Фортуне де Буагобей

Дело Мотапана

I

Есть дома, похожие на пчелиный улей. Трудолюбивый рой жужжит там день и ночь. В подвале куют железо и месят тесто, на первом этаже кроят, на втором — сметывают, на третьем — полируют, в мансардах шьют. А сколько вещей и сколько людей в домах, окружающих богатые кварталы! Они еще новые, у них нет истории, кроме истории подрядчика, который выстроил их, составив себе состояние, — всем известной истории бедняка в деревянных башмаках, ставшего миллионером. Ни один из их жильцов не стал ни министром, ни академиком. Там не готовили заговоров и не писали гениальных произведений. А между тем за их величественными фасадами любят и ненавидят, копят деньги и разоряются точно так же, как и в других местах. Там иногда разыгрываются сердечные драмы мрачнее мелодрам доброго старого театра «Амбигю-Комик» — драмы, не всегда оканчивающиеся так же, как в театре, где преступление обычно наказывается, а добродетель вознаграждается.

Об этом в один ноябрьский вечер размышляли два изящно одетых молодых человека, шагавших бок о бок по бульвару Гаусман. Было уже за полночь, погода стояла прекрасная, они вышли из оперы и прогуливались пешком, дымя сигарами и рассуждая о войне и о любви, как Коконнас и Ла Моль в «Королеве Марго».

Они и вправду походили на этих героев Александра Дюма. Один был высок, крепок, гордо держал голову с закрученными кверху усами — настоящий Коконнас. Другой — среднего роста, гибкий, худощавый, изящный и белокурый — мог бы, как Ла Моль, понравиться Маргарите Наваррской.

— Вот мы и пришли, — сказал высокий брюнет, указывая тростью на монументальные ворота. — Я проводил тебя до дома, а теперь тебе следовало бы проводить меня до клуба.

— Ну уж нет! — воскликнул его приятель. — Мы сегодня и так много болтали и философствовали, ты достаточно рассказал о своих морских кампаниях и парижских победах. К тому же мне хочется спать.

— И зачем ты так торопишься к себе на четвертый этаж?

— Куртомер, друг мой, ты мне надоел.

— Стало быть, ты запрещаешь мне заглядывать в твою частную жизнь? Ладно, сменим тему. О чем я сейчас говорил? А! Я не отказался бы посмотреть на то, что происходит в парижских домах… в твоем, например. Ты должен это знать. Расскажи!

— Что именно?

— Ну, расскажи мне о жильцах этого дома.

— Я не справочное бюро!

— Тебе присущи ум и наблюдательность. Я уверен, что ты сможешь изобразить каждого из обитателей дома номер триста девятнадцать. Кстати, о консьержах… опиши твоего!

— Легко: он старый, безобразный и надутый. Читает радикальные журналы, и я подозреваю, что у него высокое положение во франкмасонском ордене. У него есть дочь, которая играет на фортепьяно и собирается выступать. Его зовут Сирил Маршфруа.

— Значит, он настоящий консьерж. У тебя с ним, должно быть, плохие отношения?

— У меня с ним вообще нет отношений. Я никогда с ним не заговариваю, и он мне не кланяется.

— Прекрасно! Понятно, что он тебя терпеть не может. А теперь, друг мой, поднимемся на первый этаж. Если я не ошибаюсь, на каждом этаже по одной квартире. Ты покажешь мне свой дом снизу доверху.

— Знаешь, Жак, нужно иметь большое терпение, чтобы не бросить тебя в подвал.

— Но это будет интересная экскурсия! Итак, на первом этаже…

— На первом живет сам хозяин — знаменитый Мотапан, владелец двенадцати миллионов, которые он заработал в дальних странах продажей неизвестно чего… Злые языки говорят, что негров.

— Я его видел на Елисейских Полях, он ехал в коляске, которую купил по случаю в таттерсале[1] вместе с лошадьми. Он похож на пирата. Этот миллионер женат?

— Нет. Он живет один со своим камердинером, каким-то темнолицым болваном, которого, должно быть, привез из Индии, и со своей кассой — как уверяют, полной золота и драгоценных камней. Впрочем, прошел всего месяц, с тех пор как он здесь обосновался. До пятнадцатого октября он занимал квартиру на втором этаже, а Кальпренед, который теперь поселился на втором, жил на первом. Право, не знаю, почему так случилось. Возможно, квартира на первом оказалась Кальпренеду не по карману.

— А между тем он был богат, а может, богат и до сих пор, хотя и стал жить скромнее. В клубе я слышал, что его сын Жюльен промотал много денег. Молодой человек — большой кутила, и если его отцу придется постоянно платить по его долгам, сестра Жюльена, пожалуй, останется без приданого. Правда, она очаровательна, и мне кажется, в женихах у нее недостатка не будет. Одного по крайней мере я знаю…

— Жак! Прошу тебя, не бросай камни в мой огород.

— Ты признался! Раз так, я умолкаю. Если жильцы второго этажа так тебе дороги, можешь перейти к третьему.

— На третьем ничего интересного — семья буржуа в полном смысле этого слова. Бульруа — негоциант, сделавший состояние на москательных товарах[2] и оставивший дела. Он придерживается крайне левых взглядов, его наследник тоже перешел в эту партию, а мадам Бульруа осталась левоцентристкой. Мадемуазель Бульруа охотно присоединилась бы к дворянству, если бы какой-нибудь дворянин приятной наружности предложил ей руку. Они богачи, а Эрминия — их единственная дочь, так что подумай.

— Благодарю, я еще к этому не готов. Возможно, лет через десять. Я ушел в отставку как раз для того, чтобы пожить холостяком, так что жизнь для меня только начинается!

— А для меня, напротив, кончается, — грустно сказал Альбер.

— Это заметно. Ты годишься только для семейной жизни, и я советую тебе начать ее как можно скорее.

— Ты рехнулся! Не об этом речь.

— А, тем лучше! Пойди, мой милый, и утешься, глядя на окна своей красавицы.

— Иди к черту! — воскликнул Дутрлез, вырываясь из дружеских объятий приятеля.

— К черту? Я и направляюсь прямо к нему, потому что иду играть. Увидимся завтра за завтраком?

— Не знаю. Прощай!

— Кстати, — воскликнул неугомонный Куртомер, — это правда, что мадемуазель Кальпренед зовут Арлетт?

Но раздраженный Альбер Дутрлез захлопнул дверь перед носом своего приятеля. В доме было темно, и это его сильно удивило. Обычно консьерж оставлял в передней зажженный ночник и свечу в подсвечнике для каждого жильца. Сегодня он этого не сделал, и Альбер, чтобы не тревожить консьержа лишний раз, решил подняться к себе, не зажигая огня.

Ухватившись за перила, он побрел наверх. Молодой человек уже забыл о выходках Жака Куртомера и думал лишь о некоей особе, о которой его приятель упомянул при расставании. Если бы он не был так погружен в приятную мечтательность, то услышал бы, как впереди скрипят ступени под чьими-то тяжелыми шагами. Впрочем, даже если бы он услышал этот скрип, то не испугался бы, так как дом был вполне безопасным местом, да и не один Дутрлез имел обыкновение поздно возвращаться домой.

Итак, Альбер благополучно добрался до площадки первого этажа, но вдруг наткнулся на живое препятствие, и в ту же минуту кто-то железной хваткой сжал его руку, так что он вскрикнул от боли. Дутрлез не отличался трусостью, но был человеком нервным, а нервных людей пугает темнота. «Полночное мужество — самое редкое, — говорил Наполеон, знавший в этом толк. — Днем вы можете смело пойти на приступ редута, а ночью убежать при первой же опасности».

Удивленный Дутрлез не потерял голову от страха, но несколько секунд не мог прийти в себя. Он прижался к перилам, а незнакомец не выпускал его руку.

— Кто вы? Что вам нужно? — поспешно проговорил молодой человек.

Ему не ответили. Тогда он толкнул нападавшего, и тот выпустил его руку. Он попытался схватить незнакомца, но наткнулся на его кулак и смог лишь ухватиться за вещь, зажатую в этом кулаке. Это, по-видимому, была цепочка. Он потянул за нее так сильно, что один ее фрагмент остался у него в руке, но тут к нему вернулось благоразумие, и он решил не продолжать эту нелепую борьбу. А его противник не произнес ни слова: по всей вероятности, он испугался гораздо больше, чем Альбер.

Все эти мысли за одну секунду промелькнули в голове Дутрлеза. Он в три прыжка преодолел двенадцать ступенек, на площадке второго этажа на минуту остановился и услышал, как незнакомец начал медленно подниматься по лестнице.

«Бьюсь об заклад, это слуга Бульруа возвращается из кабака. Нет у них порядка в доме!» — сказал себе Альбер.

Он услышал, как повернули ключ в замке, как открылась и тихо затворилась дверь.

— Теперь я понял! — прошептал он. — Это Жюльен де ля Кальпренед вернулся пьяный. Я хорошо сделал, что не закричал! Консьерж Маршфруа не упустил бы такого удобного случая для скандала. Напрасно Жюльен ведет подобную жизнь. Когда увижусь с ним, отчитаю его… И его сестра будет мне благодарна за то, что я о нем забочусь… Где она была сегодня? Ах, если бы Арлетт думала обо мне столько же, сколько я о ней думаю! Я лишился сна и скоро лишусь рассудка. Куртомер прав: я влюблен, и это всем заметно.

С этими словами Альбер Дутрлез дошел до четвертого этажа, где занимал большую квартиру. Прислуга проживала вместе с ним. Он снял это жилье случайно, и здесь его удерживало соседство, ради которого он перенес бы любые неудобства.

В этом доме жил Кальпренед, и у него была дочь. Прежде он имел немалое состояние, но теперь, по слухам, богатство его уменьшилось, тогда как Дутрлез получил тридцать тысяч франков годового дохода, обеспеченного прекрасными землями. Фамилия его, правда, писалась без частицы «де», но он был не из тех, кто добавляет себе благородства орфографическим подлогом. Вместо происхождения у него было воспитание, а что еще важнее — душа дворянина. И к тому же, если бы он женился, ему не было бы надобности переезжать, потому что его квартира подходила для большой семьи.

Дом был возведен по плану хозяина, который стремился не столько извлекать из постояльцев выгоду, сколько жить по своему вкусу. Миллионер Мотапан построил нечто вроде замка с двумя флигелями, выходившего одной стороной на улицу, а другой — во двор. В доме было четыре этажа, один этаж хозяин оставил за собой. Расположение комнат везде было одинаково: сразу же за входной дверью — приемная, справа и слева — спальни.

Дутрлез занимал лишь одну комнату, в других он разместил библиотеку и коллекцию предметов искусства — картин и японских безделушек. Окна его спальни располагались как раз напротив окон квартиры графа де ля Кальпренеда. Камердинера Дутрлез поселил во флигеле и не требовал, чтобы тот дожидался его после полуночи.

В этот вечер он меньше чем когда-либо был расположен звать слугу, потому что хотел понаблюдать за квартирой графа. Он решил удостовериться, действительно ли встретил на лестнице Жюльена де ля Кальпренеда. Для этого ему стоило лишь встать у окна и запастись терпением.

Расположение комнат в квартире Кальпренедов было ему знакомо. Комнаты в левом флигеле шли анфиладой; первую занимал Жюльен, она была отделена кабинетом от комнаты его отца. Потом шли две большие уборные и, наконец, спальня Арлетт. Он ожидал увидеть свет только в комнате Жюльена — граф и его дочь обыкновенно ложились рано, — и очень удивился, что в квартире Кальпренедов темно.

— Странно, — прошептал Альбер, — не прошло и трех минут, как тот человек отпер дверь. Если это был негодяй Жюльен, он вряд ли уже лег в постель. Или он так пьян, что упал на пол, или, может быть, ищет свечу?..

Альбер смотрел во все глаза. Была прекрасная ночь, взошла луна, и ее свет освещал окна, за которыми наблюдал молодой человек. Скоро Дутрлез привык к их прозрачной темноте, и ему показалось, что за стеклами медленно прошла какая-то тень.

— Я угадал, — прошептал он, — он не может заснуть и бродит по комнатам. Однако это, кажется, не он… Жюльен пониже ростом… Впрочем, издали трудно судить. А! Он исчез… Решил лечь. Мне остается сделать то же самое.

Он хотел оставить свой пост, но передумал и тихо продолжал:

— Нет… он вошел в кабинет… Подошел к окну… Наклонился… будто встал на колени… Решительно ничего не понимаю… Опять исчез… Ну, довольно! Не стану же я целую ночь наблюдать за ним. Завтра попрошу у него объяснения этим ночным проделкам.

И Дутрлез пошел в свою спальню, которая была последней в левом флигеле, тогда как спальня Арлетт де ля Кальпренед была последней в правом — их окна находились как раз друг напротив друга.

Альбер мог быть уверен, что, вернувшись, всегда найдет яркий огонь в камине и лампу, зажженные камердинером. В этот вечер он с радостью увидел пылающий камин, сигары на подносе и раскрытую книгу.

— К черту Жюльена и его тень! — воскликнул он. — Ничто не может сравниться с чашкой русского чая и сигарой… Но эта история на лестнице принесла мне добычу, которую я уже четверть часа держу в руке.

Он разжал ладонь и подошел к лампе.

— О! Я отнял у него чудную вещицу… Опал в великолепной оправе, осыпанной мелкими бриллиантами. А я еще думал, не вор ли это! На самом деле вор — я!

Это действительно оказался великолепный опал. Бриллианты были невелики, но сверкали, как искры, на золотой оправе очень тонкой работы. Очевидно, это была часть ожерелья или браслета, и, когда он схватил незнакомца за руку, два кольца, соединявшие камни, порвались.

— Невероятно! — воскликнул Альбер, рассматривая вещь, которую в темноте принял за часть цепочки. — Зачем Жюльен таскал ее с собой в первом часу ночи? И откуда он взял эти камни? Сам он их не носит, и я никогда не видел их на его сестре. Они могли принадлежать его матери. Хорошо! Но что он хотел с ними сделать?

Альбер предался размышлениям. Он вертел в руках опал, и чем дольше на него смотрел, тем больше омрачалось его лицо.

— Есть одно объяснение, — прошептал он. — Этот юноша играет, а отец, вероятно, дает ему мало денег. Он проиграл и, конечно, не смог заплатить. Для такого ветрогона все способы хороши, и он взял ожерелье, чтобы заложить. Гм! Некрасивый поступок. Еще не поздно остановить Жюльена. Завтра утром я разбужу его, обо всем расспрошу и предложу денег. Полагаю, он не откажет мне в удовольствии оказать ему услугу. Однако почем знать? Он ведь горд… Но я все-таки попытаюсь. Я знаю, что надо сделать. Сначала я извинюсь за то, что грубо обошелся с ним на лестнице. Кстати, почему он поддался, когда я схватил его за руку, почему не защищался? Наверно, хотел во что бы то ни стало избежать шума. Отчего же он не положил ожерелье в карман? Еще одна тайна. Но завтра все разъяснится.

С этими словами Дутрлез спрятал опал в ящик и встал. Он сделал несколько шагов, но, побуждаемый любопытством, вновь прислонился лбом к оконному стеклу. Окна в спальне и библиотеке, где он видел тень Жюльена, по-прежнему были темными. Альбер не стал более придумывать объяснения странным поступкам своего соседа — он предпочитал мечтать о своей любви.

Наступил тот блаженный час, когда всходила его звезда. Он ждал, когда загорится свет в спальне Арлетт де ля Кальпренед, и стоял у окна до тех пор, пока он не гас. Не бывало шпионства целомудреннее: плотные шторы защищали гнездышко молодой девушки от нескромных взглядов. Первый раз в жизни он любил женщину, достойную любви, и лелеял это новое для себя чувство почти так же, как ухаживал бы за редким растением, случись тому неожиданно расцвести в жардиньерке[3] его курительной комнаты. Альбер не был ни простодушен, ни безрассуден, но вот уже шесть месяцев он был влюблен так, что посчитал бы за счастье бросить все и постичь великое таинство брака.

Это чудо совершила Арлетт де ля Кальпренед. Ее большие кроткие голубые глаза наставили на истинный путь кутилу, изо всех сил цеплявшегося за терновник парижской жизни.

Однажды они встретились в доме, где Альбер, почти совсем оставивший приличное общество, бывал только дважды в год. Потом они продолжали видеться, поскольку жили по соседству, и молодой человек очень старался понравиться Арлетт. Граф принимал его нечасто, но принимал хорошо, и влюбленный внутренне уже готов был сделать решительный шаг, а пока довольствовался невинными свиданиями и издали восхищался предметом своей любви.

В этот вечер ему не повезло: Арлетт де ля Кальпренед не появилась на сцене. Он уже хотел оставить свой наблюдательный пункт, но окно молодой девушки вдруг осветилось, шторы неожиданно поднялись, и Альбер увидел силуэт, от которого забилось его сердце.

— Откуда она так поздно? — прошептал он. — Вот она встает на колени, молится…

Зрение не обмануло Альбера: его возлюбленная молилась, опустившись на колени, как грешница перед судьей. Плечи ее вздрагивали. О чем она плакала? Ее молитва была горячей и короткой. Затем девушка встала и подошла к окну, но тут заметила, что за ней наблюдают, и поспешно удалилась.

Альбер долго не мог заснуть, хотя лег очень поздно, и проснулся довольно рано: влюбленные спят мало. Всю ночь он видел странные сны, в которых ему являлись кроткое личико любимой и расстроенная физиономия ее распутного брата, сам же он выступал в семейной драме в роли спасителя. Ему снилось, что суровый дворянин — супруг Арлетт — запрещает ему вмешиваться в их семейные дела и закрывает перед ним дверь своего дома.

Дневной свет прогнал ночные видения. Прежде чем встать, Альбер постарался хладнокровно обдумать положение, в котором невольно оказался. Он теперь знал, что его любимую девушку что-то мучает. Он видел, как Арлетт плакала и молилась, и надеялся, что она думала о нем, потому как, встав с колен, она взглянула на его окно.

Альбер не сомневался, что верно угадал причину ее горя, и обещал себе вернуть Жюльена на путь добродетели. Альбер очень хотел помочь этому молодому человеку, который был ему симпатичен и с которым он обращался как с товарищем, несмотря на большую разницу в возрасте.

Почему граф закрывал глаза на пороки сына? Как, например, он допустил, чтобы его сын записался в клуб, где принимали такие большие ставки? Дутрлез часто пытался найти причину снисходительности графа, но не смел прямо спросить его об этом. Пока он размышлял, как подступиться к этому щекотливому вопросу, пришел камердинер, чтобы развести огонь в камине, как делал это каждое утро ровно в девять часов. Он принес газеты и письма и молча положил их на ночной столик: ему было запрещено будить хозяина, который любил понежиться в постели.

На этот раз Альбер раскрыл глаза, увидел на серебряном подносе три утренние газеты, которые вовсе не желал читать, два письма, которые не торопился распечатывать, и вновь предался мечтам. Уже миновало то время, когда он получал душистые записочки, один вид которых заставлял его сердце биться чаще. Он знал, что Арлетт де ля Кальпренед никогда не станет ему писать.

Итак, оба письма дожидались своего часа. Адрес на первом был написан хорошо знакомым почерком.

— О чем может мне писать этот безумец Куртомер? — прошептал Альбер, рассматривая конверт. — Мы расстались в полночь, а на рассвете он присылает мне письмо с нарочным — на нем нет почтового штемпеля. Это настораживает! Он чертовски задирист… Не напросился ли он этой ночью на какую-нибудь дуэль? Посмотрим.

Достав листок, он прочел довольно загадочные слова: «Полное поражение, любезный друг! Сражение прекратилось за недостатком боеприпасов, но я не считаю себя окончательно разбитым. Если ты можешь принести новые заряды, заходи ко мне после завтрака, во втором часу. Если не можешь, не будем больше об этом говорить. Целую тебя. Твой верный Жак де Куртомер».

— Свинья! — проворчал Дутрлез. — Он опять проиграл, и, вероятно, порядочную сумму. Я, конечно, не оставлю его в затруднительном положении, но, говоря по совести, он слишком часто прибегает к моей помощи. Я ведь не миллионер! Почему он не обратится к своему брату? Нет, его брат — судья и отец семейства. Он, видишь ли, рассердится… Только я могу ему помочь. Но я непременно возьму с него обещание бросить игру.

Альбер скомкал записку своего беспутного приятеля и распечатал второй конверт.

— Это что за каракули? — прошептал он, пытаясь разобрать почерк. — Только бы не просили денег!

Но тут он увидел подпись.

— Жюльен де ля Кальпренед! — воскликнул он изумленно. — Вот так штука! Он пишет мне впервые в жизни, должно быть, по важному делу…

Вот что там было написано:

«Любезный месье Дутрлез, вы очень меня обяжете, если сегодня в одиннадцать часов утра будете в кофейне „Лира“, в зале справа от входа. Я хочу попросить вас о большой услуге».

— Деньги! Я угадал. И ночью не ошибся: это точно был он. В какую беду он попал, великий боже? Но я ему помогу! Его сестра не будет больше плакать. Нужно немедленно отправляться в кофейню. Конечно, я позавтракаю с ним. Но почему он просто не пришел ко мне?

С этими словами Дутрлез вскочил с постели и начал одеваться. Он позвонил камердинеру, чтобы узнать, кто доставил письмо. Оказалось, что его принес сам Жюльен, причем он был уже одет, хотя обычно вставал не раньше полудня.

В четверть одиннадцатого Альбер вышел из дома, не забыв взять с собой опал. В это утро судьба уготовила ему несколько встреч на лестнице. На площадке третьего этажа он столкнулся с молодым Анатолем Бульруа, который, по всей видимости, возвращался после дурно проведенной ночи: физиономия его была помята, а одежда потрепана. Альбер холодно поклонился кутиле и продолжил свой путь. На втором этаже он встретил Мотапана и был крайне удивлен, увидев, что тот звонит в дверь Кальпренедов. Мотапан был совершенно неотразим, что подчеркивал щеголеватый костюм, который очень ему шел. Жильца с четвертого этажа он удостоил рукопожатием и широкой улыбкой, что означало: «У меня нет времени разговаривать с вами».

Дутрлез прошел мимо, спрашивая себя: «Зачем он в такое время пришел к отцу Жюльена? Граф не принимает по утрам». Он услышал, как дверь отворилась и Мотапан, перекинувшись парой слов с лакеем графа, был тотчас впущен в квартиру.

«Кажется, его ждали, — сказал себе Альбер. — Я думал, у него с графом только официальные отношения, а он явился к нему до полудня! Все это совершенно необъяснимо… если только Жюльену не пришла на ум несчастная мысль занять у него денег».

Сказать по правде, влюбленного Дутрлеза очень обеспокоил этот ранний визит, хотя у него и не было никаких причин интересоваться поступками Мотапана, который относился к нему доброжелательно и жил в полном согласии со всеми жильцами дома.

Альбер сказал себе, что напрасно тревожится из-за такого незначительного обстоятельства. Когда он проходил мимо комнаты консьержа, его мысли приняли уже другое направление. Консьерж стоял возле двери, как всегда важный и надутый. Дутрлез, который почти никогда с ним не говорил, решил все-таки выведать что-нибудь о загадочном ночном госте.

— Месье Маршфруа, — сказал он небрежно, — я вчера чуть не сломал себе шею на лестнице. Ночник не горел, и я не нашел своего подсвечника.

— Вы меня удивляете, — ответил консьерж густым басом. — Я сам зажег ночник, прежде чем лечь спать.

— Наверно, его погасил один из жильцов.

— Ведь это вам я отворил дверь в половине первого?

— Мне.

— Если так, никто не мог погасить ночник, потому что я зажег его в полночь, а до вас никто не приходил.

— Вы ошибаетесь: поднимаясь по лестнице, я наткнулся на кого-то, кто шел впереди меня.

— Смею вас уверить, что это невозможно. Я лежал в постели, но не спал — я читал. И точно знаю, что отворил дверь только один раз.

— Странно! А я точно знаю, что встретил какого-то господина на лестнице между первым и вторым этажами. Я не узнал его в темноте и не говорил с ним, но решил, что это Кальпренед.

— Граф? Вчера вечером он не выходил.

— Нет, не граф, а его сын.

— Ах сын! Это другое дело. Он всю ночь только и делал, что уходил и приходил. Мне дважды довелось отворять ему дверь. Я думаю даже пожаловаться хозяину. У этого молодого человека привычки, недопустимые в порядочных домах. В два часа ночи его еще не было, в четверть третьего он позвонил в дверь, а через двадцать минут начал стучать, чтобы его выпустили. В шесть часов утра он опять вернулся. Если не верите, можете спросить у него самого, — с обиженным видом произнес консьерж.

— Я вам верю, месье Маршфруа, — миролюбиво сказал Альбер, — Жюльен де ля Кальпренед может уходить и возвращаться, когда захочет, прошу вас лишь позаботиться о том, чтобы мне не приходилось подниматься впотьмах. — И он вышел на улицу.

Было не больше половины одиннадцатого, кофейня «Лира» находилась недалеко, так что торопиться не стоило. Дутрлез шел медленно и размышлял о словах консьержа: в первый раз Жюльен, скорее всего, вернулся незадолго до Дутрлеза, что не мешало ему появиться снова в два часа, если он выходил из дома. У консьержей первый сон крепок, и Маршфруа мог задремать над книгой, машинально дернуть за шнурок, открывающий дверь, и не обратить внимания на вошедшего.

Чем дольше Альбер думал об этом происшествии, тем больше убеждал себя, что это всего лишь выходки сумасбродного юноши. Вдруг ему в голову пришла мысль, расстроившая эти предположения. «До того как позвонить, — сказал он себе, — я минут десять говорил с Жаком. Если бы Жюльен вернулся, пока мы болтали на улице, я бы его увидел… а если бы он пришел за четверть часа до меня, я не встретил бы его на лестнице — он десять раз успел бы уйти к себе. Как я об этом не подумал?»

Он шел, размышляя надо всем этим, как вдруг заметил на другой стороне бульвара двух женщин, которые вскоре должны были его обогнать, потому что шли гораздо быстрее. Лицо одной из них скрывала плотная вуаль, а фигуру — простой утренний наряд, но молодой человек заметил изящный стан. Другая, очевидно, была горничной; когда она обернулась, Альбер увидел, что это служанка Арлетт де ля Кальпренед, и тотчас узнал во второй даме саму Арлетт.

Эта встреча его удивила: молодые девушки из приличных семей не выходят на улицу в сопровождении горничных. Он спросил себя, куда направляется Арлетт. Наверно, на урок музыки или рисования. Но Дутрлез тут же вспомнил, что девушке уже двадцать лет, что ее образование закончено полтора года назад и что она никогда не выходит из дома до полудня. Потом он вспомнил, что видел, как Мотапан вошел к графу, и у него промелькнула мысль, что девушка ушла гулять, чтобы не встречаться с этим человеком.

Это предположение было невероятным, но соответствовало настроению Альбера. Будучи влюблен, он ревновал ее ко всем мужчинам. Мотапан, которому уже перевалило за пятьдесят, слыл закоренелым холостяком и, конечно, не мог считаться женихом. Между тем его утренний визит встревожил Дутрлеза, и тому было приятно думать, что Арлетт избегала Мотапана.

Девушка продолжала идти не оглядываясь. Альбер не мог позволить себе следовать за ней, тем более — подойти к ней на улице. Это было бы просто неприлично, поэтому он лишь ускорил шаг, чтобы не потерять Арлетт из виду. На перекрестке, где бульвар Гаусман пересекается с бульваром Малерб, женщины повернули налево. Дутрлез увидел, как они вошли в церковь Святого Августина. Это его не удивило.

Думая, что знает причину ее горя, Дутрлез мысленно поклялся ей помочь. Он шел быстро и пришел в кофейню раньше Жюльена де ля Кальпренеда. Еще не пробило одиннадцать, и зал был пуст. В Париже завтракают поздно, и официанты, знавшие Дутрлеза, удивились, что тот явился раньше полудня. Альбер сел в углу, где можно было беседовать, не опасаясь слишком близкого соседства, и заказал две дюжины устриц, чтобы показать Жюльену свое расположение.

Устрицы появились прежде Жюльена, и Дутрлез успел подготовиться к разговору. Как человек благородный, он хотел сразу же успокоить несчастного, дав Жюльену чек, который мог бы залечить его рану, потом осторожно предостеречь юношу, деликатно расспросив о его положении, и, наконец, дойдя до встречи на лестнице, объясниться насчет опала и многого другого.

Он размышлял уже минут двадцать, когда, наконец, заметил Жюльена, входящего в кофейню. Брат Арлетт де ля Кальпренед был высоким брюнетом с неправильными чертами лица, очень живыми глазами и помятой физиономией, тогда как сестра его была блондинкой. Но он вызывал симпатию, даже несмотря на надменный вид. Заметив Дутрлеза, Жюльен просиял и подошел к нему. Альбер протянул тому обе руки и усадил за столик.

— Я получил ваше письмо, — заговорил он. — Благодарю, что вы подумали обо мне. О чем бы вы ни попросили, я сделаю все. Но прежде позавтракаем. Я умираю от голода.

— А я нет, — прошептал Жюльен.

— Я знаю почему: вы ужинали ночью. Однако я поссорюсь с вами, если вы не поможете мне уничтожить эти устрицы, холодную куропатку и две бутылки вина — это наверняка вас вылечит.

— Я не могу вам ни в чем отказать, любезный Дутрлез, потому как очень благодарен за то, что вы сюда пришли. И рад, что могу с вами позавтракать.

— Но почему вы не зашли ко мне, вместо того чтобы писать?

— Я вышел из дома очень рано и не хотел вас будить.

— Вы не разбудили бы меня, я мало спал… и бьюсь об заклад, что вы спали не больше меня.

— Я совсем не спал.

— Вы всегда засиживаетесь в клубе допоздна. Вероятно, партия закончилась на рассвете?

— Вероятно. Я не остался до конца.

— Вы выиграли?

— Почему вы так думаете?

— Потому что, когда проигрывают, не уходят — желают отыграться.

— Это случилось прошлой ночью с одним из ваших друзей — Куртомером.

— Прекрасно! Я так и думал. Много ли он проиграл?

— Кажется, тысяч двадцать пять.

— Черт возьми! Да, немало! — воскликнул Дутрлез, состроив гримасу.

Он подумал, что Жак де Куртомер теперь будет просить у него взаймы, а поскольку желал оказать услугу и Жюльену, то с некоторым беспокойством прикидывал общую сумму, которую придется одолжить.

— Куртомеру не везет, и было бы лучше, если бы он отказался от баккара,[4] — продолжал он. — А для вас игра сложилась удачно?

— Я не играл.

— Да?! — удивился Альбер. — Значит, вы стали благоразумнее?

— У меня не было денег. Кроме того, у меня долги.

— Стремление не наделать еще больше долгов есть доказательство благоразумия!

— Может быть, я рискнул бы, если бы не было причин воздержаться.

— Я не спрашиваю о них, любезный Жюльен, и готов вам помочь.

— Благодарю. Но прежде чем принять вашу помощь, я хочу объяснить, о чем идет речь.

— Зачем? Вам стоит только назвать сумму…

— О, мне нужны не только деньги. Дело в том, что меня оскорбили, и я собираюсь драться.

— Я охотно буду вашим секундантом.

— Это еще не все. Мой противник к тому же и мой кредитор. Я не могу с ним драться, пока не заплачу.

— Это действительно против правил. Он может отказаться от дуэли. Но вы расплатитесь с ним сегодня же, если захотите. То, что вам нужно, у меня с собой. Я думаю, мы запьем куропатку несколькими рюмками понте-кане,[5] — сказал Дутрлез, сделав знак официанту.

— Вы не можете себе представить, какую услугу мне оказываете, — с жаром проговорил Жюльен. — Благодаря вам я могу поступить с этим негодяем так, как он того заслуживает.

— Что же он сделал?

— Задета честь моей сестры. Стало быть, я пойду до конца.

— Вашей сестры? — воскликнул Дутрлез. — Каким образом?

— О ней говорили в выражениях, которые мне не нравятся, — резко сказал Жюльен.

— Но кто позволил себе…

— Негодяй, которого вы знаете, потому что он член нашего клуба и живет с нами в одном доме, — Анатоль Бульруа.

— Как! Этот бездельник, который корчит из себя вельможу? Это уже чересчур! Но… ваш отец, насколько мне известно, никогда не принимал его, а с мадемуазель Кальпренед он, вероятно, встречался только на лестнице. Что же он мог сказать?

— О ней — ничего. Если бы он позволил себе оклеветать ее, я бы дал ему пощечину. Но он сказал нечто оскорбительное для всей нашей семьи.

— Вы это точно знаете?

— Я слышал сам. Сегодня ночью я очень поздно пришел в клуб. В красной гостиной у камина сидели и разговаривали трое. Они не слышали, как я вошел. Видеть меня они тоже не могли… там толстые ковры, а у кресел высокие спинки. Я тотчас узнал голос Бульруа. Он рассказывал, что мой отец в прошлом месяце переехал, потому что разорился и не мог платить за квартиру.

— Если он сказал только это, — произнес Дутрлез, пожимая плечами, — то не стоит обращать внимания: все знают, что это неправда.

— Все равно, я не хочу, чтобы этот пустомеля перемывал кости моим родным. Но он этим не ограничился. Он прибавил, что у нас есть очень простой способ спастись от нищеты — стоит только выдать мою сестру за богатого и влюбленного в нее человека, который возьмет ее без приданого. И что такого человека мы нашли.

— И… он назвал его? — спросил Альбер, заметно побледнев.

— Да, это хозяин дома.

— Мотапан?

— Он самый. Этот Бульруа осмелился заявить, будто мой отец заключил подобную сделку! Мотапану пятьдесят лет, он похож на Синюю Бороду. Неизвестно, кто он, но очень хорошо известно, что он не дворянин, хотя и заставляет прислугу называть себя бароном… Даже если бы не было других причин, чтобы отказать ему в родстве с нами…

Дутрлез вздрогнул — он тоже не был дворянином.

— …Уверять, что граф де ля Кальпренед готов принести свою дочь в жертву этому старому выскочке, — значит оскорблять нас всех, а этого я допустить не могу.

— Однако вы это допустили, — сказал Альбер, волнуясь.

— Вы знаете почему, — возразил Жюльен. — Бульруа позавчера выиграл у меня шесть тысяч франков. Я много проиграл за последние два месяца и просил его подождать несколько дней. Я его должник и, следовательно, должен молчать, а потому тотчас ушел. Он не подозревает, что я был там. Вернувшись домой, я хотел все рассказать отцу, а потом подумал, что это касается меня одного, и вернулся в клуб. Я надеялся найти там какого-нибудь приятеля, который дал бы мне взаймы шесть тысяч. Признаюсь, что сразу подумал о вас.

— Благодарю.

— Я заплатил бы мой долг этому негодяю, а потом разделался бы с ним.

— Я сейчас же вручу вам нужную сумму, любезный Жюльен. Только позвольте мне дать вам совет.

— Какой? — спросил тот.

— Вот мое мнение: Бульруа должен получить урок, но неприлично затевать с ним ссору из-за сплетен.

— Тогда из-за чего же?

— Из-за чего угодно. Я найду предлог и даже с удовольствием возьму на себя это дело.

— Вы забываете, мой друг, что оно вас не касается.

— Однако ваш отец оказал мне честь принимать меня в своем доме, и я питаю искреннюю симпатию к нему и ко всем, кто носит его имя.

— Я в этом не сомневаюсь, но вы нам не родня. Зачем же вам мстить за оскорбление, касающееся только нас?

Если бы Дутрлез мог высказать свои сокровенные мысли… Но тон Жюльена не располагал к признаниям.

— По праву друга, потому что других прав у меня нет, — ответил он.

— Этого недостаточно. Я сам должен вызвать Бульруа на дуэль… Но если вы захотите оказать мне услугу, о которой я вас просил…

— Неужели вы сомневаетесь? — спросил Дутрлез, доставая бумажник.

— Конечно, нет. Только, пожалуйста, не здесь: недалеко сидят знакомые.

Зал действительно уже заполнился посетителями, которые завтракали за соседними столами.

— Как хотите! Отведаем понте-кане и поговорим о другом.

— Очень охотно. О женщинах, если хотите.

— О нет!

— Я и забыл, что вы влюблены.

— С чего вы это взяли? — воскликнул Дутрлез.

— Все ваши друзья такого мнения, и вы краснеете, когда об этом говорят. Стало быть, они правы.

— Это выдумал Куртомер. К тому же он не верит, что я люблю ложиться рано.

— Сегодня утром в клубе он сказал мне, что вы вернулись домой в полночь.

— Да, сразу же после вас.

— Как после меня? Я ведь уже сказал, что вернулся в два часа. Точнее, в четверть третьего.

— Странно, а я думал…

— Что?

— Что встретил вас на лестнице.

— Но я бы тогда вас увидел.

— Нет, все происходило в полной темноте.

— Что происходило?

— Нечто довольно любопытное: между первым и вторым этажами я наткнулся на человека, который шел впереди меня, и он схватил меня за руку. Я вырвался: мне не хотелось драться с пьяным. Я оставил его и пошел к себе.

— Это действительно странно и доказывает только, что в нашем доме нет порядка. Мотапану следовало бы выгнать консьержа, но он этого не сделает: они заодно. Уж не вообразили ли вы, что это я вступил с вами в драку?

— Признаюсь, эта мысль приходила мне в голову, — ответил Дутрлез, пристально глядя на Жюльена.

— Это для меня лестно! — воскликнул молодой Кальпренед. — Но почему вы предположили, что я брожу ночью по лестницам и нападаю на людей?

— Потому что этот человек, вместо того чтобы побежать за мной, открыл дверь вашей квартиры и вошел.

— Открыл?! Чем? Отмычкой?

— Ключом. Я остановился шестью ступенями выше и слышал, как ключ повернулся в замке.

Жюльен нахмурился и замолчал.

— Естественно, я подумал, что это вы, — продолжал Дутрлез.

— А если бы я сказал, — прошептал юноша, — что ко мне не в первый раз приходят ночью в мое отсутствие, что бы вы подумали?

— Что бы я подумал? — повторил Дутрлез. — Я подумал бы, что к вам приходят, чтобы обокрасть.

— Нет! — возразил брат Арлетт. — У меня ничего не украли.

— То есть вы уверены, что в вашу квартиру входили ночью?

— Почти. Вещи лежали не на своих местах… Мебель была отодвинута, стулья опрокинуты. Как будто кто-то ходил в темноте по комнате и что-то искал.

— Но ничего не взял? Это очень странно.

— Тем более странно, что так было уже пять или шесть раз, с тех пор как мы переехали, то есть с пятнадцатого октября.

— Но вам ведь прислуживает камердинер вашего отца — он, возможно, вошел в вашу комнату и…

— У моего отца больше нет камердинера. Кухарка у нас не ночует, а горничная моей сестры не посмеет войти ко мне, когда меня нет дома. Входили именно ко мне, а не в другие комнаты, — продолжал Жюльен. — И если собирались обокрасть, то эти люди явно не знали, что все деньги я ношу с собой.

— Почему вы решили, что этот человек не заходил в другие комнаты?

— Дальше располагается спальня моего отца, который всегда ночует дома, а у него чуткий сон. Вы знаете, что мои апартаменты состоят из двух комнат. Во второй они, скорее всего, не были — это мой кабинет, где я, впрочем, сам бываю редко.

— Именно там он и остался прошлой ночью.

— Кто?

— Тот, кто вошел к вам в половине первого и кого я принял за вас.

— Откуда вы знаете, что этот человек делал у меня в доме?

— Мне стало любопытно, я посмотрел в окно и увидел тень, мелькнувшую сначала в окнах вашей спальни, потом в окне кабинета. Там он остановился. Мне показалось, что он встал на колени.

— У окна слева?

— Именно. Как вы догадались?

— На этом месте стоит маленький шкафчик, который кто-то несколько раз переставлял. Однажды его даже опрокинули. А что было потом?

— Не знаю. Мне показалось, что это вы, и я перестал наблюдать.

— Жаль, — задумчиво проговорил Жюльен. — Быть может, вы нашли бы разгадку, которую я ищу уже целый месяц. — И, помолчав, продолжал: — Мой отец, наверно, спал?

— В его спальне было темно.

— А у моей сестры?

— У мадемуазель Кальпренед, — ответил Дутрлез, краснея, — кажется, горела лампа.

Жюльен опять замолчал. Он рассеянно выпил бокал вина и задумался. Альбер внимательно наблюдал за ним; разговор не изменил его мнения — наоборот, когда Жюльен признался в своих долгах, его подозрения превратились в уверенность.

«Он взял ожерелье, чтобы получить за него деньги, — подумал Альбер, — и заплатить Бульруа. Цель оправдывает средства… Да, так и есть. Жюльен попытался заложить ожерелье, но не смог и понес его назад. А чтобы сбить меня с толку, выдумал эту историю о ночных посещениях. Он, вероятно, не заметил, что недостает одного опала, потому что ложился в темноте и спрятал ожерелье, не осмотрев его. Сейчас, когда он может расплатиться с кредитором, он уже не будет его закладывать, но скоро у него опять может возникнуть такое искушение. Единственный способ не допустить этого — сказать, что я знаю его тайну и что он всегда может обратиться ко мне вместо того, чтобы закладывать вещь, которую должен благоговейно беречь».

Пока Дутрлез размышлял обо всем этом, Жюльен закурил сигару, не подумав предложить другую своему спасителю. Очевидно, он был очень озабочен, потому что забыл и о десерте, и о правилах хорошего тона. Дутрлез заказал кофе, мартельскую водку и кюммель[6] — он знал, что Жюльен питает слабость к этому напитку, и рассчитывал расположить его к откровенности. Он начал изображать постоянных посетителей клуба и так смешно передразнивал их слабости и пороки, что ему удалось рассмешить Жюльена. Альбер был настоящим парижанином и отличался веселым нравом.

Жюльен даже подыгрывал Дутрлезу и смеялся над его шутками. После нескольких рюмок кюммеля он сказал:

— Невыносимо видеть этих типов каждый вечер, а проигрывать им деньги — отвратительно. Мне очень хочется все бросить.

— Это нетрудно — стоит лишь выйти из клуба. Я тоже так сделаю, потому что карточная игра меня не увлекает.

— Вам очень повезло, — прошептал Жюльен, нахмурившись. — А я не могу избавиться от этой страсти, хотя у меня из-за нее было много неприятностей.

— Да, досадно быть должником… Анатоля Бульруа.

— Да, досадно. Вы не можете себе представить, как я страдал эти два дня. Просто с ума сходил. К счастью, вы согласились мне помочь, а то я уже потерял голову и, казалось, был способен на все: ограбить прохожего, украсть серебро отца…

— Полно, мой друг, я никогда не поверю, что вы способны совершить дурной поступок… Кстати, я должен показать вам свою находку… — проговорил Дутрлез, шаря в карманах.

Настал удобный момент для разоблачения. Кальпренед, не ожидая подвоха, спокойно наблюдал за Дутрлезом, который искал что-то в карманах жилета. Альбер полагал, что Жюльен, неожиданно увидев ожерелье, должен себя выдать — он был еще не в том возрасте, чтобы всегда держать себя в руках.

— Что вы скажете об этой вещице? — спросил Дутрлез, положив опал на скатерть и пристально глядя на Жюльена.

Тот удивился, но не смутился, и рука его не дрогнула, когда он взял камень.

— Очень хорош, — сказал юноша спокойно, — переливается, как перья на горлышке голубя. Жаль, что опал приносит несчастье: это прекрасный камень.

— Вы верите этому предрассудку? — прошептал Дутрлез, удивленный и обрадованный тем, что Жюльен так спокоен.

— Не совсем, но мне так не везет, что я ни за что на свете не стал бы носить эту вещицу. Мое невезение не победит никакой талисман. Смотрите, вот эту свинку я на прошлой неделе купил у ювелира за десять луидоров, но с тех пор проиграл в сто раз больше того, сколько она стоила.

— Но опал нельзя носить ни как брелок, ни на пальце. Вы не видите в нем ничего особенного?

— Ничего, кроме блеска… Хотя постойте!.. Да, он был соединен с другими камнями. Цепочка, должно быть, оторвана недавно.

— Да, недавно.

— Стало быть, вы знаете, кому он принадлежит?

— Думал, что знаю, но теперь вижу, что ошибся.

— Любезный Дутрлез, я ничего не понимаю, объясните.

— Охотно. Опал оторвал я!

— Боже мой! Зачем?

— Случайно. Я дернул, и камень остался у меня в руке.

— Ничего не понимаю!

— Вы правда никогда не видели этого камня?

— Никогда.

— Странно!

— Что вы имеете в виду? Вы меня допрашиваете, как будто в чем-то обвиняете.

— Простите, но меня мучила одна нелепая мысль.

— Какая, позвольте спросить?

— Я вообразил, что это ожерелье принадлежит вам.

— Опять! Вы определенно думаете, что я торгую драгоценными камнями!

— Но эта вещь могла достаться вам по наследству.

— Если бы этот антиквариат принадлежал мне, я давно избавился бы от него.

— Даже если бы вам завещала его мать?

— В таком случае я передал бы его своей сестре. Я так и сделал с бриллиантами, переданными мне матерью. Мы решили, что драгоценности останутся у Арлетт. Их оценили, и я получил свою долю. Они мне не нужны, а Арлетт сможет их носить, когда выйдет замуж.

— Совершенно справедливо, — сказал Дутрлез, краснея.

Его всегда смущали разговоры о будущем браке мадемуазель Кальпренед.

— Но я точно знаю, — продолжал Жюльен, — что после моей матери не осталось ни одного опала. К тому же сейчас никто не носит на шее таких камней, а если они когда-либо и были в моде, то не у нас. Взгляните на оправу и скажите, видели ли вы что-нибудь подобное у парижских ювелиров?

— Она, по-видимому, старинная.

— Должно быть, она была сделана мастерами Дальнего Востока и ее украли из сокровищницы микадо.[7] Держу пари, что это ожерелье из какой-нибудь коллекции или музея. Я, в свою очередь, хочу спросить, как к вам попал этот камень?

Дутрлез испытал облегчение оттого, что напрасно подозревал молодого человека.

— Ну, любезный друг, — продолжал брат Арлетт, — по-видимому, это не тайна, раз вы показали мне свою находку. Где вы ее нашли?

— Это не совсем находка, — сказал Дутрлез с улыбкой, — это скорее трофей.

— Как это?

— Я же рассказал вам о своем ночном приключении на лестнице!

— Вы сказали, что наткнулись на кого-то.

— Да, оттолкнув его, я схватился за вещь, которую он держал, потянул изо всех сил, и этот опал остался у меня в руке.

— Удивительно! Вы могли подумать, что я стану блуждать впотьмах с драгоценным ожерельем в руках?

— Конечно, нет. Сказать вам, что я подумал?

— Будьте так любезны, — сухо ответил Жюльен.

— Мне кажется, вы сердитесь, — с улыбкой сказал Дутрлез, — но мы ведь друзья, и вы должны понять меня правильно. Я подумал, что это ожерелье принадлежит вам или вашим родным и вы, нуждаясь в деньгах, хотели его заложить.

— Вы обо мне очень низкого мнения, — заявил Жюльен, нахмурившись, — и вы поступаете дурно, считая, что я замешан в странных происшествиях, происходящих по ночам в нашем доме.

— В странных происшествиях? Мне кажется, вы клевещете на мой дом, — услышали сотрапезники чей-то насмешливый голос.

Дутрлез поднял голову и увидел Мотапана. Посетители прибывали, официанты бегали взад-вперед, метрдотели величественно, как министры, расхаживали между столиками, и среди всей этой суеты Мотапан вошел в зал незамеченным. Услышав его густой бас, оба удивились. Кальпренед вскочил, схватил шляпу, надел ее театральным жестом и раздраженно потребовал у официанта свое пальто. Дутрлез удивленно смотрел то на Жюльена, то на своего домохозяина, который явился так некстати.

— Как, Жюльен, вы уходите? — воскликнул он.

— Как видите, — сухо ответил Кальпренед.

— Подождите меня, я иду с вами. Я должен вам кое-что отдать…

Но тот уже повернулся и пошел к двери.

— Милый Жюльен, — крикнул ему вслед Дутрлез, — я всегда к вашим услугам. Вы найдете меня дома или в клубе.

Брат Арлетт не удостоил его ответом и убежал, словно за ним гнались кредиторы.

«Какой несносный характер у этого юноши! — с досадой подумал Дутрлез. — Я хотел сделать ему одолжение, но поссорился с ним, и бог знает, как он теперь выпутается из затруднения. Однако мне это на руку. Он не может драться с Бульруа, и, может быть, я сам найду случай наказать этого негодяя, который позволил себе злословить об Арлетт».

Мотапан спокойно наблюдал за этой сценой, и по его улыбке можно было догадаться, что увиденное его насмешило. В свои пятьдесят лет этот состоятельный господин был еще вполне крепким мужчиной. Годы грузом легли на его сильные плечи, но волосы оставались черны, как агат, и только жесткая и грубая борода, наполовину закрывавшая щеки, была чуть тронута сединой. Глаза под густыми бровями сверкали, как угли, а когда он смеялся, то показывал волчьи зубы — длинные, белые и острые. Лицо его походило на маску Полишинеля:[8] выпуклый лоб и громадный загнутый нос, нависающий над острым подбородком.

Если бы Мотапан был низкого роста, то со своей большой головой и немного трагическим выражением лица он казался бы смешным, но у него была фигура кирасира, и насмехаться над ним никому не приходило в голову. С его проницательного лица обычно не сходила полуулыбка.

Дутрлез, хорошо знавший своего домохозяина, недоумевал, зачем тот пришел в полдень в кофейню «Лира», — наверняка не завтракать: он не садился за стол и, по всей видимости, собирался уходить. Тут Альбер заметил опал, который положил на стол и забыл убрать. Первой его мыслью было прикрыть камень салфеткой, но Мотапан смотрел на Дутрлеза в упор, и тот передумал. Он решил, что лучше действовать иначе — попросить счет, в ожидании его отвлечь внимание Мотапана и за разговором незаметно убрать драгоценный камень. Но Мотапан его опередил.

— Я пришел сюда, чтобы найти одного человека, — сказал он. — Пока я его не вижу, но надеюсь, что он придет. Вы не возражаете, если я займу место Кальпренеда?

— Сделайте одолжение, — ответил Дутрлез, прикрывая камень локтем и думая совсем о другом.

— Я недолго буду вам надоедать и могу предложить хорошую сигару, — продолжал Мотапан, сев на стул. — Такие в Париже никто не курит. В прошлом году я специально послал в Гавану одного из своих друзей, чтобы купить десять тысяч таких сигар.

— Благодарю, вы очень любезны, — ответил Дутрлез, протягивая руку, чтобы принять драгоценный подарок.

— Какая муха укусила вашего молодого друга? — спросил Мотапан.

— Просто он очень обидчив.

— Брыкается, как норовистый жеребец. Он на вас рассердился? Мне показалось, что он вел себя не совсем учтиво.

— Да? Я не обратил внимания.

— И вы правы. Младший Кальпренед совсем как ребенок. Кстати, о каких это странных ночных происшествиях он говорил? Мой дом мне дорог, и меня интересует все, что в нем происходит.

Дутрлез замешкался, размышляя над ответом, но тут ему пришло в голову, что, может быть, лучше просто сказать правду. Теперь он был уверен, что встретил не Жюльена, и не боялся скомпрометировать его, рассказав о своем приключении на лестнице.

Барон с улыбкой продолжал:

— Если бы отец этого юноши знал, что его сынок, как кот, бродит по ночам, он стал бы его запирать. Но граф нерешителен. Я сделал ему очень выгодное предложение, однако так и не добился ответа.

— Действительно, — тотчас сказал Альбер, — я ведь столкнулся с вами в ту минуту, когда вы входили к нему.

— О, я был там недолго и, вероятно, не скоро пойду опять. Вполне возможно, что никогда.

Влюбленный наконец перевел дух и решил, что надо рассказать о странной ночной истории этому добряку Мотапану.

— А теперь, милый друг, — продолжал хозяин, — скажите, разве в моем доме есть привидения?

— Нет, любезный барон, это не привидения, а люди из плоти и крови.

— Конечно, это мои жильцы! Они имеют право ходить куда и когда им угодно. Я люблю ложиться рано, но, когда был молод, не лишал себя удовольствия возвращаться ночью и нахожу вполне естественным, что и вы поступаете так же. Уж не вздумал ли консьерж сделать замечание вам или юному Кальпренеду?

— Нет-нет. Только он напрасно не оставляет свет после полуночи. Вчера я не нашел свечи и поэтому…

— Благодарю, что вы сказали мне об этом. Намылю же я голову этому растяпе Маршфруа! Он добрый человек, но, с тех пор как его дочь собралась дебютировать на сцене, тщеславие помрачило его рассудок. Так что, вы говорите, из этого вышло?

— Поднимаясь по лестнице, я наткнулся на одного господина.

— Только-то? — смеясь, сказал барон. — Это, конечно, неприятно, но вы ведь не стеклянный и не разбились от столкновения. И тот, другой, я полагаю, не сломал ни рук, ни ног.

— Он ничего не сломал, мы только толкнули друг друга. Он схватил меня за руку так крепко, что я чуть не закричал, но сдержался и прижал его к стене. Он тоже не произнес ни слова.

— Безмолвная схватка. Чем же она закончилась?

— Я пошел своей дорогой, а он — своей.

— То есть вы продолжили подниматься, а он — спускаться?

— Нет, когда я с ним столкнулся, он тоже поднимался.

— Кто же этот лунатик? — спросил Мотапан с любопытством. — Знаю, это лакей, засидевшийся в винном погребке. Может быть, ваш?

— Не думаю.

— Но точно не мой! Мой пьет только воду и ложится сразу, как только я его отпущу. Кстати, где вы встретили этого человека?

— Между первым и вторым этажами.

— На первом живу я, на втором — Кальпренед, у которого в прислугах только женщины. На третьем — Бульруа, у него есть камердинер. Но ведь слуги ходят по черной лестнице.

— Я уверен, что это был не слуга. И он вошел в квартиру на втором этаже.

— Любопытно! Стало быть, это был граф де ля Кальпренед или его сын.

— Я думал, что сын, но Жюльен сказал, что до двух часов оставался в клубе.

— Не оттого ли он рассердился, что вы его об этом спрашивали?

— Он расстроен, потому что ему не везет в игре.

— Гм! Он волен проигрывать, но должен платить при этом… Откуда он возьмет деньги?

— Это вас не касается, — внезапно ответил Дутрлез.

— О, напротив, это немного касается и меня, — прошептал Мотапан, — но не о том речь. Итак, все ограничилось ночным столкновением. Молодой человек не захотел сознаться, что в темноте вы его порядком отделали. Ведь вы прижали его к стене?

Разговаривая, Дутрлез успел накрыть опал салфеткой. Интуиция подсказывала ему, что Мотапану лучше не видеть камень — не потому, что он сомневался в Жюльене, а потому, что не решился рассказать историю до конца. Дуртлез подумал, что молодой человек, играющий в карты и не имеющий средств, всегда вызывает подозрения, а Альберу не хотелось, чтобы кто-то подозревал брата Арлетт.

Должно быть, Мотапан не заметил камня, потому как не сказал о нем ни слова.

— Я думаю, что вы ошибаетесь, — ответил Альбер, — ночью я столкнулся не с Жюльеном.

— Кто же тогда вошел к графу де ля Кальпренеду?

— Не знаю, и Жюльен не знает, но это уже случалось и раньше. Он несколько раз находил в обеих своих комнатах следы незваного ночного гостя…

— Бродить по ночам и проникать в квартиру через замочную скважину могут только призраки. Этот юноша напрасно распространяет подобные слухи. Он забывает, что они могут навредить его сестре.

— Что вы хотите этим сказать?

— Все очень просто: никто не верит в призраков, но недоброжелатели поверят, что у дочери графа де ля Кальпренеда есть поклонник, который приходит к ней по ночам.

— Это чепуха! — воскликнул Дутрлез.

— Согласен, — ответил Мотапан спокойно, — но клевете поверят, как бы нелепа она ни была. Если бы вы сказали, что графа де ля Кальпренеда хотели обокрасть, это было бы другое дело. Тогда я пообещал бы вам, что вор скоро будет пойман, потому что я устрою за ним слежку.

— Что бы там ни говорил Жюльен, я убежден, что человек, которого я встретил нынче ночью, кое-что украл…

Дутрлез, сам того не замечая, проговорился: расспросы заставили его сказать больше, чем он хотел.

— Украл? — спросил Мотапан с добродушным видом. — Я не думаю, чтобы у графа были сокровища. А! У него, наверно, украли вещь, которую вы показывали его сыну, когда я пришел?

— Какую вещь? — пролепетал Дутрлез, покраснев до ушей.

— Которая лежит под салфеткой.

Альбер почувствовал, что теперь отступать нельзя: это может вызвать новые подозрения у домовладельца.

— Вы угадали, — прошептал он, открывая опал. — Я не хотел говорить об этом, опасаясь встревожить вас. Но человек, которого я встретил сегодня на лестнице, вероятно, вор. Этот камень — часть ожерелья, которое он держал в руке. Я оторвал его во время борьбы.

— Позвольте мне взглянуть поближе.

Мотапан взял опал и начал внимательно его рассматривать. Глаза его сверкали, руки дрожали, и, когда он положил камень на скатерть, Дутрлезу показалось, что выражение его лица изменилось.

— Итак, вы уверены, что этот опал украден у графа де ля Кальпренеда? — спросил Мотапан.

— Нет.

— Все равно. Его украли, и я хочу отыскать вора, потому что он явно живет в моем доме. Я не прошу вас отдать мне эту улику, но могу ли я рассчитывать, что вы сохраните опал у себя, пока я расследую дело?

— Обещаю.

— Думаю, я скоро найду хозяина ожерелья, — проговорил домовладелец. — А потом… Однако уже второй час. Господин, которого я ждал, не явился, и я ухожу, — прибавил он и встал.

Дутрлез пожал ему руку и не стал удерживать. Он упрекал себя в том, что сказал лишнее, и боялся увлечься и разболтать еще больше.

II

Завтрак выдумали во времена Директории. До первой французской революции обедали в полдень. Во времена террора у санкюлотов не было определенного часа для трапезы, а аристократы довольствовались ужином в стиле той эпохи у Плутона. Теперь, когда нравы смягчились, они имеют право ужинать также в «Английской кофейне», а все парижане завтракают, но по-разному.

Уличные мальчишки довольствуются мозговой колбасой, посыльные модисток жуют на улице незрелые яблоки, а рабочие закусывают в лавке за винным погребком. Девицы, дебютирующие на любовном поприще, отправляются к сливочнице, чиновники — к Дювалю, а провинциалы — в дорогой ресторан.

Есть склонные к независимости мужчины, которые никогда не едят дома, и есть благоразумные, которые приучили камердинеров готовить им по утрам котлеты и яйца. Все они, разумеется, принадлежат к породе холостяков. Люди женатые завтракают со своим семейством или с женой, если у них нет детей.

Завтрак, даже без гостей, — это церемония. Прежде чем сесть за стол, все переодеваются. За столом прислуживают лакеи, а когда уже все подано, их отсылают. Это время, когда обмениваются признаниями, строят планы, мирятся, если мимолетное облачко омрачило супружеские небеса, а иногда и ссорятся.

У Кальпренедов завтрак уже не считали пиршеством, как в те счастливые времена, когда графиня была еще жива и садилась напротив своего мужа, между дочерью и сыном. Она умерла и, казалось, унесла с собой радость. Но все же это были самые приятные минуты за весь день. Отец любил общаться с детьми, которых видел не так часто, как ему хотелось бы. Он не занимал никакой должности, но управлял состоянием — а это серьезное занятие, тем более что состояние его было значительным. К несчастью, все свои деньги граф вложил в промышленные предприятия, дела которых с недавних пор шли все хуже.

Граф де ля Кальпренед от рождения обладал двумя недостатками: страстью ко всему новому и уверенностью в том, что он создан для великих свершений. Стоило какому-нибудь изобретателю обратиться к нему, и граф тут же изъявлял желание помочь ему своими деньгами и влиянием. А узнав о каком-нибудь смелом проекте или отважной спекуляции, он вызывался участвовать в деле. К несчастью, эти спекуляции почти никогда не удавались, а проекты рушились. И все же Кальпренед сохранил часть своего состояния, потому что некоторые его финансовые начинания все же обернулись успехом, но от богатства остались одни воспоминания. Однако граф смотрел в будущее без стыда и страха и был готов принять разорение так же спокойно, как и владел богатством.

Жена его была почти бедна, когда он на ней женился, и ничего не оставила ему после своей смерти, во владение ничтожным состоянием вступил сын Жюльен. Дочери графа, Арлетт, еще не исполнилось двадцати лет, и пока не пришло время для отчета по опеке, которого девушка, конечно, не стала бы требовать. Она обожала отца и тянулась к нему, тогда как Жюльен стремился к независимости. Юноша любил надменного старика и во многом походил на него, но не мог довольствоваться скучной жизнью, которую, впрочем, граф ему и не навязывал.

Жюльен с большим удовольствием общался с сестрой. Ей одной он поверял свои горести, а она утешала его и давала советы. Брат всегда был готов защитить ее, а она — пожертвовать для него многим.

Не было его дома и на другой день после той полной приключений ночи, которая сыграла такую важную роль в жизни Альбера Дутрлеза. В то время как граф с дочерью сели завтракать, как всегда, ровно в полдень, Жюльен пил кюммель в кофейне «Лира». Кальпренед не изменял своим привычкам и, каковы бы ни были его денежные дела, содержал дом если не на широкую ногу, то по крайней мере достойно.

Господин и госпожа Бульруа тешили свое самолюбие, рассказывая друзьям, что мебель Кальпренедов описана, а серебро заложено. Их сын Анатоль злословил еще больше, но это не волновало графа и его дочь. К несчастью, у них были заботы поважнее…

Граф вошел в столовую мрачнее обычного. Арлетт была бледна, и глаза ее покраснели от слез.

— Ты выходила сегодня утром? — спросил граф, целуя дочь в лоб.

— Да, папа, я ходила в церковь, — ответила Арлетт после некоторой заминки. — Я бы предупредила вас, но вы были не одни.

— Мотапан удостоил меня своим посещением. Ты его не встретила?

— Нет, папа.

— Опять Жюльена нет, — продолжал граф, нахмурившись.

— Кажется, он пошел на урок фехтования, — робко проговорила девушка.

— Чтобы прийти в себя, — ответил Кальпренед с горечью. — Я слышал, как он всю ночь приходил и уходил, и думаю, что он вообще не ложился. Впрочем, я очень рад, что он не завтракает с нами, потому что должен с тобой серьезно поговорить. Оставьте нас, Жюли, — велел он горничной.

