Михаил Самарский

На качелях между холмами

Самому дорогому человеку на свете — маме

Многие думают, что детство было самым лучшим и приятным временем их жизни. Но это не так. Это самые тяжелые годы…

И. Кант

Предисловие

Научитесь слышать, взрослые! Именно к этому на страницах первой книги «На качелях между холмами» призывает молодой автор Миша Самарский, московский школьник, решившийся отправить свои летние размышления в издательство.

Перед тобой, читатель, удивительная книга! И пусть тебя не смущает авторская ремарка на обложке — произведение будет интересно как школьникам, так и взрослой аудитории.

Все мы «родом из детства». Дети, внуки, правнуки… Это то, ради чего существует мир. Проза Самарского о мире Миши Мирова, в двенадцать осознающего ценность семьи и жизни «в самые тяжелые годы» — в детстве. Автор не зря выбирает эпиграфом слова Канта и на протяжении всей повести доказывает взрослым свою, «детскую», правду.

Важно, что мальчик, сопереживающий погибшим под колесами лихачей животным, сострадающий чужим бедам, не останавливается на полпути, не озлобляется, а несет свет потрясающего глубиной душевного прозрения, которое может дать только стремление помочь другим, пусть даже ценой собственной жизни. Защитить, спасти — для Мирного, как зовут его одноклассники, норма.

«Как хорошо, что я умею читать!» — искренне восклицает герой. В момент сомнений в правильности законов взрослых он знакомится с творчеством Иосифа Бродского:

Холмы — это выше нас.

Всегда видны их вершины,

Видны средь кромешной тьмы.

Присно, вчера и ныне

По склону движемся мы.

Смерть — это только равнины,

Жизнь — холмы, холмы…

И Миша Миров осознает озвученную поэтом истину, понятную сердцу: «Жизнь любого человека видна даже во тьме. Для чего мы живем? По склону движемся мы…»

Но ведь по склону холма человек может «двигаться» не только вниз. Наша жизнь не только холмы, она еще и качели жизненных испытаний, взлетающих то вверх, то вниз: жизнь-смерть, преданность-предательство, дружба-равнодушие, любовь-ненависть…

Герой повести не предает свои идеалы, которые вынес из «книг-дорог». Став читателем, исследуя разноликий мир художественного слова, он высказывает открывшуюся истину: «Не хочу равнину… Мы с Машкой два холма…»

Наивный и робкий, но решительный и надежный, подросток готов многим пожертвовать ради близких и той первой, единственной! Прочитав о мальчишеском чувстве, вы, несомненно, вспомните первую любовь. Значит, и любовь — холм, жизнь!

«Перед смертью я попрошу, чтобы на моем камне нарисовали два холма, а между ними качели». Школьник, оказавшись на больничной койке, думает о завещании. Качели — символ детской беззаботности, одновременно — знак взрослой, непредсказуемой и постоянно меняющейся жизни.

Все это изложено с яркостью детского восприятия, соединяющего современные разговорные обороты и интонации с мамиными советами и бабушкиными поговорками, с философскими итогами отца и своеобразным юмором деда.

Глядя на мир взрослых широко раскрытыми глазами, Миша Миров не хочет принимать фальшь, он стремится жить по законам добра и сострадания. Посетив на кладбище могилу взрослого друга, осознав потерю, ребенок понимает: «Предать отца и мать — самое страшное преступление в этой жизни».

Литературный дебют Михаила Самарского признан критиками сенсацией. И дело тут не в количестве наград и дипломов. Важен смысл поступка — слова, с которыми школьник выходит к своему читателю, в мир, где еще, к счастью, встречаются люди «с добрыми глазами».

Миша Миров, влюбленный и верящий, продолжает познание взрослого мира. О новых наблюдениях и открытиях в полном опасностей и приключений мире вы скоро узнаете на страницах метафоричного романа — продолжения «Качелей…» — «Двенадцать прикосновений к горизонту».

А сейчас пожелаем автору, его герою и тебе, читатель, удачи и света! Уверенного движения по склону холма. Мы помним: холмы — это жизнь!

Татьяна Макарова

Глава 1

Я провел лето в размышлениях…

Как вам начало? Согласен — фигня на постном масле. А что вы хотели? «Некий господин влюбился в ветреную женщину и бросил жену…» или «Полицейского Тони убили среди бела дня выстрелом в затылок…», а может быть, «Вампир поджидал свою жертву в туалете…» или «Инопланетяне прилетели покорить Землю и превратить нас в рабов…»? Да, вот тут-то вы, конечно, продырявите взглядом первую страницу и торопливо перевернете ее, чтобы узнать: а что же там дальше. Да ничего нового. Вы и сами знаете наперед: влюбчивого изменника настигнет разочарование, жестокого убийцу засадят за решетку, вампира уничтожат либо превратят в безобидную игрушку, а коварных инопланетян переловят, как зайцев, обезвредят, сделают из них мумии и засунут в какой-нибудь музей под Лос-Анджелесом. Музей, конечно, в результате лесных пожаров исчезнет, и человечество снова останется без улик космического нашествия. Вам не надоело? Меня лично от всего этого уже тошнит.

Скажите, только честно, сколько вам лет? Интересуюсь не ради праздного любопытства, это очень важно. Вы видели когда-нибудь на киноафише надпись «Детям до шестнадцати лет просмотр не рекомендуется»? Конечно, видели — я в этом уверен. Так вот мое мнение: более дурацких предупреждений я за свои тринадцать лет не встречал. Мне, конечно, до тринадцати еще чуть больше месяца, но чего уж там мелочиться. А еще через год, между прочим, мне уже и паспорт выдадут, в котором четко и ясно будет написано, что владелец книжечки является гражданином Российской Федерации (кстати, может мне кто-нибудь объяснить, почему в паспортах бабушки, мамы и Лильки — моей старшей сестры — написано, что они гражданины, а не гражданки). Ну, и какой же я к черту буду гражданин, если кто-то за меня решает, что мне рекомендуется смотреть, а что — нет? Меня бесит, когда взрослые считают нас недоумками и тупицами. Скажите, ну что мне могут показать такого в этом идиотском фильме, чего я не знаю и не видел? Нет, фильм, может быть, и неплохой, не спорю, но зачем же писать такую гадость? Аж зло берет.

С другой стороны (только что сейчас подумал), может, надпись — это такой рекламный ход. Но все равно меня это напрягает. Ну да ладно. Речь сейчас не об этом. Так вот, будь я редактором, я на этой книге, прямо на обложке, огромными буквами написал бы «Гражданам старше восемнадцати лет читать не рекомендуется» (господин редактор, при положительном решении о публикации данного сочинения прошу учесть мое пожелание). Серьезно говорю. Если вам перевалило за восемнадцать, а тем более, если вы женаты или замужем и у вас есть дети, лучше сразу отложите мою книгу в сторону или выбросьте ее в окно. Только смотрите, чтобы она не угодила никому в голову. А то потом скажете, это Миша Миров виноват. Я и так вечно во всем виноват. Иными словами, эту историю взрослым читать очень вредно. Говорю это на полном серьезе. Если вы мне не верите, черт с вами, читайте дальше. Но потом не говорите, что я несу ахинею. Кстати, я так до сих пор и не знаю подлинного значения этого слова. Его часто употребляет моя бабушка, Лилия Степановна (фамилии в нашей семье у всех одинаковые). Интуитивно, конечно, догадываюсь, но мы сейчас это быстро поправим. Погодите минуточку, я мухой сгоняю в Интернет…

Пока загружается страница, в нескольких словах о бабушке. По правде говоря, бабушка — это только ее должность, ежели говорить о настоящей бабушке (в смысле старушке), она на нее не похожа. Скорее у мамы можно найти на голове седую волосинку, чем у Лилии Степановны. Если бы я не знал, что это моя бабушка, я бы мог подумать, что она старшая сестра моей мамы. А что вы хотели, если они с мамой даже вместе в СПА-салон ездят и к парикмахеру. Бабуля моя — добрейшей души человек, но дай ей волю, она завоспитывала бы меня до смерти. Даже папа (ее сын) иногда ее останавливает. Мать, говорит, может, хватит из пацана монаха лепить. Лилия Степановна раньше возмущалась и кричала отцу: «Я не позволю делать из ребенка проходимца!» Но последнее время ограничивается лишь фразой «Делайте что хотите, я больше к нему не подойду!» (это ко мне то есть) и уходит в свою комнату или на улицу. Я, когда первый раз услышал, даже обрадовался. Наконец-то, думаю, все кончено. Наивный я до предела. Вернувшись со двора, бабушка напрочь забыла о своем обещании и, встретив меня в прихожей, тут же врубила свой аудиоучебник «Этика поведения ребенка». Выслушав очередную мини-лекцию, я удалился в полном недоумении. Не подойдет она ко мне больше — держи карман шире. Когда я роюсь в холодильнике и у меня там что-то рушится, бабушка всегда выражается очень смешно: «Не надо там ничего падать!»

Загрузилось. Ага, вот! Даль считает, что ахинея — это вздор, чепуха, бессмыслица, нелепица, бредни, чушь, пошлости, глупости. Я так и думал. Бабуля моя — большая любительница разных полунепонятных словечек. Так вот, сразу оговорюсь. Мое повествование со всеми вышеприведенными гнусными словами ничего общего не имеет. И, если вы все же решились читать дальше, давайте сразу договоримся — без оскорблений.

Вы, конечно, спросите, а чего это он тут такого пишет? По правде говоря, ничего особенного. Хотя вру, одна особенность все-таки присутствует, и именно она будет постоянно подталкивать взрослого читателя к тому, чтобы сорваться и начать обзывать меня нехорошими словами, ибо в моем рассказе читатель не найдет ни лжи, ни лицемерия, которые так ласкают душу взрослым, когда они читают свои любимые романы. Давно заметил: начинаешь говорить правду без прикрас и всяких там придумок, на тебя смотрят как на дурака. Стоит только чуточку взбрехнуть, тут же затягивают слащавую песенку: ах, какой умный и рассудительный мальчик, или еще хуже того — ах, какой у вас воспитанный ребенок. Знали бы вы, что у этого рассудительного и воспитанного мальчика-ребенка на уме, плевались бы сутки напролет. Вот и попробуй, проживи среди лицемеров без вранья и фальшивых улыбочек.

Но! Здесь моя территория. Здесь никто меня не прервет, не остановит и не схватит за руку. Никто не залезет в мою голову и не станет править мои мысли. А, как известно, что написано пером, того не вырубишь уже и топором. Перо мое, правда, трансформировалось в клавиатуру ноутбука, но суть от этого не изменилась. Может, я покажусь вам хвастуном (впрочем, мне все равно, что вы обо мне подумаете), но знаю наперед, что повесть эта будет уникальной. Хотите знать, почему? Да потому, что я ничего не собираюсь здесь исправлять. Вот как напишу, так и отправлю в какое-нибудь издательство. И строго-настрого запрещу делать здесь какие-нибудь поправки. Понятно, орфографические ошибки они все же исправят. Но я бы и этого не делал. Пусть читатель видит не только мои мысли, но и допущенные мною огрехи. Тогда это будет честно на все сто.

В данный момент я лежу на больничной койке с переломанными ребрами и вытянутой ногой. Много раз мысленно смотрел на себя со стороны. Знаете, на кого я теперь похож? На строительную лебедку. Видели, такие устанавливают на крышах домов и с их помощью поднимают и опускают корзину с рабочими, которые ремонтируют фасады зданий? Не знаю, насколько удачно такое сравнение, но ничего другого в голову мне пока не приходит. Сказать, что мне здесь очень плохо, — значит покривить душой. Конечно, неудобств полно, не буду вдаваться в пикантные подробности, вы и сами о них догадываетесь, но, с другой стороны, есть и плюсы. Сразу скажу, еда — дело десятое, у меня в тумбочке ее на сто лет. Я уже на нее смотреть не могу, даже на апельсины. А вот то, что я могу здесь читать, сколько и что захочу, и мне почти никто не мешает, — это несомненный плюс. Второй плюс — это, конечно, мой ноутбук. Если бы его не было, я бы, наверное, сбежал отсюда прямо в гипсе. Доктор предупредил, что я проваляюсь здесь до конца августа. Если бы на моем месте (не дай бог, конечно!) была Лилия Степановна, она сказала бы: вот вам, бабушка, и Юрьев день! А я говорю: вот тебе, Миша, и летние каникулы! Чуть не забыл, есть и третий плюс — Интернет. Главное, чтобы родители не забывали пополнять счет на мобильнике.

Да, прежде чем продолжить, поясню еще кое-что. По правде говоря, когда меня (вернее, мою ногу) вздернули на этой проклятой виселице, я и не помышлял ни о какой книге. Первую неделю, чтобы отвлечься от боли, заглушить тоску и забыть о своем унизительном положении, я читал. Да какой там читал… Вы видели когда-нибудь, как голодная собака «кушает» украденную колбасу? Я однажды видел — собака выхватила из авоськи у зазевавшейся старушки батон колбасы, отбежала метров на сорок-пятьдесят и начала лопать. Пока бабулька бежала к воровке, чтобы вернуть хотя бы какой-то остаток, та успела покончить с добычей. Это было похоже больше на фокус, чем на трапезу. Если бы я сам не видел такого чуда, ни за что бы не поверил, что за такой крошечный промежуток времени можно проглотить целый батон колбасы. Вот и я точно так же, как та собака, глотал книги. Вы будете смеяться, но, когда у меня на тумбочке образовался книжный дефицит, я умудрился прочитать почти полностью «Опыты» Мишеля Монтеня (осталась от какого-то вылечившегося профессора). Половины, конечно, не понял, но зато вторая половина расшевелила мои мозги так, что у меня на лопатках стали появляться перья. Ха! Шучу, конечно. Это я так острю (наверное, глупо?), ну, типа, крылья у меня стали расти.

Шутки шутками, но меня просто потрясли слова Монтеня: «Никогда не бывает, чтобы два человека одинаково судили об одной и той же вещи, и двух совершенно одинаковых мнений невозможно обнаружить не только у двух разных людей, но и у одного и того же человека в разное время». Сказал Мишель, так сказал. Я долго думал над его словами и пришел к выводу, что философ прав. Еще прошлым летом я прочитал книгу Владимира Железникова «Жизнь и приключения чудака» о похождениях пионера Борьки Збандуто-Бандито-Надувато. Прикольная книжка. Школа, учителя, ученики, забавные истории. Но все не по мне. Все не так. Почти не так. Хотя мне запомнилась последняя фраза «В ухабах, но жизнь все-таки прекрасна, надо идти вперед». Не знаю, как насчет прекрасности, но дальше я бы пошел с большим удовольствием. Даже не пошел, а побежал бы вприпрыжку, несмотря на многочисленные ухабы. Но, увы, до продолжения своего пути мне осталось еще более месяца.

Благодаря моему другу и однокласснику Юрке Лофичевскому дефицит букв был ликвидирован, и на тумбочке вырос макет многоэтажного панельного дома, сложенный из разноцветных томиков книг. В отличие от настоящего, в моем доме нумерация этажей начиналась сверху. Первые три этажа я преодолел очень скоро. Позвонил Юрке и сделал ему выговор, потому что, как мне показалось, он схалтурил и подсунул мне слишком старинный дом, в котором сквозил запах нафталина, а оконца были тусклыми и чересчур маленькими. Юрка хитер — он напомнил мне о списке, который нам выдали в школе вместе с дневником, когда были выставлены оценки за год. Да, мой друг прав — с учителями не поспоришь. Список необходимо одолеть, тем более что он не такой уж и длинный. Даже не знаю, как и продолжать. Ох, и достанется же мне от учителей-литераторов. Не видать мне пятерок по их предмету. Может, пока не поздно, остановиться? Но даже если остановлюсь, куда девать свое мнение? Знаю я вас, взрослых. Чего доброго, от вас можно и гадость услышать. Типа, засунь свое мнение… куда подальше. В общем, будь что будет. Негоже останавливаться на полпути.

Первый этаж моего книжного домика назывался «Детские годы Багрова-внука», его построил русский писатель Аксаков. Сережа Багров — его юный герой — начал понимать, что взрослые, окружающие его люди, не всегда и не во всем ведут себя искренне. Ну а чему тут удивляться? Любой нормальный человек, взрослея, начинает соображать, что почем. Но уж слишком уютные отношения с окружающим миром у Сережки. Может быть, я еще не дорос до глубокомысленных выводов или не очень внимательно читал, но мне кажется, что взрослые перегибают палку, когда называют мой первый этаж высочайшим художественным достижением русской литературы. Товарищи учителя! Ради бога, простите меня. Мне еще учиться в школе пять лет, возможно, мое мнение изменится. А пока давайте поверим Мишелю Монтеню. Впрочем, Аксаков тоже сомневался, говоря во вступлении: «Я и сам не знаю, можно ли верить всему тому, что сохранила моя память?»

Второй этаж — дело рук Льва Толстого «Детство». Его Николенька тоже мальчишка неплохой. Но, признаюсь, и на втором этаже мне было скучно. Мне показалось, что детство Николеньки, как и Сереги Багрова, все-таки не «золотая» пора их жизни, а всего лишь слегка позолоченная.

Третий этаж в моем доме был сооружен писателем Гариным-Михайловским и назывался «Детство Темы». Вот здесь, на мой взгляд, строителю удалось заглянуть в душу Темы. Во всяком случае, на этом этаже мне было не так скучно.

Четвертый этаж оказался куда привлекательнее, хотя и на порядок занудистее. Детства там мало, но оно и лучше. Я насытился им на первых трех этажах. Так вот, на дверях следующего этажа висела табличка литературного строителя Набокова «Защита Лужина». Дойдя до последней ступеньки этого пролета, я, конечно, расстроился. Однако разочарования не испытал и ринулся на пятый этаж.

Здесь архитектор Санаев приготовил мне необычный интерьер под названием «Похороните меня за плинтусом». Я бы этот этаж отдал под психиатрическую больницу. Бедный Саша Савельев! С какими дураками пришлось ему жить! Кошмар! Интересно, что бы сказали Аксаков и Толстой после прочтения этой книги?

По шестому этажу я бродил долго-долго. Исходил его вдоль и поперек. Дойдя до последней ступеньки, я вернулся назад, снова прошел весь путь и решил пока на седьмой этаж не соваться. Шестой этаж принадлежал Сэлинджеру и назывался «Над пропастью во ржи».

После того, как я прочитал пятую и шестую книги, мысль о том, что «двух совершенно одинаковых мнений невозможно обнаружить», меня стала поедать поедом. Книги хорошие, удивительные книги, однако и в них что-то меня насторожило. Сначала я думал, что просто еще не дорос до глубинного понимания (такую заумную фразу я не сам придумал, так говорит Оксана Петровна, моя «классная» — учительница литературы) подобных произведений. Перечитал снова. Нет, хоть убей, что-то не то. Неужели я такой тупой? Жутко интересно. Потрясающе. Но…

Сейчас в меня полетят камни, найдутся и те, кто обзовет меня придурком и недоучкой или демагогом-максималистом (такое уже было, и не раз), но я (только не просите никаких объяснений, я все равно не смогу объяснить) почувствовал какую-то нарочитость в словах мальчиков, жителей этих двух, освоенных мною, последних этажей. Меня гложет какая-то мысль о несоответствии чего-то чему-то. Словно при изобилии праздничного стола присутствует неуместный запах заплесневелого хлеба. Я никак не мог сообразить, что же меня тревожит, что не дает покоя. Я разрывался между содержанием книг и их вкусом. Может быть, мое сравнение покажется вам примитивным, но у меня было ощущение, что я ем какой-то пересоленный деликатес или, напротив, — недосоленный, в зависимости от чтения той или иной главы.

И вдруг, проснувшись однажды среди ночи, я понял: эти книги написаны взрослыми людьми. Да, герои их — дети: Саше Савельеву восемь лет, Холдену Колфилду — семнадцать. И вещают герои вроде бы от своего имени, как у Аксакова и Толстого. Но взрослый человек, как бы он ни пытался притвориться ребенком или подростком, непременно рано или поздно выдаст себя, фразой ли, словом ли, описанием ли, но выдаст непременно. Это неизбежно. Это все равно, что реактивный самолет-истребитель притворится «кукурузником» и отправится опрыскивать фермерские поля химикатами. Не поверят крестьяне, что истребитель прилетел с благими намерениями. Я прошу прощения у уважаемых авторов. Еще раз повторю: книги замечательные, интересные, заставляющие думать, оглядываться назад и смотреть вперед. Но эти книги сочиняли взрослые люди. Скажите, вы сами верите всему тому, что сохранила ваша память?

Впрочем, перечитав еще по нескольку раз Санаева и Сэлинджера, я пришел к выводу, что дело вовсе не во взрослости авторов и свойствах их памяти. Там другое время, другие люди, другие мнения, другая жизнь. Хотя, черт его знает, может, это только кажется. Но останавливаться уже поздно. «…надо идти вперед».

А что у меня впереди? Первого сентября топать в седьмой класс. И, хочешь не хочешь, придется, как обычно, писать сочинение на тему «Как я провел лето». Но вы же понимаете, что мое сочинение будет самым коротким и печальным. Примерно таким: «В июне меня сбила машина, и я все лето пролежал в больнице…» Представляю, как все будут меня жалеть, охать, ахать… Тьфу, какая мерзость. Лучше сдохнуть. Так вот, чтобы не терять даром время, я и решил, вместо пошлого сочинения в одно предложение, написать все, что я думаю о себе и тех, с кем мне приходилось, приходится и еще долго-долго придется общаться в будущем. Чувствуете разницу? Учительница говорит: напишите, дети, кто как провел лето. Я встаю, подхожу, может быть, немного прихрамывая, к учителю и — бац! — кладу на стол свою рукопись. Все чин по чину, аккуратненько распечатано на принтере. Читайте на здоровье. Первое предложение: «Я провел лето в размышлениях…» Классно? Вы еще не поменяли первоначального мнения? Ну, а дальше — собственно сами размышления. И кто после этого упрекнет меня в нечестности? Правда, не знаю, как отнесется к такому сочинению Оксана Петровна, хотя она сама учит нас всегда говорить правду. Правды хотите, господа взрослые? Так вот вам — правда.

Глава 2

Если бы вы только знали, как меня огорчает, когда взрослые лезут ко мне со своими навязчивыми советами, тем более с теми, за которыми я не обращался. Я тут прикинул, к неполным тринадцати годам мне надавали столько советов, что я теперь спокойно могу жить хоть триста лет, даже если половину из этих советов забуду. Но больше всего меня бесит, когда ни с того ни с сего вдруг все эти бабушки, дедушки, тети, дяди, даже сестра (ну, мама с папой — это вообще отдельный разговор) начинают жужжать мне в уши: Миша, нужно учиться, учиться нужно хорошо, нужно читать книги, нужно делать зарядку, ну и все такое. Умора. Можно подумать, им всем не нужно делать зарядку. Что дед, что отец, только глаза продерут, сразу за сигарету. Хорошо, у меня в спальне есть свой туалет. Однажды там что-то сломалось, и, пока ждали сантехника, я пошел во взрослую уборную. Хоть бы противогаз там повесили, я чуть не задохнулся от дыма. И бабушка с матерью не лучше. Вместо зарядки спозаранку включают телик и в четыре глаза смотрят эту дурацкую программу — то ли «Доброе утро», то ли «С добрым утром», это не принципиально — все одно муть несусветная.

Мужики дымят, как выхлопные трубы, а женщины пялятся в телевизор до тех пор, пока не выпьют по ведру кофе. И вот эти советчики мне твердят: Миша, делай каждый день зарядку. Да я-то и без ваших напоминаний ее делаю. Ну, бывает, конечно, иногда пропущу, но так это большая редкость. С книгами то же самое. Миша, читай книги. Конечно же, я их читаю. Мне и самому нравится читать. Вон, даже за Монтеня уже взялся. А взрослые, можно подумать, уже все прочитали. Вот честное слово, ни разу не видел свою маму с книгой. Зато у кровати, прямо на полу с ее стороны, всегда лежит гора журналов «Cosmo» и еще какие-то, названия не помню (писал бы я дома, сходил бы в спальню посмотрел). Но опять-таки не столь это важно. Я как-то стырил один журнальчик из середины той горы, начал читать, меня чуть не вырвало. Взрослые люди, а такую дребедень пишут. «Читай, Миша, книги». С ума можно сойти!

Что там у нас еще? Да, учеба. Ну, вот скажите, зачем мне каждый день капать на мозги? Учусь я и так неплохо. Правда, бывают и тройки, иногда и двойки, но за год у меня всегда «четыре» и «пять». Что еще нужно? Так нет же, подавай им одни пятерки. Они все почему-то хотят, чтобы я был круглым отличником. Наивные люди. Между прочим, и у папы, и у мамы в аттестате были тройки. Это мне дед по секрету рассказал. Нет, дед у меня, в общем-то, неплохой мужик, да и отец тоже. А вот с женщинами беда. Особенно с бабушкой. Наверное, ни у кого нет таких нудных бабушек, как у меня. Мало того, что она все время зудит и зудит, так еще и постоянно натравливает на меня маму. То я ничего не ем, то я бледненький, то я у нее худенький, то грустный, то грубый, то невыносимый. А последнее слово я вообще ненавижу. Чуть что, ты, Миша, становишься невыносимым. Сколько помню себя, столько и становлюсь невыносимым. Наверное, из-за этого я и возненавидел это слово. «Невыносимый» — какая гадость.

А еще бабушка все время норовит затащить меня в церковь. Вот глупая! Как будто я там не был. Мы с Юркой оттуда однажды даже две свечки утащили. Это было года два назад. Потом вечером у него на даче мы зажгли эти свечи и пили «Колу» с чипсами. Сейчас я, правда, такое дерьмо не ем и не пью. Однажды мне ночью вызывали «неотложку» и делали клизму. Так было больно и противно, словами не передашь. Колики, что ли, там какие-то внутри меня образовались. В общем, врачиха сказала, что все это от чипсов и «Кока-колы». Я ей поверил, потому что она была такая добрая и ласковая. Но даже не из-за этого. Просто, когда она уехала, мне сразу полегчало и стало так хорошо, что я тут же уснул. И так крепко спал, что едва не проспал школу. После этого я перешел на кефир и квас. А вместо чипсов ем печенье или хлебцы. Хлебцы — хорошая штука. Мама их вообще ест вместо хлеба.

Мама у меня хоть и странная, но очень красивая и стройная, добрая и ласковая. Мне такие женщины нравятся. Уверен, что мамы ни у кого такой нет. Только, наверное, моя мама может позвонить мне на мобильник, полчаса воспитывать, читать мораль, давать наставления, спрашивать о моем здоровье, а потом вдруг сказать: «Так, все! Хватит болтать, не отвлекай меня…» — и отключить телефон. Папа, кстати, тоже не раз сталкивался с такими же замечаниями. С этой мобильной связью постоянно случаются какие-то недоразумения. Однажды мы с Лилькой поехали в торговый центр «Город», что в начале Рязанки. Громадный такой магазинчик, ничего не скажешь. Так вот, ходим-бродим мы с сестрой. Там много интересного. Лилька делала маникюр, прямо в холле. Я разглядывал китайские машины, выставленные здесь же. Вдруг звонок. На дисплее «Мама».

— Да, — говорю.

— Ты с Лилей?

— Да.

— Вы где? — спрашивает мама.

— В «Городе», — отвечаю.

— Когда ты научишься нормально отвечать на вопросы? — возмутилась мама. — Понятно, что не в деревне. Что за ответ. Можешь сказать, где конкретно, раз я спрашиваю?

— Мамулечка, — говорю я, а сам еле сдерживаю смех (не хочется маму обидеть). — Я конкретно отвечаю: мы с Лилей находимся в торговом центре «Город».

Мама не сразу ответила, видимо, все-таки смутилась, что зря на меня наехала.

— Ну понятно, — говорит и отключила телефон.

Вот так всегда со взрослыми. Не любят они своих ошибок признавать. Ох, как не любят. Но все равно наша мама лучше всех. Вы даже не представляете, как я ею горжусь, когда она приходит в школу. Это не просто женщина, это летящая птица. Всегда безукоризненный макияж, умопомрачительный маникюр (белые или розовые ноготочки с волнистыми золотистыми полосками), если платье — это цветок, если джинсы — это изящество и грациозность, если юбка (длинных она не носит) — старшеклассники отворачиваются от своих подружек и смотрят на мою маму — сравнивают. Вот такая у меня Мирова Анна Михайловна. Но вы не думайте, что все так гладко и безоблачно. Ругаться она тоже умеет. Да так, что о ее пожеланиях не в каждом сочинении напишешь. Во всяком случае, здесь я ничего приводить не буду.

Но вот что я заметил: все люди ругаются по-разному. Есть такие, кто вроде бы и слова правильные произносит (которые не встревожат вас в любом рассказе) и тон не повышает, и зубами не щелкает, однако все тело покрывается гусиной кожей, словно тебя окатили ледяной водой. А когда ругается моя мама, мне кажется, что все это понарошку. Она даже, если я улыбаюсь, обижается, прекращает «разборки» и уходит. И, чтобы не обидеть ее и не прервать на полуслове, я хмурюсь и делаю виноватый вид. Понимаете, в чем дело, ей необходимо высказаться (выкричаться, выругаться) до конца, полностью, после чего она становится мягкой и совершенно спокойной. Через пять минут вы никогда в жизни не догадаетесь, если сами не слышали, что мама только что ругалась. Я заметил, что эти ее вспышки мне даже на пользу, потому что после них мама целый день со мной ласковая и нежная. Не знаю, может быть, конечно, я сам веду себя несколько иначе, но в любом случае на душе становится покойнее.

А какой у нее рацион! С ума можно сойти. Мясо она не ест. Хлеб не ест. Не курит. Не пьет — ни вино, ни водку, ни пиво и даже к шампанскому не прикасается. И папе не разрешает. Скорее всего, берет пример с бабушки. Но папу и дедушку этими запретами сильно не проймешь. Чтобы постоянно за ними следить, кто-то из женщин должен быть всегда дома. Если женщины уезжают куда-нибудь вместе (что случается нередко), то на кухне тут же появляется и пиво, и кое-что покрепче. Сидят мужики хорошо. Но особенно хорошо мне в такие вечера. Никто мне ничего не советует, никто на меня не наезжает. Я даже иногда думаю, лучше бы они каждый вечер выпивали. Но только без женщин.

Когда возвращаются мама и бабушка, я ухожу в свою спальню и больше оттуда не выхожу. Я говорил вам, что у меня в спальне свой туалет? Так вот, мне и выходить никуда не нужно. Делаю вид, что сплю. А выйдешь, можешь попасть, как выражается мама, под горячую руку. А зачем мне это нужно? Пусть там сами разбираются. Хотя они никогда долго не ругаются. Папа терпит обычно минут пять, ну может, десять от силы, потом как бабахнет по столу кулаком, как рявкнет «Хорош!», и все успокаиваются. После этого волшебного слова ни мама, ни бабушка больше о вреде алкоголя не упоминают. Все! Лекция окончена. В этот вечер, конечно. Бывает, с утра еще немного погрызут, но утром папа никогда кулаками не машет. Только хмурится. А дед на следующий день вообще до обеда из своей комнаты не выходит. Если подойти к его двери поближе, почувствуешь запах «Валокордина». Есть такое препротивное лекарство. Меня от одного запаха воротит.

Я думаю, для начала необходимо рассказать, где мы живем. В Подмосковье, в частном доме. Два этажа. На первом — прихожая. Здесь шкаф, вешалка, тумбочка под обувь, диван. Удобная такая прихожая. Ее еще можно назвать кошачьей спальней, потому что здесь на диване спят наши кот и кошка. Кота зовут Макар, а кошку — Маша. Оба приблудились и как-то прижились. Хорошие такие котики, ласковые. Первым приблудился Макар, а Маша — на год позже, но, что удивительно, сразу, с первого дня, она стала командовать Макаром. А он, лопух, ей во всем подчиняется. Представьте такую картину: у них две миски, ну и кушайте каждый из своей. Так нет же! Маша пока не поест, Макару нельзя подходить к своей миске. Он как-то нарушил запрет, Машка так звезданула его по уху, что у Макара навсегда пропала охота кушать рядом со своей сожительницей. Не кот, а какой-то лошарик — всегда сидит в стороне и ждет, когда женщина насытится. Вот такое неравноправие.

Далее на первом этаже у нас кухня-столовая. Это одно большое помещение, но разделенное как бы на два участка. На одном готовят, на другом едят. Вторая дверь из прихожей ведет в такой небольшой коридорчик, а там еще три двери — в ванную, на лестницу второго этажа и в кабинет отца. Кабинет у отца огромный, квадратов, наверное, сорок. Мне нравится это помещение. Два стола, на каждом по компьютеру — один папин, другой мамин. Два кожаных диванчика, шкаф с подарками и сувенирами (чего там только нет!), стеклянный журнальный столик, два кабинетных кресла и несколько стульев. Мне теперь кажется (после Набокова), что у каждой вещи в нашем доме есть своя душа. Если войти в кабинет ночью и не включать лампу, то можно заметить над всеми предметами какое-то мягкое, едва заметное свечение. И у всех есть свой особый запах. К папиному столу прикасаться строго-настрого запрещено. Когда отец сдается и соглашается, чтобы мама навела у него на столе порядок, то он — хозяин стола стоит непременно рядом и наблюдает, чтобы ничего со стола не исчезло, а каждая бумажечка и каждый листок легли строго на определенное место. Иными словами, папин кабинетный стол — это самая неприкосновенная вещь в нашем доме.

Дальше, вдоль стены тянутся длинные полки с книгами, которых здесь — уйма, почти как в нашей школьной библиотеке. Каких только нет. Даже Ленин со Сталиным. Папина гордость — двести томов какой-то древней библиотеки. Впрочем, у нее есть название — «Библиотека всемирной литературы». Отец говорит, что издавалась она еще во времена СССР и была страшным дефицитом. Сдохнуть можно. Их послушаешь, так у них все было дефицитом. Даже книги. А бабушка рассказывает, что у них и хлеб какое-то время был дефицитом и что из-за отсутствия хлеба какого-то советского президента сняли с поста. Непонятно, чем они в те времена занимались, если даже хлеба людям не хватало. Нет, я понимаю, когда была война. Там все может быть, но бабуля говорит, что дефицит хлеба случился лет через двадцать после войны.

Да, кстати, пока не забыл, мой дед родился в День Победы — аккурат 9 мая 1945 года. И его тоже зовут Михаилом. А вы думали, случайно, что ли, меня назвали Мишей? Как бы не так. Мы с дедом оба Михаилы Александровичи. Честно сказать, я сначала ненавидел свое имя. Даже мечтал сменить его, когда вырасту. А все из-за одной придурковатой одноклассницы — Оли Моисеевой (мы ее дразнили Моськой). Так вот, она постоянно называла меня медведем. Я злился и все время хотел ее побить. Она мне говорит: «Медведь!» — я ей отвечаю: «Заткнись, Моська!» А ей хоть бы хны — хохочет и продолжает меня обзывать. Таких дур поискать еще нужно, я вам честно говорю. Хотя вру. Да, вы знаете, я страшный лгун. Я постоянно что-то вру. Нет, не нарочно, а так почему-то получается. Вот, например, прихожу из школы домой. Отец спрашивает: «Как дела?» Я отвечаю: «Да все хорошо!» А у самого в дневнике запись от «классной»: «Мешал на уроке». Ляпну и думаю, ну что это я сразу правды-то не сказал, а вдруг отец сейчас проверит дневник. И вы знаете, что самое обидное? Не поверите. Когда я говорю правду, ну, что все у меня хорошо, отец никогда не требует показать дневник. Как только хотя бы чуточку совру, тут же говорит, а ну покажи дневник. Вот, скажите, почему так бывает? Совпадение или он чувствует, что я вру? Вы как считаете? Телепат он, что ли? Ой, беда. Беда с этими взрослыми. Странные люди. Иногда из-за какой-нибудь мелочи как разведут антимонию (снова бабушкино словечко), помереть хочется, а другой раз просто скажут, мол, не делай больше так. И главное, наперед никогда не узнаешь — будет эта самая антимония или просто «больше так не делай».

Минуточку. Сгоняю в Интернет. Вот нашел — мнение Ушакова. Разводить антимонию — заниматься пустой болтовней. Точно. Лилия Степановна, бабулечка моя, и где ты такие словечки выкапываешь?

Да, на чем мы остановились? Моська. Тут я тоже, конечно, привираю. Никакая она не придурковатая, наоборот, очень умная девчонка, учится почти на одни пятерки. Только вот с историей у нее почему-то постоянный напряг. Никак даты не научится запоминать. А так она мне даже нравится, симпатичная. Не самая красивая в классе, но симпатичная, точно говорю. Самая красивая у нас Наташка Бродская. Но она дружит с Максимом рыжим. Вот этот уж точно придурок. Как она может с ним дружить, ума не приложу? Но вот дружит и все. Я, конечно, тоже с ней подружился бы, но она бегает за этим идиотом, который из троек не выкисает. Я заметил, девчонкам вообще наплевать на оценки их дружков. Вот и пойми после этого мою бабушку, которая постоянно твердит, что если я буду плохо учиться, то и жена у меня будет дурой и что я вообще себе всю жизнь испорчу. Мне кажется, что бабуля моя уже из ума выживает. Ну почему это у меня жена будет дурой, если я сам ее буду выбирать? Кто мне объяснит? Захочу, выберу умную, не захочу — пусть будет дурой. Но это же зависит только от меня самого? Правильно? Или я чего-то не понимаю?

А вам не кажется, что мы отвлеклись? Я же не до конца рассказал о нашем доме. Ну, с первым этажом мы разобрались. Хотя я не рассказал, что в кабинете у отца (кстати, несмотря на то что там и мамин стол, и ее компьютер, и ее ящики разные, все называют это помещение кабинетом отца) на верхней полке стоят фарфоровые статуэтки. Прикольные такие. Сейчас, наверное, их не делают. Все они из СССР. Вот и пойми моего папу, он вроде как против СССР выступает, а сам все это хранит. Значит, скучает? А еще на деда наговаривает. Очень красивые статуэточки — два гуся (как я понимаю: один серый, другой белый), пограничник с собакой, моряк-офицер с девочкой, Пушкин за журнальным столиком, птички, клоуны, пудель, балерина и еще много-много разных фигурок. Наверняка, у каждого из вас дома есть такие безделушки. Но в папином кабинете (вот, и я туда же) их просто много. Можно сказать, целая коллекция.

Второй этаж. О нем и рассказывать-то нечего. Холл и четыре спальни — родителей, стариков, моя и старшей сестры. Но сестра сейчас с нами не живет. Вышла недавно замуж и уехала жить к своему мужу. Вернее, замуж она не вышла, а просто уехала к своему мужу. А дед говорит, что он никакой ей не муж, а сожитель. Помните, я вам о Машке с Макаром рассказывал, так вот я откуда взял это словечко. Моя сестра Лилия и ее молодой человек (Лилька так его называет) — не муж и жена, а сожители. Вот так. Я вам потом о них расскажу. Это еще те кадры. Лучше продолжу о своем имени, которое я раньше ненавидел. Постепенно я узнал, что среди знаменитых людей было очень много Михаилов. Это и маршал Кутузов, и юморист Жванецкий, и Михаил Горбачев, и даже Майкл Джексон — это тоже Михаил. Жаль, что он так рано умер. Мне нравились его песни и клипы. В общем, имя мое мне теперь нравится. Да и привыкли все к нему. Как же я его сменю? Вот вырасту, встречу кого-нибудь из одноклассников, а он мне скажет: «Привет, Михаил!» А я что в ответ? Извини, я не Михаил, я теперь Альберт (да-да, это имя мне нравилось в первом классе). Ерунда какая-то. Ну, какой к черту из меня Альберт? Смотрю в зеркало и вижу — Миша. Михаил. Нет, не нужен мне никакой Альберт. Да и не похож я на Альберта. Теперь я уже это точно знаю.

