Александр Чернобровкин

Время – ноль

Часть первая

1

Пистолетный патрон был новенький, отливал золотом и имел яркую розовую полоску на стыке пули и гильзы. Патрон вертели и так и эдак, показывали со всех сторон, будто хвастались бесценной находкой. Потные пальцы оставляли на нем овальные отпечатки, быстро высыхающие от краев к середине и похожие на маленькие пасти, которые, насосавшись теплой жизни из человека, начинали закрываться и, не успев захлопнуться, вдруг исчезали. Наконец патрон замер дисциплинированным солдатиком, вжавшись капсюлем в большой палец, а тупорылой пулей подперев указательный.

– Мертвые сраму не имут, – произнес лейтенант Изотов.

Заметив насмешливый взгляд командира взвода сержанта Сергея Гринченко, офицер торопливо спрятал патрон в нагрудный карман и придал лицу обычное, заносчивое, выражение.

Красивые жесты любит лейтенантик. Сидел бы тихо и боялся в тряпочку, как все, так нет, повыпендриваться надо – показать, что умрет геройски. А обложат душманы, прижмут огнем к земле, не только про патрон, но и про автомат забудет этот лощеный, пропахший одеколоном летёха. По морде видно: ни разу не битый, наверное, сынок генеральский. В Афганистан подался, чтобы папочка мог без стеснения тянуть за уши непутевого сыночка по служебной лестнице. Но на войне, оказывается, убить могут, поэтому Изотов перед вылетом на первую операцию со страху задолбал вопросами командира заставы капитана Васильева.

Гринченко подслушал их разговор случайно: дежурил по заставе, пыхтел в ленинской комнате над письмом домой, пытаясь между «здравствуйте» и «до свиданья» что-нибудь втиснуть. О боях нельзя, потому что перепугаешь маму до смерти, а о чем еще писать – понятия не имел. Застава ушла в клуб на фильм, в казарме, кроме службы, остались только командир и его новый заместитель по боевой подготовке лейтенант Изотов. Офицеры сидели на скамейке у входа в здание. Вечер был тихий и теплый, окна ленкомнаты – нараспашку, поэтому разговор был слышен так хорошо, словно болтали за соседним столом.

– На минах часто подрываются? – спрашивал Изотов небрежным тоном, сквозь который просачивались напряженные, болезненные нотки.

– Редко, – отвечал капитан Васильев хриплым, будто сорванным, голосом. – Мы с «духами» – душманами – одними тропами ходим, минировать их – это супостатам себе дороже выйдет. Вокруг укрепрайонов попадаются или когда крупную банду блокируем, так выставляют на атакоопасных направлениях... Скорее на змею наступишь, – добавил командир с подковыркой.

Изотов или не понял, или сделал вид, что не догоняет насмешки. Продолжал допытываться:

– А вертолеты часто сбивают?

– Наши, на моей памяти, ни разу. Это грузовые молотят, которые по одному маршруту снуют. Правда, и нас иногда обстреливают. Из пулеметов крупнокалиберных. Помню, тем летом нашу «вертушку» в сито превратили. Двое раненых, один убитый – Ивашура, младший сержант. Хороший был гранатометчик. Как раз напротив меня сидел.

– А... а бывают случаи, когда в окружение попадают?

– Мы почти всегда в окружении. Иногда пло-отненько обложат... Не бойся, лейтенант, мы их давим огнем, вооружены они слабовато...

– Я не боюсь! – заносчиво перебил заместитель по боевой подготовке.

– Ну-ну... – уже с нескрываемой насмешкой произнес капитан Васильев.

Врал лейтенант Изотов: боялся – и еще как! Патрон оставил в покое, принялся за каску, которую сдавливал двумя руками с такой силой, точно хотел сделать плоской. Вот и дави, и нечего ерепениться: все боятся.

Справа от Сергея Гринченко сидит друг, земляк и однопризывник Витька Тимрук. Левой щекой, покрытой красными бугорками угрей, Витька прижимается к вороненому стволу ручного пулемета, упертого прикладом в пол, и изображает погружение в сон. Покемарить в вертолете не получается, хотя Тимрук прославился тем, что может спать где угодно, когда угодно и в каком угодно положении, даже стоя в строю: закрывает глаза и, как Лобановский, качает маятник вперед-назад, пока не потеряет равновесие и не ткнется головой во впередистоящего. Сейчас Витька широкорото зевнет и потянется – сыграет на публику. Публика – это лейтенант Изотов и рядовой Хализов, плосколицый и с приплюснутым носом сибиряк. Оба «молодые», причем Изотов «моложе», потому что Хализов воюет на полтора месяца дольше, и его уже не прошибают такие жесты, сидит набыченный, тихо сопит, обдумывая какую-то по-сибирски безразмерную мысль, и распрямляет плечи, как по команде «смирно», когда на соседнем сиденьи пошевелится «дед» – пулеметчик рядовой Зинатуллов. Хализов – второй номер пулеметного расчета – таскает в бою коробки с лентами за Зинатулловым. Гнев «деда» для него страшнее всех угроз отцов-командиров, родного отца и душманов вместе взятых. Зинатуллов знает это, презрительно щурит злые раскосые глаза и сплевывает пережеванные спички на коробки с лентами, но если измочаленные волокна попадают на пулемет, придерживаемый двумя руками, сразу сбивает их щелчком и недобро поглядывает на Хализова или Углова, сидящего с другой от него стороны, будто они виноваты. Но рядовой Углов сам «дед», поэтому спокойненько обрабатывает пилочкой ногти – и начхать ему на Зинатуллова. Пилочка медленно елозит по длинному ногтю большого пальца, и при каждом ее движении вперед Углов сжимает губы, словно толкает что-то очень тяжелое, отчего щеки становятся шире и чуть ли не закрывают маленькие уши, плотно прижатые к черепу и будто аккуратно обгрызенные. Рост – метр девяносто два, вес – немного за центнер, а уши – как у пятилетнего ребенка. После взлета вертолета Углов спрячет пилочку и примется за галеты. Есть будет очень медленно, однако без перерыва, и если бы перелет продолжался несколько суток, пришлось бы заполнять галетами все свободное место в салоне.

Пора вертолету взлететь. Сергей Гринченко пересел поудобней и поправил «жилет», чтобы автоматные рожки в крайнем левом кармане не вдавливались в ребра. «Жилеты» шили сами из палаточной ткани. Надевался он поверх обмундирования, на спине застегивался на пуговицы или завязывались тесемки – кому как нравится, а на груди мел пять карманов: в крайнем правом лежали четыре гранаты, в остальных – по два автоматных рожка, причем в крайнем левом – сорокапатронные от пулемета Калашникова – особая ценность для десантников, достались вместе с должностью командира взвода от «деда» старшего сержанта Архипова, уволившегося весной в запас. Архипов вручил их со словами:

– Бери, «вольный стрелок»! («Вольными стрелками» называли провоевавших от полугода до года, и старший сержант подчеркивал, что Сергей Гринченко уже не «молодой»). Вернешься на гражданку, приедешь ко мне в гости и за каждый рожок выставишь по бутылке водки, а я выкачу литру навстречу, если к тому времени не угорю от запоя! – и захохотал зычно, радостно.

В брюхе вертолета зашипело и забулькало. Засвистели винты, набирая обороты. Дрожание машины передалось телу, и Сергей привычно сжал ноги. Вот и началось. А ведь перед самой посадкой отливал, последние капли выдавливал. Теперь мочевой пузырь будет раздуваться, пока не заполнит весь живот. В учебном отряде, когда кто-нибудь из солдат во время занятий по средствам сигнализации просился выйти в туалет, преподаватель, майор, считавший себя очень остроумным, советовал собрать всю волю в кулак и терпеть, а солдаты оценивали шутку по достоинству – ехидным шепотом интересовались, что делать, если вся не помещается. Из вертолета теперь не выйдешь, придется терпеть, хотя воля уже не только в кулаке, но и в животе не помещается.

Вертолет набрал высоту, полетел в сторону границы. Лейтенант Изотов припал к иллюминатору, что-то высматривая. Нечего там смотреть, земля по обе стороны границы одинакова, только на нашей план перевыполняют, а на афганской стреляют. Может быть, попадут и в кого-нибудь из сидящих в салоне. Но не в тебя. Когда часто видишь, как погибают другие, перестаешь верить, что и с тобой может случиться такое, но не так. Как не верил в детстве – не умру и всё! – а с тайной надеждой, что тебе повезет, вернешься домой живым и не калекой. Впрочем, об этом думаешь, пока летишь туда. Там некогда думать. Там надо внимательно смотреть и слушать, моментально падать или стрелять. Но особенно слушать, потому что твоя пуля – из неуслышанных.

Вертолет круто пошел вниз. Дальше будет лететь, прижимаясь к земле, как бы облизывая сопки, чтобы труднее было сбить. Изотов наклонился к Сергею, задвигал искривленными губами. Гринченко постучал пальцем по уху: не слышу. Нервишки сдали у летёхи. Сам напросился в группу захвата – пусть помандражит. Изотов первый раз летит на боевую операцию, предыдущие две были мирные, молодняк натаскивали. Обычно в группу захвата отбирают обстрелянных солдат, но лейтенанту Изотову, как офицеру, сделали исключение. И напрасно: черт его знает, что их ждет. Может, ничего, а может, засада. Как бы из-за этой гниды лощеной не погиб кто-нибудь.

Витька Тимрук всё обнимает ствол пулемета и куняет, хотя сна ни в одном глазу. Углов языком собирает галетные крошки с дрожащей ладони. Язык белый, лишь края розовые. Зинатуллов с ожесточением перемалывает зубами спички. Пол у его ног усыпан размочаленными волокнами. Они шевелятся, напоминая глистов. Хализов тупо смотрит на них, наверное, решает, кому придется убирать: ему или летчику?

Болтанка стала невыносимой, как в кузове грузовика на проселочной дороге. Живот раздуло, болит – ни дохнуть, ни пошевелиться. Лейтенант опять с расспросами лезет. Да пошел бы он!..

Из кабины вышел вертолетчик в выгоревшей синей робе без погон. Он по-приятельски подмигнул лейтенанту Изотову и остановился у люка.

Витька Тимрук поднялся, подергал рожок пулемета, словно боялся, что отвалится во время прыжка. Пулеметчики идут первым и последним. Командир – вторым. Сергей надел ранец и рацию, передернул затвор автомата и поставил на предохранитель. Два рожка, связанные изолентой навстречу друг другу, будто прилипли к ладони. Вообще-то запрещалось их связывать, но так быстрее перезаряжать. Хализов, как второй номер пулеметного расчета, пойдет предпоследним, значит, за Сергеем будет Углов или Изотов. Лучше бы рядовой, а то офицер, того и гляди, с перепугу в спину стрельнет. Всё путем: лейтенант пропустил Углова.

Вертолетчик открыл люк. Свежий, прохладный воздух как бы с разбега влетел в салон. Светло-коричневая, потрескавшаяся земля была метрах в трех. Тимрук чуть подался вперед, ожидая команду. Черный ремешок каски, врезавшись в побледневшую щеку, подымался и опускался над поигрывающим желваком. На одном из побагровевших угрей топорщилась невыбритая волосина, мелко подрагивала. От Витьки шел острый, аммиачный запах пота и мягкие запахи ружейного масла и свежевыстиранного хэбэ.

Вертолетчик освободил проход:

– Пошел!

Полусогнутое тело Тимрука рывком вылетело из вертолета, быстро переместилось влево, подальше от свистящих винтов. Сергей метнулся вправо. Метров через двадцать упал и сразу открыл огонь по цели, намеченной на бегу. Душман с винтовкой в руке несся по полю к кишлаку. После третьей очереди винтовка ткнулась стволом в землю. Там, где должен был быть приклад, блеснула на солнце заточенная полоска – лезвие мотыги. Какая разница: в кишлаке сменил бы мотыгу на винтовку...

Витька Тимрук тоже отстрелялся. В секторах Изотова и Углова никого не было. Только Зинатуллов продолжал стрелять по всаднику, скакавшему по дороге в сторону гор. За всадником тянулся шлейф рыжей пыли. Выстрелов и топот копыт не было слышно, потому что в ушах стоял вертолетный гул. Пулемет дернулся еще раз, стреляные гильзы покатились по земле – и наездник исчез в клубах пыли, а лошадь, закидывая голову вправо, поскакала дальше.

Теперь можно и отлить, правда, желание пропало, опять придется выдавливать по капле.

2

Опершись рукой о запыленную стену, смотрел, как размывается и покрывается пеной горка серой, обсыпавшейся штукатурки. В нос ударила вонь запущенного общественного туалета. Стараясь дышать пореже, Сергей Гринченко уставился в похожее на амбразуру дота окошко с разбитым стеклом. Чуть наискось виден был врытый в землю двумя ножками-трубами металлический стол с навесом, заваленный объедками – огрызками хлеба и пирожков, рыбьими головами и чешуёй... К вечеру похолодало, и мужики перебрались внутрь пивного бара, освободив стол птицам. Один воробей, наверное, самец, наклевался вымоченных в пиве крошек и теперь не только взлететь, но и стоять на лапках не мог. Второй, должно быть самка, прыгал вокруг него, беспокойно чирикая. Зовёт мужа домой, но он, видать, наклюкался не впервой, поэтому слушает с пьяной невозмутимостью, а может, и не слышит её, оглох от потуг поднять задурманенную голову. Везёт ему: нагрузился быстро и на халяву.

Пивной бар похож был на большую часть построенных в Донецке за последние десять лет. Говорят, какой-то учёный доказал, что пара кружек пива после смены в забое предохраняют от силикоза. Вот и натыкали по всему городу пивнушек-близняшек, словно наштампованных на огромном прессе из камня, железа и стекла. Камень пошёл на подсобные помещения, железо – на боковые стены зала для посетителей, стекло – на переднюю стену, и в сумерках, пока не зажгли свет, бар напоминал громадный аквариум с мутной водой, только вместо рыбок в нём бултыхались людишки. Сергей проплыл между ними к высокому, по грудь, столику у стены.

Он отхлебнул пива с осевшей пеной из своего наполовину пустого бокала и опёрся спиной о стену. Бар скоро закроется, пора сваливать отсюда, но без денег тебя нигде не ждут. В кармане две монеты одинакового диаметра: трёшка – всё, что было, когда выходил из общежития, и двадцатикопеечная – остаток с двух рублей, заработанных на покупке без очереди по ветеранскому удостоверению билетов в железнодорожной кассе. С этими деньгами будет завтра встречать Первое мая. Хорошо, что пива набулькался, есть не хочется, до утра дотянет. А утром поедет к сестре. Там накормят и напоят.

К столику подошёл коренастый парень с перебитой переносицей, поставил два бокала и развернул газету, в которой была половина вяленого леща, порезанного тонкими ломтиками. Мякоть отливала янтарём, сочилась жиром. Сергей сглотнул слюну, отвернулся. Придётся, видимо, ехать к сестре сегодня.

– Бери, – сосед показал на рыбу.

Сергей покосился по сторонам, проверяя, нет ли ещё кого рядом, ведь с соседом не знаком.

– Бери, не стесняйся, мне одному много.

– Спасибо.

Насколько голоден, понял, когда впился в рыбу зубами. Сестра наложит полные тарелки и уйдёт из кухни, чтобы не видеть, как жадно ест, а вернётся с красными, припухшими веками. Тарелки будет мыть долго и тереть их так, будто решила счистить узоры. Из-за этого и не любил Сергей ходить к ней.

Сосед смаковал хвостик. Пососёт, откусит маленько и запьёт большими глотками пива. С левой стороны почти все зубы стальные, наверное, в драке вынесли. В вертикальных морщинах у уголка губ проглядывали упрямство и гордость, немного приглаженные, точно стершиеся от частого употребления. За эти черты характера, наверное, и били. А руки сплошь покрыты татуировками – старыми, бледно-синими, и новыми, иссиня-чёрными, – отчего создавалось впечатление, что парня недавно пытали, защемляя руки в дверях. Наколки не фраерские – абы что, а зековские, за каждым перстнем и церковным куполом стоят ходки на зону и годы, оттянутые там. Теперь понятно, почему сосед так быстро определяет голодных.

На газете, соединенные спинным плавником, растопырились птичьей лапкой ещё три кусочка рыбы. Вон тот бы Сергею – самый толстый, с прилипшей к мякоти чешуйкой, напоминающей пожелтевший в центре гривенник, – и дотянет до утра.

Сосед словно угадал желание, придвинул газету к Сергею:

– Доедай, кореш, я больше не хочу.

– Да нет...

– Ладно тебе, ешь – не западло.

Сергей смаковал леща, продолжая искоса рассматривать щедрого незнакомца. Когда это появилось – после ранения или до – не помнил, но иногда глядя на человека боковым, рассеянным зрением, вдруг видел лицо без кожи – босое, как называл, и тогда проникал в человека настолько глубоко, что становилось жутко. Увидел босым и лицо соседа. Мышцы гладенькие, плотно пригнанные, очень твёрдые на вид и цвета затенённой нержавеющей стали, отчего вставные зубы казались продолжением их. Вставные мышцы перемалывали рыбьи кости и не боялись уколоться.

Расправившись с последним кусочком, Сергей достал сигареты. Они были сырые и слишком туго набитые, пришлось разминать и выкидывать лишний табак. Сигарета пропиталась рыбьим жиром, дым был горьковатым, противным. Предложил закурить соседу. Тот взял сигарету, поблагодарил кивком головы и опять углубился в свои мысли. Бывший уголовник, а с тактом у него порядок. Такое впечатление, будто встречались с ним там, в Афгане. Да, был у них в группе один с перебитой переносицей, забыл фамилию. Его чуть ли не в первом бою подстрелили из бура – старинного длинноствольного ружья, пули которого обладали большой убойной силой. Та пуля срикошетила от ветки дерева в шею у ключицы и застряла в позвоночнике. Пока ждали вертолёт, солдат лежал тихо, как мёртвый, лишь слёзы текли по обе стороны шрама на переносице, словно из него и выкатывались.

– Слышь, сявка, – с нотками раздражения обратился сосед к пареньку, стоявшему к нему спиной, – бодаться не надо, ты же не в хлеву! Или с первого раза не догоняешь?!

Сявка – парнишка лет шестнадцати с розовыми щеками, покрытыми белым пушком, похожим на иней, – хотел было извиниться, но трое его дружков боевито вскинули головы и посмотрели на него ожидающе. Ребята, видать, в ПТУ учатся. Получили степуху, на радостях нахлестались «ёршика» – портвейна с пивом – и теперь горели желанием выплеснуть накопившуюся удаль. Четверо против одного – почему бы не покачать права?! Трое хотели этого – и четвёртый подчинился:

– Не нравится – катись!..

Сергей на месте соседа послал бы сопляка по сходному адресу, пофехтовали бы немного языками и вернулись бы к пиву, довольные своей храбростью. Мальчикам хочется показать себя смелыми, можно и без драки, а Сергей уже вышел из того возраста, когда из-за ерунды связываются с четырьмя. Но сосед зону прошёл, там законы крутые: не ответил на оскорбление – опустят. Коротким резким ударом он отправил парнишку на пол.

Драки в баре не в диковинку. Мужики с соседних столиков похватали свои кружки с пивом, отошли чуток, чтобы не попасть под махалово, но и не упустить ничего интересного. Посмотреть было на что. Пацанам, несмотря на численное превосходство, здорово доставалось. Один размазывал кровь, текущую из разбитых губ, второй закрыл лицо руками и, наверное, раздумывал, упасть или ещё постоять для приличия, а третий, получив по морде, отступал, мотая головой, и снова лез на кулак, правда, с каждым разом все медленнее. Сергей не собирался вмешиваться, сосед и сам справится. Сейчас собьет с ног третьего – и драке конец. Вдруг он заметил, что сопляк с белесым пухом на щеках схватил со стола пустую бутылку из-под портвейна и решил по-шакальи напасть сзади. За что и получил бокалом в лобешник. Красная дуга соединила левую бровь с пробором, кровь необычайно быстро залила глаза и пропитала иней на щеках. Сопляк уронил бутылку и брякнулся рядом с ней.

– Убил! – выдохнул кто-то на ухо Сергею.

– Рвём когти! – крикнул сосед и кинулся к двери.

Мужики молча расступились, пропуская их.

Зато барменша требовательно заорала:

– За разбитые бокалы кто платить будет?!

Сосед, задержавшись в дверях, кинул в её сторону трояк – на десяток новых бокалов хватит:

– На и заткнись!

В небольшом скверике в квартале от пивнушки сосед остановился. Опершись руками о колени, он тяжело дышал и часто сплёвывал. У Сергея тоже покалывало в лёгких.

– Здорово ты его! – прерывисто и с подхохотыванием сказал сосед.

– Как думаешь, не загнётся?

– Он?! – бывший зек даже распрямился от удивления. – Тебя как зовут?

– Сергей.

– А меня Толян... Так вот, Серёга, у той сявки тут – он постучал себя по лбу, – брони на пять пальцев: хоть говори, хоть бокалом бей – не прошибешь. Разве что ломиком можно что-нибудь втолковать.

– Хорошо, если так. Неохота из-за дурака сидеть.

– На всякий случай с годик не светись в баре, а лучше вообще о нём забудь... Ты где-то рядом живешь?

– Нет. С вокзала ехал, смотрю, открыто, – ответил Сергей и предложил сигарету.

Толик присел на корточки у каменного фонарного столба. Держал сигарету снизу, как «козью ножку». Лицо у него не по сезону загорелое, светло-карие глаза казались продолжением век. Они собрались к шраму на переносице и смотрели на кончик сигареты. Курил осторожно, словно боялся уронить пепел, а когда тот всё-таки упал, спросил у Сергея:

– Ну, что, выпьем за знакомство?

– Денег нет.

– На самогон найду. Употребляешь?

Сергей кивнул: употребляет всё, чем угостят.

Купили самогон у толстой пожилой женщины, белолицей и с чёрными усиками, кончики которых западали в уголки рта. Квартира её провоняла сбежавшим молоком, наверное, плещет его на печку, когда гонит, чтобы перебить бражный дух. Она достала из платяного шкафа трехлитровую банку с прозрачной жидкостью. Первачок. О таком говорят, как слеза. Интересно, чья? Пьяниц? Так у них мутные. Жён и матерей? Так у них крепче, проели бы клеёнку, на которую женщина плеснула немного из банки и подожгла. Самогон горел еле заметным голубым пламенем. Женщина размазывала лужицу пальцем, отчего казалось, что именно от её прикосновений воспламеняется самогон. Он быстро выгорел, оставив после себя сладковатый, тягучий, хлебный аромат.

– Хороший шмурдяк, – оценил Толя. – Давай тогда полтора литра.

Наливая самогон в бутылки из-под пива, женщина постреливала чёрными шальными глазами то в Толика, то в Сергея. Встретившись взглядом, стыдливо хлопала ресницами и чуть слышно вздыхала.

– Может, здесь выпьете? – решилась она, скручивая из газеты пробки. – Я закусочки дам – помидорчики солёненькие...

– После твоих помидорчиков на четвереньках отсюда выползешь! – перебил Толян и развязно шлёпнул её по толстому заду, туго обтянутому платьем.

Женщина заколыхалась в тихом грудном смехе, напоминая кусок потревоженного студня.

– Останьтесь, а? – с надеждой повторила она у двери и как бы невзначай прижалась к Сергею.

Тело её было горячим и мягким, будто ткнулся в свежеиспеченную булку, пахнущую резко, зверино. Нет, до старух он пока не докатился. В подъезде облегченно вздохнул, будто справился с искушением.

– Ну и баба!

– Резинка на трусах у неё слабовата, – согласился Толик. – Если сильно придавит, заскакивай. Днём и ночью примет: напоит, накормит и спать уложит... А сейчас пойдём на другую хату. Там не так сытно и спокойно, зато девки молодые.

Трудно сказать, сколько раз вышибали эту дверь, наверное, это делали все, кому не лень, ещё труднее – почему никто не мешал беспределу. Ведь на площадке четыре квартиры и из двух выходят к коробке под потолком телефонные провода. Замок отсутствовал, дырка от него была заткнута тряпкой, один угол которой свисал, будто специально для того, чтобы удобней было поджигать. И поджигали: выше дырки дверь была в подпалинах. На требовательный стук кулаком в квартире послышались осторожные шаги. Кто-то подкрался к двери, но открывать не спешил.

– Лека, это я, – произнес Толя.

Щелкнул засов. Как сначала подумал Сергей, девочка лет четырнадцати открыла дверь и молча отступила в глубь неосвещенного коридора, безучастно глядя на гостей из-под низкой каштановой чёлки большими голубыми глазами с необычайно длинными и густыми ресницами.

– Клиентов нет?

– Нет, – ответил Лека ломающимся мальчишеским голосом и закрыл дверь на засов – полуметровый деревянный брус, ходящий в неумело прибитых петлях, изготовленных из сварочных электродов.

В единственной комнате две двуспальные кровати, металлические и с провисшими сетками, платяной шкаф с зеркалом, вышедший из моды лет пятнадцать назад, желтый стол с потрескавшейся лакировкой, захламленный объедками и окурками, и три колченогих стула из тех, что попадаются в старых шахтных клубах. Кроме Леки – Валерки, – открывшего дверь, находился здесь второй Валерка, тоже Лека, его друг, проживающий в соседнем подъезде. Оба худые, как бродячие собаки, оба учились в седьмом классе, но первый был красив и спокоен, а второй безобразен, с дергающимся истеричным лицом, из-за которого казался года на три старше. Отец его повесился, мать с горя запила ещё круче, поэтому Лека-псих – так обозначил его для себя Сергей – почти всё время проводил в этой квартире. Вместе с мальчишками здесь проживали три девочки-женщины. Самая младшая, пятнадцатилетняя Наташа, хозяйка этого притона, была копией брата, но почему-то не такая же красивая, будто не подсвеченная жизнью изнутри. Складывалось впечатление, что при рождении её забыли шлепнуть по попке. Вторая, шестнадцатилетняя Ольга, с лицом зрелой женщины и неразвитой фигурой, была, наоборот, переполнена жизнью, всё время двигалась и покрикивала на остальных. Третья, тоже шестнадцатилетняя, Светлана, действительно светлая – белокожая блондинка, имела развитую сбитую полногрудую фигуру и бесчувственное круглое лицо тупой работящей крестьянки. Место ей – у корыта, обстирывать шестерых детей, цепляющихся за юбку, и мужа-алкоголика, который пропивает всё, что не успеют спрятать, не реже раза в день колотит жену, а на похмелье орёт, что стал таким из-за неё. А она будет безропотно тянуть лямку и мечтать, как вытащит у мужа получку и под побоями не выдаст, где схоронила. Оля и Света были гастролёршами – приехали из соседнего города, потому что никому там не были нужны: ни родителям, ни школе. Всё это Толик рассказал Сергею, когда курили на балконе, ожидая, пока девки приготовят стол к пьянке.

– Мне эту хату на зоне «петушок» подогнал – старший брат Леки и Наташки, такой же красавчик. Мол, займись моей сестрой, а осенью откинусь, ко мне ходить будешь. Родители лет восемь назад бросили их, чухнули в разные стороны, ни слуху ни духу, вот детки и пошли по рукам: старший брат – педик, сестра – проститутка, по младшему тоже зона плачет, а там его быстро запетушат, смазливый больно.

За столом сидели вчетвером: Наташа на коленях у Толика, Сергей и Оля. Валерки ели на полу, а Света подходила к столу, медленно, как холодную воду, выпивала самогонку, отламывала половину цыплёнка-табака, брала помидор, кусок хлеба и с ногами залезала на кровать, где жевала с таким хрустом, будто одни кости грызла. Откуда взялись цыплята и парниковые помидоры – Сергей не осведомлялся. Кормят, фамилию не спрашивая, – ну и не задавай глупые вопросы. Скорее всего, «одолжили» в «Белом аисте», потому что вся посуда была со штампом этого кафе.

Толик рассказал о драке в пивнушке. С его слов получалось, что повырубал всех сопляков Сергей, а он только на подхвате был. Ольга придвинулась поближе к Сергею и то ли действительно заинтересовалась, то ли по привычке обрабатывала. Какая разница?! Девка хорошая, а то, что проститутка, – что ж, не свататься пришёл.

– Слышь, Серёга, ты где работаешь? – поинтересовался Толик. – Или бичуешь?

– Наверное, бичую. Студентом был, теперь выгонят.

– Студент?! Ты смотри, а похож на своего парня! – иронично заметил Толик и посмотрел как-то по-другому, не презрительно, однако без былой радушности.

Надо было оправдываться, стать достойным компании, в которой пил.

– В институт попал случайно, без экзаменов после Афгана приняли.

– Ты в Афгане был?! – восхитился Толик.

Все смотрели на Сергея, как на оживший памятник, Валерки даже встали с пола. Вернувшись со службы, первое время благодарил Афганистан за такие минуты – за возможность быть в центре внимания, наслаждаться изумленными взглядами, темечком ощущать ореол славы, вспыхивающий над головой. Постепенно темечко огрубело, а чрезмерное внимание стало раздражать, особенно, когда с советской извращенностью требовали подвига и в мирной жизни: если ты чем-то лучше остальных, значит, должен задаром горбатиться на них.

– В каких войсках?

– В пограничных, – ответил Сергей и уточнил: – ДШМГ – десантно-штурмовая маневренная группа.

– Десантник?! – Толян поджал губы и понимающе покивал головой. – Слышал, вы там творили дела... Людишек убивал?

– Приходилось.

– И много?

– А сколько это – много?

– Эт-точно: пять лет гулял – мало, пять лет сидел – до фига, – согласился Толик. – Ну, десяток замочил?

– В день?

Толик удивленно присвистнул.

– Не считал, некогда было, – сказал Сергей.

– Награды есть?

– Орден «Красная звезда», медаль «За отвагу» и афганская побрякушка.

– Так у тебя полная рука козырей! Эх, мне бы такой расклад, жил бы, как человек! – восхитился Толик и недоуменно посмотрел на Сергея. – А какого ж ты?!.. Ладно, давайте дёрнем за то, что живым вернулся. – Он разлили на семерых последнюю бутылку. – Жаль, мало. Надо было ещё литру прицепить.

– Лека, – обратилась Оля к Валерке-брату, – неси коньяк.

Лека сходил на балкон, принес оттуда две бутылки пятизвёздочного. Он обменялся с Олей взглядами, с чем-то не согласился и отрицательно помотал головой. Мало принёс, но коньяк, видимо, его, и Оля не имела права требовать больше. Сергей подивился умению пацанов прятать, ведь он с Толиком топтался на балконе минут десять и не заметил, что в ворохе тряпья, сваленного в дальнем углу, лежит такая ценность.

Под коньяк Сергей рассказал несколько наработанных частыми повторениями баек об Афганистане, которые нравились всем слушателям, кроме тех, кто служил там. Но ведь не любят слушать то, что было до и после этих эпизодов, начинают зевать, перебивать вопросами. А ему всегда хотелось рассказать о буднях, которые были труднее своей незначительностью и повторяемостью. Он помнил каждое дежурство, каждый боевой день, каждую операцию. Дежурства всплывали в памяти лицами напарников и главной темой разговора, дни – погодой и часами отдыха, операции – местностью и потерями, особенно потерями. Когда в группе вспоминали какую-то операцию, то говорили: та, в которой погиб тот-то или ранены тот и тот.

Самогон и коньяк разморили, все сидели будто связанные прорезиненными верёвками. Пропала охота и говорить, и слушать. Наташа перебралась на кровать к Свете, а Оля прижималась к Сергееву плечу тёплой щекой и посматривала снизу вверх сонным взглядом сытой кошки. Толик лениво щёлчками гонял по столу скрученную металлическую пробку от коньяка, пока не слетела а пол.

– Ну, пора с лялей в люлю, – произнёс он, поднимаясь со стула. – Светка, вали с кровати.

Пришлось ей ложиться вместе с Валерками в кухне на полу. Они развернули два матраца, лежавшие у стены, и завалились, не раздеваясь, – Светка в центре, а мальчишки по краям. Толик и Наташка долго стучали сеткой кровати, причем казалось, не по раме, а по полу. Затем толик беззлобно матюкнулся и через несколько минут надсадно захрапел.

Сергей смирно лежал рядом с Олей. Отвык от женщин за три с половиной месяца да отупел от выпитого и съеденного. Она было приласкалась, но Сергей попросил:

– Подожди, устал я что-то.

Оля послушалась и даже, как ему показалось, с облегчением отодвинулась немного, свернулась калачиком лицом к стенке. Хорошо, что не обиделась. Не хотелось бы, чтобы грызущая его тоска передалась, подобно заразной болезни, другому человеку, ведь обида – мать тоски. Он повернулся к девушке и с благодарностью погладил по голове. Мягкие прямые длинные волосы прилипали к ладони, точно притянутые исходящим от нее душевным теплом. А он гладил, надеясь, что вместе с Олей заснет и тоска. Когда пальцы случайно соскользнули на щеку, в ложбинку у носа, то вдруг оказались на узкой мокрой полоске. Бедная девочка: умеет плакать молча. Глядишь, и без слез научится. Теперь он ласкал ее еще нежнее, словно извинялся, что не в силах помочь. Сам не знал, как распорядиться проклятой жизнью. Может только предложить спиваться на пару, но она и без него успешно делает это...

Возле дома затарахтел мотоцикл. Звуки ударялись о стену дома напротив и рикошетили в приоткрытую балконную дверь. Оля вскинулась, тревожно прислушалась.

– Чего ты?

– Тихо! – шепотом попросила она.

Мотоцикл остановился у их подъезда.

– Участковый приехал!.. Шиша! Толь!.. Наташ, буди его!

Наташа лягнула так, что Толик чуть не слетел с кровати.

– Ты, стерва!.. – взбеленился он и замахнулся дать сдачи.

– Мусор идет сюда! – остановила его Оля.

– Точно?

– Отвечаю! – тоном матерого преступника поклялась она и потянулась к включателю, который был на стене в метре от кровати.

– Сдурела, падла?! – остановил ее Толик. – Может, на улице еще один.

Сергей прыгал на одной ноге, никак не мог надеть джинсы. Проснулись Валерки и подали ему рубашку и пиджак.

– Не успеем одеться, – понял Толик, – придется так лезть в шкаф.

– Он всегда проверяет, – сообщила Наташа.

Давай на балкон, – предложил Сергей, – и дверь оставим открытой.

В квартиру требовательно, по-хозяйски постучали.

– Включишь свет и откроешь, как скажу, – предупредил Толик, выходя на балкон.

Сергей стал справа от двери, прижался к шершавой холодной стене. Толик, сложив вещи у ног и опершись на них, согнулся в три погибели под окном, потому что дальний конец балкона был завален всяким хламом.

– Как педик – в позе «обезьянка, пьющая воду»! – выдал он шепотом перл лагерного юмора, замысловато выматерился и приказал в открытую дверь: – Впускай.

В комнате зажегся свет. Хорошо, что возле мотоцикла никого нет, а то бы заметили Сергея. Вскоре по квартире застучали подкованные сапоги. Участковый обошел все помещения, поскрипел створками шкафа. Ходил медленно и тяжело, говорил тихо и с пришепётыванием. Наверное, пожилой мужик, тучный, с багровым затылком, двойным подбородком и вставной челюстью. Любит поспать и пожрать, поэтому взятки берет не только деньгами, но и продуктами. Милиционер нудно читал мораль, как догадался Сергей по отдельным понятым словам, и разглагольствовал бы долго, если бы не заплакала Оля. Жалостливо у нее получалось, прямо, как на похоронах. Скоре к ней присоединились Света и Наташа. Вволю насладившись их слезами и собственным могуществом, милиционер застучал подкованными каблуками в сторону входной двери.

Подождав немного, Толик шепнул в дверь:

– Топчи фазу!

Свет погас.

Они вернулись в комнату, замерли у балконной двери, ожидая, когда тарахтение мотоцикла растворится в глубине квартала. Толик быстро оделся в потемках.

– Не хата, а мусорная явка! Хотел же свалить! – Он посмотрел на Сергея. – Идешь со мной?

– В общагу не пустят, поздно уже.

– Ну, дело твоё... Хотя, чего тебе бояться? Оставайся.

Сергей закрыл за ним дверь и зашел в туалет. Сливной бачок, приделанный к стене почти у потолка, и отходящая от него к унитазу труба были покрыты буро-зеленой краской, местами вспучившейся или обсыпавшейся. В плешины проглядывал ржавый, покрытый каплями воды чугун. Унитаз такой разбитый, что неясно, как им пользовались. Он походил на раззявленную, острозубую пасть заядлого курильщика – боковые стенки скалились разной высоты и ширины клыками всех оттенков коричневого цвета. Ванна служила емкостью для мусора, в который, наверное, чтобы прибить пыль, капала вода из двух кранов, причем один был повернут носиком кверху. Живут же люди! Впрочем, не старшина он им...

Леки вновь устроились на полу, что-то обсуждая шепотом. Света перебралась к Наташе, легли в обнимку. Оля сидела на кровати, ждала. Когда Сергей подошел к ней, обняла за талию и прижалась головой к его животу с такой радостью, будто вернулся из боя, а не из туалета.

– Какой ты смелый, Серёженька!

Он так и не понял, в чем заключалась его смелость, но возражать не стал. Тем более, что тревожное ожидание на балконе встряхнуло его, и теперь каждым напряженным мускулом, как никогда, чувствовал себя мужчиной. И Оля ощутила это. С восторженным щенячьим скулением она обняла Сергея за шею и потянула на себя, заваливая на кровать, а затем обхватила за талию ногами, сцепив их на его спине, точно боялась, что он сбежит, не выдержав ее ласк.

Утро было холодное и пасмурное. По небу ползли темные тучи. Скоро дождь ливанёт, испортит праздник. А какая разница: никто ведь не погонит на демонстрацию. Сергей закрыл дверь на балкон и пошлепал босиком на кухню. Воду пил из-под крана и никак не мог утолить жажду. Трубы горят, как шутят алкаши. Залив пожар в животе, сел на тумбочку, стоявшую у окна, оперся озябшими, покрасневшими ногами в подоконник, когда-то бледно-голубой, а теперь не понятно какого цвета. Курил сигарету и наблюдал, как из домов выходят нарядные люди, вооруженные зонтами, красными флажками и воздушными шарами, и торопливо маршируют в сторону автобусной остановки, где желтые, переполненные «Икарусы» натужно всосут их и повезут в центр города. Там маленькие стада людей собьются в два больших, одно из которых будет стоять и глазеть, а второе по щелчку кнута протопает мимо первого. И те, и другие будут очень довольны собой.

А все-таки в стаде, даже маленьком, легче. Получается, что спасли его от одиночества в благодарность за удар бокалом, который в свою очередь был благодарностью за кусок вяленого леща. Дешево продался. Впрочем, ни за какие бы деньги не вмешался в драку, а только так – непрошеная помощь за непрошеную помощь. Когда-нибудь оплатит и второй долг.

На полу заворочался во сне Валерка-псих. Темно-зеленое казарменное одеяло с обтрепанными желтоватыми краями сползло с него во впадину между телами, оголив грязные ступни на когда-то в красно-белую полоску, а теперь сером матраце, как раз на прорехе, в которую выглядывала посеревшая вата. Ступни дергались, словно били по мячу, – дерется с кем-то или убегает. Царапнув ногтями лицо, Лека вскрикнул и сел, вцепившись руками в оделяло, готовый загородиться им от любой напасти. Испуганные глаза уставились на Сергея, опознали, кто это, – и грязная ладонь размазала капли пота на лбу.

– Утро уже, да?

– Вроде бы, – ответил Сергей.

– Вставать, значит, надо, – решил Лека-псих и обиженно толкнул друга. – Ты!.. Просыпайся!

Разбудил он и всех остальных. Веселая и счастливая Оля прибежала к Сергею, чтобы приласкал, но, заметив, что он не в духе, пошла, мурлыкая какую-то задорную мелодию, в ванную комнату умываться, а затем приготовила завтрак – на шестерых разделила четыре цыпленка-табака, три помидора и бутылку коньяка, принесенную Лекой-братом с балкона. Сергею всего досталось больше, но никто не возражал. Ели быстро и с хмурыми лицами, будто предстоял тяжелый рабочий день, лишь Оля улыбалась все время и норовила поделиться своей долей с Сергеем. Он молча отстранял ее руку.

После завтрака Наташа, Света и Леки поехали в центр города смотреть демонстрацию. Сергей от скуки лежал на кровати и курил одну за одной, благо сигарет было навалом и разных сортов, как в табачной лавке. Оля, примостившись рядом, время от времени дергала его за рукав рубашки и задавала глупые вопросы, а Сергей вместо ответов выпускал в потолок клубы сизого дыма, пока не понял, что влюбленная проститутка – это так же нелепо, как палач-самоубийца.

– Сереж, а...

– Оставь меня в покое!

Краем глаза видел, как скривилось от обиды ее личико, как огорчение сменилось жалостью к нему, и длинные тонкие пальцы с обгрызенными ногтями легли на его руку и погладили осторожно, чуть касаясь, словно ёжика.

– Какой-то ты неприкаянный, Сережа, будто не ты, а тебя бокалом ударили.

3

В армию Сергея Гринченко забирали в мае 1984 года. За день до отправки родители устроили проводы, пригласили одноклассников и друзей Сергея. Родственников и соседей по дому. Пришла и Таня. Из-за нее не поехал после строительного техникума по распределению в Тюменскую область, болтался до призыва без дела. Мать не возражала: впереди два года службы, пусть сын погуляет. Гостей усадили за составленные буквой «П» столы в зале – само большой из комнат их квартиры, для танцев отвели родительскую, поставив там магнитофон и большие пятидесятиваттные колонки, а в Сергееву комнату набили лишнюю мебель. Тамадой сам себя назначил муж сестры Роман – высокий и крепкий добродушный весельчак с неотмытыми после ночной смены, черными от угольной пыли веками и ресницами, отчего взгляд казался пристальным, из глубины. Работал он забойщиком на хорошем участке, на заработки не жаловался, любил поесть, попить, побалагурить – по мнению всех родственников и знакомых был образцовым мужем. Только жена постоянно была недовольна им. Правда, когда Романа неопасно травмировало в шахте, взяла отпуск за свой счет и несколько суток отсидела в больнице возле его койке.

– Все налили? – с наигранной строгостью спросил Роман, открывая застолье. Ну, Серега, в свое время я отслужил, теперь твой черед настал. Охраняй наш сон и покой надежно, лямку тяни исправно: в первые не лезь, но и сзади не телепайся; от начальства держись подальше, к кухне – поближе; «дедов» слушайся, плохому не научат, а сам станешь «дедом», понапрасну не обижай «молодых». Служить в погранвойсках, конечно, не сахар, но наших, донбассовских, именно туда и забирают, где нужны надежные парни – в воздушный десант (я служил!), на флот и на границу. Смотри, не подведи нас, держи ее на крепком замке! – так, чтобы мать не заметила сколько, Роман сунул Сергею в нагрудный карман пиджака три десятки. – На дорогу. Распорядись с умом, чтобы не скучно было ехать! – И, как пример распоряжения с умом, залпом выпил водку.

Потом напутствовали родители. Мама сумела произнести «Сереженька, сынок» и захлюпала носом, а отчим недовольно бурчал на нее и старался быть спокойным, даже суровым. Хотя Сергея любил, воспитывал его с десяти лет. Дальше произносили пожелания в дорогу родственники и соседи, друзья и одноклассники, и чем большим становилось расстояние между призывником и говорящим, тем короче была речь и быстрее выпивалась водка. А затем просто пили и ели, танцевали и пели. Знакомились и ссорились. Чудом обошлось без драки.

Сергей старался казаться веселым, но на душе было муторно. Армии не боялся, выматывало ожидание чего-то незнакомого, непривычного. И с Таней не хотел разлучаться. Она была у него первой, у которой был первым. Познакомились осенью, но серьезно началось два месяца назад, случайно, по пьянке, и Сергей догадывался, что Таня жалеет об этом.

Когда большая часть гостей ушла, он предложил:

– Пойдем в мою комнату.

– Давай еще потанцуем, – упиралась Таня, – так весело! – и смотрела на него грустными серыми глазами.

– Пойдем, Тань...

Она окинула ищущим взглядом комнату, не нашла за что или за кого зацепиться и произнесла почти со злостью:

– Ну, пошли.

Свет не зажигали, хватало отблесков лампочки, горящей над входом в подъезд. Отблески проникали сквозь тюлевые гардины, падали на стену над письменным столом и как бы проявляли висевшие там черно-белые фотографии лидеров тяжелого рока и каратэистов в боевых стойках. Таня забилась в угол диван-кровати, поджала ноги, и Сергею было неудобно обнимать ее, поэтому гладил округлые коленки, обтянутые скользкими колготками. Таня мягко, но настойчиво отводила его руки, а когда попытался поцеловать ее. Уперлась ладонями в его плечи – как говорили в школьные годы, держала на пионерском расстоянии.

– Подожди... Твоих одноклассников всех забрали?

– Почти. Кого в армию, кого в тюрьму. Двое уже должны вернуться, отслужили. И я мог с ними, если бы из-за техникума отсрочки не давали, – объяснил он и снова полез целоваться.

– Ну, не надо, платье помнешь!.. Ты видел, какое платье было на Катьке? Ужас, да?!.. Тебе она нравится?

– Нет.

– И мне. Зачем же ты пригласил ее?

– Она с Мишкой пришла.

– А Мишку зачем? Он, как напьется, ко всем девчонкам без разбора пристает.

Сергей объяснил, почему пригласил Мишку, затем – почему его забирают именно в погранвойска, хотя и сам толком не знал, потом – еще много чего. Таня зевала, раз даже заснула, а проснувшись, вновь завалила вопросами.

За окном посветлело, отблески на стене полиняли. Гости разошлись, и с кухни доносились голоса матери, сестры и соседки, моющих посуду. Ночь прошла без толку, ничего от Тани не получил, поэтому мстил – продолжал клянчить, не давал заснуть.

– Какой ты все-таки настырный, – вдруг произнесла она устало и опустила ноги к полу. – А если войдет кто-нибудь?

Ему, как скулящему щенку кидали подачку, чтобы заткнулся и отстал. Дать бы Таньке по мордяхе и прогнать – расплатиться за унижение, но он увидел, как взметнулся вверх подол платья и закрыл ее голову, затем платье полетело на журнальный столик. Положенный кверху ножками на кресло. Как, обнажая белые ноги, рывком стягивались колготки, которые сухо потрескивали и постреливали голубыми искорками и тоже полетели на столик, зацепились за ножку, свисли к полу, напоминая спущенные шары, – и с опозданием ответил торопливо:

– Не войдут, мама знает.

Таня легла навзничь, отвернула лицо к стене:

– Только осторожно.

– Хорошо, – пообещал он и решил отомстить, хотя понимал, что это всего лишь перестраховка, при всем его желании сегодня Таня не забеременеет. И может, поэтому, а может, из жалости к ней да и к себе, выполнил обещание.

Легче не стало. Подачка – она и есть подачка. И уже мстя себе за ночь унизительного нытья, предложил:

– Выходи за меня замуж.

– Я и так твоя жена, – зевнув, ответила Таня. Вернешься, тогда и распишемся.

– А дождешься?

– Конечно. Укрой меня: спать хочу – сил нет.

От ее вранья не хотелось никого и ничего видеть. И он лежал с закрытыми глазами, ожидая, когда в дверь комнаты осторожно постучит мать и избавит его от Тани и от самого себя.

Областной призывной пункт был обнесен высоким забором из железобетонных плит. Автобус выгрузил призывников во дворе и уехал. Ворота остались открытыми, но около них механической походкой вышагивал солдат. Он, казалось, не замечал призывников, и когда один из них попросился выйти за ворота и взять у родителей авоську с продуктами, ничего не ответил, даже не повернул голову, лишь четче поставил ногу, словно прихлопнув к асфальту чужие слова. Всё – уже не штатские. Складывалось впечатление, что и не люди уже.

Долговязый прапорщик с красным лицом и глазами проверил их по списку и отвел в полутемную казарму, заставленную двухъярусными нарами. Сергей устроился в дальнем темном углу на досках, изрезанных ножами, положил под голову вещмешок и моментально заснул. Несколько раз его будили и выгоняли на плац на перекличку. Стоял с закрытыми глазами, кричал «Я!», когда называли его фамилию и возвращался на нары. В последний раз какой-то сержант всунул ему в руки метлу и приказал гонять пыль по плацу. Сергей прислонил метлу к стене и ушел в казарму, где забрался на верхние нары, чтобы никто не беспокоил.

Проснулся от смеха внизу. Кто-то, матерясь через слово, рассказывал анекдот о тупости прапорщиков. Голос был сиплый, похмельный, из тех, что по утрам часто слышишь в пивном баре. Несколько человек вновь заржали, хотя анекдот был не острее прапорщиков, и к потолку поднялось облачко сигаретного дыма, будто подброшенного смехом, а следом прилетел запах свежего перегара. Для полного сходства с пивнушкой не хватало лишь звона бокалов.

Сергей наклонился, разглядел в полумраке четырех призывников, которые сидели на нижних нарах и курили в ладони. Анекдоты травил круглолицый парень, похожий на клоуна. Н был из Сергеевой команды, и, когда ехали сюда, всю дорогу трепался, причем казалось, что не умеет складывать слова в фразы, поэтому пользуется готовыми – поговорками, присказками, пословицами, анекдотами.

– Время сколько? – спросил у него Сергей.

– О-о, какие люди! И без охраны! А мы думали, домой чухнул. Раз строимся – тебя нет, второй – опять нет, ну, думаем, в бега ударился, – произнес похожий на клоуна парень и пропел: – «По тундре, по широкой дороге, опасаясь погони и криков часовых...»

– Чего мне бегать?! – буркнул Сергей, спускаясь на пол. – Я армии не боюсь.

– Мы не боимся с Трезоркой на границе: Трезорка смелый!

Все четверо весело засмеялись.

Сергей пожал плечами: дурносмехи.

– Ну, ладно вам. Время сколько?

– Четверть шестого.

– Всего?!

– А ты размечтался, что всю службу прокемарил? Солдат спит – служба идет?.. Не получится, придется самому походить, – подвел итог клоун. – Кстати, это, не послать ли нам гонца за бутылочкой винца? А то, пока сопли жевать будем, магазин закроется.

– А выпускают?

– Конечно, нет! Но всё можно, если осторожно. Я вот сбегал и, как видишь, жив остался, и даже на сердце легче стало от песни веселой! – похвастался клоун. – Впереди дорога дальняя в казенный дом, не помешает винишка в дорогу накушаться. Идешь с нами?

– А вдруг за нами придут?

– Подождут. Армия может обойтись без оружия, без солдат, но без генералов – никак!

Напротив казармы стоял гараж с высокой крышей, а за ним, вплотную к забору, росло дерево. Нижние ветки были обломаны, а сучки отполированы руками и башмаками самовольщиков. По ту сторону забора широкой полосой росла сирень. Сергей спрыгнул в нее последним, задержался на минутку завязать шнурок, а когда вышел из кустов. Был схвачен за рубашку цепкой рукой старшины-милиционера с лицом, покрытым еле заметными, точно вылинявшими от старости, веснушками.

– Ага, дезертируем!

– Да нет, я в магазин... – оправдывался Сергей. Милицейская форма действовала на него парализующе, заранее чувствовал себя виноватым, даже если ничего не нарушил.

– Все говорят, что в магазин, а потом – ищи-свищи! – сказал милиционер и покосился на товарищей Сергея, которые наблюдали за ними из-за деревьев. – военный билет сюда.

Старшина полистал красную книжечку, внимательно изучая каждую страницу.

– Ну, что будем делать, призывник Гринченко? Протокол составим или... договоримся?

– Лучше договоримся. Я перелезу назад, – пообещал Сергей, не поняв многозначительности паузы.

– Так дело не пойдет, придется протокол составлять, – со вздохом произнес милиционер и поскреб щеку, будто хотел содрать блеклые веснушки. – Или все-таки договоримся?

– А сколько это? – сообразил Сергей.

Он ни разу в жизни не давал взятку, чувствовал себя неуютно: вдруг неправильно понял? Хотя рожа у «мусора» наглющая, ошибиться трудно.

– Военный билет какого цвета?

– Красного.

– Ну, вот...

– Десять рублей? – догадался Сергей и, радуясь, что так дешево отделался, достал из кармана красную десятирублевку.

– С каждого, – добавил старшина и кивнул в сторону прятавшихся за деревьями призывников, – с них тоже. Объясни им что к чему, а я здесь подожду. И военный билет подождет.

Пришлось откупаться.

– А флаг ему в руки, мусорине поганому! – пожелал, отдавая десятку, похожий на клоуна парень. – Мы теперь как павлины в тесной клетке: тело внутри, а хвост снаружи. Кто хочет, тот на хвост и падает, и перья выдергивает. Так что пропиваться надо быстрее, чтоб самим больше досталось. Гуляй воры, жуй опилки – я начальник лесопилки!

И они гуляли, платя за выпивку столько заламывали обнаглевшие продавцы – проводники в поезде, спекулянты на перронах. Пили всю дорогу до Еревана. И еще дрались. В основном один на один, но были и две групповые драки: первая между своими, в купе возле туалета, а вторая вагон на вагон. В соседнем вагоне везли семьдесят будущих танкистов, силы были примерно равны, разбитых физиономий и окон в обоих вагонах оказалось тоже поровну, поэтому, как пошутил, облизывая разбитую губу, похожий на клоуна парень, победила дружба.

Снег падал так медленно, что казалось, будто он ежит на воздухе, как на склонах гор, окружавших заставу. Когда Сергея после учебного отряда, расположенного под Ереваном, направили в Туркмению, на иранскую границу, он предполагал, что будет служить в пустыне, до конца службы не увидит зимы и нескоро отдохнет от порядком надоевшей жары, а едва вылез из машины, которая привезла его на заставу, сразу поежился от студеного ветра. Зима здесь оказалась холоднее, чем в Донбассе, в сотнях километров севернее. Там снег в канун Нового года воспринимался как приятная ошибка природы, а здесь – вот он, валит за окном, хоть медленно, но уверенно, и вряд ли прекратится до полуночи. Если не считать стенгазеты с поздравлениями в красном уголке, это будет единственная примета праздника. Во всем остальном никакого отличия от будней: «через день – на ремень, через два – на службу», – Сергей отрабатывал наряд на кухне. Он сидел на низкой самодельной табуретке у печки, справа от него стоял полный на треть мешок с картошкой, слева – большая кастрюля с очищенной картошкой в воде, а у ног валялись очистки. В учебном отряде чистить картошку не учили, там была электрическая картофелечистка, вот и кромсал клубни, как умел: до половины падало на пол, а остальное – чуть ли не правильный кубик – летело в кастрюлю.

– Быстрей давай, салага! – прикрикнул на Сергея Ашраф Валиев, «дед», толстый, длиннорукий и волосатый азербайджанец, похожий на раскормленную обезьяну. Он запустил в кастрюлю широкую лапу, казавшуюся черной из-за густых волос, выхватил несколько желто-белых картофелин, убедился, что глазков нет, швырнул назад, обрызгав Сергея. – Еще десять чисти и хватит, да.

Десять так десять, всё равно спешить ни к чему. В армии новая работа появляется быстрее, чем выполнишь предыдущую, всю не переделаешь, а если Ашраф раздражен, значит, придется потрудиться обоим. Работа – едва ли не единственное, что лишает повара ленивого благодушия, которое не позволяет ему даже над «молодыми» выделываться. Чего не скажешь об остальных «дедах». Иногда Сергею казалось, что наверстывает упущенное за полгода в учебном отряде, где, кроме командиров взводов, все были одного призыва. Впрочем, ни оскорбления, ни тычки, ни работа за других не могли вывести его из странного состояния сна на ходу с открытыми глазами, когда воспринимаешь всё, как происходящее не с тобой. Вот сейчас проснется – и ничего этого не будет. Командир взвода в учебке называл это состояние «медвежьей болезнью» и советовал «не выздоравливать» до следующей осени, когда сами станут «дедами».

Валиев, засунув руки в карманы короткой, до пупа, белой поварской куртки, медленно расхаживал по кухне. Во рту у него дымилась сигарета без фильтра, обслюнявленная у губ. Несколько раз он останавливался у окна и, напоминая пассажира, ожидающего отложенный рейс в аэропорту, сначала с надеждой, а потом с тоской смотрел, не изменилась ли погода к лучшему. Убедившись, что всё ещё идет снег, издавал горлом что-то среднее между рычанием и сытой отрыжкой и выпускал облачко сигаретного дыма. Когда сигарета истлела почти до губ, остановился рядом с Сергеем, выплюнул окурок в картофельные очистки и недовольно буркнул:

– Бери балдичку, иди за мной, да.

Сергей взял видавшую виды кувалду с обрезанной ручкой, захватанной до черноты. Бойки стальной головки были блестящие, с темными конопушками, вогнутые в центре и с заусеницами по краям: по многим балдам погуляли.

На заставе имелось подсобное хозяйство, откармливали бычков и свиней. В хлеву до рези в глазах воняло навозом. Животные тревожно шарахались от людей, жались к стенам. Повар выбрал красновато-рыжего бычка с белой звездочкой во лбу. Приговаривая бычку на ухо мягкие на звук слова на азербайджанском языке, Валиев повел его из хлева. Животное не верило человеку, дрожало всем телом и поливало из стороны в сторону желтой мочой. Бычка привязали старым собачьим поводком к волейбольному столбу. Повар взялся левой рукой за едва проклюнувшийся рог, а правой погладил звездочку.

– Сюда бей. Сильно бей, да.

Бычок доверчиво потянулся мордой к Сергею, обнюхал. Мясистые ноздри шевелились забавно, по-детски, и в такт им дергались лопухи заросших рыжей шерстью ушей.

– Что стоишь?! Бей, да!

Сергей неуверенно поднял кувалду, прицелился и, зажмурившись до гудения в ушах, ударил. Что-то хрустнуло: то ли лобовая кость бычка, то ли до боли сжатые зубы Сергея. Под звездочкой вздулась опухоль. Белые шерстинки встали дыбом и быстро покраснели. Длинные редкие толстые ресницы бычка затрепетали, будто от ласкового ветерка, медленно разлепились и открыли большие черносливы глаз, переполненных зрачками. Каждый глаз стал похож на завалившийся на бок негатив ноля. Таким Сергею представлялось окончание приказов «Время – ноль!». Когда слышал эту подстегивающую, как щелчок кнута фразу, то казалось, что его самого, как бильярдный шар, вогнали в овальную лузу черной дыры такого ноля, где нет времени, а значит, нет и жизни, и появятся то и другое лишь после выполнения приказа. А если и есть там время, то отрицательное – минус дна минуты, минус две, минус три...

Вдруг по зрачкам пробежала рябь, и Сергей с ужасом увидел в них не боль, а наслаждение, липкое, паточное. Они начали сужаться и как бы набрякать. Несколько искорок блеснули в них. Но не разгорелись и сменились тусклой, старческой болью, которая рассосала нарывы зрачков. И тогда в них стала видна злоба, быстро перешедшая в ярость, нутряную. Раскаленную – даже белки покраснели от ее отсветов.

– ...бей! Я твою маму!.. – орал Валиев.

Вздохнул Сергей со всхлипом воздух и, глядя бычку в покрасневшие глаза, долбанул еще раз. Глаза потухли, зашторились веками, голова опустилась. Блеснул нож, по дну таза застучали тяжелые капли.

Потом Сергей, очумевший от запаха крови, рубал парное мясо и повторял про себя, что это обычная говядина, такая же, как в магазине, из нее мать борщи варила. И вроде бы успокоился, но, закончив около полуночи работу на кухне, долго стирал свое и «дедово» хэбэ и тер щеткой руки, чтобы избавиться от жирного запаха свежатины.

Высушив утюгом оба хэбэ, Сергей сложил «дедово» на табуретке у пустой кровати, пошел к своей.

В спальню влетел рядовой Колий, вечно цеплявшийся к «молодым».

– Ты чего здесь, салага?! Тебе по уставу не положено так рано ложиться. А ну, марш работать! – грозно приказал Колий, обдав запахом свежих огурцов.

Утром из Сергеевой тумбочки пропал флакон лосьона «Огуречный». Второй флакон, наполовину пустой, не тронули. Теперь, видать, пришел и его черед. Уж кому-кому, а Колию отдавать второй флакон Сергей не собирался.

– Я всё сделал, – спокойно ответил он.

– Ты что, не понял, сынок?! – Колий подошел вплотную, заложил руки за спину и закачался с носков на пятки, словно никак не мог выбрать, вперед упасть или назад.

– А не пошел бы ты?! – ответил Гринченко тихо, но с угрозой. Было бы кому цепляться! На полгода больше прослужил, а выделывается похлеще «деда».

Колий удивленно замер на носках, затем резко опустился на полную стопу и врезал с правой.

Сергей долго потом не мог объяснить даже самому себе, как в руке оказалась табуретка. Объясняй – не объясняй, а новые зубы у Колия не вырастут.

Сергей Гринченко лежал на застеленной кровати одетый, свесив ноги в сапогах к полу. Только что служба закончила приборку, и там, где на влажные доски падал солнечный свет, воздух колебался от пара. Денек выдался хоть куда, горные вершины сверкают – смотреть больно. Так же слепила во время допроса настольная лампа.

– ...Повторяю: кто вас ударил?

– Никто. Поскользнулся на крыльце и ударился о столб.

– Это мы уже слышали. Повторяю: кто вас ударил?

– Ну, я же сказал. Поскользнулся...

Утром Сергей минут пятнадцать гримировал свой подбитый глаз. Как старший наряда, Гринченко стоял в первой шеренге, и все его старания оказались напрасными. Командир заставы болезненно скривился, точно смотрел не на Сергея, а в зеркало, и обиженным тоном приказал:

– Выйти из строя. В казарму шагом марш.

Через три часа на заставу прикатили два майора из особого отдела отряда. Они расположились в кабинете замполита, зашторили окно. Выключили верхний свет и направили настольную лампу Гринченко в лицо, отчего на стене за его спиной отпечаталась ссутулившаяся тень, а может, и не тень, а сокровенные мысли, и оба следователя – и тот, который сидел за столом, монотонно повторял вопрос и постукивал ручкой по протоколу допроса, и тот, который молча сидел сбоку, вытянув почти к Сергею скрещенные ноги в начищенных до блеска ботинках, – читают мысли, и глупо врать.

– Мы ведь и сами найдем, но тогда вам будет хуже.

Хуже будет в любом случае: не найдут – сами накажут, найдут – «деды» за Колия с говном съедят.

– Повторяю: кто вас ударил? Не скажите правду, пожалеете.

Придется пожалеть. Еще в детстве Сергею в дворовой компании вбили в голову, что закладывать – западло. Даже если ради правого дела настучишь, все равно станешь предателем, которого будут презирать и свои, и чужие. Пусть лучше чужие накажут: честь дороже.

– ...поскользнулся, ударился...

– Хватит! – рявкнул сидевший сбоку. Лампа освещала только нижнюю часть его лица – широкий мясистый подбородок, разделенный вертикальной вмятиной и похожий на задницу. Сейчас ягодицы тряслись, как во время бега. – Быстро: кто ударил?

Неожиданное нападение сбоку ошарашило Сергея, чуть не выложил правду.

– Если не признаешься, я тебе... ты у меня на всю жизнь запомнишь!

А вот это майор напрасно добавил. Когда Сергею угрожали, его лицевые мышцы самопроизвольно напрягались, желваки надавливали на челюсти, заставляя их сжаться намертво. Дальше с ним бесполезно было разговаривать: разжать зубы мог лишь для того, чтобы вцепиться в угрожавшего.

Вскоре особист понял это.

– Пошел вон!

Майору можно посочувствовать. Если Сергея Гринченко первого января рано утром вызвали на работу и погнали к черту на кулички расследовать ерундовое дело, которое никак не хочет расследоваться, он бы еще не такое сказал. Послал бы уж точно подальше.

Ничего, сейчас и у него будет возможность кое-кого послать. По проходу между кроватями шел дневальный, однопризывник Колия, заглядывал за тумбочки, грязь искал, но делал это с таким видом, будто должен клад найти. Медленно идет. Наверное, решает, как вести себя с Гринченко. Не заметить, что «молодой» развалился на койке, нельзя, а сделать замечание – вдруг тоже по зубам табуреткой получит? Да, не будет теперь Сергею житья на заставе...

– Борзеешь?

– Борзею, – ответил Сергей, не пошевелившись.

– Ну-ну... – не стал напрягать обстановку дневальный. – Иди в каптерку, «деды» зовут.

Вот и началось. Но пока особисты на заставе, «деды» побоятся трогать. Поэтому Гринченко вошел в каптерку без страха.

За столом у окна сидел сержант Груднев, делал альбом дембельский. Вылив из пластмассового пузырька светло-коричневую каплю клея на обратную сторону фотографии, сержант свернутой в трубочку бумагой размазал каплю. Приход Сергея он, казалось, не заметил. Зато Ашраф Валиев, сидевший на углу стола и перебиравший волосатыми лапами красный четки, сразу накинулся:

– Оборзел, салага?! Старшего бьешь?! Да я тебя, сын ишака!.. – кричал азербайджанец, размахивая длинными руками, и смотрел как-то двойным зрением, будто одновременно подглядывал сбоку или сверху, потому что обычным взглядом не видел. Боятся его или нет.

Сергей про себя посмеивался над потугами повара казаться грозным и над тем, что четки, мелькающие, пощелкивая, между их лицами, напоминают красную матадорскую тряпку, но почему-то раздражают того, кто ими размахивает.

Не спеша вклеив фотографию в альбом, Груднев пригладил русый чуб, нависающий узким козырьком над загорелым лбом, и остановил Ашрафа:

– Хватит, отойди от него.

Валиев мгновенно утих и с напускной неохотой отошел к окну. Оттуда хорошо просматривался двор, и если особисты захотят прогуляться в спальню, то будут вовремя замечены. Спектакль «деды» отрепетировали. Груднев и славился тем, что во всем, особенно в издевательстве над «молодыми», проявлял максимум изобретательности и осторожности.

Сержант закрыл альбом, положил руки на красный бархат обложки, как на библию, точно собрался дать клятву говорить правду и только правду. Вместо этого спросил:

– Знаешь, что ждет Колия?

– Догадываюсь.

– Как минимум дисциплинарный батальон, а то и в тюрягу закроют. Ну, даже если дисбат...

Ашраф Валиев негромко цыкнул и быстрее заперебирал четки, давая понять, что дисбат – очень неприятное наказание.

– У меня на квартале парень один живет, – продолжил Груднев, – до армии весь район гонял – тот ещё босяк! На службе ему впаяли два года дисбата. Вернулся он домой – никто узнать не может: даже в туалет строевым шагом ходит. Такие вот дела... ну. А ты что думаешь?

Гринченко неопределенно пожал плечами.

– Я вижу, ты не какое-нибудь чмо, не будешь человеку жизнь гробить, – сделал вывод Груднев. – Ну, подрались – с кем не бывает?! Не сажать ведь каждого. Прав я или нет?

– Прав, да, – поддакнул повар.

– Конечно, – согласился и Сергей.

– Значит, так. Скажешь, что приказал Колию... ну, допустим, не курить в бытовке, а он послал тебя. Ты ударил его, он дал сдачи. Получается уже не «дедовщина», а превышение власти. С тебя сержантские лычки спорют, но к концу службы опять получишь, домой поедешь при полном параде. А сели скажешь правду, загудит Колий года на три, как на соседней заставе прошлой осенью одного упрятали за то, что «молодому» щелбан отпустил. Представляешь, за щелбан – в тюрягу?! Вконец озверели! Знают же сами, что армия без «дедовщины» развалится, а что вытворяют?!

Сергей не спорил. Конечно, армия без «дедовщины» – ну, никуда, особенно, если ты сам «дед».

– Походит тебе такой вариант? Простишь Колия?

Повар оставил четки в покое, напряг толстое тело, готовясь с угрозами накинуться на Гринченко, и воровато глянул в окно, в сторону кабинета замполита.

Сергей презрительно улыбнулся и ответил:

– Подходит.

– Я знал, что он согласится! – радостно воскликнул Валиев и опять замахал руками и защелкал четками. – У меня ведь работает, разве я не понимаю сразу, что за человек, да! Ты это, если, туда-сюда, надо что-нибудь, мне скажи, всё сделаю.

– Пока я на заставе, служить будешь спокойно, – добавил Груднев, – а там и сам «черпаком» станешь.

– Никто не тронет, да, я тебе клянусь! – патетично пообещал и Ашраф, но всё ещё смотрел двойным зрением – подглядывал, верят ему или нет.

Сергей не верил им, догадывался, что пройдет время, очень короткое, и будут его припрягать также, как остальных «молодых», но всё-таки на душе полегчало: и потому, что «деды» хоть ненадолго оставят в покое, и потому, что не заложит Колия, и потому, что и дальше будет служить на этой заставе, к которой уже привык, и потому, что всё, слава богу, закончится более-менее удачно для него.

