Светлана и Андрей Климовы

Моя сумасшедшая

Герои этой книги, как и полагается, вымышлены. Однако не стоит забывать, что все вымышленное берется из жизни. Поэтому кое с кем из них авторы имели возможность беседовать и обмениваться впечатлениями. Прочие совпадения — досадная случайность.

Легкой жизни я просил у Бога…

И. Тхоржевский

Часть первая

1

— Там!

Возница ткнул узловатым кнутовищем в ту сторону, где чернело двухэтажное здание. Седок спрыгнул на горбатый булыжник, а линейка загремела дальше и вскоре свернула за угол. Припозднившийся командировочный поднялся на крыльцо, над которым мутно тлела нить пятисвечовой лампочки, толкнул дверь и вошел.

Воздух внутри был затхлый — и он с тоской вспомнил вольный дух оставшихся позади ночных полей. Безмолвно стоящий, как брошенный храм, сосняк, зеленую полосу неба на позднем закате и скрип коростеля в мокром бурьяне. То, что любил.

В поезде пили водку с молодым, сутулым, в рваной свите. После первой спутник ненадолго вышел из угрюмой задумчивости, и тогда командировочный спросил о том, что составляло цель его поездки. Впрочем, без любопытства и настойчивости.

Районное начальство прогремело в столичной печати с инициативой: повсеместно по деревням возвести многосемейные дома-общежития. Для колхозных фаланстеров маститый столичный архитектор в две недели слепил проект — засыпные бараки с плоскими кровлями, на двадцать семей каждый, с общей кухней, баней, столовой и площадкой для занятий физической культурой. С поголовной ликвидацией усадеб и мелких хозяйств по всей округе.

Обо всем этом приезжему предстояло написать очерк в «Вiстях».

— Ну как тут, в ваших местах, строят эти… комдома? — поинтересовался он.

— Хрен они строят…

Ответ прозвучал глухо. Сутулый не отрывал взгляда от серого хлеба с салом на газетке, расстеленной на вагонной лавке. Кроме них, в вагоне было еще человек шесть, но те сгрудились в дальнем конце.

— А чего ж так? — удивился командировочный. — Я другое слышал.

— Так для кого строить-то? — костлявые плечи под свитой заходили, и попутчик, оглянувшись, потянулся к закуске. Черные щели ноздрей, заросшие проволочным волосом, хищно зашевелились. Он хотел добавить еще что-то, но тут паровоз отчаянно закричал, загромыхали цепи и буфера, и поезд стал тормозить, подтягиваясь к станции.

Водка начисто выветрилась уже на полпути к райцентру, который чугунка обошла далеко стороной.

В гостиничном вестибюле было темно, и приезжий постоял, привыкая. Наконец в дальнем углу закряхтела и заворочалась взлохмаченная тень. Тогда он спросил в темноту:

— Кто тут? Где у вас администрация?

Сообразив, что ночной гость не из простых, тень из угла захрипела в ответ и зашаркала в глубину помещения, на ходу повернув выключатель.

Лампочка, такая же, как при входе, предъявила обстановку: пяток канцелярских стульев вдоль стены, скомканное порыжевшее пальтецо, стол под пропыленным сукном с графином и чернильным прибором, понурый фикус в кадке, забитой окурками. Некрашеный пол давно не метен. Наверх вела лестница с неполным комплектом балясин в перилах, под ней — неосвещенный вход в коридор, где скрылся спавший на стульях. На стене над столом, как повсюду, — портрет, правее — выгоревший плакат с белозубой колхозницей в кумачовой косынке.

Командировочный придвинул стул, бросил на него пухлую командирскую сумку, которую повсюду таскал с собой, и расстегнул сильно потертую мотоциклетную кожанку. Под нею обнаружился серый свитер с высоким воротом. Серые же шевиотовые брюки ночного гостя были небрежно заправлены в высокие, явно заграничного происхождения, ботинки толстой коричневой кожи.

Спустя несколько минут из коридора под лестницей появилась дежурная — бойкая мещаночка лет сорока без малого. На ходу запахивая полы сатинового халата, стрельнула на приезжего наметанным глазом и, уже присаживаясь к столу, прикусила с угла бледную губу со следами морковного цвета помады.

— Ой, — продолжая игриво косить, проговорила она, — а я вас откуда-то знаю! Вы у нас уже останавливались?

— Нет, — ответил он, щелкая кнопками сумки. — Не приходилось. Вот мои командировочное и редакционное удостоверения. Отдельное помещение у вас, надеюсь, найдется?

— С этим у нас… — дежурная, продолжая строчить в книге учета, свободной рукой сделала неопределенный жест.

— Но все-таки? — настаивал мужчина.

— А где же ваш второй? — будто не слыша вопроса, удивилась женщина. — У вас командировочное на двоих оформлено!

Отведя глаза от небольшой, смуглой и крепкой руки приезжего, она быстро заглянула ему в лицо. Глаза у этого смутно знакомого ей откуда-то мужчины средних лет были как черные блестящие жуки, спрятанные глубоко под густыми бровями. Спокойный, из «симпатичных» — это она мгновенно определила, только белки налиты тяжелой краснотой, будто недосыпал неделю или больше. Имя ей ничего не сказало.

— Точно, — кивнул приезжий. — Юлианов утром подъедет. Партконференция.

— А вы, значит, Хорунжий Пэ Гэ будете?

— Буду, — усмехнувшись, подтвердил он, думая о том, что бумажка взята в редакции девятого, а в ночь на одиннадцатое за Павлом пришли. И хотя их квартиры располагались на одной площадке в писательском доме, дверь в дверь, никто не слышал, когда именно это случилось.

Хуже всего, что донос был написан рукой Тамары — его, Петра Хорунжего, жены. Это он знал достоверно, из первых рук. Павел был верным другом, самым давним. Единственным, а возможно, и последним, если не брать в расчет Сильвестра. Но Сильвестр слишком занят собой, смертельно напуган и одновременно дерзит властям. Полагаться на него в последнее время стало невозможно.

Тамара, конечно, донесла в бреду — из ревности, отчаяния, зависти, в ослеплении, бешено ненавидя. Она ревновала его ко всему: к работе, к новым и старым книгам, к литературной славе, к охоте, выпивке, ко всем без исключения пишбарышням в редакциях и издательствах, к друзьям и их женам. Но к Павлу по-особому.

Болезнь? Но разве болезнь оправдывает предательство?

И с этим уже ничего нельзя было поделать. Потому что он точно знал, чем для него закончится эта ночь в ста двадцати километрах от Харькова. Почему здесь? По крайней мере, никто не сопит в затылок. Не заглядывает в рукописи, не звонит. Не таскаются по пятам обнаглевшие опера из ведомства Балия.

Остро захотелось курить. Хорунжий полез в карман, где лежала смятая коробка одесских «Сальве», метнул папиросу в рот, прикусил мундштук, но закуривать не стал.

— Распишитесь, — сказала дежурная, пряча судорожный зевочек в кулаке.

Он наклонился над столом и поставил росчерк. От женщины душновато попахивало ночным потом.

По лестнице, скрипевшей басом, они поднялись наверх. В дальнем отсеке неосвещенного коридора дежурная на ощупь отперла дверь, зажгла свет и со значением, пропуская Хорунжего вперед, заметила:

— Тут у нас почти что «люкс». На двоих номерок, в самый раз.

— Благодарю, — приезжий огляделся. — А кипяточку у вас не найдется?

— Можно и кипяточку, — женщина, медля, потерлась худыми лопатками о косяк, как приблудная кошка. — Только подождать придется. Уборная, если что, — прямо по коридору. Располагайтесь пока.

Из мебели в «люксе» имелись две солдатских койки, шаткий венский стул, стол, накрытый бурой клеенкой, несколько жестяных тарелок на подоконнике, там же — пара стаканов без подстаканников и забытая кем-то трехзубая вилка с костяным черенком. На столе валялись старые газеты. В чугунную раковину в углу капал кран, незанавешенное окно смотрело во двор. Под ущербной луной серебрилась кровля дровяного сарая. На отрывном календаре, прикрывавшем дыру в фанерной перегородке, стояло первое мая — красное число. Мускулистый пролетарий рвал бутафорские цепи, а сегодня двенадцатое, может, уже и тринадцатое.

Календарь был вроде тех, что появились несколько лет назад, когда в неделе было пять дней, а каждый день в году имел собственный порядковый номер. Номер этот до сих пор жирно печатали вверху листка, хотя неделя опять стала семидневной. Сегодня, следовательно, сто сорок третий день шестнадцатого года пролетарской революции. Иначе говоря — тысяча девятьсот тридцать третьего. Под календарем — клопиные гнезда, как в любой из сотни райкомовских гостиниц, где ему приходилось ночевать.

Он откинул одеяло на койке. Простыня оказалась серой, волглой, но относительно чистой. Когда дежурная принесла латунный чайник, Хорунжий, поблагодарив, заметил:

— Сыро у вас тут. Как на болоте живете.

Женщина молча пожала плечами и принялась разглядывать заклепки на ботинках приезжего. Больше он к ней не обращался, словно перестал замечать, — раскладывал вещи, извлеченные из командирской сумки. Чистый блокнот, диковинную плоскую флягу с хромированным стаканчиком, непочатую коробку папирос, плитку прессованного чая в фольге, охотничий нож.

Наконец дежурная ушла, и едва ее шаги смолкли, приезжий вынул ключ, оставшийся в скважине снаружи, и запер дверь «люкса». После чего опустился на стул, без спешки закурил, цедя дым сквозь зубы, и закинул руки за голову. Глаза из-под полуопущенных темных, будто припудренных свинцом, век не отпускали газетный хлам на столе.

Он чуть не с порога заметил в ворохе старья ту самую, позапрошлогоднюю, от 28 апреля. Но прежде чем взять ее в руки, Хорунжий развернул хрустящую фольгу и ножом наковырял чайной крошки в стакан. Плеснул кипятку — и тут же спохватился: сахару ни пылинки, забыл, а взять негде. В местном распределителе, как и повсюду, сахарные талоны отоваривают слипшимися «подушечками». По сто граммов в руки.

Пока чай заваривался, все-таки потянул к себе мятые, приванивающие селедочным рассолом листы. Статья была на первой полосе в подвале, а справа, как помнилось, — колонка стихов к дате. Имена неизвестны, стихи плохи, зато пролетарского задора хоть отбавляй. Птенцы Филиппенко: рыжие, вечно взъерошенные, как перестоявшая кукуруза, с грязными обкусанными ногтями и застывшим в насмерть перепуганных гляделках вызовом. Вся эта мелкая шипоть готова кому угодно в глотку вцепиться за своего «папашу»…

Ну вот, на месте, где ж ей быть… Заголовок — «Отруйна рiдина», подписано — «Iван Шуст». Прямой донос и провокация, зато писано бойко, цветисто, разгонистой рукой. Через абзац мелькает фамилия Хорунжий в частоколе вопросительных и восклицательных знаков. Страстная, можно сказать, публицистика.

Шуста этого, который в последнее время поник, затаился и перестал лезть на газетные полосы, Хорунжий знал давным-давно, с тех пор, как тот еще ходил в рабкорах. И печататься он начал не без его, Петра, поддержки. Певец индустриальной Украины, музыкальной стихии производственных циклов, а заодно беспристрастный критик и борец за чистоту рядов. Обычная слизкая гадина — тут и вопроса нет.

Хорунжий потянулся к привезенной из Германии самописке, но убрал руку. Достал из кожаных газырей сумки мягкий, остро отточенный карандаш — всегда писал ими, не любил чернил, — прищурился, целясь, и быстро, с нажимом, отчеркнул в статье несколько фраз. Раздавил окурок в тарелке и вдруг подумал: «Все. Слава Богу, конец. Больше я для них не напишу ни строчки».

Отхлебнул из стакана горького, подернутого цветной, как пролитый в лужу газолин, пленкой чаю, с усилием проглотил и поднялся, чтобы пошарить в карманах куртки — за подкладку давно завалился мятный леденец в бумажке. Нашел, бросил в рот и сделал еще глоток, больше не размышляя о том, как погасить в себе суету и закончить этот день как должно.

Взгляд на часы — именные, в тяжелом золоченом корпусе, — подтвердил, что сорок минут назад наступило тринадцатое мая. Потянуло лечь, расслабиться, закрыть горящие сухим огнем глаза. Но вместо этого он шагнул к окну, с треском рванул шпингалет и толкнул створку. Высунулся, наполняя прокуренные бронхи лунной свежестью, и внятно проговорил: «Это необходимо остановить!»

Потом повторил то же по-украински, потому что еще с детства мыслил на обоих языках. Никогда особенно не задумывался, отчего так происходит, однако писал только на украинском. Проза и публицистика принесли ему шумную известность, а всего две фразы из едкой статьи, которую удалось напечатать только на взлете славы, сделали личным врагом власти. «Омытая революцией, — так заканчивал он памфлет, — Украина глядит на нас из синей бездны будущего и зовет туда, в звездный Вифлеем… И что бы ни случилось — она неудержимо надвигается на нас…»

Романтическая отрыжка, пафос слепого проповедника. Но и этого оказалось вполне достаточно в Москве, чтобы приписать ему националистическую дулю в кармане. Как враг неявный, замаскированный, но закоренелый и неисправимый, литератор Петр Хорунжий отныне был обречен на вычеркивание с последующей утилизацией. В порядке политической редактуры.

А до того ему позволили порезвиться на коротком поводке и даже дали добро на опубликование нового романа — безусловно «пролетарского». Только затем, чтобы позже вырвать «чистосердечное раскаяние». Романа он не написал, да и не смог бы. В сущности, это уже ничего не меняло.

Двор под окном пересекла колеблющаяся тень, донеслись шаги, и он торопливо отпрянул от окна. Сердце подпрыгнуло и забилось между ключицами. Отпустило только тогда, когда донесся еще звук — по-бычьи мощная струя с тугим шумом ударила в доски забора.

Хорунжий усмехнулся бесчувственными губами.

Только теперь он заметил, что все еще вертит в руках липкую обертку от давно растаявшего леденца. Машинально разгладил: повыше названия «Театральные» проступал оттиснутый фуксином силуэт фасада здания. Того самого столичного театра, где они с Лесей и Тамарой в середине апреля сидели на очередной премьере труппы.

Пьеса начинающего драматурга дохромала-таки до сцены. Правда, режиссеру пришлось переписать половину реплик и ввести новых персонажей. Наивная ультрареволюционная аллегория, да еще с намеками на современные обстоятельства, при которых зрительный зал хоть изредка оживлялся. Второе действие Хорунжий пропустил: после антракта они с Сильвестром засели в буфете. Там наливали крымское ординарное, а своим — дешевый грузинский коньяк, и оба они порядком нагрузились под бутерброды с севрюжкой. Оттого и третий акт показался много живее, обозначилось сквозное действие, актеры очнулись, и где-то в середине Хорунжий поднялся с места и демонстративно захлопал в тишине, а за ним и остальная публика.

В финале была сдержанная овация, вызывали актеров и режиссера, перепало и автору.

Потом, как заведено, — стол за кулисами. Банкет. Народу набилось, как сельдей. Обычная для таких событий смесь: литераторы и функционеры, газетчики, несколько крупных военных, чины из ведомства Балия — по долгу службы, труппа, постановочный цех, не известные никому мутные личности. Чествовали Сабрука, но львиная доля тостов и комплиментов досталась его новой приме, совсем юной, с загадочными узкими глазами, вспыхивавшими на сцене, как темные сапфиры, с бледным лицом, кошачьими скулами и высоко поднятой и закрученной в змеиный узел косой.

Вина имелось в избытке, стол соответствовал — не обошлось без высоких покровителей, и Хорунжий продолжал пить бокал за бокалом, постепенно набухая необъяснимым раздражением. И дело тут было не в горбуне Гаркуше, критике, бывшем дружке, с его пасторским долгополым пиджаком, и не в том, что тот, сидя рядом, с насмешливой и скорбной ухмылкой созерцал блюдо с пирожными буше и ни к чему не прикасался.

Сильвестр вскоре исчез с неизвестной пышнотелой дамой. Хорунжему удалось перехватить восхищенный взгляд Леси, устремленный на актрису, и она тут же почувствовала — обернулась с быстрой полуулыбкой к отчиму. Мгновенно, как бы замыкая цепь, полыхнули темные, матовые, с безумной косинкой глаза Тамары. Жена была затянута в синее креповое платье с рукавами-буфф, оставляющими на виду худые предплечья. Платье ей не шло, вдобавок она злилась, что ее усадили на противоположном конце стола, вдали от Петра.

В папиросном чаду мелькнул серый пористый нос, сложенные куриной гузкой мокрые губы. Плоскостопый и вислозадый, Иван Шуст скользил, как на лыжах, ухитряясь чуть ли не в одно время оказываться в разных концах помещения, подхватывая на лету обрывки разговоров, не предназначенных для его ушей, чутких, как у сторожевого пса.

Хорунжий потянулся с бокалом через стол — чокнуться со старым приятелем Булавиным, недавно занявшим пост ответственного секретаря в наркомате, но тут, как секач с лежки, с шумом поднялся туго вбитый в скрипучие ремни комкор, раскатисто потребовал тишины и, не спуская взгляда с примы, начал кудреватый тост. Однако на полпути сбился, побагровел и вместо заготовленного спича гаркнул здравицу, как на селянской свадьбе.

Иосиф Гаркуша рядом рассмеялся, а Хорунжий, которому волны хмеля то подбрасывали ни с чем не сообразные видения, то откатывались, возвращая к реальности, буркнул под нос, морщась: «Х-хос-спода гуляют!..»

Вспомнилось чье-то: «Аристократия всегда и везде похищает власть в своих интересах». Какая власть, какие интересы? Власти теперь нет ни у кого, и кто в конечном счете принимает решения — да хоть о выпуске того же спектакля или захудалой книжонки — покрыто мраком. Никто, будь он хоть трижды нарком или секретарь ЦК, ничего не решает, а значит, не имеет представления о том, что такое быть свободным. Даже здесь они, эти вольноотпущенники, с их персональными окладами, гонорарами, дачами и служебными авто, говорят, понижая голос и озираясь: не дай Бог вынырнет рядом какой-нибудь мизерный Шуст.

Ну что ж, человек рождается не по своей воле, вопреки своей воле бывает вынужден умереть и день за днем подчиняется навязанным ему обстоятельствам. Вся свобода — в том, чтобы хоть однажды разорвать эту убийственную цепь…

После полуночи гудящая, разгоряченная толпа, дышащая острыми закусками, табаком и сладкими дамскими духами, стала рассасываться. Группками по несколько человек вываливались из фойе, кое-кто через служебный подъезд в переулке — прямо в сырую апрельскую ночь. Фонари на Сумской, она же Либкнехта, горели через один; площадь перед театром и сквер с памятником Гоголю заволакивала дымная мгла. Милиционеры в белых нарукавниках у подъезда теснили «ванек», зазывавших седоков и мешавших отъехать двум-трем «эмкам» и роскошному, сверкающему никелем «бугатти» комкора. Наискось, в грузном здании Центрального банка, светилась желтым пара зашторенных окон в самом верхнем — третьем — этаже.

Ноги сами понесли Хорунжего от ярко освещенного театрального подъезда к скверу. За бордюром начинающего зеленеть кустарника прятались расположенные полукольцом чугунные скамьи, над ними нависали кроны старых лип. Рядом, как тень, возник Юлианов, которого не было видно во время банкета, и, когда Петр оступился, скользя по влажной брусчатке, — удержал, подхватил под руку. Слегка оттолкнув Павла, Хорунжий пробормотал: «Брось, порядок…», и оглянулся.

Тамару он заметил сразу же, дальше стучала каблучками Леся. Еще несколько фигур пересекали площадь, отделившись от толпы, и среди них Петр отметил Шуста. Тот весь вечер упорно ловил его взгляд, но так и не решился приблизиться. Под руку с Иваном размашисто вышагивала Фрося Булавина — коротко стриженая, в шляпке колпачком и синем, туго стянутом в поясе макинтоше.

Хорунжий остановился перед постаментом с бюстом классика. Без приязни взглянул на черный, долгоносый, в потеках голубиного помета профиль, поморщился и вдруг спросил через плечо, заранее зная, что Шуст уже где-то здесь, рядом:

— Чуешь, Ванятка? Тебе кто твои опусы на машинке перестукивает? Евфросиния?

— Сам, — тут же отозвался Шуст. — Освоил.

— Ишь ты! — фальшиво удивился Хорунжий. — Молодца! А раз так, ты и объясни мне… ф-феномен. Вот сколько ни пробовал напечатать слово «Австралия» без ошибки — один черт выходит «Автсралия», хоть с разгону, хоть одним пальцем. Руки у меня, что ли, не по-людски вставлены?..

Хорунжий хохотнул, прикуривая из горсти, и с маху опустился на скамью. Крашеный чугун был сплошь в каплях измороси. Женщины остались стоять. Леся подняла ворот жакета, зябко поежилась, и он вдруг остро пожалел, что нельзя прямо сейчас ее обнять.

— Поменьше б этих ваших «Автсралий» — жили бы человек-человеком, — раздраженно буркнул Шуст, учуяв насмешку.

— Это как ты, что ли? — оскалился Хорунжий.

— Поздно уже, Петр, — вмешалась Тамара. — Хватит тебе дурачиться.

— А может, и в самом деле ну ее к ляхам? Кому она тут нужна, Австралия эта…

— Петр Георгиевич… — начал Шуст и тут же осекся, повел носом в сторону Юлианова.

— Чего тебе? Что ты все дурью маешься, Иван? — вдруг абсолютно трезво спросил Хорунжий. — И так все знаю. Хочешь совет?

Он умолк, малость помедлил, зная, что их разговор слышат трое: Тамара, Павел и Фрося Булавина.

— Тихо сиди, Ванятка. Вон — девушка у тебя молодая. Побереги ее. А в газетах больше не пиши — тебе же в вину поставят. Не пиши, говорю, не пожалеешь.

Шуст ссутулился, засопел, втянул шею в ворот пиджачка, словно заползал в раковину.

— Как же не писать? А партийная дисциплина? Кто ж позволит! Вы хоть соображаете, что говорите? — глухо возразил он.

— Ну, как знаешь. Вольному воля. Года три-четыре у тебя еще в запасе. А там — извиняй.

— Тьфу на вас! — негромко взвизгнул Шуст. Фрося, делавшая вид, что прогуливается поодаль, испуганно оглянулась.

Никто так и не заметил, откуда они взялись. Надо полагать, из зарослей у края аллеи, насквозь пронизывавшей сквер и заканчивавшейся другим памятником — Пушкину. Серые, нетвердые на ногах, безмолвные, в заскорузлом рванье, пропахшем мочой и потом. В ясных отблесках фонарей от театрального подъезда, в самом центре столицы, видеть их было вдвойне жутко: будто земля беззвучно расступилась, изрыгнув на поверхность коренных обитателей сырых и заплесневелых недр.

Их было всего десятка полтора, не больше, и подбирались они к хорошо одетым городским, занятым своим разговором, крадучись, отворачивая лица и горбясь, как псы, хорошо знакомые с палкой. Впереди, с трудом переставляя иссохшие ноги в разбитых сапогах с обрезанными голенищами, двигалась женщина с замотанным в тряпки ребенком на руках. За нею — подросток в пиджаке с чужого плеча на синее костлявое тело, рукава болтаются до колен. За полу пиджака цеплялась девчонка лет шести, едва видная из ватной кацавейки. Остальные — кучкой, лиц не разобрать, только белки отливали желтизной, отражая электрический свет.

Хорунжий вскочил, сделал шаг навстречу женщине и неожиданно покачнулся, словно все выпитое за вечер разом ударило в голову.

— Хлiба, товаришу добродiю! — по-щенячьи затянул подросток. — Хоч крихту. Бо мала зовсiм конає!..

Девчонка заскулила, и Петр, с трудом восстановив равновесие, стал судорожно рыться в карманах в поисках куда-то завалившегося бумажника. Наконец нашел, выгреб все, что было, и, звучно дыша, стал совать женщине:

— Вот! Возьмите! Хлеба сейчас все равно не достать, и не продадут вам без талонов — купите завтра с утра на Благовещенском с рук. Да берите же, что вы стоите!

Женщина, очевидно не вполне понимая, равнодушно смотрела на светлые бумажки червонцев. Потом вдруг подняла глаза на Петра и медленно улыбнулась беззубым провалом рта.

— Откуда вы? — оторопело спросил он.

Молча обогнув Хорунжего, женщина приблизилась к скамье, с трудом наклонилась и опустила на нее сверток с молчаливым младенцем. Выпрямляясь, со вздохом облегчения ответила:

— З-пiд Першотравневого. Михайлiвка — була така, може, чули?

— Петр! — донесся голос Тамары. — Что ты делаешь? Это ж кулацкое охвостье, которое…

Сказано было с тупым раздражением, и ясно читалось, что ей жалко денег.

Хорунжий бешено крутнулся на каблуках:

— Молчать, дура!..

Мелькнуло лицо Леси — испуганное, жалкое, совсем юное. Сердце мучительно сжалось.

Эти люди надеялись на хлеб, который сеяли, а у них забрали жизнь. Уже с момента выхода в прошлом августе указа «семь-восемь» стало ясно, что зиму не переживут сотни тысяч, и прикончила их январская директива Москвы, запретившая выезд селюкам из Украины, с Кубани и Дона. А слепые и глухие не желали ни знать, ни видеть, как каждое утро за газетным киоском на углу Данилевского растет под рогожей штабелек голых, плоских, как ржавая тарань, или восково-желтых, раздутых, в черных вмятинах, — ночной урожай. И как в половине седьмого хмурые мужики из хозуправления грузят их, бросая, как поленья, на подводу, и увозят в неизвестном направлении. А о том, что в глухие зимние месяцы творилось по дальним селам, лучше и не поминать…

Будто темный зверь обгладывает свою добычу до костей.

Шуст тоже машинально нащупал в кармане купюру, украдкой глянул — не слишком ли крупная, и уже хотел было протянуть подростку, когда позади, у театра, залилась трель милицейского свистка. Скомкав деньги в потном кулаке, Иван сунул их обратно и сделал несколько быстрых шагов, как бы разрывая дистанцию между собой, Хорунжим и Павлом Юлиановым.

По брусчатке забухали подбитые гвоздями сапоги, но там, где только что маячили серые, наводящие тоску и тошноту тени, уже никого не было. Запыхавшийся старший наряда с ходу остановился, подсвечивая нагрудным фонариком и придерживая кобуру. Личности столпившихся у памятника не вызвали у него подозрения, и он скомандовал подоспевшему подчиненному:

— К лютеранской кирхе давай, налево! Туда, кажись, двинули, босота фуева…

Он уже повернулся уходить, но луч фонарика зацепил сверток на скамье.

— А это у вас тут что? Чье дите, граждане?

Хорунжий хотел ответить, но язык внезапно стал неповоротливым, как сырая резина. Он слышал, как рванулась Леся, как железной хваткой вцепилась в нее Тамара, и все равно вместо того, что должен, обязан был сказать, молча пожал плечами.

— Ребенок не имеет к нам никакого отношения, товарищ, — отчетливо проговорила Тамара.

— Ясно-понятно… — старший наряда нагнулся, присвечивая, и стал рыться в тряпках. Из свертка послышался слабый, едва различимый ухом скрип. Как бы уже и не человеческий, и не животный даже. Мелькнуло сморщенное, со слипшимися волосенками, с розовым родимым пятном-меткой на виске слева…

Хорунжий крепко зажмурился, открыл крупные желтоватые зубы и затряс взлохмаченной головой, гоня от себя призрак обжигающего, бессильного стыда.

Так бывает, он знал. Человек, в чье сознание вторгаются вещи ужасные, несоизмеримые с повседневностью, поневоле сужает пространство собственной жизни и гасит сознание, совесть, разум, оставляя одну инстинктивную заботу — о теле. Еще в гражданскую, совсем юным, воюя то на одной, то на другой стороне, он понял это раз и навсегда. Чужая рука выворачивает тебя наизнанку, и вместо крепкой и мужественной сути нутро заполняется болотной жижей.

За фанерной перегородкой, отделявшей «люкс» от соседей, кто-то заворочался, скрипя сеткой кровати, и вдруг тяжело захрапел. Потом умолк и заговорил во сне. Речь была бессвязная, прыгающая, ни слова не разобрать, как у мертвецки пьяного. Луна подсела к горизонту и теперь во все свои три четверти смотрела Хорунжему в лицо. Где-то неподалеку вдруг отхаркнулся и бойко затрещал мотор мотоциклетки, залились дворняги.

Он вздрогнул, будто наступил на гнилую половицу впотьмах, и в ту же секунду одним широким взмахом ему открылось — как позавчера брали Павла.

За ним пришли не трое, как обычно. Знали, что у него в письменном столе, как и у многих, кто отвоевал до последнего часа, спрятан «маузер». Поэтому, кроме троих на площадке, двое поднялись этажом выше, а внизу, у машины, топтались еще несколько — на случай, если «объект» вздумает оказать сопротивление.

Первым делом, предъявив ордер, потребовали оружие. Одного, немолодого, с двумя «шпалами» в краповых петлицах, Павел знал: не раз вместе выпивали на охоте, поэтому просто кивнул на стол — мол, сами возьмите. Был готов, догадывался, как оно будет, наперед и сохранял полное спокойствие. Просто ждал, пока закончится обыск и его увезут. Единственное, что его удивило — небрежность, с которой оперативники досматривали рукописи и письма.

Майю к нему не подпустили, но без грубости отконвоировали к машине, усадив между двумя красномордыми в энкавэдэшных буденовках. Старший занял место рядом с водителем, и машина отъехала. До Совнаркомовской было рукой подать, но вместо этого водитель вдруг начал петлять по городу.

Наконец остановились в глухом переулке близ Журавлевских склонов, и Павлу приказали выходить. Он не удивился, потому что, когда стало ясно, что везут не на Совнаркомовскую и даже не на Холодную Гору, понял все. Успел только поглубже вдохнуть запах прошлогоднего бурьяна, печной золы и помоев из нищего жилья. Позади завозились, он оглянулся в темноте — а в следующую секунду пуля из конфискованного «маузера» раздробила основание его черепа.

На следующий день у Майи не приняли передачу, хотя Павел и числился в списках содержащихся во внутреннем изоляторе, и теперь стало окончательно ясно почему…

Ослепительная ясность картинки вызвала резь внизу живота.

Хорунжий ткнул окурок в тарелку, повернул ключ и вышел в коридор, прикрыв за собой. Пришлось сразу же вернуться: темень, хоть глаз коли, а фонарик лежал на самом дне полевой сумки вместе с завернутым в чистую тряпицу короткоствольным револьвером «бульдог» и пятью патронами, похожими на финиковые косточки. Павел смеялся над этим курносым оружием, поддразнивал — мол, такие до революции таскали на шнуре квартальные, но даже он, самый близкий, не знал, что дело не в том, каков револьвер. «Бульдог» достался ему от полковника Вышиваного, когда в восемнадцатом Петр на несколько месяцев прибился к сечевым стрельцам, стоявшим под Херсоном.

Вышиваный — вот кто был настоящим аристократом, ницшеанцем и поэтом. В действительности его звали Вильгельм Франц фон Габсбург-Лотринген. Титул эрцгерцога Австрийской империи не мешал ему считать себя природным украинцем. Петр Хорунжий бредил стихами — как каждый третий грамотный в ту пору, на поэзии они и сошлись.

Еще одна тень из эпохи, которая, затуманив мозги и омрачив сердца, внезапно исчезла, сменившись чем-то много худшим. Когда трагическое предчувствие гибели потонуло в ощущении старения и распада.

С дареным «бульдогом» Хорунжий не расставался все эти годы, таскал с собой даже на охоту вместе с меркелевским штуцером с комбинированными стволами, вызывавшим всеобщую зависть. Но о его происхождении помалкивал: и без того период с семнадцатого по двадцатый в его анкете, подшитой в личном деле, выглядел слишком пестро.

Подсвечивая фонариком, он уверенно направился в дальний конец коридора, не забывая отсчитывать двери в сплошной перегородке справа. Шел на отчетливую аммиачную вонь, но, когда был у цели, на звук его шагов приоткрылась дверь номера напротив, уронив косую полосу света на серые половицы. В щели мелькнуло худенькое белобрысое существо лет двадцати с небольшим. Собранная у горла ситцевая ночная сорочка, жидкие волосы на ночь заплетены в косицы и перевязаны розовыми ленточками. Водянистые глазки робко жмурятся, лобик наморщен.

— Извините, — пискнуло существо и вдруг ахнуло: — Не может быть! Ваша фамилия случайно не Хорунжий?

— Случайно нет, — сухо произнес он, отступая. — Ошиблись, гражданочка.

В нужнике затопало, звякнула разболтанная задвижка. Затем в коридор выплыла коротко стриженая брюнетка в цветастом крепдешине. От женщины крепко шибало духами «Ландыш серебристый» и портвейном, в зубах была зажата погасшая папироса. Под платьем вольно плескался тяжелый бюст.

— Кто тут? — начальственным баском осведомилась брюнетка, и Хорунжий тотчас увидел ее в синих кавалерийских галифе и сшитых по мерке скрипучих сапожках.

— Я здесь, Неточка! Сюда! — взволнованно прострекотала белобрысая. — Товарищ просто ждет очереди.

С подозрением оглядев фигуру Хорунжего, брюнетка с неожиданным проворством юркнула в свою дверь, и та мигом захлопнулась.

По звукам голосов, по едва уловимым знакам Хорунжий с привычной проницательностью прочитал все, что связывало этих двоих. Ошибки быть не могло: сейчас они заберутся в сырую постель, под одно одеяло, и вернутся к прерванным утехам, которые скрывают от всего света. Белобрысая — учетчица из райстатуправления, брюнетка — лектор из системы партучебы, но то, что свело их, что мучит, морочит, приводит в восторг и заставляет забывать обо всем, — тайна без объяснения. Наподобие его собственной.

Батарея в фонарике едва дышала, и обратно пришлось возвращаться в темноте. Нащупывая дверь «люкса», он припомнил: кажется, Бодлер говорил, что смерть похожа на гостиницу, где каждому усталому путнику забронирован номер. Там ждут его ужин, постель и сон.

Но на самом деле он не испытывал никакой усталости. Наоборот — трезвая ясность, отрешенность и отчетливое ощущение странности окружавшего его видимого мира. Сейчас он различал каждую деталь той машины, которая переехала их жизни, его и Лесину, и продолжала свое неумолимое движение. Так грязная угольная баржа надвигается на причал, сложенный из глыб серого гранита. А вокруг до горизонта — белая озерная вода под низким холодным небом.

Присев к столу, он потянул к себе блокнот, чтобы по привычке зафиксировать короткое, как вспышка магния у местечкового фотографа, видение. Но раздумал. Вместо этого вырвал листок и размашисто написал:

«Что касается ада, то его не существует. Как некоторые и рассчитывают. По крайней мере такого, каким мы его себе представляем. Есть нечто иное, и не в какой-то там запредельности. Измученной и насквозь испорченной душе просто дают от ворот поворот — возвращают в земную реальность „набирать очки“ для спасения. А поскольку грешное тело уже гниет в земле, приходится искать незанятую жилплощадь. Где? Да в одном из все еще живущих и тоже наделенных бессмертной душой человеческих существ. Скажете, занято место? И да, и нет. Внутри всегда найдется потайная каморка для постояльца. Там и придется кое-кому отбывать Бог знает какой срок. Такое вот правосудие. И не нам знать, в чем здесь справедливость.

Сам носитель двух — а вдруг и трех, и четырех? — сущностей понятия об этом не имеет. Может быть, его подпольные „постояльцы“ и могут иной раз обрести независимость, но лишь окольным путем — через сумрачные лабиринты подсознания, в особых состояниях слабости, переутомления, разочарования и апатии, подавляющих „хозяина“. Именно в такие минуты люди во всех отношениях достойные совершают непредсказуемые, невероятные и ничем не объяснимые поступки, обычно абсолютно им не свойственные. В том числе и преступления. И что на самом деле важно: по высшему счету они не несут за них ответственности. Потому, вероятно, и остаются безнаказанными многие злодейства, в том числе и самые кровавые.

Доказательства? Никаких. Кроме единственного, как бы статистического: живущих на земле куда меньше, чем умерших на протяжении истории нераскаянных мерзавцев…»

Хорунжий отбросил листок и усмехнулся. С какой целью он все это пишет? Кому собирается подать знак: не все безнадежно? Так или иначе, а всего через несколько дней все ляжет в папку следственного дела с пометой «Хранить вечно».

Ну что ж, будет работа грамотеям из спецотделов. Те, кто сейчас занимается его судьбой, убеждены, что вечность — это их измерение. А на самом деле у них нет даже времени. Время — выдумка тех, кто живет в неволе, фантом их надежды, боли и отчаяния, и только для них оно имеет смысл. Мертвым и тем, кому еще предстоит родиться, оно безразлично. И какие бы цифры ни стояли в календарях, он, Петр Хорунжий, литератор эпохи индустриализации и социалистического строительства, существует только здесь и сейчас, а с историческим временем покончила революция. Понадобится что-то вроде Страшного Суда, чтобы снова сдвинуть с места махину загустевшей, как холодный мучной клейстер, истории.

Обо всем этом он думал рассеянно, с таким же спокойствием, как о собственной смерти. Смерть — единственный и неотразимый аргумент, и когда никаких других доводов не остается, годится и этот. Главное написано, добавить больше нечего. Каплей больше, каплей меньше — стакан все равно полон до краев.

Он помял в ладонях шуршащее трехдневной щетиной лицо, тронул чайник — вода еще тепловатая, и вдруг решил побриться.

Выплеснул остатки чая в окно, налил чистой, достал из сумки палочку бритвенного мыла, помазок и старую золингеновскую бритву со сточенным за давностью клинком, взбил в тарелке пену. Карманного зеркальца на месте не оказалось, и пришлось действовать ощупью.

Покончив с бритьем, он отвинтил крышку фляги, налил в горсть слабой, ядовито пахучей «казенки» и ополоснул горящую кожу, как будто это еще имело значение. Провел тылом ладони по гладкой щеке, коснулся подбородка, откинул назад густую волну темных волос надо лбом — и внезапно одним слитным каким-то чувством стало жалко всех: Лесю, Павла, себя, и других, кого знал и любил когда-то. Даже Тамару, прикрученную к нему арканом слепой и мелочной страсти, больше похожей на ненависть.

Как будто все. Хорунжий сгреб газетный мусор и отшвырнул в угол, сунул в сумку флягу, блокнот, бритвенные принадлежности, а вместо них выложил на липкую, заеложенную чужими локтями клеенку сверток в синем селянском платке. Сквозь платок проступали темные пятна ружейной смазки. Бережно распеленал, понянчил револьвер в ладони, отправил в барабан два патрона и провернул его с маслянистым щелчком.