Наступило молчание. Граф, налив себе чая, смотрел на Арлетт, потупившую глаза. Она предчувствовала близкую беду.

— Знаешь, зачем ко мне приходил Мотапан? — вдруг спросил граф де ля Кальпренед.

— Нет, папа, — ответила девушка.

Прежде она нечасто слышала о Мотапане от отца.

— Ты не догадываешься, чего он у меня просил? — продолжал граф.

— Я полагаю, он говорил с вами о делах.

— О делах? Он просил у меня твоей руки.

Арлетт вздрогнула, и слезы выступили у нее на глазах.

— Дерзость этого человека переходит все границы! — воскликнул граф. — Его предложение оскорбительно. Я полагаю, ты тоже так думаешь?

— Оно так странно, что я не могу его объяснить, — прошептала Арлетт.

— А я объясняю его очень просто. Он богат, а я уже нет. Он думает, что его миллионы помогут ему преодолеть разделяющее нас расстояние.

— Он очень плохо знает вас, папа.

— А тебя еще хуже. Ты не была бы моей дочерью, если бы не презирала деньги… Знаешь, что я ему ответил? — продолжал граф.

— Знаю.

— Я сказал этому выскочке, что моя дочь не может носить его смешную фамилию, которую он откопал в каком-нибудь географическом словаре, и даже не старался смягчить отказ. Поверишь ли, у него хватило наглости настаивать и глупости напомнить мне, что он барон! Я посмеялся над этим и пресек его дерзкие речи. Он вышел в бешенстве, хотя, конечно, этого не показал. Мы расстались без ссоры, но я приобрел непримиримого врага.

— К счастью, вам нечего его опасаться.

— Нечего? Да — в том смысле, что он не посмеет открыто объявить мне войну. Те отношения, которые я с ним поневоле поддерживал, скоро закончатся, потому что я решил через полгода освободить квартиру.

— Вы хотите оставить этот дом? — порывисто спросила Арлетт.

— Да, конечно. А тебе разве жаль?

— Вы всегда поступаете правильно, папа. Только… Я привыкла к этому дому… он напоминает мне о многом… Здесь умерла моя бедная мама.

— В той квартире, из которой мне пришлось переехать и которую теперь занимает этот человек, — сказал граф мрачно. — Я часто жалею, что не купил этот дом, когда Мотапан хотел его продать. Я сберег бы часть состояния… и мог бы оставить что-нибудь тебе.

— Бедность меня не пугает, — прошептала девушка.

— Да, я знаю, что у тебя благородная душа и ты стойко вынесешь нищету, но я еще надеюсь избавить тебя от этого. Довольно и того, что ты подверглась унижению, получив предложение от Мотапана! Наше настоящее печально, но я рассчитываю, что будущее вернет нам больше, чем я потерял.

— Ах! Я каждый день горячо молюсь за вас. И за моего брата.

— Молись, особенно за Жюльена. Пусть бог вразумит этого несчастного!

— Папа, он может увлечься, но он не изменит чести.

— Он ведет беспутную жизнь и промотал наследство матери. Мне даже приходила в голову мысль, что он упал еще ниже и занял денег у Мотапана.

— Нет! Этого не может быть!

— И я так думаю. Если бы Жюльен был ему должен, Мотапан сказал бы мне об этом, чтобы отомстить за мой прием. Но поговорим о тебе, милая Арлетт. Я не мог помешать этому тщеславному выскочке оскорбить тебя предложением и вижу только один способ оградить тебя от женихов такого рода.

— Какой? Я очень хочу знать!

— Этот способ состоит в том… чтобы выйти замуж, милая.

— Выйти замуж? — в сильном волнении повторила Арлетт.

— Не за миллионы авантюриста, не за богатства такого буржуа, как Бульруа, нет! За человека, который тебе понравится, — молодого, умного и обеспеченного. Я не требую, чтобы он был богат, достаточно и скромного состояния. Таковы мои планы. Что ты о них думаешь?

— Я думаю… никогда с вами не расставаться, папа, — в замешательстве сказала Арлетт.

— Прекрасно! — весело воскликнул граф. — А что, если я все-таки найду тебе мужа, о котором мечтаю… милое дитя, как ты его примешь?

— Как вам будет угодно, папа, — смиренно произнесла Арлетт.

— Нет, пора кончать с увертками! Примешь ты жениха или нет?

— По совести, милый папа, я ничего не могу сказать, пока его не увижу.

— Согласен! А пока я расскажу тебе, каков он. Ему тридцать лет, он хорош собой, с прекрасными манерами и возвышенными чувствами. Я не знаю точно размер его доходов, но знаю, что он превышает ту сумму, которую я назначил для тебя. Упрекнуть его можно только в одном — в праздности, а также в том, что он не отличается примерным поведением. Но ты призовешь его к благоразумию, а я берусь найти ему занятие… которое обогатит нас всех. Не догадываешься, о ком речь?

— Нет, — растерялась девушка.

— Я помогу тебе. Ты знаешь нашего соседа Дутрлеза?

— Дутрлеза?! — воскликнула Арлетт, прижав руку к сердцу, биение которого чуть не оглушило ее. — Вы хотите выдать меня за него?

— Что? — спросил граф, нахмурившись. — Как тебе могла прийти в голову такая нелепая мысль? Дутрлез! — презрительно повторил граф де ля Кальпренед. — Прекрасное имя! Надеюсь, ты никогда не думала об этом?

— Нет, — прошептала бедная Арлетт, — извините меня, но…

— Не могла же ты подумать, что я хочу выдать тебя за человека, которого мы принимаем, но который не принадлежит к нашему обществу! И если бы ты дала мне закончить, а не перебивала бы своими восклицаниями, то узнала бы, какой зять мне по вкусу. Я не случайно сказал тебе о Дутрлезе. Он знаком с моим избранником и даже дружен с ним. Помнишь, как нынешним летом… вечером, когда не было дождя… мы поехали в концерт на Елисейские Поля?

— О! Очень хорошо помню! — оживилась Арлетт.

— Мы встретили там нашего соседа. Он был, как всегда, очень вежлив. Он прекрасно воспитан, и я понимаю, почему его принимают в свете.

— Вы его нередко видели прошлой зимой у месье Фуриля, у мадам Сенвилье…

— Именно. Ты ничего не забываешь. Я знаю, что он бывает только в тех домах, где не принимают первых встречных. Ну, если у тебя такая хорошая память, ты должна помнить, что вы с этим молодым человеком вели оживленный разговор о Моцарте и о Глюке.

— Месье Дутрлез — превосходный музыкант и так же, как и я, страстно любит старинных композиторов.

— Вы прекрасно понимали друг друга! Я же не способен говорить о столь высоких предметах, но, к счастью, Дутрлез был не один.

— Да? Разве?..

— Как! Ты забыла! Я удивлен, что ты не заметила этого молодого человека, потому что он не из тех, кого можно не заметить. Он очень изящен… и я с величайшим удовольствием разговаривал с ним, пока ты беседовала о музыке. Если тебя не привлекла его наружность, то имя должно было произвести на тебя впечатление — это одно из самых родовитых имен нормандского дворянства.

— Я не запомнила.

— Его зовут Жак де Куртомер.

— А, знаю, — пролепетала Арлетт, — он, кажется, родственник маркизы де Вервен.

— Он ее племянник. У нее я разузнал обо всех его достоинствах. Она много рассказывала о нем, а мнение добрейшей маркизы имеет вес.

— И она сказала вам, что Куртомер хочет на мне жениться?

— Нет, но…

— Я думаю, он не намерен жениться.

— Наверно, его приятель Дутрлез сказал, что он поклялся остаться холостым, но это клятва кутилы. Дело в том, что Куртомер двенадцать лет служил во флоте, и служил очень хорошо. В прошлом году он подал в отставку, и его тетка призналась, что племянник мечтал пожить в Париже в свое удовольствие. Но маркиза де Вервен уверяет, что ему уже надоело прожигать свою жизнь и девушка, которая ему понравится, может его образумить. Она думает, что ты ему нравишься.

— Я не могла ему понравиться! Он меня почти не знает! Он никогда со мной не говорил.

— Он очень сдержан. Но он говорил о тебе с маркизой, и мы знаем, что ты ему нравишься. Если ты не питаешь к нему отвращения, стоит попробовать с ним сблизиться.

— Я сделаю, как вы прикажете, папа, но…

— Значит, ты не хочешь видеться с Куртомером?

— Я хочу никогда не расставаться с вами, — ответила Арлетт, потупив взгляд.

— Ты ведешь себя как ребенок! — воскликнул граф после минутного молчания. — Однако тебе пора уже стать рассудительнее. Хочу кое-что объяснить. Прежде всего скажу, что ты сама себе хозяйка. Но ты знаешь так же хорошо, как и я, что мадемуазель Кальпренед может выйти только за ровню. Может быть, я и не стал бы сейчас говорить тебе о своих планах, если бы дерзкое предложение Мотапана не напомнило мне, что я могу умереть и оставить тебя одну, без опоры… и без денег.

— Умереть! Вы собрались умирать! — Девушка готова была броситься отцу на шею.

Он остановил ее движением руки и продолжил с улыбкой:

— Не имею никакого желания, уверяю тебя, надеюсь, что еще поживу и увижу тебя счастливой. Но я должен все предусмотреть. Тебе надо знать правду о состоянии моих дел. Я бы сказал, что они хоть и не в отчаянном положении, но в довольно шатком. Большая часть моего состояния потеряна из-за неудачных спекуляций, остальное вложено в предприятие, которое может восполнить потери, но оно поглощает все мои ресурсы. Нам придется ограничиться самым необходимым. Я сменил квартиру, чтобы меньше платить, перестал принимать гостей, не вывожу тебя в свет — словом, вынужден сократить все свои издержки.

— Клянусь, папа, я ни о чем не жалею. Я даже счастлива, что не вижу никого, кроме вас.

— Я знаю, что ты смирилась с нашим положением. Но оно все же очень тягостно, и не скрою, милая, что муж, которого я для тебя нашел, должен способствовать ускорению счастливой развязки. Месье Куртомер — превосходный моряк, он обладает знаниями, которые могут принести нам огромную пользу. Я не говорил тебе, куда вложил свои последние деньги?

— Нет, папа!

— Пора тебе узнать: я купил потерпевшее крушение судно.

Арлетт с изумлением воззрилась на отца. Она ничего не смыслила в спекуляциях, но эта показалась ей до того странной, что она не могла понять, серьезно ли говорит отец.

— Спешу добавить, — продолжал граф, улыбаясь, — что этот корабль вез бочки с золотом, и драгоценный груз принадлежит мне. Нужно только вытащить его со дна моря, и ты станешь богатой, гораздо богаче миллионера Мотапана. Понимаешь теперь, как мне может помочь Куртомер?

— Признаюсь, не совсем, — печально ответила Арлетт.

— Как это не понимаешь! Куртомер, знающий свое ремесло и, конечно, то место, где корабль пошел ко дну, непременно добьется успеха, если будет участвовать в моем предприятии! — воскликнул Кальпренед.

— Может быть, но…

— Ты сомневаешься, что он захочет? А я в этом не сомневаюсь. Молодому человеку надоело шататься по парижским мостовым. Праздность тяготит его.

— Я думала, что он подал в отставку, чтобы…

— Чтобы жить без забот? Не совсем так. Он жаждет употребить свой ум и свои способности на дело, в котором его ждут успех и богатство. Я разделю с ним деньги, а за это он возьмется вести трудное дело, которое по силам лишь немногим. Наш любезный сосед Дутрлез, так хорошо знающий Глюка и Моцарта, не смог бы достать сокровище со дна моря.

Эти слова заметно смутили Арлетт де ля Кальпренед. Она покраснела, потупила глаза и промолчала.

— Теперь, когда я доверил тебе свою тайну — а это тайна, — ты знаешь одну из причин, заставляющих меня желать твоего брака с Куртомером.

На этот раз у девушки достало мужества сказать, что она думает.

— Папа, — начала она довольно твердо, — мне кажется, что месье Куртомер мог бы взяться за это дело и без женитьбы на мне. Я не понимаю, какое отношение имеет мой брак…

— К подводным работам? Ты права.

— Потому что это похоже на сделку, — кротко сказала молодая девушка, — а вы пришли в негодование, когда Мотапан осмелился предложить свои миллионы взамен…

— Это не одно и то же, — перебил ее Кальпренед. — Мотапан тебе не подходит, а мой любимец… Но повторяю, и речи нет о том, чтобы принуждать Куртомера. Не бойся, доченька, я не стану никому тебя навязывать: я намерен выдать тебя за человека, который будет этого достоин.

— О месье Куртомере этого не скажешь.

— Откуда ты знаешь? Он сказал маркизе де Вервен, что находит тебя очаровательной. Пока этого достаточно. Вы, молодые девушки, воображаете, что любовь должна разразиться подобно грому. Но такое случается только в романах. В том мире, где мы живем, все происходит более прозаически. Сначала думают о приличиях, а остальное делает время.

— О приличиях, папа! Вы ведь сказали, что я бедна! Как ни мало состояние Куртомера…

— Оно все-таки больше твоего — это правда. Поэтому о браке речь пока не идет. Нет, мадемуазель, — весело продолжал Кальпренед, — не таким образом я поступлю с выбранным мною зятем. Я просто предложу Куртомеру поучаствовать в моем предприятии. Мы с ним будем часто видеться. Он станет приезжать сюда, я — ездить туда… на берег. Ты сможешь сопровождать меня, если захочешь, и узнаешь его поближе. Если он тебе не понравится, на этом все и закончится. Если дело с бочками не выгорит, опять-таки все закончится, потому что ты будешь слишком бедна, чтобы претендовать на богатого мужа. А если же все удастся, то у тебя будет столько же денег, сколько и у моего партнера, потому что я разделю с ним прибыль. Ну, не совсем так, потому что у него уже есть состояние, а у меня есть сын, которого я по закону не могу лишить наследства. Но по крайней мере разница будет не столь велика, и все закончится, как в волшебной сказке… «Они были счастливы, жили долго и имели много детей». Что ты думаешь об этом, дочка?

Арлетт вздохнула с облегчением. Ей казалось бессмысленным противоречить отцу, заранее отказывая в том, на что, вероятно, и не придется соглашаться.

— Я сделаю все, что вы хотите, папа, — сказала девушка кротко, — но думаю, что Куртомер никогда не заинтересуется мною.

— Увидим. Ты согласилась, и мне нечего больше добавить. Может быть, мне следовало бы скрыть свои намерения. Если бы я не сказал тебе об этом молодом человеке, ты нашла бы его очаровательным, а теперь я не удивлюсь, если ты его возненавидишь только потому, что я его рекомендовал.

— Вы очень плохо думаете обо мне, — улыбнулась Арлетт.

— Совсем нет, но какая женщина не любит противоречить? Мне надо было бы сказать тебе о нем что-нибудь дурное, а я наговорил много хорошего и не собираюсь брать свои слова назад. Теперь он должен преодолеть твои предубеждения, и я думаю, что это ему удастся.

— От всей души ему этого желаю, — сказала Арлетт вполголоса. — Налить вам еще чаю, папа?

— Выпью очень охотно. Это нравоучение вызвало у меня жажду. Понимаешь, нет к этому привычки… Я читал нотации только твоему беспутному брату… Что там, Жюли? Я не звонил.

— Господин Мотапан спрашивает, угодно ли вашему сиятельству принять его, — ответила вошедшая горничная.

— Нет, это уже чересчур! — пробормотал граф сквозь зубы. — Вы ответили, надеюсь, что я не принимаю? — продолжал он громко.

— Я ответила, что ваше сиятельство изволит завтракать, но господин Мотапан сказал, что желает сообщить вам нечто важное.

— Хорошо! — воскликнул Кальпренед нетерпеливо. — Проводите его в мой кабинет.

— Боже мой! — прошептала Арлетт. — Если он пришел рассказать вам о брате…

— О Жюльене? — воскликнул Кальпренед. — Почему ты так думаешь? И что он может сказать мне о твоем брате?

— Но, папа, — прошептала девушка, — вы сами сейчас говорили… не мог ли Жюльен занять…

— Деньги у этого человека? Если мой сын сделал это, я больше не хочу его видеть. Я могу простить ему все, кроме низости. Но нет! Если бы Мотапан был кредитором Жюльена, этот невежа сказал бы мне прямо. Впрочем, мы сейчас узнаем, в чем дело. Через десять минут я сообщу тебе, чего хотел от меня этот дикарь.

Домовладелец ждал графа в кабинете с вежливым и спокойным видом. Кальпренед холодно ответил на его поклон и не предложил сесть.

— Я думал, что все объяснил вам утром, — сказал он сухо.

— Я по другому поводу, — ответил незваный гость, нисколько не сконфузившись этому более чем презрительному приему.

— О чем же речь теперь?

— Мне нужно кое-что узнать.

— Узнать? Вы пришли узнать у меня? О чем, позвольте спросить?

— Об одном обстоятельстве, которое касается вас как жильца моего дома и гораздо в большей степени касается меня.

— Денежные вопросы можно решить письменно.

— Переписка между нами заняла бы время, а я не могу его терять. Тем более что дело весьма серьезное. Если вы меня выслушаете, то поймете, что лучше решить это на словах.

Кальпренед задрожал: он подумал о своем сыне, и это странное предисловие встревожило его. Он вопросительно взглянул на Мотапана.

— Я должен предупредить вас, что вынужден начать с вопроса, — продолжал барон.

— Посмотрим, захочу ли я вам отвечать. Говорите!

— Во-первых, я желал бы знать, правда ли, что вы уволили камердинера…

— Какое вам дело?! Вы насмехаетесь надо мной? — закричал граф, покраснев от гнева.

— Нисколько. Уверяю вас, что имею серьезные причины спрашивать об этом. Сегодня ночью произошло кое-что, в чем я подозреваю одного из ваших слуг.

— У меня служат только женщины.

— Мне так и сказали. Но не мог ли камердинер, которого вы уволили, унести с собой ключ от вашей квартиры?

— Конечно, нет.

— И не остался ли у него ключ от моей квартиры, которую вы прежде занимали?

— Нет, тысячу раз нет! К чему вы ведете?

— К тому, что сегодня ночью кто-то входил к вам в дом.

— Кто?

— Не знаю, но хотел бы знать.

— Зачем? Вы думаете, что имеете право контролировать моих гостей?

— Нет, но я имею право знать, что происходит в моей квартире. Этот человек входил ко мне, когда я спал. Он отпер мою дверь, стало быть, у него был ключ.

— Вероятно, но я здесь ни при чем.

— У него также был ключ от вашей квартиры, потому что, выйдя от меня, он зашел к вам.

— И вы полагаете, что это мой бывший камердинер?

— Я не полагаю, я лишь пытаюсь разузнать.

— Узнавайте в другом месте! Я не обязан надзирать за вашим домом. К тому же это какая-то нелепая история.

— Это правда. На лестнице ночью встретили какого-то человека.

— Те, кто его встретил, должны были его узнать.

— Лестница не была освещена. Но этот человек входил в вашу квартиру — слышали, как он отпер и опять запер вашу дверь.

— Кто слышал?

— Дутрлез.

— С какой стати он суется в наши дела? И что в этом необыкновенного? Я вчера вечером не выходил, но мой сын имеет привычку ложиться поздно. Это, наверно, был он.

— Не могу и не хочу так думать.

— По какой причине, позвольте спросить? — воскликнул граф, все больше и больше раздражаясь.

— Потому что, как я уже имел честь вам говорить, человек, входивший к вам, сначала побывал у меня.

— Очень вам обязан, что вы не обвиняете в подобном поступке моего сына.

— Разумеется, тем более что меня обокрали.

— Ах, вот к чему вы вели! И вы воображаете, что я укрываю вора?

— Вовсе нет! Я убежден, что вы ничего не знали о том, кто прятался в вашей квартире. Тем не менее он прятался там. Об этом мне сообщил Дутрлез.

— Мне все равно, можете дать делу ход. Но, полагаю, вы не ждете, что я помогу вам с расследованием?

— Нет, я буду действовать один… если меня вынудят действовать. Этой ночью у меня украли ожерелье, которым я очень дорожил. Во-первых, из-за его ценности, а также потому, что это фамильная вещь.

Кальпренед презрительно улыбнулся: он не очень верил в знатность барона.

— Вор знал, где лежало ожерелье, потому что сразу залез в ящик, куда я положил его вчера вечером. Он должен был знать и расположение комнат, потому что прошел в ту, где я держу драгоценности, в ту самую комнату, что находится под вашим кабинетом. Вор не шумел и не зажигал огня, потому я и не проснулся. Мой слуга тоже ничего не слышал.

— И вы считаете, что виноват кто-то из моей семьи? На это мне нечего сказать. Подавайте жалобу, если хотите. Пора закончить этот разговор.

Наступило молчание. Граф ждал, что Мотапан покинет кабинет, но тот и не думал уходить. Он собирался с мыслями и явно намеревался возобновить допрос.

— Итак, — сказал он медленно, — вы советуете мне подать жалобу? Подумали ли вы о результатах подобного поступка? Он будет иметь очень неприятные последствия… не для меня, а для вашей семьи.

— Позвольте, — возразил граф, — я не давал вам никакого совета. Подадите вы жалобу или не подадите — мне все равно, это касается только вас. Что же до вашей угрозы, то я не знаю, что вы хотите сказать, и не желаю знать. Поступайте как хотите.

— Я прекрасно понимаю, — хладнокровно ответил незваный гость, — что вы в вежливой форме указываете мне на дверь, и при других обстоятельствах я не заставил бы вас повторять дважды. И я отвечал бы вам в других выражениях, потому что никому не позволяю себя оскорблять.

— А я не позволяю говорить со мной в таком тоне! Итак, повторяю, прекратим этот разговор.

— Прежде вы должны выслушать меня до конца. Вам надо взглянуть на обстоятельства в истинном свете. Именно поэтому я и продолжаю разговор, не обращая внимания на ваше пренебрежительное обращение.

— Ну, хорошо…

— Я уже сообщил вам, что у меня украли очень ценное ожерелье. Никто не усомнится в моих словах: все мои знакомые видели его у меня. Оно пропало нынешней ночью. Следовательно, у меня его украли. Если я подам жалобу, полиция, конечно же, станет искать виновного. Меня спросят, что я думаю об окружающих меня людях, и захотят узнать, подозреваю ли я кого-нибудь.

— И что же вы думаете? — воскликнул Кальпренед, готовый вспылить.

— Позвольте мне оставить свои мысли при себе, — невозмутимо проговорил Мотапан. — Возвращаюсь к тому комиссару полиции, который примет мою жалобу. Он попросит рассказать об обстоятельствах, предшествовавших краже, и о том, что последовало за ней, и я буду вынужден изложить все, что мне известно. Я должен буду, например, сообщить, что человек, укравший мое ожерелье, заходил к вам.

— Вам нужно будет это доказать.

— Начнут спрашивать Дутрлеза, и его показания решат все.

— Что решат? Он слышал, как мою дверь отпирал какой-то человек, которого он встретил на лестнице. Это не доказательство.

— Следователь решит иначе, когда Дутрлез сообщит, что человек, входивший в вашу квартиру, держал в руках украденное у меня ожерелье. Если же следователь станет сомневаться, Дутрлез покажет ему камень из ожерелья — опал, который он оторвал во время стычки с вором.

— Вы видели этот камень?

— Видел час назад на столе в ресторане, где Дутрлез завтракал с одним из друзей. Я сразу узнал камень, потому что у него необычная оправа. Мои опалы оправляли восточные ювелиры, а их работа отличается от французской. Дутрлез рассказал о своем ночном приключении. Я не сообщил ему, что эта вещь принадлежит мне, и только попросил сохранить ее, что он мне и пообещал. Дома я убедился, что мое ожерелье исчезло. Когда я приходил к вам сегодня утром, я еще не знал о краже. Но теперь я все выяснил и подумал, что должен вас предупредить.

Мотапан произнес эту тираду с холодным, полным достоинства видом, поразившим Кальпренеда.

— Месье, — произнес он после недолгого раздумья, — я ценю намерение, которое привело вас сюда, но все же не понимаю, чего вы от меня хотите. Вы желаете найти вора — это я понимаю и хочу, чтобы ваши вещи были вам возвращены. Что может случиться из-за жалобы, которую вы подадите?.. Станут допрашивать моих слуг… моих детей… меня самого. Подавать жалобу в суд неприятно, но это необходимость, и ничего страшного в этом нет.

— Итак, — продолжил барон, взвешивая каждое слово, — вас не пугают последствия… Например, то, что полицейский комиссар придет с обыском в вашу квартиру…

— Как вы смеете такое говорить?

— Это очевидно, потому что вор зашел сюда. Предположат, что он спрятал ожерелье у вас, и если, к несчастью, его найдут…

— Не найдут, и вы это знаете. Даже если ожерелье украл мой бывший камердинер, что мне кажется невероятным, он бы наверняка сбыл его с рук и уж точно не оставил бы здесь. Согласитесь, что это глупо.

— В этом отношении я с вами совершенно согласен… По всей вероятности, вашего камердинера в воровстве не обвинят.

— А кого же обвинят? — спросил граф, пристально глядя на Мотапана.

Тот не ответил, но и не опустил глаз.

— Говорите же! — гневно продолжал Кальпренед. — Объяснитесь! Горничную моей дочери, что ли?

— Нет, кража совершена мужчиной.

— Значит, это я или мой сын?

— Вы выше подозрений!

— Но будут подозревать моего сына? На это вы намекаете?!

Наступило молчание. Взволнованный граф ждал ответа, но Мотапан был бесстрастен и безмолвен.

— Следователи, — заговорил он наконец, — всегда начинают с того, что наводят справки, какую жизнь ведут люди, так или иначе имеющие отношение к преступлению. Чтобы вызвать подозрения, достаточно быть игроком или иметь долги.

— А у моего сына есть долги, и мой сын играет! — быстро сказал Кальпренед. — Если он вам должен, я…

— Должен он мне или нет — это не важно. Всем известно, что у него есть кредиторы и что его расходы превышают его возможности.

— Это не причина, чтобы приписывать ему постыдный поступок. Подавайте вашу жалобу, милостивый государь! Все разъяснится, я ничего не боюсь!

— Очень хорошо! Искренне желаю, чтобы вам не пришлось пожалеть о своем решении. И позвольте сказать, прежде чем я вас оставлю: я не подал бы жалобу, если бы вы приняли предложение, которое я сделал вам сегодня утром.

— Ах! — воскликнул граф, побледнев от гнева. — Вот куда вы клоните! Какая дерзость! Вы надеетесь запугать меня нелепой историей, которую, вероятно, выдумали, и полагаете, что я поддамся на этот низкий шантаж! Но вы меня плохо знаете, милостивый государь! Я предпочту увидеть моего сына на скамье подсудимых, чем позволить моей дочери носить ваше имя!

— Мое имя стоит всякого другого, — холодно ответил Мотапан, — это имя честного человека. Вы не хотите видеть меня зятем и имеете на это право. Я пришел сюда не для того, чтобы предложить вам торг, но, желая замять это неприятное дело, я надеялся, что вы согласитесь при мне расспросить вашего сына. Если он не виноват, он смог бы оправдаться, если виноват, то вернул бы вещь. Все прошло бы без огласки. Но вы не захотели прислушаться к голосу разума и, вместо того чтобы поблагодарить меня, позволили себе такой тон, который дает мне право никого не щадить. Мне остается только подать жалобу.

— Ступайте! — сказал граф, указывая барону на дверь.

Тот сказал напоследок:

— Если с вами случится несчастье, помните: вы сами тому виной.

Кальпренед не удостоил его ответом. Он был скорее рассержен, чем испуган и не сожалел, что отказал Мотапану, потому что не придал никакого значения его намекам. Он не допускал мысли, что Жюльен мог что-то украсть, но проклинал беспорядочную жизнь сына, которая дала повод для таких обвинений.

— Я буду защищать его от клеветы этого человека, — бормотал он, меряя комнату большими шагами, — а если он не захочет исправиться, заставлю уехать из Парижа. Иначе он кончит тем, что опозорит себя, и его дурная слава коснется нас.

Кальпренед не задавался вопросом, сделал ли он для своего сына все, что должен сделать благоразумный отец. Он не сознавал, что сын вместе с достоинствами унаследовал и его недостатки и что поиск золота на дне моря — занятие не менее сомнительное, чем игра в карты. В эту минуту дверь кабинета тихо отворилась, и вошла Арлетт.

— Я просил тебя подождать, — сказал граф, нахмурившись.

— Да, но вы так долго говорили с Мотапаном… Я беспокоилась… — ответила любящая дочь.

— Ты была права, — перебил ее Кальпренед. — Речь шла о твоем брате.

— Ах! Боже мой! Неужели он занял деньги у этого человека?

— Хуже — он обокрал его!

— Этого не может быть! Он лжет! Вы же не могли этому поверить!

— Я не поверил. Но достаточно и того, что Мотапан обвиняет моего сына.

— С чего он это взял? Что случилось?

— Кто-то проник в его квартиру и украл опаловое ожерелье. Не знаю, откуда у этого старого негодяя такая вещь, но этой ночью ее похитили.

— Жюльен вернулся гораздо раньше обычного… в первом часу. Вы спали, но я еще не ложилась. Я все слышала. Он даже входил в этот кабинет.

— Странно… Я думал… Я надеялся, что он, как всегда, провел ночь вне дома, — прошептал граф, задумавшись.

— Вы надеялись?

— Да, потому что ночью на лестнице встретили человека, который отпер дверь нашей квартиры. У него был ключ… Этот человек держал в руках то самое ожерелье, и тот, кто с ним столкнулся, оторвал от него один камень.

— И вы думаете…

— Пока не будет доказательств, я думаю, что все это чепуха. А знаешь, кто рассказал об этом Мотапану? Дутрлез, наш милый сосед!

— Он! — прошептала девушка, потупившись и стараясь скрыть румянец.

— Да, он. Он, кажется, в хороших отношениях с Мотапаном. И этот поклонник Моцарта уверял, что вор прятался здесь. Поэтому Мотапан подозревает Жюльена.

— Это низкое подозрение, и я уверена, что Дутрлез его не разделяет. Я уверена, что в случае необходимости он защитил бы Жюльена, он его друг.

— Мне это неизвестно, но Мотапан скоро предоставит ему возможность доказать свою дружбу: он пошел в полицию. Выходит, нам всем, начиная с твоего брата, грозит допрос. И обыск. Сюда придут полицейские и станут везде шарить в поисках фамильной драгоценности Мотапана.

— И вы это допустите?

— Я вынужден. Если я воспротивлюсь, то поставлю себя в весьма неприятное положение. Да, милое дитя, вот он — результат мести Мотапана и болтовни любезного Дутрлеза. Твой и мой письменные столы отопрут… Если понадобится, даже взломают… Недавно взломали дверь покрепче этой, — сказал граф, взявшись за ключ, который торчал из замка маленького шкафчика с медными и черепаховыми инкрустациями, стоявшего у окна.

Позолоченный ключик легко повернулся в его руке, и шкафчик отворился. На полке, ярко освещенной зимним солнцем, граф де ля Кальпренед с изумлением увидел сверкающие бриллианты. Это было украденное ожерелье с опалами. Ошибиться было невозможно: на порванной цепочке недоставало одного камня.

Арлетт вскрикнула и упала без чувств на руки отцу.

— Жюльен!.. Это был он!.. Я сам расправлюсь с этим негодяем… Я убью его! — сказал прерывающимся голосом несчастный отец.

III

Жак де Куртомер был беззаботным фантазером, легкомысленным и не жалевшим ни о потерянном времени, ни о промотанном богатстве. Он жил как хотел и слушал советы только для того, чтобы им не следовать. Страстно влюбившись вначале в выбранное дело, в одно прекрасное утро он решил, что карьера морского офицера не для него и что он может заняться чем-нибудь получше, чем двадцать пять, а то и тридцать лет ждать эполет флотского капитана. К несчастью, он был сиротой, как и Альбер Дутрлез. Он не имел других родственников, кроме старшего брата и богатой тетки, которые заботились о нем, когда он был юн. Брат и тетка и теперь продолжали принимать в нем участие, но он с ними не советовался, хотя и сохранял прекрасные отношения.

С тех пор как Куртомер оставил флот, он уже растратил добрую треть своего состояния — от двадцати тысяч франков годового дохода у него осталось только тринадцать, да и те вскоре должны были растаять. Но он не тревожился, убежденный в том, что смелый человек, даже разорившись, всегда сумеет поправить свои дела.

Дутрлез, школьный товарищ и верный друг Жака де Куртомера, напрасно уверял его, что такое суждение опасно, — упрямый Куртомер ничего не хотел слышать и с улыбкой шел к неизбежному краху. Потеряв много денег, он был вынужден продавать то ренту, то облигации и несколько дней отсиживался в одиночестве, чтобы пережить неудачу, но скоро уставал каяться и вновь устремлялся к подводным рифам Парижа, о которые разбилось столько надежд.

После неудачной ночи, проведенной в клубе, Куртомеру пришлось на время лишить себя удовольствий. Он проиграл довольно много, но такая сумма у него в бумажнике была. Он мог выплатить долг, но, поскольку не хотел испытывать нужду в наличных, осудил себя на месяц вынужденного благоразумия. В минуту отчаяния он написал Дутрлезу письмо, но потом, выспавшись, сказал себе, что лучше не прибегать к помощи друга. Опасаясь, что может поддаться искушению и передумать, он отправился на прогулку вместо того, чтобы ждать Альбера, которого просил зайти.

Жак де Куртомер жил на улице Кастильоне в красивом доме, принадлежавшем его тетке, маркизе де Вервен. Квартира была не самая лучшая: потолок чересчур низкий, комнаты слишком маленькие, окна выходили на унылый двор, — но она как нельзя лучше подходила небогатому кутиле. Маркиза де Вервен не брала с него плату — она сама платила бы ему, лишь бы любимый племянник жил в ее доме.

У нее был еще один племянник, старший брат Жака, женившийся на очень богатой девушке, — отец семейства и чиновник судебного ведомства, но ее любимцем всегда оставался Жак. Она прощала ему все сумасбродства. Эта почтенная вдова всегда была добродетельной женщиной, но серьезные люди ей не нравились. Негодяй знал слабость доброй маркизы и, надо отдать ему должное, никогда не злоупотреблял ею. Но после ночи, неудачно проведенной за карточной игрой, он находил удовольствие в том, чтобы сообщать тетке, что, доведенный до экономии суровой судьбой, он намерен жить и кормиться у нее до тех пор, пока ему не подфартит.

В этот день Жак подумал, что пора нанести тетке очередной визит. Написав Дутрлезу, чтобы тот не беспокоился, Куртомер пошел к доброй маркизе, занимавшей первый этаж. Она приказала слугам принимать племянника в любое время, и он застал тетушку с горничной за туалетом. Маркиза де Вервен, урожденная Куртомер, была вдовой дворянина, служившего при дворе Карла X; она выглядела не старше шестидесяти, хотя ей уже исполнилось семьдесят. По характеру она была живой и независимой, что не мешало ей иметь весьма внушительный вид.

— Явился! Ночная птица! — воскликнула почтенная мадам, как только племянник показался на пороге. — Так рано! Это дурной знак. Сколько ты проиграл?

— Достаточно, чтобы просить вас приглашать меня на обед до Нового года, милая тетушка.

— О! Сумма большая! Тем лучше! Ты подольше останешься у меня. Но в наказание мне очень хочется заставить тебя поститься целый месяц. Яйца, овощи, сливочный сыр и вода с красным вином. Эта здоровая диета освежит твои мысли. Что ты об этом думаешь?

— Я и не такое ел, когда плавал по морям, тетушка, к тому же в утешение я не имел удовольствия при этом видеть вас перед собой за столом.

— Ты не будешь иметь этого удовольствия и сегодня. Я обедаю у твоего брата. А ты, я полагаю, не расположен присутствовать на семейной трапезе?

— Нет. Его жена примет меня холодно, а если я позволю себе опоздать, брат непременно прочтет нравоучение. У милого Адриана страсть к проповедям.

— Он проповедует впустую, потому что ты всегда поступаешь как тебе вздумается. Сегодня я тебя избавлю от его нотаций, но не от своих. Вернусь к чаю, в девять часов. Я жду одного из своих друзей и рассчитываю на тебя — не хочу оставаться с ним наедине.

— Вы думаете, это опасно? — спросил Жак, смеясь.

— Племянник, вы очень дерзки. Тетку, от которой ожидаешь наследства, должно щадить, а ее расположение нельзя заслужить, намекая на возраст.

— Тетушка, вы меня не поняли. Вы-то молоды, но ваш друг может быть старым!

— Старый он или нет, но у него дурной вкус — ему нравится твое общество, и я хочу доставить ему это удовольствие в награду за то, что он меня навещает. Прошу тебя провести вечер с нами. Я позволю тебе курить, а скучать ты не будешь, потому что мой друг — очень любезный человек.

— Кто он?

— Граф де ля Кальпренед. Ты уже видел его у меня и наверняка должен знать его сына, который ведет, как говорят, ужасную жизнь — в этом вы похожи.

— Я знаю его не больше, чем его отца, а отец не говорил со мной и трех раз.

— А дочь… ты, я думаю, заметил…

— Заметил, тетушка, и нахожу ее очаровательной. Так же думает и мой товарищ Дутрлез.

— Кто этот Дутрлез?

— Как! Вы не помните? Я представил его вам, когда приехал в Париж, и вы приглашали его на все свои балы.

— А! Помню… Блондин, довольно хорошо воспитанный… Что это ему вздумалось называться Дутрлезом?

— Это не его вина. Родители оставили ему эту фамилию, не посоветовавшись с ним.

— Прекрасно! Но не об этом речь. Женишься ли ты на прелестной дочери моего друга Кальпренеда?

— Я?! Вы хотите, чтобы я женился на дочери графа де ля Кальпренеда? — воскликнул Жак де Куртомер.

— Я не хочу, чтобы ты на ней женился, — ответила маркиза де Вервен, — я спрашиваю тебя, ты женишься на ней?

— Это одно и то же.

— Совсем нет. Я спрашиваю о твоих чувствах, но не хочу навязывать тебе свои.

— Мои чувства, милая тетушка, говорят мне, что я не создан для брака.

— Прекрасно! Ты еще передумаешь.

— Когда мне исполнится пятьдесят — может быть. Но будет уже поздно.

— Нет, когда у тебя не останется ни франка.

— Тогда тоже будет поздно.

— Совсем нет, потому что я оставлю тебе свое состояние, и ты будешь еще довольно приличной партией. Но поскольку я доживу до глубокой старости, а ты за три года промотаешь то, что у тебя останется, мне хотелось бы знать, что ты станешь делать в ожидании наследства. Заметь: пока я жива, мой прекрасный Жак, я могу дать тебе только стол и квартиру.

— Хоть на чердаке, тетушка, хоть в каморке вашего консьержа.

— Говори серьезно, безумец! Что ты будешь делать?

— Плавать по морям.

— Стало быть, будешь матросом, потому что ты подал в отставку… Я не осуждаю тебя. Твоему брату тоже лучше оставить службу.

— Я стану капитаном коммерческого судна.

— Очень мило! Куртомер займется ловлей трески и сельди!

— Я не первый. Разве не наш предок выкупил фамильные земли на деньги, полученные от продажи яванских пряностей?

— Это не считается. Это было при Франциске Первом. И потом, он открыл бог знает сколько островов.

— Я открою другие.

— Если это твое призвание, то оно очень кстати: Кальпренед хочет предложить тебе нечто подобное.

— Как! Ваш благородный друг интересуется географией? Я думал, он всего лишь управляет своим состоянием — говорят даже, так искусно, что подвергает его большой опасности.

— Молчи! У тебя злой язык. А я скажу вот что: если Арлетт де ля Кальпренед согласится стать твоей женой, я буду за тебя рада.

— А за нее, милая тетушка? Скажите, похож я на человека, который сделает счастливой свою жену? Но я так люблю вас, что, пожалуй, способен поддаться вашим уговорам, вот почему я убегаю.

— Я тебя не удерживаю, негодяй. Но если ты не явишься сегодня вечером, я лишу тебя наследства.

Эта угроза не смутила Жака. Он поцеловал маркизу де Вервен в обе щеки и поторопился ретироваться, как школьник, который боится, что его выбранят. Выйдя на улицу, он почувствовал, что голоден, и хотел было пойти завтракать в один из ресторанов на бульваре. Если бы Куртомер только знал, что в это время Дутрлез угощал в кофейне «Лира» молодого Кальпренеда, он не упустил бы возможность встретиться с другом. Но погода была прекрасной, и после ночи, проведенной в табачном дыму за игорным столом, повесе захотелось подышать воздухом. Это был испытанный способ: ничто не может сравниться с прогулкой, когда надо отвлечься от денежных забот.

Елисейские Поля находились всего в двух шагах. Он мог найти там то, что искал: пищу и душевное равновесие. Жак любил смотреть на изящные экипажи и модных девиц, и это занятие как нельзя лучше подходило ему в его безденежье. Однако зимой смотр дам начинался в два часа, и у него оставалось еще время подкрепиться.

Он вошел в кофейню «Посланники», где летом любил обедать на свежем воздухе, и был приятно удивлен, найдя в нижнем зале людей, которым пришла в голову та же идея. Прекрасная солнечная погода привлекла в кофейню много посетителей, и Куртомер, не искавший уединения, был рад, что пришел сюда. Он заметил несколько знакомых лиц. В одном углу сидели четверо молодых людей из его клуба, в том числе Анатоль Бульруа, который вовсе не нравился Жаку и которого он избегал, хотя каждый вечер встречал за картами. Он обменялся с этими господами весьма холодным поклоном и сел подальше от них.

Принесли страсбургский пирог и шабли, и Жак принялся за еду. Это занятие, однако, не мешало ему рассматривать соседей. Грациозный Анатоль походил на красавцев с модных картинок. Разряженный в пух и прах, в галстуке, завязанном по последней моде, тщательно причесанный, он отличался от господина из хорошего общества только тем, что ему недоставало благородства, которое нельзя купить. Его пробор раздражал Куртомера, привыкшего коротко стричь свои вьющиеся волосы.

— Приглаженный, как аллея в саду, — процедил он сквозь зубы. — По его пробору можно гулять. Этот юноша родился парикмахером. Дутрлез вчера советовал мне жениться на его сестре! Я предпочел бы занять должность супрефекта в Верхних Альпах, чем иметь такого шурина.

Это размышление напомнило ему о разговоре с теткой, и он улыбнулся, подумав, что бедный Альбер даже не подозревает, что его лучшего друга уговаривают занять его место в сердце Арлетт де ля Кальпренед.

— Ему нечего опасаться. Я не поддамся и, может быть, попытаюсь сегодня же поговорить об Альбере с ее отцом, — прошептал добрый Жак, наливая себе вина.

Но вскоре Куртомер забыл об этом — он заметил в глубине зала человека, который всецело завладел его вниманием. Это был пожилой мужчина, не очень высокий, крепкого сложения. Его костлявое лицо было тщательно выбрито, а смуглая кожа выдавала южное происхождение. Этот человек не мог быть парижанином, потому что его костюм давно вышел из моды, и он ел с ножа. «Должно быть, латиноамериканец, — подумал Куртомер. — Мне кажется, я его уже где-то видел».

Мужчина ел как животное — шумно, сильно двигая челюстями, и пил, поднимая локоть, как пьют у стойки в винных погребках, но при этом исподтишка посматривал на отставного флотского лейтенанта, и их взгляды часто встречались.

«Кажется, я его интересую, — думал Жак. — Может быть, он меня знает? Мы где-то встречались? Где? Конечно, не на приемах».

Мужчина, съев хлеб, который ему подали, вдруг встал и взял еще несколько кусков с соседнего стола.

«Теперь понял! — сказал себе Куртомер. — Это моряк. Он ходит, широко расставляя ноги, как во время качки. Наверно, я встречал его в какой-нибудь гавани или на судне. Он француз? Непонятно, но явно не офицер… Разве что квартирмейстер. И то вряд ли! Они держатся получше».

Мужчина сел на свое место и снова принялся жевать с большим аппетитом. Бульруа с приятелями заметили его и исподтишка смеялись над простаком, который сам ходит за хлебом, вместо того чтобы позвать официанта. Куртомер не обращал на них внимания, но странный посетитель все больше разжигал его любопытство.

«Если это простой матрос, — говорил он себе, — должно быть, это китобой, после удачного плавания приехавший в Париж, чтобы промотать свою долю. Он запросто завтракает за два луидора, и на обоих мизинцах у него по перстню с бриллиантом».

Утолив голод и жажду, молодой повеса закурил сигарету и начал думать о другом — главным образом о своем проигрыше. Среди тех, кто у него выиграл, был и Анатоль Бульруа, поэтому сейчас этот молодчик еще меньше нравился Куртомеру. Он услышал, как Анатоль дважды или трижды упомянул имя Жюльена де ля Кальпренеда, и хотя последний был не очень симпатичен Жаку, он поспешил приняться за кофе, боясь, что, услышав какие-нибудь неприятные слова в адрес Жюльена, не выдержит и поставит Бульруа на место.

Тут Куртомер заметил, что человек, которого он принял за китобоя, собрался уходить — он попросил счет. «Как! Ни рома, ни водки! — мысленно удивился Жак. — Неужели я ошибся? Моряк, сошедший на берег, чтобы развлечься, не стал бы так торопиться!» И он опять принялся с интересом наблюдать за незнакомцем.

«Любопытно знать, куда он пойдет, — подумал племянник маркизы де Вервен. — Но не могу же я устроить за ним слежку…»

Мужчина прошел мимо и открыл стеклянную дверь. Жаку хватило времени его рассмотреть.

«О-о! — удивился Жак. — У него уши проколоты. Наверняка он матрос. И, кажется, он украдкой взглянул на меня. Если он меня знает, то заговорил бы со мной, вид у него неробкий. Но что мне до этого? Похоже, я превращаюсь в сыщика. Ну вот, он вышел, и я, пожалуй, пойду».

Куртомер расплатился и вышел в ту же дверь, что и мужчина, который так его заинтриговал, но вскоре забыл об этом странном типе. Погода была очень хороша для прогулки: ясное небо, теплый ветерок. Экипажи только начали прибывать. Юные англичанки в коротких платьях прогуливались под бдительным надзором долговязых худощавых гувернанток. На стульях, расставленных вдоль аллеи, изящно одетые мужчины ждали случая поклониться моднице или просто богатому экипажу: превосходный способ показать прохожим, что имеешь хорошие знакомства, — не важно, ответят на поклон или нет.

Куртомер знал Париж как свои пять пальцев. Он не давал себе труда снимать шляпу перед экипажами, но мог бы назвать всех, кто в них сидел. Радость его была бы полной, если бы вдруг мелькнуло какое-нибудь молодое незнакомое личико, прелестная дебютантка. Но тут была вся старая гвардия, знаменитые властительницы полусвета, а он так часто присутствовал на этих смотрах, что уже не находил в этом удовольствия.

Он трижды обошел круг, не встретив ни одного нового привлекательного лица. Наконец, в четвертый раз он увидел в экипаже женщину, которая в этот час никогда не бывала на Елисейских Полях. Она была прекрасна и походила на богиню Свободы или статую Республики, а экипаж, должно быть, был наемным, потому что на кучере красовалась яркая ливрея и сомнительной белизны перчатки. Лошадь шла шагом довольно близко к тротуару. Дама, очевидно, хотела, чтобы ее заметили, и, казалось, искала кого-то среди зевак.

Куртомер, решив отдохнуть, сел возле большого дерева. Он намеревался довольно долго пробыть в этом милом уголке и занял сразу два стула, предвидя появление какого-нибудь приятеля. Он закурил, уже не думая о красавице и о человеке с проколотыми ушами. Минут пять он чертил круги на песке, как вдруг, приподняв голову, заметил по соседству мужчину, который оказался не кем иным, как незнакомцем из кофейни «Посланники».

Зачем он пришел сюда? Куртомер, склонный видеть во всем лишь дурное, принялся рассматривать его с таким видом, который мог бы напугать мирного буржуа. Незнакомец не убежал, но опустил глаза и завертелся на стуле, словно гость, не знающий, как начать разговор. Это заставило Жака заговорить с ним весьма нелюбезным тоном:

— Уж не принимаете ли вы меня за хорошенькую женщину? В кофейне вы не спускали с меня глаз, а теперь уселись рядом.

— Извините, — ответил тот, ничуть не рассердившись, — я не хотел оскорбить вас или помешать вам, но…

— Что такое? Вы меня не знаете, следовательно, вам не о чем со мной говорить, так что прошу вас оставить меня в покое.

— Клянусь, что никогда не осмелился бы подойти к вам, если бы… Могу ли я спросить вас… не служили ли вы на флоте?

— И что, если служил? — спросил Куртомер, удивившись, хотя и ожидал чего-то подобного.

— На фрегате «Юнона»?

— Ну да. И что?

— Точно… Я сразу вас узнал, хотя прошло уже пять лет…

— Где мы встречались? Вы были в экипаже «Юноны»?

— О нет, господин капитан.

— Зачем вы называете меня капитаном? Вы никогда не служили под моим началом! Тем более пять лет назад я был мичманом.

— Это правда, но вы шесть месяцев командовали канонерской шлюпкой, стоявшей у устья реки Сайгон. Вы иногда сходили на берег.

— Да, когда нас предупреждали о пиратах. Нескольких я даже повесил.

— Они заслужили это. Но, если бы не вы, меня так же, как и их, вздернули бы на мачте, а я был не виновен, как новорожденный младенец.

— Как? Если бы не я, вас повесили бы?

— Я хочу сказать, что если бы я имел дело с другим офицером, то, может быть, именно так все и случилось бы. Вы помните, как летом 1875 года возле мыса Трама вы захватили и сожгли китайскую джонку?

— Которая ограбила два коммерческих судна и зарубила экипаж… Да, помню! Дерзкие разбойники эти китайцы.

— О! Они защищаются, как бешеные собаки… И вы должны помнить, что с ними был лоцман…

— Да, моряк из Иль-де-Франса, которого они нашли на одном из захваченных судов и пощадили, потому что он хорошо знал кохинхинские берега… Сильный молодчик.

— Что правда, то правда, — сказал незнакомец, рассмеявшись, — а ведь это был я.

— Вы?! — воскликнул Куртомер. — Не может быть, я узнал бы вас.

— Я сильно изменился. Ведь меня одевали по-китайски, у меня была накладная коса…

— Да… Теперь, когда я вижу вас вблизи, мне кажется, я узнаю в вас того негодяя.

— О! Не зря я надеялся, что вы меня узнаете, — прошептал бывший рулевой, не обратив внимания на странный комплимент. — И вы понимаете, почему я сказал, что вы спасли мне жизнь.

— Теперь я вспомнил, что мне очень хотелось вас повесить, — холодно ответил Куртомер.

— Я на вас не сержусь. Это совершенно естественно: я служил лоцманом у пиратов и не скрывал, что я европеец. Сначала вы приняли меня за дезертира с какого-нибудь судна.

— И заковал вас в кандалы.

— Но, когда вы меня спросили, я рассказал вам свою историю, и вы мне поверили. И я никогда не забуду, как в Сайгоне вы защищали меня перед морской комиссией.

— У вас память лучше, чем у меня. Я припоминаю, что вас оправдали за недостатком доказательств, а совсем не потому, что я вас защищал. Меня вызвали дать показания; я сказал, что вы сдались без сопротивления и что я считаю ваш рассказ правдивым.

— Он и был правдив, капитан. Если бы они сомневались, они осудили бы меня.

— Гм! Кажется, китайцы уверяли, будто вы прекрасно говорили на их языке и очень охотно отправились с ними. Они утверждали, что вы сдали им судно, на котором плавали.

— Они лгали.

— Я не спорю. Никто не мог дать показаний против вас, потому что китайцы зарезали всех ваших товарищей. Вас освободили, и хорошо сделали. Но это не значит, что ваше общество мне приятно.

— Я не хочу вам его навязывать, — ответил моряк, сменив тон. — Я узнал вас в кофейне и хотел воспользоваться случаем, чтобы поблагодарить, поскольку не успел сделать это раньше. Когда меня освободили, вас уже не было в Сайгоне. Но мне ничего не нужно.

— Вы, я вижу, разбогатели, — заметил Куртомер, окинув моряка взглядом.

— О да! Я перевозил индийские товары в Иль-де-Бурбон и Иль-де-Франс, заработал много денег и теперь могу жить в Париже на широкую ногу. Не скрою: я приехал сюда развлечься.

— Тем лучше для вас! Но я все же не понимаю, зачем вы заговорили со мной.

— Чтобы выразить вам свою признательность. Я не хотел бы настаивать, но не позволите ли вы мне остаться здесь?

— Елисейские Поля принадлежат всем, — ответил Куртомер, повернувшись спиной к навязчивому соседу.

Жак рассчитывал, что тот оставит его в покое, но ошибся. Бывший пленник пиратов замолчал, закуривая огромную сигару, но, выпустив несколько клубов дыма, с невозмутимым видом продолжал:

— Извините меня, я воображал, что моряки могут обойтись без формальностей. В доказательство того, что я не первый встречный, хочу сообщить, что у меня здесь есть друзья, которые могут за меня поручиться. Я назову одного. Он миллионер и очень известен в Париже. Это барон Мотапан. Вы, вероятно, о нем слышали.

Куртомер раскрыл было рот, чтобы послать ко всем чертям друга барона и самого барона Мотапана, но в этот момент кто-то положил руку ему на плечо. Обернувшись, он увидел Альбера Дутрлеза.

— Это ты! — воскликнул он. — Как кстати!

— Мне кажется, отсюда очень хорошо видны экипажи, — сказал Дутрлез.

— Да, место хорошее. Но соседи бывают невыносимыми. Пойдем.

Отставной лейтенант взял под руку своего приятеля и потащил его к аллее так поспешно, что опрокинул два стула. Человек в матросской шляпе, вероятно, признал свое поражение, во всяком случае за Куртомером он не пошел, лишь окинул Дутрлеза внимательным взглядом, пожал плечами и повернулся к дороге.

— Кто это говорил с тобой о моем хозяине? — с любопытством спросил Альбер.

— А! Ведь дом, где ты живешь, принадлежит Мотапану! — воскликнул Жак. — Но откуда богач может знать этого типа, который надоедает мне уже целый час?

— Я не удивляюсь, что он знаком с Мотапаном. Между ними даже есть некоторое сходство… Но откуда он знает тебя? Вы ведь из разных сословий…

— Представь себе, он бывший матрос, которого я встретил в Кохинхине пять лет назад.

— Ты, стало быть, знался там с матросами?

— О! Это целая история. Он был на принадлежавшей пиратам китайской джонке, которую я потопил.

— И поэтому ты с ним подружился, — смеясь, сказал Альбер.

— Вовсе нет! Моей первой мыслью было повесить его. Естественно, он возражал. Он уверял, что разбойники пощадили его с условием, что он станет у них лоцманом. Я привез его в Сайгон, где передал морским властям, которые не нашли против него веских улик и отпустили на волю.

— И ты встретился с ним опять?

— Случайно, в кофейне «Посланники», где он завтракал как принц. Мне тогда уже показалось, что я видел где-то эту неприятную физиономию. Потом я ушел и забыл о нем, а он меня нашел и сел рядом. У него хватило наглости напомнить мне о своих приключениях — якобы для того, чтобы поблагодарить за спасение от петли, которую, я думаю, он заслужил… И он уверяет, что твой хозяин — его друг. Ну, говорят же, что Мотапан приобрел свои миллионы неизвестно где. Может, он плавал по морям с моим кохинхинцем.

— А как ты объяснишь то, что завтракал на Елисейских Полях, в то время как должен был ждать меня?

— Как! Ты был у меня?

— Я сейчас оттуда.

— Стало быть, ты не получил мое второе письмо?

— Нет. Я вышел в одиннадцать часов. Торопился на встречу, которую ты назначил.

— Узнаю моего Альбера! Такие друзья, как ты, теперь редкость.

— Мне нетрудно оказать тебе услугу. Ты всегда расплачиваешься очень аккуратно. Говори, сколько тебе надо, я знаю, что ты много проиграл.

— Откуда ты это знаешь?

— Я видел одного человека, который был в клубе. Он сказал, что ты проиграл двадцать пять тысяч.

— Двадцать четыре тысячи шестьсот. Бьюсь об заклад, что это был твой сосед Анатоль Бульруа.

— Нет! Я бегаю от него как от чумы. Сегодня он возвращался, когда я выходил из дома. Мы едва кивнули друг другу.

— Я тоже видел его за завтраком в кофейне «Посланники»… И поступил так же, как ты, — отвернулся. Но вернемся к деньгам: я передумал и обойдусь без них. Я ничего не должен, потому что не играл на слово, и сэкономлю, пожив у тетки месяца два или три. Старик, побереги свои деньги для лучшего случая.

— Они наверняка пригодятся в очень скором времени, — смеясь, сказал Дутрлез. — Не думаю, что ты надолго сохранишь благоразумие. Да и не один ты проигрался…

— Посмотри, вон в том экипаже, — перебил Куртомер, сжав руку своего товарища, — сидит хорошенькая девушка, которую мы никогда здесь не видели!

— Та брюнетка в меховой шапочке?

— Да, она еще делает знаки какому-то господину.

— Вижу. Знакомое лицо. Она похожа на… Да это же Лелия!

— Что за Лелия? Я встречал это имя в одном скучном романе.

— Лелия Маршфруа, дочь моего консьержа.

— Стало быть, это дебют. В самом деле, ты мне говорил, что ее почтенный отец готовит ее для сцены. Она пробьет себе дорогу! У нее уже есть экипаж.

— Не могу поверить!

— Почему? Ты думал, что она хочет поступить на сцену только для того, чтобы помогать отцу отворять двери?

— Нет, но я думал, что она еще ходит пешком.

— Ты ошибаешься! Просвещенный покровитель драматического искусства нанял ей экипаж. Этот просвещенный покровитель стар и безобразен. Посмотри, вот он обернулся… улыбается ей…

— Знаешь ли ты, кто этот господин? — воскликнул Дутрлез.

— Нет! Я нисколько этим не интересуюсь.

— А я уверен, что тебе будет интересно узнать. Это Бульруа-отец.

— Лавочник, которого ты имел дерзость прочить меня в зятья?

— Он самый. За своей дочерью Эрминией он дает полмиллиона приданого.

— Если только этот порочный буржуа не разорится на молоденьких девицах.

— Это невозможно! Он слишком скуп, чтобы растранжирить свой капитал. Но теперь я знаю, что он такое и почему консьерж Мотапана демонстрирует независимость… Если когда-нибудь эти люди вздумают сыграть дурную шутку с моими друзьями или со мной… Словом, они у меня в руках.

— А! Мадемуазель Лелия увидела нас. Бульруа тоже, должно быть, нас заметил, потому что он исчез. Пойдем гулять, мой милый, мне надоели и Бульруа, и его сын, — сказал Куртомер, беря под руку друга.

Они пошли по аллее и затерялись в толпе гуляющих. Дутрлез не говорил ни слова, молчал и Куртомер. Обоих одолевали заботы, не располагавшие к разговору.

Куртомер вспомнил о своем проигрыше, а Дутрлез — о странном приключении прошлой ночи, и думал, не рассказать ли о нем своему единственному другу, с которым обычно советовался в затруднительных ситуациях.

— Ты сегодня случайно не встречал Жюльена де ля Кальпренеда? — спросил он после долгого молчания.

— Жюльена де ля Кальпренеда? — повторил Куртомер. — Нет, не встречал. По утрам его можно найти разве что в постели, потому что он обычно ложится на рассвете.

— Ты видел его ночью в клубе?

— Да, кажется, он был там. Я видел его у столика, где играли в баккара. Он бродил вокруг, как голодный бедняк бродит около хорошо сервированного стола. Твой Жюльен, должно быть, не при деньгах.

— Этого-то я и боюсь. А скажи мне, был ли он уже в клубе, когда ты пришел?

— Нет. Он, как мне кажется, появился намного позже. Игра началась только в два часа. Но почему ты спрашиваешь?

— Этот бедный юноша написал мне сегодня письмо с просьбой оказать ему услугу… К несчастью, Жюльен должен Бульруа-сыну шесть тысяч франков.

— Если так, мне жаль твоего юного друга. Бьюсь об заклад, что за завтраком Анатоль рассказывал об этом своим приятелям, таким же негодяям, как и он сам.

— И почему меня там не было? — процедил сквозь зубы Дутрлез.

— Чтобы надрать ему уши? Я охотно расправился бы с ним, но не имел никакого повода заступиться за молодого человека. Впрочем, Бульруа будет молчать, потому что получит свои деньги. Я ведь тебя знаю. Ты, наверно, дал бедняге шесть тысяч?

— Нет, хотел дать, когда Жюльен завтракал со мной в кофейне «Лира», но он вдруг ушел.

— Не взяв денег? Он, наверно, помешался!

— Нет, я полагаю, он не хотел брать деньги в присутствии Мотапана. Тот подошел и без разрешения сел рядом.

— Так же, как сейчас поступил этот пират. Но я догадываюсь, почему Жюльен убежал. Он, наверно, должен Мотапану и не может отдать свой долг. Присутствие хозяина стесняло его, потому он и не взял у тебя денег.

— Мне пришла в голову та же мысль. Я отделался от Мотапана и сразу побежал за Жюльеном, но не смог его найти. Боюсь, как бы он не сделал с собой чего-нибудь…

— Ты опасаешься, что он утопился? Полно! Я никогда в это не поверю! Вот если бы ты сказал, что он совершил бесчестный поступок… К счастью, это невозможно. Он носит имя, которое ко многому обязывает.

Дутрлез не ответил. Куртомер попал в точку.

— Стало быть, ты интересуешься этим повесой? — сказал Жак. — Я не знал, что ты с ним дружен.

— Нельзя сказать, что дружен, но…

— Признайся, что тебя привлекает его сестра.

— Дело не в мадемуазель Кальпренед. А ты твердишь одно и то же.

— Сегодня у меня есть на это серьезная причина.

— Какая? — спросил удивленный Дутрлез.

— Ты хочешь знать? Так вот, моя тетка мечтает женить меня на этой девушке. А! Ты позеленел! Значит, я угадал: ты ее любишь!

— Женить тебя на ней! Ты совсем ее не знаешь!

— Не в этом дело! Отвечай: любишь ты ее или нет?

— Если я скажу «нет», ты женишься на ней?

— Если ты скажешь «нет», я еще не знаю, что буду делать. Но, если ты скажешь «да», я объявлю тетке, что ни за что на свете не стану соперничать с лучшим другом.

