Александр Чернобровкин

Мера прощения

1

Я никак не мог поверить в услышанное, потому что не вязался в моем сознании женский голос с произнесенными им словами «к высшей мере наказания»: женщина – и приговаривает к смерти?! Что-то здесь было не так. Но надменная улыбка Володи, сидевшего на скамье подсудимых, подтверждала, что все именно так – жизнь за жизнь. И появилось у меня подозрение, что виновата во всем улыбка. Она у Володи особенная: верхняя губа поджимается к носу, обнажая розовую десну и широкие белые зубы, настолько чистые, здоровые, что, казалось, в них должны отражаться твои недостатки. Так и хотелось долбануть от всей души по зубам, чтобы не выдавали, но в уголках улыбающихся губ таилась готовность постоять за себя. Я до сих пор боюсь этой улыбки. Володька знает все мои недостатки – ох, как их много! – и может «одарить» улыбкой в любое время, однако давно уже не делает этого. Наверное, решил, что на меня она больше не действует. Еще и как действует! Не хуже, чем в свое время на командира нашей роты в мореходном училище, которого улыбка приводила в бешенство.

– Почему улыбаетесь?.. Я вас спрашиваю!.. Четыре наряда!

– Есть четыре наряда! – бодро повторял Володя и продолжал улыбаться.

– Еще четыре наряда!

– Есть еще четыре наряда!

– Еще четыре!!! Выйти из строя! В кубрик шагом марш!

Однажды я спросил друга:

– Зачем ты с ним связываешься? У него же диагноз: военный. Грешно над больным насмехаться.

– Я над собой, – ответил он, – над тем, что жизнь постоянно сталкивает меня с такими вот, и когда-нибудь это плохо кончится.

Получается, он уже тогда, лет двенадцать назад, предчувствовал сегодняшний день. Поэтому и улыбается сейчас: а ведь был прав!

Рядом со мной еле слышно всхлипнула Алла Юрьевна, Вовкина мама. Все заседание она молчала и смотрела на судью с вызовом, будто именно над ней вершился суд, и неправедный. Лицо ее было бесстрастнее голоса судьи, и только руки выдавали – без перерыва теребили ремешок новой сумочки.

Стоит сумочка не меньше двухмесячной Вовкиной зарплаты в валюте, на такие подарки матери кроме него больше никто не способен. Впрочем, сегодня он вел себя как все – отпирался до последнего, мне даже стало немного стыдно за него. Понятно, если бы я так отпирался – в порядочные рылом не вышел да и не собираюсь выходить, – но Володя!.. Все улики против, значит, сознавайся и кайся. Правда, труп не нашли, скорее всего, путешествует в акульих брюхах по Индийскому океану или уже осел на океанское дно в виде нескольких кучек удобрений. Грешно, конечно, так о покойнике, но на хорошего человека Володя руку бы не поднял. Преднамеренно – никогда, быстрее сам бы за другого подставился.

Из-за этой черты его характера мы и стали друзьями. Сначала я сторонился его. Ходит, понимаешь, правильный весь, как тригонометрические таблицы, и на всех с презрительной ухмылкой поглядывает: я – хороший, а вы все – дерьмо. Ну и ходи себе – без тебя обойдемся. И прошли бы мы с ним через мореходное училище параллельными курсами, не столкни нас ураган в образе преподавательницы математики – хрюшки размалеванной.

Военные дисциплины у нас преподавали офицеры, а гражданские – нормальные люди. Точнее, начинали они нормальными, а через пару лет превращались в полуофицеров. Я всегда считал, что лучше иметь дело с двумя дураками, чем с одним полудурком, и в тот день еще раз убедился в этом.

Хрюшка размалеванная – дамочка неимоверной толщины с ряшкой, похожей на пользованную палитру, – дежурила по учебному корпусу во время самоподготовки курсантов. Большинство преподавателей относилось к этой обязанности так, как она того заслуживала, – закрывались в кабинете и занимались своими делами. Хрюшке же не сиделось, пошла проверить, все ли курсанты на месте и усердно ли самоподготавливаются. Все – это полторы тысячи оболтусов, отлынивающих от учебы в пятидесяти аудиториях. И из всех приглянулся ей именно я, потому что слишком поздно вскочил по команде дежурного «смирно», когда преподавательница вошла в нашу аудиторию. К тому же она заметила, что я спал, и даже не на учебнике.

Мило улыбаясь, она минут пять изощрялась в колкостях о моей помятой физиономии, а я слушал, покорно склонив голову. Я разрешаю издеваться над собой – она ограничивает наказание только оскорблениями. Офицерам разрешал приложиться кулаком к моей спине или грудной клетке. Нарушение за нарушение – обе стороны довольны, но в тот день неписаный закон училища был нарушен.

– Как твоё фамилиё? – спросила она и приготовилась записывать.

Такое называется подлостью. И я сорвался.

– Моё фамилиё... – я повторил не только ошибки, но и сымитировал ее голос.

– Как ты смеешь передразнивать?!

Видать, от мужа утром чертей получила и решила отыграться на любой особи мужского пола. Это на курсанте-то, семнадцатилетнем сопляке!

– А вы как смеете издеваться?! – вмешался вдруг Володька. – Мы что – ваши рабы?! Учитель называется!

– Как?!.. Что?!..

Бунт на корабле. Я готов был убить Володьку. Теперь парой нарядов не отделаешься.

– Фамилия?

Володя назвался.

– Почему вы улыбаетесь?.. Прекратите улыбаться!.. Прекратите сейчас же!.. Ну, ты у меня получишь! – Она хрюкнула, будто втягивала вытекающую через нос слюну, и выскочила из аудитории.

Сосед мой по парте, носивший кличку Змей, прошипел ехидно:

– Картина Репина «Приплыли».

Через месяц со мной за партой сидел Володя. За эти тридцать дней, самых неприятных в моей жизни, мы подружились. Никто не мог понять, что связывает нас, людей абсолютно противоположных, даже противопоказанных друг другу. А что тут понимать? Черному и белому нельзя быть порознь, кажутся серыми. И еще мы оба ненавидели стадо, правда, Вовка пытался его перевоспитывать, а я – облапошивал.

Разборы с преподавательницей проводились в кабинете начальника судоводительской специальности. Я очень-очень чистосердечно признал свою вину и извинился перед Хрюшкой, и был отпущен ненаказанным, а Володька уперся рогом: пусть сначала она извинится. Дело шло к исключению из училища. Вызвали Вовкину маму – не помогло. И наступила тревожная пауза. Вовка жил по общему распорядку дня, ходил на занятия, но все точно не замечали его: преподаватели не спрашивали, командир роты не наказывал, старшина пропускал его фамилию на вечерних проверках и не ставил в наряды.

Это был редкий и, как я думал, последний раунд моей борьбы с собственной совестью. Все забыли, что виновником инцидента был я, напали на Володю. А он, дурак, упрямился. Спрашивается – какого черта?! Сказал бы «извините» – и дело с концом. Влепили бы ему четыре наряда, преподаватели были бы довольны, а я посмеялся бы над ними и над Вовкой, что, балбес, подставился. А теперь его должны будут выгнать из училища. Значит, заберут в военно-морской флот на срочную службу – три года жизни вырвут и выбросят государству под хвост, – плюс потом не восстановят в училище, не дадут получить штурманский диплом – мечту Вовкиной жизни. И во всем этом буду виноват я. Хоть иди и проси, чтобы тебя вместо него выгнали! Но ведь не примут жертву. Им надо согнуть или отрубить строптивую голову, нестроптивых и без моей почти триста миллионов.

Как ни странно, пауза затянулась до окончания Володькой училища. Его совсем не наказали, вшивых нарядов, которые преподаватели и офицеры раздавали направо и налево, и тех не было. Все делали вид, что Володя извинился, а он презрительно улыбался. Позже он рассказал мне, что такое с ним не впервой случается. Убежденный в своей правоте, он стоял до последнего, и люди, наделенные в системе властью и в то же время тайные противники этой системы, поругивающие ее на кухнях – кухонные революционеры, как я называю, – не давали его в обиду самим себе. Наверное, чтоб было в кого верить: ночь не страшна, если на небе есть хоть одна малюсенькая звездочка. Ну, Володька всегда страдал хорошим мнением о стаде. По-моему, они просто хитрили. Не наказали, значит, покаялся, но выторговал обещание не разглашать это – попробуй докажи кому-нибудь обратное. Впрочем, Володя никому ничего не доказывал. Ему всегда верили. Даже первого апреля.

Вот только сегодня произошла осечка. Наверное, потому, что впервые соврал. Я не сомневался, что в ночь с восьмого на девятое июня 1982 года Володя, сменившись с вахты, вышел на корму, где прогуливался первый помощник капитана (по-флотски Помполит или Помпа), и выполнил обещание, данное несколько дней назад во время их ссоры в кают-компании. Неясным было только, из-за чего вспыхнула ссора, почему ненавидели друг друга. Судье Володя не ответил на этот вопрос. Может, мне ответит? Мне кровь из носу надо было узнать, что заставило его убить человека, а потом защищаться с бессмысленным упрямством, как даже я не сумел бы, хотя очень люблю жизнь. Должен же я, наконец, понять, что за кубик лежит одновременно и в фундаменте и на вершине пирамиды под названием Володя. Не думаю, чтобы он сильно изменился за два года, что мы не виделись. Такие, как он, не меняются. В этом их сила, но на этом их и ловят.

Володю охраняли два сонных широкоплечих милиционера, похожих на серые противотанковые надолбы.

– Должны пустить, я же мать... – в который раз повторяла Алла Юрьевна, повиснув на моей руке и с надеждой снизу вверх заглядывая мне в лицо.

– Молчите, – попросил я, продолжая идти на милиционеров с видом человека, имеющего право на бесправие. На мне форма с погонами старшего помощника капитана: приехал в суд прямо из отдела кадров пароходства, где встретил случайно нашего с Володей знакомого, от которого узнал о беде. Форма имеет власть над человеком, заставляет вести себя не всегда так, как хочется, но и награждает некоторыми привилегиями, особенно при общении с людьми в форме, пусть и в другой.

– Родственники. Мать и брат. Попрощаться, – доложил я, остановившись перед дверью судебной камеры и глядя прямо перед собой.

– Только не долго, – разрешил милиционер, казавшийся пожелезобетоннее.

Володя не смотрел на нас и вроде бы не видел, но встал со скамьи, сутулившийся и обмякший, точно должен был выслушать еще один смертный приговор. Руки его висели вдоль тела, не обняли мать, робко прижавшуюся к нему. Я пока не знал, как оживить его, поэтому стоял у двери и ждал.

Алла Юрьевна тихо заплакала. Я знаю ее несколько лет, но впервые вижу плачущей. Раньше она мне казалась слишком черствой даже для нашего жесткого времени, отгородившейся от людей чувствонепропускающим колпаком. А выходит, она слишком ранима, чтобы подпускать мир близко к себе.

Мать и сын разговаривали молча. К концу разговора руки Володи очутились на ее плечах. Я подождал немного и тоже положил свою руку. Положил требовательно. Я должен успеть узнать что-нибудь, что сбережет жизнь ее сыну. Уверен, что есть какие-нибудь смягчающие обстоятельства, которые Вовка не сообщил суду из гордости. Мать поняла меня и подчинилась моей руке:

– За что ты его? – спросил я, когда Алла Юрьевна отошла в сторону.

– Кого? – Он не лукавил, действительно не понял моего вопроса, все еще разговаривал с матерью.

– Помполита.

– Дешевка, – равнодушно произнес он. Это, не слишком грубое слово я больше всего боялся когда-нибудь услышать от него в мой адрес. Знаю, что заслуживаю его, но услышать бы не хотел, потому что в Вовкиных устах оно звучит приговором.

– Ну, все-таки, из-за чего вы? Не мог же ты просто так...

Он все еще молчал.

– За что? – повторил я.

– Ни за что, – ответил он и презрительно улыбнулся.

Я догадывался, что улыбка относится не ко мне и не к убитому, наверное, к самому себе.

– Не убивал я. Не сумел... – Теперь уже он улыбался мне.

– А-а... – стушевался я, а потом разозлился, – а какого черта подставляешься?!

– Какая разница, – ответил он равнодушно, – мне жизнь не нужна... мешаю всем... а он... может, еще одну гниду раздавит. Хотя бы одну – все не зря... – он не смог произнести «умру», наверное, не привык, не осознал еще этого слова.

– Кто – он? – Я схватил Володю за грудки.

Он спокойно разжал мои пальцы.

– Точно не знаю. Догадываюсь... Кто бы ни был, я его прощаю, – добавил он и громко позвал: – Товарищ милиционер!

Милиционер, наблюдавший за нами через зарешеченное окошко в двери, изменил своей сонной невозмутимости, изобразил на лице некое подобие удивления. Наверное, впервые в его практике сократить свидание просит заключенный. Но служба есть служба.

– Граждане, освободите камеру.

Я понял, что ничего больше не добьюсь от Володьки. И никто не добьется. Он собрался на Голгофу. А я не позволю ему сделать это: терпеть не могу христосиков.

2

Какую жену лучше иметь – красивую, или добрую, или хозяйственную, или умную, или такую, какую имеешь? У меня жена со связями и с достатком. Мы с ней деловые партнеры – пара волков, рвущих от жизни все, что успеют. В личные дела друг друга стараемся не вмешиваться. У жены хватает такта не ставить меня в неловкое положение, а у меня хватает ума своевременно предупреждать о возвращении домой и платить другим женщинам разумную цену. До сегодняшнего дня такие семейные отношения меня устраивали.

Мы с Аллой Юрьевной провожали на моем «Мерседесе» до ворот тюрьмы серый воронок с синей мигалкой на крыше.

– Когда домой поедете? – спросил я.

– Не знаю. Когда Вову отсюда... переведут, – ответила она, сгибая и разгибая ремешок сумочки. Новая сумочка, а ремешок уже ни к черту.

– Жить у меня будете, – предложил я.

– Нет, – отклонила она. – Я в гостинице остановилась.

Она назвала привокзальную гостиницу, которая всегда переполнена полууголовной шпаной и спекулянтами с Кавказа. Веселее жить, чем в таком логове, только в цыганском таборе.

– Сейчас заберем вещи и поедем ко мне.

– Нет, – твердо повторила она.

– Почему?

Алла Юрьевна не ответила. Переубеждать ее в чем-то так же бесполезно, как и ее сына. Семейка – нелегкая их побери!

– А почему не сообщили мне о суде, почему я должен узнавать в самый последний момент? Знай я на несколько дней раньше, все бы было по-другому. Ведь стоило тестю позвонить кое-кому, и дело бы расследовали поточнее, – не удержался я от упрека. Пусть и она признается, что считала сына виновным.

– Я звонила. Несколько раз, – ответила она и опустила глаза, будто кто-то из нас сейчас врал.

По пути от гостиницы домой я выскочил на перекресток на красный свет, чуть не врезался в «Краз». Как назло, рядом оказался гаишник с грязными, засаленными манжетами рубашки. Физическая нечистоплотность – первый признак моральной нечистоплотности, поэтому вместо прав я протянул пять рублей. С другого милиционер содрал бы больше, но иностранная машина, пусть и с советскими номерами, умеряет в несколько раз хапательный пыл у гаишников. Любим мы иностранцам лизать задницы. Нет задницы – трусы импортные полижем.

Общение с родной милицией успокоило меня, но не настолько, чтобы родная жена не почувствовала, что в чем-то виновата. Она начала поливать грязью соседку, у которой язык потянет на три помела. Дура! Думает, что ее неверность – единственное, из-за чего я могу на нее злиться. Да пусть хоть со всем городом переспит! Вот если бы любил ее...

Я молчал. Замолкла и она. Пусть помучается, погадает, где прокозлилась, – хороший вид наказания, тем более, что и другие виды наказания никуда от нее не денутся. Правда, сомневаюсь, что осознает всю глубину проступка. К дружбе она относится по-женски: дружба дружбой, а каши варим на разных печках. Подруги нужны, пока не появится мужчина, а затем подруга превращается в горшок для помоев, недовылитых на мужа.

Я пошел на кухню, закрылся там и принялся «зеркалить» – пить в одиночку. Вместо зеркал были бутылки и коньяк в рюмке. Мое лицо одинаково хорошо помещалось как на выгнутой прямоугольной поверхности, так и на ровной круглой, и на обеих мой собутыльник выглядел одинаково растерянным и злым.

Жена кружила по квартире. Сначала медленно и еле слышно, потом быстро и громко, будто маршировала на площади. Я наполнил рюмку до краев, готовясь к отражению атаки. Шаги домаршировали до двери, послышался стук перстня по дереву. Стучит она так, словно дает хлесткие, обидные пощечины тыльной стороной ладони. Пусть стучит. Может даже с разбегу плечом шибануть. Задвижка выдержит – сам ставил. Квартира у нас большая, каждому – мне, жене и сыну – по комнате и одна комната общая, для выяснения отношений на нейтральной почве, но я предпочитаю кухню: здесь уютней и все под рукой. Я сделал на полную громкость переносной телевизор, пусть жена попробует перекричать нашего бровастого лидера, который шепелявит о дружбе народов и об атомном бронепоезде, который забыл, где находится запасной путь. Кстати, у меня такое впечатление, что руководителем нашей страны может быть только человек с дефектом речи: наверное, за невнятной речью легче прятать невнятность мыслей.

Я привык к одиночеству. Родителям некогда было заниматься мной, выясняли, кто из них виноват в том, что они поженились, и в том, что никак не могут развестись. Ответы просты: скучно было, скучно будет. В паре каждый достоин другого, даже если поженились не по любви. Браки совершаются на небесах, а так знают, кого кем наказать. Не подходили бы – стукнулись бы задница об задницу – и кто дальше отскочит. Я от жены отскакивать не собираюсь, но иногда мне надо побыть одному, поэтому оборудовал на кухне крепость. Одиночество – удел сильных. Я не роптал, владея своим уделом. Володька тоже. Вот еще причина нашей с ним дружбы: встречаясь, отдыхали от уделов.

– Мне надо поговорить с тобой! – послышалось за дверью.

С сыном пусть говорит: уровень агрессивности у них одинаковый.

– Открой, слышишь!.. Я знаю, с кем ты путаешься!

Я ожидал подобного проявления тупости. Если мужчина ведет себя необычно, значит, у него появилась другая женщина. Только врет, что знает, кто именно, иначе оставила бы меня в покое и принялась за нее. Пусть поломает голову: выбирать есть из кого, компроматом ее снабжают отлично. Я даже знаю, кто поставляет кляузы на меня – четвертый механик с нашего судна. Время от времени он отдувается за меня на супружеском ложе, а потом смотрит с насмешливыми искорками в глазах и хвастает, какая верная у него жена. Кретин рогатый! Не догадывается, бедолага, что с ним за доносы расплачиваются. Я случайно подслушал разговор жены с подругой, в котором она пренебрежительно отзывалась о всех его способностях, а его жена после второго свидания предложила мне руку, сердце и двухкомнатную квартиру, из которой четвертый механик будет выброшен незамедлительно. Я ответил, что подумаю: мало ли как может повернуться жизнь.

– Папа звонил! По поводу тебя! – кричала за дверью жена.

Мне напомнили, кто я есть такой и как буду наказан, если не исправлюсь. Тестю стоит обронить нелестное выражение – и я буду растоптан его холуями, сидящими на разных ступеньках служебных лестниц города и пароходства. Правда, я сумел завоевать его симпатию, из-за небольшой размолвки с женой он не будет применять крутые меры. Сам со своей частенько скубется, понимает, каково мне, ведь дочь от мамы недалеко упала. Вот если я выкину что-нибудь эдакое...

А нужно ли делать то, что я собрался сделать? Не знаю. А уж тестю и жене не сумею объяснить, почему так поступаю. Да и не поймут они, что такое рецидив совести. Я надеялся, что расстался с совестью навсегда. Без нее было легко. Я начал поступать правильно. Не в том, разумеется, общепринятом смысле. Правильно лишь то, что приближает к цели, а цель проста – давать как можно меньше, получать как можно больше. Еще учась в школе, я понял, что люди делятся на господ и всех остальных. Первые имеют все, кроме работы, которую, и только ее, имеют остальные; первые живут хорошо, остальные – честно. Я выбрал господ. Я научился в совершенстве пользоваться человеческой глупостью: делал долги и возвращал их только очень настойчивым кредиторам, и, как ни странно, это ценилось дороже своевременной расплаты; никогда не говорил «нет», когда о чем-нибудь просили, и почти никогда не выполнял обещаний, и, как, ни странно, это называлось готовностью помочь всегда и всем; отхватывал себе самые жирные куски общественного пирога, а нежирные разрешал растаскивать менее шустрым наглецам, и, как ни странно, это считалось справедливым дележом.

Зато Володю никто не любил, потому что он избегал делать долги и возвращал своевременно, даже если о долге забыли, и кредиторы обижались на него, а не на собственную память; он с большой неохотой обещал что-нибудь, говоря при этом: «Не обещаю, но постараюсь», и всегда выполнял, но об этом забывали, помнили только нежелание обещать; он редко откусывал от общественного пирога, а люди стеснялись при нем своей жадности, – он выбрал остальных. Видимо, общение с ним и не дало моей совести умереть, где-то в самом темном закутке души зализала она раны свои и полезла наружу. Я могу загнать ее назад, для этого хватит передвинуть защелку на двери чуть вправо. Жена влетит на кухню, завяжется ссора, посыпятся оскорбления, каждого из которых хватит, чтобы разлучить молодых любовников, но мы с женой не молодые и не любовники, мы обросли броней, которая крепче танковой, и всего лишь растратим энергию, необходимую на сверхбудничные дела. И завтра никто уже не сможет поднять меня с дивана или оторвать от экрана телевизора. Но я не трогаю защелку, я медленно цежу коньяк, прямо из горлышка, чтобы не слышно было звона бутылки о рюмку. Пусть лучше стучит о зубы: физическая боль – лучшее лекарство от душевной.

Жена отступила. Сейчас она сменит тактику, вместо атаки в лоб нападет с тыла. Уже, наверное, нападает – переносит на диван постельные принадлежности из своей комнаты – последний довод женщин: спать будешь один. И слава богу!

3

– Чего глаза красные? Читал до утра? – лукаво подмигнув, спросил капитан-наставник. Губы его, раздвинув бульдожьи щеки, обнажили в улыбке сахарно-белые зубы – американская выучка. И зубы, наверное, американские, иначе бы не отличались такой белизной.

– Угу, – отвечаю я серьезно, будто не понял намека.

– И какую книжку – армянскую или импортное что-нибудь? – продолжает он, похлопывая меня по плечу.

Теперь уже нельзя не понять намека: обидится.

– Всякие, – отвечаю в тон ему и пытаюсь выжать такую же улыбку. Жаль, что зубы у меня свои. – Целую библиотеку одолел.

Капитан-наставник слывет среди штурманов псом цепным. Кого-нибудь другого он бы уже сожрал с кителем за приход к нему в кабинет в состоянии тяжелого похмелья. Только не меня. Он из тех, кто пробивался наверх с помощью твердолобого упрямства и редкой поддержки от пары извилин, правда, хитро закрученных; ему уже есть что терять и еще есть куда стремиться. Мой тесть может помочь ему или навредить. Поэтому капитан-наставник изображает из себя моего, как говорят на флоте, «лепшего френда». Скинут тестя – станет «заклятым энеми», А сейчас он смеется. Пытаюсь смеяться и я.

– По делу? – спрашивает он тем тоном, который считает деловым. Перенял его у портовых фарцовщиков.

– Да.

– Торопишься. Тебе ведь еще месяц гулять?

– Потом отгуляю. По морю затосковал.

– Не понял. – Он смотрит на меня так, будто знает что-то важное, что должен знать и я.

– На другом пароходе хочу сделать рейс, – сообщаю я, делая паузу и называю судно.

Капитан-наставник смотрит на меня непонимающе, пытается сообразить, что значит этот мой маневр.

– Но оно же не в моей группе судов. Придется передавать твое личное дело, потом забирать.

– Придется, – соглашаюсь я и изображаю на лице понимание всей трудности переноса папки с личным делом из одного кабинета в другой. И что труд этот не останется без награды.

– А как же... – начинает капитан-наставник и замолкает, видимо, придумав разгадку моему странному поведению. Полистав настольный календарь, он читает какие-то записи, сделанные черным фломастером, опять смотрит на меня взглядом оценщика ломбарда. – А почему именно на это судно?

Действительно, зачем нужно проситься с нового автоматизированного судна седьмой, самой высокой группы, на старую развалюху шестой группы, терять в зарплате, обрекать себя на полугодичные рейсы вместо коротких, «домашних»? Это было самое слабое место в моем плане. Заготовить что-нибудь убедительное не смог.

– Ну, опыта поднабраться... – бормочу я, – разного. Если стану капитаном... На новое ведь не сразу назначат...

Капитан-наставник вылавливает из моего бормотания нужную ему информацию, и на его лице появляется лукавая улыбка: знаю, мол, все, нечего со мной хитрить.

Хотел бы я знать, что именно он знает?

– Опыта, значит, поднабраться? – подмигнув, спрашивает он.

– Да.

– И никаких меркантильных причин?

Кто подсунул этому попугаю слово «меркантильный»? Наверное, очень умный человек, чтобы другие умные сразу понимали, с кем имеют дело.

– Есть такой грех, – отвечаю виновато, будто он раскусил меня. – Валюты много накопилось. Мы же все больше по Европам и Африкам мотаемся, а там цены – сами знаете. А на этом судне заход будет в Сингапур.

– В этом рейсе не зайдут, – предупреждает капитан-наставник.

– Так не бывает, – по секрету сообщаю я. Теперь можно не беспокоить тестя по поводу захода в Сингапур: капитан-наставник позаботится. А отсутствие звонка сверху сочтет за доверие к своей особе, схватывающей все на лету.

– Завидую вам, молодым! Легко вам дается жизнь, не то, что нам, – говорит он, едва сумев скрыть ненависть. Поэтому торопливо добавляет: – Сделаем. Приходя дня через два.

– Надо сегодня.

– К чему такая спешка?

– Жена пронюхает, не пустит.

– Понимаю! – говорит он и передразнивает кого-то, наверное, свою жену: – И так тебя месяцами не вижу, а ты отпуск не догуливаешь!

– Вот-вот. Чем короче расставание, тем меньше сушить китель после слез.

– Что ж, кому-кому, а тебе поможем. Часика через три будет готово. Я сам займусь.

– Зачем самому, – останавливаю я, – и без вас сделают. А мы пока съездим пообедаем и обговорим мое новое назначение в «Интурист».

Капитан-наставник без меня в этот ресторан не пустят: рылом не вышел, хоть и очень совдеповское, но не номенклатурное. В то же время, не с каждым капитаном он пьет, только с теми, с кем начинал матросом, а тут какой-то старший помощник приглашает. Но так как я самый молодой старший помощник в пароходстве, он сдается.

– Уговорил... Сейчас распоряжусь. – Он звонит подчиненному, коротко излагает приказ. – К моему возвращению чтоб было готово. Я в порт, с инспекцией, часа на два.

Интересно, до третьей рюмки или после (больше пить вряд ли будет, все-таки на работе) он объяснит мне, что нет более подходящей кандидатуры на пост заместителя начальника пароходства по безопасности мореплавания, чем его скромная особа? И с кого начнет: меня похвалит или сразу себя? Судя по коэффициенту хитрости, о новой должности заговорит после третьей, а сперва простирнет мне шнурки.

Мое мнение о капитане-наставнике оказалось слишком хорошим. Во-первых, обрабатывать меня он принялся уже по пути в ресторан; во-вторых, не похвалил ни меня, ни себя, а обругал нынешнего зама; в-третьих, выпили мы в кабаке две бутылки коньяка и засиделись почти до закрытия отдела кадров.

Документы были готовы. Я вынул из кармана пачку сигарет «Ротманс», чтобы отблагодарить его шестерку, которая занималась моими бумагами. Капитан-наставник забрал пачку, пообещав отдать по назначению, а когда я подвозил его домой, как ни в чем ни бывало закурил сигарету из нее.

– Соскучился по хорошей жизни, – пожаловался он, тяжело ворочая языком. – Пора рейс сделать, отдохнуть... Может, с тобой прокатиться?

– Капитан испугается, решит, что готовите меня ему на замену.

– Почему бы и нет? Для первого – неплохое судно, мне бы на таком начинать. Я бы... – Он отрыгнул сыто, вытер рукой слюну, выползшую на подбородок. – Когда в рейс?

– Послезавтра.

Капитан-наставник замолчал, спрягая, наверное, обе хитро закрученные извилины, потом печально выдавил:

– Жаль, не получится. У меня на той неделе... мероприятие одно, нельзя пропустить. А то бы мы с тобой о-го-го!

– Еще успеем! – произнес я.

Мое лицо выражало столько благодарности и обещания помочь, сколько хватило бы на протаскивание капитана-наставника, в начальники пароходства. Мы уже подъезжали к его дому, и мучил лицо я недолго.

До своего дома я добрался благополучно. Там было тихо, даже сынишка не шумел. Видимо, чувствовал, что между родителями неладно, и опасался, как бы не разрядились на него. Такое иногда случается. Подозреваю, что именно для этого и заводят детей. Подушка и простыни все еще на диване – молодец, жена, а то бы я не устоял. Она не догадывается ни о чем, поэтому не замечает меня, смотрит телевизор с очень большим интересом. Зато в подлокотники кресла вцепилась так, будто это мои шеи, если б у меня их было две. Готова напасть, готова защищаться, готова заплакать.

– Собери вещи, завтра еду на судно.

Мой приказ оказался настолько неожиданным, что никак не могла выбрать, по какому варианту действовать, и удивленно спросила:

– Какое судно? Ведь твое в рейсе.

Я сообщил название, которое ей ни о чем не говорило.

– И кем?

– Не матросом же. Понижать меня пока не за что, если только ты не похлопотала.

Это ей за вчерашнее напоминание о папе. Она поняла, вновь вцепилась длинными красными ногтями в темно-коричневые подлокотники. Я достаю из бара бутылку шотландского виски, бутылку итальянского апельсинового ликера и пачку «мальборо» и иду на кухню. Жена напрягается, собираясь броситься мне наперерез, но понимает, что не успеет, и обмякает.

– Но тебе же надо...

– Ничего мне не надо! – обрываю я, ногой открываю и закрываю за собой дверь кухни. Поставив бутылки на стол, я двигаю защелку влево и включаю телевизор, успев услышать первые слова очередного пакостного нападения.

– Папа сказал, ему надо срочно по...

Я лезу в холодильник за закуской. Он забит недоступными обычным «совкам» «колониальными товарами», которые куплены не за валюту в спецмагазине для моряков «Альбатросе» (моей валютной зарплаты не хватило бы и на морозильник), а в скромном магазинчике, где обслуживают только партноменклатуру и где такие низкие цены, что моей жене-мотовке скучно туда ходить. Я делаю бутерброды, открываю бутылки. Если смешать виски с ликером и минеральной водой, выпить и зажевать бутербродом с черной икрой, то мудрено будет почувствовать крепость пойла. Пьешь, пьешь – и вдруг просыпаешься черт знает где. Ну, до дивана я доберусь, «авторулевой» поможет. Главное, чтоб к жене не зарулить. Надеюсь, что она тоже закроется. После того, как поставил защелку на кухне, пришлось ставить еще одну в комнате жены. Теперь жду, когда сын решит, что и ему пора вступать в самостоятельную жизнь. Как бы там ни было, а к моему пробуждению дорожные сумки будут плотно натрамбованны вещами, причем разместят шмотки не хуже грузового помощника капитана – с учетом предполагаемых кренов и дифферентов. Жена лучше меня знает, что мне понадобится в рейсе, еще ни разу не прокололась.

4

Cудовые экипажи делятся на «работяг» и «пьяниц». Вторых больше, несмотря на усилившуюся в нашей стране борьбу с пьянством. Есть еще «бабники», но такие попались мне всего раз, да и то это была маленькая посудина, болтавшаяся в каботаже, по портам Крыма. Был в истории советского флота и «голубой» экипаж, который быстро перекинули бороздить тайгу. Правда, в чистом виде не встречаются ни первые, ни вторые, ни остальные два. Всегда среди «работяг» попадаются «пьяницы» и наоборот, и там и там, изредка, – «голубые» и, довольно часто, – «бабники». Видимо, для образца держат, чтоб всегда можно было посмотреть, как не надо себя вести. Экипажи складываются по каким-то не установленным пока законам. Процент не соответствующих основному «профилю» почти всегда одинаков. Если процент этот увеличивается, значит, скоро произойдет перепрофилизация. Проходит она тихо: тот, кто не вписывается, уходит в отпуск и не возвращается. Хоть и говорят, что рыба гниет с головы, профиль экипажа не всегда совпадает с капитанским. Мне приходилось работать на судах, где капитан был пьяницей, а экипаж – работягами, и наоборот. Впрочем, капитан (по-флотски Мастер) не всегда голова. Частенько заправляет всем кто-нибудь из старшего комсостава: старший помощник капитана (Старпом или Чиф), или первый помощник, или старший механик (Дед), или начальник рации (Маркони). Капитан и эти четыре человека делят между собой «дворцовые» должности: Тирана, Теневого Лидера, Козла Отпущения, Лизоблюда и Лидера Оппозиции. Есть еще один представитель старшего комсостава – старший электромеханик (Кулон), но за этой судовой должностью автоматически закреплена «дворцовая» – Пофигист со сдвигом по фазе. Интересно, какая из «дворцовых» достанется мне? Старпома я заменю, Помпу на тот свет отправили, нового не прислали, вместо него будет парторг, второй механик, о Мастере Володя когда-то сказал мне: «Тряпка», а о Маркони: «Пройдоха». Значит, должности Козла Отпущения и Лизоблюда заняты, и на нас с Дедом останутся три. Меня устраивает любая из оставшихся, предпочел бы, конечно, первую.

Все это я обдумывал по пути на судно. Времени у меня было предостаточно: жена отомстила за пренебрежение ею, с утра укатила куда-то на «Мерседесе». Пришлось преодолевать почти полторы сотни километров на перекладных: сначала на междугородном автобусе (такси ни за какие деньги не соглашались ехать в соседнюю область), а затем уже на такси от автостанции до спецгавани, расположенной довольно далеко от города. Возле проходной порта пришлось выбраться из теплой машины и под дождем топать до судна. Оно стояло в дальнем конце гавани, километрах в двух. Сумки у меня тяжелые, а дождь осенний, проливной и холодный. Вояки, мать их!.. Напридумывают секретов! Как будто таксист не знает, что здесь грузят. Да у любого пацаненка в городе спроси, и он тебе подробно расскажет, какой груз скрывается под названием «сельскохозяйственная техника», и чем отличаются «сенокосилки» с вертикальным взлетом от обычных, и какого калибра бывают «плуги» у «тракторов», и сколько гектаров «засевает» одним залпом сорокоствольная реактивная «сеялка», и как работает «борона» с головкой самонаведения.

Вахтенного матроса у трапа не было – больше ничего не надо говорить мне о дисциплине на судне. Уверен, что вахтенный помощник, в лучшем случае, полупьяный. Хороший пароход – хороший капитан, плохой пароход – плохой старпом, а так как, ступив на судно, считаю себя и вступившим в должность, я, принимая заодно и должность Тирана, нажал на кнопку звонка громкого боя. Короткий сигнал разбежался по коридорам надстройки.

Вахтенный матрос появился со стороны главной палубы: мол, следил за погрузкой. Он что-то жевал и поправлял на ходу нарукавную красно-белую повязку. Наверное, зажевывал перегар мускатным орехом или кофейными зернами. Значит, не совсем еще оборзел. Физиономия у него была круглая, с пушистыми рыжеватыми усами и выгоревшими, почти белыми бровями, причем левая была выгнута в центре, похожа на крышу дома – такие обычно рисуют чертям. Бог шельму метит. На губах играла одновременно виноватая и наглая улыбка: если ты начальник, то поползаю перед тобой на брюхе, если нет, то тяпну за ногу.

Я не дал ему определить, с кем имеет дело, спросил первым:

– Кто из штурманов на вахте?

– Старпом, – ответил он и потупил пьяно поблескивающие глаза.

Запаха перегара я не уловил, скорее, чем-то больничным повеяло. Наверное, валидолом закусывает.

– Проводи, – приказал я и, заходя в надстройку, кинул через плечо: – Сумки мои не забудь.

Куда идти, я знал не хуже матроса. Теплоходы выпускают сериями. Побывал на головном – не заблудишься и на остальных. Тем более, что каюта старшего помощника почти всегда расположена под ходовым мостиком слева от каюты капитана, а капитанская всегда крайняя с правого борта. По правилам судовождения ты считаешься виновным, если другое судно врубилось в твой правый борт, и капитан должен первым узнать о снятии его с должности и передаче под суд.

– С кем ходовую вахту стоишь? – спросил я, не оборачиваясь.

– Со старпомом, – натужно ответил матрос, пыхтя позади с моими сумками в руках. Радовался бы, что не от проходной тащит.

Покажи мне своего вахтенного матроса, и я скажу, кто ты. Получалось, что и Чиф претендует на должность Лизоблюда. Странно!

– Как тебя зовут? – спрашиваю матроса, который перейдет ко мне вскоре по наследству.

– Сергей.

– Фамилия?

– Гусев.

Отвечать ему тяжело, потому что подымается по трапу, но раздражения в голосе я не слышу. Наверное, понял матрос, кто я такой. Сообразительный малый: я уверен, что радиограмма о замене старпому еще не дошла.

В каюте старшего помощника пили водку. Стол был загроможден бутылками экспортной «Лимонной», которую можно купить только в «Альбатросе» за чеки Внешторгбанка. Собственную валюту так глупо и в таком количестве тратить не будут, значит, капитанский фонд опустошают и, следовательно, кто-то из сидящих в каюте капитан. Опорожняли бутылки трое: толстяк со шрамом на лбу и в очках с толстыми стеклами и двое худых: менее пьяный, со сужающейся кверху головой, похожий на плохо заточенный карандаш, и более пьяный, с платиново-русыми с сединой волосами, вихрящимися на макушке, как у мальчишки. Толстяк в старпомы не годился по зрению, скорее всего, это начальник рации. А из худых выбрать нетрудно, ведь капитан – это спившийся старпом.

Я протягиваю направление на судно более трезвому и говорю:

– На замену приехал, – а потом поворачиваюсь к менее трезвому и спрашиваю: – Примите, Сергей Николаевич?

Вихрастый скривил морщинистое лицо, отчего стал похож на обиженного ребенка, который вот-вот заплачет.

– Приму, – тихо ответил он и задумался, припоминая, где мы с ним пили. – А откуда ты меня знаешь?

– Ну, кто ж вас не знает?! – сказал я. – Мы ведь как-то, – в Сингапуре, кажется? – того... – щелкаю я пальцем по горлу. – Капитан мой, Ивлицкий, перебрал тогда и официантку лапать начал – помните?

Хоть и кивает он согласно головой, а ничего не помнит и помнить не может. Никогда мы с ним не пили, а если и встречались раньше, то в коридорах пароходства, где не обращали друг на друга внимания. Но Ивлицкого – жуткого пьяницу, самодура и самого старого и опытного капитана – он знает, потому что Ивлицкого знают все. Большинство капитанов и штурманов прошли через его руки и надолго запомнили их. Тяжеловаты они и, если сталкиваются с тупостью или непослушанием, пускаются в ход без раздумий. А уж перепили с ним, как мне кажется, все, начиная от начальника пароходства и заканчивая практикантами из мореходок, и ссылка на Ивлицкого – своеобразное рекомендательное письмо в общество пьяниц. Сергей Николаевич приглаживает вихры, видимо, выгоняя таким образом из головы недовольство и подозрительность, потому что лицо его постепенно теплеет. Если когда-то пили, тем более, раньше я работал с Ивлицким...

– Ну, садись, – хлопает капитан по дивану рядом с собой, – отметим твой приезд... Наливай, Дмитрич, – говорит он толстяку, потом вспоминает, что забыл его представить. – Это наш начальник рации.

– Валентин Дмитриевич, – протягивает мне толстяк правую руку для пожатия, а левой продолжает наливать водку в стакан.

– Старпома ты знаешь, – почему-то решает Мастер и поворачивается к двери, где переминается с ноги на ногу у поставленных на палубу сумок вахтенный матрос. – А это Серега, матрос... Садись, Серега.

Гусев не настолько глуп или пьян, чтобы принять приглашение капитана, смотрит на меня, ожидая разрешения. Если сейчас выпью с ним, то бояться меня перестанет, а в нашей стране уважают только того, кого боятся. В то же время я не хочу сразу ставить в известность, что претендую на роль Тирана, мне пока неясно, какую «должность» занимает старший механик и насколько он опасен.

– Его там ждут, – говорю я капитану, глядя на Гусева.

Матрос все понимает и, погладив усы вилкой из указательного и большого пальцев, задом выдавливается из каюты бормоча:

– Да-да, меня там... мне нужно...

Маркони тоже все понял и долил в мой стакан до краев. Как бы от широты души, а на самом деле, чтобы узнать, что у меня на уме. Он не догадывается, что пьяный я молчаливее трезвого и что свободно выдерживаю пол-литра водки натощак. Надо бы его самого столкнуть в его яму, но...

Возможно, один из них убийца. Маркони и Мастера у меня будет время прощупать, а вот старпома надо успеть до отхода судна в рейс. И я протягивая руку к пачке сигарет, лежащей на столе, и переставляю полный стакан, будто он мешает мне, поближе к капитанскому, а закурив, беру не другой, где желтоватой жидкости налито на треть.

– Ну, за то, чтоб нам хорошо работалось вместе! – произношу я тост и залпом выпиваю.

Капитан крякает за меня и восхищенно произносит:

– Сразу видно – ученик Ивлицкого!

Через четверть часа Мастер начинает клевать носом и лепетать что-то невразумительное. Маркони заводит разговор о тяжкой судьбе радистов и об их незаменимости, а Чиф медленно трезвеет от радости – свалившийся с неба замене, которую, как он сказал, ждал два года. Одни не могут уйти в рейс, другие – в отпуск. Хитрая политика кадровиков, умеющих наказывать наградой и награждать наказанием. Их можно понять: на те гроши, что они получают, ноги протянешь, только безрукий не будет взяток брать, а чтобы их давали, нужно кого-нибудь куда-нибудь не пускать. На жадину Чиф не похож – в чем же дело?

– Почему замену не давали? – спрашиваю я. – Поссорился?

– Да нет, уходить я собрался с флота. – Тут он вспоминает, что ему еще сдавать мне дела, а документация наверное подзапущена. Если бы он вернулся после отпуска на судно, то мы бы могли договориться: я сейчас делаю за него, а он потом за меня. Встречаются дураки, которые соглашаются на такое.

– Лет пять ухожу, после каждого рейса. Посижу пару месяцев на берегу – и тоска по морю одолевает!

– И на этот раз так будет, – подыгрываю я. – Погрызешься месяц с женой и пожалеешь, что в рейс не ушел.

– Не думаю. Рейс не очень: Вьетнам, захода в Сингапур не будет.

Уверен, что официального решения о Сингапуре не было, но команда судна не ошибается. Слухи в нашей стране всегда становятся былью. Однажды я понял это и начал пользоваться слухами. Главное – верить в то, что распространяешь.

