Алексей Махров

Спасибо деду за Победу! Это и моя война

Приношу свою благодарность моим друзьям Борису Орлову и Андрею Туробову за неоценимую помощь при написании этой книги

Пролог

– Пойми, Игорек, мне не так обидно, что избили, что ограбили, но награды… Ты понимаешь? Они унесли мои награды! Так прямо вместе с пиджаком и забрали! – В глазах старика стояли слезы.

Я заскрипел зубами от злости. Мой родной дед – Игорь Петрович Глейман, задрав рубашку, показал жуткие черные кровоподтеки на теле, оставленные кулаками и ботинками подонков, решивших обогатиться за счет беззащитного восьмидесятилетнего старика. Им досталась «огромная» сумма – семь тысяч рублей, много денег дед с собой на дачу не брал. Так… прикупить свежего молочка и хлебушка, что ежедневно развозит по участкам молодой предприимчивый фермер из соседней деревни, построивший на своем подворье образцовое хозяйство по европейским стандартам, включавшее небольшой молокозавод и мини-пекарню.

– Так какого черта ты с собой медали потащил? – раздраженно спросил я деда.

Эмоции искали выхода, мне стоило большого труда сдерживаться, чтобы не заорать на старика, перевалив на него часть вины за произошедшее.

– Так, понимаешь, Игорек, меня попросили в Полбино на празднике выступить, – виновато опустив голову, пробормотал Игорь Петрович. – Двадцать второго июня… Ну, как праздник… Обычное отмечание годовщины начала войны.

– Да, блин, каким ветром тебя туда занесло? – удивился я. Полбино – небольшой поселок в десяти километрах от нашего дачного товарищества. Я там и был-то всего пару раз – ездил туда за питьевой водой несколько лет назад, когда после развода с женой больше месяца жил на даче. Что тогда, что сейчас – вода на участках годилась только для технических целей. А покупать бутилированную водичку в нашем магазинчике оказалось несколько накладно, в поселке же имелась артезианская скважина, доступ к которой никто не ограничивал.

– Директор местной школы – мой бывший ученик. Вот он и попросил, чтобы я выступил на митинге перед учащимися и их родителями, – терпеливо объяснил дед.

– Ладно, я понял, – вздохнул я. Понятно, что старик не виноват – и не хрен срывать на нем злость. Лучше найти тех, кто это сделал и… Там решу, что с ними делать!

– Ты их запомнил? Сможешь описать? – спросил я, не особо надеясь на положительный ответ – нападавшие были сезонными рабочими (по крайней мере, так они представились при первом знакомстве) из Узбекистана. Мало того что они все на одно лицо, так и искать их можно до ишачьей пасхи – перекати-поле, сегодня здесь, а завтра в ста километрах отсюда. Московская область большая…

– Ну, описать… это вряд ли, а вот показать – могу! – огорошил дед.

– Показать? У тебя фотки есть?

– Нет, какие фотки? Что ты?.. Просто они на постой у Жени Шлявера встали – на дальнем конце участков.

– И он их впустил? – поразился я.

– Не могу сказать… Я его самого не видел, но ЭТИ сказали, что впустил! Они там уже неделю живут. Каждый день участки обходят, работу предлагают. А наш председатель молчит. Мы уж хотели милицию вызвать, но как-то повода не было – они вроде не шумели, вели себя прилично. Хотя сосед говорил, что видел, как они воруют какой-то хлам с пустых участков. А таких в товариществе хватает – по будням у нас три четверти домов пустует.

– И ты хочешь сказать, что уже целую неделю в нашем дачном поселке поселились полдесятка узбеков и никто на это не реагирует? Можно подумать, что мы в каменном веке живем и мобильные телефоны не существуют в природе? Ты не мог мне раньше позвонить? Я бы еще тогда приехал!

– Понимаешь, Игорек… Ну не казались они опасными! – с отчаянием в голосе крикнул старик. – Обычные гастарбайтеры! Забитые, всего боящиеся! И потом… Такие бригады живут на участках каждый год – делают дачникам мелкий ремонт или еще что… землю на огородах копают. Берут недорого, работают хоть и не очень качественно, но на безрыбье…

– Ага, забитые… – горько усмехнулся я. Мне ли не знать – я работал инженером на стройке и каждый день сталкивался с уроженцами Таджикистана и Узбекистана. – А забили, в результате, тебя! Ты, кстати, ментов… тьфу! То есть полицейских вызвал?

– Как сказать… – снова вздохнул дед. – Позвонить – позвонил! Они сказали, что как только экипаж ППС освободится – они подъедут… Вот… До сих пор едут – третий день пошел!

– Погоди-ка! Я понимаю, что здесь область, а не Москва, но как-то странно они реагируют… Ты что им сказал?

– Что пришли узбеки и ограбили меня, – недоуменно пояснил дед. – Что я еще мог им сказать?

– И про сумму сказал?

– Конечно! Они так прямо и спросили: сколько денег было украдено. Я сказал: семь тысяч рублей. И про награды сказал, но они на это, по-моему, вообще внимания не обратили.

Собственно, большая часть дедова «иконостаса» – юбилейные медали. Настоящих наград было всего две: орден Отечественной войны второй степени и медаль «За взятие Берлина». Игорю Петровичу, сыну командира Красной Армии, было в 1941 году шестнадцать лет. И следующие два года он провел на оккупированной врагом территории, попав в июне под бомбежку вместе с эшелоном, на котором вывозили из прифронтовой полосы детей комсостава. Некоторое время считался бойцом партизанского отряда, но особых подвигов совершить не успел – зимой того же сорок первого заработал тяжелую форму дистрофии и обморозил ноги. Отряд скрывался от свирепствующих карателей в глухом лесу. Продовольствие кончилось через две недели, а посланные на его добычу группы не вернулись. Питались корой деревьев… С тех пор у деда проблемы с сердцем. Однако из отряда его не выгнали – Игорь Петрович великолепно владел немецким языком. По той же причине его, невзирая на выявленную сердечную патологию и белый билет, взяли добровольцем на военную службу после освобождения оккупированной территории. Впрочем, не подай он заявление на имя Михал Иваныча Калинина, всесоюзного старосты… Восьмое по счету заявление – предыдущие канули в недрах военкомата. Оставшееся до Победы время дед трудился переводчиком при штабе танкового корпуса. В штыковые не ходил, но орден, в статуте которого написано: «…награждаются военнослужащие, которые своими действиями способствовали успеху боевых операций наших войск», заслужил честно.

– Теперь понятно… – понимающе кивнул я. – Сумма незначительная, твои награды для них – вообще пустой звук, подозреваемые – гастарбайтеры, которых хер найдешь… Вот они и решили «глухаря» на себя не вешать… Типа: отлежится дедушка и забудет про эту ерунду. Или ты про избиение ничего не сказал?

– Да, про то, что меня избили, не упомянул, – пожал плечами старик. – Не счел нужным…

– Тогда – тем более ты ментам неинтересен! Ладно, сами разберемся! Как ты хотел мне их показать?

– Они так и живут на участке Шлявера!

– Что?! Постой… Так уже три дня прошло, а они…

– Четыре! – поправил дед. – Сосед их буквально сегодня утром видел.

– Блядь! Это или невиданная наглость, или запредельная глупость! – я решительно вскочил со стула. – Пошли, покажешь!

– Игорек! Но их там пятеро!

– Тогда ты подождешь за забором! – решительно отрезал я. – Просто покажешь участок и больше не будешь вмешиваться! Ну, двинулись!

Игорь Петрович, не пытаясь больше спорить, с трудом поднялся и, опираясь на палку, заковылял к двери. Раньше он обходился без трости, но после избиения…

– Твари! Вы мне заплатите! – скрипнув зубами от вновь накатившей волны ярости, пробормотал я.

Мы неторопливо (дед просто не мог быстро идти) вышли за ворота и сели в мою машину, которую я не успел загнать на участок. Путь был относительно неблизкий – участок Шлявера находился на противоположном конце дачного товарищества. А это почти восемьсот метров по прямой – для пешей прогулки с восьмидесятилетним стариком многовато. А вот на колесах – пара минут.

Подъехав к указанной дедом даче, я сразу увидел на крыльце неказистого деревянного домика пару фигур. И правда гости с востока – пара загорелых мужичков неопределенного (между тридцатью и пятьюдесятью годами) возраста.

– Они? – обернулся я к деду.

– Точно они! – кивнул Игорь Петрович. – Вот тот, в красной бейсболке, меня ногами бил, а второй руки выкручивал.

Я вышел из машины и толкнул калитку. Оба узбека, испуганно посмотрев на меня, поспешили скрыться в недрах домика.

– Ну, козлы, вешайтесь! – решительно пересекаю заросший бурьяном участок.

Вообще-то я не супермен. И не спецназовец, даже бывший. И не имею черного пояса карате или ушу. Да, я воевал… Но давно, почти двадцать лет назад – после срочной службы в рядах Советской армии меня мотало по горячим точкам. Приднестровье, Карабах, Югославия… С тех пор неплохо стреляю (и регулярно повышаю квалификацию тренировками в тире и на охоте), хотя снайпером не стал, но вот рукопашник из меня слабенький. Могу пробить пару хорошо отработанных связок – и все. От хулиганов отмахаться – хватает. Жаль, конечно, что дед толком не объяснил причину срочного вызова на дачу – я бы ружьишко свое охотничье прихватил. Или гранату у друзей попросил… Закатить в дверь эргэдэшку, а потом ворваться с матом… Участие в боевых действиях не делает человека крутым супербойцом, но заставляет стать предельно осторожным в вопросах, касающихся безопасности. И при других обстоятельствах я бы никогда не полез в незнакомое помещение с неизвестным количеством противников в нем. Но сейчас… Злость черными волнами клокотала внутри. Казалось – порву этих тварей голыми руками. Да и «враги» – представители хорошо известного типажа людей, которые храбростью не отличаются. И их первая реакция на наш приезд только подтвердила мою решительность. Эх, мне бы еще пару десятков лет сбросить…

– Эй, уроды, выходи! – поднявшись на крыльцо, открываю дверь ногой. Домишко вздрагивает от удара.

В небольшой комнате – никого. Стол завален грязными тарелками и объедками. Стоящие вдоль стен кровати покрыты разнообразным тряпьем. А запах… Трехдневные портянки благоухают ароматней! Так, а где обитатели притона? Выпрыгнули в окно?

Краем глаза замечаю за правым плечом движение, но отреагировать не успеваю – боль взрывается в затылке яркой вспышкой белого пламени. А потом мрак поглощает сознание и последнюю мысль: «Бля, как обидно!»

Глава 1

Показалось, что в сознание я пришел довольно быстро – и пары секунд не прошло. А значит, еще успею избежать непоправимых последствий своей неосторожности.

Не успев толком открыть глаза, перекатываюсь вперед, подсознательно готовясь удариться о стоящий посреди комнаты стол. Но ничего похожего мне на пути не попадается, и я продолжаю катиться дальше, остановившись метров через пять. Только сейчас до меня доходит, что подо мной не дощатый пол, а земля. Причем с большим вкраплением щебенки, которая ощутимо впивается в бока.

Это что же? Времени прошло больше, чем мне показалось? И эти козлы успели вытащить меня из домика? Глаза… Глаза почему-то не открываются – залеплены чем-то липким. Начинаю судорожно их тереть, и, (о, чудо!) через несколько секунд, каждую из которых я ожидал нового удара, зрение частично восстанавливается. Я действительно лежу на земле. Причем это явно не двор дачи Шлявера – там бурьян по пояс, а здесь травы почти нет, зато в изобилии пыли и мелких камней. А рядом видна какая-то насыпь, очень напоминающая…

Вот это да! Оказывается, я валяюсь возле полотна железной дороги! Это на хрена они меня сюда оттащили? Хотели положить на рельсы и имитировать несчастный случай? Похоже… Только вот не вышло – вон те люди вмешались, что сейчас сюда бегут. И их много – несколько десятков. Однако как-то странно они бегут – словно за ними черти гонятся. И люди странные… Не могу понять, в чем дело, но… нечто в них кажется чужеродным… Одежда? Пожалуй! Какая-то она… старомодная! И почему они бегут, не издавая ни звука? Даже топота не слышно!

Ага, так это не они не шумят, а я ничего не слышу! Вижу, как странные люди раскрывают в крике рты, но в моей голове стоит ровный легкий гул. Может, у меня и уши, как глаза, чем-то забило? Начинаю ковырять их сразу обеими руками… Слух возвращается рывком – словно где-то повернули выключатель.

Вокруг царит жуткая какофония: орут люди, грохочут выстрелы, доносятся взрывы, скрежещет раздираемый металл. Причем я понимаю: кричат не только от страха, но и от боли, уж такие вещи я научился различать хорошо. И выстрелы не похожи на автоматные – скорострельность гораздо выше. Так может звучать авиационный пулемет.

Люди пробегают мимо меня, не пытаясь помочь. Они явно охвачены паникой. Перевожу взгляд на источник их ужаса – в сотне метров от меня на рельсах полыхает пассажирский поезд. Паровоз полностью разворочен взрывом, часть разноцветных вагонов превратилась в обугленные остовы.

Погоди-ка, а почему паровоз? И почему вагоны разноцветные? И что это за рев моторов наверху, как будто по небу проносится банда байкеров на мощных мотоциклах?

Поднимаю голову – надо мной пролетает легкий самолет непривычных очертаний. Едрить! На крыльях и вертикальном киле отчетливо видны кресты. Немецкие… как в фильмах про войну. Ага! Кусочки удивительной головоломки, обрушившейся на меня сразу после возвращения сознания, сходятся – так здесь снимают кино!

Осталось только понять, что я делаю на съемочной площадке. Не вставая с земли, неторопливо осматриваюсь. Ну, торопиться мне вроде как некуда – прямой угрозы жизни со стороны злобных гастарбайтеров не наблюдается. А если вдруг резко вскочу, то ведь могу и кадр испортить. Или как это у них называется? Люди старались, такие спецэффекты подготовили, пиротехники тонну сожгли, макет поезда – прямо как настоящий – сделали, а я им подгажу? Нет, прикинусь трупом. Полежу полчасика – они сцену отснимут, перерыв объявят, вот тогда и примусь за выяснение обстановки. И первый вопрос: как я сюда попал? Откинувшись на спину, с интересом гляжу по сторонам. Гм… а где съемочная группа? Я как-то раз присутствовал на съемочной площадке – снимался в массовке по молодости лет, так там обслуживающего персонала было как бы не больше, чем статистов. А здесь… никого нет! Ни режиссера, ни оператора, ни осветителей и прочих техников. Не скрытыми же камерами они снимают? В этот момент над горящим поездом вновь появился легкий самолетик. Так это, наверное, и есть «Мессершмитт»! – догадался я. Приходилось видеть его в кадрах хроники. Помню, что номер у него «Бэ Эф-109». Наши летчики его «худым» называли. Понятно, из-за чего – фюзеляж узкий. Еще помню, что вроде бы были какие-то модификации, названные собственными именами… Фридрих, Эмиль… еще что-то… Но как их различать – не знаю.

И вот это самый «Мессершмитт БФ-109» (Фридрих, Эмиль или хер его знает чего!) зашел в хвост состава и пронесся над ним на бреющем, строча из пулеметов. Из горящего макета «мягкого» вагона выскочила статистка в белом платье, угодившая аккурат под одну из очередей. Женщину почти порвало на куски. Вероятно, в нее попало сразу несколько пуль – зрелище жуткое. Словно лопнул наполненный красной краской воздушный шарик. Да, в кино бывает всякое… но что-то кольнуло мое подсознание.

Что? Запах! Мне ли не знать его – вокруг пахло как на самой настоящей войне! Сгоревшая взрывчатка, пороховой дым, кровь – в сумме дают неприятную смесь. Даже если здесь для сугубой достоверности используют вместо краски настоящий медицинский кровезаменитель… Который ничем не отличается от настоящей крови… Как-то оно все… чересчур! И пугающая натуралистичность съемок – при отсутствии съемочной группы.

Самолет пронесся так низко, что я явственно разглядел за стеклом фонаря кабины лицо пилота. Он улыбался! Нет, все-таки это кино – ведь нельзя расстреливать людей и улыбаться. Или можно?

В хвост состава зашел еще один истребитель. В какой-то момент я вдруг увидел в десяти-пятнадцати метрах впереди несущуюся ко мне со страшной скоростью «строчку» дымно-пылевых фонтанчиков. Едва успел подумать, что если сейчас подо мной вдруг рванет пиротехнический заряд, имитирующий попадание в почву тяжелой пули, мало не покажется, и тут же мимо меня что-то вжикнуло, тело окатило горячей волной. Да мать же вашу! Они для пущего эффекта лупят боевыми? Ведь сейчас рядом явно пролетел кусок раскаленного свинца!

Все чувства просто вопят: Игорь! Ты под обстрелом! Укройся! Но сознание устало цепляется за «простое» объяснение невероятного: это всего лишь кино, кино… Кино? Да мне чуть ногу не оторвало! Ногу? В смысле – мою ногу? Потому как то, что я вижу, – это не моя нога! Фиг с ним, что пропали джинсы и летние туфли, замененные на какие-то полотняные брюки и ботинки со шнуровкой. Но ноги, растущие из моей жопы, – не мои! Они худые и длинные! Я быстро подношу к глазам руки. Ах, черт: и руки – не мои! Кисти тоньше, на правом предплечье нет привычного шрама – следа осколочного ранения. Быстро ощупываю себя: и тело – не мое! Худощавое тело подростка, а не грузное тело сорокапятилетнего мужчины!

Нет! Это все – глюки! На самом деле мне проломили башку гастарбайтеры, и я лежу в больнице под капельницей. С этой мыслью сознание милосердно покидает меня, окутав напоследок черным покрывалом.

Глава 2

Во второй раз я очнулся от того, что по лицу ползала муха. И не одна. Отогнав их взмахом «чужой» руки, приподнимаюсь на локте и осторожно оглядываюсь. Судя по положению солнца, прошло всего полчаса. Ну да, точно – вагоны все еще горят. А вокруг них бродят люди. А чего это они такие… сгорбленные? Так они же тела рассматривают! Ищут родных и знакомых. Или просто раненых. Телами усеяна вся насыпь. Доносятся стоны и детский плач. Как-то не очень похоже на перерыв после съемок, не правда ли?

С трудом поднявшись, поковылял к разгромленному поезду. По пути буквально пришлось перешагивать через трупы. Много трупов. Десятки, если не сотни. И они были самыми настоящими, а не бутафорскими. У многих оторваны конечности и головы, разорваны тела, вывернуты наружу кишки. Пахло гарью, кровью, вокруг вились мириады невесть откуда взявшихся мух.

Я уже понял, что нахожусь очень далеко от дачного поселка, но все-таки зачем-то продолжал искать всему происходящему рациональное объяснение. И не находил! Окончательно мои сомнения развеял взгляд женщины, сидевшей возле окровавленного трупика маленькой девочки. Такое горе не сыграешь.

Это не кино! Я непонятным образом очутился в месте, где самолеты, похожие на немецкие, убили несколько сотен человек. В основном – женщин и детей. Мужчины мне на глаза не попадались.

Поправка! Возле развороченного бомбой паровоза лежал человек в военной форме. Вернее, в чем-то, напоминающем военную форму. По цвету вроде хаки, но с непонятным песочным оттенком. И без погон. Обутый не в сапоги, а в ботинки. Поверх ботинок – до самого колена – ногу обвивали матерчатые ленты. Половина головы у солдата отсутствовала, но зато в метре от обрубка лежала… пилотка с красной звездочкой. Я наклонился и подобрал – точь-в-точь, как у наших бойцов… в фильмах про войну! И эти ленты на ногах… Обмотки! Точно, так они и назывались. Я оглянулся по сторонам, уже догадываясь, что увижу. Ага, вот и она! Неподалеку лежала трехлинейка. Доковыляв до оружия, я поднял винтовку и бегло осмотрел. В Югославии мне доводилось держать в руках множество самых разных стволов, вплоть до экзотических. Из многих удалось пострелять, а некоторые даже собрать-разобрать, удовлетворяя любопытство. Так что я прекрасно знал, как должна выглядеть обыкновенная русская винтовка. Это была самая настоящая мосинка. Практически новая – ни одной царапины на стволе и ложе. Машинально открываю затвор – магазин полон патронов, не похожих на холостые – видны остроносые головки пуль. Зачем-то досылаю, направляю ствол вниз, жму на спусковой крючок – грохает выстрел, на который испуганно оборачиваются бродящие вокруг люди. Патроны боевые – в земле образовалась аккуратная дырочка.

Значит, все вокруг действительно настоящее?!!

Что-то мне опять поплохело. Не выпуская винтовки из рук, присаживаюсь на обломок шпалы. Во рту пересохло, но где взять воды? Так вот же – на поясе солдата висит фляга. Отцепляю и, мимолетно подивившись дизайну (фляга оказалась не алюминиевой, а стеклянной!), делаю большой глоток. Твою мать! Это водка! Но это же к лучшему! Делаю еще один глоток. Ну вот – теперь можно трезво обдумать ситуацию.

А получается настоящая херня – я в чужом теле, а вокруг – война. И если второе могло получить хоть какое-то рациональное объяснение (увезли в другую страну на другом континенте), то первое обстоятельство вообще не поддавалось разумному осмыслению. Внимательно смотрю на свои (чужие!) руки. Так они еще и в кровище! Где это меня угораздило? Ах да! Это я глаза протирал – теперь понятно, что за липкая жижа мне смотреть мешала. А откуда кровь? Аккуратно ощупываю голову – чуть выше линии роста волос обнаруживается нечто, напоминающее засохшую рану. Довольно большую – в палец величиной. Похоже, что чиркнуло осколком, – рана хоть и глубокая, но узкая – края закрылись и запеклись. Повезло…

– Мальчик, это ты сейчас стрелял? – спрашивает тихонько подошедшая седая женщина.

Я мальчик? Опаньки! Эх, мне бы зеркальце – на рожу свою новую глянуть! На сколько лет я помолодел?

– Да, – вежливо отвечаю. – Видите ли, мне показалось, что оружие неисправно, вот и пришлось проверить.

– Хорошо! – Взгляд женщины становится равнодушным. – А мне подумалось – ты с ума сошел, раз в землю стреляешь… Ты ходить можешь? Если можешь – помоги собрать и перевязать раненых.

– Конечно! Только передохну немного – а то я хоть и хожу, но с трудом! Видимо, сотрясение мозга.

– Ты разбираешься в медицине? – в равнодушных глазах женщины вспыхивает надежда.

– Нет, к сожалению, с чего вы взяли?

– Ты употребил медицинский термин!

– Сотрясение мозга? Но чтобы понять это, необязательно быть врачом. Однако хоть я и не врач, но повязку наложить смогу.

– Хорошо! – повторяет женщина, и ее глаза вновь становятся равнодушными. Она медленно и тихо уходит, по пути разглядывая все лежавшие вокруг тела. Но живых поблизости нет.

Она уходит, а я продолжаю сидеть. Сделав еще глоток из фляжки, вдруг соображаю: мы разговаривали по-русски. Значит вокруг как минимум не Южная Америка. Но вроде бы ни в одной русскоговорящей стране сейчас не воюют? Так, может, это не война, а… нападение террористов? Угу, террористы на антикварных самолетах… А им противостоят реконструкторы с трехлинейками.

– Игорь? Глейман? Ты живой?

Это кто меня зовет? Ко мне быстро шагает высокий худощавый парень лет шестнадцати-семнадцати на вид. На нем просторные светлые штаны и рубашка с коротким рукавом. Когда-то белая… На лице – улыбка. Рад меня видеть?

– Откуда ты меня знаешь?

– Игорь, ты чего? – Парень, огорошенный вопросом, неуверенно останавливается в паре шагов. – Ой! Ты ранен? Я посмотрю!

И он бесцеремонно хватает меня за подбородок, задирает голову и начинает осматривать рану. Приходится освободиться от его рук. Возможно, я делаю это излишне резко. Парень снова ойкает и отскакивает.

– Ты чего? Что с тобой? Обиделся, что я в лес убежал, а тебя возле поезда бросил? Прости! Сам не знаю, что со мной случилось, – видел, что ты упал, а остановиться не смог!

И он вдруг зарыдал, закрыв лицо ладонями.

– Эй! – Я осторожно тронул его за локоть. – Я тебя прощаю! Убежал и убежал… Вот только скажи мне: откуда ты меня знаешь?

– Так ты… Так ты меня не помнишь? – всхлипывая, парень заглянул мне в глаза, чтобы убедиться, что я не шучу. – А-а-а, понял… Тебя ведь в голову ранило! И ты, наверное, память потерял, да? Совсем-совсем меня не помнишь? А мы ведь две недели в соседних квартирах прожили!

– Где это мы рядом с тобой жили? В Южном Бутово?

– Где? Нет, не там. В военном городке стрелковой дивизии. Я Миша. Миша Барский. Сын майора Сергея Ивановича Барского, начальника штаба полка.

– А я тогда, по-твоему, кто?

– Ты Игорь Глейман. Сын подполковника Петра Дмитриевича Глеймана, командира полка.

Ептыть! Это я, что, – в теле деда очутился? Осталось выяснить только одно…

– Какое сегодня число?

Миша от неожиданности икнул.

– Двадцать пятое. Двадцать пятое июня.

– На хер подробности! Год! Какой год?!! – рявкнул я.

– Сорок первый! Тысяча девятьсот сорок первый.

Ну, все… Я попал… Ровно шестьдесят пять лет назад (или вперед?) я приехал к деду на дачу. Так что, мать вашу, произошло? Перенос сознания через время и пространство? Мелькнула мысль: хотел молодость вернуть – на! Получи и распишись! На тридцать лет помолодел!

Чтобы помочь мозгу в осознании этого дикого факта, я сделал большой глоток из фляги, которую так и держал в руках. Водка пошла по пищеводу горячей волной и бомбой рванула в пустом желудке. Если учесть, что глоток был не первый… Мне явственно захорошело.

– Эй, ты что делаешь? Водку пьешь? Как ты можешь? Ты ведь комсомолец! – вдруг возмутился Миша.

– Это не водка, это противошоковое средство! – отмахнулся я. – Практически лекарство. На, хлебни. Тебе тоже будет полезно!

Но Барский отскочил, словно я совал ему в лицо горсть собачьих экскрементов. Ну, вольному воля, а мне больше достанется.

Однако пора завязывать с рефлексиями. Я в прошлом, и это факт. Есть, конечно, некоторая вероятность, что все вокруг – красивые цветные глюки, но из-за этой вероятности сидеть на месте и предаваться философским размышлениям о сущности бытия я не буду. Надо действовать! О чем просила та тетка? Найти и перевязать раненых?

Я решительно встал и огляделся, впервые совершенно реально, а не как съемочную площадку, оценив место, где произошел перенос. Фашистские стервятники были опытными и хорошо выбрали место для атаки – состав остановили посреди большого пшеничного поля. Вначале поработали бомбардировщики – вижу несколько воронок от крупнокалиберных, не менее двухсот пятидесяти килограммов, бомб. Они-то и разнесли паровоз и вагоны. И кинули еще десяток «гостинцев», когда народ начал разбегаться. А потом тех, кто уцелел, проштурмовали истребители. Совместно эти гады собрали богатый урожай… Оба откоса насыпи усыпаны телами. Лежали они и дальше – метров на пятьдесят в обе стороны. Хлебные колоски – слабая защита от пуль и осколков. Никаких укрытий, кроме небольшого лесочка, почти рощицы, просматриваемого насквозь, в окрестностях не наблюдалось. От паровоза до него было около пятисот метров. Похоже, что, когда меня «накрыло», дед бежал именно туда. Сейчас из этого леска тянулась редкая цепочка людей. Видимо, тех, кто имел счастье добежать. Основную часть возвращающихся составляли девчонки и мальчишки от десяти до шестнадцати лет, но я заметил среди них несколько девушек постарше. Навскидку, без точного подсчета, здесь погибли или получили ранения не менее четырех сотен человек. И около двухсот осталось на ногах.

Какими тварями нужно быть, чтобы расстрелять полтысячи человек? Гражданских. Неужели с бреющего они не увидели, что в поезде нет солдат, а только женщины и дети? Не верю – близоруких в авиацию не берут. Все они видели и действовали совершенно осознанно. Я вспомнил улыбку пилота… Ну, суки… Поймаю – по кусочку буду отрезать, пока мясо на костях не закончится. И это, блядь, не метафора – я именно так и сделаю!

– Ладно, пошли раненых собирать!

Следующие три часа прошли словно в бреду. Да, мне приходилось принимать участие в боевых действиях. Я терял друзей, сам был ранен. И думал, что уже привык к крови. Но здесь… Словно прошлась коса смерти – мы находили тела без голов, с оторванными руками, ногами, вырванными внутренностями. Детские тела… И что страшней всего – некоторые детишки, получив кошмарные ранения, до сих пор живы и мучаются от жуткой боли. Господи, если ты есть, как ты допустил такое?

Постепенно вокруг меня образовался небольшой кружок – два десятка парней и девчонок. Как-то так вышло, что я сумел быстро организовать поиск, сортировку и оказание первичной помощи раненым. Неудивительно – раз уж на стройке мне удавалось добиваться созидательной деятельности от толпы бестолковых, плохо понимающих русский язык таджиков, то распределить обязанности среди жен и детей военных, хоть и пребывающих в шоковом состоянии, оказалось несравненно проще.

Собрав всех раненых и перетащив их поближе к полотну железной дороги, мы устало присели рядом с разбитым паровозом. Всего нашли сто восемьдесят шесть человек, из них больше половины – тяжелые. И около двадцати детей просто обречены – помочь им смогло бы только немедленное прибытие реанимационной бригады из двадцать первого века.

Жутко хотелось пить. Солнце немилосердно жарило с небосвода. Отличная летная погода. Как бы воздушные пираты еще раз не наведались. Для проверки…

– Слушай, Миша, а что мы вообще тут делаем?

– Так это… нас эвакуировали. Семьи комсостава дивизии.

Да, все как рассказывал дед. И если дело и дальше пойдет тем же манером, то до своих нам не добраться… Так и застряну здесь до сорок третьего года.

– Что будем делать? – спросила темноволосая девушка в очках. Она оказалась студенткой-медиком и здорово помогла с перевязками. Звали ее Марина. – Без врачей, без медикаментов, без перевязочного материала половина раненых не доживет до следующего утра!

– Надо идти за помощью! – сообразил я. – Где здесь ближайшая станция?

– Не знаю! – растерянно ответил Барский.

– Но мы ведь что-то проезжали? Город, село, полустанок? Как давно?

– А-а-а… утром! – почесывая затылок, с трудом припомнил Барский. – Мы как раз встали и умылись, а тут паровоз встал на какой-то станции – воды налить. И мы еще там возле платформы яиц, сала и свежего хлеба к завтраку купили.

– Так, уже лучше! Вспоминай дальше! Сколько прошло времени после проезда станции до начала налета?

– Э-э-э… Часа три! – снова прибегнув к «непрямому массажу головного мозга» посредством почесывания в затылке, ответил юноша.

– Так, если даже с минимальной скоростью плелись, то эта станция далеко. Километров тридцать-сорок, не менее. А помощь нужна быстро! Никаких будок на переездах не проезжали? Ну, такие… со шлагбаумом?

– Точно! Было такое! – сразу вспомнил Миша. – И вроде недалеко! Километра три отсюда. Может, четыре или пять.

– Угу… Или шесть… – кивнул я. – А выехали мы когда?

– Так… вчера ближе к вечеру!

А вот это плохо! Это означает, что мы все еще в опасной близости от границы. И достать нас могут не только самолеты, но и танки. Я небольшой знаток истории, но из школьного курса помню – в июне сорок первого немцы прорывались на очень значительные расстояния. Вроде бы Минск захватили через несколько дней после начала войны. А он чуть ли не в сотне километров от границы! Значит, нам надо быстро собирать раненых и сваливать отсюда! Или по крайней мере как-то укрыть всех уцелевших до подхода помощи. Потому что без транспорта далеко не уйти. Далеко ли пронесут на своих плечах эти мальчики и девочки носилки с ранеными? Пусть даже такими же детьми. Да и носилки еще предстояло сделать. Итак, первым делом – эвакуация с этого поля. Надо объяснить уцелевшим, что делать, а самому идти на переезд. Там обязательно должен быть телефон. Ну, начнем…

– Эй, народ! – Я встал и оглядел «свою» группу. На меня смотрело два десятка пар глаз. – Товарищи! Слушайте меня внимательно! Здесь находиться опасно! Самолеты могут вернуться. Нужно срочно унести раненых в рощицу! Убитыми займемся позже, сперва позаботимся о живых!

– А ты уверен, что это необходимо? – возразила какая-то женщина. – Раненых нельзя таскать с места на место. Это может им навредить. Не лучше ли остаться здесь? Наверняка нам скоро окажут помощь.

– Простите, гражданочка, но я очень сомневаюсь, что если мы не почешемся, нам кто-нибудь поможет! Мы здесь уже четыре часа, а до сих пор никто не поинтересовался: а почему не пришел на станцию литерный поезд? Неужели вы думаете, что, случись такое в обычное время, мы бы так и сидели у сгоревшего состава и перевязывали детей разорванными рубашками? И, кстати, за все утро по этой ветке не прошел ни один эшелон. Ни на запад, ни на восток! Наверняка что-то случилось! Может, немцы прорвались…

– Ты панику не разводи! – неожиданно вскочил невысокий крепенький паренек, до того смотревший мне в рот и буквально исполнявший все команды. – Да я тебя!..

– Заткнись! – Я беззлобно ткнул парня кулаком в живот. Он пискнул и сложился пополам.

– Ну зачем ты так? – вступилась за него Марина, машинально прикрывая пострадавшего собой. – Колька погорячился, а ты сразу драться…

– Сейчас некогда играть в игры «кто больше Родину любит»! Надо реально оценивать обстановку и спасать людей! – разъяснил я. – Начинайте переносить раненых в рощу. Ты, Марина, за старшего! А мы с Михаилом прогуляемся до переезда.

Больше со мной никто не спорил. Проследив, чтобы процесс подготовки к эвакуации не заглох на первых минутах, мы отошли в сторонку. Попутно я подобрал давешнюю винтовку. Так, а патроны? Пришлось переворачивать убитого бойца и снимать с него ремень с двумя кожаными патронташами. Сорок патронов… Немного, но при умелом обращении – вполне достаточно. Да и трехлинейка сама не позволит быстро расходовать боеприпасы – не пулемет, поди. Опоясавшись, я на всякий случай обшарил карманы солдата. И стал обладателем кисета с махоркой, коробка спичек, двух пустых гильз, комсомольского билета на имя Петренко Осипа Макаровича, 1922 года рождения, и пластмассового шестигранного флакончика с квитком бумаги внутри. Не густо… Понятно, что портянки и смену белья Петренко хранил в рюкзаке. Или, как его здесь называют, «сидоре». Который наверняка остался в одном из сгоревших вагонов. А документы? Не знаю, должен ли быть у бойца «военник» или какая-нибудь красноармейская книжка, но командировочное удостоверение должно быть? Или справка из части? Иначе как он докажет, что не дезертир?

– Миша, а этот красноармеец был нашим единственным сопровождающим?

– Нет, их четверо было. С сержантом во главе! – после секундного размышления ответил Барский и оглянулся по сторонам, словно ожидая увидеть их где-то рядом.

– При сортировке погибших мы не видели людей в форме. Возможно, что они погибли, не успев выбраться из вагона?

Барский неопределенно пожал плечами. Ну, с бумагами теперь понятно – скорее всего отсутствующие сопроводительные документы находились у старшего по команде.

А каковы мои собственные ресурсы? Нужно провести инвентаризацию имущества! Итак, что мы имеем?

Штаны парусиновые, одна единица. Когда-то светлые, ныне, после всех валяний по голой земле, переноски и перевязки раненых – непонятного цвета. Рубашка с коротким рукавом, заправлена в штаны (а не навыпуск, как у нас), изначально белого цвета. На груди, с левой стороны, – комсомольский значок и знак «Ворошиловский стрелок» второй степени. В нагрудном кармане – комсомольский билет. В нем фото молодого деда (почти один в один я в молодости). Что интересно: на первой странице билета всего два ордена, а в моем собственном, оставшемся в далеком будущем, как сейчас помню, было штук шесть. Это, получается, четыре ордена комсомол за Великую Отечественную получил? В кармане штанов – носовой платок, пятикопеечная монета непривычного дизайна, два английских ключа на одном кольце, сложенная вдвое четвертушка бумаги с загадочной карандашной записью «К-в. Евг. Ив. 5-22-47». На ногах – парусиновые ботинки с веревочной подошвой. Дед рассказывал, что их для пущего форсу натирали зубным порошком. Симпатично, но непрактично… Мне бы что-нибудь кожаное, да с нормальной подметкой, а то эта до первого дождя…

– Слушай, Миша, а где наши вещи?

– Ну… в чемодане, наверное… – пожал плечами Барский.

– А где чемодан?

– В вагоне! – Михаил поглядел вдоль состава. Я проследил направление его взгляда – целых вагонов не осталось.

– Ладно, почапали! Не хрен рассиживаться! – встаю и закидываю винтовку на плечо.

Глава 3

С расстоянием Миша погорячился – мы прошли почти десять километров, а переезда все не было. Местность не баловала разнообразием видов – широкие поля, засаженные различными сельхозкультурами, от гречихи до подсолнуха, перемежались небольшими рощицами, похожими на защитные лесополосы.

И при подходе к одной из таких рощ мы вдруг услышали выстрелы. Стреляли из винтовки одиночными. Стреляли спокойно и неторопливо. Размеренно. Так используют оружие, когда стрелку ничего не угрожает. Например, при расстреле безоружных.

Взяв трехлинейку на изготовку, я стал осторожно пробираться через лесок на шум. Мишку я по-человечески просил остаться на месте, но этот малолетний дурак все равно увязался со мной. Метров через сто мы увидели крышу какого-то строения, опознанного Барским как домик обходчика по запомнившейся примете – покосившейся дымовой трубе.

Удвоив осторожность, временами вообще опускаясь на четвереньки, мы с товарищем приблизились к самой ограде, оказавшейся невысоким, всего лишь по колено, штакетником, выкрашенным веселенькой зеленой красочкой. В целом небольшая изба и крохотный приусадебный участок производили приятное впечатление: домик аккуратно покрашен, резные наличники радуют глаз, на окнах кружевные занавесочки. Даже собачья будка сияет свежей краской. На заднем дворе находится чисто символический огородик – десяток коротких грядок. Перед избушкой разбита круглая цветочная клумба.

И вот как раз вокруг нее сейчас топталось несколько человек. Точнее – пятеро военнослужащих. Разглядеть с расстояния в пятьдесят метров детали обмундирования я не мог, но спутать с чем-то характерные каски… Определенно это были немцы. Поодаль стоял мотоцикл с коляской и небольшой четырехосный броневик.

Немцы, весело горланя (правда, из-за дальности я не различал слов, но общий настрой оставался понятным), устроили фотосессию, центром которой являлось нечто, лежавшее посреди клумбы. Какой-то тюк с барахлом или мешок – плохо видно. Они, попеременно передавая друг другу фотоаппарат, щелкались на фоне этого странного объекта, принимая «героические» позы.

– Веселятся, гады… – Мне вдруг вспомнилась улыбка летчика, с которой тот расстреливал женщин и детей, и руки непроизвольно сжали винтовку.

С трудом подавив в себе желание выстрелить по ненавистным фигуркам в мундирах непривычной расцветки, я до крови закусил губу.

– Чего это они? – удивленно прошептал Барский. Он тоже не мог понять причину веселья.

– Да хер их, уродов, знает! – злобно прошептал я. – Что делать-то будем, Михаил? Явно ведь, что связи с начальством теперь не будет. И помощи мы не дождемся, раз уж эти твари здесь.

– Может, это десантники? Я слышал, что гитлеровцы часто десант на парашютах и планерах высаживают, – предположил Барский. – Вот сейчас наши подоспеют и перебьют их!

– Ага, десант… – хмыкнул я. – Броневик с мотоциклом им тоже на парашютах сбросили? Похоже, что где-то прорыв, а эта группа – разведка или головной дозор. И уж больно беспечно они себя ведут… Или тупые, что сомнительно, или знают, что оказывать сопротивление здесь некому. В любом случае – надо срочно бежать к поезду и предупредить наших. Хотя… толку будет мало! У нас тяжелых больше сотни, а вывозить не на чем. Вот ведь жопа…

Я не стал договаривать, что в случае верности моей оценки ситуации все уцелевшие после бомбардировки обречены. Если даже сразу не убьют – концлагерь не самое приятное место на земле. Задумавшись над вероятными вариантами выхода из неприятной коллизии, я не сразу заметил, что фашисты прекратили фотографироваться и, подойдя к броневику, что-то обсуждают. Похоже, что получили радиограмму – из башни торчала голова в пилотке с надетыми поверх наушниками. Этот тип, похоже командир, приказал своим грузиться. Трое залезли в машину, а двое отошли на несколько шагов.

Негромко стрекоча движком, броневичок укатил в сторону от железки, оставив на прощание небольшое сизое облачко выхлопа. Двое оставшихся солдат постояли пару минут, глядя вслед уехавшим товарищам, затем закурили и, тихо переговариваясь, пошли в сторону домика.

Блин, а ведь это шанс! Я огляделся по сторонам и, наметив две запасные позиции, прошипел Барскому:

– Я сейчас буду стрелять. Что бы ни случилось – ты должен лежать на месте. Иначе, если тебя немцы не убьют, я потом рожу разобью! Понял?

Миша угрюмо кивнул. Хорошо, что не стал препираться, не до того сейчас.

Целюсь в голову дальнему. Хотя это практически не имеет значения – второй ближе ко мне на пару шагов. Выстрел! Вот это удар – пробитая каска отлетает на три метра! Фашист оказался опытным – увидев смерть напарника, мгновенно, не потеряв ни одной секунды, бросился к ближайшему укрытию – домику обходчика. Молодец, на это я и рассчитывал! Впрочем, на случай если бы он растерялся, у меня имелся запасной план. Но раз уж все пошло, как намечено… Быстро меняю позицию – бегом, только слегка пригнувшись. С этой точки мне видна только часть фигуры противника, спрятавшегося за углом. Обозначаю свое присутствие (надо держать врага в напряжении) – стреляю в расплывающийся силуэт и, не дожидаясь результата, снова сломя голову бегу на третью позицию. Немец, выставив из-за угла ствол карабина, бабахнул куда-то в сторону залегшего Барского. То есть – по тому месту, откуда был произведен первый выстрел. Только бы Миша не запаниковал!

Уф! Добежал! Отсюда фасадная стена дома просматривалась как на ладони. И стоящий у крыльца немец представлял собой большую ростовую мишень. С такой дистанции я мог бить в любое место на теле, на выбор. А языки нам нужны? Нужны!

Выстрел! Фашист роняет карабин и, схватившись за плечо, сползает на землю, оставив на белой стене красную кляксу. Готов красавчик! Выскакиваю из-за дерева и мчусь к избе, контролируя каждое движение цели. Но солдат явно не готов геройствовать – сидит, зажимая рукой рану.

Добежав, ногой отбрасываю в сторону немецкий карабин. Его владелец поднимает на меня глаза. Сказать, что он удивлен, – ничего не сказать. Вылупил шары, словно приведение увидел! Ну да, я ведь выгляжу шестнадцатилетним пацаном. Я, в свою очередь, тоже внимательно разглядываю солдата – это мой первый увиденный вблизи враг. На вид – обычный человек, молодой парень лет двадцати. Черты лица правильные, глаза серые, слегка небрит – щетина светлая…

А хорошо этому арийцу сраному прилетело – морда бледная, как у покойника. Болевой шок. Как бы он раньше времени кони не двинул. Шприц-тюбиков с промедолом сейчас в аптечки не кладут, придется народным методом… Снимаю с пояса флягу и, резко сунув горлышко в кривящийся рот фашиста, вливаю в него граммов сто. Конечно, жаль переводить водку на эту тварь, но мне ведь и поговорить с ним надо. Ну, вроде отпустило – щечки порозовели…

– Мишка! – я распрямляюсь и машу рукой. – Дуй сюда!

Барский выносится из рощи, как спринтер на стометровке.

– Как ты их! Молодец! – на бегу восторженно орет мой товарищ.

– Давай-ка, бери винтарь, – я сую Мишке трехлинейку и горсть патронов. – И вставай на шухере!

– На чем? – оторопел Барский.

– Охраняй! Вдруг эти на броневике вернутся. Стрелять-то умеешь?

– Конечно! – немного обиженно ответил Барский, действительно привычно-отработанным жестом приоткрывая затвор, чтобы проверить наличие патрона в патроннике. Затем он пополнил магазин. Ну, в общем, понятно – сын офицера все-таки… В смысле – командира РККА.

– Отлично! Приглядывай за дорогой!

Так, с чего начнем? Снять ремень, на котором только небольшой патронташ с тремя кармашками и штык-нож. Эге, а где все остальное? Не с тридцатью же патронами он воевать собирался? Ладно, с этим можно разобраться потом, а сейчас нужно узнать – где его дружки и не свалятся ли они нам на голову в ближайшую минуту.

– Name, Dienstgrad, Regimentsnummer! Antworten, Arschloch![1] – рявкнул я на немца, сопроводив слова мощным пинком ногой по ребрам.

Свободное владение немецким языком – добрая традиция моей семьи. Наша фамилия похожа на еврейскую, но на самом деле в предках у меня числились немецкие бароны с приставкой «фон». Причем самые настоящие, а не какие-то там «остзейские». Когда-то давно, в восемнадцатом веке, младший сын нищего баронского рода фон Глейманов поступил на службу к русскому царю. И все его потомки тоже отдавали свои жизни на русской службе. В общем, стали Глейманы простыми русскими людьми, даже приставка «фон» где-то потерялась. Один из представителей нашего рода, мой прадед, прапорщик военного времени, сделал в восемнадцатом году правильный выбор – вступил добровольцем в Красную Армию. И умудрился сделать карьеру – дослужиться до должности командира полка. Правда, сорок первый год прадед не пережил, доблестно погибнув где-то под Уманью. Однако любовь к «родному» языку он деду привил, а дед потом отцу, а уж после они оба – мне. Я даже учился не в простой, а в спецшколе, где все предметы преподавали на немецком. Так что «языком Гете и Шиллера» владел свободно. Что очень помогло мне десять лет назад – я получил хорошую работу в совместной российско-немецкой строительной компании. Меня даже три раза посылали в Ганновер на полугодовые «курсы повышения квалификации». И за время таких командировок я чрезвычайно обогатил свой словарный запас сленгом и ругательствами.

– Nicholaus Merten. Schütze. Und der Regimentsnummer sage ich nicht![2] – огорошил пленный. – Wer seid ihr? Ihr seid doch keine Militaergeheorige! Wie habt ihr die Soldaten der Wehrmacht anzugreifen gewagt?![3]

– Ах ты, сука… – почти весело сказал я, примериваясь хорошенько пнуть обнаглевшего ганса в раненое плечо. Чтобы сразу мозги прочистились. Но меня внезапно позвал Барский.

– Игорь! – каким-то странным голосом громко позвал Миша. – Игорь, подойди сюда!

Я резко встал и обернулся. Мелькнула мысль, что возвращаются немцы на броневике. И не одни, а с подкреплением. Но нет – Миша не смотрел на дорогу. Он в упор глядел на лежавший на клумбе ворох тряпья, вокруг которого пять минут назад фоткались фашисты. И что тут особенного? Я присмотрелся, и вдруг пелена упала с глаз – это был вовсе не тюк с тряпьем. Посреди желтеньких и красненьких цветочков ничком лежала женщина. А поверх нее лежала большая мохнатая собака. Так вот где смотрительница переезда и ее единственный защитник!

Причем креативные европейцы не ограничились простым убийством пожилой женщины и собаки. Из их трупов они создали артобъект – железнодорожнице подогнули колени и задрали юбку, а собаку разместили на ее ягодицах. Некрофилы, блядь…

Волна горячей ярости затопила мозг. Что-то изменилось на моем лице, да так, что Барский отшатнулся. Я на деревянных ногах шагнул к фашисту и без замаха ударил его в живот трофейным штык-ножом. Потом еще раз и еще… с проворотом, чтобы уж наверняка… С такими ранами он сразу не сдохнет, какое-то время помучается. Просто убить это… животное – подарить ему спасение. Нет, легко он не умрет! Эх, будь у меня хотя бы час… Он бы узнал, что мы в Сербской Крайне с боснийскими снайперами делали, когда они имели глупость попасться нам живьем…

…Горы, горы… Красивые они, заразы, вот до жути красивые, до дрожи, до смерти! А весной – особенно… Как же, мать его, назывался этот городок? Расстреляйте – не помню. Можно, я буду называть его «городок гаубицы»? Почему такое название? А потому, что именно в этом городке мы оставили одну из двух наших М-30. Микротрещины в наружном цилиндре накатника. После первого же выстрела начинал «плакать». Ну, капли гидравлического масла на поверхности. А в последний раз, при обстреле боснийских позиций, она так хорошо плюнула этим маслом, что у Витьки-Тракториста полщеки обожгло. В самую мордуленцию харкнула. И попала так точно, как снарядами никогда не попадала… Короче, мы ее на ремонт оставили. А сами дальше двинули. «Сами» – это шесть грузовиков, две пушки ЗиС-3, одна гаубица М-30 и три десятка лбов из той породы, которым дома не сидится, а все хочется отыскать приключений на свою жопу. Чем мы, собственно говоря, и занимались последние… ну, неважно сколько месяцев, на территории Республики Сербской, которая отделилась от Боснии и Герцеговины, которые, в свою очередь, отделились от Югославии.

Сначала-то мы в минометчики угодили, но после – после минометчиков сильно много стало, вот нас в артиллеристов и «переквалифицировали», так сказать. По чести, по совести, пушкари из нас были, как из дерьма – снаряд, хотя это – только поначалу. Потом подучились, попрактиковались, и вот, пожалуйте: восьмой отдельный артиллерийский дивизион, приданный корпусу «Дрина», – прошу любить и жаловать! Отправлен блокировать Жепу. Да не жопу, а Жепу – городок такой. Босняки там окопались, а у сербов к ним вопросы накопились. Очень хотелось уточнить: а что это вы там с детишками, бабами и стариками сербскими натворили? Ну, нам тоже приперло немаканных об том порасспрашивать, вот и бабахали мы со всех стволов по обрезанским позициям. Хорошо так бабахали: после нас – только лунный ландшафт и оставался. Ну да не о том речь…

В тот день мы перебазировались. По своей территории, да всего на пятьдесят километров – чем не туристический маршрут? Тем паче что погода хорошая, сами сытые, довольные и все у нас – зашибись!

Едем, значит, и дорожка такая – ну, не то, чтобы горный серпантин, а, в общем, предгорья. Едем час, едем два… Полста кэмэ – это по прямой, а по дороге гораздо больше получается. Вот так и катимся себе, под ясным синим небушком да ясным ярким солнышком. А время – к обеду. Значит, вставать где-то надо, и чтобы водичка рядом, и кустики – ну, чтоб после обеда далеко не бегать… О! Вот как раз такое местечко и нарисовалось! Дергает меня Сашка-раз за рукав – смотри, мол, командир, место-то какое! Прям по заказу…

И ведь не сказать, чтобы я новичком был, и ведь знал, что самое красивое место на войне почти наверняка дорожкой к кладбищу окажется, а вот поди ж ты! Кивнул башкой, ровно болванчик фарфоровый, и весь наш дивизион туда и свернул. И встали, точно бараны перед бойней, – в линию. Так выезжать потом проще будет…

Выгрузились, харчишки какие-никакие достали, расселись. И словно забыли, что вообще-то – война вокруг! Костерок развели, жизни радуемся. В ручейке водички набрали, чаек кипятим, лясы точим. Вот как домой вернемся – ух какая жизнь начнется. Ребенок на то время только у меня был, так парни насели: расскажи да расскажи, как с ребятешком живется? Рассказываю, по ходу – хлебушек с мясом жуем, заварку в котел бросили: сейчас попьем горяченького, оправимся по кустикам, да и дальше двинем. И тут…

Выстрел я не сразу услышал. Только увидел, как у Макса – Бродя его кличка была, – так вот, у Броди голова дернулась. И лег он лицом в землю. А выстрел только тогда по ушам и ударил…

Тут столпотворение вавилонское началось. У половины парней автоматы в грузовиках лежат, бронники у всех – там же. Разленились. Половина тех, что с оружием, – вокруг палят бестолково, а вторая половина – к грузовикам рванула. И снова один выстрел через весь этот грохот пробился. И Вовчик – не Черный, а второй, не упомню уже кликуху его, – на задницу – шлеп! А потом на бок валится, а затылка у него – нет!..

Тут уж все палить похерили – и под грузовики да за орудия. Съежились, будто кролики, каждый норовит в землю вжаться, чуть не вдавиться в нее. Ан хренушки – в каменистую землю не больно-то вожмешься. А под грузовиками – страшно. В кузовах, между прочим, – снаряды лежат. Сейчас пуля в бак прилетит – и всем коллективный песец!

Нам бы до тех стволов, что в машинах лежат, добраться – глядишь, чего бы и сладилось, а то ведь оба пулемета – там, автоматы – только у двенадцати человек, да и то – у четверых уже патроны на исходе. А эти – снайперы, сволота такая! – чего вытворяют? Один нам головы поднять не дает, а второй тем временем с фланга к нам и – бабах! Лешка-Седой вон – лежит, весь в крови, рот только беззвучно открывает, ну, как рыба пойманная. От боли голоса нет. Ему сейчас промедол срочно вколоть надо – шок снять, а попробуй-ка, сунься к нему. Я попробовал – еле назад прянуть успел. Пуля в камни возле самого моего носа долбанула – глаза крошкой запорошила. Еще бы чуть – я бы там и остался…

Лежим, в землю врасти стараемся. Сначала ужас накатил – вот как если в жаркий день ведром ледяной воды обдать. Руки-ноги – ватные, пальцы занемели, словно отлежал их. «Стечкин» из кобуры минут пять тащил, все вытащить не мог. А когда вытащил, как посмотрел на него – хера ли с тебя толку, товарищ «АПС»? Ты ж даже в самых смелых своих фантазиях и до половины расстояния, что до снайпера, не добьешь. Он ведь, гнида, может, метрах на восьмистах работает, а я тут… Кандидат в двухсотые…

Третью двухсотку нам минут через пять нарисовали. Старого, ну то есть ростовчанина Андрюху Старкова. Он бросился было к грузовику, тут его и… Как тетерева, на взлете… А что мы могли? Разве что выть. И только пули по металлу – дзинь! Да по камушкам – джик! Лежим, ждем, когда по телу «туп!» будет…

Когда Владик-Волчар – Волоков его фамилия, – свалился с пулей в плече, мне вдруг как-то по фигу все стало. Нет, страх не прошел, в смысле совсем, но вдруг такие мысли в голову полезли – ой, мама! Вдруг стукнуло, что вот лобстера я жареного никогда не ел, да теперь видно уже и не поем. И тут же вдогон прилетело: зато я знаю, что анчоусы и кильки – одно и то же. И снова грустная мысль: девственницы у меня никогда не было, а дело к тому идет, что уже и не будет…

Вот еще травинки, которые прямо рядом с моим лицом торчат, считать начал. Травинки чахленькие такие, бледненькие. Так ведь и не сезон еще для них – чай, не май месяц. Восемь их, травинок этих было. Две повыше, остальные – совсем маленькие. Вот смотрю на них и думаю: они вырастут, а я и не узнаю – чего хоть это за травка такая?..

У нас потерь прибавилось. Еще один «двести» и пара «триста». Седой кричать начал. С Волчарой, дуэтом. А мы сделать ничегошеньки не можем. Оружия нет, да еще снаряды эти… Того и гляди, взорвемся…

И тут вдруг подумалось мне, что вот так подохнуть – дело последнее. Что ж мы им, ягнята, что ли? Которые молчат? Рукой парням показал – мол, надо всем разом на грузовики рвануться. Оружие возьмем – раз, а то еще и засечем, откуда к нам эти пули-пташечки прилетают? Может, хоть не завалим, так хотя бы попятнаем этих тварей!

Парни головами кивают – поняли. И смотрят на меня. Все верно: раз командир – значит, первым и подниматься. Тут у меня все мысли сторонние ушли, и снова – ужас накатил. Ведь убьют сейчас – к гадалке не ходи…

Только как страх накатил, так куда-то и укатил. Почти сразу же. Ну убьют, ну и чего? Все одно: помирать когда-то да придется. Может, мой срок сейчас и пришел?..

Я уже и патрон в ствол загнал, и подобрался, как волк перед прыжком. Может, успею до пулемета добраться, а с этим механизмом я еще в срочную – на «ты» был. Может, сам их, сук этих, достану?..

Только, как в одной хорошей песне поется, «видно, не судьба была пули мне отведати». Вдруг выстрелы, вопли, да такие, что кажется – целое стадо обезьян в кустах оттягивается. Мы как-то разом все почувствовали, что снайперам резко не до нас стало – рванули за оружием. Я только рукой на орудия махнуть успел, а с «зисок» уже чехлы посдергивали, станины развели, уже стрелять изготовились. И нашим раненым помощь подали: кому – жгут, кому – тампон, всем – промедол…

Замерли, ждем, и тут… Честное слово, чуть не разревелся, когда услыхал:

– Эй, славяне, не стреляйте! Свои!

У меня губы трясутся, но марку держу. Не новичок все-таки…

– Свои? А кто такие?

– РДО! – и номер вдогонку…

Ну, тут уж совсем от сердца отлегло. Казаки. Наши. Братишки…

Минут через пять они к нам вышли. И ведут пленных снайперов. Вернее – волокут. И не снайперов – снайперш…

Мы обалдели. Стоим – глазам своим не верим. Это что же: вот эти соплячки нас чуть не уделали? Бля-я-я-я…

Смотрим мы на этих девок, и не знаем, что сказать. Нет, мы не монахи, и не праведники, и на войне всякое бывало. И деревни под уровень грунта ровняли, и по молокососам-фанатикам стрелять приходилось. Да и с женщинами… ну, с боснячками… иногда… это самое… Короче: бывало, и бывало всякое. Но тут…

Мои орлы меж собой пошушукались, а потом Витька-Тракторист тихонечко мне так, на ухо:

– Слышь, Гарик, ты это… Мы, короче, их… Не будем, короче. Ни я, ни остальные. Казаки – пусть их… Только лучше бы, чтоб они их сразу… А?

А мне и самому тошно. Нет, я им ничего не простил и прощать не собирался, но вот… Все-таки нас два десятка мужиков, и казаков этих – еще человек сорок. Нельзя так над бабами… Не по-человечески…

Подошел я к их командиру, да и так спокойненько поинтересовался: а чего, мол, братишка, вы с этими сучками делать собрались? Я, мол, в том смысле, что, может, их расстрелять, да и все?..

Послушал он меня, послушал, потом улыбнулся, да и говорит:

– Ты что, братуха, головой ударился? Казаки с бабами не воюют. Чего удумал: «расстрелять»! Отпустим…

Тут уже я решил, что и в самом деле башкой об камень навернулся. То есть как это «отпустим»?! А за моих четверых двухсотых кто ответит?!!

Только за голову свою я переживал рано. Смотрю, казаки им локотки стянули да и поволокли куда-то. Только хотел я у командира их спросить, куда, как он сам ко мне повернулся:

– Мы тут с ребятами распадочек один видели. Подходящий, кажется. Пошли?

Я пятерых с ранеными оставил, а с остальными – за казачками потопал. Шли недолго – с километр, не более. А как на место пришли – я аж вздрогнул…

Обрыв. Не то чтобы какой-то там ужасный, но метров десять – верняк. Внизу – скалы, между ними – ручеек бежит. Казачий командир – имя у него самое что ни на есть казачье – Артур! – и говорит:

– Вот, девоньки, отсюда – свободны.

