером. В пятницу он собирался прийти на работу, а ночным рейсом, — полковник взглянул на свои записи, — Гольдман Борис Аркадьевич собирался вылететь за границу. На курорт.

— Но не вылетел и на работу не явился? — догадался Тарасов.

— Да. Факт пересечения границы не зафиксирован, — подтвердил Морозов. — Кстати, везде и всюду Борис Аркадьевич путешествует со своим псом — тойтерьером Тяпой. В пятницу вечером труп Тяпы обнаружили в морозильном шкафу офиса.

— Н-да, — крякнул Тарасов, — может, он его того… похоронить не успел и заморозил?

— Нет. Труп лежал на коробке с тортом-мороженым. Коробку положили в морозильник в два часа дня, труп собаки Гольдмана обнаружили пятнадцать минут седьмого. Так что, понимаешь, сам Гольдман принести собаку в офис не мог.

— Может, попросил кого? Законсервировать…

— Исключено. Если бы дело касалось просьбы, скрывать никто бы не стал.

— Родственники заявили о пропаже Гольдмана?

— Нет. — Морозов покачал головой и принялся массировать виски. — Жена, Марта Игоревна Гольдман, сказала, что, возможно, Борис Аркадьевич изменил планы и отправился путешествовать по России. Где-нибудь по средней полосе, без жары.

— Тогда в чем дело? — удивился Тарасов.

— Как только обнаружили труп собаки, с Гольдманом попытались связаться…

— Подожди, — перебил Тарасов, — если он отсиживается где-то в глуши, сотовый может не брать сигнал!

— Может, — согласился полковник. — Но то, что Гольдман уехал, не похоронив любимую собаку, наводит на мысли. Пса Борис Аркадьевич обожал. В его манере было бы поступить так — надгробный памятник из гранита на лучшем кладбище. Они из одной тарелки ели…

— Из одной тарелки, говоришь? — задумчиво вставил Тарасов. — Вскрытие терьера производилось?

Морозов кивнул:

— Во второй половине дня получим официальный результат. По предварительной оценке — отравление ацетатом фтора.

— Это что за фигня?

— Эта фигня — сильнодействующий, запрещенный к производству крысиный яд. В жидком виде не имеет ни цвета, ни запаха — крайне токсичная дрянь.

— Слушай, может, пес крысу съел?

— Тогда бы в желудке были обнаружены останки этой крысы.

— А хозяин и собака из одной тарелки едят? — многозначительно повторил Тарасов.

— Ели, — поправил Морозов, — Тяпа нынче в собачьем раю обедает.

— И чего от нас хотят? Расследовать причину гибели собаки? Причину ее появления в морозильном шкафу? Или их волнует исчезновение Гольдмана?

Полковник дотянулся до кнопки селектора, нажал кнопку вызова секретаря и произнес:

— Глаша, сделай нам чаю, пожалуйста. И сушек каких-нибудь… что ли.

Пока Глафира Андреевна не внесла в кабинет поднос с чайным набором, Николай Иванович сидел с задумчивым видом и барабанил пальцами по столу. Морщины бороздили его лоб, и Тарасов подумал, что приятель с каждым годом все больше походит на заслуженного пожилого бульдога. Когда-то давно Валерыч подарил Николаю дружеский шарж — английский бульдог с мудрыми глазами и чертами тогда еще майора Морозова. Этот рисунок до сих пор висел в квартире приятеля на видном месте.

— Не так давно у фирмы «Гелиос» появились очень серьезные партнеры, — прихлебывая горячий чай, начал полковник. — И дело даже не в деньгах, — предупреждая возможный вопрос Тарасова, сразу объяснил Морозов, — а в интересе.

— Деньги моют, — буркнул капитан.

Полковник сделал вид, что не услышал. Но нахмурился.

— И вот эти партнеры всерьез обеспокоены происходящим в «Гелиосе». Центр пластической хирургии строится на паях. Последний транш в семьсот тысяч евро пошел в Швейцарию, как предоплата за медицинское оборудование. В конце сентября Гольдман должен был отправиться в Женеву подписывать окончательный контракт на поставки…

— Деньги пропали? — перебил Тарасов.

— Нет. — Полковник произнес это так, словно сам удивлялся, почему семьсот тысяч иностранных денег не пропали. — Вся сумма поступила на счета поставщиков.

— А Гольдман богат?

— Очень, — кивнул Морозов и поставил пустую чашку на поднос. — Он единственный наследник крупного состояния, которое перешло его дяде после женитьбы.

— Тогда зачем ему чья-то помощь? Ах да… дело в интересах…

— Вот именно. За просто так такой лакомый кусок, как профилакторий в экологически чистом месте на берегу реки, ему бы никто не уступил… Калибр у Бориса Аркадьевича не тот. Деньги не все решают.

Морозов с завистью посмотрел, как Валерыч прикуривает «Золотую Яву», и придвинул пепельницу ближе к нему. Самому полковнику врачи давно запретили дымить.

— Как партнеры узнали о происшествии с собакой? — спросил Тарасов.

— В точку, Валерыч. Кто-то стукнул. Начальство «Гелиоса» хотело ситуацию спустить на тормозах, не выносить сор из избы. Но не получилось, даже собаку похоронить не успели. Приехали парни из «Кредита» и забрали тело.

— Быстро партнеры сработали, — пробормотал Тарасов. По оговорке полковника Валерыч понял: в деле есть интерес крупного банка «Кредит доверия». А это серьезная фирма… и головная боль.

— Еще бы. Такие деньги в ход запущены. Семьсот тысяч — это мелочи. На строительстве клиники уже три миллиона чужих денег освоено. Не рублей, как понимаешь…

— Солидно, — протянул Тарасов. Хотя, несмотря на «солидность», заниматься делом, которого и в принципе не было, капитану не слишком хотелось. — Чего ты от меня-то хочешь, Николай Иваныч?

— Походи там на мягких лапах, Миша. Погляди, воздух понюхай…

— С какой стати? — Капитан затушил окурок в пепельнице и отнес ее на подоконник, дальше от вынужденно не курящего приятеля. — На каком основании? Насильственная смерть пса Тяпы?! Да со мной и разговаривать не станут! Дело не заведено, оснований никаких — деньги на месте, Гольдман отдыхает…

— Разговаривать с тобой, Михаил Валерьевич, будут, — жестко произнес полковник. — Никуда не денутся.

— Просьба партнеров? — с пониманием усмехнулся Тарасов.

— Да. Таким людям в просьбе не отказывают.

— Пошли своих орлов, — предложил капитан.

— Валерыч, нельзя орлов, — грустно и просительно произнес Морозов. — Там парить не надо, там надо тихонько по щелям проползти… извини. Мне ты нужен. Походишь, посмотришь, если кто чего и унюхает, то только ты. Кстати, отпуск у тебя через неделю? Управишься — поедешь с Марьей в санаторий МВД. Две путевки гарантирую.

— Взятку предлагаешь? — уколол Тарасов.

Полковник махнул рукой, откинулся в кресле и проговорил:

— Думаешь, мне самому это приятно? Но там, — Морозов ткнул пальцем в потолок, — приказы не обсуждают. Даже неофициальные. Меня уже в субботу утром на даче разыскали, попросили направить человека в «Гелиос» и ситуацию провентилировать.

— Может, все-таки орлов? — не сдавался Тарасов.

— Эх, капитан, никогда тебе не быть майором, — поморщился Николай Иванович, — нет в тебе карьеризма. Представление на тебя полгода лежит, а Володин зажимает звездочку. Разберешься с «Гелиосом», нажму на Володина как следует — получишь майора.

Карикатура со свиньей в фуражке дорого стоила Тарасову. Модель карикатуриста пошла в кадры управления и мстила званиями.

— Ну, по рукам?

— Черт с тобой. Давай по делу.

Полковник придвинул к себе исписанный блокнот и начал делиться информацией:

— Фирма «Гелиос» была основана в 1997 году. Владелец — Гольдман Борис Аркадьевич, гражданин России, племянник крупного бизнесмена из Швейцарии. Кстати, племянник единственный. Дядюшка сам из бывших — вторая волна эмиграции. Ну, о самой фирме вот здесь почитай. — Николай Иванович протянул Тарасову яркий буклет.

— Наркотой здесь не пахнет? — сразу насторожился капитан. — Как-никак фармацевты…

— Замечены не были, — скупо ответил Морозов. — Борис Аркадьевич женат, жену зовут Марта Игоревна. Дама крайне примечательная. — Полковник многозначительно поднял брови.

— Чем?

— В город ее привез Князь. Помнишь Князева Ивана Платоныча?

— Кто не помнит, — буркнул Тарасов.

— Так вот. Была у него подручной. А кое-кто и дочерью называл… Потом по наследству перешла Гольдману.

— Иди ты, — усмехнулся Валерыч.

— Иду дальше, — отшутился Морозов. — Марта Игоревна дама крутая. После дефолта 1998 года так дела повела, мужики вздрогнули. На деньги швейцарского родственника Гольдмана столько недвижимости накупила! Половину очередников расселить можно. Так что тетка с головой. И тылы у нее серьезные. Ты Вову Гудвина помнишь? Нет? Был такой парнишка из доверенных у Князя. — Тарасов наконец кивнул. — Так вот, Гудовин в «Гелиосе» заместитель директора по общим вопросам.

— Крышу держит?

— Работает, — уклонился от прямого ответа полковник.

— Может, им кого из налоговой заслать? — предложил Тарасов.

— Валерыч, ты майора хочешь?! — вспыхнул Николай Иваныч.

— Про санаторий МВД не забудь, — буркнул капитан.

— Вот именно. Сиди и вникай. Кстати, начальником охраны у них Саша Васнецов служит. Не сталкивался? Он у Крылова в отделе был…

— Нет, — коротко ответил Тарасов.

— Ну ладно. Хороший парнишка был…

— Был? — перебил Тарасов.

— Не придирайся к словам! Парень был хороший, правильный. Но зарплата у опера сам знаешь какая. Гудовин с Сашей в одном классе учился, пока на малолетку не загремел. Встретились, предложил работу в «Гелиосе». Кто откажется?

— Я бы точно не отказался, — вставил Тарасов и вернулся к делу: — Почему жена не может точно сказать, когда и куда уехал ее муж?

— Они живут врозь. Она на городской квартире, Гольдман за городом на даче.

— Всегда?

— Почти. Вернее, всегда.

— Почему?

— А вот ты сходи и узнай, — ядовито заметил Морозов. — Буклет раскрой. — Тарасов подчинился. — Фотографию Гольдмана видишь?

С глянцевой бумаги серьезно смотрел невероятный, обрюзгший толстяк. Килограммов сто пятьдесят, не меньше.

— Н-да, с таким в одной постели… тесновато…

— Солидный дядя, — согласился полковник. — Торт, мороженое для него покупали.

— Чем в разных местах жить, — буркнул Тарасов, — лучше б за мужиком следила, на диете держала…

— У богатых свои причуды. Вот распечатка последних звонков Гольдмана с сотового и телефона дачи. Потом ознакомишься.

— Где его и собаку видели в последний раз?

— Служащие в офисе около шести вечера в четверг. Приходящая домработница — она предпочитает называть себя «экономка» — на даче до половины седьмого. Она накрыла стол для ужина и сразу уехала. Гольдман любит кушать в одиночестве.

— Экономка не сказала, Гольдман собирал вещи для отъезда?

— Только начал, так как собирался отправиться на курорт ночным рейсом в пятницу, и время еще было.

— Почему он вылетал так поздно? Дневных рейсов не было?

— Марта Игоревна сказала, что Гольдман не любит прилетать в дневную жару. Он тяжело переносит акклиматизацию.

— Ты уже виделся с женой Гольдмана? — удивился Тарасов.

— Нет, вчера по телефону разговаривал, — поморщился от воспоминаний Морозов. — У меня возникли те же вопросы, что и у тебя. Тогда-то Марта Игоревна и сказала, что, возможно, Борис Аркадьевич отказался от идеи отдыха за рубежом и остался где-то в России.

Михаил Валерьевич посмотрел на фотографию серьезного толстяка и подумал: «Я бы на его месте тоже отказался». Если бы не астма Марьи Филипповны, капитан и сам попросил бы путевку в среднюю полосу поближе к водоему.

— Сейчас пара моих ребят обходит туристические агентства, выясняют, где Гольдман мог купить путевку. Думаю, к полудню управятся. Но, — полковник развел руками, — сам понимаешь, сейчас частных пансионатов развелось как комаров на болоте. Гольдман мог узнать адрес у кого-то из приятелей и отправился отдыхать по звонку. Кстати, машину Борис Аркадьевич не водит. Что-то с рефлексами не сложилось. Когда ребята закончат с агентствами, возьмутся за таксистов. Человек таких габаритов, как Гольдман, уйти пешком с чемоданом не мог. Частников ловить он тоже не будет. Так что остаются такси.

— А кто обычно его возит?

— Шофер. Но Гольдман отпустил его до утра пятницы.

Михаил Валерьевич поднял брови:

— На работу собирался?

— Да. Но когда шофер приехал в назначенный час, двери ему не открыли.

— А экономка?

— Она приходит, вернее, приезжает позже. Приводить себя в порядок и завтракать Борис Аркадьевич тоже любит в одиночестве.

«Многое Иваныч узнал за полтора дня. Видимо, сверху давят», — подумал Тарасов, потянулся за сигаретами, но доставать из кармана «Яву» не стал: беседа почти закончилась.

Головной офис фирмы «Гелиос» занимал половину старинного особняка в тихом центре города. Прежде чем идти представляться директору и жене владельца Марте Игоревне, Тарасов побродил вокруг дома. «Почему Гольдманы, богато скупившие недвижимость во время дефолта, не переехали в отдельное строение, а делят дом с нотариальной конторой и районным отделением пенсионного фонда?» — думал капитан. Потом огляделся как следует и понял — месторасположение офиса было исключительно удобным: в ста метрах от крыльца транспортная развязка, у самого крыльца обширная парковка в тихом дворике и вообще спокойно, прилично. Старые деревья окружали особняк, под ними не кричали, не бегали дети, только несколько пенсионеров грелись под осенним солнцем на уютных лавочках.

Толкнув массивную деревянную дверь, капитан вошел в вестибюль и сразу попал из XIX века старинного двора в век XXI: в воздух, очищенный кондиционерами, в качественный евроремонт, на покрытые коврами полы. Несколько современных (но приятных) картин висело на светлых стенах, за конторкой у входа сидел молодой мужчина в черном костюме, белой рубашке и темном галстуке. На посетителя в сером мешковатом пиджаке и успевших измяться брюках охранник взглянул исподлобья. Потом увидел под мышкой капитана толстую кожаную папку и несколько подобрался — визитеры из дойных инстанций не всегда выглядят как денди. Встречаются и толстяки в затрапезных костюмах. Но тем не менее «Добрый день, рады вас видеть в фирме «Гелиос» охранник не произнес. Приветствия и раздача слонов — прерогатива секретаря.

Подумав секунду, Валерыч достал из кармана удостоверение и протянул его охраннику:

— Капитан Тарасов к Марте Игоревне.

Визиты милиции негативно сказываются на служащих, но скрывать звание и место службы в этом случае не имело смысла. Офис небольшой, и через час каждый сотрудник будет в курсе — шухер, братцы, органы с проверкой нагрянули.

— Второй этаж, налево, — произнес парень, и капитану показалось, что в лице охранника что-то изменилось.

Сделав несколько шагов по направлению к лестнице, Михаил Валерьевич вдруг развернулся и спросил:

— Извините, не подскажете, кто дежурил вечером в пятницу?

— Я, — коротко ответил охранник.

Капитан потоптался на месте, оглядел вестибюль и произнес:

— Если позволите, позже я к вам спущусь. Поговорим?

— Поговорим, — вздохнул парень.

На первом этаже офиса располагались подразделения фирмы, занимающиеся поставками, маркетингом и рекламой. Тарасов поднимался на второй, так сказать, начальственный уровень.

Первая дверь налево оказалась заперта. «Юрисконсульт Семен Абрамович Фельдман», — говорила бордовая с золотом табличка, прибитая к бордовому же дерматину. «Мне дальше», — понял Тарасов и потопал вперед по неширокому, но светлому коридору.

Второй по счету двери слева не было. Обогнув выступ стены, капитан увидел то, что принято называть офисным предбанником: диван и кресла для посетителей, журнальный столик с рекламными проспектами, кадки с цветами и улыбающуюся остроносенькую красотку за секретарским столом.

— Добрый день. Вы к кому?

— Здравствуйте. Капитан Тарасов к Марте Игоревне, — доложил Валерыч. В его тоне было что-то от «Извините, но так уж получилось».

Секретарская улыбка слегка завяла, голубые глаза распахнулись до невероятных размеров, и красотка икнула:

— Минуточку.

За процессом поднимания офис-менеджера из-за стола было приятно наблюдать. Сначала, изгибаясь, взвилась верхняя часть корпуса, потом из-под заголившейся короткой юбки мелькнуло стройное бедро, но, когда подол отъехал вниз, попка, обтянутая какой-то искрящейся материей, подарила еще один дивный вид.

«Плейбой», — вздохнул Тарасов. Кусок искрящейся материи скрылся за бордовым дерматином, и Михаил Валерьевич без стеснения огляделся. От предбанника в разные стороны расходились две двери. На одной висела табличка: «Гольдман Борис Аркадьевич», на второй, за которой скрылась секретарша, висело объявление: «Гольдман Марта Игоревна. Коммерческий директор». Над секретарским столом прибили натюрморт с набором полезных для жизнедеятельности продуктов — виноградом, персиками и бутылкой красного вина. Рядом с нарисованной бутылкой стоял почему-то пустой хрустальный бокал.

— Проходите, пожалуйста, — возникло на пороге видение из «Плейбоя», мечта из снов озабоченного юнца. — Марта Игоревна вас ждет.

Тарасов одернул пиджак, сделал лицо более значительным и перешагнул порог.

Госпожа Гольдман могла дать своей секретарше сто очков форы. Аттракционов с подниманиями ей не требовалось. Холеная, зреющая (не зрелая, а именно зреющая) красота и обаяние ума поднимали женщину до высот далеких от видений юнцов, стареющих ловеласов и пожилых, толстых милиционеров. Марта Игоревна — миф, такие даже во снах не являются, так как им некогда, они мужчинами правят.

Тарасов невольно втянул живот и почти строевым шагом прошествовал к предложенному стулу.

— Капитан Тарасов Михаил Валерьевич, — на ходу представился он, — добрый день.

— Здравствуйте, Михаил Валерьевич. Я Марта Игоревна Гольдман, — улыбнулась женщина. — Извините, у меня очень мало свободного времени, поэтому без предисловий, сразу к делу.

Валерыч положил на стол перед собой папку, устроился поудобнее, достал из папки блокнот и дешевую пластмассовую ручку.

— К делу так к делу, — буркнул Тарасов немного смущенно. — Марта Игоревна, вас не насторожило внезапное исчезновение мужа?

— Нет.

Тарасов изобразил бровями недоумение:

— Но… ведь он исчез? На звонки не отвечает…

— В этом нет ничего необычного, — холодно произнесла хозяйка кабинета. — Когда Борис Аркадьевич отдыхает, на звонки он предпочитает не отвечать.

— Куда он собирался уезжать?

— Куда-то на острова с мягким климатом, — четко, но ничего не определяюще ответила женщина.

— Он вам не сказал? — искренне поразился Тарасов. Супруга Марьюшка требовала от капитана отчета обо всех передвижениях в нерабочее время.

— Говорил. Но я боюсь ошибиться. У меня географический кретинизм, и названия — Гаити, Таити, Карибы, Мальдивы — я путаю. Спросите у секретаря, обычно заказом билетов ведает Юлия. Или позвоните в турагентства.

— Хорошо, — вздохнул Тарасов. — Но все же, вас не удивило, что, собираясь уехать в пятницу, он отбыл в четверг?

— Нет.

Михаил Валерьевич повертел в руках бесполезную ручку и задумчиво надул губы.

— А-а-а… о каких-нибудь пансионатах в средней полосе России вы от мужа не слышали?

— Нет.

— Кто-нибудь, кроме вас, мог знать о планах Бориса Аркадьевича?

— Кто-нибудь мог, но мне об этом не известно.

Женщина категорически не шла на контакт, и

сердиться на нее за это капитан не мог. В каждой семье свои привычки…

— Марта Игоревна, что вы думаете о трупе собаки, появившемся в вашем офисе?

— Многое вообще, но ничего конкретно.

Тарасов двинул скулами:

— Поделитесь, пожалуйста, вашими соображениями.

Марта Игоревна откинулась на мягкую спинку кожаного кресла, легонько оттолкнулась от стола и села к капитану в полуанфас.

— Я не уверена, — глядя в окно, медленно начала она, — что в морозильный шкаф положили именно труп Тяпы. Тяпа не единственный тойтерьер в мире. Думаю, возникновение мертвой собаки на празднике — чья-то глупая, злая шутка. И кстати, — резко развернулась женщина, — если бы погиб именно Тяпа, Борис Аркадьевич никуда бы не уехал…

— Кто мог так подшутить?

— И над кем, — добавила Гольдман. — Над Юлей, чей день рождения мы праздновали? Надо мной, над Борисом Аркадьевичем? Как видите, вариантов множество. Но какой из них верен? Увы, Михаил Валерьевич, я ничем не могу вам помочь. — Гольдман посмотрела капитану прямо в глаза и проговорила со слабой усмешкой: — И умоляю вас, господин Тарасов, не спрашивайте меня, есть ли у Бориса Аркадьевича враги.

Капитан хотел спросить как раз об этом, но, удивленный прозорливостью коммерческого директора, лишь вытянул губы дудкой и покачал головой.

— У каждого есть враги, — четко произнесла Марта Игоревна. — У меня, у вас и у кошки моей соседки.

— Но соседских кошек не травят труднодоступным ядом, — парировал капитан.

Если бы Марта Игоревна на это возражение спросила: «Каким ядом?» — то Михаил Валерьевич тут же откланялся бы. Но госпожа Гольдман проявила редкое для женщин отсутствие любопытства:

— Повторяю, то, что мертвая собака — Тяпа, не есть факт.

Михаил Валерьевич почувствовал зуд интуиции в области желудка и послал очередной вопрос:

— Вы давно живете врозь?

Марта Игоревна посмотрела на визитера как на надоедливого хама, но сдержалась, сцепила в замок тонкие пальцы и отвела взгляд:

— Четыре с лишним года.

— Позвольте узнать почему?

— Борис Аркадьевич отшельник. Ему удобнее жить одному.

— А вам?

— И мне. У нас разный режим дня.

— А друзья?

— У Бориса Аркадьевича нет друзей.

— Совсем?

— Абсолютно. Я вам уже говорила, мой муж из породы отшельников.

— Марта Игоревна, а вас совершенно не беспокоит его странное отсутствие?

Гольдман нажала на селекторе кнопку и вызвала секретаршу:

— Юленька, сделайте нам, пожалуйста, кофе. Или вам лучше чай? — обратилась она к Тарасову.

Капитан изобразил бровями «без разницы», и красотка с разворота «Плейбоя» принесла ему чаю. Быстро, словно поднос стоял за дверью.

Отпив горячего, с парком, кофе, Марта Игоревна стала любезней.

— Михаил Валерьевич, хочу вам признаться. В четверг, за обедом в ресторане, мы с Борисом Аркадьевичем слегка повздорили.

— Из-за чего? — Тарасов с удовольствием пил крепкий чай с хорошим ароматом и косился на бутерброды с икрой.

— За последнее время мой муж сильно поправился. И никакие просьбы и уговоры сесть на диету на него не действовали. Вам, наверное, жена тоже на лишний вес пеняет?

Тарасов отвел глаза от бутербродов с икрой и кивнул.

— В четверг я сказала Борису, что, чем на острова ехать, лучше б в концлагерь на хлеб и воду отправился. — Марта Игоревна увидела мучения капитана и подвинула ближе тарелочку с бутербродами. — Попробуйте, пожалуйста, икра в этот раз невероятно удачная. — Пока Тарасов деликатно скушал два бутербродика подряд, хозяйка продолжала: — Могу предположить, что этот разговор стал последней каплей. Во вторник, завтра, мы открываем новый центр семейного отдыха — бассейны, водные аттракционы, шейпинг, тренажерные залы… Как вы думаете, Михаил Валерьевич, хорошо бы смотрелся разжиревший владелец подобного заведения на фоне спортивных снарядов? — Марта Игоревна грустно улыбнулась. — Плохо. Борис Аркадьевич и так не большой любитель официальных мероприятий, а тут… такое мощно-спортивное представление. Возможно, вместо курорта он лег в клинику.

— Какую?

— В любую. И не исключено, что инкогнито.

— Так-так-так, — пробормотал Тарасов, — а почему инкогнито?

— Мужчины не легко идут на пластику… А Борису Аркадьевичу требуется хирургическое вмешательство.

— Жир отсосать? — неловко снимая с пиджака упавшую икринку, брякнул капитан.

Марта Игоревна поморщилась:

— Да.

— И где нам его искать?

— Где угодно, только не у шарлатанов. Борис осторожный человек, к шарлатану под нож не ляжет. Так что… самые дорогие, лучшие клиники.

— Их много? Может быть, посоветуете, куда обратиться в первую очередь? Как я понимаю, пластическая хирургия — это ваш профиль…

— Не совсем, — не согласилась Гольдман. — Через год будет нашим, а пока нет.

— Ну все же, посоветуйте…

— Я не понимаю, к чему такая настойчивость?! — перебила женщина. — Дайте человеку спокойно сделать свои дела! Или отдохнуть, в конце концов.

Михаил Валерьевич решил показать, чьи уши торчат из-за его спины, и уныло произнес:

— Я, Марта Игоревна, человек подневольный. Мне приказали, я действую.

Симпатии это признание не вызвало. Гольдман хлопнула ладонью о стол, фыркнула разозленно и встала. Пока она шла к окну, Тарасов с удовольствием смотрел на стройные женские ноги и думал: «Не сто очков форы, а двести».

— Михаил Валерьевич, мне тоже неприятна эта ситуация, — разглядывая зелень за стеклом, проговорила Марта. — Она меня тревожит. Но не пугает. Вы чувствуете разницу?

— Разницу-то я чувствую. Но все же, Марта Игоревна, вы уж постарайтесь нам помочь…

— Хорошо, — хозяйка кабинета вернулась к столу, взяла ежедневник и какое-то время его листала, тихо бормоча по нос, — где-то он у меня был… где-то я записывала. Нет, не нашла. — Гольдман положила, почти швырнула тетрадь на место и объяснила: — Я искала телефон ветеринара, наблюдающего Тяпу. Михаил Валерьевич, если тело собаки еще не кремировано, советую показать его врачу. Думаю, ветеринар точно ответит, что за собака оказалась в морозильном шкафу. Пока мы не будем знать точно, все разговоры бесполезны.

— На собаке был ошейник?

— Да. Но купить такой же ничего не стоит. Ошейник обычный, заказать медальон с гравировкой тоже возможно. Так что… выясняйте, капитан. Мне тоже интересно, что за свинью нам подложили.

— Этим и занимаюсь, Марта Игоревна, — улыбнулся Тарасов.

Ответной улыбки он не получил. Женщина смотрела холодно и мимо. Как ледяная вода, обтекала капитана и устремлялась дальше.

— И еще, Марта Игоревна. Извините, но эти вопросы я буду задавать всем.

— Говорите, — поторопила деловая леди.

— Раньше вы не замечали каких-нибудь странных или угрожающих происшествий?

— Нет.

— Финансовых махинаций? Иных пропаж?

— Нет.

— Вам угрожали?

— Нет.

— А Борису Аркадьевичу?

— Насколько мне известно, тоже нет.

— Конкуренты не беспокоят?

— Ничуть.

«Печень в порядке?» — чуть не спросил Тарасов. Гольдман отфутболивала его с завидным, здоровым упорством.

— Марта Игоревна, вы совсем не хотите расследования этого происшествия?

Гольдман задумалась на секунду и ответила:

— Хочу. Но сейчас это не ко времени. Как я вам уже говорила, завтра мы открываем новый центр, дел невпроворот. И мне бы не хотелось отвлекаться на недоразумения. Во всяком случае, до тех пор, пока не будет точно установлено, что собака в морозильнике принадлежала моему мужу. Такой ответ вас устраивает?

— Почти. Я могу поговорить со служащими фирмы?

Гольдман нажала на кнопку вызова секретарши.

— Юлия, — сказала она вошедшей девушке, — окажите Михаилу Валерьевичу все возможное содействие.

— Конечно, Марта Игоревна, — пробормотала секретарша и подошла к столу за подносом.

Тарасов встал.

— Всего хорошего и успехов, Михаил Валерьевич, — хмуро кивнула Гольдман.

Капитан достал из кармана визитную карточку и протянул ее женщине:

— Марта Игоревна, если муж с вами свяжется, прошу вас, сообщите мне об этом по любому из этих телефонов в любое время.

— Обязательно. А вы, Михаил Валерьевич, будьте добры, оповестите меня о результатах беседы с ветеринаром.

— Оповещу, — мотнул подбородком Валерыч и без церемоний откланялся.

Выйдя из кабинета, он увидел, что Юлия стоит с подносом в руках и ждет.

— Пойдемте со мной, — сказала девушка, — на кухню.

Капитан кивнул и послушно потопал вслед за секретаршей.

— До сих пор без дрожи не могу туда ходить, — на ходу жаловалась девушка. — Как вспомню… бр-р-р-р, жуть берет! Тетя Маша вообще в обморок хлопнулась…

— Это вы обнаружили собаку в холодильнике? — спросил капитан.