Ему понадобилось время, чтобы заново привыкнуть к оружию. Затем он откинулся на спинку стула. Жуя мундштук папиросы и щурясь от дыма, ощупал горло, оттянул ворот свитера, в котором не раз выезжал на озера и стоял на тяге, и неожиданно подумал, что стрелять-то надо не прямо в грудь, а снизу, из-под диафрагмы. Охотничье чутье подсказало: снизу, наискось, много надежнее. Даже в упор револьверная пуля может скользнуть по плоскости ребра, и тогда все придется начинать сызнова.

Понял и другое: от одежды придется избавиться. В прошлом, о котором Хорунжий сейчас не желал помнить, он видел множество ран от стрельбы с близкого расстояния, особенно через шинель и тулуп. Однажды ему самому пришлось таким же образом убить человека, и тогда из раны торчали грязные опаленные клочья, воняющие пороховой кислятиной.

Прислушиваясь к возобновившемуся за перегородкой храпу, он не спеша стащил с себя свитер, дернул ворот нижней рубахи — отскочила и канула в сумрак под железной койкой желтенькая пуговица. Немного посидел полуголый, шевеля пальцами в ботинках, и снова потянулся за револьвером. Примерился — как оно, снизу? — и вздрогнул, едва ледяной металл коснулся ямки под ложечкой.

Он и сейчас не ощущал смерть как конец, итог, исчезновение материи и энергии любви, из которых состоит человек. Скорее — как временный уход, потерю некой части себя, подобие самоампутации. Так зверь, угодивший в капкан, отгрызает лапу, чтобы вырваться на волю.

И тем не менее, прежде чем взвести курок «бульдога», он с сожалением взглянул на бледно-голубоватую, покрытую мурашками озноба кожу на груди, на дорожку спутанных волос, начинавшуюся повыше брючного ремня, на сухие изюмины сосков. Потом уселся понадежнее, развел колени, слегка наклонился вперед, к столу, плотно прижал ствол к подреберью, придав ему нужный угол, и большим пальцем, от себя, нажал спусковую скобу.

Выстрела он не услышал, так как был слишком сосредоточен на том, чтобы все сделать правильно. Поэтому не почувствовал и боли — только тупой тычок, как бывает, когда в темноте, в сенях, наткнешься на брошенный кем-то держак от лопаты. Пуля пробила плевру, аорту, правое предсердие и вышла наружу, расщепив кость лопатки.

Крохотная частичка несгоревшего пороха, вылетев из ствола после отдачи, угодила под левое веко Петра Хорунжего, и вместо ожидаемой тоскливой муки расставания с жизнью он вдруг почувствовал сильнейший зуд, непереносимое жжение под веком.

Это ощущение на миг пересилило все остальные. В мозгу застучал на стыках рабочий поезд под Сумами, когда он, подросток, высунулся на повороте из окна: духота в набитом вагоне была адская, и в глаз вместе с паровозным дымом влетел уголек. Точно так же потоком хлынули слезы, но сейчас не было рядом матери, чтобы спасти от жгучей слепоты.

Так, весь в слезах, он и провалился в бурую, клубящуюся и подсвистывающую тьму. Неотличимую от той, откуда уже несколько лет подряд ему являлся семнадцатилетний парнишка с грачиным профилем и длинными волосами, схваченными на затылке пестрым шнурком.

Который знал почти все о том, что случится дальше.

2

Муж почему-то вернулся из города не на служебной машине, а рабочим поездом.

Пыльный пятивагонный состав останавливался на разъезде «15-й километр» трижды в день: в шесть утра, в тринадцать сорок и в семь вечера.

Неожиданно заметив сквозь колышущуюся тюлевую занавесь на окне его фигуру у ворот, Вероника Станиславовна живо представила, как на станции Андрей пружинисто спрыгнул с подножки на платформу и пригородный тут же лязгнул сцепками и тронулся. Затем, чтобы сократить дорогу, он свернул в редкий сосняк — напрямик к мосту через речку Уды. Его осанистое сильное тело уже начало грузнеть, но муж, ловко балансируя и минуя провалы в шатком настиле, частично разворованном местными на топливо, вскоре достиг противоположного берега и без остановки поднялся по косогору. Оттуда начиналась тропа, протоптанная вечно спешащими дачниками.

Яблони отцвели совсем недавно.

Дача Андрея Любомировича Филиппенко была куплена шесть лет назад, задолго до нашумевших судебных дел, когда на скамье подсудимых оказались многие из соседей по поселку. От природы чуткий и предусмотрительный, Филиппенко выбрал дом на отшибе, а когда в поселке начали одна за другой расти новые госдачи столичного начальства, еще больше привязался к своему уединенному загородному пристанищу.

Сама Вероника в приобретении дома не участвовала — у них только что родилась двойня — мальчишки, и волнений хватало без того. Андрей только сообщил, что купил недорого, и не у кого-нибудь, а у Рубчинских, которых она знала по прошлой жизни. Еще подростком дочь Рубчинских Юлия брала у нее уроки актерского мастерства, а первый муж Вероники Станиславовны был в дружбе с этой семьей. В ту пору она была ведущей актрисой в труппе и — правда, всего год — женой знаменитого Ярослава Сабрука, главного режиссера и руководителя театра. Прошло десять лет, как она ушла от Сабрука к Андрею, и ни секунды потом не жалела. Ни о театре, ни о тяжелом, казалось, неистребимом чувстве к Сабруку, ни о других, кто ее любил и ненавидел. Андрей в ту пору был нищим, как церковная крыса, бездомным, в его жизни все еще только начиналось. Однако он сумел ее убедить, что без нее у него ничего не получится.

Задержавшись на ходу перед трюмо, Вероника Станиславовна легко тронула свои пышные белокурые волосы и сбежала вниз, к входной двери, — встретить мужа. Обе дочери и близнецы играли с няней в глубине сада — там, где на солнечной восточной стороне участка Андрей после поездки на Памир возвел решетчатую, напоминающую пагоду беседку. В отличие от многих коллег-писателей муж не держал собак, не жаловал охоту, был равнодушен к рыбной ловле, оружию, автомобилям — ко всем этим мужским забавам. Не любил больших площадей, театров, разговоров о политике и своих учеников. Его привязанности ограничивались женой, детьми и загородным домом. Для души — хорошее вино, живопись, цветы. Все это у него здесь было. А в городе — постылая служба.

Было так тихо, что даже через цветные стекла террасы она слышала смех детей в саду и перебранку соек в корявых ветвях старой груши. В солнечном луче, брызнувшем из проема распахнутой двери, лицо Филиппенко показалось ей утомленным и осунувшимся. Он был небрит.

— Андрюша! — прижимаясь к мужу, воскликнула Вероника Станиславовна. — Вот так сюрприз! Я не ждала тебя так рано! А у меня две новости: во-первых, с обедом придется немного подождать. А во-вторых — сегодня ночью он умер.

— Я знаю…

— Откуда? Ведь тебя не было целых два дня…

— Вероника! — Андрей Любомирович отстранился и взглянул на жену с укором. — Может быть, ты все-таки дашь мне войти в дом?..

А еще он очень любил свою мать Елизавету Францевну, урожденную Кондрусевич, умершую год назад и похороненную на местном кладбище. По материнской линии Елизавета Францевна происходила из знатного, но обнищавшего польского рода, получила образование в Германии, была добра, но вспыльчива и строптива, и не изменила себе даже тогда, когда сдуру вышла замуж за красавца-интеллигента Любомира Филиппенко, преподавателя одной из киевских частных гимназий. Тот сочинял драмы в стихах на родном языке, был фантастически скуп, страдал черными запоями, быстро состарился и скоропостижно умер в одну из холодных вьюжных зим. Елизавета Францевна, читавшая в той же гимназии литературу, после смерти мужа бедствовала и вынуждена была бегать по частным урокам. В конце концов они с десятилетним сыном перебрались к родне в Вильно. Матери он был обязан всем, что знал и умел, а когда в начале двадцатых она ринулась спасать кого-то там из подвалов чрезвычайки, буквально зубами вырвал ее из чекистских лап. Судьба к тому времени занесла их в Полтаву, и Андрей, комиссаривший в конце гражданской, теперь ходил в небольших советских начальниках. Пришлось экстренно перебираться в Харьков, от греха подальше. С тех пор он больше не отпускал мать от себя.

Они прошли в кабинет, где в простенке между книжными шкафами висел портрет Елизаветы Францевны, написанный скандально известным Чаргаром, иначе говоря — художником Казимиром Валером, с которым Андрей Любомирович близко сошелся в тех же двадцатых, в самом начале своего восхождения на литературный Олимп.

Муж обессиленно опустился в кресло у письменного стола, а Вероника устроилась на кушетке напротив.

Прикрыв ладонью горящие, будто песком засыпанные, глаза, Андрей Любомирович вдруг вспомнил, как отец во хмелю, намеренно гнусавя, запевал: «Лизавет-т-а, Лизавет-т-а, я люблю тебя за эт-т-а…», а мать, откидывая гладко причесанную голову и сверкая глазами, вскрикивала: «Вы пошлый дурак, Филиппенко, и ничем не отличаетесь от нашего дворника!»

— Вероника, — негромко проговорил он, убирая ладонь, — выслушай меня внимательно. Арестован Юлианов. Вчера ночью застрелился Петр Хорунжий… Где дети?

— С Мариной Ивановной в саду… — растерялась она. — Ты наверняка знаешь? Это правда, Андрюша?

— К сожалению.

— А ты?

— Что — я? — не понял он.

— У тебя будут неприятности? Ведь это твои… Вы же вместе, в одном, как говорится, котле…

— Что ты выдумываешь, Вероника? — Андрей Любомирович поморщился и стал растирать ноющий висок. — При чем тут я? В последние годы у нас не было ничего общего. С Хорунжим я изредка виделся в издательстве, а с Юлиановым у меня отношения и без того были натянутые… Мама бы ужасно расстроилась — они с Павлом дружили…

— Что с ним будет?

— Откуда мне знать, Вероника. Я не Господь! — насупился Филиппенко. Он всегда говорил с женой начистоту, хотя и считал это ошибкой. — Юлианов играл с огнем. Много себе позволял… Ты помнишь, как называла его мать? «Останнiй янгол ïхньоï революцiï». Ну вот и случилось… Говорят, нарком Шумный тоже исчез…

В дверь кабинета резко постучали, и Андрей Любомирович, вздрогнув, оборвал себя на полуслове.

Заглянула кухарка Настена, широколицая рыхлая баба.

— Обедать готово, Вероника Станиславовна! — трагически сообщила она, будто речь шла о землетрясении.

— Иду, — Вероника махнула на нее рукой и поднялась, расправляя складки домашнего платья. — Жду тебя в столовой через десять минут.

Уже у двери она оглянулась. Статная, все еще мужественная фигура Андрея Любомировича обмякла, а красивую крупную русоволосую голову будто стальным рычагом пригнуло к полированной поверхности письменного стола. Пол качнулся у нее под ногами.

— Андрюша! — отчаянно воскликнула она.

Муж повернул к ней пепельное лицо и одними губами спросил:

— Что?

— Ты не уедешь сегодня?

Он не ответил. Вероника Станиславовна быстро, стараясь ступать совершенно бесшумно, вышла из кабинета.

Когда дверь за женой закрылась, Андрей Любомирович зябко повел плечами и потянулся к серебряному портсигару — подарку Петра Хорунжего, но остановил себя. Уже несколько лет, как он взял за правило не курить до еды. И крохотная победа над собой немного утешила его — значит, нервы держат. Петр — да, тот курил беспрерывно. И Казимир, правда, только тогда, когда бывал пьян сверх обычного… Лохматого без табака вообще представить невозможно. Безбожно чадила матушка, зато Юлианов не прикасался, должно быть, потому, что когда-то был студентом-медиком, но табачный дым ему нравился… особенно, когда курила Майя… А Хорунжий в молодости до страсти любил семечки, пиво и раков… Страшно вспомнить это пиво — сущая моча, да еще и прокисшая…

Что за чепуха лезет в голову!.. Петр, Павел — Андрей Любомирович судорожно усмехнулся. Оба запросто бывали у Шумного. В его квартире на Сумской, в кабинете в наркомате — куда смертным дорога заказана. Куда его, Андрея Филиппенко, вождя целого литературного направления, главного редактора того и сего, руководителя крупнейшего издательства, приглашали только через курьера. А ведь стартовали в этом забеге с одной линии — в разбитых сапогах, затерханных пиджачках и куцых шинельках, полуголодные, веселые, наглые. Потом разбежались по разным углам, однако — верно заметила Вероника — «в одном котле варились»… Что с того, что Хорунжий стал первым номером в их поколении? Мы с ним никогда особо не жаловали друг друга, хоть с двадцать девятого и жили в одном писательском доме. Страстный и наивный, он все еще как бы стеснялся своей славы. Хотя были и есть писатели много, много талантливее и глубже… Павел, его ближайший приятель, его тень, — вот странная фигура, и не понять, почему мать всегда ему симпатизировала и безоговорочно доверяла. Году в пятнадцатом был московским студентом-медиком с растрепанными кудрями, застенчивым и миловидным, как девушка. Уже в революцию, вдруг всплыла легенда, поползли жуткие слухи. Прошло не так уж много лет, и Юлианов сделался молчаливым, предельно жестким и начисто облысел. Потом эта история со Светличной… Я и сам не мог смотреть на Майю без замирания сердца — а кто мог? Но Павел ухаживал за ней и до, и после того, как она овдовела, и добился-таки своего — они стали жить вместе. И вот его взяли — ночью, прямо из постели.

Между прочим, двери Хорунжих смотрят прямо на дверь квартиры Светличных. Павел — первый, Петр — второй. Кто следующий?

Андрей Любомирович тяжело поднялся и вышел из кабинета. Умывальник в смежной с их просторной спальней комнатке был полон теплой воды. Не без намека на полочке под овальным зеркалом лежали безопасная бритва, помазок, душистое мыло, привезенное из последней командировки в Берлин. Он тщательно вымыл руки, секунду поколебался, но все-таки побрился и ополоснул «Шипром» щеки и подбородок. После чего снова взглянул в зеркало.

Вторая победа за последние четверть часа. Он и в этом пересилил себя. Нельзя распускаться, не время.

Уже приближаясь к белой двустворчатой двери столовой, Андрей Любомирович услышал детские голоса и осторожные смешки няни. Остро запахло свежей огородной зеленью. Внезапно он почувствовал, что до неприличия голоден, и его породистое лицо вспыхнуло. Гримаса мучительного раздражения, как это часто случалось в последнее время, исказила его крупные черты и тут же пропала…

Обедать, оказывается, предстояло не в семейном кругу: была гостья.

На столе, в центре накрахмаленной полотняной скатерти в грубом глиняном кувшине стояли цветы — полосатые тюльпаны, мелковатые, но необычайной окраски. Андрей Любомирович едва сумел скрыть досаду: луковицы этих, полосатых, он вместе с другими сортами привез из самой первой заграничной командировки. Долго колдовал над ними в тепличке, запрещая домашним даже приближаться к своим сокровищам, и вот — пожалуйста!

Что касается гостьи, то ею оказалась их соседка по поселку, молодая жена самого Балия. Вероника относилась к ней, как к старшей дочери, и Юлечка Рубчинская, как правило, обедала у них, когда приезжала на дачу, принадлежавшую особоуполномоченному ОГПУ. С того времени, как она неожиданно вышла за одного из высших руководителей всесильного ведомства, вокруг нее образовался как бы заколдованный круг, мертвая зона, и Вероника Станиславовна по доброте душевной взялась опекать Юлию.

Да и гостьей ее можно было назвать только с натяжкой — в этом доме она знала каждую щель, каждую половицу, с ним была связана не только ее собственная юность, но и жизнь нескольких поколений когда-то известной в городе и состоятельной семьи.

Но сегодня ее появление было некстати.

Их с Балием бракосочетание состоялось день в день с похоронами матери Андрея Любомировича. На протяжении многих лет Рубчинские были дружны с Елизаветой Францевной, и то, что они не смогли или не пожелали приехать и проститься с покойной, оставило в его душе горький осадок. Возникшее неприязненное чувство он отчасти перенес и на их младшую дочь. Прежде Юлия гостила у них часто, иногда вместе с родителями, и Андрей Любомирович всегда с удовольствием видел ее легкую, подвижную фигурку, слышал негромкий грудной смех, раздававшийся то в саду, то на террасе. От девушки шло светлое тепло. И сама она — вряд ли он мог ошибаться — любила его семью.

Однако за последний год младшая Рубчинская разительно изменилась: фиалковые глаза поблекли, рыжеватые пышные волосы были по-дамски уложены в замысловатую прическу, губы подкрашены, на руках тонкие кольца с крупными камнями. Она стала строже одеваться, почти всегда молчала, а когда к ней обращались — вежливо и точно отвечала на вопрос собеседника. Смеялась Юлия также крайне редко.

Чем она теперь занимается, Андрей Любомирович не знал и никогда не интересовался. А сейчас ему и вовсе было не до того. Мельком взглянув на замкнутое лицо молодой женщины, он кивнул и проследовал к своему обычному месту за столом — спиной к цветным витражам террасы, прямо напротив Вероники.

При детях ни о чем говорить было нельзя, и Филиппенко, через силу выдавив благодушную улыбку, произнес:

— Счастлив видеть вас, Юлия Дмитриевна. Как чувствуют себя ваши родители?

— Благодарю, — прозвучал сдержанный ответ. — Папе уже лучше. Готовятся к приезду сестры.

— Вот как! — Жена наполнила обливную миску окрошкой, и он сразу же придвинул ее к себе. — Софье Дмитриевне все-таки удастся приехать? Стоит ли в такое время… — Тут он спохватился: — Я имею в виду: ведь у нее, кажется, маленький ребенок?

— Иначе невозможно, — негромко проговорила Юлия. — Что касается времени, то его не выбирают, Андрей Любомирович. Сестра хочет повидаться с нами. Характер у нее, знаете ли… настойчивый. Да и племяннику моему уже два года.

— Безрассудство, — Филиппенко обвел взглядом скромно сервированный обеденный стол. — И вы, конечно, понимаете, что я имею в виду. Вашей сестре по крайней мере известно, что тут далеко не Европа? Если не ошибаюсь, она ведь достаточно давно покинула родину.

— И она, и ее ребенок будут обеспечены всем необходимым на протяжении тех двух недель, в течение которых Соне разрешено находиться в Харькове. Муж об этом позаботится. Как и о том, чтобы она не увидела того, что здесь происходит…

Андрей Любомирович предостерегающе вскинул ладонь, останавливая гостью. Однако дочерей и няни в столовой уже не было, только близнецы доклевывали компот. Вероника без всякой надобности передвигала посуду на столе, тарелка ее оставалась почти нетронутой. Никто как будто не слышал этого их разговора…

Ему неожиданно остро захотелось выпить. Чего-нибудь легкого, красного, прохладного. Андрей Любомирович поковырял вилкой второе, поднялся и сообщил жене, что намерен спуститься в погреб. Пусть они его подождут — он скоро вернется, и с бутылочкой. Есть повод.

В последние годы у него образовался неплохой запас напитков. Из Крыма ему привозили прямо с завода красное «Магарач № 55», неплохой массандровский портвейн, белое «Шато-Икем», «Красный камень» — любимый мускат Вероники. Из Грузии через московских знакомых поступали столовые вина. Имелось и кое-что покрепче. В запирающейся нише при нужной температуре хранились десятка полтора заграничных бутылок.

Филиппенко выбрал легкое кахетинское, протер слегка запылившуюся бутылку специально для этой цели висевшим здесь полотенцем и, тщательно проверив запоры, поднялся с вином наверх.

В опустевшей столовой гремела Настена, собирая посуду на поднос. Вероники не было видно, а у полуоткрытого окна курила Юлия. Только сейчас Андрей Любомирович заметил, что молодая женщина в темном, почти траурном платье с глухим воротом — не по погоде. Фигура ее по-прежнему оставалась стройной и женственной. Когда в тишине хлопнула не прикрытая им дверь — в столовой и на террасе гулял сквозняк — Рубчинская вздрогнула и обернулась. Затем погасила папиросу, смяв ее в тяжелой хрустальной пепельнице, а саму пепельницу зачем-то перенесла на стол.

— Вашу жену вызвали к телефону, — проговорила Юлия, глядя, как Филиппенко достает из буфета бокалы и бережно откупоривает вино. — Откуда вы узнали, что у меня сегодня день рождения?

— Вспомнил, — нашелся он, нисколько не смутившись. — Однажды в этой столовой мы праздновали ваше восемнадцатилетие, Юленька. Еще при жизни моей мамы. Четырнадцатого мая тысяча девятьсот тридцатого — так? Я подарил вам свою книгу, уж и не помню какую. У вас было светлое платье и коса, как нимб…

— Верно. — Она скупо усмехнулась. — В одном вы ошиблись. Год был двадцать девятый; сегодня мне исполнилось двадцать два.

— Товарищ Балий вас поздравил?

— Нет. Я еще не видела мужа. Его срочно вызвали рано утром. Вы в курсе того, что случилось?

— Да. Не нужно об этом, — поморщился Филиппенко. — Во всем и без нас с вами разберутся…

— Я не люблю ночевать на этой даче, — сказала она, — однако Балий так решил, и вчера поздно вечером мы приехали в поселок. А утром Настена принесла нам молоко и сообщила, что ваш сосед умер…

— Ей-то откуда знать? — удивился Андрей Любомирович.

— Все только об этом и говорят.

— Вот как… Что ж, личность по-своему знаменитая… — разговор приобретал неприятный оборот, и он повторил: — Разберутся.

— Его нашли на рассвете, — упрямо продолжала Юлия. — Дверь осталась незапертой. У него в кровь разбито лицо, и сразу же возникло подозрение, что это — убийство. Ну кому, спрашивается, он мог помешать? Мой отец ему симпатизировал, иногда помогал деньгами. Он очень огорчится… — она вопросительно взглянула на Андрея Любомировича. — Знаете, как Настена говорит? «Дёрзкий был, но добрый… и всю жизнь один как перст»…

— А по водам не ходил? — Филиппенко хмыкнул. — Вот так, моя дорогая, и рождаются литературные биографии. Они же мифы. А каков человек был на самом деле — не доищешься. Я…

Он замолчал — в дверях возникла взволнованная и слегка растрепанная Вероника Станиславовна.

— Андрюшенька! — воскликнула она, пылая лицом и не замечая присутствия Рубчинской. — Звонил Сабрук и битых четверть часа истязал меня… А что я могу знать? Пришлось соврать, что ты в городе… Он буквально вне себя, требует подробностей, утверждает, что…

— Вероника, — застонал Филиппенко, — остановись! — Как ни любил он жену, сейчас эта актерская экзальтация казалась нестерпимой. — Давайте все перестанем сходить с ума! Проси Юлию Дмитриевну к столу. Подай фруктов, конфет. Или что сама сочтешь нужным.

— Какие конфеты! Ярослав сказал — это начало конца, — не унималась жена.

— Все! — Филиппенко шагнул к ней, взял за плечи и встряхнул. — Все! Отдышись, моя милая, и ступай. Мы тебя ждем. Я устал и не имею ни малейшего намерения рассуждать об этих материях…

С первого же бокала он неожиданно захмелел.

Женщины — Андрей Любомирович окинул обеих мутноватым взглядом — молчали, и ему показалось, что и та, и другая за что-то его втайне осуждают. Вероника, статная, с полной белой шеей, окольцованной нитью крупной персидской бирюзы, осторожно постукивала отполированным ноготком по краю опустевшего бокала и не отрывала взгляда от винного пятнышка на скатерти. Именинница в своем модном трауре — с высоко поднятыми плечами, с неглубоким вырезом, открывавшим нежную яремную ямку над ключицами, вертела в тонких пальцах погасшую папиросу.

— Слишком много курите, Юлия, — с неожиданной резкостью произнес он. — Товарищ Балий не запрещает?

— Вячеслав Карлович и сам курит.

— И что вы нашли в нем такого особенного? — Он взялся за бутылку, чтобы разлить остатки вина себе и жене. Приподнял бокал, взглянул на свет. — Юная, прелестная, образованная… Да что уж теперь… С днем рождения!

— Вам, Андрей Любомирович, отлично известны наши обстоятельства, — спокойно ответила Рубчинская. К вину она так и не прикоснулась. — Зачем же спрашивать? Мой отец в прошлом был юристом у Юхновского в Центральной Раде. Происхождение мамы и ее взгляды для вас также не тайна. Сестра много лет живет в эмиграции…

— Насколько я помню, между вами, сестрой и братом большая разница в возрасте. — Разговор снова принял неприятный оборот, и Филиппенко уже был не рад, что его завел. — Мне не приходилось их видеть.

— Сестра старше меня на восемь лет, Олег — на десять.

— Он… он тоже… там? — Филиппенко залпом, не чувствуя вкуса, допил вино.

— О его судьбе нам ничего не известно. Брат ушел из дома, когда ему не было и двадцати. Мама считает, что он решил пробираться к сестре, которая в то время жила в Варшаве, в доме бабушки, и училась. До войны мы всей семьей каждую осень подолгу гостили у нее… Собственно, из-за брата все это и началось… Нет, я не сужу Олега. При всей его ненависти к новой власти, идеализме и бешеном эгоизме. Такой характер. Он мечтал стать юристом, как отец, а здесь после ухода белых царили голод, разруха и террор. Вы, Андрей Любомирович, приехали сюда в двадцать четвертом?

— В конце двадцать второго.

— Ну, это неважно… — Рубчинская потянулась за папиросой. Филиппенко чиркнул спичкой, дал ей огня и прикурил сам. — Были упорные слухи, что брат ушел с частями Деникина, но это вранье. Я хорошо помню, как закрыли гимназию, а учащихся вместе с босяками из трудармии стали что ни день гонять на расчистку развалин в районе заводов… А когда в декабре тридцатого отца арестовали вторично, наша семья была уже окончательно и бесповоротно нищей. Даже без собственного угла. Мы все ютились у маминой близкой подруги, возле Сумского рынка, ее еще не до конца уплотнили. Лишь спустя два года папа нашел место, и родители получили ордер на две смежных комнаты в коммуналке — достаточно просторных, даже с балконом… К Балию на прием я пошла, когда уже никакой надежды не оставалось. Даже те, кого мы считали самыми близкими, обходили нас десятой дорогой… Всех, кто был арестован вместе с папой, отправили в ссылку…

— Но ведь обошлось? — перебил Андрей Любомирович.

— …А он продолжал сидеть в подвале на Совнаркомовской, — упрямо продолжала она. — Балий принял-таки меня, и выяснилось, что адвокат Рубчинский проходит по совершенно другому делу. И судьба его решается не здесь, есть и повыше товарища Балия — это его слова. Я ушла ни с чем. А через пару недель папу освободили, и Вячеслав Карлович вплотную занялся мною.

— Бог мой, дорогая, какие ужасы вы рассказываете! — всплеснула руками Вероника. Андрей Любомирович поморщился, но сдержал себя. — Ни о чем таком я и не подозревала. Знаете, я даже издали побаиваюсь смотреть на вашего мужа.

— Не так уж он и страшен, — возразила Юлия. — Обычный стареющий мужчина. Не без комплексов. С путаной биографией — я и по сей день не знаю, есть ли у него родня. Твердолобый. И не думаю, чтобы он когда-либо был счастлив.

— Однако при больших чинах. Может себе кое-что позволить, — Филиппенко издал короткий смешок.

— А вы? — Юлия поднялась со стула. — Вы разве бедствуете, Андрей Любомирович?

— Где уж нам, Юлия Дмитриевна, с нашим носом калину клевать. Мы люди маленькие. — Он с сожалением покосился на опустевшую бутылку. — Я, например, даже напиться как следует не могу… Уже покидаете нас? Жаль, очень жаль… И все-таки — вопрос, или, как у актеров говорится, «реплика на уход». Вот вы, насколько я понимаю, вышли замуж… вынужденно. А дальше-то?

— Вы что, собственно, имеете в виду? — Рубчинская, уже стоявшая на террасе, обернулась и в упор взглянула на Андрея Любомировича.

— Любовь, что ж еще, — произнес он с неизвестно откуда взявшейся злостью.

— Мои родители останутся в живых и не будут голодать. Отцу, если диагноз все-таки подтвердится, сделают операцию в Москве, а может, и в Праге. Если объявится Олег и его арестуют, то сразу не расстреляют. И Соне позволят приехать и беспрепятственно выпустят обратно. У вас больше нет вопросов?.. Тогда извините — за мной вот-вот должна прийти машина.

— Дорогая, погодите, я провожу! — Вероника Станиславовна порывисто шагнула к гостье. — У меня для вас маленький презент… И цветы, цветы не забудьте! Андрюша, подай, пожалуйста…

Он неподвижно следил за тем, как женщины покидают столовую. Юлия, так и не сочтя нужным проститься, шла с вызывающе прямой спиной, вполголоса обращаясь к жене. Вероника… Глядя на нее, Андрей Любомирович вдруг вспомнил, как неистово добивался ее, сколько ушло на это сил и как он был счастлив, когда она наконец-то сдалась.

У двери жена обернулась, взмахнула тюльпанами и укоризненно взглянула на него. С кончиков стеблей на светлые ясеневые доски пола капало.

— Андрей, ты сегодня словно с цепи сорвался, — еще не войдя, начала Вероника Станиславовна.

— Не повышай голос, пожалуйста!

— Чем тебе девочка-то не угодила? — продолжала она, но уже сдержаннее, подходя и наклоняясь к мужу. — Чем? Тем, что пытается спасти близких? Ты просто не способен понять, какая это жертва для женщины!

— Я не доверяю этой твоей… девочке. Сядь, выслушай спокойно. Неужели ты не понимаешь, — Андрей Любомирович развернулся вместе со стулом, — что Балий использует жену? Она бывает не только у нас. У ее близких обширные знакомства среди интеллигенции…

— Чушь, — перебила Вероника Станиславовна. — Тебе прекрасно известно, что Юлия живет в клетке. Назвать ее золотой — язык не поворачивается. Мне искренне жаль ее. Она в кино без его разрешения сходить не может. Сидит взаперти, как деревенская старуха. И отпускают ее только к родителям.

— Шла бы на службу. Работают же жены наркомов.

— Да что с тобой творится! Откуда эта злость, Андрюша?..

— А откуда Рубчинская узнала о Хорунжем? От Настены? Да кто в это поверит!.. — Он понизил голос до драматического шепота.

— При чем туг Настена? — удивленно проговорила Вероника Станиславовна, осторожно касаясь его плеча. — Юля в дружбе с Лесей, его падчерицей. И если бы она знала, мне бы первой сказала…

— Первой… Не трогай меня, Вероника!

— Ну, совсем расклеился. Успокойся, Андрей, возьми себя в руки! — Вероника Станиславовна нахмурилась. — Погоди… Я, кажется, понимаю… Господи, да ведь ты все на свете перепутал! Юлия говорила о совершенно другом человеке — нашем здешнем соседе…

— Что за сосед?

— Бушмак.

— Этот пьяница?

— Очнись! Какой пьяница? Ты же сам каждый день видел его с балкона — дома-то почти напротив!

— Так это Зюк? Черт!.. — Андрей Любомирович ошеломленно заморгал. — Он ведь, кажется, не голодал, Настена что ни день туда носила… Книги брал… Вот так номер! Он же моложе меня…

Юзик Бушмак, по-местному Зюк, жил бобылем в полуразвалившейся хате на том же краю поселка, где стояла бывшая усадьба Рубчинских. Это соседство стало предметом торга, когда Андрей Любомирович обсуждал с адвокатом условия покупки. Покосившаяся серая развалюха с мутными стеклами, щербатым порогом со следами топора и постоянно распахнутой настежь дощатой дверью портила красоту холмов и речной излучины, так славно вписывавшейся в оконный проем его будущего кабинета.

«Да что вы такое говорите! А кто, по-вашему, присмотрит за домом, когда вы зимой переберетесь в город?» — возмутился адвокат и повел Филиппенко знакомиться с Зюком. Тогда запомнились только пронзительно синие глаза, бритое желтое лицо с ввалившимися щеками и растерянная улыбка, когда они обменялись рукопожатиями. Зюк оказался предельно скуп на слова и довольно чисто, хоть и бедно, одет.

«Кто он такой, — поинтересовался Андрей Любомирович, когда они с Рубчинским вернулись на дачу, — и почему там все так запущено? Ведь вроде не больной, не немощный?» «Душа-двойник, — последовал загадочный ответ, — а такой душе все едино. Да вы не думайте, Бушмак — неплохой человек. Ему чужого не надо». — «А родня?» — «Мой покойный отец, — усмехнулся Рубчинский, — рассказывал, что эта хата стояла здесь и тогда, когда никаких дач не было. Ни частных, ни государственных. Зюк здесь и родился, а мать его умерла родами. Об остальных ничего не известно. Тогда, конечно, все выглядело иначе. Вы заметили — вокруг был большой сад. Яблони за баней видели? Анисовка. Старые, наполовину высохшие, но все еще плодоносят». — «Сад этот сильно смахивает на джунгли, а считать баней два десятка сгнивших бревен я категорически отказываюсь». — «Не знаю, не знаю, — пожал плечами адвокат, — лично мне Зюк по душе, мы с ним всегда ладили. У него золотые руки, поверьте, и дом когда-то, был как картинка в журнале „Поместье и усадьба“ — помните такой?.. Все меняется, не один Бушмак…»

Разговор с Рубчинским примирил Филиппенко со странным соседством. Сколько их, нищих, заброшенных, с темной судьбой, роется под корой жизни.

— Значит, умер, — повторил Андрей Любомирович. — Это неожиданно. Почему? Он что — до сих пор там?

— Да. — Жена быстро взглянула на окно и отвела взгляд. — Пришлось детей весь день держать в саду. Из местных никто не приходит — боятся. А нашла его Настя, еще утром. Понесла поесть, как обычно, а он на полу, лицом вниз. Весь в крови. Как-то все это… жутко.

— Надо звонить в город Охрименко, — дернулся Андрей Любомирович. — Нельзя же так оставлять!

— Я как подумаю, — не слушая, прошептала жена, — что он там совершено один…

— Охрименко пришлет людей. Нужно же похоронить по-людски. А хату — к дьяволу, на дрова. Вместе с баней, чтоб глаза не мозолила.

— Не вмешивайся в это, Андрей, — твердо проговорила Вероника Станиславовна. — И вообще ни во что не вмешивайся. Откуда нам знать, как и почему он умер. Юлия — она Бушмака помнит с детства — уже звонила с дачи в районный отдел. Потом заплатила поселковым, и те пришли и переложили его на кровать. Может, это и не по правилам, но милиции нет и нет. Она и свечи в изголовье зажгла…

— «Дёрзкий!» — пробормотал Филиппенко. — А я-то решил, что она о Петре…

Жена взглянула с недоумением.

— Давай сегодня уедем отсюда, Андрюша, — неожиданно попросила она, хватая его за руку. — Позвони в гараж.

— А дети?

— Дети останутся с няней.

— Нет, Вероника. Не хочу я никого ни видеть, ни слышать. Вся эта кутерьма вокруг Хорунжего. Звонки за полночь, трескотня, охи, вздохи… Кто-нибудь из моей банды полупьяной явится непременно… Нет, утром поеду. И один.

— Не бросай меня!

— Успокойся, дорогая, — Андрей Любомирович коротко приложился к мягкой щеке Вероники Станиславовны. — И выкинь из головы этого человека — лежит себе и лежит. Покоится, так сказать, с миром.

Неожиданно ему пришло в голову, что он и сам не знает, кого имеет в виду — едва знакомого отшельника-соседа или того, кого когда-то считал другом и соратником. Поэтому добавил:

— Все равно тебе не сегодня завтра придется ехать в город. Я в комиссии по организации похорон. Тут уж не отвертишься.

3

Андрей Любомирович оказался прав.

Днем позже его жена уже примеряла в спальне городской квартиры соответствующее моменту платье. Блестящий аспидно-черный шелк, но, к сожалению, чересчур открытое. Для траурной церемонии не годится. Она любила легкое, светлое, и это платье — в прошлом вечернее, для выходов в театр и концерты, — было в ее гардеробе единственным.

Перебрав все, что попалось под руку, Вероника Станиславовна отложила платье в сторону. Пожалуй, придется остановиться на темной кружевной шали и черных перчатках к серому костюму из тонкой шерсти. Букет бледных тепличных лилий, ненакрашенный рот — достаточно. До отъезда на кладбище нужно еще успеть выпить кофе и позвонить на дачу — как там дети.

Соседа Бушмака похоронили вчера в полдень. Прибывшая поздно вечером группа оперативников — ведь случилось не где-нибудь, а в соседстве с дачами двух наркомов и секретаря ЦК — установила, что смерть была естественной и мгновенной: остановка сердца. Этим и объяснялись ушибы и ссадины на лице покойного. «Зарыли Зюка, — шмыгая, сообщила Настена, — как шелудивого пса. И отпеть некому, попа днем с огнем не достать». Вероника Станиславовна выдала три поллитры казенной, сдобных сухарей и леденцов — пусть поселковые помянут.

Тем временем Андрей Любомирович стоял в почетном карауле у гроба.

В актовом зале писательского клуба были распахнуты все двери, ряды плюшевых кресел и ковровые дорожки убраны. А на подиуме, среди бутафорских венков, вянущей на глазах сирени и нарциссов, смирно лежал тот, кто напоследок сумел-таки взорвать оцепенение столицы.

Впервые лицо покойного Филиппенко увидел сверху и слева, и в этом необычном ракурсе оно показалось ему помолодевшим, замкнутым и скульптурно завершенным, будто последнее принятое решение раз и навсегда стерло все лишнее. Эту мучительную выразительность, избыточную подвижность черт отмечали многие, относя ее на счет постоянно взвинченных нервов, а в последнее время и алкоголя. Теперь Петр казался спокойным — вот чего ему никогда не хватало при жизни.

Одного взгляда оказалось достаточно. Андрей Любомирович отвернулся и больше не смотрел: как раз отсюда, слева, был хорошо заметен кровоподтек, бурое пятнышко на белке глаза самоубийцы, наполовину прикрытого вспухшим желтым веком. Эта крохотная деталь, не имеющая уже никакого значения, пугала и отталкивала.

В остальном все шло, как полагается.

За время, отведенное для прощания, у гроба побывало партийное и советское начальство — не из высших сфер. Далее — те, кто считал себя единомышленниками покойного, потом гурьбой пошла разношерстная литературная и журналистская братия, актеры, художники — кто знал, любил и ценил. Простая публика в ожидании топталась перед входом — неожиданно огромная, растекшаяся до угла Пушкинской толпа. Однако последовала команда с самого верху — с прощанием уложиться в сорок минут, и без десяти десять тяжелые двустворчатые дубовые двери писательского клуба, знаменитые своей затейливой резьбой, были закрыты для посторонних.

