Алла Дымовская

Наледь

Порой колокол раскачивает звонаря.

Из наблюдений Станислава Лема

I

Яромир спрыгнул с подножки рейсового автобуса. К своей досаде и постороннему злорадству зрителей, прямо в маслянистую осеннюю грязь. По колено — не по колено, все же ботинки его потонули, набрали через край изгаженной мазутом жижи. С небес сыпал мелкий дождичек, в малороссийском простонародье именуемый неказистым словом «мыгычка». Яромир натянул по самые брови плотный брезентовый капюшон походного дождевика-ветерана. Из-под нависшего над глазами козырька огляделся уже украдкой по сторонам. Все было правильно. Рядом с обочиной, вкопанный криво, утвердился столб, а на нем табличка с указателем, проржавевшим от неухоженности. Указатель гласил:

«ГОРОД ДОРОГ — 5 КМ».

Сверху, на конусовидной оконечности столба, сидела полевая галка-побирушка, искала под крылом блох.

То-то пялился на него скуластый автобусный водила, немилосердно отравлявший воздух кабины презлостным перегаром, да и остальные пассажиры тоже глазели без стеснительности. Подумаешь, нашли невидаль! Как только сообщил о пункте своего назначения, тут же и вылупились. Бабки в платках, замшелые дедки, воняющие прелым потом толстые тетки, даже сопливые серолицые ребятишки. А шоферюга на прощание так осклабился, выставив на обозрение сизый, корявый строй железных зубов-зубищ, что Яромир почувствовал и легкую обиду. На себя бы посмотрел, перевозчик уездных душ, между прочим, живых, и вообще, граждан! Все нипочем. Постановление, вошедшее в силу первого января и уже получившее в народе прозвище «Новый год на сутках», железнозубого шофера явно не касалось. Эх, провинция! Затем и ехал. Яромир проводил нерадостным взором покинувший его автобус, теперь как бы утекавший в серебристо-мутную даль. Дальше предстояло, видимо, идти пешком пять километров.

Дорога, вопреки его ожиданиям, оказалась легкой. Хорошая грунтовка, ничуть даже не разбитая, наверное, путешествовали ею редко, но содержали в отменном состоянии. Вообще-то сие обстоятельство показалось Яромиру довольно странным. Коли в конце дороги живет-поживает городок, пусть и небольшой, должны же быть на безлюдной грунтовке хотя бы признаки движения, если не автотранспорт как таковой. Впрочем, не ему судить. Может, в город вел другой, сторонний путь, покороче и поудобнее, о котором Яромир не знал и оттого не воспользовался.

Пока же шагал он под надоедливым дождичком-«мыгычкой», ботинки его на ходу растеряли воду, внутри чавкала одна лишь неприятно-липкая грязь. Ничего, доберется до места, сменит и обувь, и носки. Запас в рюкзаке имеется. А и рюкзак удобный, хотя взятый у полуприятеля в долг, — дали, чего не жалко. Однако плечи нигде не трет, старые, штопанные местами лямки, кажется, настолько сделались привычны к человеческому телу, что уже стали как бы его частью и продолжением.

Опять его рука потянулась к внутреннему глубокому карману дождевика, опять на свет была явлена разноцветная газета, опять Яромир с недоверием принялся читать, теперь в такт шагам, получалось, будто нараспев. Сто раз одно и то же, до дыр, на последней полосе, вот и нынче объявление не изменилось. А чего он ждал?

«Приглашаются на работу все желающие. Кирпичному заводу требуются специалисты. Инженерных квалификаций — без ограничений. Достойная оплата и комната с удобствами гарантируются. Предпочтителен скромный стаж». И далее адрес: «Смоленская область, город Дорог. Обращаться в управление по прибытии».

Яромир и прибыл. Выбирать ему все равно было не из чего. Средства на поездку и те пришлось одолжить с великими трудами. Несведущий и праздный люд утверждает, Москва — город больших денег, но у кого ни спросишь хоть три копейки в долг, так нету. Мол, иди работай. Это, конечно, верно, только до работы еще доехать надо. С другой стороны, просил бы не три копейки, а, скажем, тысячу, да не рублей, иностранной валюты, глядишь, дали бы. Потому как, тысячу берут на серьезное дело, и оттого вернут беспременно, три же копейки — баловство, на пиво, и значит, прости-прощай. Неужто, однако, его друзьям-приятелям, а некоторые с самого детства, три эти копейки столь уж трудно было просто подарить? Чуть ли не вымаливать пришлось. Нет, не верно. Яромир внезапно и впервые понял — они не хотели его отпускать. Блажь, старорежимное подвижничество, хождение в народ, разве в столице мало дел? Для хорошего инженера с дипломом, тем более если деньги не главное. Хватало бы на жизнь. Но дальше оставаться в одном городе с воспоминаниями и, что значительно хуже, возможностью встречи его с бывшей, сбежавшей полгода назад женой, было смертельно невыносимо. Он бы спился неизбежно, да и начинал уже.

Лес по краям грунтовки заметно поредел. Теперь не глухая чащоба, будто наступавшая со всех сторон, норовя зажать проезжий путь в тиски, выдавить из себя, как чужеродное тело, а подлесок, вперемешку с низкорослым кустарником, даже веселенький местами, несмотря на хмару и дождь.

Странное все же объявление. Как и название места назначения. Город Дорог, ну что это такое? И в каком слоге ударение, непонятно. Вообще-то, ехал он наудачу. Вдруг и специалистов набрали, давным-давно, больше не требуется. Хотя, в газете ясно сказано — без ограничений, но, возможно, исключительно ради рекламной приманки. Впрочем, не такая уж это синекура, богом забытый провинциальный заводишко, вряд ли у ворот его нынче стоит плотная очередь из жаждущих кирпичной карьеры маститых инженеров.

Сообщить заранее о приезде или для начала узнать, что и как — условия, оклад и гарантированные комнатные удобства, — Яромир не смог, правда, не слишком и старался. С одной стороны: кроме скудного адреса, объявление ничего не сообщало о потенциальном работодателе. С другой: городок на развернутой, подробной карте Смоленской области определенно значился, стало быть, имелся в наличии.

Яромир все же предпринял единственную попытку, разумную даже не для здравого человека, и позвонил в справочную службу, платную, между прочим. Вежливая девушка мучила его недолго. Расспросив, что надо, спустя минуту выдала. Нет, не номер телефона кирпичного заводоуправления, а точно такой же справочной, только в пресловутом городе Дорог. «Набирайте двенадцать нолей, — вот что сказала и, кажется, сама не поверила, потому на всякий случай повторила: — Да, двенадцать! Чего не бывает!» После поблагодарила, спросила, не требуется ли услуг еще, и, выслушав отказ, повесила трубку, оставив при этом Яромира в совершеннейшем, растерянном недоумении. Он даже подумал, не розыгрыш ли? Но двенадцать нолей набрал, настолько одурел от неожиданности. И удивительное, знаете ли, дело. Гудки пошли. Равномерные. Свободные. Полнокровные. Проблема заключалась лишь в том, что на другом конце никто так и не ответил, хотя соединение продолжалось не менее пяти минут. Потом Яромир, рассердившись, шваркнул в сердцах переносной телефонной трубкой об угол дивана, пес с вами! Жалко, разбил хороший и безвинный аппарат, но и злость прошла. В самом деле, чего это он? Решил ехать, так вперед. Нечего искать оправданий для промедления.

Теперь вот, марширует по грунтовке. Впереди дорожка, а вокруг кусты. Подожди немножко… И что дальше? Кусты, кстати, кончились. А началась живая изгородь. Тоже веселенькая. Несмотря на трухлявый вид, сильно пожелтевшие пятнистые листочки оплетавшего каркасную проволоку плюща и очень неравномерную сквозную прозрачность. Зато не изгородь, загляденье — настоящие вологодские кружева, или, скорее, испанские, или даже брабантские, Яромир не слишком разбирался. Крупные, как бы разноцветные блонды, ни один кусок не похож на соседний орнаментом, искусный мастер постарался, должно быть. В русской глубинке их испокон веков немало, доморощенных Кулибиных, Левшей и Мичуриных, стоит ли удивляться?

Грунтовка, тем временем, плавной лентой внесла его в город. Тут же Яромир узрел и придорожный алебастровый монументик, явно кустарной выделки. На добрые полметра приподнятый стилобатом над землей, волнистый, с тремя изгибами вымпел в современном конструктивистском стиле, по нему струилась выложенная синей, морских ассоциаций мозаикой, надпись. «ГОРОД ДОРОГ». А рядом — попросту воткнутая в рыхлую почву скромная табличка на выбеленном шесте. «Население… непостоянно… человек». Видать, изначально предполагалось указать точное количество, но, по разным, причинам не вышло. И, наверное, кто-то, самодеятельно и стилистически коряво, вписал вместо цифр промежуточное слово.

Яромир, покачав в сомнении головой, прошел мимо монументика. Городок еще только начался, а в конце грунтовки уже виднелась небольшая площадь. Неужели это и есть главная дорога? Ведет себе тихонько, никуда не сворачивая, прямо в центр. Повезло. Он на всякий случай огляделся вокруг, однако не остановился, продолжал шагать вперед к площади. Городишко как городишко. Заборы, срубы, лабазы, плесень в погребах, чума в колодцах, холера в курятниках, чад в самогонных аппаратах. Все же пришлось признать — несмотря на обычную уездную убогость, кругом было очень славно и чисто. Даже слишком, из-за чего ветхость и мухоморная старость большинства одноэтажных деревянных построек представлялась киношно-нарочитой, словно задуманной пускать пыль в глаза или вводить в заблуждение прохожих своей кажущейся реальностью. Людей, как и, впрочем, разноцветных уличных кошек, дворовых собак или хотя бы кулинарно полезных домашних животных, нигде пока не было видно. Время полдень, опять же, дождь. Не удивительно.

И ста метров не успел он пройти, оставив позади рукотворный указательный шедевр, как обнаружилась придорожная забегаловка. Теремок-пивная «Любушка». Тоже декоративно-замшелая, будто изначально так и задуманная, вся в старческих, геометрически правильных пятнах, покосившаяся чуть набок, ровно столько, сколько надо для забавного впечатления. Надо же, разукрашенная под тусклое сусальное золото вывеска, удивился Яромир, подойдя поближе; издалека показалось — просто выцветшая краска. Черт их знает, в этом городе Дорог, может, и впрямь сусальное золото! Он подумал мгновение и решительно направился в уютную пивную. Последний рубеж преодолен пешедралом и под дождем. 5 км, если кто позабыл. Имеет он право на стаканчик хотя бы пивка? Водку брать не осмотрительно, может, и дыра дыровая, только хрен забористый их знает, в заводоуправлении. Еще сочтут за алкаша. А ведь он, Яромир, давно уж завязал, третью неделю как.

Внутри оказалось жарко и безжизненно. То есть, натоплено и абсолютно пусто. Два ряда дощатых квадратных столов с неуклюжими, тяжелого дерева, убийственными табуретами вокруг, из тех, что не ломаются в драке, потому как нет таких силачей, чтоб поднять. Бежевые абажурчики, пяток штук, с пышной пунцовой бахромой по краям, от воздушных дуновений закачались под потолком, Яромир, проходя, невольно задел один головой. На окнах — липучие ленты от мух. Только какие мухи? День-другой, и октябрь месяц. Он подошел к стойке.

Никаких стеллажей с демонстрацией сортов разнообразной выпивки здесь не было и в помине. Ни стеклянных, ни деревянных, ни хромированно-стальных. Рукописная лубочная картинка, украшавшая задник, изображала сонную речку, плакучую иву над ней, а подле ивы — несоразмерную в росте пышнотелую девушку в сарафане и в кокошнике, с выпущенной ярко-желтой толстой косой, последняя имела чрезвычайное сходство с дубиной, перекинутой небрежно через плечо. В руках пейзанка держала хлеб-соль на вышитом петухами полотенце. Собственно же стойку украшали всего два предмета. Медный бак с начищенными ослепительно парными кранами без опознавательных знаков и самовар, обычный, электрический, по ребристому боку — прикрепленная пластырем бумажка: «чай черный, байховый, первый сорт». Самовар был холодный. Штепсель его сиротливо змеился вдоль стены, выдернутый за ненадобностью из старинной эбонитовой розетки. И вообще, впечатление получалось такое, будто все в этой «Любушке» понарошку, не на самом деле. Чего-то не хватало, но никак не получалось осознать, чего именно и конкретно.

Яромир несколько времени постоял в заброшенности у стойки, потом достал из кармана разношенных джинсовых штанов монету, достоинством в рубль, постучал о край столешницы, окованной аккуратной цинковой лентой. Эффекту вышло, что называется, ноль внимания. Может, он понял не совсем правильно? Может, заведение закрыто на обед, местные и так об этом знают, оттого и предупреждение вывешивать ни к чему? Яромир, на всякий случай и, что называется, «с пустых рук», повертел туда-сюда правый из двух симметричных кранов на медном бочонке.

— Сейчас иду! Одну только минуточку! — вдруг раздался из-под ивы натурально человеческий голос, молодой и довольно даже любезный.

Яромир от испуга и неожиданности чуть не оторвал кран. Медный бак на стойке угрожающе закачался. Еще бы не словить саечку! Казалось, с ним заговорило расписное панно, будто под намазанными кое-как ветвями приречной ивы затаился неизвестный и теперь обратился к пришедшему некстати посетителю. Внезапно часть рисунка исчезла в пустоте, открыв освещенный лампой-шестидесятиватткой дверной проем, замаскированный стенной живописью и ведущий, очевидно, в тривиальнейшую подсобку.

— Этот кран обычно пустой. Хотя — не для всех и не всегда, — первым делом пояснил возникший из-под ивы распорядитель заведения, услужливый, смазливый лицом парнишка, в аккуратном глухом фартуке желто-белого, лежалого цвета. — А вот, если изволите, из другого налью. Вы, господин хороший, чего желаете?

Яромир посмотрел на буфетчика, как постовой милиционер на идиота. Как это, чего он желает? Можно подумать, из бочонка одновременно могут выплеснуться кисельные и молочные реки, а к ним вдобавок водочные или экзотические текиловые, бананово-ликерные или из загадочной самбуки.

— Пивка желаю, — настороженно сказал Яромир и покосился на левый кран.

— Какого именно пивка желаете? Темного? Светлого? Покрепче али послабей? Нашего? Импортного? Есть свежее «очаковское», — продолжал изгаляться парень за стойкой.

«Экий „демонический Купидон“!» — отчего-то подумал про себя Яромир. И впрямь, африканские угольно-черные кудри вкупе с сочными, алыми губами на смуглой, округлых очертаний мордашке, еще учтите бархатные синие глазища — определение в самый раз. Тем более, что теперь буфетчик уже не казался Яромиру услужливым и приятным. Однако, пытаясь скрыть свое возмущение — нехорошо врагов-то наживать в первый день, — Яромир спокойно ответил. Будто так и надо, будто все в полнейшем и должном порядке:

— Хочу «Балтику», девятку. У вас есть? — и посмотрел на буфетчика с вызовом.

— Как не быть. Вот, извольте, — чуть склонил в покорности голову парень за стойкой, немедленно отвернул кран, ловко подставил под вырвавшуюся струю материализовавшуюся невесть откуда поллитровую кружку, заодно успокоил: — Отстоя пены можно не дожидаться. У нас только под конец бывает, заведение гарантирует.

И действительно, жидкость, уверенно наполнявшая поллитровку, никакой пены не дала. Лишь когда странный буфетчик убрал кружку прочь, она тут же накрылась белой пышной шапкой в радужных, напоминавших мыльные, пузырях.

Немедленно в жарком, душноватом воздухе запахло натурально пивом, свежо и резко, а еще старым деревом, паркетным лаком, лимонами, сушками, винными, въевшимися парами, немного и дезинфекцией. Словно кто-то повернул выключатель, отчего в теремок вернулись вкусы и запахи. Которых не было прежде. Яромир только теперь вспомнил и обратил внимание. Именно этого здесь не хватало!

Буфетчик ухарски плюхнул подтекавшую через верх полную кружку прямо на чистенькую столешницу, без всякой картонной или иной подставки. Сейчас же под кружкой образовалась лужица. Парень улыбнулся:

— Ничего. Не беспокойтесь. Я подотру, — и сделал приглашающий жест. Мол, заказывали, так пробуйте.

Яромир поднял кружку, неспешно отхлебнул. В самом деле, «Балтика», девятка. Причем, как если бы только-только доставлена напрямую из разливочного цеха. Он с удовольствием и залпом отпил до половины. На одном дыхании. Даже удивился, как лихо у него вышло. Хотя пиво-то как раз полагается наоборот, тем более такое. Смаковать, лучше под качественную воблу. Да где ее возьмешь? Однако, словно почуяв его мысли, фокусник-буфетчик отколол следующий номер. Извлек из недр под стойкой небольшую рыбину, уже очищенную, и, на предвзятый первый взгляд, засушенную как должно, выложил перед Яромиром в фаянсовой тарелочке. Совсем придя в замешательство, Яромир воблу принял вместе с посудой, попятился назад. Затем, как бы на автопилоте, присел за ближайший к нему стол, начал есть и пить. Буфетчик дружелюбно продолжал ему улыбаться, но более не сказал ни слова. Хотя глазами и вопрошал: ну, как? Яромир пару раз отозвался из вежливости одобрительными кивками. Вобла была чудесной, пиво тоже. Когда то и другое закончилось, он вытер руки о дождевик, некультурно, да что поделаешь — салфеток на столах принципиально не имелось. После подошел неуверенным шагом обратно к стойке.

— Сколько с меня? — Яромир полез в задний карман, где лежали мелкие деньги, опасаясь, однако, что с таким обслуживанием и качеством питания может потребоваться и кошелек, с купюрами покрупнее.

Вместо ответа симпатичный парень-буфетчик в свою очередь задал праздный в любопытстве вопрос:

— Вы у нас проездом будете, из познавательного зуда, так сказать? Или, может, по какому делу?

— По делу, — не желая, здесь и сейчас, вдаваться в подробности, хмуро процедил сквозь зубы Яромир. Но сразу пожалел об этом. Если он собрался остаться надолго в городке, нужно быть полюбезнее с его туземными обитателями. Тем более, прием ему буфетчик оказал вроде бы радушный. — Я, видите ли… Я не очень сам в курсе… Не могли бы вы подсказать, кстати, где в вашем городе находится управление кирпичного завода?

— А-а-а, я отчего-то так и думал, — буфетчик заулыбался Яромиру прямо как старому приятелю. — В кассу — три пятьдесят. Меня, если угодно, зовут Костик. А вас?

— Яромир. Сокращенно не знаю как. Никто не называл. Всегда Яромир и точка. — Он в свою очередь представился, затем полез в карман штанов. Надо же, три пятьдесят! Да теперь подобной дешевизны днем с огнем не сыщешь! Разве в буфете Государственной Думы. Только, если… Постой, постой! Яромир на всякий случай переспросил: — А чего три пятьдесят?

— Три рубля пятьдесят копеек. Чего же еще? — изумился неподдельно Костик. — Не английских же фунтов. — Одной рукой он принял у Яромира четыре монеты по рублю, другой одновременно выдал положенную сдачу в пятьдесят копеек несусветной мелочью. — Берите, берите все. У нас чаевые не положены. Без копейки нет рубля, знаете ли. Копейка, копейка, глядишь, и налей-ка, — балагурил буфетчик, пока Яромир собирал с влажной протертой столешницы ускользавшие из пальцев монетки. Заодно Костик его наставлял: — Если вам в управление, так ступайте прямо на площадь. Она у нас одна. Имени Канцурова. Прямо по дороге и ступайте. Никуда не сворачивайте.

— Имени кого? — переспросил Яромир. О деятеле с подобной фамилией он никогда в жизни не слыхал. Ладно бы еще имени Ленина или Гарибальди, как во всех нормальных малокалиберных городах.

— Неважно. После узнаете. Местная знаменитость. Был… — туманно поведал ему буфетчик Костик. — Сейчас идите. Как раз вовремя.

— Да куда идти? И к кому? Нельзя ли поподробнее? — попросил Яромир, медяки он уж собрал в карман.

— Нельзя. Однако на месте все непременно узнаете, — повторил Костик, улыбнулся на прощание и ловким оборотом скрылся за расписным деревом-ивой. Запахи сразу же исчезли вслед за ним. Чудеса!

Яромиру ничего другого не оставалось, как выйти вон.

Площадь имени загадочного деятеля Канцурова являла тот еще видок. Нет, не подумайте дурного, все было чинно и благопристойно, порядок услаждал бы и предвзятый взор. Каменные древние урны, равно и плевательницы, отнюдь не извергали наружу бумажный и табачный мусор, наоборот, вообще не содержали в себе даже намека на отходы, Яромир специально заглянул. Стало быть, дворники в городишке трудились старательные.

Асфальтовое покрытие, хоть и в изрядных трещинах, проросших кое-где вездесущим сорняком, казалось в своей чистоте словно выстиранным недавно и выставленным теперь для просушки. Бордюр, отделявший площадь от пешеходного тротуара, тоже не имел изъянов или отсутствующих частей. Худо было другое. В свое время Яромир немало поколесил по разнообразным городам и весям как страны родной, так и прилегающих к ней сопредельных постсоветских территорий, в частности украинских и белорусских. На окраинные поселения, в качестве районных центров, имевших городской статус, он насмотрелся предовольно. Но вот такого нигде не видал. Хоть комиксы рисуй и думай при этом, что хочешь.

Перво-наперво, изумительным фактом выглядело категорическое отсутствие в центре площади даже намека на традиционный скульптурный памятник, или, уж коли снесен, на остатки его пребывания в виде монолитного постамента. Не было ни прохлаждающегося в вальяжной позе Великого Вождя Революции, ни его чудом выживших соратников, ни пришедших следом и сделавшихся сильнее учителя. Нейтральный покойник Маркс, как и его диалектико-материалистический компаньон Энгельс, в свою очередь, не заполняли внушительными фигурами идеологической пустоты. Впрочем, изображение пресловутого деятеля Канцурова Яромир тоже нигде не обнаружил, а хотелось бы посмотреть, кто таков. Зато кое-что на площади имелось, и нельзя сказать, чтобы это кое-что не поражало взгляд.

Во главе всего площадного архитектурного ансамбля возвышалось двухэтажное строение строгих классических очертаний, с дорическим ордером, с фронтоном, украшенным скульптурами на мифологический сюжет: Яромир заметил и фризы с вычурными барельефами, тут же парочка симметричных, неуклюже вытесанных львов устроилась по обе стороны парадного входа. Штукатурка цвета морской волны радовала глаз. Вот только… Здание это, согласно традициям стиля в целом, предполагало для равновесия два крыла, левое и правое, однако ничего подобного так и не было выстроено и, кажется, даже не запланировано изначально. Отчего особняк приобретал явный оттенок гротескной недоделанности, отягощенной глумливым вызовом окружающему пространству. И все же главная нелепость заключалась отнюдь не в нем. Прямо на стройных колоннах гордого фасада висели подряд несколько уведомительных громоздких транспарантов, державшихся бог весть на чем. Не гвоздями же их приколачивали, в самом деле? Общим числом их было три. Первый и наиболее крупный из них гласил: «Муниципалитет. Городской и прилежащих территорий». Второй, поменьше, сообщал: «Выборная палата. Верхнее и нижнее отделения». Третий, самый скромный размером, однако, что называется «вырви глаз» из-за ядрено-помидорного цвета, уведомлял: «Кирпичный завод. Управление по кадрам».

Перед многофункционально-общественным творением неизвестного зодчего, немного наискосок, где в старину, видимо, предполагался каретный подъезд, нагло красовалась самая настоящая деревенская завалинка, и сразу за ней — плетень, с горшками, лаптями и ослепительно белыми онучами, развешанными колоритно по дрекольям.

На завалинке сидел всамделишний мужик, в подпоясанном синим кушаком армяке или тулупе, Яромир не имел точного понятия, подобное одеяние вспомнилось ему по гравюрным иллюстрациям к описанию старомосковского быта за авторством профессора Забелина. Голову мужика украшал развязанный мерлушковый треух, живо вызвавший в воображении комичные ассоциации с мультипликационным героем фильма «Падал прошлогодний снег». Хотя здешний мужик выглядел посолиднее… Впрочем, и не вполне мужик. Борода, конечно, была. Только вовсе не старообрядчески окладистая и вольно пышная, а совсем наоборот. Аккуратная такая бороденка, разве в дорогих салонах мастера изобретают пижонам, фасонная, или, как говаривали в дореволюционные времена, — «стрикулистская». На сочном, выдающемся носу псевдомужика красовалось натуральнейшее пенсне, возможно, что и в золотой оправе, костюмеры «Мосфильма» бы позавидовали. Мужик щелкал лениво семечки, собирая лушпеюшки в изящную, чистую ладошку, иногда вздыхал и щурился на облака, не изыдет ли дождь и не покажется ли красно солнышко?

Яромир решил воспользоваться удобным случаем, подошел. Вокруг все равно не наблюдалось ни единой другой человеческой души, а куда лучше было сперва расспросить праздного аборигена, прежде чем вступать в недра подозрительно тревожного и, на первый взгляд, мало дружелюбного особняка.

— Здравствуйте. Извините, что вторгаюсь в вашу приватность… — начал было вступление Яромир, но сразу же его не вполне воспитанно перебили:

— Чего-сь? Ты по-русски выражайся, мил человек. Надо ж, вату какую-то удумал. Я, любезный, слышу покамест хорошо. Тьфу, тьфу! — Мужик в пенсне размашисто перекрестился, перестал лузгать семечки, уставился обиженным взором на собственные сверкавшие ослепительно, наверное хромовые, сапоги.

У Яромира снова пробудилось чувство, что его нехорошо и нарочно разыгрывают. Все этот ряженный под пейзанина тип понимал распрекрасно, и слово «приватный» было ему, несомненно, знакомо. А вот же, неизвестно зачем выдрючивался. Однако сказал «а», не мешкай с «б». Яромир, поборов в себе возникшую неловкость, приступил к существу дела.

— Мне бы в управление кирпичного завода попасть. То есть, я не слепой, читать тоже умею прекрасно. — Яромир указал пальцем в сторону обкорнанной классической постройки. — Но поймите и меня. Вдруг в неурочное время, перерыв или начальник в отъезде. Не хотелось бы испортить первое впечатление. Вы, я вижу, местный уроженец? Или, по крайней мере, человек бывалый, искушенный в здешних обычаях и порядках? — Яромир с трудом подбирал слова, иногда переходя на пародийно-напыщенную речь. Его совершено сбили с толку армяк с кушаком, борода и пенсне, завалинка и горшки с лаптями. И все это на виду у казенных, будничного содержания транспарантов.

— А вам, позволю спросить, зачем? Какой, тары-бары, интерес? Откуда вы, собственно, узнали про тутошнее заведение? — встрепенулся внезапно ряженый, позабыв про узоры на сапогах. Говор его теперь представлял смесь казенно-чиновничьего языка с простонародными вкраплениями, будто бы мужик никак не мог решить, какую из двух ипостасей ему нынче избрать: интеллигентно-высокомерную или же хамски-мещанскую.

— Так ведь требуются специалисты? Я и приехал. Увидел объявление в газете и приехал. — Яромир торопливо залез в потайной карман ветерана-дождевика, вновь извлек на белый свет замызганный номер «Потребительской правды», протянул печатное издание мужику. — Здесь, на последней странице все прописано.

— Милый вы мой! Чудесный и дражайший! Что ж вы сразу не сказали? А я сижу-сижу! Экая бестолочь! — Мужик прямо-таки взвился над завалинкой, в порыве самобичевания хлопнул себя по лбу столь отчаянно и усердно, что золотое его пенсне слетело с внушительного носа, будто пташка с суковатой ветки. Однако ряженый тип успел его подхватить. — Пойдемте, пойдемте. Давно уж вас ждал. Не персонально, конечно, но кого-то по объявлению. Никогда еще не случалось, чтобы хоть один да не откликнулся! Нет, не случалось!

— Погодите, — попытался остановить чиновное рвение Яромир: фальшивый мужик тем временем тащил его под руку к парадному входу со львами. — Разве мне нужно к вам?

— Ко мне, ко мне! К кому же еще! — уверил его ряженый и возобновил стремительное их общее движение по направлению к особняку. — Вот уж не чаял с утра! Такая удача! Такая удача!

Яромир опомниться не успел, как очутился в небольшом уютном кабинетике. Где и был чуть ли не силком усажен на кожаный присутственный диван перед хрупким гостиным столиком на шатких гнутых ножках, однако украшенным древним телефонным аппаратом, едва ли не первенцем изобретателя Белла. Ряженый взгромоздился подле на обширный мраморный подоконник, снова принялся за семечки.

— Не сочтите за назойливость, но хотелось бы знать, кто вы и откуда? Специальность и общественное положение, так сказать? — поинтересовался загадочный работодатель, сплевывая шелуху в кулак.

Слава богу, пошел нормальный разговор. Яромир с облегчением вдохнул глубоко, набрал побольше кислорода в грудь. Представился довольно подробно, потом протянул диплом, хотя и без отличия, зато престижного технического вуза, трудовую книжку, с увольнением согласно собственному желанию, и зачем-то снова пресловутую газету с объявлением.

— Чудесно. Чудесно! — дважды повторил мужик-фальсификатор, вид у него был предовольный. — В свою очередь, имею честь познакомиться. Я — Волгодонский, Ахмет Меркулович, здешний председатель и градоначальник.

Яромир от изумления поперхнулся слюной и чуть было в приступе кашля не свалился с дивана.

— Простите, Ахмет э-э-э… — придя в себя, обратился он к ряженому.

— Меркулович, — ласково подсказал визави, нисколько не расстроившись его забывчивости, — поначалу-то бывает труднехонько запомнить. Но все привыкают со временем.

— Да-да, спасибо, — подхватил подсказку Яромир. — Я не вполне только понял. Ах-мет Мер-ку-ло-вич. Вы председатель чего?

— Верхней и нижней выборной палаты, — важно пояснил Волгодонский, — в нынешнем году по совместительству. Впрочем, сложно сейчас объяснять, отчего так сошлись звезды.

— А какое, пардон, вы имеете отношение к управлению кадров завода, указанному в объявлении в качестве работодателя? — не понял ничего совершенно обалдевший от происходящего Яромир.

— Самое прямое, дорогой мой. Самое прямое. — У народничествующего градоначальника, видно, была дурная привычка повторять все дважды. — Кирпичный завод формально и фактически принадлежит городу, стало быть, в моем лице вы разговариваете как бы и с управляющим со стороны владельца.

— Ах, вот как! Что же, это меняет дело. — Яромир подумал, так даже лучше. Избавление от лишней бюрократии способствует порядку в производственных отношениях. — Хотелось бы узнать условия найма. Вы, очевидно, желаете назначить испытательный срок?

— Обижаете! Нужного человека я с первого взгляда могу распознать. Хотя, что это я такое говорю? — Ряженый председатель снова хлопнул себя по лбу, однако пенсне в этот раз осталось на месте, то бишь на носу. — Был бы ненужный, разве бы приехал? А условия наши просты. Оформляйтесь хоть сейчас. Сторожем. Должность не приведи господь какая ответственная! Лучше и помечтать нельзя.

— Как? Кем?! Сторожем?!! — В негодовании и расстройстве от подлого розыгрыша Яромир не выбросил даже, выплюнул из себя слова. — Я, между прочим, квалифицированный специалист! Не какой-нибудь мальчишка! Да я…

— Знаю, знаю, — опасливо отодвинулся от него по подоконнику Ахмет Меркулович. — Все знаю, дорогой. А только на кирпичном заводе нужен сторож. До зарезу. — Волгодонский провел ребром изящной ладошки по горлу. Кажется, он не на шутку огорчился. Розыгрышем тут и не пахло. — Хотя, оформим как инженера. Даже главного. И платить будем соответственно. Тридцать тысяч рэ в месяц, валюты, извините, не держим… Очень сторож нужен, — плаксиво повторил он.

Неизвестно, каким образом это случилось, однако спустя минуту Яромир с удивлением пронаблюдал словно со стороны, как мэр Волгодонский вписывает в его трудовую книжку новые должность и место работы, согласно предварительному уговору — главный инженер кирпичного завода, — затем достает из кармана армяка здоровенную бронзовую печатищу, делает оттиск на бумаге, после чего протягивает документ обратно и поздравляет, Яромир же покорно благодарит в ответ.

— Славно! Ах, как славно! — Волгодонский, по-прежнему сидя на подоконнике, с коего он и не думал слезать на протяжении всего собеседования, восторженно затряс руку новообращенному в сторожа специалисту, пенсне его так и скакало вверх-вниз по переносице. — Сегодня мы с вами встречаемся ровно в двадцать один ноль-ноль у плетня «жалоб и предложений»… В общем, у того места, где нам довелось счастливо и взаимно впервые познакомиться, — пояснил о точке рандеву непоседливый мэр. — А теперь устраивайтесь, отдыхайте, так сказать, акклиматизируйтесь! Не смею задерживать. Никак не смею!

— Где устраиваться, Ахмет… э-э, Меркулович? — С третьей попытки Яромиру удалось почти без запинки выговорить имя-отчество ряженного под мужика общественного председателя. — В объявлении прямо было сказано о комнате и гарантированных удобствах.

— И удобства, и комната, как же! Все есть. Непременно, непременно! — засуетился на подоконнике Волгодонский. — Сейчас и ступайте. Через площадь. Смело и не сомневайтесь. Чайная «Эрмитаж», спросите бабку Матрену. Скажите, новый сторож, она все сделает.

Ахмет Меркулович радужно заулыбался, будто ребенок, обрадовавшийся карточному фокусу, было понятно, что никаких иных инструкций Яромир от него не дождется. По крайней мере, до двадцати одного ноль-ноль.

Сжимая в правой руке трудовую книжку, а в левой диплом вместе с ненужной более газетой, Яромир вышел на площадь. Дождичек сыпать к этому времени перестал, однако и солнце не решилось проглянуть сквозь плотные тучи.

С пустотой в голове и досадой в сердце Яромир подошел к чайной. Эрмитаж не Эрмитаж, но определенный шик в постройке все же присутствовал. Низенький, льнувший к земле домик, однако в тяжелых барочных украшениях, массивная лепка, прорезанная ритмично-параллельными, словно наведенными специально трещинами, основательная двойная дверь-ворота из мореного дуба, тут же громоздкое чугунное кольцо, заменяющее ручку. А рядом со входом — лупившийся неаккуратно краской, махрово-советский информационный стенд, на нем укрытый под стеклом номер местной газетенки. «Время не резиновое!» Ничего себе название! Яромир передернулся. Тем не менее на минуточку задержался подле. Какие-такие в городишке новости и происшествия? Газетный лист сообщал, впрочем, о самых обыденных вещах, хотя были и плохо постижимые для пришлого ума странности.

Среди объявлений о продаже яловой козы, оркестрового барабана и поповской рясы в отличном состоянии, уведомлений о концерте клубного хорового кружка на добровольных началах, заседании подсекции моделистов садовых трансформаторов и лекции по правилам пользования импортными биотуалетами помещалось нечто необъяснимое. Да и как нормальному человеку было понять следующие заметки и призывы?

«Категорически напоминаем населению в лице общественно-незанятой обывательской прослойки, что самодеятельная обезьянья травля — явление, в нашем социуме недопустимое!»

Или — еще того чище. Статья, в одну колонку, озаглавленная «Универсалии-побратимы». Первая же строчка наводила на размышления о вменяемости автора. «Намедни состоялись дружественные переговоры градоначальника Волгодонского с действующим Нефритовым Императором города Девяти Рек о переселенческом статусе невозвращенцев».

Яромир на секунду зажмурил глаза, потер ладонью вдруг намокший испариной лоб. Потом взял себя в руки, еще раз осмотрел печатный выпуск повнимательнее. Ну вот же, в левом углу! «1 апреля 20** г». Конечно, это все объясняет. Странно лишь то, что газетная бумага ничуть за прошедшие четыре года не пожелтела, скорее всего, местные шутники ее обновляют, иные же юмористические проделки измыслить, видимо, не в состоянии. С другой стороны, может, и сам стенд, и периодическое издание на нем — всего только составная часть антуража чайной, иначе сказать, «фишка» для забавы и привлечения клиентов. Наверное, так и есть, успокоил вставшие было на дыбы нервы Яромир, толкнул, взявшись за чугунное кольцо, дверь провинциального «Эрмитажа», вошел внутрь заведения.

В нос ему сразу же ударил церковно-знакомый запах. Надо же, пахло ладаном, восковыми горящими свечами, а еще немного пирогами и квашеной капустой. Вот тебе и «Эрмитаж», на старорусский манер. Интересно, чего он ожидал? Накрытых белыми крахмальными скатертями столов, скользящих с поклонами официантов во фраках, тонкой фарфоровой посуды? А на тарелках фуа-гра, омары, мусс из крабов, черепаховый суп и котлеты «де воляй»? В бокалах шампанские вина от Болинджера, вдовы Клико и Периньона?

Столы, конечно, имелись. Плюгавые кругляшки с пластиковой поверхностью «под мрамор», зато чисто отдраенные до уродливых царапин. Вокруг каждого поставленные вплотную хлипкие алюминиевые стульчики-«пидсрачники»; у стен робким строем приткнулись шаткие железные вешалки для верхних одежд, будто с шального похмелья украденные из приемной районного собеса. На полу — скользкий линолеум, призванный изображать собой наборный паркет. Отчего-то в сознании Яромира само собой возникло полузабытое слово «кухмистерская», хотя вряд ли старинное понятие это могло обозначать подобный уездный «Эрмитаж».

В помещении чайной за одним из столиков сидело несколько посетителей. Лениво оглянулись они на вновь вошедшего, и только. Забубнили, склонившись друг к дружке, что-то свое, интимное, продолжая, видимо, прерванный разговор. Яромир сел от них в отдалении, у стены, нарочно подчеркнув собственную постороннюю сущность. Не успел он как следует устроиться на жестком стуле, оглядеться, очухаться и одуматься, а уж его и позвали.

— И-и-и, любезный! Чайку попить? А может, пирогов откушаете? С бычьей печенкой пироги-то, ась? — предложил идущий сверху голос, в тональности игривого контральто, но определенно женский.

Над Яромиром возвышалась, уперев крупные крестьянские руки в мясистые бока, распорядительница кухмистерской. Бабка — не бабка, скорее баба, пожилая, мощного телосложения, курносая мещанка, в цветастом платке, завязанном корявым узлом под двойным подбородком, была она явно веселая нравом и горласто-задиристая. Однако то, что было надето на бабе, кроме расписного головного убора, вызвало у несчастного инженера состояние легкого ступора.

— Простите великодушно, вы Матрена? — вопросом на вопрос беспомощно ответил Яромир и, заметив накатившую на бабье чело легкую настороженную тень, поспешил объясниться: — Меня прислал мэр Волгодонский. А сам я с нынешнего дня новый сторож. Он сказал — вы поймете, — растерянно и путано зачастил Яромир, ему вдруг подумалось с щемящей тоской, будто он как попал давеча в театр абсурда, так до сих пор не может выбраться в нормальную реальность.

— Ой, батюшки! — Бабка Матрена всплеснула полными обнаженными руками и так притопнула ногой, что вздрогнула с перестуком вешалка у стены. — А комната давно готова! Ждет не дождется. — Она сердито вдруг посмотрела в сторону шушукающихся завсегдатаев. — С раннего утра засели, и хоть бы хны. Обалдуи. Кажный божий день этак прохлаждаются, кроме разве сенных ярмарок! Сейчас спроважу их с глаз долой, милок, а после пойдем. Уж ты потерпи, любезный. Не то, может, винца поднести?

— Пожалуй, лучше чаю, — дрогнул под внезапным потоком чужой заботы Яромир и неожиданно для себя разоткровенничался: — Мне уже подносили. Правда, пиво. Очаковское. Теремок «Любушка», у дороги.

— Ох и пострел! Везде поспел! — обрадовавшись неизвестно чему, расплылась в улыбке Матрена. — Неужто с Корчмарем выпало познакомиться?

— Не знаю, — честно сознался ей Яромир. — Ко мне вышел буфетчик, сказал, зовут Костик.

— Он самый и есть. Корчмарь, — энергично тряхнула головой Матрена, словно выиграла нелегкий спор. — А ты и вправду будешь новый сторож?

— Вообще-то я буду инженер. Моя специальность — металлорежущие станки и приборы, — несколько даже горделиво сообщил о себе Яромир. И тут же не упустил случая пожаловаться: — Инженер, а записали в сторожа. Сам не пойму, как так вышло. Обидно.

— Чего же обидно? — удивилась бабка Матрена. — Сторож, почитай, у нас в городу из первых и многоуважаемых будет. Большой человек, с которой стороны ни глянь.

Было совершенно непонятно, бабка Матрена утешительно и беззлобно шутит или, напротив, нарочно и унизительно издевается. Однако Яромир решил ничего на свой счет пока не замечать и не принимать, но и версии о «большом человеке стороже» он не поверил ни на грош.

Тем временем бабка Матрена смоталась в спешке за декоративную, увитую плотно, без зазора, сизо-зелеными лианами перегородку, предположительно отделявшую обеденный зал от кухонного помещения. На столике скоро возникли умеренно-насыщенный чай в толстой белой чашке, неустойчивой на пудовом блюдце, кошмарная литого хрусталя сахарница, схваченная с боков хромированной лентой, а к ней мельхиоровая ложка с гербом Советского Союза, еще две ископаемые баранки, сиротливо лежавшие на дне массивной, гнутой лебедем, конфетницы. Матрена немедленно удалилась прочь, подняв чувствительный ветерок пышной длинной юбкой своего бального корсетного платья, в блестках серебряного стекляруса и в черных кружевах, слегка отдававшим дань стилю, принятому среди статистов захолустной областной оперетты, и чуть не доведшим бедного инженера до заикания.

Сразу же до Яромира донеслась приглушенная нарочно перебранка между бабкой и завсегдатаями-посетителями, которые никак не желали уходить. Однако, услыхав громовой шепот Матрены насчет нового сторожа, сидельцы поклонились в его сторону, действительно с изрядной долей почтительного уважения, и тихонько стали сниматься с нагретых тощими задами мест. Бабка Матрена стояла у них над душой, чтобы не слишком мешкали.

Яромир от некоторого стеснения хлебнул машинально чаю, даже не подсластив. И очень зря. Чай оказался жгуче-горячим и мерзостно-вениковым одновременно. Положительно, Яромиру захотелось плюнуть обратно в чашку. «Настоящий брандахлыст!» — выругался он про себя, снова заподозрив бабку в нарочном насмехательстве. Но Матрена и сама уж кинулась к нему.

— Что же ты, родной?! — заголосила она в неподдельном расстройстве. — Поди, хватил от вершка? А духу сначала выйти надо-ть! Эх, беда!

Бабка сунула в ядовитый чай мельхиоровую ложку, поболтала ею туда-сюда, бормоча при этом — то ли бранные слова, то ли доморощенные наговоры, потом позволила:

— Теперь-то можно, милок. Я, дура старая, упредить забыла. — Матрена пододвинула поближе сахарницу и «лебедя» с баранками. Затем как бы просительно сказала: — Кухню только, е-тить, запру, и пойдем. Ты уж потерпи.

Яромир с опаской глотнул свежеразмешанного чаю, правда без сахара и без баранок, и немедленно понял, что вот сейчас пьет нечто необыкновенное и никогда им ранее не пробованное. Вкус был не только на языке, он проникал в ноздри, глаза и уши, липовым медом, пахучим бергамотом, нектаром орхидей и отчего-то амброзией кадушек с огуречным рассолом. Яромир запутался в словах и ощущениях. Окружающий мир поплыл перед ним в неясном тумане, к сердцу его, нежно и ласково, слетело с небес пушистое облачко наркотической безмятежности, а новая должность сторожа вдруг показалась ему удивительно достойной и самой желанной на свете, в розовых дальних мечтаниях. Чуть ли не с раннего детства.

— Пойдем, разве, милок? — позвала его из ароматной дремы бабка Матрена, успевшая уже сменить опереточное одеяние на вполне пристойные ее возрасту коричневое шерстяное платье-сарафан и верхний облезлый серый плащ-пальто.

Они вышли. Дождь зарядил снова, но разгоряченному дурманной жидкостью Яромиру все воды были нынче по колено. Идти пришлось недолго. Кажется, свернули два раза направо, потом вприпрыжку через лужи — еще квартал мимо высокого щелястого забора, немного вперед по кривому переулку, и, наконец, бабка распахнула перед ним узенькую калиточку.

— Заходи, заходи, милок. Будь как дома. Потому как это твой дом теперича и есть, — приветливо зазывала его Матрена.

Не мудрствуя лукаво, Яромир вступил внутрь ее владений. Поросший сорняком крошечный фруктовый садик, впрочем, осенне-живописный и по весне, скорее всего, буйный от цветущей зелени, вокруг всего участка каменная, кое-как сложенная ограда, в центре — одноэтажный домишко с крытой верандой. Яромир сначала и для сравнения подумал — изба, но строение никакой избой не являлось, это точно. Хотя бы потому, что было оно целиком из белого кирпича, запятнанного кляксами сухого бурого мха, не хаотичными, а наоборот, будто нарочно взятыми из тестов Роршаха; с шиферной двускатной грязноватой от потеков крышей, зато на последней красовались две раскидистые телевизионные антенны, а между ними — настоящий жестяной золоченый флюгер в виде петушка. Флюгер порывисто дергался в разные стороны, словно не мог определиться, какому из переменчивых воздушных потоков ему надлежит указывать дорогу.

Комната инженеру досталась светлая и просторная, хотя потолок был низковат. Не слишком большое неудобство, если не принимать в расчет настоящей хрустальной люстры, свисавшей на бронзовой, толщиной в мужскую руку, цепи и прямо упиравшейся Яромиру в самую макушку. Однако возражать против роскошного украшения показалось ему нетактичным, люстру пришлось одобрить. Кажется, Матрене очень по сердцу была такая покладистость нового постояльца.

— Не дай-то бог, заскучаете, так и программу можно посмотреть. — Расчувствовавшись, бабка откинула кружевное белое покрывало с квадратного ящика, стоявшего на небольшом допотопном сундуке. Оказалось, новенький телевизор «Шарп» со стереодинамиками. — Баню я по субботам топлю, если придет охота. При кухне и душевая имеется, колонка газовая. Еще умывальник и теплая уборная. — Последние слова бабка Матрена произнесла даже с некоторой гордостью. Видимо, теплые уборные в городке почитались за редкость.

— Благодарю сердечно, — в тон ей ответил Яромир и поинтересовался самым насущным для него обстоятельством: — Не сочтите за грубость, но сколько с меня причитается? В том числе и за уборную? — О хрустальной люстре, явно отягощавшей предполагаемую цену, он решил пока не заикаться. — Видите ли, я несколько стеснен в средствах. И временно, до первой зарплаты…

К искреннему удивлению инженера, бабка Матрена не дала ему договорить искательное оправдание до конца, опять всплеснула дебелыми руками, будто неприлично располневшая русалка, пытающаяся вынырнуть из тесного ей пруда.

— Ой, милок, не стыди меня, старую! Какие деньги?! Квартира казенная. И вообще. Для сторожа всякий готов расстараться. Не то что без мзды, а и сами рады бы приплатить. Лишь бы жил, да поживал. — От избытка нежных чувств к дорогому гостю бабка едва не растеклась слезами. — Ты отдыхай, не думай ни о чем. Коли захочешь откушать, сразу и кричи, оглянуться не успеешь, я уж принесу. Тоже задарма, не сомневайся. Хоть курочку, хоть гуся, а под Рождество и свинью зарежу.

Бабка Матрена еще что-то говорила про домашний квасок и караваи на дрожжах, Яромира же отвлек возникший за стеной неприличный звук. Будто кто-то стонал в любовном экстазе, при этом густо дышал и чмокал губами.

— Что это там у вас? — осторожно полюбопытствовал он у разглагольствующей теперь о грибах Матрены.

— Не обращай внимания, милок. Сестрица моя родная, Нюшка. Дразнится. Она до мужского пола падкая, ты уж с ней поаккуратней, — попросила бабка и вздохнула. — Молодая еще, не мне чета. Залюбит до смерти, еле ноги унесешь. Маюсь с ней, маюсь, который год. Двое нас только на свете и осталось из всей фамилии. Матрена да Анна. А фамилия наша Калабашко, — на всякий случай сообщила бабка Яромиру и удалилась, кажется, за хлебным квасом.

От нечего делать нашел дистанционный пульт, включил телевизор, развалился на двуспальной ореховой кровати, скинув на пол чудовищно грязные ботинки, стал перебирать программы. Здесь снова случился с ним бред. Какие бы комбинации кнопок, от ноля до девяносто девяти, он ни набирал, раз за разом, Яромир попадал на один и тот же канал. На экране шла война. Гражданская, после семнадцатого года. Скакали, обнажив с победным ревом шашки, оборванные мужики в буденновках со звездами, наперерез им неслись не менее оборванные статные кавалеристы в погонах, видимо белогвардейцы. Потом кадр сменялся, и вот уже у побитой снарядами заводской стены худенький поручик хриплым истеричным голосом командовал: «Пли!», и падали, как подкошенные, босые парни с хмурыми лицами. А после, наоборот, красноармейцы, в лаптях и с винтовками через плечо, тянули грубо за шиворот и пинали при этом ногами белого казачьего есаула, поминали мать и половые извращения, пока комиссар в драной кожанке не прекратил безобразие, пристрелив пленного из чудовищной величины «маузера». Потом на экране снова скакали, в массовке и по отдельности, орали и пели, стреляли, рубили, плакали, матерились, кого-то хоронили, кого-то насиловали, кого-то грабили, кого-то к чему-то призывали. Впрочем, известно кого и к чему. Кажется, на платформе окутанного парами бронепоезда промелькнула очкастая физиономия Льва Бронштейна-Троцкого. И сразу затем опять расстреливали, вешали, жгли, своих и чужих.

До Яромира не скоро дошло — кино, явно документальное и ничуточки не игровое, в черно-белом изображении, идет со стереозвуком. Да разве в те дальние годы имелась у хроникеров подобная пленка? Что звук естественный, а не накладной, у Яромира даже сомнения не возникло. Люди в окошке телевизора вовсе не притворялись в страстях и словах, речь их была по-площадному корявой, даже у большинства белогвардейцев, часто перебивавшаяся посторонними фоновыми шумами, чего при профессиональной «озвучке» случиться не могло. Чертовщина, да и только!

Выключив телевизор, Яромир отвернулся к стене. Спать ему не хотелось, но и силы вдруг оставили его. Скоро в комнату, с победным оповещением: «А вот и квасок, чудо как хорош!» слоновьей поступью вернулась бабка Матрена. Но, обманувшись видом дорогого постояльца, якобы изволившего почивать, с тихим пристуком оставила емкость с напитком и, как Яромир определил на слух, подняла со вздохом грязные его ботинки, валявшиеся на полу, прошептала что-то сочувственное и удалилась вместе с обувкой прочь.

В двадцать один ноль-ноль без пяти минут Яромир подходил к завалинке на площади Канцурова, то бишь к пресловутому плетню «жалоб и предложений». Он старательно заставлял себя не думать, вообще и ни о чем, с той самой минуты, как лег на кровать и отвернулся от окружающего его мира. Ни о гражданской войне, ни о странной бабке Матрене и ее любвеобильной сестре, ни о загадочном деятеле Канцурове, ни о градоначальнике Волгодонском, ни о «дьявольском купидоне» по прозвищу Корчмарь, ни тем более о собственном глупом согласии на сторожевую должность. Он ныне сошел бы с ума или, что еще того хуже, впал бы в недельный запой, если бы призадумался всерьез обо всем этом.

Ахмет Меркулович ждал в условленном месте, лузгал нескончаемые семечки, блестел в ночи стеклами пенсне. Силуэт его был смутен. Ибо площадь, центральная городская, ничем совершенно не освещалась, кроме устрашавшей с небес полной злобно-яркой луны, одним своим видом разогнавшей печальные облака. Подойдя поближе, Яромир все же обратил внимание, что городской голова сменил свое дневное нелепое одеяние на еще менее подходящее. Теперь на Волгодонском красовался долгополый, кажется ярко-красный, суконный кафтан с широкими рукавами, отороченными серебрящимся в лунном свете гладким мехом, вместо треуха председательское чело венчала высоченная боярская шапка, ноги мэра, однако, были дисгармонично обуты в лаковые бальные туфли цвета черной икры. Еще на перевязи, обшитой гарусной лентой, у Волгодонского висел через плечо небольшой барабан, а на шее — массивная стальная цепь с грубой бляхой, на бляхе выведены фосфоресцирующей краской крупные цифры — «001».

— Вот и вы, батенька! Добрый вечер, добрый вечер! — суетливым воробушком зачирикал мэр и кинулся жать Яромиру руку так, будто до этого момента они год как не виделись. — Пойдемте, поскорее. Смена не ждет. А мне еще надо многое вам показать. Да, многое!

— Какая смена? И где не ждет? — насупившись, спросил Яромир. Спешка ему показалась сейчас неуместной, он с трудом погасил вспыхнувшее было в нем раздражение против неугомонного председателя.

— Как же-с, как же-с, — с излишними словоерсами заюлил перед ним Ахмет Меркулович, от избытка чувств он крутанулся на каблуках, притопнул ногой и пояснил: — Первый рабочий день, то есть ночь. Ваша смена. В двадцать два ноль-ноль. Ежедневно. А до завода еще дойти надо. Путь, конечно, близкий, так ведь с непривычки!

Яромир не стал с ним спорить, настроение было не то, послушно кивнул:

— Что же, ведите. Я готов. Куда угодно. Хоть к черту на рога.

— К черту на рога не надо! — перепугался вдруг Ахмет Меркулович и поспешил объяснить: — К ночи-то совсем нехорошо. Поминать. Это дело такое. Злопамятное. Чур меня, чур!

Они долго пробирались какими-то непролазными огородами. Хотя заблудиться по пути было бы невозможно, вздумай Яромир возвратиться в одиночестве. Едва лишь свернули они с площади на зады классического муниципального особняка, вышли на простор, минуя небольшой цветник с оранжереей, как тут же эти самые огороды и начались. Никогда Яромир еще не видел более дурацкой строительной планировки. Чтобы сразу за мэрией собственно городок и завершался и весь, целиком, устремлялся в другую сторону. Однобокость какая-то, иначе не скажешь. Но и в самих огородах тех нельзя было заплутать. Потому как впереди, может, в километре или в полутора, возвышалось над полями, в смысле ориентира, мрачное, без единого огонька, расплывчатых очертаний здание, более напоминавшее издалека груду кое-как набросанных каменюк. Фантазия тут же приложила к ним видения стенающих в скорбных цепях привидений, ухающих филинов и рыскающих кругом беспардонных жирных крыс. Вскоре, пройдя еще немного, Яромир догадался, что это и есть долгожданный завод. Зачем тут сторож? Разве прохожих заманивать с целью развлечения в сию Башню Ужасов. Только он не Франкенштейн и не граф Дракула, а для утех Бабы Яги не вышел ни полом, ни возрастом.

Однако Волгодонский держал курс прямо на пресловутую Башню, решительно и бойко, словно Чайльд-Гарольд во владениях тьмы. Скоро они достигли заводских ворот. Впрочем, то было только название. Печальный, зияющий пустой чернотой проход, по бокам выступы от сорванных петель, сверху тяжелый арочный свод, сложенный из (Яромир не поверил даже, подумал, показалось впотьмах) драгоценного шлифованного гранита. Внезапно злорадная луна, зайдя сбоку, высветила и надпись-горельеф, сделанную по циркульной окружности арки: «Кирпичный завод», а рядом и следом — то же самое, только латинскими буквами: «Khirpichnyj zavod». И более ничего. Ни номера предприятия, ни имени кого названо, ни даже областной принадлежности. Лапидарность, наводящая на подозрения.

Пройдя сильно захламленным, пыльным заводским двором, они вступили внутрь единственного фабричного корпуса, тем паче никаких других строений поблизости вообще не наблюдалось. Как же так? Изумился про себя Яромир. А складские отделения, гаражи, отдельные цеха формовочные и обжига, на худой конец, где помещаются рабочая касса и бухгалтерия учета? Но и внутрь одинокой постройки они далеко не проникли.

Сразу же Волгодонский толкнул плечом неприметную дверь, ведущую в подсобку-боковушку, однако не вошел, а сначала зачем-то застучал кулачком в барабан. Лишь после этого вступил в комнатенку и пригласил за собой Яромира.

В помещении без окон было хоть глаз коли, ничего не узришь. Яромир и не пытался. Он стоял не шевелясь, мало ли что, еще зашибешься о невидимые предметы. Но вот Ахмет Меркулович зажег керосиновый, древний от ржавчины фонарь, и в подсобке сразу сделалось светло.

Правда, смотреть все равно было особенно не на что. Стул и стол, не то чтобы ветхие, а как бы из конторы сельсовета убыточного колхоза, клеенчатая кушетка с подушкой-думкой, на полу ворох пожелтелых газет, Яромир обратил внимание на ту, что лежала поверх бумажной кучи. «Русский инвалид» с ятями за 1853 год. Он ничему уже не изумился.

— Когда меня придут сменить? — задал он вопрос, лишь бы спросить хоть что. — Я в том смысле, поутру мне придется отпирать помещения, впускать здешних рабочих? Или это сделает кто-то другой?

— Все-то я забываю, батенька. Уж не в обиде, — скривился вдруг, словно от сливы-кислицы, градоначальник Волгодонский. — Каждый раз сызнова пояснять, непременно и запамятуешь. Хоть репку пой! Как настанет ровно шесть ноль-ноль, так тут уж вас и не должно быть. И задержаться ни-ни! В ваших же интересах. Да, в ваших же интересах. — В голосе мэра послышалась и угроза. — Пускать вам никого не нужно, отпирать ничего тоже. Потому как никаких рабочих здесь нет, и в помине их не было. Вы тут будете один… Ну, или почти один. Только внимания не обращайте много. Все образуется.

— Вы меня с ума свели совсем! — вскипел внезапно и всем сердцем Яромир. Вспылил на председателя: — Если предприятие не функционирует, закройте его, и дело с концами! Какого еще инженера вам надобно было? К чему объявления рассылать? И что сторожить? Голые стены? Да за такие деньги! Наймите бульдозериста и сровняйте с землей, к чертовой матери!

— Ой, чур меня, чур! Говорил же, не поминайте к ночи! Дурная у вас привычка, батенька! Да, дурная, — уже тише произнес не в шутку напуганный мэр и председатель. — Вам хиханьки, да хаханьки а мне еще назад вертаться. Между прочим, одному. И почему же предприятие не функционирует? Очень даже оно функционирует. Можно сказать, без перебоев. И рабочие ему, в смысле предприятию, вовсе ни к чему. Сами скоро поймете. Ваше дело сторожить. Только не что, а скорее от кого. Безобразников у нас хватает.

Яромир не нашел теперь, что ответить. Беспомощно развел руками, ему вдруг сделалось отчасти и любопытно. Если бы не затяжное, хронически-беспросветное настроение, навеянное всей прежней его неудавшейся жизнью, разве бы прошел он мимо стольких загадок и чудес? Нет, не прост этот кирпичный завод, и его муниципальный управитель не прост тоже. Как весь и в целом приютивший его город Дорог. Пока же он, Яромир, останется и разберется, что к чему. Прав Ахмет Меркулович — как-нибудь все само собой устаканится. И точка.

— Вы, я вижу, образумились. Только что-то долгонько. Да-с! Кажись, лихо вас, батенька вы мой золотой, прихватило обстоятельствами бытия! Но такое уж это дело, существование на белом свете. Кому пряник в зубы, а кому и ломом по хребту… Ничего, у нас поправитесь. Иначе бы не приехали, — сочувственно и душевно произнес короткую проповедь мэр Волгодонский. Он стянул неловко с себя барабан, уронив при этом боярскую шапку на грязноватый, крытый внахлест трухлявыми досками пол, протянул инструмент вместе с гарусной перевязью Яромиру: — Держите, теперь ваше. Каждый раз в начале смены стучите. Это будет знак. Только ни за что не позабудьте, сие есть очень важно. — Общественный председатель смущенно кашлянул и отвел алчущий взор, словно ему жалко было расставаться с барабаном, как с родным. — Сейчас пойдемте, покажу ваши владения. Заодно и проинструктирую, где тут у нас чего. И кто…

Керосиновый фонарь довольно сносно освещал дорогу. Председатель неспешно обходил дозором по периметру все здание, Яромир ступал за ним, что называется, след в след. Оказалось, корпус имел скромный флигель-пристройку, в один этаж и крытый небрежно рубероидом. Сквозь выбитые его стекла, которые явно никто и не думал вставлять, наблюдались аккуратные штабеля готовой кирпичной продукции, белой и красной глины, разложенной по сортам. Стало быть, мэр не соврал, завод и в самом деле исправно производил полагавшийся ему в названии ассортимент. Вокруг флигеля многочисленными строгими рядами, будто высаженные нарочно заботливым садовником, густо зеленели морозостойкие кусты репейника, изрядной высоты. Настоящие генетические мутанты, подумалось о них Яромиру, никогда прежде не видел он столь внушительных размерами и ухоженных сорных трав.

Волгодонский тем временем плавно журчал советами и наставлениями, иногда останавливался и подкреплял слова выразительными жестами, свойственными агитационным памятникам среднего значения:

— Так-то, батенька вы мой разлюбезный! Каждый час нужно делать обход. Лучше по часовой стрелке. Если чего или кого заметите подозрительного, непременно изо всех сил бейте в барабан. Именно бейте в барабан! Более ничего не требуется. Геройствовать вам здесь не придется, оборону держать тоже. Чужие у нас не ходят, от своих и барабана хватит.

— Надо ли осматривать корпус изнутри? Как на этот счет, Ахмет Меркулович? — озабоченно спросил общественного председателя Яромир. И сам себе подивился. Неужто он воспринял происходящее с ним недоразумение всерьез? Как будто добросовестно намеревался выполнять шутовскую службу, блуждая среди репья и колючек в поисках того, неведомо кого, собирающегося красть в пыльных руинах невесть что. Но врожденная склонность к порядку взяла верх: — Хотелось бы в таком случае получить ключи от помещений.

— Ключей у нас нет, потому как ничего не заперто. Да и бессмысленно это, бессмысленно! — Волгодонский снова запнулся на шаге, остановился, размашисто обвел рукой пространство вокруг своей особы. — А внутри, как хотите. Можете инспектировать от нечего делать али из любознательности. Все равно скоро надоест. Но помните! — Ахмет Меркулович резким движением поднял строго выпрямленный указательный палец, будто в дорогом ресторане подзывал нерадивого халдея-официанта. — В шесть ноль-ноль чтобы духу вашего не было в пределах заводского ограждения! В шесть ноль-ноль ровно — вы по ту сторону входной арки! И ступайте себе, не оглядывайтесь!

Яромир не стал возражать и расспрашивать ни о чем не стал тоже. Обойти минут за пять все небольшое здание кирпичного завода — великое ли дело? Главное, потом не заснуть. Надо бы раздобыть по случаю кофейник, решил он про себя.

Едва успели они свернуть за угол складского флигеля, минуя по узкой просеке буйные побеги репейника, как внезапно с верхов трехъярусного корпуса слетела стремительная тень, и что-то мягко плюхнулось на рубероидное покрытие пристройки. Яромир вздрогнул от испуга, вызванного исключительно неожиданностью события, но и нарочно остановился, поднялся на цыпочки, желая посмотреть, какого там черта? Волгодонский тоже нехотя замедлил шаги, всем своим видом давая понять, что сейчас происшествие не стоит их внимания. Однако Яромир уже посмотрел и уже увидел. После чего немедленно ноги его сделались ватными, инженер покачнулся в сторону, шлепнулся попой на колючий подломившийся под ним куст. Открыл рот и вытаращил глаза, не от ужаса, а скорее от беспредельного обалдения.

На крыше, в свою очередь, лупя на Яромира круглые, сверкающие янтарем звериные очи-солнца, сидела на корточках огромная снежно-белая обезьяна. Так они созерцали друг друга несколько секунд, потом обезьяна выпрямилась, скорчила уморительную рожу, показав кривые клыки, и вдруг отпустила в адрес инженера-сторожа настолько неприличный жест, что Яромир в негодовании тут же воспрянул от падения и растерянности, подхватил непроизвольно рыхловатый, увесистый ком земли. Метательный снаряд без лишних раздумий был запущен им в срамного охальника.

— Я тебя! — вскрикнул победно Яромир, когда снаряд достиг цели, то есть съездил обезьяне по левому уху. — Смотри у меня, поганец! Не то еще получишь!

Белая обезьяна среагировала на нежданную атаку весьма своеобразным и невозможным для здравого рассудка образом. Она укоризненно посмотрела на нового сторожа и с осмысленным осуждением покрутила пальцем у виска. Но тут вступился Волгодонский.

— Кончай безобразия! И не жалобь меня, ежели сам напросился! — педагогически внушительно сделал мэр строгий выговор белой обезьяне. — Видишь, небось, человек в первый раз. И нужно было непременно цирк устраивать! Вот переселю тебя на водокачку, узнаешь у Гаврилюка, почем нынче фунт лиха. Узнаешь, узнаешь!

Обезьяна только махнула волосатой лапой, демонстративно повернулась к общественному председателю задом и вознеслась опять на крышу высотного корпуса. Легко, в один могучий прыжок. Но Яромир успел теперь разглядеть в слабом свете керосинового фонаря, что на животном присутствует и некоторая одежда. Вокруг бедер нечто наподобие короткой юбчонки из пятнистой «леопардовой» ткани, а на шее платок, завязанный на манер пионерского галстука.

— Кто это такой? — чуть дрогнувшим голосом спросил Яромир у председателя. Он теперь был и не вполне уверен, следует ли причислять белую обезьяну к животным или к ней нужно относиться как-нибудь иначе.

— Кто-кто? Хануман! Кто ж еще! — проворчал явно недовольный мэр Волгодонский.

— Какой еще Хануман?!! — натурально взвыл от доставших его загадок и неопределенностей потерявший окончательно голову инженер.

— Бывший Царь Обезьян, вот кто. Набедокурил у себя в Девяти Реках будьте-нате и дал деру. Прямо к нам. Вроде как политического убежища попросил. Отказать неудобно было. Да-с, неудобно! Теперь который год судимся, рядимся с тамошним императором. Тоже навроде меня градоначальник, только звание другое. Ни до чего пока не договорились. — Волгодонский на этом месте своего повествования печально и тяжело вздохнул. — Категоричное требование о выдаче пришлось отклонить. Да-с, отклонить. Казнят его там. Через усекновение главы. — И Волгодонский вздохнул во второй раз. — Поэтому мы вынуждены… Проказ от него, конечно, много. Но ежели с иной стороны взглянуть, тоже ведь живое существо. Смышленое. И его жалко. Одна беда, пользу обществу приносить никак не желает. Опять же, пререкается. Я ему слово, а он мне два!

— Он что же у вас, и говорить умеет? — с долей издевательского ехидства осведомился Яромир. Говорящих обезьян только недоставало до полного счастья!

— Это смотря с кем. И смотря когда. По обстоятельствам. Исключительно по обстоятельствам. — Ахмет Меркулович вдруг обеспокоенно покосился на свежеиспеченного сторожа. — Да вы не пугайтесь! Хануман вообще-то мирный. Погодите неделю-другую, и увидите. Еще подружитесь, дай-то бог! Помяните мое слово. Непременно помяните. — Волгодонский потряс в воздухе фонарем, отчего качающееся пламя произвело на стене флигеля тревожные тени.

Не хватало еще заводить приятельство с обезьяной, царь она там или не царь! Яромир возмущенно и громко втянул воздух носом. Все же во всей безумной и сумбурной истории, кратко изложенной сейчас председателем Волгодонским, услышал он смутно знакомый отголосок. Девять Рек, император, переселенцы — что-то подобное Яромир уже встречал во время своего пути. Ах да! Конечно! Газета на информационном стенде у «Эрмитажа», выходит, вовсе не первоапрельский розыгрыш? И сразу же из глубин его памяти, давней, из полузабытого пласта студенческих увлечений, всплыли сами собой литературные персонажи. Царь Обезьян, путешествующий из Китая на запад, через горы и реки, через Индию и Тибет, вот только зачем? Яромир позабыл за множеством канувших лет и ненадобностью. Но какое это имеет отношение к нынешним реалиям города Дорог? Яромир, впрочем, и прежде не считал себя научным материалистом, хотя легковерующим мистиком он тоже не был. НЛО, параллельные миры, древесные эльфы, подземные гномы, Алиса в Стране Чудес, машина времени, телекинез и бессмертные горцы оставались для него лишь вымыслом, призванным скрашивать нудную жизнь малозадумчивых обывателей. Он никогда не пользовался услугами дипломированных колдунов или титулованных экстрасенсов, даже в самые критические часы и минуты своей жизни, почитая всю их праздную шатию-братию за бездельников и шарлатанов. Хотя Яромир, как человек просвещенный, безусловно полагал, что голое научное знание несовершенно весьма, и много есть на свете, друг Горацио, такого, что и не снилось нашим мудрецам. Однако, зачитываясь Толкиеном, не имел в виду поселиться в глухом лесном буераке и разгуливать там, среди елок и палок, в самодельных эльфийских одеяниях. Будучи неплохим и не последним инженером, не изобретал вечного двигателя, не читал прессу уфологов, и тем более не искал за плотной завесой настоящего бытия другой, тайный и волшебный, якобы засекреченный мир. Но вот теперь гора, что называется, сама нашла своего Магомета, хотя тот ее об этом нисколечко не просил.

Ладно уж, пускай! Хануман так Хануман. Только если этот гад еще раз выкинет непристойность, Яромир его вздует столь славно и от души, что хулиганящему переселенцу придется просить убежища в ином месте. Об этом он прямо сказал Волгодонскому.

— Плюньте вы и разотрите! Что же касается рукоприкладства, так ведь Ханумана еще изловить надо. А сие куда как непросто сделать. Очень непросто, — покачал головой Ахмет Меркулович, шапка на нем закачалась от неосторожного движения. — Мне уже пора. Обход наш закончен, следующий через час, не забудьте. Первый день, а в вашем случае, ночь, на службе всегда нелегко и непросто. Но лучший совет — поменьше обращать внимания и побольше позволять событиям идти своим чередом. Все равно, от нас они в основной части не зависят. Да, не зависят!

Завершив свою поучительную филиппику, председатель откланялся, естественно на словах, а не на деле, мешала шапка. И вот уже колышущиеся полы его долгого кафтана промелькнули в черном проеме заводской арки. Яромир сиротливо остался стоять возле двери, ведущей в недра единственного фабричного корпуса, с керосиновым фонарем в руке и с полным разбродом в сознании. От нечего делать он вернулся в подсобку. Лег на скрипучую кушетку, принялся изучать номер «Русского инвалида» за 1853 год.

И чуть было не заспал очередной обход. Хорошо хоть, сообразил заранее выставить будильник в электронных наручных часах, дешевеньких и тайваньской сборки, зато на удивление честно служивших своему хозяину. Керосиновый фонарь сам собой к этому времени угас, и Яромиру пришлось повозиться, чтобы на дворе при лунном свете возжечь строптивое приспособление вновь.

Кругом стояла вполне нормальная сельская тишина. То есть, не мертвая и глухая, а наполненная слабыми шорохами и звуками, от колебаний трав и шелеста раскиданного мелкого мусора, еще Яромиру примерещилось вдали короткое трепыханье птичьих крыльев. Озорующего Ханумана, к счастью, нигде не было ни видно, ни слышно. Связываться с безобразником сейчас никак не хотелось, поэтому жалеть об отсутствии наглого переселенца тоже не приходилось. Яромир приступил к ночному дозору.

Уложиться в пятиминутный интервал, однако, не вышло. Возможно, что и по собственной глупости неопытного в здешних сторожевых делах инженера. Воздух кругом был чист и свеж, настырные тучи, наконец, убрались в иные дали, первый осенний заморозок прихватил рассеянные тут и там мелкие лужицы. Гулять, пусть и по рабочей надобности, оказалось приятным занятием. Яромир, в редко его посещавшем и оттого весьма ценном состоянии благодушной умиротворенности, брел вокруг корпуса, беспечно помахивая перед собой керосиновым фонарем. Таким образом, он дошел до флигеля и окружавших его грядок с сорняками, где инженера и попутал внезапно бес. Зачем это было надо, Яромир не смог бы ответить и много дней спустя, но вот же, взыграло в нем, что называется, детство в одном интимном месте. Подсознательно вдруг всплыли в его памяти то ли инсценированные прятки и сражения индейцев с бледнолицыми шерифами на старой, еще дедовской даче, то ли походы с гитарами и палатками в подмосковные леса, в годы ранней юности, — сказать было затруднительно. Но именно некоторые эти воспоминания и толкнули Яромира на предприятие, с первого взгляда невинное абсолютно, но имевшее последствия пренеприятные.

Короче говоря, он свернул, забавы ради, с обходной, знакомой уже просеки и углубился в ряды головокружительно высокого репья. Яромир сделал несколько десятков крадущихся шагов, огляделся с хитринкой и сам себе подмигнул. Стебли сорняков своими верхушками взлетали теперь значительно выше его головы, так что и основной заводской корпус пропал из виду, не говоря уж о низкорослой пристройке. Его это ничуточки не напугало, только лишь позабавило. Яромир помнил, что идти надо, свернув сейчас налево и дальше прямо, тогда он всяко будет держать свой путь параллельно просеке и боковой стене фабричного здания. Топографическим кретинизмом он сроду не страдал, скорее наоборот, из него мог бы при удаче случиться чемпион по спортивному ориентированию.