Кроме дома у нас еще есть крошечная квартирка в Москве на Патриарших прудах. Читали «Мастер и Маргарита»? Так вот это там. Только мы Патриаршие пруды называем «Патриками». Квартира, что в Большом Патриаршем переулке, принадлежит бабушке и дедушке, но живу в ней я. С сентября по май включительно. Не один, конечно, с кем-то из взрослых — но чаще всего это Лилия Степановна. Все дело в том, что школа, в которой я учусь (1239), находится во Вспольном переулке, а это в пяти минутах ходьбы от квартиры. Так что в учебное время с понедельника по пятницу я живу в этом пенале, а выходные и каникулы — в загородном доме. Я бы мог учиться и в Подмосковье, но очень люблю свою школу и не хочу расставаться с одноклассниками. Школа у нас классная. Удивительная школа. С углубленным изучением английского языка. Кстати, это мой любимый предмет, как и у героя сэлинджеровского романа Холдена Колфилда, с той только разницей, что для него английский был родным, а для меня это иностранный язык. Хотя русский язык я тоже очень люблю, но вот почему-то никак не могу подняться выше «четверки». Вам не кажется странным, когда русский ученик по английскому учится на «пять», а по русскому на «четыре»? В чем тут дело? Меня лично этот вопрос постоянно мучает.

Если вам интересно, вкратце расскажу историю Патриарших (большого и малого) переулков. Еще в конце XVI века здесь находилась Козья слобода, которая была пожалована патриарху. После чего она получила новое название: Патриаршая Козья слобода (ну и названьице!). Переулок наш раньше назывался Алмазниковым — по двору крестьянина Офонки Алмазника. Офонку постепенно забыли, и в конце концов в Москве появились Патриаршие переулки. Раньше здесь было болото. Патриархи осушили его и выкопали пруды для разведения рыбы. Один каким-то чудом сохранился и до наших дней. Красиво здесь! Особенно по вечерам. А зимой пруд превращается в великолепный каток. Приезжайте покататься, не пожалеете. И это еще не все. В 1924 году пруд был переименован в Пионерский, как и наши переулки — в Большой и Малый Пионерские. Но и это не все. В то время, как Малый оставался еще Пионерским, наш переулок вдруг в 1964 году превратился в улицу. Кто помнит, улица называлась Адама Мицкевича. Был такой польский поэт в XIX веке. Вы спросите, а с чего это вдруг в его честь назвали улицу? Я и сам не пойму, делать им было нечего, что ли, но, как говорит дед, переименовали переулок в улицу Мицкевича из-за того, что здесь находилось посольство Польши. Но, слава богу, все вернулось на свои места, и, надеюсь, что уже никому не взбредет в голову снова переименовывать и без того наш многоименный переулок, например, снова в Алмазников. Хотя, как я понял, от наших властей можно ожидать чего угодно. Вы слышали уже, Ленинградский вокзал переименовали в Николаевский? Во как! Интересно, будут ли новые названия у Ярославского и Казанского вокзалов? Пока тут проваляешься в больнице, и Курский превратится в какой-нибудь Александровский или Ивановский. А что, царей-то немало было на Руси. На все вокзалы имен хватит.

Глава 3

Вы, наверное, хотите узнать, как же это я угодил под машину? Не торопитесь, всему свое время. Забегая вперед, скажу, что водитель был не виноват. Но все же давайте по порядку. Окончив шестой класс, я собирался в начале июля ехать в лагерь. Вернее, мои родители собирались меня туда отправить. Я каждый год летом куда-то езжу. То в Сочи, то в Болгарию, то здесь прозябаю, в Подмосковье где-нибудь. В этом году должен был поехать в Адыгею, в горы. Говорят, там красиво и воздух очень полезный. Ну, воздух меня мало интересует, а вот горы я люблю. Новогодние каникулы мы с родителями проводим частенько в Альпах или на Домбае. У нас в семье все заядлые горнолыжники, кроме, конечно, бабушки и дедушки. Хотя дед говорит, что не прочь бы с нами покататься, но мама с папой его с собой почему-то никогда не берут. И не из-за того, что не хотят. Как только дело доходит до покупки путевки, дед передумывает. Мне кажется, он боится ехать в горы, хотя весь год хорохорится и готовится к поездке. Впрочем, готовится на словах. У него нет ни ботинок, ни лыж, ни костюма, а покупать их он и не думает. Тоже мне, лыжник нашелся. Иногда мне кажется: дед такой же врун, как и я. Или просто любит поприкалываться. Я же говорил вам, что дед у меня мировой мужик. Знаете, как он говорит, когда выпьет? Вы будете сейчас смеяться. Говорит, любите своих внуков, они отомстят вашим детям. Дед с бабкой — это родители моего папы. Бабушка говорит, нервов им мой папа помотал, будь здоров. Вот видите. А теперь такой правильный весь, учись, говорит, сынок, на одни пятерки. А сам-то чего? Трояков нахватался, а теперь пятерки ему подавай. Да к тому же еще курит и выпивает. Хотя зря я это говорю. Мне же это не мешает. А отец желает мне добра. Отец у меня хороший. Да что там говорить, все они хорошие. Только вот бесят меня иногда.

Словом, все началось с того, что на нашей улице одно за другим случились сразу два трагических происшествия. Погиб котенок — его сбил мотоциклист. Соседка Люба, моя ровесница, конопатая и какая-то слишком уж длиннорукая девчонка, плакала так, словно этот котенок был ее близким родственником. Оно понятно — жалко зверушку, но нельзя же так убиваться. Хотя мне было жалко и котенка, и Любку. Она девчонка хорошая, хотя и большая хвастунья. Девчонки, вообще, почти все хвастуньи. Но эта — особенная. Все у нее лучшее. Даже котенок был какой-то супер-пуперской ультра-сверхпороды. Его им, с ее слов, конечно, чуть ли не из Австралии привезли. Еще бы придумала, из Антарктиды. Каких-то кошачьих королевских кровей. Видел я его несколько раз и даже на руках держал. Кот как кот, ничего сверхъестественного. Ну, может, нос слегка приплюснутый и уши, словно отмороженные. Пока был жив, морда у него была отвратительной. Такая наглая и самодовольная, если хотите, даже надменная. Вот написал я эту муть и подумал: а чем наши Макар с Машкой отличаются? Ведь если приглядеться, у всех котов морды наглые и надменные. Их гладишь, а они так смотрят, словно говорят: гладь, гладь, балбес, ты обязан меня гладить. Я терпеть не могу, когда прихожу на кухню поесть, а кто-то из этих наглецов валяется на моем стуле. У нас у каждого в семье есть свой стул и место за столом. Так вот, я всегда начинаю вежливо. Говорю: Макар (или Маша), освободите стул, пожалуйста. И что вы думаете? Посмотрят на меня пренебрежительно и дальше спят. Я аккуратно так наклоняю стул, даю понять, мол, вставай, дружок, хозяин стула пришел. И когда стул уже наклоняется так, что вот-вот эти хамы могут свалиться на пол, они начинают когтями хвататься за обшивку сиденья. Вот тут я не выдерживаю и щелкаю проходимцев по уху. Не подумайте, что слишком больно. Так, символически. Машка та, видимо, умнее — после щелчка сразу спрыгивает и прячется под столом. А вот Макар — это наглец еще тот. Однажды я был не в настроении, так он довел меня до того, что я взял и перевернул стул вверх ногами. Конечно, кот свалился, но даже не подумал никуда убегать и прятаться. Сел тут же рядом со столом и так смотрит на меня, словно я ему батон докторской колбасы должен и не отдаю.

Любкиного кота звали Ирис. Это ж надо было такое имя придумать. Дуреха. Я сначала думал, что она так сильно любит конфеты, что назвала своего кошачьего лорда конфетным именем. А оказалось, что есть такой цветок. Бабушка называет его петушком, в смысле цветок ирис так называет. Ну и что? Пусть даже и цветок. Все равно, кто котов называет цветами? Коты — они же испокон веков Барсики, Васьки, Мурки всякие, ну на крайний случай можно назвать Пушок. А тут Ирис. Ну да ладно. В общем, когда Ирис погиб (мы его с Любкой сами хоронили в лесу), то лицо у него было грустным и добрым. Всю спесь как рукой сняло. Так всегда, у мертвых животных морды становятся добрыми. Это я вам точно говорю. Потому что буквально на следующий день грузовик сбил соседскую собаку. Тоже штучка была не из приятных. Стаффордширский терьер. Это не собака, а крокодил. Он даже воронам покоя не давал. Ему все равно, на кого нападать. Никого не пожалеет. Ни котенка, ни щенка. Как увидит другое животное, глаза наливаются кровью, рвется с поводка. Скулит — мол, дайте я его разорву в клочья. Ужасная собака. Хотя справедливости ради нужно сказать: людей он не обижал. Но все равно страшно было его видеть на улице. Так вот этот самый боец (по кличке Тайсон) каким-то образом перехитрил хозяев и без поводка выскочил на улицу. А мозгов-то нету. И прямехонько под грузовик. И что обидно, животные-то и не виноваты. Просто эти все идиоты — мотоциклисты, скутеристы, автомобилисты — носятся по нашей улице как угорелые. И куда только ГАИ смотрит? Наш поселок называется «Черешневые сады», это тридцать километров от Москвы. Ну и что, что здесь дачи и частные дома. Знаки-то все равно нужно ставить, чтобы водители ездили помедленнее. Хотя кто на эти знаки смотрит. Я даже с мамой еду, знак «сорок», а она едет шестьдесят.

— Мам, — говорю, — знак-то «сорок»…

— Сиди не умничай, — отвечает.

Вот так. А я и не умничаю. Просто подсказываю. Знаки для чего-то же ставят. Я вот, когда вырасту, не буду Правила дорожного движения нарушать. Потому что дед говорит, что за каждым дорожным знаком — чья-то жизнь. Как раз после похорон Ириса и Тайсона ко мне приехал друг Юрка Лофичевский. Я вам уже говорил, это мой одноклассник. Мы дружим с ним с первого класса. Он небольшого роста, но парень отважный. Однажды (это было еще в третьем классе), когда старшеклассники хотели отобрать у меня пятьдесят рублей, Юрка не испугался, а стал рядом со мной и готов был драться. Старшеклассники, несмотря на то что остались без добычи, отступили, а один даже на прощание похвалил Юрку за то, что он не бросил меня в беде. Он похлопал его по плечу и сказал, что они просто пошутили. Ничего себе шуточки. Соврали они, я уверен. Был бы я один, точно бы отобрали полтинник. Школа у нас хорошая, но и там есть уроды.

Рассказал я Юрке о печальных событиях последних дней на нашей улице. Юрка выразил Любе соболезнование и пообещал достать ей котенка. Но о другом звере она и слышать не хотела. И вот тут у меня родилась идея.

— Юрец, — говорю, — а давай к гаишникам подойдем и попросим их, чтобы они на въезде в наш поселок знак поставили. Есть такой знак «Осторожно — домашние животные!».

Юрке моя идея приглянулась, и он сразу же согласился. Два вечера мы сидели у дороги, все ждали, когда машина ГАИ будет дежурить у переезда. Здесь недалеко от въезда в наш поселок часто по вечерам дежурят гаишники. Ну, вы же знаете, когда не нужно, они могут хоть сутками стоять, а когда вдруг понадобится, днем с огнем их не сыщешь. Что за чертовщина! Бабушкины выражения так и прилипают к моему языку. Пока не писал эту галиматью, как-то и не задумывался. И вот опять. Да что ж это такое!

Секунду! Я в Интернете. Вот что говорит Ушаков: днем с огнем не найдешь — о ком или о чем-нибудь выдающемся, чрезвычайно редком. Такого еще человека днем с огнем не найдешь. Ну да, все правильно. Попробуй, найди этих гаишников, когда они тебе понадобятся.

А Даль поясняет: галиматья — это бестолковщина, чепуха, вздор, бессмыслица.

Нет, тут что-то я загнул. Я же пишу сочинение. Нет-нет, это не галиматья. Извиняюсь. Но исправлять уже не стану. Слово не воробей, вылетит — не поймаешь. Просто нужно более тщательно слова подбирать. А то сам предупреждал, чтобы не называли мое повествование ахинеей, и тут же себе на голову высыпал кучу грязных опилок. Эх, молодо-зелено. Баба Лиля в таких случаях говорит: попал впросак. Опять лезть в этот чертов Интернет? Может, пропустим? Нет, взгляну.

Посмотрим, что тут у Ушакова? Попасть впросак — по своей оплошности оказаться в неприятном, неловком, невыгодном положении. Все верно. Вот это я вляпался! Ладно, пошли дальше. Дед мой говорит, не ошибается тот, кто ничего не делает. Тоже правильно — если бы я не стал писать это сочинение, разве попал бы я в неловкое положение? Конечно, нет. Да вы вообще бы не знали ни меня, ни того, что случилось со мной этим летом.

В конце концов мы все-таки повстречались с милиционерами. Объясняем, мол, так и так, нужно нам на въезде в поселок знак поставить, так как уже и Ирис, и Тайсон погибли, и неизвестно, сколько еще погибнет других братьев наших меньших. Один, который помоложе, с тонким орлиным носом, внимательно выслушал нас и давай гоготать. Кто его, дурака, в милицию взял работать? Может, телевизора обсмотрелся. Я заметил, кто много телевизор смотрит, у того с головой становится не все в порядке. Нет, ну вы сами подумайте, мы ему рассказываем о похоронах (пусть даже кошки с собакой), а он гогочет, словно «Нашу Рашу» смотрит. Я подождал, когда он нагогочется, и спрашиваю:

— Ну, так что? Поможете решить вопрос?

А он смотрит на нас с Юркой как на клоунов в цирке и улыбается.

— Да у меня, — говорит, — у самого кот под машину попал.

— Ну, так вот, — продолжаю я, — видите. Значит, и там, где вы живете, тоже нужно такой знак поставить.

Милиционер смахнул с лица улыбку и посмотрел на меня так, как Макар смотрит, когда я его со стула сгоняю, и говорит:

— Ты хоть представляешь, сколько таких знаков нужно наставить по всему Подмосковью? Да и нет таких знаков.

— Ну, как же нету? — возразил я. — Как же нету? Я сам в книжке с Правилами видел. «Домашние животные» называется или что-то вроде того.

— Это совсем другой знак. Ты видел, что там нарисовано?

— Конечно, видел, — киваю. — Корова.

— Ну, а у вас кошки и собаки. На таких животных знаки не ставят.

— А если мы к вашему начальству пойдем, они помогут? — спрашиваю.

Тут вмешался второй милиционер, постарше. У этого лицо вообще какое-то каменное. Ему бы в «Терминаторе» вместо Шварценеггера сниматься, а не палкой полосатой махать. Палка в его руке выглядела обыкновенным фломастером. Ручищи громадные, пальцы толстые и короткие с густыми черными волосами между суставами. Ногти, как у моего деда, желтые от сигарет и с заусенцами.

— Слышь, парень, — говорит Терминатор, — шел бы ты домой. Не морочь нам голову, не мешай работать.

Мне так обидно стало, аж в ушах зазвенело. Так хотелось ему сказать какую-нибудь гадость. Но нельзя же. Проблем потом не оберешься.

— Чем мы вам помешали? — спрашиваю. — Мы же…

— Все, — перебил старший, — двигайте отсюда, пока люлей не выловили.

Мы ушли. А вы бы что сделали? Да и вид у второго был такой грозный, что лучше не рисковать. Подумаешь, не мешай нам работать. Тоже мне работники. Разговаривают, а сами все в салон своей машины косятся. Я заметил: там у них телевизор такой маленький. Просто мы помешали им смотреть телик, это же понятно. Ну да ладно. Пусть работают. Придумаем что-нибудь и без них.

— Подумают, наверное, что мы струсили, — отойдя поодаль, сказал Юрка.

— Пусть думают, — говорю я. — Тебе-то какое дело. Зачем их злить? Огреет палкой по башке, и будешь потом с шишкой ходить как дурак.

— Да, — выпятив губу, закивал Юрка, — их злить нельзя. По телевизору недавно показывали, как одного милиционера разозлили. Так он достал пистолет и давай во всех подряд стрелять. Смотрел?

— Смотрел, — говорю. — Потому пусть лучше думают, что мы испугались.

— Угу, — согласился Юрка. — Живее будем.

Я рассмеялся. Юрка посмотрел на меня с изумлением:

— Ты чего? Чего хохочешь?

— Да вспомнил кое-что, — отвечаю.

— Скажи, — потребовал Юрка.

— Да ладно, — махнул я рукой.

— Нет, ты скажи, — остановился Юрка. — Может, надо мной смеешься?

— Да не над тобой, успокойся. Пойдем, что ты стал посреди дороги.

Но Юрка — он такой, как говорит бабушка, твердолобый.

— Пока не скажешь, — заявляет, — чего хохотал, никуда не пойду.

— Ну ладно, — сдался я (а то ведь и правда будет до вечера тут стоять), — просто ты сказал «живее будем», а я вспомнил, отец с дедом спорили, ну как обычно, про СССР и Россию.

— И чего?

— Отец говорит деду, что, мол, Ленина давно нужно похоронить, как обычных людей, то есть закопать в землю. Дед как заорет на отца: «Ленина не трогай! Вам бы всех в землю закопать! Ленин до сих пор живее всех живых! Вы со своими вождями разбирайтесь, а наших — не трогайте…»

— И что отец? — спросил Юрка.

— А что отец, — говорю. — Рассмеялся, обнял деда и говорит: «Хорошо-хорошо, папа, извини…» А тут ты с этим выражением. Вот мне и стало смешно.

— И часто они… того… ругаются? — словно и не услышав моего ответа, спросил Юрка.

— Да, в общем-то, они и не ругаются, — говорю я. — Это у них называется… э-э… политические… Да ну его к черту, — махнул я рукой, — забыл слово. Юрец, отстань ты со своими вопросами, у меня уже голова опухла…

Глава 4

На следующий день мы с Юркой отправились в ГАИ. Я как-то там был разок, с отцом ставили машину на учет. Решили ехать на попутках. Вышли на дорогу и давай большими пальцами в небо тыкать — миллион раз видел в кино, как люди передвигаются автостопом. Машин сто, наверное, мимо проехало, никто в нашу сторону даже не посмотрел. Сволочи. Все куда-то торопятся. Я понимаю, взрослых боятся брать, но видят же, что мы еще мелкие. Хотя по мне и не скажешь, что я такой уж мелкий. Во всяком случае, с мамой уже почти одного роста, а сестру и вовсе перегнал. Но мир не без добрых людей — подобрал нас «КамАЗ». Водитель оказался армянином. Я сразу вычислил его по акценту. У нас в классе есть Ашот Карапетян. Так вот он точно так разговаривает. Я спросил у водителя:

— Вы из Армении?

У мужика чуть глаз не выпал. Он какое-то время даже на дорогу не смотрел, уставившись на меня.

— А с чиво ты взяль? — спрашивает.

Я не стал ничего придумывать, сказал, как есть. Он так обрадовался.

— Самвел, — протянул он мне руку. Так мы познакомились. Мы рассказали ему о своей проблеме. Он рассмеялся и говорит:

— Пацаны, зря толко время патеряете, это я вам гаварю. Никто ничего нэ будет ставить. Щтобы поставить знак, нужьно столко инстанций прайти, столко бумаг па-адписать. Э, ара, кто там будэт слюшать про ващих катов и сабак. Вы щто? Вэрите в успэх этот дэла?

— Верим, — отвечаю. — Везде есть люди, которые любят животных.

— Э-э! Ара, слющай, щто я тэбе гаварю. Ани людей-то не всегда любьят. А ты хочещь, щтоби кот твой любили. Малядой ты еще, глюпый.

— Но вы нас довезете до ГАИ? — спрашиваю. Если бы знал этот умник, как я ненавижу слово «глупый». Если ты такой умный, то почему на «КамАЗе» ездишь, а не в министерстве сидишь? Или не директорствуешь на «АвтоВАЗе», например? Тоже мне, интеллектуал нашелся.

— Канещна-канещна, просто жалько, щто вы толко время патеряете.

— Ничего страшного, — отвечаю. — У нас сейчас каникулы. Времени навалом.

— Карашо, уважаемый, карашо, — сказал водитель немного погодя и добавил: — Карошие вы ребята. Малатси.

Такой же хитрый, как наш Ашот. Тот вечно сначала критикует-критикует, потом начинает хвалить. Не поймешь, то ли обижаться, то ли благодарить. Через полчаса мы вошли в здание ГАИ. Народу — тьма, и очень душно, словно в бане. Денег, что ли, на кондиционер нет в этом ГАИ? На телевизор в служебной машине нашли, а на кондер в офис денег не хватило. Мы без труда разыскали дежурного и объяснили ему, что хотели бы видеть главного начальника.

— Зачем он вам нужен? — спрашивает дежурный, молодой с белесыми усами и слегка оттопыренными ушами. Наверное, в школе его тоже дразнили «ухом», как нашего Степку Мандрыкина. Правда, после пятого класса родители ему сделали операцию. Мы все обалдели, когда он заявился в шестой класс с нормальными ушами. Но кличка Ухо (иногда Ухи) так и осталась. Кличка, наверное, это навсегда. Ко мне как прилипло в первом классе Мирный, так я по сей день Мирным и хожу. Не злой дядька этот гаишник, глаза добрые и лучистые. Чем-то он мне главного депутата напомнил, Грызлов, по-моему, фамилия. Не дежурного фамилия — главного депутата. Говорят, депутат тот когда-то главным милиционером был. Значит, и в милиции есть добрые люди.

— По очень важному делу, — отвечаю я и тут же добавил: — И по срочному. — Мы с Юркой решили карты не открывать, пока не встретимся с самым главным начальником.

Дежурный улыбнулся и пообещал, что сейчас доложит начальнику. Не обманул. Всегда так бывает, человек с добрыми глазами редко обманывает. Через полчаса нас завели в кабинет к начальнику. Даже если бы мы не знали, что это кабинет начальника, догадаться было нетрудно. Хотя бы по тому, что здесь было прохладно — работал кондиционер. Я от жары летом всегда спасаюсь в папином кабинете. Хозяином гаишного кабинета был грузный мужчина на вид чуть старшего моего отца, но совершенно седой. Глаза у него были печальными и сонными. Слушая наш сбивчивый рассказ, ему, как мне показалось, хотелось зевнуть, но он сдерживал свое желание, время от времени прикрывая сухие губы ладонью. Выслушав нас, начальник долго молчал, барабаня по крышке стола кончиками пальцев. Потом вышел из-за стола и стал прохаживаться по кабинету. Прошло, наверное, сто часов, пока он заговорил:

— Значит, говорите, гибнут кошечки, собачки?

— Гибнут! — ответили мы с Юркой хором.

— Жалко, говорите?

— Жалко! — снова хором ответили мы.

Начальник снова сел в свое кресло и опять умолк на сто часов. Что за манера такая у этих начальников — молчать сутками. Потом он долго мял сигарету, закурил, тяжело вздохнул и тихо говорит:

— А сегодня ночью на шестьдесят седьмом километре семья погибла. Муж, жена и двое маленьких детей. И знак висел «сорок», а он летел сто шестьдесят. Скажите, нормальный человек? И сам погиб, и семью погубил. А вы говорите, знак нужно повесить.

Мне вдруг захотелось встать и уйти. Я вскочил со стула и выпалил:

— Извините, мы пойдем. Спасибо, что нас выслушали.

— Сиди-сиди, — махнул рукой милиционер, — чего уж. Ты же пришел вопросы решать, а сам убегаешь…

— Как-то неловко, — пожимаю плечами.

— А чего ж тут неловкого, — снова тяжело вздохнул начальник. — В общем, пацаны, давайте так договоримся, я сейчас ничего обещать не буду, но постараюсь что-нибудь придумать. Гоняют, говорите?

— Еще как, — подтвердил я. — Как бешеные. Словно это и не улица вовсе, а какая-то «Формула-1».

Начальник ухмыльнулся и протянул нам руку, давая тем самым понять, что разговор окончен:

— Ну, будьте здоровы! Думаю, еще увидимся.

Мы вышли из кабинета расстроенными.

— Ничего он не сделает, — заключил Юрка. — Так, по уху нам стрельнул, чтобы мы отстали от него, и все.

— Нет, — не согласился я, — дед говорит, что чем выше начальник, тем он крепче держится за свое слово.

— Ерунда все это, — возразил Юрка. — Я по его глазам видел, что мы ему надоели, и он просто отделался от нас.

— Не согласен, — снова говорю. — Нормальный мужик.

— Ну, посмотрим, — ответил Юрка, и до самого нашего дома мы больше не разговаривали.

Домой мы добирались на огромнейшем оранжевом мусоровозе. На нашу удачу, он как раз ехал в наш поселок. Странно, но почему-то на всех больших машинах работают нерусские водители. В этот раз водитель и его помощник оказались азербайджанцами. Веселые ребята, но нам было не до шуток. Помощник водителя даже спросил у меня:

— Зачем такой грустный, да?

— Родственники в аварии погибли, — говорю, чтобы больше не приставал с вопросами.

— Извини, братко, не знал, да, — зацокал языком азербайджанец и больше не пытался шутить и разговорить нас.

И вы знаете, кого я представил во время этого вранья? Не смейтесь, но Ириса и Тайсона. Так мне их стало жалко, так защемило в груди, что я едва не всплакнул. А еще я подумал, если мы не спасем остальных жителей нашего поселка, то это будет на нашей совести.

Только сейчас (лежа в больничной палате) я осознал, что имел в виду Владимир Набоков в «Защите Лужина», говоря о детстве, как о поре, «когда нюх у души безошибочен; выискивать забавное и трогательное; постоянно ощущать нестерпимую, нежную жалость к существу, живущему беспомощно и несчастно, чувствовать за тысячу верст, как в какой-нибудь Сицилии грубо колотят тонконогого осленка с мохнатым брюхом».

Это ж надо так сказать! Как хорошо, что я умею читать. А ведь были времена, когда даже не все взрослые умели читать. Дед говорит, что советская власть всех людей научила. В нашей стране. Может, папа зря спорит с дедом? Научить всех читать — это какое нужно терпение? Я помню, как меня мама учила. И смех, и слезы. Нервничает, злится, потом целует. Снова нервничает, снова злится, снова целует. Но, мамочка, милая моя Анна Михайловна, как я тебе благодарен, что ты все это выдержала и я теперь читаю такие поразительные книги. Впрочем, досталось всем: кто меня только ни учил — и дед, и бабушка, и папа, и даже Лилька. Но Лилька хитрая. Мама скажет ей: Лиля, позанимайся с Мишкой. Она кивнет, берет книгу и читает мне сказки. Я слушаю и наслаждаюсь. Она читает, а я мультик смотрю. Серьезно, когда мне в детстве читали сказки, я мысленно крутил в голове мультики, свои, ни на какие другие не похожие. И даже, когда потом, по прочитанной сказке смотрел настоящий мультик, почему-то мне казалось, что мой — гораздо лучше, красочнее и интереснее. Хотя по телику все равно смотрел с удовольствием, потому как, чтобы свой прокрутить, нужно же было снова сказку читать. В общем-то, я так и поступал, когда киношные надоедали и когда сам научился читать…

Из воспоминаний меня вырвал визг тормозов и крик водителя:

— Ай, сволочь, да куда же ты бежишь? Зачем сам под колеса лезешь?

Я вздрогнул, зажмурился, весь сжался. Но, услышав облегченный вздох водителя, открыл глаза и посмотрел в окно. На обочине стояла собака с высунутым языком и довольно виляла хвостом.

Помощник водителя высунулся по пояс из окна и прокричал ей, словно она могла понять его:

— Дура, э! Зачем пиригаешь под колеса?

Я улыбнулся. Думаю, я сам тебя с трудом понимаю, а ты еще с собакой разговариваешь. «Пиригаешь…» Сам ты пиригаешь. Говорю же, ездить нужно аккуратно. Хотя к этому водителю никаких претензий у нас не было. Он действительно ехал степенно. Вот так бы все…

Добравшись домой, мы с Юркой стали думать, что делать дальше. И вдруг мне в голову пришла гениальная идея.

— Юрец! — заорал я. — Я знаю, что делать.

— Что? — вытаращив глаза, подпрыгнул Юрка.

— Мы сами этот знак нарисуем.

— Как? — удивился друг.

— Очень просто! — говорю я. — Выпилим из фанеры треугольник и нарисуем знак. Ты же умеешь рисовать?

— А размеры? — выпятил губу Юрка.

— Ерунда какая, — говорю я. — Знаки, они же все одинаковые. Вон на перекрестке знак стоит и за переездом штук пять. Что нам стоит их измерить?

Через полчаса с помощью стремянки и школьной линейки мы выяснили, что стороны треугольников у разных знаков имеют разную длину. Есть знаки со стороной в шестьдесят три сантиметра, а есть — и по восемьдесят три.

— Какой размер будет у нашего знака? — спросил Юрка.

— Давай сделаем средний, — предложил я, — пусть будет семьдесят сантиметров.

— Правильно, — согласился Юрка. — Ни нашим, ни вашим.

Осталось найти кусок фанеры и краску. И это мы все разыскали без проблем. У деда в мастерской (так он называет свой сарай), если захочешь, хоть черта живого отыщешь. Дед, конечно, с подозрением отнесся к нашей идее. Но мы наврали ему с три короба. Пояснили, что были у начальника ГАИ, и он лично сам нам разрешил повесить на въезде этот знак. По выражению лица деда было заметно, что он нам не поверил, однако почему-то не стал нас переубеждать и отговаривать от этой затеи. Только предупредил, что, если власти пойдут на принцип, отцу придется платить штраф.

— Что будем делать? — нахмурился Юрка.

— Отступать некуда, — шучу я, — позади Москва.

— А ты не боишься, что отец всыпет тебе? — спрашивает Юрка.

— Нет, — соврал я, хотя и сам уже об этом подумал. Но отступать действительно было некуда. Что ж мне теперь из-за страха взять и все дело погубить? Нет, как говорит бабулька. «Взялся за гуж, не говори, что не дюж». И зачем я привожу все эти дурацкие выражения? Ну, вот вы, например, знаете что такое «гуж»? То-то и оно. Ладно, полез снова в Интернет. Все-таки Интернет — полезнейшая штука. Не представляю, как раньше люди писали свои книги. Не могли же они все слова знать? А может быть, они те слова, которые не знали, не использовали? Или в библиотеках днями просиживали? Да, не позавидуешь им. Наверное, потому и каждую книгу писали по двадцать лет…

Вот тупица! Как же я сразу-то не догадался? Спасибо Вам, господин Ушаков.

Оказывается, гуж — это в лошадиной упряжке такая петля, которой соединяют хомут с оглоблями и дугой. Взявшись за гуж, не говори, что не дюж. Вот вам и пословица получилась. Видимо, нужно иметь силу, чтобы браться за гуж. Отсюда, скорее всего, и гужевой транспорт пошел. Да, действительно, век живи, век учись.

Треугольник для знака мы вырезали только часам к десяти вечера. Что-то я в тот день так умаялся, еле до кровати добрался. А тут еще Юрке родители позвонили, сказали, что завтра заедут за ним с утра пораньше и заберут домой. Юрка пытался отпроситься еще на день, но родители оказались непреклонны.

— Ты, Мишаня, не переживай, — говорит Юрка. — Ложись, отдыхай, мне тут делов на пару часов осталось. Нарисую и тоже лягу спать. А завтра вечером приеду, вместе и повесим.

— А если предки не отпустят, — говорю.

— С чего бы это? — удивился Юрка.

— Ну а почему они утром тебя забирают? — спрашиваю.

— Тут другое дело, — говорит Юрка. — Мы завтра едем в гости к маминым родителям. Ну, к моим деду с бабкой. А мать обещала, что я тоже приеду. В общем, съезжу отмечусь, а вечером снова к тебе. Понял?

— Понял, не дурак, — зевнул я во весь рот и ушел в свою спальню. Юрка после своих художеств ночевал в Лилькиной комнате.

Спал я как убитый. Даже снов не видел. Хотя последнее время мне сны снились часто. Однажды приснился такой стремный сон, что я как будто… Нет, извините, я не буду этот сон рассказывать. Стесняюсь. Ужасный сон. Наверное, никогда его не забуду.

Проснулся я на следующий день часов в десять. Я, может, и еще бы спал, но только жара достала. И тут я вспомнил, что Юрка должен был нарисовать дорожный знак. Стремглав рванул в сарай. По дороге дед оповестил меня, что Юрка уехал на мотоцикле вместе с отцом два часа назад. Вбегаю в сарай, включаю свет. Знак красивый, яркий. Молодец, Юрка! Но тут я обомлел — в треугольнике вместо коровы стояли собака, похожая на таксу, и улыбающийся кот. Причем стояли эти наглые звери в обнимку. Я зажмурил глаза, думаю, может, еще не проснулся. Открываю, нет, точно — кот и собака, в обнимку. Я мигом взлетел к себе в комнату, схватил мобильник и набрал Юркин номер телефона. Сжав зубы, спросил:

— Юра, ты кого нарисовал в треугольнике?

— Что, не похоже? — настороженно спросил Юрка.

— Я еще раз у тебя спрашиваю: кого ты нарисовал на знаке?

— Кота и собаку.

— Ты что, сдурел, что ли? — заорал я. — Я же тебе книгу с ПДД дал. Там есть такой знак? С котом и собакой? Там же корова нарисована.

— А разве у вас в поселке есть коровы? — недоуменно спросил Юрка.

— Ты что? Издеваешься надо мной?

— Нет, не издеваюсь. Только не пойму, мы кого охранять будем? Коров или котов с собаками?

— Ладно, — говорю обессиленно. — Приезжай вечером, будем исправлять.

— Без проблем, — говорит Юрка, — нужна корова, будет тебе корова…

Я отключил телефон и отправился в душ. Вот баран, думаю. Зря я вчера рано ушел спать. Нужно было до конца дело довести. Правильно дед говорит: сделал дело, гуляй смело.

Глава 5

Сам не пойму, чего я так расстроился. Приедет Юрка вечером да нарисует эту идиотскую корову. А с другой стороны, может, кот с собакой действительно будет правильнее? Это же наш знак, не государственный. Этот знак мы с Юркой изготовили, мы его сами придумали. За такой даже и не оштрафуют. А за что штрафовать? Нет такого знака? Раз нет, значит, и штрафовать не за что. Вот кретин, на Юрку наорал. А ведь он все правильно сделал. Все верно. Я схватился за телефон, но, увы, Юркин номер был недоступен. Ладно, махнул я рукой. Вечером приедет, извинюсь.

Но Юрка не приехал ни в этот вечер, ни на следующий. Вы сразу же подумали, что он обиделся. Ну, признайтесь честно. Подумали? Я бы тоже так подумал. Но Юрка заболел ангиной. И где он в такую жару мог ангину подхватить? Ума не приложу. Мороженого, наверное, объелся. Я как-то в пятом классе из-за этого треклятого мороженого сам болел целую неделю. Как он там, бедняга? Лежит с температурой. Уколами теперь замучают. Я так разволновался, что самому показалось — температура, что ли, подскочила. Вставил градусник, ни фига. Тридцать шесть и шесть. Аптека такая есть — «тридцать шесть и шесть» называется. Чистенькая такая, уютная. Аптекарши там вежливые и красивые. Я одною даже как-то залюбовался. У нее такой халатик был, вроде бы и белый, но полупрозрачный. Она идет по залу, а через халатик видны (вот совсем чуточку) голубенькие трусики. А на попке такие бороздки, словно крылья птицы. На чайку похоже. В какой-то миг мне даже показалось, что я влюбился в аптекаршу. Она так красиво шла, я даже рот раскрыл. А женщина возьми и резко обернись. Неужели почувствовала мой взгляд? Да быть такого не может. Тогда почему она так резко обернулась? Нет, здесь что-то не то. Если бы вы знали, как мне вдруг стало стыдно. Я чуть сквозь землю, в смысле, сквозь пол не провалился. В одно мгновение забыл, зачем я сюда пришел. Развернулся и буквально выпрыгнул, вот честное слово, не выбежал, не вылетел, а именно выпрыгнул из аптеки, словно заяц из кустов. И чего я уставился на ее трусики, вот дурень. Как вспомню тот случай, до сих пор краснею. Но все равно было очень красиво. Я после того случая больше такой красоты не видел. А вот в Интернете на голых девок смотрю, ни капельки не краснею.

Мама у меня такая хитрая, это просто ужас. Представляете, она узнала, что я иногда захожу на такие сайты. Отругала. Правда, папа заступился за меня, сказал, что нет в этом ничего страшного, мол, мужик растет, пусть на девчонок посмотрит. Я долго думал, как же она узнала? А оказалось до одури все просто. В этом долбаном компьютере есть журнал. В смысле в браузере. Теперь-то я знаю, что он есть, а тогда и представить не мог, что эти программисты додумались до такой гнусности. Теперь понятно, почему они самые богатые люди в мире. Не все, конечно, но этот самый главный, как его, Билл Гейтс, что ли. Негодяй, так меня подставил. Мама открыла журнал прямо в моем присутствии и давай заходить на сайты, на которых я побывал вчера, позавчера и так далее. Но, откровенно говоря, пронесло, как-то не очень уж сильно она и ругалась. Можно сказать, пожурила и тут же забыла. Но я после этого случая научился журнал чистить, а сейчас у меня вообще включена такая функция, что журнал все время пустой. То есть не записывает адреса сайтов, на которые я захожу. Пусть будет так. На всякий случай. Мало ли куда еще забреду. Вообще-то я не люблю всю эту грязь. Пробовал смотреть порно, фу! Нет, это не для меня.

На «Патриках» с нами на одной лестничной площадке живет один парень. Сема. Ему семнадцать лет, из школы его давно выгнали. Они живут вдвоем с матерью. Если бы вы слышали, как он с матерью разговаривает, вы скончались бы на месте. Он, когда напьется, даже матом на нее орет. Ужас какой! Бабушка говорит, что он уже и в тюрьме сидел. Страшный тип. И очень неопрятный. Ну, а чего удивляться, ведь все говорят, кто пьет, тот неопрятный. Хотя взять моих папу и деда — они ведь тоже иногда выпивают, но попробуй мама не выдай папе утром свежую и наглаженную рубашку. О! Это вам будет не просто волшебное слово «Хорош!». Тут много разных слов будет. У моего папы есть одеколон, которым он разрешает иногда мне побрызгаться. Это происходит один раз в неделю, когда я в понедельник из дома еду в школу. Мне кажется, в этот день все девчонки смотрят на меня по-другому. Вот такой серьезный запах. И этот запах я слышу уже тринадцать лет. Ну, может, поменьше, когда там у детей нюх появляется, не знаю. Мама часто меняет духи, и папа над ней посмеивается. Да и как ей их не менять, если у нее на столике в спальне этих духов тыща флаконов. В общем, вы поняли, мои родители пахнут великолепно.

Так вот, этот Сема, сосед, спрашивает у меня как-то:

— Порнуху смотришь в Интернете?

— Нет, — говорю.

— Почему?

— Мне это не интересно, — отвечаю.

— Ха, — скалит он зубы, — просто ты еще не врубаешься. Вот повзрослеешь, все поймешь.

Нашелся взрослый. Дебил. Как будто самому уже двести лет. Если мне это сейчас не нравится, с чего оно мне будет нравиться, когда повзрослею? Ты вон и пиво хлещешь прямо на лестничной площадке, а мне даже запах его противен. Как оно мне может потом понравиться? Если я десять лет назад ненавидел манную кашу, так я ее и сейчас ненавижу. И сто лет мне исполнится, я к ней не прикоснусь. Кстати, почему взрослые все время норовят запихнуть в детей манную кашу? И все в один голос заявляют, что она очень полезная. Ну, если полезная, так и ешьте ее сами. Так нет же, сами они эту гадость не едят. А мне чуть ли не каждое утро силком пытаются засунуть. Помню, еще в первом классе бабушка навалила мне целую тарелку этого дерьма. Я сделал вид, что ем, а когда бабушка отвернулась, вывалил всю эту полезность в мусорное ведро и дальше шкрябаю ложкой. Бабушка так хвалила меня, так хвалила. Проводила в школу, раз пятьсот, наверное, поцеловала. А после школы у нас в квартире была война. Моя добрая и ласковая Лилия Степановна превратилась в Бабу-ягу. Шипела, кричала, отпустила мне подзатыльник. А потом расплакалась. Не люблю, когда женщины плачут, особенно бабушки. У меня сразу у самого слезы наворачиваются. Кое-как я успокоил бабулю. Но после этого случая она стала у меня спрашивать, буду ли я на завтрак кушать манную кашу? И иногда я делаю ей приятное, соглашаюсь пару ложечек съесть. Видели бы вы ее в такие минуты. Варит кашу и поет. А когда я эту отраву ем, так стоит надо мной и вся сияет. Ну, как тут откажешься? Иногда и бабушкам нужно устраивать праздники.