И рукой так слегка отмахнул. И казаки этих девок давай к обрыву подталкивать. А те еще не понимают, что с ними сделают, только видят, какая у Артура улыбка. А улыбка у него такая была – сказать нельзя…

Одна из них ранена была. Левая рука плетью висела. Вот ее первую и… Она-то в последний момент сообразила, что сейчас будет, рванулась, да куда там… Повалили, за руки, за ноги схватили и – фьюить! Только взвизгнуть разок и успела.

А вторая на колени бухнулась и давай вымаливать, чтобы отпустили. На приличном таком русском. Только акцент прибалтийский.

Я не удержался да и спросил:

– Ты, дева, откуда родом-то?

Та мне в ноги:

– Из Даугавпилса! Не хотела! У меня мама… бабушка… сестренки маленькие…

Я вообще-то человек не жестокий. Наоборот, скорее. Нет, приходилось мне пленных крепко допрашивать, и не один раз, только удовольствия мне от этого не было. Надо так надо, но для удовольствия… Извините, у меня – другие радости!

Но вот тут… Какие, на хрен, сестренки?! Какие мамы-бабушки?! А Бродя, Старый, Наф-Наф и Вовчик этот, который не Черный?!! Ты же, сучка, нас – как в тире! А мы тебя?.. Хера!

Пнул я ее ногой, она за обрыв и того… Только мы когда оттуда шли, слышал я – стонала она. Наверное, нелегко умирала, долго…

– Игорь, ты чего? – оторопело спросил Барский.

– Что? – я резко повернулся к напарнику.

– Ты чего сделал? Ты его… зарезал?

– А что мне надо было – конфетами его кормить?

– Но он же… военнопленный! – продолжал недоумевать Миша.

– Ну, во-первых, мы с тобой не военнослужащие, поэтому просто не имеем права брать кого-либо в плен. А во-вторых, он не солдат, а бандит, убивающий мирных жителей! – резко ответил я.

– Но все-таки…

Эх, как мне это напомнило позабытые «песни» наших доморощенных правозащитников. Мало ли что выблядков с оружием в руках схватили над телами растерзанных «мирняков». И они с головы до ног заляпаны кровью своих жертв. Все равно их нужно «задержать», а не арестовывать, обращаться вежливо, соответственно с презумпцией невиновности, у них есть какие-то «права», их нужно поить-кормить и судить, собрав кучу «доказательств» и предоставив адвоката… А гуманный суд даст им лет по двадцать… И они выйдут на свободу с «чистой совестью» сорокалетними здоровыми мужчинами. Ну или в крайнем случае дадут пожизненное. Тогда они будут долго коптить небо на государственном коште. Нет уж, лучше мы по-простому… ножичком.

Но правоверный комсомолец Миша Барский имел в виду нечто совершенно другое:

– А может, он был рабочим? Или докером в Гамбурге? А если у него двое детей и старуха мать? А ты его так просто – ножом в пузо?

– Миша, для меня эти твари – не люди. А просто бешеные псы. Которых нужно безжалостно убивать. Мне по херу, что он был рабочим! Он только что убил советского человека и надругался над трупом. И я буду давить этих скотов, невзирая на их социальное происхождение!

– Извини, Игорь… – Барский, не ожидавший такой отповеди, смутился. – Однако я хотел сказать, что…

– И давай больше не возвращаться к этой теме!

– Хорошо! – послушно кивнул напарник.

– Следи за окрестностями, а я тут пробегусь немного, осмотрюсь.

Так, начнем с оружия. Что мы имеем? Два карабина «маузера». Такие мне тоже попадались в свое время – 98К. Штык-ножи к ним. Почему-то совершенно тупые[4]. Далее, по тридцать патронов на ствол. Маловато… Но ведь есть еще мотоцикл с коляской! Наверняка там запас патронов и прочих полезных в военном быту вещей. Вообще-то по фильмам я помнил, что на всех немецких байках стояли пулеметы. Но мне, видимо, попались неправильные фашисты – пулемета не было, на коляске отсутствовала даже турель. Жаль, пулемет в нашем положении – очень полезная штука, особенно в умелых руках. Но зато в коляске обнаружились сваленные портупеи с кучей всяких подсумков на каждой. Ага, так, значит, гансы просто сбросили «лишнюю» тяжесть. Таскать на себе стало лень, вот и свалили «излишки» на железного коня. Тут же лежали какие-то цилиндры размером с термос. Я уже обрадовался, но в них оказались противогазы. Правда, фляги тоже нашлись – в одной плескалась вода, в другой водка. Еще в коляске присутствовал большой мешок, две продолговатые брезентовые сумки, две малые пехотные лопатки в кожаных чехлах, четыре гранаты-колотушки и холщовый промасленный сверток метровой длины. Осмотр я начал с больших квадратных брезентовых подсумков, к которым и были приторочены фляги. Там обнаружились по одной паре трусов и маек и по две пары чистых носков. Ну и всякая мелочь вроде иголок-ниток, фонарика и, самое главное, еда! Целых четыре пятисотграммовые банки с надписью готическим шрифтом «Fleischkonserven» и две пачки «Gebäck»![5] Далее – в больших сумках находились патроны. Сотни по две в каждой. Ну, теперь живем! Правда, по старой солдатской поговорке, патронов много не бывает. Бывает просто мало и «мало, но больше уже не унести». В отдельном мешке нашлось нечто неуставное – шесть килограммовых банок советской свиной тушенки, солидный шмат сала и буханка хлеба. Где-то натырили, сволочи! При виде еды у меня заурчало в животе – думаю, что после завтрака дед ничего не ел, а мне потом не до трапез было. А день уже клонился к закату. Ладно, пожрать мы успеем, сначала надо отсюда ноги унести, пока дружки убитых мной козлов не нагрянули.

Так, а что в длинном свертке? Ух ты! Винтовка! Судя по дизайну – самозарядная. Похожа на «СВТ», но не она… «Светку» мне приходилось держать в руках, а вот такую – нет. Но винтовка явно отечественная, причем в отличном состоянии. К ней прилагались четыре пустых рожковых магазина на пятнадцать патронов. Жаль, что самих патронов не было. Хороший трофей немчура добыла. А мы, стало быть, вернули!

– Миша, ты знаешь, что это? – с винтовкой в руках я подошел к Барскому.

– Ты же из такой в полку стрелял! Неужели не помнишь? – Миша поглядел на меня с удивлением. Но через секунду он вспомнил про мою «амнезию». – Это «АВС-36». Автоматическая винтовка Симонова!

– Автоматическая? Значит, может стрелять очередями? – Я, конечно, небольшой знаток истории Великой Отечественной, и фанатом оружия меня не назвать, но все-таки… про такую штуку я даже не слышал.

– Да, может. Только это не рекомендуется. Исключительно в экстренных случаях и короткими, по пять-семь патронов, очередями. И не больше трех-четырех магазинов подряд! – огорошил Барский.

Надо же, сколько ограничений! Впрочем, если она под стандартный русский патрон, то отдача у нее ого-го! В «ПК» это компенсируется весом и сошками, а здесь… Думаю, что с рук очередями особо не постреляешь – только с упора. Ладно, потом разберемся. Я аккуратно замотал винтовку в промасленную ветошь и сунул в коляску.

– Пойду в домик загляну. Понимаю, что попахивает мародерством. Но несчастной женщине уже не помочь, а нам нужны еда и перевязочные средства. И телефон!

Миша молча кивнул и стал глядеть на дорогу. Я пулей влетел в избу и лихорадочно огляделся – стоило поторопиться, мне казалось, что внутренний таймер, показывающий обратный отсчет до появления новой партии фрицев, приступил к размену последней минуты. Так, телефон висит на стене у окошка – здоровенный аппарат в деревянном ящике с огромной эбонитовой трубкой. Ну-ка, что со связью? В динамике – тишина. А если ручку покрутить? Тоже тишина! В общем, понятно, что связи пришел песец, но для очистки совести я вышел на крылечко и внимательно осмотрел идущие к домику провода. В пределах видимости обрывов не было. Следовательно, провод обрубили где-то в другом месте. Хрен с ним, я уже и не надеялся… Возвращаюсь в избу. Какой же здесь все-таки порядок и чистота. Бедная женщина… Мне ужасно стыдно лезть в ее вещи. Но надо, черт побери, надо! Впрочем, можно ограничиться большим комодом и стоящим под аккуратно застеленной кроватью сундучком. Постельное белье – чистое, переложенное засушенными цветками лаванды – два комплекта. Беру! Полотенца с вышивкой – четыре штуки – туда же! Порвем на бинты. Что еще? На полке возле печи – мешочки. В них что-то сыпучее. Бросаю их в общую кучу, наверняка там крупы. На подпол уже нет времени – а там стопудово запасена картошка. Нам любая еда пригодится – почти четыре сотни человек кормить надо. Ладно, если повезет – я сюда еще вернусь. И не только за картошкой – железнодорожницу нужно похоронить по-человечески.

Вывалившись из домика с целым кулем завязанного в простыню барахла, я быстро затолкал добычу в коляску мотоцикла. Понятно, что своим ходом мы трофеи отсюда не упрем. Да и средство передвижения грех бросать. Вот только… я как-то позабыл, что не умею управлять самобеглой коляской. В принципе, ничего сложного, но…

– Миша, а ты на права сдавал?

– Чего? – удивился Барский.

– Мотоциклом управлять умеешь? – Надежда нешуточная – все-таки сын командира. Раз с винтовкой управляется, то, может, и…

– Конечно! – уверенно сказал Михаил.

– Тогда седлай коня, и валим отсюда!

– Чего?

– Блин, заводи мотоцикл! А я пока тела уберу.

Немцев я оттащил в кусты. При тщательном осмотре их, конечно, найдут, но минут десять выиграть можно. А женщину и ее собаку отнес в пристройку, где накрыл старой мешковиной. Быстро заровняв следы волочения, прыгаю на заднее сиденье громко тарахтящего байка.

– Гони!

И мы погнали. Удовольствие от безумной езды на «страшной» сорокакилометровой скорости по грунтовой дороге на антикварном транспортном средстве – близко к нулю. Мало того что отбитая жестким седлом задница онемела практически сразу, я еще и пыли наглотался. И только через пару минут мне в голову наконец пришло, что мы едем на юг, тогда как нам нужно на восток.

– Стой! – проорал я в самое ухо напарнику.

Миша резко тормознул.

– Что случилось?

– Нам в другую сторону! Вдоль железки, а мы едем поперек!

– А что делать? Дорога здесь только одна!

Дорога действительно была только одна. И куда она могла завести – я не представлял. Барский тоже. Естественно, что сразу возник сакраментальный вопрос:

– Что делать-то будем, Игорь?

– Предлагаю проехать дальше еще километра три-четыре. И поискать поворот в нужном нам направлении. А если не найдем – повернем назад и попытаемся проехать по бездорожью вдоль железной дороги. Трогай, только потихоньку!

Однако найти нужную дорогу не вышло – почти сразу мы выскочили из очередной рощицы на край широкого поля и увидели, что нам навстречу движется туча пыли, в которой скрываются какие-то угловатые тени.

Миша без команды начал разворачиваться. Правильное решение – я уже и не ждал встретить своих. Лучше укрыться и посмотреть – кого там черти несут. Расстояние до нежданных гостей составляло около километра, да и ехали они не спеша, поэтому нам хватило времени вернуться в рощу и спрятаться за кустами.

По дороге проехала небольшая колонна. Головным шел полугусеничный бронетранспортер, за ним громыхали три грузовика с большими опелевскими эмблемами на решетках радиатора. Под тентами сидели солдаты с винтовками в руках и громко горланили «Wenn die Soldaten Durch die Stadt marschieren». Понятно, что и техника и солдаты были не нашими.

– Öffnen die Mädchen Die Fenster und die Türen[6], – я тихонько допел куплет и уже громче добавил: – Ну, теперь понятно, почему те на переезде вели себя так беспечно! Немчура здесь чуть ли не ротами шастает! И ты еще будешь свистеть мне про десант?

– Да, понял я уже, понял… – с досадой ответил Барский. – Ты прав, к сожалению – где-то прорыв.

– Лучше бы я ошибся!

– Что же теперь с нами будет? – тоскливо спросил Миша, подняв лицо к синему безоблачному небу.

Глава 4

Это хороший вопрос! Правда, ответ на него предполагал только очень неприятные варианты. Получается, что мы в немецком тылу. И как теперь выбраться, имея на руках две сотни раненых? Ладно, для начала неплохо бы к ним вернуться, а кататься на трофейном мотоцикле по дорогам стало небезопасно. И темнота нам в этом деле не поможет – так еще труднее будет их найти.

Эх, была не была! Попробуем реализовать первоначальный план – найти боковую дорожку, пока не село солнце, а уж потом… Если нарвемся – будем уходить пешком. Авось за двумя непонятными людьми немцы погоню не устроят. Как-то мне не очень верилось, что на третий день войны нас начнут гонять эсэсовские зондеркоманды с собаками.

– Поехали дальше, Миша!

– А если опять?..

– Поехали! Один хер – нам надо к своим. И срочно! Они ведь до сих пор не знают, что тут фашисты кругом. Если на них какое-то подразделение выскочит – всем хана! В лучшем случае в лагерь отправят. В худшем… даже думать не хочется.

Барский уныло кивнул и принялся нажимать ногой рычаг кик-стартера.

– Погоди! Давай-ка вещи переложим! Оружие и боеприпасы – на себя, а остальное – чтобы можно сразу схватить.

Мы надели портупеи, винтовки закинули за спины, гранаты засунули за пояс. Мишка взял трехлинейку, а я один из маузеров. Еду и постельное белье увязали в два больших тюка, распределив вес примерно поровну. Кроме этого в свой тюк я упрятал «АВС», решив не расставаться с таким интересным оружием. Провели тренировку – сели в седла, а потом быстро соскочили и, подхватив узлы, пробежали несколько метров. Практическое занятие показало, что тюк Барского завязан недостаточно прочно – он чуть было не вывалил все содержимое на траву. Причем при десантировании Миша умудрился попасть мне по носу стволом винтовки. Исправили укладку и попробовали еще раз. Теперь покидание техники прошло более организованно – на троечку. Можно надеяться, что при виде противника не будет накладок.

– Ладно, всего не предусмотришь! Запомни главное – бежать исключительно по моей команде, а не при виде очередной тучи пыли! И бежать на восток – не перепутай второпях! Поехали, заводи драндулет!

Теперь мы ехали чрезвычайно осторожно. Готовясь выехать на открытое пространство, внимательно осматривали окрестности. Пока нам везло – намотали уже пять километров, никого не встретив. Однако не нашли мы и поворота в нужную сторону. Я уже собирался отдать команду на возвращение к исходной точке, но тут впереди показались танки. Аж восемь штук! Танки сопровождались мотоциклистами и бронетранспортерами. И вся эта бронированная армада неторопливо (на мой взгляд, привыкшего к совсем другим скоростям) пересекла наш маршрут в направлении с запада на восток. Мы наблюдали движение колонны с дистанции в пятьсот метров, укрывшись в очередной хилой рощице. Бронированные машины грохотали так, что закрой глаза – и кажется, что они проезжают мимо всего в паре шагов.

– Однако если они поехали налево, то нужная нам дорога именно там! – подвел итог наблюдениям Миша.

– Да, похоже, что мы совсем чуть-чуть не добрались до нужного поворота! – согласился я. – Но теперь нам туда путь заказан! Придется обождать, когда они вперед уедут, а то в хвост колонне упремся.

– А может, вернемся назад к переезду и пешком по шпалам? – предложил Барский.

– Знаешь… – я почесал подбородок, который был покрыт не привычной щетиной, а каким-то цыплячьим пушком. – Так и сделаем. Только высадимся за километр. Ты ведь видел, что туда три грузовика и бэтээр проехали? Наверняка на переезде фашисты новый пост взамен вырезанного поставили. И они теперь, после гибели своих солдат, держат ушки на макушке!

– Солнце сядет через пару часов – как раз нам хватит времени к железной дороге вернуться! А дальше мы даже в темноте не ошибемся: рельсы – отличный ориентир!

– Хорошо! Только давай сначала перекусим. Мы весь день не жрамши, а ведь впереди бессонная ночь.

– А как же раненые? Им меньше достанется!

– Нет, лучше будет, если мы по пути загнемся и вообще им ничего не принесем? – резонно ответил я. – От кусочка сала и хлеба запасы сильно не пострадают!

Подумав пару секунд, Барский согласился с моими доводами. Видать, ему тоже хотелось есть (я слышал, как у него урчало в животе), но комсомольская совесть не позволяла объедать немощных товарищей.

Я нарубил веток и закидал ими мотоцикл, а Миша напилил хлеба и сала. И то и другое пришлось делать тупыми ножами, поэтому заняло минут десять. Наконец, мы присели в тени коляски и принялись за еду, запивая ее водой из трофейной фляги. Я бы с удовольствием хлопнул соточку водки, но надо учитывать возможности молодого организма. Мало ли – вдруг это меня не взбодрит, а расслабит?

Нашу мирную трапезу прервал треск моторов – по дороге через укрывшую нас рощицу промчались несколько мотоциклов. Всего я насчитал шесть экипажей. Один из них внезапно свернул на обочину, остальные начали притормаживать. Заметили нас? Мое сердце дало сбой, но рука сама схватила оружие.

Фух, кажется, нет – не засекли! Тормознувший что-то проорал своим товарищам, и те умчались дальше. Эти фашисты тоже оказались «неправильными» – ни одного пулемета или автомата. Зато на двух колясках виднелись привязанные живые поросята.

– Бери на мушку водилу, а я буду держать второго! – шепнул я Мишке.

Мы залегли, выставив вперед стволы винтовок. До тарахтящего на холостых оборотах мотоцикла немцев было всего тридцать метров. Немцы неторопливо слезли, и целую минуту старательно разминались, вполголоса переговариваясь и негромко смеясь. Уж я-то знаю, что после непродолжительной поездки на этом жутком транспортном средстве тело кажется пропущенным через камнедробилку.

– И чего они тут встали? – недовольно прошептал Барский, косясь на недоеденный кусок сала.

– А вот мы сейчас и выясним! – пробурчал я, постепенно заводясь. – Это очередной шанс взять языка. Ты в ногу с такого расстояния попадешь?

– Спрашиваешь! Конечно, попаду! – обиженным тоном ответил Миша.

– Тогда стреляем по команде! – и в это момент немцы, гогоча над какой-то шуткой, подошли к обочине и, расстегнув ширинки, стали мочиться, стараясь скрестить струйки. – Пли!

Выстрелы грянули синхронно. «Мой» рухнул кулем – пуля раздробила коленную чашечку. «Мишкин» успел сделать несколько шагов и даже попытался стащить со спины винтовку. Пришлось успокоить его вторым выстрелом – уже навсегда.

– Быстро вперед! Я оттаскиваю тела, а ты убираешь мотоцикл! – крикнул я, срываясь с места, как на стометровке.

Раненый истошно завопил от боли, когда я, схватив его за воротник, поволок в рощицу. Не обращая внимания на крики, быстро снимаю с него портупею со снаряжением и скручиваю руки за спиной плечевым ремнем. Второй ремень накладываю как жгут чуть повыше колена. В ближайшие полчаса не сдохнет – и то хорошо. А дольше жить ему и ни к чему.

При внимательном рассмотрении выяснилось, что в «своего» ганса Барский все-таки попал – у мертвеца обнаружилась поверхностная рана на бедре. Мишка, донельзя огорченный досадным промахом, гордо отказался от помощи и в одиночку ворочал тяжелый байк, пытаясь закатить его в кусты. Наконец ему это удалось, и он сразу принялся за маскировку. А я тем временем пробежался по дороге – никто на подмогу фашистам не рвался, вокруг было тихо. Блин, опять повезло? Тенденция, однако… И не сказать, чтобы приятная – жизнь-то полосками идет. Раз повезет, два повезет, потом ка-а-а-ак даст! По голове! И в самый неподходящий момент! И потом… Как там Суворов говорил? Который Александр Васильевич, а не Виктор… «Раз счастье, два раза счастье – помилуй бог! Надо же когда-нибудь и немножко умения».

Ну что же – применим немного умения. Я как мог, наскоро, замел все следы на дороге. Правда, теперь вместо следов волочения остались белые пылевые проплешины, перекрывающие отпечатки протекторов. Ну и хрен с ними! Сразу не заметят, а всю ночь я здесь сидеть не собираюсь. У меня есть пятнадцать-двадцать минут, чтобы расколоть ганса. А потом придется отсюда сваливать, и быстро – дружки несомненно хватятся пропавшего экипажа.

Ну, приступим… Подхожу медленно, потихоньку заводя себя. Все-таки, если ты не садист, психологически очень тяжело пытать живого человека, хоть и врага, – особенно делая это на холодную голову. Хотя сейчас много времени на разогрев у меня не ушло – достаточно было вспомнить усеянное детскими телами пшеничное поле рядом со сгоревшим поездом.

– Na ja, hübscher Junge, lass uns reden?[7] – ласково спросил я, заглядывая фашисту в глаза. И тут же внезапно пнул его в раздробленное колено. Немец взвыл на такой ноте, что будь рядом строение – в нем осыпались бы стекла. – Oh, was für ein Weichling![8]

Барский, следящий за дорогой, тревожно оглянулся.

– Миша, смотри за обстановкой!

– Но что ты делаешь, Игорь? Это не по-комсомольски!

– Миша, иди на хер! Мне нужна информация, и он мне ее даст! Следи, блядь, за дорогой, а сюда не лезь!

Барский, нахмурившись, отвернулся.

– Hier sind meine Freund, den Sie bereuen! Er sagte, dass ich dir tun misshandeln![9] – объяснил я немцу произошедший диалог. – Du weißt, du Bastard, ich bin kein Vampir Blut, und nicht zu genießen. Also, wenn Sie alle meine Fragen zu beantworten – Ihr Finger wird dich nicht berühren. Und wenn Sie schweigen – auf der Multifunktionsleiste Sie weniger oft. Verstehen Sie die Situation, oder muss ich das wiederholen?[10]

Немец заерзал то ли от боли, то ли от недоумения. Наверняка у него в мозгах сильнейший диссонанс – какой-то молокосос говорит такие странные слова. Пугает, причиняет боль…

– Der Luder, ich höre kein Antwort![11] – рявкнул я.

– Ich hab ihn![12] – скривился немец.

– Dann beginnen… Name, Dienstgrad, Regimentsnummer![13]

– Friedrich Weizsäcker. Schütze. Sechzigerste Kradschutzen-Bataillon[14].

– Regiment, Division?[15]

– Elfte Schutzen-Brigade. Elfte Panzerdivision[16].

– Wohin begab sich Dein Zug, wenn Du machte halt um zu urinieren?[17]

– Wir sollten den Wachposten am Eisenbahnuebergang verstaerken. Er ist gegen 5 Kilometer von hier[18].

– Das weiss ich. Ich war dort jetzt eben. Es gibt schon keinen Wachposten da. Er ist zu Ende gegeben[19].

Солдат посмотрел на меня непонимающе, но через пару секунд понял смысл слов и скривился еще больше. От потери крови и болевого шока доблестный мотострелок побледнел, как мел, по его лицу катились крупные капли пота.

Ну и о чем мне его еще расспросить? Понятно, что об обстановке. Но как это сделать без карты? И без точного определения собственного места пребывания.

– Миша, а мы вообще где?

– В смысле – где? В Советском Союзе!

– Как называется окружающая нас местность?

– Не знаю… – задумался Барский. – Киевский Особый военный округ!

– То, что мы на Украине, а не в Белоруссии, я уже понял. А поточнее никак? Ты же говорил, что мы с утра какой-то городок проезжали! Название не припомнишь?

Барский закатил глаза и стал расхаживать мимо: пять шагов налево, пять направо, бормоча себе под нос: «…и ведь название какое-то смешное было…» Гимнастика помогла, и где-то через минуту он, наконец, вспомнил:

– Здолбунов![20] Городок назывался Здолбунов!

– Да, это мне сразу все сказало! – язвительно отозвался я. – Мне вся эта география и раньше была по хрену, а уж после… э-э-э… амнезии, так и вообще… Вот… Какие-нибудь крупные города вокруг есть? Ну, кроме Киева, понятно…

– Львов… Дубно… Ровно… Житомир…

– Нда… разброс по расстоянию уж больно большой получается… Скажи мне, откуда и куда мы ехали?

– Из Львова в Житомир.

– И ехали чуть менее суток… Хотя… Хрен его знает, с какой скоростью… Но примерно где-то под Ровно мы должны быть! – Я повернулся к оторопело глядевшему на нас немцу. – Sag mir, was ihr ueberhauph hier tut? Die Front ist doch einige Dutzend Kilometer von hier[21].

– Wir haben die Front heute um Nagesanbruch durchgebrochen. Unsere Division ist in den Durchbruch einzugegangen und den ganzen Tag ohne Wiederstand vorvaertsgekommen[22].

– Das ist klar… Welche Ziele der Division gestellt sind?[23]

– Wess nicht. Ich hoerte, anscheinend… Ostrog zu greifen und die Eisenbahn zu… dummer barbarischer Name… Berditschew durchzuschneiden![24]

– Über welche Kräfte verfügt ihr?[25]

– Wess nicht! – снова отмазался солдат. – Ich hab einige Burschen von Schutzen-Regiment 110 und Aufklarungs-Abteilung 231 gesehen[26].

В общем, без карты мне обстановку не прояснить никак, хоть бы нам и офицер попался. А дата и место?.. По истории у меня всегда тройка была, и по Великой Отечественной войне я только самые крупные даты помнил. Вроде того, что началась война 22 июня, а закончилась 9 мая. И вроде бы Сталинградская битва в сорок втором году была… Или в сорок третьем? Нет, в сорок третьем – Курская дуга! А вот что творилось на Украине в сорок первом? Я начал усиленно скрипеть мозгами, но так ничего и не вспомнил![27]

Ну, что же… Если послезнание мне не помогает, то буду действовать в соответствии с вновь открывающимися обстоятельствами.

– Danke, Soldat! Habe ich versprochen, dass ich Dich vom Finger nicht berühre, wenn Du alles sagst? Deshalb stirbst Du scnell und ohne Qualen![28] – я приставил острие ножа к груди фашиста и с силой нажал. Тупое оружие не оставляло иных вариантов безболезненно умертвить врага.

Немец даже не дернулся, легкая смерть.

– Все, Миша! Собираем новые трофеи и валим отсюда!

Барский, стараясь не смотреть в мою сторону, принялся собирать вещи. Нам достался комплект вооружения и снаряжения, аналогичный предыдущему. Только вместо советской тушенки, сала и хлеба фрицы притырили два круга домашней колбасы и полуведерную бутыль самогона. Через полминуты стало понятно, что в одну коляску все нажитое непосильным трудом не влезет. И Барскому пришлось срочно учить меня управлению мотоциклом. Ну, не бином Ньютона, в конце концов… Водил же я автомобиль – почему не могу управлять этим недоразумением с коляской?

В общем, разобрался… Сели, поехали. Уже в пути я сообразил, что, случись нам снова повстречать фрицев, конфуз гарантирован. Взаимодействие с Барским не отработано, даже о сигналах не договорились. Пришлось останавливаться и наверстывать упущенное. Наконец, мы снова тронулись и погнали вперед на приличной скорости, да так, что чуть не выскочили на переезд. Вовремя остановились – домик погибшей обходчицы виднелся примерно в полукилометре.

Мотоциклы закатили в небольшой, но довольно густой лесок. Я слез с седла и, потирая отбитую задницу, принялся поудобнее завязывать тюк с барахлом и жратвой. Блин, а ведь нам еще и оружие на себе тащить – шесть винтовок! И боеприпасы, которые тянут на десяток килограммов. И ведь не бросишь – если мы в немецком тылу, то нам любой лишний ствол – дополнительный шанс на выживание. А каждый патрон – на вес золота.

Барский посмотрел на мои приготовления к пешему маршу и неожиданно предложил:

– Игорь, а давай, как стемнеет, подкрадемся к гитлеровцам на переезде и закидаем их гранатами!

– Миша, их там целый десяток! – попробовал я урезонить развоевавшегося напарника.

– Ну и что? Сколько мы сегодня этих гадов…

– Миша, уймись! Всех мы гранатами не накроем, завяжется бой, в котором у нас уже не будет преимущества внезапного нападения. Они нас просто численностью задавят. Конечно, можно ударить и убежать, но… как мы пойдем к своим, с висящей на плечах погоней?

– В темноте не догонят! – неуверенно сказал Барский.

– Пуля, мой друг, летит на крыльях случайности, и ей абсолютно по хрену, что вокруг темно и ты чемпион мира по бегу! Одно случайное попадание в любую часть тела – и к раненым возле поезда добавится еще один индивидуум, нуждающийся в уходе. И, соответственно, у нас будет на одного здорового человека меньше. А это – минус один носильщик или защитник. Давай не будем рисковать? Вот выйдем к своим, вытащим ребят, и тогда – воюй сколько хочешь! Все, давай загружаться, маскировать мотоциклы и – потопали!

Барский огорченно вздохнул, но, видимо, поняв мою правоту, начал собираться. Через десять минут мы, навьючившись скарбом, двинулись на восток.

Очень скоро я понял, что сильно погорячился, затеяв этот марш. Груз оказался излишне тяжелым для моего молодого тела. Поэтому, продравшись через очередные кусты на крохотную полянку, сбросил тюки и винтовки на землю.

– Эх, сейчас бы парочку ездовых лосей… – буркнул я, вытирая испарину. – Привал!

Барский машинально кивнул, с подозрением всматриваясь в глубину леса.

– Чего ты там увидел?

– Да вот кажется мне, что сразу за полянкой тропинка видна! – неуверенно сказал Барский. – Ведущая в нужном нам направлении.

Солнце уже коснулось краем западного горизонта и между деревьев пролегли глубокие черные тени. До полной темноты далеко, но видимость ухудшилась.

– Ну так сходи, проверь! – предложил я, удобно устраиваясь на тюках. – Все лучше, чем по бездорожью переть, – уже все ноги об корни отбил!

Миша, зачем-то взяв оружие наизготовку, пригнулся, как под обстрелом, и несмело сделал несколько шагов вперед.

– Смелее, Миша, тропинка тебя не укусит! – подбодрил я напарника.

– Игорь, мне кажется, что там кто-то есть! – не оборачиваясь, сказал Барский.

– Хлопци, не стриляйте! – донеслось из зарослей. Голос мужской…

Меня словно пружиной подбросило: секунда – и я уже на ногах, «маузер» в руках, глаза обшаривают лес, мозг анализирует обстановку. Если это засада, то нам однозначно пиздец! Попробую сместиться левее…

– Кто там? А ну, выходи! – рявкнул срывающимся от волнения дискантом Барский.

– Не стриляйте! – повторил невидимый мужик. – Я зараз виходжу!

Из-за деревьев на полянку вылез здоровенный мужичище. Если судить по седой окладистой бороде – в немалых летах.

– Кто такой? Что здесь делаешь? – с интонацией героя-пограничника из детского спектакля спросил Барский, грозно насупив брови.

– Мене звати Гнат Пасько. Я тут хмиз збырав, – ответил старик.

– Сколько вас здесь? – в свою очередь спросил я, переместившись на самый край поляны. Если сейчас за ним еще кто-то вылезет – смогу бить во фланг.

– Тут тильки я та моя кобила. Жилкой звуть.

– Миша, держи его на мушке! – приказал я, вламываясь в заросли. Небольшой экскурс по лесу показал – старик не врет, кроме него и худой саврасой кобылы, запряженной в телегу, других живых существ в лесу не было. Телега действительно завалена тем самым «хмизом» – хворостом.

– Ну что? – спросил Барский, старательно выполняющий мою команду – все это время державший старика на прицеле.

– Все чисто!

– Что? – Барский не понял незнакомого термина.

– Нет никого. Только упомянутая кобыла, – пояснил я. – Диду, а откуда ты здесь взялся? Где ближайшее село?

– Так, хлопци, версты три на схид якраз и буде Татариновка. Село невелике, всього тридцять дворив[29].

– Ты слышал, что километрах в семи отсюда утром поезд разбомбили?

– Чув! – кивнул старик. – Мужики з косовиц поверталися, так розповили. Казали, що народу там германы побили видимо-невидимо[30].

– Место это знаешь?

– Так, знаю… – осторожно признался Пасько.

– Отвезти нас туда сможешь?

– Так, сможу… А що мени за це буде?

– Жить ты за это будешь! – хмыкнул я. – И, может быть, долго и счастливо.

– Грозышся? Мени вже симдесят рокив… И скильки людей погрожували мене вбити – и не пригадаю. Навить сам Петлюра… И де вони зараз? А я ось тут… хмиз збыраю![31] – с улыбкой ответил Гнат и вдруг добавил на чистом русском: – Да и не будете вы меня убивать – вы ведь хорошие парни, комсомольцы…

– А ты, диду, хитрый мужичок! – рассмеялся я, закидывая винтовку за спину.

– Да и ты хлопчик очень непростой! – огорошил Гнат.

– Ладно… Что хочешь за помощь?

– Винтарь хочу! – снова удивил Пасько.

– А на хрена он тебе? Стены в сарае вместо жердины подпирать?

– Ну… пригодится! – с хитрой улыбкой сказал Пасько. – У вас вон сколько винтарей, так неужели не дадите один пожилому человеку?

– Хер с тобой, пожилой… – согласился я, и стал доставать из своей укладки «маузер».

– Э, нет, хлопчик! – покачал головой Гнат. – Ты мне лучше русский винтарь дай! Он и понадежней и… вообще!

– Что «вообще»? – заинтересовался Барский, уже привыкший к своей мосинке.

– Если германы меня со своим винтарем поймают, то повесят сразу. А если с русским – то, может, еще и выкручусь. Кажу, что в лесу нашел.

– Да, в логике тебе не откажешь, старый хрыч! Миша, отдай ему трехлинейку.

– И патроны! – вставил дед.

– И патроны! – кивнул я. – Все равно их кот наплакал.

– А гранаты у вас есть?

– Ты, диду, меру-то знай! – усмехнулся я. – На кой черт тебе гранаты? Рыбу глушить?

– Так пригодятся! В хозяйстве все сгодится… когда-нибудь…

– Дам одну.

– Две! – упорствовал Пасько.

– Одну! – отрезал я. – У нас не военторг, они нам самим нужны. Для дела. И дам только тогда, когда на место нас привезешь.

– Договорились! – вздохнул старик. – Сейчас хворост скину, и можете залезать на телегу.

Глава 5

Ехали мы уже в полной темноте. Каким образом старик отыскивал дорогу – бог знает. Но кобылка уверенно трусила по узким, почти как звериные тропки, колеям. Первоначально я пытался контролировать направление движения по звездам, но после пятого поворота бросил это бессмысленное занятие. Пасько предложил покемарить, пока едем, и я согласился… на словах. Мишка отрубился сразу, а я продолжал бдить, в любой момент ожидая, что вредный старичок привезет нас прямиком в лапы немцев. Черт их, западенцев, знает, что у них в головах…

Было время обдумать все произошедшее.

Только сейчас, задним числом, я вдруг понял, что весь прошедший день ходил под смертью. Причем смертью глупой (хотя умной смерти вообще не бывает…), бессмысленной – мы, два дурачка, катались на мотоцикле под самым носом у фашистов, не сталкиваясь с ними лоб в лоб только божьим попущением. Как мог я, сорокапятилетний взрослый мужик, вести себя будто безбашенный подросток, совершенно игнорируя очевидную опасность? Да нам надо было по кустам шхериться, а мы, малолетние долбоебы, сами в пасть дракона лезли. Нет, ну ладно Барский – он реально подросток, но я?.. Неужели гормоны молодого тела напрочь отключили мозги? Это очень, очень тревожный признак – если так пойдет и дальше, дед до Победы не доживет.

Значит, нужно тщательней контролировать свои поступки и… слова. А то Миша сегодня уже пару раз после моих ляпов «зависал». Появление новых слов на амнезию не спишешь. И еще неплохо бы узнать, раз нам местный житель попался, где мы находимся и как быстрее до своих добраться.

– Эй, диду, а до Киева далеко?

– Ну ты и спросил, хлопчик! Верст триста!

– Хм… далеко! А город на востоке поближе?

– Бердичев, Житомир… – рассеянно ответил старик, явно думая о чем-то своем.

– А Ровно, Дубно, Луцк сейчас от нас в какую сторону?

– Дубно и Луцк – на запад, а Ровно – на северо-запад, – спокойно ответил Пасько. И куда только делась «ридна мова»? Интересный старичок… Петлюра, вишь, ему грозил… Было бы времени побольше, да обстановка поспокойней – побеседовал бы я с этим дедом… очень обстоятельно.

– О чем задумался, диду? О сале, небось, думаешь? – пытаюсь подначить Игната.

– Почему о сале? – Пасько удивился настолько, что даже вышел из своего самосозерцательного состояния.

– А вы, хохлы, всегда о сале думаете! – рассмеялся я.

Пасько тоже негромко хихикнул, показывая, что шутку принял. И тут же снова погрузился в раздумья. Поняв, что нормально поговорить не удастся, я, достав из ножен трофейный штык и подобранный на дороге камень, принялся точить оружие, поминая недобрым словом предыдущих хозяев.

Что любопытно – несмотря на беспокойный день, наступившую ночь и мерное покачивание телеги, мне совсем не хотелось спать. Возможно, причиной этому был бродивший в крови адреналин, хотя по всем прикидкам уже должен наступить откат, но организм не показывал признаков усталости. Я был бодр и, что удивительно, весел! Или, скорее, мною владела веселая злость – вместо нормального в сложившихся обстоятельствах желания забраться под самую глубокую корягу и там затихнуть, чтобы не нашли, мне хотелось встретить как можно больше людей в серо-зеленых мундирах и убить их. И желательно, чтобы они перед смертью помучились… Нет, я не садист, но мой разум, привыкший выдавать простые и очевидные решения поставленных жизнью задачек, не мог найти другого способа отомстить этим тварям за массовое убийство женщин и детей у поезда. И что характерно – я знаю мало подробностей о каких-то деталях Великой Отечественной войны, но прекрасно помню: увиденная мной сегодняшним утром зверская расправа над безоружными людьми – не частный случай, не отдельная ошибка несознательных исполнителей. Это система! Система, в которой смертоубийство поставлено на хорошо отлаженный конвейер. Я мог не помнить дату начала Сталинградской битвы, но зато прекрасно помнил документальные кадры из Освенцима – рассортированные с немецкой педантичностью кучи обуви: отдельно мужские ботинки, отдельно женские туфли и рядом – детские ботиночки.

Понимаю, что не все солдаты звери… Я ведь три раза был в Германии, прожил в этой стране несколько месяцев, видел немцев в их привычной среде, беседовал за кружкой пива с ветеранами вермахта… Выглядели они нормальными, адекватными людьми. Гитлера ругали… Но… Их ведь хорошо пристукнули после войны. Нахлобучили по самые уши! Не та уже немчура, не та… С теми, живущими в двадцать первом веке, мне было скучно… А с этими? А с этими – нет! Эти, мать их, соскучиться не дадут… Кто из наших писателей сказал во время войны: сколько раз встретишь немца – столько раз убей? Опять пробелы в знаниях – автора высказывания не помню[32], но сама фраза запала. Но тогда я ее не догнал, ибо не видел истоков ненависти. И только теперь я с ясной отчетливостью понимаю – неизвестный мне мужик был прав! Он знал, о чем говорил!

Я, блядь, клянусь, что не позволю им пристукнуть меня до тех пор, пока не укокошу соизмеримое количество фашистов. Да и после этого постараюсь удвоить счет! Чтобы за каждого убитого сегодня на моих глазах ребенка сдохли по два, а лучше – по три-четыре немца! И мне будет абсолютно по херу, кто они: докеры из Гамбурга, крестьяне, единственные кормильцы старух-матерей и малолетних ублюдков, пехотинцы, танкисты, летчики или полковые хлебопеки! Я убью каждого, до кого смогу дотянуться!

– Хлопчик, эй, хлопчик! – Пасько тронул меня за плечо. – Что с тобой?

– А что со мной? – удивительно спокойным голосом переспросил я.

– Ты ножик точишь, а сам зубами скрипишь! – объяснил старик.

– Ну извини, дед, не хотел тебя напугать!

– Меня напугать трудно, но… Ты ведь еще сопляк совсем – откуда столько злости?

– Вот на место приедем – увидишь, откуда что берется…

– Гм… видать там действительно много народа побили… – вздохнул старик. – Ты сколько сегодня германов взял?

«Взял»… Вот так по-простому, словно дело идет об охотничьих трофеях, лосях или кабанах, спросил Пасько. Чувствуется, что «охотничек» он еще тот.

– Четверых!

– Ого! – присвистнул дед.

– Мало. Очень мало, – я хмуро сплюнул куда-то в темноту.

– А сколько тебе лет, парень?

– Семнадцать. Будет. В ноябре.

– Надо же… А рассуждаешь как взрослый…

Прокалываюсь. На мелочах, на каких-то словах и выражениях. Штирлиц шел по зданию рейхканцелярии в буденовке и с балалайкой в руках. Никогда еще он не был так близок к провалу… А с другой стороны – неужели здесь найдется человек, который на полном серьезе заподозрит меня в переносе сознания? Можно и дальше симулировать амнезию, тем более что я действительно ничего не знаю о теперешней действительности.

– А зовут тебя как, хлопчик?

– Игорь. Игорь Глейман.

– Жиденок?

– Да, – легко согласился я. Не излагать же старику подробности своего генеалогического древа. – А у тебя с этим какие-то проблемы?

– С чем проблемы?

Надо же! Старый крестьянин легко «скушал» сложное «научное» слово! Ох, явно у него за плечами не три класса церковно-приходской школы!

– С антисемитизмом! Евреев не любишь?

Пасько весело рассмеялся.

– Ох, хлопчик, уморил… Ты бы меня еще в погромах обвинил! Ты прости, если я тебя этим словечком обидел, – ей богу не хотел! Просто здесь, на Львовщине, слово «жид» не обязательно ругательство, как в России. Да и не похож ты на жиденка – волосы светлые и глаза серые.

– Сдается мне, что ты, дедушка, не местный житель!

– Так помотало меня по свету… А в Татариновке я всего лет пятнадцать назад осел.

– Пажеский корпус не заканчивал?

– Что?! – Старик даже повернулся ко мне. Я не мог видеть в темноте его лицо, но удивление отчетливо читалось по голосу. – Да как ты?..

– Тихо, тихо, дед! – я незаметно вынул из ножен штык. – Чего это ты так переполошился? Если хочешь знать – мне плевать на твое происхождение! Для меня сейчас главное определение своего – готовность убивать немчуру! С этим у тебя как?

– Как… как… каком кверху! – Пасько немного успокоился, снова отвернулся от меня и стал смотреть на плохо различимую во тьме дорогу. Молчал он долгих пять минут. Все это время я был настороже, не выпуская из руки нож. – Пока вас не встретил – вмешиваться в эту войну не собирался. Стар уже, да и вообще… Но что-то екнуло – какие-то молокососы с германцами бьются, трофейными винтовками увешаны, а я?.. Продолжаю изображать малоросского пейзанина? Вот везу вас, а сам думу думаю – что делать?

– И что надумал?

– Пока ничего, трудно решить, – вздохнул Игнат. – Но вам я не враг. Ты это… ножик-то убери! А то как-то неуютно…

Глава 6

Июньские ночи короткие – вроде бы только что солнце село, ан уже рассвет! За раздумьями я и не заметил, как мы приехали. В серых предутренних сумерках стоящие на насыпи сожженные вагоны казались авангардистскими скульптурами.

Проехать прямо к путям не вышло – дорога, если так можно назвать едва видимую в траве колею, шла параллельно железке, метрах в семистах. Надо будить Барского, взваливать на себя поклажу и топать ножками. Растолкать Мишу оказалось занятием трудным, причем совмещенным с риском тяжелых травм – толком не проснувшись, мой боевой напарник лягался ногами, как скаковая лошадь. Наконец, задолбавшись, я просто спихнул Барского на землю. Грохнувшись кулем, воспитанный интеллигентный юноша, комсомолец, выдал длинную матерную конструкцию, в которой перечислил различные сексуальные действия, в том числе анальные и оральные, которые он собирался предпринять в отношении того, кто его разбудил. Старик, внимательно выслушав весь этот произнесенный ломающимся полудетским голосом бред, улыбнулся и одобрительно кивнул.

– Вот, помню, в двадцатом мы одного матросика… гхм… поймали и к Духонину собирались отправить, так он примерно вот так нас обложил, стервец. Так еще и в рожу штабс-кап… помощнику моему плюнул. Не обеднела, стало быть, русская земля талантами!

После такого заявления окончательно проснувшийся Миша густо покраснел, торопливо поднялся с земли и принялся суетливо паковать наши вещички. Нагрузившись, как два ездовых оленя, мы бодро зашагали в направлении сгоревшего поезда.

Пасько, привязав поводья кобылы к передку телеги, пошел с нами, повесив на плечо винтовку. И пока мы шли, Игнат настороженно оглядывался по сторонам, готовый, как мне показалось, в любой момент залечь и открыть огонь.

Пыхтя под грузом, Барский периодически душераздирающе зевал, грозя вывихнуть челюсть.

– Того матросика случайно не Железняк звали? – вполголоса спросил я Пасько. – Он как раз в этих местах воевал…

– Это тот, про кого песню жалостливую сочинили? – с ядовитой ухмылкой ответил старик. – Как же, как нам советская власть радио провела, так и услышали… Он шел на Одессу, а вышел к Херсону… Это же надо было придумать такой географический кретинизм!

– Ты, твое высокоблагородие, красного героя не оскорбляй! – хмыкнул я. – Он не в конкретном направлении шел, а «вперед, заре навстречу!». Удивительно, что он вообще куда-то вышел…

Игнат озадаченно покосился на меня, но, поняв, что это такая шутка, тихонько рассмеялся.

– О чем вы там шепчетесь? – обернулся к нам Барский, после очередного зевка.

– Да вот… Дед Игнат просит ему слова записать, что ты пять минут назад произнес! – подмигнув старику, ответил я. – Говорит, что обязательно на колхозном собрании с односельчанами поделится!

– Да, непременно! Особенно председателю они по душе придутся! – фыркнул Пасько. – Тут главное вовремя их ему сказать… с выражением!

Миша снова покраснел и, отвернувшись, обиженно засопел.

До цели похода оставалось метров двести, когда я заметил, что здесь кто-то побывал. Почти ничего не изменилось, но наш маршрут вдруг пересекла гусеничная колея. Причем следы траков показались мне непривычно узкими. Неужели немцы?

Я моментально сбросил с плеча тюк и присел, взяв оружие наизготовку. Пасько мгновенно последовал моему примеру, а Миша так и продолжал топать вперед, всей своей спиной выражая непримиримую обиду к злым шутникам.

– Барский, лежать! К бою!

Сработало – напарник на полушаге рухнул, использовав объемистый тюк в качестве бруствера. Все-таки хорошо здесь молодежь воспитывают – скомандовал – и они, не раздумывая и не переспрашивая «зачем да почему», выполняют. Причем быстро и эффективно.

– Оба на месте! Барский! Смотреть вперед! Сигнал к продолжению движения – два раза поднятая вертикально вверх винтовка. При виде противника – открывать огонь на поражение! И перекатами отходить в сторону телеги. Как понял?

– Есть! – звонким от волнения голосом ответил Миша и, не удержавшись, спросил: – К телеге, это чтобы от наших увести?

– Да! – Я между тем вертел головой на все триста шестьдесят градусов. Но немцев пока не видел. – Пасько!

– Я-я-я! – неожиданно бодро рыкнул старик.

– Держи тыл!

– Слушаюсь! – ответил старик и развернулся.

Ну что же, пойду, проверю, что там впереди. Аккуратно, осторожно, короткими перебежками, как прапор в учебке вдалбливал. Хорошо нас тогда погонял, до седьмого пота, до полного автоматизма – старая советская школа! Мне это потом не раз жизнь спасало! Сейчас так уже не учат – солдатиков берегут. До первого настоящего боя, ага…

Обстановка не нравилась мне все больше и больше – по пути к поезду попались еще две гусеничные колеи. И самое главное – я до сих пор не увидел никого из уцелевших. Или они успели закончить эвакуацию в ближайший лесок, или…

Сбылись мои самые худшие подозрения – пройдя еще полсотни метров, я понял, что следы бронетехники (ну не на тракторах же они здесь ездили?) ведут точнехонько к разбитому эшелону. Туда, куда мы вчера перенесли всех раненых. Нехорошее предчувствие кольнуло сердце. Я, забыв про осторожность, бросился бегом, уже догадываясь, что увижу. Но глупая надежда «вдруг не заметили, вдруг пощадили» продолжала теплиться в глубине души. Я добежал до вагонов и… замер.

Нет! Заметили… И не пощадили… Глупо было ожидать милосердия от этих двуногих тварей. Так они еще и фантазию проявили! Или боеприпасы экономили, сволочи…

По неровным рядам уложенных на землю и перевязанных тряпками раненых фашисты аккуратно проехали на танке. И, видимо, не один раз – некоторые тела просто размазало по земле. Я побывал на нескольких войнах, где видел очень страшные вещи, в том числе целиком вырезанные деревни с мирными жителями, и думал, что никогда уже не буду блевать, как тогда, в горной деревушке на границе с Черногорией. То село мы отбили у босняков, занимавших его три дня. На такие «икебаны» пришлось насмотреться… Людей там жгли заживо, сдирали кожу, прибивали к собственным воротам. Но сейчас…

Меня скрутило так, что небогатое содержимое желудка выскочило практически мгновенно, но жуткие спазмы продолжали выворачивать наизнанку. Я рухнул на колени, выплевывая на бурую от крови траву почти сухую желчь.

Что же вы сделали, гады? Это же дети! Дети!!! Искалеченные, беспомощные… Я сам не ангел, приходилось добивать раненых врагов. Но это всегда были крепкие парни, знающие, за что воюют, и, истребляя их, мы уменьшали мобилизационный потенциал противника – ведь после ранения эти ребятки всегда вставали в строй, только злее становились. И опытней.

Но здесь? При самом благоприятном течении событий самый старший из зверски убитых мальчиков мог стать солдатом года через три-четыре. Как раз к концу войны. И таких тут всего два десятка, а большинство – лет по восемь-двенадцать. Так почему их добили? А девочки? Они всегда, за очень редким исключением, считаются некомбатантами, но танки проехались и по их телам.

Ну, суки… Что-то сдвинулось в моем мозгу. Что-то, и без того задвинутое на самые задворки. Что-то именуемое гуманизмом… Оно сдвинулось и с едва слышимым щелчком покинуло меня. Возможно, навсегда… Я теперь не просто этих тварей мочить буду… Я их так убивать буду, что живые при виде трупов от страха сраться начнут… Прав был классик: они не люди![33]

С трудом встаю с колен. Ноги не держат, руки трясутся. Хорош боец, гроза фашистов… Подбираю оружие и оглядываюсь. Очень мешают стоящие в глазах слезы. Смаргиваю их, но они все равно продолжают течь. Надо взять себя в руки, на мне два пацана, включая дедово тело. Да и здесь еще могут оказаться живые. Хотя зная немецкий педантизм… Значит, лишнюю влагу долой! Два раза поднимаю над головой винтовку и, пару секунд подумав, иду встречать своих попутчиков. Ни к чему Мише видеть такое.

– Что? Что там? – на ходу кричит Барский.

– Стой! Не ходи туда! – я хватаю напарника за руку, краем глаза замечая, что Пасько не остановился, а прошел дальше.

Реакция ожидаемая – старика тоже начинает выворачивать. Да, в его время войны были благородней… Барский внезапно вырывается и бежит к поезду. Эх, напрасно! Через мгновение Мишка видит растерзанные тела и… присоединяется к Игнату.

– Дурак! – Что я еще могу сказать?

Пока старик и юноша приходят в себя, осматриваюсь. Хм… Мне мерещиться от пережитого или количество трупов явно меньше бывшего количества раненых? Видимо, пока мы с Мишей исследовали окрестности и знакомились с интуристами и местными жителями, наши коллеги по несчастью сумели эвакуировать часть людей. Но куда? В тот лесок, который я предложил? Надо проверить. Как там мои товарищи? Пасько уже поднимается, а вот Мишу по-прежнему крутит… Ладно, подождем, две минуты роли не играют.

Игнат встал с колен и, шатаясь, подошел ко мне.

– Игорь, кто это сделал? Неужели германцы?

– А сам-то как думаешь, дед?

Старик замялся.

– Неужели считаешь, что жиды-комиссары зверски убили собственных детей? Здесь ведь семьи комсостава – офицерские по-вашему…

Пасько судорожно сглотнул.

– Нет, я так не считаю… Это было бы слишком даже для них… Но неужели германцы?..

– Они, дед, сейчас совсем не такие, с которыми ты, возможно, сталкивался в ту войну. Они ведь себя лучшей нацией на Земле объявили, неужели не слышал? И все, кто к великому немецкому народу не принадлежит, – грязь, говно, которое можно и нужно безжалостно уничтожать. Вот как здесь, например!

– Но ведь здесь только дети!

– А им без разницы…

Старик смешно наморщил лоб и отошел в сторону, крепко задумавшись.

– Да, не отсидишься ты на своем хуторе, твое высокоблагородие! – горько усмехнулся я. – Они тут поначалу все подчистую выгребут. До нитки ограбят. А потом зачистят лишние рты, оставят только тех, кто будет убирать для них хлеб, добывать уголь и валить лес. Рабов, короче… И тебя, поскольку ты старый и немощный, в газовую камеру отправят!

– Куда? – обернулся в изумлении старик.

– Патроны-то денег стоят, да и стволы горят… Не говоря уж о жутких моральных страданиях палачей. Вот и изобрели образованные европейцы такой способ массового уничтожения людей, чтобы сразу десятками тысяч на небо отправлять, – газовые камеры. Привозят ничего не подозревающих стариков, женщин и детей на пересыльный пункт. А там вроде как помывка организована – душ работает. И даже по кусочку мыла всем желающим дают и чистые полотенца. Народ радостно заходит и начинает мыться. Тут двери герметично закрываются, и вместо воды из душевых рожков начинает отравляющий газ идти. Пара минут – и все! Заходит бригада из таких же несчастных и оттаскивает тела в крематорий. А мыло и полотенца тщательно собирают – для новой партии жертв. Потому как истинный германец должен быть экономным! Поэтому аккуратно снятая и сложенная перед помывкой одежда тщательно сортируется и отправляется на склад[34]. Ordnung und Aufsicht![35]

Пасько снова рухнул на колени и начал блевать. Добил я старичка своим рассказом. Да, дедуля, реальность, она ведь пострашней любой фантазии будет.

Как там Барский? Миша уже встал и, покачиваясь из стороны в сторону, смотрел невидящим взором куда-то вверх. Солнце выкатилось из-за горизонта, и небо стремительно наливалось синевой. Денек обещал стать ясным, солнечным и… жарким. Во всех отношениях.

– Миша, ты как?

Молчание. Я подошел и обнял парня за плечи. Рука сама нащупала на поясе флягу.

– Ну-ка, хлебни!

Барский машинально начал глотать. Похоже, даже не замечая, что пьет. На четвертом глотке я вырвал горлышко фляги из его рта. Хорош, а то мне еще не хватало пьяного на себе тащить. Да и мне самому не мешает принять сто граммов. Блин, теплая… Это уже становится нехорошей традицией – который раз за сутки прикладываюсь. И все без закуски, на ходу… Так и спиться недолго, если раньше не убьют… А что поделать? Третий тост – это святое!

– Миша, ты готов идти?

– Куда? – вяло спросил напарник.

– Я посмотрел – здесь не все. Наверное, часть раненых успели оттащить в лесок, как мы и договаривались. Надо их найти – им по-прежнему нужна помощь! Ты пойдешь со мной?

– Да-да, конечно! – То ли водка подействовала, то ли это была боязнь остаться в одиночку на этом поле смерти, но Барский быстро оживился. – Пойдем!

– Хватай узлы! И топай!

– Хлопчики, подождите! – раздалось за спиной. – Я с вами! Теперь это и моя война!

Старик догнал нас широкими шагами.

– Куда вы теперь?

– Своих искать. Раненых больше было, чем здесь… убитых.

– Чем я могу помочь?

– Подгоняй телегу в ту рощицу!

Пасько кивнул и быстро зашагал к оставленной на дороге кобылке. А мы с Мишей потопали вдоль состава, стараясь не смотреть на растерзанные тела. Роща встретила нас тишиной. Относительной, конечно, – ветер шумел в кронах невысоких топольков, щебетали какие-то птицы. Не было слышно людей! Сердце снова сжало нехорошее предчувствие. Неужели и здесь нашли? Внезапно за кустами мелькнуло что-то белое. Мы, не сговариваясь, бросили тюки и лишние стволы, бросились туда и… проскочили лесочек насквозь. Впереди, за редкой цепочкой молодых березок и неширокой полосой высокой травы, было очередное поле, засеянное гречихой.

– Ну и где тут что было?

– Померещилось? – оглядываясь по сторонам и щурясь от яркого утреннего солнца, спросил Барский.

– Миша, Игорь?! – удивленный женский голос шел, как казалось, прямо у нас из-под ног. – Мы думали, что вы уже не вернетесь!

– Марина?! – я внимательно посмотрел вниз. Ага, так здесь что-то типа… оврага! Пока в него не навернешься – не увидишь – он довольно узкий, и края густой травой заросли. А березки, похоже, специально тут высажены, чтобы стенки от размывания укрепить.

– Я это, я. Спускайтесь, а то… эти заметят!

В овраг пришлось буквально сползать – глубина оказалась приличной, метра три. На песчаном дне оказалось довольно сухо и на удивление просторно. Вот только после яркого света наверху я почти ничего не видел, кроме белого платья Марины.

– Кто здесь с тобой? Много удалось спасти?

– Всего сорок восемь человек! – сказала девушка бесцветным голосом и тихонько заплакала.

– Спокойно, красавица, спокойно! – Я сгреб девчонку в охапку. Оказавшись в кольце моих рук, Марина обмякла и зарыдала в голос. Видимо, держалась на последних остатках воли, а тут, почуяв даже такую чисто символическую защиту, не выдержала. – Миша, что стоишь, твою мать? Дуй за вещами и деда сюда тащи!

Барский пулей вылетел наружу, только подметки мелькнули да сыпануло на голову сухой землей. Глаза постепенно привыкли к полумраку, и я разглядел лежавших вдоль стенки оврага людей. Неподвижных. Без сознания или… Да они, наверное, спят. Время-то раннее – только-только солнце встало, и шести утра нет. В основном тут были те, кто вчера на импровизированной сортировке был признан тяжелораненым. Или, наоборот, вообще не пострадал. Девчонки и мальчишки от двенадцати до шестнадцати лет. Кто-то из них, услышав шум, уже начал подниматься и пробираться поближе к нам.

– Что у вас произошло?

– Как ты и предупреждал – приехали немцы… – негромко ответил крепыш, что накануне на меня с кулаками бросался, паникером называл. Как его – Николай? – Мы едва успели первую партию раненых сюда перенести. Этот овраг Васька случайно нашел. Тут хорошо, вода рядом и… вообще… А тут танки! Мы из леса их увидели.

– Понятно…

– Что тебе понятно?! – внезапно вызверился Николай. – Мы же ничего сделать не могли! Ничего, ты это понимаешь?! У нас даже палки в руках не было, а они на танках!!!

– Чего ты орешь? – спокойно спросил я. – Я вас ни в чем не обвиняю.