Подвох как раз и притаился в том факте, что ни на какое «лево» свернуть у Яромира не вышло. Потому что этого «лево» попросту не было. А была, вместо, сплошная густая преграда из непроницаемого сорнякового стебля. Прорываться напролом показалось ему неумным, поэтому ничего не оставалось, как идти по-прежнему только прямо, заходя таким образом все дальше и дальше в глубь посадок репейника. Скоро, однако, через несколько десятков шагов, объявился и поворот на тропу, проложенную, будто по транспортиру со строгим углом градусов в тридцать. Направо. Яромир машинально повернул, мысленно полный недоумения. Засветил поярче фонарь, но увидел все то же глухое плетение сорняков вдоль единственно возможного прохода. Слегка уже обозлившись на неизвестного придурка, забавлявшегося здесь мичуринскими проделками, Яромир пошел по единственному доступному варианту дороги. Да и не дороги даже, какая там дорога! Крошечная просека, не шире пахотной борозды, правда на совесть утоптанная, но достаточно тесная, чтобы нависавшие над ней колючки то и дело трепали и цепляли рукава его дождевика. Яромир пару раз чувствительно оцарапал щеки. Благодушное его настроение успело уже сгинуть с концами, хотелось ныне лишь одного — выбраться поскорее из коварной чащи. Тропинка впереди неожиданно раздвоилась тараканьими усами, и оба уса вели в стороны, Яромиру совсем не нужные. Внезапно подступило и гложущее душу беспокойство. Дальнейшие блуждания вдруг показались ему даже опасными. Инженер почувствовал, что впадает в состояние, близкое к панике.

Пришлось воззвать к здравому смыслу и положиться исключительно на его помощь. Здравый смысл инженеру в поддержке не отказал. Явился по первому требованию и велел возвращаться тем же путем, каким его владелец пришел в странные заросли репья. Яромир так и поступил. Исполнил все ранее проделанные повороты в обратном порядке, и вскоре, через несколько метров, ожидал увидеть надежную серую стену заводского корпуса.

Да не тут-то было! Там, где определенно надлежало присутствовать выходу из аккуратного строя сорнякового садоводства, глумливо предстала перед ним новая развилка, если смотреть с воздуха — в виде значка от автомобиля «мерседес». Яромир чуть было не взвыл. Куда идти теперь, было совершенно непонятно, оставаться на месте — глупо. В состоянии внезапного отупения инженер свернул направо. Потом налево. Потом долго ходил по кругу, пока не обнаружил новое ответвление прохода. Чертов лабиринт никак не желал его отпускать. Руки бы повыдергать здешнему Дедалу-затейнику! Выругался про себя Яромир. Однако ругательства дела не решили. Он даже попробовал залезть на показавшийся ему самым толстым и мощным стебель репейника, но и эта затея ничем не помогла. Скорее наоборот.

Предательский стебель подломился в неподходящий момент, и Яромир пребольно грохнулся с двухметровой высоты, прямо на оставленный заботливо внизу, рядом с барабаном, все еще горевший керосиновый фонарь. Хрупкое стекло треснуло, наружу метнулось быстрое пламя, и Яромир опалил себе поясницу, в воздухе явно запахло жженой тряпкой, значит, и дождевик существенно пострадал. Наверняка сзади теперь красуется изрядная дыра. Вдобавок ко всему прочему, он остался без освещения. И рассчитывать мог теперь лишь на заходящую, ухмыляющуюся чужому несчастью луну. Он подобрал обломки фонаря, нацепил гарусную перевязь и снова пошел направо. Потом налево. Потом долго ходил по кругу. Пока не нашел боковой проход.

Через неопределенный срок бесконечных странствий заблудший окончательно инженер посмотрел на часы. Подсвеченные цифры показывали ровно полночь. Стало быть, время следующего обхода. Ему же представлялось, он проплутал в лабиринте колючек целую вечность, и пора бы наступить утру. А прошло всего-навсего каких-то жалких пятьдесят минут. Яромир никуда больше идти не хотел. Задрав голову, он попытался выть на оскалившуюся желтым светом луну, но голос отказался ему служить, наружу вырвался только натужный хрип.

В этот же миг в зарослях репья раздался неприятно-тревожный шум. Не то чтобы через частокол плотно прижатых друг к дружке стеблей сорняка ломился, к примеру, буйвол или носорог, но это было определенно какое-то крупное животное. Главная мерзость заключалась в том, что приглушенный треск равномерно ломаемых колючек оставался единственно производимым в движении звуком. А вот само существо, направлявшееся в сторону Яромира, никак более о своем присутствии не сообщало. Не было ни тяжелой поступи, ни мерной дрожи земли, ни одышливого сопенья или, на худой конец, хотя бы хрюканья. Мягкие, бесшумные лапы прокладывали дорогу к растерявшемуся, испуганному теперь не на шутку заводскому сторожу. Вокруг Яромира повеяло нехорошим запахом, какой бывает в плохо убранных клетках передвижного зоопарка. На всякий случай он поднял фонарь, как бы для замаха, все же железяка, хотя в смысле оборонительного орудия весьма сомнительная.

Очень скоро к звуку сокрушаемого репья добавилось изображение. В прорехах между стволами сверкнули страшным, ярым блеском два ненавидящих желто-зеленых глаза. Яромир немедленно позабыл обо всем. О здравом смысле, о наставлениях председателя Волгодонского, о царапинах и обожженной спине. Несчастный инженер с оглушительными, раздирающими душу воплями кинулся напролом через сорные кусты-дерева. Молотил перед собой остатками фонаря, сбивая листья и колючки, не переставая при этом истошно кричать и призывать на помощь. Избитый негнущимися стволами, исцарапанный и безумный, он, после титанических усилий, продвинулся на очень жалкое расстояние. Зверь, прокладывавший себе дорогу куда стремительнее Яромира, приближался неумолимо, уже слышалось плотоядное, довольное урчание.

Инженер отчетливо понял вдруг, что это и есть его конец. Он остановился, судорожно сжал в кулаке стальное ушко фонаря и повернулся к выламывающемуся из зарослей чудовищу лицом. Взывать в безлюдные пространства не имело больше никакого смысла, оставалось только принять в неравном бою свою судьбу. Но помощь, как это ни удивительно, хотя удивляться в эти трагические минуты Яромир не был способен совершенно, к нему все же пришла.

Откуда-то сверху и сбоку налетела ястребиная белая тень и приземлилась, как Яромиру показалось, прямо на загривок смертоносного, охотящегося животного. Немедленно воздух наполнился отчаянным ревом и торжествующим визгом, мимо инженера, сшибая прочь репейники-небоскребы, будто сухие соломинки, прокатился клубок из двух сплетенных, остервенело грызущихся, воющих, царапающихся тел.

Яромир некоторое время безучастно наблюдал за борьбой своего неизвестного врага с не менее загадочным защитником, пока окончательно не пришел в себя. Теперь ему предстояло решить нелегкую дилемму. Или каким-то образом попытаться помочь правой стороне, сейчас рискующей ради него жизнью, или поступить благоразумно и бежать как можно дальше и скорее прочь от страшного места.

Бежать, однако, получалось подло, тем более что Яромир понятия не имел, куда именно. Заблудиться стоило каких-то секунд, и неизвестно еще, какая хрень будет поджидать его на пути. При сильном и храбром заступнике инженер чувствовал себя увереннее. Хотя непонятно было до сих пор, кто в схватке победит? Белая тень или желтоглазое чудовище? Если бы Яромир мог хоть что-нибудь сделать! Похвальное это желание словно бы возвратило ему способность к трезвому соображению, и даже более того, приоткрыло окошко внезапному озарению. А барабан-то! Барабан! Только недавно Волгодонский наставлял его в инструкциях. Коли увидишь опасность или какой непорядок, бери и стучи! Бери и стучи! — в подражание мэру дважды повторил про себя Яромир. Изо всех сил заколотил он в прохладную, звонкую, туго натянутую кожу инструмента-выручалочки. Дерущихся противников сразу же будто ошпарило крутым кипятком.

Желтоглазое чудовище, при дальнейшем рассмотрении оказавшееся обыкновенным тигром, что ничуть не умаляло его опасности для одинокого инженера, зафыркало, забило хвостом и с возмущенным мявом скрылось в порушенных кустах. Яромир остался наедине с белой тенью. Впрочем, Яромир признал и тень. Перед ним, насмешливо скалясь окровавленным ртом, кривлялся недавний его знакомец Хануман. Однако старые обиды нынче следовало позабыть.

— Спасибо, — единственно нашел что сказать Яромир белой обезьяне. И теперь не знал, как поступить: протянуть другу и спасителю руку для пожатия или попросту погладить животное по шерстке.

Хануман сам разрешил его сомнения, довольно, впрочем, забавным образом. Он повернулся к новому сторожу задом, приподнял пеструю юбочку, после чего оглушительно и вонюче пукнул несколько раз автоматной очередью. И тут же унесся в прыжке куда-то вверх. Яромир проводил шутника недобрым взглядом. Впрочем, взор его немедленно смягчился, ибо инженер узрел, наконец, в высоте желанную заводскую стену, до которой было рукой подать, причем по весьма удобной и просторной дорожке между рядами репейника, опять ставшими размеренно-аккуратными и никого более не теснившими. Чертыхаясь, Яромир выбрался наружу. Оказалось, возле пристройки-флигеля. Стало быть, где зашел, там и вышел. Удивительное дело, совершенно необъяснимое.

На рубероидной крыше флигеля, переливаясь жемчужной белизной в заходящем лунном свете, сидел Хануман. Теперь он внимательно смотрел на Яромира, рож не корчил, не пукал, не выкидывал непристойные фортели, не сочетал похабным образом различные части тела. Во взгляде его, тем не менее, доходчиво и без слов читалось следующее: «Что же ты, мудак такой, раньше не вспомнил про барабан!»

— Извините, я не хотел, — обратился к нему Яромир, повинно склонив голову. — Вы, безусловно, правы на сто процентов. Даже на сто пятьдесят. Мудак я и есть. Если угодно, готов публично этот факт признать.

И вдруг Хануман ему ответил. Вполне человеческим голосом, отчасти приятным для маломузыкального слуха. Хотя и с оттенком резкого вороньего карканья:

От шума битвы солнце лик свой скрыло,

Однако тьму луна не озарила,

И как птенцы, покинувшие гнезда,

По небу разбрелись испуганные звезды.

Яромир в нелепом изумлении продолжал взирать на замолчавшего Царя Обезьян, все еще отказываясь верить в то, что сейчас услышал. Разглядывание хвостатого собеседника оттого несколько затянулось и выглядело теперь неучтивым. Яромир спросил первое, что пришло на ум:

— Простите, это ваши стихи?

Хануман презрительно сощурился, но все-таки соизволил пояснить:

— У Чэн-Энь, шестнадцатый век по христианскому исчислению.

После он демонстративно отвернулся, выпрямился во весь рост, несколько раз подпрыгнул на крыше, изобразив нечто похожее на русскую плясовую, потом стремительно перекувыркнулся в воздухе, сделав двойное сальто. Затем Хануман с громким гиканьем взмыл ввысь, широко раскинув лапы, и с задорным смехом свалился в буйные заросли репейникового огорода. В них и исчез.

Выписывая ногами кривые загогулины, словно пьяный на большой дороге, Яромир возвратился в подсобку. В полной темноте кое-как отыскался стул, на него многострадальный инженер-сторож и сел. Тут его прорвало. Он грязно и смачно принялся ругаться вслух. Клял на чем стоит свет окаянного градоначальника Волгодонского (еще большего мудака, чем он сам, прости господи!), новую службу и собственную невезучесть. Неужто трудно было упредить о бесхозном тигре, разгуливающем как придется в репейниковых чащах? Мысль о чудодейственном барабане утешала слабо. Немудрено в чрезвычайных обстоятельствах и позабыть о председательских наставлениях. Встреча в кустах вполне ведь могла завершиться трагическим исходом, по крайней мере для одного из ее участников.

В казематной глухоте подсобки, однако, сидеть Яромиру вскоре стало неуютно. Ругаться надоело тоже. Такова уж его никчемная жизнь — вляпываться постоянно, тут и там, в постороннее дерьмо. На мгновение инженеру захотелось послать, подальше и тотчас, новообретенную службу, убраться немедленно из города Дорог вообще и с территории кирпичного завода в частности. Но не рискнул. Признаться честно, ночное возвращение в одиночестве через огороды показалось Яромиру предприятием опасным. Здесь хотя бы Хануман и действующий, спасительный барабанный инструмент, а на открытых просторах может поджидать его вообще неизвестно что. Яромир решил выйти на воздух. Таиться беспомощно в гордом, замкнутом мраке сторожки было жутко и плохо выносимо.

Предательская луна уже убралась за горизонт с небосклона, но, несмотря на удручающее отсутствие хоть какого света, Яромиру не в пример сделалось легче от ее заката. Царь Обезьян тоже не подавал о себе никаких знаков, однако инженер определенно чувствовал — Хануман недалеко. От нечего делать он начал следующий обход. Впотьмах, осторожным, крадущимся шагом, крепко держась правой рукой за барабан. Так дошел опять до нехорошего флигеля и раскинувшихся вдоль тропинки грядок с репьем. Малодушно отступить Яромир не захотел — вдруг Хануман наблюдает из засады, не хватало еще публично отпраздновать труса, и главное перед кем? Перед насмешником и зубоскалом. Пришлось призвать на помощь все имевшееся в запасе самообладание и отогнать прочь благоразумную осторожность. Яромир твердой нарочно поступью зашагал по просеке, стараясь не глядеть по сторонам и не дать себе сорваться на позорящий его сторожевое звание бег.

Как в небезызвестном сказании Ершова о чудесном коньке-горбунке, пострадавший инженер всю ночь ходил «дозором у соседки под забором», то бишь вокруг заводской стены, не давая себе ни минуты роздыха. Устал он смертельно, разум его терзала сонная муть, в полудреме шаг за шагом продолжал Яромир скитания по бесконечному кругу. Будто кто завел внутри него тайную пружину. В подсобку возвращаться было боязно, остановиться и отдохнуть — страшно вдвойне. Иногда, помимо воли, ладонь его ритмично похлопывала упругий бок барабана-заступника, на всякий случай, превентивно отгоняя затаившихся и невидимых врагов. Так продолжалось до тех пор, пока снова не заверещал на левом запястье инженера услужливый будильник. Без десяти шесть. Утра.

Вприпрыжку Яромир, откуда только силы взялись, выскочил за условные заводские врата, уже через пару минут ободряющей рыси оставил он далеко позади гранитную арку с горельефом. Затем нервным галопом преодолены были и многочисленные огороды, некоторые пострадали от его неосторожности: сорвана ограждающая леска с флажками, истоптаны картофельные кусты, выбиты вон поддерживающие деревянные колышки. Не до церемоний — Яромир буквально падал на бегу от умственного, физического и эмоционального истощения, однако хода не сбавлял. По крайней мере, до той поры, пока не попал, наконец, в собственно город Дорог.

«Эрмитаж», на удивление, был открыт. За освещенными аквариумными окнами мелькали тени, кажется, узнаваемо проплыло блескучей рыбкой опереточное декольте бабки Матрены. Яромир, не долго думая и от полного изнеможения, направил гудящие мозольной болью стопы прямо к порогу заведения. Не вошел, ввалился внутрь. В чайной было накурено. Забористо-ядрено. До топорного зависания предметов. Глаза инженера немедленно пустили слезу, на короткое время он даже ослеп.

— Милок, что же это ты? — позвал его участливый, обеспокоенный неподдельно голос бабки Матрены. — Чай, стряслась беда-лихоманка?

Яромир потер осторожно веки, проморгался, огляделся в поисках свободного места. В помещении чайной было сейчас людно и душно-тесно, отовсюду на него украдкой пялились многочисленные утренние клиенты «Эрмитажа», кто с участием, а кто и с нездоровым любопытством. Яромир несколько смутился, невольно углядел свое отражение в узком, длинном зеркале подле входной двери. Физиономия, узорно разукрашенная глубокими царапинами, взлохмаченные, словно у лешего, черные, в застрявших тут и там репьях волосы, безумный взгляд, испачканные до неприличия джинсы, ботинки в комьях влажной земли. Через плечо барабан, правая рука судорожно вцепилась в перевязь, а в левом кулаке по-прежнему зажат чугунный держатель-ушко от погибшего фонаря.

— Ты бы отдохнул, милок? В ногах какая же правда? — Бабка Матрена с жалостливым добродушием потянула его за край дождевика в дальний угол дымной залы. Там и усадила подле паровой батареи.

— Отчего у вас дикие животные без присмотра? Разве ж это порядок? А градоначальник — сволочь! — наябедничал бабке Яромир, как единственному дружелюбному лицу, принявшему в нем участие. Посмотрел снизу вверх, отнюдь без вызова, лишь с затравленной скорбью.

— Господь с тобой, милок! Какие здесь животные? Да еще чтоб без присмотра? — изумилась бабка, грудь ее сдобной квашней поднялась над глубоким вырезом. — Откуда им нонче взяться?

— Не знаю, откуда, вам видней. А только на меня напал тигр. Вероятно, даже бенгальский, — возразил ей Яромир. — Во всяком случае, определенно полосатый.

— Быть того не может! — охнула бабка, но тихо, чтобы не привлекать внимание и без того прислушивавшихся к их спору посетителей.

— Еще как может! Понасажали репьев, развели нечисть, порядочному человеку не пройти! На вашем заводе не сторож нужен, а хороший отряд санитарных радиологов с огнеметами и звероловы с живодерни! — прошипел Яромир сквозь зубы, в нем пробудились вдруг свежие, трепещущие воспоминания о ночных похождениях.

Бабка Матрена — едва только инженер договорил возмущенную свою тираду — с оханьем и звонким шлепком прижала пухлые ладони к густо раскрашенному лицу, будто сама себе надавала пощечин, грузное тело ее колодой рухнуло на ближний к Яромиру стул. Скрипнули алюминиевые ножки, упруго дрогнул пол.

— Спаси и сохрани! Неужто в Панов лабиринт тебя занесло? — Бабка тяжелым, скользящим движением отвела ладони от лунообразного лица, размазав жирные румяна в папуасский боевой орнамент. — Сроду мне похожего ничего и не припомнить! Чтоб в первый-то день да в эдакое место сунуться. Мало кто и в последний отважится! Ну, нынче у нас сторож так сторож!

Может, Яромиру это всего лишь прислышалось, но в бабкином голосе явно обозначились восторженно-восхищенные переживания в оценке его, Яромира, безумного поступка. Хотя в чем именно заключалось безумство, пока инженеру было непонятно.

— Вы мне голову не морочьте! Или внятно извольте сообщить, отчего у вас тигры шляются вблизи города почем зря, или я пойду за разъяснениями в другое место! — рявкнул на бабку Яромир, в его сторону тут же обернулось множество любопытных голов, желавших ничего не пропустить из назревающего скандала.

Зрители в чайной утруждали себя напрасно. Скандала никакого не вышло. Бабка Матрена виновато потупилась, прикрыла уголком цветастого платка, для таинственности, сжавшийся в гузку рот и, склонившись к Яромиру, насколько то позволял выдающийся бюст, заговорила, словно извиняясь за причиненные неудобства перед недовольным клиентом:

— Ты уж прости, милок. Только наперед разве прознаешь? Ахметушка не по злобному умыслу, ему, чай, и в голову не пришло. Будто сыщется такой отважный, кто сейчас же по собственному хотенью станет в лабиринте на грош чудес пытать?

— Помилуйте, не пытал я никаких чудес! — возразил Яромир, но уже умеренно-пылким образом, лишнее внимание и ему было ни к чему. — Вовсе я не отважный, напрасно преувеличиваете. Скорее произошло недоразумение. Воспоминания детства, ночь, луна и все такое прочее. О чреватых последствиями опасностях я ничего совершенно не знал. Тем более, о каком-то лабиринте. Я, понимаете ли, думал, занятная выйдет прогулка, и еще — что за умалишенный посадил вместо полезных желудку растений вредные сорняки. Да притом, аккуратно посадил!

— Это, милый мой, все равно. По знанию там али по незнанию. Однако ни единый служивый из наших сторожей, по доброй воле любопытствуя, в Панов лабиринт не лазил. Туда и по принуждению хоть за миллион червонцев охотников войти днем с огнем не найдешь, — отказалась согласиться с интеллигентными отговорками бабка Матрена, тем самым как бы настаивая на прежней версии героической трактовки Яромирова похода в «лопухи». — Даже Ахметушка без «лукавой грамоты» ни ногой! — Бабка ткнула коротким пальцем в барабан, мирно покоившийся на коленях изумленного инженера.

Выходит, «лукавая грамота»! А он-то, дурень, полагал — обычный барабан! Яромир нехорошо и несладко усмехнулся. Вернее будет определить, злобно ощерился. Инженера, говоря иносказательно, вдруг переклинило. Загадки, некоторые опасные смертельно, уже порядком измотали его и теперь привели в настоящую ярость, словно взбесившиеся собаки загнанного в осаду на дерево шипящего в отчаянии кота. Яромир поднялся со стула, очень нарочным и очень медленным жестом стянул с себя гарусную перевязь, что было силы шваркнул клятый барабан — или как там его? — о землю, то бишь о поддельный паркетный пол. Плюнул сверху, промахнулся, тогда наподдал по инструменту в мах ногой, будто атакующий футболист Шевченко по решающему мячу, матюкнулся и выбежал на холодную улицу, подальше прочь от чайной «Эрмитаж».

Пошел куда глаза глядят. Наобум, бормоча под нос сквернословные тирады, впрочем вполголоса. За ним следом поспешала бабка Матрена, как и была, в открытом бальном платье, прижимала к сердцу оскверненный барабан, ласково уговаривала не дурить и «окочуматься мозгой», юбка ее, чересчур длинная для уличных прогулок, подметала мостовую почище дворницкой метлы. Сыпались каскадом блестки, трепались и рвались ажурные черные кружева, прозрачные и тонкие, как бы оставляя позади след из крошек к пряничному домику. Под тяжестью торопливых шагов обоих, убегавшего и догонявшей, нежно хрустела ночная изморозь, ломалась с треском слюдяная наледь поверх мелких вчерашних лужиц.

— Пойдем, пойдем домой, милок! Уважь старуху, не дури! — Бабка Матрена, не без усилий нагнав прыткого в гневе инженера, теперь пристроилась и шла в ногу рядом беглецом. — А дома Нюрка моя уж пирогов напекла! Водочка домашняя до чего хороша! С устатку-то. Выпей вволю да почивай!

— Никуда я не пойду! — единственно отвечал на все ее призывы Яромир, противоречивые чувства жалости к самому себе и негодования на окружающий обманный мир бурлили в нем, будто крутой кипяток в паровом котле.

Неведомо как вышло, но подсознательно дорога привела его на знакомый порог белого кирпичного домика Матрены, в чем инженер отдал себе отчет, уже стоя на ступенях застекленной веранды. Яромиру по непонятной причине вдруг стало невыносимо стыдно, он кротко сказал:

— Я только за вещами, и сразу уйду, — и посмотрел в сторону, стесняясь бабкиного сострадательного взгляда.

— Зачем же сразу, милок? Поживи день-другой, может, еще стерпится, коли не слюбится, — предложила Матрена, незаметно подталкивая удрученного и растерявшего воинственный пыл постояльца дальше в тепло комнат.

— Все равно. Завтра, то есть сегодня, ни на какой завод я сторожить не пойду. Оттого, что не намерен более, — предупредил инженер, войдя внутрь.

— И не надо! Какое же нынче сторожение? Ведь, чай, на дворе суббота. Стало быть, до понедельного дня тебе выйдет роздых. — Бабка, заприметив краем хитрого глаза непроизвольное удивленное выражение на лице Яромира, поспешила объяснить: — А ты думал? Пятидневка, все согласно трудовому кодексу. Мы не капиталистические рабовладельцы, мы… э-э, как бишь его? Стихийные материалисты!

— Кто-кто?! — Яромир от беспредельного внезапного замешательства позабыл даже давешнюю обиду на каверзный город Дорог. — В смысле?.. То есть, что за ахинею вы несете? И что значит: стихийные материалисты?

— То и значит. Союз труда и капитала. На свободно-договорной основе. С уважением со стороны работодателя к наемной рабочей силе, — четко выговорила бабка Матрена, видно, давным-давно наизусть заученный текст.

Яромир определенно пришел к выводу, что бабка произносила подобную речь не единожды перед ним, возможно, Матрене случалось просвещать в марксистско-анархических терминах многих сторожей и до Яромира. Все же он спросил:

— С трудом и капиталом понятно. Только при чем тут стихийность?

— Как же? — удивилась бабка. — А плановая экономика? Ее отрицание есть спонтанное производство согласно нуждам населения! — Матрена торжествующе посмотрела на придирчивого и непонятливого гостя, было очевидно: никаких иных ответов Яромир более от нее не добьется. У бабки истощился совершенно ресурс вызубренных накрепко идейно-пропагандистских лозунгов.

— Н-да! Это кирпичный завод, что ли, удовлетворяет нужды населения? Согласно спросу? — все же счел нужным уточнить не без тайного сарказма инженер.

— Завод в первую очередь. Уж такая насущная нужда! И не передать, милок! — Самое забавное, а может, самое жуткое являло из себя обстоятельство, что бабка Матрена и не думала шутить. Искренни в чувствах были сказанные ею слова.

— Ну ладно. Ежели в вашем городе беда со стройматериалами… Мне бы поспать. Да и пироги не помешают, — устало согласился Яромир. После недавнего взрыва бесполезного негодования он сейчас особенно ощущал полный упадок жизненных энергий. — От водки воздержусь, даже не уговаривайте. Бесполезно. А вот бы чайку? Того самого? — Яромир просительно поглядел на бабку Матрену.

— Будет! Будет тебе чаек! Хоть тот самый, а хоть бы и получше! Только скажи, милок! И пироги, и варенье малиновое. Все будет! — захлопотала вокруг бабка. — А водки никакой не надобно! И правильно! Чего зазря к вечеру похмельем маяться? Опять же, в клубе нынче танцы. С гитарой и светомузыкой.

— Так уж и танцы? — с легкой ехидцей осведомился недоверчиво Яромир. Он и не заметил, как успел раздеться, оставив в крохотной прихожей пропаленный дождевик и жесткие от огородной грязи ботинки. На ногах инженера теперь красовались невесть откуда взявшиеся войлочные, шитые разноцветными нитями просторные тапочки. Не иначе колдовство!

— Танцы, милок, настоящие! Не сумлевайся! И непременно приходи, сторожу завсегда билет бесплатный, — стала зазывать его бабка на общественно-увеселительное мероприятие. Похвасталась: — Я в нашем клубе на барабанах играю. Еще на тарелках таких, медных. Может, знаешь? Забыла, как называются.

Упоминание о барабанах привело, наконец, Яромира в здравые чувства. Он украдкой стал озираться по сторонам, в поисках сторожевой своей принадлежности. Не то чтобы он слишком стосковался по таинственному инструменту, однако инженер не терпел в делах непорядка.

— Туточки он, не изволь беспокоиться, милок! — Бабка протянула ему из-за спины «лукавую грамоту». И барабан, и перевязь были на месте. Ничуть даже не пострадали от варварского с ними обращения.

Яромир, с некоторым запоздалым бережением, принял от бабки знаки своего служебного достоинства.

Дрых он до полудня. Беспробудно сладко, с необязательными сновидениями, содержанием которых вряд ли заинтересовался не то чтобы маэстро Зигмунд Фрейд, но даже скромный рядовой психоаналитик. Порхали обрывки из путешествий на пригородной электричке, мерещился перестук колес, временами возникала дорога, а вдоль нее изгородь. Яромир и во сне, видимо, никак не мог успокоиться, отдышаться, остановиться. Несмотря на подсознательную маяту, все же выспался он на славу. Встал голодным и бодрым — время шло к обеду, — без церемоний кликнул бабку Матрену. Нынешний должностной статус, очевидно, начал свое проникновение в его скромную природную сущность, либо давала знать о себе недавняя обида на город Дорог.

Бабка к нему не вышла. Тем не менее на пороге комнаты появилось загадочное нечто или некто — воздушная белая фигура, облаченная то ли в многослойный пышный пеньюар, то ли в маскарадный костюм, сшитый из тюлевых занавесок. Соблазнительный низкий голос произнес:

— Чего, сударь, изволите? — И сразу же края прозрачных покрывал, накинутых сверху на голову и лицо существа, разошлись в стороны.

Перед Яромиром стояла женщина. Не слишком старая, но явно не первой молодости. Хотя как раз-таки в молодости таинственная белая дама определенно была красавицей. Заметно потасканный вид, указывавший без сомнений на бурное чувственное прошлое, портил все дело. Иначе, возможно, и по сей день женщина эта не утратила бы звания прелестницы. Бледно-желтый, нездоровый цвет лица, чрезмерно заостренный носик, расплывчатый рисунок крупного рта свидетельствовали о еще одном распространенном пороке питейного свойства.

— А где бабка? — выпалил первое, что подвернулось на язык, инженер. Но сразу оговорился с виноватым полупоклоном: — Я, собственно, спрашивал Матрену. Здешнюю хозяйку. Не затруднительно ли будет позвать?

— Позвать будет затруднительно, — эхом отозвалась женщина в белом и более не добавила ничего. Глазища ее, наглые и по-лягушачьи зеленые, уставились на Яромира, вызывающе и одновременно безмятежно.

— Отчего же? — продолжал вопрошать Яромир, чувствуя — медленно, но верно его одолевает неловкость от происходящего.

— Оттого, на службе Мотя. Стало быть, я выйду ейная сестра. Нюра. Можно Нюша, только без фамильярности, коли вы настоящий кавалер, — жеманно проворковала дама в занавеске, игриво хихикнула в широкий рукав.

— Я — не настоящий, — в испуге предупредил Яромир, вспомнив сказания бабки о «сестре родной, до мужеского полу падкой». — Но фамильярничать не стану, даю в том слово.

— Тогда ступайте за мной. Обедом кормить вас буду. Иначе Мотя крепко заругается. — Одеяние Нюры или Нюши закрутилось столбом в нежный тюлевый вихрь, освобождая инженеру проход.

Пока он ел — угощение, надо сказать, вышло первый сорт, — бесстыжая Нюрка смотрела на него в упор не отрываясь. Нарочно села с противоположной стороны, подперев костлявым кулачком острый маленький подбородок, сообщавший в целом всему ее лицу нечто хитроватое, лисье. Так он и окрестил, невольно про себя, доморощенную развратницу — Лисичка.

Инженер знал: отныне и впредь именно этим прозвищем будет обозначать он в уме бабкину сестру, словно навесил на Нюшу ярлык. Яромир часто, хотя далеко не всегда, поступал подобным образом с разными людьми, произведшими на него карикатурное впечатление. Тут главное было — не проговориться вслух, осторожничать, чтобы случайно сорвавшееся слово не вызвало вдруг обидного недоразумения. Лисичка, что ж. Пусть будет Лисичка.

Однако, к примеру, ни бабке Матрене, ни тем более председателю и градоначальнику Волгодонскому никаких прозвищ Яромир в свое время дать не захотел. Несмотря на издевательское платье одной и откровенно неуместные костюмы другого. Нечто незримое и нехорошее, издалека устрашающее, определенно привиделось инженеру в их сущностях, а ведь именно дурашливый мэр и заполошная подавальщица чайной приняли в его судьбе самое горячее участие. Лучше бы они этого не делали, но держались подальше. Несправедливо подумалось вдруг Яромиру, он устыдился слегка собственной предвзятости.

Борщ, наваристый, из свежей капусты, не какие-нибудь кислые щи, был им доеден без остатка. Вдобавок уничтожены три пампушки с чесночной приправой, кусок сытного говяжьего филе, приготовленного на пару, полмиски взбитого на молоке картофельного пюре, сладостно пористого и без единого комочка. На клюквенный кисель инженера уже не хватило, он попросил у Нюши чаю. Лисичка метнулась в кухонную пристройку, затейливым шлейфом вспорхнули за ее спиной непослушные, цепляющиеся за все на свете тюлевые облака покрывал. Мало практичное одеяние для провинциальной полусельской жизни, но Яромир был гостем и постояльцем, да еще бесплатным нахлебником, поэтому решил воздержаться от замечаний. Лишь на секунду представил Нюшку в развевающихся занавесочных нарядах, скажем, на приусадебном огороде, как сразу глумливый смешок непроизвольно вырвался наружу. Хорошо, бабкина сестра вряд ли могла его слышать.

После двух чашек чаю, опасливо не рискуя дожидаться дальнейшего развития событий, Яромир вырвался из цепких Нюшкиных коготков на свободу, то бишь на улицу, отклонив коварные предложения истопить для него баньку (да ведь нынче суббота! — припомнил он бабкины распорядки), подстричь отросшие как попало волосы отчего-то под старомодную прическу «гарсон», даже почитать для инженера вслух, из книжки и с выражением, «Реквием» Ахматовой.

Оказавшись за пределами чересчур гостеприимных стен бабкиного домика, Яромир вспомнил лишь теперь, что так и не удосужился ознакомиться с внутренним содержанием города Дорог. В плане осмотра достопримечательностей, уездно-сомнительного качества, возможно, краеведческого музея, непременно где-то существующей рыночной площади, имеющихся в наличии магазинов — винно-водочные мужественно по боку. Выяснить, на всякий маловразумительный случай, расположение хваленного бабкой клуба, Яромир тоже держал в уме.

На улицах и в переулках города народу по-прежнему было маловато. Если же остаться честным до конца — ни единого человека. Хотя из-за соседских ворот померещились инженеру любопытные взгляды и перешептывания, что даже позволило ему обратиться в светлое расположение духа — как свидетельство очевидного возврата к нормальному течению жизни. Он бы возрадовался и более того, выйди к нему из окрестных калиток настырные местные сплетницы или бойкие до расспросов ребятишки, а ведь во времена прошлые, существовавшие до города Дорог, Яромир сильнее всего не мог терпеть, когда к нему «лезли», особенно если с праздно-любознательным интересом. Ныне же он добровольно готов был перемахнуть хоть бы через самый высокий забор, окликни нового заводского сторожа кто-нибудь посторонний для бездельного общения.

Гуляя мимо чужих палисадников, инженер опять оказался, будто и против воли, на единственно знакомой площади Канцурова. Подумав несколько минут, Яромир для начала направился к чайной, но не вошел, запнувшись о вывешенную табличку с надписью «санитарный час», а принялся обозревать газетный стенд, вдруг попадется нечто информационно-разъяснительное. «Время не резиновое!», все еще датированное первым апреля года 20**, тем не менее кардинально изменило содержание. На передовой нынешнего номера красовалась заглавная шапка: «Королева Анна умерла!», набранная густо-черным основательным шрифтом.

Вчитавшись в содержание, Яромир опешил поначалу, после пришел в явное, стеснительное смущение. Передовица недвусмысленно и в выражениях геройских освещала (если кто до сих пор не в курсе!) его собственные служебные похождения минувшей ночью. Припомнил он и смысл названия хвалебной статьи, исторически обозначавший давно известную всем новость, опубликованную с опозданием вослед происшествию. Впрочем, более ничего Яромир читать не стал, ни о себе, ни о других событиях, опасаясь быть заподозренным в лишнем тщеславии.

С другой стороны, никогда раньше не выпадало на его долю даже и захудалой заметки в скромной производственной многотиражке, хотя на прежнем рабочем месте, оставленном по личным пожеланиям, слыл Яромир не последним человеком. Потупившись скромно, с предательским румянцем на небритых щеках, отошел он прочь от стенда.

Обойдя спешно «Эрмитаж» с правой стороны, на задах чайной Яромир обнаружил довольно симпатичную сонную улочку, как раз содержавшую в себе необходимые для повседневного быта магазинчики. Непременно случился и винно-водочный — под игривой, трактирного письма, вывеской «Мухи дохнут!» топтались трое мужичков, считали мятые купюры.

Винно-водочный без соблазнов и сожалений был оставлен позади, а вот в лавчонку, чье название угадывалось в огоньках гирлянд как «Радость христианина», Яромир зашел, интересно ведь узнать, какие-такие у христианина в местном понимании радости? Оказалось, самые что ни на есть насущно-гигиенические. В заведении предлагались веники березовые, мочала всех мыслимых фасонов и фактур, от поролоновых противных губок до полуметровых в окружности даров Красного моря, присутствовали сложенные в штабеля блестящие свежим цинком шайки, рядом деревянные ковши с длинными ручками, поодаль в стенной нише мраморная полуобнаженная девица-фонтан, будто украденная тайком из Сандуновских бань.

За отдельным прилавком — душистые масла в крохотных пузырьках, бутыли с жидкостью для квасного духа, ароматы турецкие, елочные скандинавские, тяжелые арабские, на любой спрос и вкус. Тут же, возле древнего кассового аппарата с клеймом фирмы «ремингтон», стояла, подчеркнуто приосанившись, дородная продавщица, с подозрительной опаской натянуто улыбалась Яромиру. Вытравленная до лимонного блеска, взбитая высоко прическа торговой дамы взволнованно колыхалась.

— Добрый день, — первым обратился к ней инженер и, во избежание недоразумений, пояснил: — Я, собственно, посмотреть.

— Смотрите, не жалко, — совсем без любезности откликнулась продавщица, явно разобиженная отсутствием намерения покупать, и отвернула от Яромира вдруг нахмурившийся лик.

— Я, видите ли, в городе недавно, — попытался договориться с ней Яромир, всегда обычно пользовавшийся если не симпатией, то хотя бы доверием у женщин бальзаковского возраста. — Но в будущем, непременно, ваш потенциальный клиент.

— Больно надо, — вздохнула с прохладцей особа за прилавком и, видимо решив, что заносчивое хамство ей не к лицу, поспешила спросить: — Вы чьих будете?

— Чьих, не знаю, право слово. А буду я местный сторож, — признался ей инженер, в глубине души полагая некоторое пренебрежение лично к себе и к незавидной своей службе со стороны столь основательной женщины, какой казалась продавщица «радостей христианина».

Однако сей же час упоминание Яромиром нынешней новой должности произвело эффект разорвавшейся от упадка трансформаторного напряжения комнатной лампады. Воистину, словосочетание «местный сторож» имело в городе Дорог магическое значение.

Пергидролевая дама охнула. Схватилась одной рукой за сердце, другой — за кассовый «ремингтон», страхуя себя от возможного падения. На электрическом свету заблистали разом самоцветными огнями аметистовые и рубиновые камешки в золотых массивных перстнях, во множестве украшавших пальцы «банной» королевы. Грубоватая работа, некстати отметил в уме Яромир, на память ему пришли уродливые изделия Ереванского ювелирного завода, некогда полонившие прилавки советских еще магазинов. «Махровое мещанство!» — всегда отзывалась его мама о подобной чрезмерной безвкусице. Но мама была слишком чувствительной и слишком начитанной столичной «сударыней», служила долгие годы в центральной библиотеке МГУ, пока не умерла минувшей весной от язвенного прободения. Можно сказать, на посту. Дотерпела до последнего, думала перемочься на ногах, никому не нужное геройство рядового малозаметного человечка, вот что это было!

Яромир, часто представляя в мыслях нелепую мамину смерть, которую достаточно легко вышло бы предотвратить при своевременном хирургическом вмешательстве, бесился ужасно, не понимая и не принимая ее глупой, какой-то по-комсомольски стоической, принципиальной самоотверженности.

Воспоминания его были прерваны, не то чтобы внезапно вдруг, скорее нарушился плавный ход их грустного течения, от постороннего и громкого звука — Яромир распознал чье-то густое сопение, перемежающееся хрипами. Оказалось, дышала торговая дама на грани натурального обморока. Он вынужден был схватить с прилавка первую попавшуюся бутылочку-пробник, сунуть даме под нос. Нашатырь — не нашатырь, запахло камфорным маслом и хвоей, однако продавщица «радостей христианина» пришла в себя.

— Ах, рассказать кому, не поверят! — вздохнула успокоившаяся несколько женщина, томно посмотрела на Яромира: — Какая честь для нашей фирмы! Дура Нюшка еще взялась со мной спорить, будто вы сначала в винный, а после в «Походник и браконьер»! Но я-то с первого вашего слова поняла — человек интеллигентный, из столиц. Очень нужны такому ботфорты на каучуке и местное плодово-ягодное! Ведь я права?

— Конечно, вы правы, — поспешил заверить ее инженер, заодно уместно представился, не без шутливого кокетства поцеловав впечатлительной даме душистую ручку: — Если соизволите, впредь можете звать вашего покорного слугу Яромиром. Обращение «сторож», даже в превосходных тонах, несколько для меня стеснительно.

— Я и говорю. Человек интеллигентный, с понятием. А то некоторые только и знают, что нос драть перед иными прочими! — О чьем конкретно носе шла речь, дородная продавщица уточнять не стала. Хорошо уже было то, что своевременное вмешательство нового сторожа избавило ее от апоплексического удара. — Меня, однако, зовут Авдотьей, — проинформировала она в свою очередь Яромира, держа при этом целованную руку на весу, словно желая сохранить и продлить галантное впечатление.

— То есть, Евдокией, — уточнил инженер и поинтересовался: — А как будет по-отчеству?

— По-отчеству не надо, — отмахнулась торговая дама и настойчиво повторила: — Не Евдокия вовсе, Авдотья. Чуркины мы, первый дом по Гусарскому переулку, за зеленым забором. В гости пожалуйте, когда будет охота! — любезно и с намеком завлекала его разомлевшая мечта отставника.

— Непременно, как только выйдет случай, — из вежливости согласился Яромир, после чего попытался откланяться.

С трудом удалось инженеру отговорить Авдотью всучить ему добрых полмагазина в безвозмездный подарок, он намерен был прогуляться, так не ходить же обремененному бумажными свертками, рекламными пакетами и с оцинкованной здоровенной шайкой под мышкой!

— Ни боже мой! — утешила его Авдотья, — сейчас же отправлю к вам на дом! Только и вы уж, будьте милостивы, скажите, что согласны! Не то, знаю я Калабашек! Враз завернут обратно, мол, и своего полно!

— Скажу обязательно, во мне можете не сомневаться, уважаемая Авдотья! — успокоил женщину Яромир, подозревая, что вступил на нейтральное поле подспудной вражды между двумя местными женскими кланами.

Из «Радостей христианина» он вышел опять направо, не желая обозревать торговую улицу далее. До тех пор, пока не разъяснятся его общественные привилегии. А ну как в следующем заведении опять проговорится ненароком или вновь признают в нем заводского сторожа? Получать подарки ни за что Яромиру было стыдно.

Направо оказалась волнистая змеей улица с неподходящим названием «проспект Тянь-Шаньских гор». Тут же на угловом доме, с балконами в бельэтаже и кариатидами у входа, обнаружилась горделивая, зеленого мрамора вывеска «Городской свободный клуб РОТОНДА», буквы были аршинные и обведенные серебристой каймой. Ниже, с обычного, вбитого в нежно-абрикосовую штукатурку гвоздя, свисал на веревке кусок неаккуратно обрезанного картона. В виде объявления сообщавший:

«Танцевальное мероприятие в двадцать один ноль-ноль. Контрольная репетиция оркестра в двадцать часов тридцать две минуты».

Последнее уточнение показалось Яромиру излишним. Впрочем, и сейчас клуб «Ротонда» отнюдь не выглядел временно закрытым. Из-за распахнутой половинки двухстворчатых парадных дверей (к таким и швейцар уместен, одни витражные сюжеты чего стоят, заметил про себя инженер) доносилась тоскливая, режущая слух мелодия. Играли «На холмах Грузии», причем играли на целую октаву ниже, будто грешников пытали в аду. Яромир, не сумев сдержать внезапное пробудившееся в нем любопытство, вошел внутрь здания.

Клуб оказался богат в отделке лишь снаружи, а вот собственное его убранство оставляло желать лучшего. Гардероб с кургузыми рядами вешалок, отделенный от центрального холла старомодным «присутственным» барьером, у стен кушетки для сборов и посиделок — протертый, местами до дыр, синий плюш навевал грусть-тоску. Пара квадратных колон без капителей, щербатые снизу ребра их будто свидетельствовали безмолвно: посетители обивали грязь с каблуков в полном небрежении к общественной собственности. Зеркало, лишенное рамы и впечатляющих в ширину размеров, однако призванное отображать только по пояс, было треснуто во многих местах.

Непотребно заунывные звуки, очевидно и недвусмысленно, шли с этажа второго. Куда Яромир, словно повинуясь дудочке крысолова, и поднялся по старинной каменной лестнице с невероятно стертыми высокими ступенями. Мелодия, теперь преобразившаяся в надоевший проигрыш «…а белый лебедь на пруду…», влекла инженера к занавешенному бурым сукном проходу, ведущему незнамо в какое место. Яромир не стал гадать, откинул пыльную преграду прочь, шагнул в открывшуюся перед ним просторную, светлую залу. Чихнул от едкого запаха свежей мастики, огляделся.

Посреди залы, пустой совершенно, на грубо сколоченном табурете сидел человек. В малиновом линялом фраке и черных брюках с шелковыми лампасами. Нога, обутая в остроносую блестящую туфлю, отбивала такт. Незнакомец держал на коленях переливающийся теплым, розовым перламутром аккордеон, растягивал меха, перебирал клавиши и теперь самозабвенно выводил, под аккомпанемент и плохо поставленным баритоном: «Вышла мадьярка на берег Дуная». Глаза его были закрыты, на худом, пергаментном лице отражалось состояние возвышенного блаженства. Яромир тактично кашлянул.

Незнакомец дернулся, едва не выронив ценный аккордеон, завертел головой по сторонам, ища виновника беспокойства, очень скоро цепкий взгляд его обнаружил непрошеного гостя.

— Извините за неудобство! — поспешил оправдаться Яромир и, чтобы избежать выговора или неловкости, прибегнул к испытанному недавно спасительному средству: — Я новый заводской сторож. Со вчерашнего дня при исполнении.

— Знаю. Все знаю, — без энтузиазма откликнулся одинокий виртуоз и с печалью пожаловался: — Оркестр наш никуда не годится. Приходится главные труды брать на себя. Вы лично на каких инструментах играете?

— В молодости на гитаре бренчал. Немного, — сообщил о себе Яромир, ощутив явное облегчение от того, что впервые в этом странном городе житель из местных не стал выражать бурного восторга от знакомства с самим — кто бы подумал! — сторожем кирпичного завода.

— Попробуйте свои силы, молодой человек. Вдруг и выйдет? Хороший гитарист нам бы не помешал, — мечтательно произнес незнакомец с аккордеоном и спохватился, будто совершил непростительный промах: — Ай-ай-ай! Забыл представиться! Здешний заведующий клубом Эдмунд Натанович Лубянков. Только вы не удивляйтесь, наши туземцы, люди безответственные, в шутку зовут меня Большой Крыс. Я не в обиде, не думайте, не в моих привычках, а все-таки нетабельное именование. Нарушение, так сказать, закрепленного за мной паспортного достоинства.

Заведующий Лубянков, внезапно утратив всякий интерес к Яромиру, продолжил, как ни в чем не бывало, выводить: «Эту карти-ину увида-а-али словаки со сво-ое-го бережка-а-а», дальше Эдмунд Натанович поведал единственному своему слушателю о том, что «цветы принимала река».

Занудный тип, решил про себя Яромир и, более не задерживаясь, бочком удалился потихоньку из зала. Вслед ему летело: «Венок, венок, куда плывешь? Где твой хозяин?» Вопрос остался без ответа.

Обойдя клуб по периметру, Яромир, к своему удивлению, опять оказался на вездесущей площади имени деятеля Канцурова. Тут же выяснился прелюбопытный казус — клуб «Ротонда» и есть одно из глухих зданий, выходящих тылом, без окон и дверей, на продольные стороны прямоугольника, завершающие муниципальную архитектурную перспективу. Что центральная, главная городская площадь устроена по непонятному капризу на самой окраине, еще было ладно, но зачем понадобилось обращать покоящиеся на ней строения, грубо говоря, задом к общественности и властному управлению, для Яромира осталось загадкой. Он вообще поначалу думал, будто между муниципальным особняком и противолежащей ему чайной «Эрмитаж» тянутся две параллельные, без лишних затей, стены, и вот на́ тебе, с изнанки притаился городской клуб, а какие чудеса сокрыты по соседству, вообще пока не ясно.

Впрочем, за чудесами охотиться Яромир намерения не имел. Поэтому вернулся в торговые ряды, исключительно ради ознакомления с вывесками из расчета на будущее. Покидать город Дорог, в спешке и в обиде, отчего-то ему уже расхотелось. Права оказалась бабка Матрена, надо было сперва оглядеться. А с председателем Волгодонским еще выйдет разговор, и планировал его инженер про себя отнюдь не в мирных выражениях. По крайней мере, в той части, которая непосредственно касалась тигра, предположительно бенгальского, и собственно морального ущерба, пусть неумышленно, нанесенного чувствительному душевному равновесию нового сторожа.

Из череды вывесок Яромир отметил парикмахерскую «Болеро», галантерейное заведение с лотком на вынос «Кутюр и Коробейников», далее по совместительству хлебобулочный и бакалейный магазин со скромным названием «Продмаг № 44». Упомянутый Авдотьей «Походник и браконьер», как и торговая фирма «Ватник вечерний», специализировавшаяся на ассортименте рабочей одежды, были оставлены инженером без внимания. Именно возле «Ватника» Яромир и свернул опять с прямого, торного пути, углубившись, наобум, в дебри переулков города Дорог.

Плутал он недолго. Вскоре Яромиру наскучило. Подумаешь, калитки и ворота, наделы по шесть и по восемь соток, вокруг сетка «рабица» и несортовая доска, отдельные сиротливые кабинки отхожих мест, забытые лопаты или поливочные, ведерные лейки, двуногие непременные скамейки у заборов. Сплошной частный сектор, разве на крышах, шиферных, черепичных и крытых цинковым листом, крутились занятные флюгера. У кого половина шахматного коня, у кого жестяная селедка или, скажем, треугольное сердечко со стрелой. Порой попадалось нечто вовсе несуразное — Иона верхом на прожорливом ките, девица, танцующая канкан, а на одной крыше фанерные «рабочий и колхозница» демонстрировали на все стороны света перекрещенные серп и молот. От созерцания и флюгерного учета Яромира отвлек приятно-шелковистый колокольный звон. Вовсе не церковный, напротив, кто-то отбивал корабельные склянки. Бон-бон, бон! Инженер неторопливо пошел на звук.

Довольно скоро Яромир очутился вновь на городской окраине, зато на какой! Огороженные участки и домишки кончились, начиналось картофельное поле, а за ним березовый лесок. Но вот на пограничной полосе между городом и деревней помещался самый настоящий полустанок, с будкой смотрителя, стеклянным окошком кассы, даже с вокзальной пристройкой-буфетом, вполне чистенькой и положительных ассоциаций.

Имелся, кстати, и перрон, на одном конце которого были установлены ритуальные часы-башенка, на другом — короткий, изогнутый фонарный столб с медным колоколом на веревке. Отсюда, видимо, и доносились до Яромира взволновавшие его звуки. Очевидное утверждение это подкреплялось еще тем, что возле столба с веревкой, расставив короткие ноги на ширину плеч и заложа для солидности обе руки за спину, стоял толстенький человечек.

Инженер справедливо предположил — местное станционное начальство. На человечке переливалась богато расшитая золотым позументом темно-синяя форма — узкие, трубочкой, брюки и короткая, в пояс, двубортная курточка, на голове фуражка с ярко начищенной кокардой, изображавшей лавровый венок, а в нем отчего-то восьмиконечный православный крест. Человечек с некоторым подозрением взирал искоса на Яромира.

Инженер хотел было уже подойти, поздороваться для начала, после и обратиться с вопросом. Он сделал даже первый шаг навстречу, как замер вдруг на месте, пораженный если не громом, то, без сомнения, некоторым временным параличом с утратой дара речи. Железнодорожных путей за бетонной площадкой перрона не было. Никаких. Вместо этого на десяток метров в обе стороны простиралось нечто, сильно напоминавшее вкопанную в землю деревянную лестницу с выступающими перекладинами-брусками. Даже если учесть тот факт, что полозья лестницы имели точную ширину настоящего полотна, все равно ведь, по деревянным путям никакой поезд пройти не сможет. Да и куда идти? Оба края импровизированной «железной дороги» обрывались в раскидистых, непроходимых лопухах, пожелтевших от ночных холодов, но злостно стойких в произрастании.

— Ничего удивительного, сударь! — К находившемуся по-прежнему в ступоре инженеру подошел толстенький хозяин фальшивой станции. — Коли имеется город, при нем должен быть вокзал, а при вокзале буфет, это уж непременно.

— Но поезда ведь не ходят? — возразил ему обретший вновь возможность словесного выражения Яромир.

— Не ходят, — добродушно согласился человечек в форме. — И вряд ли когда начнут ходить. Да это не главное! Главное что? Главное — был бы город, а в городе железнодорожная станция и прочее, ему, то есть городу, положенное. Вы согласны со мной?

— Не знаю, никогда не думал в подобном ключе, — ответил Яромир, — возможно, вы правы. Но зачем тогда звоните в колокол?

— Как зачем? — удивился толстячок. — Объявляю время. Когда полдень, когда полночь, когда кому закрываться, когда, наоборот, пора открывать, когда танцы, когда торговые часы — на каждый случай своя мелодия имеется. Сейчас, для примера, тутошних любителей выпроваживал, пора им честь знать.

И действительно, сию минуту из дверей привокзального буфета вышли двое посетителей, слегка нетрезвые, но достаточно мирные с виду, они прошли умеренно равновесной походкой мимо смотрителя.

— До завтра, уважаемый Морфей Ипатьевич, раз воскресенье, — сказал один из них, помахав на прощание издалека клетчатой суконной кепкой.

— До завтра так до завтра, — согласился толстяк, важно кивнул и отвернулся. Потом, спохватившись, смотритель оборотился в сторону Яромира, протянул круглую сахарно-белую ладошку: — Морфей Ипатьевич Двудомный. Начальник станции и по совместительству учетно-временной распорядитель.

— Яромир. Новый заводской сторож, — пожал протянутую руку инженер, стараясь не выдать вновь охватившую его тревожную растерянность.

— Надо же! Никак не ожидал, — в свою очередь не менее Яромира растерялся станционный смотритель Двудомный. — Вы, однако, легки на помине. Сразу и в дамки, — произнес он нечто мало понятное. — Только что же это я? Ах, как неучтиво вышло! Разве лишь глубокое мое изумление, по поводу, может извинить!.. Кстати, не желаете ли за знакомство? — Морфей Ипатьевич щелкнул себя двумя пальцами под подбородком, сообщая инженеру о намерении выпить. — Не беспокойтесь, предлагаю исключительно пиво. Сведения о вашей воздержанности просочились и к нам, в отдаленный, так сказать, от главного потока жизни уголок.

Они вошли в станционный буфет, в котором не оказалось не то чтобы иных посетителей, но даже обслуживающего персонала. Ни традиционной разухабистой тетки за стойкой, ни ворчащей под нос официантки, ни бормочущей всевозможные жизненные жалобы уборщицы. Пустой стоял буфет.

— Здесь, наверное, закрыто? — Яромир огляделся, его полувопрос-полуутверждение повис в воздухе.

— Здесь всегда так, — пояснил с поспешностью Морфей Ипатьевич, сделал приглашающий жест. — Вы присаживайтесь, куда пожелаете, а я уж стану угощать. Буфет тутошний на полном доверии, с уважением к личности, образно говоря. Клади денежку в кассу, бери взамен, что душа желает.

Действительно, на короткой стойке имелся кассовый ящик, свободно открытый, в нем заманчиво покоились купюры разного достоинства, отдельно насыпана была мелочь. А и самое стойка не запиралась — откидывай крышку и проходи, не журись, хватай, не мешкай! Тут тебе бутерброды с колбасами всякого сорта, полукопчеными и деревянно-сухими, плавленые разноцветные сырки, даже дорогой импортной марки «Президент», вяленая привозная скумбрия, разложенная ломтями по тарелочкам, варенные вкрутую яйца, резанные на половинки и политые обильно соусом «провансаль». Все под стеклянными колпаками, в температурном холодильном режиме, ни одна санинспекция не придерется.

Смотритель Двудомный степенно шагнул за прилавок, загремел кружками и подносами, извлек из пластмассового ящика четыре пивные бутылки, задумчиво посмотрел на добытое, видимо решая — хватит ли для начала? Яромир тем временем с удобствами устроился за крайним у окошка столиком, откуда станционные лопухи были видны во всей осенней красе. Помещение вокзального буфета пришлось ему по вкусу. Хотя менее всего напоминало, в смысле интерьера, заведения подобного типа. Всего прежде потому, что станционная закусочная оказалось обставленной вовсе ей неподходящей по рангу громоздкой мебелью.

К чему, скажите, на заброшенной платформе, даже без рельсового сообщения, украшать рядовой пункт питания имперскими кожаными диванами, с каркасами из черного дерева и с резными подлокотниками в виде львиных голов? Яромир не успел сесть, как немедленно провалился в ленивые недра одного из гостеприимных доисторических страшилищ. До стола было теперь никак не дотянуться, да и собственно стол явно происходил не из нынешней эпохи. Белого мрамора четырехногая скамья скорее вышла бы уместной, по его фантазии, в древних римских термах, а уж никак не в привокзальной буфетной. Однако чиновному Морфею Ипатьевичу все это казалось нипочем. Плебейский алюминиевый поднос был со звоном водружен им прямо на благородную шлифованную поверхность, зазвенели отскочившие крышки бутылок, мрамор зашипел в негодовании от хлынувшей пивной пены.

— За знакомство, не чокаясь, — предложил смотритель Двудомный, многозначительно поднял тяжелую кружку.

— С удовольствием, — поддержал начинание Яромир, затем отпил от верха, заел вкус рыбой скумбрией.

После некоторой паузы, взятой исключительно ради процесса пития и закусывания, инженер продолжил начатый с тоста разговор. Морфей Ипатьевич показался ему отчего-то вполне милым и, главное, совсем не тревожным человеком, к которому возможно обратиться с «нескромными» вопросами.

— А скажите, любезный Морфей Ипатьевич, — немного фамильярно, но и учтиво произнес вступление инженер, на ходу обдумывая, с чего бы лучше начать, — зачем в вашем городе главная общественная площадь и здание управы находятся на самой окраине? Ведь неудобно, наверное.

— Во-первых, дорогой Яромир, город, как вы изволили выразиться, вовсе не мой, — в той же задушевной тональности ответствовал смотритель. — Я своего рода пограничный столб, разделяющий и указующий, поэтому о делах городских до меня доходят лишь краткие отголоски. А в собственно городе я никогда и не был.

— Как же так? — изумился неподдельно инженер. — Вы ведь здесь живете?

— Вот именно, — согласно и важно кивнул Двудомный. — Именно что здесь, на станции. Но никак не в городе. Он сам по себе, а я сам по себе. Мы не принадлежим друг другу, хотя кое в чем нераздельны. Представляете себе тутового шелкопряда? Гусеница вовсе не часть дерева, а листья не часть гусеницы. Однако без первой и второго никакой шелковой нити не получится. Рассматривайте как образное сравнение. А уж кто в нашем случае гусеница и кто дерево, я уточнять не буду.

— Хорошо, хорошо, — успокоил на всякий случай Яромир собеседника, не дай бог еще обиделся, — я думаю, уточнение несущественно.

— И я так думаю. Хотя в описанном мною варианте уточнение даже невыгодно. — Двудомный разлил вторую порцию пива, судя по всему, он совсем не имел в виду обижаться. — Кстати, о неудобной, по вашему мнению, городской планировке. Так это лишь на первый взгляд. На самом деле, все предельно гармонично и единственно возможно. Тем более, вы полагаете центром абстрактно выбранную середину города Дорог, а считать нужно от плетня «жалоб и предложений». Тогда складно получается. Между избушкой Корчмаря и кладбищем по одной диагонали, между кирпичным заводом и моим колокольным полустанком по другой выходит равное расстояние. В перекрестье схождения линий, так сказать.

— Странно выходит, — не согласился со смотрителем Яромир.

— Это вам поначалу странным кажется. Но пообвыкнетесь со временем и казаться перестанет. — Двудомный на секунду задумался, будто взвешивал про себя некие слова и фразы. — Вы вот что, драгоценный мой Яромир. Вы, как я вижу, хотите задать мне множество пытливых вопросов, на которые я все равно никоим образом не дам толковых ответов. И не потому, что не хочу. Но потому, что ответов вы попросту не поймете. Пока. А значит, давайте лучше пить пиво и есть колбасу с маслом и хлебом. Все одно, долго не засидимся. Через час нужно звонить к танцам в «Ротонде».

— Меня тоже приглашали, — мечтательно припомнил инженер, его немного развезло от тепла и хмельного напитка.

— Сходите непременно. Без сторожа вечеру удачи не будет, — поощрил его намерение Двудомный, допил остатки из кружки. — Может, еще по паре бутылочек? Я, разумеется, угощаю — предложил он с легкомысленным радушием.

Яромир не отказался.

Если бы он знал наперед, сколько их выйдет, этих бутылочек! Надо же, так нализаться за час, и подумать только, пивом! Со станции Яромир шел, мало сказать, что навеселе. Потому как понятие это априори предполагает забубенного, радующегося жизни гуляку, возможно горланящего песни и раздающего налево-направо по первому требованию денежные знаки, сигареты, зажигалки, сердечные пожелания, приободряющие сочувствия в комплекте с визитками и номерами телефонов, поцелуи, обещания и предложения жениться на первых встречных девушках.

Но этап алкогольной эйфории был пропущен инженером, даже не успев начаться. Его не объяла тоска или вселенская скорбь, скорее одолело и подчинило угнетающее раздумье. Он шел, заплетаясь в ногах, ватных и неустойчивых, обе руки его безвольно повисли вдоль тела, иногда подражая колебаниям маятника при слишком большом наклоне к негостеприимной, холодной осенней земле. Снова подморозило, снова с неживым хрустом ломалась тонкая наледь вчерашних непросохших лужиц. Инженер двигался будто бы и во сне, в то же время сознание его, обращенное теперь внутрь себя, проявлялось ясно, как никогда.

Мир города Дорог, в котором Яромир существовал уже более суток, был удивителен. Да что там, он был даже инопланетен. Один Хануман чего стоил, не говоря уж о тигре и гибельном репейниковом лабиринте. А барабан, газета, полустанок, разве они не заслуживали изумленного внимания? По-хорошему, коли он в своем уме, давно бы сбежал прочь и вызвал бы из ближайшего населенного пункта… собственно, кого бы он вызвал? Неотложку или психиатрическую бригаду, милицейский патруль или журналистский казачий разъезд в поисках сенсаций? Город Дорог присутствовал на карте, имел во главе управления мэра, хотя бы тот и разгуливал по улицам в боярской шапке и пенсне. И здание муниципалитета, и клуб, и чайная, и «Продмаг № 44», и огороды, и даже теплая уборная — все это был реальный мир. И в то же время не имевший с реальностью ничего общего.

Яромир сейчас только понял, отчего не покинул город Дорог тотчас, после знакомства с полоумным градоначальником Волгодонским, предложившим ему должность заводского сторожа. И отчего не уехал позднее, несмотря на тигра в зарослях и Царя Обезьян на рубероидной крыше. Причина представлялась ему вразумительно объяснимой. Он не ощущал подлинного, безумного испуга, даже когда в панике стучал в барабан, все равно будто делал, слушал и видел издавна ему знакомое, лишь хорошо позабытое, а может, и не позабытое, но утерянное, растраченное, вернее, отделенное от него нарочно.

Это была жизнь, пусть местами утрированная и преувеличенная, иногда — словно неправильно отснятая и нарезанная кадрами пленка, где монтажер не просто перепутал несовместимые части и времена, но то же самое в процессе создания ленты, по небрежности или умыслу, сделали гримеры и костюмеры, оформители интерьеров и постановщики спецэффектов. А бедный одуревший режиссер, демиург здешнего действа, настолько обалдел, бедняга, от невероятия ошибок, что раздал чужие реплики персонажам, и более того, бессловесных тварей определил в говорящие. Оттого получился мир из «комнаты страха» средней руки гастролирующего Луна-парка, способный напугать разве ребенка, и то до пяти лет, еще верящего, будто пятнистый плюшевый питон на веревочках может всерьез напасть и задушить, а свисающий в капроновой паутине тарантул из папье-маше уловить и ужалить, во всяком случае, довольно больно.

Но если взглянуть правде в глаза, разве он, Яромир, именно как пятилетний малыш, не уверовал в материализацию тигра и в угрозу смерти, тоже отнюдь не призрачную? И тем не менее никуда он не уехал. Город хранил ответы (он знал теперь с достоверной надежностью) на вопросы, которые человеку вообще бессмысленно обращать к себе и окружающим. Поэтому город был реален, хотя и в нереальном бытии. Яромир определенно выступал по отношению к нему в роли беспечного следователя по мелкому правонарушению, например, кражи с витрины пассатижей и мотка алюминиевой проволоки, притом старался заставить преступника расколоться на первичном допросе. Предчувствие беды ощущалось в той грядущей возможности, когда вместо покорного согласия с пустяковым хищением задержанный начал бы сознаваться в целой серии маниакально спланированных убийств с отягчающими обстоятельствами.

Яромир продолжал бессвязное свое движение, но мысли его были упорядочены и строги. Он не знал и не понимал, что и зачем привело его в город Дорог, уж точно не сгинувшая в материально-денежных исканиях любимая жена, а потому порешил остаться до поры и, главное, постараться увидеть местную жизнь изнутри, может, и ответы тогда сыщутся сами собой. Хотя вопросов он не задавал.

До его слуха, приглушенного пивными парами и внутренним сосредоточением, донеслась музыка. Отнюдь не текуче-нежная колокольная мелодия: инженер был свидетелем ее исполнения перед уходом с полустанка, когда смотритель Двудомный явил все свое мастерство. Куда там, кошачий концерт по мотивам «он уехал прочь на ночной электричке», однако в жестком рок-н-рольном сопровождении. Вопли неслись со стороны свободного клуба «Ротонда», из чего Яромир заключил — танцы уже начались, и может даже, в самом разгаре.

Желая удостовериться, инженер посмотрел на часы с подсветкой. Цифры немедленно и безжалостно расплылись, раздвоились кварцевыми фосфорными пятнами, но после упорных усилий сконцентрировать взгляд Яромир сумел разобрать: «23.15», значит, в клубе плясали не менее получаса, если учесть обязательную вступительную неразбериху на подобных мероприятиях. Он подумал немного; в свете ближнего неуверенно-услужливого фонаря оглядел себя. Ботинки, хоть и вычищенные, несомненно бабкой Матреной, были старые, видавшие виды, а в рюкзаке остались почти новые, коричневые в дырочку, производства фирмы «Саламандра», зато джинсы на нем — вторые, хорошие.

Первые, плохие, обтрепанные бахромой по низу, та же бабка отобрала после сторожевого дежурства в стирку. Дождевик, конечно, подкачал, но в клубе имеется гардеробная. А вот свитер приличный, модный — последний, прощальный подарок жены, вроде для очистки совести. С воротником на пуговках, весь в задумчивый, бархатный рубчик, сине-темный, манжеты еще не растянутые и сохранившие форму. Что же, танцы так танцы! Пиво подталкивало его вперед, сейчас и в смысле удобного туалета, ему, пиву, срочно потребному. Мочиться под чужим забором Яромиру показалось зазорным, а ведь в иные времена черта с два помешкал хоть минуту, давно бы оросил струей ближайшие укромные доски. Ныне же, впервые в жизни, вдруг оказался он лицом значимым и запоминающимся, новый заводской сторож, страшно сказать! Потому любое скандальное свое начинание должен был теперь умерять усилием воли, дабы не опозориться принародно и не уронить персональное достоинство, хотя бы в его случае и место красило человека, а не наоборот.

Двери, ведущие в глубь «Ротонды», оказались распахнутыми настежь, не одна, обе половинки, правда, никакого швейцара при них и в помине не состояло. Зато на улицу выливались ухающие, жутко басистые гитарные звуки, перемежающиеся вокальным колоратурным визгом, силящимся изобразить сиреноподобные потуги эстрадного певца Витаса. Перед входом висел легкий туман, совсем не природного свойства — небеса были ясны и ярки, воздух прозрачен, как взгляд удачливого афериста, — нет, искусственно созданный пар: от плотной веселящейся толпы разгоряченных людских тел, от смешанных, частых дыханий, от винно-водочных возлияний, от перегрева электрических ламп и проводов. Сизая пелена не рассасывалась по ветру, не устремлялась ввысь, скрывая в мутной дымке ранние звезды, но скверно пахнущим облаком разрасталась на крошечном пятачке прилежащего тротуара.

Яромир, которому нынче любые воды стали по колено, решительно шагнул за порог «Ротонды». И сразу же оказался в колышущейся амебной массе танцующих, заполнившей вестибюль целиком. Он едва успел отметить, про себя, что запущенный интерьер нижнего этажа совершенно преобразился и что с мечтой о гардеробе можно распроститься совсем. Исчезли неказистые вешалки, исчез присутственный барьер, сгинуло щербатое зеркало. Разбитые колонны сверкали теперь золотистой фольгой, потолочные лампы дневного света вдруг обратились в благородные люстры — тяжелая бронза, искрящийся радужный хрусталь, дрожащие огоньками стройные парафиновые свечи. Но последнее наблюдение Яромир поймал уже на лету — его подхватили, понесли, закружили в мелодии диско сотни приветливо протянутых рук, а может, ему лишь показалось, и рук на самом деле было две или три. Его тормошили, тянули в разные стороны, кто-то кричал прямо в ухо: ах, как рад, как рад, что господин сторож не побрезговал развлечением! Да, не побрезговал! Яромир тут же признал градоначальника Волгодонского, вовсе нынче не в боярской шапке и кафтане, а в форменном генеральском мундире, кажется от инфантерии, времен царя-батюшки Николая Второго.

Непокрытая голова муниципального председателя, словно нимбом, озарялась буйными, пшеничного цвета, кудрями. Хоть будуарного амура с него пиши, и выйдет мило! От Волгодонского сильно захмелевший инженер угодил прямо в объятия пылавшей плотью продавщицы Авдотьи, вот где воистину «радость христианина»! Они протанцевали польку, галопируя по кругу, наподобие вымуштрованных цирковых лошадей (Яромир сроду не знал ни одного бального па, кроме разве примитивного дерганья под шлягерную попсу, но надо же, у него получилось!). Инженер, гусаря, то и дело норовил ущипнуть партнершу за сладкий бок, дама взвизгивала и прижималась к кавалеру все теснее. Пока Яромир не ощутил томления в штанах и немедленно не вспомнил о туалетной комнате. Пиво просилось наружу и еще как! Нужно было немедленно ретироваться. Игривое настроение будто бы рукой сняло.

Смущенно извинившись — а извинение его приняли благосклонно и поняли неправильно, — Яромир отчаянно стал продираться сквозь толпу к дальней стене, где в укромной нише заметил спасительные буквы «М» и «Ж».

Оправившись и заметно протрезвев, вскоре инженер бочком вернулся в танцевальную залу, на всякий случай спрятался за крайнюю колонну, дабы оглядеться и понять, что здесь к чему. Публика оказалась отчасти ему знакомой. На самодельной квадратной площадке, укравшей место гардероба, играл квартет.

При барабанах и литаврах трудилась бабка Матрена, мелькали в разогретом воздухе ее полные обнаженные руки, пенилось оборками бальное платье: не черные кружева, но персикового цвета юбка из органди, а под ней другая, крахмальная жесткая пачка. Голову бабки украшал венок с расписными лентами, словно бы то была не чайная распорядительница Матрена, а девушка-белоруска, колдующая на лугу в ночь летнего солнцестояния.

Рядом, у допотопного микрофона на ножке, распинался давешний завклубом Лубянков, разевал широко рот, являя публике золотые коронки, старательно выводил «а почему, почему был светофор зеленый» и тщился следовать нотному тексту, но все равно фальшивил безбожно. У ног Большого Крыса лежал сменный аккордеон, дожидался своего часа.

Третьего исполнителя, сутулого и смурного паренька, с гитарой-бас наперевес, Яромир видел впервые. Инженера впечатлила его дикорастущая «кавказская» щетина и рыжие, огненные глаза, сверкавшие прокурорским недобрым блеском. Парень дергал струны с таким беспощадным остервенением, будто и не играл, а пытался, с прицельными намерениями, расстрелять звуками пляшущую публику. Четвертый музыкант, с начищенным до лунного сияния саксофоном на муаровой ленте, был опознан инженером после легкого минутного колебания. Костик-Корчмарь, вот это кто! Сомнений у Яромира не осталось, когда в его сторону обратились ясные синие очи и вроде бы бармен из «Любушки» ему таинственно подмигнул.

Плясал, наверное, весь город Дорог. По крайней мере, взрослое его население. Тысячи три народу, подумал про себя инженер, удивляясь попутно, каким образом разместилась в вестибюле такая куча мала? Он уже захотел вернуться, окунуться с головой в общее веселье. Мочевой пузырь его не беспокоил более, а если возникнет вдруг определенное желание, на этот случай Яромир углядел боковую дверь и над ней временную надпись, по куску желтоватой бумаги зеленым фломастером, «Буфетная», во-о как! Чинно, благородно. За дверью то и дело скрывались люди, парочками и поодиночке, последние, чьи-то посланцы, выходили с бутылкой и стопкой одноразовых стаканов, парочки задерживались дольше и появлялись с пустыми руками, зато нетвердо стоящие на ногах.

Он сделал было шаг, наполовину показавшись из-за колонны, как нежданно и чудесно обратился вмиг в ископаемую окаменелость… Нет, неверное это выражение. Без вздоха утонул он в летучих эфирах, да еще сверху инженера будто пришибли паровым молотом, что и ноги нельзя было оторвать от гранитной полированной плитки пола. Он не удивился, если бы обнаружил себя по колено ушедшим в землю и неподвижным навеки. У музыкальной платформы появилась женщина.

Скорее девушка, но совсем не желторотая юница, она напоминала невесту декабриста, пережившую страдания, однако не утратившую надежды соединиться с любимым. Девушка шла сквозь беснующуюся в попсовом угаре человеческую гущу, хотя «шла» тоже неправильное здесь слово. Плыла, или даже проплывала, не задевая и не соединяясь с окружающей реальностью, разрезала ее, словно парижский мастер кроил тяжелую парчу на искусные элементы затейливого наряда.

Песня о безответном светофоре отзвучала, девушка поднялась на импровизированную сцену. Завклубом Лубянков посторонился, освобождая место у микрофона, смурной басист отложил гитару, гости, до отказа заполнившие вестибюль, замерли в благоговейном молчании. Яромир, пока неспособный к передвижению, уловил все же веяния невидимых энергий, превративших его тело в единый обнаженный нерв, готовый воспринять в себя происходящее целиком, пусть на грани боли и добровольного самосожжения.