Девушка запнулась, поднос дрогнул в ее руках, и чашки клацнули по блюдцам, как зубы.

— Ага. Я. Больше никогда мороженого есть не буду.

Проходя до кухни, Тарасов насчитал еще четыре двери. Кому принадлежат кабинеты, он быстро прочитал на табличках, но так и не решил, куда наведается в первую очередь, после визита на место происшествия.

…Газовой плиты на кухне не было. Только электроплитка, микроволновая печь, электрические чайник и кофейный аппарат. Приличных размеров холодильник радовал глаз, небольшой, квадратный морозильный шкаф стоял под навесной посудной полкой, вместо стола использовали верхнюю площадь кухонной тумбы.

Юлия поставила поднос в мойку и развернулась к Тарасову.

— Вот здесь, — она ткнула пальцем в низенький морозильник, — нашли Тяпу.

Капитан поднял крышку и увидел, что, кроме нескольких брикетов и ведерок с мороженым, никаких продуктов в нем не было.

— Этот морозильник поставили специально для Бориса Аркадьевича, — пояснила секретарша. — Раньше он свои пломбиры в общий морозильник холодильника складывал, но пару лет назад прежняя секретарша купила рыбу своему коту и положила подтаявший минтай рядом с мороженым. Борис Аркадьевич чуть не скончался от запаха.

— Вы питаетесь в офисе? — поинтересовался Тарасов.

— Нет. В кафе на углу.

— Мороженое в таком количестве принадлежит только Гольдману?

— Ага. Просто жить без него не может…

Валерыч захлопнул крышку морозильника и посмотрел на девушку:

— Все дни рождения сотрудников отмечают в офисе фирмы?

— Нет, — красотка хлопнула пушистыми ресницами, — мало кто в офисе отмечает. В основном заказывают рестораны. Но, — Юля покраснела и опустила глаза, — у меня на рестораны денег не хватит…

Тарасову очень хотелось задать еще один вопрос, но он не стал смущать девушку и лишь подумал: «Не в каждой фирме вице-директора придут поздравлять простую секретаршу».

— Юленька, а вообще у вас какая обстановка? Дружно живете?

Девушка пожала плечами:

— Нормально.

— Демократия?

— В смысле? — хлопнули пушистые ресницы.

Тарасов вильнул и задал вопрос иначе:

— Борис Аркадьевич — хороший начальник?

— Очень! — совершенно искренне воскликнула Юлечка. — Добрый, чуткий, внимательный! Никогда не пройдет мимо, не поздоровавшись. — Девушка обернулась к мойке и начала споласкивать чашки и ставить их в кухонный шкаф.

— А кто не здоровается?

— Мне повезло, я работаю с воспитанными людьми, — сказала Юленька в стену.

«Могу себе представить, — разглядывая тонкую девичью спину, подумал Тарасов, — хорошо воспитанного Вову Гудвина. Государство его воспитанию лет пять за колючей проволокой посвятило».

— А кто самый строгий начальник, Юленька?

— Самая требовательная Марта Игоревна, — ответила секретарша и развернулась к капитану. — А к чему эти вопросы?

— Ну… я же должен знать, с кем разговаривать придется…

— Так вы уже разговаривали с Мартой Игоревной.

— А остальные? Не в счет?

«Воспитанная секретарша, работающая у воспитанных людей, никогда не сплетничает», — прочел Валерыч на лице девушки и пошел другим путем. Прямым, по существу, прямо к делу.

— Расскажите, пожалуйста, кто был на вашем дне рождения в пятницу?

Юлечка быстро отрапортовала, перечисленных лиц Тарасов занес в блокнот, и секретарша повела его на выход.

— Юлия, как показала распечатка телефонных звонков, в конце рабочего дня, без пяти шесть, Борис Аркадьевич звонил в офис из машины по сотовому телефону. С кем он разговаривал?

— А он точно звонил сюда?

— Да. И разговор длился тридцать секунд.

— Не знаю, я трубку не брала. Без пяти шесть начальства в офисе уже не было… кажется, я в тот момент отходила на перекур…

Продолжая отвечать, девушка провела Тарасова по коридору и остановилась у двери с табличкой «Бухгалтерия».

— Хотите сюда зайти? — спросила она. — Ира вместе со мной Тяпу нашла.

— Позже зайду обязательно, — пообещал Тарасов и, кивнув Юлии, поспешил на первый этаж.

Охранник сидел за конторкой, листал какой-то справочник и на появление перед собой капитана никак не отреагировал.

— Кирилл, — прочитал табличку на его груди Михаил Валерьевич, — вы ведете учет посетителей?

Парень кивнул и раскрыл книгу регистрации:

— Сюда заносятся только посетители второго этажа.

— Почему?

— На первом этаже проходной двор, — серьезно ответил охранник. — Рекламные агенты, поставщики, перекупщики. Много народу ходит. Солидные клиенты поднимаются наверх.

Тарасов нашел в книге прошлую пятницу и убедился, что после 13.00 не было ни одной записи.

— После обеда на второй этаж никто не поднимался? — уточнил он.

— Нет.

— А свои? С первого этажа…

Парень задумался.

— Кто-то ходил… Да, Савушкин и Малькова.

— К кому?

— А я откуда знаю? Спросите у Юлии.

— Обязательно, — пробормотал Тарасов. — А кроме этих двоих, вы никого не запомнили?

Кирилл усмехнулся и ответил без обиняков:

— Товарищ капитан, в половине второго, во время обеденного перерыва, Юля пришла из магазинов и занесла на первый этаж три пакета с вином и закуской. Менеджеры начали отмечать и поздравлять сразу. Пятница — короткий день. Но как вы думаете, после пары рюмок кто-нибудь захочет на глаза начальству попадаться? Рабочий день, в принципе, еще не был закончен… Сидели тихо, как мыши.

— А Савушкин и Малькова?

— У Савушкина язва, Малькова беременна.

— Значит, кроме них, никто наверх не поднимался?

— Нет. А посетителей в пятницу после обеда всегда мало. Конец недели…

«Получается, что, кроме беременной и язвенника, собаку могли подкинуть только сотрудники второго этажа. Так сказать, свои, — подумал капитан. — Тойтерьер собачка маленькая, и тельце легко спрятать в «дипломат» или сумку. Жаль, нельзя изъять на экспертизу все портфели офиса».

Впрочем, шерсть Тяпы может оказаться в нескольких сумках. Судя по всему, Гольдман часто привозил собаку на работу, и шерстинки могли залететь в сумки случайно.

— Кирилл, вы давно работаете здесь?

— Два года.

— А раньше чем занимались?

— Тоже охранником был. Только в другом месте…

— В каком конкретно?

— В банке «Кредит доверия», — неохотно ответил парень.

«Интересно, — подумал капитан, — не ты ли, любезный, прежним хозяевам о происшествии с собакой стукнул?» Смущенный вид Кирилла показывал, что догадка Тарасова недалека от истины.

На листке блокнота с именем Кирилл Валерыч не оставил никакого шаржа. Только большой и жирный знак вопроса.

…Прежде чем дойти до бухгалтерии, Тарасов повернул к секретарскому столу и задал Юлечке несколько вопросов.

— Скажите, пожалуйста, Юлия, кто поднимался на второй этаж после двух часов дня в пятницу?

— Посетителей не было точно, — быстро ответила девушка. — А кто еще… ах да. Менеджеры присылали Савушкина и Малькову узнать, не будет ли каких поручений.

— Они всегда так делают? Не звонят, а наверх ходят?

— Нет, — смутилась секретарша.

— Говорите, говорите, Юля, я знаю, что коллеги начали вас поздравлять еще днем.

Юлечка оглянулась на дверь начальницы, склонилась над столом и прошептала:

— Да. На разведку присылали.

— А Савушкин или Малькова проходили мимо вас на кухню?

— Зачем? — удивленно распрямилась девушка. — Только до меня и обратно.

…Вечером Михаил Валерьевич сидел на диване перед телевизором и листал свой потрепанный заслуженный блокнот. Марьюшка, уютно свернувшись калачиком, устроилась рядом и внимала некоему латиноамериканскому сериалу про страстную любовь. Знойная белозубая героиня на экране распекала за что-то усатого кавалера, и Марья Филипповна, стиснув руку в кулачок, ударила по подушке и буркнула: «Так ему и надо, негоднику!»

В юности Марья рыдала в кинотеатрах под песни индийских мелодрам, позже перенесла эти слезы на «Рабыню Изауру». Михаила Валерьевича умиляла наивная реакция жены. Он считал, что женщина не должна стесняться интереса к чужим романам, и, если дочь начинала подшучивать над матерью, всегда упрекал Алену: «Как не совестно. Маме хватает крови и страданий на работе. — Марья Филипповна работала фельдшером в травматологическом пункте, куда каждый день машины скорой помощи свозили всех переломанных, порезанных и избитых, не требующих срочной госпитализации. — Пусть хоть дома на красивую жизнь посмотрит». Скептически настроенный подросток Алена Михайловна ухмылялась и шла в свою комнату ставить в видеомагнитофон фильмы, сути коих капитан не понимал до конца, поскольку подросток с уважением относился к малобюджетному европейскому кинематографу.

Но Михаил Валерьевич настроения дочери все же не поддерживал. Он знал, что у его супруги четкий ум хорошего логика и крепкая рука отличного медработника. А сериалы… это так, слезами душу промыть. Ни один раз беседы с женой помогали Валерычу вытянуть из мешанины ощущений суть. Капитан никогда не посвящал Марьюшку в действительный ход служебных мероприятий, свои беседы он начинал иносказательно: «Представь, Марьюшка. Жила-была женщина. И были у нее муж, сын и две близкие подруги. А у мужа, помимо жены, были любовница и хорошая коллекция древних монет. И вот… коллекция пропадает…»

Марья Филипповна готовила или мыла посуду, капитан сидел на кухонной табуретке и в рассказе приводил свои мысли в порядок. Марьюшка переворачивала котлетки, слушала про «жили-были» и иногда, проявляя внимание, задавала вопросы: «Говоришь, дочь одной из подруг в таком-то училище учится? Недавно оттуда наркомана с порезом привезли. Проверь, не продавала ли недавно подруга потихоньку вещи из дома…»

Капитан, поставивший в расследовании на приятелей сына коллекционера, проверял и узнавал, что действительно недавно подруга отправила дочь в дорогую наркологическую лечебницу. То, что дочь прочно сидит на игле, мать скрывала.

Дальнейшее — дело техники. Небольшое давление на несчастную мать — и подруга жены коллекционера признается в краже.

… В понедельник вечером Михаилу Валерьевичу нечего было поведать жене в манере «жили-были». Если только начать так: «Жила-была одна собака. И то, что звали ее Тяпа, сегодня подтвердил ветеринар…»

— Марьюшка, если бы тебе предложили выбрать союзника, кого бы предпочла? Кошку, собаку, волка, сову, бобра, ворону, мышь или цаплю? Есть еще хомяк и зверь неопределенной породы, но они не в счет…

— Я бы сову выбрала, — не отрываясь от экрана, ответила жена.

— Почему? — удивился Тарасов. — Почему не собаку?

Марья Филипповна повернула лицо к мужу и спросила:

— Тебе друг нужен или союзник?

— Союзник, — с запинкой подтвердил Валерыч.

— Тогда сову. Собаки бывают преданны до

глупости, — сказала Марьюшка и уставилась в экран, по которому бегали два темпераментных героя.

Капитан почесал, помассировал затылок и пошел на кухню пить чай и думать.

В полулитровую чашку, почти на треть, налил крепкой заварки, добавил кипятку и вспомнил, как во всех кабинетах его сегодня приглашали чаевничать. Где с сушками, где с печеньем, а где и с бутербродами с икрой.

Итак, сова. Главный бухгалтер фирмы «Гелиос» Ангелина Ивановна Троицкая. Дама глубоко пенсионного возраста.

Возраст и внешность главбуха, надо добавить, более чем сильно удивили Михаила Валерьевича. Попадая иногда по рабочим вопросам на предприятия размаха «Гелиоса», на подобных должностях Тарасов находил людей более молодых, более шустрых и самоуверенных до крайности. «Я вам тут не бумажки перебираю, — говорили манеры главбухов, — а обеспечиваю предприятию львиную долю прибыли».

Подобную заносчивость капитан находил хоть и оправданной, но раздражающей. «Скромнее надо быть, скромнее», — мысленно вздыхал Валерыч и сводил разговоры с подобными типами до минимума.

Ангелина Ивановна данному типажу не соответствовала категорически.

— Михаил Валерьевич, голубчик, я столько лет провела в бухгалтерии, что порой мне кажется — пеленки в моей колыбели были из бумаги, — басисто ухала Ангелина Ивановна, разливая в чашечки зеленый чай с запахом жасмина, и потчевала посетителя. — Кушайте печенье, голубчик капитан, кушайте, это домашнее.

Только что закусивший икрой капитан-голубчик пробовал рассыпчатое печенье с изюмом и орехами и находил его замечательным.

— Вкусно. Сами пекли?

— Что вы, дорогуша! Мне некогда. Это дочь мастерица…

Более словоохотливого собеседника в фирме «Гелиос» у капитана не было. Через десять минут и две чашки чаю Тарасов знал, что у главбуха было три мужа. Первого звали Аристарх, второго Ираклий, третьего Самуил — качественный набор покойных мужей дважды вдовы. Почему дважды, так это потому, что от первого мужа Ангелина ушла в возрасте первой свежести.

Рассказы вдовы о житье-бытье капитан слушал вполуха. Чертил в положенном на колено блокноте карикатуры и пересчитывал чужих мужей, стараясь не сбиться. Скоро рядом с головой совы появилась фигура толстой обезьяны в милицейской фуражке и кителе. Карманы кителя раздувались, из одного торчал рыбий хвост, из второго горлышко винной бутылки — первый муж Ангелины Ивановны разводил аквариумных рыбок, второй кутил шумно, как грузинский князь, — Троицкая распихивала по карманам Тарасова ненужную информацию и вспоминала свою молодость. «С таким багажом по щелям не проползти. Карманы застрянут», — решил капитан и оборвал монолог главбуха. Контакт налажен, пора переходить к делу.

— Ангелина Ивановна, что вы думаете о скандальном происшествии в пятницу?

Круглые совиные глазки за круглыми очочками налились слезками, главбух достала из сумочки тонкий дамский платочек и промокнула им острый клювик, — все, что касалось Ангелины Ивановны, стремилось получить уменьшительно-ласкательный суффикс.

— Ах, какая трагедия. Бедный Тяпа.

Тогда еще капитан не был уверен, что мертвая собака принадлежала Гольдману, и спросил:

— Почему вы думаете, что это именно Тяпа?

— А кто же еще? Других собак в офисе не бывало…

— И все же, Ангелина Ивановна, как вы думаете, кому и зачем понадобилось подбрасывать труп собаки в морозильный шкаф?

Бухгалтер сняла очки, протерла их кружевным платком и, слепо таращась на капитана, произнесла:

— Я думаю, это угроза или предупреждение.

— Кому?

— Всем.

— А конкретнее?

— Михаил Валерьевич, когда мой первый муж был ко мне невнимателен, я мечтала отравить его рыбок. — Увидев недоумение в глазах капитана, Троицкая махнула птичьей лапкой с розовыми коготками. — Что вы, что вы, голубчик! Я бы ни за что не тронула живые существа! Это так… пустые угрозы. Были.

— Но были? — отвлекся Тарасов на трудности семейной жизни главбуха.

Ангелина Ивановна грустно мотнула кудряшками.

— Так вы считаете, что демарш был направлен против Гольдмана? — спросил капитан. — Но его не было в тот день в офисе.

— Ну и что? Все, что касается собаки, так или иначе касается ее хозяина. Кстати, от чего умер Тяпа, уже известно?

— Да. Его отравили.

— Бог мой, как жестоко, — вздохнула Троицкая и вернула очочки на клювик.

«Все, что касается собаки, так или иначе касается ее хозяина», — занес Тарасов в блокнот.

— Ангелина Ивановна, как вы думаете, у Гольдманов был счастливый брак?

Когда бухгалтерша сказала: «Мой первый муж, Аристарх Львович», Валерыч чуть не взвыл. Но потом прислушался и начал мотать на ус.

— Мой первый муж, Аристарх Львович, не был ревнивым человеком. Жену ему заменяли аквариумные рыбки… А я в юности была такой ветреницей! — Ангелина Ивановна кокетливо взмахнула платочком. — Представьте. Пожилой, солидный муж, дом — полная чаша, а я… теряю голову и влюбляюсь в красавца и кутилу. Это был фантастический роман, — серьезно произнесла Троицкая и задумалась, вспоминая. Тарасов кашлянул. — Ах да, извините, голубчик. Так вот, в один прекрасный день я говорю: «Аристарх, прости, я полюбила». Бросаю в чемодан какие-то мелочи, выхожу в ночь, а когда через неделю возвращаюсь за остальными вещами, вижу — на месте двуспального супружеского ложа стоит узкая кушетка, остальное пространство спальни занимает огромный аквариум, и мой муж счастлив такой заменой. Представьте! Юная жена и стая холодных рыб! Но он счастлив.

«Меняем Тяпу на вуалехвостов — и аллегория ясна. Гольдман лучше относился к собственной собаке, чем к жене. Но намек ли это на обиженную Марту Игоревну?»

Тарасов спросил:

— А вы, Ангелина Ивановна, были счастливы во втором браке?

— Увы, мой второй муж, Ираклий Самвелович, был бешеным, неудержимым ревнивцем. Он даже поднял на меня руку!

Тарасов сделал пометку в блокноте.

— И вы ушли?

— Ах, если бы. — Ангелина Ивановна горестно вздохнула. — Я была молоденькой и не знала, что иногда мужчин следует наказывать. — Троицкая погрозила пальцем миролюбивому супругу Тарасову. — Я прощала, прощала и прощала.

— Вы сказали, у вас есть дочь?

— Да. Ее отчество Аристарховна. Еще есть внучка Катенька. Ради них я и работаю, — совиные глазки грустно блеснули, — они обе не совсем здоровы…

Тарасов пожалел, что неловкими расспросами расстроил хорошую женщину, и вернулся к теме «Гелиоса»:

— Как давно вы работаете на фирме?

— В головном офисе или вообще? — уточнила Троицкая.

— А вы раньше работали в другом подразделении?

— Да. Есть такой оздоровительный центр «Волшебная заря». Хотя, впрочем, скорее это напоминает дамский клуб с косметическими салонами, массажными и процедурными кабинетами и так далее. Там я проработала три года. В головной офис меня попросили перейти два года назад.

— Не жалеете, что ушли от салонов красоты? — пошутил Тарасов.

— Конечно! Такое милое общество! — воскликнула главбух и поперхнулась словами. — Я имею в виду… работать в уютном дамском клубе всегда приятнее…

— А здесь? Не так приятно?

— Почему. Здесь тоже милое общество. Взять хотя бы моих девочек или Семена Абрамовича. Вы еще не видели Семена Абрамовича? Ах нет! Ну что вы! Очаровательный мужчина, умница. — И, склонившись к капитану, лукаво прошептала: — Он напоминает мне третьего мужа, Самуила Яковлевича. Такой же душка!

«Бедный Семен Абрамович, — подумал капитан. — Надеюсь, он обратит внимание на определенную тенденцию — Ангелина Ивановна переживает своих супругов». Просмотрев свои записи, Тарасов спросил:

— Семена Абрамовича не было на дне рождения Юлии. Почему?

— Милейший Семен Абрамович только сегодня вышел из отпуска, — развела лапками Ангелина Ивановна.

— В фирме такое событие — открытие нового центра, — а юрисконсульт в отпуске? — удивился Тарасов.

— Ему пошли навстречу, — объяснила Троицкая. — Он ездил с женой на воды лечить ревматизм. Совсем скрутило беднягу, — вздохнула главбух, и Тарасову показалось, что от этого вздоха над головой дамы взметнулись и разлетелись в разные стороны пушистые серые перья.

Ангелина Ивановна продолжала басисто чирикать о талантливом и достойном адвокате Фельдмане, который совмещает работу в фирме и вполне приличную практику, а Тарасов сделал в блокноте пометку: «Найти прежнего главбуха». Спрашивать об этом Троицкую капитан не стал. Женщины существа удивительные, пожилые удивительны вдвойне и на простой, невинный вопрос могут обидеться-с. Углядеть недоверие там, где его быть не может.

На письменном столе Ангелины Ивановны зазвонил внутренний телефон, бухгалтер цапнула трубку и по-совиному ухнула:

— Да. — Выслушала собеседника и произнесла: — Сию минуту, Марта Игоревна. Все готово. — Потом вернула трубку на рычаг и улыбнулась Тарасову: — Надо нести отчет для Марты Игоревны.

Тарасов, как показалось, понял намек, положил блокнот в папку, сунул ручку в нагрудный карман и приготовился вставать.

— Сидите, сидите, Михаил Валерьевич, голубчик! — неожиданно всплеснула руками Ангелина Ивановна. — Вам ведь надо где-то с моими девочками поговорить? Разговаривайте здесь. Я уйду надолго.

Тарасов нашел предложение разумным. Соседний кабинет делили две подчиненные Троицкой, а разговаривать со свидетелями всегда лучше тет-а-тет.

— Спасибо, Ангелина Ивановна. С кого предложите начать?

— Конечно, с Галочки. Она и на фирме дольше работает, и Тяпу вместе с Юлей первая увидела. И кстати, — уже стоя у двери, обернулась Троицкая, — по-моему, Галину Федоровну и Марту Игоревну связывают какие-то личные отношения…

— Какие? — слегка оживился капитан. — Дружеские?

— Не пойму, — честно ответила главбух. — Но то, что личные, не как у начальника и подчиненного, это точно.

— Тогда пригласите, пожалуйста, вначале Галину Федоровну.

Ангелина Ивановна смущенно взглянула на капитана, отпустила ручку двери и, подойдя ближе, произнесла шепотом:

— Хочу попросить вас, любезнейший Михаил Валерьевич. Будьте, пожалуйста, добрее к Галине Федоровне. Она такая несчастная дама…

— Почему?

Полукружия бровей поднялись над очками, и Ангелина Ивановна сказала совершенно серьезно:

— С таким выражением лица, как у нашей Галочки, нельзя носить серое пальто и зеленую шляпку.

— ???

— Не понимаете? При такой цветовой гамме из просто печального облика выплывает живое воплощение уныния. Галя совсем махнула на себя рукой. Счастливые женщины так не одеваются.

«Как все сложно, — вздохнул Тарасов. — Серое пальто, зеленая шляпка… Впрочем, между печалью и унынием есть разница величиною в смертный грех…»

Но когда бухгалтер Галина Федоровна Вяткина вошла в кабинет, капитана неприятно удивило абсолютное, неоправданно высокомерное равнодушие женщины. Весь ее вид говорил о неприятии самого Тарасова, его должности и всей организации в целом.

— Здравствуйте, — поздоровалась Вяткина и не села, а практически упала на стул (Тарасов занял место Ангелины Ивановны за рабочим столом) и, положив ногу на ногу, сцепила пальцы на колене.

— Добрый день. Меня зовут Михаил Валерьевич. — Тарасов был сама любезность с «несчастной дамой».

Женщина кивнула, и пряди черных, довольно сальных волос погладили щеки.

— Сколько лет вы работаете в фирме?

— Почти девять.

— С самого основания?

Волосы опять погладили щеки.

— Тогда подскажите, пожалуйста, кто был главным бухгалтером «Гелиоса» до прихода Ангелины Ивановны? — спросил Тарасов и приготовился записывать. Прежде чем подойти к сути беседы, капитан хотел немного растормошить свидетеля вопросами о прошлом.

— Он перед вами.

— Кто? — не понял Валерыч.

— Бывший главный бухгалтер фирмы «Гелиос». Других бывших пока не было.

Тарасов отложил ручку, пошевелил губами, но вопроса к бывшему главбуху так и не придумал. Слишком неожиданно все получилось. Неопрятная, скорчившаяся на стуле женщина никак не тянула на должность главбуха солидного предприятия.

И вынужденную паузу он заполнил традиционным для этого дня вопросом:

— Что вы думаете о появлении трупа собаки в морозильном шкафу?

— Мерзость.

— В смысле?

— Мерзость, — повторила Вяткина. — Испортили девушке праздник…

— Кто испортил?

Галина усмехнулась:

— А вот это ваша задача, капитан. Выяснить, кто и зачем устроил эту пакость.

«Я капитаном не представлялся, — подумал Тарасов. — Выходит, сарафанное радио в «Гелиосе» работает».

— Может быть, как один из, извините, старейших работников фирмы, вы поможете мне это выяснить?

— Вряд ли это в моих силах.

— И все же.

Галина расцепила замок из пальцев, поставила локти на стол и приблизила свое лицо к капитану:

— Если сосуд недостаточно чист, скиснет все, что бы в него ни влили…

«И здесь аллегории. — Капитан отшатнулся от женщины и прижал спину к спинке кресла. Отстранился он не только от чужого лица, сколько от запаха только что выпитого коньяка, забивающего перегар. — По-моему, мы пьем-с, — подумал Тарасов. — На рабочем месте, с утра. Порядочки в организации».

Женщина вернулась в прежнюю позу и опять погрузилась в равнодушное спокойствие, словно показывая: последней фразой она сказала все.

— Что вы подразумеваете под сосудом? — спросил капитан. — Фирму?

— Возможно, — усмехнулась Галина. — А возможно, и нет. Люди тоже грязными бывают…

«Ого!» — напрягся Тарасов.

— Вы имеете в виду кого-то конкретно?

— Нет, просто так… фантазии. Спрашивайте по делу, капитан. У меня работы много.

— Еще один личный вопрос, можно?

— Валяйте. — Женщина пожала плечами.

— Какие отношения вас связывают с Мартой Игоревной?

— Никакие, — отрезала Вяткина, — только производственные.

— Ой ли, Галина Федоровна? Как я понял, два года назад вас не уволили, а всего лишь понизили в должности…

— Я не брала тех денег, — равнодушно произнесла бывший главбух.

«Так-так-так». Капитан почувствовал привычный зуд в области желудка. Вопрос по поводу увольнения-понижения он задал наугад, точнее, интуитивно. Ведь Троицкую не просто так пригласили занять место главбуха два года назад, ее взяли на должность в чем-то провинившегося бухгалтера, как оказалось пьющего. А таких работников в приличных местах не держат, безработных бухгалтеров-трезвенников гораздо больше, чем приличных рабочих мест.

Тогда почему Вяткину оставили в бухгалтерии?! Ведь помимо алкоголизма на ней еще и обвинение в пропаже каких-то денег!

И получалось, что капитан невольно ухватил какую-то нить. Боясь спугнуть удачу неловким вопросом, Тарасов дернул за кончик этой ниточки и принялся осторожно ее разматывать.

— А кто их взял? — спросил с пониманием сути дела.

— А у того, кто взял, и спрашивайте.

— Напомните, пожалуйста, сумму украденных денег. — Тарасов сделал вид, что роется в записях.

— Пятьдесят восемь тысяч.

— Рублей? — автоматически уточнил капитан. Иного ответа, кроме утвердительного, он не ожидал и чуть не выругался, когда Галина удивленно переспросила:

— Рублей? Долларов, конечно.

Пятьдесят восемь тысяч долларов. Для милицейского работника, живущего на зарплату без шальных инъекций, сумма практически запредельная. На эти деньги можно воплотить все мечты мента с четырьмя маленькими звездочками на погонах. Купить машину, грядки и еще на шубу Марьюшке останется… наверное.

— А почему руководство фирмы не стало заявлять о пропаже денег? — Забыв о грядках, капитан бил наугад. Боялся промаха, но пока ему везло.

— Решили не выносить сор из избы… — равнодушно объяснила Вяткина.

— Но кого-то наказали? Кроме вас.

— Уволили всех моих бухгалтеров.

«А вас, мадам, оставили?! — чуть не выкрикнул Валерыч. — Продолжать пить на рабочем месте!» Но сдержался и спросил почти безразлично:

— Значит, получается, что основными подозреваемыми были работники бухгалтерии?

— А кто же еще, — ядовито усмехнулась Вяткина. — Деньги были переведены с моего компьютера. Из этого кабинета.

— Но вы утверждаете, что этого не делали?

— Нет.

Капитан встал, обошел стол, запихнув руки в карманы брюк, покачался на носках у полки с документами и, размявшись, вернулся в кресло главбуха.

— Галина Федоровна, объясните, пожалуйста, мне, сиволапому. Компьютер, через который можно осуществить перевод денег фирмы, защищен неким кодом?

— Да. Но дело не только в этом. Нюансов много. Надо знать номера счетов, схему переводов…

— И кто это знал?

— Я. И Гольдманы.

— Но все же заявлять о пропаже денег они не стали… — пробормотал Тарасов.

— А кому это нужно? — усмехнулась Вяткина. — Для «Гелиоса» пятьдесят восемь тысяч не деньги… спокойствие дороже.

«Действительно, — согласился капитан. — При расследовании наверняка могли всплыть какие-то финансовые тайны предприятия. Каждая фирма химичит не с налогами, так с документацией».

— Вы сами кого-нибудь подозреваете в краже денег?

— Что с того, что я кого-то подозреваю, капитан? Дело прошлое…

— И все же?

— Оставьте. — Галина махнула рукой, вздохнула, и до капитана вновь долетели коньячные пары. Уже не такие свежие. Уже перегорающие. — Подозревать можно, обвинить нельзя.

