Алексей Пронин

Территория войны

Все персонажи этой повести, их имена, названия организаций и их местоположение, обстоятельства сюжета являются художественным вымыслом автора и не имеют прообразов в реальности. Любые возможные совпадения являются случайными.

1. Клиент

Первые встречи с новыми клиентами я назначал только на нейтральной, что называется, территории, в удобном для меня месте, а все предлагаемые клиентом варианты всегда отклонял. В прошедшем времени, потому что я теперь – полицейский, а не вольный частный сыщик, каким был в последние годы. Но и полицейский я тоже не вполне – наполовину милиционер, потому что даже вывески на отделениях пока не сменили, не успели еще. И словечку «мент» в народе не придумали подходящую замену. Да и всех нас вывели пока «за штат», до полной проверки «на вшивость», то бишь на взяточничество и связь с криминалом. Кто заслужил честное имя, того возьмут, а в ком сомневаются – тот свободен. Я не стал дергаться, просто оформил очередной отпуск. Вернусь через месяц – все за меня само собой решится. А пока я в отпуске и «за штатом», то есть – вольная птица. Словом, я – новый русский полицейский.

Он позвонил мне два часа назад. Я уже собирал вещи в дорогу, намереваясь выехать на своем мотоцикле из жаркого и пыльного города в середине дня и заночевать где-нибудь по пути. Август – любимый месяц года, я думал только о грибах и о рыбе в чистых прохладных озерах, поэтому телефонные звонки были сейчас совсем некстати. Я давно не частный сыщик, но мне продолжали звонить: и старые клиенты, и незнакомые, по цепочке рекомендаций. Всем им было плохо, все они нуждались в моей помощи.

В телефонной трубке звучал голос человека немолодого, солидного, привыкшего к почтению и вниманию, но более всего – к власти. После вводных и ничего не значащих слов мужчина готов был высказать свою просьбу, но почему-то замялся. То ли побоялся сказать об этом по телефону, то ли почувствовал, что его проблемы мне не ко времени. Он вдруг замолчал, в трубке раздавалось только его сопенье, а через пару минут я все-таки услышал наконец:

– У меня пропала внучка. Уже с неделю. Вы поможете?

Настала моя очередь помолчать. Это была скорбная просьба, – и по моему опыту, и по статистике, – очень скорбная: ведь целая неделя прошла.

– Сколько ей лет?

– Семнадцать, в июне школу окончила.

– В полицию обращались?

– Сразу. Никакого результата.

– Хорошо, давайте встретимся. – Я назвал время, адрес уличного кафе, свои приметы и с досадой положил телефонную трубку.

Можно было распаковываться. Отказать ему я не мог. Я был в отпуске и уже ощущал себя вольной птицей, но все-таки ведь я – полицейский. Тем более на службе занимаюсь экономическими преступлениями, а это – работа с бумагами, компьютерными сетями, дисками и прочими немыми свидетелями преступлений, и по живой оперативной работе я скучаю. Несколько дней из месячного отпуска ничего не меняли. И еще, мне нужны были деньги: я копил на новый мотоцикл. Тогда я не мог предположить, что дело окажется много серьезнее, отпуск пропадет, а через пару недель более половины людей, с кем мне придется работать, будут убиты, и я окажусь свидетелем этого...

В кафе я сел на открытой террасе. Вынул из кармана блокнот и положил на столик. В заднюю обложку блокнота был встроен цифровой диктофон. Почти все встречи, особенно первые, я записываю – чтобы потом сопоставить детали, и как своего рода документ, поясняющий для третьих лиц мои отношения с клиентом. Будущие события непредсказуемы, бывали случаи, когда только эти записи и могли, в глазах правоохранительных органов, отделить меня от проходящих по этому делу преступников.

Я имел в Москве репутацию специалиста по корпоративным конфликтам. В основном это незаконный захват предприятий, разборки между владельцами, кражи акций со счетов – грязь страшная, но очень дорогостоящая: замешаны десятки, а то и сотни миллионов долларов. Поэтому все это сопровождается любой, вплоть до самой черной, уголовщиной. Полицию все избегают до последней возможности – рыльце в пушку почти у каждого. На нынешней службе я занимаюсь почти тем же, зато имею куда больше прав и возможностей.

* * *

Он приехал на дорогом «Мерседесе», с шофером в форменной фуражке и с мрачным охранником на переднем сиденье. Грузно выбрался из машины и, на ходу оглядывая немудрящее заведение, направился к террасе. Не протянул руку, только кивнул, слегка улыбнулся и, присев, начал разглядывать и теребить в пальцах салфетку.

– Фотографии принесли?

Он достал из кармана пиджака конверт и протянул мне. На снимках, сделанных у моря, – хорошенькая девушка в купальнике, вокруг – радость, солнце, счастье. Одна фотография для паспорта – серьезная маленькая блондинка, и еще одна – с выпускного школьного бала, здесь она счастливо улыбается среди друзей, на ней роскошное бальное платье, с алой лентой через грудь.

– Рассказывайте.

– Она не вернулась домой в субботу... Вечером ушла, и все. Сегодня четверг, почти неделя прошла. Сначала думали, ну, знаете... все молодые. А в воскресенье к вечеру обратились в полицию. Но для них она – пропавшая без вести.

– Вы думаете иначе? Похищение? Кто-нибудь выходил на контакт?

– Нет. – Он вытер платком лоб и высокую залысину.

– Друзей опрашивали?

– Всех, кого знал, и полиция тоже.

– А парень у нее был? С ним говорили?

– Парень? Весь июль мы отсутствовали, а в июне ее с выпускного бала привез такой... черненький и вроде бы постарше.

– Родители знают парня?

Мужчина засопел, но промолчал.

– А должны бы знать, если хорошие родители.

– Ничего они не знают, давно развелись и разъехались. – Он устало потер ладонью глаза. – Она уже давно живет со мной.

– Тогда бабушка должна знать.

– Ее бабушка умерла три года назад.

Подошла официантка, он заказал себе пиво.

– Вспомните что-нибудь необычное за последние недели. Новые знакомые, звонки, угрозы, ссоры?

– Вы думаете, она с нами делится? Считает себя совсем взрослой девицей.

– Она делится с подругами. Кроме того, у девушки должна быть одна самая лучшая подруга.

– Да, Галочка, она живет в соседнем коттедже. Говорили мы с ней, никакого толку.

– О парне спрашивали?

– Знает одного, в клубе познакомились, местная молодежь там тусуется. Мы позвонили, но он сказал, что давно ее не видел. Парень это внучки или не парень... черт их разберет.

Пока он жадно пил пиво, я внимательно разглядывал его. Редкие волосы, мясистый нос с мелкими красными сосудиками, обвисшая кожа на шее. Светлый свободный летний костюм скрадывал значительно выпирающий живот.

– Большие деньги часто создают проблемы. Угрозы, вымогательство и прочее. Похоже? – осторожно спросил я.

Вместо ответа он еще раз протер ладонью глаза, потом посмотрел на часы.

– У меня через полчаса совещание на заводе, надо ехать. А угрожают мне уже полгода, я к этому привык.

– С этого надо было начинать.

– Пишут, пугают и грозят смертью – обычный букет.

– Письма, или что там у вас?

– Есть копии, на заводе.

– Я должен их увидеть.

– Через час. После совещания. Хотите – поедем вместе.

– Я на мотоцикле.

Он назвал адрес завода, и я вспомнил. Это было недалеко, на юге Москвы, – пыльный громыхающий завод бетонных и керамических изделий за длинным и унылым забором вдоль новых кварталов.

2. Завод

Проходная завода живо напомнила мне советские времена. Старые обтертые турникеты, скучающая вахтерша за стеклом – отбирает утром пропуска и, как коршун, следит, чтобы никто не ушел раньше положенного. Здесь же бюро пропусков с внутренним телефоном, надтреснутым и засаленным. Окошко закрыто, но с запиской, по-современному: «Технический перерыв». Современным штрихом были и охранники за турникетами – крепкие ребята в молодцеватой форме.

В проходной ощущалась какая-то напряженность. Перед турникетами толкались мужчина и две женщины, которых не пускали, говорила она на повышенных тонах, в которых проскальзывали склочные нотки. Я громко и нетерпеливо постучал по фанере закрытого окошка бюро пропусков – ничто так не выводит меня из равновесия, как посторонний скандал.

– Дай пройти! Я тридцать лет тут работал!

– Куда лезешь! Выпил мало?

– Не имеешь права... Убери руки, падаль! Мы акционеры!

– Слушай, ты меня достал уже! Я тебя сейчас...

В тоске я отвернулся к сплошь залепленной бумагами доске объявлений: требования санчасти по медосмотру и об одежде для детей в летнем лагере, призывы соблюдать технику безопасности, листовка пожарных... Но самое интересное оказалось не на доске, а рядом на стене – объявление дирекции о созыве внеочередного собрания акционеров завода. Повестка дня: о продаже контрольного пакета акций предприятия. Крики вокруг турникета сразу обрели для меня некоторый смысл.

– Почему не отвечают на наше заявление? Предъявите нам протокол! – визгливо кричала худая женщина испитого вида.

– Ворье! Захапали наше! – поддакивал ей мужчина, тоже явно не трезвый. – Пусть тогда нам лично ответят и протокол майский предъявят.

– Отойди по-хорошему, последний раз предупреждаю. – Дюжий охранник уже с трудом сдерживался, дубинка так и играла у него в руке. – Акционеры нашлись! Партнеры вонючие... Халявщики вы, а не партнеры. Вот уж точно! Отвали отсюда, пока цел, ей-ей, в последний раз...

– Акционеры, имеем право!

– В субботу собрание, видал плакат? Тогда и приходи права качать, если тебя и оттуда не выкинут, пьянь!

– Ишь, в субботу! Ты нам до субботы протокол майский покажи! А ну, пусти!

Мужчина начал исступленно, с клацаньем, трясти старый скрипучий турникет, и тогда охранник не выдержал, рванул навстречу, замахнулся дубинкой и саданул ею мужчину по плечу, второй раз – уже по голове. Мужчина отпрянул назад, закрываясь руками. Но охранника было уже не остановить, его понесло: он перемахнул через турникет, и проходную пронзил визг обеих женщин. Мужчина, спасаясь, побежал к выходу, но охранник молотил его дубинкой сзади – по спине, плечам, голове. Наконец пьяненький мужичок повалился на пол, прямо под окошко бюро пропусков, но охранник и тут нанес ему, уже лежачему, удар, задев локтем, и весьма чувствительно, даже меня.

– Стой, ты что творишь! – не выдержал я. – Прекрати!

Но тот будто не слышал и с искаженным лицом снова замахнулся.

Я ударил ему кулаком в правый бок, не сильно, но тяжело, – вешу я под сто, при росте сто девяносто четыре – и это должно было его остудить. Но он только хрипло выдохнул, перебив дыхание, и стал медленно разворачиваться ко мне, замахиваясь дубинкой уже на меня. Тогда я той же правой засадил ему в челюсть, под скулу. Он дернул головой вверх, сдал назад и рухнул на пол, задев с грохотом фанерную будку вахтерши. Одним словом, вырубился, как боксер в нокауте.

Выскочивший из-за турникета второй охранник, тоже с дубинкой на изготовку, слегка замешкался, на бегу оценивая ситуацию и волком оглядывая меня. Я приготовился, но тот позыркал глазами – на меня, на лежащего товарища – и ни на что не решился. Наконец благоразумно кинулся на помощь другу – стал приводить его в чувство, потом поволок на стул. Окошко бюро пропусков распахнулось, из него высунулось испуганное лицо, и я протянул свой паспорт. Вахтерша пропустила меня без звука, охранники тоже были заняты, и только турникет жалобно скрипнул.

Через пыльный двор по аллейке с засохшими деревцами я прошел в четырехэтажное заводоуправление. Множество вывесок с названиями мелких коммерческих фирм намекали о хорошем наваре от аренды этих бывших советских старых площадей. Два нижних этажа бурлили мелким бизнесом. На третьем этаже царила совсем другая, сонная атмосфера, перед дирекцией – пост с охранником, проверка пропуска. На самой широкой и красивой двери в коридоре табличка: «Генеральный директор Софронов Иван Петрович». В приемной молоденькая секретарша оторвалась от книжки и подняла на меня глаза.

– Иван Петрович проводит совещание, он занят.

– Я подожду.

– Вам чай, кофе? – Дежурный вопрос, с ожиданием обычного отказа.

Мне было жарко, побаливала правая кисть, к тому же время уходило, и я как можно вежливее попросил:

– Стакан воды, пожалуйста, и холодной.

У секретарши слегка расширились глаза от моей наглости.

– Боюсь, только теплая, из чайника. Хотите?

– Нет.

Я не присел в кресло, а стал прохаживаться по просторной приемной. В углу было организовано что-то вроде выставки продукции завода. Скучная бурая облицовочная плитка, мутные стеклянные блоки, какими пятьдесят лет выкладывают стены в заводских душевых и совхозных коровниках. Смотреть на все это было противно – будто попал на двадцать лет назад, и вот-вот из-за глухих дверей выйдут со своего партсобрания «товарищи»...

«Товарищи» вышли только минут через двадцать. Очень уставшие, с озабоченными лицами, обтирая платками лбы и шеи. Раньше, пожалуй, со скучных партсобраний выходили много веселей. Из-за двойных дверей с тамбуром появились сначала пятеро, а вслед за ними, с мрачным видом провожая гостей, знакомый мне генеральный директор. Пахнуло табачным застоялым дымом и жаром засидевшихся тел. В просторной приемной мгновенно стало тесно. Все шестеро, выговорившись за два часа, теперь только молча пожимали руки или прохладно кивали друг другу. Только один, пожилой и широкий в плечах, прощаясь с генеральным, прокряхтел:

– Эх-хе-хе, Ваня...

Директор в ответ только цокнул языком.

Наконец гости разошлись, но генеральный, скользнув по мне усталым взором, как будто не узнал меня. Пришлось сделать несколько шагов навстречу, и тот, словно испугавшись, слегка отпрянул. «Нервишки, однако», – подумал я, а вслух спросил:

– Вы освободились, Иван Петрович?

– Ах, да-да... я забыл. Галочка, я закончу с товарищем и приму душ. Никого не впускай. Меня нет.

– Иван Петрович, вам после душа чай или?..

– «Или», и холодненького. Проходите.

Не кабинет это был, а зал. В те времена, когда строили завод, на начальственной важности не экономили. В широкий тяжелый стол упирался другой, узкий и длинный, для совещаний, персон на двадцать, застеленный темно-красной плюшевой скатертью, пепельница на нем была полна окурков. Я присел.

– Вот такие-то делишки... – Директор похлопал по карманам пиджака, вынул связку ключей и склонился над сейфом, спиной ко мне. Сейф был старый, советский, окрашенный красно-бурой краской, похожей на ту, которой красят в деревнях полы. Он поискал что-то среди папок, вынул конверт и повернулся ко мне, оставив сейф распахнутым.

– Любуйтесь.

На ксерокопиях было всего по несколько строчек. Темные полосы повторяли линии сгибов: значит, оригиналы были сложены вчетверо и приходили в почтовых конвертах.

– Конверты у вас?

– У следователя. Но... один остался, последний.

Текст был отпечатан на лазерном принтере, стандартным шрифтом. Технических особенностей, значит, быть не могло, с лупой разглядывать нечего, не то что раньше, когда у каждого листка из пишущих машинок была своя индивидуальность.

– И еще... – вытянул вперед указательный палец хозяин кабинета, – хотя, конечно, вы понимаете. Это строго конфиденциально... содержание, я имею в виду.

Я пробежал строчки глазами, отметив единый стиль исполнения, информированность об адресате, образованность и литературное дарование автора. «Скоро ты умрешь», «Завещание пиши, недолго осталось», «Не почувствуешь, не заметишь ее, костлявую, – чисто сделаем», «Много пьешь – это правильно, умрешь легче», «Украл ты много. Не мучает? Скоро, скоро», «На счетчике ты уже, тик-так, тик-так», «Всех обокрал, никого не оставил? Ты эти акции с собой в могилу или в печь крематория?», «Ай-ай, а протокол-то того», «Сей год не переживешь», «Письмеца больше не жди, тик-так, тик-так», «Оплатили мы твой заказ, недорого киллер взял за тебя, скоро-скоро», «А это уже самое последнее».

– Показывали кому-нибудь, кроме следователя?

– Нет.

– Можно посмотреть конверт?

Адрес на конверте был отпечатан на принтере, строчки смещены. Московские почтовые штемпели. Настораживающее: «Генеральному директору. Лично в руки».

– Полгода нервы мочалят. Говорю, привык к этому, каждое утро письмецо или весточку жду. Или пули.

– Прессуют вас, Иван Петрович. Что хотят?

– Да что они все от нас хотят? Деньги хотят! Деньги, деньги, будь они прокляты...

– Только хотят каждый раз по-разному. Расскажите, без этого я не возьмусь.

– Завод им мой нужен. Весь завод. Рейдерам этим... – и он грязно выматерился.

– Вы что, их уже знаете?

– Знаю не знаю, а вижу, как наезжают. Уже полгода...

– Не приходило в голову, что письмеца от них?

– Не дурак, слава Богу.

– Полиции о наезде сообщили?

– Нет, не говорил о наезде, не соображают они в этом, потому что законов нет толковых. А те отопрутся, не докажешь ничего, только хуже будет!

Я оторвался от бумаг и посмотрел на него: богатый, усталый и несчастный. Я много таких повидал, и всегда они в такие минуты похожи друг на друга. Лучи позднего солнца падали на стол, на распахнутый сейф, и в нем, в сумерках верхней полки, ослепительной точкой блестел никелированный металл.

– Не носите с собой? – кивнул я на сейф.

– А что толку! Только пиджак промаслишь. С перепугу купил, оформил разрешение. Потаскал с собой в кармане неделю...

– Красиво блестит. Барабанный?

– «Смит-вессон», на шесть трупов. – Он повернулся к сейфу, вынул оттуда револьвер и протянул мне.

Игрушка с коротким бульдожьим стволом легла в мою ладонь, будто родилась для нее, ладно и туго. Это была классика детективных романов, калибр .38 Special, никелированный. Я с сожалением вернул эту прелесть хозяину.

– А у вас есть оружие? – поинтересовался гендиректор.

– Предпочитаю холодное. – Я не стал говорить, что у меня на службе тоже кое-что есть, а я – полицейский, сразу замкнется, робеют перед нами. – Так вы знаете, кто вам угрожает?

– Ну, не сам он, конечно... а может, и сам. Да ничего не поделать! Такой нам тут капитализм устроили! Ни законов, ни полиции, никому верить нельзя, все продажны, сам отстреливайся, если сумеешь...

– Вы и здороваетесь с ним при встрече?

– Бывает... Что же, пристрелить его прикажете из этого револьвера?

– Хорошо, если здороваетесь.

– Лучше некуда. Для кого хорошо?

– Для внучки вашей хорошо, жива, значит. Не маньяк ее задушил. Может, она в гостях у хорошего знакомого.

– Дерьмо, а не знакомый... Ладно, хорош меня травить. Мне наплевать уже на все, знакомый не знакомый, завод не завод... Плевать на деньги, внучку верни!

– Имя знакомого назовете?

– Я и полиции не говорил... Никаких доказательств, одни мои домыслы. Кто его знает, что он еще выкинет? Что вы хотите делать?

– Это мои дела. Так ищем внучку или нет?

– Ищем, ищем... Записывайте. Фирма есть такая, «МегаФинанс», финансовая компания. Скупила за полгода у наших рабочих акции. Но только вы, как у врачей, – не навредите.

– Раз уж медицинским языком, я – не терапевт, а хирург, и вы ко мне за операцией обратились. А это больно. Вам решать.

– Осторожнее вы с ним, осторожнее!

– Я видел объявление в проходной: скоро собрание, то да се. Продаете завод?

– А что прикажете делать!

– Значит, кранты, дожал он вас? Молодец!

– Стар я стал для вашего дикого капитализма. Покоя хочу. Пропадай все пропадом. Он акций у наших работяг столько скупил, что все права теперь имеет.

– Дело хозяйское. Телефоны мне свои запишите, и следователя, который дело ведет.

– Шаров, имя-отчество не помню. Все дела у него – и с письмами этими, и с Таней. Расследует потихоньку... Не торопится. Только он вам не поможет.

– Я и не жду.

– Слушайте, может, и не надо, на самотек все пустим? Ведь в залог ее взяли, ясно, как полный день. Если на следующей неделе мы с ним бумаги подпишем и оформим... то отпустит, на что она ему?

– А если не отпустит? Чтобы не рассказала, кто и где держал.

Он обошел вокруг стола, чтобы прощаться со мной, и по пути толкнул узкую дверь, куда ему хотелось больше всего, – в комнату отдыха, с душем и холодным пивом. Такие удобства строились при директорских кабинетах не только на заводах с горячими цехами, но и на пыльных цементных, железобетонных, – особый советский шик.

Рука генерального была холодной и потной, в глазах – ни силы, ни директорской твердости, да и недолго ему оставалось быть директором. Сегодня четверг, а уже в ближайший вторник я снова увижу его за этим широким столом, но с перерезанным горлом, и кровь будет хлестать на его белую рубашку.

* * *

В проходной уже стояли другие охранники, но в таких же молодецких формах, – похоже, теперь их много на этом заводе. Я поглядывал на них, ожидая подвоха, но нет, прошел без проблем. Они благоразумно сообразили, что не в их интересах раздувать скандал. Но эти новые были уже наслышаны об инциденте и поджидали меня, чтоб самим оценить героя. Когда я проходил мимо, они откровенно рассматривали меня и усмехались – мол, погоди, еще померяемся.

Свой мотоцикл я нашел там, где и оставил, – под бетонным заводским забором, с замком и каленой цепью, продетой за выступающую петлю арматуры. Я уж было закинул ногу, но вдруг от палатки «Пиво-воды» при автобусной остановке отделился мужчина с пивной банкой, приветственно подняв ее над головой. Это был тот самый битый охранником выпивоха. Я кивнул ему, снял шлем и подошел ближе.

– Ну, оклемался, орел?

– Не смертельно, заживет. – На полщеки у него чернел синяк, красно-синяя полоса уходила с шеи под рубашку. – Ну, я им дам в субботу на собрании, ответят за все. Ворье!

– Что взъелся? Уволили?

– Да... выкинули, месяц назад. На кой я им? Ну, и они мне, взаимно. Но эти акции, сколько ни есть, – все мои, продать им – шиш. Я тридцать лет тут пахал! Что мое, то мое. Как ты его, однако! Бац – и он лег прям рядом, меня аж ветром обдало. Готов... Ну, ты дал! Боксер, что ли?

– Бывший.

– Мастер небось?

– Он. Что у вас в субботу?

– Собрание акционеров. Внеочередное. Торопятся.

– Что за спешка?

– А то, что хапнули в мае месяце и теперь продать хотят.

– Что хапнули?

– Завод наш хапнули. Еще акций навыпускали и себе же по дешевке продали. Ворье, я ж говорю. Наши-то акции, первого еще выпуска, вдвое из-за этого подешевели. С нами, как с дурачками, обошлись. Теперь у них у каждого по контрольному пакету. Хозяева! А ты мне протокол собрания того майского покажи! Чьи там подписи стоят, а? Нет, молчок, только дубинкой. То ж курица левой лапой протокол подписала. Фальшак! За дураков нас...

– А кто покупает?

– Хрен его знает. Разве нам докладывают! Да что им, кирпичи наши нужны? Ради Бога, не смеши меня. Земля им эта нужна, ее они хотят. Знаешь, почем она здесь, столичная? То-то. Да они выкинут всех наших работяг на следующее же утро. Зачем они сюда комиссии каждый день водят с проверками? Чтоб закрыть эту лавочку. И жителей местных натравили – маршировали тут все, махали своими плакатами да красными флагами, кричали чего-то. Пыльно, ишь, им стало. Что, тридцать лет не пылили и не душили? Тогда не замечали, а тут вдруг плохо стало. Сейчас тут вообще пыли нет, завод стоит, на ладан дышит. За дураков-то нас не держите!

Мужик уже сильно качался – тяжкая доля у нашего акционера. Я протянул ему на прощание ладонь, он схватил ее и сжал обеими руками.

– А ты – молоток! Как ему врезал! Спасибо тебе, ей-богу. Я как в кино на это смотрел, снизу-то...

3. «МегаФинанс»

Утром я сел за компьютер. «МегаФинанс», финансовая компания, в Интернете она имела свой сайт. Любые финансовые услуги, все, что душа пожелает: выпуск или скупка акций, объединение предприятий – читай, и их захват, биржевые и валютные операции. Разумеется, все законно. О стоимости услуг не упоминалось. Фамилии и имена также были излишни, но номер телефона – пожалуйста.

Я набрал его. Вышколенный молоденький женский голос произнес: «Компания «МегаФинанс», доброе утро, чем можем быть вам полезны?»

– У меня проблема, но это не телефонный разговор. Когда я могу подъехать? Мне нужно высшее руководство.

– Вы представитесь?

– Пока нет.

– Можете назвать суть дела?

– Большой завод. Большие деньги. Вам это достаточно?

– Минуточку. – Я подождал, пока снова не раздался приятный голосок: – Борис Михайлович может вас выслушать в два тридцать. Вам удобно?

– Вполне.

Снаружи офис был свеженький, с иголочки, – трехэтажный особнячок нежно-сиреневого цвета. Но подступившие сбоку от пятиэтажки жестяные гаражи-тенты портили вид, заметно снижая задуманный первоначально высокий класс. Около них я и поставил свой мотоцикл.

На входе – два охранника в форме, оба – как быки. Один за столом, со списком, ему я и протянул свое водительское удостоверение. Второй стоял чуть поодаль, в классической позе полицейского – руки скрещены на груди, ноги расставлены, гордый взгляд. Меня поразила их униформа – копия летней формы нью-йоркского полицейского. Все до мелочей: темно-синий индиго, покрой, ремни, открытая кобура с торчащей рукояткой пистолета, и даже – крупная белая звезда шерифа над левым нагрудным карманом каждого. Я сразу почувствовал себя как в Голливуде.

Гостей в этой фирме одних не оставляли. Меня сопровождал второй из «ньюйоркцев». Перед закрытой электронным замком стеклянной дверью – взмах магнитной карточки, и она беззвучно распахнулась. Под ногами ковры, над головой повсюду видеоглазки наблюдения, кондиционированная прохлада и тишина – именно такие условия любят большие деньги.

Но первые слова никак не приходили на ум – ладно, что-нибудь да подвернется на язык.

В приемной сидела секретарша. Скользнула глазами по моему мотоциклетному пропыленному облачению, но никакой удивленной реакции. Сопровождающий «ньюйоркец» отошел от меня к свободному креслу и присел.

– Директор ждет вас, – пропела секретарша, и я прошел в кабинет.

Директор оторвался от своих бумаг на столе, когда я уже сделал несколько шагов от двери. Без улыбки указал рукой на кресло и посмотрел прямо в глаза.

– Слушаю вас, господин Соколов. – Можно было только удивляться, как у них поставлено дело: они узнавали имя каждого, кому назначали встречу.

Я присел, вынул из кармана книжку с врезанным диктофоном и небрежно положил ее на стол. Тот настороженно покосился на нее.

– Я у вас по личному делу, но чужому. Мне поручили одну работу, и она привела меня к вам.

Я окинул глазами кабинет. Все дорого, классно, изумительный дизайн – стекло, полированная сталь, и в контрасте с этим – антикварная тибетская бронза. Я намеренно тянул с разговором, и он нервно взглянул на часы.

– Почему вы решили, что мы можем вам помочь? – Я почувствовал, что начал раздражать его. Его тонкий нюх никаких серьезных денег за мной не ощутил, так что он только терял со мной свое драгоценное время.

– Я выполняю работу для господина Софронова, вы с ним знакомы.

Он медленно откинулся назад в кресле и закинул обе руки за затылок.

– Ах, вот оно что... – Лицо его тронула легкая улыбка, и в глазах впервые появился интерес.

– Откровенно говоря, я пришел не говорить, а выслушать вас.

– Забавно. Мне он о вас не упоминал. Мы ведь обо всем договорились. Или нет? Что-то еще осталось? Не понимаю! – Он так разволновался, что на последних словах перешел на фальцет.

– Вы очень на него давите. Отпустите слегка.

– Вы что, новый переговорщик? Свой иск мы заберем из суда, когда увидим подписи на договоре. Вы в теме?

– В целом – да, но не в деталях.

– Чем быстрее мы с ним подпишем договор, тем легче будет затормозить. Уголовное дело – это серьезное дело. Затянет – посадят. В тюрьму посадят. Его, лично! Я ему уже все объяснил!

Об уголовном деле Софронов мне ничего не сказал. Но это было обычным сопровождающим ходом – липовое уголовное дело, открытое купленными ментами для пущего напряжения, авось нервишки не выдержат. Передо мной сидел типичный хищник, агрессор. Рейдер за чужим добром. Плохой персонаж. Хотя, пожалуй, в природе все нужно, как и волки – санитары леса, и щуки в озере, чтоб караси не дремали, так и в мутных водах нашего дикого капитализма. В его заводях развелось полно жирных, зарвавшихся «красных директоров», не умеющих работать в рынке, разваливших налаженное при коммунистах дело, а теперь превратившихся в откровенных хапуг. Но только что за манеры, господа волки!

– Может быть, возьмете деньгами? – начал я импровизировать.

Кажется, он проглотил наживку, и меня это вполне устраивало: где-нибудь да приоткроется.

– Таких денег, какие мне нужны, у Софронова нет. И никогда уже не будет. Проворовался он со своими, с позволения сказать, менеджерами, так теперь сядет. Не хочется сидеть? Тогда отдай. Не ты завод строил, не твой отец и не дед. Ты у родной страны оттягал его втихую, а теперь еще у акционеров воруешь. Попался на аренде – так не пикай. Печатай договор и подписывай, пока я согласен. Слушайте, зря мы, что ли, месяц битый толковали, время теряли? Завтра же собрание!

– Вы свое заявление сегодня заберите. До собрания. – Меня уже понесло, но он сам открывал мне карты.

– Э, нет, дружок. Пока рыбка в воде – крючок в губе. Завтра с работягами вашими разберемся, во вторник подпишем, по бокалу выпьем – вот тогда.

– Слишком давите. Нехорошо.

– Столько, сколько требуется. Все в его руках, я ему полгода объясняю и тороплю: живее, живее!

– Внучку его отдайте.

– Кого?! Не понял. О ком вы? – Что-то промелькнуло в его глазах, или мне показалось? – Да кто вы такой?

Нет, не показалось. Собственно, для этого только я сюда и приехал, – любой знак мне сгодился бы, любая зацепка, лишь бы почувствовать, где искать эту внучку. Миллионы и заводы меня не интересовали, я обещал найти девчонку. Мимо миллионов я прохожу совершенно спокойно, в нашей стране бедняков они часто приносят горе, а иногда и гибель их владельцу. А несвободу и страх – всегда.

– Я уже сказал – частное лицо.

– Ах, вот что! Детектив... Интересная профессия, впервые встречаю. И вы у меня его внучку ищете?

– У вас.

– За такой базар знаешь как отвечают? – Выражение его глаз и тон мгновенно изменились – передо мной сейчас был серьезный и очень крутой человек в своем мире.

– Угрозы оставьте для слабонервных с деньгами. По-хорошему девочку отдайте. – Я спокойно проследил, как его нервная рука опустилась под крышку стола и нажала сигнал тревоги.

– Убирайся! – На лице его читалось только глубокое презрение ко мне.

За моей спиной щелкнула дверь, и тяжелые шаги остановились в метре от моей спины.

– Вы не нервничайте, – произнес я без всяких эмоций. – Но я вас убедительно прошу не давить так на моего клиента.

– Ты уберешься, шваль, отсюда?!

Я поднялся с кресла.

– Лишение свободы человека – тяжкое преступление, Борис Михайлович, одумайтесь...

Мне не удалось договорить. Хозяин за столом кивнул, и мои руки сразу оказались сдавленными за спиной. Сопровождавший меня «ньюйоркец» дождался настоящей работы.

Он поволок меня назад, и я едва успел, чтобы не упасть, отставить ногу. По лицу хозяина расползалась презрительная усмешка. Внезапно меня охватила обида – я и сам уйду, не надо рук, что у тебя, Борис Михайлович, за манеры такие!

Я запомнил этого полицейского еще у входа – здоровенный, с меня ростом, но тяжелее и шире. Поэтому я знал, на какой высоте может быть его нос, и, не потеряв окончательно равновесия, резко ударил затылком назад, надеясь, что он попадет прямо туда. Попал – мягкий, хрящеватый нос влажно и упруго уперся в мой затылок. Оттолкнувшись, я восстановил равновесие и, когда тиски-руки на миг свалились с моих плеч, резко развернулся. В полуметре от меня «ньюйоркец» держался за нос, из-под пальцев текла на подбородок кровь. Я только подставил левую ногу и легко толкнул его ладонью в грудь. Он упал, его голова подпрыгнула на мягком ковре, и кровь из носа веером окропила рубашку.

Я повернулся к хозяину. Он откатился от меня назад в своем кресле на колесиках, на лице была уже не презрительная усмешка, а страх. Рука же давила и давила под столом сигнал тревоги.

– Борис Михайлович, вы меня поняли? – Я взял со стола свой блокнот и положил в карман. За спиной опять щелкнула дверь. – Теперь думайте, но времени в обрез. Тем более для девочки. Как вы говорите, живее, живее! – и я обернулся в сторону двери.

В двух метрах от меня – одна рука с дубинкой наготове, а другая на кобуре – стоял второй полицейский, незнакомый. В дверном проеме маячил третий крутой мужик в летней рубашке, с помповым дробовиком в руках. Но без команды они ни на что не решались и ждали, поглядывая на хозяина.

– Я ухожу. Или вы хотите еще одну свалку?

Ответа я не услышал, и меня вдруг возмутило его хамство. Я с силой отпихнул спиной его изящный, но жиденький стол, тот заскользил по ковру, зазвенели опрокидывающиеся дорогие вещицы, и столешница с маху въехала в кресло хозяина.

– Пусть убирается! Пропустите его! – крикнул он.

Я шагнул мимо размазывающего по лицу кровь охранника и подумал, что в Нью-Йорке за это мне дали бы лет пять, без разговоров. Но здесь был только ряженый. Стоявший в дверях охранник нехотя отступил. Ствол его дробовика смотрел мне точно в живот...

Я сел на мотоцикл в отвратительном настроении. Завелся и поехал вперед без определенной цели. Увидел кафе на улице и остановился, заглушив мотор. Надо поесть, поразмыслить. За столиком включил диктофон, прослушал все с самого начала, от входа до выхода, почти с четверть часа. Понятным становилось почти все об этом так называемом корпоративном конфликте. Кроме главного – где внучка Таня?

Классический, азбучный и неотразимый прием рейдеров: состряпать уголовное дело на генерального и с прикормленными ментами давить его и давить, пока не запросит пощады. Поводов найти – никогда не проблема: у этих «красных директоров» рыльце не только в пушку, оно в густых перьях. Этот Портной упомянул об аренде, значит, на ней он его и поймал. В заводоуправлении на двух этажах бизнес бурлит, наверняка есть что-то и в самих цехах. Арендная плата по бумагам, как всегда, – копейки, остальное черным налом, генеральному и замам. За все годы – сумма со многими нулями. А это уже растрата, статья... до пяти лет – если подзаняться да хорошо раскрутить от имени обиженных, обворованных акционеров.

Классика, старая, как наша «перестройка», и по-прежнему работает, как часы в умелых руках. Неоднократно проверено: не выдерживают у многих нервы, все эти воры очень скоро бегут сдаваться рейдеру – мол, забирай все, только не сажай. Но зачем ему еще и внучка? Захват, похищение, удержание – работа для серьезных бандитов, а с ними свяжешься – можно не только испачкаться, а кое-что и похуже. Не бытовое ли, действительно? По тому, как мать с отцом о ней пекутся, да никто об ее парне ничего не знает, – беспризорная она девчонка. А ведь как это бывает у молодых в наши времена: любовь, секс, потом наркотики, дальше – кому как повезет.

4. Золотая молодежь

Вечером в пятницу я с ветерком прокатился по загородному шоссе. Когда несешься на мотоцикле и тебя чуть не сносит с седла ветродуй, в голове остаются только хорошие мысли. Поэтому я приехал в коттеджный поселок, где живут Софроновы, свежим и радостным, угрюмое настроение в связи с недавней неудачей как ветром унесло.

Было еще светло, солнце пока не садилось, и, заметив узкую тропку, уходящую от шоссе в лес, я свернул, отъехал метров на триста и встал на дивной полянке. Теперь надо было найти сухое дерево, потому что живые я не трогаю. Я тренируюсь через день-два, по полчаса или больше, и так все последние десять лет: метаю ножи – единственное оружие, которое использовал в частном сыске. Два тонких, без рукоятей, ножа в спаренных ножнах, пристегнутых к левой руке, под рукавом.

Я с удовольствием отработал почти час, приплясывая вокруг старого пня: нужно метать парами, с разных углов и расстояний. В любое место на теле врага, размером в банковскую карту, я давно попадаю девяносто восемь раз из ста. Один раз из этой сотни нож попадает ребром, но и так он пускает кровь. Но один раз, – правда, не из сотни, а из пяти-шести сотен, – нож вообще никуда не попадает, и, если целишься в сухое дерево, он отскакивает от него с жутким звоном, летит назад, и надо успеть от него увернуться.

Это только кажется, что нож – идеальное оружие для улицы. Я могу так метать его только с четырех шагов – на один полный оборот ножа. Внутри оборота или за ним – неминуемый промах. Однако со временем, после долгих тренировок, в глазах буквально вспыхивает эта дистанция, ее просто видишь. И тогда нож войдет в сухое дерево гулко, крепко, радуя слух, и так глубоко, что сразу не вытащить.

Когда я подъехал к коттеджному поселку, солнце уже скрылось за лесом. У шлагбаума с обеих сторон – просторные будки с охранниками. За высоким кирпичным забором виднелись верхние этажи элегантных особняков. Я посмотрел по сторонам. В каждой деревне есть укромное место, где летними вечерами собирается местная молодежь. Элитный коттеджный поселок – не исключение, но только молодежь здесь богаче. Сегодня пятница и чудный летний вечер, поэтому самое времечко для тусовки.

Неширокая асфальтированная дорожка вела вдоль забора в лесок, и там за сосенками горели фары, негромко рокотали моторы. Я туда и направил свой мотоцикл.

На песчаной лужайке стоял приземистый спортивный автомобиль, а на бревнышках сидели три девушки и два парня. Перед ними красовались еще двое на мотоциклах, рыкающих мощными движками. Я медленно подкатил к ним ближе, выключил мотор и махнул рукой в перчатке над рулем, как принято среди мотоциклистов:

– Привет!

Двое на мотоциклах молча ответили тем же. Я выставил подножку своей старой «Ямахи», перекинул ногу через седло и с удовольствием распрямил спину. Все молча наблюдали за мной.

– Услыхал ваши моторы, захотелось поглядеть. Классные у вас аппараты.

Они действительно были хороши: Один – чоппер, настоящий «Харлей-Дэвидсон», очень престижный. Другой – спортбайк от «Хонды», новый и тоже дорогущий. Сверкающие хромом и лаком, начищенные к выходным, – смотреть на них было одно удовольствие (тому, конечно, кто любит и понимает). Одеты были байкеры под стать своим аппаратам: на чоппере – ковбой в черной коже, черной бандане и в тисненых щит-кикерах на каблуках. Спортсмен – в гоночном, пестром от рекламы комбинезоне с красным шлемом-интегралом.

Спортбайк рыкнул мотором, хрустнул песочком, как застоявшийся конь, и медленно, красуясь, сделал кружок перед бревнышками. По мелким признакам, заметным только опытному глазу, ездок был неопытным, новичок. Всем в этой компании было лет по восемнадцать-двадцать. Я сразу почувствовал, что оказался чужим и лишним, главное, очень старым. Здесь тусовалась золотая молодежь элитного поселка со своими подружками, а я приперся на своем старье. Но ведь я тут по делу...

Я завел мотор, окинул глазами лужайку, асфальтовую дорожку, уходящую в лес, и поддал холостые обороты. Ручка газа как бичом подхлестнула раскаленные после дороги цилиндры, тахометр на приборке метнулся выше, заскакивая в красный сектор, вой двигателя из спаренных труб перешел в визг. И я отпустил толчком сцепление. Мотоцикл взлетел на дыбы, на заднее колесо, – и рванул вперед. Такое делать с места – самое трудное, намного легче «козлить» на ходу, отрывая переднее колесо. Но сейчас мне нужен был особенно сильный эффект.

Влетев в лес, я тормознул, упал на переднее колесо и развернулся. Мне было жаль снова рвать мотоцикл, и я броском разогнал его до восьмидесяти, и только перед лужайкой дал еще газку и рванул на себя руль. Он встал на дыбы, как игривый конь, и так, на заднем колесе, я прохватил мимо бревнышек метров тридцать. Потом медленно вернулся и поставил его с краю, между соснами: пусть теперь «старик» отдыхает.

Девчонки встретили меня аплодисментами, к ним неловко присоединились и парни. Но это не было моим «выпендрежем». Это «язык», понятный всем, кто садился когда-нибудь на мощный мотоцикл или хотя бы издали любовался им. Означало примерно следующее: вот мой ненаглядный, и вот что он умеет, – я на нем только сижу. Но самое главное: может, мне и снесет в свое время голову, но все равно это того стоит. Это не показуха, не вызов или приглашение повторить. Ради Бога, не надо! Таким штукам на мотоцикле учатся годами, порой разбивая его и ломая кости. Просто это «язык» рисковых людей, такой же, как и приветствие поднятой над рулем перчаткой – между незнакомцами, летящими навстречу, со скоростью за сотню, когда не только снимать руку с руля, а разжимать на нем пальцы опасно.

Но, к несчастью, по неопытности «спортсмен» на «Хонде» понял это как вызов. Ведь на бревнышках, как тетерки на токовище, сидели хорошенькие девочки. Он только успел рыкнуть своим оборотистым движком, смахнул вниз стекло на шлеме, – а я уже знал, чем это все для него кончится.

Он откатил сначала по дорожке в лес для разгона и развернулся. Тут я не выдержал, соскочил с пенька, где сидел, и выбежал наперерез: сейчас этот салажонок навернется и сломает шею, и все из-за меня! Махнул ему крест-накрест руками, и он тормознул передо мной.

– Чего тебе?

– Убьешься, слушай, не надо, не здесь. Я поучу потом.

– Отвали, брат! – За темным стеклом шлема мелькнула презрительная усмешка.

– Ладно, слушай, оторвешь колесо – не бросай газ, и ногу на тормоз!

Парень только кивнул и пошел на разворот.

Хорошо еще, что он не разогнался, как в первый раз, – хоть этим я помог, – а рванул вовремя руль на себя и молодцом «закозлил». Но ручку газа отвернул слишком сильно, и крутой мощный байк просто вывернулся и уехал без него – на скорости под пятьдесят. Пролетев еще немного, накренился в песок, кувырнулся раз-другой и осел с хрустом в кустах. Сам же байкер, вскочивший на него в последнюю секунду, крепко приложился затылком об асфальт и закувыркался к обочине, под самые бревнышки.

Девочки вспорхнули, разом бросились к нему, и я тоже.

– Алешка! Ой, мамочка, он не дышит! Алешка! Не пугай нас!

Глаза у парня смотрели в разные стороны, крови видно не было. Стянув с трудом шлем, увидели, что он улыбается. Стали поднимать – только охнул, когда привстал на ногу. Похоже, пронесло. Кожа на комбинезоне содрана, на заднике шлема – вмятина с трещиной, и рука на запястье до крови содрана, там, где расстегнулась и вывернулась перчатка. Но все это были «семечки», в целом дешево отделался: «цокнись» он так в бандане, какая была у его друга-ковбоя, и голова его была бы похожа на сырую яичницу. А так через минуту-другую Алешка уже сидел героем среди перепуганных девчонок. Ребята привели из кустов его байк – тоже не страшно, по песку он кувыркался, не по асфальту. Правда, пластик обтекателя поломан, задний поворотник всмятку, но когда завели – зафурычил.

На душе полегчало. Я взобрался на бревнышки и присел рядом с парнями. Пережитый общий страх сближает и дает особые права. Поэтому я смело вынул из кармана фотографию с выпускного бала и молча протянул одному из ребят.

– Знаешь ее?

– Это – Танька Софронова. Искали ее тут, менты всех расспрашивали. Ты тоже мент?

– Нет, сейчас не мент. Мне ее парень нужен.

Тот оглянулся на девчонок и окликнул:

– Галя, подойди! – Повернувшись ко мне, добавил: – Подружка.

Галей оказалась девушка постарше, лет двадцати, с темно-карими глазами и обворожительной улыбкой. Я приметил ее раньше и сразу выделил среди троих. Поэтому не только улыбнулся, а даже поклонился – так она была хороша.

– Он ищет парня Таньки Софроновой. Знаешь?

– Ее парня? – Галя непонимающе смотрела на меня, улыбалась и качала головой. – Вот же он, Лешка, на спортбайке. Чуть не убился.

– А другой?

– Какой вам нужен?

– Другой, последний.

– Гуталин, наверное, – вставил первый парень, возвращая мне снимок, и крикнул всем: – Эй, народ! Мы едем или нет? Десятый час уже!

– Едем, едем!

– Музыкант он, этот Гуталин, ударник, играет в клубе, – спрыгнул с бревен парень.

Компания засобиралась, и все потянулись – кто к машине, кто к байкам. «Цокнутый» Алешка тоже похромал к своему. Но Галя никуда не торопилась, сидела, улыбалась и вдруг сказала:

– В клубе «Дубль» он играет, это недалеко.

– Галя, ну, ты едешь? – крикнул байкер в бандане.

– Мне домой надо, маме обещала. Что так смотришь? Я ж тебе говорила!

Я слез с бревнышек и подошел к Леше, сидевшему на своем спортбайке.

– Как мне найти Таню Софронову?

– Ох, слушай, и ты ее ищешь.... Меня уже расспрашивали менты. Да кто ж ее знает, она – девка шальная...

– Жива?

– Да кто ж ее знает? Мы с ней расстались, еще перед выпускными. Ну, ладно, свидимся. Хорошая была девка... Жалко... Ну, давай.

– Счастливо.

Тишину леска разорвал рык моторов, молодые голоса утонули в нем, за сосенками мелькнули рубиновые фонари, и все стихло. Я обернулся. Галя продолжала сидеть на бревнах. Я подошел к ней и присел рядом.

– Какой вечерок... К вам присесть можно? – Она в ответ только засмеялась. Посидели минутку молча – я уже забыл, что нужно говорить при луне красивой девушке. – Красивая луна... как живая. Вам не холодно?

– Вы, наверное, из полиции, – опять засмеялась она.

– Нет, нет. Я сам по себе.

– И кто же вы?

– Я – Николай, а вы?

– Галя. Зачем вам Танин парень?

– Пропала она. Уже неделя прошла. И дед весь извелся. Хоть бы позвонила. Передать ей можете?

– Кому? – с деланым испугом повернулась ко мне Галя.

– Подружке вашей, Тане.

– Как же я ей передам?

– Когда позвонит вам в следующий раз.

– Какой вы смешной! – она встала и оправила платье. – Мне пора.

– Я вас провожу.

– На мотоцикле?

– Можно и на мотоцикле. Садитесь.

Галя игриво, но умело запрыгнула в седло и обхватила меня сзади руками. Я медленно поехал мимо сосен и через сто метров остановился возле шлагбаума.

– Вот мой коттедж, – махнула она рукой за высокий забор. – А это – Софроновых.

Коттедж Софроновых стоял с краю, мрачно чернея на фоне серебристых лунных облаков. Два окна на втором этаже светились.

– Мы еще увидимся? – Я снял перчатку и протянул ей ладонь.

– Может быть. Клуб «Дубль». Он завтра там играет после девяти. Танин парень. Мы все там будем.

– Я приеду. Обязательно. Спокойной ночи.

– Только сами-то не разбейтесь – так отжигаете. – И Галя юркнула под шлагбаум.

* * *

Я посмотрел на два светящихся окна на втором этаже и набрал на своем мобильнике телефон этого коттеджа. Ответили не сразу, и я взглянул на часы – одиннадцатый час. Наконец услышал женский голос:

– Я вас слушаю. – Он был низкий, грудной, такого сексуального голоса я раньше никогда не слышал. Возраст – не более двадцати пяти.

Я попросил позвать Ивана Петровича.

– Иван Петрович отдыхает. Кто его спрашивает?

Я назвал себя и добавил, что по его заданию разыскиваю Таню. После этих слов голос резко изменился.

– Что-нибудь узнали?

– К сожалению, ничего. Иван Петрович спит?

– Сейчас посмотрю. – В трубке было слышно отдаленное: «Ваня, Ванечка! К телефону, мой дорогой, ты не спишь?»

Минут через пять засветилось еще одно окно, и глухой, недовольный голос хозяина, похоже, сильно пьяного, произнес:

– А-а, объявился, герой. Я что, нанимал тебя колотить всех до крови? Ты Танюшу нашел?

– Нет.

– Что за скандалы ты учиняешь! Портной мне звонит, мол, какого бандита я к нему подослал! Мы же с ним договорились обо всем, а ты мне такую свинью подложил!

– Вы про внучку с ним договорились?

– Что, внучка? Что, я тебя спрашиваю! Может, и не он!

– Молитесь, чтобы он. Повторяю, лучше бы это был он.

– А охранника нашего зачем избил?

– Его спросите и свидетелей.

– И так тошно, еще ты всех мордуешь... Ищешь ее?

– Ищу. Но сейчас звоню по другому вопросу. Хочу завтра присутствовать на собрании акционеров.

– Это еще зачем? И без твоих кулаков будет жарко!

– Соберутся интересные люди, я должен их увидеть.

– Очень интересные... Лишнее. Еще и завтра ввяжешься. Тоже мне, хирург нашелся...

– Иван Петрович, как хотите, я могу прекратить поиски, решайте, денег я у вас еще не брал. И возьмите себя в руки.

– Ну вот, теперь ты мне хамишь!

– Жалко вас с Таней.

– Ты хоть что-нибудь узнал о ней?

– Ничего я не узнал. Что вы решили, Иван Петрович?

– Ничего он не узнал... Жива или мертва наша Танечка... Ладно, закажу тебе пропуск. Но гляди мне завтра, рта на собрании не открывать! Не твое это дело!

5. Собрание

Документы проверяли в проходной так, будто это не старый пыльный кирпичный завод, а военный объект. Мне пришлось полчаса отстоять очередь в бюро пропусков. У окошка поминутно возникали мелкие скандалы – многих не было в списках, поэтому им не давали пропуска и не пускали. Скандалы переносились к турникету, где оборону держали дюжие охранники. Похоже было на то, что этих мелких акционеров, совладельцев завода, если их еще можно было так называть, старались отсеять и не пустить внутрь всеми возможными способами.

Наконец я добрался до актового зала. Зал был полупустым – выставленные на входе препоны удались вполне. Я оглядел зал, выбирая себе место: впереди сцена, на ней крытый кумачом стол и фанерная обшарпанная трибуна, у дверей – охранники, под сценой – кучка начальства, которую уважительно и с опаской обтекали, проходя к свободным местам, последние допущенные. Я увидел Софронова и поклонился ему, но тот, скользнув равнодушным взглядом, мне не ответил. Первый ряд был совсем пустой, на спинках стульев прикреплены листы с крупным «Резервировано». Во втором ряду сидел Портной. Слева от него – женщина средних лет с резкими движениями и недовольным лицом, рядом – охранник, тоже знакомый мне по вчерашнему скандалу.

От кучки начальства у сцены отделился мужчина и направился прямиком ко мне:

– Господин Соколов?

Я кивнул.

– Я – отец Танюши. Ничего нового?

Я поклонился, потом медленно и огорченно покачал головой. Передо мной стоял хорошо одетый, приблизительно моих лет, мужчина, похожий на своего отца, но без уверенной директорской стати.

– Вы рассчитываете что-то узнать о ней в этом зале?

Я молча пожал плечами, отвечать было нечего.

Он достал из нагрудного кармана визитку, протянул мне и уже отвернулся, чтобы уйти, но я наконец решился и, взглянув на визитку, назвал вслух его имя.

– Игорь Иванович, вашего отца прессуют, и ваша дочка оказалась, простите, разменной монетой. Это шантаж, на девяносто процентов: мне знакомы подобные приемы. Вы лучше меня знаете, что от вас хотят и кто хочет.

– Отца спрашивали?

– Беседовали. Он думает, что, когда подпишет бумаги, ему вернут внучку.

– А вы думаете, нет?

– Иногда получается по-другому. Вы в составе руководства?

– Зам по коммерции. Очень плохо у нас, все скоро окажутся на улице. Доработались. Вот кто станет хозяином, – и он кивнул на второй ряд.

– Все уже решено?

– Остались формальности. Мне пора. – Он прошел вперед и сел в первом ряду. На сцене уже занимали места за кумачовым столом.

Я сел с краю и вдруг услышал за спиной:

– Эй, байкер! Боксер! Давай к нам! – Это окликал меня позавчерашний скандалист из проходной. Я оценил выгоду и неудобство такого соседства, но все же решил протиснуться к нему ближе.

– Здорово, байкер! И ты встрял в это дело? Сейчас мы оттянемся по полной. Серегой меня зовут. А тебя?

– Николай. Всех тут знаешь? Кто там на сцене?

Через несколько минут он и его соседки давали исчерпывающую характеристику каждому, пересыпая ее метким матерком. Генеральный директор – «ворюга еще тот, побольше всех хапнул», «живет с бывшей секретаршей, а она вон с тем трахается, с юристом».

Главный юрист завода, Гена, – «жох будь-будь, все их делишки обстряпывает и себя не забывает», «они с этой Алкой еще до директора шуры-муры крутили, да так и не могут остановиться», «старик и рад бы турнуть его с завода, да, видать, боится – тот их мигом на чистую воду выведет».