– Будет Сингапур, – говорю я настолько уверенно, что на лице Маркони сразу же вспыхивает улыбка в тысячу киловатт, а шрам на лбу взлетает к густой черной шевелюре, зачесанной назад.

– Точно? – спрашивает он.

– Точнее не бывает, – произношу я тоном пророка, снизошедшего к толпе. И толпа восхищенно внимает: любят у нас чудотворцев. Теперь слух распространится по теплоходу, потом достигнет пароходства, нужной службы, которая и сделает сказку былью. – Иначе бы меня только и видели на вашем судне.

– Молодец! – хвалит меня начальник рации непонятно за что. – Ну, давай еще по одной.

– Пора бы, – соглашается и старпом. – Лей побольше, – предлагает он Маркони.

Если надеется, что буду пить с ним целый день, потом отсыпаться ночь, а завтра, за час до отхода, очухаюсь и, поджимаемый временем, подмахну не глядя акт приемо-сдачи дел, то глубоко ошибается. А за хитрость я его накажу: просижу с ним до ночи, а потом заставлю подгонять документацию. Впрочем, это дело пятое...

– Что тут у вас случилось в рейсе? – тоном любопытного простачка спрашиваю я, глядя на Чифа: мне нужно, чтобы ответил он.

И ему нужно, потому что Маркони выложит все за пару минут, а Чифу спешить некуда. И его понесло. Я заметил, что количество слов, произносимых моряком в час, прямо пропорционально количеству отработанных на флоте лет. Мне показалось, что Чиф дорабатывает второй век. Он рассказывал так подробно, словно видел собственными глазами. Начал с характеристик убитого и осужденного: «Друг друга стоили» и закончил приговором: «Так им обоим и надо», но ничего нового не сообщил. Я пожалел о напрасно потерянном часе и хотел со злости закруглить пьянку и заняться делами, когда Чиф возмущенно добавил:

– Представляешь, все это случилось на мой день рождения! Хорошо, что я их не пригласил. Хотел, но отговорили.

Старпома можно отпускать с богом. Только маньяки убивают в свой день рождения. Нормальные же люди стараются в этот день осчастливить всех или хотя бы знакомых. Целый год сволочи сволочами, а на двадцать четыре часа отпуск берем. Скорее себя подставим, попросим, чтоб нам по ушам надавали. Есть в русском человеке неистребимое желание пострадать в праздник, а потом возликовать: какой я – все стерпел! Учился в нашей роте курсант Кисин, с третьего курса был отчислен. Этот умудрялся каждый праздник получить по морде, а уж в день рождения – особо жестоко. В последний, отмечаемый в бытность курсантом, принесли его в кубрик два пятикурсника. Был он мертвецки пьян. На левой щеке алели две широкие полосы, под глазами темнели синяки, а под носом и на подбородке – сгустки запекшийся крови. Пятикурсники подобрали Кисина неподалеку от пивбара, в яме у окна полуподвального этажа. Лежал Кисин там давно, успел примерзнуть щекой к чугунной решетке, и если бы пятикурсники не выхватили случайно в темноте ямы тусклый блеск желтых пуговиц на черной шинели, к утру наш однокурсник примерз бы к прутьям черепом. Вот как надо отмечать день рождения!

Больше по инерции я спросил:

– Кто отговорил приглашать?

– Наши. Мы у капитана в каюте праздновали, свои все собрались: Дмитрич, доктор, третий механик, электромеханик, повар, второй помощник, ну и другие.

Теперь буду знать «ваших». Не очень-то мощная группировка, и старшего механика в ней нет. Неужели он Тиран? Ладно, разберемся позже. А пока можно отпускать Чифа не по крутому варианту. Он мне больше не нужен, пусть катится в лапы кадровиков. Они подоят его, припугнув, что на другое судно срочно нужна замена, и он забудет о всех неприятностях, которые я причиню ему сегодня и завтра.

Я посмотрел на капитана, прикорнувшего в сидячем положении, сказал Маркони:

– Отведи его в каюту: нагрузился выше ватерлинии.

Начальник рации догадался, что они с капитаном лишние, прихватил одной рукой непочатую бутылку со стола, а второй прижал к широкой груди щуплого капитана и как-то боком, по-крабьи, выбрался из каюты.

– Ну, коллега, давай за дела примемся, – сказал я Чифу.

– Давай, – согласился он. – Пойдем, судно покажу.

– Я его сам посмотрю... пока ты будешь документацию подгонять, – произнес я и улыбнулся так же шельмовато, как в течение всего застолья улыбался мне Чиф.

5

Моросил нудный осенний дождь. Стоит выйти на крыло мостика, как водяная пыль забирается под плащ и пропитывает китель и рубашку. Сыровато и в ходовой рубке. Большие прямоугольные лобовые иллюминаторы запотели, и едва виден портовый буксир, вытаскивающий наше судно из порта. Буксир похож на маленькую собачонку, шуструю и упрямую, рвущую поводок из рук грузного, неповоротливого хозяина. На мостике нас пятеро: я, капитан, четвертый помощник, матрос Гусев и лоцман. Капитан и лоцман в правом углу, облокотившись на подыллюминаторник, как на стойку бара, медленно помешивают ложечками чай в стаканах и тупо смотрят в запотевшие стекла. Четвертый помощник стоит возле УКВ-радиостанции, держит в руке ее черную переговорную трубку и иронично поглядывает то на буксир, то на капитана с лоцманом. Он все знает и думает, что все умеет, в отличие от капитана, который уже все умеет и думает, что до сих пор все знает. Гусев, не ожидая команд лоцмана, рулит вслед за портовым буксиром. Матрос тоже считает, что все умеет, а знать ему надо самую малость: где правый борт, где левый. Будем надеяться, что не перепутает. Я же держусь за ручки машинного телеграфа. Стоит мне передвинуть ручки вперед или назад, как в машинном отделении зазвенит звонок, который затихнет тогда, когда в «погребе» поставят на своем телеграфе ручки в такое же положение: команду получили, выполняем. И судовые винты закрутятся быстрее, или медленнее, или в обратную сторону.

Задний ход давать мне не очень охота. После отпуска я всегда испытываю непреодолимое желание двигаться вперед и только вперед. Складывается впечатление, будто на берегу я беспрерывно спал или лежал неподвижно, находился, как я называю, в состоянии отпускной летаргии, а попав на судно, наконец проснулся и получил возможность жить. И подобное, как я заметил, происходит со всеми, кто отравлен морем.

Снялись мы в рейс с опозданием на два часа. Водку ведь начинают продавать с одиннадцати. Плюс в очереди пришлось постоять. Плюс похмелье по короткому варианту – чуть ли не стоя и без закуски. По мостику витает резкий дух свежего перегара. При каждом глубоком выдохе Гусева или капитана запах плотнеет, будто сейчас выдохнутое наслаивается на предыдущее. Четвертый помощник все презрительнее вертит носом. Он еще не отчаялся, бредит капитанскими погонами и образцово-показательным теплоходом под своим командованием. Ничего, посидит еще лет пять в четвертых – начнет наверстывать упущенное, причем сопьется за год-два. А потом, нахватавшись, как собака блох, выговоров, возьмется за ум: покорно будет тянуть лямку и запивать часто, но не так круто, или окажется на берегу без профессии, без лучших лет жизни и с угробленным здоровьем. Я уже насмотрелся таких ой-е-ей сколько.

– Пусть отдают буксир, – произносит, не оборачиваясь, лоцман.

Голос у него печальный, словно отдает что-то свое собственное. Наверное, представил, как будет под дождем пересаживаться на лоцманский катер. Чем-то лоцман напоминает муху, ползающую по экрану работающего телевизора, по которому показывают нудный фильм, и стоит прогнать ее, как фильм сразу же станет интереснее.

Гусев косит на меня полупьяные глаза, наверное, хочет что-то спросить, но не решается. Перед отшвартовкой я напомнил ему обязанности рулевого, которые с тяжелым вздохом были приняты к сведению. Наверное, успокаивает себя мыслью, что будет редко встречаться со мной. По уставу моя вахта с четырех до восьми утра, а с шестнадцати до двадцати контролирую четвертого помощника. На практике обе вахты достаются четвертому помощнику, старпом подымается на мостик лишь в трудных для судовождения районах. Я знаю всего одного молодого штурмана, который нарушил эту традицию. Поэтому Володя просидел в четвертых семь лет и, если бы не моя помощь, оставшаяся неизвестной ему, просидел бы еще семь.

Буксирный трос выбрали и скойлали на баке. Авральная команда отпущена отдыхать. Боцман одиноко стоит у форштевня, наверное, смотрит, как нос судна рассекает темно-серую речную гладь. Придется боцману куковать на баке несколько часов, пока не выйдем в море. Там мы высадим лоцмана и как бы полностью оторвемся от земли. И капитану придется торчать все это время на мостике. Чтобы лоцману не было скучно. Я и без их помощи вывел бы судно в море, знаю этот участок реки не хуже лоцмана и капитана, но ведь надо же как-то оправдать их присутствие на судне. Вообще-то у советского капитана существует всего две обязанности: подписывать документы и выступать в роли козла отпущения. Раньше без всяких колебаний поступали так: случилось что-нибудь – капитана в тюрьму. Потом иностранцы научили нас уму-разуму. После столкновений наших судов с иностранными их адвокаты заявляли: «Вы посадили своего капитана, значит, признали его виновным. Платите убытки», – и платили, потому что деньги не свои. А капитаны – что ж капитаны, их у нас много, но тюрем еще больше.

Сергей Николаевич шепчет что-то лоцману, испуганно поглядывая на меня, а потом произносит с детским вызовом, словно заявляет маме, что в школу сегодня не пойдет:

– Мы спустимся ко мне... Нужно документы... это... Справишься сам?

На лице его читается готовность расплакаться, если услышит отрицательный ответ. Поражаясь умению бесполезных работников верить в свою незаменимость.

– Не впервой.

Пусть до конца моей вахты не возвращается – не сильно расстроюсь.

Гусев провожает их тяжелым вздохом, после которого запах перегара на мостике настолько плотнеет, что у меня начинает резать глаза. И у четвертого помощника то же, потому что он презрительно кривит губы и убегает в штурманскую рубку заполнять чистовой судовой журнал – готовиться к сдаче вахты.

Я занимаю капитанское место в углу у иллюминатора, гляжу на темно-серую, исколотую дождевыми каплями речную воду, на поросшие приземистыми плакучими ивами темно-коричневые берега, на белые и черные буи, ограждающие фарватер. Скучный пейзаж. Впрочем, отход в рейс никогда не радует.

Лоцман и капитан возвращаются минут через пять. Первый повеселевший, второй – погрустневший. Вихры на капитанской макушке словно волной прибило. Складывается впечатление, что они служат индикатором степени опьянения: чем трезвее капитан, тем боевитее они торчат, и наоборот.

– Эти бабы – все они стервы! – произносит он агрессивно и смотрит на меня, будто я только что заявил обратное.

– Хуже, – соглашаюсь с ним.

Спорить на эту тему бесполезно. Когда я слышу утверждения типа «все бабы» или «все мужики», то мысленно советую говорившему подольше посмотреть в зеркало. Советовать что-нибудь неудачнику вслух – себе дороже.

– Я бы их! – На лице капитана появляется подленькая радость, точно сломал чужую игрушку и избежал наказания. – Я бы ей гранату между ног засунул, – произносит он медленно, смакуя слова, и заканчивает скороговоркой, – и кольцо выдернул!

Гусев смеется, хитро косясь на меня, затем спрашивает капитана:

– А зачем же вы тогда ей почти всю зарплату переводите?

– Кому? – с фальшивым удивлением спрашивает Сергей Николаевич.

– Той стерве, на которую вам гранаты не жалко!

– Откуда ты знаешь?!

– Сами же вчера рассказывали! – торжественно объявляет матрос.

Капитан скривил морщинистую физиономию, отчего стал похож на слопавшую лимон обезьяну, затем отчаянно махнул рукой:

– Ну, я не знаю! Вот так вот!

Мастер поглубже забился в свой угол и уставился в иллюминатор, изображая примерно-образцовое несение вахты. Как будто он может в такую погоду разглядеть что-нибудь дальше судового носа. Как я догадываюсь, со зрением у Мастера неважно: когда надо рассмотреть что-нибудь вдалеке, он, стараясь, чтоб никто не заметил, натягивает кожу на виске у глаза, меняя его фокус, как делают близорукие без очков. Представляю, в какую сумму влетают ему ежегодные медкомиссии, ведь если спишут на берег, окажется дворником с дипломом капитана дальнего плавания.

Я зашел в штурманскую рубку, где четвертый помощник подробно описывает похождения судна за последние три с лишним часа.

– У тебя должны остаться судовые роли с прошлого рейса.

– Есть, – сказал он.

– Принеси мне одну. Вычеркни выбывших, а новых можешь от руки вписать.

Судовые роли печатаются на машинке – техника, которой штурмана не владеют, в мореходке этому не учили, – поэтому заполнение стандартного бланка четырьмя десятками фамилий, годов рождения, должностей и номеров дипломов превращается в своеобразную пытку. Разрешив вписать новых членов экипажа от руки, я как бы делаю подарок четвертому, и он с радостью выполняет мой приказ. Творя людям добро за их счет, дай им возможность недоплатить, чтобы считали себя хитрее тебя.

6

После ужина я сидел в каюте, в который раз перечитывал судовую роль, надеясь, что натолкнет она меня на какой-нибудь способ расследования. Ничего умнее, чем начать по списку, с капитана, в голову не приходило. Рейс продлится месяца четыре, может пять, значит, на каждого подозреваемого у меня по четыре дня. Теоретически этого должно хватить, а практически...

В дверь постучали.

– Входите, – пригласил я, решив, что начну расследование с гостя. Все-таки я удачливый, поэтому понадеюсь на случай.

Зашла буфетчица Раиса Львовна Швец, тридцати восьми лет от роду, типичная для морячки внешность – бесцветная. О таких в народе говорят: наверное, человек хороший. У нее, как и положено бывалой морячке, отрешенный взгляд и ухоженные руки, глядя на которые, сразу понимаешь, что давно уже не переутомлялась. Вместе с отрешенностью в ее взгляде было еще что-то. Казалось, что она видит не меня, а картину, на которой изображен на фоне заснеженных гор абрек в бурке, папахе и с кинжалом на поясе. Только лицо вырезано, и каждый желающий может вставить свое, а фотограф запечатлеет его, превратив в удалого молодца. Правда, вместо бурки, папахи и кинжала была старпомовская должность, в которую я просунул свою физиономию, но для Раисы Львовны, казалось, это не имело значения. Я знаю, зачем пришла буфетчица, и знаю, что она знает, что я знаю.

Некоторые люди мешают природе, и она находит способ избавиться от них, не дать им произвести потомство. С мужчинами легче, эти быстро находят, где свернуть себе шею, а с женщинами приходится повозится, придумывая что-нибудь типа морской романтики. Попадает на теплоход девчушка с задурманенной мечтами головой, а через несколько лет превращается в обленившийся пустоцвет, который к тому же постепенно спивается. На теплоходе она проходит через первую неудачную любовь, первую неудачную попытку выйти замуж, первое неисполнившееся желание списаться на берег. Потом идут вторые попытки, потом – третьи... Вскоре берег становится для нее самым страшным местом, ведь там живут другие женщины, красивые, которые к тому же еще и жены тех, кого она любит. В отпуске она вдруг убеждается, что не так уж неотразима, как вообразила о себе в рейсе. Конечно, кем только себя не вообразишь, когда четыре десятка мужиков на любой вкус клянутся ради тебя выщипать у морского царя бороду или, на худой конец, стянуть у него корону и трезубец. А на берегу на тебя даже не оглядываются. Постепенно она привыкает к «мужу на рейс», сначала выбирая самого-самого, для души, потом капитана, старпома или стармеха, для собственной лени, потом того, кто согласится. Раиса Львовна сейчас находится на «втором круге флота», поэтому и пришла ко мне. А мне как раз такая и нужна – опытная и нетребовательная, без видов на замужество, но инициативу проявлять не собираюсь: в сексе кто начинает, тот и проигрывает.

– Слушаю вас.

– Пришла узнать, когда делать приборку в вашей каюте. Каждый по-разному требует. Капитан вообще не любит, чтобы у него убирали, только перед приходом в порт, когда гостей ждет.

Ну, допустим, капитан просто стесняется требовать от нее исполнения обязанностей. Уверен, что она подъезжала к нему, а он, судя по отзывам о женщинах, ударил в грязь лицом, вот и боится, что любое его замечание примут за месть и тоже отомстят.

– ... У старшего механика надо убирать после обеда...

Значит, до обеда Дед спит. Интересно, что он делает по ночам? Надеюсь, Раиса расскажет мне, ведь женщины знают все, а возможность посплетничать у нее будет.

– ... Начальник рации требует убирать у него до утра... – говорит она, бесстрастно глядя на меня.

– А как любил предыдущий старпом? – шучу я в ответ.

– Он любил свою жену, – отвечает она.

Что ж, с ней, по крайней мере, будет не скучно. Остается выяснить, чья физиономия торчала в картине до моей.

– А кто?..

– В этом рейсе его не будет.

Неужели Володька? Вряд ли. Ему нужна любовь, а не тело. Первый помощник? Так-так-так! Придется начинать мне.

– Что будешь – коньяк, водку?

– Без разницы, – отвечает она и открывает рундук, в котором стоят бутылки и тарелки с закуской. – Я накрою.

В моей каюте она чувствует себя как дома. Должно быть, соврала о старпоме. Да и не верю я в безгрешных мужей. Бывают или грешные, или больные. А в профиль буфетчица – ничего. После ста грамм может показаться симпатичной. И фигурка у нее в моем вкусе – не полная, но и не худая. Я представил буфетчицу в постели. Движения у нее уверенные и немного ленивые, значит, будет сосредоточенно и неспешно собирать удовольствия, будто по одной ягоде землянику, а потом жадно схватит ртом все ягоды, блаженно напряжется телом, замрет – и очень медленно расслабится. Помня, что русские женщины жутко закомплексованные и принимают комплименты за скрытую издевку, я хвалю то, в красоте чего, по моему мнению, она и сама уверена:

– Красивые у тебя глаза.

Она улыбнулась мне уголками их, а губами пошевелила так, будто размяла сочную ягоду. Смешно: мы оба знаем, чем кончится для нас пьянка, но продолжаем играть. Чем разумнее животное, тем сложнее у него брачные игры... К черту игры, я не затем переводился на эту калошу.

– Теперь у тебя меньше будет работы: помполита нет.

Она зябко и брезгливо передернула плечами, будто за пазуху ей кинули холодную лягушку. Еще бы завизжала. Нет, смотрит на меня затравленно, как крыса, загнанная в угол – гляди, бросится в лицо.

– Что, слишком придирчив был? – вместо вопроса: «Он был до меня?» спрашиваю я. – Мне сказали, что его очень любили, особенно этот – третий помощник, кажется?

– Да. Володя.

Убийцу любимого человека не назовут Володей, в лучшем случае – по фамилии. И вообще, как должен прореагировать убийца, услышав имя жертвы? Я ставлю себя на его место, задаю условие, что являюсь нормальным человеком (если моряка можно считать нормальным: кажется, в Англии, проплававший более пяти лет не является для суда свидетелем, его показания берутся под сомнение) и пытаюсь представить, как бы вел себя, услышав о первом помощнике. С ночи убийства прошло несколько месяцев, но моя память должна хранить самые яркие детали: предсмертный крик или хрипение, ругань или мольбы о пощаде, хруст костей или брызнувшая кровь – что-то я должен запомнить на всю жизнь. И еще бы я поинтересовался биографией убитого, узнал все, что можно, – учел бы по всем правилам бюрократическим, которые родились из потребности человека увековечивать свои дела и делишки и каяться в них, перенося на бумагу, которая все стерпит, и как бы отрекаясь от них.

– Сколько ему было лет? – пытаюсь я проверить на практике свои умозаключения.

– Пятьдесят три. В прошлом месяце исполнилось бы.

– Откуда ты знаешь?

– Врал мне, что сорок три, а я спросила у четвертого помощника.

– Он что – на день рождения тебя приглашал?

– И не только.

– Ну и?

– Давай лучше выпьем, – предлагает она и сама наполняет рюмки.

Я понимаю, что делаю ошибку, но додавливаю:

– А все-таки?

Она вскидывает голову и чуть ли не шипит:

– Ничего!.. Сказал, что я... – она не решается повторить его обвинение.

Грязное слово может убить даже самое грязное чувство. Догадываюсь, что обвинение его касалось ее внешности. Если помполит еще и раззвонил об этом всему экипажу – что он, как я подозреваю, сделал, – то у Раисы Львовны была уважительная причина укокошить его.

– ...И жена ему не подходит, и Верка не такая!

– Вот оно что! – говорю радостно, будто пределом моих желаний было услышать об импотенции первого помощника капитана. – А какой он был из себя?

– Маленький и толстый.

– Хороший петух толстым не бывает! – шучу я и поднимаю свою рюмку. – За знакомство!

Вряд ли это она грохнула Помпу. Она слишком давно на флоте, научилась подлаживаться под любого, наверняка и под первого помощника подстроилась. Да и глядя на нее, не верю, что тянет на роль «Леди Макбет теплохода». В любом случае пора перебираться в кровать. Там разговор станет откровеннее: проникнув в тело женщины, проникаешь и в душу.

Выпив, я произношу:

– Так неожиданно послали к вам на судно, что не успел толком с женой попрощаться.

Раиса улыбается не только уголками глаз. Наверное, не меньше меня хочет, а может рада, что окончился разговор на неприятную ей тему.

– Я приму душ? – то ли спрашивает разрешения, то ли объясняет, то ли интересуется, потерплю ли я еще несколько минут.

– Да, – так же многозначительно отвечаю я.

Иногда мне кажется, что всю жизнь буду спать с женщинами из деловых соображений, и порой хочется бросить флот и сделать своей профессией секс.

7

Босфор – это как бы двери из родного дома. Сейчас я смотрю на турецкий берег равнодушно, а через несколько месяцев он будет казаться мне чуть ли не таким же прекрасным, как родной. Турецкие таможенники, получив от капитана конверт с долларами, перебираются на свой катер. Они не полезли в трюм узнавать, насколько «сельскохозяйственная» техника, которую мы везем, даже, как мне показалось, старались как можно меньше находиться у нас на борту – забежали к капитану за взяткой и еще быстрее назад.

Когда я впервые проходил Босфор, то проторчал почти все время на палубе, жадно рассматривая «заграницу». Загнал меня в каюту первый помощник капитана. Потом он до конца рейса следил за мной, особенно в иностранных портах, боялся, что сбегу. Годом раньше курсант нашего училища сиганул в Босфоре за борт, благополучно добрался до берега (на некоторых поворотах проходишь метрах в тридцати от него) и попросил политического убежища. Курсант в Италии продал форменную шапку (интересно, зачем нужны итальянцам зимние шапки?!), и кто-то настучал на него помполиту. Тот принялся втолковывать курсанту, во что выльется такая коммерческая операция, и так поусердствовал, что угробил жизнь и ему, и себе. Впрочем, через несколько лет кто-то из наших встретился с тем курсантом в Аргентине. Бывший курсант на жизнь не жаловался, наоборот, в отличие от помполита, который был снят с блатной работы и кинут на исправление на судоремонтный завод.

После вахты я иду в спортзал. Это небольшая каюта с тремя тренажерами, турником, шведской лестницей, боксерской грушей и набором гирь и гантелей. Почему-то тяжелая атлетика пользуется на флоте особой популярностью. Минут десять я кручу педали велотренажера, затем пыхчу над гирями, дергаюсь на турнике, а под конец от души луплю грушу руками и ногами. Драться мне доводится редко, потому что овладел еще в детстве уличной дипломатией, которая, оказывается, применима везде. Тренировки эти тоже часть дипломатии: у тех, кто видел меня обрабатывающим грушу, пропадает охота нападать. Да и в форме себя надо держать. Учился в моей роте мастер спорта по легкой атлетике. Он часто ездил на соревнования, и мы ему жутко завидовали. Пять лет ленивой флотской жизни превратили его в неповоротливого толстяка, который поднимался на второй этаж отдела кадров пароходства с тремя передышками. Я хоть и не увлекался до флота спортом, сейчас заставляю себя почти каждый день проводить часик в спортзале.

Я отрабатывал на груше прямой правой, когда в спортзал зашел старший матрос Дрожжин, по кличке Фантомас. Внешность его подходит к прозвищу: короткие редкие белесые волосы плотно облегают вытянутый череп, отчего Дрожжин кажется лысым, огромные уши напоминают локаторы, а оловянные глаза смотрят не мигая и так и просят серной кислоты. Фантомас останавливается в полутора метрах сбоку от меня и чуть сзади, руки держит по швам, будто ученик у доски, и тихим, но внятным голосом отвечает урок, который я не спрашивал:

– Матрос Гусев и моторист Остапенко заделали брагу в двух молочных бидонах. Где-то в машинном отделении имеется самогонный аппарат, замаскированный так умело, что таможня принимает его за судовой механизм. Самогонку выгонят к Седьмому Ноября, которое будут отмечать у капитана. Приглашены начальник рации, второй помощник, доктор, повар, третий механик...

– А старший, второй и четвертый механики?

– Старший – «зеркальщик». Из вояк, на атомной подлодке служил. Пьет по ночам, до обеда отсыпается, а потом спускается в машину и чехвостит подчиненных. Второй механик не пьет: язвенник. А четвертый ни с кем... не разговаривает. Из каюты – в машину, из машины – в кают-компанию пожрать и сразу к себе. Кличка – Желудок. Говорят, в прошлом рейсе почти всю зарплату рублевую потратил на артелку (продуктовая кладовка, в которой можно набрать еды за безналичный расчет), а валютную – на секс-журналы. Пятьдесят лет ему, а все четвертый. Вечный. В каюту никого не пускает, даже дневальную убирать. – Он замолкает, ожидая вопросов.

– Ты же в прошлом рейсе не был? – спрашиваю я, не перестав еще удивляться его осведомленности о судовых делах.

– Нет.

– Жаль...

– Но я знаю многое из того, что случилось в том рейсе.

– Что именно?

– Первого помощника убили.

– Это все пароходство знает.

– Но убил не третий помощник.

Я обхватываю грушу, будто бы останавливая ее, а на самом деле замираю пораженный. Неужели так быстро и просто найду преступника?

– А кто?

– Разное говорят, но точно никто не знает.

Я наношу по груше серию ударов. Обидно!.. Впрочем, Фантомасу незачем знать о моем особом интересе к убийству, поэтому перевожу разговор на тему, которая, по мнению Дрожжина, должна интересовать меня больше.

– А с кем буфетчица в прошлом рейсе?

– Со вторым радистом. Жена узнала, заставила его уйти в отпуск. Обещала, что сюда больше не вернется. Бахтияр, моторист, говорил, что счастье радиста, а то бы не вернулся из рейса. Радист навешал ему за приставания к буфетчице.

– Это нерусский такой, волоокий – Бахтияр?

– Он самый. Аварец... Он потом на повара переключился.

– На кого?!

– На повара Мишу Ершова.

Повар – лысый толстяк с бабьим безволосым лицом и заплывшими, поросячьими глазками. Я бы удивился, если бы им заинтересовалась самая завалящая бабенка, а уж молодой смазливый парень... Правда, у гомиков пары чаще всего образуются не по сердцу, а по наличию партнеров.

– В прошлом рейсе третий помощник набил морду повару. Остапенко рассказывал. Он проходил мимо иллюминатора, смотрит, третий сидит на стуле, а повар перед ним на коленях, обнимает, плачет, объясняется в любви и просит...

Я представил себе эту картину: безволосая харя с поросячьими глазками, смоченная «скупыми мужскими» слезами, – и презрительно искривленные губы Вовки, который не может поднять руку на ничтожество, но и на чувства ответить тоже.

– ... Тут повар расстегивает ему штаны, наклоняется...

Я готов тысячу выложить за то, чтобы как-нибудь за «рюмкой супа» в ответ на Вовкину ухмылку спросить, чем это он так привлек Мишу Ершова?

– ... Третий как врежет ему!..

Ай-я-яй! Живого человека кулаком! Тем более гомосексуалиста пассивного – то же самое, что женщину! А в итоге – повар один из главных свидетелей. Он, капитан и начальник рации после полуночи проходили мимо двери, ведущей на корму, и видели помполита и третьего помощника, разговаривающих у шпиля. Минут через десять капитан и начальник возвращались от артельщика, у которого выпросили две бутылки виски, и снова видели их, но теперь уже ссорящимися. Повара во второй раз не было, как я теперь догадываюсь, остался он у Бахтияра.

Дрожжин закончил «отвечать урок», ушел. Я нанес по груше новую серию ударов. После каждого слышался скрипучий звук – так, наверное, будет вскрикивать от боли Фантомас. Почему у меня появилось такое сравнение? Ведь люблю стукачей, работающих по убеждению, не корысти ради. На каждом судне множество доносчиков по нужде, но всего один-два по призванию. Знакомый таможенник на мой лобовой вопрос, сколько на теплоходе стукачей – три, пять, ответил, смеясь, что три, пять – порядочных. Вербуют обычно, поймав на контрабанде, – попробуй не согласись! Иногда давят на сознательность. Правда, за идею редко кто соглашается, комсомольские времена прошли, несмотря на плотность рядов этой организации. Помню, Володя возмущенно рассказывал, как его вербовали в Павлики Морозовы. Он не сообщил мне, что ответил на предложение, но передал слова таможенника: «Вас мы будем досматривать с особой тщательностью». Как будто раньше досматривали не с особой. Все стукачи теплохода дружно сообщали каждый раз, что Володька чего только не везет. Найдите, мол, и спишите его с судна к чертовой матери, он всем нам мешает.

И я иногда постукиваю. Из спортивного интереса. Приятно осознавать, что от тебя зависит чужая жизнь: сказал пару слов – и человека нет. Сотрудничать мне не предлагали, не успели до женитьбы, а сам я не напрашивался, чтобы не сбить себе цену. А теперь меня и вовсе опасно трогать. Но я не зазнаюсь, помогаю: с народом надо вести себя проще, народ это любит.

8

В курительной комнате на скамейках, привинченных к палубе у переборок, сидело девять человек, все из рядового состава. Они курили, стряхивая пепел на палубу и поплевывали в привинченную в центре комнаты пепельницу, похожую на гриб на тонкой ножке и с вогнутой шляпкой. Создавалось впечатление, что пепельница – жертвенник, а сидящие вокруг нее – исполнители ритуального обряда жертвоприношения. Обряд совершался усердно: дыму – хоть якорь под подволоком вешай. И весело: физиономии горели ярче жаринок на кончиках сигарет. Только Фантомас не смеялся. Я бы здорово удивился, увидев его смеющимся. Развлекал всех Гусев. Проделывал это с помощью собаки – кобеля с мордой и туловищем овчарки и длинными висящими ушами и кривыми короткими лапами таксы. Что кобелю досталось от папы, а что от мамы – затрудняюсь сказать, но, наверное, папой была такса: во-первых, так смешнее; во-вторых, кличка у него – Бацилла; а в-третьих, как вам во-первых?

Заметив меня, Гусев приказал кобелю:

– Бацилла, документы!

Кобель преданно посмотрел на него и лениво помотал длинным пушистым хвостом, подметая пепел.

– Кому сказал, покажи документы!

Бацилла нехотя завалился на спину, широко раскинув лапы. В паху, там, где розоватая шкура почти лыса, синел оттиск судовой печати. Остроумно...

Курицы захихикали, хитровато поглядывая на меня: рассержусь или нет? Конечно, нет. Со временем узнаю автора «шутки» и, если он провинится передо мной, накажу еще и за нее. А сейчас я искренне смеюсь. Смеется и народ.

– Кстати, знаете историю о печати с «Победы»? – спрашиваю я, сев рядом с Гусевым и предложив всем угоститься моим «Ротмансом».

Берут Гусев и Бахтияр. Я закуриваю и продолжаю:

– Так вот, пришло наше судно из рейса и стало под выгрузку в порту Новоросийск. Пароходство решило сходить навстречу экипажу, повезло их жен бесплатно на пассажирском судне «Победа» на свидание с мужьями. Жены как-то незаметно для себя оказались в каютах экипажа «Победы», где их быстренько накачали водкой и вином. К сожалению, ни одна не досталась второму помощнику капитана. С горя он взял судовою печать, прошелся по каютам и проштамповал задницы вырубившихся жен. Утром «Победа» пришла в порт, целомудренные жены кинулись на шеи заждавшихся мужей. Примерно через полчаса вся надстройка сухогруза была наполнена звуками оплеух и бабьим ревом. Не пострадала только жена старшего механика: ей было под шестьдесят, безобразна, как жизнь ее мужа. В итоге оскорбленные мужья развелись с женами, а второго помощника «Победы» уволили из пароходства. «За неслужебное использование судовой печати», как значилось в приказе.

Курцы вежливо похихикали. Видать, концовка рассказа немного смутила их. Несколько человек посмотрела на Гусева. Значит, разукрасил кобеля он. Я заметил, что об этом догадался и Фантомас. Но и Гусев просчитал Фантомаса и быстро нашелся:

– Ну, Бацилла у нас холостяк, может и с печатью бегать. Хотя, конечно, незачем баловать пса. Больше так не делай, Дрожжин, понял?

Фантомас уставился на него оловянными глазами, а остальные курцы весело заржали.

Я собирался уже уходить, когда в курилку зашел Миша Ершов. Улыбнувшись Бахтияру, он сел рядом со мной. От него пахло блинами, которые были на ужин.

– Закурим, Миша? – спросил Гусев.

– Не курю, – ответил повар.

– А-а... Ну да, если бы Бахтияр предложил... Сигару. Толстую, – Гусев подмигнул мотористу.

Тот посмотрел на него так, как, наверное, смотрят на орущего без умолку ишака, и, выкинув окурок в пепельницу, вышел из курительной комнаты.

– Чего ты пристаешь?! – взвизгнул вдруг повар. – Что я тебе плохого сделал?! Сволочь ты!..

Кричал повар, размахивая руками и подпрыгивая на скамейке, отчего напоминал крышку кипящего чайника. Пользуется моим присутствием, чтобы спровоцировать Гусева на драку. Что ж, посмотрим, как матрос выберется из этой ситуации.

– Помело придержи – не на базаре! – умудрился Гусев вставить в истеричный монолог Миши.

Совет только подзадорил повара. А ведь, действительно, напоминает базарную торговку. Даже голос женский. Видимо, кем выступаешь в постели, того пола признаки и приобретаешь. Не хватало, чтобы Ершов вцепился Гусеву в волосы или поцарапал лицо.

Видимо, и у матроса появилось такое опасение. Уходя, Гусев плюнул в пепельницу так зло, что мне показалось, будто она пошатнулась. Следом за ним ушли и другие курцы.

– Из-за него хоть из каюты не выходи, – пожаловался Миша, проводив матроса взглядом, в котором застыла обида, причем непонятно какая: то ли на намек на «голубизну», то ли на сорвавшуюся попытку отколотить Гусева, то ли как на отвергнувшего поварскую любовь.

– Язык у него острый, – согласился я.

– Таким языком только задницы брить, – произнес Ершов и провел рукой по щекам и подбородку, словно это была задница, а он проверял, не отросла ли щетина. – Противный мужчина. Ведет себя так, будто один здесь, все не по нему...

Я слушал жалобы повара, давая ему время успокоиться, а сам думал, почему его терпят на судне. К гомосексуалистам на флоте относятся так же, как и по всей стране, – враги и никаких но... Кстати, повар из Миши не очень хороший. Наверное, сработал, как я называю, закон экипажной приживаемости. Продержался человек один рейс, не списали, значит, и дальше будет работать, какими бы недостатками не обладал. Знакомый педик лучше незнакомой женщины.

– Что завтра на обед приготовишь? – меняю я тему разговора. Завтра праздник, Седьмое Ноября.

– Секрет. Но вам скажу. – Он наклоняется к моему уху и громко произносит: – Пирог с фруктами, орехами и медом – пальчики оближите! – и трясет у меня перед носом пухлой кистью, будто демонстрирует, какие именно пальцы я буду завтра облизывать.

– Теперь не засну. Всю ночь буду предвкушать, – сказал я.

– Любите пироги? – спрашивает Миша, расплывшись в довольной улыбке. Женщины тоже любят, когда хвалят их стряпню.

– Спрашиваешь!

– Ну ладно, вам как... – он не заканчивает и подозрительно оглядывает курилку, в которой кроме нас никого нет, – ... дам попробовать. Пойдемте ко мне.

По всей Мишиной каюте была разбросана одежда, будто у привередливой модницы. На переборке над кроватью приклеены синей изолентой вырезанные из журналов фотографии Алена Делона, Жана Марэ и неизвестных мне мордоворотов, демонстрирующих безобразные глыбы мышц. Из неплотно задвинутого ящика стола выглядывал пакетик импортного презерватива. Неужели повар боится забеременеть?

Перехватив мой взгляд, Миша торопливо задвинул ящик до упора и предложил мне сесть на стул у кровати, видимо, специально предназначенный для гостей-мужчин.

– Сейчас я пирог принесу.

Вообще-то я не любитель пирогов, но надо о многом поговорить с поваром, поэтому предложил:

– Тогда я за бутылкой схожу.

– Не беспокойтесь, у меня найдется кое-что.

Кое-что оказалось бутылкой армянского коньяка из «Альбатроса». Под такой коньяк я готов съесть что угодно, даже пирог. К тому же, испеченный поваром оказался получше тех, что варганит моя жена, по крайней мере, первый кусок я слопал не без удовольствия. По такому случаю я предложил Мише обращаться ко мне на «ты». Счастлив советский начальник: всегда имеет дармовую возможность наградить подчиненного.

– Не надо, мне так привычней. Язык не поворачивается обращаться к старпому на «ты», – отказался Ершов, но был польщен.

Пусть мне будет хуже. А то еще вместе с формой обращения изменит и отношение.

– Я слышал, у тебя в прошлом рейсе были напряги с помполитом?

Разумеется, ничего я не слышал, но не ошибся. От страха Мишино лицо заострилось, даже стало похоже на мужское. Отвечать он не собирался.

– Говорят, порядочная был сволочь, – добавил я.

– Да, – нехотя ответил Миша.

– Слава богу, что в этом рейсе его нет.

– Да.

Кажется, не с той стороны заехал. Попробуем исправиться.

– Ты с Ивлицким не работал?.. Жаль! Вот кто первых помощников на дух не переносит. Дольше рейса у него ни один не держится, а недавно, слышал, прямо из-за границы забрали в сумасшедший дом. Умеет Ивлицкий расправляться с ними, боятся уже направлять к нему. При мне прислали бывшего кагэбешника. Ну, думаю, такого волчару Ивлицкий не сожрет. Капитан долго подбирал к нему ключик, все никак не получалось. А помполит против него роет и свое дело знает: застукал, что капитан с буфетчицей спит. Однажды ночью возвращается она к себе в каюту от капитана, а помполит под дверью ждет, с вечера сидел. Так и так, где вы были? Она тык-мык – не получается от него отвязаться. Тогда заскакивает в каюту и запирается. Помполит тарабанит: открывай, такая-сякая! Она звонит Ивлицкому. Тот посоветовал подержать Помпу под дверью еще минут пять. Через пять минут он пришел туда со мной и начальником рации – парторгом судна. Помполит стоял в коридоре раком, заглядывая в замочную скважину. Ивлицкий ласковым голоском спрашивает: «А что вы тут делаете ночью?» Пока помполит разгибался, открывается дверь, выскакивает буфетчица и ну орать, что ее пытались изнасиловать, и показывает синяки на руках. Мне бы могла не показывать, я их еще вечером видел. В общем, Помпа был разоблачен и отправлен в отдел кадров пароходства.

– Женщины – они стервы, ничего хорошего от них не жди, – сделал вывод повар. – Все неприятности из-за них, тварей вонючих.

– Что, с женой не повезло? – прикинулся я несведущим.

– Ну, от жены меня бог миловал... Так, в общем говорю. Вот дневальная, Нинка, в прошлом рейсе человек-человеком была, а в этом дня не проходит, чтоб не полаялись. И обязательно какую-нибудь пакость скажет. Сегодня замешиваю тесто...

Слушать о бабьих скандалах у меня особого интереса не было, поэтому перебил:

– Наверное, любовник в отпуск ушел, а нового не нашла.

– Да нет, с третьим механиком она и в том, и в этом рейсе. В отпуск из-за него не пошла: боится, что другую заведет. Какую это другую она боится, когда у него жена есть?! Жена, между прочим, из блатных, такую не бросают, тем более ради чмуровки кособокой. – Миша довольно потер пухлые руки, наверное, представил, как когда-нибудь третий механик пошлет к черту дневальную и как бы отомстит за повара.

Так вот откуда мне знакома фамилия третьего механика. Жена упоминала: мол, родители были против, а дочка настояла на своем, вышла замуж за курсанта мореходки, простого парня, полюбившегося ей. Я пока не знаком с ним близко, но даже по внешнему виду могу сказать, что моего поля ягода. Я думал, что моя жена – единственная дура среди блатных деток, а оказывается...

– Она ведь в том рейсе забеременела. Аборт сделала, стерва, только чтоб в рейс с третьим механиком пойти. Другие мечтают иметь детей, а эта...

Уж не от Бахтияра ли собрался он иметь детей? Я представил толстого лысого Мишу в роли кормящей матери и чуть не поперхнулся коньяком.

Миша посмотрел на меня настороженно: не над ним ли смеюсь?

– А мне говорили, что она от помполита забеременела, – нашелся я. – Ну и сплетники!

– Помполита?! – Ершов брезгливо поморщился. – Его женщины не интересовали.

– У каждого свой вкус. Нельзя осуждать человека, если он не такой, как ты, – произнес я. – В развитых странах регистрируют браки между лицами одного пола. Это мы, с нашей вечной отсталостью...

– Если бы это... Он же вообще был какой-то непонятный.

– Коммунист – существо бесполое, – подсказал я.

– Во-во, – согласился повар, – партийного пола. Сколько я из-за него выстрадал, хотел даже на берег списываться.

– А что такое?

– Да так... – Он тяжело вздохнул. – Не убей его третий помощник, я бы взял грех на душу.

– И не страшно было бы?

– Лучше уж сразу отмучиться, – произнес Ершов немного патетично, разлил по рюмкам остатки коньяка из бутылки и достал из рундука полную. – На праздник берег, но ради хорошего человека, – он посмотрел на меня то ли льстиво, то ли заигрывающе, – начнем праздновать сегодня.

Я не отказался, хотя уже понял, что напрасно теряю время с поваром. И когда он, захмелев, начал, размазывая по безволосым щекам слезы и сопли, читать вслух письмо от брата, я попрощался, сославшись на службу. Какое мне дело, что брат прощает ему «голубые» грехи и приказывает вернуться домой? Главное, что Миша Ершов в убийцы не годится. Таким, как он, нужна публика, втихую они не умеют творить ни плохие дела, ни хорошие, а натворив, ищут грудь-подушку, чтобы раскаяться и выплакаться. Убей он помполита, через неделю об этом знало бы, как минимум, семь человек.