— Я могу узнать адреса уволенных заместителей? — строго спросил Валерыч.

— Незачем узнавать. — Вяткина тупо помотала несвежей прической. — Все, что они скажут, я могу сказать за них.

— Что?

— Ничего. Ни-че-го они не знают. Могут что-нибудь выдумать, но по существу… вряд ли. Столько времени прошло…

— Иногда это помогает, — возразил капитан. — Страсти и обиды улеглись. Человек становится более рассудочным, объективным…

— Перестаньте, капитан! — Вяткина хлопнула рукой по столу. — Если хотите, то эти деньги взяла я!

«Ого! — удивился Тарасов. — Кого это она так выгораживает?!»

— Лучше окунитесь на семь лет назад, — внезапно успокоилась Галина. — Там вы больше интересного найдете. По вашей части.

«Теперь она кого-то топит, — догадался капитан. — Чтобы выгородить некое лицо, старательно топит другое. Странная женщина».

— Может быть, подскажете, Галина Федоровна? Где искать?

Но та ушла от ответа:

— Извините, капитан, у меня своих дел хватает. Я свободна?

«Больше она ничего не скажет», — понял Тарасов, задал последний вопрос о звонке Гольдмана в офис в четверг вечером и, получив вялый ответ: «Со мной он не беседовал», отпустил Галину Федоровну восвояси.

Когда за женщиной закрылась дверь, капитан взял трубку телефона и набрал номер полковника Морозова.

— Иваныч, — сказал он, — надо выяснить, были ли замешаны Гольдманы в чем-то криминальном семь лет назад.

— Конкретней можно?

— Нет. Был только намек. Надеюсь, что на Гольдманов.

— Хорошо. Поручу ребятам проверить архив. Какие-нибудь еще новости есть?

— Кое-что есть, но это терпит. Встретимся, расскажу.

После разговора с Галиной Вяткиной время перестало терпеть. Старые скелеты под аккомпанемент из стука сухих костей начали свой жуткий танец. Прошлое медленно выползало из темных углов…

Но Тарасов этого знать не мог. Распрощавшись с полковником, Валерыч беспечно взял ручку и принялся чертить в блокноте. Листок с показаниями Галины Федоровны украсил логотип «ворона» — худая, неопрятная птица с пачкой валюты в клюве. Хотя больше подошла бы поллитровка, подумал капитан и тяжко вздохнул.

То, что Вяткина его обманывала, Валерыч не сомневался. Факт оставался фактом: только близкий, доверенный человек мог остаться в фирме после пропажи денег, переведенных с компьютера главбуха. Вяткину оставили в бухгалтерии, несмотря на явный алкоголизм.

Почему? Тайна семилетней давности? Ведь не зря же Галина намекала на нее капитану.

…Следующий листок блокнота украсили фамилия Ляпунова и изображение испуганного мышонка.

— Садитесь, пожалуйста, Ирина Владимировна, — сказал Тарасов и улыбнулся вошедшему бухгалтеру номер два.

Мышь предпочла бы юркнуть под стол, но там стояли ноги капитана, и ей пришлось примоститься на краешке стула.

Валерыч без запинки отбарабанил набивший оскомину вопрос:

— Что вы думаете, Ирина Владимировна, о пятничном происшествии?

— О каком? — переспросила мышь.

— О появлении трупа собаки в морозильнике, — уточнил Тарасов.

— Тяпы? — не сдавалась бухгалтерша.

— Предположительно Тяпы.

— Почему предположительно?

Тарасову захотелось грохнуть кулаком по подлокотнику, но он проявил силу воли и даже улыбнулся:

— Это сейчас выясняют.

— Так это может быть не Тяпа?! — воодушевилась мышь и передвинула зад поближе к центру стула.

— Мы разбираемся, — хмуро буркнул Тарасов и, пока Ляпунова не спросила: «В чем?» — опередил ее вопросом: — Собаку обнаружили вы и секретарша Прискина?

— Да. Ужас, правда?

«Надеюсь, бухгалтер она хороший, — подумал Тарасов, — так как свидетель никакой».

— Ирина Владимировна, вам нравится работать в «Гелиосе»? — ласково спросил капитан.

Мышь поняла вопрос так — ментяра владеет информацией об ее увольнении и ласково намекает на сотрудничество.

— Всегда готова, — предложила Ляпунова.

— К чему? — опешил Тарасов.

— К сотрудничеству, — объяснила Ирина Владимировна. Исполнительность и честность всегда были гербовым девизом семьи Ляпуновых. (Кстати, сие — не последнее дело на финансовом поприще.)

— Ну что ж, — вздохнул капитан, — давайте сотрудничать. — Валерычу безумно хотелось курить, это отвлекало его от беседы, но пепельницы в кабинете Троицкой он не видел и потому сдерживался. — Ирина Владимировна, за последнее время вы не наблюдали каких-нибудь странных происшествий?

Мышь старательно пошевелила губами, пересчитала странные, на ее взгляд, происшествия и донесла:

— Вместо мороженого в ведерке замерзшая вода. Это странно?

Тарасов кивнул.

— И я так думаю. Зачем кому-то замораживать огромный кусок льда? В холодильнике кубиков достаточно…

— Когда вы обнаружили замерзшую воду?

— Недели две назад.

Тарасов сделал пометку в блокноте. Возможно, кто-то готовился к консервации трупа собаки.

— Что еще?

— Пропали туфли Мальковой. Прямо из закрытого кабинета на первом этаже, — трагическим шепотом донесла Ляпунова. — Это странно?

— Пожалуй, — пробормотал Тарасов, но факт исчезновения туфель записывать не стал. — Что-нибудь еще?

— Машинистку уволили, а замену не ищут, говорят: «Век компьютеризации, сами справитесь». На мой взгляд, это очень странно.

— А почему уволили машинистку?

— Ой, извините! Ольга Малькова потом туфли за батареей нашла! Точно! Полдня бегала, искала, а потом сама нашла! — Мышь так возбудилась, словно Малькова за батареей нашла слиток золота.

— Так что же все-таки с машинисткой? — напомнил Тарасов.

— Она по собственному уволилась. Анька на вечернем юрфаке училась, в этом году диплом получила и сразу ушла в юридическую консультацию. Два месяца сами печатаем, — жалобно пискнула бухгалтерша.

В блокноте Тарасов записал: «Найти машинистку Аню и поговорить».

— Не подскажете, Ирина Владимировна, где сейчас Анна трудится?

— Подскажу. Через дорогу.

— Я имею в виду организацию.

— И я имею, — искренне удивилась Ляпунова, — через дорогу офис юридической консультации.

Спустя какое-то время, проведенное в непродуктивной беседе, Тарасов заметил, что мышь нетерпеливо ерзает по стулу и косится на стену. На стене были часы, на часах пять минут второго.

— У вас обед? — догадался Михаил Валерьевич.

— Очень кушать хочется, — подтвердила Ирина Владимировна.

Капитан Тарасов, неоднократно поенный чаем и даже кормленный бутербродами с икрой, об обеде, естественно, забыл. Валерыч распрощался с бухгалтерией «Гелиоса» и вышел на улицу искать дорогу. Как раньше успел заметить Михаил Валерьевич, рядом с офисом проходили три дороги. Старый особняк составлял одну сторону каре из четырех домов.

Покрутив головой, капитан увидел дремлющую на скамейке старушку и задал ей вопрос:

— Простите, пожалуйста, где находится юридическая консультация?

— Через дорогу, — сказала старушка. Но направление кивком указала.

…Марта Игоревна Гольдман стояла у окна своего кабинета и смотрела, как нелепый толстяк с кожаной папкой под мышкой пытается перебежать дорогу перед мчащимся маршрутным такси. Желтая «газель» скорости не сбавила, обругала неловкого пешехода гудком клаксона и, едва не дав пинка пыльным кузовом, ушла к обочине, подбирать голосующую дамочку. Капитан пропустил еще две машины — автомобилисты продолжали скандалить гудками и «крякалками», — кордебалетным па увернулся от троллейбуса и запрыгнул на тротуар с видом физкультурника, пробежавшего среднюю дистанцию.

Домино поморщилась и затушила сигарету в пепельнице, стоящей на подоконнике. Уже две недели это окно притягивало ее к себе, заставляло смотреть на улицу и ловить в череде проезжающих машин, в толпе пешеходов смутные очертания призрака из ее кошмарных снов.

Домино не боялась ни Бога, ни черта, ни привидений. Она боялась только человека. Одного. Живого и страшного. И несколько недель назад ей стало казаться, что этот человек — здесь. Мелькает под ее окном, бродит кругами и стягивает кольцо шагов, как петлю.

Марта смотрела на улицу, вспоминала прошлое и невольно становилась прежней. Она как будто чувствовала возле себя присутствие старых знакомых и становилась подобной им. Из лощеной преуспевающей дамы она превращалась в наглую девчонку, ботающую по фене, как заправский каторжанин.

Много воды утекло с тех пор. Но оказалось, копни поглубже — и позолота сползает с Марты Гольдман, как шелуха с пересохшей луковицы. Сползает и обнажает истинное нутро — подгнившее и остропахнущее.

…Несколько лет назад, во времена, когда старый Князь был еще жив, а Гольдмана еще и в помине не было, ее дважды пытались убить. И не просто дважды, а резко, нагло, в течение одной недели.

Домино сама раздразнила и получила этого врага. Как тупого кровожадного зверя, выманила из норы и заставила дать сдачи. И звали этого зверя — Сережа Нервный…

По сути своей Сережа был беспредельщиком, только-только, одним краешком, примкнувшим к ворам. Лишь год назад Нервный начал платить долю в общак, прислушиваться к мнению старших и придерживать своих отморозков на поводке. От тюрьмы Сережа не зарекался и в какой-то момент пришел к трезвой мысли — с ворами лучше дружить. Они зоны держат и там бал правят.

Подумал Сережа, подумал — и в один из таких просветленных моментов наведался к старому Князю. Тем более что обсудить им и без общака было что. Нервный давно делил территорию с крупным авторитетом Сивым, считал свои претензии обоснованными и пришел доложить смотрящему свое видение ситуации.

Вел себя Сережа (то ли по глупости, то ли по природной нервности) неадекватно и развязно — начал с приветствий и поклонов, потом задергался и стал беспричинно болтливым. Причем, похоже (тут уж только по глупости), решил Князя хорошим знанием фени поразить.

А старый законник относился к воровской речи как к музыке — фальшивая нота ему слух резала. Не любил Князь, когда в порожнем разговоре «свои» слова треплют. Об определенных вещах, считал Князь, можно говорить только в принятых выражениях, а в остальном разговоре нечего попусту «музыку» трепать. Тем более бойцу, оттрубившему по несерьезным статьям несерьезные срока, тем более в присутствии Князя. Не любил законник хвастунов да болтунов… Впрочем, кто их любит?

Сережа Нервный поляну не сек. Молчаливость вора принял за одобрение и хвост павлиний распустил пуще прежнего.

Домино тем вечером скромно сидела в уголочке и вроде как крестиком вышивала. Неизвестно по какой причине пяльцы в женских руках действовали на Князя умиротворяюще, он ласково поглядывал на «дочку» и жмурился сытым котом.

Но только не в тот день. В тот день Сережа Нервный так достал хвастовством хозяина дома, что даже тихий шелест перебираемых Домино ниток и нарочито громкое позвякивание наперстка о ножницы не помогали ему расслабиться. Князь угрюмо молчал, Сережа, видимо, считал, что это обычное, задумчивое выражение лица смотрящего, и изо всех сил старался произвести впечатление.

Вцепившись в повторенное Сережей несколько раз высказывание о каком-то «жирном карасе», Домино, не поднимая глаз от пяльцев, громко, словно бы в никуда, бросила:

— Чем больше рыбы икры мечут, тем больше ее погибает. А это, как известно, характерная черта низших организмов…

До конца шутку оценил только старый Князь. Сережа Нервный, в отличие от Домино, зубрившей когда-то биологию для поступления в медицинский колледж, данную науку по коридорам проходил. Лишь позже он свел воедино «икру мечут» (сиречь болтают) и намек на низшие организмы и догадался — его прилюдно макнули в дерьмо, а он не понял.

Но момент для ответа был упущен. Пока Сережа мозгами скрипел, в смысл фразы вникая, старый вор вылез из глубокого низкого кресла и показал — аудиенция окончена.

Получилось некрасиво. Во-первых, последнее слово почему-то осталось за Домино, а во-вторых, все выглядело так, словно именно после ее выступления старый Князь решение принял и отказал Сереже.

Плохо получилось. Но насколько плохо, Домино поняла лишь спустя неделю.

Кроме пустого «метания икры», за низшими организмами давно замечена еще одна характерная особенность — они необучаемы. Подобные представители фауны не способны разглядеть причину неудачи в собственных привычках, они однотипны, предсказуемы и ловятся каждый раз на одну и ту же блесну. Не извлекают такие типы уроков, нет в них способностей к анализу даже на простейшем уровне.

Сережа Нервный посчитал унизительным для себя искать причину отказа в собственной болтливой глупости, он видел себя как картину — без объема — и априори обвинил в обидной неудаче «наглую сучку» Домино. Но как говорилось выше, момент для достойного ответа был упущен; даже примерно, не говоря уже дословно, воспроизвести фразу Марты Сережа не смог. Сидел с корешами в кабаке и, грозно рыча, пытался обрисовать, как «обуревшая, пришлая бикса» принародно обозвала его «фуфлогоном» и, похоже, последним дерьмом, но не совсем так.

Не знал Сережа биологии. Он вообще по жизни был двоечником, прогульщиком и жутким балбесом.

Кореша поудивлялись, как это их старшой соплячке обиду спустил, и решили между собой Домино «поправить». Но сообразительный, когда надо, Нервный вовремя дотумкал — достойного «правила» не получится. Присказки вроде «Она там чё-то об рыбах, икре и вроде как о бактериях бухтела» не катят. Понимал Сережа свою слабость в биологических науках — попросишь Князя рассудить, а Домино его там же да при всех фразочками «невинными» еще пуще унизит. Дескать, она, Марта, икру упоминая, не о Вовином пустозвонстве говорила, а, как раз наоборот, о «жирном карасе» думала.

Позор бы вышел.

Но сразу не вспылил, к ответу не призвал, теперь утихни.

Вот тогда-то и пополз среди братвы слушок, что старый Князь свое отжил, раз смазливая кукла ему на ухо кудахчет, а он слушает и позволяет ей братву унижать. Нехороший слушок, вредный для авторитета большого человека. Поймал Вова Гудвин в темном коридоре Князева дома Марту, прижал к стенке и прошипел в ухо:

— Смотри, сучка, доиграешься. — Обрисовал вкратце ситуацию, поднес к глазам растопыренную пятерню и закончил: — Если через тебя, босявка, хозяину вред будет… Я тебе вот этой самой рукой кадык через влагалище вытащу…

Сказал, отпустил и пошел не оглядываясь.

Марта на дрожащих ногах добралась до дивана, пятясь, нашарила подлокотник и, придерживаясь за него, села.

Беда случилась, поняла Марта. Гудовин слов на ветер не бросает. Если пустить на самотек такой случай, неизвестно, как дело обернется. Чью сторону примет Князь, когда слушок его ушей достигнет? Ведь не права была Домино, ей слова не давали, ее дело маленькое — пяльцами бренчать да улыбочки раздаривать, а не в деловых разговорах репликами кидаться. И обидеть ей довелось не простого человека. Хоть и молод Сережа Нервный, но под его началом человек сто городских отморозков. Так что получила себе Марта отменного врага.

И хорошо, если только себе. А если и Князю через нее придется ответ держать? Мол, не укоротил девчонку вовремя…

В жизни по понятиям Домино тогда еще слабо разбиралась, но Вовино предупреждение поняла правильно. Догадалась, что зря вылезла, но переделывать что-то было уже поздно. На всю жизнь Домино уяснила: не брешут поговорки. «Слово — серебро, молчание — золото».

Погоняло Нервный Сережа заработал не только потом и кровью, но и выбитыми зубами, сломанными ребрами и ушами, расплющенными в котлету. Много лет назад на первую ходку по малолетке отправился Сережа с другой, обидной кличкой. И скорее всего, именно эта битва за достойное прозвище определила всю его дальнейшую жизнь. Знал Сережа, как обидно бывает слово, и бился за уважение насмерть.

Первое, обидное погоняло он заработал случайно. Жил себе мальчик Сережа Тихомиров в сером панельном микрорайоне с умеренно пьющей мамой, учился кое-как в школе, на улицах с пацанами дрался, но был в те времена личностью социально неопасной и серой, как бетон.

В четырнадцать лет перепорхнул Сережа из школы в ПТУ, освоил азы автослесарского ремесла и на втором курсе обучения решил наведаться в старую школу.

Но не днем, как примерный выпускник, а ночью, через разбитое окно в кабинете математики.

Походил Сережа по школьным коридорам, взломал пару дверей и спер из альма-матер стопку чистых тетрадей и пыльное, местами плешивое чучело зеленой мартышки. Глянулась Сереже мартышка, такое чучело, решил он, дивно будет смотреться в его комнате, если вместо пуговичных глаз лампочки от светомузыки вставить.

Вставил. На том и попался.

Впаяли Сереже два года условно (в конце концов, в кабинете директора Сережа не нагадил и химическую лабораторию не разгромил) и отпустили исправляться в том же профтехучилище.

Недели три Тихомиров вел себя прилично. На улицах не задирался, постовых за километр обходил и не хамил прохожим. Но в какой-то злосчастный час объелся арбуза (ей-богу, арбуза, а не пива!) и заскочил облегчиться в подъезде большого каменного дома.

Зайди Сережа в любой другой подъезд, не исключено, что за два года исправился бы, стал приличным человеком и незаметно слесарил бы в незаметной автомастерской всю жизнь до пенсии. По пятницам принимал бы с друганами по маленькой, растил детей и умеренно, скорее по природной нервности, чем со злобы, поколачивал супругу.

Но злосчастная Сережина звезда привела его в дом начальника местного отделения милиции, заставила этого начальника зачем-то выйти из квартиры и поймать Сережу в углу над теплой лужей с расстегнутой ширинкой. Схватил ментяра Сережу за шиворот и поволок в родное отделение.

Поплакать бы тогда Сереже, пожалиться, да неученый еще был. Вроде как гордый не ко времени. Вывернулся Сережа из цепких ментовских пальцев, изловчился и, врезав оперу по скуле, пустился в бега.

Опытный легаш поймал Сережу снова, надавал пендалей и засунул в СИЗО.

Да не просто засунул, а сопроводил лично исполненным пендалем и сообщил народу:

— Примите писуна.

И как Сережа ни геройствовал, как ни гордился авторским синяком на скуле гражданина начальника, для слухов и сплетен в СИЗО стен нет. Через несколько часов вся камера знала, при каких обстоятельствах гражданин начальник встретил Сережу.

— Эй, писун, на выход! — обращались к Тихомирову сокамерники.

Вернули Сереже два года, навесили еще полтора за сопротивление властям и отправили в колонию для малолетних преступников с лихой кличкой — Сережа Писун.

Ох и досталось Сереже за такое погоняло от местных зубоскалов! За колючкой развлечений мало, любимая тема — новичков ломать да шутками козырять.

Полгода отважный Писун авторитет выправлял. Четыре выбитых зуба, три сломанных ребра, костяшки пальцев стали одной расплющенной кувалдой. Но дело того стоило. Как только беспредельщик Сережа возвращался из карцера, встречали его уже не прибаутками, а осторожным вопросом:

— Эй, парень, ты чё такой нервный?

Так и осталась за Сережей эта приставка — Нервный. Второй срок за угон машины Тихомиров уже с ней мотал.

А в характеристике, сопровождавшей его по зонам, появилась приписка: «Психика крайне неустойчива, болезненно реагирует на любое, даже случайно оброненное слово с оскорбительным подтекстом…»

С такой неустойчивой психикой — чудо, что Сережа ни разу на мокрухе не погорел. Примеров тому много было, да верные кореша как-то всегда и вовремя остановить успевали. В качестве наглядной иллюстрации может послужить такой случай: ехал как-то Сережа с тремя корешами на таксомоторе. Шофер, как им показалось, непомерную цену за проезд заломил, пацаны, разумеется, обиделись и, не заплатив, на выход двинули. На первый взгляд рядовой казус, с таких бойцов за проезд лишь каждый третий водила таксу получит. Облаяли парни шофера, по шее двинули — и ходу. Но, покидая салон автомобиля, чуткое Сережино ухо уловило, как таксист, опустив голову к рулю, тихонько буркнул: «Козлы».

Через мгновение Сережу, бегающего за таксистом по всему кварталу, ловили все три кореша. Косолапый коротышка таксист, визжа, перепуганным зайцем ломился по кустам. Следом за ним, рыкающий аки лев, ломился Сережа, облепленный корешами на манер трех смирительных рубашек. Смирительные рубашки громко матерились и пугали мирных граждан. Приехавшему позже наряду милиции было что послушать. Бабушки, выгуливавшие внуков, котов, собак и непосредственно себя, щедро поделились впечатлениями.

Таксист, кореша и Сережа к моменту приезда патруля благополучно разбежались в разные стороны.

Но смеяться над Нервным уже давно никто себе не позволял. От немедленной расправы Домино спасло не присутствие в комнате Князя, а то, что Нервный не смог сразу и достаточно в подтекст фразы въехать. Всю доскональную суть он понял позже, пожалуй уже за воротами дома смотрящего.

И от этого почувствовал себя униженным вдвое, — не только не ответил, а даже не понял. Дураком его сделали и на всеобщее обозрение выставили. Объемное слово «эвфемизм» ничего не говорило бывшему двоечнику Сереже Тихомирову.

Через несколько дней после разговора с Гудвином Марта отправилась в ночной клуб на дискотеку. Она давно перезнакомилась с подругами и сестрами приближенных Князя и чувствовала себя в их компании если не лидером, то, по крайней мере, человеком, к мнению которого прислушиваются. Гуляющие по городу слухи о ее родстве с авторитетом сделали свое дело, Марта стала персоной.

Но подруг не было. Близость к верхам имеет одну неприятную особенность: в присутствии Домино девицы придерживали языки — случайно вылетевшее слово могло достигнуть ушей Князя и, вырванное из контекста, нанести вред близкому мужчине.

От этой особой изоляции Марта не страдала. Она предпочитала, чтобы слушали ее (а может быть, слушались), и наслаждалась вниманием.

На ночных тусовках ореол «дочери Князя» охранял ее от домогательств подвыпивших кавалеров. Даже если самому кавалеру имя Князя ничего не говорило — ну, не местный я, пацаны, чего ж тут сделаешь! — поблизости всегда находился человек осведомленный и готовый оказать услугу.

Исключительное положение Марту устраивало. Титул «княжны» делал ее приключения острыми, волнующими и безнаказанными.

Может быть, потому и заигралась, не раз спрашивала себя позже Марта. Перестала чувствовать опасных людей (а в прежние времена нюх на кучку говна за соседним столиком отменным был) и оттого едва не погибла? Ведь случись любой из ее новых товарок перейти дорожку Сереже Нервному, перед нормальной девушкой вопрос бы не стоял. При данном раскладе каждая выбрала бы один-единственный ход — свалить из города и адреса даже маме не оставить.

Но Домино, видимо, заигралась. Когда каждое утро просыпаешься в доме, полном сильных, авторитетных мужчин, поневоле начинаешь подумывать о своей исключительности. Разговор с Гудвином ее напугал, посадил на пару дней под замок, а потом… потом Марте стало скучно.

И она отправилась проветриться.

На плясках в ночном дансинге улыбки и поклоны. Внимание, шустрые официанты ловят каждый жест. Марта оттянулась на славу, забыла страхи и печали и под утро, отстранив два предложения — одно на «утренний кофе у меня дома», другое «я вас провожу и, может быть…», — села в такси и отправилась спать.

Улица, на которой стоял дом Князя, была тупиком. В переулке со стороны шоссе неделю назад начали ремонт теплотрассы, дорогу перекопали, и подъезда к самому дому не стало. Шофер довез Марту до спящего у котлована экскаватора, получил таксу и, быстро развернувшись, умчался в ночь, ловить у ресторанов последних загулявших клиентов.

Домино, костеря ремонтников, перебралась по мосткам на невспаханную часть тротуара, отскребла о бордюр налипшую на подошвы туфель глину и, внимательно глядя под ноги, пошла к воротам дома.

Квартал, в котором поселился Князь, был застроен новыми каменными особняками (в их ряду самым показательно скромным было жилище смотрящего) и старыми двухэтажными сталинскими домами. Квартал густо зарос сиренью и рябиной, тенистые дворики давали приют многочисленному выпивающему люду с тощими кошельками, и, когда из одного из двориков наперерез Домино двинулась компания расхристанных юнцов, сильно она не испугалась. Много молодежи сидело по лавочкам скрытных двориков до самого утра.

Парни шли расслабленно, не качались и матерных песен не орали, но что-то в их походке насторожило Марту. Они явно надвигались на нее, и один, уже совершенно не скрываясь, сделал несколько шагов вправо, собираясь зайти ей за спину.

Марта замерла.

— Эй, пацаны… я Марта, дочка Князя…

Она не видела их лиц, лунный свет не давал достаточно освещения, но то, как парни отнеслись к предупреждению, и в темноте ясно показывало — отступать ребятки не собираются.

Подобного случая Марта в общем-то ждала и всегда опасалась. Если бы ее окружали взрослые или хотя бы слегка повзрослевшие парни, она легко смогла бы объяснить, кто есть кто, и имя Князя, как верительная грамота, дало бы ей неприкосновенность.

Но на нее надвигалась стая молодняка. Такие юнцы еще глухи, глупы и неучены. Когда молодняк сбивается в стаю, шерсть поднимается на загривках дыбом от любого намека на превосходство врага.

И плакать тоже бесполезно. Члены стаи заряжаются беспощадностью друг от друга и глохнут абсолютно.

Путь к отступлению отрезал вышедший за спину молодой волк. Еще за полшага до того, как он остановился вне поля зрения, Марте показалось, что на его руке блеснула сталь.

«Кастет?! — перепугалась Марта. — Да что они, очумели?!» Нога у нее подломилась, сломанный каблук лишил устойчивости, и потерявшая равновесие девушка рухнула на ветхий забор палисадника.

С громким — в тишине показалось: пушечным — треском старое дерево разломилось, и Домино вместе с забором упала на клумбу георгинов. Быстро перекатилась, ломая цветы, и на карачках резко метнулась к углу дома.

Тот, что был сзади, помедлил лишь секунду. Перешагнул обломки ограды и бросился за ней. Остальные, обходя палисадник, побежали встречать ее уже с другой стороны дома.

От страха Домино забыла, что можно кричать. Ужас парализовал голосовые связки, но придал прыти. Завязшие в грядках туфли слетели с ног, не обращая внимания на боль в изнеженных пятках, Марта неслась вперед. Она надеялась обогнать стаю, оставшуюся за забором, первой выскочить во двор и уже там начать игру в салки среди беседок и детских песочниц. Бегать, уворачиваться и орать: «Караул, убивают!»

Но кричать не пришлось. В тихий, укромный дворик медленно въезжал милицейский «луноход» с еженощным, обязательным объездом вверенной территории — дворики окрестных сталинок считались местом, за которым следовало приглядывать.

Как путешественник по неизведанной планете, «луноход» плавно вползал во двор, из открытых настежь окон неслись звуки рации, работающей на прием, сколько ментов засело в салоне, видно не было, да это и не важно. Никогда в жизни Марта не была так рада присутствию бдительных, нежно любимых органов. Оглянувшись назад, она увидела, что палисадник и окрестности пусты. Ее преследователи растворились в темных кустах, как призраки. Домино выбежала навстречу патрулю и всем телом упала на капот машины. Перебирая босыми пятками, она дождалась, пока «газон» затормозит окончательно, и только что не расцеловала выбравшегося наружу молоденького сержанта.

Тот бережно подхватил ее, встряхнул легонько:

— Что? Что случилось?

Домино одернула юбку, поправила почти прозрачную кофточку и, проведя ладонью по волосам, хрипло сказала:

— Вы не могли бы проводить меня до дому?

Даже обезумевшая от страха, она смогла себя контролировать. Если сейчас она спровоцирует ментовскую облаву на стаю молодняка, завтра весь город будет знать — «дочка» Князю не доверилась, к легавым пошла. И как бы гадко ни выглядела сейчас эта ситуация, позже она превратится в пошлый анекдот с подробностями. Стучать надо «папе», а не «серой роте», — это Домино усвоила крепко.

— Так что у вас случилось? — нахмурился сержант.

— Да так… напугали какие-то недоумки…

— Какие? — еще больше посуровел сержант и свел к переносице жидкие белесые бровки. Ночное босоногое приключение выглядело симпатичным и испуганным.

— Пожалуйста, — капризно, с ноткой раздражения произнесла Домино. — Проводите меня домой.

— А где вы живете?

— Тут, недалеко, в пятидесяти метрах. — Марта назвала адрес, и лицо молоденького милиционера сразу поменяло выражение. Патруль был из местных, и кто живет в доме по этому адресу, парнишка знал. Смесь брезгливого недоумения и любопытства легла на его лицо.

«Еще за шлюху на вызове примут», — оскорбилась Домино и, гордо вскинув голову, вымолвила:

— Я — Марта.

Больше ничего объяснять не потребовалось. О том, что в доме смотрящего полтора года назад появилась некая красотка, прекрасно знало не только местное отделение, скорее всего, эта информация гуляла уже по всему ментовскому гарнизону.