— Я запрещаю тебе упоминать в этой связи мое имя, — сказал Альбер. — Никто не знает, что мадемуазель Кальпренед внушила мне чувство, которое…

— Прекрасно! Хорошо, что ты признался, а то я, пожалуй, начал бы волочиться за очаровательной мадемуазель Арлетт. Теперь я даже не взгляну на нее до тех пор, пока она не станет мадам Дутрлез… Я хочу, чтобы ты на ней женился. И ты женишься. Я тебе помогу.

— Но ты не можешь ничего сделать!

— Откуда ты знаешь? Ее отец — друг маркизы де Вервен, моей тетки, а она добрейшая женщина, и я так ее настрою, что она будет ходатайствовать за тебя…

— Нет, Жак, не говори ей обо мне. Быть может, позже… Сейчас не время.

— Как хочешь, мой друг. Но я сегодня же объявлю кому следует о своем твердом намерении остаться холостяком. А теперь, когда вопрос решен, не хочешь ли прогуляться по лесу и пойти пообедать в клуб?

— Нет, у меня есть дело. Мне придется тебя оставить.

— Побежишь искать своего будущего шурина? Ступай, мой милый, ступай. Должно быть, мир перевернулся: кредитор гоняется за должником. Я пошлю его к тебе, если найду.

— Если так, потрудись сказать ему, что я его ищу.

— Ни слова больше. Вот идет его отец.

— Его отец?

— Да, сам граф де ля Кальпренед… Он направляется прямо к нам. Черт возьми! Он, кажется, не в духе, — прошептал Куртомер.

Дутрлез надеялся ускользнуть, не желая попасть Кальпренеду под горячую руку. Если бы он догадывался, что` в эту минуту думает о нем граф, то убежал бы со всех ног. Но ему не в чем было себя упрекнуть, и он решил остаться.

Граф подошел к друзьям и, не глядя на бедного Дутрлеза, протянул руку Куртомеру и сказал:

— Я очень рад вас видеть и желал бы поговорить с вами наедине…

Они отошли в сторону.

— Мой сын, кажется, член вашего клуба? — спросил Кальпренед. — Да? Если вы с ним сегодня встретитесь, очень прошу дать мне знать. Я боюсь, что он припозднится, а мне непременно нужно видеть его как можно скорее. С девяти до одиннадцати часов я буду у маркизы де Вервен, а оттуда вернусь домой.

— Можете положиться на меня, граф, — ответил Куртомер, — вот только я обещал моей тетушке…

Он не договорил. Граф был уже далеко.

Куртомер обернулся, но Дутрлез тоже исчез.

— Честное слово, они все с ума сошли! — воскликнул Жак. — Я начинаю думать, что месье Жюльен впутался в какую-то скверную историю. Тем хуже для него!

IV

На часах в стиле Людовика XIV, которые дед маркизы де Вервен спас от грабежа во время революции, пробило девять.

Пунктуальная, как и великий король, маркиза сидела в своем любимом кресле у высокого камина, где горел яркий огонь. Она одевалась так же, как и во времена своей молодости, пренебрегая модой ровно настолько, чтобы не выглядеть смешной, и сохранила привычку носить длинные букли, которые очень ей шли. Ее маленькие ноги покоились на подушке, вышитой ею собственноручно, а красивое бледное лицо выделялось, как камея, на фоне шелковой малиновой обивки кресла.

Убранство комнаты гармонировало с этой женщиной из прошлого: тяжелые портьеры, массивная люстра, позолоченные панели, портреты предков в резных рамах. Современный Париж кончался на пороге этой просторной гостиной, торжественной, как собор, и безмолвной, как музей.

Однако эта старушка была очень даже мила и современна. Ее серые глаза лучились умом, а с тонких губ то и дело срывались меткие словечки. Она все видела, все читала, все знала, и у нее обо всем было собственное мнение. И при всех этих качествах — ни тени злобности, ничего, кроме открытости и прямоты. Жак любил говорить: «Моя тетка — совершенство».

В этот вечер у маркизы был торжественный вид, который она принимала лишь в особых случаях, и выражалась она резче, чем обычно.

— Мой племянник не приходил? — спросила она старого, одетого в черное камердинера, который расставлял чашки на подносе.

— Нет еще, ваше сиятельство, — ответил камердинер, уже пятьдесят лет служивший в доме.

— Прими только его и графа де ля Кальпренеда, — распорядилась маркиза де Вервен.

— Слушаю, ваше сиятельство!

— Да, Франсуа! Ты развел огонь в библиотеке? Жак не может три часа не курить, а я не хочу, чтобы он меня задымил.

— На камине стоит ящик с сигарами.

— Его любимыми?

— Да, я купил у поставщика клуба.

— Хорошо. Оставь меня! А когда граф приедет, докладывай не слишком громко!

Оставшись одна, маркиза задумалась о своем племяннике: «Если я не вмешаюсь, этот мальчик плохо кончит. Он беспечен, как птицы небесные. Отец его был так же беззаботен и очень дурно его воспитал. А все-таки его характер мне ближе, чем степенное благоразумие его старшего брата».

С этой утешительной мыслью она закрыла глаза и ненадолго задремала. Проснувшись, она тотчас вернулась к своим мыслям.

— От этих глупостей может вылечить только женитьба, — прошептала маркиза. — Стало быть, надо его женить. И как можно скорее. Арлетт — самое прелестное создание из всех, кого я знаю. Сегодня утром, когда я говорила с ним об этом, он уперся, но ничего — потом смягчится. Только бы он не связался с какой-нибудь мерзавкой!.. Сегодня же объяснюсь с Кальпренедом. Жак ему нравится. Гм!..

На этом месте монолог маркизы был прерван Франсуа. Помня ее приказ, он тихим голосом доложил:

— Граф де ля Кальпренед!

— Как вы кстати, друг мой! — воскликнула маркиза де Вервен. — Я собиралась заснуть. Кажется, даже задремала. Вот что значит старость! Помните, как я до рассвета танцевала вальс? Нет! В то время вы еще не танцевали. Я все забываю, что вы на двадцать лет моложе меня!

Граф пожал ее руку, и хозяйка воскликнула:

— Откуда вы набрались этих английских обычаев? Можете ее поцеловать! Прежде вы всегда это делали.

Кальпренед поцеловал ей руку. Он родился в те времена, когда умели обращаться с женщинами, и еще не отвык от прекрасных традиций прошлого. Но обычная в таких случаях улыбка не мелькнула на его губах, и он, не говоря ни слова, сел в кресло.

— Я начала осаду сегодня утром, мой милый, — продолжила маркиза. — При первом приступе Жак не сдался. Но, если мы будем искусны, он капитулирует. Только нам должна помочь милая Арлетт. О! Не теперь, — прибавила маркиза, когда граф с сомнением покачал головой, — это только начало, а Жак своенравен. Если я прямо предложу представить его вашей дочери, он улизнет. Пусть они встретятся будто случайно. Классический случай — вечер в театральной ложе, но в мои годы я уже не могу бывать в театре. С другой стороны, вы уже целый год не принимаете гостей… Кстати, могу я спросить, как идут ваши дела?

— Все так же, — с мрачным видом произнес граф.

— Они устроятся. Надеюсь, вы не будете больше затевать сомнительные предприятия. Мой друг, мы не созданы для этого. Но вернемся к нашему плану. Не устроить ли мне бал? Нет! Уже пятнадцать лет как здесь не танцуют… Жак догадается. Лучше музыкальный вечер, как прошлой зимой. Что вы на это скажете? Робер, вы сегодня сам не свой. Что случилось? Мне кажется, вы не должны ничего скрывать от такого старого друга, как я.

— Я и приехал сюда для того, чтобы поведать о своих огорчениях и попросить у вас совета, — ответил гость.

— Я к вашим услугам. Что случилось?

Кальпренед колебался, потом вдруг, как человек, который хочет лишить себя возможности изменить принятое решение, сказал:

— Маркиза, что бы вы сделали, если бы ваш сын оказался вором?

— Милый мой, — с живостью ответила маркиза, — позвольте мне сказать, что ваше предположение нелепо. Если бы у меня был сын, он мог бы наделать глупостей, как мой племянник Жак, но совершить постыдный поступок… Нет, тысячу раз нет… Я — урожденная Куртомер, вы — Кальпренед, а при таких именах бесчестных поступков не совершают. Но можно разориться, — прибавила она, смеясь, — этого вполне достаточно.

— Я разорился, — с горечью сказал граф, — а мой сын пошел дальше: он обесчестил себя.

— Жюльен? Это невозможно.

— Это правда. Он вор.

— Я просто ошеломлена! Но как это случилось? Я никогда не поверю, что он взломал кассу или отпер чужую дверь. Объяснитесь, Робер!

Кальпренед молчал. В его глазах стояли слезы.

— Может быть, в игре? — продолжала маркиза, разволновавшись. — Наверно, в игре, в минуту отчаяния… Какой ужас! По мне, так лучше бы он разбойничал на большой дороге. Боже милосердный! Вот до чего доводит посещение игорных домов, которые теперь называются клубами! Жак тоже проводит там время! Боже милостивый! Если он снова пойдет туда, клянусь, я лишу его наследства!

— Вы ошибаетесь, маркиза, — сказал граф, глотая слезы. — Жюльен не плутовал в игре, он не шулер. Он повел себя как обычный злоумышленник. Войдя ночью в чужую квартиру с помощью поддельного ключа, он взял драгоценное ожерелье. Теперь вы понимаете?

— Ожерелье? Зачем оно ему? Боже! Понимаю! Он хотел подарить его какой-нибудь девице. Ах! Эти мерзавки! По крайней мере до революции их держали взаперти, чтобы они не губили наших детей, а теперь мы ничего не можем с ними сделать. Свобода!

— Вы опять ошибаетесь. Он взял ожерелье, чтобы заложить или продать. У него долги, и он хотел их заплатить.

— Карточные долги! Я так и думала. Но, должно быть, бедный мальчик совсем потерял голову. Почему он не обратился к моему племяннику? Жак дал бы ему денег. А! Вот в чем дело! Ваш сын похож на вас — он горд!

— Он предпочел украсть! — сказал Кальпренед тоном, который перевернул сердце старушки.

— Украл! Украл! — закричала она. — Вы все твердите это ужасное слово, но, что бы вы ни говорили, любезный Робер, я не могу поверить, что ваш сын совершил такую гнусность. Я плохо его знаю, но вы мне его представили, и я могу о нем судить. Он пылок, неукротим, строптив, безрассуден, но он не мерзавец и не подлец.

— Я сам так думал, — прошептал несчастный отец.

— А есть ли у вас доказательство его вины? И кто его обвиняет?

— Человек, которого я презираю и ненавижу, хозяин того дома, где я живу.

— Как! Этот бородатый Полишинель, у которого еще такое смешное имя… Что-то вроде «ратапан».

— Он называет себя бароном Мотапаном.

— Барон Зондских островов или Огненной Земли. Ожерелье принадлежит ему?

— Да. Он уверяет, что это фамильная драгоценность.

— Сказки! Знатный человек не может зваться Мотапаном.

— Он очень богат и любит драгоценные камни.

— Хорошо! Я допускаю, что ожерелье принадлежит ему. Но на чем основываются подозрения этого негодяя?

— На происшествии, случившемся ночью в нашем доме, о котором ему сообщил Дутрлез.

— Дутрлез? Я его знаю — я приглашала его к себе, чтобы доставить удовольствие моему племяннику, который с ним очень дружен. Что же видел этот господин?

— Он ничего не видел… Все случилось в темноте. Он слышал, как из квартиры Мотапана вышел человек и зашел в мою.

— И на доказательстве подобного рода Мотапан строит обвинение? Полно, это несерьезно!

— Я ответил ему то же самое и прогнал его.

— И правильно сделали.

— Да, когда он предложил мне купить его молчание, отдав ему мою дочь.

— Вашу дочь?

— Он выразил желание жениться на ней.

— Какое смешное притязание! Арлетт не для него. А не рассказать ли мне об этом моему племяннику? Жак поставит на место этого мужлана!

— А мой сын все-таки остается вором, — сказал Кальпренед.

— Опять! Ах! Ради бога, друг мой, не терзайте меня! Мотапан ошибается!

— Сегодня утром, — сказал граф глухим голосом, — выгнав Мотапана, я нашел ожерелье, которое у него украли.

— Вы нашли! Где же?

— В кабинете Жюльена. Этот негодяй положил его в шкафчик и не вынул ключ.

— Но как вы узнали, что это то самое ожерелье?

— Мотапан его описал. Оно сделано из крупных опалов, обрамленных мелкими бриллиантами.

— Из опалов? Эти камни, говорят, приносят несчастье. Но что сказал ваш сын, когда вы сделали это печальное открытие?

— Его не было дома. Но, к несчастью, была Арлетт.

— Ах! Бедное дитя! Надеюсь, вы скрыли от нее, что случилось?

— Я не смог…

— Как она перенесла этот страшный удар?

— Она лишилась чувств. Я оставил ее в таком состоянии, что жалко было смотреть. Если она умрет, это будет его вина. Я говорю о ее брате.

Наступило молчание. Маркиза размышляла.

— Друг мой, — сказала она дружелюбно, — теперь я понимаю вашу горечь и ваш гнев. У вашего сына было помешательство, я в этом убеждена. Но такие болезни надо лечить сильными средствами. Что вы намерены делать?

— Что вы мне посоветуете? Я не хотел действовать, не поговорив с вами.

— Вы ставите меня в затруднительное положение, но я благодарю вас за доверие — я готова вам помочь. Только… не знаю, с чего начать. Прежде всего, скажите, где теперь это проклятое ожерелье?

— Вот оно, — ответил Кальпренед после некоторого колебания.

Он положил ожерелье на стол. Маркиза взяла его и стала рассматривать с любопытством и отвращением: ей казалось, что эти краденые камни жгут ей пальцы.

— Странно, — прошептала она, присматриваясь к ним, — кажется, я где-то уже видела эту вещь.

— Где же? — поспешно спросил граф.

— Право, не знаю, — медленно проговорила маркиза де Вервен. — Когда я рассматривала эту необычную оправу, во мне пробудилось какое-то смутное воспоминание… Мне как будто знакомы эти опалы. Сейчас их носят так редко… Но вернемся к вещам более серьезным. Вы сказали, что вашего сына не было, когда вы нашли ожерелье. Но позже, вероятно, вы его видели?

— Нет, — ответил Кальпренед, качая головой. — Я искал его весь день, но так и не нашел.

— А ночью он был в клубе?

— Полагаю, да. Должно быть, он спрятал ожерелье и вернулся туда.

— Очень плохо спрятал.

— Да, — сказал граф с горечью, — он неумелый вор.

— Вор! Никак не могу к этому привыкнуть, — прошептала маркиза. — Но все-таки не осуждайте его, пока не выслушаете. Должен же он вернуться домой.

— Чтобы взять ожерелье! Не сомневаюсь. Он, вероятно, вернется в такое время, когда мы будем спать. Но я его дождусь. Если он вернется раньше, мне сейчас же дадут знать. А если объявится в клубе, пока я у вас, месье де Куртомер, которого я встретил на Елисейских Полях, обещал немедленно сообщить мне об этом.

— Вы правы, друг мой, нужно что-нибудь делать. И если вы просите моего совета, я дам его.

— Я жду, — печально сказал Кальпренед.

— Только бы несчастный мальчик не убил себя в порыве отчаяния! — вдруг воскликнула маркиза.

— Он?! Вы о нем слишком высокого мнения! Если бы он хотел покончить с жизнью, он уничтожил бы доказательство своего преступления! А раз он спрятал ожерелье, значит, хочет извлечь из него выгоду.

— Если бы он намеревался продать его, было бы проще унести его с собой, — возразила маркиза, бросив на стол роковую драгоценность. — Надеюсь, что он не убил себя. Этим ничего не поправишь. Я уверена, Жюльен загладит свою вину. Остается решить, как вы с ним поступите.

— Я прострелю ему голову.

— Прекрасный способ искоренить зло!.. Вы забываете, что у вас есть дочь. Куда она денется, спрашиваю я вас, если останется без отца и брата? А вас отдадут под суд, мой друг. Если бы у Франции еще были колонии, куда ссылают преступников, я посоветовала бы вам отправить Жюльена в Луизиану. Надо, чтобы он добровольно уехал в изгнание и не возвращался в Париж, пока не исправится. Жюльен сбился с пути, но его можно спасти. Хотите, я помогу вам вернуть его на истинный путь?

— Да, конечно, хочу. Но уже поздно. Мотапан подал на него жалобу.

— Как он осмелился! Так вашего сына теперь могут арестовать?

— Да.

— Однако невозможно, чтобы с молодым человеком из почтенной семьи поступили как с отъявленным злодеем… — прошептала маркиза, качая головой. — Впрочем, нет, это возможно. Но должны же быть доказательства…

— Доказательства?.. Вот, — сказал граф, указывая на драгоценность.

— Но оно у вас, — возразила маркиза. — Счастье, что вы нашли ожерелье, а то его могли бы найти другие…

— Я даже ждал сегодня полицейского комиссара. Он не пришел, но может явиться завтра и произвести обыск.

— Который ни к чему не приведет, потому что ожерелья там нет.

— Скажут, что мой сын его перепрятал. В доме, где я живу, все будут против него. Этот Дутрлез не возьмет назад своих показаний. А Бульруа, который живет надо мной, ненавидит меня, потому что я не хочу его принимать. Консьерж — свободомыслящий негодяй. Эти люди сделают все, чтобы навредить мне, обвинив Жюльена.

— Его могут обвинить, но пусть попробуют осудить, если не найдут так называемую фамильную драгоценность Мотапана!

— Может быть. Тем не менее он будет обесчещен, а я этого не хочу, — сказал граф с мрачным видом. — Маркиза, вы можете оставить эту вещь у себя?

— Оставить у себя?! — воскликнула маркиза. — Не имею ни малейшего желания.

— Но что же мне с ней делать?

Маркиза вздрогнула:

— Да, вы же не можете хранить его у себя. Я об этом не подумала.

— Теперь вы видите, что мой сын погиб, — холодно сказал Кальпренед.

— Нет! Есть выход. Собственность Мотапана должна вернуться к нему. Надо незаметно ее вернуть. Мне кажется, так часто делают.

— Но как я смогу послать этому человеку украденную вещь, чтобы он не узнал, что это сделал я? На почте мне придется назвать свое имя. Посыльного тоже спросят об этом. А если я подброшу это ожерелье к дверям Мотапана, будет еще хуже — он догадается, откуда оно появилось.

— А если просто его отдать? — спросила маркиза задумчиво.

— И сказать, что я его нашел? Нет! Лгать я не хочу. Если бы Мотапан не оскорбил меня, я сказал бы ему правду. Мы вместе допросили бы моего сына, и, быть может, он бы оправдался. Но теперь это невозможно.

Маркиза де Вервен пребывала в растерянности, хотя обычно она не терялась.

— Ну хорошо, предположим, я оставлю ожерелье у себя, — сказала она после продолжительного молчания. — Моя совесть спокойна, потому что я помогаю в беде своему старому другу. Мотапан поживет пока без своих фамильных опалов — невелика беда! А я, может быть, вспомню, где и когда видела их. Я охотно отдала бы десять лет жизни, если бы узнала, что негодяй их украл.

— Это открытие не оправдало бы Жюльена, — прошептал граф, качая головой.

— К несчастью, нет. Но, повторяю, друг мой, против него нет улик. Только вы, Арлетт и я знаем, где было спрятано это ужасное ожерелье. По совести, вы не обязаны доносить на вашего сына, как и Арлетт — на своего брата. Меня допрашивать не станут, судьи и комиссары не догадаются, что вы отдали эту вещь мне.

— Но когда-нибудь придется его вернуть!

— Да. Я беру это на себя, и, клянусь вам, Мотапан никогда не узнает, кто его прислал. Я буду хранить ожерелье до тех пор, пока это глупое дело совсем не забудется, и найду способ сделать так, чтобы он не догадался, что эти камни прошли через мои руки. А теперь, друг мой, когда вы успокоились, вернемся к Жюльену. Он не может оставаться в Париже, и если вы просите моего совета…

Маркиза де Вервен прервала фразу и сделала графу знак молчать. Несмотря на возраст, у нее был тонкий слух: она уловила за дверью какой-то шум.

— Это, наверно, Жак, — сказала она, — он обещал быть. Я хотела свести его с вами, чтобы вы могли поговорить о бочках с золотом, о которых вы мне рассказывали… И собиралась намекнуть ему о достоинствах милой Арлетт.

— Не говорите о ней. Этот брак теперь невозможен, — сказал граф.

— Почему же? — воскликнула маркиза. — Арлетт не виновата, что… Но у нас нет времени на размышления. Условимся: ни слова о вашем сыне при моем племяннике.

Дверь отворилась, но Франсуа не доложил о посетителе. Исполняя приказание, он сообщил бы только о Жаке де Куртомере, но в гостиную маркизы вошел не Жак. Этот господин очень походил на него, хотя имел важный вид и выглядел лет на десять старше Жака.

— Адриан! — воскликнула маркиза. — Откуда ты, мой милый?

Гость, к которому она обратилась так запросто, был в черном фраке и белом галстуке, волосы его уже были тронуты сединой, а лицо казалось очень серьезным; он принадлежал к судебному ведомству и, конечно, не привык, чтобы его называли «мой милый».

— Какая муха тебя укусила? — оживленно ворковала маркиза. — Я обедала у тебя два часа назад и не надеялась так скоро увидеть тебя снова. Я ждала твоего брата.

— Уверяю вас, тетушка, когда вы нас оставили, я не ожидал…

— Объясни, что стряслось? Надеюсь, ни с кем не случилось несчастья?

— Нет, тетушка.

— Тогда садись и рассказывай, зачем ты ко мне приехал. Я не представляю тебя графу де ля Кальпренеду — вы уже знакомы.

Мужчины поклонились друг другу вежливо, но холодно и недружелюбно. Адриан де Куртомер был необщителен, а Кальпренед не искал с ним близости, хотя они довольно часто встречались в свете. К тому же у каждого в этот день были причины вести себя сдержанно.

— Я приехал посоветоваться с вами, тетушка, — после некоторого колебания ответил старший Куртомер.

— И ты тоже? — невольно воскликнула старушка. — О чем, позволь спросить?

— Об одном обстоятельстве, которое очень меня беспокоит и относительно которого я не прочь узнать мнение графа.

— О чем речь? — спросил граф, задрожав от волнения.

Вступление его встревожило. Он снова занял свое место у камина. Куртомер, сидевший между ним и теткой, проговорил:

— Через четверть часа после вашего отъезда, милая тетушка, ко мне приехал коллега из судебного ведомства и между прочим сказал, что завтра мне предстоит вести следствие по краже, которая…

— Что же в этом для нас интересного? — перебила маркиза. — Я ничего не смыслю в уголовных делах, а граф де ля Кальпренед — не следователь.

— Да, тетушка, следователь — это я.

— Лучше бы ты бросил эту работу. Впрочем, это твое призвание, и ты, конечно, захочешь остаться. Так объясни, к чему ты клонишь.

— Скажу вкратце. В доме на бульваре Гаусман, где живет граф де ля Кальпренед, произошла кража.

Отец Жюльена побледнел, но Куртомер не заметил, что тот изменился в лице. Маркиза начала перемешивать угли в камине, пытаясь скрыть волнение.

— Неужели? — сказала она. — Но ведь это прекрасный дом и самый лучший квартал в Париже. Любезный граф, надеюсь, что обокрали не вас. Говори, Адриан!

— Нет, тетушка, обокрали хозяина, господина Мотапана, который живет на первом этаже.

— А! Что же у него украли? — спросила маркиза равнодушно.

— Кажется, бриллианты. Точно не знаю. Жалоба была подана сегодня в четыре часа. Подробностей не сообщали, но, судя по всему, дело будет громкое. Следствие поручили мне, потому что его необходимо вести с большой осторожностью и тактом.

— Адриан, ты не скромен, друг мой! Ну, не сердись! Я знаю, что ты заслуживаешь похвалы. Ты образцовый следователь… и племянник. Но зачем нужна осторожность, когда допрашиваешь простого вора?

— Подозревают, что это не простой вор. По всей видимости, это сделал один из жильцов дома. Вероятно, я должен буду их допрашивать. Вот что заставило меня, милая тетушка, сообщить вам об этом. Я знаю, что граф де ля Кальпренед — ваш друг, а я буду обязан снять с него показания. Но я могу отказаться от расследования и приехал спросить, как лучше поступить. Я спрашиваю об этом и вас, и графа де ля Кальпренеда, раз счастливый случай привел его сегодня к вам.

Ему ответили не сразу. Маркиза думала: «Очевидно, это не ловушка. Во-первых, Адриан не осмелится со мной шутить. Он холоден, рассудителен, не способен солгать или приукрасить истину. Следовательно, он знает не больше, чем говорит. Он не знает, что Мотапан подозревает Жюльена. Он не знает, кто украл ожерелье. В таком случае я не возражаю, чтобы он вел следствие. Он справедлив, образован и не предубежден против сына бедного Робера. Он будет защищать Жюльена, если его обвинят. Посоветую ему согласиться».

Пока она рассуждала таким образом, граф думал: «Этот следователь насмехается надо мной и над своей теткой. На самом деле он очень хорошо знает, что Жюльен скомпрометирован, а поскольку я никогда не был ему симпатичен, то только и думает, как бы ему навредить. Но маркиза де Вервен — мой друг, значит, он рассчитывает, что она посоветует взяться за это дело. А когда моего сына обвинят, он извинится, что уже ничем не может помочь. И он якобы со мной советуется! Это смешно! Но я сделаю глупость, сказав, что предпочитаю, чтобы моего сына допрашивал другой следователь. И поступлю еще глупее, если попрошу его не отказываться от дела. Он подумает, что я рассчитываю на его снисхождение. Лучше всего промолчать».

Но маркиза вовсе не разделяла мнение графа де ля Кальпренеда.

— Любезный племянник, — сказала она, — я думаю, ты зря беспокоишься. Какое дело нашему милому графу, что ты ищешь вора в доме, в котором он живет? Я полагаю, никто не станет обвинять его. Вы согласны, Робер?

Граф был вынужден кивнуть.

— Если так, — сказал старший Куртомер, — я соглашусь вести следствие.

— Я думаю, что Мотапан напрасно поднял шум, — продолжала маркиза. — Он пожаловался — прекрасно, но этого недостаточно. Он должен был сказать, кого подозревает.

— Мой коллега уверял, что он не назвал ни одного имени.

— Стало быть, никого не арестовали?

— Никого, тетушка. Я завтра подпишу приказ на арест. Разумеется, если это будет нужно. Сначала я должен изучить факты и допросить свидетелей.

— Сажать людей в тюрьму — твоя привилегия, — прошептала маркиза с довольным видом. — Значит, виновный еще на свободе. Тем лучше для него! Я хотела бы, чтобы тюрьмы пустовали. Да! Будь я мужчиной, из меня вышел бы отвратительный судья! Но довольно об этом. Налей мне чаю и выпей сам.

— Благодарю вас, тетушка, но я обещал Терезе тотчас вернуться.

— Если Тереза ждет тебя, я не стану настаивать: муж никогда не должен изменять слову, данному жене, — сказала маркиза, вовсе не желавшая продолжать разговор. — Поезжай, любезный Адриан.

Куртомер встал, и взгляд его упал на ожерелье, которое маркиза забыла спрятать. Она смутилась, но несколько успокоилась, видя, что он не удивлен.

— Какие великолепные опалы, — сказал он просто. — Я не знал, что у вас есть такие. Или вы купили их недавно, милая тетушка?

— Ты воображаешь, что в мои годы я покупаю драгоценности? Мне принесли это ожерелье… показать, — прошептала маркиза, которая не хотела лгать.

— Оно великолепно, но я уверен, что моя жена не захотела бы иметь такое — она ужасно суеверна.

— Что ж, предрассудки всегда имеют под собой основу. Твоя жена правильно делает, что не носит опалов, и я не советую тебе их покупать. Ну, я не удерживаю тебя, мой милый: Тереза будет меня бранить.

— Любезный Робер, — сказала маркиза, как только ее племянник вышел из гостиной, — прошу прощения за мою оплошность. Мне следовало бы спрятать это проклятое ожерелье!

— А мне следовало бы напомнить вам, что оно лежит на столе. Мы оба были так взволнованы, что не подумали об этом. А теперь все погибло. Месье де Куртомер видел его, и если он будет вести следствие, то завтра узнает, что украденная вещь — опаловое ожерелье.

— Прекрасно! Но он не станет подозревать меня в том, что я взяла его из шкатулки Мотапана. А если приедет допросить меня… я ему все объясню.

— Что же вы ему скажете? — с горечью воскликнул граф. — Он такой опытный, что не может не догадаться обо всем.

— Друг мой, я не знаю, что я ему скажу, но обещаю спасти вашего сына.

— Может быть, уже поздно!

— Нет, если он еще не арестован.

— Как бы там ни было, я уверен, что его ищут. Мотапан меня не пощадит. Он, наверно, уже донес на него.

— Этому надо помешать во что бы то ни стало! Нужно узнать, где Жюльен, и привести ко мне.

— Так вы хотите…

— Спрятать его! Да! Я оставлю его у себя до тех пор, пока все не устроится. У меня есть план. Вы позволите мне действовать, как я задумала?

— Да, конечно… А ожерелье?

— Ему здесь очень хорошо. А теперь, друг мой, прошу вас оставить меня. Я уезжаю.

— В такое время!

— Что же делать, если этот негодяй Жак все не приходит? Я уверена, что он в клубе. Я попрошу его дождаться вашего сына и привезти его ко мне.

— Жюльен не поедет!

— Мой племянник сумеет его уговорить.

— А если он не появится в клубе? Если вернется домой? За домом, должно быть, уже наблюдают.

— Я так не думаю. Если Жюльен вернется ночью, сразу же приходите с ним сюда. Я не лягу и прикажу, чтобы вас впустили в любое время.

Граф де ля Кальпренед хотел возразить, но маркиза позвонила, и вошел Франсуа.

— Карету! — сказала она таким тоном, что ее друг не осмелился открыть рот.

V

В Париже почти все клубы находятся в одном квартале, который тянется от улицы Друо до набережной Орсе. Они мало похожи друг на друга: одни принимают в свои члены знатнейших людей Франции, а за другими требуется надзор полиции. Но между этими крайностями есть и нечто среднее.

Тот клуб, в который вступил Жак де Куртомер, очень ему подходил, потому что там делали большие ставки, а списки проигравших и не заплативших не вывешивались в зале. Здесь встречались кутилы, художники, иностранцы, отцы семейств и степенные холостяки. Членами этого клуба были Дутрлез и Бульруа-отец, но они никогда не играли в карты, между тем как Бульруа-сын и Жюльен де ля Кальпренед приходили только из-за игры. Мотапан тоже был членом клуба, но не показывался там.

Дутрлез привел в клуб своего друга Куртомера, и его сразу же приняли. Куртомер часто проигрывал и всегда аккуратно расплачивался. Он мог говорить со всеми и обо всем. Отставной лейтенант никогда не бывал в плохом настроении и никогда не рассказывал о своих приключениях, хотя дважды объехал вокруг света. Он приходил в полночь, уходил на рассвете и иногда обедал.

В тот день, когда тетка сказала, что вечером будет ждать его у себя, Жак собирался отобедать в семь часов и освободиться в девять, чтобы успеть к маркизе де Вервен. После того как Дутрлез бросил его на Елисейских Полях, опечаленный Куртомер вернулся в город и, не зная, чем себя занять, отправился в клуб. Он не встретил там никого, с кем мог бы поговорить, но нашел удобное кресло у камина и заснул в нем крепким сном, а проснувшись, пошел в столовую, где заранее занял место.

Обед был хорош, как и всегда, соседи за столом скучны почти так же, как всегда, и Жак в утешение за то, что ему приходится их слушать, угостился бутылкой шампанского, которое вернуло ему веселость. Он включился в разговор. Говорили о некоем кандидате, который, по словам одного из членов клуба, сколотил громадное состояние в Индии, о каком-то набобе, предлагавшем каждый вечер держать банк в сто тысяч, и игроки трепетали при мысли, что могут сорвать его. Еще жаловались на иностранцев, которые приезжают в Париж неизвестно откуда и исчезают неизвестно куда, как падучие звезды.

— Этот по крайней мере не наделает долгов, — сказал тот, который рекомендовал новичка, — ведь у него несколько миллионов.

— Если бы я знал, что он проиграет миллион, я обеими руками положил бы за него белый шар, — воскликнул какой-то невезучий игрок.

— У него солидный поручитель, — возразил другой, — ему покровительствует Мотапан.

— Еще один миллионер, возникший, точно гриб…

— Ядовитый гриб, — сказал кто-то, — он играл здесь только однажды и всех обыграл.

— Он имеет право выигрывать, черт побери!

— Только бы не мухлевал!

— Домовладельцы жульничать не станут, а у Мотапана в Париже несколько доходных домов.

— В том числе и тот, в котором он сам живет, на бульваре Гаусман.

— И мы знаем почти всех его жильцов. Бульруа — отца и сына… графа де ля Кальпренеда… Дутрлеза, вашего друга, — обратился к Куртомеру один из его соседей.

— Да, — ответил Жак, — но Дутрлез так же мало знает о хозяине, как и я. Кто такой этот Мотапан?

— Вы хотите от меня слишком многого. Когда десять лет назад он поселился в Париже, говорили, будто он открыл золотой рудник… право, не знаю точно. Но им уже давно перестали интересоваться. Этот оригинал ведет престранную жизнь. Он не бывает ни в обществе, ни в театре и редко появляется здесь.

— Как же он проводит время?

— Копит деньги! Он любит это занятие.

— Вы не правы, господа, — перебил другой мужчина, — Мотапан — философ, предпочитающий уединение обществу глупцов, но он умеет быть любезным, если собеседник ему нравится.

— Должно быть, вы ему нравитесь, если знаете его так хорошо. Господа, я заявляю, что Фальгера способен приручить и медведя. Он друг Мотапана, который не сближается ни с кем. Бьюсь об заклад, что он у него бывал!

— Раз двадцать, — ответил Фальгера, высокий и довольно симпатичный молодой человек, достаточно богатый, живущий в свое удовольствие и увлекающийся живописью. — У нас обоих страсть к старинным драгоценностям, а у него есть замечательная коллекция, которую он с удовольствием показывает. Уверяю вас, в его жизни нет ничего таинственного. Он много путешествовал, многое видел и очень охотно говорит об этом. Я думаю, в молодости он был моряком, потому что я встретил его на бульваре под руку с человеком, похожим на матроса.

— На этом человеке было пальто с капюшоном? — поинтересовался Куртомер.

— Да, что-то вроде того.

— И уши у него проколоты, не так ли?

— Не заметил. Мотапан торопился, и мы говорили не более минуты.

— Ну что ж, — сказал тот, кто первым начал разговор, — это тот самый набоб, который хочет вступить в клуб… Мы примем его на этой неделе.

— Только не я! — быстро сказал Куртомер. — Я знаю вашего набоба, и если его выберут, я выйду из клуба.

Это заявление встретили холодно: у Мотапана было много горячих защитников — у миллионеров они есть всегда. К тому же игроки надеялись вырвать у этой птицы несколько золотых перьев. Жак, зная, что его не поддержат, закончил обед, не вмешиваясь больше в разговор. В гостиной, где он решил выпить кофе, к нему подошел Фальгера, с которым он был не прочь поговорить, и, усевшись в кресло, спросил напрямую:

— Вы очень дружны с Дутрлезом?

— Чрезвычайно, — ответил Жак, несколько удивленный таким началом.

— А Дутрлез дружен с Кальпренедом-младшим?

— Дружен? Нет! Он его знает, часто видит, они живут в одном доме. Почему вы спрашиваете об этом?

— Ну… потому что Дутрлез, возможно, был бы не прочь узнать, что об этом молодом человеке ходят дурные слухи. Я недостаточно знаком с Дутрлезом, чтобы давать советы, но подумал, что вы могли бы сообщить об этом своему другу, если найдете нужным.

Куртомер не ожидал ничего подобного и чуть было не рассердился, потому что не любил сплетен, но Фальгера, по-видимому, не имел дурных намерений.

— Я не люблю вмешиваться в чужие дела, — сказал он после небольшой заминки, — однако, если слухи касаются чести этого молодого человека, Дутрлеза нужно предупредить.

— И что же говорят? Что у Кальпренеда есть долги?

— Да, карточные, и что он их не платит.

— Не он один, и это не преступление. Особенно если скоро он все заплатит.

— За то, что пропускают назначенный срок, исключают из клуба, а его срок скоро подойдет. Он должен в кассу пять тысяч франков. Жетоны, которые он проиграл три дня назад, еще не выкуплены, и выигравший требует денег.

— И больше ничего?

— Этого достаточно. Дело будет передано в комитет, который действует по уставу.

— Деньги будут, прежде чем соберется комитет.

— Я в этом сомневаюсь!

— А я могу вас уверить: я знаю человека, который даст ему взаймы.

— Может быть, это вы?

— Нет, не я: я проиграл сегодня ночью все, что у меня было.

— Не сочтите меня нескромным, если я позволю себе спросить: не Дутрлез ли этот преданный друг?

— А если и он?

— Я думаю, это не спасет молодого человека, потому что он должен и другим.

— Бульруа-сыну, я знаю. И думаю, этот долг также будет возвращен. Дутрлез готов спасти молодого Кальпренеда и уже сделал бы это, если бы нашел его, — он бегает за ним с утра. Вы не видели его сегодня в клубе?

— Кальпренеда? Нет! И думаю, что он здесь долго не покажется… Может быть, никогда. Его, похоже, ищут все. Минуту назад Мотапан просил сообщить, если Кальпренед придет сегодня играть.

— И вы обещали дать знать об этом Мотапану?

— Да.

— Мне кажется, вы взяли на себя странное поручение… О! Я не хочу вас оскорбить, но… Не находите ли вы, что шпионить не совсем прилично?

— Извините! — довольно горячо воскликнул Фальгера. — Я ни за кем не шпионю! По всей вероятности, барон Мотапан хочет сообщить молодому Кальпренеду нечто важное.

— Я боюсь, что этот Мотапан — кредитор Жюльена. И, если я не ошибаюсь, Жюльен будет очень недоволен, если благодаря вам его начнут разыскивать в клубе.

— Вы правы… Я не подумал об этом и не стану предупреждать барона. Однако я уверен, что Дутрлез раскается в своей щедрости. Не скрою от вас, что о его приятеле говорят много дурного.

— Это, верно, говорит Анатоль Бульруа. Я слышал, что он позволяет себе дурно отзываться о сыне друга моей тетки, и не допущу, чтобы он нападал на него. Я чуть было не надрал ему уши в кофейне, где он нашептывал нечто подобное трапезничавшим с ним повесам.

— Кажется — прости, господи, — это Анатоль! — воскликнул Фальгера. — Слышите громкий голос, похожий на ослиный рев? Это он со своей свитой. Надеюсь, вы не станете связываться с этими дураками.

— Нет, я уступаю им место, — сказал Куртомер, допивая кофе. — Уже половина девятого, а меня ждут в девять.

В эту минуту в гостиную ворвались Анатоль и его прихвостни. Жак уже уходил, когда Анатоль бросил с насмешкой:

— Бьюсь об заклад, что заставлю музыкантов играть «Марсельезу» в первом антракте!

— Сколько ты ставишь? — спросил один из его товарищей.

— Ставлю против пяти луидоров шесть тысяч франков, которые мне должен господин Жюльен де ля Кальпренед.

Куртомер подскочил, будто наступил на жабу, и повернулся к наглецу.

— Я запрещаю вам дурно говорить о виконте де ля Кальпренеде, — сказал он задиристо.

— Извините, — пролепетал наследник москательщика, — я вас не видел и не знал, что он ваш друг… К тому же я не сказал о нем ничего дурного.

— Вы сказали, что шесть тысяч франков, которые он вам должен, стоят не больше ста, а это означает, что он вам не заплатит.

— Я не знаю, заплатит он мне или нет, я только знаю, что он мне еще не заплатил.

Куртомер понял, что поставил себя в неловкое положение: чтобы заставить Бульруа замолчать, ему следовало бы прежде заплатить долг Жюльена. Он чувствовал, что его поведение не одобряют. Шум ссоры разбудил степенных господ, дремавших перед камином, и потревожил игроков, сидевших за вистом. Все эти люди смотрели на него, как смотрят в театре на буяна.

Осторожный Фальгера попытался его успокоить, но Куртомера нелегко было остановить.

— Повторяю, — сказал он запальчиво, — я запрещаю вам говорить о виконте де ля Кальпренеде. Если вы еще раз произнесете его имя, я вас проучу.

Анатоль, совершенно протрезвевший, опустил голову, бормоча что-то невнятное. Куртомер хотел в знак презрения повернуться к нему спиной, но тут отворилась дверь, и появился Жюльен де ля Кальпренед. На этот раз встали все присутствующие, кроме старого игрока, на руках которого было девять козырей и который решил играть до конца. Все предвидели неприятную сцену.

Жак ничего не боялся, но понимал, в какое нелепое положение поставил себя собственной запальчивостью. Жюльен не был его другом и не знал, что он вступился за него, а если бы и узнал, то мог бы спросить, на каком основании он это сделал. Зачем сюда явился этот вечный должник, которого собираются исключить из клуба? Что он скажет своему кредитору? Жак отдал бы последние луидоры, чтобы оказаться в теткиной гостиной. Но он не мог уйти и оставить в стане врага человека, за которого так горячо заступался.

Жюльен остановился у дверей. Он догадался, что говорили о нем. Анатоль поднял голову: он начинал понимать, что сцена может принять выгодный для него оборот. Он надеялся, что Кальпренед извинится за то, что еще не расплатился с ним, и тогда Жак де Куртомер окажется не прав. Жюльен был бледен и взволнован, но не смущен. Не обращая ни на кого внимания, он подошел к Анатолю Бульруа, вынул из кармана небольшую пачку банкнот и, протянув ему, холодно сказал:

— Вот деньги, которые вы выиграли у меня три дня назад.

В одно мгновение все переменилось: те, кто был враждебно настроен по отношению к Жюльену, теперь приняли его сторону, и Куртомер воспрял духом. А молодой Бульруа, обрадовавшись деньгам и в то же время опасаясь новых нападок, лишь глупо улыбался, комкая банкноты в руках.

— Сосчитайте, все ли верно, — спокойно сказал Жюльен.

— Я вам верю, — воскликнул Анатоль, — и можете быть уверены, я ни о чем не беспокоился.

Это была такая явная ложь, что поднялся шум. Анатоль опять остался без сторонников. Кальпренед не дал ему времени оправиться.

— Теперь вам все уплачено, — продолжил он громким голосом, — и я могу сказать, что считаю вас негодяем.

— Милостивый государь! — пролепетал Бульруа. — Это, конечно, шутка?

— Я не шучу с людьми такого сорта и повторяю, что вы — негодяй. Этого, я думаю, достаточно, чтобы заставить вас драться. Если завтра утром ко мне не приедут ваши секунданты, я пришлю к вам своих.

— Но… я не понимаю, что значат ваши угрозы, и заявляю, что я вас не оскорблял.

— Я вам объясню. Я буду бить вас по щекам при каждой встрече, пока вы не дадите мне удовлетворения за слова, сказанные вами вчера вечером в этой гостиной. Отказаться от них вы не можете, потому что я их слышал. Надеюсь, этого достаточно. Теперь вы знаете, за что я требую удовлетворения и что случится, если вы не явитесь на дуэль. Больше мне нечего вам сказать.

— Мне тоже нечего… И я ничего не говорил, — прошептал Анатоль с таким жалким видом, что двое приятелей тут же отвели его в сторону и начали в чем-то тихо убеждать.

В итоге Анатоль довольно внятно сказал следующие слова:

— Я к вашим услугам, но не знаю, на что вы намекаете, и прошу объяснить точнее.

Он понимал, что Жюльен не осмелится произнести имя своей сестры перед таким многочисленным собранием, и надеялся, что если тот не ответит, то прослывет скандалистом. Но Жюльен расстроил его план, заявив:

— Мои секунданты все скажут вашим. Я заставил бы вас замолчать, если бы не был вашим должником. Теперь я расплатился с вами.

— Я вас об этом не просил! — воскликнул Бульруа, обрадовавшись, что еще может с ним примириться. — И если вы нуждаетесь в этих деньгах, я охотно подожду.

Он сразу заметил, что допустил неловкость, и его противник принял это предложение за новое оскорбление.

— Зачем вы вмешиваетесь не в свое дело? — сухо спросил Жюльен. — Разве вам поручено собирать деньги в кассу клуба?.. Какое вам дело, должен я за жетоны или нет?

— Мне нет никакого дела, я предложил это с добрыми намерениями.

— Я не желаю ничего знать о ваших намерениях и скажу вам при всех этих господах, что долг, на который вы намекаете, уплачен. Остальное оставим до завтра.

С этим Жюльен де ля Кальпренед вышел, не поклонившись никому. Добрый Жак рассудил, что надо догнать друга и поговорить. Жюльен вырос в его глазах. Жак решил, что в кассу клуба и Бульруа заплачено деньгами Дутрлеза; еще он подумал, что Кальпренед немножко переигрывал, но был им восхищен и хотел выразить сочувствие, а также предупредить, что его ищет Мотапан.

Жюльен был уже в конце галереи. Куртомеру пришлось его окликнуть. Кальпренед обернулся, узнал Жака и неохотно вернулся, но был очень вежлив.

— Мой друг Дутрлез поручил мне сказать, что он вас ищет, но вы, наверно, видели его.

— Я видел его сегодня утром в кофейне «Лира», — ответил Жюльен.

— А деньги, которые вы отдали этому негодяю?..

Молодой Кальпренед вздрогнул, но сдержался, и Куртомер с жаром продолжал:

— Прошу поверить, что я не хотел вас оскорбить. Мы плохо знаем друг друга, но принадлежим к одному сословию и имеем общего друга. Поэтому мне хотелось бы оказать вам услугу. К несчастью, я сам был не при деньгах, но думал, что Дутрлез помог вам.

Пока он говорил, к ним тихо подошел слуга и сказал почтительно:

— Господин виконт, вас ждут в приемной.

— Кто меня ждет? — резко спросил Жюльен.

— Не говорят, господин виконт.

— Не говорят, — повторил Жюльен, пожимая плечами. — Так идите и спросите! И поскорее! Я тороплюсь!

— Я тоже тороплюсь, — сказал Куртомер. — Меня ждет тетка, маркиза де Вервен. Я только сейчас вспомнил, что обещал ей привезти вас, если встречу.

— К сожалению, не могу поехать с вами, я должен вернуться домой. И еще мне нужно…

— У вас особая манера отделываться от тех, кто вам не нравится.

— О, вы ошибаетесь! На свете есть только один господин, которого я ненавижу, хотя он одолжил мне денег. Я должен ему четыре тысячи франков и немедленно их верну.

— Сегодня вы рассчитываетесь со всеми кредиторами. Превосходно! Искренне поздравляю. Главное — не наделать новых долгов, чтобы расплатиться со старыми.

— Мне никто не дал бы взаймы ни франка, кроме Дутрлеза, а я не хотел его обременять. Мне нужна была большая сумма, а у меня нашлось только пятнадцать луидоров. Я решил рискнуть ими, и все вышло удачно: за три часа я выиграл восемнадцать тысяч франков.

— Где же это? У меня потекли слюнки!

— В рулетку, которую тайно содержит бывший крупье Монако… Мне повезло! Завтра было бы слишком поздно: банк перевозят в Испанию.

— Теперь я не удивляюсь, что вас никто не мог найти. Вы разбогатели, пока все вас искали.

— Все, то есть Дутрлез?

— А также ваш отец. Я встретил его на Елисейских Полях, и он просил сказать вам, что желает поговорить с вами и что будет сегодня вечером с девяти до одиннадцати у моей тетки.

— Я не могу там быть. Почему — мой отец узнает, когда вернется. Он найдет меня дома.

— Стало быть, в том же доме живет и ваш последний кредитор? Бьюсь об заклад, что это Мотапан!

— Вы его знаете? — воскликнул Жюльен.

Он явно собирался расспросить Жака, откуда тот знает барона, но вернулся слуга.

— Вы принесли мне визитку того, кто меня спрашивает?

— Нет, господин виконт, — ответил слуга. — Этот господин сказал…

— А! Так это господин, — весело воскликнул Куртомер. — Я-то думал, что это женщина.

— Что же он вам сказал? — нетерпеливо спросил Жюльен.

— Он сказал, — ответил лакей, понизив голос, — что он — полицейский комиссар.

— Вы сошли с ума!

— Извините, господин виконт, я видел его шарф.

— Стало быть, это ошибка.

— Однако он назвал господина виконта и даже добавил, что если господину виконту не угодно выйти к нему, то он сам придет сюда.

— Это уже слишком, — сказал Жюльен. — Ступайте и скажите, что я иду.

Лакей отправился в приемную. Лицо Жака де Куртомера омрачилось. Он, конечно, не думал, что у сына Кальпренеда на совести преступление, но слова «полицейский комиссар» звучали неприятно. Жюльен казался скорее раздраженным, чем испуганным.

— Сегодня все как будто сговорились задерживать меня, но не могу же я уйти, не узнав, чего хочет полиция, — сказал он с горечью.

— Не понимаю, что может вам предъявить этот комиссар.

— Вы меня обяжете, если пойдете со мной.

— Буду рад… Хотя я обещал быть у тетки в девять часов… Теперь десять. Она, должно быть, в ярости. Но я полагаю, ваше объяснение с этим полицейским будет непродолжительным.

— Я тоже так думаю. Пойдемте, если хотите мне помочь.

— Я всегда готов вам помочь. Вы окажете мне честь, если выберете меня своим секундантом в дуэли с Бульруа.

— Я не решался просить вас. Очень вам благодарен, — поспешно проговорил Жюльен.

Разговаривая, они дошли до передней и оделись. Приемная располагалась внизу, рядом с холлом, выходившим на бульвар. У дверей консьерж клуба оживленно беседовал с двумя плохо одетыми мужчинами, которые хотели войти. Жак и Жюльен не обратили на них внимания и прошли в большую, изящно обставленную комнату. Они нашли там человека весьма приличной наружности со шляпой в руке, которого можно было бы принять за члена клуба, если бы не трехцветный шарф под сюртуком. Его умное лицо было так доброжелательно, что оба молодых человека ободрились.

— Господа, кто из вас виконт де ля Кальпренед? — спросил он очень вежливо.

— Я, — ответил Жюльен.

— Мне хотелось бы поговорить с вами наедине.

— Этот господин может слушать все, что вы желаете мне сказать.

Комиссар с минуту колебался, но потом продолжил:

— Я должен выполнить довольно неприятное поручение и хочу сделать это как можно деликатнее. Поэтому я не пошел в гостиную, а пригласил вас сюда, чтобы избежать огласки.

— Не понимаю, — сухо сказал Жюльен.

— Сейчас поймете. Я привез приказ о вашем аресте, час назад переданный мне господином прокурором.

— Приказ о моем аресте?! — воскликнул Жюльен. — Вы, должно быть, ошибаетесь!

— Нет, ошибки быть не может. Ведь вас зовут Жюльен Луи Шарль де ля Кальпренед и вы живете на бульваре Гаусман, в доме номер триста девятнадцать? Я могу показать вам ордер.

— Я хочу знать, в чем меня обвиняют.

— Сожалею, что должен сказать это при вашем друге. Вас обвиняют в воровстве.

— В воровстве! — повторил пораженный Жюльен.

— Какая нелепость! — воскликнул Жак. — Извините, милостивый государь, но это странное обвинение удивляет виконта де ля Кальпренеда так же, как и меня.

— По чьему же обвинению я арестован? — спросил Жюльен изменившимся голосом.

— По жалобе барона Мотапана, хозяина дома, в котором вы живете.

— Ах, негодяй! Он один способен на такую гнусность. Что же я у него украл, позвольте спросить?

— Очень дорогое ожерелье из тридцати трех опалов, украшенное бриллиантами.

— А! — сказал Жюльен. — Теперь понятно, откуда ветер дует…

Полицейский комиссар многозначительно посмотрел на молодого человека, а Жак де Куртомер вздрогнул. У него появилось подозрение, что Жюльен все-таки виновен.

— Теперь мне остается только попросить вас следовать за мной, — продолжал комиссар.

— Куда?

— В тюрьму при префектуре.

— Я не поеду. Везите меня к следователю. Пусть он допросит меня. Вы не имеете права обращаться со мной как с преступником.

— Я получил приказ и замечу, что обвиняемого прежде всего арестовывают.

— Какое мне до этого дело! Повторяю, я с вами не поеду. Я хочу сейчас же видеть судью.

— Это невозможно! Уже одиннадцатый час. Завтра вас вызовет следователь и решит, как быть дальше. Но я не могу нарушить приказ.

— Я не желаю ничего знать, — заявил Жюльен, все больше и больше раздражаясь.

— Так вы лишь ухудшите свое положение, — терпеливо убеждал его комиссар. — Советую вам последовать за мной. Если вы можете доказать свою невиновность, то чего вы боитесь? Завтра вас освободят, и никто не узнает, что вы были арестованы. Но если вы будете сопротивляться, мне придется прибегнуть к силе. Тогда огласка будет неизбежна. Я надеюсь на вас, — сказал комиссар, глядя на Жака де Куртомера.

Тот терзался сомнениями. Сначала его привело в негодование обвинение против сына графа де ля Кальпренеда — лучшего друга его тетки. Потом он вспомнил, что вчерашний должник осыпал деньгами своих кредиторов.

— Друг мой, — сказал отставной лейтенант, — я думаю, что лучше не затевать драку с людьми, действующими на основании закона. Это непременно привлечет внимание членов клуба. Придет Бульруа и увидит вас дерущимся с полицейскими агентами!

Куртомер рассчитал верно. Жюльен опустил голову, а племянник маркизы де Вервен прибавил:

— Очевидно, вы стали жертвой ошибки, и завтра все разъяснится. Я предупрежу вашего отца и даже увижусь с Мотапаном, который так дерзко обвиняет благородного человека. Я заставлю его забрать жалобу.

— Этого недостаточно для искупления его вины! Он дорого поплатится за эту подлость!

— С ним вы разделаетесь после. А теперь едем, здесь не место для подобных разговоров.

— У вас есть экипаж? — обратился Жюльен к комиссару.

— Да, и я нарочно оставил его в десяти шагах от входа. Мы сядем так, что этого никто не заметит. Два моих агента стоят на бульваре.

— Вы ошибаетесь. Они сейчас разговаривали с консьержем. И вы думаете избежать огласки! — с иронией сказал Жюльен.

— Я запретил им показываться и накажу их, если они позволили себе…

— Мы теряем время, — воскликнул Куртомер. — Едем!

— Извините, — сказал комиссар, — вы не можете поехать с вашим другом. Закон не позволяет!

— Но вы не обязаны применять его во всей строгости. Позвольте сказать, что я… Жак де Куртомер, отставной флотский лейтенант.

— Вы родственник следователя Куртомера?

— Я его брат и ручаюсь, что он оценит все, что вы сделаете для меня и виконта де ля Кальпренеда, сына друга нашей семьи.

Эта патетическая речь произвела впечатление на комиссара.

— Я не могу оставить вас наедине с виконтом, — ответил тот после непродолжительного молчания, — но могу под свою личную ответственность позволить вам сесть в фиакр.

— Больше я ни о чем вас и не прошу, — сказал Куртомер.

Первым из приемной вышел Кальпренед, за ним — комиссар, как требовал закон, а потом Куртомер. Агентов у дверей не было, консьерж ушел в свою комнату, и это доказывало, что он ничего не подозревает.

На бульваре ждали полицейские и четырехместный фиакр. Комиссар был так внимателен, что избавил молодых людей от их общества: одного из своих людей он посадил рядом с кучером, а другого отпустил. Жюльен сел первым, комиссар занял место рядом с ним, а Куртомер — напротив. Они уехали, никем не замеченные.

Минут десять все молчали: комиссар — из деликатности, а Куртомер собирался под видом участия кое о чем расспросить Жюльена. Тот сидел мрачный и сосредоточенный.

— Надо признать, что у нас слишком строгие законы, — сказал, наконец, Куртомер. — Интересно, почему вас приказали арестовать немедленно? Вы могли бы поговорить с Мотапаном и, возможно, все уладить.

— Именно этого он и не хотел, — с горечью сказал Жюльен. — Сегодня утром я видел его в кофейне «Лира». Он мог бы сказать мне о краже, но не сделал этого.

— Дутрлез говорил, что вы с ним завтракали, когда в кофейню вошел Мотапан. Альбер и поможет обличить вашего домовладельца.

— Альбер Дутрлез! — гневно воскликнул Жюльен. — Да он сговорился с этим человеком, чтобы погубить меня!

— Что вы, друг мой! — возразил Жак. — Дутрлез вас любит!

— А между тем клевещет на меня! Он один мог сообщить Мотапану сведения, на основании которых меня можно обвинить.

— Вы забываете, что Дутрлез пригласил вас, чтобы дать взаймы денег, в которых вы так нуждались…

При этих словах комиссар навострил уши.

— Разве он может питать к вам неприязнь? — продолжал Жак.

— Не знаю. Возможно, из-за того, что я не поощрил его притязаний.

— Притязаний? Вы меня удивляете!

— Он решил взять под свою защиту одну особу, которую я должен оберегать. Дутрлез не имел никакого права придираться к глупым словам Бульруа. Я дал ему это почувствовать.

— Я никогда не поверю, что Дутрлез сговорился с вашим врагом. Что он мог сказать о вас Мотапану?

— Господа, — вмешался комиссар, — должен вас предупредить, что буду обязан повторить следователю все, что говорил в моем присутствии обвиняемый.

— Милостивый государь, — сказал Кальпренед, — мне нечего скрывать.

«Прекрасно, — подумал Жак, — он не боится быть откровенным, стало быть, он не виновен».

— Будьте осторожны, — продолжал комиссар, — должностные лица недоверчивы.

— Я говорю и всегда буду говорить только правду, — возразил брат Арлетт.

«Будь он виновен, он не был бы так тверд», — опять сказал себе Куртомер, несколько успокоившись.

— Я заявляю, — продолжал Жюльен, — что во всем виноват Дутрлез. Сегодня утром он показывал мне опал, который, по его словам, вырвал у человека, встретившегося ему ночью на лестнице нашего дома… Он уверял, что этот человек вошел в нашу квартиру.

— Он говорил при Мотапане? — спросил Жак, удивившись.

— Нет, Мотапан явился позже. Я тотчас ушел, но опал лежал на столе. Мотапан должен был его увидеть. Он, наверно, узнал опал и спросил Дутрлеза, а этот щеголь повторил свой рассказ.

— Ничего не понимаю! Я целый час гулял с Дутрлезом на Елисейских Полях, но он ни слова не сказал мне об этом! Я увижусь с ним сегодня и попрошу объяснений. Но мне кажется странным, что Мотапан позволил себе обвинить вас. Он решил, что человек, вошедший в вашу квартиру…

— Он решил, что это был я. Но вы еще больше удивитесь, когда узнаете, что ваш друг Дутрлез разделяет это мнение. Это он надоумил Мотапана!

— Но это же нелепо. У вора, вероятно, были ключи от всех дверей в доме. Он вошел в вашу квартиру так же, как вошел к Мотапану.

— И он входил к нам не впервые. У меня есть доказательства, что он уже несколько раз был у нас. Но ничего не украл.

— Об этом надо сообщить следователю, мой друг. Не забудьте также сказать ему, что вы сегодня выиграли… Сколько? Кажется, восемнадцать тысяч франков?

— Вы правы, — произнес комиссар, не пропускавший ни слова, — следует объяснить, откуда у вас такая большая сумма. Вас попросят доказать, что эти деньги получены не от продажи или заклада ожерелья, украденного у Мотапана.

— Напротив, это следователь должен будет доказать мне, что я продал или заложил опалы.

— Милостивый государь, — продолжал комиссар, качая головой, — я советую вам прежде всего назвать заведение, где вы выиграли деньги.

— Это подпольный дом, — ответил Жюльен, — я не желаю доносить на людей, которые его содержат.

— Как? — воскликнул Куртомер. — Вы компрометируете себя, чтобы не компрометировать подпольного крупье! Позвольте вам сказать, что это безумие.

— Я решу, как поступить, когда меня будет допрашивать следователь, — сухо ответил брат Арлетт.

Жак был раздосадован и решил молчать. «Милая тетушка огорчится, — думал он. — Отец его умрет с горя… Сестра… Одному богу известно, что с ней будет! Бедный Дутрлез сходит с ума по этой девушке… Правда, теперь граф скорее отдаст дочь за него — после подобной катастрофы ее будет трудно выдать замуж».

— Милый Жюльен, — сказал он, — что я могу для вас сделать? Прежде всего, конечно, сообщить обо всем вашему отцу?

— Как хотите, — ответил Жюльен, — это могут сделать и другие.

— Графу лучше узнать о случившемся от меня. Он должен быть у моей тетки. А она может оказаться вам полезна, потому что попросит моего брата замолвить за вас словечко…

— Благодарю вас, но мне это не нужно…

— Милостивый государь, — произнес комиссар, обращаясь к Жаку, — мы подъезжаем к префектуре. Вам нужно выйти.

Он нажал кнопку, и при звуке колокольчика кучер остановил лошадь. Полицейский, сидевший на козлах, отворил дверцу. Куртомер, обиженный последними словами Жюльена, довольно сдержанно простился с ним, поблагодарил комиссара и вышел.

VI

Старший Куртомер, Адриан, не походил на своего брата Жака ни внешностью, ни характером. Казалось, он был рожден для того, чтобы стать чиновником судебного ведомства и отцом семейства, в то время как Жак рыскал по морям, не имея никакого желания чем-либо себя обременять.

Жак пошел в отца. Все Куртомеры были военными. Они женились поздно и предпочитали выбирать жен из дворянства. Адриан же больше походил на бабушку, дочь председателя британского парламента. Он был человеком образованным, справедливым и твердым, не очень глубоким, но склонным к упрямству и пессимизму. Не способный поступиться своим долгом и не склонный к великодушию, Адриан стал грозным судьей.

Суровый служитель Фемиды и безукоризненно честный человек, старший племянник маркизы де Вервен не отличался приятным нравом. Тетка уважала его, но он ей не нравился. Брат его любил, но избегал. Коллеги его боялись, отдавая должное его достоинствам. Он женился на довольно богатой женщине, чтобы сохранить независимость в соответствии с традициями парижской буржуазии. Муж и жена жили уединенно и в полном согласии.

Жак бывал у них редко, и маркиза де Вервен тоже навещала их нечасто, но они оба совершенно свободно могли говорить там обо всем. Адриан, высоко ценивший Жака, прощал ему почти все его недостатки и слишком уважал маркизу де Вервен, чтобы позволять себе порицать то, чему она отдавала предпочтение.