– Я на поле была, возле вагонов, – прошептала Марина, резко оборвав рыдания. Она высвободилась из моих объятий и сделала шаг назад, машинально, привычным женским жестом оправив юбку. – Приехали танки. Много – я восемь штук насчитала. А с ними пехотинцы на броневиках и мотоциклисты. Окружили нас, высыпали из машин, встали рядом… Стоят, ржут, шутки отпускают… Молодые парни, чумазые, веселые такие… Начали вопросы задавать на ломаном русском: кто мы такие? Ну, кто-то признался, что дети комсостава. Тут один из солдат у своих спрашивает: что делать будем? В плен возьмем? Я немного немецкий знаю, поняла… Тогда офицер, тоже молодой совсем, говорит: танкисты пленных не берут. А солдат удивился: так что, отпустим? Нет, ответил офицер, это большевистское отродье отпускать нельзя. И приказал всех ходячих пристрелить, а лежачих танками задавить, чтобы патроны сэкономить. И ведь так спокойно это сказал – я даже и не поняла сначала, что он такое говорит. А потом, когда поняла, не поверила – думала, шутит. Но тут они начали стрелять, а танки поехали прямо по рядам раненых. Дети кричали, громко так… жалобно… Особенно самые маленькие… Некоторые мамаши пытались заслонить детей, но разве можно остановить железную махину? Танки так и ехали по людям… а те хрустели… как печенье хрустели… Это у них косточки ломались…

Марина бросилась мне на грудь и снова зарыдала.

– Я убью этих тварей! Слышишь! Убью! Узнаю, что это за подразделение было, и найду каждого, кто там был! – прошептал я в самое ухо плачущей девушки, поглаживая ее плечи.

Постепенно собравшиеся вокруг нас в кружок мальчишки угрюмо молчали.

– Найди их, Игорь! Обязательно найди! – сказала Марина, подняв на меня мокрые глаза. – Это не люди, это настоящие звери!

– Ты сама-то как спаслась? Может, еще кто уцелел?

– Меня и еще нескольких девчонок в броневик затащили. Лапали, юбки задирали… Обещали на ближайшем привале настоящее развлечение устроить. А я через борт сиганула, когда мы через лес проезжали. Мне уже все равно было – сразу разобьюсь или едущий следом задавит. Мне даже не стреляли вслед…

– Товарищи! – Мой голос предательски сорвался. – Мы отомстим этим сволочам, обязательно отомстим! А пока нужно подумать о раненых. Мы с Мишей сумели добыть немного еды и перевязочные материалы. Сейчас он принесет это все сюда. И еще нам удалось захватить несколько винтовок. Кто умеет стрелять?

Поднялось сразу два десятка рук. Тут мне за шиворот посыпались комья земли и сверху упали два тюка с барахлом, а вслед за ними скатился Барский.

– Пожалуйста, организуйте кормежку и перевязку! Марина, займешься?

Девушка кивнула и принялась разворачивать тюки. Несколько девчонок бросились ей помогать.

– Умеющие держать в руках оружие, подходите ко мне!

Через пару минут я выяснил, что значок «Ворошиловский стрелок 2-й ступени», который висел на груди каждого второго, показывает, что его владелец сдал нормативы по стрельбе из боевой винтовки. Ого, а предки умели готовить молодое пополнение! Впрочем, что еще ждать от детей командиров РККА? Умения вышивать крестиком? «Лишние» «маузеры» быстро нашли новых хозяев. Пареньки сразу разобрались в устройстве трофейного оружия и начали деловито делить патроны. Вышло по сотне на ствол.

– А где вы оружие взяли? – подозрительно спросил Коля. Как раз ему винтовки не досталось – недотянул по показателям, имел значок первой степени. Он попытался было претендовать на АВС, но я быстро пресек эти поползновения.

– На дороге нашли! – ответил я, отворачиваясь от не в меру любопытного парня (его отец, случайно, не особист?).

– Мы четверых фашистов убили! – гордо пояснил Барский. Теперь на нас смотрели совсем другими глазами.

– Ты это… вместо того, чтобы языком трепать, – сходил бы посмотрел, где Пасько застрял! – приказал я нашему новому супергерою. – Только один не ходи – прихвати с собой кого-нибудь.

– Есть! – бодро ответил Барский и, жестом поманив одного из пацанов, стал выбираться из оврага.

– И поосторожней там! – напутствовал я вслед. – Увидишь немцев – не высовывайся, только следи!

Пасько отыскался через полчаса, как раз к тому моменту, когда я обошел всех уцелевших и стоял над телом девчонки лет восьми, серьезно покалеченной при бомбежке – ей перебило обе ноги. Стоял уже минут пять – малышка напоминала мою младшую дочку. Старик внимательно осмотрел пребывающую без сознания девчушку и, мельком глянув мне в глаза, едва заметно покачал головой. Блин, а то я без него не вижу, что жить бедняжке осталось пару дней. Был бы под боком госпиталь с реанимацией и антибиотиками – ее бы спасли… А здесь она обречена.

– Что скажешь, дед? – отведя старика в сторонку, тихо спросил я.

– Не знаю, хлопчик, что и сказать… У тебя здесь три десятка тяжелых. И половина из них – не жильцы.

– Это я и так вижу. Чем помочь можешь? Хоть какие-нибудь лекарства, бинты, еду можешь достать?

– Надо сход собрать и с мужиками поговорить. Возможно, что заберем всех в деревню. Солдат бы не взяли, побоялись, а детишек, я думаю, возьмут…

– Хорошо, иди, собирай свой сход. Когда ждать ответа?

– Думаю, к полудню обернусь! – пообещал Пасько и, тяжело вздохнув, смахнул катящуюся по щеке слезу.

Когда Игнат ушел, я поставил два караульно-наблюдательных поста, организовал смену и присел, привалившись спиной к земляной стене, устало вытянув ноги. Нет, все-таки придется принять еще пятьдесят граммов… Хм, поздно вспомнил – флягу с водкой я отдал в качестве антисептика. А как еще успокоить бурлящий в крови адреналиновый шторм?

Подошла Марина. Молча протянув кусок хлеба с салом и крышку от трофейной фляги с водой, девушка села рядом. Пока жевал, она невидяще смотрела в противоположную стену. И думы явно были чрезвычайно тяжелыми – несколько раз ее щеку дергал нервный тик. Потом я заметил в ее пышных каштановых волосах серебристые пряди. Господи, а ведь ей не больше семнадцати лет! Что с ней сделал всего один день войны?

– Ты сама-то поела?

– Да, – равнодушно ответила Марина, продолжая пялиться в никуда. И вдруг резко повернулась ко мне. – Ты правда их всех убьешь?

– Правда! – отвечаю, глядя ей в глаза. – Буду карать гадов, пока сам не сдохну!

– Ты только попробуй сдохнуть, пока не найдешь и не убьешь всех! – огорошила девушка. – Миша сказал, что ты допрашивал пленного и узнал номер части.

– Узнал. Одиннадцатая танковая дивизия здесь орудует. Скорее всего, те ублюдки, что наших вчера… тоже оттуда.

– Значит, мы теперь знаем, кого искать!

– Знаем… – киваю. – Только я на номер части смотреть не стану. Буду резать всех фашистов без разбора. Чем другие лучше этих танкистов?

– Да, это верно… – устало согласилась Марина и вдруг, развернувшись ко мне всем телом, горячо спросила: – Ты меня стрелять научишь?

– Обязательно! И тебя и всех остальных…

Крохотный бутербродик уже давно съеден, вода выпита, адреналиновая волна откатила, и меня начало ощутимо клонить в сон. Марина, заметив, что я клюю носом, бесцеремонно вырвала из моих рук винтовку и почти силком заставила прилечь.

– Мишка сказал, что ты ночью так и не спал! Давай-ка, отдохни – ребята на постах, так что… А как крестьяне приедут – мы тебя разбудим!

Несмотря на такие успокаивающие слова, уснул я все-таки с тревожным чувством, в последний момент подтянув к себе за ремень «маузер».

Глава 7

Пробуждение оказалось не из приятных – спал-то, скрючившись на голой земле. С большим трудом, преодолевая боль в суставах и одеревеневших мышцах, я встал, опираясь на винтовку, как на костыль, и осмотрелся. Судя по изменившемуся освещению оврага, солнце уже давно минуло зенит, а следовательно, в полдень меня так никто и не разбудил. Раненые лежали на своих местах, а вот здоровых видно не было. Только две девчонки неподалеку делали перевязку обожженному мальчику. Их я и окликнул:

– Эй, а где народ? Где все?

– Так в поле они! – фразой из незнакомого в этом времени анекдота ответила младшенькая, обладательница смешных косичек.

– А что они там делают?

– Не знаю, – пожала плечами девчонка и, вопросительно посмотрев на меня (вдруг еще что-нибудь спрошу), вернулась к перевязке.

– Ладно, пойду посмотрю, – руки и ноги по-прежнему отказывались сгибаться и разгибаться в штатном режиме, поэтому я при каждом движении кряхтел, как старый дед.

К моему несказанному удивлению, поставленный утром часовой исправно нес службу. Он даже наблюдал за местностью так, как я ему показал, – по секторам.

– Что происходит? Где все? – спросил я парня.

– Час назад я засек движение возле леса. Несколько человек. На немцев было непохоже. Будить тебя из-за пустяка не стали, отправили двух ребят в разведку. Они почти сразу вернулись и сказали, что там красноармейцы с командиром. Раненые. Ну, наши и отправились им помочь… – доложил часовой.

Тихим незлобным словом помянув доморощенных мастеров караульной службы, я быстро осмотрел окрестности. Никого вокруг не обнаружил, только в указанном направлении наблюдалась группа людей. Понять с расстояния в километр, чем они занимаются, я так и не смог. Прошло пять минут, и люди на поле прекратили непонятное шевеление и двинулись в нашу сторону. Скоро я рассмотрел – ребята кого-то тащили. Именно «кого-то», а не «что-то». Предметы так бережно не носят. Значит, действительно нашли раненых красноармейцев?

Вскоре ответ на этот вопрос принесли прямиком к моим ногам. Три молодых парня в защитной униформе непривычного дизайна – конечно, гимнастерки я в кино видел, но что они длиной чуть не до середины бедра? У двоих на ногах уже виденные давеча обмотки, а третий щеголял синими шерстяными бриджами. У обладателя роскошных штанов, кроме них, был и другой отличительный знак – фуражка. В общем, по таким дурацким предметам (просто находка для снайпера!) я и отличил командира от солдат – поскольку совершенно не разбирался в знаках различия. Петлицы командира оказались черными, и на них размещались два красных квадратика и скрещенные топорики. У одного из бойцов петлицы были малиновыми с одним треугольником, у второго – красные, и на них красовались аж четыре треугольника, напоминающих зубья пилы. Ну и кто они по званию?[36]

Все трое были ранены, замотаны окровавленным тряпьем, причем офицеру оставалось жить не больше часа, максимум двух. Лицо цвета мела, губы синие, под глазами – черные круги. В сочетании с раной на груди – это очень нехорошие симптомы. Я, хоть и не врач, могу безошибочно поставить диагноз – проникающее в легкое, пневмоторакс. Насмотрелся на такое. Повязку неплотно наложили, вот воздух в легкое и проник. А теперь – всё. В полевых условиях нам его не спасти. Красноармейцам повезло больше – простреленное бедро у одного и колено у другого. Принесли и их оружие – мосинка, наган в кобуре. Следом нарисовался и туго набитый вещмешок.

– Вы кто такие, ребятки? – доброжелательно спросил парень с «пилой» на петлицах. Он выглядел постарше своих товарищей – лет двадцати пяти, даже усы у него росли нормальные, а не две волосинки в шесть рядов. – Что тут делаете?

– Эвакуированные. Семьи комсостава. Я сын комполка Игорь Глейман.

Надо же – парень попытался лежа изобразить строевую стойку. Похоже, что в этом времени к офицерам относятся с уважением, если солдатик даже на меня, простого пацана, так реагирует. Да, я знал, что сейчас слово «офицер» не в ходу, но в мыслях по привычке называл красных командиров именно так. Главное – вслух не ляпнуть.

– Старшина Петров. Владимир, – представился усатый. – Со мной лейтенант Макаров и младший сержант Гончарук.

– Наш эшелон разбомбили, а всех уцелевших вчера танками передавили. Здесь всего полсотни человек осталось, – объяснил я старшине. – Самому старшему шестнадцать лет. Несколько тяжелораненых… А вас где угораздило?

– Ехали на полуторке по… своим делам. Напоролись на мотоциклистов. Лейтенант сразу пулю в грудь словил, а мы с сержантом – уже когда выскакивали.

– Как общая обстановка? Что вокруг происходит? Мы тут уже сутки сидим, и только немцы вокруг…

– Львов вчера оставили, – после длинной паузы сказал старшина. – За Броды бои идут. Но Ровно вроде наш…

– Вас когда подловили?

– Часа два назад.

– Где именно? Направление, расстояние?

– В двух-трех километрах отсюда, вот там! – Петров махнул рукой на юго-восток.

– Понятно… Мы практически в окружении… Ладно, значит, на помощь надеяться бесполезно, надо выбираться самим и вас вытаскивать. Еда, перевязочные средства есть?

– Было два индпакета… Лейтенанта перевязал и себя. Гончарук сам перевязался. Еда… Вещмешок я прихватить успел! Где он? Там тушенка была!

– Здесь он! – сказал кто-то из пацанов, поднимая над головой мешок.

– А я щось ухопити не встиг![37] – подал голос сержант. – Сам не пам’ятаю, як з-за керма вискочив… І сидір і вінтарь… в машині залишилися[38].

– Ладно, товарищи, кончаем собрание! – громко сказал я. – Несите раненых в овраг! Не хрен здесь светиться – фашисты рядом бродят!

Пропустив вперед парней, я притормозил за локоть Барского.

– Миша, это ты командовал спасательной операцией?

– Спасательной… что? Ах, ты имеешь в виду…

– Кто догадался идти за бойцами?

– Я, но я хотел…

– Ты понимаешь, что этим поступком вы подвергли всех нас огромной опасности?

– Но там же были раненые бойцы! – возмутился Барский.

– Да, их надо было вытащить обязательно! – твердо ответил я. – Но не так, как это сделали вы!

– А… как? Мы ведь взяли их и несли…

– Я не про способ переноски, дурачок! Вот скажи мне: вы охранение обеспечили? Дозор выставили? О сигналах взаимодействия договорились?

Барский только глаза выпучил и в полном обалдении покачал головой. Похоже, что о таких вещах он даже не задумывался. В общем-то и немудрено – он всего лишь шестнадцатилетний паренек, сын офицера, а не сам офицер. Тактике его не учили, хорошо хоть, что стрелять умеет.

– Сейчас вам просто повезло, а если бы на вас неожиданно выскочили немцы? Вы бы все там и легли, вместе с ранеными. А потом бы и наша очередь пришла. В результате из-за глупости шести малолетних долбоебов, возомнивших себя крутыми разведчиками…

– Да понял я все, понял! – почти крикнул Барский. – Игорь, прости, я не подумал…

– В следующий раз захочешь погеройствовать – спроси меня, как это сделать, чтобы все, кроме врагов, остались целы? Договорились?

– Хорошо!

– Славно, что ты понял! А теперь пойди и проверь посты! После проведи ревизию продуктов и всего остального, что имеем… Будем готовиться к передислокации.

– Но ведь здесь очень хорошее место! И замаскировано хорошо, и вода есть!

– Ага! А еще про это место дед Пасько знает! Он обещал прибыть к полудню, а сейчас уже часа три, если по солнцу судить. Опаздывает старик. Боюсь, как бы чего не случилось!

– Ты думаешь, что он?..

– Добровольно он нас не предаст, не тот человек! Но если попадется – под пытками выдаст. Пыток никто не выдерживает!

– Я под пытками ничего не скажу! – гордо вскинул подбородок Барский.

– Ладно, иди уже, храбрец! – не буду разочаровывать парня – под достаточно квалифицированными пытками сдаются все.

Спустившись в овраг, я подошел к лейтенанту. Он уже скончался – Марина закрывала ему глаза. Повезло в некотором роде – не мучился. А вот девчонка с перебитыми ногами, что рядом лежит, – все еще цепляется за жизнь, бедолага. С такими-то ранами… На миг у меня затеплилась надежда – а ну как все-таки дотянем ее до своих? Вряд ли, конечно, но вдруг?

Я присел рядом с трупом молодого офицера и быстро обшарил его карманы. Ремень с кобурой с него сняли при перевязке, но нам сейчас любая мелочь полезной будет. Так, в бриджах смятый платок и небольшой кожаный портмоне. Что внутри? Фото курносой улыбающейся девушки, четвертушка бумаги с расплывчатыми неразборчивыми каракулями, три рубля одной бумажкой и несколько мелких монет. Все это в нашем положении – ненужный хлам. Нагрудные карманы… Через правый прошла пуля – лежавшие там бумаги пробиты и окровавлены. Я развернул их, но понял только, что это два листка из блокнота, исписанных химическим карандашом. Похоже на письмо домой. А вот левый карман оказался пуст. Странно, ведь именно в нем должны были быть документы. Возможно, старшина забрал? Надо с ним пообщаться более предметно… Что-то он явно не договаривает…

Разгибаюсь и вижу, что Марина смотрит на меня как-то странно. Неодобрительно, что ли…

– Что случилось? – спрашиваю, машинально убирая обратно в карман лейтенанта портмоне и неотправленное письмо. Взгляд Марины немного смягчается. Так вот в чем дело – меня заподозрили в мародерстве!

– Ничего! – отвечает девушка и отворачивается. Нет, так дело не пойдет! Надо разобраться до конца, а то мне еще скандалов тут не хватало.

– Постой! Надо поговорить! – Я сажусь напротив Марины. – Ты недовольна тем, что я лазил по карманам лейтенанта?

Девушка, стараясь не смотреть мне в глаза, закусывает губу и кивает.

– Видишь ли, я обшарил его карманы не для того, чтобы использовать найденное в целях личного обогащения, как это делают мародеры. Я сделал это, чтобы помочь всем нам. Понимаешь разницу?

Девушка ошарашенно качнула головой.

– Вот скажи: нам нужна еда, медикаменты, боеприпасы?

– Да, конечно!

– А если бы у него в карманах лежали плитка шоколада, бинт, патроны? Очень нужные нам вещи! И никто, из чувства брезгливости, так и не нашел бы их! А потом нам для перевязки не хватило бы именно этого мотка… Или для выстрела по врагу – именно пары патронов из чьего-то кармана! И нас убьют, а потом прикончат всех раненых, что лежат вокруг! Зато мы погибнем с чистыми руками, так?

Марина задумалась над нарисованной мной картиной. Краем глаза я увидел, что вокруг стоят несколько пацанов и весьма внимательно прислушиваются к разговору. Ну, пусть мотают на ус – глядишь, у них станет больше шансов на выживание.

– Ладно, подумай над этим, а я пока пойду пройдусь… – легонько тронув девушку за плечо, поднимаюсь, подхватываю винтовку и топаю к выходу из оврага. А девчушка-то, что на мою младшенькую похожа, в сознании! Присаживаюсь рядом.

– Как тебя зовут, солнышко?

– Света, – шепчет бедняга.

Да, плитка шоколада сейчас бы не помешала…

– А меня Игорь.

– Я знаю, – едва заметно кивает Света.

– Ты… держись, солнышко! Помощь скоро придет!

Встаю и быстро, не оборачиваясь, ухожу. Ох, как нехорошо детей обманывать…

Часовой на месте, бдит. Рядом сидит еще один мальчишка, из тех, кому винтовки не досталось.

– Что нового?

– Ничего, Игорь! Все спокойно! – доложил часовой.

– Вот это и странно… Где же крестьяне застряли? А ну-ка, ты! – показываю пальцем на безоружного. – Позови сюда всех ребят своего возраста.

Через пару минут вокруг меня толкалось семь мальчиков, в возрасте от восьми до двенадцати лет.

– Товарищи! – обращаюсь к пацанам солидно, по-взрослому. – Нам нужно отправить разведку. Нужны добровольцы. Кто из вас готов пойти?

Ну, другого я не ожидал – руки подняли все семеро. Однако мне нужны мальчишки, которые с первого взгляда могут сойти за местных. Поэтому паренек с ярко выраженными семитскими чертами – кучерявый брюнет с огромным носом, карими глазами и оттопыренными губами – сразу отвергается. Посылать такого в разведку – сразу подписать ему смертный приговор. Затем я забраковал мальчишку в очках – вид у него чересчур интеллигентский. Из оставшихся пятерых мне глянулись двое. Оба белобрысые, загорелые чуть не до черноты (и когда успели – всего треть лета прошла?), голубоглазые, похожие друг на друга одинаковыми квадратными подбородками с глубокой ямочкой.

– Братья?

– Да, родные, – кивает мальчишка постарше.

– Как зовут?

– Меня Антоном, а его Володькой, – подает голос младший.

– Кто отец?

– Капитан Караваев, командир роты.

– Обувь снимете!

Великая сила патриархата – старший сказал – молодежь сделала! Наши тинейджеры разве без объяснений такую команду бы выполнили? Да хрен там – еще и послали бы далеко и надолго. А эти сразу скинули ботинки и носки.

– Босиком много бегали? – сразу оцениваю мозолистые пятки.

– Постоянно! – солидно «басит» младший. – И в лес и на речку…

– Молодцы! – За что похвалил? За здоровый образ жизни? – Вот вы в разведку и пойдете! Остальные свободны!

Народ понуро расходится. Очкарик даже обиженно хлюпает носом – вот-вот заревет. Как же – не дал подвиг совершить. Успеете еще, ребятишки, навоюетесь…

– Штаны закатать, рубашки снять! – командую своим «глазам и ушам». – Вид у вас должен быть совершенно мирным. Чтобы ни одна немецкая сволочь не заподозрила в вас сыновей красного командира! Начнут расспрашивать – вы здешние, из деревни Татариновка. Запомнили?

Братья синхронно кивают.

– Кстати, туда вы и пойдете! Дедка, что со мной утром пришел, – видели?

– Да! – хором отвечают пацаны.

– Вот его и надо найти. Он нам помощь обещал и что-то задерживается. Зовут его Игнат Пасько. Если местные спросят – вы его внучатые племянники. Но особо старайтесь с деревенскими не разговаривать – только дорогу спрашивайте, и все. Косите под дурачков.

– Как косить? – удивился Володя.

– В смысле – прикидывайтесь глупыми. Будут вопросы задавать – рот откройте, словно не понимаете, затылок чешите, в носу ковыряйтесь. С дураков спрос меньше. Поняли?

– Да, – задумчиво отвечают юные разведчики.

– Проверим… Вы кто такие, откуда приехали?

– А… мы это… деда ищем… – очень натурально принялся бутафорить Володя. Антон так и вообще – разинул рот так, что стали видны гланды, выпучил глаза и начал чесать в затылке.

– Володя – очень хорошо! А вот Антон переигрывает! – оценил я. – Хотя… для местных сойдет! Вы в школьном драмкружке не играли?

– Меня не взяли! – вздохнул Володя. – А я хотел Чапая играть!

– Ну, может, еще и сыграешь! – ободряю паренька. – А теперь смотрите, я нарисую, как до деревни добраться.

Прутиком черчу на земле местные ориентиры, нитку железки, примерный путь в деревню. До нее отсюда не больше трех-четырех километров.

– По дорогам лучше не ходить, но чтобы не заблудиться – идите параллельно. Немцам на глаза не попадайтесь, но если все-таки попадетесь – не пытайтесь бежать. Бегущий сам по себе подозрителен. Встаньте и рты раскройте – словно никогда чужаков не видели. В общем, ваша задача – найти старика. Даже если увидите у дороги пулемет с полной лентой – просто запомните, где он стоит! Не вздумайте стрелять по фашистам! Пройдите тихо и аккуратно, шепотом! Все поняли?

– Да! – серьезно отвечает Антон, а Володя просто молча кивает. Похоже, прониклись.

– И еще… На случай если вы задержитесь и мы сменим дислокацию – вот под тем камушком я оставлю записку с нашими новыми координатами или объясню, в каком направлении нас искать. Ну, с бо… Удачи, товарищи!

Мальчишки уходят с гордо поднятыми головами. Я незаметно крещу их в спину. С богом, ребятки, с богом!

Глава 8

Едва я успел проводить разведку, как на меня буквально наскочил взъерошенный Барский. Таким я его видел только непосредственно после вчерашней бомбежки.

– Игорь, там…

– Да ты отдышись, Миш, не горит же?

– Фух! – Миша послушно продышался. – Тебя старшина зовет!

– Вот ведь… Хм… Ладно, пойдем…

Выглядел Петров неплохо, хотя для фотосессии на плакат, рекламирующий отдых на курортах, не годился. Дождавшись, когда Барский, потоптавшись рядом, понятливо кивнул и удалился, старшина сказал:

– Игорь, ты здесь старший или еще кто-то есть?

– Вроде как я…

– Что, вообще никого из взрослых не осталось?

– Были офи… командирские жены, но их всех вчера фашисты танками передавили.

Петров молча кивнул, но особо удивленным не выглядел. Видимо, кто-то из наших уже успел поведать ему подробности вчерашней бойни.

– Хорошо, тогда я попрошу тебя… Мы не просто так ехали. Мы по очень важному делу ехали, когда на фашистов напоролись. Со мной еще несколько бойцов было – я их на разведку послал.

– Хочешь продолжить выполнение задания? А от нас что требуется? Огневая поддержка? – усмехнулся я.

– Нет, до такого, думаю, не дойдет… – вернул мне усмешку старшина. – Но вот послать пару мальчишек на то место, где вы нас нашли, вам вполне по силам. Парни из разведки вернутся – а нас на месте нет. Вот пусть их сюда и приведут.

– Это я устроить могу. Контрольное время?

– До завтрашнего полудня.

– Эк… мы, может, уже сегодня отсюда снимемся…

– Здесь опасно? – удивился Петров.

– Сейчас опасно везде – ведь мы во вражеском тылу. Прямой угрозы пока нет, но есть основания считать, что это место может стать известным немцам. И тогда все преимущества тайного укрытия сыграют против нас – отсюда не сбежать. Тем более с ранеными. Ладно, пацанов я пошлю… – и спросил, увидев, что старшина о чем-то задумался: – Что-то еще? Условные знаки? Пароли?

– А… нет, – покачал головой Петров. – Ничего такого мы не обговаривали. Пусть просто назовут красноармейцам мое имя. Пожалуй, это все. Вот только…

– Что?

– Водителю нашему ничего не говори! Он не из нашей части – приданный. И всего ему знать не положено! Понял?

– Понял…

Во что нас хотят втравить? Словно мало было вчерашних ужасов. А тут еще и старшина со своим секретным заданием. Я кивнул Петрову и пошел искать давешних добровольцев-разведчиков. Вся отвергнутая пятерка так и пребывала в стойком депрессняке – сидели с хмурыми лицами, даже не разговаривая между собой. Так обиделись, что в разведку не послал? Эх, детишки, и когда вы поймете, что такие задания опасны, и начнете ценить подаренную мамой и папой жизнь…

– Товарищи! – снова обращаюсь к мальчишкам подчеркнуто серьезно. – Для вас есть специальное задание!

Пацаны дружно встали, всем своим видом выражая бодрую готовность к подвигам.

– Наполнить водой флягу и ждать меня у первого поста!

– Есть! – нестройно, но громко ответили мальчишки и бегом бросились выполнять команду. Нда… Всем скопом наполнять одну фляжку… Распределить обязанности они не догадались. Ничего, я еще сделаю из вас нормальных бойцов… Блин, и о чем думаю? Им ведь по десять лет, их в тыл вывозить нужно, а не натаскивать против фашистов!

Вылезаю из оврага и привычно оглядываюсь. Пока вокруг спокойно, но долго ли продлится это благолепие? Нет, надо отсюда ноги делать, и как можно быстрее – пока не установилась стационарная линия фронта и есть шанс проскочить между кусками «слоеного пирога». Но как это сделать, имея на руках три десятка раненых? Транспорт, нужен транспорт!

Вскоре появились радостные мальчишки и отвели меня на место находки раненых красноармейцев. Я показал ребятам, как найти и обустроить место для секрета, и установил порядок дежурств. Заодно объяснил, что не надо с радостью кидаться к первым же увиденным мужчинам в нашей военной форме, так как среди таких вполне могут найтись переодетые враги. Пацаны восприняли это сообщение с огромным удивлением – им такая простая мысль в голову не приходила. Пришлось дополнительно разъяснить, как вести себя при обнаружении посторонних людей, – подходить к ним только по одному, а второму страховать. Чтобы успеть вовремя предупредить нас, если что-то пойдет не так. И ни в коем случае не приводить никого в наше укрытие, даже если встреченные окажутся самыми-пресамыми настоящими бойцами Красной Армии.

В процессе инструктажа выяснилось, что мои караульщики, хоть и являются детьми кадровых военных, имеют весьма смутное представление об организации дозорно-патрульной службы. Пришлось на ходу учить мальчишек основам маскировки и наблюдения. Ну, супервоинов я из них не сделаю, но даже такие элементарные знания хоть немного помогут пацанам выжить на войне.

В «расположение» я вернулся, когда солнце ощутимо склонилось к закату. Меня встретил Барский и встревоженно сообщил, что несколько минут назад обнаружилась пропажа сержанта Гончарука.

– Не понял? Он что – уполз?

– Нет, он ходячий оказался! Маринка его три часа назад перевязывала и сказала, что колено не прострелено, а только поцарапано. Ну, он сразу духом и воспрянул – стал ходить по оврагу, с ребятами разговаривать, шутить… Потом спросил, куда мы по нужде ходим, – и ушел. А хватились его только через час. Проверили отхожее место – его там не было. Я уж хотел кого-нибудь отправить поискать в ближнем леске, но ведь ты запретил геройствовать без твоего ведома. Вот я и решил тебя дождаться.

– Правильно решил! Срочно опроси всех наших, с кем разговаривал Гончарук, и выясни, на какие темы шел разговор. А перед этим проверь – на месте ли вещи сержанта и не пропало ли что из нашего имущества и продуктов.

– Ты его подозреваешь? – с сомнением в голосе спросил Барский.

– Да! – твердо сказал я. – В первую очередь отработаем версию сознательного побега. Если ошибемся и он просто заблудился в рощице – я первым перед ним извинюсь за подозрения. Однако в таких случаях лучше перебдеть.

– Хорошо, я все сделаю, – понятливо кивнул Миша. – А ты?

– А я пойду пошарю в окрестностях. Вдруг он действительно где-то под кустом заснул… Но перед этим схожу побеседую со старшиной… Давай, Миша, действуй!

Барский убежал выполнять распоряжения, а я пошел к Петрову.

– Пост для встречи твоих солд… бойцов я выставил. Однако тут у нас возникла другая проблема – пошел поссать и не вернулся ваш шофер – Гончарук.

– Вот блядь! – в сердцах плюнул Петров.

– Ты именно чего-то такого и ждал, да, старшина? – скорее утвердительно, чем вопросительно сказал я.

– Ну, в общем… Не так прямо… Но чего-то подобного, – скривился, словно от зубной боли, Петров. – Еще утром, когда в машину грузились, я в нем какую-то гниль почуял. А чуйка у меня… Эх! Вот ведь сука!

– И чего с ним теперь делать, если поймаем? На месте валить или как?

– Хм… валить… я такого слова… – удивленно посмотрел на меня старшина. – Ты точно сын командира? А то у тебя иногда проскакивает…

– Феня? – усмехнулся я.

– Она самая! – поджал губы Петров. – Я-то беспризорником в детстве был, так что слышал, как эта блатная музыка звучит. А вот ты откуда такие слова знаешь?

– Сосед по коммуналке научил! – многозначительно улыбаюсь. Старшина в ответ сдержанно хмыкает – понял, что правды не узнает, да и ни к чему это.

Подлетает запыхавшийся Барский.

– Это… Игорь… я узнал…

– Да ты успокойся, а потом докладывай! – советую, кладя руку на плечо напарника.

– Гончарук ходил и расспрашивал всех о родителях. Кто кем служит и вообще… И мы не нашли мешка с салом.

– Так… Понятно! – смотрю на Петрова. Тот едва заметно пожимает плечами – мол, а что я? Я-то здесь при чем? А кто нам «трояна» привел? – Пойдем, Миша, надо к срочной передислокации готовиться! А то нас здесь как слепых щенков переловят!

Отвожу в сторону недоумевающего Барского.

– Быстро! Бери двух ребят и отправляйся искать новое место для схрона!

– Для чего?

– Для укрытия, твою мать! Бегом! Надеюсь, что мы успеем отсюда убраться, прежде чем… Давай, Миша, давай, дорогой! Поспеши! Маринке скажи, чтобы вещи паковала и раненых к переноске подготовила. Пусть всем повязки проверит.

Эх, поздно пить «Боржоми»! Если Гончарук действительно решил нас продать, то нам осталось не больше часа.

– Мишка, стоять!

Бегущий Барский резко разворачивается.

– Не успеваем мы! На разведку времени нет!

– А что делать-то, Игорь? – Миша закусил губу.

– Товарищи! – я возвысил голос. – Все, кто может ходить, – подойдите ко мне!

В течение минуты вокруг меня собралось два десятка мальчишек и девчонок.

– У нас сложилась опасная ситуация! Укрытие в этом овраге может стать известным врагу. Надо уходить отсюда немедленно. Хватайте всех, кого сможете, и идите на восток вдоль железки! Тяжелых – в первую очередь. Барский! Пойдешь впереди на расстоянии двухсот метров. Кто еще у нас с оружием?

– Они на постах! – напомнил Барский.

– Ага! Ну, пусть пока остаются… Все остальные – за работу!

Ребята шустро разбежались. Внимательно присматриваюсь к их действиям – никакой паники или спешки. Большая часть достала самодельные носилки и начала перекладывать на них раненых, другие разделили между собой уже увязанные тюки с продуктами. Видимо, кто-то заранее распределил обязанности.

«Кто-то! – подумал я. – Командир-то – ты! Хоть и самоназначенный, как тот король лемуров из мультика. С другой стороны… раз подчиненные сами решили этот вопрос – это только плюс командиру. Значит, грамотно назначил ответственных!» Хорошо, раз каждый солдат знает свой маневр, пора и мне делом заняться – пойду пройдусь, поищу этого… гипотетического предателя. Может, ему реально поплохело, и он где-то под кустом завалился. А мы тут про него подумали невесть что. Впрочем, если Гончарук реально задумал сдаться фашистам и нас продать, то на хромой ноге далеко не уйдет. Есть шанс его перехватить. Маленький, правда, ведь за час он мог ухромать километра на два-три в любую сторону, но все-таки есть.

– Эй, парень! Игорь! – внезапно громко позвал меня старшина. – Подойди!

Ну и чего ему надо? Пробираюсь к Петрову, маневрируя среди деловито суетящихся ребят.

– Я так понимаю, что вы к эвакуации готовитесь? – спросил старшина, когда я присел рядом.

– Не волнуйся, ребята второй ходкой тебя заберут. Мы и своих-то не сможем сразу всех забрать. Кстати… – я поймал за руку пробегающую мимо Марину. – Сколько человек останется?

– Восемь! – не раздумывая, ответила девушка. Видимо, просчитала варианты заранее. – Пять мальчишек и три девчонки. Это не считая Бори и Славика, которые сейчас на постах. Ты ведь приказал их не трогать…

– Они там нужнее! Фашисты могут в любую минуту нагрянуть.

– Да я понимаю… – глядя в сторону, сказала Марина. – Но все-таки это два носильщика. Да братьев Караваевых ты куда-то отправил, и потом еще пятерых мальчиков. Хорошо, что трое вернулись. Были бы здесь все – мы, может, сразу бы всех раненых смогли забрать…

Я только скрипнул зубами – переигрывать поздно. Что сделано, то сделано.

– Так надо, Марина. Поверь мне! – с нажимом сказал я, стараясь заглянуть девушке в глаза.

– Конечно, так надо… – отстраненно ответила Марина, – я пойду? Дел много…

– Иди! – обреченно машу рукой и поворачиваюсь к старшине. – Ну, ты сам все слышал.

– Не переживай, парень! Командирское дело – оно такое… сложное! – серьезно заявил Петров. – Иногда приходится решать – кому жить, а кому умереть!

Блядь, а то я не знаю! Что он мне, как пацану, прописные истины вещает? Сколько я друзей похоронил…

…Держали мы как-то раз село. Сербское. А боснякам оно для чего-то очень сильно требовалось, и давили они на нас со страшной силой. Старались. Народу нагнали – как бы не тысячу, артиллерию подтянули – пару пушек да пару гаубиц. При том, что у нас чуть меньше сотни бойцов да три миномета. И даже при таком соотношении мы четыре дня продержались.

Только на пятый день понятно стало, что не удержать нам села. Мины кончились, патронов по сотне на ствол осталось. Еще немного – и поляжем все. А как поляжем – муслимы по нашим трупам в село войдут и жителям тотальную зачистку устроят. Собрался я тогда с сербским капитаном на военный совет, и решили мы: граждов вывести надо, а там и самим когти рвать. Решить-то решили, а как выполнять? Мужчин в селе нет, остались дети малые, старики, что еле ноги переставляют, и бабы… Им через горы в одиночку идти – смерть верная. Ногу кто подвернет на камнях – кто понесет? Или РДГ босняков просочится – перережут всех. И предложил я тогда капитану: он со своими ребятами граждов через горы поведет. Поможет, если кого нести придется, и прикроет в случае чего. Мы ему четыре часа даем – и за ним.

Перед рассветом они ушли. А мы остались. Четыре часа держались, потом еще час – для верности, а потом… Потом нам совсем худо стало. Припекло по полной. Половина домов уже в их руках, и похоже, что окружают нас. Мы в ответ и сделать ничего не можем – прижали нас огнем так, что головы не поднять. Еще чуть-чуть – и не вырвемся. А у нас три двухсотых и пять трехсотых. И всех вынести надо, даже мертвых. Потому как мы уже насмотрелись, что босняки с телами наших павших делают.

Собрал я тогда всех бойцов в кулак, и рванули мы на прорыв. Что удивительно – прорвались! Причем без потерь – настолько враг такой наглости от нас не ожидал. Но минут через двадцать они очухались, нам на хвост упали и не слезают, суки. И самое сволочное, что горы эти они лучше нас знают. Нам бы оторваться рывком, но с ранеными – хрен выйдет!

Тропка вьется, точно змея, у которой колики желудочные приключились. И все время в горку… Слышу – ребята дышат, точно кони запаленные. А это – первый звоночек. Еще минуток десять – растянется отряд, а потом… Потом последние просто ложится начнут. Вроде как лучше разом отмучиться, чем ждать, пока от натуги сердце не сдюжит… А остальные, на это глядя, рассудят: чем своих бросать, так уж лучше смерть всем вместе принять, чтобы не думали босняки, что мы своих оставить можем. Тут-то всем и придет пиздец. Подкрадется незаметно. И как мы жизни свои в последнем бою разменяем – никто никогда не расскажет. Домой весточку не пришлет, что, мол, не ждите сына, мужа, брата, отца… Потому как и не узнает никто, где мы, бравые такие, полегли.

Решения на войне надо принимать быстро… Выбрал троих: Димку «Мордвина», Степку «Шурика» и Володьку «Клюку». Фамилия у него Калюкин, отсюда и прозвище.

– Парни! Продержитесь пару часиков! – сказал я им. – Нам бы только своих догнать и трехсотых до лепил дотащить. Вы ж самые здоровые у нас. Бегом нагоните. Не на смерть вас тут бросаю, а на дело. Всего-то два часа и продержаться, а?..

Молчат. Вижу – боятся. А кому ж помирать охота? Ладно, поговорим по-другому.

– Тогда так, парни… Приказ простой: вон на том повороте – перекрыть тропу! Клюка – за старшего. Два часа держаться, потом догнать остальных. Приказ ясен? Вопросы есть?

Вроде и дело-то простое. Два часа горную тропу под прицелом подержать – плевое дело. Тем паче что у Клюки и Мордвина не просто калаши – ручники! Приказал я остальным ребятам патронами скинуться, гранаты им, какие были, оставили. Протянул Клюке фляжку свою заветную, в которой не водка и даже не спирт – коньячок! Держи, мол, Клюка, хлебни для бодрости, и парням своим дай, чтоб носы не вешали раньше времени. А он головой покачал и посмотрел на меня… Так посмотрел, что меня аж перекорежило. Я даже головой мотнул: чертовщина вдруг в башку такая полезла, что и не пересказать…

Смотрю, а Клюка мне руку протягивает. И говорит тихонечко так, чтобы остальным не услыхать:

– Не казнись, командир, дело такое… – потом усмехнулся и добавил: – Свидимся еще!

Велел Шурику и Мордвину гранаты-патроны собрать и потопал к повороту. Я ему все в спину смотрел, ждал – не оглянется ли? Очень мне надо было глаза его снова увидать. А он не оглянулся…

Только они за поворот ушли, поднял я остальных, и двинули мы дальше. Сперва шагом, чтобы отдышались парни, а потом – снова рысью. Все как на марш-броске и положено: рысью – идем, шагом – отдыхаем. Хорошо уже отошли, и тут эхо по горам раскатилось, запрыгало. Видно, наши бой приняли. Поскакало эхо по скалам, погремело и вроде как затихло. У меня и в мыслях худого не было: боснякам оно тоже не в радость снизу вверх на пулеметы лезть. Откатились назад, кто от встречи горячей уцелел, и перегруппировываются. А нашим время тикает: каждая минутка без боя им шансов прибавляет. Так что мы о ребятах особо не тревожились. Как выяснилось – зря!

Только думать мне про них тогда недосуг было: у меня три десятка лбов, которых из этой передряги живыми вытащить нужно. И желательно – здоровыми. К вечеру догнали сербов, вместе в долину спустились. А там танковый полк стоял, четырнадцать старых «полста пятых», да батальон стрелковый. В общем, граждов мы дальше отправили, а сами в глухую оборону встали. И принялись своих ждать.

Когда к следующему утру парни не вернулись – задергался я. Правда, недолго дергался – через сутки босняки нам «подарочек» спроворили. Подползли, суки, да и зашвырнули на наши позиции три головы. И вот что удивительно: у Шурика и Мордвина глаза закрыты были, а у Клюки – распахнуты широко, и словно внутрь тебя смотрят. Ушел я от ребят подальше и волком завыл. Долго выл. От горя, от тоски, от того, что не вернуть ничего, не исправить, не изменить… А вечером собрал своих самых-самых, сговорил еще с полдесятка царногоров, и пошли мы ответный визит вежливости делать. С десяток босняков тишком в ножи взяли, а четверых – к себе живьем притащили. И тут же, дела в долгий ящик не откладывая, расспросили: кто это к нам такой подарок закинул? И как ребят наших поймали?

Нет, они, ясно, склонности к задушевной беседе не имели. Молчали… минуты три. До тех пор, пока… впрочем, подробности опущу. И выяснилось, что один из пленных – тот самый, что подарочек к нам закидывал. Да не просто закидывал – он, тварь, был из тех, кто Клюку с парнями взял. Обошли и сзади насели. Только Клюка и успел, что одного из них свалить. Так они ему за это голову живому отрезали…

Троих – тех, что Клюку не брали и не швырялись в нас головами, мы быстренько кончили. На колени поставили, и ножом по горлу. Нет, сальцем их перед этим, конечно, накормили, ну да это-то – святое. Нельзя ж гостей голодными отпускать. А вот того, который…

Вбили мы в землю четыре колышка, привязали его за рученьки-ноженьки. Вылез я в передовой окоп и заорал:

– Эй, вы там! Бляди обрезанные! Я вашу мать ебал, я ваших сестер ебал! Начинаем концерт по заявкам! Сейчас мы вашего Голича живым вскрывать будем! И медленно расчленять! Слушайте его прощальные вопли, суки!

Что тут началось! С той стороны вопли, выстрелы, пленный воет… Не резали мы его живьем, не резали – сам подох, сердце от страха прихватило. Однако наших ребят эта казнь не вернула…

– Эй, парень, ты чего задумался? – Голос старшины Петрова вырывает меня из плена воспоминаний. – Я тебя чего позвал? Помоги мне наверх выбраться! Если сюда немцы придут, не хочу как крыса погибать. Вытащи меня из оврага и помоги позицию найти.

– Хорошо! – Я помогаю Петрову подняться и надеть тяжелый вещмешок. Его и свою винтовки навьючиваю на себя. Подставляю плечо, и мы ковыляем к выходу, возле которого размещен первый пост. Здесь дежурит Максим Зеленецкий – спокойный пятнадцатилетний увалень, сын батальонного комиссара. Один из трех обладателей значка «Ворошиловский стрелок» второй ступени в нашей компании.

– Как обстановка? – машинально спрашиваю я, усаживая Петрова на траву.

– Все тихо! – негромко отвечает Максим, продолжая наблюдать за окрестностями. На нас он только слегка покосился. Молодец – не отвлекается!

– Я тебя просил пару запасных позиций присмотреть, ты присмотрел? – задаю вопрос без особой надежды.

– Конечно, Игорь! – степенно кивает Зеленецкий. – Я даже сектора обстрела с них проверил. Ты ведь посоветовал каждый час небольшие скрытные обходы делать… Показать?

– Пойдем! А ты пока здесь позагорай, мы быстро! – последняя фраза предназначена старшине. Отдаю ему винтовку. – За обстановкой проследи! Если что – свистнешь!

Петров кивает, деловито пристраивая ствол на снятом сидоре. Только сейчас я замечаю, что мосинка у него нестандартная – рычаг взведения затвора не торчит вбок, а отогнут книзу. Так это же снайперка! Вон и планка под прицел. Только самой оптики нет. Все-таки непростой боец старшина Владимир Петров!

Обход потенциальных позиций для обороны оврага мы с Максимом проделываем за десять минут. Парнишка молодец – места выбраны с толком, из четырех я забраковал только одно – там оказались очень большие мертвые зоны. А одна из предложенных позиций так и вообще оказалась конфеткой – прекрасно укрытая кустами неглубокая промоина, примерно как окопчик для стрельбы лежа, из которой можно вести огонь в очень широком, почти двести семьдесят градусов, секторе. Вот здесь мы старшину и пристроим!

– Слушай, Петров, а ты патронами богат? – спрашиваю старшину после перетаскивания.

– Ну, как тебе сказать… – задумчиво протянул Петров, дотошно проверяя директрису стрельбы. Позиция ему явно понравилась, и он, достав из-за голенища сапога устрашающего вида ножик, начал аккуратно срезать нижние ветки кустов. – Тебе для чего? У тебя же немецкий винтарь.

– Есть у меня одна штука… Автоматическая винтовка…

– Светка, что ли? – заинтересованно повернулся ко мне Петров.

– Что? – не сразу понял я вопрос. – А… нет! Не «СВТ». «АВС-36», слышал про такую?

– Слышать слышал, а видеть не видел… Но говорили, что хлопот от нее…

– Могу дать во временное пользование! – делаю предложение, от которого невозможно отказаться. – Винтовка новенькая, на ней мухи не еблись, к ней четыре магазина. Отдашь, когда мы отсюда тебя вынесем. Я потому про патроны и спросил – все-таки автоматическая, боеприпасы жрет, как голодный бегемот. Если у тебя меньше сотни…

– У меня триста штук! – спокойно говорит Петров, аккуратно укладывая раненую ногу.

Вот хомячина, а ведь молчал! То-то у него вещмешок словно кирпичами набит… Старшина – предок прапорщика!

– Ты, случайно, с финнами не воевал? – спрашиваю наугад.

– Да, а как ты догадался? – удивленно интересуется Петров.

– Отец рассказывал, что все, кто Зимнюю войну в боевых частях прошел, штатным боекомплектом не ограничиваются.

– Есть такое дело… – усмехается Петров. – Помыкались спервоначалу… Когда имеющиеся четыре десятка за полчаса боя вылетают, а потом хоть зубами грызи, хоть матом крой… Вот и начали на себе по полпуда патронов таскать. Ладно, давай тащи свой агрегат!

Спускаюсь в овраг. Он уже опустел, остались только раненые, которых планировали отнести второй ходкой. Дай бог, чтобы она состоялась, эта ходка… Так, мой сверток никто не трогал. Что тут у меня? Немецкая ременная разгрузка, подсумки к ней со всякой мелочовкой, малая пехотная лопатка в чехле, большая брезентовая сумка с патронами, две гранаты, фляга с водой… все. Ага, а вот и автомат – к нему тоже не прикасались. Эх… надеюсь, что он Петрову не понадобится – никто нас не найдет. А мне-то что в поиске понадобится? Как раз патроны и фляга. Сумка хоть и тяжелая, но с удобным плечевым ремнем. Интересно, а для чего она фрицам? Ведь явно не для переноски боеприпасов![39]

Надеваю на себя портупею, гранаты сую за ремень, сумку через плечо, карабин в руки… Готов? Пожалуй… Оставленные ребятишки с тоской смотрят вслед, когда я ухожу. Так и хочется обернуться и успокоить. Сказать какую-нибудь глупость вроде «я вернусь». Плохая примета! Но я все равно вернусь…

Глава 9

Рощица, разделявшая овраг и поле, где накануне погибли наши товарищи, крохотная – сто метров в ширину, двести в длину. К тому же вчера в ней прятались от бомбежки несколько десятков человек. Потом здесь же резали жерди и ветки для носилок, брали хворост для костров. В общем, натоптали изрядно. Я хоть и охотник, умею читать звериные следы, но обычно это делается на фоне нетронутой природы, а не посреди городского парка после шумного праздника. Поэтому следы Гончарука отыскались с большим трудом. Помогли его ботинки – они оставляли оригинальный отпечаток, непохожий на отпечатки гражданской обуви. Да и размер…

Цепочка следов вела на запад. Впрочем, дальше шло открытое пространство, то самое, где вчера резвились фашистские летчики и танкисты. И Гончарук двинулся именно к разгромленному поезду и трупам. Что ему там могло понадобиться?

Потратив пять минут на внимательнейший осмотр местности и не заметив никакого движения, я крадучись вышел из-за прикрытия деревьев. Здесь след терялся, но буквально через пару сотен метров я наткнулся на четкий отпечаток армейского ботинка в подсохшей луже крови. И какое-то время отслеживал перемещения беглеца по кровавой цепочке. Но ближе к месту жестокой расправы земля оказалась утоптана и изрыта гусеницами, да и кровь с подошвы Гончарука стерлась – след опять пропал. Однако, бегло осмотрев раздавленные гусеницами тела, я заметил, что их трогали – многие оказались перевернуты. Зачем сержант это сделал? Да, блин горелый! Он же, сволочь, карманы выворачивал! Старательно так…

Я ускорил шаг и пошел по дуге, обходя трупы и внимательно глядя под ноги. Ведь Гончарук уже ушел, надо только поймать дорожку его отхода. Вскоре мне «повезло» – наткнулся на очередное свидетельство мерзости беглеца. Немного на отшибе лежало тело молодой девушки, погибшей, должно быть, еще при бомбежке. И сержант, проходя мимо, задрал на ней подол платьица и стянул трусы. А потом какое-то время топтался рядом – количество отпечатков ботинок превышало два десятка. С этого места след уже не терялся.

Дальше Гончарук шел ровно, никуда не сворачивая. И я, следом за ним, вскоре вышел на дорогу, по которой сегодня утром нас вез дед Пасько. Отпечатков в дорожной пыли явно прибавилось – кроме сержанта отметились два или три мотоцикла. Судя по рисунку протектора, они проехали на восток. Ну а чертов Гончарук снова потянул меня на запад. Пару километров я протопал, не встретив ни одной живой души. А затем мне послышался топот ног. Бежали несколько человек.

Я мгновенно нырнул в ближайшие кусты и принял стойку для стрельбы с колена. Из-за поворота выскочили знакомые личности – братья-разведчики. А вот преследующие их парни оказались незнакомыми. Судя по одежде – местные жители, молодые, лет по шестнадцать. Двое из них держали в руках дубинки, третий – охотничье ружье. Причем выражение их лиц говорило о крайней степени ярости – с такими рожами спортивным бегом не занимаются. Братья явно чем-то насолили крестьянам – и те страстно желали их побить. Как минимум, а скорее всего – прибить насмерть.

Дождавшись, когда погоня проскочит мимо моего укрытия, я, не особо задумываясь, выстрелил по замыкающему. Целился по ногам – я ведь не зверь какой, крестьян без разбора убивать. Обладатель ружья кубарем покатился на обочину, а его дружки по инерции пробежали еще два десятка метров, прежде чем развернулись на звук выстрела. За это время успеваю передернуть затвор, вылезти из кустов, подойти к раненому и подобрать оружие.

– Раритет! Фирмы «Манлихер», – после беглого осмотра я вслух поделился наблюдением с корчащимся на траве парнем. – И откуда у тебя такой ствол? Впрочем, чего спрашивать – вы ведь до революции под австрийцами были? Только почему он у тебя не заряжен? Эй, козлы! Палки на землю, руки в гору! Живо!

Последнее адресовалось подельникам поверженного хозяина редкой модели одностволки и сопровождалось недвусмысленным невербальным воздействием – отбросив бесполезный трофей, вскидываю к плечу свой «маузер» и целюсь. Пареньки, вознамерившиеся атаковать меня со своими дубинами, правильно поняли посыл – уронили импровизированные «демократизаторы» и подняли руки.

– Вот и молодцы! – похвалил я деревенских. – Пуля, она, как известно, дура! Кто такие? Что здесь делаете?

Парни не ответили, злобно зыркая из-под нахмуреных бровей.

– В молчанку, значит, поиграть решили? Ничего… У меня и не такие герои до самой жопы кололись! Ну-ка, быстро взяли своего товарища, и в кусты!

Пнув их пару раз для ускорения, махнул рукой стоявшим в пятидесяти метрах братьям Караваевым, приглашая их подойти. Узнав меня, мальчишки рванули ко мне как на стометровке.

– Игорь, Игорь! – не добежав, закричал Антон. – Мы нашли того деда!

– Спокойно, ребята, спокойно! Отойдем от дороги, и вы мне все расскажете. И начнете с того, как вы умудрились себе на хвост погоню посадить!

– А… мы не виноваты… – хлюпнул носом Антон. – Они… это… того…

– Ладно, ладно. Успокойтесь! Ружье подберите – и за мной!

Найдя укромное место недалеко от дороги, приказал деревенским положить раненого, а самим встать на колени, скрестив лодыжки, и сложить руки на затылке.

– Пикнете – убью! – грозным голосом предупреждаю пленных.

Караваевы стояли рядом, размазывая по потным лицам дорожную пыль.

– Чего они за вами гнались?

– Побить хотели, – пожал плечами Володя. – В деревне меня засекли и погнались.

– А деревня-то далеко? – не дай бог, там выстрел услышали.

– Нет, мы долго бежали! – горделиво сказал Антон.

– Значит, говорите, побить… – Я задумчиво посмотрел на раненого, который от тряски при переноске потерял сознание. И, судя по разливающейся по его лицу бледности, его накрывал болевой шок. Да и крови много потерял – вон какой след остался. Похоже, бедренная артерия задета. – Следовательно, оказывать ему медицинскую помощь не нужно?

– Э… я не знаю! – растерянно развел руками Володя. – Он нам такие страшные слова кричал на бегу… Я даже повторить не могу.

– На кол посадить обещал! Уши отрезать и свиньям скормить, – пояснил Антон. – Кацапами обзывал… И еще много всего…

– Ага… Тогда пускай пока так полежит, – кивнул я. Судя по характеру ранения, этот любитель экзотических наказаний – не жилец. Ну и поделом! – Отдышались? Рассказывайте по порядку!

– Игнат Пасько сидит в сарае на заднем дворе старосты! – выпалил Антон.

– Так-так… А откуда в советской деревне взялся староста?

– Так он вчера вместе с немцами приехал! – «объяснил» Антон.

Поняв, что от младшего толку не дождусь, я посмотрел на Володю.

– Немцы приехали в Татариновку вчера. Несколько танков и бронемашин. Сколько точно – мы не выяснили, – начал рассказывать Володя. – С ними приехал бывший староста. Он два года назад сбежал, а сейчас вернулся. Он и еще несколько деревенских избили председателя колхоза, а его сына-комсомольца повесили на дереве в центре села. Потом немцы уехали, а староста объявил, что никакого колхоза больше не будет.

– А что с Пасько?

– Ну, его вчера не было. А сегодня он приехал и стал звать мужиков на подмогу… москалям. Ну то есть нам помогать… Староста приказал его схватить и начал выпытывать, где они, то есть мы, прячемся. Но Игнат ничего им не сказал. Тогда они его избили и посадили в сарай на подворье старосты. Там он до сих пор и сидит.

– И как вы все это умудрились выяснить? – удивленно спросил я. – Особенно про вчерашние события…

– Так мы это… местных мальчишек пойма… познакомились! – отводя глаза, сказал Антон. – Ну, они нам все и рассказали.

– Били? – хмыкаю понимающе.

– Конечно, нет! Мы ведь пионеры! – «честно» соврал старший брат.

– А то я твои разбитые кулачки не вижу! – усмехаюсь, а сам одобрительно хлопаю Володю по плечу. – Сведения проверили?

– Да! Мы их… ну, этих… с кем… познакомились… поодиночке расспрашивали! Ну, чтобы не сговорились! – Антон огорошил меня познаниями в искусстве ведения допросов. – А потом Володька по селу пробежался и посмотрел.

– Действительно, в самом центре деревни растет большой старый дуб. И на нем висит человек. Повешенный за шею! – продолжил рассказ Володя. – Прямо напротив большой дом – бывший сельсовет, а теперь на нем фашистский флаг развевается. Возле крыльца часовой с винтовкой. Больше никого с оружием я в селе не видел. Немцев тоже нет. А на обратном пути эти… трое выскочили откуда-то и за мной побежали.

– С вами все ясно… Благодарю за службу, товарищи!

– Служу трудовому народу! – проорали довольные похвалой мальчишки.

– Следуйте к месту дислокации! Только… я вас прошу… осторожнее! Еще кого-нибудь не приманите.

– Да мы… да мы бы от них оторвались! – обиженно крикнул Антон.

– Игорь, мы бы ни за что их к своим не привели! – кивнул Володя.

– Верю, ребята, верю! Но все равно – будьте предельно бдительны! Там сейчас за старшего старшина Петров остался. Скажите ему, что я пошел в Татариновку, и поступите в его распоряжение! Все понятно? Выполняйте!

– Есть! – синхронно рявкнули юные разведчики и со всех ног рванули к убежищу.

Проводив их взглядом (и мысленно перекрестив), поворачиваюсь к пленным.

– Ну, а теперь, шановни панове, поговорим с вами… Надеюсь, вы не будете притворяться не знающими русский язык?

Парни не подняли головы.

– Не слышу, блядь! – внезапно заорал я, сопроводив крик легким ударом приклада в бочину одному и тут же зарядив ногой в живот другому. Оба завалились на спину, вопя от боли. Вопя, на мой взгляд, совершенно непропорционально силе ударов. Поэтому я добавил им с ноги еще по паре раз, чтобы издаваемые звуки соответствовали примененному воздействию. – Ну что, суки, будете говорить?

– Що тоби треба-то? – простонал один.

– Для начала – встать!!! На колени, блядь, ноги скрестить, руки на затылок! – проревел я. И когда парни, охая от боли, приняли предписанную позу, сказал спокойным голосом: – Расскажите-ка мне, что происходило в Татариновке вчера и сегодня!

И они начали наперебой, сбиваясь и поправляя друг друга, рассказывать всю историю перехода своей деревни на сторону противника. Принципиально их версия событий не отличалась от уже слышанной от Караваевых. Однако в их рассказе присутствовали некоторые подробности. Оказалось, что староста числился членом какой-то организации, названия которой парни не знали. И в той же организации состояли еще несколько мужиков из их деревни. В основном – зажиточных. Правда, в прошлом году «гепеу» (так они выразились) арестовало двух главных заводил «народного сопротивления» – бывшего полицейского и бывшего хозяина лавки. Но, видимо, своих подельников они не сдали – больше арестов в Татариновке не было. Вскрылась и еще одна интересная деталь – приезда бывшего старосты в деревне ждали. Не конкретно вчера, а вообще… Готовились, собирали оружие, составляли списки неблагонадежных. Ядро боевого отряда (именно так парни и сказали!) состояло из восьми мужчин, вооруженных охотничьими ружьями. На ночь возле сарая, где держали председателя колхоза, а теперь и деда Игната, выставлялся пост. При этом караульный одновременно должен приглядывать и за входом в дом старосты.