Председатель совета директоров, Глотов, – «старый коммуняка, откроет рот, а ты закрой глаза – и как на партсобрании опять сидишь. Но карман свой успел набить, и когда «прихватизировали», и нынче, когда еще акций понавыпускали, по закрытой подписке, – себе да своим», «это верный ленинец. Он у нас на заводе партсекретарем был лет двадцать, уже тогда мы его вдоволь наслушались. Потом что-то не видать его стало, когда парткомы прикрыли. Но опять вынырнул, председателем заделался, – снова шишка».

Сынок директорский, – «Гоша – зам папочки по коммерческим вопросам. Арендную плату с местных бизнесменов стрижет, только этому и научился в институте», «с отцом на ножах, даром что сын, небось деньги поделить никак не могут. Доработались мы до ручки с такими директорами».

Зам по режиму и общим вопросам, Стукалов, – «недавно у нас, темная лошадка. Охраной командует, мордовороты все ему подчинены, только его слушают. Говорят, кагэбэшник бывший».

Блицхарактеристики пришлось прервать: из-за стола вышел председатель, пощелкал пальцем по микрофону и объявил внеочередное собрание акционеров завода бетонных и керамических изделий открытым. Председатель совета директоров был крупный, невысокий, но широкой кости, с гулким, внушительным, привыкшим к частым выступлениям и к вниманию голосом. Я узнал в нем одного из тех, кто выходил при мне из директорского кабинета.

– Товарищи акционеры! Собрались мы сегодня на внеочередное собрание по печальному поводу. Правление завода, переизбранное нами почти единогласно еще в мае, так и не справилось с охватившим завод кризисом и только ухудшило общую ситуацию. – Зал притих: ни шепота, ни кашля. – Завод залез в долги, и теперь по искам кредиторов крупные суммы на наших счетах арестованы по определению народного суда. Работать в таких условиях становится невозможно. Вина ли в этом избранного нами руководства – решать вам. Но это теперь не важно. Предлагаю заслушать отчет генерального директора и его предложения по выходу из сложившегося положения. В повестке дня у нас голосование по предложенному руководством решению. Докладчика прошу к трибуне.

Софронов тяжело поднялся и подошел к трибуне.

– Товарищи! Тяжело говорить, но оправдываться мне перед вами не в чем. Старались как могли, но обстоятельства складывались против нас. Навалилось все сразу: устаревшая продукция, старое оборудование, нехватка оборотных средств, долги, всемирный кризис... Долги наши, как вы знаете, скупила одна фирма и неожиданно предъявила их в суд. – Зал после этих слов словно ожил: послышались недовольные возгласы, смешки. Председатель привстал и звонко постучал стаканом о графин. Софронов продолжал: – Но напрасно председатель совета директоров, товарищ Глотов, хочет свалить все на нас. Мы с ним старые друзья, еще в советские времена этот завод в передовые выводили, почетные грамоты да вымпелы до сих пор на заводе хранятся; да только времена теперь иные, и самому совету директоров, с товарищем Глотовым во главе, надо было в свое время другие решения принимать.

Зал зашумел, послышались отдельные выкрики с мест: «Кончай завирать, Софронов!», «Себя-то не обидел?»

Председатель опять погремел стаканом о графин и встал.

– Я попросил бы генерального не заниматься демагогией, а озвучить свои предложения. Что было, то прошло, лучше скажи акционерам, собственникам этого завода, как нам добро свое спасти, деньги наши кровные возвратить? Как на улице не оказаться?

– Теперь о наших предложениях. Коротко скажу – продавать надо. Все продавать. Завод, землю под ним, все, что осталось.

Из зала снова раздались выкрики: «И людей продашь?», «Сколько тебе приплатят за это?» Председатель снова поднялся:

– Тише, тише, товарищи! Предложение генерального директора нам понятно. Если у тебя, Ваня, все, – присаживайся. Послушаем теперь нашего заводского юриста. Прошу, Геннадий.

На трубку вышел юрист – молодой, высокий, но жидок комплекцией.

– Господа акционеры, к сожалению, обрисованное положение дел действительно удручающее. Завод – банкрот. Если хотите что-то еще спасти из вашей собственности, то должны немедленно завод продать. Покупатель есть. Пока есть... На майском отчетно-перевыборном собрании мы докладывали, что завод полгода уже подвергается атакам недружественного захвата со стороны определенной организации. Но наши ответные действия – и в судах, и с выпуском дополнительных акций, чтобы усилить контроль, – к успеху не привели. Сейчас же, с арестованными по суду средствами и без тех акций, что скупили у наших работников, завод оказался на грани перехода в руки нового хозяина. Поэтому мне как юристу завода представляются вполне оправданными и целесообразными меры, предложенные генеральным директором. Продавать завод, и как можно скорее. Даже срочно. Спасибо за внимание.

– Понятна ваша позиция, – сказал председатель, привстал и окинул взглядом бурлящий негодованием зал. – Прошу теперь на трибуну записавшихся ранее с краткими выступлениями. Строго по списку. Регламент – до трех минут.

Первым на трибуне появился мой вчерашний знакомый.

– Следующий по списку – акционер Портной Борис Михайлович. Прошу заметить, он представляет организацию, предложившую выкупить наш завод. Поэтому хотелось бы услышать от господина Портного, какие имеются у него планы по развитию нашего передового в прошлом завода.

– Друзья! Я такой же акционер, как вы. – Портной сделал паузу и оглядел притихший зал. – Что выгодно вам, то выгодно мне. Завод ваш был когда-то передовым: в пятидесятых годах четверть новой послевоенной Москвы построена его трудами. Московские Черемушки – ваших рук дело! Но времена изменились, жизнь ушла вперед, устаревшая продукция больше никому не нужна. Жители района требуют переноса или закрытия завода: пыльное, вредное производство не для столицы. Они обращаются в суды, санэпидстанция их поддерживает, а теперь даже получена рекомендация префектуры. Их позиции совпадают. Но не все так плохо, и мы, акционеры, не останемся внакладе. Конкретных планов еще нет, но все будет хорошо. Поверьте мне. Спасибо.

Следующие выступавшие оригинальностью не блистали – те же перепевы: продавать. Но вот на трибуну вышла измотанная немолодая женщина со скандальным голосом и стала выкрикивать то, что залу понравилось больше:

– Закрывать? Да я тут тридцать лет работаю, и куда вы меня? На свалку? Захватили каждый по жирному куску, а теперь деру? Почему уголовное дело заведено против директора? Кто объяснит? Молчок? Эй, юрист, или ты не в курсе? Кто нас уверял в мае – выпустим новые акции, и будто коммунизм на заводе наступит? Не ты ли, Глотов? Вижу, ты себе сумел коммунизм построить, личный, дожил-таки до светлого будущего? В прокуратуру с этим делом надо, нечего с ними больше обсуждать. Ворье!

Микрофон отключили, зал одобрительно гудел, но женщина на трибуне в этом общем шуме что-то еще выкрикивала, размахивая руками.

– Товарищи, спокойнее! – поднялся председатель. – У нас демократия, все вопросы решит голосование. Счетная комиссия, во главе с нашим регистратором, хранителем списка акционеров, как полагается по закону, определит решающее желание подавляющего числа...

Дальше уже невозможно было расслышать, – не только зал гудел как рассерженный улей, но и сосед мой Серега вскочил и заорал над ухом:

– Я еще в списке, я! Моя очередь выступать! Слышь, Глотов, не мухлюй, всех будем слушать! – Он начал протискиваться по ряду, отдавив мне по пути ноги и продолжая выкрикивать: – Мне теперь говорить, я записывался!

Серега взлетел на сцену к столу президиума и сначала кричал им что-то, каждому в лицо, размахивая руками, пока, наконец, председатель Глотов сам не замахал на него. Включили микрофон, и Серега подскочил к трибуне. Охрана подтянулась к краям сцены, заблокировав лесенку и поглядывая на президиум, ожидая команд.

– Ребята, братцы!.. Эй, акционеры хреновы! Нас же дурят, вы что, не понимаете?! Да никому не нужны ваши голоса, мандатами своими можете подтереться. Мы же сами в мае месяце свой завод отдали, вот этим, за столом которые. Весь завод, с трубой, со всеми делами. У них теперь контрольные пакеты. Эх, сказал бы я вам, что мы тогда наделали с этими новыми акциями, да в микрофон неудобно. Вы теперь своими мандатами хоть за Ленина-Сталина голосуйте – им это по барабану. У них все схвачено: закрытая подписка у них же была, они себе еще акций по мешку на каждого напечатали, по копейке за штуку. Теперь этот завод их личный, одурачили вас, идиотов... – Микрофон с щелчком вырубили, и на мгновение Серегин голос потонул в гуле. Но зал быстро среагировал, утих, прислушиваясь, а Серегу это только раззадорило – он теперь резал зал, перемежая угрозы и оскорбления матерными словечками, и народ одобрительно хлопал и хохотал над этим представлением.

– Сами отдали, на тарелочке поднесли, развесили уши – защита от захвата, от рейдера... Вот вам и защита! Теперь могут хоть рейдеру, хоть кому: землица под заводом – золотая! Московская! Сообразили, нет? А скажите, где протокол того собрания, когда нас дурачили? Где? Не дают и поглядеть! Липа там все! Так слушайте сюда, дурачки! Не их теперь надо слушать, а в прокуратуру с заявлением, или где там эти аферы с акциями рассматривают. Поняли? Теперь, значит, так, слухайте! Собираемся сразу у проходной, пишем заявление, найдем своего юриста, а не Гену, эту шавку продажную.... Слышь, Глотов, коммуняка вшивый, ты в парткоме двадцать лет сидел, нас дурил; теперь в капиталисты заделался – и опять за старое? Во тебе! Сядешь за решетку с Софроновым за компанию, со всей шайкой...

Я не заметил, кто подал охранникам команду, но те, одновременно с обеих сторон, сошлись к трибуне и выдернули Серегу из ее фанерного чрева. Он скрылся за могучими плечами в черной форме, и широкий черный комок отплыл за дверь. Зал бушевал, но как-то весело, забавляясь, и председатель опять загремел графином.

Наконец ему удалось успокоить зал и объявить о начале голосования по вопросу о продаже активов завода. Появился фанерный ящичек, под цвет кумачовой скатерти на столе, и счетная комиссия засуетилась вокруг регистратора – улыбчивой и какой-то очень домашней дамы. Ясно, что будет дальше и каким окажется результат, я видел это на таких собраниях множество раз. Но сейчас я здесь не в качестве эксперта по корпоративным конфликтам, а посторонний человек в поиске пропавшей девчонки, и дальнейшее меня не касалось. Я попрощался с притихшими и встревоженными спутницами Сереги и протиснулся к выходу.

6. Клуб «Дубль»

Когда в субботу я нашел среди новостроек клуб «Дубль», был уже одиннадцатый час. Через приоткрытые окна громыхал оркестр, и его заводной ритм сразу приподнял мне настроение. Хороший блюзовый драйв, четкий, ладный, – эти ребята знали свое дело. Я подкатил на стоянку клуба и заглушил мотор. В цветных сполохах клубных огней на парковке играли лаком знакомые два мотоцикла и спортивный «Мустанг».

В субботний вечер клуб был полон. Между столиками отплясывала нетрезвая публика, в баре у эстрады отбивали ритм в ладоши. Я заметил свободное место у стойки, прошел и сел вполоборота к эстраде.

Квинтет работал на совесть – одну за другой, без отдыха, выдавал блюзовую классику. Не первый, похоже, час, и даже не в первом кабаке за этот вечер. Взмокшие майки, усталые улыбающиеся лица, но никакой дешевой работы на публику. Басист глухим, пробирающим до кишок басом шагал по гармонии. Клавишник вел на синтезаторе. Солировали тенор-сакс и тромбонист. У второго лежала еще рядом труба, но сил или, вернее, губ на нее уже не хватало. Губы деревенеют у активного джазового трубача через час, и ничем их уже не заставить выдавать нужные ноты. Все это я знал по себе и по своим губам: в юности сам играл в таком же блюз-банде, на такой же трубе. Давно это было, но интерес и некоторая сноровка остаются.

За ударной установкой колотил без отдыха чернявый малый. Я рассмотрел его внимательней. Длинный и худой, из-под фиолетовых шорт торчат пританцовывающие на педалях тощие ноги. На всю правую икру – трехцветная татуировка. Очень сложная: узор из переплетенных растений – розовым, зеленым, голубым, и крупно, узнаваемо – листья марихуаны. В левом ухе поблескивают три колечка, еще одно – в правом. Красная цветастая майка почернела от пота, в глазах отрешенность. Ритм выдает классный, сложный, многослойный.

– Что пьем? – устало и профессионально улыбнулся бармен.

– Колу со льдом.

– Со льдом напряженка. Из холодильника?

– О’кей. – Я не пью ничего крепче пива. Без всяких принципов – мне так интереснее, и мой мотоцикл другого не любит.

Квинтет выдавал один за другим блюзовые стандарты. Я привычно отсчитывал в них такты и смены аккордов: я их тоже все знал. Еще с семнадцати лет, когда ходил учиться со своей трубой в джазовую студию, единственную тогда, – «Москворечье» на Каширке. Даже теперь, время от времени, я набираю на компьютере аккомпанемент – бас, фортепьяно, ударные, – и тихонько импровизирую в своей холостяцкой квартире в Чертанове. Но уже чаще не на трубе, а на губной гармонике. Я открыл для себя этот инструмент случайно и не расстаюсь с ним в своих скитаниях, японская гармошка всегда со мной в задней сумке мотоцикла. Но сейчас она была у меня в кармане джинсов: ведь я знал, куда иду.

Кто-то хлопнул меня по плечу, и я обернулся: Леша, вчерашний неудачливый байкер.

– Привет! Подсаживайся, чего один скучаешь, как неродной!

– Спасибо, Леша. Болит нога, вижу, хромаешь?

– Куда она от меня денется! А ты что водичку пьешь, – на байке? Давай к нам, у нас пивко безалкогольное.

Я оглядел через зал их компанию за сдвинутыми столиками: десяток человек, большинство в байкерском прикиде, несколько знакомых со вчерашнего вечера лиц, среди девушек – Галя, смотрит, улыбается. Я помахал им рукой. Некоторые мне ответили.

– Подсяду позже, спасибо, Леха.

Мне было хорошо здесь, все понятно и спокойно – джазовый ритм, родные звуки блюза, свобода в душе и радость. Здесь я отходил от утренней жадности, хамства и хищности людей. Но, возможно, они сейчас тоже были иными – в своих семьях, с любимыми, – добрыми, ласковыми, отзывчивыми. Всех нас создал один Господь, и осуждать кого-то – не нам. Но защититься мы обязаны, на то он нас и создал – выживать.

Тромбонист соскочил с эстрады. Пока солировал клавишник, он протиснулся к бару и сел рядом со мной. Показал бармену пальцем, что ему надо, и забулькал из горлышка газировкой. Осушив половину бутылки, перевел дух, влажными глазами глядя на меня. Я не выдержал:

– Слушай, брат, поставь меня на свою трубу. Ты устал, вижу.

Он сконцентрировал на мне взгляд, будто только что заметил.

– Думаешь, это просто?

– Я в «Москворечье» еще играл.

– Ну, давай, попробуй...

Мы вскочили на эстраду. Клавишник с беспокойством оглядел меня, но тромбонист склонился над его ухом, и тот кивнул. Я поднял с пола золотую трубу, отошел скромно назад и встал рядом с ударником, впитывая ритм и драйв блюза. Сначала губы надо размять, разогреть, и мундштук тоже, поэтому я тихонько походил по нотам громыхающих под ухом аккордов. Джаз, блюз – это всегда соло по очереди всех, для каждого инструмента. Есть, конечно, домашние заготовки, обрывки мелодий, но все равно получается каждый раз по-новому и для всех неожиданно. В этом – вся сила.

Начали «Сент-Луис блюз». Сыграли тему, потом пошли вариации: сакс, тромбон, клавиши... еще бас, следующий я. Не опозориться бы! Я шагнул вперед и поднял к губам золотую трубу. Старался не отходить далеко от мелодии, чистой и грустной, и моя труба пела так, как я уж забыл среди бетонных стен своей квартиры. Двенадцать тактов – достаточно, теперь – следующий. Я шагнул назад и опустил трубу.

Слушатели всегда оценивают каждое новое соло, и свист – высший балл. Мне аплодировали, но, возможно, просто соскучились по солирующей трубе. Все равно хорошо, это придало мне смелости, и я был готов теперь импровизировать. Вот новая тема, – опять клавиши, сакс, бас, тромбон, еще и соло на ударнике, и я положил трубу обратно на стул, где она лежала. Теперь пришла очередь моей губной гармошки.

Я играл свои любимые рифы, высоким тоном, свингуя и заводя зал. Пару раз попадал не в аккорд, но никто уже этого не замечал. Звонкая и одновременно сиплая гармошка как ножом взрезала плывущую в табачном дыму пелену из лиц, огней, белых скатертей и блеска бокалов. В эти минуты всегда бывает очень хорошо на душе: кто-то понимает тебя, ты нужен, вокруг тебя друзья, и врагов больше нет.

Я вернулся к стенке, постоял, отдохнул и, выбрав момент, нагнулся к ударнику:

– Отлично ведешь ритм!

В ответ он даже не кивнул, а просто в свой многосложный ритм вставил еще одну перебивку. Я рассмотрел его ближе: он работал на своих барабанах и тарелках как в экстазе, не замечая ничего вокруг, растворившись в ритме, звуке, взмокший и, без сомнения, очень счастливый. Но вряд ли это было из-за одной наркоты – хотя на его открытых руках и синели следы от шприцев. Такие звуки сами по себе способны ввести в транс, знаю по себе. Ничего бы не смогло сейчас остановить или задержать этот несущийся, как экспресс, блюзовый ритм. Почти ничего.

Я снова нагнулся к его уху:

– Где Таню прячешь?

Вдруг этот экспресс качнулся и чуть не сорвался под откос. Не в такт зазвякали тарелки, колотушки пропустили по удару, многослойный торт звуков вмиг сплющился всмятку. Музыканты повернули головы в поисках причины катастрофы. Я отошел в сторону, и ударник мало-помалу пришел в себя, пытаясь наладить ритм. Я сыграл еще один квадрат, положил в карман гармошку и сбежал с эстрады. И вот тогда-то мне действительно захлопали. Поворачивались в мою сторону, что-то кричали. Такие моменты – лучшие в жизни. Я направился к знакомой компании, и там сразу нашлось для меня местечко между Лешей и вчерашним байкером на «Харлее». Галя сидела рядом с ним – она была его девушкой.

Мне хорошо было среди них. Это настоящая семья, когда своей давно нет, мне жаль было расставаться. Но уже далеко за полночь, и музыканты сыграли последний блюз, начали собираться, и в динамики запустили дешевый рок с компакт-дисков. Я стал прощаться, я торопился. Пожимал руки, за что-то благодарил. Галя тоже протянула мне свою руку, и, когда я нежно пожал ее, в моей ладони осталась вчетверо сложенная записка. Она улыбалась, а я кивал, кивал всем, сомневаясь, что когда-нибудь еще увижу их.

Я выехал со стоянки клуба и остановился за автобусной остановкой, в густой тени, где меня не было видно. Из клуба уже начала вываливаться публика. Развернул записку: телефонный номер. Не зря, значит, трубил весь этот вечер.

Музыканты вышли все вместе, расселись по трем машинам – потрепанным иномаркам. Нужный мне Гуталин сел пассажиром к басисту – в темноте издалека я ориентировался только по чехлам их инструментов. Гуталин нес в руках округлый кожаный кейс с тарелками – уважающие себя ударники выступают только со своим железом.

Выехали они со стоянки одновременно, я тронулся за ними, опасаясь перепутать их в темноте. Но после пустых городских перекрестков, на шоссе, ведущем за город, остался только нужный мне «Фольксваген». Пришлось выключить фару, пока без нее было видно на дороге, да и полная луна светила. Моя неотвязная одинокая фара в зеркале заднего вида «Фольксвагена» несомненно насторожила бы любого. Позже придется все равно ее включить, чтобы не сломать шею на каком-нибудь проселке.

«Фольксваген» бодро несся по ночному шоссе в сторону от столицы. И вот – поворот в темень, в поле, к дачным участкам. Я тормознул, выждал, пока рубиновые огни не углубятся в лес метров на двести, и снова включил свою фару. На горизонте, среди деревьев, на фоне светлых облаков, чернели крыши и светились редкие квадратики окон. Мне пришлось поднажать и приблизиться к удаляющейся машине. Несколько поворотов, мелькание красных огней сквозь кусты, – и стоп. Я вырубил фару и поехал почти на ощупь.

«Фольксваген» стоял у глухого забора. За ним высилась двухэтажная дачка. Хлопнула дверца машины, скрипнула калитка, и красные огни тронулись дальше. Стук входной двери еще не утонул в ночной тиши, как на втором этаже зажглись два окна.

Я подъехал ближе, слез с мотоцикла и пошел вдоль двухметрового забора из металлических штампованных листов. В даче по-прежнему светились только верхние окна. Одно было приоткрыто, и за ним плотная штора слегка шевелилась на сквознячке. Если комары их ночью не достанут, то оно так и останется открытым до утра. Это могло бы быть на руку, но только утром.

В подсумке мотоцикла у меня всегда с собой толстый свитер и термомешок, в который можно залезть по шею и согреться. Из такого материала в некоторых странах делают мешочки для горячей выпечки, чтобы принести ее домой, как из печки. Поэтому ночевка летом в придорожном лесу под елкой – для меня удовольствие, тем более в такую лунную ночь. Я сел на мотоцикл и вернулся назад, в лесок. Наломал несколько еловых лап, подстелил и с удовольствием растянулся. Сквозь еловые ветви неслись и неслись надо мной в бледном отблеске луны серебристые облака.

6. Клуб «Дубль»

Когда в субботу я нашел среди новостроек клуб «Дубль», был уже одиннадцатый час. Через приоткрытые окна громыхал оркестр, и его заводной ритм сразу приподнял мне настроение. Хороший блюзовый драйв, четкий, ладный, – эти ребята знали свое дело. Я подкатил на стоянку клуба и заглушил мотор. В цветных сполохах клубных огней на парковке играли лаком знакомые два мотоцикла и спортивный «Мустанг».

В субботний вечер клуб был полон. Между столиками отплясывала нетрезвая публика, в баре у эстрады отбивали ритм в ладоши. Я заметил свободное место у стойки, прошел и сел вполоборота к эстраде.

Квинтет работал на совесть – одну за другой, без отдыха, выдавал блюзовую классику. Не первый, похоже, час, и даже не в первом кабаке за этот вечер. Взмокшие майки, усталые улыбающиеся лица, но никакой дешевой работы на публику. Басист глухим, пробирающим до кишок басом шагал по гармонии. Клавишник вел на синтезаторе. Солировали тенор-сакс и тромбонист. У второго лежала еще рядом труба, но сил или, вернее, губ на нее уже не хватало. Губы деревенеют у активного джазового трубача через час, и ничем их уже не заставить выдавать нужные ноты. Все это я знал по себе и по своим губам: в юности сам играл в таком же блюз-банде, на такой же трубе. Давно это было, но интерес и некоторая сноровка остаются.

За ударной установкой колотил без отдыха чернявый малый. Я рассмотрел его внимательней. Длинный и худой, из-под фиолетовых шорт торчат пританцовывающие на педалях тощие ноги. На всю правую икру – трехцветная татуировка. Очень сложная: узор из переплетенных растений – розовым, зеленым, голубым, и крупно, узнаваемо – листья марихуаны. В левом ухе поблескивают три колечка, еще одно – в правом. Красная цветастая майка почернела от пота, в глазах отрешенность. Ритм выдает классный, сложный, многослойный.

– Что пьем? – устало и профессионально улыбнулся бармен.

– Колу со льдом.

– Со льдом напряженка. Из холодильника?

– О’кей. – Я не пью ничего крепче пива. Без всяких принципов – мне так интереснее, и мой мотоцикл другого не любит.

Квинтет выдавал один за другим блюзовые стандарты. Я привычно отсчитывал в них такты и смены аккордов: я их тоже все знал. Еще с семнадцати лет, когда ходил учиться со своей трубой в джазовую студию, единственную тогда, – «Москворечье» на Каширке. Даже теперь, время от времени, я набираю на компьютере аккомпанемент – бас, фортепьяно, ударные, – и тихонько импровизирую в своей холостяцкой квартире в Чертанове. Но уже чаще не на трубе, а на губной гармонике. Я открыл для себя этот инструмент случайно и не расстаюсь с ним в своих скитаниях, японская гармошка всегда со мной в задней сумке мотоцикла. Но сейчас она была у меня в кармане джинсов: ведь я знал, куда иду.

Кто-то хлопнул меня по плечу, и я обернулся: Леша, вчерашний неудачливый байкер.

– Привет! Подсаживайся, чего один скучаешь, как неродной!

– Спасибо, Леша. Болит нога, вижу, хромаешь?

– Куда она от меня денется! А ты что водичку пьешь, – на байке? Давай к нам, у нас пивко безалкогольное.

Я оглядел через зал их компанию за сдвинутыми столиками: десяток человек, большинство в байкерском прикиде, несколько знакомых со вчерашнего вечера лиц, среди девушек – Галя, смотрит, улыбается. Я помахал им рукой. Некоторые мне ответили.

– Подсяду позже, спасибо, Леха.

Мне было хорошо здесь, все понятно и спокойно – джазовый ритм, родные звуки блюза, свобода в душе и радость. Здесь я отходил от утренней жадности, хамства и хищности людей. Но, возможно, они сейчас тоже были иными – в своих семьях, с любимыми, – добрыми, ласковыми, отзывчивыми. Всех нас создал один Господь, и осуждать кого-то – не нам. Но защититься мы обязаны, на то он нас и создал – выживать.

Тромбонист соскочил с эстрады. Пока солировал клавишник, он протиснулся к бару и сел рядом со мной. Показал бармену пальцем, что ему надо, и забулькал из горлышка газировкой. Осушив половину бутылки, перевел дух, влажными глазами глядя на меня. Я не выдержал:

– Слушай, брат, поставь меня на свою трубу. Ты устал, вижу.

Он сконцентрировал на мне взгляд, будто только что заметил.

– Думаешь, это просто?

– Я в «Москворечье» еще играл.

– Ну, давай, попробуй...

Мы вскочили на эстраду. Клавишник с беспокойством оглядел меня, но тромбонист склонился над его ухом, и тот кивнул. Я поднял с пола золотую трубу, отошел скромно назад и встал рядом с ударником, впитывая ритм и драйв блюза. Сначала губы надо размять, разогреть, и мундштук тоже, поэтому я тихонько походил по нотам громыхающих под ухом аккордов. Джаз, блюз – это всегда соло по очереди всех, для каждого инструмента. Есть, конечно, домашние заготовки, обрывки мелодий, но все равно получается каждый раз по-новому и для всех неожиданно. В этом – вся сила.

Начали «Сент-Луис блюз». Сыграли тему, потом пошли вариации: сакс, тромбон, клавиши... еще бас, следующий я. Не опозориться бы! Я шагнул вперед и поднял к губам золотую трубу. Старался не отходить далеко от мелодии, чистой и грустной, и моя труба пела так, как я уж забыл среди бетонных стен своей квартиры. Двенадцать тактов – достаточно, теперь – следующий. Я шагнул назад и опустил трубу.

Слушатели всегда оценивают каждое новое соло, и свист – высший балл. Мне аплодировали, но, возможно, просто соскучились по солирующей трубе. Все равно хорошо, это придало мне смелости, и я был готов теперь импровизировать. Вот новая тема, – опять клавиши, сакс, бас, тромбон, еще и соло на ударнике, и я положил трубу обратно на стул, где она лежала. Теперь пришла очередь моей губной гармошки.

Я играл свои любимые рифы, высоким тоном, свингуя и заводя зал. Пару раз попадал не в аккорд, но никто уже этого не замечал. Звонкая и одновременно сиплая гармошка как ножом взрезала плывущую в табачном дыму пелену из лиц, огней, белых скатертей и блеска бокалов. В эти минуты всегда бывает очень хорошо на душе: кто-то понимает тебя, ты нужен, вокруг тебя друзья, и врагов больше нет.

Я вернулся к стенке, постоял, отдохнул и, выбрав момент, нагнулся к ударнику:

– Отлично ведешь ритм!

В ответ он даже не кивнул, а просто в свой многосложный ритм вставил еще одну перебивку. Я рассмотрел его ближе: он работал на своих барабанах и тарелках как в экстазе, не замечая ничего вокруг, растворившись в ритме, звуке, взмокший и, без сомнения, очень счастливый. Но вряд ли это было из-за одной наркоты – хотя на его открытых руках и синели следы от шприцев. Такие звуки сами по себе способны ввести в транс, знаю по себе. Ничего бы не смогло сейчас остановить или задержать этот несущийся, как экспресс, блюзовый ритм. Почти ничего.

Я снова нагнулся к его уху:

– Где Таню прячешь?

Вдруг этот экспресс качнулся и чуть не сорвался под откос. Не в такт зазвякали тарелки, колотушки пропустили по удару, многослойный торт звуков вмиг сплющился всмятку. Музыканты повернули головы в поисках причины катастрофы. Я отошел в сторону, и ударник мало-помалу пришел в себя, пытаясь наладить ритм. Я сыграл еще один квадрат, положил в карман гармошку и сбежал с эстрады. И вот тогда-то мне действительно захлопали. Поворачивались в мою сторону, что-то кричали. Такие моменты – лучшие в жизни. Я направился к знакомой компании, и там сразу нашлось для меня местечко между Лешей и вчерашним байкером на «Харлее». Галя сидела рядом с ним – она была его девушкой.

Мне хорошо было среди них. Это настоящая семья, когда своей давно нет, мне жаль было расставаться. Но уже далеко за полночь, и музыканты сыграли последний блюз, начали собираться, и в динамики запустили дешевый рок с компакт-дисков. Я стал прощаться, я торопился. Пожимал руки, за что-то благодарил. Галя тоже протянула мне свою руку, и, когда я нежно пожал ее, в моей ладони осталась вчетверо сложенная записка. Она улыбалась, а я кивал, кивал всем, сомневаясь, что когда-нибудь еще увижу их.

Я выехал со стоянки клуба и остановился за автобусной остановкой, в густой тени, где меня не было видно. Из клуба уже начала вываливаться публика. Развернул записку: телефонный номер. Не зря, значит, трубил весь этот вечер.

Музыканты вышли все вместе, расселись по трем машинам – потрепанным иномаркам. Нужный мне Гуталин сел пассажиром к басисту – в темноте издалека я ориентировался только по чехлам их инструментов. Гуталин нес в руках округлый кожаный кейс с тарелками – уважающие себя ударники выступают только со своим железом.

Выехали они со стоянки одновременно, я тронулся за ними, опасаясь перепутать их в темноте. Но после пустых городских перекрестков, на шоссе, ведущем за город, остался только нужный мне «Фольксваген». Пришлось выключить фару, пока без нее было видно на дороге, да и полная луна светила. Моя неотвязная одинокая фара в зеркале заднего вида «Фольксвагена» несомненно насторожила бы любого. Позже придется все равно ее включить, чтобы не сломать шею на каком-нибудь проселке.

«Фольксваген» бодро несся по ночному шоссе в сторону от столицы. И вот – поворот в темень, в поле, к дачным участкам. Я тормознул, выждал, пока рубиновые огни не углубятся в лес метров на двести, и снова включил свою фару. На горизонте, среди деревьев, на фоне светлых облаков, чернели крыши и светились редкие квадратики окон. Мне пришлось поднажать и приблизиться к удаляющейся машине. Несколько поворотов, мелькание красных огней сквозь кусты, – и стоп. Я вырубил фару и поехал почти на ощупь.

«Фольксваген» стоял у глухого забора. За ним высилась двухэтажная дачка. Хлопнула дверца машины, скрипнула калитка, и красные огни тронулись дальше. Стук входной двери еще не утонул в ночной тиши, как на втором этаже зажглись два окна.

Я подъехал ближе, слез с мотоцикла и пошел вдоль двухметрового забора из металлических штампованных листов. В даче по-прежнему светились только верхние окна. Одно было приоткрыто, и за ним плотная штора слегка шевелилась на сквознячке. Если комары их ночью не достанут, то оно так и останется открытым до утра. Это могло бы быть на руку, но только утром.

В подсумке мотоцикла у меня всегда с собой толстый свитер и термомешок, в который можно залезть по шею и согреться. Из такого материала в некоторых странах делают мешочки для горячей выпечки, чтобы принести ее домой, как из печки. Поэтому ночевка летом в придорожном лесу под елкой – для меня удовольствие, тем более в такую лунную ночь. Я сел на мотоцикл и вернулся назад, в лесок. Наломал несколько еловых лап, подстелил и с удовольствием растянулся. Сквозь еловые ветви неслись и неслись надо мной в бледном отблеске луны серебристые облака.

7. Освобождение

Проснулся я почти в восемь. Собирать было нечего, но я потерял еще несколько минут, пока вырезал ножом суковатую дубину, и наконец вскочил на мотоцикл.

Окно в спальне на втором этаже было по-прежнему открыто, и штора, как и ночью, шевелилась на ветерке. Оглянулся по сторонам – никого. Подставил дубину с сучками к забору и, как по лесенке, перемахнул. Упал, слава Богу, не на грабли и не на вилы – а в кусты. Пошел сразу к сараю – открыто. Внутри лопаты, грабли... и стремянка.

Со стремянки мои локти достали до жестяного подоконника – лучшего и не пожелать. Я медленно отодвинул штору – кровать, скомканные простыни, свисающая из-под них рука, на ноге знакомая татуировка. Гуталин лежал на кровати один. Я влез в открытую створку окна и замер. На кровати лежала вторая смятая подушка и второе скомканное одеяло. За кроватью была видна полуоткрытая дверь. Я прислушался – кто-то там был, доносились какие-то непонятные звуки, даже вроде детский смех. На цыпочках я обошел кровать, приоткрыл эту дверь шире и заглянул.

В углу комнаты работал почти без звука телевизор, а затылком ко мне в кресле сидела блондинистая, кудрявая головка в наушниках. Время от времени эта головка закидывалась назад и тряслась от смеха: на экране мелькали старые диснеевские мультики.

Я бесшумно подошел ближе и достал из кармана фотографию с выпускного бала. Я так надеялся, что это она, и негромко позвал: «Таня». Она не услышала меня в своих наушниках. Я повторил ее имя громче, еще громче. Наконец она повернулась, расширила глаза, приоткрыла рот, и я сразу протянул ей снимок.

– Что, кто это? Кто вы? Откуда это у вас, что вам надо! – Девочка сорвала с головы наушники, но не закричала и никого не позвала на помощь. Левая ноздря у нее была проколота, и в ней сверкал камушек в оправе. Золотой шарик блестел над бровью, такой же был под нижней губой.

– Тише, тише, Танечка, все спят, ш-ш. – Это подействовало удивительным образом – она действительно перешла на шепот.

– Кто вы такой? Как сюда залезли?

– Я ваш друг. В окошко залез, Таня, оно у вас открыто. А Гуталин спит. Пусть пока спит, он устал за вечер.

– Да кто вы такой!

– Друг. Ваш и Гуталина. Друг. – Я никого не обманывал: в одном блюзовом бенде играют только друзья.

– Я вас не знаю!

– И я вас. Но видел вашу фотографию. А теперь нам надо ехать домой. Дедушка весь извелся. Он чуть не плачет. Немедленно!

– Никуда я не поеду. Я закричу! Вы что, полицейский? – Она отпрянула в кресле, глаза ее сузились.

– Надо ехать, Таня. Полиция вас ищет. Но мне первому повезло. Поехали, я вас на мотоцикле прокачу.

– Я – совершеннолетняя! Я что, не имею права?

– Дедушку мучить, который тебя любит, – нет и нет. Не имеешь.

– Никуда я с вами не поеду! Я вас боюсь! Володя! Проснись, Володя!

Я вернулся в спальню. Теперь только Гуталин мог мне помочь. Пришлось брать его за руку, будить и тормошить. Наконец удалось растолкать его. Он продрал глаза, всмотрелся и, узнав меня, сразу вскочил и сел в кровати.

– Доброе утро, Гуталин. Я Таню домой забираю. Не возражаешь?

– Ты кто?

– Я – Николай Соколов, мы вчера с тобой вместе играли. – За спиной скрипнула дверь, рядом появилась Таня. – Объясни ей, что домой надо, дедушка извелся, да и полиция может сейчас приехать. Хочешь с ней встретиться?

– Ты мент?

– Я сейчас не мент, но менты скоро приедут. Они неделю вас ищут. Разбирайтесь тогда с ними сами.

– Мы не можем... то есть она не может. – Гуталин мял руками лицо, поглядывая на Таню. – Мы живем здесь. Нас попросили... Еще несколько дней поживем... Ничего плохого не делаем, и вообще. Зачем этот кипиш? Что за дела?

– Кто вас просил?

– Неважно. Не твое дело. Проваливай, а то познакомишься с ними!

– С кем?

– Все, привет. Отваливай!

– Гуталин, ты меня не понимаешь. – Я взялся за его ногу и сильно дернул, он опрокинулся на спину. – Проснись. От дури не можешь отойти? Напрасно ты, Гуталин, колешься.

– Что тебе от меня надо?

– Таню.

– Она взрослая!

– Очень взрослая. Поэтому ты скажешь ей, что надо ехать домой.

– А если не скажу?

На это у меня не было готового ответа. Ну, и хрен с ними со всеми, если такой жизнью хотят жить. Позвоню ее деду, пусть сам внучку забирает, если у него лучше получится. Главное – я ее нашел и поеду домой спать на мягкой кровати и без комаров. Вдруг снизу послышался шум подъехавшей машины, хлопнули по очереди две дверцы. Гуталин прислушался и беспокойно повернул к окну голову. Я обернулся на Таню – она тоже напряглась.

– Кто это?

– Хозяева.

– Что им надо?

– Слушай... как тебя... Коля, сейчас базар будет. Лучше скажем им, что ты наш знакомый, музыкант, и все дела. Случайно зашел, мы не приглашали. Тебе ж лучше будет. Это крутые. Братки, типа.

– Чего ты боишься?

– Неважно. Только не возникай при них, я тебя прошу, это такой народ...

– Ты деньги у них за это брал?

– Неважно. Брал – не брал, тебе что? Ты понял? Уже идут.

Скрипнула садовая калитка, и я крепко ухватил Таню за руку.

– Идем со мной, прямо сейчас, вещи Гуталин потом привезет. С нехорошими ты связалась, добром не кончится. Поехали, Таня.

Она вдруг слабо кивнула мне. Не отпуская ее руки, я повел девушку к двери, но внизу, на первом этаже, уже щелкал замок входной двери.

Мы спускались по пологой и узкой лестнице, и я уже опустил ногу на последнюю ступеньку, когда входная дверь распахнулась и на пороге появились двое – крупные мужчины в летних рубашках. Глаза их еще привыкали к сумеркам помещения, но они сразу замерли, как две большие кошки, заметив нас на лестнице.

– Привет! – произнес первый, с курносым носом, осклабившись. – Далеко?

– Домой. – Я сразу его узнал, видел в кабинете Портного с дробовиком в руках. Он меня тоже узнал.

– Зачем девочку от нас уводишь? Ей с тобой не хочется, – усмехнулся мужик.

– Хочется. От дверей!

– Ты что... – Сжав кулаки, он шагнул ко мне. Второй страховал сзади.

Я отпустил Танину руку и приготовился. Я стоял на ступеньке, и сейчас это было преимуществом. Не подпуская его ближе, сделал выпад и ударил носком тяжелого мотоциклетного сапога ему в колено. Он выдохнул и чуть согнулся от боли, тогда я изловчился и ударил правым кулаком в висок. Такой удар – лучший в профессиональном боксе, укладывает в нокаут вернее, чем в челюсть, но только если выполнен от корпуса, всей массой, как сейчас. Он повалился набок, задев лестничные перила, те с треском переломились, и он перелетел через них на пол. Больше я за ним не следил: рука второго медленно и угрожающе потянулась за пазуху, под расстегнутую рубашку.

Оружие появилось в руках каждого из нас одновременно.

У него был «макаров». Стал бы он его применять или нет – вопрос для судебных прений адвокатов. Если, конечно, я останусь живой и здоровый и подам на него в суд. Но рассчитывать на такое легкомысленно. С другой стороны, для меня «макаров» в его руке был как зеленый свет светофора – закон сейчас работал на меня: возникала прямая угроза жизни, и не только моей.

Я сразу увидел место, куда должен был войти мой нож. Полоска на рубашке, не шире банковской карты. Много есть удобных мест на человеке – и широкое брюшко с тугим желудком и мягким, как подушка, кишечником, и сердце, ненадежно укрытое тонкими и хрупкими ребрышками, и белая нежная шея, прямо-таки зовущая к себе из распахнутого воротничка...

Но нет, пусть он живет, только правая рука с пистолетом должна упасть плетью. Пожалуй, так... Еще секунда, и мушка его пистолета тоже выбрала на мне удобное место. Но за моей спиной, вцепившись в перила, стояла эта девчонка, и мне не отступить на шаг, чтобы уместить в полете нож точно на один оборот. Он смотрел на мой нож с усмешкой, не понимая опасности, – никто из них не догадывается, что мой ножик умеет летать. Но боковым зрением я видел, как уже поднимался с пола курносый, и метнул нож, опрокидываясь на спину, на девчонку. Оборот блестящей стали, круглая молния, и в дачной тишине раздался влажный хруст. За ним – звук упавшего на половине доски тяжелого «макарова». Я спрыгнул со ступени лестницы и ударом сапога откинул пистолет, тот, крутясь волчком, отлетел под столик перед плетеными креслами. Мужчина еще стоял, с ужасом глядя на торчащую в его плече черную стальную пластину. Постоял и медленно осел на пол. Справа от него курносый уже поднялся, готовый ввязаться в свалку, но теперь в нерешительности замер. Тогда я медленно обнажил из-под рукава второй нож. Курносый бочком двинулся к двери, не спуская с меня глаз, и юркнул наружу. Я оценил вероятность того, что он вернется обратно с дробовиком, но она была мала.

Я повернулся к Тане, погладил ее по плечу и тихо попросил:

– Поднимись наверх, собери вещи.

Она охотно пустилась вверх по ступенькам, а я посмотрел на раненого – тот уже вытаскивал нож из руки, с ужасом глядя на стекавшую с него кровь. Лучше бы он сам не вытаскивал, но уже поздно.

– Аккуратнее, я тебе помогу. И брось нож на пол.

Он его не бросил, а осторожно положил на пол. Психологический шок это называется.

Я снял с вешалки махровое полотенце и сказал:

– Повернись, я осмотрю. – Затем обмотал ему полотенцем плечо и положил на бандаж его ладонь. – Прижимай, сейчас вызову «Скорую помощь». Если хочешь, чтобы быстро приехала, назови адрес дачи. И еще, попробуешь бежать – остановлю.

Я вынул мобильник и сделал два кадра встроенной камерой. Первый – общий план, а второй крупно – одну его физиономию. Переключил на видео и снял панораму, после чего я сел в плетеное кресло и позвонил по «02». Назвал себя, объяснил ситуацию:

– Она в розыске уже неделю, дело ведет следователь Шаров из Южного округа, дайте ему знать. Есть раненый... при попытке применить огнестрельное оружие. Врач нужен. Скорее!

Второй звонок – следователю. Он ответил сразу, но долго не мог понять, кто я такой.

– Я – Соколов, помогаю знакомому. Софронов, его фамилия. Внучку ему нашел, здесь она, со мной. Я вызвал полицию, держите с ними связь.

Третий звонок – в коттедж Софроновых. Я сразу услыхал знакомый мне бархатный сексуальный голос и попросил к телефону Ивана Петровича

– Это вы? Я вас узнала. О Тане что-нибудь?

– Все хорошо с Таней. Дед дома?

– Да, да. Все хорошо?

Странно было услышать удивленные нотки, но объяснимо: больше недели «без вести» – это почти всегда навечно.

– Нашел? Где Таня? – наконец услыхал я.

– Со мной. Все хорошо. Через час привезу.

– Ну, ты, молодец! Она рядом? Дай трубочку.

Я крикнул «Таня!», и она кубарем слетела вниз по лестнице.

– Дедушка?.. Да... Да...

Следом за ней спустился Гуталин в одних трусах и с мрачным видом присел на нижней ступеньке. Я выкатил ногой из-под столика пистолет и прижал его к полу каблуком.

– Сейчас сюда приедут менты, оденься. Придется объяснить им, зачем ты держал Таню.

– Я не держал.

– Брал от них деньги – значит, держал. Этот сядет за то, что ствол на меня наставил, а ты – за помощь. Ты ее уговорил сюда зарыться?

– Она уже взрослая.

– И она деньги у них брала за это?

– Нет.

– Знаешь, зачем она была им нужна?

– Не мое дело!

– Ты дерьмо или просто дурак? А ей есть дело?

– Не знаю, спроси. Слушай, ты – свидетель, я не держал ее, не вязал, подтверди.

– Кровь идет или остановилась? – повернулся я к раненому. Он мотнул головой, не открывая глаз. – Терпи, скоро приедут. Что ж твой друг убежал, тебя бросил? Как его звать-то? Знакомая рожа...

Тот не удостоил меня ответом. Долго менты и врачи добирались в дачную местность, но наконец зарычали на улице моторы: передвижная группа прибыла на двух машинах. В окно я с интересом наблюдал, как они опасливо, но грамотно проникали на объект. Распахнулась входная дверь, и первыми показались два ствола.

Услыхав шум, на лестницу вышла Таня, со школьным рюкзачком за спиной, и сразу испуганно остановилась. Но теперь уже не уедешь, начинался муторный час допросов и протоколов.

Таню посадили в плетеное кресло рядом со мной, она отвечала неохотно, невпопад, подолгу молчала – но все это было объяснимо. Всю вину она взяла на себя: никто ее не похищал, свободы не лишал, они просто жили вдвоем на чужой даче. Гуталин только поддакивал. Бандит, перевязанный и бледный, или молчал, или ничего не знал, или не видал. Словом, если бы не «макаров» с его отпечатками пальцев и не заведенное дело по розыску пропавшей, самым виноватым оказался бы я, потому что именно я пустил на этой даче кровь. К такому обороту мне было не привыкать, и не зря последние полтора часа в моем нагрудном кармане привычно работал диктофон.

С особым интересом лейтенант рассматривал мой нож – я его так и оставил окровавленным.

– У вас есть разрешение на холодное оружие?

Я вынул из бумажника сложенный, протертый по сгибам, листик – ксерокопию очередной нашей законодательной глупости или лени. На бумаге был изображен мой нож, и среди прочего значилось: «нож хозяйственно-бытового назначения». По нашим законам, нож может быть любого убийственного размера, но выступ, отделяющий лезвие от рукояти, не должен превышать полсантиметра. Мои ножи вообще не имели никакого выступа, а то, что они были предназначены только для полета, догадывался не каждый. В подтверждение, что нож этот «бытовой», в магазинах, где их продают, охотно выдают копию государственной экспертизы, с печатью.

Мент равнодушно просмотрел мою «ксиву» и вернул.

«Макарова» он поднял с пола как-то обыденно, без интереса, и бросил его в полиэтиленовый мешок.

– Лейтенант, мне надо отвезти ее домой, – сказал я. – У вас есть еще ко мне вопросы?

– Пока все. Вызовем.

– Ее друг, похоже, ни при чем.

– Разберемся. Укатывайте.

Я взял Таню за руку, и она послушно пошла за мной. Проходя мимо Гуталина, сидевшего с опущенной головой на ступеньке, она молча провела рукой по его черным взъерошенным волосам. Тот вздрогнул, поднял на нее глаза и виновато улыбнулся.

Я наклонился и шепнул ему на ухо:

– Ложись пока в больницу, а то затаскают. Там отлежишься.

– Какую? – оторопело посмотрел он на меня.

– Наркологическую, остолоп. На Варшавке, отсюда недалеко.

Мы с Таней вышли на улицу, где стоял мой мотоцикл. Я отдал ей свой шлем и затянул ремешок под подбородком. Она слишком послушно и вяло все это проделала, и мне это не понравилось. У такой молодой девчонки никогда не знаешь, что в голове, или в сердце, или где у них там бывает. Сбежать теперь от меня она вряд ли хотела, но взять да намеренно брякнуться с мотоцикла в таком состоянии – это запросто. Поэтому я внимательно посмотрел на ее хорошенькое грустное личико в громадном, не по размеру, шлеме и погрозил ей пальцем:

– Крепче держись, обхвати меня сзади руками. Упадешь – не на дорогу, а под колеса грузовиков или встречных машин. Размажут. Если умрешь сразу – считай, повезло. А если нет – всю жизнь в каталке и в мокрой постели, никому не нужна будешь. – Она с ужасом на меня посмотрела, поэтому я улыбнулся: – Ладно, извини, неудачная шутка.

Мы медленно катили по свободным воскресным дорогам, я поглядывал на безоблачное небо и раздумывал, когда лучше отправиться в отпуск, ведь работа уже сделана. Правда, очень хотелось задать Танечке несколько вопросов, и вообще не все было для меня ясно в этом деле, но на мотоцикле это сделать невозможно, а встретить ее когда-нибудь еще я не планировал.

Ее дед ждал нас у шлагбаума охраны. Когда мы подъехали, он вскочил с табурета, который ему вынесли охранники, затем последовала трогательная сценка встречи внучки с дедом. Я отвернулся, чтобы не стоять дураком, и начал разворачиваться. Но еще надо бы прояснить насчет оплаты, – ведь и деда я видеть не рассчитывал.

– Николай, ты куда это! Ну-ка, давай к нам! Посидим, закусим! – Теперь стало видно, что он и на этот раз сильно выпивший.

Перекусить, действительно, я бы не отказался, последний раз ел почти сутки назад, поэтому я без возражений двинулся по аккуратной, обсаженной цветами дорожке за трогательной парочкой.

За дверью не зло, но очень внушительно, слышался собачий лай, и женский голос неуверенно командовал:

– Назад, Смерш, свои!

– Смершик, милый! – Таня рванулась вперед и распахнула дверь. Громадная овчарка визгнула и забросила лапы ей на плечи.

– Уведи его, Алла! – крикнул Софронов. – Привяжи на веранде. И встречай нашу бродяжку.

Я сразу узнал обладательницу чарующего голоса по телефону. Она была восхитительна: брюнетка с пышной фигурой, не старше двадцати пяти. Она с трудом оттаскивала громадного пса за ошейник, и в этой суматохе только мельком скользнула по мне взглядом. И даже Таню поприветствовала только взмахом ладошки.

– Проходи, Коля, садись, сейчас все организуем. Таня, посидишь с нами?

Таня покачала головой и молча направилась к лестнице. Появилась горничная, получила от хозяина кое-какие указания и скрылась. Алла вскоре вернулась в гостиную и молча присела на диван.

– Ну, рассказывай, откуда ее привез. – Хозяин достал из шкафа бутылку виски, плеснул в стакан и залпом выпил. Горничная принесла несколько блюд и беззвучно расставила их на столике. – Выпьешь? Нет, тебе нельзя, ты за рулем. Поешь лучше, не стесняйся.

Не торопясь поглощая отменную еду, я вкратце описал утренние приключения и добавил под конец:

– А мордоворота, что сбежал, я видел вчера в офисе вашего знакомого. Делайте выводы сами... – Затем вытер салфеткой губы и поблагодарил за угощение.

Я ожидал от него более живой реакции, но не дождался. Софронов воспринял это сообщение легко, с улыбочкой, если вообще воспринял или даже услышал. Было ясно, ему теперь все до лампочки. Но в конце концов он спохватился:

– Ах да, деньги вам... – и, шатаясь, начал подниматься вверх по ступенькам.

Я взглянул на Аллу, до сих пор не проронившую ни слова, и она скромно улыбнулась мне.

– Мы все так за нее беспокоились.

– Но, слава Богу, все хорошо кончилось. Поглядывайте за ней.

– Она у нас самостоятельная.

– Даже слишком.

С лестницы спустился хозяин, в одной его руке была пачка денег, во второй ключи, сразу видно, от сейфа.

– Вот тебе... как мы договаривались, и еще премия... бери, бери, заслужил. Посиди еще чуток, чайку выпей с тортиком. И о себе расскажи. Воевал небось – вон шрам на щеке.

– Приходилось.

– Афган, Чечня?

– То самое.

– Солдатиком? Горел?

– И горел тоже.

– Поздно я тебя встретил, я бы тебя замом по охране поставил. Эх, все поздно... Еще одна просьба, не в службу, а в дружбу, во вторник приходи на завод. Будем бумаги подписывать, продаем все, сам слышал. Деньги наличные, целый мешок, и все такое, свой человек не помешал бы. Уважь.

– Что делать надо?

– Да ничего. Постоишь, поглядишь. Рубашечку белую только надень и галстучек. Чокнемся шампанским – и гори все огнем, отработал я свое.

– Хорошо, приду. – Я откусил кусочек торта. Хотя от отпуска терялись еще пара дней, зато я мог бы кое-что прояснить для себя. Да и деньги... – Сразу в ваш кабинет?

– Позвони сначала. Потрись там вокруг, может, заметишь что подозрительное.

– Задание не ясно, но приду. – Я встал из-за стола и поблагодарил хозяев.

– Знаешь, Коля, вчера опять без мордобоя не обошлось. Устал я от всего... Нашли на улице работягу нашего, недалеко от завода, сначала подумали, что пьяный, ан нет, живого места на нем не осталось. На собрании тоже был... В больнице теперь.

– Кто?

– Один из недовольных... да ты с ним рядом в зале сидел. Уволенный. Скандалист. За что били, сам догадайся.

Софронов плеснул еще из бутылки и резко опрокинул в себя граненый стакан. Громко выдохнул и невесело улыбнулся. Таким он мне навсегда и запомнился. Больше живым я его не видел.