В «луноход» Марта не села. И, по правде сказать, ей никто этого не предлагал, догадливые патрульные оставили выбор за девушкой. Шлепая босыми пятками по тротуару и прислушиваясь к урчанию медленно ползущего сзади газика, Марта невольно усмехнулась, — что было бы, увидь Князь, как «дочка» утром из «лунохода» на крыльцо выпрыгивает?

Помахав сержанту рукой, Марта открыла дверь и вошла в прихожую.

Дом спал. Прокравшись на цыпочках до ванной, Домино наполнила ее горячей водой с пеной и, чувствуя, как дрожит внутри каждая жилка, тяжело опустилась на железное дно.

Кто и почему напал на нее сегодня ночью? Случайные, бестолковые отморозки — или налет был инсценирован и подстроен конкретно под нее?

Вопрос подразумевал любой из ответов.

Так кто это был?

Марта задумалась, постаралась расслабить тело в горячей воде и спокойно, без паники, шаг за шагом восстановить недавние события.

Парни вышли ей наперерез из соседнего двора. Она случайно попалась им навстречу?

Вполне возможно. Летом в тихих двориках полно шумной, выпивающей молодежи.

Но эти ребятишки не шумели. Не болтали между собой, то есть мало походили на компанию подвыпивших юнцов. Обычно дворовый молодняк переругивается-перешучивается на ходу, песни горланит, а эти надвигались молча и слаженно. Как пули на цель.

Что это? Сережа Нервный дал о себе знать? Бритоголовые отморозки — его контингент…

Марта тихонечко завыла и с головой ушла под воду. «Вот оно, началось», — подумала она, то, о чем предупреждал ее Гудвин. Если это Сережиных рук дело, то о «пожаловаться», нечего и думать. «Папа» молодняк искать не будет, он сразу с вопросов к Сереже начнет.

Бог мой, что за оказия?! Чем закончится «базар», если Домино ошиблась? Если Нервный тут ни при чем?!

Второй «некрасивой» истории он ей не простит. Вторая история — и всё через Князеву «дочку».

Черт, черт, черт!! Что же делать?! Молчать — страшно, жаловаться — еще хуже.

Попросить Гудвина разведать? Пусть своих ребятишек пошлет узнать, кто вчера во дворе всю ночь отирался… Или не говорить ничего Вове о подозрительном настрое стаи, сказать «напали», пусть разбирается… Гудвин беспредельщиков не любит, насильников на дух не переносит.

Но утром Марта узнала, что Князь еще вчера отправил Вову с поручением в соседнюю область и ждать его возвращения пришлось бы несколько дней. Дела требовали отсутствия Вовы минимум до конца недели.

Марта походила по дому, выловила одного из порученцев Князя и, вызвав того во двор, пролепетала, скромно играя глазками:

— Саша-а-а, ты не мог бы со мной к соседнему дому прогуляться? Меня вчера возле него какие-то малолетки напугали, хочу узнать, кто такие…

Мощные челюсти Саши со смачным звуком перемалывали комок жевательной резинки, в глазах стояло равнодушное недоумение — тебя напугали?!

— Кто? — чавкнул парень.

Домино пожала плечами:

— Сходим узнаем…

— Угу, — грозно кивнул Князев порученец и, развернувшись, потопал к воротам.

Марта засеменила следом.

В разрушенном палисаднике над клумбой георгинов горевала седенькая бабушка в ситцевом халате. Возле ее растоптанных тапочек стояли на травке измазанные землей туфли Марты. Бабушка задумчиво разглядывала результаты ночного погрома и скорбно качала головой.

— Добрый день, — привлекла ее внимание Марта. Бабушка кивнула. — Кто это ваши клумбы так разворотил? Я тут каждый день хожу, георгинами любуюсь, какая жалость…

Слушая Марту, старушка обернулась, перекинула взгляд на дом под зеленой крышей, потом вновь перевела его на собеседницу, на жующего амбала за ее спиной, и Домино поняла, что их правильно соотнесли с жилищем Князя.

— Вы вчера тут шайку молодежи не видели? Четыре человека… — Неразговорчивая старушка кивнула седенькой головой. — А раньше вы их тут не видели? — Бабулька снова помотала головой, но теперь из стороны в сторону. — Новенькие?

— Дак не местные, — разродилась наконец бабушка неожиданно густым, скрипучим басом.

— Не местные? — терпеливо повторила Марта. — Почему?

— Дак я сама с Урала, ихний говор…

— Точно? — настаивала Домино.

— А то. Не местные, с Урала, — с нажимом проскрипела старушка и махнула рукой на дом за своей спиной. — Мои окна на ту и на эту сторону выходят, они вначале-то под моими окнами галдели… я их говор точно различила — уральские.

— Залетные, — прошелестел в шею Марты шепот порученца.

— А о чем они разговаривали, вы, случайно, не запомнили? — не обращая внимания на враз заскучавшего Сашу, продолжила расспросы Домино.

— Дак ни о чем. О девках, о пиве…

— А как они друг друга называли, вы не помните?

— Ни к чему мне это, — хмуро ответила старушка и, повернувшись спиной к гостям, наклонилась к георгинам.

Опрашивать старушкин зад Домино не захотела. Вариант залетных гастролеров прекрасно вписывался в схему. У ребятишек закончились «командировочные» — и они вышли на перрон первого попавшегося города. Действовали разбойнички слаженно, умело и без шума. Услышали, как к перекопанному пустынному переулку мотор подъехал и седока высадил, вышли навстречу и решили проверить карманы Марты. А кастет на кулаке мог и померещиться с перепугу. В такой ситуации на периферическое зрение надежда слабая, в лунном свете мог блеснуть стальной браслет от часов.

— Все, Сашок, пошли домой, — успокоенно сказала Марта и первой отправилась к дому.

— Так я не понял, — топая сзади, басил Сашок, — мне искать залетных?

— А зачем? И где… — задумчиво произнесла Марта. — Они уже далеко…

— Ну, как скажешь…

— Да, вот еще что. — Марта резко остановилась, и Саша налетел на ее спину. — О том, что слышал, ни гугу. Незачем деда беспокоить.

Между собой окружение Князя давно называло его «стариком» или «дедом», и в этом не было намека на возраст. Скорее уважение к мудрости и опыту старого вора.

— Угу, — кивнул Сашок.

Но субординацию все же умудрился соблюсти. Гудвину о происшествии доложил. Через несколько часов после возвращения Вовы из поездки в соседнюю область тот зашел в комнату Марты и, не переступая порога комнаты, опираясь на ручку двери, свесил голову в дверной проем.

— Дошлялась? — спросил угрюмо.

Марта вскинула подбородок и молча посмотрела в глаза молодого помощника Князя. Залетные давно растворились на проспектах далекой столицы, страхи улеглись, и давать отчет какой-то дедовой шестерке Марта не собиралась.

Гудвин почувствовал оскорбительный настрой Домино, скривил губы в злой усмешке и бросил:

— Я тебя предупредил.

Мышиная возня и подковерные интриги всегда присутствуют в окружении сильных мира. Гудвин с трудом уступил Марте место подле Князя и, казалось, только ждал удобного случая, чтобы сковырнуть Домино с верхней ступеньки у трона. Марта старалась быть бдительной и держалась цепко.

Впрочем, конфронтация приближенных не была столь уж явной. Никто из них не мог быть уверен, чью сторону примет прямой, как корабельная мачта, Князь, и интриговать открыто они опасались. Так… возились понемногу под ковром да пищали потихоньку.

Когда за Гудвином закрылась дверь, Марта долго не мигая смотрела на белое дверное полотно и укреплялась в мысли — помощи от Вовы ей не будет. Как только правая рука Князя хоть краем уха услышит, хоть кончиком носа учует, что от Марты идет вред авторитету Князя, — уберет немедленно. Ступеньки возле трона узкие, двоим там не уместиться. И если Марта хоть чуточку оступится, Вова подтолкнет ее в спину с радостью.

«Хорошо, что власть у Вовы небольшая и абсолютно своих людей нет», — зябко передернув плечами, подумала Марта. Старик правит авторитарно, сильного плеча рядом не терпит.

Примерно неделю после встречи с гастролерами Марта без сопровождения на улицу не выходила. Всегда находила повод даже на прогулку по магазинам захватить с собой либо шофера с машиной, либо помощника — сумки потаскать. Компания из Марты была веселая, и порученцы Князя недовольств не выражали, — обычно шопинги Домино заканчивались обедом в ресторане или ужином в ночном клубе.

И о вольных ночных танцульках примерно с неделю Марта тоже не помышляла. Предупреждать сопровождающего о том, что он не за компанию поплясать с другими телками отправился, а конкретно охранять, она боялась. Незачем давать «деду» повод для лишних расспросов.

Но примерное поведение Марты Князь все же заметил.

— Ты, случаем, не заболела? — прищурился в ее сторону за обедом.

— Вялость какая-то, — отмахнулась Марта, — ничего не хочется.

— Так заболела? — по-настоящему встревожился «дед».

— Нет, женские проблемы, — поморщилась Марта и сменила тему.

В тот же день ей на пейджер (сотовые телефоны в то время еще считались большой роскошью) поступило сообщение: «Куда пропала? Наши в пять часов у «Якоря» собираются, взяли катер, едем на шашлыки, ждем тебя. Рита».

Закусив губу, Марта повертела в руках пластиковый прямоугольник пейджера и подошла к окну в сад. Не исключено, что эта поездка с шашлыками на катере окажется последней в нынешнем году. Стоял теплый конец августа, каким будет сентябрь — неизвестно, и если зарядят дожди, то с милой полянкой на лесистом речном берегу стоит попрощаться уже сейчас. С поздней весны до конца лета эта полянка раза три в месяц принимала в гости человек по двадцать — тридцать и впечатления оставила самые приятные.

Домино сказала Князю, что едет с друзьями на природу, и попросила дать ей в сопровождение Сашу на машине.

Возле ресторана «Якорь» с трудом нашли место на охраняемой ресторанной парковке. Народу на пикник собралось много, все свои, все знакомые и очень шумные.

По давней традиции выезд на природу обставлялся с продуманным шиком. Уважаемые люди с дамами по реке ехали, столы, музыка, тенты, мангал и маринованное мясо доставлялись заранее сухопутным путем на большегрузной машине. Домино, что было естественно, производственно-бытовых вопросов не касалась, она и ее сопровождение в лице Сашки ехали на катере вместе с основной компанией.

Погода стояла чудесная, мягкое августовское солнце позволяло девицам щеголять купальниками и парео, яркие, как мотыльки, девушки с повизгиванием спустились по шатким сходням на берег, и веселье пошло накатанной дорогой.

В центре довольно большой, размером с футбольное поле без беговой дорожки, поляны стояли несколько столов с пластмассовыми креслицами, штук пять шезлонгов расположились на пологом травяном берегу, мангал поставили немного в стороне у леса, над мясом колдовал знаменитый городской мангальщик дядя Миша из ресторана «Азия». Все как обычно, все обкатано-отработано, каждый знает свое место и чем ему заняться. Кто водку пьет, кто девушек щекочет, кто команды движением бровей раздает. В криминально-деловой среде иерархия почище военной будет — здесь генеральских сынков нет, каждый имеет место по личному авторитету и по заслугам. И гулять люди умеют.

К счастью, девушек табель о рангах касалась не очень. Кто чья, кто с кем — известно, но все вместе, одним табором идут налево в кустики. Данный нюанс тоже был отработан. До привезенных на машинах биотуалетов «М» и «Ж» российский народ еще не додумался и вряд ли когда дозреет — у нас природы много, нам легче направление обозначить: девочки налево, мальчики направо.

Отчего-то так сложилось, что бегать в кустики оравой Домино не любила с детства. Некоторые вещи требуют уединения и сосредоточенности, и стыдливой болтовне под тихое журчание она предпочитала одиночество под звон комариной стаи.

Часов в десять вечера, когда на лес уже опускались сумерки и с реки пополз туман, Марта оставила компанию и, покусывая на ходу травинку, двинулась «налево». Ее ухода никто не заметил, народ гулял, горланил песни, танцевал. Марта прошла по лесу, выбрала удобное местечко без крапивы и, оглянувшись по сторонам, быстро присела.

На поляне горел огромный костер, вокруг него сновали силуэты резвящихся людей, на фоне яркого, живого огня узкая полоска леса казалась темным, немного жутким ущельем с кустами-призраками. Посидев на корточках между большими буртами можжевельника, Марта сделала свои дела, собралась уже подниматься, как вдруг краем глаза уловила движение в лесу со стороны проселочной дороги, ведущей на шоссе. Словно ствол огромной сосны разделился надвое и согбенная, осторожная тень мелькнула на краю поляны.

«Этого еще не хватало!» — с брезгливостью подумала Марта и собралась уже громким окриком шугануть негодника, но от неожиданности — ствол сосны продолжил делиться — подавилась воздухом и замерла.

Еще одна тень отпочковалась от дерева и поплыла ей в тыл.

Сексуально озабоченные парами не ходят, пришла здравая мысль и развилась дальше — ни один из гостей полянки подсматривать за девушками не станет. Контингент не тот. Если застанут за подобным стыдным занятием, опозорят так, что до конца дней не отмоешься. И пример тому был. Марте рассказывали, как несколько лет назад один из пацанов (по его словам, пошутить хотел) отправился вслед за девушками, но был обнаружен и так бит, что повторять подобных экспериментов никто больше не отваживался.

Так что в лесу прятались чужаки.

На голой попе Марты пировала комариная стая. (Выезжая на природу, Домино обмазала репеллентом все тело, кроме лица и задницы, — комары от души любили Марту и оставляли на долгую память яркие отметины.) Застыв в неудобной скрюченной позе, девушка боялась двинуться, и сковал ее не столько страх, сколько здравый смысл — Домино ждала, когда обе тени проявят себя снова и укажут свободный путь для побега. Кричать и звать на помощь — Марта это понимала — бесполезно. На поляне гремит музыка, народ старательно ее перекрикивает, и, даже случись у Марты под рукой пистолет, выстрел бы вряд ли кто услышал.

Осторожно, стараясь не выдвинуться из-за укрытия двух можжевельников, Марта натянула брюки и поставила ладони на прохладный мох. Как спринтер с низкого старта, она готовилась к броску через узкую, метров в пятнадцать, полоску леса — до поляны. Чтобы пробежать это расстояние, ей потребовалось бы не более нескольких секунд. Марта готовила себя к броску, выравнивала дыхание, уже немного разогнула колени…

Но хорошо, что не успела. Пока она озиралась за спину и ждала нападения сзади, первая увиденная ею тень успела переместиться немного левее и встать за сосну прямо по курсу предполагаемого броска. Человек выдал себя, скорее всего отбиваясь от комара, и на мгновение показал из-за ствола локоть.

Опушка для нее отрезана, поняла Марта. Идти, а точнее, ползти назад — или вправо?

Но сколько людей скрывается в лесу? Их всего лишь двое? Или где-то в темноте, ближе к берегу, притаился кто-то еще?

И кто вообще эти «кто-то»?! Что они здесь делают?! Почему прячутся, зачем отрезали ей путь к отступлению? Заходят в тыл?

Простые насильники?

Возможно. На пикниках девушки в кустики как минимум по двое ходят, только дурища Марта фасон держит…

Сзади, немного левее, треснула сухая ветка под чьей-то ногой. Щелчок получился придушенный, словно кто-то постарался удержать звук под подошвой, но тем не менее достаточно различимый, окончательно музыка его не размыла.

Боже, дай силы не заорать и не броситься на свет костра!

Губы Марты беззвучно шептали мольбы, от мысли, что «они» явились за ней, спину свела судорога… Совсем близко, сзади, треснула еще одна ветка — человек, который шел сейчас из леса, выгонял ее на приятеля, затаившегося впереди.

Домино боялась двинуться. Если бы не случайно брошенный в сторону взгляд (это мгновение и длилось-то долю секунды и было всего лишь прихотью случая), ее бы уже поймали на выходе из леса, и что произошло бы дальше, Марта старалась себе не представлять. Кто бы ни были эти люди, прятавшиеся в лесу, но понять, что на отдых приехали не простые туристы, они должны были. Размах, с которым шло гулянье, огромный катер, пришвартовавшийся у берега, подготовка — все указывало: покушаться на девушек из этой компании себе дороже. Всегда оставалась вероятность неудачи, жертва могла успеть крикнуть, могла вывернуться из цепких рук… и тогда — пошла бы погоня из пьяных, озверевших на беспредел мужиков…

Не-е-ет, таких дураков не бывает. Это не случайные люди, и похоже, что ночные гости явились именно за Мартой.

Совсем рядом, метрах в двух, по мху прошелестели тихие шаги. Скосив глаза, Марта увидела согнутого в поясе мужчину. Он всматривался в темноту и медленно брел на свет костра. Выгонял Марту, как волчицу, на флажки.

Скорее всего, недруги отследили траекторию, по которой двигалась Домино, верно взяли направление для поисков, но не могли знать, что Марта, даже одна, в темном лесу не поленится сделать лишний крюк, чтобы поудобнее устроиться между двух пышных кустов можжевельника. Свернула Марта. А была бы пьянее, с дрожью подумала Домино, села бы за первый попавшийся клочок зелени рядом с опушкой, и там, под грохот музыки, к ней смогла бы подобраться рота новобранцев стройбата. В кирзовых сапогах, с лопатами и ведрами, она б и ухом не повела.

И получается, что мужиков отправил в лес тот, кто был хорошо знаком с привычками Марты. То есть это был человек, не раз бывавший на этих пикниках и видевший, что Марта компанией в кусты не ходит.

Ловко придумано. Почти наверняка. Марта вспомнила, как месяц назад Сережа Нервный с ухмылкой предложил ей: «Хочешь, провожу и комаров поотгоняю?»

Сегодня Нервный на отдых не поехал. И пацанов его не было.

Но даже если догадка Марты верна, лучше оставить все рассуждения на потом, так как сначала нужно живой из этого леса выбраться. Ведь если вспомнить слова старушки из палисадника, — парни не местные, с Урала приехали, — то дело закручивается куда как серьезное. На просто попугать бригаду с Урала не вызывают. Парни убивать приехали. Огреют Марту кастетом по черепу, камень на шею — и в омут. Ищите, дяди, Марту.

А Нервный ни при чем получится. Парней домой отправит, сам чистый. Ничего не видел, ничего не слышал, спроси кого хочешь — мои пацаны при куче свидетелей в кабаках сидели, водку пили.

…Две тени сошлись на кромке света, сошлись, соединились и парой поплыли к берегу.

Марта медленно приподнялась, одним большим шагом приблизилась к сосне и вжалась в ствол, как в материнское чрево. Безлесный участок берега хорошо освещал лунный свет, на его фоне деревья стояли темным частоколом, но наползающий от воды туман уже перемешивал силуэты людей и сосен в белесом вареве.

Мужские тени достаточно удалились, еще секунда-другая — и Марта сможет…

Нет, не сможет. Сухая ветка разломилась под чьей-то ногой с резким щелкающим звуком буквально в трех метрах от Домино. В лесу продолжалась ночная облава. Двое загонщиков пошли к реке проверить, не завернула ли жертва помыть руки, кто-то третий оставался возле самой опушки и продолжал ждать появления Марты.

Боже, сколько же их тут засело?! Трое, четверо?! И как плотно они обложили свою цель?!

Плотнее некуда, пришел ответ через минуту. От реки, в направлении Марты, выдвинулась уже знакомая корявая тень (второй загонщик, видимо, остался караулить у реки), слева, более отчетливо, почти что не таясь, хрустел валежник — мужчины надвигались на Марту и через какое-то время, кружа по сужающейся спирали, обязательно на нее наткнутся. Или как минимум заставят бежать.

Воздух гудел от комариного звона, едва сдерживаемое дыхание оглушало, а темнота слепила глаза. Марте казалось, что по лесу бродит уже не менее пяти человек. Шаги и шорохи неслись со всех сторон, и только могучий ствол высокой сосны давал иллюзию защищенности. Положение, в которое попала Домино, было безвыходным — ее окружали. Постепенно и неуклонно стягивали кольцо, рано или поздно мужчины просто на нее наткнутся.

Окаменевшая, вросшая в ствол Марта чувствовала, как голодная комариная стая облепила голову, насекомые лезли в уши, ноздри, ползали по губам и векам, щекотали руки мириадами невесомых лапок и, прокалывая кожу настырными хоботками, пили кровь. Зуд отдавался по всему телу. Ночной кошмар превратился в изощренную древнюю пытку и грозил свести с ума.

Домино стиснула зубы, поджала губы и, боясь глубоким вдохом пропустить сотню-другую кровососов в легкие, терпеливо ждала. Охотники кружили совсем рядом, но время играло на стороне их жертвы. Рано или поздно, но в лес направится компания девушек. Пива на поляну завезли до неприличия много. И даже если в кустики девчонки присядут у самой опушки, Домино будет спасена, грохот музыки криков «караул!» уже не заглушит.

Но охотники тоже понимали, что время не на их стороне. Потеряв былую осторожность, они обшаривали чащу, и один раз до Марты донесся приглушенный матерный возглас: «Ну, где она, б…?!»

Сомнений не оставалось, искали именно ее. Простые насильники такого упорства не проявляют. Так ищут только намеченную, определенную жертву.

Марта осторожно поменяла положение и обтерла щеки о дерево. Насекомых было так много, что визг раздавленных комаров, казалось, прозвучал на весь лес. Два мужских силуэта сошлись на пятачке, где предполагалось присутствие Марты, тут же разошлись в разные стороны и принялись описывать круги, все ближе и ближе подбираясь к сосне и двум можжевеловым кустам…

Ликующей мелодией спасения по лесу прокатился женский смех. Компания из трех девушек перешагнула границу света, вошла в темный лес и, звонко хохоча, рассредоточилась по невысоким кустикам опушки.

С трудом передвигая окостеневшие от неподвижности ноги, Марта вышла из укрытия и как могла, спотыкаясь и едва не падая, устремилась через полосу темноты. Спину пробивала дрожь, ей казалось, что из клубящегося лесного мрака к ней протягиваются руки, можжевельник выглядел согнувшимся, готовым к броску человеком, ветви, словно корявые пальцы, цепляли Марту и мешали бежать.

Но «их» не было. Залетные убийцы бесследно растворились в чащобе, и лишь легкий шорох и потрескивание валежника указывали, что направление они держат на проселочную дорогу. Видимо, там их дожидался укрытый деревьями автомобиль.

Ни отсутствию Домино, ни ее внезапному появлению никто не удивился.

— Я заблудилась, — только и объяснила Марта, пряча от назойливых взглядов распухшее, в комариных укусах лицо. «Интересно, когда бы вообще они заметили мою пропажу? — подумала невесело. — На катере? В городе? Или вообще… никогда?»

Сопровождающий Сашок не получал приказа на охрану, — был приказ отвезти-привезти, — он прилип к какой-то подвыпившей девице и сам сильно трезвым не выглядел. Если бы по приезде в город на катере Марты не обнаружилось, он мог бы подумать, что она добирается обратно сухим путем…

Умывшись минеральной водой из бутылки, Марта села в шезлонг и, поглядывая искоса в сторону леса, погрузилась в мысли. Вокруг бесновался и прыгал под шансон народ, все орали, перекрикивали динамики, кто-то постоянно задевал бедром шезлонг Марты, но никакие неудобства не могли помешать вязкому течению ее мысли.

Нервный ее достанет. Рано или поздно, но он ее достанет. Теперь это уже станет делом чести. И более того, Домино дважды уходила от залетных, теперь это уже станет делом и их чести. Эту тему залетные добьют. Ей-же-ей, добьют.

Сидя среди людей с бокалом водки (именно бокалом, а не рюмкой, Домино снимала напряжение и медленно цедила беленькую как воду), она думала: а правильным ли было ее решение не поднимать шума? Может быть, стоило вывалиться из леса на писающих девчонок и поднять такой оглушительный визг, что чертям тошно бы стало? Заорать, отправить мужиков в погоню?..

Тогда, в пугающем темном лесу, Марта посчитала это намерение глупым. Никого в потемках пьяные мужики не поймали бы. В лучшем случае потерялась бы худшая половина, в наихудчайшем перестреляли бы друг друга пацаны, к едрене фене.

Н-да, вышла бы заварушка. И крайний обязательно нашелся бы — ссыкушка Домино кипеж подняла, народ взбаламутила… неужто надеялась своим визгом Князя с Нервным лбами столкнуть?! Ведь обязательно такой вопрос позже всплывет…

Нет, нельзя. С пьяной компанией на охоту и разборки не ездят. Правильно она поступила, что сдержалась.

Но делать-то что? Идти к Князю с жалобой?

А доказательства? Где доказательства? Один раз какие-то пьяные отморозки на улице пристали (можно будет Князя к старушке в обрушенном палисаднике сводить, от души повеселится старый); на второй раз свой искусанный комарами облик сзади и спереди предъявить (тоже, надо сказать, забавно получится)… А дальше что? Что дальше?! Ну, поверит ей Князь, даже скорее всего поверит…

Марта представила себе хмурое лицо старого законника, представила, как он привычно жует губы в раздумье, как морщится, вроде бы переживая за «дочку»… А сзади стоит Вова Гудвин. Это тоже Марта хорошо представила. Вот склоняется Вова к уху смотрящего, складывает лицо в брезгливую ухмылочку и шепчет, шепчет, шепчет…

Не верь, не бойся, не проси — закон, по которому живет старый вор.

Не верь, не бойся, не проси…

Да, он выслушает Марту, вероятнее всего, поверит ей и даже сможет разрулить ситуацию без ущерба, но как долго после этого продержится Марта возле трона? Возле денег, власти, влияния… День? Неделю? Месяц? Год?

Вряд ли долго. Вова Гудвин случая не упустит. Даже если сам Князь постарается забыть о промашке Домино, совсем забыть ему Вова не позволит. Марта давно для Гудвина костью в горле стоит. Постепенно, день за днем капая хозяину на мозги, внушит Вова, что Домино обыкновенная ссыкушка с заячьей кровью и душонкой того же размера. Что мелкая она пакостница и вреда от нее больше, чем удовольствия…

Уберет ее Князь. Ей-же-ей, уберет. Если не сразу после разборок с Нервным, здесь он фасон подержит, то потом обязательно отставку даст. Прогонит с глаз долой, и с чем останется Марта? Хорошо, если с целой шкурой…

А если Нервный злопамятен до черта? Если решит потом достать?

Нет, не решит. Скорее всего, Князь отступного даст — прогонит Марту, тем и ситуацию поправит. Нервный давно авторитет набирает и последнее время старается вести себя правильно. А укрощение такого зверя, как Сережа, дорогого стоит. Надо ли Князю из-за какой-то приблуды равновесие в городе нарушать?.. Нет, не надо. Тем более что идти Марте к Князю не с чем, доказательств никаких — обрушенный забор, сломанные туфли, компания залетных и шорохи в лесу. Фигня, а не доказуха, ни лиц, ни кликух…

Н-да, несерьезная предъява получается, уж лучше б позволила тогда залетным себя отметелить… Выбитые зубы нагляднее сломанного забора смотрятся… Пришел бы Князь в реанимацию с цветами… А если на погост с венком?! Нет уж, увольте!

Так что же делать?! Спасать шкуру? Или авторитет в глазах Князя стараться не нарушить?

Не верь, не бойся, не проси… Сколько протянет Марта под этим лозунгом? И играет ли воровская догма в схватке с сильнейшим противником, изначально нацеленным на успех?

Мрачные мысли не утонули во втором бокале с водкой, чужое веселье не отвлекало, но страх исчез. Ушел страх, и его место заняла злая решимость идти до конца. Нервного придется уничтожить, поняла Марта. Убить, подставить или сплавить на зону — не важно. И действовать надо немедленно. Пока пьяный народ не разъехался по домам, пустить слушок — Сережа Нервный Сивого подсиживает, на его место метит. Слушок пойдет через нетрезвых девчонок, так что, кто и откуда эту информацию разносит, через неделю ни один черт не вспомнит. И Сережа, как надеялась Домино, станет очень занят. Не до сопливой девчонки ему будет, к нему Сивый с предъявой придет, и сцепятся мужики не на жизнь, а на смерть.

А если нет? Если старый Князь успеет ситуацию разрулить и Сережа от злобы и досады за нее с новой силой примется? Жаль, жаль, жаль. Убрать Нервного чужими руками — наиболее предпочтительный вариант… У Сивого и Нервного практически одинаковый расклад сил, их только подтолкни — и пойдет мочилово…

(То, что в этой бойне пострадает куча народу, Марту практически не волновало. Домино не знала жалости. Случись ей выбирать — я или весь мир, — вселенная покатилась бы к черту.)

«Дочка» Князя слепо смотрела не веселящихся людей и понимала, что выход у нее один — за несколько дней ей придется организовать убийство либо подставу Сережи Нервного.

Для того, кто не испытывает моральных затруднений, убить человека просто. А Марта их не испытывала с детства. Ее затруднения были другого характера — материального. Хороший киллер стоит дорого. А платить отморозку или наркоману — себе дороже. Этот народ не надежен, преданности не знает, продаст за понюшку табака…

Самой, что ли, Нервного прирезать?

Нет. Светиться рядом с Сережей в момент его смерти нельзя. Гудвин вмиг руку Марты учует, и пацаны Нервного ее тут же на ленточки порежут.

Отравить? Пристрелить из кустов?..

Нет. Стреляла Марта плохо, а яд тоже где-то доставать надо. Можно засветиться

Эх, взорвать бы его вместе с машиной и охранниками к чертовой матери!