Кстати, я обещал вам рассказать о моей сестре и ее муже, то есть сожителе. Лилька у нас была такой скромной девочкой. Послушной. Тихой. И вдруг двенадцатого февраля ей исполнилось восемнадцать лет. И что вы думаете? Эта тихоня и скромница буквально на следующий день объявляет нашим родителям, что уходит жить к своему молодому человеку. Двенадцатого в нашей семье был праздник, а тринадцатого (кстати, 13-е, пятница) — траурный день. Мама пила какие-то вонючие лекарства, рыдала, пыталась отговорить дочурку от опрометчивого шага, но Лилька стояла на своем — нет и все, ухожу жить к Игорю. И ушла. Правильно говорит моя бабушка: в тихом омуте черти водятся. Это про нашу чертовку Лильку. Дальше еще было интереснее — я краем уха услышал, как папа говорил маме:

— Ань, да успокойся ты, в конце концов. Зачем ты все драматизируешь?

— Да она же еще совсем ребенок, — всхлипывала мама. — А вдруг залетит… Что будем делать?

— Прекрати, — говорит папа, — сама-то во сколько забеременела? Или уже все забыла?

Ага, вот этот вопрос меня уж очень заинтересовал. Любопытненько. А ну-ка давайте подсчитаем. Лилька родилась у нас двенадцатого февраля тысяча девятьсот девяносто первого года. А мама — двадцать второго сентября семьдесят второго. Значит, восемнадцать ей исполнилось в сентябре девяностого года. Правильно? Ага, вот что папа хотел напомнить маме. Если Лилька родилась в феврале девяносто первого, значит, мама забеременела… так-так-так… минусуем январь, декабрь, ноябрь… июнь. Ну, точно, мама залетела в мае девяностого. То есть ей еще не было и восемнадцати лет. Вот оно что! Ах вы, прохиндеи, товарищи родители. И как это я раньше не додумался подсчитать? И папа тоже хорош. Как же это он так поторопился-то? Хотя мне какая разница? Меня-то родили по-нормальному. Маме было двадцать два, папе — двадцать пять. Мне-то чего расстраиваться?

Только вот почему мама так Лильку ругала? Она же все правильно сделала. Дотерпела до восемнадцати и честно ушла к мужу, в смысле, сожителю. Все время забываю это слово. Хотя Лиля говорит, что Игорь не сожитель, а ее гражданский муж. Вот в этом я пока не разбираюсь. Почему гражданский, никак не могу уловить. Он же у нее военный. Старший лейтенант. Ничего так мужик, но, по словам деда, росточком не вышел. Игорь сейчас со мной одного роста. Папу называет батя. А маму — строго по имени-отчеству, как и бабушку с дедушкой. А вот папу — батя. Мне это, по правде говоря, не очень нравится. Батя — премерзкое слово. Но отец не возражает. А раз отец не против, мне вообще наплевать. Но парень хороший. Когда в гости к нам приезжает с Лилькой, всегда мне что-нибудь дарит. И не сюсюкается со мной, как сестра. Та вечно лезет ко мне целоваться, обниматься — Мишанечка, Мишутка, Мишуленька. Где она таких пошлых словечек нахваталась? Ненавижу, когда меня начинают тискать и облизывать. То в губной помаде вымажут, то каким-то кремом мне майку испачкают. Говорю же, беда с этими женщинами.

Но Лильку я все равно люблю. У нас с ней даже есть секреты. Меня однажды в супермаркете поймали со жвачкой. Так вот Лилька до сих пор родителям ничего не рассказала. Она тогда меня вызволила у охранников, сказала, что она — моя старшая сестра, и увела домой. Вы, может, думаете, у меня денег на эту вонючую жвачку не было? Ошибаетесь, я мог купить той жвачки целый мешок. Но мы с друзьями решили бдительность охранника проверить. Он отворачивается, мы — бац! — и в карман. И, как ни в чем не бывало, выходим. Я был третьим. Первые двое прошли нормально. А меня поймали. Скоты. Оказывается, они меня через видеокамеру заметили. Даже кино мне показали. Да, водили в какую-то конуру и там показали, как я жвачку сую в карман. Подавитесь вы своей жвачкой. Больше я в такие игры не играю. Да и повзрослел я с тех пор на два года. Стыдно будет. Да, могут и в школу сообщить. Вот тогда точно позора не оберешься. Да и вообще, что это за такая дурацкая игра. Это же обыкновенное воровство. Если разобраться, все справедливо охранники сделали. Ну, вот вам бы понравилось, если бы кто-то пришел к вам домой и стырил пусть даже маленькую и ненужную вам вещицу? Да хотя бы ту самую жвачку. Посидел гость и ушел. А вам захотелось жвачки пожевать. Вы точно знаете, что у вас в столе лежит про запас. Выдвигаете ящик, а ее и след простыл. Обидно же будет? Вы в следующий раз уже сто раз подумаете, приглашать такого негодяя в гости или нет. Нет, нехорошо это. Стыдно. Неприятно. Вот, например, у меня кто-то недавно спер пенал. Отец подарил. Такой классный пенал — прозрачный, с кнопочкой. И главное — удобный. И что вы думаете? Сперли. Я сначала подумал, может, сам потерял, но где? Где я мог его потерять? Он же всегда у меня в портфеле. Вернее, в сумке. Я с сумкой через плечо. Не совсем удобная она, но зато выглядит по-взрослому. Да, воровать, даже жвачку — это очень плохо. Лучше купить. Правда, деньги не всегда бывают. Ну и что? Потерпи и купи завтра. Тоже мне, проблема большая.

Глава 6

А может, Юрка из-за меня заболел? Расстроился и заболел. Я где-то слышал, что, если человек чем-то расстроен, к нему все болезни липнут. И зачем я на него накричал? Телефон его так и был недоступен. Я позвонил его маме и от нее узнал, что Юрка находится сейчас в Москве. У них на даче, оказывается, нет нормальных докторов. Мне до Москвы добираться ровно час, бывает час с хвостиком. Электричка приходит на Курский вокзал, а там на метро еще минут двадцать. Можно ехать до «Маяковки» или до «Баррикадной». А потом до «Патриков» минут десять пешком. Родители разрешают мне одному ездить на электричке, хотя баба Лиля все время протестует. Папа говорит, что он сам на электричке ездил уже с семи лет. И что тут такого? Подумаешь, электричка. Я и на самолете сам бы летал, только не пускают. Говорю же, нас считают за недоумков. Чуть что, а где твои родители? Зимой вечером гуляли с Юркой на «Пушке» (это недалеко от «Патриков»), милиционер как докопался:

— Вы почему так поздно бродите по улице?

Ну, во-первых, что это за слово «бродите»? Я что, на бродягу похож? А во-вторых, пол-одиннадцатого вечера — это разве поздно? Вокруг светло, как днем. Народу полно. Елка стоит. Для кого ее поставили? Для взрослых, что ли? Нет же, давай пытать нас: кто, откуда, зачем?

— Нам родители разрешают, — отвечаю. — Мы здесь рядом живем.

— Не положено, — говорит милиционер, — гулять без взрослых в такой поздний час. Отправляйтесь домой.

— Так светло же, — говорю. — Фонари кругом. Кого тут бояться?

— Вы меня не поняли? — насупился «полицейский» (язык не поворачивается милиционером его назвать). — Идите домой, пока я вас в отделение не отвел.

Скажите, его для чего туда поставили? Преступников ловить или к детям докапываться? Мы, конечно, сделали вид, что уходим, нырнули в подземный переход и вынырнули на другой стороне Тверской. Гуляем дальше, никого не трогаем, хрустим чипсами (я еще ими тогда не брезговал). Самое главное, что даже бабушка на мобильник не названивает, а милиционерам неймется. Нашелся второй такой же бдительный. И снова стал угрожать клеткой. И тут вдруг у меня запел телефон. Смотрю на дисплей — бабушка. Она, оказывается, уснула, а теперь вот, проснувшись, разволновалась. Милиционер, догадавшись, что я говорю с бабушкой, попросил у меня трубку. Дурак я. Дурак, что дал ему трубку. Он таких гадостей наговорил Лилии Степановне, что я до конца учебного года позже десяти вечера спать не ложился. Напугал бабулю до смерти. Говорит, я сейчас вашего внука в отделение отведу, мы вас оштрафуем, вы не смотрите за детьми, потому у нас хулиганов полно и так далее и тому подбое. Скажите, можно его умным назвать? Вдобавок ко всему я из-за милиции на следующий день диктант по русскому написал на тройку. И всего из-за двух слов. Первое — безобидное, «туннель». Пока я думал, как правильно писать «туннель» или «тоннель», забыл о том, что слово пишется с двумя «н». А вот о том, как писать правильно — «у» или «о», — можно было и не думать, потому что и так, и так верно. На всю жизнь теперь запомнил эти тоннели, как и слово «милиция». На нем я тоже споткнулся. Вы представляете, как мне накануне эти милиционеры прогрызли мозг, что я даже слово «милиция» написал с двумя «л»?

В общем, поехал я к больному Юрке. Электричку ждал недолго, минут двадцать. Как и полагается, купил в кассе билет. Я никогда не езжу «зайцем». Да и зачем? Придется перебегать из вагона в вагон, чтобы контролеры тебя не поймали. Пусть дураки бегают. Купи билет и езжай спокойно. К чему вся эта беготня? Да и не всегда этот прием помогает. Можешь и на улице остаться. Контролеры ведь тоже не дураки. У них свои есть способы ловли «зайцев». И вообще, контролеры похожи на охотников. Глаз у них наметанный. Серьезно. Входят в вагон и сразу видят, кто тут едет с билетом, а кто без. Вы не поверите, но уже несколько раз, когда я пытался предъявить билет, контролер даже не брал его в руки, говоря:

— Спасибо, я вам верю.

Это ж надо! Даже на билет не смотрит, а знает, что у меня он настоящий. Ну и дела. Даже обидно. Я в таких случаях думаю: лучше бы и не покупал. А с другой стороны, может повториться история с дневником. Помните, как папа проверяет мой дневник? Вот и тут может случиться то же самое. Да точно случится, я в этом уверен. Возьми я просроченный билет, и обязательно вляпаюсь. Мимо просроченного билета контролер не пройдет. Хотя однажды прошел. Я решил провести эксперимент. Купил билет, а на перроне поднял просроченный. Держу его в руке. И, представляете, контролер лопухнулся. Говорит, как обычно, спасибо, мальчик, я тебе верю. И пошел дальше. Вот умора! Тоже мне профи нашелся. Я тебе верю! Эх, ты…

Но меня ждало разочарование. Когда я рассказал отцу о своем эксперименте, он рассмеялся и сказал:

— Сын, а почему ты решил, что контролер лопухнулся? Если бы он проверил твой «левый» билет, что бы ты сделал?

— Как что? — удивился я. — Сказал бы, что ошибся и предъявил ему настоящий.

— Ну, так вот в этом все и дело. Билет-то у тебя все равно настоящий лежал в кармане. Поэтому контролер не стал смотреть на твою липу. Зачем зря время терять?

— Но, папа, — недоумевал я, — как же он мог догадаться, что у меня настоящий билет лежит в кармане?

Отец погладил меня по голове и произнес фразу, над которой я до сих пор думаю. Он сказал: «Уши у зайца растут не на голове, а в глазах». Я так понимаю, что он имел в виду зайца не настоящего, а того, который по электричкам скачет. Правильно? Странно. Неужели и впрямь «зайца» можно вычислить по глазам? Интересная у них работа, у этих контролеров. Их, наверное, специально подбирают. Ведь не каждый же может по глазам читать.

А вообще, я люблю ездить в электричке. Только вот еще бы запах убрать. Иногда так воняет, даже не поймешь чем. Тут тебе и пиво, и селедка, и духи, и пот, и еще черт знает что. Но при этом наши электрички превратились в длинную такую сцену. Да-да, не верите? Только я разместился поудобнее, двери раздвинулись, словно занавес, и вошли музыканты. Один в тельняшке, с аккордеоном, другой в какой-то фантастической грязной майке с надписью на груди «Love», этот с гитарой. Тот, который с аккордеоном, лихо пробежался пальцами по клавиатуре и затянул: «По диким степям Забайкалья…» Это любимая песня моего деда. Эх, жаль, что дед со мной не поехал. Послушал бы с удовольствием. Пока певцы поют, можно, я немного расскажу о деде? Вот кто меня понимает, так это он. Так и говорит: «Внук, не спорь никогда с бабами. Выслушай и все сделай наоборот — никогда не ошибешься». Я проверил. Удивительно, но дед в большинстве случаев оказался прав. Хотя было и такое, когда я пожалел, что не прислушался к «бабам». Рассказал об этом деду, он пояснил, что в каждом правиле бывают исключения. Ну, типа оловянный, деревянный, стеклянный. Раньше мы с дедом часто ходили на рыбалку. Он рассказывал удивительные истории. Однажды, когда он был маленьким, они с друзьями нашли в лесу гранату. Настоящую, с войны лежала. Не каждому так повезет. Мы сколько с Юркой не искали, так ничего и не нашли. Так вот, они с друзьями эту гранату полдня бросали-бросали, не взрывается, хоть убей. Тогда они развели костер и бросили в него свою находку. Сами попрятались за холмиком. Долго ждали, но все безрезультатно. Когда надоело сидеть, дед вышел из укрытия и направился к уже погасшему костру. Тут как грохнет! Дед упал, пацаны сначала думали, что он погиб. Подбегают к нему, а у него все лицо в крови. Испугались, схватили деда на руки и потащили домой. На полпути дед говорит им: «Да отпустите вы меня, все у меня нормально». Друзья поставили его на ноги. Осмотрели с ног до головы. А у него в брови маленький кусочек деревяшки торчит. То есть не осколком его ранило, а щепкой. Дед говорит, что ему даже обидно было. Но все равно неделю ходил с перевязанной головой, с гордостью поглядывая на своих сверстников. Не каждому же удавалось пострадать пусть и не от гранаты, но хотя бы от ее взрыва.

Вернемся в вагон. Артисты медленно стали продвигаться по проходу, какой-то мужик сунул им то ли десятку, то ли полтинник. Я пошарил по карманам, у меня остался только пятак, не считая денег на обратную дорогу. Я тоже дал бы им десятку, но не стану же я у больного Юрки потом денег на дорогу просить. Ему и так плохо, еще я приеду, дай, мол, денег. Отдал пять рублей, аккордеонист мне подмигнул, и они пошли дальше по вагону. Не успели музыканты перейти в другой вагон, как «занавес» снова распахнулся и на «сцену» вышел поэт. Именно поэт, а не просто чтец. Он сразу предупредил зрителей, что читает стихи только собственного сочинения. Правда, вид у поэта был не совсем поэтическим. Не сказать, что совсем забулдыга, одет вроде опрятно, только вот вверху зубов не было и рука перебинтована. А так нормально. Все стихотворение я не запомнил, но вот пару строчек все же приведу: «Ах, проклятое ремесло поэта. Телефон молчит, впереди диета…» Я так до сих пор и не понял, при чем тут поэт и диета. Поэты на диете, что ли, сидят? Да, забегу немного вперед и скажу, пока не забыл. Как оказалось, этот поэт — врунишка. Когда я вечером вернулся домой и продекламировал семье запомнившиеся мне строчки, которые я только что вам процитировал, бабушка всплеснула ладонями и наигранно рассмеялась:

— Каков подлец этот твой поэт!

— Бабушка, — говорю, — ну, во-первых, с каких это барабашек он мой, а во-вторых, почему же сразу подлец?

— Да потому, что эти стихи написал настоящий поэт, Иосиф Бродский!

— Бродский? — удивился я. — Уж не родственник ли моей одноклассницы Наташки?

— Не знаю, не знаю, может, и родственник, да вряд ли.

— А где он живет? — спрашиваю.

Бабушка посмотрела на меня и говорит:

— Дурачок! Он уж тринадцать лет как умер. Что творится на белом свете, что творится! Стихи уже воровать стали.

— Да как же он их украл? — спрашиваю. — Разве нельзя читать чужие стихи?

— Читать-то можно, — качает головой бабушка, — так ты же сам говоришь, он их выдает за свои.

И действительно, говорил, что стихи собственного сочинения. Да и ладно. Зато теперь знаю, что у Наташки есть знаменитый родственник. Или однофамилец. Но все равно приятно.

После поэта наш вагон посетили книготорговцы, вернее, книготорговки, две женщины. По-моему, если я не ошибаюсь, мать и дочь. Во всяком случае, очень они уж похожи были друг на дружку. Шумные такие. Кричат, книжками размахивают. Даже если бы у меня были деньги, все равно для меня ничего не было. Все книги у них для малышни. «Колобки», «Красные шапочки» и другая муть. Ни одной серьезной книги не предлагали. Одна старушка купила у них пару книжек и тоже очень громко объявила на весь вагон:

— Внученьке подарок сделаю. Пусть порадуется.

Один мужик пытался остановить ее, говорит:

— Да вы такие же книжки в магазине за полцены купите…

— Неправда, — вдруг завопила одна торговка. Та, что постарше. — Зачем вы вводите людей в заблуждение? В магазине эти книги стоят не меньше ста рублей, а мы продаем по пятьдесят. Зачем врать-то?

— Да ничего я не вру, — возразил мужик, — у самого трое внуков. И я им тоже книжки покупаю. Вот эта, — он ткнул пальцем в «Колобка», — у нас в книжном ларьке стоит тридцать рублей.

— И где ж это вы такой ларек нашли? — торговка подбоченилась.

— В Купавне, — отвечает мужчина, — возле рынка. Приезжайте, сами увидите.

Старушка-покупательница молчала. Наверное, ей обидно было, что переплатила, но книготорговки поспешили удалиться. Наступил антракт. Минут десять-пятнадцать никого не было. Затем началась массовка, через наш вагон пролетело человек двести пацанов и девчонок. Ну, двести я, конечно, загнул, но человек пятнадцать их было точно. Вы не знаете, к чему это? А я знаю — значит, скоро в вагон войдут контролеры. А вот и они. У меня билет проверяла женщина. Она, наверное, не такой большой специалист или новичок — не определяет по глазам, потому внимательно рассмотрела мой билет и вернула назад, даже ничего не сказав. Да, женщины-контролеры в глаза пассажирам не смотрят. Это я уже давно заметил. И вид у них всегда такой, словно я бесплатно на их личной машине еду и пачкаю дорогое сиденье. Вечно недовольные и хмурые. И разговаривают так, что их и не слышно. Буркнет себе под нос, а ты разбирай, что это она там сказала или хотела сказать. Даже не по себе как-то становится от таких проверяющих. Вот если бы я был контролером, я бы непременно говорил пассажирам, у которых имеется билет, спасибо. А что, вполне резонно. Ведь после такого обращения каждому захочется и в следующий раз купить билет. Правда ведь? Вам же приятно будет, если контролер скажет вам: спасибо, товарищ. Не учат, наверное, контролеров вежливости. Точно говорю. Да и не только контролеров. Многих не учат. Нет на них Лилии Степановны.

После того как контролеры исчезли, в наш вагон вошел… угадайте кто? Если я не скажу, ни за что не отгадаете. Вошел к нам клоун. Да, в таких ярко-красных шароварах, в клетчатой кепке и с малиновым шариком вместо носа. Не сказать, что он и впрямь такой смешной, но забавный. Из широких штанин клоун вынул три яблока и так ловко стал ими жонглировать, что я засмотрелся. Вот когда я пожалел, что отдал пять рублей музыкантам. Лучше бы отдал клоуну. Вагон качнуло, и клоун уронил яблоко на пол. Но вы знаете, он нисколько не растерялся. Поднял яблоко, сунул его вместе с остальными двумя в бездонный карман и принялся показывать фокусы. Фокусы я люблю. Вот на это можно целый день смотреть. Клоун снял свою огромную кепку, показал нам, что она пуста, и снова надел ее на голову. Дальше я чуть было со скамейки не свалился. Нет, ну вы представьте, он снимает свою дурацкую кепку, а из-под нее вылетает голубь. Вы видели что-нибудь подобное? Зал, в смысле вагон, зааплодировал. Но денег бедному клоуну так никто и не дал. Он прошел мимо меня, улыбаясь, но глаза у него были грустными-грустными. Мне так было стыдно за людей, что я вскочил со своего места, догнал клоуна уже в тамбуре и вручил ему десять рублей из своей билетной заначки. Глаза клоуна засветились, и он тихо сказал мне:

— Ты очень добрый, мальчик. Спасибо.

Прямо как мой воображаемый контролер. Я и сам знаю, что добрый. Даже, наверное, слишком добрый. Вот только не пойму одного. Всем же понравилось выступление клоуна. Все хлопали и радовались, особенно когда птица взлетела к потолку. Одна старушка аж завизжала от восторга и крикнула: браво! Не только я, ведь все были в восторге. А денег клоуну никто не дал. Стыдно за такие вещи. Честное слово. Очень стыдно. Вот раз так люди сделают, второй раз, а на третий раз клоун скажет: фигушки вам, а не фокусы, и вообще не придет больше в вагон. Мне кажется, нельзя так поступать с теми, кто понравился.

Зря я взял с собой в электричку книгу. Так ни одной страницы и не прочитал. Ну, ладно, думаю, на обратном пути почитаю, если будет время.

Глава 7

Юрка действительно заболел серьезно. Я застал его с высокой температурой. Горло перевязано, глаза красные, губы бледные, еле шевелятся. Лекарств на тумбочке больше, чем в аптеке. Как заговорю про аптеку, так вспоминаю аптекаршу с голубой птицей. Что-то запала она мне в душу.

— Ну что ж ты, Юрец, — говорю, — летом ангиной заболел. Мороженое?

— Не-а, — мотает головой Юрка, — папа говорит, во всем виноват кондер в машине. Из-за кондиционера люди часто болеют.

— Серьезно? — удивился я. — А мои всегда в жару с кондиционером ездят. Но пока проносило.

— Значит, повезло, — прошептал Юрка и тут же спросил: — Собаку с котом закрасил? Там ничего сложного, белая краска осталась. Ты замажь все, а я как только поправлюсь, приеду, нарисую корову.

— Да забей ты, — говорю, — какая теперь разница, корова или собака. Главное — поскорее выздоравливай.

— Ты не волнуйся, я все исправлю.

— Вот чудак-человек, — рассмеялся я. — Да не думай ты об этом. Ты сейчас должен сосредоточиться на выздоровлении. Знаешь, я где-то читал, что человек может свое выздоровление приблизить усилием воли. Нужно все время внушать себе: я выздоравливаю, мне уже лучше, я выздоравливаю, мне хорошо… — Я закрыл глаза и вознес руки к потолку.

Юрка вяло рассмеялся. Это он передо мной хорохорится. Видно же, что ему не до смеха.

— Ты что, не веришь мне? — спрашиваю.

— Верю, верю, — отвечает Юрка. — Но ты так смешно это показал.

— Ночью, когда все улягутся спать, начинай себе внушать, — посоветовал я. — Вот увидишь, завтра уже будет лучше. А еще тебе было бы неплохо облиться холодной водой. Желательно ледяной. Меня дед так лечит. Чуть что, сразу под холодный душ, а в холодильник ставит трехлитровую банку с водой. И на ночь уже обливает из нее. Страшно, но болезнь отступает.

— Ты что, — говорит Юрка, — моя мама в обморок упадет, если ей такое предложить. Видишь, как укутала. Да и нельзя мне обливаться сейчас. Доктор уколы прописал. Такие болючие, ужас. Ну а как ты там? Никто больше не погиб?

— Нет, — отвечаю. — Все пока тихо.

— Это что у тебя за книжка? — спросил Юрка.

— «Плаха», — говорю и протягиваю ему: — Хочешь почитать?

— А сам-то прочитал?

— Бери, я еще успею.

— Спасибо, — Юрка взял книгу и взглянул на обложку. — Интересная?

— Бабушка говорит, очень. Прочитаешь, расскажешь.

— Угу…

У Юрки я пробыл недолго. Да и что сидеть над головой больного человека. Пожелал ему скорейшего выздоровления и отправился в обратный путь. И что я за дурак, постеснялся у Лофичевских попросить «десятку». На что теперь билет покупать? И тут меня осенило. На Курском вокзале есть один парень, торгует с лотка дисками. Я у него все время игрушки покупаю. Он даже мне скидку делает. Всем продает по сто пятьдесят рублей, а мне — по сто двадцать. Вот, думаю, у кого займу десять рублей. С «Баррикадной» до «Курской» — минут двадцать езды. Но и тут меня ожидало разочарование. Парня с дисками не было. Лоток стоял, но продавец был другой. Что же делать? Я вспомнил, как пацаны постоянно просят около Макдоналдса деньги. Папа обычно отдает им мелочь. Я всегда думал: и не стыдно им вот так попрошайничать? А еще я думал всегда, что сам бы вот так не смог. А что, если попробовать? Ну не укусят же меня в самом деле. Подойду, объясню, скажу, так, мол, и так, потерял деньги, нужно домой доехать. Пока я собирался с духом, в направлении «Черешневых садов» ушло две электрички. Может, родителям позвонить, подумал я. Но тут же эту мысль задвинул подальше. Зачем создавать им лишние проблемы? Ясное дело, они попрутся за тридевять земель, чтобы довезти меня домой на машине. Но это не дело. Я должен сам найти выход. Набравшись смелости, я подошел к женщине, мне показалось, что она поймет меня.

— Тетенька, извините, пожалуйста, тут вот такое дело…

— Денег не дам! — гаркнула «добрая» тетенька. Я аж отскочил от нее. — Попрошайки хреновы. Пошел вон!

— Извините, я…

— Пошел вон, говорю, поросенок!

После такого странного полудиалога я даже призадумался. Подошел к витрине небольшого магазинчика и внимательно рассмотрел себя. С чего это она меня поросенком назвала? Может, где случайно испачкался? Да вроде нет, лицо чистое. Я осмотрел руки, одежду. Все в порядке. И чего это ей взбрело в голову меня поросенком назвать? Ума не приложу. Не хочу хвастаться, но, если бы вы меня увидели, вам бы и в голову не пришло называть меня поросенком. Какой же я поросенок? У меня даже ногти на руках всегда пострижены. Мама с бабушкой за этим следят очень строго. После такого неприятного случая я долго стоял в раздумье.

Неожиданно в памяти всплыл рассказ Достоевского «Мальчик у Христа на елке». Мы его еще в пятом классе читали. Но тогда я как-то не придал значения грустной истории. Конечно, замерзшего пацаненка мне было жаль до слез. А вот первая часть в то время воспринималась, как придуманное и не совсем понятное — такое, знаете, словно что-то отдаленное, смутное и расплывчатое. Примерно, как будто сквозь слезы смотришь на облака. Лишь позже, увидав пацанов возле Макдоналдса, я впервые вспомнил тот рассказ. И вот теперь опять. Вы помните ребят, которые придумали термин «ходить с ручкой»? Это что же получается? Я хожу тут с ручкой, то есть прошу милостыню? Точно. А чем я отличаюсь от мальчика Федора Михайловича? Вон оно как бывает! Скажу честно, я чуть не заплакал (да что там привирать, уже глаза стали заполняться слезами), когда у меня в голове всплыл тот мальчик с замерзшими красными пальцами — он и копейку-то не смог толком удержать. Какая-то женщина сунула ему монетку в руку и выгнала на мороз. У меня даже сердце екнуло, когда я мысленно представил катящуюся со звоном копеечку — от застывшей ладошки — по ступенькам! Прыг-скок! Прыг-скок! Вот честное слово, прямо услышал звон в сердце — дзынь, дзынь, дзынь…

«Выбежал мальчик и пошел поскорей-поскорей, а куда, сам не знает. Хочется ему опять заплакать, да уж боится…».

«Ну и что ты тут нюни распустил? — мысленно ругнул я себя. — Теперь-то понял, каково было тому пацану? Тебе-то что плакать? На крайний случай позвонишь маме, папе, если сам не справишься. Да и лето кругом. А ты сразу в слезы. Немедленно протер глаза, нытик!»

У меня такое бывает — в трудные минуты я начинаю сам с собою разговаривать. Только вы не подумайте, что у меня крыша иногда съезжает. Это я просто сам себя воспитываю. Если рядом взрослых нет, кто же меня отругает? Вот я и начинаю выдумывать себе наставника. Вы знаете, часто помогает. Я даже пришел к выводу, что самый лучший наставник у меня — это мой внутренний голос. Родные могут и пожалеть, а вот внутренний голос бывает беспощадным, безжалостным. Но самое главное — я с ним не спорю. Да и как с ним поспоришь, он же во мне сидит? Изнутри меня начинает глодать. Вот такая штука. И такой, знаете, коварный этот внутренний голос. Бывает, заходит издалека-издалека. Вроде ничего и не говорит, так, стукнет легонечко по сердцу и затихает. А ты думаешь, чего это он хочет от тебя? Если не понял, снова — стук-стук! Ежели опять не понимаешь, вот тут-то он встает во весь рост и все сразу ясно и понятно. Особенно, когда пытаешься самого себя надуть.

Нет, самого себя надувать никак нельзя. Я даже по этому вопросу с дедом консультировался. Михаил Александрович мой сказал, что даже не надо пытаться, все равно самого себя не обманешь, а будешь проявлять настойчивость, душа в конце концов развалится. Правда, он в душу не верит, это он так сердце человеческое называет. Ну, и на фиг мне это нужно, чтобы мое сердце развалилось. Лучше уж всегда самому себе правду говорить. Дед этот диалог еще по-другому называет (что значит прожить шестьдесят четыре года!). Вы не знаете как? А я знаю — совесть. Как дед пояснил, совесть в единственном числе не бывает. Совесть — это вы и ваш внутренний голос. Если внутренний голос у человека отсутствует, значит все, конец — совесть умерла.

— Дед, — спрашиваю я, — а человек может жить без совести?

— Эх, Миха, — ухмыляется дед, — в этом-то и вся наша беда. Но, — продолжает дед, — жить-то такой человек живет, только кому нужна его жизнь без совести…

А еще меня удивляет, почему дед не верит в Бога. Все крестятся, ходят в церковь (пусть иногда), а дед говорит, что ему там делать нечего. Понятно, что бывший коммунист. Но у нас даже учителя есть из бывших, но все равно верят.

— Дед, а почему ты не веришь в Бога? — спрашиваю.

— Не хочу больше разочаровываться, — отвечает.

— Объясни, — прошу.

— Сначала, — говорит, — я верил в Деда Мороза, потом в дедушку Ленина, потом в КПСС, затем в перестройку, потом, — дед сделал продолжительную паузу, — в… даже в ГКЧП (только никому не говори, даже нашим), затем поверил в СНГ, демократию… Да сколько ж можно? Хватит, наверное? Не хочу никаких вер — ни в Бога, ни в черта.

— Выходит, ты вообще ни во что и ни в кого не веришь?

— Верю, внучок, верю…

— В кого? — я раскрыл рот.

— В тебя! В тебя я верю, внук.

Ничего не понял. Как это можно верить в своего внука? Дед Мороз я, что ли? Нет, по-моему, дед тут что-то мудрит, недоговаривает. Я подумал-подумал и говорю:

— Тогда, дед, я в тебя буду верить.

Дед аж засиял. Погладил меня по голове и тихо говорит:

— Вот и договорились.

Все-таки дед у меня тоже бывает иногда странным. Придет, наговорит-наговорит с воз и маленькую тележку, и думай потом, что он этим хотел сказать. Случается это, доложу я вам, не так уж и редко.

Не знаю, сколько я еще простоял со своими воспоминаниями на перроне, но, оторвав кулаки от глаз, смотрю: подходит ко мне пацан, лет двенадцати-тринадцати. Спрашивает:

— Что делаешь?

— Стою, не видишь, что ли? — шмыгнул я носом.

— Вижу. А чего стоишь? Не знаешь, куда ехать?

— Знаю, только денег на билет не хватает.

— Чего? — удивился пацан. — Ну, ты и лох педальный. Ты что, билеты на электричку покупаешь?

— Покупаю, — говорю. — А кто ж меня без билета пустит?

— Точно лох, — смеется пацан.

Да что ж это за день такой? Одна поросенком обозвала, теперь этот шкет лохом педальным назвал. Странный какой-то день. А пацан стоит, улыбается. Врезать ему по морде, что ли?

— Чего тебе нужно? — спрашиваю, делая грозный вид. Не знаю, правда, получилось у меня это или нет, только пацан не испугался, рассмеялся и дальше спрашивает:

— И много не хватает?

— Десять рублей.

— Далеко ехать?

— Черешневые сады, — отвечаю. — Полтинник есть, а нужно шестьдесят рублей.

— Делов-то, — хмыкнул пацан и, протянув руку, представился: — Иван.

— Михаил, — ответил я, пожав его грязную, но крепкую ладонь.

— А если я тебя на электричку без билета проведу, ты мне полтинник отдашь? — спросил новый знакомый.

— Как это? — удивился я.

— Очень просто, здесь есть одно место, я могу провести тебя в обход турникета. Так что, договорились?

— Ну а потом как ехать? Там же контролеры.

— Ты что, дикий, что ли? — расхохотался Иван. — Какие контролеры? Не знаешь, как от контролеров уходить?

— Знаю, но…

— Чего «но»? Ну, чего «но»? Или ты на вокзале собрался ночевать? Здесь менты быстро тебе ласты завернут. Так что слушай, чего я тебе говорю. Хочешь домой? Давай мне полтинник, а я тебя на электричку посажу. Все по-честному. Идет?

— Хорошо, — неожиданно для себя самого согласился я, — только сначала проводи, а потом я тебе полтинник отдам.

— Базара нет, — сказал Иван и добавил: — Полташ засвети.

— Чего? — не понял я.

— Полтинник покажи, Миха!

Убедившись, что я его не обманываю, Иван повел меня по каким-то закоулкам. Через десять минут я уже сидел в электричке без копейки денег, а Ивана и след простыл. Надо же. Кто он такой, этот пацан? Такой пронырливый. Теперь нужно держать ухо востро. Не попасться бы котролерам. Я перешел в середину поезда. И стал ждать бегущих «зайцев». Вот и я дожил. А говорил, что никогда без билета не поеду. Но так я же не нарочно, так получилось. Странно. Интересно, вы осуждаете меня? А с чего это я взялся людей дураками обзывать? Ну, тех, которые сегодня мимо меня пробегали, спасаясь от контролеров. А сам-то каков? Скажешь, случайно? А почем ты знаешь, что у тех людей случилось? Может, их обворовали? Может, у них и вовсе денег нет или на хлеб не хватает. Кто тебе дал право их дураками называть? Эх ты, Миша-Миша. А теперь вот сам с метровыми ушами едешь в электричке. В этот момент напротив меня уселся новый клоун. Но уже в заячьем костюме. Я искоса взглянул на него и подумал: это ж надо, в электричку пришел в таком костюме. Вдруг заяц наклоняется ко мне и говорит:

— Мишка, зря ты билет не купил. А вдруг не сумеешь контролера перехитрить? Высадят тебя на какой-нибудь платформе и будешь куковать, а ведь уже вечереет. Что будешь делать?

Я рассмеялся, узнав Ваньку по голосу.

— Ваня, — говорю, — не валяй дурака. Чего это ты в зайца вырядился?

— Да нет, Миша, не Ваня я, — отвечает Ванька, ну голос его, точно говорю, — я и есть настоящий заяц, а вот ты липовый, игрушечный.

Смотрю, а у него и впрямь передние зубы настоящие, заячьи. И так щелкает ими, у меня аж мороз по коже. Испугался я жутко. А этот дикий заяц как прыгнет и кусь меня за плечо. Я только хотел схватить его за уши, и тут… проснулся. Передо мной стоит контролер (мужчина), толкает меня в плечо и улыбается.

— Парень, — говорит, — эй, слышишь меня? Проснись. Билетик предъяви, пожалуйста.

Эх, ну что же я за человек такой. Почему я такая никчемная личность? Ни на что не способен. Ни художник из меня не получился, ни попрошайка, даже заяц, и тот никудышный. Ну почему так? Так мне обидно стало, чуть не заплакал.

— Дяденька, — говорю, — честное слово, всегда билеты покупаю, а сегодня так вышло…

Нет, так не бывает. Контролер посмотрел мне прямо в глаза и говорит:

— Я тебе верю, мальчик. И не ссажу с поезда. Но пообещай, что в следующий раз, когда будешь ехать, купишь два билета. Один за проезд, а другой за эту поездку. Обещаешь?

— Да я клянусь вам, — радостно вскрикнул я. Мне вдруг захотелось броситься ему на шею и расцеловать. Я, конечно, этого не сделал бы. Но радости моей не было предела.

Скажите, а вы бы не обрадовались? Вот что значит мужик-контролер. Тетка высадила бы, я в этом уверен. Хотя и тут я не прав. Извините меня, дорогие женщины-контролеры. Просто я тупой в этих вопросах и несу откровенную чушь. Простите меня ради бога. Очень вас прошу.

— Не надо клясться, — улыбнулся контролер, — если ты обманешь, то не меня. Ты обманешь себя. Но повторяю: я тебе верю. Всего доброго…

Не знаю почему, но в ту ночь я не мог долго уснуть. Ворочался, ворочался… Несколько раз пытался читать книгу, но буквы все время проплывали мимо. Уснул лишь после того, как через окно на небе заметил розовую полоску. Увидел ее и уснул.

Глава 8

Проснулся я только к обеду. Хорошо летом. Никуда не надо торопиться. Впрочем, я не сам проснулся. Приехала Лилька со своим «гражданским» мужем. Они меня и вытащили из постели. Ура! Игорь подарил мне новый телефон — № 95. Давно мечтал о таком. Восемь гигов собственной памяти, классный телефончик. Я же говорил, что Игорь — нормальный парень. Отец в прошлом году мне подарил неплохую «трубу». Но в этой школе разве можно что-нибудь уберечь. Уже в конце первой четверти грохнулся мой телефон на пол и… умер. До конца учебного года ходил с самым что ни на есть простейшим телефоном. Родители принципиально не покупали современный аппарат. Ну и ладно. Мне, в общем-то, все равно, главное, чтобы был на связи. Хотя снова вру. Не все равно. Не все равно. Если ваш ребенок скажет после очередного разбивания трубки, что ему теперь все равно, с каким телефоном ходить, не верьте ему. И если не жалко денег, купите хороший.

Поймите, мы не нарочно их разбиваем. Бережем, холим, но вот хоть тресни, в один прекрасный момент телефон почему-то грохается на землю, тротуар, лестничную площадку, перрон и погибает. Что я только (вместе с родителями) ни придумывал для того, чтобы уберечь свою «трубу» от непредвиденных обстоятельств — и какие-то дурацкие мешочки на шею вешал, и чехлы с кнопкой для ремня покупал. Бесполезно. Больше двух четвертей телефон не выживал. А вот простейшая модель почему-то приживается. Кстати, почему так? Вы не задумывались? Чем дешевле телефон, тем менее он падуч. Проходил же я с простеньким телефоном остальные три четверти. И ничего. До сих пор жив. В пятом классе мне покупали мобильники четыре раза. Последний, правда, дотянул и до первой четверти шестого класса, но все равно потом упал.

Может, вы думаете, что мы нарочно их разбиваем, чтобы заполучить новенький? Не смешите меня. Когда навернулся мой последний мобильник, я чуть не плакал, до чего мне было обидно. Я ведь знал, что теперь мне всучат самый наипростейший. Только для того, чтобы мама или папа могли спросить у меня, как дела. Ни видеоролик не скачаешь, ни картинку. Вообще ничего. Нет, нарочно такое делать нельзя. Себе во вред получится.

Я рассказал Лильке с Игорем о вчерашнем приключении, о добром контролере и о том, что пообещал ему купить в следующий раз два билета. Игорь ничего не сказал, только улыбнулся, а Лилька говорит:

— И что, ты на самом деле будешь покупать два билета? — И так смотрит на меня, словно у меня на голове гусь сидит.

— Конечно, куплю, — отвечаю, — я же пообещал.

— Совсем крыша съехала? А как он проверит? — спрашивает сестра.

— Лиля, — отвечаю, — да при чем тут проверит или не проверит. Я же пообещал ему. Понимаешь? Он так и сказал: ты обманешь себя. Понимаешь?

— Не понимаю, — фыркнула Лилька. — Он же никогда этого не узнает.

— Ну и что? — Меня это начало злить. — При чем тут он? Я не хочу обманывать себя. Себя!

Игорь, видимо, поняв, что этот невинный спор может внезапно перерасти в скандал, предложил:

— Лиля, Миша, да забейте вы на этого контролера. Мы две недели не виделись, а вы о каком-то дядьке спорите.