Девушка заговорила. Именно заговорила, не запела. Инженер, объятый ее голосом, как хладным пламенем, не сразу понял рассудком, что то были стихи. Строфы парили над залой, над обращенными вверх лицами, над парафиновым светом и даже над жертвенной тишиной. Не желали растворяться и нисходить, обращая самое воздух в нематериальные, волнующие звуки, и будто бы нечем стало дышать. Торный путь, по которому не случится пройти. «…известить… что не дошло до адресата, письмо… что в ящик опустить не постыдились вы когда-то…» Константин Симонов. Сказал сам себе Яромир и, совершив сей обыденный акт узнавания, вернулся на землю.

Когда музыка загремела вновь, он сумел окончательно справиться с неожиданной, парализующей слабостью, ему необходимо было… поговорить… познакомиться… дотронуться… С неопределенной целью инженер бросился догонять уходящую девушку.

Впрочем, далеко она не ушла. Пока Яромир бочком, по стеночке протискивался мимо завлекавшей его на все лады танцевальной карусели — нет, извините; ах, простите, в другой раз; кадриль за вами, непременно, непременно, — девушка стояла тихонько возле деревянного, чужеродного помоста сцены, словно ждала. Яромир некстати споткнулся, но в следующий миг уже оказался рядом с нею.

— Добрый вечер. — Он поздоровался совсем негромко, непонятно на какое чудо рассчитывая, доморощенный оркестр грохотал так, что с морщинистого, давно не крашенного потолка отлетала штукатурка. Но все равно представился: — Яромир.

Однако, к несказанному удивлению, его услышали.

— Майя, — так же коротко ответила девушка.

Звук ее голоса он услышал тоже.

— Пойдемте танцевать, — предложил Яромир, задыхаясь от собственной наглости. Квартет по счастью грянул унылую и мотающую кишки, зато медленную и долгую «единственную мою».

— Пойдемте, — согласилась Майя, не выказав ни радости, ни удивления, ни легкой горделивой строгости. Но не пошла, а вновь будто полетела, поплыла по воздуху.

Красивое платье. Невольно отметил инженер, уже когда вступили в круг и он смущенно обнял Майю за талию, на «пионерском расстоянии», его и без того прошиб озноб. А платье и в самом деле было удивительным. Белое и не белое, скорее никакого цвета, но впитавшее в себя и вечерний отсвет люстр, и переливы огоньков, бегущих над эстрадой, и даже блеск его собственных, черных, как агат, глаз, сейчас сияющих от возбуждения. Не хмельного, настоящего. Он не смог бы описать в этот миг лицо Майи, если бы его спросили вдруг, лишь одно слово «прекрасное», и еще, быть может, «нежное»; тем более все это не имело ровно никакого значения… Он танцевал с девушкой. С девушкой своей мечты.

Внезапно по залу пролетел наполненный резкими звуками вихрь, и сразу следом ропот возмущенного негодования. Потом раздался усиленный микрофоном выкрик «Доколе!», поддержанный разом во всех концах вестибюля, будто ответило многоголосое эхо. Очарование танца было нарушено. Инженер, яростно прикусив губу, огляделся в поисках виновника безобразия.

Виновников он сразу же обнаружил целую тучу. На лепных карнизах, на угрожающе закачавшихся люстрах, на прическах дам, на шевелюрах кавалеров. По зале, бесстыдно скалясь и демонстрируя нарочно голые зады, бестолково металась стая белых обезьян.

Маленькие твари, размером не превосходящие кошку, явно были настроены на всевозможные бесчинства. Но и разнородная толпа отнюдь не впала в панику, даже напротив, мгновенно сорганизовавшись, заняла круговую оборону. В шкодливых приматов полетели пластиковые стаканы, бутылки из-под пепси-колы и напитка «Буратино», некоторые дамы, вооружившись туфлей, пошли в наступление, нещадно раздавая шлепки визжащим, кривляющимся проказникам.

В руках завклубом Лубянкова появилась, невесть откуда, целая стопка черных шелковых цилиндров, Большой Крыс, со свирепым выражением на пергаментном лице, посылал по очереди элегантные уборы в обезьян, оккупировавших люстры. Один из цилиндров загорелся от свечи, на головы сражавшихся посыпались хлопья горевшей саржевой подкладки. Макаки (или бабуины, кто их разберет) не отставали, осыпали осаждавших кусками штукатурки, плевками и собственными какашками. Разгорелся натуральный «бой в Крыму», а благодаря чадящему цилиндру, дыма тоже было довольно.

В толчее и суете инженер потерял Майю из виду. Хотя мог поклясться, что еще минуту назад сжимал девушку в крепких объятиях, желая защитить от летящего сверху и со всех сторон паскудства. Сражение и не думало утихать, наоборот, обезьянье вторжение продолжалось, в двери «Ротонды» проникала стая за стаей, разумные собратья теряли свои позиции, особо нахальная четверка макак уже тащила прочь сорванный с ножки микрофон, не обращая внимания на Лубянкова с его никчемными цилиндрами. К Яромиру подскочил взмыленный Ахмет Меркулович: один вызолоченный погон оторван с мясом, на витых шнурах аксельбанта налипли остатки плохо счищенных экскрементов.

— Чего же вы ждете, батенька! — возопил Волгодонский и что есть сил пихнул инженера в плечо. — Стучите! Стучите в барабан! Да поскорее! Не то Ханумановы стервецы все здесь порушат! — И, на сей раз обращаясь к разъяренным гражданам вверенного его попечению града, закричал во всю глотку: — Только без членовредительства! Умоляю, без членовредительства! Иначе, вы меня знаете!

Градоначальнику немедленно ответило несколько хамских голосов:

— Да пошел ты… сам травлю запретил, а еще поучает!

— Знаем, знаем! Как облупленного, ишь, нагрел ежа голым задом!

— Ахметка, лучше уйди! А то и тебе по шее ненароком!..

Проигрывающие битву жители города Дорог сдаваться никак не собирались, кажется, происходящее доставляло им даже некоторое удовольствие, по крайней мере, служило если не даровой потехой, то все же отчасти развлекательным времяпровождением.

— У меня нет барабана. В смысле, он есть, но не при мне, к сожалению, — стал оправдываться перед председателем инженер, он как раз попал под перекрестный огонь из пластиковых бутылок, потому отвечать приходилось, уклоняясь от свистящих над головой предметов.

— Как же вы этак-то, батенька мой драгоценный! Ведь на танцы шли! Да-с, на танцы, не куда-нибудь! — заохал Волгодонский, тоже исполняя одновременно движения, напоминавшие русскую плясовую вприсядку.

— В моих обязанностях сторожа не прописана опека над танцевальными мероприятиями! — с негодованием прокричал муниципальному председателю на ухо Яромир (только сейчас сообразив: с какой стати на него взвалили надзор за порядком в общественных местах!). — И вообще, если так сильно нужен барабан, возьмите любой у Матрены! Вон их сколько!

— Что за ерунду вы несете? — изумился Волгодонский, одна из бутылей попала ему по макушке, мэр болезненно скривился. — Нужен-то не простой барабан, а «лукавая грамота»! Непременно «лукавая грамота»!

— Хоть НЛО! А на «нет» и суда нет! — парировал Яромир, пререкаться с градоначальником ему было даже забавно. — Чего вы мучаетесь? Окатите их из пожарного шланга и всех делов! Пожарный шланг у вас, надеюсь, имеется?

— Имеется, а как же! — воодушевился Ахмет Меркулович и вдруг полез к Яромиру лобызаться: — Ах, ведь никто до вас ни разу не сообразил! Нет, никто не сообразил! Батенька вы мой, бесценный, яхонтовый!

Спустя минут, может, пять Яромир, а с ним заодно еще целая бригада добровольцев, развернули брезентовую кишку, смурной бас-гитарист отвернул чугунный заржавевший кран. В танцевальную залу ударила тяжкая струя мутной желтой воды. И началось вовсе невообразимое. Ревущий поток смыл остатки субботнего праздника, содрал с колонн покрывала золотой фольги, сбил с ног воинствующий строй защитников, проложив в толпе аккуратную просеку: дамы и кавалеры унесены были стихией, многие с неприлично и потешно задранными кверху ногами, будто бы ребятишки на водяных горках. Дошло дело и до обезьян. С возмущенными взвизгиваниями макаки, словно перезрелые виноградины, осыпались с карнизов мокрыми комочками шерсти, их тоже уносила пожарная река, те, что еще только намеревались проникнуть внутрь залы, благоразумно повернули обратно, в темноте таяли во множестве белоснежные, загнутые бубликом хвосты незваных гостей.

Пробуждение на следующее, воскресное, утро было для инженера тяжким. Болели кости, от перетаскивания пожарной кишки, стонала голова — это от пивных излишеств, в горле верблюжьими колючками вызревала простуда. Бабка Матрена, едва лишь взглянув на постояльца, огорченно заохала, заахала, побежала заваривать спасительный чай.

— Истинная благодать, милок! От любой хворобы, и как рукой снимет! Давеча в свиное корыто, да полбадьи — у хряка Мавритана и парша сошла! — убеждала его хлопотливая бабка.

Сравнение с хряком, как и бестактное упоминание о корыте, Яромир пропустил мимо ушей, его волновало другое:

— Неужто и похмелье ваш чаек лечит?

— Лечит, лечит! И похмелье, и прострел! И детский энурез, но тебе, милок, это, слава богу, без нужды! — Бабка уже наливала колдовской заварки в глубокую фарфоровую чашку с приятными розочками на боках. Одновременно выпроводила из комнаты закутанную ныне в бирюзовую кисею сестру Нюшку, пожелавшую выразить инженеру кипящее страстью восхищение по поводу вчерашнего геройского поведения в клубе.

Инженер отпил из кружки, потом принялся за пышущие жаром сырники с изюмом, в сливовой подливке, странным образом материализовавшиеся подле на скатерти и уложенные аккуратным колодцем на дне деревянной, расписанной под хохлому, миске. Жадно и с чавканьем уговорил пяток штук, влил в себя остатки благоухающего разнообразно сказочного чая, взбодрился, ощутил явственный прилив телесных соков и решил прогуляться для полного выздоровления.

Естественно и последовательно ноги его привели на неминуемую площадь имени деятеля Канцурова. Чайная «Эрмитаж» стояла закрытая, отражая мертвый свет всеми четырьмя витринными окнами, зато полыхал изнутри электрическими лучами муниципальный особняк напротив. У плетня «жалоб и предложений» толпился жаждущий правды народ, одолевавший агрессивными требованиями примостившегося в печали на завалинке градоначальника Волгодонского. Рядом, у каретного подъезда, пыхтел вонючим дизелем самый что ни на есть обычный молоковоз, с облезлой цистерной и не умытой от грязи водительской кабиной. Собственно шофер этого полезного транспортного средства копошился тут же, под откинутым крокодильим капотом, из заднего кармана его обвислых штанов уныло выглядывала крестовая отвертка. К нему-то Яромир и решил обратиться за объяснениями. Водитель молочного фургона вдруг показался инженеру чуть ли не родным по крови человеком: настолько отвык он за прошедшие всего-то несколько дней от нормальных в любом ином месте разговоров и отношений, что Яромира взяла даже и тоска. Он подошел и демонстративно-солидарно заглянул, пристроившись рядом с шофером, в звериную пасть чихавшей мотором машины.

— Соленоид барахлит, — чуть повернувшись к инженеру, поведал о своих бедах водитель молоковоза, усатый немолодой дядька, страшно чумазый от носа до скального выступа острого подбородка. Будто бы молоковоз нарочно харкнул своему хозяину в лицо машинным горелым маслом. Впрочем, глаза у дядьки были спокойные и дружелюбные, как у сытой и довольной жизнью дворняжки. Один глаз вишневого темного цвета, другой ореховый в крапинку. Забавно.

— А вы закоротите напрямую, до ремонтной как-нибудь и дотянете, — посоветовал чумазому шоферу Яромир. — Только смотрите, генератор не спалите. Держите обороты на семидесяти и не газуйте резко.

Шофер посмотрел на Яромира уважительно, как на спеца, знающего толк в болезнях любого «железного коня», совет охотно принял, будто бы и сам давно размышлял на ту же тему, но без постороннего вмешательства не отваживался принять окончательное решение о судьбе своей захромавшей некстати клячи.

— Николай, — вскоре протянул он нечистую от трудов ладонь Яромиру, закончив оказание первой помощи пыхтящему надсадно кормильцу.

Яромир руку принял, назвал свое имя, после, стараясь скрыть жгучую заинтересованность, спросил:

— Из-за чего сыр-бор? — и указал в сторону плетня, где тем временем разгорались нешуточные скандальные страсти.

— А пес его знает! Кажное воскресенье этак-то галдят. То за ради аварии на водокачке, то за ради буфетной колокольни. Нынче, глянь-кось, мартышки им сделали беспокойство. — Николай брезгливо передернулся. — Сам я не местный, из Глуховска. По соседству, недалеко. Да вишь-ты, мое дело, известно, сторона. Привез продукт, три процента жирности согласно накладной, распродал по бидонам, и айда до дому! Кабы не моя зараза… — он с недобрым чувством пнул ногой плохо накачанный баллон, — рази ж я торчал бы тута? Не город, чистый дурдом.

— Вы боитесь? — с осторожным, необидным сочувствием поинтересовался Яромир у шофера.

— Не то чтобы, — Николай пожал плечами, отчего заскрипела его дерматиновая, дранная в изломах рабочая куртка, — но и на рожон лезть не стану. Не дурак. А вы за каким, извиняюсь, длинным хреном сюды заехали? Прежде-то я вас и не видал?

— Я новый заводской сторож, — еще более осторожно поведал о себе Яромир, опасаясь непредвиденной реакции со стороны неместного шофера Николая.

— Мамочки мои! — воскликнул в изумлении повелитель молоковоза, в замешательстве принялся вытирать мазутные руки о правую штанину. — С концами, как говорится, не дай-то бог!

— Отчего же с концами? Должность не ахти какая ужасная, все же не истребители испытывать, — раздраженно ответил ему инженер. Но сразу припомнил бенгальского тигра в огородах и смолк.

— За истребители не скажу, дела иметь не доводилось. А только на моей памяти один случай всего и вышел, чтобы сторож восвояси отпущен был полюбовно. Давно! Я в ту пору еще холостой ходил. Лет пятнадцать, почитай, назад. — Шофер Николай кротко вздохнул. — Которые уж и от должности отказ заявили, все равно из города этого окаянного ни ногой! Вы, я гляжу, в машинах понимаете, вот и тикайте отседова поскорее, хотя бы и к нам, вторая районная автоколонна, чем плохо? Слесари во-о как нужны! — Николай азартно провел ребром ладони по горлу. Но будто бы враз одумался: — Да что же я такое говорю? Верно, уж поздно тикать-то?

— Ничего и никогда не поздно, — угрюмо возразил ему Яромир, слова шофера произвели на инженера тревожное и гнетущее душу впечатление. — Захочу, так уеду. Пока недосуг.

— Ну-ну. — Николай с сомнением покачал кудлатой головой. — Все одно, коли надумаете, я здеся кажную неделю, не тушуйтесь, ежели чего… — Он воровато оглянулся по сторонам: нет ли поблизости чужих ушей? — Ежели чего, можно и подсобить. Умыкнуть, как татарин чужую девку… Ну, бывайте.

— И вам счастливого пути, — попрощался в свою очередь Яромир. На ум ему незваные пришли скверные мысли.

А вдруг и правда из города Дорог нет исхода? Он не задумался об этом раньше, не было ему повода: о каком насильственном задержании может идти речь в провинциальном городишке, да еще на посту ночного сторожа полузаброшенного завода? Тигра опекать, что ли? Или, к примеру, безобразника Ханумана? Так Яромир боится их больше и сильнее, чем они его. Конечно же вольно дышащая интуиция подсказывала инженеру — должность сторожа имеет в себе некие секретные и важные основания, но суть их оставалась пока темна. Повинуясь безотчетному порыву, Яромир отважился на эксперимент.

Потупив глаза и нарочно будто бы уменьшившись в росте и значении, инженер стал выбираться с площади на большую дорогу. Он ожидал окрика в спину, топота догоняющих ног, ненужных расспросов. Но вот уже сделал он полсотни шагов прочь, а погони за ним не наблюдалось. Может, решили, раз уходит без носильных вещей первой необходимости, то и не денется никуда? Глупо. Подумаешь, что там было особенного, в рюкзаке? Три пары белья, прозрачные от ветхости рубашки, сомнительный свитер а-ля «Хемингуэй», кусачая водолазка (100 % натуральнейшей, чистейшей синтетики), коричневые ботинки в дырочках, первые плохие джинсы, теплая запасная куртка на телячьем меху. И прочее, по малосущественной мелочи. Главное, бумажник и паспорт в кармане дождевика; бумажник не так уж и тощ, рублей пятьсот наберется, стало быть, хватит на плацкартный билет до Москвы. А трудовую книжку можно вытребовать по почте. Яромир обдумывал последствия своего внезапного бегства, шаг за шагом удаляясь из пленившего его города Дорог. Вот уж он миновал и «Любушку», впереди, слева по курсу, замаячил знакомый алебастровый монументик. Погони за инженером по-прежнему не было. Еще через десяток метров начались ажурные плетеные ограды, за ними, соблюдая строгую очередность в обратном порядке, возникли дикорастущие без заботы кустарники, и вскоре дорога пошла лесом.

Спустя каких-то полчаса Яромир беспрепятственно достиг перекрестка, у памятного указателя остановился в ожидании рейсового автобуса. Ожидание его, однако, вышло долгим. По разбитому шоссе мимо проносились редкие малолитражки, с ревом пролетел зеленый мотоцикл с коляской, солидно проплыл новенький рефрижератор с надписью «КУРЫ МОРОЖЕНЫЕ». Автобуса все не было. Яромир решился уже ловить подходящую попутку, когда в дали поворота нарисовалась крестьянская телега с лошадью. Владелец гужевого транспорта застопорил смирную каурую лошадку рядом с инженером, издав длинный и раскатистый выкрик «тп-рррр-у!».

— Далеко? — спросил его одетый в серый ватник селянин, не проявляя нарочно интереса.

— Мне бы до станции, — просительно сказал Яромир.

Колхозник, а может фермер, без слов указал на телегу, где хозяйственно экономно, один к одному, были сложены дерюжные мешки с картофелем, тем самым предлагая гостю устраиваться, как придется. Яромир уже было полез наверх, с усилием подтянувшись на руках, но вдруг одумался, спрыгнул обратно на землю. Отрицательно покачал головой и жалко улыбнулся, словно извиняясь перед селянином за то, что пудрил занятому человеку зазря мозги. Крестьянин не рассердился, молча пожал плечами, стеганул каурую свою лошадку и был таков. Яромир остался на дороге. Никуда он конечно же не уехал. Как раз именно потому, что никто его не держал. Не было за ним погони. Хоть тресни, а не было. Врал, наверное, кучер молочный Николай, расписывая ему местные легенды-страшилки, а он и уши развесил. Кому он сдался, чтобы держать силой. И потом. Это Яромир добровольно пришел в город Дорог, и по нужде пришел, а сам город ему никак не навязывался. Он постоял еще немного на перекрестке, не зная, как быть. Словно буриданов осел перед двумя одинаковыми охапками соломы. Идти назад было стыдно, идти вперед было страшно. Так бы и помер от сомнений и истощения на дороге, если бы не вспомнилось ему одно видение. Девушка Майя, и как она читала стихи, и как танцевали после, и как Яромир неожиданно потерял ее в толпе. Майю, уж во всяком случае, требовалось разыскать и вернуть. Инженер, охваченный вспыхнувшей радужными красками надеждой, решительно двинулся в направлении города Дорог.

Опять пошли кустарники и кружевные ограды из пожелтевшего плюща, опять, как и несколькими днями ранее, начал накрапывать противный дождичек. И вновь Яромир завернул в гостеприимную пивную «Любушка». Само собой так случилось.

Внутри деревянного сруба было тепло и уютно. На месте оказались и абажуры с бахромой, и колышущиеся ленты от мух, и девушка с караваем, и плакучая ива. И даже единственный посетитель сидел за ближним к двери столом. Очень одинокий посетитель, и очень задумчивый. Едва обратил мгновенный, нелюбопытствующий взгляд на пришельца, после вновь уткнулся в кружку с остатками темного пива, а более ничего на столе перед ним и не было.

Костик-Корчмарь, как и в прошлый памятный раз, подобно духу Летучего голландца, неслышно возник из подсобки.

— А-а, снова к нашему порогу? — поприветствовал демонический купидон нового клиента и сладко улыбнулся, будто весь день, с раннего утра, поджидал именно Яромира, и никого другого. — Рад, весьма. Чего желаете? «Балтику-„девятку“» и воблу?

— «Балтику» не надо. И вчерашнего хватило, — укротил возникший непроизвольно порыв Яромир и спросил: — А что можно пожелать еще? Без воблы и без алкогольных градусов?

— Квасу можно. С солеными баранками или, к примеру, с пряниками. Если прикажете, найдется и рассол. — Костик-Корчмарь хитро подмигнул синим глазом. — Морс свежайший, клюквенный, для форсу. Компот из голубики. Варенуху на меду, или медовуху на варенье.

— Компот из голубики. Давайте. Пожалуйста, — озвучил свой странный выбор Яромир. Отчего ему вдруг захотелось голубики, он не знал и сам. — Здорово вы вчера в клубе дудели в трубу, — на всякий случай похвалил он бармена.

— Не дудел в трубу, а играл на саксофоне, — вежливо поправил его Корчмарь и предложил: — Не изволите бублика свежего и еще горячего? С маком? За компотом с бубликом очень даже хорошо.

— Давайте и бублик, — оживился Яромир, ему непременно и неожиданно захотелось именно что бублика с маком. — Лучше свежего и еще горячего.

— И свежий будет, и горячий. Вот. — Демонический купидон, прочитав его мысли, с шутовским поклоном фокусника шапито выхватил из-под стойки плетеную крохотную корзинку с единственным бубликом, смачно обсыпанным маковыми зернами. Словно поймал из воздуха на лету. — Сей момент и компот.

Отвернул все тот же знакомый левый кран, и нате, пожалуйста, напиток из голубики, в «министерском» стакане, плотно сидевшем в червленом серебряном подстаканнике. Яромир и компот и бублик забирать со стойки не стал, устроился тут же — охота была ему поболтать немного с демоническим барменом.

— А я бежать задумал, — честно признался он: Костик-Корчмарь все давным-давно понял, как показалось Яромиру. — Только далеко не убежал.

— Это правильно. Лучше всегда самому узнать, чего хочешь. Не вы первый, не вы и последний. Хотя силой у нас никого не держат. Небось, Николашка-«тикай-отседова» вам небылиц наплел?

— Наплел, что правда, то правда, — подтвердил Яромир, отхлебнул компоту из голубики. Чудо как вкусно. Впился зубами в бублик, оторвал изрядный кус, прожевал. — А все же, сознайтесь, были случаи, когда сторож покидал ваш город? — И не без смутной тревоги стал ждать ответа.

— Были, как не быть. Товарищ Канцуров, например, он ушел последним. Великий человечище, не поднять. Будто капитальный монумент, — непонятно пояснил Костик-Корчмарь.

— И чем же он велик? — Сказание о загадочном деятеле Канцурове живо заинтересовало инженера. Он и про бублик позабыл.

— Тем, что ушел, — кратко ответил бармен и стал в задумчивости протирать вафельным полотенцем стойку.

— Это что же, так почетно? Взять и просто уйти? — не без подковырки продолжал выспрашивать Яромир.

— Так это смотря как уйти и зачем. — Костик-Корчмарь уставился на инженера небесно-синим взглядом, словно пытая о чем-то неведомом.

— Что-то в миру я ни о каком Канцурове не слыхал. — Яромир сам удивился, как произнес «в миру», будто бы и он, и город Дорог более этому упомянутому миру не принадлежали.

— Вот я и говорю. Великий человек. Монумент. Игорь Иванович Канцуров, — со значением произнес купидон и задумался.

— А кем он был? — Яромир продолжал гнуть свою линию.

— Игорь Иванович-то? Почему же был? Он и сейчас есть. Дает уроки хорового пения в музыкальной средней школе, в городе Армавире. Говорят, очень неплохой педагог. Дети его любят. Ему лет семьдесят, наверное, а может, семьдесят пять.

— И это ваш Великий Человек? — с недоумением посмотрел Яромир на бармена, не разыгрывает ли?

— Конечно, великий. Оттого и площадь именована, — строго ответил Корчмарь и, во избежание дальнейших недоразумений, нравоучительно произнес: — Вам пока не понять. Рановато. Но всему свое время.

Яромир поморщился, отхлебнул еще славного компота. Что же, так и будут с ним, точно с малолеткой, сюсюкать? Не время, да рановато! Как бы поздно не стало. Он насупился, впился зубами в бублик, зверски заработал челюстями.

— Вы не гневайтесь понапрасну. Ответы случатся обязательно. Век живи, век учись, так кажется, говорят? Загвоздка же в том, что не всякое знание бывает к месту; когда почвы подходящей нет, зерно не прорастает, — утешил его прозорливый Костик. — Вы бы сходили на водокачку, к Гаврилюку? Поболтали бы? Зачем же сразу на станцию. Только душу смущать.

— Гаврилюк, он тоже из бывших сторожей? — заинтересовался вдруг Яромир, и злость его сама по себе прошла.

— Нет, сторожа все приглашенные со стороны, а он наш, местный. В городе родился, в городе и помрет. В свое время, конечно. Да вы его видели уж. В клубе. На бас-гитаре исполнял аккомпанемент. Анастас Гаврилюк, заведующий кладбищем, и по совместительству присматривает за водокачкой. У него там, в подсобке, офис, что ли, если на современный манер. Стол, стул, лавка для посетителей, журнал учета и охотничье ружье на стене. Гаврилюк его солью заряжает, — со значением произнес купидон и предупредил: — Не вздумайте при более близком знакомстве называть его Стасиком, Настасиком, Анечкой или, упаси боже, Настенькой. Иначе ружье пойдет в ход. Лучше уж обращайтесь по фамилии.

— С чего вы взяли, будто я панибратски стану вести себя с малознакомым человеком, да еще употреблять имена, для него уменьшительные, и без разрешения? — оскорбился инженер, но и подумал, что навестить кладбищенского директора и смотрителя водокачки нужно беспременно. — А где ваш Гаврилюк живет?

— В городе и живет. В Учетном проезде. Второй дом по левой стороне. Но лучше ловите его на рабочем месте, там он поразговорчивее будет. — Костик-Корчмарь вздохнул, впрочем, без печали. — Это я живу при «Любушке», а в городе лишь бываю по случаю с визитами. Такова необходимость моей службы. Но ничего, Двудомный вообще не имеет права покидать окрестности станции, и то не пеняет и не ворчит. Каждому своя доля.

Яромиру отчего-то стало жаль демонического бармена, но и возник беспокойный интерес. Что за потаенная сила держит, чуть ли не в крепостном праве, некоторых бедолаг из числа местного населения. Но спросил он о другом:

— А кто до меня, в смысле временном, ходил на заводе в сторожах? Хотя бы в непосредственных предшественниках? Если не секрет?

— Какой там секрет! Доктор и служил. — Костик многозначительно скосил блестящий синий глаз в сторону одинокого посетителя, мирно дремавшего на табурете у двери. — Он, он! — подтвердил смущенно поежившемуся инженеру. — Вы не беспокойтесь. Доктор нас не слышит. Не потому, что глухой, а оттого, что не хочет. Воспитанный человек.

— Откуда столь странное прозвище? — невольно шепотом осведомился Яромир, обсуждать вслух одинокого посетителя, пусть и тактично-безучастного к окружающим, было ему неловко.

— Вовсе не прозвище. Доктор и есть. Самый настоящий. Сельский врач, из тех, кого в прошлом именовали земскими. Один на всю округу, а в ней — с дюжину деревень. И роды принять, и аппендикс вырезать, в своем деле цены ему не было, — поведал инженеру Корчмарь, но опять же, без всякого сочувствия к персонажу, а будто бы пересказывал отрывок из водевильного сюжета, где пропущена забавная завязка и оттого непонятен юмор в конце.

— Отчего же вдруг в сторожа? Вот так просто взял и подался? — спросил Яромир на всякий случай, хотя кое-что припомнил и о себе.

— Не просто. Не просто! — замахал на него вафельным мокрым полотенцем Костик и, наклонившись через стойку к уху инженера, зашептал историю.

Яромир слушал и не знал, в самом деле, плакать ему или смеяться. Ничего более комичного и драматического одновременно из реальных, не книжных, человеческих жизнеописаний припомнить ему пока не удавалось.

Доктор (имя отставного сторожа бармен ему не открыл, да и не очень-то выходило нужным) был в прежнем своем, земском измерении, существом настолько же интеллигентным, сколько и затюканным. Бывший военный врач, отчисленный из рядов по сокращению — что именно на него пал выбор, не удивительно, с детских лет «тридцать три несчастья», и ничего не изменилось во взрослой жизни, — Доктор подался в деревню, откликнувшись на соблазны программы по подъему глубинки. И таким образом очутился в Вятской губернии, в позабытой Минздравом дыре, где из всей медицинской техники первой необходимости имелся единственно древний, как Святая Русь, кардиографический аппарат.

Честный Доктор крутился, словно шарик «спортлото», перекатываясь по вызовам из одной деревни в другую, из села на заимку, из фельдшерского пункта в колхозный стан, а еще в поселковой больнице дел было невпроворот. Персонала некомплект, с лекарствами, по выражению фельдшера Дронова, «полная жопа», спирт и тот своруют раньше, чем сей универсальный дезинфектор дойдет до больничного потребителя. Начальственному главврачу Кумушкину — он же администратор и завхоз по совместительству — тайному пьянице, да вдобавок «засранцу и бабнику», как поется у Галича, совсем не выходило интереса до повседневных забот.

Две пожилые горластые медсестры, занятые более огородным хозяйством, чем посторонними хворями, — вот и весь подотчетный Доктору штат. А материальный резерв и того меньше, горькие собачьи слезы. Даже собственная зарплата Доктора оказалась значительно скромнее обещанной, но и ее регулярно задерживали. У молодого демократического государства, как то прежде было во времена военной диктатуры пролетариата, решительно не хватало денег на обывательские нужды, тем более сельские. Все равно подвижник мужественно взялся за гуж.

Через год с небольшим от Доктора натурально сбежала жена, прихватив и трехлетнюю дочку. Заявив при расставании, что не требуется ни писать, ни искать, ни даже платить алименты, только бы не видеть, не слышать, из сердца вон, и так далее. В округе за беднягой стойко укрепилось прозвище «чокнутый», а «засранец» главврач повадился шпынять в хвост и в гриву, просто оттого, что было можно. Медсестры и вовсе плевать хотели на его распоряжения. Здесь не армия, жаловаться некому, и субординация понятие условное.

Вследствие обрушившихся на него невзгод, Доктор перестал вскоре, в частной своей жизни, общаться с людьми. Ходил, бродил в одиночестве, в редкие свободные часы, вдоль дорог, читал самописные стихи березкам. Тихий, безответный, козел отпущения, за всю тридцатипятилетнюю биографию не научившийся даже легким матерным словам, а так и объяснявшийся на семантически и грамматически правильном русском языке со всяким и каждым без разбора. И с зоотехником фермы, впавшим в белую горячку, и с сельским кузнецом, предъявлявшим для осмотра сломанную в субботней драке челюсть. Отчего Доктора, несмотря на нежные, умелые руки и немалые диагностические познания, деревенские жители стали презирать еще больше. Полууважительное прозвище «чокнутый» постепенно выродилось в уничижительно-похабное «е… тый». Пока однажды…

Случилось это по весне. Недалеко от поселковой больнички стоял некогда полуразрушенный, не то помещичий, не то купеческий дом, деревянный и живописный. Выкупленный городскими умельцами особняк был в новые времена отреставрирован да и обращен в скромный и малоформатный пансионат для отдыха, с русской баней и полноценным буфетом. Для не слишком состоятельных, но желавших гусарского отдыха господ и граждан. Как-то раз, во второй год своего существования, пансионат этот, именуемый «Еловая шишка», призвал к себе, на нагорье, и Доктора. Ради оказания срочной медицинской помощи. В пансионате на тот момент собралась вольно-отпускная группа трансперсональных психологов, проводивших ежегодный инсайт-тренинг по медитативным озарениям и оздоровительным дыхательным программам.

Доктор явился без промедления. С потерпевшей женщиной все оказалось в относительном порядке — истерика на бытовом, телефонном уровне: сбежал муж с лучшей подругой, — психологи выходили совершенно ни при чем. Зато земский врач им приглянулся, «трансперсональщики» же в свою очередь произвели приятное впечатление на Доктора. Он неожиданно и с недоверчивой поначалу надеждой почувствовал себя, как дома: вокруг были люди, его понимающие, многие прошедшие через похожие обстоятельства, готовые слушать, даже если несешь несусветную ахинею, и сами охотно болтавшие все, что придет в голову. Доктора попросили почитать стихи, писанные березкам, он отнекивался, но вскоре сдался на уговоры, вирши его, плохо пригнанные и убогие содержанием, как ни странно, понравились. Хотя самому Доктору стало стыдно, и он дал себе слово внимательно и всерьез отнестись к своим рифмоплетным трудам.

С той поры Доктор, найдя наконец для себя подходящую компанию, заделался постоянным и активным участником всевозможных психологических трансперсональных затей. Колесил, испрашивая чуть ли не на коленях отпуск, по всей стране и даже по зарубежью, от алтайских гор до непальского Катманду, от прибалтийских дюн до золотого Суздаля. Денег ему теперь вечно не хватало и на еду, он как-то раз, от безвыходности, затеял разводить гусей на продажу, но начинание сие провалилось с треском. Будучи человеком с полновесным медицинским образованием и довольно отзывчивым душой, общине психологов Доктор пришелся ко двору настолько, что задумался: а не получить ли ему вторую специальность и не убраться ли из деревенской глуши подобру-поздорову, пока вовсе не свихнулся? Дело оставалось за малым — накопить достаточно средств на переезд и первичное обустройство, а там начать творить судьбу свою с чистого листа.

Однако Доктора подвел его собственный энтузиазм. Оздоровительное дыхание, и животворное холлотропное, и связанное медитативное, требовали непременно надзора со стороны знающего и лицензированного лидера группы. Ибо всякое случается: от гипервентиляции легких, от высвобожденных энергий измененного сознания, от эмоциональной неадекватности, впавший в состояние транса человек мог нанести вред своей личности и окружающим, и вообще, со стороны производил порой жуткое и странное впечатление.

Но Доктор решил, что сам себе голова, слава богу, медицинским соображением не обижен, опять же, главную и роковую роль сыграло его вечернее лютое деревенское одиночество. Доктор, на собственный страх и риск, стал проводить дыхательные сеансы самостоятельно, прямо в выделенном для его семейного постоя двухкомнатном флигеле, служебном жилье при поселковой больнице. Отчего по темному времени суток из бревенчатой, крашенной белой известью постройки, по всей окрестности стал разноситься радостный собачий лай, перемежающийся торжествующими завываниями. Иногда мирные, среднерусские просторы оглашались победными, долгими, оргиастическими вскриками совокупляющегося папуаса, от которых волосы вставали дыбом на голове даже у видавших виды леспромхозовских пильщиков.

О поселковой больнице пошла по деревням дурная слава. Но и это было еще терпимо, отчасти сыграло и на руку безответному Доктору. Его стали опасаться, те же медсестры отныне выражали послушание, исподтишка крестясь во след по закоулкам. Ребятишки более не кидались камнями, а обходили за версту, в поселковом магазине Доктора теперь не решались обвешивать, наоборот, отпускали с излишком. Все бы ничего, да только однажды начальник-«засранец» решился на разговор. По ночному времени трезвый, как часовой у Вечного огня, главврач Кумушкин прокрался к флигелю. Во-первых, разбирало любопытство: «а что там такое происходит?», во-вторых, не при народе же выяснять отношения с «чокнутым»? На беду, как раз в этот вечер Доктор наметил для себя провести дыхательный сеанс и к моменту визита «засранца» уже успел впасть в транс. При виде собственного начальства, входящего по-воровски, без стука, в дверь, Доктор, вообразивший себя, раскрепощения ради, собакой Баскервилей, не издав ни единого звука, бросился на взломщика как был, на четвереньках, и прокусил главврачу Кумушкину икру прямо через брезентовую грязную штанину.

На этом жертвенная булгаковская эпопея народного врачевателя получила свое трагическое завершение. Как говорится, на сей раз гиря до полу дошла. Доктора вышибли из больницы в ту же ночь, не дожидаясь хотя бы рассвета, без выходного пособия и положительной характеристики, спасибо, что еще не сдали в психиатрическую. Делать было нечего, Доктор пошел пешком, в город, наобум, по шоссе пятьдесят километров.

Тогда же, наутро, в здании Кировского вокзала, едва живой от усталости, с одним полупустым чемоданишкой и без копейки денег, совершенно не знавший, куда себя девать, Доктор открыл первую попавшуюся на глаза газету и прочитал единственное привлекшее его внимание скромное объявление. Затем продал часы и электрическую бритву жалостливой краснощекой буфетчице, сам же на «собаках» направился в сторону Смоленской области, в город Дорог. Где и устроился безбедно сторожем на кирпичный завод.

— И долго сторожевал-то? — прошептал, затаив дух, Яромир, словно мальчишка-бойскаут, в темной лагерной палатке млеющий от походных рассказов-ужастиков своего бывалого соседа. И украдкой оглянулся на безучастно дремлющего за дальним столом Доктора.

— Всего-то год, м-да! — ответил ему нормальным голосом Костик-Корчмарь, будто бы с осуждением зажевал пухлыми губами. — С Доктором оказия вышла.

— Неужто не справился? — предположил самое логичное Яромир.

— Куда там! Возгордился чрезвычайно! — недобро скривился в ответ бармен. — Из грязи, что называется, да прямо в князи! Из креветок в акулы, из карликов в гоблины! Говорил я, предупреждал. Не цацкайтесь, не нянькайтесь, погубите человека. Разве послушали? Вот у Доктора крышу-то и снесло. Пуп земли, близко не подступиться. Так избаловался. Ему вскоре и сторожем стало зазорно. Разнежился у нас в отставке, при изрядной пенсии. Ходит, небо коптит, почем зря. Из «Эрмитажа» в станционный буфет, из буфета в распивочное отделение при «Мухах», оттуда ко мне, в «Любушку». Хотя знает, я не то, что иные прочие, даром не наливаю. Да вот беда, угощают.

— А что же он обратно, к медицинскому делу, вернуться не захотел? — удивился Яромир.

— Кого ж у нас лечить? — в свою очередь не меньше изумился купидон Костик. — На земные хвори достанет и Матренина чайка. А от небесных никакое лекарство не поможет. Коли пришел срок, стало быть, лекарь тебе уж Гаврилюк, никто иной. Впрочем, если желаете, можете и сами поболтать. — Корчмарь небрежным жестом указал в сторону двери. — Доктор не зазря высиживает, ждет, пока прохожий благотворитель объявится и за него заплатит.

— Он что же, бедный? А вы говорили, пенсия изрядная, — напомнил бармену его слова инженер.

— Да не бедный он. Жадный, — с явным осуждением произнес Корчмарь и опять недобро поморщился. — С некоторых пор…

Яромир все же направился в сторону Доктора.

— День добрый. Позволите составить компанию? — осведомился он у томящегося над пивом сидельца.

— Это на какой-такой предмет? — не слишком вежливо осведомился Доктор, явно опровергая сейчас репутацию человека скромного и бывшего прежде в интеллигентной забитости. Но, может, сторожевое прошлое или бездельное настоящее сыграло тут свою пагубную роль.

— На предмет любопытства относительно вашей особы. Я — новый сторож, — представился Яромир, желая угодить служебным родством.

Тем не менее, на Доктора объявление инженером своего статуса никакого впечатления не произвело. Самозваный пенсионер заглянул в пустую кружку, обозревая оголившееся дно, и произнес ворчливо-брезгливым тоном:

— Любопытство, оно копеек стоит, — и многозначительно замолчал.

— Я, пожалуйста! Готов, сколько изволите! — зачастил в некотором смущении Яромир, полез в карман за кошельком.

— После, после, — отмахнулся Доктор. И важно поманил изящно согнутым пальцем к себе от стойки Корчмаря: — А подай-ка мне, любезный, «смирновской» сто пятьдесят да жаренную на сале колбасу.

Демонический купидон возмущенно и неэстетично хрюкнул, но тут же вынес просимое, со скабрезным поклоном поставил на стол перед Доктором: водку в граненом стакане и кусок жирной, скворчащей брызгами на крошечной сковороде колбасы, сорта «собачья радость».

Пока Доктор ел и пил, инженер молча сидел рядом, наблюдал и дивился. Бывший сторож, а ныне зазнавшийся отставник, Доктор на внешний вид оказался весьма приятен. Хлипкого телосложения, скорее тонкокостный, чем тощий. Правильной формы «римский» нос, умный, округлый, с залысинами лоб, большие карие глаза. Однако с безумным огоньком. Этот-то огонек и вызывал в Яромире внутренний дискомфорт. Будто бы в лице Доктора явлены были сразу два непохожих человека, причем плохо уживавшихся между собой. Один — провинциальный интеллигент и бесхарактерный умница, второй — начинающий бальзаковскую карьеру Гобсек, молодой да ранний. Обе ипостаси, судя по всему, вели безжалостную борьбу друг с дружкой, отчего у Доктора и возникала некая «сумасшедшинка» во взгляде, а душевный разлад примирительно гасился пивом и «смирновской» водкой.

— Премного благодарен. — Доктор, подобрев от колбасы и принятых граммов, отставил пустую сковороду. — Можете любопытствовать, если хотите.

— Спасибо, — ответил ему Яромир и на миг задумался.

И — виданное ли дело? — четверть часа терпеливо ждал, вникая в сущность будущего собеседника, обонял запах горелого жира, который не выносил с детства, и вот теперь инженеру совершенно не о чем было спросить! Любопытство его вдруг все ушло в песок, а человек, облагодетельствованный им, перестал быть интересен. Яромир даже мог сказать наперед — Доктор окончит свою жизнь или в сумасшедшем доме, или в банкирском, и то и другое было скучно. Если всего воображения бывшего сторожа хватило едва на жареную колбасу, то никаких толковых ответов о городе Дорог инженер от него не добьется. Но просто так отойти было неудобно. Еще и Доктор, не до конца растерявший интеллигентские табу, мог бы обидеться. Выходит, угощали его из милости, а не в виде платы за проделанную просветительскую работу. Яромир спросил первое, что пришло на ум:

— Скажите, пожалуйста, как вы справлялись с Хануманом?

— Никак. Стучал в барабан при обходе и все, — равнодушно отозвался Доктор, понюхал опустевший стакан, посмотрел выжидательно на Яромира, пока его собеседник не сообразил и не кивнул. — Еще сто грамм! — повелительным тоном окликнул бармена ничуть не захмелевший Доктор.

— А разговаривали вы часто? — задал инженер следующий необязательный вопрос.

— Вы имеете в виду, с Хануманом? Ни разу не разговаривал. — Доктор высокомерно поджал узкие губы. — Человек разумный не станет вести беседы с существом, стоящим ниже его на эволюционной лестнице.

Яромир будто эхо услышал, и отчего-то сделалось ему стыдно. С точно таким же снобизмом буквально еще позавчера он утверждал, что ни за какие маковые коврижки не унизится до общения с белой обезьяной. А вот сегодня прошлые заблуждения были ему неприятны. Как же, очень нужно Хануману затевать разговоры с Доктором, и без того ясно, что за фрукт! Год целый ходил с барабаном, мимо репейниковой загадочной чащи, мимо Царя Обезьян, мимо бенгальского тигра, мимо не выясненных пока чудес, и что? В итоге водка и жареная колбаса. И может, даже собственный ломбард с процентной ссудной кассой в будущем. Яромир поднялся с табурета.

— Благодарствую, вы очень помогли. — На секунду он замешкался, но Корчмарь уже расторопно подбежал к их столу. — Сколько с меня причитается?

— Лично с вас три пятьдесят, — с улыбкой ответил Костик, но тут же красивое его лицо приняло суровое выражение. — А за компаньона вашего двенадцать девяносто. За его пиво уже другой жалостливый дурень заплатил, еще до вас.

— Извольте, получите. — Яромир открыл бумажник. — Жаль, мелочи у меня нет, так может, сто рублей разменяете? И отчего с меня опять три пятьдесят? Загадочная какая-то сумма.

— Сто рублей разменяю. Сумма с вас вовсе не загадочная, — ответил Корчмарь поочередно на оба вопроса. — С вас в «Любушке» навечно три пятьдесят, а с нашего пожизненного пенсионера всегда двенадцать девяносто. Что бы вы и он ни заказали.

— Но если сумма столь мала, то отчего же… — начал Яромир и сразу осекся, он хотел спросить «отчего же Доктор ждет подаяния, когда за пустяковые деньги может съесть и выпить хоть все наличные запасы целиком», но чуть было не допустил бестактность.

— Оттого, что падок на дармовщину, — прочитав его мысли, ответствовал Костик и укоризненно покачал головой.

— Я попросил бы не переходить на личности, — огрызнулся с места Доктор.

Яромир принялся извиняться и за себя, и за демонического купидона. На всякий случай он увлек Костика к стойке, чтобы рассчитаться там.

— Думается мне, вы несправедливы. Вы же видели, я угощал. И Доктор, между прочим, зная секрет, вполне мог заказать целую гору. Но не сделал этого.

— Лиха беда начало. Еще, видать, не все благие привычки растерял. Еще совесть есть, хотя и дремлющая. То ли случится впереди! — пророчески пообещал Корчмарь, адресуясь более к опять задремавшему над пустой посудой Доктору.

Яромир вышел на воздух. День уже начал клониться к вечеру, а нынче же инженеру было необходимо повидать на водокачке заведующего кладбищем Гаврилюка. Отчего выходила такая срочность, новый сторож даже не задался вопросом, нужно и все. И точка. Собственно, и само нелепое словосочетание «повидать заведующего кладбищем на водокачке» нисколько не казалось Яромиру сомнительным и неудобоваримым, напротив, теперь самым обычным и естественно разумным. Где же еще заседать директору кладбищенского хозяйства, как не на городской водокачке?

Спустя полчаса он добрался до нужного места. Следуя строго указаниям бармена, шел исключительно прямо, минуя площадь, затем все по той же дороге, которая, как оказалось, тянулась и далее за город. По пути, ради интереса, отметил. Здание, противоположное клубу «Ротонда» и равным образом глухое со стороны площади, с изнанки оказалось веселеньким строением, крашенным по фасаду в розовый цвет, однако с готическим порталом, с горгульями на водосточных трубах, с двумя симметричными лоджеттами во втором этаже. Над входом красовалась скособоченная фанерная вывеска, с единственным словом «Редакция», выведенным затейливым, в завитушках, шрифтом. Надо бы заглянуть по случаю, решил для себя инженер и прошествовал своей дорогой, не желая отвлекаться на мелочи. Теперь по пути ему часто попадались люди, многие здоровались, Яромир приветливо отвечал всем без различия, и знакомым, и смутно припоминаемым.

Кладбище, по совместительству водокачка, оказалось странным местом. В любом ином городе даже немыслимым. Ну, скажите на милость, что это такое? Огромная ржавая стальная дура, с трансформаторной и насосной станциями в основании, с расшатанной стальной лесенкой по боку и цилиндрической емкостью наверху. Попросту говоря, маломерная водонапорная башня, а вокруг нее симметрично и с дизайнерским умыслом расположены аккуратные делянки-могилы, будто элементы буддистской мандалы, многие и с мраморными бюстиками на постаментах. Бетонные, чисто метенные дорожки, чугунные гладкие скамейки, указатели, похожие на расписание поездов, причем захоронения отмечены поименно, одинаковые серебристые оградки, плиты и памятники без птичьих следов, парк, да и только. Зато ни одного фонаря, даже и у конторы.

Сама же контора, выгороженная из части подсобного складского помещения, располагалась прямо в башне, в нижнем ее этаже, ободранная дверь без опознавательных знаков стояла распахнутой настежь. Яромир для приличия постучал, после вошел. Все оказалось, как и рассказывал бармен Костик. И лавка, и стол, и ружье, висевшее на фанерной перегородке. За столом, правда, сидели, двое. Один на хозяйском месте, другой на посетительской лавке. Пили чай, подливая из бутылки темный ямайский ром, курили позабытые в большом мире вонючие сигареты без фильтра, сорта «портагас». На вошедшего собутыльники дружно оглянулись. Заведующего Гаврилюка инженер узнал сразу. Все тот же смурной взгляд, длинные, плохо чесанные патлы, только бас-гитары не хватало. Человека, сидевшего с Гаврилюком в компании, Яромир смутно припомнил, кажется, видел на танцах в клубе, вместе тащили кишку, и вроде именно он кричал в адрес градоначальника Волгодонского насмешку о еже и голой заднице. Забавный такой человек, пузатый, низенький, но с тараканьими, непропорционально тонкими руками и ногами, скорее дамского размера, чем приличествующими полному мужчине весьма средних лет. Человечек этот проворно вскочил с лавки, суетливо, но и с достоинством, сунул инженеру ладошку для знакомства.

— Очень, очень приятно. Месопотамский, Евграф Павлович, главный редактор и ответственный секретарь. Фамилия, разумеется, газетный псевдоним. — Человечек с энтузиазмом затряс руку слегка опешившего гостя.

— Яромир, местный сторож, — в свою очередь представился инженер и вопросительно посмотрел в сторону смурного заведующего.

— Ну, я Гаврилюк. Небось, знаете, иначе бы не зашли. — Парень подумал немного и добавил, вежливости ради: — Тоже очень приятно.

Яромир, не заставляя себя упрашивать, присел в компанию на лавку. С благодарностью принял чайную чашку, от рома вежливо отказался. Вонючих, на сахарной тростниковой бумаге, сигарет, по счастью, никто ему предлагать не стал. Разговор, шедший прежде его появления, оборвался сам собой, новый начинать, видимо, следовало пришедшему последним посетителю.

— Вы уж простите, — обратился инженер к заведующему Гаврилюку, — что я зашел без насущного дела и даже без благовидного предлога. Мне Корчмарь посоветовал. Сходи, мол, к Гаврилюку, поболтай. О том, о сем, и что к чему.

Яромир выложил все начистоту. Директор кладбища, непонятно отчего, произвел на него впечатление человека прямодушного, хотя и грубовато-мизантропического склада. Ходить вокруг да около Гаврилюка явно не имело смысла. Но вот что говорить дальше и о чем вообще вести беседу, инженер не имел ни малейшего представления. Вопросов в его голове теснилось громадье, однако какие именно мог бы он адресовать Гаврилюку, было неясно. Выручил редактор Месопотамский.

— Анастас, облегчи человеку тяжкий путь познания. Не сиди букой. — Месопотамский по-простому хлебнул из горлышка рому, передал бутылку соседу.

— Ну, уж коли Корчмарь послал, дело другое, — смилостивился Гаврилюк, хотя на вид нисколечко не подобрел. — Хорошо, что еще послал живьем, — произнес вдруг кладбищенский диктатор невозможно странные слова.

— А обычно как посылает? — испуганно спросил Яромир. Неужто подозрения его насчет демонического купидона были не напрасны.

— Кого как. Чаще, конечно, на предмет захоронения, — равнодушно ответил Гаврилюк, затянулся «портагасом».

— Что правда, то правда, — подтвердил редактор Месопотамский.

Яромир на миг утратил душевное равновесие, но и его, этого мига, хватило, чтобы с уст его сорвался жалобный и жалкий вопрос:

— Граждане, дорогие, помилуйте, отчего же? Отчего у вас маньяки расхаживают свободно, да еще состоят при пивном заведении?

Заведующий кладбищем и главный редактор в один голос расхохотались. Первый задорно, второй мрачно-уничижительно.

— Вы, не дай бог, решили, будто Корчмарь тайком пускает своих клиентов на докторскую колбасу? — хлопая себя по толстым ляжкам, заржал пуще прежнего Евграф Павлович. — А ты, Анастас, устраиваешь секретные захоронения обглоданных костей! Ну уморил!

Упоминание о докторской колбасе, связанной в памяти с недавним угощением в «Любушке», немного утешило Яромира, собственный параноидный порыв подозрительности и в самом деле показался ему смехотворным.

— Вы поймите, Корчмарь отправляет лишь тех, кто уже проделал, так сказать, последний путь. Отпил свое из правого крана. Заметьте, добровольно. Но и по необходимости. А как же иначе, — доброжелательно улыбнулся Месопотамский.

— Палыч, придержи язык, — вдруг строго приказал редактору Гаврилюк и произнес как раз то слово, которое успело уже набить оскомину инженеру: — РАНО!

— Ну, рано так рано. Поговорим о чем другом. — Как бы согласился на компромисс Яромир. — А скажите, пожалуйста. Часто приходится хоронить?

Вместо Гаврилюка, однако, опять встрял в разговор Евграф Павлович:

— Тут понимаете, какая штука. Как заметил в свое время Шекспир, который Вильям, «кто умер в этом году, избавлен от смерти в следующем». В том смысле, что похороны иногда понятие относительное. Все дело в памятнике.

— Вы имеете в виду, на здешнем кладбище мертвецы могут и ожить? — в свою очередь с улыбкой осведомился Яромир, принимая теперь весь разговор не более чем за чистейшей воды розыгрыш.

— Мертвецы ожить никак не могут. Ибо они покойники, — нравоучительно пояснил Месопотамский, — но к самим похоронам это имеет малое отношение.

— У вас что же? Хоронят заживо? — удивился неподдельно Яромир, и в нем опять пробудились подозрения и беспокойства.

— Зачем же заживо? Временно, и то не всякого, — веско сказал Евграф Павлович, загреб к себе тараканьими ручонками бутылку с ромом. — Вы бы угостились нынче, а завтра и отоспались бы. На работу вам только к вечеру.

Яромир заколебался, припомнив данный самому себе твердый зарок не употреблять никакого алкоголя крепче пива. Сомнения его развеял Гаврилюк:

— Не бойтесь, не сопьетесь. Матрена не даст. И от похмелья ее чаек — первейшее средство. Так что пейте, не портите компанию. — Заведующий толкнул по столу в сторону инженера пустой стакан. — Если брезгуете из горла, вот вам и посуда. На Месопотамского не обращайте внимания: дикий человек, газетная душа, что с него взять? И не беспокойтесь, вас я погребать не собираюсь, ни сейчас, ни в отдаленном будущем. Не моя это забота.

— Это отчего же? Или заводские сторожа существа бессмертные? — более для смеху, чем всерьез, спросил у заведующего Яромир. Он все-таки принял граненый стакан и бутылку и теперь тщательно перемешивал горячий чай с черным ямайским ромом. Неизвестно зачем.

— Не бессмертные. Но и в городе не умирают. Даже если прожили в нем большую часть жизни, — ответил Гаврилюк и отстраненным взором посмотрел на ружье, висевшее на стене. Будто наводил на некие мысли. — Умирать сторожа всегда уходят в иное место. Кто домой, а кто — куда глаза глядят.

— И прежний сторож, который Доктор? И он тоже? Уйдет, куда глаза глядят? А как же пенсия? — спросил Яромир, отпил приготовленное им пойло. Ром оказался первый сорт, и без всякого чая был бы хорош.

— Ох, не напоминайте мне об этом фигляре! — пренебрежительно скривился Гаврилюк. — Вот уж кого я ни за что хоронить не стану, так точно его побирушеское сиятельство!

Не успел Яромир спросить «почему?», как опять в разговор встрял главный редактор Месопотамский:

— Брось, Анастас! Это жестоко… Ах, какой человек был прежде! Какой человек! Несчастный, да. — И Евграф Павлович сочувственно всплеснул тонкими дамскими руками.

— Зато теперь счастья у него полные карманы! Сами виноваты, — хмуро, но и беззлобно, будто констатируя общепризнанный факт, произнес Гаврилюк. — Именно подобные тебе, Палыч, его и довели до ручки своей сердобольностью. Кто печатал портреты в полный рост чуть ли не каждый день, еще и на первой полосе? Не ты ли? Мне что, мое дело постороннее, но даже и Корчмарь к нему с осуждением.

— Оно, конечно. Раз Корчмарь. — Редактор вздохнул, украдкой потянул от Яромира бутылку с ромом. — Но и ты, Анастас, уж не обессудь, вечно смотришь на Доктора, словно жаба на муху. А права такого не имеешь!

Яромир из перепалки двух приятелей ничего не понял, как ни старался. Зато отметил одно любопытное обстоятельство. Мнение демонического купидона Костика отчего-то было весьма важным и в чем-то решающим для обоих. Кто же он такой, на самом деле, загадочный Костик-Корчмарь, бессменный бармен «Любушки»? Яромир предписал это выяснить непременно. Хотя бы и со временем. А пока поинтересовался, для уяснения полноты бытописания города Дорог:

— Скажите, а некоторые, э-э… странности здешнего существования не встречают ли сопротивления со стороны властей, к примеру губернских?

— Эко куда вы, голубчик, загнули! — присвистнул Месопотамский. — Никакие власти, ни губернские, ни фискальные, ни тем более полицейские, город наш не имеют в виду.

— Как так? Населенный пункт значится на карте. Стало быть, входит в государственную систему управления. На региональном уровне, — припомнил Яромир телевизионно-экранное выражение.

— Входит-то он входит, да только город сам по себе, и власть ваша сама по себе тоже. Ни мы их, ни они нас не трогают. Точнее, не обращают внимания, — как бы вскользь, будто о пустяке, заметил Евграф Павлович.

— Так не бывает, — с укоризной ответил ему Яромир, чувствуя — его нехорошо разыгрывают.

Но тут вмешался Гаврилюк и выдал довольно раздраженным тоном тираду:

— Не то что бывает, а так оно и есть! Пожалуйста, в город любому доступ свободный. Однако столпотворения не наблюдается. А почему? А потому. К нам без нужды не ходят. И не ездят тоже. Поясню для наглядности: вы москвич?

— Допустим. Москвич, — с вызовом ответил инженер, да и чего стесняться: москвич, и притом коренной. Конечно, не во всякой провинции жалуют столичных жителей, но и таиться он не собирался.

— Очень хорошо. А скажите-ка мне, господин москвич, для начала, где находится памятник первопечатнику Федорову и кто именно автор данного скульптурного произведения? Можно лишь по фамилии.

— Ха, тоже мне! — с долей снисходительности начал было Яромир отвечать на пустяковый будто бы вопрос, но тут же осекся. А правда, где? Забыл начисто. Не говоря уж о скульпторе, имени которого инженер вовсе не знал. — Ну, Федоров, то есть памятник. Он… Он…

— На Охотном ряду, возле Третьяковского проезда, — тихо подсказал ему Месопотамский.

— Да, точно! Я ведь раз сто мимо ходил! — Яромир хлопнул себя ладонью по губам, будто наказывал. — Надо же, не обращал внимания!

Гаврилюк недобро посмотрел на него:

— А фамилия автора — Волнухин, одна тысяча девятьсот девятый год. Вы и слыхом не слыхали, хотя человек интеллигентный, пусть даже из технической области. Вот и с городом Дорог та же история, будто бы мы есть, а вроде и в дымовой завесе существуем. Как памятник Федорову. Не отсвечиваем, и ладно.

— Может, нарочно не отсвечиваете? — усомнился Яромир.

— Может, и нарочно, — согласился с ним заведующий кладбищем.

Далее пили и болтали, вот уж действительно, ни о чем. Что Авдотья Чуркина намедни сильно поспорила с Нюшкой на предмет каких-то банных веников, а муж ее, Васька, по прозвищу «гуслицкий разбойник», опять пропил в «Мухах» оцинкованную шайку. И что старший дворник Мефодий Платонович раздразнил нынче у забора хряка Мавритана метлой, а его младший помощник Кирюшка получил от бабки Матрены нагоняй за то, что не усмотрел за опохмелявшимся начальством. Сведения необязательные. Хотя кое-какие детали и приоткрыли инженеру глаза на подспудную жизнь города Дорог. Крепкий ром потихоньку делал свое дело, Яромир сам не заметил, как сверх меры расслабился. И кладбищенский диктатор Гаврилюк, и главный редактор, он же ответственный секретарь, Месопотамский казались теперь инженеру, за два часа совместных возлияний, если и не близкими родственниками, то уж, во всяком случае, чрезвычайно симпатичными людьми, чуть ли не давними друзьями. Как-то само собой так вышло, что инженер поведал им о главной причине и печали своего возвращения. О девушке Майе.

— Ушла. И неизвестно, куда. Даже адреса не оставила.

— М-да. Девушка без адреса, — хмыкнул сильно подвыпивший Гаврилюк, и эта усмешка, пожалуй, была единственным за весь вечер проявлением его веселья. — Впрочем, адрес — не проблема. Как полагаешь, Палыч? Утешим младенца?

— Утешим, — согласился изрядно пьяный Месопотамский и вдруг пустил слезу. — «Были когда-то и мы ры-рыса-ками… и… и кучеров мы имели лихи-их»! Цитата. Неточная. Пардон… Воспоминания о былом. — Евграф Павлович всхлипнул. — А ваша Майя живет в Гусарском переулке, первый дом за зеленым забором.

— Так ведь это… Это… Это же… — от удивления Яромир никак не мог сыскать подходящие слова.

Выручил его вечно хмурый Гаврилюк:

— Ну да. Чуркины. Она их родная дочь, между прочим, единственная. Слава богу, не в родителей пошла. Хотя этого-то как раз ни за что не могло случиться!

— Стало быть, я ее нашел? Понимаете, Майя — девушка моей мечты. Я даже не ожидал, что сбудется, — разоткровенничался от хмельной радости инженер.

— Ничего пока не сбылось, и загадывать не советую. К тому же, никого вы, по большому счету, еще не нашли, а всего лишь получили адрес, — остудил его пыл пессимистично настроенный Гаврилюк. — Но попытка не пытка.

— Да уж, — поддержал его сентенцию Месопотамский. — Все же помните слова греческого философа Демокрита. «Смелость — только начало дела, случай — хозяин конца». Примите как напутствие.

После чего все трое окончательно допили бутылку с ромом. Яромир в порыве веселья пропел песню о «сундуке мертвеца», ему вторил редактор Месопотамский, и даже Гаврилюк отбивал такт пустым стаканом. Потом стали прощаться.

— Вы без стеснений заглядывайте к нам в редакцию, может, когда и заметку черкнете, — уговаривал инженера Евграф Павлович. — К примеру, воспоминания очевидца событий в клубе «Ротонда». Отчет уж я опубликовал сегодняшним числом. Занятная статейка вышла. «Ударим пожарной кишкой по человекообразным разгильдяям!» Но лучше с ваших слов.

— С удовольствием, как-нибудь, — с пьяным умилением соглашался Яромир, роль внештатного корреспондента ему, в жизни своей по доброй воле не написавшему на бумаге ни единого слова, казалась теперь занятной.

— Вот и славно, — удовлетворился обещанием Месопотамский и напомнил: — А сейчас любезно простимся с нашим гостеприимным хозяином.

«Гостеприимный хозяин» Гаврилюк на удивление бодро встал из-за стола, вполне дружелюбно пожал инженеру руку. Наверное, попросту был рад, что незваный гость наконец-то уберется восвояси. Однако на прощание все же пригласил заглянуть еще, по удобному случаю. Яромир непременно обещал.

Хорошо, Месопотамский проводил по адресу. Чертов ром давал о себе знать, не в смысле непослушания опорно-двигательного аппарата, но только у Яромира напрочь отшибло память — где именно находится его дом, точнее, бело-кирпичная избушка бабки Матрены. По дороге он уговорил безотказного Евграфа Павловича пройти по Гусарскому переулку, потом долго не позволял себя увести от зеленого забора, до тех пор, пока Месопотамский не устрашил его рассказом о буйном поведении «гуслицкого разбойника», отца Майи, впадающего в неистовство при виде незнакомцев, по ночам ошивающихся вблизи его владений.

— В темноте не разобрать — стать, сторож вы или приблудный прощелыга. Хватит лопатой али граблями по горбу, иди, жалуйся! После, конечно, повинится, да толку-то! — стращал его главный редактор, и сам плохо стоявший на ногах.

Бабки дома не оказалось, и то было счастье, иначе не обобрались бы позору. Кое-как инженера, с помощью Нюшки, водворили сначала на крыльцо, и далее, через веранду, в отведенную ему комнату. Месопотамский помог раздеться. Все же лучше, чем слишком хлопотное внимание Матрениной сестрицы, хотя инженеру, даже во хмелю, сделалось немного стыдно. Прежде чем заснуть, он включил для компании «лучшего друга человека» — телевизор. На экране снова шла война, того же периода, однако не Гражданская, а Первая мировая, где-то за пределами России. Слышались скорбные возгласы на языке французском, грубые командные выкрики по-немецки, взятая крупным планом плевалась снарядами Большая Берта, на колючей проволоке висели полураздетые трупы, некоторые в разорванных противогазах. Кино опять было черно-белым, документальным. Яромир посмотрел некоторое время равнодушно на панораму сражения, потом нажал кнопку на пульте управления. И заснул.

Правда, ненадолго. Что-то горячее проползло рядом с ним под стеганым ватным одеялом, скользкие чужие руки подобрались к его голому телу. От страха даже частично испарилась хмельная дурь, Яромир, спросонья, попытался скинуть с себя гада ползучего и сесть. Но ему не позволили, напротив, с недюжинной силой удержали в лежачем положении. Тихий голосок, сквозь тяжелое дыхание, зашептал на ухо любовные непристойности и признания. Тут только до инженера дошло.

— Что вы, Нюра, затеяли! Прекратите, ну пожалуйста! У меня есть девушка! — в панике старался выпутаться из объятий «охочей до мужеского пола» бабкиной сестрицы Яромир.

— У всех есть девушка, — утешил его жаркий, страстный шепот, и юркие руки Нюшки принялись раздевать инженера совсем, скользя уже по таким местам, кои детально описывать можно лишь под строгим надзором цензуры.

Вообще-то на ощупь бабкина сестрица оказалась, к его удивлению, весьма приятной. Мягкая, сытая телом, отнюдь не дряблым, а местами очень упругим, и главное, заманчиво-теплая, пахнувшая вкусно цветочным мылом, а для изголодавшегося по ласке инженера — так и вовсе нечаянный подарок судьбы. Однако возникло и чувство вины перед девушкой Майей, которую Яромир считал теперь как бы своею. Но и оттолкнуть Нюшку прочь достаточно сильной воли не нашлось, несмотря на возможные грядущие последствия, могущие осложнить повседневный быт. Что-то подсказывало Яромиру: ежели поддастся зову природы сейчас, визит Лисички случится не последним. Впрочем, опасливые размышления его текущему ходу дела никак воспрепятствовать не могли. Скоро под одеялом тяжело дышали уже двое.

II

Полночи они играли в карты, в подкидного дурака и в «шестьдесят шесть», отвлекались изредка на обязательный обход и тут же снова садились за прерванное служебной необходимостью занятие. Хануман с неистребимым упорством передергивал на сдачах, инженер костерил его на чем свет стоит:

— Обезьян плешивый! Чертяка! Откуда туза взял? Тузы все вышли! Вот и вот! — переворачивал собственные взятки Яромир, демонстрируя наглядно надувательство. — Объявляю «червивый» марьяж! У-у, анафема!

— Плутовство есть основа гармонии игры, ибо устраняет ее вероятностную хаотичность, — равнодушно отозвался Хануман, держа, преловко, развернутые карты в пальцах левой ноги, а руками (лапами, лапищами — инженер не знал, как следует называть, вроде бы не зверь, но и не человек уж точно) производя отвлекающие пассы. — Тузов в колоде было пять, за это лишь держу ответ. С поличным смог Меня ты взять, но «обезьян» — такого слова нет.

— Все равно. Продул, — с удовлетворением отметил инженер, забирая последнюю взятку. — «Шестьдесят шесть»! Может, и больше.

Хануман безропотно сгреб со стола пластиковые свеженькие еще карты, принялся тасовать с выкрутасами, высоко пуская веером разноцветную колоду.

За истекшие три с половиной месяца с момента пребывания Яромира в должности, обстановка в дворницкой-сторожке радикально преобразилась на предмет всевозможных удобств. Примус и на нем кофейник, домотканые дорожки по полу, пара устойчивых полукресел. Жесткая ободранная кушетка заменена была новенькой пружинной металлической кроватью, без постельного белья, зато с роскошной периной в полотняном чехле, на утином пуху и мягкой, как облако. Это Нюшкиными стараниями. Еще от Лубянкова перепала горка подушек, перо хоть и оказалось колючим, но дареному коню неудобно смотреть под хвост. А уж как тащили пожертвованное имущество — смех один! Добровольно ступить за гранитную заводскую арку охотников не нашлось, местные опасались, невзирая даже на «лукавую грамоту», и градоначальнику Волгодонскому пробоваться в роли грузчика было не с руки — общественное положение, то да се, в общем, по ряду уважительных причин. Пришлось поневоле просить охальника Ханумана, с разрешения властей, само собой. Царь Обезьян, к величайшему удивлению инженера, согласился без раздумий, от радости запрыгал по хлипкой крыше флигеля, едва не погубив окончательно рубероидное покрытие. Так что зрелище вышло первый сорт, никто и не пропустил. Даже ветхозаветный, как Мафусаил, патриархально осанистый Лука Раблезианович, содержатель лавки и распивочной «Мухи дохнут!», и тот выполз поглазеть. По улицам и переулкам, до самой площади Канцурова и оттуда далее по огородам, Хануман (ох и оказался силен!) пронес в одиночку на могучем снежно-белом горбу чудное никелированное творение — кумира дореволюционного мещанского быта. За ним, груженный периной и подушками, поспешал Яромир, из-за скудости обзора то и дело спотыкаясь, а в огородах и пару раз пропахал землю носом, однако постельные принадлежности уберег в чистоте.

С той прогулки и пошло их с Хануманом приятельство. Царь Обезьян будто бы решил, что отныне приглашен в сторожку раз и навсегда, и каждую дежурную ночь являлся с визитом к инженеру, вовсе без предупреждения. Впрочем, в недежурную тоже являлся, Яромир уж и запирать перестал; одна беда, за выходные Хануман умудрялся развести в подсобке воистину несусветную грязь, инженер лишь диву давался, хотя всякий раз безропотно выносил мусор. Чего там только не было: огрызки лежалых яблок, колбасные шкурки (всегда от сорта «микояновской» любительской), лущеный сушеный горох, свекольная ботва и даже картофельные очистки. Это не считая неведомо откуда взявшихся номеров британского философского журнала «Mind», изодранных на аккуратные полосы, причем согласно некоему скрытому порядку, который Яромир так и не сумел распознать. На вопросы же, откуда издание и почему столь варварски раздергано, Хануман внятных ответов не давал — таращил глаза и скалил зубы, после загадочно бросал одно-единственное слово, в его устах звучавшее как ругательство:

— Румпельштильцхен! — Из сказок братьев Гримм, и что бы это значило? Яромир терялся в догадках.

Инженер обзавелся новым фонарем, теперь мощным электрическим — в обязанностях Нюшки ныне лежала ежедневная аккумуляторная подзарядка, — и шествовал в дозор, вооруженный современной техникой, вместо доисторического и безвременно пришедшего в негодность керосинового страшилища. «Лукавую грамоту» не всегда и брал с собой, к чему, если рядом вечно отирался Хануман, а уж на Царя Обезьян в этом смысле можно было положиться. Как-то раз во флигеле нехорошо заурчало, завозилось, завздыхало, Яромир уж думал бечь за барабаном, куда там! Хануман лишь фыркнул, и немедленно в разные стороны брызнули мохнатые прозрачные тени, виновато съежившиеся в комок. Надевал на себя «лукавую грамоту» инженер в одном только случае, когда приходила им обоим охота прогуляться в репейниковый огород, сиречь Панов лабиринт. Хануман по обыкновению шествовал впереди, завлекая приятеля в чащу, и неожиданно бросал, улетучиваясь коварно вверх. Тогда Яромир, пережив несколько мгновений сладкого ужаса (вдруг и бенгальский тигр!), стучал изо всей мочи в барабан, и дорога к флигелю немедленно находилась. Впрочем, никакой прямой опасности не было, в присутствии Ханумана нечисть не думала являть себя, а Яромир не настаивал, хотя и полагал однажды посетить лабиринт на свой страх и риск, с «лукавой грамотой», но без Царя Обезьян — последний пусть охраняет с крыши.

Карты тем временем были розданы на следующую игру в «подкидного», Яромир так и знал — ему достались одни шестерки и девятки, — поэтому без церемоний отобрал у Ханумана его долю, всучив взамен свою. Царь Обезьян не возражал, задумчиво принялся разглядывать противоположную стену, на коей с недавней поры красовалось ковровое панно «Олени на водопое», ярких, вокзальных тонов. Яромир на удочку не попался, знамо дело, едва стоит отвернуться, и прости-прощай, хитрый обезьяний царь тут же обменяет шестерки на тузы.

— Завтра выходной, — скорее себе, чем партнеру, напомнил Яромир и в предвкушении затаил дыхание. — И завтра же Евграф Павлович обещал поведать всю правду о тайнах города Дорог. Стало быть, уже не рано!

— Когда запретный плод поспел, сорвать его и всякий будет смел! — прокомментировал грядущие обстоятельства Хануман, побил козырную десятку простым валетом.

— Куда прешь! Ишь, зенки выпучил! Бубнового клади, а не то забирай, и вот еще две в довесок! — Инженер выбросил на стол «подкидного». — С тобой дерьмо хорошо наперегонки есть, пока зазеваешься, ан уж и нету!

— Прими без злобы, что дается, и жди, когда назад вернется! — с мудрой обреченностью ответил Хануман, забирая десятки.

— Небось, за шулерство и погорел. В своих Девяти Реках? — подколол Царя Обезьян инженер. И то, давно уж не давал ему покоя вопрос, отчего Ханумана так жестоко приговорили к смерти в его родных местах.

— Как раз за горестную честность, — к изумлению инженера, обиделся вдруг его визави. И принялся пронзительно повизгивать от тягостных воспоминаний: — За партией при шахматных фигурах оставил я императрицу в дурах! А надо было проиграть! Янь-ван советовал, ему легко сказать! Когда б с тобой небесный покровитель! А я ведь — сам себе родитель! Моим проказам нет защиты, и судьи все не правдой сыты!

— Это верно. Судьи везде одинаковы. У нас говорят: не подмажешь — не поедешь! — посочувствовал Царю Обезьян инженер.