В каюте меня поджидала Раиса. Она сидела на диване, закинув ногу на ногу. Ножки у нее – единственное, к чему трудно придраться, ну разве не помешали бы еще пять сантиметров длины, но я не встречал женщины, которой эти сантиметры помешали бы.

– О чем можно было так долго болтать с поваром?! – раздраженно спросила она. – Было бы с кем!

– Ревнуешь? – отбил я нападение встречной атакой.

Рая промолчала, но окурок раздавила так, словно пепельница – рот Миши. К кому-к кому, а к мужчинам меня еще ни разу не ревновали. Не знаю, радоваться или нет? Вопрос настолько позабавил, что чуть не упустил из виду налаженность слежки на судне. А ведь никто не видел, как я заходил к повару. Прямо на пароход, а деревенька в десяток домов! Повинуясь интуиции, я прокрался к двери и распахнул ее.

У порога стоял Фантомас – руки по швам, уши-локаторы странным образом направлены в одну сторону – к замочной скважине, а оловянные глаза едят начальство, за которым подсматривали.

– Свободны. Идите отдыхать, – спокойно и строго произношу я и захлопываю дверь.

9

Всходит солнце, и в первых лучах покрытые дымкой пальмы, мечети и дома Порт-Саида кажутся размытым кадром из сна-мечты. Такие сны и приводят людей на флот, а когда человек просыпается, то вдруг узнает, что жизнь прошла мимо. Счастливы непроснувшиеся...

Я захожу на мостик с крыла. Четвертый помощник и Гусев уже приняли вахту. Первый что-то записывает в черновом судовом журнале, положив его на подыллюминаторник, а второй курит сигарету и ковыряется спичкой в зубах.

– Вообще-то не рекомендуется совмещать два приятных дела, – сказал я матросу.

Гусев не понял юмора и испуганно забычковал сигарету и спрятал в карман рубашки. Следовательно, за мной признают роль тирана, ведь самодурами нас делает не наше желание властвовать, а согласие остальных подчиняться нам беспрекословно.

– Какими по счету идем? – спросил я четвертого.

– Седьмыми.

– Хорошее число.

До первой плавательной практики я не верил ни в бога, ни в черта, ни в черную кошку, а теперь суеверен, как институтка в Рождественскую ночь. Видимо, корабельные щели – идеальное место для размножения микробов суеверности.

– Палубную команду поднял? – спросил матроса.

– Да.

– Капитана?

– Он не спал.

– Пьяный?

– Как обычно.

– Интересно было бы посмотреть, каков он трезвый.

– Лучше не надо, – посоветовал Гусев. – Зануда страшная.

– Поверим тебе на слово... По Суэцкому каналу доводилось рулить?

– Конечно.

– Ну и отлично, – сказал я, взял бинокль и вышел на крыло мостика.

Примерно в кабельтове от нас дрейфовал катерок, размалеванный, как портовая проститутка. Из рубки катера вышел араб, высокий и плотно сбитый. Он так смачно потянулся, что у меня заныли плечи и хребет. Араб задрал майку, почесал черное от густых волос брюхо, затем расстегнул штаны и достал из них свое обрезанное богатство, которое было размером с мою руку по локоть. Открыв пинком лацпорт, он начал подсолонивать Средиземное море. Отливал долго, потом зябко передернул плечами и стукнул головкой по темному пятну, набитому, наверное, им же, на белой поверхности лацпорта.

Ко мне подошел боцман – сухощавый старик с вытянутым птичьим лицом. Ему семьдесят восемь лет, а бодр, как пионер на утренней линейке, и кожа у него чистая, без пигментных пятен. Говорят, начинал с юнг еще до революции, под какими только флагами не плавал, и нет в мире такого порта, в котором бы не бывал. Один из его сыновей – механик-наставник пароходства, два других – капитаны, а бесчисленное количество внуков и правнуков уверенно торят тропинки к этим должностям. Из его семьи можно составить полноценный экипаж. Ко всем членам нашего экипажа, кроме меня, боцман относится с плохо скрытым презрением и напоминает этим сиамскую кошку, которая уважает и подчиняется лишь самому сильному – хозяину дома.

– Доброе утро, – поздоровался он и произнес то ли вопросительно, то ли утвердительно: – В канал пойдем.

– Да, – сказал я. – Пробки закрутили?

– Крути – не крути, все равно сопрут, – ответил боцман беззлобно.

Перед входом в канал надо принять на борт две шлюпки с двумя гребцами в каждой, чтобы в случае аварии они завезли на берег швартовые концы. Эти гребцы отличаются повышенной склонностью к воровству, а особой их симпатией пользуются бронзовые пробки, которыми закручиваются трубки, ведущие в двойное дно теплохода. Матросы закручивают пробки вдвоем с помощью специального инструмента, а босой араб потопчется на ней минут пять, ни разу не наклонившись, отойдет – и пробки нет, говорят, выкручивают пятками – но какие же пятки надо иметь?!

– Янки правильно поступают, – сообщает боцман. – Очертят мелом круг на палубе, поставят негра с дубинкой, и если араб переступит черту – негр дубинкой его!

К сожалению, мы не янки, мы строители коммунизма. За что нас и презирают все. Как-то стояли мы в Александрии. Провернул я с арабом небольшую торговую операцию и, когда обмывали ее, спросил, почему они любят американцев, которые их за людей не считают, и плюют на нас, которые братья всем угнетенным и обездоленным.

– Американец в морду даст и доллар даст, а вы... – Араб пренебрежительно махнул рукой.

Он прав: плюнет тебе обездоленный брат в левый глаз (а они частенько это делают) – подставь правый, иначе за границу больше не попадешь. Как-то, в бытность мою четвертым помощником, выгружали мы в одном африканском порту бронетранспортеры и боевые машины пехоты. Договорился я с маклаком загнать ему предметы ихней роскоши – одеколон, зубную пасту, мыло. Зашли мы за надстройку, чтоб с причала никто не видел. О цене договорились днем раньше, поэтому показываю я маклаку пакет с товаром и требую деньги. А маклак мнется: денег не дает, но и от сделки не отказывается. Чую я, не так что-то. Оборачиваюсь – а ко мне сзади полицейский подкрадывается. Я моментально высыпаю содержимое пакета за борт. Как они – маклак и полицейский – взвыли! Можно было подумать, что я их грудных сыновей утопил. Пока они любовались кругами на воде, я убежал в рубку. Там сидел приемщик груза, капитан местных танковых войск, окончивший училище на Украине. По-русски он хорошо понимал. Мы с ним пару раз поболтали за бутылкой и прониклись взаимной симпатией. Я ему и пожаловался, как маклак и полицейский хотели кинуть меня. Капитан вышел на крыло, крикнул что-то часовому, охранявшему выгруженную технику, показал на Маклака, сошедшего с судна. Часовой подбежал к мошеннику и как врежет ему в голову прикладом автомата. Маклак час валялся на причале в луже собственной крови, облепленный мухами, потом переполз в тень под навес из пальмовых листьев, провалялся там до ночи, очухиваясь, и пошкандыбал домой. Через два дня он пришел ко мне с деньгами и забрал товар не торгуясь.

На крыло вышел Сергей Николаевич. Он уже третий день празднует Седьмое Ноября, и вихры на его макушке поникли, как трава под знойным солнцем.

– Душно. К шторму, наверное, – сказал капитан. От него шел противный запашище, как от тряпки, которой вытирают пивную стойку.

– Чайки садятся на воду – жди хорошую погоду, – вспомнил я флотскую примету и кивнул на покачивавшихся на волнах серо-белых птиц. – Это у вас в животе штормит.

– Да, – согласился капитан то ли с приметой, то ли с намеком на его пьянство.

– Пойду я на бак, – брезгливо посмотрев на капитана, сказал боцман. – В подшкиперской буду.

Сергей Николаевич проводил его обиженным взглядом и пожаловался мне:

– Странный он какой-то. И не пьет. Нормальные люди все пьют.

– И чем больше пьют, тем нормальнее? – спросил я серьезно.

Капитан обиженно глянул и на меня и пошел к четвертому помощнику, наверное, жаловаться на нас с боцманом. Есть такая категория людей – мальчики для битья. Вроде бы все у них в порядке, по службе двигаются, хоть и медленно, но уверенно, а вот счастливыми их не назовешь. Постоянно бьют их все, кому не лень. Я раньше думал, что виноваты неленивые, которые любят нападать на слабых, а потом догадался, что грешны сами мальчики, потому что хватают куски, которые не могут проглотить. Вот и колотят их – кто по спине, помогая отрыгнуть застрявшее, кто по рукам, чтоб больше не хватали. Останься Сергей Николаевич третьим помощником, был бы на своем месте и счастливым, никто бы его не трогал, так нет, считает себя самым умным и хитрым – и получает пинки со всех сторон.

Вскоре по рации передали приказ сниматься с якоря. На подходе к каналу приняли на борт лоцмана и шлюпки с гребцами. Гребцы сразу же расстелили на палубе у третьего трюма коврики, на которых разложили товары на обмен: знают, что советским морякам валюту дают только в портах. Обычно предлагают дешевые шмотки, а взамен просят болгарские сигареты, шарикоподшипники, цветные металлы. Матросы из авральной команды уже «обходят ряды».

Заметив мой интерес к «базару», Гусев сообщил:

– В прошлом рейсе помполит весь канал торчал здесь, следил в бинокль, кто и что покупает.

– Проще было бы пойти к артельщику и узнать, кто и сколько блоков сигарет взял, – поделился я опытом.

– Он потом так и сделал, какая-то падла подсказала.

Одним этим поступком Помпа нажил себе почти четыре десятка врагов – попробуй найди убийцу! А вообще-то Гусев молодец: натолкнул меня на мысль, что надо пройти этот рейс, так сказать, глазами и делами покойника. Наверняка он наткнулся на что-то очень серьезное, покруче ченча сигарет на маечки.

10

В отличие от помполита – бойца идеологического фронта, у меня не хватило выдержки торчать с биноклем у иллюминатора целый день. Сменившись с вахты, я позанимался «спортом» – сделал «жим» двумя глазами в положении лежа – до полдника, потом выпил два стакана чая и поднялся поновой на мостик.

Капитан и лоцман – толстый усатый араб, похожий на беременного таракана – стояли в противоположных углах. Наверное, лоцман отказался выпить с капитаном, чем оскорбил до глубины проспиртованной души. Я принял вахту у второго помощника и предложил Мастеру:

– Сходите, попейте чайку.

– Не хочу, – буркнул капитан. Немного помолчав, он произнес отчаянно, будто решился броситься за борт: – Вот так вот! Ну, я не знаю! – Так и не объяснив, к чему он все это сказал, Мастер скорчил гримасу, точно сейчас заплачет.

– Идите покушайте, – настаивал я, – как-нибудь без вас справимся.

Теплоход стоял на якоре в Соленом озере, ожидая прохода встречного каравана. Стоять еще несколько часов, и все нормальные капитаны проводят это время у себя в каюте, отдыхают перед проходом второй части канала. Сергей Николаевич, видимо, решил утереть нос остальным капитанам, а может, боится, что не удержится и напьется до состояния «дрова».

– Сергей Николаевич, шел бы ты, а? – поддержал меня Гусев.

Мастер дернулся так, словно матрос плюнул ему в лицо.

– Ну, я не знаю! – повторил он и, засунув руки в карманы брюк, вылетел с мостика.

Я позвонил буфетчице, приказал принести лоцману кофе и побольше бутербродов, а потом занял «капитанский» угол. Общаться с лоцманом у меня не было никакого желания. И вообще, после прохода Мраморного моря у меня становится все меньше и меньше желаний. Из-за жары. Выйдя из порта погрузки, мы как бы отправились из осени через весну (Босфор) в лето. Суэцкий канал – это как бы середина июня, а в Индийском океане начнется июль и будет тянуться так долго, сколько потребуется для возвращения назад, сюда, в июнь.

На мостик пришел начальник рации. Лицо у него загорело, и шрам на лбу стал еле заметен. Почти целыми днями Маркони нечего делать, поэтому наведывается во время моих вахт на мостик – наносит визиты Тирану. Пока что я не совершил ничего, что доказывало бы мое желание занять эту «дворцовую» должность, но все члены экипажа относятся ко мне так, словно я уже вздернул на рею парочку строптивых матросов.

– Что новенького в мире? – спрашиваю у него.

– Наши станции все время крутят классическую музыку. Наверное, кто-то из Политбюро двинул кони.

Скорее всего, догадка Маркони верна. Интересно бы узнать, кто именно загнулся. Тесть намекал мне, что входит в команду Черненко, так что приходится молится за здоровье этого человека.

– Скорее бы они все перемерли! – от души желает начальник рации.

– Они еще нас переживут, – говорю я с сожалением: однажды Маркони обмолвился, что мы с ним интеллигентные люди, а русскому интеллигенту на роду написано ругать свое правительство.

Что мы с ним и делаем, пока на мостик не приходит капитан, изрядно повеселевший. Платинового цвета вихры на его макушке, подвоспрявшие было, теперь опять прильнули к черепу. Сейчас начнет играть в любимую русскую игру «ты-меня-уважаешь – я-тебя-уважаю». Чтобы не оказаться в числе уважаемых, я взял бинокль и вышел на крыло. Базар у третьего трюма все еще работал. Перед «прилавком» топтался электрик Разманин, по кличке Размазня, – длинный сутулый парень со сбежавшимися в кучу глазами, точно они постоянно смотрят на кончик носа. Разманин глянул по сторонам, сунул продавцу три блока сигарет и, ничего не получив взамен, пошел к надстройке. Может, доплачивал? Вряд ли: арабы на слово не верят, по себе других судят. Надо прощупать электрика, тем более, что он ни с кем не дружит, правда, и не чурается людей, любит посидеть на корме, послушать треп Гусева или кого-нибудь другого, у кого язык длиннее якорь-цепи.

В ходовой рубке капитан терроризировал начальника рации: загнав в угол, что-то рассказывал, отчаянно размахивая руками. Я стал у иллюминатора неподалеку от лоцмана, который, налопавшись бутербродов с кофе, прикорнул в лоцманском кресле. Надеюсь, капитан побоится подходить к нему, а значит, и ко мне.

– Вот помню, когда учился в мореходке, – рассказывал Мастер начальнику рации, – каждый год у нас проводили соревнования на ялах под парусом. На третьем курсе я занял первое место, обошел даже старшекурсников! Там надо было развернуться у буя, я правильно рассчитал, прямо подбрил его и до финиша опередил остальных почти на кабельтов!..

Я слышу эту историю второй раз, а Маркони, подозреваю, – сотый. Видимо, это была единственная улыбка фортуны Сергею Николаевичу. Может, он и был рожден яхтсменом, но не понял этого? Жаль, потому что всем присутствующим на мостике пришлось долго слушать хвастовство бывшего яхтсмена, а потом его проклятия в адрес женщин.

Капитан оказался не единственной неприятностью за эту вахту. Не успели мы выйти из Суэцкого канала и облегченно вздохнуть, как случилось чэпэ. Правая шлюпка с гребцами, в которую сел лоцман и которую мы спустили на ходу, не захотела сразу расстаться с крюком кормовой тали, зарылась носом в воду и перевернулась. Гребцы и лоцман забултыхались между блоками сигарет, какими-то тряпками. Плавать, слава богу, они умели и забираться в шлюпку тоже. Ну, а ругаться... Я не знаю арабского, но догадался, что было высказано в адрес нашего теплохода, капитана и мой, как члена экипажа. Видимо, речи эти были слово в слово повторены на берегу представителю портовых властей, потому что нам по рации поступил приказ встать на якорь. Дело можно было бы замять взяткой, но у советского капитана на такие случаи валюты нет. Что ж, пусть пароходство платит штраф – гораздо большую сумму. Плюс простой судна влетит в копеечку, ведь разборы, уверен, затянутся до глубокой ночи, если не до утра. Вот и считай после этого, что семь – счастливое число.

Поставив судно на якорь, я решил самоустраниться от разборок с портовыми властями, сказал, что голова разболелась, перегрелся на солнце. По телефону я вызвал к себе артельщика, заведующего судовыми продуктами. Должность эта выборная. Как-то умеет каждый экипаж безошибочно выбрать того, кто умудряется угодить почти всем, ворует в меру и не толстеет. Мне ни разу не доводилось встречать толстого артельщика. Видимо, есть особый кайф наблюдать, что корм не в коня. Впрочем, нашему кое в чем корм идет впрок, один орган у него постоянно растет. Это нос, длинный и тонкий, похожий на треугольный парус. Из-за носа артельщику дали кличку Клиппер, которую экипаж из любви к рифмам часто заменяет на Триппер. Клиппер-Триппер первым, наверное, присягнул мне, как Тирану, – сунул взятку продуктами. И продолжает подкармливать, «забывая» записать выданное мне в «черную книгу». Я сейчас удостоверился в этом, открыв ее, и в будущем тоже «забуду» что-нибудь записать, когда буду делать ревизию продуктовых кладовок.

«Черная книга» представляет из себя общую тетрадь, в которой каждому члену экипажа отведено по два листа. В верхней части первого листа значились фамилия и должность, чуть ниже – дата, наименование товара, цена, количество, общая сумма, роспись получателя. В конце рейса подбивается итог, и деньги вычитаются третьим помощником при выдаче зарплаты. К счастью, тетрадь была старая, с записями за прошлый рейс. Я посмотрел, кто брал много сигарет перед Суэцким каналом, задержавшись от удивления на четвертом механике: это же как надо постараться, чтобы при четырехразовом бесплатном питании, довольно сносном, еще и дополнительно прожирать за рейс четырехзначную сумму! Сидел со мной в мореходке за столом такой же проглот Петя Шарушинский. За столом нас было четверо. Я и еще один сосед, женившись, часто ели дома, так что Пете доставались три порции, которые, по словам Вовки, улепетывались быстрее, чем мой друг справлялся с одной. Про таких говорят: глиста кормит. Глисты, наверное, плохо переносят никотин, потому что четвертый механик сигарет не брал. Зато заядлыми курильщиками, особенно в начале рейса, оказались электрик Разманин и его непосредственный начальник старший электромеханик Крысенко. Такое впечатление, будто они используют сигареты вместо предохранителей, а те горят ежедневно.

11

Повод навестить Крысенко у меня был. Вчера, как доложил мне Фантомас, между старшим электромехаником и дневальной произошла небольшая перепалка. Дрожжину не удалось узнать, из-за чего поссорились, потому что, заметив его, Крысенко и Нина быстро помирились. Что ж, придется показать себя сверхусердным начальником.

Не знаю почему – врожденное это или приобретенное на работе, – но у всех электромехаников выражение лица такое, словно засунули два пальца в розетку или только что вынули, причем трудно понять, какое из них соответствует хорошему настроению, а какое – плохому. Меня встретили без особой радости: наверное, только что пальцы были вынуты из розетки.

– Иван Петрович, мне доложили, что дневальная нагрубила тебе.

– Нет-нет-нет! – Электромеханик замахал обеими руками, будто отгонял помехи, затруднявшие проходимость его слов к моим ушам. – Это я с утра был не в духе. Ну и побурчал немного на нее. Девушка она очень хорошая...

Пока он произносил панегирик в Нинину честь, я оглядел каюту. Либо она убирается плохо, либо отменный ты свинтус, Иван Петрович. Что ж, жить в грязи не запретишь. Зато слишком горячая защита дневальной насторожила меня. Наверное, он влюблен в Нину, хотя Фантомас утверждает, что Крысенко любит свою жену, по крайней мере, боится ее сильнее, чем тока высокого напряжения.

– ... Претензий у меня к ней – никаких, – заканчивает Кулон. – Не обижай ее старпом, хорошая девушка.

– Ты так уговариваешь меня, точно я растерзать ее собираюсь! – сказал я. Всегда надо самому обвинить себя в преувеличенном преступлении, какое собираешься сделать, тогда с тебя снимут подозрение.

– Нет, конечно... – смущенно бормочет он, и его смущение лучше всяких слов говорит, что подозревали меня в еще худшем.

– Думал, может, стесняешься сказать мне, потому что мало знакомы.

Кулон понял намек.

– Так давай, – он щелкнул пальцем по горлу, – познакомимся получше.

– Сейчас схожу за бутылкой...

– У меня есть... Коньяк с кофе – пойдет?

– Еще бы!

Он вынул из стола две малюсенькие электропечки, электрокофемолку, пакет с зернами кофе, ящичек с песком, две джезгвы и две фарфоровые чашечки. Заварив кофе на электропечках, он подержал джезгвы в песке, а потом перелил напиток в чашечки и добавил коньяка. Делая это, рассказывал, где научился готовить такую благодать.

– Стояли мы в Турции, долго, месяца полтора. Неподалеку от порта была кофейня. Ну, я и познакомился с ее хозяином, помог ему кондиционер отремонтировать и еще кое-что по мелочи. После этого целыми вечерами на дурняк кофе пил. Он научил меня готовить кофе по-турецки.

Наверное, хитрый турок научил, чтобы избавиться от нахлебника. Что ж, спасибо ему: давно я не пил путевый кофе.

Налив коньяк в чашечки, Кулон спрятал бутылку и открыл настежь дверь каюты. Потом нажал что-то под крышкой стола, и из двух динамиков, закрепленных в противоположных верхних углах каюты, полилась классическая музыка. Впервые встречаю на флоте любителя классики. Впрочем, каких только выродков не встретишь среди моряков.

– Дверь зачем открыл?

– Пусть все видят, что мы пьем именно кофе. Когда не прячешься, никто не заподозрит, что коньяк употребляешь.

Заподозрить, конечно, трудно. Особенно если учесть, что половина экипажа перебывала здесь на кофепитии. И еще труднее догадаться – от кого надо прятаться, ведь остальные не лучше. Впрочем, Кулону положено быть со сдвигом по фазе.

Я отпил маленький глоток из фарфоровой чашечки. Через пару минут мое сердце забилось, как удав с защемленным хвостом. Повстречайся мне хитрый турок, расцелую.

– Сигаретой не угостишь? – спросил я. – Забыл свои в каюте, а люблю под глоток хорошего кофе глоток хорошего дыма.

– Пожалуйста! – Он наклонился и выдвинул нижний ящик стола, битком набитый блоками сигарет. – Тебе какие – «Феникс», «Вега»: «Ту», «Опал», «Родопи»?

– Любые, – ответил я, справившись с удивлением. – А зачем столько набрал?

– Да знаешь, у меня жена – хорошая у меня жена, порядок любит – не разрешает курить. Как в порт приходим, так у меня «сухой» и «бездымный» закон. Еле выдерживаю до отхода в рейс! А отпуск не люблю – жуть!.. Но жена у меня славная – ничего не скажу.

– Значит, по выходу из порта ты первым делом затариваешься в артелке сигаретами?

– Ага! Жена ведь не догадывается, что там есть курево. Кто-то ей наябедничал, но я успел предупредить Клиппера, и он сказал, что я сигарет – ни-ни, только продукты беру.

– Ну, ты хитер!

Кулон засиял в довольной улыбке.

Вообще-то хитрость – привилегия дураков, но я не встречал человека, который это обвинение не принял бы за комплимент.

– С куревом у меня постоянно неприятности, – пожаловался он. – Представляешь, в прошлый рейс, в самом начале... да, как раз только Суэц прошли... прибегает ко мне помполит, чуть ли не за грудки хватает и орет: «Показывай!» Я не врубился сразу, глазами хлопаю: что ему от меня надо? Оказывается, он решил, что я на сигареты наменял тряпок у арабов. Ну, дубина!

– Говорят, большая сволочь был.

– Я бы не сказал. Помполиты – они все такие – шибко правильные. Мы с ним потом, как с тобой, кофейка попили, поговорили по душам. Неплохой мужик. Правда, на следующий день заявил, что должен доложить куда следует о моих пьянках. Ну и правильно, работа у него такая.

Господи, кого только земля не носит! Или море. Впрочем, иваны петровичи достойны своих помполитов. Когда встречаю баранов, любящих кнут, готов пойти на все, лишь бы выбиться в пастухи. А может, поэтому и страна у нас такая, что все пастухи – выходцы из баранов? Ведь раб, добившийся свободы, может быть только надсмотрщиком.

– А за что его третий помощник грохнул?

– Не знаю. Вроде бы тоже хороший парень. Наверное, не поделили что-нибудь. Ты бы видел, как третий помощник в кают-компанию заходил! Остановится в дверях и спокойно так говорит: «Приятного аппетита всем, кроме первого помощника».

– Может, из-за женщины?

– Не-е! Женщины все заняты были. Помполит и на меня из-за женщин наезжал, думал, что я с камбузницей. Но я объяснил ему, что человек женатый и всякими там глупостями не занимаюсь. Посоветовал ему за штурманами понаблюдать. Он не так понял, на старпома напал, а камбузница-то со вторым – ха-ха-ха!..

Меня передернуло от его хохота. Во-первых, не ожидал, что он умеет смеяться, не вязалось это с его отключенной физиономией; а во-вторых, смех был какой-то неживой, словно записанный на магнитофон и прокрученный через динамик с порванным диффузором.

– Зато третьего механика и дневальную он сразу вычислил. Они, правда, и не скрывали. Я его, конечно, попросил, чтобы машинное отделение не трогал. Пообещал он мне и, действительно, оставил Андрея в покое. Мы – «машина» – не то, что вы – «палуба», за своих умеем постоять...

И он ударился в просторные рассуждения о взаимной неприязни машинного отделения и палубной команды. Первых дразнят маслопупами, вторых – рогатыми. Последнее прозвище не имеет ничего общего с неверностью жен, которые с одинаковым рвением изменяют и тем, и другим, а пришло к нам с парусного флота, когда весь экипаж был палубной командой. Матросов набирали из крестьян. Выходя за границей на берег и не зная иностранных языков, они просили у местных жителей молоко на языке жестов – прикладывая к голове руки с выставленными вверх указательными пальцами и мыча. Правда, большая часть советских моряков до сих пор языков иностранных не знает, но теперь молоко за них покупает капитан или старпом. Интересна неприязнь тем, что маслопупы и рогатые имеют друзей во вражеских станах и врагов в своих. Обычно в рогатые идут те, кто любит командовать и не любит работать, а в маслопупы – наоборот. Само собой, есть исключения, большей частью – неудачники, которые и предают своих. Все это я знал не хуже Кулона и слушал без интереса.

Мимо каюты, глянув на меня, прошел боцман. Уже во второй раз. Не тот он человек, чтобы попусту гулять по палубе старшего комсостава или выслеживать. Значит, что-то ему надо, но научен при царской власти уважать отдых отцов-командиров. Пойдем ему навстречу – в прямом и переносном смысле.

Дождавшись паузы в монологе старшего электромеханика, я поблагодарил за кофе и коньяк и, сославшись на дела, вышел в коридор, чуть не столкнувшись с боцманом. Боцманов зовут на флоте Драконами. Когда я был матросом, то полностью соглашался с такой их кличкой, но став штурманом, решил, что слишком предвзято к ним относятся.

– Не спится? – спросил я, помогая изложить просьбу. В том, что он сейчас что-нибудь попросит, не сомневаюсь: лицо у него – точно на паперти стоит.

– Как раз спится. Я обычно рано ложусь, с курами... Долго на якоре будем стоять?

Вон оно что! Ведь выбирать якорь – обязанность боцмана. Ну, как среди ночи разбудят? Потом не заснешь, распорядок дня сломался.

– А эти, чумазые, не приезжали? – спросил я.

– Нет, – ответил боцман, брезгливо поморщившись. – Что с ними цацкаться! Послать их подальше!..

– А чего – пошлем! – пообещал я.

Капитан был на мостике. Ожидание наказания протрезвило его, вихры распрямились, копьями нацелились в подволок. Пригладив их Мастер пожаловался:

– Не едут. Может, связаться с ними?

– Зачем?

– Ну, напомнить, что стоим, ждем. Может, забыли, а?

– И слава богу. – Я включил переговорное устройство, вызвал машинное отделение: – Эй, в погребе!

– Слушаю, – ответил четвертый механик.

– Готовьте главные, будем сниматься, – приказал я и перевел ручки на телеграфе в положение «Товсь», а потом повернулся к боцману: – Идите на бак, выбирайте якорь.

Боцман исчез раньше, чем капитан успел открыть рот и выдавить:

– А как же лоцман?

– А никак, – ответил я и спросил у третьего помощника: – После того, как принял вахту, в журнал ничего не записывал?

– Нет.

Третий помощник капитана – самая легкая штурманская должность. В его обязанности входят карты и деньги. Шутники добавляют: и женщины. Ответственности, в сравнении с другими штурманами, минимум. Отсюда два типично русских недостатка: чрезмерно высокое мнение о собственной особе и непрошибаемая лень. Но и лень иногда бывает полезна.

– Запиши, что через каждые пятнадцать минут вызывали порт на связь, но никто не отвечал. Не получив от них дальнейших распоряжений, снялись в рейс. Так, Сергей Николаевич?

Пусть попробует не согласиться. Уверен, что о чэпэ он не доложил в пароходство, надеялся замять без шума. Если простоим до утра и не уладим, то ему сделают втык не только за шлюпку, но и за молчание.

– Ну, я не знаю... А-а! – Он отчаянно махнул рукой. – Пошли они!..

Допустим, это ты туда пойдешь, если они передадут дело в суд. Кстати, тюрьмы у них не лучше наших, правда, по-своему. И тогда освободится место, которого мне так не хватает. Впрочем, именно на этом судне я не горю желанием стать капитаном.

12

Предположение Маркони о смерти кого-то из Политбюро оказалось верным, что называется, исполнилось по высшему разряду – переставился Брежнев. Неожиданностью для меня эта новость не была. Как-то месяца два назад тесть говорил со мной на эту тему: мол, Леонид Ильич долго не протянет: пьет шибко по-русски. Называл тесть и наследника – Черненко. Называл – и потирал руки, готовясь к переезду в Москву. Наверное, зря я ушел в рейс. А может, и нет. Слушая траурные речи, я обратил внимание, что первым упоминается Андропов. Он и по алфавиту первый, но почему же тогда вторым идет Черненко? А, наверное, потому, что Андропову подчиняется единственная реальная сила в стране – КГБ, а у кого сила, тот и получит власть. Просчитался мой тесть. Ничего, мужик он хитрый и беспринципный, выкрутится. Хорошо, что ему за меня и ломаного гроша не дадут, а вот мне могут предложить. Если бог или черт даст, не продешевлю...

А пока займемся следствием. Подозреваемый есть – электрик Разманин. Этому уж точно жена не запрещает курить, потому как он холост. И еще доложил мне Фантомас, что Размазня женщинами не интересуется и дружит с Бахтияром. Придумывать повод для посещения каюты электрика незачем, слишком мелкая сошка. Убедившись, что его нет на корме, нет в красном уголке, где крутили фильм, спустился на палубу рядового состава.

Дверь в каюту оказалась не заперта и после моего толчка распахнулась настежь. Я переступил комингс, говоря:

– Извини, Серега, не рассчитал... – и запнулся, словно понял, что попал не к Гусеву.

Размазня сидел за столом, держал в одной руке дымящуюся папиросу, а в другой – банку сока манго. Раньше морякам в тропиках выдавали сухое вино, потом, начав борьбу с пьянством, заменили его соками. Какая-то сволочь решила, что манго – самый полезный. К концу рейса даже у практикантов из мореходок накапливается по несколько ящиков этого препоганейшего пойла, а бывалые моряки самогонку из него пить отказываются. Увидев меня, Разманин уронил банку и торопливо потушил папиросу в пепельнице. Глаза его, обычное состояние которых – скатиться в кучу, теперь находились в нормальном, как у всех, положении, но глядели на меня расширенными зрачками, и создавалось впечатление, что я нахожусь в мертвой зоне, а «простреливаемое» пространство слева, справа и позади меня.

– Нет...нет... – пролепетал он испуганно.

Это был даже не страх, а мистический ужас. Не знаю почему, но у меня появилась мысль, что Помпа ворвался к нему в каюту и застукал именно за этим занятием. Непонятно было, почему Разманин колотился от страха, почему отодвигал локтем банку, не замечая, что рука ползет по разлитому соку.

– Извини, постоянно путаю левый и правый борт, – говорю я, понимая, что надо уходить, но не ухожу. – С тобой такое случается?

– Да...нет... – лепечет он.

– Для штурмана путать лево и право – опасный грех. Есть такой анекдот о старом опытном капитане и молодом четвертом помощнике – не слышал?

– Нет.

– Попал однажды молодой четвертый на судно к опытнейшему капитану, проработавшему тридцать лет без аварий, и решил выведать секрет мастерства, – начинаю я и, так как не принято, чтобы рядовой сидел, а командир стоял, сажусь на стул напротив электрика. – Заметил четвертый помощник, что во время швартовок капитан перед тем, как отдать команду, заглядывает в бумажку, которую держит в руке. Ну, думает четвертый, на этой бумажке и написан секрет безаварийности. Подкрался он незаметно, заглянул в бумажку, а там нарисован схематично пароход и написано «левый борт», «правый борт», «нос», «корма».

Размазня выдавил кислую улыбку.

– Сок разлил, – словно только что заметил, сказал я и поднял банку. Нормальная банка, воняет из нее манговым соком. Поставил ее – и заметил, что она прикрывала – темно-коричневую лепешку, похожую на надкушенное овсяное печенье. Я взял лепешку, понюхал. – Так-так-так! Гашиш, значит, покуриваем?

Глаза Разманина приняли обычное положение – в кучку.

– Где взял? У араба выменял?

Электрик молчал, как пионер на допросе.

– И много наменял?.. Выкладывай все!

Размазня наклонился к кровати, вытянул из щели между нею и переборкой еще две лепешки, сложил стопкой передо мной.

– Все?

– Да.

– В прошлом рейсе тоже курил?.. Ну?

– Да.

– И Помпа прихватил тебя?

Улыбка стала еще глупее.

– Да.

– И что он сказал?.. Грозился сообщить куда надо?

– Да.

– Ну и?.. Рассказывай, как дело было?

– Никак.

– Что значит – никак?! – рассердился я. – Забрал он наркотики, пообещал сообщить и оставил тебя в покое?

– Да...нет.

– Заладил «да», «нет»! Рассказывай давай!

– И он это... чтоб рассказывал.

– Что именно?

– Обо всех. И он тогда не сильно меня накажет.

Ясно: завербовал в стукачи. Попользовался бы до конца рейса, а потом отдал властям на расправу. Я бы именно так и поступил, а помполит, как догадываюсь, был не лучше меня.

– И ты ему поверил?

– Конечно. Он же – первый помощник.

Очень убедительный аргумент. Что бы делали умные, если бы размазни вдруг перевелись?!

– Врешь! Ты сделал вид, что поверил, а сам ухлопал его на обратном пути.

– Не-у, не-у! Это третий помощник! – голос его звучал с потрескиванием, как радио во время грозы.

Я почему-то думал, что чем глупее человек, тем он смелее, а оказывается, все сложнее. Что ж, дурак или трус могут убить, а трусливый дурак – вряд ли.

– Значит, не ты убил?

– Не-у!

– Сейчас проверим. – Я сделал вид, будто вспоминаю что-то. – На кого ты ему настучал?

– На Бахтияра. Он с поваром это...

– Было такое.

– Они и теперь.

– Знаю. Еще на кого?

– На Гусева и Остапенко. За самогонку.

– Правильно. Еще?

– Третий механик и Амелин, они вахту вместе стоят, и токарь... – Размазня поперхнулся и вытер рот рукавом, не заметив, что рукав в соке. На подбородке остались желтые подтеки.

– Ну-ну, – подогнал я.

– В Сингапуре продали. – Он посмотрел на меня так, будто я должен знать, что именно они продали.

– Я от тебя хочу услышать, чтобы проверить, врешь или нет.

– Стружку цветных металлов.

Ну, это как бы законный бизнес машинного отделения, за такое больше строгого выговора не влепят. Хотя, смотря куда они дели деньги. Я предложил самый русский вариант:

– А деньги пропили?

– Нет, товара набрали, много. – Электрик вдруг обрел нормальный голос, наверное, от зависти.

– И помполит нашел контрабанду?

– Не успел. За борт выбросили.

– Так, вижу, что не врешь.

– Можно мне сока?

– Пей.

Банка в его руках подпрыгивала. Действительно, размазня. В стукачи он не годится, потому что, я уверен, узнает позже всех. Ладно, пусть живет: заложить его всегда успею.

– Теперь будешь мне сообщать о всяких нарушениях, – строго произнес я. – А это, – взял три лепешки, подержал их на ладони, точно прикидывая вес, а на самом деле решал, не забрать ли себе, но устоял – швырнул в открытый иллюминатор, – я их не видел. Но чтоб больше не курил – понял?

– Да, – ответил электрик, умиленно улыбаясь и глядя на меня сбежавшимися в кучку глазами.

Не мешало бы разрешить делать аборты не только до рождения ребенка, но и после: дождаться первой улыбки и, если умиленная, под скальпель и на помойку.

13

Складывается такое впечатление, что меня передают из рук в руки, от одного подозреваемого к другому. Вскоре я обойду всех, вернусь к первому и пойду по второму кругу. Ну, дал мне Размазня наколку еще на троих, у которых был повод разделаться с первым помощником капитана, – ну и что? Двое из них – третий механик и моторист Амалин в момент убийства были на вахте в машинном отделении. Убийство произошло между четвертью первого и двумя часами ночи. В четверть первого капитан, начальник рации и повар видели помполита беседующим на корме с Володей, а примерно в два часа компания, праздновавшая день рождения старпома, вывалила из капитанской каюты подышать свежим воздухом и никого на корме не застала. Проходя мимо каюты помполита, Гусев обратил внимание всех на то, что там звонит телефон. Мол, кому-то не терпится среди ночи настучать, но никак не может разбудить Помпу. А может, токарь слишком жаден или мстителен? На флоте только две черты характера могут быть «слишком» – лень и болтливость. Иногда у меня складывается впечатление, что моряки – не люди, а комки студенистой массы с длинными гибкими языками. Так как я – один из них, то пойду поболтаю с токарем Хмарой, по отзыву многих – мастером на все руки. В ночь убийства он не стоял на вахте и не был на дне рождения.

Нашел я его в подсобке, где хранились кинопроектор и коробки с фильмами. Хмара перематывал киноленту с одной катушки на другую. Работа эта нудная, не требующая напряжения извилин, поэтому глубокомысленное выражение на лице токаря казалось наигранным.

– Что за фильм?

– «Белое солнце пустыни», – ответил он, не поворачиваясь ко мне и не меняя выражение лица. – Народ требует по второму разу прокрутить.

– Ну, если требует, надо выполнить, – серьезно произнес я.

– Народ всегда прав, – в тон мне сказал Хмара.

Кто-то кого-то подначивает. Собирался я его, а получается... Что ж, надо уметь проигрывать.

– Хороших фильмов много? – поменял я тему разговора.

– А какие – хорошие?

– Ну, скажем, интересные.

– Есть немного, штук пять.

– Слабовато.

– В прошлый рейс еще хуже было.

– Не мог договориться? – подцепил я.

– Не я выбирал, – ответил токарь и наконец-то повернулся ко мне.

Лицо у него было словно из углов, острых и тупых. Их тщательно подогнали и обтянули кожей, но все равно складывалось впечатление, что имеешь дело с механической куклой. Есть куклы смеющиеся, плачущие, стесняющиеся, а эта – думающая. И движения у нее точные, рациональные – нечеловеческие, какой и кажется всякая норма.

– А кто выбирал?

– Помпа... Такую шваль набрал! Хотели поменяться во Вьетнаме с другим теплоходом, а они посмотрели список и спросили: «У вас что – экипаж коммунистического труда?»

– И что ты ответил?

– Наоборот, говорю, поэтому Помпа и накачивает нас. А будете такие вопросы задавать, к вам его перекинут.

– Перекинули. Но только через фальшборт.

– Мир не без добрых людей.

Уж не ты ли этот самый «добрый людь»? Ведь преступление, уверен, было тщательно подготовлено и проведено без задоринки, никто не видел. Это в нашей-то «деревне», где таракана без свидетелей не раздавишь!

– У меня такое впечатление, что не убей Помпу третий помощник, кто-нибудь другой отважился бы, – сказал я. – Как будто в очереди стояли, и убийца – первым.

– Да, многим он насыпал соли на конец.

– И ты в очереди стоял?

Хмара докрутил ленты, положил ее в коробку, хотя мог бы сразу на проектор поставить.

– Нет, на меня у него соли не хватило.

– А говорят, прихватил вас в Сингапуре, в копеечку вам влетел.

– Ерунда. Дурные деньги: как пришли, так и ушли. – Он достал следующую ленту, начал перематывать.

– Могли бы на берег списать.

– Спасибо сказал бы. Жена и так ноет: машина есть, дача есть, все три комнаты квартиры барахлом забиты – какого черта по морям шляешься?! Да с моими руками и на берегу не меньше заработаю.

– А действительно, почему не уходишь?

– Не люблю с места на место бегать. Решил, если на другое судно пошлют, тогда уволюсь. Не посылают: старший механик не отпускает, – сообщил он, продолжая крутить ручку с задумчивым выражением лица.

Есть такие типы, которые не могут сидеть без дела. Если их лишить работы, то умрут, задохнуться, как акула без движения.

– Дед у нас с характером, – сказал я.

– Вояка бывший – что с него возьмешь?

– Точно. Как надену портупею, все тупею и тупею. А он ее лет двадцать носил... Он тоже с Помпой не ладил?

– Дед?! – Хмара улыбнулся, отчего углы сгладились и лицо стало человечнее. – Для него не существует «ладить – не ладить», он просто не замечал помполита... Нет, вру, один раз заметил. Как-то прицепился к нему Помпа, что-то ему надо было разузнать о механиках. Стармех долго его слушал, а потом вежливо говорит: «Уважаемый, а не пошли бы вы...» и добавил на ухо адрес. Помпа пошел. И с тех пор к Деду не возвращался.

Старший механик – личность, конечно, интересная. Есть такая шутка: чем отличается советский офицер от французского: последний до синевы выбрит и слегка пьян, а первый до синевы пьян и слегка выбрит. Так вот наш Дед всегда до синевы выбрит и до синевы пьян. А может, синюшный цвет лица у него оттого, что не бывает на солнце. Все члены экипажа обзавелись тропическим загаром, а старший механик – словно из Заполярья прибыл, темные только брови и тонкая полоска усиков. Усики наводят на мысль, что стармех – скрытый англоман. К тому же, одет всегда безукоризненно и без поправок на жару, а ногти как у манекенщицы. Не то, что у Хмары, у которого каемки под ногтями такие черные, будто дни и ночи напролет соскребывает сажу в трубе. Такие почти у всех маслопупов. Жена одного из механиков жаловалась, что каждую ночь новые простыни стелет, потому что к утру на них отпечатывается черный силуэт мужа. Что ж, трудности жены токаря Хмары меня не интересуют. Для меня важнее то, что в убийцы он не годится. Точнее, был бы сейчас тридцать седьмой год, из Хмары получился бы отличный чекист, а в наше время довести его до убийства можно, только лишив его работы, что вряд ли удалось помполиту. Ну, а старший механик... Нет, не годится и он. Хоть он и Оппозиционер, а не питаю к нему злости и не подозреваю его, потому что он чистоплюй и чистюля, а убийство – дело грязное, запачкаешь не только душу, но и одежду, и руки. Не знаю, как душу, но одежду и руки стармех побрезгует пачкать.