Маркиза хотела, чтобы он вышел в отставку и перестал служить правительству, которое она ненавидела, но Адриан слишком дорожил карьерой, чтобы от нее отказаться. Он с редким усердием исполнял свои нелегкие обязанности и славился своей педантичностью. Иногда старший Куртомер входил в кабинет раньше делопроизводителя и часто уходил позже него. На другой день после визита к маркизе де Вервен он не изменил своим привычкам и приехал пораньше, чтобы ознакомиться с делом, относительно которого советовался с теткой. Он знал только то, что сообщил ему коллега, но предчувствовал, что дело будет интересным и позволит ему еще раз продемонстрировать его редкие способности в судебном дознании.

Обычно жалоба, поданная полицейскому комиссару, рассматривается в суде, после чего передается следователю, который или посылает повестку, или отдает приказ об аресте виновного. Только в исключительных случаях, когда преступник застигнут на месте преступления, его арестовывают сразу.

Куртомер, войдя в свой кабинет, нашел там делопроизводителя, приводящего дела в порядок.

— Богамон, — заговорил он без всяких предисловий, — вы слышали о новом деле?

— Слышал, — ответил тот, — все бумаги на вашем столе.

— Очень хорошо! Вам известно, о чем речь?

— Нет. Я встретил полицейского комиссара, и он сказал, что вчера вечером отвез обвиняемого в тюрьму.

— Странно! Бризардьер говорил, что жалоба подана в пять часов и что обвинение сомнительно. Я удивлен, что не дождались моего приказа. Комиссар сейчас здесь?

— Здесь. Он ждет, когда вы его позовете.

— Посмотрим прежде бумаги, — прошептал Куртомер, садясь в кресло, и начал читать вполголоса: — «Так как из приложенных документов следует, что господин…»

Он остановился и вздрогнул: дальше значилось имя Жюльена Луи Шарля де ля Кальпренеда. Бумага выпала из его рук. Сын лучшего друга его тетки арестован за воровство, а он, Адриан Куртомер, должен его допрашивать! Просто невероятно!

Прежде всего он подумал о своем вчерашнем визите. Он вспомнил графа, спокойно сидевшего у камина, и маркизу, которая непринужденно сказала: «Милый племянник, что за пустяки тебя беспокоят! Какое дело графу, что ты станешь проводить расследование в том доме, где он живет?» А не разыграли ли они комедию?

— Нет, — прошептал он, — это невозможно. Они не стали бы притворяться, что не знают. Это в их же интересах, потому что я, может быть, не допустил бы ареста. А теперь я ничего не могу сделать — он уже в тюрьме. Утром еще можно было отказаться от участия в расследовании, а теперь… Бог знает, что подумают мои товарищи, если я откажусь… Слава богу, я не родственник этих Кальпренедов.

Куртомер встал и, к величайшему изумлению делопроизводителя, который привык видеть его спокойным, начал с волнением ходить по комнате. Маркиза де Вервен не могла рассердиться на него за то, что он взялся за следствие, потому как другой, быть может, допрашивал бы Жюльена более пристрастно. Но, какое бы решение он ни принял, он сначала должен узнать все подробности предстоящего дела.

— Позовите комиссара, — сказал Куртомер делопроизводителю, и тот вышел, чтобы передать приказ дежурному, но в коридоре увидел комиссара и позвал его.

Следователь заметил, что комиссар смущен. «Неужели он уже знает, что я знаком с обвиняемым?» — недоумевал Адриан.

— Я позвал вас, чтобы узнать подробности вчерашнего ареста, — обратился он к комиссару.

— А я пришел сообщить вам о них, — ответил тот. — Я думал, что вы пожелаете расспросить меня об этом деле, и хотя все обстоятельства указаны в протоколе…

— Я еще не читал бумаги. Я только увидел имя обвиняемого.

— Имя очень уважаемое… к несчастью.

— Кому была подана жалоба?

— Прямо в суд. В шесть часов я получил приказ арестовать виконта Жюльена де ля Кальпренеда. Я немедленно отправился на квартиру, но там его не нашел. Я разыскивал его весь вечер. Места, где его можно застать, были указаны истцом…

— Каким-то Мотапаном, кажется?

— Да. Это хозяин дома, где живет семейство Кальпренедов… Мотапан тоже там живет и…

— Что же у него украли?

— Ожерелье, очень дорогое.

— И он подозревает своих жильцов?

— Да, и в первую очередь того молодого человека, которого я арестовал.

— Чем он обосновал свое обвинение?

— Одним чрезвычайным обстоятельством, которое кажется мне очень серьезным и которое показалось таковым и суду, потому-то и не дождались вашего приказа. Дело не терпело отлагательств: истец заявил, что виконт де ля Кальпренед, вероятно, уедет за границу.

— Это только предположение! Но вернемся к обстоятельствам, заставившим прокурора отдать приказ об аресте.

— Некий Дутрлез, жилец того же дома, вернувшись после полуночи, наткнулся на лестнице на какого-то человека и вступил с ним в борьбу. Один из камней ожерелья, которое тот держал в руке, остался у Дутрлеза. На другой день он показал этот камень Мотапану, и тот узнал его.

— Узнал камень? Очень хорошо. А свидетель узнал обвиняемого?

— Нет. Лестница не была освещена. Он слышал, как виконт де ля Кальпренед вошел в квартиру, занимаемую графом де ля Кальпренедом, его отцом.

— Это не доказательство.

— Конечно! Но это повод к подозрению.

— Если бы не это подозрение, было бы странно, что арестовали виконта де ля Кальпренеда, — заметил следователь. — Вы допрашивали этого молодого человека? Каково ваше мнение?

— Сначала я думал, что он не виновен. Он нисколько не смутился, когда я объявил, что пришел его арестовать, и не пытался оправдаться; он даже говорил со мной свысока. Обычно виновные себя так не ведут. Но я изменил свое мнение, когда мы ехали из клуба в префектуру… Я забыл сказать, что арестовал его в клубе.

— Вы выбрали неподходящее место, — сказал Куртомер. — Виконт де ля Кальпренед принадлежит к прекрасному семейству… и вам не следовало допускать огласки.

— Огласки не было. Я вызвал его в приемную. Он пришел и сначала не хотел ехать, но потом добровольно сел в фиакр.

— И в этом фиакре вы перестали верить в его невиновность. Почему?

— Он рассказал, что выиграл восемнадцать тысяч в рулетку. Когда по приезде в тюрьму его обыскали, в его бумажнике нашли шесть тысяч шестьсот франков банковскими билетами — он истратил одиннадцать тысяч, которые был должен.

— Кому?

— Пять тысяч в кассу клуба, а шесть тысяч — какому-то господину, выигравшему у него. Доставив его в тюрьму, я проверил эти сведения, осторожно расспросив управляющего клубом. Однако и сам обвиняемый не скрывал этого.

— Так вы думаете, что эти деньги…

— Получены от продажи ожерелья, украденного у Мотапана. Накануне у этого молодого человека не было ни франка. Его собирались исключить из членов клуба за неуплаченные долги. А на другой день он сорит деньгами. Откуда он их взял? Рулетка запрещена, а заведений, где за несколько часов можно выиграть большие суммы, очень мало. Поэтому я в это не верю. Впрочем, показания обвиняемого легко проверить. Он дал мне адрес — улица Роше, дом девяносто девять.

— Вы уже были там?

— Нет еще. Обвиняемый назвал его в половине двенадцатого ночи. Потом… я ждал ваших приказаний.

— Отправляйтесь туда и привезите людей, которые его содержат. Я хочу сегодня же взять у них показания…

— Хорошо. Позвольте, однако, прежде сообщить вам об одном важном обстоятельстве…

— О каком? — с нетерпением спросил следователь.

— Обвиняемый вышел ко мне с одним из своих друзей, — неуверенно сказал комиссар.

— И вы при нем заговорили об аресте?

— Пришлось. Виконт де ля Кальпренед не хотел оставаться со мной наедине. Впрочем, я не пожалел. Его друг вместе со мной стал уговаривать молодого человека ехать. Без него я бы ничего не добился. И я позволил ему сесть в карету, в которой вез обвиняемого в тюрьму.

— Вам не следовало этого делать!

— Знаю. Но его друг назвал мне свое имя.

— Что мне до его имени? — раздраженно воскликнул следователь.

— Он сказал, — робко продолжал комиссар, — что его зовут Жак де Куртомер.

— Мой брат!

— Точно так! В то время я еще не знал, что следствие поручено вам. Я узнал сегодня и пришел сообщить вам об этом…

— Благодарю, — пробормотал смущенный следователь.

Неужели его брат настолько дружен с Жюльеном де ля Кальпренедом, что готов скомпрометировать себя? И как поступить теперь, когда комиссар и делопроизводитель знают, что подсудимый знаком с Жаком де Куртомером? После некоторого размышления Адриан решил, что именно поэтому не должен отступать: что подумают о нем его подчиненные, если он откажется от следствия?

— Мой брат посещает тот же клуб, что и виконт де ля Кальпренед, — сказал он без колебаний. — Он мог проявить к нему участие, но никогда не был его другом.

— О да! Конечно, ваш брат сделал для этого молодого человека все, что только можно было сделать… Но по дороге он держался с ним не более чем вежливо, и я понял, что он вовсе не уверен в его невиновности, — добавил комиссар.

— Мне нет никакого дела до мнения моего брата, и я немедленно допрошу обвиняемого. Велите его привести, а потом отправляйтесь на улицу Роше и привезите сюда человека, содержащего игорный дом. Я хочу выслушать его сегодня же. Я также допрошу истца и этого Дутрлеза. Соберите о них сведения и сообщите мне. Богамон, — обратился следователь к делопроизводителю, — выпишите повестки.

Комиссар поклонился и вышел. Адриан де Куртомер исполнил свой служебный долг. Он недолго ждал обвиняемого. Тюрьма при префектуре находилась рядом со зданием суда. Не прошло и четверти часа, как ввели Жюльена де ля Кальпренеда. Куртомер все еще прохаживался по кабинету. Допрос положено вести сидя, и Адриан де Куртомер собрался было сесть, желая показать Жюльену де ля Кальпренеду, что тот находится перед должностным лицом. Но Жюльен не дал ему дойти до кресла. Он подошел, сверкая глазами, и резко сказал:

— А! Это вы, милостивый государь! Вы знаете меня и велели притащить сюда, как вора!

Следователь без малейшего волнения занял свое место и указал Жюльену на стул. Тот запальчиво продолжал:

— Это по вашему приказанию на меня надели кандалы, чтобы привести из тюрьмы в ваш кабинет?

— Нет, это общее правило, принятое, чтобы не допустить побега. Садитесь и отвечайте на вопросы, — строго проговорил Куртомер.

Жюльен оттолкнул ногой стул, скрестил руки и сказал с пренебрежением:

— Отвечать вам! С какой стати? Очевидно, вы считаете меня виновным, раз не отказались в этом участвовать… Вы ничего от меня не добьетесь!

Куртомер остолбенел от этих слов: он ожидал всего, кроме категорического отказа отвечать. Он не знал Жюльена де ля Кальпренеда, не имел никакого представления о его гордой, горячей натуре, которая не поддавалась принуждению. И подумал, что отказ с его стороны был только расчетом.

— Я не могу заставить вас говорить, — сказал следователь холодно, — но могу заставить выслушать меня. Я прочту вам обвинение.

— Это совершенно ни к чему. Я его знаю. Меня обвиняют в том, что, как следует из показаний господина Дутрлеза, я украл у Мотапана ожерелье.

— Вам устроят с ними очную ставку.

— Прекрасно! Я скажу Дутрлезу, что он дурак, а Мотапану — что он негодяй.

— Грубость вас не оправдывает.

— Я и не пытаюсь оправдаться. Это вы должны доказать мне, что я виновен.

— Вы вступаете на опасный путь. Я не имею против вас никаких предубеждений. К тому же я не допрашиваю вас, я беседую с вами.

— Мне все равно!

— Хорошо, на сегодня достаточно. Я даю вам время подумать. Дня через два я заслушаю свидетелей и опять вызову вас, тогда вы решите, стоит ли упорствовать. Тем более что это может вам только навредить. Я запишу, что вы отказались отвечать. Назовите мне свои имя и фамилию…

— Вы их знаете!

— Вам известно, что это формальность.

— Я не желаю подчиняться формальностям.

Следователь не мог скрыть раздражения, но не настаивал и сказал, обращаясь к делопроизводителю:

— Напишите, что обвиняемый не захотел отвечать ни на один из моих вопросов. Потом напишите приказ в тюрьму.

— Могу я узнать, что это значит? — иронически спросил Жюльен.

— Вы были только обвиняемым, а с этой минуты вы подсудимый.

— А если вам удастся сделать из меня осужденного, вы, без сомнения, получите повышение!

Это было уже слишком. Куртомер не выдержал.

— Уведите подсудимого! — сказал он жандарму.

Жюльен надел шляпу и, повернувшись к двери, дерзко сказал на прощание:

— Пожалуйста, поклонитесь от меня маркизе де Вервен, — и вышел, высоко подняв голову.

Адриан де Куртомер был ошеломлен. Добрый делопроизводитель тоже казался потрясенным: никогда за всю свою карьеру он не видел, чтобы кто-нибудь вел себя так на допросе.

— Что вы об этом думаете, Богамон? — спросил Адриан.

— Я думаю, что виновные обычно не бывают столь самоуверенны, — не колеблясь, ответил Богамон.

— Стало быть, вы думаете, что этот молодой человек не виновен?

— Я не позволяю себе судить об этом деле.

— А вы не допускаете, что его дерзость — только тактика? Он отказался отвечать, чтобы выиграть время. Может быть, он надеется, что его спасет влияние отца… и друзей его отца. Но он ошибается! Какие свидетели вызваны сегодня по другим делам?

— По делу Пети-Монруж… непредумышленное убийство.

— Велите их позвать. Я займусь делом Кальпренеда, когда выслушаю донесения комиссара, посланного на улицу Роше.

Делопроизводитель исполнил приказ, и следователь мужественно начал дознание по одному скучному делу. Речь шла о драке между пьяницами, один из которых был убит у дверей кабака. Куртомер терпеливо выслушал пятерых или шестерых негодяев, показания которых были весьма сомнительны, и закончил дознание, когда явился полицейский комиссар. Куртомер немедленно принял его и спросил:

— Ну что?

— Уехал утренним поездом в Испанию. Это некто Мартен, прежде державший игорный дом в Гамбурге. Я спросил, что он делал в Париже, и консьерж уверил меня, что у него не играли. Я произвел в квартире обыск, но не нашел никаких следов рулетки. Правда, он мог увезти все с собой.

— Очень жаль, что этого не сделали вчера вечером. Надо телеграфировать, чтобы его задержали на границе.

— Я непременно это сделаю, но, если вы позволите мне выразить свое мнение, я скажу, что искать надо у ювелиров. Я не сомневаюсь, что ожерелье заложено или продано. История о восемнадцати тысячах франков, выигранных в игорном доме, — ложь. Восемнадцать тысяч — это та сумма, которую должен был заплатить за него ювелир. Мотапан оценивает эту вещь от двадцати пяти тысяч до тридцати. И он уверяет, что это ожерелье невозможно спутать ни с каким другим. Он привез его из Индии, где оправу делают не так, как во Франции.

Следователь наклонил голову. Он чувствовал, что Жюльен непременно будет осужден. Что же сказать маркизе де Вервен?

— Имеются сведения об истце? — спросил он только для того, чтобы скрыть свое замешательство.

— В префектуре есть сведения о Мотапане, я их сегодня изучил. Он уже двенадцать лет в Париже и вскоре после приезда выстроил дом на бульваре Гаусман, в котором живет и теперь. Ему пятьдесят три года, он не женат. Титул барона купил в Италии.

— Очень хорошо, но откуда он приехал во Францию? И что он делал прежде?

— Он приехал из голландских колоний, с Явы, где благодаря торговле нажил значительное состояние. Сначала он был капитаном в торговом флоте…

— Он француз?

— Его родина — Иль-де-Франс.

— Стало быть, он английский подданный. Какую жизнь он ведет в Париже?

— Очень уединенную. Почти ни с кем не видится… иногда бывает у своих жильцов, но у себя не принимает. Впрочем, против него ничего нет. Два или три раза он отлучался из Парижа на шесть или восемь месяцев: у него какие-то дела за границей. Но вот уже три года он никуда не выезжал.

— Я сделаю выводы, когда допрошу его, — решил Куртомер. — Я его уже вызвал. Прошу немедленно начать поиски у ювелиров. Если вы отыщете ожерелье, дело может быть улажено. Мотапан, вероятно, согласится забрать жалобу, и это было бы неплохо, поскольку обвиняемый принадлежит к уважаемому семейству. Вы сказали, что это ожерелье легко узнать?

— Да, по оправе и камням.

— Это, кажется, бриллианты?

— Нет. То есть бриллианты есть, но мелкие, они помещены в оправу каждого из тридцати трех опалов. Все это подробно описано в жалобе, приложенной к делу.

— Я ее не читал. Хотел прочесть, но обвиняемый отказался отвечать, и мне пришлось снова отправить его в тюрьму.

— А! Он отказался отвечать? Он хитрее, чем я думал, — прошептал комиссар.

Куртомер не обратил внимания на это замечание.

— Вы говорите, что ожерелье из опалов? — вдруг спросил он.

— Да, по словам Мотапана, из великолепных крупных опалов.

— Как странно, — удивился следователь.

Он вспомнил, что накануне, будучи у своей тетки, видел ожерелье из опалов, величина и сияние которых восхитили его. Он нашел странным это совпадение.

— Вы можете идти, — сказал он комиссару. — Если узнаете что-нибудь важное, немедленно сообщите.

Как только комиссар вышел, Куртомер сел за письменный стол и стал читать дело. Кроме требовательного акта прокурора, в нем было только два документа: жалоба Мотапана и ордер на арест.

Жалоба была написана очень аккуратно: истец явно обдумывал каждое слово. Он очень четко изложил обстоятельства. Вечером он положил опаловое ожерелье в незапертый ящик, где на другой день его не оказалось. Сначала он не знал, кого винить, потом счастливый случай навел его на след вора. Он пересказал свой разговор с Дутрлезом в кофейне «Лира», где тот сообщил о своем ночном приключении на лестнице и показал опал, оторванный от украденного ожерелья. А поскольку взлома не было, вор должен был иметь ключи от обеих квартир на первом и втором этажах. Это обстоятельство легко объяснить — граф де ля Кальпренед до 15 октября жил в квартире Мотапана. Истец заявлял, что виновного нужно искать в семействе или среди слуг графа де ля Кальпренеда. Еще он указывал на странное поведение сына графа, который, увидев его, убежал из кофейни; к тому же он вел разгульную жизнь, тратил слишком много денег и был должен всем, даже ему, Мотапану.

Куртомер пришел к мысли, что в полиции слишком поспешили, отдав приказ арестовать Жюльена де ля Кальпренеда, но, к несчастью, обстоятельства были против него. Больше всего Адриана де Куртомера озадачило подробное описание украденной вещи. Было упомянуто все: число камней, их вес и оправа. Описание в точности подходило к ожерелью, которое он видел на чайном столике маркизы де Вервен.

«Боже мой! — подумал Куртомер. — Кто знает, не приходил ли этот негодяй Жюльен к моей тетке, чтобы предложить ей купить у него ожерелье?.. Я помню, что она ответила, когда я спросил, откуда оно у нее: „Мне принесли его показать“. А если этот Мотапан узнает, что ожерелье у нее, что тогда будет?.. Я должен увидеться с ней сегодня же… нужно уговорить ее все рассказать!»

Эти размышления прервал дежурный: он принес визитную карточку, которая произвела на следователя сильное впечатление.

— Тетушка! — пробормотал Адриан едва слышно. — Она здесь и хочет меня видеть! Стало быть, я угадал! Она приехала поговорить со мной об ожерелье. Богамон, — обратился Куртомер к своему делопроизводителю, — я должен принять мою близкую родственницу, которая приехала по личному делу. Ваше присутствие ее стеснит. Ступайте в канцелярию и попросите документ, которого недостает в деле Гавара и Мерлона. Я вас позову, когда вы мне понадобитесь.

Богамон был рад уйти: он любил в свободное время покурить трубку на бульваре у здания суда. Делопроизводитель поспешно вышел через заднюю дверь, а дежурный ввел в кабинет маркизу де Вервен. Адриан поспешил ей навстречу. Тетка сказала:

— Дай мне поскорее стул, мой милый! Я запыхалась, пока поднималась на четвертый этаж, и еле держусь на ногах.

— Тетушка, если бы я знал, что вы придете, я бы сам спустился к вам, — укоризненно заметил Адриан, — а если бы вы меня вызвали…

— Как? Я не знала, к кому обратиться, и, если бы не встретила во дворе какого-то адвоката, раз десять заблудилась, прежде чем попасть сюда. А кресло какое жесткое! Правительство, которому ты служишь, плохо содержит тебя, мой бедный Адриан!

— Чиновник судебного ведомства служит не правительству, тетушка.

— Я знаю, что ты скажешь! Тебя нельзя сместить… однако советую тебе на это не рассчитывать: ты зависишь только от своей совести, а судишь именем Республики. Но я забываю, что приехала сюда говорить не о политике. Я приехала… Скажи, Адриан, здесь нет шпионов? Нас никто не услышит?

— Нет, тетушка, мы одни, я отослал делопроизводителя.

— Тогда к делу. Полагаю, ты догадываешься, о чем я буду говорить?

— Должно быть, о Жюльене де ля Кальпренеде?

— Именно.

— Когда вчера вечером я приезжал спросить вас, взять ли мне дело о краже, поверьте, я не знал, что подозревают этого несчастного молодого человека.

— А я знала, — спокойно сказала маркиза де Вервен.

— Вы знали! И скрыли от меня!

— Боже мой, да! Если бы я сообщила тебе об этом, ты отказался бы, а я этого не хотела. Я предпочла, чтобы сын моего друга имел дело с тобой, а не с другим следователем.

— Но, тетушка, я обязан исполнять свой долг так же строго, как и мои товарищи.

— Долг! Для тебя важно только это! Но разве у тебя нет обязанностей как у светского человека и моего племянника?

Адриан вздрогнул, и лицо его застыло, словно маска. Прежде всего он был членом судебного ведомства, и маркиза де Вервен его оскорбила.

— Милая тетушка, — сказал он после некоторого молчания, — я глубоко уважаю и горячо люблю вас, я сочувствую беде вашего друга, но, если его сын виновен, он будет наказан.

— Не будь таким суровым! Неужели ты думаешь, что я посоветую тебе поступиться честью?

— Нет, тетушка, я вас слишком хорошо знаю, чтобы так думать.

— Тогда выслушай меня спокойно. Я понимаю, что ты хочешь быть беспристрастным. Но ты согласен, что доброжелательность к обвиняемому не запрещена?

— Доброжелательность — понятие растяжимое, и если вы подразумеваете под этим, что я должен направить следствие в благоприятном для подсудимого направлении…

— Какой ты спорщик, Адриан! Лучше скажи, что с делом Жюльена де ля Кальпренеда?

— Вы знаете, что он арестован?

— Твой брат сказал мне об этом утром. Он сказал бы мне еще вчера вечером, но, пока я искала его в клубе, он провожал Жюльена в тюрьму.

— И назвал свое имя комиссару! Он мог бы не компрометировать себя.

— Ты хочешь сказать, компрометировать тебя. Жак пренебрегает этим, и у него хватает мужества не бросать своих друзей.

— Стало быть, он друг этого Жюльена! — с горечью воскликнул Адриан де Куртомер.

— Нет, но он знает, что его отец — мой друг, и не бросает людей в несчастье. Речь не о том, что сделал Жак, а о том, что сделаешь ты. Когда ты будешь допрашивать молодого Кальпренеда?

— Я его уже допрашивал.

— Что же он тебе сказал?

— Он отказался отвечать и говорил со мной таким непозволительным тоном, что я отослал его обратно в камеру.

— Так он держался холодно и надменно?

— В высшей степени!

— И прекрасно!

— Как! Вы одобряете его поведение?

— Я порицаю его, мой милый, но делаю вывод, что он не виновен. Виновные заискивают перед судьями.

— Должен вам сказать, тетушка, что я придерживаюсь совершенно противоположного мнения и уверен в виновности подсудимого.

— Почему ты так думаешь? Разве у тебя есть доказательства?

— Еще нет. Я едва успел ознакомиться с делом. Но все обстоятельства против него. Жюльен де ля Кальпренед за два года растратил состояние, оставленное его матерью. Жюльен ведет беспорядочную жизнь. Он игрок. Он кругом в долгах, то есть был в долгах, но вчера расплатился со всеми кредиторами. И естественно, возникает вопрос, где он взял деньги.

— И так же естественно думать, что он их украл. Как Жюльен это объяснил?

— Он уверял, что выиграл их в игорном доме. Я послал туда полицейского, который выяснил, что человек, содержавший этот дом, исчез сегодня утром. Согласитесь, это случилось очень кстати, поскольку теперь нельзя проверить достоверность слов подсудимого.

— С этим я соглашусь и перейду к другому. Ты знаешь, что украли у этого Мотапана?

— Да, тетушка, — ответил он в замешательстве, — у него украли опаловое ожерелье.

— И ты предполагаешь, что Жюльен продал его, чтобы достать денег?

— Я ничего не предполагаю, — прошептал Куртомер, — я приказал произвести обыск у ювелиров, которые могли купить камни.

— Напрасно! Ничего не найдут!

— Почему? — робко спросил Адриан, опасавшийся услышать правду.

— Потому что ожерелье не было продано.

— Откуда вы это знаете, тетушка?

— Откуда? Боже мой, потому что оно у меня, — спокойно заявила маркиза.

— У вас?

— Да. Я вчера показывала его тебе. Вот оно.

С этими словами маркиза де Вервен вынула из небольшого сафьянового мешочка ожерелье и бросила его на письменный стол. Куртомер, бледный, как мертвец, испуганно глядел на опалы, сиявшие на листе бумаге, в то время как маркиза флегматично убирала свой сафьяновый мешочек.

— Ну что? — с улыбкой спросила она. — Ты все еще думаешь, что этот мальчик продал ожерелье Мотапана?

— Он его не продал, это очевидно, — смешался племянник, — но…

— Но взял… если только ты не подозреваешь, что его украла я.

— Это он отдал его вам?

— Нет, его отец. Он нашел его утром в кабинете.

— Но это явная улика!

— Я так не думаю. Если бы Жюльен украл ожерелье, то, очевидно, чтобы извлечь из него выгоду. Он не оставил бы его в шкафчике, который мог открыть любой. Если даже предположить, что он сделал такую глупость, он вернулся бы за ожерельем. А он ушел очень рано и не возвращался целый день. Отец надеялся, что сын появится ночью, но бедный Жюльен ночевал в тюрьме.

— Но каким образом это ожерелье очутилось у Кальпренеда? Кто-нибудь должен же был положить его туда!

— Не думаешь ли ты, что это сделали его отец и сестра?

— Конечно, нет, но…

— Кальпренед почти разорен, но он не обесчестит свое имя, даже если будет умирать с голоду. К тому же он приехал ко мне и все рассказал. Что касается милой Арлетт…

— Никто не думает ее обвинять, но у графа есть прислуга…

— Две честные девушки, не способные взять ни одного чужого франка. Впрочем, что об этом говорить? Опалы Мотапана нашлись. Следовательно, дело закончено.

— Вы ошибаетесь, тетушка, — сказал следователь. — Была кража, и возвращение украденной вещи не отменяет следствия. На это есть закон.

— Я не спорю. Но, если я не ошибаюсь, ты имеешь право не давать дальнейший ход делу.

— И вы думаете, что я могу так поступить?

— Почему бы нет? Тебе стоит лишь вернуть ожерелье Мотапану и сказать, чтобы он забрал жалобу.

— Чтобы я вернул ожерелье! Что вы! Как я объясню то, что оно оказалось у меня?

— Ты ничего не должен объяснять. Ты скажешь: «Мне его прислали. Заберите его. Следствие по делу прекращено».

— Право, тетушка, у вас странное представление об обязанностях следователя. Вы думаете, что следствие удовольствуется подобным заявлением? Меня непременно спросят, от кого я получил ожерелье. И если я скажу, что получил его от вас, вас привлекут к суду и станут допрашивать. Сознаетесь ли вы, что взяли ожерелье у графа де ля Кальпренеда, который нашел его в своей квартире? Это равносильно признанию, что его сын виновен. Чем решиться на это, я предпочел бы подать в отставку.

— Милый мой, и ты поступил бы правильно. Я целый год уговариваю тебя уйти, но знаю, что твоя жена против… Делай как знаешь. Я только прошу тебя спасти моего друга от этой ужасной беды. Верни эту вещь ее хозяину, а потом…

— Я этого не сделаю, тетушка, и настоятельно прошу вас ее забрать.

— Ни за что! Я не хочу снова брать в руки эти гадкие камни! Кстати, я очень тебя удивлю, если скажу, что, кажется, уже видела их прежде. Мой дядя был до революции мальтийским рыцарем и собирал старинные драгоценности. После его смерти коллекцию не нашли. Почем знать, может, это ожерелье украли у него?

— Мотапан украсть не мог. Ему пятьдесят лет, а мой дед умер, кажется, в тысяча восемьсот двадцать четвертом году.

— О! Я не виню твоего Мотапана. Но он хорошо сделает, если перестанет обвинять Жюльена де ля Кальпренеда. Заставь его забрать жалобу! Я на тебя надеюсь. Мне пора ехать, — прибавила маркиза де Вервен, вставая.

— Я не удерживаю вас, тетушка, потому что жду свидетелей, но, ради бога, заберите ожерелье.

— Нет! Ему здесь очень хорошо. Я оставлю его здесь.

— И что мне делать? Признаться, что вы помогали вору… или солгать?..

— Какой же ты ребенок! Если я унесу это проклятое ожерелье, твое положение не изменится: ты видел его и знаешь, где оно. А не сказать об этом — значит все-таки солгать. Разве ты сможешь вести следствие по этому делу так, как будто ничего не знаешь? Повторяю, тебе остается только последовать моему совету. Верни ожерелье, заставь Мотапана забрать жалобу — и все будет кончено. Я буду тебе обязана, и тебе ни в чем не придется себя упрекать, потому что Жюльен де ля Кальпренед не может быть вором. Ожерелье нашли в его комнате, это правда, но со временем выяснится, что его подложили туда для того, чтобы погубить этого юношу и убить его сестру и отца. И я не удивлюсь, если виновником этой подлости окажется Мотапан… да, сам Мотапан.

Тут вошел дежурный и что-то тихо сказал Куртомеру, который резко ответил:

— Пусть подождет.

— Что такое? — спросила маркиза де Вервен.

— Мотапан здесь, и я сейчас вызову его для дачи показаний.

— Очень хорошо! Я тебя оставляю. В твоем кабинете две двери?

— Да, тетушка, я вас провожу… но еще раз умоляю вас не портить мою карьеру!

— Я ничего не порчу, бог с тобой?

— Если вы требуете, чтобы я исполнил вашу волю, мне придется оставить службу.

— Любезный Адриан, поступай по совести — я уверена, что ты поступишь хорошо. Прибавлю, что граф де ля Кальпренед не знает, что я к тебе обратилась. Я сама так решила. А сын и подавно ничего не знает… он не знает даже, что отец нашел ожерелье. Теперь тебе известно все. Отвори мне дверь!

Адриан поклонился и проводил маркизу де Вервен в коридор. Он показал, как пройти на лестницу, и покинул ее, не сказав ни слова. Это был геройский поступок, потому что он решил повиноваться тетке и подать в отставку. Ему оставалось только примирить свой профессиональный долг с обязанностями родственника.

Если Мотапан, получив обратно украденную вещь, согласится забрать жалобу и пообещает молчать о том, каким образом эта вещь к нему вернулась, следователь может, не компрометируя себя, прекратить дело. Куртомер полагал, что имеет дело с честным человеком, который желает поскорее закончить процесс, затрагивающий честь почтенного семейства.

Ему хотелось завершить дело до возвращения делопроизводителя, и он сам открыл дверь Мотапану, который ждал в коридоре. Он никогда не видел его, но узнал: среди свидетелей, вызванных по другим делам, один Мотапан был похож на барона. Адриан де Куртомер спросил, как его зовут, и пригласил войти.

Между следователем и Мотапаном должен был состояться настоящий поединок, от исхода которого зависели честь семьи и карьера Адриана де Куртомера. Племянник маркизы де Вервен приготовился к этой схватке и начал изучать внешность противника. Он был знаток физиогномики, потому что много работал по уголовным делам, а это превосходная школа.

Мотапан вошел в хорошем расположении духа, довольный собой и уверенный в правоте своего дела. Он ожидал, что его примут с почтением — как барона, домовладельца и миллионера, и он в нескольких словах докажет виновность Жюльена де ля Кальпренеда.

Однако появление Мотапана не произвело ожидаемого эффекта. Его надменный вид с первого взгляда не понравился проницательному Адриану, который тотчас составил о посетителе неблагоприятное мнение.

— Садитесь, — сказал Куртомер, указывая на стул, а сам занял кресло, чтобы обозначить свой статус.

Прежде чем вызвать этого свидетеля, он убрал ожерелье в ящик письменного стола.

— Вы получили повестку… — начал он холодно.

— Только что, — перебил Мотапан, — и, как видите, немедленно явился.

— Мой делопроизводитель отлучился, — продолжал следователь. — Я выслушаю ваши показания, когда он вернется. А пока я желаю поговорить с вами о жалобе, которую вы подали вчера.

— Очень рад. Поговорим без свидетелей. Так будет лучше: судебные формальности только мешают.

— Может быть, я буду вынужден к ним вернуться, но прежде прошу сказать, нет ли у вас других улик против подсудимого Кальпренеда, кроме перечисленных в жалобе?

— Нет! Мне кажется, и этого достаточно.

Мотапан произнес это развязным тоном. Начало ему нравилось: словосочетание «подсудимый Кальпренед» ласкало слух.

— А мне они кажутся неубедительными, — холодно возразил следователь.

— Как! Господин Дутрлез видел, что вор отпер дверь квартиры на втором этаже. Он вырвал у вора камень из моего ожерелья, а я узнал этот камень.

— Я выслушаю Дутрлеза, но если он ничего не прибавит к тем фактам, о которых упоминаете вы, то я сочту их неубедительными. К графу де ля Кальпренеду мог войти кто-то другой.

— Без сомнения! Во-первых, сам граф, потом две женщины, которые у него служат… Я не говорю о его дочери: не думаю, что она прогуливалась по ночам. Но его сын — ветрогон, он ведет развратную жизнь, и, поскольку у отца нет ни франка, он занимает деньги. Он должен мне четыре тысячи франков и обокрал меня, чтобы расплатиться с долгами.

— Стало быть, он очень неловок. Обокрасть одного из своих кредиторов, для того чтобы с ним же расплатиться, — это безумие! А у вас не возникло подозрения, что деньги, которые вам вернули, выручены от продажи украденной вещи?

— Он думал, что я не сразу замечу пропажу ожерелья. Обычно оно лежит в моем сундуке вместе с другими ценными вещами. Я вынимаю его не чаще трех раз в год. Но вчера я показывал его одному из моих друзей и оставил в открытом ящике.

— Тем более подсудимый мог подумать, что наутро вы его хватитесь.

— Что?.. Вы защищаете его! Вы говорите, как его адвокат!

— А вы, милостивый государь, забываете, что говорите со следователем.

— Извините, но вы мне сказали, что мы просто разговариваем. Я подожду, пока придет ваш делопроизводитель, прежде чем стану вам отвечать.

Адриан осекся. Он понял, что совершил ошибку, поставив Мотапана на место, — так его не заставишь согласиться на сделку, предложенную маркизой де Вервен.

— Милостивый государь, — продолжил он после краткого молчания, — я счел нужным указать вам на один из аргументов, на который сошлется защитник подсудимого. Есть и другие доводы, о которых я не упомянул, но которые непременно произведут впечатление на присяжных. Добиться его осуждения будет очень трудно. Следовательно, вам нужно подумать, стоит ли доводить дело до конца. Вы ведь не имеете никакой причины желать зла почтенному семейству, которое будет очень огорчено публичным скандалом?

— О, ни малейшей, — сказал Мотапан, пожимая плечами. — Эти люди — мои жильцы. Я не бываю у них, потому что не люблю дворян, но не имею причин на них жаловаться… Однако я понес большую потерю. Вещь, которую у меня украли, стоит по меньшей мере тридцать тысяч франков, не считая ее художественной ценности. Это уникальное ожерелье, подобного которому нет в Европе, и я хочу его отыскать. Следствие покажет, куда оно делось. Если его не найдут, я хочу по крайней мере, чтобы укравший его поплатился за это.

— Понимаю. А если вам вернут ожерелье?

— Это другое дело! Но, к несчастью, его не вернут. Может быть, оно найдется у какого-нибудь ювелира, и я буду вынужден выкупить его, поскольку отец вора разорен и не отдаст мне эти деньги.

— А если вам все-таки вернут ожерелье и ничего не придется платить, заберете ли вы свою жалобу?

Мотапан задумался. Он смотрел на следователя, пытаясь по его лицу угадать, с какой целью был задан этот вопрос.

— Может быть, возьму, — ответил он, наконец. — Это будет зависеть от обстоятельств. Например, если Кальпренеды признаются, что кражу совершил один из них… и станут умолять меня не губить их… Боже мой! Я не хочу смерти грешника… я буду великодушен…

— Я говорю о другом, например, если вещь будет возвращена анонимно… если вор, кем бы он ни был, раскается и вернет ожерелье…

— Такого не бывает. Я не верю в раскаяние, я верю только в выгоду. Ожерелье вернут, если это будет выгодно. Впрочем, все равно, только бы вернули. Я буду очень рад получить его обратно.

— Стало быть, если кто-нибудь предложит вернуть вам ожерелье с условием забрать жалобу, вы согласитесь?

— Не откажусь, но это будет затруднительно. Если я заберу жалобу, прежде чем получу свои опалы, я рискую никогда их не увидеть.

— Конечно, они должны быть возвращены до того, как вы заберете жалобу.

— Право, я не зол… — пробормотал Мотапан, по-видимому, колеблясь. — Так чего я желаю? Я желаю только вернуть свою собственность! И если я ее верну, оставлю вора в покое.

Адриан де Куртомер ухватился за его слова.

— Этого обязательства достаточно, — сказал он. — Вот ваше ожерелье.

Куртомер открыл ящик письменного стола, вынул ожерелье и подал его Мотапану.

— Это оно! — вскрикнул барон.

Лицо его прояснилось, глаза засверкали, а руки задрожали.

— Теперь, — сказал следователь, — остается только написать заявление, что вы отзываете свою жалобу. Адресуйте свое письмо господину прокурору, остальное я беру на себя.

— Остальное — это освобождение подсудимого Кальпренеда, не правда ли? И этот молодой человек вернется в свою почтенную семью, — сказал барон с иронией, близкой к угрозе, — он отделается лишь ночью, проведенной в тюрьме, и за ужином будет рассказывать шлюхам об этом забавном приключении. Он ничем не поплатится за то, что обокрал собственного домовладельца.

— Ничто не доказывает, что он вас обокрал, — резко возразил Куртомер.

— Напротив, все доказывает это. Вы разве не заметили? В ожерелье недостает одного опала… того, который Дутрлез оторвал в стычке с подсудимым Кальпренедом.

— Или с кем-то другим.

— С тем, кто отдал вам ожерелье. Назовите мне его имя, чтобы я мог отблагодарить его, как он того заслуживает.

— Мне нечего вам сказать.

— Мне — нет, но вашему начальству вы должны будете ответить.

— Я руководствуюсь только своей совестью.

— Моя совесть стала бы упрекать меня, что я оставил виновного безнаказанным.

— Это значит, что вы не заберете свою жалобу? — бледнея, спросил Куртомер.

— Ваше предположение справедливо.

— Вы дали слово забрать ее!

— Вовсе нет. Вы задавали мне коварные вопросы, а я хотел узнать, куда вы клоните, и сделал вид, будто разделяю ваше мнение. Но я ничего вам не обещал! Вы ошиблись — тем хуже для вас!

— Милостивый государь! Выбирайте выражения…

— О! Не стоит сердиться! Вы еще раскаетесь!

— Теперь вы мне угрожаете!

— Я хочу сказать, что, если вы выведете меня из терпения, я обращусь к вашему начальству и спрошу его, что оно думает о следователе, который для того, чтобы помочь подсудимому, предлагает истцу возвратить ему украденную вещь и заставляет его забрать жалобу. Мне любопытно, как эти господа оценят сделку, которую вы желали со мной заключить. Ведь это сделка! Мое ожерелье в обмен на свободу негодяя, в участи которого вы заинтересованы… не знаю почему. А что бы вы сделали с этим ожерельем, если бы я наотрез отказался забрать жалобу? Оставили бы его у себя, зная, что оно принадлежит мне?!

Адриан де Куртомер был бледен от гнева, но сдерживался и не прерывал Мотапана, желая знать, как далеко он зайдет в своей дерзости.

— Милостивый государь, — произнес он холодно, — что бы вы мне ни ответили, я возвратил бы вам ожерелье, и вы это очень хорошо знаете. Вы имеете полное право не забирать жалобу, а я имею право расследовать дело так, как сочту нужным.

— Может быть, но теперь вы не можете прекратить дело в пользу этого негодяя. Это его отец или какой-нибудь родственник отдал вам краденую вещь. Если вы его освободите, скажут, что вы с ними сговорились.

На этот раз Куртомер потерял терпение, но тут, к счастью, вошел делопроизводитель. Приход подчиненного тотчас успокоил следователя и положил конец дерзкой речи Мотапана.

Адриан де Куртомер воспользовался этим, чтобы принять меры предосторожности против своего недобросовестного противника.

— Милостивый государь, — прибавил он, — я не сомневаюсь, что это ожерелье принадлежит вам, но я не могу вам отдать его сейчас: оно должно быть передано в канцелярию. Там вы его и получите. Прошу его вернуть.

Мотапан колебался.

— Это ваш делопроизводитель? — спросил он, кивая на Богамона, который уже оттачивал перо.

— Да, — ответил Куртомер, — но сегодня ему нечего писать, кроме акта передачи украденной вещи. А завтра вас выслушают снова, на этот раз как свидетеля. Теперь вы можете идти.

Мотапан подумал, что упорствовать было бы глупо и бесполезно.

— Вот ожерелье, — сказал он с наигранным добродушием. — Я всегда к вашим услугам, если вам вздумается меня выслушать. Честь имею кланяться.

Он положил драгоценность на письменный стол и вышел, не сказав ни слова. Он торжествовал. Найти свои опалы и уйти с уверенностью, что имя Кальпренеда обесчещено, — это было больше, чем он ожидал.

Адриан де Куртомер потерпел поражение в борьбе с бароном и понимал всю серьезность происшедшего. Погиб не только несчастный, которого он хотел спасти из уважения к маркизе де Вервен, но и он сам — непогрешимый судья, из великодушия поставивший себя в безвыходное положение. Он не хотел ни лгать, ни разглашать тайну своей тетки. Ему не оставалось ничего другого, как отказаться от карьеры.

— Богамон, — резко обратился он к делопроизводителю, который искоса смотрел на ожерелье, — отошлите свидетелей. Я ухожу.

— Я назначу им на завтра, — прошептал удивленный добряк.

— Нет! Вы дождетесь приказаний моего преемника.

— Как! Вы отказываетесь вести следствие?

— Отказываюсь. Возьмите это ожерелье и ступайте со мной в канцелярию.

Ничего не понимая, Богамон повиновался. Робко взяв роковые опалы, он старательно завернул их в номер «Судебной газеты».

Куртомер сел за письменный стол и написал следующее письмо:

«Милая тетушка, человек, обвиняющий сына вашего друга, отказался забрать жалобу. Взятая у него вещь будет ему возвращена. Я выполнил то, о чем вы просили, и больше ничего сделать не могу. Мне остается только оставить службу. Завтра же я подам в отставку, и никто не сможет сказать, что Куртомер изменил своему долгу. Желаю, чтобы эта жертва принесла пользу тому, в ком вы принимаете участие. Остаюсь тем не менее вашим преданным и почтительным племянником».

Он твердой рукой подписал письмо, запечатал, надписал адрес и встал, велев делопроизводителю идти следом. Ему казалось, что жизнь кончена. Он проклинал Жюльена де ля Кальпренеда и знал, что все его коллеги догадаются, почему он вышел в отставку.

VII

«Счастье приходит во сне», — гласит известная пословица. Но и народная мудрость иногда ошибается, и доказательством служит то, что Альбер Дутрлез, который лег в постель почти успокоенным, через час после пробуждения узнал об аресте несчастного Жюльена. Он весь день и весь вечер его искал, и, как это часто бывает, совсем не там, где мог найти.

Дутрлез появился в клубе спустя полчаса после отъезда Жюльена и узнал там, во-первых, что Жюльен поставил на место Анатоля Бульруа, а во-вторых, что он ушел с Жаком де Куртомером. Это почти успокоило Дутрлеза, поэтому Альбер отложил объяснение с Жюльеном до другого раза. Он решил послать к тому утром своего камердинера, а ночь провел в грезах, глядя на окно Арлетт.

В девять часов утра к нему как ураган влетел Жак де Куртомер. По лицу приятеля Дутрлез тотчас понял, что тот принес плохие новости, и сразу спросил:

— Ты видел вчера Жюльена де ля Кальпренеда?

— Видел! — ответил Жак. — Знаешь, где сейчас твой Жюльен? В тюрьме!

— В тюрьме! Это невозможно!

— Возможно. Я сам проводил его туда… Его арестовали в клубе, и поскольку в ту минуту я был рядом с ним, то решил не оставлять его одного. Но теперь я знаю, что этот мальчишка ни на что не годен. Спасти его будет слишком трудно.

— В чем его обвиняют? — взволнованно спросил Дутрлез.

— В краже опалового ожерелья у Мотапана, который называет себя бароном. Мне кажется подозрительным человек, коллекционирующий драгоценности и знающийся с китайскими пиратами. Но его обокрали, и он подал жалобу, имея на это полное право.

— И по его жалобе арестовали Жюльена? Какие против него улики?

— Ты меня спрашиваешь? Ты сам их предоставил.

— Я?!

— Ты, мой милый. Откровенно говоря, я удивлен, что ты не промолчал. Ты влюблен в мадемуазель Кальпренед, а сам рассказываешь Мотапану о ночном приключении, которое серьезно компрометирует брата этой девушки!

— Я не знал, что опал принадлежит барону… Камень лежал на столе… Мотапан оказался рядом и…

— Все равно! Ты часто упрекаешь меня в ветрености, а сам поступил столь легкомысленно! Не скрою, что в Жюльене ты нажил себе врага.

— Этого еще недоставало! — печально проговорил Дутрлез.

— Успокойся, Жюльен уже не числится среди порядочных людей. Но тебя непременно заставят повторить свою историю и даже подписаться под ней как свидетеля.

— Я откажусь от показаний.

— Так будет еще хуже. Скажут, что ты заодно с преступником. Впрочем, успокойся, следствие поручено моему брату Адриану.

— Твоему брату! Ах, какое счастье! Ты можешь увидеться с ним и сказать, что это ошибка, Жюльен не виновен, хотя все говорит против него?

— Вот уж никогда не сделаю такой глупости! Ты не знаешь моего брата. Он фанатик и в высшей степени несговорчив. Но думаю, что у Кальпренеда будет защитник получше и, главное, способный сильнее повлиять на его судьбу.

— Кто?

— Моя тетка, а также тетка Адриана.

— Маркиза де Вервен! Но каким образом она так быстро узнала, что Жюльена арестовали?

— Я сказал ей. Я обещал быть у нее к чаю и не пришел по той причине, что Жюльен просил проводить его до тюрьмы. После этого я вернулся в клуб и очень удивился, узнав, что тетушка приезжала туда за мной. Я побежал к ней, но она уже легла спать. Утром она велела разбудить меня чуть ли не до рассвета. Я все ей рассказал, и мне показалось странным, что она ничуть не удивилась. Она словно ожидала этого неприятного известия.

— Как странно!

— Друг мой, она виделась вечером с его отцом, и я сильно подозреваю, что речь шла о Жюльене. Не удивлюсь, если они говорили и о тебе, потому что, когда я упомянул тебя, она состроила многозначительную гримасу. Впрочем, я ничего не смог от нее добиться. Тетушка сказала только, что сегодня же увидится с моим братом Адрианом.

— Итак, — прошептал Дутрлез, — граф предвидел, что его сына арестуют! Стало быть, он знал, что тот виновен?

— Вероятно!

— Он знает о том, что Жюльен арестован?

— Тетушка, наверно, написала ему. Потом история, должно быть, стала известна всему дому. Мотапан молчать не станет. Я уверен, что и мадемуазель Кальпренед знает. Я встретил ее на лестнице, и у нее были заплаканные глаза. Интересно, куда она шла так рано?

— Одна? — спросил Дутрлез, не скрывая волнения.

— Нет, ее сопровождала женщина, видимо, горничная, — ответил Жак.

— Она, наверно, шла в церковь.

— Я сам так подумал. Однако сначала мне пришла странная мысль: мне показалось, что она идет просить за брата.

— Кого? Следователя?

— Нет, Мотапана… умолять его забрать жалобу.

— Мадемуазель Кальпренед не унизится до того, чтобы умолять этого человека, — горячо возразил Дутрлез.

— Вероятно. Да она у него и не была. Я видел, что она спустилась, миновав первый этаж.

— Она тебя узнала?

— Конечно! Я поклонился, и она ответила на мой поклон. И я даже заметил в ее глазах симпатию к тебе. Я был удивлен, — я-то думал, что мадемуазель Кальпренед знает о ночном приключении и проклинает тебя. Но ручаюсь, она на тебя не сердится. В ее взоре я ясно прочел: «Жаль, что я не могу пойти вместе с вами к вашему другу!»

— Это лишь твои фантазии. Но речь не о том. Что ты думаешь о деле Жюльена?

— Я не сомневаюсь, что украл он, — прямо ответил Жак де Куртомер.

— И ты думаешь, его осудят?

— Определенно!

— А я уверен, что он не виновен.

— Ты влюблен в его сестру, мой бедный друг. Любопытно, на чем основывается твоя уверенность?

— На фактах. Жюльена не было дома в то время, когда я встретил человека на лестнице. Жюльен вернулся гораздо позже.

— Это он так говорит.

— Он это докажет. И потом, должны же меня допросить как свидетеля!

— Ты же заявил, что откажешься давать показания.

— Я передумал. Напротив, я скажу все, что знаю. Скажу, например, что тот человек не мог быть Жюльеном. Я не видел его в темноте, но чувствовал, что он выше Жюльена, а главное — сильнее. Вчера утром у меня на руке еще оставался след от пяти железных пальцев, а у Жюльена руки как у женщины, и он не смог бы сжать ее с такой силой.

— Ты не прав! Он худощав, но крепок, как все Кальпренеды.

— Есть еще одно веское доказательство в его пользу: в квартиру его отца влезают не впервые.

— Он говорил об этом в фиакре по пути в префектуру, но я не придал значения его словам.

— А мне он рассказывал, что несколько раз, вернувшись утром домой, замечал некоторый беспорядок: опрокинутую мебель, открытые ящики…

— И ты веришь этим россказням?

— Конечно!

— Правда это или ложь, Жюльен напрасно говорит об этом: это может скомпрометировать его сестру.

— Мадемуазель Кальпренед выше клеветы.

— Согласен, но квартира, в которую входит кто и когда угодно, — неподходящее жилище для молодой девицы. К счастью, в рассказах этого юноши нет ни слова правды. Готов поспорить: он все выдумал, чтобы отвести от себя подозрения.

— Хочешь знать мое мнение? Я думаю, что обворованный и вор — одно и то же лицо.

— Объясни!

— Другими словами, я думаю, что сам Мотапан принес ожерелье в квартиру Кальпренеда.

— Но это нелепость! Он так дорожит своими камнями, что не расстанется с ними.

— Он знал, что эти камни не потеряются.

— Но зачем было нести их к Жюльену?

— Чтобы его обвинили… чтобы погубить его.

— А что ему сделал Жюльен? Занял у него денег? Тем более не стоило сажать его в тюрьму.

— Он сердит не на Жюльена, а на его отца.

— Разве отец не платит за квартиру?

— Ты всегда шутишь серьезными вещами… Пора тебе узнать, до чего дошла дерзость Мотапана: он имеет виды на мадемуазель Кальпренед. Хочет жениться на ней.

— Он сошел с ума! В его годы! С его наружностью!

— Он честолюбив. Несмотря на богатство, он так и не смог войти в хорошее общество, а для зятя графа де ля Кальпренеда все двери будут открыты.

— Очень может быть! Так ты предполагаешь, что он просил руки мадемуазель Арлетт и ему отказали?

— Никто мне этого не говорил, но я уверен.

— И он в отместку придумал такую гнусность?

— Этот человек способен на все!

— Мне кажется, раньше ты был о нем лучшего мнения.

— Я его не знал. Теперь я все понял.

— Каким же образом, по-твоему, он мог войти ночью к Кальпренеду?

— Очень легко! До пятнадцатого октября он занимал квартиру графа и мог оставить ключ у себя. Не знаю, как объяснить, но я убежден, что это был он.

Жак хотел возразить, но тут на цыпочках вошел камердинер Альбера и сказал своему господину, что какая-то дама желает с ним говорить.

— Какая дама? Я никого не принимаю, — резко ответил Дутрлез.

— Дама под вуалью… однако… мне кажется, я ее узнал.

— Дама под вуалью? — пробормотал Жак де Куртомер. — Как некстати!

— Почему же вы не назовете ее, если знаете, кто она? — нетерпеливо спросил Дутрлез.

— Вы меня извините, — ответил камердинер, — но мне показалось, что эта дама одного роста с мадемуазель Кальпренед.

— Этого не может быть!.. Вам показалось!

Альбер был очень взволнован и не мог скрыть этого.

— Есть очень простой способ узнать — принять ее, — сказал Жак. — Она желала видеть господина Дутрлеза одного?

— Напротив… Она спросила, не здесь ли господин Жак де Куртомер.

— Если так, я могу остаться, — решил Жак, глядя на Дутрлеза, который поспешно сказал камердинеру:

— Просите даму войти.

Камердинер отворил дверь курительной, где сидели друзья, и удалился. Вошла женщина в черном и под вуалью. Влюбленному Альберу ничего не стоило узнать ее.

— Как благодарить вас за оказанную честь и доверие?! — воскликнул он.

— Я знаю, что поступаю дурно, но я не выдержала, — сказала Арлетт, открывая свое кроткое личико. — Вчера вечером арестовали Жюльена… Отец сказал мне кое-что… чему я не хочу верить.

— Надеюсь, он не говорил, что я — причина его несчастья! — воскликнул Дутрлез.

— Причина невольная, конечно! Но я не знала, что ответить… Я пошла помолиться богу, попросить у него помощи… и после молитвы мне пришла мысль обратиться к вам. Я встретила месье Жака де Куртомера и предположила, что увижу его здесь. Это придало мне смелости, и я решила поговорить с вами. Умоляю вас сказать мне всю правду.

— Я сам ничего не знаю… я знаю только то, что рассказал мне Жак… он был с Жюльеном, когда случилось это несчастье.

— Тогда я спрошу вас, милостивый государь. Ведь вы — племянник лучшего и самого старого друга моего отца. Возможно ли, чтобы Жюльена судили как преступника?..

— Не скрою, — произнес Жак, — что все против него, но надеюсь, его оправдают.

— Нет, не оправдают, если его друзья не помогут доказать, что он не виновен. Вы его друг?

— Я прежде всего друг ваш и Альбера Дутрлеза, который готов сделать для вас все. Значит, вы можете располагать мною.

— Благодарю, — ответила девушка просто, — мы втроем спасем его.

— Я отдам жизнь, чтобы спасти Жюльена, — с жаром сказал Альбер.

— Но вы не знаете, что нужно делать. А я знаю, но не могу сделать этого без вас.

— Говорите, заклинаю вас!

— Если я скажу, что отец нашел ожерелье в кабинете рядом со спальней моего брата, станете ли вы думать, что мой брат виновен?

— К счастью, это только предположение, — сказал Жак.

— Это правда. И вы докажете, что его взял не Жюльен.

— Каким образом? — спросил Жак.

— Поймав того человека, который уже несколько раз входил ночью в нашу квартиру.

— А! — воскликнул Дутрлез. — Я знал, что Жюльен не лжет!

— Итак, — недоверчиво сказал Куртомер, — то, что поведал Жюльен о ночных визитах…

— Чистая правда. Я не видела этого человека, но слышала его шаги. Я говорила отцу, но он до сих пор думает, что мне показалось.

— Но зачем ему было входить к вам?

— Я не могу объяснить, но уверена, что этот человек придет опять.

— Тогда мы могли бы поймать его на месте.

— Это надо сделать сегодня же! — воскликнул Дутрлез.

— Мы встанем на лестнице, — подхватил Куртомер, — и, если он появится, поднимемся вслед за ним.

— Так вы его не поймаете. Увидев вас, он убежит.

— Мы его поймаем!

— Возможно, но вы не заставите его признаться в том, что он собирался войти в нашу квартиру.

— А если его застанут в вашей квартире, он будет вынужден сказать, зачем пришел. Но для этого надо…

— Спрятаться у нас, — очень спокойно сказала Арлетт.

— Позволит ли граф? Я в этом сомневаюсь!

— Лучше, чтобы он не знал, иначе он захочет все сделать один.

— И подвергнет себя опасности, — прошептал Дутрлез.

— Я не хочу, чтобы вы рисковали, — поспешно проговорила девушка.

— Главное — спасти Жюльена.

— И потом, нас будет двое, — сказал Жак, улыбаясь.

— Вы сделаете это?

— Я сделаю все, что скажет наш Альбер, и вдвоем мы, конечно, справимся с этим негодяем. Но явится ли он? Думаю, он затаился… если достиг своей цели, обвинив в воровстве вашего брата.

— Так вы думаете, что ожерелье было подброшено? Мне тоже приходило это в голову. Но кто мог это сделать?

— Сам Мотапан. Так считает Дутрлез. И я тоже. Но вы говорите, что ваш отец не позволит нам караулить у него в доме.

— Отец никогда не входит ночью в комнату Жюльена — месье Дутрлез знает эту комнату.

— Я знаю также, что туда можно попасть из коридора, не заходя в другие комнаты. Но, чтобы войти в коридор, надо иметь…

— Ключ от квартиры, — продолжила Арлетт. — Вот он.

Она вынула из муфты ключ и подала его Дутрлезу.

— Мне нечего больше вам сказать, — прибавила она. — Остается только молиться за вас… и за месье Куртомера.

Жак был тронут, его восхитила смелость девушки. Он заметил также, что Арлетт очаровательна. До сих пор он видел ее только в обществе или на прогулке, и она казалась ему куклой, прекрасно воспитанной и говорившей заученные фразы: «На балу очень жарко» или: «Мелодия этого вальса восхитительна». Но теперь он вдруг понял, что мадемуазель Кальпренед — именно такая женщина, о которой он всегда мечтал.

Что до Дутрлеза, то он и так знал, что у этой девятнадцатилетней девушки золотое сердце и сильный характер и что она всегда готова пожертвовать собой ради близких. Он никогда не говорил ей, что любит ее, но надеялся, что она разделяет его чувство.

— Могу я положиться на вас? — спросила Арлетт обоих друзей.

— О, не сомневайтесь! — воскликнул Дутрлез.

— В ваших руках судьба Жюльена. Мне больше нечего добавить.

— Надо составить план! — предложил Жак де Куртомер.

— Плана у меня нет, — перебила девушка. — Но я твердо верю, что мой брат не виновен. Если вы мне верите, вы его спасете.

Бросив на обоих выразительный взгляд, она убежала — именно убежала, — и так быстро, что Дутрлез догнал ее уже у дверей.

— Не ходите за мной, — сказала она, — на лестнице меня ждет горничная.

Альбер вернулся к Куртомеру.

— Я тебя понимаю, — заявил Жак. — Она очаровательна… и с характером. Я не знал, что она такая.

— А теперь, когда узнал, — порывисто спросил Альбер, — послушаешься свою тетку?

— Боже, как глупы влюбленные! — воскликнул Куртомер, смеясь. — Я лишь отдаю должное качествам мадемуазель Кальпренед, а ты уже вообразил, что я в нее влюбился! Лучше поговорим о деле. Мы решили предпринять рискованную вылазку. С чего начнем?

— Ты точно хочешь участвовать?

— Конечно! Мадемуазель Арлетт высказала весьма справедливую мысль, что два защитника лучше одного. Мы не знаем, с кем предстоит иметь дело, но ночной гость, если он существует, не сдастся без сопротивления. С тобой одним он справится.

— Почему? Ты думаешь, что я недостаточно храбр и силен?

— Альбер, друг мой, ты стал обидчив и придираешься к каждому слову. Я не оспариваю твоей силы, но признайся, ты ревнуешь и хочешь отличиться в глазах мадемуазель Кальпренед. Ну хорошо, я буду только помогать. Вот что я предлагаю. Ты войдешь в квартиру один — так и следует сделать, потому что ключ она отдала тебе, — проговорил Жак не без лукавства.

— Притом я знаю, где надо спрятаться, чтобы схватить этого негодяя, — добавил Дутрлез.

— Это правда! Я могу опрокинуть какую-нибудь мебель, разбудить весь дом и спугнуть дичь, на которую мы охотимся. Но я буду у тебя под рукой.

— Только не на лестнице!

— Можно подумать, что обитатели этого дома только и делают, что разгуливают по ночам! Кто может прийти? О Мотапане нечего и говорить. Если он ночью войдет к графу, мы схватим его на месте преступления. Бульруа, его жена и дочь в столь поздний час, я полагаю, спят.

— Если не выезжают. И ты забываешь о сыне, который рыщет по ночам. Если он встретится с тобой, на другой же день весь Париж обо всем узнает.

— Я не допущу сплетен! Лучше поищем другое место.

— Есть только один вариант. В этой комнате, на стуле у окна. Отсюда видно комнату Жюльена.

— Да, правда, — воскликнул Куртомер, — это прекрасный наблюдательный пост…

— Можно условиться, что, если ты мне понадобишься, я подам сигнал. Ничто не мешает мне открыть окно и позвать тебя… или даже разбить стекло, если потребуется.

— Очень хорошо. Я нескоро явлюсь, но все же добегу рано или поздно. Когда начнем осаду замка Мотапана?

— Сегодня в полночь.

— А если сегодня ничего не случится?

— Тогда продолжим завтра.