На обратном пути я остановился на обочине и позвонил в справочную «Скорой помощи». Фамилию Сереги я сумел-таки вспомнить – ее называл из списка председатель собрания. Серега лежал в Первой градской, в отделении челюстно-лицевой хирургии. В справочной мне ответили: «Операцию перенес хорошо, состояние удовлетворительное, посещения пока запрещены».

8. Убийство

Во вторник утром я подкатил к заводскому забору и приковал мотоцикл к знакомой ржавой петле. Из проходной позвонил Софронову и услышал его недовольный голос:

– Ничего пока не делай. Походи по этажу, погуляй. Занят я. – И он повесил трубку.

Я шел по заводской территории и оглядывал унылую панораму. С насыпей песка и щебня ветерок срывал пыль и кружил ее по асфальту. Громоздкая техника, застывшая в последних трудовых усилиях, и безлюдье – все это напоминало какой-то «конец света» или последний день динозавров. Возможно, все было естественно: начало, конец, и снова какое-нибудь начало, не всегда понятное для нас и доброе. Чтобы умерло старое, в природе есть хищники, коршуны, всякие падальщики. В людских делах – то же самое, те же персонажи. Сейчас они собрались на третьем этаже заводоуправления, теснясь вокруг полумертвой жертвы, когтями подтаскивая себе кусок пожирнее.

В просторном конференц-зале был накрыт праздничный стол, и нарядные девушки весело порхали вокруг него, готовили фуршет. Вдоль окон вежливо скучали приглашенные, но то были приглашенные второго круга, не самые важные. Я зашел и постоял немного, наблюдая, как девушки с милыми улыбками наводили последний лоск, изредка юркая в неприметную дверь, где находилась подсобка, откуда и появлялась на свет вся эта съестная роскошь. Постоял я так у окна, поглядел на унылый заводской двор, чувствуя себя без дела полным дураком, и вышел обратно в коридор, проходя мимо наглухо закрытых дверей директорского кабинета и остановившись в торце коридора. Через минуту за моей спиной раздался хлопок двери – от директора выскочил Портной и, не заметив меня, скрылся за дверью кабинета юриста.

Хотя вокруг было очень тихо, во всем чувствовалась неуловимая напряженность. Потом мне пришлось поминутно вспоминать эти события, – где я был, что делал, – и все это записывать в своих показаниях.

Вальяжной походкой я вернулся обратно к охранникам, настороженно наблюдавшим за мной, резко повернулся и медленно пошел обратно. За моей спиной из директорского кабинета вышел еще кто-то и сразу скрылся за другой дверью. Я зашел в туалет, поспешно вымыл лицо – когда едешь по городу на мотоцикле, пыль садится на все, что не скрыто шлемом или стеклом. Выйдя из туалета, взглянул на часы, без трех минут час, и прошел в зал. Здесь было уже людно. Стол блистал яствами, приглашенные молча кучковались вдоль окон. Почти всех я уже видел: здесь собрался весь субботний президиум, все замы, юрист, знакомая мне компания Портного, и сам он стоял тут же. Не было только хозяина – директора. Я прошелся по залу, избегая контакта взглядами, чтобы не здороваться, изображая вымученную улыбку. Для них я был здесь никто, нижний чин, охранник. Один только Портной наблюдал за мной темными холодными глазами.

Минутная стрелка часов над столом рывком шагнула в сторону следующего часа, и тогда я не выдержал. И выскочил в коридор, спиной чувствуя взгляды охранников. Распахнул директорскую дверь – в приемной никого. Прошел в тамбур и стукнул об косяк другой обитой ватой глухой двери. Прислушался – ни звука в ответ. Стукнул сильнее и, не услышав ничего, со всей силы толкнул дверь и вбежал в кабинет.

Софронов сидел за своим письменным столом, склонив голову на грудь, и в первую очередь мне бросилась в глаза широкая красная полоса, спадающая от шеи на белоснежную рубашку.

– Иван Петрович! – Прыжками я пересек длинный кабинет, нагнулся над столом. И я схватил его запястье, чтобы прощупать пульс, понимая уже, что произошло: директор был мертв. Сизая бледность медленно занималась на полных щеках, захватывая розовый, в красных прожилках, нос. Его горло было перерезано, и всего пять-десять минут назад. Края надреза широко расходились под самые уши. Такой удар можно нанести, только откинув голову назад за волосы и полоснув натянутую шею.

Сейф был распахнут. Освещенные солнцем, как и в четверг, белели стопки бумаг, но сверху сегодня ничего не блестело: никелированного револьвера в сейфе не было. Я быстро, но внимательно оглядел кабинет и письменный стол. Никаких следов борьбы, все аккуратно прибрано, идеальный порядок. Только дверь за спиной директора, в комнату отдыха с душем, была сейчас чуть приоткрыта.

Там мог находиться убийца с ножом или даже с никелированным револьвером в руке, и поэтому я выхватил из-под рукава рубашки свой нож. Резко толкнул дверь вовнутрь и осторожно заглянул: небольшая уютная комнатка, диван, столик, сбоку еще дверь. Я распахнул ее ударом сапога и отступил, страхуясь. Никого. Две пустые душевые кабинки, сухой пол и кафель. Неожиданно я разглядел за ними еще одну дверь: значит, этой душевой пользовались из двух кабинетов. Я кинулся туда – в нос сразу ударили запахи праздничного стола: это была подсобка, и следующая дверь вела из нее в праздничный зал. Пол и столик здесь были завалены картонками и упаковками от снеди, выставленной сейчас на столе в зале. Из сумеречного угла мрачно поглядывал гипсовый бюст Владимира Ильича.

Никого. За ней – только зал, где стояли нетерпеливо ожидающие директора приглашенные, и среди них убийца. Он ушел, возможно, этим путем, но сейчас не узнаешь. Все разом обернулись на стук распахнутой двери и молча рассматривали меня. Я же, в свою очередь, всматривался в лицо каждого, в надежде уловить по какому-нибудь признаку убийцу, и видел, как с каждой секундой вытягиваются лица и округлялись глаза: они заметили в моей руке лезвие ножа.

Спохватившись, я снова скрылся за дверью и уже внимательней осмотрел подсобку, ничего интересного так и не увидел и вернулся в директорский кабинет. Хозяин по-прежнему сидел за столом один, кровавый галстук на его груди раздался еще шире и стал похож на жилетку. Я зашел ему за спину и остановился перед сейфом. Бумаги лежали в относительном порядке – никто, похоже, здесь не рылся, хотя кто знает...

Я обернулся на сдавленный крик: в дверях приемной стояла директорская секретарша, обеими ладонями зажимая себе рот. Чтобы вывести ее из ступора, я как можно громче выкрикнул:

– Из замов кого-нибудь сюда, быстро! – И она тут же исчезла за дверьми.

Я пробовал восстановить картину прошедшего. Убийца, скорее всего, свой человек, близко знакомый, только такой мог стоять рядом с директором, за его спиной. Он знал и про душевую, и про выход в зал. Но только не у каждого знакомого достанет нервов рвануть приятеля за волосы, запрокинуть ему назад голову и полоснуть по горлу. Работенка для холодного профессионала. На это уйдет десять секунд. Столько же – на распахнутый самим хозяином сейф, потом надо что-то выхватить оттуда, револьвер в карман, и быстро в дверь. Далее через пустую приемную в коридор или прямо в зал, к столу? Секретарша тогда была в зале, я в туалете, охрана далеко. Может быть, я его и видел. Может быть.

В кабинет уже заходили, скрипели двери, шаркали ноги, но я на них не обращал внимание. Вдруг неожиданно, с обеих сторон, кто-то, словно тисками, зажал мне плечи и локти, и чья-то рука сзади надавила мне на горло, а мою руку заломили за спину, высоко и грубо – боль пронзила ее до плеча.

– Нож, нож у него, все видели! Обыщи! – Чужие грубые руки зашарили по моим карманам, брюкам...

– Нету ничего! Сбросил!

– Куда он мог сбросить! Ищи внимательней!

Обыскивал меня здоровяк, недавно побывавший в нокауте, а выворачивал со спины руку – его тогдашний напарник. Наконец тот наткнулся на мои ножи под рукавом.

– Нашел! Здесь он у него. Ах ты, сволочь. Даже два. Мразь! – И я получил в живот такой удар, что ноги подо мной обмякли, и я повис на чужих руках. В глазах потемнело. Но одним ударом тот не ограничился: кулаки у него чесались вернуть должок с лихвой. Удар в печень, и еще – в солнечное сплетение. Я начал терять сознание от боли.

– Хватит, хватит, убьешь! – скомандовал кто-то сзади, и удары, разрывавшие мне внутренности, прекратились. – Веди на охрану. Не спускать глаз! Не бить!

Им пришлось волочить меня, ноги мои не слушались, голова болталась из стороны в сторону на обмякшей шее. Но глаза все видели: вдоль коридора, потом и лестницы, сбоку на меня в ужасе смотрели десятки глаз тех, кто приехал сюда подмахнуть бумажки, хорошо закусить и потом разъехаться, став сразу на несколько миллионов богаче. Не получилось сегодня – из-за этого самого, кто убил, а потом выскочил к ним в праздничный зал с ножом в руке...

9. За решеткой

Меня проволокли вниз по лестнице, затем через двор к проходной и здесь втолкнули в каптерку, провонявшую окурками в переполненных пепельницах среди разбросанного по столу домино. Я уже хотел плюхнуться на лавку, завис над ней, но мой провожатый потянул меня вверх за рукав.

– Ну-ка, встать!

Я глядел в ухмыляющиеся зеленые глаза и понимал его желание – вернуть последний должок, хук справа.

Руки не слушались, но я, как мог, собрался и начал медленно распрямляться: удовольствие ему я испорчу. Еще согнутый, ватной рукой я со всей оставшейся мочи зарядил ему правым кулаком в брюхо. Он крякнул и согнулся, и мы даже стукнулись с ним лбами. Я осел вниз на лавку, ударившись затылком о стенку, и сразу увидел его кулак – он падал на меня слева, и, быть может, впервые я нарушил закон ринга – закрыл глаза. Зубы скрипнули, в глазах полыхнуло белыми искрами, и я вырубился в темноту.

Не знаю, почему я стал различать звуки, возможно, потому, что они стали меняться, что-то добавилось: новые голоса, разговор. Не хотелось ни шевелиться, ни думать. Голова медленно прояснялась, но избитые внутренности буквально кричали от боли. Я перевернулся на лавке к стене и поджал к подбородку колени. А когда окончательно пришел в себя, услышал над собой негромкое, но властное:

– Встать! – Чужая рука рывком перевернула меня от стены на спину.

Я свесил с лавки ноги и сел. Передо мной стояли два опера, в открытых кобурах чернело по «марголину». Из открытых дверей меня равнодушно рассматривали еще двое в форме. У следователей я и раньше замечал этот взгляд, очень типичный: они иногда смотрят на подозреваемого как на вещь, не таясь, спокойно подмечая нужные им детали и признаки. Перед следователем всегда не человек, а набор вопросов, уйма очередной мороки, рутины и, что еще хуже, писанины. Один из оперов был старше, ближе к пятидесяти, другой – совсем молоденький, стажер. Старший подвинул ко мне стул и сел напротив, не мигая, глядя в глаза.

– Водительское удостоверение при вас нашли – ваше? – Я кивнул. – Вас задержали на месте преступления с оружием в руках. Будете писать признательное заявление? Тогда оформим как явку с повинной. Вы поняли меня, Соколов?

Я снова кивнул. Говорить им, что я сам полицейский, да еще в отпуске, глупо, – сами узнают, а так сразу привлекут еще и органы «собственной безопасности», мороки еще больше будет. Бесполезно и что-нибудь отрицать, протестовать, возмущаться или требовать адвоката, – я попал в хорошо смазанный механизм, мне не выбраться из него, пока все его шестеренки не провернутся положенное число раз и не отцепят меня сами. Если, конечно, отцепят. Несколько суток подряд эти шестеренки могут меня, совершенно законно, перемалывать и мучить, пока окончательно не решат, наконец, есть ли у них на меня что-нибудь доказательное или нет.

– Везите, куда следует, предъявляйте обвинение, тогда начнем допросы и бумажки писать. Но только не раньше, я знаю правила.

– Это ваши ножи? – Он вынул из потрепанного портфеля прозрачный полиэтиленовый мешок и покачал им перед моим лицом. В мешке приветливо звякнули оба мои ножика, отдельно от ножен. Дно и стенки мешка были замазаны чем-то бурым и высохшим.

– Похожи.

– Почему на них свежая кровь?

Ответа на это у меня быть не могло, и я уже иначе присмотрелся к бурым мутным пятнам внутри мешка. Отвечать на дальнейшие вопросы теряло смысл окончательно, дело принимало серьезный оборот. Вот следователь Шаров обрадуется! Разматывал, разматывал полгода директорские дела с угрозами – и такая удача! Взял с поличным.

– Не слышу ответа, Соколов. Чья это кровь? Не знаете? Скоро мы выясним, чья она, но только ты опоздаешь с явкой с повинной. Ну, не будешь делать заявление? Тогда поехали, нечего время терять... – Он встал и направился к двери, за ним стажер, а навстречу ко мне двинулись двое ментов в форме.

– Минуточку, начальник... господин полицейский, – крикнул я вдогонку. – Любезность за любезность!

– Что надо? – Он остановился, не оборачиваясь.

– У меня мотоцикл на улице около ворот, надо бы закатить за ворота, а то угонят ночью.

– Что еще? – Он так и не повернулся ко мне.

– Из сейфа убитого директора пропал револьвер, «смит-вессон» шестизарядный, никелированный.

– Откуда знаешь?

– Видел и в руках держал в четверг.

– Потом это напишешь. У тебя все?

– Еще привет следователю Шарову передайте.

– Знакомы? Ладно. Где ключи от мотоцикла?

– С бумажником в кармане лежали.

Он повернулся к молодому:

– Проследи, чтобы в сарай какой-нибудь закатили. Скажи – вещдок, и чтобы не трогал никто. Закончишь с телом – и ко мне.

Через шесть часов дежурный мент привел меня из «обезьянника» в кабинет следователя, подвел к стулу, снял с себя один наручник и защелкнул его на трубе, зацементированной в стену. Следователь, со скучным серым лицом пятидесятилетнего человека, поднял на меня усталые глаза.

– Имя?

– Я назвался.

– Как оказался в кабинете директора?

– Охранял.

– Хорошо справился... Оружие ваше? – Он брякнул об стол ножами, лежавшими в знакомом мне полиэтиленовом мешочке с пятнами.

– Не знаю.

Он осторожно вытянул один нож из мешка и поднес его прямо мне под нос. Бурая кровь засохла по всему лезвию, до самой ручки.

– Мой.

– Тут кровь убитого, днем делали анализ. Что скажете?

– Ничего не скажу.

– Нечего сказать – пишите. Все по порядку, от самых ворот завода, как туда вошли. – Следователь вынул из ящика стола пачку бланков и положил их под мою свободную правую руку, поверх бросил шариковую ручку.

Я демонстративно откинулся на спинку стула, и мы с ним секунды три молча смотрели друг другу в глаза.

– Предъявите сначала обвинение, если есть, тогда начнем бумагу марать.

– Вы обвиняетесь, Соколов, в убийстве директора завода Софронова, улик и свидетелей, как вы понимаете, предостаточно. Пишите все, как было.

– Это ваше личное обвинение. Теперь покажите письменное решение суда о мере пресечения.

– Завтра получите, время есть. Ишь, грамотный...

– Грамотный.

– Так вы не хотите сотрудничать со следствием?

– Хочу. Но по закону.

– Что вы там толковали о револьвере? Повторите: магнитофон запишет, не вы.

– Это пожалуйста. – И я повторил ему все, что знал про никелированный револьвер.

– Что еще пропало из сейфа?

– Вам лучше знать – я тут с утра торчу, в сейфе не рылся.

– Пропали оба протокола субботнего собрания акционеров. И очень крупная сумма денег.

– В карманах у меня поискали?

– Плохи ваши дела, Соколов. Как же вы так промахнулись с этими ножами?

– Опросите свидетелей – сколько эти ножи валялись рядом с трупом да кто рядом терся.

– Это я понимаю, Соколов, уже опросили... Только я тут не главный. А ведь как дело это закруглят – медэкспертизу окончат, оформят, бантиком завяжут, мы его в суд передадим.

– Деньги искать не будете?

– Неучтенка. Приходника нет – и денег для нас нет.

– А револьвер?

– Это важнее. Но, может, дома у погибшего отыщется. Там у него тоже сейф, не открывали, правда: ключи не смогли найти.

– Протоколы кому-то потребовались, а без них завод – не поймешь чей.

– Что, не спрятал их? – Он в первый раз улыбнулся. – Да и сообщник мог у тебя быть. Зачем в подсобку бегал?

– Убийцу искал.

– Не нашел? Видишь, сколько к тебе вопросов. Так давайте, гражданин подозреваемый, этим и займемся по порядку, расскажите про сообщника, про заказчика, и где спрятали краденое. Не хотите сегодня? Обязательно вам бумажка еще одна нужна? Хорошо, подождем до завтра, нет проблем. Вот только мера пресечения по подозрению в убийстве человека – знаете какая? Вы же у нас такой грамотный. Содержание под стражей. Сегодня ночку у нас отдохнете, еще, пожалуй, и завтра, а потом в Матросскую Тишину, на полгодика до суда.

– Послушайте, следователь... не знаю, как вас...

– Шаров. Фамилия знакома?

– Да. Приятно лично познакомиться. – Тот кисло улыбнулся. – Это же все туфта! Работал я, охранял его, ждал от него распоряжений, он меня лично нанял, свидетели есть – домашние его слышали!

– Повторяю, Соколов, я тут не главный. Ну, хорошо, допустим... Тогда к вам другой вопрос: кто убил?

– Откуда мне знать! Или вы мне еще работенку нашли? Одну я за вас уже сделал в воскресенье, нашел чужую внучку.

– Не скрою, удивил. Метаете эти железяки здорово. Вот только зря ими увлекаетесь: незаконно, запрещено у нас метательное оружие.

– Это хозяйственные ножи, а метать имею право – хоть топор.

– Ладно, не кипятись, и поздно уже. – Он мельком взглянул на часы и нажал на кнопку звонка. Появился сопроводивший меня сюда мент, и я покорно приготовился отстегнуться от трубы.

– Но есть один вариант, Соколов. – Я поднял голову: глаза следователя Шарова были тусклыми и скучными. Он кивнул ментяре: – Отстегни его. И организуй нам с подследственным чайку.

Я внимательно посмотрел на него, но выражение его лица было непроницаемым, он молча ждал, пока не закроется дверь.

– Оказывается, ты, Соколов, свой для нас человек. Чего ж ты не раскололся, что полицейский?

– Я в отпуске.

– Отпуск – это хорошо, но ты еще и «за штатом». Обратно такого не возьмут, мне только слово сказать, что ты в отпуске вытворяешь. Об этом подумал? Или ты обратно не хочешь?

– Хочу.

– Тогда так. Могу дать тебе неделю, Соколов.

– Что надо? Найти убийцу?

– Соображаешь. Или, на худой конец, веские улики. Тогда, если на языке зоны, отмажешься. Время у тебя есть, ты в отпуске... Нравится мое предложение?

– Нет. А вдруг не найду?

– Тогда не в полицию тебе, а под следствие и в Матросскую Тишину. Повторяю, я здесь не главный. Но могу под стражу не брать, а оставить тебя обыкновенным свидетелем. Это я могу.

– Зачем?

– Откровенно скажу, дело шаткое, в суде может развалиться: кое-чего не хватает. Как говорится, фифти-фифти. Говорю это только потому, что ты свой и мне нравишься. А присяжные заседатели у нас всегда очень жалостливые. Поэтому пятьдесят на пятьдесят, что дело развалится. Только зря обрадовался – полгодика до суда все равно просидишь в СИЗО. И про полицию забудь.

– Недели мало.

– Ни дня больше, и так я лишнюю ответственность на себя беру. И только потому, Соколов, что на убийцу ты не похож. Повидал я убийц.

Принесли чай с лимоном. Я отхлебывал горяченького, и мои помятые внутренности благодарили Шарова, в одном лице совмещавшего и «плохого», и «хорошего» полицейского. Теперь, за чайком, он стал «хорошим», угощал и улыбался.

– Во-от, чайку попей, да и накатай мне эти показания. Не упрямься. Как свидетель напиши.

– Тогда расскажите мне, что накопали. Как я искать буду без этого?

– Не могу, тайна следствия, с этим строго. Но ты меня поспрашивай, поспрашивай, что-нибудь да расскажу...

– Про деньги как узнали?

– Я только что из коттеджа, беседовал с его... сожительницей, что ли, Аллой. Она в курсе всех его дел. Получить покойный должен был двести тысяч баксов, черным налом из рук в руки, перед самым подписанием контракта.

– Кто должен был передать?

– Она не знает или не говорит. При тебе убитый о деньгах не упоминал?

– Упоминал. Так и сказал – «мешок». Внучка дома?

– Плачет внучка. Собака ее чуть меня не съела. Злющая.

– А с протоколами что?

– О протоколах Глотов заявил. Он теперь у них главный.

– Генеральным сделали?

– Какое мое дело! Подписывает бумаги, значит, главный. А ты займись, займись ими всеми.

– Всех мне сбагрили, себе никого не оставили?

– Нам работы хватит. Сидеть сложа руки не будем. Только тебе сподручнее – ты и полицейский, и знаком с ними. Ну, а теперь напиши, свидетель, несколько страниц – тогда языки наши хоть маленько отдохнут.

Я исписал десяток бланков, подписал, и тот, не торопясь, все их прочел. При прощании следователь Шаров напутствовал меня:

– Запомнил? Одна неделя – и с тебя убийца. Или улика. На самый худой конец – найди себе железное алиби. А без этого – извини... придется в камеру. Из города – ни шагу! И с ножичками поосторожней. Я тебе позвоню.

На волю я вышел в десятом часу. Ехал домой и все время размышлял, вспоминал: ведь неделя уже побежала.

Только следователь ошибался: знал я немногих, но в СИЗО мне не хотелось, а хотелось в отпуск. Поэтому начал с классического: кому выгодно?

Начал с сына убитого, зама по коммерции. Какие мотивы, какие «за», что он убийца, и какие «против»? Единственный наследник? Одного этого достаточно для «за» при таком отце. Да еще был с ним не в ладах. С продажей завода потерял бы место и навар от аренды площадей – тоже немало. Выгоды от смерти папочки – крепкие все «за». «Против» – только «родная кровь», но нынче она не останавливает, деньги сильнее.

Юрист. Шуры-муры с Аллой, любовный треугольник в заводоуправлении. Если та знала о деньгах, то и этот мог знать. И не только о деньгах. Крепкие «за» и для него, и для сожительницы Аллы. Богатые старики теперь часто пишут завещания, это даже модно. Если такая бумага всплывет и Алла там упомянута, тогда еще одно «за» для нее. Или обоим сразу «за»? Старик ревновал, и все знал про них, не мог не знать, раз на заводе об этом судачили. Сплошные «за», «против» даже не просматриваются. Да и баксы из сейфа немалые пропали. Действительно, «мешок».

Но почему старик свою Аллу не турнул за шуры-муры на стороне, ведь подруга – не жена. Что же в этом завещании, если найдется?

Дальше – дирекция, заводоуправление. Все они хапнули себе по дешевке этих новых акций по закрытой подписке пару месяцев назад и внакладе от продажи не останутся. Казалось бы, «против». А какой председатель совета директоров не желает стать генеральным? Каждый. И Глотов стал им. Ему – крепкое «за». Но не стар ли он для «мокрого» дела? Не, пожалуй, крепкий еще мужик. Зато «против»: тридцать лет работы рука об руку с убитым. Один по хозяйству, другой партийную линию на производстве гнул, пока его «перестройка» не выгнала из парткабинета. В одной душевой мылись, могли бы раньше разобраться с обидами.

Так чей теперь завод? Портного? Глотова? Протоколы собрания украдены, считай, как бы собрания и голосования не было, пакет акций убитого автоматически после этого блокируется – прокуратура за этим проследит! Ничего не понять – ох, уж это наше недозрелое законодательство...

Портному, может оказаться, все это очень выгодно. Со скупленными акциями и с блоком на акции убитого – он хозяин, он теперь все решает, в его руках власть. Поэтому ему целый букет «за».

Далее, Стукалов, начальник охраны. Он все это время в коридоре терся. Мотив – как у каждого из правления, – не потерять местечко. Но у него не только мотив, а лучшие возможности и средства для «мокрого» дела.

Дальше, все они вместе. Продажа родного завода им ни к чему. Поэтому блокировка контрольного пакета акций убитого – сильный ход. Чтобы крупный акционер не проголосовал своими акциями, бывало, похищали, сажали, а теперь убили. Темная кухня, но надо влезать и раскапывать: здесь крутые деньги, а значит, и мотив.

Кто еще просматривается? Обиженные мелкие акционеры? Повидал я этих отечественных «миноритариев» – всегда они крайние, обманутые и крикливые. Почти у каждого есть заветный «мотивчик» – прибить вора-подлеца, того или другого из начальников, а всех их на заводе несколько сотен, кого Софронов надул со вторым выпуском акций или на улицу выставил с продажей родного завода.

Подумал и о следователе Шарове. Зачем я ему на свободе? Еще одна гончая? Или он честный человек? Ладно, через неделю станет ясно. Но в одном этот следователь прав: я первый у них в списке, и, скорее всего, единственный. И светит мне полгода в переполненной камере СИЗО, а потом суд с неизвестным исходом.

Приехал я домой в двенадцатом часу и полчаса отмокал в ванне. Редко у меня хватало терпения возиться с ней, и не любитель я ванн, но теперь захотелось. На пустой желудок завалился спать и весь следующий день болел – валялся в кровати и смотрел телевизор.

10. Панихида

На второе утро проснулся бодрым, но еще ломили помятые позавчера внутренности. Время шло, пора действовать, счетчик тикал. Проверил бумажник – все на месте, только перемешано. Повертел в пальцах картонный квадратик с телефоном кареглазой Гали. И позвонил в заводоуправление – начал с мотоцикла.

Там не могли понять, что мне нужно и кто может дать разрешение на выезд мотоцикла с территории. Наконец сообщили, что никого из руководства сейчас нет и, возможно, до завтра уже не будет, все уехали на похороны, а точнее, в церковь, на панихиду по покойному директору. Я уточнил, в какую церковь, но те не знали, и я долго ждал, пока что-нибудь узнают или хоть улицу мне назовут. Узнали, сказали – церковь эта находилась на юге Москвы, в Ясеневе, от меня около часа городским транспортом. В церкви я не был уже несколько месяцев, пора тоже перекрестить лоб.

Это я сделал сразу, как только туда приехал, перед образом Спасителя над входом в церковь, и поднялся по ступеням. Раньше, замечая отпевание усопшего в крыльях какой-нибудь церкви, печальное сборище около открытого гроба, я отходил подальше, к другим иконам, к алтарю, или вообще выходил и откладывал свой редкий молебен до следующего раза. Меня всегда огорчало слишком близкое соседство высоких идей и чувств и физического тлена. Что-то в этом было от культа мертвых, со всеми этими мощами и гробами... Но в этот раз я пришел в церковь, чтобы тоже встать рядом с гробом: за несколько дней я хорошо узнал человека в дорогом полированном гробу, разделил его горести и даже ел в его доме. Я чувствовал вину перед ним: недоглядел. Какие бы оправдания я ни привел для себя, вина висела и на мне: он просил меня быть рядом, даже заплатил за это вперед. Я стоял, смотрел на его заплаканную внучку и чувствовал свою вину еще острее.

Панихида пока не началась, люди только осваивались с необычным для них окружением, звуками, запахами, а некоторые заводские безбожники и вообще попали в эту церковь впервые. Священник был еще занят, тройка певчих перебирала нотные листы. Букеты цветов и венки плыли из рук заводчан и ложились под гробом.

Я встал в сторонке так, чтобы всех видеть. Внучка Таня стояла рядом с незнакомой молодой женщиной, и я сразу определил, что это – ее мать, они были похожи. Таня меня заметила, глаза наши встретились, и я сдержанно ей улыбнулся. Подошли еще люди, и среди них Алла, в стильном траурном наряде. Встала отдельно от всех, сзади, и я видел, как она впилась глазами в лицо покойного.

Впереди, у самого гроба, стояли Глотов и все, кого я видел в президиуме собрания и вдоль стен коридора, по которому меня позавчера волокли. Они тоже заметили и узнали меня, и на их лицах читалось одинаковое изумление и неприкрытое беспокойство.

Я поискал глазами Портного и его постоянных спутников – никого из них не было. Вскоре, однако, в связи с названием его фирмы произошел неприятный и очень необычный для похоронных ритуалов инцидент. Около гроба, утопающего в цветах и венках, сначала случилась какая-то заминка или сбой в ритуале, сопровождаемый неуместным шумом, затем собравшиеся расступились, и появился сын покойного. На его лице читалась нескрываемая ярость, с губ срывались вполне угадываемые ругательства, в руках он держал дорогой венок, унося его от гроба, как падаль, как изгаженную тряпку. С этим венком он вышел за пределы церкви и с яростью выкинул его за дверь. Я следил за ним, когда он возвращался: в глазах злоба, челюсти решительно сжаты.

Я вышел за церковную дверь, чтобы взглянуть на причину его недовольства. С отброшенного им в ярости дорогого венка свисала черная лента с золотыми буквами: «Дорогому, безвременно ушедшему деловому партнеру от друзей из «МегаФинанс». Разумеется, венок с такой ленточкой мог вывести из себя кого угодно на этих похоронах. Сначала нахальный рейдер несет своей жертве угрозы и страх, а теперь и венок. Это называется – перебор.

Подошел священник, и собравшиеся, как школьники, сразу притихли и подтянулись. Его серебристо-черное облачение действовало гипнотически, особенно на тех, кто давно не бывал в церкви.

– Прошу самых близких и родных усопшего встать у изголовья, со мной рядом... – Голос священника эхом отдался под сводами полупустой церкви.

Тогда и произошел скандал, который я даже представить себе не мог не только в церкви, но и вообще где-либо перед открытым гробом. Первыми откликнулись на призыв священника встать у изголовья Таня с матерью. За ними просеменила старушка в черных кружевах и еще две женщины, помогавшие укладывать цветы. Сын покойного замыкал эту цепочку. И вдруг Алла, стоявшая позади всех, тоже начала протискиваться в круг ближайших родственников. Она уже подошла к самому гробу и хотела примкнуть к женщинам, но стоявший недалеко сын покойного вдруг заметил ее, и лицо его опять перекосилось в праведном гневе. То ли он разыгрывал роль убитого горем сына, не способного и не желающего сдерживаться, то ли действительно ненависть к женщине, последней подруге отца, прорвала сейчас все препоны. Он закричал, и церковное эхо в ужасе повторило впервые произнесенное под этими сводами слово:

– Вон отсюда, шлюха! Вон от гроба!

Все сначала вздрогнули от этого крика, а потом замерли в растерянности, не решаясь ни на что – ни на слово, ни на движение. Только священник почти сразу прервал повисшую тягостную паузу:

– Уймитесь! Уймите гордыню! Постыдитесь усопшего и памяти его светлой! В храме вы Господнем, в Божьей церкви! Уймите мирские страсти!

Но сын покойного только взглянул мельком на священника, затем молча схватил Аллу за руку и потянул ее от гроба. Стоявшие рядом с ним и пораженные происходящим, все начали молча расступаться, но Алла рванулась из его рук и закричала на всю церковь:

– Я – его жена! Я – Софронова! Законная супруга! Батюшка священник, помогите, защитите! Вот мой паспорт, да что же он такое делает... – Она выхватила из сумочки паспорт и замахала им над головой. – Я – Софронова! Помогите!

Младший Софронов, не обращая ни на кого внимания, продолжал тащить Аллу за рукав. Выдержать это было невозможно, стыд и ярость охватили меня, и я шагнул наперерез и, схватив Софронова за плечи, рывком развернул его и стукнул по бицепсу руки, той, что волокла Аллу. Он от неожиданности отпустил ее, и та, отпихнув его, юркнула мимо остолбеневших заводчан к священнику. Софронов же повернулся ко мне, и мы встретились взглядом

– Не надо так... с женщиной, – очень тихо проговорил я.

Он смахнул с плеча мою руку и шагнул обратно к гробу. Я нашел глазами в толпе юриста, стоявшего по другую сторону гроба. Его лицо показалось мне пунцово-красным. Он, наверное, тоже очень обиделся за Аллу.

Батюшка снова пропел:

– Пустите бедную! Допустите страждущую до гроба. Господь сам ведает, кто кому законный супруг, не судите, не берите грех на душу в этот скорбный день... Проходи сюда, дочка, становись рядом со мной, не бойся, иди ко мне...

Алла рванулась вперед, продолжая сжимать в руке свой паспорт.

Я внимательно рассматривал младшего Софронова. Теперь на его лице читалась не ярость, а растерянность. Он по-птичьи, рывками, поводил головой, глазами рыская по лицам заводских коллег, словно испрашивая совета и каждый раз опять возвращаясь к черной вуали обретенной внезапно родственницы. Никакого стыда за учиненный скандал не чувствовалось, просто его, как и остальных собравшихся здесь заводских и прочих, вдруг поразил новый вопрос: чья она теперь, львиная доля завода, оставшаяся после покойного? Значит, не хамоватого сынка, а этой шустрой шлюшки, недавней секретарши? Но у молодого Софронова это чувство должно быть острее, как, например: значит, сумела-таки охмурить и окрутить старика перед смертью, затащила-таки его в ЗАГС расписаться... Когда же успела? Что это у нее за штамп в паспорте? Где она его себе ляпнула? Так что же, теперь она, стало быть, хозяйка завода, а не он?

Общая неловкость, казалось, постепенно улеглась, глаза потупились или смотрели на усопшего, только мысли у каждого бежали теперь по новым рельсам: все это касалось каждого, кто стоял у открытого гроба директора, расклад заводских хозяев становился иным. Каждый вспоминал, как и что у него складывалось полгода назад с директорской секретаршей.

Восстановив благопристойность, батюшка высоким голосом начал служить панихиду.

– Господи, упокой душу усопшего раба твоего Ивана...

Потом раздались стройные голоса певчих, церковное эхо обострило скорбь, приподняло ее выше, к сводам. Мирские дрязги и склоки незаметно рассеялись среди запахов ладана, стали ничтожными перед величием и тайной смерти.

Панихида тянулась и тянулась, и не привыкшие к церковным службам заводские руководители начали по одному отходить от гроба, слоняться по церкви, разглядывать иконы и утварь, а потом, осмелев, и выходить за пределы храма, на ступени паперти – покурить. Я дожидался Глотова – он был теперь на заводе главный, он один мог отдать мне мотоцикл.

Наконец и этот бывший партийный секретарь, а потому и безбожник, неумело перекрестился и нерешительно двинулся к выходу. Я пошел за ним и в дверях, не смея в церкви говорить о мирском, осторожно взял его под локоть. Тот вздрогнул всей спиной и с вытянутым лицом обернулся ко мне. Мне даже стало неловко, но эта реакция вполне объяснима после часа стояния перед открытым гробом под церковные песнопения.

– Извините... Леонид Кузьмич, вы меня знаете.

– Что нужно? – Он быстро собрался, и в его глазах теперь был только холод.

– Мой мотоцикл стоит у вас на заводе. Полиция его там оставила... по моей просьбе. Нужно ваше указание на выезд.

– Вас уже выпустили? А кто тогда убийца?

– Мне это тоже интересно.

– Что ж они так... хватают всех, наобум!

– Это ваши охранники так хватают. Бум-наобум. Перестарались они.

– Кого теперь подозревают?

– Не знаю. А вы?

– Что я? Ему полгода угрожали... да вы знаете.

– А Портной?

– Что, Портной? Не мое дело пальцем указывать. Пусть полиция ищет. Что, кровь на вашем ноже – не его?

– Его. – Я не сводил с него прямого взгляда, и он отвел глаза.

– Ладно, я позвоню. – Глотов вынул мобильник и набрал номер. Нескольких начальственных слов было достаточно, я мог забирать своего конягу. – Езжайте, охрана вас выпустит.

Я возвратился в церковь и подошел к гробу. Панихида заканчивалась. Мне хотелось еще попрощаться с внучкой, и я, дождавшись, когда мы встретимся взглядами, улыбнулся ей и покивал головой. Она ответила горькой улыбкой. Таня стояла чуть поодаль от матери, и я внимательно рассмотрел женщину. Не очень здоровое, слегка подпухшее, как у алкоголички, лицо, отсутствующие глаза. Ее бывший муж, молодой Софронов, поджав скорбно губы, бессмысленно уставился неподвижным взглядом на кучу цветов под гробом. Алла, опустив вуаль и скрывая от всех свои чувства, по-прежнему не отходила от батюшки.

Я прошел в дальний угол церкви, нашел образ Спаса Нерукотворного, несколько раз перед ним перекрестился и про себя прошептал: «Господи, Иисусе Христе, сыне Божий, помилуй мя, грешного».

Через час я уже был в проходной завода. Но все оказалось не так просто. В бюро пропусков обо мне ничего не знали, пришлось звонить в дирекцию, те связались с охраной, и, наконец, вышел их старший. Он удивленно и недоверчиво оглядывал меня, потом хмыкнул, покачал головой и скрылся за дверью бюро пропусков. Пока я ждал, еще несколько охранников с любопытством высовывались из-за турникета.

Свой мотоцикл я нашел на складе среди мешков с цементом. Завелся он без проблем, и я выкатил его к заводским воротам. Пришлось посигналить, пока вразвалочку не вышел мой главный партнер по нокаутам.

– Ну, что шумишь? Где пропуск на вывоз груза? Что в сумках?

Я слез с мотоцикла, протянул бумажку и распахнул два задних кофра. Даже не взглянув в них, он махнул напарнику в окно будки, и створки ворот со скрипом разъехались на метр.

– Узко – я же не на велосипеде!

– Протиснешься. И не шали мне больше! – хохотнул он прямо мне в лицо. – Болел животик?

В окошко будки за нами с интересом наблюдал второй охранник. Я непроизвольно подтянул перчатки.

Дальнейшее произошло как-то само собой. Левая моя перчатка приподнялась, и охранник с интересом на нее посмотрел, поворачивая голову и доверчиво подставляя мне левую скулу. Я вложил всю силу и весь свой вес в правую перчатку, она глухо щелкнула о его челюсть и остановилась. Он падал в точности как в первый раз в проходной – как мешок, с грохотом, плечами и головой сначала о дощатую стенку будки, потом на асфальт. И так же, как в прошлый раз, через несколько секунд к нему подскочил второй охранник. Я подождал, пока первый подаст какие-нибудь признаки жизни. Тот наконец задвигался, и только тогда я вежливо попросил второго открыть ворота шире.

11. Больница

Отделение челюстно-лицевой хирургии Первой градской больницы высилось четырнадцатью заполненными болью этажами близ Нескучного сада. Обшарпанный лифт неспешно поднял меня на предпоследний этаж. Больничные запахи, койки с больными в коридорах, не уместившиеся в палатах, серые линялые халаты на шатких плечах – все это живо напомнило мои скитания по военным госпиталям пару десятков лет назад. Дежурная назвала номер палаты, я осторожно постучал в дверь и приоткрыл ее: тишина, шесть коек, и только на двух – неподвижные тела под простынями.

Здоровый человек всегда входит в это царство боли и горя робко, стыдясь своего здоровья, и с ужасом от внутреннего чувства, что и сам мог бы тут лежать, и наверняка когда-нибудь ляжет, это не за горами. Но вскоре оторопь проходит, мрачные обитатели в одинаковых халатах становятся похожими на обыкновенных людей, и черта, разделявшая два мира, стирается. Но только на время, до следующего посещения больного, чтобы потом поражаться вновь.

Моего знакомого Сереги в палате не оказалось. Один из его соседей даже не повернул на мой вопрос забинтованную голову с ржавыми пятнами. Второй не владел речью и только махнул рукой куда-то за стену.

Вспоминая больничные порядки, я взглянул на часы – до ужина рано, до вечерних уколов и процедур тоже. Значит, где-то курит, – тут всегда есть курилка под какой-нибудь лестницей, под пожарным шлангом, всегда найдется укромное местечко, ставшее почти законным, откуда никто всерьез не турнет. Так было и на этом этаже. Мой Серега нашелся на пожарной лестнице, он сидел на подоконнике у окна с роскошным видом на вечернюю Москву.

Только узнать в нем Серегу было мудрено: голова забинтована, а от челюсти выпирает стальной крепеж. Еще у дежурной я справился о его травме, и та мне зачитала из журнала: «двойной перелом нижней челюсти... операция прошла без осложнений... на штифтах и проволоке нагноений нет».

Но и не узнать Серегу тоже было невозможно: по смешливым осоловелым глазам. Рядом на подоконнике сидел и его дружок, из заводских, и оба были уже «кривые». Дружок, увидев меня, как школьник, мигом спрятал в карман пиджачка полупустую поллитровку. На газетке остались пластиковые стаканчики и мелкая закусь: дело понятное, пришел навестить дружок с завода. Серега меня узнал, но выразить радость мог только мычанием и жестом – мол, давай с нами, сейчас втроем еще дернем. Хороший парень, он мне нравился: не унывал нигде, даже тут нашелся: лицо собрано на проволоке и винтах, но если их как-нибудь раздвинуть, он пузырь с дружком обязательно раздавит.

– Пп-о-о-мянем директора, ббо-оксер!

– Сам-то живой?

– Жжи-ивой. На-а-аливай е-ему, Сеня.

– Не пью, я так посижу, вы не стесняйтесь. – Я выложил на подоконник пакет с персиками и грушами, купленными по дороге, и протянул руку дружку. – Как они его все-таки разделали!

– Нали-ивай на дво-оих, Сеня. Цца-арство ему не-ебесное, – подмигнул мне Серега. – О-обезбо-оливающее, мне поло-ожено, все зако-онно.

Я вынул свой мобильник, полистал в его памяти фотоснимки, нашел парочку за воскресенье, на даче, и поднес Сереге к глазам.

– Этот тебя бил?

Он всматривался, я ждал, потом перещелкнул на второй снимок, обратно, еще раз, потом прокрутил видео. Серега закивал головой и замычал:

– О-о-он, о-он, па-адло. И еще с ним двое бы-ыли, здо-оро-овые.

– Может, тебе приятно будет, Серега, – теперь этот, справа, на нарах посидит.

– На на-арах? При-иятно мне. Моло-оток ты, боксер. Ка-ак? Расска-ажи.

Я в двух словах рассказал. Поспрашивал и его, но у того все в голове перепуталось – везде была боль, там, здесь...

– По-омя-янем Ваню. Му-ужжик был, во-ор, а му-ужик! Помя-янем, не чо-окаясь, ца-арство ему...

– Кто его, Серега?

– Свои, кто-о!

– На кого похоже?

– На-а все-ех по-охоже. Де-еньги, де-еньги все. Как это? Ищ-щите же-енщину? Не-е! Лу-учше де-еньги ищ-щите. Из-за денег беда. Вы-ыпей с на-ами, бо-оксер!

– Не пью. Есть здесь буфет? Сейчас куплю чего-нибудь, пять минут. Не налегай так на стакан, Серега, вредно.

Я спустился вниз, нашел буфет и купил пару пакетов сока и бутерброды. Когда вернулся, у окна уже сидело четверо. К двум пьяненьким мужчинам присоединились две знакомые мне дамы, заводские приятельницы Сереги. На подоконнике стояла початая бутылка дешевого портвейна.

– Че-его так до-олго? Ду-умал, уехал ты со-овсем. На-аливай, че-его хо-очешь, бо-оксер. По-омянем!

Обе дамы уже хватили, глаза их блестели, лица разъезжались в смехе. Мое появление лишь ненадолго прервало сумбурный поток их рассказов: они приехали прямо с кладбища.

– ...Она свою вуальку ни разу и не подняла. Уж что там у нее – слезы или смех, я не знаю...

– Слезы от радости, хи-хи-хи! На кой ей этот старый хрыч был нужен? Надоел! А видали бы, как тот сегодня от нее не отходил! Ну, прям банный лист прилип! Постеснялись бы, перед гробом-то!

Дамы вещали без передышки, выхватывая друг у друга эстафету при первой же заминке подруги.

– А чего им стесняться теперь! Ишь, стеснительных нашла! С этаким наследством вся стеснительность быстренько вылиняет. Женила-таки на себе, сумела девка, во, ловкая, секретарша вертлявая, а женила! Ну, вы, мужики, совсем не в уме, вам только покажи кой-чего...

– Теперь им – хошь во дворце живи, хошь за границу – на что им твой завод сдался, пропади он пропадом! Чтоб глаза мои больше его не видели, один кашель от него себе нажила, да хоть бы кто чем отблагодарил! Тьфу!

– А ты видала, как она землицу в могилу бросала, – вот умора! Как будто грязюку какую в руки брала, тронуть брезговала, а ведь в ней муженьку родному лежать! Ну, женушку наш Ваня выбрал себе напоследок...

– По-омя-янем Ва-ню, па-амя-янем, ца-арство-о е-ему...

– Нет, ну как так можно! Что, люди слепые? Только что не миловались при покойнике.

– Ой, Клавка, да что ты со своим Стукаловым! Какой он любовник! Ты бы лучше за нашим юристом последила: красный, глазами зыркает на них, вот с кем она гуляла, еще когда секретаршей была, будто сама не знаешь. При чем тут твой Стукалов!

– Гуляла – погуляла, да только на кой он ей теперь сдался, прошло его времечко. Но, правда, раньше любовью своей прохода ей не давал, уж не знаю, какая такая у него была любовь.

– Любовь не любовь, а то, что сохнул по ней, все видали, кто из заводоуправления. Прям завидно всем нашим девкам было, любовь какая...

– Помяни мое слово, за Стукалова она выскочит, с такими-то деньжищами. Вот он хвост перед ней и распушил. Обождали хотя бы чуток, нехорошо у могилы-то...

– Да ты скажи, кто ее хахаль-то, не пойму вас никак? – подал голос захмелевший вконец Серегин дружок.

– Кто-кто! Юрист Киселев – кто! Он самый!

– Опять – юрист! Говорю, со Стукаловым она теперь путается.

– А сынок-то, Гошенька наш. Девочки рассказывали, что он в церкви вытворял! Схватил одной венок, другой рукой Алку и вон их из церкви выбросил. Во как! Вовремя батюшка заступился.

– А хахаль-то ейный что?

– А что хахаль! Что он против сынули родного? Не посмел, видать... Да кто-то, говорят, за нее заступился, акромя батюшки.

– Он, точно он горло отцу перерезал, Гошка ваш, – пробубнил Серегин дружок.

– Цца-арство ему-у, по-омя-янем...

– Отца родного? Да Бог с тобой!

– Он, я-то знаю...

– Не, это из-за любви, один или другой. Бабенка с деньжатами, ползавода ее. Чего еще ждать, тебя спрашиваю? Чик, и готово. Что теперь будет?

– А ничего не будет! Глотов будет, вот кто. Видала его на кладбище – король королем. Старый коммуняка, досиделся-таки до генеральского кресла, хошь что теперь делай, он хозяин! И поминки, видать, знатные закатил для своих. На автобусах поехали, а работяг небось не пригласили.

– Глотов тоже мог запросто горло перерезать, за милую душу; мужик он крепкий, в армии когда-то десантником был. Мог, мог, хозяином кто не хочет стать!

Мне эти полупьяные разговоры порядком надоели, ничего нового я не услышал. Единственное и последнее, что было мне интересно, – про внучку.

– Внучка-то что? – поддул я в костер пьяной болтовни.

– Ой, убивалась, бедненькая... Единственная любящая душа, жалко было на нее и глядеть. С кем она теперь останется...

– Как с кем! Она разве сирота?

– Поо-омя-янем... цца-арство...

Я вынул визитку с номерами своих телефонов и засунул ее в карман Серегиного больничного халата.

– Позвони, если что. – Пожал мужикам обмякшие липкие руки, поклонился осоловелым дамам и отбыл...

12. Внучка Таня

С удовольствием проехался я по притихшей вечерней Москве, остановился на набережной и поглядел на темные воды реки, вернулся домой только в десять.

Вместо гаража для мотоцикла у меня во дворе стальной ящик. Достался он мне от бригады строителей, они хранили в нем инструменты, когда ремонтировали соседний дом. Сварщик слегка расширил воротца, и получился отличный дворовый сейф. Там я и держу свой мотоцикл.

Но в этот вечер я завел его туда напрасно: в половине двенадцатого, когда я уже дремал, вдруг раздался телефонный звонок. В трубке слышался плачущий девичий голос, всхлипывание и что-то невнятное. Сразу узнал: Таня Софронова.

– Это я... Таня... помогите мне. Мне некуда идти, прошу вас, Николай...

– Ты где, Танюша?

– Около метро, близко. У меня никого больше не осталось... я боюсь... пожалуйста, простите меня, вы, наверное, уже спали?

– Ты из дома ушла?

– Нет у меня больше дома... – Снова плач и вздохи.

Я спросонья соображал, что делать, чем можно помочь этой несчастной девчонке – только она и была мне симпатична во всей этой заводской истории.

– Жди, я подъеду. Подождешь?

– Подожду... я в метро, – она назвала станцию.

Я выводил из стального ящика горячий еще мотоцикл в том приступе жалости, какой бывает при виде бездомного мокрого котенка на улице или уносимого навсегда от своей матери месячного щенка. Но этого котенка в мой холостяцкий дом не поведешь, исключено, надо было что-то придумывать. Или ничего не придумывать, а везти сразу на ночь к друзьям, но сначала как-то успокоить, найти и показать ей что-нибудь светлое в ее страшноватой после похорон жизни.

Она стояла около телефонных аппаратов, в опустевшем переходе метро, отвернувшись от всех к стенке, и знакомый мне школьный рюкзачок подрагивал на ее плечах. Я негромко позвал ее, и она повернула ко мне заплаканное и несчастное личико. И опять комок жалости выкатил у меня из груди, и опять прогнал из головы всякие полезные мысли.

– Что с тобой, Танюша?

– Не знаю... – Она вдруг ткнулась мне лицом в грудь и затряслась в беззвучных рыданиях. Я стоял неподвижно и только легонько гладил ее по плечу. – Мне... идти некуда... Я боюсь...

Бессмысленно было расспрашивать о родной матери, об отце, о парне-барабанщике, о коттедже. Если она чувствовала, что некуда, значит, действительно некуда.

– К друзьям моим поедешь?

Она согласно кивнула.

Я позвонил моим старым друзьям, Саше и Наде, им я мог звонить в любое время, и ничего не надо было объяснять, рассказывать. С Сашей мы вместе гибли в сухих азиатских горах. Потом нас судьба и годы раскидали кого куда, и встретил его я только в начале девяностых. В пешеходном переходе в центре столицы он сидел в кресле-каталке, без обеих ног, в камуфляже, с самодельными маракасами в руках, вытрясая из них ритм для горластой песни двух других калек в камуфляжах, неумело тренькающих на гитарах. Под каталкой, на заплеванном асфальте лежала картонка с редкими монетками и бумажками на дне. Начинались девяностые, постыдные и жалкие для большинства.

Пропущу описание нашей с ним встречи – горько и больно. Но я уже тогда что-то зарабатывал, так что мог ему помочь и даже что-то сумел сделать. У него была хорошая голова, он у всех в нашей роте выигрывал в подкидного, и я купил ему компьютер – по тем временам это стоило, как новая «Лада». И уже через год он зарабатывал программистом больше меня.

К телефону подошел сам Саша – ночные звонки всегда вызывают тревогу.

– Это я. Спите?

– Случилось что?

– Я к вам сейчас приеду, не один.

– Давай. Далеко?

– Полчаса. Надю не буди.

– Ей завтра не надо рано вставать. Чай, водку?

– Молоко, теплое.

Мы приехали, и я наблюдал за Таниной реакцией, когда дверь распахнулась и она увидела, безногого инвалида на каталке. До этого момента она была самой несчастной на свете, казалось, что ни у кого нет большего горя и несчастий, чем у нее. А вышло так, что в этой маленькой квартирке горя намного больше.

Пока Таня умывалась в ванной, я вкратце объяснил все хозяевам и сразу попросил: приютите, успокойте, на ночь – на две, потом что-нибудь придумаем. Из ванной Танюша вышла уже не самой несчастной на свете, но только очень грустной, но и это было уже неплохо.

– Танюша, стаканчик молока тепленького, а? – Надя правильно поняла меня про молоко, и я знаю, что после молока она отогреет и Танину душу.

Таня работала в больнице, медсестрой. Она и выходила в свое время бедного, искалеченного душой и телом афганца. И выходила его, как потом вышло, для себя: счастливее пары я не встречал в жизни.

Моя функция в сегодняшней ночи заканчивалась, осталось только поблагодарить и тихо откланяться. Таня поднялась из-за стола с озабоченной виноватой улыбкой.

– Николай... я вам так благодарна... Можно вас на минуточку? – Ей, видимо, хотелось сказать и о чем-то важном.

Хозяева тактично вышли, я снова присел за столик, изучая Танино личико. Только теперь я заметил, что на нем уже нет проколотых через бровь и губу металлических украшений.

– Я должна объяснить, почему так получилось...

– Не обязательно. Отдохнем – поговорим. Укладывайтесь.

– Только минуточку, выслушайте, это важно!

– Хорошо, слушаю. – Хотя, честно говоря, совсем не хотелось слушать девичьи сантименты, я их все знал, или думал, что знал.

– Мы не поехали с Аллой на поминки после похорон... на завод, приехали с кладбища сразу домой. Я умылась и заперлась... Вдруг часов в девять позвонили в дверь. Наш Смерш залаял внизу... и мне стало страшно. Я слышала, как Алла спросила, кто там, потом какой-то разговор через закрытую дверь – она не хотела кому-то открывать. Собака продолжала лаять, и я спустилась, потому что Смерш только меня слушается. Ну вот, я спустилась вниз, чтобы унять его, и вижу, – на пороге стоит какой-то мужчина, выпивший сильно, качается... Я его видела на похоронах, и в церкви тоже... Стоит и бормочет: «Пусти, Алла, и тебя это касается...»