Вы не знаете мою сестру. Она просто так не успокоится. Ее или в ванную с холодной водой нужно окунать, или внезапно колечко какое-нибудь, желательно золотое, подарить. Тогда она вмиг сменит тему. Лилька не унялась:

— Я сейчас не о дядьке говорю, а о том, что этот… этот… малолетний правдоискатель хочет два билета купить. Да, я согласна — это копейки. Подумаешь, шестьдесят рублей. Но ты же эти рубли еще не зарабатываешь, чтобы ими разбрасываться. Где ты их берешь? У папы с мамой. Правильно?

— И что с того? — Я сжал кулаки. Ненавижу, когда мне начинают указывать на возраст. Дескать, ты — мелюзга, сиди и не хрюкай. Вот это я ненавижу. — При чем тут это? Я же не у тебя беру. У меня есть свои деньги, которые…

— Какие свои? Где ты их берешь?

— Отец мне дает, на карманные расходы.

— Вот видишь! — Лилька подняла вверх указательный палец.

— А ты в школе училась, — процедил я, — деньги у родителей не брала?

— Брала, — говорит Лилька, — все берут, но на ветер не выбрасывала. Ясно?

— И я не выбрасываю. Лишний раз в Макдоналдс не схожу. Понятно?

— Да ну тебя к черту, — махнула рукой Лилька и вышла во двор. Игорь за ней. Перед выходом он подмигнул мне. Вернулись они минут через пятнадцать как ни в чем не бывало.

Вообще-то с Лилькой мы и раньше часто спорили. И если бы вы посмотрели на нас со стороны, то непременно подумали бы, что наша ссора затянется лет на пятьдесят, не меньше. Но наши перепалки никогда не переходили временну́ю границу в тридцать минут. Поорем, повизжим, рожи покорчим друг другу, языки покажем и тут же помиримся.

Нет, ну а вы скажите, разве я не прав? Разве мог я обмануть того контролера? Или ничего страшного не произошло бы? Все-таки, мне кажется, нельзя было его обмануть. И я не обманул. Честное слово. А чтобы не забыть, в этот же день пошел на платформу, купил билет, порвал его и выбросил в урну. Моя совесть чиста. Не заяц я. Я — не заяц!

После нашего билетного спора я рассказал гостям, как мы с Юркой ездили к начальнику ГАИ, и показал наш новый дорожный знак. Игорь хохотал, как маленький ребенок. Пойми их. Вроде офицер, должен быть строгим и суровым. А он заливается, словно малыш-карапуз в цирке.

— Ну, ребята, — говорит, — с вами не соскучишься. Где ты его вешать собрался?

— Как где? — отвечаю. — У въезда в поселок. На столбе.

— А ну-ка дай я его сфотографирую, — Игорь щелкнул телефоном. — Покажу своим коллегам. Ну, вы даете.

— Нет, ты скажи, тебе понравился? — допытывался я.

— Хороший знак, — кивнул Игорь, — только вот гаишники его снимут.

— А чем он может помешать? — возразил я. — Мы же не просто так придумали повесить знак. Ты знаешь, сколько у нас гибнет котов и собак из-за этих лихачей. Слушай, может, давай с тобой его повесим, чего мы будем ждать, пока Юрка вылечится. А так он приедет, знак уже висит.

И снова Лилька вмешалась. Вечно эта коза лезет, куда ее не просят (кстати, 1991 год — год козы). Мне показалось, что Игорь был и не против мне помочь, но тут эта… Ух, эта ведьма!

— Чего придумал? — говорит. — Вам, малолеткам, ничего не будет, а его, если гаишники поймают, могут и на пятнадцать суток посадить.

— За что? — спрашиваю удивленно. — За что пятнадцать суток?

— За хулиганство, — отвечает Лилька и смотрит на Игоря: — Не вздумай. Наживешь себе головную боль.

— Да, Миха, — сдался тут же старший лейтенат, — точно. Если меня накроют, последствия действительно могут быть печальными. Так что лучше пока повременим, да и тебе не советую с этим знаком связываться. Это дело серьезное.

— Ладно, — махнул я рукой. — Сами разберемся. Не хочешь, не надо.

— Ну, ты только не обижайся, — виновато так говорит Игорь.

— Не буду, — отвечаю. Я же понимаю его. Офицер, карьера, да еще женушку себе нашел, врагу бы не пожелал. Нет, как сестра она хорошая. А вот как жена, наверное, ведьма. Ишь, как командует офицером. И тот тоже хорош, чуть ли не на носочки перед ней становится. Тоже мне, вояка. Вот пошли такого на войну, а рядом Лильку медсестрой поставь, так он и будет всю войну в рот ей заглядывать. А еще взрослые, говорят. Хуже детей. Никогда ты, Игорь Юрьевич, генералом не станешь.

Я решил больше никому наш знак не показывать и ни с кем этот вопрос не обсуждать. Приедет Юрка, втихаря повесим. С этими трусливыми зайцами каши не сваришь.

Оказалось, что мы дома втроем — я и эта офицерская семейка. Пока я спал, взрослые все разъехались. Ни деда с бабулькой, ни мамы, ни папы. Съехались все только к вечеру. Ну, как обычно — обнимушки, поцелуйчики, охи-ахи. Лопнуть можно, ведут себя так, словно Лилька покинула дом еще до нашей эры. Ах, внученька, ты поправилась, не пополнения ли ждете? Как меня это бесит, если бы вы знали. В феврале Лилька удрала со своим лейтенантом, и каждый раз, как приезжает, одно и то же. Да она бы уже за эти три месяца в атомную бомбу превратилась, если бы все время поправлялась. Какая была, такая и осталась. И где бабушка эти поправки видит, ума не приложу. Так, лишь бы ляпнуть. За дедом лучше смотри, у того пузо растет не по дням, а по часам. Правда, его она за это грызет. Дед уже не знает, куда от нее прятаться. Дошло до того, что мороженое от нее тайком ест. Не верите? Слушайте. Пошли мы как-то с ним вечером прогуляться. Магазин у нас работает до десяти вечера. Я говорю деду, идем в лес. А он меня тянет в сторону магазина.

— Пойдем-пойдем, — говорит. — Мне нужно в магазин.

Ну, я-то думал, он сигарет, может, хочет купить или чего-то другого, а пришли в магазин, я чуть не упал перед прилавком, когда услышал, что он мороженое покупает. Выходим из магазина, он тут же разворачивает его и аж глаза прикрыл от удовольствия. С таким выражением морды наш Макар колбасу ест. Только еще и мурчит на весь дом. Дед кушает мороженое, наслаждается. Съел и говорит:

— Михаил, бабушке не говори.

— Ни фига себе, — говорю, — она что, тебе мороженое не разрешает есть?

— Не разрешает, — вздохнул дед. Да так тяжело вздохнул, что мне до слез его жалко стало. Вот изверги, думаю, до чего деда довели. Мороженое тайком кушает.

— Диета? — спрашиваю.

— Диета, будь она неладна.

— Ну, от одного мороженого не располнеешь, — попытался я успокоить деда.

— Эх, Миха, да не в полноте дело, — говорит дед. — Диабет у меня сахарный обнаружили недавно. Знаешь, что это такое?

— Не-а, — отвечаю. — Болезнь такая? — догадался я.

— Ну да, — снова вздохнул дед. — Сладкого нельзя есть. Можно помереть.

— От сладкого? Помереть от сладкого? — удивился я.

— Да, от сладкого, — кивнул дед. — А хочется.

— Слушай, — вдруг испугался я не на шутку. — А зачем же ты целое мороженое слопал? До дому-то хоть дойдешь?

Дед как рассмеется. Еле успокоился.

— Ты что, Мишка, — говорит, — хоронить меня уже собрался?

— Так ты пошутил?

— Да нет, Мишаня, не пошутил. Просто нельзя сладкое есть.

— Ну, вот ты же сейчас съел, что будет?

— В принципе ничего, но лучше, конечно, не есть. Тут в чем дело — сегодня сделал исключение, завтра, послезавтра. Понимаешь? А потом — бац! — и крышка.

— Тогда больше в магазин не ходим. Рано тебе, дед, еще помирать. Если бы я знал, то и сегодня ты мороженого не получил бы. И курить тебе нужно бросать. Правильно бабушка говорит…

— Ну вот, — вздохнул дед, — еще один контролер у меня появился. Смотри, не продай меня. Ну его к черту, это мороженое. Не буду больше есть. Просто сегодня что-то прям невмоготу стало. Так захотелось. Бывает у тебя такое?

— Угу, — кивнул я. — Бывает. Я иногда сразу по три штуки съедаю, вот как захочется.

— Ну вот, видишь, — дед погладил меня по голове. — Значит, понимаешь меня…

Вечером все собрались на кухне. По такому случаю на столе появились и вино, и водка. Правда, ни бабушка, ни мама не возмущались. Все чинно, выпили, закусили. И тут Игорь объявляет:

— Анна Михайловна, отец, бабушка, дедушка, — хотим вас обрадовать, в августе у нас с Лилей свадьба.

— Господи Иисусе, — перекрестилась бабушка. — Наконец-то! Какого числа?

— Пятнадцатого, в субботу, — говорит Игорь.

Отец чуть не поперхнулся.

— Как пятнадцатого? У меня же юбилей, сорок лет. Лиля, ты что? Забыла?

— Папочка, мужчины сорок лет не отмечают, — говорит Лилька.

— Это еще почему? — удивилась мама.

— Все правильно! — вмешалась бабушка. — Лиля правильно говорит. Мы деду тоже сорок лет не отмечали. А свадьбу давно пора сыграть. А то живут, как не поймешь кто. И обвенчаться нужно обязательно. Вы как, дети, венчаться будете?

— Не думали еще, — пожал плечами Игорь.

— Что значит, не думали? — нахмурилась бабушка. — Уж об этом-то нужно в первую очередь думать. Вы что, ребята? Мы вон с дедом в пятьдесят лет пошли под венец.

— Что-то вы долго думали, — неожиданно ляпнул я, и все рассмеялись, кроме бабушки, конечно.

— А ты не встревай, — нахмурилась она, — когда взрослые разговаривают.

— А что, Мишка разве не прав? — Лилька неожиданно вступилась за меня.

— Внученька, милая, что ты такое говоришь, — запричитала бабуля. — Ты думаешь, мы бы сразу не обвенчались, когда поженились, была бы возможность? Но тогда время было другое. А сейчас никто и слова не скажет… Послушай меня, Лилечка. Игорек, ты уже взрослый мальчик. Отнеситесь к этому серьезно.

— Хорошо, хорошо, Лилия Степановна, — закивал Игорь. — Я не возражаю.

— Это, наверное, лишние расходы? — спросила Лилька.

— Да какие там расходы, — говорит бабушка. — По сравнению со свадьбой это и деньгами не назовешь. В крайнем случае, венчание я сама оплачу.

— Да ну, что вы, Лилия Степановна, — смутился Игорь. — Мы сами справимся. Все будет хорошо.

Нет, ну вы видели? И вот так всегда. «А ты не встревай, когда взрослые разговаривают». Они все, значит, взрослые, а я мелочь пузатая. Как противно. Вот как бы они отреагировали, если бы мы с Юркой общались, и кто-то из них что-то бы вдруг сказал, а я в ответ: а вы не встревайте, когда дети разговаривают. Представляю, сколько было бы возмущений, обвинений и разных дурацких нотаций. Мои воспитатели (в семье которые, а вы уже заметили, сколько их на меня одного) любят длинные и нудные воспитательные беседы. Уж лучше бы подзатыльник отпустили, и дело с концом. Так даже понятнее. Между прочим, и учителей таких полно. Им только попади на язык, могут пол-урока мораль читать. Вот за что я люблю нашу «классную», Оксану Петровну, так за то, что она с нами не церемонится и длинных заумных речей на уроке не толкает. Провинился, она спокойно так скажет: «Подай дневник, пожалуйста». Подашь, она красной авторучкой кратенько напишет: «Мешал на уроке». И все! Дальше урок ведет. Ей фамилию — Гранина — нужно сменить на — Чехова. Краткость — сестра таланта. Это Антон Павлович про Оксану Петровну сказал.

Кстати, у нас тут в «Черешневых садах» тоже школа есть. Как-то разговорились с одним пацаном — Яшкой его зовут, — он был ужасно горд, что у него «классная» имеет звание «Заслуженный учитель». Так уж он ее нахваливал, так нахваливал, что я невольно задал ему вопрос:

— Она мать твоя, что ли?

Яшка посмотрел на меня с непониманием и отвечает:

— Мать моя работает на железной дороге. А Виктория Борисовна — наша учительница по литературе и русскому языку.

К чему я это рассказываю? Яшка был уверен, что Чехов похоронен в Ялте.

— Кто тебе об этом сказал? — спрашиваю.

— Виктория Борисовна, — отвечает.

— Так вот скажи своей Виктории Борисовне, — говорю я, — что Антон Павлович Чехов похоронен в Москве на Новодевичьем кладбище.

— А ты откуда знаешь? — удивился Яшка.

— Я там был с родителями.

— А кто там еще похоронен? — спрашивает мой знакомый.

— Да почти все знаменитые люди, — отвечаю. — Никулин, всякие генералы…

— Да нет, — говорит Яшка, — я о писателях спрашиваю.

— Ну, всех я не помню, — отвечаю, — но видел Гоголя, Булгакова, Шукшина…

— Может, съездим как-нибудь? — предложил Яшка. — Тоже хочу посмотреть.

— Какие проблемы? — говорю. — Съездим, конечно. Скажешь, когда будешь готов.

Но мы так и не поехали на Новодевичье кладбище. Яшке, с его слов, не разрешили родители, а сами они не захотели. Я как понял, он, видимо, хотел утереть нос «Заслуженной учительнице». А из-за взрослых ничего не вышло. А может быть, потому и не отпустили, чтобы потом с учительницей не поссориться. С учителями, как и с гаишниками, ссориться ни в коем случае нельзя. Попробуй потом стань хотя бы хорошистом. Будешь по три параграфа сразу рассказывать — новый и два предыдущих. Самолюбивые они до ужаса. И, как мой папа, все ясновидящие. Их, наверное, в институтах этому обучают. Сидишь дома, зубришь-зубришь стихотворение, никогда не вызовут и не попросят рассказать. Как только чего-то не выучил, сразу же: добро пожаловать к доске. Надо мне завести в ноутбуке особую папочку и заносить туда все эти наблюдения, жизненные законы. Действительно, таких законов у меня в голове насобиралось уже много.

Первый вы уже слышали, вернее, читали. Если врешь отцу, что все хорошо, он обязательно потребует дневник.

Второй — чем дешевле мобильник, тем дольше он живет.

Третий — если не выучил урок, обязательно вызовут к доске.

Есть у меня еще два закончика, но они шутливые, не настоящие — когда вы очень-очень сильно хотите в туалет, то лифт едет в два раза медленнее. А второй — когда вы из лифта врываетесь в квартиру, то туалет будет занят. Не верите? Шутки шутками, но вы все же испытайте. Потом поймете, что в каждой шутке есть доля правды. Или как моя бабушка говорит: «Сказка ложь, да в ней намек».

Тем временем семейный предсвадебный ужин продолжался. Устал я слушать все эти разговоры о свадьбе, венчании, детях, внуках. Ушел спать. Но что-то сломалось в моем графике. Дед предупреждал меня:

— Хоть и каникулы, всегда ложись пораньше, иначе перепутаешь день с ночью, будешь мучиться.

Дед был прав. Что-то мне последнее время не удается быстро уснуть. Лежу, думаю, думаю, думаю… Стихи Бродского вспомнились — ну те, которые поэт-самозванец в электричке читал. «Ах, проклятое ремесло поэта…» А чего это так? Проклятое ремесло. Я бы не отказался быть поэтом. Только, наверное, талант особый нужен. Я вот сколько ни пытался стишок сочинить, ни черта не выходит. Однажды хотел сочинить стихотворение о Гагарине. Даже начало написал: «Юрий Алексеевич Гагарин — самый высочайший человек!» А что? Разве не красиво? Высочайший, в смысле, он же первым в мире взлетел выше всех. Вот повезло мужику. Слетал раз в космос и сразу стал знаменитым на весь мир. Недавно к нам в школу приходил летчик-космонавт, который лично был знаком с Гагариным. Такие вещи интересные рассказывал. Этот дедок в открытый космос выходил. Их там, космонавтов, привязывают тросом к кораблю, а они чинят антенны и всякие там приборы, которые находятся снаружи корабля.

Я вот думаю, а что, если бы трос оборвался и мужик улетел в космос? Представляете? Летит человек, а вокруг космос. Интересно, сколько бы он так пролетел? Далеко бы забрался? Вот так летит, летит, летит… И вдруг, бац, встречает летающую тарелку. А там люди с другой планеты. Они подбирают его, и он рассказывает им, что есть такая планета Земля, что у нас столько-то материков, ну и все такое. Только вот на каком языке они будут говорить, если даже на земле их миллионы? Впрочем, если разумные существа, то найдут, как пообщаться. Хотя это будет невероятно сложно.

Я помню, как с родителями катались на лыжах в Австрии, и я, испугавшись спускаться по черной трассе, поехал по объездной дороге. И что вы думаете? Заблудился на фиг. Да к тому же забыл название нашего отеля. Я пытался немцам объяснить, где примерно находится наша гостиница, бесполезно. Пока переводчика не нашли, я у них там чуть с голоду не умер. Сами не предложили, а просить постеснялся. Да и как я попрошу, если я английский учу в школе, а они все на немецком говорят. В России все-таки проще. Тут все друг друга понимают. Иногда даже без слов. А вообще, я Россию люблю. Мне нравится здесь. А дед все никак не забудет свой СССР. Они даже с отцом как-то поругались из-за этого. Да, отец за Россию, а дед за СССР. Мама тоже за Россию. А бабушка у нас соблюдает нейтралитет. Но мне кажется, она хитрит. Не хочет маму с отцом, видно, расстраивать. А сама постоянно твердит: вот раньше было так, раньше говорили так, раньше делали то-то. Все раньше, раньше. И тут же сама рассказывает, что раньше у них не было ни джинсов, ни видиков, ни компьютеров. Тоже мне, нашли о чем жалеть. Не представляю, как люди раньше жили без компьютеров.

У бабушки хранятся старинные пластинки с музыкой, такие черные и огромные тарелки. Так вот, ни на одном компе их слушать невозможно. Нужен специальный аппарат, которые сейчас не выпускаются. Ну? И что толку теперь от этих пластинок? На чем же их слушать? А она достанет их, смотрит на эти пошлые громадины, пылинки с них сдувает, потом глаза закатит и улыбается. Умора. Да что пластинки. Телевизор бы вы их с дедом видели. Вот это действительно динозавр так динозавр. На чердаке сейчас валяется. А знаете, в чем прикол? Он не показывал цветное кино. Только черно-белое. Дед говорит, что даже новости были черно-белыми. Вот так они жили. И еще вздыхают. Не понимаю я их, этих стариков. Им дай волю, так они машины, наверное, продали бы и ездили на лошадях, в каретах.

Когда я вырасту и у меня будут дети и внуки, я не буду им читать нотаций. Пусть сами думают, что и как делать. Нет, ну за уроки, наверное, стану гонять. Если плохо будут учиться. А остальное пусть сами думают. Вот я, к примеру, — за что меня можно ругать? Я все делаю правильно. Учусь хорошо, книги читаю, на улице не хулиганю. Что еще от меня нужно? А вот рот затыкать, когда вся семья в сборе, это уже совсем нехорошо. Другое дело, я пришел бы к вам в спальню, влез в разговор и давай перебивать. Это, конечно, плохо. Но ведь, когда сидим все вместе за столом, все говорят, каждый высказывает свое мнение. И вдруг «не встревай в разговор». Обидно…

Глава 9

Уж больно задели меня Лилькины слова насчет денег, которые мне дают родители на карманные расходы. Утром на следующий день, когда наши молодожены уехали, мне в голову пришла гениальная мысль. Так мне тогда показалось. Я решил, пока есть время, заработать денег. Недалеко от нашего дома находится железнодорожный переезд. Там часто вижу разных людей — одни продают автомобильные зарядки для телефонов, другие — всякие игрушки, флаги и прочую дребедень. Очень удобно. Переезд закрывается, и на дороге тут же образуется пробка. И пошли продавцы мимо машин. А я вот какой придумал бизнес. Не раз замечал, когда у отца в машине заканчиваются сигареты, он начинает нервничать и останавливается у первого попавшегося ларька или магазина. А теперь представьте такую ситуацию: вы стоите в пробке на переезде и у вас закончились сигареты. Что вам делать? А я ведь знаю, что такое привычка курить. Дед однажды рано утром проснулся и начал искать сигареты. Не найдя, полез (только не подумайте, что дед у меня такой поросенок) в мусорное ведро, нашел там пару «бычков» и, довольный такой, закурил. Я бы никогда в жизни об этом и не узнал. Но в то утро я спустился на кухню чего-нибудь попить и застукал деда на месте преступления. Дед, конечно, смутился, но я пообещал ему никому не говорить. Только спросил:

— А до магазина разве нельзя было потерпеть? Через два часа откроется.

— За два часа, — говорит дед, — у меня уши будут, как у слона.

Кстати, почему-то все курильщики, когда у них заканчиваются сигареты, начинают беспокоиться о своих ушах. Им кажется, что уши у них начинают пухнуть. Придумывают, конечно. Ничего они не пухнут. Однажды мы с отцом были на рыбалке, и он уронил в реку пачку сигарет. После такой оплошности это была уже не рыбалка, а сплошное мучение. Уже через полчаса папа засобирался домой.

— Ты же сказал, что после обеда поедем, — говорю.

— До того времени, — отвечает, — у меня уши опухнут.

Сначала я думал, что он шутит. Но еще через час понял, что никакая это не шутка. Нет, с ушами все было нормально. Какими были, такими и остались. А вот с рыбалки мы уехали часа на три-четыре раньше, это точно. Беда с этими курцами.

Я где-то читал, что самый выгодный бизнес строится на людских пороках. Ну так вот. Решил я на одном из пороков, а именно на вредной привычке курить, сделать свой бизнес. Объяснил все деду. А кому еще? Родителям лучше о таких вещах не докладывать. Только все испортишь. А дед не стал меня переубеждать. Наоборот, занял мне тысячу рублей и помог купить два блока сигарет. Одни подешевле, другие подороже. К цене каждой пачки я прибавил по «десятке», сунул сигареты в сумку из-под школьной «сменки» и вышел на работу. И что вы думаете? За час я заработал тридцать рублей. Да, продал три пачки сигарет. Одну дешевую и две дороге. Э, думаю, да если так дело пойдет, можно и от лагеря отказаться. Представляете, сколько можно денег заработать? Наспех перекусив, я вернулся на свое рабочее место. К вечеру у меня осталось по полблока. Вы поняли? За один день сто рублей. То есть за месяц я могу заработать три тысячи рублей. За лето около девяти тысяч. Ну, Лилька, я тебе нос утру!

Кто-то очень верно придумал: цыплят по осени считают. На следующий день один козел вышел из красного «Пежо», отобрал у меня все сигареты, сел в машину и уехал, крикнув на прощание:

— Еще раз увижу, уши надеру!

Скотина. Наглая толстая скотина. Конечно, мне стыдно признаваться, но я расплакался. Сволочь, я же деньги на сигареты занял у деда. Что мне теперь ему говорить? Вот вам и бизнес. Не стал я ничего мудрить, ничего придумывать, рассказал деду все, как было. Все-таки, скажу я вам, с дедом мне очень повезло. Дед у меня золотой, хоть и любит свой СССР.

— Да не убивайся ты, внук, — говорит. — Черт с ними, с деньгами. Будем считать, что у тебя случился форс-мажор.

— Это еще что такое? — удивился я.

— Несоблюдение договора по не зависящим от тебя причинам, — пояснил дед. — Так что считай, ни хрена ты мне не должен. Пусть курит, скотина, быстрее сдохнет.

Редко я вижу деда таким. Разгневался не на шутку. Хотя, как я заметил, виду подавать не хотел. Ох, если бы он встретил сейчас того пежовца, не поздоровилось бы грабителю. У деда аж брови задрожали. В какой-то миг я даже пожалел, что рассказал правду. Лучше бы соврал, что потерял эти чертовы сигареты. Все бы старик не так расстроился.

— На вот, тут шестьсот рублей, возьми, — протянул я деньги.

— Сколько тут сверху? — спросил дед.

— Пятьсот сигареты и сто рублей прибыль, — отвечаю.

— Пятьсот, согласен, мои, а сотка твоя, — ответил дед.

— Но я же взял у тебя тысячу, — возразил я.

— Ну и что? Я тебе кто? Капиталист или банкир? Сто рублей оставь себе, это твой заработок, — пробурчал дед и ушел в свою комнату.

Но и на себя я не пожелал тратить эти деньги. Сам не знаю, почему. Вот что-то стало в душе колом, и все. Думаю, что бы на них такое купить? На что потратить, чтобы кол этот исчез? Никогда раньше такого не было. А тут давит, мочи нет. Думал-думал и придумал.

У нас возле магазина постоянно крутятся мальчик с девочкой лет семи-восьми. Говорят, у них родители слишком пьющие. Взрослые частенько угощают ребятишек то конфетами, то фруктами, в общем, помогают. Нашел я этих малышей и спрашиваю:

— Чем вас угостить?

— Мороженым, — отвечает девочка.

— А тебя? — спрашиваю у пацана.

— И меня мороженым.

Вы бы видели их глаза, когда я вынес им шесть мороженых. Еще мелочь какая-то осталась, я ее тоже им отдал. Честное слово, ни копейки себе не взял. Да и что такое сто рублей? Вон, дед тысячи не пожалел и простил мне долг. Была бы у меня тысяча, я бы на все деньги купил детям мороженого. Хотя столько мороженого, конечно, вредно. Ну, тогда купил бы им на все деньги конфет и разных соков, пряников, печенюшек всяких. В общем, нашел бы, чем угостить.

Вы знаете, а сердце отпустило. Прямо как-то легко стало. Странно все это. Я вообще заметил, после того как мне исполнилось двенадцать лет, многое в моей жизни стало странным. Или я изменился, или жизнь поменялась. Или… даже не знаю, что и думать.

Стал я размышлять, как можно безопасно заработать денег? Ни черта не придумал. У нас тут ходят по дворам взрослые мужики и женщины, предлагают разные услуги. Но мне это тоже не подходит, потому что я — не каменщик, не плотник, не сварщик. Что я умею делать? Ничего. Может, в электричке покататься, стихи почитать? Да хотя бы того же Бродского. Только я, конечно, не буду говорить, что сам их сочинил. Но тогда людям, наверное, не интересно будет слушать и никто денег мне не даст. Если бы я умел играть на гитаре, то мог бы песни петь людям. Но тоже опасно — могут гитару отобрать. Стихи — самый лучший вариант. Ведь невозможно отобрать то, что у меня в голове. Кстати, хорошая мысль. То, что у меня в башке, никто не сможет отобрать. Стоп. Так вот почему все говорят: учись, учись. Знания мои останутся навсегда со мной. И никто не сможет их меня лишить. Ух ты! Какая необычная мысль пришла мне в голову. Что бы мне такое выучить, чтобы деньги зарабатывать? Весь день ломал голову, бесполезно. Что ни придумаю, для всего нужны восемнадцать лет. Ужас, до нормальной жизни мне еще целых четыре года с хвостиком. Везет же Лильке. Хотя она не работает, учится в университете. Учится и сидит на шее у Игоря. Но он все равно доволен Лилькой. Хозяюшкой ее называет. В общем-то, Лилька наша молодец. Она все умеет делать — и стирать, и гладить, и готовить. Даже борщ умеет варить. А мама наша (бабушка рассказывала мне по секрету), когда вышла замуж за папу, даже картошки не могла нажарить. Зато сейчас на все руки мастер. Такие пироги печет, извините меня, пальцы можно откусить. Пельмешки готовит вкусные, вареники. И не только готовит. Мама у нас даже шить умеет. Наволочка у меня на подушке — это мамина работа. Все умеет делать. Только вот вязать никак не научится, хотя бабушка все время пытается обучить ее этому рукоделию. Удивляюсь, как это делает бабуля. Вы знаете, она вяжет и даже на спицы не смотрит. Такие шарфы делает, ни в одном магазине не купишь. А вот теплые носки не люблю. Колючие какие-то.

Вечером бабушка притащила мне в спальню небольшую книжицу.

— Вот, — говорит, — почитай. Иосиф Бродский.

Я обалдел. Вы читали Бродского? Ну, хотя бы стихотворение «Холмы»? С ума можно сойти. В школе я такого не слышал:

Холмы — это выше нас.

Всегда видны их вершины,

видны средь кромешной тьмы.

Присно, вчера и ныне

по склону движемся мы.

Смерть — это только равнины.

Жизнь — холмы, холмы.

Что это значит? Жизнь — холмы. Равнины — смерть. Ни фига себе. Холмы — это выше нас. Потрясающе! Всегда видны их вершины. Даже в кромешной тьме. Жизнь любого человека видна даже во тьме. Жизнь невозможно спрятать, скрыть…

Спрашивается, для чего мы появляемся на этот свет? Для чего живем? По склону движемся мы… Мама говорит, что люди живут ради детей, они, например, с папой живут ради нас с Лилькой. Так это что же выходит, мы с Лилькой пока живем просто так? Живем да и живем? Лилька-то понятно, скоро родит, раз замужем. Ей проще. А мне? Мне еще сто лет ждать. Я слышал, что есть семьи, которые берут на воспитание чужих детей. Ну, тех, у кого нет родителей. Люди дают им свои фамилии и называют их родными детьми. А что, если…

Глава 10

На следующий день утром я нашел мальчика с девочкой, которых угощал мороженым.

— Вам не надоело здесь торчать? — спрашиваю.

— Нет, — ответил мальчик. Девочка промолчала.

— Хотите днем жить у меня?

— Зачем нам жить у тебя? У нас есть свой дом, — отвечает девочка.

— Если есть свой дом, — говорю, — то почему вы все время у магазина стоите?

— Кушать хочется, вот и стоим, — отвечает мальчик.

— Ну вот, видите, — говорю, — а я вас буду кормить. Пойдемте ко мне, я здесь рядом живу.

— Нам нельзя, — отвечает мальчик.

— Это еще почему? — удивился я.

— С нами еще мама и папа живут, они ведь тоже кушать хотят.

— Так вы что, — вытаращил я глаза, — их кормите?

— Ну да, — гордо отвечает мальчик. — Они болеют.

— Чем они болеют? — опешил я. Я-то знаю, что их родители — пьяницы.

— Я не помню названия, — говорит девочка и обращается к брату: — Паша, ты помнишь, как болезнь называется? Тетя Нина, соседка наша, говорила. Паш…

— Отстань, Танька, — буркнул Паша.

— Ну, скажи, как болезнь называется? — настаивала девочка.

— Алкоголизм…

Сколько я их ни уговаривал, так они и не согласились. А я, честное слово, хотел им помочь. Спальня у меня большая. Есть надувной матрас, громадный такой. Могли бы и отдохнуть у меня, детям нужен тихий час днем. Да и мне было бы веселее. Только ведь они правы. Как родителей бросишь? Вот если бы у меня мама с папой были пьяницами, я ведь тоже не бросил бы их. Правильно? Тоже, наверное, у магазина стоял бы. Хотя нет, у меня же еще бабушка и дед есть. И сестра с сожителем. Да, нам проще. У нас большая семья. Не пропали бы наши родители. А Пашке с Танькой, конечно, тяжело. У них ни деда, ни бабушки, ни старшей сестры с мужем — никого нет. Жалко мне их. Вот Юрка поправится, нужно им как-то помочь. Я знаю, у Юрки есть деньги в копилке. Сам говорил, тысяч пять насобирал. Думаю, не пожадничает, поможет Таньке с Пашкой. Сводим их в магазин, купим им новую одежду, игрушек. Еды наберем, чтобы хоть немного отдохнули от магазина. А там, может, и родители поправятся. Не будут же они всю жизнь болеть своим алкоголизмом. Врачи вылечат любую болезнь. Вон ангину и ту лечат. Юрка, кстати, звонил, говорит, что температуры уже нет. Осталось пару дней полежать, и все — будет Юрец-огурец. Поскорее бы он уже выздоравливал, что ли. Скучно без него.

Глава 11

Ну, слава богу! Позвонил Юрка, сообщил, что выздоровел. Только вот в гости приехать не сможет. Куда-то снова уезжает с родителями. Жаль. Но, как говорит моя бабулька, нет худа без добра. К нам в гости на целую неделю нагрянула мамина подруга, тетя Галя с дочерью. Слышал я об этой тете миллион раз, а вот увидел впервые. Сначала она мне показалась какой-то суетливой, неуверенной, но потом я понял, что сразу по приезду она просто боялась стеснить нашу семью и приглядывалась, как ее встретят. Убедившись, что мама принимает ее с радостью, тетя Галя стала вести себя более естественно и спокойно. Рыжеволосая, с красивым маникюром, но немного полноватая женщина оказалась веселушкой-хохотушкой (это не я придумал, дед).

Про дочку ее я тоже слышал. Кстати, она, как и я, перешла в седьмой класс. Но ей уже исполнилось тринадцать в марте. Когда она об этом говорила, то мне показалось, что нос ее чуть ли не прилип к потолку.

— Так тебе еще тринадцать не исполнилось? — спрашивает.

— В августе, — отвечаю.

— А у меня в марте был день рождения, — сама говорит и смотрит на меня как бы свысока, мол, мелкота я для нее.

Не знаю, может мне, конечно, показалось.

Приехали они из Ростова-на-Дону. Года два назад я был с родителями в этом городе. Проездом. Мы в тот год ездили в Сочи и останавливались в Ростове на ночлег. Гостиница так и называлась «Ростов-на-Дону». Гостиница мне понравилась. Мы там баловались с одним пацаном, бегали по длинным коридорам. Я упал на пол и притворился мертвым. Пролежал минуты три, не больше. Ужас. Внезапно столько народу набежало. И охрана, и дежурная по этажу, и врачи. Умора. Оказывается, у них, как в том злополучном супермаркете, везде видеокамеры понатыканы. Вот кто-то меня там и засек. Подумали, что мне плохо или я разбился насмерть. В общем, шуму было много. Отец сильно был недоволен моей глупой шуткой. Целый час не выпускал из номера. Потом сжалился, отпустил.

— Еще раз, — говорит, — «умрешь», ремня всыплю. Что это еще за цирк?

— Обещаю: не умру, — сказал я и смылся.

Однако без ремня в тот вечер все-таки не обошлось. Так что не только Темке Гаринскому от отца влетало. Хотя, по правде говоря, не так уж я и боюсь того ремня. Отец вроде и врежет, но такое впечатление, что он сам боится сильно ударить. Получается что-то вроде не удара, а хлопка, что ли. Правда, все равно неприятно. Но я был сам виноват и отца, как Тема, за пальцы не кусал. Тут никаких претензий к родителям. Мы все с тем же пацаном (по-моему, Андреем его звали, уже забыл) пробрались на кухню ресторана. Это Андрюха мне показал потайной ход. Вы не поверите, но там жутко было интересно. Мы спрятались в кладовке и ждали, пока все разойдутся, чтобы потом совершить экскурсию. Как назло, в кладовку вошла какая-то невероятных размеров женщина и начала перетаскивать всякие мешки и коробки. Напылила так, что там бы и мумия чихнула. Как было удержаться? Ну, я и чихнул на свою беду. Не громко так, тихонечко. Но женщина остановилась, выпрямилась и полезла в угол, как раз в тот, где я сидел. А Андрюха чуть поодаль от меня. Как он потом рассказывал, он хотел остановить женщину и тихонечко пальцами кусь ее за ногу. Он думал, что она отвлечется и перестанет ворочать эти мешки с ящиками. А случилось, как всегда, все наоборот. Кладовщица как заорет, как прыгнет к двери, не знаю, как она дверную коробку не вынесла, даже странно. В кладовку-то она входила бочком, а из нее вылетела прямо. Слышим, кричит:

— Крыса! Крыса! Меня укусила крыса! А-а-а!

После такого громогласного объявления в кладовку набежало народу больше, чем мешков. Ну и, конечно, нас обнаружили. Я не видел, как выводили Андрюху, а меня выволокли за ухо и стали пытать. Ну не в смысле, как на войне пытают, а мол, кто такие, откуда, гостиничные или пришлые? Из какого номера? Пришлось сознаться, потому что охранники пообещали милицию вызвать. Так никто нам и не поверил, что мы просто хотели совершить экскурсию. Думали, что мы забрались к ним, чтобы что-нибудь стырить. А что там тырить? Крупу и макароны? Или муку с картошкой? Странные люди. Два дня мне нельзя было удаляться от родителей более чем на три метра. Это, конечно, мама придумала. Вот так я и проходил двое суток, как бычок на веревочке. Утром мы поехали в какой-то ресторан, расположенный на левом берегу Дона. Кстати, в Ростове все по-другому, не как в Москве. Там все люди живут на правом берегу реки. А на левом у них только рестораны и кафе. Что мне там запомнилось, так это уха. И мама, и бабушка тоже иногда варят дома уху, но такую я ел тогда впервые. Вы не представляете, какая там уха. Для меня целая трагедия — слопать тарелку первого. Вечно в меня запихивают все эти борщи, супы, а тут я, конечно, родителей сразил наповал, когда попросил добавки. Скажу вам правду. Уху я съел и впрямь с удовольствием, а вот добавку попросил нарочно, чтобы удивить маму с папой. А особенно маму.

Глава 12

Гостью, дочку тети Гали, зовут Маша, как нашу кошку. Правда, при знакомстве девочка представилась Марией. А фамилия у нее — отпад мозгов, в смысле наикрасивейшая — Сизокрылая. Вы представляете, никогда не встречал таких красивых фамилий. Заметьте, не Сизокрылова, а именно Сизокрылая. Мария Сизокрылая. Вот бы мне такую фамилию — Михаил Сизокрылый. Страшно подумать, какая красота. Машка так смешно разговаривает. Да, вспомнил, так говорят почти все в Ростове-на-Дону. Не «город», а «хород», не «главный», а «хлавный». Ну, может быть, не совсем вначале буква «х», она вроде как и «г» звучит, но как-то по-другому. В общем, не знаю, как объяснить. Будете в Ростове, сами услышите. Вспомните потом меня. С первой же минуты знакомства я попал в немыслимо трудную ситуацию. Все думал, как бы не обидеть эту сизокрылую голубку, знакомя ее с нашей кошкой. Придумал такой ход:

— Красивое у тебя имя, — говорю. — У нас в семье всем это имя нравится. Мы даже свою любимую кошку так назвали.

Зря я волновался, она отнеслась к моим словам совершенно спокойно и попросила показать ей нашу любимицу.

— Хорошенькая, — говорит и гладит нашу Машу. А та прямо вся прогибается, мурлычет, родственницу в гостье увидела. Вот дуреха, а не кошка.

А я, глядя на гостью, неожиданно поймал себя на мысли, что, мол, ты и сама ничего. И действительно, она не похожа на остальных девочек. Белобрысая, неровно постриженная челка, придавала ее лицу какую-то… сразу и не придумаешь, какую-то особую привлекательность, что ли. Такой озорной вид, и в то же время лицо ее казалось серьезным, но невероятно добрым. В какое-то мгновение мне даже захотелось потрогать ее челку, но, конечно же, я этого не сделал — черт знает что подумает. У Марии была тоненькая шея, а справа на подбородке малюсенькая родинка. Длинные лохматые ресницы, полуоткрытый ротик, и безумного цвета глаза. Днем они были синими-синими, а к вечеру стали почему-то зелеными. На молочно-бледной руке красовался узор из красновато-коричневых царапин, оставленных, скорее всего, игривым котенком — иногда точно такие же узоры рисует на моей руке раздраженный Макар. Я не сразу заметил на ее коленке кусочек пластыря, потому что он был телесного цвета. Постеснялся спросить, что случилось. Но через некоторое время Мария сама, поглаживая ушибленную коленку, оповестила, что во время игры в «классики» подвернула ногу и упала на асфальт. Странно, в Ростове девчонки до сих пор играют в «классики»? Я об этой девчоночьей игре слышал от бабушки и мамы. Почему-то в Москве девчонки забыли эту игру. Я попросил гостью показать правила старинной забавы. Она рассмеялась и пообещала научить меня. Ростом Машка была чуть пониже меня, худенькая, легкая, даже какая-то воздушная. Мне показалось, если бы я взял ее на руки, то мог бы нести бесконечно долго. Хотелось бы попробовать. Девчонка, как оказалось впоследствии, была очень начитанной, много знала наизусть стихов и играла на аккордеоне. Она училась в музыкальной школе. Вот бы кого взять с собой в электричку, подумал я, мы бы могли заработать кучу денег. Но я не решился предложить ей такую работу, хотя в душе все-таки позавидовал ее знаниям и умению музицировать.