– Сейчас Колий вернется с границы, я службу предупрежу, чтобы сразу втолковали ем что к чему, пока особисты его не вычислят. А ты расскажешь им, как договорились. И не бойся: попугают, но сильно не накажут.

«Деды» предполагали, а майоры располагали. Опять был кабинет замполита с зашторенными окнами и выключенным верхним светом, опять слепила настольная лампа. Просвечивая насквозь, опять особист, который сидел за столом, что-то пытался прочесть там и монотонно задавал один и тот же вопрос, а второй целился раздвоенным подбородком в свои начищенные до блеска ботинки. Складывалось впечатление, что пока Гринченко отсутствовал, майоров обесточивали, а теперь снова подключили к электросети, и они ожили, задергались и заговорили, повторяя сказанное и сделанное раньше, чтобы вернуться в рабочий режим, и не заметили, что теперь ответы на их вопросы другие. И вдруг, словно майоры наконец-то вошли в рабочий режим, дрыгнул ногой, на начищенный ботинок которой смотрел Сергей, как бы стряхнул с поблескивающего носака чужой взгляд, и нетерпеливо произнес, тряся «ягодицами»:

– Так и было, как он говорит. Поэтому и отпирался.

– Как сказать... – начал было первый.

– Так и было, – настойчиво повторил второй особист. Еще раз дернул ногой и приказал Гринченко: – Собирайся, поедешь с нами... Сюда ты больше не вернешься, после паузы пообещал он и улыбнулся, опустив на свет тонкую, раздвоенную посередине губу. «Ягодицы» при этом расслабились, впадинка пропала, поэтому подбородок стал похож на задницу в широких штанах, которые обвисли, потому что в них наложили.

4

Кровать была видавшая виды, даже никелированные прутья спинок порыжели. Скорее всего, попала она сюда с мусорника. Дотянула на ней свой век какая-нибудь старушка, и родственники, облегченно вздохнув и полакав малость для приличия, выбросили кровать на следующий день после похорон. И матрац оттуда же, наверное, с этой же кровати: уж больно пятнистый и провонял лекарствами. Зато простыня из магазина, еще не старая, но такая грязная, что из полосатой превратилась в одноцветную, и теперь на ней можно спать одетым. Или просто лежать. Ставить на грудь пепельницу – круглую, из зеленого стекла и отмеченную штампом ресторана без названия – и лениво курить дармовой «Беломор». Папиросы сырые, тянутся плохо и часто тухнут, а когда прикуриваешь, на грудь падают жаринки – маленькие неприятности, отвлекающие от крупных.

Рядом, прижавшись спиной к стене и поджав по-турецки ноги, сидит Оля. Судя по темному пятну на вылинявших от старости обоях, это ее любимое место в квартире. Оля о чем-то думает, покусывая размякший мундштук потухшей папиросы. Короткое платьице с мелкими желтыми цветочками по белому полю надето на голое тело, и Сергею видны бледные с синевой бедра и промежность, похожая на проталину серо-рыжей прошлогодней травой. Тошно смотреть, но замечание делать неохота, потому что на одном не остановится.

– Сереж, – Оля толкает его в плечо, будто не видит, что он не спит, – погулять не хочешь?

– Нет.

– Сходил бы, погода хорошая...

– ...и ни копейки денег.

– Я дам.

Деньги не помешали бы. Но если возьмет, опустится еще на ступеньку. Кем тогда будет – сутенером? И отказаться нет сил. Деньги – это возможность хоть на время разогнать обложившую, как предрассветный туман, вязкую и нудную тоску.

– Не надо.

– Чего ты, Серёж?! Бери, у меня много. И сегодня еще... – она запнулась, смотрит, пытаясь угадать, как относится к ее работе. Хотела приласкаться – замерла полусклоненная, заметив брезгливое шевеление его плеч. – А хочешь, с тобой пойду?

– Куда?

– Куда скажешь.

Кто бы ему самому сказал. И если уж идти, то с женщиной, которую боялся бы потерять. А эту...

– На. – Оля протягивает четвертной, видимо, приготовленный заранее.

Большая честь – узнать, сколько стоишь. Не каждый удостаивается. Пять бутылок водки или вечер в ресторане – не много, но и не мало. Когда-то готов был отдать полжизни за возможность оказаться в тихом теплом месте, где не стреляют и не приказывают, а подливают холодную прозрачную водку в чистую тонкостенную рюмку.

Оля сует деньги ему в карман джинсов.

– Покупаешь?

Он с такой силой сжал ее запястье, что казалось, будто сейчас захрустят, расплющиваясь, косточки и брызнет горячая, липкая кровь. Наверное, Оле сейчас больно. Как и ему.

Верхняя Олина губа прижалась к носу и задрожала, щеки забугрились под глазами, и казалось, что веснушки ссыпались к ним, чтобы добавить коричневого цвета радужным оболочкам, вытеснить светло-ореховый, который, почему-то посветлев, потек из уголков и который нормальные люди приняли бы за слезы. Пусть поревет: бабам неразбавленное счастье глотку дерет.

Оля быстро успокоилась на его груди. Благодарная за то, что простил, целовала его в шею, подбородок, но не в губы, видимо считая, что полное прощение заслужит лишь отдав ему деньги. И уже не отталкивал, когда в карман совали сложенную прямоугольником, твердую, сиреневую купюру.

– Я же люблю тебя, Сережа!

И он любит... себя.

– Неужели ты мог подумать, что хочу тебя купить?!

Подумать не мог. Уверен в этом. Когда постоянно продаешься сам, хочется найти кого-нибудь похуже, кто продастся тебе. Интересно было бы увидеть последнего в этой цепочке. Или она замыкается – последний покупает первого?

– Рано не возвращайся, – потупив глаза, попросила Оля.

– Постараюсь, – ответил Сергей. Если вообще вернется.

Эту часть города он не знал, пошел наобум. Поблуждав немного между домами, заметил двух пьяных мужиков и пристроился им в хвост: все извилистые дороги ведут в кабак. Эта привела к бару, расположенному в полуподвале. У входа переминалась с ноги на ногу молодежь, потому что дверь была открыта наполовину и свободное пространство прикрывала плоскими грудями распатланная пожилая женщина в белой куртке, тоскующей по стиральной машине.

– Куда?! Нету мест! Только те, кто заказывал! – орала она мужским голосом.

Сергей отстранил двоих юношей, отделяющих его от входа. Отодвинул и сторожевого пса в белой куртке.

– А ты кто такой?! А ну... – наткнувшись на пустой взгляд, женщина запнулась и вжалась в косяк.

Бар хорош: большой прямоугольный зал со стойкой в дальнем конце, вдоль левой стены восьмиместные столы, разделенные деревянными решетками, вдоль правой и в центре четырехместные, поставленные в шахматном порядке, а в углу направо от входа на деревянном помосте – ансамбль из пяти музыкантов, создающий столько шума, что не разберешь, о чем говорит сосед, а значит, никто, даже случайно, не вломится в твое одиночество. Сергей постоял у помоста, полюбовался солистом, который исполнял песню на каком-то иностранном языке и вихлял задницей так, что не возникало никаких сомнений о принадлежности его к гомосексуалистам, на это намекала и золотая сережка в правом ухе. С десяток малолеток на пятачке у помоста подражали певцу с разной степенью умелости и гибкости.

Свободных мест в баре хватало. Сергей подошел к самому дальнему столику, за которым сидели двое мужчин средних лет. По поблескивающей черноте век и ресниц догадался, что это два шахтера, заскочившие после смены промыть глотки от угольной пыли. Такие знакомиться не полезут и девок за стол не притащат.

– Что будем заказывать? – спросила официантка – крашеная блондинка лет двадцати-двадцати двух, симпатичная и какая-то уютная, домашняя. Внешность ее абсолютно не вязалась со сволочной работой. За деньгами погналась. Скоро станет похожа на стерву у входа.

– Выпить чего-нибудь, – ответил Сергей.

– Только шампанское.

– Бутылку.

– Еще что?

– Пока хватит.

– Одно спиртное не даем. Или конфеты бери, или шашлык, – скороговоркой произнесла официантка и посмотрела на него укоризненным взглядом пионерки.

Соседи пили сухое вино и без закуски, а официантку слушали со снисходительными улыбками. Один даже подмигнул: не соглашайся, не верь ее взгляду, с таким же взглядом она пьяных посетителей обсчитывает. Но конфликтовать было ни к чему: чужак в баре, ничего не добьешься.

– Конфеты, – сказал Сергей.

Официантка быстро принесла заказ и торопливо, словно ожидала возражений, произнесла:

– Давай сразу рассчитаемся. Двенадцать рублей.

Заказ едва тянул на червонец. Обворовывает девочка ударно, по-коммунистически, значит, в стерву превратится досрочно. Спорить смысла не имело, тем более, деньги дурные, как пришли, так пусть и уходят. Зато будет внесен в список «хороших» клиентов – богатых и не жлобов, что может когда-нибудь пригодиться.

Сергей цедил колючее вино и лениво осматривал зал. Ни одного знакомого. Наверное, живут неподалеку, знают друг друга, ходят сюда каждый день, как на работу. Девушки поглядывали на Сергея заинтересованно: морда не приелась. А компания малолетних хулиганов пошушукалась и решила, видимо, пока не трогать, посмотреть, как будет себя вести. Пусть смотрят, влезать в их дела или отбивать девок он не собирается, зацепиться им будет не за что.

Из-за одного из столиков поднялись трое парней, двое пошли к выходу, а третий, опершись о тросточку, постоял немного на месте и, прихрамывая на левую ногу, заковылял по залу, просительно заглядывая в лица. Многие знали его, кричали что-то веселое в его адрес, но никто не угощал. Хромой поговорил с одним, с другим, поплендался к стойке, где сначала повертелся перед работающим беззвучно телевизором, а потом долго что-то просил у бармена, наверное, выпивку. Бармен, рослый и мордатый, с толстыми, надменными губами, слушал его, покачивая головой, как клюющая зерно курица, отвечал коротко и презрительно кривил губы. Хромой повернулся к Сергею левым боком. На щеке и шее у него были шрамы от ожогов. Где и как такие зарабатываются – известно. А ведь раньше был симпатичный паренек. Встретившись взглядом с хромым, Сергей движением головы показал не место рядом с собой.

– Звал? – подойдя, спросил на всякий случай хромой.

– Найди стул, стакан и приземляйся, – ответил Сергей.

Он наполнил вином стаканы, пододвинул к хромому тарелочку и конфетами. Молча выпили, закусили.

– В каких войсках? – спросил Сергей, не сомневаясь в месте прохождения службы.

– Шофер. А ты?

– Десантник.

Глаза хромого повеселели.

– На мине? – спросил Сергей.

– Гранатой. Вылез из кабины, а он, падла, из гранатомета по бензобаку... – привычно начал хромой отрабатывать вино и сразу осекся, покривил шею, будто хотел потереться подбородком о левое плечо.

Сергей разлил остатки шампанского на двоих. Теперь пили медленно, но так же молча: каждый думал о своем. В десанте шоферов уважали. В десанте что – в тебя стреляют, ты стреляешь, а по водиле шмалят со всех сторон, а он может только пригнуться и рулить дальше, иначе всю колонну накроют. Живая мишень, сама себя привязавшая к баранке. Сергей один раз видел, как душманы разделываются с автоколонной. Да и на подбитые, обгоревшие машины насмотрелся, их как бурьяна было у обочины афганских дорог, особенно возле зеленок – территорий, заросших деревьями и кустарником.

Соседи-шахтеры ушли, и их места заняла парочка с длинными курчавыми волосами, уложенными в одинаковые прически – два светло-русых пуделя, кобелек и сучка. Семнадцатилетние физиономии рекламировали пресыщенность жизнью и жажду приключений, самое опасное из которых, если не считать программной случки на скамейке в детском садике, предстоит сегодня же ночью – проникновение в собственные квартиры настолько бесшумно, чтобы не разбудить предков, иначе будут с натрепанными хохолками. А может, и зря так думает о них, ведь пресыщенность – маска, такую и сам когда-то носил, чтобы скрыть стеснительность, а нутро у них почище: сострадание, хоть на миг, но проглянуло, когда увидели обожженное лицо.

– Кроме «шампуня», здесь есть что-нибудь? – спросил Сергей.

– Крепленое, по четыре рубля, – ответил хромой.

Сергей положил перед ним деньги.

– Возьми, а то мне не дают.

– Сколько?

– Сколько влезет.

Хромой поковылял к стойке и вскоре вернулся с тремя бутылками вина. Какой-то жалостливый паренек принес за ним тарелку слоеных пирожков, таких засохших, что на них даже мухи не сядут.

– Пришлось взять, – оправдывался хромой, – вина бы не дал.

– Съедим. И не такое клевали.

Опорожнив бутылку, разговорились. Хромого звали Паша. Служить он начал на полгода раньше и на год раньше закончил.

– Всю службу мечтал, как стану «дедом», отведу душу, поживу в удовольствие. Приказ вышел, когда я в госпитале лежал, – жаловался Паша.

Они вспоминали, в каких местах побывали за время службы, выяснили, что могли встретиться, но не довелось. Общих знакомых тоже не нашли.

Постепенно бар опустел. Женщина в грязной белой куртке, оставив пост у входа, подметала пол. Лицо ее подобрело, и она теперь была похожа на уставшую, хлопотливую домохозяйку, убиравшую свое жилье. Добравшись до Сергея и Паши, спросила тихо и уже женским голосом:

– Долго еще будете?

– Сейчас уйдем, теть Марусь, – ответил Паша и с гордостью сообщил: – Товарища вот боевого встретил. Десантник!

– Ну сидите, – разрешила тетя Маруся и ушла подметать в другой конец зала.

Паша жил неподалеку от бара в новой пятиэтажке, в которой ему с матерью дали от военкомата двухкомнатную квартиру. Он никак не хотел расставаться, пытался затянуть в гости, лез целоваться, часто ронял тросточку, и Сергею приходилось поднимать ее.

– Серега, – промычал он на прощание, – будет негде ночевать, приходи. И вообще приходи, когда хочешь. Ты для меня... мы ведь с тобой... – не закончив, отчаянно махнул рукой и, обтирая правым плечом стены, поковылял по лестнице на второй этаж.

От Паши побрел к центру города, надеясь наткнуться на остановку и дождаться запаздывающий автобус. Улицы были безлюдны, изредка немного помаячит впереди одинокий прохожий и исчезнет между домами. Лет пять назад, до введения «сухого закона», сейчас бы со всех сторон слышалась музыка и нестройные пьяные хоры, и веселые компании, не помещаясь на тротуаре, выходили бы на проезжую часть, растягивались на всю ширину ее и с неохотой уступали бы дорогу машинам, а те предусмотрительно сбавляли бы ход и задорно сигналили, будто везли молодоженов из загса. О празднике напоминали лишь красные и сине-красные флаги на столбах и балконах да транспаранты, призывающие «перевыполнить» и «достойно встретить». В парке, который Сергей решил пересечь наискось, темные аллеи были усыпаны светлыми лоскутами от искусственных цветов, обертками от мороженого, кульками из-под конфет и печенья. На площади перед клубом стояли полукругом пустые прилавки и фанерные будочки, между двумя из которых, метрах в трех над землей, натянуто было полотнище с надписью «Ярмарка». Сергей прошел под ним и чуть не сбил милиционера, вышагнувшего из темноты.

– Чего ходишь здесь? – еле ворочая языком, задиристо спросил милиционер.

– Не твое дело, – бросил Сергей, огибая его.

– Сто-я-ть! – попытался рявкнуть милиционер, однако приказ прозвучал как просьба, можно было подумать, что по пьянке пропустил слово «помоги».

– Слышь, мусоренок, – обернулся к нему Сергей, – шел бы ты. Куда – знаешь?

Милиционер пошатнулся, словно от удара, и схватился за кобуру. Справившись с клапаном, он никак не мог найти ремешок, прикрепленный к рукоятке пистолета, а отыскав, выдернул один ремешок. Салага, такие самые опасные: сначала пальнет сдуру, а потом сообразит, что натворил. Сергей перехватил его правую руку и провел боевой прием. Милиционер удивленно и жалобно икнул, отбивая земной поклон, а затем, получив по морде носком кроссовки, упал на спину. Фуражка слетела и, припадая на козырек, покатилась по асфальту, а пистолет, как шайба по льду, заскользил в другую сторону и, как в ворота, влетел под прилавок: «0–1» – «Динамо» проигрывает. Сергей достал из кобуры запасную обойму, а из-под прилавка пистолет.

Углубившись в парк, вспомнил, что надо было разбить рацию, висевшую на боку у милиционера. Оклемается легавый, свяжется со своими – и начинается псовая охота. В общежитие, в центре города, теперь хода нет. Без пистолета можно было бы прорваться, но мысль расстаться с оружием даже не приходила в голову.

Открыла Оля, измочаленная и вялая, точно ее долго били, а потом накололи обезболивающими, и в желтоватом свете подъездной лампочки она выглядела лет на двадцать старше. Черные глаза с темными полукружьями под ними смотрели на Сергея устало и покорно, как на клиента, которого нет сил обслуживать, но и отказать нельзя. Он уже не рад был, что вернулся.

– Свет не включай, девочки спят, – вымолвила она и, пошатываясь, пошла в комнату.

Несмотря на приоткрытую дверь на балкон, там стоял тяжелый, кабацкий дух. Стол украшали батарея бутылок и завалы объедков. Валерок не было, ночевали в другом месте или где-то шлялись.

– Есть хочешь? – спросила Оля, отыскивая что-то на столе. Вопрос был задан настолько равнодушно, что язык не поворачивался ответить утвердительно.

– Выпить дай, замерз что-то.

И не только замерз, но и протрезвел. Часа два, если не больше, плутал, пока нашел дом. Ночью не только кошки, но и дома серы. Если бы не наткнулся на соседний, которым любовался утром из окна, еще бы часок-другой выписывал круги по кварталу. А добравшись до квартиры, почувствовал себя так, как чувствовал по возвращении в Союз с продолжительной и тяжелой боевой операции: та же расслабленность, та же сонливость, но и та же радость животная, что и на этот раз проскочил, и та же обида на тыловых, на их пренебрежительное отношение к нему и затаенную неприязнь, словно виноват, что остался в живых, с мертвым бы меньше было мороки.

– На, тебе приберегла, – Оля протянула полный стакан.

В стакане был коньяк, скорее всего, дагестанский, потому что отдавал бензином. У них там, наверное, и хлеб нефтью пахнет.

Оля разделась и легла в кровать, лицом к стене. Дает понять, что не до Сергея ей, устала. А его это очень мало колышет, отжалел свое, хватит. Теперь черед женщин: в паре один кто-то должен жалеть, а у женщин лучше получается. Они всегда найдут, за что пожалеть, даже если не за что – и это повод. Сергей подошел к кровати и грубо перевернул Олю на спину. Она смотрела испуганно, как сова на свет, кажущимися большими и круглыми от страха глазами. На припухших губах появилась мягкая, виноватая улыбка. В предрассветных сумерках Оля выглядела красивой, и трудно было понять, почему опостылела днем. Сергей скинул пиджак, швырнул на пол.

– Давай я раздену, – попросила Оля, видимо, желая искупить холодность.

Встав на колени, она медленно расстегивала его рубашку и целовала оголяющееся тело. Губы были теплые и влажные, и после поцелуя кожа в том месте холодела и отнималась, будто ее смачивали эфиром. Раздев, повисла на его шее и, падая на спину, увлекала за собой.

Она была страстна и неутомима, словно много лет ждала мужчину и на такой же срок расстанется, и за ночь должна забрать все, чего не было до и не будет после, и не верилось, что недавно была с другим и хорошо, если с одним. Впрочем, другие его не волнуют, ревновать не было ни желания, ни сил, которые, казалось, перетекли в Олю, потому что она, прижав к своему животу Сергееву руку, сидела в любимой позе у стены и терлась о нее спиной, покачиваясь из стороны в сторону. Теплые складки живота колыхались под ладонью, а в глубине что-то подергивалось и екало, и казалось, что ощущает, как сцепляются молекулы новой жизни. Хотелось, чтобы это случилось на самом деле, хотя ребенок ему уж очень ни к чему, да и Оле, наверное, тоже.

– Не боишься забеременеть?

– У меня не будет детей, – ответила Оля, перестав раскачиваться. – Отчим, когда изнасиловал, триппером наградил, пришлось аборт делать, ну и...

– А сколько тебе было?

– Тринадцатый шел. Я из школы вернулась, а он один дома, пьяный, – спокойно, как сплетню о чужом человеке, рассказывала Оля. – Он потом часто поджидал меня. Мама на работе, а он со мной. Пока заметно не стало. Мама заставила аборт делать на стороне. Срок уже большой был, бабка боялась, запросила бешеные деньги. Пока раздобыли их, пока то-сё, совсем поздно стало. Ну и напортачила бабка, чуть не угробила меня, в больнице еле откачали и в милицию сообщили.

– Посадили ее?

– Да. И отчима, восемь лет получил... Жалко его, когда трезвый, добрый был. Мама без него совсем запила и колотила меня почем зря, как будто я во всем виновата. Я терпела, терпела – и убежала. Сначала у офицера отставного жила. Его жена бросила, вот он и приютил меня, за племянницу выдавал. Платье купил, кофейное, бантик вот тут, – показала она выше впадинки, что между грудей, – и туфельки, красные, на высоком каблучке. – Она замолчала, видимо, вспоминала один из немногих полученных в жизни подарков. – Сам он ничего уже не мог и бил за это. Придут к нему дружки, напоят, он и заставляет меня с ними по очереди, а потом расспрашивает, кто из них как, у кого какие недостатки.

– Хватит, – оборвал Сергей. Своей ненависти под завязку, суметь бы переварить.

– Сереж, а у тебя есть друзья?

– Нет.

– Это хорошо...

– Был одни настоящий. Был, да весь вышел... – сказал Сергей. Нет, врет, и сейчас есть друг и тоже настоящий – восьмизарядный, системы Макарова, во внутреннем кармане пиджака лежит. Завтра надо будет смазать и спрятать в надежное место.

– Друга вспомнил, да? – погладив его руку, спросила Оля.

– Угу, – лениво ответил Сергей. Спать не хотелось, но глаза закрывались сами собой.

– Расскажи, какой он был.

– Непохожий на всех: плохой снаружи, а не внутри...

5

Познакомились в поезде «Ашхабад-Чарджоу». Всех «чипков» – нарушителей дисциплины – построили однажды утром с вещами на плацу гауптвахты и повели на железнодорожную станцию, где посадили в прицепной общий вагон. Сергей Гринченко попал в вагон одним из первых, проскочил в середину его и занял свободную вторую полку, расположенную по ходу поезда. Местной газетенкой на непонятном языке, забытой кем-то на столе, он стер толстющий слой пыли с полки, лег на нее, примостив под голову вещмешок, и принялся наблюдать, как обустраиваются соседи. Из разговоров понял, что они из одной части, попались на «приведение себя в нетрезвое состояние». Этот бюрократический фразеологизм представляется Сергею в виде солдата, взявшего себя за ухо и ведущего в мрачное подземелье, заполненное клубящимся, хмельным туманом, где солдат с радостью обменивает трезвое состояние на приятное. Соседи так и не осознали своей ошибки: вещмешок одного из них звонко поприветствовал полку. Две звенят не так, значит, не меньше трех-четырех. Сергей не отказался бы помочь расправиться с ними, давненько уже не пил.

Верхнюю боковую полку занял худой, мосластый солдат с забинтованной рукой. Бинт был грязный, в пятнах йода и зеленки.

– Свободно? – спросил он, не глядя ни на кого, и, не дожидаясь ответа, опустил полку и положил на нее вещевой мешок, а потом сел внизу, напротив угрюмого солдата со сросшимися черными бровями и большим мясистым носом.

Заметив внимательный взгляд Гринченко, новенький подмигнул и улыбнулся, показав просвет между верхними передними зубами. Благодаря этому просвету, лицо его, покрытое красными угрями, уже не отталкивало, а вызывало симпатию. Наверное, потому, что Сергею вспомнилось, как в его дворовой компании обладателей такого просвета спрашивали, проходит ли между зубами спичка, и предупреждали, что если много будут говорить, коробок проскочит.

Вскоре поезд тронулся, соседи перезнакомились. Новенького звали Виктор Тимрук. Его носатого угрюмого соседа – Женей Шандровским. На полке под Сергеем расположился Саша Стригалев – высокий широкоплечий блондин с пятиугольным лицом и ярко-красными, словно напомаженными, губами. Остальных двоих, белобрысых и конопатых, с разгильдяйскими беззаботными физиономиями, похожими, словно у близнецов, звали Антон и Семен. Были они из одной деревни, носили одну фамилию – Устюжаниновы, состояли в каком-то дальнем родстве, но называли себя родными братьями. Сергей так и не разобрал, кто из них Антон, а кто – Семен, путал все время. Командир заставы, на которой они служили, тоже не различал, поэтому, чтобы не ошибиться, наказал обоих, хотя виноват был один Семен.

Стригалев взял позвякивающий бутылками вещмешок и, переглянувшись с Братанами, как их все называли, предложил Сергею, Вите и Жене:

– Пойдем с нами, отъезд замочим, чтобы колеса крутились исправно, и побыстрее, и подальше увезли нас от «губы».

Вагон был последний, и через окно в задней двери видны были рельсы, словно вытягивающиеся из-под поезда. Окно в правой боковой двери, приваленной мешком с мелким углем, кто-то выбил, и холодный воздух гонял по тамбуру черную пыль.

– Как бы старлей не застукал, – напомнил Гринченко о сопровождавшем их офицере.

– Да плевать на него! – огрызнулся Антон или Семен, срывая зубами пластмассовую пробку с бутылки вина «Карабикаульское». – Дальше всё равно не пошлют: некуда.

– А куда нас везут? – поинтересовался Сергей.

– Черт его знает! – ответил Стригалев. – На стройку какую-нибудь.

– Не в дисбат?

– Не-ет, – уверенно потянул Сашка Стригалев. – В дисциплинарный батальон отправляют после суда и под конвоем. Тебя судили?.. Нас тоже нет. Значит, запрут в какую-нибудь дыру, где только шакалы и солдаты выживают, и будем поднимать народное хозяйство... Тебя за что?

Гринченко рассказал в двух словах.

– Дурак, надо было сажать!

– Тогда бы «деды» с говном смешали, – обронил Тимрук.

– А тебя за что? – спросил у него Стригалев.

Витька показал забинтованную руку.

– Собака покусала. Моя. «Деды» задолбали, некогда было покормить ее, вот и набросилась.

– А тебя? – обратился Сашка к Шандровскому.

– За всё хорошее, – недовольно буркнул Женька и так нахмурил сросшиеся брови, что пропала охота спрашивать его о чем-либо ещё.

Братья открыли три бутылки вина. Одну оставили себе, другую дали Стригалеву и Шандровскому, а третью – Гринченко и Тимруку.

– Ну, поехали!

Вино было паршивое – красная сладкая отрава, видать, из помидоров. Правда, вставило оно быстро, сразу всех сморило на сон. Тут ещё за день намерзлись, отстояв на плацу часа полтора, а потом на станции в два раза больше, потому что в здание вокзала не разрешалось заходить, а когда кто-то нарушил приказ, старший лейтенант построил «чипков» на привокзальной площади и продержал в строю до прихода поезда. Зато теперь спали без задних ног. Сергей только раз проснулся, на станции Чарджоу, когда их вагон перецепляли к другому поезду.

Выгрузили «чипков» на станции Керки, отвели в часть, разместили в деревянном бараке с двухъярусными нарами, на которых уже кантовалось человек пятьдесят. Здесь Гринченко впервые услышал тревожное, лающее слово Афган.

Сергею оно говорило не очень много. Когда учился в техникуме, по Донецку ходили слухи, что на товарную станцию приходят вагоны с цинковыми гробами, которые родителям разрешают забирать только ночью, чтобы никто не узнал о наших потерях в Афганистане. По «Голосу Америки» слушал иногда сводки об уничтоженных душманами колонах в шестьдесят-восемьдесят-сто машин, казавшиеся тогда неправдоподобными. На последнем курсе познакомился с первокурсником, служившим шофером на санитарной машине в Кабуле. Тому нечего было рассказывать, в боях не участвовал, разве что о количестве жертв, но в госпитале всегда кажется, что убитых и раненых больше, чем живых и здоровых. Впечатляла татуировка на его плече – женская голова с развивающимися волосами и повод, по которому была выколота, – в память о погибшей медсестре. Она сопровождала машину с раненными. Попали в засаду. Оружие было только у шофера, убитого первой очередью. Над медсестрой душманы издевались долго и с изощренной выдумкой. Слышал Гринченко и еще где-то что-то, но в общих чертах Афганистан на гражданке представлялся не очень опасным местом службы, где, если повезет, получишь награду, а если не повезет... Но здесь, в бараке, уже не хотелось играть с судьбой в орлянку.

Старожилы советовали идти в артиллерию или связистом. Ещё лучше – в подсобное хозяйство или санитарную часть, но туда брали редко. И ни в коем случае – в десант. Стригалев и баратаны быстро завели знакомства, куда-то ходили, с кем-то договаривались. Сергей и Витька целыми сутками отлеживались на верхних соседних нарах в дальнем углу барака, а Женька на нижних лезвием от безопасной бритвы вырезал узоры на палочках и что-то тихо бормотал под нос: то ли ругался, то ли песню пел. На пятый вечер Стригалев собрал всех за бараком и сообщил:

– Значит, так, завтра ждут покупателей. Я договорился с одним прапорщиком – он списки составляет – нас воткнут в артиллерию, всех шестерых... Как я, а?! – хвастливо закончил он и обвел всех взглядом, ожидая похвалы.

Сергею Гринченко было безразлично, где служить, поэтому посмотрел на Тимрука: как он?

– Спасибо, Санёк, но я в десант пойду, – сообщил вдруг Витька.

– Ты что, сдурел?! – возмутился Стригалев. – Там же в два счета ухлопают. Домой в цинке вернешься! И неизвестно, будешь ты в нем запаян или кто другой! Слышал, что здесь рассказывают?

– Плевать. Зато там почти нет дедовщины.

– И я в десант, – поддержал его Шандровский, никак не объясняя свое решение, но произнес уверенно, видимо, обдумал за эти дни, обстругивая палочки.

– Ну, вы, ребята, офигели! – Стригалев швырнул наземь наполовину недокуренную сигарету, а с куревом была напряженка. – Я тут распинался, упрашивал, наобещал черт знает чего, а вы!..

– Да, чуваки, вы серьезно?! – напал на них один из Братанов. – Вы это бросьте!

Тимрук и Шандровский молча курили, слушая о преимуществах службы в артиллерии, и изредка крыли чужие доводы одним, веским, как козырный туз, – нет дедовщины.

Гринченко не вмешивался в спор, пока не заметил, что Стригалев и Братаны, уже сжимающие кулаки, вот-вот уговорят, и тогда произнес:

– Я тоже в десант.

Почему так сказал – сам не знал. Может, дедовщины боялся, а может, Витьке хотел помочь, но, когда произнес эту фразу, понял, что сделал то, что хотел или должен был сделать.

Его решение уравняло силы спорящих, и спать разошлись чуть ли не врагами. А утром, когда перед строем капитан с парашютами в петлицах запросил хриплым, будто сорванным, голосом пятнадцать добровольцев, вшестером молча шагнули вперед. Остальных капитану пришлось набирать в принудительном порядке.

В вертолет набилось пятнадцать человек – весь второй взвод третьей заставы. Стригалев и Тимрук сидели напротив Гринченко. В центре салона громоздились ящики с боеприпасами, ранцы и спальные мешки – спальники, как их называли десантники. К мешкам были привязаны обычные штыковые лопаты с укороченными черенками. Причем у Витьки и Сашки по две, своя и «дедова». У Сергея вместо дополнительной лопаты были коробки с пулеметными лентами. За меткую стрельбу его назначили вторым номером к Рашиду Зинатуллову, которого Сергей побаивался за вспыльчивый характер. Хорошо, что Рашид не «дед», руки не сильно распускает, а то бы житься от него не было. Сашка Стригалев стреляет из пулемета не намного хуже, но умудрился пристроиться под опеку командира взвода старшего сержанта Архипова – веселого здоровяка, похожего Романа, Сергеева зятя. Старший сержант сейчас что-то втолковывает своему «молодому», а Сашка улыбается лукаво: мол, не надо нас, маленьких, дурить! Стригалев быстро подстроился к «дедам» и меньше Сергея и Витьки получал пинков, тычков и нарядов на работу. А доставалось им первое время здорово – и за дело. Три недели их гоняли день на стрельбище, день на полевые учения, переподготавливали. У всех за плечами была учебка, но здесь тех знаний и умений не хватало. Командир взвода на полигоне показал, какой степени мастерства будет требовать. Архипов встал с ними в цепь, пошел, как на прогулке, а когда впереди поднялись три мишени, поразил их, не поднимая автомат к плечу, с пояса, и так быстро, что Гринченко, Тимрук и Стригалев не успели выстрелить.

– Скоро и вы так будете, – уверенно произнес командир взвода. – А то был тут один перед вами – как живого помню! – пока прицеливался, его уже от бестолковки до пяток свинцом начинили. Всё ясно?

– Так точно!

– На исходную!

Архипов после каждой их ошибки приводил пример, в котором обязательно была вставка «как живого помню!», но ему не шибко верили. У командира обязанность такая – подстегивать, чтобы старательно учились, и каждый делает по-своему: один – кулаками, другой – нарядами на работу, третий – жуткими байками. В воскресенье застава побывала в бане, и Гринченко начал относиться к байкам Архипова по-иному. Почти у всех старослужащих на теле имелись отметины, которые старший сержант называл «привет от душмана». По классификации Архипова имелся еще «последний привет», и для получивших такой они однажды на складе выгружали из машины ящики с цинковыми гробами. Кто-то из Братанов, кажется, Антон, пошутил, что теперь на всех хватит, а Семен добавил, что, пока нет очереди, надо выбрать себе какой поудобней и припрятать на черный день.

Братаны и Шандровский летят в другом вертолете с первым взводом. Жаль, что их шестерку разделили. Впрочем, воевать вместе будут. На задание вылетала вся маневренно-штурмовая группа: три заставы, по два стрелковых взвода в каждой, и взводы обеспечения и поддержки: безоткатных пушек, станковых гранатометов, минометный, саперный и другие. Где-то в Афгане ожидается ночью прорыв душманов с гор в долину. Десантники должны помешать этому.

Гринченко раньше ни разу не летал ни в вертолете, ни в самолете. Оказалось, не так страшно, как предполагал, правда, немного укачало – подташнивало, особенно, когда машина падала в воздушную яму. Тут ещё не отлил перед посадкой, боялся, что засмеют, мол, обпудолился со страху, и теперь было совсем невмоготу. Хоть бы скорее приземлились. Такое впечатление, будто время исчезло или заснуло, поэтому земля не хочет принимать вертолет. Вроде бы несколько раз снижался, но его опять подбрасывало. Хотя нет, вот он, наконец, завис, «деды» зашевелились, старший сержант Архипов встал, поправил бушлат и показал Стригалеву на свой спальный мешок, чтобы Сашка не забыл захватить.

Гринченко впервые ступил на чужую землю. Она, казалось, не рада была ему, качалась, уплывала из-под ног и как будто вибрировала, даже в голове гудело от этой вибрации. Зинатуллов что-то крикнул, но слова его было не разобрать, и Сергей тупо уставился на скуластое лицо с тонкими усиками. Рашид ещё раз крикнул и прищурил злые раскосые глаза. К счастью, подошел Архипов и жестами показал, чтобы поставил коробки с лентами на бугре рядом с пулеметом и шел рыть окопы.

«Деды» сидели кружком на бугре возле сложенного там оружия и имущества, курии и трепались. «Вольные стрелки» рыли спальники – так, как и спальные мешки, называли ямы для отдыха. Эти ямы должны иметь выходы в разные стороны. Потом их накроют брезентом и получатся более-менее уютные укрытия от непогоды. «молодые» оборудовали позиции – прямоугольные полуокопы, соединенные ходами сообщения между собой и со спальниками. Недавно прошел дождь, буроватая земля была мягкой, раскисшей сверху, но твердой в глубине. Часто попадались прямоугольные каменные пластины. Похожие на заготовки для кремниевых ножей, какими пользовались первобытные люди. За три недели на полевых учениях таких окопов нарыли, наверное, по несколько километров, поэтому работа шла споро. «Вольные стрелки» закончили быстрее и вместе с «дедами» завалились отдыхать: они будут нести службу ночью.

Вырыв окопы, Гринченко, Тимрук и Стригалев легли на позиции, повернутой в сторону долины. Сашка умудрился сразу же заснуть, тихо засопел. Сергей передвинулся поближе к нему, чтобы незаметно разбудить, если кто-нибудь подойдет. Приложив разгоряченные ладони к холодной липкой бурой жиже, смотрел поверх ствола автомата на долину. Раньше ему казалось, что за границей всё не так: и люди, и земля, и даже небо. Пока было таким же, не совсем привычным, азиатским, но похожим на то, что видел по ту сторону границы: горы с белыми шапками снега на вершинах и морщинами ущелий; голая, почти безжизненная земля с редкими пятнами серой, прошлогодней травы и, в основном по оврагам и ущельям, зарослями невысоких деревьев, издали похожих на кустарник, – тугаями; на извилистых дорогах люди в чалмах и халатах ехали на лошадях или ослах или брели пешком. И зима такая же – не зима в русском понимании, а слякотная осень с заморозками по ночам. По похожему небу ползут похожие, раздутые от дождя или снега, тучи. А вот проглянуло солнце – и всё вокруг, так же, как и по другую сторону границы, неправдоподобно быстро нагрелось и повеселело.

Тимрук лежит слева от Гринченко, курит, прикрывая сигарету ладонью и пуская дым по земле, чтобы «деды» не заметили. Во время затяжек глубоко впадают щеки, покрытые красными пятнышками угрей. Докурив, вминает маленький, с ноготь, окурок в бурую жижу, потягивается.

– Эх, ба-бу-бы! – мечтательно тянет Витька и улыбается, показав просвет между зубами. – А, Серега?! Затрепал бы молоденькую телочку?

Получается, что Таня – та самая молоденькая телочка, которую надо затрепать. Скажи кто-нибудь другой, обиделся бы, а на Витьку не получается. Быстрее на Таню обидится, что не отвечает на его последние письма, посланные уже из ДШМГ. Может, ещё не дошли?

– На гражданке, – продолжает Витька, – я бы сейчас завалил в кабак. Принял на грудь полкило водочки, зацепил самую клёвую чувиху и драл бы ее, пока уши не завернутся!

– У кого?

– У соседей, – парирует Витька.

Они сморят друг на друга, не выдерживают и весело смеются.

– Тимрук! – слышится из спальника удивленно-недовольный голос Архипова. – Кому смеёмся?

– Службе радуюсь! – бойко отвечает Витька.

– Борзеешь, сынок, – цедит старший сержант, удовлетворенный ответом. Потом вспоминает: – Дедушка курить хочет.

Тимрук шевелит губами, беззвучно матерясь, несет в спальник сигарету. Последнюю отдал. Когда вернулся, долго рассматривал бурвато-серую местность, затем ни с того ни с сего поделился соображениями:

– Точно: все бабы – шлюхи! Была у меня одна, замужняя. Муж у нее грузчик, здоровый, как сарай с пристройкой, – чего ей ещё надо было?! Уйдет он на работу, а она у моего дома прогуливается, поджидает. Сдурела, говорю, хочешь, чтобы обоим башку отвернул?! Тебе, дуре, твоя ни к чему, а мне моя пригодится. А она лыбится и тащит к себе домой. Сразу бутылку на стол, забухаем – и в койку. Ох и ненасытная была – та ещё сука! Я ее спрашивал, зачем ей ещё кто-то, ведь у мужа аппаратище – сваи можно забивать. А она отвечает, что и у меня не хуже, и вообще, у соседа всегда на семь сантиметров длиннее. Хорошо, что меня в армию забрали, а то какая-то сволочь мужу настучала. Иду раз с танцев со своей пацанкой, встречаю его. Хватает меня за шкирку, ты, говорит, к моей жене пристаешь? Ну, думаю, отприставался! Кулачищи у него – гири-двухпудовки: заедет по клюву – всю оставшуюся жизнь, очень короткую, только с врачами будешь здороваться. Тут моя пацанка как отвяжется на него. Ты что, орет, дядя, совсем сдурел, с перепоя башню снесло?! Я не такая, чтоб от меня на сторону бегали! А сама, кнопка, только школу закончила – маленькая, худенькая, глупенькая. Но он поверил, окатил немного, говорит, набрехали мне, прости, чувак. Чего там, прощаю, а сам чуть не подыхаю от желания рассмеяться ему в рожу. Кнопка потом долго меня допрашивала: кто такая, зря он не цеплялся бы. Врал ей, врал – не верит. Пришлось отрабатывать. К утру, после восьмой, поверила. Мол, больше из тебя никакая ничего не выжмет. Это смотря кто жать будет! Не успел мордоворот на работу свалить, как я на его койке уже дневную смену отрабатывал!

Сергей всегда завидовал таким парням – неунывающим разгильдяям. Им всего достается больше: и хорошего, и плохого. Пожил Витька весело и беззаботно на гражданке, теперь «деды» в нем «души не чают» – цепляются по делу и без дела, а через год сам будет гонять «молодых» так, что те изменят на противоположное своё мнение о старшине-звере из учебки. И всё под одним девизом: живу – и черт со мной!

С наступлением темноты их сменили. Гринченко залез в тесный спальный мешок. Долго не мог к нему приспособиться, ворочался с бока на бок. И прислушивался к ночным звукам. Время от времени раздавались одиночные выстрелы, наверное, из ракетницы. В ответ начиналась перекличка шакалов, причем вытье слышалось сразу со всех сторон и приближалось, как будто хищники обложили десантников и постепенно сжимают кольцо. Однажды с гор обстреляли позиции из пулемета, а десантники дружно ответили. Сейчас поднимут, будет бой. Сергей затаил дыхание, ожидая приказ. Сам не встанет, скажет, что спал, не слышал. Рядом отрывисто, настороженно дышал Витька. Тоже ждет. Никто за ними не пришел, но Сергей не расслаблялся, боялся, что друг заговорит, придется отвечать, и голос выдаст, как страшно было ждать. Витька молчал и дышал спокойнее, почти беззвучно, не заглушая шорохи грудок земли, которые скатывались то ли по брезенту, провисшему над центром ямы, то ли по стенам на спальные мешки. Они скатывались примерно через равные промежутки времени, и создавалось впечатление, что кто-то подбирает их, кладет на край ямы, сталкивает и снова подбирает...

Утром десантников перебросили на точку – нашу воинскую часть на территории Афганистана. Там два дня жили на взлетке – в землянках около взлетной полосы. Все были вялые, почти не вылезали из землянок, отсыпались, точно прободрствовали неделю, а не одну ночь. Офицеры не трогали солдат, «деды» – «молодых».

Наверное, чтобы вывести десантников из этого сонного состояния, на третий день группу кинули брать пуштунскую базу. Высадились в ложбине между сопками, сложили в одном месте спальные мешки и ящики с боеприпасами. Гринченко не упускал из вида Зинатуллова, старался делать всё, как он, – небрежно, не обращая внимания на свист пуль. Стреляли по ним с дальних сопок, непонятно, с каких. Серые сопки сливались друг с другом и с серым небом, покрытым облаками, напоминающими клочья грязных портянок. А разрывы мин на сопках в свою очередь напоминали эти облака, которые, казалось, падают на землю и снова поднимаются на небо.

Взвод разделили на два отделения. Одним командовал заместитель командира заставы по боевой подготовке старший лейтенант Непрядва, вторым, в которое попали Зинатуллов и Гринченко, командир взвода Архипов.

– Не отставать! – крикнул старший сержант Архипов и побежал туда, где гуще ложились мины.

Гринченко сначала пристроился за ним, рядом со Стригалевым, потому что за широкой спиной Архипова чувствовал себя в безопасности, а потом, окликнутый Зинатулловым, вынужден был бежать за пулеметчиком. Непонятно было, почему они не отвечают на огонь душманов. Не будь у Сергея руки заняты коробками с пулеметными лентами, сейчас бы весь автоматный рожок выпустил по сопкам.

Стригалев, бежавший впереди, вдруг вильнул, сделал несколько неуверенных шагов, подволакивая левую ногу, и осел на землю.

– Ты чего, Саш?

Стригалев прижимал к ноге ладони, сложенные крышей, будто поймал кузнечика. Между пальцами просочилась яркая, киноварного цвета кровь.

Подбежал Архипов, приказал:

– На руки его – и за мной!

Гринченко спрятал коробки с лентами за камень, как будто боялся, что душманы украдут, и вместе с Угловым понес Стригалева под укрытие сопки. Держал за ноги, и Сашка смотрел на него пристально, ожидающе: то ли приговора, то ли успокаивающих слов, то ли сам хотел что-то сказать, но не подкатывала решимость. Когда Сергей спотыкался или поудобней перехватывал раненую ногу, Сашка кривил алые, словно напомаженные, губы на побелевшем, заострившемся лице. Потом Гринченко сбегал за коробками с лентами, а вернувшись, увидел, что санитар забинтовывает Стригалеву ногу. Левая штанина была распорота до голенища сапога, бедро и колено были залиты кровью. И создавалось впечатление, что разрез – и есть рана. Белоснежный бинт казался слишком чистым, поэтому кровь и пропитывала его мгновенно и старалась промочить каждое волоконце растрепанных краев. Сашкино лицо постарело, губы потускнели и выглядели не такими уж и пухлыми. Он безучастно смотрел на руки санитара и не морщился. Наверное. Подействовал промедол: рядом валялся использованный разовый шприц.

– Тимрук, останешься, поможешь отнести Стригалева, а потом к Зинатуллову вторым номером... А ты, – Архипов повернулся к Гринченко, – отнеси коробки Рашиду – и ко мне. Бегом!

Зинатуллов обстреливал сопку, расположенную впереди и чуть правее. Пулемет дергался на сошках, плюясь гильзами, казалось, норовил вырваться из человеческих рук. Но руки цепкие, просто так не отпустят – и Рашид улыбался хищно, словно наслаждался судорогами пойманной жертвы. Заметив, что Гринченко уползает, рявкнул:

– Куда?!

– Архипов! – крикнул Сергей в ответ и энергичнее заработал локтями и коленями, опасаясь, что пулеметчик силой оставит возле себя.

Сопку, на которой засели пуштуны, атаковали впятером. Гринченко бежал рядом с командиром взвода. Голова самопроизвольно вжималась в плечи, хотя свист пуль не слышал, и вообще ничего не слышал, кроме собственного дыхания, сиплого, надсадного.

– Не жмись! – отгонял взводный.

Гринченко не понимал слов, но интуитивно шарахался от него, а через десяток метров опять оказывался чуть ли плечом к плечу. И часто спотыкался, потому что смотрел не вперед и вверх, а на ноги Архипова: каска сползала на глаза, и, чем поправлять ее постоянно, лучше уж бежать с повернутой вбок головой.

Примерно на середине сопки старший сержант Архипов сбавил темп и лягнул Гринченко, чуть не сбив с ног.

– Сказал, не жмись, сынок, – спокойно произнес взводный.

На вершине сопки был неглубокий окопчик, еще хранивший чужие запахи. На дне валялись гильзы и пачка из-под сигарет «Camel». Архипов встал на нее коленом, пристроил автомат на бруствере и открыл огонь по следующей сопке. Целился долго, а стрелял короткими очередями. Только непонятно было, по кому он палит, вроде бы там ни души, и мины рвутся на дальних сопках.

– Стрелять надо, – меняя рожок, посоветовал старший сержант. – Автомат тебе зачем дали?

Лучше бы показал, по кому стрелять. Всё вокруг как будто двигалось и в то же время было неподвижным, а душманов не видно совсем. Но если надо стрелять – пожалуйста.

Вскоре к ним присоединились Зинатуллов и Тимрук.

– Вон там, правее вершины, видишь? – показал Архипов цель пулеметчику.

– Ну, – ответил Рашид.

– Соли! – и взводный повернулся к солдатам. – За мной!

На этот раз душманы сопротивлялись дольше, даже прижали атакующих плотным огнем к земле. Несколько пуль цвиркнули об камень рядом с Сергеевой головой, обдали щеку колючими брызгами. А ведь могут попасть не только в ногу, как Стригалеву, но и в голову...

– Вперёд!

На вершине сопки Гринченко упал рядом со взводным и сразу открыл огонь. Внизу была база – вырытые в склоне пещеры, рядом с которыми метались люди в полосатых халатах, похожие на больших колорадских жуков. Стрелял по человеку, бежавшему к тугаям. Длинная, почти на весь магазин, очередь догнала душмана – отбегался полосатый! Хотел поделиться радостью с Архиповым, но тот по кому-то долго целился, а потом коротко выстрелил.

Когда подтянулись пулеметчики, отделение спустилось вниз. Гринченко первым делом пошел к пещерам. Брезент, закрывавший вход в ближнюю, был посечен осколками взорвавшейся неподалеку мины, и сквозь дыры можно было рассмотреть лежавшие внутри ящики с боеприпасами, грязные поролоновые матрацы, закопченный котел и висевшие на вбитых в стену кольях овчины. Заходить в пещеры опасно, могут быть заминированы. Приданный отделению сапер не спешил их проверять, стягивал с мертвого душмана десантные ботинки, американские, на толстой подошве и с высокими голенищами. Такие почти у всех старослужащих, говорят, намного лучше наших сапог, но всё равно было гадко смотреть, как сапер примеряет ещё не остывшие после чужих ног ботинки.

Неподалеку от сапера, рядом с другим мертвым «духом», чистил автомат старший сержант Архипов, используя вместо ветоши чалму убитого. Местами она была грязная, и взводный тщательно выбирал незапачканные куски.

– Хватай чалму с той стороны и тоже почисти, – приказал взводный, – а то можно подумать, что ты автоматом окопы рыл.

Гринченко послушно тер оружие материей, пропахшей дымом костра, а голова непроизвольно поворачивалась в ту сторону, где лежал убитый им душман. Смотреть было жутковато. Убитый лежал на склоне, вцепившись обеими руками в землю, будто ждал команду, по которой вскочит и побежит, из-под ближней руки даже скатилось несколько камешков.

– А он живой, – высказал вслух догадку Гринченко.

– Кто? – спросил Архипов.

– Вон тот, – кивнул в сторону душмана Сергей, боясь посмотреть на него, чтобы не встретиться с обвиняющим в предательстве взглядом.

Командир взвода, почти не целясь, прошил тело душмана автоматной очередью наискось, от плеча к бедру.

– Пленных надо тащить на командный пункт, а это далеко и тяжело, понял? – многозначительно подмигнув, сказал старший сержант Архипов.

– Понял.

Взводный связался по рации с командиром заставы, доложил обстановку. Отделению приказали занять круговую оборону и ждать приказ.

– Всё – отвоевались! – произнес Архипов и впервые после высадки улыбнулся.

– Почему? – спросил Гринченко, ведь слева и справа от базы слышались выстрелы.

– «Духи» хорошо воюют, когда им отступать некуда или когда их намного больше, а сегодня – наши сбоку, а ихних нет! – ответил старший сержант и засмеялся.

Он достал сигарету, размял. Пальцы подрагивали, точно озяб, и половина табака высыпалась. Архипов закрутил бумагу на конце сигареты, прикурил и, сделав несколько жадных затяжек, приказал:

– Когда сапер закончит пещеры, заберете с Тимруком оттуда всё, на чем можно лежать – матрацы, овчины – и принесете на вершину сопки. Загорать будем!

Витька, подошедший вместе с Зинатулловым, стоял возле мертвого душмана, на непокрытой голове которого топорщилась короткая щетина, и пялился на него, словно загипнотизированный.

– Вшит разбегаются: похолодел, – сообщил Витька, повернувшись к Сергею, но всё ещё глядя на мертвого.

– И я одного... ранил, – Сергей кивнул в сторону склона, – а Архипов добил его.

– Пойдем обыщем?

– Да ну его! – торопливо отказался Сергей. Даже по приказу взводного не дотронулся бы до этого трупа.

Витька понял и, отойдя к пещерам, сказал:

– А я никого... Ничего, догоню тебя.

6

Молодежь, стоявшая в проходе, расступилась, давая Сергею дорогу, кто-то уважительно прошептал:

– «Афганец», десантник!

Девчушка лет шестнадцати посмотрела на него с затаенным ожиданием. В сказочные принцы он не годился, поэтому не откликнулся на безмолвный призыв, но с удовольствием ощущал ее взгляд спиной, пока шел в дальний конец зала, к столику в углу, за которым поджидал Пашка. Постоянные посетители не занимали этот столик, его как бы закрепили за Сергеем и Пашкой. Едва становишься своим, как тебя обеспечивают какой-нибудь традицией. Или наоборот.

Пашка сидел королем и был изрядно пьян. Увидев друга, радостно заулыбался и задергался, будто хотел встать по стойке «смирно» и доложить, что за время отсутствия Сергея ничего не случилось. Конечно, одному ему было бы туго. Всем уже надоели Пашкины рассказы о маршах по горным дорогам, об обстрелах, минах, о спрятанной в бензобаках водке, и поили его больше из жалости. Теперь Пашка ни у кого не просил и позволял себе поглядывать на тех, кто не воевал в Афганистане, как на людей второго, нет, третьего сорта. И сто интересно – все и вели себя с ним и с Сергеем так, будто на самом деле на два сорта дешевле. Может, они правы? Но ведь и в Афгане всякие попадались. Впрочем, разница была: они не верили в то, что осознаешь там, – что цена человеческой жизни – плюнуть и растереть.

Задергался Пашка потому, что наливал под столом водку в стакан. Обычно, если у Сергея к закрытию оставались деньги, отдавал их Пашке, и тот покупал в магазине на следующий день вино или водку и приносил с собой: так выходило и дешевле, и больше – ни бармен, ни официантки не возражали, а тете Марусе доставались пустые бутылки. Но последнее время Оля давала все меньше денег, едва хватало на вечер, а вчера и сегодня вообще по трояку выделила, так что непонятно было, где Пашка разжился на бутылку.

– Зарплату получил, – сообщил он, заметив удивленный взгляд друга.

Сергей знал, что Паша работает где-то вахтером, но как-то не воспринимал это всерьез, не верил, что там еще и деньги платят. Скорее в баре заплатят: без прогулов посещает.

– Сегодня я буду угощать! Ты меня сколько раз, а теперь я! Проси, что хочешь! – потребовал Пашка.

– Брось, Паш, эти жесты.

– Это не жесты! – возразил друг. – Моя очередь угощать! Чего хочешь?

– Чтоб молча выпил со мной.

– Вот за это и люблю тебя, Серега!

Сергей так и не понял, за что же именно любит его Пашка, но выпил.

– Жизнь, мать ее! – пожаловался вдруг Пашка и покривил шею, словно хотел потереться подбородком о левое плечо. – Получишь копейки, на неделю не хватает. Мать жалко, не ее зарплату тянем. Устроился б, где деньгу зашибают, так не возьмут. Кооператив организовать, что ли? Купить видеомагнитофон и крутить порнушку по рублику с носа. Но где на раскрутку деньги взять?.. Хоть воровать иди!

– Сходи, – шутя посоветовал Сергей.

– И пошел бы! – с отчаянной решимостью сообщил Пашка.

А ведь пошел бы. Предложи он Пашке взять сберкассу или ювелирный магазин, не задумываясь бы согласился. Что-то Пашка боевитый сегодня.

Сергей оглядел бар. Вот оно что! В центре зала сидела, как он называл ее, восточная красавица – длинноволосая голубоглазая брюнетка с точеной фигуркой с стройными ногами – наверное, смесь украинской и кавказской кровей. Она тоже завсегдатай бара. Приходит только со спутником, правда, кавалеры меняются. Смена происходит примерно через неделю, потом красавица исчезает дня на два и появляется с новым. В такой день Паша напивается быстрее и ругается надрывнее.

– Ну, почему мне все время не везет?! – всхлипывает друг. – Мог же отсрочку взять и, глядишь, не попал бы в Афган. Девчонка у меня до службы была, женись я тогда, сейчас бы... – Он стукнул кулаком по столу.

– Не дури! – сделала замечание официантка.

– Шла бы ты!.. – огрызнулся он и выставил бутылку на стол. – Наливай, Серега! Будем пить – быстрее сдохнем!

Сергей налил и грустно сказал:

– Может, и хорошо, что не женился. Легче терять то, чего не имел.

– Ты женатый?

– Был.

– Развелся?

– Сбежала.

– От тебя?!.. Чего ж ей еще надо было?!

– Денег. Много. Очень много.

– Все они такие!..

– Все мы такие, – поправил Сергей. – Тебя любят – тебе платят, ты любишь – ты платишь. Круговорот денег в любви. – Поднес стакан ко рту, пригубил, как бы проверяя, достаточно ли яду. Вроде бы норма. – Поехали.

– Поехали, – тоскливо поддержал Пашка и, посмотрев смягчившимся взглядом на восточную красавицу, выпил залпом.

Наклюкался Пашка быстро и никак не хотел идти домой, а по пути цеплялся к прохожим и, если бы не хромота и шрамы, давно бы получил по мордасам. К счастью, народ у нас добрый: бьют только тех, кому завидуют. Проводив друга, Сергей решил съездить в общежитие. Разбередил Пашка душу, думал, зажило – ан нет. Да и рановато было возвращаться в «курятник», как он называл квартиру проституток. Однажды пришел до полуночи – ничего хорошего из этого не получилось.

Тогда застал в квартире двух мужчин. По виду – интеллигенты, примерные отцы. Для себя обозначил одного толстым очкариком, второго – худым очкариком. Добропорядочные семьянины подозрительно оглядели его и заторопились к выходу.

Сергей перехватил испуганно-недовольные взгляды. Светы и Наташи. Этим-то его нечего бояться.

– Что случилось?

Девочки молчали, глядя ему за спину. Сергей обернулся. Позади стояла Оля и слишком равнодушно смотрела на пустые бутылки на столе.

– Ну? – обратился он к Свете, наблюдая за Олей, чтоб не сигналила.

– Платить не хотят. Пугали...

– Сейчас заплатят, – пообещал Сергей, забирая со стола нож.

Ножичек клёвый – самодельный, с наборной эбонитовой рукояткой и двадцатисантиметровым лезвием с загнутым, острым жалом. Заточить жало получше – и только пори животы.

Догнал очкариков у темно-вишневого «жигуленка», стоявшего на обочине метрах в трехстах от дома. Конспираторы вшивые! Худой торопливо открывал дверцу, а толстяк трусливо забежал за машину. От удара ногой ключи куда-то улетели, худой вскрикнул и, сжав левую руку правой, начал дуть на нее, как маленький. Еще бы маму позвал...

– Что такое, мужики?! Платить кто будет, а?!

Интеллигенты скромно молчали.

– Ну, если вы по-русски не понимаете... – Сергей поиграл ножом, чтобы блеснул в лучах фонаря.

– Мы заплатим, – сказал толстяк. – Они слишком много запросили, больше, чем обычно, а у нас с собой столько нет.

– Ты кому вешаешь, боров?! А ну, сюда!.. Сюда – кому сказал!.. Хуже будет: от меня не убежишь!

Толстый очкарик поднял руки, отчего распахнулись полы незастегнутого пиджака. Сергей переложил нож в левую руку и приставил острием к правому боку «примерного семьянина», после чего тот затаил дыхание, будто готовился прыгнуть из укрытия на часового. Вряд ил он умеет это делать. Наверняка, не знает, что чувствуешь, когда одной рукой передавливаешь чужую глотку, а другой, преодолев сопротивление одежды и кожи, всаживаешь нож в печень, а потом приседаешь, чтобы бесшумно положить расслабившееся, потяжелевшее тело часового на землю.

В портмоне толстяка оказались трояк и рубль. У худого чуть больше – семь с мелочью. Платить и не собирались, сволочи. Двинув их по разу, проколол на прощание колесо. Пусть попыхтят, отработают удовольствие.

Оля пожурила:

– Отпугнул клиентов выгодных, больше не придут.

– Какие они, к черту, выгодные – одиннадцать рублей на двоих!

– Ну, это перед получкой, потом бы отдали... Теперь новых надо искать.

Найти было все труднее. По мнению Оли, сказывалось окончание весны, мол, мартовские коты, к сожалению, слезли с крыш, нагулялись. Так ли это или не так, но Сергей старался приходить как можно позже. Обычно бродил по ночному городу, заряжаясь тоской. Из ресторанов, баров и кафе вываливали шумные компании. Пьяные, веселые голоса выламывались из гула улиц, притягивали. Живут же люди! Ни забот, ни хлопот. Им, наверное, не надо идти завтра на работу, не надо думать о деньгах, жилье, жратве. У них все имеется заранее, с пеленок. Кто не работает, тот ест. Точнее, кто ест, тому некогда работать. Страна перевертышей. Впрочем, и сам едок – воль лобковая...

В общежитии на вахте бдила старушенция с лицом строгим, правильным и таким же без толку поучающим, как инструкции, развешанные на стенах в вестибюле, которые призывали не курить, не сорить, не приводить, не включать и при пожаре выносить первыми их.

– Ты где пропадал?! – накинулась она на Сергея. – Тут все ищут тебя, в милицию заявлять собирались!

– Кто ищет? – спросил чуть дрогнувшим голосом. Глупо надеяться, но все же... – Кто ищет? – уже спокойно повторил он.

– И деканат и студенты... – старушенция перечисляла, кто и сколько раз спрашивал. О жене не упомянула.

Каждый раз, подходя к двери своей комнаты, надеялся, что откроет ее – и увидит сидящую пред телевизором бывшую жену Инну. Официально – не бывшая, нет денег на развод, но никогда уже не будет его женой. Решил твердо, не передумает, однако сердце непослушно дергалось, когда брался за дверную ручку.

В комнате было пусто и пыльно. На полу у входа, подсунутые под дверью, лежали несколько записок. Предупреждения, угрозы, просьбы. Все о нем заботятся. Отчислили бы из института, не мытарили бы, так нет – надо показать себя хорошенькими, мол, шли навстречу, делали невозможное.

По комнате были разбросаны вещи. Такое впечатление, будто кроме него здесь раздевались еще несколько человек. Собрав вещи, кинул в стенной шкаф. Там висел китель с наградами. Хотел надеть в День пограничника, но не получилось. На этот праздник нажрался с Пашкой до поросячьего визга и еле дополз до «курятника». В углу стояли туфли на каблуке-шпильке. Новые еще, а не забрала. Хорошо, видать, живет.

Он сел на незастеленную кровать, закурил. Надо переодеться, а заодно сложить вещи в чемодан, на случай, если в комнату без его ведома поселят кого-нибудь. Не мешало бы отвезти их к сестре. Не к спеху: сейчас все разъедутся на каникулы, и до сентября, когда его уж точно отчислят из института, найдет время для переезда.

В дверь тихо постучали:

– Да.

Вошла Марина Долгих. А сама метр с кепкой. Сейчас жалеть будет.

– Здравствуй, Сережа. Мне сказали, что ты пришел, и я...

– Привет, – оборвал он. – Садись.

Марина сел на стул напротив, затеребила кончик косы, закинутой на грудь.

– Рожай, – позволил Сергей.

Обидевшись, она произнесла с вызовом:

– Тебя отчисляют. Декану надоело.

– Какой он терпеливый! Я бы на его месте в зимнюю сессию отчислил. В шею надо гнать таких, как я, нечего с нами цацкаться!

– Зачем ты так, Сергей?!

Сейчас заплачет. И за косичку двумя руками уцепилась, будто передавливала трубку, по которой глаза снабжаются слезами.

– Только твоих слез мне и не хватает. Если что-то по делу, говори, а нет, мотай реветь в другое место.

– И не думаю реветь, – сказала Марина подрагивающими губами.

– Спасибо, утешила!

– И утешать не собираюсь. Не маленький, сам все понимаешь.

– Что не маленький – понимаю.

– Действительно, не надо тебя жалеть. Чем больше жалеешь человека, особенно такого, как ты, тем хуже он становится, – назидательно сообщила она.

Где-то уже читал что-то подобное. Кажется, у Горького. Нельзя давать детям книжки о босяках.

– Вот именно, – согласился он. – Еще что скажешь?

Марина молча смотрела на него исподлобья. Потом потупила глаза и жалобно прошептала:

– Пропадешь ты, Сережа...

– Уже пропал. Один раз двинули по лбу, а второй – не за горами.

– Кто двинул?

– Трудно сказать. У нас же народ и партия едины. Получается, сам себя.

– О чем ты?

– Подрастешь, поймешь. – Кинул на пол окурок, раздавил кроссовкой. – Ладно, Марина, иди спать: детское время кончилось.

– Экзамен завтра. Всю ночь учить буду.

– Вот иди и учи.

В углу комнаты у стола короткими перебежками пробирался светло-коричневый худой таракан. Видать, сдуру сюда попал или сослали за плохое поведение. Не комната, а камера для нарушителей общественного порядка.

Марина встала, подошла вплотную. Маленькие коленки, проглянувшие между полами халата, были плотно сжаты, а ступни – немного врозь. У него бы так не получилось. Она осторожно положила руку на его голову, пригладила волосы.

– Ты, наверное, голодный? Давай покормлю.

– Спасибо, сыт.

– У сестры живешь?

– У проститутки. Мальчиком для личных утех. Кормят как на убой.

Рука оторвалась от его головы и медленно, будто давила на тугую пружину, опустилась вновь.

– Ты это серьезно?

– Серьезней не бывает. Живу на веселой такой блат-хате: три проститутки, два малолетних преступника и один совершеннолетний – я. Живем дружно, почти не ссоримся... по утрам.

– Как ты можешь спокойно говорить о таком?! Ведь они же...они...

– Плохие? – Он с издевкой посмотрел ей в лицо. – Потому что торгуют собой? Так все торгуют. Почти каждую семью возьми – по любви живут? А что ж это – не проституция узаконенная?.. То-то же. Поэтому дыши глубже: скоро и ты будешь заниматься проституцией, в лучшем случае, узаконенной.

– Не буду, – твердо сказала она.

Но не было твердости в ее невыразительном личике с близорукими глазами и темно-коричневым родимым пятном величиной с гривенник на правой щеке. Тот, кого выберет она, не выберет ее: значит, подергается, подергается – и заживет как все.

Словно угадав его мысли, она добавила шепотом:

– Рожу от любимого и сама воспитаю.

Так думают, пока не родят. Слишком развит в Марине инстинкт домашнего очага, а очаг без мужа – ну, никак не получается.

– Ребенку, между прочим, отец нужен. По личному опыту знаю.

– Сереж, а ты любишь детей? – спросила она после паузы.

– Нет.

– Это потому, что своих нет. А когда будут... Представляешь, малюсенький такой ребеночек – и вылитый ты...

– Не представляю и представлять не хочу, – оборвал он ее. – Все – уходи.

Она сжала его волосы, точно пыталась не дать вытолкнуть себя из комнаты. Сейчас начнется. Не глядя на Марину, взял ее за руку и заставил ее сесть рядом. Сидя удобней плакать.

7

Третья застава расположилась на склоне сопки у дороги, поджидала первую и вторую. Передышка после взятия пуштунской базы затянулась, и, чтобы десантники не потеряли форму, каждый день их гоняли на занятия по боевой подготовке. Обычно одна застава занимала круговую оборону, а две другие атаковали ее. Сегодня занимались порознь, но возвратиться на точку должны были вместе.

Гринченко сидел на ранце, от нечего делать подкидывал и ловил камешки, а заодно охранял покой и сон командира взвода старшего сержанта Архипова, который, подложив под голову спальник, спал ниже по склону прямо на земле и в обнимку с автоматом. Сергей теперь был вместо Стригалева «молодым» взводного, таскал его лопату и иногда, как особую честь, еще и рацию. Справа от Гринченко сидел разутый Углов, рассматривал свои шерстяные носки домашней вязки. Когда-то желтовато-белые, они почернели от грязи. Вонь от них и от ботинок была такая, что Зинатуллов, лежавший справа от Углова, перевернулся на бок, спиной к нему. Углов не спеша мял носки и в такт пальцам рук шевелил грязными пухлыми пальцами ног. Убедившись, что не разваливаются, посмотрел носки на солнце, будто использовал вместо закопченного стеклышка для наблюдения солнечного затмения. Затмения не было, но Углов всё равно довольно гмыкнул и начал натягивать носки на грязные ноги. Надевал так медленно, что даже зло брало. Однажды Гринченко видел в казарме, как Углов после бритья протирал лицо одеколоном. Выдавив из пузырька капельку на подушечку указательного пальца, тщательно и очень медленно втирал ее в щеку, стараясь обработать как можно большую площадь. Пока Углов справился с одной щекой, Сергей успел помыть полы в умывальнике и туалете. Разобравшись с носками и обувшись, Женька Углов потянулся лениво, в три приема, прижав ладони к маленьким ушам, словно боялся услышать, как хрустят его кости. Глаза почти исчезли в мясистых щеках, подтянувшихся к бровям, а когда щеки опали, на губах заиграла лукавая улыбка. Заметив, что Зинатуллов спит или притворяется спящим, Углов бесшумно переложил пулемет подальше от Рашида и, толкнув Гринченко локтем, сказал шепотом:

– Видишь вон тот камень, сынок? – он показал на большую каменюку, лежавшую около пулеметчика. – Тащи сюда, но тихо, чтобы черт нерусский не проснулся.