Они сыграли еще партию. Вничью. Потом Яромиру надоело. Он посмотрел на часы — времени было половина третьего. Стало быть, вдруг сообразил он, завтра давно наступило.

— Нынче, кстати, у Гаврилюка день рождения, — припомнил инженер и сладко потянулся. Очень хотелось вздремнуть. — Пойду, кофе сварю.

Яромир разжег примус и принялся колдовать над кофейником. Хануман тем временем со старанием возводил на столе карточный терем. К возвращению инженера он уж надстроил третий ярус и взялся за забор вокруг.

— Вот твое молоко, — поставил перед ним Яромир полный стакан, — полпроцентное, как ты любишь.

— «Пармалат»? — придирчиво спросил Хануман, принюхиваясь.

— «Пармалат», — подтвердил Яромир, себе налил только что вскипевший кофе.

— В день рожденья всегда есть повод для веселья. Чужого, своего ли, все равно, — лукаво произнес вдруг Царь Обезьян. Потом нравоучительно добавил: — Подарок должен нести в себе познавательную пользу либо символическую ценность.

С этими словами Хануман выдернул из холки крохотный клочок шерсти, помусолил в длинных узловатых пальцах, поднес свалявшийся комок ко рту.

— Не вздумай дунуть! — торопливо предостерег Яромир, поперхнулся кофе. — Хорош выйдет подарочек Гаврилюку! Одного не пойму, какая в нем познавательная польза и, тем более, символическая ценность?

— Угрюмого научит улыбаться, бесстрашного заставит опасаться! — объяснил шутник доморощенный Хануман и все-таки дунул на клочок шерсти.

— Изменись! — еще и плюнул слюной вдобавок.

Из всех четырех углов чисто прибранной сторожки немедленно вспорхнуло по стайке маленьких белых обезьянок с озорными личиками. Пушистое, галдящее стадо тут же выскочило вон в двери и метнулось по двору.

— Не станет Анастас улыбаться, а возьмет ружье, ответственно тебе говорю. И опасаться тем более не будет, даже спросонья. Ругаться распоследними матюками — это да! Может, и до рукоприкладства дойдет. А что от Волгодонского нам влетит, предсказываю наверняка, — пророчески произнес Яромир. — Анастас с вечера готовился, одной водки четыре ящика прикупил, уже и по графинам разлил, два ведра салатов — «столичный» и «винегрет», кадушка с малосольными огурцами, даже сырокопченый окорок в дом перенес из погреба — верно, сам видал. А твои макаки ему все раздолбают! То-то веселья будет в Учетном переулке!

Хануман в раздумье почесал плешивую голову.

— Вот-вот! Сперва напроказничаешь, потом включаешь мыслительный процесс. Всегда с тобой так. — Яромир погрозил Царю Обезьян пальцем, но после все же сжалился: — Может, в барабан постучать, а?

— Сомнительно, чтоб толку в том случилось. Ведь стая уж далече удалилась, — вздохнул Хануман. И пристыженно покачал головой: — Не услышат.

— Зато мы услышим Гаврилюка! А завтра, между прочим, и мне достанется. За то, что не удержал и допустил. Будто я нянька!

— Друг должен пребывать в сочувствии к другу. И нераздельны оба для окружающего мира в печали и в радости, — изрек сентенцию Царь Обезьян, выжидающе посмотрел на Яромира.

— Интересно получается. Пакости всегда устраивает один, а на орехи достается другому!

Услышав про орехи, Хануман тоскливо вздохнул. С орехами в городе Дорог была беда. То есть, обычные, грецкие, имелись в избытке, но любимые Хаунмановы, сорта «миндаль», отчего-то отсутствовали. Даже в Пановом лабиринте, как не раз жаловался Царь Обезьян, обожавший миндаль до слезной дрожи. Поэтому упоминание об орехах вышло жестоким.

— Не ной, я уж попросил Колю-«тикай-отседова». Обещался привезти на днях из области. В обмен на пачку бабкиного чая. Еле-еле у Матрены вымолил, — утешил Яромир друга.

— Товар лежалый свойственен купцу, но в бедности жеманство не к лицу, — вздохнул еще тяжельше Хануман, но отчасти и повеселел. — Постучи, что ли?

Яромир подхватил барабан за гарусную перевязь, вышел на заводской двор. Со стороны города до слуха инженера донеслись два ружейных, подряд, выстрела. Тогда он, не мешкая более, изо всех сил ударил обеими ладонями по гладкому прохладному боку спасительного инструмента. Потом еще и еще. Спустя минут пять в проем арки скользнула обратно сконфуженная белая стайка обезьян, торопливо скрылась в подсобке. На время происшествие можно было считать исчерпанным. Яромир вернулся в сторожку.

Наутро, прямо с дежурства, не желая дожидаться развязки, Яромир добровольно заявился в Учетный переулок к Гаврилюку, как бы для покаяния. Несмотря на раннее время, Анастас не спал, сидел в глубокой задумчивости на крыльце, подперев щеку прикладом охотничьего ружья.

— С праздничком тебя. Расти большой, не будь лапшой! — подкравшись сбоку, с деланной веселостью прокричал над ухом заведующего Яромир и тут же предусмотрительно отпрыгнул далеко в сторону.

И правильно сделал, иначе получил бы прикладом под дых. Гаврилюк вскочил на ноги, дико уставился на инженера. Выражение его лица обещало мало приятного общения:

— Я сейчас кому-то покажу лапшу! И макароны, и спагетти в придачу! Всю кухню мне засрали! А окорок где? Я спрашиваю, где окорок? Нету его! Сперли! Вместе с хреном!.. Я понимаю еще мясо, — чуть тише произнес заведующий и обречено покачал головой, — но зачем им хрен понадобился, никак в толк не возьму. Целую трехлитровую банку стащили. Свежайшего. Сам тер! Теперь-то где достану? Окорок ладно, у Луки можно половину кабаньей туши занять. Но вот хрен!

— Не переживай так. Я у Нюры попрошу. Мне не откажет — в бабкином погребе целая полка с хреном. Правда, прошлогодним. Зато забористый будет… Ты бы опустил ружье? — на всякий случай попросил Гаврилюка инженер.

— Ладно уж. Вечером-то приходи, не забудь, — нарочито нелюбезным тоном напомнил Гаврилюк. — И стервеца своего приводи, если хочешь.

— Я-то хочу, да вот Хануман не согласится. Теперь особенно. Сам знаешь, он стыдится собственных проказ. Хотя от этого безобразий его меньше не становится, — сокрушенно покачал головой инженер. — Пойду-ка я в чайную, а потом завалюсь спать. Ты уж извини, что так вышло.

— И хрен с ним. Правда, хрен как раз и жалко. Но «окорок с ним» не звучит, — посетовал на жизнь Гаврилюк.

— Не звучит, — согласился Яромир.

По пути в «Эрмитаж» он как-то неожиданно жалостливо подумал о Ханумане. Сидит себе в одиночестве целыми днями на крыше или гуляет в лабиринте. Только репейниковые монстры ему в компанию не годятся, как однажды признался инженеру Царь Обезьян, да и откровенно побаиваются. А по ночам, когда нет дежурства, забирается в сторожку, словно пес в пустую конуру. Тоскливо, наверное, ему там. Хануман, он вообще-то малый общительный.

Однако даже при самых заманчивых обещаниях, вроде знакомства с водителем молоковоза Колей-«тикай-отседова», вытащить Ханумана в город не удавалось. Хотя Яромир видел, более всего Царю Обезьян хочется именно жить с людьми. Но, то ли от гордости, то ли согласно некоему кодексу поведения, Царь Обезьян уговорить себя не позволял. Грустил в уединении, оттого часто безобразничал, будто напоминал горожанам о собственном существовании, и все равно любые приглашения оставлял без внимания. Особенно участились они в последнее время, когда разнесся слух о невиданной дружбе между новым сторожем и посторонним иммигрантом из города Девяти Рек.

Хануман обитал на заводской крыше уже без малого три года, но, кроме Яромира, никто до сих пор всерьез не обращал на него внимания. Инженер иногда про себя поносил почем зря предшественника своего Доктора. Буддист вшивый, кришнаит недоделанный, книжек начитался, умные слова произносит, пудрит бабам мозги цитатами из «Рамаяны» и путешествия Сюань-цзяня, а при нем проживал Хануман, словно сирота-подкидыш, жалко, видите ли, было этому «человеку разумному» сказать по-соседски Царю Обезьян доброе слово. Дабы не уронить достоинство. А жрать и пить на халяву — это, стало быть, делает Доктору честь? Надо купить Хануману радиоприемник, а еще лучше магнитофон или даже CD-плеер — постановил для себя инженер. Пусть слушает местную станцию или музыку, к примеру, Глинки. Все веселей.

У газетного стенда Яромир по обыкновению задержался. Чего там новенького? «Время не резиновое!», как и всегда от 1 апреля 2000 года, на первой полосе извещало о предстоящем торжестве. Здравица «Долгой жизни директору кладбища!», а ниже приглашались все желающие во двор дома номер четыре по Учетному переулку, дабы поздравить именинника. Для самых совестливых публиковалось благотворительное предложение пополнить запасы к застолью из собственных карманов и погребов. На последней полосе инженер нашел и свою сатирическую заметку с кустарно выполненной карикатурой (он все же более чертежник, чем иллюстратор). Во всей черно-белой красе представлен был им старший дворник Мефодий Платонович, расхристанный и буйный, строящий из-за забора рожи сонному хряку Мавритану. Подпись гласила «гусь свинье не товарищ», причем, если судить по высокомерно-равнодушному виду хряка, под свиньей разумелся отнюдь не он. На заднем плане легким намеком был нанесен контур распивочной «Мухи дохнут!», из коей вытекали мутные заретушированные потоки, призванные изображать водочное море разливанное.

Далее шел волнительный текст-обращение к местному населению выступить против попустительского отношения Луки Раблезиановича к своим клиентам и требованием прекратить спаивание городских должностных лиц. Особенно тех, на ком лежит чистоплотное обслуживание улиц. Статейка была писана по слезной просьбе бабки Матрены, замучившейся всякий раз увещевать пьяницу дворника и выводить из психического стресса хряка Мавритана.

Попив чайку в «Эрмитаже» и чуть ли не насильно всучив бабке шесть рублей за прибор и баранки, Яромир отправился восвояси. Конечно, не преминув пройти мимо зеленого забора по Гусарскому переулку. Увидал отдернувшуюся занавеску в окошке мезонина и тонкую девичью руку, промелькнувшую в свете лампы. Майя как бы здоровалась с ним. И так каждое утро, когда инженер шел с дежурства. На большее он и не претендовал, памятуя о непростых отношениях с Нюшкой, отделаться от которой не было у инженера никакой возможности. Все равно, что отдирать с мясом болотную пиявку, так же больно, как и противно. Тем паче весь город знал, правда, нисколечко не порицал и не удивлялся. Будто бы отношения всякого сторожа, и допрежь Яромира, с «охочей до мужеского пола» бабкиной сестрицей случались в порядке вещей, и даже входили в комплект предоставляемых постояльцам услуг. С Майей инженеру доводилось встречаться лишь на танцах в «Ротонде», да еще изредка у забора, когда «гуслицкий разбойник» папаня бывал не слишком пьян и не хватался за лопату против кого ни попадя. Надежды инженера, связанные с девушкой его мечты, существенно за это время не продвинулись к своему воплощению. Найти-то Яромир нашел, однако находка оказалась явно не по принадлежности, как то и предрекал однажды Гаврилюк. Дальше бесед на темы возвышенные и романтические под надзором Авдотьи, оказавшейся исключительно зоркой мамашей, дело не пошло, даже танцевали при медленных танцах в клубе они по-прежнему на «пионерском» расстоянии друг от друга. А после закрытия «Ротонды» Майя словно бы улетучивалась неведомо куда, и проводить ее до пресловутого зеленого забора у Яромира ни разу не получилось. Но инженер терпеливо ждал своего часа, дабы объясниться, как полагается, с полными серьезности намерениями, хотя бы и просить руки девушки у «гуслицкого разбойника» Васьки, продолжавшего с регулярной настойчивостью закладывать в «Мухах» банные веники и шайки.

Без Майи и жизнь ему получалась не в жизнь. Яромир то ли напридумывал себе, то ли это и было так на самом деле. Если бы его нежданно спросил человек посторонний, что же особенного в этой девушке, или попытался узнать, к примеру, ее словесное описание, Яромир вряд ли смог бы ответить. Все те же выражения «воздушная» и «прекрасная» пришли бы ему на язык, но инженер не имел понятия ни о цвете ее глаз, ни о форме лица, ни даже была ли девушка Майя нежной блондинкой или жгучей брюнеткой.

Он постоял еще немного у забора, как бы вопрошая его зеленый издевательский цвет на предмет смысла бытия, потом пошел неторопливо прочь. Под ногами его, в такт шагам, с привычно-неприятным скрипучим шумом, ломалась тонкая наледь замерзших за ночь мелких лужиц. По расчетам Яромира, на дворе стоял уж декабрь, дело вообще шло к новогодним торжествам, а в погодном отношении никаких перемен в городе Дорог не ощущалось. Хотя вне города сезонные времена шли своим чередом. Особенно наглядно это было видно при посещении буфетного хозяйства Морфея Ипатьевича Двудомного, куда инженер давно уж протоптал дорожку по гостеприимному приглашению станционного смотрителя. Так, из огромного витринного окна, восседая на мягком диване, когда в компании Евграфа Павловича, когда бабкиного соседа Ермолаева-Белецкого, начальника здешнего почтового отделения и по совместительству местного библиотекаря, инженер наблюдал удивительную картину. Вечно желтушные осенние лопухи у перрона; и ряд осинок, дразнящихся багряной дрожью редкой листвы, несет караул у входа на станцию. А сразу за вокзалом, будто кто провел черту, — белый, заснеженный лист картофельного поля, чистый, как тетрадь прогульщика. И у «Любушки» та же история, и у заводской стены, что противоположна городу. И, конечно, за кладбищем Гаврилюка простиралась замерзшая целинная пустыня. Тот же Коля-«тикай-отседова», привозя субботнее молоко, ругался. Летом холодно, зимой жарко, потому и вынужден держать в запасе под сиденьем сменную верхнюю одежу. В городе Дорог одна на все времена погода. Когда дождичек с небес, когда тучки, редко солнышко, сонная тихая осень, да иней, да наледь мелких ночных лужиц.

На крыльце его встретила Нюшка, в фиолетовом, широченном как шатер гадалки, пеньюаре, отделанном, по ее утверждению, «сортовыми перьями марабу с удостоверением». Что означала сия ахинея, инженер не стал даже уточнять, а велел подать немедленно завтрак. Нюшка, восторженно взвизгнув, кинулась исполнять обязанность, напоминая издалека фигурой техасский торнадо, атакующий в грозу хозяйственный курятник невезучего фермера.

Перед заслуженным отдыхом, откушав плотно печеного картофеля с брусникой и оладий на меду, Яромир как всегда развалился поверх кружевного покрывала на кровати, включил телевизор. Для чего он совершал этот непременный ритуал, возвращаясь из дежурного караула, инженер не знал и сам. Никакой особенной познавательной ценности единственная доступная передача не содержала. И развлекательной, впрочем, тоже. События, исключительно военные, охватывали период приблизительно от момента убийства эрцгерцога Фердинанда в Сараево до разгрома белополяков и вступления Красной Армии на улицы Варшавы. Но кадры шли без комментариев, и оттого разобрать, что к чему, получалось практически безнадежным. Хотя Яромир стоически пытался. Однажды ему показалось, будто наблюдал он документальный расстрел царской семьи, но и то, скорее всего, обманулся. Слишком много вслед за тем последовало других подвалов, с дамами и ребятишками, с офицерами в ободранных мундирах, с прислугой из не поддавшихся новой агитации холуев. Казнили всех одинаково, без приговора, без покаяния, словно скотину забивали. И лица тоже у всех были стертые, заморенные, схваченные камерой в изумленном отчаянии, не отличишь и не опознаешь, даже если во множестве видал на портретах. Палачи их в свою очередь не блистали возвышенными выражениями на физиономиях, как раз наоборот, пытались отделаться от страшной и гнусной миссии побыстрее, оттого порой опускались до животной жестокости, когда нервы сдавали совершенно.

Яромир запомнил одного паренька, весьма интеллигентного вида, может, вчерашнего студента, палившего из винтовки Манлихера именно в таком подвале. Он никак не мог дострелить дородную пожилую даму, захлебывавшуюся в собственной крови на земляном полу, никто ему не помогал, оскалившиеся гнилыми зубами собратья-молодцы из карательного отряда стояли рядом молча и наблюдали. Тогда студент принялся орудовать штыком, попал женщине в глаз, нарочно ударил во второй, и разошелся, словно в безумном хмелю, колол в грудь, в живот, как если тренировался на чучеле. А после выскочил из мертвого подвала, или, быть может, погреба, закинул винтовку в поленницу и побежал. Камера летела за ним, над ним, впереди, вдруг коршуном спикировала вниз, остановилась, когда несчастный упал на колени, и донесла до Яромира глухой отзвук-стон: «Господи, прости! Это хуже, чем проклясть самого себя!» Потом студент-красноармеец еще катался в грязи, обуздывая рвотные позывы, а спустя немного времени встал, шатаясь и тупо глядя под ноги, подобрал винтовку, да и вернулся к своим, ему дали водки и табаку, затем расстрельная команда тихо уехала прочь на телеге.

Но и в масштабных боевых действиях той поры ориентироваться тоже было никак не проще. Куча мала и сваренная вкрутую каша. Единственно кого признал Яромир, и то не наверняка, — лихого казачьего генерала Каледина, да еще отдельно усы командарма Буденного, но последнее оказалось фикцией, усов в тот день проследовало перед ним на экране несколько штук, и у совершенно разных военных чинов. А уж когда сюжет перескакивал на темы заграничные, то Яромир, не зная иностранных языков, вовсе терялся и не мог толком отличить фрагменты битвы на Марне от вступления войск императора Франца-Иосифа в Галицию.

Сегодня показывали парадное построение кайзеровских солдат для напутственной речи фельдмаршала Людендорфа, чью фамилию кое-как Яромир разобрал на приветственном транспаранте. Некоторое время он смотрел с интересом, пока с интимным визитом не пришла Нюшка. Тут уж стало не до смотрин. Хотя инженер все же успел спросить, какого черта значит «сортовые перья с удостоверением»? Оказалось — писанное на бумаге свидетельство, что перья марабу не поддельные, первой ценовой категории, окрашенные согласно стандарту и технологии экологически чистыми веществами. Нарочно выписала для ублажения взоров кавалера из города Штандартов Радуги. Где таковой находится и откуда взялось столь странное именование населенного пункта, Яромир выяснить не захотел, и вовсе не из равнодушия. От Нюшки толкового объяснения вряд ли добьешься, лучше уж потерпеть и спросить Месопотамского сразу и обо всем. Ни на секунду инженер не забывал, да и не смог бы, что на сегодняшний день назначено ему раскрытие загадочных обстоятельств и тайн, связанных с городом Дорог.

К Евграфу Павловичу он предусмотрительно отправился, заранее переодевшись в выходной костюм, дабы после сокровенной беседы без остановок проследовать на именины кладбищенского заведующего Гаврилюка. Даже подарок нес с собой — иллюстрированный альбом ин-кварто «Сокровища Оружейной Палаты Кремля», с аккуратным старанием обернутый в мягкую бархатную бумагу алого цвета, еще в авоське две бутылки крымского портвейна, это уж в общий котел. И насчет выходного костюма рассказчик ничуть не оговорился. Костюм действительно был, и даже без натяжек выходной. Пошитый так, что пальчики оближешь. Хоть посылай с миссией в ООН или даже для дипломатического представительства в Британскую империю. Темно-серый, по фигуре: пиджак без единой морщинки, искусно обуженный в талии, брюки с идеальными стрелками — будто бы Яромир в них получался стройнее и выше, чем то было на самом деле. Вовсе не заграничное творение, а «индпошив» местного мастера, дурашливого татарина Мурзы Хамраева, по прозвищу Басурман. Человека в обыденной жизни малосерьезного, зато в смысле профессионально портняжном не имелось Басурманину равных никого. Шил и кроил Хамраев и на женщин, и на мужчин, и даже на детишек, хотя последних в городе Дорог имелось на удивление мало, а школ, средних и начальных, так вовсе ни одной, не говоря уж о детсадовскх учреждениях. Тоже удивительное обстоятельство.

Сам же Басурман ходил всегда в одинаковом наряде, непреложно свежем и с иголочки — широкие «запорожские» шаровары цвета предштормового мятежного заката, расшитый крупно бисером короткий дубленый полушубок, надетый прямо на льняную рубаху с воротом «апаш», высокие щегольские сапожки из рыбьей кожи. Шальную, наголо бритую голову храброго портняжки неизменно покрывал повязанный на пиратский манер черный шелковый платок. Пусть и без черепа с костями, зато с искусно выведенной серебристой строчкой, о которой утверждали, будто в ней благочестиво зашифрованы письмена из Корана.

Вот этот-то Басурман и сотворил инженеру вышеупомянутый костюм, еще обещался вскорости обогатить его гардероб и модным пальто из натурального кашемира, по желанию любой расцветки, ибо ни многострадальный дождевик, ни зимняя «телячья» куртка базарного сиротского кроя к выходному шедевру мастера Хамраева никак не подходили. Пока же приходилось довольствоваться тем, что есть, хотя собственно Яромир ни малейших стеснений от двусмысленности своего внешнего вида никак не ощущал. И вовсе не из-за привилегий нынешнего «сторожевого» положения. Просто придавал мало значения, и только. Пускай и хотелось ему кашемирового пальто, но исключительно ради достоинств последнего, а не для личной гордости и публичного хвастовства.

По пути, однако, инженер некстати оробел. С чего, не знал и сам. Уже когда вышел на площадь Канцурова, будто бы и родную, но вот ноги нежданно и непослушно заплелись и сделались предательски неустойчивыми. А всего-то и нужно было, что обогнуть муниципальный особняк с парадной стороны, и сразу редакционное здание, где во втором этаже ожидал его ответственный секретарь Месопотамский. До означенного времени оставалось четверть часа, не велика важность, Евграф Павлович рад был бы поприветствовать его и раньше срока, паче чаяния, Яромир порешил обождать, для обретения равновесия и вообще, мало ли, какие слова услышишь? В том, что сведения нынче выпадут ему необыкновенные, он ничуть не сомневался. И ему ли не знать, что воспоследует затем? Секунду назад, казалось, существовал ты вроде в одной реальности, ан на тебе! Ее уж и нету. Иной мир взял, да и вырос на месте прежнего, сгинувшего безвозвратно, и по закону подлости, новое бытие хуже предыдущего. С ним такое бывало, не приведи господь! Когда уходила Оленька, его бывшая и единственная жена. До роковых откровений того злопамятного дня он тоже был уверен, что все еще образуется, решится как-нибудь, что непоправимое и невозможное не произойдет. Даже когда увидел чемоданы и коробки на полу, даже тогда. Всегда можно убедить и уговорить. Так он думал. Оказалось, нельзя. Когда все фразы произнесены, когда все причины безжалостно сказаны вслух, а не подразумеваются на задворках, тогда все! Его только попросили, будто подали милостыню, уйти на время из дому, чтобы, по выражению Оленьки, «не травить себе душу», ведь с переездом прибудет помогать следующий потенциально счастливый муж на собственном авто. Такая вот забота, интеллигентно и нож в спину можно вонзить. Что же, и ушел прогуляться, и даже морду не набил. Не Оленьке, конечно, а грядущему супругу. Хотя дурость несусветная, ему-то за что?

Яромир, подумав немного, завернул в чайную. Дело шло к вечеру, но народу в «Эрмитаже» сидело, против обыкновения, скудное число. Наверное, в предвкушении юбилея Гаврилюка, сообразил инженер, но это и к лучшему, многолюдные сборища сейчас не улучшили бы его самочувствия. Бабка Матрена приветливо и скоро подлетела к его столику, взметнув волнами до колен блескучую бальную юбку, чмокнула в макушку, как своего, а он и был свой, и к бабкиным неожиданным ласкам давно привык. Матрена, ничего не спрашивая, поставила перед инженером чайник с заваркой, прибор и баранки, но предупредила — через полчаса намерена закрываться. Ей тоже хотелось на праздник, а нужно еще причесаться и переодеться, да привести в порядок Нюшку, божье наказание, чтоб не пугала гостей откровенно непотребным видом. Яромир на целый час задерживаться не собирался, чем и успокоил бабку, он уж знал: график у Матрены свободный, на ее усмотрение. По желанию откроет заведение хоть на всю ночь, а то и целый день на окне провисит унылое объявление о «санитарном дне».

Из знакомых близко в чайной отдыхал лишь Ермолаев-Белецкий, рядом с его тарелкой лежала громоздкая связка ключей от почтово-библиотечных помещений; видимо, этот скромный «бумажный пахарь» завершил на сегодня чиновничьи свои труды. К Ермолаеву-Белецкому инженер относился хорошо, хотя порой в его присутствии и возникало некоторое ощущение тревожного сквозняка, будто бы вежливый и робкий почтарь был в состоянии сказать или сделать нечто, могущее внезапно повергнуть в гнетущее изумление с непредвиденными последствиями. Однако беседовать с Ермолаевым-Белецким всегда было приятно, образованнейший человек, умница, хотя, как подозревал инженер, и вполовину не объявляющий подлинной глубины собственных знаний и переживаний.

На прежние предложения почтмейстера звать его попросту Митей или на худой конец Дмитрием инженер, совершенно без причины, откликнуться был не в состоянии. Пусть Ермолаев-Белецкий выходил на деле его ровесником, разве немного постарше, но отчества своего не открывал, поэтому всегда в общении с почтмейстером Яромир предпочитал нейтральное «вы». Сейчас же Митя кивнул ему приветливо, но подсесть к себе не пригласил, да и сам напрашиваться не стал, и вообще не заговорил, впрочем, в чайной всегда царила полная свобода от обременительного этикета и уставного чинопочитания. В крайнем случае, пошушукаются, и ладно.

В дальнем углу, по обычаю, сидела в кружок бессменная шайка завсегдатаев, их отчего-то бабка Матрена называла «приблудные». Инженер никого не знал по именам, но здоровался при входе исправно, и так же регулярно слышал в ответ:

— И вам не хворать, господин сторож.

На этом общение с «приблудными», как правило, заканчивалось. Чем занималась и вообще зарабатывала на чаек и пропитание загадочная четверка завсегдатаев «Эрмитажа», оставалось для Яромира тайной. Он ни разу не видел, чтобы кто-нибудь из «приблудных» расплачивался с бабкой или просил записать в долг, однако никогда и не наблюдал ни ухода, ни тем более прихода их тесной компании, кроме разве первого дня своего прибытия в город Дорог. Так, сомнительная шайка либо всегда уже заседала прежде инженера, либо еще оставалась после него.

Бабкин напиток по обычаю подействовал на Яромира благотворно. Не желая препирательств с Матреной, инженер украдкой положил возле прибора шесть рублей мелочью и, подхватив в едином движении с вешалки многострадальный дождевик (травма, нанесенная в лабиринте, так и осталась неустраненной в виде зияющей дыры), бочком тихо вышел вон. Он был теперь готов к трудам и испытаниям, вернее сказать, к сюрпризам и переменам.

Евграф Павлович нервничал, ходил из угла в угол просторного своего кабинета, лишь из благоразумия обходя стороной подоконник, заваленный до самого карниза грудой бумажного хлама. Впрочем, может, и не хлама, а кладезя журналистской мудрости, неважно.

— Уж я боялся, вдруг вы и не придете, — вместо приветствия поделился своей тревогой Месопотамский и пояснил: — Я, видите ли, голубчик мой, настроился нынче на откровенный разговор, в другой раз будет уже нелегко. Вообще-то это обязанность Волгодонского, я бы сказал, традиционная, но в вашем случае, пусть в роли просветителя выступит ваш покорный слуга. — Тут Евграф Павлович церемонно поклонился. — Ахмету вы не слишком доверяете, я же вижу.

— Не то чтобы… — пожал плечами Яромир, хотя не смог не признать определенного резона в словах Месопотамского.

— Иногда на пользу начать с места в карьер, но я почитаю за лучшее не слишком торопиться. Краткое вступительное слово, или собеседование, не помешает, — не без наигранной торжественности произнес Евграф Павлович, официально строгим жестом предлагая одновременно инженеру присесть. — Как вы и сами уже поняли к настоящему времени, город Дорог поселение удивительное.

— Понять-то я понял, но этим мое знание и ограничилось. Охотников давать ответы, кроме вас, не нашлось, — вроде бы и с укором ответил Яромир. Удобно расположившись на плюшевых подушках редакционного дивана, он приготовился слушать.

— И все же, несмотря на тайны и… скажем так, отклонения здешнего бытия, вы не отступили трусливо и не впали в суеверное мракобесие, даже не усомнились в собственном здравом уме? Не так ли?

— Так, так, — подтвердил инженер, желая нетерпеливо сейчас только продолжения. — Я весь внимание.

— Не думайте, будто вы особенный человек. Здесь имеет место скорее скепсис образованного индивида, чем выдающаяся заслуга. Как раз наоборот, реакция глуховского молочника Николая на загадки города Дорог менее нормальна, ибо есть продукт чисто животного свойства. А город Дорог от животного начала природы далек, напротив, потребуется достаточно развитый интеллект, чтобы понять. Допустим, у вас он развит достаточно.

— Допустим, — не стал спорить Яромир, хотя предположение редактора прозвучало для него самую малость оскорбительно.

— Тогда ответьте, по возможности искренне. Не казалось ли вам порой, будто здешние аномалии вам отчего-то давно знакомы? Как если бы пробуждали некие смутные формы вашего сознания, похожие на первичные воспоминания из детства? — Евграф Павлович продолжал все это время разговора нервно ходить по кабинету кругами, делая тонкими руками странные жесты, словно с упрямством намереваясь разорвать перед собой невидимую паутину, отчего еще больше приобретал сходство с упитанным насекомым.

— Да, такое ощущение определенно было. И теперь есть. Хотите сказать, я попал в сказку? Или в некий нарочный социальный эксперимент глобального масштаба? Где это видано, чтобы за службу сторожем платили такие огромные деньги? Уж простите за меркантильность, — недоверчиво усмехнулся Яромир.

— Все не так. То есть, все так, но с абсолютно противоположным знаком. — Евграф Павлович, продолжая ритмично описывать круги по кабинету, поднял очи горе, как бы желая подчеркнуть значимость момента. — Не сказка, и, уж конечно, не эксперимент. Вы попали в универсальную реальность! Оттого знакомую вам, что сами вы ее отчасти и создали. Как и всякий другой человек. Вопрос лишь в относительной степени участия.

— Простите мое невежество, но я ровным счетом ничегошеньки не понял. Что значит «универсальная реальность»? — Инженер ожидал сверхъестественного откровения, сошествия святого духа или, чем черт не шутит, даже признания в межпланетном заговоре. Однако разоблачения Месопотамского не произвели на Яромира должного впечатления. Он и вправду ничего не понял.

— Вы в затруднении оттого, что сказанное мной выходит за рамки пресловутой матрицы общепринятых чудес, научных и мистических, внутри коей вы адаптированно выросли. Вот если бы речь зашла, скажем, об инопланетянах или втором пришествии Христа, — словно бы прочитал его мысли Евграф Павлович. — Но вам придется привыкать к иной схеме мышления, если вы и в действительности хотите меня понять.

— Все, что угодно, — покорно согласился Яромир, интуитивно почуяв грядущий критический поворот к чему-то поистине необыкновенному. — И тем не менее, что такое «универсальная реальность»?

Евграф Павлович на сей раз не поторопился отвечать. Сделав еще несколько кругов по комнате, он остановился вдруг, будто заводной паяц, у которого распрямилась пружина. Замер в позе патетического вдохновения, воздев одну «тараканью» ручонку к небесам, то бишь к лепному потолку с амурами.

— Вы никогда не обращались к глубинному смыслу выражений «государство должно», или, скажем, «политика определяет», или «коррупция захлестнула», или вот еще — «закон вступил в силу»? Абстрагированные сущности, и в то же время им придается реальный смысл. Мы манипулируем подобными понятиями так, будто речь идет о действительных предметах и где-то наверху, над нами, затаилось то самое государство и коварно мешает нам жить, или проклинаем закон, когда он поворачивается к нам лицом. И так из года в год, из столетия в столетие человечество само создает сии универсальные тела, незримо присутствующие в нашей жизни. Создает уже потому, что огромной своей массой вырабатывает их сущностную ткань и, наделяя властью, впускает сначала в ментальную, а потом и в материальную реальность.

— Государство есть искусственное тело, знаю. Читал труды Томаса Гоббса, еще на студенческой скамье, — припомнил инженер, обрадовавшись, что услыхал от редактора Месопотамского хоть что-то смутно знакомое.

— Не то же самое. Не искусственное, а реально универсальное. Вам все знакомо в городе Дорог оттого, что образы эти давным-давно, чуть ли не с начала сознательной жизни, присутствуют подспудно в вашем уме, дорогой мой. А здесь они существуют наяву, подтверждая собой правило, что каждая мысль в конечном итоге материальна. Особенно если наличествует в миллионах головах одновременно.

До Яромира лишь сейчас в полной мере дошло. Он должен был сказать слова, выразить отношение к происходящему, быть может, удариться в метафизику или философскую цепь рассуждений. Но инженер не сделал ни того, ни другого. Помолчав некоторое время, дабы Месопотамский, зависший в неловкой паузе, отошел от патетического, пафосного настроения, Яромир спросил:

— Ну, и кто здесь кто? — даже грубовато спросил.

— Вы хорошо поняли, что я вам только что открыл? — то ли разочарованно, то ли недоверчиво обратился к нему Месопотамский.

— Да понял я, понял. Но мусолить тему нет нужды. Мое внутреннее чутье и без того подсказывает, что каждое ваше слово правда. Я и в самом деле будто бы знал это про себя заранее. Только не смог бы выразить вслух. Ибо тут действительно необходима новая мера приятия реальности. Но вот она есть. И я повторяю свой вопрос. Кто здесь кто?

Евграф Павлович, словно огорошенный неожиданной встречей в тумане путник, устало присел рядом на диване. Дивные его орехово-карие нежные глаза сделались печальными.

— Насколько для вас, голубчик мой, все просто. Не знаю, имеется ли в этом повод для радости. — Месопотамский коротко охнул, как если бы у него защемило сердце. — Кто есть кто, спрашиваете? Что же, о некоторых догадаться нетрудно. Об иных ничего вам сообщить не смогу, тут вы должны непременно сами. Однако извольте. Ахмет Меркулович Волгодонский, к примеру, — то самое Государство в его земном, реальном виде. Впрочем, его предназначение наиболее очевидно.

— Ха, странное государство получается! Шут гороховый, и вечно эти разнокалиберные одежды! Хотя и опасный шут. А может, и не шут вовсе. Я Волгодонского всегда подозревал. Но отчего он такой? — поинтересовался Яромир.

— Он такой, каким мы с вами его создали. И продолжаем создавать. Именно создавать, заметьте, а отнюдь не воображать себе. Это большая разница. Помимо нашей воли, в хаотичном подчинении обстоятельствам. — Евграф Павлович, заметив недоумение на лице инженера, вдруг спохватился: — Вы не осознали главного, а я, дурак старый, не объяснил толком. Волгодонский не один такой на свете. Как и город Дорог. У каждой человеческой общности, у каждого универсального мировоззренческого типа они принципиально иные. Иногда объединяющие вроде бы две совершенно чуждые друг другу расы, но тем не менее. В индо-китайском пантеоне существует свой город Девяти Рек, где-то недалеко от Чэнду. В Европе в области Реймса есть град Штандартов Радуги, тоже со своим мэром. О других я слыхал мало. И по какому принципу они оживают, преобразуясь в универсальную реальность, я не имею понятия. Может, это вообще не дано познать.

— И, стало быть, каждый здесь… и вы лично… — но Яромиру не дали досказать мысль до конца.

— Нет, нет. Вовсе нет. Не каждый. Я самый что ни на есть обычный человек. И в городе Дорог оказался случайно. Здесь много подобных мне. Ведь город — открытое место, заходи, кто хочет. Но жаждущих мало, как вы уже успели убедиться. Поэтому универсалии во плоти соседствуют и сосуществуют с нормальными людьми, хотя, если говорить откровенно, они тоже некоторым образом люди, а может даже, еще поболе нас с вами достойны носить это гордое звание, — подвел итог Месопотамский.

— А бабка Матрена? Моя хозяйка? — настойчиво продолжал интересоваться Яромир.

— О-о! Семейство Калабашек вообще очень любопытно. Бабка Матрена вместе с ее чайной «Эрмитаж» та самая высокая политика и есть, во всех наличных смыслах. А уж кто такая ее родная сестра Нюра, я думаю, объяснять нет нужды?

— Нет нужды. Догадываюсь, сия парочка всегда ходит рука об руку, — ядовито произнес инженер.

Странности Нюшки теперь особенно сделались ему понятны и неприятны. А вот на бабку никакого зла он не держал. Напротив, Матрена, представившаяся мысленному взору инженера в несуразном служебном бальном платье, с чашками и подносами снующая среди столов, неожиданно показалась ему достойной сочувствия. Надо же, какие мы все кретины! Подумалось сострадательному инженеру. Заставлять солидную пожилую, приятную, между прочим, женщину, разгуливать в легкомысленном одеянии! Да и сестра ее чего стоит, сколько бедной бабке хлопот! Но родная кровь, не выгонишь же на улицу. И тут же осекся в рассуждениях. Интересно, а кто создал Нюшку такой? Кто посадил ее на бабкину голову? Уж не ты ли и участвовал, пресветлый князь сторожей Яромир? Одно можно было предположить наверняка. Пока нынешний, родной инженеру мир будет стоять, на чем стоял, бабке Матрене ввек не развязаться со своей развратной сестрицей. Бедные марионетки. Бедные, бедные.

— Но более всего меня интересует Корчмарь. Бармен из «Любушки». Кто он такой? — очнувшись от внутренних бесплодных сопереживаний, стал выспрашивать далее инженер.

— В свое время меня это интересовало не меньше вашего, — честно сознался перед ним Месопотамский. — Однако как раз именно личность Корчмаря прямому разглашению не подлежит. Более того, дам совет. Адресовать вопросы бармену лучше в последнюю очередь. Когда в силу обстоятельств вы будете готовы к ответу. Впрочем, ранее Костик вам и не откроется.

— Вы что же, хотите сказать..? Я попросту могу обратиться за разъяснениями к любому жителю города Дорог? — изумился Яромир. И чего тогда Месопотамский морочил ему голову битый час?

— Теперь можете. Все уж знают, к кому вы нынче пошли и для чего. Но все-таки рекомендую вам проявить известный такт. Поймите, здешние обитатели из числа одушевленных универсалий ровным счетом ни в чем не виноваты. Они вынуждены жить так, как живут. И между прочим, обратной связи не имеют. То есть, полностью зависят нас с вами и никак на внешний мир влиять не в состоянии. Бессмысленно просить того же Волгодонского, чтобы он улучшил государственное устройство. Ведь зеркало лишь отражает реальность, но бессильно ее изменить, — предупредил инженера Евграф Павлович.

— И все же мне кажется, что Корчмарь очень даже многое смог бы изменить, если бы захотел, — возразил Яромир, личность демонического бармена по-прежнему казалась ему тревожной чрезвычайно.

— Именно, если бы захотел. Но он не захочет, уверяю вас. И вообще, неужто вы до сих пор не поняли? Корчмарь не принадлежит городу Дорог, он как бы его привратник и смотритель, отнюдь не житель. Да и Анастас, хоть родился и обитает в Учетном переулке, тоже лишь прилагается к городу. А кладбище его — вообще место особенное, заметьте, пивная «Любушка» и здешняя водокачка составляют как бы непреложно прямую линию. Я поэтому и предлагаю вам подумать, отчего это так.

— Подумаю, непременно. Но вот и Двудомный совсем не полноправный горожанин? И личность его тоже любопытна весьма, — попытался хоть что-то разузнать о станционном смотрителе Яромир.

— Не столь любопытная, сколь несчастная. Он более других зависим и скован в передвижениях. Пребывает, так сказать, между небом и землей. Причем в буквальном смысле. — И Евграф Павлович, произнеся последнюю фразу, выжидающе посмотрел на инженера, будто дал подсказку.

— Не знаю я ваших смыслов. И знать не хочу. Но что же, Двудомный так и обречен на веки вечные маяться по своей станции, на которой и движения никакого нету? — с долей сочувственного раздражения спросил у редактора Яромир.

Месопотамский, будто бы осуждая собеседника за легкомыслие, нарочно отвернулся к окошку, хмыкнул, заерзал на диване, как если бы решал, уйти ему или остаться, но вскоре смилостивился, снизошел до ответа:

— Да, обречен, хотя и не на веки вечные. Но вмешательство в единственно его ситуацию произойдет вовсе не со стороны рода людского. Однажды. Может, очень не скоро, но произойдет непременно.

— Загадками изволите пробавляться. Да ладно, — великодушно смирился Яромир, и опять на языке у него вертелся новый вопрос. — Стало быть, здешние универсалии существа бессмертные? Тогда зачем понадобилось большое кладбище?

— А-а-а! Все же и вы не без прозрений! Не бессмертные, конечно. Меняются люди и народы, меняются и они. Кого-то погребают надолго, а кто-то, напротив, очень быстро воскресает, но уже в ином, преображенном виде. К примеру, Волгодонский имеет третье по счету воплощение. Ранее он звался, по слухам, конечно, Антиох Андреев, последнее — это отчество, а фамилии не имел вовсе никакой. Старая его гробница на пятой правой линии весьма монументальное сооружение — в полный рост, да в византийских одеждах. Правда, на ногах лапти, зато очень искусно поданные в бронзе. Сходите непременно посмотреть, не пожалеете.

Яромир для виду согласился, однако ни малейшего желания созерцать бывшую могилу нынешнего мэра он не имел, будь на ней водружен хоть статуарный шедевр работы Бенвенуто Челлини. Инженер украдкой поглядел на часы: до наступления означенного юбилея Гаврилюка оставалось еще довольно времени. И все же было мало его. Как Яромир и ожидал, мироустройство вокруг его особы преобразилось, но и психологической ломки не произошло. Удивительное было рядом, но более перестало казаться таковым. Напротив, все как раз стало на свои места. Яромира теперь занимало иное. Как далее ему жить в городе Дорог среди людей, которые на поверку далеко не все были людьми? О том, чтобы покинуть город, нынче и речи не шло, может, самое интересное место на земле, да чтобы добровольно отказаться, да ни за что на свете!

Все же идти к Гаврилюку было еще рано, потому Яромир поинтересовался, ради продолжения разговора, молчать и далее в присутствии Месопотамского получалось неуважительным:

— Сердечно вам благодарен за участие и просвещение. Но, между делом, позвольте еще вопрос. Ермолаев-Белецкий какую роль исполняет в качестве почтаря? Всероссийского просвещения и национальной науки?

— Господь с вами, милый вы мой! Митя вполне человек, он появился в городе лет пять тому назад, заметьте, не в качестве сторожа. Ему даже предлагали впоследствии, но отказался наотрез. Удивительнейший человек, не мудрено, что вы обознались! Митя мой близкий друг, и я очень его люблю. Что же касается просвещения и науки, то извольте — дворник Мефодий в полный рост, и помощник его Кирюшка. Что поделаешь, батенька, каковы мы, такова и наука.

Яромир на минуту даже опешил. Как же так? Глумливая, запьянцовская душа, дурашливый дворник Мефодий, карикатурный герой, и есть воплощение отечественного просвещения? Инженеру сделалось тошно. Но, впрочем, может, в других городах, в том же граде Штандартов Радуги, дело обстоит еще хуже, может, у них с метлой бегает какой-нибудь Микки-Маус или придурковатый Нильс-крысолов. Откуда ему знать? Тем и оставалось утешаться.

— А вы послушайте, про Митю. Это весьма интересно, — предложил вдруг ему Месопотамский, и грустно продолжил. — История, которую я намереваюсь вам рассказать, много времени не займет, а после вместе пойдем к Анастасу на двор?

— Охотно выслушаю, — согласился не без поддельной покорности Яромир, опасаясь вторично нарваться на поучительную биографию, вроде жизнеописания Доктора — возгордившегося пенсионера и бывшего сторожа.

На всякий случай, для облегчения собственной участи, инженер извлек из авоськи бутылку портвейна, ничего, не убудет, по пути в «Мухах» можно и пополнить запас. Месопотамский тоже не воспротивился, наоборот, выудил из кучи пыльного бумажного хлама два бокала чешского зеленого стекла с узорами, протер относительно свежей бумажной салфеткой. Яромир разлил с руки, компаньоны крякнули в унисон, выпили залпом, выдохнули, и Евграф Павлович приступил к повествованию.

Вопреки опасениям инженера, история, рассказанная Месопотамским, оказалась совсем иного рода, чем приключения Доктора. Инженер слушал с интересом, порой искренне сострадая, порой удивляясь и поражаясь простому факту, что люди, подобные Ермолаеву-Белецкому, еще существуют на свете.

Оказалось, что почтмейстер Митя, а в прошлой жизни Дмитрий Федорович Ермолаев-Белецкий, был всего-то несколько лет назад известным в определенных кругах столичным писателем. Инженер даже не раз слышал его имя, по псевдониму, видел и книги в крупных московских книготорговых магазинах, правда, ни одной не читал — по обложке было ясно, что литература предлагалась не развлекательная, а на иную другую моральных сил у инженера тогда не оставалось. Сам же Дмитрий Федорович принадлежал к числу стоиков. То есть, моду игнорировал, до ремесленничества не опускался, с редактором спорил о каждой букве, не желая нарочного, популистского облегчения текста. Ермолаев-Белецкий знал четыре языка, из них два мертвых — латынь и древнегреческий, по памяти цитировал невероятное количество высказываний замечательных людей, с обстоятельными разъяснениями мог пересказать любую из философских систем, созданных когда-либо человеком, от дискретных миров Демокрита и Эпикура до субъективных построений берклианства, от фундаментальных трудов Конфуция до хулиганских измышлений барона Мандевиля. Литературный дар его был воистину божий, для ценителей, для словесных эстетов, для каждого, кто искал в книгах его ответов на мучительные вопросы, и даже если не находил, все равно был благодарен автору за попытку.

Тиражи Ермолаев-Белецкий имел весьма скромные, прибыток небольшой, зато уважал сам себя и не заботился о том, что думают о его персоне иные прочие. Но все же имелась у Дмитрия Федоровича тайная Мечта, именно так, с большой буквы. Что вот однажды минуют варварские времена, окончится сумасшедшая гонка за капиталом, схлынет розовая псевдохудожественная пена, упокоится в надежном гробу чумная «гламурная» литература, и в один прекрасный день понадобится державам и народам истина, вечный поиск и жажда совершенства, и тогда вернется нужда в подобных ему созидателях. Нет, Дмитрий Федорович вовсе не претендовал на роль бессмертного классика, в новые Чеховы и Толстые не стремился, во-первых, оттого, что не приобрел ни богатого имения, ни альтернативной, подходящей профессии, а во-вторых, поучать других и отображать реалии времени не имел в виду, цель его творчества была иная — связать Бога и человека таким образом, чтобы последнему от того вышла хоть какая польза и облегчение.

Была у Дмитрия Федоровича и дурная черта. Слыл он персонажем необщительным, по тусовками писательским, профильным и досужим не скитающимся, приятелей в мире литературном не имеющим, сам для себя и сам в себе, и мертвых учителей всегда предпочитал живым. Оттого, в частности, что Дмитрий Федорович более всего на свете опасался чужого высокомерия и мимоходом отпущенной язвительной насмешки, да и вообще был человеком ранимым крайне, поневоле приходилось ему чураться писательского общества. Дмитрий Федорович даже и критику в свой адрес не читал. Знал: потом ночами спать не будет, а станет переживать, хотя путного анализа со стороны неудачливых журналистов, пышно именующих себя знатоками литературы, ни разу его произведениям не выпало. Сами критиканы-горлопаны понимали в его творениях мало чего, поэтому и травили особенно зло.

Но вот как-то раз, в издательстве, с коим на постоянной основе сотрудничал Дмитрий Федорович, возникла завистливая идея. А не вырастить ли в домашних, так сказать, условиях собственного «Пабло Коэлью»? Ермолаев-Белецкий показался им ужасно подходящей кандидатурой. С одной стороны, лицо не растиражированное, отшельник, скандальной репутацией не замаранный, с другой — пишет некую заумь, которую выдать можно за что угодно. Хоть за откровения инопланетного разума. И Дмитрия Федоровича стали соблазнять. Делали предложение люди умные, на пустые обещания скупые, как и на обширные денежные выплаты, впрочем, корыстными гонорарами и авансами Дмитрий Федорович не особенно интересовался. Обольщали со знанием его натуры, нагло врали, что, дескать, время его пришло, и вот, пора! Но для полноценного провозглашения собственного, домашнего пророка одних писательских трудов Дмитрия Федоровича недостаточно, внушали Ермолаеву-Белецкому предприимчивые знатоки. Необходимо еще явление на люди. И так ловко охмурили, что Ермолаев-Белецкий, хотя и не без колебаний, согласился. Поверил в свое мессианство. Опять же, шилом свербила в некоем месте потаенная Мечта. Неужто и впрямь, время его пришло? Долго ли, коротко ли, но «да» прозвучало из уст Дмитрия Федоровича.

Последний роман его тут же был вставлен в списки на все высокие премии подряд, зашевелились прикормленные телевизионщики и бульварная пресса. Пришлось давать интервью и выступать в дискуссиях на темы. Первое время Дмитрий Федорович делал это с удовольствием. Отношение к нему было теперь самое почтительное, и он едва ли не уверовал в себя и в свое предназначение. Однако открытие нового российского мессии так и не состоялось. И вот почему. Ищущие на его имени прибыли допустили роковую ошибку, ибо мерку с Дмитрия Федоровича сняли по себе. Издательскому дому и в многомудрую голову не могло прийти, что явленный им облик Ермолаева-Белецкого вовсе не маска, а подлинное его лицо. Рассчитывали, что втайне, в глубине души, Дмитрий Федорович точно так же жаден до денег и славы, как иные прочие, только хитро скрывается и ждет своего часа. Теперь, стало быть, дождался.

Поворотный просчет случился аккурат под Новый год. Дмитрия Федоровича, общего дела ради, определили гостем-участником в рейтинговую телевизионную игру-«угадайку». Ничего особенного, легкая шутливая обязанность, взаимовыгодная торговля весельем в честь праздника. Дмитрий Федорович против забавы не имел возражений, юмором тоже обделен не был, тем более грубых острот от него и не требовали, имидж надо соблюдать. Ермолаев-Белецкий в назначенный день и час прибыл на студию в Останкино. В черном выходном костюме для обуживания полнокровной фигуры, и при новом галстуке, затейливо-цветастом в сиреневых тонах, купленном именно по поводу выпавшего случая. Играть ему определено было в паре с несусветно знаменитым и вовсю добирающим лавры беллетристом Канаевым, персоной мало сказать что одиозной.

Дмитрий Федорович собрал всю решимость, какая уж была, в кулак, и даже попытался дружелюбно улыбаться Канаеву, хотя последнего не то чтобы презирал, а как бы игнорировал существование его и ему подобных «тоже литераторов». Дмитрий Федорович не терпел спекуляторов «на злобе дня», тем более спекуляторов нахальных и слабо владеющих литературным языком, от бессилия подменяющих его богатства псевдосленговой нецензурщиной. И уж конечно, на прежние вопросы журнальных корреспондентов относительно своего отношения к «Канаеву и Компании» Дмитрий Федорович никак не отвечал, хотя бы и ругательно, не желая создавать им в целях рекламы даже худую славу. А тут пришлось столкнуться воочию.

Первый раунд игры Дмитрий Федорович держался настороже, опасаясь подвоха, но скоро расслабился. Его собственное остроумие вкупе с искрометной эрудицией сделали свое дело — Ермолаеву-Белецкому удалось наголову обставить противника, зал слушал почти его одного, что и немудрено. Вроде бы и Канаев не слишком обижался, понимал разницу. А в небольшом перерыве между частями передачи (нужно было сменить декорации) произошло нечто, для Дмитрия Федоровича невообразимое. Деляга Канаев развязанной походкой подошел к своему коллеге по цеху, панибратски хлопнул изо всех сил по плечу — Дмитрий Федорович ажно пошатнулся — и, глумясь, засмеялся ему в лицо:

— Чего ж ты так упираешься, бедняга? Думаешь, здесь тебе хорошо заплатят? — и многозначительно, даже как-то сочувственно подмигнул, как более опытный аферист молодому подельнику и на равной ноге. — Дурашка, на своей «макулатуре» больше сбашляешь, и не спорь. А хочешь, в «Скандалах из конюшен» подеремся для потехи, там эфир прямой, не отрежут? Я научу как. Мужик ты потешный!

Дмитрий Федорович на какой-то момент потерял дар слова. Два голубых, пронзительно-прожженных канаевских глаза, будто рентгеновский аппарат, мутными лучами прошили его насквозь. И Дмитрий Федорович осознал. Истина, реальная, а не небесная, даже какая-то похабная, вдруг предстала воочию в наплывающем и нависающем над ним бронзовом, сытом лице беллетриста Канаева, оглушила и огорошила, будто обдали его ушатом ледяных помоев, и ему, пророку нового времени, указали тем самым настоящее значение и место.

— Дерево не ищет плодов, оно растит их, — тихо прошептал Дмитрий Федорович древнее изречение и кинулся из студии вон. Позади него поднялся беспокойный птичий гвалт недоуменных вопросов.

В спину ему ударилось и разлетелось грязными комьями хвастливое, безжалостное разъяснение Канаева:

— Живот прихватило. Оно понятно, не каждый день такие предложения случаются! Ничего, я из него сделаю человека!

На студию Дмитрий Федорович так и не вернулся. И никуда не вернулся. А на следующий день, очнувшись, обнаружил себя на далекой западной станции Глуховска с чемоданом в одной руке и связкой рукописей в другой. На вокзальной площади стоял потрепанный молоковоз, возле которого с насосом в руках копался усатый добродушный водитель, насвистывал алябьевского «Соловья». К нему Дмитрий Федорович и обратился с просьбой подвезти.

— А вам куда? — участливо спросил музыкальный шофер, смешно шевеля усами, будто жующий траву кролик.

— А вы куда едете? — несколько невежливо ответил вопросом на вопрос Дмитрий Федорович и от смущения чихнул. Но он и вправду не мог сказать ничего конкретного. Его тревожила лишь одна мысль — сможет ли этот веселый добряк завезти его достаточно далеко, чтобы на след беглеца не напали ни издательские покровители, ни многочисленные близкие родственники, коим Дмитрий Федорович на прощание оставил краткое и емкое завещательное послание с указанием ни в коем случае не беспокоиться и не искать. Последнее было выполнимо мало, и Дмитрий Федорович об том понимал. — Куда вы едете? — повторил он для удивленного не в шутку шофера молоковоза.

— Еду я в такое место… В такое… — в свою очередь смутился от нехватки словарного запаса кролик-водитель, однако внимательно вдруг пригляделся к проезжему: — Хотя вам-то, глядишь, и по вкусу придется. Поехали, что ли?

— Поехали, — согласился неизвестно на что Дмитрий Федорович.

Уже садясь в кабину молоковоза, несостоявшийся пророк и классик увидал неподалеку мусоросборный отряд, грузивший контейнеры с отходами из привокзального ресторана.

— Я на одну минуточку, — отпросился Дмитрий Федорович и со всех ног припустил в сторону мусорного погрузчика. Напоследок еще раз взвесил в руке тяжкую связку рукописей и без сожалений зашвырнул ее в вонючие недра кузова утилизационной машины. — Теперь совсем все!

Так Митя Ермолаев-Белецкий и очутился в городе Дорог. И вот уже около пяти лет как бессменный его почтмейстер, и даже создал небольшую и необыкновенную библиотеку в подсобном помещении.

— Обязательно побывайте, не пожалеете! Чудеса из чудес. Если уговорите Митю, конечно. Не всякому и покажет, — завершил свой рассказ Евграф Павлович и разлил остатки портвейна. — А нам пора. Анастас, не дай-то бог, может обидеться. Ваше здоровье, и, как говорится, на посошок!

На двор к Гаврилюку, само собой, попали с опозданием — давно станционный колокол Двудомного отзвонил к началу празднества. Пока Месопотамский подправлял растрепавшуюся красоту, да пока определялись с покупками в «Мухах» — Евграф Павлович тоже возжелал прикупить портвейна в общественную пользу, а на скорый выбор главный редактор способен не был, обстоятельно провозился возле бутылок с полчаса. Уже и Лука Раблезианович занервничал, ему тоже хотелось на праздник, и старик собирался закрывать лавочку… Но вот наконец дошли.

У дома и вкруг него стояли в изобилии столы. Накрытые сразу всем, ибо обслуживать гостей выходило некому, шведский не шведский, но явно вольный буфет был устроен на открытой веранде, подходи, не зевай, получай каравай, и наливочки для разминочки. Хотя наливали в основном водку. Окорок висел тут же, на балясине, с воткнутым вбок кухонным ножом, каждый по желанию мог отрезать себе кусок. И тут только Яромир с опозданием сообразил, что совершенно позабыл про хрен! Ну, если Гаврилюк припомнит, может выйти скверное дело. Тем временем уже подходили к имениннику, к заглавному столу, бежать инженеру получалось поздно, да и неудобно. Однако Анастас про хрен даже не заикнулся, уже он был хорош и без хрена, портвейну крымскому обрадовался чрезвычайно, сразу же схватился за огромный оловянный клейменый штопор. Альбом ин-кварто в бархатной бумаге даже рассматривать не стал, а кощунственно сунул себе под зад и размашисто уселся сверху.

— Проходите, гости дорогие! Царствие вам небесное! — заплетающимся языком произнес Гаврилюк, но немедленно оговорился: — Тьфу ты! В смысле, наше вам угощение и хлеб да соль!

Рядом с именинником пристроился и мэр Волгодонский, нынче в чесучовом френче и кавалерийской бурке, голову его украшала богато расшитая золотой нитью квадратная тюбетейка. В руке Ахмет Меркулович держал полную до краев рюмку водки, желая непременно в компании с опоздавшими выпить штрафную.

— До дна, до дна! — залихватски суетился мэр, подначивая припозднившуюся парочку, хотя никто и не думал сачковать.

Несмотря на расставленные по двору открытые жаровни с пылавшими углями, у столов было знобко и сыро, потому спасительная водка пришлась весьма кстати. Яромира усадили вдалеке от газетного редактора — Месопотамский уже устроился на свободном табурете подле почтмейстера Митеньки, видимо, тот и держал место заранее для приятеля. Инженеру достался стул со спинкой за главным столом, через одного от именинника. В соседи он получил ни больше ни меньше, а самого Корчмаря с правой стороны, а с левой «гуслицкого разбойника» Василия, который тут же поделился с ним радостной вестью — Авдотья его далеко, с бабами в глубине двора, оттого ничто и никто не помешает ему ныне «принять отдохновение души». Яромир для виду согласился. Он уж смотрел теперь на присутствующих другими глазами. Понятна была и тюбетейка Волгодонского, и хлопотливая беготня бабки Матрены, не пожелавшей успокоиться в праздник и опять сновавшей туда-сюда с тарелками среди накрытых столов. И даже Василий не вызывал в нем прежнего возмущения вперемешку с долей опасливого благоговения — все же был он родителем девушки его мечты. Хорошо бы еще определить хотя бы на глазок, какие роли призваны исполнять так до конца и не открытые ему персонажи, тот же «гуслицкий разбойник», например. Спросить напрямую инженер не решался, но интуиция однозначно подсказывала ему — Чуркин Василий никак не человек.

Веселье тем временем набирало ход. Уже завклубом Лубянков пропел с веранды «отчего я веселый такой», четверка приблудных завсегдатаев чайной прочитала самодельный монтаж лермонтовского «Демона» и шотландского поэта Бернса со вставками-двустишиями из тюремной лирики сталинских времен. Несуразная вышла чушь, но разгоряченная публика благодарно хлопала. Потом стреляли по очереди из заветного ружья Гаврилюка, запускали фейерверк, достаточно убогий в разноцветии, но донельзя шумный взрывами. Потом «гуслицкий разбойник» подрался с престарелым Лукой Раблезиановичем из-за какого-то полузабытого денежного долга, причем последний, несмотря на возраст, одержал верх, заставив расчувствовавшегося Ваську слезно извиняться. Потом дело дошло и до танцев. Лубянков пустился во все тяжкие на драгоценном своем аккордеоне, плясали даже под «Полет шмеля», и под «марш Радецкого», и под совсем уже неудобоваримый для стиля диско «шумел камыш».

Яромир так завелся, что на время позабыл о сокрытых истинах города Дорог и в голову не брал, будто под мирной обывательской личиной притаились совсем даже и не люди, а бог знает какие сущности. Впрочем, опасаться ему было нечего, ведь Месопотамский ясно дал понять, универсалии — народ безобидный совершенно, скорее достойный жалости и зависимый, а потому требующий участия и непредвзятого понимания. Кроме разве Корчмаря. Тот, кстати сказать, весь вечер косил на инженера синим демоническим глазом, но говорил мало, больше услужливо подливал в рюмку, чтобы Яромиру не бегать всякий раз на веранду к водочному крану, тем самым как бы продолжал исполнять обязанности бармена.

Поиски Майи в этот вечер ни к чему не привели. Не было ее среди гостей, как ни пытался отыскать девушку взглядом влюбленный инженер. Но, может, оно и к лучшему, празднество приобретало все более разнузданные формы, на нем самом давно повисла Нюшка, вырядившаяся на сегодняшнее суаре в общипанное и порыжелое норковое манто, перед Майей вышло бы некрасиво и даже пошло, этим Яромир и утешался. Оттолкнуть Нюшку прочь в свете открывшихся ему реалий у инженера не хватало духу, да и жалко было ее. Вот так всегда! Подумал он, в очередной раз подкинув ради ухарства в воздух визжащую партнершу, развевавшееся норковое манто обдало его сильным запахом нафталина. Танцуешь с одной, а сердце твое далеко с другой. Мечта не дается в руки.

Только успел подумать так, как вышло инженеру озарение. Вовсе не по пьяной лавочке в полете лихого веселья, вовсе нет. Но как же все до смешного просто! Теперь. В памяти всплыли строчки «поехала наша Авдотья в Европу!», и еще эпизоды из Гиляровского о легендарном Ваське-разбойнике из Гуслищ. Ну, конечно! Полнотелая, румяная хозяйка банной лавчонки, русская красавица в самом соку, вот она! Точнее он. Народ, как есть во всей своей натуре. Тот, который хочет знать, и тот, который ничего знать не хочет. А желает хлеба и зрелищ и волю вольную. На последнюю можно полюбоваться. Скачет тут же, с громадным фингалом под глазом, дорогой муженек Васенька, таскающий в заклад оцинкованные шайки. И дочь у них лишь одна. Не в родителей. Прав был Гаврилюк — такого никак не могло случиться. Ибо народ и воля в состоянии породить единственно совершенную мечту, которая никогда и никому не дается в руки. Ее нельзя описать, ее нельзя ухватить, можно только любить беззаветно. И все равно, проснешься поутру, а рядом лежит Нюшка в облаке «сортовых перьев марабу с удостоверением».

Вдруг Яромир, едва закончивший очередной круговой пляс и не успевший отдышаться, ощутил, как некто тянет его за полу пиджака назад и в сторону. Инженер обернулся. Ба, знакомые все лица! Это ж вездесущий халявщик Доктор. Ему-то какого черта надобно? Все же Яромир, увлекаемый столь интеллигентным образом с танцплощадки, отошел следом за бывшим сторожем.

— Есть разговор, — по пути шептал ему Доктор, чинно кивая в такт шагам. — Небольшой, но вы уж простите. Скорее даже вопрос.

— Который копеек стоит? — Инженер машинально потянулся за кошельком. С Доктором до сей поры он говорил лишь однажды, и толку от беседы вышло чуть. Но может, унылый пенсионер хотел всего-то стрельнуть полтинник, кто его знает? Впрочем, Яромиру было не жалко.

— Упаси боже, мне ничего не надо! — чуть ли не с испугом остановил движение щедрой, дающей руки Доктор. — Вот сюда извольте. Конечно, место отхожее, зато народу нет никого.

Они остановились подле летней дощатой уборной, выкрашенной в канареечно кричащий цвет и, судя по запаху, давным-давно не чищенной. Яромир счел весьма спорным утверждение, что место сие было подходящим для частной беседы, но и пререкаться с Доктором он не хотел, напротив, желал поскорее отделаться и вернуться к кипевшему в отдалении веселью.

— Я слышал, вы с Хануманом разве что дружбу не водите? — не то с осуждением, не то с удивлением бросил как бы мимоходом Доктор.

— Не разве что, а действительно мы друзья, — холодно осадил его Яромир, припомнив демонстративную надменность своего собеседника в отношении «братьев наших меньших». Хотя, уж конечно, Хануман на роль меньшего брата никак не подходил, а жаль, согласно Дарвину именно от него наиболее удачно смог бы произойти род людской.

— Ну-ну, на вкус и цвет, как говорится, — неопределенно хмыкнул Доктор, но в подробности не стал вдаваться, напротив, принял чрезвычайно смиренный вид: — Еще раз извините, что отвлек вас в неподходящий момент.

— Ежели вы о Ханумане, так знайте. Я не намерен даже обсуждать! — Яромир, вроде бы ни с того ни с сего, а впал вдруг в крайнее раздражение. — Что за идиотские выяснения отношений, тем более возле отхожего места!

— Это к слову пришлось. Я, видите ли, никого не хотел обидеть. Ни прямо, ни косвенно, — жалко улыбнувшись, торопливо забормотал Доктор. Отчего последняя сказанная им фраза прозвучала особенно оскорбительно. — Я намеревался говорить с вами совсем о другом. О месте обитания, в смысле, о самом кирпичном заводе.

— Завод как завод, стоит себе. Вы и так знаете. — Яромир уже и вызывающе посмотрел на смущенного Доктора, ведь бывший сторож, а лезет с глупостями. Инженеру по-прежнему хотелось лишь одного — уйти поскорее прочь от смрадного благоухания нечищеной уборной. — А если вас интересует, к примеру, Панов лабиринт, то ничего нового я вам не скажу.

— Лабиринт не интересует, как сущность, ненужная мне совершенно. А вот жизнь моя всегда была мне дорога, — отмахнулся от предположения Доктор и, надо сказать, пренебрежительно отмахнулся. — Но флигель и главное здание, это совсем иного рода дело. Вы не находите?

— Не нахожу, — откровенно рявкнул на него инженер, глупейшая ситуация, нелепый разговор. И ненужный к прочему всему.

Кстати признаться, и во флигеле, и в главном корпусе инженер успел побывать, и не однажды. Из праздного исключительно любопытства. Правила никак его походы не запрещали и не ограничивали, напротив, в случае возникновения беспорядка по вине шуршащих и урчащих теней, его прямой обязанностью было вмешаться и пресечь при помощи барабана. Хотя эту-то службу за него исправно нес дружище Хануман. А Яромир несколько раз побродил среди погасших печей, огромных чанов с засохшей глиной, заглядывал и во флигель, даже от нечего делать посчитал как-то сложенные штабеля, на втором десятке сбился и заскучал, тем дело и кончилось. Не было на заводе ничегошеньки интересного, об этом мэр Волгодонский его правильно предупреждал. Ловить же блуждающие тени инженеру и в голову не приходило, да и Хануман разъяснил: баловство и только, если и уловишь их фонарем, рассыплются в прах, жалкое зрелище. Вреда от них ровным счетом никакого нет, однако по инструкции не положено, чтобы шляться. Да и тени вовсе не тени, хоть и загадочное дело, но Яромиру не хотелось связываться и выяснять, и так понятно, что ерунда полная. Он нисколько не опасался этих шуршащих комочков мрака, с барабаном или без, а значит, и пес с ними.

— Зря вы пренебрегаете. Если единственно моей персоной, то полбеды. Но вот спросите, отчего это я ушел с завода? Дурак Корчмарь вам скажет, дескать, разъелся на казенных харчах, возжелал довольствия и бездеятельного почета. Дурак и есть дурак, — развоевался неожиданно тихий Доктор, даже сплюнул наземь с досады.

Удивительная получалась вещь. Лично у Яромира духу бы не хватило назвать демонического бармена не то чтобы дураком, а просто отозваться о нем без должного уважения. Вот вам и тихоня, запечный скряга, а действительно, отчего он ушел с завода? Ответ не заставил себя ждать.

— Оттого, что кроме времени сторожевого есть еще время рабочее. Вам было приказано, как и мне, — в шесть часов под арку и долой. Задержаться ни-ни! А почему? Что за страсти такие лихие и строгости? Шабаш ведьм там происходит или исчезает горизонт? А может, из леса выходит вдохновенный кудесник? И папоротник расцветает вместе с трын-травой? — вкрадчиво и опасливо предположил Доктор. Плюнул, не эстетично, еще раз, утер ладонью рот.

— И что же там происходит? — Яромиру внезапно сделалось интересно. Неужто сия тля клистирная решилась на то, на что у инженера пока не хватило бы смелости отважиться. И вовсе не из чувства потусторонней боязни. Только инструкция есть инструкция, особенно по технике безопасности, ему ли не знать. Конечно, инструкции на прежнем месте работы тоже приходилось нарушать, но исключительно по нужде. Подшипниковое производство дело непростое, оборудование изношенное, начальство кричит и требует, порой крутись как знаешь. Но чтобы просто так, извините, батенька! Он грамотный инженер, и ради одного лишь ухарства ни за что не сунет руку в работающий на полном ходу револьверный станок, даже на спор под пьяную лавочку.

— Понятия не имею. Ни малейшего, — сознался Доктор и сразу же упал в глазах Яромира на прежний свой уровень. — Поэтому и ушел. Поймите, меня терзало! — чуть ли не со слезами выкрикнул бывший сторож, еще мгновение — и он, глядишь, уткнулся бы с рыданиями в единственно близкую жилетку.

Но Яромир рыданий не допустил, хотя и посочувствовал клистирному человеку.

— Что вы, не надо! Ведь все в прошлом. И стоило ли вообще, как вы изволили выразиться, терзаться по столь ничтожному поводу? — Он даже позволил себе в трогательном порыве стряхнуть с докторского роскошного кашемирового пальто невидимую соринку. — Полно вам!

— Ах, как вы не понимаете? А ведь ходили сегодня к причастию. То бишь, к откровению. Обратите внимание, и местные и пришлые завод ваш за семь околиц огибают стороной, оттого что боятся, как огня, Ахмет тоже, хотя и притворяется, будто все нипочем. Известно ли вам, коллега, что ни разу в сторожах не служил никто из универсально рожденных? Только человек. Я знаю, я специально выяснял. Скажете, для нас кирпичный цех не опасен? Может быть, вполне. А может, и врут. В любом случае я не согласен жить с дамокловым мечом над головой, тем более иметь всегда за спиной притаившегося во тьме бешеного ковбоя с винчестером, который неведомо когда выстрелит! Да еще отвечать, а за что? Неизвестно!.. Правильно. Я убоялся. И вам того же советую. Пока не поздно и не вышло боком. Не то, вы изволите гулять в лабиринте, так теперь придет охота перешагнуть и за шесть часов?

— Вы меня подстрекаете или отговариваете? Смысл ваших предупреждений и намеков мне не ясен. — Яромир почувствовал себя не вполне в своей тарелке. Чего он добивается, ползучий докторишка? Но семя уже упало в почву. — Впрочем, я спрошу Ханумана. И приму его совет. Может, мы вместе пойдем. — До сего мига идея нарушить строжайший заводской распорядок вообще не приходила инженеру в голову. Теперь же посетила его и стала вдруг неотвязной. Яромир знал, точнее вывел такое заключение из смутных и аллегоричных речей своего приятеля — даже Царю Обезьян в дневное время полагалось находиться на крыше или в огородах, но внутрь помещений после шестого часа ни боже мой!. А сторожу и того нельзя.

— Хануман с вами не пойдет, лучше и не пытайтесь уговаривать. И совета не подаст тоже. Ничегошеньки он вам не скажет, ха! — отмахнулся Доктор, произвел и соответствующий жест рукой.

Инженер сейчас лишь уразумел. И не высокомерие то было к «братьям меньшим», а примитивная кухонно-коммунальная месть. Доктор спрашивал сам, еще в пору, когда служил в сторожах. Не надо много ума, чтобы сообразить. Хотел послать Ханумана вместо себя, вот подлая душа, а когда Царь Обезьян отказался, то и затаил обиду. Как же, не разговаривал он! Небось, целый вагон доводов приводил в свою пользу. Ну и шел бы самолично, если такой хитрый… Именно потому, что хитрый. Именно потому! Не пошел, а толкал другого. Теперь вот избрал свеженького человечка и подзуживает. Инженеру в свою очередь захотелось плюнуть, но отнюдь не на землю.

— И что, по-вашему, выйдет, ежели нарушить запрет на шесть часов? — не скрывая более своего презрения, поинтересовался он у Доктора.

— Кто может знать? Вернее, тот, кто знает, ни за что не откроется… А вдруг выйдет рай на земле? — предположил Доктор, нисколько не смущенный чужим небрежением к своей особе.

— Вы это с-серьезно? — Яромир поперхнулся от неожиданности. — Хотите построить идеальный мир, причем за посторонний счет? Как и всегда? Наше государство, хотя бы и в лице Ахмета Меркуловича, вас уже не устраивает?… Взять бы таких устроителей, да об забор! — Последние слова Яромир произнес явно со злостью. Опять же, запахи клозета вкупе с ночной сыростью настроения его не улучшали. Где-то на дворе разливали водку под окорок кабана, вслед за аккордеоном плясала чумная Нюшка, заждавшись кавалера, а в противовес мелодиям танца шумно бузил «гуслицкий разбойник» Васька — Яромиру ужасно захотелось вернуться к людям, настоящим и производным без различия. А не вести глупейшие беседы возле загаженного сортира.