– Да тут у вас целый контрреволюционный заговор! – рассмеялся я. – И куда только «кровавая гэбня» смотрела? Не деревня, а рассадник врагов советской власти! Ладно, хлопчики… Вам сколько лет?

– Пятнадцять рокив, – переглянувшись, ответил один из парней.

– Жить хотите?

Жить они, естественно, хотели. Поэтому, по-прежнему наперебой, споря и переругиваясь друг с другом, они нарисовали прутиком на земле план деревни и объяснили, где находятся дома активистов тайного общества. Как я и предполагал, дом старосты (бывший сельсовет) находился в самом центре, на небольшой площади, главной достопримечательностью которой являлся старый дуб, на котором, по легенде, когда-то повесили татар, от чего и пошло название деревни. Самим обстоятельством казни местные жители очень гордились, считая его проявлением самостийности и незалежности.

– Значит, так, шановни панове… Сейчас я отправлюсь в вашу незалежную деревню, а вас оставлю здесь. Не радуйтесь – я вас к дереву привяжу и кляп в рот засуну. Сами не развяжетесь, да и не найдет вас тут никто – если я вас не освобожу, то сдохните гарантированно. Поэтому последний вопрос: что вы забыли упомянуть, из-за чего я не вернусь?

Парни переглянулись и опустили головы. Ага, я, кажется, прав – что-то они мне не сказали.

– На обоих въиздах у село мужики сидять. И так сидять, що их и не бачити – один в сараи ховаеться, инший в лазни. И в будь-який час можуть тривогу пидняти, якщо хто чужий у Татариновку увийти захоче[40].

– Ну, чего-то подобного я ожидал – странно бы было, если бы посты не выставили… А вот скажите мне еще, шановни панове: собаки в деревне есть?

– Е, як не бути? – удивленно глянули на меня «панове».

– И на чужих они лают?

– Брехают, звичайно, як не брехати?

– И если я с огородов полезу, то лай поднимется такой, что глухие проснутся?

– Да, може бути… – парни переглянулись. Видать, никогда не думали об эффективности подобной «сигнализации», воспринимали как само собой разумеющееся.

А я подумал о наличии четвероногих охранников в самый последний момент. Житель-то я городской, а если и выезжаю за пределы кольцевой дороги, то исключительно на дачу, где больших собак никто не держит. А сейчас я просто вспомнил, как в соседнем с моим домом гаражном кооперативе по ночам гавкали прикормленные сторожами дворняги. На каждую проезжающую мимо машину, на каждого проходящего мимо ворот человека. А в деревне таких «брехунов» наверняка не меньше чем по одной на каждое подворье. Полезу через огороды, путаясь в сараях, курятниках и заборчиках, – гвалт поднимется до небес. Значит, надо найти другой способ проникновения…

Тут мой взгляд упал на раненого. Он, похоже, уже откинулся – побелел, как простыня, и черты лица заострились. Пульс уже можно не щупать – и так все понятно, вон какая лужа крови натекла. Сразу наложить жгут своему человеку я бы не забыл, а вот чужому – как-то не сообразил. Но меня больше заинтересовал не сам покойник, а его рубашка – она так и осталась чистенькой, если не считать небольших пятен от пыли, заработанных в момент падения. Рубашка броская – косоворотка белого цвета в национальном стиле, с вышитым воротником и этим… как его? – не помню, вокруг застежек, короче.

А если… Парень был крупнее меня, но в темноте, которая наступит через час-полтора, небольшая разница в комплекции не будет так уж сильно бросаться в глаза. И то, что рубашка больше на пару размеров, – так оно, может, и к лучшему – надену поверх своей, чтобы скрыть портупею и подсумки. Так… а что еще может помочь мне «издалека и со спины» походить на деревенского? Сапоги? Хм… а это мысль! В моих летних туфлях с веревочной подошвой долго по пересеченной местности не походишь – они и так уже на ладан дышат после вчерашней прогулки. Я сравнил ноги – сапоги на размер больше, что некритично, если носить на портянки, а не на носки. Ну и, конечно, головной убор! На покойнике его нет, наверняка потерял при падении, так на пленных надеты какие-то картузы, с них и сниму. Кстати, и рубашки тоже можно с них снять, не обязательно раздевать труп. Впрочем… А не взять ли мне одного из этих парней с собой проводником? Если войти в деревню с ним, то и собаки, возможно, лаять не будут? Лучше взять обоих – типа: ушли трое и вернулись трое. Но двоих мне будет гораздо сложнее контролировать – я ведь не Рэмбо какой.

План постепенно определился – как стемнеет окончательно, возьму одного из пленников, привяжу на него гранату, веревочку от запала в руку. Приходилось слышать, что у немецких гранат время срабатывания чуть ли не десять секунд, вполне можно убежать, но деревенский-то об этом не знает. И поведу парня на поводке – он у меня вместо пропуска будет. Если на кого из местных наткнемся – отболтается, пока я рядом тихонько постою. Авось меня сразу не расколют. Планчик, понятное дело, насквозь авантюрный, но ведь по ночам у них народных гуляний по улицам не бывает. Проскочим!

Глава 10

В путь двинулись в сумерках. На мне красовались косоворотка-вышиванка, сапоги и картуз. Их прежний владелец остывал рядом со своим незадачливым товарищем, надежно привязанным к дереву обрывками собственной рубашки. Про кляп я тоже не забыл.

– На святое дело идем! Товарища из беды выручать! – скрывая легкий мандраж, с улыбкой сказал я Петру – своему вынужденному напарнику.

Но тот в ответ угрюмо промолчал – понятно, что культовый сериал не смотрел. Все его внимание занимала веревочка, тянущаяся из-под полы к моей руке. Гранату я привязал сзади к его брючному ремню. Вторая осталась у меня, прикрытая трофейной рубахой. Одежка вообще оказалась практичной – надежно скрыла весь мой арсенал, ну, кроме висящей на плече винтовки. Очень хотелось верить, что сразу меня не вычислят, позволят подойти на дистанцию удара ножом.

До деревни дошли минут за двадцать – тут и двух километров не было.

– Ну и где дозорный скрывается?

– Ось в тому сарае! – Петр носом показал на стоящее за околицей покосившееся строение (руки я ему за спиной связал). – Пидглядаэ через щили.

– Как подойдем, позовешь его! Только тихо, шепотом! Спросит зачем – скажешь, что нужна помощь, твой друг ногу подвернул, недалеко отсюда лежит. Как его зовут, кстати?

– Тот, що помер – Федор, а якого ти привязав – Мыкола.

– А кто на посту дежурит, ты знаешь?

– Дядьку Матвей повинен бути. Його тильки опивночи зминять.

– Это хорошо, до полуночи у нас еще пара часов есть. Ну, двинулись, что стоишь? – Я легонько натянул веревку, выбирая слабину. – Идем быстро, но спокойно.

Мы подошли к околице быстрым шагом, но без суеты. Особой опасности ведь нет – друг всего лишь поскользнулся и упал… неудачно. Ну да, больно ему, но так ведь сам виноват – растяпа. Я настолько вошел в образ, что сам почти поверил в страдающего неподалеку от собственного головотяпства парня. В указанном Петром сарае явно кто-то сидел – из широких щелей между досками валили густые клубы махорочного дыма. Двойка с занесением в грудную клетку такому часовому!

– Дядьку! Дядьку! – позвал курильщика Петр.

Скрипнула дверь, в открывшемся проеме показалось усатое лицо.

– Це ти, Петро? Що тоби треба?

– Та Мыкола ногу пидвернув, вправити не допоможеш?

– Та де вин? – Матвей вышел из сарая. – Чого ви его сюда не притягли?

– Так вин не захотив, казав, що дуже нога болить!

Шаг, еще шаг… Видать, часовому скучно на посту – и он обрадовался возможности поболтать. Я, пользуясь его дуростью, подошел вплотную. В последний момент он догадался, что перед ним чужак, – выражение лица изменилось, но хорошо заточенный немецкий штык-нож уже вошел под ребра. Глухо хекнув, Матвей начал заваливаться на спину, и мне осталось только слегка подкорректировать траекторию его падения, чтобы тело не наделало шума. Затем я сделал контроль – резанул глотку, сгоряча не рассчитав остроты лезвия и практически отхватив мужику голову.

Петр дернулся было бежать, но натянутая веревка остановила его порыв. Дрожа, как в лихорадке, парень выпучил глаза и судорожно блеванул себе под ноги. Ничего, перетопчется, сучонок… Небось как комсомольца вешали, так гоголем ходил.

– Чего встал столбом? Дальше веди! – я пнул Петра под задницу, посылая его вверх по улочке. Трофеями, оставшимися на уничтоженном караульном посту, займусь потом. Если жив останусь…

Проход через деревню прошел, как я и предположил, – незаметно. Никто нам по пути не встретился, а собачки только лениво-дежурно побрехивали, да и то не все, а, видимо, страдающие бессонницей. Не прошло и пяти минут – на фоне чуть более светлой западной стороны неба показалось дерево. Да, дуб, но не гигантский, а просто большой. Был бы огромным – я бы его еще с околицы увидел. На толстой нижней ветке действительно висел человек. Напротив стояла классическая изба-пятистенок, отличающаяся от своих соседок только наличием нестандартного высокого крыльца. Козырек крыши украшал флаг, разглядеть символику да и цвет которого в темноте представлялось затруднительным.

Возле крылечка пульсировал красный светлячок – еще один любитель покурить на посту. Мы неторопливо подошли к калитке. Особого беспокойства часовой не проявил – чего бояться? Он в самом центре родного села, кругом тихо, собаки не лаяли, караульщики на околицах тревоги не поднимали.

– Эй, хто там? – расслабленно окликнул нас часовой.

– Це я, Петро! – ответил мой «пропуск». – А це ти, дядьку Андрий?

– Я! – часовой кивнул, не вынимая папиросу изо рта, от чего красный светлячок описал в темноте фигуру, похожую на китайский иероглиф «Дза-тунь», любимый фанатами фэньшуя. – И чого вам не спицца? Чого бродите?

– Так тут людина до пана старости прийшов, поговорите хоте! – как и договаривались, сказал Петр, между делом открывая калитку и делая шаг к крыльцу. Я, естественно, последовал за ним, стараясь, чтобы меня скрывала от Андрея фигура «напарника».

– Поговорити хоче? А хто вин такий? – безмятежно спросил часовой, даже не вставая со скамейки.

– Эх, как были вы крестьянами, так ими и остались! – сказал я, сделав шаг из-за спины Петра и коротко пробивая прикладом чуть выше огонька папиросы. – Вам хоть копье дай, хоть ракетную установку! Проебете и то и другое!

После звука удара послышался приглушенный треск. То ли переносица, то ли шея. Часовой сполз со скамейки, глухо брякнула стоящая рядом двустволка. Для контроля я еще раз ударил Андрея прикладом в голову, на этот раз со всей дури. Мерзко чавкнуло. Ну, теперь он точно покойник… Душегубствовал я отнюдь не из мелочной кровожадности, а исходя из простого армейского принципа не оставлять за спиной живых врагов.

А теперь нанесем визит старосте! Можно, конечно, втихаря освободить деда Игната и свалить подальше, но почему не совместить два богоугодных дела? Под вторым я имел в виду очистку Земли от всякой мрази.

На случай присутствия в доме гостей я достал из-под рубашки гранату. Даже если там никого, то увесистая колотушка на длинной ручке – само по себе оружие. Да и пугануть можно.

– Пошли, помощничек! – тяну за веревочку Петра. – Иди вперед, дверь открывай!

Пройдя длинными темными сенями, Петр толкнул тяжелую дверь и тут же полетел вперед от могучего удара в спину. Веревочку от запала гранаты я выпустил из рук заранее. За стоящим под окнами длинным столом сидели два человека. Дородный лысый мужчина в полувоенном френче, с залегшими возле рта брюзгливыми складками, и мой недавний знакомый, мародер-любитель Гончарук. Причем бывший сержант уже успел переодеться в гражданку и щеголял красивой синей рубашкой.

Оба вытаращились, словно к ним на огонек забрел невиданный зверь. Схватить стоящее рядом оружие – две винтовки – они даже не попытались. Гончарук первым получил по башке гранатой и рухнул с лавки, а вторым ударом я сломал старосте ключицу.

– Хорошая вещь – граната! – доверительно сообщил я мужчине, смотревшему на меня расширенными от боли и страха глазами. – Правда, саперная лопатка лучше, даже если не точить. Однако рубани я тебя лопаткой, ты бы уже кони двинул. А мне с тобой поговорить нужно… Что тебе этот гад сказал?

Похоже, еще один герой решил в молчанку поиграть. Хрясь! Лежавшая на краю столешницы ладонь старосты расплющена молодецким ударом. Аж миски подпрыгнули! А в мисках деревенские разносолы – сало, соленые огурцы, квашеная капуста, свежий хлеб. Венчала композицию полуведерная бутыль с самогоном. У меня даже слюнки потекли, и в пустом брюхе громко заурчало. Но жрать некогда – надо сначала дело сделать, за которым пришел.

Спихнув с табурета тихонько скулящего пана, я обошел стол и осмотрел прислоненные к стене винтовки. Одна оказалась трехлинейкой, видимо той самой, что я вручил Пасько, а вот вторая… Надо же – опять раритет! Винтовка Бердана! Ну, она мне без надобности – хрясь! – ложе разлетается в щепки от контакта с головой начавшего подавать признаки жизни Гончарука. Дезертир затихает, и, похоже, уже навсегда.

– Так, а что это пан староста пытается левой рукой на правом боку достать? – обратил я внимание на странные телодвижения мужчины. – Ах, так у тебя там кобура висит! Недоработка с моей стороны! Сразу не проверил. А ну как ты все-таки пальнул бы? Ну, ничего, сейчас исправлюсь!

Сдергиваю с мужика ремень вместе с кобурой.

– Что у нас там? Гм, неплохо! «Люггер»! Он же «парабеллум». Интересная машинка, хотя и на любителя! – вешаю ремень через плечо. – Хорошо снабжают своих холопов арийцы.

– Сам ты холоп, кацапский выблядок! – пробурчал пан староста, баюкая разбитую руку. – Эх, попадись ты мне…

– О, голос прорезался! – восхитился я. – А то мне показалось, что ты язык откусил! Насчет «попадись»… А разве я сейчас не здесь? Или ты можешь только вдесятером на одного?

Черт! Не удержаться – беру со стола соленый огурец и принимаюсь с аппетитом им хрустеть. А хлебушек-то как пахнет! Ох, ты! Тут и колбаска домашняя имеется! Блин, заканчивать надо этот балаган, собирать жратву в мешок – и к своим, к своим! Меня там, раскрыв клювики, пять десятков голодных щеглов ждут.

– Итак, повторю вопрос, пан староста: что успел тебе рассказать этот человек, ныне покойный? Будешь молчать – вторую руку разобью. А потом коленками займусь, ступнями, локтями… Или сразу с яиц начну!

– Вин казав, що недалеко звидси в лису ховаються дити червоних командирив. И що треба их зловити и здати нимцям.

– Ты кому-нибудь еще об этом сказал? Немцам сообщил?

– Не успел… – с ненавистью прошипел староста. – А то бы вас, выблядков, немчура бы уже танками давила. Как вчера бошки под гусеницами хрустели… любо-дорого было слышать!

– Ах ты, гнида… – я замахнулся на старосту гранатой, но в последний момент остановил удар. – Если ты там был, то наверняка знаешь номер подразделения! Кто это сделал?

– Поквитаться хочешь, щенок? – усмехнулся староста. – Да тебе жить осталось пара дней. Долго в здешних местах прятаться не выйдет! А дружков твоих вонючих, как червей, давили доблестные панцерманы пятнадцатого танкового полка одиннадцатой танковой дивизии под командованием обер-лейтенанта Хельмута Робски!

– Рота? Батальон? Впрочем… на хер такие подробности! Номера дивизии вполне достаточно… Наверняка такие твари у них не одни… Бошки, говоришь, хрустели?.. Ты не надейся – быстрой смертью не умрешь… Я тебя, суку, теперь долго убивать буду!

– Да кто ты такой? – поразился староста.

– Ты все равно не поверишь… – улыбнулся я. – Петя, а ты куда собрался? Ну-ка, возьми веревочку да свяжи пана старосту! Где взять? Так вон она, под лавкой лежит! Небось для нас приготовили, козлы… У самого руки связаны? Так давай я тебе обрезание сделаю! Испугался? – Я перерезал путы на дрожащем от страха парне. – Крепче вяжи, крепче! Кляп не забудь! Да-да, можно из полотенца. А теперь веди во двор!

После тусклого света керосиновой лампы мне показалось – на улице абсолютная чернота. Поэтому я несколько секунд постоял на крыльце, ожидая, пока глаза привыкнут к темноте. Петр неуверенно топтался рядом. Наконец я начал различать контуры домов, дуб с висящим на нем покойником.

– Пошли, родной! – я легонько ткнул парня в плечо. – Где тут у вас зиндан?

– Что? – не понял Петр.

– Тюрьма, говорю, где? Сарай, в котором дед Игнат заперт!

– А, это… Это там! – Парень обогнул угол дома и прошел на задний двор. Здесь стояло еще несколько построек. Дверь одной из них оказалась приперта колом, и Петр указал именно на нее. – Тут они!

– Кто… они? – растерялся я.

– Дык… дед Гнат и Пал Палыч, председатель… наш, – с запинкой ответил Петр.

– Ты, давай, колышек отвали и дверь открой! А теперь в сторонку отойди, и не дай бог дернешься – прирежу на хер! Вот к стеночке встань и ноги пошире расставь! Еще шире, твою мать!

Поставив парня в позу «землемера», я осторожно заглянул в открытую дверь сарая и… еле успел отдернуть голову, когда в нее из чернильной тьмы прилетел какой-то предмет.

– Пасько, мать твою за ногу! Ты совсем охренел, старый пень! А вот я сейчас тебе туда гранату кину!

– Игорь, ты? – донесся изнутри сарая недоверчивый голос.

– Нет, блин, ангел в тюбетейке! Выходи давай! И председателя выводи!

– Отошел уже Пал Палыч, царство ему небесное, – дед Игнат, крестясь, вышел из «узилища». – Жаль, хороший был человек, справедливый, хоть и недалекого ума. Так ты за мной пришел, Игорь?

– За тобой, дед, за тобой! Давай, собирай манатки, если они есть, и валим отсюда!

– А… староста? Еще и караульщик у крыльца должен… быть! О, Петро, и ты здесь? Игорь, да ты, я посмотрю, уже компанию себе нашел! Только они втроем всегда ходят, Петр, Федор да Николай.

– Знаю, дед, знаю, – усмехнулся я. – Те двое сейчас в лесу… А вот Петя решил мне помочь, после недолгих уговоров. Староста в доме, а караульщик так у крыльца и… лежит.

– Неужели всех насмерть положил? – поразился моим словам Игнат.

– Нет, что ты… Только половину! – рассмеялся я. – Пошли уже! Не дай бог какие-нибудь гости нагрянут. И, кстати, на вот – винтарь свой держи!

– Так ты, Игорь, специально за мной пришел? – еще раз спросил Пасько, машинально проверив винтовку и повесив ее на плечо.

– Да, блин, сказал ведь уже – за тобой! Русские своих не бросают!

– Ну, тогда… Пойдем! – решился старик. – Со старостой я бы поговорил… по душам, но, видно, не судьба…

– Да жив он… пока. Только давай так сделаем – разговор со старостой на потом оставим! Возьмем его с собой в лес, а уж там, на природе…

– Хорошо, Игорь, хорошо! У нас время есть или погоня на хвосте?

– Есть… немного!

– Тогда я пойду, лошадей запрягу, а ты пока из этого сарая зерно вынеси. Будет чем твоих ребятишек накормить. И я чего-нибудь прихвачу…

– Хорошо, только быстро! К крыльцу подъезжай! Да не шуми, а то разбудим полдеревни…

– Не маленький, понимаю… – Пасько ушел быстрым шагом. А я повернулся к Петру.

– Ну, чего стоим? Кого ждем? Вперед, родной, на погрузку!

К моменту, когда Пасько подогнал к крыльцу большую телегу, запряженную двумя здоровыми лошадьми, мы успели вытащить к калитке шесть мешков с зерном. Рядом с этой кучей примостился узелок с разносолами со стола пана старосты и сам староста.

– Откель такой экипаж? – спросил я деда. – Махнул на кобылу?

– Реквизировал! – не стал вдаваться в подробности Пасько. – Давай грузиться! О! Пан староста, какая встреча! Ладно, потом покалякаем… Сажай его сверху, Игорь! Эх, пустить бы сюда красного петуха, да баб с детишками жаль… Столько лет рядом жили, я их друзьями считал… Сволочь эту, старосту, писать и читать по-русски учил… А они вот как со мной… Ладно, поехали!

– Погоди, старик! Надо комсомольца с дуба снять. Нехорошо так оставлять. За Петром присмотри, чтобы ноги не сделал, а я быстренько…

Срезаю веревку и пристраиваю тело между могучих корней. Молодой совсем парень… был. Жаль, что похоронить по-человечески некогда. Что уж о нем говорить, если в паре километров отсюда несколько сотен погибших лежит?

Возвращаюсь к телеге и пристраиваюсь бочком, чтобы одновременно видеть старосту и Петра. Впрочем, староста надежно связан, а парня я нейтрализую, снова взяв в руку ленточку от запала гранаты.

– А он не выглядит очень старым… Неужели этому дубу больше пятисот лет? – мимоходом спрашиваю Игната.

– Почему ты так подумал? – удивленно оборачивается ко мне Пасько.

– Так на нем вроде татар повесили, нет? А когда у нас татары на Русь приходили?

– Ах, ты об этом… – рассмеялся старик. – Да, повесили… Татар… скупщиков шерсти и мяса, двух купцов из Казани. В конце прошлого века повесили – что-то они с местными торгашами не поделили, вот те их и подкараулили.

И опять, как прошлой ночью, трясусь на телеге в полной темноте. Как дед умудряется что-то видеть – загадка. Даже приметный ориентир – гнутую березу, я пропустил. Увидел Петр.

– Кхм… – робко кашлянул он. – Уважаемый, там в лесу…

– Ах да! – спохватываюсь я. – Дед, тормози!

Аккуратно освобождаю Петра от привязанной гранаты. Отпущу дурака, я ведь не фашист, чтобы пятнадцатилетних пацанов убивать. Погибший Федор – несчастный случай, стрелял-то я по ногам.

– Значит, так: ты мне помог и теперь свободен! Только мне больше не попадайся! И язык за зубами держи! В твоих же интересах молчать, а то ведь свои тебя не простят за то, что помог Матвея и Андрея убить и старосту похитить. И не дай бог, ты на нас погоню наведешь! Никакие немцы тебя не защитят – вернусь и всех поголовно вырежу, а деревню спалю к ебеням! Понял?

– Да! – грустно ответил парень. – Можно идти?

– Ступай, хлопчик, ступай!

Петр скрылся в темном лесу. Пасько тронул лошадей и удивленно покрутил головой:

– Не ожидал от тебя…

– Надо было зарезать?

– Ты странный парень, Игорь… Говоришь и ведешь себя, как взрослый, – старик замолчал, не став развивать мысль. Зато лежавший рядом пан староста начал ворочаться и мычать. Пришлось легонько ткнуть его в раздробленную ключицу. Взвыв, на этот раз от боли, мужик правильно понял мой добрососедский жест и больше не пытался разговаривать через кляп.

Через пару минут Игнат спросил:

– Куда ехать-то?

– Пока на старое место, а там посмотрим. Наши должны были другое укрытие найти. Только ты так езжай, чтобы следы…

– Не бойся, проеду так, что никто на вас не выйдет!

– Вот и хорошо! – немного успокоился я. – Ты пожрать не хочешь? Староста угощает!

– Нет, Игорь, как-то не до этого… – снова впал в задумчивость старик.

– Ну, как скажешь, а я, пожалуй, перекушу. Уж больно завлекательно колбаска пахнет, а у меня с полудня, кроме крохотного бутербродика, ничего во рту не было.

Запустив руку в узелок, нащупываю круг колбасы, вытаскиваю и уже примериваюсь отрезать, но вовремя вспоминаю, что я сегодня делал этим ножом… Ладно, тогда оторву… Не рвется, зараза!.. Пришлось кусать от целого круга, заедая отломанной от каравая горбушкой. На гарнир достал соленый огурец. Простая деревенская еда пошла на голодный желудок лучше всяких деликатесов, и я так увлекся процессом, что опомнился только тогда, когда отгрыз полкруга. А ведь надо и ребятам оставить, не одним же зерном им питаться. С сожалением убираю еду – только во вкус вошел.

Надо же! Пока жрал – не заметил, как мы свернули с дороги. Опять Пасько вез меня по каким-то тропкам, где кусты царапали бока лошадям, а телега цепляла бортами деревья. Да уж – с таким «сусаниным», как Игнат, мы имеем реальный шанс не попасться на глаза никому.

– Слушай, дед, а ты вот так «по-партизански», лесами, можешь нас к Киеву вывести? – полушутя-полусерьезно (чем черт не шутит?) спросил я.

– Нет, до Киева не выйдет, а вот до Острога – вполне! – серьезно ответил Пасько. – Тут всего-то тридцать километров. И там Красная Армия. По крайней мере – с утра была.

– Хм… Как узнал? – удивился я, торопливо прикидывая варианты.

Тридцать километров – за ночь можно пройти… Ага… если ты здоров, а у меня раненые. Все равно – там наши, и можно сбегать за помощью! Неужели вояки откажутся спасать детей? Нам и нужно-то три-четыре грузовика. Ну, пять… И броневик с пулеметом, чтобы по дороге никто не обидел… Блин, какой броневик, если тут немецкие танки шастают? Выходит, и нам в прикрытие танки нужны? Ептыть – это ведь целая войсковая операция получается… Мать-перемать! Вполне могут отказаться. Доказательств-то у меня нет. Мало ли что буровит какой-то подросток? Будь я на месте советского командира, к которому пришел некий подозрительный пацан с требованием спасти «кого-то там», – послал бы, не задумываясь. Тем более что нашим явно не до «спасения рядового Райана» – фашисты прут, как паровой каток. Значит, надо пробиваться самим!

– Так инфа точная?

– Что? – переспросил дед.

– Я говорю: информация верная? – повторил я, проклиная свой дурной язык, с которого постоянно слетали непонятные для окружающих слова.

– Не знаю, – качнул головой старик. – Я слышал, как Панас деревенским сказал: в Остроге краснюки окопались, но скоро германцы их оттуда вышибут.

– Понятно… – огорчился я. – Сообщение агентства ОБС…

– Игорь, ты иногда очень странные выражения употребляешь! – вполголоса заметил Пасько.

– А… бывает, да… Не обращай внимание, дед! Это шутка такая: ОБС – одна бабка сказала. Да и кто такой этот Панас? Мало ли где и что он услышал? Как его спросить?

– Спросить-то легко, Игорь! – усмехнулся дед. – Вот сейчас остановимся в укромном местечке и поспрашиваем…

– Так это пан староста? – догадался я. – А чего – в укромном? Доехали бы до места, а уж там…

– Эх, Игорь… – вздохнул старик. – Я его хочу допросить с пристрастием! А там дети, как при них?

– Пытать, что ли, собрался? – рассмеялся я. – Любите вы, белая кость, эвфемизмами жопу прикрывать! Впрочем, ты прав – даже если все мои ребята успели на новое место перебраться – шуметь там ни к чему. И так уже по полной засветились.

– Странный ты парень, Игорь… – опять завел шарманку Пасько, но сразу смолк, поняв, что повторяется.

А я через пять минут начал бороться со сном. Он навалился как-то сразу, накрыв, словно тяжелое свинцовое одеяло. Разные факторы сработали в комплексе – тут и откат после многочасовой беготни с нервотрепкой, и сытный ужин, и укачивающее действие транспорта. Глаза не то что слипались, они просто захлопнулись после очередного моргания и уже не желали открываться вновь.

– Дед, нам далеко еще?

– Нет, километр, может, полтора… Правда, по лесу, так что небыстро. Да и с Панасом дела надо порешать… Ты, смотрю, совсем сонный! Так покемарь, пара часов есть.

Не в силах бороться, я улегся поудобней, пристроив винтовку под рукой, а пистолет перевесив на живот. Отрубился мгновенно, едва успев положить голову на мешок с зерном.

Проснулся от странного звука – в первый момент показалось, что рядом скрипит несмазанная калитка. Проспал я изрядно – небо уже начало светлеть. Телега стояла под «навесом» огромных веток могучего дуба. В натуре пятисотлетнего, а не того, что украшал Татариновку. Беглый обзор местности сразу показал, что такой гигант здесь не один – мы находились на небольшой полянке посреди дубравы. На соседнем дереве вверх ногами висел пан староста. Он и издавал тот неприятный звук, что сработал как сигнал будильника. Приглядевшись, я заметил, что Панас не просто привязан за ноги, а еще и хитро перекручен веревкой на уровне груди. Пасько стоял перед ним и что-то негромко говорил, периодически хлопая его ладонями по ушам.

– Воспитываешь? – душераздирающе зевнув, спросил я, с наслаждением потягиваясь. – Или допрашиваешь?

Пасько оказался настолько увлечен, что не обратил на мой вопрос никакого внимания, продолжая энергично бурчать в перевернутую (и перекошенную от боли) морду старосты. Видя такую занятость, я не стал мешать старику беседовать по душам со своим бывшим односельчанином, решив заняться личной гигиеной. Не торопясь, снял «трофейную» рубашку, снарягу, перепоясался ремнем с пистолетом, сходил по малой нужде в кустики, потом насобирал в платок росы и протер лицо. Умылся и оправился, стало быть…

Затем снял трофейные сапоги. Ох, ну и амбре! Тонкие хлопчатобумажные носки, бывшие на мне с момента переноса, явно не предназначались для активных многокилометровых прогулок на свежем воздухе, и потому сопрели и начали расползаться. Стянув с себя эти вонючие тряпочки и отбросив их подальше, я, в качестве водной процедуры, прошелся по мокрой траве и, насухо вытерев ноги полой чужой рубахи, внимательно осмотрел ступни. Опыт подсказывал, что любое повреждение вроде небольшой потертости или опрелости, на которое в мирной жизни не обращаешь внимания (принял душ и заклеил пластырем), в боевой обстановке превратят твою жизнь в настоящий ад. Здесь нет возможности каждый день мыться, менять белье и чистить зубы. И если с запахом изо рта солдат может сохранять боеспособность довольно долго, то язвы на ступнях гарантированно сведут мобильность к нулю.

Так, и что мне делать? Вроде бы во вчерашних немецких трофеях я видел чистые носки и присыпку… Предусмотрительные были гансы… Ну так сумки со столь необходимыми мне сейчас вещами остались на стоянке. До которой вроде бы недалеко… Надеть пока сапоги на босу ногу? А вдруг что-то пойдет не так и мне придется пробегать целый день? Тогда к вечеру я совершенно определенно получу кровавые мозоли, а на следующий день они загноятся. Пустячок вроде бы, но через три дня я окончательно выйду из строя.

Блин, и чего я мудрю? Вот же на телеге лежит кусок относительно чистой ткани – чужая рубашка. Шаблонность мышления сказывается, раз о чистых носках мечтаю, в упор не видя простого выхода! Сделаю из рубахи портянки, в них даже удобнее, чем в носках.

Обувшись, занялся оружием – проверил «подарок» пана старосты. «Парабеллум» оказался старым, можно сказать раритетным – воронение практически стерлось, а деревянные щечки рукоятки изобиловали царапинами. Все-таки практичные фрицы не стали баловать своего холуя, спихнув ему то, чего не жалко. Механизм затвора при взведении заело в верхней точке. Пришлось ставить его на место ударом ребра ладони по рычагу. К этому времени уже достаточно рассвело, и я решил привести ствол в порядок, тем более что Пасько с Панасом по-прежнему занимались полюбившимся делом: староста скрипел от боли, а дед что-то тихо у него выспрашивал.

Покопавшись в снаряжении, нашел принадлежности для чистки и масленку. Расстелил на мешке остатки рубашки. К разборке приступил не без некоторого опасения – держать в руках эту допотопную машинку мне приходилось, но ковыряться в ней – нет. Наконец, получив по пальцу возвратной пружиной, я победил детище сумрачного тевтонского гения – разложил на составляющие. Вполголоса матеря Борхарда вкупе с Люгером за переусложненный, на мой взгляд, механизм, смазал детали, и с трудом, но все-таки собрал. Проверил работу затвора – теперь все двигалось штатно. На всякий случай переснарядил оба доставшихся магазина. Вставил, дослал патрон, поставил на предохранитель. Ну, теперь все в порядке.

Пасько наконец-то закончил разговор с паном старостой и теперь, задумчиво теребя подбородок, смотрел куда-то в лес. Ага, загрузился дед… Ну, не буду мешать, продолжу сборы. Надеваю немецкую портупею, поправляю ремни, подгоняю. Проверяю карабин, боеприпасы, штык-нож. Все в норме.

Блин, я уже готов выдвигаться, а Игнат, как завороженный, любуется восходом. Что ему Панас наговорил?

– Эй, дед! Ехать пора! – напомнил я Пасько о своем существовании. – Слышь, твое высокоблагородие, очнись!

– Что? – Старик вышел из созерцательного состояния и посмотрел на меня, словно впервые увидев.

– Я говорю: двигаться пора! Солнце уже поднимается, а мы здесь застряли! Выпотрошил клиента?

– Как ты сказал? Выпотрошил? Э-э-э… еще нет, – покачал головой Игнат. – Но рассказал он мне много интересного.

– Сам его кончишь или мне помочь?

– Сам, конечно, – усмехнулся старик. – Возьму грех на душу. Такой твари не место среди живых.

И каким-то совершенно будничным движением Игнат вынул из-за голенища нож и чиркнул старосту по горлу. Блин, да дедуля живорез почище меня!

– Поехали, чего встал? – оглянулся на меня старик, забираясь на передок телеги. – Если бы я не видел, как ты ночью мужиков резал, то подумал бы, что ты крови испугался!

Он еще и подкалывает!

– Да я хотел у него карманы обшарить, на предмет патронов к «парабеллуму», а теперь к нему хрен подойдешь – хлещет, как из быка.

– А, ты вот чего… – хмыкнул Пасько. – Садись, поехали! Карманы я уже обшарил. Не обломится больше ничего, там только расческа, сигареты, спички, грязный платок и какой-то документ, именуемый «аусвайс». Ни патронов, ни секретных карт…

– Ну что же… Не жили богато – не хер начинать! – рассмеялся я, садясь рядом со стариком. – Поехали! Правда, я обещал ему медленную мучительную смерть… Нехорошо обманывать!

– Считай, что обещание выполнил! – деревянным голосом сказал Пасько. – Он три часа, с самой полуночи умирал. Когда я его ножиком чикнул, уже и не дышал почти…

– Хм… Ну ты даешь, твое благородие! Это что же за китайская пытка такая? – заинтересовался я.

– Не, не китайская… Этому меня польские офицеры из Дефензивы научили… В двадцать втором… Два часа обучали, суки, пока мои ребята на помощь не подоспели. Как выжил – до сих пор удивляюсь! – огорошил рассказом Игнат и добавил после паузы: – Не нужно тебе, Игорь, эти живодерские способы знать. Не нужно, поверь мне!

– Ладно! – кивнул я. – Мы уж по-простому – ножичком. А если надо будет кого-нибудь примучить, как пана старосту, то я тебя позову! Есть у меня еще один кандидат на вдумчивую беседу… Запомни на всякий случай, а то мало ли что… Вдруг не доживу… Топчет нашу землю гнида по имени Хельмут Робски, обер-лейтенант одиннадцатой танковой дивизии.

– Это тот, который?.. – внимательно посмотрел на меня Игнат.

– Да, это он отдал приказ давить танками раненых детей и женщин.

– Хорошо, Игорь, запомню! – серьезно кивнул старик.

Удовлетворившись обещанием, я тоже кивнул и огляделся по сторонам. Ептыть, и как он дорогу находит – складывалось ощущение, что мы едем по непролазному лесу, но телега ни разу не застряла!

Внезапно впереди грохнул винтовочный выстрел. Через секунду еще один. К перестрелке немедленно присоединилось два десятка стволов, а затем заработал пулемет. Судя по звуку – немецкий[41].

– Игорь! Нам до вашего убежища пятьсот метров осталось ехать! Это не по твоим там германы лупят? – озабоченно сказал Игнат.

Глава 11

Мы бросили телегу и рванули через лес бегом. Пока я летел, каким-то чудом не спотыкаясь о корни и не путаясь в буреломе, в голове билась одна-единственная мысль: «Успели уйти или нет?»

На опушку выскочил всего через пару минут после старта. Старик безнадежно отстал. Одного взгляда на развернувшееся передо мной поле боя достаточно, чтобы понять – гоняют не моих. Лесок между оврагом-убежищем и разбитым поездом – слева, примерно в семистах метрах. Нас разделяет широкая низина с проходящей по дну проселочной дорогой. Дальше грунтовка выныривает из низины и тянется на юго-восток, повторяя направление «железки». Слева от дороги гречишное поле, на дальнем конце которого вчера подобрали старшину Петрова и бывшего сержанта Гончарука. На том месте я потом выставил пост, чтобы встретить возвращающихся с таинственного задания подчиненных Петрова. И, похоже, они все-таки вернулись…

Можно предположить с большой вероятностью, что группа наших бойцов двигалась через поле к оврагу, служившему нам укрытием. И их засекли проезжающие по дороге немцы. Фрицы численностью до полусотни, растянувшись короткой цепью, лупили в одну точку – туда, где метрах в трехстах от проселка посреди гречихи торчали несколько молоденьких березок.

Стреляли фашисты спокойно, размеренно, как на полигоне. Не опасаясь ответного огня, стояли в полный рост, даже не пытаясь укрыться за бронетехникой.

Немецкая колонна, состоящая из трех полугусеничных бронетранспортеров, десятка мотоциклов и шестиколесного броневика с каким-то непонятным навесом на крыше, стояла на правой обочине. Непосредственно в бою принимал активное участие только один БТР, с которого короткими очередями бил пулемет. Присмотревшись, я неожиданно обнаружил стоящий немного в стороне танк. Он тоже бездействовал, только торчащий в верхнем люке танкист периодически прикладывал к глазам бинокль, видимо, оценивая результаты стрельбы своих пехотинцев.

Возможно, что именно этот офицер, прикинув итоги стрелковых упражнений, отдал команду остановить перевод боеприпасов. А может, это сделал другой. Но выпустив еще по паре пуль, фашисты слаженно прекратили огонь. По всему было видно, что они чувствовали себя в полной безопасности – сразу повесили карабины на плечи, начали перешучиваться и смеяться. Отработали они неплохо – молодые березки, торчащие посреди гречихи, срублены практически под корень. И если за ними кто-то прятался… то вряд ли выжил.

К этому времени я, прячась за деревьями, сместился вдоль опушки вправо, заходя фашистам во фланг и тыл. Теперь до крайнего из них было метров семьдесят. Однако стрелять немцам в затылок не торопился – вдруг пронесет, и они поедут дальше по своим делам. Явно ведь случайно тут тормознули. Я хоть и поклялся убивать этих тварей без разбора, но все-таки был человеком опытным и знал, что лезть в одиночку на полсотни врагов под прикрытием бронетехники – глупость, граничащая с идиотизмом.

Совсем рядом со мной выскочил из леса Пасько. Старик запаленно дышал, с хрипом выталкивая воздух из легких. Но винтовку держал наизготовку.

– Дед! – тихонько окликнул я его. – Давай сюда!

Игнат, пригнувшись, подобрался ближе и залег за стволом поваленного дерева, высунув между ним и землей самый кончик винтовочного дула.

– Что тут было?

– Видать фашисты среди гречихи кого-то заметили и всем взводом по ним отработали. А сейчас, видимо, решают – дальше ехать или сходить проверить… – Два офицера действительно обсуждали что-то между собой, периодически показывая руками на поле. Через несколько секунд дискуссия закончилась – прозвучала команда, которую я из-за большого расстояния не разобрал. Но зато мы сразу увидели ее выполнение: от немецкой цепи отделилось десять человек, двинувшихся вперед.

– Понятно… Группа контроля… – прокомментировал я увиденное. – Если там хоть кто-то в живых остался…

Договорить я не успел – события неожиданно понеслись вскачь. Из гречихи одновременно ударили сразу несколько стволов. Судя по высокой плотности огня, работали три-четыре самозарядные винтовки и пара пулеметов. Контрольную группу немцев смело в считаные секунды – они даже залечь не успели. Затем невидимые стрелки перенесли огонь на остальных – и, пока гансы врубались, успели поразить еще полдесятка.

Уцелевшие фашисты все-таки залегли и открыли ответный огонь. С бэтээров заработали пулеметы. Еще минута, может, две, и немчура окончательно оправится от шока. Растянутся пошире, охватят с флангов, а потом, под прикрытием брони, сделают рывок и забросают гранатами. Если к тому моменту еще кто-то будет сопротивляться.

Ну, что же… Вот теперь наступила моя очередь вмешаться. С моей позиции пулеметчики, стоящие у турелей в БТР, видны как на ладони. И дистанция самая подходящая – от ста до двухсот метров.

– Дед! Я работаю по пулеметчикам, а ты страхуешь! Бей тех, кто назад оглядываться начнет! Особенно следи за танком!

Спокойно целюсь. Выстрел! Первый готов! Переношу прицел на второй бэтээр. Выстрел! Второй готов! Рядом стреляет Игнат. Куда это он? Ага, в первом бэтээре на смену убитому вылез второй номер расчета. И получил свое. Работаем дальше! Есть третий! Пасько четко отрабатывает вторых номеров. Так… Теперь танкист – вон как он башкой вертит, к биноклю прилип. Правда, до него подальше будет – около трехсот метров. На таких дистанциях я без оптики не работал. Если только на подавление… Ну ничего, когда-то надо начинать! Угу, прицел регулировать не надо – насечки на планке идут с шагом в сто метров, но первое деление приходится на четыреста. Значит, до этого – дистанция прямого выстрела. Ветра вроде нет – трава и ветки деревьев почти не колышутся. Ну, с богом!..

Бах! Приклад жестко толкает в плечо. Торчащему в башенном люке офицеру я, на всякий случай, целился в корпус, но попал точнехонько в голову. Пилотка и наушники полетели в разные стороны, а сам танкист медленно сполз вниз. Ну, сейчас начнется… Камрады решат отомстить за смерть командира и примутся поливать огнем опушку леса. Надеюсь, что, пока они будут охотиться на нас, зажатые на гречишном поле ребята попробуют оторваться.

Но тут немцы несказанно меня удивили – танк рванулся с места на большой скорости и дернул по дороге на юго-восток. Вслед за ним немедленно сорвался и броневик с «навесом». Это что же? Мы их так напугали? Видимо, торопливое бегство «флагмана» с «адъютантом» поразило не только меня – лежавшие в цепи пехотинцы прекратили огонь и даже начали привставать, чтобы получше разглядеть волочащийся за танком хвост пыли.

– Дед! Беглый огонь! – я решил воспользоваться растерянностью противника.

И мы с Игнатом принялись лихорадочно посылать пуля за пулей по врагу. Торопились, мазали, но все-таки успели свалить еще шестерых. И почти одновременно с нами по фрицам короткими очередями ударил пулемет с левого фланга. Секундой позже оттуда же захлопали две винтовки. Кто бы это мог быть? Присмотревшись, я понял – стреляют с того места, где я вчера определил позицию для старшины Петрова. Так, значит, это он… Дождался удобного момента и врезал. А ассистируют ему мои товарищи-комсомольцы. И неплохо так работают ворошиловские стрелки – в первые секунды завалили человек пять-семь.

Надо отдать должное немчуре – в резко изменившейся остановке, обстреливаемые с флангов и тыла, они быстро пришли в себя. И начали отвечать по полной. К этому моменту их уцелело десятка два, и фрицы принялись перегруппировываться, организуя круговую оборону. В нашу сторону развернулось пятеро. Одного успел свалить я, второго Игнат. И… нам пришлось в спешке отползать в глубину леса под настоящим градом пуль. Блин, вот ведь… вояки, мать их арийскую за ногу… И как они умудряются развивать такую скорострельность из оружия с продольно-скользящим затвором?

Поменяв позицию, мы с Пасько сделали еще по паре выстрелов и добились еще одного попадания. И снова фрицы засекли нас и накрыли из двух стволов. Я сообразил, что долго так продолжаться не может – ситуация сложилась патовая, но время играло против нас. Образно говоря, мы схватили медведя за лапы и теперь не могли его ни добить, ни отпустить. Добить – не способны чисто физически – нас меньше, они даже после потерь сильнее нас. А если чуть ослабить хватку, немного убавить интенсивность обстрела или вообще попытаться свалить – гансы мгновенно доберутся до своих бронетранспортеров, догонят и порешат нас. К тому же в любой момент к фашистам могло подойти подкрепление, а вот приход какой-либо помощи к нам маловероятен.

Нужно срочно переломить ситуацию в нашу пользу. Но как? Да, блядь, атаковать этих тварей и забросать гранатами! У меня две колотухи – попаду удачно, немцев станет на десяток меньше. А если еще и к пулемету в бэтээре прорваться… Размечтался, блин! Так они и подпустят тебя на бросок гранаты. Нет, надо втихаря! Я снова оглядел поле боя. На этот раз очень внимательно, ища малейшую возможность подкрасться к немцам. Угу… А если пройти по опушке метров триста, то можно оказаться напротив того места, где стоял танк? Там от деревьев до ближайшего бронетранспортера метров пятьдесят и часть скроют кусты! Надо рискнуть, иначе из этой переделки не выкрутиться.

– Дед, я сейчас зайду фашистам с другого фланга и атакую. А пока я буду бегать – веди беспокоящий огонь! Чтобы они головы не поднимали! Работай за двоих! Главное – не дай им прорваться к броне! Понял?

– Так точно! – тихо, но четко ответил дед, глядя на меня как на заморское чудо с двумя хвостами и елдой на лбу – ну как же, решил атаковать немцев в одиночку.

Рву с места, как на стометровке. Снова лечу через лес, чудом не задевая деревья и кусты, гигантскими прыжками перемахивая через корни и поваленные стволы. Интересно, как это у меня получается? И что самое интересное – дыхание почти не сбивается. Фантастика какая-то… Или мне кажется, что прыжки гигантские и ловкость выходит за рамки нормальной? Забыл, как бегал в юности? Зайца в поле мог лопатой загонять до смерти. А после дембеля ежедневно в охоточку бегал по десять километров – в кроссовках, после тяжелых кирзачей, мне казалось, что я парю над асфальтом, а не бегу! Так и здесь – тело молодое, а сознание к нему еще не приспособилось.

Сам не заметил, как достиг нужной точки. Н-да, отсюда видно, что с определением расстояния до БТР я малость погорячился – он не в пятидесяти, а в семидесяти метрах. А лишние метры под обстрелом – иногда смертный приговор. Ну, делать нечего – сам напросился. Винтовку за спину, пистолет в руку. Рукопашник из меня слабенький, в ближнем бою больше доверяю огнестрелу. Поэтому в левую руку не нож, а запасной магазин. Чтобы не искать его в кармане, когда припрет. А гранаты за пояс. Нет, не так… не спереди, а по бокам, чтобы бежать не мешали. Вот теперь я готов.

Вдох-выдох. А дед молотит, старается… Немчура отвечает, но он меняет позицию после каждого выстрела.

Вдох-выдох. И Петров хорошо работает – бьет короткими из подаренного автомата, не давая гансам поднимать головы.

Вдох-выдох. Неизвестные бойцы на гречишном поле тоже не бездействуют – несколько фашистских храбрецов, пытавшихся добежать до бронетранспортеров, легли мордами в траву, получив по пуле в спину.

А уцелевшие все равно продолжают сопротивление. И опять кто-то пытается добраться до брони – на этот раз ползком. Нет, пора ставить в противостоянии жирную убедительную точку.

Все… Пошел!!!

Кусты немного скрывают лишь половину пути. Дальше – только густая трава чуть выше колена. Однако я уже набрал приличную скорость – серый, в грязевых разводах, борт бэтээра все ближе. Двадцать, десять, пять… Уф!!! Добрался!!! Всем телом вжимаюсь в нагретый солнцем металл. Сердце колотится где-то под горлом. Пот крупными каплями стекает по лицу. Рубашку, похоже, можно выжимать.

Неужели не засекли, ироды? Есть, есть все-таки бог на свете! И он не всегда на стороне больших батальонов. Иногда он помогает и малым… Что-то я расфилософствовался, а ведь эта пробежка – даже не полдела. В лучшем случае – четверть.

Запасной магазин в карман, пистолет за пояс. Гранату в руку. Отвинтить колпачок, вытянуть шарик. Дерни за веревочку, деточка, дверка и откроется! Раз-и, два-и, три-и… выглядываю из-за кормы бэтээра, нахожу взглядом цель – группу фрицев. Лежат, сволочи, но тут уж ничего не поделаешь – встать не заставишь. Метров тридцать до них. Получи, фашист, гранату! Пошла родимая! Теперь назад, под прикрытие спасительной брони. Пять-и, шесть-и, семь-и… Продолжаю отсчитывать время, а руки сами вытаскивают вторую гранату и проделывают с ней аналогичные действия. Рвануло на девятой секунде. Ага, не врали, значит, на самом деле у колотушки замедлитель до-о-олгий!

Значит, можно найти мишень пожирнее. Два-и, три-и… Снова выглядываю, на этот раз из-за капота. Дзиньк! Пуля прошла в паре сантиметров от лица. Резко отдергиваю голову. Четыре-и… заметили или шальная пуля с поля? Обидно получить подарочек от своих. Пять-и… ничего – новую цель я уже наметил. Шесть-и… ох, как сложно вылезать из-за укрытия, зная, что на тебя смотрит пара-тройка винтовочных стволов. Семь-и… пора! Все-таки, превозмогая вопящее от страха тело, высовываюсь и резко кидаю гранату. Фырх! Плечо обожгло огнем – пулей вырвало клок ткани и кусочек мяса. Все-таки засекли – стрелял фриц. Как раз из намеченной к поражению группки. Едва успеваю отпрянуть – колотуха взрывается, как я и рассчитал, в воздухе. Точно над залегшими солдатами.

Теперь быстро к пулемету! Черт, а где у этого сраного железного корыта вход? Там же, где и выход, – в корме. Боковых дверок не наблюдается, а значит, мне снова нужно выходить на открытое пространство. Ох как неохота… Пистолет в руку. Вдох-выдох… пошел!!!

Вылетаю из-за кормы. Как и ожидал – первая группа почти не пострадала от взрыва. Поразило троих, а остальные живы, хоть и ранены. Ничего, сейчас мы это исправим. Высаживаю по врагам весь магазин. С тем же успехом я мог швыряться в них грязью – попал только в одного, для пистолета дистанция великовата. Однако эффект неожиданности использован на полную катушку – охреневшие от такого модернизма фрицы даже не стреляют в ответ, и я успеваю отворить дурацкую гнутую дверь и залезть в бронетранспортер.

В проходе валяются два тела – оба номера расчета. Пулемет на турели – знакомый по Югославии «эмгач». Только там мы пользовались MG-42, а здесь модель тридцать четвертого года. Да пофиг – вся разница, что у одного на кожухе дырки круглые, а у другого квадратные[42]. Из лентоприемника торчит приличный «хвост» – патронов пятьдесят мне прежние владельцы оставили. Большое им за это человеческое спасибо! Царский подарок! Ногой отпихиваю подальше в проход труп пулеметчика и встаю «к станку». Приклад в плечо, левая рука привычно ложится сверху. Ну, понеслась!

Что может быть страшнее пулеметного огня в упор? Артиллерийский обстрел? Возможно. Только снаряды не падают на каждого конкретного солдата, и у него есть малюсенький шанс уцелеть. А здесь… Здесь такого шанса нет – я прекрасно вижу всех немцев и стреляю, стреляю… Поняв, что пришел их пиздец, гансы пытаются прорваться к другим бэтээрам. Но мои товарищи тоже быстро просекают изменение расклада – стрельба резко усиливается. Доблестные солдаты вермахта валятся, как снопы. Я продолжаю давить на спуск – ловя на мушку бегущих, падающих, лежащих. Звонко клацнув, «эмгач» выплевывает пустую ленту, и… наступает тишина.

Оглядываю поле боя. Славно потрудился. Это настоящая казнь – как я себе и обещал, расстрел, беспощадное истребление. Похоже, что добивать никого не придется. Ах ты, черт! Одно из окровавленных тел подает признаки жизни. Тяну из-за спины «маузер», прицеливаюсь, но в последний момент торможу порыв – «язык» может пригодиться.

Из-за торчащих посреди гречишного поля тонких обрубков березовых стволов поднимается фигура. Машинально прикладываюсь к карабину, но тут же соображаю – это свой. Вытягиваюсь во весь рост и машу руками. Эх, а если вдруг кто-то не поймет сигнала и пальнет? Я, в своей белой рубашке, представляю великолепную грудную мишень. Но нет – ребята сообразили. Рядом с первым бойцом поднимается еще один, потом сразу трое. Да сколько их там? Ведь обстрел велся такой, что спастись можно было лишь чудом.

На ходу разворачиваясь в цепь, красноармейцы быстро зашагали ко мне. А это что за явление? С другой стороны показалась целая процессия – кто-то прыгал на одной ноге, а двое поддерживали его по бокам. Так это старшина спешит на разборки! И ведут его Миша Барский и Максим. Теперь только тени отца Гамлета не хватает для завершения композиции – деда Игната. Ага, а вот и он вылез из-за дерева. Поводил жалом из стороны в сторону и сделал несколько осторожных шагов на открытое место.

Через несколько минут все участники боя собрались возле захваченной техники. Последним прискакал старшина и с ходу отдал команду держать фланги. Два красноармейца с самозарядными винтовками в руках послушно разошлись в разные стороны и принялись наблюдать за местностью. Значит, мое предположение оказалось правильным – это его бойцы. Странные они какие-то… Тут вроде рядовые в ботинках должны ходить? А эти щеголяют в сапогах, да не в кирзовых, а в кожаных. И у каждого на поясе висит большой нож.

Из укрытия посреди поля вылезли еще двое. Причем один с ручным пулеметом, а второй с автоматом, издалека напоминающим «ППШ». А вслед за ними встали два пацана – братья Караваевы.

– Да что там такое, за этими несчастными березками? – спросил я у ближайшего красноармейца. – ДОТ, что ли, бетонный? По вам ведь целая рота стреляла!

– Промоина там глубокая. Потому и березками обсажена – чтобы не расползалась, – объяснил боец, устало вытирая пот со лба дрожащей от адреналинового отката рукой. – Все равно зацепило…

– Кого? – сразу насторожился я. – Кого-то из моих?

– Пацанов? Нет! – махнул рукой боец. – Сапера нашего… А особиста так и вообще наповал. В самом начале…

– Игорь! – обрадованно заорал Барский. – Ну ты дал!

– Как наши? Всех успели эвакуировать?

– Да, все в порядке! Еще прошлым вечером всех унесли. Здесь только старшина оставался и Максим Зеленецкий. Место нашли недалеко – всего с километр отсюда. Полянка в лесу укромная, со всех сторон кустами укрыта. И вода недалеко. Правда…

– Что?!

– Двое умерли… – Миша виновато потупил голову.

– Не кори себя – их могли спасти только в госпитале.

– Да, я знаю, но все равно… – Барский поднял на меня глаза. – Ты ранен!

– Да? – Я глянул на плечо. Длинная, узкая рана, словно бритвой полоснули, обильно кровоточила. Твою мать! Всякому везению когда-нибудь наступает конец!

– Давай перевяжу! – предложил Миша, вынимая из кармана замызганный носовой платок.

– Ага, щаз-з! Так я тебе и дался! – отвожу его руку. – Чтобы я не от пули геройски погиб, а от столбняка загнулся!

– Но тогда как? – растерялся Мишка.

– Вот! Это возьми! – достаю из кармана кусок относительно чистой ткани – остатки трофейной рубашки.

Через минуту плечо напоминало кокон шелковичного червя – Барский постарался на славу.

– Слушай мою команду! – раздался зычный голос старшины. – Собрать оружие и боеприпасы! Технику сжечь! На все пять минут, противник может нагрянуть в любой момент! Альбиков!

– Я! – немедленно откликнулся молодой узбек с двумя треугольничками в петлицах. Кроме висящей за спиной «СВТ», он был вооружен еще и автоматом. Но не «ППШ», как мне показалось издалека, а каким-то другим, хотя и с таким же дисковым магазином.

– Смотрю, ты ППД особиста подобрал, а документы его где? – спросил сержанта Петров.

– Здесь, товарищ командир! – похлопал себя по карману Альбиков. – И планшет его я взял.

– Молодец, Хуршед! – одобрил действия подчиненного старшина. – А сапер где? Петя сказал, что его ранило.

– Да вот он! – Альбиков показал на сидящего, привалившись спиной к колесу бронетранспортера, молодого солдатика. – Пуля по касательной голову задела. Так мы его уже перевязали.

Старшина пару секунд смотрел на бледного парня с замотанной окровавленным бинтом головой.

– Надеюсь, жить будет… А то многовато выходит: два сапера – два покойника… – вполголоса пробормотал Петров и чуть громче добавил: – Вот только… Нехорошо особиста в той яме оставлять… Возьми одного из пацанов, отнеси политрука в овраг и присыпь землей. Там, в овраге, еще и лейтенант-сапер лежит – его тоже похорони. Только быстро! Сообразишь?

– Соображу! – пожал плечами узбек. – Стенку оврага подкопаем, да засыпем. Разрешите идти?

– Иди, Хуршед, иди! – кивнул старшина. – Мишу возьми или Максима.

– Макс! Помоги сержанту! – вмешался я. – Вот, возьми лопатку!

Отстегиваю от портупеи немецкую лопатку и передаю Зеленецкому. Максим и Хуршед рысцой убегают в поле. А я многозначительно смотрю на старшину.

– Что? – делано удивляется Петров. Я молчу – он сам все прекрасно понимает. Макс и Миша – не его подчиненные. Пару секунд мы бодаемся взглядами, и старшина, поджав губы, отводит глаза. – Хорошо, я больше не буду командовать твоими парнями.

Киваю. Могу представить, как ему далось решение прогнуться перед пацаном.

– Живые немцы есть? – громко спрашивает старшина.

– Есть, как не быть! – спокойно ответил Пасько, ковыряющийся в нагрудном кармане стонущего фрица. – Игорь, тут документ какой-то, глянешь?

– Это кто? – кивком указав на старика, спросил Петров, опираясь, как на костыль, на автоматическую винтовку.

– Местный житель. Колхозник. Зовут Игнат Пасько, – ответил я. – Наш человек. Местные на сторону фашистов переметнулись, его и председателя колхоза избили и в сарае заперли. Председатель от побоев умер, а старика я спас.

– Понятно! – ответил Петров и, внимательно оглядев меня, неожиданно сказал с легкой улыбкой: – Ну, ты молодчик… Одним махом – семерых побивахом! Не зазнаешься, герой?

– С чего бы это? – удивился я. – Это ведь не только моя заслуга, все постарались! Не прикрой вы огоньком – хрен бы я к бэтээрам прорвался!

Петров понимающе кивнул, продолжая улыбаться.

– Кстати, как винтовка?

– Хорошая штука эта «АВС»! – похвалил Петров. – Если одиночными стрелять, то отдача мягкая, гораздо мягче, чем у трехлинейки. Почти как у «светки». Правда, если очередями бить, то лягается почище «дегтяря»! В общем, неплохо поработала, спасибо! Без автоматического огня с фланга – хрен бы мы немцев нагнули!

– Ну и оставь себе, раз так понравилась! – расщедрился я.

– Гм… Заманчивое предложение! Но… нет! – покачал головой старшина. – Забирай, я тебе к ней патронов подкину.