Когда Сергей принес камень, Женька Углов, растягивая слова, будто жалел с ними расставаться, окликнул:

– Рашид, а, Рашид?

– Чего тебе? – буркнул Зинатуллов, не оборачиваясь.

– Скучно мне, рассказал бы что-нибудь, а?

– Отстань!

– Ну, зачем ты так?! – с наигранной обидой продолжил Углов. – Помнишь, ты обещал рассказать, как Ермак татар крестил?

От этих вроде бы безобидных слов Зинатуллов подлетел, словно под ним рванула мина и, дико поводя раскосыми глазами, зашарил по земле руками, чтобы запустить что-нибудь в Женьку. Схватил бы и камень, и пулемет...

– Ты! Ты!.. – всхлипывал от злости Зинатуллов, потому что нечего было кинуть, а потом разразился смесью татарских и русских ругательств.

А Углов, трясясь всем телом, зашелся в тоненьком, писклявом смехе, который, казалось, возникал в пятках и бурно несся к сжатым губам, где едва просачивался между ними.

– Мало мы вас триста лет казнили! И тебя казню! Пристрелю в бою, как собаку! – пообещал напоследок пулеметчик и полез вверх по склону, помогая себе по-обезьяньи руками.

– А как их Ермак крестил? – спросил Гринченко Углова.

– Не знаешь разве?! – Женька посмотрел на него с глуповатой ухмылкой. – У Рашида спроси, может, тебе расскажет! Хи-хи!..

– Спрошу – он и меня в бою пристрелит.

– Не пристрелит, – уверенно произнес Углов и хитро подмигнул. – Он у нас парень смирный. Только драчливый больно. Хи-хи!..

– Ну, а всё-таки как?

– Молча. Выложил болт на валун и целовать заставил.

– Правда?!

– Ну! Иначе бы Рашидка так не бесился. – Женька посмотрел на вершину сопки, где стоял пулеметчик. – Слазь, морда татарская! Я больше не буду спрашивать, как Ермак вас крестил! Хи-хи!..

С вершины прилетела большая грудка земли. Упала с перелетом, на рацию, разбилась, и комочки посыпались на голову командира взвода.

Архипов спросонья передернул затвор автомата. Черное отверстие в стволе смотрело прямо в грудь Гринченко. Ещё мгновение, и оттуда вырвется огонек, а сопровождавшие его хлопки услышат все, кроме Сергея.

Взводный зло сплюнул и отложил автомат.

– Кто?.. Ты, Углов?

– Не-а.

– А кто?

Женька показал пальцем на вершину сопки:

– Не знаю. Хи-хи!..

– Никак не пойму, кто из вас двоих долбанутей! – сказал Архипов и опять лег на бок, но уже не спал, смотрел на овец, пасшихся по ту сторону дороги.

Пас их старик в темно-синем халате и черной чалме. Он, видимо, принял крики десантников за приказ подойти, а может, просто от скуки бросил овец, перешел через дорогу. У старика была жиденькая седая бороденка, росшая из землистой, морщинистой кожи, будто покоробившейся на солнце. Халат был засаленный, с множеством прорех, из которых торчали клочья грязной ваты. За пастухом тенью шкандыбала худущая сука с обвисшим выменем. Черные, набухшие соски покраснели на концах, словно натерлись, волочась по земле. Собака остановилась позади хозяина, поджала заднюю левую лапу и посмотрела на военных отсутствующим взглядом, какой бывает у задумавшегося человека.

– Салям аллейкум! Как дела? – спросил пастух и оскалил зубы, черные, словно только что уголь жевал.

Десантник приподнял голову, посмотрел на старика, на суку, брезгливо сморщился и опустил голову на свернутый спальный мешок.

Пастух перешел к другому, повторил вопрос и улыбнулся. Все аборигены по обе стороны границы знают на русском именно эту фразу и считают обязательным задавать ее солдатам. Но никто не отвечал старику, лишь Архипов кинул звонкий мат, обозначавший, что дела его более чем хороши, что жизнью, службой, едой и погодой доволен. Старик включил это слово в свой лексикон, добавил после вопроса, заданного следующему десантнику. Теперь десантники ржали в ответ. Повеселел и пастух, довольный, что понравился солдатам, теперь не обидят его, не заберут овец.

И Гринченко иногда поступал, как этот старик, делал такое, чего не понимал, может быть, унижал себя, но если это вызывало смех «дедов», считал, что обхитрил их.

Гринченко, Тимрук и Шандровский сидели за штабелями ящиков сложенных неподалеку от вертолетной посадочной площадки. Спрятались здесь, чтобы лишний раз не попасть на глаза командирам или «дедам», а то припашут: были бы дурные руки, а работа в армии всегда найдется. Витька, как обычно, трепался о бабах. Частенько загибал так, что сам начинал сомневаться и поглядывал на Сергея: верит или нет? При этом готов был клясться, что говорит правду, стоял бы на своем до последнего. Но от друга замечаний не слышал, молчал и Женька, поэтому Витька тушевался ненадолго и вновь заливал.

К ящикам подъехал грузовик. Из кузова спрыгнули трое солдат в старых, застиранных хэбэ, а из кабины вылез четвертый, наверное, «дед», потому что бляха ремня висела на мотне, а голенища сапог были собраны гармошкой.

– За работу, сыны! – приказал он и, отойдя в сторону, закурил. – Чем быстрее погрузите, тем быстрее на ужин попадете. Или останетесь голодными.

«Сынов», видимо, не сильно пугало остаться без ужина или были уверены, что в любом случае останутся без него, работали не спеша.

– Шевелись, салага! – «дед» сбил подзатыльником шапку с подвернувшегося под руку солдата.

Подзатыльник только снизил скорость погрузки, потому что солдаты продолжали двигаться в том же темпе, но теперь старались обойти «деда» как можно дальше, что удлиняло путь Потом один из «сынов» залез в кузов, начал укладывать там ящики. Если надо нагрузить полную машину, то не управятся до ночи. «Дед» понял это и подошел к десантникам, определив наметанным глазом, что они «молодые».

– Чего сидите?

– Глупых вопросов ждем, – ответил Тимрук.

– Деловой, сын?! – возмутился «дед». – А ну, подпрыгнул – и бегом машину грузить!

– Сам грузи, – буркнул Шандровский.

– Ты, я смотрю, борзый! – «дед» буцнул Женьку по сапогу.

Десантники вскочили одновременно.

– Ну, ты, полегче! – угрожающе процедил Тимрук.

Ошалелый взгляд «деда» пробежал по решительным лицам десантников, перескочил на сослуживцев, призывая на помощь. Те упорно не хотели замечать его взгляд, продолжали погрузку. Достанется ребятам, когда вернутся в казарму.

– Пойдем отсюда, – позвал своих друзей Гринченко, чтобы разрядить обстановку, и, не желая отставать от них, добавил: – А то ходят тут всякие, воздух портят.

«Дед» промолчал, побоялся связываться с тремя, и десантники с радостью, что опустили его, и с облегчением, что не подрались, заспешили к землянкам. Когда отошли метров на пятьдесят, сзади послышалось:

– Ну, салаги, мы ещё встретимся! Я вас!..

Со стороны командирской палатки к ящикам шел старший сержант Архипов. Услышав маты чужого «деда», спросил:

– Чего он надрывается?

– Хотел, чтобы мы на него пахали, – ответил Гринченко.

– А-а... Ну и послали бы его, крысу тыловую.

– Поэтому и ругается.

– Ну, дурное дело не хитрое. – Архипов посмотрел на свои наручные швейцарские часы, трофейные. – Так, Шандровский, бери кого-нибудь из своего взвода и вы, – показал он пальцем на Гринченко и Тимрука, – бачки в руки и за ужином на кухню. И смотрите у меня: мало принесёте – бедные будете!

– Не будем! – задорно пообещал Витька и, как только отошли от взводного послабил ремень, чтобы бляха свисала на мотню, и собрал гармошкой голенища сапог. – Меньше всякая мразь будет цепляться.

Шандровский угрюмо произнес:

– Попадись он мне еще раз! Хоть на одном «деде» отыграюсь...

На следующий день группу кинули в горы на перехват банды, которая уводила в Пакистан семнадцать пленных советских солдат. Высадились на плато, сером и голом. Его окружали вершины со сверкающим на солнце снегом на вершинах и в расщелинах. Воздух был чистый, прозрачный и долго хранил стрекотание улетевших вертолетов. Солнце пригревало по-весеннему, но ветер был холодный, обжигал лицо и прошивал одежду.

Застава вытянулась цепочкой по узкой тропинке. Гринченко шел за Архиповым. Идти было тяжело, не хватало воздуха. Пот заливал глаза, и размытыми казались спальный мешок взводного, ляжки, обтянутые выгоревшим галифе, подошвы американских ботинок, поблескивающие отшлифованными подковками на каблуках. Когда ботинки исчезали из поля зрения, Сергей ускорял шаг, пока вновь не видел спальник.

Выстрелы прозвучали неожиданно и, усиленные эхом, показались гранатометными. Из-под сползшей на глаза каски трудно было разглядеть, кто и где стреляет.

– Ложись! – кто-то сзади ударил Гринченко по лодыжке.

Упал, где стоял, больно ударившись о камни.

Впереди застрочил пулемет. Стреляли по округлой, приплюснутой сверху вершине, расположенной слева и чуть впереди. Три маленькие фигурки карабкались по ее склону, а потом исчезли в темной складке, поросшей кустами.

– Подъём!

Опять Гринченко пытался не упустить из виду спальный мешок идущего впереди Архипова. Казалось, что взводный прикроет от пуль, ведь он такой высокий и широкоплечий. Теперь Сергей время от времени приподнимал голову и смотрел на склоны слева и справа. Тропинка круто повернула, и он увидел трех душманов, спускавшихся с округлой вершины. Шли в отрытую, быстро и не оглядываясь.

– Вон «духи»!

– Ну и что, – произнес Архипов. Сделав несколько шагов, обернулся и кивнул головой на вершину справа, похожую на обломанный клык, по которой тоже двигались три вооруженных человека. – А вон ещё... – и добавил, тяжело дыша: – Всю дорогу... будут сопровождать.

Гринченко больше не следил за спальником командира взвода и не посматривал на горные склоны, а только на тропинку, выискивая рядом с ней деревца, кусты, валуны или ложбины, за которыми или в которых можно спрятаться от пуль. Когда укрытие было рядом, замедлял шаг, когда далеко, ускорял. И вдруг заметил, что Архипов все время остается на одной дистанции. И все остальные идут так же.

Ещё раз заставу обстреляли на подходе к кишлаку. Ударили дружно с трех сторон, но едва десантники ответили, обстрел сразу прекратился, душманы разбежались.

Кишлак располагался на горном склоне и похож был на длинную многоэтажку, завалившуюся на бок. Жители ушли с душманами. Во дворах лаяли собаки, блеяли овцы и козы. Пахло кислым кизячным дымом и хлебом. Второй взвод расположился в крайнем дворе. Зинатуллов и Тимрук устроились с пулеметом на плоской крыше, а остальные разбрелись по двору. Гринченко пошел вслед за Угловым в дом. Выбитая трухлявая дверь висела на одной петле, отрывая две полутемные комнаты. В большей, жилой, был помост почти во всю ее площадь, покрытый коричневой кошмой. В нише были сложены полдушки, красные, желтые, зеленые. На глинобитном полу у стены стояли сундуки, окованные железом. Улов посбивал замки и повываливал на пол одежду и рулоны разноцветной материи. Чужой дом, чужие вещи, а бери, что хочешь, и делай, что хочешь...

Углов стоял на размотавшемся рулоне белоснежной материи, скользкой на вид, вертел в руках какую-то безделушку. Когда переступал с ноги на ногу, оставлял на материи светло-коричневые следы, точно прижигал утюгом. Вскоре безделушка полетела в груду подушек.

– Уходим. А то блох наберемся. – сказал Женька и перешел в другую комнату.

Там была кухня, большую часть которой занимал очаг – странный гибрид английского камина и донбасской угольной печки. На прибитых к стене полках расставлены блюда и подносы – деревянные, медные, фаянсовые – и коробки жестяные с надписями на латинскими буквами или арабской вязью. У очага валялся большой, закопченный котел. Складывалось впечатление, что его хотели забрать с собой, но в спешке уронили.

– Тащи котел во двор, – приказал Углов.

Ветер не задувал во двор и на солнце было совсем хорошо. Десантники поснимали бушлаты, кое-кто и гимнастерки. Присев на бревно у дома или на корточки у дувала, курили и балагурили. У сарая два «вольных стрелка» свежевали барана. Умелыми, быстрыми движениями стянули шкуру с задней части туши, отрубили эту часть, покромсали на большие куски и сложили в принесенный Сергеем котел. Остальное выбросили и принялись за второго барана.

– Дрова неси, – приказал Углов.

Женька посмотрел на него, как на дурочка.

– Где найдешь.

Гринченко, проявляя солдатскую сообразительность, окинул двор оценивающим взглядом.

– Дверь подойдет?

– Лишь бы горела хорошо.

За дверью от дома последовала дверь от сарая, а потом – загородка в нем. Крушил сарай с таким усердием, что не сразу услышал зов Архипова.

– За мной! – приказал старший сержант. – Автомат возьми, салага, и никогда с ним не расставайся!

Гринченко вернулся за автоматом и уже на улице догнал взводного. Ходить по одному запрещалось. «Молодым» это вбивали в голову в самом прямом смысле слова, но и «деды» ходили только парами или группами. Кривая улочка спускалась к небольшой мечети, похожую на заброшенную кочегарку, только верхушка трубы – минарета – не была закопчена. На крыше большого дома у мечети сидел солдат из первой заставы, вошедшей в кишлак с другой стороны, и стрелял из автомата одиночными. Сидел по-восточному поджав под себя ноги, долго целился по чему-то во дворе, а после выстрела радостно или огорченно матюкался. Архипов приоткрыл ворота, заглянул во двор. Там рябые и черные куры, не обращая внимания на выстрелы, клевали зерно, рассыпанное щедрой рукой. Пара уже лежала неподвижно, худой петух с общипанным хвостом трепыхался. Пытаясь встать на одну ногу, потому что вторую оторвала пуля, а молоденькая пеструшка нарезала круги по двору, роняя в пыль густые темные капли из шеи, оставшейся без головы. Очередная жертва кувыркнулась, отчаянно забила крыльями. Остальные куры шарахнулись от нее, потом замерли ненадолго, выворачивая в ее сторону маленькие головы, недовольно поквохтали, словно обвиняли в непристойном поведении, и снова с жадностью кинулись набивать зерном раздувшиеся зобы.

Архипов и Гринченко сходили в штаб, где старший сержант долго выяснял что-то у командира саперного взвода, а на обратном пути завернули в дукан, рядом с которым стоял разобранный, без колес, трактор. Дверь дукана была нараспашку. Внутри орудовали двое десантников – рылись в товарах, сложенных в дальнем углу. Дукан больше похож был не на магазин, а на кладовку нерадивого хозяина, свалившего в одну кучу и шмотки, и жратву. Сильно воняло керосином, а на полу, будто средство от тараканов, была рассыпана мука.

– Нож не нужен? – спросил десантник своего товарища.

– С выкидным лезвием?

– Нет. Рукоятка красивая.

– Не нужен.

Нож полетел в стену, отковырнул острием кусок глины и упал между коробками.

– Конфеты есть? – спросил Архипов.

Первый десантник махнул рукой в ту сторону, куда кинул нож:

– Там.

В большой коробке лежали леденцы в красивых, хрустящих обертках. Взводный набил ими оба кармана галифе. Взял горсть и Сергей.

– Бери больше: под чай хорошо идут, – посоветовал Архипов.

– А чьи это? – поинтересовался Гринченко, пытаясь прочесть иностранное название на конфете.

– Швейцарские, вроде.

Надо же, затерянный в горах кишлак, а конфеты такие, какие и в Донецке не найдешь! Набрал их много. Затем порылся в тряпках и перешел к полке, на которой стояли маленькие японские транзисторные приемники.

– А транзистор можно?

Взводный фыркнул: мол, чего спрашиваешь, дуралей?! Всё – наше!

– Только не забудь выбросить, когда домой полетим, а то таможня прихватит.

Сергей взял два – себе и Витьке, и ещё пятеро свитеров пакистанских и солнцезащитных очков – на всех своих, и шариковых ручек – на весь взвод. Хватал всё подряд и никак не мог утолить зуд в руках.

– Да будет тебе! – позвал Архипов. – Вся служба впереди, успеешь этим говном нагрузиться.

Сергей раздал подарки друзьям. Особенно забавляли солнцезащитные очки. Сначала странно было, когда видел, как офицер в очках отдает приказ солдату в очках, ждал, что капитан Васильев сделает замечание за нарушение формы одежды. Капитан не сделал, даже улыбнулся добродушно, когда заметил очки у Гринченко, а на свитер, надетый поверх гимнастерки, вовсе не обратил внимания. Ещё бы сменить сапоги на американские ботинки – и совсем похож на старослужащего, бывалого солдата.

Неделю группа моталась по горам. Дезертиров не перехватили, а потеряли двоих убитыми и четырех ранеными. Почти все потери были в одном бою, когда первую заставу накрыли на привале минометно-пулеметным огнем. Не подойди третья застава на помощь, было бы ещё хуже. В том бою Гринченко убил душмана. «Душок» перебегал из одного укрытия в другое, и только Сергей, лежавший крайним на правом фланге, мог его видеть. Длинная автоматная очередь вогнула полосатую спину, придавила к склону. Так, на животе, он и сполз метра на три ниже, где в него влепили ещё одну очередь. Гринченко уже не тянуло посмотреть на убитого им человека, гораздо интереснее был душман, разорванный гранатой из гранатомета. Глядя на безголовое, развороченное туловище, трудно было поверить, что раньше это был человек, который ходил, ел, спал, стрелял...

На восьмой день заставу высадили на хвост банде, убегающей из кишлака. Бой был короткий и результативный: семерых положили и пятерых взяли в плен. Цифры могли быть одинаковыми, если бы не Гринченко.

У душмана были очень узкие глаза, редко в северных районах Афгана встретишь такие. Они смотрели поверх Сергеевой головы, может быть, высматривали в небе ангела, который унесет в мусульманский рай душу павшего в бою с неверными; или придвинет длинноствольную винтовку, лежавшую рядом, но рукой не дотянешься; или вправит ногу, которая торчала вбок, почти перпендикулярно туловищу, наверное, пуля попала в тазобедренный сустав – ногу, обутую в американский десантный ботинок с еще нестертым каблуком. Ботинки будут впору Гринченко, но раненых разувать нельзя. Рядом никого не было, бой ушел вперед. Впрочем, по негласному закону десантно-штурмовой группы, каждый сам себе судья. И только себе.

Вечером «дед» из первого взвода отобрал ботинки и надавал по шее за то, что Гринченко не хотел расставаться с ними.

После двухдневного отдыха на точке к группе прикомандировали роту, набранную из разных частей, и кинули на чистку кишлака, похожего с вертолета на головастика: широкого в долине и узкого на склоне горы. «Деды» чистили его год назад, но тогда на перерезали «хвост», и большая часть банды ушла.

Наша и сорбозовская (афганские регулярные войска) пехота блокировали ту часть кишлака, что лежала в долине, а десантники должны были отрезать ее от гор. Атаковали при поддержке танков второй и третьей заставой с двух сторон. Третья шла навстречу восходящему солнцу, прячась за серо-желтый сорбозовский танк. Метрах в четырехстах от кишлака танк остановился: боялся гранатометчиков. Из-за гула танкового двигателя не слышна была стрельба, но кто-то из старослужащих определил:

– Жарко солят! Достанется кому-нибудь...

Старший сержант Архипов недобро посмотрел на каркавшего и зло сплюнул почти на сапог Гринченко. Танк, будто поддерживая взводного, вздрогнул от выстрела. В ближнем дувале появилась темная оспина. Архипов сплюнул ещё раз, давая понять, что от танка помощи не жди.

– Парами, первый взвод слева, второй справа – марш! – скомандовал командир заставы.

Рядом с командиром заставы стоит Женька Шандровский с командирской рацией на спине. Крупный, мясистый нос его шевелится, точно принюхивается к запаху боя или морщится от копоти танкового движка. Антенна рации покачивается над Женькиной головой, как сторожок удочки для зимнего лова во время поклевки.

– Вперёд! – пропустив две пары, приказал капитан Шандровскому и первым выскочил из-за танка.

Теперь очередь Архипова и Гринченко. Взводный всё сплевывает и недобро косится то на солдат, то на танк, то на кишлак. Чего психует?! Главное – набраться смелости, чтобы сдвинуться с места, а там само пойдет и получится хорошо. Тут ещё от солярной гари мутит, подташнивает – куда хочешь побежишь, лишь подальше от танка. Раньше нравился этот запах. Когда служил на заставе в горах, часто вспоминал гул машин и бензиново-солярный, пульсирующий теплом дух автострады.

Витька Тимрук тоже спокоен. На губах улыбочка, приоткрывшая просвет между зубами. Пацанку идет охмурять, а не в бой. Хотя, что ему: пулеметчики замыкающие, всё легче.

– За мной, сынок! – хрипло крикнул Архипов, выскакивая из-за танка.

Выстрелы услышал во время перебежки к третьему укрытию – неглубокой ложбинке. Пуля взвизгнула так близко, что в ложбинку нырнул, а не вбежал.

– Снайпер лупит. Где-то рядом, не из кишлака, – сказал Архипов, выискивая врага.

В первом взводе кого– то убило или ранило – тащат к танку. Кого – не рассмотрел.

– Не пойму, откуда бьет, сука! – ругнулся старший сержант и выпустил длинную очередь вдоль арыка, вырытого параллельно дувалам крайних домов. – Двоих уже завалил!

Над кишлаком появились вертолеты. Задрав хвосты, обстреляли его реактивными снарядами, подняв облака пыли и дыма. Будто кабаны взрыхляют картофельные грядки. Душманский огонь подутих.

– Вон он, сука! – крикнул Архипов и выпустил очередь во весь рожок.

Душман с автоматической винтовкой в руках, выскочил из дувала и, петляя и пригибаясь, скрылся между домами.

Вода выгнала снайпера из арыка. Она быстро текла в долину – видимо, недавно пустили, – всё ещё прибывала, подмывала сухие стенки. Комки потемневшей снизу земли бесшумно отваливались от стенок и оседали в поток, добавляя ему полоски грязной пены, которые прилипали к галифе почти у пояса. Вода была холоднючая. Витька, наверное, пошутит, что так и без наследства можно остаться.

Когда весь взвод собрался у дувала, перемахнули его, помогая друг другу. Сад был пуст, деревья с едва проклюнувшимися почками смотрелись сиротливо. Зинатуллов выпустил очередь по куче мусора у дома. Из дома сразу послышалось громкое скуление женщин и детей. Чем ближе подходили десантники, тем плач становился визгливее.

В доме было незастекленное окошко, смахивающее на бойницу. Из него тянуло сыростью, будто в комнатах стояли лужи слёз.

– Не суйся! – оттолкнул Архипов. – Голову отрубят!

Он выдернул чеку из гранаты, разжал пальцы. Граната, казалось, заворожила старшего сержанта, смотрел на нее задумчиво, точно никак не мог решить, нужна она ему или нет. Решил, что не нужна, и, как никчемную вещь, которая ввела в заблуждение блестящей оболочкой, рассерженно швырнул в бойницу.

Вторая граната, брошенная Угловым в колодец, выложенный бледно-серыми, выгоревшими на солнце камнями, подкинула высоко вверх грязную воду, которая окропила двор и полуразрушенный дом и будто растворила колодезную кладку.

Зинатуллов проверил трассирующими сарай. Пули вспыхивали, залетая в полумрак хлипкой постройки. Она занялась вся сразу. Горела весело, со звонким потрескиванием.

– Хорош! Дальше идем! – приказал командир взвода.

Бой закончился как-то внезапно. Подпертые с двух сторон, душманы быстро отступили со склона горы в долину и затихли, словно не хотели выдавать, где спрятались. Второй взвод расположился во дворе, к которому примыкало широкое поле, чтобы к ним трудно было подкрасться незамеченными. Вертолетчики немного подпортили дувал и сарай, воняло паленым мясом, но дом не пострадал. Позицию оборудовали на плоской крыше, покрытой серой, прошлогодней травой, в которой проглядывали зеленые перышки. Баррикаду из бревен и камней выложили изнутри разноцветными подушками, найденными в этом и соседних домах.

– Пули ловят здорово, – сообщил Архипов, укладывая ярко-красную подушку в центре – для себя. Ещё раз оглядев местность пред позицией, приказал: – Срубите вон те два дерева, что сразу за дувалом.

На одной линии с деревьями, метрах в семидесяти левее, окапывался первый взвод. Тимрук сбегал туда, стрельнул у Братанов пару сигарет. Вернувшись и закурив одну сигарету, а второй угостив Сергея, пересказал новости:

– Женьку Шандровского ранило, тяжело, в живот. Антенну не загнул, не закрепил на груди, снайпер и принял его за офицера... А «вольного стрелка» у них того – насмерть.

– Не повезло...

– Угу. – Витька кивнул на проходивших по улице солдат из сборной роты. – Зато этим повезло: на готовенькое идут. Сейчас ломанутся по кишлаку прибарахляться. Одни воюют, другие... Жалко Женьку! – Он раздраженно царапнул щеку, содрав угорь, и на том месте выступила капелька крови. Быстро докурив сигарету глубокими затяжками, предложил: – Давай я порубаю, а ты отдохни.

Потом они готовили обед на весь взвод. Гринченко уже научился выбирать и разделывать баранов. Тушу подвесили за задние ноги к верхней перекладине дверного косяка сарая. Потрошили ее и поглядывали на улицу через пролом в дувале. Там двое десантников из второй заставы конвоировали пленного – мужчину лет тридцати, без головного убора, с окровавленной, стриженой наголо головой, одетого в черную жилетку поверх темно-синей рубахи навыпуск, доходящей до колен, и в черных широких и коротких, до середины голени, шароварах, болтающихся на худых ногах. Усатое лицо от побоев было цвета рубахи.

– Эй! – окликнул конвоиров старший сержант Архипов. – Ведите его сюда!

– Спешим, – ответил ближний конвоир и, подгоняя, ткнул пленного стволом автомата в спину.

– Заходите, не скромничайте! – словно хлебосольная хозяйка, зазывал Архипов. Попробовали бы они, «вольный стрелок» и «молодой» отказаться от приглашения «деда».

– В штаб ведем, там ждут, – предупредил конвоир.

– Успеете! – взводный дружески похлопал солдата по плечу: мол, что тебе – душмана жалко?! И той же рукой, почти не размахиваясь, врезал пленному в ухо.

Душман заученно охнул и присел на корточки, закрыв лицо руками.

– Эй, вы, двое, – с усмешкой позвал командир взвода Гринченко и Тимрука, – оба ко мне!.. Ну-ка, сыны, покажите, как драться умеете. – Он дружелюбно похлопал душмана по плечу. – Поднимайся, корешок... Ну-ну, не стесняйся, все свои... Ребятам поучиться надо, – приговаривал он, отводя от разбитого лица грязные руки с синевато-черной каёмкой под широкими плоскими ногтями. – Вот и молодец, так и стой... Ну, Гринченко, причастись.

Внутреннее сопротивление никак не преодолевалось, руки словно примерзли к бокам. Учась в школе, месяца два провожал домой одноклассника, тихоню, но крепкого на вид, и издевался над ним в подъезде – щелкал указательным пальцем по кончику носа. Тогда бил и ожидал ответного удара, надеялся, что тихоня справится со страхом и превратится в человека. А сейчас об ответном ударе даже речи быть не может. Отпустить душмана, тогда точно при первой же возможности всадит пулю в спину, а в плену...

– Давай-давай, – подтолкнул Архипов, – покажи, как мы умеем. Может, это тот самый, что двоих из первого взвода положил.

А действительно, может, это снайпер, ранивший Женьку Шандровского?.. Снайпер не снайпер – засмеют ведь, если не ударишь, – ткнул несильно кулаком по скуле, туда, где пока не было засохшей крови.

– Сильнее! Они наших не так мордуют!

Лиха беда начало! После второго удара душман снова осел на корточки и закрыл лицо руками. Пальцы его подергивались, как лапки лягушки от электрического тока, между ладонями просочилась кровь.

Взводный опять заставил душмана встать и опустить руки.

– А теперь Тимрук покажет, чему его в школе учили! – балагурил Архипов. – Ну-ка, соединись с пролетарием другой страны, подай ему братскую интернациональную руку!

Подтянувшиеся к ним солдаты весело засмеялись.

Смех раззадорил Витьку, угри словно набрякли на побелевшем лице, сейчас прыснут липким гноем. Кривая ухмылочка – и кулак тренированно врезался в окровавленное лицо.

От удара душман отлетел под ноги десантникам. Несколько сапог и ботинок вскинулось одновременно.

– Парни, живым его надо довести! – упрашивал конвоир. – Посадят ведь!

– Не посадят! – хохотнул Архипов. – Зинатуллов, мать твою, почему пост бросил?! Марш на крышу!

Рашид зыркнул на него черными раскосыми глазами и нехотя отошел от пленного.

– Харэ, парни! – приказал командир взвода. – Завязали, черти! – Он оттолкнул пару особо неугомонных и поторопил конвоиров: – Быстрей забирайте эту падаль!.. Улицей не ведите, там дальше минометчики стоят, им такое развлечение не по заслугам. Возьмите правее, в проулок, и через двор, там дувал порушен... Гринченко, плесни-ка на «душка» водички.

Сергей вылил на голову душмана полведра мутной, желтоватой воды. Расквашенные губы зашевелились, собирая капли, пососали слепленный кровью кончик уса, запавший в рот. Душман с расслабленностью лунатика поднялся с земли и поковылял, прихрамывая на правую ногу, впереди конвоиров. Мокрая штанина прилипла, не телепалась, и казалось, что из-за нее и не гнется нога.

«Долинную» часть кишлака обрабатывали вертолеты. Одни летали низко, чуть ли не цеплялись за крыши, и стреляли реактивными снарядами и из пулеметов, другие сбрасывали бомбы с большой высоты. Темные капли отрывались от брюха вертолета, падали сначала медленно, затем всё быстрее, и врезались в землю на такой скорости, что создавалось впечатление, будто обломки домов подбрасывало и расшвыривало не взрывной волной, а сотрясение земли.

Потом за дело принялась артиллерия. Трудно удивить человека, который объелся мяса и разомлел, загорая на крыше, но залпы «градов» заставили Гринченко и Тимрука привстать. Большие площади покрывались темными шапками разрывов, и с огнем и дымом подлетали вверх обломки стен, бревна, деревья...

– Лихо, да?! – на выдохе, радостно, крикнул Тимрук и, по-мальчишески улыбаясь, проорал страшилку: – «Голые бабы по небу летят – в баню попал реактивный снаряд!»

Артиллерия сменили танки, тех – вертолеты, и так по кругу до вечера. С наступлением темноты в долине запала тишина, неестественная, настораживающая. На крыше собрался весь взвод, готовились к бою. Архипов разложил подле ярко-красной подушки запасные рожки, гранаты, ракетницу и патроны к ней.

– Можешь поспать, – разрешил он Гринченко. – Полезут ближе к полуночи: у них сейчас рамазан, до захода солнца жрать нельзя, а на пустой желудок воевать страшно. И гашиша покурить надо, чтобы смелее стать.

Взводный не ошибся. Без четверти двенадцать душманы произвели залп из гранатометов по позициям второй заставы и поперли на них в полный рост, визжа, как недорезанные свиньи. Действительно, духи. И будто из-под земли появляются, всё больше и больше их.

– Весёлые ребята! Обшмалились – пофиг всё! – торопливо перекладывая запасные рожки, точно они мешали следить за врагом, произнес Архипов.

Оказалось, не пофиг. Дружный залп десантников смел первые ряды, а задние сами попадали от страха. Гринченко сначала стрелял в самую гущу наступающих, потом – на вспышки выстрелов, а когда минометы и станковые гранатометы подняли схоронившихся душманов, бил по одиночным фигуркам, которые, пригибаясь, улепетывали в глубь кишлака.

Десантников поддержали артиллерия и мотопехота. Стреляли долго, пока вновь не запылали пожары по всему кишлаку. И опять наступила настораживающая тишина, изредка нарушаемая автоматными и пулеметными очередями для собственного успокоения да хлопками ракетниц, подвешивающих в черном звездном небе яркие костры, которые, покачиваясь, плавно опускались к земле.

– Всё, здесь больше не ссунутся, – уверенно сказал старший сержант Архипов, не спеша снаряжая патронами опустевшие рожки.

И здесь он был прав. Ни в эту ночь, ни в две следующие душманы не нападали на них. Иногда с налета обстреливали какую-нибудь позицию и быстро откатывались, словно напоминали, что ещё живы, несмотря на то, что артиллерия и вертолеты долбят их с утра до вечера.

Со всех сторон воняло дохлятиной, а когда ветер дул с долины, аппетит отшибало напрочь.

– Привыкнешь, – пообещал Архипов, заметив постничанье Гринченко.

Скорее всего, так и будет: в пророчествах подобного рода взводный маху не давал.

По ночам на запах мертвечины к кишлаку подтягивались шакалы. У них был период свадеб, истеричный хохот и истошные вопли не смолкали до утра. Ночные звуки были неправдоподобно четкие, чеканные, терзали душу. После каждого выстрела откликался сначала один шакал, за ним второй, третий... Складывалось впечатление, что они везде и в несметном количестве.

На четвертый день банда сдалась. Выяснилось, что пущенная в арыки вода затопила схроны с боеприпасами, обезоружила душманов. А может, это они с чисто восточным бахвальством пытались оправдать свою трусость. В тот же день банда была переименована в отряд народной армии, главарь получил звание капитана. Блок мотопехоты сняли, а десантникам приказали занять круговую оборону неподалеку от кишлака и охранять вновь сформированную часть от душманов.

8

Марина спала тихо, почти незаметно было, что дышит. Одеяло сползло, открыв плоскую грудь с маленьким соском. От плеча к нему тянулась цепочка родимых пятнышек, будто шрамы от автоматной очереди. На ощупь они были как зернышки граната – не очень твердые и скользкие, палец съезжал с них к соску, который медленно набухал, вырастая над белой с голубыми прожилками кожей.

Марина проснулась, но глаза не открывала.

– Отвернись, – попросила она, натягивая одеяло до подбородка.

Сергей надел джинсы и пошел в душ мыться и бриться. В «курятнике» брился раз в три дня щербатой опасной бритвой – наследством отца Леки-психа, и теперь с удовольствием водил по распаренным щекам импортным станком с двойным лезвием. Станок – подарок жены на день рождения. Она любила покупать заграничные вещи, все подряд, если хватало денег, а иногда и что-то путевое, как, например, эту бритву.

Когда вернулся в комнату, кровать уже была застелена. Его рубашка и носки оказались в пластмассовом тазике, приготовленные к стирке, а на стуле висела чистая рубашка. На столе стояла сковородка жареной картошки и чайник с кипятком.

– У девочек одолжила, – объяснила Марина.

Ей нравилось играть в жену: накрывать на стол, накладывать в тарелки, мыть посуду. И вроде ладно у нее получалось, даже слишком ладно, сразу становилось ясно, что это всего лишь игра. Впрочем, и студентку она тоже как бы изображала: старательно рассовывала шпаргалки по карманам, в лифчик, в футляр очков, забывала, где что, и перекладывала заново, но ведь пользоваться не будет, и так все знает, отличница.

– Зачем они тебе? – спросил Сергей.

– Ну, мало ли что. Не мне, так другим пригодятся.

Она подошла к зеркалу, потрогала под глазами кончиками пальцев, точно воду промокала.

– Ой, какие круги!

Сергей обнял ее сзади за плечи, поцеловал в шею. На мгновение она замерла и высвободилась стремительно.

– Не надо, Сереж, а то заплачу... – Уже у двери добавила: – Я смотрела в зеркало и загадала: если подойдешь и поцелуешь... – не закончив, веселая выбежала из комнаты.

Вернулась часа через три. Улыбка – до ушей. Наверное, получила пятерку и теперь потребует, чтобы угадала, как сдала. Такое впечатление, будто играешь в поддавки с ребенком и не имеешь права побеждать.

– Сереж, я сильно изменилась? – скрывая радость, спросила она.

– Не заметно.

– Представляешь, беру билет, прочла вопросы – и ничего не могу по ним вспомнить. Сидела, сидела, кое-что припомнила, иду отвечать профессору...

– Сказочнику? – Так называли профессора по математике за монотонный, убаюкивающий голос.

– Да. Милый старичок!

Сергей хмыкнул: кому милый, а кому...

– Отвечаю ему, что говорю – не соображаю. Только бы, думаю, не перебил, а то и это забуду. Только подумала, он и спрашивает: «Вы, случайно, не влюбились?». Я не поняла сразу и ляпнула: «Да». И знаешь, мне ни чуточки не было стыдно! Он мило так улыбнулся и спрашивает: «Надеюсь, не в меня?». Тут я совсем обнаглела и говорю: «Конечно, нет!». А сама думаю: экзамен придется осенью сдавать. Он нахмурился еще больше – видел, какие брови у него? как веники! – посмотрел на меня исподлобья и говорит: «Что ж, всему свое время...Жаль, что совпало с экзаменом, но... но слушать любовный бред с математическим уклоном я не обязан». Швыряет мне зачетку, идите, говорит. Я обругала его про себя, выхожу из аудитории и чуть не плачу. Открываю зачетку, а там... Как ты думаешь, что поставил?

– Двойку.

– Нет, пятерку!.. Ну, какой он милашка!

Интересно, сколько раз она уже рассказывала это и сколько человек еще будут вынуждены выслушать? Ой, много!..

– Сереж, а по мне и правда не очень заметно, что я... что мы...

– Правда.

– Все смотрят так, словно догадываются обо всем. Стыдно было им в глаза глядеть. Я бегом в институт и бегом назад, только в бухгалтерию заскочила, договорилась, что тебе стипендию майскую дадут, вместе с преподавателями завтра получишь.

Дадут деньги за то, что не ходил на лекции. Будто украдешь. Хотя, как говорил Архипов, дают – бери, бьют – беги. По крайней мере, появится возможность купить цветы, шампанское и торт и дать Маринке сыграть в свадьбу.

На натянутой поперек комнаты веревке сушилась постиранная одежда. П пол был чистым. Дощечки паркета посветлели, стали разноцветными – от бледно-желтых до темно-коричневых. От одежды и пола тянуло стиральным порошком и запахом утюга.

Сергей лежал одетый на кровати, слушал радиоприемник – однопрограммную «кухонную бухтелку», висевшую на стене, и смотрел, как по трубе отопления, почти у потолка, ползет толстый таракан. То ли это вчерашний успел уже отожраться, то ли новый прибежал, почуял, что в комнате появился нормальный человек. Этот нормальный человек моет посуду на кухне. Накормил одного тунеядца, оставил крошки и для второго. Спускайся, брат, харч у нас отменный, как любил приговаривать Витька Тимрук. Будто услышав призыв, таракан перелез с трубы на стену и засеменил к полу, топча сиреневые цветы на обоях.

Пашка, наверное, сидит в баре, ждет друга. Но если пойти к нему, то в общежитие не вернешься, потянет к Оле: с ней проще и веселей. Зато Марина – чем черт не шутит – может вытянуть на новый круг. Ведь не конченный человек, ведь есть еще желания, есть и силы на них...

Вымыв посуду, Марина ушла в душ, надолго застряла там. Вернувшись, так же долго раздевалась, выключила свет и попросив Сергея отвернуться, расстегивала пуговицы на халате с такой важностью, словно боялась, что от неловкого движения тело ее развалится. Чуть меньше времени заняла укладка халата на стул. Сначала повесила на спинку, чтобы свисал одинаково на обе стороны. Тоже не понравилось. Сложила аккуратно на сиденье. Потом расчесывала-растрепывала волосы перед зеркалом. В темноте. Зачем это делать перед сном – одни только женщины знают, да и то не все. Лифчик и трусики не сняла и даже прикрыла их, когда заметила, что за ней наблюдают.

– Ты обещал не смотреть!

Какая разница – что смотрел, что не смотрел. Теперь они будет возиться под одеялом, снимая последние доспехи. И сам бы это сделал, и быстрее, но не дает. Все – белье стянуто, уложено, Марина, торжественная и жертвенная, готовая к акту любви. Хочешь – не хочешь, а должен принять жертву, иначе обидишь до смерти...

Выполнив долг, укрыла Сергея одеялом и спросила:

– Тебе хорошо?

Женщина-мать, а не любовница: заботливая, готовая на страдания, лишь бы ее взрослому, старше нее, ребенку было хорошо.

– Нормально, – ответил он и закурил сигарету, чтобы приглушить раздражение.

Марина прижалась к нему, мечтательно спросила:

– Сереж, а какой бы ты хотел видеть свою жену?

Женский вариант предложения: объясни, какой она должна стать, чтобы услышать предложение. На этот вопрос существует один положительный ответ: такой, как ты, и множество отрицательных. Выбрал не самый жестокий:

– Без недостатков.

– А у меня их много?

– Нет, – ответил он. Получается, что, только соврав, делаешь человека счастливым.

9

Когда любишь, на многое закрываешь глаза. Даже на то, что не первый, и сколько до тебя перебывало у нее мужчин – одному богу или черту известно. А это обидней, чем до слез, если привык быть не десятым, не пятым и даже не вторым.

Они познакомились в день пограничника. Утром в военкомате Сергею вручили орден, догнавший через год, не успел замполит тормознуть награду. Военком заставил прийти в форме и сфотографироваться для Доски почета, которая висела около кабинета призывников, как образец для подражания, и где уже красовалось трое с медалями «За отвагу» или «За боевые заслуги». Так, в форме, Сергей и пошел в центральный парк на встречу со служившими в погранвойсках, которых на их небольшой городок набралось человек сорок, и был среди них первым, их гордостью.

В любой другой день не осмелился бы подойти к Инне: слишком красивая, боялся таких. До этого несколько раз сталкивался с ней на улицах, помнил, как его взгляд лихорадочно скользил по ее лицу, фигурке, пытаясь найти какой-нибудь недостаток, зацепиться за него и вырвать девушку из сердца, где она за доли секунды успевала прочно обосноваться. Но не находил ни единой шероховатости, ни единой щербинки, и плотнее сжимал губы и зубы, до боли в скулах, чтобы не вскрикнуть восхищенно, и потому уже ничего не видел, только чувствовал, что девушка рядом, и облегченно выдавливал из себя задержанное дыхание, когда удалялся от нее. А в этот день смотрел на нее без смущения, уверен был, что достоин ее, что его не оттолкнут. И так оно и случилось.

Ему нравилось идти рядом с Инной, ловить завистливые взгляды мужчин и подшучивать, что кто-нибудь из них шею себе свернет. Впрочем, подобное и Инна могла сказать о женщинах. Но самым приятным было возвращение с ней из кафе, где они протанцевали до закрытия. Темные улицы дышали тревогой, редкие прохожие держались подальше друг от друга. Инна хваталась двумя руками за его руку, прижималась, насколько возможно при ходьбе, и вздрагивала при каждом звуке. Но при этом успевала замечать всякие мелочи.

– Смотри – кошка! А глазищи зеленые – как два такси!.. Походка какая у женщины – будто босиком идет!.. Ой, сирень поздняя! Нарви, Сереж!

Светлые гроздья свисали с веток за высоким забором, пришлось попрыгать.

– Ой, она вялая... – разочарованно произнесла Инна, и букет полетел под соседний забор.

У ее дома кучковались подвыпившие подростки, негромко переговаривались, курили и часто сплевывали. Молодняк скучал, высматривал, над кем повыделываться.

– Зайдем с другой стороны, – шепотом предложила Инна.

– Нет.

Рано или поздно ему придется иметь дело с этими щенками, уж лучше сразу разобраться. Не справится сам, завтра с друзьями привалит.

Кто-то из подростков размотал цепь, позвенел ею, точно давал сигнал к нападению. Сосед его щелкнул нунчаками и чуть отодвинулся, чтобы не зацепить корешей при размахе.

Сергей шел прямо на этих двоих и все крепче прижимал к боку Иннины руки. Когда приблизился настолько, сто можно было разглядеть лица, щенок с цепью уступил дорогу и сказал:

– Привет, Серега!

– Привет!

Тусовка раздвинулась, давая пройти, поприветствовала вразнобой.

– Откуда ты их знаешь? – спросила Инна.

– Я их не знаю, зато они меня знают... Со мной часто незнакомые здороваются.

– Ну да, «афганец» же! – догадалась она. – Представляешь, это хулиганье никому жизни не дает! Кто бы ни провожал меня, обязательно изобьют, хоть переезжай в другой район!.. А с тобой я никого не боюсь, – сказала она, когда Сергей остановился у входа в ее подъезд, чтобы здесь попрощаться и договориться о следующем свидании, и потянула за собой по неосвещенной лестнице на второй этаж, где перед дверью в квартиру предупредила: – Не шуми, а то родители спят.

Иннины родители спокойно относились к тому, что Сергей ночевал в их квартире. С матерью он почти не встречался, только с отцом по утрам за завтраком, который оба, спеша на работу, ели быстро. Иннин отец служил прапорщиком в исправительно-трудовой колонии строгого режима, зоне, расположенной на окраине города. Глядя на его простецкую физиономию и загорелую, наполовину лысую голову, трудно было поверить, что Инна – его дочь. Но однажды Сергей боковым зрением увидел, какие у него глазницы – похожие на бортовые стрелковые щели бронетранспортера. У такого чужих детей не может быть и с голоду он никогда не умрет. Жена и дочь не работали, а одевались на зависть. Квартира – выставка дефицита. Можно только предположить, чего это стоило зекам. Правда, складывалось впечатление, что зеков прапорщик любит, чего не скажешь о его отношении к жене и дочери. Утром он с радостью убегал на работу, даже завтрак сам готовил, а возвращался поздно, сразу оседал перед телевизором и за вечер мог не проронить ни слова. Сергея прапорщик зачислил в союзники.

– Человеческое лицо в доме появилось, – признавался он несколько раз по утрам.

На день рождения жены, который отмечали вчетвером за столом, накрытым на дюжину гостей, прапорщик, подвыпив, оказал Сергею особую честь.

– Могу тебя к нам устроить, место хорошее освободилось. Подучат, прапорщика получишь. Работа хлопотная, но... – он потер большой палец об указательный, – в накладе не останешься.

Мать и дочь воспротивились в один голос, особенно возмущалась первая:

– Ну, здрастье! Не хватало, чтобы моя дочь стала женой прапорщика!.. Ему учиться надо, в институт будет с Инной поступать. Нечего им хоронить себя в этой дыре. Инночка хорошо подготовилась в этом году, должны принять.

– Там не знания нужны, – возразила дочь.

– Слышишь? – обратилась жена к мужу. – Не мешало бы тебе побеспокоиться.

– У меня таких денег нет, – буркнул прапорщик набитым ртом. Пережевав, сказал, глядя в тарелку: – Пусть своим умом поступает.

Учиться Сергей не собирался. После службы устроился мастером участка на небольшой завод неподалеку от дома, причин уходить оттуда пока не было. С другой стороны, без институтского диплома выше заместителя начальника цеха не подымешься. а Инне этого будет мало, и в Донецке хотелось пожить, все-таки областной центр, есть где погулять. Поэтому, подражая прапорщику, уставился в тарелку, давая понять, что ради Инны согласен на учебу.

Его, как орденоносца, приняли без экзаменов, а Инна срезалась на первом. Наверное, поэтому и согласилась, наконец-то, выйти замуж за Сергея, ведь, уезжая поступать, заявила, что в любом случае домой не вернется.

Каждый раз, когда возвращался в Донецк, мать нагружала сумки так, что руки отваливались, пока дотащишь до общежития. Инны в комнате не было, наверное, у подруги сидит, жалуется на судьбу. Сергей прошелся по комнате, собрал и сложил в шкаф разбросанные повсюду вещи жены. Из-за висевших на стенах трех зеркал и разложенных на полочках и тумбочках бесчисленного количества флакончиков, пузырьков, баночек, тюбиков казалось, что находишься в гримерной, которую видел в школьные годы, когда ушел с нудного спектакля изучать театр. Вот только коврик над кроватью разрушил эту иллюзию. На нем был выткан толстый оранжевый тигр с кислым мурлом, как будто недоволен, что попал в такое убогое жилье. Видел бы он, какой была комната, когда Сергей вселялся в нее: побоялся привозить Инну до окончания ремонта. Делал ремонт сам. Переклеил обои, покрасил окно и дверь, раздобыл за литр водки у коменданта новую мебель – получилось здорово. Пока не кончились деньги, подаренные на свадьбу, в комнате было лучше, чем в раю. Потом превратилась в камеру-одиночку на двоих. Инна часами сидела на кровати и смотрела на тигра, точно безмолвно рассказывала ему, что бестолковый муж не умеет добывать деньги. Знать бы, сколько ей надо, как-нибудь бы расстарался, но чем больше приносил, тем быстрее исчезали. Долгов – хоть в коридор не выходи, потому что каждый встречный – кредитор. Когда молчание жены становилось совсем невмоготу, Сергей ехал к родителям.

Мать невзлюбила Инну, но ни разу не обмолвилась об этом, только перед свадьбой попросила, печально глядя на сына:

– К нам в дом не веди ее.

– В Донецке будем жить, мне, как инвалиду войны, отдельную комнату в общежитии дали.

– Ну и слава богу...

В комнату влетела Инна, с радостным визгом бросилась к Сергею.

– Я уже заждалась!.. Ой, сколько ты всего привез!.. У-у, печенье! – она осторожно, словно кошка из воды, выгребала из кулька жирное домашнее печенье, надкусила, а остальное сунула Сергею в рот. – Вкуснотища, правда?

– Угу.

– Твоя мама умеет печь!.. Да, ты деньги привез?

– Угу.

– Сколько.

– Двести.

– Вот хорошо! Я тут сапожки купила осенние за сто пятьдесят и...

– Но у тебя же есть сапоги!

– Они старые, целый год в них ходила.

– Да, очень старые... А на что мы будем жить?

– Займем у кого-нибудь.

– Меня однокурсники уже избегают: всем должен.

– Опять ты за свое! Сказал бы, что жадничаешь, что тебе наплевать, в чем жена ходит, хоть в лохмотьях!

– Ничего себе – лохмотья!

– Да, на нищенку похожа! Ты посмотри, как другие женщины одеваются!

– Но у нас сейчас нет таких денег. Если бы ты работала...

– Вот! С этого бы и начинал! Я догадывалась, что ты не хочешь, чтобы я в институт поступила, слишком умная жена тебе не нужна.

– Мне это в любом случае не грозит.

Инна обиженно заморгала длинными ресницами, на щеки выкатились слезы. Через десять минут мокрым было все: носовой платочек, подушки, рубашка на груди Сергея. Казалось, и толстый тигр впитал шерстью немного слез, поэтому был еще толще и косился еще недовольнее.

– Ну ладно, покупай сапоги, только не плачь...

Инна еще немного повсхлипывала и, не вытерев слез, помогла раздеть себя, а в постели окончательно утешилась, словно бы выпрашивала прощения, будто это она не хотела давать деньги, а не наоборот. Потом положила голову ему на грудь и, весело посмеиваясь, рассказала последние сплетни общежития.

Сергей слушал в пол-уха, поглаживая ее волосы, решал, кому отдать долг из оставшихся пятидесяти рублей.

– Кушать хочу, – сообщила вдруг Инна.

– Там в сумке колбаса есть, тушенка домашняя.

– Надоело всухомятку. Давай в ресторан сходим? – предложила она и поцеловала Сергея, чтобы не мог возразить. – Мы ведь так давно не были...

Давно: неделю назад. Впрочем, еды до стипендии хватит, а денег раздать долги – нет. Один раз живем...

Сергей недолюбливал рестораны. Обычно сидел насупленный, смотрел, как танцует жена, потягивал не спеша сухое вино и завидовал модно разряженным мальчикам, раскованным и нахальным, с карманами, набитыми папимамиными деньгами. Мальчики никогда не слышали слово «надо», зато хорошо постигли сладость слова «хочу!». В Афганистане они были бы не просто «молодыми», а чмошниками, всю службу размазывали бы сопли двумя руками и прятались за чужие спины. А здесь Сергей был «молодым». Нет, скорее танком в окружении «волг» и «жигулей». Пусть они нарядные и комфортабельные. пусть кидают надменные «зайчики» яркой облицовкой на тусклую броню, но внутри, где-то там, поближе к выхлопной трубе, у них поигрывает беспокойная мыслишка: ну, как рявкнет двигателем, лязгнет гусеницами – и пойдет ровнять налево-направо. Тогда не то что колеса – крышу от асфальта не отскребешь. Поэтому заноситься – заносились, но немного подтягивали вожжи, когда удалецки проскакивали рядом.

– Гринченко, ты почему такой скованный? – спросила Инна. На людях она всегда называла его по фамилии. – Веди себя свободнее, не обращай ни на кого внимания. В ресторан приходят отдыхать – вот и отдыхай.

Не умел он отдыхать. Когда-то, будучи студентом техникума, научился, но за службу позабыл, привык к удовольствиям попроще и покруче, в компании надежных, закаленных парней. Зато Инна здесь была своя. Ресторан, гульбище – ее стихия, она – жена для победителя, для главного героя на празднике жизни. Сергей был героем, но на другом, который уже отгремел. Инна не поняла этого. И теперь расплачивалась. Ничего, наступит еще один в его темном переулке. Жена поможет. Ведь есть у нее самая важная для Сергея черта характера – подгоняла все время, не жалела. Никогда. И он был благодарен ей за это и закрывал глаза на многое. Но не на все...

10

Сергей втянулся в спокойную, размеренную жизнь с Мариной. Умела она создать домашний уют, тепло, в котором даже тоска была не за тоску, расползалась, как промокашка в воде. Марина готовила, убирал, стирала и в промежутках успешно сдавала экзамены, а он, пока были деньги, с утра уходил в пивнушку и просиживал там до вечера. Стипендия вскоре кончилась, пришлось идти на заработки.

У ворот хладокомбината толпилось десятка полтора мужиков, в основном бомжи и алкоголики. От них тянуло цветочным одеколоном, наверное, только что похмелились. Приятный запах немного приглушил вонищу, которая исходила от, казалось, гниющих зданий комбината. Чуть в стороне от ворот сидели на ящиках трое, молча покуривали. Сергей узнал в них свою прежнюю бригаду. Бригада – громко сказано, просто частенько подрабатывали вместе три человека – один копил на машину, второй – на кооперативную квартиру, а третий, аспирант, сводил концы с концами, обремененный женой и грудным ребенком, – они и взяли Сергея к себе в декабре прошлого года, когда, доведенный до точки безденежьем и долгами, пришел сюда. Как зовут «коллег» и где они живут не знал, пользовались кличками, как будто занимались чем-то типа обмывания трупов и не хотели, чтобы об этом даже случайно узнали знакомые, или подчеркивали, что работа временная, они не хуже других, днем квалифицированную выполняют. Аспиранта почему-то называли Студентом, трудился он всегда в перчатках и любил подолгу мыть руки, наверное, в мединституте учится. Будущий кооператор кличку имел собачью – Жучок, постоянно что-то жевал, и не было неприятней напарника на выгрузке мяса: складывалось впечатление, что Жучок незаметно откусывает от замороженных туш. Будущий автолюбитель звался Бугром, любил в начале смены рассказывать анекдоты, а в конце – матюкаться. Он сразу узнал Сергея, радостно пожал руку.

– Опять пришел, Афганец? Нам тебя здорово не хватало, приходилось всякую шваль брать, ханыг чертовых. Ни пить, ни работать не умеют, только языками молотить. Жаль, что раньше аборты запрещали... А с тобой мы ух сколько наворочаем! Сегодня, кстати, консервы будем выгружать, тушенку австралийскую. Говорят, ее из кенгуру делают! – Он рассказал анекдот о кенгуру, довольно глупый, даже сам не засмеялся, как обычно. – Ладно, потрепались – пора за дело. Давайте паспорта, пойду оформлю.

С оформлением осложнений не было. Их бригаду брали в первую очередь, потому что вкалывали ударно. И всегда ставили на самую выгодную разгрузку – на ту, где можно не только заработать, но и украсть. Кому-то Бугор отдавал пятую часть навара за это.

– Пошли, други, – позвал вернувшийся Бугор, что-то шепнул вахтеру на проходной и зашагал к разгрузочной площадке, где стояли два серо-синих рефрижераторных вагона.

Часа в три ночи, когда справились с первым вагоном и учетчик ушел куда-то. Бугор сказал Сергею:

– Отнеси два ящика и жди меня.

В дальнем, неосвещенном углу комбината Сергей, спугнув двух жирных крыс, запрятал ящики в кусты. Там уже стоял один, непонятно было, когда и кто успел принести, вроде бы свои от вагонов не отходили.

Бригадир приехал на электрокаре, на вилы которого был надет поддон. Остановившись около кустов, негромко свистнул и позвал:

– Алик.

– Здесь, – ответили за забором.

Сергей погрузил ящики на поддон, встал рядом с ними, придерживаясь за раму кара. Бугор поднял поддон чуть выше колючей проволоки, увенчивающей забор, продвинулся вперед, чтобы край поддона был за забором. По ту сторону стояли двое, а метрах в десяти от них темнел «Москвич-сапожок». Заметив Сергея, они развернули и натянули кусок брезента.

Сергей сталкивал на брезент ящики, мужчины бесшумно перекладывали их на землю. Операция длилась не больше минуты. Опустив его на землю, Бугор уехал и вернулся пешком со стороны проходной. Он достал из кармана деньги, пересчитал, разделил на пять долей, одну из которой отдал Сергею. Двадцать рублей – почти столько, сколько заработает за смену. Дурные деньги, такие надо пропивать, все равно счастья не принесут. Заодно и Пашку повидает, соскучился.

Бар был переполнен и гудел, как вертолет на взлете. Пьянющими были все, даже бармен и официантка. Случается такие дни, когда желание напиться охватывает сразу всех. А ведь не праздник. Может, магнитная буря примагничивает губы к стаканам?

Пашка был на посту. Опершись двумя руками на костыль и неестественно вывернув хромую ногу, он покачивался у стола, за которым умудрились поместиться десять малолеток. Мальчики и девочки весело куражились, а Пашка прижимал голову к плечу, будто защищал шрамы от ударов.

– Ну, будешь петь или нет? – спрашивал холеный мальчик с ярким румянцем во всю щеку и вертел перед носом хромого стакан с вином.

Пашка не пел, но и не отходил от стола.

– Не будет, – ответил за него Сергей, поздоровался с другом и, дав ему деньги, приказал: – Организуй столик. Я не один... Марина, иди с ним. – Дождавшись, когда они отойдут, повернулся к любителю пения. – Пойдем, гнида, я тебя на улице арию исполню на ребрах.

Мальчик как-то сразу потерял интерес к искусству.

– Живее давай! – Сергей выдернул его из-за стола.

Дружки мальчика зашевелились, выбираясь ему на помощь. Шестеро против одного – многовато. Сергей шагнул к соседнему столику, намереваясь забрать с него пустую бутылку. Из-за этого столика поднялся парень, похожий на добротный дубовый шкаф.

– Что случилось, Серега? – спросил он. – Щенки пырхают?

Это был местный авторитет по кличке Тяга. Он дневал и ночевал в баре, пил всегда на халяву: одни угощали, чтобы набил кому-нибудь морду, другие, чтобы не набил им, третьи – на всякий случай. Тяга пил все, что подносили, и бил всех, кого просили, а заодно и тех, чьи морды ему не нравились. Морда Сергея ему нравилась. Они однажды даванули пару бутылок, поговорили о жизни, и Тяга зауважал его настолько, что к закрытию бара орал:

– Кто на Серегу рыпнется – с говном смешаю!

И теперь доказал, что слов на ветер не бросает. Бил короткими, резкими ударами и улыбался глуповато, словно видел что-то забавное, но непонятное. Сидевшие за ближней к нему стороной стола, визжа и всхлипывая, утрамбовались в стену. На сопротивление не было и намека. Такую покорность Сергей видел у пленных душманов, когда их вели на расстрел. Те были безоружные против вооруженных, а эти...

– Хватит, Тяга! – пожалел их Сергей. – Нечего о всякую мразь руки пачкать. Пойдем лучше выпьем.

Тяга на прощанье смел на пол бутылки и стаканы и, все еще дергая одними плечами, будто привод от них к рукам отключился, пошел к отвоеванному Пашкой столику. Стул был всего один, Пашка разводил руками: свободных нет. Тяга выдернул два из под сидевшей парочки, а уж третий ему услужливо уступили.

– Твоя подруга? – спросил, просверлив Марину недоверчивым взглядом.

– Да.

– Хорошая девка, – оценил Тяга и сразу отхлебнул полстакана. Пил молча, вроде бы невнимательно слушал собутыльников, но когда к нему подошел подручный и на ухо что-то прошептал, Тяга неуклюже выбрался из-за столика и со знанием дела вставил в разговор: – Да, умирать страшно... – и, подергивая плечами, погреб к выходу, чтобы снова смешать кого-то с чем-то.

И обычно черноротый Пашка в присутствии Марины придерживал язык. И пил мало. Пыхтя сигарету за сигаретой, прижимал подбородок к плечу, скрывая шрамы, и снизу вбок, отчего глаза переполнялись белками, поглядывал на Марину. А она косилась на шрамы, и губы ее подрагивали. Сергей рассказывал им что-то и глушил вином, как динамитом рыбу, тоску, которая не хотела покидать душу, наверное, потому, что Марине было не до него.

По дороге в общежитие Марина сказала:

– Бедный Паша! Как ему не повезло – таким вернулся!

– Повезло тем, кто не вернулся.

– Зачем ты так?! Я ведь не то имела в виду...

– Причем здесь ты?

Марина не поняла, обиделась и замолчала. Пусть подуется, а то тяжковата ее чрезмерная опека, надоедает чувствовать себя в ползунках. И, чтобы не дать ей помириться, сразу по приходе в комнату лег спать.

Проснулся под утро, сработала военная привычка реагировать на непривычные звуки. Марина плакала тихо, в подушку.

– Что случилось?

– Ничего.

– От ничего не ревут. Говори давай.

– Ты во сне зубами скрипел и стонал... Кошмары мучают, да? О том, что там?..

– О том меня кошмары не мучают.

– И никогда не снится, как...

– ...убивал?.. – подсказал Сергей. – Нет... Это когда одного-двух хлопнешь, наверное, мучают, а когда больше – привыкаешь.

– Это страшно, – решила Марина.

– Не думаю. Человек так устроен, чтобы в любых условиях выигрывал... Если только не решил проиграть.

Марина успокоилась и быстро заснула, а он долго курил, смотрел, как в комнату заползают первые солнечные лучи и, казалось, выдавливают Сергея из нее. Пора уходить. Через неделю у Марины последний экзамен, сдаст и поедет к папе-маме. Уйдет, не прощаясь: меньше слез. Вроде бы не сильно его тогда шваркнуло, а диск в позвоночнике сместился. Дурака валять – здоровья хватает, а ящики выгружать...

11

Утром тридцать первого декабря Сергей брел по присыпанным снегом улицам, огибая серо-коричневые блестящие пятна накатанного мальчишками льда. До полного счастья не хватает гепнуться на спину, и так после смены не смог согнуться, чтобы шнурки завязать. Все – с хладокомбинатом покончено. Долги вернул, особой нужды в деньгах нет, к тому же, сессия началась. Попросит Инну не шиковать, должна понять.

На вахте сидела старушенция с правильным и строгим лицом, словно позаимствованным с плаката о передовиках производства. Увидев Сергея, запищала пронзительно:

– Вы бы за женой присмотрели! Почему я должна среди ночи двери открывать?!

– Какие двери?

– Входные. Общежитие в час закрывается, а ваша жена уже который раз под утро с гулянок возвращается. Связалась с этой вертихвосткой из четыреста тридцать восьмой – все вахтерши на них жалуются!..

– Меньше спите на дежурстве, – оборвал Сергей и быстро пошел к себе.

То-то Инна последнее время такая ласковая и денег не просит. Дума, видит, как ему трудно, жалеет. Значит, кофточку ей не мать прислала, значит... Это ведь надо быть таким болваном, слепым и самоуверенным! Интересно, почем нынче рога? Наверное, дешево идут: нравы полегчали.

Инна спала под толстым пурпурным одеялом, рассчитанным на сибирскую зиму. Оранжевый тигр стоял над ней, словно охранял ее покой, и угрюмо смотрел на Сергея. Складывалось впечатление, что тигр и есть ее любовник, хотя лицо Инны, окруженное пепельными волосами, по-прежнему казалось безгрешным, как у ребенка. Или покойника. Под глазами темные полукружья, а может, тени, ведь шторы на окнах задернуты, в комнате полумрак. Чтобы справиться с искушением разглядеть поближе, отвернулся и вдруг боковым зрением увидел жену. До этого видел ее лишь раз – в день знакомства, и, как бы она за семь месяцев не менялась, перед глазами всегда стояла та Инна – неотразимо красивая, с по-детски беззащитным, капризным личиком. А теперь заметил, что где-то – не мог понять, где, но не в овале лица, не в губах и не в глазах – разрыв, зацепившись за который, взгляд выворачивал лицо наизнанку, обнажая бескровное, воскового цвета мяса. От этого зрелища затошнило, судорога свела живот. Сергей рванулся к окну, раздернул шторы.

– Сколько времени? – послышался сзади сонный голос жены.

– Начало девятого.

– А-а, ну еще посплю... Будешь ложиться?

– Не знаю, – почти беззвучно ответил он, – ничего не знаю...

– Ты чего такой хмурый? – без особого интереса спросила жена.

Устраивать сейчас разборы у него не было сил, и в то же время хотелось, чтобы начались и быстрее кончились. Но зачинщиком должна быть Инна.

– Спина болит.

Произнеси она хоть слово жалости, схватил бы за волосы и ударил головой о стену, о тигра, чтобы рассказала все, но она спросила:

– В гости пойдем вечером?

– Нет.

– Как хочешь, – благодушно и уже еле слышно произнесла Инна.

Несмотря на усталость, лег только после того, как встала жена, а до этого сидел у однокурсников, играл в шахматы, продувая партию за партией, и рассказывал анекдоты, услышанные от Бугра. У Бугра они получались смешными.

Инна почувствовав неладное, разговаривала с мужем осторожно и даже по комнате ходила как бы ощупью, напоминая слепого, но в лице был не испуг, а любопытство, причем трудно было сказать, что ее больше интересует: что именно узнал Сергей или кто наговорил на нее.

В половине двенадцатого сели за стол. Сергей налил в две стопки коньяк, молча выпили. Выпила и жена и решила не томиться:

– Что ты вызверился на меня? Насплетничали уже?

Сергей не ответил.

– За собой бы лучше смотрели! А то никому не нужны, коровы уродливые, вот и завидуют! Шагнуть не так нельзя!..

– С кем? – перебил Сергей.

– Что – с кем?

– Изменяла с кем? – спросил он напрямик, надеясь услышать подробный отчет о безобидных шалостях – раскрутила пару лопухов на кабак.

– Я же тебе говорю... – спокойно начала Инна и, все более распаляясь, принялась обливать грязью подруг, знакомых, вообще женщин и мужчин, но ни слова не сказала о себе.

– Заткнись! Пока не скажешь правду... – ударил кулаком по столу.

Посуда подпрыгнула, а пустая на две трети бутылка тархуна упала на бок и на желтую скатерть полилась, шипя, зеленая жидкость.

– Какую правду?

– Мне – которая единственная. Остальное – кому хочешь... Подробно: где, с кем и... как часто. Ну?

– Зачем тебе? – Она прижала руку ко рту, словно раскаивалась в своих поступках, и беззаботно произнесла: – Я всего не помню...

– Что помнишь!

Она снова прижала руку ко рту, но уже по-другому, как бы говоря: видит Бог, я этого не хотела.

– С одним... у него кооперативный бар. И машина «волга». И квартира в центре. Там и... С тех пор, как ты работать начал... Еще?

– Хватит.

Сергей взял бутылку коньяка с белым аистом на этикетке. Цедил прямо из горла, и создавалось впечатление, что птица поит его своей разбавленной кровью. Опорожнив бутылку, выпустил аиста на волю – швырнул в окно. Бутылка пробила оба стекла прямо в центре. Дыры напоминали пауков с черными телами и светлыми тонкими лапками. В комнату – ответный удар – влетел морозный воздух.