— Государство! Что вы об этом знаете? Ермолаева-Белецкого спросите. Да, да! Он вам расскажет. Может, лучше моего, — нисколько не обидевшись, печально произнес Доктор. — Государство всегда есть борьба Бога и Человека, то есть добра и зла. Бог — это покой. Человек — жизнь и движение. В государстве устойчивой формы, допустим для примера хоть современную Швейцарию, Бога сколько угодно, но нет жизни, а значит, нет и Человека. И наоборот, в месте, богатом переворотами, нет Бога, а Человек там один-одинешенек. Но если взять да нарочно соединить? Глядишь, выйдет счастье.

— Отчего вы сами-то не попробовали? — Яромир глядел на собеседника с удивлением, не зная, что и думать. Противоречивая, странная фигура Доктора рисовалась ему теперь несколько в ином свете.

— Я не гожусь. Во-первых, я боюсь. А во-вторых, я дрянной человек. Стало быть, от моего вмешательства и выйдет такая же дрянь. Я так думаю, — откровенно признался Доктор и неожиданно сморщил нос. — Пахнет тут. Мерзко, надо сказать.

— Что есть, то есть. — Яромир переступил с ноги на ногу. — Пойдемте отсюда, нечего нюхать и заниматься благоглупостями. Только имейте в виду на будущее, распорядок я нарушать не намерен. Потому, что не располагаю полной картиной последствий от моих действий. Напрасно вы старались. А что касается ваших рассуждений, так к Богу не надо стучаться в дверь, если потребуется, Он и сам найдет тебя где угодно.

— Это, конечно, верно, — согласился Доктор. — Но все же, знаете, как в старом еврейском анекдоте, лотерейный билет нужно сперва купить. Иначе и выигрыш получить невозможно.

Вернувшись, Яромир старательно попытался забыть предмет своей неслучайной беседы с Доктором, для чего с похвальным забубенным ухарством принялся пить водку и закусывать окороком да носиться в угорелом запале под руку с Нюшкой, которую, кстати сказать, успел не в шутку приревновать к Басурманину, бритоголовому портному Хамраеву. Даже сам себе удивился. Вроде бы и в грош не ставил он Матренину сестрицу, а на́ тебе! Чуть ли в драку не полез, хотя Лисичка ничем ему не обещалась, тем более инженер как будто бы не чаял от нее избавиться. Но Майя-мечта была теперь далека, как перо сказочной Жар-птицы, а синица-Нюшка поблизости строила глазки Басурманину в обмен на посулы новой, сшитой «по Диору», шубы из натурального меха. Яромир, конечно, не выдержал. Однако Басурманин решительно отказался отойти и разъяснить права на кулачках, как ни науськивал его Васька Чуркин, а без сожалений тут же отправился с ухаживаниями к румяной Авдотье, и после подрался уже с самим «гуслицким разбойником». Хорошо подрался, в кровь, с удовольствием.

В результате, разумеется, Яромир упился вусмерть. Кто отводил его к Матрениному дому и куда в итоге делась Нюшка, он не помнил, но узнал свою кровать и позволил посторонним заботливым рукам раздеть себя. После чего свалился в хмельную, бездонную пропасть до следующего утра.

Когда он очнулся, на часах было двенадцать дня, а стрелки собственного самочувствия инженера указывали на «ой, худо мне, люди добрые, худо!». Провалявшись в постели еще немного и с томлением дождавшись перехода организма к состоянию «ох, грехи наши тяжкие!», Яромир кое-как встал. Здоровье необходимо было поправить, и срочно. После обеда его ждали в клубе на репетиции, а до этого еще полагалось наведаться в гости к Эдмунду Натановичу Лубянкову, он же Большой Крыс, для тайного заговора — как без лишнего скандалу избавиться от дворника Мефодия, желавшего непременно нынче вечером выступать в роли суфлера и конферансье. Сегодня давали «Алкесту» Еврипида по сокращенному варианту, где самому Яромиру предстояло появиться в роли царя Адмета, а после еще в живых картинах-шарадах на зимнюю сказочную тематику.

Если бы не бабкин знаменитый чаек, как говорится, хрен бы куда инженер вообще дошел, и тем более дал бы толковый совет. Насилу одевшись — бабка с утра отправилась открывать «Эрмитаж», гулящая Нюшка до сих пор пропадала неизвестно где, подлая изменщица. — Яромир с досадой оглядел себя. Костюм не выглажен, брюки понизу в живописных разводах грязи, нечищеные, заскорузлые ботинки напоминают о себе фразой «с печалью я гляжу на наше поколение», зато рубашка свежая, еще от прежних, предпраздничных забот.

Помянув опять недобрым словом загулявшую Нюшку, напрочь позабывшую о своих домашних обязанностях «за ради кавалера», инженер вышел на улицу. Пусть трезвый, но зато голодный и холодный. Про завтрак нынче тоже позабыли, одна вчерашняя картошка в горшке, да сизая скукоженная селедка, давно уж из бочки, чай и тот пришлось заваривать самому. Хотел было зайти по дороге в «Эрмитаж», отобедать от бабкиных казенных щедрот, и заодно наябедничать на нерадивую сестрицу. Но передумал. Яромир решил испытать домашнее гостеприимство Большого Крыса, хотя и слыхал, что жена его слегка не в себе, болеет скорее душой, чем телом, из комнат не выходит, к хозяйству и вовсе непригодная особа. Но расчет был на холостяцкие посиделки за бутербродами, без соблюдения лишних приличий, к тому же, случись жена Лубянкова хворой совсем, разве стал бы тот зазывать гостей даже и для совещания.

Эдмунд Натанович квартировал на проспекте Тянь-Шаньских гор, где располагался подведомственный ему клуб, только с другой стороны этой узкой улочки, пышно и непонятно именующей себя по столичному образцу. Одноэтажный домик, аккуратно обшитый тесом, с крохотным, чисто выметенным крылечком и резными наличниками на окошках. Этакий стиль «а-ля рюс». Одна беда — вместо дверей встроенная в проем караульная полосатая будка николаевских времен, с шлагбаумом, поднимавшимся вверх по звонку. Яромир поспешно проскользнул в черные недра будки, опасаясь, как бы взвившаяся над его головой деревянная крашеная балка не опустилась с такой же стремительностью вниз да не врезала бы пришельцу по темечку. Но ничего, обошлось.

За будкой обнаружилась еще одна дверка — простые некрашеные доски и железная ручка в виде скобы. Дверка оказалась незапертой и от легкого толчка немедленно распахнулась. Яромир шагнул за порог, остановился в замешательстве. Надо сказать, что в гостях у завклубом Лубянкова никогда прежде он не был, и теперь, стоя в одиночестве в узкой прихожей, инженер не знал, в какую часть дома ему идти. Встречать его вовсе никто не вышел. В недоумении Яромир скромно присел на стоявший тут же высокий табурет.

Из прихожей в разные стороны вели три двери, в полутьме одинаковые, будто в сказке про огниво. Только вряд ли за ними таились чудовища с глазами-блюдцами, сторожащие несметные сокровища и пожирающие незваных гостей.

Инженер поднялся, после недолгих раздумий наугад пошел направо. Коня не потерял, за неимением такового, головы тоже не сложил, а оказался в уютной, чистенькой кухоньке, оборудованной по последнему слову: современной газовой плитой с автоматическим воспламенением, вычурной жестяной вытяжкой над ней, гудящим мерно в углу «бошевским» холодильником и превосходным многосекционным гарнитуром с двухкамерной мойкой уж точно не отечественного производства. В кухне было пусто.

На выбор теперь оставались две двери — прямо и налево, инженеру опять предстояло определяться в направлении. Повымерли они здесь, что ли! Неужто не слышат, что в доме чужой. Ладно, больная жена, но Большой Крыс не зря ли претендует на абсолютный слух. Олух этакий. По счастью, ситуация разрешилась сама собой — из дверей, которые прямо, послышался гнусавый напев о цветах запоздалых, и Яромир вздохнул с облегчением.

Яромир вошел, предварительно постучав, однако не дожидаясь ответного приглашения, и очутился в средних размеров гостиной комнате, чем-то напомнившей ему тут же зоны отдыха советских гостиниц из разряда обкомовских закрытых. Внушительная пальма в пирамидальной деревянной кадке, разностильные диваны, один кожаный для посиделок, другой с велюровым покрытием, чтобы прилечь. Паркет хороший, дубовый, уложенный «палубой», — в цвет ему посередине обширный журнальный стол с газетами и кассетами «аудио», — по стенам финские обои, неброские и мелкого рисунка. Возле окошка на треноге древний телевизор «Горизонт», еще черно-белый, хотя к чему в городе Дорог цветной? Когда одна программа в жанре документального кино. Зато ковер хорош, на всю комнату от края до края, приятно нежный, видимо китайский шелковый, фисташково-розовых тонов, богатый, хотя и не совсем уместный в подобной гостиной.

Эдмунд Натанович поднялся навстречу ему с дивана, который для посиделок. До прихода гостя неугомонный трудяга завклубом что-то этакое мастерил, вокруг него на ковре и на подушках валялись обрывки бумаги, ножницы, цветные карандаши, какая-то развернутая на иллюстрации книга, да еще плохо закрытая и внушавшая опасения баночка с клеем БФ.

— Занимаюсь, изволите видеть, моделированием, — разъяснил инженеру его недоумение Лубянков. — Макет Иерусалимского Храма до разрушения оного императором Титом Флавием. В дополнение коллекции. У меня уж имеется «золотой дворец» Нерона, пагода Будды на горе Линшань, последние, разумеется, по предполагаемым описаниям. Еще намереваюсь реконструировать в картоне обитель шумерского бога Мардука, а также тайные алтари из утопшей Атлантиды.

Говоря все это, Большой Крыс увлек инженера в угол комнаты, к массивному, наглухо закрытому краснодеревному шкафу, по количеству дверок и замков явно не платяному. И подкрепил свои слова демонстрацией. На одной из внутренних полок действительно стояли уродливые и кособокие произведения архитектурного рукоделия Эдмунда Натановича, мало чем напоминающие не то чтобы храмы и дворцы, а хотя бы отдаленно строения. Зато в избытке отделанные золотой шуршащей фольгой, отчего затейливые макеты были подобны вскрытым сочным ульям диких древесных пчел, или же походили на гигантский тюрбан спятившего от гордыни турецкого султана. Макеты пришлось похвалить. Из вежливости и вообще, ради экономии полезного времени.

Заговор прошел мирно и без запинки. Дворника Мефодия решено было нейтрализовать по-простому, не мудрствуя лукаво, то есть банально напоить в «Мухах».

— Лука Раблезианович после своевременной и публичной критики ходит, что лиска, глядит низко, — в рифму произнес Эдмунд Натанович, заодно как бы намекая на положительную сторону газетной карикатуры за авторством самого инженера. — Ему и поручим. Тем более, он сам просился в конферансье. Вреда не будет, уж поверьте моему опыту. Главное, что от вас требуется, это в нужный момент увлечь клиента в заведение.

— Да, нравственная жертва в этом отношении необходима. Но хорошо ли выйдет, ежели я, критиковавший ранее, а не кто-то другой, возьмет и толкнет Мефодия на безобразия? — все же усомнился Яромир, памятуя и о собственной доброй репутации.

— Вам как раз с рук и сойдет. К тому же поить требуется на совесть, до забвения ума и метлы. Я отвлекаю Кирюшку на бесплатную контрамарку, а вы заманиваете его начальника непосредственно к Луке Раблезиановичу, — огласил окончательный план диверсионных действий Большой Крыс. — И умоляю, не мучайтесь сомнением! Вспомните, что уже однажды было. Вы же не хотите, чтобы подобное свершилось еще раз, да к тому же на вашем дебюте?

Этого Яромир не хотел. В памяти еще свежи были воспоминания и об исполнении канкана в валенках под матерные частушки, и о попытке снять прямо на сцене штаны, дабы показать честному народу, куда положено целовать трудящихся дворников.

Когда все необходимые решения были приняты и одобрены, инженеру вроде и следовало откланяться, но он медлил, и не случайно. А как же надежды на бутерброды и посиделки? К тому же не терпелось Яромиру задать ряд вопросов Большому Крысу, как представителю универсально-производной части населения города Дорог. Ни на секунду отчего-то инженер не усомнился, что гражданин заведующий Лубянков ни в коем случае человеком являться не может. Но вот идентифицировать его принадлежность, в смысле, какую именно категорию бытия представлял собой музыкальный Эдмунд Натанович, у инженера самостоятельно никак не выходило. Хотя и чувствовал он, будто бы близок к ответу. Однако начинать следовало издалека.

— Со вчерашнего вечера полноценного питания не получал, — вздохнул Яромир, переходя ради удобства общения с завклубом на казенно выраженный язык. — Загуляла где-то моя Нюшка. Вернется, получит взыскание.

Эдмунд Натанович, несколько смутившись, сразу подхватился с дивана:

— Ох, как нехорошо и неправильно! Гость в дом, а в доме Содом! Вы простите меня, тоже с утра в хлопотах. Сейчас же извольте откушать со мной. — Тут заведующий смутился еще более прежнего. — Обширного меню предложить не могу, моя половина имеет недостаток по здоровью, поэтому хозяйство, как вы понимаете, веду я отчасти и холостяцкое. Но простая и сытная еда никому не вредила. Пожалуйте в кухонное помещение. Вместе и соорудим обедец-то. — Большой Крыс вдруг радостно потер руки, видно, принятие пищи в компании редко выпадало на его долю и составляло определенный предмет развлечения и отрешения от каждодневной серости его бытия подле хворой жены.

В качестве простой и сытной еды на стол, при совместных усилиях двух не блещущих кулинарными талантами мужчин, были водружены: щербатая тарелка с двумя сортами сыра — голландский «маасдам» и «особый» производства вологодского молочного комбината, — крупно нарубленный рассыпчатый серый хлеб на доске, вчерашний, но еще не успевший зачерстветь, затем глиняная пиала с засахарившимся медом, и в газете — кольцо задубевшей «одесской» колбасы, которую нарезать не удалось, и оттого решено было попросту ломать в меру надобности на куски. В дополнение, в виде горячего, вскипятили чайник для принятия внутрь растворимого какао «Золотой ярлык». А более в дому Эдмунда Натановича не сыскалось ничего.

Когда первый, зверский, аппетит был удовлетворен, а жидкий какао и засохшая зубодробительная колбаса вкупе с перестарком-медом устали казаться Яромиру приятными на вкус, наступило время для неспешного разговора. До генеральной репетиции в «Ротонде» оставалось еще полчаса, и Яромир думал вполне уложиться в этот достаточный по продолжительности срок.

— Эдмунд Натанович, заранее приношу извинения в плане моей любознательности, — тактично приступил к интересующему его делу инженер, — но снизойдите до разрешения одного затруднения.

— Я весь внимание и к вашим услугам, — охотно откликнулся Большой Крыс, хотя и невнятно произнося слова — виновной была все та же дурацкая колбаса, до отказа заполнившая непрожеванной массой рот бедняги заведующего.

— Вы наверняка уже в курсе вчерашнего события, то есть о моем, можно сказать, историческом походе к редактору Месопотамскому, — начал осторожно Яромир, но закончить не успел.

Эдмунд Натанович с энтузиазмом замахал на него свободной левой рукой, ибо правой как раз изымал при содействии ножа остатки каверзной колбасы, застрявшей в дальнем коренном зубе.

— Не продолжайте, я вас понял… Уф! — Последнее относилось к побежденному колбасному куску, а вовсе не к собеседнику. — Что же, вы, очевидно, хотите знать, кто я такой, заведующий местным клубом Лубянков? Угадал? — Эдмунд Натанович улыбнулся вполне доброжелательно и подмигнул. — У нас, слава богу, от общественности тайн нет. Не то что у некоторых других. — В чей адрес послано было последнее замечание, нетрудным вышло бы догадаться.

— Хотелось бы, да. Из первых рук, — не стал спорить Яромир, тем более что предположение завклубом Лубянкова на его счет являлось безусловно правдивым.

— Правильно, молодой человек. То есть, я хотел сказать, господин сторож. Но позвольте и встречное любопытство. А как вы сами думаете на мой счет? — Кажется, Эмунду Натановичу разговор их представлялся милым и развлекательным занятием, завклубом улыбался хитро и как бы подначивал на домыслы и разнообразные версии своего визави.

— В том-то и дело, что ничего путного я не думаю. Но в уме моем блуждают ассоциации, которые никак не выйдут наружу… Должность ваша странная. Аккордеон, песни, разнообразный репертуар. Вот и Еврипида ставите. А до этого давали в клубе непристойного «Прямодушного». И за женой ходите, как за дитем, без всяких приключений на стороне. У меня в голове не укладывается.

— Это оттого, господин вы мой сторож, что не с того конца изволили начать. А без основания любой вывод стоит не больше сей колбасы. — Эдмунд Натанович ткнул пальцем в измочаленный зубами жалкий остаток. — Предлагаю вам отталкиваться от предметного наименования. Фамилия моя неужто не наводит вас на размышления?

— Фамилия хорошая, такая старорусская. Лубяная избушка, лукошко… Постойте, постойте, — одумался вдруг инженер и замер с открытым ртом. Впрочем, ненадолго. — Вы намекаете на название некоей московской площади, печально известной с новых времен?

— Отчего же намекаю? Прямо говорю. Не скрою, имею отношение к представительству данной организации, но не вполне, — важно произнес завклубом и как-то даже подбоченился. — Не пугайтесь прежде времени. Да и после не стоит. Видите ли, все дело в том…

И Эдмунд Натанович, шмыгая длинным костлявым носом, поведал Яромиру замысловатую и скачкообразную цепь собственных перерождений и преобразований. Еще с той поры, когда он появился на свет во времена «Русской правды», первого свода судебных уложений молодого киевского государства, пришлось ему претерпеть немало мытарств и уродливых перегибов в своей сущности, как и сменить не одно имя и местожительство, пока не укоренился он и не успокоился относительно в городе Дорог. Период Тайной канцелярии и Петровская реформа, опричнина и диктатура пролетариата, все это наложило на Эдмунда Натановича свой неизгладимый отпечаток. В последнее время хоть аккордеоном душу тешил, а каково было во времена балалаек и топорно сработанных гуслей? К роялю и скрипичным инструментам, к сожалению, завклубом никогда способен не был и тяги к ним не ощущал. Зато ныне состоит при интересном деле.

— Так что я, молодой господин сторож, в своем роде представляю как бы установленный для данного общественного, сознательного формирования, его государственный порядок. Но это им там хорошо, в Штандартах Радуги или во Франклиновой Эмпирее. А у нас не то. Известно, в России нет закона, есть столб, а на столбе корона. — Большой Крыс вздохнул, однако без сожалений, а как бы для проформы. — Вот и вышло, ни то ни се. А навроде гибрида. С одной стороны — нормативные уложения, с другой — упомянутая мной организация. Не выкристаллизовалось отдельно в умах, если так доходчивей. Все же вместе взятое это суть я — ваш покорный слуга. Можно, конечно, сказать, что особа Эдмунда Натановича Лубянкова тот самый закон и есть, но не в чистом виде, а уж как получилось. Впрочем, я не жалуюсь. Ни в коем случае.

Состояние ошеломления у инженера постепенно проходило, зато чем долее говорил Эдмунд Натанович исповедальный свой речитатив, тем слабее соображал Яромир о сути происходящего, а под конец и вовсе в голове образовалась натуральнейшая каша из нелепостей и сожалений. Стало быть, вот каким рисуется в его родной стране закон. Бог с ней, с демократией, но пока в умах, передовых и не слишком, реет знак равенства между монументальным сооружением на Лубянской площади и порядкоуложением в государстве, даже и о намеке на прогрессивную социализацию не стоит вести речь. А может, и слава тому же Богу, что не стоит. Яромиру нежданно пришел на память вчерашний разговор с прохиндеем Доктором о государственном мироустроении. В воображении вдруг явились ему картины безликой людской череды, однообразной и равно убедненной в правах. Все по-божески, и вовсе как-то не по-человечески. Может, и вправду, в катаклизмах и есть жизнь? Суровая, обидная, кроваво-несправедливая, но истинная жизнь? Чтобы окончательно не завял человек, в офисной конторе со всеми гарантированными страховками средненького клерка, или в белых, выстроенных, будто солдатики по ранжиру, модных особнячках вдоль вымытых шампунем улиц, или в механических, компьютерами управляемых цехах, где строгость сознания определяется очередностью нажимаемых кнопок. Да и в самих коммуникативных технологиях, в выхолощенном пространстве чистеньких экранов с надуманно приятной реальностью, не имеющей никакого отношения к бытию.

Кто, в конце концов, сказал, что для счастья человек безусловно должен быть сытым и умытым и не бояться завтрашнего дня? Что счастье — это непременно помереть в благоустроенном хосписе с улыбчивыми, полнокровными сестрами и бездушно серьезными врачевателями? Кто сказал, что счастье человека — это закон, не имеющий души, доброй или злой, все равно? Что жить по букве — это правильно, а жить по сущности этой самой жизни — порок и тирания? Ведь что получается. Долой стариков и больных! О них побеспокоится пенсионная программа. Долой сострадание! Всех нищих соберут в уютные работные дома или в благотворительные приюты призрения. Долой подросших детишек из отчих домов! Об их образовании позаботится бюджет, на смехотворной кредитной основе. Долой лишнюю заботу мужа о жене и жены о муже! Читай брачный контракт и будь счастлив, честно выполняя его условия! Долой долг солдата и гражданина! Пускай за край родной платят кровью авантюристы и наемники, а послушный обыватель отчислит двенадцать грошей на военный налог. Долой, долой, долой!

Поменьше самостоятельных хлопот и забот, если можно откупиться по закону. Но если убрать от человека страх внезапной смерти и страх неустроенной жизни, что же останется наяву? Царство Божие на земле, которого он не заслужил, ибо перестал быть милосердным и сострадающим, безжалостным и подлым, героическим и бесстрашным, убогим и трусливым, любящим и жертвенным, корыстным и беспутным. И нужен ли станет Господу ТАКОЙ человек? Серое клише на сером же фоне не умеющих даже платить злом за добро, потому что не понимающих, как это сделать, а приносящих все те же двенадцать грошей за все на свете по мудрому, рукописному закону.

— Что это вы накрепко задумались? — опасливо прервал размышления инженера завклубом Лубянков. — Понимаю, я вас смутил.

— Еще как, дорогой Эдмунд Натанович, еще как! — несколько развязано воскликнул Яромир и вдруг в порыве безотчетного фамильярного свинства поднялся и с явным куражом поцеловал изумленного клубного заведующего в самую макушку. — Смущайте дальше, пожалуйста! Только вы будьте!

— Куда я денусь. — Польщенный, Большой Крыс нарочно уперся взглядом в стол. Но как-то после помрачнел, худое лицо его, нездоровой смуглой желтизны, вытянулось еще больше. — Я догадываюсь, кажется, о чем вы думаете. Это мое свойство, как и любой иной универсалии, — ловить и отражать человеческие мысли. Но вы не все знаете.

— Так откройте мне полноту картины, — несколько в шутку предложил Яромир, намекая на возможность продолжения откровений.

Эдмунд Натанович задумался. Посмотрел сначала отчужденным взором на изгрызенную колбасу, потом за окошко через улицу и, наконец, в потолок.

— Что же, как вам будет угодно. Но предупреждаю, любое открытие меняет внутренний мир в безвозвратную сторону. Так не лучше ли вам остаться с чем есть?

— О да, Соломонова мудрость: «кто умножает знание, тот умножает скорбь». Ничего, как-нибудь переживу? — успокоил заботливый порыв Лубянкова инженер.

— Переживете, безусловно. Но не захотите ли в свою очередь закричать «Долой!»? — как бы процитировал завклубом собственные мысли Яромира.

— Не беспокойтесь, это вряд ли. — Яромир усмехнулся, хотя и сделалось ему отчасти тревожно в ожидании. — Я вас слушаю.

— А я ничего пока говорить не собирался. Сначала извольте пожаловать за мной, господин заводской сторож, — официально пригласил Эдмунд Натанович своего гостя, встал и направился прочь из кухни. — Только держитесь возле меня, совсем поблизости, — предупредил он на неизвестный пока случай.

Они подошли к третьей двери, последней, которая налево. Лубянков осторожно повернул округлую ручку, петли предупреждающе или предательски — это пока было неизвестно — взвизгнули, из образовавшегося зазора выскользнул наружу глухой и скрипуче-протяжный женский голос:

— Муня, это ты? — И далее, кажется, последовал болезненный всхлип.

— Я, милая, я. Не беспокойся заранее, но со мной один товарищ из клубной самодеятельности, начинающий актер. Пришел справиться о твоем здоровье и отдать, так сказать, визит вежливости. С твоего позволения, мы войдем?

Все это время, пока Эдмунд Натанович произносил свою «входную» реплику, оба они, и завклубом, и Яромир, продолжали стоять возле приоткрытой двери, не предпринимая никаких самовольных попыток проникнуть внутрь.

— Хорош-о-о, — с раскатистым вздохом разрешил голос, — только ненадолго.

— Что ты, милая! Мы на одну секундочку. Товарищ поздоровается, скажет несколько ободряющих слов и сразу же уйдет. А я, милая, дам тебе снотворное, чтобы ты могла сладко спать до ужина, — пообещал Эдмунд Натанович с порога.

Яромир вошел следом в семейную спальню. Душная, лишенная простора, комната, сильно заставленная разнообразной и неподходящей друг к другу мебелью. Этажерка, тумбочка, массивное трюмо, круглый приземистый столик, еще одна тумбочка с чередой лекарственных пузырьков на полке, торшер на три плафона, переносной красный телевизор на подставке, пара мягких стульев, пуфик, танкетка с небрежно брошенным поверх шерстяным пледом. И в апогее всего — обширная двуспальная кровать (ореховое дерево, покрытое лаком), напоминающая броненосец, опасливо пробирающийся по Суэцкому каналу среди нарядных крошечных пакетботов.

В спальне висел дымчатый полумрак, неясность и скудость освещению придавали задернутые наполовину густо-фиолетовые шторы, тяжелые бархатные складки, копившие ничем не истребимую пыль, печально покачивались на воздушной волне, влившейся в комнату следом за пришельцами.

— Вот, милая, познакомься, наш заводской сторож, а по совместительству нынче исполнитель роли царя Адмета в моей постановке, я тебе рассказывал, помнишь? — нежным, вкрадчивым голосом, словно поворачивая на языке бесценный бриллиант и опасаясь проглотить, представил Эдмунд Натанович гостя.

— Меня зовут Яромир, просто, без отчества. — Инженер в знак почтения к хозяйке дома, пусть и болящей рассудком, склонил учтиво голову.

Одновременно и украдкой он старался рассмотреть женщину, лежавшую под оранжевым стеганым одеялом среди пышных и разноразмерных подушек в огромной кровати. На тяжелобольную она не слишком была похожа, хотя и до здоровья ей казалось куда как далеко. И дело заключалось вовсе не в виде внешне-телесном, хозяйка дома не производила впечатления изнуренной худобой страдалицы, напротив, некая переполненность силой и соками жизни наблюдалась во всех ее движениях, даже излишняя тревожная резкость присутствовала в них. Яромир подумал бы, пожалуй, что госпожу Лубянкову удерживает в постели ее собственная прихоть и притворство, если бы не поймал случайно прямой взгляд ее горящих иссиня-черных глаз. И в то же время не посмел бы он отрицать — во всем облике этой женщины, несмотря на безумно скользящий взор, читалось несомненное благородство черт, правильных и резких, что особенно вступало в диссонанс с неустойчивым ее душевным состоянием. До сей поры инженеру ни разу в его жизни, которую он довел уж до середины, не приходилось в реальности сталкиваться с людьми душевнобольными или хотя бы отчасти находившимися в умственном расстройстве. Но сейчас, как бы то ни произошло, он мог с уверенностью определить — жена гостеприимного Эдмунда Натановича не в себе. Причем настолько, что «в себе» скорее всего никогда и не будет.

— Белла Георгиевна, — в свою очередь представилась женщина, приподнявшись рывком над подушками, жеманным жестом протянула Яромиру руку для поцелуя.

Инженер ткнулся губами в перстень с рубиновым камнем на ее среднем пальце, будто рыцарь у постели дамы сердца, только у дамы при этом было такое неприятно плотоядное выражение лица, что растерянному визитеру стало совсем уж не в своей тарелке. «Буйная», — подумал он про себя и поспешил отступить, как был в полупоклоне, на шаг назад от кровати. Нехороший страх, зародившийся под ложечкой, неуклонно подползал к самому горлу инженера, ему даже показалась на миг, что безумная женщина тигрицей в любую минуту может кинуться на него. Хорошо еще, Эдмунд Натанович стоял рядом и зорко наблюдал за всей сценой знакомства. Но вдруг жена его взмахнула целованной ручкой перед лицом Яромира, откинула голову назад — по подушке рассыпались черные с серебром волосы — и дико, будто ржущая кобылица, захохотала, опалив пространство вокруг себя безумным огнем невидящих глаз.

Не помня как, но Яромир очутился опять в коридоре, на знакомом ему высоком табурете, и подле него со стаканом воды хлопотал Эдмунд Натанович.

— Выпейте непременно, не из-под крана, я открыл для вас бутылку с газировкой, — уговаривал Большой Крыс инженера и одновременно махал на него носовым платочком. — Возьмите стакан, а я сбегаю пока и дам Беллочке снотворное.

Яромир вялым жестом принял из его рук посуду, машинально отпил глоток воды, потом еще и еще, затем залпом выдул пузырящуюся жидкость до дна. Он ничего не думал об увиденном в спальной комнате, да и не хотел, так было ему страшно. Хотя конкретный предмет этих своих страхов Яромир обозначить не мог. Вряд ли ненормальная жена Лубянкова бросилась бы преследовать его по дому, да и вообще инженеру ровным счетом ничегошеньки не угрожало. Ни косвенно, ни непосредственно. Но сам грозный, безумствующий смех стоял в его ушах, как будто продолжал свой полет, и звуки его не рассеивались, а наоборот, возвращались эхом вновь и вновь, и Яромир тоже становился одержимым ими. Пришлось взяться за голову и заткнуть обеими ладонями посильнее уши, но это помогло мало, смех, словно оказавшись в ловушке, преобразился теперь в некоторое болезненное ощущение, которое происходит от резкого перехода в звенящую тишину.

Хорошо, что вскоре возвратился Эдмунд Натанович. Он увел затосковавшего было на табурете инженера в соседнюю кухню, усадил поудобнее, налил заботливо остатки холодного какао.

— Как вы теперь понимаете, это и есть моя пара на веки вечные. По крайней мере, на очень длительное время, — сообщил ему Большой Крыс, однако без всякой патетической надорванности. — Вы только не подумайте худого. Беллочку я сильно люблю и еще больше жалею. Видите ли, если бы нездоровье ее было следствием умышленной порочности или ошибок, допущенных в далекой молодости! Но нет. Беллочка ни в чем абсолютно не виновата. Такой уж родилась она на свет.

— Месопотамский предупреждал меня о чем-то в этом же роде. Универсалии не причины несчастий, они лишь отражение и следствие. Но может, со временем человек одумается и представит совместно в разуме своем нечто благое и хорошее, и ваша жена поправится, и вам не придется мучиться из-за нее? — произнес какие мог слова утешения Яромир.

— Беллочка не поправится. А если человечество станет лучше, по вашему предположению, то она попросту умрет. Но оно не станет, в этом смысле уж точно, уверяю вас. Ибо сущность моей бедной жены лежит гораздо глубже, чем в обычном отражении общественного разума. Она идет от самой природы человека, изменить которую можно единственно насильственным способом извне. — Эдмунд Натанович вовсе не жаловался, а будто бы читал инженеру скучную проповедь по давно опостылевшему поводу. — Вы неужели не догадались даже теперь, какое именно понятие представляет здешнее бытие моей жены?

— Возможно, милосердие? — ляпнул Яромир из лучших побуждений и сразу же понял, что ляпнул, не подумав, зря. Разве милосердие пугает до такой степени, чтобы визитер, не помня себя, улепетывал прочь из спальни болящей дамы?

— М-да, — замялся от неудобства Эдмунд Натанович, видимо, Яромир своим недалеким выводом заметно усложнил ему задачу откровения. — Беда только, что законы с милосердием под руку не ходят. А вот она — всегда верная спутница.

— Да кто она? — теперь чуть не плача спросил инженер.

— Именований у нее много, какие поблагородней, какие и через проклятие, все зависит от времени. Были ведь и у моей Беллочки относительно благополучные годы, но очень недолго. — Большой Крыс вертел в руке пустую кружку, будто о чем-то вспоминая. — Так вот. Если говорить коротко: ВОЙНА.

Яромир изумился на какой-то миг, но тут же и укорил себя за недогадливость. С иной стороны, кому охота загадывать о ТАКОЙ сущности? Для инженера слово это относилось скорее к проклятиям, какого бы рода оно ни было. Хоть за отечество, хоть за пролетариев всех стран, а слово это нехорошее. И уж тем более верно судил Большой Крыс, из природы человека его не вытравишь, даже если выстроить всех разом в одну шеренгу и лупцевать дубиной по головам. И спекуляции на нем самые страшные оттого, что все без исключений самоубийственные. Беллу Георгиевну тоже выходило инженеру жаль. Надо же уродиться на свет в безумном облике, а иного и быть не могло, и выздоровление здесь невозможно: или жить без разума, или умереть. Жуткая дилемма.

— «Ротонду» пора открывать, — тактично прервал Большой Крыс переживание Яромиром неосязаемых очередных откровений. — Генеральная репетиция штука наисерьезнейшая. Уж вы соберитесь с силами, роль хорошая — обидно выйдет, коли провалитесь. О Беллочке моей довольно вам беспокоиться. Все равно, ничего тут поделать нельзя. А если ничего поделать нельзя, то пропустите мимо себя и забудьте, как не было, — искренне посоветовал Яромиру завклубом Лубянков.

За расшитым блестками суконным занавесом гудел набитый битком зал. Яромир, в полном гриме и в костюме — подвязанная рыжая борода, того же цвета лохматый поролоновый парик, деревянные котурны, надетые на белые с резинкой «чешки», хламида из негнущейся синтетической парчи, да на боку кухонный нож, выкрашенный блестящей эмалевой краской, призванный изображать драгоценный кинжал, — выглянул в специально прорезанный для наблюдения «глазок». Инженер заметно волновался, да и как иначе, сегодня впервые выходил он на сцену, если, само собой, не считать детсадовского исполнения роли мальчика-с-пальчика и участия в сводном школьном хоре. Поджилки тряслись, ладони потели, текст полностью улетучился из головы — даром с Хануманом неделю зубрили ночи напролет. Одно спасение, усердный Лука Раблезианович уже занимал место в суфлерской будке, осанисто крякал, раскладывал поудобнее листы с пьесой согласно порядку действия.

С дворником Мефодием тоже все обошлось, нынче бузотер валялся в стельку пьяным в теплой подсобке распивочной «Мухи дохнут!», на всякий случай Яромир подле его особы поставил еще полную чекушку и тарелку с вареной колбасой, вдруг неугомонный проснется. Помощник его Кирюшка гордо восседал в первом ряду на приставном стуле, Яромир хорошо видел его курносую, веснушчатую мордашку в «глазок». На Кирюшку можно было в любом случае рассчитывать, за бесплатную контрамарку славный парнишка готов кричать «Браво!» любому статисту у задника, а не то что начинающему исполнителю одной из главных ролей.

Тут Яромира окликнули. Симпатичная кудрявая девушка Марина, эта уж точно из человеческих, нормально рожденных от папы и мамы существ, парикмахерша из «Болеро», к слову сказать, замечательный мужской мастер. Невесть как заехала Марина в город Дорог, по ее собственному утверждению, спешила к жениху в Глуховск, в военный гарнизон, но так и не добралась ни до жениха, ни до гарнизона, а нечаянно ошиблась в выборе направления, увидала вывеску на парикмахерской, дескать, требуется, — и вот результат, второй год уж здесь, сегодня играет царицу Алкесту. Досужие языки утверждали, будто бы собирается Марина замуж за директора «Продмага № 44» Фиму Степанчикова, вот он, стоит тут же, в костюме героя Геракла: вызолоченные фанерные латы, офицерские высокие сапоги, перевитые разноцветными веревочками, на голове шлем из папье-маше с петушиным гребнем.

Фима был единственный в городе достопримечательный человек, попавший на свою должность по областному назначению. «Продмаг № 44», открытый бог весть по какому капризу еще в хрущевские времена, а после долго стоявший заброшенным, внезапно вдруг всплыл на балансе губернских ведомостей как живая государственная собственность, полностью забытая за давностью лет. Дураков ехать в заштатный город Дорог в области не нашлось, сыскался один Фима. Ему и поручили назначение. Исправно каждый месяц Степанчиков отправлял почтой в торговое управление скудную выручку и налоговый отчет, который, кажется, в области даже и не открывали, тем дело обычно и заканчивалось. Ни тебе обязательных ревизий, ни тебе внеплановых проверок.

У Фимы Степанчикова сложилось даже такое впечатление, будто бы про него и его «Продмаг № 44» в области опять исправно позабыли, и вздумай Фима и вовсе замотать выручку и отчет, мало кого сие обстоятельство привело бы в беспокойство. Таковы уж были особенности города Дорог — пропадать с глаз долой и из зоны начальственного внимания. Теперь Фима торговал фасованным печеньем и развесной халвой, колбасами — куском и в нарезку, молочными сосисками и лицензионным стиральным порошком, в общем, превратил свой «Продмаг № 44» в стандартный супермаркет низкого пошиба, да в придачу спекулировал на вывоз картофелем и разнообразными овощами, скупленными у местного населения с огородов. Еще бы, по вечной осени у горожан не переводились тыквы и кабачки, белая, упругая, без единого изъяна картошка, поздние помидоры в теплицах, при том, что никто и не думал высаживать рассаду, да и не было весны, а на огородах росло как-то все само, будто по щучьему велению. В общем, все это отступление рассказано по случаю, чтобы дать понять — Фима Степанчиков слыл человеком обстоятельным, по городским меркам сильно зажиточным, и с ним парикмахерша Марина никак бы не прогадала. Где гарнизонный прапорщик, пусть и старший, а где оборотистый заведующий «Продмагом № 44»!

Однако пора было начинать. Эдмунд Натанович в третий и в последний раз затряс звонким медным колокольчиком, подавая сигнал к атаке на зрителя, и поспешно убежал занимать свое место подле аккордеона на предмет музыкального сопровождения пролога. Занавес рывком поднялся.

На протяжении всего лицедейства Яромир старался, как мог. Одним ухом ловил подсказки от суфлера, другим — реплики сценических партнеров, несколько раз хватался и за кухонный нож, изображая страдания отца семейства, будто бы намеревавшегося убить себя, хотя по плану пьесы этого напротив никак не полагалось. Но раз уж нож оказался ему придан, не годилось, чтобы все действие холодное оружие провисело просто так. Собственно царь как персонаж не был Яромиру приятен. Корыстная мелкая душонка, спрятавшаяся за бабью юбку, ему, видите ли, о пропитании деток заботиться надо! А ни в чем не повинная женщина, то бишь царица, должна за него отдуваться и спускаться в обитель мертвых вместо трусливого муженька. Хорошо, еще герой Геракл мимоходом подвернулся, заборол бога смерти Танатоса, освободил несчастную Алкесту. Так этот Адмет хоть бы ему копейку какую паршивую дал или, к примеру, коня подарил. Как же, пообещал дружбу на веки вечные, и то много не прогадал, герой отправлялся на очередной подвиг, а вернется живой или нет, еще вопрос. В общем, царь Адмет никак Яромиру не нравился.

Как раз мимо инженера, ожидавшего за кулисой финальной картины, пронесся со сцены побежденный демонический купидон Костик, он же бог Танатос, в черной шелковой накидке с намалеванным поверх белым человеческим скелетом. Костик зашипел, замахал на партнера обеими руками, мол, не стой на дороге — твой заключительный выход, и нечего на пустом месте раздумывать.

Пришлось выходить, как говорится, на морально-волевых, от перевозбуждения случилось расстройство в эмоциях, ко всему прочему Яромир страшно опасался — а как не станут хлопать в конце? Но напрасно он расстраивался заранее. Хлопали, дай бог каждому: застрельщиком, посреди первого ряда, плюхал ладошкой о ладошку сам мэр Волгодонский, отчего-то выкрикивая с традиционным рефреном не имеющее отношения к действу загадочное слово «Упряжь, упряжь!». Яромир потом только разобрал, вовсе никакая не упряжь, а «ву руж», на французском языке после совокупления оного с нижегородским, вдобавок с плохим произношением и скороговоркой. Очевидно, в качестве изящного комплимента Ахмет Меркулович имел в виду вовсе не «руж», что означало красный, а скорее прекрасный, тогда следовало ему кричать «шарман», чтобы получился хоть какой смысл. Но Яромиру, несмотря ни на что, было приятно.

Домой инженер явился за полночь, на выяснение отношений с блядовавшей Нюшкой у него не осталось ни сил, ни желания, да и какой в подобном выяснении смысл? С другой стороны поглядеть, что и каким образом ни делается — оно к лучшему. Следующий день, вплоть до рабочих часов, Яромир намеревался потратить в усердии на раздумья и добросовестное осмысление всего услышанного за последние двое суток, и если получится, то и придать собственное значение произошедшим с ним событиям.

Поутру, получив свой завтрак и в придачу бездну заискивающих тщетно-нежных взглядов от негодницы Нюшки, снова нацепившей на свою безнравственную особу перья марабу, поверх велюрового капота тошнотворного цвета насыщенно разведенной марганцовки. Ну и черт бы с ней! Покончив с киселем, Яромир повелел себя не беспокоить, давая ясно понять, что все еще дуется, и дуться намерен долго, с тем и ушел в свою комнату. Лег на кровать поверх кружевного покрывала, телевизор, однако, включать не стал. При одном только мысленном упоминании любых военных действий у него начиналась теперь великая чесотка. Стало быть, голубой экран на неопределенный срок отпадал. Но к раздумьям требовался непременно фон, просто глядеть в потолок на неуместно-дворцовую люстру инженера удручало. Пришлось встать с кровати и подойти на разведку к окошку, но и там ничего путного узреть не довелось — хряк Мавритан чесался о развесистую грушу, надрывно хрюкал и харкал, чем наводил на размышления, обратные благочестивым. Осатаневший от непонимания окружающего его мира, инженер, ругаясь, выскочил на двор, едва Лисичка-Нюшка успела накинуть ему на плечи дождевик, но как был он в домашних войлочных тапочках, так и остался. Впрочем, пока, в первом порыве раздражения, это не ощущалось неудобством.

У боковой межи, где каменный забор переходил в жиденькое ограждение едва по пояс, на своем участке копался с ржавыми кусками проволоки почтмейстер Митя. Для установления равновесия чувств Яромир подошел к соседу насколько мог ближе и завел необязательный разговор через разделявшую их преграду.

— Хороши вы были вчера в клубе, — похвалил его словно невзначай Митя. — Эмоционально играли, симпатично.

— Куда там, играл! Переигрывал! — честно признался ему Яромир. — Один нож чего стоил. Какого лешего вообще его привесили? Руки, знаете ли, так и горели, чуть что, уж и хвать! А дальше с сим импровизированным кинжалом надо же было что-то делать? Вы меня понимаете? Наверное, и самому доводилось представлять в клубе у Эдмунда Натановича?

— Боже сохрани! — открестился, как от чумы, Ермолаев-Белецкий, из испуга подобного предположения чуть не выронил проволоку. — Но я вас понимаю.

— А что это вы такое ладите? — поинтересовался Яромир, как бы мимоходом.

— Да вот, хочу натянуть до этого столба, — Митя указал жестом на качавшийся рядом криво вкопанный шест, явно кусок от старой бамбуковой удочки. Называть жалкий обломок столбом было с его стороны явным преувеличением, — чтобы сушить крапивные листы.

— Чтобы сушить что? — на всякий случай переспросил Яромир, полагая, будто ослышался.

— Крапивные листы, — миролюбиво, но и настойчиво повторил Ермолаев-Белецкий, указал изящным пухлым пальцем себе под ноги. Там в действительности покоилась небольшая горка жухлых и грязных растений, весьма возможно, что и крапива. — Для похудания и от радикулита припарки. Рекомендую, весьма целебная вещь. — Ермолаев-Белецкий вздохнул.

— Митя, скажите, отчего вы не женитесь? — вдруг выпалил вопиющую бестактность Яромир и тут же прикусил язык. Его ли это дело? И не такой уж близкий ему Митя друг, дабы задавать подобные вопросы. Но вот же, сорвалось.

Ермолаев-Белецкий не обратил на этическую правомочность никакого внимания, а напротив, печально вздохнул во второй раз.

— Так ведь не на ком. — Митя с сокрушением развел руками, отчего окончательно уронил проволоку, тут же свернувшуюся в нераспутываемый стальной клубок. — Да и честно признаться, толком свататься я не умею. А не толком — все безтолку, — пошутил он невесело. И тут же в свою очередь не без любопытства поинтересовался у Яромира: — А вы почему вдруг в одних тапочках на босу ногу?

— Так уж вышло. В гневе на себя. Хотел предаться размышлениям, но не случилось. Выбежал на двор в чем был. — Инженер только теперь заметил, что и вправду в одних тапочках и даже без носок.

— Позвольте вину свободно перебродить. Иначе переведете драгоценный сок напрасно, — дал ему совет Ермолаев-Белецкий, и, надо сказать, совет и впрямь был хорош. Он опять нагнулся за проволокой, завозился, но это вовсе не означало, будто бы Яромира прогоняют. Напротив, безрукий в домашнем хозяйстве Митенька таким образом частенько просил у соседа помощи.

— Дайте-ка я. — Яромир, легкий на ногу, в мах перескочил через ограду, отобрал у Ермолаева-Белецкого весь моток. — И что вы в грязи возитесь? Сушили бы у печки. У вас отличная «голландка», я же видел.

— Чадить начала, не пойму отчего, — посетовал на разбойницу-печь Митенька. — Я теперь электрообогреватель включаю. А подле него какая же сушка?

Что же, с Митеньки станется, довести хорошую вещь, хотя бы и на века сложенную «голландку», до катастрофического состояния. Яромир и спорить не захотел. Пообещал из сострадания:

— Ладно, на днях специально зайду. Посмотрю, как там и что. А с крапивой вашей затея пустая. Не высохнет она на дворе, только сгниет зазря. Слишком сыро, и дожди. Вы лучше на подоконнике сушите, — дал инженер в свою очередь благой совет. — Сейчас помогу отнести вашу кучу в дом.

— Рукавицы возьмите, она еще жжется. — Ермолаев-Белецкий вытащил из кармана и протянул инженеру черные от земли и копоти нитяные перчатки.

Крапиву снесли в сени, сложили пока в углу на газетах. Ермолаев-Белецкий глядел на кучу с тоской, будто не чаял когда от нее избавиться. Однако, за услуги, предложил Яромиру кофе или чай на выбор. Кстати сказать, выбор предстоял весьма сомнительный, ничего по-настоящему хорошего и вкусного на кухне у Митеньки не водилось, да и вообще в доме его порядку было мало. Так что и описывать для постороннего глаза не интересно. Представьте жилище малоаккуратного, полноватого холостяка из разряда моржей, добавьте творческий разброд в мозгах и непритязательность в желаниях, сложите все вместе и получите то, что наверняка уже видали не раз в общежитских комнатах «вечных студентов» или в наследственных квартирах бескорыстных служителей богемы и науки. Все же Яромир остановился на кофе. Во-первых, оно было в фирменной банке, а во-вторых, заварочный чайник у Ермолаева-Белецкого вряд ли когда отмывался достаточно тщательно.

— Что вы думаете по поводу Доктора? — спросил инженер Митеньку, когда все бытовые и хозяйственные темы оказались до дна исчерпаны. Спросил и понял, что именно гнетущие подспудные мысли о Докторе и были определяющими в его настроениях, они же и мешали с подробной реалистичностью осмыслить произошедшее за последние несколько дней.

— Я о Докторе ничего не думаю. Потому как думать о нем не за чем. — Ермолаев-Белецкий заерзал на хлипком кухонном табурете, угрожающе заскрипевшем под его весом, сказал даже и с раздражением, но не в адрес собеседника, видимо, городского почтмейстера тоже порой посещали похожие переживания о бывшем стороже. — Я к тому говорю: выбросьте из головы. Что касается обсуждаемого нами персонажа, так вот мой ответ — любит он скакать через пропасти на чужой шее. И без разумения — коли несущий его сорвется вниз, то и самому следом туда же. Не знаю, на какое авантюрное действие подбивает вас сей пилюльный фрукт, но держите ухо востро. Доктор из породы людей, достаточно редкой, слава богу, которые устраивают смертоносные каверзы по случаю, если имеют вдруг такую возможность, и у них, что называется, седалище чешется оставаться в спокойствии.

— Благодарю. Я, наверное, тоже так считаю, но у меня не выходит сказать складно вслух. Все же вы слыли некогда знаменитостью в деле писательском, да и сейчас, ежели бы захотели… — Сказано было не в виде лести, Яромир и впрямь по-хорошему завидовал чужому умению говорить красиво.

— В знаменитостях не ходил, и не собирался, а теперь вовсе никакого настроения не имею, — отрезал без лишних комментариев Митенька, но все-таки восхищение его личными талантами со стороны инженера не прошло мимо без приятности. — Что толку витийствовать с прикрасами? Ведь все одно — моему предупреждению вы не последуете. Я немного успел узнать вас и довольно хорошо знаю Доктора. Это у него врожденное свойство — ловить прицельно каждую рыбку на особый крючок. Ладно бы еще для своего интереса, так нет! Пустое занятие с бездельных рук. Я вам вот что скажу — не всякому город Дорог идет впрок. Будто клистир, одного очистит, другого вывернет наизнанку, что и мать родная не угадает, кто таков.

— А вы сами, Митя, зачем здесь? Любому дураку ясно, не на грош пятаков искали. — Раз уж зашел откровенный разговор, отчего бы и Яромиру было не воспользоваться?

— Мне здесь хорошо. И от добра иного добра не ищут. Я о материальном. — Ермолаев-Белецкий обвел широким жестом кухню, однако включая в размах как бы предположительно и дом с участком в целом. — Живу спокойно, без милостей и одолжений, и как хочу.

— Но вы же — писатель. Евграф Павлович говорил — от Бога. И дар ваш, и способность к воплощению, — произнес Яромир, будто укоряя собеседника, — а сами ерундой занимаетесь, на уездной почте.

— Писателем можно быть где угодно. Хоть бы и на Луне. Только мне это более не интересно. Не подумайте, я вовсе не зарывал талант в землю. Я лишь сменил профиль — отныне и впредь именую себя не писателем, но реконструктором. Почтовое дело тут как раз весьма кстати. Возможность свободной переписки очень важна. Естественно, не с кем попало, а с городами, подобными нашему.

— И что же вы реконструируете, если не секрет? — в замешательстве спросил Яромир. Действительно, что может реконструировать городской почтмейстер? Акведуки, магистрали, торговые центры или исторические дворцы с лужайками? Так ничего подобного в городе Дорог и в помине нет.

— Книги, конечно. А вы что подумали? — Митенька в великом комичном недоумении воззрился на соседа, будто нынче же собственными ушами воспринял речения Валаамовой ослицы.

— Говорят… в смысле Месопотамский мне открыл, будто у вас бесценная и тайная библиотека. Не из тех ли реконструкций?… — И, не дождавшись никакого ответа на вопрос, Яромир почти жалобно попросил: — Мне бы посмотреть?

— Может быть. Даже, наверное, — задумчиво сказал ему Ермолаев-Белецкий и словно в этот момент пришел в себя, одумался: — Но вы сначала с Доктором разберитесь. Библиотека моя, видите ли, такого рода, что показывать ее каждому и всякому нельзя. А чтобы стать некаждым и невсяким, нужно совершить над собой определенное духовное действие.

— Это какое же? — В воображении Яромиру отчего-то сразу представились чередой унылые попы с кадилами и наперсными крестами, еще старушки в темных платах на коленях перед алтарями. Молиться, что ли, научал его Ермолаев-Белецкий? Нет, не похоже.

— Захотеть решиться и решиться захотеть, — непонятно и странно ответил ему Митенька. Он отвлекся в сторону, на зимнюю жирную муху, бившуюся с ленивым жужжанием о мутное от грязи кухонное стекло.

Яромир понял, что пора прощаться. У него страшно замерзли ноги, все равно что босые, даже и хуже — окаянные тапочки, набравшись тяжелой влаги от земли, сулили своему владельцу грядущую простуду.

— Что же, не буду вам мешать. А насчет печки я в ближайшие дни зайду непременно, — повторил обещание Яромир и протянул соседу руку для пожатия.

Ермолаев-Белецкий сделал ответный и встречный жест, без особенного энтузиазма, будто бы гость его и тяготил, но, когда инженер уже стоял в дверях, дал понять, что нынешний разговор был делом для него не безразличным:

— Хорошо запомните. Разорение гнезда всегда начинается с тени коршуна над ним, — и отвернулся резко, как бы тем самым подчеркивая значительность сказанного и ставя решительную точку в конце поучения.

Остальная часть дня, на взгляд Яромира, прошла крайне и чудовищно бестолково. Никаким стройным размышлениям у него не получилось предаться, вовсе не оттого, что мешали или завлекали иные заботы, а только впал он словно бы в умственный ступор. Чувства жили и были в нем, свободно распространяясь волнами с резкими отливами и приливами, заставляли то метаться из комнаты во двор и обратно, то падать на кровать в трепетном изнеможении. Ему казалось, что нужно непременно нынче какое-то действие или, наоборот, не нужно. Что поворот в его судьбе уже произошел, и теперь обозначилась новая точка отсчета — идти или не идти дальше.

Разумное начало ничего не могло ему подсказать, ибо предательски ретировалось бог знает куда и не отвечало на тоскующие призывы своего хозяина. Но может, именно в разумном начале сейчас не было особенной нужды. Город Дорог приоткрыл нынче инженеру если не все, то многие свои тайны, однако ни намеком не указал, что делать с ними, и надо ли вообще делать хоть что-то.

Ничего изменить нельзя. Это говорил ему многострадальный Большой Крыс. Можно взять, да и поменять все. К такому ответу подталкивал его отставной барабанщик Доктор. Как бы ни хотелось инженеру с благоразумным умыслом позабыть вторую половину возникшего противоречия, но выбор ему предстояло совершить в любом случае. Ибо на сей раз и бездействие тоже заключало в себе определенного рода поступок, а не простого рода отступление. Еще вчера воочию довелось ему узреть худшее из человеческих безумий, и велико было испытанное потрясение, но оно прошло, хотя часть его и претерпела метаморфозу, пробудив в Яромире ту самую великую чесотку и беспокойство, унять которые можно лишь конкретным свершением, если не хватает сил перетерпеть. Вдобавок окаянный самодеятельный спектакль подбавил в клубок сомнений изрядно ядовитых змеенышей. Ладно ли выйдет, коли и он на деле уподобится коварному царю Адмету, убоявшись сойти туда, куда манил его отнюдь не долг или земная выгода, но единственно свобода той самой воли, которая сводит на «нет» козни чугунолобого рока и поворачивает поток вселенских событий из привычного русла в иную сторону. Хорошо или плохо, подобным вопросом Яромир не задавался. Ибо после разговора с почтмейстером Митей жил одним лишь чувством, представлявшим собой одновременно сверх— и предзнание: «Прежде чем посадить на трон нового Бога, ангелы Его должны восстать!» И никак иначе. Это все еще относилось к прошлому вопросу о счастье. Если оно в том, чтобы течение времени сводилось к единой равномерности, неуклонению с проложенного иными, высшими силами, пути, к бытию с максимально возможным самосохранением, с бегством от нецелесообразности любой ценой, то что же. Тогда, при всех имеющихся в наличии человеческих пороках, нынешний гомо сапиенс существует мудро, ибо вопиющая серость сделалась его самоцелью, а человечество в общем стоит на верной стезе превращения себя в огромную гладильную машину, чем дальше, тем более выносящую полезные уроки гуманного усредненного существования. Ради чего? Спрашивать бессмысленно, потому что ответ заключается в самом вопросе.

Ради самого усредненного существования с минимально неубывающей энтропией. Конечно, для множества бедолаг — это предел мечтаний, грядущее избавление от выпавших по лотерейному билету страданий, где пункт назначения лишь гарантированная сытость. И никто из них не пожелает спросить, а что они будут делать со всем этим благоденствием? Не пойдут ли безумной войной друг на дружку просто от скуки, когда это усредненное существование затопит их сердца и мозги почище фашистской отравы, и выблевать его наружу возможно станет лишь вместе с еще большей кровью. Вдруг путь из лабиринта лежит как раз в долинах против ветра, без защиты и без гарантий исхода, когда любой конец будет встречен с радостным ожиданием, даже и смерть, потому что это собственный выбор, оплаченный из собственного же кармана, и значит, единственно твой. Подобное счастье опасно и горько на вкус, но как раз оно-то и не несет в себе отравы, оттого, что исходит от самого человека, а не от посторонних небес.

Риск выходил благородным делом. Примирить Бога и Человека еще на земле, не дожидаясь прихода Царствия Небесного. Порыв Яромира был бы и прекрасен, если бы только инженер, именно в виду дезертирства разумного начала, не упускал от себя главное. Бог и Человек никогда и не состояли в ссоре, даже во время яблочного инцидента в первозданном раю, как не могли войти в эффект противоположности Творец и его создание, оттого, что второе всегда является своего рода продолжением первого, пусть и малосовершенным в своем подобии. И что идти наперекор установлению свыше — всегда действовать вопреки естественной природе. А это во все времена наказуемо. Но решение Яромиром было принято, хотя для осознанного действия ему все же требовался и некоторый толчок. Ведь далеко недостаточно изготовить даже и самый совершенный механизм. Он будет мертв до той поры, пока не сыщется к нему побудительная причина, которая запустит все его шестеренки и коленчатые валы и вдохнет жизнь в то, что до этого было лишь грудой хорошо выверенного, геометрически слаженного металла.

В смятении чувств отправился он нынешним вечером на кирпичный завод. Дорога, через огороды и приземистые теплицы, заняла у Яромира более времени, чем то было потребно обычно. Поэтому последний отрезок ему пришлось пробежать, пыхтя и отдуваясь в спешке, дабы не опоздать на служебное место.

Хануман по обыкновению ждал его в подсобке, разлегшись беспринципно на пышной перине. Царь Обезьян чесал правый бок и недовольно хмурил выступающие козырьком мохнатые снежные брови. Потом скоро щелкнул пальцами и вытянул один, указательный, в сторону Яромира, демонстрируя нечто на его кончике.

— Симекс лектулариус, — с укором произнес Хануман и, видя, что Яромир решительно не понимает его претензию, повторил уже на доступном языке: — Клоп постельный.

— Мог бы и поздороваться для начала, — проворчал инженер, досадуя, что бытовое происшествие сбивает его с настроя на возвышенную решимость. Впрочем, замечание его являло собой единственно лишь сотрясение окружающей воздушной среды подсобки, ибо затейник Хануман не здоровался из принципа никогда. — Подумаешь, клоп. Завтра канистру керосину принесу, протравлю тут все кругом, а перину, к чертовой бабушке, сожгу на дворе.

— Обидно слышать речи эти, коль нега — главное на свете. — Хануман любовно погладил край зараженной насекомыми пуховой подстилки, как бы тем самым напрочь отвергая даже мысль о ее возможном кощунственном сожжении. — Достать на всякий случай дуста — что на змею пустить мангуста. Куда разумнее тебе явить заботу о клопе.

— Ладно, только от дуста вони выйдет, не оберешься. Как бы самим не потравиться? — озабоченно прокомментировал ситуацию Яромир, жечь перину ему тоже казалось крайним и жестоким средством. — Все равно, надо будет снести ее на двор, пускай там благоухает.

На том и порешили, а Яромир приступил к первому обходу. Заленившийся Хануман от компании отмахнулся, объявив, что лучше поколдует над кофейником. Теперь в чашках будут плавать белые волосяные ошметки, но Яромир не стал отваживать приятеля от хозяйственных забот. Пускай сидит себе в тепле. Тем более, нынче имелась у Яромира одна задумка, претворение коей в жизнь он собирался осуществить, во всяком случае, без Ханумана. Безумная и опасная затея, тем не менее инженеру казалась она необходимой, ради дальнейшего определения в намерениях. Он заступил в караул с «лукавой грамотой» через плечо, чего давно уже не делал, и была у нынешнего заводского сторожа на то особенная причина. Яромир твердо решил теперь же, не откладывая вдаль, прогуляться в Панов лабиринт. Без страховки и без стороннего наблюдения. Он хотел постичь нечто важное в одиночестве и после поступить соответственно приобретенным переживаниям.

Обойдя здание кругом, сегодня наскоро и не слишком внимательно, инженер пошел на второй заход, уверенно приближаясь вплотную к репейниковому огороду. Ночь стояла полнокровно лунная, фонарь, громоздкий, электрический, на аккумуляторной батарее, вышел бы явной помехой в движении, ну и пускай его! Замешкался на мгновение возле проступившей заманчивой просеки, но усилием воли пресек лишние теперь колебания, вступил на скользкую, неведомую тропинку. И немедленно, через несколько десятков шагов, заблудился.

Инженер пошел далее наобум, куда глаза глядят, точнее станет сказать, куда позволяла узенькая, тесная от нависавших недружелюбных растений дорожка, страха он никакого не испытывал, спасительный барабан был при нем, да и тигром пока не пахло, не сверкало и не шуршало, вообще в лабиринте не ощущалось никакого живого присутствия.

Яромир успел впасть даже в немалое раздражение — неужели его поход окажется вовсе бесплодным в пытливом поисковом любопытстве, — как вдруг до слуха его донеслась тонко вьющаяся нежная мелодия, шедшая из зарослей по правую руку. Ну, наконец-то! Теперь необходимо было сыскать первый подходящий поворот в нужную сторону, и там уже — разведчики, вперед! Поворот, согласно будто бы чужому насмешливому умыслу, тут же и обозначился. Яромир пошел на звук, ожидая чего и кого угодно, ладонь его машинально легла на шероховатый бок охранительного инструмента.

Немного погодя заросли внезапно расступились, будто бы насаждениям их специально положили конец, и перед инженером открылась просторная поляна, залитая лунным, прозрачно-ровным светом. Густая трава по колено, осока не осока, но некий шелковистый болотный сорт, она мягко стелилась под ноги, словно разворачивалась приветственным ковром. Инженеру приятно было ступать по сочной, живой растительной плоти, он не сразу обратил внимание на происходившее в центре просветленной поляны.

Посреди глянцевой от потока лунных лучей опушки утвердился кряжистый пень изрядных размеров в обхвате, лаковые грани его переливались, будто нарисованные масляной краской. На пне сидел человек и держал возле лица дудку или свирель, а может, какой иной духовой музыкальный предмет. То есть, это сначала Яромиру показалось, будто бы сидел именно человек, но, подойдя несколько поближе к кособоко-корявому пню и расположившемуся на нем исполнителю, инженер понял, что ошибся. Да еще как! Совершенно голое существо, поросшее местами грубой шерстью, в спутанных донельзя волосах проглядывали закрученные ребристые рожки, не хватало только копыт. Яромир опустил взгляд долу, чтобы тут же увидеть и копыта. Козлиные, раздвоенные, такими раз лягнуть — и поздно будет звать маму. Существо, печально обратив к луне неоново-синие глазища, тянуло заунывную, усыпляющую тревоги и беспокойства песнь, совершенно не обращая внимания на происходящее вблизи. Яромир потихоньку, боясь вспугнуть, попытался обойти козлоногого печальника кругом, но не удалось, с обратной стороны пня обнаружилась порядочных размеров лужа, целый небольшой пруд, может, и неглубокий, но, уж во всяком случае, для прогулок некомфортабельный. Тогда Яромир, сжав изо всех сил обеими руками барабан, подобрался к загадочному сидельцу поближе, встал чуть ли не вплотную сбоку, ожидая, что тот прервет свою песнь и обратит внимание на незваного гостя. Ничего подобного не произошло.

Мелодия все звучала и звучала, без перерывов и тонального упадка, спустя минут пять инженеру стало уж и не по себе. Свирельные переливы, поначалу казавшиеся нежно-тоскующими и безобидно-милыми, вдруг будто оцарапали ему душу, внесли тревожный разлад, и Яромир почувствовал, как внутри его груди нарастает безотчетный, ничем не мотивированный страх, еще более усугублявшийся с каждым проходящим мгновением от сошествия с неба ядовитого лунного света, теперь и зловещего. Инженеру хотелось бежать, сломя голову и без оглядки, сквозь репейниковые кусты и чащи, пусть бы и тигр, только прочь с окаянной поляны и подальше от козлоногого музыканта. Он едва не осуществил свое намерение, но оступился в траве, коварно оплетшей обе его ступни, опрокинулся в падении на спину, пребольно стукнулся затылком и немедленно пришел в себя, чертыхаясь уже и вслух. Подумаешь, испугался голого с копытами и дудкой, великое дело! А барабан на что? Однако стучать Яромир погодил. Поднялся с земли, отряхнулся. Окаянная трава промочила джинсы насквозь, что еще добавило инженеру раздраженных порывов, но хорошо было и то, что страх его, постыдный и неуместный, сам собой куда-то улетучился.

— Кто вы такой будете? — громко обратился он к козлоногому певуну, как обычно адресуются к тугим на ухо и иностранцам, не особенно, впрочем, ожидая ответа.

— Пан, — со вздохом бросило странное существо в пространство, не отрываясь от созерцания луны и лишь на малое мгновение прервав очередную щемящую сердце руладу.

— Добрый вечер, — учтиво откликнулся Яромир, — приятно познакомиться. — Инженер совершенно упустил от некоторой растерянности из виду, что в свою очередь не соизволил представиться козлоногому. — А что вы здесь делаете?

— Сижу, — после недолгой паузы ответил Пан и более не добавил ничего.

— Я вижу, что сидите, а зачем? — с настойчивостью не без привкуса саркастической досады продолжил расспрашивать Яромир.

— Чтобы сидеть. — На этот раз Пан вздохнул куда длиннее и печальнее. Как бы давая понять липучему собеседнику: а не время ли ему ступать своей дорогой?

Но Яромир категорически отказался принимать намек на собственный счет, не для того предпринял он рискованную вылазку, чтобы просто так уйти ни с чем. К тому же, после попытки панического бегства, завершившейся бесславным падением, необходимо было сохранить лицо.

— Затейливо у вас выходит, — попытался сказать комплимент инженер, имея в виду степень исполнительского мастерства козлоногого Пана. — Только очень уж грустно. Может, стряслось чего? Так я могу предложить помощь.

— Все нимфы! Все нимфы! — завздыхал Пан, оторвавшись наконец от своей дудки и переставши таращиться на каинов лик луны. — Разбежались! — сокрушенно пожаловался он Яромиру.

Немудрено, от такого-то ухажера. С усмешкой подумал про себя инженер, но тут же засовестился. Негуманно это, высмеивать чужие недостатки во внешности.

— Вам бы постричься, еще хорошо бы раздобыть штаны. Лучше джинсовые, они стройнят, — подал он сочувственный совет, сомневаясь в душе, что козлоногому выйдет от его слов хоть какая польза.

Пан недоуменно уставился на Яромира неоновыми глазищами, словно впервые услыхал и про штаны, и про гигиенический уход за волосами, и так созерцал безмолвно его особу, наверное, целую минуту. Потом почесал правый рог, хмыкнул и скорбно произнес:

— Штаны не помогут. Мне бы новый пруд. Или хотя бы ручеек. — Он указал когтистым пальцем на бесприютную лужу позади пня. — Пересыхает. От забвения. Сижу один. Лягушки и те ушли. — Пан горестно хлюпнул длинным нечистым носом, вытер липкую юшку концом растрепанной бороды.

— Можно выкопать колодец, а оттуда насосом. Хотите, я раздобуду пару лопат? За несколько недель вдвоем управимся. — Яромиру не очень улыбалось предаваться дежурными ночами ручному труду, но и Пану в этот момент он сочувствовал от души. — Вы только тигра придержите. Я, знаете ли, ничего не имею против крупных хищников, тем более из вымирающих видов, но все же, здесь не зоопарк.

— Тигр чужой. Дионисий, фат и хлыщ, потерял. Аккурат до эмиграции. Теперь животное рыщет бесприютно. — Пан отложил в сторону на край пня свою неказистую дудочку, разоткровенничался с любезным и заинтересованным собеседником: — Колодец копать неперспективное занятие. Высохнет все равно. Сижу и печалюсь. Нимфы мои — сучки. Ручеек им подавай. А бесплатную путевку в Шампань не хо-хо? — Козлоногий сделал весьма непристойный жест в сторону высоких сорняков. — Простите, что давеча вас напугал. Тут озвереешь. Поневоле.

— А вы почему не эмигрируете? — задал вопрос инженер, скорее ради поддержания ритмичного течения беседы, ибо об ее сути он не имел ни малейшего представления.

— Кому я нужен? — Пан покачал кудлатой головой, отчего во все стороны полетела колючая травяная шелуха. — Дионисий, блудодей, подался на чилийские виноградники, теперь гонит суррогат и не стыдится. Еще ставит свое тавро. Сатиры, те в американском Голливуде. Живут в заброшенных декорациях от «Кинг-Конга», пугают туристов. Последняя вакханка забеременела и сбежала с оборотнем-удодом в Девять Рек. А про меня забыли.

— Сатиры, вакханки… — задумчиво повторил вслед за козлоногим перечень его несчастий Яромир. — Прямо мифология какая-то.

— Мифология и есть. Хорошо нам жилось в Элладе. — Пан мечтательно и вдохновенно обратил неоновые очи горе. И тут же с нескрываемым озлоблением поведал случайному своему собеседнику: — Пока не пришли святые угоднички. С крестами. Дали по шее и велели выметаться. Скитались мы бездомные, там, сям. Спасибо, Антиох Андриан, тутошний мэр — добрая душа, приютил.

— Ага… — единственно нашелся что сказать Яромир. Да и что тут скажешь? — И как же дальше с вами будет?

— Ничего особенного. Можно бродяжить, в аккурат наладится, земля-то круглая. Или отправлюсь к Анастасу на погост. До поры. Пока не воскресну. — Пан неожиданно, в вихревом движении, будто игрок в гольф при дальнем прицеле, взвился с пня, после, обернувшись, гневным жестом зашвырнул подругу-свирель прямо в самую середину лужи. — Устал я. Пойду, — вместо прощания сказал он и ловко запрыгал по высокой траве в репейниковую чащу.

— Погодите, я хотел спросить! — закричал козлоногому в сутулую спину Яромир. — Это очень важно.

— Ах, не важно! — на бегу отмахнулся от него Пан. — Делайте с вашим заводом что хотите. Вы же человек! Вам все можно!

Обескураженный, Яромир вернулся в подсобку. Царь Обезьян к этому времени успел выдуть целый кофейник и извести в свою пользу добрую половину сахарницы. И теперь явно намекал инженеру, что хорошо бы сходить на двор к старой колонке за водой. О продолжительном более обычного отсутствии своего друга на служебном обходе он ни словом не обмолвился. Яромиру, напротив, желалось поговорить о добытых впечатлениях, поэтому, дабы задобрить Ханумана, он безропотно выступил в роли водоноса.

Из сонно-стылых недр заводского корпуса доносилось знакомое шуршание. Барабан все еще висел у Яромира через плечо, пришлось постучать для острастки. Набрав полное ведро воды, инженер еще несколько мгновений постоял у колонки, наблюдая стремительный исход напуганных клочковатых теней в сторону пограничных огородов.

— Надо решаться, ох, надо, — повторил сам себе Яромир, заглянул от чувственного расстройства в глубь ведра.

Лунный свет, отраженный от мягко колышущейся водной глади, обозначил едва узнаваемо его облик. Смутно видневшееся в пробежавшей ряби, изображение не желало льстить своему хозяину: будто бы всклокоченные нарочно, давно не стриженные волосы на его голове диким черным нимбом обрамляли вытянутое от тревог лицо, глазницы словно были пусты, как у покойника, ни проблеска, ни цвета, лишь мертвые провалы на черепе. Еще секунду, и померещилось — из каждой прянул червь. Яромир отшатнулся прочь, позабыв, что обманная вода — в ведре, а полное ведро — в его собственной руке, вывернул нечаянно большую часть содержимого себе на ноги, еще и оступился в набежавшей луже. Пытаясь спасти остальное, он поскользнулся, плюхнулся на мягкое заднее место; коварно взлетевшее вверх, уже пустое ведро, со звоном стукнуло инженера по лбу.

Мокрый и злой, Яромир вернулся в подсобку.

— А где вода? — коротко, против обыкновения, вопросил его Хануман, от удивления при виде воротившегося приятеля у Царя Обезьян невоспитанно отвисла нижняя клыкастая челюсть.

— В трубе, — крайне нелюбезно отрезал Яромир, с грохотом закинул в угол порожнее ведро. — Чтоб ему пропасть!

— Зачем во всем винить предмет, когда в уме порядка нет? — Хануман, опомнившись несколько, перешел на привычную для него языковую модель. — На то и нужен другу друг, чтоб на себя принять недуг.

Проворно соскочив с перины на холодный пол, Хануман подцепил босой пяткой дужку ведра, подбросил звякнувшую емкость через спину высоко в воздух, с акробатическим трюкачеством поймал и удержал на среднем пальце правой руки, потом нахлобучил оцинкованную посудину себе на голову. И вышел в двери вон.

Кофе они пили в совершеннейшем безмолвии. На следующий обход Яромир опять отправился в одиночестве. Вернулся через пять минут, как то и положено, и, будто бы ничего не произошло, и не должно было произойти несколько позднее поутру, предложил Хануману сразиться в «дурака». Царь Обезьян не возражал, сегодня ему сошло бы с рук любое откровенное жульничество, но какой в том интерес? Пришлось поневоле играть честно. Карточная затея сменялась режимной отлучкой для очередного дежурства, настырно кипела вода, шипя на раскаленный примус, время шло и приближалось к отметке в шесть часов, а Яромир так и не сказал приятелю ни единого слова по существу.

Часы уже показывали без пяти, крайний срок, чтобы только успеть добежать до заветной гранитной арки, когда Яромир, отбросив колоду нетерпеливым жестом, поднялся со своего места и произнес, испытующе глядя на Царя Обезьян, преспокойно и с любопытством наблюдавшего за происходящим.