– Ладно, как хочешь… – закидываю автомат на плечо. – И вот еще что, старшина… – добавляю, понизив голос, чтобы не услышали окружающие. – Технику зачем жечь?

– Так не оставлять же врагу! – не понял Петров.

– Я не предлагаю оставлять, я предлагаю забрать себе!

– Дык, это… – почесал затылок старшина. – А кого я за рычаги посажу?

– Блин, а еще разведчик! – усмехнулся я. – Там не рычаги, а руль, как на автомобиле! Вот никогда не поверю, чтобы в разведбате не было умеющих водить машину!

– Да, есть у меня такие! – кивнул Петров и тут же спохватился: – Но, черт возьми, как ты?..

– Узнал, что вы разведчики? – усмехнулся я. – Элементарно, Ва… Володя! Уж больно команда у тебя разношерстная: пехота, саперы и… особист! Не считая нагрузки в виде интендантской полуторки с шофером. И подготовка на высоком уровне. Вооружение – все со «светками», пулемет, автомат, у тебя – снайперка. Бойцы в сапоги обуты, на поясе у каждого – неуставной кинжал. Твои оговорки насчет некоего задания. Наверняка секретного, раз ты не сказал о конкретной цели. Ну, тут и ежику бы стало понятно: вы к какой-нибудь диверсии готовились, к объекту выдвигались на первом попавшемся транспорте, но напоролись на фрицев. Так ведь?

– Больно ты умный, Игорь! – прошипел старшина, оглядываясь по сторонам, словно нас окружали шпионы.

– Да ты не переживай, старшина! Мне на ваше задание наплевать. У меня своих забот полон рот! Так что… давай, командуй принять технику!

– Ну… хорошо! Но мы к этому разговору еще вернемся! – тихонько сказал Петров.

– Не пугай, Володя, мы ведь все здесь советские люди и воюем с одним врагом!

Старшина, хромая, отошел и принялся распоряжаться, распределяя своих людей по бронетранспортерам.

– Ну, что тут у тебя? – присаживаясь на корточки рядом с дедом, спросил я.

– Вот! – Игнат сунул мне в руки тоненькую книжечку. Петров, раздав задания, подошел и встал за спиной.

– Ух, ты! – восхищенно сказал я, раскрывая документ. – Вот я дурак! У пленных имя и номер части спрашивал, а здесь все написано! Читаем: Фельдфебель Ульрих Шарбейтер, 61-й мотоциклетный батальон 11-й танковой дивизии. Знакомая часть! Мы с Мишей позавчера четверых из этого батальона завалили. Полезная штука этот «зольдбух»! Ты бы, старшина, отдал команду…

– Товарищи! – громко воскликнул старшина. – Смотрите в нагрудных карманах! Будут попадаться документы – берите!

– И лишнее доказательство потом для начальства, что мы тут роту положили![43] – кивнул я и повернулся к раненному в бедро фельдфебелю. – Hey, Feldwebel, hörst Du mich? Spiele Dich nicht auf, vjn solche Wunden stirbt man nicht[44].

– Was wllst du, Milchbart?[45] – поднял на меня глаза солдат.

Я легонько стукнул кулаком по ране. Шарбейтер заорал от боли.

– Das bekommst Du für Deine Grobheit, Geschöpf![46] – доброжелательно пояснил я, пробивая еще раз, чтобы осознал. – Ich werde Dir auf die Stückchen aufschneiden, Abschaum![47]

– Was willst Du doch?[48] – взвыл от очередного удара фельдфебель.

– Na gut! Jetzt sehe ich, dass du zu einem konstruktiven Dialog ganz bereit bist![49] – поощрительно улыбнулся я. – Nun sag mir, Soldatel, warum der Panzer fortgelaufen ist? Und was für ein seltsamer Panzerwagen damit gab’s? Mit einem Gitter auf dem Dach?[50]

– Ich weiss nicht, warum er fortgelaufen ist… – помотал головой фельдфебель. – Und der Panzerwagem mit dem Gitter – das ist der Radiowagen[51].

– So-o-o… Der Radiowagen, sagst Du? – задумался я. – Und wer war im Panzer?[52]

– Der Kommandeur der Kampfgruppe unserer Division Herr Oberst Angern[53], – после длинной паузы признался Шарбайтер.

– So, darin die Sache ist![54] – Похоже, что именно этот полковник и торчал в башенном люке. А танк… наверное, был командирским. Слышал я что-то такое… про эти танки… Мол, на них и оружия не было – муляж пушки стоял. Потому с него и не стреляли. – Und ihr beschuetztet inn, nicht wahr? Und wohin ihr euch so früh begeben habt?[55]

– Nach Ostrog. Gestern den ganzen Tag dort ein Kampf gab’s. Die Stadt ist aus den Händen in über gegangen. Aber am Abend ist eine Panzerkompanie zur Hilfe dem ersten Bataillon meines Regiments gekommen. Und die Bolschewiki sind schimpflich entlaufen. Aber heute bei der Morgendämmerung beganen die Russen ein neuer Sturm. So hat sich Herr Oberst dahin geworfen[56].

– Ну, в общем, все понятно, – сказал я, вставая и поворачиваясь к внимательно слушавшему весь допрос Петрову. – В сбежавшем танке важная шишка сидела – полковник Ангерн[57], командир кампфгруппы, что в этих местах оперирует. Скорее всего, я его грохнул или ранил. Вот экипаж и бросился начальство спасать.

– А что он про Острог говорил? – с подозрением спросил старшина.

– Сказал, что в Остроге вчера целый день бои шли. И сегодня утром наши новый штурм начали[58].

– Sie binden mich? – внезапно подал голос фельдфебель. – Sie müssen mir Gesundheitswesen! Nach der Genfer Konvention![59]

– Was? Was hast du gesagt? Erforderlich? – удивился я. – Laut der Konvention?[60] Нет, ну просто поражаюсь наглости этих скотов!

– Чего он сказал? – озадачился Петров.

– Требует перевязать, падаль… И что с ним делать? Он вам еще нужен?

– Грузите и его! Может, и пригодится еще, – решил Петров после секундного раздумья. – И… все-таки перевяжи! А то кровью изойдет.

– Да, блин… было бы чем! Я, как видишь, сам одежкой замотался, – выставляю вперед замотанное обрывками рубашки плечо. – Es gibt nichts zu Ihnen zu binden, Krankheit![61]

Фельдфебель расстегнул две последних пуговицы на мундире, сунул руку за отворот и, покопавшись там пару секунд, достал и сунул мне небольшой сверток зеленого цвета, перевязанный крест-накрест белой бечевкой. И что это за херня? Беру в руки – на свертке красуется надпись «Verbandpäckchen». Так это же индивидуальный пакет! И где он его прятал? Бесцеремонно откидываю полу кителя – с внутренней стороны, чуть ниже пояса красуется узкий кармашек – как раз под размер пакета. Вот ведь сука, а молчал!

– Und das – diese Taschen überhaupt?[62]

– Ja, alle. Da das Gesetz verlangt[63], – поморщившись от моей варварской тупости, кивнул фельдфебель.

– Славно! – Я встаю и громко ору: – Товарищи!

Красноармейцы поворачиваются на крик.

– Товарищи! У немцев на мундирах есть внутренний карман! Слева, чуть ниже пояса! В нем вот такой пакет! – поднимаю над головой руку и показываю ценную находку. – Это перевязочные материалы! Они нам очень нужны! Пожалуйста, соберите, сколько сможете!

– Да, давайте, парни, ищите лучше! – поддержал старшина. – Собираем и сматываемся. Но сначала надо прикинуть, куда двигаться… Где этот местный? Эй, товарищ Пасько! Подойдите сюда!

Старик с достоинством подошел.

– Вы можете показать укромное местечко, где мы можем укрыть технику?

– Так точно, госп… товарищ командир! – ответил Пасько. – В шести километрах отсюда есть заброшенный хутор. Его хозяин в тридцать девятом на запад ушел. Там подходящее место для укрытия, и все подходы хорошо просматриваются.

– Отлично! Поедете в головной машине, покажете дорогу! – решил старшина.

– Показать можно, вот только…

– Ну, что еще? – скривился Петров.

– В лесу телега осталась с продовольствием, – хозяйственно заметил Пасько. – Нехорошо бросать – чем детишек кормить будем?

– Да и сами дети… Их надо перевезти в безопасное место! – добавил я.

– Игорь, ты хоть понимаешь, что у нас есть задание? Которое никто не отменял? – устало сказал Петров.

– Старшина, мы тебе помогли! Помоги и ты нам! – с нажимом произнес я. – Я ведь от тебя не требую становиться нянькой. Помоги до хутора добраться, прикрой по дороге и следуй, куда вам приказано!

– Но время! Время! – старшина сделал последнюю попытку отвертеться.

– Да вы здесь уже вторые сутки болтаетесь! Еще пара часов – некритично! – добил я.

– Пара часов? – Петров в притворном ужасе закатил глаза.

– До укрытия – километр, пять минут езды. Полчаса на погрузку. И шесть километров до хутора – максимум час, даже если там сплошные буераки. Полчаса на разгрузку. Вот и считай!

– Черт с тобой! – обреченно махнул рукой Петров и повернулся к своим бойцам, которые весьма оперативно, хоть и неумело, обыскивали мертвых немцев и, судя по нескольким одиночным выстрелам, добивали живых. – Эй, товарищи! Как успехи?

– Так почти закончили, командир! – отозвался гороподобный верзила с тремя треугольничками в петлицах. «Дегтярь» в его лапищах смотрелся детским водяным пистолетом. – Документы собрали, я их в сидор сунул. Ровно пятьдесят четыре штуки. Живых немцев… не осталось. Ну, были… так мы их… чтобы не мучились. Оружие и боеприпасы подобрали, поровну в бронетранспортеры сложили. Правда, баранку крутить у нас могут только двое.

– Третий я могу повести! – вставил я. Петров покосился неодобрительно – видимо, задолбал я его изрядно со своими советами и прочим, но все-таки кивнул.

– Что с мотоциклами делать будем? Жечь? – продолжил здоровяк.

– Не надо жечь! Столб дыма будет до небес! – быстро и тихо сказал я Петрову. – Мы и так здесь нашумели, того и гляди военные электрики нагрянут. Мотоциклы гусеницами раздавим!

– Мать твою, Игорь, не умничай! – с досадой сказал старшина. – Неужели ты думаешь, что мы дураки и сами не сообразим, что делать!

– Так, а мне-то что делать? – влез старик.

– Немца перевяжи и дорогу к хутору вспоминай! – я сунул Игнату индпакет.

– А лошадки, телега?

– Потом заберем! Ничего с ними за пару часов не случится! – отрезал старшина и громко скомандовал: – По машинам! Валуев, головным!

– Есть! – весело оскалился громила, бросаясь к бэтээру. Под его весом машина даже накренилась на один бок.

– Как его фамилия? – Мне показалось, что я ослышался.

– Валуев! – пожал плечами старшина.

– А его, случайно, не Колей зовут? Вот будет хохма!

– Петром. Старший сержант Петр Валуев, – удивленно сказал старшина и тут же рявкнул: – Команда была: по машинам! Не слышу!..

– Есть, товарищ командир! – громко ответил я, четко развернулся через левое плечо и поспешил к бронетранспортеру, с борта которого улыбались довольные мальчишки во главе с Барским. Как же – в настоящем бою побывали, герои! – Миша, седлай мотоцикл, пока их не раздавили, и показывай дорогу к укрытию. Поедем наших забирать!

Глава 12

Управлять чертовым немецким бэтээром оказалось делом трудным, связанным с риском для жизни. Уж и не знаю, чем руководствовались конструкторы, проектируя место водителя. При первом знакомстве мне показалось, что сидеть на нем предстояло не человеку – руль оказался практически прижат к груди, при этом нос упирался в верхний лобовой лист. Обзорность – ниже среднего. С большим трудом удалось отыскать тумблер запуска двигателя. А управление? Это просто сказка! Нормально ехать на этом гробу можно только по прямой. В первом же повороте я вылетел с дороги, просто не вписавшись в радиус, из-за того что не сумел повернуть руль – не хватило сил. К счастью, глубоких кюветов здесь не было. Изрядно проредив густые кусты и попутно снеся несколько молодых деревьев, я все же сумел вырулить обратно.

Через пару сотен метров решаю, что приноровился к управлению. Большая ошибка! На следующем повороте снова вылетаю с «трассы». Опять повезло – цепанув бортом немаленькую березку, возвращаюсь на дорогу. Все действия сопровождаю отборным матом и, только услышав за спиной сдавленное хихиканье, вспоминаю – ругаться нельзя, сзади сидят братья Караваевы. Какой пример я подаю подрастающему поколению?

Слава богу, ехать пришлось недолго. Пятьсот метров по неровной грунтовке, еще один поворот (вписался, ура!), небольшой, около сотни, прямой участок и… бэтээр почти упирается скошенным носом в коляску мотоцикла Барского. Блин горелый, ну тут и тормоза! Пришлось жать педаль, навалившись всем телом и все равно – чуть не задавил напарника. И, кстати, я ведь замыкающим ехал – где остальные, как я умудрился всех обогнать?

– Дальше не проехать! – объяснил Барский. – Сплошные завалы. Мы и пешком-то еле прошли. Да и ребят переполошим, если не предупредить. Еще пальнет кто-нибудь с перепугу! Пойду всех подниму, а вы пока разворачивайтесь задом вон к тем дубкам!

Отогнав мотоцикл на край полянки, Миша нырнул в кусты. А я начал неравную борьбу с коробкой передач, сцеплением и рулем, пытаясь развернуть бронетранспортер на небольшом пятачке. Я попеременно врубал переднюю и заднюю передачи, изрыл гусеницами весь дерн, но проклятая машина никак не желала ехать туда, куда я хотел. С огромным трудом, мысленно прокляв инженеров, придумавших этот чертов гроб, мне все-таки удалось сдать задом к указанным деревьям.

Пока я мудохался, подъехали остальные. Наверное, они просто проскочили поворот – реально видимость с водительского места никакая.

– Это ты сейчас чего делал? – с интересом спросил высунувшийся по пояс из бэтээра сержант Альбиков.

– Разворачивался, – угрюмо ответил я, утирая обильно струившийся со лба трудовой пот. – Вам тоже надо, а то потом не разъедемся. Да и грузить раненых будет удобнее. Ставь свою колымагу рядом с моей!

– Ага! – покладисто кивнул сержант.

Нырнул в свой бронетранспортер, мотор взревел и… машина плавно, в три приема, заехала на указанное место. Вот и верь после этого в тупость узбеков!

Третий панцерваген повторил его маневр, хоть и не столь изящно, но гораздо быстрее, чем я.

К тому времени, как мы припарковались, Барский уже успел сгонять до убежища и вернуться.

– Следуйте за мной! – сказал Миша, снова ныряя в кусты.

Оставив старшину Петрова и раненого сапера охранять технику, мы всей толпой углубились в лес. Место для временного лагеря выбрано с толком – с пяти метров не заметишь. Небольшая, почти круглая полянка посреди густых зарослей. Не успел я ступить по ней и пары шагов, как нечто белое с визгом повисло у меня на шее.

– Игорь! – радостно прокричало «нечто» мне в ухо. – Ты вернулся!

– Спокойно, Марина! – я осторожно поставил девушку на землю. – Я ведь обещал, что не дам себя убить, пока не прикончу всех солдат 11-й дивизии.

Наградив меня неумелым поцелуем в щеку, Марина отступила на пару шагов и застыла столбиком, глядя на выходящих из кустов красноармейцев.

– Ты привел подмогу? – обрадованно спросила девушка.

– К сожалению, это не совсем та помощь, что нам нужна! – вздохнул я. – Бойцы помогут нам перебраться на новую точку. Старик Пасько обещал показать хорошее местечко для укрытия. Готовь ребят к транспортировке – мы три бронетранспортера пригнали.

– Немецких? – восхищенно спросил подошедший Коля.

– Нет, блин, бразильских! – хмыкаю в ответ. – В лесу стояли, так мы и прибрали бесхозное имущество…

– Полчаса назад такая стрельбы стояла… И как раз там, откуда мы вчера в спешке убрались! Я подумала, что это тебя… что вас… – смущенно потупила глаза Марина.

– Так это мы немцев постреляли! – гордо заявил Барский. – Их там целая рота была! Оружия кучу набрали и три броневика увели!

По полянке словно невидимая волна прошла – настолько поразили ребятишек слова Барского.

– И все они были из 11-й танковой дивизии вермахта! – тихонько добавил я, глядя в глаза Марине. Она мстительно улыбнулась и кивнула.

– Ребята! Быстро собирайтесь, такси ждет! – громогласно провозгласил вылезший из кустов, словно медведь-гризли, Петр Валуев. И тут же осекся, увидев, кто лежит на поляне. Видимо, не ожидал увидеть замотанных окровавленными тряпками детей. – Да что же это? Ребятки… Как же так?

И громила-сержант, рухнув на колени перед раненым мальчиком лет восьми, стал осторожно его поднимать. Как он его на руки брал… Бережно, словно хрупкую вазу. Бормоча что-то ласково-неразборчивое, Валуев осторожно понес «ценный груз» к бэтээрам.

А я, быстро осмотревшись, нашел Свету и пошел к ней. Блин, до последнего момента боялся, что именно она окажется среди тех двух умерших от ран, про которых сказал Барский. Девчушка была в сознании и глядела на меня горящими глазами. И столько в этом взгляде было… Так в храмах смотрят на чудотворную икону. Даже неловко стало.

– Ну, как ты, солнышко? – спросил я, присаживаясь рядом.

– Хорошо, Игорь, – всхлипнула девочка. – Только ножки очень сильно болят. Когда ты нас в больницу отвезешь?

Я скрипнул зубами. Между нами и больницей стояли несколько тысяч фашистов.

– Скоро, солнышко, очень скоро! Вот видишь – за нами уже военные приехали! Сейчас мы в более безопасное место переедем. А потом и в больницу.

Я легко взял на руки почти невесомое тельце и понес Свету к транспорту, аккуратно обходя кусты. В переноске раненых приняли участие все способные ходить, но все равно пришлось сделать по две-три ходки. Хотя в общем помощь красноармейцев пришлась кстати – с погрузкой управились довольно быстро. В каждый бронетранспортер поместились семь-восемь человек. А для здоровых места не осталось – им предстояло идти пешком.

Захваченное оружие быстро разобрали – теперь винтовки достались не только ворошиловским стрелкам второй ступени, но и тем, кто успел получить только первую. Снова отличился Коля – на этот раз парень хотел наложить руку на невесть откуда взявшийся немецкий автомат. Пришлось пресечь его попытку – неопытный стрелок мгновенно сожжет из этой машинки все патроны. Именно поэтому пулеметчиками я назначил проверенных в деле ребят – Мишу Барского и Макса Зеленецкого.

На подготовку, определение порядка движения, отработку условных сигналов, распределение зон наблюдения ушло минут десять, и вскоре мы тронулись. Пасько снова вел нас какими-то «партизанскими» тропами – машины с трудом протискивались между деревьев. Понятно, что по такой дороге особо не разгонишься, поэтому наша «пехота» практически не отставала. Двигались долго, часа три. Несколько раз меняли направление. Пару раз мне показалось, что мы проезжаем по своим следам.

– Что еще этот чертов старикан придумал? – раздраженно бормотал я, с трудом ворочая тяжеленный руль (ну почему никто не удосужился поставить сюда гидроусилитель?). – Чего он нас кругами водит? Погоню со следа сбивает, что ли?

Я злился, но понимал, что чем осторожнее мы проедем, тем легче будет скрываться. Сунься мы на хутор по прямой – нас быстро вычислят. Гусеничная техника оставляет весьма заметные отпечатки… А немчура после убийства полковника и разгрома подразделения должна быть очень злой. Единственная надежда – что фельдфебель не соврал насчет штурма Острога. Тогда фашистам будет не до нас.

Солнце шустро карабкалось по небу, и в бронированной коробке начало ощутимо припекать. Раненые все чаще просили воды, и Максу, стоящему у пулемета, приходилось отвлекаться от наблюдения и поить ребятишек. Я тоже мечтал о глотке воды, но не мог отвлекаться от управления. Блин, скорее бы уже приехали! Ведь дед говорил, что до хутора всего шесть километров! За час пешком можно дойти, особо не напрягаясь! А мы уже несколько часов тут катаемся! Хоть бы привал объявили!

Так я себя накручивал, постепенно заводясь, но неожиданно мы достигли конечной точки маршрута. Остановились в лесу.

– Дед! Ну и где обещанный хутор? – раздраженно поинтересовался я, спрыгнув на землю с высоты борта.

– Недалеко! Полверсты или чуть поболе, – спокойно отозвался Игнат. – Вот командир ваш распорядился сразу туда не ехать, а проверить – что там да как.

– Товарищ Пасько! – позвал Петров. – Объясните бойцам, куда идти.

А чего бы им старика с собой не взять? Похоже, что старшина не доверяет Игнату. Дед быстро объяснил дорогу Валуеву и Альбикову, и они бесшумно растворились в лесу. Хотя чего тихариться, если мы и так нашумели? Если кто на хуторе и сидит – то он уже в курсе нашего прибытия. А хотя… может, и нет – все-таки стена деревьев хорошо экранирует звуки, да и встали мы на изрядном расстоянии.

Я уже было собрался нырнуть в лес вслед за разведчиками, но услышал за спиной:

– Игорь, стоять! – негромко, но твердо скомандовал Петров. – Куда намылился?

– Так я это…

Старшина осторожно вылез из бэтээра и, сделав несколько шагов в сторону, призывно махнул мне рукой. Только сейчас я заметил, что красноармейцы, догнав колонну, распределились вокруг и держали под контролем все подходы. А ведь Петров никаких отдельных указаний не давал, они сами сообразили. Вот ведь подготовка!

– Слушаю, товарищ старшина! – подхожу к Петрову и вытягиваюсь… ну, не по стойке «смирно», а так… просто встаю ровно. Сейчас что-то будет…

– Вот скажи мне, Игорь, что ты за человек такой? – тихо спросил Петров. – Никак понять не могу… С виду – пацан пацаном, но временами проскакивает нечто такое…

И старшина задумчиво покрутил пальцами, не в силах сформулировать точное определение.

– Не знаю, товарищ старшина! Во время налета получил в голову осколком. С той поры себя не помню! – делаю морду лопатой, словно ничего не понял.

А что мне еще остается делать? Только дурачком прикидываться. Правде он все равно не поверит…

– Ладно бы ты просто ничего не помнил, но ты ведь… – старшина запнулся. – Ты ведь слова какие-то непонятные говоришь. Кто эти… «военные электрики», которых ты упомянул?

Блядь! Я так и сказал? Ни хера себе прокол! И как теперь выкручиваться? Вот ведь засада! Нет, надо тщательнее следить за своим дурным языком!

– Ну… так мой отец называл эсэсовцев. У них в петлицах две молнии… Это вроде как шутка такая…

– Кого называл? Эсэсовцев? Это еще кто? – оторопел старшина.

– Охранные отряды – личная гвардия Гитлера. Раньше они охраной концлагерей занимались и карательные функции исполняли, а потом из них боевые части сформировали.

– А ты, парень, не о штурмовиках мне говоришь? – проявил эрудицию Петров.

– Нет, старшина, не о них! – мотнул я головой. Ну и дремучий здесь народ! Вот черт его знает – писали ли в советских газетах о разгоне «мальчиков Рема»? Сам-то я об этом узнал давно и случайно – еще при советской власти, будучи на отдыхе в Геленджике, прочитал оставленную кем-то на пляже книжку – исключительно из-за информационного голода. – Штурмовиков Гитлер уже давно к ногтю прижал.

– Давно? – округлил глаза Петров.

– Ну… лет пять назад. Не помню! – я действительно не помнил.

– А почему? – заинтересовался старшина.

– Ну вроде как они там все пидорами были! – брякнул я.

– Кем? – офигел старшина.

– Э-э-э… мужеложцами!

– Ах, вот оно как… – Петров потер подбородок. – Ну надо же!

– Так их сменили эсэсовцы – по-немецки Schutzstaffel – охранные отряды. У них в петлицах знак вроде двух молний, тех, что на электрических столбах рисуют… Потому и «электрики». Вот они вообще звери натуральные… Не дай бог нам на хвост упадут.

– Так-так… Звери, говоришь? – недоверчиво хмыкнул Петров. – Ну, допустим… А пытать тебя тоже отец научил?

– Пытать? Кого это я пытал? – очень натурально удивился я. Неужели Барский проболтался?

– Да вот когда немца допрашивал!

– Так я разве его пытал? – доброжелательно улыбнулся я. – Так… шлепнул по ляжке пару раз!

– Ага… – тоже улыбнулся старшина, но глаза у него при этом были очень внимательными. – Шлепнул… пару раз… по ляжке… аккурат по тому месту, где у него дырка от пули.

– Совпадение! – пожал я плечами.

– Угу-угу… – задумчиво произнес старшина.

Он намеревался спросить что-то еще, но наш познавательный диалог прервали подтянувшиеся «пехотинцы». Пришлось отдать распоряжение о временном привале. Заодно озаботился напоить раненых – уже близился полдень. С момента остановки прошло порядочно времени, а разведчики еще не вернулись. Я слегка обеспокоился. Потом увидел, что старшина, сильно хромая, нервно ходит кругами, и заволновался всерьез – что-то явно пошло не по плану.

Альбиков вынырнул из кустов через час и сразу бросился к Петрову. О чем они говорили, я не слышал, но после доклада разведчика старшина надолго задумался. Интересно, что же обнаружили на хуторе? А чего я торможу – надо пойти и спросить напрямую – это ведь и нашей безопасности касается.

– Что происходит, товарищ старшина? – спрашиваю максимально вежливо. Не стоит панибратствовать при подчиненных.

– На хуторе люди, – мрачно ответил Петров.

– Немцы или наши?

– Ни те ни другие.

– Местные?

– Непохоже! – вставляет Альбиков и вопросительно смотрит на старшину. Тот едва заметно кивает, и Хуршед продолжает: – Мы за ними понаблюдали – странные они какие-то. Три человека. Одеты в гражданку, оружия на виду нет. И ведут себя не по-хозяйски – явно хоронятся. В сарайчике на постой встали, так выходили только по нужде и к колодцу.

– Ну так давайте их за хобот возьмем и все выясним! – предложил я. – Или вы опасаетесь, что в сарае еще кто-то сидит?

– Может быть, – задумчиво сказал Петров, взглянув на сержанта. Тот только плечами пожал. – Чтобы это выяснить, нужно многочасовое наблюдение вести, а времени у нас…

– Так нас почти три десятка, из которых семеро – опытные бойцы. И пулеметов несколько штук! Ну не взвод же там прячется! Да даже если взвод – разнесем этот хутор к ебаной матери! – азартно предложил я.

– Нашумим! – обронил старшина. – И без того нашумели, как ты мне сам пару часов назад сказал.

– Так, а хрена делать? У моря погоды ждать?

– Ладно, пойдем, поглядим, что там за люди! – решился Петров. – В смысле – вы идите. От меня, к сожалению, толка не будет – с раненой ногой ни побегать, ни попрыгать. Хуршед, бери всех наших и… Ты, Игорь, пойдешь?

– Обязательно! И еще четверых с собой возьму.

– Уверен, что это необходимо? Вдруг кто из твоих пальнет с перепугу или… вообще не сможет выстрелить? Убивать живых людей – это… дело такое… сложное по первому разу.

– Вот и посмотрю, кто чего стоит! А то вы сегодня-завтра на свое задание уйдете, и кто нас прикроет, кроме нас самих? В бою пока только Мишка да Макс поучаствовали! И старика надо взять – он нам на месте подскажет, где там и что на хуторе.

– Хорошо! Иди, готовь своих… бойцов! Выступаете через пять минут! Хуршед, ты тоже иди, собирай наших!

Быстро пробежавшись по стоянке, я кликнул Пасько, Барского, Зеленецкого и еще двух парней постарше. Остальным приказал занять вокруг бронетранспортеров круговую оборону. Конкретные позиции каждому назначит Петров, раз уж он остается за старшего. Хорошо послуживший мне «маузер» оставил, взяв «АВС». Старшина не обманул – патронов отсыпал щедро: кроме четырех полных магазинов – полторы сотни россыпью. Проверил ребят – у двоих трофейные карабины и по сотне патронов на ствол. Барский с Зеленецким – расчет «эмгача», к пулемету семь полных лент. У каждого по две гранаты-колотушки. Парни за каким-то чертом примкнули на «маузеры» штык-ножи.

– На хера? – тычу пальцем в это художество. – Возьмем винтовки новые, на штык – флажки! И с песнями в стрелковые пойдем кружки? Немецкие карабины пристреливают без штыка в отличие от трехлинейки.

Стоящий рядом Пасько кивает, подтверждая мои слова.

– Снимите! В рукопашную вам пока рано! – ребята послушно отсоединяют штыки. – А теперь прыгайте!

Все четверо смотрят на меня с недоумением.

– Когда я командую «Прыгай», вы можете поинтересоваться «на какую высоту?», а потом все равно выполнить команду! – совершенно серьезно говорю я. – Я не шучу – надо попрыгать на месте, проверить, чтобы ничего не гремело и не звякало. Любой металлический звук может выдать наше приближение противнику. Прыгайте!

Поняли – заскакали, как молодые козлики. Ох, ну и шум! И стук, и бряк, и лязганье. На подгонку снаряжения уходит несколько минут. Красноармейцы уже давно готовы, а мы все еще возимся. Петров с легкой улыбкой смотрит на наши старания. А чего нам стыдиться? Все когда-то были новичками, даже «волки» вроде старшины.

Наконец я добиваюсь от ребят полного отсутствия посторонних звуков. И мы выдвигаемся вслед за разведгруппой. Бойцы идут абсолютно бесшумно, словно скользят над землей. Даже сучки под сапогами не хрустят. Ну, эту хитрость я знаю – надо ставить ногу на всю стопу. Шепотом даю совет парням – а то они, в отличие от красноармейцев, топочут, кажется, на весь лес. Ну, вроде бы стало немного тише…

К опушке выходим неожиданно быстро – тут реально оказалось метров пятьсот по прямой. Неужели таинственные постояльцы хутора не услышали шум трех бронетранспортеров? Или они глухие?

Встретивший нас сержант Валуев (так и хочется его Колей назвать – почти брат-близнец нашего боксера-депутата) жестами назначает бойцам позиции. Троих инструктирует отдельно, и они уходят в обход. Я пристраиваюсь рядом с гигантом и внимательно осматриваю хутор. Большая изба-пятистенок, два больших сарая и несколько маленьких. Я не любитель сельской жизни – вполне возможно, это овины, амбары, коровники, курятники и конюшни. Мне по фигу – для меня все эти строения – сараи. Дом крыт деревянной черепицей (не помню, как это называется… дранка?), все остальные постройки – почерневшей соломой.

С первого же взгляда видно – хутор заброшен. На некоторых «овинах» провалились соломенные крыши, ограда повалена в нескольких местах, все вокруг заросло крапивой и лопухами. С избы кто-то отодрал все «украшения» – резные оконные наличники, «бахрому» вдоль кромки крыши. Именно оторвал, а не снял аккуратно – несколько фрагментов остались на местах.

От опушки до ближайшего строения пара сотен метров. С того места, где залег сержант, видны крыльцо дома и большая часть двора. Сейчас там никого нет. Снова попрятались?

– Они все еще там?

Прежде чем ответить на мой вопрос, Валуев несколько секунд помолчал, глядя на меня с задумчивым прищуром. Видимо, решал – насколько высок мой статус и полномочия. Наконец, чего-то там просчитав в уме, соизволил молвить:

– Да, на месте. Я уже четверых насчитал. Но вряд ли их больше пяти-семи.

– Точно? Вдруг там еще три десятка? – усомнился я.

– Которые писать и какать не хотят? – усмехнулся сержант.

– Мало ли… с утра оправились… – продолжал сомневаться я. – Ты ведь за ними всего час наблюдаешь.

– Так что ты предлагаешь? – раздраженно спросил Валуев.

– Сходить и посмотреть! Сзади подобраться!

– Умный, да? – прошипел сержант. – Кроме тебя никто не сообразил, да?

– А… так те трое… – догадался я. – Ну, извини… Петя.

Валуев, фыркнув от возмущения, отвернулся. Хотя чувствовалось – ему очень хотелось обложить меня в три этажа с применением обесценной лексики. И за назойливость и за фамильярность. Но сдержался, молодец… Ладно, мне тоже надо быть посдержанней…

Так, значит, разведчики сейчас зайдут с тыла. Надо посмотреть, как они работают! Я принялся самым внимательным образом смотреть на задний двор хутора. Минута шла за минутой, но никакого движения я не замечал. Тоже выжидают? Блин, ну сколько можно? Там, в лесу, раненые ребятишки сидят в стальных гробах. А солнышко, между прочим, уже нагрело броню – внутри бронетранспортеров сейчас как в духовке. Надо срочно что-то делать!

– Чего сидим, сержант, кого ждем? – недовольно пробурчал я.

– Заткнись, щенок, достал! – не глядя на меня, спокойно обронил Валуев, продолжая наблюдать за обстановкой на хуторе.

Я аж задохнулся от возмущения. Первым порывом было дать ему в морду. Но сразу сообразил, что мгновенно получу ответку, а наши весовые категории несопоставимы. К тому же по факту Валуев прав – кто я такой, чтобы здесь командовать? С виду-то пацан пацаном. Думаю, что привычка распоряжаться и командовать, въевшаяся с годами в подкорку, еще не раз сыграет со мной злую шутку. Скрипнув зубами, отворачиваюсь…

А на хуторе началось какое-то шевеление – из большого сарая вышел мужчина. Молодой или старый – на таком расстоянии видно было плохо, но одет он был явно не в униформу, а в гражданку. Какой-то пиджак и заправленные в сапоги брюки. На голове кепка. Мужик осмотрелся и, крадучись, двинулся в глубь двора. Через пару секунд я понял, что цель его похода – отдельно стоящая будочка – туалет типа «сортир». Надо же, культурный какой! Другой бы прямо возле стеночки побрызгал или возле угла сараюшки кучку наложил. Все равно ведь никого вокруг нет… якобы. А этот прется через весь хутор…

У двери отхожего места мужичок еще раз огляделся по сторонам. Ну, милый, чтобы нас засечь – оптика нужна… и пара часов тщательного, по секторам, наблюдения. А то, что ты головой повертел, – исключительно для самоуспокоения. Постояв полминуты, неизвестный быстро зашел в сортир, оставив дверцу приоткрытой. Отсутствовал мужик довольно долго – минут пять. Запор там у него, что ли? Но потом я заметил выходящий через щель легкий дымок. Так он там еще и курит! Ну, блин, а может, еще и газетку читает?

Дальше события резко пошли галопом – не успел мужичок вынырнуть из туалета, как на него из-за угла бросился разведчик. И тут же подскочил второй. Третьего я заметил возле сарая – он страховал напарников, держа на мушке выход. Однако захват прошел классически – никто не высунулся на шум, потому как, видимо, повязали неизвестного без звука. Десять секунд – и разведчики уволокли добычу со двора. Так-так… сейчас что-то будет!

Сидящие в сарае наверняка хватятся своего слишком долго отсутствующего товарища в самое ближайшее время. И либо сдернут отсюда на хрен, либо подготовятся к обороне. Так что проводить допрос языка просто некогда. Я искоса взглянул на Валуева – неужели он этого не понимает? Сержант безмятежно смотрел на… дальнюю опушку. Не прошло и двух минут, как из кустов осторожно высунулся один из разведчиков и начал подавать какие-то знаки.

– В сарае остались еще три человека, из оружия только ножи! – вполголоса перевел сигналы сержант. И сразу добавил командным тоном: – Глейман!

– Я! – откликаюсь на автомате.

– Ты со своими щеглами – в прикрытии! Смотри за подъездной дорогой! Увидишь немцев – стреляй два раза и отходи к старшине.

– А вы?

– А мы сейчас поглядим, что там за публика собралась! – решительно заявил Валуев, поднимаясь с места. – Альбиков!

– Я! – отозвался узбек.

– Подстрахуй ребятишек! Остальные – за мной, бегом!

И громадный, похожий на неандертальца, боец рванул с места, как спринтер. Остальные разведчики бросились следом, сразу отстав на два десятка шагов. Мне показалось, что двухсотметровую дистанцию до хутора Валуев пробежал за рекордное время – чуть больше десяти секунд. У ограды сержант притормозил и, взяв на прицел ворота сарая, подождал остальных.

Разведчики сработали как одна хорошо тренированная команда – двое остались снаружи, держа фланги и тыл, а остальные, весьма организованно, не перекрывая друг другу сектора стрельбы и не путаясь под ногами, пошли на штурм.

Внутри раздался крик, но не боли, а скорее… ярости. Что-то похожее на «сукиблязарэжу»! Грохнул выстрел, крик смолк, и красноармейцы принялись выволакивать во двор каких-то людей.

Тут я обратил внимание, что смотрю за развернувшимся действием не один – мои юные падаваны, вместо того чтобы следить за дорогой, открыв рты, наслаждались бесплатным шоу. Прикрикнув на ребят, заставляю их переключиться на выполнение приказа вышестоящего командования. Правда, сам продолжаю с интересом смотреть на работу разведчиков.

Бойцы быстро обыскивают пленников, связывают им за спиной руки и ставят в ряд на колени. Затем Валуев начинает экстренное потрошение, сопровождая вопросы несильными ударами кулака. Почему мне кажется, что несильными? Да потому, что бей он всерьез – допрос бы сразу закончился, ввиду скоропостижной смерти допрашиваемых.

Эх, послушать бы – о чем сержант спрашивает, а главное – что ему отвечают! Но нам приказали четко и недвусмысленно – следить за дорогой. И прямое нарушение этого приказа могло привести к самым непредсказуемым последствиям. Вот как бы я сам поступил с тем, кто, игнорируя мои команды, покинет ответственный пост? Минимум – начистил бы рыло. Максимум – расстрелял перед строем. Другим умникам в назидание. Понятно, что здесь за подобное нарушение меня не расстреляют. Да и рожу бить – тоже вряд ли будут. Потому как молодой еще и не их подчиненный. Но как после такого поступка добиваться дисциплины от своих ребят? С которыми мне еще раненых за линию фронта вывозить – а успех этого предприятия целиком зависит от доверия исполнителей командованию, то есть мне, и, соответственно, безоговорочного подчинения исполнителей приказам командира. Так что… я лучше посижу, где сказали. А всю необходимую информацию до меня доведут. Если сочтут нужным.

Минут через десять экспресс-допрос закончился. К тому времени к основной группе присоединились те трое, что взяли первого «языка». Затем Валуев дал бойцам какие-то распоряжения, и все сразу засуетились. Кто-то уводил пленников в сарай, кто-то подыскивал место для поста наблюдения, а два красноармейца быстрым шагом пошли в нашем направлении.

– Хуршед! – окликнул один из них нашего «няньку». – Сержант велел нам организовать «секрет» на подъездной дороге. А вам наказал передать, чтобы шли к машинам и везли всех сюда. Теперь на хуторе безопасно.

– А кто эти люди? – не выдержал я.

– Уголовники, – ответил боец. – В прошлую пятницу кассу в райцентре ограбили. И здесь отсиживались. Даже про то, что война началась, – не знали. Ну, мы пошли…

Хм… Прошлая пятница – двадцатое июня. Надо же – с начала войны меньше недели прошло. Я здесь всего третий день, а кажется – вечность. Ладно, раз Валуев сказал, что это место безопасное – идем за ранеными.

Пасько снова повел нас какими-то окольными тропами – к хутору мы выехали со стороны, противоположной подъездной дороге. На всякий случай из-под деревьев выезжать не стали – до построек недалеко, всего сто пятьдесят метров. Ребятишек перетаскаем быстро. Зато на лугу не останется хорошо видимых с воздуха следов гусениц.

Разместились с большим удобством – в первый раз после уничтожения поезда нам предстояло спать под крышей. Самых тяжелых уложили в избе, остальных – в сарае, предварительно накидав на пол сена. Здоровым тоже хватило места – хутор легко вместил всех. Даже для содержания пленников нашлось отдельное строение. Подозреваю, что бывший свинарник – уж больно запах там стоял специфический. Представляю, как здесь пахло два года назад, если «аромат» до сих пор не выветрился.

Кроме сена и крыши над головой ничего ценного на хуторе не нашлось – все выгребли неизвестные доброжелатели. Даже ухват, кочергу и заслонку печки. Не считая горшков. А вот большой стол в горнице утащить не смогли – он не пролез в дверь. И тогда, прямо на месте, его порубили топорами. Видимо, сильно насолили соседям хозяева, если после их отъезда местный народец с маниакальным упорством зачистил все следы пребывания хуторян. Вплоть до резных наличников на окнах. Удивляюсь, что хутор просто не сожгли. Наверное, советская власть не позволила.

Пока я носился, устраивая раненых и размещая здоровых, старшина, с удобством устроившись на натасканной красноармейцами на задний двор куче сена, приступил к полноценному дознанию. Сначала к нему «в кабинет» по одному приводили захваченных уголовников. И он неторопливо и обстоятельно допросил всех троих (одного, самого борзого, с ножом в руке бросившегося на разведчиков, пристрелили при захвате). Затем к нему попросили пройти Мишу Барского. Я увидел это случайно, занимаясь вместе с Зеленецким проверкой работоспособности колодца. Для чего опускал вниз привязанную за веревочку флягу (ведер на хуторе не нашлось – их тоже унесли какие-то добрые люди). Вода в колодце была, и, на первый взгляд, вполне годная к употреблению. Однако вызов напарника к Петрову заставил меня насторожиться. Оставив дальнейшие изыскания на Максима, я, сделав вокруг дома крюк, вышел к заднему двору со стороны ограды. С этой точки я мог слышать разговор, но не видел собеседников. Стоящий неподалеку часовой, занятый наблюдением за окрестностями, мое перемещение не заметил. А может, просто не обратил особого внимания.

– Ты его давно знаешь? В школе вместе учились? – услышал я голос старшины.

– Нет, мы вместе не учились, – ответил невидимый Барский. – Я из Ленинграда, а он москвич. Мы познакомились в полку две недели назад. Его отец командир полка, а мой – начштаба.

Ага! Так, значит, старшина решил выяснить подробности моей довоенной жизни! Хотел бы я сам знать о них! Никаких деталей мне дед не рассказывал.

– И он всегда был таким… боевым? – с некоторой запинкой спросил старшина.

– Ну как… боевым… – замялся Миша. – Стрелял хорошо. Мы целыми днями на стрельбище пропадали. Но вот чтобы ножом… этого я не видел.

– Ножом? Что он делал ножом? – заинтересовался Петров.

– Позавчера мы двух немцев живьем взяли. Так он их допросил, а потом зарезал. И сказал, что так будет с каждым.

– Надо же! – вырвалось у старшины. – Прямо так и зарезал? Каким способом, не помнишь?

– Первого в живот пырнул. И оставил умирать. Ну, тот, в общем, заслужил – они над железнодорожницей поиздевались, вот Игорь и разозлился. А второго он долго допрашивал, и тот ему все выложил, так Глейман его в грудь ударил. Наверное, прямо в сердце – тот сразу умер.

– Так-так… Прямо в сердце, говоришь? Убил с одного удара? Значит – навык есть. Это не так просто, как кажется, – ножиком живых людей резать. Откуда это умение взялось? Он что-то про потерю памяти говорил… Ну-ка, расскажи подробней!

– А что рассказывать? – спросил Миша и надолго замолчал, вспоминая. – После авианалета это случилось…

– Он испугался до потери памяти? – усмехнулся Петров.

– Нет, что вы… Мне показалось, что он вообще чересчур спокоен был. Я думаю, это из-за ранения. Ему по голове осколком чиркнуло. Помню: он возле поезда сидел. Я подошел, хотел ему перевязку сделать. А он оттолкнул. Меня вспомнить не мог. И никого из знакомых ребят не узнавал. Имя свое… вроде помнил… Отозвался, когда я его окликнул. А на все остальное смотрел, будто впервые увидел. Фляжку, помню, долго в руках вертел… Хотя это самая простая армейская фляжка – мы с такой на стрельбище ходили. А вот винтовку он… привычно взял. И вот еще что: когда мы первый раз немцев встретили, он стрелял, не раздумывая! Ну вот, допустим, я в тот момент… ну… знаю, что враги… и все равно… не знаю… сумел бы выстрелить… Как объяснить? Они хоть и враги, но все же люди! А Игорь не рассусоливал: увидел – убил! Как будто делал это каждый день.

– Словно это его… работа? А он до этого в боевых действиях участвовал?

– Нет, конечно! Ему шестнадцать лет всего!

– А вот скажи: откуда он немецкий знает?

– Так что в этом особенного? – удивился Миша. – Я тоже в школе немецкий учил.

– Да? – хмыкнул старшина. – Ничего особенного, говоришь? А вот ты можешь по-немецки ругаться? Учили вас этому в школе?

– Ругаться? Нет, не учили, – с заминкой ответил Миша.

– А вот Игорь умеет ругаться! – сообщил Барскому старшина. – Я, правда, не все понял, но пару слов уловил…

Вот жук! А прикидывался ничего не понимающим!

– Так, значит, ты не знаешь, откуда у Игоря такие специфические познания в немецком? – уточнил Петров.

Ответа я не услышал, но невидимый Барский вполне мог просто отрицательно помотать головой. Голос напарника раздался только через минуту.

– А может, его отец научил? Подполковник Глейман? – подумал вслух Барский. – Мне мой отец рассказывал, что комполка еще в империалистическую повоевать успел. Тоже с немцами.

– Ладно, допустим, что это так… – задумчиво ответил Петров.

– Так вы Игоря в чем-то подозреваете? – с некоторым вызовом спросил Миша. – Да он… Он столько немцев убил! И нашим помогал!

– Да не подозреваю я его ни в чем! – решительно ответил старшина. – Ваш Игорь – хороший парень, настоящий боец. Держитесь за него, ребятки! Просто мне некоторые детали прояснить хотелось… Иди, Миша, работай! Про наш разговор – никому! Особенно Игорю! Договорились?

– Это не по-комсомольски! Я не могу сплетничать у него за спиной! – ошарашил меня Барский.

– Хорошо! Расскажешь ему о нашем разговоре! – устало согласился Петров. – Только позже! Сначала я сам с ним поговорю. Такой расклад тебя устраивает?

– Вполне! – ответил Миша. – Так я пойду?

– Ступай! – отпустил напарника старшина.

Наступила относительная тишина. Где-то переговаривались ребята, где-то скрипели под ветром деревья, но Петров молчал. Подождав минут пять, я уже решил выбираться из своего укрытия, но услышал, что старшина громко зовет бойца.

– Альбиков! Альбиков, твою мать!

– Я! – через полминуты отозвался подошедший сержант.

– Как устроились?

– Нормально, тащ командир! – В голосе Альбикова послышалось удивление. Вероятно, раньше старшина проблемами быта своих подчиненных не интересовался.

– Это хорошо… – сказал Петров и надолго замолчал.

Заговорил он только через пару минут.

– Вот что, Хуршед… тут дело тонкое… Только тебе и могу доверить!

– Слушаю, тащ командир! – сразу посерьезнел сержант.

– Ты на старшего ребятишек внимание обратил?

– На Игоря? Ну… как обратил… нормальный парень. Здорово нас выручил, полвзвода немцев перестрелял.

– Я не об этом… Ты в нем ничего особенного не увидел?

– Нет, командир! Парень как парень! Да я с ним и не общался почти…

– А я вот пообщался… – обронил старшина и снова надолго замолчал. Видимо, усиленно обдумывал, что со мной делать, – я со своими странностями являлся неучтенным фактором, чем нарушал душевное равновесие разведчика. – Ты вот что, Хуршед… ты за ним присмотри! Незаметно! Просто будь все время рядом! Понял, Хуршед?

– Понял, командир! А… разве мы собираемся с ребятишками оставаться? А как же склад? С ним-то как?

– Вот это вопрос! Позови-ка Валуева, будем вместе решать!

Некоторое время на заднем дворе было тихо – Альбиков ходил за Валуевым.

– Товарищ лейтенант госбезопасности! Сержант госбезопасности Валуев по вашему приказанию прибыл! – доложил подошедший сержант.

Ни хера себе! Это как? Я ослышался? Когда это старшина Петров успел лейтенантом госбезопасности стать? Блин, да кто они такие? Понятно уже, что не армейская разведгруппа, но кто? Спецназ госбезопасности? Или как такие подразделения тогда именовались? То есть – как именуются сейчас? Ах да, вспомнил! ОсНаз! ОсНаз НКВД! Так вот с кем мне довелось пересечься…[64]

– Не ори ты так, Петя, всех в округе распугаешь! Да и ребятишкам ни к чему знать нашу ведомственную принадлежность! – сказал Петров.

– Извините, товарищ лей… старшина! – гораздо тише ответил Валуев. – Задумался…

– О чем, если не секрет? – в голосе «старшины-лейтенанта» слышался сарказм.

– Насчет объекта! – твердо сказал Валуев. – Что с ним делать?

– Приказ выполнять! – решительно сказал Петров. – Что нам приказали?

– Проверить состояние спецобъекта, связь, маскировку, стационарные заряды. Подготовить объект к уничтожению, минуя дистанционное управление, – наизусть ответил Хуршед.

– Сержант госбезопасности Альбиков! Выражаю вам благодарность за хорошую память! – язвительно сказал Петров. – Так, а мы что сделали? Объект проверили?

– Так точно! – откликнулся Валуев. – Местный особист нас точно к складу вывел. Мы все осмотрели. Маскировка не нарушена, пломбы на контейнерах не тронуты. Сапер проверил заряды – все в порядке, внутренняя проводка цела, детонаторы свежие. Но все равно – он на каждый заряд поставил новые детонаторы и протянул огнепроводный шнур.

– А связь? – уточнил Петров.

– А вот связи не было! – ответил Альбиков. – Телефон молчал. Может, обрыв где-то на линии, а может… на том конце уже никого нет.

– Плохо! – сказал Петров. – Обстановка вокруг неясная.

– Вот и я думаю, что нам не готовить склад к взрыву нужно, а сразу рвать! – задумчиво предложил Валуев.

– Не пори горячку, сержант! – охладил пыл подчиненного лейтенант. – А если немцев погонят? В общем… Неясная обстановка! Давай-ка тащи сюда все немецкие документы, карты – все, что собрали. И фельдфебеля веди! А ты, Альбиков, Игоря позови – переводить будет. Разберемся в обстановке, а потом решать станем – что делать. В общем, скажи ребятам, чтобы отдыхали – до вечера мы точно отсюда никуда не уйдем.

Пора выбираться – сейчас меня Альбиков искать начнет. Осторожно отойдя на десяток шагов, я припустил вокруг хутора бегом. Успел вовремя – сержант, стоя посреди двора, крутил головой, выискивая меня среди перемещающихся во всех направлениях ребят. Ага, «водопровод» все-таки запустили – парни идут от колодца с трофейными котелками и ведрами. Полными, что радует. Видать, кто-то сообразил сходить к бэтээрам за тарой.

– Игорь! – схватил меня за плечо Игнат. – Ну где ты бродишь? Я тебя уже обыскался!

– Что стряслось, дед?

– Да я хотел за телегой идти! Ребятишек-то кормить нужно, а там зерно! А меня солдаты с хутора не выпускают!

– Ну, это мы сейчас разрулим! – пообещал я, краем глаза увидев, что Альбиков направился в мою сторону. – Вот сержант идет, у него и спросим!

– Что вы хотите спросить? – поинтересовался Хуршед.

– Товарищ Пасько хотел пойти за оставленной в лесу телегой с продовольствием, а ваши бойцы его не выпускают.

– Товарищ Пасько! Пожалуйста, подождите! Решение по вашему вопросу будет принято в самое ближайшее время! – официальным тоном обратился к старику Альбиков. – А ты, Игорь, следуй за мной! Старшина зовет!

Я пожал плечами и последовал за сержантом. Когда я пришел на задний двор, Петров уже разложил вокруг себя несколько карт и внимательно изучал нанесенную на них обстановку. Рядом стояли Валуев и немецкий фельдфебель. Причем стоять на простреленной ноге гансу было явно невмоготу – он болезненно кривился, но, сука такая, держал марку – старался сохранять строевую стойку. Чтобы с ходу сбить фашиста с этого настроения (того и гляди начнет китель на груди рвать – стреляйте, гады, ничего вам не скажу!), я, проходя мимо, с разворота врезал Шарбейтеру по печени. Результат не замедлил себя ждать – фельдфебель сложился, как перочинный нож, и рухнул на землю. Тогда я еще пару раз добавил с ноги, стараясь попасть по почкам. Петров и Валуев смотрели на неожиданную расправу в полном обалдении.

– Это за раздавленных танками ребятишек! – словно в оправдание, сказал я. – Эта тварь из той же дивизии, танкисты которой убили несколько сотен женщин и детей.

– Ну да… – невпопад ответил старшина и выразительно посмотрел на Валуева и Альбикова. Мол, я же вам говорил – странный парень этот Игорь! Валуев пожал плечами, а Хуршед, казалось, никак не отреагировал. – Надеюсь, ты его не до смерти? Нам его еще о многом расспросить нужно!

– Нет, жить будет! – заверил я. – Но крайне болезненно и недолго!

При этих словах Валуев коротко рассмеялся. Единственный из всех присутствующих! Чувствую, не один я здесь такой отморозок…

– Я тебя чего позвал… – сказал Петров и на секунду задумался. – Ты просил помочь – вывести раненых детей к своим. Вот мы тут обстановку и прикидываем… Если судить по немецким картам – мы в неглубоком тылу одиннадцатой танковой дивизии. Причем тыла как такового здесь нет – службы снабжения в пятидесяти километрах западнее. Севернее и южнее – вообще никого! Ни немцев, ни наших. Если пройти в том направлении километров пятьдесят, то мы гарантированно выйдем из зоны, контролируемой гитлеровцами. Беда в том, что на севере и юге – болота. Понятно, что не сплошняком, но… Дорог через них нет.

– Так ведь нам не просто «куда-то» нужно! Нам в больницу нужно! – сказал я. – В хорошую больницу! Значит, двигаться надо в сторону ближайшего областного центра. Какой ближе?

Петров посмотрел на карту.

– Пожалуй… Ровно! Только придется небольшой крюк сделать – напрямик туда не проехать.

– Хорошо! – покладисто кивнул я. – Сколько бойцов вы можете выделить для сопровождения?

Старшина тяжело вздохнул и по очереди посмотрел на подчиненных. Те безмолвствовали. Петров снова вздохнул и твердо ответил:

– Половину!

– Думаю, этого должно хватить! – Я не стал наглеть и требовать большего. – Двоих за баранку бронетранспортеров, двоих на пулеметы. А третий бэтээр я беру на себя. В общем, годится! Так… я пойду?

– Куда? – удивился Петров.

– Людей к транспортировке готовить! Вы ведь сказали, что немцев вокруг практически нет. Значит, можно выдвигаться прямо сейчас! – Я мельком глянул на запястье старшины: – На часах начало второго, целый день впереди, жаль время терять!

– Эй!.. – даже, как мне показалось, немного растерялся Петров. – Ты погоди!

– А чего ждать-то? – наивно округляю глаза.

В этот момент рассмеялся Альбиков. Вот ведь черт узбекский – почуял, что я дурака валяю. Понял это и Петров.

– Ну, хорошо… А что ты предлагаешь? – спросил секретный лейтенант.

– Пока не знаю… – я потер подбородок. – Надо подумать. Ехать ночью – заплутаем, часть людей потеряем. Всех на броню не посадишь, и «пехота» просто отстанет. Ехать днем – можем нарваться. Вы сказали, что немцев здесь нет… Почти нет. И при этом мы за прошедшие дни несколько раз на них натыкались! Или они натыкались на нас. Нет… я больше не хочу рисковать детьми! Давайте найдем другой способ эвакуации!

– Хм… Другой способ… – невесело усмехнулся Петров. – Если только самолет вызвать…

– Я согласен и на пяток полуторок! Хотя самолет… гораздо безопасней! Вы-то сами как собираетесь выбираться?

– Каком кверху! – мрачно вставил Валуев. – Связи нет, а…

– Сержант! – резко окликнул старшина увлекшегося подчиненного.

– А если пробиться к своим небольшой группой? Три-четыре человека? И, действительно, вызвать самолет? – предложил я. – Неужели откажут вывезти раненых детей?

Гэбэшники переглянулись.

– А ты понимаешь, что это займет какое-то время? – озвучил Петров общую мысль. – Дня два минимум!

– Почему два дня? – удивился я. – До Ровно полста километров. Даже если лесами – до вечера можно успеть. А самолету так и вообще много времени на полет не нужно. Мы здесь сейчас сидим в относительной безопасности, а сунемся всем скопом – опять нарвемся. К тому же группу можно послать не пешком, а на мотоцикле или бэтээре. Получится гораздо быстрее!

– Возможно, что на дорогу уйдет именно столько времени, как ты нам тут красиво рассказываешь! – с усмешкой сказал Петров. – И самолету нужно всего пару часов, чтобы сюда прилететь. Куда ему садиться – я видел. Вдоль леса почти готовая полоса идет, там только сучья с земли подобрать и кочки срыть. Но вот есть еще кое-что, чего ты не учитываешь…

– И что же это? – вернул я усмешку «старшине-лейтенанту». – Вспышки на солнце? Или противник?

– Отнюдь, мой юный друг! – улыбка Петрова стала шире. – Ты не учитываешь, сколько времени уйдет на согласование полета! Если этот полет вообще разрешат.

– Вот потому в эту группу должен войти кто-то из вас! – Я по очереди посмотрел в глаза каждому бойцу. – Только не надо мне свистеть, что вы простые красноармейцы и никто вас слушать не будет!

Тут меня снова удивил Альбиков – пока Петров и Валуев хмурили брови, пытаясь понять, где допустили утечку (сержант при этом еще и рукоятку ножа лапал), Хуршед весело рассмеялся.

– А ты умный парень, Игорь! – похвалил узбек. – Сам догадался или сказал кто?

– Он вообще наблюдательный… – мрачно добавил Петров. – Вот так и думаешь: сразу прибить или пусть немцы с ним мучаются… Думаю, что надо немцам оставить – оно им еще кровавыми слезами отольется.

Валуев прекратил тискать рукоять ножа, и я расслабленно выдохнул – похоже, что прямо сейчас меня убивать не будут. Черт знает эту «кровавую гэбню»… В сказку про «сто-пицот мильенов» невинно замученных в сталинских лагерях я не верил, но любая спецслужба мира просто обязана охранять свои секреты, в том числе и от потенциальной угрозы секретоносителям. Возможно, будь мое нынешнее тело постарше – лежать мне уже в тихом тенистом месте. Под метром грунта… Эх, ладно… Они в общем хорошие ребята, настоящие советские парни – только волчья натура иногда прорывается. Издержки профессии, так сказать…

– Значит, так, товарищи… Отправим в Ровно небольшую группу. На мотоцикле. Два человека: сержант Альбиков и… Игорь Глейман. Игорь, у тебя какой-нибудь документ есть?

– Есть, конечно! – достаю из нагрудного кармана когда-то белой, а ныне жутко замызганной рубашки комсомольский билет. – Вот!

Петров даже не стал брать документ в руки. Отмахнулся – мол, верю, убери.

– Вот и отлично! – резюмировал «старшина-лейтенант». – Первому же попавшемуся представителю советской власти и предъявишь! Сопроводив рассказом – кто вы такие и что здесь делаете. А потом, если не подействует, Альбиков свой документ покажет. Ну, тот, Хуршед, который…

– Я понял, командир! – спокойно кивнул узбек. – Все сделаю как надо!

– Сигналы для самолета: в светлое время суток – две красные ракеты в направлении посадочного коридора, в темное – четыре костра по старой схеме. Ну, ты помнишь…

– Помню, командир! – снова кивнул Хуршед.

– Хорошо… Идите, собирайтесь!

– Тут еще одно дело… – заикнулся я.

– Ну что еще? – вымученно произнес Петров.