Но для изготовления и закладки бомбы тоже специалист нужен…

Так что же делать?!

Отступить?!

Попросить прощения? На колени встать?!

В принципе в подобном унижении — когда шкуру спасаешь — грех небольшой. «Но что последует после этого? — размышляла Марта. — Как Князь будет смотреть на свою униженную девочку? С презрением? С сочувствием? Или с досадой?»

Нет, когда на кону стоит кормушка, о «попросить прощения» нечего и думать. Вопрос цены слишком высок — врага придется уничтожить.

Погуляв по теплоходу и пустив осторожный слушок — Нервный Сивого подсиживает, на две томительные недели Домино засела дома. Перезванивалась с приятельницами и ждала сигнала — план заработал.

Марта не знала, как она почувствует его работу в действии, — может быть, Князь случайно обмолвится, может быть, Сивый придет отношения выяснять, — и предпочитала скромно держаться в тени. Спряталась подле Князя, как утка в камышах, и даже крякать забыла.

Дни шли, время тянулось изнывающе долго. Страхи теряли остроту, и Домино казалась себе снайпером, обросшим мхом в бесполезном ожидании. Ожидание изматывало хуже страха, боязнь исчезала, и ее место занимала неуклонно нарастающая ярость.

«Лучшие годы, лучшие годы я могу просидеть возле этого старого пня!» Марта злилась уже и на Князя, воспринимавшего ее затворничество как должное. И если бы смотрящий в какой-то неурочный час задал вопрос о причинах, сделавших из Марты домоседку, скорее всего, не утерпела бы и дала развернутый ответ.

Но Князь не спрашивал. У него уже резко ухудшилось самочувствие, и постоянное присутствие Домино рядом он воспринимал как знак искреннего внимания. Девушка все вечера проводила в тихих домашних развлечениях, милой болтовне и, казалось, была готова услужить любому капризу.

Скрипя зубами от приступов невидимой ярости, Домино старательно изображала приветливую дочь. Выдавливала из себя по капле нежные слова и ласковые улыбки и мечтала порвать весь мир в клочки. Ни разу в жизни, сколько себя помнила, Марта не просидела дома больше двух дней. Убежище превратилось в тюрьму и душило своей основательностью.

Парадокс осадной войны — осажденный ждет приступа как развлечения. Томительное ожидание сводит с ума своей бесполезностью и подвигает на безумства. Марта строила планы один невероятнее другого, чертила в голове прожекты и постепенно впадала в черную, унылую меланхолию. Ей казалось, представься случай — поставит на карту все. Мочи не было сидеть дальше у золотой кормушки и отращивать поросячий зад. Скоро уже пятая точка в кресло не поместится…

И случай представился. Два авторитетных человека — Батон и Шустрый — не вернулись домой с рыбалки. Поехали на реку рыбу глушить, да израсходовали весь боезапас на себя, любимых. По рассказам очевидцев, еле собрали пацанов в пластиковые мешки, одни ошметки по кустам висели.

На похороны Батона и Шустрого ожидалось прибытие воров со всей России и Закавказья. Готовилась местная братва спешно, но каждого прибывшего предупредить успела — на поминках ожидается большой шмон. Не раз и не два менты громили воровские сходняки, ряженные под печальные процессии, народ учен был, и каждый знал — стволов и прочего железа в карманах не держать. Незачем легашей галочками в сводках баловать.

…Для прощального застолья, как обычно, сняли загородный ресторан. Подальше от зевак и злого любопытства.

Домино уже бывала в этом заведении и знала, что помещения там большие, но бестолковые. Народ вечно скапливается по проходам, скорбящие жены и матери еле ноги успевают под диваны прятать, чтоб не оттоптали. Широкоплечая братва в курилке как сайра в банке стоит — пузом к пузу, ремнем к бумажнику. Все там устраивало Домино, и особенно визит парней в бронежилетах с надписью «ОМОН».

Визита ждали, всех предупредили, и улов у ментов получился скудный. Один кавказец блеснул полным отсутствием всяческих документов, да Сережа Нервный выделился — коробочку с коксом в кармане пиджака притырил.

Шок от находки лишил Сережу дара речи минут на двадцать. Вокруг лежали носом в паркет пацаны, их лениво пинали кованые ботинки, пацаны так же лениво огрызались и получали за это в ухо. Многократно отрепетированный сценарий шел своим ходом.

Сережа Нервный грыз губу и судорожно размышлял — кто?! Кто подсунул ему затертую лекарственную коробочку с кокаином?! И ведь коробку-то намеренно такую выбрал, что ни один «вензель» не снять, не будет на махровой поверхности отпечатка пальцев! Не соскочить Сереже… Нет отпечатков, есть статья.

А менты подсунуть не могли. Сережа сам видел руку опера, опускающуюся в карман. Чистая была рука, мент сам опешил, когда пакетик с белым порошком на стол из коробки выпал.

Взвыл тогда Сережа. И когда вели его, скованного, в воронок, вырвался, допрыгнул до Сивого и, ударив грудью в грудь, зарычал:

— Ур-р-р-рою, падла!! Вернусь, ур-р-рою!!

Домино сидела в тихом уголке возле родной сестры усопшего Батона и видела в окно все. Сережу Нервного заломали четыре мента и загрузили в воронок, как тюк с картошкой. Сережа пытался вопить в окошко, забрызгал его слюной и кровью…

Домино смотрела из ресторана на это представление и думала, что не зря она пустила слух о готовящейся распре Сережи с Сивым. Все концы теперь на авторитете сойдутся. Никто не сможет Нервного в обратном убедить. Вон каким зверем на человека кидается…

А на нее, на Марту, у пацанов никакого выхода нет. За коксом она туда-обратно до столицы смоталась, коробочку в карман Нервного рукой в черной кружевной перчатке подкинула, сами перчатки потом в унитаз смыла. Никаких следов не оставила, никаких доказательств и даже вопросов.

И конец Сережи Нервного получился громок и показательно глуп. Перед поминками каждого предупреждали: будет облава, нагрянут ищейки! Но видно, вольному воля. Сережа Нервный совсем от беспредела обурел, ничего не боится, раз с дозой явился.

Или не обурел? А сплавили Сережу?..

Вопросы появились позже. Нервный с кичи малявы слал и клялся, что кокс ему подкинули. Но на легавых, что странно, не грешил, просил найти падлу среди своих и наказать примерно.

На Сивого явно не намекал, но в подтексте это прочитывалось.

Сивый же сам попросил созвать сходняк и там ответил — не от него идет подстава, не он нормального пацана сплавил. Честью поклялся и пообещал найти волчару гнусного, что так Сережу подставил.

Но поверили ли ему?

Кто-то поверил. Но только не Нервный. Сгинул Сережа в лагерях надолго и там еще себе срок за побег набавил. Уж больно хотелось Сереже на волю выйти и падлу найти, что на нары его пристроил!

Полгода Домино с опаской прислушивалась к разговорам о расследованиях Сивого. Полгода ждала, что вот сейчас войдет к ней Князь и спросит: «Ну что, дочка, как умирать будешь? Мне тебя за такое не покрыть, не отмазать. Да и не хочется вовсе…»

Но не заходил Князь. Угасал потихоньку и к погосту готовился, на церкви жаловал…

…Марта Гольдман слепо смотрела на перегруженную автотранспортом улицу, ловила в окнах чужих машин смутные, неузнаваемые пятна лиц и пыталась понять — чего ей бояться? Живого человека или призрака, явившегося из ее прошлого. Чья месть не может остыть? Кто отважился открыть охоту?

Домино не верила в неотвратимость наказания. Никогда не стояла на коленях. Она всегда била первой.

…Тарасов обогнул угол офиса, вышел на проезжую часть, и с противоположной стороны улицы ему улыбнулась вывеска «Юридическая консультация». Капитан прошмыгнул между машинами, едва не попал под троллейбус и, не особенно рассчитывая на удачу, вошел в присутствие. Время его визита могло не совпадать с графиком работы бывшей машинистки «Гелиоса» Анны.

Но оказалось, в консультации девушка исполняла почти те же обязанности, что и прежде. Капитан толкнул первую попавшуюся дверь, на которой висела табличка «Приемная», и увидел сидящую за компьютером симпатичную девчушку с прической «конский хвост».

— Добрый день, капитан Тарасов, уголовный розыск. — Валерыч предъявил удостоверение. — Где я могу увидеть Аню?

— Добрый день, коллега, — улыбнулась девушка. — Чем обязана?

— Аня, это вы прежде работали в «Гелиосе»? — сразу спросил капитан.

— Да. А что случилось?

— Я бы хотел с вами поговорить. — Тарасов не стал садиться на предложенный стул. Приемная юридической консультации не лучшее место для доверительной беседы.

Девушка взглянула на табло часов в уголке монитора компьютера и предложила:

— Десять минут подождете? Сейчас вернется с обеда второй секретарь, и я буду свободна.

— Хорошо, — согласился Тарасов и, договорившись о встрече, вышел на улицу накуриться впрок.

…Оказалось, никотин впрок капитану не понадобился. Для разговора Аня выбрала открытую террасу кафе недалеко от офиса. Заказала кофе и пирожное и с улыбкой проговорила:

— Слушаю вас, капитан.

Тарасов с одобрением посмотрел на чистую сухую пепельницу и продолжил знакомиться:

— Зовите меня Михаил Валерьевич. Я хотел поговорить с вами, Анна, по поводу прежнего места работы.

— Там что-то случилось? — спокойно поинтересовалась девушка.

Аня Тарасову нравилась. Она напоминала ему подружек дочери — студенток-медичек с умными веселыми глазами.

— Да. Происшествие скорее странное, чем пугающее. В пятницу вечером, на праздновании дня рождения Юлии Прискиной, кто-то положил в морозильник труп собаки.

Аня достала сигареты, прикурила от предложенной капитаном зажигалки и выпустила кольцо дыма в синее небо. Кольцо запуталось в низких ветвях липы и на небо не попало.

— Честно говоря, удивлена, — после долгой паузы призналась девушка. — Если бы вы сказали, что в морозильнике обнаружили отрубленную голову, я бы удивилась меньше.

— Чью голову? — с профессиональной заинтересованностью произнес Тарасов.

— Мою! — Девушка шутливо выпучила глаза и рассмеялась. — Или конкурента.

— Даже так, — буркнул капитан. — Что, случались прецеденты крутых разборок?

— Извините, Михаил Валерьевич, я пошутила, — серьезно сказала Анна. — На самом деле труп собаки в морозильнике — происшествие из ряда вон…

— Хорошо, что вы так думаете, — кивнул Тарасов. — Руководство фирмы считает это злой шуткой.

— Возможно, они правы.

Тарасов отпил принесенный официанткой кофе и грустно покачал головой. Пока он ждал Аню, ему позвонил Морозов и сообщил две неприятные новости.

— С какой начинать? — спросил полковник. — С очень плохой или совершенно скверной?

— Давай по порядку, — буркнул Тарасов.

— Первая звучит так: собака, попавшая в морозильник, принадлежит Гольдману. Это установлено абсолютно точно, так как некоторое время назад Тяпе вставили микрочип с полными сведениями о владельце. Совершенно скверная новость такая: тойтерьера отравили ацетатом фтора, подмешанным в мороженое. Мороженое, понимаешь? Не в куриный паштет или сухой корм, а в любимую еду самого господина Гольдмана. Как я уже говорил, эта дрянь в жидком виде не имеет ни запаха, ни вкуса. И количество яда, попавшее в желудок собаки, ничтожно мало. Складывается впечатление, что либо пес вылизал вазочку с мороженым после хозяина, либо слизнул капельку, упавшую на пол, либо… — Полковник сделал паузу.

— Облизал губы мертвого хозяина, — договорил за него Тарасов.

— Да. Из своей миски пес получил бы большую дозу.

…Вспоминая разговор по телефону, Тарасов смаковал кофе и жалел, что заказал его. Для общепита кофе был необыкновенно крепким, а у капитана случались приступы стенокардии.

— Собака, подложенная в морозильник, — Тяпа, — сказал Михаил Валерьевич.

— Господи, твоя воля, — выдохнула девушка. — Борис Аркадьевич сошел с ума и решил хранить собаку вечно?!

— Нет. Господин Гольдман пропал.

— Как это?

— Просто. Уехал в отпуск и пропал.

— Так в отпуск уехал или пропал? Это, капитан, как говорят в Одессе, две большие разницы. Впрочем, — Аня задумалась, — труп Тяпы Гольдман лично в морозильник положил?

— Нет, исключено.

— Тогда действительно пропал, — пробормотала девушка. — Не похоронив Тяпу, Борис Аркадьевич никуда бы не поехал…

— Теперь понимаете, о чем я говорю?

— Понимаю, Михаил Валерьевич. Все выглядит очень странно. А кто подбросил Тяпу?

— Неизвестно.

— Занятно-о-о-о, — протянула Анна. — Что думают остальные?

— Пока никто не знает, что собака действительно Тяпа.

Аня поудобнее устроилась в пластиковом кресле, подняла на лоб солнцезащитные очки и предложила:

— Спрашивайте, Михаил Валерьевич. Что вас интересует?

— Какие взаимоотношения существуют между супругами Гольдман?

Девушка на секунду задумалась и ответила:

— Борис Аркадьевич несчастный человек. Несчастный и уставший. Жена говорит, что у них разный режим дня, я бы сказала шире — у них разный жизненный темп, несовпадающие интересы и кардинально противоположные устремления. Марта Игоревна человек деятельный, Борис Аркадьевич потерял к делам фирмы всякий интерес. Де-факто предприятием руководит жена.

— А де-юре?

— Врать не буду. Спросите у Фельдмана.

— Хорошо. Еще вопрос по теме. Гольдманы несколько лет живут врозь, и как бы это… выразиться…

— Есть ли у каждого связь на стороне? — подсказала Анна. — Вы это хотите спросить, Михаил Валерьевич?

— Да.

Тарасову нравилось, что девушка не отвечает на вопросы сразу. Анна сначала обдумывала свои слова и лишь потом доносила до капитана свое мнение.

— Что касается Бориса Аркадьевича… то… капитан, вы секретаршу видели?

— Юлю?

— Да. Так вот. Гольдман не проявляет к ней никакого интереса. Марта Игоревна меняет секретарш регулярно, и все красотки. Но ни с одной из них у Бориса Аркадьевича не было романа.

— Вы хотите сказать… что… он нетрадиционной ориентации?! — Тарасов так удивился, что неосторожно сделал огромный глоток кофе.

— Нет, — улыбнулась Анна, — я хочу сказать, что Марта Игоревна умная женщина.

— И все?

— И все. Бориса Аркадьевича совершенно не тянет к женщинам. Хотя жена, на мой взгляд, постоянно устраивает ему провокации в лице секретарш.

«Бедняга», — подумал капитан и дал себе слово завтра же сесть на диету.

— А Марта Игоревна?

— Могу донести слухи. Но они вас лишь запутают, Михаил Валерьевич. Достоверно знаю лишь одно: начальник службы безопасности Васнецов влюблен в хозяйку выше ушей.

— Она отвечает взаимностью? — оживился Тарасов.

— Я свечу не держала, но они держатся ласково. Простите за тавтологию.

— Муж в курсе?

— Ему все равно.

«Вспомним аллегорию про вуалехвостов, — подумал капитан. — Судя по намекам главбуха, в курсе многие, в том числе и муж».

— Сколько лет вы проработали в «Гелиосе»?

— Почти четыре года.

— Значит, история с пропажей денег произошла при вас?

— Да. — Аня взяла вторую сигарету, прикурила и задумчиво произнесла: — Странная тогда история вышла. Марта Игоревна человек жесткий, а тогда слабость проявила. Гудовин и Гольдман подозревали в краже Галю Вяткину, но увольнять не стали. Только в должности понизили. Кстати, во время проведенного домашнего расследования Галина вела себя неадекватно — не оправдывалась, а лишь один раз сказала: «Я ни при чем» — и все.

— А кто при чем?

Девушка пожала плечами:

— Полная тайна. Даже предположений никаких.

— Сегодня Вяткина мне сказала: «Если хотите, можете считать, что эти деньги взяла я».

— Да? Интересно. — Аня допила кофе, с сожалением поставила пустую чашку на стол и проговорила: — Я не знаю, почему Галина так сказала, но одно я знаю точно — денег она не брала.

— Откуда такая уверенность? — спросил капитан.

— Вам уже сообщили, что Галя — пьющая женщина?

— Я догадался, — кивнул Тарасов.

— Так вот. После пропажи денег она… как бы это сказать… на неделю вышла из строя.

— В запой ушла, — отредактировал капитан.

— Я поехала к ней, проведать, и знаете, что она мне тогда сказала? «Я, Аня, жалею, что сама этих денег не увела. Давно надо было это сделать и раздать бедным, больным и сиротам. Большая польза тогда бы от этих денег получилась». Эти слова я передаю сжато, Галя говорила много, путано, но суть от этого не меняется. К пропаже денег она отношения не имеет.

— Но в «Гелиосе» продолжают держать сильно пьющего бухгалтера, — поставил точку капитан. — Почему?

— Думаю, это решение Марты Игоревны. Мадам Гольдман питает непонятную слабость к Вяткиной.

— Непонятную? — перехватил Тарасов. — Галина не слишком приятный человек?

— Вы неправильно меня поняли, капитан. Гольдман многое прощает Галине. Галина же хозяйку ненавидит.

— Прям так уж и ненавидит? — Разговор с девушкой все более и более занимал Тарасова.

— А Галина этого почти не скрывает. Она называет офис «террариумом», выражаясь точнее, она говорит так: «Я чувствую себя стоящей у стекла, за которым ползают змеи».

— То есть… бухгалтерию она из террариума исключает? Если у стекла стоит и наблюдает…

— Да. Она наблюдатель. Но не беспристрастный. Пожалуй, ненависть ее ослепляет.

— Но она продолжает работать в «Гелиосе»?

— А куда ей податься? Еще год-другой — и она сопьется окончательно…

— Лечиться не пробовала?

— Дважды. По настоянию Марты Игоревны. Но для излечения требуется желание пациента, а Галя, по-моему, не хочет. Работы в головном офисе у простых бухгалтеров не так много, они лишь получают готовые отчеты от других подразделений и сводят общий баланс. Пока Галина справляется.

— Она могла подложить собаку в морозильник?

— На дне рождения Юлии? Вряд ли. Галина добрый человек, она не стала бы портить праздник девушке. Скорее бы подбросила собаку на стол Марты Игоревны… или Гудовина.

— Почему Гудовина?

Аня опустила голову, покачала туфельку на пальцах ноги и нехотя произнесла:

— Не очень хочется об этом говорить, Михаил Валерьевич. Но бывший бухгалтер, из двух уволенных тогда, рассказывала, что много лет назад у Вяткиной и Гудовина был роман. Они вроде бы даже пожениться хотели… но не сложилось.

— По чьей вине?

— Галина тогда не пила, — сразу объяснила Аня, — она работала главбухом и дружила с Мартой Игоревной, тогда еще не Гольдман. В общем, слушайте, Михаил Валерьевич. Пару лет назад Галина пригласила меня на день рождения. В офисе она никогда столов не накрывала и приглашала в ресторан не многих. В частности, два года назад пошли я, бухгалтерия и прежняя секретарша Тамара. У Гали была круглая дата — тридцать лет, и из Кашина приехали родственники — дяди, тети, двоюродные сестры… Так вот, одна из сестер — знаете, такая абсолютно деревенская мадам, которая в глаза правду-матку режет, — съязвила: «А где же, Галочка, женишок-то?! Почему не явился?» Сказала громко, на весь стол, и реакция кашинской родни… Знаете, Михаил Валерьевич, мне показалось, что Галину упрекают в недостойном, на их провинциальный взгляд, поведении.

— Жених — Гудовин?

— Тьфу! — в сердцах плюнула девушка. — Мерзость! Мне было противно, когда он мне руку пожимал! Действительно террариум.

— Значит, Гудовин перед кашинской родней объявил себя женихом Вяткиной, а потом бросил? — подытожил Тарасов.

— Ну не странно ли?! — продолжала кипятиться Анна. — Вокруг столько нормальных мужиков, а она по этому змею сохнет!

— А как Вяткина и Гудовин общаются на работе?

— Внешне ровно, — несколько успокоилась девушка. — Но по-моему, господин Гудовин, — фамилию сказала как плюнула, — позволяет себе ерничать.

Бывшую машинистку фирмы «Гелиос» разозлили воспоминания, и в утешение себе Анна заказала еще кофе и пирожное.

Этот заказ Тарасов оплатил. Аня здорово помогла капитану, и чашечка кофе и суфле — самое малое, чем Валерыч мог отблагодарить такого свидетеля.

Тарасов подождал, пока Анна совсем успокоится, и с надеждой задал очередной вопрос:

— Вы часто навещаете прежних коллег?

— Нет. После увольнения ни разу не была.

— Почему?

— Ну, девчонок — Галю, Иру, Юлю, Марину с первого этажа — я в кафе, где мы все обедаем, часто вижу. Ангелину Ивановну пару раз встречала.

А вообще-то… не тянет туда, Михаил Валерьевич. Я ведь работала и параллельно училась, особенно дружить некогда было.

— Жаль, — пробормотал Тарасов. — Жаль, что о последних двух месяцах «Гелиоса» вы ничего не знаете.

— Увы. — Девушка развела руками.

— Может быть, посоветуете, с кем мне легче общаться будет?

— Ну-у-у, честно говоря, ни с кем. Коллега Фельдман…

— Фельдман был в отпуске, — сразу перебил капитан.

— От него и без отпуска проку б не было. Семен Абрамович профессионал, слова лишнего не скажет. Вице-директора? Тоже нет. Темнилы. Девчонки за место держатся.

— А Троицкая?

— А Троицкая, как опять-таки говорят в Одессе, это голова! Но своими иносказаниями она вас совершенно измучает. Или… в зависимости от целей, одурачит, — многозначительно закончила Анна. — Знаете, мне иногда казалось, что с таким главбухом, как Ангелина Ивановна, юрист фирме не нужен. Если бы Троицкая имела право выступать в судах, Фельдман остался бы без работы.

— Даже так? — удивился Валерыч.

— Да, — кивнула девушка. И, удачно копируя интонацию главбуха, произнесла: «Мой третий муж, Самуил Яковлевич, всегда говорил: «Геля, диплом юриста — это всегда нелишняя икра на кусок хлеба с маслом». Самуил Яковлевич был крупным московским адвокатом. Видимо, Ангелина Ивановна кое-чему у него научилась.

— Значит, Троицкая — состоятельная вдова?

— Увы, у Ангелины Ивановны на руках больная дочь от первого брака и внучка. Ангелина Ивановна вынуждена работать.

— Внучка взрослая?

— Нет, лет пяти или шести. Точно не знаю…

Тарасов допил кофе, тут же обругал себя за это

и прислушался к сердцебиению. В груди колотился рассерженный зверь, мстя капитану за невнимание к себе.

— А Ира или Юля могут помочь?

— Помочь могут, — улыбнулась Анна. — Но разрешите задать вам вопрос, господин капитан, и пообещайте ответить на него честно.

— Обещаю, — кивнул Тарасов.

— Юля и Ира произвели на вас не слишком сильное впечатление? — спросила девушка и, дождавшись повторного кивка милицейской головы, рассмеялась. — Это поза, капитан. Девчонки большие умницы, но перед начальством предпочитают держаться скромно. С недотеп меньше спроса.

«Я ничего не понимаю в женщинах», — мелькнуло в кивающей голове Тарасова.

— Знаете, Михаил Валерьевич, что однажды сказала Юлия о своей начальнице? «Цветная капуста — это обычная капуста, получившая позднее высшее образование».

«Я совершенно ничего не понимаю в женщинах, — еще более грустно подумал капитан. — Кто кому сто очков форы даст? Вернее, кто кому позволит эту фору получить?»

— Аня, а если вы попросите девушек быть со мной откровенными?

— Попробую, но вряд ли это получится. Лялю не интересует окружающий мир, она вроде как устранилась…

— Лялю? — перебил Тарасов.

— Простите, Галину Вяткину. Иногда ее так называют. Не в глаза, правда, она почему-то этого имени терпеть не может и считает его кукольным… — Аня, о чем-то вспоминая, подняла лицо вверх и секунд десять разглядывала сквозь листья дерева белые облака на голубом небе. Небо отразилось в таких же голубых глазах, добавило им цвета, и Тарасов, художник в душе, все эти десять секунд любовался миниатюрным отсветом хорошей погоды в крошечных зеркалах. Последней, надо сказать, хорошей погоды. Мокрую осень капитан терпеть не мог и предпочитал из лета, минуя слякоть, переходить сразу на трескучие морозы. — Я вспомнила один случай, — задумчиво проговорила девушка. — Это связано с именем Ляля. Как-то раз Марта Игоревна заглянула в бухгалтерию и вызвала Галину в коридор. «Ляля, — сказала она, — выйди на минуточку». Что было с Вяткиной, Михаил Валерьевич, словами не передать. Позеленела вся и шипит: «Я мало тебе заплатила за то, чтобы ты меня человеческим именем называла?!» Ужас! Игоревна только челюстью хлопнула и пулей в коридор.

— Вяткина была пьяна? — попробовал догадаться Валерыч.

— В том-то и дело, что нет! — воскликнула Анна. — Тогда она только вернулась из наркологической лечебницы и была вполне адекватна. Мне показалось, что ее вывело из себя обращение «Ляля». Оно о чем-то ей напомнило, и это напоминание было крайне неприятным. Через несколько дней Галина снова пришла на работу нетрезвой.

— «Заплатила за человеческое имя», — пробурчал Тарасов себе под нос. — Вы не знаете, что бы это могло значить?

— Нет. Даже не догадываюсь. И хочу добавить о Галине еще кое-что. Чтобы вы не думали о ней как о записной грубиянке. Со всеми остальными, если исключить начальство «Гелиоса», Вяткина держится очень миролюбиво. Она никогда не провоцирует скандалы… но вот с Мартой Игоревной и Гудовиным… бывает очень груба. Это многих удивляет.

— Удивляет, что жена хозяина, почти владелица фирмы, позволяет рядовому бухгалтеру так с собой разговаривать?

— Да.

— А кстати, почему? Вы не догадываетесь? Может быть, Галина Вяткина знает что-то о финансовых махинациях в «Гелиосе»? Она много лет была главбухом… Может быть, Гольдманы и держат ее на глазах потому, что Вяткина шантажирует их компрометирующими фактами?

— Шантажирует? — задумчиво повторила девушка и какое-то время молча вертела на блюдце пустую чашку из-под кофе. — Вряд ли, — сказала наконец. — Шантажист получает зарплату, не выходя на работу. А Галина ходит. Каждый день, с тяжелой головой, на фирму, владельцев которой она терпеть не может. Так?

— Так.

— Галина продолжает работать, потому что ей нужны деньги. Не похожа она на шантажиста.

— А если она просто боится потерять последний якорь — обязательное, ежедневное появление на людях — и опасается окончательно опуститься? Может быть, работа хоть как-то ее мобилизует?..

— Может быть, — эхом откликнулась девушка. — Но не в «Гелиосе». Дирекция «Гелиоса» является для нее постоянным раздражителем. Думаю, если бы Галина была уверена, что устроится куда-то еще, она бы и дня не осталась в офисе.

— Так-так-так, — пробормотал Тарасов. Галина Федоровна Вяткина, неопрятная нахохлившаяся ворона, начинала все больше занимать милицейские мысли. — Аня, Галина мне намекнула на какое-то происшествие семилетней давности и в связи с этим добавила, что владельцы «Гелиоса» нечистоплотные люди. Что случилось семь лет назад, вы не в курсе?

— Семь лет назад, семь лет назад, — подстегивая себя в раздумьях, пропела лучшая свидетельница капитана Тарасова. — Что было семь лет назад? — И уставилась на Валерыча. — Не знаю. Я тогда еще не работала, Ангелина Ивановна, наша главная иносказательница, тоже… Нет, никто ничего такого в разговорах не припоминал. В то время в «Гелиосе» служила только Вяткина.

— Вот-вот, — подтолкнул Тарасов. — Только Вяткина. И она на что-то намекала…

— Это обязательно должно быть связано с «Гелиосом»? Фирма развивалась, только-только на ноги вставала…

— Именно в момент накопления первоначального капитала и происходят основные казусы с законом, — авторитетно заявил слушатель полного курса «Истории КПСС» бывший курсант Миша Тарасов.

— Точно! — воскликнула девушка. — Как я могла забыть — Фельдман!

— Что — Фельдман? — не понял Валерыч и почему-то подумал, что недавняя выпускница юрфака, близко не стоявшая к «Истории КПСС», хотела сказать — Фридрих, то есть Энгельс, если уж речь шла о накоплении первоначального капитала и марксизме вообще.

— Фельдман работал в фирме с первого дня основания! Если я не ошибаюсь…

— Ваш юрисконсульт?

— Ну конечно!

— Но… Анечка, как я понял по вашей реплике, Семен Абрамович товарищ верткий…

— Но разумный, — вставила девушка. — Вначале, я вас уверяю, ваша беседа будет безрезультатной. Но если дать Семену Абрамовичу время на обдумывание ситуации, не исключено, что он сам найдет повод пойти вам навстречу. Только не давите сразу. Увернется.

— Понятно, — вздохнул Тарасов, — адвокат. Но семь лет назад он точно служил у Гольдманов?

— Не помню, точнее, не уверена. Спросите его сами.

— А кого еще можно спросить?