— И что? Будешь отговаривать? А то и морду набьешь, дабы не пущать? — попытался инженер упредить возможные намерения Ханумана на свой счет.

— Кому и где, какое дело, что человек решает смело? Он сам виновник, сам причина, пускай и платит, дурачина! — Хануман издевательски хохотнул, уронил стул и вдруг запрыгнул на середину неубранной кровати, затем принялся, без объяснений, скакать на воздушной перине, распугивая затаившихся клопов.

— Тогда я пошел, — Яромир накинул гарусную перевязь поверх дождевика, поудобнее умостил «лукавую грамоту», — ничего не скажешь на дорожку?

Хануман продолжал прыгать и скалиться, словно бы сообщая не столько Яромиру, сколько на весь белый свет: «А моя какая забота?»

— Ну, ладно, коли так. — Инженер с отчаянной решительной опрометчивостью направился к выходу.

Он уже сделал свободный шаг через низенький порожек подсобки, как его все же задержал на лишние мгновенья скрипучий, дребезжащий телегой, голос Царя Обезьян, в котором более не присутствовало даже намека на веселье или насмешку:

— Разорение гнезда всегда начинается с тени коршуна над ним!

— Что-что?! — Яромиру показалось, он ослышался. Не эти ли самые слова со смыслом говорил ему совсем недавно Митенька Ермолаев-Белецкий?

— Дорога не свершится за порогом, еще есть время примириться с Богом. Пока твой путь не оборвет предел, за грех ты сможешь променять удел. — Хануман сказал так и, не желая прояснять комментарием своих речений, упал с размаху в пуховые недра измятой перины, улегся, нарочно зарывшись по самые мохнатые брови в гору подушек, демонстративно повернулся к Яромиру тыльной стороной.

В отделении формовочного цеха, занимавшего всю центральную часть единственного рабочего корпуса завода, парила в пространстве угрожающе леденящая тишина. Яромир сверил время — до означенного часа Х оставалась, по меньшей мере, целая минута. Определенно хватит, чтобы найти возможно безопасное место. Инженер вплотную прижался вспотевшей вдруг спиной к удобной и гладкой каменной перегородке, как раз примыкавшей к бездействующей печи для обжига, «лукавую грамоту» благоразумно переместил наперед и теперь обдумывал: зажмурить для надежности оба глаза, дабы потом постепенно приоткрыть себе неожиданности будущей реальности, или рискнуть сразу, была не была. Вряд ли нервный шок выйдет слишком невыносимым, да и попривык он в городе Дорог к разнообразной чертовщине.

В помещении тоскливо-настырно пахло пылью и сыростью, порывами налетал со сквозняка ядовито-колкий угарный дымок, ударял в ноздри будто бы укоряющим предупреждением, но пугало Яромира вовсе не это. В прежние свои прогулки он мало посвящал внимания обонятельным особенностям производственного корпуса, не за тем и приходил. Но вот сегодня отсутствие хотя бы одного, случайного и слабого, запаха, присущего человеческому существу, пускай по-рабочему неопрятно скверному, угнетало его, как бы напоминая о категорическом запрете.

Циферблат высветил шестерку с двумя нулями, хотя щемящее и нетерпеливое ожидание таинственных разоблачений воплотилось в действительности на секунды позднее, наверняка кварцевый хронометр не был выставлен точно. Из-за некоторого мгновенного разочарования в происходящем и ненужного уточнения времени путем пристального рассматривания и постукивания по пластиковому окошку, Яромир пропустил само начало события. Впрочем, вряд ли бы инженер оказался достаточно подготовленным к представшему перед ним апокалипсическому феномену, даже если бы трепетно вперился взором в единственно выбранную точку заводского пространства. Ибо все три стандартных измерения, его составлявших, в неучтенный и краткий миг сгинули то ли в параллельные миры, то ли в преисподнюю. Инженер увидел то, что способен был увидеть, поэтому сознание его отобразило не объективную и вряд ли постижимую суть явления, а лишь исключительно доступное Яромиру знаковое описание в терминах, какие оказались более знакомыми и близкими.

Черно-белое колесо гигантских размеров вращалось с неимоверной скоростью, причем равномерные полосы, светлые и темные, его составлявшие, не сливались в пеструю неразбериху или в однотипный тон. Каждый сегмент этого невозможного вращения аккуратно и четко был отделен от соседнего, отчего впечатление выходило просто ужасное. Яромир оказался как будто бы одновременно внутри и вне взбесившегося чертова колеса, поэтому схватывал все сразу в нескольких ракурсах. Стремительная цветовая смена черного и белого, без малейшего намека на промежуточный колоритный оттенок, вызывала тошноту и головокружение. Яромир, ошеломленный и словно потерявшийся в вездесущей бездне поглотившей его круговерти, очень быстро утратил всякое ощущение устойчивости, но падать ему было некуда. Инженер и без того покоился в точке полного равновесия и уже из нее наблюдал проносившиеся над его головой острые, похожие на тонкие вязальные спицы, прозрачные лучи, разделявшие контрастную световую гамму… И тут его ударил звук. Именно ударил, а не включился, нахлынул или возник ниоткуда. Будто бы сверхзвуковой лайнер преодолел критический скоростной барьер, не позволив опомниться пассажирам. Только звук этот случился страшен, до неописуемого безумия. Вовсе не громкостью, рвущей барабанные перепонки, и даже не чудовищной тональностью, ибо не было ему присуще ни то ни другое. Он не отклонялся от тела, не вплывал в ушные раковины, как то и положено любому порядочному эхолокационному сигналу, увы, волнообразный монстр вторгся напрямую в сущность и мысленные образы инженера, наполнился взрывоопасным, раздирающим гулом, словно все имеющиеся внутри него воздушные колебания, прямые и отраженные, пришли в разрушительный резонанс. Звук пронесся по каждому нерву мечущегося в испуге мозга, как по громоотводу разрядился в позвоночных костях и далее устремился с напором в кровь и в лимфу, пересчитал и перебрал все клеточки тела до последней, наконец, поразил сердце и сдавил в удушье горло.

Еще не успев потерять сознание, Яромир невольно нашел лишь одно сравнение для собственного плачевного положения — Сатана пришел побрать его душу. Если сей процесс когда и происходил с человеком живым, то происходил именно так. В этом несчастный инженер отныне был искренне убежден самым верным на свете, опытным путем. Он уже более не мог видеть и понимать, связь его с реальными и ирреальными событиями прервалась. Но Яромир не умер и вообще никак не пострадал. Он попросту выпал из круга верчения чертова колеса, и едва ватное, не управляемое разумно, тело его коснулось цементного пола формовочного цеха, как внезапно «лукавая грамота» оборвалась на перевязи и, отлетев, гулко стукнула о каменную стену. Из недр барабана, преобразившихся в красках от бежево-плотных в кроваво-прозрачные, вырвались снопы ослепительных оранжевых искр, мгновение спустя соединившихся в картинно-правильный пионерский костер. Пламя, не метафорически, а словно бы в действительности живое, потянулось жаждущими языками по всем возможным направлениям, подобно осьминогу, ощупывавшему водные просторы вокруг себя в поисках наивной добычи. И, скоро определившись, кинулось с шипением голодного дракона на одиноко повисшее и уже обездвиженное колесо. Пожрало его и пропало вмиг.

Яромир очнулся оттого, что натурально и до одеревенелости замерз. В цеху воцарилось полное беззвучие, и по-сиротски было пусто, ничто не кружилось, не мелькало, не пыталось вломиться внутрь его естества, и уж тем более не угрожало существованию путем распыления на первородные атомы. Инженер, кряхтя от остро болезненных ушибов в коленях и в левом боку, поднялся осторожно на ноги. Не сразу, со второй попытки, но все-таки самостоятельно. Сдернул болтавшийся на шее обрывок перевязи, машинально намотал на кулак. Потом нагнулся, не без страдания, подобрал барабан, откатившийся в сваленную беспорядочно кучу отходов производства.

Никаких рабочих манипуляций, в виде выпекания кирпичей или подготовки к оной операции, в заводском корпусе не наблюдалось, вообще под высокими закопченными сводами все оставалось по-прежнему, словно и не кончалась ночь. А ведь согласно утверждению мэра Волгодонского, разъяснительно сказанному еще в первый день знакомства, в этот час надлежало начаться очередной рабочей смене. Что бы ни представляли собой таинственные ее труженики, все же, по логике вещей, они должны были производить хоть какое движение. Пусть бы уж мохнатые, невинно нагличающие тени, лишь бы не это затишье неизвестно перед какой бурей.

Кое-как отряхнувшись от густой и липкой пыли, Яромир, пьяно шатаясь, вышел во двор. На воздухе ему хоть и не сразу, а все же полегчало. Со стороны города Дорог не наблюдалось никаких поползновений выяснить, что нынче произошло. Не бежали огородники с вилами и дрекольями, не спешили начальственные лица, хотя бы и единственно Ахмет Меркулович, молчало и оповестительное ружье Гаврилюка. Но может, Яромир с перепугу ошибся? Может, потусторонний, разрывной звуковой удар вовсе и не выходил за пределы его существа? Или вне заводских стен показался вовсе не так уж страшен? «А город подумал, ученья идут!» — пришла на память инженеру случайная песенная фраза.

Путь до подсобки показался ему длиной с транссибирскую магистраль, причем в оба ее конца, но вскоре спасительная пристань была достигнута, в тепле и относительной безопасности инженер позволил себе несколько расслабиться.

Хануман уже не лежал, обиженно уткнувшись в подушки. Отнюдь. Печальный, Царь Обезьян сидел, съежившись, на голом полу, будто убогое и больное животное в передвижном зверинце, погасшие его глазища утратили присущий им драгоценный звездный блеск.

— Ты что это, друг? Самое страшное уже миновало, — попытался первым делом утешить его Яромир, даже погладил по белоснежному пушистому плечику, вздрогнувшему от его прикосновения. Никогда раньше он не прикасался к Царю Обезьян с подобной фамильярностью, теперь же позволил себе.

— Когда проходит бедствий час, за ним спешит другой тотчас! И будет много он страшней для череды грядущих дней! — в пророческом трансе произнес Хануман, голос его, всегда резкий для человеческого уха, ныне прозвучал расплывчато и глухо. — Коршун уже упал камнем с небес и взял одну добычу, змей еще стоит на страже и в предвкушении поджидает остальное.

Затем Царь Обезьян красноречиво указал быстрым жестом на «лукавую грамоту», которую Яромир еще держал при себе, заботливо зажав под мышкой.

— Не понимаю, мне что, не надо было брать барабан? Так ведь по инструкции, и вообще… Я же не дурак прозаложить собственную голову. Да и не стучал я! — стараясь оправдаться незнамо в чем, зачастил скороговоркой инженер.

Хануман в глубокой и вовсе не поддельной скорби покачал головой, как бы опровергая сказанное Яромиром:

— У мирозданья два начала. Сводить их вместе блага мало. Одно другое поглотит и мир земной приговорит. — Смысл речей его был темен, но и без того, из-за пронзительности в интонации, становилось ясно — Яромир совершил нечто необдуманно кошмарное.

— Я и вправду не стучал. Даже в побуждениях не имел в виду. Меня же никто не предупреждал, что барабан нельзя. — Инженер, едва договорив, немедленно сам осознал всю жалкую тщету защитительной уловки. Да разве не вдалбливал ему сто тысяч раз тот же градоначальник Волгодонский — после шести часов за порог и ни-ни! — Ты тоже мог бы меня остановить! А еще друг называется! — несправедливо напустился он с упреками на Ханумана. С больной головы — на здоровую, дожил. Яромиру сделалось жгуче стыдно.

— Не мог я знать — твое воленье — нам несет: не перемену — разрушенье. Забыв, что очевидность зла, она не каждому видна, я отпустил тебя в дорогу, не оказав вослед подмогу. — Царь Обезьян с ярым отчаянием ударил себя кулаком в нервно и часто вздымавшуюся дыханием грудь. — Но грех не делят на двоих, мой путь — он в стороне и тих. Он чужд нужде страны твоей и на обочине страстей.

— Ты хочешь сказать, дальше я иду один? — голосом, севшим от непритворного прозрения ужасных перемен и последствий, рукотворно произошедших от собственной опрометчивости, Яромир просительно обратился к Царю Обезьян.

— Отсюда — да! На бой и суд. Но я все время буду тут! — витиевато все же пообещал Хануман свое дальнейшее участие в делах друга.

— И что мне надо предпринять? Я ведь даже не знаю, какого черта я натворил? — молвил инженер в сердцах и немедленно пожалел, что помянул нечистого. Об этом его тоже упреждал Волгодонский, не произноси всуе!

— Живи пока, как жил и прежде. Позволь питать себя надежде. Когда достигнет Смерть порога, ты обретешь свой путь от Бога! Теперь иди. — Царь Обезьян отвернулся от растерянного, в страшных предчувствиях, инженера, демонстративно уселся, приняв позу лотоса, и отключился, словно впал в прострацию. Давая тем самым понять, что более ничего сказано им не будет.

Яромир, небрежно и наспех примотав «лукавую грамоту» заново к оборванной перевязи грубым самодельным узлом, тишком выскользнул из подсобки, словно вор, пойманный на краже со взломом и отпущенный с презрением милосердным хозяином. Лишь опять оказавшись вне заводских стен, он смог полноценно вздохнуть и на мгновение отключился от реального бытия из-за свежести непривычно морозного воздуха. Когда фиолетовые мушки исчезли из глаз и кровь бодро побежала по ненасытному телу, Яромиру наконец удалось оглядеться. Ничего подобного раньше не было! Вокруг него и в самом деле во множестве порхали мухи, огромные, медленно неуклюжие, и вовсе не фиолетовые, а призрачно белые. Холодные и тяжелые, они неприятно садились на его лицо, тут же растворялись водянистой каплей. Яромир вытянул вперед открытую ладонь, долго созерцал их вихреобразный полет и приземление. Потом поднял голову и посмотрел наверх, в затуманенные облаками небеса. По всему пространству, доступному его взору, кружился игривыми хлопьями и падал снег.

III

Раннее утро приветствовало его тусклым, равнодушно безжизненным светом. С ночи похолодало еще сильнее против обычного, хотя температуры даже около нулевой отметки теперь в городе Дорог стали редкостью. Яромир торопливо шагал через засыпанные глубокими сугробами огороды, то и дело проваливался по колено, валенки его намокли, не спасали и новенькие галоши. Впрочем, огороды нынче являли собой лишь голое название. Ничего на них не росло, который уже месяц из-под снега вешками торчали остовы помидорных шпалер, да изредка под ногами проскальзывала скрипучая, задубевшая полиэтиленовая пленка, обтрепавшаяся с порушенных рам тепличных крыш. За муниципальным особняком, в градоначальственной оранжерее, еще оставалась кое-какая зеленая растительность, но и ее ждал скорый конец — председатель Волгодонский последние дни тяжело болел и уже не покидал пределов жилой комнаты, выделенной ему по должности во втором этаже мэрии.

Достигнув площади, Яромир вовсе не поспешил домой, как делал с некоторых пор, сегодня печальная необходимость влекла его в пределы чайной «Эрмитаж», хотя инженер отдал многое, лишь бы никогда более не пересекать ее постылый порог. Причина заключалась вовсе не в бабке Матрене, ошибочно было бы и подумать такое. Напротив, семейство Калабашек как раз выказывало ему сердечное сочувствие и пылкое обожание, соответственно от старшей и младшей сестры. Однако у Матрены теперь, что называется, хлопот полон рот, и дома бабке все равно, что и не случалось бывать. Видаться с ней приходилось в чайной, без перебоя открытой с недавних времен с утра до вечера и с ночи до утра. А чем дальше, тем больше Яромиру не желалось появляться в «Эрмитаже». Противно и сомнительно. Ибо не столько внутренний облик, сколько само содержание бабкиного заведения в основе своей преобразилось.

Яромир задержался несколько возле газетного стенда. Дабы воочию узреть и заодно напомнить себе о грядущих тягостных хлопотах субботнего дня. Сообщение присутствовало на своем месте. «Время не резиновое!» оповещало население о народном собрании правомочных депутатов обеих палат передовой статьей с красноречивой шапкой «Ультиматум в 24 часа!!!», подзаголовок гласил: «Достопочтенный Сыма, умышленный посол или добропорядочный диверсант?» Хорошо еще, что пресса вместо разумного нейтралитета приняла, пусть и не совсем открыто, но все-таки провокационную сторону защитников ответчика. Сколько лично Яромиру пришлось убить полезного времени на уговоры редактора и ответственного секретаря Месопотамского! Если бы не своевременное и решительное вмешательство почтмейстера Ермолаева-Белецкого, то очень может статься, что и не вышло бы у инженера ни черта.

Дворник Мефодий, недовольный и трезвый, как иудей на Пасху, задумчиво работал поодаль ломом, мерными ударами скалывал наросший на тротуаре лед. Рядом сновал с трехколесной жестяной тачкой помощник Кирюшка, шмыгал сопливым носом, сверкал красным драным ухом, украдкой вытирал слезы. С укоризной поглядывал на Яромира, косвенно считая его причиной своих несчастий. Едва на город обрушился с небес хлад и снег, как городским дворникам житья не стало — успевай поворачиваться! Некогда более прохлаждаться в «Мухах!», о божественном опохмелении на второй день и речи не шло. Что, конечно, не добавляло озверевшему Мефодию приветливости и радушия в настроениях. Надо заметить, старший дворник искренне считал самым блаженным для себя событием именно тот период запоя, который принято называть тяжелым похмельем, ибо отходить медленно и с толком от предыдущих возлияний отчего-то почиталось им за высшее экстатическое ощущение. Теперь же и о непосредственном запое не стоило и заикаться.

— Проходи, чего встал? — с крайней нелюбезностью окликнул он Яромира и даже воинственно погрозил неприятно заточенным орудием своего труда. Впрочем, вовсе не из-за личностной вражды к заводскому сторожу, подкинувшему бедняге дворнику прорву внеурочной работы. Вынужденный абстинент Мефодий, словно отрицая невыгодные перемены в своей жизни, ко всем обращался равно озлобленно. А кое-кому из неосмотрительных спорщиков и в самом деле доставалось по горбу, да ломом.

В помещении чайной дым уже не висел топором и не стоял коромыслом. Не витал и прянично ладанный дух, умягченный теплом домашнего уюта. Отныне здесь негативно и удушливо пахло хлоркой, пластиковые столики «под мрамор» стыдливо прятались под мерзостной желто-синей клеенкой общепитовских скатертей, в глиняных ширпотребовских вазочках пошло красовались искусственные ромашки. По существу, в обеденном зале «Эрмитажа» неизменным оставалось только одно — примерное и обязательное присутствие сплоченной и верной друг дружке четверки «приблудных» завсегдатаев, но именно в них и было все дело.

Тихие и покорные сидельцы, прежде считавшие копейки на чай и общий для всех пирожок, вдруг неведомо каким образом преобразились в горлопанов и действующих оппозиционеров, сотворив из мирной и обывательски-доступной чайной некое подобие парижского политического клуба середины девятнадцатого века. О, вовсе не интеллектуальный «Проворный кролик» или его прообраз был явлен растерянному оку горожан, а самая настоящая фаланга времен Луи-Филиппа, чуть ли не штаб-квартира словопоносных карбонариев и люмпенствующих блузников, затевающих неизбежное свержение монархии.

Яромир тоже не сразу прозрел на их счет. Опять спасибо Митеньке Ермолаеву-Белецкому, умница каких мало, ему даже и благодушному приятелю своему Евграфу Павловичу мозги вправить удалось. Какое, мол, грядущее самосознание масс, неужто вы бредите, любезный друг? Опасные, воистину приблудные остатки, вырядившиеся в чужие личины, да протрите же глаза! Они и протерли, и Месопотамский и вслед за ним Яромир, первый — нехотя пререкаясь, второй с уважительным послушанием. Это-то главная городская зараза и есть, пускай пришла и не сама по себе, в городе Дорог такого попросту не бывает. Но отражает верно то, что сейчас происходит вовне, а вот откуда взялась изначально — подумайте и прикиньте сами.

Четверка в полном и наглом составе расселась прямо посреди залы, сдвинув для простора и удобства вместе соседние столы. Кто из них кто, Яромиру противно было даже думать. Хотя Митенька и велел. Который стихийно-управляемая революция, который природная и жадная матушка-лень, а в остатке и вовсе от национал-большевистских или черносотенных устроений. За главного председательствовал, как и всегда теперь, добрый молодец Гервасий, склизкого вида тип — сальные, неопределенного цвета волосы стянуты в пучок на затылке, круглые очки в железной оправе на козлиного выражения морде. С некоторых пор дурашливо ряженный под стать лютеранскому пастору, в виде исключения вместо молитвенника под рукою полное издание речей думского фракционера Пуришкевича. Гервасий грызся словесно с народным страдальцем Емельяном из-за того, какой на сегодня им избрать путь. Намеченный Гервасием изначально или пойти по иной, более кривой дорожке. Возле Емельяна, неряшливо облаченного в замызганный ватник и «пехотные», окрашенные самодельно в маскировочные цвета, линялые брюки, стояла на линолеуме подтекавшая деревянная бадья, заботливо прикрытая для тепла обрывком одеяла. Яромир уж знал, в бадье «приблудный» народник, скоморошества ради, поселил щуренка и повсюду таскал за собой, обещая вырастить из него полноценную и упитанную щуку-талисман, впрочем, до конца не проясняя символическую ценность емкости, как и ее рыбного содержимого. Порой Емельян аккуратно намекал встреченным им поперечным, что однажды готов будет сменить безобидную щуку на царский топор, дабы рубить головы с плеч, если, конечно, не отыщет должного понимания со стороны общественности.

Сейчас Емельян от бурных порывов был далек, вяло возражал Гервасию, но и давал понять, что неохота его показная, и только до поры. Оставшаяся парочка мутноглазых компаньонов, которые для краткости именовали себя Двое-из-ларца, в прения не встревала, выжидающе попивала бабкин знаменитый чай, разумеется, «отныне и навек» бесплатно для экспроприаторов, ждала, чем завершится верховное разногласие, чтобы потом уже осторожно примкнуть к победителю, не забывая на всякий случай задобрить и проигравшего.

Бабке со всей четверкой «приблудных» выходила сплошная маета. Гервасий взял за моду начальственно покрикивать, еще зачастую обзывал он бабку оппортунисткой при властной синекуре, порой и нецензурно под горячую руку. А сам жрал за роту и пил за батальон, закатывал скандальные разоблачения зашедших в чайную посетителей, поток которых становился день ото дня все меньше, пока и вовсе не сошел на «нет». Емельян, только не догляди, шастал в кухонное святая святых, крал наскоро почем зря все, что лежало плохо, требовал отстоя свежей воды для воспитанника-щуренка, похабно щипал бабку за мягкие места — Матрена по первой не скупилась на оплеухи народному страдальцу, потом плюнула, незачем и мараться об этакую дрянь. Мутноглазые безымянные компаньоны держали себя потише, зато мусорили страшно и неопрятно вели себя в туалетной комнате. Естественно, денег никто из всей четверки за постой не платил, ко всему прочему «приблудные» заставляли бабку работать сверхурочно, когда намеком на побивание стекол, когда и непосредственными угрозами рукоприкладства в адрес хозяйки. Сама Матрена, уступив истерично выраженным требованиям «постоянных и благонадежных клиентов» соблюдать революционную строгость, давно уже перестала носить опереточные, но все же милые в несуразности бальные платья и теперь сновала с подносами, облаченная в длинный, до пят, серый саржевый балахон с черным глухим передником, будто послушница из странноприимного дома. Впечатление создавалось жуткое.

Делать было нечего, Яромиру поневоле пришлось вступить с «приблудными» в разговор. На то у инженера имелась основательная и насущно необходимая причина. Собственно, особе его страшиться фаланстеров не приходилось, перед заводским сторожем «приблудные» заискивали, Гервасий, тот вообще без стеснений набивался в приятели, почитая Яромира за скрытого соратника и сомышленника. А как же, разве не благодаря господину, али товарищу, сторожу (тут уж как повезет и как кривая вывезет) получили они свободу деяний, пока словесных, и доступ к анархически тревожным переменам? Яромир в их ядовито-мутных глазах выходил чуть ли не настоящим героем и самоотверженным зачинщиком, правда, еще неясно каких событий. Но было бы начало положено, а уж лихо не замедлит себя ждать.

— Приветствую вас, господа, — обратился сразу ко всем четверым инженер, существительное «товарищи» не шло у него с языка, да и «господа» дались с трудом.

— И вам не хворать, господин заводской сторож, — привычно хором откликнулись «приблудные», а народный страдалец Емельян хитро покосился на Яромира, прищурив с вызовом один глаз, мол, надобно-то чего?

Инженер решился не играть в пятнашки и не разводить политесы, дабы не уподобляться и вообще, дело его было срочного свойства. Пошел в открытую, напирая на свой незаконно добытый авторитет, не до брезгливости сейчас, а лишь бы вышел толк.

— Говорят, на нынешнем собрании у вас совещательные голоса, от нижней палаты, — нарочно звонко и четко произнес Яромир, тем временем взял стоявший поблизости хлипкий алюминиевый стул и без приглашения, словно бы оказывая тем самым одолжение, подсел к общему застолью.

Наперебой, ему в ответ, загалдели голоса:

— А мы завсегда с народом!

— Которая палата нижняя, а которая верхняя — время еще покажет!

— Сегодня совещательные, а завтра председательные!

Базар оборвал начальственный окрик очкастого Гервасия:

— Цыц мне! Человеку дайте сказать. Человек — это звучит гордо, особенно такой, как наш многоуважаемый господин сторож! — И после уже сладко-любезно обратился к инженеру: — Так чего от нас конкретного вам желательно?

— Вы правы, я с заботой и с серьезной, пусть и с чужой, хотя своих тревог невпроворот. — Яромир не стал отпираться, раз уж поставил себе целью не искать путей окольных.

— То-то и оно, что с заботой. А вот бы просто так, без забот, пришли да сели в наш кружок, уж мы бы встретили от души, — вкрадчиво заманивал его Гервасий, но словно чиня упрек: не гнушается ли, часом, господин заводской сторож их общества?

— Без забот нынче никак нельзя. Не получается, чтобы без забот. Вам ли не знать, Гервасий? — На сей раз Яромир опустил «господина», во-первых, было невмоготу, во-вторых, его будущей просьбе придавалась таким образом и некоторая секретная интимность.

«Приблудные» слаженно закивали, будто заговорщики, причастные к украденной у государства тайне, а впрочем, и заговор присутствовал в уме инженера, паскудство, конечно, да ведь чего не сделаешь ради друга? Вот и Митенька его затею хотя и осудил с нравственных позиций, но и благословил иносказательно, понимая — иного выхода у Яромира попросту нет.

— Я и говорю, господа хорошие. Виданное ли дело? Чтобы незваные эмиссары из Девяти Рек, несмотря на то, что они достопочтенные, у нас в городе командовали, как им угодно? Слабость нашу показать, этого ли добиваемся? — Яромир, насупившись, обвел тяжелым, угрожающим взором присутствующих.

В тот же момент из-за увитой лианами решетки показалась бабка Матрена, поспешавшая к столам с круглым подносом и пыхтящим чайником на нем. Увидала Яромира, да еще в такой компании, услыхала последние его слова — поднос так и заходил ходуном в полных ее руках. Уж не белены ли, случаем, объелся ее родной постоялец? Или лихорадка болотная его одолела? Но, видно, бабка скоро сообразила, что к чему, безнадежно покачала головой — все равно на ее появление обратил внимание один Яромир. То ли давала понять, что затея его пуста, то ли, наоборот, предвещала успех и сожалела о выбранных инженером низменных методах для достижения желанной цели.

— Вы это, господин сторож, хорошо сказали, — одобрительно поддержал его страдающий народник Емельян, заботливо поправил рваный ошметок одеяла, дабы не просочилось из бадьи накопленное тепло. — Мы и сами мусолили тему — так ли, этак ли. Но все решиться не могли. С одной стороны, ультиматум — ишь ты, выволочка, будто малым детишкам. А с другой — дело нам и впрямь постороннее. Из политических видов выгодное мало. Чего понапрасну горло драть? Пущай нынешние правители на нем позорно обкакаются, а мы уж в уголку постоим.

— Погоди, Емеля, не твоя неделя. Чего за всех вылез? — одернул его вдругорядь змеей смотрящий Гервасий. — Господин сторож еще не все столбы на верстах обозначил. — И, уже поворотясь, к Яромиру: — Так мы слушаем вас со вниманием.

Ничего иного не оставалось, как с неправедных дум да в омут.

— А если бы, к примеру, в виде личного для меня одолжения? — стараясь придать своему голосу как можно более нарочитой властности, произнес Яромир.

«Приблудные» как-то разом неловко засипели, закряхтели, будто бы и от удовольствия, и в то же время определяясь — кто первый откликнется на столь необычное предложение. Чтобы господин заводской сторож просил, да еще не за себя, и в виде персонального ему волеуступления, мыслимое ли прежде дело? Яромиру их застенчивое шутовство было нипочем, дурачки, откуда им и знать-то, что давно уж решился он на кое-что еще, на такое, что любую раздачу вынужденных обещаний сделает в самом скором времени бессмысленной и обесцененной, но то-то и оно, что знать об этом не полагалось. Только бы выиграть самую малость, может, всего неделю-другую, пока не разъяснит он до конца скрытое за пеленой, да в придачу не обезопасит надежно близкого своего друга.

Наконец заговорил первым Гервасий. Что вообще-то было неудивительно.

— Одолжение, конечно, можно. Но по дружбе исключительно, и в виде исключения дружеского. — Гервасий несколько запутался в словах, зато подтекст его заявления и без того просвечивал достаточно ясно.

— О дружбе, поцелуйчиках и прочем не может идти речи, не в детском саду, да и не мальчишка я в казаки-разбойники играть и груши соседские околачивать. Серьезные люди — давайте говорить серьезно. Коли вам помощь потребуется, то и я не подкачаю, здесь не столько зуб за зуб, как кулич за пряник. Если согласны, стало быть, выпили и разбежались.

— Чего уж там, согласны. — Гервасий заюлил, заалел, довольный, — маковому цвету в пору. — Отобьем вашу обезьяну. Публика нынче хлипкая. Ну и нам, конечно, не впервой.

Из «Эрмитажа» инженер направился прямиком на проспект Тянь-Шанских гор, чтобы до собрания палат непременно повидаться с заведующим Лубянковым. Большой Крыс ожидал его к завтраку, хотя Эдмунд Натанович, наверное, был единственным в городе сочувствующим, к которому Яромир заходил без предварительного уведомления и приглашения.

Привычно по звонку поднырнув под крашенную зеброй балку шлагбаума, Яромир толкнул легко ногой незапертую дверь, проскользнул в темный, узкий коридор, и далее, без смущений, в кухню-столовую. Не обращая умышленно внимания на тягучие, воющие звуки, доносящиеся из комнаты супруги хозяина, страждущей в безумии Беллы Георгиевны. Жена Лубянкова давно уже вела себя беспокойно, что ни день, то посещали ее буйные умопомрачительные истерики, об этом в городе говорили тревожным шепотом и озираясь, но говорили непрестанно — усиливающееся деятельное сумасшествие Беллы Георгиевны почиталось многими за дурной знак.

Большой Крыс копошился у плиты, в воздухе витали ароматы подгоревшей «яичницы-потаскушки» — перемешанная кое-как масса, развезенная вилкой по обмасленной сковороде, — и неизменного какао «Золотой ярлык».

— А-а, вот и вы, дружок, — поприветствовал гостя Лубянков, потянулся к дальней полке за сахарницей. — Что-то вы поздновато, задумались в дороге или обстоятельства задержали?

— Обстоятельства. По насущному делу в «Эрмитаже», — глухо закашлявшись, сознался заведующему Яромир.

— С бандой Гервасия якшались, стало быть, — вовсе без осуждения, но и без сострадательного одобрения предположил Лубянков. — С одной стороны, похвально, но подумали ли вы с другой стороны? О нас всех и о нашем городе? Стоит ли ради единственной жизни, я извиняюсь, в местных условиях непредвзято чужеземной, подвергать опасности фундаментальные устои целого общества?

— Стоит, Эдмунд Натанович, еще как стоит. Иначе чего же будем стоить мы? — Яромир произнес свои реплики с убеждением, как думал и переживал про себя. — И потом. Не вы ли сами убеждали меня, что сущности города Дорог на внешний мир никак повлиять не могут? Что вы и вам подобные лишь зеркало внешних событий жизни?

— Безусловно, дорогой мой. Я и не отказываюсь. Универсальные сущности ничего такого действительно сделать не в состоянии. Но вы-то не универсальная сущность. Вы — натуральный человек. И оттого вам вполне по силам осуществить обратную операцию, что вам, в общем-то, и удалось. Последствия — их вы видите своими глазами.

— Я совершил ужасную ошибку. Давно в том признался и раскаиваюсь. И даю вам слово, я помыслить не мог, что нарушение простого запрета на шесть часов приведет к невообразимой мной катастрофе. — Инженер принял от Лубянкова тарелку с яичницей, но к еде не приступал, ожидая ответа.

— Дело даже не в шести часах, я вам уже неоднократно объяснял, дело в «лукавой грамоте», — ответил ему Эдмунд Натанович, терпеливо и обреченно вздыхая.

— И я вам не раз и не два твердил, не стучал я вовсе в барабан. Ни в «лукавую грамоту», ни в какую иную. — Яромир символично и многозначительно поднял вверх мельхиоровую вилку, будто утверждающий его право трезубец, затем продолжил: — Случайно отвязалась петля, случайно откатился инструмент, может, и вышел некоторый стук, я ничего не слышал, меня все равно, что и не было.

— Вы свели вместе две могущественные невообразимо полярные силы и еще говорите о какой-то случайности. Вы нарушили равновесие, сами деяния своего не понимая. После того как вы вступили в это ваше колесо, дальнейшее вообще происходило без вашего участия. — Большой Крыс взволнованно шагал по периметру кухни, свободного пространства ему не хватало, казалось, он вот-вот рухнет от головокружения. — И до вас являлись к нам смельчаки и нездравомыслящие экспериментаторы, а может, нарочные авантюристы. Вы разве не знали? Не приходило ли вам на ум задать хотя бы этот простой вопрос?

— Были и до меня?! — Яромир от изумления даже привстал с табурета, все еще сжимая в кулаке вилку, будто Нептун свой державный скипетр. — Что же вы раньше..? Почти целый квартал прошел с тех пор, как я… Да я измучился совсем. Ах, впрочем, теперь не важно. Но кто именно? Пресловутый деятель Канцуров?

— Игорь Иванович? Господь с вами! Он был святой жизни человек, а и узнал бы о подобной попытке, немедля встал бы на защиту города, хотя бы и насмерть. Но я удовлетворю ваше любопытство. — Лубянков, устав бегать кругами, наконец присел рядом с инженером, брезгливо отодвинул остывшую порцию «потаскушки». — На моей памяти их случилось всего двое. За долгую, долгую историю Святой Руси. Самый недавний, для меня, естественно, не для вас, по вашим меркам долголетия, был довольно невзрачный лысый человечек, однако со страшными глазами. Как он забрел в наш город и откуда вообще узнал про завод, до сих пор неясно. Свое имя и звание он нам не открыл, никто и не настаивал. Мы и в стороже, собственно, не нуждались, имелся у нас. Но вскоре погиб, при до конца не выясненных обстоятельствах — якобы пьяный свалился в колодец. Тогда добровольно вызвался этот лысый, правда предупредил, ненадолго, его, видите ли, нетерпеливо ждут то ли в Швейцарии, то ли еще где в Европе. Поэтому временно, пока ищут замену. И недели не минуло, как нарушил правило, однако с соображением, «лукавую грамоту» с собой он не взял. Вышел поутру довольный, на расспросы не отвечал, лишь крикливо торопил Волгодонского, чтобы не задерживал с его смещением. А потом отбыл в неизвестном направлении. После его ухода в городе кое-кто все же умер на срок, а кое-кто, напротив, народился, но особенно жутких перемен на головы наши не исторглось, само собой все постепенно выровнялось, а местами даже окрепло и поздоровело. Может, и польза от него произошла, хотя лысый, как человек, был совсем нехороший.

Яромир не то чтобы пришел в ожидаемое замешательство, скорее ассоциативная память его заработала со старанием и довольно быстро на полном ходу выдала искомый ответ. Ай да Владимир Ильич, ай да сукин сын! Все оказалось намного проще, хотя, по сути, и заковыристей, чем о том пишут в учебном курсе истории. Но, может, и не он? Он, он! Убежденно подтвердил внутренний голос. Больше некому. Чтобы прежнего сторожа, да в колодец, затем, не мешкая, провести быструю разведку окрестностей, а дальше уже, как водится, телефон, телеграф и соединительные мосты.

— А вы говорили, был еще и второй? — В Яромире проснулся дальнейший интерес, пускай его, Ильича, дело прошлое, да и в суждениях о поступках вождя революции бабушка надвое сказала.

— Да уж. Но это случилось давненько даже для меня. — Большой Крыс призадумался, будто бы стараясь припомнить подробности.

— Монголо-татарское иго? Или ледовое побоище? — попытался подсказать ему с усердием Яромир.

Лубянков поморщился, словно негодуя слегка, что его сбивают с мыслей, и прежде, чем дать ответ, отпил в один глубокий глоток какао из чашки. Сморщился еще более прежнего — про сахар он и позабыл.

— Что иго? Подумаешь, татары! Всего только и вышло пользы — поселился вскоре у нас Мурза, первоклассный портной, между прочим, да Волгодонский через пару веков сменил прозвище. И то по виду, не по существу. Про побоище ничего сказать не могу, для истории города прошло бесследно. А человек тот объявился у нас много позже.

— Иван Грозный? — опять вылез с подсказкой Яромир и затаил дыхание — ну как, угадал?

— Нет, не Иван. Того Дмитрием звали. Стройный такой парнишка, лицом пригожий, по одежде франт. И все мучился от имени своего — Дмитрий он или не Дмитрий. Вроде бы оттого и на завод полез, дабы прояснить. Да и завод тогда был, голое название — убогая избушка в одну печь и кругом, куда ни кинь, сплошные репьи растут, — с презрением отозвался о бывшем кирпичном производстве Лубянков. — Не знаю, что уж там ему открылось, а шороху в городе наделал этот Дмитрий немало. Тогда у Авдотьи первая дочка-то и померла. Совсем. До сих пор невоскресшая лежит под плитой на второй линии. Анастас ее очень любил. — На этом месте повествования Эдмунд Натанович сделал как бы поминальную паузу. — Шатаний после было немало. Для Луки Раблезиановича самый разгул. Вы ж понимаете.

Яромир понимал. Кто такой на самом деле содержатель распивочной и винно-водочного магазина «Мухи дохнут!», он выяснил уже давно. Мы говорим Ленин, подразумеваем партия! Это, само собой, в мире большом, да и когда оно было? Но в мире малом, то бишь в городе Дорог, универсальное понятие, обозначающее формирования возможных групп людей по интересам, политическим ли, лирическим или спортивно-художественным, вовсе никакой не Ленин. А как раз Лука Раблезианович, старейший из местных долгожитель, еще во времена императора Юстиниана свидетельствовал он о побоищах ипподромных партий, чуть было не завершившихся переворотом государственным. И всегда-то он торговал вином, белым хлебным и привозным красным, в разлив и на вынос, в смутные времена его коммерция шла особенно бойко.

Вот и теперь, с той поры как пошел снег, из его заведения вытекают во множестве потоки горные, буйные. Хотя веселия от пития и не видно. Дворник Мефодий завязал, а жаль, его-то запьянцовские выходки, пусть и обременительные, все же случались веселыми. Зато «развязал» Гаврилюк, ходит всякий день мрачный, будто туча, таскает за собой Месопотамского, бедный Евграф Павлович уж лилового цвета стал, распух, как воздушный гелиевый шар, но отказать не может, так оба и надираются каждый вечер в тоске. Когда на водокачке, а когда и в редакции, накрывают прямо на копировальной машине — газета выходит в срок и ладно. Совсем не стало удержу и Ваське Чуркину, «гуслицкому разбойнику», не только с раннего утра повадился он безобразить в «Мухах», ко всему прочему свинству, частенько Ваську можно было застать в опасной компании «приблудных». Гервасий его приваживал, наливал как бы бесплатно, но и в кредит за будущую дружбу народов. Пока был жив, некоторое время до чертиков пил и Левконоев, лавочник из торгового, Калашного переулка, тот самый, что содержал непритязательный «Походник и браконьер», предлагая для домашних нужд керосиновые лампы и фонари, сапоги болотные, ружья охотничьи, частые бредни и удочки электрические, вещи потребные мало за отсутствием дичи и реки. Заодно выставлял и москательный товар — тот уж пользовался настоящим спросом. Универсалию Левконоев представлял собой не самую фундаментально значимую, из второсортных и недавних — прессу желтую и обыкновенную передовую, все в едином лице. Зато помирал Левконоев уже раза два, а на прошлой неделе отправился на погост в третий раз, уверяя, что мера сия временная.

Однажды Яромир возвращался со службы, услыхал издалека звон станционного колокола и, подойдя поближе, увидал: по площади несут гроб, тихо и важно, без оркестра и слезных причитаний, мимо мэрии и дальше, в сторону водокачки. Яромир спросил — кого? Ему ответили, что хоронят Левконоева, инженеру неожиданно сделалось страшно и виновато, он не пошел следом для прощания. А магазинчик Левконоева пока стоял закрытый. Да и не он один. Наглухо захлопнулись ставни и «Ватника вечернего», а напротив, в «Болеро», отныне хозяйничала девушка Марина, все еще не вышедшая замуж за директора Фиму Степанчикова, оно и немудрено. Ибо Фима запил тоже, хотя и уверял всех, что не может заразиться повальным алкоголизмом, так как на лучшую половину еврей.

Бывшая же владелица парикмахерской, щуплая и верткая хохотушка бальзаковского возраста Василиса Киприани, бессменная и заводная солистка клубного хора, отправилась на кладбищенские линии одной из первых, Яромир тогда поначалу даже не расстроился, а удивился: почему отсчет начался именно с нее? Подумаешь, великое дело, человеческая любовь! Ведь не к Родине же! Вспоминая свою первую и единственную жену Оленьку, в принципе Яромир начинал сомневаться, есть ли эта поганка-универсалия вообще? И в городе Дорог госпожа Киприани вовсе не значилась в выборных фаворитах, даже в нижней палате никогда не заседала. В «Болеро» сама стригла клиентов, инженер тоже, случалось, садился к ней в кресло, если мужской мастер Марина была занята. Рука у Василисы слыла чувствительно тяжелой, прически выходили не самые авантажные, и вообще, вечно растрепанные ее собственные рыжие кудри наводили на мысль — а по плечу ли себе рубит госпожа Киприани профессиональный сук. Но мор отметил первой жертвой Василису, и как-то сразу всем в городе стало ясно — грядущие перемены избрали для воплощений самое неудачное из всех возможных начало.

— Вы задумались? Хотелось бы перейти теперь от воспоминаний к делу. — Большой Крыс тревожно посмотрел в сторону настенных часов, как бы указывая гостю на ограниченность времени.

— Ох, простите! Я, в сущности, к вам пришел… как бы это сказать более прямолинейно? — Яромир сделал паузу, в надежде, что Эдмунд Натанович бросится к нему на выручку и подскажет нужную формулировку, но ожидание оказалось напрасным. Ничего не оставалось, как продолжать самому: — Так вот. Я у ваших ног и прошу о помощи. С моей стороны все, что хотите. И «приблудных» не опасайтесь, от моих обещаний им прибыли выйдет ровно бубличная дыра и бульон из скорлупы.

— Вы, дорогой мой, будто на восточном базаре о цене торгуетесь, — укорил его Лубянков, но не слишком нравоучительно, а скорее от необычности возникшей ситуации.

— Так и есть. Эдмунд Натанович, поймите, милый вы мой. Если бы Ахмет Меркулович был в добром здравии! Но председательствовать сегодня будет Гаврилюк, а с некоторых пор он видеть мою физиономию не может. Устроит нарочно и назло, лишь оттого, что я прошу. Потому и вынужден прибегать ко всякому отребью… Боже, что же я такое говорю! — спохватился на полуслове Яромир. — Вовсе не вас я имел в виду, вы же это знаете. На Месопотамского положиться всецело нельзя, он с утра до ночи с Анастасом — под ручку, да за рюмкой в задушевных беседах. Спасибо Митеньке, уговорил хоть на статью. Не то вовсе ума не приложу, что бы я делал?

— А что бы вы делали? То есть, в смысле, что бы вы сделали, или сделаете, если решение примут не в нужную вам пользу? Мне это важно и интересно, без обывательского любопытства, потому и спрашиваю. — Большой Крыс как-то посуровел взором, тонкие губы его вытянулись в белую, тесно сжатую и тонкую полоску, от пергаментно-золотистого лицо его обратилось к пепельно-голубоватому оттенку.

— Что сделаю? Ха! Имейте в виду и передайте иным прочим, если захотите. Барабан все еще при мне, и сторож я при должности полноценный. У меня и ружьишко на всякий пожарный звон и на каждое неадекватное поползновение припрятано. Затворимся с Хануманом вдвоем на заводе — и привет. Хрен вы нас выкурите! Пускай ваш достопочтенный Сыма приходит, лучше в лунную ночь, я ему голый зад с крыши покажу!

— Что-то подобное я и ожидал от вас услышать, — несколько даже равнодушно ответил инженеру Большой Крыс, без малого намека на возмущение от явной грубости. — Но умолять пришли вы напрасно. Как ни удивительно сие прозвучит, — а для вас, дорогой мой, и неожиданно, — я изначально собирался голосовать против выдачи Царя.

— Я ослышался? Или желательно вам поиздеваться, а после огорошить? — Яромир отчего-то в эту именно минуту не в состоянии был поверить в искренность слов Лубянкова. — Если сказанное вами правда, отчего вы меня мучили? То есть, мучайте на здоровье, коли веселье вам такое. Но и ответьте, почему? Каков мотив вашего голосованья «против»? Иначе разуму моему не примириться с верой в вас, милейший Эдмунд Натанович, как в человека, хотя последним буквально вы и не являетесь.

— Все очень просто, дорогой мой… Да вы пейте какао, пейте. А я вам кипяточку подолью… Нет? Ну, как хотите. — Большой Крыс привстал, потянулся было за чайником, однако, получив отказ, миролюбиво сел на свое место, на бескровных его губах намеком проступила полная таинственности улыбка. — Ответ мой понятен и доступен каждому. Но не каждый готов воспринять в соображении элементарный довод. Сейчас мы, видите ли, представляем слабую сторону. О нет, не Ханумана, а конкретно город Дорог. По вашей ли вине или нет, в настоящем времени не важно. Еще несколько месяцев назад и достопочтенный Сыма, и преподобный Уолден из Франклиновой Эмпиреи держались бы от нашего города насколько возможно дальше, как изгнанные бесы от кадила. И уж тем более не позволили бы себе ни предъявления ультиматумов, ни закулисного подстрекательства к оным.

— А при чем здесь какой-то преподобный, да еще из Эмпиреи? Которая вообще за океаном, то есть черт знает где? — Яромир, озабоченный исключительно спасательной миссией, о политическом раскладе сил в универсальных поселениях знал мало, если не сказать, что почти и ничего.

— Ах, милый вы мой. Не забывайте про зеркальный эффект. Какие перемены происходят от людей, точно такие же в подобии затеваются и у нас. Но ныне речь идет даже не о переменах, а о грядущем хаосе и безначалии. Стало быть, город наш медленно и верно превращается в легкую добычу, как некогда Панов лабиринт. И коршуны не замедлят слететься. Что они и делают.

— Коршуны? Отчего вы произнесли именно это слово? — в ужасе прошептал Яромир. В ту же секунду раздался неприятный треск, инженера будто ужалило опасное насекомое, он одернул руку, посмотрел. На пальцах его была кровь, а подле, на столе, валялись искрошенные и острые фаянсовые куски. Он совсем позабыл про чашку с какао и так сильно стиснул массивную дужку, что материал не выдержал, рассыпался в пыль и прах, изрезав кожу во многих местах.

— Не знаю. Просто пришло сравнение на ум. Оно, кажется, имеет для вас пророческое значение, как я понимаю? Не огорчайтесь, в нашем городе — это обычное и вовсе не редкое дело.

Лубянков смел салфеткой осколки, заменил попорченную чашку на точно такую же пустую, однако ничем ее не наполнил для Яромира и даже не собирался. Его действия носили скорее успокоительный характер, чем имели целью создание застольного порядка.

— Я буду защищать Царя Обезьян потому, что считаю — таким образом я оберегаю себя и город, и все то, что мы вместе воплощаем или намереваемся воплотить. Прошлое, настоящее и, главное, будущее. Во-первых. А что касается во-вторых, то нельзя казнить Царя. Обезьяннего или какого другого, но человеческий закон оттого и закон, что это он придается кесарю, а не наоборот. Пока Хануман носит свой титул, он неприкосновенен. В Девяти Реках этому не придают значения, у них иной общественный уклад, но у нас, в городе Дорог, любой поступок такого рода может вызвать последствия непредсказуемые. Пускай Царь Обезьян лишь косвенно относится к нашей универсальности, но раз уж вторгся в ее пределы, то несет в себе определенное влияние. Поэтому вы обратились по адресу. Но могли не тратить время зря, агитируя в свою пользу того, кто все равно на вашей стороне.

— Я не потратил время зря. И агитировать, как вы выразились, мне более некого. Месопотамский — размазня. Ермолаев-Белецкий не имеет права голоса, даже и совещательного. Корчмаря, сознаюсь честно, я боюсь. Женская часть собрания импульсивна и неуправляема. Остальные решают мало. Ну не просить же мне Ваську Чуркина? Да он и так, ежели нальют, пойдет за кем угодно. А наливать ему будут правильно — я уж озаботился.

— Да, понимаю. Даже то, о чем вы умолчали. У вас ведь и другая тяжесть на сердце, разве не так? — Большой Крыс, порывисто и соболезнуя, тронул инженера за раненую и еще кровоточащую руку. — Как она, без изменений?

— Какое там без изменений. Положение ее катастрофичнее день ото дня. Мать ее не говорит мне худого слова, и это возможная другая причина опасаться сегодняшнего собрания. — Яромир изо всех сил зажмурился, будто его внезапно и досрочно приговорили к плахе и он не желал видеть экзекутора, наносящего карающий удар.

Майя вот уже тому восьмые сутки лежала при смерти. Вести из Гусарского переулка поступали самые неутешительные, Яромир с постоянным отчаянным упорством рвался проведать, облегчить и, если примут, предложить в обмен собственные тело и душу, но Авдотья не пускала его далее порога, несмотря ни на какие мольбы, полные настоящих слез. Что же, ее как мать можно было понять и простить. Но легче инженеру от того не становилось, скорее наоборот.

— Я не хочу говорить об этом сейчас. Впрочем, после тоже не захочу. — Он как бы закрывал теперь толстую книгу раз и навсегда, не позволяя себе узнать ее смысловой конец. — А скажите мне лучше, любезный Эдмунд Натанович, почему о нуждах города вы знаете лучше, чем Гаврилюк? Или его жажда мести в отношении моей скромной особы перекрывает если не здравый смысл, то, по крайней мере, инстинкт самосохранения?

— Вы не представляете, о чем спрашиваете. Оттого, что не удостоились пока второго откровения — кто такой наш директор кладбища, Анастас Гаврилюк. Некоторые покидали город или умирали, так никогда этого и не узнав. Замечу лишь — Анастас понимает все прекрасно, так же, как и я, ваш покорный слуга. Но вот оцениваем мы ситуацию с разных колоколен — у него своя, а у меня, пардон, своя. И ни чья позиция не лучше, не выгоднее и не дальновиднее, они суть разные, только и всего. Потому что и универсалии мы представляем разные. Хотя его, безусловно, более древняя и мощная, зато куда безжалостнее в поступках и всегда исключающая компромиссный третий вариант для противостоящих двух. Поэтому он и возненавидел вас, а я стараюсь помочь. — Большой Крыс снова посмотрел на часы. Стрелки указывали «без десяти два» пополудни. — Скоро Морфей Ипатьевич оповестит звоном. Лучше, чтобы перед собранием нас не видели вместе.

Яромир выходил из особняка городского муниципалитета измочаленный, как старая галоша в зубах ротвейлера, и бескровно-выжатый, как несчастная жертва трансильванского вампира в безводной прерии. Он дал бой и выиграл. Но чего он стоил, этот бой. Численный перевес в один-единственный голос, зато Хануман теперь спасен. И голос этот подал, кто бы вы думали? Ни за какие коврижки угадать нельзя. Костик Корчмарь, вот кто! Нюшка и та, стервоза и ревнивая дура, подняла руку «против». А уж как разорялся с трибуны Гаврилюк! Инженер прежде не числил в достоинствах немногословного кладбищенского директора воистину цицероновского красноречия, но, как выяснилось, сильно ошибался.

Помимо выступления по существу, ну и честил же он заводского сторожа на все хлебные корки! Яромир и такой и сякой, и разэтакий. В общем, «доколе, о Катилина, будешь ты испытывать терпение наше!». Особенно обидным и чувствительно уничижительным оказалось для инженера замечание о своей особе, как о безответственно-малоумном обычном человеке. Как это Анастас сказал? «Я понял бы — ради великой и корыстной цели — гения, но идти на поводу у досужей посредственности, извините!» Главное, всем ясен был скрытый смысл воззвания. Не в Ханумане дело, точнее не в нем одном. А в событиях на кирпичном заводе, вызвавших снегопад. Всяк сверчок знай свой шесток. Вот что сие означало. Долгое и обстоятельно подробное выступление Лубянкова дела не спасло, разве Мурза засомневался, серединкой на половинку. Эдмунд Натанович не умел оскорблять людей, ни подлинных, ни мнимых. Кричавшие со своих мест «приблудные» только подлили ненужного масла в огонь. Не стоило об них и мараться.

На сторону инженера удалось им переманить лишь одиноко сидевшего в сторонке и глядящего хитро Луку Раблезиановича. Вдобавок удар ниже пояса нанес достопочтенный Сыма. Взойдя после прений на трибуну для оглашения требования, представитель Девяти Рек поклонился в пояс, затем с ловкостью площадного гистриона выхватил из недр парчового халата серенький листок бумаги и, нескладно коверкая слова чужеземным акцентом, зачитал. Рекомендацию градоначальника Волгодонского удовлетворить ультиматум Нефритового Императора и непосредственно запротоколированный голос Ахмета Меркуловича, отданный в пользу истца.

Свое собственное, заключительное обращение (еле-еле инженер уговорился держать речь вне регламента, хотя в качестве сторожа имел право заседать в верхней палате) Яромир помнил смутно. Вроде бы возникало по тексту и пресловутое ружьишко, и луна, и слезное покаяние, и готовность принести себя в жертву: только сегодня, родненькие мои, милые и дорогие, спасите и не выдайте!

Тогда-то и поднялся с места, в середине зала, до поры каменно молчавший Корчмарь. Удивительное дело, но в тот миг — Яромир это впечатление запомнил навечно — не было в лице демонического купидона ни намека на слащавую усмешку или глумливую услужливость, да и от купидона ничего не было, один лишь демон. Синие глазища его утратили цвет, обратившись в страшные, фарфорово-прозрачные дыры; маска из кошмаров Эдгара По, а вовсе никакое не лицо даже, и шепот его, будто пронзительный разбойничий свист. «Хануман останется, где был!» Единственно это и произнес, но знал: его голос последний. Трибуна содрогнулась, а зал зашелестел в трепете. Хотя поднятые «против» руки так и остались поднятыми, однако Хануман уже находился на верном пути к спасению. Ультиматум о выдаче Царя Обезьян в распоряжение достопочтенного посланца Сыма был отклонен, в виду численного преимущества защитников ответчика. Дипломатические отношения с градом Девяти Рек отныне разрывались на не определенный временем срок. Такие-то вышли дела, а настоящие еще впереди!

Яромир стоял неприкаянно на площади, решая, куда бы податься с тоски. Мимо него проходили заседатели обеих палат, доброжелательные и враждебные, — и те и другие безмолвно. Словно вкруг прокаженного. В дальнем углу площади, за каретным подъездом и мишурным плетнем, одиноко проступал силуэт молочного фургона, давно уже пустого, хозяин его, Коля-«тикай-отседова», бесприютно сидел на переднем бампере, сжимая в пальцах потухшую папироску. Яромир подумал совсем немного и пошел к нему, сам не зная зачем. Коля теперь являлся в город с визитами ежедневно, а не только лишь по обязательным субботам. Иногда и с порожней цистерной, просто так. Доставал из замызганной кабины потрепанный овчинный полушубок — в Глуховске давно уж дело шло к лету, — усаживался чинно, когда на раскладную брезентовую скамеечку, когда на холодный бампер, застеленный для тепла куском байковой тряпки, и так замирал в неподвижности. Долго, на часы, пока не темнело совсем. Потом заводил чихающий мотор, пропадал со своей колымагой до утра, а на другой день все повторялось сызнова. По словам самого Николая, случайно и обмолвкой брошенным проходящим мимо аборигенам, — в мире людском, за пределами города Дорог, ему было страшно.

— Здравствуй, Коля, — обратился к шоферу Яромир, протянул для пожатия руку. С Колей давно уж он был на «ты», но это для удобства разговора, а вовсе не потому, что между ним и водителем молоковоза существовала по-настоящему дружественная близость. — Что нового слыхать в твоем Глуховске?

— Здорово, братец. — Николай принял руку, сжал с усилием, потом отпустил резко и сплюнул, выругался на матерный лад и уж после довел дело и до глуховских новостей. — Слыхать все то же. Что ни день, очередная катавасия. Вчерась еще выезжал поутру, флаги зеленые висели, а возвернулся к вечеру, глядь, уже черные с белой полосой. Мэр наш третьего дня сбежал, да я рассказывал. Теперь какой-то совет национального спасения, но и он долго не продержится. Уж очень в области сильна партия передового капитала, едри ее в печенку. Что за люди такие, и знать не знаю… С хлебом перебои начались, — пожаловался он о самом насущном и волнительном.

— Партия националистов против олигархии, — разъяснил инженер, насколько понимал сам. — Так что добра не жди. Ни от тех, ни от других. Знаешь что, Коля? Переезжал бы ты в город Дорог? От греха?

— Я бы с удовольствием. А как семью брошу? Дочка у меня в Смоленске. На училку диплом сдает. Еще сестра хворает, куры-несушки, кабанчик, огород в шесть соток. Оставить не на кого, — перечислил в беспорядке список своих забот шофер.

— Коля, какой кабанчик, какой диплом? Или не видишь, что кругом делается? Я с твоих слов и то сознаю, не до жиру сейчас, — укорил его Яромир. — Шкуру спасать надо. Бери своих в охапку и, как сам говорил не раз, «тикай отседова», точнее «оттудова»! На время, не навсегда! Кабанчик твой и здесь не пропадет. А не хочешь, одна тебе дорога — вступай в какую ни на есть партию, да выбирай, которая посильнее, да погорластее. А там маузер в зубы и вперед.

— Не могу. С души воротит. — Николай скривился, зажег потухшую папиросу, выпустил в морозный воздух голубиное облако табачного дыма. — Откуда только вся эта напасть взялась? Вроде тихо прежде было. Президент в Кремле, правительство в доме Белом, выборы кого надо и когда надо, губернатор — почти приличный человек, в области со дня на день наступления благодати ждали. И на́ тебе! Бога в душу и бабушку в Юрьев день! Переворот за переворотом. Говорят, заговор теневых генералов. Однако я в это не верю. Хоть и простой водила, а тоже не без ума. Кабы генералы, мы бы и горя не знали. Не то ныне у власти одна шушера, и кажный день другая, еще гаже прежней… Ты мужик образованный и в здешнем городе не последний, коли служишь в сторожах. Вот и ответь мне, кой черт послал на головы наши беды тяжкие?

— То, Коля, вовсе не черт. Но истинного виновника я тебе не открою. Пока. Еще прибьешь меня ненароком сгоряча, — печально и жалко улыбнулся ему Яромир. — Ты прав в одном. Я действительно человек сейчас не последний и, думается, кое-что могу. Если сложится все к лучшему, то вспомни и обо мне. Хотя в моем случае, скорее всего, посмертно.

— Загадками говоришь, а сам будто летчик Гастелло. На таран, что ли, собрался идти в ночь? — Николай уставился на инженера несколько испуганно.

— Может, и на таран. Но только не в ночь, — задумчиво произнес Яромир, более адресуясь к себе самому, чем к случайному своему собеседнику. — Ты извини, у меня дело есть. Прощай на добром слове.

— Лучше уж до свидания, — опасливо ответил ему Коля, заерзал на узкой холодной полосе бампера, — я поеду скоро, замерз совсем. — Потом, немного помолчав, добавил, угрюмо, будто решился на что в тайном помышлении: — Ежели помощь потребуется, так я на площади кажный день как штык. Ты имей в виду, и не тушуйся. У меня жизнь тоже одна, и не скажу, чтоб твоей дороже.

Яромир очнулся, когда уже стоял на пороге «Любушки», и вот-вот готов был потянуть на себя затейливо-резную входную дверь в избушку. Ноги сами принесли его куда надо, может, в единственное место, способное разрешить его сомнения в поисках дальнейшего, верного пути. Почему именно Корчмарь? Вовсе не из-за сегодняшнего заступничества демонического бармена в пользу Царя Обезьян, хотя поблагодарить тоже не помешало бы. Сущность Костика, приоткрывшаяся публично на короткий миг, не давала инженеру покоя, словно именно теперь не было ничего важного более, чем ее прояснение. Будто не висели цепями на нем беды и грехи, требующие быстрейшего исправления и раскаяния, но Яромир взял да и подался в «Любушку», спрашивается, зачем? За приданием смысла реальности? Полноте, нужно ли это сейчас? Выходило, что нужно, и даже вперед всего.

Пока шел, думал, оттого не замечал, куда шел. Как же невнятно и странно все получается. Выходит, сила города, могущая помочь, отныне заключена в его слабости, а слабость врагов, наоборот, в их самоуверенной силе. Диалектическое противостояние, из него только и может народиться что-то путное. Дешевая, бездумная бравада — как следствие, идиотское нарушение запрета, вызвали катастрофу, которую не ждал никто. Немедленно зеркальное пространство города Дорог заставило измениться под себя внешний мир, по его, Яромира, вине. Мало того. Процесс, поневоле запущенный в обычном, человеческом бытии, обратно и безоговорочно влиял на город, лишь усугубляя разрушительные стихийные течения. Получался круговорот и мертвая петля, из которой, на первый взгляд, не было исхода.

Чего конкретно хотел он от Корчмаря, инженер не смог бы выразить и в десятках предложений. Тем не менее тащило его, упрямого, будто жертвенного черного козла на привязи, животное чутье, первобытное и хищное, далекое даже от разумной интуиции, и вот привело к порогу. Яромир смахнул грубо вязанной варежкой снег с раскрасневшегося лица, толкнул решительно дверь.

Тепло в мгновение ока окутало его, вкусные запахи защекотали ноздри, приятный предзакатный сумрак поманил в рассеянное отдохновение. В пивной было людно, почти все столы и табуреты оказались занятыми, головы присутствующих, словно по команде секретного дирижера, обратились в сторону вновь прибывшего. Причем некоторые с явно недружелюбными намерениями. Однако гневных слов произнесено не было, кое-кто пробурчал и приветствие.

Костик сегодня не прятался в подсобке, сновал по залу, разнося заказы и собирая фиксированную плату, в сторону инженера не удосужился и посмотреть. Дескать, коли надо чего, так он весь тут и к услугам, а коли не надо, так наше вам с прибором. Яромир, не желая вторгаться ни в чью приватную компанию, направился прямиком к стойке. Нарочито спокойно и демонстративно спиной к шепчущейся публике, пристроился он возле медного бочонка с кранами. Стал ждать.

Кто-то потянул его за край расстегнутой куртки, скорее даже рванул с озлоблением, заставив Яромира обернуться.

— Ах ты глист утробный! Изъел, хуже проказы, теперь и сюда добрался! — крикнул ему в ухо нетрезвый до свинячьего облика Фима Степанчиков, это и был он. — Коммерцию картофельную мне изгадил, счастье в будущем семейное порушил, еще и выпить чувствительно не даешь!

Фима, парень, в общем-то, дюжий, хотя и стоял нетвердо на ногах, но умудрился подхватить ближайший свободный табурет, пудовую махину угрожающих размеров, и даже успел воздеть страшное оружие вверх, без сомнений намереваясь обрушить его на голову заводского сторожа.

— Но-но! Остынь, багатур! Остынь, говорю! — Басурманин, он же портной Хамраев, подоспел на выручку инженеру, с вялой покорностью ожидавшему своей судьбы, отнял табурет, отбросил не без усилий, зато с яростными, непереводимыми ругательствами на татарском, видимо, языке.

Табурет, отлетевший недалеко, попал в кого-то из отдыхающих посетителей пивной, причинив, очевидно, травматическое неудобство, немедля послышались выкрики уже в адрес Басурманина, тот отвлекся, чтобы ответить достойно, и просчитался. Фима тоже не зевал зря. Нога его, обутая в кондовый полуботинок-говнодав сорок пятого размера, врезалась Хамраеву точно в пах. Басурманин взвыл по-волчьи от свирепой боли и, как был, скрючившийся, ударил ответно обидчика бритой головой в солнечное сплетение. Все повскакали с мест. Никто уже не желал вкушать напитки и яства тихо, смутные и темные энергии, закваской бродившие давно и подспудно в универсальных и людских мятежных душах, нашли, наконец, выход. В пивной, натурально, завязалась драка.

Яромир, вовсе не в страхе за себя, а дабы не мешать и не маячить по-прежнему черным козлом отпущения, подстрекая и без того распоясавшуюся толпу, скромной улитой отполз за стойку, чтобы переждать разразившееся безобразие. Спустя несколько мгновений рядом с ним оказался и Костик. Демонический бармен присел рядом с инженером на пол, в полном молчании и со стоическим равнодушием к урагану, разносящему в данный момент его собственное заведение. Покосился на Яромира синим глазом, скривил полные губы в сардонической привычной усмешке. Значит, все в порядке, значит, все как надо. Яромир, в свою очередь, успокоился, хотя и прежде не слишком волновался. Так они оба и сидели некоторое время.

Вдруг под низкими сводами избушки воцарилась неживая тишина, будто посторонняя и незримая рука отключила звук. Словно отрезанная пленка на магнитофонной бобине, вот еще она играла, а в следующую секунду мелодия оборвалась, не имея возможности вернуться. Корчмарь, а следом за ним Яромир выглянули из-за стойки. Первый — лениво любопытствуя, второй — несколько с опаской. Внутренний интерьер «Любушки» произвел на Яромира впечатление неоднозначное. Как бы застывший стоп-кадр, развернутый в панораме, наподобие Бородинской битвы. Кто-то замер с пивной кружкой, занесенной в руке, у кого-то, напротив, эта же кружка уже разлеталась осколками на чужом темени, на стенах красовались не успевшая стечь солянка и ошметки яичницы, кое-где пылали киношно кровавыми пятнами разбитые бутылки томатного кетчупа. Ободранные абажуры остановились в полете, липкие мухоловные ленты серпантином висели в плотном воздухе.

А в двери, нарушая гармонию абсолютной картинной неподвижности, входила процессия. Четверка людей в неопрятных, кустарной выделки лисьих шубах, несла обернутые черным сукном носилки. За ними с опущенной долу головой тяжко ступала высокая и статная женщина в белом пуховом платке, едва накинутом поверх драпового ветхого пальтишка, обутая в старомодные войлочные ботики «прощай молодость». Ее поддерживал под локоть согбенного вида мужичок в стеганой телогрейке и в мокрых грязных валенках без калош.

Яромир не сразу узнал чету Чуркиных, а «гуслицкого разбойника» вообще сумел опознать исключительно по жалобному причитанию его жены Авдотьи: «Ох, Васенька, неужто опять мы одни?» Васенька, пьяненький и, против обыкновения, покорный своей супруге, вовсе не был на себя похож — никакой не разбойник, а прибитый жизнью человечишка, влекомый посторонней волей по дороге, где не то чтобы грабить проезжих, дай бог свои кости унести.

Носилки скоро оказались у самой стойки, четверка в шубах так и не спустила их с плеч, продолжая держать на весу. В пивной все снова пришло в движение, драка канула в пустоту затей сама собой, посетители, без различия на правых и виноватых, обступили тесным, скорбным полукругом пришельцев.

И тогда чья-то рука откинула прочь сукно, и Яромир увидел. На носилках, бесчувственно неподвижно, будто не живой человек вовсе, а лишь его скульптурная копия, лежала девушка Майя… Инженер закричал непроизвольно, от невыносимого горя широко распахнув исторгающий звуки рот, но лишь мгновения спустя осознал, что никаких звуков не вышло и в помине. Беззвучен был его надрывный крик.

Майя приоткрыла бесцветные, никого не узнающие глаза, если и не услышала его молящего призыва, который и услышать-то было никак нельзя, зато, возможно, ощутила невидимую волну пульсирующего отчаяния, устремившуюся к ней из глубины его сердца. Значит, мечта еще не умерла, значит, есть надежда. Яромир обернулся на Корчмаря, словно нарочно ища поддержки своему предположению, и тотчас понял, что надежды для него никакой нет.

— Пора, — коротко бросил демонический бармен, строгий и равнодушный, подобный жрецу-друиду, исполняющему кровавый обряд. — Подержите ее.

В руке у Корчмаря, невесть откуда из воздушного пространства, возник угольно-черный, но и бездонный в своей глубокой тени, бокал на высокой тонкой ножке — предмет, одним своим видом наводящий тихий ужас. До забвения больно было даже подумать о чаше сией, не то чтобы из нее пить… Со стороны станции донесся слабый колокольный звон — Двудомный совершал свое ритуальное действо. Демонический бармен отвернул правый кран.

Ничего не исторглось оттуда, никакая вообще жидкость. Густой клубок, даже и не чудовищно-беспросветного, но абсолютно несуществующего мрака повис над чашей облаком, мгновение спустя всосался воронкообразно внутрь, а вместе с ним в неведомую бездну канули звуки и запахи, тени и свет, сама зала «Любушки» словно бы растворилась и унеслась в никуда. Яромир потерял всякую ориентацию в четырех измерениях, внезапно сделавшихся больше, чем вселенная, и меньше, чем самая крохотная ее частица, причем одновременно; теперь инженер натурально вопил от опутавшего его кошмара и желал только одного — скорее вернуться обратно. Его отсутствие длилось недолго.

Вокруг него еще раздавались отдельные крики, кто-то вставал с колен, упав невольно ниц, кто-то вытирал пену с искусанных в кровь губ, кто-то, дико вращая глазами, отгонял от себя незримую стаю призраков. А Майя пила из чаши. Яромир увидел это и понял вмиг — всякая прежняя жизнь для него кончилась тоже.

— Ну, вот и все, — откуда-то из глубины донесся до него сухой голос Корчмаря, так мог бы сказать привычный ко всему тюремщик, бездумно закрывая за осужденным дверь и не делая гордости из повседневной штатной работы.

Черное сукно вновь опустилось на мертвое, теперь по-настоящему, лицо Майи, процессия в обратном порядке направилась прочь из пивной. Никто из четы Чуркиных ни разу не обернулся в сторону заводского сторожа, тем более не предложил проститься с девушкой его мечты хотя бы у порога. Лишь один из сопроводителей, споткнувшись о приступку так, что зашатались ненадежные носилки, вспомнил упущенное и обернулся.

— Похороны завтра в семь. Вторая линия, семейный склеп «Лебединая песня», — пригласил он как бы всех присутствующих в пивной, сразу сделал следующий шаг, не желая задерживать долее.

Яромир остался у стойки. Что-то он ел, что-то пил, обстоятельства последовавших за смертью Майи часов не желал замечать, и часы эти проходили мимо него. Только с уходом последнего посетителя — отмеченным для себя пределом — Яромир позволил своему «Я» очнуться и оглядеться. В пивной их осталось двое, сам господин заводской сторож и Корчмарь. Демонический бармен стоял с хозяйской стороны, широко опираясь кулаками на цинковую окантовку, вовсе с видом негостеприимным, и вопросительно-раздраженно смотрел на Яромира. За его спиной, с живописного панно, ухмылялась дегенеративно-принужденно девушка с дубинообразной косой.

— Ну? — первым прервал тягостное молчание бармен.

Яромир не выдержал его пристальный взгляд, да и кто бы выдержал? Проглотил ледяной комок в горле, в ничтожестве своем принял позу трепетного смирения и, пытаясь найти верный тон, спросил:

— Глубокоуважаемый господин Корчмарь, простите мою бестактную и неуместную навязчивость. Вы — Смерть?

— Ты бы еще поклонился в землю! — огрызнулся Корчмарь, хотя и было заметно — глубокоуважаемый господин польщен и доволен — значит, тон выбран верно. — Сообразил наконец. Прежний прохвост Доктор — тот оказался догадливее тебя. И дальновиднее, коли драпанул из города на второй же день, как пошел снег. Ну, ты и сам об этом знаешь!

— Многоуважаемый господин… — начал было Яромир следующую фразу, но договорить не успел.

— Вот чего не терплю, так это раболепия. Я здесь слуга, а ты вроде посетитель. Поэтому останемся друг с другом на «вы», и более ничего не надо. Как прежде. И не зли меня. То есть, не злите. — Корчмарь засмеялся оговорке, ехидно в свой адрес, будто бы явился прежний демонический бармен Костик, а по существу так оно и было.

Яромир кашлянул смущенно. Но и почувствовал облегчение — не то чтобы отношение его к Костику вернулось в давнишнее русло, об этом не могло идти и речи, — зато смертоносную чашу сей час бармен ему подносить явно не собирался, уже неплохо.

— Вы думаете, наверное, что я самонадеянная дрянь? — Яромир бестолково крутил в руках пустую пивную кружку, спросил же для порядку, чтобы устранить неясность между собой и барменом. Справедливости ради надо признать — Костик ни разу за прошедшее со дня катастрофы время никак не выразил инженеру неудовольствия или осуждения, хотя видались они не однажды. — Режьте правду-матку, я стерплю. Тем более, от вас.

— Я думаю, вы — Иван-дурак, — ответствовал ему Костик, растянув лукавый рот в сардонической ухмылке. — Который из сказки.