– Ты что – сдурел? Как мы будем спать в холодной комнате?!

– Мы спать не будем. Теперь отдельно Я и отдельно Ты. Поняла?

– Да... Я могу уйти? – нерешительно, не веря еще, спросила она.

– Катись!

– И вещи забрать? Прямо сейчас?

– Вещи можешь завтра.

– Хорошо. – Она потопталась у стола. – Так я могу идти?

– Я что-то неясно сказал?! – заорал Сергей, боясь, что не выдержит, простит.

Наверное, боязнь проявилась на его лице, потому что Инна, оглянувшись у двери, остановилась.

– Никуда не пойду!

– Проваливай к... – выругался он и, глядя на жену, зашарил рукой по столу. Из-за того, что Инна видела его минутную слабость, злость удвоилась. Под руку попалась бутылку из-под тархуна – и осколки полетели от захлопнувшейся за Инной дверью.

Новый год встречал один. Лил шампанское в стакан, пока не потечет через край, и, не дожидаясь, когда осядет пена, звонко чокался с бутылкой и выпивал залпом. Вино лезло через нос, капли стекали из ноздрей ко рту, но ему было наплевать. Справившись с шампанским, лежал на кровати, курил, матерился. Больше ругал себя. Мать ведь предупреждала, советовала не спешить, присмотреться. Городок маленький, все все знают друг о друге. Но он же – герой!.. И этой шлюхе не помешает услышать, что о ней думает. Чтоб слишком не зазнавалась...

Нашел жену в четыреста тридцать восьмой. Там играла музыка, весело смеялись. Видать, Инна рассказывала, как отращивала мужу рога. Открывать не собирались. Через дверь сказали, что Инны там нет. Как будто он не слышал ее голос. Вышибать двери его научили за полтора года. Потом была раздача. Сначала троим фраерам, упакованным в импортные шмотки, затем жене и ее подруге.

Подруга подрабатывала ночным обслуживанием иностранцев, о чем Сергею рассказал араб-однокурсник, поражаясь дешевизне товара. Учились в их институте и афганцы, которые тоже пользовались услугами Инниной подруги, а возможно, и услугами Инны. Мы воюем за афганцев, а они на ниши деньги наших жен...

Через пять дней были разборы в студкоме. слишком много там было народу, объяснять всем бесполезно, да и ни к чему, поэтому слушал молча, пока не заговорил комсорг института, аспирант. Сердито поглядывая на остальных членов студкома, которые знали причину драки и явно не сочувствовали потерпевшим, комсорг возмущенно произнес:

– Как ты посмел поднять руку на женщину!

– Какой ужас – бабу ударил! – насмешливо возмутился Сергей. – В Афгане я их убивал. – И, отмеряя рукой все ниже и ниже, перечислил: – Женщин, девушек, девочек, совсем еще детей – всех подряд.

– И детей?

– Я же сказал: всех подряд, – спокойно повторил он и объяснил с сарказмом: – Выполнял «интернациональный долг!»

Студком затих. Комсорг, как идейно болеет закаленный, очухался первым.

– Мы тебя туда не посылали.

– Твое время посылать еще придет, иначе – зачем ты нужен? – И ушел, оставив дверь открытой. Ни к чему хлопать: они не достойны его злости.

12

Чистили кишлак. Южная часть его была блокирована мотопехотой, а северную, зажатую с востока и запада болотами, прочесывали десантники, загоняя банду в блок. С воздуха прикрывали вертолетчики. Сначала слышался гул, идущий непонятно откуда, потом вдруг над головой проносилась тяжелая машина и быстро – не успеваешь выстрелить – исчезала. На земле помогал отряд народной армии. Обычно сорбозовцы – не ахти какие вояки, особенно в своем районе, где все друг другу родственники, друзья или знакомые. На этот раз были пришлые и боевые ребята. Командовал ими мужчина лет тридцати пяти со смолисто-черными густыми усами, кончики которых были воинственно загнуты кверху, и с гранатой, подвешенной на гайтан за кольцо рядом с медальончиком-кораном. Местные сорбозовцы заставляли десантников во время обыска чуть ли не на место класть каждую тряпку и только попробуй что-нибудь прихватить! А эти, чем дальше шли, тем больше барахла оказывалась в их вещмешках. Вперед не вырывались, но и от десантников не отставали, побаивались вертолетчиков: внешне не сильно отличались от душманов, а на лету некогда рассматривать повнимательней. По мнению десантников, сорбозовцы и внутренне не шибко отличались от душманов. Вариант «сегодня сорбозовец – завтра душман» или наоборот встречался сплошь и рядом. Всё зависело от того, кто больше заплатит или убедительней припугнет.

Чистку начали рано утром. По полям и садам шли цепью, а когда попадались дома, разбивались на группы по десять-двенадцать человек. В домах искали оружие и забирали мужчин в возрасте от шестнадцати до шестидесяти. Афганские власти разберутся, кого отпустить, кого посадить, а кого отправить в тот мир, где уже никто ни с кем не воюет. А пока пленных нагрузили ящиками с боеприпасами.

До полудня чистка напоминала скучную прогулку в сельской местности. Почти все десантники что-нибудь жевали. Гринченко и Тимрук ели арбуз. Сплюнутые косточки выбивали ямки в пыли и заворачивались в кокон из нее. Витька умудрялся накапливать косточки во рту, а потом выстреливал их длинной очередью – пулеметчик всегда пулеметчик! Углов и Стригалев ели виноград, который позади них нес в своей каске Окулич. После госпиталя Сашка Стригалев стал осторожнее, как будто вместе с кровью из раны вытекла и большая часть борзости. Углов время от времени кидал фиолетовые ягоды в Хализова и «случайно» попадал в Зинатуллова. Рашид долго терпел, а потом запустил в Женьку недоеденной дыней, угодив прямо в маленькое ухо. Углов, смеясь, размазал сок по шее и побежал к колодцу во дворе, который предстояло шмонать.

– Что-то живот болит, – пожаловался Тимрук, швырнув недоеденный арбуз в скулящую собаку, приколотую Зинатулловым вилами к земле да так, чтобы не сразу сдохла.

В жилой комнате на помосте сидел, поджав под себя ноги, старик в белой чалме. У него был орлиный нос и длинная белая борода. Рядом с ним – женщина в парандже. Старик сверкнул глазами, когда Витька поднял паранджу, но сразу потупил их и быстро заперебирал темно-коричневыми пальцами голубые костяшки четок. Под паранджей оказалась девочка лет двенадцати, черноволосая, с маленьким алым ротиком на круглом белом личике. По-своему она была красива.

– Интересно, кем ей приходится этот хрыч – дед, отец или муж? – задал вопрос Гринченко.

– Мне бы в его годы такую! – позавидовал Тимрук. – Ух, какая лапочка! Я бы её... ух!

– Он что – её муж?! – удивился Окулич, переведя круглые глаза с девочки на старика.

– Подрастешь – узнаешь, – ответил Витька. – Выводи его.

Старик не хотел идти, подняли его пинками. До двери он озирался и гневно клекотал. От его слов щеки и шея девочки густо покраснели.

– Зря мы его, – сказал Сергей, когда выходили со двора, – слишком старый.

– Ничего себе старый – такую бабу отхватил! – Витька оглянулся на дом. – Что-то живот разболелся... Тормознусь я ненадолго.

Командир взвода Гринченко промолчал.

– Я быстро, – добавил Тимрук.

Догнал он взвод минут через пятнадцать. Гимнастерка была мокрой от пота не только под мышками, но и на спине между лопатками.

– Как девка? – сообщнически подмигнув, поинтересовался Стригалев.

– Девка?.. А-а, ничего, сговорчивая.

– Расскажет она старику – берегись тогда! – пошутил Сашка.

– Не расскажет, – уверенно произнес Витька и поправил ремень ручного пулемета.

Десантники растянулись цепью на большом поле, разделенном на две равные половины арыком: первый взвод – на правой, второй – на левой. Первым командовал лейтенант Изотов. Офицер еле плелся и часто отхлебывал из фляги. К нему подошел «дед» и что-то сообщил, показывая рукой на дом, который стоял чуть дальше того места, где арык под прямым углом соединялся с другим арыком, как бы ограждающим поле. Дом был с крыльцом под навесом – дукан.

Гринченко, увлекая за собой взвод, взял правее, чтобы дукан достался им. Первый взвод тоже подтянулся к середине поля.

– Эй, отваливайте! – прикрикнул на первый взвод Зинатуллов. – Дукан наш!

– Сами отваливайте! – ответили из первого.

– Гринченко, веди свой взвод левее! – приказал лейтенант Изотов.

Хоть он и офицер, а молод еще приказывать. Пусть повоюет с Сергеево. И тем более не указ «дедам». Зинатуллов и Углов остановились на краю арыка и заспорили в «дедами» из первого взвода, которые стояли на другой стороне. Наверняка тянутся перепалка будет до тех пор, пока не подойдет командир заставы со штабными и не заберут дукан себе. Поэтому Гринченко не вмешивался, лениво ел похожие на мелкий чернослив виноградины, которыми одолжился из каски Окулича, и демонстративно сплевывал косточки и кожуру в лейтенанта Изотова. Они, правда, не долетали, падали на дно арыка, но лейтенант каждый раз дергался и кривил заносчивую физиономию.

Спор оборвала пулеметная очередь, которая прошла над самыми головами. Стреляли из левого отростка поперечного арыка. Следом оттуда ударили из винтовки.

Гринченко скатился в арык и чуть не ткнулся носом в сплюнутую виноградную кожуру. Рядом, матюкнувшись, плюхнулся Тимрук.

– Сдали нервишки у «духа». Подпусти он поближе... – Витька цвыркнул тонкой струей слюны в стенку арыка. – Ну, что – сидеть будем?

Можно, конечно, и посидеть, но...

– Пошли, – приказал Сергей не столько другу, сколько себе.

Метров за пять до стыка арыков Гринченко метнул гранату на звук пулеметных очередей, и рванулся вперед, чтобы сразу после взрыва добить из автомата оставшихся в живых душманов.

У «духа», выскочившего к стыку справа, автомат был направлен в противоположную от Гринченко сторону. Душман замер на выставленной вперед и полусогнутой ноге, не решаясь приставить к ней другую. Ладонь, лежавшая на темно-вишневом прикладе, побелела.

Автомат Гринченко тоже был стволом не в ту сторону. Начнет поворачивать – а вдруг «дух» опередит? Автоматная очередь в упор – это всё. Тело вспыхнуло, будто пули уже пронзили его. Прикосновение смерти, оказывается, не холодное...

Взрыв гранаты и очередь раздались одновременно. Теплые комочки ударили по лицу, но не больно, сознание не потерял. Гринченко открыл глаза и увидел душмана лежащим на дне арыка. Голова была снесена, осталась только нижняя челюсть, скалившая прокуренные зубы. Справа от Сергея ещё дымил длинный ствол ручного пулемета.

– Вытрись, а то весь забрызган мозгами, – посоветовал Витька. – А бежал он, как безмозглый!

К вечеру, сбивая заслоны из трех-четырех душманов, десантники вышли к блоку. Котел захлопнут, завтра будет варево, а пока закрепляли на ночь крышку. Позиции оборудовали на каждый взвод отдельно, примерно на одной линии и одинаковом расстоянии – таком, чтобы слышать соседей. Сорбозовцы посчитали, что сделали на сегодня и так слишком много, поэтому заняли двор позади десантников, развели костры и загомонили, как на базаре.

После захода солнца взвод первыми атаковали комары. Звон над головой стоял такой, будто на позицию пикировали эскадрильи комаров со всей Средней Азии. Десантники еле успевали отбиваться. На болоте разрывались лягушки. Кваканье больше походило на кряхтенье и стихало лишь при вспышках ракет. Чем кряхтеть без толку, лучше бы комарами занялись...

– А старик-то не муж ей – той душманочке, красивой, – сообщил Витька Тимрук, дососав из банки сгущенное молоко и зашвырнув ее далеко вперед.

– Да ну?! – удивился Окулич тому ли, что не муж, или тому, что Тимрук это проверил. И вообще, глядя на его круглые, совиные глаза, трудно было понять, они у него такие, потому что всё время удивляется, или не удивляется Окулич ничему, просто глаза у него такие.

– Наверное, отец или дед... Ничего была девочка. Побрыкалась немного, но я быстро втолковал ей, что к чему. Жаль, спешил, а то бы я с ней... эх! – Он перевернулся на спину и потянулся, откинув руку на Гринченко. – Надо было тебе, Серёга, со мной остаться. Не пожалел бы: фигурка под стать мордашке! Правда, потом от неё воняло «джють-джють»...

Окулич глупо захихикал.

– Слышь, Вить, – спросил он, – а если командир узнает? Не того?

– Если узнает, значит, ты не вернешься со следующего задания – всего-то делов, – небрежно ответил Тимрук.

– Да ты что?! Я не стукач!

– Ну, тогда и тебя не стукнут. Служи исправно. Слушайся старших – доживешь до дембеля. – Тимрук повернулся на бок, лицом к Гринченко. – Эх, вернемся домой, не рассчитаются с нами! «А ну, подавайте мне квартиру в новом доме! – Не положено. – Как это не положено?! А ну, бюрократище, смотри сюда!» – и корочку военную ему под нос. – «Что кривишься, не нравится?! А думаешь, мне под пулями нравилось?!» Ещё бы медаль отхватить или орден – совсем было бы хорошо. Осенью бы в институт поступил. Пусть только не примут – такое им устрою! Должен же хоть кто-нибудь из всей моей родни в люди выбиться?! Должен! Хватит им своих сыночков дебильных за уши вытягивать. Пусть и меня выучат. А то в Афгане их что-то не видно. Так ведь, Серёга?

– Так, – согласился Сергей. В их группе не было никого из студентов, даже из интеллигентных семей не попадались. Все – дети рабочих, крестьян и прочей бесправной шушеры.

– Ничего, мы своё наверстаем, когда вернемся. Ох и напьюсь! За каждый день здесь там по году буду квасить.

– Не проживешь столько.

– Сколько успею, столько и пробухаю, – пообещал Витька и снова лег на спину. Какое-то время молчал, вертел банку сгущенки, видимо, решал, есть или нет. Отложил на потом. – Смотри, какое небо здесь темное. Чем южнее, тем небо темнее, а звёзды ярче. Я ещё...

– Тихо! – оборвал его Сергей и выстрелил из ракетницы.

Почти на их позицию шли женщины и дети, человек тридцать-сорок. Женщины причитали, дети скулили. Кто-то из них нарвался на сигнальную мину, и толпа шарахнулась от разлетающихся в разные стороны ракет.

Гринченко приготовил автомат к бою, посмотрел на Тимрука.

– Угу, – ответил Витька на немой вопрос и повернулся к Окуличу: – Чего уставился?! Баб не видел?.. К бою готовься.

– А-а?.. – начал было Окулич удивленно, но быстро сообразил и закончил другим тоном: – А-а...

– И если что – попробуй только не попади!

– Не боись, попаду, – ответил Окулич.

Гринченко вышел на тропинку, которая была метрах в пятнадцати правее позиции. Толпа тревожно замерла, немного не доходя до него. Лица видны только у детей – попробуй разбери, кто перед тобой: женщина или переодетый мужчина. Подпустишь вплотную – ножом могут пырнуть, не проверишь – закидают позицию гранатами. Единственная надежда – побоятся Витькиного пулемета. Сергей спиной ощущал, что друг стоит метрах в трех позади, широко расставив ноги, чтобы не шататься при стрельбе.

Не снимаю палец с курка, стволом автомата показал, чтобы подходили по одному. Левой рукой торопливо поднимал паранджу, обхлопывал тело – и толкал в плечо: проходи. Женщины, миновав Тимрука, останавливались, ждали остальных. Затем, снова запричитав, пошли дальше.

– Порядок! – сказал Тимрук, когда вернулись на позицию. – Если баб гонят, значит, сами не полезут. Теперь можно соснуть.

Поспать у него не получилось. Примерно через полчаса появилась ещё одна группа женщин и детей, раза в два больше первой. И плакали раза в два громче.

– Задолбали! – возмущался Тимрук, выбираясь с позиции.

Соседи подвесили ракету. Она высветила кишлак позади женщин и детей, и у дувала Гринченко увидел всадника. Внимательно приглядевшись к толпе, заметил, что плакали только передние, задние шли молча и кучно.

– Назад! – скомандовал Сергей другу. Отступал спиной к позиции, пока Витька не оказался там, потом в три прыжка долетел сам и, падая, приказал: – Огонь!

Трассирующие пули из пулемета Зинатуллова, казалось, превратились в тонкий луч, который ткнулся в женщин и детей и как бы указал цель остальным десантникам. Кто последовал указке, кто бил выше – каждый сам себе судья и только себе...

13

Никто и никогда не радовался приходу Сергея, как Оля, – в момент обслюнявила все лицо.

– Я верила... верила... – исступленно повторяла она и покусывала за мочку уха.

Наташа и Света безучастно наблюдали за ними. Первая ковырялась в красивом носике и, если судить по опущенным книзу уголкам губ, думала о чем-то малоприятном, а вторая перемалывала крепкими челюстями распластанного и безголового цыпленка-табака. Опять Сергея встречают цыплятами. Как приманка в крысоловке: вцепившись зубами – и услышишь, как за спиной захлопнулась дверца.

– Жрать хочу. И выпить, – умеряя Олины ласки, грубо сказал он.

– Сейчас все будет! – радостно пообещала она и побежала на балкон.

Вернулась с коньяком. Пили на кровати. Он держал бутылку и стакан, а Оля – тарелку с птицей и хлебом. Он наливал похожую на крепкий чай, но пахнущую бензином жидкость, пил сам подносил стакан к Олиным губам, и стекло стучало об остренькие зубы, а она – отрывала маленькие кусочки проперченного цыпленка и вкладывала Сергею в рот, дотрагиваясь до зубов гибкими пальцами с облезлым рубиновым маникюром на ногтях. Напоив и накормив, легла рядом. Время от времени осторожно дотрагивалась до его щеки, словно убеждалась, что не сбежал. Лежать было приятно и спокойно, будто вернулся домой. Так, наверное, чувствует себя хрюшка, развалившаяся в теплой луже на грунтовой дороге.

Вечером Сергей никуда не пошел. Клиенты разъехались в отпуска, да и с жарой у них поубавилась похоть, поэтому девки сидели без работы и без денег. Коньяк и цыплят принесла вчера Леки. Они и сегодня вернулись с добычей – яблоками, шоколадом и марочным десертным вином. Где-то воруют. Впрочем, немножко – это не кража, а дележка. Тем более, что делятся с советской торговлей, а крупный вор на мелкого не должен зла держать.

Около часа ночи их разбудил требовательный стук в дверь. Стучали кулаком, с размаху.

– Лека, узнай кто, – распорядился Сергей.

Валерка-брат прошлепал босиком с кухни в коридор.

– Кто?

– Открывай! – крикнули из-за двери густым басом.

– Быстрее, пока дверь не вышибли! – добавил другой голос, похожий на женский.

Валерка открыл.

Первым в комнату вошел пучеглазый толстяк. За ним – нескладный, рукастый увалень немного повыше Сергея. Подбородок у него был разбит, корочка на болячке топорщилась желто-красными заусеницами. Третьим был доходяга с вытянутой физиономией, маленькими косыми глазами и рыжим, в виде петушиного гребня чубом. Они выставили на стол по бутылке самогона, толстяк по-хозяйски плюхнулся на стул и выпучился на Сергея, надевающего джинсы.

– Кто такой? Почему не знаю?

– И я тебя не знаю.

– Сейчас узнаешь, – пообещал пучеглазый толстяк. – Впрыгивай в башмаки и катись отсюда, пока я добрый... Ну, что уставился? Сам не справишься? – Он повернулся к увальню. – Григор, помоги ему.

Вот и належался в теплой луже! Забыл, что по дорогам без спроса всякая мразь мотается. Обидно быть битым, когда стоишь полураздетым и как бы наполовину слабее.

– Что ты к нему лезешь? – Оля закрыла собой Сергея. – Он же вас не трогает! Сейчас оденется и уйдет.

– Рот закрой, халява! – посоветовал толстяк и уже без угрозы в голосе сказал: – Ладно, проваливай некантованным. Только поторопись, а то передумаю.

Сергей не спеша одевался и прикидывал, как добраться до противоположного края стола. Нож лежал рукояткой к Сергею, просился в руку. Обогнуть толстяка, оттолкнуть доходягу, пристающего к Наташе, – и тогда посмотрим, кто уйдет некантованным. Будто в поисках носка, подошел к шкафу, заглянул за него. Теперь толстяк не мешал, зато увалень прошел следом и закрыл проход к столу. Нет, просто так отсюда он не уйдет. Жаль, что пистолет далековато, придется бить бутылкой или стулом.

– Так ты – шустрый! – наигранно обиделся пучеглазый, сожалеючи, развел руками и с издевкой произнес: – Придется бить.

Сергей поднимался, придерживаясь за стену. В голове звенело, и слова толстяка казались не имеющими никакого к Сергею отношения. Но сам толстяк имел: с тремя Сергей не справится, но хоть одного, именно этого, изуродует. Загнется, но изуродует...

Оля опять закрыла собой. Она отталкивала увальня и пучеглазого толстяка и кричала сквозь слезы:

– Не трогайте его!

Баба защищает – стыдно и обидно! Окажись пистолет под рукой, замочил бы всех троих....

Пучеглазый умудрился обойти Олю и с размаху ударил Сергея. Размах – рублевый, удар копеечный. Не помешай Оля, узнал бы толстяк, как надо быть, глаза бы на лоб вылезли. А пока Сергей прижимался к стене, отбивался от редких ударов и ждал, когда трем мужиком надоест играться с бабой и с ним и примутся за дело всерьез.

Валерки наблюдали за дракой с порога кухни и не понимали или не хотели понимать безмолвные приказы Сергея принести нож или бутылку. Света и Наташа безучастно смотрели с кровати. Слишком часто они дрались сами, поэтому не вмешивались в чужие разборки. У них все еще впереди: гости пьяные, сейчас разомнутся на Сергее, подогреются самогоном и им подкинут, потому что платить, наверняка, нечем, а Светка молча не отпустит.

Четвертого гостя Сергей заметил первым. Теперь хана! Этот был длиннее увальня и шире толстяка, выглядел на тридцать с небольшим, но половина головы была седой, а физиономия – на зависть питекантропу: узколобая, с выпирающими надбровными дугами, приплюснутым носом и мощными челюстями, какими можно гвозди жевать, причем «двухсотку». Такой зашибет – и не поморщится. Он остановился на пороге комнаты, настороженным взглядом проверил, нет ли чужих.

Тут четвертого гостя заметила Оля и крикнула:

– Дрон, скажи им – чего они?

Троица сразу позабыла о Сергее и как-то обмякла, будто все стояли под дулом автомата.

– Это кто? – Дрок кивнул на Сергея.

– Сережа, Афганец, друг Шиши. Помнишь, он тебе рассказывал?

– Было дело, – согласился Дрон и перевел взгляд на троицу. – А это что за сявки?

– Пришли бухие и начали цепляться, – сообщила Оля. – Никто их не трогал, а они, особенно этот, толстый...

– Язык придержи, – оборвал ее пучеглазый и заискивающе объяснил Дрону: – Мы же не знали, что хата твоя. Дали нам наколку, ну, мы и пришли разговеться. Не будем же из-за халявы заводиться. Тут их три – всем хватит.

Дрон слушал и мерно кивал головой, будто соглашался. Все обещало кончиться мирно, не так, как хотелось Сергею.

– Выпьешь с нами? – предложил пучеглазый Дрону.

– Выпью.

Дрон сел за стол, кивком предложил Сергею занять второй стул, а Оле – третий. Троице пришлось пить стоя. Вышло по полтора стакан на брата, закусывали яблоками и черствым хлебом.

– Теперь идите, – разрешил Дрон троице.

Толстяк огорченно переводил выпуклые глаза с него не проституток.

– Так это... может, уступишь хоть одну?

– Может, и уступлю, – ответил Дрон. – Я подумаю. А пока буду думать, хиляйте отсюда... Что-то неясно?

Все и всем сразу стало ясно.

– Знаете, что будет, если еще раз здесь встречу?

– Знаем, – пискнул доходяга, шедший последним.

– Лека, закрой за ними калитку, то падалью тянет, – приказал Дрон и повернулся к Свете: – Выкатывай на стол, что-то муторно мне.

На столе появились две бутылки марочного вина и коньяк. Пили вчетвером, Наташка ушла к Лекам на кухню. Оттуда послышались визг и смех, потом возня, будто делили игрушки.

Выпив, Дрон долго буравил Сергея взглядом.

– Так, говоришь, кровку людишкам пускал?

– Пускал, – согласился Сергей, хотя ничего пока не говорил, и улыбнулся такому определению его службы в Афганистане.

И Дрон скривил губы в ухмылке, похожей на волчью.

– Выходит, мы с тобой коллеги, только я – преступник, а ты – защитник отечества.

– Какой, к черту, защитник!

– Ну, не скажи. Тебя ведь не травят, награждают.

– Да, занаграждали! – с горькой иронией произнес Сергей. – Хотя в чем-то ты прав, коллега.

Дрон посмотрел не него снисходительно: чего ерепенишься, щенок, тебе ли со мной тягаться?

Действительно, ведет себя, как нашкодивший щенок. Серегй налил в стаканы вина, предложил примирительно:

– Давай, за знакомство. Ты вовремя подошел: зажали меня, а голыми руками, – он посмотрел на нож, – я бы с ними не справился.

– И пришил бы?

– Да.

– Ну, тогда за знакомство. – Дрон чокнулся, выпил залпом.

Света потерла яблоко о платье, протянула ему. Дрон ей нравился – смотрела с обожанием, поджав хвост, куда и девалась тупая бесчувственность с ее лица. Не проститутка, а заботливая, любящая жена, встретившая мужа с работы.

Когда разошлись по кроватям, Сергей спросил Олю:

– Чего Наташка такая смурная?

– Залетела. Надо аборт делать, а денег нет. В больницу ведь не пойдешь: малолетка, задолбают.

– Сколько сейчас берут?

– Пятьдесят.

Таких денег у него нет. Все, что зарабатывал, отдавал Марине на хозяйство. Забрать – рука не поднялась. Хоть не хладокомбинат опять иди, не оставлять же Наташку в беде.

– Ничего, время терпит, достанем где-нибудь, – беспечно сказала Оля.

Достанем так достанем. Чем меньше не тебе висит чужих забот, тем лучше спиться.

Утром было крутое похмелье: голова соскальзывала с шеи, нижняя челюсть и руки подрагивали, а в животе бурчало так, словно напитки до утра выясняли, кто из них крепче. Тут еще ухо ныло, напоминая о должке увальню. Ничего, встретятся когда-нибудь при другом раскладе сил.

– Починиться бы надо, – закинул Сергей Оле.

– Нету ничего, – ответила она, – и денег тоже... Ты подожди, мы бутылки сейчас сдадим.

С кухни доносилось дребезжание стеклотары, видимо, Валерки укладывали бутылки по сумкам и авоськам.

– Ой, тяжко мне, тяжко! – балагуря, произнес Сергей и издал смешок, похожий на дребезжание стеклотары.

– Что, головка – вава? спросил Дрон, вернувшийся из ванной.

– Ой, вава!

– Пойдем со мной, пивком полечимся.

– Пошли.

– Только вы недолго, Игорь, – попросила Оля.

Оказывается, у Дрона есть вполне нормальное имя, такое же, как у всех. Оно казалось лишним, хватало клички.

– Молчи, жаба, глаз высосу, – произнес Дрон с бесстрастным выражением лица, и трудно было понять, шутит или говорит всерьез.

Оля решила, что шутит.

– Я тебе быстрее!

Дрон, чуть склонив голову к правому плечу, внимательно посмотрел на нее. На губах появилась волчья ухмылка.

В пивбаре Игорь Дрон взял без очереди восемь бокалов пива и два десятка пирожков с рисом и яйцом. Барменша его знала, обслуживала, не обращая внимания на ропот мужиков. Одним духом опорожнил бокал, придвинул к себе второй.

– Люблю пиво, – сообщил Дрон, откусил полпирожка и запил глотком грамм на двести. – Батя с детства приучил. Говорил, на пиве растут мужиками, а не фуфляками. Сам был не подарок, хотел, чтоб и я таким вырос.

– Ну и как – получилось? – подковырнул Сергей.

– Мать говорит, перемахал немного, – серьезно ответил Дрон. – Хороший был предок, царство ему небесное. Помер, когда мне четырнадцать лет было, замерз пьяный, перепутал сугроб с кроватью... На зоне кто как кайф ловил: кто бухал, кто кололся, почти все чифирили, а я пивком душу отводил. Редко удавалось, зато помнил долго.

– А кого ты... за что сел?

Игорь долго дул на пену в бокале, точно колдовал над ней – рассказывать или нет. Тихо и грустно произнес:

– Молодой был, дурной... Жила тут одна... Больше не живет.

Замолчал он надолго.

Чтобы отвлечь Дрона от неприятных воспоминаний, Сергей рассказал о службе в Афганистане. Выбирал такие эпизоды, которые, догадывался, нравились Дрону. Тот внимательно слушал, склонив голову к правому плечу.

– Лихо воевали, – решил он. – Жаль, я туда не попал...

Действительно, жаль. Это в мирной жизни Дрон не помещается, задевает многих плечами, а там был бы на своем месте. Заметно в нем спокойное, осторожное бесстрашие. Остался бы на сверхсрочную и провоевал до сих пор, если бы не погиб: слишком крупная мишень. Выходит, Сергей и Игорь поменялись судьбами. Одного вырвали из мирной, а второго не успели втолкнуть в военную жизнь.

Пиво пили часа три. Дрон выдул дюжину бокалов и умял с полсотни пирожков. Сергею хватило пяти бокалов, и от них так разморило, хоть под столиком укладывайся. Еле дотянул до «курятника»

Разбудил Толик Шиша.

– Спишь, Афганец? Подпрыгивай, а то ночью делать будет нечего!

Он водрузил на стол бутылку водки.

– Садись, кишки пополоскаем... Видок у тебя, будто неделю на подушке припухал!

Сергей пошел в ванную, умылся по пояс холодной водой, почистил зубы – выдавил в рот пасты из тюбика, пылившегося на прибитой к стенке полочке, и растер пальцем – и помыл голову. Держал ее под струей долго, пока не заныло от холода темечко и не пошли по телу мурашки. Теперь можно и на водку налечь.

– А Дрон где? – спросил Толик, разливая на двоих.

– По делу пошел, а по какому – не докладывал.

– Не говорил, когда вернется?

– Да как-то умолчал. Ты же знаешь, какой он разговорчивый.

– Дрон – это Дрон, – согласился Толик, катая по столу скрученную водочную пробку.

Выпив, Сергей поинтересовался:

– За что он сидел?

Шиша потер указательным пальцем перебитую переносицу, а потом указал им через открытую балконную дверь на угол соседнего дома:

– Видишь тот дом?

– Ну.

– Жила в нем самогонщица, разведенка. Мы к ней втроем приваливали. Семнадцатилетние пацаны, получили стипендию в ПТУ и решили отметить. Много нам надо было тогда?! Мы с корешем отрубились, а Дрон – видел, какой он? ему тогда ведро ставь! – к хозяйке начал подъезжать. Она и сама подпитая, раздевается, стерва, наголо и говорит: «Сопляк, не тебе со мной спать!». И ушла в другую комнату...

Наверное, похожа на ту самогонщицу, к которой заходили в день знакомства. Казалось, что именно она и была жертвой Дрона.

– ...Просыпаемся утром, а она мертвая на койке лежит и между ног бутылка вколочена...

– Много дали?

– Восемь, как малолетке... На зоне он еще одного замочил. Добавили и подняли на строгий режим, отправили на север сорокаметровую «пшеницу» косить пилой «Дружба-2»: ты на себя тянешь, напарник – на себя. Там от третьего квакнул, но не докопались начальники, не шибко рыли: зеком больше, зеком меньше.

Выпили по новой, закусили.

– Жаль, что он свалил, – сказал Шиша. – Дельце надо провернуть, а без помощника не управлюсь. – Он ожидающе посмотрел на Сергея.

– Поможем, – ответил тот. – Что делать?

– Мозги вправить типу. Ты отвлечешь, я ударю.

– Я могу добавить.

– Нет, там надо одним ударом, без лишнего шума.

– А свалишь?

– Свалю. – Толик достал из кармана кастет.

Аккуратно сделанная, увесистая вещица. Немецкая, с орлом и свастикой. Там, где кастет упирался в ладонь, была вставка из черного дерева, чтобы не сушило руку при ударе. С другой стороны – ударная планка с четырьмя гранеными шипами, порядком стертыми: погулял кастет по черепушкам.

– Красивая игрушка.

– Вот и поиграем, – пообещал Толик, оскалив в нехорошей улыбке металлические зубы.

Сергей и Толик сидели под тополями на траве метрах в ста от входа в кооперативный гараж. Трава, забитая тополиным пухом, казалась седой. В теплом безветренном воздухе отчетливо были слышны голоса людей, выходивших из ворот. Болтали, в основном, о машинах, дорогах, гаишниках.

Ждать пришлось около получаса.

– Вот он катит, – сказал Толик, провожая взглядом коричные «Жигули-восьмерку». – Подойдем к нему, спросишь что-нибудь. И сразу топаем дальше.

Дорожка между двумя рядами боксов была бетонированная. С обеих сторон над ней нависали фонари, похожие на журавлиные головы. В одном боксе выпивали трое мужчин, стоя вокруг багажника, на котором была разложена закуска. Из предпоследнего справа вышел кряжистый мужчина в светло-сером костюме, судя по материалу и покрою, импортном. Мужчина остановился у приоткрытой двери, полез в карман за сигаретами.

– Этот, – шепнул Толик.

Видный мужик, наверное, за бабу чужую получит. Сергей достал папиросу, шепнул Толику:

– Когда прикуривать буду, – и громко заговорил, повторяя недавно слышанный рассказ автовладельца. – Представляешь, замаскировались они в кустах, я думал, парочка шуры-муры крутит, проехал километра два, смотрю гаишник палочкой машет...

Они как раз поравнялись с мужчиной, который достал коробок спичек и собирался прикурить.

– ... Пришлось червонец отдавать, – закончил Сергей и обратился к мужчине: – Огоньку не дадите?

– Дадим, – снисходительно произнес тот, протягивая зажженную спичку, спрятанную в ладонях.

Сергей, добираясь до огня, вставил папиросу в отверстие между большим и указательным пальцами. Руки мужчины пахли душистым мылом.

– Знать надо, где «фару» ста... – начал мужчина, но, заметив размах Шиша, смолк и дернул руками, чтобы прикрыться.

Не получилось: Сергей крепко держал их. Над его склоненной головой хрустнула кость, ладони мужчины ослабли, Сергей еле успел выдернуть папиросу с тлеющим кончиком. Он сделал несколько быстрых затяжек, раскуривая, подхватил оседающее, тяжелое тело за отвороты пиджака и толкнул в приоткрытую дверь. Первая щека у мужчины была вспорота. Обнажилась белая кость, заливаемая кровью. Красными были и шея, и воротник белой рубашки. Толик закинул в бокс ноги «клиента», закрыл дверь.

– Порядок, – подытожил Шиша, оглядев безлюдную дорожку.

Когда отошли на порядочное расстояние, Сергей поинтересовался:

– За бабу его?

– Нет. Кооператор, делиться не хотел, – ответил Толик и, как бы извиняясь, что втянул в такое дело, объяснил: – Должок у меня был одному... типу, с которым кооператор не хотел рассчитываться. Ну и...

– Сказал бы раньше, я бы ему сам врезал. У меня с кооператорами свои счеты.

– Тогда все путем... Подваливай послезавтра часам к двум в пивняк, что возле вас, отметим это дело.

– Подвалю, – пообещал Сергей. С деньгами туго, а выпить на дурняк – никогда не помешает.

В пивном баре за угловым столиком сидели Толик Шиша и Игорь Дрон. Столик был загроможден бокалами, тарелками с пирожками, вареными яйцами и лещом, порезанным большими кусками. Дрон и Шиша выглядел уставшими, будто сидели здесь с утра, хотя Игорь налегал на пиво и пирожки с аппетитом. Толик опустил руку под стул, на котором сидел, и достал оттуда початую бутылку водки. Налив Сергею полный стакан, предложил тост:

– За нее и за него – за удачу и успех!

Вчера утром Валерки подмели все сьестное в доме, ночью вернулись без добычи и сильно напуганные, видимо, чуть не попались, и девки тоже пришли без заработка, если не считать синяка, полученного Светкой за то, что влезла на чужую территорию, поэтому Сергей за последние два дня почти ничего не ел. И теперь с жадностью набросился на пирожки и леща.

– Жить можно! – перекусив, произнес он облегченно.

– А это, чтоб жить было весело, – сказал Шиша и, протянув руку под столом, положил Сергею на бедро пачку денег. – Твоя доля. За работу в вечернюю смену, – со смешком закончил он.

Солидная пачка, сотни три, не меньше. Чтобы не показаться жадным, уменьшил:

– Две сотни?

– Пять.

Сергей удивленно присвистнул.

– Пять сотен за один удар – не хило! Я бы согласился с утра до вечера ударять. Или с вечера до утра.

Толик принял шутку всерьез.

– Могу устроить.

Дрон глубокосидящими глазами смотрел на Сергея поверх бокала и тихо дул на уже осевшую пену, будто не решался пригубить пиво, пока не услышит ответ.

– Устрой, – произнес Сергей. – Особенно если дело касается кооперативов.

– Не всегда, но и другие клиенты не лучше, – объявил Толик дополнительное условие.

– Можешь на меня рассчитывать, – пообещал Сергей.

– Я же говорил, что столкуетесь, – повернулся Дрон к Шише. – Паренек свой: краями пошел, только нужную дорожку отыскать не мог... А я больше не ходок. Устал. Если решусь, то сразу... – он показал глазами в потолок.

Выходит, досталась работа, на которую фаловали Дрона. Приятно, что считают способным заменить такого громилу. А раскошеливать всякую мразь – это можно. Они воровали и жирели, когда он в Афгане загибался, теперь пусть делятся. Должен же кто-то заплатить за то, что он перенес там. Хотя счет следовало бы предъявить другим – тем, кто сидит в белых домах на центральных площадях, но до них ведь не доберешься.

Толик сразу ушел, а Сергей и Дрон молча потягивали пивко. С пятьюстами рублями в кармане жизнь казалась простой. Как говорил о таких случаях старший сержант Архипов, чувствуешь себя большим и сильным. Денег хватит и Наташке на аборт, и на посиделки с Пашкой.

Допив пиво, предложил:

– Может, возьмем водки и пойдем в бар, здесь, неподалеку?

– Не суетись, до вечера времени навалом, – ответил Игорь. – Надо бы отдохнуть, подождать, пока жара спадет.

Денек, действительно, выдался жарковатый. Они устало брели по пропахшей бензиновой гарью улице, придерживаясь тени деревьев. Листья были серого цвета от пыли и не шелестели, словно чересчур отяжелели от нее.

У дома из обогнала канареечного цвета милицейская машина и, резко притормозив, юркнула во двор.

Притормозил и Дрон.

– Зайдем с другой стороны, глянем, по чью душу воронье прилетело.

Во дворе стояли аж три машины, и в ту, что была ближе к выходу из подъезда, сажали Валерок. Затем вывели Свету, Наташу и Олю. Последняя брыкалась и на чем свет стоит крыла матом милиционеров, заламывавших ей руки. Когда ее вталкивали в «воронок», увидела Сергея, дернулась к нему, что-то хотела крикнуть, но огромная лапа закрыла все лицо и вдавила Олю в кабину.

Дрон потащил Сергея за угол дома.

– Сесть хочешь, дура?! Им только совершеннолетнего главаря не хватает, чтоб дело громкое сляпать!.. Пошли, ничем ты им не поможешь. – Он повел Сергея вдоль стены соседнего дома, где их нельзя было разглядеть с дороги. – Пропали пацаны и девки: до конца жизни будут зону топтать, даже на свободе. Зона – она ведь тут, – постучал он себя в грудь. – Тебе жить есть где?

– Найду.

– Живи у меня, места хватит.

Они добрели до района, застроенного частными домами. Дрон свернул к приземистому, с двумя окошками, подслеповато глядящими на улицу. Калитка, скребя землю нижним углом, распахнулась наполовину и застряла, упершись в бугорок. Из будки выкатилось серо-белое лохматое существо – собака не собака, так, одно название, – и рассыпалось в истеричном, визгливом лае.

– Ну! – с грубоватой лаской прикрикнул Дрон.

Лохматое существо заерзало на спине в пыли. Дрон почесал живот носком туфли, дожидаясь, когда Сергей пройдет мимо собаки. Повел не к дому, а дальше, мимо летней кухни, к деревянной постройке, закрытой на висячий амбарный замок.

Из дома вышла седая старуха, одетая в бледно-зеленое платье с крупными оранжевыми цветами, из-за которых походила на неисправный светофор.

– Ты деньги принес, бандит чертов?! – заорала она. – Я завтра к участковому пойду! Я на тебя, хама-идола, быстро управу найду!

Не обращая на нее внимания, Дрон открыл дверь в пристройку и кивком головы пригласил Сергея войти.

В сенях висели на гвоздях зимнее пальто, фуфайка, кроличья шапка, по окраске – будто сделанная из мамаши лохматого существа. На полу стояли сапоги и ботинки сорок седьмого размера, а может, и большего. Из сеней маленькая дверь вела в низкую полутемную длинную комнату. Дрон привычно согнулся, нырнул в нее. И так и не разгибался, пока ходил или стоял. В комнате почти все пространство занимали стол, три стула, узкая железная кровать, застеленная серым – такие, наверное, в тюрьме – одеялом, и деревянный самодельный топчан, с полосатым тюфяком, большой подушкой и скомканным, тоже тюремным, одеялом. На стуле с обломанной ножкой висела и лежала одежда. На столе выстроились две кастрюли, большая и маленькая, чайник, две алюминиевые кружки, пол-литровая банка с ложками, вилками и ножом. На полу в углу у стола разместилась маленькая электрическая электропечка. Небогато живет Дрон.

Закончив осмотр, Сергей спросил:

– Чего старуха орала?

– Не заплатил за два месяца.

– Много?

– По сороковнику.

Столько брали в центре города за отдельную комнату в нормальной квартире.

– С совестью у них туговато, – сделал вывод Сергей.

– Эта еще ничего. Младшая, видать, в магазин ушла, а то бы не такое услышал. – Дрон по-волчьи ухмыльнулся. – Допросятся они у меня...

– На, – предложил Сергей деньги, – отдай ей.

– Перебьются, – сказал Дрон и, разувшись, лег на топчан. – Ложись на кровать, мне она маловата. Покемарим до вечера, а там я по своим дела покачу, а ты – хочешь, спи, хочешь – куда хочешь. – Он отвернулся к стене и почти сразу захрапел.

Сергей разделся и лег на кровать, укрывшись одеялом. Хоть на улице жара, а в комнате сыро и зябко, будто дом стоит на сваях на воде, даже болотом тянуло от пола. Ничего, привыкнет и к этому жилью, как уже начал привыкать к новой жизни, только-только наступившей. Какой она будет – точно не знал, но догадывался по пятисотрублевому авансу, что не бедной.

Часть вторая

1

Со службы Сергей вернулся в конце июня, загорелый, в новенькой форме с погонами старшего сержанта, медалью «За отвагу» и афганским орденом. В письмах не очень распространялся, где служит, намекал, что иногда бывает в Афганистане, а там иногда постреливают. Все-таки надо было подготовить мать, мало ли что могло случиться. Мать поняла больше, чем он хотел, а сколько выплакала слез – можно только догадываться.

Все обращались с ним как с человеком, выпущенным из психушки, – осторожно и заранее прощая любую выходку. А заодно – с восхищением, особенно отчим. Первые дни, пока Сергей не встал на учет в военкомате, отчим просил его надеть форму, куда бы ни шли вместе. Сергей надевал с наигранной неохотой. Побывав в военкомате, надолго спрятал в шкаф.

В военном комиссариате ему дали в полную силу почувствовать себя героем. Начальник четвертого отделения, капитан, сразу повел представляться военкому. Проходя по коридору, где толпились запаздывающие призывники, останавливался, показывал на Сергея, назидательно изрекал:

– Смотрите, как надо служить!.. Герой!

Призывники таращились на награды, особенно на афганскую, на парашюты и самолеты – эмблемы десантников – на зеленых погонах погранвойск.

– Что за войска такие? – отважился спросить паренек с интеллигентной физиономией, скорее всего, студент.

Сергей объяснил.

– В Афганистане, значит, воевал? – Студент с сожаление, как на придурка, посмотрел на Сергея и произнес: – Нас, слава Богу, туда не загонят, не сделают убийцами.

Остальные на него зашикали, но уже смотрели на Сергея без былого восхищения. Оказывается, на гражданке военные заслуги ресцениваются кое-кем в лучшем случае как глупость. Это испортило настроение, и с военкомом разговаривал тускло, будто не выполнил боевое задание.

Военком был пухлым мужчиной с круглым бабьим лицом. Создавалось впечатление, что это его жена нарядилась в полковничью форму, напустила на себя строгость и принялась командовать.

– Рад за тебя, – сказал полковник, пожимая Сергею руку. – Из наших призывников в Афганистане служило... – он посмотрел на капитана.

– Пятнадцать.

– ...пятнадцать. А награжденных вернулось...

– Трое. Один посмертно.

– Ты четвертый. И первый с двумя наградами.

Дальше военком расспрашивал о службе, об Афганистане. Под конец беседы предложил помочь устроиться на работу.

– В милицию хочешь? Дадут направление в школу, через два года офицером станешь.

В милицию как-то не очень хотелось. Друзья детства узнают – здороваться перестанут.

– У меня это... со здоровьем не важно, – ответил Сергей.

– Ранение?

– И ранение, и позвоночник побаливает. Наш врач советовал обследоваться на гражданке.

– Поможем. Если что – оформим инвалидность, – пообещал военком и приказал капитану: – Возьмите это под личный контроль, договоритесь с председателем медицинской комиссии. Результат доложите мне.

– Слушаюсь! – бодро рявкнул капитан.

– Как с жильем? – поинтересовался полковник.

– Пока нормально. Если женюсь, тогда понадобиться.

– Не забудь на свадьбу пригласить!.. Какие-нибудь просьбы, пожелания?

– Никаких, – ответил Сергей. Вернулся домой – чего еще желать?!

Полковник тепло распрощался, провел до двери своего кабинета. И обещание сдержал: когда врачи обнаружили смещение диска в позвоночнике, оформил инвалидность и прикрепил к спецмагазину. Для этого ему пришлось пойти на служебный подлог. Медицинский аппарат японского производства с точностью в месяц установил время повреждения позвоночника, и нужна была справка, что именно в этот период старший сержант Гринченко участвовал в боевой операции. Полковник не стал давать запрос в часть, сам состряпал справку.

Первые дни Сергей по вечерам засиживался с отчимом на кухне, рассказывал о службе. Отчим подливал в стакан пиво из «баллона», как он называл трехлитровую бутыль, смачно отхлебывал горьковатую жидкость, жевал размочаленные мундштук папиросы. Дым попадал в левый глаз, и отчим щурился, а стоило Сергею замолчать, согласно кивал головой, точно подтверждал, что информация принята, и нетерпеливо тормошил за рукав рубашки и прямо с мольбой выспрашивал что-нибудь такое, чем можно было бы похвастаться в бригаде на шахте. Ну, Сергей и выдавал ему кое-что.

– Да, война... – со вздохом произнес отчим. – Я ведь тоже малость того... повоевал. В Венгрии, в пятьдесят шестом. Помню, вернулись в часть и до вечера выковыривали мясо из гусениц. И все равно долго еще мертвечиной в танке воняло... Ведь и они с нами...Помню, стоим как-то в небольшом городке на площади. Мой командир высунулся из башни, разговаривает с командиром батальона. Комбат Отечественную успел захватить, крутой мужик, мы его Батей звали. Смотрю, командир моего танка оседает внутрь башни, и неловко так. Я сразу и не понял, что случилось, пригляделся, а у него из-под шлема кровь течет – снайпер попал. Тут комбат как долбанет из своего танка по колокольне костела, откуда стреляли. Ни колокольни, ни снайпера...

– Снайпер из хорошего укрытия может много дел натворить, – согласился Сергей. – Один раз мы тоже нарвались...

...Как ни странно, заставу спасла дедовщина. Шли по предгорью. Гринченко, Зинатуллов и Хализов – в арьергарде, метрах в ста позади. У Хализова размоталась портянка, он прихрамывал и жалобно поглядывал на Зинатуллова. А «дед» воспитывал – не замечал, чтобы в следующий раз «молодой» намотал портянку как следует. Шли так уже километра два, «молодой» прихрамывал всё сильнее, отставал.

– Пошевеливайся, салага! – подгонял пинками Зинатуллов. – На всю жизнь запомнишь, как надо портянки мотать!

Застава скрылась за поворотом, и Гринченко заступился:

– Хватит, он уже на две жизни запомнил. А то мы сильно отстаем... – вроде бы последний довод подействовал на Рашида, и Сергей приказал Хализову: – Давай, пока никто не видит.

Тот жалобно посмотрел на «деда». Зинатуллов собирался повоспитывать ещё километров пять, но, видимо, не захотел спорить с командиром взвода, а может, от жары смягчилась его обычная злость.

– Перематывай, – разрешил Рашид.

Хализов только снял сапог, когда послышались выстрелы из винтовки и ответ из автоматов.

Командир заставы вызвал на связь Гринченко:

– Ноль-седьмой, ты еще за поворотом?

– Так точно.

– Выгляни осторожно. Впереди и чуть справа, метрах в пятистах от меня, увидишь на склоне черный камень. Под ним снайпер сидит.

Душман выбрал удобную позицию: группа как на ладони, из гранатомета на добьешь, а нора, видать, с уступом, пули не залетают.

– Вижу камень, – доложил Гринченко.

– Зайди с тыла и заткни гранатой. И быстро, пока ему подмога не подошла!

Хлестнул очередной винтовочный выстрел. Гринченко заметил, как дернулся залегший на открытой дороге десантник.

– Бросай всё лишнее, бегом за мной! – приказал Сергей, скидывая спальник и рацию.

Они карабкались по крутому склону, продирались через цепкие заросли низкорослых деревьев, похожих на кусты, и через кусты, больше похожие колючую и безлистую виноградную лозу. Крюк пришлось давать порядочный. Стоило им сбавить скорость, как раздавался подстегивающий выстрел из винтовки. Когда добрались до камня, мокрые были от подшлемников до стелек в ботинках.

Зинатуллов и Хализов, держа за ноги, медленно опускали Гринченко к норе под камнем. Горячая и бугристая поверхность камня давила и припекала грудь и живот, из-под тела сыпались, подпрыгивая и норовя попасть в лицо, маленькие камешки, а пыль смешивалась с потом и лезла в глаза и рот. Сергей спиной ощущал несколько десятков автоматов, направленных на нору. «Дух», наверное, сейчас у лаза, выискивает жертву – вдруг у кого-нибудь из десантников не выдержат нервы, пальнет в ответ и заодно всадит в эту спину парочку пуль?

Приблизившись к норе, Гринченко сделал знак рукой: хватит. Сверху лаз казался таким узким, что трудно было понять, как в него протиснулся взрослый человек. Может, пацан засел, они тут с детства стрелять умеют.

Ручная граната стукнулась о стенку и исчезла в темном провале. Гринченко прижался щекой к камню, чтобы дурной осколок пришелся в каску.

В норе зашуршало и через секунду рвануло. Но ниже по склону. Гринченко придавило к камню взрывной волной, по каске и спине стукнуло несколько камешков. Успел, сволочь, выбросить гранату. Хорошо, что склон крутой, далеко отлетела.

Вторая граната, теплая и ребристая, удобно легла в ладонь. Выдернув кольцо, Гринченко разжал пальцы. Еле слышный щелчок – раз, два, три – бросок.

Казалось, камень приподнялся и резко осел. Из норы дохнуло огнем, выбросило клубок дыма и земли, и на ее месте осталась небольшая впадина, присыпанная рыхлой, серой, дымящейся землей, будто ее только что, после кипячения, вывалили из кастрюли. Славную могилу получил душман.

От его пуль погибли заместитель командира заставы по политчасти, молоденький лейтенантик, прослуживший всего ничего, и старшина заставы, прапорщик, бывалый вояка. Двоих, командира первого взвода и солдата, тяжело ранил.

– За офицерами охотился, чуть в меня не попал, – произнес лейтенант Изотов, подергивая головой и будто стряхивая с себя заносчивость и лощеность, даже одеколоном перестало вонять от него.

– Офицеров они любят! – с горькой иронией подтвердил старший лейтенант Непрядва, ставший недавно командиром заставы вместо раненого в бою капитана Васильева. Он стоял над трупом своего заместителя по политчасти и, наверное, думал о превратностях судьбы: не получи он повышения по должности, шел бы во главе заставы вместо убитого.

Отправили на вертолете убитых и раненых, и застава опять растянулась по узкой тропинке, карабкавшейся вверх по горному склону. Гринченко шёл в арьергарде и привычно высматривал укрытия. Вот дерево – шаг становится короче, открытый участок – быстрее, валун – медленнее...

...Дерево – короче шаг. Еде дерево – хорошая дорога, есть где спрятаться в любой момент.

Тах-тах-тах! – три раскатистых, подхваченных и размноженных горным эхом выстрела из автоматической винтовки раздались впереди. Сергей отработанным прыжком свалился за ближайшее укрытие, вжал тело в холодную, сырую землю. Руки зачерпнули мягкую жижу, она щекотно заскользила между пальцами. Справа, на штакетинах забора сидели красные букашки с черными крапинками на плоских спинах. Две букашки спарились задами и напоминали двухвагонный трамвай.

А ведь он на гражданке, дома. Повернул голову влево и увидел застрявший на перекрестке грузовик. Машина еще раз пальнула глушителем и медленно покатила вперед.

Метрах в двадцати от Сергея, на остановке, глядя на него, смеялись люди. Сегодня день города, они едут развлекаться – подкинул им первую забаву. Пусть смеются. В Афгане быстрая реакция не раз спасала жизнь. Жаль только, что джинсы и рубашка похожи теперь на невыжатые половые тряпки – помог городу обтереться после ночного дождя. В таком виде на праздник не ходят.

Не успел отойти от злополучного перекрестка, как налетел на второе воспоминание, теперь уже «довоенное». Навстречу шла Таня под рук с мужем. Сергей знал его в лицо, жил он в соседнем квартале, был лет на пять старше, поэтому принадлежал до службы Сергея в армии как бы к другому поколению. Сейчас разница в годах как бы исчезла, т Танин муж посмотрел на Сергея с дружелюбной, понимающей улыбкой: мол, что – асфальт на дыбы встал? Сочувствием, сами иногда нагружаемся до потери не только устойчивости, но и пульса. Зато у жены лицо перекосилось от страха. Она, не отпускала рук мужа, оказалось позади него, словно предлагала вместо себя на расправку. Ведь Сергей – «афганец», убийца, с вавкой в голове, как он недавно слышал, – угрохать кого-нибудь из них должен, не простить измену! Слишком высокого она о себе мнения... Сергей написал ей из Кирков всего одно письмо. Но от маленькой мести не удержался – подмигнул развязно в ответ, но не мужу, а жене, и беззаботно бросил, как покинутой и порядком надоевшей любовнице:

– Приветик!

Таня еще больше спряталась за мужа, опустила голову и что-то невнятное пробурчала: вроде бы – поздоровалась, а вроде бы – удивилась наглости незнакомца: пьяный – что возьмешь.

Ничего с него брать не надо. Уже достаточно обобранный. И мокрый. Сергей смущенно улыбнулся встречной маленькой девочке, которая шлепала позади мамы и, уставившись на него любопытными темно-карими глазенками и засунув чуть ли не весь палец в лишенный передних зубов ротик, умудрялась идти полубоком-полузадом вперед, забавно переставляя пухлые кривые ножки с ободранными, зелеными коленками. Сейчас сам возьмет пару таких же карапузов – племянников, подкинутых сестрой на лето к бабушке! – и, вместо толкотни среди подвыпившего, гомонливого народа в парке отдыха, спокойно позагорает за городом на ставке – парке отдыха, спокойно позагорает за городом на ставке – так в Донбассе называли пруды. Благо, солнышко припекает все отчаянней, и через час от ночного дождя останутся одни воспоминания.

Тянуло его на природу. В Афгане скучал по городской толоке, а здесь затосковал по тишине и безлюдности гор и пустынь. Он сажал племянников на старый велосипед – младшего на раму, старшего на багажник – и вез по узким улочкам пригорода, по извилистым тропинкам среди колхозных полей, что начинались прямо за огородами последних домов, спускался по крутому склону в балку, где вытянулся мелководный, прогретый солнцем ставок. На нераспаханных клонах балки обитало много сусликов, ящериц, жуков, бабочек, а на берегу сидели большие зеленые узкомордые лягушки – лягуры, как их называли мальчишки. Стоило подойти к берегу, как лягуры отталкивались от земли, зависали над водой и без брызг исчезали, чтобы вынырнуть в метре-двух от берега и, распластавшись, как парашютист в свободном парении, пучить на людей глаза.

Племяши захлебывались от восторга, гоняясь за всякой живностью или плескаясь в заливчике, где воды им было по пояс. Они взбаламучивали темную воду, и казалось, что в кофе вливали молоко, оно отталкивалось от дна и всплывало светло-коричневым.

Сергей купался чуть в стороне от них, нырял с крутого склона. Глубина была метра полтора, руки по запястья встревали в прохладный ил, комковатый, как творог. Вынырнув, отмахивал кролем к противоположному берегу и брасом, не спеша, возвращался, наслаждаясь теплой водой, солнцем и тишиной. Наплававшись, загорал на подстилке. Рядом шлепались мокрые и успевшие загореть дочерна племянники и, с трудом шевеля посиневшими губами, заваливали Сергея пачками «что?», «где?», «почему?», а быстро отогревшись, снова баламутили воду. А он подолгу лежал под обжигающими лучами, точно выпаривал лишнюю влагу из привыкшего к зною тела. Жара, запах земли и травы, посвистывание сусликов и птиц возвращали его в Афганистан. Лежит он в недавно вырытом спальнике, рядом ребята из его взвода – кто отдыхает, кто службу несет – и все молчат, потому что говорить лень. Разговоры начнутся после захода солнца, когда наедятся консервов и напьются крепкого чая со сгущенкой. Тогда, под сигарету, часто одну на двоих, пойдут воспоминания о гражданке, в основном о том, чего не хватало в жизни каждого – о пьянках.

Теперь пьянок у Сергея было предостаточно. Стоило зайти в пивнушку или кафе, как появлялись знакомые или знакомые знакомых, даже имена которых не знал, но его имя знали и угощали от души, по-шахтерски. А потом расспрашивали об Афганистане, и Сергей замечал огонек зависти в глазах. Сперва стеснялся, отказывался и от выпивки, и от роли рассказчика, но со временем приохотился и к тому, и к другому. И чем больше рассказывал об Афгане, тем сильнее хотел вернуться туда. Здесь он чувствовал себя полусамозванцем. Если откинуть пережитое там, он был не лучше тех, кто угощал. Перенестись бы туда вместе с ними, он бы показал, насколько опытнее и смелее. И еще их интересовало как раз то, о чем ему скучно было рассказывать, – второстепенное и показное. Впрочем, и сам теперь видел службу иначе, только с хорошей стороны. Пложое тоже припоминалось, но лишь для того, чтобы оттенить хорошее. И Сергей затосковал: ему нужен был кто-нибудь свой, служивший в ДШМГ. Он уже собирался съездить к Сеньке Устюжанинову, но Братан опередил.

– Сереж, к тебе тут приехали... – разбудила однажды утром мать. Она видела, что сын мается, никак не привыкнет к мирной жизни, но не знала, поможет ли гость сыну или разбередит заживающую рану, поэтому с тревогой смотрела сейчас на Сергея.

Братан бесцеремонно ввалился следом за матерью и грубовато, но радостно гаркнул:

– Подъем, взводный! Вылеживаешься, понимаешь, гостя не встречаешь! Или не рад сослуживцу?!

Они обнялись, ритуально похлопали друг друга по спине. У Сергея от радости защемило сердце. Долго не отпускал Семена, чтобы тот не заметил, как он раскис.

– Народ у вас, понимаешь, никто ничего не знает: у кого не спроси, толком не могут объяснить, как пройти. Еле нашел, – тараторил без остановки Братан и каждое слово отмечал хлопком на Сергеевой спине.

На кухне за завтраком подуспокоились, но разговор не клеился. Мать поставила бутылку водки, неизвестно когда купленную и где хранимую, отметили встречу, помянули погибших и опять замолчали. Курили и смотрели друг на друга, точно не виделись целую жизнь. Семен косился на мать, моющую посуду, и не знал, куда деть большие красные руки с обгрызенными до мяса ногтями.

– А поехали на ставок? – предложил Сергей.

– Куда? – не понял Братан.

– На пруд.

– Поехали, – быстро согласился Сенька. – Только у меня плавок нет.

– Там не нужны... Мам, дай бутылек, пива возьмем. – Сергей и сам бы взял, но от матери нужны были деньги, а просить при сослуживце стеснялся.

– Сейчас, – ответила она и пошла в комнату за деньгами.

Племянников с собой не взяли. Младший поревел немного, однако согласился, что велосипед четырех не потянет. Братан сел на багажник, ноги поставил на педали. Крутили их на пару. Сергей надавливал каблуками на Сенькины ступни и дружески подковыривал:

– Не слабо, Братан?

– Не такие давили!

Искупавшись, они завалились на траву, посмотрели друг на друга и безудержно загоготали, радуясь, сто встретились, что живы, что молоды, что могут вот так валяться и смеяться.

Под пиво разговор пошел другой.

– ...Понял вдруг: если не увижу тебя, свихнусь, – жаловался Братан. – Вернулся домой, а там все не так. Деревня та же, люди те же, а не так все, скучно мне. Ну и понеслось: каждый вечер надуюсь самогонки до поросячьего визга и морду кому-нибудь набью, чтобы от тоски не сдохнуть. А то, хоть к собаке в будку лезь и вой оттуда!.. Поутру схвачу ружье – и в лес. Он у нас хороший, не засранный городскими, – приедешь, такие места покажу, закачаешься! – забреду я в него и давай палить по всему подряд. Егерь ворчать было, а я ему: «Молчи, падла, и тебя хлопну!». Расстреляю патронташ – вроде полегчает. А на обратном пути встречу мать Антона – и опять как понесет!.. – Семен стиснул кулаки, ударил одним о другой. Выпив пива, надломленно продолжил: – Антон был один у нее, рос болезненным, все тряслась над ним, как собачонка следом бегала, мы в школе дразнили ее Мамка-хвост. Когда учились в шестом классе, он пригрозил, что из дому сбежит, если будет за ним ходить. Перестала. В армию провожала, три мужика ее держали, пока машина не отъехал, до околицы следом бежала. А когда цинк получила, в один день поседела и того... – Он покрутил пальцем у виска. – Ходит по улице грязная и растрепанная и ко всем парням пристает – за сына принимает. Меня в форме увидела, двумя руками вцепилась: «Тошенька! Вернулся! Почему к маме не идешь?... Пойдем, Тошенька, пойдем, родненький...». – Братан отшвырнул пустой стакан, припал к бутылки, выцедил с литр, вытер с подбородка подтеки. – Представляешь, на улицу боялся выйти. Наши дома напротив, она сидит у окна, сторожит. Только я за ворота – тут как тут...

Сенька Устюжанинов гостил неделю. Спали на полу, потому что кровать была узковата, а порознь не хотели. В ночь перед отъездом засиделись допоздна. Пили самогон, третью бутылку.

– Я виноват! – стучал Братан кулаком в грудь. – Антон меня отговаривал, не пускал в самоволку. Утром командир спрашивает: «Устюжаниновы, кого вчера видели в поселке? Выйти из строя». Я выхожу, и Тоха выходит. Ну, он нас обоих в Афган... Если по справедливости, я должен был погибнуть, я!

– Брось, Братан, ни в чем ты не виноват, – успокаивал Сергей. – Антон все равно бы погиб: слишком хороший был.

– Не погиб бы! Я виноват! – упрямо повторял Семен. Лицо его побурело – веснушки не различишь, – над верхней губой собрались капельки пота. – Я, я виноват!

– Заткнись! Если б Антон дурака не свалял...

Закончить не успел, потому что получил кулаком по носу. И, сметая со стола бутылки, ударил в ответ. Каким-то образом они упали вслед за бутылками на пол. Катаясь и рыча, колошматили друг друга. Даже к «духам» у Сергея никогда не было такой ненависти, какая появилась к Братану: озверев, колотил по белобрысой голове, по конопатой морде и пытался добраться до «розочки» от разбившейся бутылки. Она закатилась за ножку стола, поблескивая оттуда зубчатым осколком. Тянулся к ней и Сенька.

На шум драки в комнату ворвалась мать.

– Сережа! Мальчики!.. Боженьки родные, что ж вы делаете?!..

Сергей лежал на Семене, оба тяжело дышали, не в силах подняться.

– Все в порядке... мам, – в два приема и стараясь придать спокойствие прыгающему голосу, выдохнул Сергей. – Иди ложись.

– Что в порядке?! Ты посмотри, что вы с собой наделали – в кровище все!

– Ничего, умоемся... Иди, мам.

Подошел отчим в трусах, увел ее.

Утром на перроне Сенька-Братан, щуря подбитый глаз, с улыбкой смотрел на припухший Сергеев нос и говорил все три минуты, которые поезд стоял на станции. Был Семен успокоенный, будто возвращался с трудной боевой операции.

– ... Уборочная у нас полным ходом идет. Приеду, кинусь в работу – глядишь, до осени некогда думать будет. А там женюсь, девку присмотрел уже. На свадьбу обязательно приезжай. Нас ведь двое осталось... Прощай, Серега, прощай взводный!

Они обнялись, Сенька Устюжанинов вырвался, вскочил в поезд. Отстранив проводницу, собравшуюся закрыть дверь, он вцепился в желтый поручень, а Сергей шел следом по перрону, все больше и больше отставая, и в его голосе стучало в такт колесам «про-щай – про-щай, про-щай – про-щай».

На следующее утро Сергей пошел устраиваться на работу. Мастер участка на небольшом заводе – работа не денежная и порядком нервы выматывает, зато времени и желания копаться в себе на оставалось. Он уже втягивался в эту размеренную, скучную жизнь, иногда запивал, но обязанности сдерживали от крутых загулов, глядишь, женился бы и зажил как все, не получи орден и не познакомься с Инной. Он тогда написал Братану, похвастался наградой и предупредил, что приедет в конце лета в гости. Ответ прислали родители Семена. Скупыми словами сообщили, что будут рады гостю, но Сени дома нет, сидит в тюрьме. На Рождество он пришел на свадьбу и застрелил невесту и жениха. Дальше шли многословные попытки родителей взять вину на себя. Сергею представилось, как старенькие мать и отец Сеньки-Братана ходят по деревне от дома к дому, кланяются в землю и умоляют простить их за преступление сына...

2

Лучшего соседа по комнате, чем Дрон, трудно было найти. Обычно Сергей просыпался в комнате один, Игорь приходил к обеду, и вдвоем шли в пивной бар, где завтракали, обедали и ужинали одновременно. По пути заглядывали в магазин, брали колбасы, хлеба, бутылку водки или пару вина. В баре к пиву покупали пирожков и яиц. Дрон не спеша очищал сваренное вкрутую яйцо, кидал его в рот, следом отправлял половину пирожка и запивал пивом. Делал это механически, словно подкидывал дрова в топку и подливал солярки, чтобы лучше горело. Справившись с пирожками и яйцами, посылал вдогонку солидный шмат колбасы и полбуханки хлеба, разбавленный водкой. Что странно, чем больше он выпивал, тем меньшей казалась его голова, будто водка смывала мясо и мышцы с черепа. Заканчивая трапезу часам к пяти, на обратном пути брали бутылку водки на вечер. Дрон спал часа три, потом залпом выпивал полбутылки водки из алюминиевой кружки и куда-то уходил. Иногда возвращался среди ночи, бесшумно раздевался и спал до обеда. Где он пропадал – на работе или у женщины – Сергей не спрашивал. Деньги у Игоря всегда были, и хотя чаще всего платил не он, когда надо было, Дрон вынимал из кармана скомканные бумажки, небрежно – грязь! – швырял на прилавок одну-две и никогда не брал сдачу. Получалось, Игорь Дрон – истинное детище коммунистического воспитания: плевать ему на материальные блага, подавай духовные. Но вот какие? Книги, музыка, кино, не говоря уже о театре, что сутки напролет он занят разгадыванием какой-то мучительной тайны. В чем смысл жизни, что ли?