И вообще, надоело мне все. Детектив из меня ни к черту, я даже не могу представить себе человека, способного на убийство. Наверное, он должен быть не таким, как все. А кто нормален в судовом «зверинце»? В кого ни ткни, каждый с придурью. Нормальные, наверное, на берегу сидят. Впрочем, они ничем не лучше нас. И тут, и там замкнутая территория, только тут сто тридцать на двадцать метров, а там – шестая часть суши. И мы, и они – скорпионы в банке. Хотя нет. В банке скорпион всегда один, а остальные – мокрицы или другая такая же бесхребетная дрянь. Значит, в прошлом рейсе в судовой банке сидели три скорпиона: два черных – помполит и убийца и белый – Володя. Пока белый выяснял отношения с одним из черных, второй черный, оставленный без внимания, расправился с ними обоими. Выходит, он недостаточно силен и смел, чтобы вступить в открытый бой, но достаточно хитер или везуч, чтобы остаться безнаказанным. Вот мне и надо найти такого – такого, как я. Я ведь тоже скорпион – чего скромничать?!

Стоп!.. А ведь на судне опять лишний скорпион. Надо искать того, от кого я с удовольствием бы избавился и кто с неменьшим удовольствием избавился бы от меня.

14

Конец первого месяца рейса – время частых ссор между членами экипажа. Видимо, первые три недели люди живут энергией берега, постепенно переключаясь на судовую, и в момент полного перехода от одной к другой происходит взрыв – ускоренный выброс остатков первой. Вчера сцепились Бахтияр и Гусев. Матрос что-то сказал по поводу «голубых» отношений между мотористом и поваром – и заработал фонарь под глаз. В долгу не остался: длинный нос Бахтияра так распух, что за ним лица не видно. А сегодня вечером ко мне влетела разгневанная Раиса.

– Ты должен наказать эту прошмандовку! – тоном жены приказала она.

Кроме Раисы Львовны, на судне еще две прошмандовки – дневальная и камбузница. А может, и три, но оставим повара в покое, ему бы подобрали более точное оскорбление, русский язык богат.

– Какую именно?

Вопрос так удивил Раю, что она забыла о гневе. Наверное, считать до двух не умеет.

– Как это какую?! Стерву кособокую – Нинку!

Вот уж не думал! Милая девочка, глаза большие, доверчивые, какое-то в них ожидание, словно глядит на Деда Мороза, и фигурка у нее ничего. Ну, раз женщина, следовательно, действительно стерва, а вот...

– Разве она кособокая?!

– Ну да! Одно плечо выше другого сантиметров на двадцать, – произнесла буфетчица с таким торжеством, будто только что сама и перекособочила соперницу.

Допустим, не на двадцать сантиметров, а то бы я заметил, хоть и не шибко внимателен, как и большинство мужчин. Теперь понятно, почему Нина все время старается стоять боком к собеседнику или обхватывает руками плечи, точно обнажена по пояс и прячет груди.

– Что случилось?

– Как что?! Молодая, а ведет себя...

Дальше пошел такой отборный мат, что я хотел уже пригласить боцмана. Думаю, ему было бы чему поучиться. Причину ссоры я так и не услышал. Да в общем-то нетрудно и догадаться. Если бабы не в ладу, ищи мужика или кастрюлю. Мужик у каждой свой...

– Швабру не поделили?

– Какую швабру?! Она ведро мое без спроса взяла, тварь бесстыжая!..

Кастрюля, ведро – разница не большая. Соломоновым решением будет сделать втык обеим: общий враг мирит быстрее общего друга. Но тогда я окажусь пострадавшим вдвойне. Надо что-нибудь придумать.

– Хорошо, накажу ее, больше она твои ведра не тронет.

– Причем здесь ведра?! Она вконец распоясалась, забыла кто она, а кто я!..

Понятно – еще и несоблюдение субординации: любовница старшего помощника выше любовницы третьего механика. Да, женщины обращаются с субординацией довольно странно: то придают ей слишком большое значение, то совсем забывают о ней. Помню, рассказывал мне Ивлицкий о тех временах, когда комсомол кинул клич «Девушки – на флот!». Одна из кликнутых, закончив мореходку, попала к Ивлицкому третьим штурманом. Капитан не имел дурной привычки стучать в дверь, заходя в каюты подчиненных. Однажды он ввалился к своему штурману «чисто по делу», как он выразился, и застал третьего под матросом. «Ноги под подволок – и стонет!» Но не ноги и стоны больше всего возмутили Ивлицкого. «Представляешь, матрос – штурмана! Рядовой – офицера!!!»

К счастью, мне позвонил Маркони, поинтересовался, не распишу ли я с ним пульку в преферанс.

– Иду, – ответил я в трубку, а Рае сказал: – Четвертый зовет, кто-то курс нам режет. Подожди меня здесь.

Пока будет ждать, глядишь, разрядится полностью. Времени хватит: вернусь я нескоро.

А на ходовом мостике тишь и благодать. Четвертый помощник в штурманской рубке решает астрономическую задачу, определяет место судна. Занимается этим от скуки, потому что точность будет невелика. Эпоха секстана прошла. Теперь им пользуются разве что для определения глубины, привязав к линю. На моем штатном судне стоит спутниковая система, которая в любой точке океана выдает твое место с точностью до трехсот метров – на земле не всегда так точно определяются. Но все равно моринспекция заставляет ежегодно сдавать экзамен по мореходной астрономии: не свои же головы ерундой забивают.

Гусев стоит на руле. Обычно в океане днем судно идет на авторулевом, а матроса отправляют в распоряжение боцмана. Сегодня в океане мертвая зыбь – высокие волны при тихой погоде, авторулевой не справляется. Иные волны, разбившись о нос судна, взлетают выше полубака, а брызги добираются до середины судна.

По мостику разгуливает еще один член экипажа, нештатный. В Красном море на палубу упала полумертвая птица. То ли выбилась из сил, то ли налетела ночью на мачту или надстройку. Птицу выходили, и она осталась на судне, не улетела. У нее длинные тонкие ноги, маленькое каплеобразное туловище, расположенное не горизонтально, как обычно у птиц, а вертикально, и она напоминает сутулого человечка с маленькой головой и длинным-длинным носом. Людей она абсолютно не боится, дает себя погладить, а когда гонится за тараканом, может пробежать по твоим ногам, как по бульвару. И Бациллу не боится. Видимо, напал на нее и получил клювом в голову, потому что облаивает издалека.

Птица засунула клюв сантиметров на пять в щель между платформой радиолокатора и палубой и вытянула оттуда жирного светло-коричневого таракана. Судорожно дернулась маленькая головка – и таракан исчез. Клюв втиснулся в другую щель, и еще один стасик – так на флоте называют тараканов – исчез в птичьем желудке. Она их жрет с утра до вечера, надеюсь, сделает то, с чем не справляются никакие ядохимикаты, – избавит судно от мерзких насекомых, которые стали бичом флота, потеснив даже крыс.

Помню, проходил я первую плавательную практику на каботажном судне. Команда была маленькая, все ели за одним длинным столом. Капитан сидел во главе стола, как раз под плафоном. Обедать он приходил первым и едва открывал супницу, как пар добирался до подволока и сзывал на трапезу из всех щелей тараканов всех мастей. Стасики накапливались на плафоне и десантировались поодиночке прямо на капитанскую загорелую лысину, склоненную над тарелкой. Шмяк, бульк – и капитан вылавливает ложкой из тарелки очередного «десантника», долго рассматривает его, будто решает, не обсосать ли, потом стряхивает на палубу и давит обутой на босу ногу самодельной сандалией, сплетенной из прядей швартового конца. Тогда я считал, что капитан – самое эффективное средство по борьбе с тараканами, а теперь отдаю первенство птице.

Гусев нежно поглаживает прокуренным указательным пальцем сутулую спинку птицы. Потом, застеснявшись, наверное, пытается накормить ее окурком. Фингал под глазом матроса вчера был темно-фиолетовым, а сегодня темно-красный – заживает, как на Бацилле. Но вчера синяк был под левым глазом, а сегодня под правым. Матрос оставляет птицу в покое, поворачивается ко мне – и я облегченно вздыхаю: есть фингал и под правым, темно-фиолетовый.

– А где второй заработал? Опять ударился? – спрашиваю я.

По поводу первого синяка Гусев, воротя шельмоватую морду и покусывая кончик уса, сообщил, что ударился о косяк.

– Ага, – отвечает он.

– Индейцы правы: только бледнолицый умудряется дважды наступить на грабли.

Бледнолицый Гусев закусил ус и посмотрел на меня так, словно хотел боднуть. Досталось не мне, а птице, которую пнули под хвост. Впрочем, реакция у нее хорошая, успела отскочить. Эх ты, индеец из племени ваня: птица – не грабли, надо суметь попасть!

Я вышел на крыло мостика, облокотился на планширь и уставился на волны, высокие, но без гребешков, с округлыми маковками. Уже много дней смотрели и еще много дней будем смотреть фильм «Океан». Вода спереди, вода сзади, вода справа, вода слева. Изредка, как рекламная вставка, появится встречное судно, пройдет в нескольких милях от нас, только в бинокль разглядишь его, маленькое и, как кажется, несчастное. И возникает мысль: а какого черта мы все здесь? А следом другая: а разве на берегу лучше?

Корма – место, где свободные от вахт и работ собираются для самого важного флотского занятия – трепа. Не было случая, чтобы я не застал там Фантомаса. Обычно стоит, прижавшись задом к зачехленной вьюшке. Немигающие глаза не смотрят ни на кого, но не упускают ничего. Странно, ведь все догадываются, что Фантомас – стукач, но как ни в чем ни бывало болтают при нем лишнее. А вот при мне – нет. Стоит мне задержаться на корме минут на пять, как у всех вдруг появляются неотложные дела. Только Дрожжин никуда не спешит.

Он отлипает от вьюшки, опускает руки по швам.

– Кто Гусеву второй синяк набил? – опережаю я ответ урока.

– Третий механик.

– За что?

– Гусев после завтрака хвастался, что уболтает Нинку, что дело на мази. Наверное, так оно и было, потому что третий механик после обеда застукал их в каюте дневальной и дал обоим. Ссоры не было, сразу шум драки.

Хотел бы я знать, как Фантомасу удается вовремя оказаться там, где что-нибудь произойдет? Загнивает КГБ, иначе давно бы зачислило Дрожжина в свои ряды.

– Третий же после обеда на вахте?

– Покурить вышел из машины. Наверное, позвонил кто-нибудь, сообщил.

Даю голову на отсечение, что знаю, кто настучал третьему механику. Ну, на то он и Фантомас. А вот дневальная меня беспокоит. Видимо, поняла, что на третьего механика рассчитывать нечего – с женой он вряд ли разведется – и решила поменять партнера. Такое можно делать в начале рейса, пока все добродушны, живут берегом, но не в середине. Не хватало мне на судне брачных турниров. Придется задать ей гону, чтобы потом не наказывать многих.

Боцман был у себя в каюте, плел коврик из прядей распущенного швартового конца. Сухие темно-коричневые пальцы играючи перебирали белые пряди, и казалось, что коврик увеличивается сам по себе, а боцман поглаживает его, похваливает. Старая школа – чего только не умеет делать: на палубе самодельная ковровая дорожка, возле умывальника висят две самодельные мочалки, на гвозде у рундука – с десяток разноцветных авосек, на стулья надеты самодельные чехлы, оплетены графин и стаканы. Такое впечатление, что дай боцману волю, оплетет все судно.

Боцман встает лишь после того, как доплетает ряд. Из этого следует, что меня он уважает – все-таки встал, но и себя тоже.

– Присаживайтесь, – показывает он на стул в самодельном чехле. – Или что-нибудь срочное?

Знает, что без дела к нему не приду, но не спешит проявить служебное рвение. Понял, наверное, что ничто не ценится так дешево, как поспешная услужливость.

– Не очень.

Я опускаюсь на стул, а боцман ставит передо мной большую серебристо-розовую раковину-пепельницу. Он не курящий и, я уверен, больше никому не позволяет курить в своей каюте. Тирану – тираново. Главная отличительная черта Тирана – как должное принимать блага, запрещенные другим. И я закуриваю.

– Что-то наши женщины ладить перестали, – сказал я.

– На то они и бабы. – Боцман презрительно кривит губы: он уже в том благодатном для мужчины возрасте, когда избавляешься от самого хлопотного искушения.

– Но раньше ведь жили мирно.

Боцман еще не понял, куда я клоню, но, зная судовую хронику, подыгрывает:

– Дневальная бесится, видать, замуж невтерпеж.

– Обе хороши: и дневальная, и буфетчица. Времени свободного у обеих слишком много. А я по коридорам прошелся...

Боцман вскидывает голову: чистота в коридорах – его обязанность.

– ... Ничего, чистые, – продолжаю я, – но могли быть еще чище. Думаю, не мне вас учить, чем занять обеих.

Боцман понял, что из него делают громоотвод.

– Хорошо, – соглашается он, – я сегодня пройдусь, посмотрю и дам указания... обеим.

– Не к спеху, можно и утром.

– Лады.

Быстро соглашается. Наверное, решил вернуть долг за Суэц. Нет, дорогой, так дешево не отделаешься.

– Если им что-то не понравится, сошлитесь на мой приказ, – предлагаю я себя на роль громоотвода.

Уверен, что боцман не сошлется на мой приказ, но теперь в его глазах я выгляжу достойным роли, которую он за мной признает. Ведь вторая отличительная черта Тирана – не бояться делать то, за что тебя могут невзлюбить.

15

Боцман сдержал слово и выполнил все так, как я предполагал. Три дня Раиса Львовна, позабыв о дневальной, жаловалась на него. Из ее слов вытекало, что я, как минимум, должен повесить боцмана высоко и коротко. Женщины – самые кровожадные животные. К счастью, это не единственное их достоинство. Когда скуление надоело мне, спросил:

– Как я его накажу?! Ты вспомни, сколько ему лет!

Чем бессмысленней аргумент, тем безотказней он действует на женщин. Проверил на жене. Раиса оказалась не лучше.

– Ну, да... но все-таки... ну, конечно...

Не дав ей вернуться к отрицательным эмоциям, я спросил:

– А как там дневальная? Ведра твои не трогает?

– Какие ведра?

Вот тебе раз! Больше напоминать не буду – только неприятности наживу!

– Она вчера пригласила меня на чай.

– И ты отказалась?

– Почему же, сходила. У нее варенье вкусное. Клубничное, домашнее. Но грязнуля: чашки внутри желтые от заварки, ленится помыть с пастой.

А на следующий день Рае было не до боцмана и не до дневальной. За ночь разгулялся ветер, нагнал тучи и волну. Во второй половине дня шторм буйствовал уже на полную катушку. Пришлось немного изменить курс, взять покруче на волну, чтобы била она теплоходу в скулу: так меньше качка. Я поднимался на мостик полюбоваться бушующим океаном. Захватывающее зрелище. Как говорят боцмана, ну и погодка, якорь мне в глотку!

Очередная волна, седая от пены, со взлохмаченным гребнем, вспучивалась перед форштевнем, казалось, судно сейчас проткнет ее в центре, вдавится в нее и уже не вынырнет, но она подныривала под него и лишь макушкой била по скуле. Фонтан брызг подлетал десятка на два метров вверх и будто зависал там, дожидаясь, когда к нему приблизится надстройка, и, не вытерпев, обрушивался на мачты, стрелы, крышки трюмов. Только малой частью своей долетая до лобовых иллюминаторов. Этой малой части хватало, чтобы залить их полностью, и на доли секунды создавалось впечатление, что смотришь в аквариум с бурлящей водой. В это время судно, вздрогнувшее от удара, успокаивалось, подминало волну под себя и начинало мелко и надсадно дрожать, потому что оголенные винты перелопачивали воздух. Макушка волны добиралась до винтов, теплоход прекращал дрожать и стремительно скатывался в ложбину позади волны, точно собрался под острым углом встрять в океанское дно, но на пути его вырастала следующая волна, и он медленно, переваливаясь с борта на борт и кряхтя шпангоутами, карабкался на нее.

Не знаю, как кто, а я, глядя на свирепствующий океан, еле сдерживаюсь, чтобы не заорать от восторга. Есть какая-то сладость, чувство превосходства в преодолении грозной и беспощадной, но дуроломной стихии. Не справиться ей со мной, с моим судном – слабо!

С судном не справиться, а со стаканом – в полный рост. Забыл закрепить его – и перешел стакан во множественное число – дребезги. Жаль. Не столько стакана, сколько себя, потому что пришлось ползать на карачках и собирать эти самые дребезги. От буфетчицы помощи не жди: на ногах она еле держится и столы к ужину накрывает, а вот личико у нее темно-зеленое, будто огурцами объелась.

На людей качка действует по-разному. Одним опорожняет желудки и напрочь отбивает аппетит и сон, у других вызывает жуткий голод и сонливость. Первым не позавидуешь, но они сами виноваты. Мой однокурсник Гена Жолобов, с которым я проходил первую практику, после пяти штормовых дней выполз на палубу, подставил выглянувшему из туч солнцу свое сизое лицо и прошептал бескровными губами: «Так вот джинсы даются...» Море быстро и просто проверяет, кто и зачем по нему шляется. Я отношусь к последним, поэтому в кают-компании набиваю брюхо до отказа и иду к себе отрабатывать дыхание в положение лежа. Койка с бортиками, не вывалишься. Покачиваешься в ней, как в люльке, которую толкает пьяный мужик, слушаешь плеск волн, захлестывающих иллюминатор, выходящий на главную палубу, – и такая благодатная, заботливая дрема осторожно укутывает тебя собой, пеленает руки и ноги, расслабляет каждый мускул, какою не всякая мать к грудному ребенку бывает. Если б еще черти не носили никого по гостям – так бы их в Роттердам через Попенгаген!

– Да! – отвечаю я на стук в дверь и с трудом выбираюсь из койки.

Любимцем чертей оказался боцман.

– Не помешал? – спрашивает он, хотя отлично видит, что еще как помешал.

– Да нет, – отвечаю я, вместо того чтобы послать боцмана к его покровителям. Есть люди, которые друзьями обходятся дороже, чем врагами. – Присаживайтесь.

– Я тут вам... не знаю, понравится ли... – немного смущаясь, произносит он и показывает коврик, наверное, тот самый, который плел во время моего визита.

– Ух ты! Вот это да! – искренне поражаюсь я, разглядывая подарок. На белом поле, окантованном черной бахромой, изображена красно-синяя роза ветров. – Ну, спасибо! Я его на переборку повешу, а потом домой заберу!

– Зачем на переборку? – скромно сказал боцман. – Это для ног, под дверь его...

– Ну да, такую красоту – и под дверь!

Боцман растаял. Вот уж не думал, что он слаб на похвалы. Впрочем, что старое, что малое... Воспользуемся этим и приберем боцмана к рукам.

– За такой подарок не знаю даже, как отблагодарить, – говорю я, решив уже, как буду благодарить. – Разве что...

Я достаю из рундука бутылку коньяка и две стопки.

– Нет-нет, я не пью, – отказывается боцман, но не упорно.

Пусть меня кто угодно и сколько угодно убеждает в противном, но я в жизни не поверю, что боцман старой школы не пьет и не матерится безбожно. Другое дело – не со всяким пьет и не при всех матерится.

– По чуть-чуть, – уговариваю я. – За такой подарок грех не выпить!

И боцман сдается. Все, дорогуши, теперь ты мой до гробовой доски!

Пока он держит бутылку и стопки, я смачиваю в умывальнике полотенце и стелю его на стол: на мокрой материи посуда не «бегает» при качке. На закуску достаю сухую колбасу, балык семги, шоколад и бутылку «Боржоми» – на любой вкус.

Боцман церемонно поднимает стопку, выпивает маленькими глотками, потом поглаживает седые усы (или губы вытирает?) и тогда только тянется за семгой. Руки у него хоть и с морщинистой, но чистой кожей – что значит всю жизнь на флоте! Недаром, видимо, долгожитель-рекордсмен – тоже моряк, швед, переживший семерых королей и лишь немного не дотянувший до двухсот лет.

После второй оказал мне боцман высочайшую честь:

– Называйте меня Степаныч и на ты.

– Неудобно как-то, все-таки вы в два с половиной раза старше меня, – вежливо отказываюсь я. А почему, собственно, неудобно?! Он первый боцман, к которому я, став штурманом, обращаюсь на вы. Кто он, а кто я?!

– Ничего, я привык, – разрешает боцман.

– Тогда и ты ко мне на ты, – разрешаю я. Не дай бог согласится – век не прощу!

– Нет, вы – старпом. Порядок должен быть.

Я с ним полностью согласен.

– Ну, на нашем судне порядок трудно навести, – говорю я и намекаю на капитана: – Рыба гниет с головы.

– Но чистят ее с хвоста, – добавляет боцман, давая понять, что капитан – даже Сергей Николаевич – как жена Цезаря.

– Говорят, помполит в прошлом рейсе немного подкрутил гайки, – опускаюсь я на ступеньку ниже по служебной лестнице.

На царском флоте помполитов не было, поэтому, наверное, боцман и не считает их командирами.

– Настырный был мужик и пакостный, царство ему небесное, – рука его дергается, будто хотел осенить себя крестным знамением, но вовремя сдержался. Наверняка верит в бога, перед рейсом ставит в церкви свечку Николаю-угоднику, покровителю моряков, и где-нибудь на дне рундука прячет его иконку, но шестьдесят пять лет советской власти научили прикидываться неверующим. Духовная мимикрия.

Наливаю по третьей, предлагаю традиционный тост:

– За тех, кто в море. И за помполита... – я не договариваю, что он теперь навечно в море.

– Что ж, моряку – морская могила, – сказал боцман.

Наверное, сам мечтает после смерти встать на вечный якорь где-нибудь посреди океана: столько-то градусов широты, столько-то градусов долготы, столько-то метров глубины – напишут в свидетельстве о смерти, которое отдадут родственникам. Бр-р-р!..

– Я когда узнал, что третий помощник его, – продолжает боцман, – не сразу поверил. Парень вроде неплохой, ершистый малость, – так молодежь сейчас вся такая. У меня внук от младшей дочери еще ершистей. Я ему слово, он мне десять...

– А почему не поверили? – перебил я.

– Не знаю... Не поверил – и все... А с другой стороны...

– Может, кого-то подозревали? – подталкиваю я.

– Брал грех на душу. – Он покачивает головой, точно согрешил только что.

– А кого?

– Какая теперь разница?

– А все-таки, – жму я.

– На начальника рации грешил, – сообщил боцман и, видимо, решив, что если начал говорить, так надо договаривать до конца, продолжает: – В начале рейса они крупно поцапались. Из-за чего – не знаю, когда подошел, они уже друг друга за шеи держали. Начальник очень сердитый был, не вмешайся я, придавил бы помполита, он ведь покабанистей: и по сложению, и по характеру.

– Следователю не рассказывал об этом случае?

– Зачем? И так все ясно было. Да и не люблю я их – милиционеров. Только свяжись – затаскают.

– А вдруг не третий помощник убил?

– Как не третий? Осудили – значит, он. Да это на следующий день после убийства было ясно. Узнали, что пропал помполит, и начали говорить, что третий грохнул. А он не возражал. Они ж целый рейс как кобра с мангустой скублись.

Осудили – значит, виноват – ха! А еще удивляемся, как появился тридцать седьмой год. Действительно, стричь и резать – большего не достойны. Ох, разозлил меня боцман! Хотя спасибо ему: ниточку подсунул, хорошую, крепкую.

– Еще по одной? – предлагаю я с нотками сомнения в голосе.

Боцман мнется: ни да ни нет, мол, не хочу, но начальству не откажешь.

– Правильно, надо уметь вовремя остановиться, – расшифровываю я его сомнения так, как мне выгодней.

Боцман благодарит за коньяк, я – за коврик, и расстаемся лучшими друзьями. Теперь только свистни, и он из своей непигментированной шкуры вылезет, но сделает для меня все. Каждого можно купить, надо только знать, что, сколько и как предложить.

16

Шторм давал нам жару до Суматры. Там он, наверное, понял, что не успеет справиться с нами, спрячемся за остров, и утих. Экипаж, отлеживавшийся в каютах, начал выползать на палубу, подставлять побледневшие физиономии солнцу, которое в полдень зависло почти над головами. Раиса Львовна вспомнила обо мне, прибежала сразу же после ужина и так расходилась ночью, что проспала завтрак. Моя же светлость соизволила проснуться к обеду и в прекрасном настроении. Все-таки женщина – очень приятное и полезное изобретение природы.

Вечером я пожаловался начальнику рации на скуку и был приглашен расписать пульку в преферанс. Пришел не с пустыми руками. Насколько я знаю, спиртное на судне осталось лишь у меня и старшего механика. Вообще-то, я предпочитаю пить на дурняк, но сегодня такой же случай, как и с боцманом, когда потратишь мало, а получить можешь то, что ни за какие деньги не купишь.

У начальника рации уже сидели третий механик и доктор. В преферанс можно и втроем играть – зачем же я им понадобился? Наверное, чтобы втесаться мне в доверие и отхватить «дворцовые» должности получше. Как я понимаю, покойный Помпа проявил себя таким Тираном, что при нем могли существовать лишь Пофигисты и Лизоблюды да единственный Оппозиционер и тот – Володя. Теперь появился нормальный тиран – я, и «дворцовые» структуры начали восстанавливаться, но место Теневого Лидера до сих пор не занято. Уж не Маркони ли хочет его отхватить?

Я не люблю преферанс. Забава иностранная – не смухлюешь. Разве что иногда последуешь первому правилу преферанса – посмотри сначала карты соседа, свои всегда успеешь. Перед игрой выпили по пятьдесят грамм. Несмотря на работающий кондиционер, в каюте было душно, и водка, как мне кажется, не добиралась до желудка, выкатывалась крупными каплями на шею и грудь. Все, кроме Дока, шмыгали носами. Простуда – самая распространенная болезнь в тропиках. В каютах, благодаря кондиционерам, плюс тридцать, а на палубе плюс пятьдесят. Забежишь пару раз с палубы в надстройку – и шмыгаешь носом. Один доктор здоров. Не потому, что доктор, а потому, что не выходит из надстройки. Он из тех, кто живет под девизом «Что бы ни делать, лишь бы ничего не делать». И внешность у него какая-то закругленная, обточенная, похож на гальку морскую. Не за что уцепиться, чтобы полюбить или возненавидеть его. Разве что глаза со словно бы припухшими веками, между которыми хочется вставить спичку, чтобы открылись пошире и смогли увидеть, что в мире есть многое, из-за чего стоит пошевелиться. Впрочем, в прошлом рейсе он не был, следовательно, до одного места мне.

Меня интересовал начальник рации. Играл он отчаянно, будто ему кровь из носу надо было просадить многомиллионное наследство, да ставки малы, никак не получается. Наверное, от огорчения у него постоянно запотевали очки, и Маркони протирал их подолом рубашки. Во время торга я и третий механик подзуживали его, заставляли заказывать непосильную игру. Но дураку везло: что ни прикуп, то в масть. Я не заводил разговор об убийстве, слушал Маркони, подталкивая его похвалами. Впрочем, в понуканиях он не нуждался, недержание речи у него было хроническим. За полчаса игры я узнал, что родители у него в разводе. Отец капитаном был, но после ухода жены запил и посадил судно на мель в Ла-Манше. Оставшись без любимой работы, запил еще круче и угорел, налакавшись какой-то гадости на спирту. Начальник рации до сих пор не может простить матери развод. Неудачная женитьба родителей удерживает его от подобного шага, несколько лет живет с женщиной, но не расписывается.

– Мотовка жуткая! – рассказывал начальник рации, побивая чужую карту с плеча, будто шашкой рубил. – Но как-то бестолково деньги тратит. Ну, понимаю, в кабаках бы гудела или красивые шмотки покупала, а у нее словно в воздухе растворяются. Колотил-колотил ее – не помогает.

– Бил? – удивился я. – Глядя на тебя, Дмитрич, не подумаешь!

Маркони снял очки, протер рубашкой стекла.

– А никто не верит. Все думают: очкарик, интеллигент. А я... – Он с улыбкой потер шрам на лбу. – В прошлом году, в конце лета, ушел я в отгулы. Моя примадонна быстренько расфинькала деньги, с приятелем бутылку раздавить не на что было. Решил я дурака не валять, устроиться в котельную кочегаром на зимний сезон. Сами знаете, котельная зимой – лучшее место посидеть и выпить: тепло, сухо и милиция не беспокоит. Местные бичуганы – постоянные гости, через месяц знал всех из своего района. Так вот, они тоже думали, что я интеллигентишка паршивый. Особенно один, Свищ, – вы его не знаете. Как-то выпивали мы компанией, он и давай права качать. А я без слов хватаю бутылку – и в лобешник бах! Он кувырк с мешка, на котором сидел. Оклемался минут через десять. Когда рану на лбу ему заделали, он и говорит: «Да ты свой чувак, оказывается!»

Уж не ему ли самому заехали бутылкой? Нет, шрам у Маркони старый, наверное, в юности заработал и, наверное, здорово накомплексовался из-за него, поэтому и радуется, наградив другого такой же отметиной.

– Свой – потому, что пакостный? – произнес третий механик буднично, словно спрашивая, который час, и тем же тоном объявил самую крупную игру: – Мизер.

Мизер был «ловленный». Я сидел на прикупе, поэтому не вмешивался, наблюдал, как доктор и начальник рации раскручивают неудачливого игрока. Третий механик мне нравился, чем-то напоминал он Володьку: и внешне, и упрямством, и прямолинейностью. Видит, что поймают его, а не сдается.

– А эту взятку не возьмешь? – ехидно спрашивал начальник рации, кладя карту на стол так, как скупые люди – сторублевку на прилавок.

– Спасибо, обойдусь, – отвечал Андрей. Казался он спокойным, но иногда возле рта подрагивала жилочка под кожей.

– Ну, тогда вас ждет «паровозик» взяточки на четыре, – злорадно предупреждал Маркони.

– Может, кто-то другой и всунул бы, а у тебя масло в голове не той марки.

Проиграв, третий механик швырнул карты на стол и долго щелкал зажигалкой, никак не мог прикурить.

– Масла в зажигалку добавь. У тебя же той марки, – поддел Маркони.

– Заткнись!

Да, ведет себя третий механик как мальчишка. А всего на три года моложе меня. Впрочем, что с него возьмешь, с маслопупа. Как говорили в мореходке, не могу смотреть без смеха на балбеса-судомеха.

– Пора на вахту собираться, – сыграв еще один круг, объявил третий механик. До полуночи было тридцать пять минут – хватило бы партию закончить, но, видимо, достал Андрея начальник рации, который, пользуясь любой паузой, изображал едущий паровоз.

Танцевать на трупе врага – приятное удовольствие. Только надо и меру знать, иначе ноги начнут проваливаться, испачкаются трупным ядом. Маркони этого не понимал или не хотел понимать.

– Гордыня, гордыня обуяла! – заявил он вслед ушедшему третьему механику. – Думал, шибко грамотный, вывернется. Нет бы сразу одну взятку взять, смириться, а он понадеялся, что с дураками играет, норов показал.

– Ну, это возрастное, – попробовал я успокоить его. – Я, когда был третьим...

– Третьим помощники всегда с гонором, – перебил меня Маркони. – В прошлом рейсе у нас был... ну, ты, наверное, знаешь.

– Тот, который помполита грохнул?

– Он самый. Тоже фрукт был...

– Какой?

– Гнилой! – злобно произнес начальник рации.

Есть у Володьки удивительная черта: каждый человек как бы проецировал на него свои недостатки. Скажи мне, кем ты считаешь Володю, и я скажу тебе, кто ты.

– Ну что, еще партийку распишем? – переменил я тему разговора. Спешить с расследованием незачем: никуда Маркони от меня не денется. – А то рано еще спать.

– Мы поэтому и позвали тебя. Только разыграемся, тут бац – третьему на вахту.

Ах, вот зачем! Обидно. Все-таки интересней сражаться с претендентом на роль Теневого Лидера. Ну ладно, потерпим ради друга.

17

В свою каюту вернулся в пятом часу утра и только начал раздеваться, как зазвонил телефон. Я поднял трубку.

– Старпом. – Привычка называться по должности настолько въедается, что и на берегу первый месяц отвечаю так на звонки, и подруги моей жены, пока не привыкли, обычно извинялись, говорили, что ошиблись номером, и перезванивали.

– Капитан просит подняться на мостик, – не без ехидства сообщил четвертый помощник.

У Мастера кончилась водка, поэтому он превратился во всеобщее наказание: ходит и нудит. Как ни странно, но капитаны-разгильдяи воспитывают самостоятельных штурманов в отличие от капитанов-перестраховщиков, которые сутками торчат на мостике. В начале старпомовской карьеры мне пришлось поработать с капитаном позапойнее Сергея Николаевича. Мне доводилось делать за него почти все, в том числе швартовать судно. Этому лучше научиться молодым, пока действуешь уверенно и смело, а потому – точно. А если первая самостоятельная швартовка падает на преклонные годы, то противно смотреть на такого капитана, как его колотит мандраж, как срывающимся голосом подаются бестолковые команды и во всем обвиняются помощники, или рулевой, или солнце, ослепившее только его, как, держась за сердце, плетется он после швартовки в свою каюту, где пачками глотает валидол или бутылками жрет водку. Подозреваю, что спивается большая часть капитанов не от скуки, а от страха. Сергей Николаевич относится именно к этой части, а пить ему сегодня нечего.

– Иду, – ответил я.

В ходовой рубке темно, лишь тускло светились аксиометр на рулевой колонке, тахометры на панели управления двигателями да от локатора, когда четвертый помощник отрывался от экрана, на подволоке появлялся бледно-зеленый овал. Капитан бегал с крыла на крыло, хотел, видимо, и сам глянуть на экран, но никак не решался отогнать четвертого помощника. Гусев безучастно стоял у рулевой колонки, готовый переключить с авто– на ручное управление, и медленно поворачивал голову, провожая взглядом Мастера. Такое впечатление, будто он охраняет рулевку и решает, не тянуть ли капитана за ногу, чтобы не подходил близко.

Я легким прикосновением к плечу заставляю четвертого помощника отойти от локатора, прижимаю лицо к резиновому тубусу, похожему на рупор, поставленный на экран. Тубус нужен, чтоб не мешал свет извне. Резина еще теплая и влажная, присасывается ко лбу, вискам и щекам – профессиональное потосмешение. На экране монотонно движется по кругу светящийся радиус и как бы наливает зеленым потускневшие пятнышки – буи, суда, берега. Малаккский пролив, выходим на траверз Сингапура. По всему экрану, будто мошки слетелись теплой летней ночью к горящей на веранде лампочке, отбиваются отметки маленьких суденышек, джонок. Обычно это деревянное корыто с парусом и навесом. Локатор берет их плохо. Вроде бы чисто у тебя по курсу, и вдруг прямо перед носом вспыхивает маленькая точка, и еле успеваешь увернуться от нее. Или не замечаешь и не успеваешь. И не слышишь: деревянная джонка – не препятствие для современного крупнотонажного судна, а шум двигателей обеспечивает вахтенному спокойную совесть.

Как-то шли мы здесь за американским супертанкером. На этих громадинах работают лихие ребята. Они ставят судно на авторулевой, а сами отправляются спать в каюту: плевать им на всякую деревянную шелупень. Пришлось нам подбирать «оплеванных». Случайно спасли их. Я был вторым помощником, нес дневную вахту, стоял у двери, ведущей на правое крыло. Что-то у меня забарахлила зажигалка, и я попросил у матроса спички. На лету не поймал их, а когда наклонился, увидел у борта обломок джонки, за который держались два человека. Потом оказалось, что людей трое: отец, сын и годовалая дочка, которая так вцепилась в длинные курчавые волосы папаши, что в оторванных от головы кулачках осталось по клоку. Мы предлагали туземцу выписку из судового журнала – документ для суда, но он отказался. Местные жители относятся к большим теплоходам так же, как мы к урагану – не повезло.

Сейчас мы идем средним ходом и отклоняемся вправо от рекомендованного курса. Неподвижный радиус на экране, обозначающий курс судна, проходит правее скопления маленьких точек – джонок. Мне это не нравится. И не только потому, что не люблю перестраховки, но еще из-за желания поскорее добраться до порта выгрузки. Я отрываюсь от экрана, замечаю, что Сергей Николаевич сонно клюет носом, и предлагаю:

– Идите спать.

– Здесь побуду, – обиженно, будто заставляю бодрствовать, отвечает он. – Трудный участок – мало ли что?

– Без вас не справимся? – поддеваю я.

– Ну... нет... я не потому... – оправдывается капитан.

Сказал бы честно, что не доверяет мне, что отвечать все равно ему, и тогда бы я заткнулся, забился в противоположный угол рубки и прокемарил тихонько. Но у Сергея Николаевича не хватает духу говорить правду. За что и будет сейчас наказан.

– Не беспокойтесь, справлюсь не хуже вас.

– Нет, ну все-таки...

– Сергей Николаевич, – обрывает Гусев, – иди отсюда на...

В бытность мою четвертым помощником один матрос – не помню уже фамилию – послал меня по этому адресу. Через секунду матрос валялся на палубе с расквашенным носом. С того дня даже капитан – жуткий матерщинник – ругал меня только цензурными словами. Люди обращаются с нами так, как мы им позволяем.

– Вот так вот! – Капитан отчаянно махнул рукой, издал звук, похожий на всхлип, и добавил, убегая с мостика: – Ну, я не знаю!

Я подождал пару минут и приказал Гусеву:

– Пошли помалу влево.

Неподвижный радиус на экране, размазываясь, напоминая раскрывающийся веер, как бы пополз влево. Когда он добрался до узкого, изломанного просвета в скоплении точек, я приказал:

– Так держать.

– Сто тридцать два, – доложил Гусев новый курс.

Я определил по локатору место судна, проложил новый курс на карте. Получалось, что на рекомендованный вернемся через час. Меня это не устраивало. Я подошел к машинному телеграфу и дал полный ход. У капитана в каюте стоят репитеры тахометров и гирокомпаса, знает об изменении курса и скорости, но, уверен, не хватит у него смелости вернуться на мостик и отменить мои приказы. Будет он стоять у иллюминатора и, трясясь от страха, ждать гулкий удар, который возвестит о гибели какой-нибудь джонки. Полез не на свое место – получи.

– Ставь на авторулевой, – говорю я матросу, – и иди на камбуз, сваргань чаек и что-нибудь к нему.

– Давно пора! – не скрывая радости, говорит Гусев и, как мне показалось, насмешливо смотрит на четвертого помощника: мол, видишь, старпом не боится оставаться ночью на мостике без матроса.

Четвертому помощнику не до него. Посмотрев на экран локатора, он понял, что я собираюсь сделать. Отвечать не ему, поэтому с интересом наблюдает за мной. Пусть наблюдает. Я покажу ему высший класс судовождения – ночной проход по локатору через скопление судов на полном ходу. Может, научится чему-нибудь. По крайней мере, одно – как избавляться от капитанской опеки – он уже усвоил. Если приходишь к капитану неопытным штурманом, то как бы много лет ни работал с ним, как бы хорошо ни владел мастерством, все равно, как сын для отца, будешь для него неоперившимся птенцом. До тех пор, пока не набьешь ему морду. В переносном, конечно, смысле. А можно и в прямом: быстрее дойдет.

– Стань около руля, – приказываю я.

Скорее всего, помощь четвертого помощника мне не потребуется, но у рулевой колонки он не будет меня отвлекать. Когда идешь по локатору, лучше не отрываться от экрана, чтобы не испугаться и не наломать дров. Это напоминает сказку, в которой герой должен пройти через кишащий чудовищами лес, и, если герой испугается и оглянется, его разорвут. На экране локатора все кажется неопасным, будто бы выдуманным. Светятся себе несколько точек, одни ближе, другие дальше от центра, где как бы нахожусь я. И вот я медленно пробираюсь между этими точками, приближаясь к некоторым почти вплотную. Если сейчас оторваться от тубуса и глянуть в иллюминатор, то совсем рядом, прямо у борта судна, увидишь ходовые огни и темный силуэт, тем более что море скрадывает расстояние. Но мне некогда оглядываться, я слежу за бледно-зелеными точками, наливающимися светом после каждого прохода через них подвижного радиуса и подползающих к центру или отползающих от него, оставляя за собой бледный шлейф на том месте, где были раньше. По тому, куда направлены шлейфы, я определяю, куда движутся джонки. Движение это относительное: я – центр экрана – считаюсь неподвижным, а все, что меня окружает, даже берега, движется. В уме мне приходится переводить его в истинное и соответственно маневрировать. Переводы надо делать быстро, иногда за доли секунды, и одновременно принимать решение о маневре. Неправильное решение – хана джонке. Утешаешься поговоркой наших кавказских шоферов: два-три человека задавил – с кем не бывает?!

На мостик пришел Гусев с чаем и бутербродами. Я ставлю свой стакан на приемо-передающий блок локатора, рядом кладу толстый, в два пальца, кусок хлеба, на который намазан сантиметровый слов масла, а сверху прилеплена дюймовой толщины ветчина – щедрая рука у Сереги! В мой рот бутерброд влезает с трудом. Утешаюсь мыслью, что Гусев относится ко мне хорошо, ведь для его уровня развития лучшим считается то, что больше. Отрывая лицо от тубуса, но не отрывая глаз от экрана, я отгрызаю куски бутерброда и запиваю их чаем. Иногда не успеваю откусить, приникаю к тубусу с хлебом в зубах и, когда обстановка разряжается, одними губами отщипываю размякший кусок. Время от времени даю матросу команду взять чуть левее или правее, и он, не снимая судно с авторулевого, подкручивает по градусу, не давая системе рассогласоваться.

Вот и осталось позади скопление джонок, вот и выбрались мы на рекомендованный курс. Я командую Гусеву, и он быстро поворачивает. Я последний раз смотрю на экран локатора и глубоко, с чувством выполненного долга вздыхаю: фу-у, отстрелялись... И тут только замечаю, что уже светло и что миль на семь видно и без локатора.

Зачем я все это делал? Зачем рисковал чужими и, главное, своей жизнью? Мог же не менять курс, выбранный капитаном, а спокойно прокунять четыре часа в лоцманском кресле. Скорее, из протеста против капитанской трусости показывал удаль, решив, что если уж торчать на вахте, то сделать так, чтобы она пролетела, а не ползла, как осенняя муха по иллюминатору. Или чтобы убедиться, что мне все удается, как в судовождении, так и в расследовании, что нашел ниточку и теперь размотаю клубок.

18

После завтрака состоялись похороны. Проходили они на корме. Любопытных собралось много, но родственники покойного отсутствовали, и, наверное, поэтому особой скорби не замечалось, наоборот, посмеивались. Не от душевной черствости, а скрывая жалость, которая вроде бы неуместна.