— Не понимаю, с какой стати? — Яромир несколько обиделся. Надо же, решился открыть душу Смерти, а в результате над ним же издеваются. Сволочь все же Корчмарь, ни на грош нет в нем благочиния, приличествующего той страшной универсалии, кою он призван отображать.

Костик забрал у него из рук пустующую бесполезно кружку, подставил ее под кран, к счастью левый, оделив негодующего инженера новой порцией темного крепкого пива, — отменный английский портер, между прочим.

— А с такой стати. Живут себе люди и живут. Здесь, у нас; и у вас, там. Помирают, естественно, и рождаются. Кабы не рождались, к чему тогда Смерть? Мне без жизни нельзя, пропаду. Получается: диалектический дуализм. Впрочем, сие есть лирическое отступление. — Костик хмыкнул, подумал немного, после подал инженеру в корзинке сушеных баранок, густо обсыпанных крупной солью. — Закусывайте без стеснения… О чем бишь я?

— О диалектическом дуализме. Чем больше жизни, тем больше смерти. К вашей выгоде, как я понимаю, — жадно ухватив соблазнительную верхнюю сушку, произнес Яромир.

— Бог с ним, с дуализмом, хотя и он важен. Что же касается народного героя Иванушки-дурачка, то вы, несомненно, таковым являетесь по существу. — Корчмарь заговорщицки прищурил левый глаз. — Приходит однажды в город человек. Так себе, снулая рыбешка, ищет омут, где глубже и тише. Парень, в общем, неплохой…

— Только ссытся и глухой… Я понял мнение о себе, можете не продолжать на этот счет, тем более, вы правы, — откровенно признался Яромир, хрустя стеклянным тестом баранки, отчего речь его стала слегка неразборчивой.

— Я и говорю. Иван-дурак. Честный, хороший, но уж очень непоседливый. С инициативой. Но это бы полбеды. Да вот несчастье — дурак совсем. Впрочем, в сказках так и положено. И конечно, шило в одном месте покоя не дает — надо за чудом идти! Чудо как раз поблизости имеется. Вдобавок толкает его в бок умник, а по сути, еще больший дурак: сходи да сходи! — Корчмарь многозначительно посмотрел на инженера: — Вы понимаете, кого я имею в виду. Умник оттого, что вовремя смылся. Иванушка, тот, само собой, остался.

— Допрежь меня, как я понимаю, правило нарушали лишь гении. А я — посредственность, которая ежели что значимое сотворит, и то по глупости своей. Анастас на давешнем собрании об том прямо сказал, — насупившись от неприятного воспоминания, процедил сквозь зубы Яромир.

— И правильно сказал. Гении, те знали, зачем лезли на рожон. Удачно, не удачно, вопрос второй. И выясняли заранее: где да как. Вы же, простите, оттого Иван-дурак, что не зная броду сунулись даже не в реку бурную, а вплавь, да голышом преодолевать штормовой океан. Вас и потопило у самого берега. А вместе с вами и чудо ко дну пошло!

— Я как лучше хотел, для всех! — в сердцах выкрикнул лепетное оправдание инженер, аж самому стало неловко от пафоса ситуации.

— Естественно. Чтобы дурак, да не хотел, как лучше! Про благие намерения, небось, слыхали? И куда они ведут, знаете тоже? Ну и полно чушь молоть! — обозлился вдруг Костик.

Это выходило уже опасным. По крайней мере, Яромиру так показалось. Мыслительный его аппарат — посредственных способностей или нет, в данном случае маловажно — отказывался до конца воспринять тот плохо доступный пониманию факт, что говорит он сейчас с самой Смертью. Будто бы происходящее с ним было не наяву. Но мощный инстинкт жизненного сохранения заставил его несколько придержать язык.

— Извините великодушно, сердить вас не хотел. Юродствовать, впрочем, тоже, — без самоуничижения, но со спокойной серьезностью попросил инженер прощения. — Что же теперь делать прикажете?

— Ничего. В том смысле, что я вам приказывать не могу. Разве в последний путь, но это не сейчас произойдет. А когда — не спрашивайте, все равно не скажу! Ищите дорогу самостоятельно. Оттого и город наш городом Дорог называется. Вдруг ваша прежняя дурость, да помноженная на нынешнюю, глядишь, друг дружку истребят. И дело поправится. Хотя, что я говорю? Вы понимаете, болван этакий, что мир здешний до гибели довели?! — Синие очи демонического бармена метали теперь огненные молнии неудержимого и беспомощного гнева. — Сто мудрецов столь много бедствий не измыслят, сколь один глупец по случаю сотворит! Вы же аннигилировали оба принципиальных начала для здешних, городских универсалий — небесное и земное. Теперь на нас идет тьма. И смерть Майи — лишь эпизодическое следствие, причем не самое страшное!

— Так что же делать?! — с не меньшим отчаянием возопил Яромир, адресуясь не столько к Костику, сколько в окружающую его пустоту.

— Не знаю я. Не случалось у нас прежде такого. — Костик устало потупился, ухмылка пропала с его губ. — Делайте, что хотите, хуже не будет. Только об одном прошу, делайте, хоть что-нибудь! К Двудомному сходите, что ли?

— Зачем к Двудомному? — удивился инженер. Какой спасительный совет мог подать ему станционный смотритель и колокольный звонарь, тишайший Морфей Ипатьевич? — Может, и схожу. Если одно мое предприятие не выгорит. Причитается с меня три пятьдесят?

— Как всегда. Возле чайника положите, — нехотя буркнул Костик и направился под расписную иву, в подсобное помещение.

Но Яромир его так просто не отпустил.

— Зачем вы спасли Ханумана? — крикнул он бармену в удаляющуюся спину.

Костик замер в темном проеме, будто размышлял — удостаивать откровенностью или нет. Потом все же обернулся:

— Затем. Пусть хотя бы ветвь от чужого дерева. Вдруг и приживется. В нашей ситуации ни от какой надежды отказываться нельзя. Даже от самой призрачной.

— Думаете, Хануман сможет помочь? — затаив дыхание прошептал инженер.

— Ничего я не думаю, — ответил ему Костик и хлопнул на прощание дверью. С шумом, словно ставил точку в разговоре.

Поздним вечером Яромир отправился на завод. Ночь была неслужебной, но инженер самолично торопился сообщить Царю Обезьян о радостных переменах в его судьбе, кроме того, у проштрафившегося сторожа имелось еще одно дело.

Хануман встретил его спокойно, будто смирившийся политкаторжанин, ожидающий висельного приговора. Когда же услыхал благую весть, пришел в счастливое неистовство, стоившее Яромиру разодранной в пылу веселья подушки. Ну и бог с ней! Когда первый порыв бесноватого празднования минул, Хануман вновь стал невозмутимо серьезен.

— Давай выпьем кофе — отметим, что ли? — предложил ему Яромир. — «Пармалата» нет, не обессудь, но я добыл поллитра козьего молока. — Он продемонстрировал Царю аккуратно прикрытую стеклянную банку. — Нюшка от соседей принесла. Вчерашнее.

Кофе пили в молчании. Яромиру хотелось сказать нынче многое, оттого слова не шли с языка. Хануман, напротив, успел выразить бешеными скачками в облаке утиного подушечного пуха все обуревавшие его чувства, поэтому тоже был нем. Время шло. Наконец инженер решился.

— Видишь ли, я — Иван-дурак. А Майя умерла. — Новости были никак не связанные между собой, да и по отдельности имели для Ханумана смутный смысл, потому Яромиру ничего не оставалось, как продолжать: — И я во всем виноват. Положим, за исключением того, что дурак. Тут уж природа захотела. Но в остальном, крайний я! — Далее он принялся сумбурно перечислять подряд свои несчастья: — Майя умерла, Волгодонский болен и не протянет долго. Левконоев на кладбище давно. А Фима чуть морду не набил, притом табуреткой. Бабку Матрену «приблудные» совсем затравили, Анастас ругается и клянет меня на чем свет стоит. Месопотамский скоро сопьется до зеленых чертей. Хоть в омут, а впору.

Яромир почувствовал, что прямо сейчас пустит слезу, и не скупую мужскую, а разрыдается по-бабски постыдно. Хануман в упор глядел на него сияющими глазами-солнцами, словно гадал с нетерпением — свершится или нет. Для него, кажется, это была забава. Яромир вспомнил вдруг, что Царь Обезьян так и не сказал ему даже простого «спасибо» за свое спасение. И тут же подумал — хорошо, что не сказал. Иначе получилась бы в его хлопотах некая корысть, а так — дружба ради дружбы, в ее чистейшем и благородном виде. Словами-то отделаться легко, но у Ханумана, скорее всего, имелась на примете отнюдь не словоблудная благодарность.

— Что скажешь, друг ситный? — попридержав для лучших времен заветную слезу, без обиняков спросил инженер Царя Обезьян.

— Ты принес в свой дом чужой гроб и оплакиваешь покойника. — Хануман хватко цапнул со стола до половины распитый кофейник, проворно налил себе вторую порцию.

Сначала Яромир подумал было, что сказано о его беспомощном нытье и попытке поведать о безвозвратной, по крайней мере для него, смерти Майи. Но потом инженер вспомнил — ничего и никогда Хануман не произносил просто так. Каждое его слово несло в себе особенную, сокровенную жемчужину тысячелетней мудрости, чужеродной здешнему миру, и оттого малопонятной с первого раза. Нет, не о всамделишних покойниках шла речь, и уж тем более не о гробах; следовало понимать все вышесказанное в переносном смысле. Вопрос, в каком? Немедленно сыскался и ответ. Не его это забота. Все вышеперечисленные беды — не его забота! Вина, да! А забота — нет! Не он создал сей град, даже не присутствовал при сотворении. На память явились и библейские укоры, воздетые Господом на праведного язычника Иова: «Где был ты, когда я полагал основания земли?» Не было меня. А значит, не по Сеньке и шапка. Его планида по должности и званию — сторожить, но коли не уберег — вернуть утраченное. На то он и господин заводской сторож. Как вернуть? Вот это и есть наиглавнейшая задача.

Ранним утром, ровно в шесть часов, Яромир был на месте. Он не пошел под арку, а взяв «лукавую грамоту», отправился прямиком в формовочный цех. Прислонился все к той же стене, стал ждать. Идея, озарившая его, замысловатой не была. Как говорится, клин клином вышибают. С чего началось, тем и завершиться должно. Но ежели сего недостаточно, ежели нужно искупление, то пусть град примет в расплату его жизнь. Страшно, конечно, и умирать не хочется. Однако видения смерти, и без того часто его посещавшие в последние дни, сделались уже и привычными. Утешало и то, что назавтра, точнее уже сегодня, во владениях Гаврилюка состоятся не одни — двое похорон, при условии, что после господина заводского сторожа вообще останется тело для погребения. Но при наилучшем раскладе их пронесут вместе — Иванушку-дурачка и его заветную мечту. Может, сжалится Анастас и упокоит рядом, а не сжалится, бес ему судья. Все равно. Мысль была явно утешительная, и именно она придала Яромиру решительности. Теперь оставалось только ждать.

Ничего не произошло. Ни в шесть часов, ни даже в половину седьмого. Не возник рвущий сердце вой, не проглотил и Молох «чертова колеса». Пусто и уныло было в цеху. Яромир призывно стучал несколько раз в барабан — звонкая прежде «лукавая грамота» издавала глухие, гаснущие на лету звуки, вряд ли ныне могущие отпугнуть и бенгальского тигра, не то чтобы способные призвать силы совсем уже запредельно сверхъестественные. Он постоял еще немного, экран подсвеченного циферблата показывал без двух минут семь. И господин заводской сторож понял. Охранять больше нечего. Давно уж. С того самого дня, когда он впервые необдуманно перешагнул сей порог после запретного времени. Мертвый стоял завод. А на шее Яромира висел угасший атрибут, бывший некогда «лукавой грамотой», теперь бесполезный совершенно, даже для оркестра городского клуба «Ротонда». Еще он понял — жизнь его, жалкая и непутевая, подавно никому не нужна. Да и что это за ценность такая? В городе хоронили персон позначительнее его, и никто не принимал в жертву их усопшие души. И в то же время Яромир узнал: пришел он сюда не зря. Не напрасно пришел, ибо нашел что искал. Если желает он вернуть город к прежнему, нормальному существованию — пусть не к прежнему, а хоть к какому угодно, лишь бы отступили грядущие гибель и тьма, — завод должен заработать вновь. Цель бедному сторожу была ясна. Неясными пока оставались средства для ее осуществления. Ну, ничего, кто ищет, тот найдет, если очень захочет, конечно. А Яромир хотел очень.

Солнце пробилось сквозь плотную, низкую снежную тучу в тот самый миг, когда Яромир шагнул вновь в пределы Панова лабиринта. Словно бы небесное светило давало ему путеводный знак — направление выбрано верно. Хотя Яромир сильно в том сомневался. Не столько даже в личных топографических навыках, сколько в целесообразности своих действий. Ибо «лукавая грамота» больше ничем не защищала его особы и не могла сослужить никакой службы.

Что означало — справляться с бенгальским тигром придется в одиночку, как и выбираться вон из лабиринта. Хануман, с коварным умыслом запертый в подсобке (Яромир как вышел из заводского корпуса на волю, так сразу и прокрался тишком, опустил на дверях внешний засов), на помощь прийти не мог, да господин сторож и не желал этой помощи.

Тут главное было не спугнуть, позволить лабиринту до конца проявить скрытую в нем сущность, хотя Яромир и знал — обитатели его отнюдь не скромны и невинны и благодушно настроены лишь тогда, когда грозят им живой «лукавой грамотой». В иных обстоятельствах пощады не жди. Хорошо, сообразил захватить со двора припрятанное охотничье ружье — от мелкокалиберной дроби «на гуся» тутошнему тигру горя мало, но пугануть, пожалуй, выйдет. В отношении обратной дороги Яромир порешил просто — кривая как-нибудь да вывезет. Тем более, Ивана-дурака. Коли назвался именем сим, так поступай соответственно. Вспомнились кстати и слова Корчмаря: «вдруг нынешняя глупость, вкупе с прежней, друг дружку истребят?». Как говорится, пьяному море по колено, а дураку закон не писан, в том одно лишь спасение и есть.

В лабиринте поутру было сыро и уныло до гадливости. Подтаявший грязный снег омерзительно чавкал под ногами, припудренные инеем голые остовы репьев сиротливым частоколом поднимались со всех сторон, оставляя для прохода совсем узенькую просеку. От этой мерцавшей в дневном свете неприглядной зимней убогости Яромиру делалось особенно страшно. Он крепче сжал в руках плохонькое ружьишко, держа оружие наперевес, что значительно затрудняло продвижение, зато в случае внезапного нападения можно было не тратить лишние секунды для приведения себя в боевую готовность.

Блуждал он никак не меньше часа, а может, и долее того. По крайней мере, солнце поднялось достаточно высоко, чтобы освещать ему путь поверх репейниковых верхушек. Обитатели лабиринта пока не давали о себе знать, впрочем, по дороге господину сторожу стали попадаться совершенно неожиданные вещи. И не вещи даже, а как бы это ловчее и точнее определить? То тут, то там Яромир замечал валявшиеся без присмотра пластиковые коробки для бутербродов — мечту ударника офисного труда, а рядом пустые банки из-под пива, тоника и энергетического напитка «он-блю-айз». Еще на цепких, гладких от покрывавшей их наледи репейниковых лапах-отростках повисли обрывки целлофановых пакетов, гирлянды использованных разноцветных салфеток, кое-где и пищевые отходы — пеньковые веревки с колбасными огрызками, снятая фигурно яблочная стружка, ошметки сахарной ваты. Одним словом, мусор.

И чем дальше углублялся Яромир в лес, то бишь в репейниковую чащу, тем больше таинственный лабиринт превращался в живописно разноцветную помойку. Яромир решительно шагал в сторону возрастания сего безобразия, захламленность просеки усиливалась с каждым его шагом. Скоро на пути, основательно загородив оный, господину сторожу попался полураскрытый фибровый чемодан, изрядно ободранный и пустой. Поклажа в беспорядке, кучей, громоздилась подле в талой грязевой луже и ничего ценного собой не представляла — нечистые мятые тряпки, разрозненная и сильно дырявая обувь, мотки дешевой синтетической красно-зеленой тесьмы на кусках размокшего картона. Чемодан пришлось спихнуть прочь ударом ноги — даже новехонькую калошу едва не потерял с валенка, — по ветоши Яромир прошел сверху, не убирать же заботливо подобное барахло!

Вскоре, продравшись сквозь помоечные дебри, в конце пути уже не уступавшие небольшой городской свалке хотя бы в количестве предметов, Яромир очутился на знакомой поляне с пнем. Здесь было относительно чисто, разве лишь по поверхности почти пересохшего пруда плавали во множестве мазутные и масляные пятна, не позволявшие водоему покрываться ледяной коркой. Поляна, однако, производила впечатление необитаемой местности. Ни Пана со свирелью, ни беспутных нимф, ни даже захудалой дриады — никого не было. Яромир с устатку присел на пень, тяжко оперся подбородком о скользкий приклад ружьишка, заскучал. Неужто старался он задаром? Неужто и лабиринт не одарит никаким советом? Только зря подверг себя нешуточной опасности, неизвестно, как еще унесет обратно ноги! Эх, напрасно он запер Ханумана, и дело не выгорело, и друг на выручку не придет, потому как заключен с умыслом в подсобке. Не помогла, стало быть, дурость Ивану-дураку! Тут за спиной Яромира послышался шорох. Не то чтобы недобрый, скорее просительный с намеком. Господин заводской сторож подхватил ружье, обернулся резко.

У края поляны сидел, поджав пышный толстый хвост, старый знакомец, бенгальский тигр. Полосатый и недокормленно-грустный. Яромир стремительно вскинул приклад на плечо, прицелился. Но с выстрелом пока погодил. Надо, чтобы тигр подобрался поближе, тогда и шугануть. Иначе, от дроби и вовсе никакого прибытка не выйдет, а убыток может произойти ужасный — превращение господина сторожа в одно из блюд местного меню.

Спустить курок Яромиру так и не пришлось. И вовсе не из трусости, а как раз наоборот, из отважной сострадательности. Потому как тигра полосатый, бенгальский и бесхозный, тихонько вдруг завыл, замяукал совершенно по-кошачьи и медленно, жалко пополз на брюхе по направлению к господину сторожу.

— Ну, ты что, ты что? Ну, будет, будет! Все хорошо! — успокаивал Яромир прижавшееся к его колену животное, ласково чесал за мягким ухом, трепал холку. Ружье выпало из его рук как-то само собой, ненужное, валялось рядом с пнем. — Кинули тебя, бедолагу? И ушли. Понимаю.

Яромиру и в действительности все было теперь ясно. Лабиринт, брошенный его обитателями, ни на что не годился, отныне и впредь: ни на советы, ни на поступки. Нежилой дом, окна заколочены крест-накрест, забиты досками двери и печная труба, одинокая дворовая собака оставлена в забвении подыхать на короткой цепи возле постылой будки.

— Не беспокойся, не прогоню. Со мной пойдешь. Может, Хануман знает, что с тобой делать. — Господин сторож вздохнул от смущенных чувств и поманил животное, как бы приглашая следовать за собой. — Ну, показывай, куда путь держать? Ты местный, тебе и Сусанина петь. Все же, смотри, в болото не заведи, кошачий сын!

Бенгальский лишенец, с мявканьем и визгом, рванулся с места в чащу, Яромир поспешил за ним. Новый знакомец его то отбегал прочь, радостно вздымая лапами фонтаны липкого, перемешанного с землей серого снега, то возвращался, совершая по-щенячьи восторженные прыжки вокруг нового хозяина, норовил лизнуть того в нос. Прямо-таки картина маслом — «Святой Иероним, ведущий в монастырь прирученного льва», кажется, кисти венецианца Карпаччо. Этого еще не хватало! Яромир цыкал на зверя, грозил сурово пальцем — животное униженно поджимало уши: «только не прогоняй!», и несколько минут шествовало впереди с важным спокойствием, потом вновь начинало прыгать и скакать до следующего грозного окрика. Справедливости ради надо признать, тигра полосатый не ошибся в направлении, немного времени спустя Яромир увидал крышу заводского корпуса, явственно встававшую над репейниковым огородом.

Тигру пристроили условно во дворе. До обеда Яромир провозился, сооружая навес из занозистых досок и проржавленных кусков жести. Хануман ворчал — напрасные хлопоты, все одно полосатого бенгальца из подсобки уже не выпереть, как улегся под кроватью, так и захрапел в удовольствие, и пусть живет, лишь бы приучился на улицу по туалетным делам ходить. Яромир и сам понимал, тигра заместо домашней кошки навеки поселился в теплом помещении, и не возражал. Навес ему понадобился для целей иных: хорошо, если бездомное животное отныне будет знать — и у него в случае чего есть свой законный уголок. Навес скорее являл собой право на постоянную прописку в здешнем мире, чем действительную обитель, никто всерьез и не полагал выгонять полосатика на холодный заснеженный двор.

— Кормить его чем, вот вопрос? — озабоченно поскреб Яромир небритую щеку, обернулся к Хануману, единственно у него ища ответа.

— Дракон востока полнит водоем. Где сыт один, прокормятся вдвоем. — Хануман критически оглядел слаженную на живую нитку хлипкую постройку, скорчил пренебрежительную гримасу. — Тигр запада приносит ветер. Хорошо.

Яромир мало что уразумел из витиеватых умствований Царя Обезьян, но главное до него дошло — заботы о кормлении приблудного зверя, как и процесс его домашнего воспитания, Хануман готов взять на себя, избавив господина заводского сторожа от лишних проблем. Из каких средств и где именно раздобывал себе пропитание его друг, по сей день оставалось для Яромира загадкой, вообще снабжение города Дорог продовольственными и хозяйственно-промышленными товарами в большей части представлялось господину заводскому сторожу делом таинственным. Может, предметы разных степеней необходимости брались прямо из воздуха, может, возникали по волшебству, может, материализовались из иных универсальных сущностей, а может, добывались грабежом — все версии звучали равно фантастически, но выяснять конкретно Яромиру не хотелось, да и было недосуг. Оглядев плоды творения рук своих и оставшись довольным, он направился под гранитную арку — солнце высоко, а собственных дел невпроворот. Каких именно, господин сторож пока не мог сказать, ибо не ведал еще, что же такого предпринять ему для возрождения кирпичного завода, поэтому решил начать с опроса Митеньки Ермолаева-Белецкого. Следовало и поторопиться, дабы успеть непременно до похорон.

Почему он выбрал Митеньку — на этот счет имелась у господина сторожа некоторая версия. Ермолаев-Белецкий, как то и положено настоящему писателю, слыл человеком, внимательным к мелочам. При этом не зацикливался на частностях, напротив, умел из малого вывести целое. Наблюдения его за жизнью города Дорог, одновременно участником и со стороны, могли оказаться для Яромира кладезем бесценным.

Дома его ждала Нюшка, с обедом и в перьях марабу, последние надеты были с целью примирения. Яромир про себя злился на ее недавнее предательство — руку, поднятую против Ханумана, забывать он не собирался, но и связываться с коварной бабой не хотелось. Нюшка перед ним лебезила, выкручивалась из кожи вон, томно и призывно закатывала глаза, и это в день похорон Майи. Бесчувственная самка, а впрочем, чего он ждал? Ее универсалия, пожалуй, переживет любую тьму, хоть черта одолеет, Матрену только жалко.

К обеду приступать, однако, Яромир не спешил.

— Собери в миску. Котлеты отдельно положи, а соуса горохового не надо совсем. Да щей в кастрюльку перелей, — велел он покорной Нюшке, сам сел дожидаться в гостиной выполнения приказания.

— Чаю я, в гости собрались? Можно и к нам было зазвать, неужто не приветили бы? — Лисичка недовольно засопела вострым носиком, но от прямых упреков разумно воздержалась — помнила, кошка драная, чье мясо съела.

— В гости! Скажешь тоже. Самое время сейчас, — несколько грубо урезонил ее господин сторож, но снизошел до объяснения: — Соседа проведать иду. Не то на своей крапиве загнется скоро.

— К Митьке, что ли, наладились? — Нюшка вытаращила изумленно зеленые глазища, на миг отвлеклась от щей, пышущая жаром жидкость немедленно расползлась пятном по чистой скатерти. — Тьфу ты пропасть!.. Я что говорю? Я то говорю. К Митьке в дом без приглашения не ходют. Может и взашей.

— Ничего. Сегодня я настырный и негордый. Ты знай лей, да мимо не пролей, — обозлился вдруг Яромир, и ведь зарекался связываться. — У-у, кикимора непотребная!

Стыда ни в каком месте не осталось. Всего и дела, как подол трепать, по чужим-то углам. Придушить бы тебя, жаль, без толку, нежить поганая.

— Уж не ревновать ли вздумали? — заулыбалась довольно Нюшка, расправила боа из перьев, заманчиво выгнула спину. — Так я навеки ваша, ежели чего изволите, обед — он и обождать может.

— Еще чего, ревновать, — бросил как бы свысока Яромир, скандала не получилось, и от этого ему сделалось обидно. — Смотри, домой приду, чтоб не пришлось два раза звать!

— И одного раза не придется. У крыльца, слезы горькие роняючи, ожидать стану, — горячим шепотом прошелестела над его ухом Нюшка (ах лиса Алиса!), отчасти уже и прощенная, и оттого позволившая себе некоторые романтические преувеличения.

В одном она все же была права — к Ермолаеву-Белецкому, будь ты сторож, будь ты сама Смерть, без приглашения заявляться не рекомендовалось. Яромир отважился на хитрость. Стал прогуливаться возле невысокого, разделяющего участки заборчика, перед собой аккуратно держал завернутый в клетчатый шерстяной платок приуготовленный Нюшкой обеденный набор. Вдруг Митенька из окошка заметит.

Митенька заметил. Спустя чуть времени Ермолаев-Белецкий вышел на скользкое неубранное крылечко — босые полные ноги в плюшевых тапочках, необъятные нейлоновые штаны «адидас», вязанная фигурно синяя фуфайка поверх неаккуратно заправленной майки-боксерки, — вид привычно расхристанный. Митенька повел крупным мясистым носом, словно пытался уловить в воздухе далекие съедобные ароматы, потом остановил долгий взгляд на господине стороже и, будто бы опомнившись, поклонился учтиво. Яромир ответил тем же, после чего многозначительно поднял плат с притаившимся под ним обедом, чтобы лучше было видно, и вопросительно поднял брови.

— Милости прошу, — отозвался Ермолаев-Белецкий и сделал приглашающий жест рукой, стоять полуголому долее на пороге было ему некомфортно.

В захламленной кухоньке-веранде обед был водружен на стол, для чего пришлось разгрести некоторую часть векового завала из грязной посуды, остатков крапивных листов, обугленных щепок для растопки печки-«голландки» и даже газетных номеров местного, не резинового «Времени».

— Котлеты свиные, картошечка отварная, щи огненные — по крайней мере, были таковыми минут десять назад, — выкликал Яромир, будто купчина на ярмарке, расхваливающий лежалый товар перед несведущим покупателем.

— Спасибо, — только и ответствовал Митенька. Затем, подумав немного, полез в давно пустую кадушку из-под соленых грибов, извлек на свет казенного разлива бутылку с акцизной лентой.

— Надо же, завод «Кристалл», — удивился Яромир, внимательно вглядевшись в этикетку. — Давненько не встречал. У Луки Раблезиановича водка все больше собственного, самогонного производства.

— От прошлой жизни осталась. — Митенька в этот момент уписывал за обе пухлые щеки Нюшкины «огненные» щи, угрюмое настроение его постепенно преображалось в сытое, благодушное просветление. — Думал, на новом месте выпью, за приезд и за уход. Вернее, в обратном порядке. Но не суть… С тех пор бутылка так и лежит непочатая.

— Отчего же вы, Митя, расщедрились для меня? Если в благодарность, то не стоит. Подумаешь, щи с котлетами! А если имеете в виду иное, то, может, лучше моего понимаете, зачем я к вам напросился? Ведь я же напросился, чего греха таить. Хотя вы вправе были погнать. Как говорит моя Лиса-Нюшка, взашей. Но отчего-то не погнали… Так вот, смею ли я узнать, отчего? — На последнем слове Яромир затаил дыхание, а вдруг сердечному чаянию его не будет отзыва?

— Вы пейте. И я с вами, пожалуй, за компанию. — Ермолаев-Белецкий трепетно повел «моржовым» усом, одним привычным движением свернул серебристую водочную крышку — в стаканах забулькало. — А после пойдем.

— Куда пойдем? — удивился Яромир.

— Как куда? Обозревать мою библиотеку. Вы же хотели? Или уже раздумали? А, господин заводской сторож? — Не дожидаясь ответа, Митенька нырнул усами в граненую щербатую чашу и не выплывал до тех пор, пока не осушил ее до дна. Впрочем, горючей жидкости было от силы граммов этак пятьдесят, так что и подвиг выходил невелик.

После обеда, изрядно навеселе — для образного сравнения, поводов для особенной радости не было ни у того, ни у другого, — господа городской почтмейстер и заводской сторож двинулись в направлении площади Канцурова.

Никогда прежде Яромир не бывал внутри помещений почты, хотя несчитанное число раз проходил мимо. Писем он не ждал ниоткуда, тем паче здешнее почтовое сообщение предполагало лишь связи с подобными же городами-универсалиями, а никак не с реальным внешним миром. Поток корреспонденции был огромным, судя по однажды услышанной Митенькиной жалобе, но отнюдь не конкретно-информативным, по большей части представляя собой обмен поздравительными нотами и копиями верительных грамот новоизбранных или новорожденных правителей. Ультиматум града Девяти Рек случился скорее выходящим из общего ряда исключением, чем правилом, причем доставлен был не по почтовому ведомству, а лично достопочтимым Сыма.

Служебные владения Ермолаева-Белецкого размещались в том же строении с готическим порталом, что и редакция газеты, с тем лишь отличием, что доступ в них открывался с торца здания, обращенного в сторону муниципального особняка, как раз наискосок от каретного подъезда. Вывески городская почта не имела и вовсе никакой, хотя, по утверждению Митеньки, изначально нарядная табличка, писанная сусальным золотом по малахиту, украшала входную, обитую железом дверь, но однажды была отдана для реставрационной заботы дворнику Мефодию, с той поры более никто ее в глаза не видел. Зато у Луки Раблезиановича, на приватной полке за кассовым аппаратом, возникли в ряд семь приносящих удачу слоников, сработанных кустарно из малахитового камня и в чудных золотистых узорах, будто ненароком и случайно разбросанных тут и там.

По утверждению хозяина распивочной «Мухи дохнут!» — недавно открытое наследство от покойной бабушки. Спорить с Лукой Раблезиановичем никто не стал, ибо в городе он считался первейшим старожилом и местные обитатели не помнили не то что его бабушку, но и самого внучка молодым. А новую вывеску Ермолаев-Белецкий заказать так и не удосужился. Безымянной стояла почта. Казус сей не был большой бедой, ибо каждый встречный-поперечный и без того знал ее место нахождения, а кто не знал, мог запросто спросить и тут же получить всеобъемлющий ответ.

Внутри оказалось на удивление уютно, по-старомодному образцу, без современных техногенных излишеств. Упаси боже, никаких компьютеров, даже древнего поколения, никаких тебе автоматических сортировочных линий или, к примеру, цифровых телефонных устройств. В центре просторной комнаты раскинулся поперек дубовый стол, о двух тумбах и крытый красным сукном, — рабочее место Митеньки Ермолаева-Белецкого. Подставка для карандашей подле угрожающих размеров точильного агрегата, жестяная коробка с палочками сургуча, а рядом спиртовая горелка, направо тяжелый, литой бронзы компостер, налево изящный бювар с марками невиданных государств, посередине пара гроссбухов удручающе-канцелярского вида — все эти предметы довольно аккуратно расположились поверх столешницы. Удивительно для Митеньки, славящегося своей безалаберностью. Но, может, в служебные часы городской почтмейстер преображался в совершенно иного, казенного человека, и это накладывало свой отпечаток.

Следов библиотеки Яромир не обнаружил. Хотя озирался кругом добросовестно. По стенам вдоль однообразно тянулись открытые шкафы, разделенные на многочисленные ячейки, в коих покоилась корреспонденция, уже подвергнутая рассортировке или только ожидающая оной. Большой стальной сейф с неплотно захлопнутой дверцей тоже был мало приспособлен для тайного книгохранилища.

— А где же..? — разочарованно начал было Яромир, но почтмейстер не дал ему договорить.

— Под самым вашим носом, любезный, — несколько сухо произнес Ермолаев-Белецкий и указал коротким жестом на ближайший, полный служебных бумаг, кособокий шкаф. — Могущий видеть, да узрит. Или вы думали, здесь прописался филиал «ленинки»? Да вы понятия не имеете, каких трудов каторжных стоит одна-единственная реконструкция! А у меня их с десяток. Впрочем, смотрите сами.

— Куда смотреть? — Господин сторож разинул неловко рот, еще раз обвел недоуменным взором почтовые стеллажи, ничего нового не увидал все равно.

— Смотреть, не в прямом разумении — чтобы совершать на расстоянии процесс зрительного осмысления. Подойдите и возьмите в руки. Второй, третий и четвертый ряды. В буквальном понимании, это все не книги. Скорее, рукописи, хотя и обработанные переплетом. — Ермолаев-Белецкий подступил вплотную к полкам, где в тех же пресловутых ячейках, как личинки в сотах, лежали одна на другой коричневые тетради в коленкоровых обложках, ничем не примечательные на вид. — Смелее. Начинайте с верхних. Или, может, предпочитаете обратный порядок?

— Я начну с верхних, — наобум ответил Яромир, протянул опасливо руку, будто в дупло лесного дерева, в коем, возможно, скрывается злобная и кусачая тварь.

Тетрадь оказалась приятной на ощупь — прохладная, немного шершавая поверхность, — смутные школьные воспоминания о плевательных шариках из бумаги, о выдранных страницах, преобразившихся в летательные агрегаты, о корявых строчках сплошь в жирных пятнах от украдкой съеденного пирожка с фруктовым повидлом. Господин сторож открыл интригующе-заманчивую рукопись, и на первом, титульном листе с изумлением прочитал: «Артюр Рембо. Работорговля как способ повидать мир…»

Тетрадь выскользнула из онемевших вдруг пальцев, юркнула под ноги, зашелестели обиженно страницы. Он не сделал попытки нагнуться и поднять, а лишь глядел растерянно в потолочный верх и одновременно в никуда, как безумный на радугу. Митенька тоже не думал подбирать свое упавшее сокровище, напротив, протянул ему следующую тетрадь. Яромир машинально прочел: «Генри Миллер. Почему я перестал любить Артюра Рембо и возненавидел Достоевского». Вторая рукопись ласточкой порхнула на пол вслед за первой. Далее. «Ф.М. Достоевский. Ничего не понимаю!» Туда же. Опять Достоевский, теперь озаглавлено «Эта сволочь, Победоносцев!» Яромир, от бессилия воспротивиться нарастающему извне кошмарному чувству, чуть не взвыл, но неизбежно перешел на следующий уровень. Ячейка пониже, однако коленкоровые тетрадки в ней такие же. Да не такие! «М.Ю. Лермонтов. Искусство дуэли». Ну, допустим. А это что такое? «Диоген Синопский. Как я проживал в Царь-пушке». Бред, бред, бред. И только! Он раскрыл наудачу неизвестное творение великого киника и прочитал: «О, нет! Они вовсе не маньяки! Они попросту дразнят смерть!» К чему бы? Не хотелось и выяснять. Еще одна тетрадь. «А.П. Чехов. Сборник рассказов», и следом краткий перечень-оглавление:

Три жареных поросенка

Соседский сад — отрада для детишек

Несколько способов препарировать дохлую кошку

Кто ты, Иван-дурак?

На последнем названии Яромир остановился. Потом принялся с остервенением листать заполненные от руки страницы и сам не заметил, как в некотором умственном помешательстве опустился на гладкий плиточный пол, вкруг него валялись отброшенные и отвергнутые книги-тетрадки; Ермолаев-Белецкий давно уж отошел к своему начальственному столу, дабы не мешать. А господин сторож все искал. Пока не нашел. Вот оно! Рассказ действительно назывался «Кто ты, Иван-дурак?». Даже предворялся настоящим эпиграфом Г. Миллера: «Он видел, что наука обернулась таким же обманом, как и религия, что национализм — это фарс, патриотизм — фальшивка, образование — вид проказы, а нравственные правила — руководство для каннибалов».

«Наверное, тот самый, который перестал любить Рембо», — подумал про себя Яромир. И начал читать с первой строки собственно текст:

Между жизнью и смертью — как между временем и вечностью. На перекрестке их дом, который разрушить безнаказанно можно лишь однажды. По разные стороны — Бог и человек, идея и Мамон… и нельзя спрашивать у последнего, как пройти к первому. Открыть двери в вечность способна только смерть.

— Я понял. Я, кажется, понял! Он говорил! Вы слышите, Митя, он говорил! — Яромир рывком поднялся на ноги, отбросил в сторону ненужную уже книгу. Варварство, конечно, но до того ли сейчас?

— Простите великодушно. Но кто говорил и что? — Ермолаев-Белецкий не слишком обратил внимание на кощунственное обращение с плодами его трудов, почтмейстер более волновался за душевное здоровье своего гостя, коего так необдуманно втравил в мероприятие по осмотру подпольной библиотеки.

— Корчмарь, вот кто! Он сам надоумил меня обратиться за советом к Двудомному. А я, тугомысленный, еще рассуждал, к чему бы это? Теперь-то ясно, к чему! — Яромир подскочил к обалдевшему в изумлении почтмейстеру, затряс Митеньке пухлую, вялую ладонь: — Спасибо вам, спасибо! Хотя я не понял до конца, что же она такое, эта ваша библиотека?

— Вы успокойтесь для начала. Иначе ничего объяснять не буду, — ласково принялся увещевать его Митя. — Садитесь на мое место. Очень удобный стул. С подушечкой. А вот лимонные вафли. На спиртовке можно и чай согреть.

Ермолаев-Белецкий действительно вынул из верхнего ящика под столешницей целехонькую, нераспечатанную вафельную коробку. Тут же вспыхнула спиртовая горелка, Митенька водрузил на нее химическую колбу с носиком-пимпочкой — импровизированный заварочный чайник. И все это он проделал со сноровкой, хотя и несколько неуклюже в движениях. Когда вода вскипела, живительный напиток был разлит — господину сторожу, как гостю, досталась фарфоровая чашка, себе почтмейстер определил деревянный стаканчик из-под карандашей. Сразу после Митенька приступил к повествованию:

— Я вижу, вы вполне в себе. Это хорошо. Ибо ответ на ваш вопрос не содержит ничего сверхъестественного. Хотя и затрагивает материи сугубо метафизические… Вафлю передайте, пожалуйста, — попросил Митенька как бы мимоходом, после продолжил с набитым ртом: — Ф-се, ч-што фы ф-идели, и есть ф-еконст-фукция. — Он наскоро прожевал и извинился: — Простите, люблю именно лимонные. Моя слабость, знаете ли.

— Я услышал необходимое. Эти рукописи и есть пресловутые реконструкции. Но реконструкции чего, смею спросить? — поторопил Яромир почтмейстера. Время близилось к семи часам, и пропустить похороны Майи он не собирался даже ради всех сокровенных истин на свете.

— Видите ли. Проживая на данный временной отрезок в реалиях, так сказать, универсальных, я предпринял попытку восстановления. Точнее, я спросил себя, а чтобы совершили, написали или сотворили в будущем значительные персоны, трудившиеся на ниве литературной и философской мысли? Если бы, конечно, их жизненный путь имел долгое продолжение в веках? К чему бы они пришли в итоге, перед тем как их утомило здешнее существование и они добровольно захотели бы отправиться в мир иной?

— То есть, Диоген выбрал бы обиталищем московскую Царь-пушку и даже оставил потомкам мемуары по этому поводу? — пошутил было Яромир, хотя в действительности смеяться ему вовсе не хотелось.

— Скорее всего. По крайней мере, с точки зрения метафизической целостности его личности, очень вероятно. К примеру, из Михаила Юрьевича, при кажущейся меланхолической потусторонности, вышел бы в конце пути лихой бретер. Если бы роковая пуля Мартынова просвистела мимо, то век бы стоять ему у барьера и получать удовольствие. Со стихами и прозой он завязал бы определенно, я вам гарантирую. А лет, этак, через пятьдесят явил бы книжицу — незаменимое руководство для начинающего дуэлянта. Но вскоре помер бы от разочарования — поединки к началу нашего времени совершенно изжили себя. — Ермолаев-Белецкий удовлетворенно хмыкнул. — Моя работа несет втайне и назидательный смысл. Я завершаю то, на что самим зачинателям не было отпущено времени. Да и не могло быть отпущено.

Что же, благородной души прекрасные порывы. С Ермолаева-Белецкого станется — окучивать грядку с марсианскими одуванчиками и делать из них вино. Несомненно, он тоже нашел свое призвание, пусть в неожиданном месте и в не слишком подходящее время. Когда сроки уже на исходе. Но Яромира больше волновало другое:

— Скажите, Митя, реконструкции, произведенные вами в отношении Антона Павловича Чехова, открылись сами собой? Или в них изрядная доля нарочного вымысла? Дело не в недоверии к вам лично — ответ очень важен для меня.

— Я ведь объяснял уже. — Ермолаев-Белецкий поморщился, будто и от легкой обиды, но, видно, понял: вопрошали его о вещах, безусловно, наизначительнейших. — Вероятные линии будущего почерпнуты мной исключительно из универсальности здешнего мира, хотя некоторые детали я получал порой по переписке. Но все равно, от корреспондентов, проживавших в городах, подобных нашему. Поэтому, с большой долей уверенности, могу утверждать — да, реконструкции грядущих заключительных трудов Антона Павловича взяты мной не из головы.

— А вам не кажется странным, что речь в одном из рассказов идет о городе Дорог? Хотя Чехов наверняка никогда в здешних пределах не бывал? — задал Яромир решающий вопрос.

— Понятия не имею, о чем там идет речь. Я воссоздаю личность, а не обстоятельства места. Может, Антон Павлович в апофеозе своей жизни и пришел бы в наш град, и может, написал бы то, что написал за него я. — Ермолаев-Белецкий раздраженно отодвинул от себя пустой карандашный стакан. — Если вам сгодится на кой-нибудь ляд моя пачкотня, отлично! Я готов признать некоторое оправдание собственным стараниям, и, стало быть, рабочие часы потрачены не впустую. Но учтите! Я не справочная Господа Бога или Вселенского Устроительного Разума. Нашли нечто для себя полезное, так пользуйтесь! Или сберегите и несите дальше. Однако не пытайте меня, зачем и для чего ВАМ это нужно!

Яромир отвечать не захотел, отнюдь не потому, что сказать было нечего. И то правда, с какой стати морочить голову человеку, к его заботам причастному лишь косвенно? Поэтому следующую реплику господин заводской сторож произнес на отвлеченную тему:

— Удивительное дело — Доктор сбежал сразу же, едва в городе пошел снег. Вы не находите?

— Не нахожу, — отчего-то сквозь зубы, точнее сквозь «моржовые» усы, ответил ему Ермолаев-Белецкий. — Удивительно не то, что Доктор сбежал, это как раз понятно. Удивительно, что вы остались.

— А разве был иной вариант? — искренне недопонял Яромир.

— Простодушие порой опасная черта, — по-прежнему нелюбезно сказал почтмейстер… И вдруг выпалил неожиданное: — Собственно, какого черта вы остались?

— То есть… Что значит, какого черта? Я, знаете ли, не привык — натворил делов и в кусты. — Яромир несколько повысил голос, даже привстал с подушки.

— Да сядьте, бога ради! Тоже мне, Аника-воин. Не вы натворили делов! Не вы! Науськали вас, как дворового пса на кость. А кость-то чужая! Главный виновник торжества давно фью-ють, только его и видали! — Ермолаев-Белецкий в сердцах шваркнул деревянной карандашницей о пол, увесистая посудина раскололась аккурат надвое, будто мир расщепился в основе своей на Ян и Инь.

— Вы сейчас заведете знакомую мне песню об Иване-дураке? Напрасно, без вас знаю, кто я есть такой, — устало произнес господин заводской сторож, одновременно потирая обеими ладонями виски.

— Откуда подобные глупости? Плюньте в глаза тому, кто вам это внушил. — Митя с долей сомнения оглядел служебное помещение, будто пытался найти незнакомого и притаившегося вредного советчика.

— Как же, плюнь! Это Корчмарю, что ли? Вы вообще знаете, кто он такой?

— Знаю, — коротко и злобно бросил в ответ Митенька.

— А говорите, плюнь! Мне раньше срока на тот свет не слишком охота, тем более без очевидной пользы людям и себе, — огрызнулся Яромир, но тут же пожалел — Ермолаев-Белецкий ни при чем.

— Именно теперь готов подписаться под каждым сказанным мною словом! — Митя никак не среагировал на очевидную грубость и продолжал: — Корчмарю первому на руку, чтоб вы остались. Иначе, кто же чужие грехи станет замаливать? Вы поймите, местные виноваты не меньше вашего, а, пожалуй, даже более того! И Корчмарь в главную очередь. Ведь Доктор пил и ел под самым его носом. Слова произносил, а тот слушал… В городе Дорог такая же российская дурь, как и везде. Проморгали, просмотрели, ну уж после драки давай кулаками махать! Нашли крайнего, повесили на него постороннюю ношу, неподъемную, между прочим, и ждут, что выйдет. Стрелочник вы, а не Иван-дурак. Оттого вас жалко.

— Может, и стрелочник, — в глубокой задумчивости, словно бы эхом отозвался Яромир.

Помолчал, сколько требовалось — Ермолаев-Белецкий его ничуть не торопил. Потом господин сторож озвучил родившуюся мысль:

— Всякое слово в строку. Стрелочнику где место? То-то и оно. Нужно мне к Двудомному. Непременно нужно.

— Сейчас, что ли, пойдете? — с подозрением спросил его Митенька.

— Нет, завтра. Мне еще подумать надлежит, с чем идти. А сейчас я отправлюсь на вторую линию, к семейному склепу «Лебединая песня». Отдам последний долг, в буквальном его понимании. Если Анастас не погонит, конечно.

— Не погонит. Вы отныне в городе человек неприкасаемый!.. Тысячу извинений — в смысле, неприкосновенный. Я уж объяснил, почему. — Митенька тяжело поднялся с присутственного табурета. — Приберусь и контору стану запирать… Вы вот что. Если выйдет во мне необходимость, хоть днем, хоть глухой ночью. Не стесняйтесь, дверь моя с этой поры для вас открыта. Приглашений и подношений вовсе никаких не надо. Впрочем, за обед спасибо.

— И вам, Митя, спасибо на добром слове, — поблагодарил на прощание Яромир.

Он вышел вон, не оглядываясь, будто бы ткань мироздания сей миг растворилась во тьме за его спиной.

Снег повалил растрепанными мокрыми хлопьями почти сразу, как с безнадежным стуком опустилась мраморная белая плита гробницы. «Лебединая песня», считай, уже пропета, присутствовавшие на траурной церемонии стали понемногу расходиться. Да и не так уж много их было, этих присутствовавших, — десятка не набралось. Чуркины ушли с кладбища в числе первых: Васенька едва держался на ногах, вовсе не из-за хмельного тумана. От веселой его удали сегодня не осталось и следа — казалось, еще немного и сам он, изнуренный и потерянный, ляжет рядом с усопшей дочерью. Благо похороны вышли короткими. Речей не произносили, отпевать не отпевали, оркестр тоже не был предусмотрен.

Большой Крыс, зябко кутаясь в демисезонное, противоречивое погоде пальтишко, положил на гроб две желтые хризантемы: не по обычаю, а что сыскалось из живых цветов в позаброшенной муниципальной оранжерее. Традиционные комья земли не кидали тоже, потому что какая же земля, если могилу никто не рыл. Склеп «Лебединая песня» представлял собой крохотную, тесаного камня часовенку с неглубокими по периметру нишами — в них и полагалось погребать, под плитой с заранее выбитой эпитафией: кто, за что и на какой срок. Последнее, если повезет. На соседней табличке, принадлежавшей сестре Майи, давно угасшей Надежде Чуркиной, время обозначено было единственным словом «бессрочно».

Яромир уже собрался покинуть кладбище — лучше он завтра, с раннего утра, придет сюда в одиночестве, пережив со своим горем ночь, — как к нему подошел, довольно робко, Евграф Павлович Месопотамский.

— Милый мой, я ведь понимаю, поверьте старику! Но не откажите в любезности. — Главный редактор и ответственный секретарь запнулся на мгновение, будто бы шуршащий на ветру лист завис в потоке воздуха, потом заискивающе заглянул господину сторожу в глаза.

— Что вы, Евграф Павлович, дорогой! К чему подобные церемонии? Говорите смело все, вам от меня угодное. — Яромиру сделалось неловко оттого, что заслуженный пожилой человек, к тому же на вид не совсем здоровый, собирается едва ли не земные поклоны класть перед его особой.

— Не мне, не мне! — испуганно-дрожащей рукой отмахнулся несколько раз Месопотамский, словно собирался перекреститься от нечистой силы, да и позабыл, с какой стороны нужно начать. — Я попрошу вас за мной, в контору. Туда сейчас придет Анастас, только выполнит последние формальности. Если хотите, я могу присутствовать при вашем визите от начала до конца, для уверения в добром намерении?

Но было видно: несмотря на великодушное предложение, Евграф Павлович меньше всего на свете хотел именно что присутствовать при посещении господином сторожем конторского помещения водокачки. Но и сам Яромир сомневался, стоит ли соглашаться на этот визит и такими ли уж добрыми выйдут намерения директора городского погоста, тем более от начала до конца.

Из уважения он пошел следом за Месопотамским. Идти было близко — вот она, водокачка, нависает над кладбищенской тишиной, словно грозовая туча над порушенной Помпеей. Все же несколько десятков шагов, предстоявшие Яромиру, оказались тем разделительным рубежом, который меняет сознание человека от состояния «до» к обновленному «после». Дело было даже не во времени, краткость его, точно так же, как и длительность, мало что определяют в мыслительном процессе. Рассудок иногда несется вскачь, подобный резвой, легконогой лани, играючи преодолевает непроходимые пропасти и неприступные скалы, в один миг выстраивая в нужном порядке причины и следствия, допреж скрытые в вязкой пелене заблуждений. Решения (те самые, поиск которых — длиною в жизнь) вдруг приходят на ум и принимаются со скоростью, равной бесконечной, озаряют внутренний мир если не светом мудрости, то, по крайней мере, проблеском понимания истины вещей.

Каждый шаг его ныне был мыслью, каждый вздох штурмом сознания. Вечность — время. Время — вечность. От смерти к жизни, от жизни к смерти. Как все просто! Оттого скрыто от глаз.

— Стойте! — Господин заводской сторож задержал редактора Месопотамского, остановился сам.

— В чем дело, дорогой мой? Вам плохо? — заботливо-беспокойно произнес Евграф Павлович, в тревоге огляделся кругом: — Вас кто-то напугал?

— Стойте! Стойте, стойте, — с сорочьим постоянством упрямо твердил Яромир. — Стойте. Я не пойду дальше.

— Что же вы, батенька? Мы уж пришли. — Месопотамский указал впереди себя на раскрытую конторскую дверь. — Сейчас посидим, помянем, а там — как хотите. Могу уйти, могу остаться. Анастасу это не препятствует.

— Зато препятствует мне. Отнюдь не ваше присутствие, любезный Евграф Павлович. С вами готов распить и помянуть, когда угодно. Желаете, прямо и отправимся в «Мухи»? Единственно с Гаврилюком я за стол не сяду.

— Почему, дорогой мой? Если вы из-за обиды, так это зря. Анастас погорячился, и признался в том сам. Лично мне и признался. Иначе я бы ни за какие застольные поощрения не согласился выступить переговорщиком и проводником. — Было видно, Месопотамский растерялся не на шутку, пустяковое поручение «по дружбе» нежданно теперь перерастало в досадное затруднение. — Вы должны смягчиться сердцем и позабыть старые счеты. Наше положение сейчас таково, что любой раздор выйдет гибельным, а любой союз благим.

— Гаврилюк мне не союзник. Хотя и не враг. — Яромир поморщился, какого заблудшего лешего объяснять? Потом решил, объяснять надо, пусть и Евграф Павлович узнает кое-что о дремучих загадках города Дорог. — Мне безразличны намерения здешнего директора, потому что я наперед знаю их цель. Подставить под удар чужую голову вместо своей. И кто такой ваш дражайший собутыльник Анастас, я знаю тоже.

— Что вы знаете? — безнадежно упавшим голосом спросил его Евграф Павлович.

— Путь человеческий лежит между временем и вечностью. Между существованием и смертью. У Смерти я вчера побывал. И даже был ею коварно обманут. — Господин сторож усмехнулся, себе и Ивану-дураку. — Теперь не желаю того же на другом конце дороги. На свидание с Временем я не пойду. Ни у кого из них нет решения. Есть только намерение. Заставить виновного метаться. Дабы в действиях своих он случайно нашел выход, если ему, конечно, повезет. Но дело в том, что выход я уже нашел. И знаю, что мне делать. Потому и Гаврилюк, вместе с его извинениями, ни зачем мне не нужен.

— Вы напрасно пренебрегаете. Возможно, время — самое главное, что может быть у живых. — Евграф Павлович нимало не удивился сказанному, и одно это выглядело странным весьма.

— При чем тут небрежение? Вы поймите, время — оно течет себе и течет. Кого-то воскресает, кого-то порождает, а кого-то и хоронит. Но ничего не заполняет. Оттого оно прямое, как стрела. Хотя и относительное, — запальчиво принялся излагать свою мысль Яромир. — Именно потому и относительное, что относится к человеку. Нет человека — нет и времени. Поэтому Гаврилюк мне не советчик, а я ему — не подручный. Сидит со старым ружьем на ржавой водокачке, вот пусть и сидит далее. Повидал, говорит, много гениев? Что же, честь ему и хвала. На то и Время, дабы глазеть с нагретой печи. А я, хоть и самоуверенная посредственность, должен действовать. Оттого, что могу, а он — нет.

— И как же мне изложить сию тираду Анастасу? Ох, и взбесится он, коли услышит про ружье и водокачку, — пожалился Евграф Павлович, понимая уже, что любые дальнейшие уговоры бесполезны. — А вы все-таки обиделись из-за гения.

— Конечно, обиделся. Тут всякий бы обиделся, — откровенно сознался господин заводской сторож. — У каждого разумного существа втайне есть надежда — вдруг он избран для чего-то природой или Богом? Даже у распоследнего деревенского алкаша, а и у того есть. Надежда на папоротник, зацветший в лесу, на русалку, хохочущую в реке, на волшебный клад в дубовом дупле, на летающую тарелку, в конце концов! На то, что только ему и только для него. На то, что сокрытое выйдет наружу перед человеком особенным. На то, что ты особенный и есть. А тут — на тебе! Самонадеянная посредственность. Гаврилюк, хоть он и Время, не ведает самого главного. Пока человек не умер, ничего нельзя сказать о нем наперед. Вот и я живой. Может, сегодня не гений, но завтра, глядишь, и совершу свое особенное!

— Вы, будто Солон, держащий ответ перед царем Крезом, — пробурчал под нос Месопотамский, увидел недоумение на вдохновенном лице своего собеседника, и пространно пояснил: — Был такой древнегреческий мудрец и законодатель афинский — Солон. Однажды он с дружественным визитом посетил правителя Лидии, славного своим неисчислимым богатством царя Креза. Состоялся протокольный обед и обмен мнениями, говоря современным казенным языком. На прощание великий царь спросил великого мудреца. Отчего в своем рукописном труде, посвященном самым счастливым людям всех времен, афинянин не упомянул его, Креза? На это Солон ответил кротко и коротко: «Великий царь, ведь ты же еще не умер!»

— Красивая история. Жаль, не имеет ко мне отношения. Потому как жизнь моя была, и поныне есть, гадость страшная. Одно и остается — надеяться на ее улучшение. Но эту попытку я, с вашего позволения, осуществлю своими силами. И советчиков себе выберу тоже сам, — решительно закруглил разговор господин сторож, однако напоследок не удержался, полюбопытствовал: — Евграф Павлович, откуда вы знаете про универсальную сущность Гаврилюка? По слухам, далеко не каждому она открывается.

— Эх, молодой человек! Чего уж греха таить. — Редактор Месопотамский замялся, как бы в смущении, переступил неловко с ноги на ногу. Затем возложил нервно вздрагивавшую длиннопалую руку себе на грудь, будто присягу давал на верность: — Вы думаете, я всю жизнь мою в городе Дорог служил по газетно-информационной части, пропади она пропадом? Я был сторожем. Да, сторожем! На кирпичном заводе. Задолго до вас и Доктора. Но воспреемником сразу после того, как уволился по добровольному отказу сам Игорь Иванович Канцуров, так-то!

— Дела-а-а, — завороженно протянул Яромир, новость огрела его нежданным обухом, да по темечку. Он спросил первое пришедшее сию минуту на ум: — Зачем же вы ушли?

— Утомился, вот и ушел. Или вы вообразили, будто один шкодник Доктор маялся запретным? Только в отличие от иных-прочих, у меня достало сил преодолеть и отказаться. Но не хватило — уйти совсем. Честно признаться, это удалось единственно Игорю Ивановичу Канцурову. За то и площадь в честь него. Я же пишу статейки в газету… Не смейте и подумать, что я жалею себя! Я прожил чудную жизнь в чудном городе, а потому не хочу, чтобы совместный наш конец был печален. Пойдемте к Гаврилюку?

— Нет, и не просите. Уж я сказал. — Теперь Яромир окончательно завершил объяснения и препирательства, тем более невдалеке, на второй линии, показался расплывчатый за снежной сумеречной завесой, но узнаваемый силуэт Гаврилюка.

Видимо, кладбищенский директор покончил с формальными заботами и теперь бодрой поступью направлялся в контору. Ишь, будто маршальский конь на дворцовом параде! А вот смачную фигу тебе в нос! Про себя посулил Гаврилюку господин заводской сторож. Он повернулся на прощание к погибавшему от расстройства чувств Евграфу Павловичу:

— Можете пойти со мной. Предложение относительно поминальной выпивки в «Мухах» остается в силе… Не хотите? Как угодно. Тогда позвольте откланяться. Потому как встречаться с вашим приятелем мне нет нужды и удовольствия. Даже для того, чтобы озвучить свой отказ. — Яромир резко оборотился на пятках, снег заскрипел от напора тугих резиновых подметок его нарядных калош, и, под вскипевший бравурно внутри него марш «Прощание славянки», господин заводской сторож зашагал уверенно прочь.

Ни в какие «Мухи» он конечно же не попал. А тихим ходом направился прямиком домой, если кирпичный терем бабки Матрены можно было обозвать подобным словом. Впрочем, отчего же нельзя? Давно уж частное владение сестер Калабашек стало для него именно что домом. Относились к господину сторожу тоже соответственно уважительно. Бабка в меньшей степени, оттого что редко ей случалось покидать «Эрмитаж», приобретший ныне скандальную славу из-за засилья «приблудных» горлопанов. Зато Нюшка всерьез почитала Яромира за всамделишнего главу их небольшого семейства, прикажи он, так и все имущество отписала бы в его пользу. Что отнюдь не помешало бы блудодейке и далее наставлять любимому рога. Такой вот забавный коленкор! Но Яромир вовсе не ощущал себя хозяином чего бы то ни было, и уж тем более кого бы то ни было.

Порой в его воображении возникали иные, соблазнительные, картины. Маленький домик с открытой верандой и крылечком в одну ступеньку, черепичная крыша нарядно украшена деревянным коньком в виде лошадиной головы, во дворе — колодец «журавль», к скромной невысокой липе подвязаны самодельные качели. У скрипучей калитки его встречает девушка Майя, пышная юбка шуршит на ветру, распущенные волосы в волнении трепещут — весь день ее прошел в ожидании: не идет ли милый? Вдруг и случилось чего? Но милый вот он, целехонек и здоров, несет ей в дар охапку полевых цветов. Нет, лучше нидерландских тюльпанов из оранжереи, а еще лучше — чайных роз… Все это теперь пустое. Девушка Майя умерла, и сам он помогал держать крышку ее гроба. Девушка Майя умерла — для него. Но мечта-то осталась! Осталась и ест душу.

Зачем он отказался от свидания с Гаврилюком? Зазнался, и гордыня взяла верх. Подумаешь, приоткрылась ему на мгновение истина и тут же, ехидно скалясь, юркнула в прежнюю темноту, оставив господина сторожа в сомнении. Пусть разговор с Анастасом ни к чему бы не привел, так хоть вежливости ради. Худой мир лучше доброй войны. Помыслить смешно, будто Яромиру дались ответы на все вопросы! Шутка ли сказать, выпало ему поговорить с самим Временем, уже без утайки, и что же? Дескать, не надобно. Вроде бы Гаврилюк милость ему предлагал, а Яромир с презрением отказывался. Вернуться назад с извинениями было невыносимо — опять змеедышащая гордыня поднимала голову. Да и поздно сие, наверное, — Гаврилюк молодец зело обидчивый, глядишь и схватится за ружье. Получить соль пониже спины вышло бы совсем унизительным.

Нюшки дома не было и в помине. Вот стерва, а еще обещалась дожидаться, слезы горькие роняючи! Все же на обеденном столе сыскалась записка. Содержание ее, короткое и грамотное мало, заключало в себе следующее:

«Побегла до чайной. Мотю потрепали, выручать надобно. Коли охота помогатся — бегте за мной. Анна К.».

Яромир, благо из одежды с себя успел разуть лишь калоши, не мешкая ни единой секунды, кинулся вдогонку. Не дай бог с Матреной беда! По своей воле ведь растравил «приблудных», ему и расхлебывать!

В «Эрмитаже» он застал, без преувеличения, настоящий конец света. Или, иными, не библейскими словами, пожар в бардаке во время наводнения. Двери были распахнуты настежь, у порога самоотверженно стоял насмерть дворник Мефодий Платонович, отбивался от наседавшего на него Гервасия остро заточенным колом. Как раз в момент прибытия господина сторожа отважный Мефодий потерпел сокрушительное поражение — воинствующий атаман «приблудных» хватил его по горбу стальной вешалкой.

— Мефодий Платонович, как же это вы? — Яромир не смог пробежать мимо, нагнулся участливо над бессознательным телом старшего дворника.

Мефодий неловко заворочался на истоптанном пороге, значит, повержен был не до конца и скоро очнется сам. Ничего, он мужчина крепкий, даром что культурный представитель. Яромир подхватил валявшееся неподалеку кайло — знак служебной власти Мефодия, подобно тому, как подручный упавшего знаменосца принимает боевой штандарт и несет его дальше в сражении. Так, с железным колом наперевес, господин заводской сторож и влетел внутрь разграбляемого помещения.

Мордобой был в самом своем разгаре. Помощник Кирюшка атаковал метлой народника Емельяна, хлестал наотмашь по физиономии, не давая тому приблизиться на расстояние удара. Емельян старался достать противника, замахиваясь с ругательствами пустой бадьей, — полумертвый, раздавленный в побоище, щуренок трепыхался поодаль, под перевернутым набок столом. С надсадной пронзительностью визжала Нюшка, прижатая к ажурной перегородке одним из близнецов «ларца», впервые в жизни мужские объятия не доставляли разгульной красотке удовольствия.

Нюшка царапалась острыми коготками, всерьез кусалась и норовила голой коленкой попасть обидчику в пах. Другой «ларечник» бестолково крутился по разгромленной зале, не зная, видимо, куда поспешать в первую очередь — на помощь народнику Емельяну или с насильственной целью к Матрениной сестре. Сама Матрена, в разодранном пополам платье и с кровоподтеком под глазом, тихонько и стыдливо выла, забившись в дальний угол при кухонном отделении. На нее никто не обращал внимания. Гервасий, расправившись с дворником, теперь вышибал, со злорадным упорством, одно витражное окно за другим острым концом захваченной вешалки — он-то и попался на пути господина сторожа.

— Ты чего? С глузду съехал? Ведь мы ж за тебя, а ты..? — в нелепом изумлении закричал предводитель «приблудной» шпаны, но до конца озвучить свою мысль не успел.

Яромир, как был с разбегу, так и налетел соколом, у коего вместо клюва железное жало, и поверг врага наземь, будто копьеносец из племени масаев рыскающего в саванне шакала. Удар пришелся в грудь, и не случись он умышленно скользящим, быть бы Гервасию, подобно ощипанному тетереву, нанизанным на вертеле. Но и этого хватило. «Приблудный» осквернитель чайной упал навзничь, сильно приложившись дурной головой о чугунную батарею, и на время затих. Оставшись без смутьяна-полководца, в трусливом опасении растерялись и мародерствующие рядовые. К тому же красноречивое кайло, по-прежнему угрожающе занесенное в руке господина заводского сторожа, весьма охладило их пыл. Яромир (обличьем Георгий Победоносный, никак не меньше!) плевать хотел на смятение неприятеля и потому ринулся сразу на обоих братьев «из ларца». Те благоразумно не стали дожидаться завершения атаки, бросились врассыпную, в зияющие дыры разбитых окон, и были таковы. Тем временем расхрабрившийся помощник Кирюшка, не без помощи верной своей метлы, вытолкал из чайной взашей народника Емельяна вместе с его бадьей. Побоище тем самым разрешилось в пользу правых сил.

— С этим что делать? — спросил довольный собственной отвагой Кирюшка, указуя на отдыхавшего возле батареи Гервасия.

— А вот счас я его! — раздался гремучий голос из дверей, и внутрь чайной вошел, непрочно еще держась на ногах, старший дворник Мефодий Платонович.

Гервасий был безжалостно выволочен им на холодную площадь, да и кинут с размаху в самый центр, где полагалось во всяком ином городе существовать памятнику. Мефодий пнул «приблудного» пакостника, для острастки, пару раз под ребра, впрочем, не слишком болезненно. Старший дворник, как истинный представитель наук, искусств и ремесел, отличался чувством социальной справедливости и не любил без крайней нужды бить лежачего.

— Предмет верните, — хмуро бросил Мефодий, утирая косматой шапкой рот после заключительного плевка. И протянул руку за кайлом, все еще временно присвоенным Яромиром.

— Пожалуйста. — Господин сторож поспешно передал Мефодию Платоновичу символ его несомненного дворницкого достоинства.

— Вы бы прибрали ваших баб, господин хороший? Я тут до утра посторожу — запирать все равно нечего. — Мефодий взглядом показал на разбитые вдребезги окна. — Назавтра досок сыщу, можно будет и заколотить помещение.

— Я, дяденька, с вами покараулю, вдруг возвернутся? — подлез под руку младший помощник Кирюшка.

— Покарауль, сынок, — ласково отозвался Мефодий Платонович, и ласка та прозвучала редкой похвалой. — Только вернутся они навряд ли. Тля фикусная. Однако к тому беда спешит, кто лыком шит, того минует, кто вовремя в ус дует.

Семейство Калабашек, включая и Яромира, собралось за столом. Несмотря на позднее время, ужин был заново разогрет, вдобавок появилась бутылка кулинарного хереса — ничего иного из спиртных напитков в доме не нашлось. Бабка Матрена, отрыдавшись вволю, теперь успокоилась в кухонных хлопотах. Господина сторожа потчевали обе сестрицы с особенной заботой, выражая одновременно благодарность и чувствительное восхищение его боевыми подвигами.

— Более в чайную — ни ногой! Пущай Мефодий закрывает навсегда, — пожалилась бабка, разливая сладкий херес по тонконогим, червленого серебра, рюмкам.

— И напрасно, — возразил ей Яромир. — Вряд ли «приблудные» еще когда сунутся. А и сунутся, так нахальничать не станут. Чайную же закрывать ни в коем случае нельзя. Может, заведение ваше — отныне единственный в городе символ надежды. Оттого, что устояло, пусть и с тяжелыми потерями. Окна что? Ерунда на постном масле. Проживете как-нибудь без витражей — вставить в любой день не поздно, но и при досках отбою от посетителей не будет. Увидите — еще снять не дадут, доски ваши, они как памятный мемориал успешной обороны, и чайная — не чайная, а передовая крепость. Не взяли ее, не по зубам и остальные.

— Ох, милок, не верится мне. Будто бы Гервасий с шайкой своей от единственного вразумления успокоятся. — Бабка в сомнении покачала головой, закусила херес варенными в меду орехами.

— Не успокоятся, конечно. Скорее всего, изберут для сборищ ядовитых место другое, тайное. Залижут раны, измыслят новые козни и выползут на свет белый воду мутить. Однако и вы теперь не зевайте, кто предупрежден, тот вооружен. Чуть что, кайлом, да по шеям, дело верное. Кроме дворника Мефодия, думается мне, многие иные заступники у вас, Матрена, сыщутся. — Яромир лукаво улыбнулся бабке. — Как вы сами полагаете, отчего вдруг «приблудные» на рожон полезли?

Вместо бабки ответила ему Нюшка. Давно уж ей было скучно сидеть на ролях бессловесных, опять же, некоторая часть героического ореола защитников «Эрмитажа» причиталась и младшей из Калабашек.

— Отчего, спросите тоже! Обнаглели вконец, вот и полезли. — Нюшка, будто невинная девица на балу, горделиво повела напудренными плечами, выступавшими из наскоро накинутых перьев марабу.

— Нюра, помолчала бы! Что знаешь ты про мои мытарства? — укорила ее бабка, но как бы давая понять — и слава богу, раз младшая сестра не имеет о них полного представления.

Яромир тем не менее поддержал свою блудную подругу. Прежде, разумеется, налив себе и дамам еще по рюмочке приторно-пахучего напитка.

— А ведь Нюша права. — Едва господин сторож успел произнести эти слова, как сразу ощутил игривый толчок под столом: давно уж не называл он бабкину сестрицу ласково по имени. — Права, да. Однажды им спустили, потом вдругорядь. Дальше — больше. Процесс перехода количественных изменений в качественные. С закономерным итогом. Проверка на прочность: сколько им позволено. В один прекрасный день делается вывод — позволено все. Тут уж наступает критический момент. Вы думаете, наверное, будто дрались мы сегодня за чайную? Ничего подобного. Не отстояли бы «Эрмитаж», завтра потеряли бы город. Вот по какой причине, уважаемая Матрена, закрываться вам никак нельзя. Кто же срывает с лица земли отвоеванную у неприятеля крепость?

— Без тебя, милок, нынче крепости сей быть бы свинарником, — запечалилась Матрена, — а как в последующий раз не поспеешь?

— Без меня, уважаемая Матрена, вообще бы нынешнего безобразия не случилось. Каюсь, науськал я «приблудных» с прицелом ближним на собрание. А прицел-то оказался дальним. Хоть и не для себя старался, но понимать был должен: от скверны лишь скверна и происходит, добра не жди. Я словно бы поднес запал, пушка-то и выстрелила, да попала по «Эрмитажу».

— Один, неужто, ты виноватый? — нахмурилась тяжело вдруг Матрена. — Обезьяну белую кто выдать послу собирался? То-то! И моя рука голосовала. Единожды правильно ты, милок, сказал: Христос его знает, чем отзовется. Вот мне, дуре старой, и отозвалось. Не трави беззащитного, сам бит будешь. — Бабка потрогала доказательный синяк над скулой, болезненно охнула. — Кто неправое чинит, тому грешно на урок жаловаться.

Посидели некоторое время еще, пока херес не был распит до конца. После разошлись по своим комнатам. Нюшка делала господину сторожу блудливые намеки, чтоб ждал и не сомневался, но Яромиру сегодняшним вечером не было охоты до любовных забав.

— Ты иди к себе, Нюша. Не обижайся. — Он опять назвал подругу нежно по имени. И впрямь, разве виновата она, невольная в своей натуре, что не мечта и не Майя, что жива, а не лежит на погосте, что любовь ей заменяет разврат, и что было так всегда? Нет, не виновата. Коли человеку без продажной ее сущности белый свет не мил, так повинно ли в том несчастное порождение мысленных желаний его? — Не в тебе дело. Но траур есть траур. Хоть день, а погоревать надо, — объяснил свое состояние Яромир доступным для Нюшки языком.

Та кивнула, наверное, и поняла. Никакого особого разочарования в лисьих ее глазах Яромиру прочитать не удалось, значит, все в порядке. Нехорошо обижать того, кто сам по себе унижен.

Войдя в свою комнату, господин сторож первым делом зажег парадную хрустальную люстру — все восемь рожков, хотя не терпел яркого света. Разделся неспешно, аккуратно сложив одежду на сундуке; улегся под пуховое одеяло, по-казематному вытянул поверх обе руки. Стал глядеть в потолок, пока не потекли слезы от электрического сияния. Телевизор он не включал уж давно, с той поры, как пошел снег. Ибо голубой некогда экран отказался транслировать даже черно-белую военную хронику, показывая лишь белые тревожные шумы, помехами пестревшие в пустоте изображения. Яромир однажды накрыл японский аппарат прозрачной гипюровой салфеточкой, и более ее уж не снимал.

Люстра горела всю ночь, до утра. Господину сторожу нипочем было бы не уснуть в зябкой темноте, он опасался нашествия кладбищенских призраков, и отчего-то прихода Гаврилюка, с ружьем, заряженным солью, на плече. Директор водокачки будто бы и возник перед ним посреди комнаты, угрюмый и патлатый, с укором произносил одну и ту же фразу: «Брезгуете, товарищ, а не надо бы!» Но это уже было не наяву.

Ранним солнечным утром следующего дня Яромир пробирался неубранными дорожками и тротуарами на станцию. За ночь намело изрядные сугробы — дворницкая артель старалась вовсю, но разом на весь город ее конечно же не хватало, тем более после бессонной ночи, проведенной на страже возле отвоеванного «Эрмитажа».

Небо прояснилось, зато и морозец крепчал. Ничего, у Морфея Ипатьевича в буфетной приличный запасец горячительных напитков: отогреет, приютит и дорого не возьмет. Впрочем, на станцию господин заводской сторож шел нынче не за напитками.