— И о чем? — улыбнулась девушка. — В «Гелиосе» у каждого свой скелет в шкафу припрятан…

— Какой скелет? — профессионально насторожился Валерыч. Он так забавно смотрелся в образе гончей, учуявшей след, — круглые щечки напряглись на скулах и превратились в два наливных яблочка, глазки спрятались в щелочках и поблескивали оттуда с подозрением, — что собеседница не выдержала и прыснула:

— Метафора, Михаил Валерьевич, метафора! Скелет в данном контексте — старая тайна. У многих в «Гелиосе» есть своя тайна.

— Почему вы так решили? — немного обиженно буркнул Тарасов.

— Не знаю. Общее впечатление. Знаете, есть ряд людей, у которых при слове «было» или «прошлое» на лицо тучка набегает. Так вот, у некоторых в «Гелиосе» такие тучи постоянно бегают. Конкретно — у Вяткиной. — Разговор опять вернулся к бывшему главбуху фирмы. — Галина прошлое ненавидит. И кажется, кое-что из него действительно дорого ей стало.

— Семь лет назад?

— А почему бы и нет? Попробуйте узнать…

— Обязательно, — кивнул Тарасов, собрался спросить о чем-то еще, но Анна вдруг воскликнула:

— Ой! Смотрите! Нет, не поворачивайтесь. Осторожно. — Валерыч скосил глаза вправо и увидел черный джип с тонированными стеклами. — Ирку кавалер с обеда привез.

— Какую Ирку? — шепотом спросил капитан. Из всех фигурантов его списка под именем Ирина проходила только бухгалтерша Ляпунова — испуганная девица с ярко выраженными признаками серой домашней мыши. А серых домашних мышей не возят на навороченных внедорожниках. Тем более — кавалеры. Ее потолок — «жигули» седьмой модели или, если уж говорить об иномарках (всякие причуды у людей бывают), битый-перебитый «мерседес», не сдохший в родимом фатерланде только чудом.

Но из джипа выбралась именно Ляпунова Ирина Владимировна собственной мышиной персоной. Одернула юбочку, стрельнула глазками по окрестностям и заторопилась на службу.

— Ну и ну, — невольно вырвалось у Тарасова.

Часть третья. ФИНАЛЬНЫЙ АКТ

Капитану Тарасову Михаилу Валерьевичу казалось, что перед ним разыгрывается многоактовый любительский спектакль… С каждым днем это ощущение становилось все более отчетливым. И если раньше он представлялся себе зрителем, то сейчас начинал чувствовать на плечах тяжесть сценического костюма. Тарасов покинул первый ряд партера, шагнул на сцену и стал персонажем. Он бродил в декорациях шикарного офиса, задавал подготовленные вопросы, получал подготовленные ответы, все было отрепетировано, выучено назубок, и Тарасову казалось, что он участвует в последнем прогоне дрянной пьесы а-ля детектив.

Но самым невероятным в этих ощущениях оставался факт — его коллеги-оперативники, следователь и даже старый друг полковник находились в действии. Тарасова не приглашали на оперативные совещания и не давали заданий, кроме одного — держать руку на пульсе «Гелиоса». То есть наблюдать и ничего не делать.

— Валерыч, ты там всех изучил, — пряча глаза, говорил Морозов, — тебе и карты в руки. Постарайся на этот раз ничего не упустить.

Намек на гибель свидетеля обидела капитана до крайности. Валерыч никогда не считал себя самоедом, он признавал себя надежной рабочей лошадкой, но смерть бухгалтера отнес на счет своей невнимательности. Если бы время можно было повернуть вспять!

— Михаил Валерьевич, голубчик, — ухала мудрая сова, «золотая голова» «Гелиоса» Ангелина Ивановна, — мой третий муж, Самуил Яковлевич, всегда говорил: «Геля, не надо усложнять простого, иногда обстоятельствам лучше подчиниться». Кушайте печенье, капитан, голубчик…

Тарасову очень нравилось печенье Лидии Аристарховны, но сидеть целый день в кабинете занятого главбуха и вести ничего не значащие беседы он не мог. Убедившись, что в «Гелиосе» все живы-здоровы (пока), капитан позвонил Синько, узнал, что новостей нет, и отправился в информационный центр. Еще раз пролистать дело семилетней давности и проверить, поступили ли ответы на его запросы. Что-то никак не давало Тарасову покоя и заставляло повторно листать пожелтевшие страницы протоколов, актов изъятия и свидетельских показаний.

Один из ответов, полученных в пятницу вечером по запросу капитана, поразил его настолько, что до темноты пригвоздил Тарасова к жесткому стулу информационного центра. Валерыч листал дело, сверял адреса по банку данных, делал выписки и едва боролся с желанием тут же идти к Морозову с докладом. Зуд в области желудка (Валерыч называл его голодом интуиции) показывал — сыщик на верном пути.

Проверив и перепроверив все еще раз, Тарасов помассировал затылок и набрал номер полковника.

— Николай Иваныч, Тарасов беспокоит. Есть информация.

— Какая? — насторожился Морозов.

— По старому делу семилетней давности. В офисе «Гелиоса» работает родственница девушки, обвиненной в краже оружия и покушении на убийство Гудовина.

— Ну-ну, — приободрил полковник, — интересно.

— Разреши… зайти… — начал Тарасов, но полковник его перебил:

— Миш, это архиважно? Семь лет прошло, до завтра потерпит? У меня совещание…

Совещание в восемь вечера — это действительно важно. Значит, происходит что-то по-настоящему серьезное, решил Тарасов.

— Хорошо. Когда освободишься, когда перезвонить?

— Сегодня вряд ли получится. Давай завтра, после обеда.

— Хорошо, — вздохнул Валерыч и распрощался.

Распрощался почти без сожаления. Несколько раз в сыщицкой практике капитана Тарасова бывали моменты, когда привлекать к ответственности хотелось не обвиняемого, а потерпевшую сторону. И сейчас был как раз такой случай. Тарасов не знал, нашел ли он что-либо важное или просто вынул из шкафа сухой пыльный скелет. Могла ли месть стать мотивом преступления? Если да, то техническое выполнение убийства выглядит абсолютно невероятным, со всех точек зрения.

И отказ Морозова встретиться немедленно Валерыч принял без обиды. «Еще раз все прокручу, продумаю, — решил капитан. — Как бы хуже не вышло. Семь раз проверь, один раз отрежь. Иначе уведу следствие на ложный путь».

Ночью с пятницы на субботу Тарасов почти не спал. Его мучили кошмары: отрезанная голова на куске льда, мертвая собака, к ошейнику которой привязали стеклянный ключ. Тарасов вздрагивал, просыпался, заставлял себя опять вернуться в дремоту, но вместе с ней приходили и кошмары: бледное лицо незнакомой утопленницы всплывало из глубины, синие мертвые губы женщины что-то шептали, гоняя по поверхности воды лопающиеся пузырьки.

В шесть утра, устав бороться с бунтующим, не желающим отдыха мозгом, Валерыч осторожно выполз из-под одеяла, поправил его на спящей Марьюшке и отправился на кухню.

Два с лишним часа он листал свой блокнот, пил крепкий чай и заполнял пепельницу окурками. Около девяти часов утра Тарасову показалось, что он понял, почему и как тело Галины Вяткиной оказалось в петле. Но предположение было столь невероятным, что, прежде чем остановиться на нем, капитан решил сделать один звонок и набрал номер Синько.

— Доброе утро, Гриш. Не разбудил?

— Нет, — ответил бодрый голос. — Доброе утро.

— Гриш, на обеих банках с медом обнаружены следы геля для душа?

— Нет, только на одной.

— А мед в банках абсолютно идентичный?

— А ты откуда знаешь? — удивился Синько.

— Значит, идентичный?

— Не подлежит сомнению. Мед липовый, этого года и отличного качества.

Тарасов поморщился от головной боли и продолжил:

— Надо бы встретиться.

— Миш, давай позже, а? После обеда.

— Договорились. Ты в управлении будешь?

— Угу.

Тарасов сделал себе бутерброд с докторской колбасой, стремительно его прожевал и, быстро одевшись, вышел на улицу. Прежде чем идти в кабинет Морозова и докладывать о своих догадках, Михаил Валерьевич решил нанести еще один утренний визит. Он брел к автобусной остановке, уговаривал себя, что поступает правильно, но в подошедший автобус так и не сел. Его остановил писк мобильного телефона из кармана.

— Тарасов, слушаю.

— Михаил Валерьевич, это Марта Гольдман, — раздалось из трубки. — Мне необходимо с вами встретиться. — В тоне женщины звучали привычно повелевающие нотки.

— Хорошо. Когда и где?

— Вы не могли бы через полчаса подъехать в офис? Я буду там.

— Хорошо, — кивнул Тарасов и перешел на другую сторону улицы, к остановке автобуса, отправляющегося в противоположном направлении.

Почему Марта Игоревна решила поговорить именно с ним, Тарасов старался не думать. Последние несколько дней показали Валерычу, что в женщинах он ни черта не смыслит. Мужчина представляет себе одну плоскость, а у дамочки семь пятниц на неделе. Она может расплакаться из-за сломанного ногтя, прийти в негодование от седого волоса, а ты отнесешь ее реакцию на невесть что серьезное.

Несколько последних дней изменили не только капитана Тарасова. На Марте Игоревне Гольдман они тоже отразились не лучшим образом. Жена хозяина «Гелиоса» осунулась, похудела, под глазами синели не прикрытые пудрой темные пятна, красивые губы, казалось, высохли и превратились в щель, очерченную ядовито-красной помадой.

— Прошу, садитесь, Михаил Валерьевич, — сказала Гольдман и указала на стул через стол от себя. Сама она осталась на хозяйском месте, хмурая и сосредоточенная. — Мне кажется, я знаю, откуда на нашу фирму обрушились неприятности. — Гольдман достала из пачки коричневую сигаретку, прикурила и выпустила струю дыма. — Несколько месяцев назад с дядей моего мужа, живущим в Швейцарии, приключился инсульт, и мы начали подумывать о перемене места жительства. Борис нашел покупателей на наш бизнес, повел переговоры, но… в последний момент, буквально накануне подписания договора, передумал. Окончательный отказ он собирался дать вечером в прошлый четверг.

— Кто покупатель вашей фирмы?

— Акционеры банка «Кредит доверия».

Сильного удивления ответ не вызвал.

— Сегодня утром я обнаружила в почтовом ящике вот это. — Гольдман подтолкнула к Тарасову сложенный листок бумаги.

Капитан развернул бумажку и прочел: «Бюро ритуальных услуг «Последний путь». Работаем круглосуточно. Цены низкие. Огромный выбор гробов, венков и траурных лент. Контактные телефоны…»

— Ну и что? — спокойно спросил Тарасов. — Обыкновенная реклама.

— В нашем городе нет похоронного бюро «Последний путь», — склонившись над столом, прошептала женщина в лицо капитану. — Я позвонила по этим телефонам, — наманикюренный ноготь стукнул в бумажку, — по первому ответил вахтер мясокомбината, по второму я попала в городской тир.

— Н-да, — неловко крякнул Тарасов.

— И это еще не все. — Марта Игоревна откинулась на спинку кресла. — В течение этой недели мне звонили. Дважды.

— Что говорили?

— Предлагали выполнить данное обещание.

— Вы сами обещали кому-то продать бизнес?

— Борис только вел переговоры. Я в них не участвовала. И теперь, — Марта Игоревна встала, подошла к окну и отвернулась от капитана, — я подозреваю, что моего мужа нет в живых.

В кабинете повисло тягостное молчание, плечи женщины опустились, и Тарасову захотелось подойти к ней и успокоить, насколько это возможно.

Но, несмотря на желание, Валерыч остался сидеть и тихо спросил:

— Откуда такие мысли, Марта Игоревна? Раньше вы предполагали, что муж лечится в закрытой клинике.

— Михаил Валерьевич, — Гольдман развернулась, и капитан увидел, что в ее глазах блестят слезы, — так надолго Борис никогда не исчезал! Он мог позволить себе не отвечать два-три дня, максимум четыре! А сейчас ни звонков, ни телеграмм! Где он?!

Больше всего Тарасов не переносил бесед с бьющимися в истерике женщинами.

— Успокойтесь, Марта Игоревна, — попросил он. — Пока нет повода для подобных мыслей. — Сам Валерыч так не думал. Он предполагал, что супруга Гольдмана недалека от истины. Но ради спокойствия постарался перевести разговор в другое русло: — Кстати, Марта Игоревна, почему вы решили сообщить об угрозах именно мне? Не лучше ли было позвонить следователю?

— Ильясов. — Марта Игоревна презрительно махнула рукой. — Самоуверенный, надутый мальчишка!

— Не скажите. Тимур Асланович очень хороший, вдумчивый работник…

— Ах, оставьте! «Вдумчивый»! — фыркнула Гольдман. — Всей его вдумчивости хватает на упаковку снотворного и бутылку шампанского!

Марта Игоревна разозлилась и забыла про слезы. Впечатления от бесед с «надутым мальчишкой» в кабинете следователя она получила сильнейшие. Несмотря на видимую тревогу за жизнь мужа и свою собственную, идти на контакт со следователем Гольдман не собиралась. Искала помощи у капитана Тарасова.

«Бывает и такое, — со вздохом подумал Валерыч. — Когда человеческие отношения, такие как симпатия и антипатия, вмешиваются в следственный процесс, добра не жди. Может исчезнуть объективность. О худшем даже думать не хочется — в результате личных отношений преступник может уйти от ответственности и, что еще хуже, обвинение получит пусть даже противный и злобный, но невиновный человек. Примеры тому существуют».

— Чем конкретно я могу вам помочь? — спросил Тарасов.

— Я не знаю, куда мне с этим пойти, — выдохнула женщина.

— В прокуратуру.

— Не хочу, — капризно надулась Гольдман. — Этот мальчишка полагает, что я могла быть причастна к убийству лучшей и единственной подруги. Да, да, Михаил Валерьевич! Лучшей и единственной! В последнее время нас развел Галин недуг. — Марта Игоревна тактично назвала алкоголизм «недугом». — Но бог свят! Более верного друга из числа женщин у меня не было. Я продолжала ее любить, несмотря ни на что.

Этому Тарасов поверил сразу. В отличие от Ильясова Валерыч успел достаточно пообщаться с сотрудниками «Гелиоса», и каждый из них признавал — Марта Игоревна держит на месте с хорошей зарплатой пьющего бухгалтера, невзирая на ставшую в последнее время явной неприязнь Вяткиной.

— К Ильясову я не пойду, — твердо заявила Гольдман.

— Придется, Марта Игоревна. — Тарасов развел руками. — Следствие поручено ему, и вряд ли дело об исчезновении вашего мужа выведут в отдельное производство.

— Точно?

— Точнее не бывает. Общения с Тимуром Аслановичем вам не избежать.

— Жаль, — нахмурилась Гольдман. Подумав секунду, она взяла трубку телефона и набрала номер. — Алло, Иван Наумович? Здравствуйте, это Гольдман… Сама здорова, и вам не хворать. Вы сегодня свободны?.. Когда — не знаю, но понадобитесь точно.

Марта Игоревна положила трубку, и Тарасов спросил:

— Адвокат?

— Да, — мрачно кивнула женщина. — Без него я в прокуратуру ни шагу. — Потом она посмотрела на часы и вздохнула. — Кофейку со мной перед дорогой не выпьете, Михаил Валерьевич?

— Можно, — согласился Тарасов.

Марта Игоревна потянулась к кнопке селектора, но вспомнила, что сегодня суббота и секретарши нет, попросила Валерыча обождать пять минут и отправилась на кухню к кофейному аппарату.

Тарасов вынул из кармана блокнот и чиркнул в нем несколько строк. Сообщение Гольдман об угрозах в свой адрес изменило взгляд капитана на последние события. Марта Игоревна была явно напугана, и Тарасов хорошо понимал причину ее нервического состояния. Начинать открытую борьбу с таким соперником, как банк «Кредит доверия», было бы тяжело и при поддержке мужа. А сегодня за плечами Марты Игоревны остались только несколько проверенных сотрудников, пара адвокатов, в затылок дышит усердный Тимур Асланович, а могущественный дядюшка лежит бревном где-то в Швейцарии. Не сладко придется Марте Игоревне.

— Вы пьете с сахаром или без? — внося в кабинет сервированный поднос, спросила Гольдман.

Тарасов рассеянно кивнул:

— С сахаром. Марта Игоревна, я советую вам позвонить Ильясову и сообщить о своем визите.

Расставляя приборы, Гольдман слабо улыбнулась:

— А нельзя сразу к прокурору?

— Можно. Но зачем вам повторять свою историю дважды? Идите сразу к Ильясову. — Крошечная чашечка дрогнула в руке женщины, и капитан с сочувствием спросил: — Боитесь?

— Очень, — призналась Марта Игоревна.

— Кого? Следователя?

— Нет. Тех, кто прислал телефоны городского тира и мясокомбината. Я боюсь, что угрозы не фикция. Налаженный крупный бизнес стоит дорого, Михаил Валерьевич, и давление на меня будет соответственным…

Марта Игоревна не успела договорить. Дверь кабинета распахнулась, и в комнату быстрым шагом вошли два крепких парня. Следом за ними, не обращая внимания на капитана, выдвинулся следователь Ильясов. Прошагали парни по кабинету как к себе домой, их шествие напомнило Тарасову «психическую атаку» из кинофильма «Чапаев». Там белогвардейцы вышагивали медленно, с папиросками в зубах. Ильясов ворвался стремительно, но результат тот же. Враг морально раздавлен.

— Гражданка Гольдман, — произнес следователь, — вы подозреваетесь в организации покушения на убийство гражданина Гудовина Владимира Александровича. — Один из парней вынул кофейную чашечку из пальцев Марты Игоревны, второй защелкнул на ее запястьях наручники. Ильясов достал из папки какую-то бумагу. — Вот ордер на ваше задержание…

Тарасов, сотни раз присутствовавший при подобной процедуре, буквально окаменел. Он смотрел на Гольдман — ее лицо покрывалось синюшной бледностью, губы беззвучно шевелились, наконец, сделав над собой усилие, Марта Игоревна извлекла звук:

— Мне нужен адвокат… немедленно…

— Конечно, Марта Игоревна. Можете известить Ивана Наумовича.

Тарасову показалось, что в тоне следователя прозвучала скрытая издевка. И часть ее капитан отнес на свой счет. Выглядеть абсолютным болваном Валерычу еще не приходилось никогда.

Он стиснул зубы, встал, одернул пиджак и молча направился к выходу из кабинета. Его никто не остановил. Парни занимались делом, как стая хищных рыб крутились вокруг Гольдман и нагоняли на нее страх умелыми, уверенными движениями. Марта Игоревна втиснулась в кресло и побелевшими от ужаса глазами смотрела, как извлекаются из ящика документы, как колдует у раскрытого сейфа молодой следователь Ильясов…

От обиды и злости капитан никого не видел перед собой, он шагал по коридору, натыкался на каких-то людей (среди них были и парни в бронежилетах с автоматами наперевес), и было у него такое ощущение, что приехали задерживать не хрупкую женщину, а банду обкуренных отморозков и коррумпированного капитана Тарасова с полным боезапасом в карманах. «Цирк, — билось в голове Тарасова. — Цирк шапито. И я заместо дрессированной мартышки…»

На спуске с лестницы он едва не сбил с ног Морозова.

— Стой, Миша, — попытался тот остановить старого приятеля, придерживая за рукав пиджака.

Валерыч дернул плечом, толстая ткань выскользнула из пальцев полковника, и Николаю Ивановичу пришлось догонять капитана на улице.

— Миша, стой!

Тарасов остановился, вздохнул глубоко-глубоко и долго не выпускал воздух из легких. Полковник подошел сзади и опустил руку на плечо капитана.

— Не сердись, Миша. Так было надо.

— «По щелям проползти»?! — зло бросил Валерыч. — Да?!

— Прости.

Тарасов развернулся и пристально взглянул на друга.

— Значит, из своих орлов ты мартышек делать не захотел… я на эту роль больше подхожу…

— Ну хватит, Миша, давай сядем и поговорим спокойно.

Где-то глубоко внутри Тарасов понимал — начальник Управления внутренних дел города приехал на задержание Гольдман исключительно ради старого друга. Знал, как почувствует себя Тарасов, когда при нем произведут задержание, о котором он ни сном ни духом. Но обида и унижение, испытанные только что, не позволяли Валерычу оценить этот жест.

Приятели подошли к лавочке, сели, сгорбились и какое-то время молчали. Полковник дал капитану пару минут на восстановление порядка в мыслях и утряску взбаламученных обидой нервов.

— Миша, прежде чем остановить свой выбор на тебе, я много думал. Если бы на твое место я поставил кого-то из своих ребят, операция могла бы сорваться.

— Операция? — зацепился за слово Тарасов и левой рукой, держа ее ладонью вверх, очертил полукруг по направлению к «Гелиосу». — Это, что ли, твоя операция? Задержание перепуганной бабы?! А почему я ничего не знаю?! — Валерыч никак не мог успокоиться.

— Да не мог я, Миша! Не мог!! Я дело спасал, людей подвести не мог! Ты же ничего не знаешь!

— Точно, — без всякого ехидства согласился капитан, — в точку попал, я ничего не знаю.

— Ну, так дай тебе рассказать! Не сиди, как красна девица…

Тарасов повернулся к приятелю и посмотрел на него долгим, пронзительным взглядом. Полковник смутился и дернул щекой:

— Прости, Миша. Так надо было. Уж больно круто дело было замешено с самого начала… Мы, Валерыч, полчаса назад, можно считать, киллерскую сеть накрыли…

Если полковник хотел отвлечь Михаила Валерьевича от грустных мыслей, то получилось у него вполне. На пять с минусом.

Тарасов хлопнул глазами и выдал на лице гамму чувств: от «Простите… мне не послышалось?» до «Совершенно не может быть!» и в итоге «Боженька мой… неужели я такой болван, что прошляпил в «Гелиосе» банду наемных убийц?!».

«Банда наемников во главе с милейшей Мартой Игоревной — занимательное предприятие», — подумал полковник и поспешил утешить друга:

— На киллеров, честно говоря, мы только с подачи «Кредита доверия» вышли. Да и они их случайно нащупали…

— Когда?!

— Примерно две недели назад.

Тарасов покрутил головой, достал из кармана «Золотую Яву» и, разломив крышечку, машинально протянул открытую пачку Николаю Ивановичу. Полковник нахмурился сначала, потом махнул рукой и взял сигарету.

Посидели опера, как встарь, подымили, Морозов немного покашлял. Но с удовольствием. И произнес:

— Я, Миша, сейчас перед тобой виниться буду, так что слушай внимательно. Ситуацию обрисую в полном объеме, чтобы ты, так сказать, на нее моими глазами взглянул. — Забросил окурок в урну и начал повествование: — Вот представь. К некоему банку обращается крупный клиент с предложением выкупить у него бизнес. Предложение заманчивое — денег нынче в государстве хоть запруды из них складывай, а куда капиталы вложить… головы у бизнесменов от мыслей трещат. Так что такое предложение — налаженный крупный бизнес, за реальную цену, от надежного партнера, дела которого ты знаешь, так как финансовые потоки частично идут через твой банк, — это, можно сказать, царский подарок. В общем, вцепились банкиры в Гольдмана всеми зубами. Но соглашаясь, в принципе, с условиями сделки, окончательного ответа клиент не давал и просил некоторое время на улаживание семейных проблем. Так как продавать фирму и уезжать потом в Швейцарию Борис Аркадьевич хотел один — без законной супруги.

И помимо прочего, как бы невзначай, в деловых разговорах, Гольдман также поинтересовался, нет ли у банкиров на примете надежного детективного агентства? У банкиров, естественно, имеется все, адресок сыщиков они сообщали, и вот тут-то начинается самое интересное…

— Подожди! — перебил Тарасов. — Детективов Борису Аркадьевичу Фельдман посоветовал!

— Да, не перебивай. Я же говорю, начинается самое интересное. К сыщикам, которых предложил банк, Борис Аркадьевич не пошел, он обратился в агентство, рекомендованное своим юристом…

— Думаю, поступил так из осторожности, — вставил совсем уж заинтересованный Тарасов и развил тему: — Не хотел рисковать перед крупной сделкой и обращаться к «прикормленным» сыщикам «Кредита». Сыщики случайно могли выяснить что-то помимо личных дел супругов Гольдман, и отношения продавец — покупатель вступили бы в иную фазу. Не стал компрометировать себя перед сделкой Борис Аркадьевич, так?

— Вероятно, причина была примерно такой, — согласился Морозов. — Но иду дальше. Пока Борис Аркадьевич улаживал семейные проблемы, прохождение подготовки сделки он начал тормозить. Совсем от договоренностей не отказывался, но что-то там начал выкраивать. Банкиры, Миша, естественно, насторожились. На такой кусок, как «Гелиос», желающих много найдется. И поступили банкиры, Валерыч, просто — поставили офис «Гелиоса» на прослушку. Факт прискорбный, законопослушность — вещь хорошая, но шубы из нее не сошьешь. Экономическим шпионажем сейчас даже девочку Машу из первого «Б» не удивишь… На прослушку поставили только прямую телефонную линию, — чтобы узнать, не связывался ли Гольдман с другим покупателем, одних телефонных разговоров, в принципе, достаточно, догадаться можно, — и два кабинета супругов Гольдман. Так как понимали, что у Марты Игоревны могли иметься свои козыри и свой обратный интерес.

И все, понимаешь ли, до прошлого четверга у них — я имею в виду банкиров и Гольдмана — полюбовно складывалось. Борис Аркадьевич уже согласился, уже сказал, что остались какие-то последние детали, а бумаги и вовсе готовы… И вдруг — в четверг вечером он пропадает. А на утро пятницы, надо сказать, в банке было назначено подписание договора купли-продажи. То есть в четверг ребята из «Кредита» должны были получить от Гольдмана обязательный телефонный звонок с подтверждением встречи и договориться о конкретном времени… но Гольдман на связь не вышел и на звонки не отвечал.

В пятницу утром забили тревогу. А вечером в пятницу появился труп собаки Гольдмана.

— Кто сообщил о собаке в холодильнике? Кирилл?

— Да. Удобный парнишка. Всегда под рукой, всегда на работе…

— Когда надо, — закончил Валерыч.

— Ты его вычислил? — улыбнулся Морозов.

— Если бы я его не вычислил, посоветовал бы тебе отправить меня на пенсию, — вздохнул капитан. — Ты мне вот на что ответь, Иваныч: ребята из службы безопасности банка следили за дачей Гольдмана? Как получилось, что они прошляпили убийство?

— Банкиры следили только за офисом, так как опасались лишь за срыв сделки. Убийства никто не предполагал, а для рабочих моментов достаточно прослушки кабинетов офиса и телефонной линии. Если бы появился другой покупатель, они бы мигом его выловили, и это все, что им было нужно. Но идем дальше.

Потеряв Гольдмана, банкиры собирают данные прослушки за все время в одну кучу и засаживают за их обработку аналитический отдел. Задача простая — выяснить, куда мог отправиться Борис Аркадьевич? Шуршали крепкие головы извилинами до утра прошлой субботы и выловили то, чего уж вовсе не ожидали. По недомолвкам и междометиям в разговорах Марты Игоревны и Саши Васнецова получалось, что дней десять назад они сделали заказ на убийство. Знаешь ли, такие общие фразочки проскакивали вроде «как там с нашим делом?», «когда ждать?» и так далее. Реальная жизнь, Валерыч, сам знаешь, не кино. Это только в сериалах сидят два негодяя за рюмкой чая перед камином и план убийства обсуждают. Открытым текстом. В реальной жизни все не так. Если бы не исчезновение Гольдмана, за хитрые фразочки ни одно ухо не зацепилось бы.

— Получается, что Гольдмана убили профессионалы? — поразился Михаил Валерьевич и покачал головой. Хлипкий нынче профессионал пошел, подумал Валерыч, пятна от черничного мороженого на ковре не замечает, речным песочком следит, чемоданы жертвы собирает как откровенный недоумок…

Морозов выдержал театральную паузу, насладился мыслительным процессом, отпечатавшимся на лице капитана, и сказал:

— А с чего ты, Миша, взял, что заказ был сделан на Гольдмана, а? Заказ, Миша, прошел на Вову Гудвина!

— Иди ты!! А Вова-то тут с какого припеку?!

— На Вову, на Вову, — усмехнулся полковник. — Марта Игоревна через Сашу Васнецова сделала заказ на Гудовина.

— Зачем? — тихо выдохнул Валерыч и покачал головой. — Точнее, за что?

— Хочешь верь, хочешь нет, до сих пор не знаем, какая кошка между ними пробежала. Если бы Гольдман задумала убить мужа руками Гудовина, а потом убрать исполнителя как связующее звено, это было бы понятно. Но заказ-то прошел за неделю до убийства Гольдмана! Получается, готовилась Марта Игоревна к убийству супруга? Но нет, по результатам той же прослушки установлено, что на мужа Марта Игоревна ополчилась только после разговора за обедом в ресторане в четверг днем. Именно тогда Гольдман показал ей результаты работы детективного агентства — она и Васнецов в нежных объятиях, — сказал, что подает на развод, и она даже по совести, а не то что по брачному договору, не может рассчитывать на свою долю от продажи бизнеса.

— А мне она при первой встрече сказала, что размолвка в ресторане произошла из-за лишнего веса Бориса Аркадьевича, — покачал головой Тарасов.

