Вероника Рот

Мятежная

Посвящается Нельсону, ради которого стоило рискнуть всем.

Правда, как и дикий зверь, слишком сильна, чтобы оставаться в клетке.

Из манифеста фракции Правдолюбия

Глава 1

Я проснулась с его именем на устах.

Уилл.

В моем сознании снова всплыла все та же картина – как он замертво рухнул на асфальт. Я убила его.

Сейчас рядом со мной сидит Тобиас, положив руку мне на левое плечо. Вагон поезда стучит по стыкам рельс, у дверного проема затаились Маркус, Питер и Калеб. Я делаю глубокий вдох и задерживаю дыхание, пытаясь хоть как-то ослабить напряжение, сдавившее мою грудь.

Всего лишь час назад произошедшее казалось мне нереальным. А теперь – нет.

Я стараюсь глубоко дышать, но без толку – напряжение не исчезает.

– Давай, Трис, – шепчет Тобиас, пытаясь поймать мой взгляд. – Надо уходить.

Слишком темно, чтобы понять, где мы, но, наверное, уже недалеко от ограды. Тобиас помогает мне встать и ведет к выходу.

Остальные начинают прыгать один за другим. Первым – Питер, потом – Маркус, а затем – Калеб. Я хватаю Тобиаса за руку. Мы находимся на краю, ветер дует мне в лицо, словно отталкивая назад, в самую глубь вагона, в безопасность.

Но мы прыгаем в темноту и сильно ударяемся ногами о землю. И боль от пулевой раны в правом плече снова дает о себе знать. Я прикусываю губу, чтобы не вскрикнуть, и оглядываюсь вокруг в поисках брата.

– В порядке? – спрашиваю я, обнаружив Калеба сидящим на траве в метре от меня. Он потирает ушибленное колено.

Калеб кивает, шмыгает носом, чтобы не расплакаться, и я отворачиваюсь.

Оказалось, мы выпрыгнули на траву в нескольких метрах от ограды, возле раздолбанной дороги, по которой грузовики Товарищества возят в город продовольствие. Рядом главные выездные ворота. Сейчас они заперты, наружу не выйдешь. Везде построены сторожевые вышки. Они гибкие и крепкие – на них не заберешься и не повалишь.

– Здесь должны быть охранники, из лихачей, – говорит Маркус. – Где они?

– Очевидно, под влиянием симуляции, – отвечает Тобиас.

Внезапно он замолкает.

– Кто знает, где они и что делают, – наконец, произносит он.

Мы остановили симуляцию. Об этом напоминает вес жесткого диска, лежащего у меня в заднем кармане. Но у нас не было времени оценить последствия. Сейчас мы никак не можем узнать, что случилось с нашими друзьями, с нашими лидерами и фракциями.

Тобиас подходит к маленькой металлической коробочке, закрепленной на правой стороне ворот, и открывает ее. Внутри – клавиатура.

– Будем надеяться, у эрудитов не хватило ума сменить код, – бормочет он, набирая несколько цифр. Когда Тобиас вводит восьмой знак, раздается щелчок, и ворота открываются.

– Откуда ты знаешь шифр? – спрашивает Калеб так резко, что я удивляюсь, как эти слова не застревают у парня в горле.

– Работал на посту управления района Лихачества, следил за системой безопасности. Код мы меняли два раза в год, – отвечает Тобиас.

– Какая удача, – заявляет Калеб, напряженно глядя на Тобиаса.

– Фортуна ни при чем, – парирует тот. – Я устроился туда, чтобы иметь возможность выбраться.

Я вздрагиваю. Он уверен, что мы уже в ловушке. Я еще никогда не думала о нашем положении подобным образом, и, видимо, зря.

Мы движемся плотной группой. Питер прижимает к груди окровавленную руку, ту самую, которую ему прострелила я. Маркус поддерживает его за плечо, чтобы тот не упал. Калеб каждые пару секунд вытирает щеки. Я понимаю, что он плачет, но не могу его утешить. Не знаю почему, но сама я не плачу.

И я просто выхожу вперед. Тобиас молча нагоняет меня и идет рядом, одно его присутствие помогает мне продержаться.

Огоньки – первый признак, что мы приближаемся к району Товарищества. Яркие точки постепенно увеличиваются, превращаются в квадраты и, наконец, в залитые светом окна. Это небольшое скопление деревянных и застекленных домов.

Но прежде предстоит миновать сад. Ноги начинают увязать в мягкой почве, ветви деревьев над головой переплетаются, образуя тоннель. Между листьев висят потемневшие, тяжелые плоды. В нос ударяет резкий сладкий запах подгнивших яблок на влажной земле.

Маркус решительно отходит от Питера.

– Все за мной, – произносит он.

Он ведет нас мимо первого здания ко второму, держась левой стороны. Все строения, кроме теплиц, сделаны из грубо обработанного темного дерева и не покрашены. Из открытого окна слышится смех. Контраст между весельем и отчаянием каменной немотой, которая царит внутри меня, разителен.

Маркус открывает одну из дверей. Здесь отсутствуют меры безопасности – члены Товарищества слишком часто переступают линию, отделяющую доверие от глупости.

Сначала я слышу лишь скрип наших ботинок. Калеб уже не плачет, похоже, он успокоился.

Маркус останавливается на пороге комнаты, и перед нами предстает Джоанна Рейес, представитель Товарищества в правительстве. Я сразу узнаю ее. Джоанну забыть невозможно. Шрам рассекает ее лицо – от правой брови и до верхней губы, упирается в незрячий глаз и мешает ей говорить, заставляя шепелявить. Я навсегда запомнила ее голос. Если бы не этот рубец, она была бы настоящей красавицей.

– О, слава богу, – произносит Джоанна и идет Маркусу навстречу – с распростертыми объятиями, но лишь слегка касается его плеч. Думаю, она хорошо помнит, что альтруисты не любят физического контакта в повседневной жизни.

– Другие члены вашей фракции добрались пару часов назад, но не были уверены, удастся ли это сделать вам, – говорит она. Рейес имеет в виду группу альтруистов, которые собирались вместе с моим отцом и Маркусом. Похоже, их судьба меня совсем не беспокоит.

Она внимательно разглядывает Тобиаса и Калеба, а потом одаривает взглядом меня и Питера.

– О господи, – восклицает Джоанна, уставившись на рубашку Питера, промокшую от крови. – Я пошлю за врачом. Могу предложить вам ночлег, но вопрос дальнейшего пребывания решит общее собрание завтра утром. И, – многозначительно добавляет она, – вряд ли их обрадует присутствие в нашем районе лихачей. Также я, безусловно, попрошу вас сдать имеющееся оружие.

Я недоумеваю, как она догадалась, что я и Тобиас из лихачей. На мне все еще надета серая рубашка моего отца.

И вдруг его запах – смесь пота и мыла – подымается вверх и заполняет мой нос, наводняет голову мыслями о нем. Я сжимаю кулаки, и ногти едва не протыкают кожу на ладонях. Не здесь. Не сейчас.

Тобиас держит руку на пистолете, но, когда я собираюсь достать спрятанное под рубашкой оружие, он хватает меня за кисть. Затем он сплетает свои пальцы с моими, чтобы скрыть все от посторонних глаз.

Я понимаю, что лучше быть при оружии. Но как хочется избавиться от него сейчас!

– Меня зовут Джоанна Рейес, – официально представляется она, здороваясь за руку со мной и с Тобиасом. Приветствие в стиле лихачей. Меня впечатляет подобное знание обычаев фракций. Я всегда забываю о том, сколь деликатны и предусмотрительны члены Товарищества, пока не сталкиваюсь с этим воочию.

– Это То… – начинает Маркус, но Тобиас перебивает его.

– Меня зовут Четыре, – сообщает он. – А это – Трис, Калеб и Питер.

Пару дней назад имя «Тобиас» было известно лишь мне. Он поделился со мной самым сокровенным. Вне района Лихачества у парня есть особый повод скрывать свое имя, которое связывает его с Маркусом.

– Добро пожаловать в дома Товарищества, – говорит Джоанна и слегка улыбается. – Позвольте о вас позаботиться.

Мы, конечно, не против. Медсестра дает мне мазь, изобретенную эрудитами, без сомнения, – хорошо заживляющую. Питер остается в больничной палате, где занимаются его рукой. Джоанна отводит нас в кафетерий, мы встречаемся с частью альтруистов, из тех, что были вместе с Калебом и отцом. Здесь Сьюзан и некоторые из наших соседей. Стоящие в ряд деревянные столы тянутся из конца в конец помещения. Знакомые приветствуют нас и Маркуса, сдерживая слезы и пытаясь улыбаться.

Я вцепляюсь в Тобиаса. Присутствие членов фракции, к которой принадлежал отец, и жизни, оборвавшиеся в одну ночь, – все повисает на мне тяжким грузом.

Один из альтруистов сует мне под нос чашку с дымящейся жидкостью.

– Выпей, – произносит он. – Поможет уснуть без сновидений.

Влага – розовато-красная, как клубника. Я залпом выпиваю все до дна. Первые пару секунд кажется, что меня наполняют силы, но вскоре я полностью расслабляюсь. Кто-то ведет меня по коридору, в комнату с кроватью. Я проваливаюсь в темноту.

Глава 2

Я открываю глаза и в ужасе хватаюсь руками за простыни. Но я в безопасности и не мечусь по улицам или коридорам штаб-квартиры Лихачества. Я лежу в постели, в доме Товарищества. Воздух пропитан запахом опилок.

Я поворачиваюсь и вздрагиваю, ощущая, как что-то впивается мне в спину. Я моментально нащупываю пистолет.

На мгновение я снова вижу перед собой Уилла. Мы целимся друг в друга. Но я ведь могла выстрелить ему в руку, почему я этого не сделала, почему?

Я произношу его имя, срываясь на крик.

И все исчезает.

Наконец я встаю, приподнимаю матрас, подпирая его коленом. Сую в тайник пистолет, и теперь, когда оружие не касается моей кожи, в голове сразу становится яснее.

Адреналиновая лихорадка вчерашнего дня закончилась, так же как и успокоительный напиток, и я чувствую сильную стреляющую боль в плече. Я спала в одежде. Из-под подушки торчит краешек жесткого диска. Я вчера туда его сунула. На нем сохранены данные симуляции, которая управляла лихачами, и запись действий эрудитов. Это очень важно, я даже боюсь его трогать, но нельзя оставлять диск в кровати. Я хватаю его и прячу между шкафом и стеной. Какая-то часть меня точно считает, что его надо уничтожить. Но я знаю – это единственное доказательство того, как погибли мои родители.

Кто-то стучится. Я сажусь на край постели, пытаясь пригладить волосы.

– Войдите, – произношу я.

Дверь открывается. На пороге застывает Тобиас. Он – в своих старых джинсах, но вместо черной футболки нацепил темно-красную. Он, наверное, получил обновку от здешних жителей. Для него это слишком яркий цвет, но, когда парень откидывает голову и прислоняется к проему, я понимаю, что такой оттенок делает темно-синие глаза Тобиаса более светлыми.

– Члены Товарищества собираются через полчаса, – сообщает он, подняв бровь. – Чтобы решить нашу судьбу, – драматическим тоном добавляет он.

– Никогда не думала, что моя судьба окажется в руках кучки ребят из Товарищества, – отвечаю я и недоуменно качаю головой.

– Я тоже. О, я тебе кое-что принес, – Тобиас откручивает крышку небольшой бутылочки и протягивает мне стаканчик, наполненный прозрачной жидкостью. – Обезболивающее. Принимай каждые шесть часов.

– Спасибо, – благодарю я, опрокидывая содержимое в рот. На вкус лекарство похоже на подгнивший лимон.

Тобиас засовывает большой палец в шлевку джинсов.

– Как ты, Беатрис?

– Как ты меня назвал?

– Решил попытаться, – улыбается он. – Не стоит?

– Сойдет, но для особых случаев. Инициация, Выбор…

Я умолкаю. Я хотела назвать еще пару праздников, но их отмечают только альтруисты. У лихачей – свой собственный календарь, но я пока даже не в курсе, какой он. В любом случае мысль о том, что мы будем торжественно отмечать какие-то события, кажется мне нелепой.

– Договорились, – соглашается Тобиас, но вдруг становится серьезным. – Как ты, Трис?

В вопросе нет ничего странного, особенно после того, что нам пришлось пережить, но я сильно напрягаюсь, словно Тобиас видит меня насквозь. Я еще не рассказала ему про Уилла. Я хочу, но не знаю как. Сама мысль произнести все это вслух кажется невыносимо тяжелой – будто я сразу сквозь пол провалюсь.

– Я… Никак, Четыре. Я проснулась…

Я начинаю трясти головой. Он проводит рукой по моей щеке, положив свой палец мне за ухо. Потом наклоняется и целует меня. Волна истомы окатывает тело. Я обхватываю его руку и держу ее. Он прижимается ко мне, и грудь с животом заполняет тепло.

Сейчас я не должна ничего говорить. Я могу лишь попытаться забыть, а Тобиас мне поможет.

– Понимаю, – шепчет он. – Извини, не стоило спрашивать.

Разве это можно понять, – думаю я. Но нечто в его лице напоминает мне – он знает, что значит потерять родного человека. Он лишился матери, когда был еще мальчиком. Я помню только ее похороны.

Внезапно в голове всплывает, как он, девятилетний, стоял тогда в гостиной, вцепившись руками в занавески. Его темно-синие глаза были закрыты. Образ нечеткий, возможно, мое воображение разыгралось.

Тобиас выпускает меня из объятий.

– Я ухожу, а ты приготовься, – говорит он.

Женская душевая находится двумя этажами ниже. Пол выложен темно-коричневой плиткой, стены сделаны из дерева и отгорожены от прохода пластиковыми занавесками. На стене надпись – ВНИМАНИЕ: В ЦЕЛЯХ ЭКОНОМИИ РЕСУРСОВ ДУШ РАБОТАЕТ ТОЛЬКО ПЯТЬ МИНУТ.

Вода холодная, так что мне вообще не нужно лишнее время. Я быстро моюсь левой рукой, правая висит вдоль тела. Лекарство, которое принес Тобиас, действует быстро. Боль в плече уже превратилась в тупую пульсацию.

Затем я возвращаюсь в комнату и нахожу на кровати стопку одежды. Желтая и красная принадлежит Товариществу, серая – Альтруизму. Я редко видела эти оттенки вместе. Если бы меня попросили угадать, я бы предположила, что их принесли альтруисты. Они всегда очень заботливые.

Я надеваю темно-красные джинсы, закатываю штанины в три оборота и облачаюсь в серую рубашку, которая тоже изрядно велика. Рукава доходят до кончиков пальцев, их приходится подвернуть. Двигать правой рукой больно, поэтому приходится делать все медленно и постепенно.

Кто-то опять стучится.

– Беатрис?

Тихий голос принадлежит Сьюзан.

Я открываю. Она приносит поднос с едой и ставит на кровать. Я всматриваюсь ей в лицо, ожидая увидеть боль утраты. Ее отец, один из лидеров Альтруизма, погиб во время нападения. Но Сьюзан спокойна, упорна и уверенна. Главное качество фракции, которую я покинула.

– Извини, одежда не по размеру, – произносит она. – Наверняка сможем найти тебе что-то получше, если члены Товарищества позволят остаться.

– Все нормально, – отвечаю я. – Спасибо.

– Слышала, ты ранена. Тебе не надо помочь причесаться или завязать ботинки?

Я уже готова отказаться, но мне действительно нужна хоть какая-то поддержка.

Я сажусь на табурет перед зеркалом, а она встает у меня за спиной, внимательно разглядывая мои волосы, а не свое отражение в зеркале. Сьюзан расчесывает меня, не поднимая глаз. Она не спрашивает ни о ране, ни о том, что случилось, когда я покинула укрытие в районе альтруистов и отправилась отключать симуляцию. У меня такое чувство, что если Сьюзан вскрыть до самого основания, она будет целиком и полностью состоять из Альтруизма.

– Как Роберт? – спрашиваю я. Роберт, ее брат, выбрал Товарищество в тот день, когда я предпочла лихачей. Он должен быть рядом. Интересно, будет ли их встреча похожа на мою – с Калебом.

– Я видела его мельком, вчера вечером, – отвечает она. – Я оставила его горевать вместе с его фракцией и пошла к своим. Однако здорово увидеть его снова.

Что-то в ее интонации подсказывает – вопрос закрыт.

– Ужасно, что это произошло именно так, – Сьюзан начинает новую тему. – Наши лидеры собирались совершить нечто чудесное.

– Правда? Что?

– Я не знаю, – краснея, произносит она. – Но я чувствовала. Не любопытствовала, но подмечала события.

– Я бы не стала укорять тебя за любознательность.

Она кивает, продолжая орудовать щеткой. Интересно, что лидеры Альтруизма, в том числе мой отец, сотворили? Мне не дает покоя слово «чудесное». Хотелось бы снова поверить в этих людей.

Если я когда-то в них действительно верила.

– Лихачи зачесывают волосы назад? – осведомляется она.

– Иногда, – говорю я. – Умеешь делать косы?

Ее ловкие пальцы начинают сплетать мне косу, которая спускается до середины спины. Я напряженно смотрю в зеркало, до тех пор, пока она не заканчивает свое дело. После я благодарю ее, и Сьюзан уходит, слегка улыбнувшись.

Я продолжаю глядеть в зеркало, но не вижу себя. На шее еще осталось ощущение от пальцев девушки, словно меня причесывала мама в то самое, последнее утро. Мои глаза наполняются слезами, я раскачиваюсь вперед-назад на табурете, пытаясь выбросить из головы воспоминания. Боюсь, что если позволю себе расплакаться, то буду рыдать до тех пор, пока не стану сухой, как выжатый лимон.

Вижу на шкафу швейный набор. Красные и желтые нитки, ножницы.

Абсолютно спокойно я расплетаю косу и заново расчесываюсь. Делю волосы надвое и подвожу ножницы к подбородку.

Я стараюсь отрезать волосы ровно, равняясь по нижней челюсти. Сложнее всего стричь их сзади, и я действую на ощупь, стараясь изо всех сил. Светлые пряди полукругом ложатся на пол.

Я выхожу из комнаты, не взглянув на себя в зеркало.

Когда Тобиас и Калеб направляются ко мне, они недоуменно глядят, будто и не узнают, кто перед ними.

– Ты подстриглась, – констатирует Калеб. Схватывать на лету факты, несмотря на пережитый шок, – вполне в духе эрудита, каковым он теперь является. Его волосы растрепаны, а глаза красные.

– Ага, – заявляю я. – Слишком… жарко для длинных волос.

– Справедливо.

Мы вместе шагаем по коридору. Доски скрипят под ногами. Мне не хватает эха шагов, как в обители лихачей. Здесь нет прохлады подземелья. И где те страхи, которые поглощали меня последние пару недель и стали такими ничтожными по сравнению с нынешними?

Мы выходим из здания. Воздух начинает давить на легкие, будто меня душат подушкой. Пахнет зеленью, так пахнет лист, когда его разрываешь пополам.

– Все знают, что ты сын Маркуса? – спрашивает Калеб. – Я имею в виду, из альтруистов.

– Понятия не имею, – отвечает Тобиас. – Буду признателен, если ты об этом не станешь упоминать.

– Мне незачем. Видно каждому, у кого есть глаза, – нахмурившись, бормочет Калеб. – Кстати, сколько тебе лет?

– Восемнадцать.

– Ты не думаешь, что староват для моей сестренки?

– Она уже тебе не сестренка, – с усмешкой парирует Тобиас.

– Хватит, вы, оба, – отрезаю я. Впереди нас движется толпа людей в желтых одеждах. Они направляются в сторону широкого приземистого здания, построенного целиком из стекла. Солнце отражается от панелей и режет глаза. Я прикрываю их рукой.

Входные двери открыты настежь. По периметру круглой теплицы, в лотках и небольших бассейнах, залитых водой, растут деревья и куча других растений. Десятки вентиляторов, стоящих по периметру, гоняют по кругу горячий воздух, и я сразу начинаю обливаться потом. Но я быстро переключаю внимание, когда толпа редеет, и могу рассмотреть остальное.

В середине здания стоит огромное дерево. Его ветви простираются почти на всю ширину теплицы. Корни выступают из земли – они закреплены в ней металлическими стержнями и образуют плотную паутину, покрытую корой. Мне не следовало бы удивляться. Члены Товарищества всю жизнь проводят в трудах на земле, используя технологические достижения эрудитов.

На одном пучке из корней возвышается Джоанна Рейес, волосы свисают ей на лицо, прикрывая изуродованную шрамами половину. Из Истории Фракций я знаю, что в Товариществе нет официально установленного лидера. Любые вопросы они решают голосованием, результат получается практически анонимным. Они – словно части одного большого сознания, а Джоанна Рейес лишь озвучивает принятые решения.

Члены Товарищества сидят на полу, скрестив ноги. Эти люди напоминают мне переплетения ветвей гигантского дерева. Альтруисты сгрудились плотной группой в паре метров слева от меня. Я оглядываюсь и только потом понимаю, что ищу среди них своих родителей.

Судорожно сглотнув, я пытаюсь отвлечься. Тобиас касается меня пониже спины, отводит к краю места собраний, позади альтруистов и прижимается ртом к моему уху.

– Мне нравится твоя прическа, – шепчет он.

Мне удается слегка улыбнуться в ответ, и я откидываюсь, опираясь на него плечом.

Джоанна тем временем поднимает руки и склоняет голову. Разговоры стихают прежде, чем я успеваю сделать очередной вдох. Члены Товарищества сидят молча, некоторые – с закрытыми глазами, другие – беззвучно шевеля одними губами, кто-то смотрит вдаль.

Секунды тянутся невыносимо медленно, я уже вымотана до предела.

– Сегодня перед нами стоит вопрос исключительной важности и срочности, – объявляет она. – Он состоит в следующем. Как нам, людям, стремящимся к миру, вести себя ныне, во времена конфликта?

Члены Товарищества оборачиваются друг к другу и начинают неспешную дискуссию.

– Как они вообще в состоянии что-то решить? – спрашиваю я спустя пять минут их болтовни.

– Им не важна действенность, – отвечает Тобиас. – Их заботит согласие. Смотри.

Две женщины в желтых платьях в метре от нас встают и присоединяются к трем мужчинам. Молодой парень отходит в сторону. Собеседники, собравшиеся вокруг него, присоединяются к другим. По всей площади меньшие группы объединяются, становясь все больше. Голосов все меньше, я слышу только три или четыре. До меня доносятся лишь обрывки фраз.

…Мир… Лихачи… Эрудиты… Безопасное место… Вмешательство…

– Как странно, – произношу я.

– По-моему, замечательно, – отвечает он.

Я непонимающе гляжу на Тобиаса.

– Что? – спрашивает он, усмехаясь. – У каждого из них равное право. Одинаковая мера ответственности. Поэтому они отвечают за свои решения. Ведут себя чутко. Думаю, это прекрасно.

– А я считаю это невыносимым, – возражаю я. – Конечно, в рамках Товарищества такое сработает. Но что делать, если не все хотят бренчать на банджо и выращивать растения? Если кто-то совершает ужасный поступок, и простые разговоры не помогут?

– Думаю, мы скоро узнаем, – пожимает плечами Тобиас.

Наконец от каждой из групп отделяется по одному человеку. Они подходят к Джоанне, аккуратно пробираясь по корням. Я жду, когда они обратятся ко всем участникам, но они встают в круг вместе с Рейес и начинают тихо переговариваться. У меня возникает ощущение, что я останусь в теплице навечно.

– Они не собираются позволить нам спорить? – говорю я.

– Скорее всего, – кивает Тобиас.

С нами покончено.

Когда каждый заканчивает высказывать свое мнение, то спокойно возвращается на свое место, оставляя в центре одну Джоанну. Она поворачивается в нашу сторону и скрещивает руки на груди. Куда нам идти, когда нас выгонят? Обратно в город, где теперь нет укрытий?

– Сколько мы себя помним, у нашей фракции всегда были близкие отношения с эрудитами. Мы до сих пор нужны друг другу, чтобы выжить, и мы с радостью сотрудничаем, – начинает Джоанна. – Но ранее у нас имелись и крепкие отношения с альтруистами. Мы не считаем, что будет правильно разорвать связь нашей дружбы, длившейся долгое время.

Ее голос сладок, как мед, и столь же тягуч. Она говорит медленно и аккуратно. Я стираю пот со лба тыльной стороной ладони.

– Мы считаем, что единственным способом сохранить наши отношения с обеими фракциями будет невмешательство, – продолжает Рейес. – Но ваше присутствие осложняет данную позицию.

Вот оно, – думаю я.

– И мы пришли к выводу. Мы предоставим наши дома в качестве убежища для членов всех фракций, – провозглашает она. – При соблюдении ряда условий. Во-первых, на нашей территории не разрешается ношение оружия, причем любого. Во-вторых, если возникает серьезный конфликт, словесный или физический, всех участников попросят уйти. В-третьих, нынешняя ситуация не подлежит обсуждению, даже в личном общении, на территории нашего района. В-четвертых, каждый, кто здесь останется, должен внести свой вклад в жизнь общины, выполняя посильную работу. Мы доложим о решении эрудитам, правдолюбам и лихачам.

Она встречается со мной и Тобиасом глазами.

– Мы с радостью примем вас здесь, если вы сможете соблюдать правила, – заключает она. – Таков вердикт.

Я вспоминаю о спрятанном под матрасом пистолете, моих напряженных отношениях с Питером, Тобиасом, Маркусом, и у меня пересыхает во рту. Я не слишком хорошо умею избегать конфликтов.

– Мы тут не задержимся, – еле слышно говорю я Тобиасу.

Мгновение назад он улыбался, но теперь хмурится, и уголки его губ опущены.

– Точно.

Глава 3

Вечером я возвращаюсь к себе в комнату и первым делом проверяю, на месте ли пистолет. Едва мои пальцы касаются спускового крючка, горло сдавливает, словно при аллергической реакции. Резко вынув руку из-под матраса, я встаю на колени у кровати и судорожно дышу пару минут.

Что с тобой? Давай, соберись.

Вот оно, это странное ощущение. Я сплетаю различные части себя в единое целое, будто шнурки завязываю. Часть меня задыхается, но другая чувствует силу.

Краем глаза я улавливаю какое-то движение и смотрю в окно, выходящее в яблоневый сад. Джоанна Рейес и Маркус Итон прохаживаются рядом, останавливаясь у кустов мяты, чтобы сорвать листья. Я выскакиваю из комнаты прежде, чем осознаю, зачем захотела следить за ними.

Бегом пробегаю через все здание, чтобы ничего не упустить. Как только я выскакиваю наружу, начинаю двигаться осторожнее. Обхожу теплицу с противоположной стороны – Джоанна и Маркус как раз скрываются за рядом деревьев. Я крадусь на полусогнутых ногах вдоль соседней рощицы, надеясь, что ветви спрячут меня от посторонних глаз.

– …очень удивилась времени нанесения удара, – говорит Джоанна. – Джанин просто завершила подготовку и стала действовать или какой-нибудь инцидент заставил ее спешить?

Я вижу лицо Маркуса, поверх раздвоенного ствола яблони.

– Хм, – только и произносит он, поджимая губы.

– Полагаю, мы никогда не разгадаем это, – произносит Джоанна, поднимая бровь, не рассеченную шрамом. – Так ведь?

– Возможно.

Джоанна кладет руку ему на плечо и разворачивается к нему всем корпусом. Я каменею, боясь, что она меня заметит, но Рейес глядит только на Маркуса. Я сажусь на корточки и подбираюсь поближе к одному из самых крупных деревьев.

– Но ты знаешь, – говорит она. – Ты в курсе, почему она напала. Я, конечно, уже давно не правдолюб, но чувствую, когда от меня скрывают правду.

– Любопытство эгоистично, Джоанна.

Будь я на ее месте, я бы закатила Маркусу пощечину за такое замечание.

– Моя фракция полагается на меня в плане советов, и если тебе известна столь важная информация, необходимо поделиться со мной и с другими, – доброжелательно продолжает она. – Думаю, ты это прекрасно понимаешь, Маркус.

– Здесь действительно кое-что есть. Давным-давно фракции Альтруизма доверили очень деликатную информацию, – решается Маркус. – Джанин атаковала нас и выкрала ее. Если я не позабочусь, она уничтожит эти данные. Больше я не могу сказать тебе ни слова.

– Но ведь точно…

– Нет, – перебивает Маркус. – Информация гораздо важнее, чем ты можешь себе представить. Большинство лидеров города рискнули своими жизнями, чтобы уберечь ее от Джанин, и я не буду идти на поводу у твоего любопытства.

Джоанна молчит несколько секунд. Стемнело, и я едва вижу собственные руки. Воздух наполнен запахом земли и переспелых яблок, я стараюсь почти не дышать.

– Когда я последний раз доверил эти сведения представителю фракции, всех моих друзей убили, – повторяет Маркус. – Теперь я никому не верю.

Я не могу удержаться и выглядываю из-за дерева. Они слишком заняты разговором и не замечают меня. Оба стоят рядом, не касаясь друг друга. Еще никогда я не видела Маркуса таким уставшим, а Джоанну – настолько недовольной. Но затем ее лицо делается мягче, и она снова ласково касается руки Маркуса.

– Чтобы обрести мир, мы должны обрести доверие, – кивает она. – Я надеюсь, ты передумаешь. Помни, Маркус, я всегда была твоим другом, даже когда с тобой практически никто не разговаривал.

Она наклоняется, целует его в щеку и молча направляется в глубь сада. Шокированный, Маркус застывает на месте, затем он идет в другую сторону, к домам.

Откровения последнего получаса бурлят в моей голове. Я думала, Джанин напала на альтруистов, чтобы захватить власть, но, оказывается, все наоборот. Ей требовалась секретная информация.

И вдруг чехарда в сознании прекращается. Я вспоминаю слова Маркуса. Большинство лидеров города рискнули своими жизнями. Был ли среди них мой отец?

Я должна выяснить, что было настолько важным для альтруистов, если они могли пожертвовать жизнью ради этого, а эрудиты – убить.

Я не стучусь в дверь комнаты Тобиаса, а сначала просто прислушиваюсь.

– Нет, не так, – смеется Тобиас.

– В каком смысле? Я идеально подражал тебе.

Второй голос принадлежит Калебу.

– Не получилось.

– Давай повторим.

Я толкаю дверь в тот момент, когда Тобиас, усевшийся прямо на полу, кидает в противоположную стену небольшой нож для масла. Он втыкается по самую рукоятку в кусок сыра, который они водрузили на шкаф. Калеб изумленно глядит сначала на мишень, а потом на меня.

– Еще скажи, он избранный среди лихачей, – фыркает Калеб. – Ты тоже так можешь?

Он выглядит лучше, чем вчера. Глаза не красные, в них появились привычные искорки любопытства. Мир снова занимает его. Каштановые волосы спутаны, а пуговицы на рубашке вдеты не в свои петли. Но в такой неряшливости – очарование Калеба. Складывается впечатление, что большую часть времени он вообще не задумывается о своем внешнем виде.

– Правой рукой, – подтверждаю я. – Хотя, ты прав. Четыре наверняка избранный среди лихачей. Можно спросить, зачем вы нож в сыр кидаете?

Тобиас впивается в меня взглядом на слове «Четыре». Калеб не знает, что прозвище – главный показатель превосходства этого парня над остальными.

– Калеб пришел кое-что обсудить, – заявляет Тобиас, откидываясь к стене, но продолжая смотреть на меня. – А кидать нож само собой получилось.

– Как обычно, – улыбаюсь я.

Тобиас выглядит расслабленным, с запрокинутой головой, и рукой, лежащей на колене. Мы не отводим глаз друг от друга. Калеб прокашливается.

– Ну, в общем, мне пора, – бормочет он. – Я, между прочим, читаю книгу про систему очистки воды. Парень, который мне ее дал, решил, что я чокнутый. Это обычное руководство по ремонту, но читается взахлеб.

Он умолкает.

– Извините. Думаю, вы меня тоже чокнутым считаете, – добавляет он.

– Вовсе нет, – изображая искреннее удивление, отвечает Тобиас. – Трис, тебе стоит последовать его примеру. Тебе точно понравится.

– Могу дать, – радуется Калеб.

– В другой раз, – говорю я. Когда он выходит из комнаты, я выразительно гляжу на Тобиаса.

– Спасибо тебе большое, – произношу я. – Теперь он мне все уши прожужжит о фильтрации воды. Но, к счастью, у него бывают темы и похуже.

– О! А какие? – спрашивает Тобиас. – Гидропоника?

– Гидро– что?

– Один из способов, как они тут растения выращивают. Вряд ли тебя заинтересует.

– Ты прав, – соглашаюсь я. – Так зачем он к тебе зашел?

– Он хотел поговорить о тебе, – поясняет Тобиас. – Я полагал, он будет играть роль заботливого старшего брата, и не ошибся. «Не путайся с моей сестрой» и все такое.

Он встает.

– И что дальше?

Тобиас подходит ко мне.

– Я сказал, как мы познакомились. Вот и зашла речь о метании ножей, – отвечает он. – И я ему сообщил, что вовсе не путаюсь.

Он обнимает меня за бедра и слегка прижимает к двери. Меня охватывает теплая волна. Его губы находят мои.

Я забываю, зачем я сюда пришла.

И мне наплевать.

Я обхватываю его здоровой рукой и прижимаю к себе. Пальцами нащупываю край его футболки, запускаю их под ткань и кладу руку на ягодицы. Какой он сильный.

Он снова целует меня, уже настойчивее, и стискивает мою талию. Наши тела и дыхание сливаются в нечто нераздельное.

Внезапно он резко отодвигается на пару сантиметров. Но дальше я его не отпущу.

– Ты здесь не для этого, – говорит Тобиас.

– Да.

– А для чего?

– Какая разница?

Я запускаю пальцы ему в волосы и вижу его губы совсем рядом. Тобиас не сопротивляется.

– Трис, – невнятно говорит он спустя пару секунд.

– Ладно.

Я закрываю глаза. Действительно, у меня есть важный повод.

Мы садимся рядом на кровать, и я начинаю рассказывать. О том, как следила за Маркусом и Джоанной в саду. Как Рейес спросила о времени, выбранном для атаки с помощью симуляции. Об их последующем споре. Тобиас не кажется удивленным. Он лишь с отвращением кривит губы всякий раз, как слышит имя Маркуса.

– Ну, как? – спрашиваю я, закончив рассказ.

– Считаю, – задумчиво начинает он, – Маркус, как всегда, пытается набить себе цену.

Такого ответа я не ожидала.

– И…? Значит, он чушь порет?

– Вероятно, у альтруистов действительно была информация, которую желала узнать Джанин, но он преувеличивает ее важность. Он хочет завести Джоанну в ловушку, заставить ее поверить, что владеет чем-то очень ценным.

– Может… – произношу я хмуро, – ты не прав. Непохоже, чтобы он врал.

– Ты не знаешь его настолько хорошо, как я. Он – превосходный лжец.

Отлично. Но интуиция говорит другое – Маркус не вилял и не мошенничал.

– Хорошо, – отвечаю я. – Но не следует ли нам выяснить, что происходит?

– Сейчас важно разобраться с текущими делами, – возражает Тобиас. – Вернуться в город. Найти способ победить эрудитов. А потом мы выясним, о чем говорил Маркус. Договорились?

Я киваю. Разумный план. Но я сомневаюсь. Разве надо просто идти вперед и отбросить правду? Когда я узнала, что я дивергент… а эрудиты нападут на альтруистов… все изменилось. Иногда истина рушит намерения человека.

Но трудно уговорить Тобиаса делать то, чего он не хочет. Еще сложнее обосновать мои предчувствия.

Поэтому я молчу. Но остаюсь при своем мнении.

Глава 4

– Биотехнологии существуют уже давно, но они до сих пор не особенно эффективны, – увлеченно восклицает Калеб. Он ест корочку хлеба. Сначала он расправился с мякишем, он привык так делать с раннего детства.

Мы сидим в кафетерии, расположившись у окна за крайним столом. По его краю идет резьба в форме букв «Д» и «Т», соединенных сердечком, таких маленьких, что я едва могу их разглядеть. Слушая Калеба, я вожу пальцами по резьбе.

– Но ученые Эрудиции некоторое время назад придумали исключительно эффективный раствор минеральных веществ. Для растений он лучше, чем почва, – поясняет брат. – И он – предшественник мази, которую тебе дали для лечения плеча. Ускоряет рост новых клеток.

Его глаза горят энтузиазмом от только что полученной информации. Не все эрудиты одержимы жаждой власти и лишены соображения, в отличие от их лидера, Джанин Мэтьюз. Некоторые, как Калеб, жадны до всего нового. Они не успокоятся, пока досконально не узнают, как устроена Вселенная.

Опершись подбородком на руку, я улыбаюсь брату. Утром он выглядел совершенно разбитым, и я рада, что он отвлекся от горестных мыслей.

– Значит, Эрудиция и Товарищество работают рука об руку? – подытоживаю я.

– В общем, да, – отвечает он. – Разве ты не помнишь глав из нашей книги по истории? Этих людей еще называют «ключевыми». Без них мы бы не выжили. Иногда их именуют «фракциями процветания». Они имеют четкую цель – соединить в себе и то, и другое.

Мне услышанное не слишком нравится. Действительно, наше общество зависимо от эрудитов. Они и вправду играют главную роль. Без них не было бы ни развитого сельского хозяйства, ни медицины, ни технического прогресса.

Я начинаю грызть яблоко.

– Ты не будешь свой тост? – спрашивает Калеб.

– У хлеба вкус странный, – говорю я. – Хочешь, съешь.

– Я поражен их уровнем жизни, – продолжает он, забирая тост с моей тарелки. – Полное самообеспечение. Они владеют источником энергии, водой, имеют уникальную систему фильтрации, производят пищу… Они независимы.

– Да, – соглашаюсь я. – И непричастны. Должно быть, здорово.

Это и в самом деле неплохо. Огромное окно кафетерия впускает внутрь потоки солнечного света. Мне кажется, что я сижу на улице. Члены Товарищества группами разместились за соседними столами, их яркая одежда красиво выделяется на фоне загорелой кожи. На мне желтый цвет выглядит тусклым.

– Товарищество – не из тех фракций, которые тебя привлекали, – ухмыляется Калеб.

– Допустим.

Несколько посетителей через пару стульев от нас вдруг начинает хохотать. Они даже не посмотрели в нашу сторону с тех пор, как мы взяли еду.

– Давай потише. Я не желаю кричать об этом на каждом углу.

– Извини, – шепчет он и наклоняется поближе. – А какие у тебя были склонности?

Я инстинктивно выпрямляюсь и напрягаюсь.

– А зачем ты выспрашиваешь?

– Трис, я твой брат. Ты можешь доверять мне.

Зеленые глаза Калеба совершенно спокойны и непроницаемы. Он отказался от ненужных очков, которые носил у эрудитов, надел серую рубашку Альтруизма и коротко постригся. Так он выглядел всего два месяца назад, когда мы жили через коридор друг от друга. Тогда мы собирались перейти в другую фракцию, но не не осмелились даже поговорить откровенно. Теперь я не хочу повторять старую ошибку.

– Альтруизм, Лихачество и Эрудиция, – выпаливаю я.

– Три фракции? – подняв брови, переспрашивает он.

– Да.

– Многовато, – хмурится он. – В рамках инициации в Эрудиции мы выбирали область исследований, и я занялся симуляциями в тесте на склонность. Поэтому кое в чем разбираюсь. Человеку реально трудно получить два результата. На самом деле программа такого не позволяет. А получить целых три… просто невозможно.

– Ведущей пришлось вмешаться в задания, – говорю я. – Она переключила тест на ситуацию в автобусе, чтобы исключить Эрудицию. Но только у нее не получилось убрать эту фракцию.

– Значит, вмешательство, – тянет он. – Интересно… как ведущему удалось взломать шифр. Такому не учат.

Я задумываюсь. Тори – мастер татуировок и доброволец на тестировании. Откуда она знала, как залезть в программу? Она разбиралась в компьютерах, но на уровне хобби. Конечно, вряд ли бы ей позволили копаться в симуляции.

И тут в голове всплывает один из моих с ней разговоров. Я и мой брат перешли из Эрудиции.

– Она из бывших, – удивляюсь я. – Сменила фракцию.

– Вероятно, – кивает он, барабаня пальцами по столу. Наши завтраки остывают, но нам все равно. – Что это означает с точки зрения твоей биохимии мозга? Или анатомии?

Я усмехаюсь.

– Без понятия. Но я всегда нахожусь в сознании во время симуляций. Иногда могу силой воли выйти из них. Иногда они даже не срабатывают. Как та, сделанная для атаки.

– А как ты выходишь в реальность?

– Ну…

Я пытаюсь вспомнить, хотя прошло не больше пары недель.

– Сложно сказать. Симуляции лихачей заканчиваются автоматически, если тебе удается успокоиться. Но вот одна из них… тогда Тобиас понял, кто я такая… я сделала нечто невероятное. Разбила стекло, просто приложив к нему руку.

Калеб становится отстраненным, будто мысленно перенесся куда-то очень далеко. На симуляциях с ним ничего подобного не случалось. Сейчас он пытается понять мои слова. Я чувствую, что краснею. Брат анализирует мой мозг так, как анализировал бы работу компьютера или другого «железа».

– Эй, вернись.

– Прости, – бормочет он, снова обретая нормальный вид. – Я просто…

– Восхищен. Ага, понимаю. Когда тебя что-нибудь восхищало, ты всегда выглядел как зомби.

Он смеется.

– Может, сменим тему? – прошу я. – Рядом нет ни эрудитов, ни изменников-лихачей, но мне неловко обсуждать все это на людях.

– Договорились.

Но прежде чем Калеб успевает начать рассказ об очередной системе фильтрации, двери распахиваются, и в кафетерий входит группа альтруистов. Они облачены в одежды Товарищества, и мне сразу ясно, к какой фракции они принадлежат. Молчаливые, но не мрачные, они улыбаются членам Товарищества, некоторым кивают, а с парой человек перекидываются вежливыми фразами.

Сьюзан, улыбнувшись, садится рядом с Калебом. Волосы девушки убраны в узел и сияют золотом. По-моему, оба придвигаются друг к другу ближе, чем это сделали бы просто друзья, но не соприкасаются. Наконец, она кивает, приветствуя меня.

– Извините, я вас не перебила? – говорит она.

– Нет, – отвечает Калеб. – Как ты?

– Отлично, а ты?

Теперь я готова опрометью выскочить из кафетерия, только бы не участвовать в вежливой и деликатной беседе в стиле Альтруизма, но вдруг вижу Тобиаса. Он выглядит измученным. Видимо, с утра ему пришлось работать на кухне, в рамках нашего соглашения с Товариществом. Мне завтра предстоит провести время в прачечной.

– Что случилось? – спрашиваю я, когда он усаживается рядом со мной.

– В своем стремлении избежать любых конфликтов все позабыли, что вмешательство не в свое дело создает еще большую проблему. – Если мы еще немного здесь поживем, я кому-нибудь так набью морду – мало не покажется.

Калеб и Сьюзан удивленно поднимают брови. Несколько человек из Товарищества за соседним столом смолкают и пристально оглядывают нас с ног до головы.

– Вы меня слышали, – громко произносит Тобиас, и они сразу отворачиваются.

– Ты в порядке? – осведомляюсь я, прикрывая рот рукой, чтобы скрыть улыбку.

– Потом расскажу.

Видимо, без Маркуса не обошлось. Тобиаса не устраивают непонимание альтруистов, когда он прямо высказывается о жестокости Маркуса. А сейчас в нашей компании находится Сьюзан – и не только она одна. Небольшая группа альтруистов занимает свободные места за столом, приветливо нам кивая. Это бывшие друзья, соседи и коллеги моей семьи. Раньше их присутствие заставило бы меня вести себя тихо и незаметно. Но я начинаю говорить громче, стараясь отрешиться от своего прежнего «Я» и от горечи, связанной с прошлым.

Тобиас цепенеет, когда на мое правое плечо ложится чужая рука, и я стискиваю зубы, чтобы не застонать от боли.

– Ей сюда пуля попала, – произносит Тобиас, даже не глядя на подошедшего.

– Прошу прощения, – и Маркус присаживается слева от меня. – Привет.

– Что тебе нужно? – выдавливаю я.

– Беатрис, незачем… – тихо начинает Сьюзан.

– Сьюзан, пожалуйста, – шепчет Калеб. Она поджимает губы и отворачивается.

Я мрачно таращусь на Маркуса.

– Я задала вопрос.

– Хотел кое-что с тобой обсудить, – спокойно продолжает он, но я знаю, как он злится. Маркуса выдает напряжение в голосе. – Мы с другими альтруистами считаем, что нам не следует более оставаться здесь. В силу неизбежности продолжения конфликта было бы эгоистично скрываться, пока остатки нашей фракции буквально заперты по другую сторону ограды. Мы бы хотели попросить тебя сопровождать нас.

Я теряю дар речи. Зачем Маркус хочет вернуться в город? Это – общее решение или он намерен сделать нечто, связанное с той секретной информацией?

Я пару секунд гляжу на него, а затем перевожу взгляд на Тобиаса. Он позволил себе лишь немного расслабиться. Я не понимаю, почему он так себя ведет в присутствии отца. Никто, даже Джанин, не способен заставить Тобиаса струсить.

– Что думаешь? – спрашиваю я его.

– Нам надо уходить послезавтра, – отрезает Тобиас.

– О’кей. Спасибо, – изрекает Маркус и оставляет нас в покое.

Я подвигаюсь поближе к Тобиасу, не зная, как его утешить и ничего не испортить. Беру одной рукой яблоко, а другой – под столом – сжимаю его пальцы.

Но не могу оторвать взгляд от Маркуса. О чем еще он говорил с Джоанной? Иногда, чтобы узнать истину, приходится требовать ее.

Глава 5

После завтрака я сообщаю Тобиасу, что хочу прогуляться, но начинаю следить за Маркусом. Я предполагала, что он направится в гостевую спальню, но Маркус пересекает поле позади кафетерия и шагает к зданию станции по очистке воды. Прокравшись за ним до порога, я резко останавливаюсь. Действительно ли я этого хочу? Но меня не остановить, и я поднимаюсь за ним по лестнице.

Сама станция занимает только одну комнату, в которой стоит несколько огромных аппаратов. Насколько мне известно, они забирают грязную воду со всего района. Одни аппараты очищают, другие проверяют, третьи перекачивают обратно в систему водоснабжения. Все трубопроводы скрыты, кроме одного, расположенного над землей. Он подает воду на электростанцию, находящуюся у самой ограды. Она-то и обеспечивает энергией весь город, используя ветряные и водяные генераторы, а также солнечные батареи.

Маркус стоит рядом с аппаратами фильтрации. Здесь трубы сделаны прозрачными. Поток серо-коричневой жидкости струится через них и постепенно становится бесцветным. Мы оба наблюдаем за процессом. Интересно, о чем думает Маркус? А если бы можно было так сделать и с людьми – очистить их от грязи, а затем снова вернуть в мир? Но иногда не отмоешься.

Я смотрю на затылок Маркуса. Я должна сделать это сейчас.

– Я подслушала вас вчера, – быстро произношу я.

– Что, Беатрис? – переспрашивает он, мгновенно оборачиваясь.

– Шла следом за тобой, – отвечаю я, складывая руки на груди. – Я в курсе того, о чем ты спорил с Джоанной.

– Лихачи научили тебя, что в порядке вещей нарушать личную неприкосновенность других или ты сама настолько любознательна?

– Я любопытна от природы. И жду ответа.

Лоб Маркуса покрывается морщинами между бровей, образуются глубокие складки у рта. Наверняка он всю жизнь хмурится. Хотя, может, и был посимпатичнее в молодости. Вероятно, он даже до сих пор нравится женщинам его возраста, например Джоанне. Но сейчас передо мной лишь бездонная чернота его глаз, как в пейзаже страха у Тобиаса.

– В таком случае ты знаешь, о чем я умолчал. И почему ты считаешь, что я стану делиться информацией с тобой?

– Из-за моего отца, – отвечаю я спустя минуту. – Он мертв.

Я впервые говорю другому человеку о том, что моих родителей нет в живых. Они погибли, спасая меня. Единственный, кто об этом знает, – Тобиас. Тогда для меня это был просто факт, лишенный эмоций. Но слово «мертв», смешиваясь с булькающими и клокочущими звуками здесь ударяет мне в грудь, как молотом. Горе, словно злобное чудовище, просыпается и вцепляется когтями мне прямо в сердце.

Но я продолжаю:

– Возможно, его гибель не связана непосредственно с теми секретными сведениями. Но скажи мне правду – стоило ли ему рисковать своей жизнью ради какой-то информации.

Рот Маркуса судорожно дергается.

– Да, стоило, – отвечает он.

Мои глаза наполняются слезами.

– И что же это, ради всего святого? – задыхаясь, кричу я. – Ты хотел что-то защитить? Или украсть?

– Это… – Маркус замолкает. – Я не стану докладывать тебе.

Я делаю к нему шаг.

– Но ты хочешь вернуть это. А теперь все в руках Джанин.

Маркус действительно отличный лжец. По крайней мере он из тех людей, которые умеют скрывать тайны. Он никак не реагирует на мои слова. Хотелось бы мне чувствовать так, как могут Джоанна или правдолюбы. Понять, что у него внутри. Похоже, он почти готов открыть мне правду. А если как следует надавить, вдруг он сломается?

– Я могу тебе помочь, – решаюсь я.

– Ты понятия не имеешь, насколько ты смехотворна, – презрительно заявляет он. – Тебе удалось остановить симуляцию, созданную для атаки, девочка, но тут дело в обычной удаче, а не в умении. Я умру от шока, когда тебе удастся сделать хоть что-то полезное.

Теперь передо мной Маркус, с которым хорошо знаком Тобиас. Человек, умеющий нанести удар в самое больное место.

Меня начинает трясти от злобы.

– Тобиас прав насчет тебя, – парирую я. – Ты – ничтожество, самодовольный и лживый ушат помоев.

– Он так и сказал? – приподняв брови, фыркает Маркус.

– Нет, – сквозь зубы отвечаю я. – Он не слишком много о тебе говорил, чтобы выдать такую развернутую характеристику. Я сама все поняла. Ты для него – почти никто. Со временем ты вовсе исчезнешь из его жизни.

Маркус не отвечает. Он отворачивается к аппаратам. Я наслаждаюсь триумфом. Звук текущей воды шумит у меня в ушах, в голове стучит пульс. И я выхожу наружу. Только пройдя поле до половины, понимаю, что победил Маркус.

Какова бы ни была истина, мне придется искать ее самой.

Ночью мне снится, что я сталкиваюсь в поле со стаей ворон, сидящих на земле. Когда я прихлопываю несколько, то вижу, как остальные слетаются к трупу мужчины и рвут его серую одежду. Цвет альтруистов. Внезапно все птицы взлетают, я понимаю, что это Уилл, и просыпаюсь.

Я утыкаюсь лицом в подушку. Не выкрикиваю его имя, а сотрясаюсь от рыданий. Чудовище печали снова шевелится в пустоте, там, где должно быть мое сердце и внутренности.

Я судорожно вздыхаю и прижимаю ладони к груди. Чудовище хватает меня когтями за горло. Изгибаясь, я прячу голову между колен и пытаюсь справиться с приступом удушья.

Воздух теплый, но меня знобит. Я слезаю с кровати и потихоньку крадусь по коридору к комнате Тобиаса. Когда я открываю дверь, она скрипит и будит его. Секунду он таращится на меня.

– Иди сюда, – невнятно, спросонья бормочет он и двигается в сторону.

Надо было продумать заранее. Я легла спать в длинной футболке, одной из тех, что дали в Товариществе. Она едва прикрывает задницу, а надеть шорты я забыла. Тобиас глядит на мои голые ноги, я краснею и ложусь на кровать, лицом к нему.

– Дурной сон? – спрашивает он.

Я киваю.

– Что случилось?

Я не могу рассказать ему, что меня мучают кошмары об Уилле. Что он обо мне подумает, когда узнает? Как будет смотреть на меня?

Тобиас кладет ладонь на мою щеку и слегка поглаживает ее большим пальцем.

– У нас – все по-другому, – говорит он. – У меня и тебя. Ладно?

Я киваю, но в груди болит.

– Остальное плохо, но между нами – все хорошо, – шепчет он, и его дыхание щекочет меня.

– Тобиас, – произношу я и касаюсь губами его рта. Целуясь с ним, я забываю обо всем.

Он отвечает на мой поцелуй, теперь его рука скользит по изгибу моей талии и доходит до бедра. Я вздрагиваю. Прижимаюсь к нему еще плотнее и обхватываю его ногой. В голове толпятся нервные мысли, но мое тело, похоже, четко знает, что делать. Оно действует с ним в одном ритме, и мое сердце желает лишь одного. Я хочу сбежать от себя и слиться с ним.

Его губы движутся вместе с моими, руки приподнимают нижний край футболки, и я не останавливаю его, хотя и следовало бы. Еле слышно вздыхаю, кровь приливает к лицу. Он не слышит или не обращает внимания и надавливает на мои ягодицы, прижимая меня к себе еще крепче. Его пальцы движутся вдоль моего позвоночника. Футболка приподнимается, но я не опускаю ее, хотя и чувствую животом прохладный воздух.

Он целует мою щеку, и я хватаю его за плечо, цепляясь за его одежду. Наконец обнимает меня за шею. Наши поцелуи становятся все жарче. Я чувствую, как дрожу от распирающей меня энергии, и обхватываю его так сильно, как только могу.

Его пальцы задевают повязку на моем правом плече. Меня пронзает укол боли. Не слишком сильный, он возвращает меня к реальности. Я не могу отдаться ему вот так, если просто хочу избавиться от печали.

Я немного отодвигаюсь и аккуратно опускаю футболку вниз. Мгновение мы просто лежим рядом, тяжело дыша. Я не хочу плакать, сейчас не время, но не могу сдержаться. Слезы градом катятся из глаз.

– Прости, – всхлипываю я.

– Не извиняйся, – отвечает он почти жестко. И начинает стирать слезы с моих щек.

Я знаю, что худенькая, как птица, маленькая и костлявая, словно предназначенная для полета, а не для земли. Но когда он касается меня, словно не может отвести руку от моего тела, я перестаю хотеть быть иной.

– Я и не думала расклеиваться, – говорю я дрожащим голосом.

– Плохо, – произносит Тобиас. – Не важно, что теперь твои родители в лучшем мире. Они не с тобой, и это неправильно, Трис. Так не должно было случиться с тобой. Любой, кто скажет тебе иное, – лжец.

Рыдания снова начинают сотрясать мое тело, и он ласково обнимает меня. Плач превращается в нечто уродливое. Я открываю рот, лицо перекашивается, а из горла вырываются стоны, как у умирающего животного. Если так пойдет и дальше, я рассыплюсь на куски. Может, и к лучшему. Не буду ничего чувствовать.

Он долго молчит, пока я не затихаю.

– Поспи, – шепчет он. – А я отгоню кошмары.

– Чем?

– Очевидно, голыми руками.

Я обхватываю его за талию и глубоко вздыхаю, уткнувшись ему в плечо. Тобиас пахнет потом, свежим воздухом и мятой – из-за мази, которой он периодически пользуется, чтобы расслабить натруженные мышцы. Запах безопасности. Как залитая солнцем дорожка в саду или завтрак в столовой. За считаные секунды до того, как заснуть, я забываю о нашем городе, разорванном войной, и о противостоянии, которое может все погубить.

И я слышу голос Тобиаса.

– Я люблю тебя, Трис, – шепчет он.

Я хотела ответить ему, но меня уже унесло очень далеко.

Глава 6

Утром я просыпаюсь от жужжания электробритвы. Тобиас стоит перед зеркалом, наклонив голову набок, чтобы видеть край нижней челюсти.

Я сажусь и, обхватив руками колени под одеялом, смотрю на него.

– Доброе утро, – здоровается он. – Как спала?

– Хорошо, – отвечаю я, вставая. Он откидывает голову назад, чтобы побрить щетину под подбородком. Я подхожу к нему и обнимаю, прижимаясь лбом к спине, там, где под футболкой проступает татуировка с эмблемой лихачей.

Тобиас откладывает бритву и накрывает мои ладони своими. Мы молчим. Я слушаю его дыхание, а он слегка поглаживает меня.

– Надо идти и приготовиться, – я нарушаю молчание через некоторое время. Уходить не хочется, но сегодня я должна работать в прачечной, и не хочется, чтобы члены Товарищества были недовольны.

– Сейчас найду, во что тебе одеться, – улыбается Тобиас.

Спустя пару минут я иду по коридору босиком, в футболке, в которой я спала, и шортах, которые дали Тобиасу. Когда я добираюсь до своей комнаты, то вижу у кровати Питера.

Я инстинктивно выпрямляюсь и оглядываюсь в поисках чего-нибудь подходящего для броска.

– Оставь меня, – произношу я как можно спокойнее. Но с трудом могу сдержать дрожь в голосе. Я непроизвольно вспоминаю его взгляд, когда он держал меня за горло над расщелиной, или другой случай – тогда Питер ударил меня о стену в штаб-квартире Лихачества.

Он оборачивается. Последнее время он выглядит не слишком злобным, а просто усталым. Питер сутулится, раненая рука висит на перевязи. Но меня не обманешь.

– Что ты делаешь здесь?

– А что ты делаешь, подглядывая за Маркусом? Я видел это вчера, после завтрака.

– Не твое дело. Уходи, – отвечаю я бесстрашно.

– Между прочим, я здесь потому, что пока не знаю, как тебе удалось найти жесткий диск, – усмехается он. – И вот зашел тебя проведать. Последние дни ты вела себя не слишком уравновешенно.

– Я? Забавно услышать такое от тебя, – говорю я, прищуриваясь.

Питер сжимает губы и замолкает.

– А какое тебе дело до диска? – я иду в наступление.

– Я не дурак. Полагаю, что там не только информация о симуляции.

– Ты не глупец, верно? – продолжаю я. – Думаешь, если отнесешь его эрудитам, они простят твою непоследовательность и примут с распростертыми объятиями?

– Сдались мне они, – заявляет он, также делая шаг вперед. – Разве ты забыла, как я помогал тебе у лихачей.

Я выставляю ему в грудь указательный палец.

– Ты помог мне, поскольку не хотел, чтобы я еще раз выстрелила в тебя.

– Пусть я и не предатель, воспылавший любовью к альтруистам, но никто не сможет контролировать меня, а эрудиты – в особенности, – шипит он, хватая меня за кисть.

Я выдергиваю руку, резко повернув запястье, чтобы сорвать захват.

– Я и не ожидала, что ты поймешь, – отвечаю я, вытирая мокрые от пота ладони о край футболки и сдвигаясь к шкафу. – Уверена, если бы напали на правдолюбов, а не альтруистов, ты бы спокойно позволил расстрелять твою семью. Но я не такая.

– Следи за языком, Сухарь, когда говоришь о моих родных, – цедит Питер, смещаясь к шкафу следом за мной, но я перехожу в противоположную сторону и отгораживаю его от тайника. Я не собираюсь намекать, где спрятан диск, ни единым жестом.

Его взгляд скользит то влево, то вправо. Я хмуро слежу за Питером и замечаю какой-то прямоугольный предмет в одном из его карманов.

– Отдавай, – говорю я. – Сейчас же.

– Нет.

– Отдавай или, не обессудь, убью тебя на месте.

Он ухмыляется.

– Если бы ты только видела со стороны, как ты смешна, когда угрожаешь другим. Будто маленькая девочка грозит мне, что задушит меня прыгалками.

Я двигаюсь в его сторону, и он отшатывается к двери.

– Не смей называть меня «маленькой девочкой».

– Буду, если захочу.

Я бросаюсь в атаку, стараясь ударить левым кулаком туда, где причиню самую сильную боль. В пулевую рану в руке. Он уворачивается, но вместо того, чтобы пытаться ударить еще раз, я хватаю его за раненую руку и выкручиваю ее в сторону изо всех сил. Питер орет, как безумный, а я с размаху бью его ногой в колено. Он падает.

В коридор выбегают люди в серо-черных и желто-красных одеяниях. Питер бросается на меня и ударяет в живот. Я сгибаюсь от боли, но не останавливаюсь. Я издаю нечто среднее между криком и визгом и бросаюсь навстречу, подняв левый локоть к подбородку, чтобы ударить противника в лицо.

Один из людей Товарищества хватает меня, приподнимает и оттаскивает от Питера. Ноет рана в плече, но из-за прилива адреналина я едва чувствую это. Рвусь к Питеру, стараясь не смотреть на ошеломленные лица людей из Товарищества и Альтруизма вокруг меня. Среди них вижу Тобиаса. Незнакомая женщина садится на корточки рядом с Питером и начинает что-то говорить ему успокаивающим голосом. Я стараюсь не обращать внимания на его стоны и свой спазм в животе, начавшийся от ощущения вины. Я ненавижу Питера. Мне плевать.

– Трис, успокойся, – говорит Тобиас.

– У него жесткий диск! – кричу я. – Он украл его у меня!

Тобиас подходит к Питеру и молча ставит ногу ему на грудь. Потом достает из кармана диск.

– Мы не всегда будем в таком безопасном месте, а ты поступил не слишком умно, – шепчет он Питеру. – И ты тоже не слишком разумна, – добавляет он, обращаясь ко мне. – Ты хочешь, чтобы нас выгнали прямо сейчас?

Я морщусь. Мужчина из Товарищества пытается тащить меня по коридору. Я пытаюсь вывернуться.

– Что вы делаете? Отпустите меня!

– Ты нарушила условия мирного соглашения, – мягко говорит он. – Мы должны следовать правилам.

– Давай, – говорит Тобиас. – Тебе надо успокоиться.

Я оглядываю собравшихся. Никто не спорит с Тобиасом. Все глядят лишь на меня. Я позволяю двум людям из Товарищества увести меня.

– Смотри под ноги, – приказывает один. – Тут доски шатаются.

У меня стучит пульс в голове. Значит, я начала успокаиваться. Седой мужчина из Товарищества открывает дверь с табличкой «Конфликтная комната» слева по коридору.

– Хотите изолировать меня? – скривившись, спрашиваю я. Так и должны, по идее, поступать в Товариществе. Отгородить ото всех, а затем начать учить управлению дыханием для позитивного мышления.

Комната ярко освещена, и мне приходится щуриться. На противоположной стене – большие окна, выходящие в сад. Несмотря на это, она выглядит небольшой, возможно, из-за того, что потолок и стены обшиты досками.

– Сядь, пожалуйста, – говорит старший, показывая на табурет посреди комнаты. Он, как и другая мебель в домах Товарищества, сделан из неполированного дерева, и выглядит грубо, будто еще не потерял связь с землей. Я продолжаю стоять.

– Драка окончена, – говорю я. – Я больше так не буду. По крайней мере, здесь.

– Мы должны следовать правилам, – говорит другой мужчина, помоложе. – Пожалуйста, мы обсудим, что произошло, а затем тебя отпустим.

Они говорят с такой мягкостью. Не тихо, как альтруисты, которые всегда боятся причинить беспокойство и нарушить чужие границы. Негромкие, приятные голоса. Интересно, чему они учат своих неофитов в первую очередь? Как лучше всего говорить, двигаться и улыбаться, чтобы умиротворять себя и окружающих?

Я сажусь на краешек, чтобы быстро встать, если потребуется. Младший из мужчин встает передо мной. Позади меня скрипят петли. Я гляжу через плечо. Старший открыл шкаф позади меня и стал возиться на полках.

– Что вы делаете?

– Завариваю чай, – сказал он.

– Не думаю, что чай способен решить проблему.

– Тогда скажи нам, – обращается ко мне молодой надзиратель, и я снова поворачиваюсь к окнам. Мужчина улыбается мне. – Как ты считаешь, что ее решит?

– Если выгнать отсюда Питера.

– Мне кажется, ты на него напала, – произносит он. – И именно ты ранила его в руку.

– Вы понятия не имеете, что он наделал, чтобы заслужить такое, – отвечаю я. Мои щеки начинают пылать в такт моему пульсу. – Он пытался убить меня. И еще. Ударил другого ножом в глаз… тупым ножом для масла. Он – зло. У меня полное право…

Я чувствую острую боль в шее, и перед глазами начинают мелькать черные точки, сужая поле зрения.

– Извини, милая, – говорит он. – Мы только следуем правилам.

У старшего мужчины в руке шприц. В нем осталась пара капель ярко-зеленой жидкости, которую он вколол мне. Я моргаю, и темные точки пропадают, но вокруг все плывет, будто я сижу в кресле-качалке и раскачиваюсь вперед-назад.

– Что ты чувствуешь? – спрашивает младший мужчина.

– Я чувствую… гнев, – собираюсь сказать я. – Гнев на Питера, гнев на Товарищество. Но ведь все не так, правда? – Я улыбаюсь. – Мне хорошо. Только немного… все плывет. Или качается. А вы как себя чувствуете?

– Головокружение – побочный эффект сыворотки. Можешь отдохнуть в этой комнате. Я чувствую себя хорошо. Спасибо, что спросила, – объясняет он. – Можешь уходить прямо сейчас, если хочешь.

– Не подскажете, где мне сейчас найти Тобиаса? – осведомляюсь я. Представляю себе его лицо, и влечение волной подымается внутри. Сейчас мне хочется немедленно поцеловать его. – В смысле, Четыре. Он симпатичный, правда? Я до сих пор не понимаю, почему я ему так понравилась. Я ведь не слишком красивая, правда?

– Не всегда, – отвечает мужчина. – Но, думаю, сможешь, если постараешься.

– Спасибо вам, было очень приятно это услышать, – отвечаю я.

– Думаю, ты найдешь его в саду, – продолжает он. – Я видел, что после драки он пошел туда.

Я усмехаюсь.

– Драка. Какая глупость…

Сейчас это действительно кажется мне ерундой – желание вдарить кулаком другому человеку. Будто слишком грубая ласка. Может, стоило просто погладить Питера по руке. Так было бы лучше для нас обоих. И суставы теперь не болели бы.

Я встаю и с усилием иду к двери. Хватаюсь за стену, чтобы не потерять равновесие. Она шероховатая, но это не имеет значения. Спотыкаясь, бреду по коридору и смеюсь над своей неспособностью удержать равновесие. Я снова неловкая, как в детстве. Мама часто улыбалась мне.

– Гляди, куда ставишь ноги, Беатрис, – говорила она. – Я не хочу, чтобы ты ушиблась.

Я выхожу наружу, и листья деревьев кажутся мне зеленее, чем раньше, такие сочные, что я, кажется, могу попробовать цвет на вкус. Может, я действительно могу сделать так, ведь я в детстве жевала цветы. Я едва не падаю с лестницы, шатаясь. Хохочу, когда трава начинает щекотать мои босые ноги. Тащусь к саду.

– Четыре! – воплю я. Почему я произнесла название цифры? А, да. Так его зовут, – Четыре! – снова кричу я. – Ты где?

– Трис? – раздается голос справа из-за деревьев. Будто растение со мной заговорило. Я смеюсь, но это действительно Тобиас, он пригибается под веткой и идет ко мне.

Я бегу к нему, земля уходит из-под ног, и я едва не падаю. Его рука касается моей талии и поддерживает меня. Прикосновение пронизывает мои внутренности, будто разряд, они горят, будто его пальцы подожгли их. Я прижимаюсь к нему и задираю голову, чтобы поцеловать Тобиаса.

– Что они… – начинает он, но я прерываю его фразу губами. Он целует меня, но так поспешно, что я тяжело вздыхаю.

– Было глупо, – смеюсь я. – Ладно, не очень, но…

Я встаю на цыпочки, чтобы снова поцеловать его, но он прижимает палец к моим губам, останавливая меня.

– Трис, что они с тобой сделали? – спрашивает он. – Ты ведешь себя, как безумная.

– Не очень хорошо говорить так, – объясняю я. – Они привели меня в хорошее настроение. И сейчас я просто хочу поцеловать тебя. Если ты просто расслабишься…

– Не сейчас. Я хочу выяснить, что происходит.

Я надуваю губы, но потом ухмыляюсь. В моем уме все складывается в целую картинку.

– Так вот почему я тебе нравлюсь, – заявляю я. – Потому, что ты сам не слишком-то хороший! Я понимаю.

– Давай, – заявляет он. – Мы идем к Джоанне.

– Ты мне тоже нравишься.

– Воодушевляет, – равнодушно отвечает он. – Пошли. Ох, боже мой. Мне придется нести тебя.

Он подхватывает меня на руки, одной рукой под спину, другой – под колени. Я обнимаю его за шею и чмокаю в щеку. Потом осознаю, как здорово болтать ногами в воздухе, и делаю так всю дорогу, пока он несет меня к зданию, где работает Джоанна.

Когда мы оказываемся в ее кабинете, Рейес сидит за столом перед стопкой бумаг, жуя ластик на конце карандаша. Видит нас и слегка приоткрывает рот от удивления. Большая прядь темных волос закрывает левую сторону ее лица.

– Тебе на самом деле не надо скрывать шрам, – говорю я. – Ты будешь выглядеть красивее, если перестанешь прятать лицо под волосами.

Тобиас опускает меня на пол слишком резко. Встряска сильная и немного отдается болью в плече, но мне нравится звук, с которым мои ноги стукаются о твердую поверхность. Я смеюсь, но ни Тобиас, ни Джоанна не радуются вместе со мной.

– Что вы с ней сделали? – жестко спрашивает Тобиас. – Что, ради бога, ты творишь?

– Я…

Джоанна хмуро глядит на меня.

– Наверное, слишком много вкололи. У нее маленькая масса тела, и они не приняли во внимание рост и вес.

– Вкололи слишком много чего? – переспрашивает он.

– У тебя прекрасный голос, – заявляю я.

– Трис, помолчи, пожалуйста, – просит он.

– Сыворотки умиротворения, – отвечает Джоанна. – В малых дозах она действует как мягкое успокоительное и улучшает настроение. Единственный побочный эффект – небольшое головокружение. Мы используем ее для тех членов сообщества, которым не удается вести себя мирно.

Тобиас фыркает.

– Я не идиот. У всех членов вашего сообщества подобные проблемы, ведь все они – люди. Видимо, вы добавляете эту химию в воду.

Джоанна пару секунд молчит, сложив руки на груди.

– Ты наверняка понимаешь, что дело в другом, иначе конфликт и не случился бы, – поясняет она. – Но все, что мы здесь делаем, мы осуществляем по общему согласию фракции. Если бы мне потребовалось дать сыворотку целому городу, я бы так и поступила. И ты бы не оказался в нынешней ситуации.

– Точно, – отвечает он. – Накачать все население наркотой – лучшее решение наших проблем. Отличный план.

– Сарказм – штука недобрая, Четыре, – мягко говорит она. – Пока я просто извинюсь за то, что Трис по ошибке дали большую дозу. Прошу прощения, но девочка нарушила условия соглашения, и в результате, боюсь, вы не сможете здесь долго оставаться. Ссора между ней и тем мальчиком – Питером – такая вещь, которую мы не забудем.

– Не беспокойся, – отвечает Тобиас. – Мы намерены уйти так быстро, как только сможем.

– Хорошо, – едва улыбнувшись, соглашается Джоанна. – Мир между Товариществом и лихачами поддерживается только на определенной дистанции.

– Это многое объясняет.

– Прости? На что ты намекаешь? – спрашивает она.

– На то, – цедит он, – почему вы, под видом нейтралитета – если такое вообще возможно, – оставили нас гибнуть в лапах эрудитов.

Джоанна тихо вздыхает и смотрит в окно. Там небольшой дворик, в котором растет виноград. Лозы взбираются на уголки окон, будто пытаясь влезть внутрь и принять участие в разговоре.

– Товарищество ничего такого не делало, – говорю я. – Это низость.

– Мы не вмешиваемся во имя мира, – начинает Джоанна.

– Мира, – произносит Тобиас, будто выплевывая слово. – Да, я уверен, все станет просто чудесно, если мы будем либо мертвы, либо выживем, но нас накроет страх от угрозы контроля сознания и непрекращающихся симуляций.

Лицо Джоанны перекашивается, и я пытаюсь подражать ей, чтобы понять, как себя чувствует человек с таким выражением. Ощущение мне не нравится. Я не понимаю, почему оно у нее появилось.

– Я не принимаю решения, – продолжает она. – Иначе наш нынешний разговор был бы совсем иным.

– Хочешь сказать, ты не согласна с ними?

– Не могу публично высказать недоверие к моей фракции, но в личной беседе я откровенна.

– Трис и я покинем вас в течение пары дней, – заявляет Тобиас. – Я надеюсь, фракция не изменит решения и оставит это место убежищем.

– Думаю, да. А Питер?

– Сами разбирайтесь, – отрезает он. – Поскольку с нами он не пойдет.

Он берет меня за руку, и мне приятно ощущение кожи Тобиаса, хотя она не гладкая и не мягкая. Я улыбаюсь Джоанне, но выражение ее лица не меняется.

– Четыре, – начинает она. – Если ты и твои друзья желают… не попасть под влияние сыворотки, вам не следует есть хлеб.

Тобиас благодарит Рейес, мы идем по коридору, и я через каждый шаг спотыкаюсь.

Глава 7

Эффект сыворотки заканчивается через пять часов, когда заходит солнце. Тобиас закрывает меня в комнате на весь день и постоянно проверяет мое состояние. Когда он появляется в очередной раз, я сижу на кровати и напряженно смотрю в стену.

– Слава богу, – вздыхает он, прислоняясь лбом к двери. – Я уже думал, что кошмар будет бесконечным и мне придется оставить тебя здесь… нюхать цветочки и делать все, что тебе захочется, под влиянием химической дряни.

– Я их прибью, – говорю я. – Прибью.