Утром Андрей Любомирович, сделав над собой значительное усилие, поднялся в квартиру Хорунжего, чтобы выразить соболезнование вдове — Тамаре Клименко. Одно дело официальная церемония, и совсем другое — соседство по подъезду. Звонок был отключен, и пришлось осторожно постучать. Дверь на мгновение приоткрылась и тут же захлопнулась. В щель он едва успел разглядеть Тамару.

Пришлось ретироваться ни с чем.

И сейчас она никого к себе не подпускала со словами утешения. Отворачивалась, как от пустого места. Она простояла рядом с мужем все то время, пока тяжелый, обитый крепом и кумачом гроб устанавливали на подиуме, пока члены комиссии распределяли дежурства, пока ждали приезда руководства. Потом ее отвели к оставленным в углу креслам, где, согласно регламенту, полагалось находиться близким покойного. Ее костистая, заметная издалека фигура сразу съежилась, обмякла под мешковато сидящим черным платьем, измученное лицо исказилось, и Филиппенко успел заметить, как Тамара оттолкнула руку дочери, протянувшей ей платок.

Их, родственников Хорунжего, кроме жены, было всего трое. Он сразу узнал среди них мать Петра. Сходство было бесспорным — те же густые брови, тот же смуглый и чистый лоб, шляхетская осанка. Падчерица, Олеся, бледная, с непокрытой головой, не отрывающая глаз от паркета. Ее жених Никита держался поодаль. Простодушное, со здоровым румянцем, лицо этого широкоплечего и, видно, физически очень сильного парня выглядело вконец расстроенным.

Время, отведенное для прощания, заканчивалось, и зал понемногу пустел; молчаливой чередой потянулись к выходу члены комиссии, следом персонал начал выносить венки. Шестеро заранее назначенных литераторов — из тех, что помоложе, подняли гроб с подиума, и Петр Хорунжий неспешно поплыл к ожидавшей у входа полуторке с опущенными бортами, задрапированными кумачом.

Филиппенко вышел на воздух в числе последних и взглянул на часы.

Небо было высокое, синее, как дрезденский фарфор, и без единого облачка. Поэтому, когда оркестр школы Красных старшин грянул Шопена, музыка эта, полная сиплых вздохов и медных восклицаний, показалась совершенно неуместной.

Полуторка тронулась, и толпа, постепенно растягиваясь, повалила следом. Процессия направлялась к старому кладбищу — не к тому, которое лет пять назад снесли подчистую, вымостив на его месте черным диабазом громадную площадь перед зданием Госпрома, а к Первому городскому, вдоль трамвайной колеи. Мимо облупленных фасадов старых доходных домов на Пушкинской, недостроенных общежитий, через пустырь, за которым торчала наглухо заколоченная кладбищенская церковь, — к главным воротам. Многие шли по тротуарам, но и без того процессия растянулась на квартал, надолго остановив трамвайное движение.

У входа на кладбище теснились легковые автомобили, большинство с ведомственными номерами, и молча толпился народ. Толпа с каждой минутой росла, но кладбище было оцеплено двойным кольцом милиции, и на территорию никого не пропускали.

Перед тем как пройти за ворота, распахнувшиеся, чтобы пропустить полуторку с гробом, Андрей Любомирович задержался у входа и отыскал взглядом Веронику. Жена стояла у машины, переговариваясь с водителем. Он сразу же направился туда, чтобы отвести ее к остальным женщинам — к тем, кого она хорошо знала. На кладбище будут Майя Светличная и Фрося Булавина — невеста Ивана Шуста. Шуст, как и сам Филиппенко, состоял в комиссии, и вряд ли бы это обрадовало покойного.

Зная, что на кладбище повсюду расставлены люди Балия, он, уже миновав милицейский кордон, вполголоса предупредил жену держать язык за зубами, избегать разговоров с незнакомыми, а когда все кончится, не задерживаться и ждать у машины.

Кроме того, ему предстояло в числе первых произнести прощальное слово.

Сам полпред ОГПУ по Украине, которому знающие люди уже прочили пост наркома внутренних дел, находился недалеко от свежевырытой могилы, но как бы в стороне и, казалось, никакого отношения не имел ни к этой могиле, ни к своим подчиненным, ни к тому, что творилось за воротами кладбища. Вячеслав Карлович присутствовал как частное лицо. В плаще, несмотря на теплую погоду, застегнутом на все пуговицы, в светло-коричневой фетровой шляпе, твердо насаженной на острую лысеющую макушку и затеняющей лицо полями. Рядом стояла его молодая жена как бы в полутрауре — темная кружевная косынка, оттеняющая медный блеск пышных волос, рука, прижимающая букет к узкому бедру, обтянута черной лайковой перчаткой.

И ее, и Вячеслава Карловича исподтишка разглядывали — Юлия все время чувствовала на себе внимательные и настороженные взгляды. Не удивительно — едва ли не впервые она появилась на людях с мужем. Отца и матери здесь не было и быть не могло, хотя родители высоко ценили книги Хорунжего и его самого знали достаточно близко. Сразу после похорон Юлия собиралась отправиться прямо к ним: врачи все еще настаивали, чтобы отец не выходил из дому, и это ее тревожило. Она поискала знакомые лица среди тех, кто получил пропуска на кладбище, — народ начал подтягиваться к валу из венков, окружившему глинистую яму, — и увидела Олесю Клименко. Девушка стояла в стороне от всех.

В этом не было умысла: спускаясь по широким ступеням писательского клуба, Леся угодила каблуком в трещину между гранитными блоками, оступилась и подвернула ногу. Никита тут же подхватил, довел до чьей-то машины, усадил и отправил, а сам вернулся к Тамаре и матери Хорунжего и вместе с ними шел за гробом.

«Эмке» пришлось двигаться в объезд, но все равно они далеко обогнали траурный кортеж. У ворот кладбища к машине бросился, козыряя на ходу, милиционер. Распахнул дверцу, а заметив, что девушка прихрамывает, вежливо предложил проводить. Олеся отказалась и заковыляла по главной аллее. Единственное, чего ей сейчас хотелось, — остаться одной.

Через некоторое время на аллее показался разукрашенный полотнищами кумача грузовик. За ним к месту захоронения вразброд тянулась избранная публика. Однако Олеся не спешила присоединиться к тем, кто пришел сам или был назначен участвовать. Щиколотка распухла, но уже не ныла, и обморочная желтизна удлиненного, слегка цыганистого лица девушки была вызвана вовсе не этой болью. Она провела ночь без сна и держалась из последних сил, чтобы не предать Петра слабостью или слезами до самого конца.

Девушка закрыла глаза и изо всех сил сжала кулаки. Ногти до крови впились в ладони. Господи, как же она ненавидит их всех: и ближних, и дальних. Никто не удержал его, не остановил — ни один! Она знала, что это невозможно: он всегда все решал сам, но ведь наверняка был хотя бы крохотный шанс!.. И проститься с Петром ей тоже не дали. Тело доставили в морг Института судебной экспертизы, а из морга — прямо в писательский клуб. Кто одел его, кто последним видел его плечи, маленькие сильные кисти, родинку на правом запястье? Кто последним поцеловал его упрямо сжатый рот?..

Не она…

Неожиданно приехала из Полтавы бабушка, вся в черном, молча обминала углы, исподлобья скорбно поглядывала на нее; матери не было дома с утра четырнадцатого. Олеся собиралась на рынок в надежде раздобыть ранней зелени и — как ей давно хотелось — творога. Петр должен был вернуться дня через три, и тогда бы она улучила момент и все ему сказала… Уже на пороге бабушка позвала ее к телефону, и, пока она коротко говорила с Никитой, вдруг прижалась лицом к ее спине и всхлипнула. Леся обернулась, весело чмокнула ее и побежала вниз.

Никита ждал на углу. Не здороваясь, он грубо брякнул: «Хорунжий застрелился!» — «Какой Хорунжий? — она, не понимая, вопросительно смотрела на его красное злое лицо. — Ты врешь. Мне сказали бы первой…» — «Твой отчим умер… Леся! Дай руку! Куда ты? Я ни в чем не виноват. Твоя мать просила сообщить…» — «Убирайся! — закричала она. — Лучше бы ты молчал. Лучше бы я никогда ничего не знала!..»

Потом ее от всего отстранили. Заставили сидеть у себя в комнате и сходить с ума. Мать за два дня стала похожей на головешку с пожарища. Все время что-то бессвязно бормотала, взгляд ее тупо блуждал, а когда кто-нибудь приходил, бросалась к вошедшему с криком: «Как он мог? Как посмел!?» Потом постучалась маленькая Майя Светличная, вошла, присела на краешек постели, сверкнула изумрудными глазами и произнесла: «Петр был следующим. А Тамару не суди. Позаботься о своем будущем. Тебе, девочка, нужно как можно скорее уезжать отсюда»…

Леся оторвала глаза от земли под ногами — сухая хвоя, космы тонкой травы, мелкий мусор.

Площадка вокруг могилы уже до отказа заполнилась людьми. Стоял красный с черными фестонами ящик, в котором восковой куклой в атласной упаковке, весь в мятых цветах, лежал Петр. Однажды он сказал, что умирать необходимо, что после смерти человек возвращается к самому своему началу — и ему больше нечего скрывать от мира: ни слабость, ни страх, ни собственную подлость, ни желания.

Невыносимо было смотреть в ту сторону. Чтобы не выдать себя, Леся исподлобья огляделась.

Она сразу же заметила Юлию Рубчинскую, давнюю приятельницу, еще со времен музыкальной школы. Нынешняя Юля… Ее кружевные перчатки, дорогой костюм, белолицый, с намечающимся брюшком мужчина в широкополой шляпе, тесно стоящий рядом, — все это было тем, о чем Петр, посмеиваясь, говорил: «Piд розпадається, а клас стоïть». Мужа Рубчинской он называл «хижак гостроголовий» и не судил Юлию: «Вона помилилася. Твоя, Лесю, колежанка, схожа на всю Украïну — хай недобре, аби живi…»

Неожиданно встретившись взглядом с Рубчинской, она вздрогнула: все что угодно можно было прочесть на этом тонком чистом лице, только не скорбь. Они обе знали — смерть ничего не меняет, любовь не умирает вместе с человеком. И тот, кто стоит рядом с нею, пряча лицо под шляпой, к ее любви не имеет отношения.

Однажды Петр рассказал ей о муже Юлии. Дело было на охоте — травили кабана по чернотропу, и Хорунжему выпал стрелковый номер рядом с Балием. «Азартный, почище меня, — Петр щурился, что-то недоговаривая, стряхивал пепел с папиросы. — Весь раскрывается, но вдруг замечает, что что-то не так, свирепеет и тут же напяливает эту свою непроницаемую личину. Пот не просох на лбу, а глаза уже каменные, руки не дрожат, и упаси Господи промажет — никому мало не покажется… Мне даже не по себе стало… А после охоты — под водочку, как заведено, — мы малость побеседовали с Вячеславом Карловичем. Поначалу он полез было ко мне в душу, это у него профессиональное. Я отшучивался, а потом вдруг понял — кто он. Ты удивишься. Особоуполномоченный ОГПУ, шишка, ему наркомы и секретари ЦК не указ. Но и этого мало. Он, понимаешь ли, решил, что самого Бога держит за бороду. Все они там, в больших кабинетах, верят, что распоряжаются ключами от рая. Спрашивает с укоризной: что ж вы тут, письменники, все к лешему прошляпили? Что именно, извините? — интересуюсь. — А, говорит, Мессию. — Кого-кого? — удивляюсь. — Мессию, — и кивает. Чем вам чека не коллективный Мессия? Блок, поэт, уж на что не наш, и тот догадался… — Тут я вдруг разозлился. До Блока мне дела нет, говорю. Мало ли что ему в голову взбрело. Иисус-то ведь не приходил — или у вас другие сведения? — Смеется вполне искренне. А потом: вот вы как будто неглупые люди. Не все, правда. Но неужели ж вы и в самом деле думали, что революционный вихрь сметет весь старый хлам, а потом на чистом, так сказать, поле само собой восстанет Царство Божие? Без нас? Роковое, знаете, заблуждение. Без нас вам никак не справиться…»

Она вздрогнула: бесшумно приблизился Никита и бережно взял ее под руку.

— Сейчас начнут, — шепнул он. — Как ты, Олеся?

Она не ответила. Его рука была теплой и надежной. Она уже позволяла ему обнимать себя, но ни разу они не были близки по-настоящему. Никита и в самом деле оказался лучшим из всех ее сверстников — выбор Петра был безошибочным.

Именно тогда они с Хорунжим впервые по-настоящему поссорились, и тут на глаза ей попался Никита. От того, что она обратила на него внимание, он окончательно потерял дар связной речи. Хотя и говорить им было особо не о чем, оставалось целоваться. Никита оказался неловким, очень добрым и милым. Леся узнала, что его родители живут в России, где-то за Уралом, а сам он заканчивает здесь сельскохозяйственную академию. Петр Хорунжий был в приятельских отношениях с мужем Никитиной тетки. Звали его Федор Степанович, он был отличным ветеринаром, а заодно — страстным охотником. Непонятно, как уж это в нем совмещалось.

А познакомились они с Никитой сразу после того, как Фрай, щенок спаниеля, принадлежавший Юлианову, подхватил чумку. Фрай уже едва дышал, когда было решено везти его к Федору Степановичу. Одолжили машину у Булавина, за руль сел Юлианов, рядом Петр, а на заднее сидение — Леся со щенком, завернутым в шерстяной платок. Неизвестно, почему оба ее спутника всю дорогу отпускали шуточки и хохотали, тогда как Леся, держа на коленях умирающего пса и едва не плача, осторожно гладила его, трогала горячий, в шершавых корках, нос и уговаривала подождать.

К счастью, приехали быстро — ветеринар жил в ближнем пригороде. Дверь открыл рослый, угрюмого, как ей показалось, вида парень и тут же принял у нее Фрая. Это и был Никита Орлов.

Потом, уже после того, как Федор Степанович сделал все необходимое, сели за стол. Обедали со спиртным, Петр продолжал дурачиться, поддразнивать Лесю, болтать глупости. В конце концов она, разозлившись, заявила, что не поедет в одной машине с двумя старыми и вдобавок нетрезвыми идиотами, а домой доберется сама. И удивилась: отчим как будто даже обрадовался этому. Вскоре оба уехали, а Олеся с симпатичной теткой Никиты — звали ее Саломеей — долго пили чай, а ближе к вечеру Никита вызвался отвезти ее на бричке в город и пошел запрягать.

Потом они бесконечно долго тряслись по ухабам. Олеся отмалчивалась, а Никита от природы был не из разговорчивых. Она сошла на Красных Писателей, неподалеку от дома, буркнула «спасибо» и даже не оглянулась, уходя.

Гораздо позже она поняла, что Хорунжий все это спланировал: и знакомство, и ссору.

Щенка Федор Степанович поставил на ноги в две недели. Никита привез Фрая все на той же бричке и с тех пор стал изредка заглядывать к ним после занятий. Тамара его тут же окрестила «наш женишок», а Хорунжий только ухмылялся. Иногда они с Никитой усаживались за шахматы; в такие вечера Леся закрывалась у себя и не входила в кабинет отчима…

Теперь — пустой, полутемный, с задернутыми шторами. Там его книги и навсегда погашенная настольная лампа.

От этой мысли внутри у нее все помертвело. Чтобы не расплакаться, Леся глубоко вдохнула, прикрыла глаза и тут же почувствовала тошноту. Ком подступил к горлу, она сглотнула, пытаясь избавиться от ужасного вкуса во рту, и напряглась как струна. Вот оно — опять. То, что она подозревала и чего боялась…

В конце апреля Никита на неделю уехал к родителям в Россию, мать — в служебную командировку, и они с Петром остались вдвоем. До этого они почти не разговаривали, тем более, что все это время он выглядел подавленным. В тот вечер он допоздна засиделся за ужином в компании Лохматого и Юлианова. Но как только за ними захлопнулась дверь, Петр без стука ворвался в ее комнату.

— Ты с ним спала? — его черные, как антрацит, глаза косили от ярости. — Отвечай!

Он схватил ее за плечи. Она почувствовала боль, услышала запах спиртного, но не подала виду.

— Нет, с Никитой у нас ничего не было.

— У нас?

— У меня.

— Зачем же ты с ним нежничаешь?

— Ты сам этого хотел.

— Ты не врешь мне, Леся? Я без тебя умру.

— И со мной умрешь.

— Кохаю тебе.

— Дурню, — пробормотала она, обнимая его.

— Так. Свята правда. Xi6a ж тo6i зрозумiти, як я скучив…

Они еще не раз были вместе. Даже когда вернулась из командировки мать.

Догадывалась ли Тамара? Скорее всего, нет. Она ревновала к другим, к другому. И совершенно не понимала, что за человек ее муж. Верила сплетням, что у Хорунжего полгорода любовниц, а он женщин мучительно жалел… Эту его нежность Леся знала с детства, когда Петр приголубил ее, заменив и мать, и отца.

Что могло свести их с Тамарой? Леся хорошо помнила, как они с матерью колесили по местечкам и селам от Днепра до задонецких степей. Ни дома, ни еды, ни одежды — не говоря уже о школе и друзьях. Ее револьвер в тяжелой рыжей кобуре, кожанка, пропахшая конюшней и немытым телом… ничего женского. На вопрос, где отец, Тамара коротко отвечала: «Надеюсь, уже в могиле, контра». Потом возник Хорунжий, и шестилетнюю Лесю отправили в Полтаву, к его матери, на целый год — пожить в тепле и откормиться. В ту пору она была черной, тощей и совершенно дикой. Через год он приехал и забрал ее к себе — уже навсегда…

Из оцепенения ее вывел Никита. «Олеся, не нужно тут стоять, — тревожно зашептал он. — Ты должна быть со всеми. Так полагается».

Она покорно пошла сквозь толпу следом. Встала позади бабушки, нащупала шершавую холодную ладонь и крепко сжала. Та обернулась и сразу отвела взгляд. Ни слова, ни слезинки. Будто не ее сына хоронят. Рот Тамары был накрашен криво и ярко, под руку ее поддерживала Никитина тетушка Саломея, под другую — ее, Лесин, жених. Майя Светличная, жена Филиппенко, Фрося — сестра Булавина… еще кто-то из соседей по писательскому дому. Выстроились полукругом…

Впервые за это утро она решилась взглянуть в лицо Петра. Он просто спал.

Леся крепко сжала веки, чувствуя, как распухает жгучий ком в горле. За всю свою жизнь она никогда, ни единого раза не видела Петра Хорунжего спящим.

Первым держал речь Назар Смальцуга.

Рубчинская поискала глазами Олесю — вот она, позади матери. Голова низко опущена, лицо в тени. Тамара тяжело, всем весом тела, опирается на руку неизвестной круглолицей заплаканной женщины.

Юлия хорошо знала Смальцугу, правую руку наркома Игоря Богдановича Шумного. Получив назначение, Шумный просил в первые заместители Александра Булавина, но ему отказали. Игорь Богданович не терпел партийных функционеров, среди которых попадалось немало темных личностей с непредсказуемым характером, Булавина же он хорошо знал. Тот был родом из Белгорода, еще в ранней молодости осел в Харькове. Закончил филологический в университете, а из аспирантуры Шумный сманил его в наркомат. Поначалу с Шумным работал Юлианов, затем первый муж Майи Светличной, умерший в двадцать восьмом от сердечного приступа прямо в служебном кабинете, а теперь — Смальцуга. Александра Булавина, уступая Шумному, назначили секретарем наркомата.

Смальцуга родился лет сорок назад в Каменце-Подольском в семье скорняка. Подростком по пьяной лавочке убил человека, революцию встретил с восторгом, в тридцать лет имел двух сыновей, а в тридцать восемь — диабет. В городе ходили упорные слухи, что в наркомат его посадил Балий.

Вячеслав Карлович, наконец-то сняв шляпу и обнажив острую, сильно прореженную макушку, держал Назара Смальцугу прозрачным, ничего не говорящим взглядом. Он знал, что Назар пьянствует, поколачивает жену, свински груб с подчиненными и понемногу подворовывает, — норма для выдвиженцев его уровня. Но то, что он вздумал кропать стишки и таскаться по редакциям, было Вячеславу Карловичу не по душе. Хотя Юлия и сказала с улыбкой, бегло просмотрев написанное заместителем наркома: «Это скоро пройдет».

Назар приблизился к могиле — огромный, рыхлый, багроволицый. Оступился, боднул всклокоченной головой, и Балий слегка поежился, когда над кладбищем разнесся плачущий рык:

— Брати мoï, cecтpи!..

Толпа зашевелилась, переглядываясь, но ничего особенного не произошло. Смальцуга извлек платок, отер взмокшее суровое лицо, важно выдержал паузу и отбарабанил с десяток фраз, подобающих чиновнику его ведомства.

Юлия даже огорчилась — только и нашлось, что два человеческих слова.

Назар часто наведывался к мужу. Юлия сталкивалась с ним то в городской квартире, то в дачном поселке. При встречах Смальцуга косолапо обминал ее, косился в сторону и гудел «День добрый!». Она кивала и молча шла дальше. Вокруг него всегда витало облако запахов — сложная смесь ацетона, похмельного пота, сырого лука. Как-то поздним вечером муж распахнул дверь ее комнаты и торопливо проговорил: «Назару плохо, побудь там, я пошлю за врачом!» Она бросилась в кабинет — на диване распласталось обмякшее огромное тело. Пепельное лицо, мокрые от пота седеющие виски. Юлия схватила со стола плитку шоколада и стала заталкивать в закушенный, сопротивляющийся рот, пока Балий накручивал диск телефонного аппарата. Еще один гость, Иван Шуст, фигура из союза пролетарских писателей, откинувшись на высокую спинку стула, не сводил испуганных глаз с ее измазанных шоколадом пальцев. Она налила воды из графина, Назар захрипел: «Уйди!», однако Юлия заставила его выпить все до дна. На лице Шуста, уже пришедшего в себя, блуждала игривая улыбка: «Может, ему и коньячку теперь, Юлия Дмитриевна?»…

На кладбище Иван Шуст был собран, гладко выбрит, скромно одет и в меру скорбен.

«С одной стороны, — услышала Юлия, — Петр Георгиевич Хорунжий стоял у истоков пролетарской литературы и имел немалые заслуги. Он многого достиг в творчестве, ошибался, искал… — Шуст поправил узел галстука, — но всегда оставался… верен себе. С другой стороны, иначе как малодушием его поступок назвать невозможно…»

Его перебил возглас из толпы: «Холуй!» Юлия поежилась — сейчас грянет скандал. Шуст, однако, даже не запнулся.

Скандал тут же замяли: Михася Лохматого, пьяного до икоты поэта, чья-то крепкая рука выдернула из первого ряда и, зажав рот, втащила за спины плотно обступивших могилу людей. Там стояли те, кого она хорошо знала, — тесная кучка, и с ними Казимир Валер, художник. Она не могла не узнать эту худощавую сутулую спину, прямые плечи, длинные легкие волосы, хрипловатый, полный насмешки голос. Руки его летали — как всегда, когда он был нетрезв… Впрочем, Казимира она видела трезвым всего однажды — это было… задолго до Балия.

Муж, будто прислушиваясь к этим мыслям, наклонился к ее уху и негромко произнес:

— Еще пара выступающих, и кончено. Ты как? Не устала?

— Нет.

— Я тебя отвезу.

— Мне нужно повидать родителей. И еще я хотела бы подойти к близким Хорунжего… попозже.

— Только тебя там и не хватало, — Вячеслав Карлович выпрямился. — Не валяй дурака, Юлия. На твоем месте я бы… Как долго они говорят, будто покойнику не все равно… Ладно, поступай как знаешь…

Она чувствовала, что должна подойти к Олесе. Именно сейчас.

Балий, не дожидаясь конца, уехал. И слава Богу. Теперь она могла хотя бы положить цветы на могильный холм. Гроб опустили, комья глины застучали по крышке под фальшивые вскрики оркестра. Провожающие еще плотнее сгрудились у того места, где теперь предстояло вечно спать Петру Хорунжему.

Прижимая букет к груди, Юлия пошла было туда, но внезапно столкнулась с Казимиром Валером. Тот, слегка пошатываясь, выбирался из толпы вместе с женой. Женщина держала его за руку. Сердце Юлии мучительно сжалось. Художник хмуро кивнул, она уступила дорогу и ахнула от неожиданности — кто-то крепко сжал ее локоть. Рядом стоял Филиппенко.

— Юля, — произнес он, — здравствуйте. Я неважно вел себя накануне. Нервы. Вот — хочу повиниться.

— Пустяки, — она поискала глазами Олесю Клименко. — Вы сказали самое главное, Андрей Любомирович. Он действительно был хорошим человеком…

— Да, сегодня всем нам нелегко… Вас подвезти? Мы с Вероникой…

— Спасибо, не стоит.

— Ну что ж… я на дачу. Не забывайте нас, заглядывайте.

— Всего доброго, — она рассеянно кивнула, а затем все-таки пошла к могиле. И внезапно почувствовала себя абсолютно никому не нужной. Ни здесь, ни где-либо еще.

Тем временем, затерявшись в толпе, с нее не спускал глаз мужчина среднего роста и ничем не выделяющейся внешности, одетый в темно-серый, самого рядового покроя костюм. Особых примет у него не имелось, за исключением левой руки. На ней не хватало трех пальцев, поэтому мужчине приходилось носить перчатки, а чаще держать руки в карманах. Фамилия его была Ягодный. Светлая двухдневная щетина покрывала слегка одутловатое, замкнутое и сосредоточенное лицо мужчины.

Он проследил за тем, как жена Вячеслава Карловича положила цветы в общую груду, отметив, что при этом она перекрестилась. Затем немного постояла в раздумье, глядя на кучку родственников покойного, и направилась к главному выходу.

Мужчина надел кепку и последовал за ней. Кладбище начало пустеть.

Юлия сразу поняла: ей не дождаться, чтобы Олеся осталась одна. Люди шли вереницей, что-то говорили, и многие так и оставались рядом с ней и Тамарой. Даже Шуст вертелся там же — Тамара резко и нервно что-то доказывала, и тот с пониманием кивал. Рядом неприкаянно бродил горбун Иосиф Гаркуша. Лицо калеки — Юлия всегда поражалась тонкости его черт — было заплакано. Еще в незапамятные времена Гаркуша был клиентом ее отца — кажется, его обвиняли в растрате каких-то казенных денег, но в конечном счете оправдали. Теперь он приобрел известность по другой причине — как самый влиятельный литературный критик в республике. Казнил и миловал. Олеся рассказывала, что ее отчим регулярно получал от горбуна бессвязные, чуть ли не любовные письма, но два года назад они прекратились, как прекратились в журналах и статьи за подписью Гаркуши о творчестве Хорунжего. Его сменил Шуст — тот пощады не знал.

Не было наркома Шумного, не было Павла Юлианова. Почему-то никого из киевлян… К Тамаре Клименко приблизился Булавин, произнес несколько слов, затем обнял мать Хорунжего, задержался возле Олеси. Девушка взяла его под руку, они прошли вместе несколько шагов по аллее, затем Олеся, заметно прихрамывая, вернулась к своим.

Юлия вздохнула и, уже не оглядываясь, поспешила к воротам, где ее ждал серый «опель» Балия.

Шофер распахнул перед ней заднюю дверцу и равнодушно поинтересовался:

— Куда едем?

— На Конный, — сказала Юлия.

Этот угрюмый парень отлично знал адрес — не раз возил ее к родителям. Их квартира теперь находилась в Советском переулке, второй от угла пятиэтажный, бывший доходный, дом. Кивнув, шофер ловко вывел «опель» из месива беспорядочно столпившихся у ворот кладбища извозчиков и авто.

Юлия откинулась на кожаную подушку сидения, пахнущую Вячеславом Карловичем, и устало прикрыла глаза. Папироса показалась ей горькой.

С Казимиром Валером она познакомилась случайно. По поручению отца Юлии пришлось отправиться на дачу Филиппенко, а Казимир как раз тогда писал портрет Елизаветы Францевны. Художник ежедневно приезжал в поселок с рабочим поездом, Юлия же старалась избегать поездок по железной дороге. Выглядела она в то время чистенькой буржуазной барышней, и в заплеванном подсолнечной шелухой вагоне на нее косились — кто с насмешкой, кто с откровенной угрозой. Приходилось ждать оказии, а в тот день к Веронике отправилась Марина Ивановна — наниматься няней к детям, и прихватила ее с собой…

Почему она так запомнила все эти мелкие подробности? Марина Ивановна, в прошлом преподавательница гимназии, явилась к матери совершенно неожиданно. Плакала, жаловалась на нищету, просила рекомендовать приличным людям. Мать звонила Филиппенко и Веронике, потом был нанят извозчик. В пролетку погрузили все ее вещи — Марина Ивановна ехала «ва-банк», однако «ваньке» все-таки было приказано дожидаться на случай отказа. Может, потому и запомнилось, что всю дорогу учительница настойчиво расспрашивала о брате, а Юлия упорно отмалчивалась? А может, потому, что ей тогда было всего семнадцать и она влюбилась?

Отказа не последовало. Три языка и педагогический опыт сделали свое дело. Обрадованная Марина Ивановна тут же бросилась к пролетке, расплатилась и отпустила возницу. Юлию усадили обедать, за столом был художник — вот тогда она его и увидела так близко впервые.

Сказать, что она восхищалась его живописью, мало. И то, что Казимир Валер, прославившийся своими фресками, тончайшей книжной графикой и одновременно легендарными загулами, человек отчаянный и свободный, сидит напротив, устало усмехается, а на его прекрасных руках все еще видны следы неотмытой краски, заставило ее сердце биться сильно и неровно. Она даже и не смогла прямо взглянуть на него. Валер отказался от вина, и Юлия тоже, сославшись на то, что ближе к вечеру ей нужно возвращаться, то есть ехать поездом. Тогда он предложил ей себя в попутчики, и она, покраснев, отчаянно смутилась.

Стоял конец августа, необычно жаркий. После обеда Юлия спустилась к реке. Здесь было безлюдно, вода мутновата, у берега покачивались изъеденные водяным жучком листья кубышек. Потом она ждала художника на скамье перед домом, и все было как в тумане — он долго не шел, из сада доносились детские голоса, гремела посуда в кухне. Потом ее окликнула Вероника Станиславовна: «Голубушка, передайте это родителям!» — и протянула ивовую корзинку, полную отборных яблок и винограда. Корзинка оказалась тяжеловатой, и Казимир, взяв ее из рук Юлии, нес всю дорогу и позабыл вернуть, а она не осмелилась напомнить…

Он спустился с крыльца налегке — этюдник с кистями и красками оставался у Филиппенко до следующего сеанса, — вышел вместе с Юлией за ворота, коротко взглянул на лачугу Зюка Бушмака, пробормотал: «Отакоï!» и больше до самой платформы не произнес ни слова. Юлия едва поспевала за ним, упорно глядя под ноги, хотя знала дорогу к станции на ощупь. Только в поезде Казимир ожил — словно тяжелый, наэлектризованный мужскими телами воздух переполненного вагона был для него живительным. Вскоре они перебрались в тамбур, где было как будто посвободней, но Казимиру по-прежнему приходилось всем корпусом оберегать Юлию от толчков.

О чем они говорили, Юлия совершенно не запомнила — в памяти остались внимательные, серые с зеленцой, чуть навыкате глаза, нежная, как у ребенка, кожа лица и то, как он брезгливо щурился, когда из вагона валом накатывал смачный гогот вперемешку с матерщиной. На Южном вокзале разошлись не прощаясь. Валер сухо кивнул, будто в городе сразу же потерял к ней всякий интерес, а она еще долго растерянно смотрела художнику вслед.

До той выставки, в тридцать втором, они больше не виделись.

Туда Юлия пришла без сопровождающих — Балий отбыл в служебную командировку. Шла кампания по очистке крупных городов республики «от лишних и антиобщественных элементов». Его слова.

Три дня свободы. Ей не терпелось взглянуть на Валера — каким он стал и помнит ли. Сама-то она никогда его не забывала. До нее доходили слухи, что он женился на художнице Марьяне Коваль, что жена его — женщина решительная и энергичная, и всеми силами пытается оградить Казимира от влияния беспутных приятелей. И наоборот — что он беспробудно пьет, что, вернувшись из Германии, окончательно забросил живопись, а совсем недавно его, избитого и мертвецки пьяного, нашли под дверью собственной мастерской…

Поэтому она как бы и не видела живописи. А когда наконец-то отыскала Казимира среди публики, толкавшейся в зале, ей показалось, что он совершенно не изменился. По крайней мере внешне. Рядом с ним все время находились жена и худощавый, с залысинами над высоким лбом мужчина средних лет в очках в железной оправе и в косоворотке под пиджаком. Марьяна Коваль оказалась невысокой и полноватой, почти без талии. Пестрая вышиванка и яично-желтые крупные бусы не красили ее и без того круглое лицо с пятнами неровного румянца на монгольских скулах. Лишь глаза, неожиданно яркие, в крапинку, цвета гречишного меда, опушенные густыми темными ресницами, делали ее привлекательной.

Неожиданно из подсобных помещений возник Ярослав Сабрук — его-то она хорошо знала — и увел Марьяну, а вскоре Юлия услышала, что ее окликают по имени.

К ней проталкивалась возбужденная Вероника Станиславовна, которая — непременно, непременно! — должна была познакомить Юлию с отцом Василием, тем самым, что когда-то обвенчал ее с Андреем Любомировичем. На ходу она успела скороговоркой сообщить, что венчание состоялось по греко-католическому обряду, что отец Василий не женат, уже три года не служит и работает истопником в университете, имея местожительством дворницкую. Бывшие прихожане его поддерживают…

Еще издали Юлия столкнулась с внимательным взглядом из-под очков — тот самый мужчина с глубокими залысинами. Вероника Станиславовна, мигом присмиревшая, кивнула Казимиру и представила Юлию. Отец Василий протянул узкую загорелую ладонь. Она пожала и покраснела — но не от смущения перед священнослужителем, пусть и бывшим, а потому что почувствовала, как Казимир Валер смотрит на ее открытую шею.

Юлия тут же повернулась к художнику. Валер был заметно навеселе и настроен воинственно. «Пани оказали честь. Премного благодарны!» — дурашливо раскланялся он. Боже, помоги мне, подумала Юлия и, изо всех сил стараясь казаться спокойной, проговорила: «Рада видеть вас снова. Поздравляю». — «Чему ж тут радоваться, пани, — скоморошничал Казимир. — Мы люди незаметные, в быту скромные. Если вам приглянулись наши каляки-маляки…» — «Приглянулись, — сказала Юлия, — иначе меня тут не было бы…» — «Мы ведь с вами где-то встречались, так?»

Она не успела ответить — Сабрук призвал публику к тишине. Валер тут же направился к нему.

— А вот мы с вами действительно давно знакомы, Юлия Дмитриевна, — шепнул отец Василий, — правда, вы могли меня и не узнать. Тогда вы были слишком маленькой.

— Когда же? — тоже шепотом спросила Юлия. Она уже успокоилась.

— Еще до Первой мировой. Я ехал в Крым, а рядом в купе — ваша большая и дружная семья. Вы показались мне необычайно разговорчивым ребенком…

— Не помню, — засмеялась Юлия. — Но все равно я вам рада.

Экспозицию открывал Сабрук. Народу собралось так много, будто речь шла совсем не о живописи. Поэтому, решив заглянуть сюда еще раз в будний день, Юлия просто блуждала в толпе. Казимир исчез; она поговорила с Олесей Клименко, еще с кем-то. Издалека до нее донесся голос Марьяны, потом театральный смех Вероники — и все стерлось в шарканье подошв и чужих разговорах.

Домой она вернулась усталой и несчастной. Это чувство сохранилось и в следующие дни. Юлия никуда не выходила — лежала, отвернувшись лицом к стене и блуждая по лабиринтам узора на обоях. Когда приехал муж, она позволила ему приласкать себя, что случалось нечасто, и вдруг расплакалась. Потом они пили густое и слишком сладкое вино, Юлия рассказывала о выставке. Какая дура, корила она себя потом, устроила ликбез… Балий слушал, позевывая в ладонь, с терпеливой нежностью, только зачем-то спросил — как был одет Шумный? Она ответила: как всегда, это же не правительственный прием. «Формалисты, — неодобрительно заметил муж, — все резвятся…» — «Валер — гений!» — упрямо возразила Юлия. «Так давай закажем ему портрет, ты же у меня красавица…» — «Нет-нет, — испугалась она, наверняка зная, что Казимир Балию откажет, — я не хочу, не надо!» — «Тогда купим у него картину. Любую, какую захочешь. Филиппенко же покупает. И другие. Сабрук, твой дружок, например… Жена этого гения торгует его холстами направо и налево…» — «Откуда ты взял?»

Вячеслав Карлович сдержанно усмехнулся.

И все же через некоторое время она решилась. В мастерскую к Валеру Юлию отвел Митя Светличный, ее приятель еще с гимназических времен и тоже художник…

— Приехали! — как сквозь вату донесся до нее голос водителя. — Я сразу в наркомат, Юлия Дмитриевна.

— Спасибо, Миша…

Она даже не взглянула вслед отъезжающей машине.

У своих Юлия почувствовала себя гораздо лучше. На третьем этаже нажала кнопку — одну из четырех, ту, над которой была привинчена латунная гравированная табличка «Рубчинский Д. Б.». Открыла мать, и Юлия сразу же направилась в общую ванную — вымыть руки. Мать терпеливо ждала в полутемном коридоре. Слава богу, никто из соседей не путался под ногами, не торопил. Перед помутневшим от сырости овальным зеркалом, оставшимся еще от старых хозяев, Юлия стащила перчатки, сняла косынку, сунула в карман жакета и отвернула ржавый кран.

Ее ни о чем не расспрашивали. В их семье все были сдержанными, а когда брат и сестра исчезли, в ее присутствии родители вообще перестали говорить о пустяках. В большой комнате был накрыт круглый обеденный стол — три прибора, хлеб под салфеткой и в центре — графин со светлой жидкостью.

— Тебе рюмку ставить? — спросила Анна Петровна от буфета. — У нас только водка, да и та неважная.

— Да, — сказала Юлия. — Хотя не знаю, поможет ли… Как папа?

— Физически лучше, а так… Сейчас выйдет.

— Я присяду.

— Садись сразу за стол. Отец хотел знать — как там… Господи, пирог в духовке!..