— И так до тех пор, пока не схватим негодяя. В другое время мне не хотелось бы каждую ночь стоять на вахте, но, с тех пор как у меня нет денег на игру, делать мне нечего. Итак, решено. Ты берешь меня в помощники?

— Охотно. И рассчитываю на то, что ты замолвишь своему брату словечко за Жюльена.

— Я уже говорил, что это бесполезно. Кстати, что ты сделал с опалом?

— С опалом? — недоуменно повторил Дутрлез.

— Да, — сказал Жак, — с тем, из ожерелья. Кажется, мы немного забыли о нем.

— Он здесь. Я его спрятал.

— Не лучше ли бросить его в Сену?

— Мне очень хотелось так сделать, но я подумал, что не имею на это права.

— В самом деле, ведь его владелец потребует вернуть ему камень. Удивительно, что он оставил его у тебя.

— А я теперь понимаю, почему он не сказал, что опал принадлежит ему. У него был план. Он хотел донести на Жюльена, но опасался меня. Он думал, что я постараюсь расстроить его планы, и поэтому притворился, будто думает, что ожерелье украдено у одного из его жильцов, и попросил меня сохранить камень.

— А ты исполнил эту просьбу, так что не можешь теперь не передать опал следователю и не рассказать ему историю, на которой основано обвинение молодого Кальпренеда. Этот Мотапан — прехитрый мошенник! Ты не видел его после вчерашнего?

— Нет, и не желаю видеть!

— Напрасно! Всегда полезно знать, что у врага на уме. Если бы я с ним встретился, то быстро бы выяснил, в чем дело. Прежде всего расспросил бы о том разбойнике, которого встретил вчера на Елисейских Полях. Любопытно, признался бы барон, что он друг такого негодяя? Надо бы рассказать брату, с кем знается этот домовладелец.

— Это было бы хорошо! Я часто думаю, что в прошлом Мотапан нарушал закон.

— Если он сам подбросил Жюльену ожерелье, наша сегодняшняя вылазка совершенно бесполезна, потому что он больше туда не пойдет. Но не думаю, что это был он.

— Ожерелье мог принести или он, или нанятый им человек.

— Да! В самом деле! Быть может, тот самый разбойник. Впрочем, нет, если ему верить, он только что приехал в Париж. Нет ли у Кальпренедов врагов в этом доме?

— Здесь их люблю только я. Разве ты забыл, что я тебе рассказывал?

— Нет! Я только помню, что все Бульруа завидуют графу де ля Кальпренеду.

— А консьерж, этот противный Маршфруа, преданный Мотапану душой и телом? Разве он обожает жильцов со второго этажа?

— Ты, кажется, говорил, что этот Маршфруа — франкмасон? Он должен уметь чрезвычайно искусно устраивать разные штуки. За ним надо понаблюдать… да и за всеми остальными тоже. Надеюсь, мы сможем многое выяснить.

— И доказать, что Жюльен де ля Кальпренед не вор, — сказал Альбер.

— Это другой вопрос, — продолжал Жак, качая головой. — Однако, что бы ни случилось, мы сделаем все возможное, и ты завоюешь руку мадемуазель Арлетт. Давай все обговорим! Тебя, наверно, сегодня вызовут в суд — постарайся, чтобы повестка застала тебя дома. Тебе очень важно как можно скорее увидеться с моим братом и опровергнуть показания Мотапана. А я пойду на улицу Кастильоне и подожду там тетушку, которая уже видела Адриана и расскажет, как идет дело. Может, встретимся в шесть часов в клубе?

— Нет-нет! Нам станут надоедать и задавать нескромные вопросы.

— Ты прав! Я зайду за тобой сюда в седьмом часу, и мы сходим пообедать в ресторан, а потом вернемся и проведем вечер у камина. А когда увидим, что у Кальпренедов погас свет… полагаю, это будет ближе к полуночи…

— Может быть, не так рано… мадемуазель Арлетт иногда ложится очень поздно.

— Ты, кажется, подсматриваешь за ней, — смеясь, заметил Куртомер.

— Нет, просто ее комната как раз напротив моей, и мне иногда случалось…

— Хорошо-хорошо! Не стану придираться к словам. В условленное время мы примемся за дело. Я только хочу слегка изменить наш план: я регулярно буду выходить на лестницу.

— Это неблагоразумно.

— Отнюдь, я буду только слушать, оставив открытой дверь твоей квартиры, чтобы иметь возможность спрятаться. Я надену твои домашние туфли, чтобы шагов не было слышно. Кстати, было бы хорошо, если бы ты отпустил камердинера.

— Так было бы лучше, но боюсь, как бы он не разгадал наш план. Возможно, все придется повторить. Не могу же я отсылать его каждую ночь! И потом, он славный человек, он не будет ни во что вмешиваться и поможет нам, если понадобится подкрепление.

— Прекрасно! Я иду завтракать: я страшно голоден!

— Почему бы не позавтракать здесь?

— Благодарю! Мне хочется пройтись, а ты, я думаю, не прочь остаться один. Ты влюблен, мой друг, влюблен сильнее прежнего, а большие чувства ищут уединения. Мое же сердце свободно, я люблю перелетать с места на место, как воробей, а потому лечу! — закончил Жак, пожимая руку друга, который отпустил его без большого сожаления.

Дутрлез остался наедине со своими мыслями, а Жак сбежал по лестнице с четвертого этажа. В холле Маршфруа разговаривал с каким-то человеком, который оказался не кем иным, как лоцманом китайских пиратов с проколотыми ушами.

— И вы здесь! — сказал Куртомер, окидывая его взглядом с ног до головы.

— Я к барону Мотапану, — важно ответил моряк. — Вы от него?

— Я? За кого вы меня принимаете? — возразил Жак. — Я бываю только у друзей, а ваш барон мне не друг.

Он ушел, не обращая внимания на гневные взгляды Маршфруа. На бульваре он подумал, что было глупо показывать свою неприязнь к Мотапану его консьержу и человеку, который непременно передаст тому эти непочтительные слова. Но спустя пять минут Жак де Куртомер уже перестал об этом думать.

Он был прав: ничто на свете не проходит бесследно. Позже он в этом убедился.

VIII

Любая квартира обычно свидетельствует о привычках того, кто в ней живет. Одна указывает на девицу полусвета, другая — на знатную даму, третья — на буржуа. Квартира кутилы не похожа на квартиру добропорядочного молодого человека, так же как Париж не похож на провинцию.

Стоило войти в дом к Мотапану, чтобы понять, с кем имеешь дело. Комнаты, называемые приемными, где он никогда никого не принимал, были набиты всем, что только можно приобрести за деньги: великолепной мебелью, огромными часами, блестящими зеркалами, толстыми коврами, шелковыми портьерами, фальшивым саксонским фарфором и поддельными картинами знаменитых мастеров. Ни одного фамильного портрета, ни одной вещи, отражающей его личный вкус — лишь нечитанные книги с позолоченным обрезом, камины, в которых никогда не разводили огонь, и ни разу не зажигавшиеся хрустальные люстры.

С первого взгляда можно было догадаться, что хозяин презирал эту роскошь и приобрел все только для того, чтобы поддерживать свой статус и внушать уважение жильцам, а может быть, для того, чтобы брать с них более высокую плату. Сам Мотапан редко входил в эти роскошные комнаты. Он жил в правом крыле, в том флигеле, который велел выстроить для себя. Планировка его была единой для всех этажей дома: четыре комнаты в ряд, в каждую из которых можно было войти из коридора. В другом крыле располагалась громадная столовая, где никогда не обедали.

Это довольно неудобное расположение комнат не изменил только граф де ля Кальпренед. Он намеревался взяться за это впоследствии и не сделал до сих пор только потому, что у него не было на то времени, а может быть, и денег. Альбер Дутрлез устроил все наоборот: сам он жил в левом крыле, а в правом, сломав перегородки, устроил нечто вроде английского холла.

Бульруа соорудили у себя большие залы, маленькие гостиные, будуары и другие комнаты. Они мечтали давать балы и если не делали этого, то лишь потому, что им некого было приглашать: у этих выскочек было мало знакомых. Барон же знакомыми не дорожил и устроил гнездышко по своему вкусу. Четыре комнаты, которые он занимал, не имели никакого особого предназначения. Он мог ночевать то в одной, то в другой, потому что все они были меблированы одинаково — по-восточному.

Повсюду стояли диваны, вместо стульев лежали кучи подушек, а по углам были расставлены маленькие низкие столики, как в константинопольских гаремах. На стенах как попало висело разнообразное оружие — старинное и современное, французское и иностранное. Ни кровати, ни письменного стола, но всюду — люстры, которые часто зажигали в полдень, потому что в окнах были цветные стекла. И во всех четырех каминах всегда горел жаркий огонь.

Человек, обитавший тут, имел странный вкус, и обычный парижанин с трудом привык бы к такой жизни. Мотапан мало кого принимал, и лишь немногие переступали порог его комнат. Туда не пускали даже консьержа Маршфруа, когда он приносил деньги за аренду квартир, а между тем консьерж был доверенным лицом барона, и тот не брезговал иногда поговорить с ним.

Эти неприступные комнаты караулил слуга странной наружности, не белый и не негр — по всей видимости, метис, в юности привезенный с Явы или из какой-нибудь другой голландской колонии и ставший вполне цивилизованным вследствие долгого пребывания в Париже. Ливрею он не носил, одевался по французской моде и имел успех у кухарок. Этого невольника звали Али, и он обладал множеством ценных качеств. Он был одновременно и поваром, и камердинером, и управляющим, и секретарем — и все успевал. Надо сказать, что барон никогда не обедал за пределами дома, поэтому неутомимый Али был занят каждый день.

Внешне Мотапан выглядел как обычный француз. Он был членом клуба, пользовался избирательным правом, имел собственных поставщиков и собственного архитектора, одевался как все, выходил почти каждый день и казался общительным человеком. Знали, что он холостяк и большой любитель уединения, однако Бульруа хотели бы, чтобы Мотапан открыл для них свои залы, где он мог бы давать прекрасные балы; они упрекали барона, что он не пользуется своим состоянием, и подозревали в скупости. Тем не менее они очень уважали своего домовладельца, а мадемуазель Эрминия охотно вышла бы за него замуж.

Барон был на хорошем счету у полицейского комиссара своего квартала, никогда не имел дела с судами, хотя в тот достопамятный день и был вынужден дать показания Адриану де Куртомеру, но ужинал, как всегда, один. Лишь после ужина он принял посетителя, с которым, выходя от Дутрлеза, встретился Жак де Куртомер.

Вторая комната в правом крыле была ярко освещена и натоплена: в ней барон обычно отдыхал после ужина, а потом, около десяти, уходил в дальнюю комнату и ложился спать на одном из диванов.

Было девять часов. Мотапан сидел по-турецки, зажав губами янтарный чубук длинной трубки. Напротив него в такой же позе человек с проколотыми ушами выдувал из кальяна клубы дыма. Перед хозяином и гостем на низеньком столике из сандала с перламутровыми инкрустациями красовались хрустальные венецианские стаканы, графины с разнообразными напитками, а в серебряной жаровне горела длинная палочка, от которой синеватыми кольцами поднимался благовонный дым. Эта восточная сцена была дополнена западными ромом и джином. Али отсутствовал.

— Ты, старик, стало быть, отказался от мореплавания? — медленно произнес барон.

— Да, — после недолгого молчания ответил бывший рулевой, — я достаточно рисковал своей шкурой и теперь хочу веселиться.

— И ты думаешь, что мы будем веселиться в Париже?

— До сих пор я веселился здесь, как веселилась бы акула в бассейне Пале-Рояля. Привыкну!

— Не привыкнешь, говорю тебе. Я здесь уже двенадцать лет, а привыкнуть не могу.

— Ты сам виноват, Мотапан. Надо было жениться.

— Жиромон, ты серьезно считаешь, что мне надо жениться?

— Да! Холостым хорошо плавать по морям, а теперь, когда ты домовладелец, ты не можешь оставаться один. Так не принято.

— Я пропустил прилив. Уже поздно бросать якорь. Мне пятьдесят три года, — проворчал барон, глотая джин.

— Да ты крепок, как фрегат, обитый железом! Мне уже пятьдесят шесть, но если бы я нашел себе обувь по ноге, то женился бы без раздумий.

— Вот в этом-то и дело! Найти невозможно… а найдешь, так останешься с носом. Девица не захочет за тебя выходить… а если и согласится, то не захотят родители.

— Они слишком разборчивы!

— В Париже все такие.

— Ты уже пробовал?!

— Не позднее как вчера, старик, я делал предложение девушке, у которой нет ни гроша. Меня выгнали!

— Как! Тебя! А я думал, что ты миллионер!

— У меня восемь миллионов. А отцу не на что справить дочери приданое.

— Он, стало быть, сумасшедший.

— Нет, он граф. Он думает, что создан из бедра Юпитера.

— А ты барон. Где ты взял это свое баронство?

— Купил!

— Стало быть, оно принадлежит тебе, и что против этого скажешь? Мне говорили, что в Париже деньги могут все.

— Все дурное — да! А женитьба — дело другое.

— Стало быть, ты отвергнут.

— Но я отомстил.

— Вот это хорошо! Что же ты сделал?

— Поразил его в самое уязвимое место. Его сын арестован по моей жалобе и будет осужден за воровство. Они обесчещены.

— Прекрасно! Это отучит их отказывать такому человеку, как ты, отличному моряку, богачу и барону! Но… как же тебе удалось сыграть с ними такую шутку?

— Мне повезло! Понимаешь, я пытался найти какой-нибудь повод… и вдруг вчера заметил, что у меня пропало опаловое ожерелье, украшенное бриллиантами.

— То, которое досталось тебе в конце нашей первой кампании на «Гавиале»?

— Именно.

— Так ты берег его двадцать семь лет? Ведь это было, помнится, в тысяча восемьсот пятьдесят третьем, мы тогда плавали в сингапурских водах.

— Да! Я всегда любил драгоценные камни и не жалею, потому что без труда узнал их у следователя.

— Так их нашли?

— Да, и моего вора тоже: им оказался брат той девушки.

— Как же он украл? Он, значит, бывал у тебя?

— Нет, но у него был ключ от моей квартиры. Три месяца назад эти люди жили здесь, а я тогда проживал на втором этаже. И этот негодяй вошел сюда ночью…

— И ты не проснулся?

— Нет, у меня очень крепкий сон. Али спит далеко от этой комнаты, а ожерелье было здесь. Вору стоило только немного пошарить, чтобы его найти.

— Хорошо еще, что он не прихватил чего-нибудь поважнее. Впрочем, ты ведь держишь деньги в банке?

— Я? Никогда в жизни! Французский банк — прекрасное учреждение, но его когда-нибудь подожгут. Я не доверяю никаким учреждениям: я доверяю только себе!

— И прекрасно делаешь. Я положил свои деньги в банк, когда сошел на берег, и уже раскаиваюсь. Будь у меня такая квартира, как твоя, я держал бы в ней все, что имею. Это не заняло бы столько места, сколько занимают твои миллионы.

— Они занимают не много места, но я с ними не расстаюсь. Когда я строил дом, то сделал тайники. Тебе я могу рассказать, ты не разболтаешь. У меня один тайник наверху, и второй — здесь. Их сам черт не найдет.

— А если твой жилец на втором этаже ощупает стены?

— Он ничего не найдет. Тот тайник пуст, но и его он ни за что не отыщет. Каменщик, который делал его, давно умер, а я своего секрета никому не открою. И тебе не скажу.

— И хорошо сделаешь!

— Это не оттого, что я тебе не доверяю, а из принципа. Никто, кроме меня, не увидит мое золото, мои вещи и мои документы. Я ревную к своим сокровищам так же, как ревновал бы к жене, если бы она у меня была, а может быть, и больше. Если бы ты знал, с каким удовольствием я каждый вечер, прежде чем лечь спать, рассматриваю свои сокровища, ты бы понял, почему я всегда ночую дома.

— Я это очень хорошо понимаю и удивляюсь: как же тебе вздумалось жениться?

— Так, фантазия… Мне хотелось иметь сына, чтобы было кому оставить состояние…

— Разве у тебя нет родных в Иль-де-Франс?

— У меня никогда их не было, слава богу! Меня нашли под кокосовым деревом.

— Повезло же тебе! У меня есть родные… где-то в Бретани… Только они никогда не вспоминали обо мне. Скажи, а твое наследство пойдет в казну?

— Мой дом — да, если я не напишу завещание. А остальное не достанется никому! Если только, — с насмешкой прибавил Мотапан, — ты не купишь мой дом и не велишь его сломать, чтобы найти спрятанное.

— Я никогда не буду настолько богат, чтобы сделать это. К тому же я, наверно, умру первый.

— Женись и передай этот секрет своим детям.

— С удовольствием, — сказал Жиромон, смеясь. — Найди мне невесту с хорошим приданым и не слишком уродливую. Только не графиню: она за меня не пойдет.

— У меня есть одна на примете. Что ты скажешь о девушке, отец которой составил себе состояние торговлей москательными товарами?

— Москательными или другими — все равно, лишь бы у него были денежки.

— И лишь бы он не собирал о тебе сведений.

— О! Я скажу, чтобы он отправлялся за ними в Китай, и он поймет, что это слишком далеко.

— Я думаю, что Бульруа ни о чем не спросит. Остается узнать, понравишься ли ты его дочери Эрминии.

— Постараемся, — скромно сказал Жиромон, раздувая потухший кальян.

— А ты уверен, что я один знаю о твоей прошлой жизни? — спросил барон после небольшой паузы.

— Те, кто меня знал, если и остались в живых, думают, что я или утонул, или повешен. Раньше я всегда назывался вымышленным именем. Ах! Черт побери! Я забыл! В Париже есть человек, который видел меня в Сайгоне.

— Жаль!.. Кто он?

— Отставной лейтенант с корабля «Юнона», Куртомер.

— Куртомер! — воскликнул Мотапан. — Ты знаешь этого человека?

— Я знаю его очень хорошо, — ответил Жиромон, удивляясь словам друга. — Он оказал мне большую услугу. Меня взяли на джонке… Я тебе рассказывал эту историю. Куртомер командовал канонерской лодкой, которая нас захватила… Вместо того чтобы меня повесить, он защищал меня перед морской комиссией.

— Это не доказывает, что он поверил в твою невиновность. И этот господин видел тебя здесь?

— Да, вчера: я завтракал рядом с ним в одном ресторане. Потом мы разговорились, и я напомнил ему, как он меня спас.

— Ты, верно, перебрал? Зачем было выдавать себя?

— Признаюсь, я сразу понял, что сделал глупость, потому как он отнесся ко мне очень дурно. Он всячески старался показать, что я ему неприятен.

— Черт тебя возьми! Да ты знаешь, кто это?! Родственник того следователя, который меня сегодня допрашивал. Надеюсь, ты хотя бы не сказал твоему лейтенанту, что знаешь меня?

— Сказал. Я не подозревал, что это будет тебе неприятно.

— Как! Ты встречаешь офицера, который захватил тебя вместе с пиратами, и называешься моим другом! С какой стати?

— Но… он держался так надменно …

— Еще бы! Хорошее мнение он должен иметь о тебе!

— Вот я и хотел показать, что у меня в Париже есть знакомый, занимающий высокое положение.

— Не знал, что ты такой болтун! Конечно, я нисколько не боюсь этих Куртомеров — и моряка, и следователя, но тебе надо было держать язык за зубами! С тех пор как я оставил прежние дела, я всегда был осторожен. Даже одно слово иногда обходится слишком дорого. А сейчас я вынужден особенно остерегаться. А что ты сказал ему обо мне?

— Ничего… Когда я произнес твое имя, подошел его друг и увел его. Но даже если бы я не сослался на тебя, он все равно узнал бы, что я с тобой знаком. Сегодня утром он видел, как я разговаривал с твоим консьержем. Я привык подниматься на рассвете и не знал, что ты не встаешь до полудня. В десять я пришел, чтобы позавтракать с тобой, но консьерж сказал, что ты не принимаешь. Он добряк и очень тебе предан!

— Да, я избавил его от нищеты и доверяю только ему… Но расскажи о Куртомере!

— Ну, пока мы с Маршфруа говорили — какие у парижан смешные имена! — мимо прошел этот офицер… Он спускался по лестнице.

— И узнал тебя?

— С первого взгляда! Он искоса посмотрел на меня, и я сказал ему, что пришел к тебе.

— Ну вот! Только этого не хватало!

— Друг мой, я ничего от тебя не скрываю — я хочу, чтобы ты это знал. Я даже спросил его, не от тебя ли он идет. Хотя это было глупо, потому что Маршфруа сказал, что ты никого не принимаешь.

— Что же тебе ответил Куртомер?

— Он сказал, что бывает только у своих друзей. И каким тоном! Это надо было слышать! Я хотел его проучить, но он ускользнул.

Мотапан не ответил. Он налил себе полный стакан рома и выпил залпом — так он подбадривал себя в трудных ситуациях.

— Будь я злым человеком, — сказал барон, — я наказал бы тебя за то, что ты суешься в мои дела. Но я не забуду нашего прошлого, и если ты пообещаешь впредь этого не делать…

— Пусть меня вздернут на мачте, если я произнесу о тебе еще хоть слово! Я буду нем как рыба! А у тебя были стычки с лейтенантом?

— Не то чтобы стычки — я с ним не общаюсь, хотя вижусь часто. Но я уверен, что он принадлежит к партии Кальпренедов.

— Кальпренедов? Не знаю, кто это.

— Моего вора зовут Жюльен де ля Кальпренед.

— Ох уж эти парижские имена!

— Отец его — граф. И Куртомер тоже граф или что-то в этом роде. Кроме того, он приятель Дутрлеза, который снимает у меня квартиру и будет давать показания об ожерелье, потому что это он невольно навел меня на вора.

— Стало быть, он не с этими Каль… Коль… Не могу выговорить…

— Напротив, подозреваю, что он станет их защищать… Так что, вероятно, Куртомер шел от него, а может быть, и от графа. А это гораздо хуже, потому что следователь — его родственник. Я даже уверен, что Куртомер уже говорил с ним, после чего тот посоветовал мне забрать жалобу. Не удивлюсь, если именно Куртомер принес ему ожерелье… Да, именно так! Кальпренед-отец нашел его в комнате сына, позвал к себе красавчика лейтенанта и попросил передать вещь своему родственнику — следователю. Жиромон, я тебя прощаю: благодаря тебе я теперь вижу этих людей насквозь.

— Вот и прекрасно! — воскликнул Жиромон. — Ты на меня больше не сердишься? Я не хочу ссориться с тобой, тем более что собираюсь предложить тебе одно дело.

— Хорошо! Ты можешь приходить ко мне хоть каждый день, но только вечером, с восьми до десяти часов. И ты не станешь больше хвастаться знакомством со мной. Скажи, какую жизнь ты здесь ведешь?

— Она мне уже наскучила. Я гуляю, ем, пью… Стол невкусный, коньяк похож на сахарную воду, у женщин лица словно из папье-маше…

— И ты хочешь жениться на парижанке?

— Из-за денег… и то если их будет много, потому что, если мне удастся одно предприятие, я и так буду богат.

— Предприятие! Неужели ты хочешь приняться за наше прежнее ремесло? Напрасно!

— Мое предприятие будет честным — надо просто завладеть кладом.

— Клад! — презрительно повторил барон. — Искать клады хорошо было после революции… Разумеется, первой… Убегавшая знать любила прятать свои денежки в погребах или стенах. Но те времена уже прошли!

— Ты сам сказал, что тот, кто купит дом после твоей смерти…

— Ты напрасно воспринял мои слова буквально. Я сделаю так, что мое сокровище не попадет в руки первому встречному. Но поговорим о твоем деле! Я не доверяю твоим фантазиям. Каждый раз, когда нам встречался торговый корабль, ты воображал, что он везет бочки с золотом, а оказывалось, что он нагружен досками или углем.

— Не всегда. Если бы нам не перепадала добыча, ты не стал бы домовладельцем в Париже. Но речь идет не о старых делах. Повторяю, ты можешь удвоить состояние.

— Черт возьми! Это интересно! Уж не открыл ли ты золотой рудник или алмазные прииски? Объясни, вместо того чтобы заставлять меня гадать!

— С большим удовольствием! Ты сказал о золотом руднике… А знаешь, где самые прибыльные?

— В Калифорнии, Перу и других местах. Уж не намерен ли ты учить меня географии?

— Я намереваюсь сообщить тебе полезные сведения. Настоящая золотая жила, старина, — это морское дно.

— А, затонувшие галеоны? Спасибо! Я был так глуп, что поверил в них и потерял на этом сто тысяч франков.

— Тут ты ничего не потеряешь! Слушай меня внимательно. История, которую я тебе расскажу, длинная, но я постараюсь изложить ее кратко. Я никогда не говорил, что делал после того, как расстался с моими друзьями-китайцами?

— Нет! Я знаю, что ты поместил деньги в калькуттский банк и отошел от дел.

— Это так! Меня чуть было не повесили. Это отбило у меня охоту вести прежнюю жизнь. И потом, я был достаточно богат. Я хотел отдохнуть и поехал в Японию, а оттуда — в Америку, где пробыл три года. Я решил было открыть в Колорадо большой торговый дом для отправки в Англию драгоценных металлов. Но мне это не удалось: я не гожусь для торговли. В январе семьдесят девятого я решил, наконец, поехать в Париж…

— В январе семьдесят девятого! Сейчас декабрь восьмидесятого, а ты только что приехал!

— Да! В дороге у меня были приключения. Во-первых, вместо того чтобы сесть на пароход, который плыл из Нью-Йорка до Гавра, я выбрал парусное судно… Не люблю пароходы…

— Это с непривычки… Ты же сделал свое состояние на парусных судах. На «Гавиале», например.

— По этой причине или по другой, я сел на трехмачтовое судно, отправлявшееся в Ливерпуль. Оно принадлежало калифорнийцу, с которым я познакомился в Мексике. У него было что-то около двенадцати миллионов в золотых слитках. Говорили, что он открыл рудник в Соноре. Эти двенадцать миллионов он вез в Англию. В Лондоне он надеялся получить за свои слитки больше, чем в Мексике.

— Начинаю догадываться. Вы потерпели крушение, твой калифорниец утонул, а его сундуки канули в море.

— Я думаю, мы доплыли бы благополучно, если бы нас не настигла буря. Вечером на второй день сломался руль. Нас носило по морю. В полночь мы наткнулись на подводный камень, и судно пошло ко дну. Калифорниец спал в своей койке и не проснулся. А меня выбросило на скалу. Если бы я верил в чудеса, то сказал бы, что это чудо.

— Ты выжил один?

— Один! Нас было на корабле двадцать два человека. Больше никто не уцелел.

— И тебя нашли на другой день?

— Нет. Я спасся сам.

— Вплавь?

— Да, берег был не очень далеко. И он защищен поясом подводных скал, которые тянутся более чем на милю.

— Я догадываюсь, где это место. А на берегу тебя, вероятно, встретили местные жители?

— Совсем нет! Местность там почти пустынная, и потом, признаюсь честно, я не хотел ни с кем встречаться.

— Но ты, наверно, нуждался в помощи!

— Я вынослив! К тому же я имел причины желать одиночества.

— Как! Ты уже тогда мечтал выловить миллионы калифорнийца?

— Подспудно. Никто, кроме меня, не знал, где судно пошло ко дну. Но об этом узнают. Обломки всплывут. Море выбросит трупы на берег, а компания, застраховавшая судно, займется его поисками. Но если корабль не найдут, то миллионы останутся на дне.

— Ты все шутишь! — пробормотал барон.

— Клянусь, я говорю правду. Обсохнув в хижине таможенников, я дошел пешком до ближайшей железнодорожной станции и уехал.

— Не заявив морским властям?

— Я никому ничего не сказал.

— Знаешь, Жиромон, ты поступил правильно! — воскликнул Мотапан.

— Ты сам поступил бы так же. Я принял меры предосторожности на случай, если кораблекрушение не будет доказано, но, признаюсь, на это не рассчитывал.

— А между тем это случилось.

— Да! Мне повезло!

— Ты это знаешь точно?!

— Совершенно точно! Корабль был застрахован в Лондоне на имя ливерпульского негоцианта. Я провел три года в Англии, собирая сведения. Страховое общество и ливерпульский негоциант так и не получили никаких известий о судне. Оно считается пропавшим, а все члены экипажа — погибшими.

— Так что для всех ты мертв!

— Это не важно, так как у меня тогда было вымышленное имя. И я один знаю, где лежат двенадцать миллионов.

— Разве в тех местах нет рыбаков и моряков?

— Есть, и даже больше, чем в других.

— Стало быть, они очень глупы… а главное, нелюбопытны. Как так? Большой корабль терпит бедствие в нескольких ярдах от берега. Он идет ко дну, но всплывают трупы, обломки, а моряки подбирают их, не подозревая, откуда они взялись! Это невозможно!

— Во-первых, в тех местах кораблекрушения довольно часты. Только в январе семьдесят девятого года их было три или четыре, и среди потерпевших крушение судов было два американских. Трупы, выброшенные на берег, не отправляли в Америку для опознания. Никто не знает, что судно с золотом осталось на дне… я удостоверился в этом.

— Каким образом?

— Я три лета подряд провел в деревне, находящейся за милю от скал, о которые разбилось судно. Там я со всеми перезнакомился и слыву оригиналом, который бредит рыбной ловлей и прогулками по морю. Я повсюду ездил, разговаривал с жителями, и если бы хоть один из них знал о кладе, я бы тоже узнал об этом. Там меня обожают и ни в чем не подозревают.

— А те, кого ты встретил на другой день после кораблекрушения, тебя не узнали?

— Кто? Два таможенника и пятеро крестьян? Ты думаешь, они запомнили промокшего бедняка, который спрашивал у них дорогу? Ты забываешь, что там меня принимают за английского лорда.

— Похоже на правду, — прошептал Мотапан, задумавшись. — Ты нашел это место?

— Еще бы! Я осмотрел скалу, на которой провел такую длинную ночь. Я плавал туда в лодке раз двадцать. Это превосходное место для рыбной ловли. Я взял с собой свинцовый лот и проверил положение затонувшего судна.

— Прекрасно! Стало быть, ты не намерен оставлять миллионы на дне. Чего же ты тянул?

— Во-первых, ждал, когда прекратятся поиски. Целый год в Англии и Америке интересовались исчезнувшим судном. О нем часто писали в газетах. Даже распространили слух, что его захватили и сожгли пираты, забрав сундуки с золотом и убив экипаж. Теперь мы можем искать золото, ничем не рискуя.

— Ты говоришь «мы», стало быть, ты хочешь, чтобы я присоединился к твоему предприятию?

— Естественно, если я тебе о нем рассказываю.

— Очень мило с твоей стороны, — проговорил Мотапан довольно холодно.

— Да! Но ты как будто не очень рад этому предложению, — проворчал Жиромон.

— Нет, я тебе благодарен. Только интересно, почему ты предлагаешь участие в этом деле мне?

— Ты не допускаешь, что я сделал это исключительно из удовольствия удвоить состояние старого друга?

— Решительно нет! Ты видишь, я с тобой откровенен.

— Я выбрал тебя по старой дружбе, хотя мог бы обратиться к другому.

— Стало быть, ты признаешь, что не можешь вести дело один? И тебе нужна помощь богатого человека?

— Нет, совсем нет, у меня достаточно денег. Ты, верно, думаешь, что я собираюсь завербовать целую армию? Уж тогда-то мы точно распростимся с миллионами. Какой поднимется шум, когда наши работники вытащат первый сундук со слитками! Да у нас начнутся судебные процессы со всеми страховыми обществами Англии.

— Вот поэтому твой чудесный план невыполним. Мы будем трудиться, а обогатятся другие.

— Я не так глуп! Нас будет двое, и никто ничего не узнает.

— Где ты видел, чтобы два человека поднимали со дна моря затонувший груз?

— Старик, слушай меня внимательно. Я уже давно готовлюсь к операции. Вместо того чтобы прохлаждаться в Лондоне, я поселился в Витстебле.

— Это что за место?

— Местечко у устья Темзы, на правом берегу. Там живут одни моряки, и почти все они занимаются подводными работами. Они входят в корпорацию английских водолазов.

— Как! Водолазы создали корпорацию?

— И очень многочисленную, мой милый. Она проворачивает блистательные аферы, покупая оптом потерпевшие крушение корабли. Например, если бы эти люди знали, где затонул корабль, который я хочу найти, их синдик пошел бы к директору страхового общества и сказал бы: «Если вы уступите нам груз, мы дадим вам наличными миллион или два миллиона и возьмем на себя разработку этого золотого рудника. Вам это не будет стоить ничего, а нам принесет двенадцать миллионов».

— Я понял! Дальше!

— Они научили меня нырять.

— Как! — воскликнул Мотапан. — Ты водолаз? Стало быть, ты теперь можешь собирать жемчуг, как те бедняки на Цейлоне?

— Совсем не так. Они дикари и умеют только минуты на две-три задерживать дыхание. А водолазы используют аппарат, позволяющий долго оставаться под водой.

— Я его видел. Это изобретение не ново.

— Оно превосходно, надо только уметь им пользоваться, а я это теперь умею. Начальник витстебльской корпорации предлагал мне большие деньги, если я останусь у него.

— И почему ты отказался?

— Объясню! Я уже сказал, что человек в специальном костюме может опускаться под воду на очень большую глубину и долго там оставаться. Я тоже несколько раз пробовал и могу вести самые трудные подводные работы.

— При условии, что тебе накачивают воздух, так?

— Разумеется! Я еще не научился дышать, как рыба.

— Сколько человек нужно для этого аппарата?

— Обычно работают втроем, но достаточно и двоих.

— Как! Можно работать с насосом в одиночку?

— Да, я пробовал. Нужно только привыкнуть. Это не так трудно, как управлять рулем, а ты — отличный моряк.

— Я немного заржавел, но все равно не растеряюсь, если придется командовать судном. Так ты выбрал меня?

— Я мог выбрать только тебя. Ведь жизнь водолаза зависит от товарища, который накачивает воздух. Если он остановится…

— Тот умрет, задохнется. Притом двенадцать миллионов — это искушение, и многие предпочтут не делиться.

— О! Этого я не боюсь. Работать в одиночку никому не удастся, и золото останется там же, где было.

— Если только он не осуществит свой план в самом конце. Даже если отказаться от последнего сундука, все равно достанется хорошая прибыль.

— Какая скверная мысль! — пробормотал Жиромон, слегка оторопев. — Но я знаю, что это только шутка. Повторяю, я предложу это дело лишь надежному другу.

— Предположим, этот друг — я. Допустим даже, что я научусь работать насосом. Сделай одолжение, скажи, как ты намерен действовать?

— Очень просто. Мы поедем в ту деревеньку, о которой я тебе говорил. Там есть уединенный дом, который мы снимем на время. Никого с собой брать не будем, а стряпать для нас будет жена какого-нибудь моряка. Ты, как и я, прослывешь оригиналом, страстным любителем рыбной ловли и прогулок по морю. У меня там есть все что нужно: парусная лодка, удочки, сети…

— Хорошо! А аппарат?

— Мы уложим его в ящик, его доставят в наш дом, и там уж мы сами его распакуем, а потом будем выходить в море каждый день и даже ночью под предлогом рыбной ловли. Тамошние жители привыкли к моим причудам, они не станут интересоваться нами. Я привезу тебя на то место, и мы определим точное положение судна. А когда все будет готово и нами перестанут интересоваться, увидев, что мы привозим столько же рыбы, сколько и рыбаки, однажды ночью мы положим снаряжение в лодку и незаметно уплывем.

— Ты думаешь, что, когда спустишься на дно, тебе останется только наклониться и подобрать слитки?

— Нет! Это будет долгое дело. Сначала нужно отыскать сундуки, потом разбить их топором.

— И ты считаешь, что способен на это?

— Да, я упражнялся в Витстебле.

— Очень хорошо! А когда ты разобьешь сундуки?

— Наполню мешок слитками, привяжу его к поясу, и ты меня вытащишь. Я могу спускаться раз пять за ночь. На берег мы вернемся еще до рассвета. Теперь, когда ты все знаешь, скажи, хорош ли мой план?

— Не уверен. Но можно попытаться. Сколько времени, по-твоему, понадобится, чтобы исчерпать этот золотой рудник?

— Не хочу тебя обманывать: месяца три… а может быть, и четыре. Нам надо обжиться на месте, да и сама операция требует времени.

— Это для меня слишком долго. Я должен быть здесь и охранять свои сокровища. Если отлучусь надолго, буду беспокоиться.

— Ты находишь, что двенадцать миллионов того не стоят?

— Я этого не говорю, мне нужно подумать. Я полагаю, ты не намерен ехать туда зимой?

— Я колеблюсь. Летом работать легче, но зато полно отдыхающих и туристов, которые могут нам помешать.

— И узнать меня — я очень известен в Париже.

— Именно! Между тем зимой там остаются одни местные жители. Нам будет спокойнее, только ветер может помешать выходить в море. Что ты скажешь?

Барон Мотапан молчал. Он был погружен в глубокие размышления.

— Жиромон, — проговорил он, наконец, — я не обещаю тебе ничего, но если я на это решусь, то поеду немедленно.

— Хорошо! Но когда?

— Когда засужу Кальпренеда-младшего, — ответил барон. — Я не успокоюсь, пока он не попадет в суд присяжных. А теперь, — прибавил он, с трудом вставая, — доставь мне удовольствие — убирайся. Уже одиннадцатый час. Я едва держусь на ногах.

IX

День показался Дутрлезу очень длинным. Он позавтракал у камина и оделся, чтобы выйти из дома. Альбер ждал, что его вызовет следователь, и очень хотел как можно скорее дать показания, мечтая загладить свою оплошность, которая стала причиной ареста Жюльена. Из-за него пострадал брат мадемуазель Кальпренед. Что должна была думать об этом восхитительная девушка, которую он любил? Ее визит несколько успокоил Дутрлеза. Он говорил себе, что если бы она не простила его, то не пришла бы с просьбой спасти Жюльена.

Она просила о помощи и Жака, но Жак был славным малым, совершенно не способным употребить это во зло. Притом Жак мог сыграть в спасении молодого Кальпренеда лишь скромную роль. Он сам уверял, что не имеет никакого влияния на своего брата. Дутрлез, напротив, мог повлиять на следователя — стоило ему объяснить, что барон Мотапан преувеличил факты и нет никаких доказательств того, что человек, поднимавшийся по лестнице в первом часу ночи, — Жюльен де ля Кальпренед. Незнакомец с ожерельем был выше и сильнее Жюльена. Кроме того, в квартиру графа де ля Кальпренеда не впервые входили ночью.

Эти и другие подробности должны были произвести на беспристрастного судью благоприятное впечатление, и Альбер несколько часов готовил свои показания. Но, к его величайшему удивлению и досаде, повестку он так и не получил. А между тем делопроизводитель Куртомера послал ее одновременно с повесткой барону. К несчастью, их получил консьерж Маршфруа и обе отдал своему хозяину. Он шпионил за жильцами и, не стесняясь, рассказывал все Мотапану.

Барон, опасаясь вмешательства Дутрлеза, приказал Маршфруа отдать тому повестку на следующий день. Он рассчитывал, что это помешает следователю первым выслушать Дутрлеза. Он даже надеялся, что Дутрлез получит строгий выговор за то, что не явился вовремя, и его небрежность настроит следователя против него. Но барон не мог предвидеть отставку Куртомера.

Бедный Альбер не получил повестку, но в шесть часов вечера ему доставили письмо, которое принесло новое разочарование. Жак писал, что не сможет с ним пообедать — тетка потребовала, чтобы он оставался у нее, пока она не ляжет спать. Он добавил, что придет к своему другу еще до полуночи, и уговаривал запастись терпением.

Дутрлез пришел в самое дурное расположение духа, и ему показалось, что Жак его бросает. А если он отказывается помогать, то не иначе как по совету брата. Дутрлез забыл, что отставной лейтенант Куртомер никому не позволяет командовать собой. Альберу даже нравилось думать: «Жак бросил дело, которое защищаю я и которое больше никто не осмеливается защищать. А я пойду до конца».

Он пообедал в одиночестве, потом отослал своего камердинера, который очень обрадовался этому, и уселся в курительной, откуда можно было наблюдать за окнами в квартирах графа и барона. Света не оказалось ни в одной, ни в другой, из чего Дутрлез заключил, что никого из них нет дома. Но он ошибался, потому что в это самое время Мотапан вел интересный разговор со своим старым товарищем Жиромоном. К десяти часам он увидел свет в спальне графа и в той комнате, где барон собирался спать в эту ночь. Из этих наблюдений Дутрлез сделал заключение, что оба вернулись домой. Тут раздался звонок, заставивший его вздрогнуть. Дутрлез пошел открывать: это оказался Жак.

— Очень рад, что не разбудил твоего камердинера! — воскликнул племянник маркизы де Вервен.

— Я приказал ему не вставать, если позвонят, — сказал Альбер. — Я не хотел, чтобы он тебя видел. Но, признаюсь, я тебя не ждал.

— Почему? Ты ведь получил мое письмо?

— Да, но думал, что твоя тетя…

— Моя тетя легла спать, и я не стал терять времени. Я нашел извозчика, который довез меня сюда за двенадцать минут. Но мы сможем действовать только после полуночи. У нас есть еще час.

— Да, по меньшей мере. Они пока не спят.

— Тем лучше! Мне хватит часа, чтобы рассказать все, что я узнал. У тебя есть из чего сделать грог? У меня пересохло в горле — я много говорил. А сигары есть?

— Все есть. Пойдем, — сказал Дутрлез.

— Прекрасно! — воскликнул Куртомер, проходя в курительную, где в камине горел яркий огонь. — Здесь хорошо! А на улице холодно и сыро…

— Ну, рассказывай. Мне хочется поскорее узнать, какие известия ты привез.

— Подожди, я сниму пальто. И объясни, что это за огни в доме напротив. У кого на первом этаже так ярко горит свет?

— У Мотапана.

— А этот слабый свет на втором?

— Это спальня графа.

— И эта спальня находится как раз над спальней барона. Смотри! Старый злодей потушил свои люстры!

Дутрлез быстро подошел к окну.

— Да, — прошептал он, — все погасло. Может быть, мне пора занять свой пост?

— Что ты! — воскликнул Куртомер. — Граф еще не спит, и если он вздумает пройтись по квартире, то непременно тебя заметит.

— Но я могу упустить момент! Кто знает, не отправится ли Мотапан на второй этаж, пока мы здесь разговариваем?

— Во-первых, я не уверен, что это Мотапан бродит по ночам, — он поступил бы умнее. Подумай сам: сейчас только одиннадцать, в доме все на ногах, включая Маршфруа. Свет на лестнице еще горит. А злоумышленник, которого ты встретил прошлой ночью, действует впотьмах и до полуночи не появится, так что давай сядем и закурим сигару.

Дутрлез был не вполне согласен с другом, а потому устроился на стуле между камином и окном, чтобы наблюдать за окнами правого флигеля.

— Почему ты не явился в суд? — спросил его Куртомер.

— Меня не вызывали, — с удивлением ответил Альбер.

— Извини, но мой брат вызвал тебя одновременно с Мотапаном, и тот поспешил прийти.

— Уверяю, я ничего не получал и очень сожалею, потому что сумел бы смягчить показания Мотапана. Господин Куртомер выслушал только доносчика, между тем, допросив меня…

— Утешься! Следствие будет вести не мой брат.

— Как, он отказался?! Это дурной знак. Он, без сомнения, убедился, что Жюльен виновен, и не хочет заниматься делом, которое кажется ему безнадежным.

— Почти что так. Но мой брат не только отказался от следствия, он подал в отставку… и, конечно, имел на это основания, потому что очень дорожил своей работой.

— Стало быть, все погибло! Я надеялся только на его доброжелательность и справедливость… Но что заставило твоего брата принять такое важное решение?

— Произошло нечто очень странное. Ты помнишь, что сегодня утром мадемуазель Кальпренед сказала, что ее отец нашел ожерелье…

— В комнате Жюльена. Признаюсь, меня это смутило.

— И меня. Но мы не спросили, куда оно потом девалось.

— Я полагал, что граф оставил его у себя.

— Нет! Граф вчера вечером решил показать его моей тетке и попросить совета. Ты никогда не угадаешь, что она придумала, чтобы успокоить своего друга! Сегодня утром она поехала в суд, вошла к Адриану, бросила ожерелье на его письменный стол и сказала: «Вот камни человека, называющего себя бароном. Мне отдал их граф, сказав, что нашел ожерелье у своего сына. Очевидно, кто-нибудь его подбросил, чтобы сыграть злую шутку с этим молодым человеком. Вызови Мотапана, верни ему камни и заставь его забрать жалобу».

— И господин Куртомер сделал так, как хотела твоя тетка?

— Сначала он сопротивлялся, но в конце концов уступил требованиям единственного человека, имеющего на него влияние. Когда маркиза ушла, он принял барона, показал ему ожерелье и попросил забрать жалобу…

— И что же? — спросил Дутрлез, очень взволнованный рассказом.

— Мотапан наотрез отказался и даже позволил себе дерзкие намеки, так оскорбившие моего брата, что он тут же отослал ожерелье в канцелярию и подал в отставку. С его стороны это был героический поступок, который тетушка оценила по достоинству. Она давно уговаривала Адриана, чтобы он оставил службу. Но моя невестка устроила своему мужу страшную сцену. Тереза очень честолюбива. Она наговорила ему столько, что бедный брат сбежал и провел весь вечер у маркизы де Вервен.

— Стало быть, ты знаешь, что твой брат думает о деле Жюльена?

— Он думает, что, если Жюльена не осудят, это будет несправедливо.

— И маркиза де Вервен такого же мнения?

— Вовсе нет! Напротив, она твердо убеждена, что Жюльен — жертва ошибки. Она горячо спорила об этом с Адрианом и привела довольно веские доводы. Еще она сказала, что главное обвинение против Жюльена основано на том, что вчера у него была большая сумма, которую он, по его словам, выиграл в рулетку. Это не было доказано, и предположили, что деньги он получил от продажи ожерелья, в то время как ожерелье лежало у Кальпренедов.

— И что ответил на это твой брат?

— Ничего! Он упрям как осел. Впрочем, все равно от него уже ничего не зависит.

— Но, к счастью, зависит от меня.

— Лучше сказать, от нас, потому что я не отказываюсь помогать тебе.

— Ты говорил о нашем плане с маркизой де Вервен?

— Очень неопределенно. Я заверил ее, что не брошу Кальпренедов, намекнул, что знаю, как помочь Жюльену, но ничего не объяснил. Иначе пришлось бы рассказать о мадемуазель Арлетт и о ключе, который она тебе дала, а тетушка терпеть не может эксцентричных поступков. Не скрою, что она к тебе не расположена. Граф считает, что ты — причина его несчастья, и убедил в этом и тетку.

— Нет ли у маркизы других причин питать ко мне неприязнь? — спросил Дутрлез с сомнением.

— Что? Она едва тебя знает!

— Это правда, но она намеревалась женить тебя…

— На мадемуазель Кальпренед? Моя тетка может строить какие угодно планы. Но главное заинтересованное лицо в этом вопросе — я, а ты знаешь, что я никогда не стану тебе мешать. Если же сегодня ночью ты поймаешь настоящего вора, я думаю, все Кальпренеды вселенной захотят отблагодарить тебя и не найдут лучшего способа доказать свою признательность, как принять тебя в свою семью. Однако, милый друг, кажется, приближается торжественная минута. Что творится в доме напротив?

— В комнате графа уже темно.

— Значит, он спит или засыпает.

— Загорелся свет в комнате его дочери, — продолжал Дутрлез.

Куртомер встал и хотел подойти к окну, но Дутрлез его удержал:

— Осторожно! Если подойдешь слишком близко, они тебя увидят.

— Кто увидит? — воскликнул Жак. — Мотапан и граф спят. А если мадемуазель Арлетт заметит мой силуэт… или твой, не велика беда!

— Но ты забываешь, что люди, которые надеются остаться невидимыми, гасят у себя свет. Если Мотапан что-то задумал, он, конечно, так и сделает. Бульруа тоже способны на всякие гадости.

— Только бы они не вздумали поджидать меня на лестнице — это все, чего я хочу! А теперь, мой друг, пора. Но прежде объясни мне, как ты будешь действовать, чтобы я знал, что делать.

— О! У меня задача очень простая. Я потихоньку спущусь с лестницы, осторожно отопру дверь в квартиру графа, проберусь в кабинет…

— А какова планировка этого кабинета?

— Это длинная комната с одним окном и тремя дверьми, одна из них напротив окна и отворяется в коридор, другая ведет в спальню графа, третья — в спальню Жюльена…

— Очень хорошо! Положим, что ты сумеешь войти, не разбудив отца. Где ты спрячешься?

— В кресле, в углу, возле двери в коридор.

— Ты, стало быть, знаешь, как расставлена мебель?

— Я часто заходил к Жюльену, и он всегда принимал меня в кабинете. Я все очень хорошо помню. Там два кресла, два стула и низкий диван, который стоит возле стены, отделяющей кабинет от спальни Жюльена. Кресла стоят справа и слева от двери. Посреди комнаты стол и два стула, у другой стены — книжные полки и низкий шкафчик.

— Тот, где лежало ожерелье… по словам тетушки.

— Это согласуется с тем, что я видел в ту ночь.

— Что же ты видел?

— Я вернулся к себе и стал смотреть в окно. Я был убежден, что встретил Жюльена, и хотел удостовериться в этом. Мне показалось, что у первого окна медленно прошла тень… А минуту спустя эта тень показалась у окна кабинета и наклонилась… именно там, где стоит шкафчик. Сначала я подумал, что это Жюльен прячет деньги, выигранные в карты.

— Чем же закончилось представление в театре теней?

— Мне надоело смотреть, и я пошел спать.

— Жаль! Зрелище могло быть интересным.

— Я забыл сказать, что окно находится в нише толстой стены, как в средневековых замках. Архитектор Мотапана постарался.

— Барон хотел придать своему дому вид феодального замка. Но вернемся к нашему плану. Итак, ты сядешь в кресло и будешь ждать. До которого часа?

— Если нужно, до рассвета.

— Не переусердствуй! Если ты останешься до рассвета, тебя застанут слуги графа. Достаточно подождать часов до трех. А то я не ручаюсь, что не засну. Еще вопрос: ты будешь сидеть в темноте?

— Да. Если будет гореть огонь, вор убежит. Между тем, притаившись во тьме и дав ему возможность действовать…

— Очень хорошо, но тогда ты не сможешь поймать его на месте преступления. У тебя есть фонарь?

— Нет.

— Тогда заменим фонарь коробком спичек и свечой. Согласен?

— Да… за неимением лучшего.

— Но есть и другой способ поймать его. Я мог бы караулить на лестнице, пока ты будешь стеречь кабинет. И вот как, по-моему, следовало бы поступить: человек подходит; я слышу с твоей площадки, как он вставляет ключ в замок, и, как только он войдет, спускаюсь, зажигаю свечу и жду у двери. Ты сидишь в кабинете в полной темноте; ты не видишь мошенника, но слышишь его. Когда он закончит и уйдет, ты бесшумно последуешь за ним. Он выйдет на площадку, наткнется на меня, и я сразу же схвачу его за шиворот. Он станет вырываться, но я буду держать его до тех пор, пока не подоспеешь ты. Если это Мотапан, то у него не хватит наглости отпираться. Что ты думаешь?

— Я думаю, что это неплохой план… но могут возникнуть непредвиденные обстоятельства. Однако я уверен, что в ту минуту, когда ты понадобишься, ты будешь рядом.

— Значит, договорились?

— Да. Ну, я иду на свой пост.

— Не забудь, что мадемуазель Кальпренед еще не спит: ее окно освещено.

— Уверен, этой ночью она спать не будет.

— Так же, как и мы, — весело сказал Куртомер. — И я думаю, что нам недолго придется бодрствовать. Будем надеяться, что все удастся с первого раза. Кстати, ты возьмешь револьвер?

— Имел такое намерение, но, поразмыслив, решил пойти без оружия.

— Подумай, что мы, может быть, будем иметь дело с человеком, вооруженным с ног до головы. Если это Мотапан, бьюсь об заклад, что при нем будет целый арсенал.

— А я держу пари, что он не осмелится им воспользоваться! Выстрел поднимет на ноги весь дом.

— Это так, но он может пустить в дело кинжал!

— Я рискну, — сказал Дутрлез твердо.

— Понимаю. Ты хочешь, чтобы мадемуазель Арлетт знала, что ты рисковал жизнью, дабы спасти ее брата. Будь спокоен, она узнает: я ей скажу.

— Благодарю, но предпочитаю, чтобы она догадалась сама.

Так закончился разговор двух друзей. Альбер взял с собой все, что нужно, и Жак проводил его до площадки.

Они увидели, что свет там уже погашен. На темной лестнице было тихо. Они пожали друг другу руки, и Куртомер вернулся назад, а Дутрлез стал осторожно спускаться. Он вынул из кармана ключ от квартиры Кальпренеда.

На седьмой ступеньке ему послышалось, что внизу отворилась дверь, и Альбер поспешно прижался к стене. Он надеялся, что скоро все разъяснится, но тут понял, что это дверь квартиры на третьем этаже. Кто-то выходил из квартиры Бульруа. В голове Дутрлеза промелькнула мысль: «Неужели я ошибся? Неужели это был не Мотапан?»

Он тотчас узнал, кто это. Чиркнула спичка, и в ее дрожащем свете Дутрлез увидел спину человека в меховом пальто, осторожно спускающегося по лестнице.

«Господи, — подумал он, — кажется, это Бульруа… отец. Куда он может идти в такой час? К графу де ля Кальпренеду? Нет, это невозможно! Бульруа — идиот, но не вор. Впрочем, я догадываюсь, куда он идет. Он ускользнул, пользуясь тем, что его жена и дочь легли спать. Его, должно быть, ждет та особа, которую мы вчера видели на Елисейских Полях, а добродетельный Маршфруа отворит ему дверь!.. Но я не пошевелюсь, пока Бульруа не выйдет на улицу. Может быть, ему вздумается вернуться. Черт побери, я не хочу, чтобы он меня увидел!»

Знакомый звук прервал его размышления — раздался звонок в дверь. «Интересно, кто это возвращается так поздно?» — подумал Дутрлез.

В ту же секунду свет внизу погас. «Бульруа не захочет, чтобы его увидели, — подумал Альбер. — Он, наверно, вернется, и я должен сделать то же».

Он прислушался и услышал шаги Бульруа, перепрыгивавшего через несколько ступеней. Потом шаги замерли, и он подумал, что знает причину. Шестидесятилетний кутила не хотел возвращаться. Он решил прижаться к двери квартиры на втором этаже и переждать. Дверь на улицу с шумом захлопнулась, и в холле раздался стук сапог.

«Он возьмет свой подсвечник, — подумал Альбер, — и я узнаю, кто этот ночной бродяга».

Он ошибся: некто прошел по коридору и наткнулся на первую ступеньку лестницы.

«Он поднимается без света, — подумал Дутрлез, — как и тот, кого я встретил прошлой ночью. Странно! А если это тот же гость? Почему бы и нет? Он может прийти и с улицы: ничто не доказывает, что он живет в этом доме. Если так, все наши предположения ошибочны… это не Мотапан… Но, возможно, его лакей…»

Незнакомец начал медленно подниматься. Он часто останавливался и спотыкался.

«Может, он пьян? — предположил Дутрлез. — Право, не знаю, что и думать».

Положение было странным. На темной лестнице собрались трое: Дутрлез — на полдороге между четвертым и третьим этажом, Бульруа — на площадке второго, а между первым этажом и холлом — человек, вошедший с улицы.

Дутрлез имел двойное преимущество: он знал, что происходит внизу, и мог избежать встречи. Тем не менее он пребывал в страшном волнении. Бульруа-отец не подавал признаков жизни, но шаги незнакомца постепенно приближались. Дутрлез скоро понял, что тот дошел до площадки первого этажа и остановился.

«Это определенно Али, он возвращается к Мотапану, — подумал молодой человек. — Мои догадки улетучились, как дым. Сегодня я ничего не узнаю».

Он опять ошибся. Недолго постояв у дверей барона, незнакомец снова стал подниматься, но уже медленнее. Слышно было, что он тяжело дышит. Теперь можно было ожидать, что он войдет к графу де ля Кальпренеду.

«Что будет, когда он поднимется на площадку? — спрашивал себя Альбер. — Там стоит Бульруа. Если незнакомец идет в квартиру графа, они столкнутся, и Бульруа, не отличающийся храбростью, закричит, будто его режут. Что мне тогда делать? Прийти к нему на помощь? Вот еще! Он мне безразличен, но я не хочу, чтобы негодяй, за которым я охочусь, убежал. Бульруа — трус, но он поможет мне его схватить. Пришельцу придется объясниться, и так даже лучше, потому что я смогу сослаться на этого дурака Бульруа как на свидетеля».

Шаги снова замерли. Незнакомец шумно перевел дух, потом наступило глубокое молчание.

«Он собирается отпереть дверь. Ищет ключ в кармане, — сказал себе Альбер, все больше волнуясь. — Он сейчас должен быть так близко к Бульруа, что, протянув руку, дотронется до него, и я наконец узнаю…»

— Кто тут? — проворчал незнакомец.

— Оставьте меня! Не трогайте! — ответил Бульруа.

За этим восклицанием последовало молчание. Дутрлез ничего не понимал. Его удивляло не то, что Бульруа-отец боится: он предвидел эту сцену. Его озадачило поведение другого гуляки. Тот, с кем он столкнулся позавчера на лестнице, вел себя совсем не так: он молчал и после короткой борьбы продолжил свой путь. А этот кричал и, стало быть, не стремился остаться неузнанным. К тому же Дутрлезу казалось, что он уже где-то слышал этот охрипший голос.

Вдруг яркий свет осветил лестницу — свет от английской спички, которые запрещены во Франции и горят, как фейерверк. Яркий свет, исходивший от вытянутой руки незнакомца, обрисовал его силуэт. Человек стоял лицом к двери графа, и Дутрлез увидел только его спину. Голос этого человека и его слова рассеяли все сомнения юноши:

— Как! Это ты, папа?

Это мог произнести только пьяный Анатоль Бульруа.

— А это ты, повеса? — закричал Бульруа-отец.

— Черт бы побрал их обоих, — пробормотал Дутрлез. — Если они будут здесь препираться, я ничего не смогу сделать.

— Повеса, повеса! — проворчал Анатоль. — Я возвращаю это прозвище тебе. Я пришел в четверть первого, а этот час подходит для возвращения, но не для ухода.

— Я тоже возвращаюсь, — растерялся отец.

— Полно! Ты весь вечер провел дома… с комиссионером, который жаждет стать моим шурином… Эрминия говорила, что ее жениха ждали пить чай к десяти часам.

— Не твое дело!

— Может быть, но это дело матери. Я с ней поговорю…

— Не стоит. Я не стану сообщать ей о твоем поведении и тебя прошу молчать. Если ты скажешь хоть слово, я откажу тебе в содержании.

— Это уже не смешно! Скажи, папа, у тебя есть свечка? Моя погасла, и я чуть было не сломал себе шею на лестнице… Ступеньки ветхие, а старый скряга их не чинит. И потом, я никогда не могу найти свой подсвечник. Его, наверно, украл каналья консьерж, чтобы подарить своей долговязой дочке.

— Замолчи, негодяй! Ты пьян!

— Пьян?! Никогда в жизни! От двух бутылок вина и двенадцати рюмок ликера нельзя опьянеть. Но какое несчастье! Проиграть восемь партий пикета! На мне был брелок-свинка, но удачи он не принес…

— Довольно, ступай! Я не намерен стоять здесь целую ночь и слушать твои глупости!

— Ты вернешься со мной?

— Конечно, ведь я возвращался, когда встретил тебя.

— Это другая история, — прошептал Анатоль. — Папа, мне нужно вернуть долг… Если ты заплатишь, будет очень мило.

— Я?! — воскликнул Бульруа. — Я лучше отрублю себе руку, чем дам тебе денег. Это значило бы поощрять разврат.

— Хорошо! Я попрошу у матери, когда она проснется… а поскольку она отошлет меня к тебе, я буду вынужден сказать, что ты отказал мне на этой лестнице.

— Ты негодяй!..

Сцена становилась комичной, и Дутрлез расхохотался бы от души, если бы не был так озабочен.

Английская спичка потухла. Отец и сын разговаривали впотьмах, да так громко, что могли спугнуть злоумышленника. План защитников Жюльена рушился. С другой стороны, Бульруа должны были подняться, и Дутрлез тоже стал подниматься выше. Вдруг он услышал плаксивый голос:

— Ты хочешь разорить меня!

— О! Папа, не говори такие вещи! Если кто-нибудь это услышит, подумают, что ты разорился, как граф де ля Кальпренед, наследник которого украл опалы, потому что родитель отказал ему в деньгах. Эти жалкие полтораста луидоров для тебя ничто. Не стоило зарабатывать миллионы москательной торговлей, чтобы оставить сына в затруднительном положении из-за каких-то трех тысяч франков. Если хочешь, пусть нас рассудит мамаша.

— Негодяй! — воскликнул Бульруа в гневе, потом прибавил другим тоном: — Я уступаю, но в последний раз. Ты вертишь мной, как хочешь. Я слишком слаб! Если бы твоя мать знала, она бы меня выбранила.

— Она не узнает, — поспешно сказал Анатоль, — итак, я получу три тысячи?

— Да, и убирайся скорее, болтун!

— Завтра утром?

— До полудня, ступай же! Если я останусь на этой площадке еще минуту, то схвачу насморк.

Анатоль не заставил отца повторять: ступени затрещали под его шагами, а Бульруа-старший шел за ним и чихал. Они поднялись на третий этаж. Спичек больше не зажигали, и Дутрлезу не было надобности прятаться в своей нише. Он с величайшим удовольствием услышал, как отворилась и затворилась дверь: наконец-то он отделался от Бульруа и остался на лестнице один.

Времени терять было нельзя. Отец мог опять выйти, когда сын завалится спать. Дутрлез медленно спустился до второго этажа и остановился, прислушиваясь. Он уловил только глухой стук экипажей, проезжавших по бульвару Гаусман, и хриплое пение кукушки в деревянных часах Маршфруа. Механическая птица прокуковала один раз — была только половина первого.

X

Альбер Дутрлез вынул из кармана ключ от квартиры графа де ля Кальпренеда — ключ, который дала ему Арлетт. Он не колебался. Нащупав замок, молодой человек отпер его с чрезвычайной осторожностью. Дверь бесшумно открылась. Он вошел. Только тут он задался вопросом, почему граф де ля Кальпренед так неосторожен. Почему дверь не заперта на засов, как у всех порядочных людей?