– Не стоит. Мы все равно скоро уходим, – отвечает он, закрывая за собой дверь. Достает из заднего кармана жесткий диск. – Думаю, надо спрятать его за шкафом.

– Он там уже был.

– Ага, и именно поэтому Питер не станет искать его здесь снова, – заявляет Тобиас, одной рукой отодвигая шкаф, а другой – засовывая за него диск.

– Почему я не смогла преодолеть действие сыворотки умиротворения? – удивляюсь я. – Если мои мозги такие чудные, они даже смогли сопротивляться симуляции, почему не справились теперь?

– На самом деле, не знаю, – произносит он. Плюхается на кровать рядом со мной, сбивая матрас. – Может, чтобы противостоять сыворотке, надо желать этого.

– Ну, очевидно, я желала, – неуверенно отвечаю я. Или было так здорово забыть про гнев, боль просто на пару часов?

– Иногда люди хотят быть счастливы, даже если не по-настоящему, – и он обнимает меня за плечи.

Он прав. Даже сейчас мир между нами основан на том, что мы не говорим об определенных вещах. Об Уилле, о моих родителях, о том, как я ему чуть в голову не выстрелила. О Маркусе. Но я не смею разрушить этот мир правдой, поскольку я держусь за него руками и ногами, чтобы не рухнуть самой.

– Должно быть так, – шепчу я.

– Ты уступаешь? – спрашивает он, открывая рот в притворном изумлении. – Похоже, хоть какая-то польза есть от этой сыворотки…

Я изо всех сил толкаю его локтем.

– Возьми свои слова назад. Сейчас же.

– Ладно, ладно!

Он поднимает руки.

– Просто… я тоже не настолько хороший, ты же знаешь. Поэтому ты мне так нравишься…

– Вон! – кричу я, показывая на дверь.

Усмехаясь, Тобиас целует меня в щеку и уходит.

Этим вечером мне так стыдно за произошедшее, что я не прихожу на ужин. Вместо этого я сижу на дереве в дальнем конце сада и ем спелые яблоки. Забираюсь настолько высоко, насколько смелости хватает. Мышцы горят от напряжения. Но даже тут я продолжаю горевать и поэтому стараюсь отвлечься.

Вытирая лоб краем футболки, я слышу непонятный звук. Сначала еле различимый, не громче стрекота цикад. Замираю и прислушиваюсь, и, спустя мгновение, понимаю, что это машины.

У Товарищества есть дюжина грузовиков, на которых они возят разные вещи, но только по выходным. У меня холодеет затылок. Значит, приближаются эрудиты. Но надо убедиться.

Я хватаюсь за ветку у себя над головой обеими руками, но подтягиваюсь на одной левой. Удивляюсь, что до сих пор способна на такое. Листья путаются и шуршат в волосах. Когда я переношу вес на другую сторону, падает пара яблок. Деревья не слишком-то высокие, и обзор не очень хороший.

Используя соседние ветки в качестве ступенек, изворачиваясь и вытягиваясь, я пробираюсь выше. Вспоминаю, как карабкалась на колесо обозрения на пирсе. Тогда мышцы дрожали, а руки тряслись. Сейчас я ранена, но с тех пор стала сильнее. Мне уже гораздо легче справиться.

Ветки становятся все тоньше и гибче. Облизнув губы, я гляжу по сторонам. Нужно забраться как можно выше, но яблоня выглядит ненадежно. Я ставлю на очередную «ступень» одну ногу и переношу вес, проверяя ее. Она гнется, но выдерживает. Я начинаю приподниматься, чтобы поставить вторую ногу, и тут ветка ломается.

Ахнув, я откидываюсь назад, но в последний момент хватаюсь за ствол. Хватит. Я и так достаточно высоко забралась. Приподнявшись на цыпочки, я прищуриваюсь и гляжу в том направлении, откуда доносится звук.

Вокруг только раскинувшиеся поля, полоска пустой земли, ограда, пустыри и здания за ней. Потом вижу, что к воротам подъезжают несколько точек. Они серебрятся в ярких лучах. Легковые машины с черными крышами. Солнечные батареи. Действительно, эрудиты.

Я с шипением выдыхаю воздух. Не позволяя себе задумываться, начинаю переставлять ноги с ветки на ветку и так тороплюсь, что сдираю кору. Как только я оказываюсь на земле, то несусь к домам.

На бегу я считаю ряды деревьев. Семь, восемь. Ветки опускаются ниже, и мне приходится на бегу пригнуться, чтобы миновать их. Девять, десять. Я прижимаю к груди правую руку. Пулевая рана отдает болью на каждый шаг. Одиннадцать, двенадцать.

Добежав до тринадцатого ряда, я бросаюсь вправо, в один из проходов. В тринадцатом ряду яблони стоят плотно, их ветви переплетаются, образуя настоящий лабиринт.

Легкие начинает жечь от нехватки кислорода, но я уже близко к краю сада. Пот стекает по бровям. Я подбегаю к столовой и вламываюсь в дверь, расталкивая в стороны группу мужчин из Товарищества. Он там. Тобиас сидит с краю кафетерия, вместе с Питером, Калебом и Сьюзан. Я едва вижу их сквозь звездочки, мельтешащие перед глазами, но тут Тобиас касается моего плеча.

– Эрудиты, – отвечаю я.

– Едут сюда? – спрашивает он.

Я киваю.

– У нас есть время сбежать?

А вот в этом я не уверена.

К этому времени альтруисты, сидящие у другого конца стола, обращают на нас внимание и собираются вокруг нас.

– Почему мы должны бежать? – спрашивает Сьюзан. – Товарищество объявило эту территорию зоной мира. Они не допустят конфликтов.

– У Товарищества не получится претворить в жизнь политику, – говорит Маркус. – Как можно остановить конфликт с наименьшими потерями?

Сьюзан кивает.

– У нас нет времени, – беспокоится Питер. – Нас увидят.

– У Трис есть пистолет, – напоминает Тобиас. – Попробуем пробиться.

Он направляется к спальням.

– Подожди, – говорю я. – Есть идея.

Я оглядываю толпу альтруистов.

– Переодеться. Эрудиты не могут знать в точности, что мы еще здесь. Мы можем прикинуться членами Товарищества.

– Те из вас, кто не одет в одежды Товарищества, уходите в спальни, – предлагает Маркус. – Остальные распустите волосы, пригладьте их. И пытайтесь подражать поведению членов Товарищества.

Альтруисты, одетые в серое, плотной группой выходят из столовой и быстро пересекают двор, направляясь к гостевому дому. Оказавшись внутри, я забегаю в свою комнату, становлюсь на колени и протягиваю руки под матрас, за пистолетом.

Шарю там пару секунд, а когда нахожу, мне сжимает горло, и я даже глотать не могу. Я не хочу касаться оружия. Нет.

Давай, Трис. Я засовываю пистолет за пояс красных штанов. Хорошо, что они такие мешковатые. Заметив на прикроватном столике флаконы с заживляющей мазью и обезболивающим, прячу их в карман – на всякий случай.

Потом достаю из-за шкафа жесткий диск.

Если эрудиты нас поймают, нас обыщут, и я не хочу снова потерять программу симуляции, с помощью которой лихачи пошли в атаку. Но здесь еще и записи камер слежения, во время того момента нападения, когда мы потеряли наших людей. Кадры смерти моих родителей. Все, что осталось у меня. Поскольку альтруисты не фотографируются, это единственная память о том, как выглядели мама с отцом.

Спустя годы мои воспоминания потускнеют… и я забуду их лица навсегда.

Не будь дурой. Это не настолько важно.

Я сильно, до боли, сжимаю в руке диск.

Тогда почему я так переживаю?

– Не глупи, – говорю я вслух. Я хватаю с прикроватного столика лампу. Вытаскиваю вилку из розетки, сдергиваю абажур на кровать и сажусь, глядя на жесткий диск. Смаргивая слезы, бью основанием лампы по корпусу диска. Появляется трещина.

Бью еще несколько раз, пока корпус диска не раскалывается и куски не разлетаются по полу. Я заталкиваю обломки ногой под шкаф и выхожу в коридор, вытирая слезы тыльной стороной ладони.

Спустя пару минут небольшая группа людей в сером, в их числе – Питер, собирается в коридоре и начинает рыться в стопках одежды.

– Трис, – напоминает Калеб. – Ты все еще в сером.

Я хватаюсь за край серой отцовской рубашки и мешкаю.

– Это папина, – говорю я. Если я ее сниму, то придется оставить ее здесь. Я прикусываю губу, чтобы успокоиться. Мне придется от нее избавиться. Это просто одежда. Вот и все.

– Я надену ее под свою, – предлагает Калеб. – Они не увидят.

Я киваю и хватаю со стремительно худеющей стопки одежды красную рубаху. Достаточно большую, чтобы скрыть пистолет. Ныряю в ближайшую комнату, чтобы переодеться. Возвращаюсь в коридор и отдаю Калебу отцовскую, серую. Дверь открыта, и я вижу, как Тобиас запихивает одежду альтруистов в мусорный бак.

– Как думаешь, члены Товарищества станут лгать, чтобы спасти нас? – спрашиваю я, высовываясь в дверь.

– Чтобы предотвратить конфликт? – уточняет Тобиас и кивает: – Станут, точно.

На нем красная рубашка с воротничком и разодранные на одном колене джинсы. Это сочетание выглядит на нем просто глупо.

– Классный прикид, – говорю я.

Он морщит нос, глядя на меня.

– Единственное, что может прикрыть татуировку на шее.

Я нервно улыбаюсь. Я и забыла про татуировки. Но моя одежда вполне хорошо их прячет от посторонних глаз.

Автомобили эрудитов въезжают на территорию Товарищества. Их пять, серебристых с черными крышами. Моторы жужжат, колеса постукивают, перекатываясь через неровности. Я ныряю обратно в дом, Тобиас возится с запором на крышке бака.

Машины останавливаются, двери распахиваются. Выходят пятеро мужчин и женщин в синей одежде Эрудиции.

И еще человек пятнадцать в черной одежде Лихачества.

Когда лихачи подходят ближе, я замечаю у них на руках полоски синей ткани. Это означает союз с Эрудицией. Фракцией, которая поработила их сознание.

Тобиас берет меня за руку и ведет внутрь дома.

– Я не думал, что наша фракция может вести себя настолько глупо, – говорит он. – У тебя есть пистолет?

– Да, – отвечаю я. – Но не уверена, что смогу точно стрелять с левой руки.

– Надо над этим поработать, – говорит он. Инструктор – он и есть инструктор.

– О’кей, – соглашаюсь я, слегка дрожа. – Если живы останемся.

Он проводит ладонями по моим обнаженным предплечьям.

– Слегка поспотыкайся, когда будешь у них на виду, – шепчет он, целуя меня в лоб. – Сделай вид, что насмерть испугалась их оружия. Прикинься божьей коровкой, полной своей противоположностью, – добавляет он, целуя меня в щеку. – И с тобой все будет в порядке.

– О’кей, – снова бормочу я. Дрожащими руками хватаю его за воротник и притягиваю к себе. Целую в губы.

Звонит колокол, раз, два, три. Вызов в столовую, где Товарищество собирается по менее официальным поводам, чем прошлая встреча, на которой мы оказались. Мы присоединяемся к толпе альтруистов, переодетых членами Товарищества.

На ходу я выдергиваю шпильки из волос Сьюзан. Слишком строгий стиль прически для Товарищества. Она еле заметно улыбается мне с благодарностью. Волосы рассыпаются по плечам. Я впервые в жизни вижу ее с такой прической. Даже ее квадратная челюсть стала выглядеть мягче.

Я должна бы вести себя храбрее, чем альтруисты, но, судя по всему, они нервничают меньше меня. Улыбаются друг другу и спокойно идут молча. Слишком тихо. Я протискиваюсь между ними и толкаю в плечо одну из старших женщин.

– Скажите детям, пусть играют в салки, – говорю я ей.

– Салки? – переспрашивает она.

– Они ведут себя слишком почтительно… как Сухари, – говорю я, морщась от слова, которым меня часто звали среди лихачей. – Дети Товарищества всегда шумят и играют. Сделайте так, хорошо?

Женщина касается плеча ближайшего ребенка и что-то шепчет ему. Через пару секунд стайка детей начинает носиться по коридору, уворачиваясь от идущих вперед членов Товарищества, радостно крича.

– Салка! Водишь! Нет, только рукав осалил!

Калеб подхватывает эстафету и тычет Сьюзан под ребра. Та взвизгивает и хохочет. Я тоже пытаюсь расслабиться, сделав свою походку более неуверенной. Размахиваю руками, огибая угол. Как странно. Делая вид, что ты из другой фракции, ты вынужден менять все. Еще необычнее то, что я могла принадлежать к одной из трех разных фракций.

Мы нагоняем остальных членов Товарищества, пересекая двор, заходим в столовую и растворяемся в толпе. Боковым зрением я слежу за Тобиасом, стараясь не удаляться от него. Члены Товарищества не задают вопросов. Они просто позволяют нам быть среди них.

У дверей стоят двое предателей-лихачей с пистолетами в руках. Я деревенею. Внезапно для меня становится абсолютно реальным, что меня, безоружную и беззащитную, гонят в здание, окруженное лихачами и эрудитами. Если они меня обнаружат, то не сбежать. Они пристрелят меня на месте.

Я решаю сменить ход мысли. А куда мне деваться, если меня не поймают? Я стараюсь дышать совершенно нормально, проходя мимо них. Не смотреть, не смотреть. Еще пара шагов. Не оборачиваться, не оборачиваться.

Сьюзан берет меня под руку.

– Хочешь шутку, очень забавную? – говорит она.

Я прикрываю рот рукой и заставляю себя издать смешок, немного визгливый, совершенно чуждый мне, но, судя по ее улыбке, вполне нормальный для другого человека. Мы повисаем друг на друге, как обычно делают девочки из Товарищества, глядим на лихачей и снова хихикаем. Я поражаюсь, как мне только это удается при том ощущении свинцовой тяжести внутри, которое давит на меня.

– Спасибо тебе, – шепчу я, когда мы оказываемся внутри.

– Всегда пожалуйста, – отвечает она.

Тобиас садится напротив меня за одним из длинных столов, рядом со мной – Сьюзан. Остальные альтруисты распределяются по всей столовой, Калеб и Питер – в паре стульев от меня.

Я начинаю постукивать пальцами по коленкам. Все мы ждем. Долгое время мы просто сидим, я делаю вид, что слушаю, о чем рассказывает сидящая слева от меня девочка из Товарищества. Но я слишком часто бросаю взгляды на Тобиаса, и он сразу же глядит в ответ, будто мы перекидываем друг другу наш страх, как мяч.

Наконец, входит Джоанна вместе с женщиной-эрудитом. Ярко-синяя рубашка, кажется, светится на фоне ее темно-коричневой кожи. Говоря с Джоанной, женщина оглядывает зал. Когда она находит взглядом меня, я задерживаю дыхание. И выдыхаю, когда ее глаза скользят дальше, не задержавшись. Она меня не узнала.

По крайней мере, пока.

Кто-то стучит по столу, и воцаряется тишина. Вот оно. Момент, когда нас либо сдадут, либо – нет.

– Наши друзья из Эрудиции и Лихачества ищут определенных людей, – говорит Джоанна. – Несколько человек из Альтруизма, трое из Лихачества и бывшего неофита из Эрудиции.

Она улыбается.

– В интересах нашего полноценного сотрудничества я сказала им, что люди, которых они ищут, здесь были, но уже ушли. Они просят разрешения на обыск помещений, следовательно, нам следует проголосовать. Кто-нибудь возражает против обыска?

Напряжение в ее голосе явственно говорит, что если кто и против, то ему лучше не открывать рта. Не знаю, как в Товариществе относятся к такого рода невербальным посланиям, но все молчат. Джоанна кивает женщине-эрудиту.

– Трое, остаетесь здесь, – говорит она охранникам-лихачам, столпившимся у входа. – Остальные, разойтись и начать обыск. Если что-то найдете, докладывайте. Вперед.

Они могут обнаружить очень многое. Обломки жесткого диска. Одежду, которую я забыла выбросить. Подозрительное отсутствие безделушек и украшений в наших комнатах. Я чувствую пульсацию в голове, когда трое оставшихся лихачей начинают расхаживать вдоль столов.

Я ощущаю покалывание в затылке, когда один из них проходит позади меня, громко топая. Не первый раз в жизни я рада, что выгляжу простой, неприметной и маленькой.

Но внимание привлекает Тобиас. Гордость сквозит в его осанке, в уверенном взгляде. Это не в стиле Товарищества. Так ведут себя только лихачи.

Проходящая мимо женщина-лихач внимательно глядит на него. Когда она подходит ближе, то сощуривается и останавливается рядом с ним.

Хорошо, если бы воротник его рубашки был поднят повыше. Если бы у Тобиаса было поменьше татуировок. Если бы…

– У тебя слишком короткая стрижка для Товарищества, – замечает она.

– Жарко, – отвечает он.

…если бы у него волосы не были пострижены, как у альтруиста.

Отговорка сработала бы, если бы он знал, как подать свои слова, но он говорит слишком резко.

Она одним указательным пальцем оттягивает его воротник. И видит татуировку.

И Тобиас начинает действовать.

Он хватает женщину за кисть и дергает ее вверх так, что она теряет равновесие. Ударяется головой о край стола и падает на пол. В другом конце зала стреляет пистолет, кто-то визжит, все ныряют под столы и прячутся.

Все, кроме меня. Я сижу на месте, как и до выстрела, вцепившись пальцами в край стола. Я осознаю, где я, но теперь не вижу столовой. Я в том переулке, где бежала, когда погибла моя мама. Я гляжу на пистолет в своей руке и на гладкую кожу между бровей Уилла.

В моей глотке клокочет тихий вопль. Это был бы громкий крик, если бы я не сидела, сжав зубы. Воспоминания оставляют меня, но я не в силах пошевелиться.

Тобиас хватает женщину-лихача за шею и встряхивает, поднимая на ноги. Он уже схватил ее оружие. Прикрывается ею и стреляет через ее правое плечо в другого лихача, через весь зал.

– Трис! – кричит он. – Поможешь?

Я немного задираю рубашку, чтобы достать пистолет. Мои пальцы чувствуют металл. Такой холодный, что обжигает кончики пальцев. Не может быть, ведь здесь так жарко. Лихач на другом конце зала наводит на меня револьвер. Черный зрачок ствола, кажется, охватывает меня, и я слышу только биение своего сердца.

Калеб бросается ко мне и хватает мой ствол. Держит его обеими руками и стреляет в колено лихача, который стоит меньше чем в метре.

Крича от боли, лихач падает на пол, хватаясь за раненую ногу. Это дает Тобиасу возможность выстрелить ему в голову. Боль лихача оказывается недолгой.

Я дрожу всем телом и не могу остановить это. Тобиас продолжает держать женщину-лихача за горло, но теперь он наставляет дуло на женщину-эрудита.

– Скажешь слово – пристрелю, – шепчет он.

Женщина-эрудит стоит, открыв рот, но молчит.

– Все, кто с нами, бежим, – вопит Тобиас. Его голос заполняет зал.

Альтруисты мгновенно выбираются из-под столов и мчатся к двери. Калеб сдергивает меня со скамейки. Я тоже бегу к выходу.

И тут я вижу мельком какое-то движение. Женщина-эрудит поднимает руку. В ней небольшой пистолет. Она наставляет его на мужчину в желтой рубашке, который впереди меня. Инстинкт, не расчет, заставляет меня действовать. Я бросаюсь вперед. Сталкиваю мужчину в сторону, и пуля попадает в стену, а не в человека.

– Брось оружие, – спокойно говорит Тобиас, наставляя на нее револьвер. – Я очень хорошо стреляю, в отличие от тебя.

Я пару раз моргаю, чтобы перед глазами не плыло. Питер глядит на меня. Я только что спасла ему жизнь. Он не благодарит меня, а я не показываю, что его узнала.

Женщина-эрудит бросает пистолет. Питер и я быстро добираемся до двери. Тобиас идет следом, пятясь и держа на прицеле женщину-эрудита. Переступив порог, он мгновенно захлопывает дверь.

И мы бежим.

Летим сломя голову по центральному проходу сада, едва дыша. Вечерний воздух тяжелый, как одеяло, и пахнет дождем. Вслед нам звучат крики. Хлопают двери машин. Я несусь так, как не бегала никогда в жизни, будто дышу адреналином, а не воздухом. Вслед мне несется жужжание моторов. Тобиас хватает меня за руку.

Мы врезаемся в кукурузное поле, вытянувшись в линию. И тут машины настигают нас. Фары светят между высоких стеблей, подсвечивая листья и початки.

– Рассредоточиться! – кричит кто-то. Голос похож на голос Маркуса.

Мы разбегаемся в стороны и летим через поле, как брызги воды. Я хватаю за руку Калеба. Позади судорожно дышит Сьюзан.

Мы натыкаемся на стебли, тяжелые листья режут мне руки и щеки. Тобиас – впереди. Я гляжу на его лопатки. Потом слышу глухой удар и крик. Крики повсюду, слева, справа. Выстрелы. Альтруисты гибнут, снова гибнут, точно так же, как тогда, когда мне пришлось делать вид, что я под воздействием симуляции. А я бегу – и только.

Наконец мы добираемся до ограды. Тобиас бежит вдоль, толкая ее рукой, пока не находит дырку. Отводит в сторону звенья сетки. Я, Калеб и Сьюзан пролезаем внутрь. Я оглядываюсь на кукурузное поле. Вдалеке светят фары машин. Но я ничего не слышу.

– Где остальные? – шепотом спрашивает Сьюзан.

– Погибли, – отвечаю я.

Сьюзан всхлипывает. Тобиас грубо притягивает меня к себе и идет вперед. Лицо горит от неглубоких порезов, но глаза сухие. Смерть альтруистов – дополнительный груз, который я опять не смогу сбросить со своих плеч.

Мы держимся подальше от грунтовой дороги, по которой эрудиты и лихачи приехали в район Товарищества. Идем вдоль железных путей, ведущих в глубь города. Здесь спрятаться негде, нет ни деревьев, ни домов, но это уже не важно. Эрудиты не смогут проехать на машинах сквозь ограду, и на то, чтобы добраться до ворот, у них уйдет некоторое время.

– Мне надо… остановиться… – говорит Сьюзан, откуда-то из темноты позади меня.

Мы останавливаемся, и она падает на землю, рыдая. Калеб садится на корточки рядом с ней. Тобиас и я глядим в сторону города. Он сверкает огнями, ведь еще нет и полуночи. Я хочу ощутить хоть что-нибудь. Страх, гнев, печаль. Но внутри меня пустота. Я чувствую только одно – надо идти дальше.

Тобиас поворачивается ко мне.

– Что это было, Трис? – спрашивает он.

– Что? – переспрашиваю я, стыдясь той слабости, которая звучит в моем голосе. Не знаю, имеет ли он в виду Питера или нечто другое.

– Ты остолбенела! Тебя хотели убить, а ты просто сидела!

Он срывается на крик.

– Я думал, могу положиться на тебя, по крайней мере, когда речь идет о спасении твоей жизни!

– Эй, дай ей прийти в себя, ладно! – восклицает Калеб.

– Нет, – отвечает Тобиас, глядя на меня. – Ей не надо этого делать. – В чем дело? – спрашивает он уже мягче.

Он все еще считает меня сильной. Достаточно сильной, чтобы не нуждаться в его сострадании. Раньше я считала, что он прав, но теперь уже не уверена. Я прочищаю горло.

– Я запаниковала, – отвечаю я. – Больше такого не повторится.

Он приподнимает бровь.

– Не повторится, – повторяю я громче.

– О’кей, – без особой уверенности соглашается он. – Нам надо найти безопасное место. Они перегруппируются и начнут искать нас.

– Ты думаешь, мы их настолько интересуем? – спрашиваю я.

– Мы – да, – отвечает он. – Вероятно, мы единственные, кого они искали, не считая Маркуса, который скорее всего погиб.

Даже не знаю, какие эмоции он хотел вложить в эти слова. Возможно, он мог произнести их с облегчением, поскольку Маркус, его отец и ужас детства, наконец-то оставил Тобиаса. С болью и печалью потому, что убили отца, а утрата и грусть не всегда логичны. Но он произносит все, как простой факт, будто говорит, куда нам дальше идти, или уточняет, который час.

– Тобиас… – начинаю я, но замолкаю.

– Пора, – напоминает он, оборачиваясь.

Калеб поднимает Сьюзан на ноги. Она может брести, только опираясь на его руку.

До сих пор я не понимала, чему научила меня инициация у лихачей. Очень важному. Как не останавливаться.

Глава 8

Мы решаем передвигаться по городу вдоль железнодорожных линий, поскольку все мы не слишком хорошо в нем ориентируемся. Я шагаю от стрелки к стрелке, Тобиас идет по рельсе, балансируя и лишь изредка пошатываясь, Калеб и Сьюзан плетутся сзади. Я вздрагиваю от любого непривычного шума, напрягаясь, пока не осознаю, что это либо ветер, либо скрип ботинок Тобиаса. Хорошо бы бежать, но мне уже повезло, что мои ноги способны хотя бы идти.

Внезапно я слышу тихий гул.

Я наклоняюсь, прикладываю ладони к рельсам и закрываю глаза, чтобы сосредоточиться на ощущении от металла. Вибрация проникает сквозь мое тело, будто тихий вздох. Глянув промеж коленок Сьюзан вдаль, я не вижу фары локомотива, но это ничего не значит. Бывает, поезд идет без сигналов и с потушенными фарами.

Вижу отблеск корпуса небольшого локомотива, он далеко, но быстро приближается.

– Он едет, – произношу я. С трудом встаю, опираясь руками о колени, ведь мне очень хочется отдохнуть. – Думаю, надо сесть на него.

– Даже если им управляют эрудиты? – спрашивает Калеб.

– Если бы эрудиты водили поезда, они бы приехали на нем в район Товарищества, когда взялись нас искать, – говорит Тобиас. – Думаю, стоит рискнуть. В городе мы сможем спрятаться. А тут мы просто ждем, когда они нас обнаружат.

Мы отходим от путей. Калеб начинает подробно объяснять Сьюзан, как запрыгивать в едущий поезд, так подробно, как может делать лишь бывший эрудит. Я гляжу на приближающийся локомотив. Прислушиваюсь к ритмичному перестуку колес на стыках рельс, шелесту, когда они катятся по гладкой поверхности.

Когда первый вагон проезжает мимо меня, я начинаю бежать. Не обращаю внимания на жжение в ногах. Калеб помогает Сьюзан забраться в средний вагон, а затем запрыгивает сам. Я делаю резкий вдох и выбрасываю мое тело вправо, плюхаясь на пол вагона. Мои ноги свисают наружу. Калеб хватает меня за левую руку и втаскивает внутрь. Тобиас, как обычно, запрыгивает в вагон, хватаясь за ручку и делая полуоборот вокруг нее.

Я поднимаю взгляд, и мое дыхание замирает.

В темноте блестят глаза. Внутри сидят темные фигуры, и их больше, чем нас.

Бесфракционники.

Ветер свистит, несясь сквозь вагон. Все резко встают. Каждый вооружен, кроме меня и Сьюзан, у которой револьвера и не было. Мужчина-бесфракционник с повязкой на глазу наставляет пистолет на Тобиаса. Интересно, откуда он его взял.

Рядом с ним женщина-бесфракционник, постарше, с ножом в руке. Таким, каким я обычно режу хлеб. Кто-то другой позади держит в руках большую доску с торчащим гвоздем.

– Еще ни разу не видела людей из Товарищества при оружии, – говорит женщина с ножом.

Мужчина-бесфракционник с пистолетом выглядит как-то знакомо. На нем потрепанная одежда разных цветов – черная футболка, поверх нее – драная куртка альтруиста, синие джинсы с красной строчкой и коричневые ботинки. На них цвета всех фракций – черные брюки Правдолюбия с черной футболкой Лихачества, а сверху – желтые костюмы с синими свитерами. По большей части, одежда рваная и запачканная, но не вся. Недавно украденная, предполагаю я.

– Они не из Товарищества, – заявляет мужчина с пистолетом. – Лихачи.

И тут я узнаю его. Это Эдвард, парень, проходивший инициацию вместе со мной, который был вынужден уйти из Лихачества после того, как Питер ударил его ножом для масла. Вот почему у него повязка на глазу.

Я вспоминаю, как держала его руками за голову, когда он лежал на полу и орал от боли. Как вытирала кровь, когда парня унесли.

– Привет, Эдвард, – говорю я.

Он немного наклоняет голову в мою сторону, но не опускает пистолет.

– Трис, – удивляется он в ответ.

– Кто бы вы ни были, лучше вам убраться с этого поезда, если хотите остаться в живых, – замечает женщина с ножом.

– Пожалуйста, – просит Сьюзан. У нее дрожат губы, а глаза наполняются слезами. – Мы сбежали… остальные погибли, и я не…

Она снова всхлипывает.

– Я не думаю, что смогу идти дальше, я…

У меня возникает странное желание постучаться головой о стену. Плач других людей меня сильно нервирует. Возможно, с моей стороны это эгоистично.

– Мы скрываемся от эрудитов, – объясняет Калеб. – Если спрыгнем с поезда, им будет проще найти нас. Поэтому мы были бы очень признательны, если бы вы позволили нам проехать в город вместе с вами.

– Да ну? – фыркает Эдвард. – А что хорошего вы для нас делали хоть когда-нибудь?

– Я тебе помогла, когда не помог никто другой, – говорю я. – Помнишь?

– Ты, возможно. А остальные? – спрашивает Эдвард. – Не слишком-то.

Тобиас делает шаг вперед, так что пистолет Эдварда почти упирается ему в горло.

– Меня зовут Тобиас Итон, – произносит он. – Не думаю, что ты захочешь столкнуть меня с поезда.

Эффект от его имени мгновенный и ошеломляющий. Все моментально опускают оружие и многозначительно переглядываются.

– Итон? Правда? – приподняв брови, переспрашивает Эдвард. – Признаться, не ожидал.

Он прокашливается.

– Хорошо, оставайся в вагоне. Но, когда мы въедем в город, тебе придется отправиться с нами.

Он слегка улыбается.

– Мы кое-кого знаем, кто тебя ищет, Тобиас Итон.

Тобиас и я сидим у края вагона, свесив ноги наружу.

– Ты знаешь, кто это?

Тобиас кивает.

– И кто же?

– Сложно объяснить, – отвечает он. – Мне еще очень многое надо тебе рассказать.

Я приваливаюсь к нему.

– Ага. И мне тоже.

Я не знаю, сколько времени проходит прежде, чем нам говорят, что пора спрыгивать. Мы понимаем, что находимся в той части города, где живут бесфракционники. В паре километров от того места, где я выросла. Я вспоминаю дома, мимо которых ходила, если опаздывала на автобус в школу. Один – с раскрошившимися кирпичами. К другому привалился упавший уличный фонарь.

Мы стоим у двери вагона, выстроившись в ряд, все четверо. Сьюзан хнычет.

– Что, если мы покалечимся? – спрашивает она.

Я хватаю ее за руку.

– Давай вместе. Я и ты. Я делала это дюжину раз, и, как видишь, в полном порядке.

Она кивает и сжимает мои пальцы, сильно, до боли.

– На счет «три». Раз. Два. Три.

Я прыгаю и выдергиваю ее следом за собой. Со стуком приземляюсь на ноги и бегу дальше, по инерции, но Сьюзан падает набок и катится по асфальту. Кроме ссадины на коленке, она, похоже, в норме. Другие справляются без проблем, даже Калеб, который проделывал такое лишь раз.

Непонятно, кто среди бесфракционников знает Тобиаса. Может, Дрю или Молли, которые завалили инициацию в Лихачестве, но они даже не имеют представления о его настоящем имени. Кроме того, вероятно, Эдвард уже убил их, судя по тому, как он был готов пристрелить нас. Кто-то из альтруистов или из школы.

Сьюзан потихоньку успокаивается. Она бредет рядом с Калебом, слезы на ее щеках высохли..

Тобиас, идущий позади, слегка касается моего плеча.

– Я уже давно его не осматривал, – говорит он. – Как с ним дела?

– Хорошо. К счастью, я захватила обезболивающее, – отвечаю я. Так здорово поговорить о чем-то положительном. Хотя бы о том, как заживает рана. – Но не думаю, что использовала здравый смысл. Я периодически пользуюсь этой рукой, и случалось, падала прямо на плечо.

– Когда все закончится, времени, чтобы зажить, будет достаточно.

– Ага, – отвечаю я. – Или уже не будет иметь значения, поскольку я буду мертва, – добавляю я мысленно.

– Вот, – говорит он, доставая из заднего кармана небольшой нож и отдавая его мне. – На всякий случай.

Я убираю нож в карман. Теперь я чувствую себя еще более нервно.

Бесфракционники ведут нас по улице, а потом сворачивают в мрачный переулок, где пахнет отбросами. Крысы пищат и в ужасе разбегаются у нас из-под ног. Я вижу лишь их хвосты, исчезающие между кучами мусора, пустыми мусорными баками и сырыми картонными коробками. Я дышу ртом, чтобы меня не стошнило.

Эдвард останавливается рядом с полуразвалившимся кирпичным домом и с трудом открывает железную дверь. Я вздрагиваю, инстинктивно ожидая, что здание рухнет, если он потянет ручку слишком сильно. Окна покрыты таким слоем грязи, что почти не пропускают свет. Мы идем следом за Эдвардом в комнату с мокрыми стенами. В мерцающем свете фонарика я вижу… людей.

Они сидят на скатанных постелях, копаются в открытых банках с едой или пьют воду из бутылок. Дети в одежде всех цветов снуют между взрослыми. Дети бесфракционников.

Мы на их складе. Бесфракционники, которые должны были бы жить по отдельности, хаотично, безо всякого общественного устройства… они здесь вместе. Настоящая фракция.

Увиденное меня поражает. Они совершенно нормальны. Не дерутся. Не избегают друг друга. Некоторые шутят, другие тихо переговариваются. Но постепенно осознают, что здесь находятся чужие, которых тут быть не должно.

– Пойдем, – говорит Эдвард, маня нас пальцем. – Она там.

Мы продвигаемся в глубь дома, вроде бы заброшенного, и нас встречают молчанием и внимательными взглядами. Наконец, я не сдерживаюсь и задаю мучающий меня вопрос:

– Что здесь происходит? Почему вы здесь вместе?

– Ты думала, они… мы разобщены? – через плечо бросает Эдвард. – Да, так было долгое время. Все слишком голодали, чтобы интересоваться чем-то, кроме поиска еды. Но, когда Сухари начали давать им продукты, одежду, инструмент и все такое, они стали сильнее. Начали выжидать. Они уже были такими, когда я пришел к ним, и приняли меня.

Мы выходим в темный коридор. Я чувствую себя здесь как дома. Темнота и тишина напоминают тоннели Лихачества. А вот Тобиас начинает медленно наматывать и стаскивать с пальца нитку из своей рубашки. Он понимает, к кому мы идем. А я – даже не имею представления. Как же получается, что я так мало знаю о парне, который сказал, что любит меня? Парне, чье настоящее имя обладает такой силой, что оставляет нас живыми в вагоне, полном врагов.

Эдвард доходит до металлической двери и стучит в нее кулаком.

– Подожди, ты сказал, они стали выжидать? – спрашивает Калеб. – А чего именно они ждали?

– Когда мир начнет разваливаться на части, – отвечает Эдвард. – Что сейчас и происходит.

В проеме появляется сурового вида женщина с помутневшим глазом. Другим, здоровым – она оглядывает всех нас.

– Бродяги? – спрашивает она.

– Не совсем, Тереза, – отвечает Эдвард, показывая большим пальцем через плечо. – Вот это – Тобиас Итон.

Тереза пару секунд смотрит на Тобиаса и кивает:

– Точно, он. Подожди.

Она захлопывает дверь. Тобиас судорожно сглатывает, его кадык прыгает.

– Ты знаешь, кого она должна позвать? – спрашивает Калеб у Тобиаса.

– Калеб, будь добр, заткнись, – отвечает он.

К моему удивлению, брат подавляет свое врожденное любопытство, приведшее его к эрудитам.

Дверь снова открывается, и Тереза отходит в сторону, пропуская нас внутрь. Мы входим в бывшую бойлерную, из всех стен торчат трубы и механизмы. Это настолько неожиданно, что я сразу ударяюсь локтями и коленями. Тереза ведет нас через лабиринт из железных конструкций в противоположный конец помещения, где над столом с потолка свисают несколько лампочек.

У стола стоит женщина средних лет. У нее вьющиеся черные волосы и оливковая кожа. Ее лицо жесткое и угловатое, почти что некрасивое.

Тобиас сжимает мою руку. В это мгновение я понимаю, что у него и у женщины носы одинаковой формы. На ее лице он кажется слишком крючковатым и длинным, но совершенно нормален для мужских черт. Я замечаю и другое сходство. Такая же мощная нижняя челюсть, выразительный подбородок, приподнятая верхняя губа, торчащие уши. Только глаза у нее не голубые, а темные, почти черные.

– Эвелин, – говорит он. Его голос немного дрожит.

Эвелин – имя жены Маркуса, матери Тобиаса. Я отпускаю его руку. Всего несколько дней назад я вспоминала ее похороны. А теперь она стоит передо мной, и ее взгляд холоднее, чем у любой другой женщины из Альтруизма, которых я когда-либо видела.

– Привет, – говорит она, обходя стол. – Ты выглядишь старше.

– Да, еще бы. С течением времени это со всеми случается.

Он знал, что она жива. Как давно он это выяснил?

– Ты наконец-то пришел… – с улыбкой начинает она.

– Не по той причине, о которой ты думаешь, – перебивает он. – Мы бежали от эрудитов, и единственным шансом на успех было сказать твоим кое-как вооруженным лакеям свое имя.

Должно быть, она его злит. Но я не могу отделаться от одной мысли. Знай я, что моя мама жива, – я не стала бы с ней разговаривать так, как сейчас говорит со своей матерью Тобиас. Независимо от того, что она мне сделала.

Мне становится больно. Я пытаюсь выбросить все лишнее из головы и сосредоточиться на происходящем. На столе лежит большая карта, покрытая непонятными отметками. Очевидно, карта города. На стене висит доска, на которой расчерчена таблица. Но я не могу разобраться, что в ней, она сделана стенографией, которой я не знаю.

– Хорошо, – продолжая улыбаться, говорит Эвелин, но уже без прежнего оттенка веселья во взгляде. – Тогда представь мне твоих товарищей-беженцев.

Ее взгляд падает на наши руки, которые соединены вместе. Тобиас мгновенно разжимает пальцы. Сначала он показывает на меня.

– Трис Прайор. Калеб, ее брат. Их друг, Сьюзан Блэк.

– Прайор, – говорит она. – Знала я нескольких Прайоров, но Трис среди них не было. А вот Беатрис…

– Ну, я тоже знаю нескольких Итонов, тех, что в живых, но среди них нет Эвелин, – отвечаю я.

– Я предпочитаю называть себя Эвелин Джонсон. Особенно среди альтруистов.

– А я предпочитаю называть себя Трис, – отвечаю я. – И мы не альтруисты. По крайней мере не все.

Эвелин многозначительно глядит на Тобиаса.

– Интересные у тебя друзья.

– Это перепись населения? – спрашивает Калеб, стоящий у меня за спиной, и выходит вперед с открытым ртом. – А… это? Убежища бесфракционников?

Он показывает на первую строку таблицы, где написано «7………У Б».

– В смысле точки на карте? Убежища, ну, как это правильно сказать?

– Слишком много вопросов, – отвечает Эвелин, выгибая бровь. Знакомая мимика. Как у Тобиаса. Как и нелюбовь отвечать на вопросы. – Из соображений безопасности я промолчу. В любом случае пора ужинать.

Она показывает на дверь. Сьюзан и Калеб идут первыми, следом – я, Тобиас и его мать – последние. Мы снова попадаем в лабиринт, заполненный механизмами.

– Я не дура, – тихо говорит она. – Я знаю, ты не хочешь иметь со мной ничего общего, хотя до сих пор и не понимаю, почему…

Тобиас хмыкает.

– Но, – продолжает она, – мое приглашение остается в силе. Мы можем воспользоваться твоей помощью здесь, кроме того, я в курсе, как ты относишься к системе фракций…

– Эвелин, я выбрал Лихачество, – говорит Тобиас.

– Выбор всегда можно сделать заново.

– Что дает тебе основание думать, что мне хочется провести жизнь рядом с тобой? – жестко спрашивает он. Я слышу, что он останавливается, и тоже притормаживаю.

– Я твоя мать, – отвечает она, и ее голос едва не срывается. Она, оказывается, может быть очень уязвима. – А ты – мой сын.

– Ты действительно не понимаешь, – говорит он. – Ты и малейшего представления не имеешь, что ты сделала по отношению ко мне.

Он почти шепчет.

– Я не хочу вступать в твою жалкую шайку бесфракционников. И хочу выбраться отсюда, и чем скорее, тем лучше.

– Моя жалкая шайка вдвое превосходит в численности лихачей, – отвечает Эвелин. – Тебе бы лучше принять ее всерьез. Наши действия могут определить будущее этого города.

И она перегоняет меня. Ее слова застревают у меня в ушах. Вдвое превосходит в численности лихачей. Когда их стало так много?

Тобиас глядит на меня, насупившись.

– Как давно ты узнал? – спрашиваю я.

– Около года назад, – отвечает он, приваливаясь к стене и закрывая глаза. – Она отправила зашифрованное послание лихачам. Мне. Назначила встречу в депо. Я пришел, поскольку было любопытно. Встретил ее. Живую. Это не стало счастливым воссоединением, как ты уже могла понять.

– Почему же она покинула Альтруизм?

– У нее был роман на стороне, – качая головой, поясняет он. – Ничего странного, с тех пор, как мой отец…

Он снова качает головой.

– Ну, скажем так, Маркус обращался с ней ничуть не лучше, чем со мной.

– И… поэтому ты на нее зол? Потому, что она была неверна ему?

– Нет, – очень жестко отвечает он, открывая глаза. – Нет, я зол не поэтому.

Я подхожу к нему осторожно, как к дикому зверю, аккуратно ставя ноги на бетонный пол.

– А почему?

– Она должна была уйти от моего отца, это я понимаю, – говорит он. – Но почему она не подумала о том, чтобы забрать с собой меня?

Я морщусь.

– Она оставила тебя с ним.

Бросила в худшем из кошмаров. Неудивительно, что Тобиас ее ненавидит.

– Ага, – отвечает он, топая ногой. – Именно так.

Я нащупываю его пальцы, и он сплетает их с моими. Понимаю, что задала достаточно вопросов, и не нарушаю молчания. Он заговаривает первым.

– Похоже, что бесфракционников лучше иметь друзьями, чем врагами, – говорит он.

– Возможно. Но какова будет цена этой дружбы? – отвечаю я.

Он качает головой:

– Не представляю. Но, возможно, у нас нет выбора.

Глава 9

Один из бесфракционников разводит огонь, чтобы мы могли разогреть еду. Те, кто хочет поесть, собираются вокруг большой металлической чаши, в которой и развели огонь. Разогревают банки с едой, а потом их передают по кругу, вместе с ложками и вилками, чтобы каждый мог взять по кусочку. Я стараюсь не думать о том, сколько разной заразы может распространяться таким способом, и опускаю ложку в банку с супом.

Эдвард плюхается на землю рядом и принимает у меня жестянку с супом.

– Значит, вы все из Альтруизма, а? – спрашивает он, вылавливая несколько лапшичек и кусок морковки. Засовывает их в рот и передает банку женщине, сидящей слева.

– Были, – уточняю я. – Тобиас и я перешли, сам понимаешь, и…

Внезапно я понимаю – не стоит упоминать о том, что Калеб перешел в Эрудицию.

– А Калеб и Сьюзан – все еще альтруисты, да.

– И он твой брат. Калеб, – говорит он. – Бросила семью, чтобы уйти в Лихачество?

– Ты говоришь, как настоящий правдолюб, – раздраженно отвечаю я. – Не оставишь свое мнение при себе?

– На самом деле сначала он был эрудитом. А не правдолюбом, – замечает Тереза, наклоняясь к нам.

– Ага, я знаю. Я…

– И я тоже, – перебивает она меня. – Но пришлось уйти.

– Что случилось?

– Умишка не хватило, – отвечает она, беря у Эдварда банку с бобами и засовывая в нее ложку. – Получила недостаточно высокую оценку в тесте интеллекта во время инициации. «Будешь всю жизнь мыть полы в лаборатории, – сказали они. – Или можешь убираться отсюда». Я решила уйти.

Глядя на ложку, она вылизывает ее дочиста. Я беру у нее бобы и передаю Тобиасу, который смотрит на огонь.

– И много тут у вас из Эрудиции? – спрашиваю я.

Тереза качает головой.

– Большинство из Лихачества, на самом деле, – отвечает она, кивая в сторону Эдварда, который кривится, слыша эти слова. – Потом – Эрудиция, Правдолюбие, немного из Товарищества. В Альтруизме инициацию никто не заваливает, так что их очень мало, кроме тех, кто выжил после симуляционной атаки и присоединился к нам как беженцы.

– Почему-то ситуация с лихачами меня не удивляет, – говорю я.

– Ну да. У вас – одна из самых жестких инициаций, и вся эта штука с возрастом.

– Какая штука с возрастом? – спрашиваю я и гляжу на Тобиаса. Он прислушивается к нашему разговору и выглядит почти нормально. Он задумчив, синие глаза отблескивают в свете огня.

– Когда лихач достигает определенного уровня упадка физических сил, ему предлагают уйти, – отвечает он. – Тем или иным способом.

– Каков же второй? – спрашиваю я. Мое сердце колотится, будто я уже знаю ответ, но не могу себе признаться.

– Скажем так, для некоторых смерть лучше, чем бесфракционники, – отвечает Тобиас.

– Идиоты, – усмехается Эдвард. – Я лучше буду бесфракционником, чем лихачом.

– Значит, тебе повезло, если ты оказался здесь, – холодно отвечает Тобиас.

– Повезло? – хмыкает Эдвард. – Ага, с одним глазом остаться и все прочее.

– Припоминаю, ходили слухи о том, что ты сам спровоцировал нападение, – говорит Тобиас.

– О чем ты? – возражаю я. – Он был лучшим, вот и все, а Питер ему завидовал, и просто…

Я замечаю на лице Эдварда кривую усмешку и замолкаю. Возможно, я не в курсе всех фактов.

– Был один случай, – продолжает Эдвард. – Питер не победил. Но это не оправдывает удара в глаз ножом для масла.

– Тут спорить не о чем, – говорит Тобиас. – Если тебе от этого легче будет, знай, его ранили в руку во время симуляционной атаки, в упор.

Разговор явно доставляет Эдварду удовольствие, его ухмылка становится еще шире.

– И кто это сделал? – спрашивает он. – Ты?

– Трис, – качая головой, отвечает Тобиас.

– Молодец, – говорит Эдвард.

Я киваю, но мне не слишком-то приятно получать поздравления за такое.

Ну, не настолько неприятно, в конце концов, это же был Питер.

Я смотрю на огонь, пожирающий куски дерева. Языки пламени колеблются и движутся, как и мои мысли. Я вспоминаю, что ни разу не видела пожилых лихачей. Мой отец не мог подняться по тропам Ямы, потому что был слишком стар. Я осознаю больше, чем хотелось бы.

– Насколько хорошо ты знаешь текущую ситуацию? – спрашивает Эдварда Тобиас. – Все ли лихачи переметнулись к эрудитам? Что делают правдолюбы?

– Лихачи разделились примерно пополам, – отвечает Эдвард, продолжая жевать. – Часть – в районе Эрудиции, другая – у правдолюбов. Те из альтруистов, что выжили, – с нами. Больше пока ничего не произошло. Кроме того, что, как понимаю, случилось с вами.

Тобиас кивает. Я чувствую облегчение от того, что по крайней мере половина лихачей не стала предателями.

Ем ложку за ложкой, пока мой желудок не наполняется. Потом Тобиас отыскивает нам тюфяки и одеяла, и мы укладываемся, найдя свободное место. Когда он наклоняется, чтобы развязать ботинки, я вижу на его пояснице татуировку с символом Товарищества. Ветви изгибаются по обе стороны позвоночника. Когда он выпрямляется, я перешагиваю через одеяла и обнимаю его за талию, поглаживая татуировку пальцами.

Тобиас закрывает глаза. Надеясь, что неверный свет огня дает нам достаточно уединения, я провожу руками по его спине, касаясь каждой из татуировок. Представляю себе глаз, символ Эрудиции, наклоненные весы Правдолюбия, сложенные руки Альтруизма и огненные языки Лихачества. Другой рукой нахожу вытатуированное пламя у него на груди. Он тяжело дышит, я чувствую это щекой.

– Хорошо было бы нам остаться наедине, – мечтательно говорит он.

– И я этого хочу, – отвечаю я.

Под шум разговоров я постепенно проваливаюсь в сон. Сейчас мне легче заснуть, если вокруг есть какой-нибудь шум. Я могу сосредоточиться на звуках, и отвлечься от мыслей, которые заполняют мою голову в тишине. Возня вокруг – спасение для осиротевших и виноватых.

Я просыпаюсь, когда от огня остаются едва светящиеся угли. Бодрствуют лишь немногие из бесфракционников. Пару секунд я пытаюсь понять, что случилось. И слышу голоса Эвелин и Тобиаса меньше чем в метре от меня. Лежу неподвижно, надеясь, что они не обратят на меня внимания.

– Ты должна рассказать мне, что тут происходит, если хочешь, чтобы я захотел помочь тебе, – говорит он. – Хотя до сих пор и не представляю, зачем я тебе вообще нужен.

Я вижу на стене тень Эвелин, дрожащую в такт пламени. Она худощавая и сильная, как Тобиас. Она запускает пальцы в волосы, начиная говорить.

– Что именно ты хочешь знать, конкретно?

– Расскажи про таблицу.

– Твой друг прав. На карте и в таблице перечислены и указаны наши убежища, – отвечает она. – Не прав он насчет переписи населения… до некоторой степени. Цифры отражают не все количество бесфракционников. Только определенных людей. Думаю, ты догадываешься, каких именно.

– У меня сейчас нет настроения решать задачки.

Она вздыхает.

– Дивергентов. Мы ведем подсчет дивергентов.

– Как вы их определяете?

– До атаки в рамках помощи, которую оказывали нам альтруисты, было проведено тестирование бесфракционников на определенную генетическую аномалию, – отвечает она. – В рамках исследования заново проводился тест на проверку склонности. Иногда были проверки и посложнее. Но они подтвердили факт, что среди нас самая большая группа дивергентов в городе.

– Я не понимаю. Почему…

– Почему среди бесфракционников больше всего дивергентов?

Она усмехается.

– Совершенно очевидно, те, кто не может ограничить себя строго определенным образом жизни и мышления, чаще всего покидают фракцию или проваливают инициацию, так?

– Дело в другом, – говорит он. – Я хотел понять, почему тебя беспокоит, сколько тут дивергентов.

– Эрудитам нужна армия. Временно они обрели ее в виде лихачей. Теперь им нужно еще больше, и мы – очевидное место поисков, пока они не выяснили, насколько много у нас дивергентов. В том случае, если они еще этого не сделали, я хочу знать, сколько у нас людей, способных противостоять симуляциям.

– Откровенно, – говорит он. – А зачем было искать дивергентов альтруистам? Ведь не для того, чтобы помочь Джанин, так?

– Конечно, нет, – отвечает она. – Но пока я точно не знаю. Альтруисты неохотно делились информацией, если в их глазах это выглядело лишь удовлетворением любопытства. Они говорили нам ровно столько, сколько считали необходимым.

– Странно, – говорит Тобиас.

– Возможно, тебе следует спросить твоего отца, – замечает она. – Ведь именно он сказал мне про тебя.

– Про меня, – повторяет Тобиас. – Что?

– Он подозревает, что ты дивергент, – отвечает она. – Он все время следил за тобой. Подмечал особенности твоего поведения. Был очень внимателен. Именно поэтому… именно поэтому я думала, что с ним ты будешь в безопасности. В большей, чем со мной.

Тобиас ничего не отвечает на это.

– А теперь вижу, что была не права.

Он продолжает молчать.

– Хотела бы я… – начинает она.

– Не смей даже пытаться извиниться, – дрожащим голосом говорит он. – Это не то, что можно поправить одной-двумя фразами и объятиями или чем-то в этом роде.

– Хорошо, не буду, – кивает она.

– Зачем бесфракционники объединяются? – спрашивает он. – Что ты собираешься делать?

– Мы хотим свергнуть эрудитов, – отвечает Эвелин. – Когда мы от них избавимся, ничто не остановит нас на пути к власти в правительстве.

– Так вот в чем тебе нужна моя помощь. Свергнуть продажное правительство и установить тиранию бесфракционников.

Он хмыкает.

– Без вариантов.

– Мы не хотим становиться тиранами, – отвечает она. – Мы построим новое общество. Без фракций.

У меня пересыхает во рту. Без фракций? Мир, в котором никто не знает, кто он такой и что ему лучше подходит? Такого я себе даже представить не могу. Для меня это означает лишь хаос и взаимное отчуждение.

Тобиас усмехается.

– Хорошо. Так как ты хочешь свергнуть эрудитов?

– Иногда радикальные перемены требуют радикальных мер.

Тень Эвелин приподнимает плечо.

– Я понимаю, такое потребует серьезных разрушений.

Я вздрагиваю. Где-то, в темной части моей личности, я приветствую разрушение, если уничтожать будут эрудитов. Но сейчас это слово обретает для меня новое значение. Теперь я знаю, как это выглядит. Тела в серых одеждах, лежащие на тротуарах. Лидеры Альтруизма, которых убивают прямо на лужайках перед их домами, рядом с почтовыми ящиками. Я вжимаюсь лицом в тюфяк так, что лбу становится больно. Чтобы избавиться от воспоминаний. Избавиться.

– Вот для чего ты нам нужен, – говорит Эвелин. – Чтобы сделать это, необходима помощь лихачей. У них есть оружие и боевой опыт. А ты сможешь закрыть пропасть между ними и нами.

– Ты считаешь, я важный человек среди лихачей? Ты ошибаешься. Я – просто человек, который мало чего боится.

– Я полагаю, ты стал важным человеком среди них, – отвечает Эвелин. Она встает, и ее тень протягивается от пола до потолка. – И уверена, ты найдешь способ это сделать, если пожелаешь. Подумай.

Она откидывает назад вьющиеся волосы и завязывает их в узел.

– Двери открыты всегда.

Спустя пару минут он снова ложится рядом со мной. Я не желаю признаваться, что подслушивала, но очень хочу сказать ему одну вещь. Я не верю Эвелин, бесфракционникам и любому другому человеку, который так непринужденно говорит об уничтожении целой фракции.

Но прежде, чем я набираюсь смелости заговорить, его дыхание становится медленным и ровным. Он засыпает.

Глава 10

Я провожу рукой по шее, чтобы приподнять прилипшие волосы. Все тело болит, особенно ноги, которые просто жжет, даже когда я не шевелюсь. И пахну я не слишком приятно. Мне бы помыться.

Я выхожу в коридор и ищу душевую. Оказываюсь не единственной, у кого возникло такое желание. У душевых стоят несколько женщин. Половина из них обнажена, но остальных это совершенно не волнует. Найдя свободное место в углу, я сую голову под кран и стою под потоком холодной воды.

– Привет, – радуется мне Сьюзан. Я поворачиваюсь в сторону. Вода течет по носу и щекам. Она приносит два полотенца, белое и серое, с обтрепанными краями.

– Привет, – отвечаю я.

– У меня есть идея, – говорит она. Поворачивается ко мне спиной и расставляет руки в стороны, держа полотенце и тем самым отгораживая меня от остальных. Я вздыхаю с облегчением. Уединение. Хоть какое-то, насколько здесь возможно.

Я быстро раздеваюсь и хватаю кусок мыла, лежащий на полке.

– Как ты? – спрашивает она.

– Нормально, – отвечаю я, зная, что она спрашивает лишь потому, что так требуют правила, установленные в Альтруизме. Как бы мне хотелось, чтобы она говорила со мной свободно, без оглядки на правила. – А ты, Сьюзан?

– Лучше. Тереза сказала, что в убежищах бесфракционников теперь живет большая группа из Альтруизма, – говорит Сьюзан. Я намыливаю голову.

– А-а, – отвечаю я. Снова сую голову под струю воды и тру волосы левой рукой, чтобы вспенить мыло. – Ты собираешься к ним?

– Да, – отвечает Сьюзан. – Если тебе не нужна моя помощь.

– Спасибо за предложение, но, думаю, твоя фракция сейчас нуждается в тебе больше, – говорю я, закрывая кран. Хорошо бы, еще не надо было одеваться. Слишком жарко для джинсовых штанов. Но я хватаю с пола другое полотенце и спешно вытираюсь.

Надеваю красную рубашку. Очень не хочется снова носить что-то грязное, но у меня нет выбора.

– Думаю, что у некоторых женщин из бесфракционников есть запасная одежда, – гворит Сьюзан.

– Может, ты и права. Хорошо, теперь твоя очередь.

Я стою с полотенцем в руках, пока Сьюзан моется. Через некоторое время руки начинают болеть, но она не обращала внимания на свою боль ради меня, значит, я сделаю для нее то же самое. Когда она принимается за волосы, вода брызжет мне на ноги.

– Никогда бы не подумала, что мы окажемся вместе в такой ситуации, – замечаю я. – Болтать в общем душе заброшенного дома, спасаясь от эрудитов.

– Я считала, мы будем жить рядом, – отвечает Сьюзан. – Ходить вместе на общественные мероприятия. Вместе провожать детей до автобуса.

Я прикусываю губу. Это моя вина, что такого никогда не произойдет. Потому, что я выбрала другую фракцию.

– Извини, не хотела заводить об этом речь, – говорит она. – Просто жалко, что я не обращала достаточно внимания на твою жизнь. Если бы я так делала, возможно, я б лучше знала, что происходит внутри тебя. Я вела себя эгоистично.

Я усмехаюсь.

– Сьюзан, в твоем поведении нет ничего плохого.

– Все, – говорит она. – Не дашь полотенце?

Закрыв глаза, я поворачиваюсь, чтобы она взяла полотенце из моих рук. Когда в душевую входит Тереза, заплетая волосы в косу, Сьюзан спрашивает ее насчет запасной одежды.

Когда мы, наконец, выходим, на мне джинсы и черная рубашка, такая свободная, что едва не сваливается с плеч. На Сьюзан свободные брюки и белая рубашка Правдолюбия с воротничком. Она застегивает ее под горло. Скромность Альтруизма доходит до полного пренебрежения комфортом.

Когда я снова оказываюсь в большой комнате, некоторые бесфракционники выходят оттуда с ведерками краски и кистями. Я провожаю их взглядом.

– Они напишут послание для остальных убежищ, – говорит Эвелин, которая стоит позади меня. – На одной из досок. Коды базируются на личной информации, типа любимого цвета, имени домашнего питомца в детстве и тому подобного.

Я не понимаю, почему она решила сказать что-то о кодах бесфракционников именно мне, пока не поворачиваюсь. У нее в глазах то же самое выражение, что было у Джанин, когда та сказала, что разработала сыворотку, которая подчинит его. Гордость.

– Умно, – говорю я. – Твоя идея?

– На самом деле, да, – пожимает плечами она. Но меня не обманешь. Она только пытается выглядеть безразличной. – Я перешла в Альтруизм из Эрудиции.

– Ого, – удивляюсь я. – Не поспевала за бурной жизнью академии?

– Вроде того, – отвечает она. Приманка пролетела мимо.

– Думаю, твой отец сделал это по такой же причине, – говорит она после паузы.

Я уже готова уйти, закончив разговор, но ее слова сдавливают мне голову, будто Эвелин выжимает мне мозги руками. Я непонимающе гляжу на нее.

– Ты не знала? – нахмурившись, спрашивает она. – Извини. Я забыла, члены фракций редко обсуждают вопрос о переходе.

– Что? – срывающимся голосом кричу я.

– Твой отец родился в Эрудиции, – говорит она. – Его родители дружили с родителями Джанин Мэтьюз, когда были живы. Твой отец и Джанин вместе играли, будучи детьми. В школе я видела, как они обменивались книгами.

Я представляю себе моего отца, взрослого мужчину, непринужденно сидящего рядом с Джанин, взрослой женщиной, за столом в кафетерии. Сама мысль кажется мне такой абсурдной, что я хмыкаю и почти смеюсь. Это не может быть правдой.

За одним исключением. Он никогда не рассказывал мне о родителях и о своем детстве.

И у него не было такого спокойного характера, который бывает у выросших в Альтруизме.

А его ненависть к Эрудиции – слишком неистова. Должны быть личные мотивы.

– Извини, Беатрис, – говорит Эвелин. – Я не собиралась бередить тебе свежие раны.

– Именно это ты сделала, – нахмурившись, отвечаю я.

– Что ты имеешь в виду…

– Слушай меня внимательно, – говорю я тихо. Гляжу поверх ее плеча, чтобы убедиться, что нас не услышит Тобиас. Но вижу там лишь сидящих в углу Калеба и Сьюзан, передающих друг другу туда-сюда банку с арахисовым маслом. Тобиаса нет. – Я не дура, – продолжаю я. – Я вижу, ты просто хочешь его использовать. И я скажу ему об этом, если он сам уже не догадался.

– Дорогая моя девочка, я – член его семьи, – отвечает она. – Я – навсегда. А ты – явление временное.

– Ага, – говорю я. – Мама его бросила, папа бил. Как он может не хранить верность такой чудесной семье?

Я ухожу. Мои руки трясутся. Я сажусь на пол рядом с Калебом. Сьюзан уже на другом конце комнаты, помогает убираться бесфракционнику. Он дает мне банку с арахисовым маслом. Я вспоминаю ряды кустов арахиса в теплицах Товарищества. В нем много жиров и белков, а это важно, особенно – для бесфракционников. Я зачерпываю немного масла пальцем и слизываю.

Следует ли мне рассказать ему то, что только что поведала Эвелин? Я не хочу давать ему повод думать, что Эрудиция – у него в крови. Я не собираюсь помогать ему вернуться к ним.

Пока что я оставлю эти сведения при себе.

– Мне надо с тобой кое о чем поговорить, – предлагает Калеб.

Я киваю, продолжая слизывать арахисовое масло, теперь уже с неба.

– Сьюзан хочет сходить к альтруистам, проведать их, – говорит он. – Я тоже. А еще мне необходимо быть уверенным, что с ней ничего не случится. Но тебе нельзя быть здесь одной.

– Не проблема, – отвечаю я.

– Почему бы тебе не присоединиться к нам? – спрашивает он. – Альтруисты с радостью примут тебя обратно, я уверен.

Я также. В Альтруизме не копят обиды. Но я и так пребываю на краю пропасти отчаяния. Если вернусь в фракцию, к которой принадлежали мои родители, она меня поглотит.

Я качаю головой.

– Мне надо отправиться к правдолюбам и выяснить, что происходит, – заявляю я. – С ума сойду, если не узнаю.

Я с трудом улыбаюсь.

– Но ты иди, конечно. Ты поддержишь Сьюзан. Ей сейчас вроде лучше, но ты ей все равно нужен.

– Хорошо, – соглашается Калеб. – Ну, попытаюсь присоединиться к вам позже. Будь поосторожнее.

– Разве я не всегда такая?

– Нет, думаю, нормальное слово, которое тебе подходит всегда, это «безрассудная».

Он слегка сжимает мне здоровое плечо. Я отправляю в рот следующую порцию арахисового масла.

Из мужской душевой выходит Тобиас. Вместо красной рубашки Товарищества на нем черная футболка, а его короткие волосы блестят от воды. Наши взгляды встречаются, и я понимаю – пора в дорогу.

Район правдолюбов большой, как целый мир. По крайней мере кажется мне таким.

Они живут в большом бетонном здании, рядом с тем, что когда-то было рекой. Вывеска на здании сохранилась не полностью, остались буквы «MERC IS MART». Когда-то это было название «Merchandise Mart» – «Товарный супермаркет», но большинство людей называют его «Merciless Mart»<$FИгра слов. «Merciless Mart» (англ.) – дословно: рынок безжалостности.>, «Супермаркет Безжалостности». Поскольку правдолюбы беспощадны, хоть и честны. Самим им это прозвище, похоже, нравится.

Я не знаю, чего ждать, поскольку никогда здесь не была. Тобиас и я останавливаемся у входа и переглядываемся.

– Вот мы и на месте, – говорит он.

Я не вижу ничего, кроме своего отражения в стеклянных дверях. Я уставшая и грязная. Впервые мне приходит мысль, что мы ничего не должны были делать. Просто спрятаться у бесфракционников, и пусть другие со всем разбираются. Мы были бы никем, но вместе и в безопасности.

Он все еще не рассказал мне о своем ночном разговоре с матерью, и я не думаю, что собирается. Он так стремился попасть к правдолюбам, что я начинаю думать, не планирует ли он что-то втайне от меня.

И я вхожу в здание. Может, я решаю, что если уж мы так влипли, то надо выяснить, в чем дело. Я – дивергент, значит, я не ничтожество, и больше не может быть «безопасных» мест, и у меня есть другие дела в жизни, помимо того, чтобы играть в семью с Тобиасом. Очевидно, он согласится со мной.

Вестибюль просторный, хорошо освещенный, с полом из черного мрамора, тянущимся до самых лифтов. В центре на полу выложено кольцо из белых мраморных плит, внутри которого изображен символ Правдолюбия – наклонные весы, символизирующие то, что истина весит больше лжи. В вестибюле полно лихачей с оружием.

Одна лихачка с рукой на перевязи подходит к нам, держа пистолет перед собой и наставив его на Тобиаса.

– Назовите себя, – говорит девушка. Молодая, но не настолько, чтобы знать Тобиаса.

Следом подбираются остальные. Некоторые глядят на нас с подозрением, но большинство – с любопытством. Но в их глазах вспыхивает нечто еще более странное. Они узнают нас. Наверняка они встречали Тобиаса, но откуда догадались про меня?

– Четыре, – говорит Тобиас. – Трис, – кивает на меня. – Лихачи, оба.

У девушки расширяются глаза, но она не опускает оружие.

– Зачем вы здесь? – спрашивает она. Некоторые из лихачей выходят вперед, но осторожно, будто мы представляем для них опасность.

– А в чем проблема? – спрашивает Тобиас.

– Вы вооружены?

– Конечно, ведь я лихач или кто?

– Стоять, руки за голову, – поспешно говорит она, будто и не надеясь, что мы подчинимся. Я гляжу на Тобиаса. Почему все ведут себя так, будто мы сейчас на них набросимся?

– Мы вошли через главный вход, – медленно говорю я. – Думаете, мы бы это сделали, если бы хотели напасть на вас?

Тобиас не смотрит на меня. Касается пальцами затылка. Спустя секунду я делаю то же самое. Лихачи обступают нас. Один начинает обыскивать Тобиаса, с ног до головы, а другой вынимает пистолет, который был у него за поясом. Еще один, круглолицый парнишка с румяными щеками, извиняюще глядит на меня.

– У меня нож в заднем кармане, – произношу я. – Начнешь лапать – пожалеешь.

Он невнятно что-то бормочет, и одними пальцами вытаскивает нож за рукоятку, стараясь не касаться меня.

– Что происходит? – спрашивает Тобиас.

Девушка переглядывается с остальными.

– Извини, но нам приказали арестовать тебя сразу же, как ты появишься, – отвечает она.

Глава 11

Они окружают нас, но не связывают руки, и ведут к лифтам. Я несколько раз спрашиваю, за что нас арестовали, но никто даже не смотрит в мою сторону. Я сдаюсь и иду молча, как Тобиас.

Мы поднимаемся на третий этаж, где нас отводят в небольшую комнату с белым мраморным полом. В ней – никакой мебели, кроме скамейки у дальней стены. У каждой фракции есть комнаты, куда помещают тех, кто может причинить другим неприятности.

Дверь закрывают, щелкает замок. Мы снова одни.

Тобиас сидит на скамейке нахмурившись. Я хожу перед ним взад-вперед. Если он хочет сказать мне, зачем мы сюда пришли, то объяснит, так что я не спрашиваю. Пять шагов вперед, пять назад, в одном ритме. Будто я надеюсь, что движение поможет мне додуматься насчет чего-то.

Если эрудиты не взяли верх над правдолюбами, а Эдвард сказал нам именно это, то зачем правдолюбам нас арестовывать? Что мы им плохого сделали?

Если эрудиты еще не взяли власть окончательно, единственное возможное преступление – сговор с ними. Не сделала ли я чего-то такого, что можно истолковать как сговор? Я сильно прикусываю нижнюю губу. Я застрелила Уилла. И еще нескольких лихачей. Они были под воздействием симуляции, но правдолюбы или не в курсе, или не считают это оправданием.

– Ты не можешь успокоиться, а? – говорит Тобиас. – Ты мне нервы взвинчиваешь.

– Я так сама успокоиться пытаюсь.

Он наклоняется вперед, ставя локти на колени, и глядит в пол между кроссовок.

– Рана у тебя на губе говорит об обратном.

Я сажусь рядом с ним, поджав колени и обхватив их левой рукой. Правая болтается сбоку. Он долго ничего не говорит, и я сжимаю ноги рукой все сильнее. Мне кажется, что чем меньше я стану, тем безопаснее.

– Иногда мне кажется, ты мне не доверяешь, – говорит он.

– Я доверяю тебе, – отвечаю я. – Конечно, доверяю. Почему ты так подумал?

– Просто есть что-то, чего ты мне не говоришь. Я признался тебе в таком…

Он качает головой.

– Я не рассказал бы этого никому и никогда. С тобой что-то происходит, но ты пока молчишь.

– Много чего происходит. И ты знаешь, – отвечаю я. – И, кстати, что насчет тебя? Я тебе то же самое могу сказать.

Он касается моей щеки, запускает пальцы в волосы и игнорирует мой вопрос.

– Если все из-за твоих родителей, – шепчет он, – просто выговорись, и я поверю.

Наверное, в его глазах могло бы быть опасение, учитывая, где мы находимся, но они темны и неподвижны. Они уводят меня в хорошо знакомые места. Безопасные. Там я смогла бы признаться в убийстве одного из его лучших друзей, и я не боялась бы того, как Тобиас потом посмотрит на меня.

Я кладу свою ладонь поверх его.

– Все из-за этого, – слабым голосом отвечаю я.

– Ладно, – говорит он и касается моих губ своими. Мне сводит живот от чувства вины.

Дверь открывается. Появляются несколько человек. Два человека, правдолюбы, с пистолетами в руках, темнокожий правдолюб постарше, незнакомая женщина-лихач. И наконец, входит Джек Кан, представитель Правдолюбия в правительстве.

По меркам всех фракций, он молодой глава фракции, всего лишь тридцати девяти лет от роду. Но для лихачей это – ничто. Эрик стал главой Лихачества в семнадцать. Но, вероятно, именно здесь кроется причина, по которой остальные фракции не принимают всерьез наше мнение и наши решения.

Джек симпатичный, с короткими черными волосами, высокими скулами и теплым взглядом раскосых, как у Тори, глаз. Но, несмотря на приятный внешний вид, его никто не называет очаровательным, вероятно, потому, что он правдолюб, а у них обаяние считается орудием обмана. Я надеюсь, он скажет нам, что происходит, не тратя времени на любезности. Это сейчас многого стоит.

– Они доложили мне, что вы удивились факту вашего ареста, – говорит он низким, но странно невыразительным голосом, от которого, кажется, не будет эха даже на дне пещеры. – Для меня такое означает либо то, что против вас выдвинуто ложное обвинение, либо то, что вы изображаете невиновность. Единственным…

– В чем нас обвиняют? – перебиваю я.

– Его обвиняют в преступлениях против человечности. Тебя обвиняют в пособничестве ему.

– Преступления против человечности? – подает голос Тобиас. Он разозлен. – Каких?

– Мы видели видеозапись атаки. Ты управлял симуляцией, – отвечает Джек.

– И откуда она у вас? Мы же забрали диск с данными, – говорит Тобиас.

– Ты взял одну копию. А вся видеозапись из района Лихачества была передана на другие компьютеры по всему городу, – отвечает Джек. – Мы видели, как ты управлял симуляцией, потом едва не забил ее до смерти, пока она не сдалась. Потом ты остановился, у вас произошло примирение любящих, и вы украли жесткий диск. Единственное этому объяснение таково, что симуляция была окончена, и вы не хотели, чтобы запись попала нам в руки.

Я едва удерживаюсь от того, чтобы расхохотаться. Мой самый героический поступок в моей жизни, единственное, что я сделала стоящего, и они думают, что я работала на эрудитов.

– Симуляция не закончилась, – говорю я. – Мы остановили ее, ты…

Джек поднимает руку.

– Мне неинтересно, что вы будете говорить сейчас. Вы расскажете правду, когда будете допрошены с применением сыворотки правды.

Кристина однажды рассказывала мне про эту штуку. Она призналась, что самое трудное в инициации Правдолюбия – получить укол сыворотки правды и отвечать на личные вопросы перед лицом всех членов фракции. Мне не надо слишком глубоко в себе рыться, чтобы понять, это – последнее, что мне хочется получить в виде укола.

– Нет, ни за что, – возмущаюсь я, качая головой.

– У тебя есть что скрывать? – спрашивает Джек, приподнимая брови.

Я хочу ответить ему, что у любого человека хотя бы с каплей собственного достоинства есть вещи, которые он не открывает никому, но не хочу вызывать подозрений. И просто качаю головой.

– Ладно.

Он смотрит на часы.

– Полдень уже миновал. Допрос пройдет в семь вечера. Не пытайтесь к нему готовиться. Под влиянием сыворотки вы ничего не сможете скрыть.