А Сергей по вечерам уходил в бар к Паше. В первую встречу после ухода Сергея от Марины друг сидел одиноко перед початой бутылкой вина и, оперевшись подбородком на набалдашник трости, буравил глазами нового кавалера восточной красавицы. Сергею так обрадовался, что позабыл о жертве:

– Сегодня я угощаю: зарплату получил, – предложил Пашка.

– Придержи на худшие времена. Мне тут подвалили дурные деньги, надо спустить побыстрее. – Сергей поманил пальцем официантку.

Бабочкой перепорхнула она от парочки школьников, просаживающих родительские трешки. Сергей не обманул ее ожиданий.

– Коньяка, две. Конфет лоханку. И себе шоколадку.

Официантка радостно похлопала ресницами и пошла в подсобку, где, наверное, сообщила о денежных клиентах уборщице тете Марусе, потому что та прибежала к столику и отполировала его мокрой тряпкой.

– Покушать не хотите? Шашлычка сделаю – под коньячок с пальчиками проглотите! – предложила тетя Маруся.

– Неси, – разрешил Сергей.

Пока дегустировали пятизвездочный, на столике появились сочные горячие шашлыки. Сергей по-купечески расплатился с обеими женщинами и махнул рукой: отвалите, надо будет – позову.

Паша налег на мясо.

– Давно не ел, – объяснил он с набитым ртом. – Мимо шашлычных прохожу – аж голова от запаха кружится. Все собирался с получки отведать, да как-то не получалось.

Умяв порцию, сказал виновато, будто именно он поступил плохо, а не Сергей:

– Марина тебя искала. Плакала...

Сергей молча наклонял стакан из стороны в сторону.

– Я бы такую девчонку на руках носил, – продолжал Пашка, глядя в стол.

– Краями я пошел, нельзя за собой тянуть.

Сообщение это почему-то обрадовало Пашку, даже не попытался скрыть это.

– Проводил я ее до общежития. Всю дорогу о тебе говорила. Жаль, конечно, что... Хотя... Слышь, Серега, а меня не возьмешь?

Сергей не ответил.

– Ну да, – понял Пашка, – только мешать буду.

– Не в этом дело, – возразил Сергей. – Я еще сам не знаю, что к чему, только начал, но заворачивают круто. И если поймают...

– Тюрьмы не боюсь: хуже, чем здесь, не будет! Пусть мало поживу, зато как человек! А там... – Пашка отчаянно махнул рукой.

– Я поговорю, – пообещал Сергей, хотя знал, что Пашку с собой цеплять не будет. Он – это одно дело, а Пашка – другое, еще выкарабкается.

Вернувшись однажды из бара. Сергей застал в пристройке Толика Шишу, сидевшего с Дроном за столом перед двумя бутылками водки: одну уже приговорили, только что принялись за другую.

– В масть подошел, – сказал Толик, наливая Сергею. – Завтра в шесть вечера будь на вашей остановке. Прихвати что-нибудь: клиенты буйные, могут взбрыкнуть.

– Прихвачу, – пообещал Сергей.

Толик быстро выпил свою долю, сказал:

– Ну, ладно, пора, мне, – и ожидающе посмотрел на Дрона.

Игорь будто не замечал его взгляда.

– Ну, бывайте!

Когда он ушел, Дрон сообщил:

– Пика у меня есть, с выкидным лезвием.

– Спасибо, я со своим.

Дрон согласно кивнул головой и исподлобья посмотрел на квартиранта: то ли напутствовал, то ли жалел, то ли прикидывал, не струсит ли.

– На зоне тоже люди... – по-своему благословил Игорь Дрон. – Схожу за самогоном, отметим.

Он принес две трехлитровые бутылки с мутной вонючей жидкостью. Налил полные кружки, предупредил:

– Гнилая артель. Только на себя надейся.

– Почему?

Ответа не услышал. Дрон подул в кружку, будто остужая, жадно выпил и снова налил полную. Самогонка отдавала горелой резиной, но привкус был хлебный, сытный. Сергей пил не спеша. За Дроном все равно не угонишься, а угонишься – сгоришь. Игоря вон тоже хорошо пробирает: вторую бутыль едва начали, а с головы не только мясо и мышцы, но и шкуру, казалось, смыло. Голый череп шевелил нижней челюстью бесшумно, словно самогон был смазкой, которой требовалось все больше и больше. Но вот она кончилась, и Игорь тупо уставился в кружку темными провалами глазниц. Наверное, вспоминает что-то неприятное, потому что рука сдавливала и отпускала алюминиевую кружку, уже и так достаточно помятую.

От пристального взгляда Дрон вздрогнул, выкинул руку вперед и захватил квартиранта за ворот, за шею. Рука сжималась и разжималась, переползая все дальше на шею, пытаясь обхватить ее всю. Сейчас передавит кадык, и уже не крикнешь, не остановишь. Только слов нужных не находилось, таких, чтобы пробились внутрь черепа. Большой палец нажал, как на кнопку, на кадык, медленно вдавливая его, царапая толстым ногтем шкуру.

– Дрон! – в ужасе прохрипел Сергей.

Рука замерла.

– Дрон, ты что?!

Лицо Дрона начало обрастать мясом и мышцами, появилась кожа.

– Ты?! – удивленно произнес он и сразу обмяк и сгорбился. – Пьяный я.

Он тяжело выбрался из-за стола, разулся и захрапел чуть раньше, чем коснулся головой подушки.

Сергей двумя руками, будто совершал намаз, вытер пот с лица, облегченно вздохнул. Дал бог собутыльника – черт бы его побрал!

Солнце еще припекало, поэтому Сергей прохаживался в тени деревьев, рассматривал людей на остановке. Рядом тусовался мужичонка в рваной, гнилой рубашонке. Не этот ли? Для гнилой артели подходит. Нет, уехал на автобусе. Их счастье, а то бы Сергей отказался работать с таким, неловко было бы перед Толиком и Дроном. Время – пятнадцать минут седьмого, если не приедут на следующем автобусе, уйдет в бар к Пашке.

На «Москвич» серого цвета Сергей не обратил внимания, прошел мимо. Из открытого в передней дверце окна спросили насмешливо:

– Ну, что – и дальше гулять будем?!

У окна сидел мужчина лет тридцати пяти, с бычьей шеей и низким, по моде семидесятых годов, бакенбардами. Из-за его плеча выглянул Толик Шиша и мотнул головой, показывая на место на заднем сиденье, рядом с собой.

– Не спеши, чтобы где-то к семи доползли, – сказал обладатель бакенбардов водителю.

За рулем сидел невзрачный мужичок, худой и маленький, с бледным лицом, куцыми бровями и большой лысиной, прикрытой длинными волосинами, старательно зачесанными от левого уха. Водителю можно было дать и сорок лет, и шестьдесят. На тонком указательном пальце правой руки болтался золотой перстень с малюсенькими бриллиантами, постукивал о руль, оплетенный разноцветной проволокой. Передний щиток был обляпан немецкими переводными картинками, изображающими девиц средней уродливости, а под зеркальцем болталась на капроновом шнурке кукла-шлюшка в прозрачном пеньюаре. Она поворачивалась к Сергею то вздыбленными сиськами и согнутыми коленками, то кобыльим задом и грязными ступнями. Наверное, бегает по ночам на случку к краснокожему, скалившему зубы папуасу, приделанному изнутри к заднему стеклу.

– Тебя Сергей зовут? – спросил сидевший на переднем сиденье и, не дожидаясь ответа, протянул Сергею руку: – Виктор. Спортсмен... Ты будешь Афганец. А это, – он показал на водителя, – Спиря. Шишу ты знаешь, со Старшим со временем познакомишься... На работе называть только по кличкам, на отдыхе – как хочешь?

– А что сегодня будем... работать?

– Ты не объяснил? – спросил Виктор Толика. – Правильно сделал... Налог будем взимать. Подоходный, – ответил он, хохотнув. – Налогоплательщики ждут – не дождутся, подготовились, должно быть. Мы им подготовимся...

– Милиция будет ждать?

Виктор засмеялся, ему подхихикнул водитель и даже Толик улыбнулся.

– Сегодня обойдемся без милиции, сами справимся, – насмешливо ответил Спортсмен. – А если б милиция?.. Полез бы?.. Страшновато, а?

Сергей хотел ответить что-нибудь типа «сам не обделаешься, когда стрелять начнут?», но сдержался. Кого ему бояться? За поясом с правого бока вдавливается в тело пистолет. Шестнадцать патронов хватит на всех. Да и не до этого сейчас: мочевой пузырь болел так, словно терпел с ночи. Сергей закрыл глаза и оказался в вертолете, везущем на боевую операцию: летят давно, уши заложило, гул винтов воспринимается как работа автомобильного движка.

Сергей открыл глаза, посмотрел на соседей по салону. Это не Тимрук, не Зинатуллов и даже не Хализов. Шиша теребит связку ключей. Виктора со страху прохватил словесный понос: болтает без умолку. А Спиря навис над рулем – орел общипанный! – и смотрит вперед так сурово и сосредоточенно, будто не автомобиль ведет со скоростью сорок километров, а ракету в космос выводит.

Остановились на тихой улочке в противоположном конце города.

– Разворачивайся и мотор не глуши, – приказал Виктор Спире и повернулся к Толику и Сергею. – Ну, что – с богом?

Они прошли между одноэтажками к кирпичному домику с большими окнами по обе стороны окованной железом двери, закрытой на винтовой замок, над которой изогнулась бело-красная вывеска «Кооператив „Таврия“. В городе Сергея раньше в таких домах были овощные магазины, называемые в городе „зеленками“. Ирония судьбы?

– Будешь сзади прикрывать, – приказал ему Спортсмен, когда подошли к черному ходу. – Если что – не церемонься.

Открыл дед, бодренький и шебутной, из тех, кто любит прикидываться дурачком. Он придержал дверь, пропуская визитеров, и запер ее на задвижку. Дед не шибко их боялся, даже прятал в уголках губ торжествующую улыбку. Неизвестно откуда к двери выскочил еще один кооператор, помоложе и посолидней, с ломиком в руке. Сергей хотел предупредить Спортсмена и Шишу, но они уверенно открыли дверь с табличкой «Председатель» и зашли в комнату.

Сергей остановился на пороге. Напротив двери за столом в кресле сидел колобок с короткими ручками и блистал золотозубой самодовольной улыбкой. Ручки шаловливо бегали по столу, поправляя папки, стаканчик с ручками и карандашами, перекидной календарь. Слева и справа от председателя присели на углы стола два вышибалы – один с нунчаками, другой со стальной никелированной трубкой, наверное, залитой свинцом. В углу, у сейфа, подпирали стену еще двое, на вид – обычные работяги, но вооруженные молотком и метровым деревянным брусом.

Гости и хозяева смотрели друг на друга, слышно было лишь пощелкивание нунчаков, которыми баловался вышибала, наверное, каратист. Ему и надо всадить пулю в лобешник, если начнется потасовка. Незаметным движением Сергей вынул из-за пояса пистолет, взвел курок. Патрон уже был в стволе.

Кооператорские физиономии скисли. Но испуганно смотрели они не на Сергея, а на Спортсмена, у которого в руке тоже был пистолет. Сергей прижался спиной к косяку, чтобы видеть и тех, кто в комнате, и тех, кто в коридоре.

– Металлолом на стол, – спокойно приказал Спортсмен.

Кооператоры выжидающе посмотрели на каратиста, а председатель схватился за толстую папку, будто надеялся защититься ею от пуль.

– Поживее.

Трубка, нунчаки, молоток и брусок легли на стол.

– Вот там, – Спортсмен указал пистолетом на стену у сейфа, – постройтесь. Мордами к стене... Ну?!

Четверо выполнили приказ.

– А ты сиди, – разрешил Виктор председателю.

Двое в коридоре выронили дрын и ломик и, следуя указанию Сергеева пистолета, прижались к стене. Дед прилип к ней, как штукатурка.

– Монету гони, – сказал Виктор председателю.

Колобок возил по столу папку и то затравленно смотрел на рэкетиров, то ожидающе – на вышибал.

– Шиша, растолку ему. – Спортсмен показал глазами на вышибал.

Никелированная трубка погуляла по четырем бокам – и четыре человека легли у стены. Толик подошел к столу и примерился врезать председателю.

– Не надо, я отдам! – взмолился председатель, прижав к бокам локти и прикрыв голову папкой.

– Я знал, что мы договоримся, – иронично произнес Спортсмен.

Колобок со второй попытки выкатился из кресла, зазвенел ключами у сейфа. Сейф имел два отделения – нижнее, большое, и верхнее, поменьше и с дверцей, – сейф внутри сейфа. Председатель вынул из нижнего черную сумку с длинным ремешком и нарисованными на боку американским и английским флагами, расстегнул змейку, вывалил на стол деньги.

– Тут все. Я пересчитаю, чтобы без ошибки, – скороговоркой бормотал от и тряс круглыми щеками.

– Попозже, – остановил его Шиша. – Внутренний ящик открой.

– Там ничего нет. Все в сумке, как договорились, – председатель умоляюще посмотрел на Спортсмена.

– Сказали – делай, – посоветовал Виктор.

Во внутреннем сейфе лежали печати, какие-то бланки и три пачки денег – две в банковской упаковке и одна перетянута черной резинкой. Толик ссыпал в сумку деньги со стола, добавил к ним пачки из сейфа.

– Мы не договаривались... – взмолился председатель.

– И об этом, – Спортсмен показал на вышибал, – не договаривались. В следующий раз умнее будешь.

Когда шли к машине, Виктор спросил Сергея:

– Почему не сказал, что ствол имеешь?

– Никто не спрашивал.

– Резонно. А где взял?

– Купил-нашел – едва ушел... В песочнице валялся, я и поднял.

– Хорошие детки в ней играются! Он хоть «чистый»?

– Пока да.

Деньги делили в однокомнатной квартире Спортсмена, довольно запущенной, но набитой импортной мебелью. На стенах висели грамоты и фотографии улыбающегося Виктора в спортивной форме с государственным гербом на груди. На серванте стояли кубки, из одного свисала гроздь медалей, золотых и серебряных.

– На стол деньги вываливай, – сказал он Толику.

Спиря мацал каждую пачку желтыми, прокуренными пальцами, прикидывая вес, будто деньги ценятся на килограммы. Пересчитал пачку, перетянутую резинкой.

– Четыреста двести сверху, – немного заикаясь, сообщил он. – По тысяче пятьдесят на брата, как премиальные, Старшой перебьется.

– Лады, – согласился Спортсмен. – Отсчитывай ему пять, а нам по шесть. Две сотни на кабак пустим.

– Я в кабак не пойду, – сказал Спиря и жадно посмотрел на деньги.

– Можешь забрать полсотни, – разрешил Виктор.

Прав Дрон, артель с гнильцой. Впрочем, плевать на неизвестного Старшого, которому непонятно за что отвалили пай. Сергей рассовал деньги по карманам. Сидел смотрел, как остальные распоряжаются своими. Толик поступил так же, только разложил в два кармана поровну. Спортсмен отложил одну пачку, а остальные и долю Старшого кинул в бар в стенке. Туда же положил и пистолет в подмышечной кобуре. Спиря аккуратно завернул деньги в газету, хотел положить сверток в трофейную сумку, но Шиша забрал ее.

– Жадность губит фраеров, – объяснил он. – По пути выкинем.

– Да, подбросишь нас к кабаку и мотай в свою нору, – сказал Виктор Спире и подмигнул Сергею и Толику: – Как насчет девочек?

– Я – пас, – ответил Толик, – Сереге оформи.

– Один момент! – Виктор набрал номер телефона. – Привет, Жанна!.. Да!.. Нет. В кабаке поговорим. Бери Оксану и едьте прямо туда... Все-все-все, там поболтаем! – кинув трубку, предложил: – Тронулись, други?

В зале ресторана Виктор Спортсмен подошел к официантке – толстой крашеной блондинке.

– Привет, лапочка! Ты сегодня – само очарование!

Комплимент, видимо, был дежурный: «лапочка» не прореагировала, устало спросила:

– Вас трое?

– Пятеро.

Официантка убрал с шестиместного столика табличку «Стол заказан».

– Неси по полной программе: у нас сегодня праздник, – сообщил ей Виктор.

– Какой?

– День кооператора! – Он засмеялся собственной шутке и подергал бакенбарды, словно заставлял расти побойчее.

Сергей сидел на удобном стуле, щурился на яркие люстры, на перемигивающиеся огоньки над эстрадой, где худосочная певица мурлыкала песню из репертуара Мирей Матье. Когда карманы полны, в ресторане не так уж и плохо. Правда, и заведение разрядом повыше. Публика делилась на начальствующих и денежных. Первые хорошо себя вели, вторые были роскошно одеты. Красивых женщин, как ни странно, было маловато, видимо, с ними не добьешься ни должности, ни денег, но красавицы и не красавицы были одинаково элегантны и знали себе цену. Породистые кобылки, таких не запряжешь в семейную телегу.

Официантка принесла поднос, уставленный в два этажа тарелками. Стол превратился в выставку деликатесов.

– Икру ставь поближе ко мне. И балычок сюда, – попросил Виктор. – Люблю повеселиться, особенно пожрать! – и подмигнул официантке. – Горячее принесешь, когда девки подкатят... Ну, други, – предложил он, разлив в рюмки армянский коньяк, – выпьем за лося: чтоб е-лося и пи-лося, чтоб хоте-лося и мог-лося!

Отведал Сергей армянский и черную икру. Большой разницу между ними и водкой под колбасу не нашел, но если все говорят, что первое намного лучше, значит, так оно и есть. И значит, новая жизнь лучше всех предыдущих, даже афганской: риска меньше, а вознаграждение качественнее.

– Вот и девочки, – сообщил Виктор.

Через зал, как по плацу, маршировали две длинноногие, крутобедрые, полногрудые, пышноволосые красавицы на разные вкусы – блондинка и брюнетка. На обеих черные туфли на высоком каблуке, черные кожаные мини-юбки, но кофточки разного цвета: у блондинке – бирюзовая, у брюнетки – розовая. Великоватый узкогубый рот и тонкий нос с горбинкой придавал блондинке схожесть с хищной умной птицей, а брюнетка из-за округлости щек и подбородка и больших ореховых глаз казалась мягче, глупее и моложе подруги. Раньше Сергей чурался таких женщин, считал, что они ему не по карману, и убеждал себя, что брезгует.

– Долго вы, девочки! – упрекнул Спортсмен. – Оксана, садись рядом с ним. Это Сергей Афганец.

Одни люди предпочитают в одежде красный цвет, другие – синий: первые лучшим видом защиты считают нападение, вторые не променяют защиту ни на какое нападение. До Афгана Сергею нравились «синие» женщины, теперь – «красные», и был рад, что рядом села брюнетка.

– В Афганистане воевал? – сразу спросила она.

– Пришлось.

– И людей убивал? Прямо так? – Она показала руками, будто душит человека.

– По-разному, – ответил Сергей, улыбнувшись, потому что жест был неподходящим, бытовым каким-то.

Ореховые глаза Оксаны загустели, налились томностью, словно с наслаждением задушила человека. Впрочем, с той же томностью в глазах накинулась на шницель, принесенный официанткой. Ела быстро и быстро тарахтела о вчерашнем происшествии в ресторане. Ее знакомый, сутенер, гонялся с топором за своим коллегой, обещая отрубить кое-что. Подоспела милиция и кое-что осталось целым, к огорчению кровожадного сутенера. Со злости он чуть не убил кого-то другого, промазав, вогнал топор в дерево так, что до сих пор не могут вытянуть. Рассказывала об этом ровно столько, сколько надо было, чтобы наесться, а затем повела Сергея танцевать.

Благодаря высоким каблукам и пышной прическе Оксана казалась сантиметров на пять длиннее, но Сергея это не смущало: если такая женщина с тобой, значит, чего-то стоишь. И еще складывалось впечатление, что партнер ей нужен не для танцев, а как слушатель, точно после долгого, изнурительного поиска нашла, наконец, свободное и вместительное ухо. Хорошо, что не спрашивали ни о чем, и можно было думать о своем. Например, о том, как через несколько часов будет обладать ее красивым упругим телом.

Оксана жила в двухкомнатной квартире в новой девятиэтажке. Первая комната, обклеенная золотисто-зелеными обоями, служила гостиной и явно была перегружена мебелью, коврами и хрусталем. Сергей, сев в кресло и поставив на журнальный столик бутылку коньяка и бутылку шампанского и положив сверток с закусками, организованный официанткой, наблюдал за Оксаной, которая выключила верхний свет и включила торшер с темно-красным абажуром. Комната моментально насосалась красно-розового цвета. Розовый полумрак был стихией Оксаны. Она бесшумно скользила в розовом воздухе, и видны были лишь темно-коричневые волосы, темно-красные губы и черная юбка. И еще был аромат – чужой, восточный, будто вытекший из книжки арабских сказок, которого не перешибал даже запах свежесваренного кофе.

Сергей держал в руке тонкостенную фарфоровую чашечку, отпивал маленькими глотками терпкий напиток, разбавленный коньяком, и старался не пропускать те редкие мгновения, когда Оксана наклонялась к столику и розовый свет выхватывал из полумрака треугольник обнаженного тела в вырезе кофточки. Вырез был глубокий, открывал большие полушария, поддерживаемые снизу бюстгальтером, и казалось, вот-вот женщина наклонится чуть ниже, кофточка провиснет больше – и видны будут крупные темные соски.

Оксана поставила чашечку, пощелкала по фарфору блюдца длинным узким ногтем, похожим на лепесток фиолетового георгина.

– Иди прими ванну, – сказала она, откинулась на спину бурого кресла и будто растворилась в нем.

– Иду, – Сергей нехотя поднялся.

В ванной комнате стены были выложены плиточкой в виде картин: на одной из них обнаженная красавица, возлежавшая на спине тигра, который додумался выбрать для отдыха утес на берегу моря и залюбовался чайками, дельфинами и багряной полоской на волнах, падающей от присевшего на воду солнца; на второй – аж пять подводных див в прозрачных пеньюарах и огромный краб, который так на них выпучился, что глаза напоминали орудийные стволы. Возле умывальника висело с десяток полотенец разного колера и размера, а над ним – овальное зеркало, рамой которому служили две бронзовые русалки, переплетшиеся руками и хвостом. На полочке под зеркалом выстроилось такое количество флакончиков и баночек, что хватило бы на роту вшивых дезертиров. Комната освещалась лампой дневного света настолько, что создавалось впечатление, будто находишься в операционной, и все вокруг, даже стены, пол и потолок, находится под наркозом, а бодрствует лишь вода, текущая из кранов в виде львиных голов.

Заглянула Оксана и протянула вешалку с черным халатом в золотисто-красно-зеленых драконах.

– Наденешь. А свою, всю, оставишь здесь, – громко, чтобы расслышать за шумом воды, приказала она. – Не бойся, ничего не пропадет.

– Мне нечего бояться, – огрызнулся Сергей, потому что неуютно было стоять голым под вроде бы безразличными ореховыми глазами, в уголках которых прыгали бесики.

– И за меня не бойся, – сказала Оксана и, улыбнувшись лукаво, исчезла.

В ванне Сергея разморило, а от вида флакончиков во рту появился гадкий привкус, будто даванул с тоски парочку. В армии доводилось разговляться одеколоном, называлось это «свернуть шею флакушке», удовольствие из малоприятных. Выкупавшись, надел немного великоватый – на любого клиента – халат, подвернул рукава, оставив нарукавным драконами только головы. Наверное, похож в нем на диковинный пузырек японского парфюмерии.

В спальне, обклеенной золотисто-красными обоями и застеленной розовым ковром, царствовала между двумя тумбочками огромная арабская кровать. На тумбочках стояли поднос с коньяком, пепси-колой, рюмками и фужерами и хрустальная ваза с яблоками. Коньяк немного перешиб поганый привкус во рту. Сергей завалился на скользкую простыню, взял из вазы яблоко. В красном свете настенного трехлампового фонаря мякоть блестела розовым соком, а косточки напоминали пулевые раны, которые заполнила подхлынувшая густая кровь. Сергей выковыривал их ногтем, щелчком выстреливал по вазе – стрельба из положения лежа по неподвижной мишени.

Оксана пришла в белом халатике, прикрывающем лишь верхнюю часть трусиков, отчего обтянутый ими лобок выделялся розовым бугорком между темно-коричневыми, загорелыми бедрами. Остановившись у кровати, развязала поясок, повела плечами – и халат опал на ковер. Засунув большие пальцы рук под резинку трусиков, несколько раз хлопнула ею по животу и бедрам, пока сами не поползли к коленям, затем подергала ногами, словно пробовала холодную воду, освобождаясь от последней одежды. Оксана наклонилась и посунулась грудью по кровати, волной накатываясь на Сергея.

Собаки, поднимая рыжую пыль, выбежали плотной стаей из-за дувала, понеслись на Сергея. Впереди летел большеголовый кобель с обрезанными ушами. Стая тявкала тонкими голосами и без перерыва, а он изредка и простуженным басом. Пуля попала ему в грудину. Передние лапы подогнулись, вожак ткнулся мордой в выжженную, бурую землю и заскользили юзом, продолжая гавкать.

Сергей отпрянул от него – и проснулся. Лаяли под балконом, и коричневая штора колыхалась, будто от толчков собачьей брехни. Сергей закурил сигарету, накинул драконистый халат. Балкон был обшит досками, покрашенными в красный цвет, по бокам в ящиках росла герань. У дома на зеленом газоне, задрав морды, захлебывались в лае и рыли землю кривыми лапами десяток малокалиберных шавок, а чуть позади, точно стесняясь этих низкорослых пародий, басил мраморный дог. Он припадал к земле, бросался вперед, грозно рявкал, чуть не обрывал поводок и передавленной глоткой хрипло заканчивал проклятия в чей-то адрес наверху.

– Юрка, прррекрати! – послышалось с соседнего балкона, и шавки зашлись в лае. Дразнил их большой попугай с белым хохолком. Тряся хохолком, будто оттуда падали к клюву слова, попугай несколько раз клюнул прутья клетки, а потом проскрипел: – Пррекрррати!

Сзади Сергея обняли за пояс, на живот легли пальцы с зелеными, как у утопленницы, ногтями.

– Бросай сигарет, пора завтракать, – прошептала Оксана, потеревшись носом о его шею.

Сергей побрился – Оксана приготовила бритву на полочке под зеркалом, – умылся. Завтракали в гостиной принесенными из ресторана, горячей яичницей и кофе со сгущенным молоком. Оксана есть молча не умела, поэтому сообщила:

– Твою одежду я постирала. Все, что было в карманах, лежит в тумбочке, в верхнем ящике. И сверток там... Тебе надо одеться поинтереснее. Я сейчас пойду на сеанс – натурщицей работаю, чтоб не приставали, что тунеядка, платят – тьфу! Но все считают, что много, и не задают глупых вопросов, – а потом съезжу к одному фарцовщику. Цены у него, конечно, еще те – вот у кого жизнь! – зато выбор большой. Да и не в магазине же покупать! Я возьму тысячи две на всякий случай, вдруг еще что-нибудь толковое будет – ты не против? Ну и хорошо... Ты пока видеомагнитофон посмотри. Кассеты в ящике под ним: сверху – порнушка, снизу – хорошие: мелодрамы и боевики. Никому не открывай, будут звонить, скажи, что вернусь к двум. Нет, обедать будем в ресторане, значит, в четыре-пять. А лучше скажи, я сама позвоню, ведь надо будет на базар заскочить, прикупить фруктов, мяса. Обычно я в ресторане ем, но и сама люблю готовить. Тебе что больше всего нравится?.. Напрасно! Для меня еда – это все! Если бы не фигура... – вздохнула она, дальше уплетая за обе щеки. – Да, а какие у тебя размеры? Нет, лучше сама обмеряю. Вы, мужчины, ничего о себе не знаете...

Обмерянный клеенчатым метром, Сергей был оставлен в покое перед видеомагнитофоном. Смотрел все подряд, наверстывая упущенное. Гостиная при дневном свете оказалась обычной мещанской мышеловкой, напичканной барахлом. Внесет и Сергей вклад в ее украшение. Плевать, денег не жалко.

Объяснил это и Оксане, когда вернулась с полной сумкой мужской одежды и осторожно продемонстрировала две пары колгот, сообщив, что обошлись по сотне каждая, и не уточнив, чьи именно сотни.

– Покупай, что хочешь. Только предупреди, когда деньги будут заканчиваться.

– Ну, этого надолго хватит! – Она поцеловала его в щеку и втерла рукой липкий помадный след.

Сергею купила джинсовый костюм, три рубашки, туфли, не забыла о носках, купальных плавках и одеколоне – и все, естественно, заграничное. Одежда была подобрана со вкусом, сидела на Сергее как родная. В зеркале перед ним предстал совсем другой человек – эдакий козырный полумальчик, каких всегда презирал. Морда только пожестче. Ничего, не перепутают, за своего уж точно не примут.

– Тебе идет, – оглядев его со всех сторон, сказала Оксана.

– Подлецу все к лицу!

– Не все... В этом и ходи, а старое будешь... на работу надевать.

– Хороша работенка!.. Знаешь какая?

Оксана посмотрела на него очень неглупо.

– Давай договоримся: ты не лезешь в мои дела, я – в твои. Женщине необязательно знать, где мужчина достает деньги, важно – сколько. И по зарплате ему дают, что хочет. Ты не против таких отношений?

– Нет, – улыбнувшись, ответил он. Грабитель без паразита – не грабитель, так – хулиган с пугачом. Мужчине – воровать и сидеть, женщине – подстрекать и тратить. Жаль, что сюда не спешит эмансипация.

Оксана вновь надела маску глупенькой красавицы и затараторила без умолку.

На девятый день его жизни на новом месте с утра зарядил дождь. Оксана куда-то укатила. Умела она исчезать за две минуты до того, как появлялось желание рявкнуть: «Заткнись, дура!». Впрочем, обычно пользовался другим способом выключения Оксаны – вдруг вспомнил, что ей кто-то звонил, и каждый раз она обзванивала как минимум человек пять. У Сергея знакомых с телефонами не было, поэтому вызвал такси и поехал к одному из них, к Игорю Дрону.

Дрон вылеживался на нарах, курил свернутую из газеты огромную козью ножку, наполняя комнату вонючим, едким дымом. Кажется, приход гостя испугал Игоря.

– Привет, – печально поздоровался он и покорно, будто при входе надзирателя в камеру, поднялся с нар.

– Заболел?

Дрон пригладил наполовину седые волосы на голове и ничего не ответил. Глаза его, чудилось, поднырнули под выпирающие надбровные дуги, совсем стали не видны – не заглянешь, не узнаешь чужую тайну.

– Тебя, смотрю, обмундировали. И халявник поднаел, – бросил Игорь.

– Не без этого. Поехали и тебе поднаедим. Такси ждет.

– В кабак, что ли?.. Не люблю их. – Он пошкрябал потрепанные серо-желтые пятки, достал из-под нар растоптанные сандалии с обрезанными задниками. – Пойдем лучше пива выпьем.

Пива – так пива. Сергей отпустил такси, и под реденьким слепым дождем, подсвеченным выкатившимся из-за туч солнцем, пошли знакомой дорогой к пивному бару. По пути завернули в ликеро-водочный магазин, Сергей купил две бутылки водки, потом – в хозяйственный.

– Нож надо купить, – объяснил Игорь.

Он долго выбирал, пробовал, удобно ли лежит рукоятка в ладони, сгибал лезвия, поглядывая на живот Сергея, точно прикидывал, проткнет ли насквозь. Остановился на кухонном ноже с деревянной рукояткой и длинным лезвием.

– Резать кого-то собрался? – пошутил Сергей.

– Ага. Помотаю кишки на пику, посмотрю на живую кровку – может, больше не доведется.

Сергей кисло улыбнулся. Увидев улыбку, оскалился и Дрон.

Пива он пил, как никогда, много и впервые делал «ершик», доливая в бокал водку. Лицо его худело очень быстро, точно смесь скорее разъедала и смывала с черепа мясо, чем пиво и водка по отдельности. Минут двадцать Дрон сидел перед последним бокалом, словно решал, не начать ли сначала. Не начал. Опорожнив его одним духом, поставил на стол и оттолкнул пальцами:

– Хана котенку – больше срать не будет.

Когда вышли из пивбара, Дрон, глядя куда-то вбок, сжал больно Сергею руку, произнес тихо:

– Больше не приходи, я сваливаю, – и побрел обычной своей походкой – будто кто-то подталкивал его в спину. Казалось, что от этих толчков вот-вот скатится с плеч вытянутый, платинового цвета череп.

Сергей проводил Дрона взглядом. Даже живя в одной комнате, они были далеки друг от друга, и в то же время не припоминал никого, кто был бы после армии так близок ему. Наверное, притягивал Дрон наплевательством к жизни – своей и чужой. Или тем, что напоминал бескорыстью и привычкой сутулиться Витьку Тимрука.

Витьку вспомнил не случайно. Вчера заехали к Оксаниной знакомой, валютной проститутке. Оксана прикупила у нее шмоток и, наверное, валюты. Домой шли пешком, вечер был погожий, безветренный и полный цветочных запахов.

Оксана поскрипывала узкой кожаной мини-юбкой, и казалось, что этот скрип, а не красивые ножки, примагничивает мужские взгляды. И если на Инну поглядывали стеснительно, то на Оксану уставлялись метров за тридцать, а пройдя мимо, ускоряли шаг, будто на ходу сперли у нее кошелек. Можно посочувствовать мужикам: посмотреть было на что, а поиметь такую женщину не честно заработанные – не получится.

Ожидая на перекрестке зеленый свет светофора, заметил на доме напротив табличку «Ул. Котляревского». В памяти ворохнулось что-то, исчезло и появилось снова, уже отчетливо: «Не забудешь? Улица Котляревского – котел для варки баранов, дом восемьдесят четыре – год призывал, квартира восемнадцать – возраст призывников. Будешь проходить мимо – проходи!».

3

Так далеко на юг группу закинули впервые. Попали сюда после штурма крупного укрепрайона в горах. Бились над ним месяц. Обложив со всех сторон, обстреливали из пушек и минометов, постепенно сужая кольцо. Обычно боевые действия начинались после захода солнца, когда спадала жара, и лунными ночами видны были мины, летевшие на душманов с противоположных наших позиций. Авиация не помогала, потому что у «духов» были зенитные комплексы, вертолеты разгружались в нескольких километрах от окопов, и приходилось на горбу таскать оттуда воду, продукты и боеприпасы. Воды не хватало. От жары и жажды десантники зверели: пленных не было, пока не сдался весь укрепрайон.

Группа расположилась возле взлетной полосы на территории нашей воинской части, неподалеку от белых модулей медсанчасти, будто предчувствовали, что на следующий день всем придется побывать там. Обследовали из-за Сашки Стригалева. В день прилета он ходил снулый, жаловался на жару даже после захода солнца и литрами пил желтоватую горькую воду, а потом забрался в землянку и не вышел к завтраку. Если бы Гринченко не увидел сам, не поверил бы, что за одну ночь можно так похудеть: кожа на Сашкином теле собралась складками, точно приобрел её на вырост, размеров на пять большую, а на лице напоминала неразглаженную скатерть на пятиугольном столе. На щеках она едва заметно присасывалась к зубам при вдохе и слабо отпадала при выдохе. Обычно ярко-красные губы потрескались и покрылись белой шелухой, похожей на рыбью чешую.

– Тиф, – объявил доктор короткий приговор и побежал докладывать командиру группы.

Возле медсанчасти к Гринченко подошел высокий рыжий парень с красным лицом и красными, как у белого кролика, глазами, одетый в полосатую больничную пижаму и штаны, которые едва доходили до щиколоток, потому что ноги были непропорционально длинные.

– Закурим, земляк?

– А ты откуда? – угостив сигаретой, спросил Гринченко.

– Из Донецка.

– Действительно, земляк! – И Сергей рассказал, где учился.

– Вот это да! Так, может, встречались на гражданке?

Может, и встречались: на одну танцплощадку ходили. И общего знакомого нашли – меломана, учившегося на курс старше Сергея, который приторговывал пластинками и магнитофонными кассетами.

Лёня Фролов, как звали земляка, предложил:

– Как отдует «афганец», приходи, угощу кое-чем.

Гринченко пришел в санчасть после ужина. Фролов повел его к неглубокой яме, дно которой было выстелено брезентом. Спрыгнув в нее, уселись поудобнее. Лёня достал из кармана темно-коричневую лепешку анаши. В центре лепёшки был выдавлен орёл и надпись «Pakistan».

– На гаечный ключ сменял, – сообщил Фролов.

Он спичкой разогрел лепёшку с одного края, обкрошил смягчившуюся анашу в ладонь, смешал с табаком из папиросы. Набивая папиросу по новой, рассказывал:

– Тебе ещё повезло. А нас привезли в лагерь под Термезом, разбили по специальностям – и давай дрочить с утра до вечера. Представляешь: пустыня, палатки, одна питьевая колонка на всех, вода с песком – на зубах скрипит! – Он сплюнул, точно и сейчас на зубы попал песок и полулег на бок, чтобы удобнее было набивать папиросу. – Меня на танкиста-зарязающего учили, полегче было, а пехоту как погонят в пески на учения – и обратно чуть ли не половину на носилках тащат: тепловые удары. Жратва паршивая, воду хоть и кипятили с верблюжьей колючкой, а всё равно у всех дизентерия. Залезешь в уборную, если очко свободное найдешь, а то прямо за уборной, – и часами сидишь, встать потом не можешь, ноги не разгибаются. Захожу я раз, а там бедолага стоит полусогнутый – ноги затекли – и тужится, а у него кишка сантиметров на пять уже вылезла... В первую неделю один повесился, а восемь молдован в бега ударились. Сколько в госпитале перележало – не сосчитать. Сюда через месяц перекинули – сразу вздохнули облегченно. Мы недавно подсчитали: там за месяц потери были больше, чем здесь за год... Служба у нас, танкистов, хорошая. Я с весны командир танка, сам себе хозяин. Обычно целыми днями стоим на точке – холм с окопами, обнесенный колючей проволокой. Проверяем афганские машины, сопровождаем наши или дежурим на бетонке – стоим ночью метров через пятьсот-семьсот, чтобы банда не прорвалась. Несколько раз помогали пехоте чистить кишлаки. Иногда, как видишь, – показал он на пижаму, – подбивают. Четыре дня назад сопровождали колонну, «душок» и угадал из гранатомёта в гусеницу, кувыркнулись с бетонки. Говорят, наш, сука, стреляет. «Деды» задолбали, вот и переметнулся. По тысяче долларов получает за каждый танк или бронетранспортёр... У меня сотрясением мозга и поясница что-то побаливает. Говорю доктору, а он: «Ничего, дома долечишься». Коновал чёртов! Обещал выписать через два дня. А неохота уходить из госпиталя! – Лёня раскурил папиросу, сделал три глубокие затяжки, втягивая вместе с дымом воздух, передал её Сергею. – Травкой часто балуетесь?

Сказать, что пробует впервые, – стыдно.

– Не очень. На операции нельзя: башка должна быть светлой, а то отшибут. В Союзе изредка.

– Зря! Когда пыхнешь, зрение становится, как у кошки: даже ночью видишь.

Подражая Фролову, сделал три затяжки. Ждал, что сразу долбанет по мозгам и «крыша» поедет в неизвестную сторону, но ничего не случилось. Необычным был только запах – душистый, сытный. Ещё три затяжки, ещё...

– Добивая «пяточку», – предложил Фролов, отдавая почти докуренную папиросу.

Знать бы, что такое «пяточка».

– Не хочу больше, – нашелся Сергей, – сам добей.

Фролов сдвинул чуть вперед папиросную бумагу с мундштука, скрутил ее перед тлеющим табаком, чтобы не ссыпался в рот, и докурил весь.

Гринченко наблюдал за ним потяжелевшими глазами. Их будто промыли, всё теперь виделось чётче. У Фролова зрачки расширились, взгляд стал неподвижным, змеиным.

– Служба у нас – что надо! – весело сообщил Лёня. – Возьмем на посту гранатомёт – и давай садить по старому танковому колесу. Или из автомата по пустым консервным банкам на колючке. Перезвон – как в церкви! – Он захохотал.

Да, стрелять по банкам – очень смешно. И вообще, смешным было всё: и Фролов, и клок сухой травы на краю ямы, и облака... Вроде бы не было ни сил, ни желания смеяться, но щёки сами расползались к ушам – и откуда-то из живота выкатывался хохот.

Как долго реготали – трудно сказать. Чувство времени отключилось напрочь. Может, минут двадцать, может, часа два. Потом лежали обессиленные и дышали горячим воздухом. Хотелось пить и особенно есть, зверски, точно не ел неделю.

– Сушняк палит, – сказал Лёня, – надо водички попить.

Возле медсанчасти разминулись с медсестрой. Не толстая, но плотная и с полными икрами, она прошла мимо них, обдав запахом, напоминающим молодую крапиву. Вроде бы не красавица и фигура не ахти, но завело Сергея с пол-оборота, глаз не мог оторвать.

– «Чекистка» – презрительно кинул Фролов, – двадцать пять чеков – и твоя.

– Жаль, мы не получаем чеков, а то бы я ей отдался!

– Можно натурой: золотишком или колониальными товарами: джинсы, магнитофон...

– А часы подойдут? – Гринченко показал свои трофейные швейцарские.

– Должна взять. Оставь, спрошу... приходи завтра пораньше, а то к офицерам убежит. Колонна пришла, водку привезли, офицеры банкет закатят. Можно будет и нам забухать. Если есть, что загнать, приноси, обменяю на водку.

– Транзистор подойдёт?

– Да.

– А двоих медсестра потянет?

– Да хоть роту! – засмеялся Лёня. – Только плати.

Гринченко побежал к своим, растолкал дремавшего Витьку Тимрука.

– Снимай часы и транзистор давай.

Витька без вопросов снял часы, достал из спального мешка транзисторный радиоприёмник.

– Вернусь, расскажу, – пообещал Сергей.

Он отнёс Фролову ещё одни часы и два радиоприёмника.

– Транзисторы сменяй на водку, а часы – медсестре.

– Будет сделано! – пообещал Лёня.

Вернувшись во взвод, Гринченко пошел в Тимруком к ангару. Подальше от всех, где сели под стеной. Набивая живот консервированной гречневой кашей с мясом и запивая её сгущенным молоком, рассказал, какое их ждет завтра мероприятие.

– ...Девка, конечно, не первый сорт, но других нет, – закончил Сергей.

– Ничего, морду портянкой закроем! – лихо пригрозил Витька, а потом долго расспрашивал о медсестре и водке. – Сначала выпьем – и к ней. Два удовольствия сразу!

Гринченко зашвырнул подальше пустые консервные банки, потянулся, представив, как завтра придавит пахнущую молодой крапивой медсестру.

– Дать ещё банку? – предложил Тимрук.

– Хватит, а то лопну.

Закурив, сидели молча, слушали доносившуюся издалека стрельбу.

– А Сашка Стригалёв, оказывается, стишки писал! – вдруг сказал с издевкой Витька. – Вещи его укладывал, смотрю, блокнотик, а там стихи. Думал, он чужие переписал для дембельского альбома. Почитал – нет, его, о службе нашей. Не ожидал, что он такой слюнтяй! – он повернулся к Сергею. Ожидая презрительного замечания в адрес Стригалёва. Они выросли на рабочих окраинах небольших шахтерских городов, где писание стихов считалось девчачьим делом. Замечания не дождался. Помолчав немного, сказал другим тоном: – хорошие стихи, мне понравились... Может, выживет, книжки его будем читать.

На следующее утро в части готовилась к отправке колонна. Солдаты бегали от машины к машине, что-то грузили, что-то выгружали. В центре колонны у бронетранспортера стоял офицер и орал на солдат.

Гринченко и Тимрук сидели в тени аэродромного здания, наблюдали за суетой.

– А какая она из себя – медсестра? – в который раз спросил Витька. – Не сильно страшная?

– Нет, – еле вымолвил Сергей, потому что говорить не было сил из-за пепелящего зноя.

– Вертелся я с одной медсестрой. Ну и шлюха! – сообщил Витька. – По ночам дежурила. Приду к ней, запремся в кабинете врача – и всю ночь куем кадры советской стране...

Тимрук со смаком описывал ночи с медсестрой, а Гринченко слушал в пол-уха и смотрел, как из части вытягивается в сопровождении танков и бронетранспортеров колонна машин. Сразу за воротами начинался кишлак. Высокие глинобитные дувалы превращали улочку в узкое неглубокое ущелье, и техника будто втекала в него. Наконец замыкающий колонну танк втиснулся между дувалами, исчез в облаках серо-коричневой пыли.

Выстрелы и взрывы раздались неожиданно, поэтому показались слишком громкими, словно стреляли в упор. Гринченко и Тимрук прижались к горячей земле, а потом, поняв, что стреляют не по ним, вскочили на ноги.

В дальнем конце кишлака взметнулось яркое пламя, полетели обломки машины – наверное, бензовоз рванул или боеприпасы. Чуть ближе взметнулся ещё один столб огня. Черный дым затянул кишлак, трудно было понять, откуда стреляют, но ясно было, что зажатую в узкой улочке колонну душманы громят, как хотят.

Над кишлаком ещё вспучивались огненно-черные шапки разрывов, а к горам уже потянулась рваная цепочка конников. Из части на перехват помчались два бронетранспортера. По горным тропам они не пройдут, так что дерзкий налёт среди бела дня под носом у воинской части, скорее всего, останется безнаказанным.

– Вот и попробовали медсестру! – Витька огорченно сплюнул. – Пошли укладываться.

– Сейчас, сбегаю заберу часы и транзисторы.

– Да черт с ними, новые достанем!

Группа уже строилась по тревоге. Пока собирались и садились в вертолеты, Гринченко успел посмотреть, как танки, развернув орудийные стволы, утюжили кишлак. Начали прямо от части. За танками оставались лишь груды развалин, а впереди разбегались жители и скот – кто успел выскочить.

4

Открыла высокая рыжеволосая женщина с красными, как у белого кролика, глазами.

– Леня здесь живет? – спросил на всякий случай Сергей.

– Зачем он тебе? – Гость ей чем-то не понравился, в глазах мелькнуло недоброе, сейчас заругается.

– Служили мы с ним... – поспешил объяснить Сергей, – точнее, там познакомились, когда на взлете... когда ждали...

– А-а! – женщина улыбнулась и широко распахнула дверь. – Заходи... Разувайся, на вот тапочки, – она дал женские тапочки большого размера со стоптанными задниками. – Леня, к тебе гость!

– Кто там, мам? – послышался из глубины квартиры незнакомый голос.

Сергей раздвинул сине-зеленые шторы, вошел в первую комнату – и замер, придерживая плотную рубчатую материю. На пороге второй комнаты стояла инвалидная коляска, в которой сидел раздобревший длинноволосый молодой мужчина. Левой рукой мужчина держался за колесо, а правой убирал с глаз непослушную рыжую прядь. Ноги у него заканчивались в коленях.

– Привет, Леня, – хрипло поздоровался Сергей. – Помнишь десантника? Медсестра, и все такое... когда колонну в кишлаке сожгли.

Вспоминая, Фролов прицелился в гостя указательным пальцем, а вспомнив, дернул им, будто выстрелил:

– Сергей! Правильно?

– Точно! – подтвердил Сергей и произнес, как пароль: – Улица Котляревского – котел для варки баранов, дом восемьдесят четыре – год призыва, квартира восемнадцать – возраст призывников!

– Будешь проходить мимо – проходи! – как отзыв, закончил Леня. – Грамотно я обработал свой адрес – никто не забывает!.. Ну, это, идем ко мне. – Он завертел колесами, разворачиваясь. – Мам, сообрази что-нибудь.

– Сейчас, сыночек, – произнесла она подрагивающими губами.

– Только не реви!

– Не буду, не буду... Подождите, в магазин сбегаю...

– Я принес. – Сергей отдал ей завернутую в газету бутылку и предложил Лене: – Давай помогу.

– Не надо, сам справлюсь – дело привычное. Стул захвати для себя.

Во второй комнате у окна стол, заваленный радиозапчастями, справа от него – платяной шкаф и этажерка, на которой было больше бобин с магнитофонными лентами, чем книг, слева – кровать, дальше – тумбочка, а на ней магнитофон «Юпитер». Над кроватью упиралась лакированным козырьком в цветок на обоях армейская фуражка с черным околышем. В центре тульи, как на подносе, полулежала-полувисела медаль «За боевые заслуги». Если вдруг отцепится, то съедет, как по трамплину, и сиганет в один из протезов, стоявших у кровати. Верхушки их были кожаные, с ремешками, стопы – обутые в черные растоптанные ботинки, которые в народе называют «говнодавами», а в середине – похожи на живые ноги, только гладко выбритые и присыпанные пудрой.

Леня заехал между кроватью и столом, сгреб на подоконник запчасти, освобождая место для тарелок и бутылки.

– Садись там, – показал он на противоположный конец стола. – Мать отревется – всегда заводится, когда из «афганцев» зайдет кто, – сообразит закусь, а ты рассказывай.

– Что?

– Все... Куда ты потом делся? Я договорился с ней, ждал, ждал, потом плюнул и пропил с ребятами. Думаю, домой вернусь, рассчитаемся. – Он смущенно посмотрел на Сергея. – Правда, не совсем так получается...

– Правильно получается.

В комнату зашла мать, принесла рюмки, открытую бутылку коньяка и тарелки с овощами и салатом, колбасой и сыром.

– Вы извините, – обратилась к Сергею, – гостей не ждали, особых разносолов нет...

– Мам, да ты что?! Серега свой парень, «афганец»!

– Может, борща разогреть?

– Обойдемся, – ответил Сергей. – Вы не беспокойтесь, я не голодный.

– Ну, гость все-таки, – не унималась мать. – Ешьте пока, а я картошки отварю.

– Не надо.

– Мам, иди! – выпроваживал сын. Он придвинул бутылку к гостю. – Банкуй. Мне – чуть, себе – полную.

– Что так?

– Да я больше по другому делу. – Он показал рукой, будто нажимает на поршень шприца.

– На иглу сел?

– Ну. – Он посмотрел, не осуждает ли Сергей. Убедился – нет, добавил: – В госпитале привык. Одна операция, вторая. Сначала – чтобы не болело, а сейчас – как-то проще все становится... Ну, поехали. За возвращение!

Выпили, одновременно взяли по куску колбасы.

– А как тебя?.. – Сергей старался не смотреть на выглядывающие из-за края стола обрубки.

– Мина, итальянская, двойная, – дожевав колбасу, ответил Леонид. – Решили на Новый год мясцом свежим запастись. Неподалеку от точки кишлак был, мы частенько к ним заглядывали, крупы разные на баранов меняли. – Он усмехнулся. – Они, правда, народ дикий, каш не любят, но мы свалим мешки на землю, а взамен выберем баранов пожирнее. В тот день на тягаче вчетвером покатили: командир точки, я и еще один «дед» и «молодой» за водителя. По бетонке он вел, а скатили с нее, я и говорю: «Дай рычаги подергаю». Только поменялись местами – с полкилометра проехал – как бабахнет! Я и не почувствовал сразу ничего, только защипало вот тут, – он показал то место, где раньше были голени. – «Духи» с бархана шмалят, наши – в ответ. Хорошо, драпанули они сразу... Ты знаешь, сперва ну совсем не больно было. Только когда из тягача вытягивали, нога зацепилась за что-то – сознание аж потерял. Очухался – лежу у тягача, левой ступни как не бывало, а правая на куске мяса на порванном голенище держится. Как гляну – муторно становится и чувство такое, что не мои ноги: меня уже перетянули жгутами, накололи промедолом. А может, это позже: не помню, все время сознание терял. Очухался в вертолете. Оказывается, «молодой», узбек, спортсменом до армии был, бегуном, вот он и отмотал километров десять до точки за подмогой. Писали ребята, к ордену «Красной звезды» его представили... Да, поели баранинки... – Он придвинул рюмку к бутылке, попросил:

– Налей-ка полную.

Выпив, пожаловался:

– Ломает немного. Химка кончилась, сегодня подкинуть должны. Мать стережет, грозится в милицию заявить. На тебя не отвязывалась?

– Собиралась.

– Думала, товар принес. – Леня хитро улыбнулся. – Но мы тоже не дурные, знаем, где получать. Поеду вечером деньгу зашибать, там и состыкуемся. «Жигули-двойку» во дворе видел? Красного цвета такая...

– Видел.

– Моя тачка. Вместо двух ног заимел четыре колеса. С их помощью колымлю. Стоянка тут неподалеку, ребята меня без очереди пропускают.

– И хватает?

– Мне много не надо: дозу не увеличиваю. Цены, правда, подросли, любителей стало – как грязи. Но мне клиенты щедро отстегивают. Узнают, где инвалидом стал, и подают. Как милостыню... Да, в машине транзистор твой, «Сони», – вернуть?

– Не надо. И не мой он, друга, Витьки Тимрука, – помнишь, с которым я на пару хотел?

– Ну и пошлешь ему. Адрес же есть.

– Есть... Когда-нибудь все будем по этому адресу...

– Наливай.

5

Жители оставили кишлак, спрятались в горах. Застава, заняв несколько домов на окраине, готовилась к ночевке. «Молодые» таскали камни и бревна на крыши угловых домов, сооружали позиции. «Вольные стрелки» резали баранов и разжигали костры. Гринченко сидел с «дедами» под миндальным деревом, ел виноград. Кисти были грамм по семьсот, ягоды круглые, темно-фиолетовые и приторно-сладкие. Съешь кисть – аппетит пропадает, пройдет минут двадцать – опять хочешь.

– Вить, на виноград, – предложил другу, который куховарил на большом костре в центре двора.

– Не хочу, – отказался Тимрук, помешивая деревянным черпаком варево. – Окулич!

– Чего? – донеслось с крыши.

– Как со старшим разговариваешь?! – подражая интонации бывших своих «дедов», рявкнул Тимрук. – К ноге, сынок!

Окулич спрыгнул с крыши, подошел, отряхивая пыль с гимнастерки. Шагах в трех от костра остановился, опустив руки по швам и показывая всем своим видом и даже удивленными, неуставными глазами, что стоит по стойке «смирно», но по походному варианту.

– Жиру мало, иди курдюк отрежь.

– А где?

Тимрук матюкнулся в рифму, сообщив место, где курдюков – пруд пруди.

– Даю пять минут, – добавил он. – Время – ноль!

Окулич зашарил взглядом по двору.

– В соседнем их два десятка бегает, – как бы между прочим подсказал Тимрук. – Хализова возьми с собой, а то за неделю не управишься.

Вскоре в соседнем дворе послышался выстрел, затем ещё один.

– Балбес, с первого раза попасть не может! – сокрушенно повторил Витька Тимрук фразу, сказанную полгода назад Архиповым в его адрес, и сел рядом с Гринченко. Выбрав кисть винограда побольше, поднял над ртом, стал губами обрывать ягоды. Острый кадык судорожно дергался, будто выталкивал падающие в горло виноградины.

Прошло минут пять, а «молодые» не возвращались. В соседнем дворе снова выстрелили из автомата. Громко взревел верблюд.

Тимрук поперхнулся виноградиной, а откашлявшись, пошутил:

– Они что, у верблюда курдюк отрезают?! Айда посмотрим?

Окулич и Хализов стояли в дверях сарая, а по двору, взрёвывая, описывал круги одногорбый верблюд. Горб был прострелен, пуля на выходе вырвала порядочный кусок мяса. Верблюд, скаля большие желтые зубы и выпуская длинные нитки слюны, выворачивал голову набок, точно хотел зализать рану, и, высоко вскидывая ноги, шлепал ими по утрамбованной земле так, будто ставил печать на документ. Хализов смотрел на него безучастно, тихо сопел приплюснутым носом, зато у Окулича круглыми стали не только глаза, но и рот.

Витька Тимрук очередью снес верблюду полчерепа. Животное по инерции добежало до дома, стукнулась о стену, забрызгав ее кровью, и завалилось сначала на задние ноги, потом на бок, продолжая перебирать передними.

– Зачем вы его? – спросил Тимрук.

Окулич глупо улыбался, глядя на убитого верблюда и словно не слыша вопрос. Ответил Хализов:

– Посмотреть хотели, есть у него в горбе вода или нет?

– Что с дураков возьмешь, кроме анализов?! – тяжело вздохнув, произнес Тимрук. – Тащите курдюк.

Заправив варево жиром, Тимрук опять сел рядом с Гринченко и принялся за виноград.

– Что интересно, – сообщил он набитым ртом, – кошек никогда не видел в кишлаках. А ты?

Гринченко отрицательно покачал головой.

– Почему не держат? Не любят, что ли? Или не выживают здесь?

– Чёрт его знает. Возьмём пленного, спроси у него, ответил Сергей, прислушиваясь к стрельбе в горах. Огонь вели с двух вершин, соединенных седловиной. Откуда-то оттуда должна идти к кишлаку вторая застава, скорее всего, по ним и стреляют. – Не сварилось?

– Минут двадцать ещё, – ответил Витька. – Думаешь, не успеем?

Ответом была донесшаяся с улицы команда:

– Выходи строиться!

– Пожрали! – сокрушенно произнес Тимрук, швырнув в костер недоеденную кисть винограда, и собрался ногой опрокинуть котел.

Гринченко остановил:

– Не надо, может, вернемся.

– Вряд ли, – сказал Витька, но котел не тронул.

Каждый из взводов штурмовал свою вершину. Вторым взводом должен был командовать лейтенант Изотов, но как-то стушевался офицер, держался в тени сержанта Гринченко. Командовать, в общем-то, и не надо было. «Деды» и «вольные стрелки» дело знали, без указок карабкались по склону, а «молодые» тащились сзади, поддерживая огнем.

Взводу повезло: «духи» бросили позицию, драпанули по седловине на соседнюю вершину, более высокую и широкую. Оставленная ими вершина была похожа на неглубокий кратер вулкана, оборудована окопами для круговой обороны и противовертолетными щелями – узкими сверху и расширяющимися в глубине. Командир заставы приказал по рации закрепляться там на ночь.

«Деды» – Зинатуллов и Улов – сразу подсели к оставленному душманами костерку, Тимрук, как пулеметчик, залег в сторону седловины, а остальные пошли вниз за снаряжением. Вести их должен был Гринченко, но лейтенанту Изотову, видать, страшновато было куковать на вершине с тремя солдатами, поэтому пошел вниз вместо командира взвода. Гринченко был не против: чем карабкаться туда-сюда, лучше здесь погулять. Он ходил вдоль края кратера, служил промежуточным пунктом связи для двух застав, находившихся на противоположных горы. Бой за соседнюю вершину шёл не очень жаркий. Десантники не лезли под пули, больше надеялись на миномёты и ожидаемую помощь вертолётов, а душманам было куда отступать, окружить их не хватало людей. Гринченко, изредка передавая команды или просьбы одной заставы другой, медленно ходил о Тимрука мимо Углова, сидевшего через костёр с Зинатулловым, до кустика на противоположном краю кратера и обратно.

Видимо, его хождение привлекло внимание «духов». Гринченко как раз шёл от Тимрука, поравнялся с Женькой Угловым, когда Витька окликнул:

– Серёга, ты не...

Мина угодила прямо под ноги Женьке. Гринченко сильно долбануло чем-то по голове и выкинуло из кратера. Плашмя упав на спину, больно ударился головой. Дыхание отшибло, пытался вдохнуть, но не смог, а из глаз текло что-то тёплое. В памяти сплыл раненый в позвоночник солдат. Сквозь звон в ушах прорвался звук второго взрыва. Жаль, что услышал. Лучше бы сразу отмучаться...

Непослушный язык выдавил на губы комок густой слюны. Точно этот комок и был причиной всех бед, тело вдруг ожило, задвигалась грудная клетка. В затяжном кашле Гринченко перевернуло на бок, он с трудом встал на четвереньки и полез в кратер.

Перевалив через гребень, наткнулся на Женьку Углова. Тот лежал на спине, руки вдоль тела и чуть отведены, ладонями вверх, словно Женька выказывал ими сожаление о том, что мина взорвалась так близко. Лицо было разворочено, из ран выползала бурая творожистая масса, похожая на кровяную колбасу. Чуть дальше, за дымящимися головешками разбросанного взрывом костра, стоял на коленях Зинатуллов, прикрывал окровавленными руками лицо и раскачивался из стороны в стороны, будто с трудом удерживал равновесие. Тимрук как лежал на боку, опершись на локоть, так и остался. Он удивленно смотрел то на Женьку, то на Рашида, то на Сергея и, казалось, до сих пор не понимал, что случилось.

– Рашид, ты ранен? – спросил Гринченко. – Рашид?

Зинатуллов отвел окровавленные руки, открыв еще более окровавленное лицо, проорал:

– Камушками посекло!.. В Женьку всё пошло! Перевязать его надо!

– Не надо, – сказал Гринченко, садясь неподалеку от Углова. В правом виске ломило, будто кто-то сверлил там дырку тупым сверлом. Дотронулся – кровь. – Рашид, что у меня там?

Зинатуллов размотал бинт и приподнял голову Углова, намериваясь перевязать ее.

– Слышь, Рашид! – крикнул Гринченко.

– Помоги Женьку перевязать! – крикнул в ответ Зинатуллов.

– Не ори, слышу!.. Глянь, что у меня с головой?

– Я не ору! Это ты шепчешь – ничего не понятно! – возразил Рашид, вдавливая чистым белым бинтом внутрь черепа бурую массу.

– Брось ты его, поздно уже! Посмотри лучше меня.

– Не поздно! – Рашид неумело наматывал быстро пропитывающийся кровью бинт наискось через лицо. Под бинтом исчез левый глаз, а правый, как живой, смотрел на однополчан и казался весёлым, словно Углов разыгрывал Зинатуллова: сейчас встанет, оботрется рукавом и скажет, хихикая: «Как я тебя, чёрт нерусский?!»

Поняв, что от контуженного Рашида толку мало, Гринченко позвал Тимрука:

– Вить, глянь, что у меня?

– Ранен я, – тихо ответил Витька и виновато улыбнулся, показав просвет между зубами.

– Сильно?

– Не знаю... но встать не могу.

Ноги и бок Тимрука были покрыты темными пятнышками крови, впитавшейся в галифе и гимнастерку. Пятнышек было больше двух десятков, на все бинтов не хватит.

– Где больнее всего? – спросил Сергей.

Витька показал на бок:

– Здесь... В животе печёт – дышать тяжело.

На его лицо крупные капли пота торопливо прокатывались между красными угрями.

– Потерпи, сейчас укол сделаю.

Бок Тимрука сильно покромсало. Раны были маленькие, кровь почти не текла – попробуй разберись, какая опаснее. Сергей перевязывал все подряд, а Витька, взбодренный промедолом, помогал одной рукой.

– Как же так, а?! – рассерженно воскликнул подошедший к ним Зинатуллов. – Мы с Женькой собирались вдвоем на дембель ехать, сначала ко мне, потом к нему... Как я один поеду?!..

Раскосые глаза Рашида зло сощурились, уставились на пулемет. Лунатиком Зинатуллов подошел к нему, поднял и застрочил по соседней вершине, пока не кончились патроны в магазине, а затем, отшвырнув пулемет, долго матерился, смешивая русские и татарские ругательства, и грозился двумя руками.

– Кость у тебя видна, – сказал друг, когда Сергей наклонился, чтобы перегрызть бинт. – Давай перевяжу.

– Успеем, – отказался Гринченко и принялся за другую россыпь ран на боку, там, где из-под загорелой кожи выпирали ребра.

На гребне кратера появился лейтенант Изотов.

– Живы?.. Гринченко, почему на связь не выходишь?

Сергей посмотрел по сторонам, но рацию не нашел, наверное, на склоне валяется.

– А с этим что? – Изотов остановился возле Углова.

Никто не ответил. Санитар, спустившийся в кратер вслед за офицером, пощупал пульс на Женькиной руке и положил ее на груд, чуть выше маленького, блестящего осколка, впившегося в запасной автоматный рожок в жилетке. Потом санитар подошел к Тимруку и после короткого осмотра сказал:

– Вниз несите. Там ещё трое раненых, «вертушку» вызвали.

Вертолет ждали с час. Тимрук часто терял сознание. Угри на его лице стали выпуклее, заметнее. Не жилец Витька. Понял это и Тимрук, и взгляд его наполнился тоской. Чтобы отвлечь друга от мыслей о смерти, Сергей старался казаться бодрым, а может, промедол так действовал, и болтал без умолку, тяжело ворочая непослушный язык:

– Сейчас «вертушка»... в госпиталь... там нас быстренько заштопают... чик-чик!.. и будь здоров!.. А в госпитале медсестры... пальчики оближешь!.. И ей, и себе... Помнишь. Стригалёв рассказывал?

Тимрук в ответ кривил губы, пытаясь изобразить улыбку. Оба подыгрывали друг другу, знали об этом, но никто не хотел прекращать дурацкую игру, словно продолжение её – продолжение Витькиной жизни.

– А вернемся на гражданку, все бабы будут твои... И старые, и новых наснимаешь...

Тимрук вдруг приоткрыл рот. Его моментально остекленевшие глаза, будто повернувшись зрачками внутрь, глядели, нет, слушали, именно слушали, что-то в животе. Это что-то было непонятным и тревожным, и, когда оно затихло, улыбнулся, закрыв глаза, и тихо произнес:

– Не было у меня никого...

– Будут, – пообещал Сергей, не сразу поняв смысл услышанного. – Как не было?

– Никак.

Витька Тимрук резко зевнул, плотно сжатые веки подрожали и затихли.

6

С утра шел обложной, осенний дождь. Капли залетали на балкон, дробились о темно-красные доски и полосатые арбузы, заполнявшие почти все свободное место, ступить некуда. Запасливая баба Оксана, хохлушка, в ее квартире можно переждать две ленинградские блокады и ядерную зиму в придачу.

Сергей сидел на ковре перед открытой балконной дверью, упершись босыми ногами в дверной косяк, чтобы брызги от разбившихся об арбузы капель щекотали подошвы, и разбирал пистолет. Части складывал на расстеленную рядом газету «Известия» с таблицей валютных курсов. Прямо на таблице стоял пузырек с зеленой наклейкой, на котором значилось «Масло часовое». Сергей смочил маслом тряпочку и тщательно протер каждую деталь, начав с рамы и закончив патронами. Шестнадцать штук, так ни разу и не выстрелил, не проверил бой. Стрелять по воробьям – глупо, а дела все были плевые: пару раз только кастетом поработал. Что смешно – дольше упрямились те, кто меньше платил.

Собрав пистолет, прицелился в ближний арбуз, в желтое пятно, покрывающее верхнюю впадину. Мушка сравнялась с прорезью прицела, подперла пятно. Клац – раскалывайся кооператор, гони монеты-семечки!

Чистил пистолет, когда нападала хандра, а нападала она дня через три-четыре после дела. Надоедали кабаки, воротило от болтовни Оксаны, от бахвальства Спортсмена, от визгливого смеха его подруги. Много денег, а потратить так, чтоб день запомнился, – негде. Иногда прямо распирало от желания пострелять в кабаке, а потом расплатиться, но. ведь рассчитываться придется годами тюрьмы, а не деньгами. Поэтому оружие брал с собой только на дело.

Куда и зачем едут – узнавал уже в машине. Правда, изредка Толик сообщал заранее, когда надо было провести предварительную обработку: избить несговорчивого, изуродовать его машину или учинить погром в конторе. Такую работу поручали им двоим, а если кооператив был иногородним, подключался и Спиря. Спортсмен вел переговоры с жертвой и руководил изъятием денег. А Старшой – Сергей не вдел его ни разу. По намекам догадывался, что тот работает в милиции, – подыскивал «фазанов» и давал знать, если они сообщали в милицию. Сообщить осмелился только один, и через две недели, когда его перестал охранять, оказался в больнице с проломленным черепом, и еще через неделю компаньон стукача трясущимися руками выложил пятнадцать тысяч вместо первоначальных десяти.

После этого дела перепивший малость Виктор Спортсмен пожаловался в ресторане Сергею:

– Мелко работаем! Светимся много, а берем мало. Я говорю Старшому: брать – так брать, чтоб до конца жизни хватило! А он смеется, морда ментовская!

Спортсмен раздраженно подергал рукой бакенбард, и Сергей вдруг увидел его лицо без кожи, «босым»: оказалось, что бакенбарды растут из рыхлого мяса, похожего на вскопанную землю: дернешь посильнее волосины – полезут вместе с паутиной мелких корешков.

– Ему что – сказал, у кого и сколько, – и свою долю пересчитывай, – продолжал Виктор. – И без него бы справились. Мне Ленка-официантка типа одного показал, частенько здесь чудит. Видать, «фазан». С ним можно и вдвоем разобраться, – выпятив нижнюю губу, Спортсмен посмотрел так, словно после долгих колебаний доверился ненадежному человеку.