– Как зовут, не помнишь?

– Не знаю, я его сегодня на похоронах только и увидела в первый раз. Вот... и Алла вдруг сказала ему, чтобы он ушел, потому что девчонка дома, разболтает, и подумают невесть что. И не пускала его в прихожую. А он тогда начал кричать, мол, впусти, только на пять минут, поговорить надо. Но она стала его выталкивать. И тут он как крикнет ей: «Я знаю, кто ему горло перерезал, я его видел, и револьвер у него в руке видел!» Вы меня слушаете?

– Продолжай Танюша, очень интересно.

– Короче, она его тогда впустила в дом, поднялись они в дедушкин кабинет и заперлись там. Я собаку успокоила, ушла к себе, хотела заснуть, только не спалось, и Смершик все волновался... Я вышла в коридор и вижу... словом, они уже в спальню дедушки перешли, и замок за ними щелкнул. Мне так противно стало и так страшно... – Она опять тихо всхлипнула, и я опять погладил ее по плечу. – Уж лучше бы я сразу собаку на него спустила! Это дедушкина кровать, его дом, только сегодня его похоронили! Такая грязь! Я не могла с ними в одном доме оставаться.

– Ты все правильно сделала, Танюша. Что еще слышала про убийство?

– Только это – мол, я убийцу видел, и револьвер у него в руке... и еще, что тебя, Алла, это касается. Как это все страшно...

– Ты бы его узнала?

– Узнала. Вы тоже его видели, он в церкви у гроба стоял.

– Многие у гроба стояли. Я постараюсь достать его фотографию, – надо будет опознать. Отдыхай теперь, ни о чем не думай. Договорились?

Вернулся я домой на рассвете, но заснуть мне долго не удавалось. Вот она, настоящая и единственная зацепка, тонкая ниточка, и потянуть за нее надо очень осторожно, иначе оборвется, и тогда конец, полная темень, и опять кабинет Шарова.

13. Вдова

Выспаться мне так и не удалось. В восемь меня разбудил телефонный звонок.

– С вами говорит супруга покойного Ивана Петровича... его вдова, Алла Софронова. Вы меня помните?

– Разумеется. Алла...э-э...

– Просто Алла. Я вас не разбудила?

– Нет, нет.

– Мне нужна ваша помощь.

– Э-э... опять пропала Таня?

– Другое. Вы могли бы ко мне подъехать?

– Сегодня? – Я взглянул на окно: веселое солнце заливало комнату. Удача, похоже, тоже прорывалась ко мне, кончик нитки из клубка сам просился в руку. – Когда удобнее?

– Приезжайте скорей. Одной так страшно в этом доме.

Через полчаса я уже ехал к ней. Ровный рокот двигателя под коленями возбуждал и настраивал на победу. Подкатил к воротам, и охранник элитного поселка, сверившись сначала со своим журналом, почтительно поднял перед моим мотоциклом шлагбаум.

Не успел я оторвать палец от кнопки звонка, как из-за дверей меня приветствовал злой собачий лай: Смерш ждал свою молодую хозяйку или старого хозяина и не желал видеть в доме никого чужого. Затем из-за двери послышались не очень уверенные команды, возня, дальний стук дверей, и наконец дверь распахнулась, на пороге стояла Алла. На ней было светлое короткое платье с тонким зеленым рисунком, темные длинные волосы оттеняли слегка бледное лицо и серые широко расставленные глаза. Она была сейчас поразительно привлекательна. В одно мгновение ее лицо осветилось милой улыбкой, одновременно грустной и радостной.

– Я так рада... Вы так быстро приехали, Николай... Проходите, я увела собаку. С этим Смершем столько проблем! Проходите, проходите в холл. Гулять с ним некому, слушаться никого не хочет, а Тани вечно нет дома...

Тихо, прохладно и траурно: зеркало занавешено, на серванте – большой портрет покойного, под ним на полу хвойный венок и много букетов белых цветов.

– Нам удобнее разговаривать в кабинете. Пожалуйста, сюда, по лестнице.

Она поднималась первой, я отставал от нее на три ступени, и ее широкие полные бедра мерно раскачивались перед моими глазами.

Кабинет был обставлен с тяжеловесной роскошью: широкий письменный стол, кожаные кресла, диван. На стенах – несколько безвкусных, но дорогих пейзажей. Моим вниманием сразу завладел встроенный в стену сейф, с блестящей рукоятью и циферблатом замка.

– Присаживайтесь. – Алла показала мне рукой на кресло у окна, сама выбрала диван и села, скрестив красивые ноги.

– Я вам сочувствую, Алла, смерть мужа – горькая утрата и такая трагическая... Примите мои искренние соболезнования... – Я говорил очень искренне.

– Да-да, благодарю. Вы так защитили меня вчера... спасибо. Я чувствую себя совершенно беззащитной, столько сразу проблем навалилось, и обратиться не к кому... Вам первому позвонила. Не знаю, с чего начинать... Ну, вот, первое... За что его убили? Полиция молчит.

– Из его заводского сейфа пропали крупные деньги.

– Да, муж упоминал о каких-то деньгах, но только мельком, и я не вникала... Кто-то должен был их передать в счет оплаты завода или что-то в этом роде.

– Вы никому об этом не говорили? – Раз уж я сюда приехал, и она от меня чего-то хотела, спрашивать я собирался о многом, и не стесняясь.

– Я? Конечно, нет, боже упаси! Просто муж упомянул, что завтра трудный день, подписание договора, и должны передать деньги в уплату... назвал даже сумму, двести тысяч долларов. Я не вникала особенно – разве это не нормально, деньги получить, если он завод продает? Полиции я все рассказала.

– В его заводском сейфе денег не оказалось. На нем тоже. Хотя и должны были быть – до подписания договора оставалось... ничего уже не оставалось. Вы с кем-нибудь из заводских коллег мужа общаетесь? Из руководства, я имею в виду?

– В каком смысле? – Легкая улыбка слетела с ее лица, она не ожидала от меня такого напора вопросов.

– Алла, вы меня извините... Чтобы узнать – я всех и обо всем расспрашиваю. Поэтому либо вы со мной делитесь, либо... извините меня.

– После его смерти я разговаривала с Леонидом Кузьмичом... с Глотовым, он давний наш знакомый, старый друг мужа. Об этих деньгах он сам впервые услышал от полиции. А с сыном мужа, вы сами видели, какие у нас отношения, и знаете, наверное, почему.

– Почему?

– Ах, это так скучно! Но мы с мужем сами в этом виноваты. Никому не сказали, что оформили брак, никакой свадьбы не было, просто расписались. Муж так решил, и я, конечно, не возражала. Он не хотел лишних разговоров на заводе, но, скорее всего, чего-то опасался из-за тех гнусных угроз. Я не знаю...

– Вы давно расписались?

– Два месяца назад. И сразу отправились в свадебное путешествие. В круиз по Балтике. Швеция, Норвегия, белые ночи, море – такая сказка была... Говорим, говорим мы с вами, Николай, и все не о том. Я вообще-то не для этого просила вас приехать.

– А для чего?

– Я боюсь, что меня теперь обворуют.

Я непроизвольно повел глазами по картинам на стенах и остановился опять на блестящей ручке сейфа.

– Ах нет, нет, за дом я не боюсь, у нас тут в поселке хорошая охрана. Но ведь после смерти мужа я стала наследницей всех акций завода... а это, как вы понимаете, стоит очень много. Говорят, это легко теперь украсть, эти бумажки. И еще я боюсь, что теперь меня убьют из-за этих акций.

– В права наследования вы вступите не раньше чем через полгода. А пока акции заблокированы: нельзя ни голосовать ими, ни продавать.

– Но украсть же их могут? И через полгода выяснится, что моей доли нет...

– Это могут.

– Что же мне делать?

Я молча потер себе щеку и обнаружил, что не брился уже второй день. Действительно, оставить эту привлекательную вдову без ее законной доли завода, благодаря нашим щуплым законам, липовому надзору и коррупции в судах, те шустрилы-рейдеры на «Мерседесах» могли сотней разных способов – от вполне внешне законных до криминальных любой степени. Жертвой этих мошенников и грабителей мог стать каждый, кто считал или называл себя акционером, пайщиком или партнером. Список, или, по-официальному, реестр, акционеров или пайщиков «чистится» у нас запросто: подделывается, теряется, передается совершенно законно от одного к другому, к своему карманному «держателю». Все это перепродается несколько раз, и концов потом не найти, как и собственности на миллионы долларов. Жертв тысячи, но многие даже не знают, что сами жертвы, никто из них реестров не проверял, верят кому-то на слово, или стесняются, или даже боятся. Эта дамочка вступит в свои права только через полгода, а к тому времени, очень вероятно, уже не будет как самого завода, так и реестра его бывших акционеров. Обокрасть эту дамочку времени оставалось предостаточно, и каждый хищник на это зарился, женская интуиция ее не обманывала.

– Хороший вопрос – что вам делать...

– Вы же специалист в этих делах, мне муж говорил. Пожалуйста, Николай, я вам за это заплачу, защитите меня!

– Вы пока не можете дать мне доверенность на управление, а без этой бумажки я ничего не смогу сделать.

– А так?

– Как так? Без доверенности на собственность со мной никто разговаривать не станет, ни одного документа не покажет, вы же взрослый человек, все понимаете.

– Но вы мне поможете?

– Помогу. Но еще не знаю как. Вы мне просто нравитесь.

– Благодарю. Вы очень мужественный, и я сразу вам поверила...

– Мы должны с вами договориться: если я вам помогаю, секретов от меня быть не должно.

– Каких секретов?

– Никаких. Вы не согласны?

– Конечно, согласна. Никаких секретов у меня нет... у меня скоро нервы не выдержат от всего этого! Вы знаете, что я сегодня в почтовом ящике нашла? Повестку к следователю! Представляете? Я похожа на убийцу? Я своего мужа зарезала?!

– Спокойнее, Алла, пожалуйста, успокойтесь. Никто не думает про вас такого, просто они опрашивают всех свидетелей.

– Какой я свидетель? Что я могла увидеть, сидя дома?

– А кто-нибудь мог что-нибудь увидеть? – я в упор посмотрел ей в глаза.

– Не понимаю, почему вы меня об этом спрашиваете? Совершенно не понимаю! На мою беду, теперь ключ от этого сейфа куда-то запропастился... Вы представляете, в кошельке у меня ни копейки, все деньги мы с мужем в этом сейфе держим, а ключа нет! Проблема... Ну, что мне делать?

Я внимательнее взглянул на домашний сейф. Дорогой импортный ящик с кодовым и обычным замками. И я вспомнил, как покойный хозяин брякнул об стол ключами в холле, когда расплачивался со мной.

– Серьезный сейф...

– Но ключи, где ключи?

– В карманах покойного их не было?

– Не знаю, он никогда не уносил ключи из дома. И я не спросила об этом у следователя – в таком состоянии была. Но он бы, наверное, сам сказал. Еще про какой-то револьвер все расспрашивал, не видала ли, и попросил этот сейф ему открыть, чтобы проверить, не там ли он, а ключей на обычном месте не оказалось, и искать их по всему дому у меня просто не было сил.

– Придется вскрывать сейф. Но дело это непростое.

– Нет, это просто ужас какой-то! Следователь просил не вскрывать сейф без понятых... Он что, имеет право запретить мне собственный сейф открыть?

– Нет, сейф не опечатан.

– Все на этом сейфе помешались... Это мой дом! Мои вещи и мужа моего покойного, какое всем до них дело? Если мне к этому следователю надо идти по повестке, а сейф я вскрою без его разрешения, что он тогда обо мне подумает? Нет, я боюсь. И даже Глотов сегодня мне звонил и спрашивал.

– Что спрашивал?

– Все о том же, о сейфе. Но я знаю, что они ищут. Завещание? Будто мой муж завещание какое-то оставил... Ищут и нигде не могут найти, а им так хочется, чтобы мне ничего не досталось, законной жене. Обокрасть меня всем хочется, а его сыну – больше всех!

– Где ищут?

– Какое мое дело – где! Нотариусы, с которыми завод дела ведет, не слыхали даже об этом, так они все московские нотариальные конторы на уши поставили.

– Кто вам сказал?

– Девочки сказали, из заводоуправления. Я там раньше работала.

– Что просил Глотов?

– Не вскрывать, не трогать сейф без свидетелей, без нотариуса, или еще кого... Я не знаю, что мне делать, посоветуйте что-нибудь, Николай!

– Вам позарез нужно заглянуть в сейф?

– Ну, не позарез... я всегда могу занять.

– Тогда подождите, пока ключи найдутся, где-нибудь всплывут.

– Ну, вот, всплывут... Говорю, просто ужас какой-то, за что ни возьмись! А что они в этом завещании могут найти такого, как вы думаете? Я ничего в этом не понимаю.

– В завещании обычно делят что-то между наследниками.

– Но я его законная жена! Вдова... Этого разве не достаточно?

– Пока вполне. Но если найдется завещание...

– А вдруг его напишет кто-нибудь завтра, и оно волшебным образом найдется?

– Случалось и такое. Что вы еще знаете, слышали, видели? Все расскажите, если вам нужна моя помощь.

– Нужна, нужна! Ничего я больше не знаю. Только всех теперь боюсь. И даже вас немножко.

Я хлопнул ладонями по своим коленям и начал подниматься с кресла: утешать дамочек в истерике я не умел, но и оставлять ее в таком состоянии пока не собирался.

– Куда вы? Простите меня. Мы с вами договорились?

– О чем?

– Ну, вы защитите меня?

Я стоял, смотрел на нее, раскинувшуюся на диване в коротеньком соблазнительном платьице, с очаровательной и виноватой улыбкой на пухленьком личике, и вспомнил, что уже несколько недель не дотрагивался ни до одной женщины. Кто бы вчера ночью к ней ни приезжал, можно понять его бурную пьяную страсть. Я протянул ей через журнальный столик на прощание ладонь, и она робко за нее взялась.

– Вы мне нравитесь, Алла... поэтому я помогу вам. Я вообще помогаю в первую очередь женщинам.

– Которые вам нравятся? – Я заметил, как она постепенно обрела уверенность, чувствуя, что нравится мне. Теперь она улыбалась: значит, все в порядке, истерика отменяется.

– Им – в первую очередь. Вы можете на меня положиться. Теперь уже вам не страшно? – Я сожалел, что секс с клиентками для меня исключен по многим причинам. Очень сожалел. Хотя теперь я уже не частный детектив, а полицейский в отпуске...

– Страшно, но уже не так. Когда я вас увижу?

– Я всегда буду рядом, просто помните это.

– Вы – настоящий мужчина. Вы мне тоже очень нравитесь.

Я уходил и сожалел, спускался по лестнице и сожалел. Но сел на мотоцикл, выкатил на открытое пустое шоссе, газанул и ни о чем больше не думал.

14. Снова нож

В пятницу, в конце дня, народ валил из проходной завода особенно густо. Я устроился с видеокамерой напротив ворот, через дорогу, на детской площадке. Машины руководства завода парковались за заводскими воротами, и оттуда я ожидал их скорый разъезд. Найти подходящую точку было непросто: мешали солнечные блики от стекол. Я начал снимать отъезд каждой машины. Цифровая видеокамера на штативе, с зумом, увеличивающим в десятки крат, давала вполне приличную картинку каждого из сидящих на передних креслах выезжавших с завода машин. Мне были нужны только юрист Киселев и зам по режиму Стукалов, но прочие тоже могли оказаться не лишними. Среди них Таня должна узнать ночного визитера, тогда это станет прорывом, и я буду знать, как действовать дальше.

Темно-серый людской поток иссякал, а нужных мне лиц я так и не увидел в окуляре камеры. Каждый раз, когда заводские ворота со скрежетом разъезжались, у меня было секунд десять, чтобы нажать на спуск и проводить видеокамерой очередного управленца.

Заводские бонзы разъехались – я их всех знал в лицо, но нужных мне подозреваемых не было. И вот наконец в воротах сверкнуло оливково-желтым, и за стеклом новенькой «Ауди» я узнал суровое лицо Стукалова. Спуск камеры был нажат, пленка шла, но в окуляре камеры дрожало и переливалось цветастое пятно: в метре от объектива оказался ребенок – открыв рот, он рассматривал блестящую штуку в моих руках. Я поднял камеру вверх, стал заново ловить картинку, но было уже поздно, в окуляре мелькнул только багажник машины. Я бросился к мотоциклу, кинув камеру в кофр.

Если Стукалов был именно тем, кто видел убийцу с револьвером в руке и до сих пор за четыре дня не сообщил об этом следователю, значит, сам нечист. Либо покрывал кого-то, либо держал его на крючке для своих выгод и уже шантажировал убийцу, вымогая что-нибудь для себя. Так или иначе у этого Стукалова нервы должны быть прочнее обычного – для игры с убийцей. И слух о его кагэбэшном прошлом мог быть правдой.

Минут сорок я тащился за ним из затора в затор, пока не свернули на тихую улицу, потом во двор... Оценив ситуацию, я выскочил на тротуар, ткнул мотоцикл в кусты, выхватил из кофра камеру и, пригибаясь, побежал за притормаживающей «Ауди».

Из-за темноты снимать во дворе было нельзя. Стукалов пристраивал машину, я через детскую площадку бросился к единственному в доме-башне подъезду. Стальная дверь оказалась запертой на домофоне, и мне оставалось только ждать его, а потом войти следом. Камеру я хотел держать в руке, снимая снизу вверх, пока будем идти к лифту: где-нибудь он обязательно оглянется на меня.

Я в ожидании облокотился на металлическую декоративную решетку у дверей. За спиной негромко звякнул в руках Стукалова кодовый ключ, в ответ пикнул домофон, я отсчитал три секунды, нажал на спуск видеокамеры и вошел за ним. Вестибюль был ярко освещен, спина Стукалова мелькнула у лифта и остановилась. Намеренно громко топая по ступеням, чтобы не показаться крадущимся, я поднялся на площадку и остановился за его спиной.

Стукалов вошел в лифт и обернулся. Надо было всего лишь шагнуть за ним, и его портрет был бы моим. В погоне за последней возможностью я шагнул вперед, чиркнув плечами по съезжающимся дверям. Далее все произошло как на площадке для дзюдо. Я услышал, как звякнула и покатилась по полу камера. Моя голова, как в тисках, начала разворачиваться в его ладонях, коленом он ударил мне в пах, я начал вращаться и остановился уже прижатым спиной к нему, с оттянутым вверх подбородком, а на моем горле, под кадыком, появилось что-то холодное и очень острое.

– Ты что-то хотел от меня? – спросил он мне в ухо, обдавая влажным дыханием.

Лифт уже гудел и скользил вверх. Я скосил глаза и увидел в зеркале нас обоих: выглядывающего из-за меня Стукалова, мою откинутую назад белую шею, его кулак под ней и зажатый в нем нож. Лезвие было черным на фоне моей побледневшей кожи, и очень острым.

– Зачем следил?

– Хобби такое. У меня видеокамера. Нельзя?

Лифт остановился, двери разъехались, подождали несколько секунд и снова начали съезжаться.

– Кто тебя подослал?

– Никто, я сам. Вами интересуюсь. – Я никогда не врал по пустякам.

Чувствуя, что он слегка растерялся и не знает, как со мной поступить, я неожиданно ударил его левым локтем в живот, правым каблуком ударил по ступне, одновременно крутанулся винтом из его захвата, поэтому нож увидел близко от своей щеки: лезвие скользнуло и ободрало мне кожу. Я нанес следующий удар кулаком в живот, локтем в горло и вывернул кисть руки... Нож звякнул о пол, покатился, и я, нащупав ногой, прижал его к полу. Теперь в зеркале уже я стоял за спиной Стукалова, а моя рука сжимала его горло.

Я подтянул ногой нож ближе и быстро нагнулся за ним.

– Какой у вас ножик! Булат, японский... Всегда с собой носите? Как пила, жуть... Применять его в кабинете директора не случалось? Очень красивый ножик. Держите, возвращаю. – Вложив нож ему в руку, я нажал кнопку нижнего этажа. Когда лифт остановился внизу, попытался все-таки снять видео на прощание, но видеокамера почему-то не заработала.

Счет так и остался 1:0 в его пользу. Такой счет уже никогда не изменить: если бы он захотел, с ножом у моего горла, это был бы последний ноль в моей жизни.

15. Бандиты

Утром раздался телефонный звонок, и незнакомый женский голос, проглатывающий слова будто с похмелья, быстро заговорил:

– Николаша? Привет, доброе утречко. Это я, Клава, не узнал? Ну, это... мы вместе типа поминки давеча справляли с Серегой в больнице... Вспомнил?

– Привет, привет. Как наш Серега?

– Как огурец – молодец. Он мне твой телефон и дал. Слушай, Николаша, у нас такое дело... Может, ты нас просветишь?

– Слушаю, излагай проблему.

– Два письмеца мы с Веркой получили. Сегодня утром, заказные, с печатями, все дела... Вскрыли аккуратненько, а там знаешь что?

– Не знаю.

– Чистый лист бумаги. С обеих сторон пусто! Ни словечка. Я подумала: перепутали где-то, и только мне одной такое. Звоню Верке – и у нее то же самое: заказным письмом чистый лист бумаги. Как это понять, Николаша?

– Обратный адрес есть?

– Есть... – Она по слогам, запинаясь, прочла обратный адрес: обычный городской, с номером дома и квартиры. – Просвети ты нас, безграмотных, Николаша, что это за нечистая сила нам пишет?

– На собрание вас приглашает нечистая сила. На внеочередное. Вы же акционеры завода, вот вас и известили.

– А когда, где?

– А зачем вам это? Вам не обязательно, за вас все решили.

– Хорошенькое дельце... Кто решил? Зачем тогда бумагу тратить?

– Только для квитанции с почты. Мол, мы им посылали, да те не пожелали прийти. Без них пришлось решать.

– Нет, я серьезно, Николаша.

– И я серьезно. Клава, никому вы не нужны, за вас все уже решили с заводскими делами.

– Жалко, Серега в больнице, он бы им показал!

Я завтракал и размышлял. Выходит, Портной и компания времени зря не теряли. Все шло строго по расписанию. Скоро они сметут с пути законных, но мелких акционеров, оформят новое решение, выгодное только им, и тогда... всем привет!

Поев, я вымыл посуду и набрал телефонный номер коттеджа.

– Алла? Доброе утречко, я вас не разбудил?

– Ах, как удачно, я как раз собиралась вам звонить.

– Вы заказное письмо сегодня получили?

– Нет. А что такое?

– Пока ничего.

– Да расскажите, в чем дело! Или нет, знаете, я сейчас еду в город и хочу вас увидеть, давайте где-нибудь встретимся. У меня голова кругом идет, просто кошмар какой-то. По телефону об этом лучше не надо!

Я ей объяснил, как доехать до моего кафе встреч, но уверенности, что она поняла, у меня не было.

После часа ожидания на лавочке перед террасой летнего офиса наконец ее кроваво-красная «Хонда» подчалила под желтые березы. В субботний полдень в этом кафе было людно, и место нашлось с трудом – за столиком с не убранной еще грязной посудой. Я жестом пригласил Аллу за столик, и она брезгливо присела на краешек стула, отдернув с раздражением белоснежную юбку. У нее была с собой спортивная сумка, и она нервно опустила ее себе под ноги.

– Куда вы меня привели! Мерзость какая... Говорите, что у вас, вы первый мне позвонили.

– Есть некто Портной Игорь Михайлович. Вы его знаете?

– И что? – Красивые глаза Аллы даже не моргнули.

– Он и компания приготовились перехватить власть на заводе, со всеми вытекающими последствиями.

– Зачем?

– Вы не догадываетесь? Алла, вы его знаете, не лукавьте.

– Слушайте, Николай, вы отвечаете мне вопросом на вопрос, это невежливо, и вообще вы говорите загадками! Да, я его знаю. И не лукавлю. Но лучше бы я его не знала... Что станет с моими акциями?

– У вас после этого никаких акций может и не остаться.

– Да что вы такое говорите! Это миллионы долларов. Вы соображаете? Я не понимаю, где мы живем! – В ее голосе послышались истеричные нотки. – Что мне делать?

– Все рассказать.

– Я для этого к вам и приехала. Послушайте, уберет кто-нибудь эту грязную посуду со стола, наконец!

Я встал, сходил к буфету, привел запаренную от работы официантку и заказал себе колу, Алла попросила холодной воды. После пары глотков она заметно успокоилась.

– Я вам не все рассказала. Теперь мне угрожают бандиты, самые настоящие бандиты! – Она замолчала и с опаской повела глазами по сторонам. – Они за мной следят.

Только теперь я заметил пыльный «БМВ» с темными стеклами, припарковавшийся по соседству. Он появился вскоре после приезда Аллы, но из него никто не вышел.

– Что они от вас хотят?

– Вот это. – И она толкнула ногой стоявшую под столом спортивную сумку.

– Что там?

– Там все. Записи телефонных разговоров.

– Чьих?

– С продажными судьями, с бандитами, которые на завод наезжали, со всеми! Я работала у этого Портного, еще раньше, до завода, несколько лет, и все его делишки знаю, все его гадости. Я могу его на чистую воду вывести! Все здесь, все кассеты в этой сумке, но дома хранить их больше не могу! Я боюсь! Заберите их у меня!

– Зачем вы их записывали?

– Это мое дело! Да хотя бы для того, чтобы меня не обокрали сейчас! Это единственная моя защита!

– Вы что, уже и Портному ими пригрозили?

– Конечно, дуреха я этакая. И даже проиграла ему кусочек записи по телефону, с плеера. Дура набитая... Вы только скажите, что теперь делать?

– Успокоиться. И все по порядку, с самого начала. Я слушаю.

Она нервно, большими глотками, осушила стакан воды.

– Вчера после вашего ухода меня черт дернул позвонить этому Борису Михайловичу. Думала, раз мы с ним накоротке знакомы, давным-давно на «ты», и не один год работали вместе, и все такое... то могли бы обо всем договориться. Ведь я теперь хозяйка, да и он от этого завода кусок жирный себе отхватил, могли бы, думала, язык общий найти, обсудить, как приличные люди. На равных, конечно, я ему больше не секретарша. Дуреха я! А он со мной свысока, на «ты», как всегда, как со своей... как бы это поприличнее? Представляете? Ну, я ему, знаешь, Боря, нынче времена другие, не знаю, кто моему мужу горло перерезал, – этим полиция занимается, – но только давай договоримся, меня не трогай, и что муж мне оставил – все мое, тогда в твои дела не полезу. Разве я не права? А тот в матерных выражениях ответил, чтоб я сидела и не пикала. А про то, что муж мне ползавода оставил, так он еще подумает, кому он оставил, и чтобы я не очень-то рассчитывала. И все так презрительно, сквозь зубы. Ну, не выдержала я, вспылила! Дура набитая! И понесло меня – все ему выложила, отвела душу за все годы, что с ним зналась. Дерьмо такое! Жулье! Бандит!

– Про записи?

– И про записи, про все выложила! Говорю ему, ты послушай, узнаешь голоса? И включила в телефонную трубку плеер. Узнаешь? Это ты говоришь, а это... назвала ему одного известного, потом второго... И он смолк. А я ему еще и еще – если ты, сволочь такая, хоть копейку тронешь из моих денег, в тюрьму всех вас засажу, у меня все-все записано, ведь я чувствовала тогда, с кем работала, вот и пригодились пленки. Я все его крючки знаю, всех этих продажных, кого он прикармливал, зачем купил и почем!

– И что он?

– А ничего. Слушал и не перебивал. Потом только спросил: «Все?» – и повесил трубку. Я себе места не находила весь вечер, а утром сегодня вдруг звонят с поста охраны: «К вам трое посетителей. Впускать?» Какие в такую рань ко мне посетители, и трое! Попросила никого не пускать! А через полчаса опять телефон, и голос незнакомый, наглый, мол, плохо гостей встречаешь, обижаешь. Я трубку бросила, тот снова позвонил и сразу матом... я даже опешила... – Плечи Аллы затряслись, лицо перекосилось испуганной гримаской, но слез еще не было.

С полминуты я подождал, поглядывая на пыльный «БМВ».

– Угрожал?

– Потом. Сначала только материл и требовал отдать пленки. Сразу и все, а то хуже будет, много хуже... Собрать в одну сумку и вынести им за ограду к машине. А иначе... Я снова бросила трубку. Потом вы позвонили.

– За вами кто-нибудь ехал?

– Я так рванула мимо ворот, что охранника чуть не сбила. Назад и не смотрела. Я бы со страха померла, если бы заметила кого-то. Просто кошмар, я вся трясусь! Надо было сидеть тихой мышкой, нет же, сама пошла, дуреха, искать приключений... Горе от этих денег только!

– Золотые слова. Вы мне эту сумку привезли?

– Вам, заберите ее от меня и что хотите с ней делайте, хоть в полицию, хоть куда! – Она попыталась опять оттолкнуть от себя ногой эту сумку, столик качнулся, фужеры зазвенели.

– Спокойнее, Алла, я сам. – Стараясь низко не нагибаться, я нащупал внизу сумку и притянул ее к себе: только чтобы ее успокоить, и это сразу подействовало. Она даже вздохнула с облегчением и улыбнулась, первый раз за встречу.

– Господи, как я боюсь! Я такая трусиха, домой сейчас ни за что не поеду. Останусь в Москве, буду ночевать у подруги. У вас есть номер моего мобильного? – Я кивнул. – Я вам сама позвоню, когда немножко успокоюсь. Тогда и спрошу вас, что мне делать дальше. Да? И вы мне все объясните. Правда?

– Обязательно. Никого не бойтесь.

– Ну, что, я поеду?

Я взглянул на пыльный черный «БМВ», раскаленный на полуденном солнцепеке.

– Подождите меня минутку, сумку пока постерегите.

Я вышел из-за стола, спустился с террасы и медленно направился к этому автомобилю. Не доходя до него метров пять, я хлопнул правой ладонью по левому запястью и попридержал ее там. Под рукавом у меня уже несколько дней ничего не было, но те, кто сейчас наблюдал за мной из машины, могли по этому жесту многое вспомнить. Язык жестов выразительней любых слов.

Мне не пришлось распахивать дверцу, пыльная машина рыкнула, запуская мощный мотор, и рванула с места, обдав меня пылью, но сразу сбавила ход и неспешно покатила дальше. Я подождал, пока она не завернула и не исчезла в густом потоке машин. Из этого потока им не развернуться еще минут пять. Этого пока достаточно. Я вернулся к столику.

– Это они следили? – испуганно спросила Алла.

– Да, но уже уехали.

– Ужас какой! Вы защитите меня?

– Не бойтесь. Я с вами.

– О, господи! Я тогда поеду поскорей? Чтобы не догнали...

– Только не гоните, разобьетесь с такими нервами. И сумка теперь у меня.

– Да, да... Но если они опять мне позвонят, я скажу, что у меня ничего больше нет, я эти пленки отдала вам. Можно?

– Так и скажите, пусть ко мне обращаются.

– Спасибо. Вы самый мужественный человек, которого я встречала. – Она многообещающе улыбнулась, послала мне воздушный поцелуй и изящно сбежала со ступенек террасы.

Я понаблюдал, как ее машина нервно тронулась, задев колесом тротуар, и скрылась, поднял на колени спортивную сумку и расстегнул. Я ожидал большего – или внушительного, или эффектного. На дне сумки лежала тощенькая папочка с бумагами и коробка от растворимого кофе, плотно набитая картами цифровой памяти.

Достав мобильник, я набрал телефон Портного.

16. Портной

Суббота – вовсе не выходной для таких фирм, как «МегаФинанс». Секретарше я назвался прямо и резко, попросил соединить с Портным, добавив, что разговор больше нужен ему, чем мне.

– Алло, что вам нужно? – ответил хозяин офиса.

– Добрый день. Мне лично – ничего. Вы были грубы с одной дамой. Она мне пожаловалась. Ваши работники оказались еще грубее.

– Вы бы не совали повсюду свой нос, целее будет, могут ненароком отрезать. Все сказали?

– Еще нет. Первое: отзовите своих бандитов, они напрасно пугают эту даму, ничего от нее не добьются. А вообще, совет вам: увольте их, это бестолочь и шпана, только вас компрометируют, и вам придется за все отвечать.

– А мой вам совет – для пользы своего здоровья найдите себе другого клиента. С этой дамой мы знакомы давно, и, скажу по секрету, в постели тоже, никакие посредники нам не нужны. Разговор окончен.

– Стоп, стоп, Борис Михайлович! Самого главного вы еще не услышали. Вы так ее напугали, что все записи ваших телефонных разговоров она передала мне. Большая спортивная сумка, и там столько всего! Алло, вы на проводе?

– Что вам нужно?

– Я уже сказал: мне лично – ничего.

– Вы начитались плохих детективных романов. Счастливый конец в книгах – только выдумка, в жизни – все наоборот.

– Вы столько знаете о криминальных концах! Какой будет у вас? Угадайте.

– Назовите цену.

– Вы опять меня не поняли. Я еще ничего из этой сумки не вынимал. А мне бы хотелось сначала ознакомиться на досуге с содержимым – послушать, почитать...

– Не кривляйтесь. Что вы намерены делать?

– Еще не решил, все зависит от вас.

– Хорошо, с первым мы договорились – дама ваша, считайте, о ней забыл. Что дальше?

– Это плохо, забывать о ней нельзя, ей надо помочь, она вдова и боится, что вы ее обворуете, поэтому и обратилась ко мне. Кстати, как вы думаете, кто зарезал ее мужа?

– Заканчивайте эту мелодраму. Что вам от меня нужно?

– Сейчас скажу. Мне нужно держать вас на коротком поводке. Так долго, как это получится. И этим защитить от вас даму. Не дать вам украсть завод ее покойного мужа, потому что я чувствую вину перед ним.

– Вы серьезно? Какая собачья преданность! Впервые встречаю такого сентиментального легавого. Что же вы рассчитываете получить за эти очень опасные для здоровья труды?

– Вы не поймете, но я вам скажу: собственное достоинство. Это – главное.

– Оказывается, вы романтик. А я думал, что они вымерли, как динозавры. Или всех их убили. Вы редкий тип, единственный оставшийся экземпляр.

– В этом мы с вами похожи, Борис Михайлович. Вы тоже романтик. Но только – романтик денег.

– Деньги – это действительно красиво, вы не находите? Особенно когда их очень много.

– От денег здоровье портится еще быстрее. Иногда внезапно. Вы не замечали это по новостям?

– Что нам делать, двум эдаким романтикам? Дуэль?

– Зачем? Я ведь сказал: одному из них – на коротком поводке. Чуть в сторону, и эти записи будет слушать прокурор.

– Вы в своем уме?! Слушайте, если вам своя шейка – копейка, то подумайте о своих... кто там у вас? О детях! Мы их найдем!

– Тогда лично ответишь, собственной шкурой! Только попробуй! Я предупредил. Шкуру сниму – твои бандиты мои ножи уже пробовали! – Больше я не стал слушать и нажал на мобильнике кнопку отбоя.

17. Записи

Разговор с Портным, как мне показалось, совершенно не получился. Я был уверен, что у меня сильный аргумент, хотя тогда не очень представлял, что лежало в сумке. Надеялся одним звонком осадить Портного; думал, он сразу сникнет, запросит пощады. Наивно было так думать, я сделал ту же ошибку, что и Алла. Ничего из этого не получилось, только возникла дополнительная проблема. Этот «МегаФинанс», как тяжелый поезд на полном ходу, не хотел и не мог уже ни остановиться, ни дать задний ход. Слишком высокие были ставки в игре, и, возможно, очень крутые фигуры стояли за спиной. За ними были деньги и связи – чтобы смести любые преграды на своем преступном пути. Поэтому времени у меня оставалось в обрез: они начнут действовать незамедлительно. Первым делом надо было скопировать весь этот компромат и спрятать копии. Я вскочил на мотоцикл и погнал домой, к компьютеру.

Спокойное детальное ознакомление пришлось отложить: одних только телефонных и «подслушанных» кабинетных разговоров было часов на десять. Я не слушал, а только копировал файлы. Несколько раз, для контроля, включал на прослушивание и с трудом заставлял себя остановиться. Узнать в них я мог только голос Портного. Его собеседники – а их были десятки – оставались для меня инкогнито. Поэтому сразу стало ясно, что без участия и согласия Аллы сотрудничать со мной или со следствием все эти записи не стоили ничего. Они не стоили бы ничего, конечно, и в случае ее смерти.

То, что прослушивалось, захватывало, как отличный детектив. По намекам, манере умалчивания и прочим казенным привычкам, разговоры шли исключительно с госчиновниками. Продажными чиновниками, – с кем еще мог вести приватные разговоры Портной! Меня захватывали особенно концовки бесед, когда они о чем-то договаривались, и можно было догадаться – о чем именно. Чиновники явно делились на две группы. В первой – тихие и рассудительные голоса, применявшие юридические словечки, мирные, даже здравые аргументы. Разговоры с ними я слушал пунктирно, а их концовки были такими:

– Ты успеешь?

– Постараюсь. Передвину кое-кого, твоего поставлю первым.

– Дурачка-то найдешь? Или прислать?

– Своих полно, могу поделиться, хе-хе.

– Ты мне сразу его паспортные скинь, чтобы мне купчую сделать...

– Не беспокойся, арест имущества будет сразу, со дня вынесения.

– Добро. Имение-то купил?

– Виноградники уже разбил, угощу тебя, через годик осенью...

Многие ходы были хрестоматийными, давно известными и простыми, как удавка. Например, этот диалог, в переводе с телеграфного криминального, означал следующее. Местному бомжу или душевнобольному со справкой о болезни оформляют одну-две акции, чтобы он стал законным акционером завода. И сразу от его имени подают в далекий районный суд жалобу – об ущемлении руководством завода законных прав этого новоиспеченного акционера. Далее есть много вариантов, начиная от немедленного ареста счетов предприятия, «до выяснения по существу» – и это бывает вполне достаточным для нужд рейдера. Свое заявление «дурачок» забирает из суда через день-два, но эти-то дни как раз и нужны. Дело сделано, собрание акционеров проведено, деньги со счетов ушли, документы переоформлены. Такие «карманные» судьи, обслуживающие рейдеров, хорошо известны в определенных кругах, но живой его голос я услыхал впервые.

Голоса из второй группы чиновников намного жестче, резче и грубее:

– Ты знаешь, сколько это тебе?

– По тарифу. И сверху.

– Но до суда выпущу.

– Попридержи, сунь ему в карман что-нибудь.

– Не та птица, чтобы «дурь» сыпать.

– Пистолет.

– Нет, ему нельзя! Ладно, придумаю что-нибудь.

– Хоть бы еще пяток дней посидел вдали, не успеваем.

– Это дороже встанет. Каждый день – десять штук. Хошь?

– Делай.

– Но только до суда – потом выпущу.

– Давай.

Это был голос ментовского начальника, живого «оборотня в погонах». Тоже классика жанра, называемая «блокировкой» нужного лица: его задержание, обвинение, даже открытие уголовного дела под пустым предлогом. Нескольких дней хватало, чтобы провести без него собрание и оформить в его отсутствие все решения. Такие у нас еще законы...

Но слушать все это подряд десять часов тяжко. Для мерзкого осадка в душе хватило и несколько пунктиров. Но кто они? Распознает ли их Алла и захочет ли? А если и распознает, сгодятся ли они для суда как улики? Даже для самого честного суда? Подслушанные и записанные без санкции разговоры – это вмешательство в частную жизнь и, само по себе, уже преступление. Если такое умело подать да подмазать, за это Аллу и осудить могут – соответствующая статья в Уголовном кодексе имеется.

Но если для суда это не аргумент, то для меня – еще какой! И я обязательно прослушаю все десять часов, когда найдется время. Спасибо тебе, Алла, за эти записи, но только ты не защитишь себя этим от бывшего начальника и любовника, он знает о судьях и судах больше нашего. И на самотек этого не оставит. Надо ждать продолжения.

Десяток часов грязи уместились на паре компакт-дисков. Кофейную банку с чипами я бросил обратно в сумку, закинул за спину и поехал на площадь трех вокзалов. Выбрал Ленинградский, задвинул эту сумку в автоматическую камеру хранения, захлопнул дверцу и почувствовал большое облегчение, будто сбросил не легкую сумку, а тяжеленный чемодан.

Когда я возвращался домой, уже смеркалось. Августовский вечер дышал жаром от раскаленного за день асфальта. Машин было мало, все разъехались по дачам, и я прокатился с ветерком, себе в удовольствие. Как только въехал во двор, сразу их увидел. Темный «БМВ» стоял у моего подъезда, такой же пыльный. Но теперь переднее боковое окно было опущено, и из него свешивалась здоровенная растатуированная рука с браслетом. Задние окна были подняты и траурно чернели.

Я решил не загонять свой мотоцикл в ящик: уж если они теперь знали, где я живу, лучше оставить что-нибудь в тайне. Что ж, я был готов поговорить и с ними, поговорить всегда полезно, и, не спеша, направился к своему подъезду.

Я шел обычным спокойным шагом, смотрел перед собой, но боковым зрением не выпускал машину из виду. Дверца водителя распахнулась, здоровенный незнакомый амбал в черной майке вынырнул из нее и распрямился. Открылась и другая передняя дверь, из нее выплыло светлое пятно футболки.

– Не торопись, Коля. – Амбал в черной майке шагнул вперед и закрыл от меня дверь подъезда. Я остановился в паре метров и оглядел его: выше меня, толще, тяжелее. Второй, в светлой футболке, обошел капот машины и стоял теперь сбоку и чуть сзади – известная бандитская манера. – Покалякать с тобой надо, Коля.

– Калякай. – Я отступил на полшага назад, чтобы держать обоих перед собой, но второй сразу тоже сдвинулся назад.

– Ошибочка вышла. Одна телка передала тебе сегодня кое-что. Чужое передала, по дурости. Теперь отдать надо.

– Кому?

– Дурной? Мне отдать.

– А ты кто такой?

– Паспорт показать? Сам знаешь кто.

– Не знаю.

– Хочешь узнать? – Он чуть подвинулся ко мне, и второй исчез из моего угла зрения.

– Стоять, назад, мешок дерьма! – Правой ладонью я хлопнул по запястью левой руки и задержал ее там, с пальцами под манжетом рубашки. – Сейчас всю требуху из брюха на асфальт вывалю, ползать и собирать будешь... Стоять, оба!

Тот остановился, даже поджал нависшее под майкой брюхо. Я повторил сейчас сработавший утром трюк, ножей у меня не было несколько дней. После того, как их отобрали в кабинете убитого, подходящую замену я найти не смог. Объехал всю Москву, искал точно такие же. Полно было всяких, больших и малых, с намотками на ручках и без них. Хорошие ножички, но не мои! На сантиметр больше или меньше, на десять грамм тяжелее или легче, и полет такого инструмента из моей руки – не в банковскую карточку, а в лист бумаги. Даже пробовать неразумно: только навыки растеряешь.

– Ты что, мужик!

– Стоять. И ты сзади, рвань! На каждого хватит. Кто прислал? – Этого можно было не спрашивать, хозяин один, и банда одна, раз наслышаны, откуда вылетают мои ножики. – Ты что, не слышал моего вопроса?

Он никак не ожидал такого оборота, и его неповоротливый ум не знал, что предпринять.

– Отдай, Коля, по-хорошему.

– Слушай и запоминай. И ты, сзади. Дернешься – сдохнешь на этом же месте, обещаю.

– Все равно отдашь... квартиру твою разнесем. От души разнесем, когда отвалишь... – Он самостоятельно не мог найти выход и повернулся к машине, видимо, за подсказкой, – там кто-то еще был, и поумней.

В тихом вечернем воздухе скрипнуло, зашуршало в машине. Черное заднее стекло медленно опустилось, и в нем показалось лицо третьего. Постепенно – лоб, глаза, нос... Но вполне достаточно, чтобы узнать знакомого еще с воскресенья, слетевшего от моего кулака с лестницы на даче. Это был тот самый «курносый».

– Привет, Коля. Гляди, кого мы тебе привезли. – Лицо бандита скрылось, в темноте машины что-то мелькнуло, завозилось, и вдруг из окна высунулась голова Аллы. – Узнаешь?

Под копной золотистых волос, свесившихся из окна к асфальту, оказалось не ее лицо, а затылок. Грубая рука дернула, развернула, и голова, как на шарнире, перевернулась на шее, открыв хорошенькое личико Аллы, искаженное болью и яростью, а еще мольбой.

– Узнаешь свою клиентку, Коля? Вижу – узнаешь. А теперь слушай ее.

Тот ударил ее или прищемил, потому что Алла вскрикнула от боли и хриплым голосом тихо прокричала:

– Отдай им все! Отдай записи, слышишь!

Голова ее скрылась, и в окне снова появился «курносый».

– Ну, слышал приказ клиентки? Вопросов нет? Отдавай чужое!

– Сначала отпусти, тогда и поговорим.

«Курносый» не ответил, оценивая ситуацию, а эти двое переминались передо мной с ноги на ногу. Старушка соседка, вышедшая из подъезда, только мельком взглянула на нас и испуганно прошмыгнула дальше.

– Где сумка?

– Отпусти ее!

– Что потом?

– Сначала это.

Тот снова задумался, распоряжений на этот счет у него не было. Наконец решился действовать по обстоятельствам.

– Тащи сумку, и получишь клиентку. – Он махнул рукой, и те двое отступили от меня с явным облегчением.

– На вокзале сумка, в камере хранения, сам поедешь и возьмешь.

– Нет проблем. Да ради Бога, забирай ты ее, потаскуху! Но только если ты, сука, нам соврал...

Бандит скрылся в окне, дверца распахнулась, и руками вперед, вниз на асфальт, стукнув громко коленями о порожек машины, вывалилась Алла. Она пробежала метра полтора на полусогнутых ногах и только в шаге от меня сумела распрямиться. Сразу обхватила за грудь и повисла на плече.

– Говори, Коля, куда ехать, и чего? Не тяни соплю, – уже веселее проговорил курносый.

– Записывай. Чтобы я твою рожу больше не видел и голоса не слышал, если что перепутаешь.

Я назвал ему номер ящика и код замка. Алла висела на моем плече и всхлипывала. Хлопнули дверцы машины, зашелестел мотор, в заднем окне опять высунулась бандитская рожа.

– Только слухай сюда. Если динамо нам закрутишь или что другое, мы тебе в следующий раз дочку твою привезем. Без ушей только, или без глаз, ха-ха! Нам даже во Владивосток летать не придется, ведь там она у тебя? Достаточно своим ребятишкам туда звякнуть. Подумай об этом на досуге. Ладно, трахайтесь пока, время не теряйте.

Машина рванула, шаркнув шинами, визгнула ими около детской площадки и скрылась.

18. «Смит-вессон»

Окно было распахнуто, субботний вечерний воздух вливался долгожданной прохладой в комнаты дачи. Из сада доносились звонкие голоса играющих детей. В плетеном кресле перед включенным телевизором сидел крупный мужчина. Он рассеянно поглядывал на экран и раздраженно нажимал на кнопки пульта, надеясь найти что-нибудь, что задержит его внимание подольше. Скоро он прекратил свои тщетные попытки развлечь себя, погасил экран и прошелся по комнате. Подошел к столу и внимательно рассмотрел персики в вазе, протянул руку к пузатому арбузу на тарелке и крепко щелкнул его пальцем. Арбуз отозвался тугим и спелым звуком. Это тоже не удовлетворило его, от столика он направился к двери, плотно прикрыл ее и запер на крючок. От двери отступил к печи и остановился перед ней. Это была печь-голландка, облицованная дорогим голубым кафелем, с сияющими начищенными латунными деталями, намекающими на непростое устройство. Он провел рукой по верхней круглой и блестящей заглушке. Печь не топилась с начала лета, и латунь была приятно холодной и гладкой. Привстав на цыпочки, он вынул круглую заглушку и просунул руку в открывшийся проем. Вынул оттуда что-то завернутое в кухонное полотенце, поставил заглушку на место, вернулся к креслу и развернул пакет. На коленях лежал поблескивающий в сумерках никелированный шестизарядный револьвер «смит-вессон».

Но мужчина вряд ли сейчас любовался этой штучкой. Он мрачно оглядел револьвер, покачал его на руке, оценивая вес, отщелкнул барабан, покрутил его пальцем, осмотрел золотистые гильзы патронов с красными крапинами капсюлей. Напоследок вложил его в руку и прицелился в телевизор. Затем, придерживая револьвер рукой, дотянулся до ящика стола, резко его выдвинул и вытащил сложенный вчетверо, смятый лист бумаги. Откинувшись в кресле, развернул лист и положил его поверх блестящего револьвера.

То, что там было написано, мужчина, по-видимому, читал уже не раз и, возможно, знал наизусть, сейчас его интересовало другое. Лист был стандартного формата, и на нем всего несколько строчек, отпечатанных на компьютерном принтере. Необычным был только вид строчек, набранных заглавными буквами:

«ДЕНЬГИ ИЗ СЕЙФА ВЕРНИ. ЗАРЕЗАЛ СТАРИКА – СВОЮ ВЫГОДУ ВЗЯЛ, ЧУЖОЕ ОТДАЙ. ТЕБЯ ВИДЕЛИ, И ОРУЖИЕ В РУКЕ. ПОЛИЦИИ ЭТО БУДЕТ ИНТЕРЕСНО. ЕСЛИ БЛАГОРАЗУМЕН И СОГЛАСЕН – В ПОНЕДЕЛЬНИК ПОД ДВОРНИК СВОЕЙ МАШИНЫ СУНЬ ГАЗЕТУ. И БЕЗ ФОКУСОВ, РИСКОВАТЬ НЕ БУДУ. ЖДАТЬ ТОЖЕ».

Этот листок бумаги он нашел вставленным в ручку дверцы своей машины, когда в пятницу вечером уезжал домой с заводского двора. Мужчина снова пробежал глазами текст, приподнял лист и внимательно осмотрел его на свет. Потом потер в нескольких местах пальцами, тряхнул, похрустел бумагой, поднес к лицу и поводил листок около носа с обеих сторон. Из другого ящика письменного стола он вынул цифровую камеру, разложил на столе записку и несколько раз ее сфотографировал. Пошарил рукой в столе, нашел конверт, сложил аккуратно записку, вложил в конверт и заклеил. Вынул из стаканчика с карандашами шариковую ручку и надписал левой рукой на конверте печатными кривыми буквами: «Генеральному директору Глотову, лично в руки».

Револьвер он снова завернул в полотенце. Сверток вернул на место и напоследок, не сдерживая больше своего раздражения, хлопнул кулаком по латунной заглушке. Та со звоном встала на место.

Вернулся мужчина не к креслу, а к столу с фруктами. Потрогал рукой зеленую корку арбуза и достал из кармана брюк нож. Это был автоматический нож с выкидным лезвием. Не глядя, он нащупал пальцем кнопку и, звонко щелкнув, выбросил черное вороное лезвие с серрейторной заточкой. Перехватив нож тычком вниз, приподнял его и с силой опустил точно в темя пузатого арбуза. Арбуз хрустнул, и кроваво-красный ломоть вывалился из него прямо на белую скатерть.

19. Любовь

Облачко пыли из-под колес черной машины пахнуло в нас и осело. Алла уже висела на моем плече, поджав под себя одну ногу, плечи ее вздрагивали. Белоснежная несколько часов назад юбка была измята и вымазана грязью. Ощущение у меня было мерзкое, словно мы – двое оплеванных.

– Поднимемся ко мне, хоть умоетесь, – предложил я, и она в ответ мелко закивала растрепанной головой.

Мы пошли к дому, и мне пришлось ее поддерживать: что-то случилось у нее с ногой или каблуком, она сильно хромала. В таком жалком виде мы поднялись по лестнице, вошли в квартиру, и я сразу повел ее в ванную. Через минуту из-за запертой двери под шум воды донеслось:

– Вы мне одолжите свою рубашку?

Из ванной она вышла скромной и притихшей девочкой. Мужская рубашка, облегая ее полную грудь, делала ее почти семнадцатилетней, поэтому было особенно неожиданно услышать от нее:

– У вас не найдется чего-нибудь выпить? Крепкого.

Я крепкого не пью и мог предложить ей только оставшиеся с последнего праздника полбутылки шампанского.

– Только шампанское. Налить? Нам есть что отпраздновать...

Она выпила слабо пенящийся бокал одним махом, не переводя дыхания. Глаза ее сразу увлажнились, заблестели и ожили.

– Бандиты! Самые натуральные! Мне и в кошмаре присниться не могло, чтобы со мной такое!

– Где они вас перехватили?

– У подруги! Сначала обзвонили всех подряд, а когда нашли, вломились в квартиру. Но теперь-то они отстанут?

– Не знаю.

– А кто знает? Я же им все отдала!

– Не все. Но будем надеяться.

– Не все? Они и деньги мои отберут? Не молчите, объясните хоть что-нибудь!

– Что вы для него делали? Рассказывайте, если хотите моей помощи.

– Все делала! И все о нем знаю, я вам уже говорила! Вы бы послушали, что там...

– Не успел.

– Нет, нет, молчу, все... ничего я не знаю, ничего не слышала, ничего не помню, только оставьте меня все в покое, я никому ничего никогда не скажу, ни слова! И не спрашивайте меня больше ни о чем!

– Ладно, оставим это. Скажите только, как вы попали на этот завод?

– Зачем вам? Вы тоже мне зла хотите? – У нее задрожали губы, она опять была на грани истерики.

– Алла, вы просили меня вчера, чтобы я защищал вас и ваши деньги.

– Хорошо вы меня защищаете! Да, да, деньги! Деньги, деньги... Они убьют меня из-за этих денег!

– Кто вас устроил на завод? У Портного есть там еще свои люди?

– Ничего я не знаю! И знать больше не хочу. Оставьте меня все в покое!