Развернувшись на месте, он выходит.

– Какой добрый человек, – иронизирует Тобиас.

Вскоре группа вооруженных лихачей сопровождает меня в душевую. Я наслаждаюсь процессом, держа руки под горячей водой, пока они не краснеют, и глядя на себя в зеркало. Когда я жила в Альтруизме, мне не дозволялось часто смотреть в зеркала, а я считала, что за три месяца человек может сильно измениться. Но сейчас мне хватило пары дней.

Я выгляжу старше. Может, из-за коротких волос или из-за того, что все произошедшее застыло на моем лице, словно маска. В любом случае я всегда думала, будет здорово, когда я перестану выглядеть ребенком. Но сейчас я чувствую лишь ком в горле. Я уже не та девочка, которую знали мои родители. И они уже никогда не увидят, какой я теперь стала.

Я отворачиваюсь и ударяю обеими ладонями в дверь, распахивая ее.

Когда лихачи приводят меня обратно в комнату для арестантов, я застываю в дверях. Тобиас выглядит точно так же, как в тот день, когда я впервые его встретила. Черная футболка, короткие волосы, жесткий взгляд. Его внешний вид всегда приводил меня в нервное возбуждение, я помню, как схватила его за руку, за пределами тренировочного зала, всего на пару секунд, и как мы сидели на скалах у расщелины. Как мне не хватает всего того, что было там.

– Есть хочешь? – спрашивает он. Дает мне сэндвич со стоящей перед ним тарелки.

Я беру сэндвич и сажусь. Прислоняю голову к его плечу. Все, что нам остается – ждать. Это мы и делаем. Съедаем все. Сидим, пока не устаем. Ложимся рядом друг с другом на полу, касаясь плечами и глядя в белый потолок.

– Что именно ты боишься сказать? – спрашивает он.

– Все подряд. Не хочу это проживать заново.

Он кивает. Я закрываю глаза и прикидываюсь, что заснула. В комнате нет часов, и я не могу считать минуты, оставшиеся до допроса. Наверное, здесь вообще время не существует. Но я чувствую, что вечер приближается со всей неизбежностью, и секунды давят, будто вдавливают меня в мраморные плитки пола.

Может, время бы протекло быстро, если бы не чувство вины. Ведь я знаю правду, но запрятала ее так далеко, что ее не знает даже Тобиас. Может, мне и не следует бояться, а честность облегчит мою жизнь.

Видимо, я и вправду засыпаю, поскольку дергаюсь, услышав звук открывающейся двери. Входят несколько лихачей. Одна из девушек зовет меня по имени. Кристина расталкивает остальных и бросается на меня, обнимая. Ее пальцы впиваются прямо в рану на плече, и я вскрикиваю.

– Пулевая рана, – объясняю я. – Плечо. Ух.

– О боже! Извини, Трис, – говорит она, отпуская меня.

Она тоже не похожа на ту Кристину, которую я знала. Волосы короче, как у мальчишки, кожа больше серая, чем коричневая. Она улыбается мне, но глаза остаются такими же, как и были. Усталыми. Я пытаюсь улыбнуться в ответ, но слишком нервничаю. Кристина будет на допросе. Она услышит, что я сделала с Уиллом. И никогда меня не простит.

Если я не справлюсь с сывороткой?

А хочу ли я такого, на самом деле? Чтобы весь ужас вечно гнил внутри меня?

– Ты в порядке? Услышала, что ты здесь, и вызвалась эскортировать тебя, – говорит она, когда мы выходим из арестантской. – Я знаю, ты не предатель.

– Я в порядке. Спасибо, что веришь, – отвечаю я. – Ты как?

– О, я…

Она умолкает и прикусывает губу.

– Тебе никто не говорил… в смысле, может, сейчас неподходящее время, но…

– Что? Что такое?

– У… Уилл погиб во время атаки.

Она встревоженно глядит на меня и выжидающе. Чего она ждет?

Ох. Я не должна показывать, что знаю о смерти Уилла. Я должна сделать вид, что эмоционально реагирую на весть, но не смогу сделать это убедительно. Лучше признаться. Но непонятно, как ей сообщить, не рассказывая всего.

Мне внезапно становится дурно. Я раздумываю, как лучше обмануть лучшую подругу.

– Я видела, – говорю я. – Как раз на мониторе, когда была на посту управления. Мне очень жаль, Кристина.

– О, – отвечает она и кивает. – Ну… хорошо, что ты в курсе. Мне не хотелось, чтобы для тебя это стало новостью здесь, среди всех.

Усмешка. Блеснувшая улыбка. Ничто уже не будет таким, как прежде.

Мы заходим в лифт. Я чувствую, что Тобиас смотрит на меня. Он знает, что я солгала насчет монитора. Я гляжу прямо, делая вид, что не сгораю от стыда.

– Насчет сыворотки правды не беспокойся, – шепчет она. – Это легко. Ты едва понимаешь, что происходит, когда находишься под ее воздействием. Лишь когда заканчивается действие, ты осознаешь, что сказала. Я проходила это испытание еще ребенком, у правдолюбов это нормальная практика.

Остальные лихачи в лифте переглядываются. В нормальных обстоятельствах кто-нибудь обязательно выговорил бы ей за такие разговоры о фракции. Но в жизни Кристины вряд ли еще будет случай, когда ей придется конвоировать лучшую подругу, подозреваемую в предательстве, на публичный допрос.

– Остальные в порядке? – волнуюсь я. – Юрайя, Линн, Марлен?

– Все здесь, кроме Зика, брата Юрайи, который с другими лихачами, – отвечает она.

– Что?

Зик, который застегивал на мне ремни там, на крыше небоскреба, – предатель?

Лифт останавливается на верхнем этаже, и все начинают выходить.

– Понимаю, – говорит она. – Никто не ожидал.

Она берет меня под руку и тянет к дверям. Мы идем по коридору с черным мраморным полом. Наверное, в жилище правдолюбов несложно потеряться, поскольку все выглядит одинаково. Проходим через еще один коридор и двойные двери.

Снаружи «Супермаркет Безжалостности» выглядит простым прямоугольным зданием с узким выступом посередине. Изнутри эта выступающая часть оказывается огромным помещением в три этажа высотой, с пустыми проемами в стенах вместо окон. В окнах наверху я вижу темнеющее беззвездное небо.

Здесь мраморный пол белый, с черным символом Правдолюбия посередине. По стенам горят установленные рядами тусклые желтые лампы, и все помещение словно светится. А каждый звук отдается эхом.

Большинство правдолюбов и остатки лихачей уже пришли. Некоторые сидят на скамьях со спинками, стоящих по периметру, но места хватает не всем, и остальные стоят вокруг эмблемы Правдолюбия. В центре символа, между чашами наклоненных весов, стоят два пустых стула.

Тобиас берет меня за руку, и мы сплетаем наши пальцы.

Охранники-лихачи выводят нас в центр зала, где нас встречает перешептывание и возмущенные возгласы. На скамье в первом ряду я вижу Джека Кана.

Вперед выходит старый темнокожий мужчина с черной коробкой в руках.

– Меня зовут Найлз, – говорит он. – Я буду вас допрашивать. Ты…

Он показывает на Тобиаса.

– Ты будешь первым. Так что, будь добр, подойди…

Сжав мою руку, Тобиас отпускает ее, и я остаюсь рядом с Кристиной, у края эмблемы Правдолюбия. Воздух здесь теплый – влажный летний вечерний воздух, но мне становится холодно.

Найлз открывает коробку. Там два шприца, один для Тобиаса и второй для меня. Достает из кармана антисептическую салфетку и предлагает Тобиасу. Обычно в Лихачестве на такое не заморачиваются.

– Укол делается в шею, – говорит Найлз.

Тобиас протирает шею салфеткой. Я слышу лишь шум ветра. Найлз делает шаг вперед, втыкает иглу шприца в шею Тобиасу и выпускает ему в вену синеватую клубящуюся жидкость. Последний раз, когда Тобиасу кто-то делал укол, это была Джанин, которая ввергла его в новую симуляцию, такую, которая действует даже на дивергента. По крайней мере она так считала. Тогда я подумала, что теряю его навсегда.

Я вздрагиваю.

Глава 12

– Я задам тебе ряд простых вопросов, чтобы ты адаптировался к действию сыворотки. Тем временем она подействует окончательно, – начинает Найлз. – Итак. Как тебя зовут?

Тобиас сидит, ссутулившись и опустив голову, так, будто его тело внезапно стало слишком тяжелым. Он кривится, ерзает на стуле.

– Четыре, – сквозь зубы говорит он.

Наверное, под действием сыворотки правды нельзя лгать, но можно выбирать, какую версию правды изложить. Четыре – его и не его имя одновременно.

– Это прозвище, – говорит Найлз. – Каково твое настоящее имя?

– Тобиас, – отвечает он.

Кристина толкает меня локтем.

– Ты знала?

Я киваю.

– Как зовут твоих родителей, Тобиас?

Он открывает рот, чтобы ответить, но потом сжимает зубы, словно чтобы не дать словам вылететь наружу.

– Какое отношение это имеет к делу? – спрашивает он.

Правдолюбы начинают переговариваться, некоторые кривятся. Я приподнимаю бровь и гляжу на Кристину.

– Очень трудно не ответить на вопрос сразу, находясь под действием сыворотки правды, – замечает она. – У него очень сильная воля. И есть что скрывать.

– Возможно, раньше это и не имело отношения к делу, Тобиас, но сейчас, когда ты сопротивляешься и не отвечаешь на вопрос, имеет, – продолжает Найлз. – Будь добр, имена твоих родителей.

– Эвелин и Маркус Итон, – закрыв глаза, отвечает Тобиас.

Фамилия – всего лишь добавка, которая нужна для идентификации, скажем, в официальных документах. Когда мы женимся, один из супругов берет фамилию другого, или оба берут новую. Мы можем принести с собой наши имена, из семьи во фракцию, фамилии мы упоминаем редко.

Но фамилию Маркуса знают все. Я вижу это по шуму, который поднимается в зале. Все правдолюбы знают Маркуса как самого влиятельного члена правительства, некоторые из них читали и статьи, которые распространяла Джанин, насчет его жестокости по отношению к своему сыну. Это была единственная правда из многого, сказанного ею. А теперь все знают, Тобиас – его сын.

Тобиас Итон – имя, внушающее уважение.

Найлз дожидается тишины и продолжает.

– Следовательно, ты сменил фракцию, не так ли?

– Да.

– Ты перешел из Альтруизма в Лихачество?

– Да, – резко отвечает Тобиас. – Неужели не видно?

Я прикусываю губу. Ему надо успокоиться. Он слишком завелся. Чем больше он будет сопротивляться внешне, тем настойчивее Найлз будет спрашивать.

– Одной из целей допроса является определить, кому ты хранишь верность, – говорит Найлз. – Поэтому я вынужден задать вопрос. Почему ты сменил фракцию?

Тобиас гневно глядит на Найлза, не открывая рта. Секунда за секундой проходят в тишине. Чем больше он пытается противостоять сыворотке, тем труднее ему удается. Он краснеет, дышит чаще и тяжелее. У меня за него сердце болит. Подробности его детства должны остаться в тайне, если он не хочет раскрывать их. Правдолюб жесток, заставляя его отвечать, лишая его свободы выбора.

– Ужасно, – страстно говорю я Кристине. – Неправильно.

– Что? – спрашивает она. – Простой вопрос.

– Ты не понимаешь, – качая головой, отвечаю я.

– Ты действительно очень за него переживаешь, – с улыбкой отвечает она.

Я слишком поглощена наблюдением за Тобиасом и молчу.

– Спрашиваю снова. Важно, чтобы мы знали, насколько ты верен выбранной тобой фракции, – говорит Найлз. – Почему же ты перешел в Лихачество, Тобиас?

– Чтобы защитить себя, – отвечает Тобиас. – Я сменил фракцию, чтобы защитить себя.

– Защитить от кого?

– От моего отца.

Разговоры в зале умолкают, и тишина хуже, чем предшествовавшее ей бормотание. Я жду, что Найлз начнет «рыть» дальше.

– Благодарю за честность, – говорит Найлз. Все правдолюбы еле слышно повторяют то же самое. «Благодарю за честность» звучит вокруг меня, с разной громкостью, на разные голоса, и я перестаю злиться. Эти слова хвалят Тобиаса, но они же заставляют его расслабиться и раскрыть самые страшные тайны.

Это, возможно, не жестокость, а желание понять. Вот что движет ими. Но это не заставляет меня хоть на каплю меньше бояться сыворотки правды.

– Ты предан той фракции, в которой сейчас находишься, Тобиас? – спрашивает Найлз.

– Я предан любому, кто не поддерживает нападение на Альтруизм, – отвечает Тобиас.

– Раз об этом зашла речь, то, думаю, нам следует сосредоточиться на событиях того дня, – говорит Найлз. – Что ты помнишь из того, когда ты находился под влиянием симуляции?

– Сначала я не был под влиянием симуляции, – отвечает Тобиас. – Она не сработала.

– Что значит не сработала? – слегка усмехаясь, спрашивает Найлз.

– Одной из определяющих характеристик дивергента является то, что его сознание устойчиво к симуляциям, – отвечает Тобиас. – Я дивергент. Поэтому она не сработала.

Снова перешептывания. Кристина снова толкает меня локтем.

– Ты тоже? – шепчет она, наклонившись к моему уху. – Ты поэтому осталась в сознании?

Я молча гляжу на нее. Последние пару месяцев я провела в страхе перед словом «дивергент», боясь, что кто-нибудь узнает, кто я такая. Но теперь мне уже не удастся скрывать это. Я киваю.

Ее глаза выпучиваются, будто заполняя все глазницы. Выражение ее лица трудно обозначить. Шок? Или страх?

Восхищение?

– Ты знаешь, что это значит? – спрашиваю я.

– Слышала в детстве, – почтительно отвечает она.

Значит, восхищение.

– Это выглядело, как фантастический рассказ, – шепчет она. – «Среди нас есть люди с особыми способностями!» Что-то вроде того.

– Ну, фантастики тут особой нет и чего-то особенного тоже, – заявляю я. – Как симуляция в пейзаже страха. Осознаешь себя, находясь в ней, и получаешь возможность управлять ею. Но у меня так в любой симуляции.

– Трис, это – невозможно, – удивляется она, беря меня за локоть.

Стоя в центре зала, Найлз подымает руки, пытаясь прекратить шум, но люди продолжают шептаться. Некоторые пребывают в ужасе, другие настроены враждебно, остальные – восхищенно, как Кристина. Наконец, Найлз встает.

– Если вы не замолчите, вас попросят разойтись! – кричит он.

Все умолкают, и Найлз садится.

– Что ты имел в виду, говоря о способности «сопротивляться симуляции»? – спрашивает он.

– Обычно это означает, что мы продолжаем осознавать себя во время симуляции, – объясняет Тобиас. Ему явно проще отвечать на вопросы, не задевающие эмоций. Он вообще не выглядит, как человек, находящийся под действием сыворотки правды, хотя ссутуленная спина и блуждающий взгляд говорят об обратном. – Симуляция, использованная для атаки на Альтруизм, была иного рода. С другой сывороткой и передатчиками дальнего действия. Видимо, передатчики не сработали на дивергентах, поскольку я проснулся в то утро полностью в сознании.

– Ты сказал, что сначала не был под воздействием симуляции. Можешь объяснить подробнее?

– Я имел в виду, что меня раскрыли и доставили к Джанин. Она вколола мне новую версию сыворотки, специально предназначенную для дивергентов. В той симуляции я тоже был в сознании, но ничего хорошего из этого не вышло.

– Видеосъемка из поста управления в Лихачестве свидетельствует – ты управлял симуляцией, – мрачно говорит Найлз. – Как ты можешь объяснить это?

– Когда происходит симуляция, твои глаза видят настоящий мир, но мозг отказывается им верить. Но на определенном уровне мозг все равно все осознает. Суть новой симуляции в том, что она считывала мои эмоциональные реакции на внешние раздражители, – чеканит Тобиас, на пару секунд закрывая глаза. – А потом меняла мое восприятие раздражителей. Превращала врагов в друзей и наоборот. Я думал, что прекращаю работу симуляции, а на самом деле выполнял приказания извне, управляя ею.

Кристина кивает, слыша его слова. Мне становится спокойнее, когда я вижу, что большинство людей делают то же самое. Вот в чем преимущество сыворотки правды, понимаю я. Признания Тобиаса неопровержимы.

– Мы видели видеозапись того, что происходило на посту управления, – говорит Найлз. – Все очень странно. Пожалуйста, опиши нам тот случай.

– Кто-то вбежал на пост, и я думал, что это солдат-лихач, который хочет помешать мне уничтожить симуляцию. Я начал драться и…

Тобиас вздрагивает. Ему очень трудно.

– …когда она перестала сопротивляться, я ничего не понял. Почему она сдается? Я бы ничего не понял, даже будь я в полном сознании. Почему? Почему просто не убьет меня?

Он оглядывает толпу, пока не находит меня. Сердце едва не выпрыгивает у меня из груди. Пульс бьется даже в щеках.

– Я до сих пор не понимаю, – тихо говорит он, – откуда она знала, что это сработает.

Пульс бьется у меня даже в кончиках пальцев.

– Видимо, эмоциональный конфликт нарушил работу симуляции, – продолжает он. – Я услышал ее голос. И это помогло мне преодолеть симуляцию.

Мне жжет глаза. Я пыталась не вспоминать тот момент, когда думала, что навсегда потеряла его и сейчас погибну. Когда все, что я хотела – ощутить биение его сердца. Я пытаюсь не думать об этом и сейчас. Моргаю, чтобы скрыть слезы.

– И я, наконец, узнал ее, – говорит он. – Мы вернулись на пост управления и остановили симуляцию.

– Как звали того человека?

– Трис, – говорит он. – В смысле, Беатрис Прайор.

– Ты был знаком с ней раньше?

– Да.

– Откуда ты ее знаешь?

– Я был ее инструктором на инициации, – говорит он. – Теперь мы – пара.

– У меня последний вопрос, – говорит Найлз. – В Правдолюбии, прежде чем человека принимают в наше сообщество, он должен раскрыть нам себя полностью. Учитывая невероятные обстоятельства, в которых мы оказались, мы требуем от тебя того же. Итак, Тобиас Итон, о чем ты более всего сожалеешь?

– Я сожалею… – Тобиас наклоняет голову и вздыхает. – Я сожалею о своем выборе.

– Каком?

– Лихачестве, – произносит он. – Я прирожденный альтруист. Хотел уйти из Лихачества, стать бесфракционником. Но потом, когда встретил ее… я почувствовал, что, возможно, могу что-то извлечь из сделанного выбора.

Ее.

На мгновение я чувствую, будто смотрю на другого человека в образе Тобиаса. Чья жизнь отнюдь не так проста, как я думала. Он хотел уйти от лихачей, но остался из-за меня. Он никогда мне так не говорил.

– Выбрать Лихачество только для того, чтобы сбежать от отца, было трусливым поступком, – продолжает он. – Я сожалею о трусости. Она означает, что я недостоин моей фракции. И всегда буду сожалеть об этом.

Я жду, что лихачи разразятся возмущенными криками или побегут к стулу и изобьют его. Они способны и на куда более необдуманные поступки. Но они стоят в мертвой тишине, с каменными лицами, глядя на парня, который не предал их, но никогда не чувствовал, что по-настоящему принадлежит их фракции.

Мгновение молчат все. Я не знаю, кто начинает шептать. Кажется, что шепот возникает из ниоткуда. «Благодарю за честность». Эти слова начинают повторять все.

– Благодарим за честность, – тихо произносят они.

Но я не присоединяюсь к ним.

Я – единственное, что заставило его остаться во фракции, которую он хотел покинуть. И я недостойна.

Возможно, он заслужил право знать.

Найлз стоит посреди зала со шприцем в руке. В свете ламп он сияет. Вокруг меня – правдолюбы и лихачи, которые ждут, когда я выйду на середину и выложу им всю мою историю жизни.

Может, мне удастся противостоять сыворотке правды, – снова приходит мне в голову. Но надо ли пытаться? Наверное, для людей, которых я люблю, будет лучше, если я буду откровенна.

Я неловко шагаю в центр зала. Тобиас уходит оттуда. Мы сталкиваемся друг с другом, он берет мою руку и сжимает пальцы. Потом передо мной вырастает Найлз. Я протираю шею антисептической салфеткой, но, когда он вытягивает руку со шприцем, я отодвигаюсь.

– Лучше я сама это сделаю, – говорю я, протягивая руку. Я больше никогда и никому не позволю ничего мне вколоть, после того как Эрик вколол мне сыворотку для симуляции, поведшей лихачей на войну. Сразу после последнего испытания. Я не могу сменить содержимое шприца, но по крайней мере я сама стану инструментом саморазрушения.

– Ты знаешь, как это делать? – спрашивает он, приподнимая кустистые брови.

– Да.

Найлз отдает мне шприц. Я ставлю иглу к вене на шее, втыкаю и вдавливаю поршень. Едва чувствую укол. Слишком много во мне сейчас адреналина.

Кто-то подносит мусорную корзину, и я выкидываю шприц. Эффект сыворотки я чувствую сразу. Кровь становится будто свинцовая. Я едва не падаю, идя к стулу. Найлзу приходится схватить меня за руку и вести.

Спустя несколько секунд мой мозг умолкает. О чем я думала? Кажется, не имеет значения. Ничто не имеет значения, кроме стула подо мной и мужчины, сидящего напротив.

– Как твое имя? – приказывает он.

Как только он спрашивает, ответ сам выскакивает изо рта.

– Беатрис Прайор.

– Но ты называешь себя Трис.

– Да.

– Как зовут твоих родителей, Трис?

– Эндрю и Натали Прайор.

– Ты тоже сменила фракцию, так ведь?

– Да, – отвечаю я. Мысль отзывается в глубине моего сознания. Тоже? «Тоже» относится к другому человеку, в данном случае – к Тобиасу. Я хмурюсь, пытаясь представить его лицо, и у меня это получается, но лишь на секунду. Затем, на мгновение, я вижу его сидящим на том же стуле, на котором сейчас – я.

– Ты перешла из Альтруизма? И выбрала Лихачество?

– Да, – отвечаю я, но теперь жестче. Хотя не понимаю почему.

– Почему ты сменила фракцию?

Этот вопрос сложнее, но я знаю ответ. Я была плоха для Альтруизма, – готово сорваться с моего языка, но фразу заменяет другая. Я хотела быть свободна. И то и другое – правда. Я хочу произнести обе фразы одновременно. Хватаюсь за подлокотники, будто пытаясь вспомнить, где нахожусь. Вокруг меня много людей, но зачем они здесь?

Я напрягаюсь, как когда-то делала усилия, когда знала ответ на вопрос в тесте, но не могла вспомнить. Тогда я закрывала глаза и представляла себе страницу тетради, где был написан ответ. Пару секунд я борюсь с собой, но не могу вспомнить.

– Я была плоха для Альтруизма, – говорю я. – И я хотела быть свободна. Поэтому выбрала Лихачество.

– Почему ты была плоха для Альтруизма?

– Я была эгоистична, – отвечаю я.

– Ты была эгоистична? А теперь – нет?

– Конечно, я и осталась. Моя мать говорила, что эгоизм свойствен всем, – говорю я. – Но среди лихачей я стала менее эгоистична. Я узнала, что есть люди, ради которых я готова сражаться. Даже готова умереть.

Мой ответ удивляет меня. Почему? Я сжимаю губы. Потому, что это – чистая правда. Если я сказала так сейчас, значит – правда.

Эта мысль дает мне недостающее звено в цепи рассуждений. Я здесь на испытании, на детекторе лжи. По моей шее скатывается капля пота.

Тест на детекторе лжи. Мне надо постоянно напоминать себе о сыворотке правды. Иначе можно совершенно заплутать в честности.

– Трис, ты можешь рассказать нам, что произошло в день нападения?

– Я проснулась, – говорю я. – Все были под воздействием симуляции. Поэтому я прикидывалась, пока не нашла Тобиаса.

– Что случилось, когда тебя разлучили с Тобиасом?

– Джанин пыталась убить меня, но моя мама спасла меня. Она перешла из Лихачества, поэтому знала, как обращаться с оружием.

Мое тело, кажется, становится еще тяжелее. Но уже не холодно. Что-то бурлит в груди, что-то, что хуже, чем печаль или сожаления.

Я знаю, что будет дальше. Моя мама погибла, а потом я убила Уилла. Застрелила его.

– Она отвлекла на себя солдат-лихачей, и я смогла убежать. Они убили ее, – говорю я.

Некоторые из них побежали за мной, и я их убила. Но вокруг меня, в толпе – лихачи. Лихачи, а я убила нескольких. Мне нельзя говорить здесь об этом.

– Я продолжала бежать, – продолжаю я. – И…

И Уилл побежал за мной. И я убила его. Нет, нет. Пот на лбу.

– Нашла отца и брата, – говорю я напряженно. – Мы начали планировать, как прекратить симуляцию.

Край подлокотника врезается в ладонь. Я ухитрилась скрыть часть правды. Но такое считается обманом, естественно.

Я преодолела сыворотку. На мгновение я победила ее.

Мне надо бы радоваться, но я чувствую, как вес содеянного раздавливает меня.

– Мы проникли на территорию Лихачества, я и мой отец пошли вверх, на пост управления. Он отбил нападение солдат-лихачей, но это стоило ему жизни, – говорю я. – Я пробралась на пост управления, и там был Тобиас.

– Тобиас сказал, ты дралась с ним, а потом перестала. Почему ты так поступила?

– Я поняла, что одному из нас придется убить другого, – произношу я. – Я не хотела убивать его.

– Ты сдалась?

– Нет! – отрицаю я. – Нет, не совсем. Я вспомнила нечто, что сделала в пейзаже страха, во время инициации в Лихачестве… в симуляции женщина требовала, чтобы я убила своих родных, и я позволила ей убить меня. Там все сработало. Я думала…

Я тру переносицу. Голова начинает болеть, и я теряю контроль. Мысли сразу обращаются в слова.

– Я лихорадочно искала выход, но мне не пришло в голову ничего другого. В этом была какая-то сила. Я не могла убить его, поэтому решила попытаться.

Я моргаю, чтобы скрыть слезы.

– Значит, ты вообще не была под воздействием симуляции?

– Нет, – отвечаю я, прижимая основания ладоней к глазам, чтобы слезы не потекли по щекам и их не увидели остальные. – Нет, – снова говорю я. – Я дивергент.

– Просто для точности, – уточняет Найлз. – Ты говоришь, что эрудиты едва не убили тебя… потом ты пробилась в район Лихачества… и остановила симуляцию?

– Да, – отвечаю я.

– Думаю, выражу общее мнение, – говорит он, – если скажу – ты заслужила быть в Лихачестве.

Слева слышатся крики, я вижу, как в полумраке люди вскидывают вверх кулаки. Моя фракция меня поддерживает.

Нет, они не правы. Я не храбрая, я не храбрая, я застрелила Уилла и не могу даже признаться в этом…

– Беатрис Прайор, о чем ты более всего сожалеешь? – спрашивает Найлз.

Конечно, не о том, что выбрала Лихачество, покинув Альтруизм. И не о том, что застрелила охранников у входа на пост управления. Слишком важно было добраться туда.

– Мне жаль…

Мой взгляд скользит по залу, и я нахожу Тобиаса. На его лице никаких эмоций, в глазах – пустота. Руки скрещены на груди, пальцы сжаты так, что костяшки побелели. Рядом с ним Кристина. Мне сжимает грудь, я не могу дышать.

Я должна сказать им. Сказать правду.

– Уилл, – говорю я. Имя звучит, как судорожный вздох, как будто оно вырвалось у меня прямо из живота. Обратного пути нет.

– Я застрелила Уилла, – продолжаю я. – Он был под воздействием симуляции. Я убила его. Он сам собирался застрелить меня, но я его убила. Убила своего друга.

Уилла, со складкой меж бровей, зелеными, как сельдерей, глазами и способностью по памяти цитировать любое место из манифеста Лихачества. Живот схватывает так, что я едва не начинаю стонать. Вспоминать его – больно, до самых кончиков пальцев.

Мне приходит в голову другая мысль, еще хуже. До сих пор я этого не понимала. Я была готова скорее умереть, чем убить Тобиаса, но такая мысль не пришла мне в голову, когда дело касалось Уилла. Я решилась убить его за долю секунды.

Я чувствую себя нагой. Я не понимала, что ношу тайны поверх себя, как доспех. Когда их нет, всем видно, кто я такая на самом деле.

– Благодарю за честность, – тихо говорят все.

Но Кристина и Тобиас молчат.

Глава 13

Я встаю со стула. У меня уже не кружится голова, как только что. Эффект сыворотки почти прошел. Толпа расступается. Я ищу выход. Обычно я не убегаю от неприятностей, но сейчас мне хочется провалиться сквозь пол.

Все начинают выходить из зала. Но Кристина остается на своем месте. Пальцы сжаты в кулаки, и только сейчас начинают разжиматься. Ее взгляд встречается с моим, но глядит сквозь меня. В ее глазах слезы, но она не плачет.

– Кристина, – говорю я. Извини, все, что приходит мне в голову, но это слово в такой ситуации скорее оскорбление, чем просьба о прощении. Извиняться можно, когда ты кого-то локтем толкнула или перебила. Я хочу сделать что-то серьезнее, чем просто извиниться.

– У него был пистолет, – объясняю я. – Он убил бы меня. Он был под воздействием симуляции.

– Ты убила его, – говорит она. Ее слова словно взрываются, вылетая у нее изо рта. Она смотрит на меня так, будто впервые видит, и отворачивается.

Девушка помоложе, такого же роста и с таким же цветом кожи, берет ее за руку. Младшая сестра Кристины. Я видела ее в День Встречи. Тысячу лет назад. Остатки сыворотки правды все еще действуют, у меня в глазах плывет. А может, это просто слезы.

– Ты в порядке? – спрашивает Юрайя, появляясь из толпы и касаясь моего плеча. Я не видела его с момента начала симуляции, но во мне нет сил даже поприветствовать его.

– Ага.

– Эй, – он сжимает мое плечо. – Ты сделала то, что должна была, так ведь? Спасла нас от участи стать рабами эрудитов. Она тоже это поймет, со временем, когда боль станет не такой острой.

Я не могу даже кивнуть в ответ. Юрайя улыбается мне и уходит. Несколько лихачей подходят, их слова звучат как благодарность. Может, похвала. Может, они пытаются меня успокоить. Другие обходят меня стороной, глядя на меня с подозрением.

Люди в черной одежде передо мной сливаются в одну массу. Я опустошена. Во мне ничего не осталось.

Рядом со мной оказывается Тобиас. Я беру себя в руки, готовясь к его реакции.

– Нам вернули оружие, – сказал он, протягивая мне нож.

Я сую его в задний карман, боясь встретиться взглядом с Тобиасом.

– Можем поговорить об этом завтра, – настаивает он. Тихо. Тихий голос – знак опасности, когда дело касается Тобиаса.

– Хорошо.

Он кладет руку мне на плечи. Я нащупываю рукой его бедро и притягиваю его к себе.

Крепко держусь за него, пока мы идем к лифту.

Он находит нам две койки в конце коридора. Мы ложимся, наши головы соприкасаются, но мы молчим.

Когда я убеждаюсь в том, что он заснул, я выскальзываю из-под одеяла и иду по коридору, мимо десятка спящих лихачей. Нахожу дверь, ведущую на лестницу.

Мышцы начинает жечь, легкие с трудом вбирают воздух. Но впервые за последние дни я чувствую облегчение.

Может, по ровной местности я и хорошо бегаю, но ступени – совсем другое дело. Пройдя двенадцатый этаж, я останавливаюсь, чтобы растереть сведенные судорогой бедренные мышцы и перевести дыхание. Ухмыляюсь, чувствуя жжение в ногах и груди. Боль надо вышибать болью. Не слишком логичное предложение.

Когда я добираюсь до восемнадцатого, впечатление такое, что нижняя часть тела превратилась в желе. Я ковыляю, входя в зал, где меня допрашивали. Никого нет, но скамьи на месте, как и стул, на котором я сидела. Сквозь облака светит луна.

Я ставлю руки на спинку стула. Простой стул, деревянный и немного скрипит. Как странно, что столь простая вещь оказалась инструментом в деле, в котором погибли одни мои отношения и серьезно пострадали другие.

И так плохо, что я убила Уилла. Мне не хватило быстроты реакции, чтобы принять другое решение. Теперь мне жить с этим, осуждаемой окружающими и самой собой. Ничего уже не будет прежним.

Правдолюбы поют хвалу истине. Вот только никогда не скажут о ее цене.

Край стула впивается мне в ладони. Оказывается, я сжимаю его сильнее, чем думала. С секунду я смотрю на него, а потом поднимаю и закидываю на здоровое плечо, ножками вверх. Оглядываю зал в поисках лестницы. Но вижу лишь амфитеатр, подымающийся к стенам в стороны.

Дохожу до верхнего ряда скамеек и подымаю стул над головой. Подпрыгиваю, толкая его вверх, и он оказывается на подоконнике. Болью напоминает о себе плечо. Не надо было мне дергать раненой рукой. Но сейчас надо думать о другом.

Я делаю усилие, подтягиваюсь на дрожащих руках и, наконец, забираюсь на подоконник. Пару секунд просто лежу, судорожно глотая ртом воздух.

После я встаю и рассматриваю весь город. Русло высохшей реки изгибается вокруг здания и исчезает вдали. Над грязью протянулся мост, выкрашенный облезшей красной краской. На другой стороне здания, по большей части – пустующие. Сложно представить себе, но когда-то в городе было столько людей, что они могли заполнить их.

На мгновение я позволяю себе вспомнить допрос. Опустошенное лицо Тобиаса. Его гнев, который он сдержал, потом, чтобы не свести меня с ума. Пустой взгляд Кристины. Шепот. «Благодарю за честность». Легко говорить, когда происходящее не касается тебя лично.

Я хватаю стул и выкидываю его наружу, еле слышно вскрикнув. Вскрик перерастает в крик, а потом – в вопль. Я стою на подоконнике в Супермаркете Безжалостности, крича во все горло, пока глотку не начинает жечь. Стул летит вниз и наконец ударяется о землю, разлетаясь на куски, будто стеклянный. Я сажусь на подоконник, наклонившись в сторону оконного проема, и закрываю глаза.

Вспоминаю об Але.

Интересно, сколько он стоял на краю утеса, прежде чем прыгнул в Яму.

Наверное, долго. Вспоминал самое худшее, что сделал в жизни. Кстати, он чуть не убил меня. Вспоминал и самое лучшее. Храбрые, героические поступки. И потом решил, что устал. Не жить, но – существовать. Устал быть Алом.

Я открываю глаза. Гляжу на еле заметные внизу обломки стула. Впервые в жизни я чувствую, что понимаю Ала. Надоело быть Трис. Я наделала гадостей. Я не могу это исправить. Они стали частью меня.

Я наклоняюсь вперед, к ветру, держась за оконный проем рукой. Еще несколько сантиметров, и мой вес увлечет меня вниз. И я уже не смогу удержаться.

Но я не могу. Мои родители пожертвовали собой ради любви ко мне. Потерять свою жизнь без достаточной причины будет надругательством над их жертвой. Независимо от того, что я натворила.

– Пусть чувство вины научит тебя, как поступить в следующий раз, – сказал бы мой отец.

– Я люблю тебя. Несмотря ни на что, – такими могли быть слова моей матери.

Одна часть меня желает выжечь родителей из памяти, чтобы мне больше не пришлось их оплакивать. Но другая боится того, кем я могу стать – без них.

Глаза заливают слезы. Я начинаю медленно спускаться обратно в зал, где меня допрашивали.

Я возвращаюсь в койку под утро. Тобиас уже проснулся и встал. Он идет к лифтам, и я иду следом, поскольку знаю, чего он хочет. Мы стоим в лифте рядом, у меня звенит в ушах.

Лифт останавливается на втором этаже, и меня начинает бить дрожь. Она идет от кистей, по предплечьям, плечам, груди, пока не начинает трястись все мое тело, и я не могу ничего с этим сделать. Мы стоим между дверей лифтов, прямо над символом Правдолюбия, наклоненными весами. Он вытатуирован у него посредине спины.

Тобиас долгое время не смотрит на меня. Стоит, скрестив руки на груди и опустив голову. У меня кончается терпение. Еще немного, и я закричу. Мне надо что-то сказать, но я не знаю что. Не могу извиняться, потому что всего лишь сказала правду и не могу сделать ее ложью. И не могу простить себя.

– Ты мне не сказала, – произносит он. – Почему?

– Потому, что я не… – и я трясу головой. – Не знала, как это сделать.

– Но все просто, Трис…

– Да, – киваю я. – Надо подойти и сказать: «Кстати, я застрелила Уилла и теперь чувство вины рвет меня на куски. А как насчет завтрака?» Я права?

Внезапно у меня не остается сил терпеть. Глаза заполняются слезами.

– Почему бы тебе не попытаться убить одного из лучших друзей, а потом начать разбираться с последствиями?! – ору я.

Закрываю лицо руками. Я не хочу, чтобы он снова смотрел, как я рыдаю. Он касается моего плеча.

– Трис, – мягко произносит он. – Прости. Я не говорю, что не понимаю тебя…

Он на мгновение замолкает.

– Мне хочется, чтобы ты доверяла мне.

Я доверяю тебе, думаю я, и слова почти срываются с языка. Но я останавливаюсь. А будет ли он любить меня, несмотря на все мои ужасные поступки? Проблема во мне самой, а не в нем.

– Тебе не кажется странным, что я узнал от Калеба о том случае, когда ты едва не утонула в баке с водой, – продолжает он.

Я с силой провожу пальцами по щекам, стирая слезы.

– Другие вещи еще более непонятные, – я стараюсь быть спокойной. – Например, увидеть воочию мать твоего парня, которую все давно считали мертвой. Или подслушать, как он планирует союз с бесфракционниками, но даже не делится этим с тобой.

Он убирает руку с моего плеча.

– Так что не делай вид, что это только моя проблема, – заявляю я. – Может, я тебе и не доверяю, но ты тоже это делаешь.

– Я думал, мы сможем поговорить обо всем этом со временем, – отвечает он. – Или я должен был сказать тебе все сразу?

Я чувствую себя настолько обескураженно, что пару секунд не могу сказать ни слова. Щеки начинают гореть.

– Боже мой, Четыре! – кричу я. – Ты не хочешь говорить мне все и сразу, а я должна?! Неужели ты не видишь, как это глупо?

– Для начала не пытайся использовать мое имя как оружие, – предлагает он, показывая на меня пальцем. – Во-вторых, я не планировал союз с бесфракционниками, а лишь обдумывал такую возможность. В-третьих, если бы ты действительно собиралась признаться насчет Уилла когда-нибудь, то это было бы совсем другое дело.

– Но я рассказала тебе про Уилла! – кричу я. – И сыворотка правды тут ни при чем. Я сама сделала выбор!

– Что?

– Я была в сознании. Под действием сыворотки. Могла солгать, скрыть все от тебя. Но решила, что ты заслужил право знать правду.

– Хороший способ, – скривившись, отвечает он. – На глазах у сотен людей! Какая интимная обстановка!

– А, значит, я не только должна поведать тебе об убийстве, но и сделать это в правильной обстановке? – недоумеваю я. – В следующий раз надо заварить чайку, свечки зажечь, да?

Тобиас издает стон и, развернувшись прочь, делает пару шагов назад. Когда он поворачивается ко мне, его щеки покрыты красными пятнами. Я еще ни разу не видела его таким.

– Иногда с тобой бывает очень трудно, Трис, – шепчет, глядя в сторону.

Мне хочется сказать ему, что со мной действительно нелегко. И я бы не выжила в последнюю неделю, если бы не он. Но я просто смотрю на него, а в ушах стучит пульс.

Я не могу признаться ему в том, насколько он мне нужен. И я не могу жить без него, точка. Но мы не можем даже довериться друг другу, поскольку не знаем, сколько еще проживем на этой войне.

– Прости, – отвечаю я. Во мне не осталось ни капли гнева. – Мне следовало быть честнее с тобой.

– И все? – хмурится он.

– А что еще ты собирался услышать?

В ответ он просто качает головой.

– Ничего, Трис.

Я гляжу, как он уходит, и внутри меня растет пустота. Кажется, я скоро разорвусь на части.

Глава 14

– Так, какого хрена ты здесь делаешь? – спрашивает меня кто-то.

Я сижу на матрасе в коридоре. Я пришла сюда, но забыла, для чего, поэтому просто ничего не делаю. Я поднимаю взгляд. Линн. Я познакомилась с ней, когда она наступила мне на ногу в лифте в небоскребе «Хэнкок Билдинг». Сейчас она стоит рядом и глядит на меня, приподняв брови. У нее отросли волосы. Они еще короткие, но ее голова уже не выглядит, как череп.

– Сижу. И что? – отвечаю я.

– Ты смехотворна, вот и все, – со вздохом замечает она. – Собирай шмотки. Ты лихачка, и пора вести себя соответственно. Из-за тебя у нас плохая репутация у правдолюбов.

– Почему именно?

– Делаешь вид, что нас не знаешь.

– Я просто старалась помочь Кристине.

– Кристина, – фыркает Линн. – Влюбленная соплячка. Люди гибнут. На войне такое случается. Со временем она поймет.

– Ага, люди гибнут, но не всегда их убивает лучшая подруга.

– Без разницы, – отвечает Линн. – Пошли.

У меня нет причин отказываться. Я встаю и следую за ней по коридорам. Она быстро шагает, и мне приходится не отставать.

– Где твой страшный приятель? – спрашивает она.

Мои губы кривятся, как от кислого.

– Он не страшный.

– Нет, конечно же, – ухмыляется она.

– Не знаю, где он.

– Ну, тогда можешь и его из постели поднять. Нам надо забыть об этих ублюдочных детях союза лихачей и эрудитов. Снова стать единым целым.

– Ублюдки от союза лихачей и эрудитов, надо же, – смеюсь я.

Она толкает дверь, и мы оказываемся в большом помещении, напоминающем мне вестибюль. Пол здесь выложен черным мрамором с огромным белым символом посередине, но этот знак закрыт койками и матрасами. Лихачи, мужчины, женщины и дети, повсюду, и ни единого правдолюба.

Линн ведет меня влево, между рядами постелей. Глядит на мальчишку, сидящего на одной из крайних, на пару лет нас моложе. Он пытается развязать узел на шнурках.

– Гек, придется тебе найти другую постель, – произносит она.

– Что? Ни за что, – отвечает он, даже не поднимая взгляда. – Я не буду снова носиться взад и вперед только из-за того, что тебе на ночь глядя захотелось потрепаться с одной из твоих дур-подружек.

– Она мне не подружка! – рявкает Линн. И она права. – Гек, это Трис. Трис, познакомься с Гектором, моим младшим братом.

Услышав мое имя, мальчик вздергивает голову и открывает рот.

– Привет, – здороваюсь я.

– Ты дивергент, – отмечает он. – Мама говорила держаться от вас подальше, вы опасны.

– Ага, большой страшный дивергент, и силой мысли она заставит твою голову лопнуть, – говорит Линн, тыкая ему промеж глаз указательным пальцем. – Только не говори, что на самом деле веришь во всю эту детскую чушь про дивергентов.

Его лицо становится пунцовым, и он хватает часть своих вещей, лежащих кучей рядом с постелью. Мне неудобно, но он быстро перекидывает все через пару матрасов. Гектор не собирается уходить далеко.

– Я сама, – говорю я. – В смысле лягу спать.

– Ага, конечно, – ухмыляется Линн. – Но он заслужил такое отношение. Назвал Зика предателем, прямо в лицо Юрайе. Не то чтобы это неправда, но не надо стебаться. Думаю, это в нем от правдолюба. Считает, может говорить все, что вздумается. Эй, Мар!

Марлен приподнимает голову с матраса и улыбается мне во все зубы.

– Эй, Трис! – говорит она. – Добро пожаловать. Что такое, Линн?

– Не пошлешь девчонок за одеждой? – говорит Линн. – Только не рубашки. Джинсы, белье, ботинки?

– Конечно, – кивает Марлен.

Я кладу нож рядом с матрасом.

– О какой «детской чуши» ты упоминала? – спрашиваю я.

– Про дивергентов. Люди с особыми способностями мозга? Ладно, а?

Она пожимает плечами.

– Знаю, что ты в нее веришь, но я – нет.

– Тогда как ты объяснишь мне способность сохранять осознание во время симуляций? – спрашиваю я. – Или вообще не поддаваться им?

– Думаю, лидеры фракций выбирают людей случайным образом и испытывают на них другие симуляции.

– Зачем им это?

Она машет рукой.

– Отвлекающий маневр. Все озабочены дивергентами, как моя мама, и перестают обращать внимание на остальное. Другой способ контроля сознания.

Она оглядывает меня и топает носком по мраморному полу. Интересно, помнит ли она, как сама была под контролем сознания. Во время симуляции.

Я так сосредоточилась на том, что случилось с альтруистами, и совсем забыла о лихачах. Сотни людей очнулись и узнали, что на них легло черное клеймо убийц. Но они совершали преступления не по своей воле.

Я решаю не спорить с ней. Если она хочет верить в заговор властей, не уверена, что я смогу ее переубедить.

– Я принесла одежду, – говорит Марлен, подходя к нашим матрасам. У нее стопка черной одежды размером с ее грудную клетку, и она с гордостью отдает ее мне.

– Я даже твою сестру на чувство вины пробила, Линн. Она три платья отдала.

– У тебя сестра есть? – спрашиваю я Линн.

– Ага. Ей восемнадцать. Была на инициации вместе с Четыре.

– Как ее зовут?

– Шона, – отвечает она и смотрит на Марлен. – Я сказала ей, что платья нам теперь не скоро понадобятся, но она, как обычно, не слушала.

Я вспоминаю Шону. Она была среди тех, кто ловил меня на спуске с небоскреба.

– Драться в платье было бы легче, – говорит Марлен, постукивая пальцами по подбородку. – Ногами махать проще. Кому какая разница, если ты посверкаешь перед врагами нижним бельем, если ты им заодно наваляешь?

Линн умолкает, видимо, понимая, что это умно, но не желая признаваться.

– А насчет посверкать нижним бельем? – спрашивает Юрайя, обходя матрас. – Я всегда «за».

Марлен тыкает его кулаком в руку.

– Мы ночью собираемся залезть на «Хэнкок Билдинг», – говорит Юрайя. – Вам надо идти. В десять.

– Спуск по тросу? – спрашивает Линн.

– Нет. Наблюдение. Мы слышали, что у эрудитов свет целую ночь горит, так будет проще заглядывать в окна. Посмотреть, что они там делают.

– Я иду, – говорю я.

– Я тоже, – откликается Линн.

– Что? Ой, я тоже, – произносит Марлен, улыбаясь Юрайе. – Надо еды взять. Пошли?

– Конечно, – подытоживает он.

Марлен машет рукой, и они уходят. Обычно она слегка подпрыгивает, будто все время спотыкается. Но сейчас ее шаги более плавные, красивые, но лишенные той детской радости, которую я всегда в ней замечала. Что с ней случилось, когда она была под действием симуляции?

Линн сжимает губы.

– Что? – спрашиваю я.

– Ничего, – отрезает она. Качает головой. – Просто они куда-то идут, одни, на ночь глядя.

– Похоже, ему понадобится помощь всех его друзей, – говорю я. – Вся эта штука с Зиком, и все такое.

– Ага. Что за кошмар. Вот он был с нами, и тут…

Она вздыхает.

– Без разницы, как долго ты учишь человека быть храбрым… Ты никогда не узнаешь, чему он научился, пока не произойдет что-то серьезное.

Она внимательно смотрит на меня. Я никогда не замечала, какие у нее странные глаза. Карие, с золотом. Сейчас у нее уже немного отросли волосы, и еще я подмечаю изящный нос, полные губы… Она потрясающая, хотя и не старается такой выглядеть. Я ей завидую, но потом понимаю. Линн, должно быть, терпеть этого не может. Именно потому и побрила голову.

– Ты храбрая, – говорит она. – Но ты сама в курсе. Но я хочу, чтобы ты знала – я так считаю.

Она делает мне комплимент, но у меня все равно складывается ощущение, что она сказала какую-то гадость.

– И не профукай, – добавляет Линн.

Спустя пару часов после того, как я перекусила и вздремнула, я сижу на краю матраса и меняю повязку на плече. Снимаю футболку, оставаясь с голым торсом. Вокруг куча лихачей, которые переговариваются и смеются. Я едва заканчиваю мазать рану, когда слышу взрыв смеха. Юрайя бежит по проходу между матрасами, закинув на плечи Марлен. Ее лицо раскраснелось, и она машет рукой, когда он проносит ее мимо.

Линн, сидящая на соседнем матрасе, хмыкает.

– И как он только может флиртовать?

– А что ему, ходить, волоча ноги и хмурясь? – усмехаюсь я, прижимая повязку к ране. – Может, тебе стоило у него поучиться.

– Еще чего, – фыркает она. – Ты все время хнычешь. Пора называть тебя Беатрис Прайор, королевой трагедий.

Я встаю и тычу ей в руку кулаком, сильнее, чем в шутку, но слабее, чем в настоящей драке.

– Заткнись, – говорю я.

Даже не глядя на меня, она сводит мой удар на нет.

– Я не собираюсь слушаться Сухарей.

Но я вижу, что она слегка улыбнулась.

– Готова? – спрашивает Линн.

– Куда собрались? – произносит Тобиас, проходя между матрасами и становясь в проходе. Я весь день с ним не разговаривала и не знаю, чего ожидать. Будет ли наше общение таким же стесненным или вернется к нормальному?

– На верхушку «Хэнкок Билдинг», за эрудитами следить, – отвечает Линн. – Хочешь с нами?

Тобиас кидает на меня многозначительный взгляд.

– Нет, у меня еще здесь дела есть. Будьте поосторожнее.

Я киваю. Я знаю, почему он не хочет идти. Тобиас любой ценой избегает высоты. Он касается моей руки, на мгновение меня придерживая. Я напрягаюсь. Он не прикасался ко мне со времени нашей ссоры. Он отпускает мою руку.

– Еще увидимся, – невнятно бормочет он. – Не наделай глупостей.

– Спасибо за доверие, – хмурюсь я.

– Я не это имел в виду, – говорит он. – В смысле не давай другим наделать глупостей. Они тебя послушаются.

Он наклоняется ко мне, будто хочет поцеловать, но в последний момент решает этого не делать и прикусывает губу. Мелочь, но все равно выглядит, как отчуждение. Стараясь не смотреть ему в глаза, я бросаюсь следом за Линн.

Мы идем по коридору к лифтам. Лихачи уже разрисовали стены цветными квадратами. Для них жилище правдолюбов – лабиринт, и они хотят нормально ориентироваться в нем. Я пока знаю дорогу только к самым основным местам – спальням, кафетериям, вестибюлю и месту допросов.

– Почему люди ушли из района Лихачества? – спрашиваю я. – Ведь там нет предателей, так?

– Нет, они у эрудитов. А в нашем районе больше всего камер наблюдения, – отвечает Линн. – Скорее всего у эрудитов есть к ним доступ, а искать камеры можно до бесконечности. Поэтому мы решили лучше просто исчезнуть.

– Умно.

– С нами бывает.

Линн тыкает пальцем в кнопку первого этажа. Я гляжу на наши отражения в зеркалах на дверях. Она выше меня ростом на пару дюймов, но, несмотря на свободные штаны армейского покроя и рубашку, видно, что у ее тела все изгибы и выпуклости в полном порядке.

– Что? – осведомляется она.

– Зачем ты побрила голову?

– На инициации, – отзывается она сразу. – Я без ума от Лихачества, но парни из нашей фракции не рассматривают девушку в качестве серьезного соперника. Мне это надоело, и я решила, что надо выглядеть не совсем, как обычная девушка. Возможно, тогда они станут воспринимать меня по-другому.

– Тебе можно было бы использовать, что тебя недооценивают, в свою пользу.

– Ага, тогда потом? Прикидываться, что падаешь в обморок каждый раз, когда происходит нечто пугающее?

Линн закатывает глаза.

– Ты не думаешь, что я напрочь лишена достоинства или что-то вроде?

– Я думаю, что лихачи постоянно ошибаются, отказываясь хитрить, – произношу я. – Не всегда надо бить людям по мордам со всей силы.

– Может, тебе пора в синее переодеться, – отвечает она. – Если ты собираешься вести себя, как эрудит. Кроме того, ты поступила точно так же, только голову не брила.

Я выскакиваю из лифта прежде, чем ляпнуть что-нибудь, о чем буду жалеть. Линн отходчива, но и вспыльчива, как большинство лихачей. Как и я, за исключением того, что лишена первого качества.

Перед дверьми расхаживают несколько лихачей с большими ружьями, высматривая, не собирается ли кто вломиться. Рядом с ними стоят несколько человек помоложе. Юрайя, Марлен, Шона, сестра Линн и Лорен, которая готовила к инициации неофитов, выросших в Лихачестве, точно так же, как Четыре готовил перешедших из других фракций. Когда она поворачивается, ее проколотое сережками сверху донизу ухо сверкает в свете ламп.

Линн останавливается рядом с ними, и я наступаю ей на пятки. Она ругается.

– Какая очаровашка, – замечает Шона. Они не слишком похожи, за исключением цвета волос, каштанового, но у Шоны они до подбородка, как у меня.

– Да, это моя цель, быть очаровашкой, – отвечает Линн.

Шона обнимает ее за плечи. Странно видеть Линн вместе с ее сестрой. Видеть, что у Линн есть кто-то, с кем она держит связь. Шона бросает взгляд на меня, и ее улыбка пропадает. Она смотрит с тревогой.

– Привет, – говорю я, поскольку сказать больше нечего.

– Здравствуй, – приветствует она.

– О боже, мама тебе уже наговорила, так ведь, – говорит Линн, прикрывая лицо рукой. – Шона…

– Линн, заткнись немедленно, – рявкает Шона, напряженно глядя на меня. Так, будто я в любой момент могу на нее броситься. Или напасть, используя особые силы моего мозга.

– О, Трис, ты с Лорен знакома? – оглядев меня, спрашивает Юрайя.

– Ага, – отвечает Лорен прежде меня. У нее резкий и отчетливый голос, будто она хочет одернуть Юрайю, хотя, судя по всему, это естественная манера поведения. – Она прошла через мой пейзаж страха во время инициации. Так что знает меня лучше, чем следует.

– Правда? А я считал, что перешедшие были в пейзаже у Четыре, – отвечает Юрайя.

– Если бы он это кому-нибудь позволял, – хмыкнув, произносит она.

У меня внутри теплеет. Ведь мне он разрешил.

Вдруг я замечаю позади Лорен что-то синее и присматриваюсь.

И начинается стрельба.

Стеклянные двери разлетаются вдребезги. На тротуаре снаружи появляются лихачи с синими повязками на руках. У них в руках странные пистолеты, каких я еще никогда не видела, из стволов исходят яркие лучи.

– Предатели! – кричит кто-то.

Лихачи одновременно вскидывают оружие. Мне выхватывать нечего, и я ныряю в сторону, прикрываясь за их спинами. Осколки хрустят под подошвами. Я достаю из заднего кармана нож.

Вокруг меня люди падают на пол. Мои товарищи по фракции. Самые близкие друзья. Все – мертвые или погибающие от ран. Уши закладывает от свиста пуль.

И я замираю. Один из голубых лучей останавливается у меня на груди. Я бросаюсь в сторону, чтобы уйти с линии огня, но недостаточно быстро.

Раздается выстрел, и я проваливаюсь в темноту.

Глава 15

Постепенно я прихожу в себя. Резкая боль переходит в тупую. Я провожу рукой под курткой, чтобы нащупать рану.

Кровь не идет, но выстрел сбил меня с ног. Я провожу пальцами по плечу и чувствую твердую шишку там, где кожа должна быть гладкой.

Слышу хруст прямо у самого лица – рядом падает небольшой металлический цилиндр. Прежде чем я успеваю и глазом моргнуть, из обоих его концов начинает валить белый дым. Я кашляю и откидываю цилиндр в сторону. Но он тут не один – они валяются повсюду и заполняют вестибюль дымом, не жгучим и не едким. На самом деле, они мешает мне разглядеть происходящее, но всего лишь на пару секунд, а потом просто исчезают.

В чем же смысл?

Везде лежат лихачи с закрытыми глазами. Оглядев Юрайю, я хмурюсь. Похоже, у него нет кровотечения. Я не обнаруживаю ран в местах жизненно важных органов. Значит, не умер. Тогда почему он без сознания? Глянув через левое плечо, я вижу Линн, скорчившуюся на полу. Она тоже отключилась.

Лихачи-предатели входят в здание, держа перед собой пистолеты. Я решаю вести себя так, как обычно делаю, если не знаю, что предпринять. Быть как все. Роняю голову и закрываю глаза. Сердце бешено бьется, когда один из предателей подходит ближе. Я прикусываю язык, чтобы не закричать, когда он наступает мне на руку.

– Не знаю, почему бы не пустить пулю в лоб каждому, – говорит один из них. – Если здесь больше некому сражаться, то мы победили.

– Пока, Боб, мы не можем убить всех, – отвечает кто-то ледяным голосом.

У меня волосы встают дыбом. Я догадываюсь, что это – Эрик, глава Лихачества.

– Если никого не останется, некому будет творить процветание, – продолжает Эрик. – А задавать вопросы – не твое дело.

– Половина – в лифты, остальные – на лестницы, вправо и влево! – повысив голос, приказывает он. – Вперед!

В полуметре от меня, слева, лежит пистолет. Если я схвачу его, то смогу выстрелить в Эрика прежде, чем тот среагирует. Но нет никакой гарантии, что я не запаникую, дотронувшись до огнестрельного оружия.

Я терпеливо жду, пока не утихнут шаги лихачей, и открываю глаза. Люди, лежащие в вестибюле, еще без сознания. Наверняка, отрава связана с симуляцией, ведь на меня она не подействовала. Странно. Совсем не похоже на обычную, хорошо знакомую мне, симуляцию. Но на размышления нет времени.

Я выхватываю нож и вскакиваю, стараясь не обращать внимания на боль. Подбегаю к одному из мертвых предателей у дверей. Женщина средних лет, с проседью в темных волосах. Я стараюсь не глядеть на пулевую рану в ее голове, но слабый свет отблескивает на кости, и меня подташнивает.

Думай. Мне без разницы, кем она была, ее имя и возраст. Важно лишь то, что у нее на руке синяя повязка. Надо сосредоточиться на этом. Я пытаюсь снять повязку, но ткань не поддается. Похоже, она пришита к одежде. Значит, мне придется надеть куртку.

Я расстегиваю свою куртку и кидаю ей на лицо, чтобы не видеть раны. Затем я снимаю ее одеяние, сначала с левой руки, потом с правой, сжимая зубы, когда приходится приподнимать тяжелое тело.

– Трис! – произносит кто-то. Я оборачиваюсь, держа куртку в одной руке, а нож – в другой, затем быстро прячу его. У предателей холодного оружия не было, и я не хочу выдать себя.

Рядом со мной стоит Юрайя.

– Дивергент? – спрашиваю я. На изумление нет времени.

– Ага, – отвечает он.

– Выбери себе что-нибудь, – предлагаю я.

Он садится рядом с телом другого предателя, молодого, слишком юного, чтобы быть членом фракции. Увидев его мертвенно-бледное лицо, я вздрагиваю. Нельзя, чтобы умирали в таком возрасте. Такие вообще не должны были здесь оказаться.

Мое лицо краснеет от гнева. Я сдергиваю свою куртку с лица убитой женщины. Юрайе даю другую, он берет ее, сжав губы.

– Мертвы только они, – шепчет он. – Тебе не кажется все это очень странным?

– Они должны были знать, что мы будем стрелять, но все равно бросились в атаку, – говорю я. – Вопросы – потом. Надо идти наверх.

– Зачем? – спрашивает он. – Я думал, нам надо уматывать.

– Ты хочешь смыться, не выяснив, что произошло? – мрачно глядя на него, спрашиваю я. – Прежде чем лихачи наверху узнают, что на них напали?

– А если нас кто-нибудь узнает?

– Остается лишь надеяться, что нет, – пожав плечами, отвечаю я.

Бегу к лестнице, и он мчится следом. Когда мои ноги касаются первой ступеньки, я задумываюсь, что я собралась делать, ради всего святого? Наверняка в здании есть другие дивергенты. Знают ли они, кто они такие? Как я поступлю, смешавшись с армией предателей?

Глубоко внутри ответ есть. Я безрассудна. Возможно, я ничего не добьюсь. Я погибну.

И, на самом деле, самое страшное, мне на это плевать.

– Они будут продвигаться наверх, – говорю я, судорожно дыша. – Значит, тебе надо… подняться на третий этаж. Сказать им… пусть уходят. Тихо.

– А ты куда направишься?

– На второй, – отвечаю я, уже входя в нужную дверь на лестничном пролете. Теперь надо искать дивергентов.

Я перешагиваю через лежащих без сознания людей в черно-белых одеждах. Вспоминаю песенку, которую поют дети правдолюбов, когда думают, что их никто не слышит.

Лихачи злейшие из пяти,

Рвут друг друга на части…

Никогда еще это не выглядело для меня настолько жутко и правдиво, как сейчас, когда предатели-лихачи наслали на своих собратьев усыпляющую симуляцию. И она не слишком отличалась от той, под действием которой они убивали альтруистов, меньше месяца назад.

Мы – единственная фракция, которая может так расколоться. В Товариществе не позволят таких конфликтов. Правдолюбы будут спорить, пока не придут к единому мнению. Даже эрудиты никогда не совершат нелогичного поступка. В самом деле, мы – самые жестокие.

Я переступаю через руку женщины, лежащей с открытым ртом, бормоча под нос следующие строчки песенки.

Эрудиты самые хладнокровные из пяти,

Знания дорого обходятся…

Интересно, когда Джанин поняла, что эрудиты и лихачи – смертоносное сочетание. Безжалостность и холодная логика могут исполнить любую задачу. В том числе усыпить полторы фракции.

Я оглядываю лица и тела, выискивая неровное дыхание, дрожание век, все, что выдает людей, лишь делающих вид, что они без сознания. Пока все дышат ровно. Вдруг среди правдолюбов вообще нет дивергентов?

– Эрик! – кричит кто-то в коридоре. Я замираю. Человек шагает в мою сторону. Я стараюсь не двигаться. Если я пошевелюсь, он увидит меня и узнает, совершенно точно. Я опускаю взгляд и напрягаюсь так, что начинаю дрожать. Не смотри на меня, не смотри на меня…

Эрик проходит мимо меня, слева, и идет дальше по коридору. Мне надо продолжать поиски, но любопытство заставляет меня следить за Эриком. Дело явно срочное.

Подняв взгляд, я вижу лихача рядом со стоящей на коленях женщиной. На ней белая блузка и черная юбка, она держит руки за головой. Эрик мерзко улыбается.

– Дивергент, – говорит он. – Отлично. Веди ее к лифтам. Потом решим, кого убить, а за кем прийти попозже.

Лихач хватает женщину за убранные в хвост волосы и грубо тащит за собой. Она вскрикивает, встает на ноги, согнувшись от боли. Я пытаюсь сглотнуть ком, но такое впечатление, что у меня в горле клок ваты.

Эрик вышагивает дальше по коридору, и я стараюсь не смотреть на женщину-правдолюба, когда она, спотыкаясь, проходит рядом. Ее волосы все еще в руке у лихача. Теперь я понимаю, как воздействует на людей террор. Я позволяю страху пару секунд управлять мной, а затем заставляю себя действовать.

Раз… два… три…

Я двигаюсь вперед, с четким пониманием цели. Разглядывать людей кажется бессмысленным и слишком долгим занятием. Я наступаю одному человеку на мизинец. Никакой реакции, даже дрожи. Продолжаю в том же духе, наступаю на пальцы следующему. Ничего.

– Нашел еще одного! – слышу я крик. Начинаю суетиться. Топчусь по рукам лежащих мужчин, женщин, детей, по их ногам и животам, но никакого результата это не приносит. Я едва вижу их неподвижные лица. Я играю в прятки с дивергентами, но я не та, кто «спрятался».

Вот оно, наконец. Я наступаю на мизинец девочке-правдолюбу, и ее лицо дергается. Еле-еле. Она изо всех сил старается стерпеть боль, но этого достаточно, чтобы привлечь мое внимание.

Я оглядываюсь, чтобы убедиться, что рядом никого нет. Все уже ушли из центрального коридора. Гляжу на ближайшую лестницу, справа, метрах в трех от меня. Потом сажусь рядом с девочкой.

– Эй, малышка, – говорю я очень тихо. – Все нормально. Я не одна из них.

Она слегка приоткрывает глаза.

– В трех метрах от нас лестница, – продолжаю я. – Я скажу, когда никто не будет смотреть в нашу сторону, и тогда беги. Поняла?

Она кивает.

Я встаю и медленно разворачиваюсь. Предатель-лихач слева от меня смотрит в сторону, толкая ногой другого лихача, хромого. Двое других, позади, смеются. Тот, что спереди, движется в мою сторону, но потом поднимает взгляд и смотрит мимо меня, дальше по коридору.

– Давай, – командую я.

Девочка вскакивает и бегом бросается к лестнице. Я гляжу на нее, пока не щелкает закрывшаяся за ней дверь. Вижу в дверном стекле свое отражение. И тут оказывается, что я стою не одна среди уснувших людей. Прямо позади меня возвышается Эрик.

Мы видим отражения друг друга. Можно попытаться бежать, и он не успеет сообразить, что меня надо ловить. Но слишком поздно. И я не смогу пристрелить его, ведь я безоружна.

Резко поворачиваюсь, задрав локоть, чтобы ударить Эрика в лицо. Попадаю ему в подбородок, но слишком слабо, чтобы причинить вред. Он хватает меня за левую руку, приставляет мне ко лбу пистолет и улыбается.

– Не понимаю, – издевается он. – Как ты могла оказаться такой дурой, что пошла сюда без пистолета.

– Ну, на это у меня ума хватит, – отвечаю я, изо всех сил топая ему по ноге, в то место, куда я меньше месяца назад всадила пулю. Эрик орет от боли, лицо перекашивается, и он бьет меня рукояткой в челюсть. Я сжимаю зубы, чтобы не застонать. По шее начинает стекать кровь. Кожа рассечена.

Но его захват на моей руке не становится слабее ни на грамм. Хотя то, что он меня сразу не пристрелил, заставляет задуматься. Видимо, ему пока не позволено убить меня.

– Я удивлен… Оказывается, ты до сих пор в живых, – говорит он. – Учитывая то, что именно я подсказал Джанин сделать для тебя бак с водой.

Я пытаюсь сообразить, как еще сделать ему побольнее, чтобы он меня отпустил. Уже собираюсь изо всех сил двинуть ногой в пах, но в этот момент он проскальзывает мне за спину, хватает обеими руками, и я едва могу пошевелиться. Его ногти впиваются мне в кожу, и я скриплю зубами от боли и от омерзительного ощущения его тела, прижатого ко мне сзади.

– Она думала, что изучение реакций дивергента на реальные ситуации, основанные на симуляциях, будет чрезвычайно интересным, – объясняет он, толкая меня вперед. Я вынуждена идти. Его дыхание щекочет мне волосы. – И я согласился. Сама понимаешь, изобретательность, которую больше всего ценим в эрудитах, требует творческого мышления.

Он скручивает руки, царапая мне кожу мозолями на ладонях. Продолжая идти, я пытаюсь сместиться влево, чтобы моя ступня оказалась посередине между его ног. С мстительным удовлетворением замечаю, как он хромает.

– Иногда творчество кажется бесполезным и нелогичным… если оно не подчинено великой цели. В данном случае, накоплению знаний.

Я на мгновение останавливаюсь и резко ударяю пяткой ему между ног. Из его горла вырывается короткий пронзительный вопль. На долю секунды хватка слабнет. Я тут же резко поворачиваюсь, изо всех сил стараясь вывернуться. Я не знаю, куда мне бежать, но надо успеть исчезнуть…

Эрик хватает меня за локоть и дергает назад, втыкая большой палец прямо в рану на моем плече и поворачивая его, пока от боли не начинает темнеть в глазах. Я ору во всю глотку.

– Я предположил, что видел на записи именно тот момент, когда тебя ранили в это плечо, – говорит он. – Думаю, я прав.

У меня подгибаются колени. Он небрежно хватает меня за воротник и тащит за собой. Ткань впивается в горло, душит, и я, спотыкаясь, бреду за ним. Все тело дрожит.

Когда мы доходим до лифтов, он рывком ставит меня на колени рядом с женщиной-правдолюбом, которую я уже видела. Она и еще четверо других – на прицеле у лихачей.

– Приставьте к ней пистолет, – командует Эрик. – Не нацельте, а приставьте.

Один из лихачей подчиняется. Я чувствую кожей холодный кружок ствола на затылке. Поднимаю взгляд и смотрю на Эрика. Его лицо красное, в глазах слезы.

– В чем дело, Эрик? – спрашиваю я. – Боишься маленькой девочки?

– Я не дурак, – отвечает он, проводя рукой по волосам. – Вся эта ерунда с девчонками срабатывала раньше, но теперь – нет. Ты лучший цепной пес, какой у них есть.

Он наклоняется ближе.

– Именно поэтому я уверен, что тебя скоро прибьют.

Открываются двери одного из лифтов, и лихач выталкивает оттуда Юрайю. У того на губах кровь. Он ведет его к остальным дивергентам. Юрайя бросает на меня быстрый взгляд, но я не понимаю, что он хочет передать мне. Получилось или он не успел? Судя по тому, что оказался здесь, – нет. Теперь они найдут всех дивергентов в здании, и большинство из нас умрет.

Возможно, мне следует бояться, но я начинаю истерически смеяться, хотя и про себя. Я кое-что вспомнила.

Действительно, я не могу прикоснуться к пистолету. Но в заднем кармане у меня спрятан нож.

Глава 16

Я передвигаю руку за спину, сантиметр за сантиметром, чтобы солдат, приставивший мне к голове пистолет, ничего не заметил. Снова открываются двери лифта. Предатели-лихачи приводят очередного дивергента. Женщина-правдолюб справа от меня начинает плакать. Пряди волос прилипли к ее рту, мокрому то ли от слюны, то ли от слез.

Моя рука доходит до уголка кармана. Я стараюсь держать ее неподвижно, хотя внутри дрожу от предвкушения. Надо дождаться нужного момента, когда Эрик будет рядом.

Я сосредоточиваюсь, представляя, как при каждом вдохе воздух наполняет мои легкие, все их уголки. Выдыхая, я словно вижу, как насыщенная кислородом кровь идет к сердцу, а лишенная его – от сердца к легким.

Проще думать об анатомии процесса, чем глядеть на сидящих в ряд дивергентов. Слева сажают мальчика-правдолюба, ему не больше одиннадцати лет. Но он ведет себя отважнее, чем женщина справа. Не пугаясь, смотрит прямо на стоящего перед ним солдата-лихача.

Вдох, выдох. Кровь распространяется по конечностям. Сердце – мощный мускул, самый сильный в организме в смысле выносливости. Подходят другие лихачи, докладывая об успешно проведенных обысках на других этажах «Супермаркета Безжалостности». На полу лежат сотни людей, подстреленные не пулями, а чем-то другим. Непонятно зачем.

Но я продолжаю думать о сердце. Теперь уже не о своем, а о сердце Эрика, о том, какая пустота наступит в его грудной клетке, когда оно перестанет биться. Как бы я его ни ненавидела, на самом деле, мне не хочется убивать его. По крайней мере, не ножом и не на такой дистанции, что я буду непосредственно чувствовать, как жизнь оставляет его. Но наступает мой последний шанс сделать что-то полезное, и если я хочу нанести эрудитам ощутимый удар, я должна лишить их одного из лидеров.

Я подмечаю, что никто не привел сюда девочку-правдолюба, ту, которой я помогла. Значит, ей удалось сбежать. Хорошо.

Эрик складывает руки за спиной и начинает расхаживать вперед-назад перед сидящими в ряд дивергентами.

– Мне дан приказ доставить к эрудитам всего двоих из вас, для опытов, – говорит он. – Остальные будут казнены. Есть несколько способов определить, кто из вас представляет наименьшую ценность.

Он замедляет шаг, подходя ко мне. Я напрягаю пальцы, готовая схватить рукоятку ножа, но он не подходит близко. Эрик останавливается напротив мальчика.

– Мозг развивается до двадцати пяти лет, – произносит Эрик. – Значит, в тебе дивергенция еще не успела полноценно сформироваться.

Он поднимает пистолет и стреляет.

У меня изо рта вырывается сдавленный крик, когда я вижу, как мальчик падает на пол. Я зажмуриваюсь. Мое тело рвется к нему, но я сдерживаюсь. Ждать, ждать, ждать. Сейчас я не могу думать о мальчике. Ждать. Я заставляю себя открыть глаза и моргаю, чтобы скрыть слезы.

Мой крик достиг определенной цели. Эрик – прямо передо мной. Он усмехается. Я тоже привлекла его внимание.

– Ты достаточно молода, – заявляет он. – Явно не завершила развитие.

Он делает шаг ко мне. Мои пальцы приближаются на дюйм к рукоятке ножа.

– Большинство дивергентов получают на проверке склонностей двойной результат. Некоторые – даже обычный, одинарный. Пока что никто не получал тройной, не в силу своих склонностей, а потому, чтобы получить такой результат, надо на определенном этапе отказаться от выбора, – говорит он, продолжая приближаться. Я запрокидываю голову, глядя на Эрика, на металл пирсинга на его лице и пустые глаза.