Тоже тебе, главарь! Слишком много красивых жестов. Пока все идет хорошо, они терпимы, но когда придавят... Как бы тогда вместо жестов не потекли сопли из всех дыр.

– Кооператор кооператору рознь, – уклончиво ответил Сергей.

– Все они одним миром мазаны! Ты думаешь, в нормальной стране могли бы они хапать по столько, ничего не делая?.. Фигушки! Я был там, видел, как вкалывают. А эти... – Виктор потрепал бакенбард, словно там застряло нужное слово, – ...грабители узаконенные!

– А мы какие – неузаконенные?

– Они народ грабят, а мы – их, чтоб не наглели. Обществу пользу приносим, как...

– ...волки, – подсказал Сергей.

– Точно. Волки – санитары леса... джунглей кооперативных! – Виктор засмеялся. – Ну, та как – пощупаем «фазана»?

– Я подумаю.

– Думай. Старшой тоже решил подумать. Обиделся, бедолага. Я намекнул, что и без него справимся, – самодовольно произнес Спортсмен и окинул зал взглядом победителя, стоящего на верхней ступеньке пьедестала.

А ведь Спортсмен – тоже неудачник. Играл, конечно, в те, что надо, игры, но где теперь былые победы? Наверное, из-за пьянок проиграл, хотя утверждает, что с тренерами не сработался. Впрочем, неудачниками рождаются.

Вернулись из туалета Жанна и Оксана, волоча за собой шлейф масляных мужских взглядов. После каждого удачного дела у Жанны появлялась новая золотая побрякушка, а то и две. И сегодня сделала прическу, открывающую уши, чтобы все любовались золотыми сережками с изумрудами.

– Купила бы и себе такие, – предложил Сергей в начале вечера Оксане.

– Купила, – скромно ответила она.

– А почему не надела?

– Чтоб с ушами оторвали?

Практичная. Сергею больше повезло, чем Спортсмену. Обоим сережки влетели в копеечку, но Оксана будет долго благодарить, а Жанка уже показывает норов. Она закинула ногу на ногу и чуть подтянула юбчонку. Видны стали не только бедра, но и белые трусики. Столы, с которых просматривалась эта часть ее туалета, будто подключились к току высокого напряжения: мужчины выпрямили спины, и их носы, как компасные стрелки на Полярную звезду, указывали на Жаннины ноги, а женщины кривились и дергали подбородками. Жанна перехватывала мужские взгляды и будто спрашивала оном невинной девочки.

Мужчины выпрямили спины, и их носы, как компасные стрелки на Полярную звезду, указывали на Жаннины ноги, а женщины кривились и дергали подбородками. Жанна перехватывала мужские взгляды и будто спрашивала тоном невинной девочки: что это вы так такое интересное увидели что это вы так такое интересное увидели? Мужчины быстр отворачивали носы, шумно втягивали воздух и, дождавшись, когда она переведет взгляд на другого, тихо и тоскливо выдыхали в сторону Полярной звезды.

– Прекрати! – рявкнул Виктор. – Сядь, как положено!

Жанна посмотрела на него удивленно: на какие это деньги ты раскомандовался?

– Кому сказал?! – Виктор затопорщил бакенбардами, словно готовился к поединку с чемпионом мира по боксу.

Жанна подчинилась, но сделала это так медленно и с таким презрением, что понятно было: или Виктор сегодня пристрелит, или завтра на дело пойдет.

Ошибся Сергей всего на один день. Не вчера, а сегодня утром заглянул в гости Толик Шиша и, потирая перебитую переносицу, сообщил:

– Вечером поедем. Старшой решил подключиться: «фазан» жирный и жлоб, придется потрясти хорошенько.

Наверное, все-таки не кооператор, а Спортсмен заставил шевелиться Старшого. Ну, это его трудности...

– А кто он такой – Старшой? – нарушил Сергей закон не задавать лишних вопросов.

– Мусор, старшой лейтенант... Крестный мой – на вторую ходку благословлял. Он тогда следаком работал в нашем РОВД. А теперь в областном управлении сидит, какое-то отношение к кооперативам имеет. Пустили козла в огород!

– Нам же лучше.

– Кому лучше, а кому... – Толик пожевал губу вставными зубами, точно демонстрировал, во что вливается нелучшее. – Надоело мне грабить под надзором милиции. С одной стороны – оно, конечно, безопаснее, и берем наверняка, а с другой – мусор – он и есть мусор: случись что, вывернется, а нас спалит.

– А можно без него обойтись? – подыграл Сергей, чтобы узнать, как его хочет использовать Толик.

– Конечно. Клиентура есть, значит, ни Старшой, ни Спортсмен не нужны, пускаем их побоку и вдвоем собираем дань раз в год. Полтора десятка кооперативов, по десять штук каждый, на двоих это – живи не хочу!

– А если Старшой пойдет по второму кругу? Ну, как пересечемся?

– Не пойдет. Ему надо нахапать и залечь: такие дела долго не покрутишь, заметут. Это если помаленьку, как мы с тобой...Ну, подходит такой вариант?

– Не знаю.

– Ну, подумай, если согласишься, отвалим от них.

Думать нечего. Не привык обманывать людей, которые тебе доверяют. Скажет Толику и Спортсмену, что ему много денег не надо и мало тоже не устраивает. Пусть понимают, как хотят.

Дождь шелестел листьями тополя. Холодные капли падали Сергею на голову и плечи, одна угодила на кончик носа. Надо было зонтик взять, как советовала Оксана, но никогда не ходила с ним: интеллигентская придурь. Рэкетир с зонтом – ха!

Сергей прижался плечом к мокрому дереву и чуть ссутулился, чтобы не капало за шиворот. Из-за поворота выскочила легковушка, обдала мутным, почти белым светом и промчалась мимо, хлюпнув водой из лужи. Он закурил, посмотрел при зажженной спичке на часы. Четверть десятого. Запаздывают кореша...

Уже докуривал сигарету, когда очередная легковушка, постепенно замедляя ход, остановилась напротив дерева. Сергей открыл заднюю дверцу и при зажегшемся в салоне свете увидел рядом со Спирей незнакомого мужчину в темном плаще и в надвинутой на лоб фуражке с длинным козырьком, какие в Донецке называют «грузинками» и носят все, кроме грузин. Незнакомец напоминал неудачно переодетого шпика. Впрочем, многие сейчас так ходит, все хотят выглядеть таинственными, грозными. Со страху, наверное. На заднем сиденье расположились Спортсмен и Толик, как обычно, смотревший в боковое стекло.

– Поехали, – по привычке, но лишенным властных ноток голосом, приказал Виктор.

Спиря, нависнув по-коршуньи над рулем, повел машину к северной окраине города.

– Побыстрее нельзя? – кинул раздраженно Спортсмен.

Спиря посмотрел на Старшого.

– Поднажми.

– А если его дома нет? – не унимался Виктор.

Старшой молчал. Крупное тело его покачивалось на поворотах, а не очень крутых правая рука хваталась за ручку на дверце.

– Или еще кто-нибудь дома будет...

– Жена в больнице, – сообщил Спиря.

– Может, на ночь сбежит!

– Не девочка.

– Или дети навестить решили. Или...

– Хватит, – оборвал Старшой, – не каркай.

Спортсмен, поерзав на сиденье и потолкавшись локтем, затих, но подбородок вызывающе задрал вверх, отчего стал похож на нахохлившегося петуха, проигравшего поединок.

Однажды в Афгане застава с налета овладела кишлаком, жители сыпанули в горы, не успев прихватить ценное барахло, и в богатых дворах десантники нашли клетки с бойцовыми петухами. Тут же устроили соревнование. Хорошо дрались только два. Длинноногие, с вытянутыми как по стройке «смирно» телами, они мордовали друг друга минут десять, а потом один пал духом, забился в угол и смотрел, испуганный и нахохлившийся, на победителя, часто моргая глазами, на которые стекала кровь из порванного гребня. Победителю достались его потроха и потроха других, не особо драчливых. Тот возил в пыли сизую кишку, пытаясь проглотить целиком, но Окулич схватился за другой конец кишки, и они долго перетягивали ее. Скользкая и эластичная, она растягивалась, как сопля, выскальзывала то из рук десантника, то из петушиного горла. Окуличу игра надоела первому, уступив победителю победителево.

Ехали не очень долго. Сергей даже не настрадался от мочевого пузыря. Остановились в проулке с недостроенными домами, похожими в темноте на развалины после бомбежки. Лишь один дом, двухэтажный особняк, был достроен и освещался лампочкой, висевшей над входной дверью, а в окнах поигрывали голубые блики.

– Телевизор смотрит, – заикаясь, произнес Спиря.

Все молча смотрели на особняк, слышны были только «дворники», со скрипом стирающие дождевые капли с лобового стекла.

– А если он не один? – нарушил молчание Спортсмен.

Милиционер повернулся к нему.

– Вот пойдешь и узнаешь. Скажешь... попросишь жену в роддом отвезти, срочно, мол, надо. Если он один, махнешь рукой.

– Ладно, – посопев, сказал Виктор.

Хозяин открывать не спешил, а потом долго разговаривал с гостем на пороге. Наконец, Спортсмен зашел внутрь и через минуту выглянул, махнув рукой.

– Пошли, – сказал старший лейтенант, – ты, Спиря, тоже.

В доме воняло сосной и красной, будто здесь делали гробы. В первой комнате, рядом с лестницей на второй этаж, лежал на полу пожилой рослый мужчина с крупными чертами лица и седой гривой. Одет он был в пижаму, тапочки валялись неподалеку от порога, открыв ступни со вздувшимися венами. Пальцы на ногах были вымазаны чем-то синим. Хозяин промокал рукавом разбитую губу и без страха смотрел на визитеров.

– Не ждал? – спросил Старшой. – Думал, шутим?

Кооператор ничего не ответил, попробовал встать.

– Деньги где? – спросил Спортсмен и, не дождавшись ответа, сбил его ногой. – Отвечай, падла, когда спрашивают!

Хозяин сплюнул на пол красную слюну, почти незаметную на свежевыкрашенных досках, процедил:

– Ты кого, мразь... – и от удара ногой гулко стукнулся головой об пол, затих в неудобной позе.

– Спиря, сделай телевизор погромче, – приказал Старшой и посмотрел на Сергея и Толика: – Свяжите ему ноги, а руки привяжите... к перилам – и дальше обрабатывайте. Пока не заговорит. А мы сами поищем.

Шиша молча был кастетом вполсилы по ребрам привязанного к перилам кооператора, Спортсмен – кулаком, от души и больше по лицу, и ругался с обидой в голосе, точно били его самого. Кооператор тяжело дышал, распространяя запах свежего перегара, и молчал минут десять, а потом заговорил, да так жалобно, что трудно было поверить, что говорит именно этот крепкий мужик.

– Не бейте!.. Больно!.. Нет у меня денег... все на дом ушли... Ой, больно!..

Сергей презрительно сплюнул и перешел в соседнюю комнату. Шторы там были опущены, у углу орал телевизор, на столе стояли пустая водочная бутылка и тарелка с солеными огурцами и хлебом, на полу валялось выкинутое из шкафа и тумбочки барахло. Старший лейтенант на спеша двигался вдоль стены, тщательно осматривая и обстукивая мебель, а Спиря, как собака в мусорнике, рылся в ворохе женского белья. Ему понравился бюстгальтер, новый и, наверное, самого большого размера. Как-то рывками Спиря потянул его к себе и попробовал засунуть в карман брюк. Заметив насмешливый взгляд Сергея, кинул бюстгальтер назад. Говорит заикаясь, особенно, когда видит деньги и со страху, и ворует заикаясь руками.

Старший лейтенант закончил обход комнаты, остановился в центре еще раз внимательно осмотрел ее. На вид ему года тридцать два, лицо, из-за простецкого носа картошкой, обычное, без милицейской наглости, вот только уголки губ тянутся книзу, готовые принять презрительную гримасу, а так – встреть его на улице, принял бы за инженера на скромном окладе, по вечерам занимающегося тяжелой атлетикой – крепко сложен и в движениях проскальзывает хорошая спортивная подготовка. Он повернулся к Сергею, посмотрел пристально, прищурив серые с желтизной глаза, словно спрашивал: ну, говорить будет? Вместо этого произнес:

– Молчит?

– Скулит.

– Пошли дальше, – приказал старший лейтенант, забирая со стула небольшую пачку денег и несколько золотых украшений.

Мебели в остальных комнатах было маловато, обыскали быстро и ничего серьезного не нашли. Старшой и Спиря пошли на второй этаж. Сергей подменил Шишу: и в Афгане не любил рыться в чужих вещах, лучше уж бить.

От кооператора несло мочой, пижама между ног потемнела. Он еле шевелил разбитыми губами, умоляя не бить. Скоро расколется. Смелой, оказывается, была водка, а она вытекла с болью и потом.

Еще несколько ударов – кооператор обмяк и прошептал:

– Скажу...

– Конечно, скажешь! – Спортсмен довольно хохотнул. – И не такие говорили!.. Ну?

– Подожди... – шепелявил хозяин дома прикушенным языком.

– Старшой! – позвал Спортсмен и посмотрел на Сергея: – Сходи за ним. – Он приподнял залитый кровью и слюной подбородок жертвы, заглянул в мутные глаза с красно-желтыми белками. – Оклемался? Ну, давай, выкладывай.

– Больно...

– Ну?! – Спортсмен тренированно, как по боксерской груше, ударил по грудной клетке.

Сергей нашел Старшого и Спирю в дальней комнате, оборудованной под кабинет. В нижнем ящике старомодного шкафа был вделан самодельный сейф, который вскрыли с помощью молотка и зубила, валявшихся теперь на полу. Спиря торопливо пересчитывал деньги. Много денег.

– Заговорил, – сообщил Сергей.

– И без него отыскали! – заикаясь, сказал Спиря.

– Ерунда это. Должны быть еще. – Старшой посмотрел в окно на гараж и сарай.

– И эти не помешают! – сказал Спиря, складывая деньги в наволочку.

Сергей спускался по лестнице вторым. Сверху видны были кисти связанных рук, натертые веревкой до крови. Ноготь на указательном пальце левой руки сломался, торчал вбок. Седая голова безжизненно упала на грудь и открылся поросший короткими волосами загривок. Толик сидел на корточках у стены, курил, придерживая сигарету снизу, и косил глаза на ее кончик, в Спортсмен, ссутулившись, точно озяб, – на краешке дивана, как робкий посетитель в приемной большого начальника, и курил торопливо, выпуская дым из ноздрей. Хотя сигарета выкурена была наполовину, жар не успел превратиться в пепел.

Милиционер подошел к кооператору. Подняв ему веки, заглянул в глаза.

– Перестарались? – спокойно произнес Старшой. – Понимаете, что наделали?

Ответил Шиша:

– Повязались веревочкой... мокрой. Вышак теперь светит...

– Не каркай, – оборвал милиционер и пошел в комнату, где работал телевизор. Вернувшись оттуда, приказал: – Отвязывайте и тащите сюда.

Бельевая веревка затянулась туго и сильно врезалась в руки. Спиря дал перочинный нож, но помогать не захотел, отошел подальше от лестницы. Спортсмен и Шиша тоже смотрели куда угодно, но только не на труп. Слизняки! Ведь пять минут назад молотили по этому телу, а теперь – будто оно моментально во что-то другое превратилось. Пришлось старшему лейтенанту помогать Сергею.

– На диван, лицом к телевизору, – приказал Старшой, когда приволокли труп в соседнюю комнату – В сенях растворитель видел, неси сюда.

Сергей принес две широкие и низкие бутылки растворителя, разлили вонючую жидкость по комнатам, дивану, где лежал прикрытый газетой хозяин дома. Капли растворителя оставляли на газете темные пятна, словно припаливали ее.

– Ждите меня в машине, – приказал старший лейтенант.

«Москвич» долго не запускался, скрипел шестеренками и взвизгивал, будто отсырел под дождем.

– Чертов рындван! – заикаясь, ругался Спиря.

Из дома выбежал Старшой. Будто испугавшись его, двигатель завелся, весело заскрипели «дворники», счищая набегающие на стекло струи дождя.

– Жми – и побыстрее, – сказал милиционер, тяжело упав на переднее сиденье.

Вот и все – не надо теперь объяснять ни Спортсмену, ни Шише, почему не хочет работать с ними. Теперь до конца будут вместе...

На следующий день в ресторан пришли все, точно каждый боялся остаться один или оставить без присмотра сообщников. Сидели в банкетном зале, большом и неуютном, и лишнее пространство и пустые места а длинным столом, рассчитанные человек на двадцать, давили. Жанна притихла, как бы полиняла немного, и Оксана говорила меньше обычного. Сергей ничего ей не рассказывал, но она или почувствовала, или от подруги узнала. А Спортсмен проболтался: слишком внимательно Жанка смотрела при встрече на Толика, Сергея и Старшого. Оказывается, она знакома с милиционером. Здороваясь, произнесла:

– Давно тебя не видела, Коноваленко!

Пили жадно и много, официантка носила, носила бутылки, а потом выставила на тумбочку сразу десяток коньяка и шампанского: берите сами.

Здорово нагрузившись, Жанна не выдержала:

– А ну вас – как на похоронах сидите! Танцевать хочу!

– Танцуй, – огрызнулся Спортсмен, – места тут хватает. Можешь опять на стол залезть.

– Под стол! – в тон Виктору ответила она. – В зал хочу! Пойдем, Коноваленко?

– Пойдем, – спокойно ответил милиционер.

Что-то было между ними раньше, может, роман. В паре они смотрелись. Рядом с тяжелым, неповоротливым Коноваленко Жанна казалась хрупкой и грациозной, а ее светлая красота смягчала его угрюмую простоватость. Такой, как Коноваленко, не обломается под Жанниными чарами, наоборот, подомнет ее под себя, и она будет рада этому.

Спортсмен, видимо, тоже понимал это или знал, что было между милиционером и Жанной раньше, иначе бы не отвернулся от них и не налил себе, когда они вышли из банкетного зала, полный фужер коньяка и не выпил залпом. Скоро полезет целоваться, а затем будет искать, с кем подраться.

– Пойдем и мы, – предложила Оксана, которая недолюбливала перепившего Спортсмена.

– Не хочу.

– Ну, пойдем!

– Отстань.

Может, Оксана и обиделась, но вида не показала, переключилась на Толика. Он, как ни странно, оказался податливым, позволил уговорить себя, хотя танцевать, наверняка, не умеет и не любит. В паре они не смотрелись, и это почему-то – ведь абсолютно не ревнует Оксану – согрело самолюбие.

А Виктор совсем сник, варнякал что-то Спирее. Бакенбарды прилипли к щекам, словно прибитые дождем, нижняя губа обвисла. Лишь хохол надо лбом топорщился боевито, напоминая, что Спортсмен иногда чего-то стоит.

Старший лейтенант вернулся один. Стул справа, Оксанин, жалобно скрипнул под грузным телом. В ответ ему заскреб ножками по полу стул Виктора, отодвигающийся от стола, чтобы Спортсмен мог отправиться на танцульки. Еще бы сказали: «Пост сдал. – Пост принял».

– Выпьем? – предложил Коноваленко.

– Можно.

Промочив глотку соткой коньяка, старший лейтенант спросил:

– Значит, в Афганистане служил?

– Было такое.

– Что-то я не понял из объяснений Виктора, в каких войсках – в десанте или пограничником?

Сергей объяснил.

– И чем там занимался?

– Стреляли по мишеням... движущимся.

– И много настрелял?

– Достаточное количество.

– Ты чего такой колючий? – милиционер посмотрел с усмешкой, как, наверное, смотрит на придавленного уликами преступника.

– Всегда такой.

– Покойник покоя не дает – милиционер посмотрел с усмешкой, как, наверное, смотрит на придавленного уликами преступника.

– Всегда такой.

– Покойник покоя не дает? – скаламбурил Коноваленко.

Сергей недоуменно пожал плечами:

– Я их столько перевидал-перетаскал.

– Рассказал бы что-нибудь о службе. Или не хочешь?

– Могу.

Рассказал, как разорвало фугасом сапера, приданного взводу. То, что осталось от человека, сложили в его спальный мешок, не заполнив наполовину. Наверное, так, в спальном мешке, и запаяли в цинк, так и похоронили в Союзе.

– Да, зря мы туда полезли, – сказал старший лейтенант Коноваленко. – Людей положили, деньги угробили – и все зря. А теперь еще, как после каждой войны, кровавая отрыжка будет. Криминальная обстановка резко ухудшается, – продолжал он таким тоном, будто делал доклад на совещании и будто сам не ухудшал эту обстановку. – Сорок процентов вернувшихся из Афганистана совершают преступления, в большинстве, особо тяжкие.

Сергей согласно кивнул головой: они с Братаном пример тому.

– Я вот историю люблю почитывать: интересно, знаешь. И заметил, что после каждой проигранной войны правительство идет на уступки, смягчает режим, а то и меняется. Большую войну проиграли – до свержения, как в семнадцатом, маленькую – малые изменения, как Манфест, объявленный в пятом, или отмена крепостного права после Крымской. И сейчас перемены начались, хотя война еще не закончилась. Маленькая война, помаленьку и перемены...

– Хуже не будет.

– Кому как, – промолвил старший лейтенант и опять налил в рюмки: себе половину, Сергею полную.

Пусть спаивает: чем сильнее напоит, тем меньше услышит.

– Так ты, значит, пограничник? – спросил Коноваленко, возвращаясь к началу разговора. – А как граница охраняется, знаешь? Ну, там, наряды несутся, какая сигнализация, как ее отключить?

– Конечно. На заставе немного послужил.

– На афганской границе?

– Иранской. В Туркмении.

– А у нас тут – западная граница – так же охраняется?

– Разница небольшая должна быть. Нас ведь после учебки посылали на разные границы, а учили всех одному.

– Смог бы перейти?

– Все можно, было бы желание, – ответил он и присмотрелся к Старшому: собирался когти рвать или думает, что Сергей рванет? Улыбается, значит, проверяет.

– Ну, а где бы ты переходил?

– Как-то не думал... Наверное, там, где служил: знаю все. А можно и в Азербайджане. Там у них сейчас война, под шумок легче. И корешок у меня там есть – Сеймур, служили вместе. Где-то около границы живет, адрес в дембельском альбоме записан. Наверное, по горам с автоматом бегает: любил пострелять.

– Надежный парень? Хотя, что я спрашиваю?! Служили вместе, братья по оружию! – Коноваленко с восхищением, наверное, наигранным, похлопал Сергея по плечу. – Что-то женщин наших не видно. Не ревнуешь?

– Нет, – ответил Сергей. Крутая перемена темы разговора наводила на мысль, что Коноваленко не его проверял, а задумал что-то, но темнит.

– Твою Оксаной зовут?

– Да.

– Симпатичная. И характером получше Жанны – сразу видно. Смотри, чтоб не увели!

– Пока деньги есть, никуда не денется.

– Ну, деньги у нас не переведутся! – глаза старшего лейтенанта прищурились, из-за желтизны стали совсем кошачьими. – Мы свое не упустим!

Такой не упустит. Ни свое, ни чужое. Помнить все время об этом – и можно с ним работать, хоть он и мусор.

Вернулись Оксана и Толик, Коноваленко пересел на свое место.

Оксана выпила вина, поела немного, рассказывая набитым ртом о каком-то типе, который пристал к ней, когда Толик ходил в туалет. Наевшись, опять прицепилась к Сергею:

– Пойдем танцевать.

– Сказал же: не хочу.

– Поговорить надо, – шепнула она и громко произнесла: – Ну, пойдем, мой хороший!

Сергей нехотя поплелся за ней в общий зал. Мужики, как подсолнухи, завертели головами, провожая Оксану взглядами. На площадке перед эстрадой толпилась уйма народу. За столиком, вроде, сидит по полному комплекту – откуда же столько набралось? Создавалось впечатление, будто часть этих плясунов только ради танцев и пришла сюда, и неясно было, куда они деваются в перерывах между танцами. В туалет набиваются?

– Что случилось? Толик приставал? – спросил Сергей, кружась с Оксаной в самой гуще. Музыка звучала слишком громко, приходилось говорить прямо в ухо. В паузы отдельные слова привлекали внимание соседей, это раздражало Сергея. – Чего молчишь?

– Я же тебе сказала, кто ко мне приставал. Я его сама отшила... Ты на юг не хочешь съездить? В Сочи?.. Там сейчас бархатный сезон. Людей мало, а купаться и загорать еще можно.

Так вот зачем Коноваленко ходил танцевать с Жанной! Хитер старший лейтенант. Хочет их спровадить подальше, пока все не утихнет. Или чтоб не мешали ему слинять. Но без знания границы трудно будет это сделать.

– Съездим... Вдвоем?

– Вчетвером. Жанна согласна.

Мнение Виктора не интересует – бедный Спортсмен! И деньгами распоряжается Жанна. Интересно, что было бы, если бы женщинам давали срок вместо мужчин? Как подстрекательницам, ведь ради них идут на преступление. Наверное, стало бы еще хуже: женщины воровали бы для мужчин, а тратили на себя... Что ж, Сочи – так Сочи...

Часть третья

1

В винном баре все было по-старому: тот же бармен опрокидывал горлышки бутылок в стаканы и небрежно швырял сдачу, те же музыканты лениво щипали струны электрогитар и решали, не пора ли сделать перекур, солист так же тряс серьгой и игриво подмигивал то ли девушке, то ли ее кавалеру, те же посетители сидели за теми же столами – все, как три месяца назад. Такое впечатление, что и сегодняшний вечер уже был, и не так давно, может быть, вчера, и снова будет, скорее всего, завтра.

Пашка поздоровался без радостного удивления, словно виделись утром, на работе, и вот опять встретились. Он цедил дешевую кислятину, гонял по рту папиросу и хмуро, исподлобья поглядывал на друга.

– Занят был, Паша... – извиняясь, начал Сергей.

Пашка махнул рукой – не надо, мол, – и произнес тоном старого философа:

– Кто я тебе?

К столику подошла официантка и улыбнулась Сергею, как ветреному любовнику.

– Привет! Забываешь нас!

Сергей не ответил. Действительно ли рада? Или по чаевым соскучилась? Официантка стушевалась, будто прочла его мысли. А ведь она изменилась: обручальное кольцо на безымянном пальце и волосы – «старая химия» – переплетение обесцвеченных и отросших темно-русых – иллюстрация сумбура чувств в ее душе. Поэтому и в глазах стало меньше сволочизма, наверное, теперь обсчитывает пьяных с сознанием, что трудится на семью. Губы ее дрогнули, вот-вот сложит их в горькую улыбку.

– Привет! – опередил Сергей. – Приходить-то незачем, ты ведь замужем.

– Муж – не стенка, можно отодвинуть! – пошутила она, хотя, скорее всего, Сергей, как мужчина, не интересовал ее.

Оба соврали, надеясь, что доставляют удовольствие другому. Не доставили, но сгладили неловкость.

– Что будем заказывать?

– Два коньяка, три шоколадки. Одна – твоя.

Она быстро выполнила заказ. Расплачиваясь, Сергей вытянул из кармана толстый жмак скомканных купюр. Официантка аккуратно расправила полученные, проводила жадным взглядом остальные.

– Еще что-нибудь?

– Нет... Хотя, скажи тете Марусе, пусть нам по шашлычку сделает.

– Скажу. – Она, вихляя задом, пошла в подсобку. Получалось развязнее, чем летом. Набирается опыта...

– Кудряво живешь, – буркнул Пашка.

– Не жалуюсь.

– Приоделся, смотрю, загорелый. На курорте был? – Пашка тер подбородок о плечо. Что-то его мучило.

– Был... А у тебя как дела?

– Никак. Работаю, пью... Лучше ты рассказывай. Где вкалываешь, чем занимаешься?

– В кооперативе, – насмешливо ответил Сергей, – фазанам хвосты общипываю.

– И хорошо платят?

– На красивую жизнь хватает.

– Вижу, – уныло подтвердил Пашка. – А меня туда нельзя пристроить?

Сергей отрицательно покачал головой.

– Думаешь, не справлюсь?

К столику подошла тетя Маруся с дымящимися, сочными шашлыками. Сергей поболтал с не, чтобы не отвечать другу. Уловка не помогла. Пашка, склонив голову к плечу, исподлобья смотрела ожидающе.

– Мы же с тобой говорили на эту тему...

– Я тюрьмы не боюсь.

– Если бы тюрьма... – Он отпил коньяка. Напиток горчил, неприятно сводил скулы и пощипывал язык.

– Чего мне бояться?! – сердито произнес Пашка. – Кому я нужен – калека?!..Уж лучше погулять от души, а потом... Ты ведь не боишься?

Сергей пожал плечами:

– Не знаю... В Афгане боялся, а здесь... У меня такое впечатление, будто я там убит и похоронен, поэтому ничего теперь не чувствую. Пытаюсь здесь по-новому родиться, но не получается.

– И у меня.

– Ну, ты еще выкарабкаешься: тебе еще есть чего хотеть.

– Как?

– Баба нужна. Через нее надо родиться снова. – Сергей вспомнил жену и горько улыбнулся. – У меня не получилось: аборт сделала.

– Кто? – испугался Пашка.

– Жена... бывшая.

– А-а... – облегченно выдохнул Пашка и как-то буднично пожаловался: – А со мной никто не хочет. – И, залпом выпив полстакана, фыркнул по-собачьи и понюхал рукав пиджака.

Что ему сказать или посоветовать? Была бы здесь восточная красавица, заплатил бы ей, сколько запросит за ночь с Пашкой. Она ведь шлюха – что ей стоит побыть одну ночь проституткой? Но красавицы не было, видно, линяла очередным кавалером, скоро появится с новым.

Пашка выпил еще полстакана, язвительно кинул:

– Марина здесь недавно была. Тебя ищет.

– Пусть ищет.

– Просила, чтобы я тебя разыскал. Хоть под землей. Ей надо срочно поговорить с тобой.

– Мне с ней не о чем говорить, – отрубил Сергей и принялся за шашлык: тема закрыта.

Пашка не хотел понять, его будто подстегивали:

– Несколько раз приходила, плакала.

– Хватит, Паша.

– Мне-то что? Я могу и замолчать. А она целыми вечерами о тебе говорила, – добавил Пашка болезненно, будто ковырялся в собственных шрамах.

– Поговорит – и перестанет.

– Она же тебя любит.

– Другого полюбит, – огрызнулся Сергей, – она влюбчивая... Не говори ей, что видел меня.

– Она здесь частенько бывает, можете случайно встретиться.

– Значит, не приду сюда больше. Если что надо будет, домой к тебе загляну.

– Жалко ее...

– Это ей меня жалко, – возразил Сергей. – Не хотел я с ней. Подвернулась, когда совсем невмоготу было, но еще надеялся, что выкарабкаюсь.

– А может, сумеешь... через нее?

– Ни через нее, ни через другую. И не хочу никого за собой утянуть... Знаешь, иногда завидую ребятам, которые погибли. Им теперь все ясно... Надо было мне остаться на сверхсрочную, предлагали ведь. Но сам понимаешь – дембель, домой охота. Думаю, отбомбил свое, пусть другие покорячатся.

– Сейчас пойди.

– Не берут. Инвалидность мешает – выпросил на свою голову. Да и выводят войска из Афгана, а в мирную армию не хочу: там еще хуже, чем здесь. – Сергей поднял стакан, чокнулся а Пашкин. – Ладно, давай выпьем за мое кооперативное здоровье. До дна.

Они выпили и со спокойствием людей, решивших все проблемы, принялись за шашлык.

2

Зимняя сессия не поместилась в памяти. Голова была занята другим – покоилась на подушке, пропахшей родными духами, и думала до ломоты в висках. Чередой, словно в разбитые ворота заходили по одному черные бараны, кружились сцены предстоящего разговора с женой. Верил, что вернется она, и придется ему или простить, или... Эти «или» менялись по непонятным законам. Вдруг за черным бароном появлялся белый, за ним другой, они заполняли двор, и черные словно растворялись в них или отправлялись в конец длинной невидимой очереди, чтобы однажды протрусить в ворота вслед за последним белым. Иногда избавлялся от них, забывшись в беспокойном, сторожком сне. Звук женских голосов в коридоре или стук каблуков вырвал из забытья, голова отрывалась от подушки, напряженное тело выжидательно замирало, а когда голоса или стук, миновав дверь, затихали, голова падала на подушку, и черный баран, напористо и торопливо, переступал через доску от разбитых ворот. Это была месть за слабость в миг ожидания, за то, что готов был броситься навстречу жене, позабыв о гордости. И плотнее закрывал глаза, чтобы справиться со стыдом, разгонял баранов и давал обещание разобраться с женой коротко и навсегда.

Убивать научили. Даже одним ударом руки. Однажды, гоняясь за бандой, захватили пленного. Душманчик был молодой, лет шестнадцати, щеки едва тронул черный пушок. Выдавал себя за мирного, но когда сдернули с правого плеча халат, обнаружили на коже над ключицей потертости от винтовочного ремня. Сергей сам занялся пленным. «Душок» скулил, поминал аллаха, но не раскалывался. От ударов по корпусу он вскидывал голову, а кадык подпрыгивал и плавно оседал. Разозлившись, Сергей ударил ниже подбородка. На этом допрос и закончился. Командир заставы пожурил и посоветовал приберечь такие удары на крайний случай.

Только экзамены и голод выгоняли Сергея из комнаты, и то старался покупать продукты на обратном пути из института. Брал обычно хлеб и кусок колбасы, чтобы не торчать на общей кухне, заходил в нее лишь вскипятить воду на чай. А ведь чайник на печке, часа два назад поставил.

Кто-то выключил газ, воды в чайнике осталось на треть и еще горячая. За соседней плитой вертелась Марина. Она, как всегда при встрече с ним, занялась очками – медленно и тщательно затерла серой фланелькой большие стекла. Сергей, как всегда, не обратил бы на нее внимания, но кончился хлеб. Не шибко надеясь на удачу, спросил грубо:

– Хлеб есть?

Марина удивленно глянула куда-то позади него, словно искала третьего, к кому обращен вопрос.

– Тебе белого или ржаного?

– Любого.

Подождал ее на кухне, не дождался, ушел к себе. Испугалась, что и ее побьет, как жену, дура. Чайник поставил на стол и снова завалился на кровать.

В дверь тихо постучали.

– Да!

Зашла Марина с полбуханкой хлеба и куском сухой колбасы в левой руке и куском торта на тарелке в правой.

– Я вчера из дома приехала... много привезла, мама наложила... все не съем, – стеснительно объясняла она, стараясь не глядеть на Сергея.

Не научилась еще подавать милостыню. Такое впечатление, будто сама просит. Сергей молча сдвинул на один край стола грязную посуду, предложил:

– Чаю выпьешь?

Марина не ответила.

– Садись.

Она неторопливо и основательно устроилась на стуле, мизинцем смела в сторону крошки со стола перед собой.

– Заварка у меня холодная, вчерашняя, – предупредил он. Заварка был пятидневной давности, последняя, поэтому и растягивал.

– И я так пью, – сказала она.

Врет, конечно, не хочет обидеть хозяина. Ну что ж, пусть ей будет хуже, может, попив бурды, быстрее избавится от стеснительности.

Она аккуратно пила чай маленькими глотками, а правой рукой подпирала щеку, закрывая родимое пятно. Прищурив близорукие глаза, рассказывала, как не готова к завтрашнему экзамену. При этом выражение лица у нее было такое, словно вот-вот заплачет. Лучше бы в очках пришла. Витька Тимрук любил хвастать победами над интеллигентными девочками в очках. По его словам, половой акт с ними состоял из двух этапов: первый – снять очки, второй – само дело.

– У меня картошка жареная есть – принести? – заметив, как жадно он ест, спросила Марина.

Предложил кто-нибудь другой, огрызнулся бы: в подачках не нуждаюсь! А у Марины не стеснялся брать.

– Тащи.

Она принесла сковородку картошки, кусок ветчины и тарелку с солеными помидорами. А потом перемыла грязную посуду, пообещала разбудить на экзамен, действительно разбудила – в общем, взяла под опеку. Он же не особо сопротивлялся, абсолютно не воспринимая ее как женщину, скорее, как приятеля среднего пола.

Еще бы экзамены за него сдавала – цены бы ей не было. Экзаменов не боялся. Брал билет, садился подальше от преподавателя и внаглую списывал из учебника или Марининого конспекта. Преподаватели закрывали глаза. И ставили оценку «удовлетворительно» – видимо, знали о жене. Помянул об Инне только преподаватель по истории КПСС – пожилой мужчина с лицом невыспавшегося человека. Когда Сергей сел к нему отвечать, преподаватель повертел в руке зачетку и вдруг перебил язвительно:

– Жену, значит, бьем?

Все – экзамен завален. Может, это и к лучшему.

– Так-так... – произнес преподаватель и намалевал в зачетной книжке две закорючки.

Сергей молча взял зачетку, вышел, зацепившись бедром о стол, из аудитории, в коридоре открыл книжку – и ахнул, увидев «отл.» и корявую подпись.

Экзамен по истории был последним, на следующий день выдали стипендию, а еще через день уехала домой Марина, и он пошел вечером в ресторан, который больше всего любила Инна. Ее там не нашел, зато, напившись, затеял драку. С кем – не мог вспомнить. Да и не драка была, просто отмолотили его от души несколько человек. Очнулся на обледенелом асфальте. Какие-то пожилые мужчина и женщина пытались поднять его, спрашивали, где живет. А он молчал: и когда били, и когда помогали встать. Однажды видел пьяного избитого паренька, который орал непонятно на кого: «Я за вас кровь проливал! В штыковые атаки ходил!». Наверное, служил в Афганистане, но в тылу, иначе бы знал, что штыками только консервы вскрывали, и то – салаги.

Трое суток отлеживался в комнате, ждал, когда сойдут ссадины и синяки. На четвертые поехал домой, без шапки, потерянной во время драки, в порванной куртке и с бело-розовыми пятнами на лице.

Мать уже знала об уходе Инны.

– Приезжала к родителям, – мать никогда не называла невестку по имени, – к нам даже не заглянула. Хоть бы рассказала, что да как...Не горюй, сынок. Ушла – и Бог с ней. Не пара она тебе. Чуяло мое сердце, что добром это не кончится...

Сергей не возражал, а вечером пошел к родителям Инны. С улицы заметил, что в квартире кто-то есть: телевизор работал. Позвонил раз – не открыли. Вдавил тогда кнопку звонка до упора. Не отпускал, пока дверь не приоткрылась на ширину страховочной цепочки. В просвет выглянул Иннин отец.

– Чего тренькаешь?! Не глухие!

– Открывайте сразу!

– Это наше дело, когда открывать!

– Ваше, ваше, – мирно согласился Сергей.

Тесть утих:

– Чего пришел?

– С Инной надо поговорить.

– Нет ее.

– Куда-то ушла?

– Укатила... туда, – тесть неопределенно махнул рукой, видимо, не сильно опечаленный отъездом дочери.

– Куда?

– У нее спроси!.. Думал, хоть ты из нее дурь вышибешь, так нет... – он еще раз махнул рукой, снял цепочку. – Заходи.

– Да нет...

– Заходи – чего ты?.. Посидим, бутылочку разопьем.

Сергей давил донышком граненого стакана сухие крошки на кухонном столе и разглядывал груду грязной посуды в умывальнике. Лежала если не со вчерашнего вечера, то с утра: объедки успели насмерть присохнуть. Впол-уха слушал тестя, пытаясь угадать, правду ли тот говорит.

– Одна кобра всю жизнь кровь сосет, – жаловался тесть, – теперь вторая подросла. Думал, замуж отдам, вздохну полегче. Куда там! Папа – то, папа – се! Как будто я генерал!..

Так и не разобрался с тестем. Черт с ним – пусть дотягивает свою никчемную жизненку под жениным каблуком. Жена ему лучше Сергея отомстит.

Прощаясь, тесть как бы между прочим кинул:

– Забудь ее. Вон сколько девок ходит, найдешь получше: ты парень видный.

– Постараюсь.

Военком, низко склонив над столом бабье лицо, что-то писал, тщательно, как делают дети, выводя буквы.

– Разрешите, товарищ полковник?

Военный комиссар оторвался от бумаг, губы поджались, выдавая сосредоточенную работу памяти.

– Гринченко. Старший сержант запаса. Кавалер ордена «Красная звезда», – вспомнил полковник и протянул руку.

– Так точно, – подтвердил Сергей, пожимая ее.

– Садись, «афганец», рассказывай, как живешь, как работа.

– Учеба.

– Ах да, ты же у нас учишься...

– ...в институте.

– Точно, помню... Ну, зачем пришел? Квартира нужна? Или машина?

– Ни то, ни другое.

– С учебой нелады?

– С учебой все в порядке, сессию сдал... – Сергей замялся, не зная, с чего начать.

– Смелее давай. Сможем – поможем.

– Я назад хочу.

– Куда?

– В армию, в Афган.

– На сверхсрочную?

– Да. Но только в прежнюю часть, в свою группу.

– А почему?

– Не могу я здесь: тесно, задыхаюсь.

Полковник задумался, полистал настольный календарь, будто там были записаны готовые ответы посетителям.

– Ты же у нас инвалид?

– Какой к черту инвалид? Медкомиссию пройду, если убрать историю болезни.

– Ну, допустим, провернули бы это ради такого случая – взял бы грех на душу, – но ведь свертывают там, собираются совсем выводить войска. Телевизор смотришь?.. То-то. Политика!.. По секрету скажу, ходят у нас разговоры, что к концу года советских войск в Афганистане не будет: пусть сами разбираются. Десять лет воевали – и коту под хвост! Я бы... – военком не договорил, опять занялся календарем. Успокоившись, сказал: – Такие вот дела, старший сержант запаса. Все понял?

– Так точно, – ответил Сергей, подымаясь со стула.

– Слушай, может, найти тебе рискованную работу? В милиции, допустим. Есть у них группы захвата, еще там что-то. Это, конечно, не десант, но...

– Не надо.

– Ну, как хочешь. Если еще чего, заходи, – предложил полковник, прощаясь.

Сергей по старой памяти лихо развернулся через левое плечо – и шаркающей, гражданской походкой вышел из кабинета.

3

Вернувшись после лечения из госпиталя, Гринченко вдруг понял, что у него был друг. Они с Витькой Тимруком никогда не выясняли, друзья они или нет. Просто были рядом. Даже разговаривали редко, чаще Витька трепался о бабах, которых у него не было. Сергей привык, что рядом – теперь казалось, что всегда справа, – есть надежная опора: протяни руку и дотронешься до мосластого плеча или до холодного ствола ручного пулемета. Пулемет остался, стрелял из него Окулич, и зло брало, когда салага небрежно обращался с оружием.

Потеряв друга, стал холоднее и молчаливее и незаметно сблизился с Зинатулловым. Может, потому, что Рашид – «дембель», а Сергей – «дед», и из старослужащих осталось их двое, а может, потому, что оба потеряли по другу. И ещё Гринченко освоил снайперскую винтовку. Никто не хотел с ней возиться, автомат удобнее и надежней. И зря: патронов расходуешь меньше, а урон наносишь больший. Сетка оптического прицела как бы зажимала в центре себя жертву, подводила под нее Т-образный эшафот и ставила на ней крест. И на прикладе появлялась новая отметка, вырезанная ножом полоска длинной в сантиметр. Платил за утрату друга спокойно и расчётливо, будто в парикмахерской. Уничтожал всё: душманов, как врагов, их детей, которые вырастут врагами, женщин, чтобы не рожали врагов, животных, лишая врага пищи, – убивал всё живое. Если бы мог, расстрелял бы и эту чужую землю. И криво улыбался, когда ловил недоумевающие, жалостливые взгляды «молодых».

Они пришли в конце ноября. Во второй взвод попали шестеро, были всего года на три моложе, но казались совсем юными. Из них прямо пёрла жалость к самим себе, к другим людям и даже к душманам. Наверное, таким и сам был год назад. Если не выбить эту жалость, долго не протянут, поэтому учил их быстро и жёстко. Иногда ему помогал Зинатуллов, который самоустранился от всех остальных работ и даже пулемёт отдал Хализову, подобрав ему второго номера из «молодых».

Первая операция для «молодых» была мирная. Зинатуллов будто чувствовал, что для него этот вылет закончится плохо. Он подбил «дембелей» всей группы, сходили к командиру: мол, отвоевали своё, пора отпускать домой. Ничего не получилось, и Рашид потребовал себе бронежилет. Они имелись в группе, но никто не надевал: и так много груза таскать на себе. И Зинатуллов повыделывался, но не надел. Операция прошла без стрельбы. Почистили кишлак, оружие не нашли, взяли в плен подозрительных. Третьей заставе попались четверо – бородатые мужики в рваных халатах, словно выкроенный из одного рулона грязной, прелой материи, с одинаковыми угрюмыми лицами и злобными, темно-карими глазами. От них воняло кислым кизячным дымом и невыделанной овчиной. У одного на голове была советская солдатская шапка, может быть, снятая с убитого им же солдата. За шапку он и получил больше всех. Пленных заставили рыть окопы. Руководил работой Зинатуллов.

– Пошевеливайтесь, собаки правоверные! – ругался он и подгонял пинками.

Пленные испуганно шарахались от него и сноровисто, точно всю жизнь только этим и занимались, ковыряли размокшую после дождя землю. Когда вырыли окопы, спальники и яму для себя, Зинатуллов, убедившись, что офицеры в палатке и вылезать из неё не собираются, построил афганцев в шеренгу.

– Перевезенцев! Игнатенко!

Перевезенцев был «молодым» Зинатуллова, поэтому подбежал сразу, а Игнатенко, числившийся за Гринченко, сначала посмотрел на взводного. Был Игнатенко из Ворошиловоградской области, почти земляк, и, как многие дети потомственных шахтёров, имел впалые щёки, чем напоминал Витьку Тимрука. В Афган попал за «неподчинение приказу», что в переводе на нормальный язык обозначало неподчинение «дедам». Командира взвода он слушался беспрекословно, как сам Гринченко год назад Архипова. Сергей еле заметно кивнул головой, разрешая подойти к Зинатуллову.

– Ты, салага! Долго тебя ждать?! – торопил Рашид. Лицо его задергалось – после контузии случалось каждый раз, когда был раздражён. – Смотрите, показываю.

Он подошёл к крайнему слева афганцу. Резкий удар почти без замаха – и пленный кувыркнулся в яму.

– Ты, – Рашид ткнул пальцем в Игнатенко, – повтори.

«Молодой» замялся, оглянулся на командира взвода. Чтобы избавить его и остальных «молодых» от сомнений, чтобы побыстрее поняли, что война – это беспредел жестокости, Гринченко подошел к пленнику в солдатской шапке. Тот держал руки на уровне груди, они чуть дергались, глаза опущены долу, в бороде на левой скуле застрял комок грязи. Маленькая дырочка для кокарды на шапке была затянута искусственным серовато-синим мехом. От удара в челюсть шапка слетела в яму, а следом – пленный. Игнатенко, с шумом выдохнув воздух, тренированно, как Тимрук, видать, так же до армии в угольном подвале под многоэтажным домом «качал мышцу», отправил в яму третьего. У Перевезенцева получилось только со второй попытки.

– Свободны, – отпустил Зинатуллов Игнатенко и Первезенцева и подозвал следующую пару «молодых».

Пленные выбирались из ямы и снова строились в шеренгу на краю её, их снова сбивали. Сначала натаскали на них «молодых», потом сами отводили душу. Особенно свирепствовали Зинатуллов и два «дембеля» из первого взвода, наверное, вымещали злость, что командование не отпустило их домой. Кто-то из них даже придумал название забаве – игра в кегли.

Развлечение прервал замполит лейтенант Берестнёв. В группу он попал недавно и ещё не избавился от замашек мирной армии. Когда он вышел из палатки, «кегли» были в яме, никак не хотели вылезать. Солдаты быстро разошлись по позициям и спальникам. А возле ямы, потому что здесь горел костёр, остались старослужащие да Перевезенцев, охранявший пленных.

– Перевезенцев, гони их в шею, приказано отпустить, – сказал замполит.

Пленные не имели желания выбираться из ямы.

– Пригрелись, понравилось им там, – пошутил Зинатуллов. – Ты их штыком подгони.

Выбравшись из ямы афганцы привычно построились в шеренгу на краю её. Перевезенцев показывал им автоматом, чтобы шли дальше, но пленные переводили взгляд с него на офицера и не двигались, видимо, решили, что их хотят расстрелять, а потом самый старший из них, а за ним и все остальные, попадали на колени и забормотали-завыли.

Замполит недоуменно смотрел то на них, то на старослужащих.

– Решили, что вы приказали их расстрелять, – объяснил Гринченко.

Берестнёв подошёл к пленным, полюбовался синими от побоев мордами.

– Ваша работа?

– Между собой подрались, – презрительно улыбнувшись, ответил Гринченко.

Они оба сейчас играли в книжную войну – милосердную к врагам. Но война была настоящая.

– Ох, и доиграетесь когда-нибудь! – пообещал замполит Берестнёв.

Говорил бы кому-нибудь другому. Гринченко сам видел, как замполит добил из пистолета двух раненых душманов. Прицеливался тщательно, как в тире, и всадил обоим по пуле в каждый глаз.

Пленных пинками подняли на ноги, выгнали за позиции, где ударами сапог под зад придали первоначальное ускорение. Они шли кучно и часто оглядывались. Убедившись, что расстреливать их не собираются, пошли быстрее и растянулись цепочкой.

Берестнёв подсел к костру, угостил сигаретами Зинатуллова и Гринченко. Попробовал завести разговор с Рашидом, но тот только недавно начал курить, всё время кашлял, не до болтовни ему было. Остальные просто не хотели трепаться с идейным уклоном. Лейтенант Берестнёв напоминал лейтенанта Изотова, хотя, казалось бы, ничего общего между ними нет. Замполит – крепкий, немного шершавый парень без связей – в Афганистан напросился не для того, чтобы потом было чем хвастаться, а понял, что это, может быть, его единственный путь выбиться в люди. На границе только к отставке дотрубил бы до майора, а здесь звездочки падали быстро и, если еще медаль или орден отхватит, – прямая дорога в академию и дальше в генералы. Он только пока не понимал или не хотел понимать, что существует маленькое «но» – но надо остаться в живых. Поэтому, попав в группу, лейтенант Берестнёв прямо таки бурлил инициативой. Гринченко сцепился с ним из-за программы «Время». В Союзе, где действовал общеармейский распорядок дня, положено было смотреть её каждый вечер. Правда, этот распорядок существовал только для «молодых». Новый замполит этого не знал и, застав Гринченко в баталерке за изготовлением дембельского альбома, заорал:

– Марш на просмотр программы «Время»!

– Сейчас доделаю и пойду, – ответил Сергей, не вставая.

– Фамилия, сержант?

– Сержант Гринченко.

– Два наряда на службу!

Оставалось только хмыкнуть презрительно в ответ: на следующий день группа вылетала на боевую операцию. Гринченко пошёл таки в красный уголок, но перед вылетом вытряхнул из ранца замполита личные вещи и положил вместо них автоматные патроны: они в бою нужнее бритвы, фотографии жены, туалетной бумаги... Во время чистки «зелёнки» не слушал советы взводного, норовил продемонстрировать свою дурную смелость. И чуть не остался без головы. Хорошо, Гринченко автоматной очередью успел сбить прицел душману-гранатометчику. После боя намекнул командиру заставы, тот, видать, кое-что втолковал замполиту. Берестнёв пошел на мировую, но Гринченко отказался. На следующую операцию, мирную, Сергей не попал, залетев за пьянку, порылся в вещах замполита, нашёл трофейные кроссовки и встретил в них вернувшуюся заставу. Сидел на скамейке у входа в казарму, демонстративно вытянув ноги, а мимо шли солдаты и офицеры, и те, кто узнавал кроссовки, с усмешкой поглядывали на замполита. Лейтенант Берестнёв не признал свою обувь: грабить мирное население устав не велит. Наверное, затаил обиду и запрятал её глубоко. Им ведь полгода вместе служить, а Гринченко – командир взвода, «дед», от него зависит порядок на заставе, что скажется на службе замполита. Поэтому и угощал сигаретами лейтенант Берестнёв, поэтому и пытался завести разговор по душам.

Поняв, что дружить с ним не спешат, лейтенант пошёл на позицию, где занялся воспитанием Игнатенко, зная, что он «молодой» командира взвода. Порасспрашивал о жизни на гражданке, что-то в ответах солдата не понравилось ему, заговорил о подчинении младшего старшему по званию и так громко, чтобы слышал Гринченко.

– Теперь посмотрим, как усвоил, – закончил речь замполит и, зашвырнув подальше поднятую с земли веточку, приказал, как собаке: – Найди и принеси.

Игнатенко усвоил, что «дед» дороже офицера, особенно мало провоевавшего, и ждал намёка: напрягать отношения с офицером или нет? Гринченко отвернулся, разрешив «молодому» самому сделать выбор. Тот ловко выкрутился. Ветка упала в куст, и солдат, не разыскивая её, взялся за первую попавшуюся, ещё не отломанную, и спросил:

– Эта?

– Нет.

Игнатенко взялся за другую:

– Эта?

– Нет. Разве ты не видел, что я кинул отломанную?!

– Видел... Значит, эта.

И третья ветка ещё росла. Кто над кем издевается?!

– Гринченко, что-то твой подчиненный не справляется с заданием. Может, ты ему поможешь?

– Не сумею.

– Нюх потерял?

– Да: воюю давно.

Игнатенко все ещё стоял у куста, держался за ветку, и лицо его было тупо-бесстрастным. Выход замполита в народ превращался в выход клоуна.

– К нам идут, – нашелся лейтенант, заметив приближающуюся со стороны штаба кучку людей.

Оказывается, пленные случайно вышли на штаб группы. Увидев их разрисованные морды, командир группы завернул афганцев к позициям третьей заставы. Личный состав построили в шеренгу. Командир и замполит группы и офицеры заставы стояли перед строем, а замполит Берестнёв проводил пленных по одному.

Первым вёл того, в солдатской шапке. Афганец сообразил, что теперь сила на его стороне, и из забитого дехканина сразу превратился в лихого джигита. Глаза его внимательно рассматривали десантников, постреливая ненавистью из-под лохматых чёрных бровей. Ткнёт пальцем – и упадёшь в яму, которая поглубже той, в которую падал афганец, – трибунал, дисбат...

Обляпанные грязью сапоги замполита остановились напротив Гринченко, давая афганцу время опознать. Ловко Берестнёв рассчитался за кроссовки.

– Этот?! – разочарованно спросил лейтенант.

Гринченко вскинул голову, чтобы офицер не заподозрил его в трусости. Хотел уже сказать Берестнёву пару слов на прощанье, но увидел, что скрюченный, грязный палец афганца указывает на стоявшего рядом Зинатуллова.

– Дальше смотри, – подтолкнул афганца замполит.

Больше никого афганец не опознал. Остальные трое, несмотря на все старания замполита подставить Гринченко, указывал на Рашида. Ведь для них европейцы, особенно одетые в одинаковую формы, все на одно лицо, а Зинатуллов – свой, узнаваемый. Получается, за внешность угодил Зинатуллов на пересечение игры с реальностью.

Его арестовали и первым вертолётом отправили в Союз. Поостыв, командир группы, наверное, вспомнил, что война – исключительно грязное дело, а накажешь солдата, который эту грязь разгребает и ходит по уши в ней запачканный, от остальных потом много чего не сможешь потребовать, а от него самого будут требовать победные донесения, не сильно интересуясь, как их добился. Когда командир заставы положил ему на стол рапорт о том, что пленные взбунтовались, напали на часового, а Зинатуллов, рискуя жизнью, – герой, награждать надо! – спас Перевезенцева, отстоял одними кулаками, командир группы сделал вид, что поверил, и дело замял.

Рашид Зинатуллов уехал на дембель последним из своего призыва. Из гауптвахты зашёл в казарму переодеться в новую форму, давно уже приготовленную, оттуда – в штаб за документами и, молча пожав руку только Сергею Гринченко, вышел за ворота части. Там он поставил на землю трофейный портфель-дипломат, повернулся к зданию штаба и, грозя двумя руками, длинно выругался, мешая татарские и русские проклятия.

4

Последние пять лет на Новый год или сразу после праздника на Сергея обязательно сваливалась какая-нибудь крупная неприятность. И 1989 год начался с того, что милиция как завела на них дело.

– Кладанула нас жидовка, – сообщил старший лейтенант Коваленко, обернувшись к заднему сиденью, на котором расположились Сергей, Виктор и Толик.

Ехали в Жданов потрошить бармена припортового ресторана. Этот тип хвастался в кругу друзей, что загребает по пятьсот рублей в день. Был он на заметке у милиции и как скупщик валюты, но взять его на горячем никак у мусоров не получалось, и Коноваленко решил опередить коллег.

– И как она объяснила, откуда у нее столько денег и золота? – спросил Виктор.

– Детишки оставили, когда уезжали на Землю Обетованную.

А им, плача, говорила, что детки забрали все, оставили без копейки денег на старости лет. Слезы с вишню текли по жирному, с обвисшими щеками, усатому лицу, и трудно было не поверить. Поэтому Сергей искал без особой охоты, пока на кухне в мешочке с гречневой крупой не обнаружил завернутую в белую тряпочку и перевязанную черной ниткой солидную пачку денег. Потом Толик нашел в диван-кровати сразу два таких свертка, а Спиря в ворохе белья – еще один.

Деньги были натыканы по всей квартире, даже в клетке с желтыми, зелеными и голубыми попугаями. Нашли более ста тысяч. Под конец Коноваленко принес из ванной комнаты аккуратный полиэтиленовый мешочек, перевязанный застиранной бледно-розовой ленточкой. В мешочке лежали полтора десятка обручальных колец, десяток перстней и столько же пар сережек, шесть царских червонцев и с полсотни золотых зубов.

Когда уходили, еврейка плакала без слез.

– Так что, ребятки, мы теперь в розыске, – сказал Коноваленко. – Фотороботы сделали. Ты, Спортсмен, получился хорошо, фотогеничен, – пошутил милиционер. – Она тебя, стоматолога-любителя, до гробовой доски не забудет!

Еврейка до пенсии работала стоматологом, и Спортсмен, выбивая сведения о тайниках, вспомнил, наверное, собственные страдания в кабинетах зубных врачей и выдернул ей несколько зубов плоскогубцами. Давно не пользованные, покрытые ржавчиной плоскогубцы вогнали ее в ужас, особенно когда Виктор с трудом разжал их и облачко рыжей пыли медленно полетело к полу.

– Забирайте, что хотите! Нет у меня ничего, нет!.. – картавя сильнее, чем раньше, причитала она и все дальше и дальше отодвигала от плоскогубцев голову.

Натуральных зубов у нее было всего ничего, но Спортсмен возился с ними долго. Ржавое железо сжимало желтую кость. Спортсмен надавливал книзу, слышался хруст, и вялая кровь заливала рот. Еврейка кричала, стучала искусственными зубами по плоскогубцам, будто хотела перекусить их, но не выдала ни одного тайника.

– Пришить надо было, – произнес Виктор, – тогда не проболталась бы.

– Умная мысль приходит опосля, – сказал Коноваленко. – И я похожим получился. На оперативке показывают наши физиономии, я и говорю: «Ты смотри, вылитый я!», а они ржут, дурачье! – и сам засмеялся, скромненько как-то.

Спиря подхихикнул.

– Смех смехом, а гулянки по кабакам заканчивайте, – став вдруг серьезным, приказал старший лейтенант. – И вообще, поменьше светитесь в людных местах. Слышь, Спортсмен?

– Постараюсь, – недовольно буркнул Виктор.

– Постарайся.

Бармена пришлось ждать до часу ночи. Он прикатил на белых «Жигулях», припарковался у своего подъезда. В лифте после него остался тяжелый дух перегара. Пьяный-то пьяный, а быстро сообразил, кто и зачем пожаловал в гости, но до телефона не успел добежать. Жил он в трехкомнатной квартире улучшенной планировки с двумя служебными помещениями или попросту – комнатами без окон. Делать обыск в такой квартире глупо: за ночь не справишься. Да и по морде бармена видно, что долго молчать – не в его характере.

Коноваленко понял это и посмотрел на сообщников, спрашивая, кто возьмется. Сергей кивнул. Такой же подонок, обворовывающий пьяных клиентов, разлучил его с женой. Посмотришь – гнида гнидой, ряха тупая, видать, извилины, как и мускулы, жиром заплыли, пуговицы на рубашке руба стоят, еле сходится на животе, задница шире плеч, а ведь получается, что эта мразь удачливее в жизни, походя срывает лучшие ягоды, оставляя тебе зелень, кислицу. Ничего, сейчас отрыгнет нажранное.

Бил бармена под музыку. Японская стереосистема добросовестно задавала рабочий ритм и как бы подбадривала голосом иноземной певицы. После первой же порции бармен надломился, запросил пощады. Не поверил ему, продолжал бить, и жертва немного оклемалась, пообвыкла к боли.

– Ничего, заговоришь, – пообещал Сергей и потащил бармена в ванную комнату.

Наполнив ванну до краев холодной водой, окунул в нее голову бармена. Шея напряглась, изогнулась кверху – так притопленный мячик пытается выпрыгнуть из-под ладони. Когда она ослабла и к поверхности устремилась тоненькая цепочка пузырьков, ослабил давление. Голова с шумом выскочила из воды. Разрешил сделать короткий вдох и снова окунул. Минут через двадцать бармен раскололся, выдал тайники в квартире. В них были в основном советские деньги. Коваленко вернулся в ванную комнату и спросил у бармена, курившего поощрительную сигарету и щурившего глаза от дыма – руки у него остались связанными:

– А где валюта?

– Нету, – прошептал бармен, трусливо выглядывая из-под мокрого колтуна, нависшего над глазами.

– Макни пару раз, – сказал Коноваленко.

Водные процедуры восстановили память.

– В гараже...

– Где именно?

Молчание. Сергей вдавил голову в воду, подержал до первых пузырьков.

– В яме... в правой стенке... за ящиком с запчастями.

– Поедешь с нами, покажешь.

– Я лучше объясню, – забормотал бармен. – За заправкой налево, потом, перед забором, еще раз налево и сразу въезд в кооперативный гараж. Первый проезд, седьмой бокс с той стороны, где будка сторожа. Зеленые ворота.

Старший лейтенант внимательно слушал и кивал головой. Так, наверное, кивает, когда допрашивает у себя в кабинете.

– Молодец, подробно объяснил, но придется тебе, дружок, прокатиться с нами: вдруг напутал что-нибудь.

– Не напутал... не надо... – взмолился бармен.

– Афганец, уговори товарища, – предложил старший лейтенант и пошел узнать, пересчитали ли добычу.

Подержал голову в воде чуть дольше, чтобы «уговорить» сразу. К чему ломается? Начал – договаривай до конца. Это тебе не у Проньки за столом – половиной не отделаешься. Наверное, боится, что убьют. Будто здесь нельзя...

Подумал – накаркал. Отпущенная голова не подпрыгнула, как раньше, а медленно поползла вверх, утягиваемая телом, оседающим на пол. Бармен лениво опустился на колени, по-приятельски прижался к Сергеевой ноге. Шея замерла на краю ванны, рот завис над водой, и казалось, что бармен хочет сделать последний глоток.

Сергей отступил на шаг, и голова упала на пол. Опрокинулось темно-синее пластмассовое ведро, закачалось из стороны в сторону, и тень от ведра то падала на зрачки и они меркли, то отодвигалась и свет лампочки наполнял их живым блеском.

Сделать искусственное дыхание? Но стоит ли мараться об эту падаль? По крайней мере, не составит теперь фоторобот Сергея.

Старший лейтенант Коноваленко сидел в кресле, курил одолженную у бармена американскую сигарету и подергивал ногой в такт музыке. А ведь он еще и не старый, наверное, однолетка бармена, росли на одной музыке – модной лет десять назад, «диско», поэтому и слушает с интересом.

– Уговорил?

– Нет. Перепил он малость.

Коноваленко, надув щеки и выпятил губы, с присвистом выдохнул воздух.

– Ну и бракоделы вы, ребята!

Толик и Спиря, складывавшие деньги в спортивную сине-красную сумку, на мгновение замерли, потом переглянулись. Оба – судимые, знали, чем пахнут два убийства: одного трупа на всех хватит с ушами, а два... Виктор же не смог сдержать улыбочку: теперь убийц трое, а соучастников двое. Еще одно такое дельце – и все выравняются перед законом.

Сергей и Коноваленко отвезли труп на белых «жигулях» за город, где, повесив на шею канистру с запасным бензином, кинули с гребли в ставок. Вода уже схватилась тонким ледком, так что до весны труп не найдут. В кооперативный гараж заехали около восьми утра, когда там началось движение, но еще было темно и трудно разглядеть сидевших в машине. Валюту нашли быстро. Она лежала в никелированных медицинских коробках в нише в стенке ямы. В меньшей коробке – доллары, фунты стерлингов, западногерманские марки, в большей – итальянские лиры – многоцветные «простыни», похожие на афгани. Белые «Жигули» бросили на стоянке около железнодорожного вокзала.

– Пусть коллеги думают, что бармен заподозрил слежку и ударился в бега, – объяснил маневр Коноваленко. – Пока труп не обнаружат, дело заводить не будут, а там... – Он улыбнулся довольно и похлопав ладонью по никелированной коробке. На ней появились и быстро исчезли, будто свернулись от краев к центру, тусклые отпечатки от плотных пальцев.

Оксана точно поджидала Сергея в прихожей: он открыл дверь – и увидел ее, в коротком халатике, свежую, розовую и пахнущую духами. Вот только под глазами темные круги.

– Ты что – не спала?

– Нет... Поверие есть такое: когда мужчина идет воевать, женщина должна сидеть у очага и смотреть на пламя, и если заснет, его убьют в этот момент.

Длинными пальцами с черными ногтями вытерла она капельки от растаявших снежинок Сергею со лба и висков, губами собрала их со щеки и шеи, заскребла ногтям по куртке, подрагивая всем телом то ли от сопережитых волнений, то ли от желания.

5

В канун 1986 года банда Базер-бая обстреляла ракетами класса «земля-земля» посёлок в Советском Союзе. Ракеты легли с недолётом, никто не пострадал, однако командование решило не оставлять обстрел безнаказанным. Группу, не дав отдохнуть и по-человечески встретить праздник, кинули в горы.

По разведданным в банде было около двухсот человек, но ядро составляли тридцать-сорок, остальные, поучаствовав в нападении, расходились по домам. Дважды банду зажимали в кишлаках, день-два душманы отстреливались, а потом просачивались поодиночке через кольцо. И в ответ нападали по ночам на десантников, внезапно обрушивали шквал огня и быстро растворялись в горах, благо погода благоприятствовала «духам» – была на удивление мерзопакостной. Тяжёлые, тёмные тучи с трудом переваливали через горы, и почти каждый день шёл снег, или дождь, или снег с дождём. Вертолёты летали редко, продуктов не хватало и даже боеприпасы экономили, чего раньше никогда не делали.

Гринченко подменял в это время старшину заставы, выслушал много чего по поводу такой экономии. Можно подумать, старшина рожает продукты и боеприпасы, а не распределяет доставленное вертолётами. За эту операцию успел испортить отношения со многими сослуживцами, даже с Окуличем, подменявшим его в должности командира второго взвода. И Окуличу новая должность принесла мало приятного. Один из «молодых» – москвич по фамилии Синицын, чмо безрукое, – умудрился подорваться на собственной гранате. Где он её хранил и как во сне вырвал чеку – теперь уже не выяснишь. Хорошо, что спал с краю, поймал телом все осколки, больше никто не пострадал, только сосед его, Перевезенцев, несколько дней несильно заикался, за что, наверное, до конца службы будет носить кличку Заика.

Однажды застава расположилась на ночевку на склоне хребта. Гринченко, как старшина, ночевал в офицерской палатке. Перед сном командир и замполит пошли проверять позиции. Гринченко кипятил на сухом спирте чай, а бывший командир заставы, ныне заместитель оп боевой подготовке, капитан Васильев чистил автомат. Летом капитана ранило в руку. Осколок оторвал порядочный кусок мяса чуть ниже локтя. Васильева хотели комиссовать, но он дошёл до командующего округом, отжался на руках пятьдесят раз у него на глазах и был возвращён в строй. Так как все места командиров застав были заняты, пришлось ему идти на замену исчезнувшему куда-то лейтенанту Изотову, то есть заместителем к своему бывшему заместителю старшему лейтенанту Непрядве. Вернулся Васильев не ради наград и выслуги – и того и другого у него на троих хватало, – просто не мог уже без войны. За это солдаты уважали его, считали большим авторитетом, чем Непрядва. Впрочем, и старший лейтенант прислушивался к советам капитана, иногда в бою они как бы возвращались на прежние должности.

Почистив автомат, Васильев занялся спальным мешком.

– Твой ранец? – спросил он хриплым, будто сорванным голосом.

– Замполита.

– Уберём! – Капитан отодвинул ранец ногой, освобождая место для спального мешка.