Дутрлез подумал, что, может быть, Арлетт сама его отодвинула. А это доказывало, что она ждала от него помощи. Эта мысль укрепила его решимость. Через минуту он уже вполне владел собой. Ночь стояла ясная, а поскольку окна в квартире были высокими и широкими, бледного сияния звезд хватило для того, чтобы Альбер ни на что не натыкался. Дутрлез хотел войти в коридор, но подумал, что там слишком темно. Лучше пройти через спальню Жюльена, где было светлее.

«А если все внутренние двери заперты?» — вдруг подумал он. Это было вполне возможно, и он решил караулить в коридоре, если не сможет пройти дальше. Но появилась новая проблема. Что делать, если граф не спит или если он проснется и застанет Дутрлеза в своей квартире?

На этот вопрос Дутрлез не нашел ответа и положился на удачу. Не без волнения взялся он за ручку двери в спальню Жюльена и с радостью убедился, что она не заперта. Он медленно отворил дверь и на цыпочках вошел внутрь.

Везде были ковры, и Дутрлез шел по ним неслышно. Свет из окна освещал почти все предметы. Комната сохранила тот вид, в каком ее оставил Жюльен. Кровать, на которой он не спал, была не смята. На стульях валялась одежда, на столах — книги и газеты. Револьверы и шпаги висели на стене напротив мраморного камина, на котором стояли ящики с сигарами. Казалось, хозяин только что вышел.

Дутрлез увидел, что дверь в кабинет распахнута настежь, и обрадовался. Прежде чем идти дальше, он взглянул на окна своей квартиры и увидел, что Жак исполнил его просьбу: свет везде был погашен. Но, присмотревшись внимательнее, Альбер понял, что друг потушил лампу и свечи, но не погасил огонь в камине, и его отблески время от времени освещали окна.

Это привело к досадному открытию: тень Жака ясно вырисовывалась не за окном курительной комнаты, а за другим окном — напротив комнаты Арлетт де ля Кальпренед.

«Что он там делает? — заволновался влюбленный. — Он наблюдает за ней… Наверняка у нее еще горит огонь. Однако он клялся, что не влюблен в нее».

Альбер едва не повернул назад, чтобы потребовать объяснения от Куртомера, но вспышка ревности скоро прошла. «Сейчас не время терять голову, — сказал он себе. — Жак — настоящий друг, мне не о чем беспокоиться!»

Он осторожно пошел дальше и через три шага достиг кабинета. Там тоже все стояло на местах. Напротив него, возле странного выступа стены у окна, стоял маленький шкафчик. Именно тут Альбер видел незнакомца. Дутрлез повернул направо, ловко огибая мебель, и благополучно добрался до кресла у двери в коридор. Сначала он проверил, не зашатается ли кресло под его весом, послушал, не трещит ли оно, и сел только тогда, когда наконец удостоверился, что ни малейший звук не выдаст его присутствия.

Ожидание могло затянуться. Молодой человек запасся терпением и сидел неподвижно, как статуя. Место оказалось удачным, потому что сам он оставался в тени, а часть комнаты у окна была слабо освещена проникавшим с улицы светом. В соседней комнате пробило час.

«Если придут, — подумал Дутрлез, — то придут именно теперь».

В эту минуту почти неуловимый шум достиг его ушей. Дутрлез принадлежал к числу тех, о ком говорят, что они слышат, как растет трава. По этой причине он опасался, что может обмануться. Альбер боялся, не принял ли за подозрительный звук тот необъяснимый шум, который порой раздается в квартире, когда трещит деревянная обшивка стен, а дующий из камина ветерок шелестит занавесками или гоняет валяющиеся на полу бумажки.

Воображение играет с нами разные шутки, а потому Дутрлез ждал. Прекратившийся на минуту звук раздался снова, и на этот раз ошибиться было нельзя: это тихо отворилась дверь. «Наконец-то я узнаю, солгал ли Жюльен», — подумал он.

Под тяжелыми медленными шагами заскрипел пол, и даже ковер не мог смягчить эти звуки. Вошедший человек был высок, как монумент. У входа в кабинет он на минуту остановился.

Дутрлез смотрел во все глаза. Насколько он мог судить, таинственный незнакомец был облачен в какую-то мантию с капюшоном, который скрывал его лицо. Откуда явился этот колосс и зачем он пришел в квартиру графа? Этот человек явно пришел не с улицы: по городу неудобно бегать в монашеском облачении… Мотапан ли это? Дутрлез иногда бывал у него, но никогда не видел барона в таком костюме, к тому же Мотапан казался ему ниже ростом.

«Я разгляжу его, когда он пройдет мимо окна», — подумал Альбер.

Но незнакомец не торопился. Он стоял в дверях, откинув голову назад и вытянув перед собой руки, как слепой, который ищет дорогу. Очевидно, он решил обойтись без света. Постояв, человек пошел вперед медленно, как передвигаются привидения.

«Куда он направляется? — спрашивал себя Дутрлез, изумленный этим странным зрелищем. — Если он будет двигаться в этом направлении, то наткнется на дверь спальни графа, разбудит его и, кто знает… быть может, убьет его…»

В эту минуту Альбер пожалел, что не взял с собой оружия, как ему советовал Жак де Куртомер, — все лучше, чем позволить убить отца Арлетт. За неимением его он готов был пустить в дело кулаки. Он встал и собрался с силами, чтобы в два прыжка догнать злоумышленника. Но незнакомец дальше не пошел. Он свернул к окну и дотронулся до выступа стены, потом наклонился и повернулся спиной к Дутрлезу. Альбер подумал: «Да, именно в этом месте остановилась тогда тень. Это был он. Что он будет делать? Он наклонился, встал на колени! Боже мой! Это сумасшедший!»

В самом деле, иначе было не объяснить странную выходку этого человека. Забраться ночью в чужую квартиру для того, чтобы помолиться! Однако Дутрлез скоро заметил, что незнакомец что-то делал в темноте. Раздался глухой звук, и выдвижная панель в стене медленно опустилась.

Альбер скорее угадал, чем увидел это. Внезапно его озарила догадка. Тут, должно быть, находится тайник с драгоценностями, а человек в мантии знает об этом и время от времени приходит сюда по ночам. Для чего? Чтобы проверять сохранность вещей или, напротив, чтобы забирать сокровища и мало-помалу опустошать тайник? Вор это или хозяин?

Дутрлез не знал, что думать, и решил дождаться конца загадочной сцены. Человек сунул голову и руку в отверстие и пошарил там. Это продолжалось минуты две. Потом панель закрылась. Тайником, должно быть, пользовались часто, потому что механизм сработал почти беззвучно. Закрыв тайник, незнакомец поднялся, повернул налево и пошел к выходу. Для Дутрлеза настала решающая минута. То, что он увидел, лишь частично объясняло тайну. Какой-то человек вошел ночью в квартиру графа; у него имелся ключ от нее и он знал все ее секреты. Это странное обстоятельство было очень важным. Оно могло означать, что опаловое ожерелье принес не Жюльен. Но кто этот человек?

Остановить его, прежде чем он выйдет, Альбер не решался — шум непременно разбудил бы графа. Но он не хотел и упустить имевшийся шанс. Тут он осознал, как разумен план Жака де Куртомера. «Только бы он сделал все, как мы договорились! — думал Дутрлез, следуя за человеком в мантии. — Только бы он ждал на площадке!»

Дутрлез подстраивался под шаги ночного гостя. Он еще находился в комнате Жюльена, когда незнакомец приоткрыл дверь на лестницу. Дутрлез увидел свет. Можно было не сомневаться — Жак уже на месте. Альбер бросился на помощь, но в эту минуту чья-то сильная рука схватила его за шиворот. Остолбенев от неожиданности, Дутрлез попытался вырваться, но это ему не удалось — его держали крепко.

— А! Это ты забираешься ко мне по ночам! — закричал нападавший. — Не пытайся бежать, мошенник, а то я прострелю тебе голову!

Трубы Страшного суда прозвучали в ушах у Дутрлеза. Он узнал голос графа де ля Кальпренеда и понял, что случилось. Отец Арлетт не спал — он услышал шум в кабинете, но прибежал слишком поздно.

— Кто ты, негодяй? — спросил граф, изо всех сил тряся Дутрлеза.

— Вы ошибаетесь, — пролепетал Альбер, — я не вор… Я ваш сосед… Дутрлез…

— Вы! — воскликнул Кальпренед, скорее раздраженный, чем удивленный. — Вы здесь… в этот час! Зачем вы забрались сюда и каким образом вошли?

— Я все расскажу… и вы поймете, что я действовал с добрыми намерениями, но, умоляю, говорите тише…

— Вы хотите заставить меня молчать?

— По крайней мере позвольте мне уйти. Минута промедления может все погубить. От этого зависит честь вашего сына.

— Моего сына?! И вы осмеливаетесь говорить о моем сыне?.. Вы подло оклеветали его… Вы — причина его несчастья!

— Я… Завтра все узнают, что он не виновен, его освободят, и этим он будет обязан мне. Если вы не верите мне, то знайте: мой друг Жак де Куртомер, он там…

— Жак де Куртомер? — переспросил граф, не ожидавший услышать это имя.

— Да… Он поджидал за этой дверью человека, который к вам забрался… Вора или врага… Сейчас он один на один с этим негодяем, и бог знает, что там может случиться!

Дутрлез говорил так уверенно, что граф успокоился. Он выпустил Альбера, как только тот назвал себя, но загородил дорогу, и несчастный не смел оттолкнуть отца Арлетт.

— Дайте мне честное слово, что там Жак де Куртомер, — сказал Кальпренед.

— Клянусь вам, а если его там нет, стало быть, этот человек его убил и убежал… У нас не будет доказательств… и ваш сын погибнет.

Кальпренед не ответил, но дверь отворил. Яркий свет ударил в глаза, и он остановился, ослепленный. Дутрлез отступил, закрыв глаза. Когда он открыл их, то увидел такую картину: посреди площадки неподвижно, как столб, стоял человек в мантии, а на ступеньку ниже стоял Жак, держа в руке свечу.

— Слава богу! — прошептал Дутрлез, не понимая, почему они тут стоят.

Он сделал шаг вперед. Граф де ля Кальпренед сделал два. Незнакомец не шевельнулся. Но Жак остановил их, сделав знак головой, означавший: «Смотрите, но предоставьте действовать мне».

Им оставалось только повиноваться; они притихли и наблюдали самую странную пантомиму, какую только можно вообразить. Жак начал махать свечой. Человек, стоявший напротив него, будто привлеченный этим мелькающим светом, стал спускаться с лестницы. Жак загородил ему дорогу, но, как только коснулся его, это странное создание опять поднялось наверх, вместо того чтобы обойти препятствие. Человек был высоким и широкоплечим, но его лицо, скрытое капюшоном, нельзя было разглядеть. Одежда, которую Дутрлез принял за мантию, оказалась чем-то вроде накидки из грубой пестрой шерстяной материи, какие носят сирийские арабы.

Жак подошел и опять очень тихо дотронулся до него. Незнакомец попятился. Жак стоял возле него, касаясь левым плечом правого плеча мужчины, обернувшегося к двери, из которой он только что вышел. Движением руки попросив графа и Дутрлеза посторониться, Куртомер встал позади незнакомца и снова коснулся его. Странный человек тотчас двинулся вперед. Дверь оставалась открытой, и он вошел без колебаний. Альбер и граф смотрели на происходящее, онемев от изумления.

— Пойдемте! — тихо сказал им Жак де Куртомер.

Они последовали за ним. Дутрлез начал понимать, что Жак намерен запереть бродягу, так сказать, взять его в плен, но еще не нашел объяснения, почему этот человек ведет себя так послушно. Граф и вовсе ничего не понимал и молчал, потому что полагался на Жака де Куртомера настолько же, насколько не доверял Альберу Дутрлезу.

Человек в накидке медленно прошествовал через спальню Жюльена и вошел в кабинет. Куртомер, который шел за ним, тихо затворил за собой дверь и запер ее на ключ. Потом, обратившись к графу, сказал:

— Скорее заприте снаружи двери в коридор и в вашу спальню!

— Да, — пролепетал граф, — но…

— Скорее, говорю вам. Птичка в клетке. Не дадим ей улететь! Я пойду с вами.

Жак выбежал в коридор, увлекая за собой хозяина. Он закрыл на ключ вторую дверь, выходившую в коридор, а граф запер дверь своей спальни.

— Теперь нам нужно поговорить, — продолжил Куртомер, как только все было сделано. — Вернемся в комнату Жюльена.

Он командовал, и никто не думал с ним спорить. Войдя, отставной лейтенант поставил подсвечник на камин и сказал, не повышая голоса:

— Граф, ваш сын будет освобожден завтра утром; у нас в руках человек, который принес к вам в дом опаловое ожерелье.

— Если только он захочет тут остаться. Я не понимаю, как он решился сюда вернуться? — прошептал Дутрлез.

— Разве ты не видел, что он спит?

— Как, разве он…

— Лунатик! Более того — это каталепсия. Он может несколько часов просидеть в одной позе.

— Ты видел его лицо?

— Конечно! Я смотрел прямо на него. Это Мотапан.

— Мотапан! — воскликнули в один голос граф и Дутрлез.

— Да! Сам Мотапан, — спокойно ответил Жак де Куртомер. — Мы с Дутрлезом не напрасно подозревали его.

— А ты уверен, что он спит?

— Разумеется! Неужели ты думаешь, что если бы он не был в таком состоянии, то позволил бы загнать себя в ловушку? Надо вам сказать, что это не первый лунатик, которого я вижу. У нас на «Юноне» был матрос-лунатик. Он взбирался на мачту и спускался, не просыпаясь; мало того, он слышал приказы и исполнял их.

— Мотапан! — повторил пораженный Кальпренед. — Он вошел ко мне, сам не зная, что делает? Это невозможно.

— Вы забываете, что он очень долго жил в этой квартире. Без всякого сомнения, он оставил у себя ключ и во сне машинально возвращался сюда. Он приходил сюда не один раз… Прошлой ночью, например, мой друг Дутрлез встретил его на лестнице. Они столкнулись в темноте, и Мотапан не проснулся… Он продолжал свой путь и спокойно вошел к вам дом.

— Стало быть, это он принес ожерелье?

— Не сомневайтесь, граф!

— Но… зачем он его принес?

— О! Очень просто! Этот человек — коллекционер и сумасшедший. Он собирает драгоценные камни и золото. Лунатики ведут себя во сне так же, как наяву, с той разницей, что в их поступках нет логики. Они действуют по привычке. Скупец-лунатик возвращается, чтобы полюбоваться своими сокровищами. Он их перебирает, иногда переносит с места на место. Мне рассказывали в Бресте историю о человеке, который каждую ночь ходил во сне из спальни в погреб и обратно — перепрятывал мешки с деньгами. Поэтому я убежден: ожерелье принес Мотапан, — прибавил Жак де Куртомер. — Очевидно, во время припадков лунатизма он переносит свои вещи с одного места на другое. Он взял опаловое ожерелье и спрятал его там, где вы его и нашли.

— В шкафчике возле двери в мою спальню.

— У него, вероятно, есть такой же шкафчик. И он думал, что кладет свою драгоценность туда. Может быть, он пришел за ним следующей ночью, чтобы забрать… И не нашел.

— Стало быть, он не сознает своих поступков?

— Абсолютно, если он в каталептическом сне.

— А когда проснется?

— Он ничего не помнит.

— Стало быть, он искренне обвинил моего сына?

— Я полагаю, да. Но это не помешало ему поступить непорядочно. Он воспользовался стечением обстоятельств, чтобы излить на вас свою ненависть, причина которой мне неизвестна. Он не подозревает, что сам себя обокрал.

— Но разве он не знает, что страдает лунатизмом?

— Может быть, и не знает. Ведь он одинок, и, вероятно, никто не видел его в этом состоянии.

— Ладно, займемся делом, — сказал Кальпренед. — Вы его заперли, но он проснется… Может быть, он уже проснулся.

— Нет! Припадок продолжается несколько часов, а Мотапан вышел из своей квартиры меньше десяти минут назад…

— Интересно, что теперь будет делать этот человек?

— То же, что уже делал… Вероятно, откроет какой-нибудь шкаф и что-нибудь спрячет. А потом попытается уйти. Смотрите, он уже пытается открыть дверь.

Кальпренед вздрогнул: с другой стороны двери скреблись.

— Он нашел замок, — продолжал Жак, — а ключа не может найти, потому что он снаружи. Теперь вы понимаете, почему я его запер?

— Да, но… Это не может продолжаться вечно.

— Это будет продолжаться столько, что мы успеем все устроить так, чтобы развязка удовлетворила нас и не понравилась барону. Вы спрашиваете, что он будет делать? А что делал в подобном случае матрос, о котором я вам говорил? Когда мы встречали его, спящего, на палубе, то шутя толкали его на офицерскую площадку, как я толкнул барона к вам, и наш матрос кружил по площадке, ища выхода. Он ходил до тех пор, пока не просыпался, часто целую ночь. Стало быть, у нас еще есть время.

— Извините, — произнес сильно взволнованный Кальпренед, — я чрезвычайно благодарен за участие, которое вы принимаете в судьбе моего сына при таких странных обстоятельствах… таких странных, что я не понимаю, как вы очутились у моих дверей, а главное, как Дутрлез попал ко мне… Но еще меньше я понимаю, какую пользу вы можете извлечь из поимки Мотапана.

— Его присутствие здесь доказывает, что Жюльен не виновен.

— Вам и мне — да, но Мотапан будет все отрицать. Вы сами сказали, что наутро он ничего не вспомнит.

— Это правда! Но поскольку он проснется при свидетелях, то будет не в состоянии оспаривать очевидное.

— При свидетелях? Вы хотите привести сюда соседей? Что вы! Люди, живущие в этом доме, неприязненно относятся ко мне и к моему семейству…

— Не все, — перебил Жак, глядя на Дутрлеза.

— Кого вы позовете в свидетели? — продолжал горячиться Кальпренед. — Бульруа, которые ненавидят нас? Они выступят против меня. Они способны сказать, что я заманил Мотапана в ловушку. Или вы позовете консьержа, который предан хозяину и телом и душой?

— Ваше сиятельство, — воскликнул отставной лейтенант, — я предвидел это… Хотя, конечно, не знал, что Мотапан лунатик… Но после вчерашнего печального происшествия мы с Дутрлезом старались придумать, что можно сделать для вашего несправедливо обвиненного сына.

— Вы — конечно, но я думал, что месье Дутрлез, напротив…

— Вы ошибались, граф, у вашего сына нет защитника преданнее, чем мой друг Альбер. Мы знали, что к вам в квартиру несколько раз входил какой-то человек, и решили подкараулить и поймать его. Мы договорились, что я буду ждать на лестнице, а Дутрлез — внутри.

— Хотелось бы знать, каким образом месье Дутрлез открыл дверь моей квартиры, — перебил Кальпренед.

— Мы вам все объясним позднее, — поспешно сказал Жак, — сейчас на счету каждая минута. Я должен ехать за свидетелем, который настолько беспристрастен и влиятелен, что никто не станет оспаривать его слова.

— Кто же это?

— Полицейский комиссар, арестовавший вашего сына.

— Комиссар! — повторил Кальпренед. — И вы рассчитываете на его помощь, чтобы доказать невиновность Жюльена?

Дутрлез молчал, но по его лицу было видно, что он сомневался в затее своего друга.

— Действительно, — ответил Жак де Куртомер, — полицейский комиссар сначала считал Жюльена виновным. У меня самого были сомнения. Я присутствовал при аресте вашего сына, я провожал его до тюрьмы, и, признаюсь, его ответы не казались мне убедительными. Ничего удивительного, что человек, обязанный искать преступника, дал показания против него. Но теперь он думает иначе.

— Откуда вы знаете?

— Знаю, потому что он сам мне сказал об этом.

— Ты его видел? — воскликнул Дутрлез.

— Я провел час в кабинете комиссара, прежде чем ехать к тебе. Еще вчера вечером я понял, что он добрый человек… Каждый раз, когда Жюльен говорил то, что могло ему повредить, полицейский предупреждал его об этом. Словом, после разговора с Адрианом я поехал к этому комиссару. Он знал, что я брат следователя, и принял меня прекрасно, а я сообщил ему, что украденное ожерелье отдано в канцелярию. Это была важная деталь, поскольку подозревали, что Жюльен продал его или заложил. После этого я рассказал ему все… Что Мотапан — человек подозрительный… Что он не расположен к семейству Кальпренедов… Повторил рассказ Жюльена — о том, что по ночам в его комнату несколько раз входили… Сообщил, что мы намерены выследить ночного злоумышленника. Комиссар одобрил наш план. Он даже сказал, что был бы рад стать свидетелем этих странных ночных прогулок. Я воспользовался этим и спросил, где и как его найти, если понадобится помощь. Так что осталось только привезти его сюда.

— Но теперь он спит, — прошептал граф, — и прежде чем окажется здесь…

— Он будет здесь через двадцать пять минут. Комиссар все вечера проводит в клубе. Его закрывают в два часа, я еще успею до закрытия. Комиссар обещал поехать со мной. На улице меня ждет фиакр, а клуб находится на улице Миромениль. Это в двух шагах. Я бегу. Вы позволите мне взять с собой Альбера?

— Месье Дутрлез совершенно свободен, — холодно ответил отец Арлетт. — Я, однако, желал бы, чтобы он вернулся: нам надо объясниться.

— Не будем терять времени. Пойдем, мой друг, — сказал Жак, подталкивая Альбера к двери.

Они выбежали на лестницу, такую же темную, как и прежде, благополучно спустились, но вынуждены были задержаться у выхода по прихоти Маршфруа. Потом пришлось будить кучера, спавшего на козлах. Друзья сели в фиакр и быстро покатили по нужному адресу.

Дутрлез был ошеломлен всем происшедшим, а Куртомер потирал руки.

— Ну что? — воскликнул он. — Что ты думаешь о моей тактике?

— Без тебя ничего бы не получилось, — ответил Дутрлез, — Мотапан от меня ускользнул бы. Или же выпутался бы. И я не смог бы доказать, что он входил в квартиру графа.

— Между тем теперь он в плену, и мы его уличим. Но скажи, граф пришел, пока ты был в карауле?

— Нет, когда я уходил, он услышал шаги и схватил меня за шиворот. К счастью, я увидел огонек твоей свечи, сказал об этом графу, и он согласился посмотреть… Повторяю, ты один спас Жюльена.

— Будь спокоен, мой друг, вся слава достанется тебе. Отец не знает, что мадемуазель Арлетт дала тебе ключ?

— Надеюсь, он никогда об этом не узнает, по крайней мере не от меня.

— Мы что-нибудь придумаем, если он станет к тебе приставать. Скажем, что ты встретил Мотапана у дверей и вошел за ним. Мы не выдадим мадемуазель Кальпренед. Она сама признается отцу… накануне вашей свадьбы.

— Этого никогда не случится, — возразил Дутрлез.

— А я считаю, что твой брак уже наполовину дело решенное! Я буду помогать вам всеми силами и уговорю тетушку меня поддержать… Приехали! Посмотрим, открыт ли клуб. Да, свет горит, я пойду. Жди меня в фиакре, через пять минут я приведу комиссара.

Жак открыл дверцу и спрыгнул на тротуар. Оставшись в одиночестве, Дутрлез пытался собраться с мыслями. Впрочем, Жак почти тотчас вернулся, сопровождаемый комиссаром. Куртомер втолкнул его в фиакр, вскочил сам и крикнул кучеру, чтобы тот скорее ехал на бульвар Гаусман.

— Представляю вам месье Дутрлеза, моего друга, — проговорил он, обращаясь к полицейскому.

— Знаю, — ответил комиссар, — это тот господин, который встретил вчера ночью человека с ожерельем. Вы уверены, что лунатик — барон Мотапан?

— Совершенно! Вы сами увидите.

— И допрошу, обещаю. Я всегда был дурного мнения об этом человеке. Неизвестно, как он сделал свое состояние.

— Должно быть, он был пиратом. Я знаком с одним из его друзей.

— Я упомяну об этом в докладе… А пока я рад оказать услугу брату уважаемого мною чиновника судебного ведомства, исполняя при этом и свои обязанности.

— Адриан уже не служит в судебном ведомстве. Он сегодня подал в отставку.

— Печальное известие!

— Он уходит из-за этого злополучного дела. Наша тетка — хороший друг графа де ля Кальпренеда, и Адриан боялся, что его могут заподозрить в личной заинтересованности.

— Но, если этот молодой человек будет оправдан, ваш брат, возможно, изменит свое намерение.

— Очень может быть, — задумчиво проговорил Жак де Куртомер.

— Ах, поверьте, если бы это зависело от меня…

— Мы приехали, — перебил Жак комиссара.

«Боже мой, — подумал Дутрлез, когда фиакр остановился у подъезда, — только бы в наше отсутствие этот ужасный Мотапан не проснулся! Ради спасения он способен на все».

Выйти из дома Мотапана было непросто, но еще труднее было войти туда. Куртомер долго звонил, но дверь не открывали. Маршфруа не привык реагировать по первому зову. Но Куртомер звонил так настойчиво, что чуть не сломал звонок. Наконец, хмурый консьерж открыл дверь.

— Куда вы идете? — спросил он Куртомера. — Сейчас не время для визитов, в доме все спят.

— Кроме меня, — сказал появившийся за другом Дутрлез. — Пожалуйста, дайте мой подсвечник. Не хочется сломать шею на лестнице.

— Как! Это вы? — заворчал Маршфруа. — Но вы вышли двадцать минут назад!

— И вернулся. Думаю, что имею на это право, — ответил Дутрлез, зажигая свою свечу от лампы консьержа.

— Вы — да… Но эти господа…

— Я его друг, любезный месье Маршфруа, — насмешливо проговорил Куртомер, — а этот господин — полицейский комиссар. Не собираетесь ли вы помешать ему войти в дом, вверенный вашему надзору достопочтенным месье Мотапаном?

— Этот господин? — воскликнул Маршфруа. — Вы шутите, молодой человек! Я знаю комиссара нашего квартала.

— Я комиссар судебных учреждений, — перебил тот, — и приехал как официальное лицо.

— А!.. Прекрасно!.. Понимаю, вы приехали по делу сына Кальпренеда… может быть, для того, чтобы арестовать его отца?! Это было бы недурно! Все эти дворяне — реакционеры и воры.

Комиссар, не посчитав нужным отвечать на эту тираду, уже шел по лестнице, но Жак не удержался и сказал:

— Любезный Маршфруа, вы заявили, что господа Кальпренеды — реакционеры. Вы имеете на это право. Они не скрывают этого, так же как и я. Но вы назвали их ворами, а это непозволительно; если бы я так не торопился, я бы вас проучил.

— Хотелось бы мне на это посмотреть, — проворчал консьерж, отступая в сторону.

— Посмо`трите, месье Маршфруа, скоро посмо`трите. А пока я скажу лишь, что вы негодяй.

— Милостивый государь!.. Я буду жаловаться!

— Жалуйтесь, Маршфруа, жалуйтесь вашему домохозяину.

— Жак! — позвал Дутрлез. — Что это ты вздумал устраивать сцену в такую минуту?

— Он раздражает меня, и я не сдержался.

— Поспешим, господа, — вмешался комиссар.

Все трое поднялись на первый этаж, и полицейский спросил, указывая на дверь квартиры барона:

— Здесь живет господин Мотапан?

— Да, — ответил Куртомер, — но мой друг Дутрлез встретился с ним ночью немного повыше.

— К несчастью.

— Это правда, но нынешняя ночь все прояснила. Мы убедились, что не было другого вора, кроме самого Мотапана. Его ночные путешествия, должно быть, начались давно. Он перебрался на другую квартиру пятнадцатого октября, и я уверен, что уже следующей ночью он во сне ходил по лестницам! А пока нам нужно торопиться, — сказал Куртомер. — Нельзя терять ни минуты, мы оставили графа де ля Кальпренеда в довольно затруднительном положении. Он караулит медведя в клетке, а это весьма опасно. Если медведь проснется, графу не поздоровится.

— Только бы он не вздумал прыгнуть в окно, — пробормотал Дутрлез.

— И правда! Я об этом не подумал. Черт побери! Впрочем, нет, лунатики не причиняют себе вреда. Наш матрос в таком состоянии как кошка прыгал по мачтам и ни разу не оступился.

— Шестнадцать лет работаю в этой должности, но никогда еще не встречал подобного, — промолвил комиссар.

На площадке второго этажа разговор прекратился.

— Пришли, — произнес Куртомер. — Альбер, ключ у тебя?

Дутрлез вынул ключ из кармана и поспешил отворить дверь. Полицейский вошел первым, друзья — за ним. Комиссара и графа представили друг другу, и граф сказал:

— Я с нетерпением ждал вас.

— Он проснулся? — спросил Жак.

— Нет, он все бродил, ощупывая стены и трогая замки, но вот уже несколько минут ничего не слышно.

— Что он сейчас может делать? — прошептал Куртомер.

— Милостивый государь, — сказал комиссар, — я должен завершить порученное мне дознание. Мне известно, что вы уважаемый человек, и я верю тому, что рассказал брат следователя, которому было поручено дело вашего сына.

— Да, Куртомер застал Мотапана, когда тот выходил из моей квартиры. Благодаря его свидетельству мы сможем доказать, что мой сын ни в чем не виновен.

Дутрлез был опечален. Эти слова говорили, что граф не испытывает к нему ни малейшей благодарности.

— Пора заканчивать, — продолжил полицейский. — Думаю, следует позвать свидетелей, чтобы подтвердить его присутствие в кабинете.

— Они уже здесь.

— Но эти господа, кажется, друзья вашего сына?

Граф сделал жест отрицания, относившийся к Дутрлезу.

— Не лучше ли пригласить кого-нибудь из жильцов этого дома?

— Они в хороших отношениях с Мотапаном и примут его сторону. Я не желаю, чтобы кто-то посторонний присутствовал при нашем объяснении.

— Хорошо, — согласился комиссар, подумав. — Потрудитесь отворить дверь.

Граф сделал шаг к двери, а полицейский продолжал, обращаясь к Куртомеру:

— Он все еще спит?

— В этом нет ни малейшего сомнения, — ответил Жак. — Во-первых, я видел лунатиков, припадки у них длятся долго. Потом, зная характер Мотапана, могу с уверенностью сказать, что если бы он не спал, то стал бы шуметь и попробовал бы выбить дверь.

— Это возможно. Но я не могу допрашивать его в таком состоянии.

— Конечно. Я разбужу его.

— Как же вы это сделаете?

— О! Очень просто… Матроса, о котором я говорил, мы обычно колотили по спине кулаками, но с бароном я поступлю иначе. Только, мне кажется, сейчас его лучше не будить. Мне хотелось бы, чтобы вы сами стали свидетелем его каталептического сна. Вы согласны, господин комиссар?

— Да, хотя пока не понимаю, зачем барон пришел к графу де ля Кальпренеду.

— Об этом нам расскажет мой друг Дутрлез. Он четверть часа наблюдал за Мотапаном и должен знать, чем тот занимался в кабинете.

Дутрлез раскрыл было рот, чтобы описать странную сцену, при которой присутствовал, но граф решительно перебил его:

— Мы теряем время. Мне кажется, пора перейти к делу. Я войду.

— Извините, — произнес Жак, выступая вперед, — войду я, если позволите. Я убежден, что Мотапан спит, но если вдруг он проснулся, то может затаиться за дверью с ножом в руке, и в таком случае мне стоит встретить его первым.

— Я так не считаю, — живо возразил Кальпренед, — напротив, полагаю, я должен отомстить за сына… Я сам.

Он встал, преградив дорогу Куртомеру. Эти препирательства могли бы еще долго тянуться, но Дутрлез разрешил эту ситуацию, отворив дверь. В руке он держал горящую свечу и, осветив ею кабинет, вошел в него без колебаний. За ним следом шли Жак, граф и комиссар. Они увидели то, что Дутрлез уже видел раньше: Мотапан стоял на коленях у окна перед выступом в стене. Он даже не обернулся.

— Удивительно, — прошептал комиссар.

— Покончим с этим, — сказал граф. — Надо его разбудить и допросить.

— Предоставьте это мне! — воскликнул Жак.

Он встал позади Мотапана, схватил его за плечи и без церемоний опрокинул на спину. Головой барон стукнулся о ковер, при этом капюшон, скрывавший лицо, свалился. Раздалось громкое ругательство, и стало понятно, что он очнулся.

— Где я, тысяча чертей? — проворчал он, садясь и дико вращая глазами.

— В своей бывшей квартире, — ответил Жак де Куртомер. — Здравствуйте, барон! Не желаете ли, чтобы я подал вам руку?

Мотапан не ответил на это ироничное предложение и поднялся сам. Он инстинктивно прислонился к стене и с изумлением, смешанным с гневом, взглянул на окружавших его людей.

— Просыпайтесь! Мы не торопимся, — продолжал Куртомер.

Барон быстро пришел в себя. Он, должно быть, привык к неожиданностям.

— Вас я не знаю, — сказал он бывшему лейтенанту, — а графа де ля Кальпренеда попрошу объяснить, зачем он заманил меня сюда. Если для того, чтобы обокрасть, как его сынок, то предупреждаю, что при мне нет ни денег, ни ценностей.

— Негодяй! — воскликнул отец Жюльена.

— Успокойтесь, — вполголоса проговорил комиссар.

— Запрещаю вам говорить в подобном тоне, — подойдя к Мотапану, заявил Альбер.

— Это вы, месье Дутрлез? — с насмешкой проговорил домовладелец. — Похоже, тут целый заговор. Собрались меня шантажировать, милые мои? Меня не проведешь! Предупреждаю, если вы меня не выпустите, я открою окно или разобью его и стану кричать так громко, что разбужу всех в доме.

— Никто не собирается причинять вам вред, милостивый государь, — проговорил комиссар, до сих пор державшийся в тени.

— Чего вам от меня нужно?! — взревел Мотапан. — А ты-то кто? Наемный убийца? Берегись, негодяй, тебе со мной не совладать!

— Берегитесь сами, вы можете поплатиться за ваши оскорбления! Я — полицейский комиссар и приехал, чтобы допросить вас.

— Вы — комиссар? Полно! Вы похожи на лавочника. Где ваш шарф?

— Если будете вести себя так и дальше, один из этих господ съездит в ближайший участок и привезет полицейских, которые арестуют вас за оскорбление должностного лица при исполнении служебных обязанностей.

Это было сказано так жестко, что Мотапан сменил тон.

— Чего вы от меня хотите? — спросил он отрывисто. — И зачем привели меня сюда?

— Неужели вы не знаете, как сюда попали?

— Ну не сам же я пришел! Подозреваю, что мне дали какой-нибудь наркотик, усыпили и привели сюда.

— Вы действительно спали. Но вам ничего не давали. Вы лунатик, барон, — проговорил Жак де Куртомер.

— Я — лунатик?! Кого вы хотите обмануть? Моя жизнь всем известна. Я ложусь в десять часов и встаю чуть свет, проспав восемь… иногда девять часов.

— Возможно, но не в постели. Вы бродите по ночам.

— Милостивый государь!

— Нет, признаю, что вы добродетельны, месье Мотапан. Тем не менее вы очень часто не ночуете дома!

— Вы не сможете это доказать!

— Это уже доказано! Вас находят в час ночи в квартире графа де ля Кальпренеда. Не станете же вы уверять господина комиссара, что вас спящего перенесла сюда волшебница. Поищите у себя в карманах! Вы обнаружите там ключ от своей прежней квартиры.

Мотапан сунул руку в карман, и лицо его приняло растерянное выражение.

— Этим ключом вы пользуетесь почти каждую ночь, — продолжал Жак. — Он пригодился вам и три дня назад, когда вы принесли сюда опаловое ожерелье.

— А! — воскликнул барон. — Вот куда вы клоните! Вы устроили эту комедию, чтобы обмануть суд!

— Извините, барон, — вмешался полицейский комиссар, — я представитель суда, и это не комедия. Я засвидетельствую то, что видел, и занесу в протокол, что, когда вас обнаружили, вы, спящий, стояли на коленях вот у этой стены.

Мотапан вздрогнул и вышел на середину кабинета.

— Да, — подтвердил Дутрлез, — у стены, где вы устроили тайник для своих сокровищ. Я был здесь и видел, как вы нажали на пружину, как опустилась панель…

— Вы были здесь… — перебил барон с дьявольской улыбкой. — Конечно, вас спрятала мадемуазель Кальпренед.

Мотапан попал в точку. Граф побледнел от гнева, Дутрлез смутился, и даже Куртомер растерялся. Один комиссар был бесстрастен. Он не совсем понял фразу, брошенную бароном, но запомнил слова Дутрлеза и решил их проверить.

— Милостивый государь, — сказал он строго, — меня не интересует, каким образом здесь оказался господин, живущий на четвертом этаже. Важно то, что он увидел в чужой квартире вас. Я действую как представитель следователя, которому поручено вести дознание. Расскажите, что здесь случилось, — обратился он к Дутрлезу.

Успокоенный Альбер, не колеблясь, указал на выступ в стене:

— Я утверждаю, что тут есть тайник и что сегодня ночью месье Мотапан вошел сюда, как делал и прежде, чтобы его осмотреть.

Барон пожал плечами, но заметно побледнел: на этот раз удар попал в цель.

— Кого вы хотите убедить, что я сделал тайники в стенах моего дома? — сказал он с насмешкой. — К чему мне это? Шпионить за жильцами? Вы это хотите сказать?

— Вы сами знаете, что нет. В тайнике вы прятали ценности, когда жили в этой квартире. На первом этаже у вас должен быть точно такой же тайник. Ночью, во сне, вы переносите драгоценности из одного тайника в другой. Например, ваше опаловое ожерелье…

— Очень хорошо! Я понял, куда вы клоните…

— Извините, — перебил комиссар, — дело не во взаимных обвинениях, а в том, чтобы объяснить, зачем вы сейчас стояли на коленях у стены.

— На коленях?! Я?!

— Мы застали вас в этой позе. Не отпирайтесь, я сам видел. Что вы на это скажете?

— Ничего, — с досадой ответил Мотапан, — я, вероятно, стоял на коленях оттого, что устал стоять на ногах. Вы утверждаете, что я лунатик, а лунатик не понимает, что делает.

— Скажите лучше, не помнит, проснувшись, что делал во сне, но действует целенаправленно.

— У меня нет никакой цели! И никаких отношений с моим жильцом со второго этажа. Стало быть, мне незачем было сюда приходить.

— Просто вы привыкли проверять золото и драгоценности, которые спрятали в кабинете, — вмешался Дутрлез.

— Опять эти глупости! — закричал барон.

— Тайник, в котором они лежат, закрыт выдвижной панелью. За то время, что вы находились в этом кабинете, вы несколько раз отпирали и запирали тайник. Никто не видел этого, пока вы были один, но я находился здесь, когда вы пришли…

— А! — иронически сказал Мотапан. — Несомненно, с позволения графа или его…

— Барон, — воскликнул Куртомер, — если вы произнесете то, что собираетесь произнести, я дам вам пощечину, а завтра угощу ударом шпаги!

— Я вас не боюсь!

— Посмотрим, как вы будете держаться на дуэли. А пока прошу вас замолчать! Продолжай, Альбер.

Домовладелец что-то пробормотал, но не пытался больше прерывать Дутрлеза, который продолжил свой рассказ:

— Я видел, как вы вошли. Вы двигались медленно, с вытянутыми вперед руками, и я внимательно следил за вашими действиями. Вы сразу подошли к этому месту, встали на колени и надавили на пружину.

— Стало быть, вы знаете, где это место? — спросил Дутрлеза комиссар.

— Примерно. Оно где-то внизу. Я был слишком далеко, чтобы его увидеть, и полагаю, что снаружи пружины не видно. Но, поискав, я, конечно, ее найду.

— Барон может избавить нас от поисков, — обратился комиссар к Мотапану.

— Оставьте меня в покое и давайте скорее с этим покончим, — грубо проговорил тот. — Полагаю, вы не намерены меня более задерживать.

— Нет, но хочу, чтобы тайник был вскрыт в вашем присутствии. Как только подтвердите, что тут имеется тайник и что в нем находятся принадлежащие вам драгоценности, вы сможете уйти.

— Как будто я не могу уйти сейчас!

— Вы думаете, я вам позволю? — воскликнул Куртомер.

— Очень хорошо! Это насилие, лишение свободы. И так называемое должностное лицо этому потворствует. Вы за это поплатитесь! — возмутился барон, грозя кулаком полицейскому. — Я пожалуюсь вашим начальникам. Я обращусь к префекту полиции… К прокурору!

— Обращайтесь! Вам даже не придется рассказывать о своем деле: уже утром они будут знать обо всем. Я доложу кому следует. Господин Дутрлез, потрудитесь взять свечу и поищите пружину.

Тот не заставил себя упрашивать. Поставив подсвечник со свечой на ковер возле стены, он встал в ту же позу, что и лунатик, и начал внимательно осматривать панель. Мотапана передергивало от гнева. Его поведение показывало, что в душе идет борьба между двумя страстями — ненавистью и скупостью.

— Милостивый государь, — сказал комиссар, догадавшись о его чувствах, — позвольте дать вам совет. Я уже составил свое мнение относительно вас и виконта Жюльена де ля Кальпренеда, и это убеждение разделит и следователь, когда узнает о существовании тайника, который господин Дутрлез найдет через несколько минут. Я нисколько не сомневаюсь, что там лежат принадлежащие вам драгоценности, которые будут немедленно вам возвращены, если вы этого потребуете. Если же вы откажетесь от них, я буду вынужден передать их в канцелярию суда, где уже находится ваше ожерелье.

— Я нашел пружину, — победоносно воскликнул Альбер. — Вот! Стоит только нажать на нее, и панель опустится.

Граф де ля Кальпренед и Жак де Куртомер стояли за спиной Дутрлеза. Мотапан также подошел к ним.

— Смотрите! — продолжал молодой человек, засовывая в нишу руку со свечой, и там тотчас же засверкали серебряные и золотые вещи, наваленные как попало на полках, разделявших потайной шкафчик на несколько отделений: серебряная посуда, позолоченные кубки и многое другое.

— Когда вы проверите другой свой тайник, то увидите, что там недостает этих вещей, — сказал комиссар, пристально глядя на барона.

— Может быть, — с раздражением ответил Мотапан, — я о них и забыл, когда перебирался отсюда. Это не доказывает, что я принес сюда опаловое ожерелье.

— Стало быть, вы признаете, что вещи принадлежат вам?

— Мне незачем отпираться, — сказал Мотапан угрюмо. — Я не собираюсь дарить их моему жильцу. Я даже признаю, если хотите, что я — лунатик и ночью брожу по своему дому. Думаю, я имею на это право. Я не знал, что страдаю этим недугом, и теперь приму меры. Но, повторяю, это ничего не меняет в истории с младшим Кальпренедом, и предупреждаю, что я не заберу свою жалобу.

— Вы имеете на это полное право, — хладнокровно проговорил комиссар. — Это уже несущественно, и следователю не нужно вашего согласия, чтобы освободить подсудимого, невиновность которого полностью доказана.

— Я вовсе так не считаю!

— Это решать следователю! Я передам ему дело завтра утром. А пока я составлю протокол, и эти господа подпишут его как свидетели.

— Свидетели — заинтересованные лица, следовательно, им нельзя доверять.

— Вы тоже прочтете и подпишете его.

— Я? Никогда! Попробуйте меня заставить!

— Я и не намерен этого делать. Я лишь засвидетельствую ваш отказ. Я больше не задерживаю вас, барон.

— Стало быть, я свободен? Право, это очень приятно! А как же моя серебряная посуда, мои золоченые бокалы — все, что там находится?

— Вам будет все возвращено, но следователь должен официально засвидетельствовать существование ценностей. Это главный пункт в деле. Я думаю, что завтра осмотрят квартиру графа и вашу. Что же касается ваших вещей, то они в безопасности.

— Кто знает! — дерзко воскликнул Мотапан. — Теперь, когда секрет тайника раскрыт…

— Барон! — перебил его Жак де Куртомер. — Утром вы за все поплатитесь!

— Прежде заплатите то, что должен мне виконт де ля Кальпренед!

— Господа, — перебил комиссар, — успокойтесь! Барон, не желаете ли, чтобы выдвижная панель была опечатана в вашем присутствии вашей печатью?

— Нет.

— Как вам угодно. Я под свою ответственность оставляю вещи в таком виде до завтрашнего дня.

— Очень хорошо! Я ухожу!

— Дутрлез, посвети барону, — сказал Куртомер, ликуя, — ему опасно возвращаться к себе в темноте. Теперь месье Мотапан проснулся и может сломать на лестнице шею.

Мотапан бесился, но чувствовал, что ничем не может уязвить Жака. Он предпочел накинуться на Дутрлеза.

— Послушайте, — закричал он, — камень от моего ожерелья еще у вас. Когда же вы его отдадите?

— А когда вы отдадите графу ключ от его квартиры? — спросил в свою очередь Дутрлез.

— Вот он, — сказал барон, вынимая ключ из кармана и небрежно бросая его на стол. — И вам стоило бы отдать тот ключ, с помощью которого вы сюда вошли.

Ненависть проницательна: Мотапан угадал. Бедный влюбленный побледнел, а граф вздрогнул от гнева.

— Предупреждаю, — прибавил барон, — я не откажу себе в удовольствии рассказать друзьям и знакомым, что вы проводите ночи в квартире графа де ля Кальпренеда, где живет и его дочь. Эта семья так гостеприимна!

— Негодяй! — воскликнул Дутрлез.

Комиссар снова вмешался. Он взял Мотапана за руку и увел его со словами:

— Я тоже ухожу. Мы вместе спустимся вниз. Господин Куртомер, позвольте мне воспользоваться вашим экипажем. Потом я отошлю его назад.

— Зачем? Я сам отвезу вас, — ответил Жак. — Мы вместе проводим барона и простимся с ним на первом этаже. — И, повернувшись к отцу Жюльена, пожал ему руку: — Какой счастливый вечер! Милую тетушку завтра утром ждет приятная новость. И, может быть, Адриан теперь передумает уходить в отставку! Идешь ли ты, Альбер? Мне кажется, ты можешь вернуться к себе и спокойно уснуть.

Дутрлез тоже хотел оставить графа, хмурое лицо которого не обещало ничего хорошего, но суровый дворянин сказал сухим тоном:

— А вас я прошу задержаться!

Альбер вынужден был подчиниться его воле. Граф проводил Куртомера и полицейского инспектора до дверей, а Дутрлез, оставшись в кабинете, с тоской размышлял, чем кончится эта встреча. Он думал о девушке, которую любил. Что она делала все это время?

Ему не пришлось долго ждать. Граф вскоре вернулся и сказал:

— Не сомневаюсь, что вы руководствовались лучшими намерениями, пытаясь поймать Мотапана, и рад, что вам это удалось. Однако удивительно, что вы не предоставили месье де Куртомеру одному поймать этого человека. Я очень дружен с его теткой, маркизой де Вервен. Следовательно, вполне естественно, что месье де Куртомер принимает участие в моем сыне. Но по какому праву вы вмешались в его дела? Только потому, что вы наш сосед?

— Я друг Жюльена, — неуверенно произнес Дутрлез, — и…

— Мой сын никогда об этом не говорил. Я даже знаю, что он был обижен на вас. Ваша болтливость положила начало всей этой истории. Готов поверить, что это была лишь неосторожность, но я непременно желаю знать, каким образом вы вошли в мой дом ночью.

— Я хотел поймать злоумышленника, который забрался в вашу квартиру… Об этом мне сказал Жюльен… У меня не было причин думать, что он зайдет в кабинет. Клянусь, дальше я не ходил.

— Достаточно того, что вы вошли сюда без моего позволения. Вы, вероятно, забыли, что я живу не один. Слышали слова этого негодяя? Он расскажет об этом другим, и репутация моей дочери может пострадать. Поэтому требую, чтобы вы дали мне возможность оправдать ее, и прошу сказать, как вы достали ключ.

— Я… я его нашел, — прошептал Дутрлез, которому хотелось провалиться сквозь землю, — и спешу возвратить вам, — прибавил он, положив ключ на шкафчик.

— Не надейтесь, что я удовлетворюсь этим смешным ответом! Признайтесь, что вы купили его у кого-нибудь из моей прислуги.

— Нет… Клянусь вам!

— Очень хорошо! Вижу, вы решили не говорить правду, следовательно, продолжать этот разговор бесполезно. Вы можете идти, но помните, что соседство не дает права на какие бы то ни было вольности… а еще менее — на какие бы то ни было надежды. Прошу вас помнить об этом!

Альбер ушел, не проронив ни слова. Граф проводил его до дверей с надменной вежливостью и, вернувшись в кабинет, нашел там плачущую дочь. Она бросилась отцу на шею и проговорила прерывающимся от рыданий голосом:

— Я была там… Я все слышала… Это я дала ему ключ!

— Ты? Боже мой! Ты, верно, сошла с ума!

— Нет, я его люблю… — прошептала Арлетт де ля Кальпренед.

XI

Прошло три дня после ночного происшествия с Мотапаном. Полицейский комиссар представил доклад, и дело разъяснилось, но, к несчастью, поздно, потому что Адриан де Куртомер уже подал в отставку и не считал возможным забрать прошение назад. Невиновность Жюльена была доказана; Мотапан уже не мог утверждать, что опаловое ожерелье украдено его соседом. Поверженный барон объявил, что полагается на решение суда, и если брата Арлетт еще не освободили, то только потому, что во Франции строго соблюдают формальности, и требуется гораздо больше времени, чтобы освободить невиновного, чем арестовать его.

Но граф и его друзья ликовали. Жак де Куртомер торжествовал, маркиза де Вервен была в восторге. Она утешала другого своего племянника, который сожалел о прерванной карьере. Маркиза даже предложила заранее выделить приданое обеим его дочерям. Жаку тетка объявила, что будет давать на удовлетворение его прихотей столько денег, сколько он пожелает. Она даже перестала уговаривать его жениться.

Почтенная дама не отказалась от своего намерения, но рассказ Жака о том, как был пойман Мотапан, а главное, разговор с графом де ля Кальпренедом заставили ее призадуматься. Граф рассказал маркизе о неожиданном признании дочери, которая не скрывала своей любви к Альберу Дутрлезу. Впервые в жизни молодая девушка выразила свою волю, и можно было опасаться, что ничто не заставит ее передумать. Она согласилась не выходить за Альбера Дутрлеза, если отец против, но решила, что откажет и всем другим женихам. Граф в отчаянии просил совета и помощи у своего старого друга — маркизы де Вервен.

Сердобольная маркиза выслушала его со вниманием и сначала пришла в такое же волнение, как и ее друг. Арлетт не хочет выходить за Жака, который, конечно, не сделает и шага, чтобы вытеснить своего друга из сердца девушки. Жак, чего доброго, останется холостяком, и род Куртомеров угаснет, потому что у Адриана только дочери.

Маркиза сперва негодовала на Дутрлеза, а потом сказала себе, что милая девушка отдала свое сердце неплохому человеку. Жак так его расхвалил, что добрая маркиза смягчилась. Она утешила графа и растолковала ему, что прошло то время, когда непослушных дочерей отдавали в монастырь. Потом попросила графа предоставить ей уладить это дело, и тот согласился. Действуя таким образом, почтенная дама преследовала свои цели.

Для начала она пригласила на обед дочь и отца Кальпренедов, обоих племянников и племянницу — жену Адриана, и еще четверых старых друзей: отставного флотского капитана, отставного гвардейца и двух немолодых приятельниц.

За обедом последовал домашний вечер, на который маркиза пригласила нескольких избранных гостей. В тот вечер квартира на улице Кастильоне была празднично освещена. В девять часов все встали из-за стола. Обед был изысканным, а главное — веселым. Жак отпускал остроты, гости не отставали. Они знали о несчастье Жюльена, но не сомневались, что он стал жертвой ошибки. Отставной следователь держался стойко, но его жена с трудом скрывала досаду.

Граф де ля Кальпренед тоже присутствовал на этом собрании и был весел, и даже дочь его казалась не очень печальной. Девушка была благодарна хозяйке вечера, что та не посадила ее возле Жака. Это внушило ей надежду, что маркиза отказалась от своего намерения. Однако она догадывалась, что маркиза де Вервен намерена поговорить с ней наедине.

Кофе пили долго. Жак и двое бывших военных вышли курить в библиотеку. Жена Адриана уехала домой к больной дочери. Муж ее остался, и маркиза поспешила усадить его за вист с двумя почтенными дамами и графом де ля Кальпренедом. Арлетт вовсе не удивилась, когда маркиза взяла ее за руку, поцеловала в лоб и сказала на ухо:

— Все заняты. Пойдем со мной, девочка, поговорим по-дружески.

Усевшись в свое большое кресло и усадив гостью возле себя, маркиза, положив очки и табакерку на столик, посмотрела на Арлетт и сказала с улыбкой:

— Милое дитя, я привела тебя сюда, чтобы исповедовать. Ты, наверно, догадалась?

— Я прочла это на вашем лице, — прошептала девушка.

— Вот как! Стало быть, ты знаешь, о чем я буду с тобой говорить?

— Кажется, догадываюсь.

— Если так, я спрошу прямо. Ты любишь его?

— Всей душой, — ответила Арлетт, нисколько не смутившись.

— Ты не скрываешь чувств, — воскликнула маркиза, — и ты права! Ненавижу лицемеров. Чистосердечие — качество, приличествующее девице знатного рода. Ты — урожденная Кальпренед, а Кальпренеды не лгут. Я это знала, поэтому всегда защищала твоего брата. Но Кальпренеды никогда не вступали в неравный брак.

— И я не сделаю этого, — откликнулась девушка, — лучше останусь незамужней. Но чувства от меня не зависят.

— Прекрасный ответ. Другими словами, ты предпочитаешь остаться несчастной на всю жизнь, чем выйти замуж против воли твоего отца. Это хорошо! Я нахожу даже, что это слишком хорошо: никто не имеет права требовать от тебя такой жертвы. Но не обманываешься ли ты относительно своего чувства к месье Дутрлезу? Чтобы проверить это, я хочу провести маленький допрос. Сперва расскажи, как ты познакомилась с этим молодым человеком? Где ты его видела?

— Везде… В обществе, куда меня вывозил папа, у месье Фуриля, у мадам Сенвилье, у вас…

— Да, кажется, он бывал у меня несколько раз. Это естественно: он очень дружен с Жаком. Но, признаюсь, я помню его довольно смутно. Мне сказали, что он очень привлекателен. Ты, наверно, разделяешь это мнение. Но я сама хочу убедиться и поэтому пригласила его.

— Как! Вы ему позволите…

— Бывать у меня? Конечно! Надеюсь, он будет и сегодня.

— Сегодня?! — переспросила Арлетт, побледнев от волнения.

— Да, — сказала маркиза, улыбаясь, — ты с ним увидишься. Я приготовила тебе сюрприз, девочка.

— Узнаю вашу доброту, маркиза, но не знаю, как отнесется мой отец…

— Я с ним не советовалась. Думаю, что имею полное право принимать у себя кого хочу. Притом он знает, что месье Дутрлез — лучший друг моего племянника. Полагаю, ты не думаешь, что я пригласила твоего обожателя, чтобы он ухаживал за тобой. Вот тогда-то твой отец имел бы право рассердиться! Но я просто хочу удостовериться, что ты выбрала достойную пару. Хочу поближе узнать этого молодого человека и когда пойму, каков он, то скажу тебе свое мнение. Как тебе моя идея?

— О! Не знаю, как выразить, насколько я тронута вашей добротой! Я совсем не ожидала найти в вас опору…

— Почему? Потому что тебе сказали, что я хочу женить на тебе Жака? Да, я была бы рада назвать тебя племянницей. Но узнала, что ты к этому не расположена. Между нами, мне показалось, что Жак расположен к этому не больше тебя, и я отказалась от надежды соединить вас. Я не из тех старых дур, которые обожают женить и выдавать замуж против воли. А поскольку прежде всего хочу, чтобы ты была счастлива, милая моя, вот что я сделала: позвала моего племянника и задала ему несколько вопросов, на которые он ответил вполне определенно. Он решил остаться холостым. Эта склонность к холостяцкой жизни почти всегда бывает вызвана несчастной любовью. Отказываются от всех женщин, потому что не смогли жениться на той единственной, которая нравилась. Может быть, дело пошло бы иначе, если бы Жак узнал тебя раньше, но сделанного не вернешь.

— Мы с месье Куртомером давно знакомы, — прошептала девушка. — Прошлым летом отец представил мне его в театре.

— Да, я знаю, но он тебя едва заметил. Тогда он только что приехал в Париж и вел бурную жизнь. Он не обратил на тебя никакого внимания, впрочем, и ты на него не смотрела. Но оставим прошлое в покое. Жак рассказал, что его близкий друг питает к тебе глубокую страсть. Я нашла в месье Дутрлезе много хорошего: во-первых, влюбившись в тебя, он доказал, что у него есть вкус. Во-вторых, он скромен. Жак с большим трудом вырвал у него признание. Ему бы это не удалось, если бы не история с ожерельем. Узнав, что твой брат обвинен в воровстве, твой обожатель вызвался спасти Жюльена, и это ему удалось. Право, я не знаю, что бы мы без него делали.

— И без месье Жака де Куртомера… и без вас, — поспешила добавить Арлетт.

— О! Я сделала все что могла, но при этом поставила моего племянника Адриана в весьма неприятное положение… Его жена будет всегда на меня сердиться. Что касается доброго Жака, он во многом способствовал успеху расследования, но лавры победы принадлежат месье Дутрлезу. Твой отец рассказал, что ты помогла месье Дутрлезу осуществить его план.

— Мне самой пришла в голову эта мысль, — прошептала девушка.

— И ты ничего лучше не придумала, как отправиться однажды прекрасным утром к молодому соседу…

— Я знала, что у него в то время был месье Жак де Куртомер…

— А ключ, который ты отдала любящему тебя молодому человеку… и любимому тобой? Ты поступила немного опрометчиво, дитя мое.

— Это был единственный способ поймать человека, который обвинил моего брата.

— Согласна! Ты скажешь, что в этом случае можно пренебречь приличиями, что месье Дутрлез — человек порядочный… что все хорошо, что хорошо кончается… Словом, ты скажешь мне все, что я сама себе говорила, и рассчитываешь, что я прощу тебя. Ты права! Я буду не строже твоего отца. И все-таки ты поступила неосторожно. Мотапан, кажется, подозревает, что ты сговорилась с защитником Жюльена, и будет разносить дурные слухи о тебе.

— Месье Дутрлез этого не допустит, — поспешно возразила Арлетт.

— И Жак тоже, — смеясь, прибавила маркиза. — Он даже объявил, что накажет его, если тот себе что-нибудь позволит. Но думаю, что дуэль с этим человеком лишь наделает шуму, и, чтобы прекратить сплетни, лучше всего было бы… ты не догадываешься?

— Нет…

— Лучше всего, милая Арлетт, чтобы ты вышла за месье Дутрлеза, и как можно скорее. Когда он станет твоим мужем или хотя бы когда объявят о вашей предстоящей свадьбе, эта глупая история с ключом будет уже неинтересна.

— Если бы вы объяснили это моему отцу! Он, конечно, послушается вас, и я могла бы надеяться…

— Я скажу ему, обещаю! Я бы уже сказала, но мне хотелось прежде посоветоваться с тобой. Теперь твои чувства мне известны. И я уже кое-что знаю о месье Дутрлезе. Жак рассказал, что у его друга очень большое состояние. Этим нельзя пренебрегать, особенно после того, как твой милый отец имел глупость растратить почти все свои деньги. Жак сказал также, что эти Дутрлезы происходят из очень хорошего старинного буржуазного рода. Прапрадед даже был королевским советником, а в то время за это жаловали дворянский титул, и он мог бы подумать о своих потомках. Он этого не сделал. Очень жаль! Но я хвалю молодого человека за то, что он не стал писать свою фамилию с апострофом после «Д».

— Он ненавидит ложь, — горячо воскликнула Арлетт.

— Вижу, ты любишь его, — с улыбкой заметила маркиза де Вервен. — И, признаюсь, он заслуживает любви. Я знаю от племянника, что он храбр, честен, умен и добр. Жак находит даже, что он слишком добродетелен. При этом он, кажется, любит искусство…

— Он превосходный музыкант!

— Поверю тебе, однако сегодня не стану его испытывать, потому что мои старые друзья не любят фортепиано. Но я намерена поговорить с твоим женихом. О, не пугайся: это будет недолго. Четверть часа, не более, и я скажу, достоин ли он тебя.

— Так он в самом деле придет?! — спросила девушка, покраснев при мысли о свидании.

— Ручаюсь! Влюбленные не упускают такие случаи. Мой племянник Жак сегодня утром передал ему приглашение и сказал, что молодой человек чуть не умер от радости, хотя, кажется, страшно боится твоего отца. Дело в том, что милый граф сильно предубежден против своего соседа.

— И мой брат тоже, — прошептала Арлетт.

— Я берусь их образумить, а Жак поможет мне в этом. Доставь мне удовольствие, иди посмотри, скоро ли эти отъявленные курильщики перестанут коптить мою библиотеку. И скажи, что я прошу их в гостиную. Ступай скорее, деточка, твой обожатель скоро явится. Даже странно, что он еще не приехал.

Арлетт не заставила повторять эту просьбу. Она ожидала от маркизы де Вервен выговора и нравоучений, а вместо этих мук ей пришлось выслушать дружеские советы, какие мать дает своей дочери. Мало того, маркиза де Вервен рассталась со своими прежними планами и приняла сторону Альбера. Он отличался и добротой, и умом. Арлетт не сомневалась, что любимый окончательно расположит к себе маркизу. Но она удивлялась, что Дутрлез так долго не является, и боялась, что какое-нибудь непредвиденное обстоятельство помешает ему прийти.

Она нашла курильщиков на диванах в библиотеке. Отставной гвардеец сыпал анекдотами о дворе Карла X, отставной флотский капитан рассказывал о кампаниях, в которых участвовал, а поскольку он много плавал у берегов Индии и Китая, Жак де Куртомер, также знакомый с этими местами, увлеченно поддерживал беседу. Арлетт пришла в тот момент, когда старый офицер заканчивал историю о малайских пиратах, за которыми долго гонялся и все никак не мог схватить их предводителя, ограбившего двадцать кораблей, что принадлежали нидерландской компании в Батавии.

— Этот негодяй награбил столько золота и драгоценных камней! — говорил он. — Просто невероятно! Между прочим, он захватил трехмачтовый корабль, который вез на Яву раджу. Ваш прадед, мальтийский рыцарь, собиравший восточные редкости, часто бывал у него во время пребывания того во Франции. Этот несчастный набоб двадцать лет назад был убит командой негодяя, о котором я говорил, а все его сокровища — украдены.