— Марта Игоревна невероятно ловкая женщина, Валерыч. Их ссору видели официанты, а она из плохой ситуации такой кульбит сделать может, что только аплодировать остается — все с ног на голову переставит. Да, ссорились, да, ругались, скорее всего, именно поэтому муж уехал куда-то не попрощавшись и, скорее всего, лег в клинику на пластическую операцию. Все. Доказывайте, уважаемые господа, обратное. Я же говорю — невероятно ловкая баба.

— Н-да, умеет голову заморочить. Гольдмана она убила с помощью Вовы или Саша Васнецов тоже участие принимал?

— Валерыч, — прежде чем ответить на вопрос, сказал Морозов, — у меня такое ощущение, что ты и так все знаешь. Мог бы хотя бы для проформы спросить: может быть, жив Гольдман Борис Аркадьевич?

— А чего спрашивать-то? — пожал плечами Тарасов. — Ковер в его доме переворачивали, вещи он не сам в поездку собирал…

— Но признайся, — усмехнулся Морозов, — когда Марта Игоревна тебе бумаженцию из почтового ящика показала и про мясокомбинат жаловалась, — дрогнул? Поверил хоть на секундочку?

— Было дело, — улыбнулся Валерыч, — пожалел бедняжку.

— То-то и оно, Валерыч. Если бы не переполох, который банк «Кредит доверия» в прошлую субботу утром устроил, можешь мне поверить — вывернулась бы Марта Игоревна. Ушла. В тот момент, когда она тебе на тяжелую жизнь жаловалась, Саша Васнецов Гудовина под выстрел снайпера выводил. Мы киллера с винтовкой взяли на чердаке дома напротив кафе, куда Васнецов Гудовина для разговора вызвал…

— Сам вызвал? Зачем? — перебил Тарасов. — Не слишком ли грубая работа?

— Отнюдь, — покачал головой полковник. — Думаю, стреляли бы не только в Гудовина. Сначала бы уложили Вову наповал, потом и на Саше Васнецове отметочку оставили. Или хотя бы обстреляли как следует, доказывайте потом, что не случайно увернулся, увидев дырку в голове Гудвина. Это, Миша, первостатейное алиби — Марта Игоревна с тобой под белы ручки в прокуратуру топает, а там глядь, — батюшки, вот оно, началось уже! — и доказывать ничего не надо. Двух руководителей высшего звена «Гелиоса» только что обстреляли! Спасите, помогите, негодяи одолели, заставляют бизнес продавать и так далее в том же духе. Свалила бы все убийства на конкурентов или тот же «Кредит доверия», пока суд да дело, спихнула бы бизнес по-быстрому — и адью, господа. Кстати, рекламное объявление похоронного бюро Марта Игоревна сама на компьютере состряпала. Впечатляющая бумажка получилась, правда? Если бы не «Кредит доверия» со своим шпионажем, вывернулась бы дамочка, ей-же-ей, вывернулась бы.

— А «Кредит» за шпионаж под статью попадает? — озаботился вдруг Валерыч «добровольными помощниками следствия». Морозов не ответил, и Валерыч понял это молчание так: «Никуда банкиры не попадают, мы им за сотрудничество спасибо в письменной форме оформим». — А откуда Гольдман знала выход на киллерскую сеть?

— Думаю, еще со времен Ивана Платоновича Князева телефончик оставался. Или выход на человека, способного этот телефончик добыть.

— Понятно-о-о, — протянул Тарасов и посмотрел на здание офиса «Гелиоса».

Из офиса, в сопровождении двух оперативников и следователя, вышла Марта Гольдман в наручниках. Женщину мотало из стороны в сторону, ноги подгибались, за полчаса обычный лоск сполз с нее, как чужая шкура. Неожиданность, толпа вооруженных мужчин сломили ее окончательно? Или на какое-то время?

Зная Марту Игоревну, однозначного ответа дать невозможно. Видимо, на это и делался расчет — только неожиданность ареста могла дать результаты.

— Иваныч, — тихо сказал Тарасов, — а задержать всю компанию в прошлую субботу вы не могли? — Капитан хотел добавить: «Вяткина тогда осталась бы жива», но Морозов о подоплеке вопроса догадался сам и расстроился необычайно.

— А основания, Миша, основания?! — воскликнул и добавил горько: — Это сейчас мы такие молодцы… А в прошлую субботу?.. Ну вот представь, вызывают меня с дачи, и сутки напролет группа из пятнадцати человек — наши и банковские — сидит над записями, заметь, нелегальными записями, спасибо, банкиры не сдрейфили, голову под топор отдали… Так вот, сидят и думают: Марта Игоревна заказ на убийство сделала или ковер в химчистку отдала? Там же одни междометия и намеки! И что было делать?! Являться с ордером «объясните суть этой фразы»?! Да она бы нас на смех подняла и в тину юркнула, ищи потом ветра в поле…

— Проще было найти мальчика для битья, у которого на лбу крупными буквами написано «болван», и послать его кур смешить, убийство собаки расследовать. Так, что ли?

— Миш, ну что ты опять, в самом деле! — огорчился Морозов. — Какого мальчика?! Мне нужен был хороший, отличный профессионал, не задействованный в деле. Вот скажи: ты Марту Игоревну хорошо успел узнать? Хорошо, а? Она же на ходу подметки режет! Если бы явился человек хоть чуть-чуть знакомый с подоплекой дела, она бы мигом подвох учуяла! Учуяла и свернула бы дела. Мне нужен был человек, который спокойно, без лишнего рвения, способен распутать клубок, намотавшийся на тело собаки. Мы все чуть головы не сломали — откуда эта собака появилась?! Кто еще замешан?! Ведь, судя по прослушке разговоров прошлой пятницы, ни Гудовин, ни Гольдман к появлению собаки в морозильнике отношения не имели. Они чуть до смерти не перегрызлись, выясняя, кто под кого яму роет.

— Ну так пришли бы им помочь! Если запись выяснения их отношений уже существовала…

— Да не было там ничего конкретного!! — почти закричал Морозов. — Понимаешь ты, не было! Только «это не я, это ты, падла, меня сплавить хочешь». Куда сплавить?! За что?! О чем вообще разговор?! Но и оставить без внимания такой факт мы тоже не могли, — собака в холодильнике появилась, следовало проверить, кто еще в деле замешан. И осторожно, не вспугнув.

Вот скажи мне, Миша, если бы я сразу, в понедельник, тебе рассказал, какая ситуация в «Гелиосе» складывается, как бы ты тогда за расследование взялся, а? — Когда Тарасов не ответил, полковник подождал немного и закончил сам: — Вот именно. Думаю, с бо-о-о-ольшим энтузиазмом за работу бы взялся. А труп собаки в холодильнике энтузиазма вызывать не должен. В этом случае мы лишь насторожили бы Марту Игоревну с компанией лишним вниманием…

— Конечно, — вздохнул Тарасов, — вы киллерскую цепь выслеживали. Это другой полет, за это ордена дают…

— Ну перестань ты, в самом деле! Ты же профессионал и должен понимать: существуют ситуации, когда полная откровенность может только навредить и…

— Проехали, — перебил Тарасов. — Саша Васнецов в убийстве Гольдмана принимал участие?

— Дался тебе этот Васнецов, — поморщился полковник и произнес по слогам: — Не знаю. Вроде бы как нет… Но точно сказать не могу. Они ж перед камином убийство не обсуждали… Вот пройдут допросы — звони, тогда скажу точно. Но пока мы даже не знаем, как в точности был убит Гольдман. Одни догадки и надежда, что Марта Игоревна сдаст Гудвина со всеми потрохами.

— Думаешь, сдаст? — поднял брови Валерыч.

— А куда ей еще деваться? — усмехнулся полковник. — Мне эта дамочка уже ночами снится, я ее манеру неплохо изучил. Убийство мужа она обязательно свалит на Гудовина…

— Каким образом? — перебил Тарасов. — У Вовы нет мотива, а у нее как раз наоборот. Может быть, это Гудвин ее паровозом пустит?

— А вот пусть оба постараются, — усмехнулся Николай Иванович, — а мы послушаем. Но мотив, Миша, у Вовы был. И большой. Если бы Гольдман продавал фирму и уезжал в Швейцарию, Гудвин оставался бы совсем без кормушки. Жене хоть какие-то крохи отламывались, а он… вообще с лысой попкой… так-то вот. И думаю, Марта Игоревна жадностью Вовы воспользуется. Уверен просто. Скажет, Гудовин убил ее мужа, ее, бедолагу, запугал-запутал, и только после этого она, бедняжечка, решила от него избавиться.

— Так ведь заказ на убийство Вовы прошел примерно две недели назад…

— А откуда Марта знает, что мы об этом знаем? Она ведь думает, что слежка за ней началась только после исчезновения Бориса Аркадьевича. — Морозов лукаво прищурился. — Пусть поет, а мы послушаем, как она будет оправдываться. Как будет объяснять, что только от страха за свою жизнь убийство Гудовина заказала, как подлый Вова Гудвин на ее глазах мужа прикончил, потом ее запугал-запутал и молчать заставил… Только сдав нам Гудвина, Марта Гольдман сможет оправдать заказ на убийство реальным страхом за свою жизнь. Мужа-то и в самом деле на ее глазах убили.

— Если только она сама ему яду не налила, — хмуро вставил Тарасов.

— Может быть, и так, — согласился полковник. — И считай, если бы не случай, не результаты прослушки «Кредита», вывернулась бы наша Марта Игоревна. «Простите, господа присяжные, боялась очень». Так-то вот, у нее на каждый наш ход — свой противоход имеется.

— А что такого произошло между Гудовиным и Мартой, что она его под пулю выводила?

— Не знаю, Валерыч, честное слово, не знаю. Много еще тайн в этом деле осталось. Кто подбросил собаку? Почему убили Галину Вяткину? И главное — как? Ведь получается, что словно привидение в офисе побывало… Явилось, наделало дел и растаяло… А ведь представь, во вторник с офиса уже глаз не спускали! Каждый шаг, каждого в отдельности человека фиксировали! — Морозов расстроенно помотал головой: — Эх, знали бы заранее, по всему бы офису кинокамер понатыкали! А то, понимаешь ли, получается ерунда какая-то. Судя по времени и появлению людей из офиса, убийца Вяткиной — Фельдман. Каково, а? Шестидесятилетний адвокат-ревматик тело Вяткиной к потоку подвесил. Да он тяжелее мороженой курицы ничего поднять не может! — Морозова так расстраивало собственное головотяпство, что он совсем не обратил внимания на то, что Валерыч уже пару минут слушает его молча, смотрит вдаль и вопросов не задает. — И собаку он не мог подбросить, в отпуске был… — уже медленнее проговорил полковник, словно бы сам себе, но на самом деле пристально всматриваясь в выражение лица старого приятеля. — Миш, а ты, случайно, не знаешь, кто собаку подкинул?

— Знаю, — просто ответил Тарасов.

— Кто?

— Тебе необходимо знать ответ прямо сейчас?

Морозов чуть не задохнулся.

— Конечно! Как давно ты об этом знаешь?!

— Со вчерашнего дня. Помнишь, я тебе вчера звонил, но ты занят оказался? Как я теперь понимаю, вы сегодняшнюю операцию готовили и приехавшего киллера по городу водили?

— Водили, водили, — отмахнулся полковник. — Кто собаку подбросил?

Тарасов сосредоточенно о чем-то подумал, нахмурился и, сев к полковнику лицом, сказал:

— Николай, можно попросить тебя об услуге?

— Ну, — нетерпеливо кивнул Морозов.

— Дай мне пару часиков, свидетель сам к тебе придет.

— Какой свидетель?

— Да есть один человек. Я думаю, ни в чем он не виноват и помочь следствию может добровольно… Потерпи до вечера.

Секунд пятнадцать Морозов безмолвно разглядывал старого приятеля.

Тарасов не был врединой, но искреннее уважение, с которым смотрел на него в тот момент старинный друг Колька Морозов, послужило наградой за несколько минут унижения, пережитого капитаном в кабинете Марты Игоревны при ее аресте. Не был Валерыч врединой, но, положа руку на сердце, нечто подобное все же испытывал. Не очень приятно убедиться, что тебя водил за нос лучший друг.

И Николай Иванович, видимо, уловил отголосок обиды в старинном приятеле.

— Хорошо, — сказал, — подожду. А ты уверен, что свидетель сам придет?

— Уверен.

Полковник потер затылок пятерней и совсем другим, отличным от всего прежнего разговора тоном спросил:

— Может быть, ты также знаешь, кто Вяткину убил?

— Может быть, — уклончиво ответил Валерыч и снова повернулся лицом во двор.

— И кто? — тихо поинтересовался начальник.

— Иваныч, дай мне пару часиков на проверку данных, мне самому еще не все понятно. Пусть твои орлы пока на Гольдман и компанию как следует насядут и крутят их по полной на все. Мне почему-то кажется, что от убийства Вяткиной они так открещиваться будут, что все другое легче на себя возьмут. Нажмите на них через Вяткину.

— Спасибо за совет, Миша, — задумчиво проговорил полковник. — А ты сам-то знаешь, что делаешь?

— Знаю, — кивнул Тарасов и посмотрел в глубь двора, где за кустами акации стоял черный джип с тонированными стеклами. Машина появилась во дворе почти в тот момент, когда из офиса выводили Марту Гольдман в наручниках. Появилась и осталась стоять на мертвом приколе. Только сигаретный дым безостановочно струился из едва приоткрытого окна. — Но пока боюсь всех запутать, не ко времени тебе сейчас догадками голову забивать. Вдруг я ошибся? Дай мне два часа.

— Уверен?

— Уверен. — Два недостающих, центральных куска мозаики сложились за это утро, к тому же Валерыч на самом деле не хотел путать следствие своими непроверенными и в чем-то невероятными догадками. Иногда лучше перестраховаться, чем торопиться. Ребятам сейчас и без него работы выше крыши хватит.

В кармане Морозова запиликал сотовый телефон.

— Да! — резко ответил полковник. — Уже выезжаю. — И поднялся с лавочки: — Ну, Валерыч, не прощаюсь. Жду твоего свидетеля. Хоть намекнуть-то можешь, свидетель чего — убийства Гольдмана, Вяткиной или всего вместе? — спросил на ходу.

— Сам не уверен, — покачал головой Тарасов. Капитан нисколько не лукавил, он действительно только догадывался.

— Ну, тогда жду. — Полковник сел в служебную «Волгу», и машина быстро выехала на проезжую часть.

Тарасов развернулся лицом во двор и какое-то время просто смотрел на черный, теперь уже наглухо закрытый джип. Словно огромный кусок блестящего гранита, этакий монолит, намек на чей-то надгробный памятник появился во дворе. Водитель не мог не видеть внимания к себе Валерыча, знал, что разглядывающий его человек только что разговаривал с начальником городского управления МВД, но не трогал машину с места.

Тарасов засунул руки в карман пиджака и медленно потопал к джипу. Через небольшой газончик с выгоревшей травкой, детскую площадку с ярким грибком над песочницей и бревенчатой избушкой в тон…

Он даже не удивился, когда передняя дверь с другой стороны от водителя раскрылась. Тарасова приглашали внутрь.

Капитан неловко забрался на высокое сиденье (навыка не было, в отделениях все больше низкорослые «жигули» попадаются), оглядел просторный салон — профиль Сережи Нервного четко смотрелся на зеленоватом фоне затемненного окна — и поздоровался:

— Здравствуй, Сергей.

Вор в законе кивнул сыщику, и длинное, тягучее мгновение оба сидели молча.

— За что ее взяли? — спросил наконец Нервный.

— За убийство, — без обиняков ответил Валерыч. Делать тайну из происшествия, о котором через сутки весь город говорить станет, было глупо.

— Повязали надежно?

— Иначе нельзя.

— Везучая сучка, — хрипло усмехнулся Тихомиров.

Валерыч подумал, что ослышался, и удивленно

покосился на собеседника.

— Кто везучий? — уточнил на всякий случай.

— Домино. Марта.

Валерыч задумчиво поджал губы и покрутил головой. Чего угодно ожидал услышать капитан — вопросов о Гудвине, о бухгалтерше Ляпуновой и предположительной растрате, о том, «что здесь вообще произошло», — но совершенно определенного «за что ее взяли?» и аттестации Марты Игоревны как «везучей», простите, самки собаки не ожидал совершенно.

В чем, скажите на милость, повезло Марте Гольдман? В том, что ее за убийство мужа и подготовку покушения арестовали?! Странная манера изъясняться у гражданина Тихомирова… И чего, интересно знать, Марта Игоревна с этим Тихомировым не поделила… что он на нее так взъелся?! Вопросы рвались с языка, но Валерыч, осторожный тертый мент, придержал их на поводке и спросил совсем другое:

— Давно знакомы?

— Было дело, — немного покачиваясь, словно в растерянности, ответил Нервный.

— По временам Князя? — На этот раз Сережа не стал давать очевидного ответа. Сидел и слепо таращился в окно. — И в чем же ей повезло?

Нервный неспешно повернулся к Тарасову и так посмотрел тому в глаза, что капитана мороз по коже пробрал. Прищуренные глаза голодного зимнего волка смотрели на капитана Тарасова. И тосковали. И было в той тоске что-то от ледяного ветра, черного вечера и снежного савана.

Валерыч прочистил осипшее в одно мгновение горло легким покашливанием и выдавил:

— Гольдман повезло, что ее арестовали? Я правильно понял?

— Ничего ты, мент, не понял, — проговорил Сережа и отвернулся к лобовому стеклу. — И не лезь.

«А вот это фигушки, — подумал про себя Тарасов. — Где я тебя еще укараулю?» Посидел пару минут и двинул дальше:

— Сергей, с Ириной Ляпуновой тебя Гудвин познакомил?

Пергаментная кожа на скулах Нервного натянулась до желтого зеркального блеска, четко проступившие желваки угрожающе задвигались…

— Ты, мент, Ирину не трогай… Она здесь ни при чем.

— Да я спросил только, — пожал плечами Валерыч. Пожалуй, молодую коллегу Анечку можно будет обрадовать звонком. Сережа Нервный, конечно, далеко не подарок, тот еще фрукт, но обижать мышастую бухгалтершу явно не намерен. Вроде как влюблен Сережа Нервный, подумал Тарасов и удивленно покрутил головой. Надо же, как на защиту кинулся, чуть не загрыз…

Нервный дотянулся до кнопки DVD-проигры-вателя, включил музыку — естественно, надрывный шансон — и, заводя двигатель, спросил:

— Тебе куда, мент?

«А почему бы нет?» — подумал Валерыч и назвал адрес.

Причудливый поворот судьбы. В огромной черной машине по улицам города ехали не милиционер Тарасов и рецидивист Тихомиров, а два немолодых человека, и каждый думал о своем и одновременно об одном и том же. Тарасов не лез с вопросами, понимая, что ответов не получит, Нервного ситуация, в которой он подвозит легавого по адресу, тоже не шибко удивляла.

Ехали два мужика по улицам города — и все.

Почему Валерыч не показал полковнику на машину Тихомирова, когда та появилась во дворе напротив офиса «Гелиоса»? Так исключительно ради пользы дела. Сейчас в нескольких кабинетах идет допрос подозреваемых. Этот допрос выверен по-секундно, ребята разрабатывали сценарий до мелочей и трудились над его детальной подготовкой, скорее всего, не одни сутки. Каждый знает свою роль, свою реплику, свой фронт работы…

Что бы изменилось, скажи Тарасов полковнику: «Вон, Иваныч, машина Нервного подкатила»?

Ничего. Отвлек бы Валерыч занятого человека, и так приехавшего на задержание Гольдман только из-за чувства вины перед старым приятелем. Полковник небось вторую неделю в кабинете на диване спит, сейчас у них там «момент истины» наступает, фигурантов на все дела разводят…

Так до Нервного ли Иванычу?.. Не до Нервного. И не до дела семилетней давности, которое раскрыл капитан Тарасов. Что мог Валерыч сказать полковнику на лавочке перед офисом «Гелиоса»: «Я, кажется, докопался до правды, зарытой семь лет назад, и вроде бы знаю, кто два года назад увел из «Гелиоса» пятьдесят восемь тысяч»?

Боже, какая чепуха! Кого в данный момент интересуют давно пропавшие деньги фармацевтов?! Они и о пропаже-то не заявляли…

Зато за сетью наемных убийц стоят такие дела, что ни у одного полковника голова кружится! Такая удача раз в жизни дается — задержание конкретного заказчика убийства, задержание непосредственного исполнителя на месте преступления с оружием в руках, выход на всю сеть и… конечно, предотвращение убийства Вовы Гудвина. Какие тут пятьдесят восемь тысяч, какие стародавние преступления?! Все потом, все завтра, на сегодня сценарий уже расписан…

…Когда машина остановилась на тихой улочке, капитан выбрался из джипа, и Нервный, не поворачивая головы, бросил:

— Стой.

Валерыч оперся о дверцу и свесил голову в салон.

— Ирину не трогай, я с ней случайно познакомился, — тяжело вытягивая из себя слова, произнес вор в законе.

Даже тень, даже капля признания давались отказнику и беспредельщику Сереже Нервному тяжелой пыткой. Но видимо, обстоятельства заставили. Или любовь.

— Хорошо, — просто ответил Тарасов и захлопнул дверцу.

В старом саду с деревьев облетали листья. Они кружили над землей серой стаей, яблони выглядели дряхлыми корявыми старухами, небольшая кучка собранной листвы дымилась у крыльца.

— Здравствуйте, Ангелина Ивановна.

Главный бухгалтер «Гелиоса» распахнула ворота шире и, опираясь на грабли, пропустила капитана во двор.

— Я ждала вас, Михаил Валерьевич.

Нисколько не удивленный, Тарасов кивнул и услышал, как за его спиной грохнула о засов железная щеколда.

— Только что была задержана ваша начальница Марта Игоревна Гольдман, — произнес капитан, тяжело опустился на яркую, в сине-розовую полоску, скамейку у крыльца и посмотрел на Троицкую. Обвязанная лиловым платком, она перестала напоминать ему мудрую сову, предводительницу птичьего вольера «Уголка Дурова».

— Ее арестовали за убийство Гали?

— Нет.

Тарасову показалось, что в глазах Троицкой мелькнуло облегчение.

— Кудрявцева Ольга Владимировна ваша внучка? — глядя в сторону, проговорил капитан. — А Катенька…

— Моя правнучка, Михаил Валерьевич. Моя внучка Ольга умерла в больнице женской колонии. — Брови Троицкой сдвинулись к переносице. — Ее сначала изнасиловали Гудовин и Гольдман, а потом обвинили в краже пистолета и попытке убийства Гудовина…

— Я знаю, Ангелина Ивановна, — тихо произнес Тарасов.

Троицкая села рядом с Валерычем, сгорбилась устало и, подбирая слова, произнесла:

— Я очень виновата перед ними. Перед Ольгой, Катенькой, своей дочерью Лидией… Знаете, Михаил Валерьевич, я живу давно и успела убедиться — если мать невнимательна к своему дитя, то, как правило, происходит следующее: вырастая, ребенок мстит своей родительнице. К сожалению, в большинстве случаев — своей неудавшейся судьбой…

— У вашей дочери не сложилась судьба?

Ангелина Ивановна сняла с головы платок, деревенским, старушечьим жестом обтерла уголки губ и сказала:

— Меня не было рядом, когда с Лидией и Ольгой случилась беда. После моего ухода от Аристарха я почти не видела дочь, Лида даже на его похороны меня не вызвала… И когда Оленьку арестовали, решила, что снова может обойтись без помощи матери. Она меня так и не простила…

— А сейчас?

— Сейчас? — Троицкая задумалась и обвела невидящим взором старый сад. — Мы стоим плечом к плечу, как два покосившихся дерева, поддерживаем друг друга… Если обида и осталась, то где-то очень глубоко, Лида не пускает ее наружу. Я ей благодарна за это.

— Лидия сама сообщила вам о смерти Ольги? Или вы как-то узнали?

— Когда Оленька умерла от родовой горячки в больнице женской колонии, у Лиды случился второй инфаркт. Она нашла меня, — Троицкая усмехнулась, — вдову уже третьего мужа. Позвонила и попросила забрать из колонии правнучку и тело Ольги. — Ангелина Ивановна прерывисто вздохнула. — Если бы я только знала!

— Ваш муж был еще жив, когда арестовали Ольгу?

— Нет, Самуил уже умер. Но я бы нашла хорошего адвоката.

— И он посадил бы не вашу внучку, а двух насильников — Гудовина и Гольдмана.

— Да.

— Вы сильно их ненавидите?

— Ненависть разрушающее чувство, Михаил Валерьевич. Я просто не могу позволить себе эту роскошь. У меня есть Катенька и Лида, я нужна им крепкая и здоровая.

— Деньги, пятьдесят восемь тысяч, взяли вы?

Томительно долго Троицкая молчала и теребила в руках лиловый платок. Капитан не подгонял ее в раздумьях.

— Вы пришли меня арестовывать, Михаил Валерьевич?

Тарасов не ответил.

— За две кардиологические операции, проведенные Катеньке в западногерманской клинике, мы заплатили семьдесят четыре тысячи евро. Мы отдали все, Михаил Валерьевич. Мои накопления (московскую квартиру я оставила детям Самуила Яковлевича от первого брака), деньги от продажи квартиры Аристарха и Лидии… и все равно не хватало… Как бы на моем месте поступили вы, капитан? Ведь кто-то из двоих насильников — отец Катеньки…

Капитан покрутил головой и честно признался:

— Не знаю. Возможно, так же.

— Вот видите, — вздохнула Троицкая.

«Как нелепо и страшно сложилась судьба когда-то успешной и красивой девушки с ангельским именем — Ангелина, — подумал Тарасов. — Сорок с лишним лет назад она влюбилась, оставила дочь пожилому мужу, сама окунулась в новую жизнь и теперь платит по счетам. За невнимание, беспечность… глупость, в конце концов».

Словно подслушав его мысли, Ангелина Ивановна произнесла:

— Дом, машина и некоторая сумма денег оформлены на Лидию. Если меня арестуют, какое-то время они смогут жить безбедно.

— Ждали и подготовились? — покачал головой Тарасов.

— Да. Ответ буду держать одна я. Они ни в чем не виноваты.

— Четыре года назад Вяткина прикрыла вашу кражу? — Капитан посмотрел на главбуха и встретил такой изумленный взгляд, что невольно похвалил себя, умного.

— Да… Откуда вы… откуда вы знаете?

— Ну, нетрудно было догадаться. Пока Галина лечилась от алкоголизма, вы ее замещали. Получили доступ и информацию по всем счетам «Гелиоса», а после возвращения Вяткиной на работу осуществили перевод денег. Так, да? Но следы остались, и Вяткина, скорее всего, их заметила. Заметила, но прикрыла?

Дождавшись кивка Троицкой, капитан достал сигареты и закурил.

— Вы знаете, почему она это сделала?

— Теперь знаю.

— Только теперь? — удивился Тарасов.

— Сегодня я получила от нее письмо.

Сигарета чуть не выпала из раскрытого рта Валерыча.

— Письмо от покойницы?!

— Да. — Троицкая встала, поднялась на крыльцо, но, открыв дверь, не вошла в дом. Остановилась на пороге и сказала Тарасову: — Раньше, полчаса назад, я сомневалась, стоит ли показывать его вам, Михаил Валерьевич. Но сейчас мне почему-то кажется, что вы не сделаете вреда моим близким.

А капитан сомневался. И видимо, пожилой главбух была умнее его. Вернее сказать так: неким шестым чувством Ангелина Ивановна разглядела в Тарасове мужское благородство, на которое так чутки женщины, вне зависимости от возраста и жизненного опыта.

Письмо состояло из нескольких частей. Ангелина Ивановна протянула Тарасову одну из них, остальные оставила в конверте. Михаил Валерьевич повертел в руках четыре сложенных листа бумаги, посмотрел, как горят серые яблоневые листья, и тихо произнес:

— Ангелина Ивановна, вы понимаете, что, прочитав это послание, я буду вынужден доложить о нем начальству. Сокрытие важной информации — должностное преступление.

— Я понимаю, Михаил Валерьевич. Читайте.

Тарасов вздохнул и развернул письмо.

«Ангелина Ивановна, вина не позволяет мне обратиться к Вам со словами «уважаемая» или «дорогая». Я очень виновата перед Вами. Я знаю, кто Вы. Я видела Вашу дочь на суде и узнала ее, встретив вас всех вместе на детском празднике в городском саду.

ПРОСТИТЕ.

Сама я знаю: ни на этом, ни на том свете мне не будет прощения. Даже раскаявшиеся преступники, совершив самоубийство, не попадают на Небо. Они горят в аду. Но ад, которым стало мое земное существование, ничто в сравнении с вечными муками. Я устала. И моя смерть должна послужить наказанием негодяям.

Много лет назад я была влюблена. До одури, до обморока. Ответную любовь я решила получить любым путем. Своей ложью я уничтожила чужую жизнь. Жизнь Ольги, Вашей внучки.

Этим посланием, любой его частью, Вы, Ангелина Ивановна, можете распорядиться по своему усмотрению.

Прощайте.

Галина Вяткина».

На этих словах, не закончив полуисписанный листок бумаги, Галина оставила вступление к первой части. Несколько удивленный, Тарасов отложил бумагу в сторону и начал читать вторую страницу.

«4 августа … года мне на мобильный телефон позвонила подруга Марта Игоревна Потапова (теперь Гольдман) и попросила обеспечить алиби Гудовину Владимиру Александровичу. В то время я и Гудовин находились в любовной связи.