Вместе с рюмками на столе появилась глубокая глиняная миска, накрытая тарелкой. Юлия заглянула — винегрет. И сразу почувствовала, что голодна. Мама — и винегрет! Пирог в духовке! Просто смешно. Мать терпеть не могла стряпни. В доме всегда была кухарка, из самых лучших. Иногда они с отцом ужинали в ресторане, детям готовила прислуга. Даже при советской власти, когда они окончательно обнищали, мать держалась до последнего, лишь бы не подходить к плите. Но теперь все легло на ее плечи. И слава богу, что «пакетов», которые доставляли Балию на дом из правительственного распределителя, хватало не на одну семью…

— Здравствуй, доченька! — Дмитрий Борисович, опираясь на трость, стоял на пороге. — Ты давно здесь?

Юлия с улыбкой обернулась к отцу:

— Только что вошла.

— Устала?

— Очень… Я смотрю, ты у нас молодцом…

Отец опустился на стул напротив и, понизив голос, произнес:

— Пока мамы нет, я тебе кое-что скажу. Я писал Соне и сообщил ей диагноз, который мне здесь поставили. А сегодня пришел ответ… Она требует, чтобы я отказался ложиться на операцию в Москве. Чтобы дождался ее приезда, и она заберет меня с собой. Под Парижем есть какая-то специальная клиника. Твоя сестра, как мне кажется, не совсем понимает, где мы живем, а Аня сразу же загорелась этой идеей. И я не могу объяснить ни ей, ни Соне, что меня ни при каких обстоятельствах отсюда не выпустят.

— А тебя и в самом деле не выпустят? Никакой надежды?

— Доктора настаивают на Москве…

— Я поговорю с Вячеславом Карловичем, папа. Это можно уладить.

— Юленька, — Дмитрий Борисович взглянул на нее с состраданием. — Дело в том, что консилиум устроил твой муж. И врачи — из его ведомства.

— Ты хочешь сказать, что Балий решает, где тебе оперироваться?

Отец не успел ответить. В комнату вплыла Анна Петровна с подносом, на котором дымился пирог. Лицо ее было сосредоточенным, но довольным.

— Ну, все в сборе, — воскликнула она. — И пирог, кажется… Ну, может, чуть-чуть подгорел. Юля, помоги, пожалуйста, ты лучше меня управляешься с ножом, а я сбегаю за супницей. У нас сегодня…

Резкий звонок в дверь заставил ее умолкнуть. «Легок на помине, — с досадой подумала Юлия о муже. — Что ему неймется?»

Она поднялась и заторопилась в прихожую, потому что трель звонка не умолкала.

Это был не Балий. На площадке, в распахнутом длиннополом пальто, со свертком под мышкой, не отрывая пальца от кнопки, стоял режиссер Ярослав Сабрук. Лицо его было мокрым от слез, а глаза как у слепого.

4

Никто будто и не понял, что на самом деле произошло, в особенности Тамара.

Она и на кладбище все еще пыталась закончить в свою пользу застарелый спор с мужем, но возразить теперь было некому — поэтому она обращалась к Ивану Шусту. Тот уклончиво пожимал плечами, изредка кивал, словно соглашался со всем и ни с чем по отдельности.

Не то сейчас было нужно Тамаре. Она распаляла себя, все больше накаляясь, будто в этом пламени должно было дотла сгореть все, что не было ее правотой. Перед партией, перед теми, кто говорил над гробом, втайне ненавидя жалкого самоубийцу, перед теми, кто трусливо изменял великому делу очищения мира от скверны. Казалось, еще минута — и она забьется в припадке.

Шуст, учуяв, подхватил женщину под руку, склонился к ее уху, зашептал.

Смотреть на это не было никакой возможности. Олеся отвернулась. На теплый от солнца гранитный парапет соседней могилы — некто Меньшов, генерал в отставке, — опустилась бабочка. Сложилась, на миг превратившись в прелый осиновый лист, и внезапно распахнула всю ширину зубчатых крыльев, мелко подрагивая. Два лазурных глаза внимательно уставились на Олесю.

Все еще кружилась голова. С того самого момента, как гроб начали опускать в яму и ей вдруг почудилось, что у могилы нет дна. Черный провал сквозь пласт глины, в котором шевелятся сгустки еще более глубокой тьмы.

Бабочка вспорхнула и заметалась между побитыми морозом туями.

Олеся и не заметила, как к Тамаре приблизился Булавин. Только услышав его сочувственный глубокий баритон, она обернулась. Александр Игнатьевич поклонился матери, произнес: «Скорблю вместе с вами. Ужасная потеря!» — и тут же отступил. Та резко вскинула подбородок, будто протестуя против смысла сказанного, жидкая прядь выбилась из-под платка, нелепо намазанный рот исказился, а во взгляде полыхнуло такое, что он счел за благо не продолжать. Как близкий, обнял мать Хорунжего — она обессиленно уткнулась лицом в борт его диагоналевого пиджака, поцеловал узловатые пальцы женщины и обернулся к Олесе.

— Девочка, всего два слова…

Булавин протянул руку, и она последовала за ним. Они прошли рядом несколько шагов, когда он почти беззвучно, не разжимая губ, произнес:

— Выслушай внимательно. Это очень важно. Что бы ни случилось, сегодня вечером ты должна прийти ко мне. Буду ждать после девяти. Ты помнишь, где я живу?

— Да, — сказала Олеся. — Хорошо помню. Вы…

— Это касается твоего отчима. И откладывать нельзя. Понимаешь меня?

Она кивнула. Булавин ссутулился и, не оглядываясь, зашагал по аллее. На полпути к воротам, выходящим на бывшую Епархиальную, его догнал кто-то из знакомых, а Олеся вернулась к своим.

Возможно, поэтому поминанье, устроенное дома, проплыло мимо нее, как тяжкий и путаный сон. И, как во сне, она не запомнила ни возвращения с Первого городского, ни того, что было дальше.

Запершись в своей комнате, Олеся впала в тягостное оцепенение. Ни одной мысли. Словно рассудок и душа, отказываясь вместить невмещаемое, невозможное, сжались до размеров стеклянного шарика вроде тех, какими любят играть дети. Шарик был зеленоватый, с неровностями и включениями воздушных пузырьков в мутноватой глубине, еще теплый. А все остальное сковал холод — настолько жестокий, что невозможно и пальцем пошевелить. Единственное, что проникало сквозь ее защитную оболочку, — хлопанье входной двери, эхо осторожных голосов и звуки шагов в коридоре за дверью. Заслышав их, она всякий раз вздрагивала и натягивала на колени край пушистого лiжника — подарка Хорунжего.

Ее дважды звали — сначала мать, потом бабушка. Пришлось выйти в комнату матери, которая показалась ей тесной и пахнущей, как давно не чищеный аквариум. Окно было распахнуто настежь, за ним в густеющих майских сумерках кивала верхушка молодого клена, но все равно над головами пластами стоял папиросный дым, а в нем прятались лица — два-три знакомых, а остальные неизвестно кто, чужие, ненужные люди, которых зачем-то позвала Тамара.

К счастью, никто не обратил на нее внимания. Олеся присела на край доски, уложенной на пару кухонных табуретов, где уже плотно поместились двое каких-то широкоспинных и багровошеих, один в чесуче, второй в серой пропотевшей толстовке. Ей придвинули тарелку и тяжелый, синего стекла, бокал с чем-то, но от густого запаха пищи и табака ее снова замутило.

Поднявшись, она пробормотала извинения и вернулась к себе, к своему одинокому холоду. Там стало немного легче.

Без четверти девять девушка выскользнула из своей комнаты. В коридоре и в прихожей никого не было. Она взялась за ручку входной двери, оставшейся незапертой, и вдруг оглянулась — позади, в проеме, ведущем к кухне, стояла бабушка. Глаза из-под туго повязанного платка смотрели сурово и требовательно. Будто она все знала и не могла одобрить поступков Олеси.

Олеся испугалась. Вот сейчас ее остановят, помешают, и тогда…

Она не успела додумать, что тогда может произойти. Бабушка Катя вполголоса спросила:

— Ты куда?

— Подышу, — проговорила Олеся, пряча глаза. — Душно очень.

Екатерина Филипповна кивнула и отвернулась.

Олеся толкнула дверь, выскочила на площадку и бросилась вниз. И только пролетев стремглав два лестничных марша, резко остановилась, охнула и схватилась за щиколотку. Дальше пришлось спускаться вприпрыжку, чтобы не ступать на пятку — так ноге было легче.

До угла Чернышевской и Каразинской, где находился недавно отстроенный четырехэтажный наркоматский дом со служебными гаражами во дворе, было не так далеко. Она свернула раз и другой, миновала военный госпиталь, чьи облезлые корпуса и старые вязы тонули в сумраке, пересекла кое-как освещенную, но людную Сумскую.

Из ресторана «Укрнархарча» напротив Дома старых большевиков доносилась музыка — какие-то куплеты под аккомпанемент скрипки и концертино. Сквозь широкое окно был виден певец — женоподобный юноша во фраке, ломавшийся на эстраде. У входа толклась кучка чубатых молодчиков с прилипшими к нижней губе окурками, глазея на только что подъехавшую машину. Дверца распахнулась — и в появившейся из авто даме в лиловой бархатной шляпке, осыпанной стразами, Олеся с удивлением узнала Фросю Булавину. Швейцар, кланяясь, отворил перед новыми посетителями двери, но спутника Фроси девушка так и не разглядела: кто-то из ресторанных завсегдатаев, отделившись от своих, окликнул ее и потянулся, пытаясь схватить за локоть.

Олеся отшатнулась, услышала в свой адрес похабное словцо, опустила голову и ускорила шаг. На пустынной Каразинской эхо подхватило неровный стук ее каблучков.

Как только она вошла в просторный, выложенный сверкающим кафелем холл четвертого подъезда, слева со стуком распахнулось оконце. Оттуда вынырнула плоская угреватая физиономия в фуражке наподобие железнодорожной.

— Вы к кому, товарищ? — подозрительно осведомился вахтер, ерзая от готовности броситься и упредить.

— К Александру Игнатьевичу, в сороковую. Назначено, — бросила Олеся и, пока вахтер ползал желтым кривым пальцем по строчкам, бормоча «Булавин, Булавин…», уже была на втором и звонила.

Открыли сразу — будто Булавин поджидал прямо в прихожей. Впустив девушку, он выглянул на площадку — туда выходила дверь еще одной квартиры, — а затем дважды повернул ключ в замке.

— Проходите, Леся, — он посторонился, пропуская ее.

Небольшая прихожая была ярко, пожалуй, чересчур ярко освещена. В этом беспощадном свете аскетическое лицо Александра Игнатьевича показалось ей землистым. Как прочерченные резцом, выделялись носогубные складки. Он был одет в теплую домашнюю куртку и застегнут на все пуговицы, словно и ему было так же зябко, как Олесе.

— Сюда, — указал он, — вторую занимает сестра. Сейчас ее нет дома.

Олеся кивнула и вошла. Небольшая комната с широким, во всю стену, но сейчас плотно зашторенным окном, походила на спальню и кабинет одновременно. Узкий кожаный диван с ковровыми подушками, грузный письменный стол, затянутый зеленым сукном и заваленный бумагами, пара старых кресел. Недопитый стакан чаю в литом серебряном подстаканнике с рельефом — пара тронутых чернью токующих тетеревов. На ковре, прикрывающем стену, в строгом порядке развешены двустволка, ягдташ, прочее охотничье снаряжение. Книги на подоконнике и на полу — совсем новые, в большинстве издания ДВУ.

После прихожей казалось сумрачно — настольная лампа под темно-синим колпаком выхватывала только поверхность стола.

— Садитесь, Леся, — Булавин кивнул на кресло. — Хотя я не думаю, что разговор наш займет много времени. Приходится спешить — и моей вины в том нет. Я понимаю ваши чувства…

— Давайте оставим мои чувства в покое, Александр Игнатьевич, — произнесла девушка, отворачиваясь и пряча лицо в тень. — Вы ведь не ради этого меня позвали?

— Нет, — он качнул коротко остриженной и рано поседевшей головой. — У меня к вам дело. Вернее… Я боюсь, мне не удастся выполнить то, о чем меня просил Петр… ваш отчим. Просто не успею. Поэтому…

— Я не понимаю, — быстро проговорила Олеся. — О какой просьбе вы говорите?

— Сейчас объясню.

Булавин наклонился и извлек из-под стола фибровый чемоданчик — из тех, что звались «студенческими». Довольно плоский, выкрашенный суриком, с навесным замком на крышке. Уложив его плашмя на стол, он спросил:

— Случалось вам видеть дома эту вещь? Попробуйте припомнить.

Олеся попробовала. Сначала не вышло — все, что вспоминалось, было связано с Петром. Как только в сознании возникали его лицо, руки, голос — внутри что-то переворачивалось и все гасло. Потом все-таки удалось: вот, кажется. Она возвращается из музыкальной школы — занятия почему-то отменили. Это прошлая осень. Край оврага, который тянется по незастроенной стороне Красных Писателей, завален палой листвой — пурпурной, ржаво-золотой, цвета бурого янтаря, внизу — строительный мусор, свалка. Дышится легко, и на одном дыхании она взлетает наверх, домой, вихрем проносится по квартире, еще не видя, но точно зная, что он здесь, распахивает дверь кабинета. «Добридень, Лесю! — со смущенной улыбкой произносит Петр, торопливо убирая в этот самый чемоданчик какие-то бумаги и захлопывая крышку. — Як ти?» — «Краще за вcix! — выпаливает она, уже начиная понимать, что явилась не вовремя, ему не до нее и не хочется, чтобы она видела его за этим делом, но все-таки спрашивает: — Що це в тебе?» — «Мотлох, — он морщится, ломает бровь, вертит в руках замок. — Стара чортiвня. Нiкому не цiкаве».

Она обижается. А это фибровое чудище с тех пор исчезает и больше ни разу не попадается ей на глаза.

— Да, — ответила Леся. — Всего один раз.

— Вам известно, что там находится?

— Нет.

— И не пытались заглянуть — хотя бы из любопытства?

— Зачем?

— Здесь то, что он писал для себя. Без всякой надежды опубликовать. И что-то вроде дневниковых записей. Это странные и, по-моему, очень опасные вещи — вы, Леся, должны об этом знать и помнить. За день до своего… до отъезда в командировку Петр пришел ко мне с этим чемоданчиком и попросил подержать у себя. И предупредил, чтобы я был крайне осторожен. Я не мог отказать.

— Он оставил вам ключ? — спросила Олеся.

Булавин беззвучно пожевал сухими губами.

— Значит, вы прочли?

— Кое-что, — казалось, он пристально изучает чернильное пятно на сукне столешницы, похожее на барсучью морду. — Далеко не все. Я, знаете ли, был слишком подавлен… Будто предчувствовал, как все повернется. Скажу только одно: у Петра была тайна, и ему приходилось с ней жить. Опять же — имена…

— Имена?

— Сами поймете. Читайте. Прочтите все подряд. Он этого хотел. Но я вас заклинаю, Леся: никогда, никому не показывайте его записей. При других обстоятельствах я бы не стал подвергать вас такому риску — но мне сегодня сообщили, что мною интересуются у Балия. Понимаете, что это означает?

— Понимаю.

— Вот поэтому я не могу держать архив Петра у себя. И обратиться мне не к кому — ситуация такова, что доверять можно только себе. Вы — не в счет, прошу прощения.

— Вы сказали — тайна?

— Несомненно. Я прагматик и в большой мере реалист, поэтому отказываюсь рассматривать то, о чем пишет Петр, как реальные события. Как действительность, ту самую, кантовскую, данную в ощущениях. Однако и на литературный прием это не похоже. Возможно, психологические эксперименты, о которых никто не подозревал. Или причуда мастера, который умеет все, но скован обстоятельствами. Одиночество, знаете ли…

— Он… — Олеся запнулась. — Мне кажется, он не был одинок. Во всяком случае…

— Можете мне поверить. Уж я-то знаю. Мы с Петром слишком давно знакомы. Вокруг него была пустыня, заколдованный круг, который год от года только расширялся. Ваш отчим, Леся, остался белой вороной среди толпы нынешних, вскормленных на приложениях к дореволюционной «Ниве» и лубочных просвитянских книжонках, их и считающих литературой. И единомышленников у него было раз-два и обчелся. Он первым в своем поколении определил болезнь: если нельзя о чем-то написать, это ненормально, так не может быть. Те, кто постарше, тоже знали это, но согласились, что в искусстве должны быть границы. Мораль, Бог, идея, равенство, уважение к физическому труду, в котором они в большинстве ни черта не смыслили. С этого все и началось. Шулерство! Вместо того, чтобы противиться чужой преступной воле, они признали ее своей — и почувствовали себя почти счастливыми. А Петр никогда не был счастлив, даже когда и враги, и почитатели в полном согласии признавали его первородство…

Булавин поднялся, шагнул к окну. Крупная мужская рука отвела угол коричневой плюшевой шторы. Он постоял, вглядываясь в темноту двора.

— Вам нужно побыстрее уходить, Леся. Постарайтесь, чтобы вахтер внизу не заметил, что у вас в руках. На улице будьте очень внимательны, может случиться всякое. Там я ничем не смогу помочь.

Он протянул ей чемоданчик, оказавшийся довольно увесистым, и отдельно — бронзовое колечко с небольшим ключом. Подумал: «Какая же она красивая… и измученная. Словно с Петром из нее ушла вся жизнь».

Колечко Олеся узнала — точно такое же, слегка сплюснутое, было на связке с ключами от их квартиры и подвала.

— Прощайте!

Они уже стояли в прихожей. Булавин отпер и снова выглянул, прежде чем выпустить девушку. В подъезде было пусто, как в заброшенной штольне.

Олеся спустилась и почти бегом миновала холл первого этажа, стараясь держаться вплотную к оконцу, за которым черной медузой плавала фуражка. Вряд ли вахтеру удалось заметить чемодан. Но дух она перевела только тогда, когда пружина механизма с важностью прикрыла позади нее тяжелую дверь. Девушка сразу же свернула направо.

Для возвращения Олеся решила выбрать другую дорогу. Сначала вверх по Чернышевской, затем на Госпитальную и, вплотную к оврагу, задами, вдоль дровяных сараев и заброшенных огородов, — к дому. В такое время риск столкнуться там с кем-либо, кроме мелкой шпаны, невелик. А со шпаной она умела договариваться — в выпускном классе ей не раз приходилось бывать в колонии для беспризорных в Куряже. Называлось — шефская работа.

Весь этот путь она проделала, начисто позабыв о боли в щиколотке и обеими руками прижимая к груди свою ношу. В темных переулках ей не встретилось ни души, но едва она свернула во двор писательского дома, как еще издали заметила у своего подъезда, там, где сгрудились в сумраке молодые кусты сирени, огонек папиросы. Он плавал слишком низко, то вспыхивая, то угасая, — словно куревом баловался малолетний недоросток.

Олеся сразу решила — кто-то сидит на скамье у входа. Может, просто так, а может, и с целью. Сознание испуганно ухватилось за эту мысль. Она мгновенно, почти инстинктивно, свернула с асфальта и бесшумно двинулась вдоль стены — там было совсем темно, и, если удастся подобраться незамеченной, можно сразу нырнуть в подъезд, миновав неизвестного с папиросой.

Ничего не вышло. Она была почти у цели, когда со скамьи окликнули:

— Ну-ка постой, дочка!..

Она застыла и тут же резко обернулась, пряча чемоданчик за спину. Голос показался знакомым. Со скамьи поднялась во весь рост шаткая фигура, надвинулась вплотную, тяжело дохнув спиртным.

Сильвестр — прозвище, данное Хорунжим, намертво приклеилось к его старому приятелю. Олеся едва сумела припомнить, как на самом деле зовут этого отличного, острого и успешного прозаика, гуляку, ласкового бабника, труса, по мнению одних, скрытого врага и уклончивого антисоветчика — по мнению других. Были и третьи — те считали Гордея Курченко штатным осведомителем. Иначе ему давно бы надлежало сидеть. Среди тех, кто присутствовал на поминанье, Олеся его не видела.

— Слушаю, Гордей Власович.

— Ты это видела?

Он ткнул рукой в темноту позади нее — жест был неверный, размазанный, и сразу стало ясно, что Сильвестр не в себе. Лица его девушка не видела — только смутно поблескивали белки.

— Что? — шепотом спросила она, непроизвольно отступая на шаг и оглядываясь.

За спиной у нее был дом, ничего больше. Время не позднее, начало одиннадцатого, но свет горит всего в двух-трех окнах. Серая пятиэтажная притаившаяся громада, в плане похожая на букву «С», — основной корпус, два крыла под прямым углом к нему. Кооператив «Слово» — сюда стремились многие, но получить здесь жилплощадь удавалось не каждому. Требовались заслуги.

— Видишь, на что похоже? Вон, вон, глянь — труба!

Олеся молча пожала плечами. Она так испугалась сначала, что на какое-то время перестала чувствовать свое тело. Не за себя — за чемоданчик и его содержимое.

— А знаешь ты, как по-латыни будет «сжигаю»? Crema! А по-итальянски еще лучше — cremato. И строеньице это — чисто крематорий… — он с трудом сглотнул, будто не все слова у него получалось вытащить оттуда, где они возникали. Какие-то оставались не выговоренными. — Все, понимаешь, у них продумано и расписано, чтоб всю нашу сволоту, всех щелкоперов одним махом и без хлопот… С-спалить к чертовой матери. Нравится тебе такая кабалистика?

Он уронил окурок, схватился за ветку сирени и неожиданно сел прямо на землю у ее ног. Будто устал держать себя вертикально. Затем внятным, трезвым и тоскливым голосом произнес:

— Тикать нужно отсюда. Тикать. Только куда?

Олеся не стала дожидаться, пока он снова поднимется, — юркнула в подъезд…

Дверь квартиры оставалась открытой, и в свою комнату ей удалось попасть без помех. Из столовой по-прежнему доносились голоса — но много громче, развязнее.

Первым делом Олеся заперлась на задвижку. Затем положила чемоданчик на кровать, открыла висячий замок и откинула крышку. Сердце вздрогнуло и тяжело застучало. Несколько канцелярских папок, помеченных его рукой. Не слишком толстых. Сверху — большая тетрадь в черном коленкоре, от первой и до последней страницы исписанная почерком Хорунжего. Такие он покупал и ей — для конспектов.

Больше ничего там не было.

А на что она надеялась? На записку? На письмо с последними, самыми важными словами? Но даже если Петр и рассчитывал, что чемоданчик в конце концов окажется у нее, он бы не стал ничего такого писать.

Она подождала ровно столько, сколько потребовалось, чтобы справиться с внезапным страхом и слезами. А потом открыла черную тетрадь.

5

…Не знаю и не хочу вдаваться в технические подробности того, что со мной происходит. Само понятие «технические подробности» тут неуместно. Мальчик, появившийся в моем сознании четыре года назад, в двадцать девятом, когда все мы здесь угорали в попытках понять, с чем связано резкое изменение курса власти, устраивали диспуты, лепили организации, разваливающиеся на глазах, заискивали и каялись неизвестно в чем, научил меня многому. Прежде всего — тому, как спрашивать, чтобы получить ответ.

И если поначалу для этого требовались определенные условия — странные, мягко говоря, — например, наличие грубошерстного свитера с высоким воротом, запаха цитварной полыни, некоторой комбинации слов, со временем и эти условия отпали. Видения, чрезвычайно конкретные, иногда с указанием дат, имен и точного места действия, стали возникать безо всяких усилий с моей стороны. Стоило только правильно спросить.

Определенность этих визий исключает сомнения в их достоверности, словно за ними стоит заверенный свидетелями документ. Ничего расплывчатого и путаного, как бывает во сне. Хотя впервые Мальчик появился на грани сна и яви вскоре после того, как я опубликовал ту самую злополучную статью, в которой шла речь об Украине, России и их будущем, которое казалось мне не совсем таким, как партийному руководству. Я был измучен и, честно говоря, напуган масштабами разразившегося скандала, затравлен, много и беспорядочно пил, а в промежутках находился на грани «сухой горячки».

И все-таки Мальчик не был алкогольной галлюцинацией, тут я могу поклясться. За эти годы некоторые из видений, относящихся к самому близкому будущему, я сумел проверить и получить подтверждения. Поэтому у меня нет оснований сомневаться и в остальном.

Визиты этого странного, во многом не похожего на нас существа всегда были неожиданны и заставали меня врасплох. Выглядел он почти всегда одинаково — лет семнадцати-восемнадцати, весь в черном, с матово смуглым удлиненным лицом, птичьим профилем и волосами цвета воронова пера. Часто на нем была надета фуфайка с капюшоном, закрывающим голову и часть лица, со множеством карманов. Слева, над клапаном кармана, — вышитая эмблема в виде многопалого листа какого-то смутно знакомого растения, которое я так и не распознал. Хотя вряд ли растение имело отношение к нашим беседам.

Поначалу он возникал из сумрака, цветом напоминавшего кофейную гущу. Это бывает, если крепко зажмуриться после яркого света. В таком сумраке обычно плавают зеленоватые пятна неопределенной формы, светящиеся нити, косые квадраты — дальний отсвет оконных проемов, а я вместо бесформенной чепухи ни с того ни с сего увидел совершенно незнакомое лицо с выражением насмешки и отчужденного превосходства. Потом это выражение ушло, сменившись любопытством. Взгляд стал пристальным, жестким, слишком взрослым и понимающим. Будто он давно знал меня — со всеми потрохами.

Случилось это в подвальном ресторанчике Дома Блакитного в присутствии Сильвестра и администратора Дерлина, который заглянул, чтобы поздороваться с нами и тут же умчался по делам. Официант, подошедший, чтобы забрать карту меню с нашего столика, не в счет.

Затем лицо уменьшилось, будто камера, предъявившая мне его, отъехала, но по-прежнему осталось реальным, буквально физически ощутимым. Я увидел Мальчика таким, каким видел много раз потом, однако фоном для него все еще оставался сумрак, приобретший теперь некую теплую глубину. Позднее, не в этот раз, картинка и фон менялись, и мне удалось разглядеть многое из того, что его окружало, однако сейчас я заметил только небольшой предмет, который мое видение вертело в руках. От предмета исходил голубоватый свет, очерчивая рефлексом скулу Мальчика. В ухе у него болталось что-то вроде крупной серьги из черного пластика, похожего на эбонит.

— Это куда я попал? — спросил он.

Потом подождал и спросил снова:

— В чем дело? Вы чего молчите?

Я удивился, услышав вопрос, но назвался — не вслух, разумеется, иначе Сильвестр, убеждавший меня, что необходимо остановиться и некоторое время не пить, хотя сам был уже слегка навеселе, счел бы меня спятившим окончательно. К моим словам примешивалось какое-то дальнее эхо, будто под сводом черепа образовалась обширная гулкая пустота. Между прочим, точно так же прозвучал и голос Мальчика, когда он подозрительно поинтересовался:

— Это что, прикол?

— В каком смысле? — с недоумением спросил я.

— В самом обычном. Вы меня разыгрываете?

— С чего бы? — Я пожал плечами, поймав при этом подозрительный взгляд Сильвестра. — Разве ты меня знаешь?

— Допустим, — сказал Мальчик. — А теперь еще и вижу. Действительно, на прикол не похоже. Интересно, как это у нас с вами получается?

— Мне тоже. Значит, ты меня видишь? И… и все остальное?

— Да. Более или менее.

— И как тебе?

— Еще не знаю. Не въехал. Похоже на короткометражки фон Триера. Сплошная мизантропия.

— Кто такой фон Триер? Немец?

— Ах, да, извините. Ну это потом, гораздо позже. Вы все равно не доживете. Киношник, датчанин… сложно объяснить. У нас теперь все иначе, другие фишки. Так вы и в самом деле тот самый Хорунжий?

— Фишки?

— Ну. У него там такая себе фирменная безнадега. Игры с живыми людьми, и прочее в том же духе. Примерно как у вас, но он тоже не въезжает. Это ведь совсем не важно.

— А что важно?

— Главное, — он на мгновение оторвал от уха странный предмет и взглянул в крохотное оконце на нем — именно оттуда сочился потусторонний свет, — в том, чтобы относиться к своей персональной реальности так, будто создаешь мир самостоятельно. Но нельзя, чтобы кто-нибудь это заметил. Тогда все.

— Все?

— Да. Тогда ты лопухнулся. То есть проиграл.

— Послушай, — сказал я, — что-то я не понимаю. Откуда ты знаешь, что я не…

— Нет, — мгновенно возразил он. — Не надо. Сейчас это вам ни к чему. Лучше что-нибудь другое. Например, про Святые ворота, хотя к вашей персональной реальности это и не относится. Кто-то же должен знать.

— Святые ворота? Где это?

— Неправильно. Вы должны спросить как спросить. Потому что сам я ответить не сумею.

— Я не понимаю, — последние слова я, помимо воли, произнес вслух.

Официант принес потный графинчик, и Сильвестр тут же потянулся к нему, не дожидаясь, пока подадут закуски.

— Чего тут не понять? — ухмыльнулся мой приятель, наполняя рюмки. — Две, не больше, потом супчику погорячее, — все как рукой снимет. И не убивайся ты так, Георгиевич. Есть Бог — подавятся, псы, кол им в пасть.

Я кивнул, продолжая одновременно видеть и Мальчика, и гладко выбритое, по-мужски красивое лицо Сильвестра, капризный излом пухлых губ этого баловня женщин, густую волну светло-русых волос с первой сединой и озабоченные глаза, дальше — пятна на салфетке, переброшенной через локоть прихрамывающего официанта, его косо стоптанные, в трещинах, башмаки, и весь ресторанный зал с низковатыми, недавно выбеленными потолками. В дальнем углу загульная компания во главе с заезжим киевлянином Нео Базлсом второй день пропивала аванс за сценарий для кинофабрики. И все они существовали в одном измерении.

Что-то здесь было не так.

— Хорошо, — сказал я Мальчику, и эхо тут же подхватило: «Ош-шо-о!». — Ладно. А кто знает, как спросить?

— Вы. Вам ведь приходилось в детстве летать во сне? Просто так, по собственному желанию?

— Откуда ты взял?

— Какая разница. Взял, и все. Все летают, кроме полных отморозков. Там было три вещи, вы сами об этом писали. Или напишете.

— Я не помню. Ничего такого я не писал.

— Нужно вспомнить. Без этого ничего не получится.

Я прикрыл глаза. Раз со мной происходят такие вещи, плохи мои дела.

— Худо? — участливо спросил Сильвестр. — Тогда все-таки выпей. Главное — мера! — его палец назидательно взлетел к потолку, хотя говорил он без особой убежденности.

— Серая шерсть, — пробормотал я. — Солдатское одеяло, кажется. И еще полынь на полу, от блох. Чтобы пахло, да… Еще нужно было сказать…

— Ну вот, — возбужденно проговорил Мальчик. — А вы: не помню! Такое всякий запомнит.

— Какая еще шерсть? — теперь уже по-настоящему испугался Сильвестр. — Блохи-то тут при чем? Ты в себе, Георгиевич? Может, к доктору?

— Отвяжись! — Мне вдруг почудилось, что водка спугнет видение и все закончится. Раз и навсегда. Я боялся, Бог свидетель. Возможно, так и следовало поступить, но колебался я не больше секунды: — Пей сам. Ты у нас борец с бытовым пьянством в писательской среде. Фельетоны строчишь. Давай, единоборствуй.

Я до сих пор думаю, что, выпей я в тот день, ничего бы не случилось и уж тем более не имело бы продолжения. Короткое помутнение рассудка — и только. С кем не бывало. Тем более, что о трех условиях, которые я выдумал еще в детстве, знал только я сам. Пустые фантазии. Мне казалось, что, если эти условия выполнить, чтобы все сошлось в одно, можно оттолкнуться от пола и взлететь, зависнув под потолком. Только почему-то никогда ничего не сходилось.

Сильвестр покосился, махнул вторую сразу после первой, многозначительно свел брови и стал закусывать сельдью по-домашнему, аппетитно хрустя колечками лука. При других обстоятельствах смотреть на него было бы чистое удовольствие.

— Ну, — сказал я Мальчику. — Допустим, кое-что вспомнил. А теперь?

— Теперь… — он замялся, пошарил в темноте и щелкнул крохотной блестящей зажигалкой. Он курил сигареты — я видел похожие яркие пачки в Австрии и в Германии, но те были много короче. Отставив рюмку, я тоже потянулся за папиросой.

— Горячее подавать? — прорезался официант.

— Тащи, услужающий, — велел Сильвестр, взбалтывая содержимое графинчика. — Самое время.

В углу у Базлса весело заревели — один из панфутуристов взгромоздился на стул читать эпохальные стихи, но оступился и был пойман на лету. Что-то разбилось, посыпались осколки.

— Теперь вам нужно уйти. И побыстрее, а то у меня аккумулятор скоро сдохнет.

Про аккумулятор я спрашивать не стал. Имелось кое-что поважнее.

— Иду, — я кивнул и начал выбираться из-за стола.

— Эй, эй, ты куда, Георгиевич? Что тебе загорелось? — взвился Сильвестр.

— Сиди, — сказал я. — Скоро буду.

Главное сейчас — успеть покинуть клуб, не столкнувшись ни с кем из писательской братии. Чуть ли не бегом я поднялся наверх, миновал вестибюль, кивнул швейцару и вылетел на Каплуновскую.

Тихий сентябрьский день скатывался в сумерки. Дворники жгли палую листву, и пахло торжественно, как в церкви в двунадесятый праздник. На углу Пушкинской замедлил ход переполненный трамвай «А». Я вскочил на подножку, цепляясь вместе с гроздью прочих «зайцев» за скользкий поручень, и, несмотря на брань усатой кондукторши-караимки, проехал остановку.

Здесь трамвай сворачивал на Бассейную, поэтому дальше пришлось идти пешком. По левую руку проплыло облезлое здание бывшего коммерческого училища, дальше пошла неразбериха трущоб и закоулков, серые доски, ржавая жесть, шаткие галереи и заросшие травой по колено помойные дворики. Через несколько лет там поднимутся конструктивистские этажерки студенческих общежитий. Ближе к кладбищу поплавком вынырнул над кровлями купол недавно закрытой церкви.

Я свернул в пролом кладбищенской ограды и зашагал между старыми могилами. Мальчик все время был со мной. Похоже, он и в самом деле мог видеть то, что видел я сам, и его худощавое смуглое лицо горело любопытством.

— Это Первое городское? — вдруг спросил он.

Я кивнул — ответ разумелся сам собой.

Мальчик тихонько засмеялся. Этот его смех звучал у меня в ушах, пока я огибал обветшавшие ограды, пробираясь к помпезной усыпальнице неких Голлерштейнов. Давным-давно взломанный и разграбленный склеп использовали для ночлега беспризорные, но рядом имелась удобная скамья — исцарапанная похабными надписями плита розоватого мрамора, опирающаяся на консоли с завитушками. Сюда мы иногда забредали то с Павлом, то с Сильвестром, а то и втроем, когда нужно было потолковать без посторонних.

— Забавно, — наконец произнес Мальчик.

— О чем ты?

— Здесь, совсем рядом… — он внезапно умолк, будто откусил конец фразы.

Я не стал допытываться. Рядом ничего примечательного не было. Просто старая часть кладбища. Здесь уже не хоронили, и только на западной окраине, у главного входа, где еще оставалось место, иногда появлялись свежие могилы. Преимущественно тех, кто имел отношение к революционному движению.

Словно прочитав мои мысли, он спросил:

— Но ведь и вы были когда-то революционером, верно?

— Не знаю, — я опустился на скамью. Двери склепа стояли нараспашку, замок сорван, внутри сырой мрак. Маленький чугунный ангел со скрипкой справа от дверей утопал в зарослях сухой кладбищенской полыни. Его лицо странно смешивалось в моем сознании с лицом Мальчика. — Я не совсем понимаю, что ты имеешь в виду. Революционер, строго говоря, — это тот, кто способен принять вызов беспощадного мира и ответить с еще большей жестокостью. Для этого нужна храбрость особого рода. У меня ее никогда не было. Я слишком рано почувствовал себя писателем.

— Писателем! — насмешливо подхватил он. — Как по мне, так писатели гораздо хуже всяких революционеров. И честолюбивее, по крайней мере, в глубине души. Кто, если не вы, поддерживает веру в тот бардак, который здесь творится? Между прочим, у нас это называется креативной деструкцией.

— Где это — у вас?

— Какая разница. Времени осталось в обрез. Давайте-ка ближе к делу. Свитер ваш вполне подходит, полыни вокруг сколько угодно, осталось только вспомнить слова. Ну?

Я непроизвольно пошевелил шеей, ощущая легкие уколы шерстяной пряжи. Потом наклонился, сорвал несколько серебристых метелок, размял в руке и поднес к лицу. Сумерки постепенно затапливали проходы между могилами, очертания сиреневых кустов позади склепа стали совсем размытыми. Запах оказался густой, плотский, с ядовитой горечью. Но и только. Скороговорка, привязавшаяся в детстве, никак не давалась.

— Не могу, — пробормотал я, отчаянно напрягаясь. — Не выходит.

— Шперунг, — произнес Мальчик.

— Что?

— Это называется шперунг, — небрежно пояснил он. — Заикание памяти. Когда слово вертится на языке, но произнести его, то есть вспомнить, никак не удается.

Я был весь мокрый от беспорядочных усилий, в висках стучало. И тут меня прорвало.

— Какого дьявола, — заорал я, — ты скалишь зубы? Ты кто, собственно, такой, чтобы диктовать мне, что делать и чего не делать!

— Не нужно так нервничать, — примирительно сказал он, и в ту же секунду я, как ступорящий заика, наконец-то поймал за хвост бессмысленное созвучие, а затем и всю фразу.

Я сознательно не привожу ее здесь — это опасно. Тем более, что мне даже не понадобилось произносить то, что я вспомнил, вслух. Скамья подо мной накренилась, как лодка, вставшая бортом к волне, стало нечем дышать, и я соскользнул. Куда? Скорее всего — вниз. Очень похоже на внезапный сердечный приступ.

Перед тем как провалиться, еще судорожно цепляясь за холодеющую закраину мрамора, я успел вспомнить, что должен спросить про какие-то Святые ворота…

Там меня и нашел Сильвестр.

Пока я находился в беспамятстве, кто-то успел побывать у склепа — карманы мои были вывернуты, часы на руке отсутствовали. Сначала Сильвестр споткнулся о мое тело, неподвижно лежавшее рядом со скамьей. Он пал на четвереньки и стал трясти и тормошить меня, растерянно бормоча: «Петя… Курва мама!.. Да что ж они с тобой сделали?.. Поднимайся, Петя, вставай, дорогой!..»

Первое, что я отметил, выгребая из пузырящейся ледяной глубины, не имеющей ничего общего с моей полудетской аэронавтикой, — Мальчика больше не было. Это я понял еще раньше, чем узнал голос Сильвестра. Теперь больше ничего не стояло между мною и плотной реальностью. Хоть какое-то, пусть и жалкое, утешение.