– Старика за продуктами отпустите! Мы ведь телегу в лесу оставили, а ребят кормить надо!

– А он что, все еще здесь? – удивился Петров.

– Я приказал никого с хутора не отпускать! – пояснил Валуев. – А то хвост притащит…

– Ну, так дай ему пару пионеров в помощники и кого-нибудь из наших для контроля! – распорядился Петров. – Все! Уйдите с глаз моих! Я немца допрашивать буду. Он, кстати, жив там?

Мы дружно посмотрели на фельдфебеля, про которого просто забыли за разговором. Шарбейтер так и лежал на земле, предпочитая лишний раз не мозолить глаза страшным «жидокомиссарам».

– Живой! – сообщил я. Проходя мимо, не удержался – врезал с ноги в бочину.

– И-и-и-игорь! – укоризненно протянул Петров.

– Все-все! Я уже ушел!

Выйдя с заднего двора, я первым делом нашел Барского и Пасько.

– Миша! Я отправляюсь за подмогой! Пока меня нет – ты за старшего!

– Но как же… Ты один пойдешь? – оторопел Миша.

– Нет, меня сержант Альбиков проводит. Вы, главное, сидите тихо! Старшину слушайся – он плохому не научит! Снарягу мою куда кинули?

– В избе сложили, в сенях, – ответил Барский и грустно спросил: – Может… я все-таки с тобой?

– Нет, братишка, прости, не могу! – Я не стал добавлять, что без него мы доберемся быстрее – не будет гири на ногах, за которой нужно следить, а то она под пули влезет. – Игнат!

– Я! – молодцевато гаркнул Пасько.

А потом как-то по особенному лихо вытянулся по стойке «смирно», щелкнул каблуками растоптанных сапог, приклад вытянутой вдоль тела винтовки брякнул о землю.

– Полковник Игнат Михайлович Павленко. Последняя должность – начальник штаба тридцать четвертого армейского корпуса.

Миша Барский смотрел на деда Игната, как на заговоривший забор.

– У Скоропадского, значит, служил? – брякнул я наобум[65]. Это была единственная фамилия государственного деятеля Украины времен Гражданской войны, кроме Симона Петлюры, которую я знал. Спасибо Булгакову и его роману «Белая гвардия», читанному в детстве.

– Так точно! – не стал отрицать старик. – Толковый был военачальник!

– Это тогда тебя Петлюра расстрелять хотел?

– Нет, годом позже, в конце восемнадцатого года.

– Так, дед, ты хоть и полковник царской армии, но слушаться будешь меня, Игоря Викторовича Глеймана, сына командира полка РККА! Не нравится такое положение – скатертью дорога, я никого не держу!

– Так точно! – гаркнул старик. Эх, чувствую, замудохает он нас со своими старорежимными уставными фразочками.

– Ну а ты чего стоишь, рот разинул? – накинулся я на Барского, натурально разинувшего рот от удивления. – Живого белогвардейца никогда не видел?

– Петрович! – выдавил из себя Миша.

– Что?! – не понял я.

– Твое отчество – Петрович!

– Оговорился, – отрезал я, отворачиваясь. Вот так шпионы и прокалываются… – Так значит полковник Павленко… Игнат Михалыч! Старшина Петров разрешил тебе съездить за продуктами. Возьми двух ребят – Миша скажет, кого именно. И сержант Валуев даст своего бойца. Постарайтесь к вечеру вернуться. А то… мало ли… мы, может, улетим… Задание ясно?

– Так точно! – снова гаркнул Пасько. Вернее – Павленко.

– Ты это… твое высокоблагородие… не ори так! И про свою лихую офицерскую юность… помалкивай! Ребята наши – комсомольцы, их с детства учили вас, золотопогонников, ненавидеть!

– Понял! – уже гораздо спокойнее ответил Павленко.

– Миша! К тебе тоже относится!

– Чего? – удивился Барский.

– Про то, что дед Игнат – полковник царской армии, – помалкивай! Там, – я ткнул пальцем на восток, – кому надо мы доложим, а ребятам ничего не говори!

– Но он же!.. – возмутился Миша.

– Я так понимаю, что с Красной Армией Игнат Михайлович не воевал? – я вопросительно посмотрел на Павленко.

– Никак нет! – отрицательно качнул головой бывший полковник. – Не довелось!

– Ну вот! Значит, нравственная проблема снимается! – констатировал я. – Хотя… перед лицом общего врага… мы могли бы и забыть прежние распри. Так что, братишка, я могу на тебя надеяться?

– Да! – выдавил Миша.

– Славно! – я хлопнул Барского по плечу. – Ну, прощай, друг! Пойду я… Не провожай!

Я быстрым шагом заскочил в избу и принялся копаться в сваленных в полутемных сенях немецких ранцах, разгрузках и прочей ерунде. Наконец, нашел «свою» портупею, «АВС» и сумку с патронами. Напоследок заглянул в горницу – здесь размещались только тяжелые. Светочка, порядком утомленная долгим переездом, дремала, но, почувствовав мой взгляд, открыла глаза. Я ободряюще кивнул ей и прошептал одними губами: «Держись, солнышко! Я скоро вернусь с подмогой!» Девчонка кивнула и едва заметно улыбнулась. И от этой слабой детской улыбки у меня вдруг так защемило сердце, что я торопливо вылетел из горницы, чтобы не пугать ребятишек. «Порву! Если хоть одна фашистская сволочь на пути встанет – порву! Потому что дети на войне – это неправильно! Их здесь быть не должно!» – крутились в голове сумбурные мысли.

На крыльце на меня налетела Марина.

– Ты опять? – сердито спросила она, потешно уперев кулачки в бока. Ну точь-в-точь моя жена начинает стандартную выволочку после очередной пьянки.

– Опять! – весело киваю я. Настроение немного улучшается. – Вот бы еще узнать – что я такого «опять» сделал?

– Ты опять в одиночку собрался к немцам! – почти выкрикнула Марина.

– Тише ты! Народ-то не пугай! – улыбнулся я. – А то еще подумают, что я сдаваться иду. Надо говорить не «к немцам», а «на немцев»! Подразумевая, что охотиться! Поняла?

На мой филологический совет девушка отреагировала странно – разревелась и убежала. Вернее – хотела убежать, я едва успел поймать ее за руку. Оп-па! А вот это уже серьезно – похоже, что у девушки тут первая любовь намечается. Жаль, что ей попался не юный романтичный школьник, а старый, циничный и злой дядька, по недоразумению получивший молодое тело. А душа-то у меня прежняя осталась – холодная. Потому как жизнь меня весьма качественно пожевала, заставив сомневаться в искренности и бескорыстности женской любви. Вот знаю ведь, что нужно сейчас сказать Маринке что-нибудь ласково-успокаивающее, по опыту знаю – не от сердца идет. И в итоге, наверное, получится успокоить девушку, но осадочек от фальши останется. Поэтому не буду врать – скажу честно, хоть и немногословно.

– Прости, Марин, но так нужно! Для всех нас нужно!

Девушка, не поворачиваясь ко мне лицом, кивнула, вырвала руку и убежала. А я остался стоять – дурак дураком. Очнулся только, когда ко мне подошел Альбиков.

– Ну, ты готов? – спросил Хуршед, оглядывая меня с подозрением – судя по всему, видок у меня после «бурного прощания» был еще тот. – Что с тобой? Тебе плохо?

– Нет, все нормально! Все хорошо! – как можно более бодрым тоном сказал я, отгоняя наваждение. – Я готов! Идем!

Глава 13

Оседлав трофейный мотоцикл, я первым делом проверил бензобак – путь предстоял неблизкий. Это только по меркам двадцать первого века пятьдесят километров – легкая прогулка. А сейчас то же расстояние предстояло проехать по вражеским тылам, окольными дорогами, возможно, по бездорожью. А движки здесь не такие экономичные, как в мое время.

Бак оказался полупустым. Пришлось пошустрить по бронетранспортерам – к счастью, на них не дизеля стояли. После недолгих поисков, когда я уже хотел слить часть топлива из бака бэтра, Альбиков нашел полупустую двадцатилитровую канистру. Дозаправив мотоцикл, я отказался от предложения сержанта взять канистру с собой – на хрена нам источник пожароопасности?

Для выполнения опасного одиночного задания сержант не стал брать гору вооружения. Взял только привычную «СВТ», и несколько гранат. Хотя было из чего выбирать – автоматы «ППД», «МР-38», пулеметы «МG-34». Я тоже не стал заморачиваться, прихватив «АВС», четыре «колотушки» и «парабеллум». Правда, патронов взял прилично – около трехсот к винтовке и полсотни к пистолету. Для скоротечного боя хватит, а вести длительные позиционные бои мы не собирались. Тут или прорвемся к нашим в ближайшие часы, или все без толку.

Отъехав от хутора на пару километров, я притормозил и проорал, перекрикивая тарахтение двигателя:

– Сержант, а ты дорогу-то знаешь?

– Примерно! – ответил Альбиков. – По карте! Правда, на ней хутор обозначен не был, да и та тропинка по которой мы едем – тоже.

– Да, штурман из тебя…

– Какой есть!

– Куда ехать-то?

– Пока прямо! Через три-четыре километра должна быть дорога, которая из Дубно в Острог ведет. Вот по ней еще несколько километров на запад надо проехать, а потом уже к северу сворачивать.

– Блин, на северо-запад через юго-восток! – Я остановил мотоцикл. – Дай-ка карту!

По карте выходило, что единственная дорога на север вела как раз через тот железнодорожный переезд, на котором мы с Барским побывали два дня назад. А он наверняка охранялся.

– Вот ведь черт! – с досадой выругался я. – Таким макаром мы прямиком к немцам в лапы приедем! Неужели здесь другой дороги нет? И ты тоже хорош – надо было еще на хуторе маршрут обдумать!

– Так ты сам гнал коней! Быстрей, быстрей – до вечера успеть! – парировал Альбиков.

– Ну, мне-то простительно! Я молодой еще. А вот ты кадровый военный – почему не подумал, как ехать будем?

Сержант скривился, словно от зубной боли. Ах, ну да – он ведь не армеец, а из госбезопасности! Бойцы-то они знатные, но, видимо, под другие акции заточены, вот и не подумал об элементарном. И что теперь делать? Лучший вариант – воспользоваться услугами Павленко в качестве проводника. Помнится, дед хвастался, что может незаметно провести чуть ли не до Киева! Ну уж до Острога – точно! Правда, именно в Острог нам ни к чему – раз там уличные бои идут, то всем будет не до нас. Да и занят Игнат – у него тоже миссия важная. Так как нам поступить? Рвануть, рассчитывая на удачу? Не наш метод! Переодеться в немецкую форму? Ага, едут на моцике два фошыста – шестнадцатилетний пацан и узбек… Вот, блин, фрицы оборжутся, когда поймают…

– В любом случае – у нас есть приказ! – заявил Альбиков. – Поехали, чего стоишь?!

– Нарвемся на фрицев, как пить дать! Давай хоть договоримся, что делать при встрече с противником!

– Что делать… Как увидишь немцев – в лес сворачивай! – грустно сказал Хуршед. Видимо, перспектива бегать от врага ему не нравилась. Но что поделать?

– А если леса рядом не будет? – уточнил я.

– Разворачиваемся и смело удираем до ближайшего леса! – усмехнулся Альбиков.

– Принято! – сказал я, снова заводя движок.

Тронулись. Я вел мотоцикл неторопливо и осторожно. Километров под тридцать… Потому что, во-первых, сидел за рулем байка во второй раз в жизни, во-вторых, хотел иметь небольшой запас времени при встрече с противником, в-третьих, состояние дорожного полотна не располагало к гонкам, в-четвертых, на низких оборотах мотор не мешал прислушиваться к окружающей обстановке.

Так, не торопясь, мы доехали до «главной дороги». Даже сейчас, в разгар дня, движение по ней отсутствовало. Постояв несколько минут на обочине и послушав, не едет ли кто нехороший, тронулись на запад. Здесь состояние покрытия позволяло развить несколько большую скорость, чем я и воспользовался – подсознательно мне очень хотелось быстрее проскочить опасный участок. Предчувствие у меня возникло нехорошее. И как говорится: предчувствие его не обмануло – мы успели проехать всего пару километров, как раз выехав в чистое поле из очередного небольшого леска, как навстречу показалось нечто, скрытое в клубах пыли. Расстояние до этого «нечто» оставалось приличным – метров шестьсот, и у нас оставалась неплохая возможность развернуться и дать деру. Разглядывать, кто же там едет, не было ни малейшего желания. Тем более что натуралистическими наблюдениями вполне можно заняться, сидя в укрытии.

Однако неопытность в пользовании мотоциклом сыграла со мной злую шутку – начав разворот, я сбросил обороты, и, конечно же, движок не преминул заглохнуть. В полном соответствии с одним из законов Мерфи. Несколько попыток завести долбаную таратайку, в том числе и «с толкача», закончились полным провалом – фашистская техника решила остаться со своими и упорно не желала уносить наши жопы в безопасное место.

– Похоже, пиздец, Хуршед…

– Согласен, Игорь! – узбек тоскливо огляделся по сторонам.

Вокруг на несколько сот метров расстилается пшеничное поле, в котором не спрятаться. А бегать… Не бегай от снайпера – умрешь уставшим… И бесполезно рассчитывать на то, что немцам, имеющим свое задание, будет неинтересно стрелять по двум непонятным мужикам. Вот нынешним утром эскорт командира камфгруппы не поленился обстрелять группу разведчиков. А ведь тоже торопились по очень важным делам.

Между тем в клубах пыли стало видно – головными в колонне идут два или три мотоцикла, а за ними виднеется капот грузовика с характерным опелевским знаком на решетке радиатора. Слабая надежда на то, что это могут оказаться наши, окончательно угасла.

– Ты это… беги, Игорь! Я их задержу! – внезапно предложил Альбиков. – Ты еще молодой, поживи! И за меня тоже!

– Ага, счаз-з! Уже убежал! Нашел, блядь, молодого! – ответил я, не сводя глаз с приближающихся немцев. – Давай-ка, пока пара секунд есть, прикинем, как свою жизнь дороже продать! Не оставаться же на дороге… Рассредоточиваемся! Ты налево, я направо! Только мотоцикл спихнем на обочину…

Спихнули предавший нас агрегат, крепко пожали друг другу руки и разошлись.

Эх, недолго музыка играла… Недолго я в молодом теле пробегал… И ведь, что обидно, практически ничего сделать не успел… Ну ничего… Сейчас исправлюсь!

Первый выстрел делаю, отбежав в сторону всего на десяток шагов. Дистанция великовата – четыреста метров, но и цели у меня крупные. Это фашистам труднее попасть будет. Хрен с ними, мотоциклистами, в них пока попадешь… – бью в лобовое стекло «Опеля». Есть, мать вашу! Грузовик резко уходит в сторону, а за ним… За ним открывается еще один грузовик. Немчура открывает ответный огонь. Эти мотоциклисты, в отличие от всех ранее встреченных, «правильные»! То есть – имеют на колясках пулеметы, совсем как в кино. Вот только патроны у них не бутафорские – первая пристрелочная очередь проходит настолько близко к голове, что я машинально пригибаюсь. Ниже, блядь, еще ниже! На карачках отползаю дальше в поле, «выныриваю» из пшеницы, стреляю по второму грузовику, снова падаю. И двигаться, двигаться – только в этом шанс на отсрочку смерти. В том, что меня сейчас грохнут, я не сомневаюсь и спасения не ищу. Задача простая – разменять свою молодую жизнь на как можно большее количество немецких разновозрастных жизней.

Проползаю метров тридцать и осторожно выглядываю. Ага! Пулеметчики молотят в другую сторону – это Альбиков вступил в бой. Это хорошо, это дает мне возможность прицелиться. С этой позиции я вижу, что в немецкой колонне почти полтора десятка грузовиков. Это же… примерно рота получается? Вот только… что-то не торопятся гансы спешиться и врезать нам со всей дури. Хотя колонна встала. Стреляют только мотоциклисты.

Так, первые машины с тентованными кузовами, а вот дальше… Это же наливники! Что же выходит – мы на колонну снабжения наткнулись? Тогда в передних грузовиках могут быть… боеприпасы! А где охрана? Неужели немцы настолько обнаглели, что послали в сопровождение три мотоцикла? Девять солдат? Из которых стреляют только шесть или семь – Хуршед успел слегка их проредить. Внесу и я свою лепту – бью короткими по пулеметчикам. Ох, «АВС» лягается как лошадь! Плечо мгновенно немеет. Осторожней надо, одиночными…

Вроде попал! Кто-то там упал, кого-то потащили в сторону. Добиваю магазин по копошащимся у мотоциклов фрицам. На этот раз – безуспешно. Они там успели залечь – и мне сразу прилетает пламенный ответ. Вражеские пули жужжат настолько близко, что я чувствую колебания воздуха. Но мне пока везет – снова ныряю в пшеницу и ползу. Надо выйти колонне во фланг – посмотреть, кто им хвост прикрывает. Сдается мне – там вполне может броневичок оказаться. Ну, не верю я, что топливо и патроны без охраны перевозят.

Пять метров, десять… Еще, еще… А Хуршед жив, курилка – слышно, как почти без пауз молотит его самозарядка. Ему отвечают… останавливаюсь и прислушиваюсь… Один пулемет и три винтовки. Это что же – мы за минуту уполовинили авангард? Странно все это, Игорек, очень странно… Неправильная какая-то война… С нами словно в поддавки играют.

А сержанту нужно подсобить! Выныриваю и стреляю, хотя не вижу целей – спрятались, собаки. С головой колонны все более-менее понятно, а что с хвостом? Всматриваюсь и понимаю – немного отсроченный пиздец все-таки пришел. Обгоняя прямо по полю грузовики, к месту схватки спешат танк и бронетранспортер. Танчик маленький – «двойка» или «единичка», я в них плохо разбираюсь, но противопоставить ему нечего, РПГ-то отсутствует!

У меня есть двадцать-тридцать секунд до того счастливого момента, как меня начнут смешивать с грунтом. Как потратить их с пользой? Да взорвать к ебеням боеприпасы и наливники! Или, по крайней мере, постараться это сделать! Выстрелить по грузовикам и цистернам зажигательными, а там уж – как повезет! Как назло, бронебойно-зажигательных старшина мне отсыпал всего два десятка. И в магазины я их не набивал… Торопливо достаю патроны из подсумка и начинаю снаряжать опустевший магазин. Успею или нет? Лязганье гусениц нарастает. Нет, не успею… Ну, хотя бы пару выстрелов!

Внезапно над головой с ревом проносятся самолеты. Этого еще не хватало! Мне, в принципе, и танка хватит… Так на хрена им авиаподдержка?

Грохот разрывов бьет по ушам настолько сильно, что я глохну. А через секунду меня стегает и опрокидывает навзничь тугая волна воздуха. И тут же по телу начинают барабанить комки земли. Через пару секунд на дороге снова грохает – на этот раз с такой силой, что меня, лежащего, подкидывает чуть ли не на полметра!

Когда в воздухе перестают порхать осколки, с трудом встаю и оглядываюсь. Что это? Хваленые немецкие асы промахнулись? Трех грузовиков вообще нет – на их месте огромная воронка. Это понятно – везли, стало быть, снаряды, вот они и детонировали. Два бензовоза полыхают красивым ярким пламенем. А где бронетехника? Вот и она – танк лежит кверху гусеницами, рядом стоит, накренившись на один борт, БТР. Вокруг ползают на карачках офигевшие фрицы. Что, суки, сладко вам? А вот я сейчас огоньку добавлю!

Стреляю зажигательными по автоцистернам. Высаживаю одиночными полмагазина, но эффекта – ноль! Блин, они что – пустые? Нет, похоже, что все-таки полные – загорелась, сволочь. Правда, как-то лениво… Но ничего – раз занялась, то теперь хрен потушишь – не придумали еще таких огнетушителей. Странно, что сразу не взорвалась.

Постепенно возвращается слух, и я начинаю различать отдельные звуки, до этого казавшиеся «белым шумом» – крики раненых, выстрелы, гул пламени. И над головой опять что-то трещит! Поднимаю глаза к небу – на колонну делает новый заход тройка самолетов. Хм, на «Юнкерсы» они непохожи… Шасси не торчит, да и движков – два. Нет, я знал, конечно, что у немцев были не только пресловутые «лаптежники», но ни за какие коврижки не смог бы отличить друг от друга «Юнкерс-88» и «Хейнкель-111».

В следующую секунду неизвестные бомбардировщики пронеслись точно надо мной, и мне, наконец, удалось разглядеть опознавательные знаки на крыльях – это были красные звезды! Наши!!!

Сброшенные бомбы, с некоей нарочитой медлительностью, слегка раскачиваясь, летели вниз, точняком на уцелевшие грузовики в хвосте колонны. Рыбкой ныряю в пшеницу и, открыв рот, стараюсь поплотнее прижаться к земле. Последовавший взрыв оказался такой силы, что оба предыдущих в сравнении с ним выглядели хлопком петарды. В этот раз дождь из комьев земли, камушков и какого-то мелкого мусора шел почти целую минуту. Несмотря на открытый рот, я снова оглох.

Когда с большим трудом, покачиваясь, словно после недельного запоя, я приподнялся, то первым, что попалось мне на глаза, оказалась оторванная рука в остатках немецкого мундира. Она не долетела до меня каких-то полметра. Ткань рукава еще тлела.

– Ни хера себе! – едва шевеля губами, произнес я и не услышал собственного голоса. – Да, мать же вашу! Они там что, ядрен-батоном ебнули?

Складывалось ощущение, что в уши напихали ваты, а в глаза насыпали песок. К тому же тело била мелкая дрожь – симптом контузии. Но открывшееся зрелище с лихвой компенсировало все неприятности! Проморгавшись, я увидел – от немецкой колонны не осталось ничего! Даже перевернутый танк куда-то пропал! Часть дороги просто испарилась, вместе с находившимися на ней в этот момент людьми и техникой.

Самолеты, набрав высоту, сделали над целью круг и улетели на северо-восток. Ну летуны, ну молодцы! Всегда бы так! После такого налета живых не остается, но проверить не мешает… И сержанта найти. Вдруг он кровью истекает? Хотя… Искать Альбикова до того момента, пока зона не станет безопасной, – глупость. А ну как кто в спину пальнет?

Опираясь на винтовку, встаю на ноги. Ох, ну и трясучка! Коленки просто ходуном ходят. Все равно – хорошо! Хорошо, потому как жив остался, а фашисты сдохли!

Первого живого нашел минут через пять. До того мне попадались только отдельные фрагменты и почти целые, но сильно обгоревшие тушки. И я даже немного удивился, когда очередной «кусок жареного мяса» застонал и отчетливо произнес человеческим голосом:

– Mutti, es tut weh![66]

Я подошел ближе, прикидывая, в какое место лучше выстрелить – непонятно, где у этого урода голова.

– Kameraden! Hilfe![67] – услышав шаги, фриц повернул ко мне сожженное до костей лицо. Глаз не было, впрочем, как и остальных составляющих физиономии – носа, рта, щек… Как он говорить умудряется?

– Тамбовский волк тебе товарищ, сука! – ответил я, плюнул и пошел дальше – один хер фриц не жилец, так с чего ему страдания облегчать? Он что-то гундосил мне вдогонку про милосердие, но я только ухмылялся. Раненые детишки, которых вы, сволочи, давили танками, тоже хотели жить…

Второй живой попался, когда я почти закончил прочесывать местность и уже собирался идти искать сержанта. Почти целый (в том смысле, что с полным набором конечностей и не обгорелый) немец сидел в неглубокой воронке, пытаясь перевязать окровавленное плечо. Получалось плохо – левая рука висела плетью. Увидев меня, ганс сделал попытку вытащить из кобуры пистолет. Плохая идея – легкий удар прикладом – и плетью повисла правая рука.

– Es tut weh, vielleicht?[68] – участливо спросил я.

Немец растерянно кивнул.

– Elften panzerdivision?[69]

– Ja! Und wer bist du?[70] – удивленно ответил фриц.

– Partisan! – усмехнулся я, но, увидев непонимание в глазах немца, пояснил: – Wütend Rot bolschewistischen! So sprang mit einem Fallschirm zu Ihnen Kreaturen, schneiden![71]

Вот тут парня проняло по-настоящему! Он даже попытался отползти, однако выбраться из ямы без помощи рук у него не вышло. Я с улыбкой следил за его попытками. Внезапно за спиной послышались шаркающие шаги. Быстро вскакиваю, разворачиваюсь и вскидываю к плечу винтовку. Палец выбирает свободный ход спускового крючка, остановившись в самое последнее мгновение.

– А ты шустрый малый! – хрипло сказал Альбиков. Вид сержанта страшен – совершенно черное лицо, ресницы и брови обгорели. Гимнастерка висит лохмотьями, предплечье замотано окровавленным бинтом. – Не успела пыль после налета улечься, а ты уже языка взял!

– Ты… как? – спрашиваю с опаской. Сдерживаю в себе первый порыв – обнять Хуршеда, мало ли, может у него спина в сплошных волдырях?

– Нормально! – криво ухмыляется сержант. – Бывало похуже… Удивительно, но руки-ноги целы! Как не оторвало – сам удивляюсь! Вот ведь врезали так врезали, да?

– Кто это был-то? Ну… самолеты?

– Наши! СБ! – с некоторой долей гордости, как будто он лично причастен к авиации, ответил Альбиков. – Два звена отбомбились! Немцы, видимо, боеприпасы и топливо везли, вот потому так и рвануло. Детонация…

Альбиков устало опустился рядом, свесив ноги в яму. Я заметил, что, несмотря на общий побитый вид, его винтовка в полном порядке.

– Что говорит? – спросил Хуршед, легонько ткнув немца в раненую руку носком сапога. Фриц взвыл от боли.

– Да я его только-только нашел. Еще ни о чем спросить не успел.

– А чего ты у него узнать хотел? Характер и назначение груза? – коротко хохотнул Хуршед.

– Ну… Узнать, сколько человек охраняет переезд.

– А на хера? Ты на чем туда собрался? – хмыкнул узбек. – Мотоцикл-то тю-тю!

– Да заведем сейчас! – с воодушевлением сказал я. – В спокойной-то обстановке…

– Ты не понял, Игорь… Ему осколком прилетело… Восстановлению не подлежит! Так что… переезд нам не нужен – лесами пойдем.

– Этак мы можем до завтрашнего дня идти… – скривился я. Эх, ноги мои, ноги… Опять вам достанется. – Этого с собой возьмем или здесь прирежем?

– Не знаю… – вздохнул Хуршед. – Вроде бы офицер…

– А он офицер? – я с сомнением взглянул на фрица.

– Да, причем в немалом чине – гауптман. По нашему это…

– Капитан! – уж такие вещи я знал. – А что он с конвоем делал? Как-то не по рангу… тут бы и простого лейтехи хватило. А он точно гауптман?

– Ну, уж настолько я в немецких знаках различия разбираюсь! – с некоторой обидой в голосе сказал Альбиков. – Сдается мне, что он в той легковушке ехал, что в хвосте колонны шла.

– Там еще и легковушка была? Надо же! Я только танк и бэтээр видел!

– Там два броневика было! – огорошил Альбиков. – Один вместе с танком к тебе поехал, второй ко мне. А сейчас… заканчиваем трепаться! Надо отсюда побыстрее уходить. Мало ли… еще кто приедет… или прилетит. Ты сам-то цел? Идти можешь?

– Могу, хотя и с трудом. Похоже, контузило меня… Так что – пленного с собой берем?

– Бери! – вздохнул сержант, вставая. – Смотри за ним сам. Я, как видишь, пока не в рабочем состоянии. А что он здесь делал – потом разберемся, в более спокойной обстановке.

Я помог сержанту вылезти из воронки и посмотрел на внимательно слушавшего наш разговор немца. Сдается мне, что этот гад нас понимает!

– Steht auf![72]

Фриц попытался выполнить команду, но безрукость снова его подвела. Тогда я бесцеремонно схватил его за воротник и вытащил на свет божий. Ремень с кобурой – долой! Оружие ему еще долго не понадобится – ему теперь и пописать будет затруднительно, не то что стрелять. Зато связывать не надо – на веревке сэкономим!

Быстро обшариваю карманы пленника. Ага, книжечка, похожая на давешний «Зольдбух». У них для всех стандартная форма личного документа сделана? Бегло пролистываю. Гауптман Вольфганг фон Вондерер. Оп-па! А он мне соврал, подонок, – не танкист он, да и вообще к одиннадцатой танковой дивизии отношения не имеет. Тут должность указана – начальник оперативного отдела и шестизначный номер вэ чэ. Штабной, что ли?

Ладно, Хуршед прав – потом разберемся, в спокойной обстановке, а сейчас пора рвать когти.

– Vorwärts, marsch![73] – для ускорения пинаю Вондерера в нижнюю часть спины.

До ближайшего леса ковыляем непозволительно долго – почти целый час. Практика сразу показала, что ходоки из нас теперь не самые лучшие – у меня постоянно кружилась голова, тошнило, а в глазах двоилось. Не считая общей слабости. Альбиков чувствовал себя не лучше. Да и немец в олимпийские чемпионы по спортивной ходьбе не годился. Пришлось делать «привалы» через каждые сто метров.

Наконец, укрывшись в кустах, мы смогли отдохнуть по-настоящему.

– Плохо! – констатировал я. – Таким темпом мы далеко не уйдем!

– Может, вернемся? – предложил Альбиков. – Лейтенант других пошлет!

– Лейтенант? – делаю вид, что удивлен.

– Не прикидывайся, Игорь! – укоризненно говорит Хуршед. – Ты ведь уже догадался, что мы не простые красноармейцы?

Обращаю внимание, что при этих словах Вондерер навострил ушки. Нет, ну точно – знает он русский! Занятный нам пленник попался…

– Хуршед, да я бы и рад передоверить задание кому другому. Уверен, что тот же Валуев гораздо лучше справится. Однако… пока мы вернемся… пока старшина, то есть, простите, лейтенант, новых назначит. Пока они соберутся… Хорошо, если к завтрашнему утру! А тут каждый час дорог! Может, в Ровно уже фрицы сидят? А, Вольфганг? Сидят? – последние слова я адресовал гауптману.

И он машинально покачал головой! Понял, значит…

– Чего это ты? – удивился Хуршед.

– Этот крендель по-нашему понимает! – объяснил я сержанту. – Понимаешь ведь, Вольфганг? Не томи, ответь! Все равно ведь расколю! Только тебе очень больно будет!

– Можно подумать, мне сейчас не больно! – без малейших признаков акцента, пробурчал гауптман и отвернулся.

– Ага! – торжествующе сказал я. – Заговорил! Может, ты нам расскажешь: что офицеру Абвера понадобилось в Остроге?

Это был выстрел наудачу. Просто я сопоставил пару фактов: принадлежность капитана к некоему штабу, название которого даже во внутреннем документе написать постеснялись, плюс знание русского языка.

Ох, как он на меня посмотрел! Чуть насквозь не прожег, собака! Угадал я, стало быть.

– Интересно девки пляшут… – задумчиво произнес Альбиков. – Похоже, что ты, Игорек, просто притягиваешь разные… интересные случаи. То командир кампфгруппы, то вот теперь абверовец.

– Мало того – он не простой офицер, а начальник оперативного отдела! Тебе эта контора знакома?

– А как же! – ухмыльнулся сержант. – И мне тоже чрезвычайно интересно, что это могло понадобиться разведчику из центрального аппарата на фронте! Да так, что он не поленился отправиться через ничейную зону с транспортным конвоем!

– Идите к черту! Ничего я вам не скажу! – гордо ответил фон Вондерер.

Мы с Альбиковым, услышав такое смелое заявление, не сговариваясь, заржали, как кони.

– Не скажет он… – отсмеявшись, сказал сержант. – Это он еще Петю Валуева не видел…

– Грязные русские свиньи! Untermenschen![74] Вы недостойны называться людьми! – горячо выпалил гауптман. – Я знаю, как вы пытаете в своих застенках, и не боюсь вас! Скоро ваша армия будет разбита и тогда…

– Хавальник завали! – Я не удержался и врезал разговорившемуся немцу по наглой арийской морде. – Тоже мне, сверхчеловек нашелся… Будешь выебываться – руки за спиной скручу и буду за них дергать каждый раз, как мне твоя улыбка недоброй покажется!

– Палач! – выдохнул гауптман разбитыми губами, за что еще раз от души получил в торец.

– И запомни, тварь: никогда вам, козлам, не победить! Вы в нашей стране таких пиздюлей огребете, что ваши внуки при одном упоминании этой войны от страха сраться будут!

Я вспомнил, как пару лет назад, в Ганновере, мы с приятелями, такими же командированными на семинар инженерами-строителями, сидели в кафешке, скромно отмечая «рюмкой чая» окончание очередного трудового дня. Надо сказать, что поселили нас хоть и в чистенькой, но довольно дешевой небольшой гостиничке на окраине города. Точнее – в самом что ни на есть пролетарском районе. Встретить здесь белокурую бестию арийской внешности было практически невозможно – немцы обходили райончик стороной. А жили тут в основном «остарбайтеры» – югославы, арабы, негры… Больше всего турок было. Однако мы, воспитанные в СССР, быстро нашли с ними общий язык, хотя, по местным меркам, принадлежали к разным кастам: мы – инженеры, они – простые работяги. Нет, ясное дело, до братания дело не дошло, я мог кого угодно и черножопым обозвать, и бараном, и ишаком. Но здешний народец чувствовал – мы относимся к ним как к равным, а не плюем сверху, как цивилизованные европейцы. Поэтому нас в районе уважали.

Вечером податься особо некуда, на командировочные не пошикуешь, но мы нашли отдушину – стали посещать кафешку рядом с нашей гостиницей. Держал ее Максуд – хозяин, бармен, повар. Един в трех лицах, как господь бог.

В первый же вечер, услышав, как мы заказываем кофе, Максуд навострил уши и разразился длиннющей тирадой на каком-то смутно-понятном славянском языке. Из дальнейшего выяснилось, что он, добрая душа, решил, что перед ним – его соотечественники. Оказывается, матушка нашего достопочтенного хозяина – полячка, а русское произношение немецких слов напоминало ему акцент поляков. Ну, поляки так поляки, хотя я их не люблю. О чем тут же и сообщил Максуду. И, представьте себе, попал в точку! Максуд к соплеменникам своей матушки относился не то что плохо, а как бы это поточнее выразиться?.. В общем, он искренне полагал, что турки совершенно напрасно чего-то там не поделили с армянами, когда на свете существуют такие вот поляки! «Решать надо было сначала польский вопрос! – разливался соловьем Максуд. – А потом уже можно было и на армян отвлекаться!»

Специально для русских наш хозяин выволок откуда-то самовар, а на следующий день умудрился приготовить гречневый плов – гречку с мясом. А так как он не забыл подать к своему кулинарному шедевру национальную русскую приправу – водку, то мы совершенно искренне заявили, что всяким там шеф-поварам из каких-нибудь «Максимов» или «Пале-Роялей» до него – как до Китая по-пластунски!

Поэтому маленькая кофейня-забегаловка Максуда стала местом наших ежевечерних посиделок. Хозяин выделил нам персональный столик, дополнил нарды бильярдом (качества, конечно, невысокого, но на безрыбье – и лягушку в уху!), заваривал крепкий черный чай и даже научился печь блины! Мы же платили ему постоянством и щедрыми чаевыми…

Но все это только предыстория, а сама история произошла немного позднее, где-то через три или четыре недели после нашего приезда в Германию.

В тот день немцы отмечали какой-то свой праздник. Я понятия не имею, какой это был праздник, и, честно говоря, совершенно не страдаю от этого. Праздник – и все. Гораздо интереснее было то, как они его отмечали…

Оказалось, что у немцев есть странный обычай: праздник они отмечают не в одном заведении, а во многих. Предпочтительнее – во всех, что находятся в зоне досягаемости. Выглядит это следующим образом: нестройная толпа потомков тевтонских любителей подледного плавания с шумом и гамом заходит в кабак. Там они выпивают по кружке пива или по рюмке водки, после чего, пошумев еще немного, дружно двигаются в следующее заведение, где все повторяется.

Наверное, это имеет некоторый смысл: начав в приличных ресторанах и барах, немчура медленно перемещается в кабаки пошибом пониже. Туда, где не стыдно быть нажратым, аки свинья, где можно подраться, поприставать к женщинам соответствующего поведения и прочее.

Когда в кофейню Максуда ввалилась гомонящая немецкоговорящая толпа, мы, не ожидая беды, спокойно сидели за нашим персональным столиком в уголке и слушали очередные записи турецкой эстрады. Голоса были, кстати, очень ничего, но для русского уха здорово непривычны. Настолько, что нами была выведена следующая закономерность: если мы начинаем подпевать записям и при этом не сбиваемся с ритма – хватит пить, пора по домам! Но до этого момента было еще далеко, и потому мы, со спокойной душой, продолжали процесс употребления спиртного под хорошую закуску и приятный разговор.

Выпив по рюмке шнапса, немцы зыркнули на нас, но через пару минут покинули заведение. От скуки мы принялись обсуждать турецкого тенора, выводившего рулады особенно чувствительно, но тут в забегаловку вернулись немцы.

На этот раз они гомонили тише, а шли как-то… организованнее, что ли. Бодро дошагав до стойки, они громогласно заказали себе светлого пива, чем привели нашего очаровательного хозяина Максуда в состояние уныния. Бравый турок искренне считал, что на свете существуют только два сорта пива: паршивое и отрава.

Максуд подавал дойчам пиво с видом христианского мученика, приговоренного посетить обед голодного льва. Но немцам огорченная физиономия хозяина была по барабану, они незамедлительно опустошили кружки и, сбившись в некое подобие военного строя, гордо вышли на улицу. Оттуда немедленно донеслись какие-то немелодичные вопли, имеющие, однако, некий общий ритм, из чего мы заключили, что «этот стон у них песней зовется». Посмеявшись над поддатыми германцами, мы вернулись к обсуждению достоинств и недостатков звезды турецкой эстрады, выводившего в этот момент какую-то уж очень заковыристую руладу.

Между тем хозяин кафешки неожиданно начал проявлять признаки некоего беспокойства. Сперва мы не обратили на это внимания, но потом заинтересовались и уже совсем было собирались спросить, что случилось, как снова ввалились немцы. Впрочем, термин «ввалились» тут совершенно не годится. Теперь они шли – нет, не шли, а маршировали почти ровным строем, точно солдаты. Сходство с марширующим войском усиливалось тем, что чуть обок основной колонны двигался мужчина постарше, выполняя, видимо, роль фельдфебеля. Домаршировав до стойки, эти наследники вермахта замерли, и несколько секунд соображали, что они хотят заказать: пиво или шнапс? Победила дружба – заказали и то и другое. Моментально выпив заказанное, они довольно дружно рявкнули «Хох!» и тем же почти строевым шагом покинули заведение. И снова с улицы раздались вопли, но теперь это уже определенно была песня – про марширующих по улице солдат и машущих им из окон девушек.

– О как! – подумав, сказал мой товарищ. – Гляди-ка: мы, чем больше выжрем, тем хуже ходим, а эти, кажись, наоборот…

– Да, блин, – согласился я. – Чего-то эти арийцы недоделанные раздухарились…

– Знаете, русские, – озабоченно сказал Максуд, подходя к нашему столику, – это, конечно, не мое дело, но вы всерьез собираетесь драться?

– С кем это? – синхронно поинтересовались мы.

– Да вот с этими, с немцами…

– А в честь чего?

– Ну, мужики, – теперь хозяин-турок выглядел совсем обеспокоенным. – Вы что, не поняли? Здесь сейчас будет драка. Немцы напьются и полезут.

Из дальнейшей речи Максуда выяснилось, что немцы, согласно его опыту, уже дошли до кондиции, и потому на следующем круге начнут задираться. Или просто драться. В подтверждение своей правоты бармен предложил нам оглядеться. На предмет выяснения: кто остался в заведении?

Осмотр дал неутешительные результаты. За угловыми столиками сидели человек пять самого зверского вида. Два горилоподобных негра и арабы, с такими мордами, что их принадлежность к роду человеческому была под вопросом. Под большим вопросом…

Было очевидно, что для этих субъектов суббота без драки – потерянный уик-энд. Еще парочка подобных ошибок природы гуртовались возле музыкального автомата. И мы, грешные…

Сообразив, что драка не входила в наши планы, Максуд начал только что не силой выпихивать нас к выходу. Но тут…

– Поздно, – с тоской в голосе выдохнул турок. – Теперь держитесь, русские…

Отступать действительно было поздно. В кофейню втекала стройная колонна германцев. Одного взгляда на этих новоявленных псов-рыцарей было достаточно, чтобы понять: сейчас что-то будет…

Немцы маршировали четко, уверенно, гордо глядя перед собой. Два десятка немцев шли на четверых русских, словно свинья тевтонцев на новгородских дружинников. Вот только у нас не было в засаде конницы Александра Невского, да и дощатый пол не собирался проваливаться под новоявленными захватчиками…

К нашей чести, хочу отметить: ни один из нас даже не подвинулся. Еще чего. Ну, подходи, фашисты недобитые! Мы вам тут сейчас устроим Курскую дугу…

Разумеется, немцы видели нашу готовность к драке, но ни на секунду не замедлились и с шага не сбились. В ушах у меня словно раздался звук барабанов: тум-тум-тум-тум… Вот так же шли они по нашей земле, и вот так же наши деды вставали им навстречу…

Расстояние неумолимо сокращалось. Двадцать шагов, пятнадцать шагов, десять шагов… Вот сейчас, вот сейчас…

Внезапно самый крупный из нас, чуть обернувшись, громогласно, на весь бар, поинтересовался, обращаясь к своему соседу:

– Valery, ich kann mich nicht erinnern: Wir feiern Jubiläum Stalingrad heute oder morgen?[75]

То, что произошло вслед за этим, не поддается логическому осмыслению. Стройная немецкая колонна мгновенно смялась, словно наткнувшись на невидимую стену, – передние встали как вкопанные, а задние по инерции продолжали шагать. Секунда, другая… и толпа, да, именно толпа, сильных, гордых, уверенных в себе широкоплечих молодцов бросилась прочь из бара…

Когда за последним из них захлопнулась дверь, мы перевели дух и переглянулись. Да-а-а уж… Да-а-а уж…

Из состояния эйфории нас вывел громогласный Максуд. Приплясывая, точно бесноватый, он завывал почище любого дервиша:

– Мужики! Это было великолепно! Кому рассказать – не поверят! Четверо русских завернули двадцать пьяных немцев! Без драки! Напугали! Они же штаны бежали стирать! Выпивка сегодня – за счет заведения!..

Мы пили дармовой коньяк, переглядывались и думали. Это как же вам, гордым тевтонам, наподдали русские, татары, евреи, ингуши, якуты, осетины, армяне, хохлы, сябры – в общем, все те, кого вы сперва презрительно именовали «русише швайн» и кому потом, в ужасе поднимая руки, лепетали «Гитлер капут! Рус зольдат гут!», что и сейчас, по прошествии почти шестидесяти лет, вас трясет от одного только упоминания страшного слова «Сталинград»?! Это что ж вам такое сделали, что у внуков прорезается память дедов, и два десятка здоровых пьяных уродов готовы драпать от четверых мужиков, не хлюпиков конечно, но ведь четверых?! Которые сильны и страшны тем, что носят гордое и грозное звание – РУССКИЕ!!!

– Так, мы отвлеклись, Хуршед! Я считаю, что нам нужно продолжить выполнение задания самостоятельно! Мы хоть и не очень далеко продвинулись – все равно находимся ближе к конечной точке маршрута, чем наши товарищи. Вот, кстати, мы тут всего-ничего в тепле и уюте посидели, а мне уже гораздо лучше! В глазах двоиться перестало, да и руки не так трясутся. Думаю, что небольшой отдых пойдет на пользу – тронемся в путь через полчасика, лады?

– Да, я тоже себя гораздо лучше чувствую! – откликнулся Хуршед. – Ладно, отдохнем еще полчаса и поковыляем дальше. Может… немцу медпомощь окажем? А то ведь не доведем!

– Ничего, перетопчется! У него закрытые переломы рук и глубокая царапина на плече. С такими ранами не умирают. Да и, по-хорошему, ему ведь надо кости вправлять да на перевязь вешать, чтобы зафиксировать. А с такими приспособами ему гораздо легче будет убежать, чем сейчас, когда они у него болтаются и при каждом шаге боль вызывают.

– А если заражение начнется? – с сомнением спросил Альбиков.

– И что? Ампутируем на хер! В качестве «языка» он нам и безрукий сгодится!

– Ну да… ты в общем прав! – нехотя согласился сержант.

– Согласно Женевской конвенции, вы обязаны оказать мне медицинскую помощь! – влез в разговор гауптман.

– Вот, блядь, еще один знаток конвенций! – усмехнулся я. – Как только их, собак вонючих, припечет, так они сразу конвенцию вспоминают! В конвенции, между прочим, не сказано, как мы тебя лечить должны! Может, как раз ампутация и является лучшим терапевтическим средством. Как гильотина от головной боли! Еще раз вякнешь без спроса – я тебе точно чего-нибудь отчекрыжу! Понял?

– Да! – немец энергично кивнул.

– Вот и славно! Будешь понятливым – доживешь до победы. До нашей победы!

Я осторожно, чтобы не потревожить больную голову, поднялся и аккуратно сделал несколько шагов.

– Ну как? – заботливо спросил Альбиков.

– Вполне терпимо! – продолжая тестировать состояние организма, ответил я. – В глазах не двоится – самое главное. А то стрелять трудно, когда все цели в двух экземплярах. Причем неясно – какая настоящая. А это двойной расход боеприпасов!

– Ну, раз шутить начал – значит, полегчало! – с облегчением рассмеялся сержант. – Я, к сожалению, такой быстрой поправкой похвастать не могу.

– Так посиди пока. А я тут метнусь, дорогу проверю…

– Хорошо. Сходи, только осторожней! Не нарывайся!

Прохожу немного вперед. Лесок снова оказывается небольшим – метров триста в поперечнике. С опушки видно, что дорогу, идущую с востока на запад, пересекает дорога, ведущая с севера на юг. Кажется, что это место я уже видел. У меня вообще хорошая зрительная память – прекрасно помню местность, в которой побывал хоть раз, лица хорошо запоминаю… Вот и сейчас – сдается мне, что это тот самый перекресток, на котором мы с Барским два дня назад танковую колонну видели. Значит, дорога с севера на юг проходит через железнодорожный переезд. Та самая, по которой мы на мотоциклах катались!

Назад возвращаюсь быстрым шагом, почти бегом.

– Сержант! Мы, оказывается, совсем рядом с перекрестком. Еще бы минут пять – и разминулись с конвоем! Переезд отсюда в семи километрах. А возле него мы с Мишкой позавчера два трофейных мотоцикла спрятали! Так что… дальше поедем с комфортом!

– Ага, а охрана переезда тебя беспрепятственно пропустит! – усмехнулся Альбиков. – Доброго пути пожелают и ручкой вдогонку помашут!

Я вспомнил предложение Барского: «Подползем и гранатами закидаем». Похоже, что так и придется делать. Иначе в разумные сроки никак не уложиться – пешком мы слишком долго добираться будем. Ладно, нам бы дойти, а уж там разберемся – подползать или подъезжать…

Помогаю сержанту встать, пинками поднимаю немца. До вожделенного транспорта нам еще долго топать.

Глава 14

Удивительно, но в этот раз обошлось без приключений. Понятно, что наша инвалидная команда сумела преодолеть несчастные семь километров до спрятанных мотоциклов только часа за три, когда солнце начало ощутимо склоняться к закату. По пути гауптман почти непрерывно скрипел зубами от боли – стонать при недочеловеках, показывая свою слабость, считал неуместным. Мне на его телесные и душевные страдания было наплевать, поэтому я постоянно стимулировал фашиста пинками по жопе, стараясь попасть по копчику.

Мотоциклы оказались именно в том месте, где мы их и оставили. Никто нашу нычку не обнаружил. И завелись они сразу, без капризов.

– Ну, живем! – радостно сказал Альбиков, вытирая обильно струившийся по бледному лбу пот.

Сержанту становилось все хуже и хуже – видимо, контузило сильнее, чем меня. И пешую прогулку Хуршед перенес гораздо тяжелей. В таких обстоятельствах находка подходящего транспорта – просто чудо. Вот только как прорваться через переезд? Ждать темноты, чтобы потом ехать всю ночь по незнакомой дороге, рискуя заехать к черту в пасть или свернуть шею на первом же глубоком ухабе? Нет уж, увольте!

– Ты это… отдохни, Хуршед! А я пока сбегаю к переезду на разведку!

– Ну… сбегай! – отвечает Альбиков. Вижу, что решение послать в разведку пацана дается сержанту с трудом. Но что он может поделать? Идти к железке самому, когда ноги еле переставляешь, – верная гибель. – Только… не геройствуй, прошу тебя! Тихо сходи, понаблюдай и спокойно вернись! Не надо там никого убивать – поднимешь шухер, нам же хуже будет!

– Не волнуйся, сержант! Шепотом пройду! Немца не упусти!

Проверка на шум и бряк, подгонка снаряжения, патрон в патроннике, винтовка на предохранителе… Пошел!

Выхожу к переезду со стороны железной дороги. Примерно в том месте, откуда я два дня назад сделал свой первый выстрел на этой войне. Вон и стреляная гильза лежит! Отсюда домик обходчицы и площадка перед ним – как на ладони. Не видно только боковую стену, за которой тогда прятался фриц. Но то место будет хорошо видно со второй огневой позиции.

Итак, что мы имеем? За два дня немчура успела неплохо здесь поработать! Переезд превращен в маленький, но крепкий опорный пункт. С обеих сторон железки – дерево-земляные огневые точки. Хлипкие, в один накат, но это ведь не линия Маннергейма? В дзотах – пулеметы. На огородике за домом – позиция минометчиков. Два «подноса», если мне глазомер не изменяет. По крайней мере, на вид это именно ротные минометы. Стоят они в неглубоких, по пояс, окопчиках. Что еще? На первый взгляд – вроде все. На виду болтаются четыре солдата, да в дзотах сидит неустановленное количество живой неприятельской силы. Думаю, что не больше двух человек в каждом укреплении – троим там уже не развернуться, размерчик подкачал.

Продолжаю наблюдение, и через час обстановка проясняется. Не так просты фашисты… На чердаке домика обходчицы тоже стоит пулемет – просто он хорошо замаскирован. Не сомневаюсь, что чердак дополнительно укреплен, – сомнительно, что немцы устроят пулеметное гнездо, прикрытое тонкой дощатой стеной. Кстати, с чердака тянется провод полевого телефона. И скрывается в кустах на противоположной стороне дороги. А там, судя по периодическим шевеленьям, и сидит главная ударная сила. Подозреваю, что под прикрытием кустов выкопаны окопы полного профиля, в которых засело не менее взвода. Не думаю, что немцы дурнее меня, а я бы там посадил человек десять-пятнадцать. Тогда при атаке с любого направления, хоть с юга, хоть с севера, этот самый окоп оказывается на фланге атакующих.

Сдается мне, что этот опорный пункт – передовая застава немцев. Иначе с чего бы им такой огород городить в своем тылу? Видимо, севернее железки – наши, вот немцы и засели тут, окопавшись по полной программе. Понятно, что сплошной линии фронта нет, но в здешней местности он и не нужен. Достаточно вот так оседлать дороги – и ты контролируешь всю территорию.

Понаблюдав еще минут пять, я сменил позицию. С этой точки я сумел гораздо лучше разглядеть подозрительные кусты. Моя догадка подтвердилась – пусть и не взвод, но человек десять там точно сидели. Причем при двух орудиях. Если это не ПТО – то я просто тупой.

Все это в целом навевало не самые приятные мысли. Чтобы здесь прорваться, нужна рота полного состава с усилением в виде пары танков. Я-то надеялся, что переезд караулят человек пять-шесть. Тогда, действительно, можно было бы попробовать подкрасться втихаря и, под прикрытием самозарядки сержанта закидать фрицев гранатами. А при данной диспозиции – ловить нечего. Надо искать пути объезда. Эх, жаль, деда Игната с собой не взяли – уж он бы нашел хитрую тропинку через лес, где не то что на мотоцикле – на бронепоезде можно проехать.

Я уже собрался возвращаться к Альбикову, чтобы поведать ему неутешительную новость, но тут мое внимание привлек шум моторов. И что интересно – доносился он с севера. Немцы тоже услыхали подозрительный звук и засуетились. Болтающиеся без дела солдаты моментально нырнули в укрытия (которые я просмотрел!). Из-за домика выскочили и заняли места возле своих орудий минометчики. Стволы пулеметов в амбразурах дзотов развернулись в сторону источника звука.

Однако прошло минут пять тревожного ожидания, прежде чем на опушку леса, метрах в трехстах от переезда, задним ходом выехал шестиколесный броневик с башенкой. Ни на один увиденный досель немецкий образец он не походил. Да и цвет явно был другой. Неужели… наши?

Башня броневика повернулась в сторону переезда, на ней что-то вспыхнуло, раздался негромкий хлопок и… недалеко от полотна железной дороги рванул снаряд. Ох ты! Так у них в башне пушка стоит! Небольшого калибра, но все-таки…

Сделав еще два выстрела (оба снаряда рванули с небольшим недолетом от домика), броневик врубил первую передачу и спокойно заехал под прикрытие деревьев. Понятно… Хотели вызвать ответный огонь, чтобы вскрыть огневые точки, наверное, поэтому и выехали задним ходом, чтобы при начале обстрела сразу свалить[76], но немцы тоже не дураки – не стали себя обнаруживать. Эх, сейчас бы рвануть к нашим, рассказать, как тут немцы укрепились. Особенно про ПТО в кустах. Но черт возьми – как?!! Триста метров открытого пространства. И стрелять по мне будут с обеих сторон. Ползком? В белой рубашке и светлых брюках на фоне зеленой травы? Тоже не самый лучший вариант…

Что же делать? Решение пришло неожиданно – напасть на немцев с тыла. Завяжу бой, а там, глядишь, наши сообразят, что к чему, и навалятся с фронта. И опять, как при встрече с транспортной колонной, я понимал – шансы выйти из этой переделки живым равны нулю. Стало быть – не хрен переживать, а надо работать в полную силу, без оглядки на опасность. Жаль, конечно, что при самом лучшем раскладе мне до противотанковых пушек не дотянуться. Ох, и умоются наши ребята кровушкой… А хотя… Дурная мысль, но почему не попробовать?

Боясь передумать, укладываю «симоновку» поудобней. Левая рука сверху на гребень приклада, «по-пулеметному». Ну, понеслась!

Длинными очередями выкашиваю расчеты минометов. Меняю магазин и засаживаю десяток пуль по чердаку. Сомнительно, что таким способом можно достать укрывшихся там пулеметчиков, но вдруг… Теперь одиночными по сидящим в замаскированных щелях рядом с домом солдатам. Эти хитрецы вырыли узкие окопчики почти впритык к стенам и накрыли их маскировочными щитами. Да так ловко, что я не смог их обнаружить, наблюдая целый час. Спалились ребятишки, только занимая свои места. Троих завалил, а четвертый, сообразив, что стреляют с тыла, причем с близкого расстояния, нырнул на дно щели и затихарился. Ничего, я его чуть позже достану…

Смена магазина и рывок вперед. От остальных фашистов меня закрывает домик, поэтому три десятка метров проскакиваю беспрепятственно. И вот я уже в мертвой зоне под стеной – теперь с чердака меня не достать. Зато этих верхоглядов могу достать я. Колотушка в руку, отвинтить колпачок, дернуть за шарик и… в щель под маскировочный щит. А вот вторую в чердачное окно! Третью туда же, четвертую – внутрь домика.

Взрывы гремят почти одновременно. Вот уж никогда не думал, что когда-нибудь увижу практическое воплощение выражения «крышу снесло»! И вроде гранаты не очень мощные… Чем же они изнутри чердачок укрепили, что ударная волна почти целиком вверх пошла? Ну, теперь если там кто живой и остался – он уже не боец! А вот щель не мешает проверить – щит унесло куда-то к ебеням, и содержимое укрытия видно отлично. Четыре тела, судя по позам – покойники. А, нет – один шевельнулся. Ну, мне пули не жаль…

На очереди ближайший дзот – дальний мне при всем желании не достать. А вот «соседушки» расположились метрах в тридцати. Им по мне стрелять крайне затруднительно – амбразура смотрит на север, выход соответственно – на юг. Однако они оказались шустрыми ребятами – не стали возиться с переносом пулемета, а принялись палить из винтовки через «заднюю дверь». Видать, второй номер расчета старается… Правда, плохо это у него получается – он меня не видит, лупит в белый свет, метров на двадцать правее моего нынешнего местоположения. И чего ему привиделось за тем деревцем? Зато я прекрасно вижу обоих – дзотик-то крохотный. Так… практически это перекрытая стрелковая ячейка. Первый номер так и стоит «за станком» – бдит, зараза, опушку караулит. А ну как оттуда красноармейцы толпой ломанутся?

Всаживаю две пули в спину пулеметчику, а после короткой очередью валю стрелка. Теперь на моей стороне дороги живых врагов нет. Если я, конечно, засек при наблюдении все огневые точки. Ну, будем надеяться…

Пожалуй, пора начинать второй тур Марлезонского балета! Возвращаюсь на минометную позицию. В общем, глазомер меня не подвел – миномет калибром миллиметров восемьдесят почти точная копия нашего ротного[77]. А родной «поднос» – моя любимая игрушка. Была. На Балканах…

Приступим, помолясь… С натугой вытаскиваю орудие из окопчика – мне ведь и корректировать как-то надо, а отсюда не напрыгаешься. Бля, чуть спину не сорвал! Тяжелая ведь штука! Всего-то килограммов шестьдесят, но для пацана, хоть и тренированного, – многовато. Это я по мужицкой привычке схватился, о чем сразу же пожалел. Ладно, дальше можно волоком… Ставлю свой «прибор» вплотную к домику. Так, теперь боеприпасы – подтаскиваю поближе два ящика, по счастью оставленных немцами наверху. Расстояние до цели небольшое, ствол можно сразу ставить почти вертикально… Разворачиваем… Грубое наведение есть! Теперь точное… Есть! Мину… тоже непривычно тяжелая – руки взрослого мужика помнят совсем иное. Сколько я этих штуковин в свое время перекидал… Мину в ствол… Пошла, родимая!

Выглядываю из-за угла. Перелет! Разрыв встает метров на сто дальше спрятанной в кустах батареи ПТО с пехотным прикрытием. Ничего, подкорректируем… Давненько я не брал в руки шашек… Пошла вторая! Ну-ка, глянем… Эх, мастерство не пропьешь! Лет двадцать не стрелял, а со второй попытки попал! Ну, почти попал… Метров на пять промахнулся. Что, в принципе, можно считать накрытием и переходить к поражению противника беглым огнем.

В быстром темпе, с минимальным изменением прицела выпускаю пять мин. Под конец серии руки трясутся от напряжения, но результат компенсирует усталость. Надо же, как кучно легли! В одну пушку попал даже… кажется.

Немчура, наконец, спохватилась – по домику принялись стрелять все наличные стволы. А они там неслабо подготовились! Два пулемета и винтовок не меньше полутора десятков. Мне теперь из-за угла не выглянуть. Ничего, у построек ведь не один угол? Осторожно выглядываю с противоположной стороны. Пожалуй, надо на поллаптя правее… Корректирую прицел и кладу еще пяток мин.

Это мне послышалось? Вроде бы взрывов оказалось на парочку больше количества выпущенных боеприпасов. Снаряды противотанковых пушек детонировали? Сомнительно… Еще кто-то по немцам стреляет? Ладно, продолжим – прицел можно не менять. Ну-ка, еще десяток! Вот ведь черт! На восьмом выстреле мины закончились. Что-то мало фрицы запасли. Или у них основной запас где-то рядом лежит, а на огневые они всего по десятку вынесли? Надо осмотреться, пока меня тут не прижали по-настоящему.