Сергей Гусев накладывал последние стежки длинной цыганской иглой с просмоленной ниткой на парусиновый мешочек, в котором лежал труп. Мертвая птица казалось сильно похудевшей, едва ли толще своих ножек. Коготки подогнулись, будто цеплялись за невидимую ветку. Тараканья диета не пошла птице впрок. Мы ведь часто травили их всякой химией, которую они пожирали с превеликим удовольствием, а если и дох какой, то, наверное, от обжорства.

Гусев зашил мешок, привязал к нему «в ногах» большой болт, положил на обрез доски-дюймовки. Он и Остапенко подняли доску и, исполняя губами похоронный марш, понесли к борту. Шагали медленно и тянули ногу, как часовые у мавзолея. Добравшись до фальшборта, Сергей положил свой конец доски на планширь, перешел к напарнику. Взявшись одной рукой за доску, второй оба отдали честь: Гусев – правой, Остапенко – левой. Исполняя губами гимн Советского Союза, они медленно подняли конец доски. Саван пополз по ней и, замерев на миг на краю, точно запнувшись перед решительным шагом, соскользнул в белесо-голубые буруны за кормой.

Слева от меня стояла дневальная Нина. Обхватив руками плечи, она смотрела на похоронщиков с удивлением, будто в саван зашит живой человек, но почему-то никто, кроме нее, не понимает этого. Когда саван застрял на краю доски, Нина подалась вперед, словно хотела подхватить его. Левее нее стоял Маркони. Он усмехнулся, но правая бровь поднималась и опускалась, будто покачивалась на волнах. Рука потянулась к брови, наверное, чтобы унять тик. Нет, к очкам, которые были протерты о рубашку на груди. Без очков лицо начальника рации было как у простуженного человека – с воспаленными глазами и набрякшим носом. Оно повернулось ко мне, хотело что-то сказать, но нас опять разъединила дневальная, отшатнувшаяся назад.

– Не хотел бы, чтобы меня так похоронили, – произнес я. – А если живой? Пытаешься вырваться, всплыть, а тебя утягивает все глубже, глубже – бр-р!..

Дневальная посмотрела на меня с жалостью, будто я действительно иду ко дну, зашитый в саван, а она ничем не может помочь.

– Хорошо, если акула перехватит, – продолжал я. – Перекусит меня напополам – и конец мукам!

Нина, прикрыв рот ладошкой, то ли всхлипнула, то ли взвизгнула, то ли хихикнула и убежала в надстройку. Реветь, наверное. Начальник рации проводил ее страстным взглядом. Где-то я читал, что у некоторых сексуальных маньяков желание вызывает вид смерти, покойника. Нет, куда-то не туда я лезу, все подряд на Маркони гружу. Наверное, в подсознание наше заложено фильмами и книгами, что убийца должен обладать всеми существующими на земле пороками. А в жизни бывает совсем наоборот.

Помню, на летних каникулах после восьмого класса пришел я с приятелем на танцы. В перерыве подошел к нам паренек из параллельного класса, смирный такой, стеснительный, постоянно пиджачок одергивал, коротковатый на него. Пойдемте, говорит, ребята, выпьем на прощанье, и показывает трехлитровую бутыль самогонки. Выпить мы всегда были пожалуйста. Дернули по первой, я и спросил: «Уезжаешь учиться?» Да нет, отвечает, в тюрьму сажусь. Оказывается, часа два назад вернулся его отец домой пьяный и начал бить жену. Сын заступился за мать, во время потасовки схватил подвернувшийся под руку топор и... Мать отдала ему все деньги, что были в доме, сказала, чтоб бежал, прятался где-нибудь, а он купил самогона, выпил с нами и пошел сдаваться. Мы проводили его до райотдела милиции. На пороге он долго прощался с нами. Открыл тяжело, двумя руками, стеклянную дверь, точно она была стальная, а закрыв за собой, обернулся, прижался к ней лбом. На отрешенном лице появилась и исчезла грустная, теплая улыбка. Казалось, что стоит он на задней площадке автобуса, который вот-вот тронется. Обычный пассажир обычного автобуса...

Маркони, правда, поступил не совсем обычно. Подойдя к фальшборту, он плюнул в клокочущую кильватерную струю. Плюнул со смаком, как на могилу врага. И потер шрам на лбу. Если бы шрам не был старым, я бы подумал, что схлопотал его начальник рации от помполита, и сейчас, как бы вторично похоронив обидчика, не может понять, почему шрам не исчезает.

Ко мне подошел боцман, отвлек от наблюдения.

– Я попервах против был, – начал оправдываться на всякий случай Степаныч, но, не заметив в моих глазах осуждения, перестроился на ходу, – а потом думаю, пусть хоронят. Все-таки божья тварь... Им, правда, смешно, не понимают...

– Молодые, дуркуют.

– Во-во, здоровые жеребцы, дури хоть отбавляй. Раньше бывало...

Слушать о том, что раньше и волны были выше и море солонее, я не имел желания.

– Извини, Степаныч, радиограмму надо отправить, – перебил я и заспешил за начальником рации, уходящим в надстройку.

Само собой, никаких радиограмм отправлять мне не надо. Служебную, сводку в пароходство на восемь утра, уже отстучали, а от личных я стараюсь воздерживаться. Я приучил жену, что если молчу, значит, все в порядке. Получи она сейчас радиограмму, даже с самыми нежными комплементами, подумает, что разводиться собрался. Или что-нибудь похуже. Однажды, позабыв о разнице во времени, позвонил я домой через спутник из Атлантики. Слышимость была настолько хороша, будто говорю из телефона-автомата, что на углу нашего дома. Жена жутко перепугалась: мне показалось, что слышу, как стучит об ее ухо телефонная трубка в трясущейся руке. Еще больше, наверное, испугался тот, кто отрабатывал за меня на супружеском ложе. В общем, ночь я им обломал. Жена долго поминала этот звонок: мол, ну и шуточки у тебя!

Я пошатался по судну, заглянул в спортзал. Полюбовавшись покрытыми пылью спортивными снарядами, решил не беспокоить их, а то уж точно не засну. Странно, прошли почти сутки, как я встал с кровати, а сна ни в одном глазу. И в то же время не могу и не хочу делать ничего: сладкие вялость и одурь заполнили голову и тело. Такое впечатление, словно меня окунули в бочку с теплым медом, который мешает двигаться, он впитывается в поры и попадает прямо в мозг. Я решил смешать эту сладость с кислой работенкой – подтянуть отчетность по военной подготовке. День в неделю я должен посвящать занятиям с личным составом, а результаты записывать в специальную тетрадь. Кончено же, никакой старпом этого не делает. Глупо тратить время на то, что никогда не пригодится. Я записал темы занятий, благо вояки облегчили работу, выдав график, чему и в какой последовательности учить, а потом набрал с подволока результаты, с которыми матросы и мотористы сдали зачеты, и поставил оценки – всем четверки и пятерки, кроме повара. Стряпая занятия комсоставу, я поставил два трояка: четвертому помощнику как самому молодому по возрасту, и четвертому механику как самому старому в пароходстве четвертому. Думаю, не обидятся. В моринспекции капитан-наставник по военной подготовке за тройку столько крови из них выпьет, что вампиру нечего будет делать. Как-то, по молодости, поинтересовался я у этого капитана-наставника, зачем мне знать маневры для защиты от оружия времен Отечественной войны. Разве уклонишься от торпеды с головкой самонаведения или от атомной бомбы? Но спорить с военными – что трактор задницей пятить. Остается утешиться тем, что кондовы они во сем, в том числе и в составлении учебных планов. Даже человек, не имеющий представления о предмете преподавания, сможет отчитаться о проведении занятий. Инструкции составлены примерно так: возьмите в правую руку ложку, зачерпните, держа ее в горизонтальном положении, вогнутой стороной вверх, из тарелки суп и т. д. Опорожнивший тарелку за пять-десять минут получает оценку «отлично», за десять-пятнадцать – «хорошо», за пятнадцать-шестьдесят – «удовлетворительно», а какую ставить жравшим больше часа – обычно не указывается. Вроде бы нудная работа, а не прибавила сна в мои глаза. Я все еще пребывал в странном состоянии полудремы. На ум приходило выражение древних греков, которое утверждали, что люди делятся на живых, мертвых и тех, кто в море, и хотелось перефразировать, что люди делятся на спящих, бодрствующих и тех, кто в море.

Я снял рубашку, пропахшую потом ночной вахты, надел чистую, жесткую и шуршащую, словно накрахмаленная, – спасибо Раисе Львовне! – и пошел к начальнику рации. Надо дожать его до прихода во Вьетнам, чтобы оттуда отправить в Союз: все Володьке меньше в тюрьме маяться. Я шел по коридору и прикидывал, как будут развиваться события после того, как выбью признание из Маркони. В то, что выбью, – не сомневался. Представил, как он будет тереть шрам, спускаясь по трапу на причал, где будут поджидать трое из посольства, одетые в строгие серые костюмы. Посадят начальника рации в черную «Волгу» – на заднее сидение, он в центре, двое в сером по бокам – и повезут в аэропорт.

Я стукнул костяшкой указательного пальца по полированной, цвета мореного дуба двери каюты и, не дожидаясь разрешения, открыл ее. Комингс не переступил, замер с занесенной над ним ногой. Все-таки я был прав, считая Маркони нормальным человеком. Нормальным – по советским морским меркам. Он лежал на кровати на боку, спиной ко мне. Сперва я увидел красное ухо, потом – мерно двигающуюся загорелую руку, которая словно вталкивала в пах бледно-красную, напряженную плоть.

«Коммунисто-онанисто!» – вспомнилось мне обидное прозвище, которое выкрикивали визгливыми голосами пьяные итальянские проститутки, которые подкатили на микроавтобусе в Ливорно к трапу нашего, только отшвартовавшегося судна и которым помполит не позволил подняться на борт. Маленький и худой, первый помощник, казалось, бодал их предводительницу, длинноногую грудастую девицу, упираясь руками ей в плечи, а головой – в ложбинку между сиськами и проваливался в нее, как в омут, а загорелая и побагровевшая его лысина сливалась с красным платьем, выделялись лишь седые пряди на висках и на затылке, похожие на серебристые рога, острые концы которых уже впились в податливое женское тело. «Коммунисто-онанисто!» – кричала предводительница, а подруги, издевательски хохоча, повторяли с пьяной тягучестью, как припев, второе слово.

Я как-то странно, точно съехал на лыже с бугорка задом наперед, переместился на одной ноге на полметра от двери, закрывая ее за собой, и бесшумно, точно боялся разбудить спящего, отпустил ручку. Свободный конец ручки поднялся, и раздался щелчок закрывшегося замка. Щелчок был похож на те, которые издавали старые фотоаппараты, и я увидел на переборке как бы цветное фото – загорелую руку на бледно-красной плоти.

Заметил меня Маркони или нет? Наверное, да. Теперь я буду для него врагом номер один: люди не прощают того, кто заимел возможность ударить их в незащищенное место. Сколько ни убеждай их, что не воспользуешься возможностью, не успокоятся, пока не уничтожат тебя или не узнают о тебе что-нибудь подобное. Хоть сам займись тем же и пригласи начальника рации посетить тебя не вовремя. Впрочем, ничего страшного не произошло. Ну, возненавидит меня Маркони – ну и что? Ему, как скорпиону, положено. Придется, правда, отложить на время расследование. Поругаем себя немножко за это и утешимся мыслью, что ругать себя – удел удачливых, неудачники проклинают других.

19

Жара все-таки лучше переносится на ходу, чем на стоянке. Я лежу на кровати, ощущая, как к мокрой от пота спине прилипает, будто вторая кожа, простыня, и с глупой надеждой смотрю на надрывно гудящий вентилятор. Кажется, что воздух, обработанный его лопастями, нагревается еще сильнее, по крайней мере облегчения не приносит. Выключить бы эту бесполезную тарахтелку, но она едва ли не единственный источник звуков на теплоходе. Третью неделю мы стоим на рейде, ожидая причала для разгрузки, и, скорее всего, простоим еще три. До того, как в Южном Вьетнаме начали строить социализма, это был один из лучших портов Юго-Восточной Азии. Складывается впечатление, что социализм – кратчайший и самый верный способ испоганить все.

Стоим мы далеко от берега. Рейдового катера не дождешься, хоть семь лет назад их здесь было пруд пруди, а добираться на собственном мотоботе долго и стремно, погода может за час скурвиться. Вроде бы тихо и солнечно, на небе ни тучки, и вдруг – чертова свистопляска, свалившаяся непонятно откуда. Из-за этого мы и перебрались на дальний рейд. Сперва стали на ближнем, рядом с десятком других судов, чуть ли не в середину их. Стадный инстинкт – основное руководящее чувство для трусов типа Сергея Николаевича. На вторую ночь стоянки задул ветрюган. Я поднимался на мостик, проверял, надежно ли стоим. Вроде бы да. Но под утро ко мне в каюту влетел капитан.

– Старпом!.. Старпом!.. – как-то странно, с жалобным поскуливанием, кричал Сергей Николаевич мне в ухо и тряс за плечо.

Я открыл глаза, увидел над своим лицом искривленную страхом и обидой капитанскую физиономию и подумал, что мне снится кошмар, без которых не обходятся душные тропические ночи.

– Старпом! Нам..! – закончил он матерным словом, которое совпадает по смыслу и рифмуется со словом «конец».

И исчез.

Я закрыл глаза, обреченно собираясь досмотреть эту чушь, но снов больше не было. Зато был свет в первой комнате моей каюты. Уж его-то я точно выключил перед тем, как лечь. Я понял, что капитан не явился мне, а действительно забегал. Судя по его перекошенной физиономии, случилось что-то важное.

Я вскочил в штаны, накинул рубашку и побежал на мостик. Там было темно и спокойно, лишь локатор монотонно жужжал, заглушая завывание ветра и шум дождевых струй и отбрасывая на подволок светло-зеленые отблески. На мостике не было никого, кроме Гусева, который стоял у рулевой колонки, облокотившись на нее и примостив подбородок на кулаках.

– Где капитан? – спросил я.

– Бегает! – насмешливо ответил матрос.

– А четвертый помощник?

– На баке.

– Что он там делает? Что случилось?

– Якорь ползет.

Я подошел к локатору. Он был переключен на самую малую шкалу дальности и четко отбивал соседнее судно, которое почти вплотную приблизилось к центру экрана. Я выскочил на крыло мостика и увидел позади нашего судна и совсем рядом соседнее.

– Машину готовят? – спросил я, уверенный, что уж это-то сделали.

– Нет.

Мысленно обматюкав капитана, я связался с машинным отделением. На вахте там второй механик – человек исполнительный, беспрекословно и быстро выполняющий приказы. Обычно механики забывают о том, что главные двигатели – всего лишь часть судна, берегут только их. Второй механик спокойно выслушал приказ и пообещал выполнить максимально быстро. Потом я связался с баком, узнал, что боцман уже там. Его разбудил капитан – хоть что-то полезное сделал. Я приказал приготовить якорь к подъему.

Вскоре второй механик доложил, что главные двигатели в рабочем режиме.

– Боцман, вира якорь! На самой быстрой скорости!

– Вира якорь! – продублировал боцман.

Он забыл выключить спикер, и мне было слышно, как звякают звенья якорь-цепи о клюз и шестерню брашпиля. Перезвон был чистый. Время от времени ему вторила рында – судовой колокол, сообщая, какая смычка якорь-цепи выходит из воды. Старая школа: молодые боцмана устно докладывают.

Рында зазвонила часто-часто.

– Якорь встал! – дополнил боцман сигнал словами.

– Выбирай на малой, – приказал я ему и толкнул судно вперед работой одного двигателя.

Наш теплоход медленно, как бы нехотя, отошел от соседнего, на который почти навалился. Я видел, как на нем бегают люди, заводят большие кранцы в том месте, где мы должны были стукнуться. Да можно было и не смотреть: динамик радиостанции буквально разрывался от воплей вахтенного штурмана или капитана.

– Якорь грязный! – доложил боцман.

– Что поймали?

– Вроде камень, плита, прямо в середку угодили.

Хорошо, что не чужую якорь-цепь. Я отвел судно еще чуть дальше от соседнего, лег в дрейф и приказал боцману:

– Действуй, Степаныч!

Объяснять ему незачем. Боцман и сам знает, что надо отдать якорь, чтобы он стукнулся о грунт, а потом выбрать и опять отдать – и так до тех пор, пока плита не отцепится. Угораздило нас попасть прямо на нее. Она хоть и тяжелее якоря, но скользит по грунту, поэтому нас и понесло.

На мостик влетел капитан. Вихры на его макушке напоминали рога, несколько пар, уживающихся на одной голове. Наверное, такие растут у несчастливых многоженцев. Впрочем, многоженец не может быть счастливым: с каждой новой женой количество без увеличивается в геометрической прогрессии.

– Деда будил! – доложил истеричным голосом Мастер. – Спит, сука! Пьяный! Вот!

– Ну и пусть себе спит, – сказал я.

– Как?! Мы тут, понимаешь... а он!..

– Все в порядке, – успокоил я.

Объяснив, почему пополз якорь, я сообщил, что собираюсь перейти в дальний рейд, в сторонку от других судов.

– Вот так вот! – произнес капитан тем тоном, каким говорят: «Знай наших!»

Я даже не засмеялся. Зато четвертому помощнику, который вернулся с бака, сделал втык, чтобы знал, кого надо будить в первую очередь, если что-нибудь случилось. Умеешь создавать ЧП, умей и расхлебывать.

– Как получилось, что оказались так близко к соседнему судну? Спал? – спросил я, когда капитан опять убежал с мостика.

– Нет.

– А чем же ты занимался, что некогда было в локатор глянуть или хотя бы на крыло выйти?

– Я глядел... – виновато ответил он. Зазнайство с него, наверное, выдуло ветром на баке.

– Если и дальше будешь так смотреть, очутишься во впередсмотрящих, – пообещал я. Впередсмотрящих назначают из матросов.

Отчитал его, а себя поймал на мысли, что и со мной иногда такое приключается: смотришь – и не видишь. И чем продолжительнее рейс, тем чаще такое бывает.

– Якорь чист! – доложил боцман.

– Отлично, – сказал я. – Готовь оба якоря к отдаче.

Позабыв включить ходовые огни, я привел судно на дальний рейд и встал там на два якоря. Теперь нам не страшен никакой шторм, разве что ураганище необычайной силы, но такие случаются раз в несколько лет. Думаю, наш год еще не наступил.

На мостик пришел старший механик – как всегда аккуратно одетый и причесанный, но с припухшим и злым лицом.

– Что у вас произошло? – спросил он таким тоном, словно машинное отделение – автономное плавсредство, не имеющее к теплоходу никакого отношения. Дед ко всем обращался на вы и все к нему так же.

– Якорь пополз, а капитан с перепугу в штаны наложил! – ответил ему Гусев.

Старший механик будто не слышал матроса, смотрел на меня. Я бы с удовольствием повторил слова матроса, но раз для Деда субординация превыше всего, придется подыграть.

– Ничего страшного, – ответил я. – У меня к вам дело есть – может, спустимся ко мне?

В коридоре я коротко рассказал Деду, что произошло. Он только хмыкнул, наполнив коридор запахом свежего перегара.

– Да, чуть не забыл, – произнес я, словно это не пришло мне в голову прямо сейчас, – не одолжите мне бутылку водки? Что-то у меня биологические часы сдвинулись, засыпаю под утро. Отшвартуемся к причалу, сразу верну.

Старший механик погладил правый ус с задумчивым выражением лица, точно вспоминал, где эта бутылка запрятана.

– Одолжить не могу: не в моих правилах. Но если зайдете ко мне, угощу.

– Можно и так.

В каюте старшего механика было темно и душно, как в подводной лодке, – так сказать, условия, приближенные к боевым. И это при том, что каюта больше моей и в ней работает кондиционер и горит настольная лампа. Дед сел за стол, церемонным жестом предложил мне занять второй стул и как бы продолжая этот жест, плавно опустил руку к стоящему на палубе картонному ящику. Позвякав в нем бутылками, будто на ощупь выбирал нужный сорт водки, вытащил «Лимонную». Хрустальные рюмки наполнил расчетливыми и точными движениями. Уверен, что в обеих рюмках водки поровну.

– Ваше здоровье! – предложил я тост.

Старший механик как бы дважды поблагодарил меня: сперва вскинув и опустив брови, а потом кивнув головой. Видимо, привык пить молча. Да и о чем говорить с умным человеком, отраженным в зеркале? Он знает столько же, сколько и ты, и делает то же самое, только рюмку держит не в правой руке, а в левой.

Бутылку мы раздавили минут за сорок. Догадываюсь, что произвел на старшего механика хорошее впечатление своим молчанием. Он хотел было еще раз запустить руку в картонный ящик, но, отодвинув уголок плотной черной шторы, увидел, что солнце уже принялось за работу, произнес:

– Жду вас после ужина.

– Постараюсь быть, – пообещал я.

Я сдержал обещание. В эту ночь мы проговорили три бутылки за четыре часа. Расправившись с последней, с старший механик процедил, уставившись в дно рюмки:

– Однозначно.

Что именно однозначно – можно только догадываться. Но если, опьянев, болтун замолк, а молчун заговорил – надо уносить ноги. Дед словно и не слышал моих прощальных слов, сидел неподвижно, как пингвин на льдине, даже брови не вскинул. И не предложил прийти после ужина. Что ж, спасибо ему и на этом, по крайней мере, заснул я быстрее, чем закрыл дверь своей каюты и проснулся к завтраку, чем несказанно удивил буфетчицу. С тех пор, как судно вошло в Малаккский пролив у меня перевернулся суточный цикл, я будто забыл о существовании Раисы Львовны. Первые дни она довольно странно поглядывала на меня, особенно когда заставала разговаривающим с поваром. Нина и Вера подозрений у нее не вызывали. Странно: считал, что хоть в этом другие думают обо мне не хуже, чем я о себе. Ее подозрения обидели меня, и следующие две недели я усердно развеивал их.

И сейчас она лежит рядом со мной, спит, уткнувшись носом в подушку. Моя жена любит засыпать, уткнувшись носом в мое плечо. Если сделать поправку на жару, то обе женщины имеют одинаковую привычку. И не только эту. Иногда мне кажется, что Раиса – моя жена, поменявшая тело. По крайней мере, ненавижу сейчас буфетчицу так же, как иногда свою ненаглядную. Наверное, женщины инстинктивно выбирают ту манеру поведения, которая наиболее удобна и выгодна в общении с данным мужчиной. Выходит, сколько бы у меня ни было женщин, все они будут вести себя одинаково – не одному мне вставлять физиономию в прорезь картин.

Простыня сползла с тела Раисы, обнажив загорелые ноги и белые ягодицы. Простыни еще влажные. Перед тем, как лечь, Рая намочила обе под краном и постелила на кровать. Обдуваемые вентилятором, они с полчаса холодили наши тела. За это время надо уснуть. Не успел – лежи и мечтай, как бы убил любовницу, похожую на жену, или жену, похожую на любовницу.

Нет, все-таки плохо, когда кому-то рядом хорошо. Тем более, если в твоих силах восстановить справедливость. Надо лишь «неловко» перевернуться на бок...

– Что? – испуганно спросила Рая, резко, словно от горячей сковороды, оторвав голову от подушки.

– Ничего, спи, – отвечаю я. Если теперь сумеешь...

Она переворачивается на спину, натягивает простыню, прикрывая грудь. Сиськи влажны от пота, и простыня прилипает к ним, облегает, как лифчик.

– Такая чушь приснилась, – жалуется Рая. – Будто забеременела... Вечный женский страх.

– Может и правда? – спрашиваю раздраженно. Я уже вышел из того возраста, когда подобное известие вызывает мстительную радость: справился с тобой, голубушка, теперь ты побегай за мной!

– У меня дважды была внематочная. Теперь даже захочу – не получится.

– Обидно?

– Не знаю. – Она тыкается носом в подушку.

Если заревет, пойду в душ. Буду стоять под текущей из холодного крана теплой солоноватой водой до тех пор, пока не станет скучно.

– Это из-за Вальки, – глухо, в подушку, произносит Рая, – жаловалась утром, что залетела.

– От второго помощника?

– Ни от кого. У нее постоянно задержки на неделю-две, пора бы привыкнуть. А то шум подымет... В прошлом рейсе истерики закатывала, вены собиралась вскрывать. Первый помощник внушение сделал – задержки как не бывало! – Она прижалась ко мне, потеснила немного, точно хотела столкнуть с кровати и отправить делать втык камбузнице. – После завтрака пристала ко мне, спрашивала, больно ли делать аборт. У Нинки, говорю, спроси, она лучше знает.

– Почему?

– Недавно делала, перед рейсом.

– И спросила?

Раиса хихикнула.

– Они же друг друга терпеть не могут. В прошлом рейсе Валька сначала на третьего помощника глаз положила – того самого, ну, ты знаешь, – а ему вроде Нинка нравилась. Валька их обоих возненавидела. Такие концерты закатывала! А потом окрутила второго помощника и успокоилась.

– Как окрутила? Он же женат.

– Ну и что?.. Если не с любимым, какая разница...

Обычно женщины говорят, что им без разницы, если любят. Наверное, это две стороны одной медали. Раиса еще что-то говорила, а я прокачивал камбузницу. Слишком поспешно за нее ухватился. Может быть, потому, что не имею возможности заниматься начальником рации. Кого ни расспрашивал, все подтверждают его алиби – сидел на дне рождении. Никто не видел, чтобы он выходил. Его бы самого давануть, может, проболтается, как ему удалось незаметно выскользнуть. И камбузница была на дне рождения. Выходила она или нет – не интересовался. Не слишком она подходящая замена Маркони. А с другой стороны – почему бы и нет? Стукнула сзади Помпу чем-нибудь тяжелым по голове, он упал грудью на планширь, приподняла ноги – и тело само сползло за борт. Наверняка первый помощник поизголялся над ней, когда делал внушение, – чем не повод для убийства? Заодно и с Володькой рассчиталась за отверженную любовь. Уверена была, что свалят на него. К тому же безнаказанность – сама по себе повод для преступления. Для меня уж точно.

20

Попробуй поверить, что наступает Новый год, если вокруг елки кружится целая эскадрилья жирных черных мух! Да и елка синтетическая, с неколючей синевато-зеленой хвоей, на которой лежит клочки серой ваты, и такая маленькая, что мухи напоминают воронье. Единственное, что настоящее в новогоднюю ночь – сама ночь. Впрочем, и она совсем не такая, как дома, не подсвеченная белизной снега, укрывающего землю, дома, деревья, а тропическая – чернее самой черной мухи.

Елка стоит на телевизоре в капитанской каюте. Перенесли ее сюда из кают-компании, где проходила, так сказать, официальная часть праздника. Там мы чинно сидели на своих обычных местах и пили разбавленный, теплый спирт, выделенный доктором. Док, видимо, собирался напоить пять тысяч человек, потому что в той жидкости, что стояла на столах в бутылках из-под болгарского нектара, от спирта остался лишь запах. Но и эту бурду выпили с удовольствием, а трезвенник второй механик даже умудрился захмелеть. Спирта хватило на час праздника, а потом «особы, приближенные к капитану» перебрались в его каюту. Среди них и я оказался.

Я противник подобных сборищ. Пить с подчиненными – глупость большая, чем не пить с начальством. Если бы не был уверен, что это мой первый и последний рейс на этом судне и что пьянка вряд ли будет отличаться от устроенной в день рождения старпома, то даже моей фуражки здесь не увидели бы.

Кроме меня новенькими из приглашенных были доктор и, как ни странно, Фантомас. За столом все не уместились, часть сидела на принесенных с собой стульях «во втором ряду» – позади более расторопных. Фантомас оказался у самой двери. Всякий раз, когда кто-нибудь входил или выходил, дверь ударяла по стулу, и старший матрос вздрагивал, точно от испуга. Рядом с Дрожжиным сидел начальник рации. Ему, как старшему офицеру и давнему собутыльнику капитана, полагалось бы сидеть рядом с хозяином каюты, но он бы оказался напротив меня. Уверен, что он тогда заметил, кто к нему вломился не вовремя. По крайней мере, встреч со мной избегает. Я этому рад, потому что всякий раз, когда вижу Маркони, мне становится неловко, будто он меня застукал, а не наоборот. Рядом со мной, справа, сидела Валентина. Ее посадил туда я. А меня усадил на свое место, во главе стола, капитан, и все отнеслись к этому, как к должному. Можно считать, что я утвержден в роли Тирана. Слева от меня сидела Риса. Получалось, что правая и левая мои руки – второй эшелон власти – женщины.

Правая моя рука не особо мне нравилась: не люблю истеричек. Стоит только глянуть на ее лицо – густые, черные, сросшиеся брови, тонкий с горбинкой нос, похожий на клюв, впалые щеки и бесформенный подбородок, – как на ум приходит нахохлившаяся наседка, которая никак не поймет, куда делись из-под нее яйца, и решает, клюнуть ли ей кого-нибудь или истошно закудахтать и захлопать крыльями. Уверен, что она из истеричек той породы, для которых гора трупов незнакомых людей – любопытное зрелище, а уколотый иголкой пальчик – причина для океана слез. И пила камбузница как-то по-птичьи: приложит стакан к вытянутым трубочкой тонким губам, захватит несколько капель и запрокидывает голову, будто помогает каплям скатиться в горло. Вот только зубы у нее словно чужие – крупные, лошадиные, такие при желании стакан перемелют в порошок. Поэтому, наверное, и отставляет стакан подальше, а ее жест понимают по-своему и доливают самогонки.

Банкует моторист Остапенко. Он разливает самогон из пластмассовой белой канистры, плеская на скатерть. Одним наливает больше, другим – меньше, но никто не обижается. Кому мало, выпивает и снова протягивает свою посудину. И серо-желтое пятно на скатерти становится все шире, обещая добраться до меня. Поят и Бациллу. Кобель, вылакав из блюдца грамм сто, бегал по каюте, тявкая задорно, словно щенок, и грыз ножки стульев. Какая животина не заведется на судне, обязательно из нее алкоголика сделают. Только кошки умудряются избежать этой участи. По-видимому, из-за врожденной чистоплотности.

Заметив, как сморщилась камбузница, клюнув самогонки, я поинтересовался:

– Невкусный?

Самогон, действительно, паршивый, отдает мылом. Наверное, дрожжей слишком много кинули.

– Противный, – ответила Валентина, скривив тонкие губы. – А вам нравится?

– Не сказал бы. Но чего не сделаешь ради... – я смотрю на нее заигрывающе, – Нового года.

Она довольно улыбнулась. Я не сомневался, что мой интерес не останется без внимания, еще не встречал женщину, даже влюбленную в другого, которая отказалась бы построить глазки.

– И как? – спрашивает она.

– Что? – переспрашиваю я, потому что вдруг понял, из-за чего не нравится мне камбузница.

Как-то, когда учился в школе, привел я домой свое новое увлечение. Мама оглядела мою подружку и, когда она ушла, посоветовал: «Бойся маленьких женщин с тонкими губами». Мама не смогла объяснить, на чем основана ее неприязнь к таким женщинам, ссылалась на завет своей матери, но слова ее запали мне в душу, с тех пор среди моих любовниц не было тонкогубых малышек.

– Новый год, – объясняет Валентина.

– А-а... – я стучу пальцами себе по лбу, изображая раскаяние в тупости. – Ничего!

Надо бы уточнить, ничего хорошего или ничего плохого, но пусть выбирает сама. По счастливой улыбке догадываюсь, что выбрала она второй вариант.

– А как же?.. – Она показывает глазами на Раису.

– Нельзя же целый рейс отмечать одно и то же! – сказал я.

Сказал вполне искренне, хотя предпочел бы праздновать какую-нибудь другую женщину, а не Валентину. Не отказался бы с Ниной. Хорошо, что ее нет здесь, а то бы у меня язык не повернулся говорить комплименты камбузнице.

– Все вы, мужчины...

– ...кобели? – подсказываю я.

Она хихикает коротко и визгливо, будто я пощекотал ее холодными пальцами. Самое сильное испытание артистических способностей – восхищенно слушать подобные звуки, которые смехом назвать трудно. Артист я хороший, даже теща верит, что нравится мне.

– Ну, не все, – благожелательно отделяет Валентина меня от кобелей.

– А это хорошо – быть не таким, как все? – спрашиваю шутливо.

– Да, – серьезно отвечает она и поворачивает голову вправо, где должен сидеть второй помощник – образец посредственности, но вспоминает, что он на вахте. Уголки губ камбузницы опустились, а под глазами я замечаю тщательно припудренные полукружья, наверное, последствие ночного скандала. Бедный второй помощник: у него нет житейски мудрой мамы.

Я перевожу разговор в другое русло, рассказываю анекдоты. Сначала «тонкие», потом все толще и толще и, когда, наконец-то, слышу смех, довольно противный, отмечаю про себя, что с юмором у Валентины плоховато, но состояние не критическое. Дальше говорю всякую чепуху. Женщинам важно не что говоришь, а как при этом на них смотришь. Смотрел я, видимо, так, как хотел, потому что Раиса дернула меня за рукав.

– Что? – повернулся к ней.

– Голова разболелась, – ответила Рая. – Может, пойдем?

– Посидим еще, – сказал я и, чтобы подуспокоить ее ревность, с жадностью посмотрел на канистру. – Выпей, полегчает.

– Не помогает.

– Ну, сходи выпей цитрамона, у меня в аптечке есть.

– Если пойду, то не вернусь, – произносит она и вдруг переходит на рассерженный шепот: – Чего здесь сидеть – среди пьяных мужиков?!

– Ты со мной, – ответил я. – Валя вон одна – и ничего.

– Ну, эта где хочешь будет сидеть, лишь бы вокруг нее вились!.. Ты идешь?!

Терпеть не могу ультиматумов. Не верит, что меня только выпивка интересует, тем хуже для нее.

– Посижу еще.

Кое-чему научил Раису хвост временных мужей – покидает капитанскую каюту без лишнего шума, даже дверью не стукнула по стулу Фантомаса. Валентина проводила ее взглядом победительницы. Как мало надо женщинам для счастья!

Стоило уйти моей любовнице, как интерес ко мне со стороны камбузницы поубавился. Она делала вид, что слушает меня, но все чаще косилась на другой конец стола, прислушивалась к разговорам там и пару раз вставляла реплики, явно позаимствованные, потому что были остроумные. Взгляд ее задерживался то на начальнике рации, то на Гусеве, то на Остапенко. Последний, занятый банкованием, не замечал ее призывов к действию, и вскоре был вычеркнут из списка жертв. Зато первые два заговорили громче и задергались, будто сидели голыми задами на раскаленной солнцем палубе. Догадываюсь, что обоим хотелось перебраться поближе к женщине, но были не слишком пьяны, чтобы решиться на это. Выход нашел Гусев. Он что-то прошептал на ухо повару, и тот, довольно хмыкнув, пересел ко мне, на место Раисы, а Валентина сразу же перепорхнула на его место. И слава богу, потому что я был на грани срыва из-за ее идиотского смеха.

Повару явно понравилось, что обе женщины покинули меня. Наверное, Миша не лишен ревности, и Гусев, заставляя его пересесть ко мне, сыграл на этом.

– Старпом, давай выпьем, – предложил он.

Пьян уже, иначе бы не перешел на ты. Делаю вид, что не заметил панибратства.

– Давай.

Ершов жадно глотает желтоватый самогон, кривится, будто выпил неразбавленной лимонной кислоты, и тыкается носом в локтевой сгиб. Замечаю, что лысина у Миши облезает. Розовые пятнышки похожи на цветы, проросшие через темно-коричневую, шелушащуюся кожу.

– За что я тебя уважаю, старпом...

Обычно за стадией опьянения, которую я называю «уважаемые люди», следует стадия обмена ударами между «уважаемыми». Надеюсь, что до второй стадии повару еще далеко.

– Каждый праздник отмечаете в капитанской каюте? – спрашиваю я.

– Да. У нас же экипаж – во! – Ершов тычет мне под нос пухлый большой палец, отогнутый от кулака. – Каждый праздник, каждый день рождения!

– Представляю, что здесь творилось на день рождения старпома. Наверное, наклюкались до посинения.

– Точно! – соглашается повар. – Я потом два дня отходил, Валька за меня готовила.

– Она ведь тоже тут была, – возражаю я.

– Была – куда же без нее?! Сидела до тех пор, пока второй помощник не сменился с вахты и не увел ее. Они еще поругались. Начальник рации заступился за нее, чуть не подрался со вторым.

– Она и с начальником?..

– Нет, Дмитрич – парень что надо. Просто они сидели в обнимку. Валька развалилась, говорит, пьяная, держи меня, Дмитрич. Он и держал. А тут...

– Так все время и лежала, никуда не выходила?

– Она на диване сидела, не могла выбраться.

– Так тебя же не было, ты же ушел, – вспомнил я.

– Нет, я уходил с капитаном, а потом вернулся с артельщиком. И больше – никуда. Я Вальку не пускал. Пусть, думаю, душа у нее поболит!

– Душа?

– Ну да! Знаешь же, что душа человека находится под мочевым пузырем: чем он полнее, тем на душе тяжелее? Ха-ха-ха!.. – смеялся он так весело, будто сам придумал эту хохму.

– Значит, и начальник рации никуда не выходил?

– Конечно! Куда же он без Вальки пойдет?! Он, наверное, рассчитывался с ней за очки.

– Какие очки?

– Свои, какие же еще?! Она в начале вечеринки толкнула его, очки упали на палубу, а начальник сослепу наступил на них. Плакался потом, что не видит без них ни черта... Скажу тебе по секрету, я и его душу помучил – здорово, да?!

– Здоровее не придумаешь, – мрачно ответил я. – Передай мой стакан, пусть нальют полный.

– Правильно, давай выпьем по полному за нашу дружбу!

– Да, – соглашаюсь я и уточняю: – За нашу «душевную» дружбу.

Буду сидеть за столом и не выпускать повара, пока не кончится самогон, – последую примеру древних, которые убивали гонца, принесшего черную весть.

21

Пьяница из меня такой же паршивый, как и сыщик. И выпил-то чуть больше пол-литра, а мучаюсь похмельем третий день. Наверное, самогон был плохой, до сих пор, когда вспоминаю его вкус, из глубины живота к горлу подпрыгивает, как тугой мячик, тошнота. Тут еще жара проклятая. Лежишь в кровати, мокрый от пота, и чувствуешь себя сопливым ершом, законсервированным в собственном соку. Ничего неохота делать, лень шевелится, даже чтобы покушать. Съел бы, конечно, что-нибудь соленое и сочное, типа квашеной капусты, но ведь никакая гадина не додумается принести. Райка норов показывает: заглянула второго января утром в каюту, попросила, обращаясь на вы, чтобы вышел, мол, ей надо уборку сделать. Послал ее подальше вместе с уборкой.

Пойти, что ли, поругаться по рации с портовыми властями, потребовать постановки к причалу? Мероприятие, конечно, интересное. Самое главное, что они не скажут ни нет, ни да. Будут тараторить на паршивом, с примяукиванием, английском, сыпать через слово извинения, переводить разговор на другие темы – в общем, переливать воду с одного борта за противоположный и убеждать тебя, что Южно-Китайскому морю «осень-осень сколо тлуба». Повезло нашей стране с союзниками: имей таких – и противников не надо.

Нет, пора выбираться из консервной банки – каюты – и идти в спортзал. Истосковалась боксерская груша по моим кулакам, а они – по ней. Хорошая физическая встряска – лучшее лекарство от похмельной одури.

Не успел я размяться, как в спортзале появился старший матрос Дрожжин. Ко мне в каюту он почему-то стесняется приходить с докладом, который я называю «теплоходной сводкой Информбюро». Я обхожу грушу, чтобы она была на одной линии с Фантомасом и, нанеся серию коротких ударов, спрашиваю:

– Ну, что новенького?

– Второй помощник чуть не подрался с Гусевым – тот приставал к камбузнице – и пообещал, что оторвет ему яйца и повесит их на мачту вместо красных огней...

О-о, у второго помощника есть чувство юмора! Правда, довольно судоводительское. Как это я раньше не заметил за ним такого достоинства?! Встречаемся мы с ним обычно только в кают-компании, а там он настолько быстро работает ложкой или вилкой, напоминая землечерпалку, что не имеет возможности слово сказать.

– ...Бахтияр поссорился с поваром из-за того, что тот пошел к капитану на Новый год, а его не пригласили. Сегодня опять улыбаются друг другу.

Милые бранятся – только тешатся.

– ...Повар о вас говорил, что... – Фантомас замолкает. Ему не терпится выложить мнение повара обо мне, от волнения даже оторвал руку от швов и напоминает ныряльщика на краю вышки.

– Ну-ну, – разрешаю я.

– ...Повар, – повторяет, чтобы я на него не подумал, – говорил, что вы набивались к нему в...

– ...в любовники? – помогаю я и бью по груши от души, представив, что это Миша Ершов.

– Да.

– И как общественность отнеслась к этому заявлению?

– Весело: подначивают буфетчицу.

Мне показалось, что Дрожжин улыбнулся. А может, и не показалось, по крайней мере, оловянные глаза его стали похожи на ртутные и даже разок мигнули.

– Больше повар ничего не говорил?

– Нет.

Я опять бью, теперь уже представив, что это Фантомас. Что-то он еще хочет сообщить, наверное, следующую пакость обо мне.

– Дальше, – подталкиваю я.

– У меня одеколон и огуречный лосьон украли. Вчера днем.

– Кто?

– Не знаю, – обиженно отвечает Дрожжин.

– А кого подозреваешь?

– Разманина.

– Основание?

– Он вчера вечером чаморочный ходил.

– Мне кажется, он всегда такой.

– Нет, вчера был... – он никак не может найти подходящее слово.

– Чаморочнее? – подсказываю я.

– Да.

– Разберемся, – обещаю я. – Еще что?

– Все.

– Можете идти.

Фантомас разворачивается, как на строем смотре, через левое плечо и уходит, печатая шаг четко, но беззвучно, словно подошвы его сандалий подбиты ватой.

Минут десять я колочу грушу руками и ногами. Она постоянно меняет облик, превращаясь то в Ершова, то в Фантомаса, то в Размазню, то в Райку, то в Володьку. Последнему достается за то, что втянул меня в эту дурацкую историю. Чем глубже влажу в нее, тем большим кретином себя чувствую. Сидел бы сейчас на берегу, гулял по холодным улицам и вспоминал о тропической жаре только в бане, спал с женщинами, у которых животы и груди не покрыты сантиметровым слоем пота, и твой живот не присасывается к ним, как вантуз.

Злой, но взбодренный, выбритый и вымытый, я прихожу на ужин. Рая приносит второе и на секунду задерживается у стола. Я молча смотрю на нее снизу вверх, она – на меня, и тоже как бы снизу вверх, и очень внимательно и жалеючи. Наверное, пытается угадать, изменяю я ей с поваром или нет. Дура, пора бы понять, что голубого во мне – одни глаза, ну, может, иногда что-нибудь из одежды. Ничего не сказав, она уходит в буфетную.