– Мои начальники считают, Трис, что у тебя двойной результат, – издевается он. – Они не думают о том, какой ты сложный человек. Просто смесь Лихачества и Альтруизма, самоотверженная до идиотизма. Или храбрая до одурения?

Я сжимаю пальцы на рукоятке ножа. Он наклоняется ко мне.

– Между нами… я полагаю, у тебя был тройной результат, поскольку ты такая упертая и не сделаешь выбор просто потому, что тебе приказали, – говорит он. – Не просветишь меня?

Я бросаюсь вперед, мгновенно вытаскивая руку из кармана. Делаю резкий удар вверх и закрываю глаза. Я не хочу видеть кровь.

Чувствую, как нож входит в его плоть. Выдергиваю. Мое тело вибрирует в такт пульсу. Шею и затылок заливает пот. Я открываю глаза и вижу, как Эрик, обмякнув, падает. И начинается хаос.

У большинства лихачей-предателей в руках по паре пистолетов, часть из них заряжена не пулями. Сейчас приходится хвататься за боевые. Юрайя набрасывается на одного лихача и с силой бьет того в челюсть. Предатель теряет сознание и падает. Юрайя хватает его пистолет и начинает палить по ближайшим противникам.

Я тянусь за оружием Эрика в такой панике, что едва различаю что-либо, а через секунду замечаю – количество лихачей в коридоре удвоилось. Начинают грохотать выстрелы, и я падаю на пол. Все вокруг бегают. Мои пальцы касаются ствола пистолета, и я вздрагиваю. У меня нет сил взять его в руки.

Крепкая рука хватает меня за плечи и оттаскивает в сторону стены. Правое плечо обжигает боль. Я вижу символ Лихачества на шее. Тобиас разворачивается и, сидя на корточках, прикрывает меня и начинает стрелять.

– Скажи, если кто будет сзади! – кричит он.

Я выглядываю из-за его плеча, схватившись за его рубашку и сжав руки в кулаки.

Здесь действительно стало больше лихачей. Появились другие, без синих повязок на рукавах. Не предатели. Моя фракция. Эти люди пришли, чтобы спасти нас. Как они смогли остаться в сознании?

Предатели бросаются бежать. Они не были готовы к атаке со всех сторон. Некоторые пытаются отбиваться, но большинство рвется к лестнице. Тобиас стреляет снова и снова, пока не кончаются патроны, а вместо выстрелов начинают звучать щелчки курка. Слезы застилают мне глаза, руки дрожат, и я не смогу целиться. Я кричу, сжав зубы, в отчаянии. Я не могу помочь ему. Я бесполезна.

На полу начинает стонать Эрик. Жив, пока…

Стрельба постепенно прекращается. У меня мокрая рука. Мельком глянув, я вижу красное. Кровь Эрика. Я вытираю ее о штаны и пытаюсь сморгнуть слезы. В ушах звенит.

– Трис, опусти нож, – предлагает Тобиас.

Глава 17

Тобиас рассказывает мне все.

Когда эрудиты и предатели бежали вверх по лестницам, одна из женщин предупредила группу лихачей, среди которых был Тобиас. Они вылезли по пожарной лестнице, которую еще не заблокировали. Собрались в вестибюле и, разделившись на четыре группы, пошли в атаку одновременно, окружив предателей, сосредоточившихся у лифтов.

Те не были готовы к тому, что им окажут организованное сопротивление. Они думали, что все, кроме дивергентов, будут без сознания. Поэтому и проиграли.

Женщиной-эрудитом оказалась Кара. Старшая сестра Уилла.

Вздохнув, я скидываю куртку и оглядываю плечо. На коже – металлический диск, размером с ноготь мизинца. От него расходятся в стороны синие полоски, будто кто-то впрыснул мне под кожу синюю краску. Нахмурившись, я пытаюсь отодрать его и чувствую острую боль.

Стиснув зубы, я вставляю туда лезвие ножа и поддеваю. У меня вырывается крик, но я держусь. На мгновение в глазах темнеет. Я продолжаю отковыривать пластинку изо всех сил, пока она не поднимается над кожей настолько, что я могу схватить ее пальцами. Под диском оказывается игла.

Меня мутит. Ухватившись покрепче, я изо всех сил дергаю. Острие выходит. Оно длиной с мизинец и покрыто моей кровью. Не обращая внимания на стекающую по руке кровь, поднимаю диск к лампе над раковиной.

Значит, нас чем-то обкололи. Ядом? Взрывчаткой?

Я трясу головой. Если бы они хотели убить нас, когда большинство было без сознания, они бы просто всех перестреляли. Они вкололи это с другой целью.

Кто-то стучит в дверь. Не понимаю, почему. Я же в общественном туалете, в конце концов.

– Трис, ты тут? – слышу я приглушенный голос Юрайи.

– Ага, – отвечаю я.

Юрайя выглядит лучше, чем час назад. Смыл кровь со рта и перестал быть бледным. Внезапно я поражаюсь тому, насколько он хорош собой. У него пропорциональное тело и черты лица, живые темные глаза и кожа с бронзовым отливом. Наверное, он всегда был симпатичным, поскольку в его возрасте мальчишки так нагло улыбаются, только если знают себе цену.

Совсем не такая, как у Тобиаса. Его улыбка всегда имеет оттенок застенчивости, будто он удивлен, что ты вообще на него посмотрела.

У меня болит горло. Я кладу диск на край раковины.

Юрайя переводит взгляд с меня на иглу, потом на мое плечо.

– Сильно? – спрашивает он.

– Не особенно, – отвечаю я. Беру бумажное полотенце и стираю кровь с руки. – Как остальные?

– Марлен сыплет шутками, как обычно, – рассказывает Юрайя, улыбаясь еще шире, и у него появляются ямочки на щеках. – Линн ворчит. Погоди-ка, что ты вытащила? – спрашивает он, показывая на иглу. – Боже, Трис, у тебя что, нервных окончаний нет?

– Думаю, надо перевязать.

– Да? – качая головой, переспрашивает Юрайя. – Тебе бы к лицу лед приложить. Все уже очнулись, и вокруг сумасшедший дом.

Я касаюсь челюсти. На ней опухоль, там, где Эрик стукнул меня пистолетом. Надо помазать мазью, чтобы синяка не было.

– Эрик мертв? – спрашиваю я. Не знаю, какой ответ я хочу услышать, «да» или «нет».

– Нет. Правдолюбы решили оказать ему медицинскую помощь, – мрачнеет Юрайя. – Что-то там насчет уважительного обращения с пленными. Кан уже допрашивает его лично. Нас туда не пустили. Чтобы не создавать беспорядка и все такое.

Я хмыкаю.

– Ага. По-любому, никто ничего не понял, – он опирается на раковину, стоя рядом со мной. – Зачем вламываться через главный вход и стрелять этими штуковинами, чтобы нас просто вырубило? Почему бы им не убить нас сразу?

– Не знаю, – отвечаю я. – Единственное, что могу предположить – им надо было выяснить, кто из нас – дивергенты, а кто – нет. Но это не может быть единственной причиной.

– Но почему они сделали это сейчас? В смысле сначала они попытались создать армию, с помощью контроля сознания, но теперь? Не вижу смысла.

Прижимая бумажное полотенце к руке, я хмурюсь. Он прав. У Джанин уже есть армия. Зачем уничтожать дивергентов?

– Джанин не хочет просто всех убить, – медленно объясняю я. – Она считает, что это нелогично. Если не будет фракций, общество перестанет функционировать. В каждой фракции людей учат выполнять определенные задачи. Она хочет всех контролировать.

Я смотрю в зеркало на свое отражение. На челюсти отек, на коже отметины от ногтей. Некрасиво.

– Видимо, она планирует очередную симуляцию, – продолжаю я. – Такую, как и раньше, но ей нужна гарантия того, что человек либо подчинится, либо будет мертв.

– Но ведь симуляция продолжается определенное время, – рассуждает Юрайя. – Она бесполезна, если ты не собираешься достичь определенной цели прямо сейчас.

– Правильно, – вздыхаю я. – И я не знаю.

Я беру в руку иглу.

– И что это такое? Если очередной укол для симуляции, он одноразовый. Зачем же стрелять такими штуками во всех? Просто чтобы мы потеряли сознание? Никакой логики.

– Не понимаю, Трис, но сейчас нам надо что-то делать в огромном здании, переполненном перепуганными людьми. Пошли, сделаем тебе перевязку.

Он замолкает.

– Не сделаешь одолжения? – спрашивает он после паузы.

– Какое?

– Не говори никому, что я дивергент.

Он прикусывает губу.

– Шона – моя подруга, и я не хочу, чтобы она начала бояться меня.

– Конечно, – с трудом улыбаясь, отвечаю я. – Оставлю при себе.

Я не сплю всю ночь, вытаскивая иглы из людей. Через пару часов я перестаю тратить время на любезности и просто дергаю изо всех сил.

Узнаю, что мальчика-правдолюба, которого Эрик застрелил в упор, звали Бобби. Сам Эрик в стабильном состоянии, и из сотен людей в «Супермаркете Безжалостности» лишь порядка восьмидесяти избежали укола. Из них семьдесят лихачей, в том числе – Кристина. Я гадаю, что же это за иглы, сыворотка симуляции и все остальное, пытаясь думать на манер наших врагов.

Утром, закончив работу по вытаскиваю игл, я бреду в кафетерий, потирая глаза руками. Джек Кан объявил, что в полдень будет собрание, так что, возможно, после еды мне удастся нормально вздремнуть.

Ко мне подбегает Калеб. Осторожно обнимает меня. Я вздыхаю с облегчением. Я уже думала, что помощь брата мне никогда не понадобится, но, видимо, такого не случится. Я на мгновение расслабляюсь, и тут вижу за плечом Калеба – Тобиаса.

– Ты в порядке? – брат оглядывает меня. – У тебя подбородок опух…

– Ничего особенного, – отвечаю я. – Просто отек.

– Я слышал, они нашли несколько дивергентов и принялись их расстреливать. Слава богу, тебя там не было.

– На самом деле, меня тоже нашли. Но убили только одного, – тру переносицу, чтобы избавиться от головной боли. – Но я в порядке. Когда ты сюда пришел?

– Минут десять назад. Вместе с Маркусом, – объясняет он. – Как единственный наш законный представитель, он счел своим долгом находиться здесь. Мы узнали о нападении час назад. Один из бесфракционников увидел, как лихачи вломились в здание, но эти новости дошли не сразу.

– Маркус жив? – удивляюсь я. Мы не видели его гибели, когда бежали из района Товарищества, но я думала, что он точно мертв. А теперь я, наверное, разочарована, поскольку ненавижу Маркуса за его обращение с Тобиасом? Или чувствую облегчение, поскольку последний из лидеров Альтруизма еще жив? А можно ли чувствовать и то и другое одновременно?

– Он и Питер сбежали и вернулись в город, – отвечает Калеб.

Я вовсе не чувствую облегчения от того, что жив Питер.

– И где он сейчас?

– Там, где можно было ожидать.

– У эрудитов, – констатирую я, качая головой. – Что за…

Мне в голову не приходит ругательства, достаточного, чтобы охарактеризовать его. Видимо, пора расширять словарный запас.

Калеб вздрагивает, но затем кивает и касается моего плеча.

– Ты не голодна? Принести чего-нибудь?

– Да, будь добр, – я растрогана. – Я сейчас отойду ненадолго, хорошо? Мне надо поговорить с Тобиасом.

– О’кей, – Калеб уходит, сжав мне напоследок руку. Он направляется к стойкам кафетерия, тянущимся, кажется, на сотни метров. Мы с Тобиасом стоим в паре метров друг от друга и молчим.

Он медленно подходит.

– Ты в порядке? – спрашивает он.

– Меня стошнит, если я еще раз так скажу, – отвечаю я. – Пулю в голову не получила, значит, отлично.

– У тебя так отекла челюсть, как будто у тебя ком еды за щекой. Ты едва не зарезала Эрика, – хмурится он. – И мне нельзя спросить, все ли у тебя в порядке?

Я вздыхаю. Придется сказать ему насчет Маркуса. Но я не хочу делать это здесь, среди толпы.

– Ага, в порядке.

Его рука дергается, будто он хочет прикоснуться ко мне, но не решается. А потом передумывает и, обняв меня, притягивает к себе.

Внезапно мне кажется, что так хорошо было бы, если бы рисковали собой другие. Чтобы я могла вести себя эгоистично, быть рядом с Тобиасом и не тревожить его. Очень хочется застыть так и забыть обо всем.

– Прости, что не сразу пришел на помощь, – шепчет он, уткнувшись в мои волосы.

Я вздыхаю и провожу пальцами по его спине. Я могу стоять рядом с ним, пока не упаду без сознания от усталости. Хотя нет, не могу.

– Мне надо с тобой поговорить, – я отстраняюсь от Тобиаса. – Где-нибудь в другом месте.

Он кивает. Мы покидаем кафетерий. Когда проходим мимо одного из лихачей, тот вопит вслед:

– Глядите-ка, Тобиас Итон!

Я уже почти забыла о допросе – о том, что его имя теперь известно всем лихачам.

– Я тут твоего папочку видел, Итон! Прятаться будешь, а? – кричит другой.

Тобиас деревенеет, будто на него наставили пистолет, а не крикнули нечто обидное.

– Ага, прятаться будешь, ты, трус?

Пара человек смеется. Я хватаю Тобиаса за руку и тащу к лифту, прежде чем он что-нибудь натворит. Сейчас он легко набьет кому-нибудь морду. Или сделает еще что похуже.

– Я собиралась сказать тебе. Он пришел вместе с Калебом, – объясняю я. – Он и Питер сбежали тогда из Товарищества…

– Чего же ты ждала? – спрашивает он. Не грубо, но как-то странно, словно не своим голосом.

– Это не та новость, которую выкладывают в кафетерии.

– Откровенно.

Мы молча ждем лифта. Тобиас, прикусив губу, смотрит вперед. Точно так же он ведет себя, пока мы поднимаемся на восемнадцатый этаж. Там пусто. Тишина охватывает меня, мягко, как объятия Калеба. Успокаивает. Я сажусь на одну из скамеек на периферии зала. Тобиас берет стул, на котором во время допроса сидел Найлз, и ставит его напротив меня.

– Вроде здесь два было? – хмурится он.

– Ага, – отвечаю я. – Я, это… он из окна выпал.

– Странно, – Тобиас удивлен. – Так, что ты хотела рассказать? Или только о Маркусе?

– Нет, не только. Ты… ты в порядке? – осторожно спрашиваю я.

– У меня ведь нет пули в башке, да? – отвечает он, глядя на свои руки. – Значит, в порядке. Я бы предпочел сменить тему.

– Я хочу поговорить о симуляциях, – говорю я. – Но сначала о другом. Твоя мать считала, что Джанин нанесет следующий удар по бесфракционникам. Очевидно, она ошиблась. И я не знаю почему. Не похоже, что правдолюбы собираются воевать с эрудитами или…

– Ну, подумай сама, – строго произносит он. – Обдумай детально, как эрудиты.

Я недовольно смотрю на него.

– Что? – спрашивает он. – Если это не получится у тебя, то у остальных вообще нет шансов.

– Хорошо. Ну… потому, что лихачи и правдолюбы – следующие мишени, наиболее логичные. И… бесфракционники живут в разных местах, а мы собраны в одном.

– Правильно, – соглашается он. – Кстати, когда Джанин напала на альтруистов, она получила всю хранившуюся у них информацию. Мать сказала, что альтруисты собрали информацию о дивергентах среди бесфракционников. Следовательно, после нападения Джанин узнала, что среди бесфракционников самый высокий процент дивергентов. Уж точно выше, чем среди правдолюбов. Следовательно, атака на них будет менее успешна.

– Правильно. А теперь расскажи мне снова о сыворотке, – говорю я. – В ней мало компонентов, так?

– Два, – кивает он. – Собственно сыворотка, вызывающая симуляцию, и приемопередатчик. Приемопередатчик получает информацию от компьютера и передает в мозг, получает информацию от мозга и передает в компьютер. Жидкость меняет состояние сознания.

– Приемопередатчик рассчитан на одну симуляцию? Что происходит с ним потом?

– Рассасывается, – отвечает он. – Насколько мне известно, эрудитам не удалось создать приемопередатчик, который работал бы дольше. Хотя симуляция, когда напали на альтруистов, длилась намного дольше, чем все, мне известные.

У меня в голове заседают его слова «насколько мне известно». Джанин большую часть своей жизни провела, экпериментируя с сыворотками. Если она продолжает охотиться на дивергентов, то наверняка упорно продолжает разрабатывать все новые версии.

– К чему ты клонишь, Трис? – спрашивает он.

– Ты же это уже видел? – я показываю на повязку на плече.

– Не особо, – отвечает он. – Я и Юрайя целое утро таскали на четвертый этаж раненых эрудитов и предателей.

Я сдвигаю повязку и демонстрирую прокол в коже. Кровь уже не идет, а вот синие линии никуда не делись. Потом сую руку в карман и достаю иглу, которую вытащила из себя.

– Напав, они не пытались нас убить. Они стреляли в нас этим.

Он касается моей кожи, окрашенной в синий цвет. Я раньше не замечала, но он, оказывается, изменился со времени, когда я проходила инициацию. Слегка отпустил бородку, волосы тоже отросли, достаточно, чтобы разглядеть их каштановый оттенок.

Берет у меня из руки диск с иглой. Стучит по пластине.

– Судя по всему, пустой. Значит, внутри была эта синяя штука, которая теперь в твоей руке. Что случилось после того попадания?

– Они кинули какие-то цилиндры, из которых шел газ, и все потеряли сознание. Кроме меня, Юрайи и еще одного дивергента.

Тобиас явно не удивлен, и я смотрю на него, прищурившись.

– Ты знал, что Юрайя дивергент?

– Конечно. Я вел у него симуляции, – пожимая плечами, отвечает он.

– И не говорил мне?

– Личная информация. И опасная.

Я чувствую, как во мне снова закипает гнев. Сколько еще всего он скрывает от меня? Но потом успокаиваюсь. Конечно, он не должен был говорить мне, что Юрайя дивергент. Из уважения к нему. Вполне логично.

Я прокашливаюсь.

– Знаешь, ты спас наши жизни. Эрик хотел нас перестрелять.

– Я думаю, нам хватит считать, кто кому и сколько раз спас жизнь, – он замолкает.

– Ладно, – отвечаю я, чтобы прервать паузу. – После того, как мы выяснили, что почти все уснули, Юрайя побежал наверх, чтобы предупредить остальных, а я – на второй этаж. Эрик собрал всех дивергентов у лифтов и начал рассуждать, кого из нас он прихватит с собой. Сказал, что ему позволили взять двоих. Понятия не имею, зачем ему вообще кто-то понадобился.

– Странно, – удивляется Тобиас.

– Есть идеи?

– Предположим, с помощью иглы тебе ввели приемопередатчик, – отвечает он. – А газ представлял собой аэрозольный вариант сыворотки. Но зачем…

Он морщит лоб.

– Она просто решила всех усыпить, чтобы выяснить, кто из нас – дивергенты.

– Ты думаешь, единственной целью нападения было напичкать нас приемопередатчиками?

Он качает головой, а затем внимательно смотрит на меня. Его глаза темно-синие, настолько мне знакомые, что, кажется, сейчас они поглотят меня целиком. На мгновение я задумываюсь о том, как этого хочу. Уйти отсюда и от всего, что здесь происходит.

– Думаю, ты сама догадалась, – говорит он. – Но ждешь, чтобы я с тобой поспорил. А я не собираюсь этого делать.

– Они сделали приемопередатчики длительного действия, – я поняла.

Он кивает.

– Значит, нас посадили на крючок, чтобы проводить симуляции, и не одну, – продолжаю я. – Столько, сколько потребуется Джанин.

Он снова кивает.

Мое дыхание прерывается.

– Действительно, скверно, Тобиас.

В коридоре, ведущем из зала допросов, он резко останавливается и опирается о стену.

– Значит, ты пошла на Эрика, – интересуется он. – Это было во время нападения или потом, когда вы были у лифтов?

– У лифтов, – отвечаю я.

– Одного не понимаю. Ты оказалась внизу. Могла просто сбежать. Вместо этого ты бросилась одна в толпу вооруженных лихачей. Готов поспорить, пистолета не имела.

Я сжимаю губы.

– Так? – спрашивает он.

– Почему ты решил, что у меня не было пистолета? – я скорчила мину.

– После той ночи, когда напали на альтруистов, ты прикоснуться к нему не могла, – отвечает он. – Я понимаю почему, после того случая с Уиллом, но…

– Это совершенно ни при чем.

– Разве? – он поднял брови.

– Я сделала то, что должна была сделать.

– Ага. Но теперь тебе пора завязывать, – он подходит ко мне. Но коридоры в здании достаточно широкие, чтобы я могла сохранить приличную дистанцию. – Тебе надо было остаться в Товариществе. Держаться подальше от всего.

– Нет, не надо, – отвечаю я. – Ты думаешь, лучше меня знаешь, что мне нужно? Ты понятия не имеешь. В Товариществе я с ума сходила. А здесь я, наконец, почувствовала себя… нормальной.

– Странно, учитывая, что вела ты себя, как псих, – не понимает он. – Выбор той ситуации, в которой ты оказалась вчера вечером, – никакая не отвага. И даже не глупость. Мания самоубийства. Тебе совсем твоя жизнь не дорога?

– Дорога, еще как! – огрызаюсь я. – Я просто хотела сделать хоть что-то полезное.

Пару секунд он просто глядит на меня.

– Ты больше, чем лихачка, – тихо говорит он. – Но если ты хочешь вести себя, как они, без причины бросаясь в бой очертя голову, бороться с врагами, не обращая внимания на этичность поступков, – вперед, пожалуйста. Я думал, ты умнее, но, видимо, ошибся!

Я сжимаю кулаки.

– Не надо оскорблять лихачей, – завожусь я. – Они приняли тебя, когда тебе было некуда деваться. Доверили важную работу. Среди них ты нашел друзей.

Я опираюсь на стену и смотрю в пол. Плитки во всем «Супермаркете Безжалостности» черные и белые, везде. Здесь они уложены в шахматном порядке. Если расслабить глаза и дать им расфокусироваться, то я увижу ровно то, чего не признают правдолюбы, – серый цвет. Возможно, я и Тобиас тоже не признаем полутонов. В глубине души.

Я чувствую себя слишком тяжелой, тяжелее, чем может выдержать мой скелет. Кажется, я сейчас провалюсь сквозь пол.

– Трис.

Я молчу.

– Трис.

Я наконец-то поднимаю взгляд.

– Я не хочу потерять тебя.

Мы стоим еще минуты две. Я не высказываю то, что у меня на уме. Возможно, он прав. Часть меня желает уничтожения, воссоединения с родителями и Уиллом, чтобы у меня больше за них душа не болела. А другая часть хочет жить, чтобы увидеть, как все закончится.

– Значит, ты ее брат? – спрашивает Линн. – Кажется, ясно, кому достались все хорошие гены.

Видя выражение лица Калеба, я смеюсь. Он слегка морщит губы, а глаза его расширяются.

– Когда тебе надо возвращаться? – спрашиваю я его, толкая брата локтем.

Вцепляюсь зубами в сэндвич, который он мне принес. Мне неспокойно рядом с Калебом. Смешанные чувства при виде жалких остатков родной семьи и жалких остатков моей жизни с лихачами. Что он подумает о моих друзьях? И что моя фракция будет думать о нем?

– Скоро, – отвечает он. – Не хочу никого беспокоить.

– А я и не знала, что Сьюзан сменила имя на «Никто», – я удивлена.

– Ха-ха, – корчит он рожу.

Насмешки между братьями и сестрами вроде должны быть естественными, но это не про нас. В Альтруизме не приветствовалось любое поведение, которое могло поставить в неловкое положение другого человека. В том числе и шутки с насмешками.

Я чувствую, насколько осторожно мы общаемся, как нащупываем новые пути теперь, когда погибли наши родители, а мы оказались в разных фракциях. Каждый раз, глядя на него, я понимаю, что это – последний близкий человек, оставшийся у меня в целом мире. Чувствую отчаяние, желая удержать его рядом и сократить разделяющую нас пропасть.

– Сьюзан – другой перебежчик от эрудитов? – спрашивает Линн, втыкая вилку в стручковую фасоль. Юрайя и Тобиас еще стоят в очереди, позади пары десятков правдолюбов, которые препираются, выбирая еду.

– Нет, жила по соседству, когда мы были детьми. Из Альтруизма, – отвечаю я.

– У тебя с ней роман? – спрашивает она Калеба. – Не думаешь, что это глупая затея? В смысле, когда все закончится, вы окажетесь в разных фракциях, будете жить в разных местах…

– Линн, ты когда-нибудь заткнешься? – говорит Марлен, кладя ей руку на плечо.

В противоположном конце зала я замечаю Кару и кладу сэндвич на тарелку. Аппетит пропал. Я гляжу на нее, опустив голову. Она уходит в дальний конец кафетерия, где за двумя столами сидят немногие беженцы из числа эрудитов. Большинство из них сменили синие одежды на черно-белые, но не сняли очки. Я пытаюсь переключиться на Калеба, чтобы не смотреть на них, но и он начинает таращиться на эрудитов.

– У меня шансов вернуться к эрудитам не больше, чем у них, – говорит он. – Когда все кончится, у меня не будет фракции.

Впервые я замечаю, с какой печалью он говорит об Эрудиции. Я и не понимала, как тяжело далось ему решение оставить их.

– Может, пойдешь, сядешь с ними, – предлагаю я, кивая в сторону беженцев-эрудитов.

– Я их не знаю, – он пожимает плечами. – Ты же помнишь, я пробыл во фракции всего месяц.

Подходит Юрайя и с мрачным видом бросает поднос на стол.

– Я подслушал разговоры насчет результатов допроса Эрика, в очереди, – говорит он. – Очевидно, он практически ничего не знает о планах Джанин.

– Что? – переспрашивает Линн, со стуком кладя вилку на стол. – Как такое может быть?

Юрайя пожимает плечами и садится.

– А я не удивлен, – говорит Калеб.

Все изумленно глядят на него.

– Что? – спрашивает он, краснея. – Просто было бы глупо доверить все свои планы одному человеку. Намного умнее дать по небольшому кусочку каждому из тех, с кем ты работаешь. В таком случае, если кто-то тебя предаст, потеря не столь велика.

– Ого, – говорит Юрайя.

Линн подбирает вилку и снова ест.

– Слышала, у правдолюбов хорошее мороженое делают, – Марлен оглядывается на очередь. – Сама понимаешь, типа «Хреново, конечно, что на нас напали, но здесь, по крайней мере, десерт дают».

– Мне уже лучше, – коротко отвечает Линн.

– Может, не так вкусно, как пирожные в Лихачестве, – мрачно произносит Марлен. Вздыхает, и прядь обесцвеченных каштановых волос падает ей на глаза.

– Хорошие пирожные у нас были, – говорю я Калебу.

– А у нас – газировки классные, – отвечает он.

– А, но все равно у вас не было утеса над подземной рекой, – морщит брови Марлен. – Или комнаты, где можно встретиться со всеми своими кошмарами сразу.

– Нет, – отвечает Калеб. – И, честно говоря, меня все вполне устраивает.

– Не-жен-ка, – нараспев тянет Марлен.

– Все твои кошмары? – переспрашивает Калеб, и у него загораются глаза. – А как это происходит? В смысле, кошмары создает компьютер или твой мозг?

– О боже, – Линн роняет голову на руки. – Началось.

Марлен принимается описывать симуляции. Я погружаюсь в звуки голосов вокруг меня и доедаю сэндвич. Потом, несмотря на звон вилок и шум разговоров сотен людей, опускаю голову на стол и засыпаю.

Глава 18

– Тихо, все!

Джек Кан поднимает руки, и толпа умолкает. У него истинный талант руководителя.

Я стою среди лихачей, которые пришли поздно, когда уже не осталось сидячих мест. Краем глаза ловлю вспышку света. Молния. Гроза – не лучшее время для собрания в зале, у которого вместо окон дыры в стенах. Но это самое большое помещение, которое у нас есть.

– Понимаю, многие из вас потрясены и ошеломлены случившимся вчера, – начинает Джек. – Я слышал много докладов, рассматривающих событие с самых разных точек зрения. Я пришел к выводу, что из этого – правда, а где требуется дополнительное расследование.

Убираю за уши влажные волосы. Я проснулась за десять минут до времени, назначенного для собрания, и побежала в душ. Хотя я еще и уставшая, но теперь мне намного лучше.

– На мой взгляд, самое важное – вопрос о дивергентах.

Он выглядит изможденным. Темные круги под глазами, короткие волосы беспорядочно торчат, будто он дергал себя за пряди всю ночь. Несмотря на иссушающую жару в зале, он в рубашке с длинными рукавами. Они немного подвернуты. Видимо, когда он утром одевался, то думал о чем-то другом.

– Пусть присутствующие здесь дивергенты выйдут и сами все расскажут.

Я искоса гляжу на Юрайю. Ситуация становится опасной. Дивергенция – такая штука, которую я предпочитаю скрывать. Раньше признаться в этом – означало подписать себе смертный приговор. Хотя теперь нет смысла скрываться. Обо мне все знают.

Первым решается Тобиас. Он начинает пробираться сквозь толпу, боком, а потом, когда перед ним расступаются, идет напрямик к Джеку Кану, гордо выпрямившись.

Я тоже начинаю продвигаться, бормоча извинения. Люди отшатываются в сторону, будто я пригрозила, что плюну на них ядом. Еще несколько человек протискиваются вперед. Среди них – девочка, которой я помогла.

Несмотря на дурную славу Тобиаса, которую он недавно обрел среди лихачей, и мое новое звание Девчонки, Которая Зарезала Эрика, все смотрят не на нас. А на Маркуса.

– Ты, Маркус? – удивляется Джек, когда тот подходит к середине зала и останавливается на опущенной чаше весов Правдолюбия, изображенных на полу.

– Да, – отвечает Маркус. – Я понимаю, ты обеспокоен, как и все остальные. Еще неделю вы и не слышали о дивергентах, а сейчас все, что вы о них знаете – это то, что они иммунны к тому, перед чем вы уязвимы. Это страшно. Но я хочу уверить вас, бояться совершенно нечего.

Он говорит, приподняв брови и наклонив голову. Я понимаю, почему он нравится людям. Он создает у тебя ощущение, что обо всем позаботится, если только ты доверишь ему свои проблемы.

– Для меня очевидно, – продолжает Джек, – что на нас напали потому, что эрудиты хотели найти дивергентов. Известно ли тебе, зачем это им?

– Нет, – отвечает Маркус. – Возможно, они хотели просто идентифицировать нас. Это явно очень полезная информация, если они намерены и дальше использовать симуляции.

– Они не хотели просто сделать это, – вставляю я. Слова срываются с моих губ раньше, чем я принимаю решение говорить. У меня высокий и слабый голос, по сравнению с мужскими голосами Маркуса и Джека, но останавливаться поздно. – Они хотели убить нас. Они начали убивать нас задолго до того, как все произошло.

Джек задумывается. Я слышу перестук капель по крыше, в зале меркнет свет, будто мои слова погружают его во мрак.

– Звучит, как теория заговора, – возражает он. – Какие у эрудитов причины убивать вас?

Мама говорила, люди боятся дивергентов потому, что нас трудно контролировать. Возможно, это правда, но страх перед теми, кто не подвержен контролю, – слабый довод для высказывания его Джеку Кану в качестве мотива эрудитов. Мое сердце начинает сильно биться, я не знаю, что ответить.

– Я…

Меня перебивает Тобиас.

– Естественно, мы не имеем точных сведений, – говорит он. – Но за последние шесть лет среди лихачей случилось больше десятка необъяснимых смертей, и существует корреляция между списком этих людей и списком тех, у кого были проблемы при прохождении проверки склонностей и инициационных симуляций.

Ударяет молния, и зал освещается. Джек качает головой.

– Хотя это и интересно, но корреляция не является доказательством.

– Глава предателей-лихачей застрелил ребенка из Правдолюбия, в голову, в упор! – кричу я. – Об этом вам доложили? Такое «заслуживает расследования»?

– Да, мне известно, – отвечает Кан. – Хладнокровное убийство ребенка – ужасное преступление, и оно не должно остаться безнаказанным. К счастью, обвиняемый у нас под арестом, и мы можем провести над ним суд. Однако мы не должны забывать, что солдаты-лихачи не проявляли явного намерения убивать большинство из нас, когда мы были без сознания.

Люди вокруг начинают раздраженно переговариваться.

– Их мирное вторжение дает мне повод попытаться уладить миром дело с эрудитами и другими лихачами, – продолжает он. – Поэтому я организую встречу с Джанин Мэтьюз, чтобы обсудить происшествие, и как можно скорее.

– Но оно не было мирным, – краем глаза я вижу Тобиаса. Судя по уголку рта, он улыбается. Я делаю глубокий вдох и продолжаю: – То, что они не пристрелили вас всех в упор, отнюдь не означает их добрые намерения. Как вы думаете, зачем они вообще сюда заявились? Просто побегать по вашим коридорам, пока вы отключились, а потом уйти?

– Я предполагаю, они пришли за такими, как ты, – отвечает Джек. – Меня беспокоит вопрос вашей безопасности, но нам не следует нападать на них только потому, что они решили убить малую часть живущих здесь людей.

– Убийство – отнюдь не худшее, что они могут сделать с вами. Они будут вас контролировать.

У Джека кривятся губы, словно он сдерживает смех. Смех.

– Ого. И как же они это сделают?

– Они обстреляли вас, – говорит Тобиас. – Иглами с приемопередатчиками для симуляций, с помощью которых они будут управлять вами. Вот как.

– Нам известно, как работают симуляции, – недоумевает Джек. – Приемопередатчик – не постоянный имплантат. Если они хотели управлять нами, то должны были уже сделать это.

– Но… – начинаю я.

– Трис, ты пережила сильный стресс, – перебивает он. – И ты очень помогла своей фракции и Альтруизму. Но, боюсь, перенесенные травмы повлияли на твою способность быть абсолютно объективной. Я не могу идти в бой на основании выдумок маленькой девочки.

Я будто окаменела и превратилась в статую. Не могу поверить, что он настолько глуп. Лицо горит. Маленькая девочка, вот он как меня назвал. Девочка на грани паранойи от стрессов. Это – явно не обо мне, но правдолюбы думают, что я именно в таком состоянии.

– Ты не будешь решать за нас, Кан, – вызывающе говорит Тобиас.

Стоящие вокруг меня лихачи разражаются одобрительными возгласами.

– Ты не лидер нашей фракции! – кричит кто-то.

Джек ждет, пока утихнут крики.

– Вы правы, – говорит он. – Если хотите, можете сами штурмовать район Эрудиции. Но вам придется делать все без нашей поддержки, и я позволю себе напомнить – вы намного малочисленнее и хуже готовы к бою.

Конечно. Мы не можем атаковать эрудитов и предателей-лихачей без поддержки правдолюбов. Если мы попытаемся, будет бойня. У Джека Кана в руках власть, и мы это знаем.

– Так я и думал, – самодовольно заявляет он. – Очень хорошо. Я встречусь с Джанин Мэтьюз и посмотрю, сможем ли мы договориться о мире. Возражения есть?

Мы не можем атаковать без помощи правдолюбов, думаю я, если не объединимся с бесфракционниками.

Глава 19

Днем я присоединяюсь к команде правдолюбов и лихачей. Они убирают битое стекло в вестибюле. Сосредоточиваюсь на движениях метлой и смеси пыли и осколков стекла. Мышцы вспоминают движение раньше мозга. Я вижу перед глазами гладкие белые плитки, а не темный мрамор, тянущийся по нижнему краю светло-серой стены. Пряди светлых волос, обрезанные мамой, зеркало, убранное за стенную панель.

Тело слабеет, и мне приходится опереться на ручку метлы.

Моего плеча касается рука, и я вздрагиваю. Но это – всего лишь девочка-правдолюб. Ребенок. Она смотрит на меня, широко открыв глаза.

– Ты в порядке? – спрашивает она высоким детским голосом.

– Нормально, – отвечаю я слишком резко. Спешу поправиться: – Просто устала. Спасибо тебе.

– Я думаю, ты лжешь, – говорит она.

Я замечаю торчащий у нее из-под рукава край повязки, видимо, прикрывающей прокол от иглы. Мысль о том, что девочка может быть под воздействием симуляции, вызывает у меня тошноту. Я не могу даже смотреть на нее, и отворачиваюсь.

И вижу их. Мужчина, лихач-предатель, который ведет женщину. У женщины из ноги идет кровь. В ее волосах – проседь, у мужчины крючковатый нос и синяя полоска на рукаве. Я узнаю их обоих. Тори и Зик.

Тори пытается идти, но одна нога просто волочится, она не может на нее опереться. На бедре огромное темное влажное пятно.

Правдолюбы перестают мести пол и наблюдают за процессией. Стоящие у лифтов охранники-лихачи бросаются ко входу, вскидывая оружие. Уборщики рядом со мной разбегаются в стороны, пропуская их, но я остаюсь на месте. Меня бросает в жар.

– Они вооружены? – спрашивает кто-то.

Они подходят туда, где еще вчера были двери, и Зик поднимает одну руку, видя перед собой ряд лихачей с оружием в руках. Второй он продолжает поддерживать Тори.

– Ей нужна помощь врача, – говорит Зик. – Немедленно.

– С какой стати мы будем оказывать медицинскую помощь предателям? – спрашивает мужчина-лихач с тонкими светлыми волосами и пистолетом в руке. На губе у него пирсинг, а предплечье покрыто синей татуировкой.

Тори стонет, и я проскакиваю вперед между двумя лихачами. Она хватается за мою руку своей, липкой от крови. Зик, крякнув, помогает ей присесть на пол.

– Трис, – еле слышно просит Тори.

– Лучше отойди, девочка, – говорит светловолосый лихач.

– Нет, – отвечаю я. – Опусти пистолет.

– Говорил же тебе, дивергенты просто чокнутые, – фыркает другой лихач стоящей рядом с ним женщине.

– Не буду возражать, если вы отнесете ее наверх и привяжете к кровати, чтобы она не пыталась вернуться обратно под пули! – мрачно замечает Зик. – Только не дайте ей истечь кровью в вестибюле у правдолюбов!

В конце концов два лихача выходят вперед и поднимают Тори.

– Куда нам… ее нести? – спрашивает один.

– Найдите Хелен, – руководит Зик. – Лихачка, медсестра.

Мужчины кивают и уносят ее к лифту. Я и Зик встречаемся взглядами.

– Что случилось? – спрашиваю я.

– Предатели-лихачи вызнали, что мы шпионим, – говорит он. – Тори пыталась смыться, но они подстрелили ее на бегу. Я помог ей добраться сюда.

– Какая чудная история, – иронизирует светловолосый лихач. – Повторишь под сывороткой правды?

– Свободно, – пожимает плечами Зик. Демонстративно выставляет вперед сведенные руки. – Если тебе так хочется, можешь арестовать меня.

Но потом он видит кого-то позади меня и шагает к нему навстречу. Я оборачиваюсь – это Юрайя, который прибежал со стороны лифта.

– Я слышал, что ты хренов предатель, – ухмыляется Юрайя.

– Ага, типа того, – отвечает Зик.

Они сталкиваются и обнимаются с такой силой, что мне было бы больно. Стучат друг друга по спине и смеются.

– Поверить не могу, что ты нам не доверился, – качает головой Линн. Она сидит за столом напротив меня, скрестив руки на груди и закинув одну ногу на стол.

– Ладно, без обид, – кивает Зик. – Мне даже Шоне и Юрайе сказать не разрешили. Потом, если ты шпион, говорить всем, кто ты такой, – гарантия поражения.

Мы сидим в Месте Собраний, которое лихачи каждый раз называют на разные лады, подшучивая. Большой просторный зал, со стенами, задрапированными черной и белой тканью, и несколькими кафедрами в середине, стоящими по кругу. Линн объяснила, что правдолюбы проводят тут ежемесячные дебаты, просто для развлечения, а также устраивают религиозные службы раз в неделю. Но даже когда не намечено никаких мероприятий, здесь всегда полно народу.

Правдолюбы проверили Зика час назад, проведя короткий допрос в комнате на восемнадцатом этаже. Это было не такое мрачное мероприятие, как допрос меня и Тобиаса, отчасти потому, что не было компрометирующих кадров видео, а Зик веселился даже под действием сыворотки правды. В любом случае мы пришли в Место Собраний на праздник «Эй, ты же не хренов предатель!», как назвал его Юрайя.

– Ага, но мы поминали тебя каждый день со времени симуляции, – заявляет Линн. – И теперь я чувствую себя стервой.

– Ты и есть стерва, Линн, – отвечает Зик, обнимая Шону. – В этом – часть твоего очарования.

Линн кидает в него пластиковую чашку, которую он с легкостью отбивает, но вода из нее попадает ему в глаз.

– Ладно, рассказываю дальше, – Зик протирает глаз. – Вообще я занимался тем, что обеспечивал безопасность тех из эрудитов, которые бежали оттуда. Поэтому большая группа оказалась здесь, а меньшая – в Товариществе. Но Тори… понятия не имею, что она делала. Она куда-то исчезала на несколько часов, потом появлялась, но всякий раз, когда была рядом, у меня складывалось впечатление, что она вот-вот взорвется. Неудивительно, что ее раскрыли.

– Но как тебя отправили на такое дело? – спрашивает Линн. – У тебя же нет специальных навыков.

– Скорее потому, где я оказался после симуляции. Посреди группы предателей. И решил использовать такое преимущество, – отвечает Зик. – Насчет Тори – не знаю.

– Она перешла из Эрудиции, – говорю я.

Но молчу о том, почему Тори была все время на грани срыва, когда оказалась у эрудитов. Ведь они убили ее брата. За то, что он дивергент.

Однажды она рассказала мне, что долго ждала возможности отомстить.

– Ого. А ты откуда знаешь? – спрашивает Зик.

– Знаешь ли, у перебежчиков из фракции во фракцию свой тайный клуб, – отвечаю я, откидываясь на спинку стула. – Встречаемся каждый третий четверг месяца.

Зик хрюкает.

– Где Четыре? – Юрайя смотрит на часы. – Нам без него начинать?

– Не можем, – отвечает Зик. – У него Инфа.

Юрайя кивает, как будто ему все ясно.

– Какая теперь? – спрашивает он после паузы.

– Инфа о миленькой миротворческой встрече Кана с Джанин. По всей видимости, – так считает Зик.

На другой стороне зала я вижу Кристину и ее сестру. Обе что-то читают.

Я снова напрягаюсь с головы до ног. Кара, старшая сестра Уилла, идет через весь зал к их столу.

– Что? – спрашивает Юрайя. В ответ мне хочется его ударить.

– Прекрати! – прошу я. – Потише можно?

Я наклоняюсь к нему, опершись на стол:

– Вон там – сестра Уилла.

– Ага, я ей раз предлагал уйти от эрудитов, когда там был, – говорит Зик. – Она говорила, что увидела, как убили женщину-альтруиста, когда выполняла задание Джанин, и уже не может терпеть этого.

– Можем ли мы быть уверены, что она не шпионит для эрудитов? – спрашивает Линн.

– Линн, она спасла кучу наших людей от этого, – Марлен тычет в повязку на руке, куда ей выстрелили предатели-лихачи. – Ну, точнее, половину от половины нашей фракции.

– Некоторые называют это четвертью, Мар, – отвечает Линн.

– По любому, какая разница, даже, если она предатель? – спрашивает Зик. – Мы здесь ничего не планируем, и ей будет не о чем сообщить. Если бы и планировали, уж точно ее бы не позвали.

– Она может собрать кучу информации, – говорит Линн. – Сколько нас здесь, кто из нас не получил укол для симуляции.

– Ты не видела ее, когда она говорила, что хочет уйти. Я ей верю.

Кара и Кристина направляются к выходу.

– Я сейчас, – говорю я. – В туалет сходить надо.

Дождавшись, пока Кара и Кристина пройдут через дверь, я встаю и почти бегом двигаюсь вслед за ними. Медленно открываю двери, чтобы не шуметь, а потом тихо закрываю. Оказываюсь в полутемном коридоре, в котором пахнет мусором и пылью. Видимо, здесь у правдолюбов мусоропровод.

Слышу два женских голоса за углом, крадусь в ту сторону, чтобы слышать лучше.

– …просто вынести не могу, что она здесь, – всхлипывает одна. – Все время представляю себе… что она сделала… я не понимаю, как она могла!

От плача Кристины мне хочется умереть на месте.

Кара начинает отвечать.

– Ну, а я понимаю, – говорит она.

– Что?! – едва не подавившись, переспрашивает Кристина.

– Ты должна понимать, что мы обучены видеть во всем логику, – отвечает Кара. – Не думай, что я бессердечна. Но эта девочка, по всей вероятности, обезумела от страха. Не могла обдумывать свои действия, если она вообще на такое способна.

Я широко открываю глаза от изумления. Что за…

В моей голове пробегает небогатый список известных мне ругательств.

– А симуляция привела к тому, что она не смогла бы уговорить его. И, когда он стал угрозой ее жизни, она среагировала, как ее научили в Лихачестве. Стреляла на поражение.

– Вот, значит, что, – с горечью замечает Кристина. – Мы должны просто забыть обо всем, просто потому, что история идеально логична?

– Безусловно, нет, – отвечает Кара. Ее голос слегка дрожит. – Безусловно, нет, – повторяет она тише.

Прокашливается.

– Просто тебе приходится быть рядом с ней, и я попыталась облегчить твое положение. Ты не обязана прощать ее. На самом деле, я не понимаю, как вы с ней вообще подружились. Мне она всегда казалась несколько хаотичной.

Я напрягаюсь в ожидании ответа Кристины, ее согласия, но, к моему удивлению и радости, она молчит.

– Ладно. Ты не обязана прощать ее, но тебе следует попытаться понять, что она сделала так не со зла. А из-за страха. В этом случае тебе не будет хотеться врезать кулаком по ее длинному носу при каждой встрече, – продолжает Кара.

Я машинально касаюсь рукой носа. Кристина слегка усмехается, но для меня слова Кары – как удар в живот. Я пячусь назад к дверям и возвращаюсь в Место Собраний.

Пусть Кара и высказалась грубо, а замечание насчет носа было очень болезненным, но я благодарна ей за сказанное.

Из скрытой за плотной тканью двери появляется Тобиас. Раздраженно откинув портьеру в сторону, он подходит к нам и садится за стол рядом со мной.

– Кан собирается встретиться с представителем Джанин Мэтьюз в семь утра, – говорит он.

– Представителем? – переспрашивает Зик. – Она сама не придет?

– Ага, и встанет на открытом месте перед толпой злых на нее людей, которые легко могут взять ее на прицел, – слегка ухмыляется Юрайя. – Я бы посмотрел, как она это сделает. Нет, правда, поглядел бы.

– По крайней мере, Кан Гениальный берет с собой охрану из лихачей? – спрашивает Линн.

– Да, – отвечает Тобиас. – Вызвались несколько человек, из старших. Бад сказал – будет держать ухо востро и обо всем расскажет.

Я хмуро гляжу на него. Откуда он все это знает? Почему после двух лет, в течение которых он всеми способами избегал поста лидера Лихачества, он внезапно начинает вести себя так, будто уже им стал?

– Значит, как я понимаю, вот в чем вопрос, – Зик упирается руками в стол. – Будь ты эрудитом, что бы ты сказал на такой встрече?

Все смотрят на меня. Выжидающе.

– Что? – спрашиваю я.

– Ты дивергент, – отвечает Зик.

– Тобиас тоже.

– Ага, только у него на проверке склонностей не вылезло эрудита.

– Откуда ты знаешь, что у меня это было?

– Очень похоже, – пожимает плечами Зик. – Разве не так?

Юрайя и Линн кивают. У Тобиаса дергается рот, будто он хочет улыбнуться, но не разрешает себе это сделать. А я чувствую себя так, будто мне камень в живот упал.

– Насколько я видела, у вас у всех мозги работают, – говорю я. – Вы тоже можете думать, как эрудиты.

– Но наши мозги – не особые мозги дивергента! – просит Марлен. Касается пальцами моих волос и слегка сжимает мне голову. – Давай, колдуй.

– Никакой магии у дивергентов нет, Мар, – объявляет Линн.

– А если бы и была, нам не следовало бы ею пользоваться, – добавляет Шона. Она в первый раз открыла рот, с тех пор как мы собрались. Разговаривая, она даже не смотрит на меня. Просто пытается приструнить младшую сестру.

– Шона… – начинает Зик.

– Не надо мне «Шона»! – огрызается она, переключаясь на него. – Ты не думаешь, что у того, кто проявил склонности к нескольким фракциям, могут быть проблемы с верностью? Если у нее склонность к Эрудиции, откуда нам знать, что она не работает на эрудитов?

– Не мели ерунды, – тихо говорит Тобиас.

– Я не мелю ерунды! – кричит она, хлопая ладонью по столу. – Я знаю, я с Лихачеством, поскольку все, что я сделала на проверке, подтверждает это. Я верна моей фракции, мне просто больше негде быть. А она? А ты?

Она качает головой.

– Я понятия не имею, кому вы храните верность. И не собираюсь делать вид, что с этим все в порядке.

Шона встает и, когда Зик пытается протянуть к ней руки, отталкивает их и быстро идет к двери. Я смотрю вслед Шоне, пока дверь за ней не закрывается и портьера не перестает колыхаться.

Я чувствую себя глубоко уязвленной. Хочется заорать, но Шоны здесь теперь нет, и ругаться не с кем.

– Это не колдовство! – с пылом говорю я. – Просто надо спросить самого себя, какое решение в конкретной ситуации будет самым логичным.

Ответом мне служат непонимающие взгляды.

– Правда, – продолжаю я. – Будь я в такой ситуации, перед лицом Джека Кана и группы охранников-лихачей, я бы не полагалась на силовое решение, так?

– Ну, могла бы, если бы у тебя самой был эскорт из лихачей. Тогда все, что нужно – один выстрел. Бам, он мертв, у эрудитов преимущество, – говорит Зик.

– Кого бы там они ни послали к Джеку Кану, это не будет салага. Должен прийти кто-то авторитетный, – отвечаю я. – Глупо было бы стрелять в Джека Кана, рискуя потерять такого человека, кого бы они там ни послали в качестве представителя Джанин.

– Видишь? Поэтому нам и нужен твой анализ ситуации, – подводит итог Зик. – Будь я на ее месте, я бы его убил. Решил бы рискнуть.

Я тру переносицу. Голова уже болит.

– Прекрасно.

Я пытаюсь поставить себя на место Джанин Мэтьюз. Я знаю, она не будет лично общаться с Джеком Каном. Да и зачем ей это? Что он может ей предложить? Она просто попытается использовать ситуацию в свою пользу.

– Думаю, – начинаю я, – что Джанин Мэтьюз попытается манипулировать им. И он сделает все, только бы защитить свою фракцию, даже если для этого придется пожертвовать дивергентами.

На мгновение я умолкаю, вспоминая, как он держал в своей власти собрание фракции.

– Или пожертвовать лихачами. А нам надо знать, что они скажут друг другу на этой встрече.

Юрайя и Зик переглядываются. Линн улыбается, но это не ее обычная улыбка. Она не затронула ее глаза, которые, кажется, стали еще более золотыми, чем обычно. И очень холодными.

– Значит, будем подслушивать, – заявляет она.

Глава 20

Я смотрю на циферблат. Семь вечера. Всего через двенадцать часов мы услышим, что хотела сказать Джеку Кану Джанин. За последние тридцать минут я проверяла время не меньше десятка раз, будто так оно будет идти быстрее. Мне не терпится начать что-то делать. Хоть что-нибудь, только не сидеть в кафетерии с Линн, Тобиасом и Лорен, тыкая вилкой в ужин и тайком поглядывая на Кристину, которая сидит со своими родными из Правдолюбия за другим столом.

– Интересно, сможем ли мы жить по-старому, когда все закончится? – спрашивает Лорен. Она говорила с Тобиасом насчет методов тренировки на инициации минут пять подряд. Наверное, это единственное, что у них есть общего.

– Если после всего этого вообще останутся фракции, – отвечает Линн, сгребая в комок пюре и кладя на ролл.

– Ты же не будешь делать сэндвич с пюре? – интересуюсь я.

– А если буду?

Между нашим и соседним столом проходит группа лихачей. Они старше Тобиаса, но не намного. У одной из девушек волосы выкрашены в пять разных цветов, а руки покрыты татуировками настолько, что я не вижу ни клочка простой кожи. Один из парней наклоняется к Тобиасу, который сидит к нему спиной.

– Трус, – шепчет он.

Пара других делают то же самое, проходя мимо. Рука Тобиаса с ножом, которым он мажет масло на хлеб, замирает, и он смотрит на стол.

Я сижу в напряжении, ожидая, что он взорвется.

– Идиоты, – возмущается Лорен. – И правдолюбы, заставившие тебя выложить историю твоей жизни на всеобщее обозрение… тоже идиоты.

Тобиас не отвечает. Он кладет на стол нож и кусок хлеба и встает. Ищет кого-то взглядом.

– Пора прекратить это, – отстраненно говорит он и направляется куда-то в сторону. Я не сразу понимаю куда. А затем вижу и догадываюсь – ничего хорошего уже не произойдет.

Он минует столы с таким изяществом, будто его тело из ртути, а не из мускулов. Я несусь вслед за ним, расталкивая людей и бормоча извинения.

Тобиас идет прямо к Маркусу. Тот сидит вместе с двумя правдолюбами, постарше.

Протянув руки, Тобиас хватает его за воротник и выдергивает из-за стола. Маркус открывает рот, хочет что-то сказать, но это – его ошибка, поскольку Тобиас изо всех сил бьет ему по зубам. Раздается крик, но никто не рвется на помощь Маркусу. В конце концов, здесь слишком много лихачей.

Вытолкав Маркуса на середину кафетерия, где на полу изображена эмблема Правдолюбия, Тобиас толкает его. Маркус падает на одну из чаш весов, прикрывая лицо руками, и я не могу рассмотреть, какие у него повреждения.

Тобиас ставит пятку на горло собственному отцу. Маркус бьет ему по ноге. У него по губам течет кровь. Но даже в лучшие свои годы он вряд ли был сильнее, чем его сын сейчас. Тобиас расстегивает и вытаскивает ремень из джинсов.

Поднимает ногу с горла Маркуса и замахивается.

– Это для твоего же блага, – заявляет он.

Я помню, что именно эти слова Маркус говорил Тобиасу на симуляциях, в пейзаже страха.

Ремень свистит и ударяет Маркуса по руке. У него ярко-красное лицо, он прикрывает голову. Следующий удар приходится по спине. От столов, где сидят лихачи, раздается хохот, но мне не смешно. Совсем не смешно.

Я наконец-то прихожу в чувство. Подбегаю к Тобиасу и хватаю его за плечо.

– Прекрати! – кричу я. – Тобиас, прекрати немедленно!

Когда он оборачивается ко мне, я ожидаю встретить безумный взгляд, но ошибаюсь. Лицо не покраснело, дыхание ровное. Поступок не был импульсивным, а четко обдуманным.

Бросая ремень, он сует руку в карман. Достает оттуда серебряную цепочку с висящим на ней кольцом. Маркус лежит на боку, судорожно дыша. Тобиас бросает кольцо на пол, перед лицом своего отца. Кольцо из тусклого серого металла, обручальное кольцо альтруиста.

– Привет тебе от матери, – говорит Тобиас.

И уходит.

Мне требуется пара секунд, чтобы снова начать нормально дышать. Когда у меня получается, я оставляю скорчившегося на полу Маркуса и бегу за Тобиасом. Догоняю его только в коридоре.

– Что это было?! – спрашиваю я.

Тобиас нажимает кнопку лифта «ВНИЗ» и даже не оборачивается ко мне.

– Возникла необходимость, – отвечает он.

– Для чего? – спрашиваю я.

– Что, тебе его теперь жалко? – мрачно спрашивает Тобиас. – Ты знаешь, сколько раз он со мной такое проделывал? Как ты думаешь, у кого я научился?

Я чувствую себя так, будто сейчас разобьюсь на части. Это все рассчитано, словно Тобиас заранее продумал всю последовательность. Репетировал слова перед зеркалом. Знал все наизусть и просто сыграл другую роль в постановке.

– Нет, – тихо отвечаю я. – Мне вовсе не жаль его.

– Тогда что, Трис? – спрашивает он. Грубым голосом, таким, от которого я могу сломаться. – Последнюю неделю тебя не волновало, что я делаю и говорю. Что изменилось?

Я начинаю бояться его. Не знаю, как разговаривать, когда он в таком непредсказуемом состоянии. Ярость кипит в нем, скрытая под поверхностью, точно так же, как моя жестокость. У нас обоих внутри идет война. Иногда помогает выжить. А иногда – грозит нас уничтожить.

– Ничего.

Раздается сигнал лифта. Он входит внутрь и нажимает кнопку. Двери разделяют нас. Я гляжу на шлифованный металл и пытаюсь обдумать события последних десяти минут.

«Пора прекратить это», – сказал он. «Это» – глупое положение, в которое он попал после допроса, когда признался, что ушел в Лихачество из-за отца. А теперь он публично побил Маркуса. Чтобы все лихачи были свидетелями.

Зачем? Ради своей гордости? Вряд ли. Он слишком хорошо все продумал.

Возвращаясь к кафетерию, я вижу, как мужчина-правдолюб ведет Маркуса в туалет. Он идет медленно, но не сутулясь, значит, Тобиас не нанес ему серьезных травм.

Я совсем забыла о том, что услышала в Товариществе. Об информации, ради которой мой отец рискнул своей жизнью. Возможно, напоминаю я себе. Было бы не слишком умно верить Маркусу. И я пообещала себе, что больше не спрошу его об этом.

Я слоняюсь у дверей туалета, и когда правдолюб выходит, то сразу же влетаю внутрь. Маркус сидит на полу у раковины, прижав ко рту скомканные бумажные полотенца. Глядит на меня без особой радости.

– Что, злорадствовать пришла? – спрашивает он. – Убирайся.

– Нет, – отвечаю я.

В самом деле, зачем я здесь?

– Ну и? – спрашивает он, выжидательно глядя на меня.

– Думаю, надо тебе напомнить, – говорю я. – Что бы ты там ни хотел получить обратно от Джанин, ты не сможешь сделать в одиночку или с помощью людей из Альтруизма.

– Я думал, мы уже закончили, – замечает он сквозь полотенца. – Мысль о том, что ты можешь помочь…

– Не знаю, откуда у тебя заблуждение насчет моей бесполезности, но суть именно в этом, – делаю я резкий выпад. – Мне неинтересно снова все выслушивать. Я лишь хочу сказать, когда ты перестанешь заблуждаться и будешь в отчаянии, то знай, к кому идти.

В дверях я сталкиваюсь с правдолюбом, который несет пакет со льдом.

Глава 21

Я стою у раковины в женском туалете на этаже, где обосновались лихачи. На ладони у меня пистолет, который пару минут назад дала Линн. Очень удивилась, что я не обхватила сразу рукоять рукой, не сунула его куда-нибудь, в кобуру или за пояс. Я просто так и держала его на ладони и пришла в туалет. И запаниковала.

Не будь идиоткой. Я не смогу сделать намеченное без оружия. Это было бы безумием. Значит, мне надо решить проблему в течение ближайших пяти минут.

Я сгибаю вокруг рукоятки мизинец, безымянный, потом – остальные пальцы. Знакомое ощущение веса. Указательный палец ложится на спусковой крючок. Я выдыхаю.

Начинаю поднимать его, подводя левую руку к правой, чтобы не выронить. Крепко держу пистолет перед собой двумя руками, как учил меня Четыре, когда я не знала его другого имени. Такой же я использовала, чтобы защитить отца и брата от лихачей, находившихся во власти симуляции. Из такого же выстрелила в Эрика, не дав ему пустить пулю в голову Тобиасу. В нем нет собственного зла. Простой инструмент.

Уловив движение в зеркале, я гляжу на свое отражение, не успев удержаться. Вот так я смотрела на него, думаю я. Так я выглядела, когда его застрелила.

Я издаю стон, похожий на вой раненого зверя. Роняю оружие на пол и обхватываю живот руками. Хочется поплакать, я знаю, что от этого станет легче, но я не могу себя заставить. Просто сижу на корточках в туалете, глядя на белые плитки. Я не могу. Не могу взять с собой пистолет.

Мне и идти-то не надо, но я все еще собираюсь.

– Трис?

Кто-то стучит в дверь. Я встаю, развожу руки. Дверь немного приоткрывается. Там Тобиас.

– Зик и Юрайя сказали, вы идете подслушивать переговоры Джека.

– Угу.

– И ты?

– Почему я должна говорить тебе? Ты же не говоришь мне о твоих планах.

Он хмурится.

– О чем ты?

– Я говорю о том, как ты измордовал Маркуса на глазах всех лихачей, без очевидной причины, – заявляю я, делая шаг к нему. – Но ведь причина есть, так ведь? Непохоже, что ты потерял контроль над собой. И совсем непохоже, что он тебя спровоцировал. Значит, причина есть!

– Я должен был доказать лихачам, что я не трус, – отвечает он. – Вот и все. Ничего больше.

– Так зачем тебе надо… – начинаю я.

Зачем Тобиасу нужно доказывать что-то лихачам? Только для того, чтобы они уважали его. Если он хочет стать их лидером. Я вспоминаю голос Эвелин, в полутемном пристанище бесфракционников. «Я подразумеваю, что ты стал важным человеком среди них».

Он хочет, чтобы лихачи объединились с бесфракционниками, и знает только единственный способ сделать это – возглавить их.

Другая загадка – почему у него нет потребности поделиться со мной. Я не успеваю закончить вопрос.

– Так ты идешь или нет? – спрашивает он.

– А какая разница?

– Ты снова рвешься навстречу опасности без причины, – говорит он. – Как тогда, когда ты бросилась в драку против эрудитов с… карманным ножом.

– Причина существует, и достаточная. Мы не поймем, в чем дело, если не подслушаем переговоры. А нам надо знать, что происходит.

Он скрещивает руки на груди. Он не качок, какими часто бывают парни-лихачи, некоторые девушки обратили бы внимание и на торчащие уши или на слегка крючковатый на конце нос, но для меня…

Я отбрасываю эту мысль. Он пришел, чтобы накричать на меня. Он скрывает от меня свои планы. Как бы то ни было, сейчас я не должна думать о том, насколько он мне нравится. Это лишь осложнит все, в том числе – возможность решать насущные задачи. А сейчас самое главное – услышать, что Джек Кан скажет эрудитам.

– Ты больше не стрижешься, как в Альтруизме, – спокойно спрашиваю я. – Хочешь походить на лихача?

– Не уходи от вопроса. Четыре человека уже готовы. Тебе незачем присоединяться.

– Что это ты так настаиваешь, чтобы я никуда не ходила? – почти кричу. – Я не тот человек, который будет сидеть на месте, когда другие рискуют!

– Пока что ты человек, который, похоже, не ценит собственную жизнь… который даже не может взять в руки пистолет и выстрелить…

Он наклоняется ко мне.

– Тебе правда надо посидеть на месте, пусть другие подвергают себя опасности.

Его тихий голос бьется во мне, как второй пульс. Снова и снова я слышу его слова, «похоже, не ценит собственную жизнь».

– И что ты сделаешь? – интересуюсь я – Запрешь меня в туалете? Это единственный способ не дать мне пойти.

Он закрывает лицо рукой и проводит ладонью вниз. Я еще никогда не видела, чтобы он был таким.

– Я не хочу останавливать тебя. Я хочу, чтобы ты сама подумала. Но если ты собираешься вести себя безрассудно, то не можешь помешать мне сопровождать тебя.

Еще темно, но уже начинает светать. Мы подходим к мосту. Он двухъярусный, с каменными столбами по углам. Мы спускаемся по лестнице, идущей вдоль одного из столбов, и тихо движемся вдоль реки. Когда светит солнце, здесь блестят большие лужи стоячей воды. Скоро восход. Нам пора занять позицию.

Юрайя и Зик сидят в засаде по обе стороны моста, чтобы иметь хороший обзор и возможность прикрыть нас оттуда. Они стреляют лучше, чем Линн и Шона. Шона тоже с нами, поскольку Линн ее попросила, несмотря на скандал в Месте Собраний.

Линн идет первой, прижимаясь спиной к камню, вдоль края опоры моста. Следом – я, потом – Шона и Тобиас. Мост опирается на четыре металлические конструкции, закрепленные в каменной стене, а также на кучу маленьких ферм и балок, образующих настоящий лабиринт. Линн подлезает под одну из них и начинает быстро подниматься вверх по тонким опорам, к середине моста.

Я пропускаю Шону вперед, поскольку не могу лезть так быстро. Когда я удерживаю равновесие, то дрожу от напряжения. Я чувствую, как холодная рука Тобиаса поддерживает меня под талию.

Приседаю на корточки, чтобы пролезть между дном моста и опорами. Пробираюсь не слишком далеко, и приходится остановиться, оставив одну ногу на балке и держась левой рукой за другую. Здесь мне придется долго стоять.

Тобиас проскальзывает следом и подставляет одну ногу под меня. Проползает подо мной на соседнюю балку. Я выдыхаю и улыбаюсь ему в знак благодарности. Мы в первый раз посмотрели друг на друга с того момента, как ушли из «Супермаркета Безжалостности».

Он тоже улыбается, но мрачно.

Мы коротаем время молча. Я дышу ртом и стараюсь успокоить дрожь в ногах и руках. Шона и Линн, похоже, как-то общаются без слов. Строят рожи друг другу. Я не понимаю смысла того, какие сообщения они передают. Поняв смысл, кивают и улыбаются. Я никогда не задумывалась, что это такое – иметь родную сестру. Был бы Калеб настолько же близок и понятен мне, будь он девочкой?

В утреннем городе царит такая тишина, что звук шагов людей, приближающихся к мосту, отдается эхом. Звук идет сзади, значит, идет Джек и его эскорт из лихачей, а не эрудиты, которых пока нет. Лихачи знают, где мы, а Джек Кан – нет. Если он посмотрит вниз и приглядится, то, возможно и обнаружит нас через переплетения металла. Я стараюсь дышать как можно тише.

Тобиас смотрит на часы и выставляет пальцы в мою сторону. Семь часов ровно.

Мой взгляд продирается вверх, сквозь паутину стали. Над головой звучат шаги. А потом – голоса.

– Привет, Джек, – говорит кто-то незнакомый.

Это, должно быть, Макс, тот самый, который назначил Эрика лидером Лихачества и по приказу Джанин сделал процедуру инициации в Лихачестве более грубой и жестокой. Я никогда с ним не общалась, но от одного его голоса вздрагиваю.

– Макс, – произносит Джек. – А где Джанин? Я думал, она придет, по крайней мере из вежливости.

– Мы с Джанин делим обязанности согласно наши способностям, – отвечает тот. – Это означает, что решения в военной сфере принимаю я. Думаю, то, что мы делаем сегодня, входит в их число.

Я вздрагиваю. Я не слишком-то много слышала, как Макс разговаривает, но в его ритме речи и подборе слов нечто… чужое.

– Отлично, – соглашается Джек. – Я пришел, чтобы…

– Должен известить тебя, никаких переговоров не будет, – перебивает Макс. – Чтобы вести переговоры, надо быть на равных, а ты с нами не на равных, Джек.

– Что ты имеешь в виду?

– А то, что ваша фракция – единственная совершенно бесполезная. Правдолюбы не обеспечивают нас защитой, пропитанием или технологиями. Значит, для нас вы никчемны. И вы не слишком много сделали, чтобы обрести уважение у находящихся у вас лихачей, – продолжает Макс. – Вы – совершенно беззащитны. Поэтому рекомендую в точности исполнить мои указания.

– Ты, кусок дерьма, – сквозь зубы цедит Джек. – Как ты смеешь…

– Давай не будем горячиться, – спокойно отвечает Макс.

Я прикусываю губу. Надо верить инстинктам, а они говорят, что здесь что-то не так. Ни один уважающий себя лихач не скажет «горячиться». И не станет так хладнокровно реагировать на оскорбление. Он ведет себя, как другой человек. Как Джанин.

У меня по затылку идут мурашки. Все абсолютно логично. Джанин никому не доверит говорить от своего имени, особенно – вспыльчивому лихачу. Лучший способ решить это – дать Максу радиогарнитуру. А сигнал от гарнитуры идет метров на четыреста, не больше.

Я ловлю взгляд Тобиаса и медленно подвожу руку к уху. Потом показываю вверх, туда, где, по моей прикидке, стоит Макс.

Тобиас на мгновение хмурится, а затем кивает, но я не уверена, понял ли он меня.

– У меня три требования, – говорит Макс. – Во-первых, вы возвращаете нам лидера Лихачества, которого вы пленили, безоружного. Во-вторых, позволяете нашим солдатам обыскать ваше здание, чтобы мы могли забрать дивергентов. В-третьих, сообщаете нам имена всех тех, кто не подвергся инъекции симуляционной сыворотки.

– Зачем? – с горечью спрашивает Джек. – Для чего вам их имена? Что вы намереваетесь с ними делать?

– Целью наших поисков, для начала, является обнаружение и изоляция дивергентов. А насчет имен, так это вас не касается.

– Что?!

Я слышу шаги и гляжу сквозь сетку. Джек схватил Макса за ворот.

– Отпусти меня, или я прикажу охранникам стрелять, – напоминает Макс.

Если Джанин говорит Максу по гарнитуре все, что он должен произнести, значит, она должна видеть, как его схватили. Я наклоняюсь вперед и рассматриваю дома по другую сторону моста. Слева от меня русло реки изгибается. У берега стоит невысокое здание из стекла и металла. Наверняка она там.

Я начинаю лезть обратно на главный каркас и подползаю к лестнице, ведущей на Уокер-Драйв. Тобиас тут же начинает пробираться следом, Шона хлопает Линн по плечу. Но Линн занята чем-то другим.

Я слишком поглощена мыслями о Джанин и не замечаю, что Линн достала пистолет и забирается вверх, к краю моста. Шона просто открыла рот и не может отвести от нее взгляда. Линн делает мах, перескакивает вперед и хватается за край настила моста. Закидывает вверх руку с пистолетом. Указательный палец уже на спусковом крючке, и нажимает его.

Макс охает, хватаясь за грудь, и падает навзничь. Когда он отводит руку, на ней кровь.

Я уже не пытаюсь никуда карабкаться. Просто спрыгиваю в грязь, следом за мной – Тобиас, Линн и Шона. Ноги тонут в иле, и, когда я начинаю вытаскивать их, раздается чавканье. Ботинки слетают с ног, но я продолжаю двигаться, пока не выбираюсь на бетон. Гремят выстрелы, пули ударяют в грязь позади нас. Я прижимаюсь к стене под мостом, чтобы в меня было труднее целиться.

Тобиас прижимается ко мне, и его подбородок оказывается у меня над головой, а грудь – прижатой к моим плечам. Закрывает меня.

Я могу сбежать к правдолюбам. Там безопасно, пока. Или могу найти Джанин, у нее сейчас – самая уязвимая позиция.

О выборе и речи нет.

– Пошли! – кричу я. Взбегаю по лестнице. Остальные мчатся следом за мной. На нижнем ярусе моста наши лихачи ведут перестрелку с предателями. Джек в безопасности, один из лихачей взвалил его на плечи и уносит прочь. Я несусь еще быстрее. Пересекаю мост, не оглядываясь. Слышу позади стук ног Тобиаса. Он единственный, кто может бежать наравне со мной.

Впереди – стеклянное здание. Я снова слышу топот и выстрелы. Начинаю вилять, чтобы предателям было сложнее в меня попасть.

Я уже в считаных метрах от стеклянного здания. Стиснув зубы, лечу сломя голову, изо всех сил. Ноги немеют, я едва чувствую землю под собой. Но прежде, чем вбежать в двери, краем глаза вижу движение в переулке. Резко сворачиваю туда.

По переулку бегут трое. Светловолосый, рослый. И Питер.

Я спотыкаюсь и едва не падаю.

– Питер! – воплю я. Он поднимает пистолет. Позади меня вскидывает ствол Тобиас. Мы стоим в нескольких метрах друг от друга, в ситуации «ничья». Позади него светловолосая женщина, видимо, Джанин, и рослый лихач-предатель сворачивают за угол. У меня нет ни оружия, ни плана, но я хочу бежать за ними, и я готова так сделать. Но Тобиас обрушивает мне руку на плечо и держит меня.

– Ты предатель! – Ору я на Питера. – Я знала! Знала.

Воздух раздирает возглас. Отчаянный женский крик.

– Похоже, ты нужна твоим друзьям, – слегка улыбается Питер. Или скалится. Он продолжает держать пистолет перед собой. – У тебя есть выбор. Можешь отпустить нас и помочь им или погибнуть, попытавшись догнать нас.

Я едва не кричу. Мы оба знаем, как я поступлю.

– Чтоб ты сдох.

Пячусь, отходя к Тобиасу. Тот тоже начинает пятиться, пока мы не доходим до конца переулка. Свернув за угол, бежим.

Глава 22

Шона лежит на земле, лицом вниз. На рубашке расплывается пятно крови. Линн сидит на корточках рядом, глядя на нее и ничего не делая.

– Я виновата, – бормочет Линн. – Я не должна была стрелять в него. Не должна…

Я гляжу на пятно. Пуля попала ей в спину. Не видно, дышит она или нет. Тобиас прикладывает к ее шее два пальца и кивает.

– Нам надо сматываться, – говорит он. – Линн, слушай меня. Я понесу ее, и ей будет очень больно, но это единственный выход.

Линн кивает. Тобиас садится рядом с Шоной и подсовывает руки под нее. Поднимает на плечи. Шона стонет. Я бросаюсь вперед, чтобы помочь ему поднять обмякшее тело. Горло сдавливает, и я прокашливаюсь.