В ранце предательски звякнуло. Это была плоская бутылка с содранной этикеткой. Васильев отвинтил крышку, понюхал, отпил.

– Что-то типа разбавленного спиртугана, только одеколоном отдаёт. Бренди, наверное, – сообщил капитан результат экспертизы. – Ах, замполит, хотел ныкнуть трофей!

В бутылке было грамм триста желтоватой вонючей жидкости. Разлили её в кружки и разбавили чаем. Пили под галеты, твердые, как фанера. В бутылку налили чай и положили её на место.

– Ну, что Гринченко, старшиной останешься? – спросил капитан Васильев, когда они лежали в темноте в спальных мешках. Старый не вернется, комиссуют его, а варяг нам ни к чему.

Гринченко ждал предложения. Несмотря на некоторые издержки, ссоры с друзьями-солдатами, должность ему нравилась. Так как разговор слышали лежавшие рядом командир заставы и замполит, значит, его кандидатуру они уже обсосали.

– Если таких операций будет поменьше, то можно, – шутливо ответил Сергей.

– Ну, и лады, – серьёзно произнес капитан Васильев. – Парень ты толковый, справишься. А после службы отправим в школу прапорщиков, останешься на сверхсрочную.

Нет уж, и срочной хватит. Дослужит – и домой. Но говорить это офицерам незачем, служить ещё полгода.

Разбудил их взрыв мины, которая легла чуть ниже по склону. Вторая угодила выше, и по палатке застучали камешки. Из спальных мешков выскочили все четверо одновременно. Одевались, толкая друг друга. В темноте ожидание следующей мины было страшнее. Казалось, угодит прямо в палатку. Гринченко обул на левую ногу валенок, второй не нашел, поэтому на правую натянул чей-то сапог. В сапогах ходили Васильев и Берестнёв. Обидно будет, если мина угодит в замполитовский сапог, обутый на чужую ногу! Выскочив из палатки, сразу упал за валун. Миномёт стрелял с соседнего хребта, но попробуй найди его в темноте, когда по глазам сырой ветер хлещет, будто бьют мокрым полотенцем. Позади рванула ещё одна мина, и на Гринченко обрушилось что-то тяжёлое, наверное, обломок скалы. Сергей крякнул и задергался, выползая из-под него.

– Тихо, тихо... – прохрипело над ухом. – Сейчас слезу.

– Тяжёлый вы, товарищ капитан! – обрадовавшись, что не обломком придавлен, сказал Гринченко и выстрелил туда, где блымнула вспышка.

Больше душманы не стреляли, побоялись погони. Убитых и раненых в заставе не оказалось, ночной обстрел только добавил тем для балагурства перед сном.

– Не думал, что вы такой тяжёлый, товарищ капитан! – упрекнул Гринченко, снова забираясь в спальный мешок.

– Нечего было мой сапог обувать. Один за другим и потянулся.

– Может, всё-таки пошлем взвод на соседний хребет? – вмешался в их разговор старший лейтенант Непрядва. – Слишком выделяется палатка на снегу, могут еще раз обстрелять.

– Вряд ли. «Духи» думают, что мы так и сделаем, больше не сунутся, – ответил капитан Васильев. – Да и люди устали. Пока дойдут, пока позицию оборудуют, уже утро будет. Авось пронесёт...

В темноте послышалась ругань, а потом невразумительное бурчание лейтенанта Берестнёва. Капитан толкнул локтем лежавшего рядом с ним Гринченко и громко произнёс:

– Если только замполита послать с солдатами. Ему что-то не спится. Потерял что, а, замполит?

– Нет, – ответил Берестнёв, то ли отказываясь идти с солдатами, то ли стесняясь сообщить о пропаже бренди.

Через три недели командование, наконец-то, поняло бесполезность беготни десантников по горам, группу вернули в Союз. Высадили на точке под Хорогом. Около двухсот человек, разбившись на кучки, сидели или лежали на краю лётного поля, ждали грузовые машины, которые отвезут в казарму. Те запаздывали. Народ был голодный, поэтому редко где слышались смех и оживлённые разговоры, как обычно по возвращению с операции. Офицерам лучше – сидят в диспетчерской, их там, наверное, чаем угощают.

Гринченко полулежал на спальнике, прислонившись головой к штабелю ящиков, приготовленных к отправке в Афган. Повезут из вертолёты, которые стоят неподалёку: длинные – «селёдки» и короткие и толстые – «коровы», как их называли десантники. Лопасти винтов чуть загнуты к земле, отчего вертолёты напоминают выглянувшие из густой травы серо-зелёные ромашки. Возле ближней «коровы» играли в чехарду «молодые» из первой заставы. Греются ребята. Хоть на родине теплее и нет снега, но ветер такой же хлёсткий.

В щель между ящиками дуло. Гринченко подтянул к себе чей-то вещмешок, чтобы загородить её. Сквозь плотную материю прощупывались консервные банки. Мешок был набит ими. Какая-то сука прятала-прятала и привезла назад...

– Чей мешок?

Вопрос прозвучал хоть и тихо, но не только «молодые», а и «вольные стрелки» испуганно посмотрели на старшину заставы.

– Я спрашиваю: чей мешок?

Хозяин не объявился. Его счастье, а то бы прямо со взлётки попал в госпиталь. Мешок размели в момент. Минут пять слышалось скрежетание ножей о сталь и звяканье ложек.

– Пустые банки не выбрасывать, сложить в мешок! – приказал Гринченко, надеясь в машине по перезвону определить, кто же такая сволочь в группе.

Впрочем, две банки консервов, съеденные на троих с Братанами, утишили злость. Довольный, что проявил себя сметливым старшиной, опять полулёг на спальник и прислонил голову к ящикам. Смаривало на сон. Вот тебе загадка природы: в Афгане удавалось поспать часа три-четыре в сутки, остальное время бегал по горам – и спать не хотелось, а не успеешь пересечь границу, как прямо на выходе из вертолёта ловит сон и набираешь за сутки часа три-четыре, когда спать не хочется.

– Здесь вещмешок был – где он?

Вопрос задал лейтенант Изотов. Давненько не виделись. За это время лейтенант подрастерял лощеность и самоуверенность, и одеколоном от него не так сильно шибало.

– Какой мешок? – удивленно спросил Гринченко.

– Час назад я оставил здесь вещмешок. Не видел, кто взял?

– Нет, – ответил Гринченко и закрыл глаза, чтобы Изотов не заметил в них насмешку и ненависть.

– Вот он. – На землю посыпались пустые банки. – А кто?.. Значит, не видел, Гринченко?

– У-у... – промычал в ответ Сергей.

– Ну, ты пожалеешь! – пообещал лейтенант Изотов и пошёл к вертолётам, подальше от солдат.

Наглости лейтенанту не занимать! Прячется за их спинами, давится их консервами, которых так эти три недели, и ещё угрожает!

– Братаны, идите сюда.

Лейтенант сидел у вертолёта. Руки, как в муфту, спрятал в рукава бушлата, воротник поднял, а фуражку надвинул на глаза. Гринченко и Устюжаниновы подкрались к нему незаметно, благо обуты были в валенки. На затылке лейтенанта Изотова околышек фуражки забрал вверх волосы, белая полоска кожи полукругом проглядывала между темно-русыми прядями. От затылка здорово несло одеколоном. Затаив дыхание, Гринченко завёл над головой офицера брезентовый мешок, наполовину свёрнутый трубочкой. Изотов почувствовал что-то, вздрогнул. В то же мгновение мешок оказался на его голове. Братаны придавили лейтенанту ноги и руки. Тот задёргался, закричал. Сенька-Братан сунул ему в рот перчатку, слетевшую с холёной лейтенантской ручки, был укушен за палец, за что молча двинул офицеру по морде. На талии Изотова мешок завязали, сделали петлю и подвесили к стойке шасси. Во время возни Гринченко и Устюжаниновы не промолвили ни слова, пусть по сопению лейтенант догадается, кто с ним это проделал.

Вернувшись к ящикам, Гринченко пошутил:

– Метнут его на душманов – всю банду говном забрызгает! – и предупредил подтянувшихся к ним десантников: – Никто ничего не видел. Сам он туда повесился: в бой слишком хочет.

Но на душе было тревожно. За издевательство над офицером – трибунал без разговоров. Как бы офицеры между собой не цапались, а своих солдатам в обиду не дают. Поэтому, когда приехали машины, виновники погрузились в первой партии, и никто не возражал.

Следствие началось на следующий день. Солдат вызывали по одному в кабинет начальника особого отдела. Начали с Гринченко. Не впервой, страха не испытывал. Теперь будет отбиваться до последнего, хватит, научен. Не трудно было догадаться, что подозревают именно его. Отвечал упрямо: не видел, не знаю... Чужие вещмешки не интересуют, а лейтенант Изотов – и подавно. Пусть особист пороет землю, поищет доказательства. Если не найдется стукач, а таких в группе вроде бы нет, пришить дело не получится. А с другой стороны, заведут какого-нибудь «молодого», посадят под лучи настольной лампы, которые просвечивают чуть ли не насквозь, что кажется, будто на стене за спиной не тень твоя, а сокровенные мысли отпечатались, и следователь их читает, – и не выдержит салабон, расколется, потому что свои страшнее врагов, а рядом нет «деда», который пинком под зад вышибет страх. И не узнаешь, кто заложил...

Гринченко сел на скамейку у входа в казарму. Как раз между раздвинутых ног оказалась вырезанная ножом на доске надпись «Рашид». Зинатуллов теперь далеко, не поможет. Сломав две спички, прикурил от третьей. В бою никогда так не боялся...

Рядом сел капитан Васильев.

– Дай-ка огоньку.

Отдал коробок, чтобы не опозориться со сломанными спичками.

– За что вы его?

– Кого?

Капитан посмотрел насмешливо: чего дурака включаешь?!

– Я – не следователь, мне можно ничего не говорить, но лучше не врать. Всё равно ведь узнаю...

Гринченко рассказал.

– Шакал! – процедил сквозь зубы капитан Васильев. – Правильно сделали.

Дальше курили молча. Гринченко внимательно изучал изрезанные ножами доски скамейки, иногда вспоминал автора, иногда – нет, видать, служил до него.

Докурив, капитан сказал:

– Пойду поговорю с командиром группы. Думаю, замнём это дело... Но старшиной тебе не бывать.

– Перебьюсь как-нибудь.

– А жаль! – сказал Васильев и пошёл в штаб.

6

Толик Шиша раньше не показывал Сергею, где живет. Возвращаясь с дела, выходил из машины в разных местах, так что трудно было догадаться, где его дом. На обратном пути из Жданова Шиша попросил Спирю:

– На перекрестке – налево, закинешь меня.

Когда машина остановилась на тихой улочке, застроенной частными домами, напротив проулка с грунтовой дорогой между разномастным деревянным заборами, Сергей вышел, выпуская Толика, сидевшего на этот раз посередине.

– Заскочи на днях в гости, – негромко сказал Шиша. – Вон, в проулке, дом с зеленой крышей, а за ним флигель – там живу.

– Зайду.

То, что Толик назвал флигелем, скорее было оборудованным под жилье сараем. Небольшие сени с запахом квашеной капусты, кухня с жаром печки и ползунками и пеленками на веревках, маленькая комнатенка с двухспальной и детской кроватями, тумбочкой с цветным телевизором и четырьмя стульями. Одежда висела на гвоздях, вбитых в стены, и валялась на стульях. На полу, застеленном дорожкой, возился годовалый карапуз. Все в этом жилище, исключая телевизор, было дешевым и старым. Вроде бы не жлоб Толик – куда же деньги девает? Пьет редко, бабами не интересуется. Остаются наркотики или карты.

Шиша выключил телевизор, предложил:

– Давай на кухне посидим: люблю тепло.

Одет он был в вылинявшие спортивные штаны с дырками на коленях и белую майку, а талию обхватывал широкий штангистский пояс. Такое впечатление, что Толик отдыхает перед очередной попыткой рвануть вес, вот только штанги не видно.

– Моя на работе, приходится с малым сидеть, – сказал он, наливая в темно-зеленую металлическую кружку дегтярного цвета чифирь из кастрюльки, стоявшей на припечке. – Плеснуть тебе?

– Не нахожу в нем никакого кайфа.

Шиша сел у печки на низенькую самодельную скамеечку, предложил Сергею другую.

– А я привык на зоне. Долго не попью, мотор начинает сдавать, кволым цыпленком себя чувствую... Да, Ванюха?

Ваня посмотрел с пола на отца, мугыкнул широким ртом и пополз вслед за луноходом, преодолевшим складку на дорожке.

– Как у меня пацан? – гордо произнес Толик, с улыбкой наблюдая за сыном.

– Ничего.

– Растет, бандит. Скоро отца бить будет. – Толик снял с припечка сушившуюся там пачку «Примы», закурил, запивая затяжки чифирем. Кружку держал двум руками, словно заодно ладони грел.

– Бедненько живу?

– Я удивился даже!

– Летом план взял, дом строю. Ерунда осталась – на месяц работы, тогда и куплю все новое. А это барахло на зарплату притоварил. Когда откинулся, женился сразу, «заочницу» взял – по переписке познакомился. Баба не видная, но характер хороший. Сняли этот угол, забрюхатела она, ну и начали обрастать барахлом. Я сварщиком в депо работал, монета была. Правда, недолго. Поработал зиму на морозе да на ветру – и прихватил радикулит и нога перестала слушаться. Она у меня еще с зоны побаливала: застудил в карцерах. Ну и пошел по больницам. Восемь месяцев мозги компостировали, потом группу дали, потом отобрали. Плюнул я на них – на кой мне эти копейки? Потыкался туда-сюда, на хорошую работу не берут, на плохую – западло. Тут и подвернулся Коноваленко, Дрон нас свел.

– Давно его не видел.

– И не увидишь.

– Сидит?

– Хуже. А может, и лучше. – Толик выкинул окурок в ящик с углем. – Пошли за стол.

Он снял с печки большую сковородку с жареным мясом, нарезал хлеб и достал из холодильника бутылку водки и трехлитровую банку томатного сока.

– «Кровавую Мери» сделаем: люблю.

Он плеснул в граненые стаканы примерно на треть томатного сока и по лезвию ножа, поставленного острием в донышко, долил водки. Снизу смесь была темно-красной, сверху – прозрачной.

– Ну, за упокой души Дрона, – подняв стакан, предложил Шиша тост и потер левой рукой перебитую переносицу, будто стирал слезу, но не там, где надо.

– А как он?..

– Глупо. Пришил двух старух, хозяек своих. Ножом кухонным, средь бела дня. И сдаваться пошел, – рассказал Толик, одной рукой держа стакан на весу, а другой скатывая в комок жестяную водочную пробку. – Жить ему надоело! Лучше бы сразу в мусорятник шел и резал мусоров поганых, пока не пристрелят. За святое бы дело загнулся.

– И что ему?

– Вышка... Заходил к его матушке, получила она ксиву из Киева. Прощение о помиловании писать отказался, «приговор приведен в исполнение», – закончил он цитатой и медленно осушил стакан, поставил его рядом с ножом.

А ведь нож такой же, как тот, купленный Дроном, наверное, из одного магазина. Казалось, Толик смыл водкой с лезвия кровь старухи в платье с оранжевыми цветами, похожей на неисправный светофор, и кровь осела на дно стакана, не смогла смешаться с водкой. Преодолев отвращение, Сергей выпил красный коктейль.

В комнате заплакал ребенок.

– Чего сопли распускаешь? – Толик подошел к сыну, поднял на руки. – Мужик ты или нет?

Маленький мужик заулыбался.

– Молодец! Сопли пускать – последнее дело! – теплым, даже с женским сюсюканьем голосом, похвали Толик. – Ну-ка, давай покачаемся.

Качели были оборудованы под притолокой дверного проема между кухней и комнатой. На длинных веревках висело сиденье из лакированных брусочков. Шиша посадил на сиденье сына, застегнул предохранительную планочку. Вернувшись к столу, дергал за веревку, привязанную спереди к сиденью, летавшему из кухни в комнату и обратно.

– Сам придумал, чтоб заодно другими делами заниматься. Хочешь – отсюда дергай, хочешь – с кровати.

– Жалко Дрона, – вернулся Сергей к прерванному разговору.

– Дрону теперь все по фигу. Мертвым – упокой, живым – драка... Ты как думаешь жить дальше?

Сергей пожал плечами.

– Напрасно, не мешало бы мозгами пораскинуть, – сказал Толик. – А расклад такой: я, ты и Спортсмен – мокрушники, нам вышак светит. Ну, Спортсмена от Жанкиной юбки не оторвешь, под ней и повяжут дурака. А мне ни рога, ни медали ни к чему, я жить хочу. Ты, думаю, тоже. Если обложат, придется линять отсюда. Дом бы только достроить, чтоб Ванюха по чужим углам не скитался, как я в детстве, а там – страна большая, зароюсь так, что ни один легавый не найдет, нюха не хватит. Не мешало бы заранее местечко подобрать и ксивы заготовить.

– Есть у меня одно. Служил со мной татарин, Рашид Зинатуллов, в деревне живет где-то на Урале. Говорил, у них там советской власти нет и не скоро будет.

– Можно и к нему мотануть, если что, – согласился Толик. – Ты сфотографируйся на паспорт, дай мне фотки и тысячу рублей. Через месяц получишь новенький, на любое имя и фамилию. А хочешь, и ветеранскую корочку сделаем.

– Сфотографируюсь, – пообещал Сергей. – А Коноваленко и Спиря как?

– Спиря – куркуль еще тот: вцепится в добро зубами – скорее оторвешь голову от тела, чем от барахла. Никуда он не побежит, так на навозной куче и покрутят. А Коноваленко... Мусор – он и есть мусор, у него все уже подготовлено. Думаешь, зря мы последнее время все больше по валюте бьем? За бугор, видать, собрался. Как только запахнет жареным, Коноваленко и укатит туда, где в тюрьме лучше, чем здесь на воле. И плевать ему на нас... А даже повяжут его, много не получит: ворон ворону глаз не выклюет. – Он зло оскалил вставные зубы, припомнив что-то. – Ладно, поехали по второй, за то, чтоб нас воронье раньше времени не склевало.

7

В конце февраля к душманам переметнулся офицер-вертолетчик. Группа только закончила удачную операцию по разгрому крупной банды, отдыхала на взлётке. Поговаривали, что за эту операцию будет хорошая раздача наград, тут ещё День Армии на носу, и всем не терпелось вернуться в Союз. В худшем случае надеялись праздновать здесь, на взлётке, под чужой охраной. Праздник им обломали. Во второй половине дня, когда Гринченко уже отнёс предстоящую ночь в разряд мирных, группу кинули на захват перебежчика. Брать придется в горах, в сложных условиях, значит, из-за какой-то мрази полягут несколько человек. Солдатские матюки в адрес предателя слышались до тех пор, пока рёв вертолётных двигателей и свист лопастей не заглушили человеческую речь.

Разведка сработала чётко, банда оказалась в кишлаке, который надёжно обложили тремя заставами. До захода солнца успели оборудовать позиции. Третья застава расположилась на склоне чуть выше кишлака, откуда он просматривался весь. До темноты Гринченко пострелял из снайперской винтовки. Артиллеристы и миномётчики, как охотничьи собаки, вспугивали дичь, разрывами выгоняя людей из серых и точно набухших от дождя плоскокрыших домов, а Сергей бил её. Успел завалить трёх душманов и несколько баб и пацанов.

Ночь выдалась ясная и безветренная. От кишлака тянуло кизячным дымом и вареной бараниной. Где-то ниже, километрах в пяти, протекала речка и гремела так, будто совсем рядом. И выстрелы звучали громче и чётче. Зато голоса соседей – глуше.

Около Гринченко лежали Окулич и Хализов. Они уже «вольные стрелки». Как говорят в группе, забурели. Перед Хализовым пулемёт Зинатуллова. Казалось, вместе с пулемётом сибиряк получил в наследство и немногословность татарина. Хализов тихо сопит, обдумывая длиннющую, в пол-Сибири, мысль, и вроде бы не слышит болтовню Окулича.

– Сейчас полезут тараканы изо всех щелей, – тоном бывалого солдата сообщил Окулич. – Ты свою швейную машинку почистил?

Хализов тихо сопит.

– Ты смотри, – поучает его, как салагу, однопризывник, – с «духами» воевать – это тебе не медведей по тайге гонять. Это вы там, в Сибири, толпой окружите косолапого и ну шмалять по нему. Он, бедолага, с перепугу не знает, под чью пулю подставиться. А здесь наоборот – по паре душманов на брата, пулять быстро надо. Ты готов?

Хализов поворачивает к нему плоское лицо с приплюснутым носом, но так и не разрожается ни единым словом.

– Слышь, Хализов, а как ты в школе учился? Учителя, наверное, скопом во главе с директором допрашивали тебя. Ногами – как мы душманов. Или ты им письменно отвечал?

– Лезут, – произнес Хализов.

– Учителя?! – Окулич ещё больше округлил глаза.

– «Духи». – Хализов лёг поудобней, приготовился к стрельбе. – Светани, взводный.

Гринченко выстрелил из ракетницы. Подсветили и с соседних позиций. Стало видно как днём. От кишлака к позициям третьей заставы двигалась огромная отара баранов, напоминающая грязевой поток, ползущий почему-то вверх, а не вниз по склону.

– За отарой хотят прорваться, – сказал Окулич. – Слышь, ребята, одного барана покрупнее пропустите – будет мясо с доставкой на позицию!

Гринченко, включив подсветку на оптическом прицеле, неторопливо выбирал цель. Старался бить в голову. Целей было так много, что напоминало стрельбу в тире. Вскоре бараны надоели. В кишлаке то тут, то там вспыхивали огоньки одиночных выстрелов, а в одном месте палили из пулемёта длинными очередями. Гринченко разрядил весь магазин чуть правее пулемётных вспышек. Больше пулемёт не стрелял.

Затихли и на позициях. Бараны лежали кучками и поодиночке, некоторые ещё блеяли и дергались, пытались встать. Наверное, собрали их со всего кишлака, и если не погибнут жители под огнём десантников, то без баранов передохнут с голоду.

С утра кишлак обрабатывали артиллеристы и миномётчики, а в обед прилетели вертолёты. Задрав хвосты, они начали с ближнего к третьей заставе конца кишлака и перепахали его весь реактивными снарядами. Кишлак заволокло дымом и рыжей пылью. Чудилось, отнесёт сейчас ветер дым и пыль вниз, в долину, и на том месте, где они висели, не останется ничего, только голый горный склон.

Едва улетели вертолёты, из развалин вышел старик с белой тряпкой. Всё – отвоевались. Гринченко пошёл в спальник навёрстывать упущенное ночью.

Душманы торговались до вечера. Просили свободу всем в обмен на вертолётчика, а наши требовали в придачу сдать оружие. Сошлись на хитром варианте: вроде бы и сдали «духи» оружие, но одно старьё.

Десантники ночевали на тех же позициях. Натрескавшись от пуза варёной баранины, «деды» и «вольные стрелки» пошли во вторую заставу смотреть перебежчика. Лежал он в неглубокой яме, связанный «ласточкой», – запястья привязаны к ступням, подогнутым к спине. Одет под афганца, даже бородёнку начал отпускать.

– Ребята, только не сильно, – упрашивал часовой из «молодых». – Сдохнет – мне отвечать придётся. Сначала наши, теперь вы, а там из первой подойдут...

Спрыгнув в яму, Гринченко носком ботинка повернул к себе лицо предателя. Оно вспухло от побоев, покрылось запекшейся кровью, потеряло всё человеческое. Только в глазах горел огонёк – огонек животного страха.

– Быстрее, Серёга, очередь ждёт!

Вертолётчика таки забили насмерть. К утру тело закоченело. Пришлось так – с загнутыми назад руками и ногами – везти в Союз. Там его как-нибудь запакуют в цинковый гроб и отправят родным. В сопроводиловке напишут обычное «Погиб при исполнении боевого задания». Родственники потребуют от государства причитающиеся в таких случаях льготы.

Зато двоим – командиру взвода и часовому, отвечавшим за жизнь предателя, – этих благ перепадёт меньше. По возвращению в Союз командир группы собрал офицеров и «дедов» и зачитал разнарядку:

– Одна «Героя», три «Красные звезды», пять «За отвагу», десять «За боевые заслуги».

В операции, за которую награждали, особенно отличился второй взвод третьей заставы, и по всем законом группы «Золотая звезда Героя Советского Союза» полагалась Гринченко, но из-за инцидента с лейтенантом Изотовым наградной лист «затеряется», не дойдёт до Москвы. Все это знали, смотрели виновато на Гринченко. Вторым шёл командир взвода, в котором забили перебежчика. В итоге звание «Героя Советского Союза» получил командир взвода из первой заставы, которая не особо проявила себя в той операции.

Не досталась награда – и пусть она горит синим пламенем! Хотя, конечно, вернуться домой с золотой звёздочкой на кителе... Зато у Гринченко есть медаль, а «молодой», охранявший предателя, ничего не имеет и до конца службы, наверное, ничего не получит.

8

В первый день весны шел снег. Крупные снежинки падали на крыши домов, дороги, тротуары, и если на шифере какое-то время сохраняли белизну, то на асфальте, под ногами прохожих и колесами автомобилей, быстро превращались в свинцово-серую жижу. В такую погоду всегда ноет рана, холод будто зубами грызет задетую осколком кость.

Одиннадцать часов, а Сергей все еще лежит в кровати. Вышел на балкон, глянул на погоду и опять завалился. Думая обо всем сразу, выкурил две американские сигареты. Они тлели быстрее советских, стоило позабыть, как между пальцами – один фильтр, а пепел – на атласном одеяле, что ужасно раздражало Оксану. В последнее время, прислушиваясь к совету Коноваленко, почти никуда не ходили, и у Оксаны прорезался хозяйственный зуд. Прикупила новой мебели, два раза передвинула старую. Потом оставила мебель в покое и налегла на плиту. Повариха из нее отличная, получше ресторанских. Может, потому, что продукты покупает самые лучшие и не ворует их сама у себя.

– Вставать думаешь? – Оксана в стеганом сиреневом халате напоминала безоружного душмана. – Долежишься – скоро пролежни образуются!

Вчера у нее болели груди, сегодня круги под глазами – начался, как он называл, выплеск стерватина. Радоваться должна, так нет...

– Если тебе плохо, не обязательно, чтоб и всем вокруг было так же. Не я виноват, а природа.

– Все вы – кобели! – Оксана убежала в другую комнату.

Сейчас примет рюмку коньяка и на полчаса утихнет. Так, по рюмке, уговорит до вечера всю бутылку, а на ночь шарахнет грамм триста. Путь пьет и бесится, а ему пора от Оксаны в отпуск.

За завтраком она злословила о подружках.

– Домой поеду, – прервал ее Сергей, нахлебавшись сплетен, – денька на два. Покажусь, а то сестра передавала, что мать уже сомневается, живой я или нет.

У сестры бывал часто, не реже раза в месяц. Привозил подарки ей и зятю, охапку игрушек племянникам. Сестра говорила, что малыши донимают каждый день вопросами: когда приедет дядя? Перед соседям даже неудобно, подумают еще, что родители игрушек не покупают. Их приходилось покупать парами и разного цвета, иначе драки и рев не прекращались до ночи. Битым оказывался младший, но ревел чаще старший.

Однажды приехал к ним с Оксаной.

– Где такую бабу оторвал?! – пробасил Роман, когда они, ожидая, пока женщины накроют на стол, вышли на балкон покурить. – Ну, ты молодчага! И жена была, что надо!.. – Он запнулся, решив, что задел больное место.

– Была – да сплыла, – спокойно произнес Сергей, – без нее обойдемся.

И поймал себя на мысли, что до сих пор, заходя в рестораны, внимательно осматривал зал, надеясь увидеть ее красивое, ложно-невинное личико. Что бы тогда сделал? Не знал. Но желал и боялся этой встречи.

– Правильно, Серега! – поддержал Роман. – На твой век баб хватит. Ты молодой, ладный, при деньгах... Эх, самому, что ли, податься... в кооператоры?!

Роман догадывался, чем занимается Сергей. Как-то завел разговор на эту тему, дал понять, что кроме риска угодить в тюрьму, не видит в занятии родственника ничего предосудительного. Мол, они грабят меня, ты – их, лишь бы не попался. А риск – он везде есть, неясно еще, кто больше под смертью ходит, Роман в шахте или Сергей на большой дороге. К тому же, имел вполне ощутимую выгоду. Подходила очередь на машину, у Романа не хватало не нее денег, а тут еще соседи переезжали в другой город и предлагали ему гараж по сходной цене. Гараж добротный и прямо около дома. Упускать такой – грех. Сергей дал Роману пять тысяч, вроде бы в долг, но на неопределенный срок, который, как ба понимали, скорее всего, никогда не наступит.

Надо бы матери подкинуть деньжат, может, в отпуск съездит на Черное море: никогда там не была. Отодвинул тарелку с недоеденным куском гуся, запеченного с яблоком спросил:

– Сколько у нас денег?

– Тысяч десять, – быстро ответила Оксана, словно ждала этот вопрос, а не трепалась о новой кофточке.

А казалось, что должно быть раз в пять больше. Куда они деваются – спрашивать бесполезно. Оксана даст отчет до рубля, и трудно будет не поверить ей.

– Дай пять. Только не сотнями, – добавил он и не сразу догадался, что добавка смахивает на ловушку.

– Какие есть, такие и дам, – язвительно ответила Оксана, но принесла пять тысяч десятирублевками.

За сборами наблюдала настороженно и с долей обиды, точно бросал ее раненую вражеском тылу. Лишь у двери спросила:

– Если будут искать, когда вернешься?

– Дня через два-три.

А ведь спросить хотела без слов «когда». Отсюда и настороженность, и обида.

– Вернусь, – сказал он и поцеловал ее в щеку.

Ехал на частнике, в новеньких «Жигулях-восьмерке». Владелец машины заломил тройную цену и посмотрел подозрительно, когда Сергей, не торгуясь, согласился.

– Садись на переднее сиденье, – предложил частник.

Сергей сел, чтобы не перепугать водилу до смерти. А то всю дорогу не вперед, а на пассажира будет смотреть, ждать удара в спину, пока не врежется во что-нибудь.

По городу ехали молча. Сергей расстегнул куртку, закурил. Водитель покосился на красную пачку «Мальборо», достал свою, тоже красную, но «Примы». Перед загородным постом ГАИ он сбавил скорость. Пост напоминал избушку на курьих ножках, только ноги разные – одна толстая, кирпичная, в центре, а вторая сбоку, металлическая лестница – и окна были во всю стену – стиль не деревенский. На площадке перед постом вышагивали двое в странной форме, наверное, спецназовской.

После убийства бармена Сергей не выходил из дома без пистолета, который и теперь выпирал твердым бугром под мышкой в кобуре, подаренной Коноваленко. С пистолетом, как Архипов с деньгами, чувствовал себя большим и сильным. Поэтому и расстегнул верхнюю пуговицу пиджака и сунул туда руку. Кончики пальцев коснулись рубчатой теплой рукоятки.

Машина приближалась к посту. Из-за спецназовских спин вышел гаишник и вскинул полосатую палочку. Сергей сунул кисть дальше, обхватил рукоятку пистолета и снял предохранитель. Водитель взглядом гипнотизера впился в дорогу, одновременно еще успевая коситься на милиционера и пассажира. Машина поравнялась с гаишником, тот показал палочкой съехать на обочину, но, оказалось, не им, а грузовику, который тащился следом. Сергей вынул руку из-под пиджака. Нервы надо лечить!

Неподалеку от поста голосовала женщина, махала рукой так, словно пыль из тряпки вытряхивала.

– Возьмем? – частник начал притормаживать.

– Нет.

– Почему? Веселее будет: бабенка молоденькая...

– Едь быстрее!

– Надо бы взять, а то замерзнет. – Водитель все еще сбавлял скорость.

Пожилой мужчина с морщинистым, будто огарок оплывшей свечи, лицом, губы тонкие, верхняя чуть выгнута над клыком – похож на начальника участка на пенсии, которые умеют только покрикивать на шахтеров и «донорством» заниматься – приписывать особо надежным, а в зарплату собирать с них дань. И все ему мало. Что ж, пусть потрясется на всю тройную цену. Сергей сунул руку под пиджак и тихо произнес:

– Едь быстрее.

И частник разогнался почти до ста двадцати километров в час, несмотря на палевую кашу тающего снега на дороге, и заговорил без умолку, точно хотел убедиться, что по болтливости является братом Оксаны.

Сергей вылез из машины метрах в пятистах от дома, возле школы, в которой когда-то учился. Она теперь казалось ниже и не такой величественной. «Жигули» еще несколько минут стояли на месте, частник то ли деньги пересчитывал, то ли никак не мог поверить, что отпускают с Богом.

Вот и родной дом, серый мокрый, похожий на вылинявшее хэбэ, замоченное в луже. Жизнь Сергея можно разделить на несколько этапов, длинных и коротких, напоминающих петли. Все они начинаются из этого дома, уходят в разные стороны, где-то плутают или движутся по намеченной линии, чтоб в конце концов вернуться сюда. Сначала петли вязали соседние дворы и детский садик, потом школу и различные районы города, потом города в своей стране, потом – в чужой. Заграничная петля была самой длинной и изломанной. Если она, как самая длинная, еще и средняя, то, значит, впереди много петель...

Открыл отчим. С трудом узнав Сергея в полумраке подъезда, заправил рубашку в пузырящиеся на коленях спортивные штаны, буркнул:

– Приехал... Ну, заходи.

Он подождал, пока пасынок снимет куртку и разуется, пошаркал на кухню. На столе передвинул заварной чайник и сахарницу – они никому не мешали, – опустился на табуретку.

– На работе мать. И я с ночной вернулся, прилег... – Он протер глаза, сердито посмотрел на Сергея. – Что ж не приезжал так долго? Она измучилась вся, места не находит. Письмо бы хоть прислал, что ли?

– Работа... – оправдывался Сергей.

– Ну, ладно, чего там – дело молодое, понимаю... Есть хочешь? В холодильнике, бери сам. И я заодно перекушу, а то устал сильно, сразу спать завалился.

– На пенсии ведь – зачем работать?

– А-а... – отчим махнул рукой, видно, надоели все этим вопросам. – Покантовался месяц дома, а потом думаю: чего сидеть, смерти дожидаться? Знаешь, как у нас говорят? Человек живет десять лет: семь лет до школы и три года на пенсии. Оно за работой как-то в голову не лезет, что скоро помирать.

– Ну, вы еще долго проживете, – подбодрил Сергей.

– Сколько отмеряно, столько и протяну, – философски заметил отчим. – Ты разогрей, а я пойду побреюсь, умоюсь.

– Может, поспите еще?

– Успею, на длинный выходной вышел.

За поздним обедом, под бутылку водки, зашел разговор о кооперации, ведь сестра сказала матери, что Сергей работает в кооперативе.

– ...Ты там поосторожне. У нас тут один, Прокудин, с восьмого участка, проходчик, – ты его, наверное, не знаешь, – ушел на пенсию, ну и занялся деятельностью... индивидуальной. Что-то он кому-то не заплатил, перестрели его вечером и так избили, что два месяца в больнице валялся. Теперь говорит, плевать ему на деньги, жизнь дороже.

– Нас не трогают, – успокоил Сергей. – Ребята надежные, если что, за себя постоим.

– «Афганцы?»

– Да.

– Ну, смотри, дело твое. Хотя... ну, ладно, – отчим махнул рукой: назад все равно не вернешься, – чего там рассуждать. – Работаешь – и работай. Давай, чтоб у тебя все благополучно было.

Мать, вернувшись с работы, произнесла то же, только другими словами. Она кормила сына ужином, а в глазах был невысказанный вопрос: правда ли, что у тебя все хорошо?

– Ее не встречал? – спросила она и прижала руки к груди, словно защищалась от толчка.

– Нет.

– И не надо... Месяца два назад приезжала она с каким-то. Соседям говорила, замуж за него выходит. Старше ее на пятнадцать лет, но богатый: дом, машина, дача и зарабатывает много, тыщами. Начальник вроде большой. А может, врут люди, может, ворюга. Их сейчас развелось... Ой, что будет, что будет?! – запричитала она. – На развод не подавал?

– Нет.

– А она?

– Мам, хватит о ней.

– Ну, не буду, не буду... Да, – вспомнила она, – в конце лета, как раз перед Днем шахтера, приходила к нам девчушка. Маленькая такая, со стрижечкой, ножки тоненькие, французские. Еще родимое пятнышко у нее вот тут, – показала она на правую щеку. – Марина, кажется, если память не отшибло. Забывчивая стала. Утром поехала на работу, а тапочки не взяла, всю смену в сапогах проходила – ноги прямо отваливаются... Вот опять! – спохватилась она. – Заговорились – и забыла с чего начала!.. Да, хорошая такая, культурная. Я говорю: «Садись», а она: «Спасибо, я ненадолго, извините, что побеспокоила». Спрашивала, где ты, как найти. Я ей сказала, что и сама не знаю – запропастился, ни слуху ни духу. Что – нельзя было денек урвать, мать проведать? Тут же ехать от Донецка – всего ничего. Хоть бы весточку какую подал, а то чего только не передумала. Хорошо, у сестры бываешь, перескажет, что живой, здоровый... Ну, она попросила записку тебе передать. Все боялась, что прочтет кто. Это, говорит, только ему. Я подтвердила, говорю, мол, чтоб не сомневалась, пусть сама запечатает и палочками почеркает по краю конверта. Не стала черкать. В твоей комнате положила его, потом в стол перепрятала – когда приедешь!.. Ой, что ж я сразу не отдала, может, там важное что! Сейчас принесу.

– Не к спеху.

– Не нравится она тебе?

– Нет.

– Жаль, хорошая бы невестка получилась: симпатичная такая, культурная, не то что эти вертихвостки размалеванные.

– Хватит – наженился.

– Ну, смотри, дело твое...

Потом разговор перешел на сестру с племянниками. Мать, как всегда, хотела знать все до мельчайших подробностей.

– Ну, пришел ты, а они что?.. Ну, а ты что?.. Ну, а они что?

Попробуй запомни, кому и что говорил. Такие расспросы напоминали допросы следователей и выматывали не хуже. Но когда мать спросила, пойдет ли гулять, ответил:

– Дома посижу.

Теперь не скоро увидятся. Где-то там, в Донецке – в другой, казалось, жизни – готовят блок. А может, уже обложила мотопехота с трех сторон, а с четвертой, пока неизвестной стороны, идут десантники – молодые, сильные, тренированные. Встречался с такими. Однажды с третьей заставой вылетела на задание группа из пятнадцати человек, лейтенанты, только командир был майор. Шли сзади – перед арьергардом, и не отставали, правда, нагружены были меньше солдат. Стреляли метко и под пули рвались отчаянно, старший группы даже одергивал шибко резвых. А почему бы не порезвиться? Для них это увлекательная, немного рискованная прогулка – когда еще такая выпадет? Сейчас КГБ помогает милиции, работает по особо опасным, глядишь, доведется встретиться с кем-нибудь из старых знакомых...

В столе нашел запечатанный конверт с надписью четкими, аккуратными буквами «Сергею Гринченко». Бросил конверт в печку, не читая. Прошлое, оказывается, горит ярко, с синеватыми отблесками.

Вечер провел у телевизора. Цвета на экране смазывались, изображение уходило в черно-белое.

– Сдавали в ремонт перед Новым годом, – сказал отчим. – Продержали месяц – праздник без телевизора сидели, – содрали семьдесят два рубля, а он как барахлил, так и дальше барахлит.

Говорил отчим о телевизоре с такой жалостью, будто о родном человеке. Этот ящик с прыгающим, размазывающим экраном заменяет старикам друзей и знакомых. Даже удобнее людей: надоел – выключил, стесняться нечего, не обидится. Надо будет сделать им завтра подарок. Весь вечер мучился, решая, как отдать матери деньги. Ведь не возьмет, скажет, что ему нужнее, а если возьмет, то отложит на черный день. На его черный день. Придет милиция с обыском – выложит все до копеечки, свои еще добавит, чтобы спасти сына. Нет, дарить государству деньги ни к чему, оно и так слишком много ему задолжало.

Мать и отчим недолго смотрели телевизор. Только пробежала по экрану в конце программы «Время» сводка погоды, как оба поникли головами. Мать иногда вскидывалась, жалобно моргала, глядя на расплывчатое изображение, и снова медленно клонила седую голову. Отчим, сложив руки на коленях, гудел носом громче телегероев.

– Мам, ложились бы спать – что вы мучаетесь?

– Нет, я смотрю, – подняв голову, возразила она, а через несколько минут толкнула мужа: – Пойдем, отец, спать. Все равно ерунду показывают.

Отчим кивнул, будто разделял ее мнение о телепередаче, тяжело поднялся.

– Пойдем, не будем Сереже мешать.

Еще год назад прилавки универмага были завалены товарами. Пусть плохими, но их было много. Теперь нет никаких. Размели все: ждут повышения цен, разговоры о котором идут слишком долго, значит, повышать будут круто. Побродил немного под скучающими взглядами продавцов и решительно открыл дверь служебного входа.

– Вы куда? – попыталась остановить продавщица.

– Не твое дело.

Ответ девицу успокоил – попыталась остановить продавщица.

– Не твое дело.

Ответ девицу успокоил: хамит – значит, свой.

После возвращения из армии Сергей как ветеран и инвалид войны был прикреплен к универмагу. За год купил только кроссовки себе и кофточку сестре: то денег не хватало, то просто лень было сходить. Зато у директора хватало денег, забирал все, от чего отказывался Сергей, щедро расписываясь в карточке напротив чистых строк. Пусть лучше люди втридорога получат вещи, чем шишкарня городская растащит.

Директор полулежал в кресле за столом, разговаривал по телефону. Увидев посетителя, плавным жестом указал на кресло у стены. Слишком оно было удобное и не располагало к деловым разговорам, поэтому и поставили здесь, чтобы не мешали директору отдыхать на рабочем месте. Судя по уменьшительным суффиксам, разговаривал директор не с начальством. «Милочки», «лапоньки», «кисоньки» так и сыпались в телефонную трубку, обхваченную белой безволосой рукой с золотым перстнем на среднем пальце. Чем-то директор напоминал карикатурного дореволюционного барина, какими из изображают в современных журналах. На ум сразу приходило устаревшее слово – вальяжный.

«Кисонька» в последний раз была поцелована в «лобик, носик, губки и везде», и трубка аккуратно, как ребенок, уложена на аппарат.

– Ну, как живешь, кореш? – вместо приветствия поинтересовался директор. Он почему-то разговаривал с Сергеем с ноткой добродушной снисходительности и на приблатненном жаргоне. Наверное, считал, что на фене легче установить контакт с молодежью, или давал понять, что, как и любой работник советской торговли, имеет прямое отношение к криминальному миру.

– Лучше всех: никто не завидует! – В тон ему ответил Сергей.

– Это клево, когда никто не завидует. Эх, мне бы так устроиться! – Директор хихикнул и забарабанил пальцем по столу. – А то все, понимаешь... Ну, не будем жаловаться, не за тем пришли в мир, – закончил он деловым тоном. – Прибарахлиться надо?

– Да.

– Ты ведь у нас уже не числишься?

– Я заплачу. Сколько надо.

Достал пачку денег, загнул по-блатному угол, отпустил. Новенькие купюры зашелестели, вырываясь из-под пальца.

– Банк поставил? – сообщнически подмигнул директор.

– Кооперацией занялся.

– Да? И в какой ... сфере?

– В разных.

– Секрет фирмы? Понимаю! И одобряю: деньги не любят болтовни. – Он еще раз хихикнул. – Вам руководитель с опытом и... хорошими связями не нужен?

– Пока нет. – Сергей улыбнулся двусмысленности своего ответа. «Директорами со связями» они пока со связями не занимаются, но все может быть, а этот тысяч на пятьдесят потянет.

– Если понадобится, меня вспомни. В госторговле плохие времена начались, с горя и я займусь кооперацией. Как у вас говорят, помогу лохов причесывать.

– Вспомню, – чистосердечно пообещал Сергей.

– Ну, перейдем к делу. Что надо?

– Телевизор цветной и кое-что из шмоток: женские сапоги зимние, кофточку, платье – в общем, на пожилую женщину, чтоб одеть с ног до головы. И мужской костюм тройку, пятьдесят четвертый размер.

Директор постучал пальцем по животу. Перстень лежал как раз на пуговице и звук был такой, будто цокает копыто по булыжной мостовой.

– Шмотки сделаем, этого у нас пока хватает, а телевизор... – копыто цокнуло в последний раз, – ...так и быть, получишь и его. По старой памяти и, – директор подмигнул, – как будущий подельник.

Жаргон звучал в устах директора так же неестественно, как угрозы матом в устах пятилетнего ребенка. Неужели не понимает, насколько глупо выглядит? Толик Шиша и Игорь Дрон, имеющие полное право говорить на таком языке, и то употребляли его реже, приберегали на нужный случай, видеть, боялись стать похожими на таких вот.

– На, черкни пару раз, – директор вынул из стола чистую ветеранскую карточку на получение товара. – Оформи, будто ты опять за нами закреплен. Сам понимаешь – отчетность должна быть в порядке.

Сергей расписался раз пять.

– Грузи еще, не скромничай.

Нагрузил все строки.

Директор поморщил маленький носик, издал им звук, похожий на хрюканье, и спрятал карточку в стол.

– Пойдем на склад.

По пути туда он предупредил:

– Кладовщице четвертачок поднеси: не подмажешь – не поедешь.

Кладовщица – ядреная рыжеволосая баба с вздернутой к носу верхней губой, обнажающей зубы и десну, – рассыпалась перед директором мелким бесом. Она натягивала на верхние зубы жирно намазанную темно-фиолетовой помадой губу, но прикрыть их удавалось лишь наполовину, поэтому четыре передние напоминали придорожные столбики, только средняя полоса была не черная, а фиолетовая. Директор шепнул ей несколько слов на ухо.

– Сделаем, Павел Григорьевич, – пообещала она.

И сделала, благо выбор на складе был не в пример прилавкам магазина. Заплатил директору, не торгуясь, хотя переплачивал рублей семьсот. Тот небрежным жестом сгреб купюры в верхний ящик стола.

– Пересчитайте.

– Вор вору должен верить!

Значит, директор из особой категории воров, потому что внимательно следил, когда Сергей отсчитывал деньги.

Шестое марта выдалось теплым, солнечным – в такой день трудно усидеть дома. Когда-то, школьником, мог часами бродить по улицам. Обычно гулял с одноклассником и другом Денисом, обсуждали планы на будущее. Планы были грандиозные. Вспомнились они с горькой усмешкой: Денис сидел в тюрьме за то, что избил негра, который решил, что в Союзе можно вытворять безнаказанно что хочешь, а у Сергея есть шанс свидеться с другом раньше, чем того освободят.

– Привет, Серега! – крикнули с противоположной стороны улицы.

– Привет, – ответил он, не глянув туда. После Афгана кто только с ним ни здоровался, даже незнакомые.

– Серега, ты что – обурел, не узнаешь?! – Парень пошел через дорогу к нему.

Имени парня не помнил, только кличку – Бас, кажется, от фамилии Басков. Кучерявый здоровяк, кандидат в мастера спорта по классической борьбе, работал токарем на бывшем Сергеевом участке.

– Ну, зазнался, братуха!

– Задумался.

– Верю, верю, чего там. – Бас по-братски даванул рук бывшему мастеру. – На каникулы приехал?

– Бросил я институт, в кооперативе работаю.

– Вижу: одет знатно, не то, что мы – бедные пролетарии.

– Не тебе жаловаться! – возразил Сергей. Басков ходил в передовиках и за кандидатское звание получал доплату.

– Разве это деньги?! – Бас презрительно сплюнул. – На троих еле хватает... Да, ты же, наверное, не знаешь, у меня сын родился. Можешь поздравить!

– Поздравляю.

– Зойка девку хотела, а вышло по-моему...

– Так ты женился на ней?

– Ну! – Басков свысока глянул на бывшего мастера.

В ответ на такой взгляд оставалось лишь сдержать презрительную улыбку.

Зоя – хрупкая девушка с приоткрытым от удивления или испуга ротиком – пришла на завод в сентябре по распределению из техникума, который до армии закончил Сергей. Начальник цеха собрался и ее поставить мастером, но поговорив с Зоей минут пять, глухо зарычал и властно отчеканил:

– Оператором ЧПУ.

В дальнем углу цеха, отгороженном щитами, установили два станка с числовым программным управлением. Два наладчика из Донецка уже неделю бились над ним, никак не могли настроить. Станки усердно кромсали заготовки и механические руки в несколько приемов вынимали из патронов и клали на стол что-то непотребное. Наладчики обмеривали это что-то, обиженно плевали в деревянный ящик для стружки и следом швыряли брак. А Иногда станки часок-другой вели себя послушно. Наладчики радостно складывали схемы. Паковали в футляры приборы, похлопывали друг друга по плечу, а станки – по кожухам. На следующее утро схемы опять разворачивались, приборы распаковывались, и наладчики, вооружившись отвертками, ковырялись в серых уродах.

Никто в цехе не хотел работать на этих станках: на почасовой получишь не больше сотни, на сдельщине – и вовсе задолжаешь заводу. К тому же, среди рабочих, особенно женщин, ходили россказни, что на каком-то заводе механическая лапа вместо заготовки вставила в патрон оператора. Как от туда поместился – трудно понять, но в слухи потому и верят, что они абсолютно не логичны. Как бы там ни было, но даже начальник цеха, который каждый день заглядывал в отгороженный щитами угол, держался от станков на приличном расстоянии. Сколько ни убеждали его наладчики, что два таких станка заменят целую бригаду и высвободят несколько станков, старых и раздолбанных, в ответ слышали:

– И без этих монстров план сделаем!

Начальника цеха можно понять: до пенсии ему три года.

Зоя боялась всего, но начальника больше, чем станков. За месяц с помощью наладчиков и мастеров научилась набирать программу и менять на вертящемся столе заготовки. Еще через месяц обжила отгороженный угол, обклеила щиты вырезанными из журналов киноактерами, соорудила из ящиков стол и стул. Почти всю смену она вязала на спицах или протирала станки тряпкой, как комод с приданным. Тряпку держала двумя пальчиками, будто мокрого котенка за шиворот, и осторожно возила ею по блестящим серо-голубым станинам.

Наверное, в благодарность за помощь в укрощении станков Зоя стала его любовницей. Отдалась, не ломаясь. Не то, чтобы она очень нравилась ему, но как-то все так получилось, что дело потихоньку двигалось к свадьбе. Уже с матерью познакомил Зою и познакомился с Зоиными родителями, когда в начале декабря помог привезти из дома зимние вещи. Все шло хорошо, пока по пьянке не рассказал ей кое-что о службе в Афганистане. Она, приоткрыв ротик, долго слушала, а потом попросила испуганным голоском:

– Не надо... не рассказывай больше.

И вскоре начал замечать, что Зоя вздрагивает от его прикосновений.

– Боишься меня?

– Нет, – отвечала она, а в глаза не смотрела.

После новогодних праздников Сергей пришел на завод с тяжелой головой. До обеда бродил по цеху, напоминая самому себе белого медведя, которого видел в детстве в передвижном зоопарке, случайно завернувшем в их городок: зверь, высунув огромный бело-розовый язык, мотался из угла в угол по тесной клетке, выставленной на июльское солнце, надеясь хотя бы движением создать ветерок и чуточку уменьшить жару. В обеденный перерыв мужики зазвали в закуток, остограммили самогоном. Сразу полегчало, пошел полюбезничать с Зоей.

Она отбивалась от Баскова.

– Отстань!.. Отстань, кому говорю?!

Замерев на входе, Сергей удивленно смотрел на вошкающуюся парочку. Поразило не приставания Баскова – этот и раньше подъезжал к Зое, – а блеск в ее глазах. И сопротивлялась больше для приличия или чтобы сильнее разжечь в Басе желание. Страх в ее глазах появился, когда заметила Сергея.

Басков на расправу оказался слабоват: закрывшись двумя руками, не отвечал на удары. Чем-то он напоминал пленных душманов, только те были безоружные против вооруженных, а этот... Бил его и понимал, что всыпать-то надо Зое, и от этой мысли зверел еще больше. Под руку попала заготовка, и для Баса драка могла бы кончиться очень печально, если бы Зоя не повисла на Сергеевой руке.

– Не трогай его, убийца!

Сергей выронил заготовку. Она катилась по полу, пока не наехала на недовязанную оранжевую варежку, проткнутую спицами. Варежка предназначалась ему. Теперь пойдет кому-нибудь другому, скорее всего, Баскову: Зоя никогда и ничего не делает просто так.

Попадись Сергею человек, имеющий право сказать: «Я был с твоей женой!», наверное, на месте убил бы, а если Бас считает это поводом смотреть с высока – что ж, на всех гордости все равно не хватило бы, кто-то и без нее должен обходиться.

– Эх, выпить бы за встречу! Тут в магазине винище завезли по три сорок, у меня рваный есть – не добавишь? – предложил Бас, вынув из кармана рублевку.

Сергей пить не хотел, но и отказаться не мог, боясь показаться жлобом.

– Ну, пойдем.

В ликеро-водочном магазине хвост очереди выполз за дверь. Мужики курили и немного поругивались.

– Удостоверение ветеранское с собой? – спросил Бас.

– Да не надо, постоим.

– Не хватало! – Он требовательно протянул руку. – Давай!

Получив удостоверение и десятку, Басков врезался в очередь.

– Куда прешь, бугай! Так твою!..

– Рот закрой – кишки воняют! – огрызнулся Бас и сунул под нос мужику удостоверение: – Не видишь, что ли, – имею право!

Минут через пятнадцать он выскочил из магазина с тремя бутылками красного портвейна.

– На четвертую не хватило, – объяснил Бас, хотя Сергей говорил взять всего две. – Где раздавим? В пивняке?

– Можно и там.

Пивной бар стоял около посадки, как называли лесополосу, которая отгораживала террикон от жилых домов, и неподалеку от шлама – искусственного водоема для сбора воды, стекающей после промывки угля. Когда здесь началось строительство, среди жителей пошел слушок, что возводят спортивный комплекс с бассейном. Обманутые жители, скорее всего, женщины, первое время били стекла в пивбаре, потом смирились. Здесь Сергей впервые в жизни напился до потери пульса и домой попал утром и такой грязный, будто отпахал смену в забое. Многие из посетителей знали его, многих знал он, если не по имени, то в лицо: с кем-то вместе рос, с кем-то учился, с кем-то ходил на танцы в шахтный клуб или драться с соседним районом, с кем-то работал или пропивал получку.

Вино не прятали, потому что милиция сюда наведывалась редко, но Бас пил быстро, точно боялся, что сейчас ввалится наряд и загребет в каталажку. Допив стакан, он фыркал и чихал, как собака, нюхнувшая перца. Со сморщенным носом и искривленным ртом похож был Бас на грустного клоуна. Отфыркавшись в третий раз, заговорил:

– Эх, надо было за сынишку выпить... забыл! Ничего, следующий за него дернем. В меня пошел – постаралась Зайка. – Он глядел свысока, а уголки рта опускались все ниже. – Жена из нее – что надо, с понятием баба, никаких проблем с ней. Напьюсь, а она утром бутылочку пивка из холодильника, чтоб оклемался после вчерашнего. Не то, что у Гудка – помнишь его? Фрезеровщик из бригады Милована.

Сергей не помнил.

– Ну, Бог с ним, давай еще по одной.

После четвертого стакана Басков рассказывал о службе в армии, в спортивной роте, как хорошо ему было там. Все вспоминали армию как лучше годы жизни. Может, потому, что служба приходится на молодость, а молодость всегда прекрасна, даже в армии, даже в Афгане...

– Привет, Бас! – к столику подошел небритый мужчина с татуированными руками.

– А-а, ты... привет. – Восторженное бахвальство мигом слетело с Баскова.

– Должок гони.

– Нет у меня с собой. Завтра принесу.

– Ты меня завтраками не корми, уже пять раз надул. Давай сейчас. – Мужчина подвигал небритой челюстью, поскреб ее рукой, будто раздумывал, а не ударить ли?

– Слышь, браток, завтра отдам – отвечаю!

– А ведь ответишь, дешевка. Не будет завтра денег – раком поставлю.

– Да чего ты?! Конечно, отдам! Садись лучше с нами, выпей.

– С тобой, падаль?!

– Слышь, мужик, – вмешался Сергей, – ты бы базар фильтровал.

– Не с тобой разговариваю, – спокойно дал понять мужчина, чтоб не вмешивался.

– Зато я с тобой. Язык придержи – понял?

– Не лез бы ты не в свои дела, а?

Назревала драка, пасовать уже поздно: Сергея многие знают, нельзя перед ними опозориться.

– Он со мной сидит, а я с падалью не пью.

– Ну, тебе виднее! – презрительно кинул небритый, но форсил больше для виду, догадался, что Сергей – не Бас, хоть и выглядит послабее. – Может, ты за него долг отдашь?

– Сколько?

– Чертвертной.

– На, – кинул на стол пять пятирублевок.

– Не надо, Серега, я завтра сам отдам...

– Ему отдашь, – указал мужчина небритым подбородком на Сергея и отошел от стола.

– Завтра приходи сюда, рассчитаемся, – пообещал Бас, к которому опять вернулось бахвальство. – Вечно забываю. Скажу Зойке: «Гони четвертак, долг имею», она без разговоров выложит, а я то встречу кого-нибудь, то еще что, в общем, пробухаю. Но Зойка – ничего, опять дает, только побурчит немного...

Когда к столу подошел второй кредитор, Басков отошел с ним подальше, о чем говорили – не слышно было. Вскоре кредитор угощался за их столом. Через полчаса нахлебников стало трое, а четвертый побежал в магазин за вином. Деньги дал Сергей. Когда-то сам так же куковал в баре, ожидая, кто отдаст долг или угостит на дурняк. Последнее называется «упасть на хвост». Теперь хвостом был сам и довольно пушистым: за вином бегали несколько раз. Не поступи Сергей в институт, стал бы одним из таких «хвостопадов». Расставшись с Зоей, запивал все чаще, начались напряги на работе. Особенно разнесло весной, и не получи орден и не познакомься с Инной, женился бы спьяну на какой-нибудь «Зойке» и так же, как Бас, шакалил по пивбарам. Выходит, Инна помогла вернуться на свою дорогу...

Утром проснулся с потрескивающей, но на удивление светлой головой, точно вино и пиво выдавили из нее тяжелые, тоскливые мысли. Вдруг понял, что соскучился по делу, риску. И еще хотелось женщину – и именно Оксану. Есть ничего не мог, выпил только чаю, и когда мать вернулась из магазина, встретил ее в прихожей одетым.

Мать, опершись рукой о холодильник, с трудом стягивала с распухших ног зимние сапоги и рассказывала, произнося слова с приходом:

– Колбасу давали... Очередь – ой-е-ей!.. Хорошо, Тамара стояла, взяла мне... Ой, что будет, что будет!

Холодильник, словно забоявшись пророчества, вздрогнул и заурчал надсадно. Мать испуганно отдернула руку.

– Тюфу, чертова тарахтелка!.. Ночью как хрюкнет – мертвого поднимет!

Она вдруг заметила на сыне шапку и куртку.

– Гулять идешь?

– Нет.

Мать выпрямилась, взялась за холодильник двумя руками.

– Может, еще побудешь?

– Нельзя. Позвонил шефу, говорит, на праздники много работы, вчера еще должен был вернуться.

Мать выложила неторопливо из сумки на холодильник колбасу и зеленоватые пачки маргарина.

– У нее был?

– Нет.

Мать облегченно вздохнула.

– Может, завтра?

– Надо, мам...

– А когда приедешь? – Она уже смирилась с отъездом, но перед тем, как сказать «да», выторговывала хоть что-нибудь.

– На майские праздники... Нет, сразу после них, – поправился он, – на праздники много работы.

– А раньше?

– Если получится.

– Приезжай в начале апреля, поможешь картошку сажать.

У них был участок возле посадки: пользовались, как и многие жители квартала, бесхозностью земли под терриконом. Но картошку обычно сажали в конце апреля.

– Хорошо, – пообещал, заранее зная, что не приедет.

Мать это поняла.

– Поможешь отцу, – говорила она, – а то старый уже, трудно ему. А без картошки – сам знаешь... Так ты к ней не заходил?

– Нет, мам!.. Забыл я ее, понимаешь! У меня теперь другая есть, получше!

– Ну что ты, что ты?! – запричитала она и погладила сына по плечу. – Другая – так другая. Приезжай с ней, познакомимся. Она хорошая?

– Нормальная.

– Вот и приезжайте вдвоем. Выходные выпадут – и приезжайте... Может, тебе колбаски на дорогу дать?

– Зачем?!

– Ну, мало ли что, ехать-то долго. – Она поправила на сыне куртку. – Не холодно в ней? Может, свитер отцов подденешь? Я принесу сейчас.

– Не надо. – Он топтался у двери, не решаясь выйти.

– Ну, давай я тебя поцелую.

Сергей наклонил голову. Руки матери помяли куртку на груди, до щеки дотронулись ее сухие, шершавые губы. В нос попал знакомый запах шалфея, исходивший от седых волос.

Мать всхлипнула.

– Ну, чего ты?! Приеду. Может, через пару недель, а в начале апреля – точно.

– Да это я так. – Она размазала слезы по щекам, убрала за ухо выбившуюся из-под заколки прядь волос. – Ну, иди. Счастливо добраться!

– Спасибо, мам! До свиданья!

– До свиданья!.. Ну, иди, иди... – говорила она и поглаживала грудь слева. Другая ее рука дотронулась до спины сына и как бы подтолкнула, чтобы удачней перешагнул порог.

Оксана лежала, прижавшись к его боку, и заглядывала в глаза, словно надеялась увидеть в них прощение за то, что не застал ее дома, что носили ее где-то черти. Самому бы извиниться: помело – вечернее платье с низким декольте – валялось на ковре у кровати и разрез стал ниже сантиметров на пятнадцать. Вместо извинений произнес то, что понял в разлуке:

– Я люблю тебя.

– Повтори, – прошептала она.

– Я – тебя – люблю.

Оксана прижалась плотнее, ткнулась носом в его плечо и замерла. Не шевелилась и молчала долго, точно проверяла на правдивость каждую букву признания.

– Сереж, ты детей любишь?

– Не знаю... Нет, наверное. Утомляют.

– Это потому, что своих нет, а появятся, сразу полюбишь.

– Постараюсь, – ответил он, поражаясь сходности вопросов и доводов у влюбленных женщин.

– Полюбишь, так всегда бывает.

– Хорошо, полюблю, – согласился, чтобы сделать ей приятное.

– Вы ведь скоро все... – Оксана запнулась.

– Что – все?

– Ну, это... Жанна говорила, что скоро разбежитесь кто куда – так?

– Много она знает! – Жанна, оказывается, знала больше него, и это разозлило. – И Спортсмену надо бы язык укоротить!

– Она его жена, вот он все ей и рассказывает.

Виктору Жанна при каждом удобном случае напоминала, что не жена ему и никогда ею не будет.

– Разве?

– Живет с ним – значит, жена.

– А ты мне?

– И я тебе.

– Но почему же ты не хочешь, чтобы я тебе рассказывал все?

– Теперь хочу... Правда, что она говорит?

– Скорее всего, – ответил, чтобы не признаваться, что с ним никто об этом не говорил.

– И что... и куда потом?

– Не решил пока.

Что будет потом – интересовало меньше всего. Вероятно, никакого потом не будет, потому что устраивало только то, что есть.

– Давай уедем отсюда. Я квартиру обменяю, достанем тебе новые документы. Деньги у нас есть...

– Разве это деньги?

– У меня свои есть, чуть-чуть.

– А сколько это – чуть-чуть?

– Хватит на троих.

– Ладно – подумаем.

Она взяла его руку и, сгибая и разгибая пальцы, тихо заговорила:

– Выберем небольшой городок на берегу речки, чтоб зелени много и воздух чистый, будем жить тихо: никто нас не знает, мы никого. Я тебе ребеночка рожу. Мальчика хочешь или девочку? – Она загнула ему сразу все пальцы.

– Без разницы.

– Мальчика, – решила она и отогнула его большой палец. – Лучше слушать топот милицейских сапог в коридоре, чем шорох в кустах... Найдем тебе работу, – отогнула указательный. – Хочешь – спокойную, хочешь – денежную. Тебе какая больше нравится? – Не дождавшись ответа, отогнула средний. – Возьмем участок на берегу реки, дачу построим. Будем цветы выращивать и клубнику. Не на продажу, для себя, для ребенка. Знаешь, как хорошо летом на даче!.. Будем ездить туда на машине, на «жигулях». Есть у меня на примете «девятка», новенькая и не дорого возьмут, если валютой. – Оксана отогнула безымянный палец. – Машина. И что еще?

Мизинец отогнулся сам: сумку большую, чтобы передачи в тюрьму носить. Будет складывать в нее клубнику с собственной дачи и возить ему на собственной машине.

Оксана загнула ему мизинец.

– Просто так будем тратить. На курорт поедем летом. На Кавказ или в Крым. Будем купаться и загорать. Как я люблю купаться!..

Сергей закурил. Голубоватое пламя газовой зажигалки осветило округлый носик, темные тени под глазами, темные, шевелящиеся губы. В свете зажигалки Оксана казалась еще глупее и беззащитнее. Или это мечты ее так преобразили?

– ...Мы ездили с Жанкой. Ты бы посмотрел, какой у нее был дурацкий купальник! Лифчик на номер меньше, чтоб сиськи не болтались. Аркаша, что с ней тогда был, говорит: «Мать, ты бы их на спине завязала. На морской узел!». А она как врежет ему! А он ей! – Оксана торжествующе захихикала. – Представляешь, у нее ноги потеют так, что сапог на сезон не хватает, разваливаются! Бедный Виктор!.. Ой, чуть не забыла: передал, чтоб позвонил ему, когда вернешься.

– Зачем?

– Не знаю, – вспомнив, что выпросила право все знать, сказала: – «Фазана» жирного нашли. Но кусается. Если выгорит, тысяч по пятьдесят каждому перепадет. Нам бы не помешали, да?

– Да, – выдавил Сергей со вздохом: жаль возвращаться из мечтаний.

9

По данным разведки, в один из кишлаков на равнине пришёл караван с оружием. Русло пересохшей речушки делило кишлак на две части – большую и маленькую. Третью заставу послали зачистить маленькую. Командиру дали наводку – указали дома, где должно быть спрятано оружие. Десантники шмонали без спешки, потому что в большей части кишлака постреливали: бой – не бой, но пулю поймать можно.

Плоскокрышие глинобитные дома были похожи и одинаково бедны, разным оказывалось только количество грязных детей. Арестовали девятерых мужчин, способных носить оружие. Одного притащили, волоча за руки. Антон-братан проткнул ему бок вилами, когда проверял навозную яму. Раненого кинули у дувала в саду дома, где по наводке должно быть оружие, самого богатого в этой части кишлака. Туда же пригнали остальных пленных. Они сидели на корточках неподалёку от раненого односельчанина, щурились на весеннее солнце, и никто из них даже не пошевелился сделать перевязку. Наверное, раненный был пришлый. Полосатый халат любителя играть в прятки потемнел от крови возле прорех, мухи безбоязненно ползали по пятнам.

– Сунул вилы в навоз, слышу, мычит кто-то, – рассказал Антон. – Я ещё раз да посильнее. Вылазь, говорю, бесище! А он не того – не хочет, пригрелся, видать. Ну, я покрутил вилами туда-сюда – пополз, гад! Мычит, как телок, а изо рта навоз падает. Ну, смеху было!

Во двор зашёл командир заставы.

– Гринченко, нашли?

Сергей кивнул на два старых охотничьих ружья, прислоненных к стене дома.

– И всё?!

Командира можно понять: на помощь группе не идут, а оружие не нашли, оправдаться нечем.

– Должно быть. Принимайтесь за сад. Дайте пленным по лопате, пусть перекопают, – приказал командир и пошутил: – Урожай будет богаче, хозяин им спасибо скажет.

Гринченко, в отличие от командира заставы, оружие не сильно волновало. Найдут – хорошо, не найдут – тоже неплохо. Вот раздобыть бы сувениров пооригинальнее на подарки домашним. Скоро дембель, в казарме на вешалке поджидает новенькая форма, в тумбочке лежит альбом «Пограничник», почти законченный, осталось пару фотографий вклеить, в баталерке припрятаны трофейные джинсы, кроссовки и рубашка, японский магнитофон и швейцарские часы. Себе подшустрил, надо бы подарками родне и друзьям-приятелям запастись.

Оставив пленных ковырять землю под надзором Игнатенко и Первезенцева, сходил с Братанами в дукан, где набрали шариковых ручек, зажигалок и сигарет. Путёвого ничего не нашли.

– Бедненько живут, – сказал Семён, выходя из дукана.

– Ничего, сейчас туда пойдём, – Антон кивнул на большую часть кишлака, где ещё постреливали, – там домищи вон какие, что-нибудь отхватим.