После ужина у нас крутят в красном уголке фильмы. Хмара сообщил мне утром, что нашел детектив, который лежал в коробке с названием известной кинушки о современной деревне, где крестьяне, обедая, держат вилку в левой руке, а в правой – нож. Так как большая часть нашего экипажа – выходцы из деревни и до сих пор не умеют держать вилку в левой руке, то кинушку эту мы бы до конца рейса не побеспокоили, не будь токарь дотошным, как компьютер. Раиса обязательно будет смотреть фильм, значит, у меня есть часа полтора на разборы с Размазней.

Поужинав, я захожу в буфетную. Стою у порога, смотрю, как Раиса моет посуду. Покрасневшие, распаренные руки быстро скользят по белым тарелкам с красным ободком. Она делает вид, что не замечает меня, но на щеке под кожей подрагивает жилка, и кажется, что по щеке пробегает дрожь. Оправдываться или извиняться я не собираюсь: глупо. Женщины этого не прощают, считают проявлением слабости, хотя усиленно убеждают мужчин в обратном. Выяснить, кто виноват, – еще глупее, потому что не любят, чтобы напоминали им об их ошибках, пробуют свалить вину на тебя, а не получится, хлопают дверью.

– После фильма приду, – говорю я. Вроде бы я ничего не помню, и в то же время тем, что не она ко мне, а я к ней приду, как бы извиняюсь.

Рая молчит, трет уже чистую тарелку, а жилка на щеке перестала дергаться. Я больше ничего не говорю, ухожу из буфетной.

Электрика Разманина я застал сидящим за столом, на котором одна банка манго стояла, а вторая лежала на боку, из нее вытекал желтый сок, – все, как в первый мой визит, лишь глаза были в нормальном для Размазни положении – в кучку у переносицы.

– Кайфуешь? – поинтересовался я.

– Нет, – испуганно ответил он и поднял опрокинутую банку. Ладонью он попробовал вытереть желтую лужу на столе, развез ее еще больше, а потом высушил руку о замызганную иллюминаторную занавеску.

– Мечтаешь?

– Нет.

Если сейчас спрошу: «Сидишь?», то опять услышу «нет». Надо заставить сказать «да», иначе будет отрицать все подряд, видимо, перемкнуло от страха.

– Да? – спрашиваю я.

– Да, – соглашается электрик и пытается сообразить, с чем именно согласился.

– Поужинал? – помогаю я ему, сажусь напротив и предлагаю сигарету.

Разманин берет сигарету, а затем уже отвечает:

– Да.

Закуриваем, пару минут сидим молча.

– Надоело стоять на рейде, – жалуюсь я. – А тебе?

– Угу.

– Сейчас бы на берег, размагнититься, водочки полкило откушать, – мечтаю я.

Электрик молчит, пытаясь сообразить, куда я клоню. Подсказываю ему:

– Настроение паршивое, а выпить нечего. У тебя одеколона нет?

– Нет.

– А лосьона?.. Чем ты после бритья пользуешься?

– Кремом, – отвечает он. Видимо, справился со страхом.

– Тоже неплохо... Жаль, я надеялся, может, у тебя чем-нибудь заряжусь.

– Я бы угостил, – сказал он и развел сожалеюще руками. Глаза его, прицеленные на вторую сверху пуговицу моей рубашки, как бы одновременно и обнимают меня за плечи, успокаивая, и словно облепливают паутиной.

Я жду, когда он закончит паучью работу и, убедившись, что я обездвижен и обезврежен, осмелеет полностью. Не верю, что у него нет ничего, шибающего по мозгам. И когда на его лице проклевывается подобие заискивающей улыбки, жалуюсь:

– Жизнь, мать ее! Что угодно бы отдал, лишь бы на несколько часов забыться!

Улыбка прочно обосновалась на губах Размазни. Он посмотрел на дверь, на иллюминатор, качнулся к переборке, точно хотел приложиться к ней ухом и проверить, не подслушивают ли. Видимо, обстановка не внушала подозрения, и электрик резко и скрипуче, напоминая треск при коротком замыкании, бросил:

– Дам!

– Что? – не понял я.

– Забыться, – шепотом объяснил он.

– Одеколон?

– Нет! – ответил он радостно.

– Гашиш?

– Нет!

– А что?

– Колеса.

– Снотворное?

– Обычные таблетки, – произносит он и гордо вскидывает голову, ожидая восхищенной оценки.

– Обычные? – не понимаю я. – А какой от них толк?

– Когда много проглотишь – кайф!

Что-то я раньше не слышал о таком, хотя среди моих знакомых каких только кайфоловов не было.

– Это не опасно? – на всякий случай интересуюсь я. – На мачту не полезу?

– Нет, просто балдеешь – и все, – успокоил Размазня.

Он достает из рундука обувную коробку, наполненную медикаментами, берет из каждой упаковки по две таблетки и раскладывает на столе на две кучки. Таблетки обычные, такие в аптеках без рецепта дают. Когда в каждой кучке набралось десятка по полтора, электрик спрятал коробку в рундук.

– И что дальше? – поинтересовался я.

– Теперь выпить, все вместе.

– Ну-ка, продемонстрируй, – подстраховался я.

Разманин смел одну кучку со стола в ладонь и кинул в рот, напомнив этим жестом мою бабушку, которая, порезав хлеб, всегда таким же манером собирала и съедала крошки. Запив таблетки соком манго, электрик ожидающе посмотрел на меня.

– Ну и как? – спросил я, выигрывая время.

– Никак пока. Вставит минут через двадцать.

– А-а... – будто поняв что-то важное, тяну я и, так как отступать уже поздно, отправляю в рот свою долю таблеток.

Они дерут горло, лишь при помощи сока протискиваются в желудок. Там ведут себя смирно, и я успокаиваюсь. Выкурив с Размазней еще по сигарете, поговорив ни о чем и так и не дождавшись начала действий таблеток, ухожу смотреть фильм. Электрик не идет со мной, ему уже хорошо, судя по глазам, разбежавшимся в нормальное для других людей положение.

В красном уголке лучшие места были заняты. Мне уступил свое Остапенко, пересев к дружку Гусеву. Они пошушукались, поглядывая то на меня, то на повара, наверное, представили, как мы в паре смотримся в постели. Фантазия у них богатая: веселятся от души. Обещаю проявить не меньшую, когда подвернется случай наказать их.

Фильм был не шибко интересный, смотрел его в полглаза, удобно развалившись в кресле, и время от времени почесывал ладони. Обычно левая у меня чешется к деньгам, а правая – к потере. Сегодня зудело в обеих – к чему бы это? Вскоре зачесались стопы. Я потер их о ножки кресла. Пока трешь – хорошо. Когда зачесались спина и грудь, я понял, что к приметам зуд не имеет никакого отношения. Чуяло мое сердце, что кайф по-разманински вылезет мне боком!

С фильма пришлось уйти. Не мог же я, сидя в первом ряду, без перерыва на потеху всему экипажу чесаться, как блохастая обезьяна. В каюте я быстро разделся и забрался под душ. Тело мое зудело так, будто по нему ползали гусеницы, в мешок с которыми меня засунули. Вода с трудом смывала их. Я стоял под струями с понурой головой, напоминая самому себе лошадь под дождем. В комнате зазвонил телефон. Я подождал: не ошиблись ли номером? К сожалению, нет. Голяком пробежал к аппарату, поднял трубку:

– Старпом.

На том конце молчали. Наверное, кто-то решил поиграть в дурачки. Хватит мне размазнинских игр. Швырнув трубку, я побежал в туалетную комнату, где, встав под струи воды, вспомнил, что обещал прийти после фильма к Раисе, – наверное, она и звонила. Подождет. Мое здоровье мне дороже.

Сколько времени я простоял под душем – понятия не имею. Точнее, сначала стоял, потом сидел на корточках, а потом – голым задом на резиновом коврике. Иногда на пару минут выбирался из-под струй, отдыхал от них, но зуд снова загонял меня назад. Когда чесотка оставила тело, я уже успел продрогнуть, чего со мной не случалось с тех пор, как прошли Босфор. Еле передвигая затекшие ноги и еле шевеля отсиженными ягодицами, наверное, покрытыми красными вмятинами в форме квадратов, я добрался до кровати и рухнул в нее, как сломанная ураганом мачта.

22

Наконец-то нас поставили к причалу. Случилось это рано утром, на моей вахте, и после швартовки я завалился спать и прокемарил глубоко, без кошмаров, до полудня. Когда проснулся, за иллюминатором гудел портовый кран, а в коридоре слышался пьяный хохот. Валюту никто из наших во Вьетнаме не берет, на перепродажу покупать здесь нечего, а на рисовую водку – ламойку, как наши ее называют, раздобывают, продав что-нибудь. У меня на этот случай припасены пара утюгов, зонтик и кое-что по мелочи – хватит, чтобы пьянствовать здесь целый год, потому что водка дешева, а наши товары дороги: цена блока сигарет равна месячной зарплате местного грузчика. Через грузчиков чаще всего и сбывают товар.

Я быстро нашел нужного мне вьетнамца. Маклаки всех стран похожи, носят на лице маску бесстрастности, довольно дырявую, а из дыр так и лезут наглость, жадность и трусость. Короткий разговор на «боди ленгвидж» – языке жестов, разбавленном небольшим количеством английских и русских слов, и взамен утюга у меня появилась толстая пачка донгов, которой хватит на несколько довольно веселых деньков. Не все на судне имеют склонность к подобного рода операциям, уверен, что Дед, прошедший идейно-политическую закалку на кораблях военно-морского флота, не сумеет фарцануть даже по приказу. Поэтому, переодевшись, иду к нему.

В каюте у старшего механика полумрак – несмотря на ошвартовку к причалу, «подводная лодка» все еще в боевом походе. Хозяин сидел за столом, курил, глядя на документы, разложенные веером. Что он мог увидеть в полумраке – понятия не имею. И вообще, удивительно было, что стармех занимается бумагами. Мне казалось, что он только пьет, спит, ест и изредка раздалбывает механиков и мотористов, обращаясь к ним на вы и не употребляя сокровенных богатств русского языка.

– По случае возвращения на землю имею честь пригласить вас в местный ресторан, – объявляю я официальным тоном. – Отказы не принимаются ни в какой форме.

– Видите ли... – начинает стармех, растягивая слова.

Хочет поставить меня в известность о наличии отсутствия наличных. Как будто я не знаю!

– Я угощаю, – перебиваю его, – долг платежом красен. Десять минут на сборы хватит?.. Жду вас у трапа.

Я заметил, что на берегу моряки ходят очень быстро, и чем дольше ходят, тем быстрее. Наверное, привыкают к сильному электромагнитному судовому полю, и на берегу им начинает чего-то не хватать, а нехватка этого чего-то вызывает чувство беззащитности. Еще сильнее это чувство проявляется, когда попадаешь в многолюдный, шумный город. Похожие друг на друга, низкорослые, черноволосые, смуглолицые людишки, переполнив улицы, куда-то идут и едут на велосипедах. Интересно было бы узнать, куда они идут или едут? На работу, что ли? Или это у них работа такая – шляться по улицам?

Припортовой ресторан, в который мы с Дедом зашли, явно знал лучшие времена. Он и сейчас ничего, но это уже хорошо сохраненное старое. Согнувшийся в поклоне пожилой, с морщинистым лицом официант, похожий на одетую обезьянку, скорее всего, тоже из лучших времен. Он проводил нас к столику, помог сесть. Столик стоит на открытой террасе, окруженной нешироким рвом, в котором медленно плавают большие рыбины, а дальше – клетками со зверьем и птицами. Прямо напротив нас резвятся обезьяны, похожие на раздетого нашего официанта, а в соседней с ними клетке сидит, просунув нос между прутьями, черный медведь с белой «манишкой». Медведь пристально смотрим на нас, принюхивается, шумно втягивая воздух, а потом издает звук, одновременно похожий и на рычание, и на скуление. Наверное, у него аллергия на бледнолицых. Заметив мой недовольный взгляд в сторону хищника, официант подобострастно улыбается и объясняет на приличном английском – капиталистическая выучка, – что зверь неопасен, клетка надежна. Потом он показывает на ров и предлагает выбрать рыбину. Я тыкаю пальцем в самую большую. Тут же второй официант, по моему мнению, мальчишка лет пятнадцати, ловит ее сачком и несет на кухню. Рыбина не помещается в сачке, хвост ее молотит мальчишку по рукам и груди. Пока ее готовят, первый официант приносит ламойку и закуски к ней: салат из недозрелой папайи и проросшего горошка, жареное мясо и креветки.

– Будем здоровы! – произношу я тост, наполнив рюмки тягучей мутноватой водкой.

– Будем, – мрачно соглашается Дед, а выпив, вытирает носовым платком лицо и шею. Рубец белого воротничка его рубашки посерел от пота. Ему жарко в костюме и галстуке, но я знаю, что мой совет снять пиджак и галстук останется без внимания.

Кроме нас в ресторане сидит компания из восьми человек, не белые, но и не вьетнамцы, наверное, с либерийского судна, которое разгружается неподалеку от нашего. Они пьют пиво из банок и о чем-то спорят, размахивая руками. А может, и не спорят, может, у них такая манера разговаривать на обыденные темы. Один из них жестом подзывает официанта, дает ему банку пива и показывает на медведя. Вьетнамец несколько раз кланяется и идет к клетке.

Зверь берет банку лапой и, запрокинув голову, совсем по-человечески, выпивает пиво. Пустая банка летит в ров, откуда ее вылавливает официант, а медведь отступает вглубь клетки и ложится на брюхо, мордой к обезьянам. Тем не понравилось, что угостили не их, визжат и швыряют в хищника банановой кожурой. Но мишка не сердится на завистливых соседок, рычит благодушно, словно его поглаживают за ухом.

Я подзываю официанта, интересуюсь, употребляет ли хищник водку.

– Да.

– А обезьяны? – спрашивает старший механик, и трудно понять, шутит или всерьез.

– Нет, – извиняющимся тоном отвечает официант. – Они глупые.

Дед заинтересованно смотрит на официанта, а затем кивает головой, то ли соглашаясь с ним, то ли оценив ответ.

Я наливаю полный фужер водки, грамм сто пятьдесят, и приказываю отнести зверю. Прибегает официанта-мальчик с подносом, ставит на него фужер и церемонно, будто местному князьку, несет медведю. Тот встречает официанта стоя, с протянутой между прутьями лапой. Водку выпивает залпом и возвращает фужер на поднос. Зверь, а знает разницу между фужером и банкой.

«Либерийцы» захлопали в ладошки и закричали все разом: один – медведю, остальные – мне. Наверное, что-то дружественное, потому что улыбались. Я помахал им рукой и налил Деду и себе еще по рюмке:

– За пьющих медведей!

Вскоре нам принесли зажаренную рыбину, порезанную на тонкие ломтики и обложенную овощами и травами. И на вид, и на вкус она была великолепна. Мы лакомились ею под водочку и наблюдали за медведем, которого здорово развезло. С настырностью русского пьянчуги он лез брататься с обезьянами. Соседки не верили в доброжелательность его намерений, скакали по клетке, визжа и швыряясь банановой кожурой. Вдруг, как по команде, две, подобравшись к медведю слева и справа, схватили его за уши и притянули морду вплотную к решетке, отчего нос просунулся между прутьями, а третья, с разгону, в прыжке, заехала пяткой по черному поблескивающему шнобелю. В момент удара первые отпустили уши, и медведь, отлетев на метр, шлепнулся на задницу. Обезьяны победно завизжали в одну глотку и так шустро запрыгали по клетке, что казалось, будто состоят из одних красных задов. Примерно так же вели себя за «либерийским» столом.

Я, желая утешить медведя, послал ему фужер водки. Вторая доза сшибла его с ног получше обезьян. Вскоре он валялся на спине посреди клетки, раскинув лапы, и напоминал перебравшего гуляку, который, встав из-за стола, позабыл снять с груди салфетку. И совсем по-человечески храпел. Храп жутко раздражал обезьян – они прыгали и визжали возмущенно, однако вскоре успокоились, видимо, поняли, что медведя теперь не достанешь ничем.

Мы со старшим механиком оказались покрепче медведя, не упали даже после второй бутылки. Правда, по неясным мне причинам очутились за «либерийским» столом. Ребята действительно были с либерийского судна, но родом из Панамы. А может, один был панамец, а остальные из более глухих дыр. У капиталистов часто так бывает: флаг либерийский, хозяин греческий, капитан итальянский, комсостав югославский, а рядовой состав африканский или латиноамериканский. Откуда бы они ни были, а хлопцы славные, пили наравне с нами. Впрочем, угощали-то не они, а на халяву даже трезвенники пьют как кони.

В порт мы возвращались все вместе, в обнимку, поддерживая друг дружку. Две ноги – хорошо, а двадцать – устойчивее. Панамцы приглашали зайти к ним, принять еще по рюмашке, но пограничник у трапа – маленький, худой, с автоматом Калашникова, похожий на мальчика, играющего в войну, не пустил нас с Дедом. Покрыв пограничника матом на трех языках – русском, испанском и английском, мы разошлись по своим судам.

Поднялись мы по трапу – ноги сами понесли меня к каюте буфетчицы. Хорошо, старший механик перехватил и завернул к себе. Понимаю, что беспокоился он не о моем моральном облике, а о бутылке водки, прихваченной по пути в порт. Все равно, правильно поступил. Ничего путного из моего визита к Раисе не получилось бы. Нельзя приходить к женщине пьяным вдрызг. Спьяну чего только не наговоришь, а она, дура, возомнит о себе слишком многое. Чтобы баба любила тебя, надо ее постоянно втаптывать в грязь, лишь иногда, делая одолжение, поднимать до себя. Точнее, под себя. А пьяным толком не сделаешь ни того, ни другого. И я пошел за старшим механиком, который помог мне справиться с искушением. Настоящий мужчина и отличается тем, что может наступить себе на конец: человека, не имеющего желаний, рабом не сделаешь.

В каюте старший механик первым делом отключил телефон.

– Зачем? – спросил я.

– Чтоб не мешали.

– А вдруг ЧП?

– Придут и позовут, – ответил он, доставая рюмки. – Четвертый механик имеет дурную привычку звонить сутки напролет, жаловаться на соседей.

– На третьего механика, что ли?

– Да. То музыка ему мешает, то голоса женские.

– Ну и списал бы четвертого, чтобы никому голоса не мешали.

– В прошлом рейсе не мне, помполиту звонил, – объяснил старший механик, наливая ламойку.

Видимо, он не умел болтать во время пития, на мой следующий вопрос не ответил, и я тоже замолчал. Да и о чем с ним говорить? О преимуществах хождения строем?

23

Дождь в тропиках – это, конечно, хорошо, по крайней мере, дышать легче, но теряет всю свою прелесть, если во время его надо перешвартовываться. Большую часть груза, крупные и тяжелые ящики, вьетнамцы сравнительно быстро выкинули из трюмов с помощью двух портовых кранов, а остальное, мелочевку, будут выгружать вручную. Для этого и перетянули нас буксирами на другой причал, не оборудованный техникой. Вроде бы несложная операция, а затянулась на два часа, и я умудрился промокнуть чуть ли не до костей. Сорвался и поход в ресторан, поставят там прогул нам с Дедом. Смягчает нашу вину то, что это первый прогул с момента постановки судна под выгрузку.

На борт поднялся стивидор, толстый и высокий, не похожий на вьетнамца, и я задержался в ходовой рубке поболтать с ним. Нос у него не приплюснутый, и лицо круглое, я бы сказал, рязанское, с постоянной улыбкой, но не заискивающей, как у большинства вьетнамцев, а просто веселой – улыбка человека, который доволен абсолютно всем, даже дождем. Закрадывалось подозрение, что какой-то Ванюшка не устоял перед прелестями мамаши стивидора. Звали его Тханг, что значит «Победа». Он встал рядом со мной у иллюминатора и сразу озорно подмигнул, словно мы с ним только что сбегали за трубу и даванули из горла бутылку бормотухи.

– Хорошо, да, – произнес Тханг по-русски почти без акцента.

– Бывает и лучше, – не согласился я.

– Все равно хорошо! – сказал он и засмеялся, блеснув золотым зубом. Этот зуб делал его совсем советским, эдаким приблатненным интеллигентом, отсидевшим годик по малолетству.

– Где так язык выучил? – спрашиваю я, потому что спорить с вьетнамцами бесполезно: они соглашаются с тобой, но и своей точки зрения не меняют.

– Учился у вас, в авиационном институте.

– А какое отношение имеет авиация к морскому флоту?

Стивидор смеется, поблескивая «рыжиком».

– Языков много знаю: русский, английский, французский. "Партия сказала: «Надо!» – народ ответил «Есть!» – правильно я сказал ваш лозунг?

– Правильно.

Оказывается, идиотизм социалистической жизни интернационален. Хорошо, что у нас уже перебрались через ту стадию тупости, на которой находится Вьетнам.

К борту судна подтащили высокий и широкий помост, с него перекинули на комингс трюма трап. Пограничники заняли свои места: на баке и корме судна, на помосте и на причале у трапа. Из пакгауза вышла толпа женщин в одинаковой одежде цвета хаки.

– Они, что ли, будут выгружать?

– Больше некому, – ответил Тханг и посмотрел на меня настороженно.

– И справятся? Ящики ведь килограмм по сорок.

– Справятся, справятся! – заулыбался и закивал он и побежал на главную палубу, наверное, дать пару ценных указаний.

– Испугался, что ругать будете, – сказал четвертый помощник, вышедший из штурманской рубки, где заполнял судовой журнал.

– За что?

– Ну, что женщин заставляют выгружать.

– А какая мне разница? Это трудности вьетнамцев, пусть сами расхлебывают.

– В прошлом рейсе у нас беременная грузчица работала. Животяра вот такой, – четвертый помощник показал руками живот, в который бы поместился взрослый вьетнамец. – Третий помощник налетел на пограничника, мол, нельзя ей работать. А тот испуганно отгораживается автоматом и лопочет: «Сайгонка! Проститутка!» А потом со стивидором схлестнулся, а тот помполиту пожаловался. Помпа объясняет, что это трудовое перевоспитание падших женщин, а третий помощник ему: «Это вас надо трудом перевоспитывать – хоть раз в жизни поработаете!»

Узнаю Володьку! Предупреждал я его, что когда-нибудь погорит за свое джентльменство. Нашел кого жалеть – баб! Да еще зачуханных! Ну, были бы красавицы – другое дело. А так только навредил и ей, и себе. Наверняка перекинули ее на другую работу, может быть, более тяжелую. Не понимает он, что государственному беззаконию надо противопоставлять личное беззаконие.

Стивидор что-то кричит в трюм, откуда женщины выгружают ящики. Что в ящиках – думаю, неизвестно и стивидору. Скорее всего, патроны, а может, и детонаторы. Как ни странно, но в течение всего рейса, даже во время урагана, мне и в голову не приходило, что от небес меня отделяет самая малость – случайный толчок, от которого рванет какая-нибудь маленькая штучка в каком-нибудь ящике, а от нее сдетонирует весь груз. О том, что перевозил что-то опасное, вспоминаешь, когда получаешь в зарплату двадцатипроцентную надбавку – гробовые, как называют моряки.

Возле стивидора остановилась грузчица, положила ящик на палубу и поправила одежду. Даю голову на отсечение, что соблазняет начальство. И бабенка ничего – смазливенькая, глядишь, и получится. Нет, не выгорело. Тханг прикрикнул на нее, махнул рукой, словно показывал, как надо нырять с борта на причал. Женщина нырять не захотела, спустилась по трапу.

Когда стивидор вернулся на мостик, я спросил:

– Рабочий день у грузчиц скоро заканчивается?

– В полночь.

– А если какая-нибудь... отвлечется для оказания помощи какому-нибудь члену экипажа?

– Нельзя. План, – строго ответил он и улыбнулся.

– Но бывают же исключения? – давлю я, больше доверяя улыбке, чем тону.

– Иногда, – отвечает Тханг, озабоченно глядя в иллюминатор.

– Так может, спустимся ко мне в каюту... согласуем план выгрузки?

Стивидор вертит головой, проверяя, не слышал ли нас кто-нибудь, затем блымает «рыжиком» и говорит:

– Сходим.

Через полчаса мы возвращаемся на мостик. Тханг курит болгарскую сигарету, две пачки которых лежат у него в карманах. Улыбаться почему-то перестал, наверное, опьянев, заподозрил, что я позарюсь на его золотой зуб.

– Какая? – спросил он, кивнув на грузчиц.

Я подождал, пока моя симпатия поднимется на судно.

– Эта.

Тханг вышел на крыло, крикнул что-то на вьетнамском языке. Женщина, поправляя на ходу соломенную шляпку, пошла к надстройке. Когда она поднялась к нам, стивидор произнес короткую фразу и показал глазами на меня. Грузчица улыбнулась. Улыбнулся и он. Наверное, решил, что теперь у меня появился более достойный объект для покушения, чем его зуб.

– Как долго она может оставаться у меня?

Тханг махнул рукой: мол, какие мелочи – сколько надо, столько и пользуйся.

– До утра, да? – произнес он.

– О'кей! – Я дружески похлопал его по плечу. – Завтра перед обедом заходи ко мне.

– О'кей – произнес и он.

Грузчицу звали Хоа. Вообще-то я редко пользуюсь услугами проституток, считаю их чем-то типа стоматологов наоборот: припечет – куда от них денешься? Как ни усердствовали северовьетнамцы, а отучить Хоа от самой древней профессии им не удалось, по крайней мере, выражение лица у нее было такое, будто сосет тягучую и очень вкусную конфету и ждет, что я дам вторую, и одновременно нахальное, алчное и настороженное, будто я в прошлый раз не рассчитался с ней и сегодня хочу получить на дурняк – типичное для проституток всех стран и, наверное, всех времен. Вблизи она выглядела старше и менее симпатичной. Ничего, в темноте все женщины красивы. По-русски она не понимала ни бельмеса, а английским владела на уровне курсанта мореходки – «дай, сколько стоит, не понимаю». Этих знаний хватило, чтобы догадалась, чего от нее хотят, кроме чисто профессиональных услуг.

От старшего механика я вернулся около полуночи. В каюте стоял запах стирального порошка, а на веревках, натянутых наискось из угла в угол, сушились шмотки, которые перед моим уходом к Деду лежали, сваленные в кучу, в душевой. Лучше было бы повесить их в сушилке, но какой-нибудь «доброжелатель» обязательно заложит, и пришьют эксплуатацию человека. Одно время была кампания по изгнанию из партии и, следовательно, из пароходства, если прокатишься на велорикше. На моторикше – пожалуйста, а вело – ручной труд. Скорее уж – ножной. Кстати, а какой труд у проституток? С моей стороны – хреновый, а с ее?..

Хоа слежала в кровати, укрывшись простыней до подбородка. Не поворачивая головы, лишь скосив и без того раскосые глаза, она с любопытством смотрела, как я раздеваюсь. Можно подумать, первый раз видит такое. Наверное, соскучилась по прежнему ремеслу. Ничего, сейчас припомнит. Я умею заставить выложиться на полную катушку.

Я сдернул с нее простыню. Смуглое худенькое тело было почти вровень с матрацем, казалось вырезанным из коричневого картона силуэтом, на который дети «надевают» вырезанные из бумаги наряды. Из-за этой худобы создавалось впечатление, что передо мной лежит девочка-подросток. Вот девочка провела ладонью по плоской груди, точно, стесняясь, прятала от меня, потом – по животу, добралась до лобка, похожего на комок застывшей черной пены, и прикрыла его от моего пристального взгляда. Несколько секунд ладонь пролежала неподвижно и вдруг легонько дернулась, будто снизу ее укололи, и поползла к груди. Следом, словно привязанные к ладони невидимыми нитками, поползли к животу колени и одновременно, совсем не по-девичьи, раздвинулись в стороны и словно выдавили из него остатки черной пены...

24

Обратная дорога всегда кажется короче. Обычно задержки на ней раздражают, но если это порт Сингапур, то наоборот, радуют. К концу выгрузки на судно пришла радиограмма с приказом следовать в Сингапур на бункеровку. Мои, как Тирана, акции подпрыгнули до подволока ходового мостика – самого верхнего судового помещения. Если перед приходом во Вьетнам второй механик – парторг, выполняющий обязанности помполита, – советовался со мной о порядке увольнения на берег скорее потому, что привык узнавать мнения многих, а потом выбирать лучшее, а чаще – наиболее рекомендуемое, то перед приходом в Сингапур он пришел ко мне за распоряжением. Я порекомендовал ему использовать опыт предыдущего помполита – как самый памятный, но смягчить условия для меня, старшего механика и капитана. Я бы остановился и на одном себе, но надо было придать поблажкам более-менее законный вид: мол, только старшему комсоставу. Второй механик не возражал, ведь и сам надеется очень скоро стать избранным. Тут я еще занялся «воспитанием» Раисы Львовны: бей своих, чтобы чужие боялись. За первую половину рейса она, благодаря моему покровительству, обленилась, начала поплевывать на некоторые свои обязанности. Я напомнил о них. Попыталась взбрыкнуть – наказал. Да и вообще, расставаясь с женщиной, надо разругаться вдрызг: на обиде легче забывать. Правда, по выходу из порта выгрузки буфетчица сделала пару шажков в сторону примирения, но я сделал вид, что не заметил. Глупо было бы мириться перед приходом в Сингапур, потому что восстановление союза предполагает обмен подарками. Она одарит своим телом, а мне придется тратить валюту. Дешевку не подаришь: положение обязывает, а дорогую вещь – не в моих правилах. Лучше уж буду доказывать собственным примером, что самая дорогая проститутка – жена.

Да и не сказал бы, что мне слишком невтерпеж было. Долгое общение с профессионалкой, добросовестно выполняющей свои обязанности, имеет недостаток – сам начинаешь относиться к сексу, как к работе. Впрочем, для меня это не ново, так сказать, дело всей супружеской жизни. У меня, правда, появились подозрение, что для Хоа наши свидания были больше, чем зарабатывание куска хлеба. Или масла к хлебу. Иногда она забывала, кто из нас на кого работает, а при прощании всплакнула, причем уже после того, как я щедро расплатился. Зато капитан обрадовался нашему расставанию. Думаю, он заплатил бы ей больше меня, только бы не слышать по ночам ее стонов и всхлипов, ведь его каюта через переборку с моей. Я предлагал ему выступить со встречным ночным планом по шумовым эффектам: Хоа по моей просьбе приводила подружку, однако Сергей Николаевич скромно отказался. Подружке Хоа он сказал, что для него это слишком ценный дар, а мне – что не хватало ему еще спать со всякими там – и выразился неподобающе коммунисту-интернационалисту. Я тоже иногда обкладываю женщин матом, но только тех, которые отказывают мне.

В Сингапур пришли на моей вахте. То ли вахта старпомовская такая везучая, то ли я, но все сложные маневры, на которых мое присутствие обязательно, происходят в этом рейсе именно с четырех до восьми или с шестнадцати до двадцати. Сменившись, я отправился в город, решив использовать для дел утреннюю – не прохладу, тут ее не бывает: экватор – скажем так, свежесть. Второй механик хотел было поручить мне руководство группой увольняемых на берег, но я отбился, посоветовав припрячь начальника рации. Так как советский моряк не имеет права разгуливать за границей в одиночку, я пошел вроде бы с группой, но в то же время сам по себе. Не люблю ходить стадом, быть посмешищем: навьючатся в магазинах и, экономя на такси, шляются по улицам, напоминая караван ишаков.

Сингапур – мекка советских моряков, потому что товары здесь одни из самых дешевых в мире. Предприимчивые капиталисты открыли неподалеку от порта множество магазинчиков с названиями русских городов, набили полки товарами, которые пользуются спросом только в СССР, научили продавцов нескольким необходимым для торга фразам на русском языке и принялись потихоньку наживаться на коммунистах. Сингапур красив, экзотичен, но обычно стоянки здесь короткие и за беготней за «школой» – товарами на перепродажу – не успеваешь посмотреть его как следует. Первое, что впечатляет, – невероятная смесь Востока и Запада, эдакий фарш из железобетонных небоскребов и деревянных пагод, неоновых реклам и тряпичных драконов, «роллс-ройсов» и велорикш, платьев от ведущих французских модельеров и набедренных повязок – и все это вместе, будто слепленное в огромную, пеструю котлету, жарилось на асфальте, раскаленном экваториальном солнцем, и чадило бензиновой гарью.

Предыдущие два рейса я делал на Европу, где цены высокие, поэтому не тратил валюту, депонировал на случай, подобный сегодняшнему. Накопилась приличная сумма, кое-что набежало и за этот рейс, поэтому не пошел со всеми отыскивать магазин с самыми низкими ценами и паршивыми товарами, завернул в ближайший, знакомый мне, где таким, как я, покупателям бесплатно оказывается дополнительная услуга – доставка товара на судно. Благодаря мощным кондиционерам в магазинчике было не жарко. Хозяин – наверное, китаец, с лицом настолько заплывшим жиром, что узенькие глазки были похожи на порезы бритвой, – встретил меня у порога и проводил к креслу, которое стояло посреди холла у журнального столика. На столике валялись рекламные проспекты и прошлогодние журналы. Расспросив, что и как много собираюсь я покупать, хозяин заулыбался подобострастно – глаза совсем исчезли в складках жира, словно порезы зажили, – и крикнул что-то на черт знает каком языке двум молоденьким миловидным продавщицам. Одна вскоре вернулась с подносом, на котором стояли две малюсенькие стопки с желтоватым напитком, бутылка кока-колы и два фужера. Пока мы с хозяином смаковали напиток, оказавшийся всего лишь бренди, как подозреваю, самым дешевым, вторая девушка принесла несколько рулонов материи. В каждом рулоне было по пять метров: знают наши таможенные нормы! Я отобрал несколько рулонов, потом – кое-что из одежды для жены, потом – магнитофон и транзистор, а в заключение – ковер, самый большой. Часть «школы» будет отвезено мною матери. Она единственная женщина, которая меня никогда не предаст, я доверяю ей так же, как самому себе. Она выгодно продаст товар и вложит деньги в драгоценности или валюту. Жена ничего не узнает о них. Случись что – жена и тесть втопчут меня в такую грязь, в какой я и до женитьбы не был. Тогда придется начинать сначала и не в Союзе, а «за бугром». Не хотелось бы, но на родине бывшие родственнички не дадут встать на ноги.

Продавщицы сложили покупки в полиэтиленовые пакеты, на которых я красным фломастером написал название судна и свою должность. Хозяин заверил, что через четверть часа товары будут вручены вахтенному помощнику. А тот, предупрежденный мной, отопрет посыльному каюту и покажет, где сложить их.

Время у меня еще было, и я пошел гулять по городу, многолюдному, многоавтомобильному и многонебоскребному. Складывается впечатление, что капитализм отличается от социализма количеством автомобилей и небоскребов. В маленькой деревянной лавчонке, затиснутой между двумя сорокоэтажными домами и похожей на спичечный коробок на дне каменного ведра, я купил несколько экзотических сувениров на подарки нужным людям и пять бутылок виски. С этими покупками я пошел в кинотеатр, чтобы осуществить мечту советского туриста – посмотреть порнографический фильм. Стоит попасть в компанию людей, не бывавших за границей, как обязательно спрашивают, смотрел ли порнушку, и, как бы делая мне одолжение, просят рассказать, что именно видел. При этом слушают раскрыв рот, а потом презрительно фыркают: какая гадость! Попал я на середину фильма, впрочем, такие без разницы, с начала смотреть или нет. Вскоре он кончился, и сразу начался следующий, похожий скорее на вторую серию первого. Зато в этом фильме мне не удалось досмотреть конец, потому что ко мне подсело лохматое кучерявое существо непонятного пола. Оно сначала сидело в другом конце зала, потом пересело поближе ко мне, потом – еще ближе, как будто под воздействием порнографии я приобрел все большую притягательную силу. Существо уставилось на меня поблескивающими белками на черном и, казалось, безносом лице и недвусмысленными жестами предложило повторить кое-что из показываемого на экране. В зале нас было двое, поэтому я пересел дальше. Когда существо повторило попытку, я направился к выходу. Оно погналось за мной, выкрикивая что-то высоким голосом, схватило за руку. Я молча влепил с разворота ему в рыло правой, и показалось, что не бутылки звякнули в моей левой, а кучерявая башка раскололась подобно стеклянному кувшину. Контролер, пожилая женщина с неестественно белым, как у призрака, лицом, спокойно, будто не видела ничего, проводила меня к выходу, подсвечивая фонариком с тонким и ярким лучом.

Возле порта под красным пластиковым навесом маленького ресторанчика гуляла, сдвинув вместе несколько столиков, чуть ли не половина нашего экипажа. Маленький шустрый официант бегал от столиков к стойке и разделочному столу, на котором мокрый от пота повар в красной набедренной повязке готовил лягушек. Три ловких удара тесаком – и освежеванная и обезглавленная тушка заворачивается в тесто и опускается в кипящее масло, откуда вынимается другая, поджаренная, – коричневая, лоснящаяся бульбашка, из которой торчат длинные задние лапки. Официант забирал ее и бегом относил на коллективный стол. В отличие от повара одет он был в белые штаны и белую рубашку с коротким рукавом, настолько чистые, что создавалось впечатление, что постоянно где-то незаметно переодевается. Улыбка на его плоской узкоглазой мордяхе была два на четыре. Оно и понятно: советские моряки хоть и бедны, но пойло берут ведрами, не в пример всем прочим.

– Старпом, иди к нам!

Я зашел, положил пакет с сувенирами и виски в общую кучу, громоздившуюся около стола, и сел рядом с третьим механиком и напротив начальника рации. Пора бы нам с Маркони восстановить приятельские отношения. Думаю, это будет легко сделать, ведь ничто не размывает так быстро стыдливость, как алкоголь. Заказывать я не спешил, надеялся, что угостят. Так и случилось: третий механик показывал запыхавшемуся официанту на меня, а потом – три оттопыренных пальца, и вскоре передо мной стояли рюмка и тарелка с «лягушками в тесте», а в центре стола – три бутылки рисовой водки. Наверное, «машина» продала стружку цветных металлов – почему бы не угостить «палубу», не щелкнуть ей по носу? Ну-ну, щелкает тот, кто щелкает последним...

Начальника рации, судя по багровому и потному лицу, нагрузился уже по ватерлинию. Он хвастался перед дневальной похождениями в Сингапуре то ли в прошлый, то ли в многолетней давности заход. Из его слов получалось, что все небоскребы были поставлены на крыши, и только после ухода их судна вернулись в нормальное положение, а женщина всего города ползли, рыдая, по асфальту и упрашивали начальника рации не покидать их. Слез было так много, что Маркони вернулся на судно в мокрых по колено штанах. Нина слушала очень внимательно, как врач пациента, лишь иногда вставляла слово-два, приподымая при этом брови. Скажет что-то – брови дважды подлетят на лоб, на котором каждый раз собираются тонкие складочки. Третий механик не вмешивался в из разговор, пил, я бы сказал, с остервенением. Время от времени он тяжело и недолго смотрел на обоих, а когда Нина, откликаясь на его взгляд, поворачивалась к нему, опускал глаза в рюмку и, если там была водка – пил, если не было – наливал себе и любовнице. Ее рюмка была полна, водка текла через край. Дневальная не останавливала Андрея, смотрела на него виновато и жертвенно, и сильнее было заметно, что она кособока.

Наверное, устав от ее взглядов, третий механик спросил меня:

– Что так мало «школы»?

– Остальное отправил на судно с посыльным.

– Хорошо живем, – решил третий механик.

– Не жалуемся, – сказал я. – А тебе кто мешает?

– Никто, – он чокнулся рюмкой о мою, – если не считать водки.

– Из-за нее и попал на эту калошу? Насколько я знаю... – я не закончил, вспомнив, что рядом сидит Нина.

– Правильно знаешь... Да, засунули пересидеть небольшой шухер. Прокозлился я на Мальте, в Ла-Валетте. – Он сделал паузу, наверное, решал, рассказывать ли дальше.

Я чокнулся рюмкой о его рюмку, как бы предлагая продолжить, и выпил. Водка была паршивая, с неприятным привкусом то ли барбариса, то ли аниса.

– В ремонте мы там стояли, – продолжил Андрей. – Сам знаешь, суточные – одиннадцать золотых, времени свободного – валом. Ходили постоянно в бар неподалеку от завода, пили «Смирновскую» бутылками. Хозяин в нас души не чаял. Однажды перебрал я малость, и перестала мне его рожа нравиться. Знаешь же, как они лыбятся: вроде бы рад тебе, а от уха до уха написано, что считает тебя свиньей. Ну и врезал я ему промеж ушей. Потом еще раз, но попал в зеркало и руку порезал. А тут полицейские заходят. Бармен им: «Все в порядке, все в порядке!» Они уже собрались уходить, вдруг один заметил, что у меня рука в крови, и начал тыкать дубинкой и смеяться. Я ему тоже тыкнул. Очухался в кутузке. В общем, отправили меня на полгода в отпуск, а потом – сюда с повышением в третьи механики. Ловко, да?

– Угу, – соглашаюсь я.

Только трепаться об этом не стоило бы. Хвастовство сродни мелкому воровству: выгоды получаешь мало, а наказан можешь быть сильно. Еще и презирать будут. Уверен, что о полицейских и бармене он приврал. Наверняка, нажрался и заснул на улице – что с нашими в жарких странах частенько случается, а полицейские подобрали – что они в культурных странах часто делают. Но лучше ведь слыть дебоширом, чем не умеющим пить.

– Это ерунда! Вот со мной раз было! – вмешался в наш разговор начальник рации. Смотрел он на меня без стыдливости, наверное, счел, что ухаживание за Ниной как бы перечеркивает случайно подсмотренное мной. – Стояли мы в Дакаре...

Рассказать Маркони помешали радостные крики: в ресторан пришел капитан. Видимо, только что с судна, потому что трезв и с пустыми руками, вышел отовариться, но теперь до магазинов не доберется.

– И ты здесь? – увидев меня, удивился капитан.

– Разве нельзя? – удивился в свою очередь я.

– Нет, почему, можно... – пролепетал он. Выпив водки из подсунутой кем-то рюмки, осмелел и, пригладив вихры, сообщил: – Все время путаю. Мне показалось, что ты на судне, коробки твои там носили. Или ты приходил, а потом ушел?.. А-а... – дошло до него, наконец. – Ну, я тебе скажу!..

Сказал он лишь после того, как выпил еще рюмку.

– Всегда кого-нибудь с кем-нибудь путаю. В том рейсе путал второго помощника с третьим помощником, а в этом – с третьим механиком или с тобой.

– Бывает, – произнес я. Чего только спьяну не померещится. – Нас там из порта не выгонят?

– Нет, часа четыре еще будем бункероваться. Я сказал стармеху, чтоб не спешил.

Попробовал бы не сказать! Собутыльники окружили бы его презрением как труса, что для капитана страшнее выговора от начальника пароходства. Выговор влепят, а потом снимут, а с собутыльниками еще пить и пить. И все-таки ему боязно, поэтому хорохорится, поэтому и старается показать себя бесшабашным рубахой-парнем. Еще бы рванул эту рубаху на груди и крикнул: «Плюньте в душу: без моря жить не могу!» Я бы плюнул. Но вместо этой фразы капитан произносит другую, и не надрывно, а с жадностью:

– Наливай, что ли, Андрей?