Первое городское мы покинули через северный вход. Я шел спотыкаясь, едва переставляя вялые, набитые ватой ноги, и Сильвестру приходилось время от времени поддерживать меня. У почты на Бассейной подвернулся извозчик, и пока его клячи плелись на Рымарскую — мы оба жили по соседству до переезда в новый писательский дом, — Сильвестру не удалось выжать из меня ни звука.

6

Дома я заперся в кабинете и, как сумел, записал все, что со мной случилось. А утром, еще затемно, уехал на охоту под Изюм с Сашей Булавиным, Павлом и Сильвестром.

Почему с ними? Потому что ни один из них не участвовал в том макабрическом спектакле, который мне ни с того ни с сего было дано увидеть и запомнить навсегда.

Привожу запись, сделанную 28 сентября 1929 года, не меняя ни слова.

«…Судя по всему, эти ворота не открывали давным-давно.

Налево, повторяя изгибы рельефа, уходила мощная стена, изредка прерываемая коренастыми башнями с редкими бойницами. Их конические навершия были крыты наполовину сгнившим от дождей „лемехом“, у основания стена состояла из глыб дикого камня, серого гранита, выше — вроде бы оштукатурена, но лет триста тому. Сами ворота, проходившие сквозь тело надвратной церкви, обрамляли пузатые белокаменные пилоны, покрытые рыжим мохом. Они несколько выступали вперед, поддерживая портал и жестяную кровлю навеса, под которым прятались собственно ворота.

Оборонный монастырь — определил я. Таких и сейчас хватает в северной Руси.

Стояла поздняя для здешних мест осень — конец октября. Береговая трава вдоль бухты Благополучия (откуда я знал, как она называется?) уже пожухла, а редкие кривые березки сеяли по ветру последнюю листву. Сизо-свинцовое небо висело низко, едва не цепляя брюхом верхушки башен. Двое военных в форме, какой я никогда раньше не видел, — бушлаты без знаков различия и кургузые фуражки с коротким лаковым козырьком и синим околышем, — сбивали кувалдами толстые брусья, орудовали гвоздодерами и примкнутыми штыками. Тем временем буксир, отплевываясь и пыхтя, на малом ходу подтаскивал к берегу старую угольную баржу. Вторая смирно стояла у причала.

Наконец одна из створок поддалась. Военные с гиканьем и матом налегли, упираясь каблуками сапог в каменистую почву, и поперли многопудовое дубовое полотно на себя. В открывшемся наполовину проеме что-то зашевелилось, донеслась невнятная команда.

Тем временем буксир усадил неповоротливую баржу на мель метрах в сорока от берега. На борту суденышка забегали. Из закопченной трубы повалил черный дым, винт замолотил белесую воду, но баржа не шелохнулась.

Вторая створка была открыта точно так же. Конвойные встали по обе стороны пилонов, побросав инструменты. Еще с десяток стрелков с карабинами на плечах появились в воротах и торопливо сбежали по склону, образовав жидкую цепь по скатам береговой ложбины, примыкавшей к причалу.

— Веди! — выкрикнул кто-то, очевидно, начальник.

Из проема под навесом высунулась голова колонны. Она разматывалась в полной тишине, как вязкая асфальтово-серая лента, неторопливо стекая в ложбину. Людей было много, наверняка больше тысячи, и они все прибывали. Казалось, это шествие никогда не кончится. Гравий хрустел под их подошвами, и звук этот походил на шум проливного дождя.

Спустя несколько минут ложбина заполнилась до краев. Цепь конвоя перестроилась, отсекая тех, кто шел последними, от ворот, словно среди них могли найтись такие, кто бы стремился вернуться под защиту башен и стен, опутанных по верху колючей проволокой.

Я все еще не понимал, что здесь происходит. Никогда прежде, даже в гражданскую, я не видел такого количества одинаковых, почти неразличимых, несмотря на разницу в возрасте, лиц. Большинство были одеты в рванье не по погоде — разбитые опорки, серые засаленные тужурки, пиджаки, даже подрясники. Были, однако, и такие, кто имел крепкие еще сапоги и почти новые ватные телогрейки. Многие носили бороды, и от этого сходство усугублялось. Мне понадобилось время, чтобы начать разбирать их землистые, отмеченные печатью равнодушия и переутомления черты.

— Где Матвеев? — сипло проорал мегафон с ерзающего взад-вперед буксира. — Товарищ капитан, баржа на песке! Дайте команду!

Никто не отозвался. От цепи отделился конвойный и, подбирая болтающиеся полы шинели, побежал к воротам. Вернулся он не один — за ним следовали два офицера в коротких полушубках, перекрещенных портупеями. Поясной ремень одного из них оттягивала кобура. Не задерживаясь, оба проследовали к причалу. Буксир продолжал хлопотать вокруг застрявшей баржи.

Старший по званию, тот, что с оружием, смахивал на портреты Керенского в первые месяцы после февраля семнадцатого. То же бугристое бескровное лицо, серый пористый нос, быстрый взгляд исподлобья с общим выражением нетерпеливого превосходства и скуки. Журавлиные ноги офицера плотно обтягивали сверкающие рояльным лаком голенища шитых на заказ сапог.

Ситуацию он оценил моментально.

— Давай, Ершов, действуй!

— Я, товарищ капитан? — озабоченно произнес младший по чину офицер, хватаясь за фуражку и утирая платком мокрый, несмотря на ледяной ветер, лоб. — Что ж я тут могу? Она ж, сука…

— Тебя учить? — усмехнулся старший. — Ты ж на этапе завадминхоз или кто? Ну и давай, соображай! Вопрос-то, обобщенно говоря, хозяйственный.

Ершов поскреб поросячью щетинку на затылке, потоптался и вдруг рявкнул — да так, что расслабившийся конвой вздрогнул и подтянулся:

— Гинцов, Лариошин! Первую бригаду мне сюда! Бегом!

— Первая! Разберись по пятеркам! — в тон откликнулся рыжий стрелок, скидывая ремень карабина с плеча. — Ста-но-вись!

Волна движения охватила живую массу, заполнявшую ложбину. Люди терлись, ерзали, расступались, пропуская тех, кто пробирался вперед, и пространство позади сразу же смыкалось, будто спаянность в неразделимое целое служила им единственной зашитой. Они вели себя, как отара, окруженная волчьей стаей.

Два десятка пятерок, выстроившись в затылок, двинулись к причалу, где была пришвартована пустая баржа, но конвой с ходу развернул их налево — к кромке воды. Прозвучала команда, после которой первая шеренга застыла, как бы с трудом осознавая, что ей предстоит. Затем люди начали один за другим сбрасывать одежду. Всю, что на них была.

Тем временем небо окончательно затянуло, налетел шквал, а с ним и снежный заряд. Ветер нес, закручивая, мелкую ледяную муть почти параллельно земле, заметались и заплясали пенные гребешки зыби на озере.

Я не мог чувствовать холода, но видел его воочию: сквозь мглу явственно проступали скрюченные, синие, изуродованные непосильным трудом и хроническим недоеданием фигуры. Облепленные колючим снегом и сотрясаемые неудержимой дрожью. Среди них невозможно было выделить ни старых, ни молодых. Их нагота казалась пугающей и противоестественной, но я не услышал ни слова протеста. Все безропотно выполнили приказ и понуро зашлепали цепочкой по песку, перемешанному с гравием, по мелкой воде у берега, постепенно погружаясь, пока зыбь, смешанная со снежной кашей, не дошла им до груди.

Трое стрелков конвоя спустились к урезу воды и держали на прицеле голых в озере, пока те, как рабочие муравьи матку, окружали застрявшую баржу с обоих бортов. Оставшиеся в ложбине равнодушно наблюдали за происходящим.

Буксир сдал назад, трос провис, а затем резко натянулся, когда капитан дал полный ход. Машина буксира застучала, по-кошачьи мяукнула сирена — и люди в воде разом рванулись к грузной посудине, всем телом выталкивая ее к поверхности озера.

Я видел сине-багровые, надсаживающиеся лица, разинутые рты, вздутые вены, узловатые веревки жил на тощих шеях. „Ах-ха-а, ах-ха-а!..“ — эхом отдавался их звериный вопль в толпе тех, кто остался в ложбине и счастливо избежал ледяной купели, но баржа все еще прочно сидела на грунте.

Снег повалил так густо, что на какое-то время и баржа, и буксир, и головы среди беснующейся зыби, покрытые снежной коростой, скрылись из виду. Из мглы доносились короткие всхлипы сирены — буксир отрабатывал назад, готовясь к новой попытке.

Все повторилось — с той разницей, что на этот раз баржа стронулась и неохотно поползла вслед за буксиром, скрежеща днищем по отмели. Слитный крик облегчения вырвался из сотни глоток.

К этому времени снег прекратился, прояснело, и ветер, словно подчиняясь команде с берега, стих. Толпа голых устремилась на сушу, но уже на бегу их остановил одиночный выстрел в воздух.

Стрелял конвоир. Люди застыли в недоумении, не решаясь выйти из воды.

— Эй, кто там! — гаркнул Ершов, отряхивая ворот полушубка. — Жмура подберите!

На том месте, где только что стояла баржа, покачивалась, белея на утихающей зыби, чья-то спина. Лица не видать: голова под водой, только торчащие лопатки.

Буксир по широкой дуге заводил вторую баржу к причалу.

Трое вернулись. Двое подхватили тело под локти, третий взялся за ноги — и так, не поднимая из воды, поволокли к берегу. Там его перевернули навзничь и уложили в узкой выемке между камней, забитой свежевыпавшим снегом.

Теперь я мог видеть синее, очень спокойное лицо, обросшее клочковатой ржавой щетиной. С отросших волос все еще текло, снег под затылком таял. Лицо было мучительно знакомое.

Первый отряд торопливо напяливал робу, не глядя на покойника.

— Нарядчик у них кто? — спросил Ершов.

— Заключенный Шуст, товарищ лейтенант, — отрапортовал рыжий стрелок.

— Нехай доложит. — Он с досадой обернулся к старшему офицеру. — Этого нам еще не хватало!

— Давай-давай, — ухмыльнулся тот, поводя носом. — Акт лепи. Согласно установленного образца.

— Михаил Родионыч, может, ну его на хер собачий? Спишем потом, как остальных, — по протоколу.

— Думай, что мелешь. Труп я куда, по-твоему, дену? В карман?

— А вон, — лейтенант кивнул в сторону озера. — Там их на дне как дров. Компания в самый раз. Или на баржу.

— Должностное преступление. Подлог. И ты, Ершов, меня, капитана госбезопасности, на него толкаешь. Так где там у тебя этот, как его?..

Нарядчик уже спешил, спотыкаясь и размахивая руками. Телогрейка его была надета прямо на голое, мокрое еще тело, левая нога в хлюпающем кирзовом ботинке. Вместо правого по снегу волочилась недоверченная портянка.

— Гражданин начальник, согласно вашего распоряжения…

Я вздрогнул. Голос этот невозможно было спутать ни с каким другим. Десятки раз он язвительно и гневно гремел с трибун всевозможных совещаний и конференций. Я не поверил глазам: передо мной стоял Иван Шуст, собственной персоной. Прозаик, литературный критик, общественный деятель, член партии с двадцать четвертого — если верить анкете.

— Заткнись, — капитан поморщился и ткнул пальцем в сторону покойника. — Кто таков?

— Заключенный Филиппенко, Андрей Любомирович, — отрапортовал Шуст, ознобно стуча зубами и заглядывая в глаза офицеру. — Постановлением Особого совещания при НКВД от девятого-десятого-тридцать седьмого к пяти годам. Ка-эр, тэ-дэ, тэ-ша. Острая сердечная недостаточность, надо полагать.

— Тебя не спрашивают, острая или тупая, — оборвал капитан. — На вопросы отвечай! Люди у тебя все на месте, кроме покойника?

Тогда я еще понятия не имел, что означают все эти аббревиатуры. Да и никто не имел. Шуст скороговоркой назвал и дату, но я решил, что ослышался. Позже она все-таки всплыла у меня в голове, но я по-прежнему не верил, не осмеливался поверить.

А на снегу между обомшелыми камнями лежал мертвый Андрей Филиппенко. Филиппок, как мы его звали между собой. С которым спорили, грызлись, пили красное вино и никогда — водку, ездили на дачу и таскались от Донбасса до Бурят-Монголии в писательских агитбригадах. И в конце концов разошлись по всем статьям.

— Так точно. Сто шесть по списку, сто пять на месте.

— Врешь, падла, — усмехнулся капитан. — Когда ж ты считал, если у тебя один ботинок на ноге?

Шуст попятился, озираясь, будто ждал удара. Но офицер уже перестал его замечать.

— Лариошин! — скомандовал он. — На контроль!

Рыжий стрелок затрусил вдоль берега к камням. Заполненная людьми лощина притихла в ожидании. Стрелок подобрал полы шинели и наклонился над телом. Затем поднял карабин, дернул затвор и, присев на корточки, приставил ствол к голове покойного.

Выстрел снес верхушку черепа. Кровавое месиво выплеснулось на мох.

Конвойный поднялся, и в ту же минуту от толпы отделилась рослая фигура. Человек с пегой, словно овечьими ножницами обкромсанной бородой, прихрамывая и опираясь на палку, шел прямо на рыжего.

— Назад! — отрывисто пролаял стрелок. — Стоять! Открываю огонь без предупреждения!

— Давай, открывай, — равнодушно отозвался заключенный, продолжая идти. — Чего ж не открываешь?

Рыжий схватился за карабин. Заключенный сделал пару шагов и остановился у жалкой кучки тряпья — остатков одежды покойного. Сапоги и ватник кто-то уже успел оттуда позаимствовать. Подцепив палкой рваную нательную рубаху, он встряхнул ее, оглядел и сунул подмышку.

— Круть-верть, а под черепушкой смерть… — он неожиданно хохотнул и обернулся к конвойному. Темный с проседью клок волос упал на высокий, будто вылепленный из чистого воска лоб. — Пусти, начальник. Я ему лицо прикрою.

Я не поверил ушам. „Круть-верть…“ Реплика из давней, еще середины двадцатых, эксцентричной одноактной пьески, которую Сабруку не дали поставить ни в Клеве, ни в Харькове. Всего пару дней назад мы с ним обсуждали речь Чубаря на собрании творческой интеллигенции. Сабрук с блеском изображал дубиноголового председателя РНК. Много смеялись. А сейчас эти бархатные, „гипнотические“, как утверждали поголовно влюбленные в него дамы-театралки, глаза смотрели без всякого выражения. От знаменитой тонкой улыбки — углом полных губ, левой бровью, ямкой на коротко срезанном твердом подбородке — не осталось ни следа. Нижнюю часть лица скрывала клочковатая пегая борода.

Конвойный замешкался. Ствол карабина дрогнул. Наконец он опустил оружие и отступил в сторону, делая вид, что озабочен сальным пятном на шинельном сукне.

Оба офицера уже находились на причале, но происходящее не осталось незамеченным.

— Лариошин! — донеслось издали по ветру. — Кончай цирк шапито! Что там у тебя этот комик делает?

Сабрук уже стоял на коленях рядом с мертвым телом. Затрещала ткань, разрываемая по шву. Подавшись вперед, он набросил на лицо Андрея, вернее на то, что от него осталось, лоскут бязи и заботливо подоткнул, чтобы первый же порыв ветра с озера его не унес.

Потом поднялся, пошарил в камнях, отыскивая палку, выпрямился и неторопливо поклонился бурым пятнам, расплывающимся на ткани, сизому мху, окровавленному снегу и стертым до мяса тонкокожим ступням мертвеца, так и не успевшим привыкнуть к грубой, как наждак, казенной обуви.

Пока он возвращался к остальным, я спросил себя: в чем смысл? Почему все они здесь — и Андрей, и Сабрук, и даже Шуст? Что случилось? Неужели так выглядят последствия того безумия, с которым мы пытались бороться и в конечном счете проиграли? И почему вся эта огромная толпа подчиняется приказам кучки охранников, которых, не считая начальства, не наберется и десятка? Ведь их так много — они могли бы в два счета смять и разоружить конвой!

Не стоило ждать, что мне подскажут ответ. Тем более, что в голову пришла еще одна мысль — и с этого момента я уже не мог от нее отделаться. Подтвердить ее или опровергнуть мне не удавалось — мое бестелесное присутствие здесь не зависело от меня, и я видел только то, что мне считали нужным предъявить. Я попробовал усилием воли изменить, так сказать, ракурс и приблизиться к толпе заключенных, но ничего не вышло. Оставалось ждать, когда начнется погрузка на баржи.

Однако ожидание затягивалось: лейтенант Ершов, не ладивший с грамотой, дважды переписывал какую-то бумажку, затем в монастырь был отправлен посыльный за похоронной командой, труп убрали с берега, и только после этого началась поименная сверка этапа и погрузка. Сверху сыпалась мокрая крупа, и Ершову, выкликавшему заключенных, приходилось фуражкой прикрывать списки. Машинописные листки размокали на глазах.

Я находился рядом с начальством, когда капитан Миронов полез в планшет, извлек оттуда некий документ, быстро, явно не впервые, пробежал глазами и скептически хмыкнул. Затем спрятал обратно и стал ждать, нетерпеливо прищелкивая пальцами.

Этот сухой кастаньетный щелчок, раздававшийся после каждой произнесенной лейтенантом фамилии, я запомнил. Как запомнил с одного взгляда через плечо, перекрещенное портупеей, содержание документа.

Вот что там значилось.

ПРЕДПИСАНИЕ

Настоящим Вам предлагается осужденных Тройкой УНКВД Ленинградской области согласно прилагаемых к сему копий протоколов за №№ 81, 82, 83, 84 и 85 от 9, 10 и 14 октября сего года, всего в количестве 1116 человек, расстрелять. Для этой цели Вам надлежит прибыть в г. Кемь и, связавшись с начальником Особой тюрьмы ГУГБ старшим майором госбезопасности т. Апетер, которому будут даны указания о выдаче осужденных, привести приговоры в исполнение согласно данных Вам лично указаний. Исполнение донести, представив акты.

16 октября 1937 г.

Начальник Леноблуправления НКВД

Л. Заковский

Те, кого вызвали, снова строились в пятерки. Конвойный давал команду: „Бегом!“ — и они устремлялись к баржам, старясь быстрее оказаться в трюме, где, по крайней мере, не дуло. Ни один не подозревал, что их ждет на другом берегу.

Все остальное время я провел, до рези в глазах вглядываясь в сотни лиц, проходящих передо мной. Старых, не очень, совсем молодых. Еще два-три показались мне знакомыми.

Хотя на самом деле меня интересовало только одно. Мое собственное. Его я искал в толпе. Нетрудно сосчитать — прошло восемь лет с той минуты, как я опустился на скамью на Первом городском. И другой судьбы у меня быть не могло, хотя Мальчик заверил, что к моей персональной реальности это не относится.

В общем, теперь я знаю, как чувствует себя человек, у которого много раз подряд останавливается сердце.

Начало смеркаться, когда буксир принял на крюк караван из двух перегруженных, осевших по кромки бортов барж и начал медленно отдаляться от берега. Мало-помалу он скрылся во мгле, зависшей над озером, и лишь топовый огонь на мачте выдавал его местоположение. Над Святыми воротами и на втором ярусе надвратной церкви, где расхаживал часовой и располагалось пулеметное гнездо, вспыхнули прожектора.

Тысяча сто пятнадцать. Расстрельный этап.

Должен повиниться: я испытывал почти животное облегчение. Меня с ними не было. Но откуда-то я знал, что это только начало и убийствам не будет конца.

И не потому что мы стали врагами друг другу. Мы ими были всегда. Просто исполнился срок».

7

Запертая дверь ее комнаты вздрогнула и затряслась. Снаружи посыпались частые удары. Леся вскочила, захлопнула тетрадь, сунула ее на самое дно чемодана и пошла открывать.

На пороге стояла мать. Лицо ее было искажено от гнева.

— Ты оглохла? Что ты себе позволяешь? Я падаю с ног, в доме люди, а ты исчезаешь и запираешься… Что это? — Тамара сунулась к чемоданчику.

— Не трогай!

— Как тебя понимать?

— Не трогай, и все. Тебя это не касается… — Леся с силой надавила на фибровую крышку. — То, что здесь находится, принадлежит только мне.

— Неужели? — Тамара криво усмехнулась, однако не сдвинулась с места. — Кажется, я догадываюсь, что там… Ты, идиотка, хранила его бумаги? А я-то ломаю голову, о каком архиве Хорунжего меня спрашивают… Мне-то он не оставил ни строчки…

— И правильно сделал. Ты бы все равно побежала с этим в ГПУ.

— Не клевещи на меня, Леся. Петр был мне мужем и соратником.

— Мама, прекрати, — Олеся поморщилась. — Хотя бы сегодня не нужно врать.

Она потянулась, чтобы запереть замок, но Тамара опередила дочь. Оттолкнув Лесю, женщина рванула чемоданчик к себе и вцепилась в первую же папку, лежавшую сверху. Она закусила губу, и ее безумный взгляд пополз по неровным рукописным строчкам. Олеся ждала не дыша.

— Бред какой-то, — наконец проговорила Тамара. — Это следует немедленно уничтожить.

— Нет! И не надейся — все равно не позволю. А сейчас выйди, пожалуйста, из моей комнаты, — улучив момент, Леся выхватила листки у матери, трясущимися руками заперла чемодан, а ключ сунула в карман жакета.

— И не подумаю! — воскликнула Тамара. Голос ее взлетел вверх. — Может, хочешь со мной подраться? Не советую. А командовать будешь своим Никитой — он, кстати, ушел еще час назад… Немедленно отдай ключ!

— Нет.

— Ладно. Тогда возьми и сожги этот хлам собственноручно… Ты разве не понимаешь, какой опасности подвергаешь всю нашу семью? Тебе что, не известно, что Петр рассорился со всеми, даже с теми, кто к нему благоволил, что он предал дело партии, связался с врагами… — глаза Тамары внезапно наполнились слезами. — А потом окончательно запутался… и вот чем все закончилось. И после этого потерять еще и тебя!

— Я сказала: нет! — Олеся покачала головой, но все же шагнула к матери и взяла ее за руку. — Не кричи — тебя слышно даже наверху. И успокойся. Я все надежно спрячу. Отвезу в Полтаву, к бабушке, — она точно не будет возражать. Уеду вместе с ней, завтра же, и останусь там на несколько дней. Кто может знать, что у меня в чемодане? Ты должна понять: если мы не сделаем этого, он умрет еще раз. И ничего, ничего не останется. Ты этого добиваешься? За что ты его так ненавидишь?

— Я требую единственного: чтобы все было уничтожено. Мне безразлично, где и как ты это сделаешь. — Тамара вырвала руку и машинально вытерла ее о свое черное платье. На Лесю она больше не смотрела. — Ты… ты окончательно распустилась! А Петр еще тебя защищал…

— Замолчи! — Олеся сжала кулаки. — Будет так, как ты хочешь. А теперь уйди, пожалуйста…

Когда мать вышла, она погасила свет и долго стояла у темного окна. Пока в доме все не стихло. Потом сунула в карман вязаного жакета еще одни ключи — общие, взяла чемоданчик, заперла свою комнату — и тут же столкнулась в коридоре с матерью. Тамара появилась из ванной комнаты в халате, лицо распухшее, отечное, проволочные кудряшки в папильотках.

— Куда ты собралась? — подозрительно спросила она.

— О Господи, — сказала Леся. — Не буду же я жечь кучу бумаги на керосинке! Снесу в подвал, там гора бумажного хлама…

— Оставь до утра.

— Утром я могу и передумать…

Это было Тамаре понятно — она знала характер дочери. Но идея похоронить архив среди мусора в подвале показалась ей не такой уж плохой. Подвал дома был разделен на чуланчики по квартирам, кроме того, жильцы сносили туда сломанные вещи, старую мебель, изувеченные детские игрушки, газеты и прочий мусор. Раз в месяц, по заявке домового комитета, коммунальная служба вывозила все на городскую свалку и сжигала.

Едва справляясь с нервной зевотой, она проговорила:

— Там полно крыс. Возьми фонарь.

— Уже, — сказала Олеся, хотя ни в какой подвал и не собиралась. — Тебе нужно отдохнуть, мама. Завтра я уеду в Полтаву.

— Пожалуй, — вздохнула Тамара. — У меня больше ни на что нету сил… Я закрою за тобой…

Когда входная дверь захлопнулась, Олеся спустилась на несколько ступеней, прислонилась к стене и стала терпеливо ждать. Скоро мать уснет. Потом нужно бесшумно проникнуть в дом и очень быстро проделать то, что было ею задумано. Она знала, что на службу Тамара уйдет рано, остальное — проще простого: уже к вечеру она будет в Полтаве. То, что оставил Петр, окажется в безопасности.

Подъезды и лестницы сегодня словно преследовали ее.

Неожиданно щелкнул замок в двери Светличных. Дверь приоткрылась. Олеся едва справилась с желанием помчаться вниз, но выглянувшая из прихожей Майя уже заметила ее. На лице соседки отразилось удивление. Девушка молча приложила ладонь к губам, и Майя, так же беззвучно, поманила ее к себе движением руки, между пальцев которой была зажата дымящаяся папироса.

Когда Олеся приблизилась, соседка полушепотом спросила:

— Что случилось?

— Можно я немного посижу у вас, тетя Майя?

— Входи! — Майя быстро заглянула через перила в пролет и тут же вернулась.

Просторная квартира, где Олеся бывала не раз, встретила ее глухой тишиной. В прихожей и коридоре было темно. На стене, рядом с электрощитком, висел велосипед Мити Светличного — старый-престарый «Данлоп», под ним — громадный сундук из тех, на которых когда-то спала прислуга. Сундук принадлежал Юлианову.

Они прошли в кухню, где горела лампочка под колпачком из цветной бумаги и была распахнута форточка.

— Я Дмитрия жду, — сказала Майя, со вздохом опускаясь на табурет. — Тяжелый день сегодня. Как у вас, Леся? Что мама?

— А где Митя?

— Днем сказал, что идет в мастерскую… Но что-то мне не по себе. Обычно он предупреждает, когда собирается там заночевать.

— А Павел Сергеевич уже вернулся? Не спит? — Олеся кивнула в сторону комнаты Юлианова. Она продолжала стоять, прислонившись к косяку и не выпуская из рук чемоданчик. — Я хочу с ним поговорить. Ведь они с… с моим отчимом вместе собирались в эту командировку. Может, хотя бы он знает, что на самом деле произошло?

Майя коротко, исподлобья, взглянула на девушку и потянулась за новой папиросой. Взгляд был чужой, недобрый, словно смотрел совсем другой человек.

— Садись. Выпьешь чаю?

— Да что вы все со своим чаем!.. — вспыхнула Олеся и вдруг смутилась. — Простите, Майя Алексеевна, мама меня совсем задергала. Не знаю, чего она добивается.

— Ее можно понять. Тамара, очевидно, в полной растерянности и отчаянии.

— Вы ее не знаете, тетя Майя. Кто-кто, а она у нас из нержавеющей стали.

— Возможно… Я тоже когда-то пережила смерть мужа. Это тяжело.

— Наверно, я все-таки пойду, — проговорила Леся. — Не хочу я обсуждать ее переживания…

— Погоди! Тамара ничего не говорила тебе о Юлианове?

— Нет. Да она и Хорунжего завтра забудет. Будто взяла и вычеркнула его из памяти.

— Значит, ты ничего не знаешь? Павел арестован. Прямо здесь, в этом доме. За сутки до смерти твоего отчима. Ты разве не заметила, что дверь его комнаты опечатана?

— В прихожей… темно. Господи, что ж это происходит? — задохнулась Леся.

— Взяли ночью, перерыли весь дом… Утром я к вам зашла — твоей матери уже не было, ты спала, и мы с Петром коротко переговорили… Я сообщила о том, что случилось, потом речь была о тебе. А вечером Хорунжий уехал — один, без спутников.

— В последнее время мне стало казаться, что Петр Георгиевич меня избегает, — задумчиво проговорила Олеся. — Мы почти не виделись до его отъезда. Когда я проснулась, он был у себя в кабинете, совершенно точно. Я постучала — никто не отозвался, хотя дверь была заперта изнутри. А я опаздывала, мне нужно было бежать, и вот — не успела проститься… Он что-нибудь говорил вам?

— Просил позаботиться о тебе, если с ним что-то случится. Ты же знаешь — мы с Петром знакомы с незапамятных времен. Они с моим покойным мужем и Павлом вместе начинали, сразу после того, как ушли деникинцы. Здесь была сплошная разруха, а деятели из местных советов умели только одно — ставить к стенке. Да тебе это и без меня известно. На Тамару Петр не рассчитывал.

— Причем тут Тамара? И как, Майя Алексеевна, вы можете обо мне позаботиться? Вернуть Хорунжего? Утешить? Ведь вы ничего не знаете!..

— Тише, девочка, успокойся. Нужно быть сильной, — Майя потянулась через стол, звякнула опрокинутая чашка; нетвердой рукой он взяла холодную ладонь Олеси и сжала. — Посмотри на меня. Не кричи и выслушай. Ты должна выйти замуж за Никиту Орлова и уехать с ним. Туда, откуда он родом. Ты еще молодая и можешь себя спасти.

— Он так сказал? — Олеся отшатнулась. — И это все? Но я не люблю Никиту!

— Неужели ты думаешь, что сейчас это имеет значение? Ты разве не видишь, что происходит? Надеешься, что сможешь, как раньше, легко просыпаться по утрам, смеяться, свободно дышать? Любить?

— Да, да! А как же иначе жить?

— Я тоже когда-то так думала, — Майя чиркнула спичкой и склонилась к огню. — До тех пор, пока Павел… знаешь, они не позволили мне даже притронуться к нему, коснуться плеча, обнять… Мне, Олеся, терять больше нечего. У меня нет детей, мой брат — взрослый человек. Все, что я могу, — обивать пороги на Совнаркомовской и надеяться, что это ошибка и его освободят. Говорят, так бывает.

— Вот, — с горечью проговорила Олеся, — вы, Майя Алексеевна, хотя бы можете верить в чудо. А мне и этого не осталось…

Щелкнул замок входной двери, и обе одновременно обернулись. На пороге кухни стоял Митя Светличный.

— Приветик, — хмуро произнес он, оглядывая кухню. — C'est moi. Ну и вечерок нынче выдался… Майечка, завари чайку, пожалуйста. И покрепче…

Светличная поднялась, чтобы поставить чайник. Уже стоя у плиты, сухо спросила через плечо:

— Где ты бродишь, Дмитрий? Нельзя меня так пугать.

— Извини, сестричка, — Митя бодрился, однако даже Олеся заметила, каким землистым и напряженным было его лицо. — Свалились на голову Фрося Булавина со своим ухажером — прямо из ресторана. Едва выпроводил. А ты-то чего? — он наклонился к Лесе и чмокнул в мокрую от слез щеку. Девушка услышала слабый запах спиртного.

С Дмитрием Олеся подружилась еще в ту пору, когда дом только заселялся. Хорунжий по-детски радовался: вышло так, что Павел будет жить напротив, на одной с ними площадке. В соседней большой квартире ему достались две из четырех комнат, а остальные — Светличным. С тех пор, как Майя овдовела, Юлианов взялся ее опекать, но никакая это была не опека, а давняя и тайная привязанность. Тамаре соседство не нравилось — там был «проходной двор», как она выражалась, но к Майе относилась по-особому из уважения к ее покойному мужу, которого в прошлом знала по партийной работе.

Дом Светличных и Юлианова был открыт для всех, кто нуждался в еде, ночлеге, перехватить деньжат до гонорара или получки, и не было ничего удивительного в том, что Юлианов иной раз сбегал от шума к Хорунжим на день-другой, а Леся, случалось, обнаруживала у себя в кухне кого-нибудь из приятелей Дмитрия спящим на продавленной кушетке. Однако в последнее время заведенный порядок изменился: Дмитрию удалось получить мастерскую на Чернышевской, а Майя стала работать литературным редактором в журнале Филиппенко. Однако в помощи Светличные по-прежнему никому не отказывали.

Художником Дмитрий оказался так себе, сам знал об этом, однако менять профессию и образ жизни не собирался. Невысокий, сероглазый, очень подвижный — и этим похожий на старшую сестру, он носил черный берет, курил трубку и без конца простужался. Однажды он пожаловался Олесе, что женщины его с удивительным постоянством бросают, на что она в шутку посоветовала: «Заведи бороду. Ты и с трубкой выглядишь подростком, а кому охота с таким возиться?» Митя принял совет всерьез, отрастил жидкую веласкесовскую бородку и усы, на которые Юлианов не мог смотреть без смеха, утверждая, что тот стал похож на дьячка, отставленного из клира за пьянство и сквернословие. Тем не менее Митя вскоре объявил, что осенью женится, но свою избранницу до сих пор никому не предъявлял.

— Зачем они приходили? — спросила Майя, ставя перед братом чай.

— Кто?

— Шуст и Булавина. Ладно, пусть Фрося твоя приятельница, а этот тип? Ты же его не жалуешь, так?

— А куда им идти? Не потащит же ее Иван в свою съемную каморку, где он творит свои бессмертные опусы, или домой на окраину, к куче родичей. Он ведь о чем мечтает? Ему подавай писательский дом. Вот выкинут отсюда всех затаившихся врагов партии и народа, террористов-националистов, и станешь ты, Олеся, соседкой Ванечки Шуста…

Майя сделала предостерегающий жест, однако Дмитрий только отмахнулся.

— Хорошо, — с ухмылкой продолжал он, — допустим, я никудышний график. И обложки мои идут только благодаря Филиппенко, который, дорогая моя сестрица, к тебе неровно дышит. Но я же не строчу доносы, никого не топлю, не бегаю в партком. А вдобавок дуру эту, Фроську, то и дело вытаскиваю из неприятностей — и только потому, что по молодости вертелся в одной с ней компании, а по глупости, уж простите, однократно совершил с нею половой акт… Чего ты хмуришься, Майя? Когда-то она была вполне симпатичной барышней, сестрой порядочного человека, выросла в провинциальной культурной семье… Потом случайный тиф, родители умерли, а Фроська выжила, выкарабкалась, и Булавин, вечно занятый, перевез ее к себе. Неполадки с ее психикой первым заметил Юлианов — она тогда уже поступила в медицинский. И то сказать — он ведь дока в этих делах…

— Александру Игнатьевичу досталось, — перебила Светличная брата. — И довольно об этом, Митя, прошу тебя.

— В общем, я эту парочку выставил из мастерской. Не без усилий.

— И правильно сделал, — сказала Майя, поднимаясь с места. — Нам нужно устроить Олесю. Она должна хоть немного поспать.

— Нет-нет, я уже ухожу, — Леся схватилась за чемоданчик. — Спасибо вам. Майя Алексеевна, у вас не найдется взаймы какой-нибудь сумки или баула? Всего на несколько дней — съездить в Полтаву к бабушке. Спокойной ночи, Митя.

— Идем посмотрим. Может, что-нибудь и подойдет…

Дмитрий проводил обеих рассеянным взглядом и уткнулся в стакан.

Сестра вернулась одна и первым делом заявила, что у него язык без костей и при девушке, которой и без того тяжело, надо бы вести себя сдержанней. В голосе ее звучал упрек.

Он дернул плечом и принялся выколачивать трубку о край раковины.

— А о чем, по-твоему, я должен был говорить? О том, что едва смог дослушать эту поганую брехню на похоронах Лесиного отчима? Или о том, что город стал похож на мертвецкую, а в мастерской у меня сырость и грязища по колено? О том, что творится в деревнях, или о том, что Хорунжий подал ясный сигнал — все обречены? Может, ты хотела услышать, что моя так называемая невеста меня бросила, потому что после ареста Павла ее родители обмочились и потребовали, чтобы она немедленно прекратила всякие отношения со мной? Они, видите ли, всей семьей отбывают в Мариуполь к дальней родне на неопределенное время. Глава семейства уже подал в отставку — по состоянию здоровья, и она принята. Скажи — ну кому это может быть интересно?..

В квартире было темно и прохладно: окно в кухне забыли закрыть. Олеся на цыпочках пробежала по коридору, открыла свою комнату и тут же заперлась. Включила настольную лампу. На нижней полке книжного шкафа скопились старые газеты — это-то ей и было нужно. Выгрузив из чемоданчика папки и тетрадь Хорунжего, она упаковала их и перевязала бечевкой. Плотный сверток лег на самое дно просторной хозяйственной сумки, позаимствованной у Майи. Сверху — вещи: домашний халат, кое-какое белье, юбка, две блузки. Немного подумав, она сняла с себя вязаный жакет и прикрыла им сверху содержимое сумки. Ехать придется в темном шерстяном платье и пыльнике.

Задвинув сумку под кровать, она вынесла опустевший чемоданчик в кухню и оставила на видном месте. Пусть Тамара делает с ним что угодно. Потом Олеся вернулась, легла и моментально уснула…

Спала она долго. Только в половине десятого ее разбудил осторожный стук в дверь. Потом позвали: «Олеся!»

Крикнув «Сейчас!», девушка наспех оделась и вышла. Бабушка хлопотала у плиты, чемоданчика в кухне уже не было.

— Я еду с вами, Екатерина Филипповна…

— Мать не возражает?

— Нет. Мы вчера как будто договорились.

— Тогда ешь, и будем собираться… И вот еще что, деточка…

— Что?

— Я хотела бы… его карточку. Хоть одну. Петрик давно обещал, но она заперла кабинет. А просить я не стану.

— Так ведь и у меня есть. Самые разные. Берите любую.

Они успели перебрать фотографии, которые хранились у Леси в коробке из-под патефона, — молча, понимая друг друга с полувзгляда, и взялись убирать посуду, когда внезапно вернулась Тамара. Хлопая по пути дверями, она влетела в кухню, швырнула потертый черный портфель, с которым не расставалась, и сразу закричала:

— Леся! Ну-ка по-быстрому соорудите мне что-нибудь на дорогу! Хлеб там, чай-сахар, что от вчерашнего осталось… Я уезжаю, меня машина у подъезда дожидается.

— Ты куда? — Олеся пошла вслед за матерью, уже несшейся в спальню, дергая на ходу пуговицы пальто. — У тебя что-то случилось?

— Случилось! Николай Федорович отстранен от работы! А ему предстояло проинспектировать кучу объектов в области. И вот — срочно посылают меня. Ты хоть понимаешь, что это значит? Да где тебе… Это такая ответственность!.. Ну что ты встала столбом, Леся? Займись делом. Где саквояж? Кто его взял?

— Никто не брал.

— Найди и дай. Черти бы взяли, до чего ж это все некстати…

Олеся сунулась в кладовку, ничего не нашла, кроме старого вещевого мешка Хорунжего, вытряхнула сухие сосновые иголки и отнесла матери. Тамара взглянула брезгливо, но потом махнула рукой: сойдет. Леся тут же вспомнила, что саквояж выпросил у Петра Аркадий Дерлин, сосед сверху, уезжая по каким-то делам в Киев. Но сейчас его наверняка нет дома. Так она и сказала, глядя в затылок матери.