Крякнув от натуги, Тобиас встает, и мы идем в сторону «Супермаркета Безжалостности». Линн спереди, с пистолетом в руке, я – сзади. Я пячусь, чтобы следить, не преследует ли нас кто, но никого не вижу. Наверное, предатели-лихачи отступили, но лучше подстраховаться.

– Эй! – кричит кто-то. Навстречу нам бежит Юрайя. – Зик пошел помочь им отвести Джека… о нет!

Он останавливается.

– О, нет. Шона?

– Не сейчас, – обрывает Тобиас. – Беги обратно в Маркет и приведи врача.

Возвращаться нам – меньше километра, но от звуков неровного дыхания Линн и покрякивания Тобиаса, несущего Шону, которая может истечь кровью, расстояние кажется мне бесконечным. Я вижу, как с каждым вдохом и выдохом мышцы на спине Тобиаса вспучиваются и опадают. Шагов я не слышу, только мой собственный пульс. Когда мы доходим до дверей, кажется, что меня вот-вот стошнит или я упаду в обморок. Или заору во всю глотку.

Юрайя, мужчина-эрудит с зачесом и Кара встречают нас внутри у входа. Они расстилают простыню, чтобы положить Шону. Тобиас опускает ее на пол, и врач немедленно принимается за дело. Разрезает на спине рубашку. Я отворачиваюсь. Не хочется смотреть на пулевую рану.

Тобиас стоит передо мной с красным от нагрузки лицом. Мне хочется спрятаться в его объятиях, как после последнего боя, хочется, чтобы он обнял меня, но он этого не делает, а я предпочитаю не просить его.

– Я не буду делать вид, что понимаю тебя, – говорит он. – Но если ты еще раз станешь бездумно рисковать своей жизнью…

– Я не рисковала своей жизнью. Я пыталась жертвовать, как мои родители, как…

– Ты – не твои родители. Ты шестнадцатилетняя девушка…

– Как ты смеешь… – стиснув зубы, начинаю я.

– …которая не понимает, что ценность жертвы заключается в целесообразности, а не в бесполезной гибели! Если ты сделаешь это еще раз, между нами все кончено.

Я не ожидала от него такого.

– Ты ставишь мне ультиматум? – шепчу, чтобы остальные не слышали.

Он качает головой:

– Нет, излагаю факты.

Его губы сжаты в ниточку.

– Если ты еще раз очертя голову бросишься навстречу опасности, без достаточной причины, ты станешь обычным адреналиновым наркоманом, каких среди лихачей немало. Таким, который живет в ожидании следующей дозы. И я не собираюсь помогать тебе в этом.

Он произносит свои слова с горечью.

– Я люблю Трис Избранную, которая принимает решения, не оглядываясь на верность фракции, и не ведет себя так, как положено во фракции. Но Трис, которая изо всех сил старается себя уничтожить… ее я любить не смогу.

Мне хочется кричать. Не от злости, поскольку, боюсь, он совершенно прав. Мои руки дрожат, и я хватаюсь за край рубашки, чтобы унять дрожь.

Он прижимается головой к моему лбу и закрывает глаза.

– Я верю, что ты здесь, настоящая, – тихо говорит он. – Возвращайся.

Нежно целует меня. Я в таком шоке, что не в силах сопротивляться.

Он направляется к Шоне, а я стою, потерянная, на одной из чаш весов символа Правдолюбия.

– Много времени прошло.

Я опускаюсь на кровать напротив Тори. Она сидит, ее нога лежит на стопке подушек.

– Да, – отвечаю я. – Как себя чувствуешь?

– Как подстреленная, – улыбается она. – Слышала, тебе это уже знакомо.

– Ага. Круто, правда?

Я могу думать только о пуле в спине Шоны. По крайней мере, у меня и Тори есть все шансы поправиться.

– Что интересного узнала на встрече Джека? – спрашивает.

– Немного. Как насчет того, чтобы созвать собрание лихачей?

– Могу посодействовать. В том, что ты делаешь татуировки у лихачей, есть большой плюс… ты знаешь почти всех.

– Точно, – соглашаюсь я. – А еще у тебя авторитет бывшего шпиона.

– Я уже и забыла, – фыркает Тори.

– А ты узнала что-нибудь ценное? Будучи шпионом.

– Мое задание касалось Джанин Мэтьюз, – произносит она. – Какой ее распорядок дня, и, что важнее, чем и где она занимается в течение суток.

– Уж точно не в кабинете сидит, так?

– Мне кажется, Избранная, я могу доверять тебе, – отвечает она, искоса глядя на меня. – У нее – личная лаборатория на верхнем этаже. Совершенно безумные системы охраны. Они выяснили, кто я такая, когда я попыталась туда проникнуть.

– Ты пыталась? – спрашиваю я. Она отводит взгляд. – Не для того, чтобы шпионить, как я полагаю.

– Я думала, что будет несколько… целесообразнее, если Джанин Мэтьюз больше не будет на этом свете.

На ее лице я вижу жажду, такую же, как в тот раз, когда она рассказала о своем брате, о кладовке тату-салона. До симуляции, поведшей лихачей в атаку, я бы назвала это желанием справедливости, местью, но сейчас знаю – передо мной самая настоящая кровожадность. Хотя это меня и пугает, я могу понять ее.

Что страшит меня еще больше.

– Я займусь подготовкой собрания, – предлагает Тори.

Лихачи собрались между рядами коек и матрасов и дверьми, ручки которых туго связаны простыней. Лучший замок, который способны изобрести лихачи. Я не сомневаюсь в том, что Джек Кан согласится выполнить требования Джанин. Мы здесь более не в безопасности.

– Каковы условия? – спрашивает Тори. Она сидит на стуле между койками, вытянув перед собой раненую ногу. Она спрашивает Тобиаса, но тот, похоже, не обращает внимания. Стоит, прислонившись к одной из коек, сложив руки на груди и глядя в пол.

Я прокашливаюсь.

– Условий три. Вернуть эрудитам Эрика. Сообщить имена всех тех, в кого не стрельнули иглой. Доставить дивергентов к эрудитам, – объявляю я.

Гляжу на Марлен. Она печально улыбается мне. Наверное, переживает за Шону, с которой еще возится врач-эрудит. С ней Линн, Гектор, их родители и Зик.

– Если Джек Кан заключает соглашения с эрудитами, мы не можем здесь оставаться, – говорит Тори. – Куда же нам идти?

Я думаю о пятне крови на рубашке Шоны. Тоскую по садам Товарищества, шелесту листьев на ветру, прикосновению коры к коже. Никогда не думала, что буду тосковать по тому месту. Даже не предполагала, что во мне такое есть.

На мгновение закрываю глаза. Открываю. Я здесь, в реальности, а Товарищество – в мечтах.

– Домой, – говорит Тобиас, наконец-то подняв голову. Все слушают его. – Нам надо вернуть себе свое. Мы сможем уничтожить камеры наблюдения в районе Лихачества, и эрудиты не смогут следить за нами. Нам надо домой.

Кто-то выражает согласие криком, другие присоединяются. У лихачей так все и решается. Воплями и кивками. В такие моменты мы выглядим не как отдельные люди, а как часть целого.

– Но прежде, – начинает Бад, который раньше работал с Тори в тату-салоне, а сейчас стоит позади, держась за спинку ее стула, – мы должны решить, что делать с Эриком. Позволить ему остаться здесь и вернуться к эрудитам или казнить его.

– Эрик – лихач, – говорит Лорен, крутя кольцо на пальце. – Значит, мы решаем его судьбу. А не правдолюбы.

И крики несутся отовсюду. Я тоже воплю, помимо своей воли.

– В соответствии с законами Лихачества, казнь могут исполнить лишь лидеры фракции. Все пять бывших лидеров оказались среди предателей, – объявляет Тори. – Поэтому пришло время выбрать новых. Законы гласят – лидеров должно быть больше одного, и число должно быть нечетным. Если у вас есть кандидатуры, крикните, и проведем голосование, если оно понадобится.

– Ты! – орет кто-то.

– О’кей, – соглашается Тори. – Еще?

Марлен складывает руки рупором.

– Трис! – кричит она.

Мое сердце сильно бьется. Но, к своему удивлению, никто не начинает возмущенно переговариваться или смеяться. Несколько человек кивают, точно так же, как когда произнесли имя Тори. Я оглядываю толпу и ищу взглядом Кристину. Она стоит, скрестив руки на груди, похоже, никак не реагируя на выдвижение моей кандидатуры.

Интересно, как я выгляжу в их глазах. Должно быть, они видят во мне нечто, неизвестное мне самой. Сильного и решительного человека, которым я не могу быть. Или могу.

Тори кивком подтверждает, что услышала Марлен, и начинает оглядывать толпу, ожидая услышать имена следующих кандидатур.

– Гаррисон, – произносит чей-то голос. Я не знаю, кто такой Гаррисон, пока кто-то не начинает хлопать по плечу мужчину средних лет со светлыми волосами, забранными в хвост и закинутыми на плечо. Он ухмыляется. Я узнаю его. Тот самый, который назвал меня «девочкой», когда Тори и Зик сбежали от эрудитов и пришли к нам.

Лихачи на мгновение умолкают.

– Я предлагаю Четыре, – объявляет Тори.

Кроме возмущенного шепота сзади, никто не выражает несогласия. После того, как он избил Маркуса в кафетерии, его больше не называют трусом. Интересно, как бы они среагировали, если бы узнали, что это был не порыв, а абсолютно рассчитанный поступок.

Теперь он может оказаться там, куда и собирался. Если я не встану на его пути.

– Нам нужно трое лидеров, – произносит Тори. – Пора голосовать.

Они бы никогда не выдвинули меня, если бы я не остановила симуляцию. Наверное, не выдвинули бы меня, если бы я не ткнула ножом Эрика у лифтов или не полезла на мост. Чем более безрассудной я становлюсь, тем популярнее я среди лихачей.

Тобиас смотрит на меня. Я не могу быть популярна у лихачей, поскольку Тобиас прав. Я не лихачка. Я – дивергент. Я – кто угодно, по своему выбору. Я не могу выбрать это. Я должна быть отдельно от них.

– Нет, – заявляю я. Прокашливаюсь, чтобы говорить громче. – Нет, вам незачем голосовать. Я снимаю свою кандидатуру.

Тори глядит на меня, подняв брови.

– Ты уверена, Трис? – спрашивает она.

– Да, – отвечаю я. – Я этого не желаю. Я уверена.

Без споров и особых церемоний Тобиас избран лидером Лихачества. А я – нет.

Глава 23

Не проходит и десяти секунд, как мы избрали новых лидеров, и вдруг звучит сигнал. Один длинный, два коротких. Я поворачиваюсь на звук, правым ухом к стене, и вижу свисающий с потолка динамик. Есть и другой, на соседней стене.

Нас окружает голос Джека Кана.

– Внимание всем проживающим в доме Правдолюбия. Два часа назад я встретился с представителем Джанин Мэтьюз. Он напомнил мне, что Правдолюбие находится в уязвимом положении, зависит от Эрудиции, в плане выживания, и заявил, что если я хочу сохранить самостоятельность нашей фракции, то должен выполнить некоторые требования.

Я ошеломленно гляжу на динамик. Неудивительно, что лидер Правдолюбия излагает все напрямик, но я не ожидала публичного заявления.

– Чтобы выполнить данные требования, всем необходимо прийти в Место Собраний и сообщить о наличии или отсутствии имплантата. – добавляет он. – Эрудиты также приказали явиться к ним всем дивергентам. Цель мне пока неизвестна.

Его голос вялый. Да уж, он сломлен, думаю я. Потому, что оказался слишком слаб, чтобы сопротивляться.

Но лихачи умеют то, чего не умеют правдолюбы. Сопротивляться даже тогда, когда сопротивление кажется бесполезным.

Иногда мне кажется, что в каждой фракции я получаю урок, необходимый мне в жизни, и они откладываются в моей памяти, чтобы я могла найти свой путь в этом мире. Всегда есть чему поучиться. Всегда есть нечто важное, что следует понять.

Обращение Джека Кана заканчивается точно таким же тройным сигналом. Лихачи начинают бегать по залу, складывая в мешки свои вещи. Двое молодых парней срезают с дверей простыню и кричат что-то про Эрика. Кто-то прижимает меня локтем к стене, и я стою, глядя, как нарастает хаос.

С другой стороны, правдолюбы, в отличие от лихачей, знают, как поступить, чтобы тебя не уничтожили.

Лихачи стоят полукругом у стула для допросов, на котором теперь сидит Эрик. Он выглядит скорее мертвым, чем живым. Скрюченный, по бледному лбу течет пот. Смотрит на Тобиаса, не поднимая головы, так, что веки подняты под самые брови. Я стараюсь не отводить взгляда от Эрика, но его улыбка, когда пирсинг расходится в разные стороны, – просто ужасна.

– Хочешь ли ты, чтобы я перечислила твои преступления? – спрашивает Тори. – Или расскажешь их сам?

Капли дождя залетают в оконные проемы, и вода течет по стене. Мы стоим в зале допросов, на верхнем этаже «Супермаркета Безжалостности». Грохочет дневная гроза. От каждого удара грома и вспышки молнии у меня мурашки идут по затылку, будто электричество проходит сквозь кожу.

Мне нравится запах мокрого асфальта. Он чувствуется здесь, еле различимый, но, когда здесь все будет окончено, лихачи ринутся вниз и покинут здание. И мокрый асфальт будет единственным запахом, который я буду вдыхать.

У нас – дорожные сумки или что-либо в этом роде. У меня – рюкзачок, сооруженный из простыни и веревок. В нем одежда и запасные ботинки. На мне куртка, которую я забрала у лихачки-предателя. Пусть Эрик видит ее, если решит посмотреть на меня.

Эрик пару секунд оглядывает толпу, а затем его глаза находят меня. Сплетая пальцы, он осторожно складывает руки на животе.

– Я хочу, чтобы она их перечислила, – говорит он. – Поскольку именно она меня ножом пырнула, очевидно, они ей известны.

Я не понимаю, что за игру он ведет, какой смысл пытаться запугивать меня здесь, особенно сейчас, перед тем, как его казнят. Он пытается выглядеть самодовольным, но я вижу, что его пальцы дрожат. Даже Эрик боится смерти.

– Не впутывай ее, – Тобиас строг.

– Почему? Потому, что ты с ней спал? – ухмыляясь, спрашивает Эрик. – Ой, прости, я забыл. Сухари таким не занимаются. Они друг другу шнурки завязывают и волосы стригут.

Выражение лица Тобиаса не меняется. Кажется, я поняла. Эрику плевать на меня. Но он знает, как побольнее уязвить Тобиаса. Чтобы ударить по Тобиасу больнее всего, надо ударить по мне.

Этого я и хотела избежать любой ценой, чтобы мои удачи и неудачи стали удачами и неудачами Тобиаса. Именно поэтому я не могу позволить ему защищать меня сейчас.

– Пусть она их перечислит, – повторяет Эрик.

– Ты сговорился с эрудитами, – стараясь говорить спокойно, начинаю я. – Ты ответствен за смерть сотен альтруистов.

Я не могу дальше говорить спокойно и начинаю плеваться словами, как ядом.

– Ты предал Лихачество. Ты застрелил ребенка, в упор. Ты – убогая игрушка в руках Джанин Мэтьюз.

Его улыбка пропадает.

– Заслуживаю ли я смерти? – спрашивает он.

Тобиас открывает рот, чтобы перебить меня, но я успеваю.

– Да.

– Достаточно откровенно, – говорит Эрик. Его темные глаза пусты, как яма или беззвездная ночь. – Но имеешь ли ты право решать это, Беатрис Прайор? Как ты решила судьбу другого парня. Как его звали? Уилл?

Я не отвечаю. Я слышу голос моего отца. «Почему ты думаешь, что имеешь право застрелить другого?» Он спросил это, когда мы с боем пробивались на пост управления в районе Лихачества. Он сказал мне, есть правильный способ чего-то добиться, и я должна научиться этому. Я чувствую, что у меня в горле будто комок воска, и я не могу сглотнуть и едва в состоянии дышать.

– Ты совершил преступления, каждое из которых заслуживает смерти по законам Лихачества, – говорит Тобиас. – Мы имеем право казнить тебя по нашим законам.

Он приседает и берет с пола три пистолета, лежащие у ног Эрика. Вытаскивает патроны, один за другим. Они звенят, падая на пол, катятся и останавливаются у ног Тобиаса. Он берет средний пистолет и вставляет в него один патрон.

Потом начинает вертеть по полу все три пистолета, пока я не теряю из виду тот, который был в середине. Не вижу, в каком из них находится патрон. Поднимает их, дает один Тори, а второй – Гаррисону.

Я пытаюсь думать про симуляцию. Что произошло с альтруистами. Невинные люди в серых одеждах, лежащие на улицах. Альтруистов осталось так мало, что некому даже позаботиться о телах. Наверное, большая часть там и осталась. И этого бы не произошло, если бы не Эрик.

Я думаю о мальчике-правдолюбе, которого он застрелил, не задумываясь. Как он мешком упал на пол рядом со мной.

Может, мы и не те, кто вправе утверждать, жить Эрику или умереть. Наверно, он сам это решил своими поступками.

Но дышать мне все равно трудно.

Я смотрю на него без злобы и ненависти. И без страха. Кольца на его лице сверкают, прядь грязных волос падает на лицо.

– Подождите. У меня последняя просьба.

– Мы не принимаем просьб от преступников, – говорит Тори. Она стоит на одной ноге уже пару минут. Ее голос усталый. Она хочет покончить с этим и сесть. Для нее эта казнь – всего лишь неудобство.

– Я лидер Лихачества, – продолжает Эрик. – Все, что я хочу – чтобы пулю выпустил Четыре.

– Зачем? – спрашивает Тобиас.

– Чтобы ты жил с чувством вины, – отвечает Эрик. – Зная, что отнял у меня власть и убил меня.

Похоже, я понимаю. Он любит ломать людей, и всегда был таким. И тогда, когда поставил видеокамеру в камере казней, где я едва не утонула в баке с водой. Любил делать все заранее. И считает, что если заставит Тобиаса пойти на это, то перед смертью увидит, как тот сломается.

Мерзко.

– Не будет никакого чувства вины, – отвечает Тобиас.

– Тогда это вообще не проблема, – улыбается Эрик.

Тобиас подбирает еще один патрон.

– Скажи, – тихо говорит Эрик, – мне всегда интересно было. Именно твой папочка каждый раз появлялся в пейзаже страха, через который ты проходил?

Тобиас вставляет патрон в пистолет, не поднимая взгляда.

– Вопрос не нравится? – спрашивает Эрик. – Боишься, лихачи станут по-другому смотреть на тебя? Поймут, что хоть у тебя и всего четыре страха, ты все равно трус?

Он выпрямляется и кладет руки на подлокотники.

Тобиас выставляет пистолет, держа его в левой руке.

– Эрик, храни мужество, – говорит он.

И спускает курок.

Я закрываю глаза.

Глава 24

Кровь странного цвета. Темнее, чем все думают.

Я гляжу вниз, а Марлен крепко держит меня за руку. Ее ногти короткие и неровные, она грызет их. Она толкает меня вперед. Должно быть, я иду, поскольку чувствую, что куда-то двигаюсь. Но перед моими глазами Эрик, и он еще жив.

Он умер точно так же, как Уилл. Упал мешком, как Уилл.

Я думала, что ком в горле пройдет, когда я увижу, что он мертв, но так не случилось. Мне приходится делать глубокие вдохи с усилием, чтобы мне хватало воздуха. Хорошо, хоть вокруг много народу, шумно, и никто этого не слышит. Во главе отряда Гаррисон, несет Тори на спине, как ребенка. Она смеется, обхватив его руками за шею.

Тобиас кладет мне руку на спину. Я знаю это, потому что вижу, как он подходит ко мне. Но уже ничего не чувствую.

Двери открываются снаружи. Мы едва не сталкиваемся с Джеком Каном и группой правдолюбов, которая сопровождает его.

– Что вы натворили? – спрашивает он. – Мне сообщили, что Эрик пропал из камеры заключения.

– Он находился в нашей юрисдикции, – отвечает Тори. – Мы судили его и казнили. Тебе бы следовало нас поблагодарить.

– Почему…

Лицо Джека краснеет. Кровь темнее, чем румянец, хотя в основа – одинакова.

– Почему я должен благодарить вас?

– Потому что ведь ты тоже хотел его казнить, да? Он убил одного из твоих детей, – невинно глядя на него, говорит Тори. – Ну, об этом мы позаботились. А теперь, извини, нам пора.

– Что… уходите? – ошеломленно спрашивает Джек.

Если мы уйдем, он не сможет выполнить два из трех требований, которые передал ему Макс. Одна эта мысль ужасает его, все написано на его лице.

– Я не могу вам позволить…

– Ты не можешь позволять нам что-то делать, – отвечает Тобиас. – Если не подвинешься, нам придется затоптать тебя, а не просто пройти мимо.

– Разве вы не заявились сюда, ища союзников? – мрачно спрашивает Джек. – Если вы так сделаете, мы примем сторону эрудитов, обещаю, и вы никогда не сможете создать союз с нами, вы…

– Вы нам не нужны как союзники, – говорит Тори. – Мы – лихачи.

Все начинают кричать, и крик каким-то образом пробивает дыру в моей бесчувственности. Толпа напирает. Правдолюбы ахают и разбегаются в стороны. Мы выплескиваемся в коридор, как вода из пробитой трубы, лихая вода, которая везде найдет где протечь.

Марлен отпускает мою руку. Я бегу вниз по лестнице, вслед за другими лихачами, не обращая внимания на крики и локти, которые тычутся мне в бока. Я снова чувствую себя неофитом, мчащимся по ступеням «Втулки»<$F «Втулка» (англ. hub) – название небоскреба в Чикаго.> после Церемонии Выбора. Ноги жжет, но все в порядке.

Мы оказываемся в вестибюле. Там ожидает группа правдолюбов и эрудитов, в том числе светловолосая женщина-дивергент, которую тащили за волосы к лифтам. Девочка, которой я помогла. И Кара. Они с беспомощным выражением на лицах глядят, как мимо них идут лихачи.

Кара замечает меня и хватает за руку, оттаскивая в сторону.

– Куда вы все идете? – спрашивает она.

– В район Лихачества, – отвечаю я, пытаясь высвободиться, но она не отпускает меня. Я не смотрю на ее лицо. Я не могу.

– Идите в Товарищество, – продолжаю. – Они обещали безопасность всем, кто хочет ее. Здесь вы не будете в безопасности.

Она, наконец, отпускает меня, почти отталкивает.

Снаружи асфальт скользкий, даже для моих кроссовок, рюкзачок с тряпками колотит по спине, и я бегу медленнее. Дождь брызжет на голову и спину. Ноги плюхают по лужам, брюки начинают намокать.

Я вдыхаю запах мокрого асфальта, заставляя себя думать, что есть только это – и больше ничего.

Я стою у перил над ущельем. Вода внизу ударяет в стену, но брызги не летят настолько высоко, чтобы замочить мне ноги.

В сотне метров от меня Бад раздает пейнтбольные ружья. Кто-то еще тоже раздает. Скоро все укромные уголки нашей обители раскрасят в разные цвета. Объективы камер наблюдения будут выведены из строя.

– Эй, Трис, – Зик подходит к перилам и становится рядом. У него красные опухшие глаза, но он улыбается.

– Эй, у вас получилось.

– Ага. Мы дождались, пока состояние Шоны стабилизируется, и перенесли ее сюда.

Он трет глаз большим пальцем.

– Я не хотел трогать ее, но… у правдолюбов стало небезопасно. Совсем.

– Как она?

– Не знаю. Она выживет, должна, но медсестра думает, что она останется парализована ниже пояса. Меня бы это не волновало, но…

Он приподнимает одно плечо.

– Как она сможет остаться лихачкой, если не сможет ходить?

Я смотрю на другую сторону Ямы, где дети лихачей гоняются друг за другом по тропам, кидая в стену пейнтбольные шарики. Один разбивается, и камень окрашивается в желтый цвет.

Я думаю о том, что говорил Тобиас, когда мы ночевали у бесфракционников. Старшие покидают Лихачество, когда их физическое состояние не позволяет им оставаться во фракции. Вспоминаю песенку правдолюбов, где нас называют самой жестокой фракцией.

– Она сумеет.

– Трис. Она даже не сможет ходить.

– Уверена, она сможет, – говорю я, глядя на него. – Сядет в кресло-каталку, и кто-нибудь будет возить ее по тропам вокруг Ямы, там наверху есть лифт.

Я показываю вверх.

– Ей не нужно ходить, чтобы спуститься по тросу или стрелять из пистолета.

– Она не захочет, чтобы я катал ее, – его голос дрожит. – Не захочет, чтобы я поднимал и носил ее.

– Ей придется привыкнуть. Ты же не выгонишь ее из Лихачества из-за такой глупой причины, как неспособность ходить?

Зик пару секунд молчит, оглядывая мое лицо. Прищуривается, будто оценивающе.

А потом обнимает меня. Ко мне давно так не прикасались, и я деревенею. Потом расслабляюсь и позволяю теплу проникнуть в мое тело, продрогшее от влажной одежды.

– Собираюсь пойти пострелять, – говорит он, отпуская меня. – Ты со мной?

Я пожимаю плечами и бегу следом за ним. Бад дает нам по пейнтбольному ружью, и я начинаю заряжать свое. Вес, форма и материал настолько отличны от револьвера, что я без проблем держу его в руках.

– Мы практически обезопасили Яму и подземные помещения, – говорит Бад. – Но вам надо бы заняться Спайром.

– Спайром?

Бад показывает вверх, на застекленное здание над нами. Этот вид пронзает меня, как иглой. Последний раз, когда я стояла здесь, я была со своим отцом. Именно тогда я отправилась останавливать симуляцию.

Зик уже направляется наверх. Я заставляю себя идти за ним, переставляя ноги, одну за другой. Мне трудно дышать, но я как-то ухитряюсь двигаться. Когда я добираюсь до лестницы, спазм в груди почти пропадает.

Когда мы выходим в Спайр, Зик поднимает ружье и целится в камеру под потолком. Стреляет, и зеленая краска растекается по одному из окон, не попав в объектив камеры.

– Ой, – вздыхаю я. – Ой-ой.

– Что? Посмотрел бы я, как ты попадешь с первого раза.

– Правда?

Я поднимаю ружье, упираю его в левое плечо. Странно держать ствол левой рукой, но правая пока не выдержит такой вес. Я нахожу в оптическом прицеле камеру, сощуриваюсь. В моей голове слышится шепот. Вдох. Прицел. Выдох. Выстрел. Через пару секунд я осознаю, что это голос Тобиаса, ведь именно он учил меня. Я нажимаю спуск, и шарик ударяет в камеру, заливая объектив синей краской.

– Вот. Теперь ты. Тоже не с той руки.

Зик недовольно бормочет.

– Эй! – слышится радостный голос. Марлен поднимает голову над стеклянным полом. Ее лоб измазан пурпурной краской. Хитро улыбаясь, она прицеливается в Зика, попадает ему в ногу, а потом – в меня. Шарик попадает мне в руку. Больно.

Марлен смеется и скрывается за стеклом. Зик и я переглядываемся и бежим за ней. Она хохочет, продираясь сквозь толпу детей. Я целюсь в нее, но попадаю в стену. Марлен палит в мальчишку у перил – Гектора, младшего брата Линн. Он сначала ошеломленно смотрит на нее, а потом наводит свое ружье, но попадает в человека рядом с ней.

Воздух наполняют хлопки. Все в Спайре начинают стрелять друг в друга, и стар и млад. Мы забываем о камерах, сбиваемся в команды и начинаем воевать.

Когда перестрелка затихает, моя одежда больше цветная, чем черная. Я решаю сохранить рубашку нестиранной, чтобы помнить, почему я выбрала Лихачество. Не потому, что они идеальные. Они полны жизни. И свободы.

Глава 25

Кто-то находит непортящиеся продукты, разогревает их, и вечером мы получаем горячий ужин. Я занимаю место за столом, за которым обычно сидела рядом с Кристиной, Алом и Уиллом. Вдруг я чувствую ком в горле. Половины из нас уже нет в живых.

Я виновата. Если бы я была отходчивее, я спасла бы Ала. Но я уперлась. Если бы я сохранила ясную голову, то Уилл бы не умер. Но у меня и не вышло.

Я не успеваю глубоко погрузиться в свои переживания. Юрайя ставит поднос и садится рядом. На подносе тушенка и громадный шоколадный пирог.

– Откуда? – спрашиваю, глядя на свою тарелку, содержимое которой скромнее.

– Кто-то только что принес. Нашел пару коробок с готовыми смесями и испек, – отвечает он. – Можешь откусить у меня пару кусочков.

– Пару? Ты хочешь съесть всю эту громадину один?

– Да, а что? – удивленно спрашивает он.

– Ничего.

Кристина сидит напротив, настолько далеко от меня, насколько только можно. Зик ставит перед ней поднос. К нам присоединяются Линн, Гектор и Марлен. Краем глаза я подмечаю движение под столом и вижу, что Марлен положила ладонь на коленку Юрайе. Они сцепляют пальцы. Оба стараются вести себя непринужденно, но исподволь поглядывают друг на друга.

Сидящая слева от Марлен Линн смотрит так, будто объелась кислятины, и продолжает торопливо глотать кусок за куском.

– Куда торопишься? – спрашивает ее Юрайя. – Будешь есть с такой скоростью, точно стошнит.

Линн кривится.

– Меня и так скоро вырвет из-за того, что вы пялитесь друг на друга.

У Юрайи краснеют уши.

– О чем ты?

– Я не дура, как и остальные. Почему бы тебе просто не переспать с ней?

Юрайя ошеломленно глядит на нее. Марлен же глядит возмущенно. Потом демонстративно поворачивается, целует Юрайю в губы, положив ему пальцы на шею и засунув их под ворот рубашки. Я вижу, как вся стручковая фасоль, которая была у меня на вилке, падает в тарелку, не дойдя до рта.

Линн хватает поднос и выскакивает из-за стола.

– В чем тут дело? – интересуется Зик.

– И не спрашивай, – отвечает Гектор. – Ей всегда что-то не нравится, и я уже перестал подсчитывать.

Марлен и Юрайя улыбаются.

Я заставляю себя смотреть в тарелку. Так странно видеть двух людей, с каждым из которых знакомишься по отдельности, а они образуют пару. Хотя я не в первый раз с этим сталкиваюсь. Я слышу скрип – Кристина без толку водит вилкой по тарелке.

– Четыре! – кричит Зик, маша рукой. Похоже, так ему спокойнее. – Давай сюда, место есть.

Тобиас кладет руку мне на здоровое плечо. Я замечаю, что два сустава на кулаке сбиты, кровь совсем свежая.

– Извини, не могу оставаться с вами, – наклоняется ко мне. – Можно тебя ненадолго?

Я встаю, помахав рукой всем, но на меня обращает внимание лишь Зик, поскольку Кристина и Гектор уставились в тарелки, а Юрайя с Марлен тихо разговаривают. Мы выходим из кафетерия.

– Куда мы идем?

– На поезд, – отвечает он. – У меня встреча, и я хочу, чтобы ты помогла мне разобраться в ситуации.

Мы идем по одной из троп вдоль края Ямы, к лестнице, ведущей в Спайр.

– Зачем тебе понадобилась я…

– У тебя лучше получается.

Мне нечего ответить. Мы поднимаемся по лестнице, пересекаем стеклянный пол. Затем минуем сырое помещение, где я проходила свой пейзаж страха. Судя по шприцу на полу, им кто-то недавно пользовался.

– Ты сегодня был в пейзаже страха? – спрашиваю я.

– Почему ты решила? – оглядывая меня темными глазами, удивляется Тобиас. Он распахивает дверь. Меня окутывает жаркий летний воздух. Ветра нет.

– У тебя сбиты суставы, а помещением кто-то недавно пользовался.

– Именно это я и имел в виду. Ты намного восприимчивее всех остальных.

Он смотрит на часы.

– Они сказали мне сесть на поезд в 8.05. Пошли.

Меня охватывает надежда. Может, сейчас он не станет спорить, ругаться и наши отношения станут прежними.

Мы приближаемся к путям. Последний раз мы были тут, когда он хотел показать мне залитые светом окна в домах Эрудиции и сообщить, что эрудиты планируют напасть на альтруистов. Сейчас у меня такое ощущение, будто мы направляемся на встречу с бесфракционниками.

– Еще достаточно восприимчивая, чтобы понять, как ты уходишь от ответов, – говорю.

– Да, я проходил через мой пейзаж страха, – вздыхает он. – Хотел посмотреть на изменения.

– И что-то изменилось. Так ведь?

Он убирает с лица прядь волос, не глядя мне в глаза. Я и не знала, что у него такие густые. Трудно было понять, когда он коротко стригся, как в Альтруизме, но сейчас волосы отросли сантиметров на пять, и они закрывают весь лоб. У него стал более угрожающий вид. Он меньше похож на того парня, каким был раньше и с которым у меня завязались отношения.

– Да, – отвечает он. – Но количество осталось прежним.

Я слышу гудок локомотива слева, но фары не горят. Поезд тихо скользит по рельсам, будто крадется.

– Пятый!

Мы бросаемся бежать. Отсчитав до пятого вагона, я хватаюсь за поручень левой рукой и дергаю изо всех сил. Пытаюсь закинуть ноги, но они совсем немного не долетают и болтаются в опасной близости от колес. Я взвизгиваю и закидываю колено на пол вагона, обдирая его. Влезаю внутрь.

Тобиас запрыгивает следом и тут же садится рядом со мной. Я держусь за колено и скриплю зубами.

– Дай поглядеть, – говорит он. Подымает штанину джинсов выше колена. От его пальцев на моей коже остаются невидимые глазу холодные полосы. Мне очень хочется схватить его за рубашку, притянуть к себе и поцеловать. Прижаться к нему. Но я не могу. Между нами стоит слишком много тайн.

Колено покрыто кровью.

– Неглубокая, быстро заживет.

Я киваю. Боль стихает. Он закатывает вторую штанину на ту же высоту. Я ложусь и гляжу в потолок.

– Значит, он все еще в твоем пейзаже страха?

Впечатление такое, будто у него в глазах вспыхнул огонь от целого коробка спичек.

– Да, но теперь по-другому.

Раньше он мне рассказывал, что пейзаж страха не менялся с того раза, как он впервые прошел его. Значит, случилось нечто существенное.

– Но теперь там появилась ты, – хмурится он. – Вместо того чтобы застрелить женщину, как обычно, мне пришлось смотреть на твою гибель. И я ничего не мог предпринять.

Его руки дрожат. Я думаю, как его утешить. Я не собираюсь гибнуть. Откуда я знаю? Мы живем в опасном мире, и я не настолько привязана к жизни, чтобы сделать все для своего выживания. Я не могу успокоить его.

– Они могут появиться в любую минуту, – Тобиас смотрит на часы.

Я встаю и сразу вижу Эвелин и Эдварда, стоящих у путей. Они разгоняются заранее и запрыгивают практически с той же легкостью, что и Тобиас.

Эдвард ухмыляется, глядя на меня. Сегодня у него на глазу повязка с вышитым на нем большим синим крестом.

– Привет, – Эвелин смотрит только на Тобиаса, будто меня здесь нет.

– Хорошее место для встречи – уточняет Тобиас. Стемнело, и я вижу только темные силуэты домов на фоне синеющего неба. Свет идет от немногих из них, стоящих у озера. Видимо, они в районе Эрудиции.

Поезд сворачивает туда, куда обычно он не едет – влево, в сторону от сверкания эрудитов, в заброшенную часть города. Судя по тому, что становится тише, поезд замедляет ход.

– Самое безопасное, на мой взгляд, – отмечает Эвелин. – Итак, ты хотел встречи.

– Да. Я хочу обсудить условия союза.

– Союза, – повторяет за ним Эдвард. – А кто тебе дал право заключать союзы?

– Он лидер Лихачества, – говорю я. – И имеет право делать это.

Эдвард приподнимает брови, явно удивленный. Эвелин наконец-то удостаивает меня взглядом, но лишь на секунду. Она усмехается и снова смотрит на Тобиаса.

– Интересно, – спрашивает Эвелин. – А она теперь тоже лидер Лихачества?

– Нет, – быстро отвечает Тобиас. – Она здесь, чтобы помочь мне понять, можно вам верить или нет.

Эвелин сжимает губы. Какая-то часть меня хочет задрать нос и сказать «Ха!», но я лишь слегка улыбаюсь.

– Мы, конечно, согласны на союз… но при выполнении нескольких условий, – отвечает Эвелин. – Гарантированное и равное представительство в правительстве, которое будет создано после победы над эрудитами. Полный доступ ко всем данным эрудитов, по завершении атаки. Естественно…

– Что вы собираетесь делать с имеющейся у эрудитов информацией? – перебиваю я.

– Естественно, уничтожить. Единственный способ лишить эрудитов власти – лишить их знаний.

Мне сразу хочется сказать ей, какая она дура. Но я сдерживаюсь. Не будь технологий симуляций и информации, собранной ими обо всех фракциях, не будь их зацикленности на техническом прогрессе, нападения на альтруистов не произошло бы. И мои родители были бы живы.

Даже если мы ухитримся убить Джанин, можно ли доверять остальным эрудитам? Знать, что они больше на нас не нападут. Не уверена.

– Что мы получим в обмен на выполнение условий? – спрашивает Тобиас.

– Людей, которые вам нужны, чтобы штурмовать район Эрудиции. Равное число мест в правительстве вместе с нами.

– Я уверен, Тори потребует права избавить этот мир от Джанин Мэтьюз, – тихо говорит Тобиас.

Я приподнимаю брови. Я не думала, что о ненависти Тори к Джанин известно всем. Возможно, и не всем. Он может знать о ней то, о чем не догадываются другие. Должен, поскольку теперь оба они – лидеры.

– Это можно устроить, – отвечает Эвелин. – Мне без разницы, кто ее убьет. Я просто хочу, чтобы ее не было.

Тобиас глядит на меня. Мне хочется объяснить ему, почему у меня столь противоречивые чувства… почему я больше остальных имею право желать уничтожить Эрудицию до основания. Но я не знаю, как сказать это, будь у меня даже время. И он поворачивается к Эвелин.

– Тогда договорились, – он протягивает руку.

Эвелин пожимает ее.

– Нам надо встретиться через неделю, – произносит она. – На нейтральной территории. Большинство альтруистов любезно позволили нам находиться в их районе и готовиться, пока они устраняют последствия нападения.

– Большинство, – повторяет Тобиас.

Лицо Эвелин становится непроницаемым.

– Боюсь, твой отец сохранил авторитет среди большей части из них, и он посоветовал им не встречаться с нами, когда пару дней назад мы пришли к ним.

Она улыбается с горечью.

– И они согласились, как и в тот раз, когда он настоял на том, чтобы меня изгнали.

– Они тебя изгнали? – спрашивает Тобиас. – Я думал, ты ушла.

– Нет. Сам понимаешь, в Альтруизме принято прощать и соглашаться. Но у твоего отца огромное влияние среди людей, даже сейчас. Я решила покинуть их сама и избежать публичного позора.

Тобиас ошеломлен.

Эдвард, который стоял, привалившись к стене вагона, встает.

– Пора! – напоминает он.

– До встречи через неделю, – прощается Эвелин.

Поезд находится уже на одном уровне с улицей, и Эдвард прыгает. Спустя пару секунд наступает очередь Эвелин. Я и Тобиас остаемся в вагоне, слушая свист колес по рельсам. Мы молчим.

– Зачем ты взял меня с собой, если ты в любом случае хотел заключить союз? – безразлично спрашиваю я.

– Ты не стала меня останавливать.

– А что мне надо было сделать, руками помахать? – мрачно отвечаю я. – Мне это не нравится.

– Это необходимо.

– Я так не думаю, – размышляю я вслух. – Должен быть другой способ…

– Какой? – спрашивает он, складывая руки на груди. – Она тебе просто не нравится. С самого начала.

– Конечно, она мне не нравится! Она же тебя бросила!

– Они изгнали ее. И, если я решу простить ее, тебе бы лучше тоже это сделать! Ведь бросили меня, а не тебя.

– Дело серьезнее. Я ей не верю. Думаю, она хочет тебя использовать.

– Не тебе решать.

– Тогда снова спрашиваю, зачем ты меня позвал? – я скрещиваю руки на груди, как и он. – Ах да… чтобы я оценила ситуацию для тебя. Хорошо, но то, что тебе не нравится моя оценка, не значит…

– Я забыл, что на твои суждения могут влиять эмоции. Если бы помнил, может, и не взял бы.

– Мои эмоции. А что насчет твоих? Насчет того, что каждый, кто ненавидит твоего отца, как и ты, – обязательно союзник?

– Маркуса это вообще не касается!

– Касается, совершенно точно! Он многое знает, Тобиас. И нам надо выяснить, что именно.

– Снова? Я думал, мы с этим покончили. Он лжец, Трис.

– Да ну?

Я приподнимаю брови.

– Тогда и твоя мать тоже. Считаешь, альтруисты в состоянии изгнать кого-нибудь? Я так не думаю.

– Не говори в таком тоне о моей матери.

Я вижу впереди свет. Это – Спайр.

– Ладно. Не буду.

Я подхожу к краю вагона и выпрыгиваю. Пробегаю несколько шагов, чтобы удержать равновесие. Тобиас прыгает следом, но я не даю ему ни малейшего шанса догнать меня. Иду прямиком в здание, спускаюсь по лестнице в Яму и ищу, где лечь поспать.

Глава 26

Кто-то трясет меня, чтобы разбудить.

– Трис! Вставай!

Я не спорю. Спрыгиваю с кровати и позволяю человеку тащить меня за руку к двери. Бегу босиком, а под ногами не слишком-то ровно. Прищурившись, пытаюсь понять, кто меня схватил. Кристина. Она едва не выдергивает мне руку из сустава.

– Что случилось? – спрашиваю я. – Что происходит?

– Заткнись!

Мы бежим к Яме, в моих ушах стоит шум реки. Последний раз Кристина вытаскивала меня из постели, чтобы привести к телу Ала, которое доставали из ущелья. Я сжимаю зубы и стараюсь не вспоминать об этом. Второй раз такого случиться не может. Не должно.

Я начинаю хватать ртом воздух. Кристина быстрее меня. Мы несемся по лестнице через проем в стеклянном полу Спайра. Она шлепает ладонью по кнопке лифта, запрыгивает внутрь раньше, чем двери успевают открыться полностью, и затаскивает меня внутрь. Жмет кнопку самого верхнего этажа.

– Симуляция, – хрипит она. – Не со всеми, только… с немногими.

Упершись ладонями в колени, она тяжело дышит.

– Один из них что-то сказал про дивергентов.

– Сказал? – переспрашиваю я. – Под воздействием симуляции?

Она кивает.

– Марлен. И голос будто не ее. Слишком… монотонный.

Двери открываются, и я бегу следом за ней к двери, на которой написано «ВЫХОД НА КРЫШУ».

– Кристина, зачем? – спрашиваю я.

Она не отвечает. Лестница пахнет старой краской. На бетонных стенах граффити лихачей, черным цветом. Эмблема Лихачества и инициалы. РГ+НТ, БР+ФХ. Инициалы пар, которые, возможно, уже состарились или расстались. Я прикасаюсь рукой к груди, чтобы ощутить биение сердца. Такое быстрое – удивительно, что я вообще еще дышу.

Ночной воздух холодный, по коже на руках идут мурашки. Глаза быстро привыкают к темноте, и я вижу три силуэта, стоящих на парапете лицом ко мне. Марлен, Гектор, еще кто-то мне неизвестный. Девочка из Лихачества, лет восьми, с прядями, выкрашенными в зеленый цвет.

Они стоят неподвижно, хотя дует сильный ветер, который треплет им волосы. Одежда хлопает на ветру, но они не шевелятся.

– Просто слезьте с парапета, быстро, – говорит Кристина. – Не делайте глупостей. Давайте…

– Они тебя не слышат, – тихо говорю я, направляясь к ним. – И не видят.

– Надо одновременно прыгнуть на них. Я поймаю Гека, ты…

– Мы рискуем столкнуть их с парапета. Будь рядом с девочкой, на всякий случай.

Она слишком юна для такого, думаю я, но даже не нахожу сил сказать. Тогда получится, что Марлен достаточно взрослая.

Я гляжу на ее глаза – они пусты, как раскрашенные камни или стеклянные шары. У меня ощущение, что эти шары проскакивают мне в горло и опускаются в желудок. Тянут меня вниз. Марлен никак не стащить с парапета.

Наконец она открывает рот и говорит:

– У меня послание для дивергентов.

Голос невыразительный. Симуляция управляет ее голосовыми связками, но не может окрасить голос человеческими эмоциями.

Я перевожу взгляд с Марлен на Гектора. Мальчика, который так боялся меня из-за того, что ему мать наговорила о дивергентах. Линн, наверное, у кровати Шоны, надеется, та очнется и сможет двигать ногами. Линн не переживет потери Гектора.

Я подхожу ближе, чтобы выслушать послание.

– Это не переговоры, а предупреждение, – заявляет симуляция ртом Марлен. – Раз в два дня такое будет случаться, пока один из вас не придет к эрудитам.

Марлен делает шаг назад, и я бросаюсь вперед. Не к Марлен, которая однажды дала Юрайе сбить пончик с ее головы пулей ради забавы. Которая собрала мне охапку одежды и всегда улыбалась, встречая меня. Нет.

Марлен и девочка-лихачка шагают с крыши, а я прыгаю к Гектору.

Хватаюсь, за что попало. За руку, рубашку. Обдираю колени о жесткую кровлю. Вес Гектора тянет меня к краю. У меня маловато силы, чтобы поднять мальчика.

– Помоги, – шепчу я, поскольку на большее нет сил.

Кристина рядом. Она помогает мне втащить обратно на крышу обмякшее тело Гектора. Его руки беспомощно болтаются. В полуметре на крыше на спине лежит маленькая девочка.

Симуляция прекращается. Гектор открывает глаза, они живые, не пустые.

– Ого, – удивляется он. – Что происходит?

Девочка начинает плакать, и Кристина наклоняется к ней, говоря с ней мягким, утешающим голосом.

Я встаю. Меня трясет с головы до ног. Осторожно подхожу к краю и гляжу вниз. Улица внизу освещена плохо, но я вижу силуэт Марлен на тротуаре.

Дышать? Какое там.

Я отворачиваюсь и слышу только биение пульса в ушах. Рот Кристины движется, но я не обращаю внимания. Иду к двери, спускаюсь по лестнице, бреду по коридору к лифту.

Двери закрываются, и я падаю, как только что рухнула вниз Марлен. Я решила не спасать ее. Я кричу и рву на себе одежду. Горло сразу же пересыхает, на руках, там, где я промахнулась мимо ткани, царапины. Я продолжаю орать.

Раздается звонок, и лифт останавливается. Двери открываются.

Я расправляю рубашку, приглаживаю волосы и выхожу.

У меня послание для дивергентов.

Дивергент – это я.

Это не переговоры.

Верно.

Это предупреждение.

Я понимаю.

Каждые два дня, пока один из вас не придет к эрудитам…

Я приду.

…будет случаться такое.

Такого больше не будет.

Глава 27

Я продираюсь сквозь толпу у ущелья. В Яме шумно, но не потому, что рядом река. Я хочу найти тихое место и бреду в коридор, ведущий к спальням. Я не хочу слушать речь Тори в честь Марлен, находиться среди лихачей, кричащих и прославляющих ее жизнь и ее отвагу.

Утром Лорен сообщила, что мы пропустили несколько камер наблюдения в спальнях неофитов, где ночевали Кристина, Зик, Лорен, Марлен, Гектор и Ки, девочка с зелеными прядями. Так Джанин выяснила, кто из них подчиняется симуляциям. Я не сомневаюсь, она выбрала самых молодых лихачей, чтобы их смерть произвела наибольший эффект.

Я останавливаюсь в незнакомом коридоре и прижимаюсь лбом к стене. Камень шершавый и прохладный. Позади вопят лихачи, их приглушенные голоса доносятся даже сюда.

Слышу, как кто-то подходит, смотрю в сторону. Кристина, в той же самой одежде, что и ночью. В полуметре от меня.

– Эй, – говорит.

– Я не в состоянии чувствовать себя виноватой еще больше. Оставь меня, пожалуйста.

– Просто скажу одну вещь и уйду.

Ее глаза опухшие, голос немного сонный. То ли от усталости, то ли от небольшой порции алкоголя. Или и от того и другого. Но взгляд совершенно нормальный, так что она осознает, что говорит. Я отхожу от стены.

– Я никогда не сталкивалась с такими симуляциями. Сама понимаешь, увидеть это со стороны. Но вчера…

Она трясет головой.

– Ты была права. Они тебя не слышат и не видят. Точно так же, как Уилл…

Произнеся его имя, она начинает задыхаться. Перестает говорить, судорожно сглатывает, делает вдох и выдох. Несколько раз моргает и снова смотрит на меня.

– Ты сказала мне, тебе пришлось это сделать, иначе бы он тебя застрелил, и я тебе не поверила. А теперь верю, и… хочу постараться простить тебя. Вот… и все, что я хотела сказать.

Часть меня чувствует облегчение. Она мне верит, хочет простить меня, хоть это и будет нелегко.

Другая часть, большая, ощущает гнев. А о чем она думала, раньше? Что я хотела застрелить Уилла, одного из своих лучших друзей? Кристина должна была поверить мне с самого начала и знать – я бы такого никогда не сделала, если бы у меня был выход.

– Как здорово, ты наконец-то получила доказательство того, что я – не хладнокровный убийца. Ты сама понимаешь. В смысле, сейчас ты можешь верить мне на слово.

Я пытаюсь усмехнуться. Она открывает рот, но я не могу остановиться.

– Лучше бы тебе побыстрее меня простить, поскольку времени немного осталось…

У меня срывается голос, и я начинаю рыдать. Прислоняюсь к стене и начинаю сползать на пол.

Мои глаза застелены слезами, но я чувствую, как она обнимает меня и сжимает до боли. От нее пахнет кокосовым маслом, она сильная, как в то время, когда была неофитом в Лихачестве и висела на пальцах над ущельем. И это было не слишком давно – она заставила меня почувствовать себя слабой, но теперь придает мне уверенность, что и я могу быть сильнее.

Мы обе стоим на коленях на каменном полу, и я обнимаю так же крепко, как и она меня.

– Это уже произошло, – говорит она. – Я простила тебя.

Когда вечером я вхожу в кафетерий, все лихачи замолкают. Я не виню их. Как один из дивергентов, я даю Джанин повод убить кого-то из них. Большинство, наверное, хотят, чтобы я пожертвовала собой. Или боятся, что я этого не сделаю.

Случись такое в Альтруизме, тут бы уже не было ни одного дивергента.

На мгновение я не знаю, куда идти и как. Но потом Зик машет мне рукой, мрачно глядя на меня, и я волочу ноги в его сторону. Прежде чем я успеваю приблизиться к нему, ко мне направляется Линн.

– Ну… – начинает она. Смотрит вправо, влево, куда угодно, только не на мое лицо. – Мне правда… правда жаль Марлен. Я ее столько времени знала и…

Она трясет головой.

– Понимаешь, не думай… Я не хочу что-то сказать про Марлен, – говорит, будто собирается ругать меня. – Но… спасибо за Гека.

Линн переминается с ноги на ногу, ее глаза бегают. Потом обнимает меня одной рукой, хватая за рубашку. Раненое плечо пронзает боль, но я молчу.

Она отпускает меня, шмыгает носом и возвращается на свое место, будто ничего не произошло. Я пару секунд провожаю ее взглядом, а потом опускаюсь на стул.

Зик и Юрайя сидят рядом за отдельным столом. Лицо Юрайи обмякшее, словно он сейчас заснет. Перед ним темно-коричневая бутылка, к которой он прикладывается каждые пару секунд.

Меня он беспокоит. Я спасла Гека, но не Марлен. Но Юрайя не обращает на меня внимания. Я переставляю стул и сажусь напротив.

– Где Шона? – спрашиваю я. – Все еще в больнице?

– Нет, здесь, – отвечает Зик, кивая на стол, за который села Линн. Я вижу ее, бледную и почти прозрачную, в инвалидном кресле.

– Шоне не надо было подниматься с койки, но Линн в таком состоянии, что Шона пытается поддержать ее.

– Если ты о том, почему они отдельно от нас… Шона узнала, что я дивергент, – бормочет Юрайя. – И не желает с этим мириться.

– Ого.

– На меня она тоже обозлилась, – вздыхает Зик. – «Откуда ты знаешь, что твой брат не работает против нас? Ты за ним следишь?» Я бы много дал, чтобы набить морду тому, кто загадил ей мозги.

– Не надо тебе ничего никому давать, – говорит Юрайя. – Вон ее мать сидит. Иди, ударь ее.

Проследив за его взглядом, я вижу женщину средних лет, с выкрашенными в синий цвет прядями и сережками в ушах. Хорошенькая, как Линн.

Спустя мгновение в кафетерий входит Тобиас, следом – Тори и Гаррисон. Я избегала его. Я не говорила с ним с той нашей ссоры, до того, как Марлен…

– Привет, Трис, – произносит Тобиас, оказываясь от меня достаточно близко, чтобы я его слышала. У него грубый низкий голос. Он всегда переносит меня в те места, где хорошо и спокойно.

– Привет, – отвечаю тихо и напряженно.

Он садится рядом со мной и кладет руку на спинку моего стула, наклоняясь ближе. Я не буду смотреть на него – я отказываюсь.

И все-таки я делаю это.

Странный темный оттенок для голубых глаз. Они способны непонятным мне способом закрыть от меня все окружающее, утешить. А теперь они напоминают, что дистанция между нами куда больше, чем хотелось бы.

– Ты даже не собираешься спрашивать меня, все ли у меня в порядке?

– Нет, поскольку уверен, что у тебя не все в порядке, – качает головой. – Хочу попросить тебя не принимать никаких решений, пока мы не поговорим об этом.

Поздно, думаю я. Решение уже принято.

– Пока мы все не поговорим об этом, ты хотел сказать, поскольку это касается нас всех, – высказывается Юрайя. – Не думаю, что кто-то хочет сам сдаться.

– Никто? – спрашиваю я.

– Нет! – резко отвечает Юрайя. – Считаю, нам надо нанести ответный удар.

– Ага, – удрученно говорю я. – Давай спровоцируем женщину, которая может заставить половину находящихся здесь покончить с собой. Отличная идея.

Я выразилась резковато. Юрайя выливает себе в глотку остатки содержимого бутылки и ставит ее на стол с таким грохотом, что та едва не разбивается.

– Не надо так говорить, – рычит он.

– Извини, – отвечаю я. – Но ты знаешь, что я права. Лучше постараться, чтобы половина фракции не приносила в жертву свои жизни ради одной.

Не знаю, чего я ждала. Может, Юрайя, который слишком хорошо понимает, что будет, если один из нас не сдастся, вызовется сам. Но он не отрывает глаз от пола. Не хочет.

– Тори, Гаррисон и я решили усилить меры безопасности. Надеюсь, поскольку мы теперь знаем о возможности такой атаки, мы сможем предотвратить ее, – поясняет Тобиас. – Если это не поможет, будем думать над другими вариантами. Все, разговор окончен. И никто ничего не делает, пока что. О’кей?

Спрашивая, он приподнимает брови и пронзает меня взглядом.

– О’кей, – и я отворачиваюсь.

После ужина я пытаюсь вернуться в спальню, где спала прошлой ночью, но не могу просто проникнуть через дверь. Бреду по коридорам, вожу пальцами по каменным стенам, слушаю эхо моих шагов.

Невольно прохожу мимо фонтана, где на меня напали Питер, Дрю и Ал. Ала я узнала по запаху. Я до сих пор помню запах мелиссы. Но теперь он ассоциируется у меня не с другом, а с чувством беспомощности, которое я ощутила, когда меня тащили к ущелью.

Иду быстрее, широко открыв глаза, чтобы было труднее представить себе картину того нападения. Мне надо убраться подальше отсюда. Здесь друг напал на меня, Питер ткнул ножом Эдварда, и незрячая армия моих друзей отправилась убивать альтруистов. Где началось безумие.

Направляюсь в единственное место, где могу чувствовать себя в безопасности. В небольшую комнату Тобиаса. Как только вижу дверь, сразу чувствую себя спокойнее.

И я толкаю ее ногой. Тобиаса нет, но я не ухожу. Сажусь на кровать, беру в руки покрывало, утыкаюсь лицом в ткань и глубоко вдыхаю через нос. Обычный запах почти исчез, он долго не спал здесь.

Открывается дверь, и в комнату проскальзывает Тобиас. У меня обмякают руки, я роняю покрывало на колени. Как я объясню ему свое присутствие? Я же вроде на него обиделась.

Он не делает грозного лица, но по сжатым в нитку губам я понимаю, что это он зол на меня.

– Не будь идиоткой.

– Кем?

– Ты лгала. Сказала, что не пойдешь, и солгала. Если выдашь себя эрудитам, идиоткой и будешь. Не делай этого.

Я кладу одеяло и встаю.

– Не пытайся представить ситуацию такой простой, – поясняю я. – Ты не хуже меня знаешь, что правильно будет поступить именно так.

– Ты выбрала самый подходящий момент, чтобы вести себя, как альтруист?

Его голос заполняет комнату, у меня в груди колет от страха. Его вспышка гнева слишком внезапна. И слишком странна.

– Ты столько времени говорила, что слишком эгоистична, чтобы быть среди них, а теперь, когда на карту поставлена твоя жизнь, решила геройствовать?

– А что с тобой, хочу я спросить? Гибнут люди. Просто хотят спрыгнуть с крыши! Я могу сделать так, что этого больше не случится!

– Ты слишком важна и не можешь просто… умереть, – он трясет головой. Его взгляд пробегает по моему лицу, останавливается на стене позади меня, на потолке, на чем угодно, только не на мне. А я слишком ошеломлена, чтобы злиться.

– Я – не важная персона. Без меня все прекрасно обойдутся.

– Мне плевать на всех! Как насчет меня?

Он утыкается лицом в ладони, прикрывая глаза. У него дрожат пальцы.

Потом двумя огромными шагами подходит от двери ко мне и касается моих губ своими. Мягкое прикосновение мгновенно стирает события последних двух недель. Я снова становлюсь девочкой, которая сидела на скале у ущелья, а на ее ноги летели брызги воды, и она в первый раз поцеловалась. Я – та девочка, которая схватила его за руку в коридоре, просто потому, что так захотелось.

Я отшатываюсь, толкая Тобиаса руками в грудь. Еще я – девочка, которая застрелила Уилла и солгала, не рассказав об этом. И ей пришлось выбирать между Марлен и Гектором. Девочка, у которой позади еще тысяча подобных вещей. Ничего не изменишь, не сотрешь из памяти.

– С тобой все будет в порядке, – говорю я, не глядя ему в глаза. Смотрю на футболку у меня под пальцами, на черный рисунок на шее, но только не в глаза. – Не сразу. Но ты сможешь жить дальше и делать все, что тебе будет необходимо делать.

– Ложь, – обнимает меня рукой за талию и притягивает к себе. И снова целует.

Но совсем неправильно забыть, кем я стала, позволять ему целовать меня, зная, что я собираюсь сделать.

Но мне хочется. О, так хочется!

Я встаю на цыпочки и обнимаю его обеими руками. Прижимаю одну ладонь ему между лопаток, а второй обхватываю шею. Чувствую ладонью его дыхание, как раздувается и сжимается грудная клетка. Он сильный, настойчивый, упорный. Все, чего не хватает мне. Нельзя.

Он делает шаг назад, потянув меня за собой, и я спотыкаюсь. Туфли спадают с ног. Он садится на край кровати, я стою прямо перед ним, и мы наконец-то смотрим друг другу в глаза.

Он нежно касается моего лица, накрывая мои щеки ладонями, скользя кончиками пальцев мне по шее, по плечам, по бедрам.

У меня нет сил остановиться.

Я сливаюсь ртом с его ртом, на вкус он, как вода и свежий воздух. Веду руку от его шеи вниз, до самых ягодиц, запускаю руку под рубашку. Он целует меня еще крепче.

Я знала, что он сильный, но не осознавала, насколько, пока не почувствовала сама, ощутив под пальцами мышцы спины.

Остановись, говорю я себе.

Внезапно, так, будто у нас нет времени, он быстро проводит рукой по моему боку, под рубашкой. Я вцепляюсь в Тобиаса, прижимаясь еще ближе, хотя ближе уже некуда. Я никогда и никого так не желала.

Он чуть отодвигается, только чтобы посмотреть на меня. Его глаза прикрыты.

– Обещай мне, что не пойдешь, – шепчет он. – Ради меня. Сделай ради меня лишь это.

Могу ли я так поступить? Остаться, вернуть наши отношения в норму и позволить кому-то умереть вместо меня? Глядя на него, мгновение я думаю, что смогу. А потом вижу перед собой Уилла. Морщину между бровей. Пустые глаза под действием симуляции. Лежащее на земле тело.

Сделай ради меня, умоляют темные глаза Тобиаса.

А если я не пойду к эрудитам, то кто? Тобиас? Он на такое способен.

– О’кей, – говорю, чувствуя укол в груди оттого, что солгала.

– Обещай, – хмурится он.

Боль в груди растет и распространяется по всему телу. А вместе с ним – чувство вины, ужас, желание.

– Обещаю.

Глава 28

Когда он начинает засыпать, то продолжает яростно сжимать меня в объятиях. Тюрьма, которая должна сохранить мою жизнь. Я жду. Мне не дает уснуть мысль о телах, ударяющихся об асфальт. Наконец, хватка слабеет, дыхание становится ровным.

Я не допущу, чтобы Тобиас пошел к эрудитам, когда это случится в следующий раз. Когда погибнет кто-то еще. Не допущу.

Я выскальзываю из его рук. Накидываю одну из его футболок, чтобы унести с собой запах Тобиаса. Влезаю в туфли. Ни оружие, ни рюкзак мне не понадобятся.

Останавливаюсь в дверях, глядя на него, сильного и умиротворенного, наполовину прикрытого покрывалом.

– Я люблю тебя, – с трудом и тихо говорю. Выхожу, дверь сама закрывается за мной.

Пора все привести в порядок.

Я направляюсь в спальню, где когда-то жили неофиты, выросшие в Лихачестве. Комната в точности копирует ту, в которой я была во время инициации. Длинная, узкая, с двухъярусными койками по обе стороны и классной доской на стене. При свете синего ночника в углу вижу, что никто так и не стер позиции, занятые неофитами. Наверху – имя Юрайи.

Кристина спит на нижней койке, наверху – Линн. Я не хочу никого пугать, но с Кристиной надо поговорить. Прикрываю ей рот рукой. Она, дернувшись, сразу просыпается, ее глаза расширяются, но потом она видит меня. Я прижимаю палец к губам и машу ей рукой, зовя за собой.

Наконец, выхожу, сворачиваю за угол. Коридор освещен аварийной лампой, заляпанной разноцветной пейнтбольной краской. Но Кристина выскакивает за мной, босиком, поджимая пальцы от холода.

– Что такое? – спрашивает она. – Ты куда?

– Да, я…

Приходится лгать, иначе она попытается остановить меня.

– Пойду повидаться с братом. Он с альтруистами, помнишь?

Она прищуривается.

– Извини, что разбудила, – говорю я. – Но у меня к тебе просьба. Очень важная.

– О’кей. Трис, ты ведешь себя совсем странно. Ты уверена, что ты не…

– Нет, точно. Послушай. Время, выбранное для симуляции, когда напали на альтруистов, было выбрано не случайно. Это произошло именно в тот момент, когда альтруисты собирались что-то сделать. Точно не знаю что, но это связано с какой-то важной информацией, и теперь эти данные у Джанин…

– Что?

Она хмурится.

– Ты не в курсе, что они собирались сделать? И какая это информация?

– Нет.

Должно быть, я выгляжу безумной.

– Я не смогла узнать. Маркус Итон – единственный человек, который имеет об этом представление, а он не стал мне ничего говорить. Я просто… в общем, это было причиной для нападения. Причиной. И нам надо понять, что это за информация.

Кристина уже кивает.

– Причина, по которой Джанин вынудила нас убивать невинных, – с горечью произносит она. – Да уж. Мы должны ее знать.

Я едва не забыла. Она-то оказалась под воздействием симуляции. Сколько альтруистов она убила, находясь без сознания? Как она чувствовала себя, очнувшись ото сна убийцей невинных? Я никогда не спрашивала ее и не буду.

– Мне понадобится твоя помощь, весьма скоро. Мне нужен человек, который убедит Маркуса сотрудничать, и, думаю, у тебя получится.

Она наклоняет голову и пару секунд смотрит на меня.

– Трис. Только не делай глупостей.

Я с трудом улыбаюсь.

– Почему только мне это все подряд говорят?

– Я не шучу, – отвечает она, хватая меня за руку.

– Я просто навещу Калеба. Вернусь через пару дней, и мы сможем разработать стратегию. Просто подумала, будет лучше, если все это будет знать кто-то еще, кроме меня. На всякий случай. Хорошо?

Она держит меня за руку еще пару секунд и отпускает.

– О’кей.

Я иду к выходу. Сдерживаюсь изо всех сил, пока не оказываюсь снаружи. И даю волю слезам.

Последний мой разговор с Кристиной опять наполнен ложью.

На улице я накидываю капюшон футболки, взятой у Тобиаса. Смотрю вверх и вниз, ища какие-нибудь признаки жизни. Никого нет.

Легкие щекочет холодный воздух. Изо рта идет пар. Скоро наступит зима. Интересно, останется такой же эта ничейная ситуация между эрудитами и лихачами? В ожидании, кто кого уничтожит? Я рада, что не увижу этого.

До того как я выбрала Лихачество, меня не посещали такие мысли. Я была уверена в своей долгой и спокойной жизни. Сейчас нет уверенности ни в чем, только в том, куда я иду, но зато по своей воле.

Я прячусь в тени домов, стараясь не топать и не привлекать внимания. В этом районе нет фонарей, но луна достаточно яркая и хорошо освещает дорогу.

Миную железнодорожные пути на эстакаде. Они дрожат. Приближается поезд. Если я хочу исчезнуть прежде, чем кто-то меня заметит, надо поторопиться. Я делаю резкий шаг в сторону и перепрыгиваю через упавший фонарный столб.

Тело, тем временем, разогревается от нагрузки. Ходьба, прыжки через препятствия, постоянные взгляды назад. Я вхожу в ритм, средний между шагом и бегом.

Вскоре оказываюсь в той части города, которую могу узнать. Улицы чисто выметены, дыр в асфальте немного. Вдали вижу сияние домов Эрудиции. Они с легкостью нарушают закон об экономии энергии. Не знаю, что я буду делать, когда доберусь. Потребую встречи с Джанин? Или просто буду стоять и ждать?

Провожу кончиками пальцев по окну дома позади меня. Уже недолго осталось. Чем ближе, тем сильнее дрожь. И дышать тоже трудно. Я уже не пытаюсь успокаиваться, и судорожно, со свистом, вдыхаю и выдыхаю. Что они со мной сделают, когда я приду туда? Какие у них планы на мой счет до того момента, как я стану ненужной и они меня убьют? Я не сомневаюсь, что со временем меня прикончат. Сосредотачиваюсь на движении вперед, на том, чтобы переставлять ноги, которые уже отказываются нести тело.

И вот я – рядом с домами Эрудиции.

Внутри штаб-квартиры за столами сидит множество людей в синей одежде, стуча по клавиатурам компьютеров, склонившись над книгами, передавая туда-сюда стопки бумаг. Среди них есть и достойные люди, которые не знают, что сотворила их фракция, но если здание рухнет прямо сейчас, у меня на глазах, я не испытаю сожаления.

Последний момент, когда я могу вернуться. Холодный воздух щиплет щеки и руки. Я стою. Могу повернуть назад прямо сейчас. Укрыться у лихачей. Надеяться и молиться, что никто больше не умрет из-за моего эгоизма.

Но нет. Чувство вины, груз жизней Уилла, моих родителей, а теперь и Марлен, сломает меня. Я просто дышать не смогу.

Я медленно дохожу до здания и толкаю двери.

Это единственный способ не задохнуться.

Через мгновение после того, как мои ноги касаются деревянного пола, я оказываюсь напротив гигантского портрета Джанин Мэтьюз, висящего на противоположной стене. Никто меня не замечает, даже два предателя-лихача, которые расхаживают у дверей, охраняя их. Я приближаюсь к столу, за которым сидит мужчина средних лет, с залысиной, перебирающий бумаги. Я ставлю руки ему на стол.

– Извините, – обращаюсь я к нему.

– Секундочку, – отвечает он, даже не подымая взгляда.

– Нет.

От этого он поднимает взгляд. Очки на нем сидят косо. Смотрит на меня недовольно, будто сейчас отругает. Что бы он там ни хотел сказать, слова застревают у него в горле. Смотрит на меня с открытым ртом, переводя взгляд с лица на черную футболку с капюшоном.

В том состоянии ужаса, в котором я нахожусь, он кажется мне забавным. Я слегка улыбаюсь и прячу дрожащие руки.

– Думаю, Джанин Мэтьюз хотела увидеть меня, – говорю я. – Так что буду признательна, если вы с ней свяжетесь.

Он машет рукой предателям-лихачам, стоявшим у дверей, но в этом нет надобности. Они наконец-то очухались. К нам подходят и остальные, с других концов вестибюля. Они окружают меня, но не прикасаются и не заговаривают. Я оглядываю их лица, стараясь выглядеть как можно спокойнее.

– Дивергент? – спрашивает один из них наконец. Мужчина, сидящий за столом, поднимает трубку телефона внутренней связи.

Если я сожму руки в кулаки, то смогу унять дрожь. Я киваю.

Гляжу влево, где из лифта выходят лихачи. И мое лицо обмякает. К нам направляется Питер.

В голове проносятся тысячи мыслей, как поступить. Броситься на него и вцепиться в глотку, заплакать, попробовать пошутить… Я не могу решить, что именно сделать. Просто молча стою. Наверное, Джанин все знала заранее, поэтому и послала за мной Питера.

– Нам приказано отвести тебя наверх, – говорит он.

Хочется сказать что-нибудь колкое или попытаться изобразить беззаботность, но я могу выдавить из своего сдавленного горла лишь неопределенный звук в знак согласия. Питер шагает к лифту, и я тащусь следом.

Затем мы пробираемся по узким коридорам. Несмотря на то, что мы пару раз поднимались по лестницам, мне все время кажется, что я опускаюсь под землю.

Я ожидаю, что они приведут меня к Джанин, но они этого не делают. Останавливаются в коротком коридоре с металлическими дверьми по обе стороны. Питер набирает код на одной, предатели-лихачи не спускают с меня глаз.

Помещение маленькое, не больше чем два на два метра. Пол, стены и потолок сделаны из светящихся панелей, сейчас горящих слабо, как в той комнате, где я проходила проверку склонностей. В каждом углу стоит крохотная черная камера наблюдения.

Я наконец-то позволяю себе испугаться.

Смотрю по сторонам, стараясь сдержать рвущийся из груди крик. Вопль, заполняющий все мое тело. Вина и печаль снова грызут меня, сражаясь между собой за полную власть надо мной. Но ужас сильнее их обеих. Я вдыхаю, но не выдыхаю. Когда-то отец рассказывал, что это способ бороться с истерикой. Я спросила, не умру ли я, постоянно задерживая дыхание.

– Нет, – сказал он. – Инстинкты тела возьмут верх над разумом.

Право, стыдно. Я смогу использовать этот прием, чтобы сбежать. От одной мысли хочется смеяться. И орать.

Я скрючиваюсь, прижавшись лицом к коленкам. Надо составить план. Если я смогу составить план, то смогу не бояться так сильно.

Но плана нет. Мне не сбежать из глубин здания, от Джанин и от самой себя.

Глава 29

Я забыла часы.

Много минут спустя, когда паника ослабла, это единственное, о чем я жалею. Не о том, что вообще пришла сюда – я сделала свой выбор. Но я ругаю себя за то, что на моем запястье нет наручных часов, и я не могу узнать, сколько уже просидела в камере. Спина болит, это – явный показатель, но не слишком точный.

Через некоторое время я встаю и начинаю ходить, выпрямив руки над головой. Думаю, прежде чем сделать что-либо, учитывая, что за мной наблюдают через камеры. Они ничего не поймут, если я просто коснусь пальцами ступней.

У меня сразу начинают дрожать руки, но я даже не пытаюсь избавиться от дрожи. Говорю себе, что я лихачка и знакома со страхом не понаслышке. Я здесь умру. Возможно, очень скоро. Простой факт.

Но можно думать и по-другому. Я отдам долг родителям, пожертвовав жизнью, как сделали они. Если после смерти и вправду случается то, во что они верили, то скоро я присоединюсь к ним.

Шагаю и трясу руками. Они все еще трясутся. Очень хочется знать, сколько сейчас времени. Я пришла сразу после полуночи. Наверное, раннее утро, четыре часа или пять. А может, и меньше времени прошло, и мне просто так кажется, поскольку я ничего не делаю.

Открывается дверь, и я оказываюсь лицом к лицу с моим врагом. И ее охранниками, предателями-лихачами.

– Привет, Беатрис, – говорит Джанин. На ней синяя одежда эрудита, очки эрудита, и она смотрит с чувством превосходства, свойственным эрудитам, которое я ненавижу благодаря отцу. – Я так и думала, что придешь именно ты.

Но, глядя на нее, я не чувствую ненависти. Я вообще ничего не ощущаю, хотя и знаю, что на ее совести жизни множества невинных людей, в том числе – Марлен. Смерти выстраиваются в моем уме, как строчки бессмысленных уравнений, и я стою, замерев, не в состоянии их решить.