Третий механик оторвал глаза от рюмки, посмотрел на капитана, как кот на дохлую мышь, и чуть придвинул к Сергею Николаевичу бутылку. Маркони поспешил налить из нее капитану. Его поспешность сгладила пренебрежительность Андрея. Впрочем, капитан не обиделся. Как и большинство алкоголиков, он давно распрощался с излишествами типа гордости.

25

С Раей мы помирились, когда судно вышло из Малаккского пролива в Индийский океан. В проливе мне было не до нее: во-первых, вахты стоял, во-вторых, водку пил. Пьянствовала вся команда и со страшной силой, будто завтра война. Даже доктор один раз так наклюкался, что передавил в своей каюте тараканов. Раньше он их выносил в коридор и выпускал, за что доктору дали кличку Пацифист. Налегал лже-Пацифист в основном на спирт, не обращая внимания на мои предупреждения. В прошлом году судно нашего пароходства стояло в Индии, экипаж набрал там дешевого спирта, и в итоге шестнадцать человек завернули ласты, а двое ослепли. Доктор внимательно слушал меня, чуть раздвигая припухшие веки, и кривился так, будто жует гвозди, отчего в лице появилась зацепка, с помощью которой можно было вывернуть наизнанку его душу и увидеть там желание – послать подальше меня и мои советы. Да пусть зальется! Русский или пьет, или ругает начальство. Так пусть лучше начальство, то есть я, живет спокойно.

Наладив собственную половую жизнь, я и остальное начал приводить в порядок. Во-первых, возобновил занятие в спортзале и через неделю вошел в форму, утерянную за время стоянок в портах. Во-вторых, подтянул запущенную документацию. В-третьих, подкрутил дисциплину на судне. Вот только возвращаться к расследованию не хотел. Наверное, так бы и забросил его, если бы...

На дневной вахте четвертый помощник вызвал меня на мостик. Оказывается, неподалеку от нас проходила американская эскадра – авианосец в окружении вспомогательных кораблей, – и один из летчиков решил продемонстрировать нам маневренность своего самолета. Он пролетел над нами на бреющем, «брил» мачты. Если бы мы были военным кораблем, то имели бы право сбить его, но мы – торгаши, поэтому, матерясь, втягивали головы в шеи, когда ревущая махина проносилась над ходовым мостиком. Поговорка «Бойся в море рыбака и вояку-дурака», выходит, относится не только к военным морякам, но и к летчикам.

На мостик прибежал капитан. Увидев летящий прямо в лобовые иллюминаторы самолет, Сергей Николаевич присел и заорал:

– Право на борт!

Гусев и не собирался выполнять приказ, презрительно улыбался, причем только правой стороной лица, потому что под левым глазом опять красовался синяк.

– Ну, я не знаю! – поднимаясь, воскликнул капитан и спросил меня: – Сообщить, что ли?

– Обязательно, – ответил я, чтобы выдворить его с мостика. Повернувшись к четвертому помощнику, приказал: – Дай капитану наши координаты.

Заметив, что янки снова заходит на судно. Мастер вырвал у четвертого листок с координатами и побежал в радиорубку. Вернулся минут через десять после того, как летчику надоело изгаляться над нами. Зашел на мостик с выражением обиды на лице, но увидев, что никто нас больше не беспокоит, сразу повеселел и произнес победно, будто сбил самолет:

– Вот так вот!

Сейчас бахвалиться начнет. Клюква – не любимая мной ягода, поэтому напомнил капитану:

– В судовом журнале распишитесь.

– Потом, – отмахнулся он. – Как мы самолет, а?!

– Лихо! – поддержал я, понимая, что иначе он не успокоится. – Но журнал все-таки важнее. Без вашей подписки сведения о самолете не будут иметь юридической силы.

Судовой журнал – это, действительно, юридический документ. Журналы нумеруются и регистрируются в конторе капитана порта, а страницы в каждом не только пронумерованы, но и прошиты, а концы ниток опечатаны. Правда, я знал случаи, когда журналы «забывали» зарегистрировать и, по необходимости, переписывали. Каждая страница начинается с даты – день недели, число, месяц, год, – номера рейса, из какого порта в какой, района плавания. Заканчивается подписью капитана. Раньше в конце страницы была графа «Замечания капитана», которую недавно отменили, потому что кое-кто пользовался ею для сведения счетов. Один капитан каждый день писал в этой графе, что старший помощник пьян. Старпом читал эти записи и готовился к увольнению из пароходства. В день прихода в базовый порт капитан забыл о журнале, и тогда старший помощник заполнил графу: «Капитан сегодня трезв».

– Старпом! – позвал Сергей Николаевич из штурманской рубки.

Он стоял склоненный над судовым журналом, который лежал на столе, и смотрел в него с вожделением, будто там были не сухие, профессиональные записи корявыми почерками, а картинки из секс-журнала.

– Глянь. – Он подвинул журнал ко мне.

Ничего особенного я там не заметил.

– Дата какая? – ткнул капитан пальцем в оглавление страницы. Потом показал предыдущую страницу, которая начиналась с той же даты. И позавчерашняя страница начиналась с нее.

– Хорошо, что вовремя заметил! – злобно произнес Мастер. Еще бы хихикнул подленько – и прямая ему дорога в романы Достоевского. – Глаз да глаз нужен! Иначе бы...

Что «иначе бы» – капитан не сообщил. Наверное, потому, что и сам не знал. Особого криминала в таких ошибках нет. Чем дольше длится рейс, тем чаще они случаются. Помню, в бытность вторым помощником, сам как-то с неделю писал, что возвращаемся в родной порт и находимся в Средиземном море, а мы в это время подгребали к Японии. Я называю подобное третьим признаком сдвига по фазе. Первый – это когда в собственную каюту не заходишь без стука; второй – когда стучишь в дверь, ведущую на палубу; а четвертый – когда стучишь на самого себя.

– Ты, это, скажи ему, пусть исправит, – уже без злорадства произнес капитан.

Мог бы и сам сделать внушение, но ведь нельзя ругать собутыльника. Ладно, скажу, на то она и должность старпомовская, чтоб лаять на всех.

До вечера второй помощник не попадался мне, и я забыл бы о нем, если бы Фантомас не напомнил. Я занимался в спортзале после ужина, а Дрожжин пришел с очередной «сводкой Информбюро». Оказывается, в «машине» заделали брагу, и дня через три надо ждать коллективную пьянку; начальник рации с полуночи до трех, когда второй помощник был на вахте, сидел под дверью камбузницы и просил кое-что, но ничего ему не обломилось; матрос Янцевич набил синяк Гусеву за то, что тот пофантазировал на тему ночного времяпрепровождения жены Янцевича.

– Янцевич стоит вахту со вторым помощником? – уточнил я.

– Да.

Если судьба мне трижды напоминает о человеке, значит, надо встретиться с ним как можно скорее. В каюте второго помощника не было: наверное, у камбузницы гостит. Туда, разумеется, я не пошел, подождал, когда он заступит на вахту. Заодно и с Янцевичем познакомлюсь поближе. По словам Гусева, Янцевич моложе своей жены на пять лет и после полового акта говорит ей спасибо. Не знаю, кого из них больше жалеть. При запоминающейся внешности – почти лысый, лишь несколько клоков торчит, напоминая перья на недощипанном курчонке, и с перебитым, как у профессионального боксера, носом – все-таки умудряется Янцевич оставаться незаметным. А может, не замечал я его, потому, что в момент убийства он стоял на вахте – имел стопроцентное алиби.

На мостике матрос был один. Судно шло на авторулевом, и Янцевич стоял у иллюминатора и сосредоточенно ковырялся в перебитом носу. Яркий лунный свет переполнял рубку: казалось, что находишься в кинотеатре, неподалеку от экрана, и можешь разглядеть всех сидящих в зале. И уж совсем отчетливо был виден толстый палец, засунутый полностью в нос, – наверное, до мозгов достает, их и шкрябает. Что ж, каждый по-своему кайф ловит.

– Бог в помощь! – пожелал я. – А где второй помощник?

– Там, – махнул Янцевич свободной рукой в сторону левого крыла мостика.

На крыле штурмана не оказалось. Я уже прикидывал, не свалился ли он за борт, когда заметил его на шлюпочной палубе у судовой трубы. Второй помощник стоял спиной ко мне, запрокинув голову, любовался звездным небом. Оно здесь, действительно, чудное: яркие крупные звезды обоих полушарий висят низко, кажется, что падают на тебя, прямо в твои глаза. На них можно смотреть вечно. И все-таки лучше ловить кайф глазами, чем носом, как матрос.

Вернувшись в рубку, я спросил у Янцевича:

– И часто он там прогуливается?

– Нет.

Врет, сволочь, прикрывает начальника. Такие подчиненные нечасто попадаются. Когда мне надоест Гусев, заберу Янцевича к себе на вахту.

– Наверное, определяется по звездам, – говорю я. – Надо каждую вахту это делать. Бывает, по полчаса «сажаешь» звезду на горизонт.

Матрос клюет:

– Да, он тоже каждую вахту определяется и подолгу, минут по десять.

Вот и лопнуло алиби второго помощника. Спуститься со шлюпочной палубы на корму – дело одной минуты, еще две-три заняло убийство и заметание следов и минута на обратную дорогу. Остается еще минут пять на разговоры с жертвой.

А ведь это мысль! Кого-то же видели начальник рации и капитан на корме разговаривающим с помполитом. В первый раз Володьку, а во второй? Кто-то похожий со спины на моего друга стоял там. А Володьку капитан постоянно путал со вторым помощником. И начальник рации в ту ночь был практически слепым, потому что раздавил очки. Видимо, когда приходили мимо двери с поваром, тот опознал Володю и помполита, а возвращаясь одни, увидели на корме двух человек и решили, но это те же самые. И не заикнулись следователю, что могли ошибиться. Плевать им на чужую жизнь, лишь бы не упоминать о собственном физическом недостатке. На одной чаше весов лежала Вовкина судьба, на другой – капитанская должность и болезненное самолюбие. Последнее перетянуло. И всегда так будет: мир создан для каинов.

26

Маленький цилиндрический ночник, приделанный к переборке у изголовья кровати, давал узкий луч света, просачиваясь в щель между неплотно закрытой заслонкой и корпусом. Луч падал на голову Раи и словно зажигал волосы рыжеватым огнем. Казалось, волосы живут сами по себе, никак не связаны с затененным лицом. Наверное, таким и должно быть лицо Теневого Лидера. Я все никак не мог понять, кто же занимает эту «дворцовую» должность, а вчера догадался, понаблюдав, как буфетчица отчитывает опоздавшего к завтраку капитана. Затем припомнил несколько случаев, когда принимал решение, на которое натолкнула меня Раиса. Нескоро дошло, значит, Теневик под стать Тирану.

Я погладил подсвеченные лучом пряди. Показалось, что от них в мою ладонь влились теплые струи, точно от парящей под солнцем сырой земли. Невидимые эти струи растеклись по моему телу, наполняя его легкостью. А может, это из моего тела перетекло в волосы все темное, тяжелое. Ведь женщина не добавляет сил мужчине, ей их самой не хватает, зато может забрать на себя его слабость и сделать таким образом сильнее.

Что ж, если взялась за роль Теневого Лидера, пусть оправдывает ее. Я сжимаю рыжеватые волосы, легонько треплю.

– У? – еле слышно мычит Рая.

– Из-за чего в прошлом рейсе поссорились Помпа и второй помощник? – спрашиваю я, уверенный, что ссора была: не мог помполит оставить кого-то необруганным, не тот он был человек.

– Не знаю, – небрежно отвечает она.

Я сильнее сжимаю волосы.

– Из-за Вальки, – отвечает Рая, поняв, что вопрос не праздный. – Она думала, что забеременела, – взрослая уже, а дура дурой! – закатила истерику. А второй женат, дети, развод ему не к чему. Он как раз после рейса на старпома должен был сдавать и в партию вступать, кандидатский стаж закончился.

Для того, чтобы стать старпомом, надо обязательно быть коммунистом. А если с первого раза не примут в партию, то все, труба, будешь до старости куковать во вторых помощниках.

– А почему не вступил?

– Приехавшую ему замену временно поставили третьим вместо Володи, которого засудили за убийство, а нового не прислали, ну и...

– Засудили? – проверяю я, оговорка это или нет.

– Ну да. Не верю, что он убил, – все это она произнесла с закрытыми глазами, а затем открыла их, уставилась в мои и сказала: – Ты ведь тоже не веришь.

– Я знаю, что он не убивал. Поэтому я здесь, – добавляю я, подчиняясь подсказке интуиции.

Слова мои не удивили Раису, скорее, обрадовали. Видимо, подозревала, что мое появление на судне как-то связано с убийством, и теперь довольна оказанным ей доверием.

– Мы с Володькой друзья, с мореходки.

– Никогда бы не подумала, – честно признается она и прижимается щекой к моему плечу. – Ради него... чтобы найти, кто...

Она не договаривает, наверное, восхищение мной передавило ей горло. Представляю, как я сейчас вырос в ее глазах! Все прошлые грехи мне уж точно прощены. Бабам ведь нужны герои, настоящие или дутые – без разницы, лишь бы она верила и поклонялась. Сделай что-нибудь не так, как все, выбейся на полшага из стада, даже отстань, подвернув ногу, – и ты герой. Женщина насосом припадет к тебе и накачает, как минимум, до размеров домашнего божка. Хорошее качество, но некоторых мужчин оно приучает подворачивать ноги.

– Я могу тебе помочь? – спрашивает она.

– Можешь. «Случайно» распусти слух, что мне известно, кто убил помполита. Пусть узнает как можно больше людей и обязательно – Валька.

– Ты думаешь?.. – Она не решается объявить второго помощника убийцей.

– Может быть. Я всех проверяю. Но смотри, чтобы она не заподозрила.

– Не беспокойся. Я на камбузе расскажу, когда там повар и Нинка будут, – обещает она и опять смотрит мне в глаза: – И меня проверяешь?

– Уже проверил, – признаюсь я. Иногда надо говорить правду, чтобы в дальнейшем легче верили твоему вранью.

27

Люблю смотреть на фосфоресцирующее море. Яркие блики холодно вспыхивают на гребнях волн, поднятых судном. Нос теплохода как бы вспарывает черную материю воды, и она, расползаясь в стороны, истекает зеленоватой кровью. Когда видишь такое, начинаешь понимать, почему для древних море было живым существом.

Я стою на корме у фальшборта, боком к трапу, ведущему на шлюпочную палубу. С другого бока у меня кнехт, позади – вьюшка: не подберешься незамеченным. Судовые винты шумно перелопачивают воду, заглушая все остальные звуки, чьих-либо шагов я не услышу, полагаюсь лишь на зрение. Вторую ночь я дежурю здесь с половины двенадцатого до часу. Судя по заинтересованным взглядам, которые бросают на меня члены экипажа, слух о моем расследовании облетел всех. Вчера на корму выглянул Гусев, посмотрел-посмотрел на меня, ничего не сказал и убежал. Наверное, делиться новостью. Значит, и о моих ночных бдениях знают все. Надеюсь, никто не догадывается, что бдения эти – ловля на живца. И живец – я. Другого способа разоблачить убийцу у меня нет. Догадки, подозрения – их к делу не подошьешь, нужны улики – нападение на меня. Уверен, не пропустит преступник шанса, отважится на второе убийство, если будет знать, что останется безнаказанным. Трудно первый раз шагнуть в грязь, а потом не жалко обуви.

Хлопнула дверь – на корму кто-то вышел. Я швыряю окурок за борт, поворачиваюсь. У двери стоит электромеханик, яростно чиркает зажигалкой, пытаясь прикурить. Зажигалка, видимо, с магнето – подтверждает поговорку о сапожнике в рваных сапогах. Кулону все-таки удалось с ней справиться. Выпустив мощную струю дыма, он отошел к противоположному от меня борту, облокотился на планширь. Даю руку на отсечение, что привело его сюда любопытство, и чем скорее оно будет удовлетворено, тем скорее Иван Петрович уйдет. А убрать его отсюда надо, чтобы не отпугнул преступника.

– Иван Петрович, что стал там, иди ко мне.

– Думал, помешаю, – говорит он, подходя. – Вышел покурить, а то жена не любит, когда каюта прокуренная.

Мог бы что-нибудь поумнее придумать. Кулон – что с него возьмешь?! Я закуриваю сигарету, хотя во рту еще не прошла горечь от предыдущей. Пару минут молчим, поплевывая в зеленоватые блики.

– Как дела? – задаю я традиционный и довольно провокационный вопрос, потому что редко кто отвечает на него правду.

– Никак, – честно отвечает Кулон.

Что ж, честность и глупость – аверс и реверс одной монеты. А по обрезу идет хитрость. Сейчас электромеханик должен показать мне реверс, а потом шибануть обрезом, чтобы расколоть на имя убийцы.

– Рейс наскучил? – спрашиваю я.

– Да, осточертело все, домой хочу. В отпуск и отгулы уйду. Есть замена, нет замены – все равно уйду.

– И долго будешь гулять?

– У-у!.. Два отпуска и отгулов дней сто тридцать, – сказал он, оглянувшись на дверь. – Ох и погуляю! Первый месяц буду дома сидеть, в себя приходить, а потом рвану...

– ... В Париж?

– Нет, – серьезно отвечает Кулон, – в деревню, к матери. На рыбалку буду ходить, на сенокос, по грибы-ягоды – поживу в свое удовольствие.

Умный живет сегодня, дурак – завтра. Реверс продемонстрирован – что дальше?

– А ты как? – спрашивает он и снова оглядывается. – Еще один рейс?

– Незачем, – отвечаю, – свое дело здесь я уже закончил.

– Какое?

– Опыта капитанского набрался, – отвечаю и подмигиваю.

Ивана Петровича прямо распирает от желания спросить, кого же я подозреваю. И в то же время мое подмигивание как бы объявляет его посвященными в тайну, а признаться в обратном ему стыдно. Он еще раз оглядывается, точно должна подойти помощь ему. Ее нет, и на лице электромеханика появляется сожаление, будто выдернул пальцы из розетки.

– Все понял? – спрашиваю я, подмигивая.

– Да.

– Вот так вот! – цитирую я капитана.

– Ну, я не знаю, – передразнивает и он, как бы произнося отзыв на пароль.

Для разведчиков пароль и отзыв служат сигналом к началу разговора, а Кулону они послужили сигналом к окончанию. Забычковав сигарету о планширь, он кивнул мне, прощаясь, улыбнулся довольно, будто узнал все, что хотел, или будто всунул пальцы в розетку, и пошел, но не к кормовой двери, а вдоль надстройки к трапу, ведущему на главную палубу. Постояв у трапа немного, вернулся чуть назад и зашел в надстройку через расположенную там дверь.

Едва он скрылся, как на корму вышла Нина. Обхватив руками плечи, словно озябла, она остановилась рядом со мной.

– Красиво, да? – произнесла она.

– Очень, – согласился я.

– Я могу часами смотреть. Любуешься, ни о чем не думаешь.

– И я.

Она засмеялась тихим грудным смехом. Слыша смех некоторых людей, сразу понимаешь, что они из себя представляют. Так вот, Нина – грустная мечтательница.

– Почему-то не думала, что вам может нравиться свечение, – сказала она.

– Выгляжу жлобом, которому чуждо прекрасное?

– Конечно, нет! – отвечает она горячо. – Просто вы современный, практичный...

– ... и у меня не остается времени на всякую ерунду? – заканчиваю я.

– Да... Извините, если обидела.

– Кое в чем ты права. Я действительно не люблю тратить время попусту, но знаю, что надо давать отдых душе, иначе надолго тебя не хватит.

Тут я, конечно, приврал, потому что капля романтики во мне все еще живет. Но если человек хочет видеть меня бесчувственным механизмом, пусть видит. Всегда надо иметь пятого туза и, желательно, не в рукаве.

Она мнет кофточку на плечах, наверное, никак не решится спросить. Любопытство – великая сила. Подозреваю, что именно оно является движителем прогресса. Я молчу, даю возможность самостоятельно справиться со стеснительностью.

– А это правда... – начинает дневальная и замолкает.

– Что?.. Спрашивай, не стесняйся. – Без моей помощи ее любопытство останется неудовлетворенным, а время уже к полуночи приближается.

– Ну, что вы на наше судно из-за друга... чтобы найти... – тихо произносит она.

– Правда.

Она смотрит на меня, то ли ожидая объяснений, то ли восхищаясь, – глаз ее не могу разглядеть, вижу только провалы, большие и глубокие.

– И нашли? – еле слышно спрашивает она.

– А ты как думаешь? – пользуюсь я одесским приемом ухода от ответа.

– Я?! – Она, сильнее обхватив плечи, отвернулась. – Никак.

Я вспомнил, какое впечатление произвели на нее похороны птицы, и понял, как избавиться от Нины.

– А ведь убийство где-то в этой части океана произошло, может быть, прямо на этом месте, – я сплюнул за борт, указывая место.

На воде, конечно же, не от плевка, появилось зеленоватое, светящееся пятно. Пусть и случайное совпадение, а меня оно поразило. И дневальную тоже. Она передернула плечами, будто за шиворот ей закинули ледышку, и убежала в надстройку. Нервишки у нее слабенькие. Представляю, как тяжело с ней третьему механику.

Словно дожидался своей очереди за дверью, на корму вышел повар и сразу крикнул:

– Свежим воздухом дышим?

– Угадал, – язвительно ответил я.

– Не помешаю? – спросил Миша, останавливаясь рядом и прикуривая сигарету.

– Помешаешь, – отвечаю серьезно.

– Ха-ха! – смеется повар. – Люблю людей, умеющих шутить!.. У меня вот какое дело...

Если бы сказал, что забеременел, я бы послушал, а все остальное...

– Я не шучу. Извини, но что-то у меня голова болит. Давай утром поговорим.

– А-а, голова – это да, у самого иногда... – Ершов торопливо прячет сигарету, будто боли у меня от табачного дыма. – Тогда я пойду?

– Иди, – разрешаю я. И не просто иди, а катись к чертовой матери!

Видимо, он рассказал остальным, поджидающим за дверью, что у меня голова болит, потому что больше никто на корму не вышел. Не появился и тот, кого я ждал. В час ночи я злой до безобразия, отправился к себе. По пути хотел заглянуть к Деду, принять сто грамм успокоительного, но старшего механика либо не было в каюте, либо спал, нагрузившись под завязку, – в каюте звонил телефон, но никто не поднимал трубку. Успокоила меня Рая. Она догадывается, зачем я по ночам торчу на корме, встречает так, словно вернулся из праведного боя.

28

В следующие два мои ночные дежурства на корме побывала большая часть экипажа. К сожалению, среди них не было второго помощника и Валентины. Она, правда, как-то, столкнувшись со мной в коридоре, хотела что-то спросить, но не решилась. А я ей не помог. Потом жалел об этом. А может, правильно сделал. Или второй помощник умнее меня, или не виновен. Почему-то я все больше начинал верить в последнее. Наверное, потому, что первое уязвляло мое самолюбие. Как бы там ни было, а ночные бдения я отменил, хотя все время не покидало чувство, что рыба подплыла к живцу, обнюхала и уплыла. Что-то я упустил – но что?

К разгадке меня подтолкнула, сама того не подозревая, буфетчица. Я лежал на диване, курил и размышлял, где прокололся. От дум уже болела голова – что называется, накаркал сам себе на корме. Телефонный звонок молотом шибанул по мозгам. От раздражения я не сразу поднял трубку.

Звонила Рая.

– Спишь?

– Нет, – ответил я, – о тебе думаю.

– Так я и поверила! – сказала она, но по голосу угадывалось, что поверила. – Ты пирог с вареньем хочешь? Нинка испекла и меня угостила – принести?

– Тащи! – радостно крикнул я.

Обрадовал меня, конечно же, не пирог. Я понял, на какую важную деталь не обращал раньше внимания. Телефонные звонки! Они раздавались в каюте помполита в ночь убийства, их я слышал в каюте Деда, когда возвращался с ночного дежурства. Потянул за эту ниточку – и сразу все стало на свои места. А ведь я правильно все просчитал: и почему убийцу перепутали с Володей – фигуры похожи, и как удалось обеспечить алиби – на вахте стоял, и мотив – шантажировали из-за женщины, и что преступник – скорпион, такой же, как я. Ошибся лишь в своем отношении к нему: нравился он мне, а не мешал. Осталось уточнить кое-что. Для этого мне надо поговорить с четвертым механиком, ведь это он звонил помполиту.

Говорят, можно понять характер человека по тому, как он ест. Четвертый механик ел, я бы сказал, рывками: торопливо проглотит несколько ложек, одновременно напихиваясь хлебом, а потом замрет, оглядит исподлобья, подозрительно, соседей по кают-компании – марш-бросок какой-то по стану противника, а не приятная прогулка по стране удовольствий. Проглотив две тарелки первого, второе и компот, заедая их непомерным количеством хлеба, он захватил оставшиеся куски из хлебницы с соседнего стола и, словно боялся, что их отберут, выскочил из кают-компании.

Догнал я его возле каюты. Поставив ногу на комингс, чтобы не захлопнули дверь перед носом, я сказал:

– Надо поговорить.

Четвертый механик впрыгнул в каюту и попытался закрыть дверь. Поняв, что не получится, выглянул в щель. Глаза у него были цвета тухлых яиц – зеленовато-коричневые и с мутными белками, точно соляркой их промывает, а чуб, нависающий на узкий лоб, казался неудачно приклеенной, старой мочалкой.

– Чего? – спросил четвертый, продолжая придавливать мою ногу.

– По-го-во-рить, – спокойно повторил я по слогам.

То ли разбивка на слоги, то ли спокойный тон убавили подозрительность механика. Отступив вглубь каюты, он открыл дверь ровно настолько, чтобы я мог протиснуться боком.

Чем-то его жилище напоминало стармеховское. Наверное, полумраком, но иллюминатор был не завешен, а закрыт на «броняшку» – что-то вроде металлической ставни, но изнутри помещения. Чистота и порядок были как у старой девы. Кровать застелена шерстяным одеялом (уверен, что хозяин спал под ним весь рейс), наискось через которое лежала сложенная узкой полосой простыня. Ни удивлюсь, если под кроватью окажутся валенки с подшитыми кожей задниками, а в рундуке – тулуп до пят. Стул в каюте был один, и на нем стоял на подставке чайник. Я убрал его на стол, подвинув немного пакеты с хлебом, печеньем, конфетами, сухой колбасой, и сел, не спросив разрешения.

– Присаживайтесь, – предложил я и хозяину. Чем бесцеремоннее ведешь себя с такими, как он, тем они послушнее и менее подозрительны, а любое проявление благожелательности принимают за данайский дар.

Четвертый механик растерянно посмотрел на стул, потом на кровать, достал с полки газету и постелил ее поверх одеяла. Это в кают-компании можно сидеть в грязной одежде, а в своей каюте...

– Докладывайте, почему вы по ночам звоните старшему механику?

– Кто вам сказал? – спросил он, зыркая на меня из-под узкого лба.

– О ваших звонках весь экипаж знает, – отрезаю я. – Докладывайте!

– Сосед! – бросает он и кивает головой на переборку, что за его спиной.

– Что – сосед?

– Мешает. Лягу спать, а он стук, стук! Или музыка. На полную громкость. Или эта, его шлюха...

– Дневальная? – уточняю я.

– Да. Стонет и кричит. А потом смеется или плачет. Или ругаются.

– Все ясно. Накажем, – подстроившись под его отрывистую речь, обещаю я. – В прошлом рейсе тоже мешали?

– Да.

– Помполиту докладывали?

– Да.

– Ну и?

– Он наказал. Тихо стало. Потом опять.

– Когда – потом? До убийства или после?

– Нет.

– Не понял. Так до или после?

– Нет.

Вот бестолочь! Такого только в разведчики брать: никто у него ничего не выведает.

– Давай по порядку, – перейдя на ты, говорю я. – Сначала они шумели. Потом Помпа сделал втык третьему механику, и шум прекратился, – да?

– Правильно.

– И в какой день возобновился?

– Ночью.

И тут меня осенило.

– В ту ночь, когда убили помполита?

– Да, – ответил четвертый механик и посмотрел на меня так, как я, наверное, смотрел на него пару минут назад.

Я не обиделся.

– И что... и какого рода был шум в ту ночь?

– Сильный.

Я закрываю глаза, делаю глубокий вдох и считаю до десяти. Затем до двадцати. Успокоившись, выдыхаю и задаю следующий вопрос:

– Она стонала и кричала?

– Нет.

– Смеялась?

– Нет.

– Плакала?

– Да. Но потом. Сначала ругались. Долго.

Слава богу, разродился! Еще бы пара минут дурацкой игры в вопросы-ответы, и я бы набил ему морду.

– Это было сразу после полуночи или позже?

– Позже... А он на вахте был! – злорадно добавляет четвертый механик. Видимо, для него уход с вахты – самое страшное преступление, он ни разу себе такого не позволил, а все еще четвертый, а другие, которые третьи...

– Из-за чего они ругались?

– Не знаю, – отвечает он и воротит притухшие глаза.

Знает, но не скажет. Впрочем, мне и так все ясно.

– А потом что было? После того, как наругались?

– Он ушел. А она плакала. И мылась.

Умывальник в каюте четвертого механика у той же переборки, что и кровать, значит, в соседней каюте умывальник у этой же переборки, и шум воды должен быть слышен хорошо.

– Долго умывалась?

– Очень долго. В душ лень сходить.

Нет, тут, скорее всего, не лень. Может, специально открыла воду, чтобы сосед не слышал плача? Вряд ли. Может, стирала? Ночью? Вполне возможно. Некоторым женщинам монотонная работа помогает успокоиться. Ну, ладно, это все лишнее, хватит и услышанного ранее.

29

А все-таки ловля на живца была не совсем безуспешной. Теперь я знаю, что с нервишками у Нины не в порядке. Здесь и находится самое тонкое место в сокрытии преступления. Тут я и рвану.

Делая после завтрака уборку кают комсостава, дневальная часто выливает грязную воду за борт. Наверное, выросла в частном доме, где все удобства во дворе, иначе бы в умывальник или унитаз выливала. На следующее утро я опять дежурил на корме, но теперь уже в роли охотника. Я стоял боком к двери и смотрел то на нее, то на кильватерные струи. Казалось, что именно из них появляются темные тени, плывущие на небольшой глубине за судном. Это акулы. Их в Красном море, в которое мы вошли ночью, больше, чем песчинок в Аравийской пустыне. Раньше по Красному морю перевозили много скота. Животные дохли в необорудованных трюмах, трупы выбрасывались за борт. Если здесь случайно вывалишься, то пока судно развернется на контркурс, будешь уже расфасован по десятку акульих желудков.

В бытность курсантом я не боялся этих мерзких морских проглотов. Снуют себе туда-сюда вокруг теплохода – и пусть себе снуют. А как-то, на последней моей практике, стояли мы здесь неподалеку, в порту Асэб. Я был в рабочей бригаде, красил борт с беседки – доски на канатах. Прямо под моими ногами плавали акулы, и я с интересом поглядывал на них. Наверное, уверенность в собственной безопасности – оборвется беседка, повисну на страховочном конце – и подтолкнула меня немножко пошалить. Каток был закреплен на длинном шесте, вот я и решил проучить какую-нибудь из морских хищниц. Пока я безуспешно пытался это сделать, большая светлая акула воспользовалась моей оплошностью и цапнула шест, чуть не стянув меня с беседки. Конец шеста был обрезан ровненько, как пилой. С тех пор не могу спокойно смотреть на живых акул.

На корму вышла Нина. Ведро она несла в левой руке, и левое, более высокое, плечо казалось на одной линии с правым. Лицо было грустным, лишь глаза, как всегда, смотрели доверчиво и ожидающе. И напрасно, в Деды Морозы я не гожусь: подарок мой будет не из приятных.

Она подошла к фальшборту, вылила за борт грязную воду. На белесых кильватерных струях появилось серое пятно, к которому рванули акулы. Грязная вода не пришлась им по вкусу, и они вновь догнали теплоход.

– Не понравилось, – прокомментировал я, подходя к Нине. – То ли дело, если бы человек упал! Схарчили бы за милую душу!

Дневальная схватилась правой рукой за левое плечо, словно прятала обнаженные груди, и резко повернулась ко мне.

– Зачем вы это говорите? Вам что, доставляет удовольствие дразнить меня?

Ох, как засверкала глазенками! Поглядеть на нее – сама невинность! Ну-ну, посмотрим, что ты сейчас запоешь...

– Я всего лишь говорю об этом, а некоторые выбрасывают людей за борт.

– На что вы намекаете? – спросила она уже не так гневно.

– Разве не знаешь?

Она не ответила. И глазами больше не сверкала.

– Тебя совесть не мучает? По ночам спокойно спишь? – продолжал я. – Один человек мертв – ну, этому подонку туда и дорога! – зато второй был расстрелян невиновным, – сказал я, уверенный, что она не знает, как долго длится волокита с прошениями и помилованиями. – Его убили потому, что ты соврала.

Она возмущенно вскинула голову и медленно опустила ее.

– Извини, ты не соврала, ты просто промолчала. Володя тоже промолчал, даже мне не сказал, кто убийца. Я думал, жить надоело, а теперь понял, что он любил тебя, – произнес я возникшую внезапно догадку.

Звякнуло упавшее на палубу ведро – я правильно угадал.

– И ты променяла его на подонка...

– Андрей не подонок, – еле слышно сказала она.

– Тебе виднее! – сказал я с сарказмом. – Если он не подонок, тогда и ты не лучше. Впрочем, чего же еще ожидать от убийцы!

– Я не убивала, – прошептала она.

– Но ты застирала запачканную кровью одежду убийцы и не сообщила о преступнике. Суд сделает тебе поблажку – даст пятнадцать лет вместо расстрела, к которому приговорят твоего любовника. – Я догадался, что на себе она поставила крест, но за третьего механика будет драться до последнего. – Жаль, красивый мальчик, а пули обезобразят его лицо. Или в сердце стреляют – не знаешь?

– Нет, – еле слышно ответила она и задергала ресницами.

Мне ее слезы ни к чему.

– Но все можно уладить. Володьку не оживишь, так что вы теперь в долгу только передо мной. За сорванный отпуск, за перевод с нового судна на это корыто, за труды по расследованию мне кое-что причитается. Согласна?

– Да.

Теперь задам тебе еще один вопрос, на который ответишь утвердительно. Тогда и на третий ответишь так же, автоматически, не до конца поняв его, а потом не сумеешь переиграть.

– Ты ведь не хочешь, чтобы Андрея отправили на тот свет? Он же ради тебя пошел на преступление, – сказал я, уверенный, что именно так оправдывал убийство третий механик. – Ради тебя, да?

– Да.

– Так вот, раз все делалось ради тебя, ты и будешь расплачиваться. Сейчас пойдем ко мне и, если будешь умницей, я забуду все. Ты согласна спасти любимого, да?

– Да, – покорно отвечает она и тут же, видимо, осознав, что ей предлагают сделать, прожигает меня взглядом.

– Не хочешь – не надо. Ты сядешь в тюрьму, а Андрея шлепнут... Жаль, такой молодой!

Глаза ее потухли, опустились долу. Так-то лучше. Выпендриваться – это, пожалуйста, перед кем-нибудь другим, а я давно догнал, что бабы не прочь, имея оправдательную причину, переспать с... ну, скажем скромно, с приятным мужчиной.

Фигурка у нее оказалось что надо. Особенно хороши были груди. Правда, большого удовольствия от обладания ею не получил. Она слишком покорно выполняла мои требования, и это обламывало половину кайфа. Зато, как догадываюсь, Нине со мной было лучше, чем она хотела бы. Это почему-то обидело ее. Я собирался было расспросить, почему, но кто-то постучал в дверь. Дневальная испуганно прильнула ко мне, и искренность, с какой она это сделала, обидела ее еще больше.

Одеваясь, она попросила:

– Никому не говори, что мы с тобой.

– Не скажу, – пообещал я.

Перед тем, как уйти, она обхватила руками плечи и спросила, глядя мне в глаза:

– Я все сделала, а ты – ты не обманешь?

– Конечно, нет, – пообещал я.

Дура! Еще не родилась женщина, на которую променяют настоящего друга!

Я подошел к телефону, собираясь позвонить Раисе, но она сама влетела в каюту. Судя по страдальческому выражению лица, она видела, как Нина выходила отсюда. Наверное, она и стучала несколько минут назад. Одного взгляда на кровать хватило ей, чтобы убедиться в худших предположениях.

– Шлюха!..

Все остальное было матом, отборным, на зависть боцману с парусника. Затем она перекинулась на меня.

– А ты!..

– Рот закрой, – произнес я спокойно, – и слушай меня внимательно.

Рая приготовилась слушать оправдания и, язвительно кривя губы, демонстративно уставилась на кровать.

– Слушай меня внимательно, – повторил я. – Во время обеда – ни раньше, ни позже – расскажешь третьему механику все, что здесь видела. Можешь добавить и от себя что-нибудь или устроить сцену. Поняла?

Ревность помешала Раисе сообразить сразу. Постепенно с ее лица сползли возмущение и язвительность, их сменили сперва удовольствие, потом что-то типа жалости.

– Ты хочешь...

– ... чтобы ты рассказала ему. Можешь сообщить, что застала нас в кровати – я подтвержу.

– Но ведь тогда... он же может её...

– Ну, это их трудности.

Раиса долго молчала, потирая руки, будто сушила их над горячей печкой.

– Нет, – решительно произнесла она.

– Да, – еще решительнее произнес я и положил руку ей на холку. Сжав волосы покрепче, потянул их книзу, заставив Раису запрокинуть голову. Ее глаза уставились снизу на меня и вдруг расплылись, будто растворились в светлом овале лица, как бывает, когда смотришь с очень близкого расстояния. А в моих должна раствориться всякая мысль, и при желании в них можно будет найти холодную беспощадность. – Ты сделаешь.

Больше я ничего не говорил. Угрожать в таких случаях без толку: умный и сам понимает, во что выльется непослушание, а дурак сильнее заупрямится. Рая успела доказать, что к дуракам не относится. Надеюсь, и сейчас не подведет.

– Хорошо, – прошептала она.

Я убрал руку с ее шеи.

– Страшный ты человек, – сказала она, поправляя прическу.

– Страшный, – согласился я.

– Не хотела бы я оказаться на твоем пути.

– Умная мысль, – сказал я. – Запомни ее на всю жизнь.

30

Доводилось мне читать в старых романах о том, что чувствуют люди перед дуэлью. То ли я такой выродок, то ли авторы никогда не участвовали в дуэлях, но ничего подобного описанному в книгах я не испытывал. Я был уверен, что, как гласит один из главных лозунгов родной страны, наше дело правое – мы победим. Я неспешно пообедал, полюбовавшись недоеденным первым блюдом за столом, где сидит третий механик. Поспешила Рая, могла бы дать человеку хотя бы голод утолить. Потом я вернулся в каюту и лег спать, закрыв дверь на ключ и оставив его в замке повернутым на полтора оборота, чтобы извне никто не смог открыть. Спал как обычно в жару – ни хорошо, ни плохо. Проснувшись, неторопливо умылся. Время и место дуэли выбирать мне – успею. А вот оружие – за противником. Думаю, ничего умнее молотка ему в голову не придет. Ровно в два часа я зашел в спортзал. Весь экипаж знает, что почти каждый день с двух до половины четвертого я там занимаюсь. Надеюсь, и третий механик осведомлен. В это время он стоит на вахте – лучшего алиби не придумаешь, – поэтому не упустит возможности расквитаться. И не столько за расследование, сколько за любовницу.

Я поставил в ближний к боксерской груше угол высунутую из шведской лестницы ступеньку, изготовленную из твердого дерева и длиной сантиметров шестьдесят-семьдесят. Это на всякий случай. Думаю, она не пригодится, справлюсь голыми руками. И для начала разомну их – побью о грушу.

Третий механик появился раньше, чем я предполагал. Хороший признак: кому не хватает терпения дождаться победу, тому достается поражение. Руки его были в саже: наверное, чтобы объяснить свое долгое отсутствие, сказал вахтенному мотористу, что ремонтирует что-нибудь в трубе. Из правого кармана темно-синих рабочих штанов выглядывала головка большого гаечного ключа.

– Помпу этим же ключом грохнул? – поинтересовался я, отступив в угол.

– Плоскогубцами, – ответил третий механик.

– Неаккуратно: рваные раны, кровь, – пожурил я. – Ключ, кстати, не лучше. Или потом палубу здесь помоешь? Нет, Нинку пошлешь.

Он, сжав кулаки, молча стоял у двери, видимо, набирался решительности. Я человек добрый, помогу.

– А вдруг откажется? Все-таки мы с ней теперь не чужие. И с тобой, кстати, тоже. Молочные братья, как называли у нас в мореходке. А у вас?.. Да, не везет тебе с бабами. Жена тебе изменяет – моя о ней такое рассказывает – заслушаешься! – а тут еще и любовница. Между прочим, Нина сказала, что я лучше...

Я ждал его броска, необдуманного, бешеного. Отшатнувшись влево, я врезал ногой ему в пах, а потом кулаком – в красивый ровный нос. Третий механик шлепнулся на задницу, стукнувшись спиной и головой о велотренажер. Из покрасневшего носа потекла алая кровь и немного оживила побледневшее лицо. Не открывая глаза, Андрей хапнул головку ключа, потянул его из кармана. Я еще раз ударил ногой, теперь уже по подбородку. Велотренажер зазвенел так, будто с полного хода угодил в стену.

– Дрожжин! – позвал я, не сомневаясь, что Фантомас подслушивает под дверью.

Старший матрос зашел в спортзал, остановился у порога, сложив руки по швам.

– Все слышал? – спросил я.

– Нет, только о жене и дальше, – ответил Фантомас, не спуская глаз с третьего механика.

– Тогда слушай начало, – сказал я. – В прошлом рейсе третий механик, – я легонько стукнул ногой Андрея по бедру, – убил помполита, ударив по голове плоскогубцами, и выкинул за борт. В преступлении, как ты знаешь, обвинили другого.

Андрей открыл глаза. Какое-то время они бессмысленно смотрели на меня и старшего матроса. Когда в них появилась бессильная злость, я продолжил:

– Запомни, что ты свидетель покушения на убийство. Третий механик, уйдя, как и в прошлый раз, с вахты, пытался убить меня вот этим вот, – я отбуцнул подальше валяющийся возле тренажера гаечный ключ, – за то, что я разоблачил его в убийстве первого помощника. Все ясно?

– Да, – ответил Фантомас.

– Можешь идти... Пока не сдадим третьего механика властям, никому ничего не рассказывай, – сказал я вдогонку и попытался угадать, кому первому побежит Дрожжин доносить. Решил, что капитану, и улыбнулся.

Третий механик тоже улыбнулся, правда, грустно. Ну, ему-то теперь не с чего веселиться, теперь надо думать, как спасти шкуру.

– За что убил помпу?

– Мразь, – ответил третий механик. – Грозился жене сообщить, что Нинка беременна.

– И чего он хотел?

– В райком вернуться.

– Ну и помог бы: зубастые пасти надо затыкать жирными кусками.

Он криво усмехнулся:

– Если бы мог, сам бы туда устроился...

Видать, жене и ее родителям надоели его пьяные фортели, предупредили, что следующий не простят. А тут еще не простой фортель, а беременный, особенно, если учесть, что от жены у третьего механика детей нет. Что ж, головой надо думать, а не головкой.