— Обойдусь, — буркнула Тамара через плечо. — Вечно эти Дерлины побираются. И Аркадий ведет себя странно. Знаешь, что он мне заявил на днях по телефону? Он, видите ли, знать меня не желает. Как тебе это нравится? Когда вернешься из Полтавы, изволь подняться к нему и забрать вещь.

— Хорошо.

— Закрой окна, отключи телефон и запри как следует дверь. Да — позови ко мне Екатерину Филипповну. Я хочу дать ей денег. Думала: позвоню с работы, скажу, где лежат, а тут завертелось… Ты когда вернешься?

— Дня через три.

— Меня еще не будет. Я на неделю, самое малое.

Когда Олеся вернулась в кухню, бабушка Катя стояла, глядя на стенные часы — те самые, что Петр увез из Полтавы два года назад, — высокая, прямая, как свеча, вся в черном.

— Мама хочет дать вам денег, — сказала девушка.

— Возьми у нее, — ответила Екатерина Филипповна, не оборачиваясь. — И оставь себе. Мне не надо. Куда это она?

— По работе. Важная командировка.

— Вот и ладно. Посадишь меня в поезд, а сама возвращайся. Побудь одна…

— Зачем?

Бабушка обернулась, взглянула и понизила голос:

— Так будет лучше. Для тебя.

Деньги у матери Олеся все-таки взяла. Уже на площадке, отворачивая лицо, Тамара сказала:

— Послушай… В общем… Я тебя прошу: вернешься, сходи на кладбище. Возьми с собой Никиту, если не хочешь одна. Положите там… ну, цветы какие-то.

Олеся молча кивнула.

С Екатериной Филипповной прощалась с грустью.

Как только к перрону подали полтавский поезд, бабушка вдруг съежилась, стала как будто меньше ростом, ее сухие губы, обычно строго собранные в линию, задрожали. На посадку сбежалась толпа, их толкали и теснили со всех сторон. Олеся, перекрикивая вокзальный шум, спросила — может, все-таки и ей стоит поехать, побыть хотя бы день-другой? Екатерина Филипповна покачала головой в темном платке — и внезапно что-то внутри шепнуло Олесе, что видятся они в последний раз.

Когда вокруг стало посвободнее, бабушка проговорила:

— Я давно привыкла, Леся. Еще с тех пор, как Петр ушел из дома. Даже раньше — после смерти его отца. Когда тебя привезли ко мне, я начала надеяться, что сын вернется с семьей, иначе зачем мне одной все это — дом, огород, хозяйство? Вот, не дождалась… А обо мне ты не думай. Хату я продам и переселюсь к Елизавете, нашей двоюродной, ей с тремя малолетними сейчас тяжко… Ступай, нечего тут тебе делать.

— Сейчас, только отнесу в вагон ваши вещи.

— Не треба, йди вже. I бережи себе, люба…

Она наклонилась за поклажей, выпрямилась, взглянула — и все: ее уже не было рядом.

Так и Петр ушел навсегда. С этим нужно было смириться и жить дальше.

«7 травня. Як можна викохати нове мистецтво на стовбурi тисячолiтньоï, чи не найбагатшоï в Євpoпi, культури i на гнилому гiллi сучасностi, яка занепадає?..»

«8 травня. Вона не зберегла листiв чоловiка. Ймовiрно, чекала, що ïï можуть вислати з Харкова, i, вже в похилому вiцi, пояснювала комусь, що спецiально вiдвiдувала сеанси гiпнозу, аби все забути. Сеанси виявилися цiлком успiшними…»

«9 травня. Розпочинається ера радянського фашизму, яку ми все ще сприймаємо як продовження „великоï революцiï“, забуваючи ïï кроваву ненажерливiсть. Людина здавна стала рабом матерiï, але зараз коло ïï життя стискається до елементарного виживання. В маргiнальному cвiтi це звичайна рiч, не це страшне. Всi чують кров, здогадуються, що ïх намагаються скути спiльним ланцюгом мiфiчноï кари, але нi руш! Мене це не обходить! Як вiдмовитись вiд вipи, кохання, батькiвщини, справи? Biд сенсу iснування? Вже вiдбулася знакова прем'єра пiд назвою „СВУ“, i я там cидiв, у тому пapтepi… розгублений та дурний. Бо кат менi мацав потилицю. А потiм пiшов геть. Сказав собi: не винен, я — чистий перед собою. Ковтав духмяне повiтря, дудлив горiлку з Сильвестром, придбав нове пальто, сварився з Тамарою, намагався написати роман…»

«11 травня. Biд штучного голоду помруть мiльйони, а Юля Рубчинська через чверть столiття знайде мою кохану Лесю у далекому Cи6ipy…».

Отключив телефон и закрывшись от всех, она прочла то, что ей оставил Хорунжий. Кто-то подолгу звонил в дверь, плесневели остатки еды на тарелке в раковине, в одну из ночей с верхнего этажа донесся грохот, будто там переставляли мебель, а под утро тонко и пронзительно закричал женский голос.

Окон Олеся не открывала, и от духоты временами начинало тупо стучать сердце и все время болела голова.

На исходе третьего дня она уселась на пол и разложила все по отдельности. Черную тетрадь, неоконченный роман, отдельные записи в папках и небольшой блокнот, лежавший вместе с романом. Тетрадь и блокнот она читала, кусая пальцы до крови. Затем все заново упаковала и спрятала в изголовье постели. Себе она оставила полдюжины листков — рукопись рассказа без даты и подписи.

Как быть со всем этим, она еще не придумала. Держать архив Хорунжего дома было опасно, а если отдать кому-то, допустим, тому же Сильвестру, — вдвойне. Рассказ Олеся спрятала среди нот, лежавших на самом виду на крышке пианино. Петр купил его семь лет назад, и теперь оно перекочевало из гостиной в ее комнату. К нотам, кроме нее, никто никогда не прикасался…

В колодце двора, как глубокая зеленоватая вода, стояла майская ночь. Олеся распахнула оконные створки, впуская в дом теплый, настоянный на тополе воздух, легла не раздеваясь и сразу же ощутила затылком то, что еще осталось от жизни Петра Хорунжего. Сна не было. Она почти ничего не чувствовала, даже усталости. Только одно — осознание его последней правоты. Он не смог поступить иначе, потому что все знал и все предвидел. И захотел, чтобы и она знала.

О чем он думал, когда впервые привлек ее к себе — вот здесь, на ее девичьей постели? На что надеялся? Откуда взялось это «завжди разом», произнесенное горячечным шепотом?..

Утром, так и не сомкнув глаз, она встала другим человеком.

Тщательно вымылась, начала одеваться и впервые за эти дни взглянула в зеркало. Оттуда смотрело чужое лицо: свинцовые тени под глазами, ввалившиеся щеки, вместо рта — судорога. Влажные волосы курчавятся на висках. С изумлением ощупывая свое стремительно исхудавшее тело, она вдруг вспомнила о ребенке. И задохнулась.

Проглотив ком в горле, она взялась мести и мыть, когда в дверь затрезвонили. На пороге стоял Митя Светличный.

— Проходи! — проговорила она, отворачиваясь — не хотелось, чтобы он заметил ее новое лицо. — Извини, я тут немного…

— Телефон, что ли, у вас скопытился? Леська, тут к нам Никита вчера ввалился — жалуется: нигде не может тебя найти.

— Меня и не было. Мать в командировке, а я только сегодня утром вернулась из Полтавы.

— Ага, значит, ты не в курсе, что ночью творилось. Готический роман!

— Не в курсе. Сейчас закончу, не стой надо мной.

— Представляешь — наш верхний сосед, Аркаша Дерлин, буквально рехнулся. Ну ты знаешь его — еврей, администратор писательского клуба. Ему объявили, что он уволен, и он не нашел ничего лучшего, чем судиться. Понесся к отцу Юли Рубчинской — советоваться, поднял больного с постели…

— Да не прыгай ты, как обезьяна, — сказала Олеся, бросая веник. — У меня в глазах рябит. Кофе будешь? Правда, желудевый с ячменем.

— Терпеть не могу эту бурду, — отмахнулся Митя. — А тут как раз прибыла из-за границы, из самой Франции, старшая дочь Рубчинского с ребенком. И, видя такое дело, взяла и твердой рукой выставила Дерлина…

— Откуда тебе это известно? — перебила Олеся. — Ты же весь день в мастерской торчишь…

Что-то в ней щелкнуло, и она на мгновение застыла, словно запамятовала конец фразы.

— Ну и торчу. Вдруг является Юля и рассказывает: мол, наконец-то приехала сестра Соня с малолетним сыном — повидаться с родителями, но на все ей отпустили две недели, а потом — фюйть! — и катись обратно в Париж подобру-поздорову. Адвокат хворает, чтоб не сказать хуже, Юле ее полкан шагу ступить не дает, все слегка в истерике, а тут еще Дерлин. Кретин, прости Господи!

— У человека несчастье.

— У всех несчастье. Тем более, что Рубчинский давным-давно не практикует. Но дело не в том. Нынче ночью этот психопат попытался повеситься, а когда жена вытащила его из петли, напал на нее и чуть не искалечил. Вообрази!

— Вот так дела!

— В общем, скрутили и доставили на Сабурову дачу… Да — я же к тебе за хлебом. В доме ни крошки. Имеешь?

— Возьми, — сказала она, — только он… черствый, наверное. В хлебнице, под салфеткой.

— Спасибо, — Митя одним махом сгреб окаменевшие серые ломти, оставшиеся еще с поминок. — Ну все, побежал: дел по горло. А ты заглядывай к нам. Майя тебя любит.

Леся поежилась, будто от сквозняка, глядя, как он вприпрыжку катится к двери. Светлый птичий хохолок на Митином темени кивал при каждом движении. Щегол на примороженных лапках… И уже никуда не деться от этого знания, и ничем не помочь.

Все, что очень скоро случится с Дмитрием и его старшей сестрой, ей было известно.

И еще то, что она должна сделать прямо сейчас.

Во-первых — покончить с уборкой до того, как появится Никита Орлов. О котором Петр не обронил ни слова в своих записях. Будто ее жениху не предстояло никакого будущего. Не упомянуты там Тамара и Сильвестр, что еще более странно…

Не думать об этом, иначе можно спятить, как несчастный Дерлин.

Во-вторых — включить телефон. Номер Рубчинских-старших сохранился в ее записной книжке.

Она позвонила, и трубку сразу же взял какой-то мужчина. Олеся попросила позвать кого-нибудь из Рубчинских, на что хамский голос буркнул: «Скока можна?». Мембрана заскрежетала, воцарилось долгое безмолвие и наконец послышалось негромкое: «Слушаю вас…»

— Анна Петровна, здравствуйте! Это Леся Клименко.

— Олеся, — услышала она, — голубушка! Прими наши соболезнования. Ты хорошо знаешь, как в нашей семье относились к Петру Георгиевичу…

— Спасибо, — перебила она. — Благодарю вас… Анна Петровна, мне нужно связаться с Юлей, у меня до сих пор лежат ее нотные тетради.

— Сейчас продиктую номер… Ах, да… — спохватилась Рубчинская, — ведь Юлечка теперь бывает у нас чаще и… сейчас соображу… Как раз сегодня ждем к обеду.

— Пусть обязательно позвонит мне. Передадите, не забудете? Она знает — куда.

— Непременно передам.

— До свидания.

Как только она повесила трубку, сейчас же позвонил встревоженный Никита. Обрадовался, сказал, что разыскивал ее повсюду и страшно беспокоился. Леся предложила зайти, но он ответил — сейчас не получится, занят до пяти. Договорились встретиться в шесть у кладбища.

Старые «Буре», висевшие в кухонном простенке, отбили полдень. «Только бы не заснуть», — подумала Леся. О еде она даже не вспоминала. Чтобы не поддаться тупой сонливости, сменяющейся ознобом и возбуждением, она взяла стул и уселась с книжкой прямо в прихожей — рядом с телефоном.

Там ее и застал звонок Юлии.

— Мне срочно нужно увидеться с тобой, — проговорила Олеся.

— Сейчас приеду.

— Буду ждать.

— Только я не одна. Со мной племянник. Соне понадобилось уйти, и она еще накануне попросила меня погулять с мальчиком. У нас машина с шофером — на пару часов. Мы мигом…

Олеся опустила тяжелую трубку на рычаг старого аппарата и впервые с тех пор, как узнала о гибели Петра, попробовала улыбнуться.

Получилось неважно. Словно мышцы лица начисто забыли, как это делается.

Часть вторая

1

На пороге стоял Ярослав Сабрук.

— Дожили, — пробормотал он, протягивая Юлии дрожащую руку. Голос, низкий, обворожительный, тоже подрагивал и не слушался. — Черный день, а вокруг — пустыня. Жена со своими поклонниками хороводится, ей и дела нет, в театре ни пса… Ты уж прости, что без звонка, как варяги.

Она посторонилась, чтобы впустить нежданного гостя, когда из-за плеча режиссера на нее бешено сверкнули желтые глаза Михася Лохматого. И он здесь!

Вот тогда-то и началось…

Об этом тяжелом, мучительно памятном дне, который продолжился безобразным скандалом, учиненным Михасем, а закончился размолвкой с мужем, Юлия Рубчинская рассказала сестре, сутки спустя приехавшей из Парижа повидать родителей.

Случай был особый, и Юлия получила разрешение остаться на ночь у своих. Уложив Сониного двухгодовалого Макса, сестры устроились в полутемной гостиной на зачехленном диванчике. Анна Петровна, без сил от слез, волнений и бесконечных разговоров вперебивку, сразу же после ужина ушла в спальню.

Настоящая фамилия Михася была Соснюра. Псевдоним Лохматый появился на обложке его первого поэтического сборника. Давным-давно он числился студентом юридического факультета, потом все бросил, надолго исчез и объявился в городе только в двадцать третьем. Об этом периоде своей биографии он предпочитал не распространяться. Семья Михася — отец, мать, тетка и две старшие сестры с мужьями — уехали сразу после революции. Дом был конфискован и битком набит чужими людьми, и ему пришлось поселиться в пустовавшей пристройке, где раньше хранили уголь. Там он и прижился.

Михась никого не искал, тем более, что с отцом, в прошлом присяжным поверенным, коллегой Дмитрия Львовича, порвал все отношения еще до своего исчезновения. Казалось, ему никто не нужен, ни до кого ему нет дела, но к Юлии, которую он знал с детства, Лохматый питал симпатию. Правда, с тех пор, как она вышла замуж, перестал здороваться и отворачивался при встречах. Году в двадцать пятом, кажется, он принес ей в подарок тощую серую книжицу; стихи под обложкой оказались отличные — с безуминкой, неожиданно свежие, безусловно талантливые, — и Юлия только отмахивалась, слыша от общих знакомых, что Михась беспробудно пьянствует и вот-вот погибнет. Окончательно пропасть поэту Лохматому не дал Петр Хорунжий…

— Было обидно, — жаловалась Юлия. — Я, Соня, давно смирилась со страхом, презрением, косыми взглядами, даже с плевками за спиной. Будто один Балий исчадие ада, а вокруг порхают белоснежные ангелы. Без изъяна и порока. Но вчера Михась с цепи сорвался. Только и сыпалось: «В геенну, анафема!.. Все вы взвешены и найдены легкими…» — и прочее в таком же роде. У него библейский период, начитался пророков. Но когда он накинулся на отца с обвинениями в пособничестве содомской власти, я не стерпела.

— Лохматый не в себе, ему простительно. Пьющий все равно что больной, — вздохнула сестра.

— Да почему простительно? — возмутилась Юлия. — Почему? Сабруку шагу ступить не дают, на корню режут все, за что он ни возьмется, и ничего, ни-че-го не прощают с тех пор, как он поддержал Хорунжего в той писательской сваре! Почему все винят своих же собратьев — писатели, художники, музыканты, профессора, инженеры, юристы? Я, Соня, не понимаю единственного: за что они ненавидят друг друга? Будто и в самом деле дьявол орудует: смотри — только начнет человек стоящее дело, книгу, картину, да просто совершит достойный поступок, и тут же — потеря работы, средств существования, шельмование, арест. Все откладывается на много лет, если не навеки. Адская чехарда: муки, болезни, несчастья как из рога изобилия, потеря близких, смерть…

— Успокойся, дорогая моя!

— Не успокоюсь! С кем мне еще поговорить… Вся грязь всплыла на поверхность и бурлит, пенится, пользуется малейшей возможностью, чтобы зацепиться, закрепиться, приспособиться… А Балий… Ну, взял он меня. Загнал в угол и взял. Что мне оставалось? И Михась в присутствии наших несчастных родителей, за столом, накрытым из последнего, швыряет мне в лицо: «Отечески и в последний раз разъясняю: ты, Юлька, спуталась с главным бандитом. Мой старикан, умник, его нутро разглядел еще в те времена, когда твой Балий киевской чекой заправлял, и как только его сюда перевели, дал деру вместе со всем семейством…» Отец поднялся и молча ушел к себе, мама едва не разрыдалась, а я после всего этого — ты не поверишь — отправилась вместе с этими двумя… Нет, не хочу об этом, — Юлия попыталась выдавить из себя усмешку. — Как поживает твой Филипп?

— В той же поре. Борец за всемирную справедливость. Рвался сюда, но в посольстве дали понять, что по эту сторону границы его не ждут. Или наоборот — ждут с нетерпением. Европа тоже свихнулась, повсюду тревожно. Будто мир накренился да так и застыл. А с Филиппом у нас в последнее время разногласия. Невозможно без конца слушать весь этот бред. Его восхищение Сталиным, презрение к старым эмигрантам, попытки вернуться в Москву, строить демократический социализм… Я этого не понимаю… Скажи, неужели за все эти годы от Олега не было никаких известий?

— Ничего, Соня.

— А Рона? — вдруг оживилась сестра. — Вот с кем бы хотелось повидаться! В Париже по ночам, когда малыш уже спит, а Филипп где-то пропадает, я без конца вспоминаю нашу с ней юность. Здорова ли ее мама? Они живут все там же? С того времени, как мы уехали, я всего однажды видела Рону — каких-то две-три минуты, в Берлине, на Центральном вокзале. Мы с Филиппом спешили на поезд, а они с отцом только что прибыли варшавским экспрессом… Пять минут слез, только и успели обменяться адресами, но она на мои письма ни разу не ответила.

— Будь осторожнее с письмами, Соня. И сейчас, и впредь. В тот год Рона познакомилась с немцем, сотрудником консульства. Потом они поженились, и он увез ее с собой. Звали его Дейч Геккен. Через год Рона вернулась — примерно как ты, погостить. Тут их всех и арестовали — отца, мать и дочь. По делу буржуазно-националистической профессуры. Рону отправили в Киев — основное следствие велось там — и поставили перед выбором: или она расторгает брак и остается тут, или сдает паспорт СССР и едет в Германию, но на неких условиях… Одним словом, пытались вербовать. Шпионить она отказалась. Вернулась в Харьков и дождалась освобождения родителей. Больше я ничего не знаю. Мне категорически запрещено встречаться с кем-либо из их семьи. Один Митя Светличный время от времени с ней видится. Говорит: все такая же — шальная и прекрасная. Ну, с Мити взятки гладки, он бог знает с каких времен по ней сохнет. Как и наш с тобой брат когда-то.

— Ты можешь устроить мне встречу с ней? Я… должно быть, это невероятно сложно… но мне… Прошу тебя!

Она поймала взгляд сестры — в нем было нечто большее, чем просьба, и смутилась.

— Я попробую. Если, конечно, что-нибудь выйдет…

Юлия не упомянула, что о судьбе Роны ей известно от мужа. И о Казимире в этот вечер не было произнесено ни слова. Не решилась. Даже сестре, самой родной, — с детства никого ближе, чем Соня, у нее не было.

И себе Юлия не смогла бы объяснить, почему в тот вечер, вытолкав Михася на лестницу и наскоро побросав в раковину посуду, не заперла дверь за гостями, а бросилась лихорадочно искать сумочку. Сбежала по лестнице к подъезду — и застыла.

Оба еще были здесь. Сабрук курил, мрачно косясь на темное небо, а Лохматый, описывая вокруг него круги, говорил без умолку. Голос его то взлетал, то падал до зловещего шепота. Заметив Юлю, он осекся на полуслове и ядовито поинтересовался: «Что, мадам? К супругу, под крылышко?»

Ярослав осек: «Оговтайся, дурню!» — и внимательно посмотрел на нее. «Хочешь с нами, Юля? Мы к Валеру… тут рядом…» Михась открыл рот, чтобы запротестовать. «Хочу!» — сказала она с вызовом.

Мастерская Казимира оказалась в двух трамвайных остановках, но шли пешком, чтобы проветрить Лохматого. Тот угомонился и вел себя сносно, хотя время от времени пытался обнять Юлию — надо думать, в знак перемирия. Улицы были почти пустые, вечерний ветер гонял во дворах мелкий мусор. Сабрук где-то забыл шляпу, отмалчивался по пути, седеющая прядь упала на лоб, руки в карманах долгополого пальто. Присмирев, Михась поймал ритм и начал бубнить под нос: «Хто може розлучити нас з тобою? Холодною осiнньою водою вже змили голову надiï лiтнi… — Она вслушалась — стихи были незнакомые. — …Скрипаль маленький гратиме до скону, не перепрошуючи…»

Потом они оказались там, куда Юлия позже прибегала тайком, с прыгающим сердцем, вся в ледяном ознобе. Дверь полуподвальной мастерской в особняке, где раньше располагалось какое-то учреждение, закрытое на ремонт, никогда не запиралась, к ней вели стертые деревянные ступени. Внизу — земляной пол, плесень на облезлой штукатурке. Чтобы не задохнуться от волнения, Юлия опустила глаза и стала считать, пока спускалась. Ступеней было девять.

За дверью оказалось логово Казимира Валера — просторное, сухое и ярко освещенное, прокуренное и битком набитое какими-то полузнакомыми людьми. Никакой живописи и близко не было видно. Юлия зажмурилась, остановилась на пороге, и хозяин тут же нетвердо шагнул ей навстречу.

— О! А я чекав на вас! — усмехнулся он половиной лица. — Невже злякалися, панi?

— Hi, — произнесла она, чувствуя, как подгибаются колени.

И все — Казимир отвернулся, словно потерял к ней всякий интерес. Кто-то позвал его, и Юлия осталась одна. Как побирушка с протянутой рукой. Тут снова пришел на помощь Ярослав. «Давай-ка винца, милая, — он слегка подтолкнул ее, ободряя. — И не стесняйся — здесь все свои… Марьяны нет, она этих сборищ не терпит…»

Только потом, по одной этой фразе, Юлия догадалась, что Сабрук понял все и сразу. Догадалась она и о том, что среди тех, кто болтался в мастерской, чесал языком и опрокидывал рюмку за рюмкой, был человек из ведомства ее мужа.

Дверь то и дело хлопала, гвалт стоял невероятный, одни приходили, другие исчезали не прощаясь, но она никого не запомнила, потому что не сводила глаз с Казимира. Со стаканом в руке, в этих удивительно нежных пальцах, он бродил по мастерской, задерживаясь там и тут, обменивался репликами с приятелями, мрачнел и по-прежнему не обращал на нее ни малейшего внимания. Приближался и снова ускользал.

Она незряче листала старые книги, трогала сухие бессмертники, отвечала на бессвязные речи и при этом безостановочно думала: как же он может здесь работать? В этом сумасшедшем проходном дворе? Она знала от Мити, что Казимир и живет здесь, а не с женой Марьяной в квартире на Сенной, где в мансарде у нее собственная мастерская. Значит, должно быть еще помещение — и оно обнаружилось, когда кто-то приоткрыл боковую дверь, за которой мелькнули книжные полки, объемистый шкаф темного дерева, топчан, застеленный пестрым домотканым покрывалом, письменный стол с лежащей плашмя закопченной доской старой иконы и портретом в черной раме над ним. Ни темнота на улице, ни холщовые шторы не могли скрыть, что оконные проемы до половины утоплены в землю — оттого так ярко пылали повсюду голые лампочки на шнурах, и свет без теней делал лица плоскими и невыразительными.

Позже Юлия спрашивала себя: кто из тех, что поминутно входил и выходил, сообщил мужу, что она здесь? Бессмысленный вопрос. Проще простого — в двух шагах на углу аптека, она открыта, у провизора телефон. Она и сама знала об этом от Сабрука — подумала, что стоило бы самой связаться, сказать, что задержится, но сразу же забыла о муже.

Время стало густым, вязким, и она неподвижно плавала в нем. Поход в аптеку вскоре стал казаться решительно ненужным. Как из табакерки, возник Митя Светличный, протолкался к Казимиру. Они обменялись несколькими словами вполголоса. Митя оглянулся, заметил Юлию, удивленно кивнул.

Она зачем-то пошла за ним к выходу. На улице Митя дал ей огня, и они молча покурили. Пахло сиренью, в зачахшем скверике перед особняком на скамье сном праведника спал Лохматый. На другом конце скамьи обнималась пара — длинноволосый мужчина средних лет и девушка; в кустах поскуливала дворняга. Из мастерской поднялся еще кто-то — с бутылкой вина, похожий на недокормленного белобрысого подростка. Наклонился над Михасем, потряс его за плечо и обернулся к парочке. В сумраке блеснули очки. Возвращаясь в подвал, он окинул Юлию внимательным взглядом.

Юлия снова спустилась по ступеням.

Сабрука среди сильно поредевшей публики не было видно, и она направилась прямо к Казимиру. Тот поднялся навстречу с продавленного дивана, отставив стакан с остывшим чаем. Сидевшая рядом с художником полная рыжеволосая дама в черном, чье лицо показалось Юлии смутно знакомым, нахмурилась.

— Ну как вам в моей норе? — Валер сутулился, глаза к ночи выцвели, а белки налились нездоровой краснотой.

— Я здесь уже была однажды. С Митей Светличным.

— Хоть убейте, не помню.

— Могу я прийти к вам еще раз, Казимир? В другое время.

— Зачем?

— Мне… Я хотела бы приобрести одну из ваших работ.

— Не по адресу, — отрывисто перебил он. — Этим занимается Марьяна. Зачем вам понадобилась моя мазня?

— Причем тут Марьяна? — смелея, воскликнула Юлия. — Я хочу, чтобы вы сами… выбрали!

Рассеянный взгляд остановился на ее лице. Радужки потемнели. Казимир взял ее руку, поднес к сухим теплым губам — женщина на диване не отрывала глаз от них обоих — и проговорил:

— Что там выбирать? Все ушло. Осталась чепуха. Но вы все равно заглядывайте, Юлия Дмитриевна.

Она радостно улыбнулась, кивнула и пошла к выходу из мастерской, не замечая ничего вокруг…

Юлия неторопливо брела вдоль трамвайных путей к остановке, когда позади вспыхнули фары и дважды квакнул автомобильный гудок. Она обернулась. За рулем серого «опеля» сидел муж. Дверца распахнулась, и Вячеслав Карлович кивком указал на сидение рядом с собой.

Юлия села; улыбка, все еще блуждавшая по ее лицу, растаяла.

В машине Балий угрюмо молчал. Они были в квартале от дома, когда он резко затормозил и притер «опель» к тротуару.

— Что ты творишь, Юлия? У нас с тобой была твердая договоренность: без глупостей. Никакой самодеятельности!

— Прости, Слава, — она едва не впервые назвала мужа по имени. — Не смогла предупредить. Чуть-чуть выпила, но ведь это, кажется, не запрещается?

— Запрещается встречаться со всяким сбродом. Ты понятия не имеешь, кто эти люди!

— Чем они тебе не угодили? — не выдержала она. — Говорю тебе — чистая случайность. Я не смогла отказать.

— Не смогла!.. Вечно тебя тянет к гнилью… Я звонил твоим, и мне сообщили, что ты ушла еще днем… с этим, как его… дьявол…

— Сабруком, — Юлия отодвинулась, искоса разглядывая мужа. — Чего тебе неймется, Вячеслав? Что за злоба тебя душит? Я и так постоянно под замком, тебе этого мало? Скажи: чего ты, в конце концов, от меня хочешь? — Она отвернулась к потному стеклу, с отвращением разглядывая темную площадь.

Запахло нешуточной ссорой. Балий сцепил зубы и откинулся на сиденье, чувствуя, как кожаная обивка холодит безволосую макушку. Нужно совладать с собой, иначе потом придется жалеть, что не сдержался. Он знал: Юлия может надолго запереться в своей комнате или сбежать к родителям. Придется упрашивать, унижаться, пока не оттает. Сам он не прощал никому, ей одной. Да и повода как бы не было — информатор докладывал: вела себя сдержанно, в дискуссии не вступала, разговоров по существу политического момента не поддерживала. Пара слов о живописи с неким Сохвиндером, который по их картотекам не значится. Потом зачем-то слонялась среди этой подозрительной компании, пока он битых два часа дожидался в машине.

Придется действовать по-другому, — уже успокаиваясь, решил он. Вызвать с утра Ягодного, заново проинструктировать. Ни шагу без контроля…

— Юля, — Вячеслав Карлович бережно коснулся ее плеча. — Я волновался. Ты должна понять.

— Извини… — сухо обронила она.

— В моем положении, — он слегка напрягся, не позволяя голосу стать слишком мягким, — и я, и моя семья должны быть вне подозрений. — Юлия вздрогнула под его тяжелеющей рукой. — Ни малейшей зацепки.

— У тебя, Вячеслав, сердце никогда не болело? — спросила она. — Хотя бы слегка?

— Я тебя не понимаю, — насупился Вячеслав Карлович. — Не отворачивайся, Юлия, смотри сюда! Что ты имеешь в виду?

— Ничего, — она повернулась к мужу, одновременно выскользнув из-под его руки. — Забудь. Я, кажется, извинилась. Постараюсь впредь тебя не огорчать…

Сговорившись с Софьей, что отправится погулять с племянником, пока сестра сбегает по своим делам, Юлия явилась к родителям в полдень. В знак очередного примирения на сегодня ей досталась машина мужа — до самого вечера. Но не успела она переступить порог, как Анна Петровна прибежала с известием, что звонила Олеся Клименко и просила немедленно с ней связаться.

Юлия была взвинчена утренней стычкой с мужем и огорчена тем, что отцу становится все хуже и хуже. Однако сразу же набрала номер, обрадовалась голосу Олеси, и сказала, чтоб ждала, — она придет.

Муж сосредоточенно собирался на службу, и уже в прихожей, провожая, Юлия неосторожно обмолвилась о Сабруке. Вячеслав Карлович тут же возвысил голос. Из кухни в испуге выглянула домработница и мгновенно скрылась. «Плевать мне на эту вашу пьесу, — орал муж, багровея и напрягаясь так, что его шея становилась похожа на связку шнурков. — Пусть она трижды гениальная, но в ЦК есть компетентные товарищи, и они в этих делах разбираются не хуже нас с тобой. И если из театра поступают сигналы на твоего гения, что я могу поделать?» — «Не реагировать на эту чушь! Ты же сам знаешь, кто это пишет, — не сдержалась Юлия. — И перестать хватать людей, не доводить их до безумия, до самоубийства! Скоро здесь вообще никого не останется, кроме…» — «Договаривай! — рявкнул он. — Ты кого, собственно, имеешь в виду? Ты понимаешь, что несешь, Юлия? Раз и навсегда прекрати совать нос в дела, в которых ни бельмеса не смыслишь. У меня должен быть надежный тыл, а я тут без конца веду с тобой… дискуссии, — уже остывая, проговорил он. — Не суетись. Не тронут пока твоего дружка. Если, конечно, сам на рожон не полезет…»

Потом сменил гнев на милость, сообщив, что шофер отвезет его на Совнаркомовскую, а затем вернется и будет в ее распоряжении до шести вечера.

Накануне Юлия сказала Вячеславу Карловичу, что сестра хотела бы пройтись по магазинам, а она тем временем погуляет с племянником в парке. Муж хмыкнул: ему ли было не знать, что в магазинах, кроме казеиновых пуговиц, одеколона, английских булавок и шляп из панамской соломки, в огромном количестве завезенных в Харьков прошлой зимой, — хоть шаром покати. Однако возражать не стал.

Вот что Юлию больше всего тревожило — намерения Сони, хотя она сама все и устроила. Но тут ничего нельзя было поделать, сестра настаивала.

Когда она звонила Олесе, сестра упаковывала какие-то свертки в старый отцовский саквояж, оживленно прихорашивалась, даже надела кольца.

— Это еще зачем? — подозрительно спросила Юлия, заметив, что Соня, пересчитав крупные купюры и уложив их в конверт, прячет деньги между свертками. — Что ты собираешься покупать?

— Ничего, конечно, — со смехом ответила сестра. — А это для Роны. Женские штучки. Она всегда их любила — тонкие чулочки, белье, духи.

— Ты все-таки решилась?

— А почему бы и нет? Загляну к Мите в мастерскую — как бы невзначай. Там и встретимся. Потом чуть-чуть пройдемся, поболтаем и сразу домой. Не волнуйся, дорогая, — она обняла Юлию. — Ничего плохого со мной не случится.

— За тобой могут следить, — снова начиная нервничать, пробормотала Юлия.

— Кто? — поморщилась сестра. — Чепуха. Кому я нужна?

— На твоем месте я бы не вела себя так легкомысленно. У тебя ребенок.

— Я буду осторожна. Неужели грозное ведомство твоего мужа может интересовать моя скромная персона? Очень даже сомневаюсь.

Юлия, однако, думала иначе.

После разговора с Вячеславом Карловичем в машине, буквально на следующий день, она заметила, что ей постоянно попадается на глаза один и тот же мужчина. Не то чтобы он как-то изощренно таился. Вертелся на самом виду и вдруг пропадал, когда она неожиданно оглядывалась. Неприметный тип с таким лицом, будто по нему прошлись канцелярским ластиком. Когда накануне вечером Юлия садилась в трамвай вместе со Светличными, он прыгнул во второй вагон. Трамвай дернул, мужчина схватился за поручень, и она заметила у него на руке светлую нитяную перчатку. Это в мае-то!

Сегодня его не было видно, но все равно она сказала сестре:

— Обрати внимание на светловолосого мужчину. Не очень рослого, средних лет. Носит перчатки. Если увяжется за тобой, постарайся ускользнуть.

— Ты как мой Филипп. Ему тоже повсюду мерещатся агенты… Ну не сердись — я буду очень внимательной…

Юлия собирала вещички племянника, мать хлопотала в кухне, когда из своей комнаты, сухо покашливая, появился Дмитрий Львович.

— Читала статью Смальцуги? — спросил он. — О театре Сабрука. Как рядовой зритель он, то есть Смальцуга, отдает должное, а как большевик — категорически осуждает. И больше того — находит вредным. Националистические тенденции. Паранойя! Откуда они свалились на нашу голову?

— Прочла, — неохотно откликнулась Юлия. — Даже имела неосторожность сказать об этом Балию. За что и получила… Знаешь, я все-таки попробую поговорить с ним о тебе. Так не может продолжаться. Ты стал похож на собственную тень. Может, тебя все-таки отпустят вместе с Соней? Эта клиника в Сюрене…

— И не вздумай. Дай бог, чтобы твоя сестра благополучно вернулась к мужу. Только теперь я понимаю, какая это была глупость и слепота с нашей стороны — звать ее сюда… Вы куда с Максиком?

— В парк. И выкинь Смальцугу из головы. Береги нервы.

Она коснулась губами колючей, серебрящейся, как серая соль, щеки. От отца, всегда такого энергичного, щеголеватого, уверенного в себе, пахло старостью, болезнью и сиротством. Сердце тоскливо сжалось. Юлия подхватила племянника на руки и, пряча глаза, вышла.

С шофером она договорилась, что он высадит их у входа в парк, а через два часа будет ждать на том же месте. Было безветренно и тепло; на клумбе у постамента доцветали примулы. Вдоль аллеи чернели все еще голые, будто сваренные из гнутого металла, кроны дубов. Парень, довольный, что его отпускают, помог ей вытащить из машины сумку с детскими вещами, а Макс тут же двинулся своей уверенной кавалерийской походкой к клумбе.

Юлия дождалась, пока машина отъедет, догнала племянника, подхватила на руки и, несмотря на его картавые протесты, направилась к дому Олеси Клименко.

По дороге Макс задремал, поэтому по лестнице она поднималась медленно, держа в охапке отяжелевшего малыша и увесистую сумку. Прежде чем позвонить, оглянулась на дверь квартиры Светличных. Митя наверняка уже ушел.

Когда Олеся открыла, они осторожно перенесли мальчика в ее комнату и уложили. Макс подтянул колено, что-то пробормотал, уткнулся носом в подушку и засопел. Олеся прикрыла его простынкой и жестом позвала за собой Юлию.

Только в кухне она разглядела бескровное Олесино лицо.

— Господи, что с тобой, Леся?! Ты такая бледная! — воскликнула Юлия.

— Ничего особенного. Проходи, присаживайся. Помнишь этот стол? Тот самый, под которым мы с тобой еще девчонками прятались от Хорунжего, когда он являлся выпивши… Мне нужна твоя помощь…

Отрывистый и сжатый рассказ Олеси Юлия выслушала на одном дыхании. Лишь в самом конце попросила разрешения закурить.

— Кури, — сказала Олеся. — Я взгляну, как там маленький.

Она вернулась через минуту, кивнула:

— Спит… Ты должна сказать мне честно, если боишься. Я пойму. Это очень рискованно, твои обстоятельства…

— Причем тут обстоятельства! — отмахнулась Юлия.

— Плохо, что моя мать видела бумаги. Но я, кажется, смогла убедить ее, что все уничтожено… Твой муж, Юля, отдал бы все, чтобы никто до них не добрался. Ни сейчас, ни в будущем. И мне показалось… Я подумала — пусть архив пока полежит там, где его никто не станет искать. Может быть, потом…

— Ты права.

— Но я должна предупредить. Нет… Ты должна поклясться. Тебе нельзя это читать. Ни строчки. Обещаешь?

— Да.

— На неделю. В худшем случае — две. Пока я… не улажу свои дела.

— Тебе не о чем беспокоиться. Балий редко заходит ко мне. Постоянно занят…

— Ты знаешь, что Юлианов арестован?

— Знаю.

Юлия наклонилась к Олесе, обняла ее плечи, шепнула:

— Если что-то изменится, свяжись со мной через Дмитрия… Тебе сейчас тяжело, я знаю, но ты держись. Нужно выстоять.

— Я, моя милая, замуж иду, — Леся мягко освободилась и встала. — За Никиту Орлова. Он заканчивает курс, потом уедем к его родне за Урал. Петр Георгиевич велел: быть мне супругой агронома и почвоведа.