Сошлись мы быстро. Машка без всяких девчоночьих заскоков. У нас в школе все девчонки помешаны на всех этих марках, брендах. Что ни сумочка, то «Луи витон», что ни туфли, то «Гуччи». Страшно не люблю, когда при мне затевают все эти разговоры. Меня это так бесит. Спросите, почему? Да потому что, если бы ты сама все это заработала, тогда бы я еще понял — хочешь похвастаться, да хвастай, сколько угодно. А то мама с папой купят, а эта принцесса ведет себя так, словно она сама владеет несметными богатствами. Фу, какая гадость.

И, между прочим, у нас в параллельном классе такой пацан есть. Я его ненавижу. Вечно в нос тыкает то часами, то телефоном, то какой-нибудь дурацкой шапочкой. Дескать, у меня часы стоят больше, чем вся эта школа. Ну и носи себе на здоровье, остальным-то это зачем? Хоть бы у тебя их стырили. Хотя это не поможет. Этот богач где-то проворонил свой навороченный телефон, а на следующий день пришел с новым и, как говорят, хвастался, что новый еще круче и дороже.

Я знаю, что этот жлоб никогда никому копейки не даст. Вот он бы точно второй билет на электричку не купил, даже если бы поклялся контролеру под страхом смертной казни. Надул бы. Непременно надул бы. Я давно заметил, чем богаче человек, тем он больше трясется над каждой копейкой. Я как-то говорил с дедом на эту тему. Так он объяснил, что, мол, потому и богатые, что трясутся. Мол, они умеют беречь свои деньги. Нет, я не согласен. Мне кажется, дело тут вовсе не в бережливости. Ну, вот возьмите нашу семью. Да мы хоть все вместе затрясемся над своими деньгами, все равно самолет не купим. Есть не будем, пить не будем, в кино ходить не будем, все равно самолет не купим. Сколько я ни пытался копить деньги, ничего не получается.

Однажды, еще в пятом классе, собирал деньги чуть ли не полгода. Все до копеечки откладывал в копилку. Всякие там сдачи, находки, подарки и так далее. И что? Три тысячи четыреста рублей накопил. Что на эти деньги купишь? Ничего серьезного. Поехали мы всем классом на экскурсию в Новгород, там все и потратил. В результате на память о той экскурсии у нас на кухне висит картина с волками, а у папы с мамой в спальне стоит шикарная металлическая ваза. Да, еще я там купил подарки бабушке, дедушке и Лильке. Бабушке — иконку, деду — пепельницу, а Лильке — бусы. Вот вам и все сбережения.

Дед мой говорит, что все большие деньги растут из-под земли. Вот этого я никак не могу понять. А дед не хочет разъяснить. Говорит, вырастешь, сам поймешь. Дед вообще любит загадками говорить. Как что-нибудь сказанет, хоть стой, хоть падай. И ломаешь потом голову целый день. Впрочем, бабушка тоже не далеко ушла. Но та любит всякие присказки, поговорки, старинные словечки и все такое. Когда я лежу и ничего не делаю, бабулька говорит мне: опять баклуши бьешь? Я раньше спрашивал у нее, мол, а что такое баклуши? Она говорит, бить баклуши — это значит, ничего не делать, то есть лентяйничать. И так уверенно заявляет, что и не переубедишь. А я покопался в Интернете и нашел. Вы знаете, что такое «баклуши»? А? То-то! Мало кто знает. Так вот запишите, если не знаете. Баклуши — это такие березовые чурочки, из которых делают деревянные ложки. Ясно? А однажды, когда я еще в детский сад ходил, бабушка меня своими присказками так напугала, что я целую неделю боялся к деду подходить. Уж не помню, из-за чего, но мы с дедом о чем-то заспорили. Я ему говорю: так, а он нет, не так. Я ему говорю: так, а он нет, не так. И тут, как всегда, вмешалась бабушка.

— Что ты споришь с дедом? — говорит. — Он на этом собаку съел.

— Дед, это правда? — спрашиваю.

— Правда, внук, правда, — отвечает дед.

После таких откровений что-то мне перехотелось с дедом спорить. Целую неделю думал, потом у мамы спрашиваю:

— А правда, что наш дед собак ест?

Зря я во время завтрака это спросил. Мама убежала в туалет и долго не выходила. Вышла с влажными глазами и грозно спрашивает:

— Кто тебе эту чушь сказал? Ты от кого это слышал?

— Бабушка сказала, — отвечаю.

Мать — в спальню к бабушке. Возвращаются втроем — дед, бабуля и мама. Хохочут, как ненормальные, дурачком меня называют. Я даже обиделся. Потом все объяснили, и я понял, что никаких собак дед мой не ел. Вот вам и поговорочки. Чуть заикой меня не сделали. Сейчас-то я знаю, что от бабушки можно ожидать чего угодно. Даже, если что-то непонятно, я не расстраиваюсь. Недавно подслушал, как бабушка ругала моего папу. Это же он для меня папа, а для нее такой же, как я для мамы. Так вот бабуля ругает папу, защищает маму (а они накануне немного повздорили) и вдруг говорит: ты не прав, Шурик (папа мой — Шурик, представляете?), она, чтобы угодить тебе, землю носом роет, а ты кричишь на нее. Это ж надо такое придумать! Мама для папы носом роет землю. Нет, бабуля у меня большой оригинал. Очень большой.

Я уже говорил вам, что с Машкой мы сошлись сразу? Удивительная девчонка. Когда мы познакомились, она была с хвостом. А вечером я увидел ее с распущенными волосами и обомлел. Не помню название, еще в детстве смотрел какой-то мультфильм, так вот там была летающая принцесса. Чтобы вы могли представить Марию Сизокрылую, вспомните или пересмотрите тот мультфильм, и вам сразу все станет понятно, о чем я говорю. У нее слегка обгорел кончик носа, и она стеснялась этого. Но, честное слово, это нисколько не портило ее. Напротив, когда она прикасалась пальчиками к носу, стараясь прикрыть розовое пятнышко, это выглядело очень забавно. Днем мы играли в бадминтон, и в какое-то мгновение я вдруг вспомнил аптекаршу. У меня даже дыхание перехватило. Так мне хотелось подойти к Машке и обнять ее. Но я же не придурок какой-то, бросаться на девчонок. Это я вам рассказываю свои мысли, а на самом деле я продолжал играть как ни в чем не бывало. Но понравилась она мне, конечно, безумно. С первого же дня.

— Миша, а у вас тут церковь есть? — вдруг спросила Маша.

— Конечно, есть, где ж их нету? — отвечаю. — А тебе зачем?

— Люблю в церковь ходить. Покажешь?

— Покажу. Здесь недалеко.

— А ты часто ходишь в церковь?

— Иногда, — соврал. Я же вам говорил, что не хожу в церковь и брыкаюсь, когда бабушка меня туда тащит. Сейчас я об этом пожалел. Нужно будет у бабульки вечером проконсультироваться, как там и что. А то опозорюсь перед Машкой.

— А я каждую неделю с мамой хожу, — говорит Мария. — Мне так там нравится. Вот скажи, ты замечал, что там душа начинает петь? Такое ощущение, что внутренний голос напевает какую-то мелодию.

Да, думаю, тебе хорошо, ты в музыкальной школе учишься, вот тебе и мерещатся всякие мелодии. Хотя, кто его знает, я же был там всего однажды, может, в следующий раз и у меня душа запоет.

Маша неожиданно резко сменила тему.

— Слушай, а вы тут на рыбалку ходите?

— Конечно, ходим, — облегченно вздохнул я. — Хочешь порыбачить? У нас и удочки есть.

— С удовольствием! — вскрикнула Мария. — Я так мечтаю на рыбалку сходить, но мой папа не любит этим заниматься. Сходим?

— Нет проблем! — воскликнул я. — Хоть завтра утром.

— Серьезно? — удивилась Маша.

— Конечно, серьезно, — говорю. — Ты на велике можешь кататься?

— Могу, — закивала Маша.

— Вот и хорошо, — говорю, — здесь до озера километра три, не больше.

Мы договорились встать в пять утра. Я с вечера приготовил снасти. Отец мне помог. И, как мне показалось, пока мы готовили все эти лески, крючки, поплавки, папа надо мной посмеивался. Мурлыкал себе под нос песенку: «Ты — рыбачка, я — рыбак…» А может, мне просто показалось или это совпадение. Чего это он вдруг песню такую запел. Никогда раньше за ним такого не замечал. Ах, папа-папа… Я же все понял, я обо всем догадался.

Глава 13

Все по плану. Если честно, я сначала даже сомневался. Думал, встанет Машка в такую рань или нет, все-таки девчонка. У них ведь семь пятниц на неделе — то в церковь, то на рыбалку.

— Там купаться можно? Купальник брать? — спокойно спросила она, а у меня все внутри оборвалось. Не знаю, что со мной случилось, но от этого простого, совершенно обычного вопроса, который я слышал миллион раз и от мамы, и от сестры, я думал, мое сердце сейчас выскочит и улетит сизокрылой птицей в небо.

— Да-да, — выдохнул я. — Конечно, бери. Мы всегда купаемся в озере. Там вода чистая и берег песчаный, как на море. Только ты куртку набрось, я сейчас тебе свою ветровку дам. Вдруг дождь пойдет, да и прохладно с утра. Так что куртки нам не помешают.

— Спасибо, — проворковала голубка.

Я заметил, если человек красивый, у него все красиво. И волосы, и руки, и ноги, и даже зубы. Маша очень красиво улыбалась. Я таких улыбок еще не встречал. Впрочем, а что она делала не красиво? Если бы вы видели, как она садилась на мой велосипед, не на дамский, хочу заметить, и причем в платье. Сначала хотел ей свой спортивный костюм предложить, но потом передумал. Пусть будет в платье. Мне хотелось любоваться ею. В платье она действительно похожа на птицу. Летящую птицу, как моя мама. Милая девочка, несмотря на облупленный нос. Носик.

Если бы мы поехали на рыбалку с отцом или, допустим, я один, то мы бы уже через пятнадцать-двадцать минут были на озере. С Машкой мы добирались минут сорок, если не весь час. Оказалось, она не очень-то и хорошо ездит на велике. Я все время шел рядом с ней, чтобы в любой момент ей помочь, если она вдруг вздумает проверить твердость пашни на поле. Наша дорога лежала через вспаханное поле, по которому вихляла вытоптанная такими же рыбаками тропинка. Поле, поле… И вдруг я увидел равнину поэта Бродского. «Смерть — это только равнины…» Почему холмы — жизнь, а только равнины — смерть? Нельзя быть только равниной. Ровная линия — это смерть. Где я это видел? Где слышал? Ровная линия — смерть. А холмы — это как качели. Вверх-вниз, вверх вниз, вверх-вниз… Не хочу равнину. Не хочу. Мне бы взобраться на самый высокий холм и скатиться с него кубарем. Мы с Машкой — два холма. Мы два холма на равнине. Мы несем жизнь по этому полю. По этой равнине. «Жизнь — холмы, холмы…»

Холмы — это край земли.

Чем выше на них восходишь,

тем больше их видишь вдали.

Подлец я все-таки. Подлый и коварный тип. Даже не знаю, как в этом признаться. Пацаны наверняка меня поймут, а девчонки, наверное, осудят. Каюсь, девочки. Каюсь. Но мне так хотелось, чтобы Машка упала с велосипеда. Но, конечно, чтобы без травм, без всяких там переломов и ушибов, упала, но как бы понарошку. Вы понимаете, о чем я? Вот она едет, едет и вдруг — бац! — наехала на кочку, руль выскальзывает из ее ладошек, велосипед кренится, еще мгновение — и велосипедистка окажется на земле. Она в испуге взмахивает крыл… руками, ахает, широко раскрывает глаза и уже готова закричать, но тут я в прыжке, словно уссурийский тигр, вытянувшись всем телом, лечу к ней и вклиниваю свои мощные лап… руки в крошечный, микроскопический промежуток между талией и землей. Девушка спасена, я поднимаю ее на руках, она обвивает мою шею тонкими руками, прижимается ко мне, дрожит, шепчет слова благодарности… Я пинаю этот ненавистный велосипед и несу птицу до самого озера. Она засыпает у меня на руках, склонив голову мне на плечо. Ее волосы превратились в мои, я дышу ими и не могу надышаться, я целую их, ловлю губами, Машенька, спи моя девочка, спи…

Холмы — это наши страданья.

Холмы — это наша любовь.

Впрочем, случись такое, велосипед я обозвал бы незаслуженно. Ведь только благодаря ему могло произойти то, что родилось в моей голове. А так добрались мы до озера без приключений, не было никаких падений, тигриных прыжков, взмахов крыльями. Все обыденно и никакой романтики. Но все равно было очень здорово. Я показал Марии, как нужно насаживать червя, как забрасывать удочку. Вот не верь после этого в приметы. Кто-то мне говорил, что новичкам в любом деле везет. Вы представляете, не прошло и двух минут, как Машка вытащила на берег громадного карася. Это же надо. Птица моя так визжала и прыгала, что вся рыба ушла к другому берегу. Во всяком случае в тот день мы так ничего больше и не поймали. Карася Мария отпустила обратно в воду. Я с ней согласился. Если честно, я разлюбил рыбалку из-за того, что после нее люди несут домой мертвых рыб и еще радуются. Я понимаю, что человек ест и мясо, и рыбу. Но вот, если бы у нас дома жили куры или, допустим, гуси, я бы не смог их есть. И то же самое с рыбой. В магазине покупаем, жарим, варим уху — никаких проблем. А вот с рыбалки есть рыбу — увольте, не могу. Кто-то, наверное, посмеется надо мной, обзовет слизняком, слюнтяем или малодушным человеком. Мне плевать, что обо мне подумают, но убитую собственными руками рыбу есть не стану. И никогда не буду. Хотя снова забыл предупреждение бабушки: никогда не говори «никогда».

Рыбачить мы закончили часов в десять утра. Солнце к тому времени просто ошалело, и мы решили освежиться. Машка, как мне показалось, едва ли не одним движением скинула платье и побежала к воде. Здесь, наверное, нужно было бы поставить много-много точек, ибо описать то, что я увидел, мне не под силу. Я сидел на берегу и думал, а ведь через неделю это милое создание уедет от меня, быть может, навсегда. И никогда не узнает, какие сладостные минуты она мне подарила. Маша-Машенька, миленькая, не уезжай, поживи у нас хотя бы до конца лета. Господи, ну почему нам не по восемнадцать лет?

Домой мы возвращались после обеда. Я катил велосипед, а Мария шла рядом. Еще на краю поля мы поняли, что попадем под дождь. Сначала нам обоим казалось, что это будет летний, или, как его еще называют, грибной дождь. Но, когда мы оказались посреди этой равнины, над нами повисла тяжелая туча. Сначала она просто наблюдала за нами и мрачнела, мрачнела… Мне даже показалось, что она нахмурилась.

— Смотри, Маш, — говорю я, — туча преследует нас.

— Миша, мне страшно, — тихо произнесла Мария. — Мне кажется, сейчас как ливанет, может, побежим?

— Не бойся, — отвечаю, — я же с тобой.

— А вдруг гром? — прошептала она и, конечно же, накликала. Через все небо полосануло так, точно кто-то с тучи швырнул в нас горящим факелом. И тут же раздался… нет, не гром, сухой какой-то треск. Вы слышали, как в лесу ломаются сучья? Вот такой же звук, только в тысячу раз громче, пронесся над нами. Маша ойкнула и присела. Я слышал, что во время грозы нельзя идти по полю. «Смерть — это только равнины…» Я сел рядом с Машей. Не успел снять свою куртку, как на нас полилась река. Я соорудил что-то вроде крыши — хорошо, что куртка моя была из непромокаемой ткани. Маша прижалась ко мне. Она дрожала. Второй всполох молнии мы уже не видели, но бабахнуло так, что у меня уши заложило. Вижу, Маша что-то говорит, а я не слышу. Но быстро отпустило.

— Ты чего, Маша? — спрашиваю.

— Тебе страшно? — говорит.

Я чуть не ляпнул: нисколечко, но вовремя сообразил, что буду выглядеть глупо. У меня же на лбу, наверное, было написано, что я тоже боюсь. Я действительно боюсь молнии. Раньше, когда был маленьким, боялся грома, но дед мне разъяснил, что гром — это пустозвон. Бояться нужно не звука, а света. Звук — это так, для слабонервных. А вот огненный хлыст валит наповал. Дедову теорию я озвучивать не стал, опасаясь еще больше напугать девчонку, только предложил отодвинутся чуть подальше от велосипеда. Мы переместились от нашего металлического коника метров на десять. Тут пришлось Машке объяснять, что дед советовал подальше держаться в грозу от металлических предметов. Третий удар был совсем ошеломляющим. Видимо, туча приблизилась к нам вплотную. Чего ей от нас нужно? Шарахнуло будь здоров. Машка чуть не умерла. Она обхватила меня руками так, словно хотела задушить тут же на месте. Только сейчас я сообразил, что ее щека прижата к моей и что где-то здесь совсем рядом ее губы. Я медленно повернул голову и увидел родинку. Не знаю, почему я это сделал, но, клянусь, сделал это не нарочно. Я лизнул ее губы. Может, вы не поверите, но я не поцеловал губы, а именно лизнул, как кошка лижет своих котят. Машка открыла глаза и улыбнулась. Гром прогудел уже чуть подальше. Машка смотрела на меня во все глаза и вдруг тоже лизнула мои губы. Я бросил держать края этой чертовой куртки-крыши (она накрыла нас, со стороны мы, наверное, были похожи на шляпу-цилиндр фокусника, вы видели такую шляпу, в которой сидят два зайца), обнял Машку и поцеловал ее. А дальше я не помню. Даже не знаю, сколько мы просидели с ней в нашей шляпе. Но когда выбрались, туча уже подмигивала нам из-за леса. Вы знаете, что я подумал в тот миг? Мне показалось, туча постеснялась нас тревожить. Она почувствовала, у нас под накидкой происходит такое, что даже ей нужно уйти. И я благодарен ей за это. Возможно, она даже проверяла нас. Я заметил, со мной во время грозы, дождя, снега всегда происходят какие-то важные события. Важные и незабываемые.

Машка вскочила, разулась и, схватив шлепки в руки, босиком побежала по полю-равнине к лесу. Там за лесом наш дом. Я погнался за ней, но вспомнил, что оставил в поле велосипед. Сначала я даже хотел плюнуть на него, но, представив, сколько придется выслушать от родственников нотаций, все же вернулся. Катить по полю его было невозможно, потому я водрузил его на плечи и побрел с этой дурацкой ношей. Мечта моя превратилась в обыкновенную гнусность. Вы же помните, как я мечтал нести на руках волшебную принцессу? А тащу этот ненавистный велосипед. Не зря я тебя, чертова железяка, еще утром возненавидел. Машка уже добралась до бетонки и весело махала мне из-под дерева. Я помахал ей в ответ и, только приблизившись, понял, что она показывает мне куда-то рукой. Я оглянулся и обомлел. Через все поле, от края до края, раскинулась радуга. Радуга-холм.

Глава 14

Нужно идти в церковь. Потому что Бог услышал мои молитвы, и тетя Галя согласилась на просьбу матери задержаться у нас, как она выразилась, еще на неделю-другую. Как бы я хотел, чтобы у них не было в Ростове своего дома. Сгорел бы он там, что ли. Тогда тетя Галя с Машкой могли бы у нас пожить. Хотя, что это я горожу. Вот дрянь какая! Как же они у нас-то поживут, если у них там тоже отец есть. Хотя я бы согласился, чтобы и отец их к нам переехал. Пусть не навсегда, но пока нам с Машкой восемнадцать не исполнится. А там мы бы уже сами решили, где и как нам жить. А как вы думаете, Машка может в меня влюбиться? Ах, ну да, вы же меня не видели. Ну, в общем-то, я нормальный парень. В школе многие девчонки хотели бы со мной дружить, честное слово. Эх, если бы Мария училась со мной в одном классе. Мы бы вместе по утрам шли в школу. Я бы помогал нести ей сумку со «сменкой» или портфель. Да я даже мог бы нести и портфель, и «сменку». А по вечерам она играла бы мне на аккордеоне. Кстати, нужно где-то раздобыть аккордеон. Вот осел, как же я раньше до этого не додумался. Купить сложно, он, наверное, стоит как полмашины. Интересно, сколько может стоит аккордеон? Может, погуглим?

Держитесь за стул, если сидите, а лучше прилягте на диван. Лучше бы я и не ходил в Интернет за этим аккордеоном. Даже расстроился. Судите сами.

HOHNER Bravo II 48 (A1054/4054) — аккордеон для малышей — тридцать семь тысяч рублей. Это ж каким нужно быть малышом, чтобы на такой бандуре играть?

HOHNER Bravo III 72 (А4063) — аккордеон для начинающих — пятьдесят одна тысяча рублей. Нет, с такими ценами лучше и не начинать.

HOHNER Gola 414 (A1400) — полный концертный аккордеон — восемьсот сорок восемь тысяч рублей. Я ошибся. Это не полмашины. Это два «китайца» или джип «Хундай». Они там что, с головой совсем не дружат? Ну, вот скажите, как можно какую-то гармошку за почти миллион рублей продавать? Это же мошенничество какое-то. Нет, пусть на этом концертном чуде играет Билл Гейтс в дуэте с Абрамовичем.

Интересно, а сколько Машкин аккордеон стоит? После ее ответа у меня даже на душе отлегло.

Зря я вас напугал. Нормальный русский аккордеон можно купить за десять тысяч рублей. А я уж думал, Машка на капоте «Кадиллака» играет. Ну и дела. Теперь нужно подумать, где нам взять напрокат эту посудину. Так хочется послушать, как Мария играет. Прямо заинтриговала она меня этим инструментом. Я решил ей сразу не говорить о своей задумке. Не то чтобы сюрприз ей сделать, а так, на всякий случай, — вдруг не найду, а она потом скажет, вот недотепа, даже гармошку не смог найти. Будет неудобно. Лучше сначала поищу. Не хотелось бы мне перед Машкой опростоволоситься.

Вспомнил, как Сема, наш сосед с «Патриков», ну тот, которого из школы выгнали и который с мамой со своей матом ругается, анекдот рассказывал.

Один мужик говорит:

— Я на многих инструментах играю: на баяне, на аккордеоне, на рояле.

А второй спрашивает:

— А на скрипке? На скрипке можешь?

— Могу, конечно, — отвечает мужик, — но знаете, на скрипке не очень-то удобно, карты постоянно падают…

Нет, Машке не буду этот анекдот рассказывать. А то еще обидится, подумает, на нее намекаю.

Мария, наверное, устала после рыбалки и перехода через поле. Она устроила себе «тихий час», а я пошел по краям и весям этот дурацкий аккордеон искать. Начал с противоположной стороны поселка. Звоню в первую попавшуюся калитку. Выходит мужик с бородой.

— Чего тебе? — спрашивает. — Ты кто такой?

Я представился, назвал свой адрес. Объяснил, так, мол, и так. Вот, пока каникулы, хочу на аккордеоне научиться играть. Дескать, не подскажете, у кого можно взять напрокат. Мужик долго и пристально смотрел на меня, потом спрашивает:

— А деньги у тебя есть?

— Найдем, — говорю.

— Дай на опохмелку.

— Так вы знаете, у кого есть аккордеон? — обрадовался я.

— Не знаю, — отвечает мужик.

— А зачем же вы тогда про деньги спрашиваете? — удивился я. Ну и кадр!

— А ты зачем про аккордеон у меня спрашиваешь? — Глаза у мужика грустные-грустные.

— Так я же вам сказал, что хочу научиться играть на аккордеоне.

— А я хочу опохмелиться.

— Все с вами понятно, — вздохнул я и отошел от калитки.

— Постой, малый, — окликнул меня мужик. Я остановился.

— Что? — спрашиваю.

— Ты че, обиделся, что ли?

— Нет, но мне нужно найти аккордеон.

— Подойди сюда. — Мужик поманил меня пальцем. Я вернулся, подошел, смотрю ему в глаза, а он плачет.

— Что с вами, — испугался я, — вы почему плачете?

— Хочешь чаю?

— Да нет, что вы! Спасибо, — смутился я.

— У меня очень хороший чай. Заходи. Не боись, не обижу. Заходи, пожалуйста.

Если бы я не увидел в его глазах слез, наверное бы, не согласился. Но что-то жалко мне стало этого мужика. Я вошел, он предложил сесть прямо на крыльцо, а сам пошел в дом. Странный мужик, думаю, расплакался чего-то. Может, у него горе какое, а я тут со своим аккордеоном приперся. Хотя я же не знал. Через несколько минут мужчина вышел с табуреткой, у нас такая на чердаке валяется, странная какая-то и крашеная-перекрашеная. На табуретке стоит заварной чайник, вместо крышки голова какой-то диковинной птицы, и рядом с чайником две чашки. Мужик бережно, чтобы не опрокинуть чайник, поставил табуретку передо мной.

— Не торопись, — говорит так, словно я кинулся сразу чай наливать, — пусть настоится, иначе красоты не увидишь.

— Какой красоты? — не понял я.

— Красоты напитка, — отвечает мужик. Я ничего так и не понял, но промолчал. Зачем докучать человеку. Я и так его своей балалайкой расстроил. Точно, горе у него какое-то, вон глаза какие красные, да и слезы так и не высохли.

— Тебя как звать-то? — спрашивает.

— Миш… Михаил.

— Красивое имя, — он протянул мне руку. — А меня Владимиром кличут.

Я пожал его волосатую руку и улыбнулся.

— А отчество как? — спрашиваю.

— Называй меня Володькой, — говорит, — при чем тут мой батюшка?

— Неудобно как-то, — смутился я. — Вы же все-таки намного старше меня…

— Какая разница, Михаил, — вздохнул Владимир без отчества. — Ты — Михаил, я — Владимир. Мне шестьдесят лет, тебе тоже когда-то будет шестьдесят лет. Какая разница, — повторил он и предложил: — Ну, Миха, наливай! Чего сидишь?

Я осторожно одной рукой взял чайник и, другой, придерживая птичью голову, налил в обе кружки. Напиток действительно оказался ароматным и очень приятным на вкус. И красивым, такой цвет, как та утренняя полоска зари. Помните, когда я никак не мог уснуть после поездки к Юрке, когда еще контролер меня застукал спящим.

— Вкусно! — похвалил я. — Что это за чай?

— Собственного приготовления, — вздохнул мужик и снова заплакал.

Да что ж это такое, я сам сейчас разревусь.

— У вас горе? — спрашиваю, как дурак.

— Горе, сынок, большое горе, — отвечает.

Я умолк, совершенно не зная, что нужно говорить в таких случаях. Прошло минут пять, хозяин молчал. Повисла тягостная пауза. Мне стало как-то совсем уж неловко, и вдруг, сам не знаю, как получилось, я спросил:

— У вас кто-то умер?

— Вера умерла, — тихо сказал старик, только сейчас я заметил, что, несмотря на озвученный возраст, он выглядел старше моего деда.

— А кто она?

— Вера-то? Вера, сынок, это наша жизнь. Так вот моя вера умерла. Вера в людей. Понимаешь?

Что я могу тут понять? А вы что-нибудь понимаете? Я так честно и ответил:

— Не-а. Не понимаю.

— Всю свою жизнь, Миша, я был кому-то нужен. У меня было трое сыновей. Вернее, они сейчас где-то есть, но я говорю «были», ибо для меня их теперь нет. Они есть, но где-то. А здесь вот, — он похлопал себя по груди, — их теперь нет. Когда им что-то нужно было, они всегда приходили ко мне и говорили: отец, нам нужно это, или то, или другое, третье. Понимаешь?

— Угу, — киваю.

— Я никогда ничего не жалел для детей. Их мать умерла двадцать лет назад. Я сам их растил. Теперь они уже взрослые. У них есть жены, дети, то бишь мои внуки. А я остался один.

— И они вас не навещают, — догадался я.

— Год назад, — продолжает старик, даже не заметив моего вопроса, — приехали и говорят мне: батя (я тут же вспомнил Лилькиного Игоря), нам нужны деньги. Срочно нужны. Понимаешь, им срочно нужны были деньги. А денег у меня не было. Я все им отдал — и деньги, и жизнь свою, все отдал. Тогда они говорят: продай дом, мы тебе купим квартиру. А зачем мне квартира, если я всю жизнь на земле прожил? Квартира для меня — это все равно что гроб. Ну, я и отказал им. Наташка, невестка, жена младшего сына, говорит: все с вами понятно. Ну, вот точно, как ты сегодня сказал. А сыновья промолчали. Так и уехали.

Вы не представляете, как мне вдруг стало стыдно.

— Простите меня, пожалуйста, — говорю и сам чуть не плачу. — Я не хотел вас обидеть, дядя Вова, я…

— Никаких дядей, никаких дедов, — перебил меня старик, — называй меня Вовой или Владимиром, если хочешь. Будешь моим другом?

— Буду, — выпалил я. — Только вот все же неудобно, понимаете…

— Неудобно спать на потолке! Ну, как чаек? Понравился? — неожиданно сменил тему мой новый друг.

— Очень, — закивал я. — Никогда такого не пил.

— Чая тут нет и в помине. Все есть — и рябина, и смородиновые листья, и малина, и чабрец, а чая нет. Это моя мать-покойница научила меня такой заваривать. Тыщу лет русские люди такой чай пьют.

— Спасибо вам, дя… Владимир. Если не возражаете, я буду к вам наведываться. Вы мороженое любите?

— Люблю, — рассмеялся Владимир. — Кто ж его не любит? Спасибо и тебе. Приходи обязательно. Если аккордеон не найдешь, я тебе помогу. Есть у меня один знакомый музыкант. Если не умер еще, найдем тебе аккордеон. Не переживай. — Старик снова смахнул слезу.

— Ну что вы все плачете? — спрашиваю, мне вдруг захотелось погладить его бороду. — У вас же теперь друг есть. — Я постучал себя кулаком по груди.

— Не обращай внимания, сынок, это не слезы, это водка вчерашняя выходит.

— Перебрали? — спрашиваю.

— Перебрал, — кивнул старик. — Мне вчера шестьдесят лет исполнилось. Отмечал.

— Как? — раскрыл я рот. — А…

— Никого не было, — опередил старик меня. — Никто даже не позвонил. Вон видишь, что от телефона осталось, — он кивнул в сторону забора, там валялись осколки мобильника. — Это я сегодня утром его приговорил. Не нужен он мне теперь. Телефон — это убийца добрых отношений.

— Но ведь это удобно, — возразил я.

— Согласен, удобно. Но раньше, когда у людей не было телефонов, они были ближе и роднее. Если кому-то понадоблюсь, приедут и без звонка. А не приедут, и по телефону никого не хочу слышать.

— А как ваших сыновей зовут, — сам не зная для чего, спросил я.

— Старшего Стасом. Средний Олег. А младшенького — Владислав.

Любит он их все равно, подумал я, не сказал же «младшего», а именно — «младшенького». Что ж за люди такие? Неужели им деньги оказались дороже отца?

— Может, еще одумаются, — произнес я вслух.

— Может, — хмыкнул старик. — Может, одумаются. Только поздно уже, Михаил.

— Почему? — удивился я.

— Понимаешь, сынок, — тяжело вздохнул Владимир, — шакаленок никогда не вырастет волком.

— Но это же ваши дети, — возразил я и покраснел, но старика мои слова нисколько не смутили.

— Все ты правильно говоришь, — кивнул он. — Да, это я сделал из них шакалов. Настоящие волки своих детенышей с детства натаскивают. Учат добывать, учат голодать, учат защищать членов своей стаи. Но, если маленького волчонка с детства держать в тепле и на мягком диване, кормить его курочкой, гладить, как болонку, волк из него не вырастет.

— А говорят «Сколько волка ни корми, он все равно в лес смотрит», — улыбнулся я.

— И это верно, — снова согласился Владимир. — Волка, но не щенка. Понимаешь, в чем дело, Мишка. Я слишком много давал этим людям. Настолько много, что у них атрофировался инстинкт добычи. Они привыкли, что им все кладут в рот. И вот когда я отказался сунуть в их рты очередной кусок, тут же они все и забыли. Потому что они не знали никогда ни в чем отказа. Конечно, тут большую роль сыграло и то, что рано умерла их мать. Я ведь все время боялся, что они почувствуют себя сиротами…

— А вы так больше и не женились?

— Да было дело, — сказал старик, — только кто потерпит трех оболтусов? Прожили два года, она и сбежала. Кто будет кормить, обстирывать, учить чужих детей? Кому это надо?

— И вот так всю жизнь прожили один?

— Ну, почему же один? С сыновьями…

— Я имею в виду без жены.

— Да, с женами туго.

— А сейчас? Сейчас ведь можно жениться?

Старик рассмеялся.

— Тебе сколько лет? — спросил он.

— Тринадцать, — сказал я и добавил: — скоро будет.

— Да можно, — цокнул он языком, — все можно. Только кому я теперь нужен вот такой, — он провел ладонью сверху вниз перед собой.

— Я читал, что люди и в семьдесят лет женятся.

— Может, и найду какую бабку. Или она меня найдет. Поживем, увидим.

— Обязательно найдете.

— У тебя мама-папа есть? — спросил Владимир.

— Да, — кивнул я. — И сестра есть, и бабушка с дедушкой.

— Как твоя фамилия?

— Миров.

— А-а-а, — протянул дед. — Так ты внук Михаила Александровича и Лилии Степановны?

— Ну да, — обрадовался я. — Вы с ними знакомы?

— Знаком-знаком, конечно, — закивал старик. — Бывало, вместе с твоим дедом и самогоночку попивали. Хороший у тебя дед.

— Я знаю, — отвечаю. — Да и бабушка у нас неплохая.

— Молодец, Мишка, — Владимир погладил меня по голове. — Своих стариков нужно любить. А знаешь почему?

— Почему?

— Потому что и ты когда-то станешь стариком. Об этом нельзя забывать. Знаешь, какое самое страшное преступление на свете?

— Не-а, — замотал я головой, но тут же предположил: — Наверное, убийство?

— Да, убийство — страшное преступление, но самое страшное — предать своих родителей. Страшнее нету. Ты запомни это, сынок, на всю жизнь. Предать отца и мать — самое страшное преступление. — На глазах у старика снова появились слезы.

— Владимир, может, все еще утрясется? — попытался я успокоить старика. — Может, одумаются…

— Эх, Михаил-Михаил, да что теперь говорить…. Поздно… Ну, Миха, давай, что ли, — старик протянул мне руку. Значит, на Березовой, дом пять живешь, говоришь?

— Угу, — кивнул я, — заходите в гости.

— Спасибо, — говорит Владимир, — ты тоже захаживай, рад буду тебя видеть.

Что-то перехотелось мне в тот день искать этот «мини-рояль», от Владимира я направился домой. Надо же, думал я по дороге, вот тебе и сыновья. Нет, я, конечно, так никогда со своими родителями не поступлю. Как можно? Они же обо мне заботятся, кормят, одевают, обувают. Ругают? Ну, так за дело же. На то они и родители. И папа мой своих родителей тоже любит и, думаю, никогда не бросит их одних. Я и раньше слышал, что есть дети, которые отрекаются от своих матерей и отцов, но вот такой рассказ от самого родителя услышал впервые. Даже с днем рождения не поздравили. Ужас какой. Мне вон, когда десять лет исполнилось, мама с папой такой праздник забабахали, что до сих пор помню. Утром поехали в зоопарк, проведали льва. У нас традиция такая — мы же с папой львы. Только у него день рождения пятнадцатого августа, а у меня — девятого. У меня даже на доме рядом с окном на стене голова льва прикреплена. Красивый такой левка. Папа подарил и пришпандорил его на стену.

Глава 15

Мария к моему приходу уже проснулась, переоделась в шорты и майку. Красиво, конечно, но платье ей идет больше. В шортах она не похожа на ту летающую принцессу. У нас во дворе стоят качели. Большие такие, как диван. Там я и застал свою очаровательную гостью. Машка, разговаривая со мной, сначала опускала глаза. Но постепенно мы забыли о том, что произошло на равнине. Я рассказал ей о новом друге, она очень расстроилась, что сыновья забыли об отце.

— Ты меня познакомишь с ним? — спрашивает, имея в виду Владимира.

— Конечно, познакомлю, — отвечаю.

— Слушай, а давай ему подарок сделаем, — предложила Маша. — Все-таки у человека день рождения.

— Но ведь он уже прошел, — возразил я, хотя идея мне понравилась.

— Ну и что? — Машка смешно сделала губы трубочкой. — Это заранее нельзя подарки дарить, а после — можно, знаешь, как говорят, лучше поздно, чем никогда.

Еще одна Лилия Степановна — «поговорщица». Я согласился, и мы стали думать, какой же подарок сделать старику. Задача оказалась не из легких. Вот вы как думаете, что можно подарить мужчине на шестьдесят лет? Только не говорите глупостей. Не забывайте, у нас клада в огороде нет. Мы решили с Машкой что-то сделать своими руками. Но что?

— Нужно подумать, — говорит Маша. — Нужно хорошенько подумать.

Неожиданно я положил свою руку на руку Марии. Рука ее дернулась, но осталась на месте.

— Не надо, Миша, — тихо произнесла Мария. — Мама может увидеть.

Я тут же повиновался и убрал руку. Но сделал это с большим трудом. Мне хотелось поближе подсесть к Маше, прижаться к ней. Потрогать родинку.

— Тебе нравится на качелях кататься? — спросил я.

— Очень, — говорит Маша. — Но на таких, знаешь, которые летают… На больших.

— Ну да, я их и имел в виду, — улыбнулся я и, похлопав по сиденью, добавил: — Это разве качели? Так, табуретка мягкая.

— Миш, а ты любишь стихи? — неожиданно спросила Мария.

— Смотря какие.

— Ты умеешь хранить тайны?

— Умею, конечно, — говорю.

— Хочешь, я открою тебе свой секрет? — спросила Маша и, не дожидаясь ответа, тут же продолжила: — Я пишу стихи. Но об этом никто не знает.

— А я?

— Ну да, теперь и ты знаешь. Хочешь, я тебе кое-что прочитаю?

— Конечно, хочу, — говорю, а сам думаю: интересно, про любовь будет?

— Ну, тогда слушай. Только пообещай, если не понравятся, скажешь честно. Хорошо?

— Заметано, — пообещал я.

— Про качели, — улыбнулась Маша и тихо стала читать:

Взлетают качели птицей,

Но тут же — камнем назад,

Вот так же душа стремится,

То в рай, то в зловещий ад,

То в небо, то вниз стрелою,

То в пламя, то снова в лед.

Не знаю, что будет со мною,

Когда моя песня умрет.

Я не сразу нашелся, что сказать. По правде говоря, у меня по телу пробежали мурашки. Ничего глупее я в тот момент не мог спросить, чем:

— Это ты сочинила?

— Ну да, — опустила глаза Мария. — Понравилось?

— Очень, — говорю. И я не соврал. Стихи действительно мне понравились. Тут же вспомнил холмы. Та же песня, тот же мотив. Жизнь — холмы… Но жизнь — еще и качели.

Смерть это только равнины…

— Правда? — спросила для верности Маша, но это, как я понял, так, для того чтобы еще свое ухо понежить.

— Ну, конечно, правда, Маша, — говорю. — Мы же договорились. Красивое стихотворение. А еще есть?

— Есть, но в следующий раз.

— А сейчас что? Что сейчас-то мешает?

— Ничего не мешает, но я не помню их наизусть. А это самое любимое. Ты знаешь, Миша, я хочу писать стихи, как Анна Ахматова или Марина Цветаева. Ты читал их стихи?

— Ну, так, кое-чего, — честно признался я. Ну а зачем кочевряжиться, строить из себя знатока поэзии. — Я больше прозу люблю…

— Почитай, ты обалдеешь, как они красиво пишут…

— …Булгакова, Набокова…

— …это не просто стихи, это, понимаешь…

— …фантастику, приключения…

— …это музыка, которую можно слушать и день и ночь…

Я умолк. Понял, что Машка не слышит меня. Она еще долго говорила о поэзии, музыке, красоте. Но я тоже ее не слышал. Смотрел на нее, и мне вдруг дико захотелось поцеловать ее в родинку. Но нельзя — мама же увидит. Или обе мамы увидят. Разговоров потом не оберешься. Заметив, что Маша потихонечку спускается с небес и вот уже прикасается своей ножкой к земле, я спросил:

— Слушай, Маш, а чего мы тут сидим сиднем? Пошли, погуляем по поселку, что ли.