– Не расстраивайся, – посоветовал я третьему механику, – все равно бы ты ничего не добился в жизни: горяч слишком, а сейчас время айсбергов.

В коридоре я столкнулся с Дедом, шагавшим к спортзалу. Оперативно работает Дрожжин. Последуем его примеру.

Я сходил к себе, переоделся, взял записную книжку с адресами и пошел в радиорубку. Там начальник рации ремонтировал магнитофон. Наверное, свой, потому что от усердия запотели очки.

– Бог в помощь! – пожелал я.

– Угу, – буркнул Маркони, не поднимая головы.

– Радиограмму хочу отправить.

– Пиши, – концом паяльника показал он на стопку чистых бланков.

Я написал адрес Вовкиной матери и короткий текст: «Нашел преступника». Начальник рации перечитал телеграмму несколько раз и чуть не погладил паяльником шрам на лбу.

– Какого преступника? – решился он, наконец, спросить.

– Который убил в прошлом рейсе первого помощника.

– И кто это? – спросил Маркони испуганно, будто боялся услышать свое имя.

– Третий механик.

– Да ну?! – Он уронил паяльник, жало попало в коробочку с припоем, и завоняло канифолью. – А как же тот, третий помощник?

– Что, испугался?.. Придется признаться следователю, что был в ту ночь без очков и не мог видеть, кто с Помпой стоит на корме, что выдался случай рассчитаться с третьим помощником, ты и рассчитался. Интересно, что плохого он тебе сделал? – спросил я и высказал осенившую меня догадку: – Тоже не вовремя зашел к тебе в гости?

Физиономия начальника рации налилась кровью, словно ему наложили на шею жгут. Я еще чуть подкрутил этот жгут:

– Объяснишь следователю, как ложные женщины подтолкнули тебя к ложным показаниям... Радиограмму не забудь отправить, – напомнил я и вышел из радиорубки.

31

Очень часто возвращение из рейса напоминает растянутый прыжок из лета в зиму, иногда, как сейчас, – в раннюю весну. Позади Красное море и Суэцкий канал, впереди Мраморное море и Босфор, за которыми уже считаешь себя дома. Там весна только начинается. Опять из моей жизни украли зиму. Правда, я не шибко горюю об утрате, потому что для меня самая лучшая зима – это осень.

Чем ближе к родному порту, тем веселее лица команды. У всех будто легкая лихорадка: глаза блестят, движения дерганые, речи рваные. Только двое – третий механик и дневальная – вялы и молчаливы. Я бы не сказал, что экипаж стал относиться к ним как-то по-иному. Дня три посматривали с любопытством и настороженностью, а потом и это прошло. У людей короткая память на зло, причиненное не им. Зато эти двое изменились. Такое впечатление, что для них, как для влюбленных, существуют только они двое, но каждый из них, как и положено ненавидящим, прикладывает максимум усилий, чтобы не встретиться. Глядя на них, я догадывался, как тяжело было Володьке. Ведь человеку не важно, кто он есть на самом деле, важно, кем его считают другие. И ему некого было ненавидеть. Точнее, было кого, но, наверное, счел третьего механика недостойным ненависти.

На следующий день после дуэли ко мне зашел капитан, пьяненький, а потому веселый. Зашел, как я называю, на разговор под сигарету – короткий и очень важный. Дела, как он выразился, пакостные: по возвращении из прошлого рейса задолбали из-за убийства, теперь опять из-за него разборы будут. Я хотел напомнить ему его свидетельские показания, но решил приберечь «подарок» до более подходящего случая.

– Может, изолируем его? – предложил капитан, имея в виду третьего механика.

– Зачем?

– А вдруг он еще кого-нибудь? – выпалил капитан испуганно.

– За что ему убивать вас? – поддел я.

– Да нет, не меня!.. Меня, действительно, не за что, – произнес он так, будто оправдывался перед третьим механиком, пришедшим его грохнуть.

– Вас не тронет, меня – тоже, а на остальных нам наплевать, – успокоил я Мастера.

– Тебе, может, и наплевать, а я все-таки капитан: задолбают потом комиссиями, – признался он.

За честный ответ я перестал его мучить и обстоятельно объяснил, что третьему механику сейчас ни до кого нет дела. Если бы Андрея загнали в угол, тогда бы он, прорываясь, наделал трупов, а пока у него есть выход. Правда, я не сказал капитану, какой, чтобы не сглазить и чтобы не вздумал помешать. Мне надо, чтобы третий механик воспользовался этим выходом, думая, что там свобода, а на самом деле оказался в капкане.

Босфор проходили на моей ночной вахте. Место оживленное – пришлось попотеть. Хорошо еще, что ночью: днем здесь судов, катеров и лодок, как народу в воскресенье на базарной площади. Но все же я находил время выбежать на крыло. Делал вид, что интересуюсь достопримечательностями Стамбула. Многие исторические памятники ночью подсвечиваются, и кажется, что нет вокруг них современных домов, что редкие светящиеся окна, огни реклам и уличных фонарей – всего лишь отблески от памятников на воде, что мимо тебя проплывет средневековый город, а в крепости Румелихисары стоят на стенах в дозоре янычары с копьем в одной руке, щитом в другой и кривым ятаганом на поясе. Лишь освещенный мост, соединяющий Европу и Азию, выпадал из этой картины. Впрочем, он интересовал меня в последнюю очередь. Я смотрел на корму судна, надеясь увидеть, как с нее прыгнет в воду человек. Я сделаю вид, что не заметил. Раньше, когда наши военные корабли проходили Босфор, личный состав, свободный от вахт, выстраивался вдоль бортов с оружием в руках. Прыгнувшего в воду расстреливали на лету. Теперь нравы смягчились, да и стрелять мне не из чего. Я просто не объявлю тревогу «Человек за бортом».

Помню, в бытность мою четвертым помощником, попытался сбежать с нашего судна третий помощник, в заведовании которого находится судовая касса. Он закрыл сейф и каюту, отдал ключи старпому, сошел на берег якобы в увольнение и не вернулся. Вечером местные власти сообщили капитану, что третий помощник попросил политическое убежище. У всех наших капитанов есть инструкция, как действовать в подобных случаях. Судовая касса была изъята из сейфа, а местным властям сообщили, что ее украл перебежчик. Те, связанные межгосударственным соглашением о выдаче уголовных преступников, вынуждены были передать его нашим. Как мне говорили, этот парень до сих пор пилит сосны под охраной конвоиров. В следующий раз, если доживет, будем умнее. Надо было, попросив убежище, вернуться на судно с представителем власти и под его наблюдением сдать висящее на тебе имущество.

Так что я не завидую третьему механику, хотя и сочувствую ему: все-таки скорпион, пусть и не слишком умный. Лучший выход для него – утонуть, но говно ведь не тонет. К сожалению, я действительно ничего не увидел. А может, и хорошо: одним грехом меньше на моей, увы, не безгрешной душе.

Сменившись с вахты, я позвонил третьему механику. Звонил долго, мертвого бы поднял, но никто не притронулся к трубке. Я спустился в кают-компанию, наскоро позавтракал и попросил Раю разбудить меня к обеду. Все равно разбудят, но на час позже, а я не люблю заниматься делами на голодный желудок.

На обед я пришел в четверть первого. На столе, за которым сидят третий и четвертый механики, стояли чистые глубокие тарелки и полные стаканы с компотом. Я улыбнулся. Раиса, принесшая мне второе, заметила улыбку и все поняла. На ее лице появилось и сразу исчезло что-то вроде обожествления. Подвиг ты совершил или подлость – это женщине не важно, лишь бы они были такими большими, на какие способны немногие.

– Давно ищут? – спросил я.

– Минут десять... Четвертый механик позвонил, мол, менять его пора, ну и...

Проголодался бедолага-четвертый. Что ж, ведет себя, как и положено Желудку. Придется ему подождать, пока я пообедаю и скажу капитану, что делать дальше.

– У дневальной спрашивали?

– Ничего не знает, – ответила Рая. – Между ними давно все кончено.

Главное, что она на судне. Я был уверен, что не решится на «измену Родине», но все же... Выходит, любви больше нет. Наверное, не простил ей третий механик жертву, принесенную ради его спасения и приведшую к его разоблачению. Сложно угадать, как поступит влюбленная женщина, но теперь у следователя не будет особых трудностей. А у нас рады завести дело на «невозвращенца». Настолько рады, что признаются в ошибках при проведении предыдущего следствия и суда.

Когда я поднялся на мостик, там, кроме вахты, были капитан, начальник рации, старший и второй механики. Мастер строчил радиограмму о пропаже члена экипажа, а остальные командиры заглядывали ему через плечо, точно боялись, что впишет их виновниками случившегося. Троим из них – капитану, старшему механику и второму механику, как парторгу и исполняющему обязанности помполита, – потреплют нервы независимо от того, виновны или нет. Судя по кислым физиономиям, эта троица мысленно уже оправдывалась перед начальством.

– Не нашли? – спросил я.

Сергей Николаевич оторвался от бланка, скорчил гримасу обиженного ребенка.

– Знаешь уже, да? Вот так вот, ищи его теперь!

– Чего искать? Наверное, сидит сейчас в американском посольстве. Дневальную допрашивали?

– Спрашивали, – ответил второй механик.

– Спрашивать – мало, – сказал я и повернулся к Янцевичу, разрабатывающего полезные ископаемые пальцем в своем носу. – Приведи ее.

Нина казалась более кособокой, чем обычно. Может, потому, что стояла прямо, с гордо вскинутой головой – такими рисуют комсомолок на допросе в гестапо. Ну, мы не гестапо, мы хуже, потому что свои. Дневальная понимала это, и в глазах ее не было гордости, как не было и доверчивости и ожидания чуда. Была тоска, догорающая, еле заметная. И словно копоть от пылавшего недавно огня, вокруг глаз лежали тени. Вероятно, не спала всю ночь, значит...

Я догадывался, что она будет все отрицать, поэтому задал каверзный вопрос:

– Он один раз заходил к тебе ночью?

– Нет.

– Два?

– Да, – ответила она и, поняв, что выдала Андрея, глянула на меня с ужасом: сколько ты еще будешь мучать меня?!

Сколько надо, столько и буду. Начала говорить – продырявила свой щит, – и теперь я вытяну через дыру все, что успею, пока не додумаешься заткнуть ее.

– Сперва заходил, когда на вахте был?

– Нет.

– А четвертый механик утверждает, что во время вахты, – соврал я.

– Да, – подтвердила она.

– Ты отказалась, и он пришел после вахты?

– Да.

– Ты опять отказалась, и он выпрыгнул за борт один, да?

Нина не ответила. Обхватив руками подрагивающие плечи и склонив голову, она беззвучно плакала. Крупные слезинки выкатывались из уголков глаз, шустро сбегали по щекам к подбородку, там растекались и будто исчезали, всасываясь в кожу, чтобы снова появиться из глаз.

32

В порт мы пришли ранним утром. Теплоход, как зачумленный, поставили на край дальнего рейда, в стороне от всех. Сейчас налетит воронье, начнет клевать...

Я спустился в каюту, осмотрел ее. Есть такой способ рассчитаться с врагом – подсунуть ему что-нибудь перед таможенным досмотром. Сам иногда пользуюсь. Года три назад достал меня матрос, стоявший со мной вахту, я по пьянке и вколотил ему кулаками в голову уважение ко мне. Матросу не дошло, написал на меня рапорт капитану и обещал по приходу написать начальнику пароходства и парторгу. Дело, конечно, замяли бы, но я не привык надоедать просьбами по мелочам, чтобы не отказали в помощи в действительно сложной ситуации. На матроса я потратил два платка с люрексом. Никакого криминала в них не было бы, предъяви матрос их таможне, но платки были найдены спрятанными под сидение дивана, поэтому стали контрабандой. Больше я не встречал матроса на судах, а рапорта его никто всерьез не принимал, хотя писал он их долго и многим, включая Генерального секретаря.

Кто-то хотел и со мной проделать такой номер. Ничего чужого не обнаружив, я разложил на диване и столе купленные в рейсе шмотки и, уходя, остановился перед дверью, чтобы достать ключ из кармана и закрыть каюту: береженого бог бережет. У комингса был постелен коврик – подарок боцмана. Я часто цепляюсь за коврик, поэтому на нем всегда складки и один угол как бы загнут, насунувшись на комингс. Сейчас коврик был словно утюгом проглажен. Под ним лежал журнал «Плейбой». Как написал однажды безграмотный помполит о подобном случае, был обнаружен журнал с порнографией и однографией. Однография – это, наверное, снимок одного обнаженного тела. Кто подсунул мне журнал – выясним. Уверен, что не Маркони, поскольку знает: на него подумаю в первую очередь. Скорее всего, тот, на кого вообще не подумаю. Допустим, Раиса. Кто бы ни был, а наказать надо. И чтобы другим неповадно было, и потому, что люблю мстить. Месть – сладкое, как любовь, чувство, и только двум этим чувствам жертвуют жизнь.

Первым на судно прибыл кагэбэшник – молодой старший лейтенант с тонкими, словно подбритыми, бровями и ловкими и важными движениями официанта из шикарного ресторана. Не знаю, кто из стукачей, где и когда снабдил информацией, но, заняв каюту первого помощника, пустовавшую весь рейс, старлей сразу вызвал дневальную. Допрашивал ее с полчаса, а потом, как я и предполагал, вызвал меня. По его вопросам я понял, что от Нинки он ничего не добился, кроме признания в соучастии в преступлении. Со мной кагэбэшник вел себя хамовато, хотя, я уверен, знает, с чьим зятем имеет дело. Я подробно выложил ему все, что знал о третьем механике, упустив лишь способ, которым спровоцировал Андрея на драку. Старшему лейтенанту приятно было услышать, что сбежавший – убийца и что это нетрудно доказать.

Едва старлея увез катер, как к борту подошел другой, с таможней. Этих было десять, за всеми не уследишь, и я не удивился, когда пожилой и грузный таможенник с красными полосками на щеке – наверное, досыпал на катере, положив голову на верх спинки переднего сидения, – сразу же направился ко мне в каюту.

– Может, по рюмочке? – предложил я, уверенный, что он откажется.

– На службе не пью.

– Ну, тогда приступайте к исполнению обязанностей, – разрешил я, не скрывая усмешки, и показал на разложенные на диване и столе шмотки.

Он быстро и небрежно осмотрел их, прошелся по каюте, разглядывая переборки и подволок, остановился перед ковриком.

– Поднимите, – попросил он.

Есть что-то подлое в том, что тебя заставляют находить у себя контрабанду. Вежливо просят поднять или открыть что-нибудь, вежливо советуют, куда и что положить, вежливо предлагают подписать акт об изъятии. Это унижает сильнее, чем грубость. Меня унизить не получилось, по крайней мере, сегодня. Я, насмешливо глядя в глаза таможеннику, поднял коврик. Мужик попался умный, понял все чуть раньше, чем я выполнил просьбу, и отошел к столу, точно хотел еще раз проверить разложенное там.

Я достал из рундука бутылку виски, два стакана и тарелку с бутербродами, поставил на стол, скинув вещи на диван. Молча налив по полстакана, взял свой. Таможенник восхищенно хмыкнул – ну, ты и жох! – и взял второй стакан. Молча чокнувшись, выпили.

Я снял с руки японские часы – не какая-нибудь штамповка, обошлись в сто десять тысяч иен, – положил перед таможенником на стол.

– Кто?

Он поскреб красные полосы на щеке, посмотрел на меня, на часы. В людях и часах он разбирался, поэтому бережно взял презент, спрятал во внутренний карман кителя и произнес:

– Третий помощник.

Ах, щенок! Вот уж на кого, действительно, не подумал бы! Хотя, конечно же, только молодые глупые цуцики тратят валюту на порнушку, и только они думают, что справиться с матерым волком – раз плюнуть. Ну, ты у меня поплюешь с причала, посидев годик-два матросом в подменном экипаже.

– Повторим? – предложил я, взявшись за бутылку.

– Хватит, – отрезал таможенник и посмотрел на блок жевательной резинки, который, вместе с тремя пачками сигарет, для него и был приготовлен.

Я кивнул головой.

Забрав лишь жвачку – наверное, для внуков, отцы больше о себе заботятся, цапнули бы в первую очередь сигареты, – он опять поскреб щеку, протянул мне руку, прощаясь, и вышел из каюты, довольный собой и мной. Людям нравится продаваться умным и щедрым.

33

Во время обеда я понял: случилось что-то важное, непосредственно касающееся меня. Не мог угадать, что именно, однако по ожидающим, с плохо скрытой насмешкой взглядам членов экипажа я сообразил, что трон под Тираном пошатнулся или уже падает. И неудачный подкоп третьего помощника, и хамство кагэбэшника, и досмотр (раньше не досматривали вообще) – это не случайные совпадения. Такое впечатление, что у меня все-таки нашли журнал и составили протокол, а тесть отказался выгораживать меня. Кстати, не в тесте ли причина? Обычно интуиция не подводит меня.

Я поднялся на мостик. Там был один Янцевич. Он оставил нос в покое, грыз ногти. Белесые перья волос были тщательно прилизаны к загорелым бронзово-красным темени и вискам, а на затылке торчали, напоминая недощипанный куриный хвост.

– Катер заказали? – спросил я.

– Да, – ответил Янцевич сквозь зубы, которыми вцепился в ноготь указательного пальца, того самого, которым обычно ковырялся в носу. – Везут.

«Граница открыта» – таможенники закончили работу, и родственники, торчавшие с утра на причале, получили разрешение сесть на рейдовый катер, чтобы добраться к нам. Наверное, приедет жена Янцевича, поэтому он и прилизался. Сомневаюсь, что она соскучилась по мужу, скорее, за барахлом едет. Однажды подслушал разговор двух жен моряков. Та, что постарше, втолковывала молодой: «Обязательно встречай. На час опоздаешь – пропьет все или проституткам раздарит. Выгребай весь товар, а потом отпускай его, пусть что хочет, то и делает. А с деньгами и ты найдешь с кем погулять». Моя жена чуть лучше, потому что деньги интересуют ее постольку поскольку. Шмотки – да, любит подарки, но она первые годы действительно с нетерпением ожидала моего возвращения из рейса, даже поговаривала, не бросить ли мне флот, мол, хорошее местечко подыщут на берегу. Я бы согласился, если бы было куда отступить в случае развода. Уж лучше стану капитаном дальнего плавания: с этой профессией всегда найду хорошо оплачиваемую работу, и не только у нас, но и за границей.

Матрос мне мешает, поэтому приказываю:

– Иди помоги таможне сесть на катер. Чем скорее они уберутся, тем лучше для нас.

Янцевичу моя мысль настолько понравилась, что он оставил ноготь в покое и чуть ли не бегом отправился к трапу.

Я достал из штурманского стола ключ от кладовки, в котором хранятся ящики с запасными частями к навигационным приборам. Третий помощник как-то проболтался, что не выбросил за борт списанную пиротехнику: сигнальные ракеты, фальшфейеры, дымовые шашки. Когда у нее истекает срок годности, составляют акт о списании и сдают на склад. Так как перед отходом в рейс сдать не успели, то составили акт, что выбросили за борт. Но цуцик потому и цуцик, что возможность устроить иллюминацию корешам ценит дороже карьеры. Найдя пиротехнику, я оставил ее на месте, закрыл кладовку и положил ключ в стол.

Янцевич еще не вернулся, отдавал швартовы рейдовому катеру. Я связался с портовой телефонной станцией и попросил соединить с приемной тестя. Телефонистка предложила перейти на другой канал связи, и через минуту я услышал продолжительные гудки. Примерно после пятого на том конце подняли трубку.

– Приемная, – ответил незнакомый мне женский голос.

Наверное, тесть решил, что предыдущая секретарша одевается слишком... медленно.

Я прошу соединить меня с шефом, сообщаю, что звонит зять.

– Его нет, – отвечает секретарша.

– Скоро вернется?

– Его сняли, – злорадно произносит она.

– Давно? – задаю вопрос по инерции.

– На прошлой неделе, – отвечает она и кладет трубку.

На мостик поднимается Янцевич, удивленно смотрит на меня. Тут только замечаю, что все еще стою с трубкой в руке. Я вставил ее в тугие пазы, автоматически переключив радиостанцию на дежурный канал. И сразу же в динамике послышались позывные нашего судна. Я ответил.

– С какого борта подходить? – спросили с рейдового катера.

– С правого, – сказал я и повернулся к Янцевичу: – Объяви по циркуляру, что едут жены, и иди встречай катер.

А мне надо заглянуть в каюту, припрятать кое-что из шмоток, о которых жене знать ни к чему, и подумать, нужна ли мне такая жена?

Как положено любящему мужу, встретил у трапа. Жена не должна догадаться, что я осведомлен о снятии тестя. Лишний козырь не помешает – и я изображаю радость.

– Здравствуй! – Жена радостно прижимается ко мне и пачкает помадой обе щеки. Любит сыграть на публику. И умеет.

Я артист не хуже.

– Здравствуй, дорогая! – говорю я и страстно обнимаю ее, будто не спал с женщинами целый рейс. – Ну, пойдем ко мне.

В коридоре мы встретились с Раисой. Уверен, что не случайно. Надеется, что, сравнив ее с женой, сделаю правильный выбор. Морячки невысокого мнения о женах, по возражению из рейса утверждают, что к их мужьям проститутки прикатили. В чем-то морячки правы.

Жена сразу догадалась, что к чему. Презрительный взгляд – быстрое угадывание, что скандала не будет, – победная улыбка. В прошлом году не слишком умная моя любовница приперлась в каюту, когда там была жена, уселась на диван и уставилась на мою лучшую половину, не понимая намеков на то, что лишняя. Пришлось применить силу. И тут любовница показала, что меня ожидало бы, женись я на ней: неделю не сходил на берег, потому что неудобно разгуливать по улицам с поцарапанной физиономией. А жену инцидент позабавил. Это первые года три после замужества она приезжала на судно перед рейсом, проверяла, нет ли в экипаже женщины красивее ее. Если такой не было, то благословляла: «Я за тебя спокойна», а если была, то вдруг, иногда за пару часов до отхода, красавица исчезала с судна. Потом жена успокоилась, наверное, поняла, что тесть мне дороже самой распрекрасной женщины на свете.

В каюте она все еще изображает любящую жену – выкладывает на стол свертки с закусками, скорее всего, из ресторана, сама не умеет готовить, выставляет две бутылки водки и опять прижимается ко мне, подталкивая к кровати. Сначала хочет ублажить, а потом рассказать неприятную новость. Заботливая – ничего не скажешь.

– Подожди, – останавливаю я. – Как там дома?

– Все в порядке, – сказала она, не отлипая от меня, чтобы легче было врать. Не сомневаюсь, что догадалась о моей осведомленности. – Сынуля здоров, учится. Первую и вторую четверти закончил на пятерки, учителя хвалят. После занятий его дедушка встретит. Он теперь... – Она замолкает и вдруг произносит с вызовом: – Ты же все знаешь!

– Да, но не от тебя, а от других, – говорю я. – Они узнали об этом раньше меня.

– Я не хотела... – оправдывается она. – Думала, дам телеграмму, ее прочитают многие, тебе это повредит.

Врет. В первую очередь думала о себе. Поэтому и расфуфырилась, словно на банкет приехала. Кстати, с косметикой явно перестаралась. Раньше вкус ей не изменял.

– Поменьше думай: у тебя это не получается.

Жена молча проглатывает пилюлю.

– Рассказывай, – приказываю я.

– Теперь такое творится! Почти всех поснимали, Андропов своих ставит. И вообще, что хотят, то и творят. Представляешь, сижу в кинотеатре, смотрю фильм, вдруг включают свет, заходят комитетчики с дружинниками и начинают проверять, кто где работает и почему не на рабочем месте. Меня, конечно, не тронули, но... Я понимаю, порядок надо наводить...

Скорее всего, о кинотеатре ей подружка рассказала. Как бы там ни было, а Андропов, видать, круто взялся. Много шей ему придется свернуть, а своя-то одна.

Словно угадав мои мысли, жена сообщает:

– Долго он не протянет: болеет часто и все такое...

Все такое – это значит, что верхушка им недовольна, готовит переворот.

– ...Папе посоветовали отдохнуть немного, а потом с новыми силами приниматься за работу на новом месте. Когда все перемениться, его обещают в Москву забрать... – Она говорила горячо и быстро, наверное, боялась, что перебью, не дам убедить себя.

Я не перебивал. В любом случае разводится сейчас нельзя. Пусть у тестя нет сил помочь мне, но на расправу найдет. Да и глупо бороться на два фронта – с ним и с пароходством. Уверен, что кое-кто в пароходстве постарается рассчитаться со мной. Попробуем отбить их атаки, используя остатки сил тестя, а потом, если положение его не изменится к лучшему...

– Врешь ты, конечно, – говорю я и хочу добавить, что напрасно это делает, никуда от нее пока не денусь, но она понимает мои слова, как начало атаки.

– Раньше ты мне такого не говорил! – нападет первой, отскочив от меня.

– Опять врешь.

– Ты! Ты!.. Я не дурочка, догадалась, почему ты на мне женился! Так вот...

И тут я делаю то, о чем мечтал со дня нашего знакомства – бью ее промеж грудей. Синяки в этом месте не бросаются в глаза, а боль у женщин удар туда вызывает такую, что испытать ее во второй раз не появляется желания. Что и подтверждает жена, упав на диван и судорожно захлопав ртом. Бил левой рукой, на которой шрамы от собачьих зубов. Принадлежали зубы уродливому толстому английскому бульдогу – любимцу жены, в ту пору студентки первого курса. Однажды шли мы с парнем из моей роты к нему домой. Он был сыном подполковника КГБ и жутким пьяницей. Я постоянно снабжал его деньгами, надеясь через него выйти на так называемый высший свет города. Он и показал мне невзрачную худенькую девушку, прогуливающую собаку, и сказал, чья она дочь. На следующий день я позволил собаке прокусить мне руку. Хозяйка бульдога так испугалась за меня, что хотела вызвать «скорую помощь». Я объяснил, что нахожусь в самовольной отлучке, не имею права попадать в больницу. Пришлось ей делать мне перевязки у себя дома. Через два дня она уже была влюблена в меня, через два месяца – беременна. А собака сдохла через две недели после нашей свадьбы. Жена подозревала, что собаку отравила соседка с первого этажа.

Я закуриваю сигарету и спокойно наблюдаю, как жена корчится на диване. Она часто хвасталась, что ее ни разу в жизни не били. Приятно хоть в чем-то быть первым. Вскоре ей полегчало – заплакала. Пусть поревет: слезы – вата души, которая помогает женщинам безболезненнее втиснуть в душу большую и колючую новость, как горькую, так и сладкую. Жена прямо исходит ватой. Надо помочь своей лучшей половине упаковать обиду. Секс – самое эффективное успокоительное средство. Не столько сам процесс, а осознание, что тебя хотят, а значит, не все потеряно. Я тушу сигарету, беру жену на руки и переношу на кровать. Можно было и на диване успокоить, но предел желаний любой женщины – чтобы любимый мужчина поносил ее на руках. Не хотят понять, что в большинстве случаев это делают не от избытка любви, а от желания похвастаться.

Успокаивание жены получилось на удивление приятным для обоих. Я никак не разучусь поражаться умению женщин подстраиваться под мужчину не только характером, но и чувственностью и даже телом. Особенно хорошо со мной это получается у жены. Все-таки есть природная мудрость в браке. И, видимо, недаром моя жена – именно эта женщина.

Я лежал на спине, расслабленный и довольный. Жена прижалась носом к моему плечу и положила руку мне на загорелую грудь. Казалось, что белая женщина обнимает негра. Интересно, о чем сейчас думает? Прикидывает, как рассчитаться за удар? Вряд ли. У меня есть подозрение, что давно хотела попробовать это удовольствие в моем исполнении. Скорее всего, ни о чем: счастье и думы несовместимы. Просто радуется, что неприятности кончились так быстро. Ну, допустим, не все...

– Слушай и запоминай, – говорю я строго. – Веди себя так, будто отца действительно сняли на время, чтобы перевести с повышением в Москву.

– Но его и правда... – начала она без былой уверенности в голосе.

– ...Будто его действительно, – перебиваю я, повторяя, – заберут в Москву. Ты должна казаться счастливой и уверенной в завтрашнем дне. Сумеешь?

– Угу, – мычит она и сильнее прижимается ко мне.

Так понимаю, что папины дела ее интересуют постольку поскольку, а для счастья ей надо, чтобы рядом был я. А ведь она до сих пор меня любит. Давно поняла, что женился на ней по расчету, а все-таки любит и уверена, что и я люблю ее. Может, она и права.

– С капитанством придется подождать, – сказал я, – пока не забудут о моей былой силе.

– Ты же сам не захотел.

– Что?

– Ну, капитаном. Если бы не пошел в рейс, уже стал бы. Папа договорился в октябре, – сообщает она.

Я рывком сажусь и поворачиваюсь к ней. Жена зажмуривает сильнее глаза – даже щеки начинают дергаться – и прикрывает голову рукой. Ой, не первый я ее бил, есть у нее опыт!

– Почему не сказала тогда?!

– Я хотела... Ты же на кухне закрылся, – бормочет она.

Я матерюсь про себя и снова ложусь. Так мне и надо, дураку, чтоб не занимался благотворительностью!

– Я пыталась с тобой поговорить, стучалась несколько раз, помнишь? – уже смелее напоминает жена. – Папа звонит, спрашивает, а я не знаю, что ему сказать. Потом сказала, что ты согласен, а ты в рейс ушел. Ничего, скоро опять...

– Заткнись! – советую я.

Совет мой принимается беспрекословно.

Все, что ни есть, должно быть к лучшему. Надо только уметь найти хорошее во всем. Ну, догулял бы я отгулы и начал сдавать экзамены на капитана. Получилось бы, что к поездке в министерство (каждый капитан загранплавания утверждается министром при личной встрече) тестя бы скинули. Звонок из пароходства в Москву – и уже никогда не бывать мне капитаном. Однажды был случай, когда кандидат в капитаны споткнулся о ковровую дорожку в кабинете министра. Говорят, даже не на правую, а на левую – к счастью – ногу. И все равно министр перенес беседу на следующий день. До сих пор этот день не наступил: флотские – народ суеверный. А может, и действительно, повезло кандидату, ведь судно, на которое его метили, через полгода село на камни при входе в югославский порт, а капитан, само собой, – в тюрьму.

– Придется на годик лечь на дно, – делюсь я мыслями. – Отгуляю отпуск, возьму прошлогодние недогулянные отгулы, потом потяну с ежегодными экзаменами, потом... можно заболеть чем-нибудь – поможешь с больничным?

– Угу.

Двусмысленное обещание. Ну ладно, не до мелочей.

– Думаю, к тому времени у многих пропадет желание расправиться со мной, а там, глядишь, и Андропов сковырнется.

– Папа говорит...

– На папу надейся, а сам не плошай, – сказал я. – Хватит о делах, спать хочу.

– Спи, – разрешает жена.

– Напомни, когда проснусь, что позвонить надо.

– Кому?

– По междугородному, Вовкиной матери. У меня есть для нее приятная новость.

– Ой, чуть не забыла! Она тебе сама звонила на той неделе. Странная какая-то...

– Что она хотела? – перебиваю я.

– Ничего. Я же говорю: странная какая-то! Я спрашиваю ее...

– Короче! Что она сказала?

– Ничего. Поздно, мол.

– Что – поздно?

– Не знаю. Говорит, передайте, что поздно уже. И все.

Поздно уже – в эти два слова помещаются два характера: и сына, и матери. Значит, он не писал прошение о помиловании. Наверное, счел, что невиновного не имеют права миловать, а она после моей телеграммы нашла силы еще раз пережить смерть сына.

Вот и попробуй теперь заснуть!

34

От неприятных раздумий меня спас звонок капитана. Всхлип, с которого он начал свою речь, был похож на сигнал «СОС».

– С катера передали, комиссия едет из пароходства! Из-за той сволочи, третьего механика! Вот так вот!

– Ничего страшного, отобьемся! – успокаиваю я. – Главное, не падайте духом.

Мне приятно советовать, приятно, что кому-то хуже, чем мне.

– Ну, я не знаю! – бросает капитан свою коронную фразу и сразу же – трубку.

– Вставай, – говорю жене, – пойдем встречать мое начальство. И не забывай, что ты счастлива!

– Не забуду, – улыбаясь, отвечает она и уходит в душ.

Во второй половине дня распогодилось, и на правом, подветренном, борту, где стоим мы с женой, солнце припекает по-летнему, предупреждает, что скоро и здесь будет не намного лучше, чем в тропиках. Жена радостно щурится, поглядывая на солнце. Улыбаюсь и я, чтобы никто не прочел на моем лице напряжение, готовность к решающей схватке. Рейдовый катер уперся в борт теплохода носом, обвешанным старыми автопокрышками вместо кранцев, и с него на трап переходят члены комиссии: парторг пароходства, капитан-наставник, механик-наставник и инспектор отдела кадров. Капитан-наставник тот самый, что сделал мне перевод на это судно. Оно не в его группе, значит, напросился в комиссию, чтобы рассчитаться со мной за несбывшиеся надежды, рожденные моими обещаниями.

Первым гостей встречает капитан. Пригладив рукой платинового цвета вихры на макушке, он протягивает эту руку парторгу. Тот не замечает ее, идет в надстройку. На капитане можно ставить крест. Мы с женой стоим чуть в стороне, чтобы можно было «не заметить» и дать мне время на подготовку к сражению. Парторг замечает нас и отклоняется от намеченного маршрута.

– Здравствуй, моя хорошая! – обнимает он по-отцовски мою жену.

Она целует его в щеку чуть выше седой шкиперской бороды, которая сливалась по цвету с бледным лицом, и казалось, что у парторга мощные челюсти и широкий и тяжелый подбородок, как у старого морского волка. Кто любит море с берега, тот обычно больше похож на моряка, чем плавсостав. Парторг пожимает мне руку, а спрашивает у жены:

– Ну, как у вас дела?

– Лучше всех! – она улыбается счастливо.

– Тьху-тьху-тьху! – суеверно отплевывается он через левое плечо, хочет еще что-то сказать, но вспоминает, что приехал по делу и не один. – Я позже зайду к вам, – обещает он и треплет жену за щеку.

Капитан-наставник, который собирался «не заметить», меняет решение. Американская улыбка раздвигает его бульдожьи щеки и обнажает вставные зубы, неестественно белые, а сильная рука жмет мою и даже похлопывает панибратски по плечу. Он знает, что парторг занял свое место благодаря моему тестю, а первое правило номенклатурщика – плюнуть в руку, вскормившего его, но не знает, что тесть и парторг – заядлые охотники, а охотник охотнику – друг, товарищ и брат, а если и собака, то охотничья, верная и некусачая.

– Какими к нам судьбами? – прикидываясь несведущим, стригу я купоны с тестевой ренты.

– Ерохин ваш заболел, попросил подменить, – объясняет капитан-наставник.

Мог бы придумать что-нибудь поумнее. Но теперь у меня есть поддержка парторга – ой, как это много! – посмотрим, кто кого. По крайней мере, первый раунд, может быть, самый важный, за мной.

Следом за капитаном-наставником, быстро минуя капитана, подходит ко мне не знакомые со мной механик-наставник и инспектор отдела кадров. Вот так вот, товарищ капитан, натирайтесь мылом, сейчас вам будут втыкать.

Примерно через полчаса парторг и капитан-наставник выходят из капитанской каюты. Услышав их голоса, я выглянул в коридор, оставив дверь приоткрытой. Стол у меня ломится от еды и выпивки, у соседей одолжены стулья, чтобы хватило на всю комиссию.

– Ну, как там? – спрашиваю я, кивнув на капитанскую каюту.

– Объяснительную пишет, – отвечает парторг. Физиономия у него довольная: навтыкался.

– Может, у меня пока посидите? – Я показываю на накрытый стол.

Оба смотрят оценивающе. Увиденное понравилось им.

– Подожди, – перебарывает парторг искушение, – поговорю с командой, а потом приду.

И капитан-наставник вынужден отказаться.

– А мы с тобой пока штурманскую часть проверим, – предлагает он. Видимо, не до конца израсходовал на Мастере заряд мщения.

– Да, надо, – соглашаюсь я и, когда парторг отходит подальше, жалуюсь: – Мне тут пришлось потрудиться, наводя порядок. Кстати, у третьего помощника в штурманской кладовке стоит целый ящик списанной пиротехники. Говорил ему, чтобы выкинул за борт, а сегодня утром проверил – здесь она.

В прошлом году по пароходству был приказ о том, что пиротехника приравнивается к огнестрельному оружию, и небрежное отношение к ней будет соответственно наказываться. У капитана-наставника есть возможность отличиться – первым, насколько я знаю, откликнуться на приказ, почти уголовное дело раскопать да еще на чужом судне.

– Ага, – произносит он, быстро просчитав это. – Он сейчас на вахте?

– Нет.

– Ну, ты иди к жене – дело молодое, понимаю! – а я сам разберусь... Да, ты о пиротехнике ничего не знал.

– Конечно, – соглашаюсь я.

Еще через час члены комиссии собираются в моей каюте. Капитан-наставник показывает инспектору объяснительную третьего помощника и свой рапорт, а кадровик ему – объяснительную капитана. Прочитав рапорт, инспектор отдела кадров спрашивает:

– В резерве подержим или в матросы на год?

– Где год, там и два, – отвечает капитан-наставник. – Матросов не хватает, а третьих помощников хоть отбавляй.

Ох, сладка совершенная месть! Спешу подгорчить ее, чтоб не сглазить, – разливаю водку по рюмкам.

Выпив, парторг спрашивает:

– Говорят, ты убийцу нашел?

– Да. Случайно попалась ниточка, я и распутал клубок.

– Случайно? – улыбаясь, спрашивает парторг.

Я замечаю настороженный взгляд капитана-наставника. Этому незачем знать, что я напросился на судно из-за Володьки. Пусть думает, что претворяю в жизнь какой-то хитрый план.

– Совершенно случайно, – сказал я с нажимом.

Парторг понимает намек и спрашивает:

– И как ты его?

Я рассказываю, упустив сцену с дневальной, но подчеркнув, что в случившемся немалая вина капитана.

– Оказывается, он недолюбливал третьего помощника, – заканчиваю я.

– А с третьим механиком пил, – добавляет парторг. – И не только с ним. – Он осуждающе смотрит на меня. – Даже с рядовым составом.

Я покаянно клоню голову. Сволочь Фантомас!

– А старший механик как? – спрашивает механик-наставник.

Наверняка, Дед занял эту должность не без его помощи. Нужны ли мне два врага? Конечно, нет.

– Полная противоположность капитану, – сказал я. Пусть понимают, как хотят.

Механик-наставник доволен моим ответом.

– Но, говорят, зашибает, – вставляет парторг.

– Знает, где, когда и с кем, – объясняю я. – Все не без греха, – и наливаю еще по одной.

Когда выпили, инспектор произнес:

– Капитана надо снимать.

– Замену не успеем найти до отхода в рейс, – жалуется капитан-наставник.

– А зачем искать? – спрашивает парторг и смотрит на меня. – Смелее выдвигайте молодых и способных, воспитывайте достойную смену.

Кадровику моя кандидатура не очень, он с надеждой косится на капитана-наставника.

– Сделает рейс исполняющим обязанности, – продолжает парторг, – справится – утвердим, не справится...

– ... я помогу, – заканчивает капитан-наставник. – Пора мне рейс сделать, проветриться.

Он скалит в улыбке вставные зубы, наверное, считает, что разгадал мою, тестя и парторга многоходовку.

– Быть посему, – соглашается кадровик.

Жена прижимается головой к моей груди. Наверное, с удивлением сейчас слушает, как часто и гулко бьется мое сердце. Она во мне не ошиблась. Я, оказывается, способен на романтический поступок – пожертвовать карьерой ради друга и в то же время вернуть потерянное, выиграть, казалось бы, гиблую партию. Затрудняюсь сказать, первое или второе вызывает у нее большее восхищение. Наверное, все-таки первое, потому что, хотя она и моя жена, но все-таки женщина. Скорее всего, думает, что есть какая-то верховная сила, которая воздает за благие дела, и молит, чтобы эта сила не покидала нас – меня, ее, нашего сына.

– Наливай! – подгоняет меня парторг, а когда я наполнил рюмки, произносит тост: – За нового капитана!

Все выпивают с радостью, будто и им подвалила удача. А разве не так?! Они благополучно справились с неприятным заданием: нашли козла отпущения – капитана, придумали, как его наказать – снять и подобрали замену – меня. Перед начальством они будут выглядеть исполнительными, строгими и инициативными, а начальство таких любит. А заодно и перед моим тестем выслужились – вдруг он опять войдет в силу?! В общем, всем хорошо!

В дверь негромко постучались. Я вышел из-за стола и приоткрыл ее ровно настолько, чтобы видеть визитера, но чтобы он не видел застолья. За комингсом стоял боцман.

– Дело есть, – сказал он шепотом.

Если боцман беспокоит, значит, действительно случилось что-то важное. Я извиняюсь перед гостями, выхожу в коридор.

– Ну?

– Пойдемте, – позвал он и повел на нижнюю жилую палубу, рассказывая на ходу: – Дневальная приходит ко мне, просит красную краску. Я дал. Минут через двадцать опять приходит. «Зачем?» – спрашиваю. «Надо». Ну, раз надо, налил еще пол-литра. Она в третий раз приходит. Пошел я за ней, гляжу... ну, сами увидите.

Мы остановились перед каютой дневальной, и боцман без стука открыл дверь.

Нина сидела на корточках перед белым пластмассовым тазиком и стирала в нем какие-то тряпки, кажется, нижнее белье. Поверх воды плавала красная краска, красными были и руки. Они терли и теребили что-то голубое, наверное, комбинацию, будто застирывали на ней пятна крови. Пустая пол-литровая банка с красным нутром стояла на забрызганной палубе неподалеку от тазика. Не увидев, а скорее почувствовав наше присутствие, дневальная выронила комбинашку и подалась вперед, прикрывая тазик телом. Лицо у нее было испуганное, а неподвижные глаза, темные от расширенных зрачков, смотрели прямо перед собой. Затем она медленно поднялась, взяла тазик и, уставившись куда-то сквозь нас, вышла из каюты.

Я отшатнулся, пропуская ее, и пошел следом. Надо бы остановить, но почему-то казалось, что дотронуться до сумасшедшей – что до трупа.

Нина вышла на корму, остановилась у фальшборта. Яркое багровое заходящее солнце будто пробудило ее, Нина вскинула голову и уставилась на него. Вдруг испуганно вздрогнула и торопливо выплеснула все из тазика за борт. По волнам растеклось жирное красное пятно, а вскоре посреди пятна вынырнуло белье. Белая чайка с серыми крыльями и хвостом спикировала к нему, остановилась в полуметре от воды и взмыла вверх. Дневальная проводила ее взглядом и устало побрела в надстройку. На меня она глянула милостиво и с улыбкой – счастливой улыбкой облегчения, будто отплатила Володе долг, простив меня.

Content

Александр Чернобровкин
Мера прощения

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34