Я молча протянул через стол руку и положил на ее ладонь. Алла вздрогнула, быстро на меня взглянула и сразу как-то поникла, стихла. Ее ладонь, как маленькая мышка, то вздрагивала, то порывалась убежать, то замирала и наконец успокоилась. Я приподнял свою ладонь, но мышка не убежала, я погладил ее и снова укрыл от всех невзгод.

– Ладно, спрашивайте, – чуть слышно произнесла она. – Только ничего я вам не говорила. И от всего откажусь.

– Сколько вы проработали у Портного?

– Лет пять.

– Как он устроил вас в секретариат завода? Так просто туда не устроишься, кто у него еще в дирекции?

– Кто-то есть... Не знаю. Да, есть... никогда не могла понять – кто.

– Это важно. Убийца вашего мужа – свой человек, из самого ближнего круга, кому директор доверял. Если его вычислим, то Портному конец. Он сядет, и надолго.

– Говорю вам, не знаю, я работала на этом заводе секретаршей только полгода!

– Стукалов? Глотов? Юрист? Сын директора? Отдел кадров? – Я говорил медленно, с расстановкой, вглядываясь в ее лицо, надеясь, что она выдаст себя.

– Я говорю – не знаю! – вспыхнула Алла.

– Что Портному было нужно, что вы ему передавали?

– Все.

– Конкретнее?

– Все передавала! Сплетни, разговоры, бумаги копировала... Я же секретаршей директора стала, никого ближе к нему не было. Но только я никого не убивала! Вы на это намекаете?

– Да Бог с вами...

– Я замуж за него вышла, мы любили друг друга. О, господи!.. Налейте мне еще. У вас есть что-нибудь покрепче?

– Нет. – Я налил ей последнее оставшееся в бутылке шампанское, и она с жадностью его выпила.

Оно снова хорошо на нее подействовало, в глазах появились искры, на губах заиграло подобие улыбки. Она слегка отодвинулась от кухонного столика, закинула ногу на ногу, рубашка приоткрыла ее полные бедра, и в упор посмотрела на меня.

– Только не понимаю, зачем вы копаетесь в этой грязи? Вам кто-нибудь платит?

– Нет.

– Вам сегодня угрожали бандиты. Вы не боитесь?

– Боюсь.

Я мог бы еще сказать ей, что считаю минуты, когда во Владивостоке наконец кончится раннее воскресное утро, мои дети проснутся, и я смогу услышать по телефону их голос. Звоню я им редко, но сегодня я считал минуты...

– Странный вы человек... Делаете это только для меня?

– Для вас... и для себя.

– Я вам заплачу, обязательно... только потом, сейчас у меня ни копейки. Вы мне верите?

Алла расстегнула верхнюю пуговицу рубашки и встряхнула золотистыми волосами. Я молча смотрел на нее и ни о чем не думал. Она встала, отвернулась от меня, подошла к окну и прижала руки к груди. В черном вечернем окне отразились ее лицо и полуоткрытая грудь.

Затем повернулась ко мне – очень медленно. Все пуговицы на рубашке были сейчас расстегнуты, и первое, что сразу бросилось мне в глаза, – белая грудь на смуглом загорелом теле.

Я не мог отвести от нее глаз.

– Можно мне сесть? – Не дождавшись ответа, она села мне на колени и посмотрела в глаза. Увидев в них что-то, только ей понятное, обняла меня руками за шею и тесно прижалась грудью.

– Больше ни о чем меня не спрашивай. Хорошо? Ни о чем... Мне так хорошо с тобой, спокойно... Не прогоняй меня.

Ее пальцы скользнули мне под рубашку, но не задержались и скользнули ниже. Влажные полуоткрытые губы коснулись моего подбородка, нижней губы... Но дальше я их не пустил. Поднялся, взял ее на руки, и она звонко и радостно засмеялась. Я понес ее в спальню, уложил на кровать, лег рядом и крепко обнял. Логика вещей ускользала от меня в туман, и все сейчас казалось неважным.

Желанная вспышка молнии и небесного счастья, и туман начал быстро рассеиваться. Я перевернулся на спину, и она сразу свернулась калачиком, устраиваясь на моей груди.

– Меня прямо дрожь берет, как подумаю, что надо ехать обратно в этот коттедж. Темно, тихо... и одна собака.

– Оставайся.

– Я тебе не нужна, я это чувствую. А тебе вообще кто-нибудь нужен?

– Не знаю. Мои дети.

– Ты за них испугался?

– Да.

– Эти на все способны... бандюги. И ничего ты с ними не сделаешь... – Она вздрогнула под моей рукой и прижалась еще теснее. – Какой же ты смелый, совсем их не боишься! Слава Богу, отдал им эту сумку... Ты же их не обманул?

– Нет.

– Они больше не тронут меня?

– Нет.

– Боже, я теперь буду молчать как рыба. Но коттедж ведь они не украдут?

– Нет.

– Ты их только не зли больше. По-мирному, по-мирному, как-нибудь... И сам целее будешь. Ничего ты с ними не сделаешь, одного-другого посадишь, а за ними еще больше... Это как головы у дракона. И они в конце концов придут за тобой. Я все равно боюсь...

– Не бойся.

– Только не зли их, прошу тебя, оставь в покое. Оставишь?

– Нет.

– Господи, Николай! Ты что, думаешь, этот Портной со своей шайкой сам по себе? Да он собачонка на привязи, за чужие деньги служит!

– Кому? – Я резко повернул к ней лицо.

– Кому-кому... Олигарху одному!

– Олигарху?

– Мешку денежному, миллиардеру, ты что, слова такого не знаешь?

– Ты его видела?

– Его все видели. И ты видел. По телевизору его моська мелькает! Ты что, думаешь, у Портного хватит денег на ваш завод? И на другие заводы, и пароходы, и все остальное, что он накупил, когда я там работала? Вот, опять меня, дуру, понесло... язык мой – враг мой!

– Фамилию знаешь?

– Не знаю я никакой фамилии. И не спрашивай меня больше ни о чем.

– Мне он нужен.

– Он ему нужен, – язвительно передразнила она меня. – Тебя к нему на километр не подпустят, у него армия, а не охрана! Зачем тебе это нужно?

Если бы это был действительно вопрос, он был бы хорошим вопросом. Мой единственный в этом деле заказчик мертв, и, что бы я ни сделал, он уже ни копейки не заплатит. Заказчица, лежавшая рядом со мной, даже если бы когда-нибудь и заплатила, этих денег я уже никогда не возьму, об этом не может быть и речи после того, как она легла в мою постель. Секс я люблю, но не с клиентками. Следователь Шаров? Пошел бы он в задницу со своими подозрениями! Давно бы уже меня арестовал, если мог и хотел. Так зачем, действительно, мне все это нужно?

Алла приподнялась на локте, заглянула мне в глаза и с милой гримасой спросила:

– Ты что замолчал? Обиделся?

– Жду, когда мне скажешь.

– Фамилию?

– И где его найти.

– Ты с ума сошел, честное слово! Он мотается по всему свету, у него три океанские яхты, он живет в другом мире!

– Почему его показывают по телевизору?

– Потому, что денег у него много, и это людям интересно. А еще он депутат городской думы.

– В Москве тридцать пять депутатов. Ты назовешь фамилию, чтобы всех не тревожить?

– Сумасшедший!

– В гордуме сейчас летние каникулы. Где он отдыхает?

– Он не отдыхает. Я же говорю, он живет в другом мире, у него яхта в Средиземном море, яхта на Балтике, и еще не знаю где. Бывало, не знала, куда ему факсы посылать. Я его живьем никогда не видела, только яхту...

– Океанскую?

– Не знаю – какую, у него даже тут есть одна, под Москвой. Морская или речная – какая разница, Москва – порт пяти морей. Называлась «Звезда Атлантики», что ли... Длиннющая, белая. Портной к нему плавал на катере, а я ждала в яхт-клубе, скучала в баре.

– Где стоит яхта?

– Откуда я знаю! Нас шофер туда возил. Электричка там недалеко останавливается. «Водники» – есть такая станция?

– Есть.

– Видишь, я тебе все-все рассказала... и фамилию скажу. – Она нежно поцеловала мне губы, шею, языком лизнула грудь, живот, ниже, еще... Туман снова начал застилать мне глаза, и стало не хватать воздуха. Она назвала фамилию этого человека откуда-то далеко снизу, и ее я услышал, но только в тот момент это стало неважным. Знакомая на слух фамилия и не раз виденная на экране невзрачная физиономия ее владельца мутным пятном всплыла и сразу пропала в жарком и густом тумане секса.

Минута-полторы страсти и молний, и все начало возвращаться к реальности. Алла лежала на мне, касаясь мягкой грудью, и с интересом рассматривала меня шаловливыми глазами.

– Тебе было хорошо? Я тебе нравлюсь? – Отвечать я не мог, даже дышал с трудом, только моргнул веками. – Мне тоже с тобой хорошо. Рассказать еще что-нибудь? А то мне совсем не с кем поговорить. Про олигарха этого хочешь?

Я кивнул в ответ, начиная потихоньку успокаиваться.

– Говорят, он вообще какой-то «ку-ку». Помешан на своих яхтах. И на кораблях всяких, на всем, что плавает. Мы с Портным года два назад купили ему, наверное, половину всей Волги. Не веришь? Теперь там каждая третья плавающая баржа ему принадлежит. Все скупал, даже всякую ржавую рухлядь. Он сам откуда-то с Волги, и семья, говорят, все речники, и сам мальчишкой мотористом плавал... Теперь разбогател... уж не знаю на чем. Яхта здесь, яхта там... только на кой ему здесь-то? Над баржами своими надзирать? Фи! Гад Портной, не взял меня тогда с собой, не познакомил... Я бы сразу нашла с ним общий язык, я тоже яхты люблю. Только ты здесь его не ищи. Глупенький, будь у тебя яхта в Испании, сидел бы ты летом в этой луже?

– Что его на политику потянуло? – Я лежал совершенно разморенный, без сил, и с удовольствием слушал эту белиберду.

– Остренького захотелось. Или чтобы в телевизоре помелькать – мне бы тоже это было приятно. Может, он президентом хочет стать! У всех кишка тонка, а он... Мужик!

– Выборы уже скоро.

– Так вроде весной только выбирали кого-то...

– В гордуму теперь выборы.

– Ой, мне эти выборы ваши! Послушаешь каждого... Никому больше не верю. Или ты, может, за него беспокоишься? Не беспокойся, переизберут. С такими-то деньжищами... Таким белым и пушистым подадут, что не откажешься. Деньги, деньги, деньги... Проклятые! А у меня в кошельке ни копейки, представляешь? Миллионерша соломенная...

– Ключ от сейфа нашла?

– Нигде нет. Я вчера не выдержала и позвонила на завод Глотову. Слушайте, говорю, мне жить не на что. Или приезжайте со своим нотариусом, с понятыми, не знаю с кем еще, или я сама слесарей вызову.

– А он что?

– Да, да, говорит, на следующей неделе, обязательно, еще немножко подождите, чтобы собрались все заинтересованные лица, надо все законы соблюсти... Какие еще законы! Этот сейф в моем доме! Ты слышишь, Николай? Я тебя спрашиваю, не спи! Какие еще законы?

– Ты же знаешь, они завещание ищут.

– Какое еще может быть завещание! В моем паспорте это завещание, я законная супруга!

– Где вы расписывались?

– Здесь, в России, в стране нашей, не в Лас-Вегасе!

– Где именно?

– В Питере, за день до отплытия в круиз, во Дворце бракосочетаний! – Она соскользнула с моей груди, перевернулась на спину и в негодовании повернулась ко мне спиной.

– Кроме тебя есть и другие наследники... сын, внучка. Но только Глотова это действительно не касается.

– Вот именно! Заинтересованные лица, видите ли! И что мне делать?

– Подождать пару деньков. Потом режь.

– Режь?

– А ты думала! Автогеном – дым, гарь...

– Гадость какая! Хорошо, я подожду.

– Если в сейфе нет, значит, завещания вообще нет, тогда наследование будет «по закону»: тебе две трети – остальное сыну, внучке.

– А если в сейфе?

– Тогда по воле покойного. Это свято.

– Я знаю, у кого ключ.

– Да ну?

– Знаю. Обними меня. Еще крепче. Да, знаю.

Я обнял ее, и теплая волна начала снова подкатывать к горлу и перехватывать дух...

Минутами в этот раз не обошлось, мы валялись с ней в объятиях друг друга с четверть часа. Первой стала приходить в себя она, приподнялась на локте и снова с любопытством посмотрела на меня.

– Ты такой, оказывается, нежный... Ты меня любишь? – Я кивнул и открыл глаза. В этот момент я действительно любил ее. – А где твоя жена? – Я отрицательно повертел головой. – А девушка у тебя есть? – Я еще раз повертел головой. – Бедный... Тебе плохо одному?

Жестокий и беспокойный мир снова выступил из розового тумана.

– У меня есть к тебе еще один вопрос... Можно спросить?

– Ну, конечно, глупенький, спрашивай что хочешь.

– Это последний вопрос, больше не будет Ты не обидишься?

– Ты меня заинтриговал! Спрашивай, спрашивай быстрее.

– Позавчера к тебе кто-то приходил вечером, в день похорон, очень поздно. Кто это был?

Она вдруг вся напряглась, как струна.

– Никто не приходил. Откуда ты взял? Это ревность у тебя или что? – Голос ее стал резким и высоким. – Тебе об этом наша хулиганка наплела! Что еще она подглядела и подслушала?

– Алла, то, что она услышала, – очень серьезно!

– То-то я думала, куда это внучка с горя по дедушке запропастилась, вторые сутки дома не ночует... Оказывается, сплетни плетет своему освободителю! – Голос теперь был просто мерзким. Она вскочила и, завернувшись в простыню, села на край кровати. – Она случайно на этой кровати не ночует? – Алла сильно хлопнула ладонью по матрацу, отозвавшемуся скрипом пружин. – И что же такое она слышала в тот вечер?

– Не строй из себя дуру! – Я тоже сел. Когда женщину несет, нужно заканчивать это сразу. – Пьяный с поминок к тебе рвался. Было такое? А ты не пускала!

– Ну?

– Вот и ну! И он орал на весь дом, что видел убийцу. – Я протянул руку и положил ей на голое плечо, но она ее брезгливо стряхнула.

– Ты меня приревновал?

– Глупая... Его убить могут. Передай ему. Убьют, живого свидетеля не оставят. И сама никому не рассказывай.

Еще секунда, и вдруг Алла опрокинулась на спину, головой на подушку, ухватила меня за шею и увлекла с собой.

– И ты никому не рассказывай, – жарко и влажно прошептала она мне в ухо. – Зачем ты спрашиваешь женщину, кто был у нее ночью? Как тебе не стыдно! Такой большой вырос, а этого не знаешь... Что хочешь у нее спрашивай, и она тебе скажет, а об этом никогда. – И она так же неожиданно оттолкнула меня, выскользнула из-под меня и спрыгнула с постели. Я протянул к ней руку, но она ловко увернулась и со смехом побежала к двери. Уже из ванной крикнула: – Я уезжаю, вызови мне такси.

– Я тебя провожу.

– У тебя есть машина? Или ты меня верхом на мотоцикле приглашаешь? Где у тебя щетка?

Несмотря на поздний субботний вечер, такси приехало быстро. Алла была еще в ванной, но шум воды стих. Я крикнул ей: «Такси ждет» – и начал одеваться. Затем вынул из ящика под компьютером записанный утром компакт-диск с телефонными разговорами и положил его в карман.

Из ванной она вышла свежей, розовой и немного чужой. На ней была моя рубашка и снова белая, старательно вычищенная юбка. Я улыбнулся ей, но ее ответная улыбка оказалась сухой и безразличной.

– Я поеду с тобой.

– Ты с ума сошел! Год будут потом косточки мне перемывать: сладкая парочка, траур у нее такой... Посади только в машину и проверь, чтобы за рулем не сидел бандит.

Я надел куртку и ждал в прихожей, пока она возилась с поврежденной туфлей. Кончилось тем, что сбросила с ноги и вторую.

– Поеду босиком. – Вдруг Алла повернулась ко мне и, как само собой разумеющееся, коротко бросила: – Мне нужны деньги.

Я порылся в бумажнике и вынул из него все, что там лежало.

– Это все?

Я вернулся в комнату и вынул из шкафа последнее, что у меня было. Отпускные лежали на банковских картах.

– Я очень похожа на проститутку? – усмехнулась Алла.

– Не очень.

– Ах, так! Спасибо. Поцелуй меня.

Это был долгий поцелуй, после которого мы молча спустились вниз и вышли на улицу.

Здесь было темно и безлюдно, и в этой темноте фары такси светились особенно резко и тревожно. Я посадил ее в машину и хотел уже захлопнуть дверцу, как она попросила:

– Нагнись ко мне. – Я пригнулся к сиденью. – Не знаю, почему и где ты прячешь нашу Танечку, но только передай ей, пожалуйста, что хорошие девочки так не поступают. Мамочка ее звонит мне каждый день, беспокоится, собака ее вся извелась и меня извела... И вообще, как это со стороны выглядит!

– Я ей передам.

– Ну, все... Позвони, если очень захочется.

Когда машина скрылась за углом, я побрел к своему мотоциклу. Открыл воротца ящика, но перед тем, как поставить его туда, вошел внутрь. Под хламом нащупал жестянку из-под кофе и открыл. Сейчас она была пуста, но иногда я хранил тут документы большой ценности, которые не доверял квартире. Вынул из кармана компакт-диск и вложил в жестянку. Сверху накидал беспорядочно масляные банки, укрыл ветошью и закатил мотоцикл.

20. Телефонные разговоры

Телефон во Владивостоке долго не отвечал. Я взглянул на часы – там уже позднее утро. Я никогда не был в той квартире, не мог представить, где и как звонит у них телефон, поэтому тревога только усилилась. Наконец в трубке щелкнуло, и я услышал запыхавшийся голос дочки:

– Ой, папка! Я так бежала, ой, сейчас... только дух переведу.

– Откуда ты такая?

– Мы с мамой на рынок идем, я уже с лестницы вернулась, услышав звонок. Ой, ну все, отдышалась. У нас вечером гости.

– Кто же? – Я наслаждался звонким беспечным голоском дочери, так бы слушал и слушал...

– Не знаю, военные, сослуживцы папины-Васины... ой, прости меня. Ты не обиделся?

– Нет, конечно... – Я давно приучил себя не обижаться на эти оговорки, но они все равно кололи... – А где твой братик?

– Он на дворе мяч гоняет. Могу крикнуть в окно. Хочешь?

– Нет, пусть гоняет. Как там у вас?

– Все замечательно. Только в школу уже послезавтра.

– Не хочется?

– Хочется и не хочется, и то, и то. Ты когда-нибудь к нам приедешь?

– Когда-нибудь. У вас все хорошо?

– Ты уже спрашивал. Все замечательно.

– Ты мне позвонишь, если что?

– Если что?

– Ну, заболеет кто, или еще что-нибудь.

– Какой ты странный!

– Ладно, беги, Аленка, мама заждалась. Поцелуй за меня братика. Я тебя крепко-крепко...

– Я тоже крепко-крепко!

Спал я ночью как убитый, но сны запомнил. Плыли мы втроем с детьми по реке на лодке, и с нами была еще очень большая кошка. Начались какие-то неприятности, лодка потекла, и нас остановили на реке для проверки водительских прав. Вчерашняя угроза бандита, далекий голос Аленки в телефонной трубке, лодка и кошка из путаного ночного сна переварились за ночь в густую вязкую ярость.

В телефонном справочнике я нашел номер городской думы. Какая бы ни была у этого олигарха армия охранников, если он слуга народа, то должен, как любой депутат, иметь приемные часы для своих избирателей.

Городская дума оказалась распущенной на каникулы. Я повесил трубку и начал одеваться. Сидеть в воскресенье в пустой квартире без дела было невыносимо, хотелось действовать, гнать, бить, крушить... Но только не сидеть на одном месте. Где же он может сейчас быть? На одной из своих яхт, в далеких морях или океанах? Но попробовать добраться до него я мог только тут, в луже Пироговского водохранилища, около железнодорожной станции «Водники», которую заметила Алла. Это называлось искать не там, где потерял, а там, где светло. С какой стати он должен торчать там, с его-то возможностями? Но дома все равно не высидеть, а там все-таки вода и пляж... А самое главное – скоро выборы. Плакаты и листки с физиономиями кандидатов в депутаты начали расклеивать по всем московским дворам. Почему бы ему не быть в это горячее время ближе к своим избирателям, да хоть на тех же «Водниках», если он совсем без воды жить не может? И я решил попробовать, в худшем случае хотя бы искупаться и позагорать.

Я гнал по полупустым воскресным московским улицам и с удовольствием слушал густой рык движка у себя под коленями. Это было единственное время, когда можно прокатиться себе в удовольствие по городу, не изнывая в бесконечных пробках. Еще я люблю выезжать за час до рассвета, в светлую летнюю ночь, когда весь город с его пустым асфальтом – твой.

В наушниках под шлемом пискнул зуммер, я снял руку с руля, вытянул микрофон и нажал кнопку за пазухой. Чтобы пользоваться обычным мобильником на мотоцикле, нужны длинные провода и сноровка. Все провода я приспособил сам. Конечно, есть что-то и посовременнее, но обхожусь пока этим.

– Это ты, Николаша? Приветик, это Клава, помнишь меня?

– Привет, Клава, что новенького?

– Гудит что-то.

– Это мотор гудит, все нормально. Я тебя слушаю.

– Это, как его... мы тут сидим втроем... ну, как тогда в больнице, навещаем его. Это... ну, ты сам сказал, позвонить, если что...

– Да, да, говори, Клава! – Я не снижал скорости.

– Я про письма – помнишь, звонила? С пустышками внутри.

– Ну, ну, помню, интересно.

– Ага! Так это... кладовщице нашей, у нее тоже две акции, так ей конверт с нормальным письмом пришел. На собрание акционеров, внеочередное и очень срочное, приглашают. Представляешь, Николаша, из всех нас – ее одну. Это как понимать?

– Когда собрание?

– Сегодня, в шесть часов. Ты скажи, может, и нам всем пойти, кому пустышки в письмах пришли? Устроить им веселую жизнь?

– Где собрание?

– В воинской части какой-то, там и номер указан.

– Отчего же не пойти. Только вас не впустят.

– Как не впустят?

– Там солдат с автоматом стоять будет – вот как. Не зря они воинскую часть выбрали. Адрес знаешь?

В наушниках послышалась возня, нетрезвые вопросы, шуршание. Вспомнили только улицу, но этого было достаточно.

– Жалко только, Серега еще рот плохо открывает, а то бы устроили им... Ты точно знаешь, что не впустят?

– Точно. Спасибо, Клава, если будет время, заскочу туда, погляжу. Привет болезному.

– Эй, эй, стой... еще не все! Серега еще что-то хочет сам... Ты слышишь?

Опять в наушниках возня, пьяный говор...

– Здорово, боксер!

– Привет, Серега! Ну, рот теперь открывается?

– Пока хреново. Слухай, боксер, что я тебе хотел сказать-то... Тут ко мне одна дамочка в больницу подвалила, с бумагами всякими. Подпиши, говорит. Бутылку выставила, денег дала. В пятницу это было, после поминок. Я голову с похмелюги поправил этой бутылкой.

– Что подписывал? Не тяни – я на мотоцикле.

– А! Ну, да... так она мне сначала лепила, мол, ты пострадавший, тебя незаконно уволили с завода, и все такое... Все путем, в общем, я не возражал, раз потерпевший. Потом про акции эти говорила, что подписи на протоколах туфта, собрание липовое, и обязаны были мне, как акционеру, все бумаги представить, а они избили, и свидетели есть... Все так складно лепила, и я со всем согласился.

– Куда бумаги?

– В суд. Я их все подписал. И денег мне еще дала, мы на них до сих пор вчетвером лечимся. Только я того, боксер, что-то сумлеваться потом стал... Еще она все лепила о профкоме на нашем заводе, мол, защищают они всех, а я на заводе ее и не видал никогда, а о профкоме все забыли давно.

– Одна приезжала?

– Не, с ней еще один был, здоровый такой, с татуировкой во всю клешню, его рожа мне точно не понравилась. Скажи, боксер, может, это подстава какая?

– Пообещала чего?

– Ага, денег даст и на работе восстановит...

– Худая такая? Востроносая?

– Ага, страшнее тюрьмы. Знаешь?

– Видал. Нехорошая. Они тебя и били, одна шайка.

– Чего мне делать-то теперь, скажи? Вишь, я как почувствовал, стал сумлеваться...

– Да ничего не делать, Серега. Подписал – и подписал. Суд теперь будет. Да уж и был, наверное. Но больше ты их не увидишь. И денег тоже.

– А работа?

– И работу не увидишь. Допивай, что осталось и выздоравливай. И не сомневайся больше.

– Обрадовал ты меня... Ладно, а может, заедешь? Посидим, как тогда, все путем...

– Не получится, Серега.

– Ты уже с утра верхом? Ну, даешь, боксер! Не споткнись где – вишь, они все какие крутые.

– Постараюсь. Ну, все, отбой, выздоравливай.

Я щелкнул кнопкой телефона за пазухой и отвернул правой ручкой побольше газа в цилиндры.

21. Яхта

Вскоре мне открылись в сиянии солнечного летнего дня водные московские просторы. Я взмыл на мост через канал, и справа от меня, как океанская бухта, заблестело Пироговское водохранилище. Десятки белых парусов скользили по сверкающей глади: туда – сюда, от берега к берегу, уплыть отсюда, кроме как через нудные шлюзы по каналу в Волгу, они никуда не могли. Я сбавил ход и поискал глазами белые посудины покрупнее: их не было. Но все-таки они где-то тут стояли, неделями дожидаясь дальнего плавания, неподалеку от шикарных яхт-клубов. Я свернул с главной трассы и зарокотал по направлению к станции «Водники».

Все оказалось так, как я и предполагал: железнодорожный мост через канал, и с платформы станции открывался вид на лагуну миллионеров, на десятки морских красавиц, подпиравших друг друга бортами в тесной бухточке. Я вспомнил это место, бывал когда-то с приятелем в гребном клубе. Все было тогда просто, бедно и дружно. Теперь же на месте простецких мостков красовались стильные причалы элитных яхт-клубов. Яхты стояли, перекрываясь бортами, названий не видно. Но рассматривать их очень интересно, как неких существ из другого мира, попавших сюда по недоразумению. Белоснежные, отделанные сверху и внутри дорогим деревом, с надраенной до блеска медью, с летящими на ветру флажками и вымпелами. На палубах мелькали фигурки команд, никогда не оставляющих без надзора этих красавиц.

Я направился к ближайшему яхт-клубу, распахнул стилизованную под корабельную дверь, очутился в прохладном кондиционированном полумраке, и пока глаза привыкали к нему, я сосредоточился на запахах: кожи, тонких неуловимых духов, морского простора... в общем, запахах больших, но тихих и непоказных денег.

Передо мной незаметно появился кто-то, одетый в элегантный матросский костюм и с вежливым поклоном разглядывающий меня. Он не спрашивал никаких пропусков, поскольку знал в лицо всех, имевших сюда доступ. По тому, как его глаза ощупывали мой запыленный мотоциклетный костюм, он уже определил меня в разряд чужих, не гостей, и даже не гостей их гостей, а незначительных и бедных, по его зоркой лакейской мерке. Я открыл рот, придумывая, что бы спросить, и видел, как его вежливая улыбка превращалась в презрительно-хамоватую ухмылку.

– Я ищу... одного яхтсмена... – Тот молчал, теперь выпрямившись во весь рост и не скрывая своего отношения ко мне.

– Какого тебе яхтсмена?

Я назвал фамилию и проглотил его наглость. Сейчас он стоял, заслоняя мне путь, но через секунду мог и лежать на полу, но только это мне не помогло бы и, главное, испортило бы чудесное воскресное утро.

– Справок не даем. – Он молча поднял руку, показывая на выход.

Я подумал о деньгах и даже опустил руку в карман. Там сейчас лежала тугая пачка: по дороге, ожидая расходов, я снял с банкомата все, что лежало у меня на одной карте. Но то были не деньги для этого холуя, рисковать местом с его чаевыми он бы не стал ради такой мелочи.

– Попрошу!.. – Он сделал шаг ближе, еще раз махнув рукой на выход.

Мы стояли лицом к лицу, так близко, как разрешалось стоять без последствий только в вагоне метро. «Сосчитай до десяти и только потом отвечай», вспомнилась невыполнимая мудрость, потом «подставь еще и левую щеку...», вспомнилась другая великая, «...и возлюби врага своего»... Я как мог спасал себе воскресенье, с недавних пор любой физический или словесный конфликт бесповоротно портил мне весь день, и почти сумел, хотя и выглядело все очень глупо: я неожиданно крикнул ему в лицо – «А-а!». Тот отпрянул, я повернулся, толкнул сапогом дверь и вышел на свет и летний жар.

С железнодорожной платформы я раньше заметил желтую полоску песка, пеструю от толчеи отдыхающих, а рядом мостки, причал и щит «Прокат лодок». Туда, где было все просто, и направился.

У входа стояла палатка с водами, сигаретами, и я купил здесь литровую колу. Постоял, оглядел банки-бутылки за стеклом и купил еще пару банок пива.

Свободных лодок в прокате не было, дожидаться, пока они освободятся, в кожаных куртке и штанах не было никакой мочи на этом солнцепеке. Я стал вылезать из раскаленной пыльной кожи прямо на мостках.

– Ты водный мотоцикл возьми, раз сам мотоциклист! – крикнул дед-лодочник из распахнутой дверцы будки. – Справишься?

– Где взять?

– У меня и возьми. Дороговато только будет. Права или паспорт есть?

Я расплатился, а когда оформили квитанцию, протянул ему банку:

– Пивка хочешь? Ты небось всех тут знаешь? – и кивнул на белые корпуса дорогих яхт.

– Ты аккуратней с этими рядом гоняй: стукнешь – не расплатишься. Я серьезно.

– Которая из них «Атлантика», или как ее?

– «Звезда Атлантики»? Есть такая. – Он ласково поглядел на недалекий лесистый горизонт, и я проследил за его взглядом. – Стоит, красавица.

Белоснежная длинная яхта стояла чуть поодаль от других, как на рейде, или словно брезгуя любым соседством.

– Хозяин там?

– Кто ж его знает, кто у нее хозяин? Морячки на борту, катерок их частенько туда-сюда мотает. Ты что, в гости?

– В гости. Ну, ладно, время побежало, покажи, куда тут нажимать на твоем глиссере?

«Бомбардье» ожил, заревел, и весь пляж, как один человек, обернулся на нас.

– Бензина на час, следи по приборке. И не глуши мотор: сам не заведешь! – крикнул хитрый дед вдогонку, а ведь мог сказать это и раньше.

Подо мной оказалась просто дьявольская машина; никогда бы не подумал, что на воде возможно такое! Не знаю, что у него было внутри, но такого прихвата я не ожидал: он чуть не выкинул меня с себя, когда я отвернул, по своему обыкновению, ручку. Рев, плеск, брызги, и я чуть не оказался в воде, даже ухнуло внутри: а будь такое со мной на асфальте... Зато эта злобная посудина, похоже, вообще не могла в воде перевернуться, только скинуть.

Планов никаких не было. К сожалению. Точнее, старого плана больше не было: сначала хотел подплыть потихоньку на лодочке, найти какие-нибудь поручни или лючок, пролезть внутрь... Но с ревущим «Бомбардье» об этом можно забыть.

Я заложил несколько виражей около берега, чтобы освоиться с машиной. Но на последнем, и самом крутом, чуть не снес голову какому-то дальнему пловцу и под его матерные напутствия подался от берега в «море», беря курс на «Звезду Атлантики». Чем ближе я подходил, тем большее уважение к ней испытывал. Похожая скорее на серьезный корабль, чем на прогулочное суденышко, она росла ввысь белыми бортами, постепенно превращаясь в гиганта, по которому сновали человеческие фигурки. На ней высилась настоящая мачта в паутине растяжек и с аккуратно зачехленными внизу парусами, и на самом ее верху, на высоте четырехэтажного дома, развивался флажок с какой-то эмблемой и весело вертелась крыльчатка метеосистемы. Вдоль борта шел ряд крупных иллюминаторов. Тонированные стекла в блестящих медных оправах казались на белом фоне угольно-черными.

Я приближался и разглядывал людей, стоявших и сидевших в креслах на палубе носовой части, перед капитанской рубкой. Что-то там происходило, это были не «морячки», а вальяжные люди в свободных и красивых позах. Если это воскресный светский раут, или как там у них зовется, когда днем на собственной яхте, в элегантных туалетах и с бокалами шампанского, то мне крупно повезло. Но лиц их не разглядеть: высокий борт яхты скрывал от меня эту публику. Я отвернул подальше, на вираже рыкнул движком и увидел, как все лица одновременно повернулись в мою сторону и спокойно, но с интересом понаблюдали за мной, как за новым развлечением.

Я заложил еще вираж и крутанул вблизи борта вокруг корабля. Рык движка, отражаясь от белой упругой стены, буквально глушил меня. Вверху на палубе меня тоже наверняка было слышно. Крутанул, отплыл и оглянулся: они опять смотрели на меня, но позы были уже другими. Что ж, так лучше, заметили, но помешал...

Перекрывая рев мотора, я крикнул им:

– Мне нужен депутат! Срочно!

Они переглянулись, и мне стало ясно – никто ничего не услышал из-за грохота.

– Кто из вас депутат? – прокричал я несколько раз.

Теперь некоторые вообще отвернулись от меня, а две дамы показали на свои уши и зажали их ладонями. Я им мешал. Что делать, один из них мешал мне еще больше. Но вырубить этот адский мотор я не решался: застрять тут, на середине водохранилища, без весел, и ковыряться на глубине с незнакомым мотором было бы еще глупее. Что ж, жаль портить им праздник, но ничего иного не оставалось. Не мытьем, так катаньем, – и я опять врубил сцеплением винт, или что там было у него под днищем. Вокруг меня опять вспенилась вода.

Я снова проделал тот же маневр вокруг яхты, и еще раз, для верности. На поворотах я мог их видеть: они стали перебегать с борта на борт, скрываясь от меня, вернее, от грохота «Бомбардье». Но я заметил и новые фигуры: несколько одетых в морские костюмы человек появились на борту с моей стороны, махая мне руками, вовсе не дружественно. Это были не «морячки» из команды, это были ряженые под морячков – передовой отряд охраны олигарха, таких я узнавал за километр, им платили за то, чтобы у него был покой, и вдруг, на глазах у гостей, такой грохот и конфуз... Я отжал сцепление, посудина моя клюнула носом и подчалила под высокий борт. Рев движка оглушал, утроенный эхом от высоченной белой стены. Отсюда я мог видеть только перегнувшихся через поручни охранников, кричавших мне что-то сверху. Но орать я тоже умел:

– Эй, вы, козлы ряженые, где ваш депутат хренов! Вызови мне его сюда, говорить с ним буду! Слышали, холуи? Депутата! В рожу ему хочу плюнуть! Олигарху вашему дерьмовому! – Я знал, что орал недостойную чепуху, знал, что депутата так не увижу, но я не нарушал закона, имел полное конституционное право выражать свое мнение о нем, мог бы сейчас даже плавать вокруг его яхты с плакатами и мегафоном и орать в него что хочу, и попробуй меня кто-нибудь тронуть пальцем за это! Вода вокруг этой дерьмовой яхты – общенародное достояние.

По тому, как те опять замахали на меня, я понял, что они все прекрасно слышали. Я врубил сцепление, вспенил воду около борта, чуть не ударив его подножкой, газанул, заложил вираж на другой борт и снова отжал сцепление. Итак, первая часть представления заканчивалась, половина моего послания олигарху худо-бедно отослана. Если он сейчас на яхте, то теперь знал, что кто-то на него очень зол и найдет способ добраться до него, какую бы охрану он ни выставил.

– Последний раз требую: вызовите депутата! Через минуту проломлю ваш борт этой хреновиной!

Ничего из моей затеи не получалось, я уже заметил активность под кормой, где стояли два катера, оттуда донесся треск заводимых мощных моторов, и скоро произойдет физический контакт, или начнутся гонки по акватории, на развлечение этой гладкой публике на палубе.

– Считаю до трех! И я проломлю ваш фанерный борт! Все слышали?

Я отвернул в сторону руль и прыжком отлетел от борта метров на тридцать. Развернулся и рассмотрел, что теперь делалось на палубе. Праздник, видимо, закончился, фигурки бестолково двигались, будто что-то искали, быть может, выход. Я отвернул ручку газа до упора, «Бомбардье» чуть не выпрыгнул из воды и, как торпеда на последних метрах жизни, с жутким воем пошел на таран. Но погибать я вовсе не собирался. Крутой вираж за несколько метров от борта, и волна от моего скутера, как маленькое цунами, стегнула гордый борт «Звезды Атлантики». Хлопок был таким, словно борт действительно был фанерным, и дрожь от него прошла до самого киля. Это было первое и последнее предупреждение, подумал я, возвращаясь на исходную позицию. Последнее – потому что ничего больше я не успевал, сбоку ко мне уже подходили катера с «морячками», вооруженными дубинками. Но только по-прежнему ни одного закона я не нарушил, и эта вода была такой же моей, как и депутата.

У меня еще оставались секунды, снова газ до упора, крепче за руль, и вперед... И в этот момент прямо передо мной распахнулся один из иллюминаторов, и в пустой медной оправе, как портрет в золоченой раме, возникло в сумерках каюты белое лицо и машущие крест-накрест белые ладони.

Я убрал газ, отжал сцепление, но руль оставил прямо, и моя посудина, замедляя ход, но продолжая оглушительно трещать, пошла прямиком на открытый люк.

– Стой! Стой! – услыхал я сквозь треск. – Что хулиганите! Стой!

Он махал белыми ладонями, отгоняя меня прочь, как муху. Посудина подошла под блестящую медь распахнутого люка и легко ткнулась резиновым носом в белый борт.

– Что? Что нужно? – Тот даже перегнулся, чтобы увидеть, что стукнулось о его драгоценный борт.

– Депутата! Депутата мне! – орал я сквозь грохот.

– Я депутат, я! У меня дни для этого есть! Записывайтесь!

Я по-иному взглянул на это обозленное и орущее на меня белое лицо в медной оправе и ухватился рукой за раму открытого иллюминатора. Теперь его я узнал, но в телевизоре он был лучше, добрее. Движок напоследок чихнул, стал слышен нежный плеск воды между моей посудиной и высоким бортом. А еще стали слышны грубые голоса за спиной и треск подвесных моторов с каждой стороны.

– Не смог записаться – лето... Но мне срочно. – Я уже не кричал и старался быть вежливым.

– В полицию сейчас сдам! Вон отсюда!

– В полицию меня не надо, законов я не нарушал. А ты, шкура, со своими бандитами, вообще этими законами подтираешься!

– Что?!

– Сейчас я разгонюсь и потоплю твою скорлупу со всеми твоими гостями! Ну!

– Что тебе, говори, что! – Он махнул рукой, но теперь не мне, а тем, кто был сзади меня. Я вгляделся в то, что виднелось за его головой: верстак в желтых стружках, рубанок, стамески, и на особом столике – полуметровый парусник из тонких реечек, почти готовый. Стало понятно, почему на нем кожаный фартук, – он еще и любитель-моделист. Что ж, жить красиво не запретишь. Я перехватился рукой с качающейся на шарнирах рамы на блестящую медь оправы, и тот опасливо отступил от меня на полшага. Отсюда было видно еще больше интересного: стены красного дерева, и на одной – овальный портрет императора Петра Великого.

– Да говори, говори, наконец, что тебе нужно! Ты в своем уме?

– Не в своем! – Изливать ему свои просьбы и горести через это окошко я не собирался. – Запомни! Я – Коля Соколов! Если твои бандиты или твой Портной еще разок заикнутся о моей дочери, я тебе...

– Ваше высокоблагородие, взять его? – услыхал я сзади себя. О резиновые подножки моей посудины уже терлись сзади носы двух катеров.

«Бог ты мой, он совсем подсел на морской тематике, у него и охрана на царском флотском уставе...» Не знаю, был он бледным сейчас или красным, только он не отвечал ни мне, ни своим орлам, только неподвижно глядел на меня в упор.

– Вы поняли меня, господин депутат? Запомнили фамилию? Так и передайте по команде, ваше высокоблагородие. И никто меня не остановит...

– Какая чушь! Не знаю, о чем вы...

– Так узнайте! Войдите в курс, разберитесь, вы депутат!

– Вы испортили праздник моей дочери... Уберите руку, я закрываю!

– Ах, у дочери праздник! Так если что с моей дочерью случится, я тогда твою дочку...

– Пальцы! Отрублю!

Я отдернул в последний момент руку, и тяжелая медь лязгнула у самых моих пальцев. В черном стекле иллюминатора, как в зеркале, на меня теперь глядела разъяренная по-глупому собственная физиономия.

– Я тогда твою дочь!.. – крикнул я снова, не представляя, чем закончить: не нужна мне его дочь, не трогаю я дочерей. Моя посудина вдруг качнулась, кто-то сзади ступил на нее ногой... – Заберу ее себе! Слышал меня?!

Вдруг отражение моей физиономии в стекле перекосилось, иллюминатор снова откинулся вбок, и опять в нем, как на экране телевизора, появилось знакомое лицо олигарха. Мы смотрели в глаза друг другу с четверть минуты. Я приходил в себя от ярости, он – не знаю от чего. Наконец он скомандовал через мое плечо:

– Отставить! Не трогать его. Он уплывает отсюда. Мы поняли друг друга?

– Не знаю...

Я нажал на кнопку стартера, ожидая чего угодно, только не рева мотора, но движок завелся с пол-оборота и опять оглушил нас. Ай, хитрый дед, опять обманул! Я врубил задний ход, отжал сцепление. Сзади скрипнули о мою резину носы катеров, и, оттолкнув их в стороны, я отпрыгнул от яхты. Заложил вираж и, не оглядываясь, подался к берегу. Теперь можно поваляться и на пляже. С олигархом я уже познакомился.

Я искупался, послонялся по берегу, поиграл в волейбол с веселой компанией. На шесть было назначено липовое «параллельное» собрание акционеров в воинской части, но ехать туда мне расхотелось.

Формально закон давал им это право. Если акций они скупили достаточно и руководство завода в упор не видит и не слышит какие-то их новые требования, тогда отсчитывай, нотариус, пять дней, и собираемся без вас, принимаем свои решения, потом не обижайтесь. Тем более что со дня смерти Софронова, откуда они повели счет, прошло уже шесть дней, поэтому все выглядело вполне законным... Я раньше бывал на таких сборищах и знал, что меня туда не пустят. И не меня одного. Ехать туда, собственно, было незачем. Пустые хлопоты...

22. Революция

В понедельник утром первый же телефонный звонок был с завода.

– Господин Соколов? Сейчас с вами будет говорить господин Софронов...

«Софронов? Что за Софронов, если он неделю как...» – подумал я, не сразу врубившись.

– Доброе утро, это Софронов... э-э, Игорь.

– Доброе. Я догадался. Чем обязан? – После того, как я схватил его за руку у гроба отца, меньше всего ожидал от него телефонного звонка.

– У меня в руках ваша визитка... с отцовского стола. Тут сказано: эксперт по корпоративным конфликтам. Это так?

– Это старая визитка.

– Вы не только ножом, значит, умеете, ха-ха... – В натужном смехе просачивались истерические нотки. – У нас тут на заводе ЧП... Вы можете приехать?

– Конкретнее?

– Не по телефону. Тут нам как снег на голову... Надо срочно.

– Не всякое ЧП я разгребаю. Слушайте, не валяйте дурака, скажите суть. Все, кому надо, давно знают.

– Вчера они внеочередное собрание провели.

– Я знаю.

– И назначили своего гендиректора!

– Кого?

– Кого-кого... Вы можете приехать, в конце концов, и тут с нами поговорить?

– За свою работу я беру значительный гонорар. Не знаю, подойдет ли вам это... – В конце концов, я уже неделю торчал в пыльном городе, вместо того чтобы плавать по голубым озерам, и не заработал за это время ни копейки. Пора это заканчивать.

– Сколько? – Я назвал сумму. – За всю работу?

– Нет, в сутки, господин Софронов, за одни только сутки моей работы.

Тот присвистнул, и от этого в телефонной трубке неприятно задребезжало.

– Такие деньги... Я за неделю таких не зарабатываю.

– Такой, как вы, не каждую неделю мне звонит.

– Это верно, хе-хе-хе... Хотя нам тут не до смеха. Ладно.

– Аванс за три дня вперед. Это обычные правила, господин Софронов, никакой обдираловки.

– Когда приедете?

– Я не услышал вашего ответа.

– Хорошо, хорошо, я согласен, выпишу сейчас расходник, генеральный подпишет, сегодня получите.

– Оформляйте пропуск, я выезжаю.

Я подкатил к заводскому забору и здесь приковал мотоцикл цепью с замком к знакомой петле арматуры. Перед дверью проходной толкались без видимого дела два охранника. Я взбежал на две ступени, и вдруг один из них ловким броском закрыл грудью дверь передо мной.

– К кому? Не торопись.

Приходилось соображать быстро и по обстоятельствам. Я изобразил приятную улыбку.

– В фирмочку одну. Они арендуют офис на втором этаже.

– Название?

– «Привет».

– Проходи.

В бюро пропусков вопросов не задавали, только долго искали заявку. Я осмотрелся. Из охранников у турникета – никого из старых знакомых. Вместо сонной вахтерши в фанерной будке у педали вертушки теперь сидит молодец в темно-синей форме. Форма у этих охранников была другой: каждое частное охранное предприятие, или для скороговорки – ЧОП, щеголяло своим покроем, цветом и нашивками.

Я перебежал пыльный двор, поднялся по лестнице заводоуправления. На втором этаже, где хозяйничали мелкие бизнесмены, все было мирно, как обычно, две секретарши беспечно болтали с сигаретами у окна: предпринимателей местная революция не касалась. На следующем этаже меня встретил второй эшелон охраны. Эти были мне знакомы: и тот, кто меня бил, и кто держал, и кого бил я... Но сейчас никаких ухмылок я не заметил, да и мне было не до личных свар.

Я вошел в кабинет молодого Софронова. Тот был один, но не сидел, а стоял посередине комнаты на ковровой дорожке.

– Я – Соколов. Вы мне звонили.

– Да... проходите, садитесь. – Несколько минут помолчали, и он посматривал то в окно, то на бумажку перед собой на столе. – У нас тут такое... – выдавил наконец из себя.

– Я вас внимательно слушаю.

– Нет, сейчас мы пойдем к генеральному, он вам сам расскажет, а то я уже нарвался сегодня... – Он схватил телефонную трубку и щелкнул кнопкой старомодного селектора. – Галочка, это я, с Глотовым меня соедини... Леонид Кузьмич, он пришел, сидит у меня... Хорошо. – И уже в мою сторону: – Через пять минут.

Он нервно теребил в пальцах бумажку и так внимательно разглядывал ее, что я не выдержал, наклонился и увидел: это расходный ордер.

– Подписал? – кивнул я на расходник.

– Нет еще... Старый козел! Сказал, что хочет сначала с вами поговорить. Идиот!

– Выходит, вы по своей инициативе меня пригласили? Он не знал?

– По моей. Потому что с таким гендиректором они нас, как котят... Да подпишет он расходник, не беспокойтесь!

– Я не беспокоюсь, только без поддержки гендиректора мне тут делать нечего.

– Я из собственных денег в крайнем случае заплачу!

– Вы меня не поняли: я могу работать только с генеральным. Без его поддержки все мои предложения работать не будут.

– Да, да, сейчас пойдем к нему. Старый коммуняка! Он здесь партсекретарем всю жизнь просидел. У него и сейчас ко всему подход тот же. Думает, цитатку из Маркса – Ленина подходящую вспомнит, и все само устроится. Толку от него не ждите.

Я смотрел на молодого Софронова и еще раз убеждался в мудрости: природа отдыхает на детях великих. Хотя покойный и не был столь велик, но все-таки представлял у себя что-то в местном масштабе. Этого молодого Софронова еще и кусало что-то изнутри, он то вскидывал на меня глаза, то опускал их. Наконец решился:

– Еще у меня личное. Можно? – Я промолчал, наблюдая за ним. – Таня наша опять пропала. Как в тот раз. Что нам делать?

– Она не позвонила? – искренне удивился я.

– Один раз с самого четверга, матери своей... Где ее искать?

– Она у моих друзей. Я ее к ним отвез.

– У вас? С какой стати?

– Потому что ей некуда было идти после похорон. Она считает, что у нее нет дома. Вы поняли?

Растерянно глядя на меня, он кивнул. Помолчали еще.

– Ну, долго мы будем ждать? – не выдержав, взглянул я на часы.

– Еще минутку, – он тоже посмотрел на свои.

– Вы, наконец, скажете, кто этот самозванец, кого вчера назначили гендиректором на липовом собрании акционеров? Что мы тянем кота за хвост!

– Стукалов! Знаете его? Видели? Заместитель по режиму. Представляете? Он, оказывается, был все время с этой шайкой заодно! Стукалов. Подлец!

– Действительно неожиданно... – Я представил себе Стукалова таким, каким видел в последний раз, в лифте дома, с автоматическим ножом у моего горла. – Интересный выбор.

– Какой выбор! Чей выбор?

– Того, кто наехал на вас. Рейдера выбор. Ай да Стукалов!

– Это же бывший кагэбэшник, вы знали?

– Слыхал что-то.

– Он же был рядом с отцом, он все знал! Иуда! Может, и записки с угрозами отцу сам носил! Может, и сам убил!

– Идем, пять минут прошло. – Я встал и, не дожидаясь, пошел к двери: истерики у мужчин много хуже, чем у женщин.

Я знал, куда идти и где кабинет гендиректора, первым вошел в приемную и здесь подождал Софронова. Секретарша сначала испуганно взглянула на нас, но быстро пришла в себя, даже кокетливо улыбнулась. Я пропустил Софронова вперед, тот открыл первую дверь, привычно стукнул пальцами о косяк проема и открыл вторую.

Мы вошли в кабинет под громкий разговор, генеральный сидел на своем хозяйском месте, в том же кресле, на которое ровно неделю назад капала кровь его предшественника. Сейф был плотно закрыт, на широком столе – гора бумаг. У столика для посетителей сидел грузный мужчина в обсыпанном пеплом мятом костюме.

Глотов только кивнул и, прервав на полуслове разговор, но еще в запале, махнул рукой в сторону мужчины:

– Главный инженер, не знакомы? Садитесь.

Мы подтащили по стулу и сели вокруг столика. Глотов посмотрел на меня долгим острым взглядом.

– Мне сказали, что вы готовы помочь нам.

– Примерно так.

– Вы в курсе?

– Не очень.

В его руках появилась визитка, в которой я узнал свою, из очень старых, когда был еще вольным частным детективом. Он повертел ее в пальцах и небрежно бросил обратно.

– У нас тут контрреволюционный переворот. Вчера выбрали на каком-то незаконном собрании еще одного генерального директора. Стукалова. Видели его на похоронах?

Я кивнул. В шутку или всерьез, он назвал происходящее контрреволюцией. Революцией, наверное, считал свое собственное восхождение на это окровавленное кресло. Он продолжал:

– Они что, штурмом будут брать наш завод?

– Будут.

– Так что нам делать?

– Первое, и самое главное, убрать охрану из проходной.

– Кого убрать?!

– Охрану.

– Зачем? Куда?

– За ворота, с территории завода. Откуда они у вас?

– Я не понимаю... – Все трое удивленно посмотрели на меня.

– Откуда у вас эти охранники в синей форме, откуда они тут взялись?

– Мы усилили охрану после смерти... его отца, – ответил сопевший до сих пор рядом главный инженер. – Заключили договор еще с другим ЧОПом.

– Кто заключил? Стукалов? – Они переглянулись. – Вы теперь понимаете ситуацию? Эти новые охранники в проходной, скорее всего, не впустят вас обратно на территорию завода, как только вы с нее уйдете. Они ждут только чьей-то команды. Уйдете на обед или пойдете после работы домой – и обратно дорога будет для вас закрыта: в это кресло завтра сядет Стукалов.

Они теперь сидели тихо, как зайцы, только молодой Софронов слегка подергивался слева от меня.

– Что будем делать? – не поворачивая головы, стрельнул по всем глазами Глотов.

– Где Стукалов? – спросил я.

– Я его снял с должности. Приказ с утра на стене висит.

– Его сегодня кто-нибудь видел на заводе?

– Он был с утра в своем кабинете, я видел. – Голос у Софронова слегка вибрировал.

– Его не должно быть на территории завода с этого часа. Вы понимаете? Чей приказ выполнят новые охранники? Они вас знают в лицо?

– Не уверен, честно говоря, не знаю... Стукалов ими командовал, он один.

– А эти, на этаже, старые охранники?

– Эти мои, верные, я их сто лет знаю.

– Меня интересует, они выполнят вашу команду? Физическую силу применят?

– Какую силу?

– Физическую силу, господин Глотов. Вы им платили за это сто лет, как сейчас выразились. Сделают они это для вас? Это нужно сегодня, и очень скоро.

– Уже сегодня? Это верные ребята, они за меня горой. Скажу – сделают!

– А эти, в синем, что ждут? – спросил главный инженер. – Утром же нас впустили.

– Бумажки какой-то им не хватает.

– Какой бумажки? – оживился Глотов.

– Последней. Из суда. Чтобы все выглядело по закону.

– Все незаконно! Разве вы не понимаете! Полицию сюда нужно!

– Не беспокойтесь, господин Глотов, полиция тут будет обязательно, и в избытке, а с ними и судебные приставы.

– Так это же все незаконно! И собрание вчерашнее подметное!

– Собрание как раз законно. То, что никого из вас не позвали, это незаконно. Да вы бы не пришли, хотя и напрасно. Требование собрать внеочередное получали? По почте или через нотариуса?