Мария согласилась. Мы ушли далеко в лес. Туда, где не было мам. Там такие высоченные деревья, что через них даже Бог ничего не увидит.

Глава 16

Допрыгалась, дурочка. Это я о Лильке. Хотя мне было ее очень жалко. Это я так, любя говорю. Она приехала вечером на электричке. Вся в слезах и соплях. Как оказалось, они поссорились с Игорем. По ее мнению, Игорь ее не так сильно теперь любит, и плюс ко всему Лилька застукала его в машине с какой-то отвратительной девицей. Как вы понимаете, девицу я ту не видел, поэтому говорю со слов сестры. А я ей верю. Игорь пояснил Лильке, что просто подвез какую-то девушку, дочь какого-то большого командира из их штаба, якобы тот попросил его подвезти, но сестричку это объяснение не устроило. У Лильки теперь сразу три советчицы — бабушка, мама и тетя Галя.

Если бы отец был дома, он наверняка тоже участвовал бы в разборе полетов, но папа еще днем уехал в командировку и должен был вернуться только дня через три-четыре. Женщины закрылись на кухне и часа два никого туда не пускали. Дед пару раз пытался прорваться, но у него ничего не вышло. Оба раза бабушка выставляла его за дверь со словами: не помрете, здоровее будете, ужинать вредно. Честно говоря, я бы тоже чего-нибудь проглотил, но ради будущего семейного счастья своей сестры готов был терпеть лишения. Мы с Машкой нашли выход. Сходили в магазин и купили три мороженых. Я помнил, что деду нельзя есть сладкое, но как он сам сказал, в исключительных случаях можно. Вы знаете, полегчало. Так что запомните, если сильно хочется кушать, а еды нет, покупайте мороженое. Достаточно одной порции — и до утра доживете.

Качели для нас с Машкой превратились в дискуссионный клуб.

— Дуреха, — говорю я о Лильке, — приревновала своего Игорька к какой-то девке.

— Почему сразу дуреха, — фыркнула Машка. — Она же его любит, наверное. Вот и ревнует. Кто любит, тот всегда ревнует.

— Знаю, — сказал я, показывая свою осведомленность. — Не раз слышал, как предки на эту тему общались.

— Миша, — нахмурилась Маша, — как ты так можешь?

— Чего еще? — не понял я.

— Что за слово «предки»? Разве так можно о родителях?

— А ты не называешь своих родителей предками? — спрашиваю удивленно.

— Никогда.

— Не знаю, — пожал я плечами, — у нас многие в классе так говорят. А что ты в этом слове нашла неприличного? Они и есть наши предки. Некоторые называют своих родителей стариками. Но мне это слово не нравится. Посмотри на наших мам. Разве можно их назвать старухами? Им еще в «Плейбое» сниматься можно.

— Фу, Миша, чем больше я тебя узнаю, тем больше ты… мне… кажешься…

— Кем? Кем это я тебе кажусь?

— Не знаю, — стушевалась Маша. — Ну, как бы тебе сказать, это… ты слишком фамильярен, что ли…

— Маш, ну чего ты выдумываешь? Я смотрю на тебя, ты как не от мира сего, как говорит моя бабушка. Такое впечатление, что ты не в седьмой класс перешла, а только в третий. Мы же уже взрослые с тобой.

— Ты так думаешь? — смутилась Маша.

— Ну а чего тут думать? Тебе уже тринадцать лет. Мне тоже скоро исполнится. Нам же в следующем году паспорта выдадут. Конечно, взрослые.

— Ты знаешь, Миша, а мне не хочется взрослеть. Вот раньше, еще год назад, мне поскорее хотелось стать взрослой. Я даже курить пробовала, но мне ужасно не понравилось. Такая гадость.

— Я тоже пробовал…

— И что?

— Ничего. Согласен — гадость еще та. Я решил, что даже когда стану взрослым, курить не буду.

— Это очень вредно, — говорит Маша.

— Даже не из-за вредности. Просто курильщикам приходится нелегко. Все их гонят, попрекают, ругают. Ты представляешь, папу в Швейцарии (мы катались там на лыжах) чуть полиция не арестовала. Мы поднимались в горы, и он хотел закурить в подъемнике. С нами в кабине ехала местная жительница. Она, как увидела, что отец достал сигареты и собирается закурить, такой хай подняла. Папа ей показывает, мол, я в окошко, а она кричит: нихт-нихт-нихт! Выходим наверху, к нам тут же подходит их полицейский и начинает папе что-то говорить. Я тогда еще не понимал, что он говорит…

— А сейчас понял бы? — съязвила Машка. — Ты же английский учишь.

— Не только, — отвечаю гордо. — С пятого класса мы учим два языка. Второй на выбор. Мой друг Юрка выбрал итальянский. А мне родители посоветовали немецкий.

— Здорово! И чем же закончилась история с полицейским?

— Да ничем. Мораль, видимо, прочитал и отошел. Папа же так и не закурил. Он показал немцу, что сигарету просто нюхал. Вот с тех пор я решил, что никогда не закурю. От курения одни проблемы. Сейчас даже не во всех ресторанах и кафе можно дымить. Ну, зачем мне это нужно? Вечно дед с отцом бегают покурить. Иногда даже зло берет. Кино смотрим по телику, как реклама начинается, так побежали дымить. Прямо детский сад.

— Ты забыл, о чем мы говорили?

— Ах, да, — хлопнул я себя по лбу, — о ревности. А твои пре… родители не ругаются?

— Бывает, — говорит Маша. — Папа у меня ревнивый. Ну, не так чтобы очень, но все же иногда маме выговаривает.

— А у нас наоборот, мама постоянно грызет папу. Ему часто звонят женщины с работы. Бухгалтерши всякие, секретарши. Мама терпит, терпит, потом не выдерживает и давай его воспитывать. Но отец никогда не вступает по этому поводу в перебранки. Говорит: позвонит в следующий раз секретарша босса, я тебе трубку дам, пусть она тебе объясняет, что мне делать и куда ехать. Мама сразу прекращает разговор. Мне кажется, ревновать — это плохо. Получается, тот, кто ревнует, не доверяет. Правильно?

— Не знаю, — отвечает Маша и краснеет.

Я заметил, Машка часто краснеет. Чуть что, сразу заливается, становится как помидор. Но общаться с ней все равно интересно и приятно. И красивая она очень.

— Маш, а твоя мама знает, что ты пробовала курить? — неожиданно спросил я.

— Нет, — Машка, как мне показалось, даже испугалась вопроса. — Ты что? Мне стыдно в этом признаться. А твои родители знают?

— Да, — сказал я.

— Сам признался?

— Что я дурак, что ли? — усмехнулся я. — Отец поймал.

— Так он же сам курит, как он узнал? — удивилась Машка.

— Сначала заподозрила мама, давай меня обнюхивать. Я говорю, что в электричке было накурено. Вроде убедил. Но тут пришел папа.

— И что? — вытаращила глаза Машка.

— А то! Папа оказался хитрее мамы в сто раз. Говорит ей: что ты ему лицо нюхаешь. А ну-ка, — это он мне говорит, — дай руку. Понюхал пальцы, да как врежет мне по затылку, у меня искры из глаз посыпались.

— Пальцы понюхал?

— Ну да, — кивнул я. — Лицо-то я умыл, зубы почистил, полмешка жвачки сжевал, а на пальцах запах табака так и остался. Вот так я лоханулся. Но не только я. Папа точно так же погорел в детстве. Мне потом дед рассказал. Он его тоже по пальцам вычислил. Так что, если мой сынок в будущем закурит, я знаю, как вывести его на чистую воду.

Машка рассмеялась:

— Ты так смешно сказал: мой сынок…

— Ну а что тут смешного? — усмехнулся я. — Все мы когда-то станем взрослыми. Дети пойдут, внуки…

— А мне даже не верится, — говорит Маша. — А сколько у тебя будет детей?

— Ну, не знаю. Двое, наверное, — говорю. — Нас же с Лилькой двое у родителей. Тоже двоих заведу.

— А я хочу много-много детей. Не меньше пяти.

— Ни фига себе, — удивился я. — А справишься?

— Конечно, справлюсь. У нас есть знакомые, они часто бывают у нас в гостях. Так вот у них семеро детей. Представляешь?

— Не представляю, — помотал я головой. — Это не семья, а детский сад какой-то.

— Зато они такие дружные. Я как-то была у них в гостях. Старшей девочке уже семнадцать. А младшему всего два годика. Так вот все помогают маме. Старшая кушать готовит, младшие пылесосят, посуду моют, мусор выносят. У каждого свои обязанности. И знаешь, у них в квартире идеальный порядок. Все постели заправлены, чистота кругом, на подоконниках цветов, как в оранжерее. Так мне у них понравилось.

— Порядок — это хорошо. А у меня с порядком проблемы, — говорю.

— В каком смысле? — удивилась Машка.

— Вот ты скажи, ты всегда кровать заправляешь, после сна.

— Конечно, — говорит Машка. — А как же…

— А я вот не пойму, зачем из этого трагедию делать? Мама меня готова задушить, если я кровать утром не заправлю. Ну забыл, ну и что? Да и вообще, кто в мою спальню заходит? Кто там видит мою кровать? Зачем ее заправлять, если вечером все равно ложиться спать. Понимаю, когда в отпуск уезжаем или…

— Нет, Мишка. Ты не прав. Кровать необходимо заправлять каждый день. Знаешь почему?

— Почему?

— Потому что в течение дня постель пылится. А когда она закрыта, пыль вовнутрь не попадет. Понял? Это же элементарная гигиена. Твое здоровье.

— Ерунда все это, — махнул я рукой.

— Нет, нет и еще раз нет. Твоя мама права. Кровать нужно заправлять. Понял?

— Понял, — говорю. — Можно подумать, ты никогда не забывала заправлять кровать.

— Ну, если честно, было пару раз, но не более. И то просто опаздывала в школу и забыла. Так что приучайся…

— Хорошо, постараюсь. А вообще, женщины такие зануды. Я имею в виду маму и бабушку, хотя Лилька недалеко от них ушла. Они постоянно меня ругают.

— За что?

— Ну, то я куртку свою не там бросил, то рубашку, то майку. Ты видела, у нас в прихожке диван стоит? Ну вот какая разница, куртка лежит на диване или висит на вешалке. Так чуть ли драться на меня не бросаются: ты почему куртку не повесил. Да сдалась она вам, эта куртка? Лучше в мире жить, чем грызть постоянно то меня, то папу, то дедушку. Представляешь, мама сама носит нашу фамилию, а нам говорит, что все Мировы — поросята. Скажи, это справедливо?

— Так она же в шутку это говорит, — рассмеялась Машка. — У нас, кстати, то же самое. Папа везде оставляет свои вещи. Например, смотрит телевизор, жарко ему стало, рубашку или майку снял и забыл. Мама потом ругается. Так что это, наверное, во всех семьях такое бывает.

— И Юрка, мой друг, мне жаловался как-то. Им тоже с отцом достается.

— Ну, вот видишь, — рассмеялась Машка, — получается, не женщины зануды, а все мужчины разгильдяи…

Что за манера, сразу выводы делать. «Все…»

Глава 17

Оказывается, Машка ничего не забывает. Утром следующего дня она потащила меня в церковь. Там мы пробыли недолго. Мне кажется, в церкви и невозможно долго находиться. Хотя моя бабулька утверждает, что из нее вообще выходить нельзя. Но это она, конечно, так образно выражается. Я даже не знаю, что по этому поводу сказать. Наверное, я еще до конца не осознал ее слова.

Экскурсия в храм мне понравилась. Красиво там. Только запах не очень мне нравится. Конечно, с электричкой не сравнишь, но все равно очень душно. А так ничего. Мы поставили свечки, как объяснила Маша, за здравие своих родных, затем в церковной лавке купили небольшую иконку, которую решили подарить моему новому другу Владимиру. Мы же так ничего сами и не соорудили, а сделать подарок очень хотелось. Кстати, на иконе был изображен лик святого Владимира — тезки моего нового друга. Владимиру, наверное, понравится. По дороге домой Машка стала прощупывать меня на предмет моей религиозности.

— Я смотрю, — говорит, — ты как-то равнодушен к церкви. Не веришь в Бога?

— Не знаю, — пожал я плечами. — У нас только бабушка любит ходить в церковь, а остальные так, иногда. По каким-то праздникам. А ты? Такая верующая?

— Да, я верю в Бога, — говорит Машка. — И мама моя верит, говорит, что без веры в Бога жить нельзя.

— Что-то на монашку она у тебя не похожа, — усмехнулся я.

— При чем тут монашка? — удивилась Маша. — Дело ведь не в том, как одевается человек. Главное, заповеди соблюдать. Ты знаешь заповеди Христа?

— В смысле эти, не убий, не укради, не… что там еще?

— Эх, ты! Небось, и Евангелие ни разу не читал?

— Почему же? — говорю. — Читал. Бабушка давала. Ну, по правде, так полистал.

— А ты почитай. Интересно очень. Там Христос всякие чудеса творит, людей лечит, воскрешает, помогает.

— Маш, ну а ты сама в это веришь? Это же все легенды, сказки.

— Какие сказки, Миша, ты что? Христос — это историческая личность. И все его чудеса были на самом деле. Люди это видели.

— Ну, а где он сейчас?

— Как где? — оторопела Маша. — Везде. Бог это все, что вокруг нас.

— Ну, а кто его видел? Ты видела Бога? Кто-нибудь его видел?

Мария замолчала и некоторое время шла молча.

— Обиделась, что ли? — спрашиваю.

— Нет, — говорит Машка. — Не обиделась. Ты вот спрашиваешь, видел ли кто-нибудь Бога. А скажи мне, ты ум видел?

— Чего? — Я даже остановился. — Чего видел?

— Ум свой видел? — повторила Маша.

— Как я его увижу? Ум же это… ну…

— Вот видишь? Но при этом ты не скажешь, что у тебя нет ума. Правильно?

— Но я же могу это показать, то есть видеть не вижу, но ум…

— Все правильно! Мы не видим ума, не видим любви, не видим зла. Мы только видим проявления всего этого. Правильно?

— Ну, в общем-то, да.

— Вот так же и Бог. Мы видим проявления Бога на каждом шагу. Если не Бог, кто же все это создал? — Машка остановилась и раскинула руки.

— Природа, — говорю.

— А природу? Кто создал природу?

Машка совсем меня запутала. Нет, вы посмотрите, какая философша нашлась. Это ж надо. Нужно их с бабушкой поближе познакомить. Та любительница о Боге поговорить.

— Это все в Евангелии написано? — интересуюсь.

— Нет, в Евангелии пишется о жизни Христа, о его деяниях, о распятии, о воскресении. Там не сразу можешь все понять. Но к нам в школу приходят священники и рассказывают более доступным языком. Мы задаем им вопросы, в общем, интересно очень.

— А мой дед говорит, что священников в школу пускать нельзя.

— Это еще почему?

— Говорит, что мешают нам учиться.

— Он не верит в Бога?

— Он бывший коммунист, — говорю. — А они в Бога не верят.

— Это плохо. Но твоя бабушка ведь верит.

— Бабушка верит, а дедушка нет, — рассмеялся я.

— Наверное, часто ругаются?

— Да чего им ругаться? Дед говорит, что это диалектика.

За этим разговором мы и не заметили, как пришли домой.

По дому бегала сияющая Лилька. В обед приехал Игорь с громадным букетом цветов. Лилька дулась недолго. Да и чего дуться? Приехал, значит любит. Но Машке он почему-то не понравился. Дискуссионные качели поскрипывали, Машка отмахивалась от комаров.

— Мне кажется, он не совсем искренний, — вдруг говорит она.

— Кто? — Я сразу и не понял, о ком речь.

— Игорь, Лилин муж.

— С чего это ты взяла? — удивился я.

— Почему он вчера не приехал?

— Ну, может, какие дела, может…

— Если любовь, никаких дел быть не может. Понимаешь? Девушка уехала, он должен был все бросить и примчаться, хоть в три часа ночи.

— Ну, это если девушка, — возразил я, — а они ведь уже муж и жена.

— Это не имеет никакого значения, — твердила Машка. — Поссорились, мужчина должен не оттягивать перемирие, а мириться сразу.

— Да ну, ерунда все это, — не согласился я. — У меня иногда папа перед командировкой поругается с мамой и уезжает на три дня. Что ж ему теперь, все бросить и возвращаться домой? Так и с работы уволят…

— Так мама же не уезжала.

— Вот именно, — говорю. — А зачем она уехала от Игоря? Что-то мои родители ругаются, мама никуда не уезжает. А Лилька бабах, и к маме с папой. Ничего себе жена называется. Нет, тут я с Лилькой не согласен.

— Разве тебе ее не жалко? — удивилась Маша.

— Жалко, конечно, но и она должна себя правильно вести. Чего она бегает от мужа?

— Ничего ты не понимаешь, — пыталась убедить меня Машка.

— Да все я понимаю. Дед говорит, если вышла замуж, держись за мужа. Поругались, помирились, никто не должен знать. Есть такая пословица «Нельзя сор из избы выносить». Все думают, что это мусор. Нет, если бы мусор из избы не выносили, то дом превратился бы в свалку. Я выкопал в Интернете объяснение. Пословица говорит о другом: «Нельзя выносить из избы не сор, не мусор, а ссор». Понимаешь, ссоры должны оставаться в доме, в семье. А Лилька не успела поругаться, тут же приметелила домой, к маме и папе. И бабушка, и мама пьют лекарства, волнуются. Ну, скажи, и зачем все это нужно? Поругалась она. А теперь помирилась. Восемнадцать лет, а ведет себя как в детском саду.

Машка больше не стала спорить со мной. Какое-то время мы сидели молча.

— Миша, — прервала молчание Мария, — а ты любил кого-нибудь?

— Даже не знаю, — растерялся я. — Девчонка нравилась в классе. Но… разонравилась.

— Почему?

— Да не знаю, — пожал я плечами. — Разонравилась, и все. А ты? Любила кого-нибудь?

— Нет, — Машка покраснела, — тоже нравился мальчик, но он оказался подлецом. Дима Карпенко.

— Почему? — вот это интересно.

— Мы с ним однажды гуляли вечером, и он предложил мне поцеловаться…

— И что? — меня словно кто-то ужалил. — И что ты?

— Ну, поцеловались, — Машка опустила глаза и тихо добавила: — Один раз. А он на следующий день рассказал об этом всему классу.

— Идиот, — заключил я. — А зачем он это сделал?

— Не знаю, — ответила Мария, — мама сказала, что он, видимо, хотел перед друзьями выглядеть взрослым.

— А ты что, матери рассказала? — удивился я.

— Маме учительница рассказала.

— И что дальше? — Мне было ужасно интересно узнать, что было дальше.

— Ничего, — усмехнулась Маша, — один мальчик, одноклассник, вызвал Карпенко на дуэль и побил его.

— Ни фига себе, у вас школа, — рассмеялся я. — На дуэли вызывают. И на чем они дрались?

— На кулаках, — сказала Мария и улыбнулась. — А ты что подумал, на пистолетах, что ли?

— Ну, дуэль же все-таки.

— Нет, просто этот Сережа Дягилев сказал Диме, что он подлец и негодяй, и бросил ему под ноги свою перчатку. Поэтому все назвали это дуэлью.

— И ты теперь дружишь с Сережей? — предположил я.

— Да, мы друзья. Но у него есть своя девушка.

— И как та девушка относится к тому, что вы друзья? — удивительные вещи рассказывает Мария.

— Нормально, мы даже вместе в кино ходим.

— Втроем, что ли? — удивился я.

— Да.

— Долго так не протянется, — заявил я. — Скоро подружка твоего Сережи потребует от него: или я или она, в смысле ты.

— И пусть говорит, я не обижусь. У них ведь любовь.

— А сейчас ты никого не любишь? — вдруг спросил я, и мне стало неловко.

— Пока нет, — грустно ответила Маша.

— Что значит пока? — спросил я изумленно.

— Мама говорит, что любовь жертвенна. Понимаешь?

— Не понимаю, — честно признался я.

— Чтобы кого-то любить, нужно уметь чем-то жертвовать. Теперь понимаешь?

— Например? — Я действительно не понимал, что она имеет в виду.

— Ну, к примеру, своим комфортом, благополучием…

Я мысленно подумал, что мне для Машки не жалко. Что у меня есть самое сейчас ценное? Ноутбук, наверное. И мобильник.

— Мария, — говорю, — а хочешь, я тебе свой мобильник и ноутбук подарю?

— Ты что? — опешила Машка. — Зачем?

— Хочу пожертвовать для тебя…

— Пожертвовать? — открыла рот Машка.

— Ну да, — я опустил глаза. Неужели она не понимает, что я уже почти ее люблю и проверяю свои чувства.

— Нет, Миша, ты извини, я не могу принять от тебя такой подарок.

— А полюбить меня сможешь? — Я уставился в ее глаза, чтобы она не приняла меня за труса.

— Ой, Мишка, — прыснула Машка в кулак. — Я не знаю. Мы так мало знакомы еще. А ты что, влюбился в меня?

— Кажется, да…

— Мне нужно подумать, — тихо сказала Маша и спрыгнула с качелей.

— Погоди, — крикнул я ей вслед, — ну хоть скажи, я тебе нравлюсь?

Машка, так ничего не ответив, направилась в дом. Я смотрел ей вслед и кусал губы. Вдруг она остановилась, резко обернулась и, послав мне воздушный поцелуй, скрылась за углом дома.

Кокетничает, подумал я. Значит, полюбит.

Я еще долго сидел на качелях в одиночестве. Затем, когда мне это бесцельное сидение надоело, я разыскал свою возлюбленную и предложил ей поехать в кино. Она с радостью согласилась и пошла в спальню собираться. Узнав, что мы хотим ехать в Москву, помирившиеся молодожены предложили нас подвезти. Но мы отказались. Лилька с Игорем, как мне показалось, даже обрадовались и уехали вдвоем, счастливые и улыбающиеся. Бабушка-поговорщица напоследок их успокоила: «Милые бранятся — только тешатся» — и перекрестила. И чего она их крестит, они же еще не обвенчались.

Глава 18

Чтобы попасть в кинотеатр, нам нужно снова проделать путь от нашей ж/д платформы до Курского вокзала. Там, прямо рядом с вокзалом, расположен торговый центр «Атриум», в котором несколько кинотеатров. Вернее, кинотеатр-то один, но с несколькими залами.

Где-то на середине пути мне позвонил Баталин Ромка. Мы с ним учимся в одной школе, но он на класс старше меня. Вообще-то он пацан нормальный, мы с ним часто ходили в кино, гуляли по Арбату, бузили на «Патриках», но в тот день он позвонил мне зря. А если по правде, то я сам дурак. Взял и ляпнул, что мы с Машей идем в кино. Запомнится мне этот день навсегда.

— Классно! — говорит Ромка. — Может, меня с собой возьмете?

— Присоединяйся, — говорю. Вот это и было моей дуростью. Какой же я идиот! Но все по порядку.

Ромка встретил нас на вокзале, ему на метро от дома до Курской ехать минут пятнадцать. Я познакомил их с Машей. Купили билеты, до начала сеанса решили подкрепиться в суши-баре. Как выяснилось, Мария ни разу даже не пробовала суши. И мне очень хотелось угостить ее заморским блюдом. И все было бы ничего, но Ромка — очень большой болтун. Несет всякую чепуху, причем не останавливаясь. Скабрезные анекдоты сыплются из его незакрывающегося рта, как горох из разорванного пакета. Однажды баба Лиля на кухне неосторожным движением разорвала пакет с горохом. Мы полдня всей семьей собирали горошины, выуживая их из всех уголков кухни. И чего я так удивляюсь, словно не знал, кого пригласил? Однако я не думал, что болтовня моего приятеля станет меня так раздражать. Честное слово, даже предположить не мог. Но в какое-то мгновение я понял, что Машка забыла о моем присутствии. Вот когда я и вспомнил заплаканную Лильку, хотя виду не подал. А Ромка меры не знает, все балагурит и балагурит. Машка хохочет, как дурочка. Но больше всего раздражало, что Маша, которая все уши мне прожужжала разговорами о нравственности и добропорядочности, слушала всю эту пошлятину с упоением и даже не пыталась остановить зарвавшегося рассказчика.

— Слушай, — не выдержал я, — надоел ты своим треском. Можешь немного помолчать? У меня уже голова от твоей болтовни болит.

Но Ромке мои слова, как об стенку горох. А тут еще моя «благоверная» Маша встревает:

— Мишенька, ну зачем ты так? — и делает невинное лицо. — Послушай, это же смешно.

— Делу — время, потехе — час, — сумничал я, вспомнив жемчужину из бабушкиной коллекции присказок и поговорок.

— Ты устал? — спрашивает Машка.

— Да, — отвечаю.

— Мишаня, сделай рожу попроще, и люди к тебе потянутся! — Ромка хлопнул меня по плечу так, что мне стало больно. Я едва не врезал ему по наглой прыщавой морде. Не знаю даже, как сдержался. — Ты что, Миха? Заболел, что ли? Сейчас кино посмотришь, и вся твоя хандра исчезнет. Все, идемте, сеанс начинается.

В зале я усадил Машку так, чтобы я сидел между ней и Ромкой. Рома-Рома. Это хамло уселось на чужое место, и Машка оказалась посредине. Будь оно проклято, это кино. Скажу честно: я и название его не помню и даже не смогу сейчас рассказать, о чем был этот идиотский фильм. Еле досидел до конца сеанса. Эти сволочи весь фильм шушукались, хихикали. Даже впереди сидящая толстая тетка не выдержала, обернулась и сделала им замечание. Что со мной творилось в это время! Когда весь зал взрывался хохотом, мне хотелось встать и уйти. И я бы ушел. Клянусь вам, ушел бы. Знаете, почему я этого не сделал? Стыдно, конечно, признаваться, но, как говорится, сказал «а», говори теперь и «б». Всякий раз, когда я вспоминаю эту поговорку, перед моими глазами непременно возникает барашек и блеет: бэ-э-э-э! Так вот этот барашек не ушел, потому как испугался, что его уход останется незамеченным. Да-да. Я сначала рассуждал: вот сейчас встану и демонстративно уйду. Пусть эти подлые хихикальщики потом бегут за мной. Я решительно отстраню их от себя рукой и гордо скажу: отвалите, вы мне надоели. И уже стал приподниматься, как вдруг мелькнула ужасная мысль. А вдруг они скажут: иди-иди, Миша, а то ты нам уже наскучил. Эта мысль привела меня в состояние какой-то прострации. У меня даже в глазах помутнело. Если бы у меня в тот момент был пистолет, я бы застрелил этого гада, а заодно и Машку, наверное. Если бы вы знали, как я их в тот момент ненавидел. Все, думаю, привезу эту корову домой и больше не скажу ей ни слова. До самого отъезда даже не посмотрю на нее. Тихоня хренова, еще в церковь ходит. Когда страшно было (я вдруг снова вспомнил равнину, и от этого моя тоска стала еще более угнетающей), обниматься и… целоваться полезла, а тут сидит, шепчется с этим кретином. Ясное дело, при таком раскладе уходить было нельзя. Но когда окончился сеанс, я встал и, не глядя на эту подлую парочку, направился к выходу. Там они меня нагнали, и тут Рома то ли вовремя сообразил, что переборщил, то ли сам устал от своей болтовни, но вдруг объявил, что ему пора домой, кто-то там к ним из родственников приехал в гости, и, дескать родители просят его срочно прийти домой. Слава богу, подумал я. Когда он ушел, Машка затеяла неприятный для меня разговор.

— Миш, — говорит, — ты что сегодня такой грубый? Тебе не кажется, что Рома обиделся?

— А мне плевать на его обиды, — огрызнулся я. — Подумаешь, красна девица.

— Что с тобой, Михаил? — захлопала ресницами Маша.

— Со мной ничего, — буркнул я и добавил: — А тебе, я вижу, нравятся пошленькие анекдотики.

— Ты на что намекаешь? — Машка остановилась.

— Почему намекаю? — ухмыльнулся я. — Я не намекаю, а говорю.

— Глупости ты говоришь, — сказала Машка и рассмеялась. — Из песни слова не выкинешь. Так кажется, говорят?

— То из песни, — говорю. — Тут совсем другое дело.

— Да что с тобой сегодня? — вскрикнула Маша. — Что случилось? Ты можешь объяснить?

А что я мог объяснять? Я и сам не знал, как все это объяснить. Вот вы могли бы? Была бы на Машкином месте любая моя одноклассница, я бы и ухом не повел, скорее всего, сам бы ржал как лошадь Пржевальского.

— Ладно, Маш, извини, — одумался я. — Сам не знаю, что-то ни с того ни с сего голова разболелась. Прости.

— Так бы сразу и сказал, — добродушно произнесла Маша. — Может, в аптеку зайдем.

— Да ну ее, — махнул я рукой. — Уже лучше. Слушай, — неожиданно предложил я, — пойдем я тебе свою школу покажу. На «Патрики» сходим, в квартиру нашу зайдем.

— А ты что, ключи от квартиры с собой взял? — удивилась Маша.

— Они всегда при мне. — Я вынул из кармана ключи и показал Марии. — Вот этот большой ключ от калитки, а маленький — от квартиры. У нас в семье правило есть: кто бывает в Москве, должен обязательно заглянуть в квартиру. На всякий случай.

— Понятно, — кивнула Маша и хитро прищурила глаза, — ну тогда, господин гид, показывайте свои владения.

Школа моя Машке понравилась. Пропуска у меня с собой не было, а охранник отказался открыть нам калитку. Я похвастал, что у нас есть бассейн и что там проходят уроки физкультуры.

— Это классно! — воскликнула Мария. — Я люблю бассейн, но, к сожалению, редко его посещаю. Мама меня одну не отпускает, а самой вечно некогда.

— А папа?

— Папа, тот вообще занят настолько, что я его неделями не вижу.

— А кем твои родители работают? — спрашиваю.

— Мама в городском Центре занятости. Что-то с безработными связано, а папа на стройке снабженцем. У них объекты разбросаны по всей области. Постоянно в разъездах. Он даже спит с телефонами. В этом году мы собирались все вместе лететь в Испанию, но папе не дали отпуск. У него такой зловредный начальник, просто ужас. Вот из-за него мы и оказались у вас.

Я мысленно поблагодарил зловредного начальника.

«Патрики» Машке тоже понравились, особенно лебеди. Людей они совершенно не боятся и подплывают к самому берегу. Машка сделала на телефон фотографию птиц и тут же отправила эмэмэску подружке в Ростов-на-Дону. Вот хвастунья, подумал я.

В квартире я сразу же включил чайник и спросил:

— Чай, кофе?

— Кофе, — ответила Маша, — у меня от чая голова начинает болеть.

— Кофе, так кофе, — говорю, — только вот ничего к кофе нет. Может, сгонять в магазин?

— Нет, спасибо, — ответила Мария, — я еще от твоих суш никак не отойду. Редкостная гадость.

Я опешил. Вот те раз.

— Тебе не понравилось? — спрашиваю.

— Не-а, — помотала она головой.

— А зачем же ты их ела? — рассмеялся я.

— Не хотела тебя обидеть, — говорит.

— Ну, Маша, — развел я руками, — так нельзя. Какие же тут обиды, если не нравится. Я и сам их стал есть года два назад, а до этого меня от них воротило.

— Серьезно? — удивилась Маша. — А я думала, если что-то не нравится, то это уже навсегда. Я, например, не могу есть сливочное масло. Сколько раз ни пыталась, ничего не получается. А родители даже злятся из-за этого. Папа говорит, что детям сливочное масло очень полезно. А я не могу на него смотреть. Вот теперь на суши не смогу долго смотреть. Бр-р…

— Я раньше многое что не мог есть. Но у моего папы есть способ, как раскушать то или иное блюдо.

— Ой, как интересно, расскажи, — всплеснула руками Машка.

— Боюсь, что тебе он не понравится.

— Ну, расскажи, расскажи!

— Пообещай, что испытаешь его на себе.

— Клянусь! — воскликнула Маша.

— Ну, тогда слушай, — начал я. — Просыпаешься утром и выпиваешь стакан воды. Через два часа — снова стаканчик. И так весь день до вечера. То есть весь день ничего не кушаешь, только пьешь воду. Вообще ничего. Понимаешь?

— А фрукты, овощи? У меня мама на такой диете часто сидит.

— Ну, при чем тут диета, Маша? Я же тебе объясняю: ни-че-го! Только одна вода.

— А кефир можно вместо воды?

— Ты что? — нахмурил я брови. — Нерусская, что ли? Я же говорю: только вода. Понимаешь? Никаких кефиров, соков, напитков. Даже чай и кофе нельзя. На ночь пропускаешь еще один стаканчик воды и ложишься спать.

— А дальше что?

— А дальше ничего, — улыбаюсь я. — Просыпаешься утром на следующий день, открываешь холодильник и кушаешь все, что тебе до этого не нравилось: сливочное масло, суши и все-все-все, что твоей душе угодно.

— И ты хочешь сказать, что меня не будет воротить от масла?

— Уверен! — отвечаю. — Знаешь, как я стал есть суши? Мы с папой поехали на рыбалку рано утром. Никаких припасов, кроме воды, с собой не взяли. Мы планировали в тот же день часам к двенадцати вернуться. Но, не доехав до места рыбалки, пробили сразу два колеса. Связи не было. Одно колесо папа заменил, а чтобы отремонтировать второе, нужно было идти километров двадцать по лесу. Папа оставил меня в машине, а сам пошел искать шиномонтаж. Но через два часа вернулся. Оказывается, где-то на полпути у него появилась связь. Он позвонил дяде Мите, своему знакомому, объяснил ему, где мы примерно находимся, и мы стали ожидать подмоги. Просидели до вечера, никого нет. Стало темнеть. Отец снова хотел пойти на то место, где берет связь, но тут обнаружилось, что сдох мобильник. Подзарядки нет. Что делать? Ночью отец не захотел бродить по лесу. И мы решили заночевать в машине. Папин друг нашел нас только на следующий день утром, оказывается, он перепутал дороги и искал нас в другом месте. И что, ты думаешь, он привез нам на завтрак?

— Суши, — выпалила Машка.

— Ох, какая ты догадливая, — рассмеялся я. — Точно. У дяди Мити свое кафе, и он часто привозит нам суши собственного приготовления.

— И ты после этого полюбил их?

— Хм, «полюбил», — передразнил я Машку. — Я в то утро чуть пальцы себе не пооткусывал. Уплетал за обе щеки. С тех пор ем их с удовольствием. То есть вывод какой? Если хочешь раскушать то или иное блюдо, перед дегустацией необходимо сутки, а лучше двое, поголодать. Вот так-то!

— Попробую. Прямо завтра, — заявила Машка. — Завтра пью только воду, а послезавтра попробую съесть бутерброд с маслом.

— Попробуй, попробуй, — говорю. — Ты что любишь больше всего?

— Гречневую кашу с медом, — говорит Машка. — Пробовал?

— Не-а, — отвечаю. — А почему с медом? Можно и с сахаром?

— Нет, с сахаром не то. Вот с медом — это вкуснятина.

— Тоже попробую. Давай завтра устроим себе разгрузочный день, а послезавтра будем пробовать бутерброды и кашу с медом. Идет?

— Идет!

За кофе я неожиданно предложил Машке переночевать здесь, в квартире. Вы не подумайте ничего плохого. Просто так ляпнул, хотя сразу же понял, что предложение мое выглядело идиотским. Машка взглянула на меня с удивлением и, ухмыльнувшись, сказала:

— Ты что, Михаил…

Я сначала подумал, что она сейчас начнет меня стыдить и все такое. Но Машка продолжила:

— …меня же мама убьет.

— Извини, я что-то тормознул, — говорю. — Так сказал, не подумав.

Не знаю, как и назвать себя: то ли хамом, то ли отважным парнем, то ли… Черт его знает. Но, когда Машка стала разглядывать в окно все тех же лебедей, я подошел к ней, развернул к себе, обнял и поцеловал ее в губы. Мария опустила руки и даже не думала сопротивляться. Не помню, сколько длился наш поцелуй. Оторвавшись от ее губ, я прошептал:

— Прости меня, Маша. Ты мне очень нравишься.

Маша молчала и еще долго стояла с закрытыми глазами. Я налил кофе в кружки и как ни в чем не бывало сказал:

— Ну что, пьем кофе — и домой?

— Угу, — открыв глаза и присаживаясь к столу, ответила Маша.

Через час мы уже ехали в электричке.

— Миш, — спрашивает Мария, — скажи, а кем ты хочешь стать?

— Режиссером, — говорю.

— Как интересно! Ты будешь снимать кино?

— Ну да.

— А я буду учить детей. Хочу стать учителем музыки.

— Быстро надоест, — говорю я.

— Это еще почему? — удивилась Мария.

— Скучно, все время одно и то же.

— Нет, — возразила Маша. — Все дети разные. А представляешь, мой ученик станет знаменитым на весь мир. Он никогда не забудет свою первую учительницу. Будет меня навещать и дарить мне цветы.

— Лучше бы машину купил, — говорю.

— Какую машину? — вздернула брови Машка.

— Ну там, «Бентли» или «Феррари», «Роллс— Ройс» или «Мазератти».

— Зачем они мне? — рассмеялась Машка.

— Ну, как это зачем? — говорю. — Это отличные машины. Но очень дорогие. Если твой ученик станет знаменитым на весь мир, что ему будет стоить подарить такую машину?

— Странный ты, Мишка.

— Чего ж тут странного? Цветы и я тебе могу подарить. Это любой сможет. А вот «Феррари»… Когда у меня будет много денег, я тебе и без музыки подарю классный автомобиль. Мне для тебя ничего не жалко. Только права тебе нужно будет получить.

— Мне кажется, я никогда не смогу машиной управлять.

— Ничего сложного.

— А ты умеешь?

— Конечно, умею. На рыбалке отец всегда дает мне покататься.

Это не Машка, а какой-то провокатор. Она снова стала вспоминать Ромкины анекдоты и хихикать.

— Прекрати, — буркнул я.

— Ты что, ревнуешь меня? — улыбнулась Маша, и в ее глазах сверкнул какой-то странный огонек. Вы знаете, чем-то похожий на всполох молнии, той, которая в поле швырнула в нас факелом. Помните?

— Не говори глупости, — стараясь быть предельно равнодушным, ответил я. Но голос предательски выдавал меня, тембр был каким-то необычным. Машка рассмеялась.

— Мишка, да брось ты. Я же вижу, что ты приревновал меня к Роме. Глупенький…

Лучше бы она не произносила это слово. Меня словно кто-то дубиной по голове огрел.

— Я глупенький? — заорал я. — Это я глупенький? А вы умненькие! Да-да, вы очень умные! Что ты, что твой придурок Рома. Может, он там в кино тебя еще и за коленки лапал?

Маша побледнела.

— Дурак, — сказала она и пересела на другую лавку.

Я и сам понимаю, что дурак. Но ничего не мог в тот момент с собой поделать.

Глава 19

Еще какой дурак. Если бы я не спорол эту чушь, то, возможно, дальше ничего бы и не случилось. А случилось вот что. Где-то через две-три остановки в вагон ввалилась гоп-компания. Их было четверо. Старшему на вид лет семнадцать, младшему от силы одиннадцать-двенадцать лет. Они сразу же подсели к Машке и давай приставать к ней. Ну, типа, че грустим, может, познакомимся и так далее. Я, не раздумывая, тут же подошел к ним и вежливо сказал:

— Ребята, извините, это моя девушка, — и, обращаясь к Марии, добавил: — Маша, пойдем ко мне.

Маша привстала, но семнадцатилетний выродок с сигаретой в зубах схватил ее за руку и, потребовав сесть, пустил мне в лицо клуб дыма.

— Остынь, мальчонка, — говорит. — Если это твоя девушка, то почему, когда мы вошли, она сидела одна?

— Мы поссорились, — отвечаю.

— И хорошо, — ухмыльнулся верзила. — Вот иди на свое место и дуйся дальше.

— Я пойду, — говорит Маша.