А что это опять за взрывы? На детонацию совсем непохоже! Неужели наши врубились в обстановку и атаковали? Домик, конечно, замечательное прикрытие, но он же почти весь обзор и заслоняет. Тихо и аккуратно заползаю в узкий окопчик под стеной. Теперь можно (и нужно!) поберечься – полдела сделано! Надо ведь и для Красной Армии кого-нибудь оставить.

Буквально по миллиметру высовываю голову из укрытия. Так и есть – наши пошли в атаку! По полю, переваливаясь на кочках, ползут задом наперед четыре броневика – родные братья увиденного десять минут назад. А за ними редкой цепью бегут пехотинцы. Похоже, что второй дзот обнаружили – на его месте воронка. Теперь броневики бьют из пушек по замаскированной позиции ПТО. Здорово бьют – разрывы встают над окопом через каждые три-четыре секунды. Оттуда уже никто и не стреляет – а что вы хотите: два десятка мин, да на десерт четыре скорострельных ствола.

Похоже, что этот бой выигран и я снова… жив. Внезапно один из броневиков разворачивает башню в мою сторону. Успеваю увидеть, как с дула срывается вспышка огня. Взрыва не слышу – «свой» не услышишь… Только что-то тяжелое беззвучно падает мне на затылок. В ноздри лезет мелкий грунт, и, прежде чем отключиться, в голове мелькает дурная мысль – бегал под пулями, а сдох, задохнувшись землей. А после, уже улетая в черную воронку забытья, я неожиданно успокаиваюсь: чего волноваться – ведь сделал что мог.

Глава 15

Блин, что за мерзкий запах? На нашатырь похоже! Так это он и есть – открываю глаза и вижу чью-то руку, держащую перед носом ватку.

– Очнулся, милок? – спрашивает заботливый женский голос.

Зрение почему-то расфокусировано – отчетливо вижу свою грудь, накрытую белой простыней, а вот дальше – все в тумане.

– Пить хочешь? – не унимается женщина. – Или, может, утку?

Ага… Если припомнить, что крайний раз кушал на рассвете, а водичку пил после полудня… Желудок и кишки девственно пусты – зачем мне утка? А вот попить… и, как в том анекдоте про голодного студента, поесть, не мешает.

– Пи-и-ить! – выдыхаю практически беззвучно. Что-то с голосом – пытаюсь говорить, а выходит шипение. Но, похоже, меня поняли – женщина подносит к моим губам носик поильника. Ее рука пахнет чем-то резко-медицинским, но не противным, а… словно в детстве. Воображение сразу рисует образ немолодой медсестры. Которая уже на пенсии, но продолжает работать, потому что просто любит помогать людям.

Теплая ладонь осторожно касается затылка и приподнимает голову. Делаю первый глоток, за ним второй, третий… Эге, а у меня натуральный сушняк, словно после доброй пьянки. Вода в поильнике заканчивается слишком быстро.

– Еще! – прошу я. Голос немного окреп – звучит громче и отчетливей.

– Сейчас, милок! – покладисто отвечает женщина. Рядом, за пределами узкого сектора обзора, что-то звякает и возле моего лица снова появляется сосуд с драгоценной жидкостью.

– А вот теперь можно и утку! – выпив второй поильничек, говорю я. – И чего-нибудь пожрать!

– О, все-таки оклемался милок! – весело говорит женщина. – Сейчас спроворю, подожди минутку!

Ну, я могу и пять минут подождать. Лежу на чистом постельном белье, укрытый простыней, под головой мягкая подушка. Вот со зрением беда – фокусировка так и не наладилась. Ничего – дело наживное. Сейчас отолью, потом пожую, а там, глядишь, глаза в норму придут.

А кстати, что я здесь делаю? Здесь – скорее всего в больничке. Что со мной? И… кто я? Женщина назвала меня «милок». Это вообще ни о чем не говорит – общеупотребительное у пожилых женщин обращение, лишенное всякой сексуальной окраски. Но все же хоть какая-то инфа – я, по крайней мере, мужчина. А зовут меня… Как меня зовут? Хм… не помню. Херово, товарищ Глейман! Оп-па! Вспомнил! Глейман меня зовут! Странная фамилия… Я, случайно, не еврей? Глянуть бы под простыню – на предмет изучения целостности «достоинства». Вот только руки не шевелятся. А ноги? Пробуем… Нет, и ноги тоже – не двигаются. Здорово меня приложило! Так, так… погоди-ка… а почему у меня ничего не болит? Бляха-муха, я что – парализован? Вот жена обрадуется… Стоп! У меня есть жена? Из закоулков отшибленной памяти приходит «файл» – жена была, но вся вышла. Ты, милок, лет пять как в разводе. Старшие дети живут со мной – сын на пятом курсе, дочка школу в этом году закончит. А младшая, Светочка, с мамой осталась. Вижу ее только по выходным. Нет! Младшенькую зовут Иришка, а Светочка это… девчушка с перебитыми ногами, которая ждет меня на заброшенном хуторе!

Ждет меня, Игоря Викторовича Глеймана, сорокапятилетнего инженера-строителя, чудесным образом попавшего в тело своего деда, Игоря Петровича. Ждет не только она – еще полсотни ребятишек. А я тут валяюсь – на мягкой кровати, под чистой простыней. Как я сюда попал? Что случилось?

Мы с Альбиковым отправились за подмогой. Наткнулись на немецкую колонну… Потом случился налет наших бомберов. Ух, ну и взрывы были! Значит, там меня и приложило… Угу… а больничка совершенно случайно рядом оказалась. В немецком тылу…

Нет, что-то случилось позднее. Пытаюсь вспомнить, задумчиво почесывая лоб. Стой! Я почесываю лоб? Только что руки не шевелились! Ну-ка, а вторая? Левая тоже начала двигаться! А ноги? А вот ноги не хотят! Все-таки парализован? Изо всех сил щипаю себя за бедро. Бля-я-я! Больно-то как! Выдыхаю с облегчением – раз болит, значит не парализован.

– Ты чего шипишь, милок? – участливо спрашивает женщина. – Болит что-нибудь?

Теперь у меня получается немного сфокусировать зрение. В общем, реальный образ медсестры почти совпадает с воображаемым. Действительно, пожилая тетка, в опрятном белом халате и хитро завязанном платке на голове.

– Где я? – теперь слова даются гораздо легче.

– Так в госпитале ты, в Ровно! – с недоумением отвечает сестричка. – Ах да! Ты ведь без сознания был, не знаешь ничего.

– А как я сюда попал?

– Так тебя разведчики привезли. Сказали – геройский парень, лечите на совесть!

– Разведчики? Эти… ОсНаз НКВД?

– Нет, милок! Наши, армейские разведчики. Разведбат мехкорпуса.

– А с ними такого… сержанта не было?

– Как не быть, милок! Среди них сержантов много!

– Сержанта Альбикова? Он узбек.

– Нет, милок, узбеков я среди них не видела.

– Так… – я задумался. – А какое сегодня число?

– Двадцать восьмое июня, милок! Ты всего полдня в отключке-то пролежал. Организм крепкий! Пал Михалыч, главный наш, когда осматривал, так сказал: мол, контузия сильная да несколько глубоких ссадин на голове – прогноз неопределенный. Может, к вечеру очухаться, а может и… никогда. Голова-то – инструмент тонкий, ударов не любит! А тебе по ней-то несколько раз попало – одна ссадина давнишняя – дня два или три. Ну, а на руке у тебя рана не очень серьезная – царапина почти, до свадьбы заживет.

– Так… Полдня, значит… Вас как зовут, уважаемая?

– Ольга Гавриловна, милок. Давай-ка я тебе уточку-то поставлю…

– Ольга Гавриловна, дорогая! Не до уточки сейчас! Мне нужно срочно сообщить командованию о… У вас в госпитале особист есть?

– Есть, как не быть! – почему-то улыбнулась медсестра. – Александр Дмитриевич, серьезный мужчина!

– Гавриловна! Позови его! Срочно! Дело жизни и смерти!

– Так сейчас… – кинулась было к двери медсестра, но почти сразу прекратила суетиться и вернулась к моей койке. – Я тебе пока утку-то поставлю! А то его, может, и на месте нет. Пока найду, да пока он к тебе придет…

Вот ведь… Смиряюсь с неизбежным – бесполезно спорить с профессионалом.

Сотрудник Особого отдела появляется в сопровождении Гавриловны минут через десять. Мне сразу становится понятна улыбка медсестры – «серьезный мужчина» Александр Дмитриевич возмутительно молод, что совершенно не соответствовует занимаемой должности. К тому же молодой человек был худым, сутулым и носил большие круглые очки в железной оправе.

– Младший политрук Курицын[78], – представился юноша дребезжащим фальцетом.

– Игорь Глейман, – ответил я, внимательно разглядывая особиста. И не поймешь – повезло мне, что контрразведкой при госпитале занимается такой кадр, или наоборот.

– Глейман… ага… – буркнул себе под нос особист, и начал ковыряться в полевой сумке. Делал он это как-то нарочито неловко, доставая из планшета разнообразные предметы вроде карандашей и блокнотов и роняя все это добро на пол. Ронял, поднимал, запихивал назад в сумку, в общем, вел себя странновато. Наконец он извлек из недр комсомольский билет, раскрыл его и принялся молча изучать, периодически бросая на меня оценивающие взгляды и грозно, как ему казалось, хмуря бровки. Из чего я заключил – билет мой, и особист сверяет фотографию с оригиналом. Только делает это чересчур долго. Игра в переглядки продолжалась минуты три. Я терпеливо ждал.

В конце концов политруку это надоело, и он продолжил диалог.

– Назовите свое полное имя и дату рождения!

– Игорь Петрович Глейман. Пятнадцатое ноября тысяча девятьсот двадцать четвертого года. Место рождения – столица нашей Родины город Москва, роддом номер три имени Надежды Константиновны Крупской. Мать – Надежда Васильевна Глейман, в девичестве Петрова. Отец – Петр Дмитриевич Глейман, кадровый командир Рабоче-крестьянской Красной Армии, подполковник. Вы, Александр Дмитриевич, долго еще будете дурака валять? – не выдержал я.

– Что… что вы сказали? – оторопел юноша.

– Я спросил: долго ли вы еще намерены преступно тратить время, которого и без того осталось крайне мало, на малопродуктивные разговоры? – чувствую, что начинаю заводиться, и знаю, что это может выйти боком, но ничего с собой поделать не могу. – Вот прямо сейчас, в лесу, в пятидесяти километрах от города, погибают от ран несколько десятков детей старшего комсостава. И если вы продолжите свою игру в шпионов, то их смерть будет на вашей совести!

– А-а-а… – выдавил из себя «грозный контрразведчик».

С пареньком явно так никто не разговаривал, и он никак не мог перестроиться на новый лад. Буксовал на месте, хлопая глазами и раскрывая рот. Пришлось наносить добивающий удар…

– Ну, раз вы, Александр Дмитриевич, не в состоянии понять сказанных вам слов, то, пожалуйста, вызовите кого-нибудь постарше вас. И званием и… возрастом!

Все – этого удара юноша не перенес. Захлопнув рот, он вскочил с табуретки и торопливо, выронив по пути планшет, бросился вон из палаты.

Не слишком ли я круто взял? Вот сейчас он вернется с парочкой волкодавов… Или, учитывая мое «цветущее» физическое состояние, распорядится выставить у дверей пост.

Однако вернулся Курицын один. И довольно быстро – не прошло и пятнадцати минут.

– Простите, Игорь… э-э-э… Петрович, мне нужно было позвонить! – сказал особист. – Не скрою – насчет вас. В общем, вашу личность подтвердили… Пожалуйста, расскажите, что случилось с эшелоном, на котором вас эвакуировали?

Ого! Ему и про эшелон уже доложили! Хорошо работают, черти!

Я вкратце, без подробностей, изложил произошедшее с нами за три дня. На всякий случай опустил знакомство с Павленко и группой осназа. И про мою личную войну тоже докладывать не стал. Получилось совсем коротко: ехали в поезде, его разбомбили, потом приехали немцы и всех убили, спастись удалось только небольшой группе.

Курицын кивал, что-то записывал в блокнот, а когда я закончил говорить, начал задавать уточняющие вопросы. Типа: сколько вагонов было в эшелоне, скольким удалось уцелеть первоначально, сколько осталось после атаки танкистов, сколько было танков, сколько броневиков…

Мне в своей жизни довелось много раз общаться с «молчи-молчи»… И по делу, и так… в неформальной обстановке, за «рюмкой чая». Потому я знал – этакая нарочитая дотошность у них не от общей вредности, а исключительно по службе. Один знакомый «контрик» на работе изображал грубого солдафона, через слово употребляя идиомы из «русского командного», а в жизни оказался весьма тонким, душевным человеком, любителем джазовой музыки и знатоком любовной лирики Мицкевича.

Помня это, я отвечал на каверзные вопросы особиста без внутренней злости – что поделать, товарищ на службе. В целом особист не стал затягивать беседу (или допрос?), видимо, все для себя решив уже после телефонного звонка «кому-то». Узнав примерные координаты местоположения детей и их количество, Курицын поблагодарил за помощь, пожелал скорейшего выздоровления и, пообещав, что примет все меры, ускакал в неизвестном направлении.

А в палату робко вошла давешняя медсестра.

– Игорек, так я утку-то заберу? – спросила женщина.

Только сейчас я понял – что же так беспокоило меня все это время. Блин, так я разговаривал с контрразведчиком, лежа с горшком между ног! Меня разобрал такой смех, что Ольга Гавриловна, вытащив из-под меня «утку» (пустую!), испуганно перекрестилась.

– Может, тебе чего… успокоительного?

– Нет, спасибо, не надо… – отсмеявшись, ответил я. – Ты мне вот что скажи, Гавриловна: почему я в отдельной палате лежу? И почему ты, невзирая на неопределенный прогноз врача, начала меня нашатырем травить?

– Ох, милок… – вздохнула медсестра. – Экий ты… сообразительный… В отдельную палату тебя по личному распоряжению начштаба дивизии положили, а нашатырь я тебе подсунула из-за того, что ты песни петь начал. Решила, что ты в себя приходишь, вот и помогла…

– Песни? Что за песни? – испугался я. Мало ли чего я в бессознанке выдам – у меня репертуар очень богатый: от Верки Сердючки до Джо Дассена…

– Не разобрала… Что-то про артиллеристов… – покачала головой Ольга Гавриловна.

Уф! Повезло, можно сказать…

– Так тебе покушать нести?

– Неси, Гавриловна, неси, родная!

Медсестра принесла тарелку жидкого супчика и, невзирая на мои уверения, что руки уже действуют, стала кормить меня с ложечки, ласково приговаривая чуть ли не «за маму, за папу». Затем переключилась на обзор госпитальных новостей – принялась рассказывать, кто в какой палате лежит, да какой прогноз дает им всем и каждому в отдельности «строгий, но справедливый» главврач Пал Михалыч. Чтобы пустить поток ее красноречия в другое русло, я спросил про обстановку на фронте. Она оказалась неутешительной – немчура поганая давила везде, как асфальтовый каток, но были и локальные успехи РККА.

– Дубно-то назад отбили, милок! Да-да! Сегодня утром и отбили! С юго-запада восьмой мехкорпус, а с севера наш, девятнадцатый! Говорят, что танков немецких там стояло – и не сосчитать. На ремонте, стало быть, стояли, а тут наши – раз, и захватили! – с видимым удовольствием поведала Гавриловна, словно сама принимала личное участие в лихой атаке.

Это что же получается? Дубно ведь в глубоком немецком тылу… был. Я уже примерно держал в голове всю местную географию, не то что в первый день, и сообразил – далеко прорвавшаяся одиннадцатая танковая дивизия оказалась в окружении. Клещи мехкорпусов сомкнулись точно за ее спиной. А то, что в отбитом городе захватили кучу небоеспособных танков, говорит о том, что удар пришелся аккурат по ее тыловым подразделениям, в частности по ремонтникам.

– А под Острогом как?

– Так, нормально все… под Острогом… – с некоторой запинкой ответила Гавриловна.

– Ты точно знаешь или не в курсе? – уточнил я. – Что именно делается в Остроге? Взяли его немцы или нет?

– Взять-то взяли, – вздохнула медсестра. – Еще два дня назад. Потом наши его отбили, потом снова немцы… В общем, точно неизвестно, что там происходит. Может, уже снова отбили, а может, и нет.

Понятно – военное счастье переменчиво. К тому же здесь информация в режиме «онлайн» не передается. Вполне вероятно – город снова наш, только узнаем мы это часа через три-четыре. А что мне это дает? В плане спасения ребят? Да хрен его знает! Как поведут себя немцы в окружении? Разбредутся по лесам или будут прорываться компактной группой? Или, захватив Острог, вообще останутся на месте в ожидании внешней помощи? Ни хера я про их тактику не знаю… Но для спасения детишек лучше будет, если фашисты будут на жопе ровно сидеть, никуда не высовываться.

Выхлебав супчик, я откровенно устал. Аж испарина на лбу проступила. Хорошо меня вчера шарахнуло, если от такого простого дела в пот бросает! От предложенной доброй женщиной каши в качестве второго блюда я отказался, а вот стакан компота из сухофруктов выпил с большим удовольствием. Хотя и был он чересчур, до приторности, сладким и теплым. Сейчас бы ледяной, до зубной боли, минералки с газиком… Мечты, мечты…

Поблагодарив Гавриловну за угощение и развлечение (в виде новостей), гордо отказываюсь от «утки» (далась ей эта «утка»!). Медсестра уходит, пообещав привести для осмотра моего бренного тела главврача. А я, в ожидании визита местных эскулапов, принимаюсь за самотестирование.

Зрение? Получше, но все равно «туннельное» – все, что по бокам, расплывается. Руки? Шевелятся, но ту же ложку я бы не удержал. Ноги? Ноги до сих пор не двигаются! Голова? Пытаюсь приподняться, но резкий приступ головокружения бросает меня обратно на подушку. Ну, все ясно – не боец я. Укатали сивку… другие сивки. И что теперь со мной будет? Куда я, такая развалина, денусь? Дед с голодухи дистрофию получил и проблемы с сердцем на всю жизнь, а я, весь такой из себя боевой, заработал паралич. Вот и думай – что в итоге лучше?

– Ну что, ранбольной, как самочувствие? – с порога, не поздоровавшись, в лоб спросил молодой, лет тридцати, мужик в белом халате.

Это еще кто? Медбрат? И только по какой-то… угодливой улыбке Ольги Гавриловны догадываюсь – этот высокий худой парень с усталым равнодушным лицом и есть главврач.

– Спасибо, доктор, херово! – честно отвечаю я.

– Вот и хорошо! – машинально говорит Павел Михайлович, присаживаясь рядом и выверенным до автоматизма жестом нащупывая пульс. И только через пару секунд, сообразив, что мой ответ сильно отличается от бодро-привычного, вскидывает на меня внимательные глаза. – Э-э-э… в смысле? Тебе плохо? Что болит?

– Ничего не болит, но вот как раз это меня и тревожит! – пытаюсь пошутить я. – Если у больного ничего не болит, то он, скорее всего, уже мертв…

Врач едва заметно усмехается – шутка-то старая. Послушав через деревянную трубку (я такую только в кино видел) сердце и легкие, Павел Михалыч приступает к проверке рефлексов. Простучав молоточком нервные узлы, он недовольно кривится.

– Жить буду, доктор? – усмехаюсь я. Ожидая в ответ циничное: «будете, но плохо и недолго».

– Обязательно, ранбольной! Я на этом категорически настаиваю! – без улыбки сказал врач. – У тебя наблюдаются последствия контузии, но не в такой тяжелой форме, как я думал при первоначальном осмотре. Рефлексы постепенно восстанавливаются. Надеюсь, что через месяц-полтора ты будешь ходить.

– Полтора месяца? – удивленно говорю я.

– Боишься, что без тебя немцев разобьют?

Вот как раз этого я совсем не боялся. Четыре года тяжелой кровавой войны впереди – даже у сегодняшних сопляков будет возможность шашкой помахать…

– Хотелось бы побыстрей. Неохота овощем лежать…

– Обещаю – ты еще побегаешь! – серьезно говорит врач. – А сейчас мы тебе пару укольчиков поставим. Для общей бодрости! Пойдемте, Ольга Гавриловна, я сделаю назначение.

Консилиум покидает палату, и я снова оказываюсь предоставленным сам себе. После беготни последних дней – оно вроде как и неплохо – полежать отдохнуть. Но непривычно! Вроде бы сделал все, что планировал, – добрался до своих, сообщил о ребятишках. Но сердце не на месте… Понимаю, что с эвакуацией справятся и без меня, но так и тянет проконтролировать.

Однако накопившаяся усталость дает о себе знать – постепенно успокаиваюсь, веки тяжелеют, и я проваливаюсь в сон. Снится мирная жизнь – как мы с дочками гуляем по зоопарку, и младшая почему-то боится подходить к клеткам. Она у меня вообще жуткая трусиха – когда учил ее на велосипеде кататься, то страшно пугалась самых пологих спусков. Старшенькая смеется над страхом сестры. Смеется заливисто, постепенно переходя на бас…

И тут я понимаю – басовитый смех – это уже не сон. Это кто-то громко хохочет в коридоре госпиталя. Вот ведь распирает мужика… А голос-то… прямо-таки шаляпинский!

Внезапно в мою палату начинает пролезать нечто… В первый момент мне кажется – в дверь заталкивают шкаф, на угол которого, для убережения от царапин и пыли, накинули белый халат. Но следом за «углом» показывается чья-то мощная шея, обернутая отложным воротником защитного цвета… Вот это габариты! После встреченного Пети Валуева я не слишком удивлен, но все же… Чем здесь военных кормят, что их разносит вширь и в высоту?

Чтобы попасть в палату, мужику приходится нагнуться, одновременно протискиваясь боком. Хотя, надо признать, проделывает он это довольно ловко – видимо, сказывается постоянная практика.

– Ну, здорово, пионер! – рокочет великан, обдавая меня свежим перегаром.

– Здравствуй, дядя, коль не шутишь! – отвечаю, пытаясь сообразить – кого еще мне черт принес. Очередной представитель «кровавой гэбни»? На красных петлицах – один прямоугольничек. Это называется «шпала» – всплывает в памяти. Фиг их разберет, с этой геометрией, в каком он звании!

– Капитан Свистунов! – представляется здоровяк. – Командир роты отдельного разведбата. Это нам ты у переезда помог. За что тебя все ребята благодарят. Не напади ты с тыла – умылись бы мы кровушкой! Накрутили там немцы… И минометы, и пушки, и пулеметы… И все замаскировано… В общем, вот!

Капитан выставляет перед собой объемистый вещмешок.

– Это тебе хлопцы подарочек собрали, – объясняет Свистунов, видя мое недоумение.

– Спасибо, товарищ капитан! – искренне благодарю я.

– Тут и пожрать, и… это… – капитан щелкает себя по горлу знакомым жестом. – Хотя тебе, наверное, рано… И папиросы…

– Ничего, поменяю на конфеты… – усмехаюсь я.

Парни явно собирали гостинцы от чистого сердце – клали самые приятные для себя вещи, водку и курево.

– Поменяешь? – переспрашивает Свистунов, недоуменно морща лоб.

– Ага… Старшина, вы когда-нибудь портянки меняете? Да, но только на водку! – перефразирую анекдот про поручика Ржевского. Свистунов хмурит брови, но потом врубается и начинает ржать во всю мощь легких. Ох, ну и бас у человека!

В дверь испуганно заглядывает медсестра и еще какой-то молодой мужик с парой треугольников на петлицах.

– А ты веселый парень! – отхохотавшись, говорит капитан. – Тебя как зовут-то?

– Игорь Глейман.

– Ну, будем знакомы, Игорек! Можешь звать меня Лехой! – улыбается капитан. – А там, в коридорчике, сержант Стерх, мой мехвод. Эй, Степа, подь сюда!

В палату уверенно заходит тот военный, что заглядывал вместе с Гавриловной.

– Парнишка вполне себе ничего! – сообщает ему Свистунов. – Мы-то думали, ты при смерти – когда тебя везли, ты же бледный был, краше в гроб кладут. А здесь, смотрю, оклемался, порозовел малость… Вот что медицина с людьми-то делает!

– Тебе если что надо – ты нам только скажи! Из-под земли достанем! – обещает сержант.

– Винтовка у меня была… – начинаю я.

– В полном порядке твоя винтовка! – тут же отвечает сержант. – Я ее пока к себе в броневик прибрал. Знатная машинка! Где такую достал?

– На дороге нашел!

– Вот так прямо и на дороге? – усмехается капитан. – Так и лежала? Вместе с немецкими подсумками и ремнями?

– Ну… не сама по себе… – тоже усмехаюсь я. – В ремнях-то немец сидел…

– Живой? – подмигивает Свистунов.

– Тогда живой… был. Потом от удивления забыл, как дышать, и помер.

– От удивления? – брови Стерха поползли вверх.

– Ну а ты бы не удивился, если бы у тебя из груди штык торчал?

Разведчики понимающе переглядываются и одновременно качают головами.

– Ну, тогда мы, наверное, не будем так уж сильно удивляться тому, что ты в одиночку целую кучу врагов на переезде наколотил! – задумчиво говорит капитан.

– А то некоторые сомневались… – подхватывает сержант. – Думали, что тебе кто-то помогал! Где ты так драться научился?

– Папа – командир Красной Армии.

– Ах вот оно что… И в каком звании, если не секрет? – интересуется Свистунов.

– Подполковник.

Стерх восхищенно присвистывает.

– Я вот еще что хотел у вас спросить, товарищи… – начинаю я. – Тут такое дело…

– Говори, не бойся! – милостиво разрешает капитан.

– Вы там чуть дальше по дороге на юго-восток никого не встретили? Метрах в восьмистах?

– Хм… – капитан и сержант снова загадочно переглядываются. – Так ты, выходит, в курсе?

– Значит, встретили? – уточняю я.

– А кто там должен был сидеть? – прищурив глаза, спрашивает Свистунов.

– Сержант Альбиков с пленным немцем.

– Да, ты действительно в курсе… – кивает капитан, задумчиво разглядывая меня. – Тут, видишь ли, такое дело… Это, в общем-то, секрет… Степа, ну-ка, глянь там…

Сержант немедленно выскальзывает за дверь.

– Встретили мы этого сержанта и пленного с ним… – продолжает Свистунов, снизив громкость своего голоса до интимного шепота. – Только он не простым сержантом оказался…

– Я знаю. Он сержант госбезопасности!

– И это знаешь… – кивнул капитан. – Выходит, вы вместе шли?

– Вместе. По пути под бомбежку попали. Ему больше досталось. Вот я и вызвался к переезду на разведку сходить.

– Сходил, стало быть… – коротко хохотнул капитан. – Так вот: сержанта этого секретного мы в штаб корпуса отправили. Вместе с пленным. А уж куда он после подевался – я не знаю. У нас и без того дел полно было – мы на Дубно шли.

– Так это вы город взяли?

– Ну, не только мы… С юго-запада танкисты восьмого мехкорпуса ударили. Да там и немцев-то было… Хрен, да нихрена… Тыловики в основном. Зато на ремонте почти три десятка танков стояло – так их и захватили, без боя!

– Молодцы! – искренне похвалил я.

– Да и ты тоже… молодец! – усмехнулся капитан. – Ну, в общем… мы пойдем уже. Ты извини, что подшофе к тебя нагрянули – благодарность от командования получили, вот и решили малость обмыть. Ты это… выздоравливай! А мы тебя еще завтра навестим! Есть одна задумка у нас… Будь здоров!

– И вам не хворать!

Свистунов тем же маневром, что и при входе, боком и пригнув голову, покинул палату. И я услышал, как он громогласно пересказывает в коридоре услышанный от меня анекдот. Снова раздался жизнерадостный хохот, и я от всей души пожелал этим славным ребятам выжить в кровавой бане.

Вошла Гавриловна и, бормоча вполголоса какие-то невнятные упреки (ходють тут всякие!) в адрес нежданных посетителей, попыталась перенести в угол стоявший возле кровати вещмешок. Не тут-то было! Он оказался настолько тяжелым, что бедной медсестре пришлось тащить его по полу волоком. Что характерно – она даже не попыталась заглянуть внутрь, что наверняка сделала бы на ее месте моя современница.

Меня пока что содержимое мешка не интересовало – ни пить, ни курить, ни даже нормально поесть я все равно был не в состоянии. Зато организм настойчиво потребовал той самой «уточки».

– Гавриловна! – выдохнул я.

– Что, Игорек?

– Давай, родная, тащи свой сосуд! Пора!

После оправки мне значительно полегчало – начала шевелиться левая нога. Интересно, как это может быть взаимосвязано? Я в свое время наслушался всяких околомедицинских рассказов на тему полевых ранений. И все мои знакомые, и бойцы и врачи, соглашались: контузии – самый загадочный вид травм. Кто-то после них – как огурчик, а кто-то… тоже как огурчик, такой же зеленый и в пупырышках.

Через некоторое время у меня проснулся аппетит и я с большим удовольствием поел остывшей гречневой каши, оставшейся с обеда. Частично сам, частично с помощью Гавриловны. Потом, по старой хохляцкой пословице «Чому козак гладок? Поив и набок!», я почти мгновенно заснул. На этот раз мне не снилось ничего.

Проснулся, по ощущениям, через несколько часов, но за окном по-прежнему было светло. С этими длинными июньскими днями и не поймешь – что сейчас на дворе – уже ночь или все еще вечер? Или уже следующее утро? Скорее все-таки поздний вечер – через полчаса начало темнеть.

Оказалось, что визиты гостей на сегодня не закончились – когда стемнело окончательно, я вдруг услышал в коридоре осторожные шаги. Первым побуждением стало – спрятаться. С какого перепугу стукнула в голову мысль, что это за мной пришли убийцы, непонятно. Видать, все-таки крепко мне по башке прилетело… И я чуть не заорал, когда в палату заглянула чья-то голова.

– Игорь, ты здесь? – шепотом спросил невидимый в темноте посетитель.

И что ему ответить? Положительно? А если и вправду – прирежет? Меня сейчас соплей можно перешибить! Нет, промолчу… А он, глядишь, пойдет меня дальше искать. И найдет медсестру… Ее зарежет… Лучше уж сразу – только меня!

– Здесь я! – говорю, как мне кажется, громко. На самом деле шепчу точь-в-точь как ночной гость.

Однако следующий вопрос повергает меня в… шок!

– Не спишь? Можно к тебе?

Надо же, какой вежливый убийца!

– Не сплю, заходи!

Плохо различимая фигура проникает в палату и приближается к кровати. Чиркает спичка и при показавшемся яркой вспышкой слабеньком свете я вижу – передо мной Альбиков.

– Хуршед! Ну ты, гад, меня и напугал! Какого хрена ты крался?

– Я тоже рад тебя видеть! – ответил узбек. – А ногами я не топал, чтобы раненых не будить.

Логично… Да мать же вашу! И какого черта я так застремался? Темнота, что ли, подействовала?

– Присядь, вот там, справа от тебя, табуретка, – предложил я.

Сперва Хуршед зажег стоящую на тумбочке керосиновую лампу, а потом послушно сел.

– Мне про тебя уже разведчики рассказали. Ну, что тебя нашли… И тебя и немца.

– Капитан Свистунов заходил? – уточнил Альбиков.

– Он самый! Полный мешок каких-то подарков принес.

– Да, здорово ты их выручил! – сдержанно похвалил сержант. – Я проезжал через переезд. Половину потерь разведчики на тебя записали. Я, конечно, видел, что ты вчера утром вытворял, но даже мне стало удивительно – как? Как у тебя получилось?

– Просто повезло! – слабо машу рукой. – Стечение обстоятельств и эффект неожиданности.

– А вот мне кажется, что ты сам все эти обстоятельства и притягиваешь. Или создаешь… – задумчиво сказал сержант.

– Ты, Хуршед, это… завязывай с лирикой! Не надо строить дурацкие гипотезы на пустом месте. Ты мне лучше вот что скажи: как там наши? Их выручат?

– Надеюсь! – честно ответил Альбиков. – Сегодня вечером за ними вылетел самолет. Транспортный «Дуглас» из Житомира. На нем могут улететь все раненые. По времени – так они уже возвращаться должны. А завтра утром на хутор прибудет рота твоего знакомца Свистунова – заберет всех здоровых. Вот такой расклад…

– Спасибо, Хуршед! Ты здорово постарался!

– Не за что! Там не только твои товарищи, но и мои!

– Слушай, Хуршед, а ты можешь узнать, что с моим отцом?

– Узнал уже… – вздохнул сержант. – Его полк окружен под Луцком.

– Вот черт! – вырвалось у меня.

– Не расстраивайся! – попытался утешить Альбиков. – Сейчас много частей пробивается на восток. Прорвется твой отец, не сомневайся!

За годы жизни я смирился с тем фактом, что прадед погиб в сорок первом. И вот я сам здесь. Неужели история не изменилась хоть на чуть-чуть? С дедом-то совсем по-другому получилось – я все-таки вышел к своим, не сидеть мне теперь голодной зимой в партизанском отряде. А остальные события? Идут по прежнему руслу или?.. До сего момента я над такими глобальными вещами не задумывался – просто пытался выжить, как мог, и спасти окружающих. Выжил… Спас… Что делать дальше? Попробовать выручить прадеда? Но как? Я полупарализован, следовательно принять личное участие в боях уже не смогу. Подкинуть предкам информацию из будущего? Помочь переиграть войну? Блин, если бы я знал, что говорить! Ни хрена ведь не знаю! Толку от меня в этом отношении – ноль!

– Хуршед, скажи мне еще вот что… Ты ведь сегодня в штабе корпуса был?

– Да.

– Обстановку знаешь?

– В общих чертах… – уклончиво ответил Альбиков.

– Да мне подробности и не нужны! Ответь только: в штабе знают, что окружили одиннадцатую танковую?

– Знают. Вот только сил на разгром у нас не хватит. Большая часть подвижных соединений фронта связана боем на других направлениях. Основная масса немецких танкистов сгруппировалась под Острогом. Из самого города их выбили, но сил у них предостаточно – там только танков около сотни. Их, конечно, непрерывно бомбят[79]. Задействованы три авиадивизии. Работу одной из эскадрилий ты вчера видел… Но… Хоть наши летуны и выбивают потихоньку вражескую технику и личный состав, все равно – их еще очень много остается. И ничего с этим мы не поделаем.

– Так отрезать им пути подвоза горючего и боеприпасов! – с воодушевлением предложил я. – Когда баки опустеют и нечем будет стрелять – сами сдадутся!

– Боюсь, что они до такого состояния тянуть не станут! – покачал головой Хуршед. – Как только возникнет реальная угроза полного разгрома – пойдут на прорыв. А непрерывной линии фронта у нас на этом направлении нет. Войска удерживают основные дороги. Немцы, кстати, их «панцерштрассе» называют… Это мне тот абверовец на допросе сказал…

– Раскололи? Важная птица?

– Да уж… Чин хоть и небольшой, да должность высокая… Раскололи, конечно. У нас даже немой заговорит. Его еще днем в Киев отправили, а оттуда сразу в Москву переправят. Можешь сверлить дырочку – на тебя представление написали. И не только за немца, а по совокупности, так сказать… Я предлагал «Знамя», но руководство решило ограничиться «Звездочкой». Так что – поздравляю!

– Служу трудовому народу!

– Вот и правильно! Служи дальше! – хмыкнул сержант. – Так, возвращаясь к перспективам полностью вырезать, как ты мечтаешь, всю окруженную танковую дивизию немцев… Думаю, что не выйдет – они в любой момент могут деру дать. А сплошного фронта, как я уже говорил, у нас нет. Да если бы и был – хрен их удержишь. Сейчас они выжидают – надеются на деблокаду извне. Над этим, кстати, еще одна танковая дивизия трудится – шестнадцатая. Наступает с северо-запада. А одиннадцатая стоит на месте – жаль, видать, отдавать захапанную территорию. Вот такая на данный час обстановка.

– Так немцев остановили или нет?

– На юго-западном фронте остановили. Сейчас время работает на нас – из глубины подтягиваются армии второго эшелона.

– А в Белоруссии?

– В Белоруссии пока плохо… Подробностей не знаю, но немцы там прут со страшной силой.

– Да, невесело… Это же как фронт прогнется, если здесь немцев остановили, а севернее они прорвутся?

– Ничего, наверху люди сидят поумнее нас с тобой – что-нибудь придумают… – неуверенно сказал Альбиков.

– Будем надеяться…

Помолчали несколько секунд, и тут я вспомнил о подарке разведчиков.

– Хуршед, глянь, пожалуйста, что в том мешке! Вон там, в углу!

Альбиков достал мешок, развязал горловину и стал выкладывать прямо на кровать: две буханки хлеба, большой круг колбасы, завернутый в оберточную бумагу двухкилограммовый кусок сала, две пачки папирос «Казбек», две пачки махорки, бутылку водки с сургучной пробкой, бутылку вина, две бутылки ситро и кулек конфет.

– Да, постарались ребята, – хмыкнул Хуршед, разглядывая сокровище. – Даже водку положили! Ты, может, покушать хочешь?

– Нет, Хуршед, к сожалению, никакого аппетита нет. Вот если только… кусок колбаски отломи и хлебушка! Не могу удержаться – так завлекательно пахнет! Ты, кстати, не стесняйся – возьми, что хочешь. Мне все равно столько не съесть.

– Спасибо, Игорь, но я, пожалуй, откажусь! – отрезая хлеб и колбасу складным ножом, вежливо сказал Альбиков.

Сделав корявый бутерброд, он передал его мне, и, пока я ел, смотрел в окно, чтобы не смущать. Одолеть бутер оказалось делом сложным – меня снова бросило в жар, на лбу выступила испарина. Поэтому я с благодарностью принял от Хуршеда бутылку ситро. Напиток оказался теплым, приторно-сладким, но помог «восстановить кислотно-щелочной баланс» – после нескольких глотков мне полегчало.

– Ладно, пойду я! – решительно сказал сержант, вставая с табуретки и собирая в мешок продукты. – Засиделся, а тебе отдыхать надо! Хотел тебя новостями порадовать…

– Порадовал, спасибо! – Я попытался протянуть руку и со второй попытки мне это удалось.

Альбиков осторожно пожал ее, поставил мешок на пол рядом с кроватью, развернулся, погасил лампу и быстро вышел из палаты.

– Как же так? Мальчишки воюют… – неразборчиво донеслось из коридора.

Я некоторое время лежал, пытаясь переварить информацию. Хотелось придумать нечто… стратегическое. Собрать в кулак мехкорпуса Юго-Западного фронта и ударить на север, под основание прорыва… Или наступать на Румынию, захватить нефтяные поля Плоешти… Однако вскоре, поймав себя на обдумывании воздушного десанта на Берлин, я понял, что занимаюсь ерундой. Мало того что, придумай я даже самую крутую операцию, никто меня слушать не станет, так ведь… и не придумывается! В голову лезет натуральный бред! Полководец из меня, как из некоей субстанции пуля…

Так ничего толкового и не придумав, я снова заснул. В этот раз мне приснился Путин, назначивший меня министром здравоохранения. На мою попытку объяснить, что я в этом ничего не смыслю, президент твердо сказал: «Научишься!»

Глава 16

Утреннее пробуждение началось с жуткой боли – ноги словно в кипяток окунули. Мало того – левую дергало тиком. Если это отходняк после контузии, то приятного в нем мало. Скрипя зубами, пытаюсь растереть конечности, но выходит плохо – руки слабые, да и согнуться толком не могу, а потому – не дотягиваюсь ниже колен. Наконец, после получасовой борьбы с собственным организмом, мокрый от пота, обессиленно откидываюсь на подушку. Кажется, что боль немного отпустила. Или просто притерпелся? Радует только, что начали двигаться обе ноги – значит, не парализован.

Через некоторое время появляется медсестра. Не пожилая Ольга Гавриловна, а молодая, лет двадцати, девчонка с жуткими прыщами на лице. Заливаясь малиновым цветом, сестричка робко интересуется:

– Как самочувствие, ранбольной?

– Замечательно, красавица! – кривясь от боли, заверяю я. – Тебя как зовут?

– Евдокия! – покраснев еще больше (хотя, казалось бы, куда больше?), представляется девушка.

– Дуня, стало быть… Принеси-ка мне, Дуняша, водички! И попить и морду протереть.

– Да, сейчас… конечно! – Сестричка галопом срывается с места.

Какая-то она чересчур впечатлительная. Новичок, что ли? Обычно медперсонал быстро становится чуточку циничным. Ладно, разберемся…

Сестричка оказалась проворной – притащила воду минут через пять. Большой кувшин для питья и целое ведро для умывания.

– Куда столько? – спросил я, залпом выхлебав два стакана подряд.

– Чего? – невпопад сказала медсестра.

– Зачем ты целое ведро воды притаранила? Хватила бы ковшика.

– Так Пал Михалыч распорядился вас протереть! – старательно отводя в сторону глаза, ответила Евдокия.

Это что же? Краснеющая при виде парня девчонка будет мыть не только мою морду, но и… все остальное? И тут тело преподнесло новый сюрприз – при одной только мысли, что ко мне сейчас начнут прикасаться женские руки, член немедленно принял вертикальное положение, словно ракета на стартовом столе. Заметив странную метаморфозу под вздувшейся простыней, Дуняша тихо пискнула и унеслась в коридор с третьей космической скоростью – только белая косынка мелькнула.

– Вот зараза! – рассмеялся я. – И что мне с тобой делать?

К кому обращался, к сбежавшей медсестре или родному организму? Фиг знает… Прошло минут пять, а эрекция и не думала идти на спад. Неловкости я не испытывал – не мальчик ведь, чтобы из-за такой ерунды смущаться. Скорее мне было любопытно – как выкрутится из возникшей коллизии Дуня. Однако девушка не стала решать проблему в одиночку, а прибегла к помощи тяжелой артиллерии РГК – в палату неспешно вошла Гавриловна. Дуняша пряталась за ее спиной.

– Ты что же творишь, охальник? – грозно начала старушка, одним взглядом обозрев диспозицию, но потом, не выдержав, весело рассмеялась. – Дура ты, Дунька! Парень-то после контузии – вчера руками и ногами пошевелить не мог. С ложечки его кормила… А сегодня он елдой хвастается. Значит, на поправку пошел! Ты как тут, милок?

– Лучше, уже лучше, Гавриловна! С утра ноги болели, зато шевелиться начали! И с руками почти порядок… Зрение – в норме! – доложил я.

– Ну и молодец! – похвалила медсестра. – Главный-то велел тебя помыть… Вроде как начальство какое-то придет на тебя смотреть после обеда. Так что… сейчас приступим к водным процедурам. Дуньку-то смущать не будем, сама все сделаю. Ступай, милая! В процедурку зайди – там старшая скажет, что делать. На подхвате у нее будешь.

Девушка с явно видимым на лице облегчением удалилась.

– Беда с ними, молодыми! – доверительно сообщила Ольга Гавриловна. – То одно, то другое… И смех, и грех…

– У нее фамилия, случайно, не Кулакова? – не удержался я.

– Нет, Кузьменко она! Евдокия Кузьменко, – не поняла дурацкой шутки Гавриловна. – Местная она, комсомолка. Как война началась – их почти три десятка добровольцами в госпиталь пришли. Девушки хорошие, только бестолковые… Ну да ничего – научатся. И уколы ставить, и пиписьки мужские мыть…

Обтирание влажной губкой, проведенное опытными руками пожилой медсестры, много времени не заняло. Она перекатывала меня с боку на бок, как мешок, совершенно не обращая внимания на торчащий хрен. Впрочем, в процессе мытья эрекция постепенно спала. По завершении условной помывки Гавриловна принесла и напялила на меня полосатую пижаму – старую, застиранную, на три размера больше. Затем, достав из кармашка халатика роговый гребешок, сестра аккуратно расчесала мои волосы

– Ну вот и ладушки! – оглядев получившуюся композицию, констатировала старушка. – Красавчик писаный, прямо-таки жених! Только морда больно бледная… Но это мы поправим! Сейчас я тебе пару укольчиков поставлю, а потом Дуньку с завтраком пришлю.

После уколов явилась все еще пунцовая от смущения Евдокия. Она принесла большую миску гречневой каши с тушенкой, пару ломтей серого хлеба с лежащим поверх кусочком масла и стакан чая с двумя кусками пиленого сахара. Почувствовав жуткий голод, я набросился на еду и очистил посуду в рекордный срок – в этот раз руки действовали нормально, посторонней помощи не потребовалось. Пока я кушал, Дуняша стояла у двери и смотрела на меня, как фанатка на поп-звезду. Эге, мне тут еще поклонниц не хватало! Для полного счастья… Почувствовав шевеление в паху, я торопливо сунул девчонке пустую миску и отправил за добавкой. Когда еще удастся нормально пожрать – хер знает, надо наедаться впрок. Да и выздоравливающему молодому организму требуется топливо. Эх, деда… Плохо я с твоим телом обращаюсь…

Вторая порция пошла гораздо медленней. Вдумчиво прожевав кашу, я, неспешно прихлебывая тепленький чаек, спросил медсестричку:

– Какое положение на фронтах? Сводку слушала?

– Да, конечно! – кивнула Дуня и, закатив глаза, заговорила монотонным голосом: – В течение двадцать восьмого июня наши войска, отходящие на новые позиции, вели упорные арьергардные бои, нанося противнику большое поражение[80]. В боях на Шауляйском направлении наши войска захватили много пленных, значительное количество которых оказалось в состоянии опьянения. На Минском направлении войска Красной Армии продолжают успешную борьбу с танками противника, противодействуя их продвижению на восток.

– А у нас тут что творится? – прервал я девушку.

– На Луцком направлении развернулось крупное танковое сражение, в котором участвует до четырех тысяч танков с обеих сторон. Танковое сражение продолжается! – немедленно выдала Евдокия. – В районе Львова идут упорные напряженные бои с противником, в ходе которых наши войска наносят ему значительное поражение.

– Здорово! – восхитился я. – А ну-ка, еще!

– Наша авиация вела успешные воздушные бои и мощными ударами с воздуха содействовала наземным войскам. При налете на район Тульчи нашей авиацией уничтожено два монитора противника на реке Дунай, – с воодушевлением продолжила Дуня. – На остальных участках фронта наши войска прочно удерживают госграницу.

– Ай, молодец! – похвалил я. – Неужели наизусть запомнила?

– Да, а что такого? – зардевшись, ответила Евдокия. – У меня всегда память хорошая была! Но это не все еще… Там дальше про летчиков было. – И, снова переключившись на монотонный дикторский голос, начала вещать: – Семь вражеских бомбардировщиков сомкнутым строем приближались к нашему пограничному городу. Навстречу им устремились советские истребители. Машина младшего лейтенанта Яковлева внезапно нырнула вниз, а затем снизу врезалась в строй вражеских бомбардировщиков и заставила их разомкнуться. Преследуемые нашими истребителями, немецкие самолеты, не сбросив бомб, стали удирать. В этом бою было сбито два вражеских самолета!

Насколько я помнил историю, на самом деле наши дела не столь радужные. И Минск скоро отдадут, и Киев. Нет, погоди… Киев – гораздо позже. В конце лета вроде… Что-то там такое ужасное произошло… Я напряг мозг, но единственное, что вспомнил, – в окружение попадет весь фронт во главе со штабом. У комфронта еще фамилия такая… запоминающаяся… О, вспомнил – Кирпонос! Надо бы предупредить наших о грозящей беде, но как? И главное – о чем? Если я сам толком не знаю – что там будет. Ни дат, ни направлений ударов. Даже если к начальству пролезу – с такой инфой меня за психа примут и в дурку упекут. А мне еще с доблестными панцерманами пятнадцатого танкового полка одиннадцатой танковой дивизии под командованием обер-лейтенанта Хельмута Робски надо посчитаться. Нет, помолчу… пока! Или какие подробности вспомню, или по обстановке пойму, что пора… наверх с предупреждением пробиваться.

Видя, что я впал в задумчивость, Дуняша растерянно потопталась рядом, затем собрала грязную посуду и на цыпочках вышла из палаты. Поразмыслив еще несколько минут, прихожу к выводу, что в качестве пророка меня не воспримут. Их в Отечестве, как известно, нет… Следовательно, необходимо самому что-то делать для спасения людей.

Вскоре мои размышления прервал Пал Михалыч, явившийся с обходом. Он снова водил перед моим носом пальцем, тыкал иглой и стучал молоточком по нервным узлам.

– Ну, что же… молодой человек… – Главврач выглядел удивленным. – Ты идешь на поправку, с чем я тебя и поздравляю! Рад, что ошибся в своих прогнозах насчет пары месяцев. Думаю, что уже завтра-послезавтра ты сможешь встать. Правда, бегать и прыгать не сможешь еще долго. Ты, вероятно, физкультурой до войны занимался? Мышцы хорошо развиты…

Про увлечение спортом мне дед не рассказывал, поэтому на вопрос врача я неопределенно пожал плечами.

– А может, мне какой массажик сделать, доктор?

– Что сделать? – удивился Павел Михайлович.

– Ну, массаж! Мышцы размять, а то лежу пластом, а они простаивают. Я тут пытался с утра ноги помассировать, но спина плохо гнется, не дотягиваюсь…

– Массаж, говоришь… – главврач потер подбородок. – Будет тебе массаж! Иваныч вечером из Бердичева вернется, так я его к тебе направлю.

– Это ваш массажист?

– Это наш завхоз! – усмехнулся врач. – Но размять может так, что никакому массажисту и не снилось! В общем, ты молодец… давай и дальше поправляйся в прежнем темпе! Сегодня к тебе гости придут, так будет чем похвастать. Ты ведь у нас герой, оказывается…

– Что за гости, доктор?

– Начальство высокое сегодня звонило! – понизив голос, ответил Павел Михайлович. – Начальник управления НКГБ по Львовской области!

– Кто? Из КГБ? – удивился я, услышав знакомую аббревиатуру.

– Ну, да… Народный комиссариат госбезопасности! – тихо ответил врач и почему-то хихикнул. – Так что… держись бодрячком! Ну, я пошел!

И, похлопав меня на прощание по плечу, Пал Михалыч вышел из палаты. Некоторое время ко мне никто не заходил, и я, соскучившись по общению, решил заняться той самой физкультурой, о пользе которой говорил главврач. Первая же попытка встать закончилась полным провалом – резкий приступ головокружения сшиб меня на взлете. Хорошо еще, что я не спикировал носом в пол, буквально в последний момент умудрившись «попасть» в койку. На лбу снова выступил обильный пот, да и свежая пижамка мгновенно промокла. Так… понятно… Физкультурник из меня еще никакой. Тогда пойдем другим путем – я принялся, не вставая, напрягать мышцы рук и ног. Сначала каждое движение отдавалось головной болью, в глазах темнело, но постепенно дело пошло на лад – где-то через час мне удалось провести полный «комплекс упражнений» (напряг по очереди все мышцы) без всяких неприятных последствий.

Ура! Терпенье и труд все перетрут! Довольный своей маленькой победой, я устало откинулся на мокрую от пота подушку. Все тело горело, сердце колотилось об ребра, но в целом организм перестал отвечать на движение гадостями вроде кровавых кругов перед глазами. Теперь надо отдохнуть полчасика и снова попытаться встать! Задача-минимум на сегодня – доковылять до дверей палаты. Задача-максимум – добрести до сортира. Ну, так стало быть: наши цели ясны, задачи определены. За работу, товарищи!

Мучил я себя до самого обеда. Под конец получилось спустить ноги с кровати и даже перенести на них тяжесть тела. Но на этом мои успехи закончились – повторная попытка встать закончилась падением на пол. И мне еще повезло, что упал на бок, а не плашмя. В таком положении – валяющимся возле кровати в позе эмбриона, и застала меня Ольга Гавриловна.

– Что же ты, милок? – всплеснула руками женщина и бросилась меня поднимать. С огромным трудом, совместными усилиями нам удалось вернуть мое бренное тело на койку. – Ты небось в туалет решил сходить? – проявила догадливость медсестра. – Все вы, мужики, в этом деле самостоятельность проявляете. Хоть без ног, но будет к сортиру ползти… Стесняетесь, что ли?

Гавриловна принялась осматривать и ощупывать меня, в поисках повреждений. К счастью – обошлось. А то бывали прецеденты… Один мой знакомый вот так же – в больнице – ногу сломал. Вторую. Тоже хотел до сортира лично прогуляться…

Однако от бдительного ока опытной медсестры не ускользнула насквозь мокрая пижама и влажное от пота постельное белье.

– Так… – зловеще произнесла Гавриловна. – Ты, милок, видать с самого утра себя упражнениями изводишь? Вот ведь дурак, прости господи! Сказано тебе: лежи! Когда можно будет встать – тебе врачи скажут! Успеешь еще набегаться! Чтобы такого больше не было, понял?!! Еще раз увижу, что пытаешься встать – ремнями к койке привяжу!!!

– Да понял я, понял… – Сил не осталось даже на то, чтобы кивнуть.

– Я его в божеский вид привела! – продолжала разнос Гавриловна. – Помыла, причепурила… А он? Рубаху выжимать можно! Простыня тоже насквозь! После обеда начальство явится, а он в таком виде! Придется снова тебя мыть, переодевать, белье менять! Прибавил мне работки, словно ты здесь один лежишь! На мне еще три палаты!

– Ну извини, Гавриловна! Больше не буду! – виновато сказал я.

– Не будет он… – ворчливо ответила старушка, постепенно смиряя гнев на милость. – Лежи пока, сейчас Дуню с водой пришлю. Будем тебя заново мыть!

– И попить тоже пусть принесет! – опять этот жуткий сушняк.

Но не успела Гавриловна сделать шаг к двери, как два мужичка лет под пятьдесят, в замызганных белых халатах поверх красноармейской формы, начали деловито затаскивать в палату кровать с панцирной сеткой и лежащим сверху свернутым матрасом.

– Это еще что?!! – по-фельдфебельски рявкнула на медбратьев Ольга Гавриловна. – Вы чего творите, ироды?!! Куда койку тащите?

– Нам сказали притащить – мы и притащили! – буркнул один из мужиков, грохая свою ношу возле стены.

Не вступая в дальнейшие дискуссии, санитары резво покинули помещение. Им на смену явилась немолодая тетка со стопкой постельного белья и тощей подушкой в руках.

– Петровна! Что здесь творится? – набросилась на нее Гавриловна. – Это же палата для особых больных!

Петровна склонилась к уху Гавриловны и начала ей что-то шептать, изредка поглядывая на меня.

– Ну, раз Пал Михалыч распорядился… – уже более спокойным тоном произнесла старушка, выслушав свою коллегу.

Тетка начала застилать постель, а Гавриловна вышла в коридор, откуда немедленно донесся ее зычный голос:

– Куда вы его несете? Его сперва помыть надо, переодеть и перевязать! Ну-ка разворачивайтесь!

В ответ раздалось невнятное «бу-бу-бу», но, видимо, авторитет пожилой медсестры был в госпитале непререкаемым – вселение нового обитателя вип-палаты явно откладывалось.

– Петровна! – позвал я тетку, аккуратно заправляющую подушку в наволочку. – Кого там принесли-то?

– Та военный какой-то! – с неистребимым южнорусским акцентом ответила медсестра. – И вроде в небольшом звании… И чего все так суетятся?

Махнув рукой, Петровна закончила свою работу, придирчиво окинула взглядом постель, расправила пару складок и вышла из палаты. А я остался гадать – кого это мне прочат в соседи? С одной стороны – вдвоем веселей. С другой… А вдруг он храпит по ночам или громко портит воздух? Ладно, недолго ждать осталось – скоро все узнаю.

Ждать, однако, пришлось довольно долго. Сначала меня посетила Дуня с кружкой питьевой воды и полным ведром для помывки. Она при виде меня снова покраснела, суетливо бухнула ведро на пол, а кружку сунула мне в руки, пролив чуть ли не половину прямо на пижаму. Смутившись еще больше, Евдокия ойкнула, залилась малиновым цветом до самых бровей и буквально выскочила из палаты, столкнувшись в дверях с Гавриловной. Та, видно еще не отойдя от предыдущего разговора, поймала девчонку за косу и сурово отчитала. Лейтмотивом поучительной лекции являлась тема «Не хрен попусту бегать по госпиталю, надо делом заниматься!».

Продолжая бурчать что-то в адрес бестолковой молодежи, к которой, по ее мнению, относился и я, старушка бесцеремонно вытряхнула мое тело из пижамы и взялась за губку.

– Кого там принесли, Гавриловна? – сделал я новый заход.

– Да старшину какого-то… Молодой парень, в ногу раненый, – недовольно сказала медсестра. – И с чего ему такой почет?

– Ну а мне-то с чего? – усмехнулся я, переворачиваясь на бок, чтобы старушке было удобнее меня протирать.

– Тебе с чего? – Гавриловна даже остановилась. – И правда, тебе-то с чего отдельная палата? А-а… ладно! Раз распорядились, значит, есть с чего! Начальству-то виднее!

Не успела добрая женщина закончить процедуру и одеть меня в свежую пижамку (тоже старую, застиранную почти до дыр), как в коридоре послышались шаги нескольких человек. Я уже примерно понял, кто будет моим новым соседом, поэтому совершенно не удивился, когда санитары стали перекладывать с носилок на стоящую рядом койку помытого, перевязанного и одетого в полосатую больничную пижаму Володю Петрова.

– Здорово, старшина! – радостно приветствовал я таинственного «старшину-лейтенанта». – Все-таки выбрались?

– Здорово, Игорек! – бодро ответил Петров. – Выбрались, мать его!

– Мои-то как?

– Всех раненых еще вчера вывезли самолетом! – обрадовал старшина. – До Житомира он долетел благополучно.

– Слава богу! – я осенил себя крестным знамением. Петров удивленно покосился на меня, но ничего не сказал. – Никто больше?..

– Нет, слава труду, все, кого ты оставил, до эвакуации дожили! – заверил старшина.

– Ты сказал – раненых вывезли… А здоровых?

– Всех остальных сегодня утром разведчики мехкорпуса забрали! Их сейчас особисты опрашивают.

– Не понял! Зачем их допрашивают? В чем их обвиняют? – начал заводиться я. – Там же дети! Просто дети!

– Да успокойся ты! – серьезно сказал Петров. – Не допрашивают, а опрашивают! Что видели, что слышали… И не обвиняют их ни в чем. Они свидетели преступления гитлеровцев. На то место, где ваших… ну, ты понял… отдельная группа выехала. Со следователями, фотографами и кинооператорами. Чтобы все зафиксировать, составить протоколы и, по возможности, вывезти тела. Нарком лично распорядился.

– Ничего себе! – охнул я. – Но там же немцы до сих пор… где-то рядом!

– Если ты про танкистов одиннадцатой дивизии, то им сейчас не до этого! – усмехнулся Петров. – Они к прорыву готовятся – группируются километров на тридцать южнее.

– И ты об этом так спокойно говоришь?

– О чем?

– Ну… что они к прорыву готовятся! И место знаешь!

– Так, а как я должен об этом говорить? – удивился Петров. – Ну, готовятся… Ну, знаем мы место… Там болота почти сплошные – дорога всего одна. И ни одной нашей части поблизости. Если только восьмой мехкорпус кого-нибудь туда пошлет. Но у них после всех боев потери большие, особенно в танках. Еле-еле хватило на захват Дубно. В общем, не сможем мы их удержать в окружении. Никак. Авиация им еще бока намнет, но и… всё.

– Одна дорога… – задумался я. – А если туда диверсантов с фугасами забросить?

Володя весело и искренне рассмеялся.

– Ой… ну уморил… – только через минуту, когда бурное веселье пошло на спад, смог произнести Петров. – Великий наставник подразделений особого назначения Игорь Глейман! Прошу любить и жаловать!

– А чего смешного? – обиделся я. – Два десятка умелых диверсов…

Старшина снова начал ржать. Да так громко, что в палату испуганно заглянула Дуняша. Петров махнул ей рукой, и девчонку словно ветром сдуло. Наконец проржавшись, Володя обессиленно откинулся на подушку. Я отвернулся и стал смотреть в окно.