– Я, знаете, на все их требования...

– И напрасно. Поэтому вчерашнее собрание и прошло законно. Ваш юрист заводской знает законы хоть немножко? Где он, кстати?

– У себя... должен быть.

– Он нужен. И срочно.

Глотов через секретаршу потребовал юриста, но того на месте не оказалось, и секретарша получила задание срочно его разыскать.

– Да как оно может быть законным, когда у нас, у заводских, больше, чем у них, акций!

– Акций теперь неизвестно, у кого больше. У них, думаю, потому что суд уже заблокировал пакет вашего отца, – кивнул я в сторону Софронова. – Это самое простое основание: насильственная смерть, любой суд войдет в положение.

– Откуда вы знаете!

– Из большого опыта. А сегодня-завтра принесут определение суда по жалобе вашего бывшего работяги, которого вы уволили за пьянку.

– В суд подал?

– Он подписал, и за него отнесли.

– Все-то вы знаете!

– Сегодня-завтра суд это рассмотрит, если уже не рассмотрел. Передвинуть делишки – папочки не дорого стоит, не такое у нас покупается. Расценки на эти услуги можете взглянуть в Интернете, длинный списочек. Слушайте, хорош нам болтать, не успеем ничего! Сколько ворот на заводе? – теперь я обращался к главному инженеру.

– Трое, на замках.

– Замки – от ветра. Заварить надо, наглухо, сейчас же. Сварщики есть? – Тот кивнул, и я повернулся к Глотову: – Отдавайте приказания. И не жалейте арматуры, чтобы пятитонный грузовик на таране ворота удержали.

Глотов кивнул, глядя на главного инженера, и тот сразу привстал со словами «Могу идти?»

– Еще не все, – махнул я ладонью, и он снова сел. – Как только вечером выведут личные машины, заварить главные ворота. Проход только через турникет.

– Дожили... Чтобы ворота заводские от бандитов заваривать... Уму непостижимо! Криминал сплошной! – Глотов повернулся к молодому Софронову. – Ты знаешь, в мою квартиру залезли, когда я на выходных на даче был. Приезжаю – все опечатано, соседи полицию вызывали, у меня была дверь нараспашку. Что делается, а!

– Что пропало? – спросил я.

– Мелочь всякая, перевернуто только все вверх дном. Деньги искали. Как будто они у меня есть.

– С заводом это как-то связано?

– ... До самой ночи я с полицией разбирался. Утром приезжаю на завод, и тут мне подарочек. А чего думать, связано или не связано с заводом. Со всех сторон бандюги, и все повязаны. Довела страну до ручки власть оккупационная!

– Леонид Кузьмич, у нас мало времени, а сделать надо много... – Я терял терпение. Мне казалось, что эти люди совершенно не понимают серьезности своего положения. Им оставалось сидеть в своих кабинетах полдня, на остальное шансов почти не было. А если и могли появиться какие-то шансы, то только в ближайшие полчаса.

– Что еще делать, говорите, теперь вы у нас командир. – Глотов наконец посмотрел на меня и угрюмо улыбнулся.

– Господин главный инженер, вы, пожалуйста, займитесь воротами. Новую охрану мы должны выкинуть из проходной сразу после обеденного перерыва. Теперь так... Этим троим больше нечего делать на этаже. По вашему приказу они должны занять ключевые места в проходной. Если те, в синем, окажут сопротивление, что вероятнее всего, необходимо применить физическую силу. Не церемониться! Но троих мало, надо привлечь рабочих. Они выполнят ваш призыв?

– Рабочие всегда за меня.

– Отлично. И они должны будут остаться в проходной, охранять завод. Производство останавливается сразу после перерыва.

– Этого нельзя...

– Вы не понимаете. Считайте, что производства для вас уже нет и не будет!

– Вы сгущаете краски. Я не могу в это поверить. Ну, хорошо, допустим, что дальше?

– Дальше вы собираете митинг всех рабочих и выступаете перед ними.

– Митинг – это правильно, – сразу оживился старый коммунист. – Я знаю, что сказать рабочим! На площади перед заводоуправлением. У нас всегда там митинги проходили, пока страну не развалили! И радио есть, и громкоговорители.

– Распорядитесь проверить систему, чтобы не было накладок и конфуза. Теперь мне нужен ваш юрист.

– Ах, мать его... – Глотов стукнул пальцем по кнопке селектора. – Галя! Где этот Киселев шатается?

– Леонид Кузьмич, я нашла его, он подъезжает. Сказал, через пять минут...

– Вот бездельник! Сразу ко мне!

– Леонид Кузьмич!

– Что еще?

– Письмо вам.

– От кого?

– Не указано. Новогоднее какое-то, с елкой и Дедом Морозом. Написано: лично в руки. Принести?

– Неси.

Секретарша впорхнула в кабинет, протянула конверт через стол, но Глотов не стал забирать, только смотрел на этот конверт в ее руках.

– Откуда это?

– Из бюро пропусков принесли. Сказали, нашли у окошка.

– Ладно, оставь. Этого шалопая – сюда, немедленно! – Глотов все-таки взял конверт и, не глядя, сунул его в карман пиджака.

Повисла неловкая пауза, каждый по-своему проворачивал в голове странное письмо. В пальцах молодого Софронова я заметил совсем измятый расходный ордер для оплаты моих услуг, и осторожно высвободил его. Расправил, протянул через стол Глотову и положил перед ним. Если эти руководители и дальше будут так мямлить, то завод завтра будет в чужих руках, а в кассе – пусто.

Глотов очнулся от движения моей руки, поднял расходник со стола и рассмотрел. Потом молча покачал головой, читая сумму прописью и жалея деньги, но подписал и протянул через стол Софронову.

– Теперь о юридической стороне... – продолжил я. – Начнем без юриста. Лучшая защита, как известно, нападение. Леонид Кузьмич, кто это сказал? Ленин?

– Суворов, – криво усмехнулся тот. – Не трогайте Ленина.

– Не буду. Начнем с вас, – резко повернулся я к Софронову. – Вы должны сейчас написать заявление с просьбой возбудить уголовное дело против Портного Бориса Михайловича по статье «Принуждение к заключению сделки посредством похищения и введения в заблуждение вашей дочери». Сейчас же. Сегодня заявление должно лежать в отделении полиции. Если там не примут, сразу в прокуратуру, с жалобой. Вы поняли меня? Они должны зарегистрировать это заявление сегодняшним числом. – Софронов моргнул и приготовился что-то возразить, но я ему не позволил. – И ничего не бойтесь, вашу дочь никто допрашивать не будет, она ни в чем не виновата, она – жертва, и до суда мы это все равно не доведем, вы заберете свое заявление через два дня. Будем действовать их же методами. Понятно? Нам нужно только время! Напишите, что лица, незаконно лишившие ее свободы, из которых один был задержан в воскресенье с огнестрельным оружием в руках и был ранен, работают на Портного. Сошлитесь прямо на меня, как на свидетеля.

Дальше... Ваш юрист должен сегодня же подготовить и подать в суд иск против фирмы «МегаФинанс». Она обвиняется вами в незаконном сборе коммерческой информации.

– Верно, верно, только давайте сначала дождемся Киселева, я в этом не разбираюсь, он же заводской юрист, ну, еще пять минут.

– Прикажите, Леонид Кузьмич, вашему юристу сегодня же ехать в суд и подать бумаги сегодняшним числом. Это дает нам право на приостановку делопроизводства до выяснения всех обстоятельств по существу. Но только если мы успеем.

Крякнул селектор, и Глотов поднял трубку.

– Что, Галя?

– Леонид Кузьмич, звонит Киселев из проходной. Он приехал, но его не пускает охрана. Что передать?

– Началось! – взъерошил волосы молодой Софронов.

– Пусть спросит у него – рабочих пускают? – негромко подсказал я Глотову

Тот повторил мой вопрос секретарше, та Киселеву, и после паузы испуганно и задрожавшим голосом она ответила:

– Никого, говорит, не пускают. Новая охрана стенкой стоит перед турникетом. А почему так, Леонид Кузьмич?

Глотов, не ответив, положил трубку.

– Что будем делать? – заговорщически спросил он, глядя на меня.

– Выбивать, – ответил я и встал.

23. Бой

Судьбу завода решали минуты. Был ли это вражеский решающий ход или только подготовка к нему, без судебных приставов и полиции? В проходной это станет понятно, а пока оставалось надеяться на второе.

– Нужны еще десяток крепких мужиков. Есть на заводе?

– Найдем. В арматурном все как на подбор.

– Звоните туда. Собирайте. Чтобы бегом сюда!

Галя соединила с начальником арматурного цеха.

– Алло, это Глотов. Слушай, работе сегодня конец, баста! И десять крепких мужиков ко мне! Потом объясню. Бегом! – И с закрытым микрофоном ладонью уже в мою сторону: – По куску арматуры в руки взять?

– Ни в коем случае! Огнетушители нужны, несколько.

– Алло! Огнетушители с собой. Да, к заводоуправлению. Все.

– Теперь краткий инструктаж для верных охранников. Приглашайте их.

– Куда, в кабинет? Зачем?

– Так значительней.

– Хорошо. Галя, позови...

– Нет, не Галя, сами за ними, в коридор.

– Это еще зачем?

– Генерал перед боем – как отец родной со своими бойцами. Так надо.

– Верно. Ну, ты сокол, Соколов!

Пока Глотова не было в кабинете, я разглядывал Софронова. Бледный, в красных пятнах, и глазами то в окно, то в стол....

– Вам в проходную не нужно, оставайтесь здесь, – сказал я ему. – И пишите, пишите заявление!

Тот только кивнул, потом потряс расходником:

– После обеда деньги получите.

Когда трое здоровенных охранников в серо-белых пестрых камуфляжах, как школьники к завучу, застенчиво протолкнулись в кабинет, стало сразу тесно. Глотов, входя в роль отца родного и обнимая каждого за широкие плечи, подтянул их ближе к столу. Я встал, за мной и Софронов. Напротив меня оказался мой давний партнер по нокаутам, мы встретились с ним взглядами, но это теперь все в прошлом.

– Товарищи! Друзья... Братья! – Глотов стоял за столом, глаза у него сверкали. – Бандюги в синих формах захватили проходную завода! Они не пускают на завод наших рабочих! Производство сейчас встанет, вся надежда на вас! За вами пойдут рабочие из цехов, ополченцы, наш пролетариат! – Он повернулся ко мне за подсказкой, но, не получив ее, ткнул в меня пальцем: – Теперь слушайте его, он ваш командир, он поведет вас в бой!

Я прокашлялся.

– Ребята! Боевики из чужого ЧОПа заблокировали проходную и парализовали нормальную работу завода. Если они не послушают, не выполнят приказа генерального директора завода и не очистят проходную, тогда ваш прямой профессиональный долг – выкинуть их оттуда. – Я замолчал, всматриваясь им в глаза, изучая реакцию: не было никакой, как в строю на параде. – Что у вас есть из оружия?

– Две дубинки и электрошокеры.

– Достаточно. Применять умеете?

– Так точно.

– За вами пойдут рабочие, надо только вытеснить этих боевиков на улицу и обеспечить свободный проход. Отказники есть?

– Никак нет.

Глотов стукнул кулаком по столу и громко крикнул:

– Наше дело правое, победа за нами, ребята!

– Пять минут на сборы, и в бой! – Охранники двинулись к двери. Я обратился к Глотову: – Немедленно вызвать еще бойцов из старого ЧОПа на помощь, обеспечить ими круглосуточную охрану завода. И факс в этот вражеский ЧОП, прямым текстом: разрыв договора за самоуправство и обращение в суд на возмещение убытков.

Рабочие уже собрались внизу, и через десять минут я делил всех бойцов на три группы. Впереди каждой – охранник в камуфляже, сзади него – по трое работяг в грязных робах с огнетушителями. Каждому из них Глотов собственноручно повязал на руку красную повязку, из оставшихся в парткабинете от былых народных дружинников. Мы с Глотовым пошли первыми, у него в руках был громкоговоритель, старый «матюгальник».

Я первым распахнул дверь проходной и мигом оценил ситуацию. Один охранник в синем сидел за стеклом в будке, нога на педали турникета. Спиной к нам, облокотившись на турникет, стоял второй, еще двое – на другой стороне от вертушки. Вокруг стояла плотная галдящая толпа заводского люда.

Я пропустил вперед Глотова: все было уже нами отрепетировано. Он поднял свой «матюгальник» в дверной проем, как орудие.

– Начали, – негромко сказал я.

– Я – генеральный директор завода! – взревел «матюгальник» Глотова в тесной проходной. – Требую от охранников немедленно освободить проход нашим рабочим и покинуть помещение. Немедленно! Я требую!

В наступившей тишине я взглянул на часы и начал про себя отсчитывать секунды. Когда наступила десятая, я снова оценил ситуацию: охранники в синем оставались на местах, их лица были растянуты в насмешливые улыбки.

– В сторону! – И я легко оттолкнул Глотова от двери, махнул рукой и тоже шагнул в другую сторону от двери. Мимо меня, с кривыми от возбуждения лицами и горящими от предвкушения драки глазами, протопали первые восемь, остальным не хватило места. Из-за двери проходной сразу понеслись во двор горячие матюги и шальное лязганье турникетов.

В сумятице и тесноте было видно только мелькание серо-белых камуфляжей наших охранников. Справа один из них махом погасил дубинкой того, что стоял сначала к нам спиной, а работяги-ополченцы, поднажав и раскрутив турникет, вынесли сразу и второго. Но тот, кто был в будке, пробовал обороняться, заперся, потянулся к кобуре с пистолетом, начал махать им – газовым или боевым, ведь не спросишь! – поэтому ломанули дверь, и электрошокером ему в ногу, и еще разок, для верности. Напрасно во второй раз: тот вывалился из будки, как мертвый, даже ногой подрыгивал. Кто-то сразу схватился за его пистолет, поднял над собой, как главный трофей, отбежал к Глотову и всунул тому в руки.

А на другой стороне от турникета заводские ребята, услыхав и увидав своего директора, сообразили, в чем дело, сами заломили руки оставшимся охранникам и прижали их к стене. В потоке победителей к ним вынесло и меня.

– На улицу этих синих, подальше! – крикнул я, перекрывая гам.

Сквозь сутолоку повели к дверям одного, другого... Победа осталась за нами. Надолго ли? Я уж было пошел обратно из проходной во двор, но увидел возле окна знакомое лицо. Ба-а, да это сам Стукалов... Он поглядывал на происходящее отстраненным взглядом, хотя было ясно, он-то и командовал до этого в проходной, на той стороне. Я подошел к нему вплотную.

– Господин Стукалов! А вы как здесь? – Тот не ответил. – Вы такая со вчерашнего дня знаменитость! Позвольте сделать ваше фото.

Не дожидаясь его согласия, я вынул мобильник, примерился и снял его крупным планом. Заводской люд начал протекать мимо, турникет однообразно и непрерывно скрипел, никто уже не спрашивал у проходивших пропусков. От окна отделилась светлая фигура и направилась к турникету – они со Стукаловым стояли вместе. Я спросил:

– Господин Киселев? – Тот прервал шаг. На улице я бы не узнал его: в белых джинсах, светлых замшевых туфлях, высокий, стройный. – Позвольте сделать и ваше фото.

Я снял его дважды, такое интересное и удивленное было у него лицо.

– Что здесь происходит? Кто вы такой?

– Генеральный директор вам это скажет, спросите. Он разыскивает вас с утра, – я повернулся и влился через турникет в общий поток.

За турникетом стояли двое в серо-белых камуфляжах, среди них был и мой знакомец. Я задержался и крепко пожал им обоим руки.

На улице шел мелкий дождь. Небо заволокло грязно-серыми облаками, а ведь такое было утро! Я перебежал двор к заводоуправлению и под козырьком подъезда остановился. Мне хотелось просто перевести дух. Достал мобильник, включил просмотр и пощелкал один за другим все три забавные фотографии. Набрал номер коттеджа – гудки, гудки... Еще раз, и снова гудки. Позвонил ей на мобильник – «абонент временно недоступен». Посмотрел на лужи в мелких кружках и послал ей SMS-ку: «Хочу увидеться. И хочу!»

Когда я вошел в кабинет, Глотов отчитывал юриста Киселева. На столе перед ним, пуская масляное пятно по бумаге, лежал конфискованный у охранника газовый пистолет.

– Ты когда являешься на работу! К обеду? Мы с утра тут путч подавляем, а ты с этим самозванцем в проходной лясы точишь? Может, ты с ним заодно?

– Я не знал, что тут у вас такое...

– Не знал... Вырядился, как на пляж, а здесь у нас фронт! Чтобы сегодня эту бумагу в суд накатал, сегодня чтобы там была! Ты понял меня? Его во всем слушай! – Глотов показал на меня пальцем и повернулся: – Митинг я назначил через час. Рабочим все объясню и призову к борьбе. А ты помоги этому лодырю навалять, чего нам говорил, сам ведь не догадается!

Наконец мы встали и пошли в кабинет юриста.

– Я остаюсь тут на ночь, как в окопах Сталинграда! – крикнул мне вдогонку Глотов.

Кабинет юриста выглядел после директорского как хлев. Металлические шкафы, выкрашенные тошнотворной краской, еще советской и неряшливой выделки, все открыты настежь, с пыльными горами папок внутри. Стопки бумаг лежали на подоконниках и на полу. Мы пристроились за шатким канцелярским столом.

Не знаю, получил он свой диплом в университете или купил его в подземном переходе, но знаний у него было не больше, чем у школьника. Зато схватывал все на лету, и мы состряпали иск меньше чем за час. «МегаФинанс» в этой бумаге предстал во всей красе, злодеем из злодеев. И вообще, этот юрист оказался обаятельным и милым парнем. Я иногда поглядывал на его белые джинсы под столом и думал: чем же ты взял Аллу? Но только ты ли ее взял или не ты?

Выступать Глотов собрался с балкона конференц-зала. Когда я вошел в знакомый мне зал, где на прошлой неделе были накрыты столы для фуршета, парнишка-электрик тянул на балкон провода из-за той самой двери, из которой неделю назад я выскочил с ножом в руке.

Как свой теперь тут человек, я вошел в бывший партком и осмотрелся. Гипсовый Ильич по-прежнему белел в углу. Провода тянули на балкон из другого угла, как раз напротив Ильича. Все было уже включено, мигали лампочки, но тускло, из-под слоя пыли. Я приоткрыл дверь в душевую – мокро. Это удобство не простаивало.

Под балконом толпился заводской народ, и, как всегда в начале таких мероприятий, очень веселый, знавший, что сегодня уже не работать. Я вернулся в зал. Молодой Софронов в углу за столом перебирал бумаги. Я подошел и бегло просмотрел, что он накатал в полицию. С ошибками, сумбурно, но сойдет, исправлять не было времени.

– Сейчас и поезжайте. Если Шаров на месте, ему лично подайте, он ведет это дело. Или раньше вел.

– Да, еду и все успею. У меня к вам еще... Вы эти юридические крючки знаете...

– Давайте быстрее, что еще?

– Про наследство я... Вы знаете... ведь завещание он оставил... Мой отец. И мне об этом мельком, и Тане что-то намекал. Нигде не можем найти! В Москве у нотариусов нет, ни у кого нет. Где искать?

– Дома, в сейфе. Или ищите адрес нотариальной конторы, там лежит второй экземпляр. Этого достаточно. Открыли домашний сейф?

– Насколько я знаю, нет. Но если бы и открыли, то сразу бы уничтожили. Вы меня понимаете?

– В чем ваш вопрос?

– Что нам делать? Мне и дочери?

– Вскрыть при нотариусе сейф. Только так. Это по закону, и честно.

Когда Глотов подошел к микрофону, внизу под балконом было уже черно, я бы никогда не подумал, что на этом заводе столько рабочих. Глотов постучал по включенному микрофону, и во дворе сразу стало тихо. Позади директора на балконе толпились начальники цехов и несколько простых работяг. На лице Глотова была отрешенность, как у хорошего артиста перед выходом на сцену.

– Товарищи! Братья и сестры! Враг напал на наш завод. Хищные зубы капитализма покусились на наш мирный труд, на землю под нашими цехами. Его цель и мечта: потушить огонь в топках, закрыть цеха, выгнать всех нас на улицу, чтобы пополнить толпу безработных, чтобы распродать нашу землю. Один из нас уже пал смертью храбрых от рук наемных убийц. Вы знаете, о ком я говорю: о коммунисте, чистом человеке, бессменном за долгие годы директоре нашего завода, моем дорогом друге, с которым нас связывала судьба почти полвека... О Софронове: вечная ему память! Но следствие не спешит найти убийцу. А может быть, просто не хочет? Грязные прихвостни этих буржуазных акул сегодня предприняли новую попытку ограбить нас, украсть наш труд и землю. Но руки коротки! Рабочие, все как один, встали грудью на защиту родного завода, и враг был выброшен с заводской территории! Но борьба не окончена! Я призываю вас на баррикады! Ни шагу назад! Враг будет разбит, победа будет за нами. Ура!

По заводскому двору эхом от корпусов прокатилось жиденькое «р-аа!» После десятков лет партсекретарской работы Глотов научился говорить с трибуны. Но так говорить – после боя и выиграв сражение за правое дело, он сумел в своей жизни только один раз, сегодня. Это был его триумф.

Следующим подошел к микрофону работяга, один из тех, кто полтора часа назад бился с врагом в проходной. На рукаве у него и сейчас горела красная повязка, но одежда была уже чистой.

– Ребята! Мы сделали их! Голыми руками, как котят! Пусть только еще сунутся к нам, мы их все вместе...

У меня в кармане в этот момент заверещал мобильник, и я, зажимая его в кулаке, кинулся в дверь, в пустой зал. На экране мобильника светился номер Аллы.

– Привет, дорогая.

– Ты мне звонил? Хотел сказать, что любишь меня?

– Да, очень. Ты где?

– Я в городе. Выбралась, наконец, забрать свою машину от подруги. И уже еду домой. Такая гнусная погода...

– Мы с тобой встретимся?

– Ты этого хочешь?

– Очень. У меня. Я выезжаю.

– Нет, нет, глупенький! Это невозможно. Я тебе потом расскажу. У меня с собой твоя рубашка, и деньги я хочу тебе вернуть. Ты меня встретишь где-нибудь?

– Что невозможно? Объясни.

– Потом... при встрече, сейчас не спрашивай. Хочешь меня увидеть?

– Очень. Где?

– По дороге, я уже еду домой. Сам скажи, где.

– Все равно. Можно в кафе. Помнишь? То самое.

– Только я заходить туда не буду, ты меня найди где-нибудь рядом.

Я забежал по дороге в кассу. Какая удача, что кассирша слушала выступления митингующих в открытое окно. Я рассовал деньги по карманам и бегом бросился к проходной. Теперь тут пестрело от охранников, от их серо-белых камуфляжей. Завод остался на ночь за нами. Что-то будет завтра... Я вскочил на мотоцикл и, разбрызгивая лужи, понесся по мокрым улицам.

24. Под елкой

Когда я подъехал, красная «Хонда» уже стояла недалеко от кафе. Мелкий теплый дождик то шел, то переставал. Я постучал пальцами о мокрую крышу ее машины, открыл дверцу и нырнул в тесное нутро с запотевшими стеклами.

– Как ты долго! Промок на своем мотоцикле?

Я осторожно обнял ее и, стараясь не испачкать промокшей насквозь курткой, легко поцеловал в губы. Ее губы оказались сжатыми и тонкими.

– Я привезла твою рубашку. И вот деньги. – Она протянула сверток и деньги в конверте. – Я сама стирала, руками. И гладила сама. Носи и вспоминай меня.

– Ты уезжаешь?

– Я выхожу замуж. Что ты так смотришь? Или думаешь, я никому не нужна?

– За кого?

– Какая тебе разница! За хорошего и доброго человека. Он любит меня. По-настоящему. Ты ведь не женишься на мне?

Она развернулась и подалась вперед, глядя на меня с милым вызовом. Я обнял ее, прижал к себе и стал искать ее губы, задевая в тесноте спортивной машины локтями и ногами все, что только было можно. В последние годы мне всегда тесно в легковых автомобилях. Уже когда только я залезаю и сажусь в автомобильный душный салон, после воли и ветра в седле мотоцикла, меня охватывает беспричинная тоска.

– Ах, отстань! Ты такой мокрый, грязный со своего мотоцикла... Всю меня испачкал!

– Уйдем отсюда, из машины. Просто пройдемся... Ненадолго.

Мы молча пошли под зонтиком мимо кафе к парку.

– Вот и лету конец, завтра осень, первое число. Жалко... А такое солнце было утром, я так оделась... – Она была в чем-то светлом, коротком и очень тонком. Ее сочное тело буквально рисовалось в моих глазах и манило. – Еще я хотела тебя попросить... Ты, пожалуйста, больше не защищай меня с теми заводскими делами. Теперь у меня другой защитник. Только ты, пожалуйста, не обижайся.

– Ты за Портного собралась?

– Не ехидничай. Какая тебе разница, за кого! Да, за Портного! Можешь убить его за это, разрешаю... Шучу, конечно, никого и никогда не убивай и моего мужа будущего не трогай. Не будешь?

Мы шли по пустынной аллее парка, скамейки были мокрыми, с берез капало, но под старыми елями было темно и сухо.

– Ты Танечке нашей передал, что я тебя просила?

– Я не видел ее с тех пор и не говорил.

– Я же тебя просила! Я собаку ее просто боюсь, кормлю ее через щелку в двери, и там запах уже такой...

– Сегодня увижу, я поеду к ним.

– Скажи, нельзя так мучить животных. Или я охранников наших попрошу забрать его от меня! Этот пес искусает меня когда-нибудь, или гостей моих – тогда ты будешь виноват в этом, так и знай.

Увидеть Таню мне необходимо сегодня: теперь у меня есть что ей показать, а ей опознать. В этих двух удивленных физиономиях на моем мобильнике она должна узнать ночного посетителя.

– Постоим под елкой, там сухо, потом обратно. – Я стряхнул с нижних еловых лап обильные капли, приподнял их, и Алла юркнула в сухую темень.

Я вынул из кармана мобильник и вытер его сухим краем рубашки. Экран густо запотел.

– Хочешь посмотреть смешные фотографии?

– Хочу. Покажи.

Я переключил мобильник на просмотр, поднес ближе к ее глазам и, не торопясь, давая каждую хорошенько рассмотреть и наблюдая за ее лицом, прощелкал по несколько раз все три сегодняшних снимка.

– Кто из них? – спросил я. – За кого ты выходишь замуж?

– Ах, неужели ты для этого их снимал, и теперь мне показываешь! Ничего я тебе больше не скажу после этого. Ты их всех побьешь!

– Не трону пальцем.

– А где остальные мои поклонники? Когда я там работала, не меньше десятка за мной волочились. И стар, и млад. Ты меня совсем не знаешь. Или ты сплетен наслушался? И правда, какие они тут смешные... как будто напуганные. Это, наверное, потому, что фотограф был такой, напугал их чем-то. Только ты, пожалуйста, меня так не снимай! И больше никого мне не показывай, потому что я ничего тебе и никогда про них не скажу. И не приглашу тебя на свадьбу. Никогда.

Я обнял ее и закрыл своими губами ее губы. Сейчас они были мягкими, теплыми и податливыми. Она сделала шаг назад, увлекая меня за собой, к стволу ели, под густые ветви. Я уже не чувствовал ни дождя, ни колючих мокрых веток.

Под елкой мы провели некоторое время, словно звереныши, в любви, и это было чудесно...

На обратном пути дождь припустил еще сильнее. Мы шли по дорожкам, обнявшись и тесно прижавшись под зонтиком.

У машины я переоделся в сухую рубашку, потом нагнулся к окну, и несколько секунд мы молча смотрели друг на друга, будто запоминали. Потом, очнувшись, она чмокнула меня в щеку и прошептала:

– Прощай, Коленька.

Заурчал дверной моторчик, запотевшее стекло поехало вверх и скрыло ее лицо в белом тумане.

25. Ключи

Саша был дома один и сразу засуетился вокруг меня, мокрого, позвякивая своей новой коляской. Я отжал одежду в ванной, помыл голову и облачился в хозяйский халат. Саша вытащил гладильную доску и утюг – сушить мои тряпки он захотел сам.

– Ног у меня нет и не будет, джинсов тоже. Дай хоть вспомнить, – отмахнулся он от меня.

Скоро пришла Таня и сама открыла дверь, у нее был свой ключ.

– Николай Константинович! Вы такой смешной в халате! Я сама промокла, дождина припустил... Побегу переоденусь.

– Хорошая она, – сказал Саша, не отрываясь от дела.

– Только своим родителям не звонит и собаку бросила. Днем и ночью воет без нее.

Когда Таня вернулась в кухню, мне не захотелось ее ни в чем упрекать. Попили втроем чай, весело поболтали. И только в конце, когда я взял в руки свои джинсы, она объявила:

– Я завтра уезжаю домой. Насовсем. Рано утром.

– Собака твоя с ума сойдет от радости.

– Я прощения у него попрошу. Он поймет.

Я пошел в ванную переодеваться. Пора уходить: день был нелегким, завтра может быть еще тяжелее. Оставалось только еще показать Танюше фотографии.

Я вышел с ней в прихожую и сказал:

– Я тебе сейчас фото покажу. Нехорошие. – Достал мобильник и прощелкал перед ее глазами три фотографии. Она без слов ткнула пальцем в стекло мобильника:

– Этот. Приходил ночью и кричал. – Из-под ее пальца выглядывала испуганная физиономия юриста Киселева. – Я завтра домой уезжаю. Можно вас еще об одном попросить? Я сейчас... – и Таня убежала в комнату.

Я был готов к выходу, но, ожидая ее, чувствовал себя, мягко сказать, потрясенным.

Таня вернулась в прихожую, в ее кулачке было что-то крепко зажато.

– Вот, – она протянула передо мной руку и разжала кулак. В ладони лежала связка двух крупных ключей. Я сразу их узнал.

– От дедушкиного сейфа. Я унесла. Можно, я вам оставлю?

– Танюша, это плохо, это чужое.

– Не чужое. Общее. Только поэтому взяла.

– Отвези ключи домой.

– На несколько денечков, пожалуйста, дядя Коля, мне их некуда спрятать.

– Зачем прятать?

– Вы знаете зачем. Я не верю ни единому ее слову – это же она подговорила меня убежать из дома! Гадина! Я больше видеть ее не могу. Ну, пожалуйста... А я позвоню маме, папе, и мы все вместе откроем этот сейф.

– Завтра же утром позвони.

– Обещаю.

Ключи я забрал – от греха подальше. Когда столько людей их одновременно ищут, эти ключики становятся кусками динамита, поэтому они не для девичьих рук.

Я уже выходил, когда она обняла меня за шею и поцеловала.

Домой я приехал мокрый до нитки, до трусов и до кожи под рубашкой. Перед тем, как поставить в металлический ящик мотоцикл, опять нащупал в темноте свой тайник и, стараясь не замочить пальцами, прихватив полиэтиленовым мешочком, вынул из него компакт-диск, а на его место положил два ключа от чужого сейфа.

26. Последнее письмо

Загородный дом поздним вечером. Окна плотно закрыты, в темном, мокром от дождя стекле причудливо отражаются голубые изразцы печки-голландки. У окна стоит мужчина. Судя по одежде, он только что приехал из офиса и не успел переодеться. Из-за стенки доносится тихая классическая музыка.

Мужчина подошел к письменному столу. Быстрыми и решительными движениями вынул из ящика стола цифровую камеру и чистый почтовый конверт – снова с елкой и Дедом Морозом. Последним он достал из внутреннего кармана пиджака сложенный вчетверо листок. Развернул и дрожащими пальцами разгладил под настольной лампой. На бумаге всего две строки, заглавными буквами, похожими на черных жуков, – из-за выбранного кем-то вычурного компьютерного шрифта.

«ТЫ НЕ ПОНЯЛ? ВЕРНИ ВСЕ ДЕНЬГИ, ЧТО УКРАЛ. ЕЩЕ СУТКИ – И ПЕНЯЙ НА СЕБЯ. ЭТО ПИСЬМО ПОСЛЕДНЕЕ».

Он сфотографировал листок, положил его в новогодний конверт и заклеил. Из нагрудного кармана извлек заготовленную заранее, напечатанную на принтере полоску с именем адресата и наклеил на конверт: «Секретарю парткома КПСС (бывшему) Глотову Л.К. Лично в руки».

27. Перед штурмом

Утром я встал по будильнику. Сел, свесив ноги с кровати, с трудом вспоминая, зачем заводил с вечера будильник. Вспомнил и пошлепал босиком в ванную. На завтрак времени не оставалось. Я включил компьютер и, пока тот загружался, поискал по ящикам пустые чистые компакт-диски. Нашел только два. На них скопировал то, что вечером вынул из тайника во дворе: чужие телефонные разговоры.

Когда я подъехал к проходной завода, снаружи, как и вчера, толклись без видимого дела несколько охранников, но сегодня – в серо-белых камуфляжах. Внутри, вокруг турникета стояло еще несколько, но никого из знакомых, – те, вчерашние, вполне заслужили отдых, – поэтому мой пропуск эти охранники разглядывали с каменными и недоверчивыми лицами.

На третьем этаже заводоуправления стояли еще двое в камуфляжах, и опять началась напряженная сверка, как на пограничном переходе. Какой дурак их так инструктировал? Те, кто сюда скоро явятся без приглашения, предъявят такие бумажки, что не ошибешься, кто такие: прятаться не будут.

Я заглянул в приемную директора, хотя более важное дело меня ожидало в соседнем кабинете. Секретарша Галя приветливо и одновременно пугливо кивнула на дверь: «У себя. Один. Там ночью и спал».

Я стукнул костяшками пальцев о косяк двери и, не дожидаясь ответа, вошел.

– Доброе утречко, господин директор.

– Утречко, утречко... – Тот не сделал никакого движения, чтобы пожать мне руку, и меня это вполне устраивало. Чем меньше я жал рук за день, тем здоровее вечером себя чувствовал.

Я огляделся. В углу на диване – подушка и скомканное байковое одеяло, на журнальном столике нетронутый остывший чай в подстаканнике, на письменном столе перед директором – конфискованный вчера у вражеского охранника газовый пистолет.

– Нового ничего? – спросил я на всякий случай.

– Ни нового, ни старого, и ничего хорошего. – Я внимательнее посмотрел на Глотова. Сегодня он уже не выглядел таким орлом, как вчера, а был похож на вялый приспущенный шарик. В движениях неуверенность, в глаза не смотрит: укатали сивку крутые горки. – Охранников мы напрудили полный завод, у каждой калитки теперь торчат и курят. В копеечку мне это влетит. Сколько еще так придется?

– Недолго. К вашему несчастью.

– К счастью или несчастью, видно будет... Что потом?

– Потом штурм. Это обязательно, это в программе.

– Как вчера?

– С другой стороны.

– Когда?

– Сегодня ожидаю.

Его глаза поблуждали по заваленному бумагами столу и остановились на газовом пистолете.

– Нельзя допустить ни малейшего нарушения закона, – внушительно сказал я. – Кто закон сегодня преступит, тот и проиграл. Та сторона это понимает, должны понять и все наши.

– Почему сегодня?

– Потому что вчера начали, сегодня закончат.

– Я вызову полицию.

– Нет оснований. Вызовут и приведут полицию они, без вашей помощи. Ровно за четверть часа до начала штурма.

– Что мне делать?

– Пошлите в проходную, к турникету, вашего зама, любого. Потом юриста. Я иду к нему.

Когда юрист Киселев увидел меня, входящего без стука в его кабинет, его лицо выразило испуг. Он, видимо, боялся увидеть в дверях кого-то другого.

– Не помешал?

– Нет... напротив, я поджидал вас.

– Проблемы в суде?

– Там все нормально, приняли и зарегистрировали... Просто я думал о вас. – Он теперь улыбался мне открытой обаятельной улыбкой.

Я сел на стул и помолчал, не зная, как начать: такое со мной почти не случается.

– В проходной сейчас начнется кутерьма.

– Опять? Сейчас?

– Очень скоро. Встречать их, с судебными приставами и полицией, теперь вам.

– Мне? Почему?

– Потому, что вы – юрист завода. Вам за это зарплату платили. Или вы не юрист? – Вопрос слетел с языка сам собой, мне было совершенно безразлично, какой он юрист. Каким бы ни был, над теми бумажками, которые ему скоро предъявят в проходной, любой юрист разинет только рот.

– Вы что, сомневаетесь? – поднял он одну бровь.

– Я тут не работаю, вам самим разбираться в этих бумагах и судебных решениях. Вы позволите мне дать несколько советов? – Он молча ждал, что я скажу, бровь опустил и опять слегка улыбнулся. Я продолжил: – Читайте все, что вам предъявят, не спеша, тяните время, цепляйтесь ко всякой мелочи и нестыковке – по датам, именам, фамилиям, ко всему. Если наткнетесь на что-нибудь, требуйте составления акта. Требуйте смело! И копируйте, копируйте каждую бумажку! Вы меня поняли?

– Что у них будет за бумага?

– Судебное постановление. К немедленному исполнению. – Киселев присвистнул и опустил подбородок. – Нам важно выиграть время для подачи жалобы в суд. А вам лично, кровь из носу, найти, на что нам пожаловаться! Это ваша первейшая задача.

– А если не найду?

– Тогда... это найду я. – Теперь и я улыбался Киселеву. Приятный он парень. Зачем только увязался за моей Аллой, зачем собрался жениться на ней, когда я только-только нашел ее, зачем молчал и молчит до сих пор, что видел кого-то с пистолетом в кабинете убитого, зачем, зачем? Опасно ведь!

– Ладно, покончим с этим, скоро их увидим... Личный вопрос можно?

– Вам у нас на заводе теперь все можно. – Он улыбался и улыбался. Наверное, улыбкой он ее и покорил.

– Почему вы не сообщили полиции, что видели убийцу?

Он даже покачнулся, или мне показалось... Но по его лицу и по тому, как смыло с губ всякое подобие улыбки, я понял, что попал в точку.

– С чего вы взяли? – Он продолжал стоять, а я сидеть. – Я никого и ничего не видел!

– На прошлой неделе вы кричали, что видели убийцу Софронова, даже пистолет в его руке. Вы были сильно пьяны.

– Какое вам дело! Кто вам это сказал? – Киселев совершенно не умел играть.

– Нет, не Алла мне сказала. Она молчала как рыбка, как партизан. Но вы так орали той ночью в открытую дверь, что вас могли слушать с большим интересом не только соседи, но и охранники за сотню метров. И, возможно, слышали. Вы этого не боитесь?

– Кого?

– Вы – свидетель. А ведь это остросюжетная роль: видели, как поступают со свидетелями в кино?

– Слушайте, мне надо идти. Кончайте эту... – он подыскивал слово, и я ему помог:

– Трагедию?

Он посмотрел на меня по-другому, даже с интересом. Зачем ему это было надо? Прикрыть кого-то? Или срубить шантажом деньгу? На любовь с Аллой деньги, конечно, очень нужны. Я тоже встал:

– Я сам ищу убийцу. Потому что работал на Софронова, потому что убийца подставил меня перед следствием, и потому, что я пообещал его внучке. Пожалуйста, скажите мне, кого вы видели в кабинете Софронова. Скажите только мне, дальше это не пойдет, обещаю.

– Никого я не видел! Отстаньте от меня!

Дверь в кабинет без стука распахнулась, в проеме появилась секретарша Галя. Все выглядело точь-в-точь как неделю назад, когда она застала меня над телом окровавленного директора, теперь она тоже прижимала ладошку к лицу.

– Директор вас ищет! Полиция в проходной, судебные приставы!

– Началось! – Я машинально сунул руку в карман куртки и вынул свой потрепанный блокнот. В его заднюю крышку я сам когда-то вмонтировал цифровой диктофончик-плеер, толщиной в картонку. Но сейчас мне были нужны только номера телефонов. Я негромко и спокойно попросил: – Господин Киселев, прошу вас на передовую! И, главное, спокойнее, спокойнее, вчитывайтесь, тяните как можно дольше время. А мне нужен городской телефон, и я задержусь в вашем кабинете. Можно?

Он не сразу ответил:

– Только потом заприте. Ключ на столе. И отдайте лично мне. – И добавил, уже стоя в дверях: – Вы, пожалуйста, скорее, без вас мне трудно.

Первым я набрал номер самой скандальной городской газетки. Но еще было рано. После гудка я начал громко вещать, рассчитывая на запись автоответчика:

– Я говорю из дирекции завода железобетонных изделий. Только что начался рейдерский захват этого предприятия. После продолжавшихся полгода угроз, похищения человека и убийства директора сегодня предпринята попытка физического захвата завода. Рейдер – фирма «МегаФинанс», директор Портной, но он только оператор, деньги и интерес – известного всем денежного мешка, олигарха и депутата гордумы. Покопайте это хорошенько, и все узнаете. Торопитесь, у нас уже ломают турникет в проходной. Адрес завода...

Звонки в телестудии и в несколько других газет оказались успешнее. Там слушали или, во всяком случае, молчали в телефон живые люди. Но времени на беседы и объяснения не было. Я только, как автомат, вещал один и тот же текст, надеясь, что диктофоны были и у них и все это записывается.

28. Приставы

Турникет в проходной никто еще не сломал, это я преувеличил. С заводской стороны турникета стояла плотная стена широких спин в серо-белых камуфляжах. С другой стороны – пестрая толпа, в которой бросались в глаза фуражки нескольких полицейских. Перед турникетом, как баррикада, путь на завод преграждал канцелярский стол. С одной стороны от него стояли полицейские и судебные приставы в форме, там же маячила крупная фигура Стукалова. Позади них переминались без дела трое понятых. С заводской стороны стола горбились над ворохом бумаг Софронов и юрист Киселев. Глотова не было. Я протиснулся к столу и начал говорить, обращаясь к Киселеву:

– Надеюсь, они знают свои права и обязанности. Сейчас мы будем делать выписки, копии, заявлять ходатайства, письменные объяснения, возражать против доводов, какие там у них имеются, а если они вдруг будут против, сразу заявим им отвод и обжалуем действия этих уважаемых судебных приставов-исполнителей. Могут возникнуть и иные основания сомневаться в беспристрастности этих представителей закона, так что это занятие растянется на весь оставшийся день, и поэтому вы зря о стульчиках для них не позаботились. Теперь почитаем их бумаги...

Я читал исполнительный лист и поражался способностям Портного. Состряпать и провернуть в суде за несколько дней такое дело, он – гений! Я пробегал глазами знакомые обороты суконно-судебного языка и вникал только в суть:

«...Восстановить на работе незаконно уволенного Сергея Ивановича... Предъявить истцу, как законному акционеру предприятия, копии протоколов, решения и прочие документы общего собрания акционеров...

...Неукоснительное исполнение всех решений последнего по дате общего собрания акционеров... и нечинение препятствий законному новоизбранному руководителю предприятия... В порядке обеспечительной меры по выполнению вышеуказанного, предусмотреть удаление с территории предприятия всех лиц, чинящих препятствия исполнению настоящего судебного акта...

...Настоящее судебное определение подлежит к немедленному исполнению...»

Внизу стояли подписи судьи и секретаря суда.

Когда я дочитал до конца, этот момент отследил старший, судя по нашивкам, судебный пристав:

– Вы удовлетворены? Вы как будто лучше разбираетесь.

– Мне эта бумажка нравится. Не знаю, как другие, а эта хорошо составлена. Сейчас мы ее, а заодно и все остальные, скопируем, а вы пока устраивайтесь удобнее.

На самом деле, эта бумажка была убийственной: «удаление с территории чинящих препятствия» означало разрешение судом штурма с применением, при необходимости, физической силы. Странно только, почему в проходной еще не было бойцов в синей форме.

Послали гонцов за электриком, за копиром и бумагой, возникла легкая суета. Приставы переминались с ноги на ногу, понимая – деться теперь им некуда, все правила, если их тут знают, придется соблюдать до конца. Но полицейский лейтенант, самый старший здесь, вдруг не вытерпел начинающейся тягомотины и протолкнулся к нашему столу. Ему было не до наших правил.

– Вы почему не подчиняетесь решению суда! Очистить помещение! Убрать свою охрану! Кто старший?

– Я старший! – что было мочи гаркнул я ему в ухо. – Я!

За долгое время контактов с разными чиновниками, и честными, и продажными, вытягивающими взятки, я усвоил привычку или даже прием: не переходя границ приличий, кричать на них в подобных ситуациях. Буквально – кричать, и очень громко. Это вполне законно, внушительно и действует мгновенно.

– Вы тут только для охраны общественного порядка! А вы вздумали лезть в спор хозяйствующих субъектов? Завтра же будете объясняться с прокурором! Вы поняли меня? Завтра! Обещаю вам!

– Кто это? – ткнув в мою сторону пальцем, спросил лейтенант у Киселева.

– Гражданин! – снова гаркнул я. – Этого недостаточно? Завтра же, прокурору, за превышение полномочий, только попробуйте тут покомандовать!

Тот не ответил, но я мог записать на свой счет еще одного врага в полицейских погонах.

Теперь меня интересовало, что происходило на улице. Я протиснулся к выходу и толкнул дверь наружу. В глазах зарябило от химической зелени по всей улице. Это были бойцы чужого ЧОПа. Поверх формы на них сегодня были надеты яркие, неонового зеленого цвета, жилеты, какие надевает в темное время суток дорожная полиция. Их тут было не меньше сотни, они только что вышли из автобусов и нетерпеливо топтались, развлекая себя шутками и ожидая команды. Заметил я и Портного.

Я еще постоял на ступенях – хотел встретить журналистскую братию, которая запаздывала: не хватает им оперативности, не выработали жилку. Зато был сам Портной, поэтому представление можно было начинать даже для него одного. Сбоку у ворот меня привлек шум и толкотня: спиной к воротам стоял мой курносый знакомец, неизменный спутник Портного, счет с которым у меня никак не кончался. Его плотно окружали зеленые жилеты, и он, помахивая руками, что-то им объяснял.

Я вошел в проходную и остановился у дверей: понаблюдать со стороны. Судебные приставы уже присели на подоконники, полиция кучковалась около турникета, тем самым морально подавляя наших охранников. Из заводского начальства остался только молодой Софронов. Киселева не было. На двух стульях уже запустили маленький копир, и две секретарши, не торопясь, ксерили многочисленные бумаги – на каждый лист из вороха на столе уходило несколько минут.

Нам только это и оставалось – ксерить, чтобы завтра все спокойно перечитать и писать в суды жалобы. Но делать это, судя по всему, придется уже не на заводе. В кабинетах завтра будут сидеть другие люди, со Стукаловым за директора. Исполнительный лист, с которым пришли, не оставлял нам лазейки: немедленное исполнение, удаление с территории, передача вновь избранному руководству завода печатей, штампов, ключей от сейфов и помещений... А, как известно, неисполнение судебного акта, вступившего в законную силу, могло обернуться возбуждением уголовного дела по серьезной статье. Для этого и была призвана сюда полиция. Но и без полиции у приставов сил физической поддержки в зеленых жилетах предостаточно.

Прицепиться можно только к тому, что не было ранее уведомления, не была направлена на завод копия этого исполнительного листа, хотя бы за день-два. Это серьезное нарушение. Но, возможно, копия была направлена, да Стукалов о ней «позаботился». Или, может, в этом ворохе бумаг на столе найдется и почтовое уведомление о вручении такого листа. Все липа, конечно, как и определение этого далекого, никому не известного уездного суда, за пару дней сумевшего войти в положение пьяницы Сереги из столицы и перекинуть, как мячик, из рук в руки многомиллионный завод.

Техники закончили свое дело и двинулись к турникету. Одним из них был вчерашний электрик, тянувший провода к микрофону на митинге. Он-то мне сейчас и нужен.

Я схватил его за руку уже в вертушке и потянул назад. Молодой парень, на голове черная бандана с белыми черепами, на шее болтаются на серебряной цепочке два собачьих зуба.

– Помощь твоя нужна. Стой.

Взяв его худую голую руку в кольцо, я подвел его к единственному оставшемуся тут начальству: к молодому Софронову.

– Простите, господин Софронов, мне нужна помощь этого паренька. Подтвердите ему, так сказать, мои полномочия.

Тот закивал парню головой:

– Делай, делай все, что ему нужно. – И в мою сторону, понизив голос: – Нам-то как поступать?

– Копируйте пока все, имеете полное право. Еще не вечер. Глотова что-то не видно...

С пареньком я не хотел говорить в этой толкотне. Не выпуская длинную холодную руку, я повел его к бюро пропусков и толкнул жидкую фанерную дверь. Та только задребезжала на слабом крючке. Я толкнул сильнее, и дверь отскочила, перед нами стояла какая-то испуганная женщина.

– Свои, свои, не бойтесь, мы хорошие!

Я подвел паренька к окну и вынул из кармана компакт-диск.

– Знаешь, что это такое? – Тот только презрительно усмехнулся: «Гы-ы». – Тебе надо сейчас зарядить его в аудиосистему, что у вас на третьем этаже, и пустить по всем громкоговорителям завода. На всю мощность, чтобы стекла задрожали. Сможешь?

– Почему нет... попробую.

– И сразу запрись. К дверям стол, шкаф... Они к тебе ломиться будут, чтобы вырубить.

– Что там? – спросил он, с опаской разглядывая диск.

– Скоро услышишь. Круче твоего рэпа. Ты все понял? – Тот только кивнул. – И последнее. Чем дольше продержишься в радиорубке, тем круче ты мужик.

29. Штурм

Когда с потолка проходной и с заводского двора крякнули динамики, все непроизвольно завертели головами. «Раз-два, раз-два... проверка системы, раз, два, три...» Щелчок, несколько секунд тишины, и все заводское пространство заполнил бархатный вкрадчивый голос Портного: «...Нельзя ли поскорее, Сергей Палыч, за денек-другой, очень нужно...» – «Это непросто... вы знаете расценки?» – «Ну, конечно, мы же с вами не первый раз работаем...»

Я наблюдал за реакцией народа. Первый интерес скоро сменился раздражением: было громко и однообразно, режиссура этой радио-пьесы им не нравилась. Вскоре никто даже не вслушивался, воспринимая это как технический сбой в телефонной сети или, как поняли судебные приставы, шумовое противодействие ответчиков: им приходилось выслушивать и не такое...

На иное я не рассчитывал, и не для них было это представление, и даже не для запаздывавших журналистов: те бы тоже не сразу врубились, и пришлось бы долго все объяснять. Представление предназначалось только Портному, только для его ушей. Это сработало, и даже слишком быстро, слишком сильно, потому что события начали выходить из-под контроля.

Взвизгнула пружина, хлопнула входная дверь, и влетел курносый подручный Портного, мой знакомец. Он сразу бросился к старшему приставу. По тому, как взял его под локоток и повел обратно к двери, было ясно, что они уже имели возможность познакомиться ближе.

Я шагнул к молодому Софронову:

– Копии документов – в портфель, все с собой, ничего не оставлять! Заканчиваем, заканчиваем!

Я начал помогать секретаршам, подавал им самые важные оставшиеся бумаги из вороха на столе: все скопировать мы не успевали. И вскоре раздался отвратительный скрежет и лязг тяжелого металла, доносившийся откуда-то по соседству с проходной.

«Ворота!» – сообразил я и выскочил на улицу. Тяжелый грузовик, с тросом через лом, пятился, вырывая стальные створки ворот из петель. Между створок была уже щель в метр, но грузовик продолжал реветь, тужиться и рвать сталь. «Они так и не заварили ворота... Разгильдяи!»

Десятки зеленых, как ночной неон, жилетов, подобно своре гончих, ждали только момента, когда грузовик, наконец, встанет, трос упадет и они смогут ринуться, как лавина, в кривую щель.

Я обернулся: десяток видеокамер и фотоаппаратов запечатлевали это зрелище: оно того стоило. Журналисты все-таки приехали, но слишком поздно, когда все уже заканчивалось.

Я бросился к одному, к другому, из тех, кто показался мне моложе и смышленее:

– Слушайте, слушайте, что транслируют по громкоговорителям! Это коррупция высшего разряда! Разговоры рейдера с чиновниками. Кому интересно – я все объясню!

На фоне воркующих телефонных переговоров из громкоговорителей вдруг раздались резкие команды из «матюгальника»:

– Пошли, пошли, все! Группа А блокирует охрану противника. Группа Б – по плану «Сигма», группа Ц – на охрану ворот, группа Д – зачистить территорию! Быстро, быстро!

Створки ворот широко распахнулись, и в них, как поток зеленой лавы, влилось не меньше сотни боевиков. Это была сборная армия, из нескольких ЧОПов, в одинаковых зелено-неоновых жилетах. По ним они узнавали друг друга, это были их опознавательные знаки, как пароль. Для этого они их и надели сегодня.

Я поискал глазами Портного. Недалеко от ворот, с передними колесами на тротуаре, совсем недалеко от моего мотоцикла, был припаркован темно-синий «Lexus» с тонированными стеклами, передняя пассажирская дверь была распахнута. Развернувшись на кресле, свесив ноги на асфальт, там сидел Портной и, не спуская глаз от происходящего перед воротами, говорил по телефону.

Хвост последних зеленых жилетов уползал за ворота, за ним толпой устремились журналисты, но сразу были грубо отсечены и оттеснены назад. Прохода на завод больше не было никому, ни через ворота, ни через турникет.

В проходную чинно проследовали трое в полицейской форме, за ними судебные приставы и понятые. Действие перемещалось на третий этаж заводоуправления, но мне туда хода уже не было. А надо бы, хотя что-нибудь изменить – бумажками или умными доводами и жалобами – уже невозможно.

Заводские динамики по-прежнему грохотали над головами, и эхо, отражаясь от цехов, металось по заводскому двору. Уже с четверть часа секреты Портного неслись из громкоговорителей, доступные всем желающим, и он должен был положить конец этому в первую очередь: ради этого и штурм начался раньше положенного времени. Продержаться больше, чем несколько минут, у моего паренька в черной бандане не было никаких шансов. Но еще разносилось над заводом: «...Нужно, дорогой, очень нужно... А если очень хочется, то можно – ведь так? Ты же в доле – забыл?»