— Сидеть! — скомандовал второй хулиган. — Слушай, че Костик говорит? — Костик, как я понял, самый старший из них.

— Отстаньте от нее, — говорю я. — Маша, пойдем.

— Да ты тупой, что ли? — Костик привстал, видимо, намереваясь заехать мне по лицу.

— Нет, не тупой, — сделав шаг назад, говорю я. — Это моя девушка, я прошу оставить ее в покое.

— А зачем же ты ее бросил? — нарочито рассмеялся Костик. — Она, бедненькая, заскучала. А мы хотим ей поднять настроение.

— Ребята, прекратите, — говорит Маша, — я пойду. Ладно?

— Посиди-посиди. — говорит ей Костя. — Сейчас мы с твоим женишком покалякаем.

— Пожалуйста, я прошу вас, — взмолилась Маша. — Оставьте нас в покое. Пожалуйста…

— А ну-ка, парни, посмотрите за этой защитницей, а я пообщаюсь с лошком.

Нет ничего страшнее, чем когда тебя унижают, а ты ничего не можешь поделать. Машка вскочила и бросилась ко мне. Но один из отморозков схватил ее за руку и усадил обратно. В этот момент верзила толкнул меня в грудь, и я едва не упал. В глазах у меня потемнело. Я весь сжался, приготовился к прыжку. Промелькнула мысль, будь что будет, этого скота я сейчас разорву в клочья. Скот оказался проворным. Я промахнулся. И он изо всех сил ударил меня под дых. Я опустился на лавку, обхватив руками живот. Компания рассмеялась. Сквозь смех я услышал голос Машки:

— Что вы делаете? Прекратите немедленно!

— А то че будет? — скривив рот, нагло произнес Костик.

Дыхание мое стало восстанавливаться. Я яростно размышлял, как бы достать этого негодяя. В этот момент в вагон вошли двое милиционеров. Хулиганы притихли. Машка тут же воспользовалась случаем и обратилась к стражам порядка:

— Дяденьки милиционеры, а вот эти ребята к нам пристают…

— Да гонит она! — тут же закричал один из компании. — Мы просто хотели познакомиться.

Один из милиционеров тут же подошел к главарю Косте и потребовал предъявить документы. Тот вынул из кармана паспорт и спокойно сказал:

— Все нормально, командир. Девушка просто перепугалась.

Машка перебралась ко мне. Милиционер внимательно изучил документ и, вернув его Косте, сказал:

— Не хулиганьте. Иначе пойдете с нами. Мы еще вернемся.

— Все нормально, командир.

Милиционеры прошли дальше в другой вагон. Как только они скрылись, Костя процедил:

— Ну, женишок, считай, тебе повезло. Если бы не менты, пары зубов ты сегодня лишился бы. Но мы тебя запомнили.

Я не стал им ничего отвечать. Машка прижалась ко мне и прошептала:

— Тебе больно?

— Все нормально, — отвечаю. — Не переживай.

— Бедненький. — Она погладила меня по голове, компания снова рассмеялась, а самый младший, до этого молчавший, вдруг хриплым голосом произнес:

— В другом месте его погладь, невеста.

Снова все стали ржать как кони.

— Давай перейдем в другой вагон, — предложила Мария.

— С чего это? — возразил я. — Мне и тут неплохо. Никуда я не пойду. — Мне было даже страшно подумать, что Машка заподозрит меня в трусости.

— Да ладно тебе, — прошептала Мария. — Пойдем отсюда, пожалуйста.

— Нет, — отрезал я.

— Мне страшно, — захныкала Мария.

— Не бойся… — Я хотел добавить «я с тобой», но вовремя осекся.

Зря я, конечно, не послушал Машку. Нужно было перейти в другой вагон. Где-то за две остановки до нашей компания встала и собралась выходить. Электричка стала тормозить, пацаны направились в тамбур, и как только поезд остановился, Костя, подскочив ко мне, ударил кулаком мне по лицу и бросился на выход. Уже с перрона он крикнул:

— Ломись к ментам, лошара.

Я закрыл ладонями лицо. Из-под ладоней потекла кровь. Машка чуть в обморок не упала при виде кровищи. Она сняла с полки газету и начала вытирать мне лицо. Затем уложила меня на лавку и заставила запрокинуть голову. На перрон я выходил уже с синяками под обоими глазами.

Увидев меня в таком виде, бабушка заголосила так, словно я уже лежал в гробу.

Глава 20

Что только со мной не делали, какие только примочки не прикладывали. Но три дня я не выходил из спальни. Машка наведывалась ко мне, я отворачивался. Очень было стыдно показываться ей в таком виде на глаза. Одно утешало. Каждый раз, заходя меня проведать в спальню, Машка целовала меня и гладила по голове. Вы, наверное, будете смеяться, но я готов был получать каждый день по морде, лишь бы Машка меня почаще целовала.

Через пару дней приехал отец. Он спокойно отнесся к происшествию и даже пошутил:

— Ну что, Михаил, бои кулачные устраиваешь?

— Так получилось, — буркнул я.

— Ничего, ничего, — отец похлопал меня по плечу и поцеловал, — до свадьбы заживет.

Машка приходила ко мне в спальню, и мы с ней болтали на разные темы. Причем я разговаривал, отвернувшись к стене. Мария к такой бестактности относилась с пониманием.

Как-то вечером меня навестил дед. Он, как сам выразился, поощрил свой дряхлый организм тремя бутылочками пива. По трезвой он все больше молчит. Но после горячительного любит поболтать, причем темы никогда не бывают похожи на предыдущие. Вообще, я люблю поговорить с дедом, когда никуда не тороплюсь. В моем положении торопиться было некуда, потому я был рад его визиту и с удовольствием подкидывал ему всякие (на мой взгляд) каверзные вопросы. Дед многое повидал на своем веку. Где он только не был, чем только не занимался — и на Чукотке жил, и в Якутии, и в Сибири. Его рассказы всегда вдохновляют меня на поиски приключений.

— Ну что, внук, полегчало? — спросил он с порога.

— Проходит, — уклончиво ответил я.

— Ты, Миха, старайся избегать всяких разборок на кулаках. Нужно уметь развести все языком. В любых вопросах нужна дипломатия. Руками любой дурак может махать, а вот языком — это искусство.

— Дед, — говорю я, — там были те, кто язык не понимает. Они просто друг перед другом рисовались. Им нужно было свою силу показать. Я с ними вежливо говорил и не собирался драться.

— Ну, и такое бывает. Ладно-ладно, ты не расстраивайся. Все хорошо, что хорошо кончается.

— Угу, — промычал я.

В этот раз дед затеял разговор о моем будущем.

— Скажи мне, Михаил Александрович (он любит меня так называть — тезки же), ты надумал, кем хочешь стать?

— Пока нет.

— Ну что ж ты так? Пора уже. Тебе скоро тринадцать, а ты все еще думаешь.

— Вообще-то хотелось бы стать переводчиком, — я не вру. Мне действительно хочется стать переводчиком.

— Неплохо, — говорит дед, — но переводчик пользуется только чужими словами, а на чужих словах далеко не уедешь.

— Тогда режиссером, — сказал я.

— Во, — дед довольно улыбнулся, — это дело. Режиссер — это хорошая профессия.

— Дед, — говорю, — ну вот хоть ты мне объясни. С мамой бесполезно говорить на эту тему.

— Чего там? — Дед присел на краешек кровати.

— Вот, если я, к примеру, буду переводчиком, или режиссером, или захочу книги писать…

— Ну-ну. — Дед слушает всегда внимательно, не то что остальные — все на бегу, мимолетом.

— …так вот. Зачем мне математика?

— Как это? — Дед аж привстал, но снова уселся. — Как же без математики-то?

— Да нет же, — говорю, — не совсем без математики. Зачем мне, будущему переводчику или режиссеру, быть отличником по математике? Заели они меня с этой математикой, понимаешь?

— Кто заел? — удивился дед. — Ты же говоришь, что с мамой…

— Мама и учительница по математике. Хоть тресни, но я должен получать «пятерки». Даже за «четверку» наезжают, понимаешь?

— Понимаю, сынок, понимаю.

— Дед, почему ты меня то внуком, то сынком называешь? — рассмеялся я. — Тебе чего, одного сына мало?

— Да какая разница, что ты, что твой отец — вы все равно для меня дети. Ну, так, значит, говоришь, математика тебе не нужна?

— Ну, конечно, не нужна. Вот наша «классная», Оксана Петровна, например, преподает русский язык и литературу. И что? Ей математика нужна? Зачем?

— Ох, Миха-Миха, — вздохнул дед. — Ты знаешь, Мишка, в чем дело. Я тоже когда-то так думал. Дескать, зачем мне то, зачем мне это, а жизнь — она ведь непредсказуема. Это сегодня ты хочешь переводчиком стать или режиссером. А завтра — хлоп! — и планы поменялись. Понимаешь, все эти уроки ведь не зря придумали. Это только кажется, что без математики можно прожить. А на самом деле без нее трудно живется. Куда сейчас без математики? Пойдешь в магазин, тебя там обдурят…

— Ну, я же не говорю, что совсем не надо уметь складывать, умножать, делить…

— Тебе задачки на математике задают? — перебил меня дед.

— Задают, — киваю, — такую муть задают, что хоть стой, хоть падай. Все эти придурочные велосипедисты вечно друг другу навстречу едут, то трубы какие-то льют, не поймешь чего, то поезда, то мешки с картошкой. Голова от них болит.

— Кем бы ты ни стал, Миха, все равно нужно головой будет думать. Прежде всего нужно думать головой. Так вот, математика, все эти формулы, задачи, возможно, тебе и не пригодятся, но! — Дед поднял указательный палец. — Ты просто не замечаешь, как все эти циферки развивают твой мозг, тренируют твою память, заставляют тебя размышлять логически. И если всего этого не будет, то какой же из тебя получится режиссер? Вот и выходит, что математика нужна всем. Тот, кто любит этот предмет, пойдет дальше заниматься, окончит аспирантуру, получит ученую степень. А если тебе это не нужно, занимайся другим, своим любимым делом. Никто тебя не заставит высшую математику изучать. А вот в школе — это необходимо. Ты же сейчас какое образование получаешь?

— В каком смысле? — не понял я.

— В прямом, — говорит дед, — среднее. Правильно?

— Ну да, — киваю я.

— Ну, так вот среднего образования без математики не бывает. А тем более сейчас. Что там у вас придумали? Уго-муго какое-то.

— ЕГЭ, дед, — снова рассмеялся я, — единый государственный экзамен.

— А, ну да. Ты же без этого ЕГЭ и аттестата не получишь. Понимаешь?

— Угу.

— Вот тебе и «угу», — передразнил меня дед. — А кто ж тебя в институт-то пустит без аттестата? Поэтому, Мишка, учи математику. Тут твоя мать права на сто процентов. С этим не поспоришь. Да и вообще, внук, поверь мне, старому дураку: она, эта самая математика, еще ох как пригодится тебе в жизни. Потом вспомнишь мои слова. Во всяком случае, не знаю ни одного человека, кому бы она помешала. Так что, давай, Михаил, налегай на «пифагоровы штаны».

— Это еще что? — удивился я.

— Во, видишь, — говорит дед. — А эту поговорку все знают: и режиссеры, и литераторы.

— Но мы это еще не проходили, — говорю.

— Геометрия, — сказал дед и встал с кровати. — Я любил ее в школе.

— Значит, и я полюблю, — заверил я деда.

— Верю тебе. Если что будет не ясно, обращайся, тряхну стариной, — сказал он и ушел.

Я еще долго размышлял над дедовыми словами. Ну, раз и он так рассуждает, думаю, значит, точно: нужно поднапрячься с этой математикой. Дед не соврет. Дед у меня мудрый. Кстати, мой сосед по палате сказал мне одну хорошую вещь. Он сначала у меня спросил:

— А ты, Михаил, знаешь, чем умный человек отличается от мудрого?

— Ну, — говорю, — наверное, мудрый постарше, поопытнее.

— Ерунда все это, — говорит сосед. — И среди молодых умные есть, и среди стариков дураков хватает. Нет. Не правильно.

— А вы знаете? — спрашиваю. — Скажите.

— Я скажу, а ты запомни, в жизни пригодится.

Вот теперь и я знаю ответ на этот вопрос. Умный найдет выход из любой сложной ситуации. А мудрый — в такую ситуацию не попадет. Согласитесь, хорошо сказано. Мне понравилось.

У нас в палате лежат и взрослые, и дети. Точнее, лежали. Сейчас я — самый мелкий. И еще четыре мужика. Один упал с лестницы. Такое впечатление, что в мясорубке побывал. Весь перебинтованный, в гипсе. И нога его тоже на «виселице». Он пока с нами не общается. Интересно, с какой высоты он грохнулся? Как заговорит, спрошу обязательно. Второй — врезался на мотоцикле в дерево. Веселый парень. Веней зовут. Его, наверное, скоро выпишут. Болтун — находка для шпиона, как говорит мой дед. Мотоциклист все время что-то рассказывает. Я как-то спросил у него:

— А ты на котов или собак наезжал хоть раз?

— Нет, — отвечает, — я люблю животных.

Врет, наверное. Не верю я этим мотоциклистам. Гоняют, как ракеты. Тот, который Ириса нашего задавил, даже не остановился. И этот Веня наверняка кого-то уже переехал. Любит он животных. Ясное дело, не нарочно же переезжать. Коты и собаки они сами прямо под колеса бросаются. Тут дело вовсе не в том, любишь ты животных или нет. Просто поаккуратнее нужно ездить и по сторонам смотреть. Видишь, на обочине котик сидит, притормози, проедь потише. Неизвестно, что в голову этому коту взбредет, возьмет и начнет перебегать дорогу перед самым носом, а ты летишь на всех парусах. А ехал бы помедленнее, глядишь, и спас бы глупого звереныша.

Третий — это тот мудрец, что открыл мне глаза на умных и мудрых. Василий Петрович. Умный мужик до ужаса. Вы не представляете, сколько он знает, даже без Интернета. И главное, все правильно говорит. Я уже несколько раз проверял. Спрошу какое-нибудь непонятное слово, он тут же — бах! — и отвечает. Я — в «сетку», точно. Он, наверное, уже не умный, а мудрый совсем. Тоже книги любит читать. Только они у него слишком заумные. Вот сейчас философа Николая Бердяева читает. Я недавно взял, думал, голова взорвется. Ни черта не понял. Но, говорят, крутой был философ. Нужно будет, как повзрослею, еще раз попробовать почитать, рано или поздно все равно разберусь, что там у него почем.

Четвертого в палате мы все (кроме лестничного падуна) называем шахматистом. Я даже его имени еще не знаю. А как узнаешь, если даже врач приходит и говорит:

— Ну, как наш шахматист поживает?

— Нормально, — говорит шахматист, а сам кривится.

— Небось, теперь шахматы забросите? — смеется врач.

— Наоборот, — кряхтит шахматист, — буду еще лучше играть.

Тут, наверное, нужно вам прояснить ситуацию с этим игроком. Дело в том, что он очень хорошо умеет играть в шахматы. Так он, во всяком случае, сам рассказывает. А жил шахматист в каком-то подвале. Его жена выгнала из дома (пил сильно), вот он и поселился в подвале. А там еще с ним несколько человек. И все пьющие. В общем, приволок шахматист на свою беду шахматы и устроил в подвале целый турнир. А призом у них была, вы не поверите, бутылка водки. Ну, наш шахматист всех обыграл и сидит водочку попивает, ни с кем не делится. Соседи, конечно, возмутились. Оказывается, на бутылку-то они сбрасывались все вместе, а пьет только гроссмейстер. Дурак он, нужно было все-таки угостить соседей. Но, видимо, пожадничал. В общем, как он говорит, напился до чертиков и уснул. И пока он спал, его одноподвальники раздобыли еще бутылку водки и тоже напились. Но они-то пили втроем, потому и не попадали замертво. Во какое дело. Ну, выпили, закусили, смотрят, а шахматист спит. И одному из побежденных вдруг стало так обидно, что он предложил своим собутыльникам связать шахматиста и наказать его. Те согласились. Шахматист, конечно, проснулся, но было уже поздно — лежит связанный. Говорит, долго думали, как проучить обидчика, а потом один вдруг предложил: «Если он такой умный, давайте ему голову отпилим!» Вы представляете, эти придурки притащили ножовку и давай живому человеку пилить шею. Ужас! Вот так шахматист попал к нам в палату. Лежит бедняга, а голова теперь задом наперед. Жалуется доктору, что неудобно пить и есть. А мотоциклист шутник. Услышал, как шахматист жалуется доктору, мол, очень неудобно, что голова назад смотрит. Доктор успокаивает больного:

— Потерпите, уважаемый. Голова это такое дело, знаете ли, не поторопишься. Постепенно все наладится и встанет на свои места.

— Просто неудобно ни есть, ни пить, все как-то задом наперед.

— Ну что поделаешь, — улыбается доктор. — Терпите, дорогой, терпите…

И вдруг мотоциклист громко говорит:

— А вы, товарищ доктор, лучше ноги ему выверните в обратную сторону.

— Язык себе выверни, придурок, — взревел шахматист.

И еще таких слов наговорил мотоциклисту Вене, что в сочинении и не напишешь. Доктор еле их успокоил. С тех пор шахматист и байкер стали врагами, не разговаривают, косятся друг на друга, хмурятся, сопят, хотя Веня, как мне показалось, хочет помириться.

Глава 21

15 июня — был отвратительный день. Мне хотелось, как говорит бабушка, выть белугой и лезть на стены. А все из-за того, что Сизокрылой тете Гале вздумалось именно в этот день ехать за обновками. Я еще спал, когда они уехали с Машкой.

Случись это неделей-двумя раньше, я бы и думать об этом не стал. Подумаешь, поехала на рынок, прихватила с собой дочку. И что с того? Пусть себе едут. Ничего там хорошего нет. Ненавижу по рынкам ходить. Не завидую Машке. Приедет, как выжатый апельсин. Все эти примерки, раздевания, одевания. Кошмар. Моя мама уже давно не берет меня с собой. И чего мне там делать? Тетя Галя взяла, уволокла Машку. Да померь ты ей рост, ногу, талию и покупай себе на здоровье хоть полрынка. Но самое главное, что я заметил, нет никакого смысла ехать на рынок с родителями. Пустое занятие. Они для вида спросят:

— Тебе это нравится?

— Нет, — говорю.

— Ну, как же так? — возмущаются. — Посмотри, какая очаровательная маечка, какие удобные шорты, какие стильные кроссовки.

— А мне не нравится, — настаиваю я.

— Ничего ты в этом не понимаешь, — отвечают и покупают.

Нет, ну это не издевательство? Зачем же тогда у меня спрашивать? Я говорю, что мне не нравится. А они все равно покупают, а потом мне все это носить. Конечно, ношу, куда денешься. К некоторым вещам даже постепенно привыкаю. А вот вам второе издевательство:

— Смотри, — тыкаю пальцем, — эта майка мне нравится.

— С ума сошел, — говорит мама, — как эту гадость можно на себя надеть? Что это за чудовище нарисовано?

— Это монстр, мама! — говорю.

— Не-нет-нет! — машет она руками. — Только не это. Никаких монстров.

— Так ведь мне же нравится, я же буду носить, не вы с папой. — А что, я не прав?

— Нет, этого я тебе не куплю. Даже не проси.

— Но почему? — возмущаюсь я. — Почему ты не покупаешь то, что нравится мне?

— Потому что ты будешь носить, а думать будут обо мне. Скажут, чокнутые какие-то родители, купили ребенку такую гадость.

Как же мне после этого с ними на рынок ехать? Нет, товарищи родители, измерили меня с ног до головы, и поезжайте сами на свою дурацкую ярмарку. Больше вы туда меня и на веревке не затащите. Бедная Машка. Сегодня ей предстоит пройти такую же пытку. Вы думаете, ее мама лучше? Куда там. Машка рассказывала, точно такая же история. То юбочка слишком короткая, то блузочка слишком прозрачная, то джинсы слишком вызывающие. Им все не так. Честное слово, все, что нам, их детям, нравится, им не подходит. Им! Не умора ли? Покупают нам, а не подходит им.

Я помню, как Лилька поехала за шмотками с бабушкой. И что вы думаете? Приехали с пустыми руками и с кислыми лицами. Оказывается, бабушка запретила Лильке покупать джинсы, которые приглянулись моей сестре. Я даже не знаю, и как это сейчас Лилия Степановна мирится с тем, что у Лильки из-под джинсов трусы выглядывают. Наверное, привыкла. А когда первый раз увидела, чуть в обморок не упала.

— Внученька, — запричитала она, — да что ж это у тебя за штаны такие, вся задница снаружи?

— Хорошие штаны, — смеется Лилька, а бабушка за сердце хватается.

— Господи боже мой! — Лилия Степановна крестится. — Прости их, господи. Не ведают они, что творят. Стыдоба, стыдоба…

— Баба, — отвечает Лилька, — сейчас мода такая. Чего тут стыдного?

— Да что ж это за мода такая, Лилечка, милая моя, когда трусы выглядывают и пупок торчит из-под майки? Разве так можно?

— Такое впечатление, бабушка, — дерзит Лилька, — что ты на улицу не выходишь. Пойди, посмотри, сейчас все девчонки так ходят.

— Да мало ли дур на свете, — не унимается бабулька, — что ж теперь, с них пример со всех брать?

— Все, баба, отстань. Я не хочу тебя больше слушать, — заканчивает разговор Лилька.

Но, по правде говоря, я знаю, почему бабуля в конце концов смирилась. Прошло какое-то время, и примерно такие же джинсы и майка появились у мамы. Бабушка, правда, тут была посдержаннее. Просто косилась на обновку, качала головой, что-то бормотала про себя, но на рожон не лезла. С мамой ведь сильно не поспоришь, да и папа молчит, не обращает внимания на диковинные штаны и короткую майку. В общем, бабушка поняла, что народ все равно не прислушается к ее советам, потому и затихла.

А между тем мне становилось все тоскливее и тоскливее. Машки все не было. Так тоскливо у меня на душе, словно пять двоек в один день получил. У меня, конечно, такого никогда не было, но представить могу, что было бы, если бы я вдруг их столько притащил домой. Я долго смотрел в окно.

Мимо нашего дома проехал медленно автобус, из окна которого выглядывали венки. Тоска моя от этого только усилилась. Вы знаете, я больше боюсь не покойников, а именно венков. Не знаю, почему. Но как-то были на похоронах (умер дедушкин товарищ), я на мертвеца смотрел без всякого волнения, а венки меня почему-то напугали. Может, из-за того, что на них тоже мертвые цветы? Один дядька, проходя мимо, зацепил меня венком, я думал тут и кончусь. Все внутри похолодело, я оцепенел, еле с места сдвинулся. Вот такой ужас. Мертвые цветы — ничего нет страшнее.

У нас в доме нет искусственных цветов, только живые. Мама готова возиться с ними сутками. Вечно их пересаживает, какие-то камушки в горшки засыпает, землю меняет, подвязывает веточки. Возится с ними, как с малыми детьми. Но хуже всего, когда она поливает их какой-то гадостью, от которой потом в доме не продохнуть. В такие дни даже папа ругается. Оказывается, это какие-то специальные цветочные витамины. Если бы вы знали, какие же они вонючие. Хорошо, хоть наши, людские витамины, так не пахнут. И чего они, эти ученые, не придумают витамины для цветов с приятным запахом? Зачем так издеваться и над цветами, и над людьми?

Я снова пялюсь в окно. Мимо дома пронеслись пацаны на велосипедах. Поехать самому, что ли, покататься? Может, хоть так развеять свою грусть. Но не хотелось появляться на улице с синяком. Лучше помечтаю. Где ты сейчас, Маша? Что там на тебя сейчас надевают?

Вдруг вспомнился случай с велосипедом. На мое восьмилетие родители купили мне обалденный велосипед. Почему обалденный? Да потому, что это был именно тот велосипед, о котором я мечтал. С мая месяца (после окончания первого класса) и до самого своего дня рождения (9 августа) я ходил в магазин и любовался этим аппаратом. Нет, вы не подумайте, что у меня совсем не было велосипеда, но просто его уже пора было сдавать в металлолом — весь поцарапанный, блеклый какой-то, да и маленький. Мне его купили, когда я еще в детский сад ходил. А этот, в магазине, был таким ярким, мощным, с тысячью скоростей, в общем, просто сиял весь. Не знаю, то ли папа сам догадался, то ли дед ему подсказал, хотя я ему говорил о своей мечте по секрету. Секреты, конечно, нехорошо выдавать, но я не против выдачи вот таких секретов и на деда не в обиде.

В общем, мечта моя сбылась! Три дня я наслаждался своим подарком. Даже тряпочку с кухни утащил, чтобы почаще протирать велосипедную красоту. На четвертый день у продуктового магазина мне повстречались двое пацанов. Если бы вы слышали, как они мне завидовали, как нахваливали мой велосипед. Я так был горд, что даже перед ними круг выписал на асфальте. Пусть еще позавидуют. И вдруг один пацан говорит:

— Велосипед, конечно, красивый, но, наверное, неудобный.

— И медленный, — говорит второй.

— Нет, — отвечаю, — очень удобный и быстрый. Смотрите, здесь миллион скоростей.

— Дай прокатиться, — говорит первый.

— Ага, нашли дурака, — отвечаю. — Сядете и уедете. Где я вас потом буду искать?

— Да ты что? — обиделся второй. — За кого ты нас принимаешь? Мы же знаем, где ты живешь, мы твои соседи почти.

— Правда?

— Конечно, — говорит первый. — Тем более мы не вместе прокатимся, пока я проедусь, мой друг с тобой побудет.

— Ну ладно, — говорю и подъезжаю к ним. — На, прокатись.

Первый уехал, а второй остался дежурить возле меня. Прошло полчаса, а первого так и нет. Я волнуюсь, спрашиваю:

— Ну, где же твой друг? Чего так долго?

— Не знаю, — отвечает дежурный, — ты постой, я схожу к нему домой. Вдруг что-то случилось.

— Нет, пойдем вместе, — говорю я, заподозрив подвох.

— Вместе нельзя, — говорит пацан.

— Почему? — удивился я.

— Сам подумай, — отвечает дежурный, — мы пойдем вместе, а вдруг мой друг приедет сюда. Увидит, что нас нету, и поедет искать. И так будем до вечера друг за другом ходить.

— Хорошо, — отвечаю, — только ты недолго.

— Я мигом, — говорит пацан, — если его дома нет, я сразу же вернусь сюда.

— Договорились, — кивнул я. А пацана и след простыл.

Простоял я так два часа, если не больше. Стало вечереть. Я вернулся домой заплаканным. Думал, отец задаст взбучку. Но, к моему удивлению, он выслушал меня и просто сказал:

— Простофиля ты, Мишка.

Если бы вы знали, как же это обидно потерять такой подарок. В милиции нам сказали прямо:

— Скорее всего, мы его не найдем. Велосипед ваш либо уже перекрасили, либо разобрали на запчасти.

Следующий велосипед мне купили только через год, на девятилетие. И не из-за отсутствия денег у родителей. Папа сказал, чтобы у меня было время сделать выводы. По поводу велосипеда я, конечно, выводы сделал — он до сих пор у меня цел. А вот с мобильником снова попал впросак, хотя мне уже к тому времени исполнилось десять лет. Такая же ситуация. У станции метро подошли двое. Один поплакался мне, что ему якобы срочно нужно позвонить кому-то в больницу, узнать, дескать, какие лекарства купить (там еще рядом аптека стояла). Ну, на, позвони, как не помочь человеку? Второй мне что-то давай рассказывать, я и не заметил, как первый куда-то исчез с моим телефоном. Пока я оглядывался в поисках первого, исчез и второй. Что за напасть такая. Никому верить нельзя. Никому… Когда я лишился телефона, бабушка воскликнула в своем стиле:

— У тебя, Миша, не понос, так золотуха.

Это она к тому, что не разобью телефон, так потеряю или отберут. Хоть бы слова подбирала. При чем тут понос, при чем тут какая-то золотуха? Тоже мне, пожалела, называется.

И вдруг моя тоска лопнула. Мгновенно исчезла — вернулась Машка. Ошибся я. Ничего она не устала, радостная, веселая, душистая. Если бы не мамы и все остальные, я бы обнял ее, прижал бы к себе изо всех сил и поцеловал прямо в губы. Оказывается, мама сегодня почти не издевалась над ней. Маша все обновки себе выбирала сама, за исключением каких-то там вещей, которые не принято показывать всем подряд. Но то их дело, главное — мы снова вместе на качелях.

— Ты соскучилась по мне? — спрашиваю.

— Не знаю, — говорит тихо и глаза прячет.

— Как так? — удивляюсь я. — А я соскучился ужасно.

— Правда? — засияла Машка.

— Конечно, правда, — говорю. Что за дурацкий вопрос. Неужели по мне не заметно?

— И я соскучилась, — говорит Маша.

Я пожал ее руку, потом погладил. И еще долго-долго мы сидели молча. А что скажешь после этих слов? Мне кажется, их вполне достаточно, чтобы помолчать. А вечером мы гуляли по лесу…

Глава 22

Пока я валялся с синяком, Машка обнаружила в сарае наш дорожный знак. Прибегает ко мне и спрашивает:

— Это что у вас там за чудо лежит в сарае?

— Какое? — удивился я. Впрочем, я уже говорил, что у деда в сарае можно найти все что угодно.

— Большой треугольник с котом и собакой. Такие милые. Это кто нарисовал?

— Юрка, мой друг, — отвечаю.

— А зачем? — спрашивает.

Вот любопытная! Пришлось рассказать о наших планах. Лучше бы я этого не делал. Машка как докопалась до меня:

— А чего тебе Юрка? Давай я тебе помогу.

— Нет, — говорю, — Юрка приедет, мы с ним и повесим.

— А почему ты не хочешь со мной это сделать?

— Ну… — Я замялся. Черт его знает, что отвечать в таких случаях. — Понимаешь, мы вдвоем начали, вдвоем и закончим это дело.

— Какая разница, с кем начали, — не унималась Машка. — Знак готов, его нужно повесить. Зачем тянуть?

— Юрка просил без него не вешать, — соврал я, — он что-то там хочет подправить.

— Что там еще подправлять? — вот зануда.

Не хотелось мне вешать знак вместе с девчонкой. Вот приедет Лофич, и повесим. В общем, я так и не согласился. Машка обиделась. Но ненадолго. Вечером разговаривала, словно ничего и не было. Добрая она девчонка, не злопамятная. Другая косилась бы целый месяц.

На четвертый или пятый день после происшествия в электричке синяк мой почти прошел. Проснувшись утром, я заглянул (у меня даже после этого случая привычка образовалась: пялиться каждое утро) в зеркало и наконец-то расплылся в улыбке — можно и на улицу выходить. Еще вчера мы договорились с Машкой навестить моего друга Владимира. Мария вырядилась в совершенно фантастическое платье. Припоминая выражения бабушки, скажу: у меня дыхание в зобу сперло. А еще верующая, подумал я. Да в таком платье тебя на километр к церкви не подпустят, а в Средние века непременно затолкали бы на костер. Но, черт возьми, красиво! Как же красиво! Так красиво, что хочется повзрослеть сразу лет на пятнадцать-двадцать. В самом деле, так хочется поскорее стать взрослым. Было бы мне сейчас лет тридцать (нет, нам с Машкой по тридцать лет), я бы сказал:

— Мария, ты так прекрасна, ты сегодня выглядишь потрясающе. Может, сходим в театр или просто давай погуляем по вечерней Москве?

По улице я мог бы идти с ней под руку или обхватил бы ее талию, шептал бы ей на ушко какие-нибудь взрослые шуточки, время от времени целовал бы ее в шейку. А если бы она была не против, мог и в губы поцеловать. А чего тут такого? Не раз я видел, как взрослые мужчины и женщины целуются прямо у всех на виду, стоя на тротуаре. Или сидя на скамейке в парке. И никто, даже милиционеры, не делают им замечания. Целуются себе и целуются, хохочут, обнимаются.

Эх, как хорошо быть взрослым. Будь нам по тридцать лет, я бы сейчас прямо обнял Машку и целовал бы ее до посинения. Машкины губы — это не губы вовсе, это какой-то фантастический магнит. Вроде и отворачиваюсь, делаю вид, что смотрю куда-то в сторону, а сам все равно кошусь на эти чертовы губы. Не то что поцеловать хочется, я бы с удовольствием укусил бы ее за губы. Сильно укусил, до крови. Чего я тут несу? Еще подумаете, что я вурдалак какой-то. Нет, просто хочется поцеловать Машку. Но, увы, наши мамы, словно призраки, тут и там. Дождусь прогулки в лес. Я же знаю, что Машке тоже нравится целоваться. Но она почему-то не может целоваться долго. Она говорит, что ей дыхания не хватает. Опыта ей, дурочке, не хватает. Целуйся и дыши носом. Если дышать через нос, можно вообще полдня процеловаться не отрываясь. Вот бы попробовать. Спрятаться в лесу и целоваться безотрывно часа два-три. Но не получается. Начинаю целовать, Машка отрывается от меня и начинает все время убегать. Что за дурацкая привычка, сразу после поцелуя куда-то бежать. А я как дурак гоняюсь за ней по лесу. Догоню, снова целуемся. И так все время. Нет, чтобы стать под деревом, нацеловаться вдоволь, а потом бегай себе на здоровье. Так нет же, после каждого поцелуя начинается эта дурацкая беготня. Но все равно хорошо. Раз ей так нравится, я готов бегать целый день. Я бы вообще домой не ходил. Честное слово, даже ночью целовался бы.

Но вместо всего того, что мне сейчас пришло на ум, я сказал:

— Классное у тебя платье.

— Тебе нравится? — зачирикала Машка и сделала какое-то невероятное движение ногами, по-моему, называется «па», если я что-то не путаю.

Что за привычка переспрашивать? Ну, сказал же, что платье классное. Так нет же «Тебе нравится?». Конечно, нравится. Если бы не понравилось, я бы и не заметил. Но грубить в такой день не хотелось, и я, как безропотная овечка, стал снова расхваливать это до умопомрачения антирелигиозное платье:

— Супер, — говорю. — А чего ты его раньше не надевала? — согласен, вопрос глупый.

— Ну, не могу же я сразу все платья на себя надеть, — рассмеялась Мария. — А сегодня мы идем в гости к твоему другу. Вот я и решила выглядеть понаряднее. Да и жарко сегодня. Так что, идем? Иконку я взяла… Вот. — Она кивнула на полиэтиленовый пакет в руке.

— Идем, — отвечаю я.

В этот момент кто-то посигналил у нас под воротами. Мы вместе с Машкой отворили калитку. У ворот стояла старенькая «шестерка», водитель, пожилой мужчина, вышел из машины и спросил:

— Я так понимаю, молодой человек, вы — Михаил?

— Да, — удивленно ответил я. — Михаил. А откуда вы меня знаете?

— Да я-то не знаю, но мне рассказал о вас мой друг Владимир Григорьевич. Он просил передать вам вот это. — Водитель открыл багажник и вынул оттуда большой чемодан.

— Что это? — раскрыл я рот.

— Как что? — рассмеялся мужчина. — Подарок от Владимира Григорьевича.

— Что за подарок?

— Ну, как же? Володька говорил, что вы ждете его. Это аккордеон.

— Аккордеон? — Я вытаращил глаза, не зная, что говорить. В это время гость достал из чемодана инструмент, ловко перекинул через плечо ремень и выдал какую-то коротенькую, но замысловатую мелодию. Затем снова уложил аккордеон в чемодан, защелкнул замки и поставил подарок передо мной прямо на землю. — Принимай. Я обещал доставить точно по адресу. Он все равно у меня без дела стоит уже лет десять. Раньше увлекался, играл, а сейчас пальцы уже не слушаются. Это очень хороший аккордеон. Трофейный. Отец привез из Германии. Но вы не смотрите, что старый, он в отличном состоянии. Хоть в Кремле можно играть. Не пожалеете.

— Спасибо, — промямлил я, — но… как-то неудобно… Подарок… Я… просто просил на время… Может быть… Это…

— Берите-берите, Михаил, я обещал доставить аккордеон. А обещания нужно выполнять, тем более что…

— А мы собрались к нему в гости, — сказала Маша. — Вот прямо сейчас, вы могли нас и не застать дома.

— Куда в гости? — опешил мужчина.

— Как куда? К нему домой, — говорю я. — Он приглашал…

Мужчина тяжело вздохнул, опустил глаза и тихо произнес:

— Так вы ничего не знаете?

— Что? — спросил я.

— Владимир умер.

— Как умер? — обомлел я. Машка ойкнула у меня за спиной. — Как умер? Я же… я же недавно был у него… Он… когда умер? Пять дней назад я… был… он…

— Четыре дня назад, — ответил мужчина. — Не знаю, то ли сердцем почуял беду, то ли… Сам не знаю… я в тот день приехал его навестить. А он лежит, не встает. Сердечко прихватило… — Гость тяжело вздохнул. — В общем, Володя успел рассказать мне о вас. Попросил привезти аккордеон. Даже слово с меня взял… Вы уж извините… Я бы и раньше привез, но… Володя в тот же вечер умер. Прямо на моих руках. Сами понимаете, было не до аккордеона. Мне пришлось заниматься другими вопросами. Вчера Владимира похоронили.

Я вдруг вспомнил: действительно, вчера на выезде из поселка видел катафалк. Значит, в нем был мой друг.

— А сыновья его приезжали на похороны? — вдруг спросил я.

— Нет, никого не было. Я на поминки пригласил соседей. Вы извините, но не хотел вас травмировать. Володька сказал, что вы еще ребенок. Если бы я знал, что… вы… уже взрослый парень, я бы, конечно… В общем, простите меня ради бога. Ну что, я поеду?

— Постойте, — вскрикнул я. — Скажите, а где он похоронен?

— На Богородском кладбище, — ответил мужчина. — Если захотите его навестить, участок номер двенадцать. Если заблудитесь, спросите у администрации, они подскажут. Там рядом с крестом есть табличка, на ней написано Рактин Владимир Григорьевич. Извините, мне пора ехать…

— А вы не знаете, где живут его сыновья?

— Вова просил не сообщать им в случае его смерти. Я потому и…

— Так вы знаете, где они живут?

— К сожалению, точного адреса не знаю, где-то в Москве у станции метро «Кантемировская», но есть их домашний телефон. А вам зачем?

— Да просто. Если можно, дайте мне их телефон. На всякий случай. Скажите, я запомню.

— Триста двадцать… — Мужчина назвал номер телефона и уехал.

Мы с Машкой еще долго стояли у ворот. Как я ни старался, все же не выдержал, глаза мои наполнились слезами. Мария молча погладила меня и тихо сказала:

— Пойдем домой, Миша.

Бабушка, заметив мое необычное состояние, стала приставать ко мне с вопросами.

— Что это с тобой, внучек? На тебе лица нет. Что-то случилось?

— Отстань, ба, — буркнул я.

— Да что с тобой, Мишенька? — не унималась бабка. — Что случилось?

Поняв, что ничего от меня не добьется, бабушка переключилась на Машу.

— Машенька, что произошло?

— У Миши друг умер, — ляпнула Машка.

Лучше бы она не говорила это. Бабушка оцепенела от этого сообщения. Побледнев, она прошептала:

— Какой друг? Юрка, что ли?

— Бабуля, ну что ты несешь? — зло выкрикнул я. — Какой Юрка. Владимир Григорьевич Рактин. Живет… жил в конце поселка.

— Рактин? — всплеснула бабушка руками. — Володька? Знаю я его… Когда умер?

— Четыре дня назад, уже похоронили.

— А почему она… Маша называет его твоим другом? — изумленно спросила бабушка.

— Потому что мы с ним друзья, — говорю. — Может, хватит допрашивать меня?

— А это что? — заметив чемодан, спросила Бабушка.

— Это аккордеон. Подарок от Владимира Григорьевича.

— Ничего не понимаю, — запричитала Лилия Степановна. — Друг, умер, аккордеон… Ты можешь толком объяснить, что происходит?

— Бабуля, отстань, пожалуйста, — стиснул я зубы, — пока я тебе не нагрубил. Потом поговорим.

Я резко развернулся и отправился в свою комнату. Не знаю, что там бабушка выпытывала у Машки, но через полчаса Мария пришла в мою комнату и прошептала:

— Бабушка Лиля сказала, что аккордеон нужно вернуть родственникам.

— Да пошла она в задницу, эта бабушка Лиля, — крикнул я. — Ей-то какое на фиг дело? Что она лезет не в свое дело?