— Все-таки лучше, чем женой особоуполномоченного… — Рубчинская быстро взглянула на часы. — Мне пора. Давай бумаги. Сумка довольно вместительная, сверху — детские вещи. Никто и не догадается. Пора будить Максима…

Когда Юлия с племянником вернулись, сестра уже была дома.

До возвращения машины они успели посидеть на скамейке, побродить по парку и поиграть. В аллеях было немноголюдно. На глаза попался наряд конной милиции, гнавший перед собой стайку оборванных нищенок.

Шофер в два счета домчал их домой и даже помог с неподъемной сумкой, где на самом дне покоился увесистый пакет с рукописями. Теперь поверх него должны были лечь еще и подарки, привезенные сестрой.

— Ну, как провели время? — оживленно встретила их Соня. — По чумазой физиономии вижу, что отлично… Говоришь — видел лошадок? А ну-ка, кавалерист, бегом умываться, дед заждался… Юля, еда на столе, все уже отобедали.

— Я не голодна.

— Ты спешишь?

— Пожалуй.

— Подожди минутку. Я мигом!

Когда сестра села рядом, Юлия спросила:

— Ну а ты? У тебя все в порядке?

— Еще бы! — оживленно воскликнула Соня. — Побродила по улицам. Ностальгия! И никто, заметь, за мной не волочился, ни в перчатках, ни без. Заглянула к Мите. Повидалась с Роной. Знаешь, все эти воспоминания…

— Софья, — резко оборвала сестру Юлия, — что за фальшивый тон ты взяла с некоторых пор? Кого ты хочешь обмануть? С мамой это проходит, ей лишь бы надежда. Но отец! Ты же видишь, как он мучается, потому что убедил себя, что я принесла напрасную жертву. Что с нами со всеми происходит?

— Не кипятись, — сестра мгновенно погасила улыбку. — Никто лучше папы не знает, что никакого другого выхода не было. И Рона твой поступок вполне оправдывает… Тебя интересуют мои дела? Я, Юля, привезла с собой деньги, очень крупную по здешним меркам сумму. Тряслась на границе, как осиновый лист, но обошлось. Часть распихала среди вещей, часть спрятала на себе. Что ты так странно смотришь?

— Странно?

— Подозрительно. Хочешь правду? Вот тебе вся правда. Я везла не только деньги. Бланки документов, медицинских справок, пропусков. Чтобы помочь тем, кто тут погибает. Капля в море, но кому-то это спасет жизнь. Филипп понятия об этом не имеет — тупо верит пропаганде. Временные трудности и тому подобное. Те, кто ждал меня в Праге, чтобы передать все это, потеряли связь. К кому мне было обратиться? К тебе?

— Прости меня. Я просто дура.

— Прекрати. Рона все сделает быстро и толково. У нее опыт. Это необходимо для ее семьи и для тех, кто уже за решеткой.

— Господи, — глухо проговорила Юлия. — Как прожить жизнь? Соня, я иногда начинаю думать, что держусь на одной ненависти и отвращении.

— Не нужно. От этого не легче. Идем, я провожу тебя, — Она обняла Юлию и, как в детстве, потерлась носом об ее плечо. — Знаешь, что сказала Рона, когда мы прощались? Ненависть — не лучшее лекарство от боли…

Они уже стояли в полутемном общем коридоре, когда телефонный аппарат на стене прихожей взорвался раскатистым звонком. Юлия опустила сумку и сняла трубку.

Звонил Вячеслав Карлович.

— Ты еще там? — спросил он тем особым тоном, которым говорил с низшими по чину.

— Уже на пороге.

— Не торопись, — сказал он. — Буду через пять минут. Спускайся к парадному.

И отключился.

Когда она вышла на улицу, серый «опель» чадил на холостых оборотах у обочины. Шофер распахнул перед ней заднюю дверцу. Вячеслав Карлович, сидевший впереди, вопросительно покосился на сумку.

— Подарки, — как бы невзначай пояснила Юлия, устраиваясь на сидении. — Там и для тебя презент. Хорошо, что догадался заехать.

— Презент, — вздохнул он. — Дело в том, что через час я уезжаю. Ненадолго — день-два. А куда — тебе знать не полагается. И очень все это не вовремя!..

— Раз так, может быть я пока поживу у своих? Ты не против?

— Против. Причем принципиально. Я бы предпочел, чтобы ты ночевала дома.

— Ну что ж. Будет, как ты говоришь… Но видеться с сестрой мне не запрещается?

— Юлия, — Вячеслав Карлович едва сумел скрыть вспышку раздражения. — Сейчас не время выяснять отношения. Все дозволено, но в разумных пределах…

— Не сердись, — примирительно улыбнулась она. И когда муж отвернулся, добавила в затылок: — Там и без меня с ночлегом тесновато…

Особоуполномоченный ОГПУ по республике, собранный и молчаливый, выехал на вокзал минут сорок спустя, отказавшись от ужина. И Юлия, как только осталась в одиночестве в огромной казенной квартире, первым делом отпустила прислугу. Теперь только внизу, в подъезде, оставалась смена ведомственной охраны, и она без опаски вынула из сумки упакованный в старые газеты архив Хорунжего. Побродила по своей комнате в поисках места, где бы спрятать, нашла, но спешить не стала: побаюкала сверток перед собой — и вдруг поняла, что не сможет устоять перед искушением. Возможно, если бы Вячеслав Карлович не убыл так стремительно, а домработница не торопилась к семье, все бы пошло по-иному.

В доме, заполненном чужой мебелью, всегда смотревшей на нее с презрительной укоризной, царила пещерная тишина. Юлия опустила сверток на столик для рукоделия, включила бра, сняла один, затем второй слой газетной бумаги и осторожно распутала тесемки лежащей сверху канцелярской папки.

Пробежав глазами первую же страницу, она вздрогнула, закрыла лицо ладонями и откинулась в кресле.

2

«Милостивый государь! Практика указала, что сотрудники, давшие неоднократно удачные ликвидации и оставшиеся непривлеченными к следствию или дознанию, рискуют при следующей ликвидации, если вновь останутся безнаказанными, провалиться и стать совершенно бесполезными для розыска. С другой же стороны, они будут вынуждены вести постоянную скитальческую жизнь по нелегальным документам и под вечным страхом быть убитыми своими же товарищами. В подобных случаях более целесообразно при необходимости дать сотрудникам (разумеется, с их согласия) возможность нести вместе со своими товарищами судебную ответственность. Подвергшись наказанию в виде заключения в крепость или ссылки, они не только гарантируют себя от провала, но и усилят доверие к себе партийных деятелей и впоследствии смогут оказать крупные услуги делу розыска — при условии, конечно, их материального обеспечения во время отбытия наказания. Сообщая о таковых соображениях по поручению е. п. командира Отдельного корпуса жандармов, имею честь уведомить Вас, милостивый государь, что его превосходительством будет обращено особое внимание как на провалы агентуры, так и на ее сбережение.

Примите, милостивый государь, уверения в совершенном моем почтении».

Дата — 12 мая 1910 года.

Исходящий номер — 125534.

В Москву на заседание коллегии он прибыл ранним утром. Спецвагон прицепили к ночному кавказскому скорому — в этом можно было усмотреть некое предзнаменование, однако ничего существенного не случилось. За небольшим приятным исключением.

В отличие от прежних визитов в столицу, заседание проходило не на дому у председателя, а на Лубянке. В телеграмме ясно указывалось: вход с улицы Дзержинского, 14 подъезд, следовательно, все возвращалось на круги своя. Поэтому первое, что он спросил у молодого офицера, сопровождавшего его от вагона к черному «паккарду», — как здоровье Вацлава Рудольфовича.

Вопрос был не по чину, отвечать тот не мог, поэтому ограничился скупым жестом. Б. кивнул, снял шляпу и, пригнувшись и держа ее на отлете, полез в пахнущее лакированной кожей и хорошим бензином нутро лимузина.

Из обмена знаками вытекало, что Менжинский по-прежнему плох. Настолько, что даже заседания на дому ему больше не под силу. Все это тянулось с двадцать девятого, когда у председателя ОГПУ случился инфаркт, из которого он так и не сумел выкарабкаться, а Сам тянул время, не спеша с новым назначением. Присматривался, оценивал, выращивал ситуацию. Застарелая его любовь к неожиданностям. Даже в собственном кабинете велел сделать несколько лишних дверей, чтобы появляться не оттуда, откуда ждут. Причем половина из них была фальшивой.

Значит, коллегию будет проводить недавно вступивший в должность первый зам, которого Б. прекрасно знал еще по работе с украинскими профсоюзами. Незаменимый, несгибаемый, твердо и умело выстроивший цепочку карьерных перемещений, которая за каких-то десять-двенадцать лет привела его из какого-то Усть-Задрищенска в глуши за Уралом через Поволжье, Крым и Донбасс на верха руководства партией и органами. В девятьсот седьмом примкнул к фракции большевиков, и с тех пор — никаких колебаний, чист, как богемский хрусталь.

При мысли о встрече с Акуловым настроение начало мало-помалу подниматься. Он не терпел раздвоенности, а еще больше — отсутствия информации. Здесь же имелось и то, и другое. Его положение особоуполномоченного ОГПУ по Украине требовало постоянного присутствия в Харькове, а членство в коллегии и статус зампреда Управления подразумевало пребывание в самом центре событий, то есть в Москве. Иначе контролировать ситуацию становилось невозможным даже при наличии своих людей наверху. Акулов же ему симпатизировал — еще с тех пор, как они пересеклись в Крыму в двадцать втором.

Б. знал за собой, что подвержен обвальным перепадам состояний — от радостного воодушевления до внезапной глухой тоски, причины же часто оказывались настолько мелкими, что он и сам, как ни пытался, не успевал их осознать. А если успевал, неизменно поражался их незначительности. С этим приходилось считаться не только подчиненным, но и ему самому, в особенности, когда предстояло принимать ответственные решения.

У подъезда Главного здания, прежде чем войти, он вскинул голову и полюбовался: наверху шли строительные работы, ползали игрушечные фигурки, туго ворочался гусак ручного подъемника. Над пятью старыми надстраивались три новых этажа из невиданного желтого кирпича. «Растем, — подумал вскользь. — Генрих усердствует».

Еще пару градусов добавил к настроению Зеленый зал.

От зеркального лифта длинный коридор, устланный ковровой дорожкой, с привычно неподвижными часовыми, расставленными через каждые двадцать метров, привел его к приемной. Три проверки документов по пути — внизу, на этаже и на отдельном посту в центре коридора.

Секретарь оказался новый. Розовощекий сытый русачок. Блондинистый зачес, затянут ремнями в рюмку, тугой ворот кителя подпирает широкие скулы. Позади его стола, в чистом окне с венецианскими шторами, оставшимися со времен страхового общества, шевелилась площадь Дзержинского, еще недавно Лубянская. Майор без суеты поднялся, откозырял и указал на двустворчатую дверь прямо напротив кабинета.

До начала коллегии оставалось больше получаса, и Б., как иногородний, прибыл первым. В приемной — неприятно огромном, обшитом мрачными дубовыми панелями помещении с лепным потолком, под которым днем и ночью горели матовые шары плафонов — кроме него и майора пока не было ни души. Он повесил шляпу и плащ в гардеробной, спросил чаю, покосился на следы, оставленные на паркете колесами кресла-каталки, в котором Менжинского перемещали из кабинета в зал заседаний, и прошел прямо туда, закуривая на ходу.

Здесь было много уютнее. Ореховые гнутые стулья, стены затянуты серо-зеленым сукном, зеленый ковер, бронзовые лампы — одна во главе стола, две-три по углам. Вместо осточертевших казенных портретов — большие фото в простых рамах. Всего два, и оба не позади, а по правую руку от председательского места, в простенке. Почти по-семейному. Только громадный банкетный стол красного дерева с барочной консолью в кудрявых завитушках, за которым могли вольно расположиться человек тридцать, придавал всему слегка ресторанный душок. Никаких диванов, которые в последнее время стали обязательной принадлежностью кабинетов рангом пониже, где работа шла круглосуточно, в три смены.

Крохотный человечек, бесшумный, как моль, шнырял по Зеленому залу, раскладывая по местам именные блокноты, выдаваемые на каждом заседании Коллегии. Никому не были известны ни его имя, ни должность, но все, кто когда-либо бывал сюда допущен, твердо знали — от этого востроносого, почти невидимого, с бесцветными глазками, посаженными впритык, зависит судьба. Блокноты располагались то ли по приказу, то ли в соответствии с информацией, добытой человечком, то ли особый нюх подсказывал ему, на каком расстоянии от кресла председателя им лежать, и этим расстоянием определялась степень расположения высшего руководства.

Спорить тут не приходилось. Все равно, что в русской рулетке, — расклад непредсказуем. Здесь, наверху, в большом почете всяческая нумерология, способность читать водяные знаки и улавливать недоступные обычному уху сигналы.

Он и сам был не чужд этой кабалистике. Поэтому, как только пожилая женщина в наколке внесла поднос с чаем и бутербродами из верхнего буфета, взял стакан в обхват, согревая зябнущую руку тяжелым подстаканником, и неторопливо пошел вокруг стола, поглядывая на обложки с оттиснутыми типографским способом фамилиями. Дальний конец — начальники отделов, выше — заместители председателя.

Предназначенный ему лежал справа от председательского места, первым. Напротив плотно уместился эбонитовый цилиндр с пучком отточенных, как патефонные иглы, карандашей.

Б. вернулся к угловому столику, где стоял поднос. Присел, погасил папиросу и пососал ломтик лимона, с удовольствием представляя, как Генрих, который завел моду являться на заседания раньше прочих, едва войдя и еще не замечая его, бесшумно промчится на цырлах в обход стола заседаний, сутулясь, кося, пошмыгивая и ероша плоско слежавшиеся волосы, — удостовериться. Он подождет, пока тот скривится, и лишь тогда окликнет.

Сюрприз! Тот, ясно-понятно, полезет с объятиями, густо дыша вчерашними миазмами…

Так и вышло.

Акулов прибыл в одиннадцать, и все пошло своим чередом. Необычно было то, что все члены, кроме него, явились в форме. Новшество, о котором его не поставили в известность. Б. чувствовал себя белой вороной, но китель с четырьмя ромбами в петлицах и синие галифе остались в Харькове. Он и там их надевал только на торжественные заседания и в ЦК.

Слушали отчет комиссии по введению паспортов для населения. Как автор идеи, позволявшей окончательно взять под контроль сельскую массу, причем не с помощью паспортов, а именно их отсутствием, Б. с самого начала числился главой комиссии. Однако вся работа сосредоточилась здесь, в Москве, и прямо руководить процессом он не мог. После отчета был зачитан, а затем единогласно одобрен проект постановления, которое теперь предстояло принять Совнаркому.

Затем докладывал начальник Секретно-политического. Промежуточные итоги работы отдела после трех широких процессов: украинского «заговора профессуры», к которому Б. имел прямое отношение, дела Промпартии и меньшевистского Союзного бюро. Пошла статистика — и он неторопливо занес в блокнот цифры. Выявлено среди населения буржуазных спецов: один миллион двести пятьдесят тысяч. Из них: от работы отстранены в результате чисток сто тридцать восемь тысяч, разоблачены как враги советской власти и ликвидированы — двадцать три тысячи.

Генрих дернулся. «А остальные? — на ярко-малиновой, оттянутой лодочкой нижней губе вспух пузырек слюны. — Они у вас что, ангелы? Перековались? Миллион с четвертью! Да это ж…»

Акулов неторопливо поднял ладонь: «Генрих Германович! При всем уважении, должен заметить: по моим сведениям, в ваших структурах их процент велик, как нигде. Или я ошибаюсь?»

Ладонь припечатала черную кожаную папку с тисненой серебром надписью «К ответу». Генрих проглотил не мигнув, но зафиксировал. Занес куда-то туда, где у него хранились счета, по которым всегда расплачивался с процентами. Он сидел справа от Б., на протяжении всего заседания беспокойно ерзал, словно ему не терпелось по нужде, комкал в руке носовой платок и похмельно потел.

Приняли два второстепенных постановления, затем были розданы для ознакомления машинописные копии справки «О продовольственных затруднениях в УССР», предназначенной для Политбюро. Б. и к ней имел непосредственное отношение. Наконец Акулов подвел черту: «На сегодня — все. Если вопросов нет — желаю успехов в работе».

Справка давно устарела. Как и те единичные факты, которые в ней приводились. Но, похоже, это никого здесь не интересовало. С какого-то момента считалось неактуальным. И тем более непонятно, зачем понадобилось выдергивать его из Харькова и заставлять мчаться в столицу.

У дверей в приемную образовался затор. Б. приотстал, пропуская основное ядро, когда его окликнули: «Задержись, пожалуйста! На два слова».

Он обернулся; одновременно оглянулся Генрих, выцеливая — кого?

Акулов стоял, выпрямившись во весь свой небольшой рост, и манил его к себе.

Б. подождал, пока члены коллегии выйдут, без спешки прикрыл обе створки и вернулся.

Первый вышел из-за стола и, не произнося ни слова, указал на зашторенный проем в торце зала. За ним, как было известно всем, располагалась «комната отдыха». Пользовались ею в исключительных случаях — при всех кабинетах руководства имелись такие же, похожие, как близнецы. Кушетка, умывальник, кабинка туалета, шкафчик-буфет. Эту отличал только стол-конторка, неизвестно как сюда затесавшийся.

— Располагайся! — Акулов бросил на кушетку прихваченную с собой черную папку. — Рассказывай.

Слушал он, одобрительно наклоняя свежевыбритую крепкую голову, иногда посмеиваясь в подстриженные «кирпичиком» рыжеватые усы. Когда Б. закончил, звучно шлепнул его по колену, выражая одобрение. Сидеть в тесном помещении приходилось вплотную, чуть ли не нос к носу, и за всеми этими энергичными выражениями дружелюбия Б. мигом учуял просачивающуюся изо всех щелей тревогу.

Положение Акулова было ненадежным, и само его назначение состоялось слишком поспешно. То есть было, скорее всего, временной рокировкой. К элите органов он не принадлежал, разве что по давней связи профсоюзов сначала с ЧК — ОГПУ. Генрих держал его в осаде, блокируя инициативы нового первого, интриговал в ЦК, и то, что это ему удавалось, говорило о многом.

Б., при всей симпатии к Акулову, неизбежно приходилось лавировать. В сущности, тот был единственным его шансом снова вернуться в Москву. Но об этом пока речи не заходило. Общая ситуация в Восточной Украине неуклонно требовала его присутствия.

Однако сейчас он чувствовал, что оба они здесь не ради обсуждения хлебозаготовок. Акулов потянулся к своей папке, вынул пожелтевший листок и протянул.

— Ознакомься.

Пока Б. читал, он закурил, потом потянулся к буфету. Выставил на конторку две рюмки, початую бутылку без этикетки, разлил коньяк.

— Что это? — спросил Б., возвращая листок.

— Специальный циркуляр департамента полиции. Из архива Тифлисского жандармского управления. Примешь?

— Благодарю. Днем редко себе позволяю. Да и желудок барахлит в последнее время.

— А я позволю.

Акулов отхлебнул треть, пожевал губами, нахмурился и отставил рюмку. Не спешил, но и не знал пока, как перейти к сути. Хотя тема возникала между ними не впервые.

— И что скажешь?

— А о чем тут говорить? Прием известный, тыщу раз обкатанный. Мы его у себя применяли года с двадцать второго, в особенности западнее Буга. Но если я правильно понял, речь не об Украине.

— Верно.

— Значит, опять возвращаемся к делу Шаумяна и его обвинениям против Самого! Но ведь им не дал ходу еще Ленин, а теперь и документов не найти, архивы Охранного отделения как метлой вычищены. Дзержинский расстарался.

— У Ильича был свой интерес. Партия нуждалась, а тот, кто сдал Шаумяна охранке, пополнял партийную кассу десятками тысяч. А заодно использовал полицию в своих целях, чтобы свести счеты с теми, кто его ненавидел. Да ты и сам обо всем слышал, когда в восемнадцатом парился в каталажке в Тебризе вместе с Цинцадзе.

— Тем более. Иван Алексеевич! — Б. понизил голос. — У нас на руках — ноль. И, боюсь, так все и останется. А хоть бы и было? Как это можно использовать? Если сейчас кто бы то ни было заикнется об амурах Самого с охранкой, жить этому идиоту сутки, максимум.

Он посмотрел вопросительно, ощущая, как острый расстрельный ледок копится под ложечкой, сползает по животу. Говорить в Зеленом зале было заведомо небезопасно, но где гарантия, что их не слушают и здесь?

— Успокойся, — будто читая его мысли, продолжал Акулов. — Тут чисто. Есть у меня в запасе вариант с французской прессой. Но журналисты хлипкий народец, и источник информации слишком легко вычислить. Дело не в Шаумяне, а в вещах, от которых у меня голова в последнее время кругом идет. Видишь ли, кое-кто недавно подсказал мне, что в его официальной биографии половина дат и цифр не совпадают с реальными.

— Это проверено?

— Аккуратно и с полной конфиденциальностью. Повисает вопрос — зачем? Что он прячет среди этой цифири? С какой целью тасует и передергивает? Я совершенно уверен, что это намного для него важнее, чем какие-то бумажки, идентифицирующие его как внедренного агента. Проще простого объявить их фальшивкой, состряпанной врагами партии и народа. И куча экспертов подтвердит, в том числе и зарубежные. Сам знаешь, как это делается.

— Согласен. И в чем же, по-вашему, подтасовка?

— Вот тебе факты, — Акулов взглянул в упор, быстрым движением коснулся виска. Короткие твердые пальцы слегка подрагивали. — Он упорно избегает называть точные даты и общее количество своих арестов и побегов. В опубликованных материалах значится семь арестов. В действительности до 1916 года их было как минимум девять. Кроме того, четырежды задерживался полицией. И бежал он не четыре раза, а, по меньшей мере, восемь, и еще дважды ему удалось уйти буквально из рук жандармов — будто его в упор не видели. Как, по-твоему, это понимать? Провал в памяти?

— С памятью у него ажур. Дай бог всякому. А аресты и побеги могут украсить любую биографию революционера. Чем больше, тем лучше.

— Не совсем. Если человек нетвердо знает, когда родился, это уже вызывает сомнения. Страна празднует день рождения вождя двадцать первого декабря, а в метрике и в архивах полиции значится восемнадцатое, причем на год раньше. Еще более странно другое — его полное равнодушие к матери. За последние тринадцать лет они ни разу не виделись, и за все эти годы он написал ей, по нашим сведениям, одиннадцать записок. Хочешь знать, как звучит самая длинная? «Мама моя! Здравствуй! Живи десять тысяч лет. Целую. Твой Coco».

— Родственные отношения — вещь мутная. Я не понимаю, в чем…

— Погоди. За достоверность того, что я тебе сейчас сообщу, ручаюсь. Моим людям удалось найти в Тифлисе первое полицейское описание его особых примет, сделанное в 1902 году, и розыскной циркуляр от 1904 года. В них большие расхождения с позднейшими, и ни в одном не упоминается врожденный дефект левой руки. Однако спустя пять лет дефект уже существует, зато секретный сотрудник Бакинского охранного отделения, некто Коберидзе, отказался опознать в предъявленном ему Иосифе Джугашвили того Джугашвили, которого он видел в 1903 году в Кутаисской тюрьме. А далее обнаруживается еще один факт, вернее, отсутствие факта, — оказывается, не сохранилось ни одного оригинала дореволюционных фотографий Самого и ни одной дактилоскопической карты с отпечатками пальцев. А полицейские протоколы допросов в Кутаиси подписаны не его рукой, а неизвестно чьей…

Б. рывком поднялся и в два шага достиг окна. Отвел штору, взглянул и, не оборачиваясь, глухо произнес:

— Вы хотите убедить меня, что товарищ Сталин и Иосиф Джугашвили — не одно и то же лицо? Абсурд. А если даже и так? Авторитет вождя и руководителя партии сегодня уже никто не посмеет ставить под сомнение. И прошлое тут ничего не значит. Иван Алексеевич! Я не понимаю — ради чего? Достаточно вам, мне, одному из моих или ваших людей оступиться, и нас с вами забудут раньше, чем зароют. Какова цель, чтобы идти на такой риск?

— Цель? А разве не ясно тебе, что сталинизм, едва утвердившись, уже устарел, как колесный пароход прошлого века? Шлепает плицами, чадит, мало-помалу ползет вперед, топит все, что могло бы завтра сделать страну великой, но давление уже за красной чертой, и котел на пределе. Не завтра — послезавтра рванет.

— Сомневаюсь. Не рванет. Сам-то еще до Октября разобрался в психологии титульной нации и сделал свои выводы. Вот Украина — та действительно его беспокоит…

— Потому-то он и бросил туда самых безмозглых и преданных псов. Вроде Постышева и Чубаря. Тупиц, догматиков, слепых карьеристов.

— Но как, по-вашему, это можно использовать? Шантаж? Каким образом, чисто технически? Может, стоит привлечь к этому делу Берию?

— Слишком много вопросов. Было бы оружие, а распорядиться им — вопрос тактики. Опыт у нас, дай бог. Допустим, легкий и точный укол в нужное время. Как иглой. И яда не требуется. Яд тут — страх, и объект выработает его сам, если все сделано верно. Что касается Лаврентия Павловича, то он слишком далеко, а в таких делах не стоит надеяться раскопать живых свидетелей. Это очевидно.

— Сами-то не боитесь, Иван Алексеевич?

— Боюсь, — Акулов усмехнулся в щетку усов и потянулся за рюмкой. — Кто ж теперь не боится? Мне один умник на допросе как-то сказал: «Адреналин для русской души все равно, что бензин для авто. От него все и крутится».

— Адреналин? Что за штука?

— Гормон. Представь: вон та занавесочка сейчас — дрыг, и оттуда Сам! Френч там, сапожки, трубка — как полагается. Отслушав нашу с тобой беседу с начала и до конца. Вникаешь? Сердчишко — прыг и ну гнать кровь от головы к рукам-ногам. Адреналин действует — чтоб смыться по-быстрому. А голова в такой ситуации много нужнее… Или вот возьмет Генрих и накатает телегу в Политбюро и комиссию партконтроля о том, что ты с пятнадцатого по семнадцатый ходил под меньшевиками, а в бытность председателем полкового комитета агитировал за эсеров…

— Будто они там не знают! — Б. с натугой усмехнулся.

— Знать одно. Да и заслуги у тебя. Но совсем другое дело, когда органы информируют, в которых ты и сам не последняя спица. Тут реакцию предсказать не берусь. Ни лично твою, ни наверху.

— Шутите, Иван Алексеевич.

— Какие шутки… Между прочим, тот, самый первый Джугашвили, семинарист, табака на дух не выносил. Истерики устраивал сокамерникам…

Он помолчал несколько секунд, гулко откашлялся и продолжал:

— Теперь так. Сказанное прими к сведению. Если со мной что случится — тебе передадут документы. История, конечно, еще та курва, и диалектика у нее не гегелева, а собачья. Можешь, конечно, отказаться, твое право. Найдется другой. Что касается этих твоих парней…

— Александровский, Ушаков, Голутвин, — быстро подсказал Б.

— Да. И Коган с ними. Распоряжение об их переводе в Москву из Харькова подписано. Возьмешь у секретаря. Двоих я помню — встречались в Сталино, когда оно еще было Юзовкой.

— Спасибо, Иван Алексеевич.

— Тогда все. Езжай. Буду жив — у хохлов не засидишься.

Они обменялись рукопожатием как единомышленники.

И только позже, в лифте, важно плывущем вниз, Б. увидел свое отражение в зеркале — и вдруг сорвался в паническую пустоту. Однако сумел удержаться: лифтер с кубиком в петлице четко держал его в поле зрения.

«Паккард» ждал у подъезда, и, уже взявшись за никелированную ручку двери, он автоматически отметил, что сопровождать назначен всего один офицер. Это означало, что все в порядке.

«На вокзал», — велел он шоферу, и через минуту длинный черный автомобиль, подсигналивая, выскочил на площадь Дзержинского, затем на проспект Маркса. Вскоре за стеклом проплыла уступчатая громада гостиницы Коминтерна.

Свернули направо. Манежная площадь, за нею из легкого серо-розового тумана, окутавшего во второй половине дня город, проступили стены Кремля и две башни, на которых через пять лет установят пятиметровые звезды из рубинового стекла. Александровский сад, приземистая Кутафья…

В вышине, над зеленой кровлей Большого дворца, похожей на днище опрокинутого корабля, кремлевские вороны, известные своей бесцеремонной наглостью, устроили игрища. Сотни птиц, взмыв и поймав поток ветра, начинали набирать высоту по спирали, смешиваясь, спеша, клубясь, и вдруг стремительно падали, крича, заваливаясь на бок и бессильно трепыхая лохмотьями крыльев. Над самой кровлей, нащупав воздушную опору, выворачивались из, казалось бы, смертельного пике и опять начинали карабкаться вверх.

Издали — будто ветер носит над пепелищем клочья горелой бумаги и прочий никчемный прах…

3

— Никита, я туда не пойду… Не могу, и все. Иди сам…

Они уже были у ворот кладбища. Сумерки сгущались. Олеся, сжимая в руке букетик желтых нарциссов, расхаживала вдоль ограды, зябко поводя плечами под легкой кофточкой. Каблуки узких белых босоножек четко озвучивали каждый шаг…

Эти заграничные босоножки, подаренные в прошлом году Петром, она нашла в шкафу вскоре после ухода Юлии, села на пол в своей комнате и, прижав их к груди, тонко заскулила, как щенок с перебитой спиной. Все кончилось.

Потом она все-таки встала и побрела в кухню. Нельзя, чтобы Никита или кто угодно увидел ее такой — растрепанной, опухшей от слез, с искусанными губами, совершенно несчастной. Нужно что-то делать с собой. Жить дальше, если получится…

Она не хотела верить всему, что Петр оставил ей в наследство, но в глубине души знала — это страшная правда. Его странного дара предвидения Олеся всегда побаивалась. Даже по мелочам: вот они вдвоем зимой в городском саду на катке. «Осторожнее, — предупреждает Хорунжий, — сейчас упадешь! Возьми меня за руку, а то будет больно». Коньками он владеет намного хуже, чем Олеся. Хохоча, она легко отрывается от него, описывает дугу и плашмя растягивается на льду. «Быть дому сему пусту», — как-то за завтраком бодро объявляет Петр; Олеся влюбленно заглядывает ему в глаза, пока мать возится у плиты. «Приснилось, что ли? — мрачно оборачивается Тамара, — молчал бы уж, вещун…» — «Сегодня спал отлично, без снов, — Петр исподтишка подмигивает Лесе. — А дом простоит черт знает как долго, поселятся в нем всякие чужие люди, которым и дела не будет до тех, кто здесь когда-то обитал. И вообще ни до чего не будет дела. Так, изредка, кто-нибудь покосится на мемориальную доску: мол, с такого-то по такой-то здесь проживал выдающийся украинский поэт… Кстати, и в самом деле неплохой, если бы не…» — «Что за чушь ты мелешь? — возмущается Тамара. — Язык помелом. Меньше пить надо!» — «Ну что ты, дорогая, речь там совсем не обо мне. Меня вообще лет сорок и поминать не станут…»

Хорунжий любил подобным образом подурачиться. Но когда он, после очередной ссоры с Тамарой, выбегал из дому в ночь, полуодетый, бешеный, а Олеся пыталась его остановить, удержать, зная, что все кончится долгими днями мрачного безмолвия, Петр, отталкивая ее руки, бормотал: «Мы никогда не будем вместе, девочка моя… Никогда я не смогу тебя утешить… Дура, безмозглая дура, на что она тратит свою куцую жизнь… И не подозревает, что сама, своей рукой сведет с ней счеты…»

Леся пугалась до дрожи и отступала. Но всегда он возвращался так, будто ничего и не случилось…

Она все-таки нашла в себе силы выйти из дому. Немного прошлась по тихим улочкам, вдыхая запах осыпающейся сирени, купила у вновь появившихся в городе старух-цветочниц букетик нарциссов. Никита уже ждал, и Леся помахала ему еще издали. Крепкий, широкоплечий, надежный, он, едва заметив, поспешил навстречу. С его лица так и не сходило озабоченное выражение.

И только у кладбищенских ворот она поняла, что не сможет даже приблизиться к могиле. Гроб пуст. Петра там нет — он снова всех разыграл… Как всегда.

— Пожалуйста, я очень прошу тебя, Никита, — горячо зашептала Олеся. — Ты добрый, хороший, умный человек. Ты должен понять. Положи цветы, перекрестись — и бегом назад.

Никита озадаченно взглянул на нее, нахмурился и взял из ее рук букетик.

— Подержи-ка портфель… Ты помнишь, где это?

— Нет…

— Ладно, сам найду. Никуда не уходи, слышишь? Жди меня здесь!

Глядя ему вслед, Олеся вздохнула. Сердце щемило, и невозможно было вздохнуть полной грудью.

Несмотря на то, что щеки горели огнем, вскоре она почувствовала, что начинает замерзать. Прижав потертый Никитин портфельчик к груди, Олеся начала энергично прохаживаться вдоль ограды кладбища, считая вывалившиеся из кладки кирпичи. Подъехала машина, из ворот, шурша на ходу газетным свертком, появился грузный человек в засаленной белой фуражке, хлопнул дверцей и уехал. Там, где он ненадолго остановился, пыльной кучкой засуетились воробьи; из куста сирени высунулся костлявый, в парше, пес и, безразлично окинув взглядом воробьиную суету, скрылся. Зажглись, перемигиваясь, тусклые фонари под жестяными тарелками. Женщина в черной косынке торопливо пробежала мимо Леси к кладбищу, в руке у нее позвякивало пустое цинковое ведро. В зеленоватом вечернем небе не было ни облачка, один узкий, опрокинутый навзничь серпик старой луны.

«Холодно, хол-лодно, ну где же ты бродишь, парень?» — бормотала она, ускоряя шаги и все больше удаляясь от ворот, пока чьи-то руки внезапно не обхватили ее дрожащие плечи и не притянули к себе.

— Отведи меня домой, Никита, что-то я совсем продрогла, — жалобно попросила Олеся, прижимаясь к нему. — Ну что ты стоишь? Идем скорее!

— Там полный порядок. Я все сделал, как ты велела…

— Молчи. Потом. Не хочу ничего этого слышать. Вот твой портфель, — Олеся высвободилась и взяла Никиту под руку. — Спасибо… и не уезжай никуда сегодня. Тебе ведь не нужно возвращаться, нет? Не бросай меня, иначе я сойду с ума.

— Ты хочешь, чтобы я остался? — она вздрогнула, услышав едва скрываемую радость в его голосе: — Вот и отлично! Чайку попьем, перекусим. Ты немного отдохнешь, успокоишься…

Дома было проще.

Никита уже не держал ее за руку, не поглаживал запястье, пряча взгляд, как возбужденный подросток; в тишине комнаты до нее донесся сначала шум спускаемой воды в уборной, а затем его бодрый голос, говорящий по телефону в прихожей. Олеся разделась, накинула длинный, очень теплый полосатый халат — тоже подарок Хорунжего, запахнулась и вышла на кухню. Никита возился с чаем.

— Звонил своим, что не приеду, — он быстро взглянул на Олесю, прислонившуюся к стене. Глаза были веселые, янтарные, с прищуром. — Закрыть окно? Нет? Ну, как знаешь… Послушай, иди-ка ты пока погуляй, а я сам все приготовлю.

— Знаешь, где что лежит?

— Без вопросов.

— Хочешь выпить?

— Не отказался бы, но…

— А я хочу, — перебила она. — Дома ничего нет, однако у Мити всегда можно чем-нибудь разжиться. Значит, управишься?..

Не дожидаясь ответа, она вышла на площадку, оставив дверь незапертой, и позвонила к Светличным. Там долго не открывали, и она еще трижды с силой придавила кнопку звонка. Наконец послышались быстрые легкие шаги, и звенящий напряжением голос соседки произнес:

— Минутку! Кто это?

— Олеся.

Дверь распахнулась. Майя, наспех одетая, с накрученным на мокрые волосы полотенцем, замахала — входи побыстрее, сквозит. В прихожей было темно, как в погребе.

— Я из ванной. Решила было… Что-нибудь случилось?

— Извините, Майя Алексеевна, — виновато проговорила Леся. — Матери нет дома, ее комната и кабинет заперты, а мы… В общем, мне нужен Митя.

— Испарился… Чего это мы тут стоим в темноте? — Светличная направилась на кухню, Олеся за ней. — Говори прямо, что тебе нужно.

— У вас спиртное есть? Вино какое-нибудь, на худой конец водка?

— Срочно?

— Ну, — вздохнула Олеся. — Бессонница…

— Понимаю. А спирт сгодится?

— Никогда не пробовала. Наверно.

— Сейчас, — Майя, опустившись на корточки, покопалась в кухонном столе и извлекла из недр литровую бутыль. Жидкости в ней было на три четверти. Поискала глазами по полкам.

— Ну ясно, — проворчала она, энергично перемещаясь по кухне, — как водится, ничего не найти. В особенности, если требуется. Что за дом… О — да вот же она, голубушка!..

Поколдовав, она протянула Олесе неполную полулитровую банку прозрачной, отливающей зеленью жидкости и деловито посоветовала:

— Один к одному.

— Что значит один к одному?

— Одна часть спирта, одна воды. Причем спирт вливать в воду, а ни в коем случае не наоборот.

— Ясно. Спасибо…

— Учти, напиток получится крепкий, но чистый. Это еще Юлианов раздобыл. От Мити прятала…

Никита нетерпеливо поджидал ее за накрытым столом.

— Откуда все это? — удивилась Леся. — Даже яйца. Огурцы маринованные… Господи, колбаса! Колбаса-то откуда?.. Вот, держи, здесь — спирт!

— Колбаса была у меня в портфеле, французская булка — тоже. Остальное нашлось в буфете и кладовой, — Никита бережно принял банку. — Присаживайся, я мигом…

Он прикинул на глаз объем жидкости, налил в кастрюлю воды, тонкой струйкой влил спирт и выставил на стол стаканы.

— Яичница остыла, — подытожил он, усаживаясь.

— Это не важно, — улыбнулась Олеся.

— Чисто пролетарский ужин, — проговорил Никита, погружая в кастрюлю уполовник и наполняя ее стакан до половины. Прежде чем передать Олесе, поднес к лицу, понюхал, пригубил и только тогда протянул: — Первоклассный! Но меру знать надо — крепковат… Давай: за нас с тобой!

— За нас! — она сделала полный глоток, задохнулась и крепко зажмурилась, чтобы совладать с неожиданно накатившим спазмом.

— Ну как? — Никита махнул залпом, как воду, и потянулся за пупырчатым огурцом. — Жрать-то как охота!.. Леська, я тебя жутко люблю!

Олеся вслепую придвинула к себе тарелку, а затем, копируя Никиту, стала тыкать вилкой в миску с огурцами. Тем временем тошнота отступила. Она облегченно вздохнула и принялась за яичницу.