– Ты это… Игорек… не обижайся! – через пару минут сказал Петров. – Там сейчас столько народа задействовано… Чтобы как следует немчуру ощипать… А ты с таким серьезным видом про диверсантов толкуешь, словно являешься экспертом в данной области.

Я заинтересованно повернулся к старшине.

– Но я тебе больше ничего не скажу! – отрезал Володя и приложил палец к губам. – Секрет!

Ну и ладно… Не очень-то и хотелось… Жаль, конечно, что я сам не смогу принять участие в охоте. А ну как мой личный враг ускользнет? Впрочем, война ведь не завтра закончится… к сожалению. Еще успею персональный счет увеличить – я ведь обещал мочить всех без разбора? Всех, кто под руку попадется? Невзирая на должности, звания, возраст и социальное положение? Вот и буду заниматься этим по мере сил. Только бы в строй вернуться! В инвалидном кресле много не навоюешь.

Глава 17

Ожидаемое начальство явилось после обеда. Сначала в палату заглянул мордоворот, практически брат-близнец Пети Валуева, в накинутом на плечи белом халате и фуражке с синим верхом. Оглядев меня профессионально-оценивающем взглядом, парень посмотрел на Петрова и сразу подтянулся.

– Здравия желаю, товарищ лейтенант госбезопасности! – соблюдая конспирацию, мордоворот произнес приветствие вполголоса.

– И тебе не хворать, сержант! – благодушно ответил Петров. – Ну, где там Иван Максимович?

– Идет! – понизив голос до шепота, с некоей долей торжественности, объявил здоровяк. – Меня вперед послал – все проверить.

Еще раз оглядев палату и (вот чудо!) не обнаружив в ней немецких шпионов, сержант выскользнул в коридор. Двигался он, как и все встреченные мной до того «разведчики», быстро и плавно. Еще один осназовец?

Через пару минут в коридоре раздался топот нескольких пар сапог. Но в дверь вошли только двое. Сержант Альбиков и невысокий, но буквально излучающий уверенность офицер в серой гимнастерке с ромбиком на малиновых петлицах.

– Здравия желаю, товарищ майор госбезопасности! – приветствовал гостя Петров.

– И тебе не хворать, лейтенант! – добродушно сказал майор. – А это, я так понимаю, и есть наш герой?

– Так точно! – немедленно отозвался Альбиков и, почтительно наклонившись к плечу майора, добавил: – Игорь Петрович Глейман, шестнадцать лет, комсомолец, сын командира РККА.

– Совсем мальчишка! – задумчиво рассматривая меня, словно редкий экспонат в музее, вполголоса обронил гэбешник. – Неужели он в одиночку полсотни гитлеровцев наколотил?

– Ну, не в одиночку… – решил вставить я слово. – Мне помогали. Но, по моим подсчетам, выходит не полсотни, а несколько больше – штук девяносто.

– Штук? – переспросил майор и коротко рассмеялся. – Ты их на штуки считаешь?

– А как мне еще считать тварей, топчущих мою землю? – угрюмо ответил я. – На людей они не похожи!

Видимо, мой ответ понравился большому начальнику – гэбешник улыбнулся с довольным видом.

– Ну, давай знакомиться, сынок! Меня зовут Иван Максимович. Фамилия моя – Ткаченко. Я заместитель наркома госбезопасности Украинской ССР и начальник управления Львовской области.

Я протянул руку и майор жестко, «по-взрослому», ее пожал. Затем Ткаченко снял фуражку с синим верхом, не глядя сунул ее Альбикову, придвинул ногой табуретку и сел, уперев кулаки в колени.

– Мне тебя так расхваливали, что я решил сам посмотреть на такого героя! – объявил майор. – И поговорить с ним.

– Сомневаюсь я, Иван Максимович, что такой занятой человек, как вы, придет в госпиталь, чтобы просто посмотреть и поговорить с пацаном, – с сомнением в голосе сказал я.

– Ого! – подался вперед Ткаченко, пристально всматриваясь мне в глаза. – Альбиков говорил, что ты парень умный и сообразительный… Да, ты прав – у меня сейчас столько дел, что выделить часок на обычную болтовню – преступление. Я действительно пришел не только навестить. Не буду ходить вокруг, да около… Как ты относишься к возможности продолжить образование в… спецшколе?

– В принципе – положительно! – после долгой, почти двухминутной паузы, ответил я. – Однако есть у меня небольшая просьба!

– Говори! – коротко скомандовал майор.

– После того как я встану на ноги, вы поможете мне добраться до расположения одиннадцатой танковой дивизии, где бы она в тот момент ни находилась.

– Хм… небольшая просьба… – Ткаченко надолго задумался. – Ладно, это я могу тебе твердо гарантировать. Тем более что после произошедшего… преступления руководство нашей страны объявило военнослужащих этой части вне закона. И сейчас обсуждается возможность некоей карательной акции. Ну, детали тебя знать пока рано…

Вот как! Они там, наверху, уже карательный удар продумывают… Молодцы! В наше время про удары возмездия можно было только мечтать. А ведь ничего так не воспитывает противника, как неотвратимость возмездия. В этом я еще на Балканах убедился. Не стал после обнаружения очередной сожженной дотла деревни сопли и слезы по морде вытирать, ответил карательным рейдом на бесчинства врага, нашел всех исполнителей, вспорол им животы да повесил на просушку – в следующий раз эти гады задумаются: а стоит ли мирняков резать и жечь, если после этого тебя и твоих дружков на деревьях развесят? С выпущенными кишочками-с… Нет, правда, были отморозки, которые на подобные «увещевания» плевали – и продолжали зверствовать. Но и их постепенно нашли и перебили…

И если жесткие методы убеждения отлично действовали на диких горцев, то должны сработать и при воздействии на цивилизованных, мать их, европейцев. Они гораздо чувствительней к таким вещам должны быть.

– В таком случае я принимаю ваше предложение! – сказал я. Такой власти и послужить не грех.

– Ну и хорошо, – как-то буднично, словно не сомневался в ответе, сказал Ткаченко. – Формальности тебе Альбиков с Петровым объяснят. Ну, что там?.. Заявление написать, автобиографию, анкету заполнить… Но раз вопрос твоего дальнейшего образования мы решили, то признаюсь: есть и у меня к тебе небольшая просьба!

– Слушаю вас, товарищ майор госбезопасности! – серьезно ответил я.

– Слухи о страшном преступлении гитлеровцев дошли до представителей прессы… – сообщил Ткаченко. Ага, так я и поверил, что «слухи дошли». Правильней было бы сказать – «информацию довели». – И сейчас с тобой хотят пообщаться несколько корреспондентов. Не только местных газет, но и центральных. Постарайся ответить на все их вопросы.

Я к журналистской пиздобратии отношусь, мягко говоря, негативно. И тому есть множество причин: передергивание фактов и откровенное вранье – их любимые приемчики. Но, возможно, что здесь журналисты до такого поведения еще не скатились. Все-таки сейчас они часть пропагандистской машины, работа которой контролируется с самого верха. Ладно, поговорю с ними… ласково, раз просят.

– Хорошо, товарищ майор госбезопасности! – послушно киваю.

Ткаченко, дождавшись моего ответа, продолжил:

– Есть еще пара… нюансов, про которые я хотел сказать особо. Парень ты умный и должен сообразить – не стоит упоминать про нашу разведгруппу. У ребят было секретное задание, любые намеки на которое недопустимы. И второе – мы на твоем примере хотим молодежь воспитывать… Приняли решение орденом тебя наградить. Поэтому веди себя… гм… соответственно! Не матерись и не употребляй слова из лексикона уголовников.

Ну, это мне будет сделать несложно – я все-таки матом только ругаюсь, а не разговариваю на нем. А тут ругаться вроде бы и не на что…

– Конечно, Иван Максимович, я буду тщательно следить за своей речью!

Интересно, а кто это ему рассказал о моей обычной манере разговора? Петров? Не успел бы – его только привезли. Значит, Альбиков! Вот ведь… гад! Небось полный психологический профиль составил, с него станется… Иначе с чего бы такие просьбы?

Ткаченко удовлетворенно кивнул и резко встал, показывая, что беседа закончена.

– Ну, раз мы обо всем договорились, я пойду! Дела, знаешь ли… Выздоравливай, Игорь! Стране нужны такие парни, как ты!

Еще раз крепко пожав мне руку, заместитель наркома и начальник управления госбезопасности Львовской области стремительно вышел из палаты. А Альбиков остался, явно собираясь продолжить инструктаж. Так и вышло: минут пять Хуршед втолковывал мне версию событий, из которой исключили любые упоминания про спецгруппу НКГБ. Особый упор сделали на мое личное мужество, сообразительность в критичных ситуациях и ценность предварительной подготовки: умения стрелять и быстро бегать. И только добившись зазубривания «легенды», сержант допустил журналистов до моего тела.

В дверь вошли четыре человека – два молодых парня и два мужика средних лет. Все в военной форме, с большими красными звездами на рукавах. Представились. Фамилий я не запомнил, однако все были в званиях политруков, старших и младших. Причем один из мужиков оказался младшим политруком, а парень лет двадцати пяти – старшим. Он-то и являлся представителем центрального издания – газеты «Красная звезда».

Корреспонденты достали из потертых полевых офицерских сумок блокноты и карандаши, переглянулись, определяя, кому начинать, и я как-то сразу проникся доверием к этим ребятам в военной форме. Это не наши щелкоперы, любители дешевых сенсаций. Это такие же бойцы, как и я, только их фронт проходит в другом месте.

Интервью продолжалось уже более получаса, вопросы задавались по очереди, мужики лихо, на весу, строчили в блокнотах, и тут в дверь осторожно заглянул еще один военный.

– Вы уже здесь? – увидев журналистов, незнакомец задал вопрос из разряда идиотско-риторических.

– Нет, здесь никого нет! – машинально сказал я. Так, как привык отвечать на подобные вопросы там… у себя… в своем времени.

Нежданный гость, входя в палату, весело рассмеялся. На вид ему лет под сорок, рукава гимнастерки украшали большие комиссарские звезды, в петлицах две «шпалы». Это ж кто по званию? У командира разведчиков капитана Свистунова была одна, следовательно, две – как минимум майор.

– Простите, что опоздал, товарищи! – вежливо сказал вошедший, кивнув Альбикову как знакомому. Затем внимательно посмотрел сначала на меня, потом на Петрова. – Вы, молодой человек, видимо, и есть Игорь Глейман?

Я кивнул, с интересом ожидая продолжения. Что это еще за комиссар-майор мной интересуется?

– Я корреспондент газеты «Комсомольская правда» батальонный комиссар Гайдар. Узнал о вашем… подвиге, но, к сожалению, немного опоздал на встречу – задержали в штабе корпуса.

– Гайдар? – переспросил я.

Знакомая фамилия… В памяти сразу встает картинка – еще довольно молодой, но уже лысый и толстый мужичок что-то вещает с трибуны, размахивая пухленьким кулачком. А звали его… Егор! И был он внуком…

– Так вы писатель Аркадий Гайдар! – догадался я. – Я ваши книжки в детстве читал! И про Тимура с командой, и про Чука с Геком, и про Мальчиша-Кибальчиша, и еще…

– В детстве? – усмехнулся батальонный комиссар.

Чего это он? Ах да! Никак не привыкну, что здесь я молод – только-только вышел из детского возраста. Вот ему и стало смешно, когда пацан сказал «в детстве».

– Аркаша, может, мы все-таки продолжим? – недовольно поджав губы, спросил старший из корреспондентов. – А про твои сказки вы с Игорем потом поговорите!

– Да-да, конечно! Извините, товарищи! – Гайдар сделал шаг назад, прислонился плечом к стене, достал из планшета блокнот и приготовился записывать.

Однако ему не повезло – я почти закончил рассказ о своих приключениях. Политруки задали еще несколько уточняющих вопросов и стали прощаться, по очереди подходя ко мне и Петрову, чтобы пожать руку и пожелать выздоровления и удачи.

Альбиков дождался их ухода, затем присел рядом, и коротко изложил уже слышанные мной от Петрова новости про благополучное возвращение здоровых и раненых. В конце он добавил, что ребята обещали меня навестить, как только их отпустят представители органов.

– В общем, я не прощаюсь! – вставая с табуретки, сказал сержант. – Часика через два жди гостей – всех приведу.

Подмигнув, Альбиков вышел в коридор, и только сейчас Гайдар, все это время тихо стоящий у стеночки, отлепился и подошел к моей кровати.

– Ты не возражаешь, Игорь, если я присяду? – улыбнувшись, спросил писатель.

– Присаживайтесь, Аркадий… Петрович! – с некоторым усилием вспомнив его отчество, разрешил я. – В ногах правды нет!

– Хочу с тобой поговорить, как автор с читателем, – убирая в планшет блокнот, заявил Гайдар. – Мне интересно – прочитанные тобой в… детстве книжки как-либо повлияли на твое поведение в недавних событиях?

Ну он и вопросики задает! Наверное, повлияли… Все-таки они учили ребятишек смелости и чувству долга перед своей страной. Примерно в таком ключе я и ответил. Завязалась оживленная беседа, в процессе которой Гайдар, грамотно задавая наводящие вопросы, заставил меня заново пересказать всю историю трехдневных приключений. При этом писателя больше интересовали не технические детали, а мои внутренние ощущения – не было ли мне страшно под обстрелом и какие чувства я испытывал, убивая врагов. И как-то незаметно, исподволь, я «раскрылся», чего не делал перед чужими людьми очень давно. Со школы, наверное… В общем, развел меня «инженер человеческих душ» как пацана…

Проболтали мы часа полтора. И только когда Гайдар начал прощаться, я заметил, что лейтенант госбезопасности Володя Петров мирно спит. Умаялся парень, наверняка со вчерашнего дня не отдыхал. Стараясь его не беспокоить, Аркадий Петрович вышел из палаты на цыпочках, шепотом пообещав напоследок зайти еще раз и принести мне в подарок свою книжку с автографом.

Фух! Ну, блин, наконец-то! Затянувшееся общение с начальством и прессой закончилось. Можно немного передохнуть, а лучше, по примеру Петрова, придавить подушку минут двести. Но не успел я задремать, как от двери раздался радостный вопль:

– Ребята, он здесь!

Голос принадлежал Мишке Барскому. Не открывая глаз, я недовольно пробурчал:

– Ни тебе пожить, ни тебе помереть спокойно не дадут! Прибью балбеса! Если встану…

Палата, между тем, наполнилась шумом молодых голосов. Увидев, что я лежу неподвижно, радостный характер высказываний постепенно изменился – парни начали говорить шепотом, а основной темой стало высказывание «зайдем попозже!»

– Это что еще за безобразие?!! – прогремело в коридоре. Ага, артиллерия РГК, в лице Ольги Гавриловны, прискакала на шум. – Что за дикие крики?!! Тут вам госпиталь, а не танцплощадка! А ну-ка, брысь отсюда!!!

Кажется, пора вмешаться, а то добрая Гавриловна всех моих подельников, тьфу, то есть соратников, разгонит. Открываю глаза и вижу перед собой… трех с половиной богатырей: Мишку, Максима Зеленецкого и братьев Караваевых. За их спинами видны макушки еще трех-четырех ребят. Однако Марины… не видно. Сердце колет паническая мысль: «Неужели?..» Но ведь Петров, да и Альбиков говорили: удалось вывезти всех. Или ее на допросе задержали?

– Где Маринка? – первым делом спрашиваю я. – Гавриловна, оставь их! Это мои друзья! Только-только из окружения вышли!

Ребята действительно выглядят так, словно только что выползли из леса – все в тех же грязных рубашках и штанах, всклокоченные… А запах!

– Ты, Игорек, как хочешь, но больше пяти минут я этой банде немытых охальников здесь находиться не позволю! – поставила ультиматум Гавриловна. – Это же рассадник антисанитарии! Ну-ка, вы… инфекция ходячая, отойдите подальше от коек! И кто вас в таком виде в госпиталь пропустил? Три шага назад, я сказала!!!

Парни оторопело выполнили команду, придавив при этом стоящих у стены. Кто-то пискнул, кто-то негромко и неумело выругался.

– Пять минут, ясно?! – Перед тем как выйти из палаты, Гавриловна грозно обвела глазами «воинство». Ребятишки послушно кивнули.

– Пацаны, я тоже очень рад вас видеть! Как добрались? И скажите мне, наконец, где Марина?

– Нормально добрались, Игорь! – ответил за всех Мишка. – За нами разведроту мехкорпуса прислали и грузовики. Да и немцы, говорят, куда-то на юг отступили. Никто нас по пути не беспокоил. А Маринка со следственной комиссией на место бомбежки поехала. Показать там… как и чего было… А нас так… просто опросили, на словах.

Блин, ну что за люди? Девчонка пережила жуткий шок, чуть с катушек не съехала, а ее потащили на место трагедии, чтобы она вспомнила всю боль и страдания.

– Ладно… А дед Игнат где?

– С ним тоже еще не закончили.

– Как вы сами? Где вас разместили?

– Да пока… нигде! – растерянно пожал плечами Барский. Видимо, о такой ерунде, как место для ночлега, он даже не задумался.

– Не волнуйся, Игорь! Сейчас я их в баню отведу, накормлю, а потом на постой определю! – сказал протиснувшийся в палату Альбиков. – Ты уж прости за столпотворение, но они все решили тебя навестить.

– У меня все в порядке, ребята! – успокоил я своих бойцов. – Уже почти… встаю!

Парни разом загомонили, желая мне скорейшего выздоровления. Ну, с такой поддержкой я просто обязан быстро поправиться.

– Игорь, а тебе уже сказали, что с той частью, где наши отцы служат? – спросил Зеленецкий.

– Да. Они все еще в окружении.

– А вот и нет! – радостно сказал Максим. – Час назад дивизия пробилась к своим!

– Какие потери? – я посмотрел на Альбикова.

– Уточняются! – качнул головой Хуршед.

Затем сержант мягко, но настойчиво, принялся выпроваживать ребят из палаты. Они в порядке старшинства подходили ко мне, серьезно, по-мужски жали руку, говорили «выздоравливай» и организованно покидали помещение. Барский немного задержался.

– Ты это… Игорек… держись! Как только что-то будет известно о твоем отце – я тебе сразу скажу!

– Спасибо, Миша! Ты тоже… не расслабляйся! Война еще не закончилась!

Не успели мальчишки уйти, как в дверях появилась злая, как черт, Ольга Гавриловна. Окинув меня и проснувшегося от шума Петрова орлиным взором, медсестра глубокомысленно изрекла:

– Вот ведь пациенты попались, что ни день – делегация! Эй, Дуня! Тащи ведро и тряпку со шваброй! Надо здесь пол помыть. Натоптали, грязи натащили, хоть огород сажай. Быстро, Дуняша, быстро!

Добровольная помощница прискакала галопом, но почему-то без швабры. Наклонившись, девушка начала мыть пол, боязливо посматривая на стоявшую у порога Гавриловну. Обтянутый белым халатом круглый дуняшин зад кружил по палате, назойливо притягивая внимание. На соседней койке заерзал Петров. Я глянул на лейтенанта – он смотрел на женские ягодицы не отрываясь. Вот ведь, блин, сексотерапия! А мое тело, к моему немалому удивлению, на эту примитивную эротику не отреагировало. От усталости, что ли?..

Гавриловна, неодобрительно хмыкнув, заставила Евдокию сбегать за водой и еще раз протереть пол. И только после этого осталась довольна. Вскоре чистота помещения была восстановлена, и строгая медсестра удалилась, обещав нагрянуть после ужина с уколами.

– Эх! Я бы с этой Дуней… – тихонько сказал Володя.

– Что? Создал бы крепкую комсомольскую семью? – подколол я товарища.

– Тебе, Игорь, про это знать еще рано! – решительно ответил лейтенант и, вздохнув, отвернулся к стене, видимо, до сих пор пребывая во власти эротических фантазий.

Снаружи вдруг раздались частые хлопки, похожие на выстрелы малокалиберных орудий.

– Зенитки лупят! – удивленно сказал Петров, прислушиваясь. – Неужели налет?

– А что в этом странного?

– Так мы немецкой авиации в эти дни почти и не видели!

– Повезло вам! – искренне сказал я, зная по рассказам очевидцев – на Западном фронте немецкие асы чуть ли не по головам ходят.

За окном грохнул взрыв, в коридоре начали мелькать белые халаты медперсонала. Никак нас бомбят?

– Володя, а ты случайно не знаешь – на крыше госпиталя есть большой красный крест?

– Точно не знаю, но должен быть! – растерянно ответил Петров.

– Ну, тогда жди – сейчас нам подарочек прилетит! В виде пары симпатичных фугасных бомбочек!

– Откуда знаешь? – ошарашенно спросил лейтенант.

– Так летчики именно по красному кресту и будут целиться!

Снова грохнуло, но на этот раз в самом здании. Из коридора к нам вынесло целую пылевую тучу. Затем взрывы пошли один за другим, а в перерывах между ними отчетливо слышались людские крики. Из-за висящей в воздухе пылевой взвеси, я с трудом видел сидящего на своей койке Петрова. Он поначалу хотел куда-то бежать, наверное, инстинкты вели, но дальше кровати не продвинулся. И не потому, что на одной ноге – я видел искоса брошенный на меня взгляд. Не захотел лейтенант мальчишку в одиночестве на смерть оставлять. Вот и сидел теперь, вздрагивая всем телом при каждом новом взрыве – тут уж ничего не поделаешь, самый храбрый и обстрелянный человек при бомбардировке или артобстреле, когда ничего нельзя сделать, будет… гм… волноваться. Это уж совсем железные нервы надо иметь, чтобы не дергаться. Меня тоже колбасит со страшной силой – просто трясет всего. Но я-то даже убежать не могу. Сейчас бы принять на грудь грамм двести, исключительно в лечебных целях… А чего я туплю – все ведь нужное есть, только руку протяни!

Беру с пола мешок и кладу прямо на засыпанную пылью простыню бутылку и закуски.

– Володя, ты выпить хочешь?

– Чего? – невооруженным взглядом видно, что Петров от моего вопроса прифигел больше, чем от бомбежки.

– Я говорю: пузырь открой, а то мне несподручно с этим сургучом возиться!

Петров машинально берет протянутую бутылку водки и начинает ловко ее открывать. Вот что значит постоянная практика – я, привыкший к пробкам «с винтом», так быстро бы не справился. Отламываю кусок колбасы и предлагаю лейтенанту. Володя прикладывается к горлышку, делает несколько больших глотков, благодарно кивнув, принимает колбасу и закусывает, запихнув в рот сразу половину.

– Ты это… тару-то на базу верни! – ласково прошу собутыльника.

– Чего? – снова таращит глаза Петров.

– Пузырь, говорю, сюда давай! Не один пьешь!

– А тебе не рано?

– А под пулями ходить не рано?

Володя оторопело кивнув, возвращает мне бутылку. Ого! Да он граммов двести вмазал – в емкости чуть больше половины осталось. Где-то рядом со зданием грохает очередной взрыв, воздушная волна взбалтывает заполняющую палату белую кисею, и я торопливо, пока пыль не попала в бутылку, прикладываюсь к горлышку и делаю глоток. Ух, хорошо пошла! Теперь колбаски – пыль хрустит на губах, но все равно вкусно! Ну вот, нам теперь любой обстрел не страшен. Как в анекдоте про Василия Ивановича: здорово мы замаскировались! Повинуясь секундному порыву, рассказываю этот анекдот Петрову. Что тут началось! Кажется, что его громкий хохот перекрывает грохот взрывов. Я тоже ржу.

Со стороны, наверное, покажется, что мы сошли с ума: вокруг падают бомбы, а мы сидим, пьем водку, травим анекдоты и хохочем. Но это почти нормально – так нервная система реагирует на перегрузку. За этим безумным смехом мы не перестаем периодически прикладываться к бутылке и жевать колбасу. И так увлекаемся процессом, что даже не замечаем, когда заканчивается авианалет. Дуракам и пьяным везет – ни одна бомба не упала ближе нескольких десятков метров от нас.

В таком виде: покрытыми толстым слоем белой пыли, с бутылкой и недоеденной колбасой в руках, нас застает капитан Свистунов.

– Во, бля! – от удивления разведчик на мгновение теряет дар речи. – Я уж думал, вас по кусочкам откапывать придется, а они… – тут капитан принюхался, – водку жрут!

– Не пьянства ради, а пользы для! – наставительно говорю я и снова покатываюсь со смеху. У меня сейчас такое состояние – палец покажи – буду ржать. – Вы… ты… чего пришел?

– Так подарок обещанный принес! – Свистунов тряхнул зажатым в кулаке мешком.

– Если добавку – то это хорошо!

– И добавку тоже! – многозначительно произнес капитан. – Вот только…

– Что?

– Тут несколько грязновато, вам не кажется?

– Да ты что! Санитарка всего полчаса назад полы помыла! – возмущенно говорит Петров, и первый начинает ржать над своей шуткой.

Свистунов тоже хихикает.

– Слушай, капитан, а ты чего – прибежал нас спасать? – интересуется Володя.

– Нет, я Игоря шел навестить, подарочек вручить, а тут налет! Два десятка «Хеншелей». Ну, я в канаве переждал, а потом бросился его искать.

– Так что за подарок-то? – заинтересовался я.

– Вот! – Разведчик достал из мешка бутылку водки, пачку папирос, хромовые сапоги и, наконец, комплект военной формы. – Гимнастерочка коверкотовая!

Это означает последний писк армейской моды? То еще удовольствие, наверно, в летнюю жару носить шерстяную одежду, да еще и поверх нательного белья… Куда уж лучше в легкой льняной рубашке. Но это все-таки подарок, поэтому я благодарю Свистунова от всей души – старались ведь.

– Ну, сапоги-то твои! – поясняет капитан. – Только левый был малость порван, когда мы тебя нашли, а на правом каблук отлетел… Наш старшина их починил – они теперь как новенькие. Да, они и были новенькими.

– Трофейные! С одного малолетнего бандеровца снял! – зачем-то признаюсь я. – А он их, видать, только по праздникам и надевал.

– Бандеровцы – это кто? – сразу насторожил уши Петров. – И что у них за праздник, когда война идет?

– Да есть такой… Степан Бандера, украинский националист… Желает на немецких штыках свободную украинскую республику создать.

– Свободную украинскую республику? – переспросил Петров. – Так у нас ведь уже есть свободная Украинская Советская Социалистическая Республика!

– А они хотят свободную от жидов и москалей! – пояснил я. – Вот потому у них и праздник – освободители пришли!

– Откуда ты все это знаешь? – удивился Петров.

– Так, два дня назад, пока ты в овраге с простреленной ногой лежал, я одну деревню посетил…

– А, так это когда ты ходил того деда искать! – вспомнил лейтенант. – И что там?

– Почти вся деревня переметнулась на сторону немцев. Я там парочку активистов, включая новоявленного старосту, того… на тот свет отправил. Вот мне от них сапоги и отломились!

– Ага… – задумчиво произнес Петров, разглядывая меня с новым интересом. – Ты мне потом про это дело подробно расскажешь, хорошо?

– Как скажешь, начальник! – усмехнулся я.

– Это еще не все! – напомнил о себе Свистунов, жестом фокусника вынимая из мешка кобуру. – Твой пистолетик?

– Мой!

– Тоже небось на дороге лежал? – усмехнулся капитан. – Рядом с сапогами?

– Почти угадал! Тоже в той деревне подобрал. Его староста носил…

– Наш оружейник его малость подшаманил – там затворные рычаги заедало. В общем, владей!

С этими словами Свистунов положил «парабеллум» рядом с подушкой. В этот момент в палату заглянула Дуня. Я ее даже не сразу и узнал – девушка была густо запорошена пылью, только на лице выделялись две светлые дорожки, пробитые слезами.

– Вы живы! – радостно сказала сестричка и разревелась. – А там… у нас… столько народу побило… Бонба прямо в палату угодила… Ой, мамочка, как страшно!

– Ты не реви, а скажи толком, что делать, – капитан успокаивающе положил свою огромную лапищу на плечо девушки. – Может, я чем помочь могу?

– Да, дяденька, помогите! – пискнула Дуняша. – Эвакуацию объявили. Сейчас всех уцелевших будут из госпиталя выносить – здание очень сильно повреждено.

– Нас в последнюю очередь выносите! – сказал я. – Мы не пострадали, да и потолок на голову не падает. Подождем! Да, Володь?

– О чем разговор! – немедленно отозвался Петров. – Конечно, подождем! Да я, в принципе, могу и сам…

И Петров начал вставать, но его ощутимо качнуло. А что вы хотите – полбутылки водки употребить?

– Нет, ранбольной, лягте! – строго сказала Евдокия. – За вами придут!

– Двое с носилками? – усмехнулся я совпадению с детской шуткой.

– Да! – серьезно кивнула санитарка. – Пойдемте, дяденька!

После ухода Дуни и Свистунова, мы некоторое время лежали молча. Меня, наконец, «отпустило» – подействовало «сорокаградусное лекарство». Чувствуя себя изрядно пьяным, я начал вполголоса напевать любимую песню.

– Что это такое ты поешь? – с интересом спросил Петров. – Никогда такой песни не слышал!

– Ну, как же? Это же марш сталинской артиллерии! – удивился я.

– Нет, марш артиллеристов я знаю! – возмутился лейтенант. – Там совсем другие слова! Ты поешь: «артиллеристы, Сталин дал приказ»! А там – «артиллеристы, точней прицел»![81]

– Ну, не знаю! – отмахнулся я. – Что услышал – то и пою! Не нравится – не слушай!

– Нравится! Хорошие слова! Пой громче, а то бурчишь под нос! – приказал Петров.

Я запел второй куплет, но исполнению помешали – где-то неподалеку вспыхнула перестрелка.

– А что – линия фронта где-то рядом проходит? – удивленно спросил я у лейтенанта.

– Вообще-то нет! – растерянно сказал Петров. – По Икве она проходит, несколько десятков километров отсюда. Это что же? Немцы прорвались? Но тогда бы мы услышали стрельбу гораздо раньше – без боя фронт не прорывают! Ну-ка, дай пистолетик, я сбегаю посмотрю!

– Держи! – вручаю лейтенанту «парабеллум».

Петров с трудом поднялся, взял оружие и попрыгал на одной ноге в коридор. Прошло минут пять. Перестрелка стихла, но почти сразу возобновилась с прежней интенсивностью. Причем звуки стрельбы начали приближаться.

Лейтенант появился в дверях, помогая себе подобранным где-то костылем. По его лицу я понял – дела хреновые.

– Игорь, беда! – отдышавшись, тихо сказал Петров. – Это не прорыв. Это диверсанты в нашей форме. Они, видать, пока бомбежка шла, под шумок в город проникли. И на штаб корпуса напали. Но им там не отломилось ничего – охрана их погнала. Плохо то, что гонят их прямо на нас. А здесь всей охраны – два красноармейца с винтовками. Если диверсанты госпиталь захватят…

Я прекрасно знал, чем заканчиваются захваты больниц – Басаев с Радуевым, покойные, наглядно продемонстрировали, суки…

Несколько выстрелов хлопнуло, как мне показалось – прямо за дверью. Петров осторожно выглянул из палаты и тут же, навскидку, высадил в коридор полмагазина. Оттуда раздался крик боли и почти сразу мы получили «ответку» – в помещение влетела граната. Это было последнее, что я увидел – темнота рухнула на меня, как черный занавес.

Неужели все?..

Глоссарий

Илья Григорьевич Эренбург

Мы поняли: немцы не люди. Отныне слово «немец» для нас самое страшное проклятье. Отныне слово «немец» разряжает ружье. Не будем говорить. Не будем возмущаться. Будем убивать. Если ты не убил за день хотя бы одного немца, твой день пропал. Если ты думаешь, что за тебя немца убьет твой сосед, ты не понял угрозы. Если ты не убьешь немца, немец убьет тебя. Он возьмет твоих [близких] и будет мучить их в своей окаянной Германии. Если ты не можешь убить немца пулей, убей немца штыком. Если на твоем участке затишье, если ты ждешь боя, убей немца до боя. Если ты оставишь немца жить, немец повесит русского человека и опозорит русскую женщину. Если ты убил одного немца, убей другого – нет для нас ничего веселее немецких трупов. Не считай дней. Не считай верст. Считай одно: убитых тобою немцев. Убей немца! – это просит старуха-мать. Убей немца! – это молит тебя дитя. Убей немца! – это кричит родная земля. Не промахнись. Не пропусти. Убей!

Константин Михайлович Симонов

Если ты фашисту с ружьем

Не желаешь навек отдать

Дом, где жил ты, жену и мать,

Все, что родиной мы зовем, —

Знай: никто ее не спасет,

Если ты ее не спасешь;

Знай: никто его не убьет,

Если ты его не убьешь.

И пока его не убил,

Ты молчи о своей любви,

Край, где рос ты, и дом, где жил,

Своей родиной не зови.

Пусть фашиста убил твой брат,

Пусть фашиста убил сосед, —

Это брат и сосед твой мстят,

А тебе оправданья нет.

За чужой спиной не сидят,

Из чужой винтовки не мстят.

Раз фашиста убил твой брат, —

Это он, а не ты солдат.

Так убей фашиста, чтоб он,

А не ты на земле лежал,

Не в твоем дому чтобы стон,

А в его по мертвым стоял.

Так хотел он, его вина, —

Пусть горит его дом, а не твой,

И пускай не твоя жена,

А его пусть будет вдовой.

Пусть исплачется не твоя,

А его родившая мать,

Не твоя, а его семья

Понапрасну пусть будет ждать.

Так убей же хоть одного!

Так убей же его скорей!

Сколько раз увидишь его,

Столько раз его и убей!

Подробности боя за город Острог

(цитируется по книге Алексея Исаева)

У Острога перед несущимся в пустоте авангардом 11-й танковой дивизии – 61-м мотоциклетным батальоном внезапно всплыл Второй стратегический эшелон в составе частей 109-й моторизованной дивизии 5-го механизированного корпуса и 57-й танковой дивизии. Приказ на передислокацию эти соединения 16-й армии Забайкальского военного округа получили почти за месяц до войны, 25 мая 1941 г. В конце мая 109-я моторизованная дивизия, дислоцировавшаяся в Хараноре, в обстановке жесткой секретности убыла на запад. Части ехали в закрытых теплушках, бронетехника на платформах была укрыта деревянными щитами. Первые эшелоны со штабом дивизии, подразделениями 381-го мотострелкового полка, частью подразделений 602-го мотострелкового полка и некоторыми другими частями дивизии 18 июня 1941 г. выгрузились на станции Бердичев. Разместилась прибывающая дивизия в 10 км от станции, в Скруглевских лагерях. В связи с кризисной обстановкой, сложившейся на Западном фронте, 26 июня 1941 г. поступил приказ, перенацеливавший 16-ю армию в район Орша – Смоленск. Дивизия по приказу командарма-16 генерал-лейтенанта М.Ф. Лукина начала 120-километровый марш к станции Шепетовка, где должна была погрузиться в железнодорожные эшелоны и отправиться в Белоруссию. Прорыв 11-й танковой дивизии в направлении Острога во второй половине дня 26 июня потребовал экстренных мер противодействия. М.Ф. Лукин на свой страх и риск снял части 109-й моторизованной дивизии с погрузки и направил их навстречу немцам. Для этого требовалась немалая решительность, ведь первоначально появление немцев в районе Острога было расценено как выброска воздушного десанта. Первым достиг Острога и завязал бой 173-й разведывательный батальон майора Юлборисова. Разведбатальон первым вошел в Острог и занял в городе оборону. Однако вскоре в город ворвались мотоциклисты 61-го мотоциклетного батальона и выбили разведчиков Юлборисова из города, а затем успешно отразили их контратаки. В 2 часа дня из Шепетовки в направлении Острога выдвинулся 114-й танковый полк 57-й танковой дивизии, оснащенный танками Т-26. Вечером 26 июня он уже был в Остроге.

В ночь на 27 июня, совершив 45-километровый марш из Шепетовки, к Острогу прибыл 381-й мотострелковый полк А.И. Подопригоры. Позднее к городу подтянулись остальные части 109-й дивизии, не успевшие отправиться в Оршу, – 2-й батальон 602-го мотострелкового полка и несколько танков 16-го танкового полка. Основная масса подразделений 602-го и 16-го полков успела погрузиться и уже находилась в пути, вернуть их возможности не было. Вечером и ночью разрозненные части, получившие впоследствии название группа Лукина, и кампфгруппа Гюнтера Ангерна 11-й танковой дивизии подтягивались к Острогу, готовясь вступить в бой с рассветом 27 июня.

В боях у Острога получила свое яркое отражение немецкая тактика захвата «шверпунктов», перекрестков узловых дорог, предмостных укреплений и тому подобных важных для развития операций городов, деревень и участков местности. Захватив подобный пункт передовыми отрядами, зачастую весьма скромной численности, они вынуждали советские войска пытаться его отбить с целью восстановления положения. В это время немцы подтягивали к захваченному пункту все новые силы и обороняли его часто в условиях почти отсутствующего снабжения. Сам факт наличия такого, пусть автономного, отряда в глубине обороны войск оказывал психологическое давление на советское командование и приковывал к нему значительные силы. Именно по такому сценарию развивалось сражение за Острог. Подошедшие к городу части 109-й моторизованной и 57-й танковой дивизий были вынуждены вести наступательный бой за овладение городом.

Утром 27 июня 381-й и 602-й мотострелковые полки 109-й моторизованной дивизии повели наступление на Острог со стороны селения Вильбовное, находившегося северо-западнее города. Артиллерийская поддержка атаки практически отсутствовала, поскольку 404-й артиллерийский полк не успел выйти к Вильбовному. Полки наступали только при поддержке 76-мм полковой артиллерии и огня 45-мм орудий танков Т-26 и БТ из состава 57-й и 13-й танковых дивизий. Преодолев реку Вилию по единственному мосту и вплавь, части 109-й дивизии начали бой за город. Уже в первые часы боевых действий дивизия потеряла своего командира. В 10 утра немцы обстреляли артиллерией село Вильбовное. Один снаряд разорвался рядом с колокольней, на которой располагался командный пункт соединения. Осколком был тяжело ранен командир 109-й моторизованной дивизии полковник Н.П. Краснорецкий. В командование соединением вступил заместитель Краснорецкого Н.И. Сидоренко.

Во второй половине дня к Острогу подошел 15-й танковый полк 11-й танковой дивизии немцев, и баланс сил сразу качнулся в сторону противника. Полковник Сидоренко подчинил себе часть разведывательного батальона 13-й танковой дивизии в составе танковой роты из 17 танков БТ, роты бронеавтомобилей (15 бронемашин), автороты, мотоциклетного взвода и бросил на помощь 381-му мотострелковому полку. Однако он не смог повлиять на исход боя. Немцы выдавили находившиеся в городе советские части, вынудив их отступить за реку Вилию под артиллерийским и пулеметным огнем. В городе остались окруженными 173-й отдельный разведывательный батальон дивизии и один батальон 381-й мотострелкового полка.

К ночи все, кто сумел переправиться через Вилию, сосредоточились в лесу восточнее Вильбовного. К вечеру к Острогу подошел 404-й артиллерийский полк 109-й моторизованной дивизии, поддержки которого так не хватало в дневном бою.

«В течение трех дней 11-я танковая дивизия и с ней 15-й танковый полк оставались в Остроге. В ста километрах от собственного корпусного фронта и полностью предоставленные сами себе, они должны были справляться с возникающими здесь напастями, среди которых самое неприятное – нехватка боеприпасов. Снабжение по воздуху эскадрильей бомбардировщиков Не-111 оказывало помощь лишь на короткий период, чего было недостаточно. За это время удалось отражать непрекращающиеся вражеские атаки на предмостном укреплении в Остроге, которое находилось под угрозой из-за растущих трудностей в снабжении. В то время как 11-я танковая дивизия, как уже было сказано, сражается на передовой за предмостное укрепление в Остроге, немецкие воинские части ведут бои с сильными моторизованными войсками врага, оснащенными танками в месте Дубно»[82].

Общая оценка обстановки командованием дивизии была однозначной:

«До окончательного улаживания положения на тыловых линиях о дальнейшем продвижении 11-й танковой дивизии не могло быть и речи».

Трудности в снабжении для 11-й танковой дивизии были связаны с непрекращающимися атаками со стороны группы М.Ф. Лукина, вызывавшими повышенный расход боеприпасов. В течение ночи с 27 на 28 июня по приказу полковника Сидоренко части и подразделения 109-й моторизованной дивизии произвели перегруппировку сил для нового наступления. Но оно не завершилось успехом. Немцы дали возможность 602-му полку переправиться через Вилию и подойти вплотную к окраинам города, после чего открыли артиллерийский и пулеметный огонь, применили танки. Наступление 381-го полка также было приостановлено. Чтобы обеспечить его продвижение, в бой вступил 404-й артиллерийский полк. Артиллеристам удалось подавить многие батареи и пулеметные точки противника, что помогло 381-му полку ворваться в Острог и начать продвижение к центру. До самого вечера полк вел бой за город с переменным успехом. Лишь с наступлением темноты 381-й мотострелковый полк был вынужден отойти на исходные позиции, на восточный берег Вилии. В официальной истории 11-й танковой дивизии эти события отражены следующей фразой:

«Используя имеющиеся силы, все же удалось отразить атаку русских на окраине города».

Помимо группы М.Ф. Лукина, против прорвавшейся на Острог 11-й танковой дивизии Людвига Крювеля была брошена авиация. В донесении штаба ВВС Юго-Западного фронта говорилось:

«В течение всего дня 28.6.41, ВВС ЮЗФ главным образом действовали по механизированным частям противника, сосредоточенным в районе Острог, Мизочь, Варковичи. Несмотря на то что в этом районе находились крупные мото-мехчасти противника, они были настолько искусно замаскированы, что для того, чтобы их вскрыть, летному составу пришлось летать на бреющем полете. Всего произведено в этот район более 400 самолето-вылетов. Потери: 5 самолетов в воздушном бою. Авиация противника в течение всего дня в указанном районе действовала неинтенсивно. Ввиду того что мехчасти противника были сосредоточены на небольшом участке, они понесли большие потери».

400 самолето-вылетов по довольно ограниченному пространству на линии Острог – Мизочь – Варковичи (всего около 40 км) произвели на личный состав 11-й танковой дивизии неизгладимое впечатление:

«Начавшийся среди ночи дождь давал надежду на то, что на сегодняшний день ожидается уменьшение воздушной деятельности русских. Не тут-то было. На рассвете дождь закончился, и сразу же появились советские самолеты, которые непрерывно атаковали части 11-й танковой дивизии, державшей в течение всего дня путь на Острог. Чтобы избежать длительного обстрела с воздуха, танковые экипажи пытались защитить себя таким образом: рыли канавы, по которым потом проезжали их хорошо закамуфлированные танки. Неоспоримо было то, что советский противник, по меньшей мере здесь, имел абсолютное господство в воздухе».

Фраза про абсолютное господство в воздухе, может быть, и преувеличение, но сил для прикрытия своих войск у немцев явно не хватало. В составе 3-й истребительной эскадры JG3 на 28 июня было всего около 70 боеготовых истребителей. Кроме того, истребители JG3, за исключением II группы, не успели сменить аэродромы базирования. Они по-прежнему летали на прикрытие войск из Польши, а Острог лежал в глубине советской территории.

Вечером 28 июня линия фронта начала выстраиваться вровень достигнутому 11-й танковой дивизией рубежу реки Горынь. Соединения 19-го механизированного корпуса были вынуждены оставить Ровно и начать отвод своих войск на рубеж этой реки. К утру 29 июня они заняли оборону на Горыни севернее ведущих бой за Острог соединений группы Лукина. 40-я танковая дивизия расположилась на участке Тучин – Гоща, а 43-я танковая дивизия – Гоща – Вильбовно. Фактически весь 19-й механизированный корпус выстроился в линию на реке Горынь от шоссе на Киев и до Острога. 213-я моторизованная дивизия корпуса входила в группу Лукина и вела бой южнее Острога.

Прорыв немцев к Острогу вызвал реакцию на самом высоком уровне. В 17 часов 05 минут последовала директива Ставки ГК № 0060 на сосредоточение 19-й армии, входившей в состав группы армий Резерва Главного командования, в районе Киева. Киевский укрепленный район с ночи 29 июня подчинялся командарму-19 И.С. Коневу. Ее сосредоточение для обороны Киева предполагалось завершить к утру 2 июля.

У Острога по 11-й танковой дивизии немцев продолжала молотить советская авиация:

«Никогда еще в своей истории не приходилось 15 танковому полку сносить на себе столько ударов вражеской авиации, как здесь рядом и в самом Остроге. И даже наши зенитные пушки, которые все чаще обстреливали самолеты врага, не могли остановить русских с их постоянными воздушными атаками, число которых возрастало до 80 раз в день».

С северо-востока части 11-й танковой дивизии несколько раз атаковал 381-й мотострелковый полк 109-й моторизованной дивизии, занимавший западный берег реки Горынь в районе Розваж и Бродивское, севернее Острога.

Уже в течение трех дней между отброшенными к реке Горынь фронтом обороны 5-й армии и группы М.Ф. Лукина и дивизиями 36-го стрелкового корпуса южнее Дубно зияла пустота, которой не воспользовалась ни та, ни другая сторона. Ни рейда кавалерийской дивизии по немецким тылам, ни поворота немецкой ударной группировки на юг не последовало. Почти полсотни километров от восточных окраин Дубно до позиций 11-й танковой дивизии у Острога все еще не были заняты ни немецкими, ни советскими войсками. К югу от Острога было «окно», которое, по мысли командования Юго-Западного фронта, могло заполниться колоннами немецких танков и артиллерии. Эта мысль висела как дамоклов меч и заставляла принижать другие опасности.

Растерянность в умах руководства фронта порождала видимая бесполезность контрударов. Немцы, казалось, безнаказанно перемалывали попадавшиеся им на пути соединения. Они, словно паровой каток, неслись вперед, сметая все на своем пути. Для того чтобы решиться не строить перед острием танкового клина «заборчик» из стрелковых соединений, а давить на фланги, требовалась определенная сила воли. Вполне естественным человеческим желанием было убежать, скрыться от противника в бетонных коробках, знакомых большинству участников событий по службе в мирное время в 30-х годах.

Однако на укрепленные районы уже было нацелено острие немецкого танкового клина. Против него еще достаточно эффективно оборонялись группа М.Ф. Лукина и 19-й механизированный корпус с примкнувшей к нему у Дубно 228-й стрелковой дивизией. Немецкое командование признавало, что решительного успеха на этом направлении достигнуть не удалось:

«Ввиду сильных контратак противника, проводившихся при поддержке механизированных частей, 1-й танковой группе не удалось форсировать главными силами р. Горынь и расширить созданные там тактические плацдармы».

Но 11-й и 13-й танковым дивизиям оставалось сделать всего лишь шаг, чтобы столкнуться с укреплениями на старой границе. Сдержать наступление на Шепетовку и Житомир было просто нечем.

Песня артиллеристов

Музыка: Дм. и Дан. Покрасс. Слова: В. Лебедев-Кумач

1937 г.

По широкой дороге колхозной

По московским большим площадям

Мы проходим лавиною грозной

Мы готовы к боям.

Припев:

Артиллеристы, точней прицел!

Разведчик зорок, наводчик смел

Врагу мы скажем: «Нашей Родины не тронь!

А то откроем сокрушительный огонь!»

Мы идем средь полей золотистых,

И бойцы молодые поют

Песня звонкая артиллеристов

Ты звучи как салют!

Припев.

Для защиты свободы и мира

Есть гранаты, готова шрапнель.

Наши пушки и наши мортиры

Бьют без промаха в цель.

Припев.

Если враг к нам захочет прорваться,

Боевая настанет пора.

По-геройски за Родину драться

Будут все номера.

Припев.

Быстрой хваткой и четкой работой

Артиллерия наша горда.

Нашей коннице, наше пехоте

Мы поможем всегда.

Припев.

Нашим танкам дорогу проложит

Наших пушек огонь боевой.

Вражью силу до дна уничтожит

Грозный вал огневой.

Припев.

Мы идем средь полей золотистых,

И бойцы молодые поют,

Песня звонкая артиллеристов,

Ты звучи как салют.

Припев.

Марш артиллеристов

Музыка: Т. Хренников. Слова: В. Гусев

1943 г.

Горит в сердцах у нас любовь к земле родимой,

Мы в смертный бой идем за честь родной страны.

Пылают города, охваченные дымом,

Гремит в седых лесах суровый бог войны.

Припев:

Артиллеристы, Сталин дал приказ!

Артиллеристы, зовет Отчизна нас!

Из многих тысяч батарей

За слезы наших матерей,

За нашу Родину – огонь! Огонь!

Узнай, родная мать, узнай жена-подруга,

Узнай, далекий дом и вся моя семья,

Что бьет и жжет врага стальная наша вьюга,

Что волю мы несем в родимые края!

Припев.

Пробьет победы час, придет конец походам.

Но прежде чем уйти к домам своим родным,

В честь нашего Вождя, в честь нашего народа

Мы радостный салют в победный час дадим!

Припев:

Артиллеристы, Сталин дал приказ!

Артиллеристы, зовет Отчизна нас!

Из многих тысяч батарей

За слезы наших матерей,

За нашу Родину – огонь! Огонь!

Примечания

1

Имя, звание, номер части! Отвечай, мудак! (нем.)

2

Николас Мертен, стрелок, а номер части я вам не скажу! (нем.)

3

Да и кто вы такие? Вы ведь не военнослужащие! Как вы вообще осмелились напасть на солдат вермахта?! (нем.)

4

В немецком Боевом уставе пехоты штык-нож обозначен как исключительно колющее оружие. Обучению штыковым приемам в Вермахте уделялось очень малое количество времени. И штыковой рукопашный бой рассматривался только в качестве «последнего шанса» после исчерпания боеприпасов. В связи с этим заточка штык-ножа приравнивалась к порче армейского имущества.

5

Fleischkonserven (нем.) – мясные консервы. Тушенки в нашем понимании у немцев не было. Скорее данные консервы напоминали колбасный фарш. Gebдck (нем.) – галеты.

6

Немецкая солдатская песня:

Если солдаты

По городу шагают,

Девушки окна

И двери отворяют…

7

Ну что, красавчик, поговорим? (нем.)

8

Ой, какой ты неженка! (нем.)

9

Вот мой друг тебя жалеет! Сказал, что я плохо с тобой поступаю! (нем.)

10

Ты знаешь, ублюдок, я ведь не упырь, и кровью не наслаждаюсь. Поэтому если ты ответишь на все мои вопросы – пальцем тебя не трону. А будешь молчать – на ленточки порежу. Ты уяснил ситуацию, или мне повторить? (нем.)

11

Ну, сука, не слышу ответа! (нем.)

12

Я понял! (нем.)

13

Тогда приступим… Имя, звание, номер части! (нем.)

14

Фридрих Вайцзеккер. Стрелок. Шестьдесят первый мотоциклетный батальон. (нем.)

15

Полк, дивизия? (нем.)

16

Одиннадцатая мотопехотная бригада. Одиннадцатая танковая дивизия. (нем.)

17

Куда направлялся ваш взвод, когда ты остановился, чтобы поссать? (нем.)

18

Мы должны были усилить пост на переезде через железную дорогу. Это в нескольких километрах отсюда. (нем.)

19

Я знаю. Я только что оттуда. Нет там больше вашего поста. Был, но весь кончился. (нем.)

20

Здолбунов – город на юге Ровненской области Украины, административный центр Здолбуновского района, главнейший железнодорожный узел Ровненской области.

21

Скажи мне, а что вы вообще тут делаете? Фронт в нескольких десятках километрах отсюда. (нем.)

22

Мы прорвали фронт сегодня на рассвете. Наша дивизия вошла в прорыв и целый день двигалась, не встречая никакого сопротивления. (нем.)

23

Это понятно… Какие цели поставлены дивизии? (нем.)

24

Не могу знать! Слышал, что вроде бы захватить Острог и перерезать железнодорожную ветку, идущую на этот… дурацкое варварское название… Бердичев! (нем.)

25

И какими силами вы здесь оперируете? (нем.)

26

Не могу знать! Видел ребят из 110-го мотопехотного полка и 231-го разведывательного батальона. (нем.)

27

Как раз накануне описываемых событий (24 июня) началась грандиозная танковая битва в треугольнике между городами Дубно – Луцк – Броды. Она продолжалась вплоть до 27 июня. С советской стороны в ней приняли участие: 8-й, 9-й, 15-й, 19-й, 22-й мехкорпуса, всего около 2500 танков. С немецкой: 9-я, 11-я, 13-я, 14-я, 16-я танковые дивизии, около 800 танков.

28

Спасибо, солдатик! Я обещал, что пальцем тебя не трону, если все расскажешь? Поэтому умрешь ты быстро, не мучаясь! (нем.)

29

Так, парни, версты три на восход как раз и будет Татариновка. Деревня небольшая, всего тридцать дворов (укр.).

30

Слышал. Мужики с сенокоса вернулись, так рассказали. Говорили, что народу там немцы побили видимо-невидимо (укр.).

31

Угрожаешь? Мне уже семьдесят лет. И сколько людей грозилось меня убить – и не припомню. Даже сам Петлюра. И где они сейчас? А я вот тут – хворост собираю (укр.).

32

Так убей же хоть одного!

Так убей же его скорей!

Сколько раз увидишь его,

Столько раз его и убей!

(Константин Симонов. «Если дорог тебе твой дом…», 1942 г.) Полностью стихотворение можно прочитать в глоссарии. (Прим. авт.)

33

Илья Григорьевич Эренбург, статья «Убей!», «Красная звезда», 24 июля 1942 г. См. глоссарий.

34

Игорь немного ошибается. Газовые камеры лагерей смерти были замаскированы не под душевые, а под дезинсекционные помещения. И помыться перед смертью люди не успевали – воду подавали после казни и выноса трупов через большие потолочные распылители. Душевых рожков как таковых не было. Газ пускали через специальные люки. А вот мыло и полотенца действительно были многоразовыми – их собирали после экзекуции и выдавали следующей партии. (Прим. авт.)

35

Порядок и контроль (нем.).

36

Лейтенант инженерных войск, сержант интендантской службы, старшина пехоты.

37

А я ничего схватить не успел! (укр.)

38

Сам не помню, как из-за руля выскочил… И сидор и винтарь… в машине остались (укр.).

39

Продолговатая брезентовая сумка с плечевым ремнем предназначалась для переноски гранат. Но по необходимости солдаты использовали ее для переноски патронов. (Прим. авт.)

40

На обоих въездах в деревню мужики сидят. И так сидят, что их и не видно, – один в сарае прячется, другой в бане. И в любое время могут тревогу поднять, если кто чужой в Татариновку войти захочет (укр.).

41

Скорострельность немецкого пулемета «MG-34» в полтора раза превышает таковую у пулеметов «Максим» и «ДП-27». На слух отличить работу отечественных пулеметов от немецкого довольно легко.

42

На самом деле отличий несколько больше. (Прим. авт.)

43

Игорь, незнакомый со штатной структурой вермахта, ошибается – в роте числилось около двухсот человек. А пятьдесят человек, уничтоженных на проселочной дороге, составляли взвод. (Прим. автора.)

44

Эй, фельдфебель, ты меня слышишь? Не прикидывайся, с такими ранами не умирают! По крайней мере – сразу. (нем.)

45

Что тебе надо, щенок? (нем.)

46

Это тебе за хамство, тварь! (нем.)

47

Я тебя, сволочь, на мелкие кусочки порежу! (нем.)

48

Да что тебе надо? (нем.)

49

Ну вот! Вижу, что ты готов к конструктивному диалогу! (нем.)

50

Скажи мне, солдатик, почему удрал танк? И что это с ним за броневик такой странный был? С решеткой над крышей? (нем.)

51

Не знаю, почему удрал… А броневик с антенной – радийная машина. (нем.)

52

Так-так… Радийная машина, говоришь? А кто был в танке? (нем.)

53

Командир боевой группы нашей дивизии полковник Ангерн. (нем.)

54

Ах вот в чем дело! (нем.)

55

А вы, стало быть, его охраняли? И куда вы в такую рань направлялись? (нем.)

56

В Острог. Там вчера весь день шел бой. Город из рук в руки переходил. Но под вечер на подмогу первой роте моего батальона пришли танкисты. И большевики позорно сбежали. Но сегодня на рассвете русские начали новый штурм. Вот полковник туда и бросился. (нем.)

57

Гюнтер Ангерн (нем. Gьnther Angern)(1893–1943), немецкий военачальник, генерал-лейтенант вермахта. Во время войны последовательно командовал 11-й и 16-й ТД. В июне 1941 года – полковник, командир т. н. «пехотной» боевой группы 11-й ТД. Покончил жизнь самоубийством 2 февраля 1943 года при капитуляции немецких войск под Сталинградом.

58

Подробности трехдневного боя за Острог можно узнать в глоссарии.

59

Вы меня перевяжете? Вы обязаны оказать мне медицинскую помощь! Согласно Женевской конвенции! (нем.)

60

Что? Что ты сказал? Обязаны? Согласно конвенции? (нем.)

61

Нечем тебя перевязывать, болезный! (нем.)

62

И что – такие карманы у всех? (нем.)

63

Да, у всех. Так требует устав. (нем.)

64

Игорь ошибается, это не ОсНаз. Спецзвания «сержант государственной безопасности» и «лейтенант государственной безопасности» присваивались только начсоставу ГУГБ НКВД СССР. В войсках НКВД, Погранвойсках и в ОсНазе носили звания, соответствующие общеармейским. (Прим. авт.)

65

Скоропадский командовал 34-м армейским корпусом с января по июнь 1917 года. С августа того же года корпус переименован в 1-й Украинский, став основой национальных частей Украинской Народной Республики.

66

Мамочка, как больно! (нем.)

67

Товарищ! Помоги! (нем.)

68

Больно, наверное? (нем.)

69

Одиннадцатая танковая дивизия? (нем.)

70

Да! А ты кто такой? (нем.)

71

Злой красный большевик! Только что с парашютом спрыгнул, чтобы вас, тварей, резать! (нем.)

72

Встать! (нем.)

73

Вперед, марш! (нем.)

74

Недочеловеки (нем.)

75

Валера, я забыл: годовщина Сталинграда у нас сегодня или завтра? (нем.)

76

Игорь просто не знает, что броневикам БА-10 полагалось двигаться в бою задним ходом, оберегая двигатель и расположенный под крышей корпуса (над головой водителя) топливный бак. Для удобства езды в корме размещались дублирующие органы управления. (Прим. авт.)

77

81-мм миномет CrWr 34 образца 1934 года, вес 57 килограммов.

78

В период с февраля 1941-го по июль – август 1941-го военные контрразведчики носили униформу обслуживаемого рода войск со знаками различия политического состава и имели звания политсостава.

79

Авиация Юго-Западного фронта действовала очень активно. И потери матчасти в первоначальный период были вовсе не катастрофическими. В реале, большое количество танков, машин, мотоциклов и личного состава 11-й ТД уничтожено с воздуха. Мало того – в журнале боевых действий 11-й ТД упомянуто, что советская авиация имела полное господство в воздухе (хотя это преувеличение – у страха глаза велики). Немецкие танкисты с радостью приветствовали начавшийся 28 июня дождь в надежде, что плохая погода снизит активность бомбардировок. В районе Острога действовали 16-я, 17-я, 18-я дальнебомбардировочная и 19-я авиадивизии ВВС ЮЗФ.

80

Подлинная сводка Совинформбюро. Стиль сообщения сохранен. (Прим. авт.)

81

Марш Сталинской артиллерии впервые прозвучал в 1944 году в кинофильме «В шесть часов вечера после войны». А до этого артиллеристы пели другую песню. Слова обеих можно увидеть в глоссарии.

82

Здесь и далее – цитаты из книги Густава Шродека.

Content

Алексей Махров
Спасибо деду за Победу! Это и моя война

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глоссарий

Примечания