– Привет, Джанин, – здороваюсь я, поскольку это единственное, что приходит в голову.

Я перевожу взгляд с водянисто-серых глаз Джанин на лихача, стоящего сбоку. Питер стоит справа от нее, слева – женщина с морщинами у углов рта. Позади – лысый мужчина с угловатым черепом. Я хмурюсь.

За какие заслуги Питер получил такое привилегированное положение, став личным телохранителем Джанин Мэтьюз? В чем тут логика?

– Мне бы хотелось узнать, который час.

– И правда, – отвечает Джанин. – Интересно.

Я могла бы ожидать, что она не скажет. Любой фрагмент информации кирпичиком ложится в ее стратегию, и она не скажет мне, который час, если не решит, что дать мне информацию выгоднее, чем не дать.

– Уверена, мои товарищи-лихачи разочарованы, что ты еще не попыталась выцарапать мне глаза, – усмехается она.

– Это было бы глупо.

– Правильно. Но вполне в твоем духе, сначала сделать, а потом думать.

– Мне шестнадцать, – отвечаю я, надув губы. – Я меняюсь.

– Как ново.

Она умеет перевернуть любую фразу, даже ту, в которую заложен сарказм, сделав ее бесцветной.

– Не хочешь немного прогуляться?

Она показывает на дверь. Выходить из этой комнаты и идти неизвестно куда – последнее, чего я хочу, но я не раздумываю. Я подчиняюсь. Спереди меня – женщина-лихачка с жестким лицом, Питер – сзади.

Коридор серый и длинный. Мы сворачиваем за угол и идем по точно такому же.

Еще два коридора. Я совершенно теряю ориентацию, и никогда бы не смогла вернуться в камеру. Но вскоре обстановка меняется. Белый тоннель выводит нас в большое помещение, где эрудиты, мужчины и женщины в длинных синих халатах, стоят за столами, держа в руках инструменты и сосуды. Некоторые смешивают разноцветные жидкости, другие смотрят на мониторы компьютеров. Если бы мне предложили угадать, я бы сказала, что они составляют сыворотки для симуляций, но вряд ли эрудиты занимаются только этим.

Большинство из них прекращают работать, когда мы идем по центральному проходу. Смотрят на нас. Вернее, на меня. Кто-то перешептывается, остальные молчат. Здесь так тихо.

Я иду через двери следом за женщиной-лихачкой и останавливаюсь так резко, что Питер на меня наталкивается.

Помещение почти такое же большое, как и предыдущее, но в нем почти пусто. Только большой металлический стол и какой-то аппарат рядом с ним. Он похож на кардиомонитор. Над ним висит камера. Я невольно вздрагиваю. Теперь я понимаю, что это.

– Я очень рада, что именно ты оказалась здесь, – говорит Джанин. Проходит мимо меня и опирается на стол, сгибая пальцы.

– Это радует меня, в силу твоих результатов проверки склонностей.

Я обращаю внимание, насколько туго облегают ее череп светлые волосы, отражающие свет ламп.

– Ты – редкость даже для дивергента, поскольку на тесте ты показала склонность к трем фракциям. Альтруизму, Лихачеству и Эрудиции.

– Как…

У меня срывается голос. Но я выталкиваю из горла вопрос.

– …как ты узнала об этом?

– Всему свое время, – отвечает она. – Исходя из результата, я определила, ты – мощнейший из дивергентов. Это не комплимент, а разъяснение моих целей. Если я хочу разработать симуляции, которые не будут разрушены сознанием дивергента, мне необходимо изучать самого мощного дивергента, чтобы избавиться от всех недостатков технологии. Понимаешь?

Я не отвечаю. Продолжаю глядеть на кардиомонитор у стола.

– Следовательно, я и мои ученые будем изучать тебя столько, сколько возможно, – она слегка улыбается. – А потом, в завершение исследования, ты будешь казнена.

Я знала. Но почему колени подгибаются и сводит живот?

– Казнь произойдет здесь, – продолжает она. – На этом столе. Я думала, будет интересно показать это место тебе.

Она хочет оценить мою реакцию. Я едва дышу. Я привыкла к мысли, что жестокость требует злобы, но ошибалась. Джанин не руководствуется злостью. Ей плевать на свои поступки, ведь сейчас ей интересно. На моем месте могла быть головоломка или сломанный механизм. Она расколет мне череп, если ей так будет лучше наблюдать за работой моего мозга. Я умру здесь, и в этом будет мое избавление.

– Я знала, что так произойдет, – отвечаю я. – Обычный стол. Я бы хотела вернуться обратно в комнату.

В действительности, я не осознаю течения времени, по крайней мере так, как раньше. Тогда часы всегда были под рукой. Когда Питер открывает дверь и входит в камеру, я не знаю, сколько прошло времени, только могу сказать, что очень устала.

– Давай, Сухарь, – говорит он.

– Я не альтруист, – отвечаю я, поднимая руки и касаясь пальцами потолка. – А ты, поскольку стал лакеем эрудитов, теперь уж точно не можешь называть меня Сухарем. Это неверно.

– Сказал, пошли.

– Что, и никаких едких шуточек? – с деланым удивлением спрашиваю я. – Никаких: «Ты идиотка, что пришла сюда, твои мозги настолько же дебильные, как и дивергентные»?

– Все и без слов понятно, – парирует он. – Либо ты сама идешь, либо я потащу тебя по коридору. На твое усмотрение.

Я чувствую себя спокойнее. Питер всегда был груб ко мне.

Я встаю и выхожу из комнаты. По дороге замечаю, что рука Питера, которую я ему прострелила, уже не на перевязи.

– Они залечили пулевую рану?

– Ага, – отвечает он. – Так что тебе придется искать другое слабое место. Скверно, что у меня их нет.

Он крепко хватает меня за здоровую руку и шагает быстрее.

– Мы опаздываем.

Несмотря на то, что коридор длинный и пустой, от наших шагов почти нет эха. Будто кто-то заткнул мне уши, а я только что заметила. Я стараюсь запоминать коридоры, но вскоре сбиваюсь со счета. Доходим до конца одного, сворачиваем влево, в темное помещение, напоминающее аквариум. Одна из стен сделана из зеркального стекла. Зеркальное с моей стороны, прозрачное с другой, наверное.

У другой стены стоит аппарат, из которого выступает большой, в человеческий рост, лоток. Вспоминаю, что я видела такой прибор в книге по истории фракций. МРТ, аппарат для съемки мозга.

Во мне что-то вспыхивает. Я так давно этого не чувствовала, что не сразу узнаю ощущение. Любопытство.

Из динамика раздается голос Джанин:

– Ложись, Беатрис.

Я гляжу на лоток, на котором меня затянет внутрь.

– Нет.

Она вздыхает.

– У нас есть способы тебя заставить.

Питер стоит сзади. Даже с раненой рукой он сильнее меня. Я представляю себе, как он хватает меня и укладывает в лоток, прижимая к металлу и затягивая ремни потуже.

– Давай договоримся, – говорю я. – Если я соглашусь, дадите мне посмотреть снимок.

– Ты сделаешь это, хочешь ты или нет.

– Неправда, – отвечаю я, выставляя палец.

Гляжу на зеркальное стекло. Нетрудно представить, что я говорю с Джанин, стоящей за ним, даже видя собственное отражение. У меня русые волосы, как и у нее. Мы светлокожие, с жесткими лицами. Внезапно эта мысль так задевает меня, что на мгновение я теряюсь и стою молча, с поднятым пальцем.

Я светловолосая, хладнокровная. Мне любопытно увидеть снимок своего мозга. Я – как Джанин. И я могу ненавидеть, отрицать, бороться с этим… или использовать.

– Неправда, – повторяю я. – Сколько бы ремней вы на меня не надели, вы не сможете удержать меня в полной неподвижности, которая требуется для хорошего снимка.

Я прокашливаюсь.

– И потом, я хочу посмотреть его. Вы все равно меня убьете, так что какая разница, сколько я узнаю о своих нервных клетках, до того как вы меня прикончите?

Тишина.

– Почему ты так сильно этого желаешь? – спрашивает она.

– Кому уж не понимать, как не тебе. У меня равные склонности к Эрудиции, такие же, как к Альтруизму и Лихачеству.

– Хорошо, ты увидишь.

Я подхожу к лотку и ложусь. Металл холодный, как лед. Спустя несколько секунд я оказываюсь внутри аппарата. Гляжу на окружающую меня белизну. Когда была маленькой, думала, что так выглядят небеса. Теперь понимаю, что ошибалась. Белоснежный свет может быть зловещим.

Слышу стук, закрываю глаза и вспоминаю одно из препятствий в пейзаже страха. Кулаки, стучащие в стекло. Мужчины с невидящими глазами, пытающиеся похитить меня. Начинаю представлять себе, что стук – это сердцебиение. Или барабаны. Шум реки, бьющей в стену ущелья, у лихачей. Топот ног по лестнице по окончании Церемонии Выбора.

Не знаю, сколько проходит времени, прежде чем стук прекращается и я выезжаю обратно. Сажусь и тру шею пальцами.

Открывается дверь. В коридоре Питер машет мне рукой.

– Пошли. Теперь посмотришь на снимки.

Я соскакиваю с пол и иду к нему. Когда мы оба оказываемся в коридоре, он смотрит на меня, качая головой.

– Что?

– Не знаю, как у тебя получается все время добиваться всего, чего ты хочешь.

– Ага, особенно сесть в камеру в штаб-квартире Эрудиции. И чтобы меня казнили.

Я говорю браво, будто убийства – нечто привычное для меня. Но, складывая губы, чтобы произнести слово «казнили», я вздрагиваю. Сжимаю предплечья пальцами и делаю вид, что спокойна.

– А то нет? – говорит он. – В смысле, ты же пришла сюда по своей воле. Я бы не назвал это хорошим инстинктом выживания.

Он набирает серию цифр на клавиатуре у следующей двери, и она открывается. Я вхожу в помещение по другую сторону зеркала. Там очень светло и много экранов, свет отражается в очках эрудитов. Другая дверь, напротив, щелкает, закрываясь. Перед одним из включенных мониторов находится пустой стул. Видимо, кто-то только что вышел.

Питер стоит вплотную ко мне, на случай, если я захочу на кого-то напасть. Но я не стану ни на кого бросаться. Далеко ли я убегу? До конца одного коридора, может, второго? А потом потеряюсь. Я не смогу выбраться, даже если не будет охранников, которые постараются остановить меня.

– Выведи их сюда, – Джанин показывает на большой монитор на левой стене. Один из ученых-эрудитов начинает стучать по экрану компьютера, и там появляется изображение. Снимок моего мозга.

Но на что смотреть? В принцие, я в курсе того, как выглядит мозг, и даже знаю названия основных зон, но не понимаю, чем мои полушария отличаются от остальных. Джанин смотрит на меня, постукивая пальцами по подбородку. Кажется, проходит много времени.

– Кто-нибудь, объясните мисс Прайор функции префронтального кортекса, – наконец говорит она.

– Это область мозга, за лобной костью, так сказать, – поясняет один из ученых. Девушка, не сильно старше меня, в больших круглых очках, от которых ее глаза кажутся больше, чем есть. – Отвечает за координацию мыслей и действий для достижения целей.

– Правильно. А теперь кто-нибудь подскажите мне, что вы обнаружили во внешних долях префронтального кортекса мисс Прайор.

– Они большие, – говорит другой ученый, мужчина с редеющими волосами.

– Уточни, – Джанин будто школьника отчитывает.

Я на уроке, осознаю я. Любая комната, где больше одного эрудита, превращается в класс. А Джанин – самый авторитетный учитель. Они смотрят на нее широко открытыми глазами и рвутся что-нибудь сказать, чтобы произвести на нее впечатление.

– Намного больше среднего размера, – поправляется мужчина с редеющими волосами.

– Лучше, – наклоняет голову Джанин. – На самом деле, одни из самых крупных внешних долей префронтального кортекса, какие мне доводилось видеть. А вот орбитальный кортекс заметно мал. Что означает сочетание этих двух факторов?

– Орбитальный кортекс отвечает за вознаграждение. Люди, постоянно жаждущие вознаграждения, обычно имеют большой орбитальный кортекс, – говорит кто-то. – Мисс Прайор не слишком-то свойственно жаждать вознаграждения.

– Не только, – слегка улыбается Джанин. От синего цвета мониторов ее скулы и лоб блестят сильнее, но отбрасывают тени в глазницы. – Это говорит не только о поведении, но и о желаниях. Она не мотивирована вознаграждением. Но исключительно хорошо управляется с координацией мыслей и действий для достижения своих целей. Это объясняет ее тенденцию вести себя самоотверженно, но отчаянно, и, возможно, способность сопротивляться симуляциям. Как это повлияет на наши эксперименты по созданию новой сыворотки?

– Сыворотка должна подавлять, но не окончательно, активность префронтального кортекса, – говорит ученый в круглых очках.

– Точно, – Джанин наконец-то смотрит на меня, светясь от радости. – Так мы и поступим. Я выполнила свою часть договора, мисс Прайор?

У меня пересох рот, так, что я даже глотать не могу.

И что произойдет, если они подавят активность префронтального кортекса? Уничтожат мою способность принимать решения? Если сыворотка сработает и я стану рабом симуляций, как остальные? Что, если я совсем перестану воспринимать реальность?

Не знаю, можно ли считать всю мою личность побочным продуктом моей анатомии. Что, если я – всего лишь человек с большим префронтальным кортексом… и ничего больше?

– Да, совершенно, – отвечаю я.

Я и Питер молча идем к моей камере. Сворачиваем налево. В другом конце коридора стоит группа людей. Это – самый длинный из коридоров, но расстояние будто сжимается, когда я вижу его.

Предатели-лихачи держат его за руки, а к затылку приставлен пистолет.

Тобиас, с текущей по лицу кровью, стекающей на белую рубашку и красящей ее красным. Тобиас, другой дивергент, стоящий у края пекла, в котором сожгут меня.

Питер хватает меня за плечи, удерживая на месте.

– Тобиас, – я судорожно вздыхаю.

Предатель-лихач с пистолетом в руке ведет Тобиаса в мою сторону. Питер старается тоже толкнуть меня вперед, но мои ноги будто приросли к полу. Я пришла сюда, чтобы больше никто не умер. Хотела защитить столько людей, сколько смогу. О Тобиасе я думала больше, чем о ком угодно другом. Почему я здесь, если он тут? В чем смысл?

– Что ты наделал? – невнятно спрашиваю я. Он в полуметре от меня, но не слышит. Проходя мимо, выставляет руку и обхватывает мою ладонь. Сжимает, а потом отпускает. У него красные глаза, и он бледный.

– Что ты наделал? – повторяю я, и теперь эти слова вырываются из моего горла, как рык.

Я бросаюсь к нему, вырываясь из захвата Питера.

– Что ты наделал?! – кричу я в третий раз.

– Ты умрешь, и я умру, – отвечает Тобиас, глядя через плечо. – Я просил тебя не делать этого. Ты приняла решение. Вот последствия.

Он исчезает за углом. В последний момент я вижу его со спины. Предатель-лихач сзади, блеск пистолета, приставленного к голове. Кровь на мочке уха, от раны, которой не было.

Он исчезает, и жизнь оставляет меня. Я перестаю сопротивляться и позволяю Питеру толкать меня в сторону камеры. Войдя внутрь, я оседаю на пол, ожидая, когда щелкнет дверь и Питер уйдет. Но этого не происходит.

– Зачем он пришел сюда? – спрашивает Питер.

– Потому, что идиот.

– Ну да.

Я откидываюсь к стене.

– Он что, решил спасти тебя? – хмыкнув, спрашивает Питер. – Похоже, у Сухарей жертвенность в крови.

– Я так не считаю, – отвечаю я. – Если бы Тобиас хотел спасти меня, он бы все продумал. Он привел бы других. Он не стал бы врываться к эрудитам один.

Глаза застилают слезы, и я даже не пытаюсь сморгнуть их. Просто смотрю перед собой, вижу, как все вокруг расплывается. Пару дней назад я бы ни за что не заплакала на глазах у Питера, но сейчас мне плевать. Он – меньший из моих врагов.

– Думаю, он пришел, чтобы умереть вместе со мной, – говорю я. Прикрываю рот рукой, чтобы не разрыдаться. Если буду дышать, то смогу успокоиться. Я не хочу, чтобы он погиб рядом со мной. Ведь я желала его безопасности. Идиот, думаю я, но мое сердце считает иначе.

– Смехотворно. Никакой логики. Ему восемнадцать. Когда ты умрешь, он найдет себе другую. И он дурак, если этого не понимает.

Слезы текут у меня по щекам, сначала горячие, потом – холодные. Я закрываю глаза.

– Если ты считаешь, что все это так…

Я сглатываю, чтобы не рыдать.

– …тогда дурак – ты сам.

– Ага, конечно.

Его ботинки скрипят, Питер разворачивается, чтобы уйти.

– Подожди! – кричу я, глядя на его расплывчатый контур, не видя его лица. – Что они с ним сделают? То же самое, что со мной?

– Я не представляю.

– Можешь узнать? – спрашиваю я, вытирая щеки ладонями. – По крайней мере, выяснить, все ли с ним в порядке?

– А зачем? – спрашивает он. – Зачем мне вообще что-то для тебя делать?

Спустя секунду я слышу звук захлопнувшейся двери.

Глава 30

Где-то и когда-то я читала, что у плача нет научного объяснения. Слезы предназначены лишь для смазки глаз. У слезных желез нет очевидной причины к гиперфункции во время эмоционального всплеска.

Думаю, что мы плачем, чтобы выпустить на свободу животную природу, не переставая быть людьми. Потому, что внутри меня зверь, который рычит и скалится, рвется на свободу, к Тобиасу и, превыше всего, к жизни. Как бы я ни пыталась, я не смогу убить этого зверя.

И я рыдаю, уткнувшись лицом в ладони.

Влево, вправо, вправо. Влево, вправо, влево. Вправо, вправо. Повороты от точки отсчета, двери камеры, к месту назначения.

Теперь я в другом помещении. Вижу наклонное кресло, как у зубного врача. В другом углу стол и экран. Джанин сидит за компьютером.

– Где он? – спрашиваю я.

Я ждала часами, чтобы задать этот вопрос. Задремала, и мне приснилось, что я гонюсь за Тобиасом по коридорам в штаб-квартире Лихачества. Как бы быстро я ни бежала, он все равно оставался далеко впереди. Я видела, как он исчезает за поворотами, видела то рукав рубашки, то каблук ботинка.

Джанин озадаченно смотрит на меня. Но на самом деле она играет со мной.

– Тобиас, – произношу я. Мои руки дрожат, но не от страха, а от гнева. – Где он? Что вы с ним делаете?

– У меня нет причин раскрывать эту информацию, – отвечает Джанин. – Теперь у тебя нет способов надавить на меня, я их просто не вижу. Если ты не собираешься изменить условия нашего соглашения.

Мне хочется заорать ей в лицо: «Конечно, я лучше что-то узнаю о Тобиасе, чем нечто новое о моей природе дивергента!» Но я молчу. Я не могу принимать поспешных решений. Она сделает с Тобиасом то, что намерена, независимо от меня. Сейчас нужно понять, что происходит со мной.

Я вдыхаю через нос и выдыхаю через нос. Трясу руками. Сажусь в кресло.

– Интересно, – медленно тянет она.

– Разве ты не управляешь фракцией и не ведешь войну? – спрашиваю я. – Что ты здесь делаешь, проводя опыты с шестнадцатилетней девочкой?

– Ты по-разному себя характеризуешь, в зависимости от необходимости, – она откидывается в кресло. – Иногда настаиваешь на том, что ты не маленькая девочка, иногда, наоборот, убеждаешь в этом. Мне любопытно знать, как ты на самом деле себя воспринимаешь? Как девочку или как взрослую? Или вообще по-другому?

– У меня нет причин раскрывать эту информацию, – я копирую ее бесстрастный тон.

Слышу тихий звук. Это Питер, который прикрывает рот, чтобы не смеяться. Джанин гневно глядит на него, и смех с легкостью превращается в приступ кашля.

– Кривляние – детская черта, Беатрис, – говорит она. – И она тебе не свойственна.

– Кривляние – детская черта, Беатрис, – старательно передразниваю я ее голос. – И она тебе не свойственна.

– Сыворотку, – приказывает Джанин, глядя на Питера. Тот подходит ближе и копается в черной коробочке, стоящей на столе. Достает шприц с уже насаженной иглой.

Идет ко мне, и я протягиваю руку.

– Позволь, я сама.

Он смотрит на Джанин, ожидая ответа.

– Ладно, хорошо – разрешает она.

Питер отдает мне шприц, я втыкаю иглу в боковую сторону шеи и нажимаю на поршень. Джанин одним пальцем нажимает кнопку на клавиатуре, и вокруг меня все темнеет.

Моя мама стоит в проходе, вытянув руку вверх и держась за поручень. Она смотрит не на людей, сидящих вокруг меня, а на город, по которому мы едем в автобусе. У мамы появляются морщинки на лбу и в уголках рта, когда она хмурится.

– Что такое? – спрашиваю я.

– Еще столько надо сделать, – отвечает она, делая еле заметный жест в сторону окна автобуса. – А нас осталось так мало.

Понятно, о чем она говорит. За окнами автобуса – развалины, всюду, куда ни глянешь. Здание на другой стороне улицы – в руинах. Переулки засыпаны битым стеклом. Интересно, кто все настолько разрушил?

– Куда мы едем? – спрашиваю я.

Она улыбается мне, и я вижу другие морщинки, у краев глаз.

– В штаб-квартиру Эрудиции.

Я хмурюсь. Большую часть жизни мы всеми способами избегали контактов с эрудитами. Отец даже говорил, что не хочет дышать с ними одним воздухом.

– Зачем? – спрашиваю я.

– Они нам помогут.

Почему у меня сжимает живот, когда я думаю об отце? Я представляю себе его лицо, состарившееся раньше времени от разочарования миром, в котором он жил. Волосы, коротко стриженные, по традиции Альтруизма. Та же самая боль в животе, которую я чувствовала, когда долго не ела, – боль от пустоты.

– С папой что-то случилось? – спрашиваю я.

Она качает головой.

– Почему ты спрашиваешь?

– Не знаю.

Глядя на мать, я не испытываю такой боли. Но чувствую, что должна запомнить каждую секунду, которую мы проводим сейчас вместе. Но если мама не настоящая, что тогда?

Автобус останавливается, двери со скрипом открываются. Мать идет по проходу, я следом. Она выше меня ростом, поэтому я гляжу ей между лопаток, на позвоночник. Но она только выглядит хрупкой.

Я выхожу на тротуар. Под ногами хрустят осколки стекла.

– Что случилось?

– Война, – отвечает мама. – Та, которой мы пытались избежать всеми способами.

– И эрудиты нам помогут?

– Боюсь, все, что твой отец нес насчет эрудитов, пошло тебе во вред, – мягко говорит она. – Они совершали ошибки, конечно, но они такие же, как все, смесь хорошего и плохого. Что бы мы делали без врачей, ученых и учителей?

Она приглаживает мне волосы.

– Постарайся запомнить это хорошенько, Беатрис.

– Запомню, – обещаю я.

Мы продолжаем идти. Но что-то из сказанного мамой тревожит меня. Ее слова о папе? Нет, мой отец всегда ругал эрудитов. А может, о самих эрудитах? Я поскальзываюсь на большом осколке стекла. Конечно, она права. Все мои учителя были эрудитами, как и врач, который вправил ей перелом, когда она несколько лет назад сломала руку.

Последняя фраза. «Постарайся запомнить это хорошенько». Так, будто у нее больше не будет возможности со мной поговорить.

Что-то меняется в моем сознании, будто открывается нечто, скрытое в глубине.

– Мама? – говорю я.

Она оборачивается ко мне. Прядь светлых волос выпадает из узла и касается ее скулы.

– Я люблю тебя.

Я показываю рукой на окно слева, и оно разлетается на кусочки. Нас осыпает мелким стеклом.

Мне не хочется просыпаться посреди штаб-квартиры Эрудиции, поэтому я не открываю глаза сразу, даже когда прекращается симуляция. Стараюсь сохранить в памяти образ матери, прядь волос у нее на скуле, как можно дольше. Но вижу лишь красноту. Свет, проходящий сквозь веки. И открываю глаза.

– Могла бы придумать что-нибудь получше, – говорю я Джанин.

– Мы только начали, – отвечает она.

Глава 31

Ночью мне снится не Тобиас и не Уилл, а моя мать. Мы стоим в саду Товарищества, спелые яблоки висят у нас над самыми головами. Тени от листьев узором падают ей на лицо. Она в черном, хотя я ни разу в жизни не видела, чтобы она носила одежду такого цвета. Мама учит меня заплетать косу, показывая, как это делается, на пряди собственных волос. Смеется, глядя на мои неумелые пальцы.

Проснувшись, я удивлена, почему я не замечала, как энергия Лихачества кипит в ней. Потому, что она хорошо все скрывала? Или я просто не пыталась догадаться?

Утыкаюсь лицом в матрас, на котором спала. Я никогда не узнаю ее до конца. Но, по крайней мере, мама не ведает, что я сделала с Уиллом. Мне кажется, я бы этого не вынесла.

Я продолжаю моргать, просыпаясь, когда следую за Питером по коридору. Прошли минуты или секунды, я не знаю.

– Питер, – говорю я. Горло болит. Наверное, я кричала во сне. – Сколько времени?

У него на руке часы, но циферблат прикрыт, так что я не могу подсмотреть. Он даже не смотрит на них.

– Почему именно ты постоянно сопровождаешь меня? – спрашиваю я. – Разве нет других гнусных дел, в которых ты мог бы поучаствовать? Пинать щенков, подглядывать за девочками, когда они переодеваются, или что-то в этом духе?

– Я знаю, что ты сделала с Уиллом, сама понимаешь. Так что не пытайся выглядеть лучше меня. Ты точно такая же.

Единственное, что отличает коридоры друг от друга – длина. Я решаю запоминать их, отсчитывая шаги. Десять. Сорок семь. Двадцать девять.

– Ты не прав, – отвечаю я. – Возможно, мы оба плохие, но между нами огромная разница. Мне не нравится быть такой.

Питер слегка хмыкает, и мы идем между лабораторными столами эрудитов. Теперь я понимаю, где мы. В том зале, который мне показала Джанин. Здесь меня казнят. Я начинаю дрожать так сильно, что стучат зубы. Шагать трудно, думать трудно. Просто зал, говорю я себе, обычное помещение.

Я такая лгунья.

На этот раз в помещении есть люди. Четверо предателей-лихачей прохаживаются в одном углу, у металлического стола в середине – двое эрудитов, темнокожая женщина и пожилой мужчина, в лабораторных халатах, и Джанин. Вокруг стоит несколько аппаратов, висит куча проводов.

Я не знаю назначения приборов, за исключением кардиомонитора. Что собирается сделать Джанин, для чего требуется кардиомонитор?

– Кладите ее на стол, – устало говорит Джанин. Я секунду смотрю на стальной лист, куда мне предстоит лечь. Что, если она передумала и решила казнить меня пораньше? Что, если я умру сейчас? Питер хватает меня за руки, я начинаю извиваться изо всех сил.

Но он поднимает меня в воздух, уворачиваясь от моих брыкающихся ног. Потом с размаху швыряет меня на стол. Перехватывает дыхание, но я бью кулаком, куда попало. Попадаю Питеру по запястью, случайно. Он вздрагивает, но на помощь спешат другие предатели-лихачи.

Один из них прижимает к столу мои лодыжки, другой – плечи. Питер затягивает сверху черные ремни. Я вздрагиваю от боли в раненом плече и перестаю сопротивляться.

– Какого черта? – кричу я, сгибая шею, чтобы посмотреть на Джанин. – Мы же договорились, сотрудничество в обмен на результаты! Мы договорились…

– Это полностью за пределами нашего соглашения, – отвечает Джанин, глядя на часы. – И это касается не тебя, Беатрис.

Дверь снова открывается.

Входит Тобиас – вползает, хромая. Его ведут предатели. Лицо в синяках, кожа над бровью рассечена. Он не двигается с присущей ему аккуратностью, не держит себя прямо. Видимо, он покалечен. Я стараюсь не думать о том, как это произошло.

– Что здесь творится? – хрипло спрашивает он.

Видимо, сорвал голос, крича.

У меня встает ком в горле.

– Трис, – говорит он и делает рывок в мою сторону, но предатели мгновенно хватают его, прежде чем он успевает сделать больше пары шагов. – Трис, ты в порядке?

– Ага, – отвечаю я. – А ты?

Он кивает, но я не верю.

– Чем дальше тратить время, мистер Итон, я придумала более логичный подход. Лучше всего, конечно, сыворотка правды. К сожалению, чтобы вынудить Джека Кана предоставить ее, уйдет не один день. Правдолюбы ревностно хранят ее, а я не желаю тратить и нескольких дней.

Она идет, со шприцем в руке. Сыворотка серая. Возможно, новый вариант для симуляции, но я почему-то сомневаюсь.

Интересно, что это может быть. Вряд ли нечто хорошее, если Джанин так довольна собой.

– Через пару секунд я вколю Трис эту жидкость. И тогда, я уверена, твои инстинкты самопожертвования возобладают и ты расскажешь мне все, что мне нужно.

– Что ей нужно? – кричу я, перебивая ее.

– Информация об убежищах бесфракционников, – отвечает он, не глядя на меня.

У меня расширяются глаза. Бесфракционники – последняя надежда всех нас, поскольку половина лихачей и все правдолюбы уязвимы перед симуляциями, а половина альтруистов мертва.

– Не говори ей! Я все равно умру. Ничего ей не говори!

– Напомните, мистер Итон, что происходит в симуляциях в Лихачестве, – говорит Джанин.

– Здесь не школьный класс, – сквозь зубы шипит он. – Скажите, что собрались делать.

– Скажу, если ответишь на мой вопрос, очень простой.

– Ладно.

Тобиас смотрит на меня.

– Симуляции стимулируют шишковидную железу, которая отвечает за состояние страха. Вызывают соответствующие галлюцинации, которые передаются в компьютер, обрабатываются и исследуются.

Такое впечатление, что он давно помнит эту фразу. Возможно, он хорошо знает процесс, ведь он провел много времени, работая с симуляциями.

– Очень хорошо, – говорит она. – Когда я разрабатывала симуляции для Лихачества, не один год назад, мы выяснили, что определенный уровень возбуждения перегружает мозг, и человек настолько теряет рассудок от ужаса, что отказывается воспринимать новую обстановку. Это происходило, когда мы увеличивали концентрацию сыворотки, так, чтобы симуляция мощнее управляла человеком. Я не забыла, как сделать такое.

Она постукивает ногтем по шприцу.

– Страх намного сильнее боли, – продолжает она. – Не хочешь что-нибудь сказать прежде, чем я сделаю укол мисс Прайор?

Тобиас сжимает губы.

Джанин втыкает иглу.

Все начинается тихо с биения пульса. Сначала я не уверена, что слышу именно свое сердце, оно слишком громкое, чтобы быть моим собственным. Но потом понимаю, что это – так, и оно стучит все сильнее и быстрее.

В ладонях и под коленками скапливается пот.

Я начинаю дышать судорожно.

А потом начинается крик.

Я

Не могу

Думать.

Тобиас дерется с предателями-лихачами у двери.

Я слышу позади детский крик, поворачиваю голову, но вижу только кардиомонитор. Стыки плиток на потолке превращаются в чудовищ. Воздух наполняет вонь гниющей плоти, меня тошнит. Монстры обретают более определенные очертания – птицы, вороны, с клювами длиной с мое предплечье и такими черными крыльями, что они, кажется, поглощают свет.

– Трис, – зовет меня Тобиас. Я отвожу взгляд от ворон.

Он стоит у дверей, где и был, но с ножом в руке. Отводит, разворачивает острием к себе, в живот. Потом подводит, касаясь острием живота.

– Что ты делаешь?! Остановись!

Он слегка улыбается.

– Я делаю это ради тебя.

Всаживает нож дальше, медленно – по рубашке начинает течь кровь. Меня тошнит, я дергаюсь, пытаясь освободиться от ремней, удерживающих меня на столе.

– Нет, остановись!

Я бьюсь в конвульсиях. В симуляции я бы уже освободилась, значит, это реальность. Я кричу. Он вонзает нож по рукоять. Падает на пол, и кровь быстро растекается вокруг его тела. Птицы-тени смотрят на него глазами-бусинами и вихрем, состоящим из крыльев и когтей, бросаются на Тобиаса. Сквозь водоворот перьев я вижу его глаза, он еще в сознании.

Птица садится на пальцы, держащие нож. Он разжимает их, и нож со звоном падает на пол. Мне надо бы надеяться, что Тобиас погиб, но я такая эгоистка. Я не хочу его смерти. Моя спина выгибается, все мышцы напрягаются, горло болит от крика, который уже не делится на слова и длится вечно.

– Успокоительное, – слышится жесткий голос.

Снова укол иглой в шею, и сердцебиение начинает замедляться. Я начинаю плакать от облегчения. Несколько секунд я могу только рыдать.

Но это был не страх. Такого чувства даже не существовало в природе.

– Отпустите меня, – говорит Тобиас. У него еще более хриплый голос, чем раньше. Я быстро моргаю, чтобы разглядеть его сквозь слезы. У него на руках красные отметины, там, где предатели-лихачи держали его. Но он не умирает. С ним все в порядке.

– Я расскажу, только если отпустите.

Джанин кивает, и он кидается ко мне. Хватает меня за руку, касается волос. Его пальцы мокрые от моих слез. Он не вытирает их. Наклоняется и прижимается головой к моему лбу.

– Убежища бесфракционников, – глухо произносит он прямо мне в щеку. – Дайте карту, я отмечу их.

Его кожа сухая и холодная по сравнению с моей. У меня болят мышцы, видимо, оттого, что я долго пролежала связанной и была под действием сыворотки, которую вколола мне Джанин.

Тобиас выпрямляется, держа мои пальцы, пока предатели-лихачи не подходят к нему и не оттаскивают его. Моя рука безвольно падает на стол. Мне больше не хочется пытаться порвать ремни. Хочется только спать.

– Пока ты здесь… – начинает Джанин, как только Тобиас и его караульные уходят. Поднимает взгляд и буравит одного из ученых-эрудитов водянистыми глазами. – Найдите и приведите сюда. Время пришло.

Снова смотрит на меня.

– Пока ты будешь спать, мы проведем короткое исследование твоего мозга. Безопасное. Но перед этим… я же обещала тебе полную информацию о процедурах. Так что будет честным сказать тебе, кто именно помогал мне.

Она слегка улыбается.

– Кто сказал мне о трех фракциях, склонность к которым у тебя выявилась, объяснил, как лучше всего заманить тебя, вставить в симуляцию твою мать, чтобы сделать процесс эффективнее.

Она смотрит на дверь. Успокоительное действует все сильнее, у меня перед глазами все расплывается. Но сквозь пелену наркотика я вижу его.

Калеба.

Глава 32

Просыпаюсь с головной болью. И опять пытаюсь отключиться. По крайней мере, пока я сплю, то спокойна. Но образ Калеба, стоящего в дверях, снова появляется у меня перед глазами, под аккомпанемент карканья воронов, доносящийся снаружи.

И почему я не удивилась? Откуда Эрик и Джанин догадались про склонность к трем фракциям?

Почему мне не пришло в голову, что в курсе были три человека – Тори, Калеб и Тобиас?

У меня стучит пульс в голове. Никакой логики. Зачем Калебу предавать меня? Интересно, когда это произошло? После симуляции, бегства из Товарищества? Или раньше – когда отец был жив? Калеб сказал нам, что ушел от эрудитов, узнав об их планах. Он лгал?

Наверняка. Я прижимаю ладонь ко лбу. Мой брат поставил фракцию превыше родства. Должна быть причина. Наверное, ему угрожали. Или заставили.

Открывается дверь. Я даже не открываю глаза.

– Сухарь.

Конечно же, Питер.

– Да, – убираю руку с лица. На бок падает прядь. Я смотрю на парня краем глаза. У меня еще никогда в жизни не было таких грязных волос.

Питер ставит рядом с койкой бутылку с водой и сэндвич. Мысль о еде вызывает у меня тошноту.

– Что, смерть мозга? – спрашивает.

– И не надейся.

– Не будь так уверена.

– Ха-ха. Сколько я спала?

– Около суток. Меня послали отвести тебя в душ.

– Если скажешь, как мне он сейчас необходим, глаз тебе выбью, – устало говорю я.

Я приподнимаю голову, и комната начинает кружиться, но я ухитряюсь свесить ноги с койки и встать. Питер и я выходим в коридор. Сворачиваем за угол, к ванной, и я замечаю каких-то людей.

Среди них Тобиас. Я смотрю, но не на него, а в ту точку, где он сможет коснуться моей руки, как в прошлый раз. Меня лихорадит в предвкушении. Я снова дотронусь до него, хоть на мгновение.

Шесть шагов до встречи. Пять.

В четырех шагах Тобиас останавливается. Его тело обмякает, и он падает на пол. Караульные не успевают среагировать.

И тут он резко скручивается, бросается вперед и выхватывает пистолет из кобуры у предателя-лихача, того, что ростом пониже.

Раздается выстрел. Питер бросается вправо, оттаскивая меня, я задеваю головой о стену. Рот лихача-караульного открыт, должно быть, он кричит, но я ничего не слышу.

Тобиас с силой бьет ему ногой в живот. Лихачка внутри меня наслаждается зрелищем. Идеальной техникой и невероятной скоростью удара. Он поворачивается, наставляя пистолет на Питера. Но тот уже отпустил меня.

Тобиас берет меня за левую руку, помогает встать и бежит. Я несусь за ним, спотыкаясь. Каждый удар ноги о пол отдается болью в голове, режущей, но я не останавливаюсь. Смаргиваю слезы. Вперед, говорю я себе, как будто от этого мне будет легче. Тобиас крепко держит меня за руку. Я сворачиваю за угол следом за ним.

– Тобиас, – я еле дышу.

Он останавливается.

– О нет, – вытирает мне щеку пальцами. – Давай. Мне на спину.

Сгибается, и я хватаюсь руками за его шею, уткнувшись лицом между лопаток. Он с легкостью поднимает меня и подхватывает под ногу левой рукой. В правой зажат пистолет.

Он мчится без передышек, несмотря на мой вес. И как он мог жить в Альтруизме, думаю я. Он словно создан быстрым и смертельно точным. Но главное в нем – не выносливость, а сообразительность. Хотя, он достаточно сильный, чтобы так легко нести меня.

В коридорах пока пусто. Скоро сюда прибегут лихачи, со всех сторон, и мы окажемся в ловушке серого лабиринта. Интересно, как Тобиас рассчитывает пробиться.

Я едва поднимаю голову, но вижу, мы только что миновали выход.

– Тобиас, ты пропустил.

– Что? – спрашивает он в перерыве между вдохами.

– Выход.

– Я не пытаюсь сбежать. Нас застрелят, – говорит он. – Я хочу… кое-что найти.

Наверное, я должна была бы мечтать о том, чтобы голова болела не так сильно. Обычно такими нелогичными бывают только мои сны. Но зачем он взял меня с собой? Что он собирается делать?

Тобиас внезапно останавливается, едва не сбрасывая меня, когда добегает до широкого коридора со стеклянными стенами. За ними кабинеты. Эрудиты замирают, глядя на нас, но он не обращает внимания. Он смотрит на дверь в конце коридора. На двери знак «КОНТРОЛЬ А».

Тобиас оглядывает все углы, стреляет в объектив камеры в правом верхнем углу. Объектив разлетается вдребезги.

– Пора встать на ноги, – предлагает он. – Больше бегать не будем, обещаю.

Я сползаю с его спины и беру за руку. Он идет к двери, мимо которой мы уже проходили, и открывает ее. Это – техническое помещение. Захлопывает за собой дверь и припирает ручку стулом. Я осматриваюсь. У меня за спиной шкаф с кучей бумаг. Наверху мигает синяя лампа. Глаза Тобиаса скользят по моему лицу почти что с жаждой.

– У меня мало времени, так что все и сразу.

Я киваю.

– Я пришел сюда не для того, чтобы покончить с собой, – начинает он. – Есть пара причин. Во-первых, выяснить, где находятся два поста управления эрудитов. Это для того, чтобы, когда мы ворвемся сюда, уничтожить их в первую очередь и не дать включить передатчики и управлять лихачами.

Это многое объясняет. Мы нашли пост управления в конце коридора.

Но я еще не пришла в себя после последних событий.

– Во-вторых, – он, прокашливается, – я хотел убедиться, что ты еще держишься, поскольку у нас есть план.

– Какой?

– Согласно донесениям нашего информатора, твоя казнь должна состояться приблизительно через две недели, – объясняет он. – По крайней мере, на это время Джанин назначила новую симуляцию, которая подействует на дивергентов. Следовательно, в течение ближайших четырнадцати дней бесфракционники, лихачи и альтруисты, те, что согласились взять в руки оружие, нападут на штаб-квартиру Эрудиции и уничтожат главное оружие – компьютерную систему. Мы будем иметь численное превосходство над предателями-лихачами, и, следовательно, над эрудитами.

– Но ты же раскрыл Джанин убежища бесфракционников.

– Ага, – он слегка хмурится. – В этом проблема. Но и ты, и я знаем, что среди бесфракционников много дивергентов, и многие перебазировались в район Альтруизма, еще тогда, когда мы уходили от них. Значит, лишь малая часть людей из убежищ пострадает. У бесфракционников останется огромное количество народу, чтобы участвовать в атаке.

Две недели. Смогу ли я выдержать этот срок? Я настолько устала, что едва стою на ногах. Даже спасение, о котором говорит Тобиас, кажется иллюзорным. Я не хочу свободы. Хочу спать. Скорей бы все закончилось.

– Я не…

У меня перехватывает в горле, и я плачу.

– Я не… смогу… столько продержаться.

– Трис, – его голос звучит жестко. Он никогда со мной не сюсюкал. Мне хочется, чтобы он хоть раз со мной понянчился. – Ты должна выжить.

– Зачем? – спрашиваю я. Вопрос зарождается где-то внутри и вырывается стоном. Я чувствую, что мне хочется молотить ему кулаками в грудь, как ребенку в истерике. Слезы покрывают мои щеки. Я понимаю, что мое поведение смехотворно, но не могу остановиться. – Зачем я должна это делать? Почему кто-нибудь другой что-то не сделает, хоть раз? Что, если я не хочу больше быть крайней?

Вот оно, понимаю я. Жизнь. А я не хочу жить. Я собираюсь быть вместе с родителями, уже не первую неделю. Пытаюсь пробраться к ним изо всех сил. Сейчас я ближе всего к цели, а он говорит мне, что так нельзя.

– Знаю, – отвечает он. Я никогда не слышала, чтобы он говорил так тихо. – Знаю, что тяжело. Тяжелее всего, что тебе приходилось делать.

Я качаю головой.

– Я не могу тебя принудить. Я не могу заставить тебя захотеть выжить здесь, – продолжает он, прижимая меня к себе и проводя рукой по волосам, убирая пряди за ухо. Его пальцы скользят по моей шее и плечу.

– Но ты согласишься со мной. Не важно, веришь ты или нет. Ты сделаешь это потому, что ты такая, какая есть.

Я откидываюсь и целую его, не мягко и не робко. Так я целовала его, когда была полностью уверена в наших отношениях. Провожу рукой по его спине и рукам, как раньше.

Я не хочу говорить Тобиасу правду. На самом деле, я не хочу выжить.

Открывается дверь. Предатели-лихачи заполняют комнату. Тобиас разворачивается к ним и протягивает пистолет, рукояткой вперед.

Глава 33

– Беатрис.

Я мгновенно просыпаюсь. Помещение, в котором я нахожусь, а они собираются проводить очередной эксперимент, большое, с экранами на стене и синими лампами на потолке. И рядами обитых скамей посередине. Я сижу на самой дальней, слева от меня Питер. Я прислоняюсь головой к стене. Я так и не смогла как следует выспаться.

А сейчас мне вовсе лучше бы не просыпаться. В полуметре от меня стоит Калеб, перенеся вес на одну ногу. Поза неуверенности.

– Ты вообще когда-нибудь уходил из Эрудиции? – спрашиваю я.

– Все не так легко, как тебе кажется, – начинает он. – Я…

– Все очень просто, – мне хочется орать, но я говорю безразличным тоном. – Когда ты решил предать свою семью? До того, как погибли наши родители, или уже после их смерти?

– Я сделал то, что должен. Ты думаешь, Беатрис, что все понимаешь, но ты ошибаешься. Вся ситуация… она намного серьезнее, чем ты думаешь.

Он умоляюще смотрит на меня, ища понимания, но я слышу знакомый тон. Так он обычно меня поучал, когда мы были маленькими. Он снисходителен.

Самодовольство – главный недостаток эрудитов. Во мне он тоже есть.

Но другой – алчность. А вот этого качества во мне нет. Поэтому я вроде бы одной ногой здесь, другой – там.

Я резко встаю.

– Ты так и не ответил на мой вопрос.

Калеб отходит на шаг.

– Дело не в эрудитах. Это касается каждого. Всех фракций, – говорит он. – Целого города. Это за пределами ограды.

– Мне плевать, – заявляю я, хотя и вру. Слова «за пределами ограды» вонзают иглу в мой мозг. За пределами? Как все это может иметь отношение к происходящему за пределами ограды?

Что-то свербит у меня в голове. Маркус говорил, что информация, которая была у альтруистов, заставила Джанин организовать нападение. Связана ли эта информация с тем, что происходит за пределами ограды?

Я на время отодвигаю мысль в сторону.

– Я думала, что тебя интересуют факты. Свобода информации? Ну, что насчет такого факта, Калеб? Когда…

У меня срывается голос.

– Когда ты предал наших родителей?

– Я всегда оставался с Эрудицией. Даже тогда, когда, формально, был в Альтруизме.

– Если ты с Джанин, я тебя ненавижу. Так сделал бы и наш отец.

– Наш отец, – слегка хмыкнув, повторяет Калеб. – Наш отец был эрудитом, Беатрис. Джанин мне рассказала. Он был с ней в одном выпуске школы.

– Он не был эрудитом, – через пару секунд парирую я. – Он выбрал право уйти от них. Выбрал другую фракцию, как и ты, и стал другим. Но ты выбрал… зло.

– Истинные слова лихача, – резко отвечает Калеб. – Черное или белое. Никаких нюансов. Мир устроен не так, Беатрис. Понятие зла зависит от того, где ты.

– Без разницы, где ты. Контроль сознания всего населения города – зло.

У меня дрожат губы.

– Предать родную сестру, чтобы над ней ставили опыты и казнили, – зло.

Он мой брат, но мне хочется порвать его в клочья.

Но вместо этого я снова сажусь. Я не могу нанести ему вред, достаточный, чтобы он стал наказанием за предательство, им совершенное. Чтобы оно перестало терзать меня. Оно меня мучит, с головы до ног, я прижимаю пальцы к груди и массирую ее, чтобы расслабиться.

Джанин, армия ученых и предателей-лихачей входят, когда я вытираю слезы со щек. Я моргаю, чтобы она ничего не заметила. Она едва удостаивает меня взглядом.

– Итак, посмотрим на результаты, – объявляет она. Калеб, стоящий у экранов, нажимает на кнопки, и мониторы включаются. На них появляются слова и цифры, которых я не понимаю.

– Мы обнаружили нечто исключительно интересное, мисс Прайор.

Я никогда не видела ее такой довольной. Она почти улыбается.

– У тебя есть избыток определенных нейронов, так называемых зеркальных, для простоты. Кто-нибудь объяснит мисс Прайор, что делают зеркальные нейроны, поточнее?

Ученые-эрудиты одновременно поднимают руки. Она показывает на женщину постарше, в первом ряду.

– Зеркальные нейроны срабатывают одновременно тогда, когда человек совершает действие либо когда он видит, как другой совершает точно такое же действие. Они позволяют нам имитировать поведение.

– За что еще они отвечают? – спрашивает Джанин, оглядывая остальных, как делают учителя в старших классах. Другой эрудит поднимает руку.

– Обучение языкам, понимание намерений других людей на основе их поведения, ну…

Он хмурится.

– И эмпатия.

– Если точнее, – Джанин теперь широко улыбается, глядя на меня. У нее появляются морщинки в уголках рта, – то человек с избытком зеркальных нейронов имеет пластичный тип личности, способен подражать другим, в зависимости от ситуации, но с трудом сохраняет постоянство.

Я понимаю смысл ее усмешки. Чувствую, будто мне вскрыли голову и вывалили на пол все мои тайны.

– Пластичная личность, – продолжает она, – может проявлять склонность к нескольким фракциям, не так ли, мисс Прайор?

– Возможно, – предполагаю я. – Если ты построишь симуляцию, способную подавлять такую способность, то мы разобрались.

– Всему свой черед. Должна признаться, меня смущает, почему ты так рвешься ускорить свою казнь.

– А меня не смущает, – я закрываю глаза и вздыхаю. – Можно мне вернуться в камеру?

Должно быть, я выгляжу безразличной, но это не так. Я хочу убраться восвояси и поплакать в одиночестве. Но не хочу, чтобы она это знала.

– Не чувствуй себя слишком комфортно, – ей очень весело. – Мы скоро опробуем на тебе другую сыворотку.

– Ага. Плевать.

Кто-то трясет меня за плечо. Я мгновенно просыпаюсь, широко открывая глаза, и вижу Тобиаса. Он в куртке лихача-предателя, голова в крови. Ему отстрелили кончик уха. Я вздрагиваю.

– Что случилось? – спрашиваю я.

– Вставай. Надо бежать.

– Еще рано. Две недели не прошло.

– Нет времени объяснять. Пошли.

– О боже, Тобиас.

Я сажусь и обнимаю его, прижимаясь к щеке. Он обхватывает меня еще крепче. Я чувствую тепло и спокойствие. Если он здесь, я в безопасности. Его кожа становится скользкой от моих слез.

Тобиас встает и поднимает меня на ноги. Раненое плечо пронзает боль.

– Скоро прибудет подкрепление.

Я позволяю ему вывести меня из комнаты. Мы проходим по первому коридору без проблем, но во втором сталкиваемся с двумя лихачами-охранниками, молодым парнем и женщиной средних лет. Тобиас дважды стреляет, за считаные секунды пули попадают в обоих. Одному в голову, другой – в грудь. Раненная в грудь женщина лежит на полу, скорчившись, но она еще жива.

Мы продолжаем двигаться. Очередной коридор. Пальцы Тобиаса крепко держат кисть моей руки. Если он мог метнуть нож и только слегка поранить мне край уха, то стрелять в предателей-лихачей он будет не хуже. Мы перешагиваем через тела. Очевидно, этих людей Тобиас убил по дороге в мою камеру. Наконец, мы у пожарного выхода.

Тобиас отпускает мою руку и открывает дверь. Начинает выть пожарная сирена, но мы бежим дальше. Я хватаю ртом воздух. Плевать. Только бы выбраться, только бы кончился этот кошмар. У меня начинает темнеть в глазах, по краям, я хватаю Тобиаса за руку и держусь покрепче, позволяя ему тащить меня вниз по лестнице.

Ступени заканчиваются, и я открываю глаза. Тобиас собирается открыть выходную дверь, но я удерживаю его.

– Надо… перевести… дыхание…

Он ждет. Я наклоняюсь, упершись руками в колени. Плечо все еще болит. Я хмурюсь, глядя на него.

– Давай, надо уматывать отсюда, – настойчиво говорит он.

У меня сердце уходит в пятки. Я гляжу ему в глаза. Темно-синие, со светлой полоской на радужке правого.

Беру его за подбородок и притягиваю к себе. Медленно целую и отодвигаюсь, вздыхая.

– Нам не выбраться. Это – симуляция.

Он подымает меня на ноги, дергая за правую руку. Настоящий Тобиас никогда бы не забыл о раненом плече.

– Что? – мрачно спрашивает он. – Неужели ты думаешь, я бы не понял, где нахожусь?

– Ты и есть симуляция, – говорю я. Повышаю голос. – Могли бы придумать и получше, Джанин.

Теперь мне надо проснуться. Я знаю как. Уже проделывала все это в моем пейзаже страха, когда разбила стеклянный бак, прикоснувшись к нему ладонью. Когда заставила появиться пистолет в траве, чтобы стрелять по птицам. Я достаю нож из кармана – нож, которого мгновение назад там не было. Делаю мою ногу твердой, как алмаз.

С силой бью ножом в ногу, и лезвие гнется.

Просыпаюсь со слезами на глазах, слыша отчаянный вопль Джанин.

– Что это? – спрашивает она, выхватывая пистолет из руки Питера и приставляя к моей голове. Мое тело холодеет и деревенеет. Она не застрелит меня. Я проблема, которую она не смогла решить.

– Что заставило тебя понять? Скажи мне, или я убью тебя.

Я медленно встаю со стула, прижимаясь к холодному стволу пистолета.

– Думаешь, я доложу тебе? – произношу я. – Считаешь, я поверю, что ты убьешь меня, не найдя ответа на вопрос?

– Ты – дура. Предполагаешь, это касается лишь тебя и твоего ненормального мозга? Ошибаешься. Все – для того, чтобы избавить город от тех людей, которые хотят ввергнуть его в ад!

Собрав остатки сил, я бросаюсь на Джанин, впиваясь ногтями ей в кожу как можно глубже. Она орет во весь голос, и ярость пронзает меня насквозь. Я молочу ее по лицу кулаками.

Меня обхватывают чьи-то руки и оттаскивают от Джанин. В бок ударяет кулак. Я издаю стон, но рвусь вперед. Питер держит меня.

– Ничто – ни боль, ни сыворотка правды, ни симуляции – не заставит меня говорить. У меня есть иммунитет.

Я вижу полосы от ногтей у нее на щеках, на горле и сбоку, из них начинает сочиться кровь. Она смотрит на меня, зажав нос ладонью, с растрепанными волосами, ее свободная рука дрожит.

– Ты проиграла. Ты не можешь меня контролировать! – кричу я громко, до боли в горле. Перестаю сопротивляться и откидываюсь на грудь Питеру. – Ты никогда не сможешь мной управлять!

Я смеюсь, безумно и безжалостно. Наслаждаюсь гримасой ее лица, ненавистью в ее глазах. Она – словно машина. Холодная, без эмоций, завернутая на логике. И я сокрушила ее.

Я сломала ее.

Глава 34

Оказавшись в коридоре, я перестаю рваться к Джанин. Болит бок, там, куда ударил Питер. Но это не идет ни в какое сравнение с радостью победы.

Питер отводит меня обратно в камеру, не проронив ни слова. Я долго стою посередине, глядя на объектив в верхнем левом углу. Кто следит за мной? Предатель-лихач, охраняя, или эрудит, изучая?

Когда жар спадает, а бок перестает болеть, я ложусь.

Как только я закрываю глаза, то вижу родителей. Когда мне было лет одиннадцать, я остановилась у дверей их комнаты и увидела, как они вместе заправляют постель. Отец улыбался матери, они натягивали простыни и разглаживали их, с идеальной синхронностью. По его взгляду я поняла, что он ставит ее выше себя.

Не было никакого эгоизма или бестактности в том, чтобы наслаждаться ее добротой, для него и для всех нас. Наверное, такая любовь возможна только в Альтруизме.

Мой отец, родившийся в Эрудиции, возмужавший в Альтруизме. Он часто испытывал трудности с соблюдением распорядка избранной им фракции, как и я. Но он старался, и безошибочно отличал истинную самоотверженность.

Я прижимаю к груди подушку и утыкаюсь в нее лицом. Я не плачу, просто страдаю.

Печаль не так тяжела, как вина, но она больше забирает тебя в себя.

– Сухарь.

Я мгновенно просыпаюсь. Мои руки все еще держат подушку. На матрасе, там, где лежало мое лицо, – мокрое пятно. Я сажусь, протирая глаза пальцами.

Брови Питера, которые обычно приподняты посередине, сейчас нахмурены.

– Что случилось?

Что бы там ни было, вряд ли хорошее.

– Твоя казнь назначена на завтра, на восемь утра.

– Казнь? Но она… еще не разработала подходящую симуляцию, наверное…

– Она сказала, что будет продолжать эксперименты на Тобиасе вместо тебя, – отвечает он.

– Ох, – только и могу сказать я.

Вцепляюсь в матрас и начинаю раскачиваться взад-вперед. Завтра моя жизнь окончится. Возможно, Тобиас проживет подольше и спасется, когда в бой пойдут бесфракционники. Лихачи выберут нового лидера. Все, что после меня останется, уладят с легкостью.

Я киваю. Родных нет, серьезных дел нет, невелика потеря.

– Я хотела бы простить тебя, знаешь, – говорю я. – За то, что ты пытался убить меня во время инициации. Наверное, надо тебя простить.

Некоторое время мы оба молчим. Я не знаю, зачем я так сказала. Может, потому, что сегодня последний вечер моей жизни и надо вести себя честно. Я буду правдивой, самоотверженной и храброй. Настоящий дивергент.

– Я тебя об этом и не просил, – он разворачивается. В дверях останавливается и оборачивается.

– Сейчас 9:24, – говорит он.

Сказать мне время – мелкое предательство своего долга. Храбрость, хотя не особо выдающаяся. Я впервые вижу, что Питер ведет себя, как настоящий лихач.

Я умру завтра. Прошло много времени с тех пор, когда я была хоть в чем-то уверена – так что это, в своем роде, благо. Сегодня вечером не случится ничего. Завтра я узнаю, что происходит, когда кончается жизнь. А Джанин так и не поймет, как управлять дивергентами.

Я начинаю плакать и просто прижимаю подушку к груди, не пытаясь сдерживаться. Я реву отчаянно, как маленький ребенок, пока лицо не становится горячим и я не чувствую тошноту. Я могу прикидываться храброй, но не хочу.

Сейчас самое время попросить прощения за все, что я когда-либо сделала, но уверена, список окажется неполным. Еще я не верю, что от того, насколько точно я зачитаю список своих прегрешений, зависит то, что будет со мной после смерти. Это слишком похоже на умозаключения эрудитов, точная логика, и никаких чувств. Я вообще не верю, что происходящее после смерти хоть как-то зависит от моих поступков в жизни.

Лучше я поступлю так, как учили в Альтруизме: забуду о себе и начну надеяться, что там – лучше, чем здесь и сейчас.

Я слегка улыбаюсь. Хотела бы я сказать моим родителям – я встречу смерть как настоящий альтруист. Наверное, они бы мной гордились.

Глава 35

На следующее утро я надеваю чистую одежду, которую мне предоставили. Черные штаны, слишком свободные, но какая разница? Облачаюсь в черную рубашку с длинным рукавом. Обуви не дали.

Еще не время. Я замечаю, что сплела пальцы и склонила голову. Иногда отец так делал утром, перед тем, как сесть за стол и завтракать, но я никогда не спрашивала его, зачем он так делает. Мне хочется снова почувствовать себя ближе к папе, прежде чем я… чем все закончится.

Проходят несколько секунд в молчании, и Питер говорит, что уже пора. Он почти не смотрит на меня, лишь мрачно глядит в стену. Видимо, видеть сегодня дружеское лицо – непозволительная роскошь. Я встаю, и мы идем по коридору.

Пальцы ног мерзнут. Ступни липнут к плиткам пола. Мы сворачиваем за угол, и я слышу приглушенные крики. Сначала я не могу разобрать слова, но вскоре мне становится слышно.

– Я хочу… ее!

Тобиас.

– Я… увидеть ее!

– Мне позволят поговорить с ним, в последний раз? – спрашиваю я.

Питер качает головой.

– Но тут есть окно. Может, он тебя увидит и наконец-то заткнется.

Он ведет меня по короткому, длиной метра два, коридору, заканчивающемуся тупиком с запертой дверью. Питер прав, там небольшое окошко сверху, сантиметрах в тридцати выше моей головы.

– Трис! – кричит Тобиас. Его голос слышен отчетливо. – Я хочу видеть ее!

Я протягиваю руку и прижимаю ладонь к стеклу. Крики прекращаются. Появляется его лицо. Глаза красные, лицо в синяках. Такое симпатичное. Он пару секунд смотрит на меня, а потом прижимает руку к стеклу, так, что она оказывается напротив моей. Кажется, я даже чувствую тепло.

Он прижимает лоб к стеклу и зажмуривает глаза.

Я убираю ладонь и отворачиваюсь прежде, чем он успеет открыть их. Чувствую боль в груди, хуже, чем когда меня ранили в плечо. Хватаюсь за ворот рубашки и иду обратно в коридор, к Питеру.

– Спасибо тебе, – шепчу я, хотя и хотела сказать погромче.

– Начхать, – Питер мрачен.

Я слышу другой шум, где-то впереди. Голоса толпы. В следующем коридоре полно предателей-лихачей, рослых и невысоких, молодых и старых, вооруженных и безоружных. Все они – с синей нашивкой на рукавах, знаком предательства.

– Эй! – кричит Питер. – Дорогу!

Ближайшие слышат его и расступаются, пропуская нас. Другие видят это и тоже прижимаются к стенам. Все замолкают. Питер пропускает меня вперед. Я знаю эту дорогу.

Внезапно один из них начинает стучать кулаками по стене, другие присоединяются, и я шагаю между шумными, но посерьезневшими лихачами-предателями. Мое сердце начинает биться быстрее, чтобы попасть в такт.

Некоторые наклоняют ко мне головы. Непонятно зачем. Мне без разницы.

Я дохожу до конца коридора и открываю дверь в зал казни.

Предатели-лихачи стоят в коридоре, а в зале ждут эрудиты. Они освободили мне дорогу. Молча смотрят, как я направляюсь в середину. Джанин стоит в паре шагов в стороне. Царапины на ее лице наспех замазаны макияжем. Она не смотрит на меня.

С потолка свисают четыре камеры, по одной с каждого угла стола. Я сажусь на стол, вытираю ладони о штаны и ложусь.

Поверхность холодная. Стужа проникает мне сквозь кожу, до самых костей. Возможно, это уместно, поскольку именно это и случится с моим телом, когда жизнь оставит его навсегда. Оно станет холодным и тяжелым. Насчет остального я сомневаюсь. Некоторые верят, что я никуда не отправлюсь, возможно, они правы. Теперь любые рассуждения для меня бесполезны.

Питер засовывает мне под воротник электрод и прижимает его через рубашку к груди. Напротив сердца. Включает кардиомонитор. Я слышу свой пульс, удары быстрые и мощные. Скоро вместо четкого ритма будет лишь молчание.

Глубоко внутри рождается единственная мысль.

Я не хочу умирать.

Все то время, когда Тобиас ругал меня за то, что я рискую жизнью, я не принимала всерьез его слова. Я думала, что желаю воссоединиться с родителями. Была уверена, что хочу повторить их самопожертвование. Но нет. Нет, нет.

Внутри меня кипит и горит желание жить.

Я не хочу умирать, я не хочу умирать, я не хочу умирать, не хочу!

Джанин выходит вперед, в ее руке шприц с лиловой жидкостью. В очках отражается свет люминесцентных ламп, закрепленных на потолке, и я едва вижу ее глаза.

Жить, жить — кричит каждая клеточка моего тела. Я думала, будет правильным умереть во искупление жизни Уилла, во искупление гибели моих родителей. Я была не права. Именно из-за их смерти мне нужно жить.

Джанин держит мою голову одной рукой, а другой втыкает иглу мне в шею.

Я не умру! – мысленно кричу я, мысленно, а не в лицо Джанин.

Она вдавливает поршень. Питер наклоняется и смотрит мне в глаза.

– Сыворотка подействует в течение минуты, – произносит он. – Храни мужество, Трис.

Его слова поражают меня. Именно это сказал мне Тобиас, когда проводил со мной первую симуляцию.

Сердце бьется еще быстрее.

Почему Питер решил сказать эти слова напоследок?

Все мои мышцы внезапно расслабляются. Я чувствую невероятную тяжесть в руках и ногах. Если это смерть, то все не так плохо. Глаза остаются открытыми, но голова падает набок. Я пытаюсь закрыть глаза, но не могу пошевелить даже веками. Ничем.

Писк кардиомонитора умолкает.

Глава 36

Но я продолжаю дышать. Неглубоко, слишком неглубоко, чтобы мне хватало воздуха, но дышать. Питер закрывает мне веки. Я не умерла? А Джанин? Видит ли она происходящее?

– Увезите тело в лабораторию, – приказывает Джанин. – Вскрытие проведем днем.

– Хорошо, – отвечает Питер.

Начинает толкать стол к двери. Я слышу перешептывание, когда он провозит меня мимо зевак-эрудитов. Мы сворачиваем, моя рука падает со стола и ударяется о стену. Я чувствую укол боли в пальцах, но не могу пошевелить ими, как ни пытаюсь.

На этот раз, когда мы минуем коридор, где стоят предатели-лихачи, там царит молчание. Питер идет вперед, сначала медленно, потом сворачивает за угол и идет уже быстрее. Почти бежит по коридору и вдруг резко останавливается. Где я? Я еще не в лаборатории. Зачем мы тут?

Питер подсовывает руки под мои колени и плечи и поднимает меня. Моя голова падает ему на плечо.

– Для такой маленькой ты слишком тяжелая, Сухарь, – бормочет он.

Он знает, что я в сознании.

Я слышу трель из писков и шум. Закрытая дверь открывается и отъезжает в сторону.

– Что ты…

Голос Тобиаса!

– О, боже мой! О…

– Избавь меня от причитаний, о’кей? – говорит Питер. – Она просто парализована. Это продлится еще минуту. Будь готов бежать.

Я не понимаю.

Откуда Питер в курсе дела?

– Позволь мне нести ее, – говорит Тобиас.

– Нет. Ты стреляешь лучше меня. Бери мой пистолет. А я ее понесу.

Я слышу, как пистолет выскальзывает из его кобуры. Тобиас проводит рукой мне по лбу. И они бегут.

Сначала я слышу лишь топот их ног. Моя голова болтается из стороны в сторону. Больно. В ладонях и ступнях начинает колоть.

– Слева! – кричит Питер Тобиасу.

– Эй, что… – раздается крик в конце коридора.

Выстрел. Крик обрывается.

Снова топот.

– Справа! – кричит Питер.

Выстрел, еще выстрел.

– Вау, – шепчет Питер. – Подожди, стой!

Колет вдоль спины. Я открываю глаза. Питер открывает еще одну дверь. Пробегает дальше, и, прежде чем стукнуться головой о проем, я выставляю руку и притормаживаю его.

– Осторожнее, – прошу я. Голос странный. Горло напряженное, такое, как тогда, когда он только что сделал укол и было трудно дышать. Питер поворачивается, проносит меня сквозь проем, а потом пяткой толкает дверь, закрывая ее. И кладет меня на пол.

В комнате ничего нет, кроме двух мусорных баков с одной стороны и квадратного металлического люка – с другой, достаточно большого, чтобы в него вошла горловина бака.

– Трис, – Тобиас садится рядом со мной. Его лицо бледное, до желтизны.

Мне хочется сказать так много.

– Беатрис, – первые мои слова.

Он устало смеется.

– Беатрис, – он прикасается ртом к моим губам. Я сгибаю пальцы, хватая его за рубашку.

– Так, ребята, если вы не хотите, чтобы меня стошнило прямо на вас, оставьте нежности на потом.

– Где мы? – спрашиваю я.

– Там мусоросжигатель, – отвечает Питер, хлопая по люку в стене. – Я его выключил. Мы выберемся в переулке. И тогда тебе придется стрелять лучше, чем ты можешь, Четыре, если ты хочешь выбраться живым из района Эрудиции.

– Пусть моя меткость тебя не заботит, – огрызается Тобиас. Он босой, как и я.

Питер открывает люк.

– Трис, ты первая.

Мусоропровод шириной около метра и больше метра в высоту. Я закидываю внутрь одну ногу, а потом мне помогает Тобиас. Желудок сжимает, когда я начинаю катиться по металлическим роликам вниз, стуча по ним спиной.

Я чувствую запах гари и пепла, но не горю. И падаю, ударяясь рукой в металлическую стенку. У меня вырывается стон. Я приземляюсь на цементный пол, жестко, так, что от удара колет в голенях.

– Ой.

Я ковыляю в сторону от отверстия.

– Давайте! – кричу я.

К тому времени, как на пол вываливается Питер, мои ноги уже перестают болеть. Он падает набок, стонет от боли и отползает в сторону, чтобы прийти в себя.

Я оглядываюсь вокруг. Мы внутри мусорной печи. Тут было бы совершенно темно, если бы не полосы света от щелей по краям небольшой двери в противоположной стене. В некоторых местах пол покрыт толстыми листами металла, в других я вижу решетки. Вокруг пахнет гниющими отбросами и гарью.

– Только не говори, что я всегда привожу тебя в мерзкие места, – ворчит Питер.

– Даже и не мечтай.

Тобиас вываливается из трубы, приземляясь на ноги, но по инерции летит вперед и падает на колени. Вздрагивает от боли. Я помогаю ему встать на ноги и прижимаюсь к нему. Все запахи и ощущения этого мира сейчас особенно остры. Я была почти мертва, но теперь я жива. Благодаря Питеру.

И никому иному.

Питер проходит по решетке и открывает дверку. Внутрь льются лучи света. Тобиас идет вместе со мной, прочь от запаха гари, от металлической топки, в помещение с бетонными стенами, внутри которого установлена печь.

– Пистолет с тобой? – спрашивает Питер.

– Нет, решил, что буду стрелять ноздрями, и оставил наверху, – отвечает Тобиас.

– Заткнись, а?

Питер выставляет перед собой другой пистолет и выходит из помещения. Мы оказываемся в сыром коридоре, по потолку которого идут трубы, но в нем длины метра три. На табличке на двери в конце коридора написано «ВЫХОД». Я жива, и я ухожу.

Полоса земли, разделяющая кварталы Эрудиции и Лихачества, выглядит по-другому, когда идешь по ней в обратную сторону. Наверное, все меняется после того, как ты едва не побывал на том свете.

Когда мы доходим до конца переулка, Тобиас прижимается плечом к стене и едва выглядывает за угол. Его лицо бесстрастно. Он выставляет руку с пистолетом, прижимает ее к стене, для устойчивости, и дважды стреляет. Я затыкаю уши пальцами, стараясь не обращать внимания на выстрелы и на то, о чем они мне напоминают.

– Быстрее! – кричит Тобиас.

Мы бежим по Уобаш-авеню, Питер первым, я – второй, Тобиас – последним. Оглядываясь через плечо туда, куда стрелял Тобиас, я вижу двоих мужчин. Один не двигается, а вот второй, держась за руку, бежит к двери. Он позовет подмогу.

Моя голова кружится от усталости, но адреналин помогает мне бежать дальше.

– Выбираем наименее логичный маршрут! – кричит Тобиас.

– Что? – спрашивает Питер.

– Наименее логичный маршрут, – повторяет Тобиас. – Тогда они нас не найдут!

Питер бросается влево, в другой переулок, забитый картонными коробками, внутри которых драные одеяла и грязные подушки. Старое обиталище бесфракционников, понимаю я. Перепрыгивает через одну коробку. Я мчусь напролом, отбрасывая ее ногой.

В конце переулка он сворачивает влево, к пустоши. Мы снова на Мичиган-авеню, в прямой видимости штаб-квартиры Эрудиции. Стоит только посмотреть в окно.

– Плохая идея! – кричу я.

Питер сворачивает направо. Здесь, по крайней мере, улицы чистые – ни упавших дорожных знаков, которые надо обегать, ни дыр, которые надо перепрыгивать. Легкие горят так, будто я вдохнула ядовитого газу. Ноги, которые поначалу просто болели, теперь просто немеют. Это лучше. Где-то вдалеке слышатся крики.

И тут мне приходит мысль. Самое нелогичное – никуда не бежать.

Я хватаю Питера за рукав и тащу к ближайшему зданию. Шестиэтажное, с широкими окнами в ряд, разделенными узкими кирпичными перемычками. Первая дверь, которую я дергаю, оказывается закрытой, но Тобиас стреляет в окно рядом с дверью до тех пор, пока оно не раскалывается, и открывает дверь изнутри.

Здание совершенно пустое. Ни единого стола, ни стула. И слишком много окон. Мы выходим на аварийную лестницу, и я проползаю под первым пролетом, так, чтобы лестница закрывала меня. Тобиас садится рядом со мной, Питер – напротив нас, поджав колени к груди.

Я пытаюсь перевести дыхание и успокоиться, но это нелегко. Я была мертва, а потом ожила. Почему? Благодаря Питеру?

Я гляжу на него. Он сохраняет невинный вид, несмотря на то, что сделал все, чтобы доказать, что не невинен. Его сверкающие черные волосы лежат гладко, будто он и не летел сломя голову больше мили. Круглые глаза оглядывают лестницу, а затем останавливаются на мне.

– Ну? – спрашивает он. – Что ты на меня так смотришь?

– Как ты это сделал?

– Ничего сложного, – замечает он. – Взял парализующую сыворотку, подкрасил в лиловый, подменил смертельную. Подменил провод, идущий в кардиомонитор от твоего сердца, на пустой. С кардиомонитором оказалось труднее. Пришлось позвать на помощь кое-каких эрудитов с оборудованием – пультом дистанционного управления и прочей хренью. Если начну объяснять, ты не поймешь.

– Но зачем? – спрашиваю. – Ты хотел, чтобы я умерла. Что изменилось?

Он сжимает губы, но не отворачивается. Потом открывает рот, раздумывая, и отвечает.

– Не люблю быть в долгу ни у кого. О’кей? От мысли о том, что я тебе чем-то обязан, меня тошнило. Я просыпался по ночам с ощущением, что меня вот-вот вырвет. В долгу у Сухаря? Совершенная чушь. Я не смог этого вытерпеть.