Медный вокзальный колокол, покрытый витиеватыми ледяными узорами, безмолвствовал, со щуплых согбенных осинок осыпался с резкими шорохами снег, до слуха Яромира доносилось, легкое в настроении, песнопение «не кочегары мы, не плотники» — звуки шли будто бы снизу, но не приглушенные, а умиротворенно-раскатистые, ясные. На перроне, однако, никого не было видно. Сквозь прозрачные, чистые буфетные окна Яромир рассмотрел сидевшую внутри публику: портной Мурза опохмеляется можжевеловкой в компании нескольких второсортных универсалий низшего ранга. Господину сторожу удалось признать с достоверностью лишь «трудового энтузиаста» Липучкина, промышлявшего распилкой дров по договорному найму, остальных помнил едва в лицо — кажется, «народная медицина» и «коммунальное хозяйство», если ничего не напутал. Двудомного среди них не было.

Все же Морфея Ипатьевича долго разыскивать не пришлось, да и куда он мог подеваться со станции? Яромир зажмурил глаза — от хрустального циферблата башенных часов отразился жгучий солнечный луч, на миг ослепил господина заводского сторожа. Что помогло ему сосредоточиться и установить заочно местонахождение воскресного запевалы, теперь приступившего к исполнению темы: «Мы кузнецы, и дух наш молод». Яромир осторожно приблизился к краю платформы, зрение не до конца вернулось к нему, от перенапряжения по щекам сбегали слезинки, для создания вспомогательной тени пришлось приставить ладонь ребром, на манер импровизированного козырька.

— Здравствуйте, Морфей Ипатьевич, — поздоровался Яромир, обнаружив наконец искомую фигуру станционного смотрителя.

Двудомный трудился внизу на путях. Махал в удовольствие на морозце деревянной снегоуборочной лопатой, очищал свои законные двадцать метров дороги. И качественно очищал. Будто ожидал пульмановский салон-вагон с ревизионной комиссией. А ведь пути те были ненастоящие, в уборке их вообще не виделось никакой пользы, пусть бы лежали сугробы хоть до небес, разница невелика. Однако Морфей Ипатьевич не то что поддельные рельсы, но и бывшие некогда живописными родные станционные лопухи с усердной тщательностью освобождал от снега.

Услыхав обращенное к нему приветствие, станционный смотритель на время отставил самодельную лопату в сторону:

— Здравствуйте, здравствуйте. Давненько вы к нам не захаживали, — будто бы и с укоризной сказал он.

— Виноват, каюсь. — Яромир с извинениями склонил голову. — Скажу прямо, ежели бы не крайняя нужда, то и сегодня заглянул вряд ли. Не то чтобы мне недосуг, но к чему в вашем божьем углу наблюдать мои расстройства и шатания?

Морфей Ипатьевич принужденно и пристально посмотрел снизу вверх на Яромира, задумался. Но спустя малое время пригласил:

— Вы спускайтесь. Раз уж крайняя нужда, здесь и поговорим. Не думайте, я не в обиде, — на всякий случай доброжелательно предупредил Двудомный.

Яромир долго размышлять не стал, с молодцеватой удалью спрыгнул на деревянные рельсы, да упал неловко на колени, едва не расшибся. С позорным старушечьим кряхтением он поднялся, не без дружеской руки смотрителя, в несколько быстрых движений стыдливо отряхнулся от налипшего снега.

— Если желаете, могу подсобить? — предложил он Двудомному, указуя на покинутую без дела лопату.

— Не стоит. Сие не труд, скорее развлечение. Хотя, на станции должен быть порядок, осенью, зимой ли, все одно, — нравоучительно произнес Морфей Ипатьевич, как бы возвышая таким образом значение своих сомнительных усердий. — Но почему вы обозначили вверенную моему попечению вокзальную территорию как некий божественный угол?

— Не божественный, а божий, — напомнил свои собственные слова Яромир. Он ожидал подобного уточняющего вопроса, заданного нарочно небрежным тоном. Многие в городе прибегали и прежде Двудомного к похожему тону и вопросу, не обременяя себя оригинальничаньем. — На сей раз я знал, куда шел. И к кому… Если вам неугодно сказаться о себе самому, я могу назвать вместо вас?

— Что же, назовите. — Морфей Ипатьевич посерьезнел лицом, судорожным жестом руки стащил с головы форменную фуражку, оттер проступивший на челе пот. Затем с излишним вниманием принялся разглядывать кокарду с лавровым венком и восьмиконечным крестом. Грудь его одышливо вздымалась, расстегнутая форменная шинелька колыхалась в такт, собираясь складками на выдающемся животике-арбузе.

— Вы, уважаемый Морфей Ипатьевич, есть Церковь. Не та, в коей попы с панагиями за длинный рубль псалмы гнусаво тянут, и не та, где на сиротские денежки иеромонахи в хоромах лодыря гоняют, — скороговоркой начал Яромир. — Но та, что в сознании народном отложилась как вера в единственное спасение и утешение, оттого никакие попы ей не надобны, лишь смотритель, — сказал так и гневно добавил: — Попы те среди «приблудных» под иными личинами. Вы, верно, слыхали о безобразиях в «Эрмитаже»?

— Как же! Басурманин пересказал. Правда, с чужих слов. Но суть от этого для меня не стала менее ясна, — покорно и в то же время излишне нервно сознался Двудомный. Фуражка теперь так и плясала в его руках, будто живая — Морфей Ипатьевич явно не считал признания господина сторожа безопасными для себя. — Допустим, вы угадали. Допустим, открытия ваши неоспоримы. Я не понимаю лишь одного: с какой потаенной целью вы нынче пришли ко мне? В Бога уверовать я вам не помогу ни в каком случае, не моя это стезя — читать проповеди. Да и не проповеди вам нужны. Так что же?

— Кругом меня умирают люди. — Пусть не вполне люди, но Яромир не захотел уточнять. Иначе подобное соотнесение умаляло бы его невольную вину и значительность происходящих в городе трагедий и смертей. — Я знаю, они умирают кругом меня.

— Вокруг вас? — недоуменно переспросил Двудомный. В полной растерянности он нахлобучил форменную фуражку кощунственно задом наперед и, кажется, не заметил этого.

— Нет, вы не поняли. Именно кругом меня. Я будто центр, в котором, как в точке, сходятся радиусы этого круга. Будто я и есть генератор этих круговых смертей. — Яромир попытался по возможности доступно изложить свои не то что непростые, но довольно бредовые мысли.

— Я вот жив. Стою подле вас и жив, — робко заметил ему Двудомный. Большую часть происходящего разговора он смотрел исключительно себе под ноги, в смятении ковырял острым носком шеврового сапожка край деревянной шпалы.

— Это потому, что вы не вполне принадлежите ни моему кругу, ни городу Дорог, — напомнил ему Яромир.

— Полно, какой там город! Городок, городишко! В четыре улицы и десять переулков! — Морфей Ипатьевич задергался, закашлялся на последних словах, будто разоблачил страшную тайну и задним числом испугался доноса.

— В ваших масштабах, возможно, и так. Но поскольку вы сами, уважаемый Морфей Ипатьевич, занимаете весьма скромное, пограничное пространство между небом и землей, не стоит привередничать. — Яромир начал терять терпение и оттого вдруг сделался резок с испуганно взиравшим на него смотрителем. — Отнюдь даже не препираться сюда пришел, а искать помощи.

— Какую же помощь я могу оказать, если безвылазно сижу на станции? — прошептал бедный Морфей Ипатьевич и съежился, будто в ожидании гневной пощечины. — Я не вправе позволить вам втравить себя в историю, поймите, наконец!

— Историй и без вас хватает, — сказал Яромир не без суровости, чтобы подчеркнуть особенность следующих своих слов: — Было мне пророчество. Или научение. Давно, еще в день первого снега. Но лишь теперь я придал ему нужное значение. «Когда достигнет Смерть порога, ты обретешь свой путь от Бога!»

— Узнаю Ханумана. — Двудомный плаксиво скривился, видимо, пророчество, полученное от Царя Обезьян, обрадовало его мало.

— Узнаете, и хорошо. Но дело не в этом. — Господин сторож опустился умышленно до задушевно-конфиденциального тона, пугать и далее станционного смотрителя показалось ему занятием недостойным. — Видите ли, у Смерти в гостях я уже побывал и даже держал с ней совет. Теперь очередь за Богом сказать свое слово. Поскольку вы есть его полномочный представитель.

— Да не представитель я! — натурально взвыл Морфей Ипатьевич, казалось — еще миг, и несчастный станционный смотритель падет перед Яромиром на колени. — Не представитель! Я есмь порождение мысли человеческой и более ничто!.. То бишь, никто, — добавил он уже обреченно-спокойным голосом.

— Как это? — в свою очередь опешил господин сторож. И задал бесконечно дурацкий вопрос: — А Бог где?

— Где, где! Ответил бы я вам, да положение не позволяет! — вспылил Двудомный, будто бы враз перестав опасаться неловкого своего визитера. — Вы же сторож на кирпичном заводе, не я!

— Вы намекаете мне, что..? — Яромир не осмелился досказать начатую в ужасном прозрении фразу до конца.

— Намекаю, как же! Прямо говорю. Все врожденная людская бестолковость. Под носом у себя ни зги не видят, а за семь верст ради чужого киселя шастают. — Двудомный, словно утративший силу святой дух, опустился с мягким плюхом на деревянную рельсу. Вновь стащил с головы неправильно надетую фуражку, положил перед собой на снег, как если бы намеревался испрашивать у прохожих милостыню. — Крест — он крест и есть. Время и Смерть. Церковь и Бог — Человек и Вечность. Вы думали, завод ваш кирпичи глиняные выпекает? Глиняные-то они глиняные, как и положено, да только не кирпичи. В души ваши Он зрит с небес и после производит неизреченную силу, которая направляет исторический ход событий. Из вас и для вас. В смысле, для человеков. Оттого на заводе никто из универсалий в сторожах ходить не может. Нечего Ему в нас выглядывать… А вы как думали? Так-то, по кирпичику, с миру по нитке, каждому обществу свое… — Двудомный от словесной беспомощности развел руками.

— Я понял, кажется. Если сторож вступит в пределы завода во время неурочное, так сказать, когда процесс на ходу, то мысли и желания его наложат отпечаток на всю матрицу универсалий. Что приведет к искажению реальности. — Яромиру в самом деле все вдруг стало ясно.

— Верно. Сторож лишь замок, запирающий и завершающий дверь. Поэтому едва только возьмет на себя роль ключа, как тут же равновесие нарушится, — подтвердил догадку Морфей Ипатьевич. — Вся загвоздка в том, что вы отнюдь не нарушили равновесия сил. Его порой нарушать даже и полезно… Но нет. Вы эти самые силы попросту устранили. И теперь нас пожирает ноль, то есть бессистемный хаос. Что же, по вашей вине одной людской формацией и одним городом универсалий в этом мире станет меньше.

— Но я не хочу! — закричал в ответ Яромир, и стон его раскатился далеко за пределы станции. — Помогите, Морфей Ипатьевич, дорогой! Подскажите, ради Бога, вашего и моего, как мне запустить завод вновь?

— Точного рецепта у меня нет, — устало пожал плечами Двудомный, — поскольку его и быть не может. Но кое-какая мыслишка имеется. Мир Божий во все времена спасали праведники. Надо лишь найти настоящего, чистого душой. Тогда простятся все грехи, и Господь вновь призрит на вас.

Морфей Ипатьевич поднялся с усилием и, не обращая более внимания на Яромира, как ни в чем не бывало, принялся неспешно за снегоуборочную свою работу. Господин заводской сторож несколько времени постоял, устремившись взором вдаль, — перед ним, за строго проведенной чертой сугробов, простиралось летнее поле цветущих трав, контраст был столь велик, что у Яромира не скоро нашлись силы оторваться от бесцельного созерцания.

— Я посижу недолго в вашем буфете? — Он не испрашивал согласия Двудомного, а словно вопросом этим ставил станционного смотрителя перед грядущим фактом.

— Сидите, сколь будет угодно. Место общественное, — уныло ответствовал Двудомный, продолжая размеренно махать деревянной лопатой.

В буфете Яромир, нарочно или случайно — обстоятельство маловажное, подсел в компанию к Басурманину. Второстепенные универсалии поежились, «коммунальное хозяйство» с сиротским видом прибрало под стол пустую кружку, но в обществе господину сторожу не отказали. Мурза, тот даже обрадовался вновь возникшему собутыльнику — сгонял за чистым стаканом, немедленно в нем образовалась и можжевеловка. Выпили, не чокаясь.

Часа через три Яромир был уж хорош. Двудомный в буфете так и не появился, видимо, махал своей лопатой в ином месте или попросту дежурил подле станционного колокола. Но это пришлось к лучшему. На виду у Морфея Ипатьевича надираться можжевеловкой вышло бы неловко. Басурманин же был свой парень, или стал казаться таковым после граммов примерно двухсот, принятых господином сторожем под скудную закуску в виде бутербродов с «одесской полукопченой».

Когда солнечный диск подошел к своему зениту, а запасы можжевеловки — к естественному своему концу, Яромир засобирался восвояси. Решительно отклонив предложение Басурманина перейти сей же час на горькую, перцовую. Лукавые амуры-путти смеялись ему вслед с расписного потолка, диванные подушки и мраморные столики будто бы качались на воздушных волнах перед его помутневшими глазами, резные золоченые львы нагло щерились с подлокотников старинных кресел — неустойчивые ноги несли Яромира к выходу, однако цель своих передвижений господин сторож видел смутно.

— Постой, багатур, не ходи в одиночку, — остановил его озабоченный оклик Басурманина, — провожу немного, пешком, — предложил Мурза так, словно у дверей буфетной его поджидал горячий скакун, от чьих услуг он великодушно отказывался.

Басурманин исправно довел господина сторожа до площади. Если передать словами более верными — дотащил на себе. Усадил у плетня «жалоб и предложений», после чего настоятельно попытался откланяться:

— Ты сиди, покамест. Трезвей. Вон и Николашка-«тикай-отседова» за тобой присмотрит. — Мурза показал пальцем в сторону молоковоза, привычно обосновавшегося в углу площади. — Мне к обществу пора, на станцию. Иначе неудобно — я сегодня плачу.

— Где мы? — вяло цепляясь за декоративную завалинку, спросил плохо себя сознававший Яромир.

— Я же говорю — на площади Канцурова, — педантично-наставительно ответил ему Басурманин, без малейшего даже раздражения на чужую пьяную бестолковость.

— А кто такой Канцуров? Кто он такой, я тебя спрашиваю? — В господине стороже внезапно проснулась беспричинная хмельная агрессивность. — Отчего площадь его имени? Что я, хуже, что ли? В мою честь, поди ты, общедоступного сортира не назовут!

— Ну, будет, будет, багатур. Не буянь. — Басурманин успокаивающе похлопал господина сторожа по плечу, отчего тот сразу же завалился неловким боком на плетень. Посыпались горшки с портянками. — Канцуров хороший человек был. Святой. Может, один такой на белом свете, чтобы во всем праведной жизни.

С Яромира как рукой сняло хмельное помутнение. Словно и не пил он прежде никакой можжевеловки, а только что очнулся ото сна на морозном, проясняющем заблудшее разумение воздухе.

— Как ты сказал? Праведной жизни и святой? Ах, милый ты мой Басурманин! — Господин сторож в порыве прекрасного благодарственного чувства кинулся на шею Мурзе, обслюнявил бритые сизые его щеки поцелуями.

— Экие, брат багатур, у тебя настроения. Разные — то баламутить вздумаешь, а то — обниматься, — отбивался от него Мурза, впрочем, беззлобно.

Наконец Басурманину удалось стряхнуть с себя любвеобильного в эти минуты господина сторожа, однако спокойствия на площади оттого больше не стало. Яромир, оторвавшись от объятий с недоумевающим портным, выбежал, как уж смог на не вполне окрепших ногах, прямо в центр пустой площади. И запрыгал козлом на том самом месте, где вчера еще лежал беспамятным «приблудный» Гервасий и где во всяком порядочном городе полагалось быть памятнику.

— Вот оно! Вот оно! Нашел! — Яромир продолжал свои загогулистые прыжки и юродивые кривлянья, пока его не отловил водитель Николай, жалостливый к любым человеческим слабостям на алкогольной почве.

Яромир снова был водворен на завалинку к покосившемуся, не без его нынешних стараний, плетню и на некоторое время затих; водитель Николай между тем кинулся опрометью к себе в кабину и очень скоро возвернулся — в руках он сжимал литровую стеклянную банку, полную синеватого обезжиренного молока, прихваченного поверх тонкой ледяной корочкой.

— На, испей. Холодное — не простудись смотри, — протянул Николай свою банку, предварительно проткнув лед не слишком чистым корявым пальцем.

— Ништо! — успокоил его Яромир. От души хлебнул молока, получил удовольствие. Обжигающе холодная жидкость влилась внутрь него словно свежая донорская кровь. — Не откажи в услуге, братец? Проводи в одно место? Ноги держат плохо, зато голова ясная. Так я буду головой, а ты — моими ногами.

Николай оживился, услышав прошение о помощи, полез проворно в задний карман за папиросами, извлек располовиненную пачку «Астры», закурил сам, предложил Яромиру:

— Бери, не тушуйся, табачок конкретный… Ба, да ты ж некурящий, уж я и позабыл. — Николай убрал поспешно лишнюю «Астру» обратно в карман. — Ничего, я и на ходу могу потянуть. Говори, куда идти-то? Я с охотой, не то совсем засиделся в тоске.

— Здесь недалеко. С визитом по соседству. — Яромир махнул небрежно рукой в направлении муниципального особняка. — Хочу мэра нашего проведать, как здоровьишко, то да се? Заодно узнаю кое-что и кое о ком.

— Неужто и меня к начальству представишь? Не одет я сегодня. Знал бы наперед, ватник на полушубок овчинный сменил. — Водитель Николай в досаде оглядел себя с головы до ног, попытался, слюнявя палец, затереть известковое пятно на джинсовых брюках. Но лишь напрасно развез еще больше прежнего. — Пожалуй, в коридорчике тебя обожду али в прихожей, буде найдется где.

— Чего там в коридорчике! Вместе пойдем. — Яромира осенила незваная очередная идея, показавшаяся ему превосходной: — Ты, братец, мне и после понадобишься. Коли измаялся в тоске совсем, так подсоби и завтрашним днем. А для этого надо тебе быть в курсе дня сегодняшнего.

К Волгодонскому они вошли вместе. Яромир представительским образом впереди, водитель Николай тихой мышью семенил за его спиной: неловко ему было в святая святых государственной власти чужого и загадочного города, но еще хуже случится, коли господин сторож закачается, а провожатый его не успеет вовремя подхватить. Злополучный ватник Николай давно уж снял долой, покинул в нижнем вестибюле прямо на подоконнике, все равно никто на этакую рвань не позарится, да и не было в гулком и пустом здании муниципалитета ни единой посторонней души.

Ахмет Меркулович квартировал в угловом помещении второго этажа, с короткой его стороны от мраморной лестницы, напротив персонального рабочего кабинета. В личные апартаменты градоначальника Яромиру прежде не случалось захаживать: Волгодонский его не приглашал, а господину сторожу и в шальные мысли не приходило напрашиваться. Теперь, в предвкушении, ожидал он увидеть невесть чего — то ли палаты барские, то ли шатер восточного владыки, или, чем черт не шутит, обстановку модерново-инопланетную. Обуздав собственное воображение, Яромир постучал, уверенно и звонко, в черную крашеную дверь. Без вывески и без глазка. Услышал слабосильное на выдохе и протяжное «Во-ойдите!», после чего провернул скрипнувшую с натугой литую бронзовую ручку, вступил внутрь жилого казенного помещения. Водитель Николай, не без застенчивой робости, протиснулся следом за ним.

Разочарование постигло господина сторожа прямо у порога. Для начала хотя бы оттого, что никаких барских покоев и в помине за черной лаковой дверью не оказалось. Вообще имелась только одна-единственная комната, судя по обстановке совмещавшая в себе сразу три функциональных пространства — столовую, спальню и кладовую.

В углу, прямо на крошечном холодильнике «Морозко», покоилась электрическая дачная плитка, сплошь залитая разнообразными кухонными жидкостями, подле — уставленный мятыми кастрюлями колченогий столик, приткнувшийся к стене, словно утлый челн к негостеприимной пристани. Возле голого окна — одинокая гостиничная кровать-койка, под ней неубранная утка и несколько в беспорядке сваленных книг. Правая, большая часть комнаты, отгороженная полуотдернутой занавеской, представляла собой продовольственно-вещевой склад и костюмерную заштатного театра одновременно. Полезные предметы хаотично совмещались там с различным выпирающим нагло на жилые просторы хламом, как-то: ржавым велосипедным насосом, связкой поломанных прищепок и расколотым надвое гипсовым веслом, бог весть от какой парковой статуи-девушки.

С потолка, в довершение убогого впечатления, свешивалась дешевая пластиковая трехрядная люстра «а-ля каскад», сильно засиженная мухами. На грязном полу, вместо ковровых паласов и дорожек, лежал отчего-то гигантский цветной плакат с изображением мордатого кровопийцы-купчины, обиженно взирающего на белый свет из-за толстенной тюремной решетки; надпись, обращенная к зрителю, гласила: «Налоги есть ум, честь и совесть народного предпринимательства».

Самого Волгодонского господин сторож разглядел на кровати не сразу. Усохшее, маленькое тельце мэра было совсем неприметным, словно растворилось под широким и пышным атласным одеялом. Тем более, собственно одеяло едва просвечивало под ворохом разбросанных газет, поверх которых в разных местах красовались неубранные тарелки с остатками дурно пахнущей еды, склянки с непонятными лекарствами, два градусника — больничный ртутный и уличный спиртовой, пенсне на грубом шнурке и сверкающая никелем немецкая губная гармошка. Если бы не голая, сизая от холода нога, торчавшая беспомощно наружу, нипочем нельзя было бы догадаться, что под грудой разнородных предметов на кровати погребено живое существо.

— Ахмет Меркулович! — стараясь не испугать больного, тихонько позвал Яромир. — Ахмет Меркулович, вы живы?

Под одеялом завозились, закашлялись; от произведенных движений зашелестели газетные листы, звякнули друг о друга ширпотребовские тарелки небьющегося стекла. Голая концлагерная нога втянулась рывком под одеяло, а наружу из тепла вынырнула, словно озорной поплавок, человеческая голова в байковом цветастом ночном колпаке.

— Стало быть, и вы, батенька, пришли по мою душу. Да-с, пришли. — Волгодонский, даже на скорбном больничном одре не отказался от привычки повторять некоторые ключевые свои слова дважды.

— Стало быть, пришел, — в тон ему ответил Яромир, не зная, как вести себя далее. Сразу начинать интересующий его разговор или же проявить сначала участие к занедужившему мэру.

Раздумья его были прерваны по причине внешней и от него не зависевшей. Водитель Николай, то ли не сообразив до конца, зачем именно взят был господином сторожем в градоначальственные покои, то ли, наоборот, сообразив все достаточно правильно и сочувственно-уместно, принялся наводить порядок вокруг Волгодонского. Не без некоторой робости, но и без лизоблюдства, отложил на подоконник пенсне вместе с термометрами и гармошкой, затем сгреб нечистую посуду и аптечные склянки в охапку, попутно смахнув на пол зачерствевшие от пыли газеты, затем скромно спросил:

— Где у вас тута раковина с водой сыщется?

— По коридору сразу направо, — охрипшим, прочувствованным от нежданной заботы голосом информировал его Волгодонский. — Сразу направо, — повторил он, в изнеможении голова его откинулась на скомканные подушки.

— Ага, я счас, — заторопился груженный тарелками Николай, — после и утку вынесу, ежели вы не застесняетесь.

— Не застесняюсь, милый. Не застесняюсь. Не ко времени мне стесняться-то, — успокоил его Волгодонский.

Водитель Николай обрадованно закивал, уже в дверях. Видимо, возможность принести вдруг реальную пользу вместо сомнительной чести околачиваться подле господина сторожа в роли непонятно кого придала ему житейской бодрости. Вот тебе и Николашка-«тикай-отседова!». Яромир, признаться, не ожидал.

— Хороший человек, — сказал вслед похвалу Ахмет Меркулович.

— Да, хороший, — согласился с мэром Яромир. — Проблема в том, что надобен мне нынче не просто хороший человек, пусть и готовый носить из-под вас утку. Что утка? Сам могу вынести. Да и вынес бы, если бы посообразительнее был.

— А кто ж вам нужен? Коли хорошие люди спросу не находят? — Волгодонский мучительно закашлялся, но жестом удержал на расстоянии Яромира, кинувшегося было градоначальнику в помощь. — Не трудитесь. Знаю, вам я давно не симпатичен. Вот и не стоит. Не стоит!.. Так кто ж вам нужен?

— Человек святой жизни. Если конкретно — Игорь Иванович Канцуров, — твердо и уверенно ответствовал Волгодонскому господин заводской сторож. — Я намереваюсь разыскать его и уговорить приехать со мной обратно в город. Если человек он воистину святой, то отказать мне не сможет. Особенно когда услышит всю правду о произошедшей катастрофе.

— А вы знаете всю правду? — ехидно просипел из подушек Ахмет Меркулович.

— Всю, не всю, какая теперь разница? Но говорить я намерен честно и прямо, — с вызовом произнес Яромир, хотя задевать больного человека не казалось ему достойным порывом.

— Вы бы лучше честно и прямо несли свои служебные обязанности! Не сворачивая во всякие там огороды и лабиринты! Да-с, не сворачивая! И уж тем более не любопытствуя о запретном и вас не касающемся! — Ахмет Меркулович столь бурно возбудился в гневе, что зашелся в приступе сильнейшего лающего кашля, который, казалось, еще немного — и вывернул бы его внутренности наизнанку.

Яромир переждал немного, пока Волгодонский успокоится. Хлопотать вокруг мэра тоже не спешил: во-первых, нечего лицемерить — о его невольной антипатии градоначальник давно осведомлен, во-вторых, Николаю будет пока чем себя занять — благое дело потрудиться на пользу ближнему.

— Как раз нашли время и место пересчитывать сызнова старые счеты! У вас много есть мне сказать. Да и у меня найдется немало, если не больше вашего. Но ладно… Прошу у вас извинения. В чем хотите, в том и прошу. — Яромир покорно склонил голову, словно обесчещенная девица перед монастырским постригом. — Скажите лишь, где мне разыскать Игоря Ивановича Канцурова.

— Скажу. Только и вы откройте сперва, зачем вам вдруг понадобился наш бывший сторож? Исключительно любопытства ради. Сие не условие… Нет, не условие. Не поймите превратно. — Волгодонский теперь говорил спокойно, хотя и не без усилий. Кашель, насильно загнанный в грудь, не позволял ему дышать свободно. — И потом, учтите. Игорь Иванович свой подвиг уже совершил, так для чего заставлять его геройствовать дважды? Он все же не Геракл, чтобы многократно приумножать свою славу. Вдругорядь может и слабину дать.

— Не может, — убежденно ответил Яромир. — Ибо я не о подвиге спешу просить. А о милосердии. От коего святому никакого убытку не случится, потому как это его работа от Господа. Игорь Иванович всего лишь должен войти в кирпичный цех, в его запретное сердце, и побыть там, что ли, некоторое время. Сколько понадобится. Чтобы чистоту его души узрели с небес и мой грех был бы позабыт и прощен. И силы вернулись вновь. В равновесии или в борьбе. Только бы дать жизнь заводу.

— Мудро, — заперхал согласно Ахмет Меркулович. — Мудро.

В этот момент воротился водитель Николай, неся сложенную стопкой чистую посуду, которую он тут же проворно пристроил на хлипком кухонном столике. После чего полез под кровать за уткой. Но Волгодонский его усердие остановил, ухватив худыми пальцами за плечо, указал любезно на край кровати: мол, присядь покамест, не суетись. Николай послушался.

— Но в вашей мудрости есть один изъян. Отчего вы так уверены, что Игорь Иванович Канцуров именно тот человек, который вам нужен? Вы же понятия не имеете о сущности его подвига! Нет, не имеете! Разве слышали краем уха, дескать, ушел Игорь Иванович прочь из города, дабы детишек учить пению хором. Но что в этом геройского, вы же не знаете? Нет, не знаете! А спросить боитесь. — Волгодонский тихонько захихикал, насколько ему позволяло скудное здоровьишко.

— С чего вы взяли, будто я боюсь? Может, не успел еще, — насупился Яромир, явно ощущая справедливость упрека.

— С того и взял. Ну, как святой ваш окажется не так уж и свят? Ась? — глумливо предупредил его мэр, задышал часто и со стонами в груди.

— Сами же утверждали, что святой. Не мои те слова были, а произошли от настоящих универсалий, хотя и ниже вашего рангом, — словно в оправдание себе ответил господин сторож.

— Так это Канцуров для нас святой. Не для человеков. Вот коли после моих откровений снова настаивать будете, тогда — да! Скажу, как его найти. Непременно скажу. — Волгодонский попытался сесть в кровати, с помощью водителя Николая ему удалось устроиться на приподнятых подушках. — Вы, милый мой, дайте старику водички, — обратился он к добровольному медбрату. А после и к Яромиру: — Вы же слушайте меня. И слушайте внимательно. Да-с.

История Игоря Ивановича Канцурова, рассказанная Яромиру сквозь надсадный кашель недужным градоначальником, ничего, в сущности, необыкновенного не содержала: однажды прибыл в город Дорог бывший концертмейстер Ростовской филармонии, долгие двадцать четыре года просидел на заводе сторожем, после в один прекрасный день ушел прочь в неизвестном направлении и всплыл некоторое время спустя в районном центре Армавире в качестве учителя хорового пения. Как видите, никаких выдающихся моментов и героических свершений. Кроме одного. Собственно мотива последнего решительного поступка Игоря Ивановича. И не решительного даже, а скорее закономерно вытекавшего из всего сложившегося мировоззрения концертмейстера Канцурова. Мотив же, как и следствие, выведенное из него, на удивление был прост, и от этого невообразим для рассудка человека обычного.

Игорь Иванович Канцуров перестал хотеть и впредь уже не хотел. Ничего, нисколько и никак. Не исключительно для себя лично, но и для мира в целом. Это была вовсе не искусственная философия мрачного последователя скептика Пиррона, проповедовавшего полное воздержание от действий, суждений и чувств, как раз наоборот. Игорь Иванович Канцуров, после прибытия своего в город Дорог, настолько научился уважать волю вселенского создателя, что наотрез отказался от собственной. Он постепенно исключил из своей сущности активное начало, отмел духовные соблазны вмешаться и преобразовать к лучшему, поэтому как-то раз в одночасье счел излишним для дальнейшего продолжения своего жизненного пути само пребывание в городе Дорог.

Справедливо или нет, но Игорь Иванович полагал — бытие течет присущим ему чередом, и не стоит сие течение ни ускорять в бурный поток, ни направлять в застойное русло. Ибо данное бытие есть в основе своей заповедная школа человечества для подготовления к грядущим знаниям и свершениям, обещанным в жизни иной, отчего нынешнее существование должно принимать таким, каковое оно есть. Он был своего рода хранителем здешнего мира, но хранителем пассивным. И если кто пренебрежительно скажет, что единственное, чему концертмейстер Канцуров научился в воображаемой им школе бытия, — это преподавание детишкам основ хорового пения, будет не прав крайне. Потому как вовсе не правила музыкального образования непоседливых отроков он постиг в городе Дорог, а то главное, на что именно он сам, Игорь Иванович Канцуров, способен более всего. Нести радость ребятишкам посредством бесхитростных мелодий. Он весь был исполнен добра, и это добро, целиком захватившее его душу, привело Игоря Ивановича к последнему решению — не трогать хрупкую ткань сущего руками неумелыми, тем более в корыстных целях. Ни один сторож до него добровольно не покидал город Дорог с таким счастливым умиротворением в сердце и вряд ли покинет после. Оттого Игорь Иванович Канцуров и почитался здешними универсалиями человеком истинной святости, поскольку достиг в их глазах единственно возможного на этой земле совершенства.

— Так как же, батенька вы мой, по-прежнему ли вы уверены в своем намерении? — охрипшим до беззвучия голосом спросил Волгодонский господина сторожа после того, как окончил свое незатейливое повествование. — Или охота посещения далекого Армавира начисто оставила вас? Пропала охота-то?

— Ничуть, — после минутной паузы ответил Яромир, и ответ этот изменению и обсуждению не подлежал. Правда, дал его господин сторож обдуманно, хотя размышления его не вышли долгими. — Я надеюсь, выбор мой правильный. Да какое там, надеюсь! Уверен. Как и в том, что мне удастся привезти Игоря Ивановича обратно в город Дорог.

— Откуда сия уверенность взялась? — засомневался Ахмет Меркулович глухим шепотом — на большее он, ослабший и немощный, сейчас не был способен. — Или вы позабыли: Игорь Иванович покинул город добровольно и по зрелому решению. С чего бы ему возвращаться?

— С того, что я попрошу. Как вы сами недавно сказали: Игорь Иванович Канцуров добрый человек. А добрый человек не погонит прочь просящего, тем паче если просящий этот прибыл к нему за тридевять земель молить о помощи. Он поедет со мной хотя бы из сострадания, если даже я не смогу убедить его на словах.

— Но выйдет ли нужная польза оттого кирпичному заводу? — прошептал, пристально глядя в Яромиру в лицо, Волгодонский.

— Не знаю. И никто не знает наперед. Промысел Божий нам неведом. Но скажу лишь одно — если для возрождения завода необходим человек праведной жизни, то все равно никто другой, кроме Игоря Ивановича, мне неизвестен. Да и есть ли этот другой на свете? Праведность, даже неявная на первый взгляд, штука чрезвычайно редкая. Ни в какой общественной формации святые не ходят толпами, это явление исключительное. Так что, уважаемый Ахмет Меркулович, надо ехать. Давайте адрес, — уже не попросил, а настоятельно потребовал у градоначальника Яромир.

Волгодонский заерзал на постели, пытаясь перевернуться на бок — водитель Николай заботливой нянькой помог ему это сделать, — после чего запустил исхудавшую руку под самую нижнюю подушку, извлек основательно помятый тетрадный лист, сложенный вдвое поперек, протянул его господину сторожу.

Яромир развернул поданную бумагу, прочел: «г. Армавир. Первый проезд Героев-Деникинцев. Дом 3, квартира 7» и обалдел несказанно:

— Что за бред! А проспекта имени Малюты Скуратова у них, часом, нет?

— Пока нет. Но кто знает? — возвел Волгодонский горячечные очи к потолку. — И вовсе не бред. Обижаете, батенька! Да-с, обижаете. Местные жители позавчера переименовали, так что, смею заверить, информация свежайшая. Теперь многое переименовывают. И еще будут. Пока судьбы наши, так или иначе, не решатся. Лучше бы, конечно, иначе. Да-с, лучше. — Ахмет Меркулович столь рьяно затряс головой, что цветной его колпак съехал на одно ухо.

— Что же, спасибо. — Яромир сунул тетрадный лист в задний карман джинсов, однако заботливое действие его было излишним: адрес он запомнил раз и навсегда наизусть.

Весь разговор с Волгодонским господин сторож простоял посреди комнаты на ногах — мэр не предложил ему сесть, да и некуда особенно было. Теперь же Яромир не знал, как тактичнее ему удалиться. Просто повернуться и уйти казалось невежливым, протягивать на прощание руку Ахмету Меркуловичу он остерегался: вдруг Волгодонский не подаст в ответ свою? Требовалось произнести некие слова, но какие именно? Все же слова пришли сами собой. Словно бы без участия его разума и желания, как если бы на их произнесение кто-то сподобил Яромира свыше.

— Ахмет Меркулович, вы держитесь! Ради всех нас! Умирать вам никак нельзя! — возбужденной скороговоркой зачастил он, с внезапным ужасом осознав, что произойдет, если захворавший мэр и впрямь отправится на кладбищенские линии к Гаврилюку. Какому именно государству тогда придет конец? — Пожалуйста, соберитесь с силами, — чуть ли не со слезами взмолился он перед Волгодонским. — Я уж постараюсь, чтобы как можно скорее обернуться. Нужно вам потерпеть.

Вместо градоначальника ему неожиданно ответил все еще сидевший стеснительно в уголке на кровати Николай:

— Езжай, не бойся. За ответственным товарищем я пригляжу. Как за дитем родным ходить буду. — Водитель молоковоза, преодолевая врожденную опаску перед загадочной личностью мэра города Дорог, погрозил заскорузлым пальцем Волгодонскому: — Не думайте даже помереть, не то не посмотрю, что вы есть начальство, — шею намылю.

Ахмет Меркулович устало и покорно сомкнул воспаленные веки, он был согласен и на намыленную шею, лишь бы дотянуть до возвращения спасательной экспедиции, затеваемой господином заводским сторожем.

— Пусть так и будет, — постановил своей волей Яромир. — Господин мэр отныне на твоем попечении. Но прежде сделай еще одно дело. Для меня лично.

Николай, словно пограничная собака в ожидании команды дрессировщика, посмотрел на господина сторожа долгим преданным взором. В котором будто бы читалось: «Ты думаешь, Николашка всего-навсего простой водила? Так-то оно так. Но и с понятием: кому служить и когда. Приказывай, я повинуюсь. Потому как ничем иным теперь полезен быть не могу».

— Отвези меня завтра с утра пораньше на вокзал. И не в Глуховск к электричкам, а в областной центр. Я знаю — до Смоленска полных сто верст будет, но мне так спокойней, — озвучил свою просьбу-приказ Яромир.

— Свезу, дело обычное. Но коли до необычного дойдет, то и за монтировку возьмусь. В самый раз. Нынче много всякой погани шастает. — Николай сплюнул с отвращением на пол, однако спохватился, стыдливо затер неаккуратный свой плевок ногой в стоптанном сапоге.

— Потому и прошу. А мне выдай гаечный ключ, да поувесистей. Тоже в самый раз будет. На всякий случай, — поддержал его воинственный пыл Яромир. — Завтра на площади, в шесть часов. До встречи… И вы прощайте, Ахмет Меркулович.

— До свидания, — поправил его Волгодонский. В этот момент он с опаской наблюдал за манипуляциями водителя Николая, тащившего из-под начальственной кровати полную утку.

Яромир вышел на площадь. Постоял немного, бездумно глядя на заколоченные окна «Эрмитажа», потом рассеянный взор его обратился к свежему газетному листу, вывешенному на информационном стенде. Передовая статья, озаглавленная «Да здравствует Дворцовое побоище!», привлекла к себе его внимание. Так и есть — в подробностях данный пересказ бесовского происшествия в «Эрмитаже». Финальный призыв был неплох: «А не пришло ли Время гражданам города загнать чертей в самый глубокий омут!?» В качестве руководителя-экзорсиста предлагался уместно Анастас Гаврилюк. Пусть тоже делом займется, не все ему чужими руками бутылки с горилкой распечатывать — подумалось кстати Яромиру. Хотя куражиться над личностью Гаврилюка он не имел в виду.

Нынче предстояло господину сторожу еще одно немаловажное дело. А именно — встреча с Митенькой Ермолаевым-Белецким, незапланированная и как идея возникшая спонтанно. Где искать почтмейстера, долго раздумывать не пришлось: день воскресный, стало быть, Митенька или копается в заснеженном огороде с новой блажью — высаживает кусты морозостойкого лавра, или сидит в доме, по уши погруженный в очередную реконструкцию.

Обе версии Яромира, однако, оказались несостоятельными. То есть, в пределах закрепленного за ним частного владения Ермолаев-Белецкий присутствовал, но не возился ни с лавром, ни с чернильной работой, а напротив, предавался отдыху в компании как раз с главным редактором Месопотамским.

Когда Яромир без спросу и без стука — ему теперь это было позволено — вступил внутрь веранды-кухни, отдых претерпевал стадию самого своего разгара. На столе раскинулись вольно по газетным листам варенная в мундирах, почерневшая мерзлая картошка и нарезанная грубыми ломтями синюшная селедка, перемежавшаяся золотистыми пятнами мелких луковых колечек. В лубяном кузовке с откинутой крышкой искрилась крупными кристаллами поваренная соль, а в самом центре на почетном месте подтекала мутной сивушной слезой бутылка с водкой-экстра из запасов Луки Раблезиановича — та еще отрава, иначе и не скажешь.

— Хлеб да соль, — поприветствовал хозяев застолья Яромир. — Прощения прошу за внезапный визит. Незваный гость хуже… — Тут он замешкался, поминать татарина, в свете сегодняшней заботы Басурманина, показалось ему непорядочным.

— Хуже палача на исповеди, — подсказал ему Митенька и широким гостеприимным жестом выудил из полной раковины стакан, посмотрел, неодобрительно шевеля усами, на свет, хмыкнул: — Присаживайтесь к угощению, будем рады.

Евграф Павлович, в противоположность приятелю, никакой особенной радости не высказал, с сомнением покосился на полупустую бутылку. Не тут-то было, Яромир знал, куда шел! Немедленно из карманов его меховой куртки на белый свет были явлены щедрый кусок телячьей колбасы и не менее щедрые ноль-семьдесят пять любезного его сердцу крымского марочного портвейна. Зря, что ли, сделал он крюк, заглянув к Фиме Степанчикову, а уж портвейн выдала Нюшка под самое честное слово к вечеру не напиться вдрызг.

— Градус понижать не к добру, — прокомментировал явление портвейна редактор Месопотамский, облизывая с плотоядным предвкушением потрескавшиеся губы. — С другой стороны, мешать еще хуже выйдет. Поэтому предлагаю сперва покончить с начатым, а после уже и заполировать.

Митенька, нарезавший в этот момент зазубренным истонченным ножом привнесенную в общий котел «телячью особую», согласно кивнул.

— Вы не беспокойтесь, на водку я не претендую. В буфете станционном с утра повстречался мне Мурза. С можжевеловкой. А дальше — вы сами понимаете. Насилу в чувство пришел. Так что лучше я портвейн подожду. — Яромир скромно подсел к столу, от селедки и картофеля в мундире не отказался, хотя более уместным подношением сейчас для него вышла бы хорошая доза обыкновенного аспирина.

Разговор шел необязательный и «проходной». Как это бывает, когда есть о чем насущном порассуждать, но рассуждения сии могут с ненарочной обидой затронуть кого-то из присутствующих, в данном случае персону господина сторожа. Происшествие в «Эрмитаже» не давало покоя особенно Евграфу Павловичу, но расспрашивать о подробностях Яромира он не решался, то ли опасаясь навести на болезненные воспоминания, то ли, наоборот, выслушать нелицеприятные замечания в адрес отсутствовавших и неучаствовавших. Когда дело дошло наконец и до крымского марочного, Яромир приступил к делу, ради которого и осмелился побеспокоить своего ученого соседа.

— Отбываю я завтра, рано поутру, — сказал он и замолчал, выжидая, какой эффект произведут на застольников его слова.

Эффект получился подобен внезапному разрыву емкости с перестоявшей брагой. Одновременно мгновенный испуг и непонимание свершившегося события, сменяющиеся секунду спустя досадой на напрасный расход драгоценной жидкости и невольным восхищением от ее бесспорного хмельного качества.

— Что вы? Зачем вы? Отчего вы? — Отрывистые эти вопросы вылетали очередью из уст Месопотамского, будто свинцовые пули на скором расстреле без приговора. — Как же это? Почему же это? Из-за чего же это?

— В каком направлении изволите отбывать? — нарочито спокойно спросил господина сторожа Митенька, видно было — с трудом сдерживаясь, чтобы не предаться вслед за приятелем бессмысленной череде выкриков. Тем не менее в любопытстве его как раз содержался самый важный для Яромира смысл.

— В Армавир. Зачем и для чего — догадайтесь сами, — коротко ответил господин сторож, сочтя подробности излишними.

— И гадать нечего. В этом направлении путешествуют по единственной нужде. Вам понадобился Игорь Иванович Канцуров, — категоричным тоном произнес Митенька.

Опять всполошился утихомирившийся было редактор Месопотамский:

— Как Канцуров? Зачем Канцуров? Откуда Канцуров?

— Вы, уважаемый Евграф Павлович, погодите, — осадил его, впрочем вежливо, Ермолаев-Белецкий. — Господин сторож не просто так сюда пришел. И явно не за советом. Правильно я представляю обстоятельства вашего дела?

— Правильно. Я самостоятельно все решил. А к вам, Дмитрий Федорович, есть у меня просьба. Странная, и может случиться, что и небезопасная. Но более обратиться мне не к кому. Не к кому, в том смысле, что единственно вам я доверяю. — Яромир хотел уже изложить существо прошения, но его вновь перебил главный редактор и ответственный секретарь.

— Отчего же другие-прочие не удостоились вашего доверия? — с едкой обидой скривился Месопотамский, демонстративно отодвинув от себя портвейн.

— Оттого, что сами вы первый от моего доверия и откажетесь, когда услышите, в чем конкретно оно заключается, — без всякого неудовольствия отозвался Яромир, придвинув обратно к редактору распечатанную бутылку. — Просьба моя такова: присмотреть за вверенным мне заводом, в частности за его обитателями — Хануманом и… еще кое за кем. Или за чем.

Евграф Павлович, едва прозвучали последние слова, сразу неловко съежился на стуле и попытался отодвинуться подальше от Яромира, на всякий случай ухватив со стола тараканьими ручонками пустую водочную бутыль, как некий оборонительный предмет:

— Чур меня, чур! Увольте, я лично на завод более ни ногой! Ох, что же я такое говорю?! Вы же не меня просите! Слава богу! — Месопотамский перекрестился бутылью на пыльный дальний угол, спустя мгновение одумался, отечные щеки его зарделись пунцовой краской стыда. — Поймите правильно старика. Я как представлю, что вновь под черную эту арку… Дрожь берет.

— Прощать мне вам нечего. Совершенно, — успокоил страдальца Яромир и тотчас вновь обратился к Митеньке: — Каков же будет ваш ответ? Ввиду экстренности ситуации, лишнего времени на раздумье дать не могу, за что и приношу извинения. Хотя требовать от вас решения с моей стороны наглость неслыханная.

Ермолаев-Белецкий глядел угрюмо в пол. Усы его, знатные и чувственные, более не шевелились, напротив, застыли грозовой массой, будто у каменного изваяния. В кухне повисла прозрачная, пустая тишина вселенской бездны, лишь громко и настойчиво тикал старенький будильник, словно отсчитывал секунды, оставшиеся до сотворения вещественного мира. Наконец, спустя черт его знает сколько мгновений, почтмейстер произнес слова:

— В одном я с вами согласен — наглость и в самом деле неслыханная. В данном случае оттого, что вы создали для меня неумышленно этакие моральные «вилы». Отказаться с любым мотивом — непримиримо для моего достоинства. Согласиться — значит пойти на поводу обстоятельств, к коим я твердо предопределил себе не иметь ни малейшего отношения. С детства ненавижу ходить в псевдогероях, и тем более в подручных у оных.

— И все же. Каков ваш ответ? — несколько смущенно, но и настойчиво повторил господин сторож.

— Да. Разумеется, да! — в сердцах резко бросил ему Митенька, машинально поднес к пересохшим в волнении губам пустой стакан. Ничего оттуда не перелилось, Ермолаев-Белецкий мрачно чертыхнулся, потянулся к портвейну: — Не вздумайте вообразить за мной души прекрасный порыв! И вообще. За всю мою жизнь я не смог возбудить в себе ненависти ни к одному человеческому существу. Вам же удалось вызвать ныне во мне это заповедное переживание. За что век вам буду впредь обязан! — не без сарказма воскликнул почтмейстер, наливая себе из бутылки так, чтобы краев не было видно.

Яромир счел за лучшее немедленно убраться восвояси, пока Ермолаев-Белецкий не передумал:

— Тогда, Дмитрий Федорович, буду ожидать вас у муниципальной оранжереи ровно в девять часов вечера. За сим позвольте откланяться, — и в самом деле склонил голову.

Из настроений, высказанных Ермолаевым-Белецким, господин сторож ничего не понял. Особенно, за что вдруг почтмейстер, в чьих привычках не наблюдалось разбрасывание сильными чувствами, столь стремительно его возненавидел. Но главное было достигнуто — Митенька согласился и, если неожиданного не произойдет, станет дожидаться господина сторожа сегодняшним вечером у погибающей в снегах оранжереи.

Черная гранитная арка вставала в свете набухающей злобой луны, как не ведающий жалости пограничный страж на входе в ирреальный, полный жутких воплощений мир беспомощных человеческих снов. Всю дорогу, пока ковыляли среди мерцавших зеркальной пылью сугробов, Ермолаев-Белецкий молчал. И лишь достигнув зияющего мертвого провала арки, почтмейстер впервые заговорил. Впрочем, не с господином сторожем, а скорее с гранитом и его подругой луной, с гнойной свирепостью низко нависшей над их головами.

— «Кирпичный завод», — прочитал он надпись и спросил: — Вот так просто?

Гранитная арка и лунный лик остались безмолвно равнодушными. Кажется, Митеньку это несколько обескуражило.

— Так просто, — ответил вместо них Яромир, хотя его и не спрашивали. — Здесь все просто. Все. Кроме смерти.

— Неудивительно, — буркнул в усы почтмейстер, таким образом как бы давая понять Яромиру, что еще помнит о его существовании. Лед не был сломан, но в его толще явно возникла некая трещина.

Если бы только Яромир мог знать причину! Вдвоем, плечом к плечу, вступили они на заводской двор. Не нарочно, а так вышло — словно бы парящая в ночном безжизненном воздухе строгая гранитная арка, разрезающая пространство небес подобно занесенному ятагану, заставила их держаться тепла друг друга.

В подсобке было светло и как-то по-обывательски уютно, Царь Обезьян дрых безмятежно на кровати, из-под которой высовывался толстый, в человечью руку, рыжий тигриный хвост, чуть вздрагивавший пушистым с кисточкой кончиком. На неубранном полу рассыпаны были во множестве смятые конфетные фантики, валялась пара дочиста обглоданных костей и зачем-то привязанный за веревку игрушечный зеленый заяц с пестрым, в горошек бантом. «Не иначе как Хануман смастерил кошачьему сыну на потеху», — подумалось со смешком Яромиру, немедленно игривое воображение нарисовало ему чудную картину, как огромная полосатая тигра подпрыгивает за дразнилкой, урча от удовольствия.

— Вставайте, Царь, вас ждут великие дела! — крикнул господин сторож из озорства Хануману прямо в ухо и быстро отскочил в сторону, зная его коварный нрав. — Точнее, перемены, — несколько поскучнев лицом, добавил он.

Царь Обезьян тотчас взвился над подушками, будто и не спал ни секундочки, а только притворялся нарочно. Одновременно под кроватью вспыхнули два любопытных желтых глаза, а хвост, напротив, втянулся внутрь.

— Стесняется, — прокомментировал поведение тигры Хануман. — Поскольку ты явился не один, с тобой пришел наш новый властелин. — Царь Обезьян глумливо поклонился в сторону почтмейстера. Но тут же капризно обратился к господину заводскому сторожу: — Молоко принес?

— Принес. Опять козье. — И Яромир, заметив недовольное выражение обезьянего лица, задал давно интересовавший его вопрос, до которого за все время его пребывания в должности дело отчего-то так и не дошло: — На кой тебе сдался этот «пармалат»? Гадость порошковая и больше ничего.

— Нравится, — коротко бросил ему Хануман и состроил невообразимую гримасу, это уже в адрес Ермолаева-Белецкого.

— Что нравится? — с некоторой долей насмешки попросил уточнения Яромир.

— Название нравится. — Хануман, подпрыгнув на перине, сделал двойное сальто в воздухе. — Кто суть свою словесностью питает, тот страсть мою изрядно понимает. — И заговорщицки подмигнул почтмейстеру.

Митенька на удивление нисколько не обиделся, напротив, вежливо ответил:

— Да, понимаю. И думаю, мы с вами найдем общий язык.

Не откладывая дела в долгий ящик, Яромир приступил к показу своих бывших владений, попутно и ненавязчиво давая Ермолаеву-Белецкому нужные инструкции:

— Подметать бы хорошо — ладно, дважды в неделю. Охламоны мои, знай только мусорят, а за собой убрать ни-ни! Тигру кормить не надо, то Хануманова забота. Да и Царю доставляйте исключительно молоко, или лакомства какие, последнее — по состоянию душевного приятельства. Я понимаю, Дмитрий Федорович, у вас своя работа. Но хотя бы через день, хотя бы на часок. И еще…

К этому моменту все четверо вышли на двор. Впереди почтмейстер с суетящимся подле Яромиром, позади Хануман, а уж за ним урчащий тигр, которого непоседливый Царь Обезьян ни на минуту не переставал дразнить зеленым зайцем на веревке. Однако полосатику это вроде было приятно.

— Так вот, Дмитрий Федорович. Не могли бы вы изредка заходить в помещение цеха? Не бойтесь, сейчас там все мертво. Но немного времени постоять внутри не помешает.

— Для какой цели, позвольте осведомиться? — хмуро вопросил Ермолаев-Белецкий.

— Не знаю, — честно признался ему Яромир. — Но есть у меня подозрение, основанное на голой и не объяснимой разумно интуиции. Что именно ваше присутствие может замедлить наступление хаоса и пресловутый ноль станет пожирать город не так быстро. А любой выигрыш во времени для нас бесценен.

— О-о! — протянул недобро Митенька. И добавил нечто, не совсем понятное господину сторожу: — Вы хотите, чтобы я подобно Иисусу Навину сказал: «Стой солнце над Иерихоном, а луна над долиной Аиаланской!» Что же, согласен. Если уж отважился на замещение, на это и подавно.

— Тогда примите! — Яромир проворно полез за пазуху, извлек оттуда «лукавую грамоту», все еще прикрепленную к гарусной перевязи. — Может, сгодится на что. Она почти нежива. Но какой-то звук пока дает. Хотя и не в силах вернуть порядок.

— Да. Scapa dissoluta, — вздохнул Ермолаев-Белецкий. — Это латинское выражение. В переводе означает «развязанная метла». Когда целостность чего-то нарушена и единое распадается на отдельные части.

Яромир промолчал. Для него теперь наступал с решительной, роковой неотвратимостью самый тяжкий час. Час его прощания. Временного или вечного, было неизвестно, но, по крайней мере, Ханумана он должен обнять со всей сердечной болью, так, как если никогда уже не вернется.

— Друг… друг… — только и смог он произнести, разводя обе руки широко в стороны, из глаз его хотели было хлынуть потоки слез, но мощная трагическая сила не пустила их изнутри. Ни к чему сейчас бабий плач. Это правда. — Друг…

Хануман, как ручная цирковая обезьянка, повис, обвив лапками его шею. Царь Обезьян словно бы уменьшился в размерах, а может, печаль его тоже была неподдельна и оттого заставила съежиться душу и тело. Полосатая тигра внизу жалобно терлась о ноги господина сторожа, который с этого мгновения уже не являлся таковым.

— Друг… — Спазм перехватил горло, но Яромир сумел выдавить слова: — Как же мало мы говорили. Я так почти ничего и не узнал ни о тебе, ни о твоей удивительной стране, но я мечтал. Однажды мы вместе побываем в граде Девяти Рек. Я — как твой гость, а ты — как мой добрый хозяин. Мы поменяемся местами. И никто не посмеет нас тронуть на нашем пути или остановить… Видно, не судьба.

Хануман отпустил его шею, отступил торжественно на шаг.

— Клянусь, коль сможешь свет вернуть, мы вместе совершим тот путь. А ныне в дар мечте твоей прочту стихи страны морей. Где вырос я и рожден был, чей аромат не позабыл. — Хануман принял позу, полную достоинства, одернул короткую леопардовую юбчонку и громко объявил: — Об острове Аолайго — предок У Чэн-Энь, шестнадцатый век:

Внизу кипучий бег потоков горных,

В пещерах дивных — вечный плеск воды.

Здесь скачут стаи обезьян проворных,

Сжимая в лапах спелые плоды.

А в сумерках выходит тигр рычащий,

Внушая ужас задремавшей чаще.

— Великолепно, — будто эхо его последних слов, отозвался Яромир. — Друг… так все и будет…

Они уже покидали прочь заводской двор, Яромир и Ермолаев-Белецкий вот-вот должны были ступить обратно под гранитную, впитавшую масляный лунный свет арку, когда Царь Обезьян тихо молвил им вслед:

— Амитофо! — и дунул на раскрытую ладонь.

Инженер обернулся к нему на прощание в последний раз.

На площади было людно. Несмотря на сильно раннее утро. Водитель Николай разогревал машину, проверял настройку зеркал, то и дело прикладывался ухом к капоту, слушая двигатель. Будто авиамеханик, готовивший трансконтинентальный лайнер к заоблачному полету.

С обеими сестрами Калабашко инженер еще прежде простился у калитки, запретив себя провожать. Нюшка прорыдала всю ночь, не дав любимому сомкнуть усталых глаз, то бурно проявляя сквозь слезы свою страсть, то предаваясь старорусскому отчаянию «на кого ж ты нас покидаешь?». Яромир верил ее слезам. А почему бы и нет? Распутное тело это одно, а жаждущее чистой любви сердце совершенно другое. Он наобещал Нюше непременно вернуться, и даже привезти в подарок настоящую накидку из меха норки. Он мог бы заодно пообещать золотые горы, все равно ничто не имело теперь значения. Впрочем, Нюша поняла правильно, и от этого рыдала еще горше. Бабка Матрена, та не плакала, но, провожая его на рассвете, остановилась скорбно у калитки, трижды перекрестила инженера и словно в успокоение сообщила, что непременно завтра же откроет «Эрмитаж». Напоследок неловко засунула ему в карман небольшую пачку заветного целительного чая.

У декоративного плетня стоял грустный Эдмунд Натанович, все в том же несезонном пальтишке, в руках у него был небольшой прозрачный пакет. Он, казалось, ждал, что Яромир заметит его и первый подойдет. Так и произошло.

— Прощайте, Эдмунд Натанович, хороший мой. А может, до свидания. Как выйдет. — Яромир протянул ему для пожатия руку.

— До свидания, — вздохнул Большой Крыс. Потом, несколько засмущавшись, передал инженеру пакет. — Вот возьмите. Сам сделал, специально для вас.

Яромир поблагодарил, заглянул внутрь, чтобы рассмотреть содержимое. Одно из архитектурных самодельных страшилищ, собранное из щепок и кусочков цветного картона, памятное изображение домика бабки Матрены, даже с верандой и флюгером. — Он бережно свернул пакет, понимая, что именно сейчас получил один из самых ценных подарков в своей недолгой и нелепой жизни.

Здесь были многие, знакомые близко и не слишком. Нетерпеливо переминался с ноги на ногу Гаврилюк, будто бы стыдился глядеть прямо на Яромира и оттого то и дело дергал дружка своего Евграфа Павловича ненужными вопросами. Авдотья и «гуслицкий разбойник» Василий подошли одними из первых, но в толпе оказались позади, как если бы отбывали обязательную повинность. Лука Раблезианович, тот копошился у водительской кабины, укладывал под сиденье аккуратно обернутые сухим сеном водочные бутылки. В дорогу. Ему помогал Фима Степанчиков, рассовывал по углам бумажные свертки с бутербродами и пирогами.

Яромир принимал прощальные напутствия, кого-то благодарил, кого-то просил не оставить вниманием Нюшку и бабку Матрену, долго целовался с дворником Мефодием Платоновичем, который грозно обещал смотреть в оба и не пущать. Из-за угла почты, будто бы в ответ на его уверения, выглядывали воровато наглые, жадные физиономии «приблудных» Гервасия и народника Емельяна.

Сегодня инженер был при полном параде. В роскошном выходном костюме, в лучших ботинках «в дырочку», хотя и мерз на снегу, но ничего, потерпит. В городе ему необходим будет солидный вид. Внутренний карман пиджака тяжко тянул его книзу — еще бы, целая пачка купюр, по пять тысяч рублей, накопления за недолгую сторожевую службу. Да и не на что было тратиться особенно в городе Дорог. Зато в пути, дальнем и непредсказуемом, пригодится.

Когда уже садился в машину, устраиваясь поудобнее на скользком сиденье, к нему подбежал запыхавшийся портной Мурза Хамраев.

— На, багатур, возьми! Всю ночь шил! — протянул на вытянутой руке роскошнейшее кашемировое пальто нежного сиреневого цвета. — Бесплатно!

— Да ты что, Мурза! В обычном мире уж лето! — отнекивался в неловкости Яромир. — До окраины доехать и куртки хватит!

— Возьми! Сейчас лето, а назавтра еще неизвестно, — пророчески предупредил его Басурманин. — Иначе мне обида выйдет!

— Спасибо тебе на добром слове! Вернусь — с меня можжевеловка. Или французский коньяк, на выбор, — расчувствовавшись, обнялся с ним Яромир.

— Ты сначала вернись, — едва слышно ответил ему Басурман.

— Вернусь. Не сомневайся. Буду жив — вернусь, — пообещал Яромир и собирался уже захлопнуть за собой дверь кабины, как вдруг вспомнил нечто важное и крикнул в спину удаляющемуся портному Хамраеву:

— Постой, Мурза! Давно хотел спросить, но не решался. Ты кто такой будешь? Самому мне догадаться не вышло.

— Кто буду? История. Ваша история буду! — крикнул ему в ответ Басурманин, сорвал с себя медвежью шапку, явив народу бритую наголо сверкающую макушку, помахал головным убором на прощание.

— Ну да. История. Та самая, которая. Ни слова, ни полслова не соврет. Как в песне, — отчетливо произнес вслед ему Яромир. После чего окончательно захлопнул дверь кабины: — Поехали, Николай. Пора.

Молоковоз стронулся с места. Очень скоро прямая, как честь пионера, дорога донесла их до городской окраины, и затем дальше, дальше! К месту, где у обочины, кокетливо покосившись набок, приткнулась пивная «Любушка». На пороге ее, приосанившись, стоял собственной персоной Костик-Корчмарь, было видно: демонический бармен, уже осведомленный, нарочно вышел проводить. Когда фыркающая дешевым дизелем машина поравнялась с его стройной, линейной фигурой, Костик замахал приветственно-прощально вафельным, ослепительно белым полотенцем. И в этот момент Яромира будто дернул нечистый. А может, наоборот, шаловливый гений-хранитель. Инженер порывисто вытянул в приоткрытое окно руку, отогнул средний палец строго вверх от плотно сжатого кулака, и оторопело-изумленному взору Корчмаря был явлен неописуемо непристойный в данных обстоятельствах жест. Как говорится, без комментариев. Белое полотенце в порыве ветра улетело прочь, а бармен-купидон застыл на крылечке своего заведения с настежь открытым ртом.

Яромир залился радостным, театрально-нарочитым хохотом, напротив, водитель Николай испуганно вжался всей широкой грудью в руль, стараясь как можно быстрее проскочить теперь навсегда злопамятное место.

Инженер и сам не осознал до конца, что именно он наделал и кому показал похабную острастку, но сей момент ему было наплевать. В голове его крутилась лишь единственная озорная фраза: «И пусть! И пусть!» Он не испытывал страха.

До города Смоленска добрались не без приключений. По дорогам и впрямь шастало немало тревожного народа. Но монтировка и внушительных размеров гаечный ключ не понадобились. Четырежды их тормозили неведомо чьи грабительские патрули под самыми разными знаменами, от красно-коричневых, подобно цвету застоявшейся крови, треугольных флагов, до черных траурных полотнищ с белевшими на них мертвыми головами. И четырежды отпускали, не причинив вреда и не взявши никакой мзды. Водитель Николай, в силу своего разумения, прояснил ситуацию, когда ревущий мотором молоковоз проскочил последний из самозваных заградительных постов:

— Ух, и боязно им от тебя, аж рыла воротят, так сыкаются в глаза посмотреть!

— О чем это ты, Николай? — искренне удивился его словам инженер.

— О том, что впечатление производишь. Будто большой барин какой. Большой и страшный. Мне и самому случается дрожалки подпустить, как ты глянешь. Да после вспоминаю, что человек ты по правде хороший, вот и легчает, — признался ему водитель Николай, разгоняя древнюю свою машину до максимально возможной для сего бедного рыдвана скорости.

— По правде хороший. А по кривде? — усмехнулся как бы про себя Яромир. — Шучу я. Не обращай внимания.

Но, видимо, Николай сказал о нем, как то и было отныне на самом деле. Не с забитым инженеришкой, некогда бредшим по сырой и грязной дороге, теперь пришлось бы иметь дело любому случайному обидчику. А с персоной, опасной до чрезвычайности. Как раз оттого, что сегодняшнему Яромиру даже ураганно бушующее море вышло бы по колено. И не в костюме и богатстве нового его облика заключалась сущность произошедшей перемены. Но только — не дай бог что, и он пустил бы в ход гаечный ключ не задумываясь, словно бы исчезли в нем разом и навсегда любые предохранительные тормоза. Он не боялся теперь и черта, да чего там! Он не убоялся и Смерти. Так что же говорить о человеках? Самые лютые из них чувствовали это и отступали перед ним, как перед неведомой карающей силой. Да, именно он выпустил демонов разрушения на волю, но в то же время он не заставлял людей выбирать путь демонов.

На привокзальной площади бушевала толпа. Яромир, увлекая за собой водителя Николая, хотел равнодушно пройти мимо, к окошечкам железнодорожных касс, но тут взгляд его зацепился за тщедушного человечка, которого бурлящая людская река с истерическими воплями несла к ближайшему фонарному столбу. В городе, попутно обозревая окрестности, Яромир уж успел наглядеться всяческих «революционных» ужасов. И повешенные, не только на столбах, но и на детских качелях в песочницах, за этот краткий период путешествия стали ему не в диковинку. Все же в человечке, жалко семенившем с петлей на шее под градом сыпавшихся на его истерзанное тело ударов и вещественных оскорблений, привиделось Яромиру нечто знакомое. Ба, да это же Доктор! Вот так встреча.

— За что его? — грозным, не терпящим возражений тоном остановил он первого попавшегося из буйной толпы.

— Речи толкал мятежные, — со смачным удовольствием, предвкушая грядущую казнь, ответствовал ему небритый, воняющий скипидаром мужичонка, плотоядно потер руки. Соловые его глазенки с подозрением забегали по франтоватой фигуре инженера. И тут же опустились долу, едва наткнулись на не предвещавший ничего хорошего режущий взгляд.

— А если тебя после него, на закуску? — холодно стеганул его вопросом инженер.

— Меня-то за что? — перепугался вдруг мужичонка, перестал егозить и побледнел смертельно. — Я речей не говорил.

— Вот за то, что не говорил! Сейчас же и велю. Столбов, их много. — Яромир с угрозой наступал на небритого. Водитель Николай за его спиной одобрительно закивал.

— Я что? Я ничего! Я как все, — заюлил мужичонка, одновременно не решаясь убежать и остаться подле «страшного барина».

— А раз ничего, тогда за мной! Не рассуждать! — цыкнул на него Яромир и самоубийственно устремился толпе наперерез.

Мужичонка ужом закрутился перед ним, угодливо распихивал плотную людскую массу, глашатаем-скороходом покрикивал:

— Расступись, начальство идет! Не видишь, что ли? Расступись, кому говорю? Выкресты окаянные!

Перед Яромиром и впрямь образовалась пустота. И тишина вокруг. Ни о чем раздумывать он не собирался, действовал исключительно по наитию, но и того оказалось довольно.

— Преступника немедленно передать в комиссию! — Самые бредовые слова и были теперь самыми верными. — Вот ему! — Инженер небрежным, высокомерным кивком указал на шествующего исправно позади Николая. — Пролетарская необходимость! Кто против — расстреливаем через одного!

Против никого не нашлось. Скрытая от посторонних глаз монтировка слишком красноречиво оттопыривала полы порыжевшего от ветхости пиджака водителя Николая. Над разгоряченными головами затухающим порывом пронеслось: «Верно! Так и надо! Им видней!» Яромир тем временем ухватил спасенного Доктора за висельную веревку и, как худого козла, потащил за собой под общий одобрительный гогот.

Бедный отставной сторож имел весьма жалкий вид. Разодранная, окровавленная рубаха, штаны, сплошь в уличной пыли и лишенные поддерживающего их пояса, оттого болтавшиеся на Докторе, будто на огородном пугале, голова в проплешинах от выдранных клочьев волос, разбитые и распухшие губы, заплывавший густой синью глаз, тоскливое удушливое сипенье, вырывавшееся из хилой груди.

— Допрыгались, уважаемый? — Яромир не выдержал, дернул несчастного вперед к себе за веревку, отчего Доктор зашатался, едва устояв на ногах. Инженер тут же устыдился собственной мстительной низости. — За что вас?

— Ссудная касса, — всхлипнул носом бывший пенсионер. — Вовсе не большие проценты. Разграбили, сволочи! Я им — об идеях частной собственности! А они мне — сами видите! Я, можно сказать, жертва произвола. — Доктор совсем раскис, еще немного — и начал бы испускать сопли.

— Дурак вы конкретный, а не жертва! — оборвал его признания Яромир. — Что же мне с вами дальше делать?.. А вот что! Возьму-ка я вас с собой!

— Куда это? — опасливо заныл Доктор, памятуя о веревке, все еще пребывавшей на его скоморошьей шее.

— Неважно. Если хотите жить — пойдете со мной! Полное содержание в дороге я вам обещаю. Как и грядущее отпущение грехов. Ну, решайте… иначе, на все четыре стороны и впредь, как знаете. Скорее всего, до следующего столба. С вашим-то языком, — предупредил испуганного процентщика Яромир.

— Да-да, конечно. Однако я в таком непрезентабельном положении, изволите видеть… — Доктор с некоторой растерянностью оглядел себя, осторожно коснулся и суровой веревки на своей шее.

— Действительно. — Яромир достал перочинный нож, перерезал постыдное вервие. — Николай, будь другом, продай мне свой пиджак. Мурза тебе новый сошьет, лучше прежнего.

Водитель Николай, недобро глядя на тщедушную особу Доктора, стащил с себя просимое:

— Отчего ж продать? Так бери. Единственно обидно, что для этой тли колорадской. Едва удержался, чтоб не плюнуть ему в харю.

В здание вокзала Доктор вступил уже свободным человеком. Держался вплотную к Яромиру, боясь покинуть пространство, на которое падала тень его спасителя. Николай, на манер телохранителя, чинно вышагивал позади. Ничем не прикрытая теперь монтировка многозначительно предупреждала окружающих о неуместности опрометчивых поступков.

Яромир, не задерживаясь возле змееподобных, гигантских очередей к обычным кассам, направился прямиком к окошку администратора. Здесь тоже колыхалась непролазная людская гуща, однако перед инженером отхлынула волнами, словно Красное море перед пророком Моисеем.

— От какой организации будете? — спросила его миловидная, полная лицом администраторша, голос ее непроизвольно дрогнул сомнением — бедняжке сразу не удалось распознать серьезность заглянувшего в ее окошко пассажира.

И то, даму можно было понять. Прямо перед ней, ясно видимый сквозь промытое разводами стекло, стоял господин. Страсть как роскошно одетый, да еще вдобавок умопомрачительное сиреневое пальто, небрежно перекинутое через изящно согнутую в локте руку. За ним возвышалась грозная фигура явного пролетария, вооруженного хоть и не булыжником, но предметом не менее смертоносным. Подле господина суетился интеллигентного вида босяк, заботливо опекавший солидный кожаный чемодан, видимо, багаж своего шикарного хозяина. Застывшие в боязливой растерянности прочие очередники безропотно взирали на очевидное барское хамство.

— Организация «Конец света», — степенно озвучил название Яромир.

— А-а, вы анархисты, — отозвалась с некоторым облегчением упитанная административная дама.

— Мы контранархисты, — с угрозой в голосе осадил ее инженер.

Из-за его спины подал зловещую реплику и водитель Николай:

— Да. Мы в контрах с анархистами. Выходи, проверишь!

Дама за окошком сконфуженно заерзала на служебном стуле:

— Пожалуйста, пожалуйста. В каком направлении отбываете? — Ей, казалось, весьма не терпелось спихнуть опасных пришельцев в какую угодно часть земли, лишь бы подальше от родимого города.

— В Армавир, — коротко сказал инженер в переговорное устройство.

— С одной пересадочкой, в Курске, на проходящий скорый. Сейчас я вам выпишу спальный вагон, отправление через сорок минут.

— Хорошо. — Яромир пренебрежительно бросил в выдвинувшийся кассовый лоток несколько пятитысячных купюр. — Два билета. Сдачу оставьте себе.

Потом он поворотился к водителю Николаю:

— Ну, с богом!

Около полуночи задребезжал входной звонок. Хозяин крошечной квартирки, благообразный худой старик, кряхтя от усилий, поднялся с дивана, нетвердой поступью направился в коридор открывать. Близкий этот путь занял у него довольно времени — застарелый радикулит давал о себе знать. Незваный гость или гости во множественном числе уже настойчиво колотили в хлипкую, некрашеную фанерную дверь.

— Сейчас, сейчас, — нисколько не раздражаясь на бестактное нетерпение, успокоил визитеров старик.

В темном, ничем не освещенном проеме возникли три высоких, стройных силуэта:

— Вы будете гражданин Канцуров Игорь Иванович?

— Вне сомнения, это я, — миролюбиво ответил старик и улыбнулся, хотя его доброжелательное сморщенное лицо совершенно не было видно в темноте.

— Собирайтесь. Именем Казачьего Княжества Кубанского! Вы арестованы! — отчеканил звонкий молодой голос.

КОНЕЦ ПРЕДПОЛАГАЕМОЙ ПЕРВОЙ ЧАСТИ

Список главных универсалий прилагается (на момент нынешнего состояния):

Волгодонский Ахмет Меркулович — государство и его право;

Лубянков Эдмунд Натанович — закон и самостийный порядок;

Лубянкова Белла Георгиевна — война, как она есть;

Клещеев Константин Константинович — смерть-матушка (в мужском роде);

Гаврилюк Анастас Владимирович — время, которое никого не ждет;

Двудомный Морфей Ипатьевич — церковь без опиума, но для народа;

Калабашко Матрена Карповна — политика мимо силы;

Калабашко Анна Карповна — коррупция проституции и проституция коррупции;

Царьградский Лука Раблезианович — партийное рулевое неустройство;

Чуркина Авдотья Ивановна — народ;

Чуркин Василий Петрович — и его, то есть народа: воля;

Чуркина Майя Васильевна — заповедная мечта народа о воле;

Хамраев Мурза Батыевич — историческая правда вне реальной необходимости;

Светьмовский Мефодий Платонович — науки, искусства, ремесла и бахусово радение;

Светьмовский Кирилл Максимович — все выше перечисленное, в неустойчивом культурном формировании общества: будущее.

Content

Алла Дымовская
Наледь

I

II

III