— Поделитесь этой историей с моей тетушкой, — сказал Жак, вставая навстречу Арлетт. — Я уверен, что этот рассказ чрезвычайно ее заинтересует, потому что она знала нашего родственника, мальтийского рыцаря.

— Господа, — весело сказала Арлетт, — маркиза жалуется на ваше отсутствие.

— Мы идем, — любезно ответил гвардеец. — Мне несравненно приятнее послушать, как вы играете Моцарта.

— В самом деле? Маркиза уверяла, что вы терпеть не можете музыку.

Старый слуга Бурбонов хотел рассыпаться в уверениях, но Жак увел от него Арлетт. Он подал ей руку и, дабы успокоить насчет этой любезности, сказал вполголоса:

— Надеюсь, тетушка сообщила вам, что сегодня вечером ждет нашего друга. Я пригласил его от ее имени, и, клянусь, он не заставил себя просить.

— О! — прошептала девушка с волнением. — Как выразить вам…

— Не стоит. Я очень рад, что уговорил тетушку, и ручаюсь, что Альбер ей понравится.

— Боюсь, он не понравится моему отцу.

— Может быть. Но я уже начал кампанию в его поддержку, и граф выслушал меня. Только я немного удивлен, что Альбер до сих пор не приехал. Он всегда отличался точностью, а сегодня особый случай. Сейчас уже десять часов.

— Знаю… и тревожусь. Месье Мотапан должен быть зол на вас и месье Дутрлеза…

— О да! Он будто объявил нам вендетту. Но я берусь образумить Мотапана. Не тревожьтесь, через десять минут Альбер будет здесь.

Оба старика, которых девушка привела из курительной, уселись возле маркизы. Отец Арлетт был занят игрой. Жак рассеянно слушал тетку. Он часто смотрел на часы и готов был пойти навстречу запоздавшему другу, как только тот появится. Он чувствовал, что бедному Дутрлезу будет не по себе в этой гостиной, где его никогда не принимали как своего.

Жак, решив помочь другу, украдкой смотрел на Арлетт, которая была очаровательна как никогда. Он снова подумал, что Дутрлезу очень повезло.

Флотский капитан вместе с хозяйкой дома вспоминал мальтийского рыцаря. Маркизе де Вервен было четырнадцать лет, когда умер ее дядя, и она очень хорошо запомнила внешность, манеры и причуды этого представителя ушедшего века. Она не забыла и раджу, в честь которого старый кавалер давал праздник в 1824 году. Ее представили восточному принцу, и тот сравнил ее с бенгальской розой.

— Он говорил так, как говорят в дивертисменте «Мещанин во дворянстве», — сказала маркиза весело, — и я всегда удивлялась, каким образом мой дед с ним познакомился.

— Вы забываете, маркиза, что кавалер прежде служил в Индии, — ответил флотский капитан.

— Но в двадцать четвертом году этот раджа был слишком молод.

— Это правда, он не был стар даже лет двадцать назад, когда его убили пираты. Ваш дядя знал его отца и принял его сына. Они сблизились, потому что обоих обуревала страсть к драгоценным камням, а раджа был увешан ими с головы до ног. Я помню опаловое ожерелье, которое он носил на шее и которое ваш дядя очень хотел у него купить. Вы, наверно, видели его.

— Опаловое ожерелье! — повторила маркиза де Вервен, которую взволновали слова капитана. — Да, помню… Я видела это ожерелье и даже держала его в руках. И вы говорите, что эта вещь попала в руки разбойников?..

— Да! Его захватил пират, убивший несчастного раджу.

В эту минуту камердинер маркизы тихо доложил:

— Господин Альбер Дутрлез.

Арлетт побледнела и раскрыла ноты, чтобы скрыть смущение, Жак бросился навстречу другу, а граф де ля Кальпренед подскочил на стуле. Он смотрел попеременно на Дутрлеза и маркизу де Вервен, недоумевая, почему здесь появился его сосед, и надеясь, что маркиза его выгонит. Маркиза де Вервен поспешно встала.

— Вы узнаете его, если увидите? — спросила она флотского капитана.

— Кого? Раджу? Но, маркиза, я же сказал, что пираты разрезали его на куски! Уже двадцать лет как его съели акулы.

— Вы меня не поняли, любезный друг, — я говорю об ожерелье.

— Об ожерелье? Когда ваш дядя мне его показывал, мне было тринадцать лет, а теперь мне шестьдесят девять. Я помню его не очень ясно, однако оно было такое красивое, что вряд ли найдется похожее. Я помню, что опалы были крупными, как голубиные яйца. Правда, я был тогда ребенком, но все же, думаю, узнал бы его.

— Быть может, любезный капитан, у нас будет возможность проверить вашу память. Поговорим об этом после. Я должна принять молодого человека, о котором доложил Франсуа.

Маркиза сделала навстречу Альберу три шага, как положено по этикету для любезного приема гостя, но без излишней поспешности. Жак де Куртомер уже подбегал к Дутрлезу, протягивая ему обе руки, и встал таким образом, чтобы загородить его от присутствующих.

— Не бойся, — сказал он тихо, — тетушка к тебе расположена. Пусти в ход всю свою любезность. Отец будет сердито на тебя смотреть — не обращай на это внимания. Почему ты явился так поздно?

— Из-за Мотапана — между нами произошла страшная сцена. Расскажу потом.

— Неужели этот негодяй?.. Но сейчас не время. Пойдем, я представлю тебя тетушке.

Жак взял друга за руку и подвел к маркизе.

— Не могу выразить, до какой степени меня тронуло ваше приглашение, — начал Дутрлез, — и я…

— Позвольте вас перебить, — улыбаясь, прервала его хозяйка дома. — Во-первых, я имела удовольствие принимать вас еще в то время, когда давала балы, к тому же вы самый старый и преданный друг моего племянника. Я давно уже упрекаю его за то, что он не приводит вас ко мне по средам — в этот день у меня собираются друзья… увы, моих лет! А негодный Жак часто меня бросает. Вы будете приводить его… И немножко оживите наше общество. Нам это просто необходимо!

Это было сказано громко, чтобы все слышали, и, вероятно, предназначалось для того, чтобы объяснить графу де ля Кальпренеду появление гостя, которого он не ждал. Граф слушал, нахмурив брови, а маркиза продолжала:

— После партии я познакомлю вас с нашими друзьями. Но вист — это святое. Не будем их отвлекать и пойдемте поболтаем, если вас не пугает разговор со старухой.

Маркиза де Вервен приняла меры, чтобы их беседе никто не помешал.

— Жак, — сказала она, — доставь мне удовольствие: приготовь трик-трак для капитана, тот хочет отыграться у месье де Буаробера.

Вернувшись к Арлетт, которая рассматривала ноты, она прибавила:

— Милое дитя, почему бы тебе не сыграть нам что-нибудь? Эти господа не любят музыку, но ты будешь играть негромко. Сыграй Шуберта.

Никто не возражал. Два старых офицера страстно любили трик-трак, а маркиза нечасто устраивала у себя эту шумную игру. Арлетт же и не надеялась, что Альбер осмелится подойти к ней на глазах у отца, и была счастлива, что маркиза де Вервен нашла ей занятие.

Арлетт начала наигрывать немецкую балладу, а почтенная дама усадила Альбера возле себя и без обиняков начала разговор:

— Знаете, месье Дутрлез, пригласив вас, я рискую поссориться с моим старым другом графом де ля Кальпренедом. О! Не извиняйтесь, а главное, не благодарите: я действовала обдуманно и если приняла вашу сторону, то потому, что уверена: вы можете сделать Арлетт счастливой. Она любит вас — вы знаете это лучше меня. Я нахожу даже, что она недостаточно это скрывает и поставила себя в неловкое положение, когда нанесла вам визит. Думаю, что единственный способ все исправить — выдать ее за вас, и я постараюсь это сделать. Только позвольте мне задать вам несколько вопросов.

— Говорите, — воскликнул Дутрлез, — и клянусь: все, о чем вы меня спросите…

— Прекрасно! Не клянитесь! Я знаю, что вы откровенны, и надеюсь, что будете искренни. Я не спрашиваю о вашем состоянии: я это знаю. Но о ваших родных и ваших связях я знаю гораздо меньше.

— Моя мать умерла при родах, а отца я лишился, когда учился в школе. Воспитал меня дядя с материнской стороны, генерал Мериньян, который умер десять лет назад. Других родственников у меня нет. Мои связи… Я бываю в свете… но настоящий друг у меня один…

— Жак де Куртомер. Вы не могли выбрать лучше! Он любит вас всем сердцем. Для нас вы еще не совсем свой, но будете своим, и ваш пример, быть может, образумит моего племянника. Кальпренед настроен против вас. Но он передумает. В каких вы отношениях с его сыном?

— В превосходных. По крайней мере я так думаю… Хотя Жак сказал, что он сердится на меня за то, что я стал невольной причиной роковой ошибки.

— Вы искупили свою вину, уличив Мотапана — этого мошенника, которого я намерена наказать. Я берусь помирить вас с Жюльеном. А теперь, любезный месье Дутрлез, поговорим о другом. Вы знаете, что у мадемуазель Кальпренед нет приданого.

— Я буду очень рад вручить ей все мое состояние, — с воодушевлением проговорил Дутрлез.

— Этого довольно, — перебила маркиза, — даже слишком. Но я вижу, что граф встает. Без сомнения, он намеревается увезти дочь. Я его задержу. Мы возобновим наш разговор после. Вы играете в вист?

— Очень плохо, — смутился Дутрлез, который вовсе не ожидал этого вопроса.

Бедный влюбленный приехал не для виста: разговор с маркизой интересовал его гораздо больше.

— Ну, сделайте это для меня! — сказала маркиза. — Вам не стоит вступать в разговор с графом, пока я с ним не поговорю. Займите его место за карточным столом. Мои приятельницы будут вам чрезвычайно благодарны, потому что, если вы откажетесь, игра прекратится и все гости разъедутся. Дайте мне поговорить с графом!

— Я к вашим услугам, маркиза.

— Ступайте и ничего не бойтесь. Вы имеете право слушать пение мадемуазель Кальпренед и даже смотреть на нее.

После этого лукавого замечания маркиза представила Дутрлеза двум приятельницам как любителя виста, жаждущего составить им партию. Они приняли молодого человека с восторгом. Адриан де Куртомер был крайне любезен: он очень хотел познакомиться с Альбером.

Граф встал из-за карточного стола, заплатив двенадцать су. Ему хотелось поскорее увезти дочь, дабы показать этим, что присутствие Дутрлеза ему не по душе. Маркиза, предвидя это, опередила графа. Она поспешила к Арлетт и шепнула:

— Не бойся ничего и спой нам «Ольхового царя» как можно медленнее… Тогда отец не сможет тебя увезти. А когда закончишь, я попрошу тебя сыграть сонату Моцарта, самую длинную… Пока ты будешь играть, я так расхвалю твоего обожателя, что, быть может, мой друг изменит свое мнение о нем.

Девушка поблагодарила ее взглядом и начала петь таким слабым и дрожащим голосом, что ее едва было слышно. Но маркизе не пришлось беседовать с отцом. Жак догадался, в чем дело, и сам решил занять графа, чтобы помешать ему уехать. Он подошел к нему и задал вопрос, на который тот не мог не ответить.

— Могу я спросить, не ошиблась ли тетушка, уверяя меня, будто вы желаете предложить мне принять участие в каком-то путешествии? Она думает, что я могу быть вам полезен в некоем деле.

— Это правда, — ответил граф. — Я бы и сам заговорил с вами об этом, если бы не был так занят.

— Я не мог явиться по той же причине, но теперь хочу воспользоваться случаем и предложить вам свою помощь.

— Она мне необходима, — сказал отец Арлетт.

— Если так, положитесь на меня. О чем идет речь?

— Очень долго объяснять. Я боюсь вам наскучить. Уже поздно, и мне хотелось бы…

— Тетушка обожает музыку, и мадемуазель Кальпренед не отделается сегодня менее чем шестью пьесами. Следовательно, у нас есть час, и почему бы не употребить его на то, чтобы обсудить дело?

Граф колебался. Ему очень хотелось заполучить в помощники Жака де Куртомера. Кроме того, он надеялся предотвратить свидание, которому, как он подозревал, способствовала маркиза. Осмотрев гостиную, Кальпренед успокоился: Арлетт пела за фортепиано под присмотром маркизы де Вервен; два старых офицера увлеченно играли в трик-трак. Далеко, очень далеко от фортепиано Дутрлез, занятый вистом, не мог встать со своего места, пока обе старухи не прекратят игру.

— Очень охотно, — сказал после недолгого молчания подозрительный отец. — Я могу вкратце изложить суть дела, только прошу вас сохранить все в тайне.

— Разумеется, само собой.

— Но, если вы захотите сообщить месье Дуртлезу о моем плане, я буду вынужден от него отказаться.

— Я не считаю себя обязанным посвящать его в это дело. Дутрлез чрезвычайно скромен и не станет расспрашивать.

— Если так, хорошо. Я не могу обратиться ни к кому, кроме вас: вы защитили честь моего семейства.

— Вы слишком добры, но, право, я сыграл очень незначительную роль в разоблачении Мотапана, а мой друг, о котором вы говорили…

— Вы не против того, чтобы уехать из Парижа? — перебил граф, не желая слышать имя Дутрлеза.

— Уехать из Парижа? — переспросил Куртомер, удивившись. — Надолго? Если навсегда, то, признаюсь…

— Лишь на несколько месяцев, и вы сможете сделать это, когда пожелаете.

— О! На таких условиях я согласен. Я буду иметь удовольствие помочь вам и какое-то время не играть в карты. Это очень выгодно, потому что на прошлой неделе я проиграл за одну ночь двухгодичный доход с моего капитала.

— Если это предприятие удастся, вы сможете спокойно проиграть несколько тысяч луидоров.

— Черт возьми! Стало быть, речь идет о разработке каких-нибудь неизвестных приисков… в Калифорнии или Австралии?

— Не так далеко.

— Тем лучше: я уже не способен на дальние путешествия.

— Вы хорошо знаете берега Бретани?

— Лучше, чем бульвары и Елисейские Поля: я полгода плавал у нашего западного побережья. Мне знакома каждая скала между Сен-Мало и Нантом.

— Сам бог надоумил меня обратиться к вам! Теперь я не сомневаюсь в успехе.

— И я, если вы так в этом уверены. Но чем я могу быть вам полезен?

— Любезный Жак, — ответил граф, становясь все ласковее, — два года назад я был в Лондоне. Там я принял участие в бедном американском матросе, которого подобрал какой-то корабль и привез в Англию. Он один спасся при кораблекрушении, был едва жив от холода и усталости — двенадцать часов его носило по волнам. Я лечил его за свой счет, дал денег. Но он так и не выздоровел, но перед смертью из благодарности открыл мне тайну, которая стоит миллионы.

— Я догадываюсь: судно везло груз золота или серебра, и выживший матрос знал, где оно затонуло? Но… Что такое, Франсуа? — спросил Жак у камердинера, который подошел и встал перед ним. — Отчего у тебя такой испуганный вид?

— Мне хотелось бы вам кое-что сказать, — прошептал камердинер, который действительно казался напуганным. — Я хотел бы поговорить с вами наедине.

— Почему ты не обратишься к тетушке?

— Ее сиятельству совсем не нужно знать то, что я хочу вам сообщить.

— Франсуа, позволь мне еще несколько минут поговорить с графом! Сделай одолжение, возьми пустые чашки с чайного стола. Когда закончишь, вернись, и я выслушаю тебя.

Старый слуга неохотно повиновался.

— На этом судне было двенадцать миллионов, — продолжил граф, как только Франсуа отошел.

— Лакомый кусочек, — смеясь, сказал Куртомер, — но судно, я полагаю, застраховано, и все принадлежит страховому обществу.

— Я это имел в виду, так же как и матрос, потому что он приехал в Лондон для переговоров с этим обществом.

— Гм! Думаю, его приняли бы дурно. Он не имел права вступать в переговоры: судно принадлежало не ему.

— Да, но все были уверены, что корабль пошел ко дну в открытом море. Он один знал, что корабль разбился о скалу очень близко от берега. Это была его тайна, и он подарил ее мне, облегчившему его страдания.

— Боюсь, что подарок не очень ценный.

— Почему? — спросил граф удивленно и почти сердито.

— О том, что судно пошло ко дну, может знать кто-нибудь еще.

— Вы ошибаетесь! Никто не знает. Я удостоверился в этом.

— Не сомневаюсь, граф, — сказал Куртомер, с трудом сохраняя серьезный вид. — Трудно допустить, чтобы кораблекрушение у берега осталось незамеченным, но это случается… Всякое бывает. История Мотапана не более удивительна, чем тайна затонувших миллионов. Позвольте лишь заметить, что этот человек не имел права передавать не принадлежавшую ему собственность даже даром.

— Вы не сообщили ничего нового. Я знаю, что только страховое общество имеет право претендовать на затонувшие сокровища, и поверьте, мне ни на секунду не приходило в голову его обмануть. Я договорился с этим страховым обществом, — продолжал Кальпренед несколько обиженно.

— Не можете ли вы рассказать, как вы с ним договорились? Трудно представить, что оно уступило вам миллионы, когда само могло их выловить…

— Я сказал директору: «Вы не знаете, где произошло кораблекрушение, и, по всей вероятности, никогда не узнаете. А у меня есть данные, которые позволят отыскать затонувшее судно. Предлагаю вам сделку, я готов рискнуть. За какую сумму вы продадите мне корабль вместе с грузом?»

— Я об этом не подумал. Сделка хорошая. Английская корпорация водолазов заключает такие сделки. И общество приняло ваше предложение?

— Не сразу. Сначала отказало, и я понял почему. Они хотели сами отыскать сокровища, надеясь обойтись без меня. Это им не удалось, потому что через полтора года они написали, что согласны пойти мне навстречу. Я вернулся в Лондон и подписал договор, по которому ко мне переходят все права.

— За значительную сумму, я полагаю?

— Корабль и груз золота мне уступили за пять тысяч фунтов стерлингов.

— Сто двадцать пять тысяч франков? Черт побери! И вы заплатили?

— Наличными. Это почти все, что оставалось от моего состояния. Но я не нахожу, что это слишком дорого.

— Конечно, приобрести двенадцать миллионов за сто двадцать пять тысяч — это выгодно. Только…

— Что?

— Извините, граф, Франсуа бродит вокруг нас со страдальческим видом. Позвольте мне сказать ему словечко.

По знаку Кальпренеда Жак позвал старого камердинера и сказал вполголоса:

— В чем дело? Меня кто-нибудь спрашивает?

— Да… то есть нет, не вас… да это одно и то же.

— Франсуа, ты говоришь загадками. Ты можешь сказать тому, кто тебя послал, что я прошу подождать несколько минут? А теперь ступай. Наши переговоры раздражают мою тетушку.

Франсуа послушался, но бросил на племянника своей хозяйки многозначительный взгляд, вероятно, означавший: «Прошу вас, не медлите, дело важное».

Жак де Куртомер продолжал, обращаясь к Кальпренеду:

— Я думаю, граф, прежде чем потратить довольно солидную сумму, вы удостоверились, что затонувший корабль находится в указанном месте.

— Да, насколько это было возможно. Я съездил в Бретань и нашел скалу, о которую разбилось судно. Но я не делал ничего, что могло бы привлечь внимание.

— Предосторожность разумная, но, боюсь, бесполезная. Вы, конечно, вернулись на этот берег?

— Нет, и хорошо сделал: я узнал, что страховое общество поручило своим агентам следить за мной. Страховое общество начало переговоры только потому, что я затаился. А после я узнал забавную подробность. Кажется, оно получило от одного из своих агентов сведения, что я истратил все свое состояние на безумные спекуляции, по всей видимости, обманутый ложными сведениями. Директора страхового общества с восторгом уступили мне за пять тысяч фунтов стерлингов клад, который нельзя отыскать. Что вы скажете об этих людях?

— Боже мой! — ответил Жак, преодолевая желание расхохотаться. — Я понимаю их и надеюсь, что они скоро пожалеют о заключенной сделке. Теперь ничто не мешает вам действовать, потому что вы — законный владелец миллионов.

— О! Совершенно законный! Мне остается только вступить во владение.

— Тут-то и начинаются затруднения, — сказал, улыбаясь, Куртомер. — Однако вернулся Франсуа… Этого старика сегодня будто тарантул укусил… Ему не сидится на месте. А! На этот раз он обратился к моему другу Дутрлезу.

Старый камердинер опять появился в гостиной, но, вместо того чтобы подойти к дивану, где сидели Жак и граф, приблизился к карточному столу и что-то сказал на ухо Альберу Дутрлезу. Для того чтобы Франсуа позволил себе такую фамильярность с гостем маркизы де Вервен, должно было произойти нечто из ряда вон выходящее.

«Что он ему сказал?» — заинтересовался Жак де Куртомер.

Граф прервал свои откровения и следил за тем, что происходило возле камина. Там все было по-прежнему; Арлетт закончила петь и теперь играла сонату Моцарта — к большому удовольствию маркизы де Вервен, которая кивала головой в такт; Дутрлез сидел, поглядывая то на девушку, то на Жака, который разговаривал с отцом Арлетт. Вдруг Жак увидел, что, выслушав Франсуа, он изменился в лице.

Поговорив с камердинером, Дутрлез попросил моряка на минуту заменить его, и тот, желая отыграться после трик-трака, поспешно согласился. Молодой человек, пробормотав извинения, встал и вышел из зала, ни на кого не глядя. Арлетт, которая была так рассеянна, что то и дело фальшивила, заволновалась. Женская интуиция подсказывала ей, что случилось нечто неприятное. Она вопросительно взглянула на маркизу де Вервен, но та сделала ей знак успокоиться и продолжать коверкать сонаты бессмертного автора «Дон-Жуана».

Граф молчал и заметно нервничал. Жак без труда угадывал причину его беспокойства: отец готов был встать и увезти Арлетт, и Куртомер, чтобы избежать этого, поспешил возобновить прерванный разговор.

— Нет нужды уверять вас, что я весь к вашим услугам, — сказал он, — но каким образом я могу быть вам полезен?

— Вы моряк! — горячо заметил Кальпренед.

— Это правда. И я довольно хорошо знаю свое ремесло. Но навигация тут ни при чем.

— А я уверяю, что ваше содействие просто необходимо для того, чтобы осуществить мой план. Я изложу его… вкратце, потому что уже поздно и Арлетт, вероятно, устала, — сказал граф, взглянув сперва на дочь, а потом на дверь.

— Вы разве не собираетесь учредить общество для поиска сокровищ?

— Думал, но изменил свое намерение. Я потерял много денег из-за неудачных вложений и не хочу, чтобы меня обвиняли в стремлении разорить других. А если допустить, что дело удастся, я получу очень небольшую выгоду, потому как буду вынужден делиться с тысячами акционеров.

— Вы могли бы продать им акции, если бы они согласились купить.

— То есть, говоря деловым языком, я оставил бы себе некоторое число дармовых акций, которые составляли бы часть моего капитала. Это мне не нравится. Я хочу все или ничего. Но я согласен отдать половину сокровищ другу, которого выберу сам, — вам, любезный Жак.

— Очень признателен, что вы подумали обо мне, но не могу принять столь королевский подарок, — сказал Куртомер так серьезно, как только мог. — Шесть миллионов были бы очень кстати, если бы я их заработал. К несчастью, я не могу получить их законным путем.

— Напротив, у вас есть все, чего мне недостает: вы умеете управлять кораблем и располагаете необходимым капиталом для проведения подводных работ.

— Мой капитал сейчас весьма невелик: у меня нет даже двухсот пятидесяти тысяч франков, и неизвестно, во что обойдется поиск сокровищ.

— Почти ни во что! Надо только арендовать месяца на два небольшой пароход, взять напрокат или купить водолазный колокол и нанять человек двенадцать водолазов.

— Вы думаете, это так просто? Потребуется много времени, много людей и много денег.

— Вы забываете, что корабль пошел ко дну два года назад, он еще не увяз в иле. Я полагаю, издержки не превысят пятидесяти тысяч франков. Правда, у меня их нет.

— У меня есть, и, хотя я небогат, я буду рад передать их в ваше распоряжение. Только…

— Что?

— Мне не хотелось бы делить прибыль. Нет, не возражайте, граф! Я приму вознаграждение и останусь в выигрыше.

— Вы слишком великодушны, любезный Жак, но я предлагаю вам другие условия.

— Подождите, есть дополнительный пункт.

— Согласен заранее, каков бы он ни был.

— Раз так, можете располагать мной, если позволите мне назвать свои условия после того, как дело завершится. Хочу заметить, что деньги тут ни при чем.

Говоря это, Жак смотрел на Арлетт, которая закрыла ноты и, по-видимому, собиралась встать из-за фортепиано. Граф понял, что речь шла о ней, и лицо его просияло: выдать дочь за Жака де Куртомера было его мечтой.

— Заручившись вашим согласием, — воскликнул граф, — я доверю вам свой секрет. Корабль разбился о скалу, которая находится…

— Вы скажете это завтра, если примете меня после полудня, — перебил отставной лейтенант. — Мы с вами договорились, и этого достаточно. К чему подробности? Вы можете сообщить их при новой встрече. Позвольте мне пойти к моему другу Дутрлезу — я, наверно, ему нужен, потому что Франсуа обратился сначала ко мне. Я хочу знать, что происходит в передней.

— Ступайте, мой милый, — сказал граф. — Уже поздно, и я должен проститься с вашей тетушкой. Жду вас завтра.

— Непременно буду, — ответил Жак, вставая и подходя к двери гостиной.

Дутрлеза нигде не было видно, и Куртомер подумал: «Тут наверняка замешан Мотапан».

XII

Жак нашел в передней Франсуа, который явно был чем-то взволнован: cтарый камердинер ходил взад-вперед, жестикулируя и что-то бормоча. Племянник маркизы спросил его, где Дутрлез, и тот ответил, что он ушел с каким-то человеком, сказав: «Попросите месье Куртомера зайти ко мне, в дом на бульваре Гаусман. Мне необходимо его видеть. Дело очень важное».

Изумленный Жак подверг старика настоящему допросу, но получил лишь бессвязные ответы. Человек, приехавший за Дутрлезом, назвал имя, которое Франсуа от волнения забыл и так исковеркал, что Жаку оно показалось незнакомым. Это имя произвело на Дутрлеза такое впечатление, что он встал из-за карточного стола и ушел, ни с кем не простившись.

Между молодым человеком и странным незнакомцем завязался очень оживленный разговор. Франсуа не расслышал ни слова, но разговор этот вскоре перешел в спор. Так по крайней мере показалось старому лакею.

— Может быть, это вызов на дуэль, — пробормотал Жак, — но с кем?

Франсуа покачал головой и сказал:

— Незнакомец вовсе не походил на секунданта, скорее на судебного пристава. Мне показалось, что он не светский человек. И… извините меня, если я позволю себе одно предположение… но если у вашего друга были долги, то я подумал бы, что его увезли в Клиши.

— Ты бредишь, Франсуа, заключение в тюрьму за долги отменили тридцать лет назад, к тому же месье Дутрлез никому не должен. Дай мне пальто, шляпу и трость.

Пока Франсуа помогал ему надевать пальто, Жак проговорил:

— Скажи тетушке, что месье Дутрлеза и меня позвали к нашему больному товарищу… Наверно, так оно и есть… А главное, не повторяй те нелепости, которые пришли тебе в голову.

Произнеся это, Куртомер бросился на лестницу, а оттуда на улицу. Мимо как раз проезжал фиакр, и Жак поехал на бульвар Гаусман.

«Что бы мог значить этот поспешный отъезд? — размышлял он. — Убежать, не сказав ни слова… даже Арлетт, даже мне! Ему представился единственный случай понравиться, а он сбежал. Боюсь, что этого уже не исправить. Впрочем, это не его вина. Ясно, что случилось нечто необычайное. Но что? Дуэль так не начинают. Однако, приехав сюда, он сказал, что говорил с Мотапаном… Может быть, это последствие ссоры? Старый негодяй способен предложить ему дуэль в своей квартире на кинжалах или абордажных топорах, но вдвоем мы справимся с этим мошенником…»

Бульвар Гаусман довольно длинный; дом барона находился в самом его конце, а лошадь, которая везла Жака, едва переставляла ноги. Он ехал почти полчаса. Жак дрожал от нетерпения и, когда фиакр наконец остановился, одним прыжком очутился у двери. Ему сразу же отворили. Холл был освещен, как во время праздника. Эта иллюминация его удивила, тем более что свет обычно гасили в одиннадцать часов вечера. Ожидал его и другой сюрприз: консьерж Маршфруа, который, как правило, величаво сидел у камина в своей комнатке, стоял у дверей, как часовой.

— Месье Дутрлез вернулся? — спросил Куртомер.

— Точно так, но они не у себя.

Этот странный ответ был дан насмешливым тоном, который не понравился Куртомеру.

— Что это значит?! — возмутился он. — Вернулся месье Дутрлез или нет?

— Вернулся уже три четверти часа назад, а может быть, и больше… Только не один…

— Знаю… За ним приезжали. Если так, я пойду…

— Советую вам не утомляться, поднимаясь на четвертый этаж.

— Прекратите свои глупые шутки! Где месье Дутрлез?

— На первом этаже, в квартире господина барона Мотапана. Точно так. Только не уверен, что вы сможете его увидеть.

— Что такое? Надеюсь, Мотапан не запер его у себя? Иначе он за это поплатится.

— Полагаю, вас примут, а чтобы избежать затруднений, вас проводит один из этих господ.

И тут Куртомер увидел позади Маршфруа двух субъектов довольно жалкой наружности, которые до этого стояли в темном углу комнаты. Они походили на полицейских, что его чрезвычайно удивило.

— Мне не нужно провожатых, — сказал Куртомер, повернувшись спиной к консьержу. — Скоро я отучу вас дерзить, мэтр Маршфруа.

Он побежал по лестнице, заметив, что за ним следует один из полицейских. Эти люди, по-видимому, караулили дом Мотапана и наблюдали за посетителями. Так бывает, когда совершается преступление: Входящих впускают, но никого не выпускают.

«Уж не убил ли кого-нибудь Мотапан? Это было бы неплохо! Мы бы от него тогда избавились».

Выйдя на площадку, Куртомер не без некоторого волнения позвонил. Дверь открылась, но никто не вышел его встретить. Молодой человек вошел, и дверь затворилась, словно по волшебству. Но иллюзия длилась не дольше секунды. Обернувшись, Жак увидел человека, по-видимому, принадлежавшего к той же категории, что и первые двое. На нем были потертый сюртук и рубашка сомнительной белизны, что в сочетании с косматыми бровями и усами выдавало в нем агента сыскной полиции.

В этот момент в дверь трижды осторожно постучали, и агент впустил своего товарища. Тот проскользнул в переднюю, и дверь закрылась.

— Вы к господину Мотапану? — спросил первый полицейский.

— Нет, я хочу видеть моего друга, который, по словам консьержа, находится здесь.

— Как зовут вашего друга?

— Дутрлез. Он живет в этом доме на четвертом этаже, и я не понимаю, почему он у Мотапана.

— Вам сейчас объяснят. Ваше имя?

— Вас это не касается. Я спрашиваю, здесь ли Дутрлез?

— Да.

— Позовите его! Я хочу его видеть!

— Это невозможно, он занят.

— Вы кто? — воскликнул Куртомер. — Что вы здесь делаете? Разве вы служите у Мотапана?

— Я? Нет, я не его слуга, — сказал человек, засмеявшись.

— Это правда, вы не похожи на слугу… И ваш товарищ также. Но покончим с этим, скажите, с кем я имею дело.

— Подождите, мой товарищ доложит о вас, и, может быть, вас позовут.

— Отправляйтесь к черту! Мне не нужен ваш Мотапан, и я не стану дожидаться в передней!

Куртомер бросился к двери напротив, открыл ее и громко крикнул:

— Дутрлез! Ты здесь?

Комната, в которую вела дверь, была ярко освещена, но пуста. Куртомер вошел без колебаний. Оба агента последовали за ним, и один из них встал так, чтобы помешать ему идти дальше. Раздраженный Куртомер уже готов был кинуться в драку, но вдруг появился человек, которого Жак сразу же узнал. Это был тот добрый комиссар, за которым он ездил несколько дней назад, чтобы засвидетельствовать ночные прогулки барона.

— Как! — сказал Жак. — Это вы увезли моего друга? Боже мой, что случилось? Неужели лунатик Мотапан поджег дом?

— Нет, к несчастью, нечто другое, — прошептал комиссар.

— К несчастью? Черт возьми! Что еще он натворил?

— Я объясню, если вы желаете. Я ждал, что вы приедете, и даже попросил слугу маркизы де Вервен назвать вам свое имя.

— Этот дурак его забыл. Но прошу вас прежде всего избавить меня от этих господ, — сказал Жак, указывая на сопровождавших его субъектов.

Комиссар сделал знак, чтобы они ушли, и запер дверь.

— Это агенты, я полагаю? — спросил Жак.

— Да, но не пугайтесь, я привел их только для вида… В подобных случаях так всегда делают.

— В каких случаях? Здесь совершено преступление?

— Надеюсь, что нет.

— Вы надеетесь, стало быть, не уверены. Признаюсь, я не понимаю всех этих недомолвок и был бы очень рад, если бы вы сказали прямо, зачем приезжали за моим другом Дутрлезом.

— Скажу в двух словах: Мотапан пропал.

— Пропал! Когда? Дутрлез сказал, что сегодня они серьезно поспорили.

— Господин Дутрлез сказал мне то же самое, и поэтому я вынужден был обратить внимание на письмо, которое слуга Мотапана принес в суд.

— Письмо? От кого?

— От Мотапана. Вот оно. Прошу, прочтите его, — сказал комиссар, вынув из бумажника сложенный вчетверо листок.

Куртомер, ничего не понимая, развернул его и прочел:

«Имею честь сообщить судебным властям, что мне угрожал смертью мой жилец Дутрлез в результате ссоры, возникшей между нами по поводу недавних происшествий. Он вызвал меня на дуэль без секундантов в моем доме в Нельи на берегу Сены, требуя поединка немедленно, и я согласился, потому как этот человек сильно оскорбил меня. Я еду драться, но поскольку у меня есть причины думать, что Дутрлез имеет намерение меня убить, то я пригласил в указанное место одного из своих друзей, чтобы он удостоверился, что все будет сделано как следует. Однако, поскольку этот друг, наверно, не приедет вовремя, я поручаю Али, моему камердинеру, вручить это письмо господину прокурору, если в девять часов вечера я не вернусь в свою квартиру на бульваре Гаусман. В этом случае я требую, чтобы немедленно был произведен обыск на моей вилле на бульваре Аржансон, в Нельи. Али, мой слуга, знает, где она находится; ключи от дома у него.

Я мог бы прибегнуть к защите полиции, но есть оскорбления, которые благородный человек не может снести и за которые он обязан отомстить сам. Быть может, я паду на дуэли. Если это случится, я хочу по крайней мере, чтобы вы знали о предшествовавших ей событиях. Преступление не должно остаться безнаказанным».

Куртомер прочел, вернул письмо комиссару и сказал, пожав плечами:

— Совершенно неправдоподобно. Кто поверит, что Дутрлез заманил Мотапана в ловушку, чтобы убить?

— Я этому не верю… пока нет доказательств. Сегодня вечером мне было приказано немедленно начать дознание. Меня выбрали, потому что я вел первое дело, в котором был замешан Мотапан. Прокурор думает, что они могут быть связаны друг с другом. Я взялся за это с удовольствием и надеюсь помочь вашему другу.

— Но выдумка Мотапана нелепа!

— Мы всегда рассматриваем доносы. Мне было предписано действовать очень осторожно. Поэтому я начал с того, что предупредил господина Дутрлеза. Я поехал к нему, но его камердинер сказал, что хозяин у маркизы де Вервен на улице Кастильоне. Я бросился туда. Я знаю, что маркиза де Вервен — ваша тетушка и что вы обедали у нее вместе со своим братом. Сначала я хотел вызвать вас, но потом подумал, что лучше обратиться прямо к господину Дутрлезу. Он поехал со мной, и я доставил его сюда, чтобы дать возможность опровергнуть показания слуги Мотапана. Они оба здесь. Чтобы доказать, что я расположен к вашему другу, я разрешу вам присутствовать на очной ставке.

— На очной ставке! — воскликнул Куртомер. — Здесь всюду расставлены агенты! Мне кажется, что с моим другом обращаются как с подозреваемым.

— Вы ошибаетесь: агенты нужны, чтобы произвести обыск в доме, указанном Мотапаном.

— Как! Вы верите в эту историю о дуэли и хотите ехать в Нельи?

— У меня приказ. Может быть, уже отправили другого комиссара осматривать виллу, пока я произвожу дознание в Париже. В этом случае я уже сегодня узнаю о результатах обыска. Я сказал прокурору, что начну с допроса господина Дутрлеза и камердинера, и он это одобрил.

— Так начинайте скорее! Дутрлезу не очень-то приятно оставаться наедине с лакеем Мотапана. Я тоже к вашим услугам, располагайте мною. Не нужно ли куда-нибудь съездить?

— Сохрани меня бог воспользоваться вашим предложением! — возразил, смеясь, комиссар. — Пожалуй, скажут, что я опять принял сторону вашего друга. Меня уже упрекали в предвзятости.

— Ну, это уж чересчур! Хотелось бы знать, как бы мы опровергли нелепое обвинение против Жюльена де ля Кальпренеда, если бы вы не помогли засвидетельствовать лунатизм Мотапана!

— Вы правы, тысячу раз правы. Но правила…

— Порой противоречат здравому смыслу.

— О! Есть способ все уладить. Я могу взять на себя многое, не изменяя долгу. Я всегда уважал вашего брата и охотно скомпрометирую себя, если понадобится, чтобы не допустить несправедливости.

— Кстати, о моем брате. Вы знаете, что он не передумал уходить в отставку?

— Мне говорили, и я ужасно сожалею об этом. Все работавшие с ним сожалеют. Однако господин Дутрлез знает, что вы здесь, и с нетерпением ждет моего возвращения. Не будем его томить, — сказал комиссар, отворяя дверь в курительную Мотапана, ту самую, где он принимал Жиромона.

Куртомера удивила эта по-восточному обставленная и ярко освещенная комната. Все здесь напоминало ему дворцы пашей, которые он посещал в Константинополе и Каире. В этой обстановке Дутрлез в вечернем костюме и Али в красной с золотом ливрее выглядели странно. Дутрлез стоял у окна, Али — у двери, и оба недружелюбно глядели друг на друга. Слуга был высокого роста, с лицом цвета флорентийской бронзы. Внешность выдавала в нем человека лукавого.

— Наконец-то ты явился, — проговорил Альбер, увидев друга. — Я знал, что ты придешь, но ждал тебя гораздо раньше.

— Я приехал, как только смог, — ответил Куртомер. — Я понял, что случилось нечто важное и я, без сомнения, понадоблюсь тебе, но не мог сразу бросить графа де ля Кальпренеда, который рассказывал мне интересные вещи… Мотапан опять что-то натворил? Что это за история с дуэлью? Он уверяет, что ты решил заманить его в ловушку и убить.

— Господин комиссар только что прочел мне его письмо, адресованное прокурору.

— А я хотел попросить вас в присутствии его слуги рассказать, что между вами произошло, потому что некоторые его слова могут расходиться с вашим рассказом, — сказал комиссар.

— Мой рассказ будет краток. В четыре часа, к моему удивлению, ко мне пришел Мотапан. Я его принял, а он стал самым неприличным образом выговаривать мне за мое участие в ночном происшествии. Я дал ему категорический отпор и попросил немедленно уйти. Тогда он стал меня оскорблять, и я рассердился. Если бы он оскорбил одного меня, но он говорил о некой особе в таких выражениях, что я возмутился. Вы не потребуете, конечно, чтобы я повторил его слова…

— Не нужно. Я догадываюсь, — перебил комиссар. — Мотапан и при мне позволил себе неприличные намеки. Продолжайте!

— Я не мог совладать с гневом, о чем очень сожалею, и поднял на него руку.

— Ты дал ему пощечину? — воскликнул Куртомер. — Замечательно!

— Я собирался дать ему пощечину, но Мотапан увернулся. Моя рука едва коснулась его лица. Я хотел защититься и схватил револьвер, но он даже не пытался применить физическую силу.

— Он боялся получить пулю.

— Не знаю, боялся ли он, но меня очень удивило его поведение. Барон не двинулся с места и холодно сказал: «Вы обязаны дать мне удовлетворение. Я требую его немедленно». Как будто он пришел специально для того, чтобы вывести меня из терпения, и искал любого предлога для дуэли.

— Итак, вы утверждаете, что это он вас вызвал?

— Утверждаю, хотя в письме он уверяет в обратном. Я ответил, что его секунданты могут обратиться завтра утром к господину Куртомеру.

— С удовольствием, — процедил Жак сквозь зубы.

— Тут-то Мотапан выразил нелепое желание драться со мной в его загородном доме в Нельи. Он объявил, что не ляжет спать, не отомстив за пощечину. Я ответил, что ночью на дуэли не дерутся и что я не имею ни малейшего желания ехать в Нельи. Он настаивал. Я расхохотался ему в лицо, и он ушел, объявив, что будет ждать меня на своей вилле. Он дал мне адрес и добавил, что, если я не явлюсь к восьми часам, он будет считать меня трусом и расскажет всем, что я испугался дуэли.

— Он еще хуже, нежели я думал, — пробормотал Куртомер.

— Ваше объяснение опровергает его письмо от начала до конца, — заметил комиссар. — Скажите, что вы делали после того, как Мотапан ушел?

— Он ушел от меня в четверть пятого. Наше свидание длилось не более десяти минут. Я был вне себя и чувствовал потребность рассказать другу об этой возмутительной выходке. Наскоро одевшись, я отправился искать Жака де Куртомера. Я был приглашен на вечер к его тетке, поэтому надел вечерний костюм, предвидя, что у меня, возможно, не будет времени вернуться домой.

— А мы с тетушкой удивлялись, что могло тебя задержать. Ты пришел в одиннадцатом часу. Одному богу известно, с каким нетерпением мы тебя ждали, — сказал Жак.

— Сначала я отправился к тебе — тебя дома не было. Оттуда я пошел в клуб. Там тебя не видели. Не зная, где еще тебя искать, я решил отобедать в «Английской кофейне». Там я встретил Кордье, нашего бывшего школьного товарища.

— Я думал, что он поселился в Соединенных Штатах.

— Он действительно уже пять лет живет в Сан-Франциско, у него большое состояние. В Париже он пробыл две недели, а утром едет в Гавр. Он бросился мне на шею, и мне пришлось с ним обедать. В половине девятого мы закончили, и он буквально потащил меня к себе в гостиницу. Было еще слишком рано ехать к маркизе де Вервен, и я поехал с Кордье.

— Ты, наверно, проводил его до вокзала?

— Имел такую слабость.

— Как это на тебя похоже!

— Вы можете доказать, что провели вечер именно так? — спросил комиссар, слушавший этот рассказ с пристальным вниманием.

— Да. Метрдотель в «Английской кофейне» знает меня и вспомнит, что сегодня я был там до половины девятого. Потом… А! Потом мы сели в фиакр на бульваре, но в гостиницу не заходил. Я ждал Кордье в фиакре. На вокзал мы приехали слишком рано, и я прогуливался с ним по залу ожидания. Кордье просил меня передать тебе поклон и извиниться, что не заехал к тебе: он не знал, что ты в Париже, — обратился Дутрлез к Куртомеру.

— Я на него не сержусь, — ответил Жак, — но, откровенно говоря, ты напрасно позволил ему себя увезти. Тебе следовало бы больше думать о другой особе.

— В котором часу господин Кордье уезжает из Гавра? — спросил полицейский комиссар Дутрлеза.

— Кажется, пароход отходит вечером.

— Стало быть, ваш друг получит телеграмму, которую я пошлю ему утром?

— Да, конечно, только я забыл спросить, где он собирается остановиться.

— Не важно. Его найдут, если я дам телеграмму моему товарищу в Гавр.

Это замечание заставило вздрогнуть Куртомера. Он закричал:

— Как! Вы намерены дать ход этому глупому делу?

— Я должен это сделать, — довольно холодно ответил комиссар, — я обязан исполнять приказания.

— Надо быть глупцом, чтобы поверить, будто Дутрлез убил Мотапана! Ручаюсь, что этот негодяй находится в добром здравии!

— Теперь вы позволите выслушать слугу господина Мотапана? — перебил его комиссар, не обращая внимания на резкость запальчивого Жака.

Пока Дутрлез говорил, Али не шевелился: он слушал, скрестив руки на груди и высоко подняв голову, с насмешливой улыбкой на губах.

— Что вы знаете? — спросил комиссар.

— Я должен прежде всего сказать, что занимало мысли господина барона, — ответил Али без колебаний. — Он думал, что господин Дутрлез отомстит ему за одно сказанное им слово. Он повторял мне: «Если со мной что-нибудь случится, то, наверно, это сделает он».

— Довольно, переходите к делу. Что случилось сегодня?

— Сегодня после полудня, незадолго до четырех часов, барон сказал, что идет на четвертый этаж к господину Дутрлезу, который звал его к себе…

— Это грубая ложь! Я ни словом не перемолвился с господином Мотапаном с той ночи и не писал ему. К тому же барон считает меня врагом.

— Еще бы! — воскликнул Куртомер.

— Продолжайте, — велел комиссар слуге.

— Барон вернулся через двадцать минут. Он был очень взволнован и сказал: «Меня оскорбили, и я дерусь сегодня в Нельи. Я ухожу за секундантом. Я не верю в честность Дутрлеза и боюсь, что он устроит мне ловушку».

— Он сам расставил бы тебе ловушку, милый Альбер, если бы ты согласился на свидание, — проворчал Куртомер.

— Тогда, — продолжал Али, — барон написал письмо, потом оделся в черное, приказал принести две шпаги, положить их в ящик и отнести в фиакр, за которым он меня послал. Перед отъездом он отдал мне письмо и приказал ровно в девять часов отнести его в суд… если он не вернется.

— И вы его больше не видели?

— Нет!.. Наверно, он погиб.

— Почему же вы не поехали с вашим господином в Нельи? — спросил комиссар. — Вы, как я вижу, очень к нему привязаны и знали, что ему грозит опасность.

— Я умолял его позволить ехать с ним, но он запретил. И потом, я знал, что он только мне доверит отнести письмо. Я исполнял свои обязанности.

— Вашей обязанностью было дать знать об этом полицейскому комиссару квартала. Но вы хотя бы можете сказать, кого господин Мотапан взял в секунданты?

— К несчастью, я этого не знаю.

— Но вы знаете его друзей.

— Нет, они сюда не приходили.

— Нет, приходили, по крайней мере один, — возразил Куртомер. — Я встретил его внизу дня четыре тому назад, он разговаривал с консьержем. Это один бывший пират, которого я когда-то спас от смерти.

— Я никогда не видел этого человека. Мой господин никого у себя не принимал.

Куртомер хотел возразить, но не успел — вошел один из полицейских и шепотом сказал комиссару несколько слов.

— Господа, — произнес комиссар, отослав своего агента, — мой товарищ вернулся из Нельи. Сейчас я ознакомлюсь с результатами обыска на вилле господина Мотапана. Подождите меня здесь, я скоро вернусь, задам вам еще несколько вопросов, и на сегодня дознание будет закончено, — прибавил он, глядя на слугу.

После этих слов комиссар прошел в соседнюю комнату, и друзья остались наедине с Али. Они, впрочем, не собирались вступать с ним в разговор и отошли к окну.

— Можешь ты мне объяснить, — спросил Дутрлез, — чего добивается негодяй Мотапан своей нелепой выдумкой?

— Хочет доставить тебе неприятности! — ответил Жак.

— Ведь никто не поверит, что я его убил.

— Судьи не поверят, но публика… Станут говорить, что барон застал тебя в квартире графа и ты хотел закрыть ему рот. Свет любит небылицы. К счастью, у нас здравомыслящий комиссар, который не поверит этим глупостям. Производится дознание. Дом полон полицейских. Против тебя будут настроены все, даже граф де ля Кальпренед, которого приводит в ярость весь этот скандал.

— Даже его сын, — печально сказал Дутрлез. — Жюльен тоже настроен против меня.

— Я его образумлю… Ты спрашиваешь, к чему эти выдумки Мотапана? Чтобы помешать тебе жениться на мадемуазель Кальпренед. Ему отказали, и он не хочет, чтобы она вышла за другого.

— Вполне вероятно. Но, чтобы эту комедию приняли всерьез, Мотапан должен исчезнуть.

— Ну, я не удивлюсь, если этот старый мошенник решил исчезнуть навсегда. Он мог встретиться с тем мерзавцем, с которым, должно быть, раньше разбойничал, и эта парочка, возможно, сговорилась взяться за прежнее.

— Что ты! Мотапан — домовладелец.

— Ничто не мешает ему нанять управляющего и получать доход, даже если он сам обоснуется в Китае.

— А сокровища, которые он здесь спрятал? Неужели ты думаешь, что он их бросит?

— Граф сообщил мне вчера, что отослал барону ценности, находившиеся в тайнике в кабинете Жюльена. Я знаю от брата, что этот лунатик приходил в канцелярию за опаловым ожерельем и что украшение ему отдали.

— А я отослал ему камень.

— Ну, мой милый, тогда его спешка объяснима: корсар Мотапан собирается сняться с якоря и загружается припасами. Уверен, что здесь больше ничего нет, — заключил Жак, стукнув кулаком по тому месту, где находился тайник в квартире графа. — Сейчас скажу об этом комиссару.

Полицейский комиссар вернулся, по-прежнему серьезный, и держался он несколько холоднее, чем прежде.

— Ничего не нашли? — спросил без церемоний отставной лейтенант.

— Ошибаетесь, — холодно ответил комиссар, — на вилле господина Мотапана нашли следы его пребывания. Нижний этаж был освещен, на полу столовой валялись запачканные кровью шпаги.

— Мой бедный хозяин умер! — застонал Али, театрально взмахнув руками.

— Полно! Я уверен, что никакого трупа не нашли.

— Нет, — подтвердил комиссар, — но в саду нашли следы, которые ведут к калитке, выходящей на берег. Дом стоит у реки.

— Конечно! — воскликнул Куртомер, расхохотавшись. — Мой друг Дутрлез, проткнув шпагой несчастного, взвалил тело на плечи и поволок его к Сене! Дутрлез очень силен и ловок, посмотрите!.. Он в черном фраке и белом галстуке, и на его одежде нет ни складочки, даже лакированные ботинки не запачканы.

Комиссар с трудом сохранял серьезность, и Жак догадался, что этот благородной души человек считает себя обязанным делать вид, будто ревностно выполняет приказание начальства.

— Господа, — сказал полицейский, — я просил своего коллегу написать доклад об обыске. Здесь мне делать больше нечего. Не угодно ли вам последовать за мной? Дознание будет завершено завтра.

— Не думаете ли вы, — спросил его Куртомер, — что не худо бы узнать, что барон сделал с сокровищами, которые прятал в стене? Его верный слуга мог бы вам помочь.

— Если вы говорите о шкафе в стене, где барон иногда прятал драгоценности, — произнес кроткий Али, прежде чем его спросили, — я могу показать его господину комиссару. Шкаф пуст, — господин барон все поместил в банк.

— Хорошо, — обратился комиссар к слуге, — завтра вас допросят, не отлучайтесь из дома. Пойдемте, господа, — сказал он, проходя в первую комнату.

Али не смел пошевелиться, а комиссар, как только остался наедине с обоими друзьями, сказал:

— Я не сомневаюсь, что все это устроил Мотапан, дабы навредить господину Дутрлезу. Дело состряпано грубо, и скоро все разъяснится. Но, пока тайна не раскрыта, советую вам быть осторожнее. Я собираюсь встретиться со своим начальством, чтобы сообщить некоторые сведения о Мотапане. Я тоже думаю, что он не умер и скоро объявится, хотя бы для того, чтобы забрать свои сокровища. Тогда-то все и разъяснится.

— Дело Дутрлеза в хороших руках, — сказал Куртомер. — Мы вам больше не нужны?

— Нет, господа, я вас больше не задерживаю.

Троица обменялась дружескими рукопожатиями. Когда друзья очутились на лестнице, Куртомер жизнерадостно сказал:

— Пойдем к тебе, нам нужно поговорить. Все идет хорошо.

— Напротив, все плохо, — промолвил Дутрлез. — После того, что здесь произошло, мне не на что надеяться.

— Все дороги ведут в Рим, — произнес Куртомер, — и гнусные происки барона, возможно, поспособствуют твоему браку с мадемуазель Кальпренед против его желания. Стало быть, все к лучшему!

— Боюсь, что ты обманываешься, — прошептал Дутрлез. — Огласка все погубит. Смотри, лестница освещена, и слышен голос Маршфруа. Очевидно, он ожидает, что меня проведут мимо него в сопровождении полицейских. Не удивлюсь, если всех жильцов пригласили присутствовать при этом. Жюльена арестовали по крайней мере без шума. Со мной поступают хуже.

— С той разницей, однако, что Жюльен ночевал в тюрьме — он и теперь там, а ты спокойно возвращаешься домой и позволишь мне остаться у тебя на ночь.

— О, охотно! Но я могу предложить тебе только диван.

— Мне будет на нем все же лучше, чем в каюте на «Юноне». Я решил не встречаться сегодня с консьержем и полицейскими. Я раздражен, могу вцепиться ему в горло и меня отведут в участок. Мне-то все равно, но я обязан щадить Адриана: ему было бы неприятно узнать, что брата посадили за дебоширство. Утро вечера мудренее. Пойдем!

Дутрлез был рад приютить друга. Друзья стали подниматься на четвертый этаж. Для этого им надо было пройти мимо дверей в квартиры графа де ля Кальпренеда и Бульруа. Первая дверь была заперта — граф и его дочь, должно быть, уже вернулись. Но на третьем этаже все были на ногах. В приотворенную дверь слышались шаги и голоса. Пронзительный фальцет Эрминии смешивался с гнусавым басом ее отца. Несомненно, все семейство знало, что в доме полиция, и все злорадствовали. Проходя мимо, Куртомер заметил, что из приоткрытой двери торчит нос Бульруа-отца.

— Убирайтесь, старикашка, — вполголоса, но с угрозой проговорил отставной лейтенант. — Если жена увидит вас здесь, она подумает, что вы поджидаете свою обожаемую толстуху Лелию — дочь консьержа.

Бульруа поспешно убрал свой нос и тихо затворил дверь.

— Ты видел, как быстро он исчез? — спросил Жак друга, когда они поднялись на площадку четвертого этажа. — Похоже, нам теперь нечего опасаться Бульруа. Если он вздумает злословить, то я знаю, чем заткнуть ему рот.

Но Дутрлез не был расположен шутить. Он не ответил и повел Жака в курительную.

— У графа уже спят, — сказал Жак, подходя к окну. — Нет, свет еще горит, но такой тусклый — вероятно, ночник. Видно, девушке не спится. Ну, через два-три месяца вся квартира засверкает яркими огнями, и все будут танцевать на свадьбе очаровательнейшей девушки на свете!

— Ты сошел с ума! — воскликнул Альбер.

— Вовсе нет! Выслушай меня. Ты уверен, что ее отец настроен против тебя, что все погибло. Но ты забываешь, мой дорогой, что я — твой союзник.

— Знаю, но что же ты можешь сделать?

— Многое… Потому что я в их лагере. Ты видел, что у тетушки я долго разговаривал с графом. Речь шла о том, как достать со дна моря двенадцать миллионов. Я решил взяться за эту трудную и прибыльную работу и если выполню ее, то смогу ставить условия графу де ля Кальпренеду. И я не пожалею на это ни трудов, ни денег, потому что награда достанется тебе.

— Ты говоришь все туманнее, я тебя не понимаю.

— Тебе это и не нужно. Только отвечай на вопросы. Во-первых, что ты намерен делать?

— Дождаться, когда Мотапан появится, и воздать ему по заслугам. Он говорил о дуэли: я его вызову.

— Охотно стану твоим секундантом, но речь не об этом. Я спрашиваю: как ты поведешь себя с графом де ля Кальпренедом?

— Мне остается только держаться от него подальше.

— Вероятно, ибо я сомневаюсь, что тетушка решится вас помирить. Одному богу известно, что ей о тебе понарасскажут! Но мадемуазель Арлетт, конечно, не поддастся дурному влиянию. Стало быть, с этой стороны тебе бояться нечего.

— Откуда ты знаешь? И что ты хочешь этим сказать?

— Спросить тебя: находишь ли ты сейчас пребывание в Париже приятным?

— О! Нет! Моя жизнь здесь и прежде была невеселой, а теперь она станет вовсе нестерпимой.

— Тем более что тебя будут допрашивать, станут рыться в прошлом. Не удивлюсь, если за тобой даже устроят слежку.

— Все может быть. Я готов бежать на край света.

— Нет надобности отправляться так далеко. Поезжай со мной.

— Куда?

— На маленьком пароходе, который отвезет нас к берегам Бретани.

— Это было бы прекрасно, но…

— Что? Ты ведь не страдаешь морской болезнью? Тешу себя надеждой, что со мной ты не будешь скучать. Я научу тебя морскому делу, и через три недели ты сможешь стоять за штурвалом. Ты согласен? Нет? А! Ты боишься, что не сможешь даже проститься с мадемуазель Кальпренед. Берусь передать ей все, что ты хочешь сказать.

— Я ни на что больше не надеюсь, — печально проговорил Дутрлез, — и рассчитываю только на твою дружбу. Париж гнусен, жизнь здесь мне в тягость. Я поеду с тобой.

— Вот и прекрасно! — воскликнул Куртомер. — Завтра я увижусь с милым графом и узнаю, как обстоят дела с нашим планом, а пока дай мне сигару и рома, чтобы сделать грог.

XIII

— Как идет наш пароход? — спросил Жак де Куртомер Альбера Дутрлеза в один из прекрасных январских дней, если, конечно, январь на бретонском побережье может быть прекрасным.

— Идет так хорошо, что мы скачем, как козы, наевшиеся зерен кофе, — пробормотал Дутрлез, уцепившись обеими руками за перила мостика.

— Ты здоров, и это главное. Прибываем на место через час. Ты можешь сойти на берег, но я заночую здесь, потому что хочу понаблюдать, как начнется разведка.

— Боюсь, завтра наше путешествие закончится.

— Я знаю, что ты не веришь в сокровища. А я верю! Но даже если я ошибаюсь, все равно мы совершили приятную прогулку.

— Ты находишь? Я с тобой не согласен. Вот уже три недели как мы покинули Париж, и моим единственным развлечением были прогулки по берегу и безостановочное курение сигар.

— И мысли о мадемуазель Кальпренед.

— Ты все шутишь, а у меня нет повода смеяться.

— У тебя нет повода и плакать. Скажи, что бы ты делал в Париже? Кальпренед питает к тебе не самые добрые чувства, его упрямый сынок тоже. К счастью, скоро он уходит в армию. У тебя есть только мадемуазель Арлетт, и если бы ты не оставил квартиру на четвертом этаже, то каждый вечер мог бы любоваться окном ее комнаты. Большое удовольствие, нечего сказать! В то время как здесь ты трудишься ради своего будущего.

— Ты в сотый раз повторяешь одно и то же. А когда я прошу тебя объясниться, сыпешь отговорками. Я поехал с тобой только потому, что мое дело проиграно.

— Не совсем, любезный друг. Ты забыл о свидании, которым мадемуазель Кальпренед удостоила тебя накануне отъезда. Кажется, тебе посоветовали ехать со мной и поклялись в вечной верности.

— Все меняется в этом мире, мой друг! — печально возразил Альбер.

— Все изменится, если экспедиция будет успешной. Заметь, пока все идет прекрасно. Мы приехали в Брест почти что наудачу. Я сразу нашел яхту, которую один богач оставил здесь в качестве залога. Яхта великолепная, мне отдали ее очень дешево, а если я захочу ее купить, то продадут почти даром.

— Жак, ты раздражаешь меня своими обещаниями.

— Обещаниями, которые сбудутся, теперь я в этом уверен. Я собрал сведения и точно знаю, что то судно затонуло недалеко отсюда два года назад, между десятым и пятнадцатым января тысяча восемьсот семьдесят девятого года. Американский матрос не солгал. Кальпренед дал знать английскому страховому обществу, что начинает работы. Со своей стороны я уладил все формальности с французскими властями и нанял в Бресте четырех лучших водолазов из «Арсенала». Я даже брал у них уроки. Это очень просто, ты сам сможешь, если захочешь. Я тебя научу. Чего же тебе еще? Ты поможешь мне позолотить герб Кальпренедов, который очень в этом нуждается. И ты думаешь, это не оценят? Граф хотел приехать сам, но я его отговорил. Я все продумал и хочу, чтобы он был обязан тебе.

— Он даже не знает, что я с тобой!

— Да! Для него станет приятным сюрпризом сообщение об успехе, достигнутом при твоем содействии. Они думают, что ты поехал на юг — этого я и хотел. Только моя тетка и комиссар знают, где ты, и желают тебе удачи. Мотапана ищут; все думают, что он удрал в Индию со своими сокровищами. Али делает вид, будто ждет барона, и подозреваю, что на днях он отправится к хозяину. За ним наблюдают. Кстати, моя тетушка узнала, что знаменитое опаловое ожерелье принадлежало когда-то радже, которого Мотапан убил. Этот барон был пиратом.

— Я в этом и не сомневался!

— И я. Надеюсь, мы никогда больше его не увидим. Он, вероятно, поселится в какой-нибудь далекой стране. А может, он уже принялся за прежнее ремесло, и в этом случае мы можем надеяться, что его когда-нибудь повесят. Эй! Рулевой! — вдруг закричал Жак матросу. — Надо отвести руль! Волнение сильное, яхту сильно качает!

Волнение было действительно значительным, и от свежего ветра усилилась боковая качка. Серое небо, берег, скрытый непроницаемым туманом, и вокруг бесчисленные скалы возносятся черными вершинами над пенящимися волнами… Это был Атлантический океан, необъятный и мрачный, и берег старой Арморики, защищенный тройным поясом подводных скал.

— Где мы и куда направляемся? — воскликнул Дутрлез. — Ты решил до конца хранить свою тайну, но теперь, кажется, можно сказать, у какой скалы ты будешь вылавливать миллионы.

— Мы придем на место через полчаса. День кончается, а я не хотел бы идти ночью.

— Где же затонуло судно?

— По сведениям Кальпренеда, оно разбилось об один из тех утесов, что впереди. Подозреваю, что это Боссевен-аваль.

— Право, я тобой восхищаюсь. Ты говоришь так, будто сам видел это. Но почему бы нам не бросить якорь возле этой самой скалы, возле Боссевена?