Я метнулся к автобусам, вереницей стоявшим на другой стороне улицы. Шофера увидел только в одном. С открытым окном, поглядывая на ворота, он мирно пил чай из крышки термоса. Я стукнул ладонью по его двери, и он от неожиданности поперхнулся, закашлялся и брякнул свой стаканчик на приборную доску.

– Жилет! Быстро! Еще один нужен. Для группы спасения. Ищи скорее!

Тот, даже не взглянув в мою сторону, прижав руку к губам, перевернулся в кресле и, продолжая кашлять, пошел по салону. Обратно он вернулся уже откашлявшись и развел руками:

– Нет больше, разобрали.

– Свой снимай! На кой он тебе! Жилет, говорю, снимай!

Водила послушно стянул с себя зеленый жилет и протянул в окно.

– Молодец! Отлично служишь!

На ходу продевая руки в жилет, я бросился в толпу и протиснулся к воротам, крича:

– Группа спасения!

Чоповцы в воротах реагировали только на зеленые жилеты, они даже не взглянули мне в лицо, отступили в сторону, и я побежал по заводскому двору, догоняя таких же ярко-зеленых.

30. Вынос тела

Я уже бежал вверх по лестнице, когда динамики по всему заводу вдруг дружно поперхнулись, щелкнули, и наступила странная, показавшаяся сначала мертвой, тишина. Последний пролет лестницы я пролетел под грохот собственных сапог. На третьем этаже было не протолкнуться. Я прижался в коридоре к стене и пропустил мимо себя выводимых с заломленными руками наших серо-белых камуфляжных бойцов. Они не сопротивлялись и только смущенно, как неуместной дурацкой шутке, ухмылялись в сторону. Так выполнялось то, что было прописано в судебном исполнительном листе: удалялись с территории все лица, чинящие препятствия.

К кабинетам хода уже не было никому, все заблокировано, даже от своих в зеленых жилетах. Я остался перед постом, выглядывая поверх голов, придумывая, как мне добраться до директора. Впереди мелькнула голова Стукалова. И вдруг там раздался хлопок. Потом крик, грохот падающей мебели и матерная ругань. Хлопок был пистолетный, но в тесном помещении очень громкий.

Возня и шум в конце коридора только усилились после этого: хлопали двери, падала с треском мебель, взвизгнула женщина, и я узнал в этом голосе секретаршу Галю. Но вот у дальних дверей мелькнула полицейская фуражка, двинулась в нашу сторону, за ней – фуражка судебного пристава, и за ними плотная группа зеленых жилетов, выволакивающих из кабинета тяжелое кресло.

Глотов был привязан к спинке кресла капроновым шнуром. Он даже не сидел в кресле, а развалился в нем, и, чтобы его ноги не волочились по полу, «зеленожилетники» тужились и поднимали кресло как можно выше. Я снова вжался в стенку. Лейтенант полиции, на которого я кричал в проходной, полный достоинства на упитанной физиономии, проходя мимо, вдруг перебил свой победный шаг, заметив и узнав меня. Даже остановился, рассмотрел меня с головы до пят, потом мой зеленый жилет, без слов отвернулся и пошагал дальше впереди процессии.

Кресло никак не проходило мимо поста охраны, пришлось его поднимать еще выше, и Глотов даже пригнулся, чтобы не задеть головой люстру на потолке. Внешне он выглядел вполне спокойным, только очень бледным и каким-то сонным. По сторонам он не смотрел, никого глазами не искал и меня не заметил. За креслом потянулись еще несколько зеленых жилетов. Я окликнул одного:

– Слышь... Кто стрелял?

– Этот и стрелял. Из газового. Потому и связали.

Коридор опустел, дверь в кабинет директора была вновь плотно закрыта, и оттуда доносились возбужденные голоса. Все было кончено: новый гендиректор Стукалов, в присутствии судебных приставов и понятых, принимал печать предприятия, ключи и документы. Он вступил в должность.

Я побежал вниз, на заводской двор, бегом к воротам и на улицу. Толпа зевак и журналистов слегка поредела, но по-прежнему топталась тут. Я вскочил на ступени перед дверьми проходной и крикнул:

– Господа журналисты! Прошу на брифинг! Краткий комментарий к происходящему!

Обернулись, услышали, отделились от ворот один, двое, трое... И скоро уже около десятка журналистов толпилось передо мной под ступенями.

– Господа! Моя фамилия – Соколов. Я работаю с дирекцией этого завода. Через пять минут я расскажу вам, что произошло внутри, и поясню вам записи телефонных разговоров, которые вы слышали по громкоговорителям. Через пять минут. Прошу далеко не расходиться.

Я сбежал со ступеней и бросился к темно-синему «Lexus’у». Передняя дверь теперь была закрыта, окна темнили тонировкой. «Только бы он еще был там!» С разбегу я повис на темно-синей крыше и костяшками пальцев стукнул в боковое стекло. В ответ – тишина.

– Борис Михайлович! На одну минутку. Очень важно! В ваших интересах!

Моторчик внутри двери заурчал, черное стекло поползло вниз, и изнутри пахнуло прохладным кондиционированным воздухом. За рулем сидел шофер в белой рубашке и галстуке, рядом на переднем сиденье Портной, который только скосил на меня холодные глаза. Увидев на мне зеленый жилет, он оживился, и, заметив это, я поспешно стянул его с себя, скомкал и бросил в окно ему на колени:

– Позаимствовал ваше снаряжение. Спасибо, возвращаю.

Тот брезгливо смахнул зеленый комок с колен на пол.

– Борис Михайлович! Сейчас я буду проводить маленькую пресс-конференцию для журналистов. Кстати, и вас на нее приглашаю. Хочу раздать всем желающим по компакт-диску с вашими телефонными разговорами. Многие послушали и очень этим заинтересовались, они высоко оценили ваши способности. Вы не возражаете?

Тот молча смотрел на меня поверх черного стекла.

– Что вы еще хотите?

– От вас больше ничего. Вы для меня интереса не представляете. Но вашему хозяину... пардон, олигарху, или депутату, или яхтсмену, это очень не понравится. Тем более перед самыми выборами. Он вроде снова себя выдвигает?

– Короче!

– Короче, звоните ему, объясняйте суть, и я буду с ним говорить. Сам.

– Его нет в Москве.

– Позавчера мы с ним беседовали через иллюминатор на Москве-реке.

– Сегодня рано утром он вышел на яхте из Гибралтара в Атлантику.

– Тем хуже для вас лично. Если в течение пяти минут вы с ним не свяжетесь, – а время еще есть, – и он со мной не поговорит, он же потом с вас голову снимет! Повторяю, у вас только пять минут. Я начинаю пресс-конференцию и раздаю всем желающим диски. И еще подумайте о себе: ведь там ваши разговоры с чиновниками, а не олигарха.

– Что потом?

– Что потом, вам скажет господин яхтсмен, а не я. У нас с вами никаких дел, надеюсь, больше не будет.

– Ладно, я попытаюсь, – и черное стекло поползло вверх.

Я побежал обратно и вскочил на ступени:

– Господа журналисты! Пресс-конференция начинается. – Я огляделся. Кучка заинтересовавшихся подросла, подошли и зеваки. – Друзья! Только что, при мне, вынесли из кабинета тело законно избранного генерального директора этого завода. Живое тело, слава Богу. Но привязанное веревками к креслу. Они называют это вполне законным – рядом была даже наша полиция и судебные приставы. Это типичный рейдерский захват предприятия, который расцвел в нашей стране на отечественной коррупции, на шатких и бестолковых законах, и при продажных судах: вы сами только что слышали запись телефонных переговоров этих деятелей. У меня нет времени вдаваться в детали. Но кому это интересно, передайте мне свои визитки или номера телефонов, я с вами свяжусь.

Через плечи и головы начали стекаться ко мне визитки и клочки бумаги.

– Копию диска этих разговоров можете передать? – крикнули сзади.

– Теперь о телефонных разговорах продажных чиновников. Дело в том, что записи таких разговоров – это вмешательство в частную жизнь, преследуемое нашими удивительными законами. А их источник, или назовем его – инициатор записей, может быть легко по ним вычислен и привлечен по уголовному делу. Поэтому без его личного согласия, как вы понимаете, мне затруднительно сейчас передать...

Я заметил боковым зрением, как от «Lexus’а» с достоинством, но бегом, приближался ко мне водитель в галстуке.

– ... Но теперь у меня есть ваши телефоны и визитки, и, в зависимости от того, как будут складываться обстоятельства, я с вами обязательно свяжусь...

– Господин Соколов, вас просят в машину, – шепнул мне на ухо водитель и затрусил обратно. Но я продолжал:

– Спасибо за внимание. Но не расходитесь, я сейчас вернусь. Возможно, появится новая информация, и все станет через минуту еще интереснее.

Я побежал к машине. Водитель придерживал для меня заднюю дверь, а Портной, не оборачиваясь, протянул мне назад через спинку свой мобильный телефон.

– Говорите с ним. Он на проводе.

– Алло! Господин яхтсмен? Это Соколов. Я недавно вам представлялся на Москве-реке, вы меня вспомнили?

– Что вам еще нужно?

– Вам Портной не рассказал, в чем загвоздка? Тогда я поясню. Журналисты наслушались, пока тут наблюдали ваш рейдерский захват, телефонных разговоров вашего дружка Портного с разными высокопоставленными чиновниками. Там, знаете, такое можно услышать!.. Потянет годков тюрьмы каждому этак по пять. А всего разговорчиков на диске часов на десять, я их даже не все еще прослушал. Представляете, какой сюрприз! Вы меня слушаете? Что-то вы молчите...

– Слушаю, слушаю!

– Так вот, разговоры эти все о деньгах, о нехороших делах, и даже анекдоты они травят друг другу... Очень интересно. Но только очень незаконно. Преступно. Я уж не говорю о правоохранительных органах, а наши журналисты сразу просекут...

– Конкретнее, Соколов!

– Кстати, как там погодка в Атлантике? Ничего? А здесь вчера весь день дождичек шел. Но сегодня солнышко вроде... Так вот, выбирайте. Или я сейчас, пока они еще не разошлись, раздам по компакт-диску с этими разговорчиками каждому желающему. Повторяю, прямо сейчас, через минуту, пока горячо, – и каждому. Или... – Я замолчал.

– Что «или»?

– Или вы разворачиваете свою армию на сто восемьдесят градусов. Назад. За ворота. И генерального директора Глотова – обратно, в том же кресле, в свой кабинет. Печати и ключи – по местам. И извинения за изуродованные ворота. – Теперь молчал тот, а я слушал в трубке волны Атлантики. Но потом я не выдержал и добавил: – Уважаемый яхтсмен, журналисты ждать не будут, они на работе, – где я их буду потом ловить? Мне сейчас нужно отдать им эти диски, пока не разошлись. Решайте скорей! Только уж тогда обратно не торопитесь, плавайте себе по Атлантике на здоровье, можете еще в Тихий океан сходить. Потому что выборы в гордуму для вас состоятся сегодня. И результат я вам скажу по телефону: вас не выбрали. И никогда и никуда больше не выберут. Напрасные только хлопоты с агитацией населения. Об этом я тоже позабочусь.

– Передайте трубку Портному.

– Нет, вы сначала ответьте мне, а потом своему Портному. Повторяю: меня устраивает только возврат на состояние пятницы, на конец рабочего дня. Чтобы никаких решений липовых собраний акционеров и ничего подобного. Снова пятница, и снова Глотов в кабинете. Так?

– Хорошо. Так.

– Слово моряка? Я могу вам верить?

– Можете. А я – вам?

– И вы тоже.

Я сунул мобильник в руки Портного, выскочил из машины и побежал обратно на ступени проходной. Половина толпы уже разбрелась, но несколько, кого я приметил, дождались меня.

– Господа! Сенсация! Ворота сломали по ошибке! Завод этот оказался вовсе не тот, который был им нужен! Представляете! Это не шутка, это – истинная правда. Тело директора сейчас понесут обратно, в его законный кабинет и, возможно, опять в том же кресле. Вы все теперь узнаете от него самого: он очень любит публичные выступления. Я с вами прощаюсь, спасибо всем. Но телефоны ваши у меня тут, – я хлопнул себя по карману, – и я всегда смогу с вами связаться на предмет передачи дисков.

Больше мне тут делать было нечего. Моя работа на этом заводе успешно завершилась. Я честно заработал свой гонорар. Взглянул на часы: пора что-нибудь пожевать, и не спеша направился к своему мотоциклу. Стоящий с ним рядом «Lexus» зловеще чернел стеклами. Как я мог представить, внутри этой штабной машины сейчас разворачивалась операция по отступлению. Их командирам приходилось тяжко: всех назад, с приставами и судьями в придачу, и год тяжелой опасной работы под хвост...

Я уже снял цепь с замком, когда коротко и тревожно укнула полицейская сирена, раздвигая толпу у проходной. Я бросил цепь на седло и подошел ближе. Из полицейской машины озабоченно вышли четверо, но только один из них был в форме. Одного в штатском я узнал сразу – следователь Шаров.

«Его-то какой черт сюда принес!» – успел еще подумать я, как толпа расступилась перед подъехавшей вслед за полицией санитарной «Газелью», именуемой в народе «труповозкой». Я пошел в толпу, там что-то уже знали, это видно было по новому возбуждению на лицах.

– Убили! Убили, весь в крови! – кричала какая-то женщина в рабочей спецовке. – Сказали, лежит на полу, и никто его не трогает, полицейских дожидаются. Наш, наш он, завод-ской! Убили, гады...

«Господи, – подумал я, – только бы не мой паренек в черной бандане! За что мне такой грех на душу!..»

31. Вторая смерть

Следователь Шаров шагал по заводскому двору впереди, он бывал на этом заводе не раз. Навстречу шли разрозненные группки в ярких зеленых жилетах. Завидев полицейские чины и штатских с открытыми кобурами, те уважительно обходили их стороной. На лестнице следователям встретились трое судебных приставов. Их старший одновременно отдал честь и поклонился. На третьем этаже, в начале коридора, за столом сидели лейтенант полиции и сержант. Завидев следственную бригаду, они без спешки встали и отдали честь. В ответ Шаров только кивнул, за ним кивнули остальные.

– Что тут у вас за карнавал? – спросил Шаров, хмуро оглядывая пустой замусоренный коридор.

– С утра проводилось принудительное исполнение решения суда... – ответил лейтенант. Он старался держаться уверенно и независимо, но проступала заметная робость.

– Директор у себя?

– К нему «Скорую» вызвали. Сердце. Лежит в кабинете.

– Пусть лежит. И второго директора доконали... Рейдеры? – Шаров остро взглянул на лейтенанта, и тот в ответ пожал плечами. – Как будто вы ничего об этом не знаете, лейтенант! А я ведь следствие здесь, между прочим, провожу! И не первое. Вторая смерть за неделю. Участок не ваш?

– Мой.

– Куда идти?

Лейтенант повел всех по коридору, остановился и толкнул одну из дверей. Шаров шагнул первым.

– Э-э, как тут тесно... Лейтенант, вы со мной, остальные ждите в коридоре.

Убитый лежал на животе, из горла коричневым ручьем вытекла и засохла на линолеуме кровь. Лужица с одной стороны была размазана, и в метре от нее краснело еще одно темное полужидкое пятно. Утопая лезвием в засохшей крови, там лежал нож.

– Опознали тело?

– Да. Сослуживцы.

– Кто он?

– Киселев. Юрист завода.

– Кто нашел?

– Приставы. Открывали кабинеты, а этот заперт. Ключей не было, взломали дверь при понятых и нашли.

– Что-нибудь пропало?

– Не заявляли.

Шаров присел на корточки над ножом.

– Орудие убийства кто-нибудь трогал?

– При мне – нет...

– Подозреваемые?

– Не опрашивал, не успел...

– Подозрительные?

– Есть один. В мотоциклетной куртке. Надел потом зеленый жилет, чтобы за своего принимали. Здесь терся. Лично подтверждаю, сам видел.

– Заводские его знают?

– Видели. Вчера тоже тут ошивался.

– Хорошо, лейтенант, пока свободны. Зовите мою бригаду.

– Директора поднять?

– Пусть отдыхает. Из замов кого-нибудь.

– Стукалова? Он по режиму.

– Вот-вот, по режиму, его и давай.

Бригада работала почти без слов: тихо поскрипывали резиновыми перчатками криминалисты, сверкала фотовспышка. Шаров молча сидел за столом и просматривал бумаги юриста. Сверху лежали копии вчерашних судебных исков, он листал их и изумленно покачивал головой. Оторвался от бумаг, только когда мертвое тело перевернули на спину. Обошел стол, вгляделся в белое лицо и присел на корточки над месивом распоротой шеи.

– Напоминает кое-что? – спросил Шаров, склоняя голову набок.

– Похоже. И орудие убийства то самое – видел лезвие?

– Ох, какое... Пальчиков на нем нет?

– Не думаю: все в крови, и узоры на рукоятке помешают.

– Из дорогих ножик-то. Нам его оставил. А в прошлый раз пожалел. – Шаров поднял лицо к фотографу: – Слушай, сделай-ка пару хороших снимков этого ножика и отпечатай сразу на принтере.

– Еще что-нибудь?

– Физиономию заодно. Пальчики сможешь к вечеру?

– Пальчики только к утру. Что за спешка? – недовольно мотнул головой криминалист. – Ты рану видел? Сверху вниз. А у Софронова: снизу вверх.

– Тот сидел, а этот стоял.

– Одинаково: от уха до уха, и края рваные. Общий их знакомый.

– Ладно, заканчивайте, я пока пойду покалякаю.

Шаров вышел в коридор, дверь напротив была распахнута, и в комнате лейтенант с кем-то разговаривал.

– Товарищ подполковник, тут как раз Стукалов в конференц-зале. Зайдете?

– Врачи были?

– Да, уколы сделали, сердечный приступ. Сказали, инфаркта нет. Лежит.

– Узнали что-нибудь?

– Да. Этот, который в мотоциклетной куртке, с утра сидел с убитым в его кабинете. Вчера он деньги в кассе получал. Сейчас туда пойду, все узнаю.

Шаров вошел в конференц-зал и плотно закрыл за собой дверь. Стукалов сидел со скучающим видом на стуле у окна, но, когда вошел Шаров, привстал и поклонился.

– Что у вас делается! Что ни новая неделя, то новый труп. Хорошенький у вас режим...

Стукалов только передвинул ладони на столе. Шаров продолжал:

– Это не допрос, просто беседа, как с руководителем... Кстати, кто у вас теперь директор? Я сейчас полистал бумаги у юриста – не поймешь!

– Глотов здесь директор... Пока.

– Что – пока? Пока живой? Заводик у вас, однако. Ну, да ладно, надо привыкать к частному бизнесу. Вы лучше скажите, кто мог так ножиком чикать? Два трупа и этот, третий, – были знакомы. Третий – смелый, сильный, неожиданный, не очень высокий, и очень чего-то хочет на вашем заводе. Есть кто-нибудь на заводе с таким портретом?

– Я такой.

– Заметил.

– Но я от этого проиграл. Утром был директором, а теперь нет.

– А от смерти Софронова не выиграли? Ладно, шутка. А что не шутка – на одной руке можно всех вас тут пересчитать, в руководстве, и один из вас – точно убийца. Назовем его теперь – серийный убийца. Во как! Судя по тем судебным кляузам, что я сейчас прочитал в кабинете убитого, – а ведь сочинял их убитый юрист, – не нравились вы ему.

– Вы что, меня подозреваете?

– Я сейчас всех подозреваю, если откровенно. Ладно, хватит на сегодня. Завтра попрошу, чтобы все из руководства были на своих местах, в два часа. Передайте каждому.

Когда Шаров вышел в коридор, двое дюжих санитаров уже выносили тело. Выносили без носилок и без пластикового мешка, отечественным способом, как выволакивают мертвые тела в морг из всех московских квартир: на одеяле. Только так и сподручно с мертвым телом в тесных лестничных пролетах.

32. Гости

Темным вечером первого сентябрьского дня сильно просевшая на усталых пружинах полицейская машина съехала с улицы в полутемные дворы, поблуждала в поисках адреса и остановилась около подъезда блочной девятиэтажки. На заднем сиденье теснились двое крепких ребят в бронежилетах, сбоку от них прижималась к двери хрупкая женщина – дежурный криминалист. Впереди, рядом с водителем, хмуро молчал следователь Шаров.

– Зайду сначала один, – рассматривая стальную дверь подъезда, буркнул он.

– Напрасно. Он вооружен, сами знаете.

– Если что – позвоню.

– Не успеете.

– Тогда ловите его в подъезде. – Шаров вылез из машины и набрал на домофоне номер квартиры. – Гражданин Соколов? Это оперативная группа полиции. По-хорошему откроете?

Когда он поднялся на этаж, хозяин квартиры ждал у приоткрытой двери. Шаров вошел в прихожую, но хозяин, не закрывая дверь, спросил:

– А где остальные?

– Кто тебе еще нужен? Ждут пока внизу. Имей в виду.

Шаров мельком огляделся. Холостяцкий беспорядок, на вешалке две мотоциклетные куртки, шлем, перчатки, внизу сапожищи... Соколов стоял и вопросительно смотрел на следователя.

– Мне одеваться?

– Сначала поговорим.

Устроились в тесной, но чистенькой кухоньке.

– У меня для тебя, Соколов, две новости. Хорошая и плохая. Какую первую?

– Хорошую.

– Экспертиза показала, что Софронов был зарезан ножом с серратированным лезвием. Знаешь, что это такое? Как пила, и оставляет на человеческом мясе рваную бахрому. Поэтому твои остренькие метательные ножики ни при чем.

– Вы их принесли?

– Шутник... Они в деле, это вещдоки, и навряд ли ты их обратно получишь. Теперь плохая новость. Сегодня на этом заводе убили еще одного. На этот раз юриста завода Киселева. И все опять показывают на тебя, как на убийцу.

– Кто показывает?

– Неважно. Важно, что показывают. О чем у тебя со вторым убитым был разговор утром в его кабинете?

– О работе. Я работаю на этом заводе.

– Трудовой договор есть?

– Нет.

– Тогда это не работа. Зачем надел чужой зеленый жилет? За «своего» хотел сойти?

– Хотел.

– Ну, в общем, так, Соколов, ты опять в следственном протоколе, опять под первым номером подозреваемых в списке, и пока единственный. Сейчас у нас только заминка с отпечатками пальцев на орудии убийства. Нашли на нем два пальчика, и один очень чистенький. Окажется твоим – ты пропал. На всю оставшуюся жизнь.

– Опять нож?

– Признательное заявление не хочешь написать? Самое время, завтра будет поздно. На твоем бы месте... Ладно, поступим так. Сейчас сюда наш криминалист поднимется и снимет твои отпечатки пальцев... Видишь, какой тебе сервис, с доставкой на дом. Только потому, что ты свой, мент, или был им. А утречком сверим оба – твой и тот, на ноже. – Шаров достал мобильник и сказал в него угрюмо:

– Криминалиста.

Отпечатки снимали на кухонном столике. Через десять минут женщина все закончила. Соколов отмывал в ванной черную краску с пальцев, и следователь Шаров сам выпустил ее в дверь из квартиры.

– Я – через пять минут. Ждите, – буркнул он. Вошел в кухню и весело сказал вернувшемуся из ванной хозяину: – Теперь можно и чайку.

Уже почти сорок лет Шаров совмещал в себе хорошего и плохого полицейского одновременно. Начинал он разговор всегда плохим ментом, а заканчивал, чаще всего, хорошим – так у него самого поднималось настроение.

– Я покажу тебе сейчас, Соколов, несколько свежих фотографий, а ты мне скажешь, что о них думаешь.

Он вынул из кармана пиджака конверт, вытащил из него три цветные фотографии и разложил на столе. На двух из них был снят с разных сторон и крупным планом нож с кирпичными разводами от засохшей крови. С третьей фотографии полуприкрытыми белками глаз глядел мертвый юрист Киселев. Снимок был сделан снизу, от подбородка, так, что его распоротое от уха до уха горло было похоже на ухмыляющуюся пасть большого хищного зверя.

– Соколов, ты когда-нибудь видел такой ножик? Ведь ты спец по разным ножичкам. Этот – с выкидным лезвием, и тоже серратированным. Видишь рану? И края у нее бахромой.

– Японский.

– Да ну?

– Булатная сталь, «голубая бумага» называется, тридцать два слоя. Очень дорогой.

– Случаем, не ты его обронил?

– Нет. Но кое-что о нем знаю. Писать не буду, а скажу. Такой нож я держал в руках на прошлой неделе, и не в магазине. Поэтому на этом ноже, что на снимке, запросто могут оказаться отпечатки моих пальцев. Но тогда это – очередная подстава. Я вам заранее заявляю. Если отпечатки мои там есть, тогда я вам скажу, кто настоящий убийца, я его знаю. Его имя назову только после экспертизы.

– Интересно... Рассказали бы подробнее! – Шаров с легкостью переходил с «ты» на «вы» и обратно.

– Подождем отпечатков пальцев.

– Завтра может оказаться поздно. А то написали бы вы все, как было, подозреваемый, облегчили себе положение. Я всегда говорю, чистосердечное признание – оно ох как потом помогает.

– Завтра. Но если на этом ноже окажутся мои пальчики, значит, тот, кто убил второго, во второй раз меня подставляет, только поэтому ножик он оставил.

– Разберемся. Но знай, Соколов, единственное, почему я пришел к тебе один и оставляю ночевать дома, только потому, что в первый раз мы лажанулись перед тобой, и второй раз был бы перебор. Ладно, Соколов, жалко, чайку не попили. До завтра. Ровно в два часа чтобы был на заводе. Я вызываю тебя туда устной повесткой. Это серьезно. И без сюрпризов!

33. Ссора

Я закрыл за следователем дверь и заварил себе крепкого чая. Уже поздно было пить такой крепкий, но он сейчас мне необходим. Вообще, лучше всего – не размышлять, не беспокоиться, не выдумывать, что еще может случиться завтра, а просто от всего отключиться. Но глаза сами вспоминали блеск японского ножа у моего горла в лифте и перекошенное лицо Стукалова. Ай да Стукалов! Теперь и соперника в любви убрал...

Выпив две чашки кирпичного чая, я вынул из ящика стола свою губную гармошку – интересно, в СИЗО ее можно будет с собою взять? – и приложил к губам. В ее выпуклом блестящем корпусе мелькнуло уродливо растянутое отражение моих глаз, и это живо напомнило фотографию Киселева с полуприкрытыми веками. Только тогда мне пришло в голову, что Алла, быть может, ничего еще не знает и ждет где-нибудь своего погибшего жениха или звонка от него. Я встал и подошел к телефону. Неприятно, но по-человечески необходимо позвонить ей. Я набрал номер коттеджа.

– Николай! Я все знаю! Мне позвонили девочки с завода. Какой ужас! Я ничего не могу делать, как узнала, как ватная сейчас... Я тебе признаюсь: мы любили друг друга, любили! По-настоящему... Ты такой внимательный, звонишь мне... спасибо. Пожалуйста, не стирай ту фотографию со своего мобильника, где он такой испуганный, оставь ее мне. Хорошо? Боже, я сама не знаю, что говорю...

Я с трудом подыскивал и придумывал слова, уместные для утешения, но все равно получалось сухо и казенно.

– Алла, прими мои... самые глубокие и искренние... соболезнования. Я действительно буду рядом с тобой в твоем горе...

– Спасибо, мой милый. Ты и себя побереги. Видишь, что вокруг делается...

– Алла, я могу надеяться... встретиться с тобой? Не сейчас, конечно, а позже, когда твое горе немного сойдет...

– Что? Встретиться? Нам? Ах нет, глупенький... Ты, наверное, подумал, что я за него собиралась замуж? Как я тебя запутала, вот какая я ветреная! Прости, милый, я выхожу замуж совсем за другого. И не спрашивай меня, за кого, я теперь всего боюсь, стала такой суеверной!

– За кого?

– Не спрашивай! Не спрашивай!

– Больше не буду, прости. – В голове у меня стоял сумбур, такого денька не было очень давно.

– Коленька, мне сказали, что его убили так же, как моего мужа... Ножом по горлу. Что это значит, Коленька? Они могут и меня так же или моего будущего мужа? Может, я одна во всем виновата?

– Не накручивай себя на ночь. Ты ни при чем и никогда не была. Танюша вернулась?

– Днем еще явилась. Даже не поздоровалась со мной, вообще не разговаривает. Господи, я так боюсь всего! Девочки, когда позвонили, сказали, что ножик был тот самый, что мы всем мужчинам нашим дарили в феврале. Точь-в-точь, сказали. Я, наверное, и в руках своих его держала! Ужас какой...

– Что дарили?

– Ножики эти. На День защитника Отечества в феврале. Мужчинам из руководства завода, всем одинаковые. У меня они сначала в столе лежали, в коробке. Я же секретаршей работала.

– Всем дарили? Сколько их было? Вспомни.

– Зачем тебе это? Ты меня опять пугаешь!

– Вспомни, Алла, пожалуйста, мне нужно.

– Ты такой странный... Сейчас сосчитаю. Пять или шесть, уже не помню.

– Все одинаковые?

– Да, чтобы никому не было обидно. И дорогие очень.

Сумбура в голове становилось все больше, но об одном я не мог умолчать.

– Алла, ключ от вашего сейфа у меня.

– У тебя? Слава Богу! Она его тебе подбросила, мерзавка?

– Отдала на ответственное хранение, скажем так.

– Когда ты его привезешь? Сегодня поздно. Завтра утром сможешь?

– Алла... мне доверили его сохранить. На день или два...

– Мы откроем этот сейф чуть раньше. Ничего в этом плохого нет. Если хочешь, вместе с тобой.

– Ты не понимаешь...

– Нет, я все прекрасно понимаю, Николай. Лучше, чем думаешь! Неужели ты не отдашь мне ключ от моего собственного сейфа?

– Я не могу, Алла... Я обещал. Это дело, так сказать... чести.

– Чести? Что это такое? Я думала, о ней забыли сто лет назад. Ты – негодяй! А еще хотел со мной увидеться!

– Алла, прекрати!

– Не звони мне больше! Никогда!

34. Допрос на заводе

Утром я достал из шкафа старую спортивную сумку и начал собираться: домой я мог не вернуться. Зубная щетка, бритва, старый тренировочный костюм, губная гармошка... Последними в сумку легли первый том «Войны и мира», который давно хотел перечесть, и переводной детективчик.

Спустился к мотоциклу и отсоединил клеммы аккумулятора, накинул поверх верного коняги капроновую попонку от московской пыли. Еще достал из банки и принес обратно в квартиру ключи от чужого сейфа. Положил их на самом видном месте, на обеденном столе в кухне: если вернусь, сам уберу их обратно, а если придут с обыском, найдут и вернут кому следует.

У станции метро позвонил в дирекцию завода. Секретарша Галя была на своем месте, и я осторожно спросил про Глотова. Его не было, но он уже звонил и сказал, что чувствует себя лучше, обязательно приедет. Я заказал себе пропуск и спустился в душное метро.

У заводской проходной все было опять мирно. У искореженных ворот потрескивала и искрила электросварка ремонтников. В проходной снова сидела в фанерной будке мирная вахтерша. За турникетом маячил всего один охранник: позавчерашний, хорошо мне знакомый. Я предъявил пропуск вахтерше, потом охраннику. Тот улыбался, и я ему приветливо кивнул.

Секретарша Галя была сегодня бледная и какая-то уставшая.

– Здрасте. Еще не приехал. Можете тут подождать.

Я вынул из сумки детективчик и сел в мягкое кресло.

Директор приехал через час. Галя сразу встрепенулась:

– Как ваше сердце, Леонид Кузьмич? Зачем вы приехали!

– Неважно, Галочка, мое сердце, всю ночь таблетки глотал.

– Вам в больницу надо, а не на работу! Совсем себя не жалеете!

– Из больницы вернешься – не только завод, а и землю под ним не найдешь. Верно, Соколов? Ты ко мне?

– На пять минут. Попрощаться.

Кабинет еще хранил следы вчерашнего побоища. Директорский стол был сдвинут, стулья – вразнобой по всему кабинету, на полу – рассыпанные из папок бумаги.

– Как после мамаева нашествия. Садись где-нибудь. Все у нас закончил, орел?

– Все, раз вы опять в своем кресле.

– Как тебе удалось? Не поделишься?

– Долго рассказывать. Главное – победа за вами, как вы рабочим и пообещали.

– Обещал и выполнил. Теперь все?

Я хотел ему сказать: пока кто-нибудь и вам горло не перережет, но не решился, он мог не понять шутки. Поэтому просто кивнул и предупредил:

– Они снова выйдут на вас, ждите. Но цивилизованно.

– То есть?

– Есть неопределенность с пакетом акций покойного Софронова. В чьих пакет окажется руках, я имею в виду наследников, тот и посадит в кресло своего директора.

– Завещания нет.

– С завещанием или без – неважно. Кому-нибудь эти акции по закону перейдут, какой-нибудь да наследник отыщется, на заводе акции не останутся. Но еще не скоро. Полгода сидите в этом кресле спокойно. И берегите сердце.

– Успокоил, называется. Ты, однако, молоток, Соколов. Держи краба, как говорят у нас в морском десанте. – Он встал и протянул мне руку. Я тоже встал и пожал ее. – Ладно, Соколов, спасибо тебе. Телефон есть, если что – позвоню. – Глотов вышел из-за стола, провожал меня к двери.

Я устроился в конференц-зале у окна и стал читать «Войну и мир». Через полчаса настолько погрузился в мир Наташи Ростовой и Андрея Болконского, что, когда дверь открылась и в ней показалась голова молодого Софронова, я не сразу сообразил, где нахожусь.

– Книжку читаете? Добрый день. Мне Галя сказала, что вы тут...

Софронов дергающейся походкой прошел через зал и остановился передо мной. Я кивнул ему и махнул рукой на ближайший стул. Он сел и сразу спросил:

– Хотел узнать... Я не понял, что вчера случилось?

– Про убийство спрашиваете?

– Нет, нет... Я про захват.

– Они передумали его покупать.

– Нет, я серьезно.

– И я серьезно. Хотели и расхотели. Слишком дорого оказалось. Не по деньгам.

– Надолго?

– Пока еще кому-нибудь из вас не перережут горло. Вас еще много на этаже осталось. – Он нервно хохотнул и странно затряс головой. Я сразу пожалел, что сказал ему это. Нервишки у него совсем ненадежные. – А знаете, Софронов, – может, это вам будет интересно, – убили юриста тем же ножичком, что у каждого из вас дома есть. Японским, с лезвием, как пилочка. У вас есть такой?

– Был...

– Пять таких ножей было в вашей компании, всем одинаковые подарили. Но тех, кто мог зарезать таким ножиком, оставалось на заводе четверо. Вчера еще один скончался, значит, остались трое. Раз, два и три. – На слове «три» я показал пальцем на его грудь.

– Кто другие?

– Подумайте сами. Вас следователь допрашивал?

– Нет, не допрашивал! – Он вдруг вскочил со стула и подбежал к окну. – Что он собирается спрашивать? А если у меня уже нет этого ножичка! Потерял! Что тогда – арестует меня?

Софронов вдруг схватился за ручку ставни окна и начал ее трясти, пытаясь открыть. С дребезгом и стуком окно распахнулось. Когда на прошлой неделе он выбросил венок из церкви, а потом поволок туда же вдову, я думал, что он был тогда в состоянии шока у гроба отца. Но, похоже, он всегда таким был. Свежий воздух успокоил его. Буркнув «пока» и не глядя в мою сторону, подергивая плечом, он пошел к двери.

Ближе к двум мне больше не читалось: если мои пальчики подошли к тому японскому ножу, Шаров придет ко мне к первому. Но, не исключено, что и к последнему. Прошел еще час. В коридоре было шумно, хлопали двери.

Шаров вошел резко, хмуро, без слов подошел ко мне, развернул круто стул спинкой вперед и сел на него верхом.

– Ждешь меня, Соколов?

– Жду, гражданин начальник, здравствуйте, – усмехнулся я.

– Плохо твое дело, Соколов. Очень плохо. Рассказывай, где видел нож, почему на нем твои пальцы. Все рассказывай.

– Есть пальцы?

– Рассказывай. И последний раз предлагаю, пиши признательное.

Я уже знал, что Шаров начинает любой разговор как «плохой» полицейский. Закончить мог «хорошим». Поэтому стоило подождать, потерпеть и пропустить начало.

– Хотите знать, где я видел нож? У своего горла. Он мне щеку поцарапал. А держал этот нож у моего горла господин Стукалов. Знакомы? Только, оказалось, он ошибся, за другого меня в подъезде принял. Вам это интересно?

– Не изображай из себя шута, Соколов! Как в твоей руке оказался нож?

– Отобрал у него, чтобы не порезался еще кто-нибудь. Но потом сложил и вернул ему в руки. Да ведь он сам тут рядом, через коридор. Спросите у него самого, где его японский ножик? Или он его потерял? Не в кабинете ли юриста?

– Мне ваши японские ножички во где, – показал на свое горло Шаров. – Откуда весь завод про этот нож знает? Только ты один на фотографии его видел.

– Поменьше бы женщин востроглазых на опознание приглашали. Они и подарили всем эти ножики в феврале. Что с моими пальчиками, господин начальник, подошли они?

– Хорошие у тебя пальчики. Но вот на вещдоке – не очень. Нет нужной четкости. Повезло тебе, Соколов. Ладно, теперь о другом. Посмотри на это, сегодня утром получили по электронной почте.

Он вынул из внутреннего кармана почтовый конверт, извлек два листа и протянул мне. «Плохой» полицейский вышел из Шарова, зашел «хороший». Я развернул листы: черно-белые принтерные распечатки двух фотографий. Две записки на фоне крышки стола. На полях виден рисунок дорогого полированного дерева столешницы. Я прочел каждую:

«ДЕНЬГИ ИЗ СЕЙФА ВЕРНИ. ЗАРЕЗАЛ СТАРИКА – СВОЮ ВЫГОДУ ВЗЯЛ, ЧУЖОЕ ОТДАЙ. ТЕБЯ ВИДЕЛИ, И ОРУЖИЕ В РУКЕ. ПОЛИЦИИ ЭТО БУДЕТ ИНТЕРЕСНО. ЕСЛИ БЛАГОРАЗУМЕН И СОГЛАСЕН – В ПОНЕДЕЛЬНИК ПОД ДВОРНИК СВОЕЙ МАШИНЫ СУНЬ ГАЗЕТУ. И БЕЗ ФОКУСОВ, РИСКОВАТЬ НЕ БУДУ. ЖДАТЬ ТОЖЕ».

«ТЫ НЕ ПОНЯЛ? ВСЕ ДЕНЬГИ, ЧТО УКРАЛ. ЕЩЕ СУТКИ – И ПЕНЯЙ НА СЕБЯ. ЭТО ПИСЬМО ПОСЛЕДНЕЕ».

– Любопытные? – Шаров внимательно наблюдал за мной. – Кто писал?

– Кто писал, тот со вчерашнего дня мертв. Интереснее, кто фотографировал и посылал.

– Соображаешь. Прислали из интернет-кафе. Туда съездили, говорят, лица не запоминают, документы не спрашивают. Надо искать стол с такой столешницей, как на фотографии.

– Три квартиры и три дачи. Нужен ордер.

– Почему три?

– Так получается.

– А сам не в счет?

– Нет.

– Ладно, Соколов, чувствую, он близко, осталось только руку протянуть.

– Еще может разок полоснуть.

– Может. Уезжать не собираешься?

– Собираюсь.

– Куда это? – насторожился Шаров.

– В отпуск еду. Порыбачить хочу.

– Надолго?

– Недельки на две.

– Так... Ну что, Соколов, придется тебе все-таки сказать... Хорошего тебе отдыха! – Он громко рассмеялся, и мы искренне и крепко пожали друг другу руки.

35. Звонок яхтсмена

Надежды на знакомого механика оказались напрасными. Я проваландался в сервисе, а точнее, ждал и скучал до позднего вечера. Но отправить бандероль можно и утром, из любого почтового отделения по дороге.

Раньше двенадцати лечь не удалось, но когда уже начал раздеваться, раздался звонок городского телефона. Я непроизвольно поморщился: очень не люблю эти поздние звонки, тем более перед отъездом.

– Говорит ваш знакомый яхтсмен.

– Добрый вечер, господин...

– Пожалуйста, без фамилий, прошу вас! Не разбудил?

– Почти. А у вас в Атлантике, наверное, светит яркое солнышко?

– Извините, что поздно... Нет, не светит сегодня, а штормит. И очень сильно.

– Вы только не утоните, пожалуйста, вы нужны своим избирателям.

– Постараемся. Я хотел вас информировать... Или, лучше сказать, посоветоваться.

– Я весь внимание.

– Мы хотим, наконец, определиться с этим заводом, назначить туда толкового директора.

– Вы уже пробовали. По новой собираетесь?

– Вы не поняли. Я имею в виду, чтобы на этот раз все было совершенно законно. Абсолютно законно.

– Похвально. Я всегда говорю клиентам: закон превыше всего.

– Однако есть одно затруднение. Неясно, кому достанутся в наследство акции покойного директора, кто и как будет голосовать ими. Если мы соберем по всем правилам и совершенно законно общее собрание акционеров, то... результат непонятен. Повторяю, заводу срочно нужен настоящий директор. С этим бывшим партийным секретарем завод вылетит в трубу через месяц. А мне нужен завод, а не земля под ним.

– Еще похвальнее. Чем же я могу быть полезен?

– Ничем. Но у нас с вами есть определенные договоренности. И я хотел бы услышать от вас их подтверждение.

– Продолжайте, это интересно.

– Вы в курсе, что в доме покойного директора остался запертый и не описанный сейф, где может находиться его завещание. Может находиться, но, вероятно, его не существует. В любом случае, если бы открыли этот сейф, ситуация моментально прояснилась бы, наследники смогли бы проголосовать своими акциями, и проблема с руководством завода была бы решена. Это в интересах всех акционеров, и для общего, повторяю, блага. Заводу срочно нужен толковый директор.

– Вы торопитесь. В права наследства входят не раньше чем через полгода, кто бы ни был наследник. Вы не знаете?

– Знаю. Но, ввиду срочности дела, мы предложили бы сделать это, так сказать, приватным образом. Вскрыть сейф в присутствии всех заинтересованных лиц, при нотариусе. Если есть завещание – хорошо, а нет – еще лучше. Сесть сразу за стол, сосчитать на калькуляторе долю каждого и после этого проголосовать. Повторяю, совершенно приватно, по общему согласию, по-джентльменски, если хотите. Это – в общих интересах!

– Вы с ними говорили? С этими заинтересованными лицами. С джентльменами.

– Да, сегодня мой представитель беседовал с ними. Все согласились, это выход в создавшейся ситуации.

– С кем конкретно?

– С вдовой покойного, с его сыном, с господином Глотовым. Все они согласны.

– Вы не упомянули внучку Таню.

– Она еще маленькая.

– Татьяна уже совершеннолетняя.

– Я имею в виду, еще маленькая, чтобы самостоятельно голосовать акциями завода, сознательно голосовать. Но мы ни в коем случае не покушаемся на ее долю наследства, боже упаси! А проголосовать ее акциями мог бы и отец.

– Вы должны ее заблаговременно оповестить и пригласить. Это мое условие. Без нее ваше джентльменское собрание я не сочту справедливым.

– Хорошо, – после недолгого молчания заговорил он, – вы меня убедили. Я поручу это сделать, сейчас же. Но, как вы понимаете, я рассчитываю на исход голосования, благоприятный для нашей стороны. Я имею в виду, что подсчет голосов окажется в пользу нашей кандидатуры на место директора. Поэтому, если вы с нашим планом согласны, пожалуйста, подтвердите, что наши с вами договоренности останутся в силе.

– О’кей, господин яхтсмен, добро. Но по закону. Вы поняли?

– Благодарю. Еще минутку, не вешайте трубку! Теперь относительно вашего компакт-диска... Не могли бы вы продать его мне?

– Оригинал или копию?

– Мне все равно.

– Думаете, это интересно слушать?

– Догадываюсь, что нет. Но я хотел бы узнать, какими способами работают на меня посредники.

– Грязными, поверьте. Вам не понравится. Но, сожалею: эти разговоры писались не мной, а без согласия известного лица я ничего и никому не отдам.

– Назовите цену. Хотите – с четырьмя нулями, в евро?

– Хочу, но не могу.

– Что ж, приятно было с вами работать...

– Мой последний совет вам – не избирайтесь больше депутатом думы.

– Не понял.

– Вы очень умный. Подумайте и поймете. Счастливого плавания.

* * *

Я сразу позвонил следователю Шарову.

– Добрый вечер. У меня к вам еще одно дело. Я завтра бандерольку вам отправлю, на ваше имя, в следственный отдел.

– Улику скрыл?

– Нет, это личное.

– Добро. Чем смогу. Ладно, отдыхай, ты нам в полиции еще потребуешься.

Отправить ему почтой я решил ключи от сейфа. Оставлять их в квартире на две недели было нехорошо, но и возвращать в руки Танюши опасно – для нее же самой. Одновременно я решил отправить всем сообщения на мобильники: ключи от сейфа у следователя, миритесь и договаривайтесь между собой.

36. Сейф

Рано выехать в пятницу мне не удалось: сначала долго собирался дома, потом так же долго навьючивал все на мотоцикл. В кармане завибрировал мобильник, и я громко чертыхнулся. Обычно в отпуске вырубаю всякую связь: меня нет, я никому, кроме Господа Бога, не доступен! Я растворяюсь в Природе! Но сегодня про свой мобильник я забыл.

– Это Таня. Стою у вашего метро. Вы дома?

– Что стряслось?

– Мне ключ срочно нужен, от сейфа. Помните, я вам отдавала? Нужен прямо сейчас. Скажите адрес, я забегу.

– Зачем тебе ключ?

– Потом скажу. Скорее, пожалуйста, ваш адрес. Они сейф ломать будут сегодня, в двенадцать.

Я машинально взглянул на часы: почти десять.

– Я во дворе, у гаражей, не поднимайся по лестнице!

Оставив сборы, присел на пустую канистру. В подсумке мотоцикла лежали и эти чертовы ключи от сейфа. Что с ними делать, теперь было совершенно непонятно. Отдать ключи Танюше, да еще в том состоянии, в каком она мне звонила, – это накликать беду. Что взбрело в ее милую головку? Хотя можно догадаться: всех опередить и, всем назло, что бы там ни лежало в сейфе, – увидеть первой. Ей нужны были не богатства, ей хотелось защитить волю своего любимого дедушки.

Через десять минут запыхавшаяся Таня подбежала ко мне:

– Вы уже уезжаете? Дайте ключи. Ой, я так бежала!

– Я тебе ключи не отдам, – глядя в сторону и вставая с канистры, сказал я.

– Почему? Это ведь мои ключи.

– Что ты собираешься делать?

– Какая разница! Как вам не стыдно! – Ее личико вдруг сморщилось в гримасу, она готова была зарыдать.

– Скажи, что хочешь делать. И не реви! – крикнул я, останавливая единственным известным мне способом женскую истерику.

– Я хочу открыть... сама. Я ничего оттуда не возьму...

– Вы откроете этот чертов ящик все вместе! В двенадцать! Зачем тебе это одной нужно, спрашиваю!

– Я знаю – зачем. Отдайте мне мой ключ. Пожалуйста, дядя Коля... Пожалуйста!

– Тьфу! – Я начал в сердцах срывать с багажа веревки. Опять то же самое! Ну, как я забыл вырубить или вообще закинуть куда-нибудь подальше на две недели этот мобильник.

– Я поеду с тобой. Надевай мой шлем, дуреха! – Вернуть ей ключ и уехать со спокойной душой я не мог. Но, с другой стороны, не отдать ей сейчас ключ и две недели не думать об этом и спокойно ловить рыбу – тоже не получится. Придется ехать к этому сейфу, чтобы защитить ее от собственной глупости. Вернее, от тех, кто соберется там через два часа и найдет ее около сейфа.

На выездах из города уже были заторы. В одном месте встали плотно. Я обернулся и, перекрывая пыхтевшую рядом черным дымом фуру, крикнул Тане:

– Кто позвонил?

– Рано утром! – крикнула она мне в ухо. – Какой-то Портной. Спросонья и не сообразила, какой у меня портной! Он мне сказал, чтобы я не уходила из дома, и все они приедут, и папочка мой, и дядя Леня.

– Как отключить сигнализацию, знаешь?

– Знаю. И шифр на циферблате знаю, я у дедушки в кабинете часто уроки делала и много раз видела.

На пригородном шоссе я нагонял время, но его все равно оставалось в обрез. С шоссе свернули на узкую гладенькую дорожку к коттеджам. Таня вдруг поскребла мне плечо:

– Не подъезжайте к охране, на тропинку сверните, я дырку в заборе знаю, мы с девочками через нее купаться бегаем. Здесь!

Я скатился на тропинку и проехал метров тридцать вдоль забора.

– Стойте!

Забор был кирпичный, а это оказалась не дырка, а подкоп под него, укрытый ветками.

– Ой, тогда лужи тут не было!

Я пролезал ползком в эту дыру и первый раз за долгое время матерился про себя. Джинсы и куртка были густо вымазаны жидкой глиной, пришлось пучком травы оттирать ее. Танюша занималась тем же. Я включил диктофон на «запись». С этого момента он писал все подряд, отключаясь только в полной тишине. Я вторгся на частную собственность, надо было все документировать. И вообще, вся эта затея мне теперь очень и очень не нравилась. Сейчас, когда наследники обо всем договорились, лезть в сейф не только бессмысленно, но и опасно, что бы там ни хранилось. Единственная причина, почему я приехал, зачем пролез, как вор, под забор, – я не мог оставить эту девочку одну. Возможно, потому, что она была похожа на мою дочь, или я так думал: очень давно не видел свою Аленку.

Таня привела к заднему ходу своего дома, звякнула ключами, и сразу из глубины дома глухо и грозно подала голос овчарка.

– Смершик, это я! – шепнула она. – Тише ты, глупый пес, тише!

Пес радостно взвизгнул и притих. Таня махнула мне пальцем, и я на цыпочках прокрался за ней. Прошли кухню, столовую, вошли в зал. Отсюда я когда-то поднимался по лестнице вслед за Аллой...

– Она у себя, в спальне. Но мы тихо, она не услышит, мы прокрадемся. – Таня снова махнула мне пальчиком. Я не выдержал и в ярости зашептал:

– Мы не успеваем, уже без четверти, они сейчас придут. Хватит, Таня, одумайся!

– Мы быстренько, нам ничего не нужно, мы только посмотрим!

– Что посмотрим? А потом?

– Потом я вас спрячу! И Смерш нас защитит.

Больше я ничего не мог прошептать – от ярости на себя, что позволил вовлечь в такую глупость.

Мы поднялись по дубовой лестнице. Наверху Таня обернулась, состроила страшную гримасу, показывая пальцем на соседнюю с кабинетом дверь. Надо понимать, что это дверь спальни, там сейчас Алла, и она могла нас услышать.

Дверь кабинета была не заперта, мы бесшумно вошли и поглядели друг на друга, каждый со своим многозначительным выражением. Ее: «Вот и все, ничего страшного». Мое: «Во что мы с тобой ввязались!» Дверь оставили незапертой – запора не было, ключа тоже.

Таня кинулась к картине на стене, сдвинула в сторону золоченую раму и нажала за ней кнопку сигнализации сейфа.

– Все! – Это «все» только читалось по ее губам. Такими же беззвучными словами мы и начали с ней обмениваться. – Ключ! – проговорили губы, и я, выхватив ключ из своего кармана, протянул ей.

Она повернула его, и замок ответил ей тихим стальным приветствием. Таня занялась циферблатом, стала крутить его во все стороны, но то ли забыла шифр, то ли еще что-то – дверца не открывалась. Время бежало, вернее, его совсем не осталось. Я сжал рукой ее плечо, и она обернулась.

– Дай мне. Шифр?

Когда менялись местами, она задела рукой за пузырек масляного спрея, стоявшего на сейфе, тот полетел на пол и резко звякнул. На его яркой жести был изображен блестящий вороной револьвер.

– Откуда? – не поворачиваясь, показал я пальцем на спрей.

– Дед смазывал сейф. С работы принес, у него там револьвер.

– Твой Смерш ищет по запаху? – Я судорожно крутил диски, но выставить шифр не удавалось.

– Еще бы! Его в школе этому учили. А что?

– Просто так. У кого-то из приглашенных сегодня такой же запах в кармане. И даже сам револьвер.

– Дедушкин? – Я не ответил и пожалел, что спросил, возбудив этим ее интерес. Мне все-таки повезло, сейф наконец принял меня за своего, доверительно щелкнул, и дверца отошла.

– Готово! Я пошутил про запахи в карманах – слишком много времени прошло. Скорее, чего ты тут хотела! – Я распахнул дверцу шире, сам отклонился в сторону, и она перегнулась через мое плечо.

В маленьком пространстве сейфа было темно и почти пусто. Только толстая пачка тысячерублевок, такая же стопка долларов, банковские карты и несколько листов бумаги.

– Листы... Давайте их сюда! – влажно прошептала в ухо Таня.

Еще пролезая под забором, я твердо решил ни к чему не дотрагиваться руками в сейфе, но сейчас, когда я его сам же и открыл, это стало неважным. Я осторожно вытянул два листа из-под тяжелых денежных пачек и поднял их так, чтобы ей и мне было видно.

Как отворилась дверь в кабинет, я не слышал, но услыхал разговор – дверь, значит, уже была какое-то время открыта. Три голоса – два мужских и женский. Обернуться и посмотреть, что за нашими спинами, в этом положении я не мог. Сзади прижималась к моему затылку Танина грудь, ее горячее дыхание обдавало мое левое ухо.

– Дверь! – шепнул я ей, но та не среагировала, поглощенная бумагой.