– О чем ты говоришь? Где ты мне задолжал?

Он закатывает глаза.

– В Товариществе. Кто-то стрелял в меня. Пуля шла на уровне головы. Могла попасть мне прямо между глаз. Ты оттолкнула меня в сторону. До этого мы были в расчете – я едва не убил тебя во время инициации, ты едва не убила меня во время симуляции. На равных, так? А после того…

– Ты чокнутый, – говорит Тобиас. – Так нельзя жить в этом мире… когда каждый все считает.

– Разве? – спрашивает Питер, приподнимая брови. – Я не знаю, в каком мире живешь ты, но в моем люди делают что-то для тебя по двум причинам. Либо если они хотят что-то взамен, либо если чувствуют, что чем-то тебе обязаны.

– Это не единственные причины, по которым люди что-то для тебя делают, – говорю я. – Иногда они делают что-то потому, что тебя любят. Ну, может, не тебя, но…

– Именно та ерунда, которую я ожидал услышать от Сухаря, – хмыкает Питер.

– Видимо, нам придется убедить тебя, что ты нам чем-то обязан, – добавляет Тобиас. – Иначе ты быстренько побежишь к тому, кто предложит сделку получше.

– Ага, – улыбается Питер. – Почти всегда так и бывает.

Я качаю головой. Не могу представить себе, как так можно жить. Все время считать, кто тебе что дал, что надо отдать взамен, никакой любви, преданности, прощения. Одноглазый с ножом в руке, ищущий, кому другому глаз выколоть. Это не жизнь. Это ее бледное подобие. Интересно, откуда он этому научился.

– Когда нам будет можно отсюда вылезти, как думаешь? – спрашивает Питер.

– Через пару часов, – отвечает Тобиас. – Надо идти в район Альтруизма. Там бесфракционники и лихачи, те, кто без приемопередатчиков, не подверженные симуляциям. Должны быть.

– Фантастика.

Тобиас обнимает меня. Я прижимаюсь щекой к его плечу и закрываю глаза, чтобы больше не глядеть на Питера. Я бы много могла ему сказать, но не уверена, стоит ли заводить разговор здесь и сейчас.

Мы идем по улицам, которые когда-то были для меня домом, говорим и умолкаем, люди смотрят на меня внимательно. Они считали – наверняка считали, учитывая умение Джанин распространять новости, – что я умерла шесть часов назад. Я замечаю, что у некоторых бесфракционников метки синей краской. Они уязвимы перед симуляциями.

Здесь, когда мы в безопасности, я осознаю, что у меня на ступнях куча порезов от бега босиком по битому стеклу и обшарпанным тротуарам. Каждый шаг начинает причинять боль. Я стараюсь сосредоточиться на этом и отвлечься от любопытных взглядов окружающих.

– Трис? – окликает нас кто-то. Я подымаю взгляд и вижу на тротуаре Юрайю и Кристину с револьверами в руках. Юрайя бросает револьвер на траву и бежит ко мне. Кристина бежит следом, но медленнее.

Юрайя подбегает, но Тобиас выставляет руку, преграждая ему путь. И я очень благодарна ему. Сейчас я не в состоянии выдержать объятия Юрайи, его бурную радость и неизбежные расспросы.

– Ей много пришлось пережить, – объясняет Тобиас. – И сейчас ей надо просто поспать. Она будет в тридцать седьмом доме, по этой улице. Приходи в гости завтра.

Юрайя хмуро глядит на меня. Лихачи не любят ограничения, а он – лихач до мозга костей. Но, должно быть, соглашается с оценкой моего состояния.

– О’кей, завтра, – кивает.

Кристина подходит и, протянув руку, слегка сжимает мне плечо. Я пытаюсь выпрямиться, но мои мышцы сковали меня, как цепями, и я продолжаю сутулиться. Мы идем дальше, и взгляды людей щекочут мне затылок. Когда Тобиас подводит меня к серому дому, принадлежавшему Маркусу Итону, я чувствую сильное облегчение.

Не знаю, каких усилий ему стоит войти внутрь. Для него дом наполнен воспоминаниями о криках и ругани родителей, свисте ремня в воздухе, часах, проведенных в темной кладовой. Но, когда он ведет меня и Питера на кухню, на его лице нет признаков беспокойства. Мне лишь кажется, что он выпрямился и стал выше. Таков его характер. Он всегда становится сильнее, когда от него ждут слабости.

На кухне стоят Тори, Гаррисон и Эвелин. Зрелище ошеломляет меня. Я приваливаюсь плечом к стене и закрываю глаза. Перед моим мысленным взглядом стол, на котором меня казнили, будто отпечатавшийся на обратной стороне век. Я открываю глаза. Пытаюсь дышать. Они что-то говорят, но я не слышу. Почему Эвелин в доме Маркуса? Где он сам?

Эвелин обнимает Тобиаса одной рукой, другой касается его лица и прижимается к нему щекой. Что-то говорит ему. Он улыбается, отходя от нее. Воссоединение матери и сына. Мне не кажется, что это умно.

Тобиас разворачивает меня и, положив мне одну руку на талию, а второй взяв меня за руку, чтобы не прикасаться к раненому плечу, ведет к лестнице. Мы подымаемся наверх.

Там бывшая спальня родителей, его комната, между ними – ванная. Он приводит меня к себе, и я на мгновение замираю, оглядывая место, где он провел большую часть жизни.

Он продолжает держать меня за руку. Постоянно старался касаться меня, так или иначе, с того момента, как мы ушли из-под лестницы, где прятались, будто боялся, что я развалюсь, если он не будет меня придерживать.

– Уверен, после того, как я ушел, Маркус и не заходил в эту комнату, – отмечает он. – Когда я сюда вернулся, тут ничего не изменилось.

У альтруистов в комнатах не слишком-то много украшений, поскольку это считается потворством желаниям, но то немногое, что допускается, здесь имеется. Стопка грамот из школы. Небольшой книжный шкаф. И, как ни странно, скульптура из синего стекла на платяном шкафу.

– Мать тайком принесла ее мне, когда я был маленьким. Сказала спрятать, – продолжает Тобиас. – В день Церемонии Выбора я поставил ее на шкаф, перед тем как уйти. Чтобы он увидел. Небольшой акт неповиновения.

Я киваю. Странно оказаться в таком месте, где полностью сохранилась память о жизни человека. Комната шестнадцатилетнего Тобиаса, решившего избрать Лихачество и уйти от отца.

– Давай-ка займемся твоими ногами, – он не сходит с места, только передвигает пальцы на сгиб моего локтя.

– О’кей, – отвечаю я.

Мы идем в ванную, совмещенную с туалетом, и я сажусь на край душевого поддона. Он садится рядом со мной, положив руку мне на колено, поворачивает кран и затыкает слив пробкой. Вода льется, покрывая мне ступни, и розовеет от крови.

Он становится на колени рядом, берет мою ступню в ладони и начинает промывать глубокие порезы махровой салфеткой. Я не чувствую ничего, даже когда он начинает намыливать мою ногу. Вода сереет.

Я беру в руки кусок мыла, и через несколько секунд они покрываются белой пеной. Протягиваю пальцы к Тобиасу и провожу по его кистям и ладоням. Приятно снова прикоснуться к нему.

Мы начинаем ополаскивать себя и забрызгиваем весь пол. Мне становится холодно, я дрожу, но не обращаю внимания. Он берет полотенце и начинает вытирать меня.

– Я не…

Мой голос сдавлен, будто меня душат.

– Все мои родные либо мертвы, либо предали меня; как я могу…

Моя речь бессвязна. Рыдания начинают сотрясать меня, все тело, заполняют мою голову. Он прижимает меня к себе. Влага стекает по моим ногам. Обнимает меня, крепко. Я слышу биение его сердца, и через некоторое время чувствую, что этот ритм меня успокаивает.

– Теперь я тебе родня.

– Я люблю тебя.

Один раз я уже так говорила, перед тем, как уйти к эрудитам, но тогда он спал. Почему я раньше не признавалась? Может, опасалась раскрыть степень своей преданности. Боялась – вдруг я на самом деле не знаю, что значит кого-то любить. Но сейчас я понимаю, как ужасно молчать и ждать, пока не станет слишком поздно.

Я принадлежу ему, а он – мне, и это случилось давно.

Он глядит на меня. Я жду, пока он ответит, держась за его руки, для устойчивости.

– Повтори еще раз, – хмуро просит он.

– Тобиас, я люблю тебя.

Его кожа скользкая от воды, от него пахнет потом, моя рубашка прилипает к его рукам, когда он обнимает меня. Прижимается к моей шее и целует над ключицей, потом в щеку и в губы.

– И я тебя люблю.

Глава 37

Когда я засыпаю, он лежит рядом. Я жду, что у меня начнутся кошмары, но, видимо, настолько устала, что в голове пустота. Когда я открываю глаза, Тобиаса нет, только стопка одежды на кровати рядом.

Встаю и иду в ванную. Кожу саднит, будто я драла ее мочалкой, при вдохе в легких немного колет, но я в порядке. Не включаю свет в ванной, зная, что он яркий и безжизненный, такой же, как в штаб-квартире Эрудиции. Моюсь под душем в темноте, убеждая себя, что выйду отсюда обновленной и сильной, а вода исцелит меня.

Затем я щипаю себя за щеки, сильно, чтобы прилила кровь. Глупо, но я не хочу выглядеть бледной, слабой и уставшей.

Когда я возвращаюсь в комнату Тобиаса, там уже полно народу. Юрайя лежит на кровати лицом вниз, Кристина держит в руках синюю скульптуру, разглядывая ее. Линн стоит около Юрайи с подушкой в руках и ухмылкой на лице.

Бьет Юрайю подушкой по затылку, сильно.

– Привет, Трис, – говорит Кристина.

– Ай! Ты даже подушкой ухитряешься больно ударить, Линн! – кричит Юрайя.

– Вот такая я сильная, – радуется Линн. – Тебя что, ударили, Трис? У тебя одна щека ярко-красная.

Наверное, я не очень старалась.

– Это… утренний румянец у меня такой.

Я пытаюсь шутить так, будто для меня это новый язык. Кристина смеется, возможно, несколько громче, чем следовало бы, учитывая шутку, но я ценю и это. Юрайя пару раз подпрыгивает на кровати, сползая к краю.

– Ладно, разговор совсем не об этом, – он машет рукой в мою сторону. – Ты едва не умерла, тебя спас этот садист-педик-пончик, а сейчас мы начинаем полномасштабную войну в союзе с бесфракционниками.

– Педик-пончик? – переспрашивает Кристина.

– Жаргон Лихачества, – ухмыляясь, отвечает Линн. – Дикое оскорбление, но им уже давно не пользуются.

– Ага, потому, что оно слишком унизительное, – кивает Юрайя.

– Нет, потому, что оно настолько глупое, что нормальный лихач о нем даже не подумает, не то что произнести. Педик-пончик. Тебе что, двенадцать лет?

– С половинкой.

Их перепалка мне на пользу. Самой не надо ничего говорить, можно просто посмеяться. И я смеюсь, столько, что хватает, чтобы растопить камень у меня в животе.

– Внизу еда есть, – предлагает Кристина. – Тобиас сделал омлет, но, как оказалось, это изрядная гадость.

– Эй, а мне омлет нравится, – говорю я.

– Значит, вот какой нормальный завтрак для Сухарей, – она хватая меня за руку. – Пошли.

Мы спускаемся по лестнице вместе, грохоча так, как никогда не дозволялось в доме родителей. Отец всегда отчитывал меня, если я бегала по лестнице. «Не надо привлекать к себе внимание, – повторял он. – Невежливо по отношению к окружающим».

Я слышу голоса в гостиной. Целый хор, иногда прерывающийся взрывами хохота, тихая музыка, то ли банджо, то ли гитара. Не ждешь такого в доме альтруистов, где обычно тихо, вне зависимости от того, сколько народу собралось. Голоса, смех и музыка вдохнули новую жизнь в эти глухие стены. Мне становится уютнее.

Стою в дверях гостиной. На диване, рассчитанном на троих, сидят пятеро, играя в карты, игру, которую я как-то видела у правдолюбов. В кресле сидит мужчина, у него на коленях сидит женщина, кто-то еще примостился на подлокотнике, держа в руках банку с супом. Тобиас непринужденно сидит на полу, привалившись спиной к кофейному столику. Одна нога согнута, другая прямая, рука на колене, голова наклонена. Я никогда не видела, чтобы он чувствовал себя настолько хорошо без пистолета в руке. Даже не думала, что такое возможно.

У меня мерзкое ощущение в животе, такое, как со мной бывает, когда мне лгут, но я не понимаю, кто мне сейчас лжет и насчет чего. Это совсем не то, чего я ждала от бесфракционников. Меня учили, что это хуже смерти.

Я стою пару секунд, прежде чем собравшиеся меня замечают. Разговор затихает. Я вытираю руки о край рубашки. Слишком много глаз, слишком много тишины.

Эвелин прокашливается.

– Познакомьтесь, это Трис Прайор. Думаю, вчера вы о ней немало услышали.

– А еще Кристина, Юрайя и Линн, – добавляет Тобиас.

Я благодарна за попытку отвлечь всеобщее внимание от меня, но его прием не срабатывает.

Я застываю в дверном проеме на пару секунд, и вдруг один из мужчин-бесфракционников, пожилой, с морщинистым лицом и кучей татуировок, заговаривает со мной.

– Разве ты не должна была погибнуть?

Некоторые смеются, я пытаюсь улыбнуться. Но улыбка получается кривой.

– Должна была, – отвечаю я.

– Но мы решили не давать Джанин Мэтьюз все, чего ей хочется, – Тобиас встает и дает мне банку фасоли, но внутри – омлет. Алюминиевая банка греет мне руки.

Я сажусь рядом с ним. Вытряхиваю немного еды себе в рот. Я не голодна, но понимаю, что перекусить надо, поэтому жую и проглатываю. Я уже знаю, как привыкли есть бесфракционники, поэтому передаю банку Кристине и принимаю у Тобиаса жестянку с консервированными персиками.

– Почему все собрались в доме Маркуса? – спрашиваю его я.

– Эвелин его выгнала. Сказала, что это и ее дом и он многие годы им пользовался, пришла ее очередь, – ухмыляется Тобиас. – Была хорошая ругань, прямо на лужайке, но Эвелин вышла победителем.

Я гляжу на мать Тобиаса. Она в дальнем углу болтает с Питером и доедает омлет. У меня жжет в животе. Тобиас говорит о ней почти с почтением. Но я никогда не забуду того, что она сказала о моей временной роли в его жизни.

– Тут где-то хлеб имеется, – он берет с кофейного столика корзинку. – Возьми пару кусков.

Я грызу горбушку и снова смотрю на Питера и Эвелин.

– Думаю, она хочет завербовать его, – произносит Тобиас. – Она умеет расписать жизнь бесфракционников, как нечто привлекательное.

– Все, что угодно, только чтобы его в Лихачестве не было. Он мне жизнь спас, но любить его после этого я не стала.

– Надеюсь, когда все закончится, различия между фракциями не будут нас беспокоить. И, думаю, это хорошо.

Я помалкиваю. Мне не хочется начинать спорить с ним. Напоминать ему, как трудно убедить лихачей и правдолюбов объединиться с бесфракционниками в войне с системой фракций. Все может перерасти в новый конфликт.

Открывается дверь, и входит Эдвард. Сегодня у него на глазу синяя повязка. Огромный глаз на когда-то симпатичном лице выглядит забавно, даже гротескно.

– Эдди! – приветствует его кто-то. Но Эдвард уже замечает Питера. Идет через всю комнату, едва не выбивая ногой у кого-то из рук банку. Питер вжимается в стену у двери, будто хочет исчезнуть.

Эдвард останавливается в считаных сантиметрах от него, а потом резко дергается, будто собираясь ударить Питера кулаком. Тот отшатывается назад и стукается головой о стену. Эдвард ухмыляется, бесфракционники смеются.

– При свете дня не такой уж и храбрец, – обращается Эдвард к Эвелин.

– Постарайся не давать ему в руки никаких столовых приборов. Как знать, что ему придет в голову с ними сделать.

Говоря, он выхватывает вилку из руки Питера.

– Отдай – просит парень.

Эдвард хватает Питера свободной рукой за горло и прижимает зубцы вилки ему к кадыку. Питер цепенеет, кровь приливает ему к лицу.

– Молчи, когда я рядом, – цедит Эдвард. – Или в следующий раз я тебе горло проткну.

– Хватит, – говорит Эвелин. Он бросает вилку и отпускает Питера. Идет через всю комнату и садится рядом с человеком, назвавшим его «Эдди».

– Может, вы и не знали, но у Эдварда слегка нестабильная психика, – напоминает Тобиас.

– Я уже поняла, – говорю.

– Тот парень, Дрю, который помог Питеру провернуть дело с ножом для масла, когда его выгнали из Лихачества, попытался прибиться к той же группе бесфракционников, что и Эдвард, – продолжает Тобиас. – Но, как видишь, Дрю поблизости нет.

– Эдвард его убил? – спрашиваю.

– Почти, – отвечает Тобиас. – Видимо, поэтому другая перешедшая, Майра ее звали, да? – ушла от Эдварда. Она слишком мягкая, чтобы терпеть его.

При мысли о Дрю, едва не погибшем в руках Эдварда, у меня холодеет внутри. Дрю и на меня нападал.

– Не хочу я об этом говорить.

– О’кей, – соглашается Тобиас, касаясь моего плеча. – Не трудно снова оказаться в доме альтруистов? Надо было раньше спросить. Если сложно, можем пойти куда-нибудь еще.

Я доедаю второй кусок хлеба. Все дома альтруистов одинаковы, гостиная точно такая же, как в моем доме, и она навевает воспоминания. Особенно если присмотреться повнимательнее. Каждое утро свет проникает сквозь жалюзи, и отец может читать. Каждый вечер мать, постукивая спицами, вяжет. Но я не начинаю задыхаться. Пока.

– Да, трудновато, но не настолько, как можно было бы подумать.

Тобиас приподнимает бровь.

– Правда. Симуляции у эрудитов… помогли мне, каким-то образом. Научили держаться.

Я хмурюсь.

– А может, и нет. Наверное, научили меньше за все держаться.

Это – правильнее.

– Как-нибудь я тебе обо всем расскажу.

Мой голос утихает сам собой.

Он касается моей щеки, несмотря на то, что мы в людной комнате, где разговаривают и смеются, и целует меня.

– Эй, там, Тобиас, – мужчина сидит слева от меня. – Разве ты не вырос у Сухарей? Я-то думал, что вы только… руки друг другу моете, типа.

– Тогда, как думаешь, откуда у альтруистов дети родятся? – приподняв брови, спрашивает Тобиас.

– Призываются к жизни страшным усилием воли, – вмешивается в разговор женщина, сидящая на подлокотнике. – Разве ты не знал, Тобиас?

– Нет, не знал, простите, – ухмыляется он.

Все смеются. Мы смеемся. Похоже, здесь и есть настоящая фракция, к которой принадлежит Тобиас. У них нет особых добродетелей. Они признают все цвета, все добродетели, им принадлежит все.

Я не знаю, что их связывает. Единственное, что у них есть общего – неудача. Какая бы она ни была, она для них – причина достаточная.

Теперь я, наконец, чувствую, кто он такой на самом деле. Но насколько хорошо я знаю Тобиаса, если до сих пор не видела его истинного лица?

Солнце клонится к закату. В районе Альтруизма шумно. Лихачи и бесфракционники слоняются по улицам, у некоторых в руках бутылки, у других – оружие.

Впереди Зик катит Шону в кресле, мимо дома Элис Брюстер, одного из лидеров Альтруизма. Бывшего. Они меня не видят.

– Давай еще раз! – кричит Шона.

– Уверена?

– Да!

– О’кей…

Зик переходит на бег. Когда они отъезжают от меня настолько далеко, что я едва вижу их силуэты, он опирается руками о кресло и отрывает ноги от земли. Оба катятся вместе посреди улицы. Шона визжит, Зик смеется.

Я сворачиваю влево на ближайшем перекрестке и шагаю по выщербленному тротуару к дому, где альтруисты проводили ежемесячные общие собрания фракции. Я давно здесь не была, но хорошо помню, где он. Один квартал – на юг, потом два квартала – на запад.

Солнце опускается к горизонту, я иду вперед. Здания сереют, лишаясь солнечного света.

Штаб-квартира Альтруизма – простое прямоугольное бетонное здание, такое же, как все остальные в районе. Но, когда я открываю дверь, меня встречают знакомые деревянные полы и ряды скамеек, расставленных по периметру. В центре зала – потолочное окно, свет из которого рисует оранжевый квадрат на полу. Единственное украшение помещения.

Я сажусь на скамью, которую раньше занимала моя семья. Я обычно была рядом с отцом, а Калеб – с матерью. Теперь я осталась одна. Последняя из Прайоров.

– Хорошо здесь, правда?

Входит Маркус и присаживается напротив меня. Кладет руки на колени. Нас разделяет пятно солнечного света.

У него на челюсти большой синяк – отметина от удара Тобиаса. Волосы подстрижены.

– Хорошо, – отвечаю я, выпрямляясь. – А что ты здесь делаешь?

– Просто увидел, куда ты заглянула, – отвечает он, внимательно глядя на ногти. – И захотел поговорить с тобой насчет информации, которую выкрала Джанин Мэтьюз.

– А если ты опоздал? Если я уже узнала, что она собой представляет?

Маркус прищуривается. Намного более ядовитый взгляд, чем получается у Тобиаса, хотя он и унаследовал глаза отца.

– Скорее всего, нет.

– Откуда тебе знать?

– Я видел, что случается с людьми, когда они узнают истину. Они выглядят так, будто забыли обо всем, что искали и чего добивались. Просто ходят и пытаются вспомнить, чего же они хотели.

У меня по спине пробегает холодок, потом на всей коже появляются мурашки.

– Ради этого Джанин решила убить половину фракции, так что информация должна быть чрезвычайно важной, – говорю я после паузы. Я осведомлена еще кое о чем.

«Предполагаешь, это касается лишь тебя и твоего ненормального мозга? Ошибаешься», – я вспомнила слова Джанин, сказанные перед тем, как я на нее набросилась.

Значит, информация связана с дивергентами. Поэтому она пыталась создать симуляции, действующие на меня.

– Она имеет отношение к дивергентам, – вырывается у меня. – И к тому, что происходит за пределами ограды.

– Это не одно и то же.

– Теперь ты хочешь, чтобы я попрыгала под твою дудку?

– Я пришел сюда не ради споров и не ради самоутверждения. Нет, я не собираюсь тебе ничего рассказывать, но не потому, что не хочу. Я не представляю, как тебе объяснить. Тебе придется увидеть все самой.

Он говорит, а я замечаю, что солнечный свет стал больше оранжевым, чем желтым. Тени на его лице становятся глубже.

– Думаю, Тобиас прав, – вставляю я. – Тебе нравится быть единственным, кто знает все. Приятно, что я пока не понимаю. Это придает тебе чувство собственной важности. Поэтому ты мне и не рассказываешь, а не потому, что это неописуемо.

– Неправда.

– С чего бы так?

Маркус глядит на меня, я молча встречаю его взгляд.

– За неделю до нападения лидеры Альтруизма решили, что пришло время раскрыть информацию из файла. Всем в городе. Наметили дату, через неделю после того дня, когда произошла атака. И мы не смогли выполнить нашу задачу.

– Она не хотела, но почему? Откуда она вообще была в курсе насчет информации? По твоим словам получается, что всезнайки лишь лидеры Альтруизма.

– Мы не отсюда, Беатрис. Нас поместили сюда с определенной целью. Достаточно давно альтруистам пришлось обратиться к эрудитам за помощью, но со временем все пошло наперекосяк из-за Джанин. Она не хотела осуществить то, что мы должны были сделать. И теперь готова пойти даже на убийства.

Поместили.

Мой мозг будто вспухает от новых сведений. Я хватаюсь за край скамьи.

– Что мы должны были сделать? – еле слышно, почти шепотом, спрашиваю я.

– Я сказал достаточно, и ты убедилась – я не лжец. А до остального, я действительно думаю, что не смогу адекватно объяснить. Могу только сказать еще раз, ситуация – ужасная.

Внезапно я понимаю, в чем проблема. Бесфракционники не только убьют главарей Эрудиции. Они уничтожат информацию. Сровняют с землей все живое.

Я никогда не считала нынешний план хорошим, но верила, что мы сможем выжить, поскольку эрудиты знают, в чем заключается секретная информация, даже если сама она будет стерта из файла. Но получается, что даже самые образованные эрудиты толком ничего не знают.

– Если я помогу тебе, то предам Тобиаса. И потеряю его, – я судорожно сглатываю. – Следовательно, ты должен предоставить мне вескую причину.

– Другую, помимо блага всего общества? – с отвращением морща нос, спрашивает Маркус. – Тебе еще недостаточно?

– Наше общество на куски разлетелось.

Маркус вздыхает.

– Твои родители погибли ради тебя, это правда. Но причина, по которой твоя мать была ночью в штаб-квартире Альтруизма, когда тебя едва не казнили, – другая. Она пыталась спасти файл от Джанин. Когда услышала, что тебе грозит гибель, ринулась к тебе. И оставила файл у Джанин.

– Не говорила она мне такого! – с жаром отвечаю я.

– Она солгала. Потому, что должна была. Беатрис, суть в том… твоя мать наверняка понимала, что не выберется живой из района Альтруизма, но хотела попытаться. Ради этих данных она была готова умереть.

Альтруисты всегда готовы пожертвовать собой ради других людей, друзей ли, врагов, если возникает соответствующая ситуация. Возможно, поэтому им трудно выжить в экстремальных ситуациях. Они не слишком-то много ценят в физическом мире.

Значит, если он не врет и моя мать действительно была готова умереть ради того, чтобы информация стала достоянием гласности… мне надо сделать все, чтобы добраться до цели, которой она не смогла достигнуть.

– Ты пытаешься мной манипулировать. Ведь так?

Тени скрывают его глаза, которые становятся похожи на темную воду.

– Тебе решать.

Глава 38

Я иду обратно к дому Итонов, не торопясь, старательно вспоминая, что мне говорила мама, когда спасла меня из бака с водой во время нападения на альтруистов. Она вроде бы следила за поездами, когда началась атака. Не знала, что буду делать, когда найду тебя. Но всегда желала спасти тебя.

Но, когда я восстанавливаю в памяти ее голос, слова начинают звучать по-другому. «Не знала, что буду делать, когда найду тебя», означает: «Не знала, как спасти одновременно и тебя, и файл». А другая фраза: «Но всегда желала спасти тебя» имеет такой смысл: «Всегда намеревалась спасти тебя».

Я трясу головой. Вдруг я просто манипулирую воспоминаниями? Это узнать невозможно. Все, что я могу теперь решить, это – верить Маркусу или нет.

Хотя он и поступал жестоко, наше общество нельзя поделить на «добро» и «зло». Жестокость не означает, что человек бесчестен, а отвага может быть у любого из нас. Маркус не хороший и не плохой, он – и то, и другое.

Ну, возможно, больше плохой, чем хороший.

Но вряд ли он лжет. Впереди я замечаю оранжевое пламя костра. Обеспокоившись, иду быстрее и вижу, что огонь горит в больших, в человеческий рост, чашах, стоящих на тротуарах. Между ними разместились лихачи и бесфракционники, на небольшом расстоянии друг от друга. Перед ними – Эвелин, Гаррисон, Тори и Тобиас.

Я обнаруживаю Кристину, Юрайю, Линн, Зика и Шону в правой части группы лихачей.

– Ты где была? – спрашивает Кристина. – Мы тебя искали.

– Пошла прогуляться. А что происходит?

– Они наконец-то решили изложить нам план атаки, – с нетерпением отвечает Юрайя.

– Ого.

Эвелин поднимает руки ладонями вперед, и бесфракционники умолкают. Они дисциплинированнее лихачей, у которых уходит еще секунд тридцать, чтобы утихомириться.

– Последние пару недель мы разрабатывали план атаки на эрудитов, – тихо говорит Эвелин. – Сейчас мы завершили его и хотим поделиться им с вами.

Эвелин кивает Тори, и та берет слово.

– Наша стратегия не точечная, а развернутая. Нет способа определить, кто из эрудитов поддерживает Джанин, а кто – нет. Безопаснее предположить, что все, кто ее не поддерживает, уже покинули штаб-квартиру Эрудиции.

– Всем нам известно, что сила Эрудиции не в людях, а в информации, – продолжает Эвелин. – В таком случае, мы никогда не освободимся от них, особенно учитывая, что многие из нас уязвимы перед симуляциями. Они использовали информацию, чтобы управлять нами и держать на поводке, слишком долго.

Крик, зародившийся среди бесфракционников, подхватывают и лихачи. Он объединяет толпу в единый организм, подчиняющийся одному мозгу. Я не знаю, что думать и чувствовать. Часть меня тоже кричит, прославляя уничтожение эрудитов, всех до единого, и всего, что им дорого.

Я смотрю на Тобиаса. Выражение лица непроницаемо, он стоит позади костра, и его плохо видно. Интересно, о чем парень сейчас думает?

– К сожалению, вынуждена сообщить следующее. Те, в кого выстрелили иглами с приемопередатчиками, остаются, – заявляет Тори. – Иначе эрудиты смогут в любой момент использовать вас в качестве оружия.

Некоторые протестующе кричат, но никто не удивляется. Все слишком хорошо знают, на что способна Джанин с помощью симуляций.

– Нам придется остаться? – со стоном спрашивает Юрайю Линн.

– Тебе, – отвечает он.

– Но ведь тебя тоже подстрелили. Я видела.

– Я – дивергент, помнишь? – отвечает он. Линн закатывает глаза, и он торопливо продолжает, видимо, чтобы снова не слушать теорию заговора относительно дивергентов. – В любом случае, могу поспорить, ты не проверяла. А шансы того, что она переключит тебя, уменьшаться, если она узнает, что подверженные воздействию не пошли в атаку.

Линн хмурится, обдумывая сказанное. Но снова выглядит радостной – насколько Линн вообще может быть такой, – когда Тори снова берет слово.

– Остальные разделятся на смешанные группы, из лихачей и бесфракционников. Одна большая группа попробует проникнуть в штаб-квартиру Эрудиции и прочесать здание, выводя его из-под контроля эрудитов. Несколько других небольших групп сразу же пойдут на верхние этажи, где разберутся с руководством Эрудиции. Они получат более точные указания позже.

– Атака через три дня, – устанавливает время Эвелин. – Подготовьтесь. Предстоит опасное дело. Но бесфракционникам не привыкать к трудностям…

И те радостно орут. Я вспоминаю, что именно мы, лихачи, всего пару недель назад критиковали альтруистов за то, что они дают бесфракционникам пищу и предметы первой необходимости. Легко ли они это забудут?

– …а лихачам не привыкать к опасности…

Все вокруг меня начинают махать кулаками вверх и кричать. Я чувствую этот голос у себя в голове и жар в груди от радости. Мне хочется орать вместе с ними.

Но лицо Эвелин слишком бесстрастно для человека, произносящего страстную речь. Оно напоминает маску.

– Долой эрудитов! – кричит Тори, и все начинают повторять вслед за ней, вне зависимости от фракций. У нас общий враг, но делает ли призыв нас друзьями?

Я замечаю, что Тобиас не присоединяется к общему крику, как и Кристина.

– Что-то тут не так, – думает вслух Кристина.

– В смысле? – спрашивает Линн, перекрикивая окружающий шум. – Разве ты не помнишь, что они с нами сделали? Подчинили нас с помощью симуляции и заставили стрелять в невинных людей, которых мы и знать не знали. Вынудили убить всех лидеров Альтруизма.

– Ага, – отвечает Кристина. – Просто… взять штурмом штаб-квартиру фракции и прикончить их, разве это не то же самое, что эрудиты сделали с альтруистами?

– Нет. Это не нападение из ниоткуда, ничем не спровоцированное, – возражает Линн.

– Ага, – многозначительно кивает Кристина. – Понимаю.

Я ничего не говорю. Ведь она права.

Я направляюсь к дому Итонов в надежде на тишину.

Открываю парадную дверь, поднимаюсь по лестнице. Дохожу до комнаты Тобиаса, сажусь на кровать и смотрю в окно. Лихачи и бесфракционники стоят вокруг костров, смеются и разговаривают. Но не перемешиваются. Их разделяет незримая линия.

Я наблюдаю за Линн, Юрайей и Кристиной. Юрайя машет рукой сквозь огонь с такой скоростью, что не обжигается. Но его улыбка больше похожа на гримасу, будто искаженная горем.

Через пару минут я слышу шаги на лестнице. В комнату входит Тобиас, снимает ботинки у входа.

– Что-то не так? – спрашивает он.

– На самом деле, ничего, – отвечаю я. – Просто раздумываю. Удивлена, что бесфракционники с такой легкостью пошли на сотрудничество с лихачами. Лихачи, мне кажется, никогда не проявляли к ним особой доброты.

Он стоит позади меня, тоже глядя в окно.

– Да, вынужденный союз, – соглашается он. – Но у нас одна цель.

– Пока. А когда цели изменятся? Бесфракционники хотят избавиться от системы фракций, а лихачи – нет.

Тобиас сжимает губы. Внезапно я вспоминаю разговор Маркуса и Джоанны, когда они гуляли по саду. У Маркуса было такое же выражение лица, когда он хотел что-то скрыть от нее.

Позаимствовал ли Тобиас эту черту у своего отца? Или его выражение лица означает совершенно другое?

– Ты будешь в моей группе. Когда пойдем в атаку. Надеюсь, ты не против. Мы возглавим атаку на посты управления.

Если я пойду вместе со всеми, я не смогу отправиться за информацией, которую Джанин выкрала у альтруистов. Мне придется выбирать что-нибудь одно.

Тобиас говорил, что разделаться с эрудитами важнее, чем отыскать истину. Если бы он не пообещал бесфракционникам контроль надо всей информацией эрудитов, возможно, он был бы и прав. Но он не оставил мне выбора. Я должна помочь Маркусу, если есть хоть какой-то шанс, что он не врал. Мне придется идти наперекор воле людей, которых я люблю больше всего.

А сейчас мне придется солгать.

Я скрещиваю пальцы.

– Что такое? – спрашивает он.

– Я все еще не могу стрелять, – отвечаю я. – А после того, что случилось в штаб-квартире Эрудиции…

Я прокашливаюсь.

– Мне разонравилось рисковать своей жизнью.

– Трис.

Он проводит пальцами по моей щеке.

– Тебе не обязательно идти.

– Я не хочу выглядеть трусливой.

– Эй.

Он берет меня пальцами за подбородок. Они холодные. И смотрит он на меня жестко.

– Ты сделала для нашей фракции больше, чем кто-либо. Ты…

Тобиас вздыхает и прижимается лбом к моему лбу.

– Ты самый храбрый человек из всех, кого я когда-либо знал. Оставайся здесь. И поправляйся.

Он целует меня, и я снова начинаю разрываться изнутри. Я буду действовать наперекор ему, вместе с его отцом, которого он презирает. Самая худшая ложь из всех, которые я когда-либо произносила. И я никогда не смогу исправить последствий.

Мы отодвигаемся друг от друга. Опасаясь, что он услышит мое прерывистое дыхание, я поворачиваюсь к окну.

Глава 39

– Ну да. Теперь ты окончательно выглядишь как неженка, пощипывающая банджо, – заявляет Кристина.

– Правда?

– Нет. Вовсе нет, на самом деле. Просто… дай, я поправлю, о’кей?

Она пару секунд роется в сумке и достает небольшую коробку. В ней тюбики разных цветов и размеров. Косметика, но я понятия не имею, как ею пользоваться.

Мы в доме моих родителей. Единственное место, где я могу подготовиться и все обдумать, прежде чем отправиться на дело. У Кристины нет никаких комплексов насчет того, чтобы порыться в вещах, и она уже нашла две книги, спрятанные между шкафом и стеной. Доказательство того, что Калеб давно собирался в Эрудицию.

– Давай начистоту. Значит, ты отправилась на войну из района Лихачества… и взяла с собой косметику?

– Угу. Решила, что врагам будет сложнее стрелять в меня, если я буду сногсшибательно красива, – отвечает она, приподняв бровь. – Так, не шевелись.

Она снимает колпачок с черного тюбика размером с палец. Там красная палочка. Губная помада, очевидно. Прикасается ею к моему рту и водит, пока мои губы не становятся ярко-алыми. Я вижу это, если поджимаю их.

– Тебе когда-нибудь рассказывали о такой диковинке, как выщипывание бровей? – спрашивает она, держа в руке пинцет.

– Убери от меня это штуку.

– Чудесно, – вздыхает она. – Я бы наложила румяна, но уверена, мой тон тебе не подходит.

– Я в шоке, учитывая, что у нас почти одинаковый цвет кожи.

– Ха-ха.

Когда мы заканчиваем, у меня четко обрисованные губы, подкрученные ресницы, и я одета в ярко-красное платье. Мой нож спрятан в чехле на ремне на внутренней стороне бедра.

– Где же встретит нас Маркус, Губитель Жизней? – спрашивает Кристина. На ней желтые цвета Товарищества, и на фоне ее кожи этот цвет сияет.

– Позади штаб-квартиры Альтруизма, – со смехом отвечаю я.

Мы идем по тротуару в темноте. Все остальные должны сейчас ужинать, я проверяла, но на случай, если мы на кого-то наткнемся, мы накинули сверху черные куртки, чтобы скрыть одежду цветов Товарищества. С непривычки я спотыкаюсь о трещину в бетоне.

– Куда это вы собрались? – слышу я голос Питера. Оглядываюсь. Он стоит на тротуаре, сзади нас. Интересно, сколько времени он следит за нами?

– Почему ты не со своей группой, не ужинаешь? – спрашиваю я.

– Я не в группе, – он похлопывает по руке, в которую я его ранила. – Травмирован.

– Ага, точно! – восклицает Кристина.

– Ну, честно говоря, мне не хочется идти в бой заодно с толпой бесфракционников, – говорит он, и его зеленые глаза загораются. – Поэтому собираюсь остаться здесь.

– Как трус, – с отвращением кривит губы Кристина. – Пусть остальные вместо тебя возятся.

– Угу! – злорадствует он. Хлопает в ладоши. – Счастливо вам сдохнуть.

Посвистывая, переходит через улицу и идет в противоположном направлении.

– Ну, его нам удалось отвлечь, – говорит Кристина. – Он не стал переспрашивать, куда мы идем.

– Ага. Хорошо.

Я прокашливаюсь.

– Значит, план таков. Немного дурацкий, правда?

– Он не… дурацкий.

– Ой, ладно тебе. Глупо верить Маркусу. Глупо пытаться прорваться через охрану из лихачей на воротах ограды. Глупо идти наперекор лихачам и бесфракционникам. А в сочетании первое, второе и третье… чушь, какой не бывало в истории человечества.

– К сожалению, это лучший план, который мы смогли составить, – замечает она. – Если мы хотим, чтобы все узнали правду.

Я доверила Кристине свои планы, когда решила, что наверняка погибну, так что надо бы ее послушаться. Я беспокоилась, что она не захочет идти со мной, но забыла, из какой она фракции. А выросла она в Правдолюбии, где истина превыше всего. Может, теперь она и лихачка, но мой опыт говорит о том, что в нас всегда остается след фракции, в которой мы родились.

– Значит, ты здесь выросла. Тебе здесь нравилось? – хмурится Кристина. – Думаю, что нет, если ты решила уйти.

Солнце клонится к горизонту. Мы идем. Мне никогда не нравился закатный свет, поскольку в нем район Альтруизма выглядел еще более унылым, чем в другое время суток, но сейчас монотонный серый оттенок меня успокаивает.

– Некоторые вещи я любила, другие – терпеть не могла, – отвечаю я. – А еще здесь было то, что я не ценила, пока не потеряла.

Мы подходим к штаб-квартире Альтруизма, прямоугольному бетонному зданию, точно такому же, как остальные дома в районе Альтруизма. Мне хочется зайти внутрь, вдохнуть запах старого дерева в зале собраний, но у нас нет времени. Мы ныряем в переулок рядом со зданием и идем к его задней части, где Маркус должен ждать нас.

Там стоит бледно-голубой пикап с работающим мотором. Маркус сидит за рулем. Я пропускаю Кристину вперед, и она садиться в середину. Я не хочу без особой надобности находиться рядом с ним. Кажется, моя ненависть к нему немного смягчает степень моего предательства по отношению к Тобиасу.

У тебя нет выбора, говорю я себе. Другого пути нет.

С этими мыслями я закрываю дверь и ищу ремень, чтобы пристегнуться. Нахожу лишь обтрепанный огрызок со сломанной пряжкой.

– Где ты нашел этот хлам? – интересуется Кристина.

– Украл у бесфракционников. Они их чинят. Завести его тоже удалось не сразу. И лучше избавьтесь от курток, девочки.

Я комкаю куртки и выкидываю их в полуоткрытое окно. Маркус включает передачу, коробка воет. Я готова к тому, что машина не тронется, когда он выжмет газ, но она все-таки едет.

Насколько я помню, дорога от района Альтруизма до района Товарищества занимает около часа, и от водителя требуется приличное мастерство. Маркус выруливает на одну из главных дорог и выжимает газ до отказа. Машина делает рывок вперед, едва минуя огромную дыру в асфальте. Я хватаюсь за приборную доску, чтобы удержаться на месте.

– Расслабься, Беатрис, – успокаивает Маркус. – Я не в первый раз за рулем.

– Я тоже многие вещи делала не один раз, но это не значит, что я делаю их хорошо!

Маркус улыбается, дергая руль влево, и мы не врезаемся в упавший фонарный столб. Кристина радостно гикает, когда машину подбрасывает на очередном куске хлама, будто мы сейчас развлекаемся.

– Еще одна глупость, а? – говорит она, перекрикивая шум ветра в кабине.

Я вжимаюсь в сиденье и стараюсь не вспоминать об ужине.

Когда мы доезжаем до ограды, то в свете фар видим лихачей, охраняющих ворота. На одежде четко видны синие нашивки. Я стараюсь глядеть на них со всей доброжелательностью. Не смогу убедить их в том, что я из Товарищества, если буду просто угрюмо таращиться.

Темнокожий мужчина с пистолетом в руке подходит к окну со стороны Маркуса. Светит фонарем поочередно на нас троих. Я прищуриваюсь и старательно улыбаюсь, делая вид, что мне без разницы слепящий свет и наставленные дула.

Члены Товарищества безумцы, если они действительно так думают и чувствуют. Или едят слишком много этого своего хлеба.

– Скажи-ка, что делает человек из Альтруизма в грузовике вместе с двумя девушками из Товарищества? – спрашивает мужчина.

– Девушки вызвались доставить в город продукты, – отвечает Маркус. – А я сопровождаю их, чтобы они были в безопасности.

– А еще мы водить не умеем, – ухмыляется Кристина. – Папа много лет пытался меня научить, но я до сих пор газ с тормозом путаю. Можешь представить себе, чем это кончилось бы! В любом случае, было очень любезно со стороны Джошуа вызваться проводить нас, иначе мы бы бесконечно таскали коробки, а они такие тяжелые…

– Ладно, понял, – лихач поднимает руку.

– Ой, конечно, извините, – хихикает Кристина. – Я просто думала, надо все объяснить, потому что вы были в таком недоумении, и неудивительно, поскольку нечасто попадается такой…

– Правильно, – говорит мужчина. – Вы вернетесь в город?

– Не скоро, – отвечает Маркус.

– Хорошо. Тогда проезжайте.

Он кивает другим лихачам, стоящим у ворот, и один из них набирает код на замке. Ворота разъезжаются в стороны. Маркус тоже кивает охраннику и выводит машину на побитую дорогу, ведущую в район Товарищества. В свете фар мы видим колеи, степную траву и снующих туда-сюда насекомых. В темноте справа я замечаю светлячков, вспыхивающих и гаснущих почти в ритме пульса.

– Ради всего святого, что это было? – спрашивает Маркус у Кристины через несколько секунд.

– Больше всего в мире лихачи ненавидят радостное сюсюканье Товарищества, – пожимая плечами, отвечает она. – Я решила, что достану его своей болтовней и он поскорее нас пропустит.

– Ты гений, – я улыбаюсь во весь рот.

– Я знаю, – отвечает она, мотая головой так, будто хочет отбросить волосы через плечо, хотя ее прическа коротковата.

– За исключением того, что имя «Джошуа» не принято в Альтруизме, – замечает Маркус.

– Плевать. Можно подумать, они соображают, что к чему.

Впереди я вижу свет, исходящий от домов Товарищества. Знакомое скопление деревянных домов и теплицу посередине. Мы едем через сад. Пахнет теплой сырой землей.

Я снова вспоминаю, как мама тянулась вверх, срывая яблоки, когда много лет назад мы приехали помогать Товариществу на уборке урожая. Укол боли в груди, но воспоминание не захватывает меня с головой, как пару недель назад. Может, потому, что я отправилась на операцию, которая воздаст должное ее памяти. Или я слишком загружена теми предстоящими событиями, чтобы адекватно горевать о ней. Но что-то во мне изменилось, точно.

Маркус останавливает машину позади дома, где погашен весь свет. Вдруг я замечаю, что в замке зажигания нет ключа.

– Как же ты ее завел? – спрашиваю я.

– Мой отец многому научил меня по части механизмов и компьютеров. Эти знания я передал и своему сыну. Не думаешь ли ты, что он сам всему этому научился?

– На самом деле, именно так и думаю, – я открываю дверь и вылезаю. По ступням и икрам скользит трава. Кристина стоит справа от меня, запрокинув голову.

– Здесь все по-другому, – говорит она. – Можно забыть о том, что происходит там.

Она показывает большим пальцем за спину, на город.

– Они так и делают, – напоминаю я.

– Они знают, что существует вокруг, помимо города? – спрашивает Кристина.

– Не больше, чем патрули Лихачества, – отвечает Маркус. – То, что вокруг города внешний мир, незнакомый и потенциально опасный.

– Почему ты считаешь, что им известно?

– Потому, что это сказали им мы, – Маркус направляется к теплице.

Я переглядываюсь с Кристиной. Потом мы переходим на легкий бег, чтобы догнать его.

– Что это означает?

– Когда тебе доверена информация, приходится решать, сколько других людей надо ввести в курс дела, – отвечает Маркус. – Лидеры Альтруизма сказали им столько, сколько было необходимо. А сейчас, будем надеяться, Джоанна не изменила своим привычкам. Вечером она обычно в теплице.

Он открывает дверь. Идущий изнутри воздух такой же теплый и плотный, как в прошлый раз, но наполнен туманом. Он слегка холодит мне щеки.

– Вау, – говорит Кристина.

Помещение освещено лунным светом, так что сложно отличить растения от рукотворных объектов. Я иду по краю, по лицу скользят листья. Вижу Джоанну, сидящую за кустом с чашей в руке. Она собирает малину. Волосы убраны назад, и шрам отчетливо виден.

– Не думала, что еще раз увижусь с вами, мисс Прайор.

– Это потому, что я должна была умереть? – спрашиваю я.

– Полагаю, всякий, живущий с оружием в руках, от него же и погибает. Но, к счастью, я часто ошибаюсь, – она ставит чашу на колени и смотрит на меня снизу вверх. – Хотя я и не думаю, что ты вернулась сюда по своему желанию.

– У нас есть повод, – отвечаю я.

– Хорошо, – она встает. – Тогда давайте поговорим о деле.

Она выносит чашу с ягодами в середину теплицы, где проводятся собрания Товарищества. Мы идем следом за ней по корням деревьев. Она предлагает мне малины. Я беру небольшую горсть и передаю Кристине.

– Джоанна, это Кристина, – представляет ее Маркус. – Родилась в Правдолюбии, перешла в Лихачество.

– Добро пожаловать в Товарищество, Кристина, – Джоанна понимающе улыбается. Странно, что два человека, родившиеся и выросшие в Правдолюбии, могут оказаться в столь непохожих фракциях – Товариществе и Лихачестве.

– Скажи мне, Маркус, зачем вы посетили меня? – интересуется Джоанна.

– Думаю, с разъяснением справится Беатрис, – отвечает он. – Я лишь привез их.

Она переводит взгляд на меня, ничего не спрашивая, но я понимаю – она предпочла бы послушать Маркуса. Если я спрошу, она не признается, но я почти уверена – Джоанна Рейес ненавидит меня.

– Э… – мямлю я. Не самое лучшее начало. Вытираю ладони о платье. – Все стало совсем плохо.

И слова начинают литься из меня рекой, без особого изящества и заумностей. Я рассказываю, как лихачи объединились с бесфракционниками и собираются уничтожить Эрудицию, оставив нас без одной из двух важнейших фракций. Говорю, что в штаб-квартире Эрудиции хранится чрезвычайно важная информация, которую надо обязательно сохранить. Закончив, я осознаю, что даже не упомянула о том, какое отношение все это имеет к Джоанне и ее фракции. Теперь я в замешательстве.

– Беатрис, – произносит она. – Чего именно вы добиваетесь?

– Я пришла сюда не для того, чтобы просить о помощи. Я считала, вам следует знать, что большому количеству людей грозит гибель, и очень скоро. Я понимаю, вы вряд ли захотите оставаться здесь и бездействовать, даже если так поступит большинство членов фракции.

Она опускает взгляд, кривя рот. Я оказалась права.

– Я также хочу попросить у вас разрешения переговорить с находящимися у вас эрудитами, – продолжаю я. – Они прячутся, но мне надо с ними встретиться.

– И что вы станете делать потом?

– Застрелим их, – я закатываю глаза.

– Не смешно.

– Извините, – со вздохом отвечаю я. – Мне нужна информация. Вот и все.

– Ну, тогда вам придется подождать до утра, – предлагает Джоанна. – Поспать можете здесь.

Я отключаюсь моментально – как только падаю в постель, но просыпаюсь раньше, чем планировала. Судя по свету над горизонтом, солнце вот-вот взойдет.

На кровати, отделенной от моей узким проходом, лежит Кристина, прижавшись лицом к матрасу и накрыв голову подушкой. Посередине стоит небольшой шкаф с лампой. Деревянные доски скрипят под ногами, как по ним ни крадись. На стене слева зеркало, совершенно обычное. Все, кроме альтруистов, воспринимают этот предмет как данность. А я до сих пор чувствую легкий шок всякий раз, видя незакрытое зеркало.

Я одеваюсь, не стараясь сохранять тишину. Полтысячи лихачей не разбудят Кристину своим топотом, если она спит крепко, но она может проснуться и от тихого шепота эрудита. Такая вот странность.

Я выхожу на улицу, когда лучи начинают проникать сквозь кроны деревьев. У сада стоит небольшая группа членов Товарищества. Я направляюсь к ним – посмотреть, что они делают.

Они стоят, собравшись в круг и сцепив руки. Половина из них подростки, остальные – взрослые. Самая необычная из них – женщина с заплетенными в косу седыми волосами – что-то вещает.

– Веруем в Бога, дарующего мир и наслаждающегося им, – говорит она. – Потому даруем мы мир друг другу и наслаждаемся им.

Я никогда не слышала такой молитвы, но, видимо, она нормальна для Товарищества. Участники начинают одновременно двигаться, каждый сходится с человеком, стоящим напротив, и берет его за руки. Когда люди, наконец, разбиваются на пары, они несколько секунд стоят молча. Кто-то тихо разговаривает, другие улыбаются, а некоторые даже не шевелятся. Потом они расходятся и сходятся, повторяя эти слова снова и снова.

Я никогда не видела религиозных ритуалов Товарищества. Знаю лишь, как принято молиться в Альтруизме, фракции моих родителей. Часть меня приветствует традиции, другая – отвергает, считая глупостью. У нас было проще – молитва перед ужином, перед еженедельным общим собранием и перед совершением дел, еще стихи о самоотверженном Боге. Тут все иначе и загадочнее.

– Иди, присоединяйся к нам, – ласково говорит седовласая женщина. У меня уходит пара секунд, чтобы понять, что она обращается ко мне. Она зовет меня, улыбаясь.

– О, нет. Я просто…

– Иди, – вновь предлагает она, и я чувствую, что у меня нет выбора. Надо встать среди них.

Она подходит первой и берет меня за руку. Ее пальцы сухие и мозолистые, она настойчиво старается встретиться со мной взглядом, и я чувствую себя очень странно.

Внезапно происходит нечто особенное. Я – совершенно неподвижна и не шевелюсь, будто мой вес стал больше обычного, но ощущение вовсе не неприятное. У женщины – карие неподвижные глаза.

– Да пребудет с тобой мир Господень, – шепчет она. – Посреди любых бед.

– Как? – тихо спрашиваю я, чтобы никто не услышал. – После всего, что я сделала…

– Это зависит не от тебя, – это дар, который нельзя заслужить, иначе он перестанет быть даром.

Она отпускает меня и медленно двигается к другому человеку, и я остаюсь одна с вытянутой рукой. Кто-то направляется ко мне, но я отхожу от молящихся, сначала шагом, а потом я уже бегу.

Несусь среди деревьев со всех ног и останавливаюсь, когда легкие начинает жечь.

Прижимаюсь лбом к стволу яблони, не думая, что поцарапаюсь, и стараюсь сдержать слезы.

Позже я направляюсь в главную теплицу. Идет небольшой дождь. Джоанна созвала экстренное собрание.

Я нахожусь у самого края, стараясь не привлекать внимания, – между двумя крупными растениями, которые закреплены над баками с минеральным раствором. Пару минут ищу взглядом Кристину в ее желтых одеждах Товарищества. Маркуса, кстати, заметить несложно. Он – у корней огромного дерева вместе с Джоанной.

Рейес стоит, сложив руки перед собой. Ее волосы убраны назад. Шрам, который повредил ее глаз настолько, что неподвижный зрачок выступает за пределы радужки, ничем не прикрыт. Здоровым глазом она рассматривает собравшихся перед ней членов Товарищества.

Но здесь не только они. Люди с коротко стриженными и убранными в пучок волосами, альтруисты. Несколько человек в очках, эрудиты. Среди них и Кара.

– Я получила послание из города, – объявляет Джоанна, когда люди замолкают. – И я желаю изложить его вам.

Она берется пальцами за край рубашки, а потом складывает руки перед собой. Видимо, нервничает.

– Лихачи объединились с бесфракционниками. Они намереваются напасть на эрудитов в течение ближайших двух дней. Будут воевать не с армией эрудитов и лихачей, а со всеми, в том числе невинными эрудитами, и уничтожать знание, накопленное тяжелым трудом.

Она опускает взгляд, глубоко вдыхает и продолжает речь.

– Я знаю, у нас нет формального лидера, так что я не имею права обращаться к вам таким образом, – продолжает она. – Но надеюсь, вы простите меня за то, что я попрошу пересмотреть наше предыдущее решение насчет невмешательства.

Люди начинают переговариваться. Это не разговоры лихачей, они тише, как щебет птиц, взлетающих с веток.

– Наши отношения с Эрудицией непреходящие, мы лучше других фракций знаем, насколько важна их роль в обществе. Их надо защитить от бессмысленного уничтожения если не потому, что они такие же люди, как мы, то потому, что мы без них не выживем. Я предлагаю вступить в город в качестве ненасильственной силы, миротворцев, не вмешивающихся в конфликт, но старающихся сделать все возможное для снижения накала насилия, которое неизбежно случится. Давайте начнем обсуждение.

Дождь покрывает мелкими каплями стеклянные панели над головами. Джоанна садится у самых корней и ждет, но члены Товарищества не начинают оживленно беседовать, как делали в прошлый раз. Сначала шепот, едва различимый на фоне шелеста дождя, потом нормальные голоса, а некоторые почти кричат.

Каждый возглас заставляет меня вздрагивать. За свою жизнь я слышала множество пререканий, большей частью – за последние два месяца, но ни одно из них не пугало меня так сильно. В Товариществе не должны спорить.

Я решаю больше не ждать. Прохожу по краю площади собраний, проталкиваюсь между членами Товарищества, перешагиваю через руки и ноги. Кто-то смотрит на меня. Я ведь в красном платье, а татуировки у меня над ключицей в платье видны издалека.

Останавливаюсь рядом с эрудитами. Когда я оказываюсь поблизости, Кара резко встает.

– Что ты здесь делаешь? – спрашивает она.

– Пришла, чтобы встретиться с Джоанной, – отвечаю я. – И попросить вас о помощи.

– Меня? – переспрашивает она. – Зачем…

– Не тебя, – отвечаю я, стараясь не вспоминать ее замечание о моем носе, хотя это сложно. – Всех. Хочу спасти хотя бы часть информации, накопленной вашей фракцией, и поэтому нужна ваша поддержка.

– На самом деле, это наш план, – слева от меня появляется Кристина.

Кара переводит взгляд с меня на нее и обратно.

– Ты хочешь помочь эрудитам? – спрашивает она. – Удивлена.

– Ты хотела поддержать лихачей. Думаешь, ты единственная, кто не соглашается слепо подчиняться лидерам своей фракции?

– Это соответствует твоему поведенческому типу, – говорит Кара. – Стрелять во всех, кто попадется на пути, – в традиции Лихачества.

У меня колет в горле. Она так похожа на брата, вплоть до этой морщинки между бровей и темных прядей в светлых волосах.

– Кара, ты поможешь нам или нет? – спрашивает Кристина.

Кара вздыхает.

– Да, конечно. И уверена, остальные тоже. Встретимся в спальне эрудитов.

Собрание длится еще час. К тому времени дождь прекращается, но вода все еще течет по потолочным и стеновым панелям. Я и Кристина сидим у стены, коротая время за игрой, где нужно ловить друг друга за большой палец. Выигрывает она постоянно.

Наконец, Джоанна и другие, взявшие на себя роль ведущих, встают под деревом. Она должна объявить исход обсуждения, но молчит, опять сложив руки на груди и постукивая пальцами по локтю.

– Что происходит? – удивляется Кристина.

Внезапно Джоанна поднимает глаза.

– Прийти к соглашению оказалось сложно, – говорит она. – Мы продолжим политику невмешательства.

Для меня не имеет значения, пойдут члены Товарищества в город или нет. Но я уже было начала надеяться, что не все среди них трусы, а решение выглядит трусливым. Я снова опираюсь на окно.

– Я не желаю вносить раздор в общину, которой столь многим обязана, – продолжает Джоанна, – но совесть заставляет меня пойти против такого вердикта. Любой может присоединиться ко мне.

Сначала я, как и все остальные, не очень понимаю ее слова. Джоанна наклоняет голову, и ее шрам снова виден.

– Я осознаю, что в результате данного поступка более не имею права быть членом Товарищества.

Она шмыгает носом.

– Но если мне придется покинуть вас, я сделаю это с любовью, а не с неприязнью.

Джоанна кланяется собравшимся, убирает волосы за уши и идет к выходу. Несколько членов Товарищества вскакивают, потом еще, и, наконец, вся толпа стоит. Некоторые из них, немного, но достаточное количество – следуют за Рейес.

– Вот такого я не ожидала, – восклицает Кристина.

Глава 40

Спальня эрудитов – одна из самых больших в районе Товарищества. Двенадцать кроватей, восемь в ряд вдоль длинной стены и по две других – напротив. В середине комнаты находится большой стол, на котором валяются инструменты, куски металла, механизмы, старые компьютерные детали и провода.

Кристина и я заканчиваем разъяснять план, который звучит намного глупее, когда тебя слушает дюжина внимательных эрудитов.

– Ваш план дефектный, – первой выступает Кара.

– Именно поэтому мы к вам и пришли, – заявляю я. – Чтобы вы сказали, как его исправить.

– Ну, для начала, об этой важной информации, которую вы хотите спасти, – начинает она. – Запись на диске – смешная идея. Диски рано или поздно разбиваются, попадают не в те руки, как любые физические объекты. Я бы посоветовала воспользоваться сетью передачи данных.

– Чем?

Она смотрит на эрудитов. Молодой парень с оливковой кожей отвечает.

– Давай. Расскажи им. Теперь нет причин держать это в тайне.

– Многие компьютеры в районе Эрудиции настроены так, что могут получать информацию с компьютеров других фракций. Поэтому Джанин было легко осуществить симуляцию через «железо» Лихачества, а не Эрудиции.

– Что? – спрашивает Кристина. – Значит, вы можете запросто прогуляться по информации другой фракции, если захотите?

– Нельзя «прогуляться», – объясняет молодой парень. – Фраза лишена логики.

– Это метафора, – хмурится Кристина. – Правильно?

– Возможно, просто фигура речи? – спрашивает парень. – Или метафора является частным случаем последнего термина?

– Фернандо, не отвлекайся, – просит Кара.

Он кивает.

– Факт в том, что сеть передачи данных существует, – продолжает Кара. – Этичность ее существования спорна, но я считаю, что она послужит нам сейчас. Если компьютеры Эрудиции могут получать информацию, следовательно, они могут и отправлять ее куда угодно. Если мы перешлем сведения, которые вы хотите уберечь, на компьютеры всех фракций, уничтожить их будет невозможно.

– Когда ты говоришь «мы», ты подразумеваешь… – начинаю я.

– Что мы пойдем с вами? – заканчивает она за меня. – Очевидно, не все из нас, но некоторым придется. Как вы собираетесь самостоятельно ориентироваться в штаб-квартире Эрудиции?

– Вы не понимаете, что если будете с нами, вас могут и подстрелить, – улыбается Кристина. – И не спрячетесь за нашими спинами, чтобы спасти свои очки или что-нибудь в этом роде.

Кара быстро снимает очки и ломает их пополам.

– Мы рисковали своими жизнями, отрекшись от нашей фракции, – говорит она. – И мы готовы на все, чтобы спасти нашу фракцию от самой себя.

– А еще у нас есть полезные штуки, – слышится тоненький голос позади Кары. Девочка лет десяти-одиннадцати выглядывает из-за ее локтя. У нее короткие волосы, как у меня, но черные, и они окружают ее голову пушистым ореолом.

Я переглядываюсь с Кристиной.

– Что за штуки? – спрашиваю я.

– Это всего лишь опытные образцы, – бормочет Фернандо. – Нет нужды вдаваться в подробности.

– Подробности – не наше занятие, – кивает Кристина.

– Тогда как вы можете что-то исправить? – спрашивает девочка.

– А мы этого и не делаем, на самом деле, – отвечает Кристина. – Мы пытаемся поступить так, чтобы не стало еще хуже.

– Энтропия, – соглашается девочка.

– Что?

– Энтропия, – щебечет она. – Теория о том, что материя во Вселенной постепенно стремится к единой средней температуре. Подходящее название – «тепловая смерть».

– Элайя, это жутчайшее упрощение, – вставляет Кара.

Элайя показывает ей язык. Я не сдерживаюсь и смеюсь. Никогда не видела, чтобы эрудит делал такое. Но, с другой стороны, много ли я знала молодых эрудитов? Лишь Джанин и людей, с которыми она работает. В том числе – моего брата.

Фернандо садится рядом с кроватью и достает коробку. Пару секунд в ней копается и вытаскивает маленький диск из серого металла, который я часто видела в штаб-квартире Эрудиции. Протягивает его мне, но вдруг испуганно отдергивает руку.

– Осторожно! – вскрикивает он. – Я принес эту штуку из штаб-квартиры, а не здесь собрал. Была там, когда они напали на правдолюбов?

– Да, – отрезаю я. – Именно там.

– Помнишь, как разбилось стекло?

– А ты там был? – прищурившись, спрашиваю я.

– Нет. Они сделали запись и показали в штаб-квартире Эрудиции, – отвечает он. Но все выглядело так, будто стекло разбилось оттого, что они в него выстрелили, но на самом деле один из лихачей бросил это к окнам. Штуковина излучает неслышный сигнал, который воздействует на некоторые предметы.

– О’кей, – соглашаюсь я. – А как нам это может пригодиться?

– Очень удобно отвлечь людей, если у них разом лопнут все окна, – слегка улыбнувшись, отвечает он. – Особенно в штаб-квартире Эрудиции, где стекол очень много.

– Правильно, – соглашаюсь я.

– Что еще у вас есть? – спрашивает Кристина.

– Вот это очень понравится Товариществу, – говорит Кара. – Где оно? А, вот.

Она берет черную пластиковую коробочку, умещающуюся на ладони. На торце находятся два металлических штыря. Кара щелкает выключателем на дне коробочки, и между зубцами возникает синяя светящаяся ниточка.

– Фернандо, продемонстрируем? – спрашивает она.

– Шутишь? – с расширенными глазами восклицает он. – Я больше никогда не соглашусь. Не подойду к тебе, когда эта штука у тебя в руках.

Ухмыляясь, Кара начинает объяснять:

– Если коснуться шокером человека, ему будет очень больно, а потом он потеряет сознание. Вчера Фернандо не очень понравилось. Я предоставлю членам Товарищества возможность защищаться, ни в кого не стреляя.

– Таково…

Я хмурюсь.

– …твое понимание этого, – заканчиваю я фразу.

– Ну, ведь технологии призваны сделать жизнь лучше, так? – отвечает она. – Вне зависимости от того, во что ты веришь, они помогут тебе всегда.

Что же сказала мама в симуляции? Кажется, нечто вроде: «Боюсь, все, что твой отец нес насчет эрудитов, пошло тебе во вред». Вдруг она права, даже если то была не она, а часть симуляции? Папа приучил меня к определенному взгляду на эрудитов. Он никогда не объяснял мне, что они не выносят философских суждений, а просто разрабатывают вещи, которые будут служить людям, в рамках их верований. Никогда не упоминал, что они могут веселиться и критиковать собственную фракцию.

Кара делает рывок в сторону Фернандо с шокером в руке и смеется, когда тот поспешно отпрыгивает.

Отец никогда не говорил мне, что эрудитка согласится помочь мне даже после того, как я убила ее брата.

Атака должна начаться еще днем, до темноты, чтобы были видны синие нашивки на рукавах у предателей-лихачей. Когда мы заканчиваем планировать операцию, то идем через сад на открытую площадку, где стоят грузовики. Выходя из сада, я вижу Джоанну Рейес, сидящую на капоте одной из машин. У нее на пальце висят ключи.

Позади нее небольшая колонна машин, в которых сидят члены Товарищества – и не только. Я замечаю среди них альтруистов, коротко стриженных и молчаливых. С ними Роберт, старший брат Сьюзан.

Джоанна спрыгивает на землю. Я присматриваюсь – в кузове лежат ящики с надписями «ЯБЛОКИ», «МУКА» и «КУКУРУЗА». Хорошо, что в кабине поместятся только двое.

– Привет, Джоанна, – здоровается Маркус.

– Маркус. Надеюсь, ты не станешь возражать, если мы поедем в город вместе с вами.

– Конечно, нет. Вы – первые.

Джоанна отдает Маркусу ключи и забирается в соседнюю машину. Кристина идет в кабину грузовика, а я и Фернандо устраиваемся в кузове.

– Не хочешь занять место спереди? – спрашивает Кристина. – И какой ты после этого лихач?

– Я сажусь там, где меня с наименьшей вероятностью стошнит, – отвечаю я.

– Рвота – нормальная функция тела.

Я уже собираюсь спросить ее, как часто ее будет тошнить в ближайшем будущем, но мы трогаемся. Я хватаюсь за борт, чтобы не выпасть, но через пару минут адаптируюсь к тряске и рывкам и отпускаю его. Другие грузовики неспешно катятся впереди нас, во главе колонны – Джоанна.

Я совершенно спокойна, пока мы не подъезжаем к ограде. Я ожидаю увидеть тех же охранников, которые остановили нас по дороге сюда, но ворота открыты, и никого нет. У меня в теле начинается дрожь, сначала в груди, а потом и в руках. Едва встретив новых людей и спланировав действия, я забыла, что хотела прямиком ринуться в бой со смертельным исходом. Хотя я осознала, что моя жизнь стоит того, чтобы ее сохранять.

Колонна замедляет ход. Мы минуем ворота потихоньку, будто кто-нибудь вот-вот выпрыгнет из кустов и нас остановит. Но вокруг тихо, только стрекочут цикады в деревьях вдали, да рокочут моторы.

– Думаешь, все уже началось? – спрашиваю я Фернандо.

– Сложно сказать, – отвечает он. – У Джанин много информаторов. Наверняка ей сообщили, что должно произойти нечто, и она отозвала всех верных ей лихачей в штаб-квартиру Эрудиции.

Я киваю и вспоминаю о Калебе. Он был одним из информаторов. Интересно, почему он настолько верил в то, что внешний мир надо скрыть от нас любой ценой, даже предавая самых близких людей? Очевидно, для него значение имела только Джанин.

– Ты никогда не встречал парня по имени Калеб? – спрашиваю я.

– Калеб, – повторяет Фернандо. – Да, у нас в группе неофитов был такой. Умнейший, но… как обычно их называют? А, подхалим.

Он ухмыляется.

– Среди неофитов было две группы. Тех, кто приветствовал все, исходящее от Джанин, и тех, кто этого не делал. Я принадлежал ко второй, сама понимаешь. А Калеб – к первой. Почему ты спросила?

– Я его встречала, когда находилась в плену.

У меня такой отстраненный голос, что я сама себе удивляюсь.

– Просто любопытно, – добавляю я.

– Я бы не стал его строго судить, – говорит Фернандо. – Джанин обладает исключительным даром убеждения, особенно по отношению к людям, лишенным природной критичностьи. А у меня таковая имеется.

Я гляжу мимо него, на горизонт, который становится все чище, чем ближе мы к городу. Ищу взглядом два шпиля на вершине Втулки и нахожу их. Мне становится и лучше, и хуже одновременно. Ведь я хорошо знаю это здание, и скоро мы будет на месте.

– У меня тоже, – отвечаю я Фернандо.

Глава 41

К тому времени, когда мы въезжаем в город, разговоры прекращаются. Все сидят с бледными лицами и сжатыми губами. Маркус рулит, лавируя между ямами размером с человека и обломками разбитых автобусов. Когда мы минуем район города, в котором живут бесфракционники, вокруг становится заметно чище.

Потом я слышу выстрелы. С большого расстояния они кажутся просто громкими хлопками.

На мгновение я теряю ориентацию. Вижу перед собой стоящих на коленях лидеров Альтруизма, лихачей с пустыми лицами и оружием в руках. Мою мать, которая идет навстречу пулям. Уилла, падающего на землю. Кусаю себя за кулак, чтобы не закричать. Боль возвращает меня к реальности.

Мама говорила мне, надо быть храброй. Если бы она знала, что ее смерть заставит меня столько бояться, пожертвовала бы она своей жизнью с такой же решимостью или нет?

Отделяясь от колонны грузовиков, Маркус сворачивает на Мэдисон-авеню. Когда нам остается два квартала до Мичиган-авеню, где идет бой, он сворачивает в переулок и глушит мотор.

Фернандо выпрыгивает из кузова и протягивает мне руку.

– Пошли, бунтарь, – подмигивает он.

– Что? – спрашиваю я, и с его помощью сползаю с борта.

Он открывает свою сумку. Там полно синей одежды. Начинает перебирать ее, кидая вещи то мне, то Кристине. Я беру футболку и джинсы.

– Бунтарь, – отвечает он. – Существительное. Человек, который действует вопреки воле существующей власти, но не обязательно воинственно.

– Тебе надо всему дать определение? – Кара проводит пальцами по своим матовым светлым волосам и убирает выбившиеся пряди. – Мы просто что-то делаем вместе, так получилось. Нет нужды присваивать звания.

– Так уж сложилось, что я люблю все систематизировать, – приподнимает черные брови Фернандо.

Я внимательно гляжу на него. Последний раз я вламывалась в штаб-квартиру фракции с оружием в руках, и позади меня оставались трупы. Теперь я хочу, чтобы все было по-другому. Мне это необходимо.

– А мне нравится. Бунтарь. Просто идеально.

– Видишь? – говорит Каре Фернандо. – Я не одинок.

– Поздравляю, – сухо отвечает она.

Я рассматриваю вещи, предназначенные для меня. Остальные уже снимают верхнюю одежду.

– Нет времени скромничать, Сухарь! – яростно глядя на меня, говорит Кристина.

Я знаю, что она права, поэтому снимаю красную рубашку и надеваю синюю футболку. Оглядываюсь на Фернандо и Маркуса и переодеваю брюки. Джинсы приходится закатать в четыре оборота. Когда я затягиваю ремень, они сморщиваются, как мятый бумажный пакет.

– Она только что назвала тебя «Сухарем»? – спрашивает Фернандо.

– Ага, – отвечаю я. – Я перешла в Лихачество из Альтруизма.

– Ого, – хмуро говорит он. – Громадный прыжок. Такой разрыв личностных ценностей сейчас практически невозможен, генетически.

– Частенько личностные ценности не имеют никакого отношения к выбору фракции, – вспоминаю слова матери. Она ушла из Лихачества не потому, что не подходила фракции по личным качествам – просто быть дивергентом в Альтруизме намного безопаснее. Еще Тобиас, который выбрал Лихачество, чтобы сбежать от отца.

– Есть множество факторов, – добавляю я.

Чтобы сбежать от человека, который стал моим союзником. Я чувствую укол вины.

– Говори в таком стиле дальше, и они никогда не поймут, что ты не эрудит, – отвечает Фернандо.

Я провожу расческой по волосам и убираю их за уши.

– Вот, – Кара поднимает с моего лица прядь волос и закалывает их серебристой заколкой, как обычно делают девушки-эрудиты.

Затем Кристина достает пистолеты.

– Возьмешь? – спрашивает она. – Или предпочитаешь шокер?

Я гляжу на оружие в ее руке. Если я не возьму шокер, то буду совершенно беззащитна перед теми, кто с радостью станет стрелять в меня. Если возьму, то признаюсь в своей слабости на глазах у Фернандо, Кары и Маркуса.

– Знаешь, что бы сказал Уилл? – говорит Кристина.

– Что? – спрашиваю я дрожащим голосом.