— Потому что это опасно.

— Мне ясно только одно: ты не знаешь, где затонул корабль.

— Завтра буду знать. На рассвете водолазы осмотрят дно около скал, о которые разбилось судно. Как странно! Эти двенадцать миллионов, кажется, принадлежали калифорнийцу, золотоискателю, двадцать лет добывавшему их и не подозревавшему, что он трудится для разорившегося французского дворянина.

— Прибереги свои истории на потом. Лучше вспомни басню Лафонтена и не спеши делить шкуру неубитого медведя.

— Молчи! Ты пессимист. Я не возьму тебя на Боссевен.

— Очень хорошо! А я что буду делать?

— Будешь думать о мадемуазель Кальпренед. Разве этого не достаточно? Ты мне пока не нужен, и я не хочу, чтобы ты скучал. Утром шлюпка отвезет тебя на берег, а вечером ты вернешься.

— На берег! Что я там буду делать? Боже мой!

— Порсаль — страшная глушь, но здесь прекрасная природа. Ты можешь наслаждаться видом пустошей, заросших вереском и терном, тенистыми реками, ажурными колокольнями. Ничто не мешает тебе отправиться в Сен-Поль-де-Леон. Ты не представляешь, что это за город! Там на улицах растет трава, как на лугу, и почти столько же кладбищ, сколько домов.

— Привлекательная картина, нечего сказать…

— Ты можешь осмотреть развалины замка Тремазан, возвышающиеся над бухтой… Посмотри! Отсюда видна башня — прекрасно сохранившийся образец фортификационных сооружений тринадцатого столетия.

— Я так же мало интересуюсь развалинами, как и кладбищами.

— Жаль! Ну, тогда познакомься с местными жителями… добрыми людьми и славными моряками. Надо постараться не наживать себе врагов. Мы станем угощать их при каждом удобном случае и пообещаем восстановить церковь, разрушенную морскими ветрами… Но мы уже подходим к Боссевену. Наш рулевой хорошо знает свое дело, но все же я пойду посмотрю, чтобы он на что-нибудь не наткнулся. Было бы глупо закончить так же, как покойный владелец золота. Останься здесь, если хочешь. Солнце садится. Такое зрелище не увидишь в Париже, оно стоит того, чтобы им полюбоваться.

Куртомер пошел к рулю, Дутрлез остался на палубе. Он ничего не смыслил в управлении судном, но, хотя и был горожанином, чувствовал поэзию величественной природы и еще был способен восхищаться ею. Картина, представшая его глазам, была грандиозной. С правой стороны возник из тумана зубчатый источенный соленой водой утес; вокруг него бурлили волны, опадая каскадами белой пены. Слева простиралось необозримое море, а на горизонте, с трудом пробиваясь сквозь облака, медленно угасало солнце — как шар из раскаленного железа, который темнеет, остывая.

Дутрлез на минуту поддался очарованию этого зрелища, но потом его мысли опять улетели к дому на бульваре Гаусман, где осталось его сердце, и он вынужден был признаться себе, что дикое великолепие Атлантического океана трогает его меньше, чем один взгляд Арлетт, а тихое мерцание ее лампы стоит сияния всех солнц вселенной.

Куртомер сменил рулевого. Он вел яхту мимо скал так свободно и с такой точностью, что заслужил одобрение экипажа, состоявшего из лучших моряков, которые когда-то служили под его началом. Через три четверти часа, обогнув южную оконечность Зеленого острова, яхта тихо закачалась на якоре под защитой острова Грима, в нескольких ярдах от каменистого пустынного берега. Куртомер, привыкший не отказывать себе в удовольствиях, запасся отборной провизией, не говоря уже о винах, которые были превосходны. Бывший повар океанских пароходов, нанятый в Бресте, отлично готовил и превзошел самого себя.

В половине одиннадцатого оба друга еще были за столом, и неутомимый Жак наконец-то развеселил Дутрлеза своими остротами. В одиннадцать часов они вышли на палубу, намереваясь перед сном выкурить по сигаре. Матросы, кроме двух вахтенных, уже спали. Ночь стояла темная, беззвездная, ветер сменился на северо-восточный.

— Завтра нас ждет хорошая погода, — весело проговорил Жак, — нам будет легко работать.

— Что там за огонь? — спросил Альбер, указывая на сверкавшую в темноте точку. — Мне кажется, берег с другой стороны. Может быть, это рыбачья лодка?

— Нет. Ночью рыбаки выходят в море без огня.

— Тогда что же это?

— Мы спросим у одного из вахтенных, которые знают эти скалы, как собственный карман. Эй, Плоарек!

Матрос, куривший трубку, облокотившись на борт, обернулся и подошел к ним.

— Ты видишь этот свет? — спросил Куртомер.

— Вижу, капитан, — ответил матрос, поднося руку к глазам, — это фонарь.

— Где он горит?

— На Боссевен-авале, капитан.

— Зачем?

— Там ставят корзины.

— И правда! Место, должно быть, хорошее. Мне это не пришло в голову, и я удивился, зачем нужен фонарь на голой скале. Откуда этот человек?

— Из Порсаля. Он уже возвращается и приедет сюда завтра, чтобы поднять корзины.

— Он, быть может, согласится продать нам свой улов. Спасибо, Плоарек.

— Я слушал, но ничего не понял, — сказал Альбер, когда матрос ушел. — Что значит «ставить корзины»?

— Это значит поставить в воду ивовые корзины, в которые попадаются крабы. Завтра мы сможем их вкусить.

— А! Очень хорошо! А я подумал…

— Уверен, что ты вообразил, будто это фонарь искателя сокровищ, явившегося похитить у нас золото!

— Разве это невозможно?

— По крайней мере невероятно. Золотые слитки не так легко выловить, как крабов. Не забивай себе голову разными пустяками и пойдем спать — завтра надо рано приниматься за дело.

Дутрлез ничего не возразил: он был не прочь отдохнуть — путешествие его утомило. Утром Жак разбудил его и сообщил, что погода хорошая. Шлюпка была готова, снаряжение и люди тоже, ждали только друга капитана. Было решено, что Дутрлез, осмотрев с другом скалу, отправится на берег, где и позавтракает, а обедать вернется на яхту.

Не было еще и десяти часов, когда шлюпка подошла к Боссевену — громадной подводной скале почти круглой формы, но с очень неровной поверхностью. Куртомер ступил на скалу первым, Дутрлез — за ним, а матросы начали готовить снаряжение.

— Здесь будет очень хорошо, — сказал Жак. — На этой скале поместится гораздо больше народу, чем в доме знаменитого Мотапана. Водолазам и матросам будет здесь удобно, и, когда мы вытащим последний слиток, сможем дать бал для порсальских, порсподерских, лампольских и даже плудольмезоских дам. Об этом празднике будут помнить пятьдесят лет…

— Ты все делишь медвежью шкуру, — пробормотал Дутрлез.

— Медведя убьют… Точнее, его выловят. Посмотри: видишь это место, где море имеет красивый зеленый оттенок? Там-то и находится потонувший корабль, ярдов на шестьдесят под водой. Представь американское судно, которое шло из Веракрус в Ливерпуль. Буря отнесла его к Ла-Маншу. Капитан хотел войти в канал, но у него не было лоцмана, он не заметил маяка — туманной ночью такое случается — и налетел на порсальские скалы. Их много, достаточно, чтобы разбить вдребезги целый флот.

— Что ни говори, я не могу поверить, что сокровище, если оно существует, еще не найдено, а когда вчера вечером я увидел этот огонь…

— Ты подумал, что какой-нибудь золотоискатель нас опередил. Теперь мы можем проверить, не ошибался ли Плоарек. Видишь пробки, прикрепленные к веревке? Они отмечают то место, где находятся корзины нашего ловца, а я уверен, что тут хороший лов, потому что затонувший корабль должен давать этим прожорливым животным много пищи.

— Благодарю за урок. А откуда здесь это? — вдруг спросил Дутрлез, подняв разбитую бутылку, валявшуюся в расселине скалы.

— Скажите пожалуйста! В ней был ром, — сказал Куртомер, понюхав горлышко. — Ловцы крабов не пренебрегают этим напитком.

— Ты разве не видел ярлык?

— Нет. Посмотрим. Это из «Кювилье», из большого магазина на улице Мира в Париже! Думаю, местные жители вряд ли выписывают оттуда напитки. Эта бутылка меня заинтриговала!

— А меня встревожила… — задумался Дутрлез.

— Опять твои смешные опасения! — воскликнул Куртомер. — У тебя слишком пылкое воображение, мой дорогой!

— Но ведь эта бутылка не могла свалиться с неба, и поскольку она куплена в Париже…

— Ее привез парижанин.

— На Боссевен? Это странно!

— Знаю, Боссевен — неподходящее место для отдыха. Но летом здесь бывают туристы. Почему бы и парижанам не искупаться в Порсале?

— У тебя на все есть ответ. Но меня мучают сомнения.

— Что мешает тебе проверить? В этой шлюпке ты доплывешь до Порсаля. Поговори с жителями, узнай, видели ли здесь приезжих. Если они есть, их не могли не заметить.

— В январе путешественников мало. Это край света.

— Скоро ты все узнаешь — у тебя впереди целый день. Не хочешь перекусить? Я уже проголодался и охотно составлю тебе компанию.

— Нет, я позавтракаю по дороге.

— Не успеешь. Вы доплывете за двадцать минут.

— Тогда на берегу или в трактире.

С этими словами Дутрлез прыгнул в шлюпку, где его ждали два матроса с веслами наизготовку. Остальные уже переносили снаряжение на скалу, и Жаку было чем заняться. Через четверть часа шлюпка, на которой плыл Альбер, вошла в довольно обширную бухту, состоявшую как бы из двух бассейнов неравной величины. Воды прилива наполняли крошечный залив — устье небольшой реки. Дутрлез сошел на илистый берег, на котором виднелись хижины приморской деревушки; здесь прилива ждали двенадцать лодок. Женщины пряли у дверей своих домишек в окружении играющих детей. Моряки курили трубки и чинили сети. Они немало удивились, увидев парижского щеголя.

Дутрлез разрешил двум своим гребцам подкрепиться, а для себя попросил оставить только паштет из куропаток и бутылку бургундского. Альбер обратился к старому матросу, стоявшему на дебаркадере из крупных камней. У этого человека было открытое приятное лицо, он вежливо снял клеенчатую шляпу, когда Дутрлез подошел к нему и спросил, нет ли в деревне гостиницы.

— Напитки продаются в каждом доме, — ответил моряк, — но вы найдете здесь только водку и сидр… А вы, верно, их не любите.

— Не очень, — улыбнувшись, ответил Дутрлез, — но у меня в шлюпке есть вино. Вы позволите предложить вам бутылку? Я хотел только узнать, могут ли здесь остановиться путешественники.

— В кроватях недостатка нет, только они не для всех годятся. Милорд уверяет, что спать на них все равно что ночевать в шкафу.

— Какой милорд?

— Англичанин, который приезжает сюда каждый год ловить рыбу.

— Летом, я полагаю?

— Ему все равно, какая погода. Он выезжает в такую бурю, когда ни одна наша лодка не осмелится пройти Тремазанский мыс. На прошлой неделе такой был ветер, что нельзя было выйти в пролив, а он уплыл с вечерним отливом и вернулся наутро.

— Он и теперь здесь?

— Конечно, и не имеет никакого желания уезжать. На этот раз он привез своего друга, такого же безумца. Они сняли вон тот большой дом.

— А его друг тоже англичанин?

— Не похоже. Я скорее принял бы его за испанца. Должно быть, он плавал по морям, потому что мастерски владеет веслом. Однако оба они из Парижа.

«Вот откуда та бутылка из-под рома», — отметил про себя Дутрлез.

— Не знаете ли вы, — спросил он, — плавают ли эти господа на скалу Боссевен?

— На Боссевен, на Мен-Гузиан, на Лиш-Браз… Всюду, где можно ловить крабов.

— Днем или ночью?

— В основном ночью, днем эти господа спят.

«Теперь я знаю, что это был за огонь», — подумал Альбер.

— Если вы желаете с ними познакомиться, приходите вечером. Они выкуривают с нами трубку и иногда угощают водкой. Скажите, пожалуйста, вы не тот инженер, которого прислали из Бреста измерять глубину в Релеке?

— Нет, я приплыл с ним за компанию, а сюда приехал погулять. Есть здесь на что посмотреть?

— Только на развалины замка. Иностранцы находят их любопытными. Квадратная башня почти такая же высокая, как мачта на фрегате.

— Пойду посмотрю. А рядом с ней дом, в котором живут эти господа, не правда ли?

— Да, с зелеными ставнями.

— Благодарю. Мы скоро увидимся, и надеюсь, вы не откажете мне в удовольствии выпить вместе со мной водочки.

— Не откажусь, — добродушно сказал моряк.

Он не вызвался в проводники, и Дутрлез пошел в замок один. Приезжие, о которых рассказал порсальский житель, беспокоили Альбера, и он был не прочь познакомиться с ними, чтобы посмотреть, с кем ему и Куртомеру придется иметь дело, потому что наверняка они когда-нибудь встретятся в море.

Пока Дутрлез шел к развалинам, он заметил человека, выходившего из дома с зелеными ставнями. Дом казался необитаемым. Все окна были закрыты, а единственная дверь, по-видимому, отворялась нечасто. Мужчина был одет как матрос и шел, согнувшись под тяжестью своей ноши и переваливаясь с ноги на ногу. Он поднялся на возвышение и исчез среди развалин, очевидно, не заметив Дутрлеза.

Альбер остановился перед домом. Стены потрескались, кровля местами обрушилась. «Неудобное жилище, — подумал друг Жака, — только какой-нибудь сумасшедший англичанин может жить зимой в такой лачуге. Говорят, некоторые из них арендуют реки в Норвегии и даже в Лапландии для ловли форели — правда, летом. Было бы любопытно посмотреть на оригинала, который приезжает в Порсаль в январе…»

С такими мыслями Дутрлез поднимался в гору. Вскоре он оказался перед старым замком. Он вошел в ту же дверь, через которую вышел человек, и попал во внутренний двор, посреди которого возвышалась квадратная башня метров тридцати в высоту. Она была очень ветхой — должно быть, выдержала не одну осаду.

Дутрлез, исполненный любопытства, вошел в маленькую готическую дверь. Башня была четырехэтажной, винтовая лестница вела наверх, на площадку без перил, вымощенную большими гранитными плитами. Отсюда открывался вид на деревья, вереск и колокольни, а со стороны моря — на острова, подводные скалы и темную гладь вод, на которой четко выделялись белые паруса. Дутрлез узнал Боссевен и даже увидел на этой скале черные точки — работников, которыми распоряжался Жак де Куртомер. Теперь он больше прежнего сомневался в успехе предприятия.

«Если даже ему это удастся, — говорил он себе, — что изменится для меня? Отдаст ли за меня граф-миллионер свою дочь, если отказал, когда она была бедна? Нет, и он не посмотрит на то, что я помогал Жаку. Зачем я приехал сюда? Не для себя ли он старается?»

Однако очень скоро Альбер прогнал эти недостойные мысли, оскорблявшие их дружбу, и вспомнил о человеке, вышедшем из замка. С высоты Дутрлез видел внутренний двор, а когда поднимался по лестнице, рассмотрел пять сводчатых залов, в которых когда-то укрывались защитники башни. Человек в клеенчатой шляпе исчез. Он, наверно, приходил прятать снаряжение, потому что по костюму и манерам не был похож на любителя древностей. Его внезапное исчезновение показалось Альберу странным, однако во дворе было полно закутков, редутов и каменных будочек, где когда-то укрывались стрелки и которые теперь годились для того, чтобы спрятать там снасти.

Дутрлез проголодался. Он решил спуститься со своей обзорной площадки и вернуться в шлюпку, где его ждала вкусная еда, но, сходя с лестницы, с удивлением увидел незнакомца, державшего пустой мешок, который он недавно еле втащил на пригорок. Человек этот изумился еще больше, оказавшись лицом к лицу с щеголеватым господином. Он отступил к стене и, не будь этого препятствия, вероятно, удрал бы со всех ног, потому что эта встреча, казалось, была ему не совсем приятна. Но в зале был только один выход.

— Здравствуйте, — сказал Дутрлез. — Я видел, как вы шли сюда, но, поднявшись наверх, вас не встретил. Где же вы были?

— Вероятно, за башней, — ответил незнакомец хриплым голосом.

— Тогда все понятно! Выйдем на воздух, там нам будет удобнее, — предложил парижанин, проходя во двор.

Незнакомец, по всей видимости, был рад покинуть развалины и последовал за Дутрлезом. Он напоминал моряка, однако произвел на Альбера странное впечатление: он вовсе не походил на тех моряков, что курили трубки на порсальском берегу, и пробудил в молодом человеке какое-то смутное воспоминание. Дутрлезу показалось, что он где-то его уже видел.

— Вы вышли из дома англичанина. Вы служите у него? — спросил он.

Незнакомец сперва колебался, но потом осклабился:

— Я и есть англичанин.

— Как, это вы здесь ловите крабов? — воскликнул Дутрлез с изумлением.

— Да! Но ведь это не запрещено.

— Конечно, нет, и прошу извинить меня, просто вы так не похожи на англичанина!

— Это ничего не значит. Я родился в Англии, но воспитывался в Индии и чаще бываю за границей, чем на родине.

— Вы недавно были в Париже? Мне кажется, что я встречал вас там.

— Очень может быть, мне тоже знакомо ваше лицо. Вы приехали сюда ловить рыбу?

— Нет. Я приехал со своим другом, который ведет здесь работы.

— Стало быть, это вы приплыли на яхте, которая бросила якорь у Зеленого острова?

— Да, и сегодня мне захотелось осмотреть эти развалины — единственную здешнюю достопримечательность.

— А можно узнать имя офицера, командующего яхтой?

— Конечно, его зовут господин Куртомер.

— Куртомер! Отставной флотский лейтенант! — воскликнул человек в клеенчатой шляпе.

— Да! — подтвердил Дутрлез. — Жак де Куртомер, отставной флотский лейтенант. Вы его знаете?

— Нет-нет, — ответил незнакомец, вдруг изменившись в лице, — я его не знаю, лишь слышал о нем.

— Если вы хотите с ним познакомиться, это легко устроить. Вы часто ловите крабов, и ничто не мешает вам подойти к яхте: мы будем вам очень рады.

— Благодарю… Я предпочитаю одиночество. Люблю ловить рыбу, но не хочу никого видеть.

— И ваш друг, без сомнения, такой же. Ведь вы здесь с другом, как мне сказали порсальские жители?

— А!.. Они вам сказали?.. Они ничего не знают! Нас двое, это правда, потому что рыбачьей лодкой должны управлять двое, но эти дураки не знают, друг он или слуга.

— Уверяю вас, мне решительно все равно, — сухо сказал Дутрлез, уязвленный тоном незнакомца. — Только должен вас предупредить, что мы будем иногда встречаться. Мне сказали, что вы каждую ночь ставите свои корзины на Боссевене.

— Да, на Боссевене! — повторил англичанин, отступив на два шага. — Вы знаете, где Боссевен?

— Знаю. Около этой скалы господин де Куртомер, мой товарищ, будет измерять глубину.

— Измерять глубину! Для чего?

— Он сам вам скажет, если вы его спросите.

— А! Понимаю… Ему дали задание от гидрографического общества.

— Ему и в самом деле дали задание, и он выполнит его, за это я ручаюсь. Этот человек всегда выполняет свои обязанности.

— Я в этом не сомневаюсь.

— Вам неприятно, что он работает у Боссевена?

— Нет… То есть меня это несколько стеснит… Потому что это лучшее место для ловли. Работы напугают крабов, но я могу уплыть дальше.

— Зачем же? Вы ведь расставляете свои сети по вечерам?

— Да, это лучшее время.

— И снимаете их утром?

— Очень рано.

— Ну а работы, которыми руководит мой друг, будут проводиться днем. Понимаете, он предпочитает ночевать в теплой каюте, а не на голых камнях. Только такой заядлый рыболов, как вы, может плавать каждую ночь.

— Я бываю только там, но, кажется, больше не буду там бывать, потому что крабы очень пугливы… Они все уйдут от Боссевена.

— Жаль! А я рассчитывал ими полакомиться!

— Ваши матросы поймают их в других местах. У вас на яхте много людей?

— Человек двадцать.

Лицо англичанина вытянулось еще больше, и после некоторого молчания он развязно сказал:

— Эти люди разгонят всю рыбу у скал. Благодарю вас за информацию. Лучше я стану выходить в открытое море, пока не закончатся работы. А долго они продлятся?

— Не знаю. Может быть, месяц, может быть, два. Куртомер скажет точнее.

— Я, по всей вероятности, не дождусь их окончания. Вернусь в Англию и останусь там до весны.

— Очень сожалею, что расстроил ваши планы. Но, полагаю, вы завтра еще не уедете?

— Завтра, конечно, нет. И даже не на этой неделе. Я должен написать в Лондон, чтобы за мной пришла яхта. Терпеть не могу путешествовать по суше!

— А! У вас есть яхта! Честь имею кланяться. Уверен, что ваша яхта лучше, чем наша. Однако повторяю, если вам будет угодно как-нибудь пожаловать к нам, мы с большим удовольствием вас примем. Но я задерживаю вас, а вы, вероятно, торопитесь домой. Если только вас не интересует археология. Вы можете сказать, когда построен этот замок?

— Не знаю. Нисколько этим не интересуюсь.

— Извините! Увидев, как вы вошли сюда, я подумал, что вы идете снимать план местности… или фотографировать. А теперь позвольте откланяться.

Сказав это, Дутрлез поклонился и ушел. Англичанин медленно побрел за ним.

«Странная встреча и странный человек, — думал Альбер, спускаясь с пригорка. — Жак очень удивится, когда я расскажу о нашем разговоре. Англичане — чудаки… Но англичанин ли он? Следовало в этом убедиться, заговорив на его языке. А впрочем, что мне за дело до него? Я даже рад, что он уезжает, — он мог бы нам помешать. Но все-таки, кажется, я его где-то уже встречал».

Спустившись с пригорка, Дутрлез увидел, как незнакомец вошел в дом с зелеными ставнями. Порсаль был недалеко, и молодой человек добрался до него за несколько минут. Старый моряк был на прежнем месте и спросил Альбера, доволен ли он прогулкой.

— Я с пользой провел время, — усмехнувшись, ответил Дутрлез. — Я разговаривал с милордом.

— Да, я видел. Вы встретили его в башне?

— Именно. Зачем он туда ходит?

— Такая у него причуда.

— Как и ловля крабов. Но я не встретил его товарища.

— Испанца опасаться нечего. Он выходит только по вечерам. Вы увидите его, если останетесь до утра.

Дутрлез вовсе не стремился к этому. Он хотел позавтракать, потому что был очень голоден, и пригласил моряка в лодку. Но моряк выпил только стакан вина и взял бутылку водки, которую унес с собой. В благодарность за бесценный подарок он дал парижанину добрый совет — отправляться как можно скорее. Ветер свежел, надвигался шквал, и Альбер приказал отчаливать.

Как только лодка вышла из гавани, сильные волны погнали ее обратно к берегу. Три часа они добирались до яхты, сделав громадный крюк. Оба гребца выбились из сил, и Дутрлез начал бояться, что ему придется пристать к другому берегу Ла-Манша. Наконец они добрались до яхты. Куртомеру повезло больше, потому что его шлюпка лучше держалась на волнах.

— Хорошо, что ты поспешил, — сказал он. — Через полчаса ты бы не смог вернуться. Я сообщу тебе важные новости.

— Какими бы важными ни были твои новости, ты позволишь мне прежде обсохнуть? — оборвал его Дутрлез. — Я так промок, будто выкупался в море.

— Между нами, — возразил Куртомер, — я удивляюсь, что ты действительно не искупался. Ты подвергался большой опасности. Если бы не твои гребцы, ты разбился бы на какой-нибудь скале, и я не посмел бы вернуться в Париж. Ступай переоденься, а я пока велю выдать двойной рацион нашим матросам. Они заслужили это.

Дутрлез, чуть живой от холода, побежал в свою каюту и растерся спиртом. Через двадцать минут он согрелся и с наслаждением надел на себя сухую одежду. Куртомер ждал его в кают-компании.

— Ну, теперь тебе лучше? — спросил отставной лейтенант. — Я приготовил грог. Выпей, закури и выслушай меня внимательно — говорю тебе, есть новости.

— Я догадываюсь, что ты скажешь, — пробормотал Дутрлез, выпив горячий напиток, — твои водолазы не нашли затонувший корабль.

— Ошибаешься! Сведения американского матроса оказались совершенно верными. Судно разбилось о Боссевен — узкую цепь скал, которые не видны даже при отливе. Оно наткнулось носом на это препятствие и пошло ко дну. А поскольку дно состоит из очень плотного песка, корпус не увяз. Корабль лежит на боку, и там есть пролом, через который могут пройти одновременно десять человек.

— Приятное открытие. А золото?

— Оно там.

— Неужели? — воскликнул Дутрлез. — А я не верил.

— Теперь поверишь. Мои матросы сосчитали — двенадцать бочонков. И все наполнены золотом.

— Это приятная новость.

— Да, но…

— Что «но»?

— Кто-то там уже побывал.

— Как это?

— Одиннадцать бочонков целы, а двенадцатый открыт.

— Должно быть, разбился при крушении.

— Нет. Крышка разрублена топором.

— А слитки вынуты?

— Не все, но много. Водолазы принесли один из них. Он у меня в каюте.

— Это странно!

— Не очень. Это лишь доказывает, что нас опередили.

— Но кто это сделал?

— Не знаю. Вряд ли местные жители! Чтобы погрузиться на такую глубину, нужны специальные аппараты. Сидя в лодке, нельзя ни разбить бочонок, ни вытащить слитки. К тому же матросы нашли на судне водолазное снаряжение.

— Стало быть, работы ведут специалисты.

— Такие же, как мы? Это невозможно. Мы узнали бы об этом. Для этого нужно довольно большое судно, несколько лодок и экипаж хотя бы человек в пятнадцать-двадцать.

— Тогда как ты можешь это объяснить?

— Очевидно, это сделали три, а может быть, и два очень отважных человека — авантюристы, узнавшие о кораблекрушении и тайно приехавшие сюда… Доказательство тому — уже украденные несколько сотен тысяч франков. Они могут работать и вдвоем.

— Вдвоем, — задумчиво повторил Дутрлез.

— Да, их должно быть немного, потому что они работают медленно и еще не достали даже одного миллиона. Мы при наших возможностях можем доставать по миллиону каждый день.

— Может быть, конкуренты Кальпренеда недавно принялись за дело…

— Скажи — воры, потому что они присваивают чужую собственность.

— Что же ты намерен делать?

— Работать как ни в чем не бывало. Эти негодяи не осмелятся встретиться с нами, но мне хочется их поймать, и у меня уже есть план. Вероятно, они действуют по ночам. Я установлю постоянное дежурство на Боссевене. Я устроил бы засаду сегодня же, если бы погода была получше.

— Ты думаешь, буря не утихнет?

— Это не буря, а всего лишь сильное волнение. И завтра погода должна быть сносной. Барометр поднимается, стало быть, мы сможем работать и с завтрашнего вечера установим надзор за островом.

— А я, кажется, встретил в Порсале начальника этой экспедиции.

— Кто же это?

— Неприятный англичанин. Он месяц назад поселился в доме возле замка.

— Англичанин! Это неудивительно. Я говорил тебе, что их можно встретить где угодно!

— Да, но у этого очень странные привычки: он каждую ночь отправляется ловить крабов.

— Один?

— Нет, с товарищем, которого я не видел. Моряк, рассказавший мне об этом, уверяет, что нынешней ночью эти двое ставили корзины на скале Боссевен.

— Стало быть, это их фонарь мы видели вчера вечером!

— Но самое странное то, что лицо этого человека мне знакомо.

— Может быть, тебе это только кажется. Я завтра отправлюсь в Порсаль посмотреть на этих господ — если будет время, потому что завтра я буду работать сам. Я хочу взглянуть на затонувшее судно и дотронуться до слитков. А теперь пойдем ужинать и ляжем пораньше, чтобы приняться за дело до рассвета.

Ужин был вкусным, а ночь безмятежной. Ветер стих, волнение на море прекратилось. Матрос, стоявший на вахте, ничего не заметил. На Боссевене огней видно не было — англичанин, вероятно, занялся ловлей в другом месте.

XIV

Барометр иногда играет злые шутки с парижанами, которые выходят без зонтика и попадают под проливной дождь, но моряков он никогда не обманет. Жак де Куртомер предсказал хорошую погоду и был прав: дул северо-восточный ветер, волнение улеглось, и на небе не было ни облачка.

На бретонском берегу ясный зимний день — редкость; когда сияет солнце, кажется, что вся природа ликует. В это утро даже мрачная скала Боссевен радовала глаз: водоросли извивались в воде длинными золотистыми прядями, чайки, белые, как снежные хлопья, парили над синими волнами, да и матросы были веселы. Они уже позавтракали и готовились к новому погружению, в котором должен был участвовать сам капитан. Жак надел водолазный костюм, а Дутрлез со смехом наблюдал за ним.

— Если бы тетушка увидела тебя в этом костюме, она подумала бы, что ты сошел с ума, — насмехался он.

— Она и без того так думает, — ответил Куртомер. — А мне в нем очень хорошо. Башмаки немножко тяжеловаты, но костюм очень удобен, а когда я надену шлем, то стану похож на средневекового рыцаря, отправляющегося в Крестовый поход. Уверен, что, если бы я появился ночью в этом костюме в доме барона Мотапана, Маршфруа умер бы со страха. Не советую тебе так одеваться, когда пойдешь просить руки мадемуазель Кальпренед.

— Отец откажет, даже если я появлюсь в черном фраке и белом галстуке.

— Надень простой сюртук, и граф согласится.

— Ты ему телеграфировал?

— Нет. Во-первых, в Порсале нет телефона. Надо посылать телеграмму из Конке, а мне сегодня нужны все мои люди. К тому же я не намерен выходить на связь, пока не достану золото.

— И ты думаешь, граф будет этим доволен?

— Он писал мне каждый день, пока мы были в Бресте, и я старался, правда, безуспешно, уговорить его запастись терпением. Не удивлюсь, если он вдруг явится сюда.

— Один? — поспешно спросил Дутрлез.

— Нет, он не может оставить дочь под присмотром горничной.

— Но как везти мадемуазель Арлетт в такое место, где нет даже приличной квартиры?

— Ты забываешь, что у нас на яхте великолепные каюты.

— А ты забываешь, что граф будет недоволен, встретив здесь меня. Если они приедут, я должен буду ретироваться.

— Полно! Мы это уладим. Но я все болтаю, а водолаз уже ждет меня!

— Надеюсь, он спустится вместе с тобой?

— Да. Я свое дело знаю, но пока не рискну пойти один.

— Объясни, как это делается.

— Не может быть ничего проще! Этот костюм, как ты видишь, непромокаемый. В нем гораздо безопаснее, чем черепахе в своем панцире. Резиновый рукав, прикрепленный к шлему, — нить, связывающая меня с жизнью. В него будут накачивать воздух, чтобы я мог дышать. За эту веревку, привязанную к поясу, матросы вытащат меня наверх, когда я подам сигнал, дернув за другую веревку, прикрепленную к колокольчику в шлюпке. Инструмент я не беру, потому что не собираюсь ничего делать, но, когда водолазы примутся за работу, они возьмут с собой все необходимые инструменты для того, чтобы взломать бочонки, и два мешка для слитков. Я же просто иду на прогулку, посмотреть на золото. Что тут особенного?

— Послушать тебя, так это совершенно безопасно.

— Неверно, есть две опасности. Может разбиться стекло в шлеме, может что-то или кто-то отрезать рукав, или, что бывает чаще, он может зацепиться за какое-нибудь препятствие и не пропустит воздух. В обоих случаях — смерть.

— И страшная смерть!

— Но можно успеть позвонить. Если тебя вытащат прежде, чем ты совсем задохнешься, есть небольшой шанс выжить. Есть еще некоторые неудобства, к которым привыкаешь. Например, то, что водолазы называют ушной болезнью. Это шум в голове, довольно неприятный. Надо также научиться сохранять вертикальное положение, а на большой глубине это непросто, того и гляди упадешь. Еще надо привыкнуть к тусклому свету.

— И находятся люди, выбирающие подобное ремесло!

— Еще бы! В Англии на берегах Темзы есть селения, в которых живут только водолазы, и почти все они обеспеченные люди. Самый богатый из них, Джон Ганн, выстроил за свой счет целую улицу, она называется улицей Соверенов в память о золотых монетах, которые он добыл со дна моря. И ремесло это не новое. Маркиз Норманби, заседающий в палате лордов, — потомок знаменитого водолаза по имени Фипс, который в царствование Карла Второго добыл семь миллионов из трюма испанского галеона, затонувшего у ирландского берега. Если бы об этом знали во Франции, водолазами становились бы так же охотно, как адвокатами.

— Ты сведешь меня с ума своими историями. Поговорим серьезно. Какая у тебя необходимость спускаться в бездну, рискуя жизнью?

— Капитан, который остается на биваке, пока его солдаты воюют, — плохой вояка. И потом, я должен все увидеть собственными глазами. Не уговаривай меня! А тебе я поручаю наблюдать за тем, чтобы нам правильно качали воздух. Соскучиться ты не успеешь. Плоарек, шлем!

Куртомеру подали шлем, и он, махнув рукой Дутрлезу, сошел в шлюпку и по лестнице, прикрепленной к ее борту, медленно спустился в море. Сопровождающий его водолаз спустился первым. Альбер с неспокойным сердцем смотрел, как друг исчезает в пучине.

Жак де Куртомер искренне говорил, что подводное путешествие его не пугает, однако он чувствовал некоторое волнение. Увлекаемый тяжестью своей свинцовой обуви и свинцовых пластин, закрывавших грудь, он спускался быстро и чем ниже, тем сильнее испытывал то ощущение, которое знакомо одним водолазам.

Поначалу это какое-то беспокойство, потом удушье. Кровь приливает к голове, в ушах шумит, глаза застилает туман. Виски будто стиснуты железным обручем. Однако постепенно водолаз привыкает обходиться тем небольшим количеством воздуха, который ему накачивают. Зрение восстанавливается, и возвращается свобода движений, вначале скованных давлением воды.

Когда Жак встал на дно, он уже пришел в себя; рядом он увидел водолаза, опередившего его на несколько секунд. Куртомер взял за руку своего более опытного товарища, и они пошли к затонувшему кораблю, который возвышался, как подводная гора. Судно лежало на боку, в корпусе зияла большая дыра, позволявшая легко войти к трюм. Нос его был разбит, и весь корабль, от палубы до киля, расколот на две части. Водолаз повел своего начальника опасным лабиринтом. Они шли очень осторожно, чтобы не наткнуться на что-нибудь и не разбить стекла шлемов, придерживая одной рукой воздушный рукав, а другой — веревку.

Сундуки были такими крепкими, что не пострадали при крушении. Куртомер хорошо видел их, потому что солнце проникало даже сквозь толщу воды. Но при тусклом свете Куртомер заметил и какие-то отвратительные, медленно шевелящиеся фигуры. Они проходили перед ним, как тени, а иногда лоскуты их одежд цеплялись за него. Жак наконец догадался и едва не упал от испуга: сокровища охраняли трупы. Корабль затонул так быстро, что матросы не успели спастись. Их тела за два года превратились во что-то неузнаваемое, и капитан яхты передергивался от ужаса, когда прикасался к человеческим скелетам. Водолаз, привычный к этому, вел его к последнему, раскрытому сундуку. Он находился в самой глубине корабля — там, куда почти не проникал свет.

Все предметы виднелись словно сквозь густой туман, и осязание на дне было важнее, чем зрение. Куртомер последовал примеру своего товарища, который встал на колени перед сундуком, засунул в него руку и с удовольствием нащупал оставшиеся несколько слитков. Он даже взял один, чтобы показать Дутрлезу.

Этой добычи ему пока было достаточно. Жак приподнялся, но рука его вдруг наткнулась на какой-то округлый длинный предмет, похожий на колонну. Он сначала подумал, что это столб, поддерживавший палубу, но, коснувшись, почувствовал, что он пружинит. Удивленный странным открытием, Куртомер встал на ноги и увидел перед собой нечто покачивающееся, как брошенная в воду полупустая бутылка. Он уловил в темноте какой-то отблеск, шлемом коснулся стекла, а руки нащупали дряблое и липкое тело. Он понял, что это: призрак был водолазом в полном снаряжении. У Куртомера хватило мужества заглянуть сквозь стекло, и он увидел синее лицо утопленника.

В голове Жака мелькнуло подозрение. Он схватил рукав, плававший над головой этого человека, и потянул к себе. Когда Куртомер вытянул конец, то увидел, что тот обрезан каким-то очень острым инструментом. Водолаз, несомненно, был убит своим товарищем, оставшимся в лодке.

Молодой человек не потерял голову, он вернулся к своему проводнику, который наполнял слитками висевший на поясе мешок, и указал на мертвеца. Спутники поняли друг друга и оба одновременно подали сигнал, чтобы их вытащили наверх. Через минуту они появились возле шлюпки, как два морских чудовища, и обеспокоенный Дутрлез даже вскрикнул от радости, увидев шлем своего друга. Куртомер поднялся первым.

— Уф! — произнес он, когда с него сняли шлем. — Я не прочь увидеть солнце. А голубое небо воистину прекрасно. Дайте водки, ребята, мне надо согреться. Там, внизу, очень сыро.

— Ты жив, слава богу! — воскликнул Дутрлез. — Надеюсь, ты больше туда не пойдешь! Что там, под водой?

— Очень скверные вещи, мой друг.

— Догадываюсь! Сундуки пусты?

— Совсем нет! Сундуки полны — все, кроме одного, и Кальпренед с нынешнего дня — владелец одиннадцати миллионов. Его сокровищ немного поубавилось за это время, но остальное уже никто не отнимет.

— Откуда ты знаешь?

— Я видел труп одного из воров, а поскольку, по всей вероятности, их было двое, другой не сможет работать в одиночку.

— Труп?!

— Да, среди множества других. Там подводное кладбище — все утонули во время кораблекрушения, но наш вор в костюме водолаза, и все указывает на то, что его убил товарищ. Мы его поднимем. Я хочу увидеть его лицо. Надо узнать, кто он.

— Как же ты узнаешь? Ведь, по всей вероятности, ты никогда его не видел.

— Согласен. Но не с неба же свалился этот водолаз! Он, очевидно, жил в Порсале или в каком-нибудь другом городке на берегу. Его узна`ют местные жители.

— Послушай, Жак, а если это… англичанин, который любит ловить крабов?

— Да! Может быть. Постой… Но ты ведь видел его вчера. Стало быть, можно предположить, что это сделали ночью.

— Наверняка, потому что вчера, осматривая корабль, водолаз не видел этого трупа.

— Да, он бы мне сказал. Впрочем, я его спрошу, как только он разденется.

— Чем больше я размышляю, тем больше убеждаюсь, что не ошибся. Я помню, как в разговоре с англичанином сказал, что этой ночью работ на яхте не будет. Стало быть, он знал, что на скале никого не встретит. Еще, я помню, он говорил, что уезжает в Англию.

— Он, наверно, и уехал. Утром.

— Нет, он сказал, что за ним должна прийти яхта.

— Он мог сказать тебе что угодно, но я готов поспорить, что он уже удрал. Это легко проверить.

— Стало быть, его друг или сообщник, который утонул, точнее, которого утопили…

— Если только не он утопил англичанина. Нам известно, что один из них избавился от своего друга.

— Зачем?

— Чтобы не делиться! Эти англичане, или те, кто выдавал себя за англичан, приехали сюда, чтобы добыть чужие миллионы. Мы их спугнули, и они поняли, что надо торопиться. Они едва успели вытащить несколько сот тысяч франков. Для людей, мечтающих о двенадцати миллионах, этого очень мало. Тогда тот, что понаглее, сказал себе: «Эти слитки должны быть моими».

— И избавился от своего друга! Мерзавец! Но удивительно, как другой, который, должно быть, был не лучше, ему поверил?

— А я догадываюсь, как все было. Англичанин предложил сообщнику воспользоваться последней возможностью, чтобы опорожнить початый сундук. Тот имел глупость согласиться. Они, вероятно, условились, что будут спускаться по очереди. Один погружался под воду, а другой качал воздух. Англичанин спустился первым и наполнил карманы, а когда пришла очередь товарища, он перерезал рукав, и тот захлебнулся. Тогда он вернулся в Порсаль, уложил украденные слитки…

— Должно быть, он прятал их в каком-нибудь подземелье старого замка.

— Будь уверен: он их увез. Он, вероятно, заранее подготовился к отъезду. Он приедет в Брест к поезду, который отходит в одиннадцать тридцать пять, и завтра утром будет уже в Париже.

— Как жаль, что в Порсале нет телеграфа!

— Что изменит телеграмма? Кому бы ты ее послал? И как опишешь этого англичанина? Ты не знаешь его имени и не можешь дать точные приметы. Да и зачем нам вмешиваться? Оставим это дело полиции.

— Надо сообщить! Кальпренед будет тебе благодарен!

— За три четверти миллиона, украденные этим негодяем? Впрочем, отправим труп на берег, и пусть им займутся местные власти.

— Прежде надо его вытащить.

— Это мы сделаем. Сначала надо посоветоваться с моим водолазом!

Водолаз явился на зов Куртомера и, не дожидаясь вопроса, сказал:

— Капитан, ваши матросы нашли за кормой лодки веревку, которая, как мне кажется, принадлежала тому несчастному. Какие канальи, должно быть, его товарищи!

— Мы его вытащим. Это его не воскресит, но по крайней мере мы узнаем, из какого он прихода.

— Боюсь, что этому приходу покровительствует дьявол.

Куртомер отдал приказание, и четыре сильных матроса мгновенно принялись тянуть за веревку. Друзья следили за ними с нетерпением, потому что им хотелось поскорее узнать, кто этот водолаз, так цинично лишенный жизни.

— Капитан, — сказал один старый матрос, стоявший позади парижан, — дядюшка Гиник выходит из порсальской бухты. Он всегда возит приезжих в Порсаль. Кажется, он везет кого-то на яхту.

— Я никого не жду, — рассеянно ответил Куртомер.

— Странно! — прошептал Дутрлез.

— А особенно странно — зигзагами — идет вон та лодка под парусами, — заметил Жак.

— В ней только один человек, если не ошибаюсь.

— И он не моряк. Одной рукой он держит руль, а другой — парус, но действует несогласованно, и, если ветер усилится, лодка опрокинется.

— Надо бы послать к нему на помощь двух матросов.

— Сначала надо вытащить труп. Идет, ребята?

— Идет, — ответили в один голос матросы, тянувшие веревку.

Через минуту утопленник появился из воды, как морской бог из своего водяного царства. Его втащили в шлюпку и положили на спину. В стекле шлема отражалось солнце, и Картомеру не было видно его лица.

— Снимите с него шлем, — велел он.

— Капитан, — прошептал один матрос, наблюдавший за лодкой, — незнакомец направляется прямо к скалам…

— Что ж, если он приехал сюда купаться, то будет иметь это удовольствие.

— Вот он, капитан! — воскликнул начальник водолазов, сняв шлем с трупа. — К счастью, он не из здешних!

— Господи, помилуй! — прошептал Куртомер. — Кажется, это негодяй Мотапан.

— Мотапан? — повторил Дутрлез. — Не может быть!

— Это точно он, — сказал Куртомер. — Смерть не до такой степени изменила его, чтобы нельзя было узнать. Посмотри на эту физиономию сатира… На эту черную бороду!..

— Да, теперь я его узнаю. Ничего не понимаю!

— А я понимаю! Барон узнал тайну графа де ля Кальпренеда и вознамерился украсть его миллионы. Он тайно устроил экспедицию в Порсаль и сыграл с тобой шутку, выдумав историю о дуэли. Довольно хитро придумано, только он выбрал себе плохого сообщника.

— Того, которого я встретил вчера!

— Скажи, Альбер, у твоего англичанина были проколоты уши?

— Да. Теперь я вспомнил.

— Если так, я его знаю. Это мошенник, которого ты видел рядом со мной на Елисейских Полях и который еще разговаривал с консьержем Мотапана.

— Ты прав… Я вспомнил. Не понимаю, как я мог забыть эту физиономию!

— Неудивительно: тогда ты не успел его рассмотреть. И если это он был в Порсале, можешь быть уверен, что он вернулся в Париж.

— Чтобы украсть драгоценности Мотапана! Он сговорится с камердинером-малайцем и…

— Пусть отправляется куда хочет! Займемся останками барона. Я отправлю тело в Порсаль, мэр составит протокол. Возможно, это преступление станет одним из самых громких уголовных дел.

— Капитан, — сказал один из матросов, указывая на суденышко, продолжавшее вилять между Зеленым островом и берегом, — эта лодка через десять минут опрокинется.

— Спустите шлюпку, ребята, бросьте ему веревку и подтяните к яхте, — велел отставной лейтенант.

— Я поплыву с ними! — воскликнул Дутрлез.

— Очень хорошо! А я вернусь на яхту. Если к нам приехали гости, я должен их принять. А ты поспеши на помощь этому дураку. Если ему не помочь, у нас скоро будет два утопленника вместо одного.

Альбер прыгнул в шлюпку, где его ждали четыре сильных гребца: он был не прочь предоставить Куртомеру возможность перевезти на скалу труп Мотапана.

Шлюпка летела по волнам. Дутрлезу оставалось только держать руль и следить за опасными маневрами неопытного мореплавателя. Этот неосторожный человек явно спешил навстречу гибели. Ветер гнал лодку на острые скалы, окружавшие Зеленый остров. Он пытался повернуть ее, но ему это не удавалось, и бедолага, по-видимому, вверил себя Божьей воле.

Случилось то, что должно было случиться: лодка наткнулась на выступающий из воды камень, разбилась и опрокинулась.

— Ах! Боже мой! — прошептал Дутрлез. — Несчастный упал в море… Гребите скорее, друзья мои.

— Если он умеет плавать, он еще может спастись, — пробормотал матрос, — хотя течение сильное.

— Я его не вижу… И все же гребите!

Они были уже метрах в десяти от лодки, которая плавала килем вверх.

— Вот он, вынырнул! Еще немного — и мы его вытащим!

Но налетевшая на скалу волна поглотила тонувшего.

— Не дадим ему погибнуть! — взволнованно воскликнул Дутрлез.

Никто не ответил. Матросы не хотели рисковать жизнью, спасая легкомысленного незнакомца. Почему он не остался на берегу, а если уж ему захотелось поплавать, то почему не отправился с дядюшкой Гиником, опытным моряком?

— Если вы боитесь, — продолжал Дутрлез, — я сам вытащу его — или утону.

Он смело бросился в море. Дутрлез плавал отлично, но одежда ему мешала, и он скоро понял, что не в силах справиться с течением, которое сносило его к Боссевену. Испуганные матросы повернули, чтобы догнать Дутрлеза, но тот был уже далеко. Он чувствовал, что сможет доплыть до скалы, где лежал Мотапан в резиновом саване, но вдруг чья-то рука судорожно схватила его за воротник куртки. И тут Альбер испугался: он знал, что утопающие никогда не выпускают из рук того, за что уцепились, и боялся, что этот человек схватит его другой рукой за руку или за ногу и это погубит их обоих.

К счастью, бедняга уже почти лишился чувств. Он не отпускал воротник Дутрлеза, но и не шевелился. Дутрлезу оставалось только ждать, пока подойдет шлюпка.

— Держитесь! — кричали ему матросы.

Он держался и через две-три минуты, которые показались вечностью, сумел ухватиться за протянутое весло. Один матрос схватил за пояс неумелого пловца, другой поймал за полу куртки его спасателя, а два гребца помогли втащить обоих в шлюпку. Дутрлеза положили на дно лодки, а когда он пришел в себя и увидел, кого спас, то чуть снова не лишился чувств: он узнал Жюльена де ля Кальпренеда.

— Он жив? — спросил Альбер в волнении.

— Да, — ответил гребец, стоявший на коленях перед спасенным.

Поднеся бутылку с водкой к полуоткрытым губам Жюльена, он добавил:

— Это лучшее средство для тех, кто нахлебался соленой воды. Водка помогает почище растирания.

Он был прав: после первых же капель Жюльен вздрогнул. Доморощенный доктор удвоил дозу, и спасенный открыл глаза.

— Где я? — прошептал он.

— В лодке, хозяин которой вас спас, — ответил матрос.

И тут Кальпренед-младший увидел Дутрлеза, мокрого и бледного.

— Вы… это вы… — пробормотал он и опять лишился чувств.

— Ничего, это пройдет, — продолжал матрос. — Я накрою его своей шинелью, и он согреется. На яхте его напоят горячим грогом. Через час он уже будет на ногах.

Дутрлез молчал — он был в смятении.

— Шлюпка с капитаном уже вернулась, и нам пора возвращаться, — сказал матрос.

— Да-да, везите нас на яхту, — задумчиво промолвил Альбер.

Ему хотелось поскорее сообщить обо всем Куртомеру. Несчастный Жюльен, совершивший очередную глупость, был не в состоянии произнести ни слова. Последняя авантюра едва не стоила ему жизни; другие чуть не стоили чести. И если Альбер Дутрлез мог упрекать себя в том, что невольно повредил ему в деле с опаловым ожерельем, то теперь он мог похвастаться, что спас его от верной смерти.

Бедолага мало-помалу приходил в себя, и матрос, оказавший ему первую помощь, был уверен, что поставит его на ноги. Остальные матросы гребли изо всех сил. Дутрлез во все глаза смотрел на яхту, качавшуюся возле лодки Гиника, но видел на мостике только боцмана.

— Где капитан? — спросил он, когда шлюпка причалила.

— На острове. К нему приехали гости из Парижа. Один из них вздумал плыть на лодке, и его теперь ищут.

— Он упал в море. Мы его вытащили. Помоги нам! А зачем спустили трап, разве есть дамы?

— Есть, две.

От этого ответа сердце Дутрлеза усиленно забилось. Он умирал от желания отправиться к Жаку, но не хотел оставлять Жюльена. К счастью, к Кальпренеду-младшему вернулись силы. Он сел и сказал, еле дыша:

— Поддержите меня, я пойду сам.

Матросы подхватили его под руки, и, опираясь на них, он сумел вскарабкаться на яхту. Дутрлез был обескуражен: брат Арлетт даже не поблагодарил его и вообще не сказал ни слова. Может быть, он не знает, что обязан ему жизнью?

На палубе Жюльен опять лишился чувств. Его отнесли в каюту Куртомера и положили на диван. Дутрлез решил поговорить с ним, но боцман тихо сказал:

— Капитан ждет вас на острове.

— Сейчас еду, — ответил Альбер, совсем растерявшись. — Он видел, что случилось?

— Нет! Но догадывается и очень беспокоится. Он велел сказать, чтобы вы немедленно плыли туда. Но ведь вы тоже побывали в воде? Вам лучше переодеться.

— Не нужно, — пробормотал продрогший до костей Дутрлез. — Позаботьтесь об этом молодом человеке.

— Можете быть спокойны: через десять минут парижанин согреется, а через час забудет о купании.

Дутрлез поспешно прыгнул в лодку и через несколько минут уже взбирался на скалистый остров. Зеленый остров, где его ждали Жак и приехавшие гости, был с одной стороны пологим, а с другой — обрывистым. Поднявшись на вершину утеса, Дутрлез увидел собравшихся на берегу людей, среди которых были женщины. Он побежал к ним, а Жак бросился ему навстречу и крикнул:

— Где Жюльен?

— Спасен, — ответил Альбер, запыхавшись от усталости и волнения.

— Его спас ты?

— Я сумел-таки вытащить его из воды. Он вне опасности… Но не простил меня.

— Ему придется тебя простить. Поверишь ли, этот сумасшедший вздумал один ехать на Боссевен, хотя никогда в жизни не управлял лодкой! Уверен, тебя примут хорошо. Отец и сестра думают, что он мертв. Они видели, как лодка плавала килем вверх…

— Отец и сестра… Как! Они здесь?

— А как же! И моя тетка пожелала приехать с ними! Они все тебя ждут… Они уже бегут сюда… Тетушка, заметив тебя, решила пробежаться, будто ей двадцать лет!

Дутрлез чуть не лишился чувств, но Жак схватил его за руку.

— Мой сын! Вы видели моего сына? — крикнул граф де ля Кальпренед.

— Он будет обедать с нами, — весело ответил Куртомер. — Но, если бы Альбер не бросился в воду и не вытащил его, мы бы никогда больше не увидели Жюльена.

— Как?! — поразился отец, дрожа от волнения. — Это вам я обязан?..

— Достаточно только на него взглянуть: он мокрый с головы до ног. И похож на тритона, — смеясь, сказал Куртомер.

Дутрлез молчал. Подошла Арлетт, но он едва смел на нее взглянуть.

— Я знала, что вы его спасете, — прошептала она.

— А! — воскликнула маркиза де Вервен, которая пришла последней, но все слышала. — Вот вы где! Как же вы могли бросить своих партнеров по висту? Но я прощаю вас, потому что вы не дали Жюльену утонуть. Только дайте мне руку: я едва держусь на ногах.

Она уцепилась за Дутрлеза, который совсем растерялся. Граф и Арлетт были уже далеко: им хотелось поскорее попасть на яхту. Сейчас, конечно, было не время для благодарностей, но Арлетт успела одарить Альбера взглядом, в который вложила всю свою душу.

— Пусть бегут, — сказала маркиза, — а я хочу поговорить с вами. Вы не ожидали увидеть меня здесь? Я приехала, чтобы помочь вам. В мои годы покидаешь дом только для того, чтобы услужить своим друзьям. О! Не стоит благодарности! Вы — друг моего племянника, стало быть, мой друг. И мы с ним вас женим! Не можете поверить своему счастью? Однако вы женитесь на Арлетт, или я буду не я! Кальпренед сегодня же отдаст вам руку своей дочери! Вы думаете, я стану хлопотать за вас? Совсем нет! Это сделает милый Жак. И знаете, каким образом?

— Нет, — пролепетал Дутрлез, — признаюсь, я сомневаюсь…

— Что он справится? Напрасно! Выслушайте меня. Миллионы найдены, и Кальпренед обязан своим громадным состоянием моему племяннику, который имеет полное право потребовать половину. Но Жак взял с графа слово дать ему такую награду, которую он потребует сам. Сегодня же он скажет Кальпренеду: «Я вас обогатил и прошу, чтобы вы отдали вашу дочь за моего друга Альбера Дутрлеза, который ее страстно любит». Через два месяца вы поженитесь, мой милый, это я вам говорю! Вы будете счастливы и обзаведетесь кучей детей. Не стану хвастаться, но увидите, как я вас буду поддерживать… С тем условием, однако, что вы поможете мне найти для моего Жака такую же бесподобную жену, как Арлетт Дутрлез.

Эпилог

Прошло шесть недель после того достопамятного дня, когда Мотапана вытащили из воды мертвым, а Жюльена — живым. Подняты еще не все миллионы, но Жак де Куртомер работает с усердием: он хочет вернуться в Париж до конца февраля, к свадьбе Альбера Дутрлеза, которую, возможно, успеют сыграть до поста. А может быть, подождут и до Пасхи, потому что Арлетт еще не оправилась от волнений, пережитых ею на Зеленом острове.

Между восходом и закатом январского солнца она испытала все самые сильные чувства — от горькой печали до безудержной радости. Утром она думала, что ее брат мертв, а вечером он уже присоединился к Жаку де Куртомеру и маркизе де Вервен, пытающимся убедить графа де ля Кальпренеда отдать руку дочери прекрасному молодому человеку, единственный недостаток которого состоит в том, что он не дворянин.

Жюльен уже проникся симпатией к своему спасителю. Опасность, которой он избежал, повлияла на его характер, и он образумился. Неугомонный юноша скоро докажет это на деле: он дождется свадьбы сестры, а потом поступит в африканский кавалерийский полк. Это похвально, потому что со временем он получит в наследство от двухсот до трехсот тысяч франков годового дохода.

Мотапан похоронен на порсальском кладбище. Его смерть наделала много шума в Бретани и Париже. Это убийство пополнило и без того длинный список способов спровадить человека на тот свет, хотя, конечно, такой способ слишком необычен.

Брестский суд начал следствие, которое продолжалось в Париже и привело к любопытным открытиям. Англичанин из дома с зелеными ставнями, как и предвидел Куртомер, бежал в ночь преступления и увез с собой золотые слитки. В подземелье Тремазанской башни нашли насос для перекачки воздуха и другое снаряжение. За англичанином следили от Порсаля до Бреста и от Бреста до Парижа, но в Париже его след затерялся. На прошлой неделе добрый полицейский комиссар, помогавший несправедливо обвиненному Дутрлезу, получил от начальства приказ обыскать сверху донизу дом на бульваре Гаусман.

Обнаруженные в стенах тайники оказались пустыми: очевидно, барон до отъезда предусмотрительно перенес свое золото и драгоценности в более надежное место. Осмотрели погреба, и в самом глубоком, за железной дверью, которую выбили с большим трудом, на груде драгоценностей и монет разных стран лежал труп, обглоданный крысами, в котором Дутрлез с трудом узнал мнимого англичанина — бывшего пирата Жиромона.

Только тогда стало понятно, как и почему он исчез: негодяй украл ключ от сокровищницы Мотапана, по приезде в Париж отправился прямо туда, вошел, но выйти уже не смог. Дверь запиралась сама собой, и, чтобы ее открыть, нужно было знать секрет внутреннего замка. Жиромон, вероятно, его не знал и умер от голода. Что он сделал со слитками, поднятыми со дна моря, пока неизвестно. Может быть, их когда-нибудь случайно найдут в чьем-нибудь сундуке… Мог ли он войти в дом барона без ведома консьержа и слуги? В это трудно поверить. Впрочем, при известии о смерти хозяина и консьерж, и слуга поспешили исчезнуть.

Маршфруа переехал в хорошую квартиру в Батиньоле. Он живет на доход от своего капитала и из радикала превратился в оппортуниста. Его дочь, прелестная Лелия, скоро поступит на сцену, а пока живет в свое удовольствие.

Бульруа-отец продолжает ей покровительствовать, но это дорого ему обходится — во-первых, потому, что ее требования постоянно растут, а во-вторых, потому, что его сын Анатоль, осведомленный о грешках отца, нагло пользуется этим. Он вытягивает у него столько денег, сколько хочет, угрожая доносом на него мадам Бульруа. Этот молодой кутила каждый вечер напивается, его выдворяют из театров, в клубе от него все бегают. В этом месяце он получил уже третью пощечину и, быть может, исправится, когда получит дюжину.

Эрминия Бульруа выходит за москательщика, оставившего торговлю. Жених появился вовремя, потому что Эрминия сохнет от зависти, с тех пор как узнала, что Арлетт де ля Кальпренед получила в приданое два миллиона. Опасались, что с ней сделается желтуха.

Али, цивилизованный малаец, нашел себе подходящее место: он поступил к дантисту, который летом разъезжает по ярмаркам. Али учится играть на тромбоне, чтобы сопровождать нового хозяина. Он не оплакивает прежнего, но горько сожалеет о том, что не успел его обокрасть.

Маркиза де Вервен на седьмом небе от счастья. Она выдала замуж милую Арлетт и надеется женить Жака. Она рассчитывает, что племянник последует примеру друга. Маркиза уверяет, что путешествие по морю омолодило ее лет на двадцать. Она опять дает вечера и роскошные обеды для старых друзей, обещала устроить после поста большой бал и клянется, что будет танцевать. Отставной гвардеец и отставной флотский капитан ухаживают за ней на случай, если ей захочется подыскать преемника покойному маркизу, а она над ними подшучивает.

В ее годы уже не делают глупостей. Но поскольку почтенная дама всегда любила парадоксы, то вбила себе в голову одну странную мысль: она уверяет, что Мотапана убил лунатизм, что он, должно быть, заснул на дне моря и проснулся на том свете. Но самое главное — то, что он умер и не будет больше нарушать покой своих жильцов.

Адриан де Куртомер так и не простил барона, потому что из-за него ему пришлось отказаться от карьеры, а жена Адриана все еще немного сердится на Кальпренедов, которые невольно послужили причиной отставки ее мужа.

Маркиза, чтобы утешить жену своего племянника, осыпает ее подарками и собирается переписать завещание. Она намеревается также купить дом барона и подарить его любимому племяннику Жаку в память о том происшествии, в котором он так блестяще отличился.

В самом деле, Жак заслужил эту награду. Он отдал миллионы графу де ля Кальпренеду, очаровательную жену — Дутрлезу и ничего не оставил себе. Но у отставного лейтенанта есть состояние, и этого ему достаточно. Жак — философ, он пока не может привыкнуть к мысли, что станет домовладельцем, а тем более хозяином того дома, который принадлежал Мотапану.

«Я, пожалуй, сам стану лунатиком», — написал он тетке, которая сообщила ему о своем плане.

Дом, в котором разыгрывались столь драматичные события, продадут вместе со всем имуществом несчастного барона, потому что этот бывший пират не оставил наследников. Никто не знает и, вероятно, никогда не узнает, действительно ли его звали Мотапаном или это вымышленное имя.

Маркиза де Вервен ждет аукциона, чтобы купить опаловое ожерелье в память о дяде, мальтийском рыцаре. Она хотела подарить это ожерелье Арлетт де ля Кальпренед на свадьбу, но наследство барона пока не продается, а свадьба уже назначена. Кстати, Альбер Дутрлез, с которым маркиза советовалась, против такого подарка. Он уверяет, что опалы приносят несчастье, а маркиза доказывает, что эти опалы принесли несчастье только разбойнику, укравшему их у раджи. Но Дутрлез не любит опалы, потому что они напоминают ему о деле Мотапана, а маркиза де Вервен не хочет его сердить. Арлетт получит жемчуг.

Примечания

1

Таттерсаль — место публичной торговли лошадьми, а также место собраний любителей верховой езды; первый был основан в 1777 г. в Лондоне господином Таттерсалем.

2

Москательные товары — краски, клеи, технические масла и другие химические вещества как предмет торговли.

3

Жардиньерка — корзинка, этажерка или ящик для цветов, выращиваемых в комнатах, на балконах, верандах.

4

Баккара — распространенная у французов азартная карточная игра.

5

Понте-кане — бордоское вино.

6

Кюммель — датский ликер из тмина и анисового семени с добавлением ароматических трав.

7

Микадо — древний титул японского императора.

8

Полишинель — комический персонаж старинного французского кукольного театра.

Content

Фортуне де Буагобей
Дело Мотапана

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

Эпилог

Примечания