Разворачиваясь из-под Тани, я задержал на бумаге взгляд. Это было завещание, которое искали, и Таня вчитывалась в него, забыв обо всем на свете.

– Кто-то вошел, Таня! Сзади! – Она меня словно не слышала, и я в этом беспомощном положении, зажатый между ее грудью и стальным ящиком, еще раз скользнул взглядом по бумаге. «Завещание... нотариальное бюро номер... Санкт-Петербург».

Сзади раздался грохот упавшего стула. Таня отпрянула назад, и я сумел подняться с корточек и выпрямиться. Первой я увидел Аллу, она стояла в шаге от двери с испуганным и удивленным лицом. За ней маячил Портной. Но не успел я сделать шаг в сторону, как твердый и холодный ствол дробовика ткнулся мне глубоко в шею, царапая мушкой кожу, и поддел меня под скулу.

– И здесь ты! Куда ни плюнь... – услышал я знакомый голос – дробовик был в руках моего старого курносого знакомца. Он подтянул меня к себе, разглядывая в упор с недоброй улыбочкой. – Ты и по сейфам, оказывается, шаришь?

Второй, громила с татуировкой на бицепсе, что встречал меня давеча во дворе, заходил со стороны Тани, по пути отшвырнув кресло.

– Куда девчонку? – Он обхватил ее сзади и слегка приподнял, та задергала ногами над полом.

– Вниз ее! Запри с собакой! – крикнул «курносый».

– Пустите! Руки прочь! – прорезал комнату Танин визг.

Но громила тащил ее к двери, не опуская вниз, а она брыкалась ногами, колотила его руками, куда могла достать, и визжала, визжала... Сквозь визг прорезался и другой женский крик.

Тогда я не выдержал:

– Оставь ее, сволочь!

Разрывая кожу на горле, запрокидывая назад голову, я почти соскочил с этого крюка. Моя голова была задрана назад, поэтому я не видел, как «курносый» ловко перехватил дробовик под моим горлом и ударил меня рукоятью точно под подбородок. Он это любил и умел – ломать людям скулы. Мои зубы лязгнули, затылок пронзила острая боль, все поплыло перед глазами. Я только услышал далекое: «Не бей его, подонок!» – и провалился в глубокую черную ночь.

37. Боль

Нокаут – это всегда темень и ночь, но редко длится дольше минуты. Потом наступает утро, а с ним немощь и такая боль, что, кажется, легче помереть. Я помнил это по своей боксерской юности, и сейчас это было то же самое. Поэтому, когда черная минута истекла и сознание, как туманная пелена, стало ко мне возвращаться, первым восприятием нашего прекрасного мира стала дикая боль в челюсти, а первая мысль – сломал ведь челюсть, гад.

Я лежал на полу около стола между ножками кресел, а левая рука была пристегнута наручниками к подлокотнику кресла. Приоткрыл глаза: в поле зрения ворс ковра, три человеческих ноги. В ушах гул и далекие неприятные голоса.

– Ожил, а ты боялась. Куда его? На охрану? Пусть ментов вызовут?

– Уже двенадцать. Сейчас все соберутся. Встретитесь – испортишь им настроение. В комнату какую-нибудь запри, сам найди, или здесь рядом, в спальню. Быстро! – Я узнал голос Портного.

– Осторожнее, не волочи его так, подонок, слышишь меня! В спальню мою несите, рядом! – Я почувствовал руки на своем лице, женские, прохладные и нежные.

Волокли меня вдвоем. Ноги мои, выражаясь боксерским языком, были как макаронины и не держали меня. Только когда меня больно двинули о косяк двери, да потом о перила лестницы, я начал поджимать и беречь свое тело и немного соображать. Пропихнули меня в какую-то дверь, приволокли к окну, бросили на пол и пристегнули наручниками к батарее отопления.

Хлопнула дверь, щелкнул замок, и я остался один: на полу, с раздирающей болью по всей скуле. Но голова мало-помалу прояснялась, вызываясь первой послужить беспомощному телу.

Я сунул свободную руку в карман, нащупал блокнот и, помогая пристегнутой к батарее рукой, достал из его задней крышки диктофон. Он был по-прежнему включен и все записывал. Теперь мне нужен был наушник, я благополучно вытянул его из нагрудного кармана. Теперь можно лежать и слушать, что со мной приключилось в соседней комнате.

Я отмотал запись на начало. Шорохи, стук шагов, шепот Тани. Звон банки масляного спрея об пол, опять мы шепчемся с Таней, про собаку, про масляное пятно в кармане, про револьвер... Снова грохот, крик и визг, сухой удар в кость, первый чужой крик: «Не бей его, подонок!» Это кричала Алла. Потом глухой стук об пол – я упал, – затем возня, грохот стульев, голоса наперебой.

Алла: «Ты убил его! Господи! Коленька, очнись...»

Портной: «Обыщи его. (Далекий визг и крики Тани.) Тьфу! Что он там с ней делает!»

Алла: «Не надо с ним так! Слышишь, подонок!»

Портной (грубо, «курносому»): «Сбегай вниз и отпусти девчонку. Пусть бежит отсюда или сидит, где хочет. Слесарей обратно отправь, без них обошлись. Нотариус пусть внизу ждет. Скажи ему, взломщика задержали, полиции будем передавать. И никого пока не пускай наверх».

Алла: «Не трогай ничего в моем сейфе! Не дотрагивайся до денег, ты, вор!»

Портной: «Ни-ни! Ничего не трогаю, упаси Бог... Здесь отпечатки пальцев одного твоего Коленьки, моих не будет».

Алла: «Он не двигается! Смотри! Что с ним? Ему помощь нужна!»

Портной: «Ментовка ему нужна. Скоро приедет, как только здесь управимся. Какая интересная бумага... Погляди, про тебя написано».

Алла: «Нашел?»

Портной: «Э, нет, только из моих рук!»

Алла: «Дай сюда!»

Портной: «Руки!»

Алла: «Подонок!»

Портной: «Э-хе-хе... Так он женушке своей законной ничего не оставил... Во, старикан, какой шутник! На, читай две строчки... Не трогай руками! И домик этот, оказывается, вовсе не твой. Где жить теперь будешь? У Коленьки?»

Алла: «Это подделка. Это не завещание».

Портной: «Нет, не подделка, душа моя. Имеется и второй экземпляр, в нотариальной конторе. Видишь адрес? Тихо, они приехали... А теперь слушай и соображай. Я это завещание сейчас оп... и себе в карман. Будешь себя вести хорошо, не станешь возникать и мне перечить, никто это завещание не увидит. И адрес этой нотариальной конторы тоже. Сообразила? Но за это сейчас ты проголосуешь точно, как я скажу. А потом, когда дела закончим и наследство получишь, ты еще со мной одним миллиончиком поделишься – за труды и хлопоты. А закобенишься – бумажка эта мигом отыщется, и ты как в сказке: из миллионерши – в нищую бездомную бомжиху. Усвоила?»

Алла: «Он шевелится. Его нужно на кровать».

Портной: «А ты боялась... Он еще успеет тебя потрахать».

Алла: «Дерьмо собачье!» (Стук в двери, шаги, кто-то вошел.)

Курносый: «Ожил, что ли? Куда его?..»

Я остановил запись и пошевелил челюстью – смогу ли я сегодня говорить? Или как Серега в больнице? За дверью скрипнули ступеньки, тихие вежливые голоса приблизились и затихли за соседней стеной. Гости собрались.

Я осмотрелся. Просторная, изящно обставленная спальня, широкая кровать с двумя подушками, надо мной зеркальный трельяж и тумбочка с ножками, вырезанными в виде львиных лап.

Ногой я подцепил тумбочку и подтянул под свою свободную правую руку. Еще мне нужна была бронзовая лампа с этой тумбочки. Удалось подцепить ее ногой за провод из розетки, и она мягко упала на пушистый ковер. Я сорвал абажур и примерил лампу к руке. Снова откинулся на спину, расслабил тело и подергал по очереди рукой, ногой... Вроде слушаются все, только вот челюсть...

Я привстал на колено, захватил львиную лапу тумбочки в кулак и со всей силы ударил ею в стену. Красивые розовые обои треснули, и под ними густо посыпалась штукатурка. Жаль было крушить эту красоту, но я перехватил тумбочку и ударил ею в стенку еще два раза.

Голоса за стеной стали громче, но слов по-прежнему не разобрать, только «бу-бу-бу» пяти-семи человек. Я снова ухватил львиную лапу и ударил о стену еще пару раз. Наконец дверь распахнулась, в спальню ввалились «курносый» и громила и молча кинулись в мою сторону. Их-то я и вызывал. Я уже привстал на колене, правой рукой сжимая бронзовую лампу. Когда «курносый» прыжками пронесся до половины комнаты, я махнул рукой и ударил открытой лампочкой по трельяжу. Раздался отвратительный хлопок, и на ковер посыпался серебряный дождик мелких осколков. Я выбросил руку с разбитой лампочкой ему в лицо, и он остановился в метре от нее.

– Стоять! Без глаз оставлю.

– Ты что, мужик! Мы сейчас тебя...

– Назад! – Я начал размахивать лампой, потому что слева вылезал громила. – Глаза береги!

– Пристрелю! – «Курносый» поднял свой дробовик и прицелился. Неприятный момент – тело пугается, но голова соображает и успокаивает: не идиот же он, чтобы стрелять при всех.

– Хозяин мне твой нужен. Понял? Портного зови! – и я дважды ударил тяжелой лампой по трубе отопления. Звон и гул, как по проводам, прошел и отозвался во всем коттедже, мне это понравилось даже больше, чем бить тумбочкой в стенку. – Портного! Ко мне, быстро! – и я еще несколько раз со всей силы брякнул по батарее.

«Курносый» развернулся и бросился к дверям. Громила остался и тупо следил за поблескивающим осколком лампочки в моей руке. Через полминуты в дверях появился Портной. Он вошел в спальню, мельком огляделся и молча присел на кровать. Впервые за все наши с ним встречи я заметил на его лице тень растерянности. Я махнул лампой и еще раз ударил по батарее, на этот раз не очень громко.

– Что ты хочешь? – вздрогнул Портной.

– Туда, – я указал лампой в стену.

– Спятил, что ли? Ты задержан на месте преступления, при свидетелях. Ты еще не в полиции, потому что нам не хотелось базара перед приличными людьми. Теперь это уже не имеет значения.

Я еще раз ударил по трубе, сильнее. Портной вскочил с кровати, направился к двери и бросил через плечо «курносому»:

– Приведи поселковых охранников, пусть отправят куда положено. – Повернувшись ко мне, добавил: – Я им заплачу, чтобы они печень тебе по дороге отбили. Деньги они любят.

Он был уже в дверях, когда я окликнул его.

– Портной, у меня предложение, от которого ты не откажешься. Компакт-диск! – И, превозмогая боль во рту, крикнул еще громче: – Диск!

Он остановился, но даже голову не повернул.

– Твой олигарх, яхтсмен, выпрашивал его у меня... большие деньги за него давал.

Тут он не выдержал, резко повернулся и пристально посмотрел на меня:

– И ты не отдал?

– Пока нет. Жалею. Но поезд не ушел. Деньгами не возьму, он меня за это из ментовки вытащит.

– А может, раз ты такой для всех опасный, тебя в ментовку не вести, здесь порешить?

– Не дури. Копии имеются, и, если что, их передадут.

– Что ты еще хочешь?

Я снова махнул лампой на соседнюю стену:

– Хочу с вами посидеть немножко, за одним столом. Послушать.

– Кому ты там нужен!

– Никому.

Портной шагнул вперед, на ходу буркнув: «Стоять в коридоре», и захлопнул за собою дверь.

– Что я получу взамен?

– Я ему откажу. Яхтсмену.

– Хочешь устроить там базар?

– Буду сидеть, как мышь. Обещаю.

– Что тебе от них нужно?

– Среди вас – убийца.

Портной поправил на себе воротник и усмехнулся:

– Если он там, то убивать никого не собирается. Сегодня он занят полезным и приятным. Как думаешь, кто это?

– Не знаю. Скажи им, в отмазку, что я нужен как независимый свидетель сделки, или наври что-нибудь, мне все равно.

– Тогда диск и копии мои?

– Одну копию оставлю, на всякий случай. Не возражаешь?

– Но если ты мне потом динамо крутанешь с этим диском и продашь, я тебе не позавидую, смерть принять, принять мучительную. Так?

– Так.

– От тебя, Соколов, слишком много хлопот, не проживешь ты долго. Ладно, я попробую. Тебя пристегнут наручниками к креслу. И чтобы рот не разевать.

38. Последняя встреча

Когда меня выводили в наручниках из спальни, соседняя дверь в кабинет была открыта, за ней стоял Портной. Он отступил на шаг, и «курносый» втолкнул меня в кабинет. На диване и в креслах за журнальным столиком сидели четверо, два других кресла были свободны. За письменным столом восседал сухонький человек в очках, но как-то скромно, бочком.

«Курносый» подвел меня к креслу, дернул мою руку за наручник вниз, и я сел. В повисшей тишине только звякнула цепочка со снятого с запястья «курносого» наручника, и затем звонко щелкнул замок наручника на подлокотнике моего кресла. Нотариус за письменным столом оторвался от бумаг и рассматривал меня с опасливым любопытством. Портной закрыл дверь кабинета на ключ и сел рядом в свободное кресло. Я оказался в торце столика, спиной к двери. На диване сидел Стукалов, рядом с ним Алла. Напротив через столик, в кресле, – Глотов. Справа от меня – Портной, а между ним и Глотовым сидел молодой Софронов.

– Господа, с одним делом покончили, приступим теперь к главному. – Портной был, похоже, за председателя. – Объясню, почему с нами сел этот господин в наручниках. При голосовании, возможно, нам придется пригласить еще внучку покойного... Она дома, но плохо себя чувствует...Так вот, этот господин в наручниках – единственный для нее авторитет. Не хочу, конечно, обидеть ее родного отца... Без этого господина она заартачится, и мы только потеряем время. Кроме того, нам нужен, помимо нотариуса, еще незаинтересованный свидетель, скажем так – понятой. Никто не возражает? Тем более все вы его знаете, неоднократно видели в самых разных обстоятельствах... Поэтому представлять его не буду. В наручниках он, я поясню ситуацию, только потому, что пытался влезть в этот сейф без нас, подговорив на это еще и внучку покойного. Пусть с этим разберется полиция.

– Приступайте! – злым голосом выкрикнул молодой Софронов.

Я внимательно рассмотрел каждого. Стукалов мял перед собой ладони. Алла безучастно, со скучающим видом, смотрела в окно. Глотов изредка поднимал на меня глаза, будто в первый раз меня видел и оценивал. Молодой Софронов никуда определенно не смотрел, вертел головой, подергивал плечом и нервно ерзал в своем кресле. Только Портной изредка улыбался и чувствовал себя здесь в своей тарелке. На столике перед ними валялись в беспорядке бумаги, одна из которых, как я мог издали прочесть, была описью содержимого сейфа. Сам же сейф был теперь закрыт, банка ружейного масла по-прежнему валялась под ним на полу.

Ясно было, что в описи сейфа завещание отсутствовало, и приглашенный нотариус подсчитывал расклад наследства между наследниками «по закону», то есть по степени родства. Молодой Софронов поэтому и дергал нервно плечом, что уже чувствовал себя обделенным.

– Господа, за десять минут мы со всем этим управимся. – Портной с уверенным видом откинулся на спинку кресла. – Нотариус, вы готовы?

– Полминуты... заканчиваю.

– Хорошо, – продолжал Портной. – Тогда я вам напомню... У нас сугубо джентльменское соглашение, об этом мы договорились. Каждый из нас был и до этого крупным акционером завода, теперь же к некоторым отходят еще акции из наследства покойного господина Софронова. Сейчас мы услышим от господина нотариуса, какой долей акций завода располагает каждый из присутствующих. Напомню, поскольку, как и ожидалось, письменного завещания ни в сейфе, ни у нотариусов не обнаружено, наследство распределяется «по закону», то есть по степени родства. Разумеется, каждый потом может свериться с нашими расчетами, ведь мы не деньги делим. Нам важно, чтобы сейчас каждый проголосовал своей долей акций, включая те, которые он получит по наследству, чтобы мы смогли выбрать нового директора завода. Сейчас же, в этом кабинете, а то наш завод, что корабль в бурю и без руля! Господин Глотов, надеюсь, на меня не обидится.

– Да перестаньте вы толочь одно и то же! Приступайте, наконец! – выкрикнул Софронов, но Портной даже не взглянул на него.

– ...Напоминаю, что присутствующие за столом владеют тремя четвертями всего завода, поэтому наша встреча правомочна и равносильна общему собранию акционеров. Но, повторюсь, пока наследники не вошли официально в свои права, наше соглашение – чисто джентльменское. Всем понятно? Возражения есть? Дополнения? Тогда приступим.

– Господа, я подсчитал ваши доли... – Нотариус встал, потряс в пальцах листок бумаги и оглядел всех поверх очков. – Позвольте зачитать?

– Читайте. – Портной сел и приготовился записывать.

– Супруга покойного, Алла Васильевна: двадцать пять процентов акций. Фирма «МегаФинанс»: двадцать процентов. Софронов Игорь Иванович: шестнадцать процентов. Глотов Леонид Кузьмич: четырнадцать процентов. Упомяну еще как наследницу внучку покойного, Татьяну, с ее восемью процентами. Прочие акции принадлежат миноритарным акционерам.

– Благодарю вас, ситуация всем понятна, приступим, господа, к голосованию. У нас две кандидатуры на пост генерального директора завода. Мы сейчас проголосуем, нотариус подсчитает поданные голоса за каждую кандидатуру, умножит на соответствующие доли акций каждого голосующего, и мы узнаем имя нового директора. Это совершенно законно. Не так ли? – и Портной, усмехнувшись, повернулся ко мне.

Как ни хотелось беречь больную челюсть, но раз уж он меня спросил, я все-таки выдавил из себя:

– Портной, достань из своего кармана завещание, которое ты вынул из сейфа, пусть нотариус его тоже прочитает. Не жульничай.

Портной замешкался только на секунду:

– Господа, прошу прощения, что посадил сюда этого преступника, сейчас его выведут. Он начинает базар, как всегда...

Он двинулся к двери, но все, что мне было нужно, я теперь успевал при любом раскладе. Превозмогая боль в челюсти, я крикнул:

– Завещание покойного Софронова я держал в своей руке четверть часа назад. И только поэтому я в наручниках.

– Ложь! – крикнул Портной, гремя ключами в замке двери. – Он врет, он всем нам вредит! Это взломщик сейфов, он преступник! На пост охраны его! Сдайте полиции!

Но я успевал, мне оставалось только несколько слов.

– Портной, ты можешь оставить ту бумагу на память в своем кармане, второй экземпляр завещания – в нотариальной конторе номер пять, город Санкт-Петербург... Все слышали номер? – «Курносый» уже отстегивал мой наручник от кресла, громила захватывал меня за грудки. Я стал кричать громче, чтобы меня услышали в этом шуме: – Отправьте туда факсом свидетельство о смерти и через полчаса получите текст завещания Софронова!

– Прекратить! Портной, сволочь, оставь его, не трогать! – Молодой Софронов вскочил со своего места, кинулся ко мне и стал бороться с бугаем. Тот только осторожно отодвигал его от себя мощной рукой, с улыбкой поглядывая на Портного и ожидая от него знака.

Еще раз превозмогая боль и перекрывая общий шум, я выкрикнул:

– Номер пять, Санкт-Петербург! Портной, не делай глупости! Это бесполезно!

Теперь вскочил и Глотов:

– Оставьте его! Портной, ты ответишь за это! Прекратить!

– Ладно, пусть... – Портной махнул рукой, и меня оставили в покое. Чуть помедлив, он мотнул головой на дверь, выпроваживая своих подручных.

Молодой Софронов, как нервнобольной, дергался из стороны в сторону рядом со мной. Самый старый среди нас Глотов так и повис с угрожающим видом над столиком, не меняя своей позы.

– Что ты, Портной, с нами мухлюешь! За дураков нас держишь? – Глотов схватил со столика опись сейфа, смял ее в кулаке и бросил в лицо Портному. – Сам это придумал или кто подсказал?

– Господа... мы можем сейчас разойтись, если вы не согласны... – Удар бумажного шарика в лоб отрезвляюще подействовал на того.

– Зачем же – разойтись? – Глотов оглядел всех в поисках поддержки. – Ты доставай, что у тебя там спрятано в кармане, и тогда подсчитаем, проголосуем... Или ты чего-то другого хотел, прохвост?

– Без словечек!

Я взглянул на Аллу. Внешне она была спокойна, как лед, безучастно смотрела в окно, нижняя губа презрительно поджата. Я почувствовал вину перед ней и, если бы она сейчас на меня посмотрела, извинился бы. Телепатия или женская интуиция, но как-то я задел ее своим взглядом, она вдруг обернулась ко мне, и мы встретились глазами. В ее глазах были только вызов и гнев. Я не успел даже пошевелить больной скулой, чтобы извиниться, как она выкрикнула:

– Портной! Достань это завещание и покажи всем! Пусть обрадуются.

Портной усмехнулся, неспешно залез во внутренний карман пиджака, вынул сложенный вчетверо лист, развернул и бросил его на середину столика. Завещание, как осенний лист, качнулось в воздухе и упало. Сразу несколько рук одновременно дернулось к нему, но первой успела и выхватила его Алла и протянула его нотариусу:

– Ну-ка, нотариус, прочти нам, что и кому оставил мой муженек. Не стесняйся и не тяни свою резину!

Нотариус поправил очки и с опаской принял из ее рук бумагу. Бегло ее просмотрел, поднес ближе к глазам, рассматривая печати, и быстро глянул поверх очков на Портного.

– Читать?

– Читай, читай! – раздраженно крикнул Портной. – Только суть читай!

– Суть... Завещание составлено в Санкт-Петербурге... пятнадцатого июня сего года...

– То-то я гадала, куда он бегал перед нашим отплытием в круиз. Старый хрыч! – Закинув ногу на ногу, с каким-то отвращением на лице, Алла снова отвернулась к окну.

– ...Дом и земля под ним завещаны мной внучке Татьяне Игоревне... акции завода завещаны поровну – сыну Игорю и внучке Татьяне... Своей супруге Алле Васильевне завещаю денежные средства в сумме моего заработка по месту работы со дня нашей свадьбы... Прочие денежные средства на счетах и наличные – поровну между прямыми наследниками...

– Какой мерзавец, старый пень! Чтоб законную жену выгнать на улицу! Дерьмо старое...

– Не распускай язык, стерва! – выкрикнул молодой Софронов, но Аллу уже понесло.

– Расщедрился, козел! Жене оставил трудовой заработок за два месяца. Ворюга! Импотент вонючий!

– Молчи, дрянь! – Софронов кинулся к ней и схватил за плечо.

Та пронзительно закричала «А-а!». В этот момент спина Стукалова, сидевшего рядом с Аллой, откинулась назад, мелькнул его здоровенный кулак и утонул в мягком животике Софронова. Тот застонал и стал оседать на пол. Но Стукалов уже подался вперед и левым кулаком со всей силы ударил его еще в лицо. Софронов откинулся со шлепком к стене, ударился о нее затылком и с каким-то удивленным и обиженным выражением лица сел наконец на пол.

Наступила мертвая тишина, все с ужасом смотрели на него, никто не мог вымолвить ни слова. Вдруг Софронов, не пытаясь даже встать с пола, а только удобнее откинувшись спиной к стене, полез рукой в карман, я сразу подумал – вот сейчас покажет нам нож, и тоже японский. Но нет, он всего-навсего вытащил мятый носовой платок.

Первой не выдержала Алла.

– Сволочи вы все, ублюдки, все до одного! – Она вскочила с дивана и побежала к двери. – Бандиты, убийцы! – Справившись с дверью, она открыла ее нараспашку и выскочила из кабинета. Дежуривший за дверью «курносый» опасливо отскочил в сторону.

Следом за ней сорвался с места Стукалов и, споткнувшись о ноги сидящего на полу Софронова, выбежал в открытую дверь.

«Вот он, жених», – подумал я. Потом привстал, как сумел, с кресла и протянул руку Софронову. Но тот проигнорировал мою помощь и поднялся сам. Портной со скучающим видом начал собирать со стола бумаги и укладывать их в свою кожаную папку.

– Я полагаю, господа, мы можем считать наше собрание закрытым... Соберемся как-нибудь в другой раз, в более удобном месте.

– Сиди на месте, Портной! – сдавленным голосом тихо выкрикнул Глотов.

Портной замер, вскинул на него лицо, но с кресла не встал.

– Вы хотите что-то еще? Вам недостаточно одного мордобоя? Желаете вторую серию, продолжения скандала?

– Сиди на своем месте! У нас полный кворум. Мы продолжаем собрание акционеров. У нас у троих – половина всех акций завода. И у внучки Танюши еще имеются, как у наследницы, – тоже немало. Она у себя в комнате, внизу... Ты меня понял? Тебе твой... как его? – спонсор, что ли, что тебе поручил? Вот и исполняй! Господин нотариус, сосчитайте-ка, пожалуйста, на своих счетах доли каждого из нас четверых. Как говорится, в связи с открывшимися новыми обстоятельствами. Считай, считай, ты это умеешь! Ну, что на меня смотришь! Считай, говорю! Теперь я буду председательствовать.

– Это незаконно... – пробормотал со своего места Портной.

– Ах ты, прохвост! Еще о законе вспомнил!

– Ладно, успокойтесь. И, пожалуйста, без этих словечек, вы не у себя на заводе. Я остаюсь только ввиду срочности этого дела... И без хамства впредь, попрошу. Приглашайте внучку. Кто за ней пойдет?

– Я сам схожу. – Глотов грузно встал, задел животом шаткий столик, сдвинув его со скрипом с места, и направился к выходу. Перед дверью он обернулся: – А ты, нотариус, пока считай, считай и рот свой закрой!

С силой хлопнула отброшенная створка двери, и мы остались вчетвером. Софронов уже стоял, подпирая спиной стенку и вытирая платком губы. Нотариус опять принялся нажимать кнопки калькулятора, но рот он так и не закрыл, напоминая своим видом удивленную рыбу. Портной откинулся на спинку кресла, морщил лоб и рассматривал потолок. У меня ныла челюсть, и одно это отбивало всякую охоту участвовать в их разборке. Но голова соображала, сама по себе, как автомат, и я прикинул их доли в наследстве. Получалось, от слова или даже от молчания внучки Танюши зависело, кто станет директором этого столь вожделенного пыльного и полуразваленного завода: Глотов или Стукалов. Так-то в мире нашего доморощенного бизнеса часто решались тяжелые, а порой и кровавые споры: все висело на случайности, на мелочи. Самое интересное для меня было то, как они собирались сейчас заполучить ее решающие слова. Да еще и нотариально оформить. Наверняка Портной, сидя и ухмыляясь рядом, сейчас думал о том же.

Не прошло и трех минут, как дверь сначала скрипнула, потом хлопнула за моей спиной, и Глотов опять плюхнулся на свое место.

– Танюша сейчас придет. Заплаканная вся. Кто ее довел? Твои бандиты? – Он в упор посмотрел на Портного. – Плохо кончишь, Портной, помни мои слова. Плохо! Эй, нотариус, друг ситный, сосчитал, наконец?

– Заканчиваю...

Все молчали, слышно было только, как нотариус шуршал бумагой, мягко щелкал кнопками. Вдруг тишину, как ножом, разрубил яростный собачий лай за дверью. Очень злой лай, а поверх него звонкие Танюшины крики, властные команды собаке, и вдруг за этим грязная ругань, чей-то крик, еще ругань и еще крики. Шум приближался, свирепый лай доносился совсем близко – с лестницы, из-за двери. И снова Танюшин крик:

– Смерш, возьми его, фас! Смершик, крепче, не жалей его, фас!

Грохот на лестнице, собачий лай – и дверь в кабинет распахнулась, первым в нее влетел разъяренный пес. Оттянутый назад поводком за ошейник, он норовил вскочить на задние лапы, рвался вперед к столу и буквально волочил за собой хозяйку.

– Стой, Смерш, стоять! – Таня не могла удерживать пса, и тот, лая и скаля по-волчьи зубы, выволок ее на середину комнаты. Наконец она как-то сумела зацепить поводок за бронзовую ручку книжного шкафа, видно, и раньше делала это, и притормозила страшного пса. После чего ловко захлопнула за собой дверь и заперла ее на ключ.

Я оказался крайним к злому псу: он бесновался в полуметре от моей шеи, а мои уши лопались от его лая. Но в общем гаме я сразу заметил, что тех, кто сидел за столом, пес будто не замечал, всю свою ярость он изливал на одного только человека – на бедного Софронова, вжавшегося в стенку.

– Смерш, тихо! Слушайте меня все! – крикнула Таня.

Но пес не унимался и уже не подчинялся хозяйке. С поводком, привязанным к дубовой дверце шкафа, он запрыгал, продолжая захлебываться лаем. Хозяйке пришлось громко кричать, чтобы перекрыть этот пронзительный лай.

– Слушайте, слушайте! Не бойтесь! Смерш будет искать. Он знает запах ружейного масла, помнит его, он умный, он сейчас узнает, у кого был тот револьвер. Если убийца сейчас в том же костюме, в котором убивал моего дедушку, Смерш обязательно его учует. Обязательно! Он не ошибается, не тронет невиновного, он добрый... Смерш! Ищи! – Она сунула ему под нос промасленную тряпочку, и пес, чихнув, в недоумении завертел головой, перестав даже лаять, и затем снова вскочил на задние лапы и рванулся в сторону Софронова, совсем уже вжавшегося в стенку. Я не выдержал и крикнул:

– Таня, не отпускай собаку, держи крепче! Не вздумай отпустить!

Она не отпустила поводок, но сняла его с ручки шкафа, и пес опять поволок ее по комнате, таща прямиком к отцу.

– Он никого не тронет, он только ищет! – визгливо кричала Таня.

Ей опять удалось зацепиться, теперь за спинку моего кресла, но пес на поводке уже прыгал, брызгая слюной, перед Софроновым. Я снова закричал:

– Не выпускай! Привяжи поводок к моему креслу! Ничего он не учует! Только разорвет твоего отца!

Теперь она сама испугалась, стала прикручивать поводок к моему подлокотнику, куда был защелкнут и мой наручник. Привязывая, она не удержала поводок, два его стальных кольца через мой подлокотник с визгом дернулись вперед, и тут же раздался крик Софронова. Одна рука его была уже в крови и поднята над головой, а пес, выдергивая из-под меня поводком кресло, прыгал ему на грудь, пытаясь дотянуться до горла. Я схватил свободной рукой за поводок, потащил назад, но было поздно. Я увидел, как рука Софронова скрылась за пазухой, и через мгновение в ней блеснул никелированный револьвер. Рука с револьвером опять скрылась, нырнув под собаку, и сразу по ушам ударил выстрел. Лай оборвался, вместо него послышался какой-то вой, поводок в моей руке ослаб, и кресло подо мной перестало трястись. Пес, цепляясь лапами за пиджак Софронова, сполз с него вниз, вытягивая по полу передние лапы. Потом пополз мимо моего кресла к окну. Поводок не пустил его дальше, и он, поскуливая, залег за спинкой кресла Портного. На полу за ним тянулась размазанная, будто шваброй, кровавая полоса.

Таня, замерев от неожиданности, так и стояла рядом со мной, прижав обе ладошки к губам, глядя, как ее любимец отползал в сторону. И только когда он, обессиленный, лег и больше не двигался, она бросилась к нему и с воплем «Смерш!» упала на пол рядом.

Софронов, прижимая окровавленную кисть руки к светлому пиджаку и не выпуская из другой никелированный револьвер, неожиданно рванул к столу. Его револьвер теперь блестел всего в метре от моей головы, ствол блуждал по комнате, сам же Софронов нервно дергался, явно находясь в шоке, а размазанная по пиджаку кровь придавала ему сейчас жуткий вид. Он хотел что-то сказать или крикнуть, но у него не получалось, вместо этого он размахивал над головой револьвером, затем вдруг прицелился в сторону Глотова и потряс им перед его лицом. Глотов вжался в спинку кресла, но лицо его оставалось совершенно спокойным, даже с неким подобием усмешки.

Раздался стук в дверь и голос «курносого»:

– Что там у вас! Борис Михайлович! Ломать дверь?

– Стой там пока... – сдавленным голосом выкрикнул Портной, как завороженный глядя на блестящий револьвер.

Наконец Софронов вновь обрел дар речи.

– Ты убил! Ты... Отца моего! – задыхаясь, но отчетливо выкрикнул он. – Я видел! Ты убийца, ты!

– Успокойся, Игорек, успокойся! Положи револьвер. Откуда он у тебя? Положи на стол. Не убивал я, что ты, дорогой! Мы с ним были друзьями, ты сам знаешь. Игорек, ты ведь мне как сын...

– Ты! Признайся при всех, при свидетелях, чтобы судили тебя! Или сейчас пристрелю, как собаку, и сам буду тебе судьей, чтобы не вывернулся! Говори, убийца!

– Что ты мелешь, дурень! Откуда у тебя самого отцовский револьвер? С его трупа снял! – вдруг закричал Глотов, вскакивая с глубокого кресла, но тут же снова упал в него и привалился назад к спинке. – Это бати твоего револьвер, из заводского сейфа. Откуда он у тебя?

Вдруг Глотов неожиданно бросился вперед, животом на столик, и обеими руками потянулся к стволу. Но молодой Софронов сумел отскочить назад и повалился спиной на диван.

– Лежать! На столе лежать! Дернешься – стреляю! – закричал он, ткнув блестящий ствол в растрепанные волосы Глотова и прижимая им его голову к столу. – Убийца! И Киселева ты зарезал! Застрелю! – Он еще сильнее и больнее ткнул ствол в голову Глотова и в таком положении обернулся ко мне с Портным: – Это он отца убил, я видал его спину, только не был уверен. Точно он, теперь мне понятно! Я тогда вошел в кабинет, а он убегал в душевую из кабинета... я только спину видел... Я схватил тогда из сейфа этот револьвер – ведь надо что-то было, раз тот с ножом, и бросился за ним. Но опоздал – он выскочил в конференц-зал. Это был он, я уверен! Убийца...

– Ты верно догадался, Игорек, но только слишком поздно, – раздался спокойный голос Портного. – Он самый убийца и есть, он и порешил твоего батю. Мои ребята ломанули недавно его квартиру и нашли вот это, погляди... – Портной вытащил из своей папки толстую пачку листов, тряхнул ею и бросил на стол. – Это протоколы собрания, что пропали из сейфа. Он их прихватил, когда отца твоего порешил. Протоколы были в сейфе, а нашли в его квартире. Он убил отца твоего, он.

Софронов, прижав стволом револьвера голову Глотова к столу, не знал, что делать дальше, а тот только жалобно мычал от боли. Чтобы потянуть время, чтобы само как-нибудь все разрешилось, Софронов опять заговорил:

– Он и Киселева зарезал. Он! Киселев анонимки писал и мне их, дурак, посылал. Ведь Киселев меня тогда в кабинете с этим револьвером увидел, когда в кабинет вошел. Вбежал туда – а там я с револьвером над телом отца. Он подумал, что это я убил. А потом деньги захотел получить с меня за молчание. С меня! Представляете? Анонимки мне посылать начал. А я эти анонимки настоящему убийце пересылал – чтобы тот подергался, чтобы выдал себя чем-нибудь. Не успел только – он вычислил, кто анонимки печатал, вычислил Киселева, его и прирезал. Это он, он! Я же эти анонимки потому и отсылал, чтобы он выдал себя, чтобы улики для суда появились. Это он Киселева зарезал. Убийца! У меня и фотографии этих анонимок есть, я все могу доказать... – Он замолчал и вдруг совсем уже другим голосом, тихо и беспомощно проговорил: – Ребята, что мне теперь делать?

– Давай сюда револьвер! – Я протянул через стол свободную руку, и тот облегченно, с готовностью отвел от головы Глотова блестящий ствол. Это было ошибкой. И только моей. Глотов, не дожидаясь, что произойдет дальше, вывернулся из-под ствола, как кошка откинулся назад, но кресло под ним покатилось, и он, не удержавшись, опрокинулся спиной на пол, в метре от мертвой собаки и перепуганной Танюши, лежавшей со своим псом. Перевернувшись на бок, Глотов локтем задел мертвую собачью голову, вскинул руку и, захватив Таню за шею, повис на ней, заваливаясь на пол. Я потерял их из виду за спинкой кресла, но услышал Танин крик:

– А-а! Не режь меня! Дядя Леня! Не надо!

Когда я вывернулся в своем кресле, чтобы их увидеть, оба лежали на полу, Глотов спиной к тумбе стола, а сверху слабо трепыхалась Таня. Из руки его, прижатой к тоненькой девичьей шейке, высовывалось лезвие ножа.

– Теперь встаем, вместе встаем, осторожно, Танечка, не порежься, так, молодец... – Глотов медленно поднимался, не выпуская из захвата ее горло и выволакивая ее свободной рукой наверх. – А ты, папочка, опусти свой пистолетик, а то он невзначай выстрелит в дочку. Так... Не хочешь дочку хоронить завтра? Не хочешь ведь? Тогда потихонечку пистолетик сюда, ко мне. Живо! Порежу ведь твою девочку! Игорек, мне уже все равно, ты обо всем верно догадался. Но тебе-то самому не все равно, тебе дочка живая нужна... Стволом вниз, вниз, не то застрелишь случайно дочку, руки вон трясутся!

Софронов, как в состоянии гипноза, или как кролик перед удавом, сначала замер с револьвером, потом начал медленно опускать его на стол. Глотов, прижимая к себе локтем Таню и одновременно поддев ее у горла ножом, медленно потащил ее собой к столу.

– Клади пушку на стол. Клади, Игорек... поиграл, и хватит. А если кто-нибудь мне сейчас помешает – я сразу чик ее, это я умею, вы знаете.

Софронов не успел и руку протянуть, как Глотов выхватил у него револьвер и сразу стал нервно водить им, целясь по очереди в каждого из троих за столиком.

– Всем сидеть! Сидеть тихо, тихонько... – Он начал пятиться от стола к двери, но у кресла за спиной Портного вдруг остановился, будто впервые сейчас увидел его.

– Борис Михайлович. Ты на собрание пришел? Хотел мой завод захапать? Паскуда! Хотел, чтобы Игорек в меня выстрелил? Ведь хотел? Рассказал ему, что твои взломщики нашли у меня. Думал, он сразу пулю в меня за это влепит? – Портной съежился, стал вжиматься глубже в кресло, снизу глядя на Глотова. – Из-за тебя, собака, все это заварилось... Друга убил я из-за тебя, теперь бежать куда-то надо... Сволочь ты поганая! Ты один во всем виноват, один. Но только сам ты уже никуда не убежишь, здесь навсегда останешься ...

Глотов опустил револьвер пониже и с расстояния полуметра дважды выстрелил Портному в голову. Я почувствовал брызги на лице и вытер их рукавом. Глотов потащил Таню к двери, нож был теперь не у шеи, а сзади, под почками, и он подкалывал ее им, поторапливая. В дверях крикнул перед собой:

– Назад, бандюги! Я не промахнусь! Всех перестреляю! С дороги, холуи!

Из-за дверей послышался топот ног, скрип лестницы, потом хлопнула и звякнула колокольчиком входная дверь, провожая Глотова с Таней, и только после этого в притихший кабинет ворвался «курносый». Увидев неподвижного Портного с откинутой головой и с кровавым месивом на месте левого виска, он замер. Рука с дробовиком опустилась, и ствол глухо стукнул об столешницу, в полуметре от моего кресла. Я не терял ни минуты. Свободной рукой вцепился в дробовик, потянул рывком на себя, перехватил и ударил им вверх, целясь попасть рукоятью ему в пах. Куда-то попал, потому что тот екнул и сразу согнулся от боли. Я вскочил, схватил «курносого» за холку и с размаху опустил его лицом в стол. Он рухнул сразу, опрокидывая стол и задевая плечом кровавое месиво на Портном. Я опустился перед ним и в четвертом по счету кармане нашел, наконец, ключ от наручников. Отстегнул свою руку, сунул ключ себе в карман, а наручник защелкнул на запястье «курносого». Потом выбежал за дверь, держа дробовик перед собой и готовый стрелять в любого на своем пути, и кинулся вниз по ступенькам.

39. Погоня

Никто не пытался меня остановить. Здоровенный бугай, покусанный собакой, растерянно жался у лестницы, подтягивая живот, чтобы меня не задеть.

Когда я вылетел на крыльцо, рубиновые тормозные фонари в последний раз вспыхнули на повороте за поднятым шлагбаумом, визгнули шины, и глотовская темно-зеленая «Ауди» замелькала в елках. Я кинулся к дыре в заборе. Чертыхаясь, удерживая дробовик над головой, пролез под забором и кинулся в кусты к мотоциклу. Тот завелся сразу, словно поджидал меня, и понесся вперед. На дороге было пусто, только елки по сторонам. Где он? Где свернет?

Я гнал на пределе. Сначала, пока не освоился, мне мешал дробовик, на поворотах приходилось притормаживать, скидывать ствол с руля и управлять одной правой.

Я прикидывал, что он, выскочив на главную дорогу, вряд ли повернет к Москве. Скорее всего – прочь от столицы: «в бегах» психология преступников обычно такая. Я сделал то же самое – опасный поворот влево, через полосу, и я уже несся по трассе.

* * *

Приходилось выжимать последнее из старого коняги. Если Глотов впереди, он – мой. Единственное, что меня беспокоило, – почти пустой бензобак. Утром в спешке и гонке к коттеджу заправиться не удалось, уже тогда я переключился на резервное питание. Теперь хватит на пять-семь километров, или и того меньше, если в баке осадок.

Я вылетел на него неожиданно. Прошивал зигзагом поток машин – и вдруг передо мной появилась темно-зеленая «Ауди». Идет под сотню, не более, – да только он ли? В салоне темные стекла, ничего не видно. И, главное, не спешит, будто и не удирает...

Перехватив левой рукой дробовик, зажал ствол между болтами рулевой вилки, чтобы жестче, и осторожно пошел на обгон, тихо-тихо, вровень с его боковым стеклом, где просматривалась за рулем чья-то фигура. Он ли? Точно он, его рожа, но девчонки не видно, темно. И вдруг неожиданно и очень подло «Ауди» сделала резкий кивок в мою сторону. Я почувствовал удар справа по руке, в рукоятку, в руль, что-то затрещало под ними, я полетел влево, стараясь не перевернуться, на встречную полосу, теряя равновесие и свою жизнь, все дальше и дальше. Только на самой бровке, над глубоким кюветом, удача наконец вернулась ко мне: я не свалился на скорости в сто в этот кювет и не умер на его дне. Чудом удержал равновесие, руль выпрямился курсом вперед, и даже дробовик оказался на своем месте между болтами. А в метре от меня неслись и неслись с визгом сигналов встречные машины.

Если я сумел выжить после такого смертельного трюка, то в нашей дуэли я имел полное право на ответ. Но мне нужна была только девочка, и живая. Я прошил встречный поток, вернулся на свою полосу и выкрутил до упора ручку газа. Вертелась ручка отлично, даром что получила удар от «Ауди», и скоро удалось нагнать его. Он шел теперь уже под сто сорок, и от него, как и от меня, шарахались попутные машины. Как остановить? Стрелять по колесам? Или гнать в хвосте, выжидая, когда его остановят за превышение скорости? Но не остановят, когда это нужно. Или не дождаться: бензина почти не было. Отпустить? Авось не тронет девчонку? Ох, как не люблю я это «авось»...

Я пристроился ему в хвост, сбоку от багажника, ожидая каждую секунду еще какого-нибудь фокуса, и только сейчас заметил, что зеркальце заднего вида, которым он меня сшиб, скривилось и сломалось.

Глотов увидел мой мотоцикл рядом за собой и, чтобы следить за мной, протянул в боковое окно руку к зеркальцу, начал закреплять его, но, когда убирал руку, зеркальце снова свалилось набок.

Это был мой единственный и последний шанс остановить машину – его рука. Я снова пошел ближе, чтобы пугнуть, чтобы занервничал. Ближе к боковому стеклу, еще ближе, потом обратно в хвост. Еще несколько секунд сзади, у багажника, и вот опять его белоснежный рукав лезет к зеркальцу, вертит его, закрепляет, и – опа! – наши глаза встречаются на скорости сто пятьдесят! Чудеса...

Я дал его руке две секунды, выпрямил ствол дробовика, прижал к фаре и нажал на спуск. Крупной дробью, с двух метров. Отдача от дробовика чуть не сшибла меня с мотоцикла. Хлопок сквозь свист ветра, звон разбитого зеркальца, треск его осколков под моими колесами, красная сыпь на рукаве рубахи и развороченная кисть его руки... Все это я увидел с двух метров. Рука дернулась и скрылась в окне.

Стрелял я только потому, что не мог иначе остановить его машину. Рука – не голова, но без нее далеко не уедешь, истечешь кровью. Подумаешь хорошенько и остановишься. Поймешь, что здесь конец приключениям, пора сдаваться, если хочешь жить.

Я отстал; «Ауди» стала заметно вилять, сбавила ход, и я за ней. Вдруг она пошла левее, тише и тише, сквозь встречный поток машин, к другой обочине, скидывая скорость и дрожа на тормозах перед кюветом. Последнее, что я увидел, – смятый, задранный вверх капот «Ауди», и проскочил мимо, гася скорость, виляя задним колесом.

Я снова ошибся. Торопясь к «Ауди», я шел наперерез встречному потоку слишком быстро, но мотоцикл – не машина. А каждая секунда дорога: в его шестизарядном «смит-вессоне» оставалось три патрона... Уже на той обочине, на самой «детской» скорости я и навернулся: «скользкий» сыпучий гравий после надежного асфальта – беда!

40. Последняя смерть

Я схватился за ручку правой двери и рванул ее – к счастью, она не была заперта изнутри, – и расслабленное девичье тело вывалилось из двери прямо мне на руки. Бросилась в глаза кровь на платье, но, оказалось, кровь была только сверху, чужая, водительская.

Мельком взглянув на того, кто сидел рядом – он был в шоке и не среагировал, когда я распахнул дверцу, – я занялся Таней – потащил ее под руки прочь от машины, наверх, на дорогу. Сначала она мешком висела в моих руках, но потом сама начала передвигать ногами. Слава Богу, жива, и это главное!

Краем глаза я следил за «Ауди» – дверца водителя так и не открылась. Ну, и Бог с ним, пусть бежит куда угодно, если сумеет. Я втащил девочку на обочину трассы, заглянул в глаза – смотрит, даже улыбается.

Несколько машин остановились – мир не без отзывчивых людей!

И я оставил девочку на попечение двух женщин, а сам скатился обратно в кювет. Через заднее стекло было видно водителя машины. Он сидел, откинувшись назад, глядел куда-то вверх, правая рука лежала на руле и сжимала знакомый мне блестящий револьвер. Я подошел к открытой двери, просунул в нее дробовик и тихо положил его ствол на подголовник правого сиденья. Тот заметил. Рука с револьвером дрогнула, снялась с руля, и он рывком вставил короткий ствол себе в рот. Глотов медлил, но палец на спуске был напряжен.

Мой дробовик был тоже готов и смотрел на него – одно движение, и я мог послать дробовой заряд в правый кулак с револьвером. Револьвер бы вышибло изо рта, от руки ничего не осталось бы. Зато он был бы жив. Жив для суда – чтобы судить за три убийства, а потом сидеть и сидеть, пожизненно...

В российском лагере, почти старику... Нет, себе я выбрал бы смерть.

– Стой, повремени секунду, я тебе что-то скажу... – Слова вырвались у меня автоматически, я даже не знал, что ему можно такое сказать, чтобы удержать. Он все уже решил, все узнал, и про жизнь, и про смерть. Но палец на спуске револьвера от моих слов слегка расслабился. – Может, еще выйдешь на волю...

По его лицу пробежала усмешка. Секунда, вторая, третья... Рука слегка сдвинулась, челюсти разжались, и в салоне прозвучала слабая, но звонкая дробь зубов о металл. Но то была короткая дробь – он вдруг выдернул ствол изо рта, облизал губы и тихо проговорил:

– Хорошо стреляешь.

– И ты не промахиваешься. Ножиком тоже умеешь. Мой нож не ты ли чужой кровью измазал?

– Я... Прости. – Он с трудом выговаривал слова от боли.

– Бог простит, если вымолишь. – С откоса дороги уже слышался шум осыпающегося под чьими-то ногами гравия. – Заканчиваем комедию, бросай ствол!

– Обожди... У меня с собой деньги, двести тысяч, из сейфа... Под моим сиденьем. Забери, а то украдут. Отдай хоть Гоше, пусть с долгами расплатится. Скажи ему, я прощения просил... за дочку. Ну, все.

Рывком он поднял револьвер, и тут же прогремел оглушающий выстрел. Его сначала откинуло назад, потом он упал лицом на руль, на сигнал, и тот загудел. Я кинул дробовик в машину и начал карабкаться из кювета на дорогу.

* * *

Таню отпаивали в машине из термоса. Она слабо и виновато улыбнулась мне.

– Жива? – Она молча кивнула. – В больницу? – Замотала отрицательно головой. – К маме, папе? – Снова замотала головой. – К Наде, Саше? – Я обратился к водителю и к женщине с термосом: – Вам, может, по дороге? Подбросите?

– Что за вопрос!

Мигалки патрульной машины замелькали через полчаса. Без спешки из машины вылезли двое – молоденький лейтенант и сержант с автоматом на плече. Привычно и бегло оглядывая место происшествия, направились к перевернутой машине, вниз по откосу, мимо меня. Я негромко сказал им в спины:

– В машине мертвый. Он застрелился.

– Что он? – живо обернулся лейтенант.

– Покончил жизнь самоубийством. Сидит, никто его не трогал.

Оба с заметной опаской заскользили по гравию к машине.

А я занялся мотоциклом. Он лежал метрах в двадцати, на склоне кювета. Передок разбит, руль погнут, из смятого амортизатора сочилось масло. Сам же я только сейчас почувствовал, как болит левая нога.

Вскоре ко мне поднялся лейтенант.

– Вы свидетель? Он при вас стрелялся?

– Он преступник, убил троих, – кивнул я. – Дело ведет следователь Шаров. Телефон дать?

– Вы кто?

Я назвался, протянул удостоверение. Когда он закончил записывать, я прочистил горло.

– Еще одно, лейтенант... У него под сиденьем деньги, крупные, и сумма нам известна. Надо описать, при свидетелях, все, как положено.

И опять он оторопело на меня посмотрел, затем кивнул и сел в патрульную машину. Было слышно: «Это Шаров? Говорит лейтенант...»

41. Вот и все

Я немного знаю, как сложилась дальнейшая судьба моих новых знакомых.

Год спустя Танюша стала студенткой медицинского института. Сначала провалилась на вступительных экзаменах и не прошла по конкурсу. Не мешкая, подала на платное отделение и теперь учится на детского врача. Деньги для нее больше не проблема.

Друг ее, Гуталин, по-прежнему бьет в барабаны. Я сам пару раз бывал у них и задувал в свою гармонику. Танюша даже поет иногда с ними.

Олигарх как будто охладел к политике. Хотя я и не слежу за этим, но на расклеенных по домам агитках портретов с его физиономией я не встречал. Зато страсть к покупкам у него усилилась. В новостях как-то промелькнуло: он купил паромную линию Неаполь – Барселона.

Завод железобетонных изделий, как ни странно, окреп и расцвел. Пылит и дымит пуще прежнего, денег зарабатывает на строительном буме после кризиса целые кучи. А ведь генеральным так и остался Стукалов. И не зря – очень толковым оказался.

О сыне покойного директора мне известно немного. Он вскоре ушел с завода. Они с женой продали акции завода, квартиру, дачу и уехали в Индию. В курортном Гоа открыли русское кафе, ставшее популярным среди наших. Таня с блюз-бандой скоро летят туда на гастроли.

Алла, как я понимаю, теперь очень счастлива. Вскоре после тех событий она вышла замуж за Стукалова. На свадьбу меня не пригласили. Зато недавно я был на крестинах: у них родилась девочка, и ее крестили в церкви. Там я встретил и Танюшу с Гуталином, и многих других знакомых по тому делу. Я честно выстоял всю службу, и только когда все главное закончилось, хотел потихоньку улизнуть, но счастливая мамаша вдруг заметила меня и, оставив на руках няньки свою драгоценность, подошла с сияющими глазами.

– Тебе понравилась моя дочурка?

Я, как умел, выразил свое крайнее восхищение дитятей.

– А ты заметил, как она похожа на тебя? Просто поразительно похожа!

Я не нашелся тогда, что и сказать, уж слишком это было неожиданно. Конечно, ничего такого сам я не заметил, поэтому сконфузился, что-то промямлил в ответ и побыстрей раскланялся.

«Ну, что ж, – думал я, отъезжая от церкви на своем новом мотоцикле, – чем больше у нас детишек, здоровых, розовых и разных, – тем лучше! Это точно!» И поехал дальше в самом приподнятом настроении.

Content

Алексей Пронин
Территория войны

1. Клиент

2. Завод

3. «МегаФинанс»

4. Золотая молодежь

5. Собрание

6. Клуб «Дубль»

7. Освобождение

8. Убийство

9. За решеткой

10. Панихида

11. Больница

12. Внучка Таня

13. Вдова

14. Снова нож

15. Бандиты

16. Портной

17. Записи

18. «Смит-вессон»

19. Любовь

20. Телефонные разговоры

21. Яхта

22. Революция

23. Бой

24. Под елкой

25. Ключи

26. Последнее письмо

27. Перед штурмом

28. Приставы

29. Штурм

30. Вынос тела

31. Вторая смерть

32. Гости

33. Ссора

34. Допрос на заводе

35. Звонок яхтсмена

36. Сейф

37. Боль

38. Последняя встреча

39. Погоня

40. Последняя смерть

41. Вот и все