– Заявил бы тебе, что пора с этим покончить, – отвечает она. – Бросить иррациональную чушь и взять хренову пушку.

Уилл терпеть не мог ничего иррационального. Кристина права. Она знала его лучше меня.

И она, потерявшая тогда столь дорогого человека, оказалась способна простить меня, сделать практически невозможное. Поменяйся мы местами, я бы не смогла так. Почему мне трудно простить себя?

Я смыкаю пальцы на рукояти пистолета, который протягивает мне Кристина. Металл еще теплый. Я чувствую, как пробуждаются воспоминания о том, как я застрелила Уилла. Я пытаюсь придавить этот кошмар, но память не поддается. Я отпускаю рукоятку.

– Шокер – совершенно нормальный выбор, – улыбается Кара, снимая волосок с рукава. – Если хочешь знать мое мнение, то лихачи слишком заморочены на оружии.

Фернандо протягивает мне шокер. Мне хочется выразить Каре благодарность, но она уже переключилась на другое.

– Как мне эту штуку спрятать? – спрашиваю я.

– Просто не беспокоиться.

– Хорошо.

– Нам пора, – говорит Маркус, глядя на часы.

Мое сердце бьется с такой силой, что я ощущаю каждую проходящую секунду, но все остальное будто онемело. Я едва чувствую землю у себя под ногами. Никогда еще я так не боялась. Это вообще лишено всякой логики, учитывая то, что я видела и проделывала в симуляциях.

А может, и нет. Что бы там альтруисты не хотели рассказать остальным, до того, как произошло нападение, Джанин предприняла срочные и совершенно ужасные меры, чтобы остановить их. А я сейчас пытаюсь завершить их дело, за которое погибла фракция, в которой я родилась. Сейчас на карту поставлено много больше, чем моя жизнь.

Я и Кристина идем впереди. Бежим по чистым и ровным тротуарам Мэдисон-авеню, мимо Стэйт-стрит, к Мичиган-авеню.

Полквартала до штаб-квартиры Эрудиции. Я внезапно останавливаюсь.

Перед нами стоят в четыре ряда люди, одетые в черное и белое, на расстоянии в полметра друг от друга, с поднятыми на изготовку ружьями и пистолетами. Я моргаю, и у меня перед глазами лихачи, управляемые симуляцией, в районе Альтруизма. Возьми себя в руки! Возьми себя в руки, возьми себя в руки… Я снова моргаю. Передо мной опять правдолюбы. Некоторые одеты сплошь в черное, но они – не лихачи. Если не буду аккуратна, то забуду, где я и зачем здесь оказалась.

– О боже мой, – восклицает Кристина. – Сестра, родители… если они…

Она смотрит на меня, и я понимаю, о чем она думает. Я такое уже чувствовала. Где мои родители? Я должна их найти. Но если ее мать и отец среди правдолюбов, под контролем симуляции, с оружием в руках, то она ничем не сможет им помочь.

Интересно, есть ли в их рядах Линн?

– Что нам делать? – спрашивает Фернандо.

Я делаю шаг навстречу правдолюбам. Может, программа не заставит их стрелять. Смотрю в остекленевшие глаза женщины в белой блузке и черных брюках. Она выглядит так, будто только что вернулась с работы.

Бах. Я инстинктивно падаю на землю, прикрываю голову руками и ползу обратно, к ногам Фернандо. Он помогает мне встать.

– А можно было этого не делать? – спрашивает он.

Я наклоняюсь вперед и смотрю в переулок, отделяющий нас от штаб-квартиры Эрудиции. Там тоже стоят правдолюбы. Я не удивлюсь, если их плотное кольцо окружает район Эрудиции со всех сторон.

– Есть другая дорога к штаб-квартире? – спрашиваю я Кару.

– Мне неизвестно, – отвечает она. – Если только тебе не пришло настроение попрыгать с крыши на крышу.

Усмехается. В ее понимании это шутка. Я приподнимаю брови.

– Подожди, – вставляет она. – Ты же не хочешь сказать…

– Крыши? – спрашиваю. – Нет. Окна.

Сворачиваю влево, стараясь ни на дюйм не приближаться к правдолюбам. Здание слева от меня близко подходит к зданию штаб-квартиры Эрудиции, там, дальше. Наверняка есть окна напротив друг друга.

Кара что-то бормочет о чокнутых лихачах, но бежит следом. Фернандо, Кристина и Маркус присоединяются к нам. Я пытаюсь открыть дверь здания, но она заперта.

– Отойдите, – приказываю я. И я решаюсь. Достаю пистолет, навожу на замок, прикрываю лицо рукой и стреляю. Раздается громкий удар, который отдается звоном в ушах. Замок сломан.

Я захожу внутрь. Впереди – длинный коридор с дверьми по обе стороны, некоторые открыты, другие закрыты. В одной из комнат я вижу ряды старых парт и классные доски, прямо как домах района Лихачества. Воздух затхлый, смесь запаха библиотечных книг и чистящего раствора.

– Когда-то здесь было офисное здание, – поясняет Фернандо. – Эрудиты переделали его в учебное для проходящих инициацию. После серьезных перестроек в штаб-квартире около десяти лет назад, когда все здания напротив Миллениума объединили, они перестали проводить свои занятия. Слишком старый дом, трудно усовершенствовать.

– Спасибо за урок истории, – усмехается Кристина.

В конце коридора я захожу в один из классов и оглядываюсь вокруг. Вижу заднюю стену штаб-квартиры Эрудиции, но там нет окон на уровне первого этажа.

Я замираю. Прямо передо мной – только на улице – стоит девочка-правдолюб, держа в руке пистолет с длинным дулом. Она совершенно неподвижна, я даже не могу сказать, дышит ли она.

Высунув голову наружу, я ищу окна выше. Наверху, в здании школы их вообще-то много. У штаб-квартиры Эрудиции – одно, на высоте третьего этажа.

– Хорошие новости, – произношу я. – Я нашла способ, как нам перебраться.

Глава 42

Мы расходимся по зданию, разыскивая технические помещения. Нужна лестница. Я слышу, как скрипят кроссовки по плитке, возгласы. «Нашел… нет, подожди, тут только швабры». «Какой длины нужна лестница? Ведь стремянка не подойдет?»

Я вбегаю в класс на третьем этаже, который расположен напротив штаб-квартиры Эрудиции. С третьей попытки открываю нужное окно.

Затем кричу: «Эгей!» Тут же прячусь, но выстрелов не слышно. Хорошо, думаю я, значит, они не реагируют на шум.

Кристина быстрым шагом входит в класс, неся под мышкой лестницу. Остальные входят следом.

– Нашла! Думаю, она достаточно длинная, надо только ее выставить прямо.

Она слишком поспешно поворачивается и заезжает концом лестницы Фернандо в плечо.

– Ой! Прости, Нандо.

От удара у него слетают с носа очки. Улыбнувшись, он убирает их в карман.

– Нандо? – переспрашиваю я. – Разве эрудитам дают прозвища?

– Когда хорошенькая девушка называет тебя по прозвищу, вполне логично отзываться, – отвечает он.

Кристина отворачивается. Сначала я думаю, что она стесняется, но потом вижу, ее лицо перекосилось, будто он дал ей пощечину, а не сделал комплимент. Слишком мало времени прошло со смерти Уилла, чтобы флиртовать.

Я помогаю Кристине выставить конец лестницы в окно. Постепенно мы выдвигаем ее к соседнему зданию. Маркус помогает нам. «Опля», – говорит Фернандо, когда мы стукаем ею в окно напротив.

– Теперь пора разбить стекло, – говорю я.

Фернандо достает из кармана специальное устройство и протягивает мне.

– Думаю, ты бросишь точнее всех.

– Я бы на это не рассчитывала, – отвечаю я. – Правая рука у меня еще не работает, придется бросать левой.

– Я брошу, – говорит Кристина.

Нажимает кнопку на ребре диска и бросает через переулок, снизу вверх. Я, сжав кулаки, жду. Он ударяет в подоконник и катится по стеклу. Вспышка оранжевого света, и окна – а вместе с ним соседние, по бокам, сверху и снизу – разлетаются на сотни крошечных осколков и осыпают стоящих внизу правдолюбов.

Правдолюбы одновременно поворачиваются и начинают стрелять вверх. Все падают на пол, но я не двигаюсь. Часть меня восхищается идеальной синхронностью стрельбы, другая содрогается от омерзения, видя, как Джанин Мэтьюз превратила еще одну фракцию из людей в технические детали. Ни одна из пуль не попадает даже в класс.

Правдолюбы не дают второго залпа, и я гляжу на них сверху. Они снова в том положении, в котором были до стрельбы. Половина лицом к Мэдисон-авеню, другая – к Вашингтон-стрит.

– Они реагируют только на движение, так что… не падайте вниз, – советую я. – Тот, кто пойдет первым, должен будет закрепить лестницу на противоположном конце.

Подмечаю, что Маркус, которому пристало бы самоотверженно предложить свою кандидатуру, молчит.

– Сегодня не в настроении быть Сухарем, Маркус? – спрашивает Кристина.

– Будь я на твоем месте, я бы выбирал, кого оскорблять, – отвечает он. – Пока я единственный человек, который точно знает, что мы ищем.

– Это угроза?

– Пойду я, – говорю я прежде, чем Маркус успевает ответить. – Я ведь тоже Сухарь, отчасти?

Кладу шокер и залезаю на парту, чтобы лучше пристроиться у окна. Кристина держит лестницу сбоку, и я начинаю лезть вперед.

Выбравшись в окно, ставлю ноги на продольные перекладины, а руки – на ступени. Лестница крепкая, насколько надежным может быть алюминий. Она прогибается и поскрипывает под моим весом. Я стараюсь не смотреть вниз на правдолюбов; не думать о том, что в любой момент они могут поднять оружие и начать пальбу.

Быстро дыша, я гляжу вперед, туда, куда мне надо попасть. Окно штаб-квартиры Эрудиции. Еще несколько ступеней.

По переулку дует ветер, толкая меня в сторону. Я вспоминаю, как забиралась на колесо обозрения с Тобиасом. Там он меня придерживал. А сейчас мне помочь некому.

Я мельком бросаю взгляд на землю внизу. Кирпичи, совсем маленькие. Правдолюбы, порабощенные Джанин. Ползу дальше, руки болят, особенно правая.

Лестница дергается, съезжая ближе к краю оконной рамы. Кристина крепко держит за другой конец, но он почти сползает с подоконника на противоположной стороне. Я сжимаю зубы и почти не двигаюсь. Переставить обе ноги сразу не получится. Придется позволить лестнице слегка соскользнуть. Осталось четыре ступеньки.

Вся конструкция дергается влево, а затем, когда я переставляю вперед правую ногу, то промахиваюсь.

Мое тело съезжает вбок, и я вскрикиваю, обхватывая остов руками. Ноги болтаются в воздухе.

– Ты в порядке? – окликает меня Кристина.

Я не отвечаю. Поднимаю ноги, поджимаю к телу. От моего рывка лестница еще больше съехала в сторону. Опирается на считаные миллиметры бетона.

Я решаю двигаться быстрее. Бросаюсь к подоконнику в тот самый момент, когда она соскальзывает. Хватаюсь за твердую поверхность, кожу царапает бетон. Позади меня мои товарищи вскрикивают.

Стиснув зубы, я подтягиваюсь. Правое плечо заходится от боли. Перебирая ногами по кирпичной кладке, я пытаюсь зацепиться носками ног, но не получается. Сквозь зубы кричу, подтягиваясь на руках. Половина моего тела оказывается внутри, другая – свисает снаружи. Хорошо хоть Кристина не позволила лестнице опуститься низко, и правдолюбы не стреляют в мою сторону.

Я влезаю в окно штаб-квартиры Эрудиции. Это туалет. Я падаю на пол, левым плечом вниз, и пытаюсь перевести дыхание и стерпеть боль. По лбу течет пот.

Из кабинки выходит женщина-эрудит, я вскакиваю на ноги и выхватываю пистолет, наставляя на нее, не думая ни мгновения.

Она замирает, подняв руки вверх. К ее туфле прилип клочок туалетной бумаги.

– Не стреляй! – кричит она, выпучив глаза.

Я вспоминаю, что одета, как эрудит. Опускаю оружие.

– Приношу извинения, – я пытаюсь изобразить официальный тон, нормальный для эрудитов. – Я немного разнервничалась с учетом происходящего. Необходимо забрать результаты исследований из… лаборатории 4-А.

– Несколько неразумно, – отвечает женщина.

– Информация исключительной важности, – я пытаюсь изобразить самодовольство, как часто делали те эрудиты, которых я встречала. – Я бы предпочла, чтобы ее не изрешетили пулями.

– Вряд ли в моей компетенции отговорить вас от этой попытки, – отвечает она. – Если не возражаете, я вымою руки и вернусь в укрытие.

– Совершенно верно, – отвечаю я и решаю не говорить ей про туалетную бумагу на туфле.

Оборачиваюсь к окну. На той стороне переулка Кристина и Фернандо пытаются поднять лестницу в прежнее положение и поставить обратно на подоконник. Хотя у меня болят руки, я высовываюсь из окна и хватаю лестницу за край и держу ее, пока Кристина ползет.

Наш «мост» устоял, и Кристина перебирается без проблем. Она сменяет меня, а я придвигаю к двери мусорный бак. Потом сую пальцы под холодную воду, чтобы не болели ссадины.

– Очень умно, Трис, – бормочет Кристина.

– Незачем удивляться.

– Просто… Ты же показала склонность и к Эрудиции, так?

– Какая разница? – отрезаю я. – Фракции уничтожены, и это уже не имеет значения.

Я еще никогда такого не говорила. Даже не думала. Но с удивлением понимаю, что верю в эти слова и согласна с Тобиасом.

– Я не пыталась тебя обидеть, – говорит Кристина. – Склонность к Эрудиции – совсем не плохо. Особенно сейчас.

– Извини, я просто… перенервничала. Вот и все.

Маркус влезает в окно и плюхается на кафельный пол. Кара справляется с задачей на удивление ловко, будто перебирает струны банджо, а не ступеньки на высоте третьего этажа, едва касаясь их ступнями.

Фернандо ползет последним. Он в том же положении, что и я, на лестнице, закрепленной только с одного конца. Я подхожу ближе к окну, чтобы предупредить его, если «мост» начнет соскальзывать.

Фернандо, у которого, как я думала, проблем будет меньше всех, движется совершенно неуклюже, хуже всех остальных. Наверное, он всю жизнь провел за книгами и компьютером. Медленно ползет вперед, его лицо краснеет, он держится за ступеньки с такой силой, что кисти становятся пятнисто-красными.

Он достигает середины, но вдруг я замечаю, как что-то вываливается у него из кармана. Очки.

– Фернан!.. – начинаю орать я.

Слишком поздно.

Очки ударяются о перекладину и, крутясь, падают дальше, на тротуар.

По рядам правдолюбов будто прокатывается волна. Они поднимают оружие и начинают стрелять вверх. Фернандо вскрикивает и распластывается на лестнице. Одна из пуль ранит его ногу. Куда попали остальные, я не вижу, но понимаю, что они достигли цели – между степенек течет кровь. Судя по всему, раны серьезные.

Фернандо смотрит на Кристину, его лицо сереет. Кристина бросается вперед, в окно, чтобы схватить его за руки.

– Не будь дурой! – слабеющим голосом произносит он. – Оставь меня.

Это – его последние слова.

Глава 43

Кристина отходит назад. Мы стоим как вкопанные.

– Не хочу показаться бессердечным, – напоминает Маркус, – но лучше идти, пока сюда не ворвались лихачи и бесфракционники.

Я слышу стук по подоконнику и быстро поворачиваю голову. На долю секунды мне кажется, что Фернандо забирается внутрь. Но это всего лишь капли дождя.

Мы выходим из туалета следом за Карой. Теперь она – наш командир. Она лучше всех знает штаб-квартиру Эрудиции. Сначала Кристина, потом Маркус, за ним – я. Мы оказываемся в коридоре, точно таком же, как все остальные в здании. Сером, ярко освещенном, безжизненном.

Но сейчас тут жизни куда больше, чем раньше. Снуют люди в синих одеждах Эрудиции, группами и по одиночке. Они возбужденно кричат. «Они у входных дверей! Уходите как можно выше!» «Они вывели из строя лифты! Быстро к лестницам!» И внезапно, посреди хаоса, я вспоминаю, что оставила шокер в том пустом классе. И я снова на миг ощущаю себя безоружной.

Мимо нас бегут и предатели-лихачи, но они поспокойнее, чем эрудиты. Интересно, что смогут сделать в таком кошмаре Джоанна, члены Товарищества и альтруисты? Будут ухаживать за ранеными? Или закроют невинных эрудитов от оружия лихачей своими телами, погибая во имя мира?

Я вздрагиваю. Кара ведет нас к лестнице в конце коридора, и мы присоединяемся к толпе перепуганных эрудитов. Один пролет, два, три. Потом Кара высовывается в дверной проем, прижав пистолет к груди.

Я помню – это мой этаж.

У меня путаются мысли. Я здесь едва не умерла. И я жаждала смерти.

Я замедляю шаг и отстаю. Не могу справиться с шоком, хотя бегущие позади подгоняют меня, Маркус что-то вопит, но глухо, как сквозь вату. Кристина возвращается, хватает меня за руку и тащит вперед, к комнате «КОНТРОЛЬ А».

На посту управления стоят ряды компьютеров, но я их не различаю. Глаза будто покрыла пленка. Я моргаю, пытаясь избавиться от нее. Маркус сидит за одним, Кара – за другим. Они перешлют всю информацию с компьютеров Эрудиции к остальным фракциям.

Позади меня открывается дверь.

– Что вы тут делаете? – слышу я голос Калеба.

Я сразу прихожу с себя, оборачиваюсь и вижу пистолет в его руке.

У него глаза нашей матери – тускло-зеленые, почти серые, но цвет рубашки оттеняет их, делая ярче.

– Калеб, – спокойно отвечаю я. – А ты как сам думаешь?

– Я пришел, чтобы остановить вас! – кричит он дрожащим голосом. Его пальцы, вцепившиеся в оружие, трясутся.

– Мы здесь, чтобы спасти информацию Эрудиции, которую хотят уничтожить бесфракционники. Тебе не стоит нас останавливать.

– Неправда, – он дергает головой в сторону Маркуса. – Зачем вы его привели, если не пытаетесь найти кое-что еще? Нечто, более важное для него, чем все данные Эрудиции, вместе взятые?

– Она тебе рассказала? – спрашивает Маркус. – Тебе, ребенку?

– Сначала ничего не объясняла, – отвечает Калеб. – Но потом передумала. Джанин хотела, чтобы я сделал собственный выбор!

– Факт состоит в том, что она слишком боялась реальности, а альтруисты – нет. И не боятся. Как и твоя сестра. К ее чести.

Меня просто перекашивает. Хочется ударить Маркуса даже тогда, когда он делает мне комплимент.

– Моя сестра, – тихо говорит Калеб, снова глядя на меня. – Она просто не знает, во что ввязалась. Не знает, что ты хочешь всем показать… ведь это разрушит все!

– Мы здесь, чтобы исполнить предназначение! – срывается на крик Маркус. – Мы выполнили одну задачу и теперь надо решить следующую!

Я не знаю, о чем говорит Маркус, но Калеб явно не удивлен.

– Нас никто сюда не посылал, – отвечает он. – И мы отвечаем за все только перед самими собой.

– Такой тип мышления, зацикленный на собственной личности, вполне нормален, насколько я уже понял, для тех, кто слишком долго общается с Джанин Мэтьюз. Ты настолько не желаешь снизить уровень комфорта, что эгоизм начисто лишает тебя человечности!

Мне плевать, что будет сказано дальше. Пока Калеб таращится на Маркуса, я разворачиваюсь и бью ему ногой по запястью. Удар потрясает его, пистолет выпадает из руки. Я подтягиваю оружие к себе носком ноги.

– Тебе лучше поверить мне, Беатрис, – у него подбородок дрожит.

– После того, как ты помогал меня мучить? После того, как ты позволил ей убивать меня?

– Я не помогал ей в этом…

– Но ты ее не остановил! Ты был там и просто смотрел…

– Что я мог сделать?

– Ты мог хотя бы попытаться, трус! – кричу я так, что мое лицо краснеет, а на глазах выступают слезы. – Пусть и неудачно, если ты любил меня!

Я судорожно вдыхаю. Слышу только щелканье клавиатуры. Кара занята делом. Калебу нечего ответить. Умоляющее выражение лица сменяется пустым.

– Вы не найдете здесь ничего, – заявляет он. – Она не станет хранить такие важные файлы на компьютерах общего доступа. Так нелогично.

– Значит, она его не уничтожила? – спрашивает Маркус.

Калеб качает головой.

– Она не верит, что можно уничтожить информацию. Только ее носитель.

– И слава богу, – вздыхает Маркус. – Где она его хранит?

– Я не собираюсь больше говорить, – отвечает Калеб.

– Думаю, я знаю, – подаю голос я. Калеб сказал, она не станет хранить файл на компьютерах общего доступа. Значит, она держит его у себя в кабинете либо в лаборатории, про которую говорила мне Тори.

Калеб даже не смотрит на меня.

Маркус подбирает револьвер и крутит на пальце, так, что он оказывается рукояткой вперед. Потом взмахивает рукой и ударяет Калеба в челюсть. Глаза парня закатываются, и он падает на пол.

И откуда только Маркус так хорошо владеет этим приемом?

– Нельзя было позволить ему убежать и предупредить остальных, – говорит Маркус. – Пойдем. С остальным Кара справится сама.

Кара кивает, не отрывая взгляда от экрана. С мерзким ощущением в животе я иду следом за Маркусом и Кристиной прочь с поста управления, к лестнице.

Теперь в коридоре пусто. На плитках пола валяются клочки бумаги, видны отпечатки ног. Маркус, Кристина и я мчимся к лестнице. Я гляжу на его затылок, туда, где сквозь коротко стриженные волосы проглядывают кости черепа.

Внезапно вспоминаю лишь свист ремня, летящего в Тобиаса. А теперь еще и рукоять револьвера, ударяющую в челюсть брата. Мне плевать, что он сделал Калебу, я бы сама так поступила. Но он причиняет боль другим людям и одновременно является самоотверженным лидером Альтруизма. Это меня бесит. Все мысли путаются.

В особенности потому, что я его выбрала. Его вместо Тобиаса.

– Твой брат предатель, – говорит Маркус, когда мы сворачиваем за угол. – Он заслуживал и худшего. Поэтому не надо так на меня смотреть.

– Заткнись! – кричу я, толкая его к стене. Он очень удивлен и не сопротивляется. – Я тебя ненавижу, ты это знаешь! Ненавижу за то, что ты ему сделал, и я имею в виду не Калеба.

Придвигаюсь ближе к его лицу.

– Если я сама, может, и не застрелю тебя, то уж точно не стану мешать сделать это другим, – шепотом добавляю я. – Моли Бога, чтобы мы не оказались в такой ситуации.

Он смотрит на меня, внешне безразлично. Я отпускаю его и снова бегу к лестнице. Кристина следом, Маркус в паре шагов позади.

– Куда теперь? – спрашивает она.

– Калеб признался, что она не станет хранить файл на компьютере общего пользования. Насколько мне известно, у Джанин два личных компьютера. Один в кабинете, другой – в лаборатории, – объясняю я.

– Тогда какой из них надо найти первым?

– Тори сказала, что лаборатория Джанин защищена безумными средствами охраны. А у нее в кабинете я была. Совершенно обычная комната.

– Значит… в лабораторию.

– На самый верх.

Мы практически подлетаем к двери, ведущей на лестницу. Я распахиваю ее, и мы видим группу детей-эрудитов, несущихся вниз. Я прижимаюсь к перилам и начинаю проталкиваться вверх, толкаясь локтями и не глядя на их лица, будто здесь не люди, а просто масса, которую надо сдвинуть в сторону.

Я жду, что поток постепенно иссякнет, но на следующем этаже он становится только плотнее. Толпа в синем, освещенная бледно-голубыми лампами. И лишь белки глаз яркие, как фонари, в контраст всему остальному. На лестнице эхом отдаются испуганные рыдания, больше похожие на вопли демонов в бетонном колодце.

Когда мы добираемся до лестничной площадки седьмого этажа, толпа начинает редеть, а потом и вовсе исчезает. Я провожу ладонями по плечам, чтобы стряхнуть волоски, пыль с рукавов и частички кожи всех тех, кого мне пришлось расталкивать. С площадки мне виден конец лестницы.

А еще тело охранника, рука которого свисает со ступеньки, и бесфракционник с повязкой на глазу.

Эдвард.

– Кого я вижу, – произносит Эдвард. Он стоит наверху короткого лестничного марша, всего в семь ступенек, я – внизу. Между нами лежит предатель-лихач, с остекленевшими глазами и темным пятном на груди. Видимо, Эдвард, застрелил его.

– Странный наряд для той, которая вроде бы ненавидит эрудитов, – продолжает он. – Я думал, ты дома осталась, ждать, когда твой любимый вернется героем.

– Как ты уже мог догадаться, – я поднимаюсь на одну ступеньку, – этого и не предполагалось.

Синеватый свет отбрасывает резкие тени на впадины на щеках Эдварда. Он протягивает руку за спину.

Если он здесь, значит, Тори там, наверху. Следовательно, Джанин может быть мертва.

Я чувствую, как сзади подходит Кристина, слышу ее дыхание.

– Мы пойдем дальше, – говорю я, преодолевая очередную ступеньку.

– Сомневаюсь, – отвечает он, выхватывая пистолет. Я бросаюсь вперед, над телом охранника. Эдвард стреляет, но мои руки уже на его запястье, и я сбиваю ему прицел.

Звенит в ушах, я с трудом удерживаю равновесие на теле охранника.

Кристина бьет кулаком, через меня. Попадает Эдварду в нос. Я теряю равновесие и падаю на колени, вцепляясь ногтями в его кисть. Эдвард падает на меня, и я ударяюсь головой о бетонную поверхность. В спину впивается рука мертвого охранника.

Маркус подбирает пистолет Эдварда и наставляет на нас.

– Вставай, Трис, – говорит он мне. – А ты – не шевелись, – добавляет он, обращаясь к Эдварду.

Я нащупываю край ступеньки, выбираюсь из-под Эдварда, слезая с мертвого охранника, и встаю. Эдвард садится прямо на убитого им предателя-лихача – как на подушку. Держится за бок обеими руками.

– Ты в порядке? – спрашиваю я Кристину.

– А-а, – с перекошенным лицом отвечает она. – Ага. Попало сбоку, но кость не задета.

Я протягиваю руки, чтобы помочь.

– Беатрис, нам придется оставить ее, – говорит Маркус.

– Что это значит? – кричу я. – Мы не можем! Случится что-нибудь нехорошее!

Маркус тычет мне пальцем в грудину, меж ключиц, наклоняясь ко мне.

– Слушай меня внимательно, – шипит он. – Джанин Мэтьюз укрылась в своей лаборатории при первых же признаках нападения. И это – самое безопасное место в здании. В любой момент она может решить, что эрудиты проиграли и лучше стереть информацию, чем рисковать тем, что кто-то найдет данные. Тогда наша операция будет провалена.

А я потеряю все, навсегда. Родителей, Калеба и, наконец, Тобиаса, который никогда не простит мне того, что я пошла на сотрудничество с его отцом, особенно если у меня не будет необходимых доказательств моей правоты.

– Нам придется оставить твою подругу – продолжает Маркус. У него несвежее дыхание. – Пошли, или мне придется идти одному.

– Он прав, – соглашается Кристина. – Времени нет. Я останусь здесь и не дам Эдварду пойти следом за вами.

Я киваю. Маркус убирает палец. На коже остается болезненное пятно. Я тру его, подымаясь вверх по лестнице и открывая дверь. Кристина улыбается мне сквозь боль, прижимая руку к бедру.

Глава 44

Следующая комната больше похожа на прихожую, широкая, недлинная, выложенная голубым кафелем на полу. Стены и потолок окрашены в синеватый оттенок.

Когда глаза приспосабливаются к яркому освещению и непривычному цвету, замечаю прямоугольник на стене слева и другой, справа. Просто две двери.

– Придется разделиться, – заявляю я. – Нет времени проверять их по очереди вместе.

– Тебе какая больше нравится? – спрашивает Маркус.

– Правая, – отвечаю я. – Нет, погоди, левая.

– Прекрасно. Я пойду в другую.

– Если я обнаружу компьютер, что делать дальше? – спрашиваю я.

– Если ты найдешь компьютер, то Джанин в твоих руках. Думаю, у тебя есть на уме пара способов заставить ее сделать то, что нужно. В конце концов, вряд ли она приучена терпеть боль.

Я киваю. Мы одновременно направляемся к своим целям. Мгновение назад я думала, что испытаю облегчение, расставшись с Маркусом. Но у меня появились новые проблемы. Что, если я не смогу преодолеть систему безопасности, которую, без сомнения, организовала Джанин, чтобы защититься от непрошеных гостей? А если не найду нужный файл?

Берусь за ручку двери. Замка, похоже, нет. Что имела в виду Тори, упоминая безумные меры защиты? Я думала, будут сканеры сетчатки, замки, коды. Пока что все открыто.

Что же тогда меня тревожит?

Я открываю дверь, а Маркус – свою. Мы переглядываемся. Я вхожу в следующее помещение.

Эта комната, как и прихожая, голубая. Везде на полу, стенах и потолке находятся панели, похожие на лампы дневного света.

Как только дверь закрывается, я слышу глухой удар, будто задвинулся засов. Хватаюсь за ручку и изо всех сил дергаю ее вниз, но она даже не сдвигается. Я в ловушке.

Со всех сторон меня пронизывают тоненькие, колющие лучики. Век недостаточно, чтобы защитить зрение, и приходится закрыть глаза ладонями.

Я слышу лишенный эмоций голос, похожий на женский.

– Беатрис Прайор, второе поколение. Фракция рождения – Альтруизм. Выбранная фракция – Лихачество. Дивергент, статус подтвержден.

Откуда эта комната знает, кто я такая?

– Текущий статус – посторонняя.

Раздается щелчок, и я слегка раздвигаю пальцы, чтобы посмотреть, не исчезли ли лучи. Они никуда не делись, но из устройств на потолке начинает идти цветной пар. Я инстинктивно прикрываю рот рукой. Несколько секунд смотрю на синий туман.

Внезапно оказываюсь в темноте, такой кромешной, что не вижу своей руки, даже очертаний пальцев. Мне надо искать следующую дверь, но я боюсь сдвинуться. Кто знает, что со мной случится, если я это сделаю?

Потом опять зажигается свет. Я стою в тренировочном зале Лихачества, там, где мы спарринговали, внутри круга. У меня столько воспоминаний, и все такие разные, начиная с триумфа, когда я победила Молли, и кончая ужасом, когда Питер забил меня до потери сознания. Я принюхиваюсь. Пахнет точно так же, как тогда. Потом и пылью.

За кругом – синяя дверь, которая не имеет к залу никакого отношения. Я хмурюсь.

– Посторонний, – говорит голос. Теперь он похож на голос Джанин, но, возможно, мне это только кажется. – У тебя пять минут на то, чтобы добраться до синей двери, пока не будет впрыснут яд.

– Что?

Я понимаю, что сказал голос. Яд. Пять минут. Надо ли удивляться? Это сделала Джанин. Такое же безумное творение, как и остальные дела. Я начинаю дрожать. Интересно, это действует яд? Ведь он уже повлиял на мой мозг.

Сосредоточься. Я не могу уйти. Надо продолжать или…

Или конец.

Я делаю шаг к двери, и на моем пути кто-то возникает. Невысокая девушка, светловолосая, худощавая, с темными кругами под глазами. Я сама.

Отражение? Я машу ей рукой, но она не отвечает мне.

– Привет, – говорю я. Она не шевелится. Этого я не ожидала.

Что здесь происходит? Я судорожно сглатываю, чтобы продуть заложенные уши, которые будто заткнуты ватой. Если все создала Джанин, то это тест на интеллект или логику. Значит, я должна четко мыслить. Я должна успокоиться. Я прижимаю руки к груди и с силой надавливаю, в надежде, что давление создаст такое же ощущение, как при объятиях, и придаст ощущение безопасности.

Не помогает.

Делаю шаг вправо, чтобы получить лучшую позицию относительно двери, и мой двойник тоже шагает в сторону, шаркая по земле и перегораживая дорогу.

Думаю, я знаю, что со мной будет, но надо попытаться. Я разгоняюсь и пытаюсь в последний момент обежать ее, но она готова. Хватает меня за раненое плечо и рывком разворачивает в сторону. Я ору от боли так, что начинает першить в горле. Она выкручивает мне руку, и я чувствую, будто мне в правый бок ножи колют. Начинаю опускаться на колени, и тут она бьет меня ногой в живот. Я падаю ничком, вдыхая пыль.

Сжимая руками живот, я понимаю, что поступила бы именно так, будь на ее месте. Чтобы победить, надо понять, как одержать верх над собой. Как же я могу быть бойцом, если она знает мои стратегии, наделена умом и силой не меньше, чем я?

Она снова бросается на меня, и я вскакиваю на ноги, стараясь не обращать внимания на боль. Сердце бьется еще быстрее. Я хочу обрушить на нее град ударов, но она начинает первой. Сначала я успеваю увернуться, но затем ее кулак попадает мне прямо в ухо, и я теряю равновесие.

Делаю пару шагов назад, надеясь, что она не станет меня преследовать. Зря. Снова набрасывается, хватает меня за плечи, дергает их и одновременно бьет коленом.

Я выставляю вперед обе руки, закрывая локтями живот, и резко толкаю ими изо всех сил. Она этого не ожидает и отшатывается назад, но не падает.

Я бегу на нее. В голову приходит желание двинуть ей ногой. Понимаю – у нее возникает такое же желание. Увертываюсь.

Как только что-то приходит в голову мне, подобная мысль появляется и у нее. В лучшем случае у нас будет ничья, но я должна победить и добраться до двери. Чтобы выжить.

Я пытаюсь подумать, но она снова бросается на меня. Мышцы на лбу напряжены от сосредоточенности. Хватает меня за руку, и я вцепляюсь в нее. Мы держим друг друга за предплечья.

Совершенно синхронно отводим назад локти и ударяем вперед. В последнее мгновение я наклоняюсь к ней. Мой локоть ударяет ей по зубам.

Мы кричим, обе. У нее по губам течет кровь, и мое предплечье тоже окровавлено. Она стискивает зубы, затем орет и бросается на меня с неожиданной силой.

Сбивает меня с ног, прижимает к полу коленями и пытается молотить кулаками по лицу. Я скрещиваю руки перед собой, и ее кулаки стучат по мне, будто камни.

Делая резкий выдох, я перехватываю ее запястье и тут замечаю, что краем глаз вижу мельтешащие точки.

Яд.

Сосредоточься.

Она пытается высвободиться, а я подтягиваю колено к груди. Потом, крякнув от натуги, отталкиваю и упираюсь ей ступней в живот. Толкаю. Лицо пылает огнем.

Головоломка. Кто выиграет в сражении двух идеально одинаковых бойцов?

Ответ. Никто.

Она подымается на ноги и вытирает губы ладонью.

Вывод. Мы не можем быть идеально одинаковы. В чем между нами разница?

Она снова движется на меня, но мне нужно время, чтобы подумать, и на каждый ее шаг вперед я делаю шаг назад. Комната начинает качаться, потом кружиться, я падаю набок и вцепляюсь пальцами в пол, чтобы удержаться.

У нас одинаковый вес, одинаковые навыки, одинаковый стиль мышления…

Я вижу дверь у нее за спиной и понимаю. У нас разные цели. Я должна добраться до информации, а она – охранять данные. Но даже в симуляции она не сможет биться с таким отчаянием, как я.

Я бегу к краю круга, где стоит стол. Мгновение назад он был пуст, но я знаю правила и умею управлять ими. На столе появляется пистолет, сразу же, как только я его представила.

Врезаюсь в стол. Перед глазами мельтешат точки, закрывая обзор. Я даже не чувствую боль от столкновения. Ощущаю биение пульса в щеках, словно сердце покинуло привычное место в груди и переместилось в мозг.

На другом конце комнаты перед моим двойником также возникает пистолет, он на полу. Мы обе протягиваем руки за оружием.

У меня сжимает горло, будто меня душат. В голове стучит, как от недостатка воздуха. Пульс пронизывает все тело.

На другом конце комнаты уже не мой двойник, преграждающий путь. Там Уилл. Нет, нет! Я заставляю себя вдохнуть. Яд прекращает доступ кислорода к моему мозгу. Просто галлюцинация внутри симуляции. Я судорожно выдыхаю.

На секунду снова вижу своего двойника, держащего в руке оружие. Но ее тоже трясет, и она держит ствол на максимальном удалении от себя. У нее тот же страх, что у меня. Но, нет – она не слепнет и не задыхается. Но она слаба почти как я.

Снова Уилл, глаза пустые, как в симуляции, желтый ореол волос над головой. По бокам нависают кирпичные дома, но позади него дверь, отделяющая меня от отца и брата.

Нет – от Джанин и от моей цели.

Я должна пройти. Должна.

Я подымаю пистолет, хотя у меня и болит плечо, прихватываю второй рукой поверх, чтобы крепче держать его.

– Я…

Я задыхаюсь, слезы текут по лицу и попадают в рот, я чувствую их соленый вкус.

– Прости.

Я делаю то, что не в состоянии сделать двойник. В нем нет такого отчаяния.

Я стреляю.

Глава 45

Я не могу видеть, как он умирает снова.

Я зажмуриваюсь, когда спусковой крючок пружинит обратно.

Спустя пару секунд я открываю глаза. На полу лежит та, другая Трис. Это – я.

Я бросаю пистолет и бегу к двери, едва не спотыкаясь о тело. Дергаю ручку и тащу на себя. Пальцы немеют. Я сцепляю их за спиной и сжимаю, чтобы они пришли в порядок.

Следующая комната вдвое больше, тоже залита голубым светом, но не таким ярким. В середине находится большой стол, на стенах висят фотографии, графики и списки.

Я глубоко дышу, и зрение приходит в норму. Пульс начинает успокаиваться. Среди снимков я замечаю фото меня самой, Тобиаса, Маркуса и Юрайи. Длинный список каких-то химических формул. Все перечеркнуты красным маркером. Видимо, Джанин разрабатывала сыворотки.

Слышу голоса и ругаю себя. Чем ты занимаешься? Поторопись!

– Имя моего брата, – доносится до меня. – Я хочу, чтобы ты его назвала.

Голос Тори.

Как она прошла симуляцию? Она тоже дивергент?

– Я его не убивала.

Теперь говорит Джанин.

– Думаешь, это освободит тебя от ответственности? Полагаешь, ты и так не заслужила смерти?

Тори даже не кричит, а завывает. Из ее рта изливается все горе, которое она сдерживала столько лет. Я иду к двери, видимо, слишком быстро, поскольку задеваю бедром за угол стола и вздрагиваю от боли.

– Причины моих действий за пределом твоего понимания, – заявляет Джанин. – Я хотела пожертвовать малым во имя общего блага, такого, которое ты никогда не осознавала, даже когда мы учились в одном классе!

Хромая, я добираюсь до двери из матового стекла. Она отъезжает в сторону, пропуская меня. Я вижу Джанин, прижавшуюся к стене, и Тори с пистолетом.

Между ними стеклянный стол, на котором стоит серебристая коробка. Компьютер. И клавиатура. Противоположная стена является огромным монитором.

Джанин смотрит на меня, но Тори не сдвигается ни на дюйм. Похоже, она даже не слышит моих шагов. У нее красное, залитое слезами лицо, рука дрожит.

Я совсем не уверена, что найду видеофайл. Пока Джанин жива, я могу заставить ее, но если она умрет…

– Нет! – ору я. – Нет, Тори!

Но ее палец уже на спусковом крючке. Я бросаюсь вперед изо всех сил, ударяя ее в бок. Раздается выстрел, и я слышу крик.

Ударяюсь головой о плитку. Плюю на звездочки перед глазами и снова бросаюсь на Тори. Откидываю оружие в сторону.

Идиотка, почему ты его не схватила?

Кулак Тори ударяет меня в шею. Я начинаю задыхаться, и она скидывает меня и ползет к пистолету.

Джанин сидит на полу у стены. Кровь течет по ее ноге. Ноге! Я со всей силы ударяю Тори по ее ране на бедре. Она орет от боли, а я резко вскакиваю.

Подбегаю к лежащему стволу, но Тори тоже не мешкает. Она обхватывает меня руками за ноги и дергает. Я грохаюсь на колени, но я все еще выше ее. Ударяю сверху вниз ей по ребрам.

Она стонет, но не останавливается. Я снова пытаюсь ползти, но она впивается зубами мне в руку. Боль несравнима с любой, которую мне доводилось испытывать от ударов или от пуль. Я воплю из всех сил. Слезы застилают глаза.

Я никогда не была бы способна на такое, если бы не необходимость отбить Джанин у Тори и получить то, что мне надо.

Я выдергиваю руку у нее изо рта, у меня темнеет в глазах от боли. Выбрасываю руку вперед, хватаю рукоятку. Разворачиваюсь и навожу пистолет на Тори.

Моя рука залита кровью, как и подбородок Тори. Стараюсь не обращать внимания ни на что и продолжаю целиться в Тори.

– Не думала, что ты предатель, Трис, – говорит она. Ее голос больше похож на рык зверя, а не человеческую речь.

– Ошибаешься, – отвечаю я, смаргивая слезы, чтобы лучше ее видеть. – Трудно объяснить прямо сейчас, но… я только прошу, поверь мне. Есть нечто важное, и только она знает, где…

– Это так! – шипит Джанин. – Оно на этом компьютере, Беатрис, и только я могу его найти. Если ты не поможешь мне выжить, оно умрет вместе со мной.

– Она лгунья, – возмущается Тори. – Если ты ей веришь, то ты дура и предатель одновременно, Трис!

– Я действительно ей верю. Ведь все абсолютно логично! Самая важная информация спрятана именно здесь, Тори!

Я делаю глубокий вдох и начинаю говорить тише.

– Пожалуйста, выслушай меня. Я ненавижу ее не меньше, чем ты. У меня нет никаких причин защищать ее. Я говорю тебе правду. Это действительно очень важно.

Тори молчит. На мгновение мне кажется – я ее убедила.

– Нет ничего важнее ее смерти, – произносит Тори.

– Если ты так считаешь, несмотря на мои доводы, то оставайся при своем мнении, – продолжаю я. – Но я не собираюсь позволить тебе убить ее.

Тори с трудом поднимается на колени, вытирая с подбородка мою кровь. Глядит мне прямо в глаза.

– Я – лидер Лихачества, – заявляет она. – Не тебе решать, что мне делать.

Прежде, чем я успеваю подумать…

И прежде, чем я понимаю, что надо стрелять…

Тори выхватывает из голенища сапога длинный нож, делает рывок вперед и вонзает Джанин острие в живот.

Я кричу. Джанин издает ужасный звук, смесь воя и бульканья. Тори сжимает зубы. «Джорж Ву», – произносит она имя своего брата. И я вижу, как нож снова входит в тело Джанин.

И ее глаза стекленеют.

Глава 46

Тори встает. С бешеными глазами поворачивается ко мне.

Я цепенею.

Все, что я сделала, чтобы попасть сюда – сговор с Маркусом, просьба о помощи к эрудитам, лестница на высоте третьего этажа, по которой пришлось ползти, выстрел в саму себя, пусть и в симуляции, – зря. Я принесла все в жертву, в том числе мои отношения с Тобиасом, жизнь Фернандо, собственное будущее в Лихачестве – и все напрасно.

Спустя мгновение открывается стеклянная дверь. В комнату врываются Тобиас и Юрайя, готовые к бою. Юрайя кашляет, наверное, от яда, но сражение окончено. Джанин мертва, Тори победила, а я – предатель-лихач.

Тобиас останавливается как вкопанный, едва не споткнувшись, когда видит меня. Его глаза расширяются.

– Она предатель, – говорит Тори. – Едва не застрелила меня, защищая Джанин.

– Что? – переспрашивает Юрайя. – Трис, она права? Почему ты вообще здесь?

Но я смотрю лишь на Тобиаса. Во мне загорается огонек надежды, но болезненной, смешанной с болью и виной за то, что я обманула его. Тобиас гордый, упертый, но он – мой. Может, он выслушает меня, и есть хоть один шанс, что все, сделанное мной, имеет смысл…

– Ты знаешь, почему я здесь, – тихо говорю я.

Протягиваю ему пистолет Тори. Он неуверенно подходит ко мне и забирает оружие.

– Мы нашли Маркуса в соседней комнате. Он застрял в симуляции, – говорит Тобиас. – Ты пришла сюда с ним.

– Да, – отвечаю я. Кровь от укуса Тори стекает по моей руке.

– Я тебе верил, – Тобиаса трясет от гнева. – А ты бросила меня и встала на его сторону?

– Нет, – я качаю головой. – Он мне кое-что объяснил, и сказанное моим братом, и услышанное от Джанин идеально согласовывалось с его словами. Я хотела знать правду. Так было необходимо.

– Правду.

Он хмыкает.

– Ты думаешь, что узнала правду от лжеца, предателя и социопата?

– Ты вообще о чем? – спрашивает Тори.

Я и Тобиас глядим друг на друга. Его синие глаза, обычно задумчивые, сейчас жесткие и осуждающие. Будто снимают с меня слой за слоем, докапываясь до сути.

– Я так считаю, – отвечаю я. Делаю паузу, чтобы вдохнуть. Я его не убедила. Я проиграла, и, наверное, сейчас прозвучат мои последние слова, а потом они меня арестуют.

– А еще я думаю, что лжец – ты! – дрожащим голосом произношу я. – Ты говорил, что любишь меня, доверяешь мне, считаешь более восприимчивой по сравнению с остальными. Но в первое же мгновение, когда вся вера и любовь подверглись проверке делом, они разлетелись в прах!

Я плачу, но не стыжусь слез.

– Значит, ты лгал мне… точно врал, потому, что я не могу поверить в то, что твоя любовь настолько хилая.

Я подхожу к нему ближе, чтобы нас больше никто не слышал.

– Я – все та же, которая скорее умрет, чем убьет тебя, – я вспоминаю симуляцию. Вспоминаю биение его сердца под моей ладонью. – Я именно та, кого ты хорошо знаешь. И сейчас я хочу сказать тебе, что знаю я… знаю, как информация изменит все. Все, что мы делали, и то, что собираемся предпринять.

Гляжу на него, будто пытаюсь мысленно передать свое понимание, но это невозможно. Он отворачивается, и я не уверена, что он вообще меня слушал.

– Хватит, – говорит Тори. – Уведите ее вниз. Ее будут судить вместе с остальными военными преступниками.

Тобиас не двигается с места. Юрайя берет меня за руку и тащит за собой. Через лабораторию, комнату света, голубой коридор. Там нас встречает Тереза, бесфракционница. С любопытством наблюдает за нами.

Когда мы оказываемся на лестнице, я чувствую, как что-то тычется мне в бок. Я вижу в руке Юрайи бинт. Беру, пытаюсь улыбнуться в знак благодарности, но не получается.

Мы спускаемся по лестнице, я обматываю руку, обходя валяющиеся тела и стараясь не вглядываться в мертвые лица. Юрайя придерживает меня за локоть, чтобы я не упала. Бинт не помогает от боли от укуса, но я чувствую себя немного лучше. А Юрайя, по крайней мере, вроде бы не ненавидит меня.

Впервые равнодушие лихачей к возрасту не кажется мне преимуществом. Похоже, это меня и погубит. Они не скажут: «Она молода, наверное, она запуталась». Они произнесут: «Она взрослая и сделала свой выбор».

Конечно, я с ними согласна. Я выбрала мать, отца и то, за что они сражались.

Спускаться по лестнице легче, чем подниматься. Мы оказываемся на пятом этаже прежде, чем я понимаю, что мы идем в вестибюль.

– Дай пистолет, Юрайя, – просит Тереза. – Кто-то должен иметь возможность стрелять в потенциальных врагов, а ты не сможешь, пока держишь ее, чтобы она не упала с лестницы.

Юрайя без вопросов отдает оружие. Я хмурюсь. У Терезы и так есть пистолет, зачем он свой отдал? Но я не спрашиваю. Я и так по уши в неприятностях.

Мы уже на первом этаже, минуем большой зал собраний, в котором полно людей, одетых в черное и белое. Я на мгновение приостанавливаюсь. Некоторые сбились в небольшие группы, опираются друг на друга и плачут. Другие стоят в одиночестве, опершись на стены, или по углам, с пустыми, глядящими в никуда глазами.

– Нам многих пришлось застрелить, – тихо бормочет Юрайя, сжимая мне руку. – Просто для того, чтобы попасть сюда.

– Знаю, – отвечаю я.

Вижу мать и сестру Кристины в правом конце зала. Слева – юноша с черными волосами, сверкающими в свете ламп. Питер. Он придерживает за плечо женщину средних лет. Свою мать.

– Что он тут делает? – спрашиваю я.

– Трусишка пришел последним, в самом конце, – отвечает Юрайя. – Слышал, его отец погиб. Но мать, похоже, в порядке.

Питер смотрит в сторону и встречается взглядом со мной на одно мгновение. Я пытаюсь пробудить в себе капельку жалости к человеку, который сохранил мне жизнь. Хотя моя прежняя ненависть к нему прошла, я не чувствую ничего.

– Что за задержка? – ругается Тереза. – Давай дальше.

Теперь мы направляемся к главному вестибюлю, где я когда-то встречалась с Калебом. Громадный портрет Джанин Мэтьюз порван на куски и лежит на полу. Висящий в воздухе дым идет от книжных шкафов, которые уже догорают. Компьютеры разбиты на куски.

В центре рядами сидят эрудиты, те, кому не удалось скрыться, и предатели-лихачи, оставшиеся в живых. Я ищу знакомые лица. В заднем ряду замечаю Калеба, он до сих пор выглядит оглушенным. Отворачиваюсь.

– Трис! – слышу я. Кристина заняла место впереди, рядом с Карой, ее нога перебинтована тканью. Она машет мне рукой, и я присаживаюсь рядом с ней.

– Безуспешно? – тихо спрашивает она.

Я качаю головой.

Она вздыхает и кладет мне руку на плечи. Этот жест такой доброты, что я едва не начинаю плакать. Но я и Кристина – не те люди, которые будут рыдать. Вместе мы только воюем. Поэтому я сдерживаю слезы.

– Видела в соседнем зале твою маму и сестру, – шепчу я.

– Ага, я тоже. Семья цела.

– Хорошо, – соглашаюсь я. – Как твоя нога?

– Нормально. Кара сказала, что заживет без проблем. Кровь сильно не идет, одна из медсестер-эрудитов успела сунуть по карманам обезболивающего и бинтов, так что все в порядке, – поясняет Кристина. Позади нее Кара осматривает руку эрудиту.

– Где Маркус?

– Не знаю, – отвечаю я. – Нам пришлось разделиться. Видимо, должен быть где-то здесь. Если его только не убили.

– Честно говоря, я бы не удивилась.

Некоторое время в зале царит хаос. Люди вбегают и выбегают, охранники-бесфракционники стоят на постах и приводят новых людей в синей одежде Эрудиции. Но постепенно становится все тише, и тут я вижу его. Тобиас выходит из двери, ведущей с лестницы.

С силой прикусываю губу, стараюсь не думать, не зацикливаться на холоде в груди и тяжести, висящей на плечах. Он меня ненавидит. Он мне не верит.

Кристина крепче обнимает меня, когда он проходит мимо, даже не обращая на меня внимания. Я смотрю ему вслед. Он останавливается рядом с Калебом, хватает его за руку и поднимает на ноги. Тот пару секунд пытается сопротивляться, но у него нет и половины той силы, что у Тобиаса, и ему приходится подчиниться.

– Что? – в ужасе спрашивает Калеб. – Чего ты хочешь?

– Хочу, чтобы ты отключил систему охраны в лаборатории Джанин, – рявкает Тобиас. – Пусть бесфракционники получат доступ к ее компьютеру.

И уничтожат все, думаю я. У меня на сердце становится еще тяжелее, если такое вообще возможно. Тобиас и Калеб исчезают в дверном проеме.

Кристина опирается на меня, а я – на нее, мы поддерживаем друг друга.

– Сама понимаешь, Джанин включила все передатчики в Лихачестве, – сообщает она. – Одна из групп бесфракционников попала в засаду, организованную лихачами, которые были под контролем симуляции. Они объявились минут десять назад – прямо из района Альтруизма. Очевидно, бесфракционники одержали верх, если можно назвать победой расстрел толпы людей с отключенными мозгами.

– Ага.

Больше особо сказать нечего. Она и сама это понимает.

– Что произошло после того, как меня ранили? – спрашивает она.

Я описываю голубой коридор с двумя дверьми и все симуляцию, включая тренировочный зал Лихачества и убийство двойника. Не рассказала только о том, как мне привиделся Уилл.

– Подожди, – говорит она. – Симуляция? Без приемопередатчика?

Я хмурюсь. Об этом я и не подумала. Особенно тогда.

– Если лаборатория распознает человека, возможно, в компьютере есть информация обо всех, и он может создать соответствующую обстановку.

В последнюю очередь меня интересует, как Джанин смогла создать систему охраны. Но даже она пошла мне на пользу. Надо решить еще одну проблему, если уж я не решила главную.

Кристина выпрямляется. Возможно, у нее те же чувства.

– Или в яде содержится приемопередатчик, – предполагаю я.

– Но как тогда Тори прошла? Она же не дивергент, – удивляется Кристина.

– Не знаю, – наклонив голову, отвечаю я.

Возможно, она дивергент, как и ее брат. Но Тори не хотела в этом признаваться, несмотря на то, что отношение к дивергентам изменилось.

Я все больше убеждаюсь, что люди – сплошное наслоение тайн. Думаешь, что их понимаешь, но их мотивы всегда скрыты от тебя и глубоко запрятаны. Ты никогда не узнаешь окружающих полностью, но иногда приходится им доверять.

– Как считаешь, что они с нами сделают, когда признают виновными? – после пары минут тишины спрашивает Кристина.

– Честно?

– По-моему, сейчас самое подходящее время для честности.

Я краем глаза смотрю на нее.

– Попытаются до смерти закормить нас печеньем, а потом уморить продолжительным сном.

Кристина смеется. Я пытаюсь удержаться. Если я рассмеюсь, то сразу же разрыдаюсь.

Я слышу крик, оглядываюсь по сторонам, чтобы увидеть, откуда он исходит.

– Линн!

Кричит Юрайя. Он бежит к двери, через которую двое лихачей несут на самодельных носилках Линн. Они, судя по всему, сделаны из полки книжного шкафа. Девушка слишком бледная, ее руки сложены на животе.

Я вскакиваю и бросаюсь к ней, но два пистолета бесфракционников преграждают мне дорогу. Я останавливаюсь и поднимаю руки вверх.

Юрайя проходит мимо толпы «военных преступников», показывает пальцем на женщину-эрудита с седыми волосами и жестким выражением лица.

– Вы. Подойдите.

Женщина встает, одергивает брюки и подходит к краю толпы. Выжидающе глядит на Юрайю.

– Вы врач? – спрашивает он.

– Да, точно, – отвечает она.

– Тогда помогите ей! – мрачно говорит он. – Ей плохо.

Женщина-врач подходит к Линн и просит лихачей опустить носилки. Они повинуются, и она садится рядом на корточки.

– Милая, пожалуйста, убери руки с раны, – говорит она.

– Не могу, больно, – стонет Линн.

– Я понимаю, – отвечает женщина. – Но я не смогу осмотреть рану, если ты мне не позволишь.

Юрайя тоже становится на колени и осторожно убирает руки Линн с живота. Женщина аккуратно поднимает с девушки рубашку. Пулевая рана, простая круглая дырка, красный кружок на коже, вокруг – темный кровоподтек. Но он слишком темный.

Женщина сжимает губы, и я понимаю, что Линн при смерти.

– Вылечите ее! – стонет Юрайя. – Сделайте это!

– Напротив, – тихо отвечает она. – Именно потому, что вы подожгли больничный этаж, я не смогу.

– Есть другие больницы! – кричит он. – Вы возьмете все необходимое оттуда и спасете Линн!

– У нее слишком тяжелое состояние, – спокойно произносит врач. – Если бы вы не жгли все на своем пути, я бы попыталась, но в нынешней ситуации мои усилия ни к чему.

– Заткнись, ты! – воет Юрайя, наставляя пистолет ей в грудь. – Я вашу больницу не жег! Она мой друг, и я… просто…

– Юри, заткнись, – шепчет Линн. – Поздно.

Юрайя роняет пистолет, который с грохотом падает на пол, и хватает Линн за руку. У него дрожат губы.

– Я тоже ее друг, – заявляю я бесфракционникам. – Вы сможете держать меня на прицеле, где вам угодно.

Они пропускают меня, и я подбегаю к Линн. Хватаю ее за другую руку, липкую от крови. Мне плевать, что на меня наставлены дула. Я смотрю на ее лицо, которое начинает желтеть.

Похоже, она уже не узнает меня. Смотрит только на Юрайю.

– Я так рада, что умираю в сознании, а не под симуляцией, – слабым голосом произносит она.

– Ты не умрешь, только не сегодня!

– Не говори глупостей, – отвечает она. – Слушай, Юри, я ее любила. Правда.

– Кого? – дрожащим голосом спрашивает он.

– Марлен.

– Да, мы все Марлен любили, – соглашается он.

– Нет, я не это имела в виду, – качает головой она. И закрывает глаза.

Проходит еще пара минут прежде, чем ее рука, которую я продолжаю держать, обмякает. Я кладу ее обратно на живот и делаю то же самое со второй рукой. Юрайя трет глаза, по его щекам текут слезы. Мы смотрим друг на друга, стоя над мертвой Линн.

– Тебе придется сказать Шоне, – шепчу я. – И Гектору.

– Точно, – шмыгая носом, отвечает он и прикасается ладонью к лицу Линн. Может, ее щеки еще теплые, думаю я. Но не хочу трогать, чтобы не почувствовать холода.

Встаю и иду обратно к Кристине.

Глава 47

Мысли раз за разом возвращают меня к Линн. Мозг пытается осознать факт смерти, но я гоню все прочь. Когда-нибудь я перестану делать так, если меня не казнят как предателя или не сделают что-то еще. Неизвестно, что придет в голову новым лидерам. Сейчас я стараюсь освободить голову от лишних размышлений, убедить себя в том, что кроме этого зала ничего нет и не будет никогда. Трудно, но я справлюсь. Я научилась бороться с горем.

Через некоторое время в вестибюле появляются Тори и Гаррисон. Тори, хромая, бредет к стулу. Я опять забыла про ее рану. Она действовала так ловко, когда убила Джанин. Гаррисон следует за ней.

Позади них тащится лихач, неся на плече мертвую Джанин. Швыряет ее на стол, как мешок, на глазах эрудитов и предателей-лихачей.

Люди только ахают и перешептываются. Джанин не была тем лидером, которого станут оплакивать.

Я гляжу на ее тело, которое теперь кажется намного меньше, чем при жизни. Она сантиметров на пять выше меня, и волосы всего на пару тонов темнее. Сейчас она выглядит абсолютно спокойной, почти умиротворенной. У меня не вяжется вид мертвого тела и образ женщины, которую я знала, – умной и лишенной совести.

Она оказалась даже сложнее, чем я думала. Хранила тайну, которую считала столь ужасной, что ее нельзя никому открыть, просто в силу извращенного инстинкта самосохранения.

В вестибюль входит Джоанна Рейес, промокшая до нитки. На улице – ливень. Красная одежда покрыта более яркими пятнами. Бесфракционники держат Джоанну на прицеле, но она, похоже, не замечает их.

– Привет, – обращается она к Гаррисону и Тори. – Так вы именно этого хотели?

– Надо же, лидер Товарищества способен проявить такую вежливость, – криво улыбается Тори. – Это не против ваших правил?

– Если бы вы действительно знали правила Товарищества, то были бы в курсе, что у них нет официального лидера, – отвечает Джоанна, вежливо, но очень жестко. – Но я больше не представляю Товарищество. Я покинула фракцию ради того, чтобы прийти сюда.

– Ага, видели мы тебя и кучку миротворцев, у всех путавшихся под ногами, – фыркает Тори.

– Да, и мы делали так намеренно. Если мешаться под ногами означает встать между ружьями и невинными людьми, то мы спасли немало жизней.

Ее лицо заливает краска, и я снова думаю, что Джоанна Рейес прекрасна, несмотря на рану на лице. Даже благодаря шраму. Как Линн, с ее коротко стриженными волосами, или Тобиас, с его памятью о жестокости отца, которую он носит словно броню. Как моя мать в простой серой одежде.

– Не будете ли вы так любезны, – едко усмехается Тори, – доставить одно послание в Товарищество?

– Мне будет неуютно оставить здесь вас и вашу армию, чтобы свершилось ваше так называемое правосудие, – отвечает Джоанна. – Но я обязательно кого-нибудь пошлю вместе себя.

– Чудесно, – заявляет Тори. – Передайте им, что скоро будет сформирована новая политическая система, в которой у них не будет представительства. Мы считаем это достойным наказанием за отказ выбрать какую-либо из сторон в войне. Безусловно, за ними остается обязанность производить пищу и доставлять ее в город, но делать все они будут под наблюдением одной из правящих фракций.

На мгновение мне кажется – Джоанна сейчас кинется на Тори и станет душить ее. Но она выпрямляется, становясь еще выше ростом.

– Все? – спрашивает она.

– Да.

– Прекрасно, – произносит она. – Пойду сделаю что-нибудь полезное. Вы не позволите нам ухаживать за этими ранеными, верно?

Тори мрачно таращится на нее.

– Но помните, – продолжает Джоанна. – Иногда люди, которых вы угнетаете, оказываются сильнее, чем вы предполагали.

Она разворачивается и выходит из вестибюля.

Что-то в ее словах цепляет меня. Я уверена, что она, таким образом, высказала угрозу, пусть и смехотворную, но мысль продолжает крутиться у меня в голове. Что-то здесь не так. Она могла иметь в виду не Товарищество. Другую угнетенную группу.

Оглядываюсь по сторонам. Лихачи, бесфракционники. Я начинаю замечать закономерность.

– Кристина, – шепчу я. – У бесфракционников все оружие.

Она нахмуривается.

Я вспоминаю, как Тереза забрала пистолет у Юрайи, хотя у нее и был свой. Вспоминаю сжатые губы Тобиаса, когда я спросила его насчет вынужденного союза Лихачества и бесфракционников. Он чего-то недоговаривал.

В вестибюле появляется Эвелин. Она шествует с величественным видом, будто королева, которая возвращается на трон. Тобиаса нет рядом с ней. Где он?

Эвелин становится у стола, на котором лежит тело Джанин Мэтьюз. К ней, хромая, бредет Эдвард. Эвелин достает пистолет и стреляет в остатки портрета Джанин.

Воцаряется тишина. Она бросает оружие на стол рядом с трупом.

– Благодарю – изрекает Эвелин. – Уверена, вам интересно узнать, что будет дальше. Сейчас я все вам расскажу.

Тори выпрямляется, сидя на стуле, и наклоняется в сторону Эвелин, будто что-то хочет сказать, но та не обращает на нее внимания.

– Система фракций, долгое время существовавшая ради себя самой на плечах отверженных человеческих существ, будет уничтожена, – произносит Эвелин. – Мы понимаем, такие перемены будут трудны для вас, но…

– Мы? – ошеломленно переспрашивает Тори. – О чем ты говоришь, отверженная?

– Я имею в виду, – отвечает Эвелин, наконец-то посмотрев на Тори, – что ваша фракция, которая пару недель вместе с эрудитами кричала об ограничении поставок пищи и предметов первой необходимости бесфракционникам, фракция, которая помогла уничтожить Альтруизм, – более не существует.

И слегка улыбается.

– Если вы решите поднять против нас оружие, то столкнетесь с тем фактом, что вам нечего взять в руки, – добавляет она.

И бесфракционники дружно поднимают пистолеты. Люди равномерно распределены по периметру зала и по лестницам. Мы окружены.

Так изящно и умно, что я почти смеюсь.

– Я дала приказ части моей армии избавить вашу половину от оружия, когда все задачи будут выполнены, – говорит Эвелин. – Они успешно справились с этим. Сожалею о необходимости вести двойную игру, но мы хорошо знаем, насколько вы привыкли к системе фракций, в том виде, в котором она существовала. Как к родной матери. Мы поможем вам вступить в новую эпоху.

– Поможете? – переспрашивает Тори. Встает и направляется к Эвелин. Та хладнокровно берет со стола пистолет и наставляет на нее дуло.

– Я голодала больше десяти лет не ради того, чтобы сдаться увечной лихачке, – заявляет Эвелин. – Если не хочешь, чтобы я тебя убила, садись обратно к своим бывшим товарищам по фракции.

Все мышцы на руке Эвелин напряжены. Ее глаза не холодные и спокойные, как у Джанин, но такие же оценивающие, расчетливые и целеустремленные. Не понимаю, как такая женщина могла дрогнуть перед лицом Маркуса. Наверное, тогда она была другой. Сейчас это – не человек, а сталь, закаленная в огне.

Тори пару секунд стоит перед Эвелин. Потом возвращается обратно.

– Те, кто помог свергнуть эрудитов, будут вознаграждены, – продолжает Эвелин. – Те же, кто сопротивлялся, предстанут перед судом и понесут наказание в соответствии с совершенными преступлениями.

Последнюю фразу она говорит громче, и я удивляюсь тому, насколько голос заполняет вестибюль.

Внезапно открывается дверь черного хода. Появляется Тобиас вместе с Маркусом и Калебом. Никто не обращает на них внимания. Но я сразу его замечаю, потому что привыкла везде искать его взглядом. Тобиас приближается. У него на ногах черные кроссовки с хромированными пистонами для шнурков. Он останавливается рядом со мной, приседает и касается моего плеча.

Я ожидаю увидеть перед собой его глаза, холодные и непреклонные.

Но я ошибаюсь.

Эвелин продолжает говорить, а я ее уже не слышу.

– Ты была права, – шепчет Тобиас, удерживая равновесие на носках. Слегка улыбается. – Я действительно знаю, кто ты такая. Мне просто надо было напомнить.

Я открываю рот и не могу даже ответить.

И тут все экраны в вестибюле, по крайней мере те, которые не уничтожили во время атаки, включаются. В том числе проектор на стене, где раньше висел портрет Джанин.

Эвелин замолкает на полуслове. Тобиас берет меня за руку и помогает встать.

– Что такое? – требовательно спрашивает Эвелин.

– Это, – отвечает Тобиас, обращаясь ко мне, – информация, которая изменит все.

У меня подгибаются ноги в предвкушении развязки и от облегчения.

– Тебе удалось? – спрашиваю я.

– Тебе удалось, – произносит он. – Я всего лишь заставил Калеба посодействовать.

Я обнимаю его рукой за шею и целую. Он берет мое лицо в ладони и целует в ответ. Я прижимаюсь к нему вплотную, выжимая из себя все тайны, которые мы хранили друг от друга, все подозрения, которые в нас жили. Наконец-то.

И раздается голос.

Мы поворачиваемся к стене. На экране – женщина с коротко стриженными каштановыми волосами. Она сидит за металлическим столом в незнакомой комнате. Задний план слишком расплывчат.

– Привет, – говорит она. – Меня зовут Аманда Риттер. В этом файле я изложу то, что вам необходимо знать. Я – лидер организации, которая борется за мир и справедливость. За последние пару десятилетий борьба становилась все сложнее, а в последнее время стала исключительно трудной. Сейчас вы увидите причину.

На стене мелькают убыстренные кадры. Мужчина на коленях, и женщина с безразличным лицом, которая приставляет к его лбу пистолет.

На расстоянии – небольшая человеческая фигура, повешенная за шею на столбе.

Дыра в земле, размером с дом, наполненная человеческими телами.

Проносятся другие кадры. В памяти остается только мешанина плоти и крови, смерти и жестокости, бездушные пустые лица, глаза, наполненные ужасом.

Когда я чувствую, что с меня довольно и я закричу, если увижу хоть что-то еще, на экране снова возникает Аманда.

– Вы ничего не помните, – произносит она. – Но если вы думаете, что так действуют террористические группы или правящая тирания, вы правы лишь отчасти. Половина людей на кадрах, совершающие ужасающие деяния, были вашими соседями. Родственниками. Товарищами по работе. Мы ведем битву не с отдельной группой. Мы боремся с человеческой природой, вернее, с тем, во что она превратилась.

Вот почему Джанин была готова поработить умы и убивать людей. Чтобы оградить нас от знания. Чтобы держать нас в безопасности и неведении, внутри ограды.

Часть меня это понимает.

– Поэтому вы так важны, – продолжает Аманда. – Наша борьба с насилием и жестокостью лечит симптомы, а не причину болезни. Вы станете лекарством от болезни.

Чтобы вы были в безопасности, мы нашли способ разделить вас от нас. От наших источников воды, технологий, общественной системы. Мы создали ваше общество определенным образом, надеясь, что вы заново откроете моральные устои, которые большинство из нас утратило. Мы полагаем, со временем вы изменитесь так, как мы уже не сможем.

Причина, по которой я оставляю вам информацию, такова – вы сами узнаете, когда пришло время помочь нам. Вы осознаете это, когда среди вас станет больше людей с гибким умом. Вы назовете их дивергентами. Когда их станет много, ваши лидеры должны будут приказать Товариществу навсегда открыть ворота, и вы выйдете из изоляции.

Так хотели мои родители. Взять то, чему мы научились, и отдать другим для их блага. Альтруисты во всем.

– Данный видеофайл будет запрещен для просмотра всем, кроме членов правительства, – говорит Аманда. – Вы начнете с чистого листа. Но не забывайте о нас.

Она слегка улыбается.

– Я тоже присоединюсь к вам, – подытоживает она. – Как и остальные, я намеренно сотру себе память, забуду дом и семью. Приму новую личность, с выдуманными воспоминаниями и выдуманной историей жизни. Но вам надо убедиться в том, что я даю вам точные сведения. Поэтому я назову вам свое новое имя.

Она улыбается шире, и мне на мгновение кажется, что я узнаю ее.

– Меня будут называть Эдит Прайор, – произносит она. – Есть столько всего, что я с радостью забуду.

Прайор.

Видео заканчивается. На стене – лишь синий свет проектора. Я сжимаю руку Тобиаса. Царит молчание, будто все затаили дыхание.

А потом поднимается крик.

Благодарности

Благодарю Бога за то, что он исполняет обещанное.

Спасибо вам:

Нельсону, первому чтецу, неутомимому помощнику, фотографу, лучшему другу, и – самое главное, мужу… Думаю, «Бич Бойз» сказали лучше меня: «Бог знает, кем я был бы без тебя».

Джоанн Вольпе – прекрасному другу и лучшему литературному агенту. Молли О’Нил – моему чудесному редактору, за твою неустанную работу над этой книгой всегда и везде.

Кэтрин Тиджен – за доброту и внимательность.

Всю команду из «КТ Букс» – за вашу поддержку.

Сьюзан Джефферс, Андреа Керли и замечательную Бренну Франзитту – за то, что внимали моим словам. Джоэла Типпи и Эми Райан – вы сделали это произведение таким прекрасным. Джин Мак Гинли и Альфа Вона – за то, что мои книги разошлись куда большим тиражом, чем я ожидала. Джессику Берг, Сьюзан Дальян, Барба Фитцсиммонса, Лорен Флауэр, Кейт Джексон, Сьюзан Катц, Элисон Лисноу, Кейси Мак-Интайр, Диану Нотон, Колин О’Коннел, Обри Паркс-Фрайд, Андреа Папенгеймер, Шейне Рамос, Патти Розатти, Сэнди Ростон, Дженни Шеридан, Меган Сагрю, Молли Томас и Элисон Верост и всех остальных – в отделах аудиокниг, верстки, коммерческом, международном, юридическом, техническом, редакторском, маркетинговом, а также в отделе по связям с общественностью и по авторским правам «Харпер-Коллинз» – за ту фантастическую работу, которую вы делаете везде, равно как и в мире моих книг.

Всем учителям, библиотекарям и продавцам, которые с таким энтузиазмом поддержали мои произведения. Блоггерам, литературным критикам и читателям всех возрастов, профессий и стран. Возможно, я ненормальная, но думаю, что мои читатели – самые лучшие.

Ларе Эрлих – за преподанную мне писательскую мудрость. Моим друзьям-писателям. Список людей в литературном сообществе, которые были добры ко мне, займет несколько страниц, но я даже и мечтать не могу о лучших собратьях по перу. Элис, Мэри Кэтрин, Мэллори, Даниэль – у меня удивительные друзья.

Нэнси Кофи – за внимательные глаза и мудрость. Пойе Шахбазян и Стиву Янгеру, моим чудесным товарищам из кино. «Саммит Энтертэйнмент», «Ред Вэгон» и Эвану Догерти – за желание жить в созданном мной мире.

Моей семье: потрясающей маме, психологу и группе поддержки в одном лице. Фрэнку-старшему, Карлу, Ингрид, Фрэнку-младшему, Кэндис, Мак-Кол и Дэйву. Вы – изумительные люди, и я так рада, что вы у меня есть.

Бет и Дарби, которые дали мне столько читателей, что их не счесть, – вы очаровательны и настойчивы. Чазе-бачи и Ша-нени, которые так позаботились о нас в Румынии. А еще – Роджера, Тревора, Тайлера, Рэйчел, Фреда, Билли и Грэнни, принявших меня, как свою.

От Мултумешка до Клуж-Напоки, спасибо вам за вдохновение и спасибо всем тем друзьям, которых я там оставила, но надеюсь, не навсегда.

Content

Вероника Рот
Мятежная

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Благодарности