В этот момент бабка вошла в мою спальню.

— Как ты смеешь так говорить, негодник? — Она стала наступать на меня. — Как это не в свое дело? Ты что такое говоришь? Ты как со мной разговариваешь?

— А разве я с тобой разговаривал? Или ты подслушиваешь у меня под дверью?

— Тьфу на тебя. — Бабушка сделала вид, что плюнула, и выскочила из комнаты.

— Зачем ты так, Миш? — говорит Машка. — Она же все-таки твоя бабушка.

— Она у меня уже в печенках сидит, эта бабушка. Вечно лезет ко мне со своими советами. Ну, вот скажи, какое ей дело до этого аккордеона? Тем более ты же слышала, что это аккордеон не Владимира… Кстати, мы даже не познакомились с этим человеком.

— Да, жаль, — согласилась Мария.

— Слушай, — неожиданно принял я решение. — Бери свою икону. Поедем на кладбище.

— Ой, Миша, я боюсь, — испуганно произнесла Машка.

— Прекрати эту истерику, — сказал я, словно Машка действительно билась в истерике, но она не стала со мной спорить. — Чего там бояться?

— Я ни разу не была на кладбище…

— Вот и побываешь, — говорю. — Тем более мы так и не вручили подарок. Поехали.

Сначала мы пытались остановить частника, но никто не хотел ехать на кладбище. Затем на остановке одна старушка подсказала нам, что из Москвы до кладбища регулярно ходит маршрутное такси. И действительно, минут через пятнадцать-двадцать мы уже были в пути.

Дорога к Богородскому кладбищу лежит через лес. Я никогда не видел таких красивых берез. Не знаю, может, мое воображение нарисовало такую яркую картинку или солнце в тот день нарочно разбросало облака подальше от себя, но я увидел какую-то необычную красоту. То ли я раньше не обращал внимания на все эти ели, сосны, березы, то ли природа так распорядилась, чтобы самые лучшие деревья росли именно здесь. Вообще-то, все правильно — дорога в последний путь должна быть всегда красивой. Если бы от меня это зависело, я бы украсил такие дороги по всей стране. Откуда мы знаем, может, покойник по пути к своей могиле все еще видит и слышит. Может, ему хочется в последний раз насладиться всей этой красотой. Может быть, он страдает оттого, что вот еще час-другой, и он окажется в сырой, мрачной яме.

Нам, ныне живущим, обязательно нужно позаботиться о дороге, по которой мы все когда-то отправимся в последний путь. Я лично не верю в другую жизнь. Бабушка такая наивная, мечтает в рай попасть. Она говорит, что не может человек вот так просто взять и сгинуть, все равно будет какое-то продолжение. Не понимаю я этого. Мне кажется, смерть — это сон, только уже навсегда. Уснул человек и не проснулся.

Еще из машины мы увидели деревянную церковь с голубой крышей и золотыми куполами. Она находится прямо на территории кладбища. Чуть позже мы выяснили, что это храм Святителя Николая, освященный сравнительно недавно — 19 мая 2002 года. У ворот нас встретила женщина в голубой панаме. Женщина удивилась, что мы одни, без взрослых, но подробно объяснила, где находится двенадцатый участок. Путь к нему оказался не близким.

Сразу же за воротами мы увидели длинный-длинный ряд заранее приготовленных памятников. Мне даже жутковато как-то стало. Представляете, стоят памятники и ждут своих очередных покойников. Ведь, если вдуматься, их приготовили для живых людей. На них пока нет ни имен, ни фамилий, ни изображений. Но памятники в любой день могут пригодиться. Страшно — могильный памятник для живого человека. Мне кажется, нужно запретить изготавливать их заранее. Умер человек — сделай. Хотя, по правде говоря, я не знаю, как правильнее. Но все равно страшновато даже к ним прикасаться.

Мы не сразу попали на могилу Владимира. По пути нам встретилось целое поле с каменными табличками, на которых было выбито «Неизвестный солдат». Как же это, наверное, обидно быть похороненным неизвестным. Лежит человек в могиле, и никто из родных не знает, где он. Никто не придет сюда и не поплачет над отцом, дедушкой, сыном. Хотя, если это солдаты, погибшие в Великой Отечественной войне, то их отцы и матери, наверное, тоже давно умерли. Но у этих солдат могут быть дети, внуки, правнуки. Бедные солдаты. Посреди поля возвышается большой памятник, рядом скульптура матери. У меня даже слезы навернулись, а Машка расплакалась, когда мы прочитали на плите слова:

Он мертв. Его никто не знает.

Но мы еще на полпути.

И слава мертвых окрыляет

Тех, кто вперед решил идти.

В нас есть суровая свобода.

На слезы обрекая мать,

Бессмертье своего народа

Своею смертью покупать.

Какие замечательные стихи. Жаль, что не указан автор, я бы с удовольствием почитал и другие его произведения.

Через некоторое время мы добрались наконец-то и до двенадцатого участка. Владимир лежал с краю. На могиле два венка. «Владимиру от друга» и «Владимиру Григорьевичу от соседей». Машка прислонила иконку-подарок к кресту и перекрестилась. Неподалеку какие-то рабочие сооружали оградку. Один из них подошел к нам. Лучше бы и не подходил. Мало того, что от него разило водкой, так еще и оказался до занудства любопытным.

— Это ваш родственник? — спросил он.

— Да, — отвечаю я нарочно кратко, чтобы отвязался.

— Кем он вам доводится? — зудит мужик.

— Дедушкой.

— А на похоронах не были?

— Нет.

— А почему?

— Не знали, что умер.

— Как же так? Разве вам никто не сообщил?

— Нет.

— Странно. Ваших родителей тоже не было.

Я вдруг представил своих папу и маму. А ведь когда-то мы будем хоронить своего дедушку, мелькнула подленькая мыслишка. Ну, наших-то родственников тут будет, наверное, не меньше трех автобусов. Все съедутся. Деда любит вся наша родня. Да и друзей у него пол-Москвы. Да, народу будет много. Хотя у него всего лишь один сын. Какая несправедливость все-таки! У Владимира Григорьевича три сына, а хоронил его один друг да несколько соседей. Хотя, с другой стороны, он же сам запретил приглашать на похороны своих сыновей. Они бы, конечно, приехали. Не могут сыновья не приехать на похороны отца. Не могут. Хотя, смотря какие сыновья.

Недавно смотрел передачу по телевизору. Сын убил стареньких отца и мать за то, что те не давали ему денег на водку. Получили пенсию, сынок и порешил их обоих. Пил, пока деньги не закончились, и только после этого пошел в милицию. Ну не сволочь ли? Разве так можно? Нет, я буду хорошим сыном, буду любить папу и маму до самой смерти. И после смерти буду навещать. Зря я сегодня нагрубил бабушке. Нужно будет попросить прощения. Она поймет, объясню, что был слишком расстроен. Она обязательно поймет. Хорошая у меня бабушка. Просто нудноватая, конечно. Но все старики такие. Хотя вот Владимир Григорьевич (я почему-то не решался называть его просто Владимиром), как мне кажется, занудой не был. Жалко мне его. Почему сыновья отказались от него? Почему они так поступили? Правильно дед говорит, что все беды на земле из-за денег.

Интересно, а если бы Владимир Григорьевич продал свой дом и отдал бы деньги сыновьям, они бы не отказались от него? А где бы он жил? Наверное, купили бы ему квартирку, приезжали, проведывали, помогали продуктами и деньгами. Может, зря он не согласился дом продавать? Вот ведь все равно умер. И дом теперь не нужен. Хотя он же не знал, что умрет так быстро.

Я смотрел на могильный холмик и вдруг отчетливо услышал: «Смерть — это только равнины. Жизнь — холмы, холмы». Я даже обернулся, но кроме Машки и подвыпившего мужика никого не было. Не мог же он произнести эти слова. Но я на всякий случай спросил:

— А вы знаете Бродского?

— Ваську? Это на четырнадцатом участке. А он тоже ваш родственник?

— Да нет, какой Васька? — опешил я. — Иосифа. Иосиф Бродский — поэт.

— Не-е-е-е, — замотал головой мужик, — здесь такого поэта нет, я тут давно работаю.

— Он не здесь похоронен, — сказал я.

— Ну, а раз знаешь, что не здесь, тогда зачем спрашиваешь? — нахмурился рабочий.

— Стихи он писал хорошие, — говорю я. — «Смерть — это только равнины. Жизнь — холмы, холмы».

— Что ж тут хорошего? — хихикнул мужик. — Холмы — это могилы. Какая ж тут жизнь? Под каждым холмом смерть. Нет, не знаю я такого поэта. Мне Пушкин нравится. Красиво писал. Слышали?

Меня могила не страшит:

Там, говорят, страданье спит

В холодной вечной тишине;

Но с жизнью жаль расстаться мне…

— Это Лермонтов, — сказала Маша. Если бы не она, я бы поверил пьянице.

— Да нет, Пушкин, — возразил рабочий.

— Поэма «Мцыри», — уточнила Мария.

— Да я знаю, что «Мцыри», — выпятив губу, произнес мужик, — а разве ее не Пушкин написал?

— Нет, Лермонтов.

— Ты смотри, — покачал головой рабочий. — А я сколько раз читал стихи, никто меня ни разу не поправил. Хорошо, я проверю. Не обманываешь?

— Ну, что вы, дяденька, — смутилась Машка. — Я точно знаю.

— Молодец, молодец, верю, — заулыбался мужик, но, спохватившись, сделал серьезное лицо. — Так, значит, никто вам не сообщил о смерти дедушки? Вот беда-то какая. А вы где живете?

— В Москве, — опередил я Машку, которая, как мне показалось, хотела доложить, что мы из «Черешневых садов».

— Вон оно как! — протянул сторож. — Жаль, жаль… нужно было хоть соседям телефон оставить. Наверное, собирался еще долго жить. Шестьдесят лет — мало, конечно. Он что, заболел?

Если бы мы задержались на кладбище еще минут десять, я бы точно нагрубил подвыпившему рабочему. Хоть я и ненавижу этого слова, но вот здесь применю именного его — «невыносимый» этот мужик, ужасно невыносимый.

— Ладно, — я взял Машку за руку, — пойдем мы. До свидания.

— Прощевайте, — ответил рабочий, — передавайте привет родителям. А они-то чего не приехали?

Я не стал ничего отвечать, махнул рукой, и мы с Машкой направились к выходу.

По дороге домой Машка вдруг предложила разыскать сыновей Владимира Григорьевича и съездить к ним. По правде говоря, меня и самого посетила такая мысль. Допустим, отец не хотел, чтобы дети участвовали в его похоронах. Но теперь-то уже все позади. Может, хоть могилу отца захотят повидать. А может, памятник поставят. Наверняка поставят. Я спросил у Машки, что она думает по этому поводу.

— Я думаю, поставят, — ответила она. — Теперь-то у них денег будет много. Дом продадут и поставят памятник. Я не верю, чтобы они вот так взяли и насовсем забыли об отце. Так не бывает.

— А ты откуда знаешь? — усмехнулся я. — Мало ли сволочей на свете? Есть даже такие, кто и о детях своих забывает.

— Ну, все равно давай их разыщем. Вот только адрес как узнать?

— Адрес — это ерунда. Приедем домой, в Интернете посмотрим. Телефон-то есть.

Глава 23

Оказалось, Рактины живут в Москве на улице Кошкина. Это действительно недалеко от метро «Кантемировская». На следующий день мы нашли без труда их дом и квартиру. Звоню в дверь. На пороге появилась тетенька, как мне показалось, слегка подвыпившая.

— Здравствуйте, — говорю. — Нам нужен кто-либо из Рактиных.

— А кто именно?

— Стас, Олег или Владислав.

— А я не подойду? Меня зовут Наташа. — Тетка развела руки. Да, я не ошибся. Наталья явно была, как говорит мой дед, под мухой. За ее спиной выросла вторая женщина, полноватая и с черными как смоль волосами.

— Нет, нам нужен кто-то из мужчин, — говорю.

— А что случилось? Вы кто? — спросила вторая женщина, похожая на цыганку и тоже навеселе.

— Нас попросили кое-что им передать.

— Кто и кому им?

— Стасу, Олегу или Владу, — повторил я имена.

— Стас — это мой муж, — процедила вторая тетка. — Передавай мне.

— А Влад — мой! Можете и мне передать. Ксюша, — обернулась Наталья, — а ты этих ребят не знаешь?

— Откуда? — хмыкнула Ксюша и, нахмурив брови, спросила у нас: — Так вы скажете или нет, зачем пожаловали?

— Извините, — сказал я. — Но нам нужны мужчины.

— То есть с женщинами вы говорить отказываетесь? — скривила губы Ксюша.

— Понимаете, — говорю, — это очень деликатное дело, нас попросили…

— Кто попросил? — подбоченилась женщина. — Кто такой?

— Это не имеет значения, — отвечаю.

— Как это не имеет значения? Вы пришли ко мне домой и стоите тут кочевряжитесь. Может, вы аферисты какие.

— Что вы такое говорите, тетя? — вмешалась Машка.

— А ты стой, помалкивай, племянница! Я не к тебе обращаюсь.

— Зачем вы так? — напрягся я. — Мы же ничего плохого вам не сделали.

— Не сделали? — захохотала Наталья. — Вы помешали нам отдыхать.

— Извините, мы…

— Мы сейчас милицию вызовем и проверим, зачем вы тут по чужим квартирам шастаете, — перебила Наталья.

— Да вызывайте, — процедил я сквозь зубы. — Мы не шастаем, а пришли по делу, но не к вам, а к Рактиным. Нам нужны мужчины…

— Пошли в жопу отсюда, малолетки! — неожиданно заорала Ксюша. — Я сейчас на вас собаку натравлю.

— Всего вам доброго, — сказал я, и мы с Машкой уже развернулись, чтобы уйти, как на пороге вырос маленький, толстенький, с заспанными глазами мужчина лет тридцати.

— Ну, я Стас. Чего нужно?

— Вы знаете, — тихо сказал я. — Ваш папа умер.

— Чего?

— Владимир Рактин ваш отец?

— Ну да, — кивнул Стас, протирая глаза.

— Он умер. Похоронен на Богородском кладбище.

— Вы это серьезно? Или вас этот старый пердун подослал? Интригу какую-то придумал? Все шуточки…

— Разве с такими вещами шутят? — опешил я.

— Точно умер?

— Точно.

— А ну-ка, погодите, не уходите. Щас, я брякну, секунду. — Он вынул мобильник и, набрав номер, заговорил в трубку: — Слышь, Влад, тебе повезло. Да я серьезно говорю. Да… посылай всех. Да я тебе говорю. Какой кредит? Забудь. Сквалыжник наш крякнул… Ну да. — Он оторвался от трубки и спросил у меня: — Когда он умер-то?

— Четыре дня назад, — ответил я.

— Слышь, четыре дня назад. — Стас продолжал кричать в трубку. Затем, отключив телефон, протянул мне руку: — Ну, спасибо, брат, за хорошую новость. Обрадовал. Ты не представляешь, какой это был скряга, царство ему небесное…

Я не подал ему руки. Мы с Машкой развернулись и, минуя лифт, бросились по лестнице вниз.

— Какие сволочи, — уже на улице выдохнула Машка. — Представляешь, им говорят, что отец умер, а они благодарят за хорошую новость. Какой ужас…

— Шакалы, — произнес я. — Шакалы всегда так себя ведут…

Перед тем как отправиться в обратный путь, мы решили подкрепиться. Поскольку суши для Машки — это не еда, мы остановили свой выбор на Макдоналдсе. Хотя я уже много раз слышал, что есть в Макдоналдсе опасно — дескать, вредно и все такое, — мне здесь нравится. Быстро, вкусно и относительно недорого. Хотя у меня и к Макдоналдсу есть одна претензия. Не ко всем ресторанам, а к тем, где руководители не думают головой. Посудите сами.

Захожу в туалет. Взрослый мужчина держит на руках свое чадо лет трех над писсуаром. Пацан весь скукожился, согнулся, ему ужасно неудобно, отец тоже стоит в какой-то непонятой позе. А писсуаров целых три. Скажите, ну неужели нельзя один из них сделать пониже, чтобы вот так не издеваться над малышами. А еще говорят, что Макдоналдс — это лучший ресторан для детей. Раз уж вы так заявляете, так позаботьтесь и о маленьких посетителях. И, кстати, эта претензия распространяется на все заведения, где бывают дети. Что это за руководители, которые не думают о маленьких детях? Я понимаю, где маленькие туалеты, один унитаз или писсуар. Но там, где их много, хотя бы один должен стоять для ребенка. Если среди моих читателей есть руководители всяких там заведений, пожалуйста, возьмите это на заметку. Не ставьте маленького человечка в неудобное положение и в дурацкую позу. Это противно.

Глава 24

Домой мы добрались без происшествий, если не считать пьяной драки в тамбуре электрички. Но мужики быстро помирились и продолжили свой ужин в вагоне, через три лавки от нас. И дернул же меня черт вечером попереться в магазин. Как вы думаете, кого я там встретил? Своего обидчика. Нет, не пацана из электрички, украсившего меня синяком, а того жлоба на красном «Пежо», который отобрал у меня сигареты. Точнее, я сначала встретился не с ним, а с его автомобилем (номер-то я запомнил на всю жизнь). Словом, заметив злополучный «Пежо», я вошел в магазин, убедился, что водитель все тот же. Он выгребал баночное пиво из холодильника. В очереди стояли человека три. Отлично, подумал я. Выйдя на улицу, я раскрыл свой швейцарский ножичек (там есть шило — отличный инструмент для мести), оглянулся вокруг и прямо на водительской двери нацарапал небезызвестное русское слово. Долго трудиться не пришлось — благо, слово короткое. Можно, я не буду его здесь указывать?

Мне повезло — на мою удачу, никто из магазина не выходил, да и новых покупателей не было. Радуясь тому, что удалось сделать дело не отрываясь, я поспешил домой.

Каково же было мое изумление, когда за забором минут через десять раздался сигнал автомобиля. Я взлетел на второй этаж и из Лилькиного окна увидел, что у наших ворот стоит красный «Пежо», а рядом с ним грабитель и мальчик с девочкой. Помните, те, которых я угощал мороженым. Меня охватил ужас. Вот влип, подумал я, и увидел, как отец отворяет калитку. Слов водителя я не слышал, видел только, как он размахивает руками. Было понятно, что он не отобранные у меня сигареты привез отцу. Говорили они недолго. Отец, не закрывая калитку, направился в дом. Я мельком взглянул в зеркало, чтобы придать лицу равнодушный вид, сунул свой ножик под Лилькину кровать и спустился на первый этаж. В этот самый момент в прихожую вошел отец.

— Ты где был? — спросил папа.

— У себя, — стараясь быть спокойным, ответил я.

— А на улице когда был последний раз?

— Минут десять назад, — говорю.

— Где?

— Здесь, на лавочке сидел, — соврал я.

— А в магазин ходил?

— А что мне там делать? — развел я руками.

— Я спрашиваю, ты отвечай, — повысил голос отец.

— Да не был я нигде, — уверенности в моем голосе не было, наверное, все-таки актер из меня, как и заяц, никудышний, — говорю же: на лавочке сидел. Надоело, пришел домой. Хотел почитать книгу.

— А ну пойдем со мной, — кивнул отец в сторону двери.

Увидев меня, жлобяра взревел:

— Да, точно! Это он! — И, обращаясь к детям, спросил: — Этот?

— Угу! — закивали мальчик с девочкой.

— Ты зачем, паршивец, сделал это? — Водитель «Пежо» ткнул пальцем в дверь автомобиля.

— Что это? — Я прищурился.

— Вот это? — Мужик грохнул кулаком по двери.

— Я ничего не делал, — твердо (как мне показалось) ответил я.

— Ты че? Под дурака решил закосить? — заорал мужчина.

— Погодите, уважаемый, — вмешался отец. — Не забывайте, что это мой ребенок. Давайте сменим тон.

— Слышь, мужик, — процедил водитель «Пежо», — какой тон? Твой балбес испортил мне дверь на машине, смотри…

— Я еще раз повторяю, — спокойно сказал отец, — это мой сын. Если вы хотите разобраться, попрошу без оскорблений и криков. Вам понятно?

— Мне что, в милицию обращаться? — уже спокойнее спросил мужик.

— Ваше право, — ответил отец. — Я так понимаю, разговор окончен?

— Нет, постойте-постойте, давайте поговорим, — сбавил тон водитель «Пежо». — Понимаете, вот эти пацан с девчонкой видели, что ваш сын подходил к машине. Они… они…

— Стоп! — Отец поднял руку и обратился к Паше с Танькой: — Ребята, когда это произошло?

— Недавно, — первым ответил Пашка.

— Вы знакомы с Мишей? — спросил папа.

— Угу, — закивала Танька. — Он нас мороженым угощал. Много купил нам мороженого…

— Прекрасно, — улыбнулся отец. — А вы уверены, что машину поцарапал Михаил?

— Как он царапал, мы не видели, — сказал Паша, — но мы его видели возле машины.

— То есть? — вздернул брови папа.

— Понимаете, — продолжил Пашка, — мы стояли на другой стороне дороги. Миша зашел в магазин, потом вышел и остановился возле машины. Мы хотели подойти к нему и попросить немножко денежек.

— А почему не подошли? — спросил папа.

— Потому что машин было много, мы не могли перебежать дорогу, а когда машины проехали, Миша уже ушел.

— Значит, вы не видели, чтобы Миша царапал двери машины? — Папа взглянул на водителя «Пежо» неодобрительно и добавил: — Ну, а вы с чего взяли, что это сделал мой сын?

— Ну… ну так они вот сказали.

— Но вы же слышите, что они говорят. Даже если он был там, они все равно не видели, царапал он вашу дверь или не царапал. Правильно?

— Да я уверен, что это сделал он, — процедил жлоб.

— Почему? — удивился отец. — Почему вы в этом уверены? С чего бы это он взял и поцарапал дверь? Ему же не три года.

— Несколько дней назад я поймал его с сигаретой и пригрозил, если он не бросит курить, то я отведу его к родителям.

Такой наглости я не ожидал. Отец сурово взглянул на меня.

— Зачем вы врете, — закричал я.

— Замолчи, — прикрикнул отец.

— Папа, спроси у дедушки. Он мне купил два блока сигарет, я хотел подзаработать немного, продавал их у переезда. А вот этот дядя у меня их отобрал и уехал. Поэтому он теперь и думает, что это я поцарапал его машину.

— Даже так? — Папа выпятил губу и, обращаясь к водителю, спокойно сказал: — Я думаю, вам необходимо обратиться в милицию. Там разберутся…

— Вы что, мне не верите? — спросил жлоб.

— Прежде всего я верю своему сыну, — твердо ответил отец. — А он утверждает, что вашу машину не царапал. Всего доброго. Михаил, заходи во двор.

Отец пропустил меня вперед, вошел сам и затворил дверь. Мужик что-то кричал нам вслед, отец через калитку еще раз предложил ему обратиться в милицию. Войдя в дом, папа спросил:

— Ты поцарапал?

— Да, — низко наклонив голову, ответил я и подумал: «Ну все, вечер, а может, и завтрашний день, потеряны…»

Нет, взрослых невозможно понять. Представляете, обошлось без антимоний. Отец сказал: «Больше так не делай». И все! Никаких разборок, нравоучений, угроз. Ни-че-го!

Мне даже как-то неловко стало. Впервые в жизни я даже пожалел, что не случилось той самой антимонии. Меня это очень поразило. Но отца с тех пор я стал уважать еще больше. Это ж надо — «прежде всего я верю своему сыну»! Спасибо, папа. Я никогда тебя не предам. Пусть меня хоть на куски режут. Я знаю, какое самое страшное преступление на свете.

Разумеется, Машке я все рассказал. Вот зануда, вот кто мне весь мозг прогрыз в тот вечер. Хоть не садись на эти проклятые качели.

— Не надо было так поступать! — заявила Машка.

— Это еще почему? — вспылил я. — По-твоему, пусть эти скоты грабят людей безнаказанно?

— Мстить — это нехорошо. Это не по-христиански. Нельзя мстить.

— Да при чем тут христианство?

— Понимаешь, — спокойно говорит Машка, — Бог его сам накажет за проступок.

— Ха, — хмыкнул я, — а я откуда узнаю, что он его наказал?

— Разве это важно? — спросила Мария. — Зачем тебе это знать?

— Ну, как зачем? А вдруг твой Бог забудет и не накажет?

— Накажет, я тебе говорю. Бог не прощает преступлений.

— Ой, Маша, ты как моя бабушка. Та всех бы прощала, кроме меня.

— Она и тебя прощает, зачем ты напраслину говоришь? У тебя замечательная бабушка. Тебе повезло. У тебя и бабушка есть, и дедушка, и сестра. А у меня только мама и папа. Знаешь, как мне хочется, чтобы у меня тоже были сестра или брат, бабушка, дедушка.

— Ну, дедушка, понятно. А вот с бабушкой, мне кажется, ты погорячилась. Нет, пусть, конечно, будет, но когда она встревает во все дела, это становится пыткой. Лучше бы она жила в другом доме. Жить сразу с родителями и бабушкой — это очень трудно.

— В чем трудность? — удивилась Машка.

— Свободы нет! — говорю.

— Придумываешь, — смеется Машка.

— Ты меня не поймешь. Чтобы меня понять в этом вопросе, нужно хотя бы год пожить вместе с моей бабушкой. Я посмотрел бы, как бы ты потом заговорила.

— Не знаю, мне кажется, ты сгущаешь краски, — недовольно сказала Машка.

— Ничего я не сгущаю, — говорю. — Просто она хочет все знать обо мне, хочет, чтобы я ее вонючую кашку ел каждый день, чтобы я не гулял допоздна, чтобы не ездил сам на электричке, чтобы не купался в озере, чтобы был отличником, чтобы… Иными словами, она все хочет. Чтобы я был как ангел.

— Странный ты, Мишка, — рассмеялась Мария, — ну и что же в этом плохого?

— А ты хотела бы быть ангелом? — спросил я.

— Конечно, — закивала Машка.

— А что мешает? — съязвил я.

— Не получается.

— Вот и у меня не получается, — щелкнул я пальцами.

— Но от этого бабушка ведь не перестает тебя любить. Она желает тебе только добра. Представь, если бы рядом с нами не было взрослых людей. Что было бы?

— Да ничего страшного, — ухмыльнулся я. — Когда никого нет дома, я от них отдыхаю.

— Отдыхаешь. Но их нет дома час-два, день. А ты представь, если их вообще нет, вот взяли и уехали от тебя навсегда.

— Все, что ли?

— Ну да. Ты совершенно один. День, два, месяц, год.

— Не, Маша, ну это ты загнула. Я же еще не работаю, мне учиться нужно. Как это все и навсегда. Ловко ты все перевернула. Говорили о бабушке, а ты начинаешь обо всех взрослых. Взрослые, конечно, нужны… — По-моему, Машка снова запутала меня своими рассуждениями.

— Но ты же сам сказал, что ты от взрослых отдыхаешь.

— Сказал, — согласился я. — Но не все же время отдыхать. Без них тоже пока не проживешь.

— Вот видишь! — обрадовалась Машка. — А твоим родителям тоже нужны бабушка и дедушка. Понял?

— Да ну тебя, — махнул я рукой. — Хорошо, я погорячился. Пусть будут и мама, и папа, и бабушка, и дедушка. И даже Лилька пусть будет с Игорем.

— Замечательно, — хлопнула ладошками Маша.

Машка еще долго меня воспитывала. Но потом все утряслось, и вечером, когда стемнело, мы целовались с ней на качелях. Как хорошо, что у наших мам, а особенно у бабушки, нет приборов ночного видения.

Глава 25

На следующий день в нашем поселке снова случилось несчастье. Еще один участник «Формулы-1» сбил собаку, правда, бродячую. Мы гуляли с Машкой в лесу, а когда возвращались домой, на обочине увидели беднягу всю в крови. Собачонка жалобно скулила, у нее были перебиты лапы. Машка взяла ее на руки. Что меня поразило, она не испугалась крови, и ей было наплевать, что испачкает платье.

— Бежим домой. Ее нужно перевязать, — сказала она.

— Давай я понесу, — предложил я. Но Машка уже не слышала моих слов. Она бежала в сторону дома.

Дома мы перебинтовали ноги пострадавшей. Напоили ее и уложили спать. Собачка засопела, закрыла глаза и скульнула во сне. Так жалобно, тихо.

— Спи, родненькая! — ласково сказала Машка. — Все будет хорошо.

Машка сходила в спальню, переоделась и, вернувшись, спросила:

— Где у вас тут ветеринарка?

— Не знаю, — пожал я плечами. — Нужно у соседей спросить. Я видел, к ним врач для животных приезжал. У них коза живет.

— Нужно идти к ветеринару, — предложила Маша. — Пусть осмотрит.

Но врач нашей собаке не понадобился. Она так и не проснулась. Мы уложили ее на тележку и отвезли в рощу. Там вырыли могилку и похоронили.

Машка обвинила меня в гибели собаки.

— Говорила тебе, давай знак повесим, а ты все тянул и тянул. Все своего Юрку ждешь. Вот тебе и результат. Из-за тебя еще одна собака погибла.

Нет, ну вы поняли, что она сказала? Оказывается, это я виноват в гибели этой несчастной собачонки. Не гонщик, не гаишники, а я. С ума можно сойти.

— Что ты такое говоришь, Мария? — обиделся я. — У тебя совесть есть?

— А у тебя? — парировала Машка. — Где твоя совесть? Знак валяется в сарае, а ты не хочешь его повесить.

— Почему это не хочу? — возмутился я. — Просто жду Юрку.

— И что? Дождался?

Вот язва!

— Ладно, — говорю, — давай повесим. Говорил же я вам, что постепенно с этой Машкой превращаюсь в Макара.

— Конечно, повесим, — ответила Машка. — Даже если бы ты не согласился, я бы сама сегодня его повесила. Тащи лестницу.

Ну, точно, как наша Машка. Приблудилась и командует Макаром. У меня даже промелькнула мысль, что я похож на нашего кота. Тоже киваю и во всем соглашаюсь с этой Машкой. Я вытащил алюминиевую лестницу-стремянку, Машка загрузила знак на тележку, и мы двинулись в путь.

Знак мы решили повесить на деревянный столб, расположенный справа от дороги. Пока я взбирался по лестнице, у нас появились зрители — вчерашние «свидетели» моего преступления, Пашка и Танька. Меня удивило, что Танька была в новеньком платье, а на голове у нее красовался огромный розовый бант. В руках Танюха держала надутый воздушный шар.

— Что вы делаете? — спросил Пашка.

— Любопытной Варваре нос оторвали, — сказал я и спросил: — Куда это Танюха вырядилась?

— У меня сегодня день варенья! — громко произнесла Татьяна. — У нас гости. Тетя Нина приехала, папина сестра. Она мне платье подарила и бантик. Видишь? — Девочка осторожно прикоснулась ладошкой к банту.

— Поздравляю с днем рождения! — крикнул я с лестницы.

— Спасибо, — ответила Таня и добавила: — Миша, а ты мне подарок подаришь?

— Подарю, — заверил я и крикнул Машке: — Маш, подавай знак.

Мария протянула мне фанерный треугольник. Я одной рукой держу шуруповерт, другой тянусь за знаком. В этот момент Танька роняет свой шарик и тот прыгает на дорогу. Столб, на котором я завис, находится в кустах. Я вдруг увидел, что в нашу сторону несется машина. Танька рванулась за шаром. Если бы она была чуть выше кустов, то машину она бы непременно увидела, а водитель бы, если бы не было этого дурацкого куста, увидел бы Таньку. Но поскольку я оказался выше всех, я мгновенно сообразил, что сейчас произойдет страшная беда. Танька неслась прямо под колесо машины. Я швырнул в сторону кусок фанеры и прыгнул с лестницы прямо на Таньку. Толкнул ее изо всех сил, она кубарем полетела на другую сторону дороги, раздался ужасающий визг тормозов… А дальше я не помню.

Очнулся я в «Скорой». Рядом — мама и Машка. Обе плачут.

— Что с Танюхой? — тихо спросил я.

— Все хорошо с твоей Танюхой, — ответила мама. — Не разговаривай. Лежи-лежи…

— Миша, — тихо спросила Машка, — тебе больно?

— Нет, — ответил я и не соврал, — боли я действительно в тот момент не чувствовал.

Боль пришла в больнице. Чтобы вы меня не жалели, я не буду рассказывать, что там было. Скажу лишь кратко: мне не понравилось. Для тех, кто понимает, — «перелом шейки бедра». Никогда не думал, что у моего бедра есть какая-то дурацкая шейка, которую, если сломаешь, то будешь два месяца валяться в больнице.

Честно сказать, первую неделю мне было не до чтения. У постели сидели поочередно то бабушка, то дед, то мама. Машка приезжала каждый день. Мы с ней общались наедине. Никогда бы не подумал, что поцелуи могут снимать боль. Через неделю мне привезли ноутбук, и у меня началась новая жизнь.

Посматривая на качающуюся гирю, я однажды испугался собственных мыслей. Ведь все могло закончиться и по-другому. А если бы я умер… Интересно, на каком бы участке меня похоронили? Кто-то сказал, сейчас уже не помню, то ли женщина в панаме, то ли рабочий-пушкиновед, что двенадцатый участок полностью занят. Значит, не рядом с Владимиром. Мама с папой купили бы мне уже приготовленный памятник. Какой ужас. Оказывается, никто из нас не знает, что любой из тех приготовленных впрок памятников может стать нашим.

Да, много раз я читал, и у разных авторов, что жизнь — поразительная штука. Никто не знает, когда мы можем прийти в этот мир, и никто не предупредит нас, когда мы его покинем. Вот так живешь-живешь и не думаешь о том, что какой-то мастер уже пилит для тебя гранитный или мраморный камень. Нужно написать завещание. На всякий случай. Конечно, богатств у меня никаких нет, но хотя бы попрошу, чтобы на моем камне нарисовали что-нибудь? Вот скажите, а что бы вы хотели видеть на своем камне? Что бы такое нарисовать?

Придумал. Я попрошу, чтобы на моем камне нарисовали два холма, а между ними качели. На память о нашей дружбе с Машкой. Точно, открою в ноутбуке папку и назову ее «Завещание». Если вдруг со мной что случится, все равно ведь увидят.

Глава 26

Машка моя уехала. Пришла эсэмэска. Они с мамой уже в поезде. Отъезжают с вокзала. Какая Машка. Офигел, что ли? Машка — это наглая кошка. А уехала Маша, Машенька, Машулечка моя (в этот момент я вспомнил все Лилькины словечки, касающиеся моего имени, оказывается, не такие они уж и пошлые). Как же я буду по тебе скучать, Маша. Приезжай на следующее лето, Маш. Я буду тебя ждать. Приезжай обязательно. Если хочешь, я буду ради тебя каждый день в церковь ходить. И ревновать не буду. Голос не повышу. Клянусь тебе. Если чем обидел, прости меня, Мария. Я не нарочно. Я тебя люблю, Машенька! Честное слово. Любимая моя девочка…

На этом можно было бы и закончить мой рассказ, если бы не еще один случай. После отъезда Марии в тот же вечер ко мне пришел незнакомый мужчина. Такой интеллигентный, в костюме и галстуке.

— Ну, как вы тут, Михаил Александрович, поживаете? — спрашивает.

— Нормально, — говорю, а сам думаю: «Не сон ли? Это еще кто такой?»

— Что же вы так неаккуратно-то?

— Так получилось, — отвечаю. «Кто же это такой, черт побери?»

— Ну, ничего, до свадьбы заживет, — говорит гость. «Ага, наверное, какой-то знакомый отца. Тоже про свадьбу говорит».

— А вы папин друг? — спрашиваю.

— Не друг, конечно, — улыбается посетитель (здесь их так называют), — но вот теперь знакомый. А ты что, меня не узнаешь?

— Не-а, — говорю и виновато добавляю: — Может, после аварии память отшибло?

— Да нет, — смеется дядька, — все у тебя с памятью хорошо. Меня никто в таком виде не узнает. Даже жена с дочкой один раз не признали на улице.

— Нормальный вид, — говорю. — Вы даже на президента похожи.

— Ну, спасибо, — рассмеялся гость. — Так и не вспомнил?

— Нет.

— В общем, Михаил Александрович, знак мы твой повесили. И обещаю: пока я буду начальником, никто его не снимет.

— Вспомнил! Вспомнил! — радостно закричал я. — Вы начальник ГАИ! Мы к вам с Юркой приезжали! Но вы же тогда в форме были. Извините, товарищ полковник…

— Да ладно тебе, — начальник погладил меня по голове. — Я же говорю, в гражданке меня никто не узнает. Выздоравливай поскорее. А то родители сильно переживают. И это… какой я тебе полковник? Александр Васильевич, — милиционер протянул мне руку, — а то мы так и не познакомились.

Я пожал руку и подумал: «Ничего себе, сам начальник ГАИ ко мне пришел! Значит, не зря мы все это с Юркой придумали!»

— Вы меня извините, — говорю, — за причиненные хлопоты.

— Ну, разве это хлопоты, — рассмеялся начальник.

— Да вот видите, — я кивнул на ногу, — как-то все по-дурацки получилось с этими кошечками, собачками. Хотелось ведь помочь им.

— Ничего дурацкого, Михаил. Тебе есть чем гордиться в жизни, — серьезно так говорит. Хороший оказался мужик, не стал сюсюкаться.

— Нашим знаком? — удивился я.

— И знаком тоже, — сказал милиционер.

— А чем еще? — честно, я не понял.

— Ты, Миша, хотел кошечек и собачек спасать, а спас человека… Ты — настоящий мужчина.

Таких слов я, конечно, не ожидал. Первый раз в жизни меня назвали мужчиной. Первый раз! С ума можно сойти. «Ты — настоящий мужчина». Юрка обзавидуется. А может, даже и не поверит. Если бы не моя привязанная нога, обнял бы я этого гражданского милиционера и расцеловал, как тогда хотел расцеловать справедливого контролера. Нет, все-таки среди взрослых много хороших людей, понимающих. И вдруг я спросил:

— А ничего, что на знаке не корова нарисована?

— Ничего-ничего, — улыбнулся Александр Васильевич. — Отличный знак получился, само то.

— Может, в правила нужно такой внести? — спрашиваю. — А то коровы есть, а котов с собаками нет.

— Может, когда и внесут, — говорит полковник.

— Это же несправедливо, — продолжаю, — получается, коров все жалеют, а на маленьких животных наплевать. Вы не знаете, сколько погибает коров и котов с собаками?

— Не знаю, — честно ответил Александр Васильевич. — У нас такой статистики нет.

— Вот видите… — Я даже чуть приподнялся, но что-то так кольнуло, аж в глазах потемнело. Я рухнул обратно.

— Лежи-лежи, — испуганно произнес полковник и наклонился надо мной. — Ты чего ж так прыгаешь…

— …видите, — оклемавшись, продолжаю я, — только в нашем поселке за месяц погибло трое животных. Ну, вот скажите, кто о них позаботится? Нет…

— Лежи-лежи, — повторил гость, — что ты так разволновался?

— …обязательно нужен такой знак. Вы можете своему начальству подсказать?

Гость мой ничего не ответил. Стоял и молча улыбался. Вскоре он пожал мне руку, пожелал скорейшего выздоровления (наверное, уже миллион раз я слышал это пожелание) и ушел, так и не ответив на мой вопрос.

Вот такая невероятная история со мной приключилась этим летом. Я бы еще что-нибудь рассказал, но дальше уже неинтересно. Точно говорю, будет неинтересно. Лучше следующим летом я вам что-нибудь новенькое расскажу.

Пришла санитарка с «уткой». Господи, как я ненавижу эту «утку», но без нее не обойтись. Тетя Валя, санитарка, задела локтем гирю. Гиря закачалась, словно маятник…

Как же я раньше-то не догадался? Какая на фиг лебедка? Мы же с соседом по койке похожи на холмы (тем более мы живы)! А наши гири — качели. Смерть — это всегда равнина. Холмы — жизнь…

Вспомнил, где я это видел! Вам делали когда-нибудь кардиограмму? Если нет, то вы многое потеряли. Когда будут делать, посмотрите внимательно: холмы, холмы, холмы, вверх-вниз, вверх-вниз, вверх-вниз — значит вы живы. Равнина — значит умерли.

Холмы — жизнь, жизнь…

Лето, 2009 г.

Content

Михаил Самарский
На качелях между холмами

Предисловие

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26