5 августа, в годовщину смерти моей матери, я объявила родственникам, что Гудовин мой жених и мы прибыли в Кашин вместе, вечером 4 августа…»

На трех страницах, очень подробно, Галина описала события семилетней давности. За годы службы в органах Михаил Валерьевич повидал достаточно, чтобы полагать — удивить его практически невозможно. Но то, что придумала и, главное, воплотила Марта Игоревна Гольдман, поразило капитана до глубины души. Невероятная, изощренная жестокость помогла женщине добиться цели — штампа в паспорте на страничке «семейное положение».

Дважды перечитал капитан три листа бумаги, мысленно сравнил прочитанное с результатами следствия, сданного в архив, и вздохнул: «Кому-то нагорит по шапке. Впрочем, за дело».

Троицкая не отвлекала капитана от чтения, она надела рукавицы и пошла в сад, сгребать под яблонями опавшую листву.

— Ангелина Ивановна, — позвал Тарасов.

Женщина подошла.

— Вы показывали это письмо Лидии?

— Нет. К счастью, сегодня не Катенька, а я вынимала почту, и Лидия ничего не знает о письме.

— Дайте, пожалуйста, вторую часть.

Троицкая достала из кармана рабочего халата

конверт и отдала его капитану.

— Вторая часть письма адресована не только мне, Михаил Валерьевич, но и вам, — сказала она и ушла к деревьям.

Тарасов закурил и достал из конверта сложенный листок бумаги. Когда он его разворачивал, увидел, что внутрь вложена еще одна небольшая полоска бумаги, исписанная мелким убористым почерком.

«Ангелина Ивановна, — значилось на ней, — я не знаю, как Вы поступите с этим признанием. Я отправляю его с единственной целью — я не хочу, чтобы в моей смерти обвинили невиновного, постороннего человека. Я хорошо знаю свою «подругу» Марту Гольдман. Она может устроить невероятную гадость, а моя смерть должна послужить одному — я хочу заставить «дорогую подругу» испытать то, что испытывает человек, обвиненный в преступлении, которого не совершал.

Признаюсь честно, мне бы очень хотелось пропустить ее через ВЕСЬ кошмар, который она уготовила для Вашей внучки, но, увы, это вряд ли получится. Для того чтобы быть осужденной, Гольдман слишком умна. Она может найти еще одного козла отпущения и обвинить в моей смерти хорошего человека. Если так случится, обязательно покажите это письмо следователю.

Впрочем, есть надежда, что два старых сообщника — Марта и Гудовин — и без следствия перегрызутся до смерти…»

Капитан вернул записку в конверт и принялся за чтение последнего, пятого листа послания.

«Капитану Тарасову, — стояло в уголке страницы. — Михаил Валерьевич, если Вы читаете это письмо, значит, меня уже нет в живых. На случай, если у меня не хватит духу завершить начатое, я пересылаю его Вам через Ангелину Ивановну. Мотивы своего поступка я объяснять не стану. Можете считать это местью человеку, много лет назад сломавшему мою жизнь и жизнь многих.

7 сентября сего года я дождусь, пока сотрудники покинут офис фирмы «Гелиос», выну из морозильника брусок льда, замороженного в пустом ведерке из-под мороженого. Возьму бутылку шампанского брют «Абрау-Дюрсо» и пойду в сауну.

Шампанское я перелью в чашки сервиза с ветряными мельницами, потом оботру бутылку от отпечатков пальцев, обрывок фольги спрячу за диванную подушку и вынесу пустую бутылку в мусорный контейнер соседнего двора. Надеюсь, Вы ее уже нашли.

Далее, я запру изнутри дверь и ключ, дубликат которого я изготовила два дня назад в киоске у рынка, растворю в полулитровой банке с кислотой, которую принесу с собой. Спустив кислоту с растворенным железом в канализацию, я тщательно, очень тщательно вымою банку и перелью в нее часть меда из банки, стоящей в шкафчике за зеркалом.

Да, кстати, прежде чем уничтожать ключ, я привяжу его на конец шнура и, используя в качестве груза, перекину через водопроводную трубу. Подобные манипуляции — последний привет высокорослому Владимиру Александровичу.

Надеюсь, запертая дверь, бутылка шампанского и снотворное, которое я украла из сумочки Марты Гольдман месяца два назад, растворенное в нем, заставят Марту Гольдман испытать несколько неприятных часов.

Далее, я принесу из сауны скамеечку, поставлю на нее брусок льда и, выпив последний стакан шампанского со снотворным, быстро вымою посуду, встану на лед и буду ждать, пока подействует лекарство. Через какое-то время я усну, брусок льда выскользнет из-под моих ног и… очень хочется думать, что смерти я не почувствую.

Лед растает к утру, два месяца назад я уже делала эксперимент с бруском такого же размера. Но рисковать я не стану. Я включу обогрев сауны и раскрою дверь в душевую. Вероятно, высокая температура спутает время смерти, но это уже не важно.

Надеюсь, моя кончина заставит Вас задуматься о многом и послужит первым поводом для разбирательств с госпожой Гольдман.

Почему первым? А потому, что я абсолютно уверена — Борис Аркадьевич Гольдман никуда не уезжал и не исчезал. Его убила жена. Борис не меньше моего ненавидит свою супругу. Она сломала и его жизнь. Думаю, в убийстве Бориса Аркадьевича Марте помогал Гудовин Владимир Александрович.

Ищите, Михаил Валерьевич. Доказывайте, и Бог Вам в помощь. Негодяи должны быть наказаны.

Прощайте.

Галина Вяткина.

Понедельник, 6 сентября … года. 22 часа 45 минут. Иду отправлять это письмо.

P. S. Хочу признаться еще в одном грехе. В 2001 году я перевела со счетов «Гелиоса» 58 тысяч долларов. Деньги пожертвовала на благотворительность.

Теперь действительно все. Прощайте».

Тарасов сложил в конверт все бумажки, подождал, пока Ангелина Ивановна сядет с ним рядом, и тихо сказал:

— Очень осторожное послание…

— Да, — кивнула Троицкая.

— Галина разделила его на несколько частей и дала вам право распорядиться каждым фрагментом по своему усмотрению. Почему вы показали мне все?

— Потому что я хочу снять с внучки все обвинения, — медленно произнесла Троицкая. — Как вы думаете, Михаил Валерьевич, признания Галины будет для этого достаточно?

— Не знаю, — честно ответил капитан.

— Значит, все напрасно? Очень жаль…

— Уже жалеете о сделанном, Ангелина Ивановна?

— Нет. Пусть все будет как будет. Вы назвали письмо Галины осторожным, Михаил Валерьевич, но вы даже представить не можете, насколько оно осторожно в действительности…

— Вы имеете в виду труп собаки, — усмехнулся Тарасов. — И звонок Гольдмана в офис?

— Да. — Троицкая с удивлением посмотрела на капитана. — Вы догадались?

— Это было нетрудно, Ангелина Ивановна. Слишком рьяно Вяткина бросилась на вашу защиту, когда я спросил, кто последним разговаривал с Борисом Аркадьевичем. Не дожидаясь вопроса, адресованного вам, она сказала, что вы обе в тот момент проверяли какой-то баланс. И каждый раз, когда разговор мог коснуться вас, Вяткина бросалась в бой. Она чувствовала себя очень виноватой перед вами, Ангелина Ивановна, но именно этим навела меня на определенные мысли. Ко всему остальному она была равнодушна, и, когда я вынул из архива дело вашей внучки, все стало на свои места. Борис Аркадьевич разговаривал с вами по телефону в четверг, в шесть вечера, и просил приехать к нему?

Троицкая кивнула:

— Около шести вечера Борис Аркадьевич позвонил в офис и попросил меня завезти ему домой некоторые бумаги. Я всегда за рулем, ехать до его дачи не более десяти минут, и я согласилась. Но предупредила, что освобожусь не раньше восьми вечера, так как нужно было свезти Катеньку к зубному врачу. В половине девятого я подъехала к дому Гольдмана и очень удивилась, когда на звонок мне не открыли ворота. Я подумала, что Борис Аркадьевич спустился к реке, обошла участок и увидела, что задняя калитка распахнута, лодочный сарай стоит открытым, на причале валяется небольшой овальный коврик. Я прошла через калитку к дому, постучала в дверь, но мне никто не открыл. Кстати, судя по отпечаткам шин, в подвальный гараж дома въезжала какая-то машина. Но кому она принадлежит, сказать не могу, дверь гаража была опущена вниз. — Троицкая замолчала, потом вдруг дотянулась до пачки сигарет, лежащей на лавочке между ней и Тарасовым, и спросила: — Можно? — Капитан кивнул. — Я курю очень редко, но сейчас ужас как захотелось подымить. — Ангелина Ивановна умело и глубоко затянулась и продолжила рассказ: — У клумбы рядом с крыльцом лежал Тяпа. Собачке было очень плохо. Я взяла ее на руки и поняла, что она умирает. Бориса Аркадьевича нигде не было видно, я покричала, позвала и поехала домой. Рядом с нами, на соседней улице, живет ветеринар, я повезла Тяпу к нему. Но по дороге собачка умерла. Возвращаться к Гольдману было уже поздно, и я решила позвонить ему из дома и сообщить о смерти собаки. Но по приезде увидела, что у Катеньки разболелся запломбированный зуб, мы всю ночь не спали, Лидия переволновалась, в общем, закрутилась я, Михаил Валерьевич, только утром вспомнила о Тяпе. Звонить Гольдману было уже некогда, я замотала тельце собаки в полиэтилен и повезла на работу. Остальное вы знаете. — Троицкая швырнула окурок в кучу дымящейся листвы.

— Но почему вы все-таки положили труп собаки в морозильник?

— Потому что первым делом, придя на работу, Марта Игоревна попросила меня принести ей бумаги, которые я возила Борису Аркадьевичу в четверг. Это был оценочный акт «Гелиоса». И, судя по некоторым замечаниям, сделанным по сути документа, я поняла — Гольдманы отчего-то вдруг передумали избавляться от фирмы. Причем в последний момент. А насколько мне известно, Борис Аркадьевич до того был настроен весьма решительно. Мнение супруги было противоположным, но его это волновало мало.

— То есть вы знали о продаже бизнеса?

— Михаил Валерьевич, я главный бухгалтер «Гелиоса». Некоторые вопросы невозможно решить без моего участия. Конечно, я знала.

— То есть… собака оказалась в морозильнике только потому, что вас удивила резкая перемена планов Гольдманов?

— Да. Я начала что-то подозревать, но бежать куда-то с этими подозрениями я не решилась.

— Почему?

— Михаил Валерьевич, Марта Гольдман очень опасная женщина, вести с ней открытую борьбу я бы не советовала никому. Моя семья уже достаточно пострадала от ее изобретательности. Я положила собаку на коробку с тортом и, — Троицкая усмехнулась, — стала ждать вашего появления.

— Но тем не менее помогать мне не стали, — упрекнул капитан.

— Михаил Валерьевич, а вы считаете недостаточным то, что я не стала прятать труп собаки, а выложила его на видное место? Ведь я намеренно привлекла внимание к «Гелиосу»! Иначе вы не явились бы в наш офис. И потом, моих сил едва хватает на Лидию с Катенькой. Я боялась, что начнут ворошить прошлое и…

— Вас обвинят в краже денег, — закончил за нее Тарасов.

Троицкая не стала ничего отрицать. Лишь взяла вторую сигарету и долго мяла ее в пальцах.

— Ангелина Ивановна, можно я задам вам два личных и, скорее всего, неприятных вопроса?

— Спрашивайте, Михаил Валерьевич.

— Во-первых… извините, но мне непонятно, почему ваша внучка Ольга решила оставить ребенка насильника? Вам понятна суть вопроса, Ангелина Ивановна?

— Понятна, Михаил Валерьевич. Вы хотите знать, почему Ольга не сделала аборт. Все просто. После всего, что с ней произошло, девочка была в таком шоке, что догадалась о беременности, только когда ребенок начал шевелиться. Уже в колонии…

— Понятно, простите. Но вот еще один вопрос: вы так ненавидели Гольдманов… и Марту и Бориса, но все же работали у них…

— Вы мне нравитесь, Михаил Валерьевич. И поэтому, несмотря на то что мой ответ может лишить вас симпатии ко мне, скажу честно. — Троицкая посмотрела в глаза капитану, встретила открытый, сочувствующий взгляд и тихо проговорила: — Я шла к ним украсть деньги. Я шла работать туда, где без угрызений совести могла достать денег на операцию Кати. По-моему, это справедливо. Я очень хороший бухгалтер, Михаил Валерьевич, — женщина горько усмехнулась, — и считаю, что каждый должен платить за свои прегрешения. Себе я тоже скидок не делаю…

Много раз и от многих слышал капитан подобные признания и редко находил «робингудство» оправданным. Но слова Троицкой он признал справедливыми.

— Тяжело было, Ангелина Ивановна?

— Воровать?

— Нет, работать у негодяев, убивших вашу внучку.

— Работать тяжело, зато воровать легко, — улыбнулась главбух. Казалось, что признания освобождают ее от груза.

— Много увели? — Тарасов невольно растянул губы в ответной улыбке.

— Жалею, что не слишком. Если сейчас вы заберете меня с собой, долго мои девочки не протянут. Хотя… Лидия экономна, надеюсь, лет на десять хватит.

Странный разговор и странные отношения сложились между капитаном милиции и главным бухгалтером «Гелиоса». Два немолодых человека сидели на лавочке у кучи тлеющей листвы, курили сигареты из одной пачки и смотрели, как сигаретный дым смешивается с дымом тлеющих серых листьев и уносится в небо. Милиционер Тарасов не видел в главбухе преступника, главбух не видела в милиционере стража порядка. Просто два немолодых человека сидели на лавочке, курили и разговаривали о жизни.

— Вы заберете меня с собой, Михаил Валерьевич?

— Смотря куда, Ангелина Ивановна, и что вы подразумеваете под словом «заберу».

Женщина дотянулась до ведра с яблоками, стоящего у ее ног, взяла два желто-розовых плода и, обтерев их полой халата, один протянула капитану.

— Плохая я мать, Михаил Валерьевич, — катая яркое яблоко по ладони, сказала Троицкая. — И бабка никудышная. Вот опять поступила неправильно. Прежде чем показывать письмо вам, следовало с дочерью посоветоваться…

— А где Лидия и Катя?

— Поехали в город, на катере кататься.

— Лида водит машину?

— Да, — усмехнулась Ангелина Ивановна, — и неплохо. Хоть что-то ей моего передалось.

Тарасов быстро съел яблоко до крошечного огрызка, достал из кармана сотовый телефон и, близоруко щурясь, набрал номер мобильного телефона Морозова.

— Николай Иваныч, говорить можешь? — спросил после басистого «да, слушаю», раздавшегося в трубке.

— Ну.

— Мои два часа закончились, кто может моего свидетеля опросить? Куда подъехать?

— Давай сюда.

— Прямо сейчас? А как у вас дела?

— Как и ожидалось, фифти-фифти.

— Иваныч, Саша Васнецов…

— Подожди, — перебил Морозов, — ты перезвонить по городскому можешь? Минут через несколько?.. Я сейчас в свободный кабинет перейду…

— Могу.

— Запоминай номер…

Тарасов сложил трубочку мобильного телефона и повернулся к Ангелине Ивановне:

— Ангелина Ивановна, я могу воспользоваться вашим домашним телефоном?

— Конечно. Идите в дом, — Троицкая махнула рукой по направлению к крыльцу, — как войдете, налево тумба, на ней база и трубка. — Ангелина Ивановна понимала, что разговор капитана не предназначен для ее ушей, и осталась на улице.

Валерыч прошел пахнущую травами и яблоками террасу и сразу увидел тумбу с телефоном. Набирая на переносной трубке номер полковника, он оглядел обстановку прихожей, сунул нос в комнаты и увидел — в этом доме живет маленькая девочка и только потом две ее бабушки. Везде стояли, сидели, пили чай из кукольных чашечек мишки, зайцы, Барби, пупсы. У окна гостиной замерла лошадка-качалка с гривой, разделенной на косы…

Первое, что услышал капитан Тарасов от полковника Морозова по телефону, был протяжный вздох:

— Ох, ну и устал. На одном адреналине держусь, давно такого переполоха не было…

— Коль, что там Васнецов? — напомнил Валерыч.

— Плохо твой Васнецов, — буркнул полковник, — все на себя берет.

— Что «все»?

— Заказ на Гудовина. По его словам, он один решил убрать Гудовина из-за личной неприязни. Все. Гольдман ни при чем.

— Зачем ему это надо? — тихо спросил Валерыч.

— Любовь, Миша, любовь. Он еще не знает, что Марта нам полное признание подписала. Сразу и конкретно. По ее словам, она попросила Васнецова найти надежных людей для устранения Гудовина, так как сильно опасалась за свою жизнь. Не договорились ребята. Все как и ожидалось.

— А что по убийству Гольдмана?

— Тут Марта Игоревна все валит на Гудвина. Мол, в четверг вечером они оба приехали на дачу

Бориса Аркадьевича, там поругались, и Гудовин незаметно добавил в вазочку с мороженым ее мужа крысиного яду. Она, мол, ни сном ни духом. Все он, все Гудовин. Потом он угрозами заставил ее собрать чемодан мужа, якобы для отъезда, заставил помочь перетащить тело из гостиной до лодочной пристани, — тащили, кстати, на ковре, это мы правильно угадали, — и, отплыв на километр вниз по течению, эта парочка утопила труп вместе с набитым камнями чемоданом.

— А собаку? Тоже намеренно отравили?

— Нет. Пса они вообще потеряли. Сначала Тяпа облизал губы Гольдмана (видимо, для его крошечного веса яду и на губах хватило) и потащился вслед за ними на улицу. Но когда эта парочка загрузила тело и чемодан в лодку, собаки уже рядом не было. Искать не стали, торопились и решили, что пес куда-то заполз и там издох. А потом Тяпа обнаружился уже в морозильнике офиса. Чуть не рехнулись ребята, чуть не прибили друг друга от подозрительности… Кстати, о собаке.

— Это уже моя история, — согласился Тарасов.

— И убийство Вяткиной, — напомнил Николай Иванович.

— Самоубийство, — поправил капитан.

— Какое еще самоубийство? — переспросил Морозов.

— Вяткина покончила жизнь самоубийством. Сегодня мой свидетель получил по почте ее посмертное письмо с полным признанием.

— Иди ты! — удивился Морозов и замолчал.

Тарасов знал, о чем сейчас думает его старый приятель, и не вставлял в его мысли реплик. Он очень надеялся, что Николай Иванович правильно поймет ситуацию и примет верное решение. Так и получилось.

— Миш, ты мне своего свидетеля на завтра оставь. Ни к чему мне сейчас это самоубийство. Обвинения в убийстве, — Морозов подчеркнул последнее слово, — Вяткиной так на Марту Гольдман действуют, что она по другим моментам очень сговорчивой становится. Очень, понимаешь ли, оскорбляют ее намеки на причастность к убийству единственной подруги… Прямо зеленеет вся.

— И я о том же, — вставил Тарасов. — А Гудовин как реагирует?

— Гудовин и его несостоявшийся убийца с чердака вообще молчат. Я же говорил — фифти-фифти. Двое болтают без умолку, двое молчат как воды в рот набрали. Если сейчас появятся новые сведения о самоубийстве Вяткиной, во-первых, силы распылять придется, а во-вторых, переписывать сценарий допросов… Ты мне в трех словах обскажи, как дело было, а официальные показания Ильясов завтра снимет. Ему сейчас, честное слово, и без твоего свидетеля работы выше крыши…

— У меня свидетельница, Иваныч. В «Гелиосе» работает родная бабушка Ольги Кудрявцевой, той, которую Гольдманы в хищении оружия и покушении на убийство Гудовина обвинили. Помнишь?

— Смутно, — признался Николай Иванович. — Так что там по самоубийству Вяткиной?

Тарасов вкратце, буквально в три предложения, изложил суть дела.

— Кусок льда? — хмыкнул Морозов. — Прям детектив. Такого у нас еще не было…

— Не буду дальше тебя отвлекать… — собрался откланяться капитан.

— Эй, Валерыч, стой! — остановил его полковник. — В понедельник зайди за путевкой! Как и обещал, санаторий МВД, море, пляж.

— Спасибо, — поблагодарил Тарасов и, попрощавшись, положил трубку.

Прежде чем выйти к Ангелине Ивановне, Валерыч какое-то время стоял у окна террасы и думал. Он ничего не сказал полковнику о хищении пятидесяти восьми тысяч долларов и до сих пор не знал, как с этим поступить.

На его, Валерыча, взгляд, обвинять Троицкую в нечестности трудно. Но Уголовный кодекс Валерычевы взгляды не интересуют. Деньги госпоже Троицкой никто дарить не собирался. В этом деле вообще без определенной отваги свидетелей не обошлось — «Кредит доверия» крупно рискнул, предъявив записи нелегальной прослушки, и еще неизвестно, чем для них эта храбрость обернется. Троицкая тоже руки не умыла, не выбросила труп собаки, а подложила его в морозильник. А ведь она не знала, что за «Гольдман и компания» уже наблюдают, она вызывала огонь на «Гелиос». То есть на себя.

Ангелина Ивановна сидела на лавочке, крутила в ладони желто-розовое яблоко и ждала капитана. Тарасов спустился с крыльца и сел рядом.

— Ангелина Ивановна, завтра вам будет нужно дать официальные показания. Вы готовы?

— Да. Куда мне прийти?

— В прокуратуру, следователя вы знаете, его фамилия Ильясов. Кстати, вы уже решили, какую часть послания вы отдадите?

Женщина тяжело вздохнула и произнесла:

— Чем бы мне это ни грозило, я отдам все полностью. Меня арестуют?

Тарасов вздохнул и наконец принял правильное решение.

— За что вас арестовывать, Ангелина Ивановна? Как мы уже говорили, послание Галины составлено очень осторожно. Где-нибудь, хоть намеком, упоминается о вашей причастности к краже денег? В письме говорится, что деньги взяла Галина.

Яблоко выкатилось из круглой ладошки, упало на землю и скрылось под лавочкой.

— Так вы… Михаил Валерьевич, вы меня отпускаете?!

— А я вас никуда и не забирал, Ангелина Ивановна, — буркнул Тарасов. — Лучше скажите, ваша дочь знает, откуда взялись деньги на операции?

— Что вы, Михаил Валерьевич, голубчик, как можно! У Лидочки слабое здоровье, ей противопоказаны любые волнения! Она уверена — эти деньги из наследства Самуила Яковлевича.

— Вот и ладушки. — Тарасов встал, направился к воротам, но, не доходя до них, вдруг остановился, оглянулся на застывшую хозяйку и быстро вернулся к ней. — Ангелина Ивановна, скоро в наш город приедет одна очень несчастная женщина. Мать Бориса Аркадьевича. Я советую вам поговорить с ней. Если хотите, я даже помогу вам в этом.

— Зачем мне с ней встречаться? — хмуро спросила Троицкая.

— У нее никого не осталось на этом свете, — тихо произнес капитан. — Только что она потеряла сына, родной брат при смерти, и, возможно, Ка-тенька ее единственная родственница.

— Но… ведь и Гудовин…

— Может оказаться ее отцом? — закончил начатую женщиной фразу капитан. — Может, конечно. Но существует генетическая экспертиза… хотя… я почти уверен, Сара Моисеевна откажется ее проводить…

— Почему?

— Ну, во-первых, она предпочтет думать, что у нее все-таки есть внучка. А во-вторых… мне кажется, она порядочный человек. Помните письмо Галины? В нем говорилось, что только из-за боязни огорчить мать Борис Аркадьевич согласился обвинить Ольгу в краже оружия. Если Сара Моисеевна прочитает это письмо…

— Мне заранее ее жаль, — бросила Троицкая. — Несчастная мать…

— Да. Я помогу ей ознакомиться с посланием Галины и делом вашей внучки. Она все поймет. Думаю, вы поможете другу другу пережить все несчастья. И кстати, Ангелина Ивановна, в Швейцарии хорошие врачи, а Сара Моисеевна богатая и великодушная женщина.

Тарасов возвращался домой в почти пустом автобусе. Валерыч любил такие спокойные, длинные поездки по городу. Когда едешь тихонечко, все у тебя сделано, никуда не надо торопиться, в окно светит мягкое осеннее солнце, дома ждет Марьюшка с обедом…

Наступало бабье лето, впереди ждал отпуск на море, бархатный сезон Черноморского побережья, арбузы и персики… Чувство выполненного долга добавляло к отпускному настроению душевного покоя, но все же что-то неуловимое и непонятное продолжало свербеть где-то под ложечкой. Что-то он сделал не так, что-то упустил… Но что?

Вроде бы все правильно. Все расставлено по своим местам, все понятно, а что не понятно, объяснится в ходе следствия…

Тогда — что? Что не давало ему покоя?..

Ни капитан Тарасов, ни следствие, ни даже Марта Гольдман так никогда и не узнают, что арест спас Домино от страшной смерти. Несколько часов назад, шагая через пустынный двор к черному джипу, капитан шел к самой страшной тайне Марты Гольдман и не знал, что эта тайна, этот старый скелет никогда не позволил бы стать Домино богатой женщиной. И главное — живой…

…На следующий день после убийства Гольдмана Гудовин встретился в ресторане с Нервным и принес ему долгожданное известие. Гудвин сказал, кто десять лет назад подложил в карман Сережи коробку с кокаином.

— Почему не сказал тогда? — хмуро спросил Нервный.

— Князь запретил, — соврал Гудвин. — А конкретных доказательств не было.

— Не верю.

— Как хочешь, дело твое, — беспечно пожал плечами Гудвин. — Но то, что кокаин тебе подложила Марта, это точно.

— А какой твой интерес, почему сейчас пришел? — недоверчиво спросил Нервный.

— Интерес, Сергей Андреевич, надеюсь, у нас обоюдный будет. Вчера Марта стала богатой вдовой. Там есть кое-какие юридические нюансы, брачный договор, то да се, но главное — у родственников ее мужа нет других наследников. Сечешь? Через год-другой, а может, и раньше наша Домино станет ох какой богатой теткой. Надо бы помочь ей поделиться, а?.. Поможем?

Гудвин не просто так остановил свой выбор на Нервном как на потенциальном компаньоне. Во-первых, был у них однажды заговор против Марты, залетные уральцы не без ведома Гудвина появились в городе. А во-вторых, опасался Вова, выбери он любого другого мужика, не будет полной уверенности в том, что Марта этого мужика не окрутит (Домино баба ушлая, кобели от нее просто столбенеют).

Но Сережа Нервный… Это другой коленкор. Он Марту десять лет ищет и пощады не даст. Прежде чем все деньги до последнего гроша отнять, он ее со вкусом на ленточки для бескозырок порежет. Хотя бы для того, чтобы убедиться — она ли, Марта, с ним такое сотворила. Выберет подвал с крепкими стенами — и порежет.

Но Марта тоже знала, что Нервный в городе. И помнила, как несколько лет назад совершенно пьяный Гудвин на каком-то банкете напомнил ей о прошлом:

— Что, Домино, делать будешь, когда Сережа Нервный за ответом придет? — скривил лицо, сделал жалобную гримасу и, изображая нищего калеку с протянутой рукой, проскулил: — Вот так, вот так прощения просить будешь?.. Может, на коленках поползаешь, а, Домино?

Вся злоба Гудвина выразилась в этом выступлении. Они недолго были любовниками, общая постель только добавила им ненависти. И Марта поняла: когда Сережа Нервный вернется с зоны, Гудвин ее сдаст. С удовольствием.

Как он догадался о старой проделке Домино, было уже не важно. Гудвин был ближе всех к дому Князя, знал Марту и ее повадки лучше остальных. И позже видел, как изобретательна и беспощадна бывает Марта…

Не важно, как и почему догадался о проделке Марты Гудвин, итог был убийственный — смог Вова узнать, чья шаловливая рука отправила Нервного на зону…

И когда показалось ей, что перед окнами стало мелькать лицо из прошлого, Домино достала потайную записную книжку, разыскала в ней секретный номер и дала приказ Васнецову — оформить заказ на отстрел Гудвина. Убрать последнего свидетеля ее преступлений.

Своему любовнику Саше Васнецову Марта доверяла как себе, была уверена: любит он ее до безумия. Но когда узнала о предстоящем разводе с Гольдманом и скорой нищете, убивать мужа на даче поехала все же с Гудовиным. Любовь любовью, но Вова — человек кровью проверенный и вообще расходный материал. Через неделю сам на тот свет отправится. Зачем же лишнего свидетеля на дело брать? Даже влюбленного… От любви до ненависти, как известно, один шаг.

Ни капитан Тарасов, ни следствие, ни даже Марта Гольдман так никогда и не узнают, что арест спас Домино от страшной смерти. Десять лет ждал

Сережа Нервный, что выйдет на волю и найдет своего врага. Долгими, бессонными, бесконечными лагерными ночами он бредил, представляя, что и как сделает с этим человеком, питался ненавистью, жил ею…

Только чудо спасло Домино.

Хотя неизвестно… Может быть, через одиннадцать лет будет ждать Марту эта ненависть за воротами женской колонии… Для скелетов нет срока давности…

Content

Оксана Николаевна Обухова
Дело толстых

Часть первая. ТЕРРАРИУМ

Часть вторая. НЕСКОЛЬКО ДНЕЙ ИЗ ЖИЗНИ КАПИТАНА ТАРАСОВА

Часть третья. ФИНАЛЬНЫЙ АКТ