Пленные докапывали сад. Игнатенко и Перевезенцев сидели под цветущей черешней, следили за ними, а остальные десантники заставы расположились во дворе, отдыхали. Отсутствовали только офицеры и трое солдат, видимо, ушедшие в штаб.

Гринченко спросил на всякий случай:

– Нашли что-нибудь?

– Нет. Зря роют, – ответил Игнатенко.

– Пусть работают, им полезно. – Гринченко указал на самого ленивого. – Сачкует, подгони.

Афганец был молод, наверное, одногодка десантнику. Игнатенко стволом автомата заставил его поднять голову. Удар – и афганец, крутнувшись в воздухе, упал на землю. Рядом шлёпнулась лопата.

Вернувшись под черешню, Игнатенко прокомментировал свои действия:

– Улар «сейкэн уки» в область «дзедан». Иппон – чистая победа. Очухается минут через пять, не раньше.

Вернулись офицеры и два солдата.

– Нашли?

– Нет, – ответил Гринченко.

Старший лейтенант Непрядва замысловато выругался.

– А где мой радист?

Мало ли где он может быть?! Это салага всего на вторую операцию вылетел, а ведёт себя не в меру борзо, думает, «деды» не достанут под командирским крылышком.

– Найдите его!

Радиста обнаружили во втором дворе, лежал около входа в сарай. Пистолетная пуля вошла в грудь сверху: «дух» прятался под крышей. Радист был ещё жив, надо ртом надувались и опадали розовые пузыри. Понятно было, зачем пришёл сюда – поживиться, но за каким чёртом полез в сарай?!

Когда раненого принесли к командиру заставы, тот опять замысловато выругался и рявкнул на «молодых»:

– Сколько раз повторять, чтобы по одному не ходили?! Без старших – ни шагу! Увижу – шкуру спущу! – он вытер пот с побагровевшего лица, приказал: – Построиться, идем помогать.

– Пленных с собой? – спросил Гринченко.

– Нет.

– А куда?

Непрядва матом указал направление. Получалось, что очень глубоко.

Пленные, бросив копать, сидели на корточках у дувала, прислонив к нему, как винтовки, лопаты. Они догадались, что произошло, переговаривались шёпотом, а один, самый старый, молился, выжимая коричневыми ладонями седую бородёнку.

Гринченко много раз видел людей за мгновение до смерти. Почти все вели себя по одному из двух вариантов: большинство с бараньей покорностью подставляло головы под пули, а меньшинство сперва отчаянно сопротивлялось, но, убедившись, что не спасутся, становилось баранистее большинства. Лишь малая часть меньшинства боролась за жизнь до последнего, не веря в смерть. Так было и сейчас.

Гринченко взял у Перевезенцева автомат, дав взамен снайперскую винтовку, и приказал Игнатенко:

– Начинай слева.

Пленные, сидевшие справа, встретили смерть с закрытыми глазами, только молившийся защитил лицо руками, за что получил в голову столько свинца, что в дувале позади неё образовалась глубокая выемка. А двое из сидевших слева кинулись наутёк. Один, получив пулю в спину, упал и заёрзал по земле, словно хотел зарыться, как ящерица в песок, потом затих и даже не вздрогнул, когда его прошила короткая очередь. Зато второй, «крестник» Игнатенко, раненный в обе ноги, на четвереньках упрямо полз к дереву, будто за ним было спасение. Игнатенко с ухмылкой вёл ствол автомата за ползущим, но не стрелял.

– Добей! – гаркнул Гринченко, меняя рожок.

«Молодой» не послушался, подождал, когда пленный схватится за дерево, и только тогда нажал на курок. Очередь вспорола халат и оторвала от дерева несколько светлых щепок.

Забурел «молодой». Наверное, ждёт не дождётся, когда «деды» на дембель уйдут, чтобы некого было стесняться за полученные когда-то пинки под зад и затрещины за неопытность и бестолковость.

10

Спиря затормозил и показал через лобовое стекло «москвича» на противоположную сторону улицы, где в углу, образованном глухой стеной здания и высоким каменным забором, стояли торговцы цветами:

– Вон тот, нерусский, без шапки.

Горбоносый усатый кавказец в демисезонном пальто с поднятым воротником пританцовывал около ящика – деревянного каркаса, обтянутого полиэтиленовой пленкой. Внутри ящика, словно в мутной воде, просматривалось ведро с тюльпанами и колеблющийся огонек – видать, свеча обогревала. Рядом торговали славяне – мужичок лет сорока. Похожий на Спирю, только физиономия не бледная, а красная, и женщина, молодая и толстющая, из тех, что во все стороны равны, и тоже краснолицая, будто тюльпаны отстегнули им из лепестков по пайке киновари.

– Жди у детского садика, – сказал Толик Шиша, открывая дверцу, а у Сергея, вылезшего следом из машины, спросил, показав кастет: – Будешь?

– Давай.

Немецкий кастет свободно наделся поверх перчатки. Стоило сжать пальцы, дотронуться кончиками до раскинувшего крылья орла, сидящего на свастике, как из жезла перебегало в руку желание ударить – магическая сила оружия.

Они прошли с видом привередливых покупателей мимо толстухи и мужичка, остановились перед ящиком кавказца.

– Почем? – спросил Толик.

– Штука три рубля.

– Дорого! – Шиша недовольно повертел головой.

– Бери – не пожалеешь! Завтра подаришь жене – всю ночь любить будет! – нахваливал продавец и ухмылялся, показывал полный рот золотых зубов – Восьмое марта раз в году – зачем деньги жалеть?!

– Тут ты прав. – Толик приподнял крышку ящика. – Посмотрю?

– Сам покажу. – Кавказец ухватился за крышку двумя руками.

Кастет разрубил ему щеку, скрежетнул по металлу зубов. Поплюется золотом, когда очухается! Вторым ударом был разбит каркас ящика. Свеча завалилась на пленку, прожгла ее, огонь шустро побежал вверх.

Толик опрокинул ведро и растоптал цветы.

Хозяева соседних ящиков с ужасом наблюдали за ними. Мужичок отпрянул к забору, словно хотел затесаться между кирпичами, а толстуха вышла вперед и закрыла цветы широким задом. Прохожие молча шагали мимо, смотрели под ноги или на проезжую часть и, воровато, на кавказца: чужая кровь всегда притягивает.

Сергей и Толик дошли до первой подворотни, свернули в нее. Кастет не прятал, чтобы не испачкать куртку.

Черный «москвич» поджидал у ворот детсада.

– Куда дальше? – спросил Шиша, садясь на переднее сидение.

– На автостанцию. Там двое орудуют.

Один орудовал шампурами – укладывал с сырым мясом на мангал, а с зажаренным забирал. Был он безусым и закаленным: ворот рубашки расстегнут, а поверх нее лишь белый хлопчатобумажный халат, грязный, в рыжих пятнах. Напевая заунывную национальную мелодию, кавказец понес пять шашлыков в фанерную будочку, над амбразурой которой была вывеска «Кооператив» Севан»».

– Забирай, да, – шашлычник пододвинул к покупателю картонную тарелочку с мясом, снятым с шампура и политым темно-красным соусом.

– Тебе сколько? – спросил он следующего, рослого молодого мужчину с полногубым, добродушным лицом.

– Три. В одну лоханку.

Шашлычник освобождал от мяса второй шампур, когда в будочку вошел Сергей. Кавказец сразу все понял и попятился в дальний угол. Рука с шампурами поднялась, будто собрался рубануть ими, как саблями. Нет, это он сдавался – поднял и вторую. Поэтому получил не в голову, а в грудь, в черную поросль, выглядывающую в разрезе рубашки. Кооператор крякнул натужно и осел на затоптанный деревянный пол, уронив руки на колени ладонями вверх, словно предлагал отведать шашлыки, упавшие к ногам.

– Мужики, что ж вы делаете? – возмутился полногубый покупатель. – Он же мне два шашлыка недодал!

– Получи! – с издевкой сказал Сергей, подняв с пола и положил на картонную тарелочку два шампура с мясом. – Снимай сам.

Покупатель сообщнически подмигнул:

– Вот-вот.

Толик вывернул у кооператора карманы, забрал толстый жмак денег, замацанных жирными пальцами, шваркнул об стену банку с темно-красным соусом и перевернул двухведерную кастрюлю с сырым мясом, а во дворе, походя, опрокинул мангал. Угли зашипели, завернулись в коконы белого пара.

У второй будочки с такой же вывеской амбразура была пошире. Посередине прилавка стояли весы, слева от которых возвышалась пирамида из бело-желтых, будто восковых, яблок, а справа – из серо-красных гранатов, увенчанная разломанным плодом с ядреными бордовыми зернами. И здесь торговал кавказец. Он препирался с пожилой женщиной, закутанной в рыжеватый пуховый платок.

– Будешь брать, не будешь?

– Что ж ты мне гнилые подсовываешь?! – возмущалась женщина. – За такую бешеную цену мне гнилые не нужны!

– Не нравится – в магазине покупай!

– Совести у тебя нет!

– Ишь, обнаглели! – встряла в перепалку разбитная бабенка с хозяйственной сумкой. – Мы им там отстраиваем после землетрясения, а они все сюда прилезли, тараканы черные, грабить нас!

– Иди, да! – отмахивался от нее продавец. – Проваливай отсюда!

– Я здесь живу! Сам проваливай!.. Ух, бить вас некому!

– Есть кому, – вмешался Сергей.

Схватив кооператора за плечо, подтянул к прилавку вплотную, чтоб не промазать. Кавказец цапнул гирьку, но наклонил морду, пряча ее от кастета. Выиграл не много – кастет разрубил темечко. Темные курчавые волосы расползлись в месте удара, блеснула белая кость. Густая черная кровь быстро заполнила ложбинку. Торговец выкинул вперед руки, точно хотел обнять весы, и рухнул под прилавок, так и не выронив гирьку.

– О-ей! – всхлипнула женщина в пуховом платке и прикрыла рот ладошкой.

– Нечего их жалеть! – прикрикнула не нее разбитная бабенка, сгребая гранаты в широкую пасть хозяйственной сумки. – Что заслужил, то и получил!

– Эт-точно! – согласился с ней Толик Шиша и опустил синие, татуированные, руки на бледно-желтую пирамиду. Яблоки были крупные, ухватить удалось по два. – А, черт!.. Серега, возьми, малому отвезу.

Сергей взял пару. Так, с яблоками в одной руке и с кастетом на другой, прошел через автостанцию. Людей на автостанции было валом, но никто не остановил, не крикнул, привлекая внимание наряда милиции, который отсиживался в диспетчерской, развлекая миловидную дежурную.

Когда проезжали на «москвиче» мимо фанерных будочек с вывеской «кооператив „Севан“», фруктовый прилавок был пуст, даже весы пропали, а у шашлычной мужчина с полногубым, добродушным лицом слизывал с пальцев темно-красный соус.

– Ну и народ! – процедил Сергей презрительно. – Разбойничать и то скучно: никакого риска. Всем на все наплевать, лишь бы их не трогали, не мешали самим хапнуть. Мы в Афгане так кур отстреливали. Насыпем зерна...

– Святое дело делаем, – перебил Спиря, – поэтому и не мешают.

Святые дела больших денег не приносят, но переубеждать в чем-то Спирю – сам заикаться начнешь?

– Еще кого-нибудь будем святить?

– Коноваленко сказал, что хватит троих. Если завтра не выложат деньгу, тогда остальных перебьем.

– Выложат, – произнес Толик. – Кому же зубы жмут?!

На следующий вечер черный «москвич» привез всю группу на окраину города, к заброшенной шахте. Копер и здание были полуразрушены, такая же участь ожидала и столовую, но ее взяли в аренду кооператоры, переоборудовали под склад и заготовочный цех. Над двухстворчатой, обитой железом дверью было неумело, кособокими буквами написано на стене красной краской «Кооператив „Севан“».

Коноваленко вышел из машины первым, пригладил волосы и надел фуражку-грузинку, подождал, пока из «москвича» выберутся остальные, пропустил их вперед.

Холодный ветер, казалось, сгущал темноту, дышать было трудно, стыли зубы. Не помешало бы Сергею отойти и отлить, всю дорогу терпел. Ничего, еще потерпит, а то Старшой подумает, что Сергей такой же хитрован, как он сам. Чего бояться? Вряд ли будет много возни. Председатель кооператива сообразил, с кем имеет дело, разговаривал по телефону льстиво, обещал расстаться с деньгами «без лишних жестов», как перевел его речь Спортсмен. Но Коновленко сомневался: слишком много запросили – двести пятьдесят тысяч, а кооператоры согласились, недолго торгуясь, что на армян не похоже. На всякий случай, Сергей остановился перед дверью, вогнал патрон в ствол.

Спортсмен воспользовался его остановкой, вошел первым. Пусть рвется: самолюбие – плохой советчик в деле.

Их ждали в заготовочном цехе, пропахшем тухлым мясом. Пятеро молодых кавказцев, но не армян, скорее чечен или лезгин, стояли между металлическими столами. Крайний справа положил на локтевой сгиб, точно ребенка баюкал, короткие стволы обреза из охотничьего ружья – наверное, фильмов о ковбоях насмотрелся; у второго был револьвер; а остальные – с длинными ножами для разделки мяса. Пятеро на четверых – весело будет.

Виктор шагнул в цех и сместился чуть вправо, пропуская сообщников. Выставляться следом за ним на открытом месте нечего, можно и у косяка тормознуть. И Толик Шиша не спешил высовываться, а Коноваленко, оценив обстановку, вообще спрятался за спину Спортсмена.

Интересно, сколько заплатили этим ребятам? Тысяч по десять, не больше. Для обеих групп выгодней было бы разделить добычу и разойтись.

Такая же мысль, видимо, пришла и в голову Виктора.

– Ну что, парни... – начав говорить, он, по привычке помогая себе жестами, поднял руку с пистолетом.

Кавказец с обрезом понял его жест по-своему и, выкинув по-ковбойски вперед левый локоть, выстрелил. Крупная дробь выбила из белого кафеля град мелких осколков, плиточки пошли трещинами. Спортсмен вскрикнул и выронил пистолет. Лицо Виктора напряглось от боли и удивления, а бакенбарды словно дыбом встали.

Хапнув ноздрями запах сгоревшего пороха, Сергей отпрянул за косяк и присел, вскинув пистолет. Сначала выстрелил в вооруженного обрезом и сразу – чуть левее черного зрачка револьверного дула. Остальные трое защитников сиганули в разные стороны и попрятались за столы. Сергей по ним с двух рук и не спеша, как в тире. Не промахнулся ни разу. Достреливать пришлось только вооруженного револьвером. Кавказец сидел на полу, прислонившись спиной к ножке стола, и зажимал обеими руками рану на животе. На желтой рубашке расплылось бордовое пятно. Кровь просочилась между пальцами, вид ее настолько заворожил раненого, что, казалось, направленный на переносицу пистолет ему до лампочки. Лоб взопрел, прозрачные капли стекали по ложбинке между сросшимися черными бровями на большой с горбинкой нос, а оттуда на правую щеку. Когда в черных волосах на переносице появилась очередная капля со слезу, Сергей выстрелил в нее.

– Заготовил мяса, – мрачно пошутил Толик и наклонился за револьвером.

Виктор сидел на полу, как раз под разбитым дробью плиточками. Над ним склонился Старшой, помогая снять куртку. Подобрав с пола разделочный нож, Сергей вспорол на правом плече Спортсмена джемпер и рубашку, мокрые от крови. Дробины попали в мышцы, кость вроде бы не задета. Перевязав рану носовым платочком и отрезанным рукавом рубашки, подбодрил:

– До свадьбы заживет!

Спортсмен попробовал улыбнуться, но получилось кисло.

Убедившись, что рана не опасная, Коноваленко приказал Толику:

– Председателя ищи, должен быть здесь, – и сам пошел в обход помещений.

Председателя привел Шиша. Это был низенький толстый лысый мужчина в очках с золотой оправой. Одно стекло было треснутое. Черты лица кавказские, а остатки волос на висках и затылке – светло-русые. Карие глаза воровато бегали, напоминая стрелки приборов, в которых постоянно отключается ток: вдруг западали в левые и правые уголки глаз, потом исчезали, потом выпрыгивали в среднее положение, колебались в нем и вновь западали в уголки. Под левым глазом красовалась свежая ссадина.

– В машине нашел. Скойлался шлангом на переднем сиденье – и не дышит, думал, не замучу, – сообщил Толик. Двинув председателя по груди рукояткой револьвера, прикрикнул: – Что морду воротишь? Смотри, падла, во что твоя жадность вылилась!

– Не трогай, он нам еще должен деньги отдать, – остановил Коноваленко.

– Отдам, все отдам! – скороговоркой пообещал армянин, поправляя очки, сползшие на кончик носа.

– Неси.

– Не здесь. Позвоню, привезут. Все привезут!

– Смотри, если хвост приведут... – Коноваленко сделал паузу. – Нам теперь терять нечего.

По телефону Коноваленко заставил говорить по-русски, правда, председатель так частил, что речь его была похожа на какую угодно, только не на русскую. И таки умудрился вставить несколько фраз на армянском. Старший лейтенант сделал вид, что не заметил: слишком напуган кооператор, чтобы рисковать жизнью. Какому-то Норайру было категорично приказано привезти деньги – «хоть под камнем найди!» – и отдать на шоссе неподалеку от кооператива, где его будут ждать в председательской «волге».

Коноваленко вернулся в заготовочный цех, сказал Толику, чтоб со Спирей вез Виктора домой.

– Жанне передашь, пусть врача вызовет, она знает кого. Если врач будет брыкаться, пусть от моего имени пригрозят... Я позвоню, когда все кончится. – Старшой повернулся к председателю. – Хорошо ведь кончится?

– Когда убегаешь от врага, за мышиную нору заплатишь тысячу туманов.

– Возьмем и валютой, если не выше курса черного рынка, – то ли не понял, то ли пошутил милиционер. – Пошли в машину.

Черную «Волгу-двадцатичетвертку» вел Коноваленко, а Сергей и председатель сидели сзади. Первое время кооператор косился на пистолет, но вскоре привык. Старший лейтенант остановил машину на обочине в начале крутого спуска. Подъехать к ним можно было только спереди или сзади, в обе стороны дорога просматривалась метров на пятьсот.

Ждали минут сорок. Двигатель тихо работал на холостых оборотах, нарушая гнетущую тишину в салоне. Изредка мимо проносились машины на большой скорости. Сначала впереди или позади «волги» появлялся свет фар – два положенные на бока конуса с размытыми основаниями. Конусы врезались в лобовое стекло, наполняя салон рассеянным, бледным светом, который становился все гуще и чище и вдруг исчезали. Когда набивалось в машину слишком много света через лобовое стекло, председатель снимал очки и протирал глаза носовым платочком. И все время курил, штук шесть-семь высмолил своих, потом стрельнул у Коноваленко. Хотелось подбодрить его: мол, не бойся, если привезут деньги, все будет тип-топ.

Вот встречная машина медленно вползла на склон, остановилась, не доезжая метров двадцать. В окошко в дверце высунулась голова водителя.

Коноваленко достал пистолет, передернул затвор.

– Пусть передадут в окно и отъедут метров на сто, пока не пересчитаем, – приказал он кооператору. – И без фортелей, понял?

– Кок говоришь, так и сделаю, – заискивающе ответил председатель, шустро крутя ручку стеклоподъемника.

Председатель крикнул в открытое окно несколько фраз по-армянски. К нему направился черноволосый мужчина в костюме-тройке и с дипломатом в руке. Шел осторожно, будто шоссе между машинами заминировано. Коротко переговорив на армянском с председателем, отдал портфель-дипломат и почти бегом вернулся назад.

– Закрой окно, – сказал Коноваленко.

Машина, привезшая деньги, проехала мимо них, остановилась в метрах ста. Водитель удерживал ее на ножном тормозе: по краям багажника горели два красных глаза.

– Свети зажигалкой, – сказал Старшой кооператору.

Разноцветные пачки, большей частью – в банковской упаковке, заполняли темно-красное нутро портфеля доверху. Пересчитывать каждую пачку – до утра не справишься.

– Проверь, чтоб «куклу» не всучили, – сказал Коноваленко и посмотрел на председателя: – Догадался, что будет, если попробует надуть?

– Мамой клянусь – все правильно!..

– Не шурши, – остановил его старший лейтенант, – свети лучше.

В синеватом свете и при тихом шипении газовой зажигалки Сергей разрывал ленты на пачках, загибал, как колоду карт, и отпускал. Купюры с шелестом укладывались одна на другую, и от легкого ветерка, поднимаемого ими, колебалось длинное узкое пламя, прозрачное в середине и голубое по краям. Пачки со сторублевками были новенькие, еще пахли краской: печатные станки в Стране Советов работают без перерыва.

Коноваленко взял по купюре из новых пачек, проверил водяные знаки при свете собственной зажигалки. Небрежно кинул в дипломат и ничего не сказал. Одна бумажка скользнула мимо, председатель полез за ней, долго возился у ног Сергея и кряхтел так, будто рыл подземный ход из машины. И вообще, чем дольше проверяли деньги, тем непоседливее становился председатель, нетерпеливо произносил:

– Я пойду, да?

Во всех пачках были деньги и вроде бы не фальшивые.

– Порядок.

– Я пойду, да?

Коноваленко положил портфель на переднее сиденье. Кабина в это время начала наполнятся светом встречной машины. Когда свет залил салон машины кооператоров, старший лейтенант, не включая фар, тронулся с места, на большой скорости влетел в первый проулок справа, а на следующем перекрестке опять свернул вправо.

Председатель кооператива, забившись в угол, ничего не спрашивал и не просил сигарет.

Старшой попетлял по темным улицам, застроенным одноэтажными домами, вывел «волгу» за город, проехал вдоль посадки с голыми ветвистыми деревьями, свернул к балке. Склоны ее были отвесными, видать, раньше здесь брали глину экскаваторами. Теперь балку превратили в свалку строительного мусора. Не все самосвалы дотягивали до обрыва, и у обочин громоздились кучи битого кирпича и штукатурки, балки и плиты, из которых торчали скрюченными перстами прутья арматур.

– Проводи его, – сказал милиционер Сергею.

Председатель по отношению к смерти вел себя как меньшинство, но не малая его часть: побрыкался, повизжал, а получив рукояткой по голове, сник и безвольно посунулся по сиденью, вытягиваемый Сергеем. К обрыву шел на полусогнутых ногах, будто в штаны наложил. А может, и так – душок от него неважнецкий. На краю обрыва кооператор ухватился за обломок плиты, словно боялся высоты.

Падать-то нечего – метра три-четыре, да и склон не такой крутой, как казалось из машины. Сергей направил ствол пистолета туда, где лысина переходила в темно-русые завитки, прикрывающие затылок. Одним больше, одним меньше...

11

Антон-Братан погиб за несколько дней до дембеля, в мае, когда покрытые цветущими маками сопки казались залитыми алой кровью. Погиб по чужой глупости. По собственной гибнут «молодые» и «вольные стрелки», но вторые по большей части и из-за собственной борзости: гонора уже через край, а опыта ещё не хватает. А вот «деды» – обязательно по чужой: дураки так долго не воевали. Конечно, был ещё и случай в образе шальной пули или осколка. Впрочем, если сам не шальной, то они тебя не найдут.

Глупость, погубившую Антона, породила другая, стоившая жизни целой роте. Служила эта рота на спокойной точке, изредка постреливала, изредка чистила кишлаки – по афганским меркам существовала беззаботно. Ротную жизнь кто-то уложил в график, согласно которому, чтобы солдаты не сильно расслаблялись, два раза в месяц водили их устраивать засаду в одном и том же месте. Ходили туда, как на пикник. Десантники подшучивали над такими засадами: повели жеребцов в ночное. В последний раз не довели. Душманы, не стесненные никакими графиками, заметили эту закономерность и устроили засаду на пути к засаде. На точку вернулись лишь шестеро солдат. Утром подобрали изуродованные трупы, пересчитали. Не хватало пятерых. Из-за них и кинули десантников брать душманскую базу.

Заставу разделили на четыре отделения, одним из которых командовал Гринченко. Сшибая ботинками алые лепестки и путаясь в маковых стеблях, бежал он к вершине сопки, стрелял из автомата и отгонял «молодых», которые жались к нему, как цыплята к квочке. Вроде бы задавили миномётчики пулемёт на сопке, но он вдруг ожил. Метко бьёт, гад. Поклонившись его пулям, Гринченко ткнулся лицом в землю. Прямо перед глазами оказался цветок мака. Был цветок не таким уж и красивым, каким представлялся в вертолёте, – грубее, что ли. И лепестки воняли пороховой гарью.

Может быть, в это мгновение и убили Антона-Братана. Он атаковал через отделение правее под командованием замполита Берестнёва. Их не задержал меткий пулемётчик, легко сбили заслон, и эта лёгкость шибанула лейтенанту в голову. А потом и пуля. Почти полгода провоевал Берестнёв, уже считался боевым офицером, поэтому и полез за ним Братан, поэтому и полегли вдвоём в цветущие маки. Сенька-Братан рассказал, что замполиту пуля угодила под нос, и казалось, что потекли густые тёмно-красные сопли. Антон, вытягивавший офицера, подставил душману спину. Автоматная очередь продырявила в трёх местах выгоревшую гимнастёрку. Голова Братана лежала рядом с замполитовской, а между ними колыхался цветок, и создавалось впечатление, что побелевшие губы солдата шепчут алые проклятия в побелевшее ухо офицера.

К базе отделение Гринченко пробилось вторым. Пятерых плененных наших солдат нашли сразу. Да их и не надо было искать. Четверо лежали у дерева, а пятый висел на суку головой вниз, с содранной наполовину кожей, кастрированный и с перерезанной глоткой. Связанные руки доставали до земли, до тёмной жижи, оставили в ней глубокие борозды. Три другие трупа были, как бараны, освежёванные, обезглавленные, кастрированные и со вспоротыми животами. Казалось, что на тёмно-коричневые с сизеватинкой туловища натянули светло-коричневые перчатки и носки. Чуть в стороне стояли три коротко остриженные головы с потемневшими, постаревшими лицами и с точно в улыбке приоткрытыми, искусанными губами. Ещё один лежал связанный по рукам и ногам и с перерезанным горлом. Седая голова с юношескими чёрными усиками над верхней губой запрокинулась к спине, будто солдат хотел дотянуться зубами до верёвок, стягивающих руки, а колени поджались к паху.

Позади и чуть сбоку от Гринченко тяжело дышали двое «молодых». Краем глаза видел их потемневшие, постаревшие лица, с которых вдруг как бы сползла кожа. На босых лицах под скулами вспучивались и опадали бурые медузы мышц при каждом подпрыгивании фиолетово-розовых шариков – кадыков. Слабо пока ребяткам смотреть такое. Ничего, зато быстро поймут, что человеческая жизнь – плюнуть и растереть.

12

Спинка кресла хоть и мягкая, но немного давит в позвоночник, и создается впечатление, что за спиной ранец, что лежишь где-нибудь в горах, на коротком привале. Скоро командир заставы посмотрит на часы, высморкается, зажав нос двумя пальцами, и негромко скомандует: «Подъем». К сожалению, никаких командиров рядом не было, если не считать Оксаны, которая сидит на диване, умудрившись засунуть в рот ногти сразу обоих рук и, наверное, поэтому затаив дыхание, и смотрит на экран телевизора, где видеомагнитофон показывает импортный фильм ужасов. Только что один клыкастый тип перегрыз глотку другому, не менее клыкастому. Оксана озвучила жертву получше актера и, вынув ногти изо рта, схватилась за черно-коричневый клетчатый плед, укрывающий ее колени, и словно попробовала материю на разрыв. Перед сном она любила смотреть фильмы ужасов или мелодрамы, которые своеобразно действовали на ее поведение в постели: после первых она становилась податливой, нежной и плаксивой, а после вторых превращалась в кошку, у которой защемлен дверью хвост. А казалось бы, должно быть наоборот. Чередование этих поведений имело свою прелесть: будто две женщины у тебя. Фильмы хороши еще и тем, что удерживают Оксану от болтовни без умолку, правда, выключает не полностью: вскрикивает, всхлипывает. И любит дергать что-нибудь или кого-нибудь, поэтому Сергей сидит подальше от нее.

После того, как Оксана решила стать его женой, она изменилась, и не в лучшую сторону. Раньше, надоев друг другу, разбредались если не в разные концы города, то в разные комнаты и разряжались на чужих, а теперь самое худшее отдавали ближнему своему. За две недели умудрились проделать это пять раз. Оба не шибко подбирали слова – ханыгам из самой гадюшной забегаловки города было бы чему поучиться. Зато после примирения давали друг другу столько тепла и ласки, сколько не было и в первые дни знакомства.

Оксана в очередной раз рванула плед и так громко взвизгнула, что заглушила телефонный звонок.

– Звонят. Жанка, наверное, – обратил Сергей ее внимание.

Позабыв о фильме, Оксана побежала в прихожую выплеснуть в телефонную трубку накопленные за час слова. Вернулась быстро. Замерев на пороге, долго жевала нижнюю губу, то ли запрещая себе говорить, то ли сдерживая рыдания.

– Ну, рожай. – Тело его погорячело, как во время столкновения с душманом нос к носу.

– Виктора арестовали. И Жанну. Прямо в ресторане... Ирка, официантка, позвонила говорит...

После первой ее фразы Сергея выкинуло из кресла, и сразу пропал жар в теле. Давно ждал подобного известия. Успокаивал себя, что все будет хорошо, но ядовитый, скрипучий голосок, загнанный в самый дальний угол души, в последнее время все чаще прорывался в успокоительные речи, каркал, что прыгать недолго осталось. И все из-за Спортсмена: халяве его, Жанке, неймется без гулянок, а одну ее не отпускает. Слава Богу, их не утянул. Еще успеет. Навешают в ментовке, подергают вволю за бакенбарды – быстро расколется...

– Деньги давай, – сказал он Оксане.

Сергей достал из тумбочки пистолет в подмышечной кобуре, проверил. Девятый патрон хотел вогнать в ствол, но передумал, зажал между указательным и большим пальцами. Холодный и твердый. Скоро насосется кровки, согреется. Положил его в нагрудный карман джинсовой куртки.

Оксана принесла полиэтиленовый пакет с деньгами, отдала не сразу, точно играла, как с котенком, – попробуй отними. Нашла время дурачиться!

– Сколько здесь?

– Сорок пять... и в тумбочке немного.

Взял по две пачки сторублевок и двадцатипяток, рассовал по карманам, остальные вернул:

– На память обо мне!

Наигранное бахвальство обидело Оксану.

– Забирай все.

– Мне хватит. Нужно будет – достану.

– Дурак ты, Сережа... – печально сказала она и всхлипнула, закрыв лицо руками и будто наложив на него кровоточащий рубец из багряных миндалевидных ногтей.

Сергей взял ее запястья и оторвал ладони от лица. На мокрых щеках четко стали видны веснушки, которых раньше не замечал.

– Я ведь – все. Зачем тебе со мной?.. А расставаться лучше на ссоре: порознь тогда будет легче.

– А я не хочу, чтоб легче! – Оксана схватила его за грудки, как мальчишка в начале драки. – Я хочу с тобой!

– И я. Но...

– Все равно, куда... – Она терлась носом о его грудь. – Я люблю тебя...

– Осяду где-нибудь, позову, – пообещал он, поглаживая ее по голове. От волос сильно пахло сладковатыми восточными духами.

– Правда?

– Да. Я ведь тоже тебя люблю.

Хотел бы, чтобы это была ложь, но... Слишком долго все шло благополучно, слишком привык к ней, даже казалось, что с каждой секундой промедления будет вдвое тяжелее расстаться.

Оксана достала из лифчика сложенный вчетверо листок бумаги, засунула Сергею в карман, левый, поближе к сердцу.

– Тут адрес и телефон моей подруги, ты ее знаешь, – буднично, словно перечисляла, что надо купить в магазине, говорила Оксана. – Как где-нибудь осядешь, подай весточку через нее. Мне не звони: мало ли что... Если вдруг... тебя ведь сюда привезут... я принесу все, я знаю, что надо в тюрьме... Я буду ждать.

– Жди, – согласился он. В правом виске зазнобила кость, как бывало в дождливую погоду.

– Сереж, только позвони или напиши, Сереж...

– Ну все, хватит! – оттолкнул он ее. – Хочешь, чтоб прямо здесь замели?!

Оксана протянула к нему руки и отдернула, как от горячей кастрюли.

– Ударь меня. На счастье, – попросила она.

Но Сергей сунул ей в руку полиэтиленовый пакет с деньгами, оказавшийся каким-то образом у него в руках, и открыл дверь.

Оксана мяла пакет, прижатый к груди, и как-то странно переминалась с ноги на ногу, будто поднималась на цыпочки по очереди на каждой ноге, которые терлись в коленях, и чудилось, что именно от них, а не от пакета, идет потрескивание и повизгивание. Коленки у нее красивые...

Оксана уловила его внезапное желание, прильнула всем телом.

– Ударь меня, ударь...

Он оттолкнул ее с силой, – наверное, больно ударилась о косяк, – и вылетел из квартиры, запрыгал через несколько ступенек по лестнице вниз. Жаль, что и с Оксаной получился выкидыш, точнее, внематочная беременность, которая рано или поздно должна была закончиться хирургическим вмешательством. Интересно, далеко ли «хирурги»?

Два дня назад Сергей помог Толику Шише переехать в новый дом. Больше никого Толик на новоселье не позвал:

– Обустроюсь, тогда и приглашу всех.

Вещей у него было – всего ничего, в одно такси поместилось, а во втором поехали Сергей, жена Толик – невзрачная женщина лет двадцати восьми, располневшая, переставшая особо следить за своей внешностью, – и Ванюша.

Комнаты в новом доме казались огромными, потому что мебели в них не было, лишь в одной стояли две сдвинутые германские кровати, и на кухне – стол и две старые самодельные табуретки с облупившейся темно-зеленой краской.

– Завтра привезут три гарнитура. Все фирменное – заглядишься! И содрал за ни, как с фраера. Ну, деньги – грязь: как пришли, так пусть и уходят.

Ванюша в это время обследовал комнату, вернулся к узлам с одеждой, которые лежали у порога, ухватился за крайний, словно хотел оттащить в угол. Толик взял сына на руки и, и подкидывая к высокому потолку и ловя, произнес:

– Хозяин растет!.. Твой дом!.. Твой!.. Никто не отнимет!

Что Шиша скажет теперь сынишке? Скорее всего, то же самое: дом не должны конфисковать. Барахло, может, и выгребут, а дом оставят – не выкидывать же мать и ребенка на улицу?

Темный двухэтажный особняк был метрах в ста от Сергея, на противоположной стороне темной улицы. Машин рядом не видно, людей тоже, но дом без света в окнах не внушал доверия. Вроде бы не знает Спортсмен нового адреса Толика, но мало ли что.

Сергей подождал, пока мимо пройдут два пацана, окликнул:

– Эй, орлы!

Они остановились, посмотрели настороженно.

– Трояк хотите заработать? – и показал им купюру.

– Чего надо? – спросил тот, что ниже ростом.

– Кореша выдернуть из дома. Не хочу с его женой встречаться, орать начнет.

– И все?!

– Да. Дело, понимаете, срочное...

– Деньги давай.

Отдал трехрублевку, показал на дом Шиши.

– Позовите Толика, скажите, Афганец ждет.

– Так ты «афганец?»

– Да... Что – не похож?

Мальчишки посмотрели внимательно.

– Похож.

Они переглянулись и тот, что взял деньги, протянул их назад.

– И так сделаем.

Что-то никто сегодня не хочет брать у Сергея деньги. Или везет здорово, или чуют, что кранты ему скоро.

– Берите-берите, у меня их много.

– Ну, как хочешь... – Пацаны показали на дом Шиши. – Тот, да?

– Да.

– Сейчас выдернем.

– Заодно гляньте, нет ли там... чужих.

– Кого? – не сообразил сразу длинный, но второй толкнул его в бок. – А-а... Глянем!

– Если все в порядке, сюда не возвращайтесь.

– Понятно! – с азартом, будто их позвали ни боевую операцию, согласились мальчишки.

Дай таким по автомату, покажи в кого стрелять – только гильзы полетят. Мальчишкам всегда хочется рисковать, всегда нужна война, не важно с кем и за что. Нужна до тех пор, пока не попадут не нее.

Дверь в Шишином доме отварилась, пацаны что-то сказали, показав в темноту позади себя. На крыльцо вышел Толик в спортивных штанах, светлой майке и штангистском поясе. Если бы арестовали, пояс уж точно бы снял.

Встретился с Толиком у калитки.

– Ты чего – с Оксаной поцапался?

– Хуже, – ответил Сергей, заходя во двор, где были насыпаны серые кучи гравия, наверное, на подушку под асфальт.

– Кого-то повязали?.. Спортсмена?

– Угадал.

– И, наверное, в кабаке?

– Точно.

– Падаль!.. Давно?

– С час назад.

– Ну, на ночь у этого фраера хватит жестов, – произнес Толик облегченно, словно от количества часов зависело, будут ли их вообще разыскивать. – Пойдем в хату.

Все комнаты были забиты мебелью – такое впечатление, будто попал в мебельный магазин. Толик переводил гостя из одной в другую, небрежным жестом указывал на самое дорогое и тоном уставшего экскурсовода сообщал страну изготовителя и цену:

– Югославия – шесть «косых», Финляндия – восемь, Финляндия – четыре с половиной, Япония – одиннадцать.

Последнее относилось к большому цветному телевизору, перед которым сидела в кресле жена со спящим ребенком на коленях.

– Отнеси его в кровать и это... собери в дорогу: чай, курево, колбасы кусок, – спокойно, будто собирался в командировку на несколько дней, сказал Шиши и повел Сергея в следующую комнату похвастаться мебелью и в ней.

Показав все, вернулся в спальню, где из платяного шкафа достал большую дорожную сумку, из тех, что называют «Мечта оккупанта». Сумка была набита пачками сигарет и чая, нижним бельем и теплой верхней одеждой. В боковом карманчике лежали деньги. Проверив содержимое «Мечты», Толик поставил ее в шкаф и начал одеваться, объясняя попутно:

– На всякий случай. Судить здесь будут, а с таким запасом легче приговор ждать. Жена подвезет – да, мать?

Она стояла на входе в комнату, держала на руках ребенка. Нижняя губа у нее отвисла к подбородку бледно-розовой индюшачьей соплей, а самого подбородка как бы и не было, растворился в шее, набрякшей, словно сопротивлялась затягивающейся удавке.

– Не горюй, мать, не по мне зона плачет, еще побегаю.

– А мы как?

– Вы? – Толик криво усмехнулся, обнажив металл искусственных зубов. – Ждать будете. Через годик подутихнет, дам весточку матери.

– А как же мы? – тупо повторила жена, расплывшееся тело которой подобралось, точно перед прыжком, стало маленьким для просторного халата.

Проснулся Ваня, заплакал и завозил руками, пытаясь высвободить кулачки из длинных рукавов застиранной рубашки в бледно-голубых васильках.

– Ну вот – малого разбудила!

– Толик, что же это!..

– Заткнись!.. Сама ныла: жить негде, по чужим углам скитаемся!.. Ничего, мать, прорвемся. Дом есть, деньги есть – не пропадете. – Он забрал у жены ребенка. – Давай, собирай быстрее. И грелку заряди.

Малыш перестал плакать, зашарил руками в вырезе отцовой майки, хватая темно-русые волосы на груди, словно хотел проредить их, даже запыхтел от натуги. Толик Шиша смотрел поверх сыновней розовой головки на полированную стенку платяного шкафа, где их мутные отражения был похожи на тыльную сторону переводной картинки. Мышцы Толикового лица, гладенькие, твердые и плотно пригнанные, словно впитали желтизну полировки и светились золотом недавно отчеканенных монет.

– Ты иди, – не поворачиваясь к Сергею, сказал он, – подожди во дворе. Я быстро.

Во дворе было тихо, лишь изредка доносился шум проезжающих по соседней улице машин да гравий поскрипывал под ногами. Тихо было сначала и в Шишином доме, а затем по слышался надрывный женский плач и детское скуление – трехтонное, точно ребенок баюкал сам себя: а-а-а...

Выскочил Толик с рюкзаком в руке.

– Пошли... Быстрее.

На перекрестке он закинул рюкзак на левое плечо, торопливо закурил.

– Еле вырвался... Ну, куда дальше?

– Не знаю.

– Из города надо рвать, а еще лучше – из области. Навестим одного кореша, срок вместе тянули... Да, у тебя же документов липовых нет?

– Все некогда было...

– Я же говорил! – Толик швырнул окурок в грязь. – Придется до утра здесь кантоваться. У тебя хаты надежной нет на примете?

Сергей вспомнил о Пашке.

– Есть. «Афганец» там живет.

– Подходит, – принял предложение Толик и замахал рукой, останавливая машину.

«Запорожец», недовольно гудел и посвистывая, пронесся мимо.

– Боятся, суки!.. Может, менты остановятся, которые за мной ехать будут?

Шутит, как ВитькаТимрук. С таким напарником можно плевать на всю милицию страны.

– Надо Коноваленко и Спирю предупредить, – вспомнил Сергей.

– А идут они! Время еще на них тратить!

– Скажи адреса, я сам съезжу.

– Ты чего? – удивленно воскликнул Шиша. – Это я так, сгоряча. Не боись, звякну обоим.

Им удалось остановить «волгу». Водитель, молодой парень с папироской в углу рта, загнул, немного пришепетывая, двадцать рублей, хотя дороги было не больше, чем не трояк.

– Жизнь сейчас – сами знаете: заправиться – трешку сверху клади, запчасть достать – три шкуры.

Когда проезжали мимо телефонных будок, Сергей напомнил:

– Позвонить надо.

– Да-да... Тормознешь, шеф, возле следующего телефона, звякнуть надо подруге, а то с любовником застукаем, придется морду бить!

Водитель хохотнул:

– Без баб – плохо, а с ними – не нарадуешься!

Позвонил Толик быстро. Вернувшись в машину, сообщил:

– Порядок: мы его не знаем, он – нас. Похоронено. Спирее сам звякнет... Погоняй, шеф, ждут нас!

Не шибко-то их ждали. Открыв дверь, Пашка дернул головой, как от пощечины, шрамы на лице и шее налились кровью.

– Ты, – то ли спросил, то ли опознал он хриплым голосом.

– Ну, – согласился Сергей. – Впустишь?

У друга был такой вид, точно хочет захлопнуть дверь перед носом непрошенных гостей, но боится, что не успеет.

– Переночевать надо.

– Конечно, пущу, – сказал Пашка и крикнул в глубь квартиры: – Мам, гости ко мне!

Отклика не последовало.

– Кино смотрит... Раздевайтесь, – он показал на вешалку из оленевых рогов. – Айда на кухню, бутылку поможете раздавить. У меня праздник... – Паша вдруг запнулся и, кривя шею, закончил скороговоркой: – За встречу выпьем, давно не виделись, с полгода, да?

Кухня была маленькая и жарко натопленная. На печке стояла выварка, воняло стиральным порошком и грязным бельем. Стол был у окна, а рядом, в углу, гудел холодильник «Донбасс». Пашка сел на стул, втиснутый между столом и холодильником, и сразу потянулся к початой бутылке красного портвейна.

– Серега, подай стаканы, там – в настенном шкафчике.

Вспугнув десяток рыжих тараканов, Сергей достал два граненых стакана, сел рядом с Пашкой. Толик пристроился у печки, протянул к ней покрасневшие от холода руки. После уличного дубака в натопленной кухне размаривало, даже говорить было лень.

Пашка разлил на троих, быстро выпил и посетовал:

– Жаль, мало.

– У меня шмурдяк есть – будете? – предложил Толик.

– На шару и уксус сладкий! – предложил Толик.

Пока Толик ходил в прихожую за самогоном, хозяин достал из холодильника кусок вареной колбасы и литровую банку консервированных баклажанов.

– Чем богаты...

– Да ладно тебе! Там и не такое ели и не жаловались.

– Точно! – согласился Пашка и впервые улыбнулся гостю.

Вернулся Толик с синей грелкой, налил по полному стакану.

– Ну, давай за встречу, – провозгласил Сергее тост, – а заодно и за расставание: больше, наверное, не увидимся.

В уголках Пашкиных губ появилась улыбка, которую он спрятал за поднесенным ко рту стаканом.

– Смываетесь?

Толик двинул Сергея под столом ногой.

– Пашка не заложит, – сказал Сергей Шише. – Да, Пашка, допрыгались.

– А куда?

– Туда, где трахают верблюда, пока лежит, а то убежит... Далека – отсюда не видно. И надолго... Ну, поехали, – сказал Сергей и выцедил вонючий мутный самогон.

– Будем, – поддержал Пашка и неприятно цокнул стаканом по зубам.

Казалось, выпитое ранее Пашкой вино стекло в шрамы, настолько они побурели и набрякли, а теперь самогон вытеснил вино оттуда и оно перебралось к носу и лбу. Желтоватое лицо Толика тоже покраснело, а шрам не переносице побелел. Шиша курил сигарету за сигаретой, придерживая их снизу, покачивал ногой, закинутой на ногу. Казалось, он вот-вот затянет грустную песню, чтобы не слышать, о чем болтают собутыльники, которые трепались обо всем и вроде бы не о чем.

Несколько раз заходила Пашкина мать в сползших гармошкой на ступни чулках, которые обнажили распухшие икры со вздутыми синими венами.

– У-у, накурили, скотиняки... Пожару не наделайте, – бурчала она, помешивая палкой белье в выварке и уходила. А в последний визит сообщила: – На полу я постелила... Шумите тут потише, я спать лягаю.

Когда она ушла, Пашка пристал к Сергею, пытаясь выведать, куда она направляются.

– Слышь, корешок, – не выдержал Толик, – меньше будешь знать, дольше проживешь.

Пашка словно ждал повода сцепиться с ним.

– Ты кого пугаешь? Думаешь, заложу? Да ты знаешь, кто такие «афганцы»? Да мы...

– Всякие бывают, – огрызнулся Толик.

– Да ты после этого!.. – обложила его матом Пашка.

– На кого тянешь, сявка? – Толик вскочил со стула.

– Сядьте! – Сергей схватил обоих, не давая им сойтись.

– Пусти! – вырвался Шиша. – Ты как хочешь – твой корешь, а я валю отсюда.

Пашка вдруг обмяк.

– Ты это... не обижайся, по пьянке я, – уныло произнес он.

Толик презрительно щерил зубы.

– За такие слова на зоне знаешь, что делают?

– Знаю... Не обижайся, не буду больше... Лучше налей.

Вышло грамм по семьдесят на брата. Толик выпил одним глотком, сказал:

– Спать пора.

– Посидим еще, – предложил Сергей.

– Вы – как хотите, а я, – он посмотрел на Пашку, – где положишь?

– Пойдем... Ты посиди, Серега, поговорить надо.

Говорить не о чем не хотелось. Самогон так разморил, что вломись в квартиру милиция, Сергей не сопротивлялся бы.

Вернувшись, Пашка сообщил:

– На кровать думал положить его, нет, говорит, на полу буду. Ну и пусть, а мы на кровати с тобой ляжем.

Он повертел стакан, заглянул в него, будто там невесть откуда могла появиться самогонка.

Игра в молчанку надоела Сергею.

– Говори, не менжуйся.

Пашка еще раз заглянул в стакан и, отвернувшись к окну, выпалил:

– Маринка родила вчера. Мальчика.

– Ну? – без эмоций спросил Сергей.

– Что – ну?! – вспыхнул Пашка. – Твой ведь!

– И что дальше? С собой его забрать?

– Не знаю... но все-таки...

– Поздно теперь.

– Почему?

– По кочану! – огрызнулся Сергей. – Ты же сам не хочешь, чтобы я с ней, – так ведь?

Пашка ничего не ответил.

– У тебя-то как с Мариной?

Пашка отчаянно замахал руками перед лицом, будто дым разгонял.

– Нет-нет, ничего у нас с ней не было!

– Я не про то. Как она к тебе относится?

– Жалеет – Пашка понурил голову.

– Ну, ей это и надо. Если хочешь, женись на ней. Или нет желания?

Пашка по-гусиному вертанул головой.

– Как она скажет... Если б не ты...

– Меня уже нет. Так ей и передашь. А еще лучше – вообще не напоминай.

– Все равно не поверит. Она ждет тебя, говорит, что вернешься.

– Ну и дура. – Сергей и сам заглянул в пустой стакан: не помешали бы грамм сто. – А давай сейчас к ней и потолкуем по душам?

– Поехали! – Пашка вскинулся и осел. – Не пустят: ночь и этот... карантин, что ли.

– Ну, письмо ей напишу. Так и так, мол, выходи замуж за моего другана Пашку.

– Письмо, конечно, можно...

Оба молча вертели стаканы и не смотрели друг на друга.

– Ерунда это все, – сказал за обоих Сергей. – Лучше, если ничего знать обо мне не будет. Повспоминает – и забудет.

– Не забудет, она не такая.

– Ну, если напоминать будешь... Значит так, Паша, – решительно сказал Сергей, – хочешь – женись, твоя она.

– Спасибо, Серега! – Пашка сжал его руку у локтя. – Ты мне больше, чем брат, я для тебя...

Слышала бы их Марина! Наверное, надавала бы обоим по морде. Нет, наверное, заревела бы, жалея обоих...

– Подожди, я сейчас, – Сергей сходил в прихожую за деньгами, которые лежали в карманах куртки, кинул на стол две пачки сторублевок. – Это тебе... вам.

– Ты что?

– Считай их алиментами. Или нет – пенсией за... – посмотрел на багровые рубцы на Пашкиной шее. – Только слово дай, что не пропадешь.

– Обижаешь, брат! – с пафосом, показавшимся Сергею театральным, воскликнул Паша. – Я ведь, с тех пор, как она, в общем, завязал, сегодня только, по случаю... На себя ни копейки не потрачу, все ей отдам!

– Ей не давай. Сдаст еще сдуру.

– А может, так лучше будет?

– Не помогут... Ладно, завязали на эту тему. Спрячь их – и забудь, где взял. И вообще, спать пора, завтра день обещает быть тяжелым... Да, еще одно: сына пусть назовет моим именем. А фамилия и отчество – твои. Лады?

Пашка надсадно засопел, точно уперся лбом в стену и хочет продавить ее, произнес еле слышно:

– Да.

В центре витрины фотоателье висело фотография красивой девочки лет тринадцати с огромным белым бантом на голове. Челочка подстрижена, как у Инны, и личико такое же невинное. Значит, вырастет шлюхой. Если уже не выросла и не гудит в кабаке в компании с его женой и дряхлыми, но богатыми кооператорами. С женой так и не развелся, а ей, видать, не хочется платить за развод. Ну и потреплет ей милиция нервы!

Метрах в двадцати левее, у входа в сберкассу, прогуливается мусоренок – младший сержант, бравый милиционерик, розовощекий и красноносый. Поверх серой шинели надет ремень, на котором справа висит коричневая кобура, а слева – «наташка» – полуметровая черная дубинка. Дул холодный ветрюган, но младший сержант, пригибая по-бычьи голову, делал шесть шагов навстречу ветру, разворачивался через левое плечо, делал еще шесть шагов, подхлестываемый шинелью, опять разворачивался. Вышагивает, как собака на цепи, одно слово – легавый. Знал бы он, рядом с кем прогуливается, не так бы забегал. И отбегался бы. На вид милиционер – ровесник Сергея, может быть, несколько лет назад на одну танцплощадку ходили, с одними девчонками целовались, а теперь – враги. Что ж, каждый из них отойти на край общества, каждый – на свой, на тот, что ближе сердцу, а края эти соединить нельзя – короткое замыкание получится.

Из фотоателье вышел Толик Шиша, недобро глянул на милиционера и, кивком позвав Сергея, направился в другую сторону.

– Ну, как? – спросил Сергей, догнав его.

– Плохо. Постарается сделать дня за три, но не обещает. Если бы заранее... Ну, после драки кулаками не машут... Тимрук – придумал фамилию?

– Друг у меня был, погиб.

– Память, значит? Правильно. – Толик завернул в гастроном. – Пойдем затаримся на три дня, чтобы лишний раз не светиться.

– А где будем отсиживаться?

– Подсказал он мне одно местечко, сейчас поедем, посмотрим.

Из такси вылезли в глухом месте, где и жилья-то не видно. Толик пошел по тропинке в глубь посадки, довольно широкой, и привел к сетчатому забору дачно-садового кооператива, разбитого на пологих склонах балки. В сетке была дыра, настолько широкая и высокая, что можно было пролезть с двумя мешками под мышками и одним на голове.

– Ищи дом с круглым окном на втором этаже, – сказал Шиша, когда вышли на улочку и повернули на ней в дальний от центрального входа конец.

Нужный дом вскоре нашли.

– Нам напротив.

Напротив был одноэтажный, сложенный из серых, неоштукатуренных шлакоблоков. На улочку он смотрел небольшим окном, разделенным некрашеной рамой на четыре равные части и завешенным изнутри серо-желтой, плотной на вид материей. К дому вела цементная дорожка, а от него уходила в сад, к деревянной уборной. На полпути между домом и уборной около дорожки свалена была куча угля, мелкого и серого, и сложены шлакоблоки и красные кирпичи.

Толик сунул руку в дыру в шлакоблочине в нижней кладки правее косяка, достал поржавевший ключ.

– Живем, братуха!

В тесной прихожей на гвоздях висели фуфайка и испачканные цементом галифе и гимнастерка, в углу стоял мешок с картошкой, верхние клубни проросли, топорщились бледными кривыми ветками, а рядом с мешком – два ведра: грязное, с углем, и чистое, наверное для воды, потому что кран в саду. Из прихожей попали в кухню с угольной печкой. Серо-желтая материя на окне оказалась не плотной, пропускала свет, который падал на голубой стол с ножками, покрытыми снизу плесенью, и на два темно-коричневых стула с салатными, порванными сиденьями. Во второй комнате стояли двухспальная кровать и темно-коричневая тумбочка, видать, от того же гарнитура, что и стулья, а на тумбочке – старый радиоприемник «Рекорд». Окно в этой комнате было завешено потертым одеялом, прожженным в нескольких местах.

Толик отогнул край одеяла, выглянул в сад.

– Не богато.

– И холодно, – добавил Сергей.

– Затопим печку, сразу станет теплее и богаче! – пошутил Толик.

– А сторож не увидит?

– Мы далеко от будки, и ветер сильный – дым по земле пойдет.

Толик снял с припечка поленья, наколол ножом щепок, принес из прихожей ведро с углем.

– Сходи за водой, – сказал он.

Когда Сергей вернулся с полным ведром воды, в доме стало теплей, запахло дымом. Толик подкинул в печку угля и принялся выкладывать из рюкзака бутылки водки, пачки чая, хлеб, колбасу и рыбные консервы.

– Ничего, как-нибудь перекантуемся, – довольно произнес он и, зачерпнув из ведра воды в литровую эмалированную кружку, высыпал в нее пачку чая и поставил на печку.

Кантоваться Сергею не впервой. Выпив полбутылки водки и поев, оставил Толика чифирить на кухне, а сам завалился на кровать. Лежал одетый, укрывшись курткой. От полосатого, в пятнах, матраца, такого же, как у проституток, тянуло прелью, и подушки были сыроваты. Запахи прели и дыма и то, что лежал одетый, напоминало службу. Только теперь за ним охотятся. Правда, чего-то не хватало – азиатского солнца, сослуживцев или еще чего, – поэтому в опасность не верилось, больше напоминало игру, довольно странную, в которой одна из команд пока не сообщила, будет ли вообще играть и на каких условиях. Конечно, будут – куда они денутся?! Они породили его, а свои грехи надо прятать поглубже или прижигать каленым железом – и то, и другое наловчились делать за семьдесят лет.

Дневной сон выбил из нормальной колеи. Теперь Сергей с Толиком засиживались на кухне до утра: пили, пока была водка, играли в карты или просто болтали, а с восходом солнца ложились спать. Обычно Сергей просыпался первым и долго лежал с закрытыми глазами. В голову лезла эротика: вспоминались то Оксана, то Инна, то какая-то третья женщина с нечетким, размытым лицом, которая в любви вела себя как Оля. Особенно невмоготу стало на третий день – хоть кулаками в стены колоти, чтоб от боли пропало желание.

Рядом надсадно храпел Толик Шиша. Ему тоже не сладко, вертится с бока на бок. Рука его легла Сергею на грудь, сжала напрягшиеся мышцы, отпрянула. Толик уже не храпе, наверное, проснулся, но лежал, не шевелясь. Минут через пять он буркнул извиняющимся тоном:

– Приснится же гадость... – встал и пошлепал босиком на кухню.

Оттуда послышалось звяканье кружки о ведро, шум воды, льющейся в корытце с углем: Толик умывался.

Пора вставать. Сергей лениво слез с кровати, выглянул через прореху в одеяле на улицу. Темно уже, можно идти в уборную. Последние два дня погода стояла солнечная, на соседние дачи наведывались хозяева, наводили порядок, поэтому в светлое время суток Сергее и Толик не выходил из дома.

Когда Сергей вернулся, Шиша сидел у приоткрытой топки, держал двумя руками литровую кружку и маленькими глотками пил из нее чифирь. Огонь выкрасил его лицо, сделал похожим на индейца без головного убора из перьев. И погнутая алюминиевая кастрюля на столе тоже казалась выкрашенной в бледно-оранжевый цвет. Нет, блики на ней играли, и создавалось впечатление, что кастрюля прозрачная, а внутри нее горит что-то невидимое.

Сергей опустил туда руку, выбрал сваренную в мундире картофелину. Картошка старая, с горьковатым привкусом. В Афгане рады были и такой, когда в Союз возвращались.

– Хлеба бы... – пожаловался Сергей.

Толик цвыркнул слюной в угол.

– Утром пойду. Заодно и хлеба куплю.

– Когда вернешься?

– К ночи... Хочешь, вдвоем пойдем?

– Что мне там делать? Да и у двоих в два раза больше шансов попасться.

– Тебе ничего не надо? Может, Оксане звякнуть?

– За ней, наверное, следят.

– А может, и нет.

– Зачем рисковать? Потерплю как-нибудь. Вот выберемся отсюда, тогда... – Сергей не закончил, потому что говорить было лень. И есть тоже: оттолкнул недоеденную картошку, она доковыляла до стены, разломилась ударившись, на две неравные части.

– Ну, тебе виднее, – сказал Толик и приложился к кружке.

Сергей попробовал как-то чифирить, не нашел ничего хорошего. От этой терпкой гадости по телу разливался жар и сердце начинало молотить, как отвязанное, а потом изжога нападала.

– Тебе не надоело его хлебать?

– Привык на зоне.

– А за что сидел?

– За дурость. Безотцовщина: некому было вовремя по рогам настрелять. Мать – что она может? – Он цвыркнул в угол, отпил глоток из кружки. – Я вот кумекал, почему на зоне так много песен о матерях и все жалостливые. Братва там – оторви да брось, а слушают – чуть не плачут. Потом допер: в кого ни ткни – почти каждый безотцовщина.

– Я тоже с десяти лет без отца рос.

– Поэтому и сидишь здесь.

– Если бы не Афган, не сидел бы.

– Ну да!.. Я тоже раньше других винил, а теперь понял, что зона мне на роду была написана, никуда бы от нее не делся.

– А мне – Афган?

– Выходит, что так. Росли бы мы в нормальных семьях и были у нас папаши козырные, разве загребли бы тебя служить? Конечно, нет. Учился бы в институте, все бы вокруг тебя на цырлах ходили, боялись лишнее слово сказать. Или ты в институте таких не видел?

– Попадались.

– Ну, вот. А нам с тобой две дороги, и обе вниз: или уголек в шахте рубить, пока не задавит, или воровать, пока не посадят... Я сначала по первой пошел, в ПТУ учился на слесаря по подземной технике. Однажды с корешом – он постарше был, после армии, зашли в пивбар бутылку вина давануть. Кореш не работал, у меня денег – одна степуха и когда-никогда у матери трояк стяну, поэтому взяли по бокалу пива под вино и сидим мечтаем, где бы еще на бутылку да на пару бокалов разжиться. – Он закурил. – Да, такие вот дела. Вышел из пивняка – а зима был, темнело быстро, – сечем, мужик с бабой валит, а на голове у него знатный пыжик, сотни на четыре. «А слабо шапку снять?» – говорит кореш. «А не слабо!» – отвечаю. И снял. А мужик, оказывается, на соседнем квартале жил, видел меня раньше. Утром возвращаюсь домой, а там участковый сидит. Заходи, говорит, сопляк, обещал я тебе дальнюю дорогу в казенный дом – так оно и будет.

– И сколько дали?

– Мог бы легким испугом отделаться, но на подельника не стал грузить. – Он затянулся и, выпуская дым, произнес с издевкой: – Воровской кодекс чести – западло!.. Так бы ему намотали, а я, как малолетка, условно бы получил. А вышло наоборот: мне – два зоны, ему – полтора условно. Почти год я на малолетке оттянул. Первый месяц были по несколько раз в день. Я тогда здоровый бычок был, любил подраться – но куда один против толпы?! Нос там перебили, зубы вынесли, но устоял, «петухом» или «козлом» не стал. Потом на взросляк поднялся, там воровскими законами напичкали. Пацан был, верил всему, больше всего боялся перед братвой облажаться. Теперь-то знаю, что все это – фуфель!

– Разве?.. Я думал...

– Я тоже думал, – перебил Толик. – Раньше, может, так и было, а сейчас скурвились все – и на свободе, и на зоне. Помню, второй срок дотягивал, смотрю, за воровской стол «петух» садится. Я его сам на малолетке драл, знаю точно. Говорю ему: «А ну, пошел отсюда, падла шерстяная!». Он навстречу как попер буром! А остальные молчат. Плюнул я: в рот вы дышите, мне откидываться скоро, из-за «петуха» еще один срок тянуть не собираюсь, хватит за других сидеть.

Толик кинул окурок в топку, закурил вторую сигарету. Гладкие, плотно пригнанные мышцы его лица побагровели, казалось, вот-вот лопнут от жары, прыснут красной юшкой в кружку, крепко сжатую татуированной рукой.

– Вторую ходку я ведь тоже не за себя делал. И кореш вроде бы неплохой, а подставил меня – и спасибо не сказал. Повел меня на хату, мол, девки там путевые, порезвимся. Смотрю – хата пианистская, книг – под потолок. Скоцал, что интеллигентишики паршивые в блатных решили поиграть, много таких сейчас развелось. На зону бы их, чтобы «петухов» побольше было. Выпил я и свалил: не о чем мне с ними толковать. А через неделю вяжут меня. Оказывается, пропали там деньги, джинсы и еще что-то из барахла, да еще женского. Я догнал, что кореша работа, а кладануть – за падло. Следаком Коноваленко был, только начинал работать, из шкуры лез. Дело тухлое, висело бы на нем, вот он и выбивал из меня показания: зарядит в валенок гантелью и – по почкам. Знает, что не я, а лыбится и молотит. Надоело мне на его рожу поганую смотреть, тут еще деньги кончились – ни курева, ни чая не достанешь, думаю, пока суд, пока этап, к тому времени кореш залетит на чем-нибудь другом, возьмет и это дело на себя, тогда я с Коноваленко и рассчитаюсь. Думал, судить будут за кражу, а меня опять за грабеж. За сраные штаны – четыре года. Ничего, успокаиваю себя, скоро выпустят. Через полгода встречаю на зоне одного знакомого, он и говорит, что тот кореш давно уже сидит...

А ведь он не позвонил Коноваленко. Постоял с трубкой в руке, сделал вид, что разговариваешь, а на самом деле молча поквитался со старшим лейтенантом.

– ...Если б этот кореш попался мне в начале срока, пришил бы, а к концу перегорело, решил, пусть подавится моими годами, боком они ему вылезут. – Толик допил чифирь, высыпал старую заварку в уголь, встал, чтобы заварить по новой. – Такие вот дела: не был дураком, не знал бы зоны.

Интересно, что было бы, сообщи Сергей тогда следователю правду о драке в казарме? Афгана тогда бы точно не было. Но об этом как раз и не жалеет, это были лучшие годы жизни.

Вроде бы ничего не снилось, а если и снилось, то чехарда незапоминающихся образов и картин, но за всем этим появилась тревога, нудная и тоскливая, как возникает, когда слышишь вой собаки. Тело привычно вытянулось из кровати, ноги наткнулись на туфли и уже кончиками пальцев почувствовал, что туфли его: память ног. И проснулся окончательно.

Сидел на краю кровати, в руке – пистолет. Толика не было, тихо на кухне. Ах да, он ушел. Сергей переложил пистолет в левую руку, вытер правую, вспотевшую, об одеяло, прожженное во многих местах. Такое же одеяло и на окне. Сквозь прорехи с рыжими краями на пол уронились несколько солнечных лучей. Казалось, что именно от них пахнет весной – теплой прелью и набухшими почками.

Страх прошел, но тоска не отпускала. И болел низ живота: мочевой пузырь обещал взорваться в ближайшие несколько секунд. Сергей, покачиваясь от сонной одури, подошел к окну. В самую большую прореху было видно, как колеблется воздух – парит земля. На молоденькой вишне, росшей у окна, развлекались два воробья: один подергивал растопыренными крыльями и чирикал хриплым голосом, а второй прыгал с ветки на ветку вокруг него. Вдруг они прыснули в сторону соседнего участка.

Омоновец в каске и бронежилете казался толстым и неуклюжим, но бежал быстро и бесшумно. От уборной к шлакоблокам. Комья грязи отрывались от подошв ботинок и беззвучно шлепались на приглаженные дождями кочки вскопанной осенью земли.

Сергей поднял пистолет и отшагнул назад, чтобы не поранило осколками стекла. Пуля разукрасила окно паутиной трещин, и ушла выше нырнувшего за кладку омоновцев. В ноздри ударили пороховая гарь и свежий весенний воздух. Боль внизу живота отпустила, и мозги заработали быстро и как-то механически, будто перелистывались жестяные страницы автоматической справочной на вокзале. Перелистывание закончилось на чистой странице. Ничего, станция отправления известна, а станций прибытия две – воля и неволя. Нужна первая, любой ценой. Сжав рукоять двумя руками, прицелился в высокое голенище ботинка, выглядывающего из-за шлакоблоков. Пистолет дернулся трижды, ботинок – один раз и исчез за укрытие. С этой стороны не скоро полезут.

Сергей перебежал на кухню. Круглое окно в доме напротив, как зеркало, отражало солнце. Проморгавшись, Сергей внимательно осмотрел улицу. Никого, даже воробьев нет. Значит, рядом люди, прячутся. Один, наверное, сидит за вагонеткой, которую сняли с колес и поставили у забора для сбора дождевой воды.

Сергей перешел в прихожую, пропахшую гнилой картошкой и помоями. Ключ торчал в двери. Замок хлипкий, долго не продержится. Ниже замка свисает изогнутым червяком крючок. Надо бы и на него закрыть. Сергей шагнул к двери – и замер.

Там, за дюймовыми досками, стоял человек: тень от тела как бы проявлялась на этой стороне двери. Жаль, нет автомата, на такой дистанции прошиб бы и доски, и жилет. В десанте бронежилетов не носил. Лишний груз.

Тень выпустила отросток, похожий на обрубленное щупальце. Дверь еле заметно подвинулась одним краем наружу. Язычок напрягся, казалось, сейчас пискнет жалобно.

Сергей выстрелил в отросток и голову тени, ускользающей за стену. Зря второй патрон истратил: омоновец же в каске.

Хрястнуло разбитое окно на кухне, в дом влетела болванка, разматывающая белый хвост дыма. Разглядеть ее Сергей не успел, потому что глаза залили слезы. В горле першило так, будто наждачной бумагой давился. Сергей выстрелил в светлое, колеблющееся пятно материи на окне и перебежал в комнату, уткнув нос в согнутую в локте левую руку.

И здесь били стекло. Выстрелил на звук и услышал, как щелкнула затворная рама.

Почему полез под кровать – не знал. Может, потому, что ударился о нее коленом, а может, захотел хоть где-то укрыться. Нигде теперь не спрячешься: ухает вышибаемая дверь, трещит оконная рама на кухне, трещит рама и здесь. Как говорил Архипов, Кайки – отчихался. Теперь суд. Они будут – не сам себя...

Сергей оторвал нос и рот от пропахшего потом рукава, жадно глотнул воздух и закашлялся. По щекам текли слезы, крупные и теплые. Слезы текли, а не плакали. Левая рука рылась в нагрудном кармане. Записка какая-то – прочь ее! Тупорылый патрон хоронился в самом низу кармана. Пистолет с сухим щелчком проглотил его. Холодный ствол налег на висок, перелез к уху, во впадинку чуть выше челюстного замка и чуть ниже шрама от ранения...

Content

Александр Чернобровкин
Время – ноль

Часть первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Часть вторая

1

2

3

4

5

6

Часть третья

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12