— Вкусно?

— Угу-м.

— Леся, скажи: мы поженимся? Ты пойдешь за меня?

— Еще не знаю, Никита. Все так смутно… Единственное: я сообщу матери, когда она вернется, что ты будешь жить здесь. Со мной.

Она взглянула на него: порозовевший, красивый, совсем чужой.

— Знаешь, — Никита вытащил из брючного кармана мятую пачку «Прибоя», но закуривать не стал. — Хочу тебе признаться. У меня в деревне раз случилось… эта женщина… она вдова. Я не очень в этих делах — опыта маловато. А у тебя кто-нибудь уже был?

— Был, — Леся усмехнулась. — Не беда. Мы справимся, Никитушка. У нас еще все впереди.

Теперь она уже больше не сомневалась в том, что напророчил для нее Хорунжий, который сейчас с одобрением смотрит на нее с каких-то там небес. А может, и не с небес вовсе — кто же тогда ласково поглаживает ее затылок, шею, устало ноющие плечи, словно говорит: все правильно, девочка, ничего не бойся. И потом, когда она на мгновение остановится перед дверью своей комнаты, он легко и бережно подтолкнет ее туда, где на кровати уже будет лежать в ожидании голый до пояса Никита…

Разве сможет она забыть то, что прочла позавчера ночью?

«Леся моя проживе навiть надто довге, як на наш час, життя на чужинi. Народить двох синiв. У ïï крихiтнiй опочивальнi буде виciти мiй портрет — такий, яким я був замолоду. Вона до останньоï хвилини не розлучиться з ним, як не знайде в co6i xиcтy вирядити до смiтника зламану зингерiвську швацьку машинку, пожовклi ноти, дитячi iграшки, тiпaнi книжки якогось Хорунжого, порожнi склянки вiд парфумiв, фронтовi листи чоловiка, його милицi, вiдipвaний гудзик вiд його шлюбноï сорочки, кольором схожий на застоянi вершки, материну скриньку, де заховувала yci свiдоцтва про смерть. Моя люба зустрiне кiнець на самотi, сидячи у старому фотелi, заплющивши вiдцвiлi очi та з полегкiстю зiтхнувши. От тoдi я i заберу ïï до себе…»

4

Билеты от Сабрука принес посыльный из театра.

Юлия позвонила Ярославу, поблагодарила и поздравила с премьерой. Он мрачно буркнул, что поздравлять не с чем, по всему судя, это последняя его работа в Харькове.

— Останешься после спектакля? — спросил он. — По крайней мере выпьем, развеемся.

— Не могу, дорогой мой, — ответила Юлия. — Со мной будет сестра, а ее малыш — дома. Папа, как ты знаешь, болен, маме одной тяжеловато. Мы из театра сразу же домой.

— Как знаешь, — вздохнул Сабрук. — Ты с Балием? Вся знать сбежится, с любовницами и холуями…

— Вячеслав Карлович сам себе режиссер, да и нет его в городе, — отмахнулась Юлия и, спохватившись, добавила: — Все будет хорошо. Держись, Ярослав, публика тебя любит.

— Как же! — усмехнулся Сабрук. — Ладно, прощай, добрая душа. Может, еще успеем увидеться.

Домработница отпущена до завтра, приходящая по утрам кухарка уже ушла; к возвращению Балия все готово: дом прибран, паек из распределителя получен, еда приготовлена. С этим она вернулась в свою спальню, чтобы как можно быстрее закончить начатое. И чем быстрее двигалась ее рука, перенося слово за словом из машинописи Хорунжего в простую ученическую тетрадку, тем острее и лихорадочнее становилось возбуждение. Словно ее могли неожиданно застать.

Она почти закончила, оставалось всего две-три фразы, когда зазвонил телефон.

Юлия бросила карандаш и вышла в гостиную; второй городской аппарат и еще один — правительственный — стояли в кабинете мужа, который в его отсутствие запирался. Вполуха выслушала наставления сестры — та просила приехать пораньше и непременно захватить цветов для Сабрука.

Опуская трубку на рычаг, Юлия вдруг заметила — как это бывает в минуты особого напряжения, когда зрение до предела обостряется — лоскуток паутины между краем висящего на стене красного бухарского ковра и придвинутой к нему банкеткой. В этом холодном до стерильности доме завелся и выжил паучок…

Времени оставалось в обрез. Она вынула из шкатулки кольца, нитку мелкого жемчуга к темно-зеленому шелковому платью, тонкие чулки, привезенные Соней, поколебалась, но все-таки решила прихватить светлый жакет: поздним вечером прохладно… Сумочка, деньги, помада, микроскопический флакончик духов… Но рукописи!

Архив Хорунжего, переданный Олесей, полностью вошел в старую, еще с дореволюционных времен, папку для нот. Обтянутое ледерином чудище, которое Юлия таскала с собой на занятия по сольфеджио и музыкальной литературе. Она затянула тесемки, прикинула на весу и поморщилась — тяжеловато, слишком объемисто — и взглядом поискала место для нового тайника. В ее комнате спрятать такой крупный предмет почти невозможно.

Волоча за собой папку, Юлия перешла в гостиную. Раскладной «гостевой» стол, обступившие его стулья с гнутыми спинками, кресла, цветочные горшки за тяжелыми плюшевыми портьерами. Острый запах скипидарной мастики от сверкающего паркета напомнил другой — тот, что стоял в мастерской Казимира, но она сразу же отогнала мысли о нем. На столе в тяжелой хрустальной вазе — свежие ирисы, их придется взять в театр, потому что она все равно никуда не успевает: понадобится еще время, чтобы привести себя в порядок и дождаться, пока придет машина из гаража. Перед отъездом муж разрешил воспользоваться при срочной надобности…

Она потянулась к телефону, опустив папку на пол, присела на банкетку и снова уперлась взглядом в паутину. Да вот же оно! Там, у стены, за тяжелым ковром во всю стену, куда даже обслуга никогда не заглядывает.

Держа трубку на весу, Юлия ногой отодвинула банкетку и заглянула за ковер. Пахло пылью. Папка встала в темноту вплотную к стене, а толстое полотнище, опустившись, надежно прикрыло ее. Если не знать, ничего не заметно. Теперь придвинуть банкетку так, чтобы ни малейшего просвета.

С шофером она сговаривалась уже на бегу. Одеться, привести в порядок волосы. Все второпях. Тетрадку с записями — в ящик туалетного столика. И уже запирая дверь, Юлия с досадой вспомнила, что забыла цветы. Вернулась и, держа на отлете капающие скрипучие стебли, сбежала вниз. Упала на сидение, отдышалась и попросила:

— Пожалуйста, товарищ Емец, на Конный, к дому родителей. А потом — свободны.

Вне поля ее зрения остался мужчина у подъезда, который, неторопливо покуривая, беседовал со спортивного вида парнем в пестрой «бобочке». Неподалеку стоял потрепанный «фордик».

Заметив, что Юлия садится в машину, Ягодный отшвырнул окурок и сказал напарнику:

— Кончаем базар. Держись за ними, Витек!

На вопрос, сколько им еще париться — день-то воскресный, а дома заждалась молодая супруга, — Ягодный нахмурился: «Сколько понадобится. Смотря по тому, куда дамочка лыжи навострила. А ты, Виктор Арнольдович, не канючь! Я, может, скоро тебя и совсем отпущу…»

Юлия прибыла вовремя — ровно настолько, чтобы больше никуда не спешить.

Они с сестрой успели выпить с родителями чаю, пройтись от трамвая пешком через Театральный сквер и даже вручить напряженному, как перетянутая струна, Сабруку ирисы, отыскав его за кулисами. Публики было — не протолкнуться, поэтому на свои места в партере они отправились заранее, еще при полном свете.

Юлия огляделась — в рядах мелькали знакомые лица. Она заметила Светличных — сестру и брата, Олесю Клименко в глухом черном платье — с замкнутым лицом она пробиралась к первым рядам кресел в сопровождении Никиты. Примелькавшиеся люди из ведомства мужа, возбужденно хохочущая Фрося Булавина, стриженая, как красноармеец, и грубо накрашенная. Чета Филиппенко со старшей дочерью — худенькой умницей, с милым любопытством ожидающей начала спектакля.

Заметив Юлию, Вероника Станиславовна энергично замахала ей из центрального прохода полной рукой, затянутой в серую перчатку, давая знаками понять, что хочет увидеться в антракте. К ней присоединилась неизвестная женщина — сухая, поджарая, в экзотической шляпке с плюмажем, и Филиппенко всем семейством отправились на свои места. За портьерой в правительственной ложе негромко переговаривались. София слегка сжала ее запястье — и тут же погас свет. Шелест женских платьев, покашливание, стук кресел, жужжание голосов — все стихло, и волна нетерпеливого внимания покатилась от галерки к таинственно шевелящемуся занавесу…

В антракте, когда они вышли в фойе, сестра огорченно сказала:

— Жаль, Роны нет, должно быть, уехала из города.

— Может, и к лучшему, — вполголоса заметила Юлия. — Вам нельзя вместе показываться. А мне тем более. Здесь полно сотрудников ГПУ. В штатском и с женами, но от этого не легче.

— Всякий раз, — вздохнула Соня, — я забываю, кто твой муж. Бедная моя…

Позади раздался возглас: Юлию окликали по имени. Она обернулась — сквозь толпу к ним пробирались Вероника Станиславовна с дамой в причудливой шляпке.

— Он все-таки потрясающий мастер, но характер ужасный, — воскликнула Вероника Станиславовна. — Сонечка, мы же с вами еще не виделись! Позвольте вас расцеловать! Как ваш первенец? Очень, очень рада!.. Давайте отойдем в сторону, тут такая толчея… Я хочу познакомить вас с моей давней приятельницей, а затем покину…

Юлия, не скрывая удивления, взглянула на ее безмолвную спутницу.

— Дочь… у нее немного разболелась голова. Эта пьеса — далеко не детское зрелище, однако Филиппенко, как всегда, настоял на своем, — Веронике Станиславовне явно не терпелось. — Позвольте представить — Людмила Суходольская, известная балерина. Здесь на гастролях… Люся, мы ждем тебя в зале!

Проводив взглядом удаляющуюся Веронику, женщина повернулась спиной к публике, как бы заслоняя сестер, и ее яркий вишневый рот дрогнул в холодноватой светской улыбке:

— Насколько я поняла, это вы — Юлия Рубчинская?

— Да. А чем, собственно…

— Меня просили, — перебила Суходольская, прикрывая узкие зеленоватые глаза, и неожиданно ее густо напудренное лицо по-актерски оживилось, — передать вам кое-что… Вот, возьмите быстро и по возможности незаметно. Не глядите на меня волком. Отвечайте, кивайте на худой конец, Юлия Дмитриевна!

Одним движением она извлекла из замшевой сумочки запечатанный конверт, сунула его Юлии и тут же взмахнула надушенным кружевным носовым платком, слегка коснулась виска, вернула на место и щелкнула замком сумки. При этом, не отрывая взгляда от сестер, она продолжала:

— Согласитесь, у Вероники прелестный дом!.. И она проговорилась, что когда-то он принадлежал вашим родителям… Вы, София Дмитриевна, кажется, живете в Париже — я не ошиблась?

— Не имеет значения, — Юлия начала нервничать: разговор казался не просто глупым, а крайне подозрительным. Подхватив сестру под руку, она прижалась к ней потеснее. — От кого это письмо?

— Мне, видите ли, в свое время довелось поездить по миру… Нет-нет, отправителя я не знаю. Просто выполняю дружескую просьбу. Один знакомый просил передать этот конверт кому-нибудь из Рубчинских… Из числа самых удачных были, помнится, гастроли в Харбине, в Москве, пожалуй, еще в Одессе… Уже завтра я отправляюсь в Киев… — Лицо Суходольской снова сделалось похожим на маскарадную маску. — Мне пора!

— Позвольте, мы вас проводим! — встрепенулась Соня.

— А вот это лишнее. И вот еще что: Вероника убеждена, что мне зачем-то понадобился ваш парижский адрес. Не разочаровывайте мою старую подругу. Если вас спросят, скажите, что я его получила. — Перья на шляпке колыхнулись, и женщина, сохраняя каменную улыбку, исчезла между колоннами фойе.

Сестры переглянулись.

— Мне кажется, что от этого конверта нужно как можно быстрее избавиться, — прошептала Юлия.

— Где он?

— У меня в сумочке.

— Только не здесь. Позже, на улице. Порви и выброси.

— А если…

— Второй звонок! — схватив Юлию за руку, Соня потащила ее за собой. — И прекрати паниковать… Что за дикие мысли у тебя в голове, дорогая моя?

Однако Юлия и сама вскоре начисто забыла об этом странном знакомстве и о том, что лежит у нее в сумочке. Вячеслав Карлович и ее собственная реальность откладываются на завтра, а сегодня она совершенно свободна и принадлежит только себе. Она смотрела на сцену, не видя и не слыша того, что там происходит. И понимала, что уже никогда не будет такой счастливой, как в юности. Наивной и любопытной. Верующей. Что разлюбила театр, охладела к музыке, перестала доверять словам. Не питает иллюзий по поводу собственной жизни. Лжет себе и близким и будет за это наказана…

Со сцены прозвучала какая-то реплика, вспыхнул смех в полутемном зале, публика зашумела; Юлия вздрогнула и очнулась, услышав гром аплодисментов и редкие свистки…

Когда спектакль окончился, она задержалась в фойе, ожидая сестру, убежавшую попрощаться с Ярославом и актерами, — день ее отъезда приближался. Накинув жакет на плечи, Юлия в нетерпении прохаживалась перед входной дверью, когда ее негромко окликнули. Она обернулась — перед ней стоял Казимир Валер.

— Вы? — растерялась Юлия.

— Смотрел только на вас, пани, — отворачиваясь и будто через силу, проговорил он. — У вас такое лицо…

— Почему-то я решила, что вы не придете. Какое?

— Кроткое и печальное. Юное. И отчаянное. Таких уже не бывает… Дивовижно!

— О чем вы, Казимир?

— Обо всем сразу. I ця маячня на сценi…

— Вот так настроение у вас, Казимир! А знаете что, — вдруг, лихорадочно спеша, словно отрезая себе путь к отступлению, проговорила она, — мне кажется, мы с вами сегодня еще увидимся. Я провожу сестру, и сразу — к вам. Помните: картина. Вы обещали…

— Нет. Ничего я не обещал.

— Это же совсем рядом!

— Не треба цього.

— Почему?

— Только не сегодня.

— А когда?

— Не знаю. Я пришлю ее вам. Когда скажете.

— Не пришлете. И все равно я приду.

— Нет, Юлия. Это никому не нужно. Ни вам, ни мне.

— Неправда, — волнуясь, повторила она. — Вы так не думаете. Что плохого, если мы чуть-чуть побудем вместе?

Он молча отвел взгляд. Потом недоверчиво усмехнулся и проговорил:

— Я отложил для вас одну старую работу. Можете взять, когда захотите…

Отец и мать их ждали. Отец чувствовал себя получше — читал у себя в комнате. Соня сразу же взялась твердой рукой укладывать сонного Макса. Юлия ждала у окна, когда сестра окликнула ее:

— Ты еще не уходишь? Может, останешься ночевать?

— Соня, мне нужно домой, — Юлия смешалась. — Видишь ли…

Она остановилась, чувствуя, что не в состоянии лгать.

— Ты избавилась от конверта?

— Что?.. Господи, да я о нем совсем забыла!..

— Что с тобой происходит, Юлия? Ты сегодня какая-то странная. То отмалчивалась, то вдруг накричала на извозчика. На тебя так подействовал театр?

— Парень грубил, и к тому же был пьян…

— Спасибо, что подвез — народу столько, все «ваньки» нарасхват… Давай эту цидулку сюда, я сама сожгу.

Юлия взяла с подоконника сумочку. Конверт при ближайшем рассмотрении оказался плотным, необычной формы, из какой-то светло-серой, ворсистой, похожей на ощупь на замшу, бумаги. Такой она никогда не видела. Вдобавок он был потертым, будто его долго таскали в кармане. Ни адреса, ни каких-либо других надписей не было.

— Ну же, — нетерпеливо потребовала сестра.

— Погоди, Соня, — сказала она, надрывая уголок. — Нужно все-таки взглянуть…

Первым, что она оттуда достала, оказалась фотография мужчины, женщины и двух детей: мальчика лет шести и разряженной в пух и прах крохотной девчушки. Она едва сдержала приглушенный вскрик, мгновенно узнав на снимке лицо брата — слегка постаревшего, но совершенно не изменившегося. Те же бешеные глаза, высокие скулы, волнистая прядь, падающая на висок…

Юлия торопливо разорвала конверт и выхватила сложенный вчетверо исписанный листок. Скользнула взглядом вниз — туда, где должна стоять подпись, и протянула сестре.

— Соня, прочитай, пожалуйста, здесь темновато, у меня в глазах все расплывается…

«Дорогие мои, единственные! Это письмо доберется до вас только весной. Ему предстоит долгий путь, и я очень надеюсь — оно найдет вас. Я знаю, что София живет во Франции, но связаться с ней мне было бы еще труднее, чем передать весточку на родину. Не буду утомлять вас рассказами, через что мне пришлось пройти — важно другое: я жив, здоров и на коленях прошу у вас прощения за все страдания, которые я вам причинил…»

— О Господи! — прошептала Соня. По щекам у нее текли слезы. Юлия осторожно взяла у нее письмо и продолжала:

«…Я ничего не забыл. Часто вспоминаю наш дом в деревне, сад, галерею, увитую виноградом, и мост через речушку, где я однажды, возвращаясь со станции босиком, загнал занозу в пятку, да так, что маме пришлось поднимать среди ночи доктора Кислинского. Юля в одной ночной рубашонке подслушивала у двери моей комнаты, а после не могла уснуть до утра. Как она там, наша младшая? Мне больно оттого, что я не могу с вами увидеться, но иногда во мне рождается надежда, что это не навсегда, что мы когда-нибудь встретимся и я смогу сказать, как я вас всех люблю…

На снимке — моя жена Нина. Нина родом из Ялты, родители ее погибли; она была медсестрой на Чонгарском участке фронта у Врангеля, потом, уже за границей, окончила акушерские курсы. А также наш первенец Степан и общая любимица Нюта. Мы снимаем небольшую квартирку на окраине Харбина, оба работаем, дети с няней. К китайской экзотике давно привыкли, и отношение к нам хорошее, тем более, что Нина пользуется большим авторитетом как врач. Она добрый и отзывчивый человек. Все у нас в порядке, и вам не следует обо мне тревожиться.

Пишу в канун Рождества. У нас масса снега и очень холодно, но мы в тепле и даже с елочкой, как когда-то в детстве… В той страшной мясорубке, которая выпала на долю многих, кого я знал и любил, я все-таки уцелел.

Обнимаю вас всех вместе и каждого по отдельности, родные мои. Нина и дети передают вам приветы. К сожалению, фотографию и мое письмецо вам придется уничтожить: не хочу снова стать причиной ваших бед.

Простите меня, если сможете. Ваш Олег Рубчинский».

Даты под письмом не было.

Юлия вгляделась в лицо брата на фотографии. Она ничего не помнила о занозе — должно быть, была еще слишком мала, но не забыла, как он уходил из дома в семнадцатом. Тогда казалось, что навсегда. Олег стоял на пороге, дверь была распахнута, и она выбежала из своей комнаты, услышав, что мать плачет в голос. При виде нее Олег умолк на полуслове и прикусил пухлую нижнюю губу. Яркие синие глаза потемнели. Мать судорожно теребила у горла грубый шерстяной платок, который не снимала всю осень, плечи ее тряслись. Олег выглядел непривычно — в солдатском обмундировании, с вещмешком за спиной. Обычно сдержанный и немногословный, сейчас он был в ярости. Мать не умолкала, и в конце концов брат бешено закричал: «Не держи меня! И прекрати немедленно! Я не желаю прислуживать всякой нечисти. Ты что, так ничего и не поняла, мама? Почему вы остаетесь? И причем тут отец? Вы просто ослепли!»

Олег круто повернулся и помчался вниз, грохоча сапогами и перепрыгивая через ступени. Мать прислонилась к стене. Колени ее подломились, и она сползла на пол в глубоком обмороке…

— Соня, — встревоженно спросила Юлия, — но как же сказать? Что будет с папой?

— Ступай, ступай, поболтай пока с ними. А я мигом накрою, — сестра шагнула к буфету, распахнула обе дверцы и вдруг остановилась, словно потерявшись: — Свечи… И вино… Где же она его прячет?.. Господи, какое счастье! Харбин… Большой город. Кто-то из наших там жил некоторое время. Я все узнаю… Я уговорю Филиппа, это же не Австралия, есть рейсовые пароходы…

Юлия осторожно постучала к родителям. Услышала голос отца, толкнула дверь и вошла. Она так и не сняла жакет. Мама вязала, свет настольной лампы падал ей на колени. Пахло бехтеревскими каплями. Дмитрий Борисович отложил книгу, поднял на лоб очки и проговорил с улыбкой:

— Уже уходишь?

— Нет, папа, — от волнения рот ее пересох. — Хочу… выпить с вами вина.

— Не поздновато ли для таких предприятий? — Анна Петровна отложила вязание и внимательно взглянула на дочь. — Ты даже и не рассказала, как прошла премьера. Вы с Соней так заняты собой, что до нас вам и дела нет…

Бодрый голос сестры прервал ее:

— Прошу к столу! Мама, я так и не отыскала твой портвейн.

— Да там и осталось всего чуть-чуть, — заметила Анна Петровна, поднимаясь. — Не понимаю, что за причуда такая?

Юлия вышла вместе с матерью, а Соня осталась с отцом, плотно притворив дверь родительской спальни.

Ждать пришлось довольно долго, и Анна Петровна уже начала с недоумением поглядывать на дверь. На столе горели свечи, стоял хлеб, наспех накромсанный деревенский сыр, бледный маргарин в масленке, графин с водой, неизвестно как сохранившиеся тонкие стаканы с золотым ободком, а в центре — почти полбутылки красного вина. Наконец появились заплаканная Соня и отец — оба с торжественными, как в церкви, лицами. Дмитрий Борисович сразу же сел рядом с женой, взял ее руку и, перебирая узловатые пальцы, произнес:

— Аннушка, дорогая моя, только не нужно волноваться. У нас большая радость. Олег жив… — с этими словами он протянул матери фотографию.

Она невозмутимо взяла, долго всматривалась, а затем вернула.

— Я всегда знала, — надменно произнесла Анна Петровна, — это ты, Дмитрий, не верил. Никто никогда меня не слушает. — Она вдруг опустила голову и принялась смахивать невидимые крошки со скатерти. Морщинистая ладонь тряслась. — Так и должно быть… вопреки… всему и всем…

Соня бросилась к ней, обняла исхудавшие плечи, а Юлия плеснула воды в стакан, протянула сестре, а себе налила полную рюмку вина и в один глоток осушила, чувствуя, как мучительно сжимается сердце от сухих всхлипов матери.

Потом читали и перечитывали письмо брата, уже успокоившись, допили вино; к еде никто не притронулся. Фотография переходила из рук в руки. У отца молодо блестели глаза, к матери вернулось ее обычное состояние: сдержанное внимание и проницательность. Снимок был любительский, но очень четкий, и каждая деталь подверглась обсуждению — вплоть до вьющегося растения, заглядывавшего в распахнутое окно.

— Похоже на плющ, — заметила Юлия. — Верно?

— Не знаю, — вздыхая, отвечала Анна Петровна. — Скорее, на каприфоль. Но точно не плющ… Чего бы я ни дала, только бы успеть их всех увидеть!..

Было около половины второго, когда в закутке, отгороженном шкафом, заворочался Макс. Сестра пошла к ребенку, а Юлия поднялась из-за стола.

— Мне пора. Слишком поздно.

— Ночь на дворе. Куда ты пойдешь?

— Я должна быть дома, — Юлия почувствовала, что голос из-за вынужденной лжи звучит натянуто. — Муж…

Она не смогла продолжать.

— Одной нельзя. Тебя необходимо проводить. Я сейчас…

— Ну что ты выдумываешь, папа! — Юлия рассмеялась. — Я уже не девочка. Может, подвернется ночной трамвай… И тебе нужно отдохнуть. Знаешь, я так счастлива, что Олег нашелся, — мне теперь все нипочем.

— Ты позвонишь утром?

— Ну конечно! — Юлия наклонилась, чтобы поцеловать колючую щеку отца, и вышла в общий коридор, по пути негромко окликнув сестру.

В темноте прихожей Соня шепнула:

— Я увезу его с собой!

— Кого?

— Письмо.

— Ты с ума сошла? Ты же сама мне говорила… Сделай, что Олег велел! И не раздумывай. Ты просто не представляешь… У меня есть одна-две фотографии Олега, еще с тех времен. Я принесу тебе завтра же…

Дверь за ней захлопнулась.

Нащупывая в полутьме парадного липкие перила, Юлия спустилась и вышла на улицу. Слегка кружилась голова, но состояние спокойной, какой-то отрешенной легкости не покидало ее с тех пор, как она вскрыла конверт, чудом явившийся из безумной дали. Дышалось легко — при полном безветрии воздух казался настоянным на кипарисе, как в Крыму.

Вокруг не было ни души. Желтый дворовый пес доверчиво подошел к ней и ткнулся мокрым носом в колено. Юлия улыбнулась.

За зашторенными окнами мастерской Казимира Валера горел свет.

В том же невесомом состоянии, в котором она прошла весь путь от дома родителей, слыша только собственные шаги да неровный стук сердца, Юлия сбежала по ступеням, ведущим в цоколь особняка.

Дверь была не заперта, а прямо за ней, будто поджидая, стоял Казимир. В руках у него был продолговатый плоский сверток, перевязанный обрывком бечевы. При виде его рассерженного лица, Юлия счастливо рассмеялась.

— Уходите немедленно!

— И не подумаю, — воскликнула она. — Тоже мне гостеприимство… Ну что за человек! И глотка воды не дадите? Просто умираю от жажды. Да впустите наконец — не стоять же мне тут до утра!..

Он отступил, и Юлия пошла напрямик к столу, сколоченному из неструганых досок, где в беспорядке громоздились папки с литографскими оттисками, рулоны ватмана, старые книги, стремительно обернулась — и тут же оказалась у него в руках. Руки были неожиданно сильными, ни вздохнуть, ни пошевелиться.

— Тебе нельзя здесь оставаться, — и все-таки он не отпускал ее.

— Губы пересохли, — сказала Юлия. — И ноги болят. Эти туфли, черт бы их подрал… Никуда я не уйду, не надейся!

Казимир наклонился к ее протянутому навстречу лицу, коснулся жесткими горячими губами ненакрашенного бледного рта и вдруг отстранился с усмешкой.

— Ну да, — виновато пробормотала она. — Это вино. Но оно ни при чем. Просто глоток-другой… Если бы ты знал, как мне сейчас хорошо!

— Сейчас принесу воды. — Усадив ее на диван, Казимир вернулся к двери, так и стоявшей нараспашку, и плотно прикрыл.

— Запри, пожалуйста! — попросила Юлия, сбрасывая туфли и забираясь на диван с ногами. — Я же сказала: отсюда ни шагу. Ты не можешь меня выгнать!

Он вернулся и протянул ей латунную кружку. Юлия выпила залпом, жадно, будто весь день шла через пустыню, и неожиданно смутилась. Вода была ледяная.

Она открыла сумочку, достала коробку папирос, чиркнула спичкой и закурила, стряхивая пепел в опустевшую кружку.

— Странный сегодня день, — произнес он, поглядывая на нее с насмешливым любопытством. — Утром я провожал родню жены в Мелитополь. Затем Марьяна неожиданно умчалась к отцам-василианам. Я взялся было за работу, но все время думал о тебе. Почему? И работать не мог — без водки в последнее время ничего не выходит. Потащился в театр, хотя видеть никого не хотелось… Потом вернулся, упаковал холст, собрался домой — и все равно ждал, как на вокзале, где нет никаких расписаний, слонялся из угла в угол. Что же это с нами случилось?

— Сядь со мной рядом, — проговорила она. — Так и должно быть. Я люблю тебя, Казимир…

Она ушла на рассвете, дождавшись, когда он наконец-то задремал. Казимир что-то пробормотал ей вслед, какие-то слова, но она уже ничего не слышала, бесшумно прикрывая за собой фанерную дверь узкой комнатушки без окон, служившей ему спальней.

Сверток с картиной ждал ее на диване.

На проспекте Сталина Юлии повезло: со стороны заводов подошел пустой, пахнущий мокрой пылью пятый трамвай.

Спустя двадцать минут она входила в свою квартиру в наркоматском доме. Гудела голова, глаза слипались, а губы сами собой складывались в улыбку. Чтобы не возиться с колонкой, она поставила кастрюлю с водой на плиту, а сама распаковала сверток, взглянула на картину — и вдруг поняла, о чем Казимир шептал ей ночью.

Она выпрямилась и поискала взглядом место на стене. Единственное подходящее было занято фотографией родителей. Не стучать же молотком, неумело вгоняя гвоздь в половине шестого утра в стену соседа — зампреда Совнаркома. Пришлось просто снять фотографию — место для нее найдется потом.

Когда с картиной было покончено, Юлия едва нашла в себе силы раздеться и заползти в постель.

В полдень ее разбудил стук в дверь. Голос Раисы возвестил:

— Юлия Дмитриевна, вас к телефону.

Накинув халат, она босиком пробежала в гостиную, на ходу кивнув домработнице.

— Вячеслав Карлович звонят, — вполголоса сообщила Раиса.

Юлия подождала, пока женщина выйдет из гостиной, и взяла трубку.

— Ну, здравствуй…

Голос Балия звучал раздраженно.

— Ты где? — спросила Юлия, одной рукой прижимая трубку к уху, а другой плотнее запахивая халат. — Уже вернулся?

— Да. Чем занимаешься, Юлия?

— Собираюсь к родителям. — Она переступила с ноги на ногу и вдруг заметила, что банкетка стоит неровно, а ковер топорщится. — Жду тебя к ужину. У нас с Раисой все готово…

— Опять? Значит, ты все-таки ночевала у них? — вдруг спросил муж.

Она запнулась на долю секунды — и тут же сообразила, что он звонил сюда в ее отсутствие.

— Мы с сестрой вчера были на премьере. Все закончилось слишком поздно, чтобы возвращаться одной. Как твоя поездка?

— Порядок, — буркнул Вячеслав Карлович. — Все в норме. Жду тебя к семи — поговорим дома.

Юлия повесила трубку и отправилась в кухню, где домработница, оттопырив пухлый локоть, пересыпала какую-то крупу из кулька в глиняный бочонок.

— Сварите мне кофе, Раечка, — попросила она. — Пожалуйста, покрепче, и большую чашку. А будете выходить — купите цветов. Вячеслав Карлович любит.

Вернувшись в гостиную, она, стараясь действовать совершенно бесшумно, отодвинула банкетку, вытащила из-за ковра папку с архивом и мгновенно вернула все на прежние места. Убрала свою постель и, все еще в халате, побежала умываться. Из кухни уже доносился запах кофе.

Как только домработница, ворча, отправилась на Сумской рынок за цветами, Юлия отодвинула чашку и отправилась одеваться, одновременно ломая голову, как поступить с архивом. Пока не поняла: не нужно мудрить — что может быть подозрительного в молодой женщине с черной увесистой папкой с потрепанными углами, на которой ясно написано: «Для нотъ»? Мало ли их, таких, бегает в городе по урокам…

О фотографиях, обещанных сестре, она забыла начисто.

И все-таки перед выходом Юлия занервничала. Одним глотком допила остывший кофе и закурила, коротко и жадно затягиваясь, словно в последний раз.

5

В восемь утра в Белгороде Вячеславу Карловичу подали служебную «молнию». Из нее следовало, во-первых, что попасть домой сегодня не удастся. Уполномоченный Ушаков докладывал: ситуация в степной коммуне «Червона Громада», что в полусотне километров от Запорожья, вышла из-под контроля. При попытке реквизиции остаточного семенного фонда, принадлежавшего коммуне, было оказано вооруженное сопротивление. Среди бойцов подразделения войск НКВД, направленного на место, есть убитые и раненые. Сопротивлением руководит некто Замашко, член партии, но бывший толстовец, которого преступно прозевали местные органы.

Дурак этот, толстовец недобитый, испоганил всю обедню. С лета прошлого года ни единого факта вооруженных выступлений на селе против советских и партийных органов по республике не отмечалось. И вероятность их падала по мере того, как голод делал свое дело. Ситуация исключительная, подсказывало чутье. Необходимо его присутствие, и прежде всего для того, чтобы информация окольными путями не попала к высшему руководству.

Накануне вечером он слишком плотно поужинал в вагоне и сейчас мучился изжогой. Вдобавок разговор с Акуловым шевелился внутри, как издыхающий солитер. Московский патрон, в отличие от него, был членом Политбюро и Оргбюро, имел, помимо органов, дополнительную опору и крепкие связи в ЦКК. А Вячеслав Карлович уверенности не ощущал.

Мешал страх. Страх стоял в нем, как сухое дерево в пустыне. А на верхней ветке сонным стервятником чернела фигура Генриха. Генрих был неуязвим, и причину этого он не мог понять. Будто кто-то очертил вокруг него магическую пентаграмму. Все сходило ему с рук. За последнее время он наводнил центральный аппарат своими людьми. Какие-то бешеные неучтенные деньги, запои, лечение за границей, женские тряпки, тоннами закупаемые в Германии и Франции, беспорядочные связи с известными на всю страну актрисами, темные слухи о школьниках, доставляемых по его распоряжению на ведомственные дачи, полное отсутствие контроля при исполнении директив… Генрих представлял новое поколение в руководстве, а всякое новое поколение, дорвавшись до власти, начинает с того, что вчистую вырезает старое.

Пока салон-вагон отцепляли от медлительного почтового «Москва — Ростов», он долго разглядывал старое сырое здание вокзала, покрытое потеками паровозной сажи. Вагон отогнали в тупик. Пыхтя и лоснясь, из депо подошел мощный ФД, загремела сцепка. Явился начальник дороги со свитой — «зеленая улица» до Запорожья обеспечена, а следом доставили еще одну «молнию» от Ушакова с информацией, что остатки повстанцев, еще способных к сопротивлению, блокированы в здании сельсовета.

В сущности, можно было возвращаться в Харьков. Ушаков справится. Но стоило и лично удостовериться, что при ликвидации ничего не упущено. Ничего такого, что могло быть позже поставлено ему в вину.

Спустя три часа сумасшедшей гонки, рева и болтанки на разбитых рельсах состав из одного вагона и раскаленного локомотива прибыл к очищенной от публики платформе станции Запорожье. Встречала группа офицеров местного управления. Лица сплошь знакомые, настороженные, но Ушакова среди них не видно. Уже в тамбуре его догнал телеграфист: поступила ориентировка на толстовца Замашко.

Вячеслав Карлович остановился и быстро пробежал служебный бланк с неровно наклеенными, еще сырыми полосками телеграфной ленты.

Никакой он был не толстовец, этот спятивший председатель коммуны. И не Замашко. Настоящий Замашко Нестор Нефедович, рабочий-путеец, уроженец и житель Сум, скончался три года назад от перитонита вследствие прободения запущенной язвы желудка. В возрасте тридцати одного года. Похоронен там же.

Он перевел дух и похвалил себя за то, что все-таки решил ехать.

Сухо ответив на приветствия подчиненных, Вячеслав Карлович отмахнулся от сунувшегося с докладом начальника второго отдела: «На месте разберемся!» — и проследовал к машине. Спустя четверть часа кортеж из трех легковушек и полугрузового «АМО» с десятком стрелков сопровождения прогромыхал по мосту через Днепр.

Через несколько километров с мощеного шоссе свернули на ухабистый проселок. Заморосило. Степь с редкими перелесками по увалам закуталась в туманную пелену, из-под колес головной машины в переднее стекло полетели жирные комья чернозема. Косо нарезанные лоскуты полей по обе стороны дороги стояли нераспаханные, там и сям пятнами поднимались осот, лебеда и сурепка.

Вячеслав Карлович беспрестанно курил, швыряя окурки на пол машины, и за всю дорогу задал единственный вопрос, правда, без особой угрозы: «Это какой же мудрец тут у вас отдал приказ о реквизиции семенного фонда?»

Ему назвали ничего не говорящее имя районного уполномоченного, которое тут же вылетело у него из головы. Усердный ублюдок. Раскручивает карьеру, тупица…

Колонна поползла в гору, моторы заревели с натугой, и еще на полпути к вершине длинного двугорбого кряжа он увидел сизую завесу дыма, стоявшую над скрытой пока еще от глаз низиной. В высоте дым расплывался плоским грибом и утягивался вместе с низкой облачностью по ветру на юго-восток.

— Яворы, — негромко произнес кто-то из сопровождающих. Как раз в это мгновение колонна выползла на седловину между горбами.

Внизу открылась небольшая долина. Слюдяным зеркальцем отсвечивал пруд, вдоль которого и в самом деле выстроились старые яворы. Взлохмаченные кроны, словно грачиными гнездами, забиты темными шарами омелы, издали и не отличишь. Три десятка мазанок под соломой, садики, полное безлюдье. И только там, где широким ленивым пламенем горела большая деревянная постройка вроде амбара, суетились серые фигурки. Рядом чадило еще одно пожарище — все выгорело под фундамент, головешки, не разобрать, что такое. Изредка щелкали одиночные выстрелы у сельсовета — такой же глинобитной постройки, крытой соломой, как и прочие.

Пока петляли по проселку, спускаясь в низину, в Яворах дело пошло к финалу. Стрельба стихла, и на утоптанную площадку перед сельсоветом высыпали стрелки, разворачиваясь в цепь и беря постройку в плотное кольцо.

Когда колонна остановилась, из ближнего подворья вынырнула долговязая фигура Ушакова. Помахивая маузером и на ходу отряхивая щегольские галифе, он пробежал к машине начальства, азартно выкрикивая:

— С-спеклись, суки! Патроны у них кончились. Сейчас будем брать!

— Что с рукой? — обронил Вячеслав Карлович, заметив промокшую кровью тряпку на его запястье.

— Царапина, — отозвался тот на ходу. — Херня…

Прибывшие с колонной бойцы уже ссыпались с платформы грузовика и подтягивались к центру села вслед за устремившимся туда Ушаковым. Вячеслав Карлович вышел, разминая ноги, огляделся, спросил:

— Местных в селе много?

— Десятка полтора. В основном старухи. Семеро сгорели в амбаре. В сельсовете человек пять-шесть, может, и меньше. Одни мужчины.

— Хорошо, — кивнул он. — Давай всех к сельсовету.

Вячеслав Карлович надвинул шляпу на лоб и зашагал вслед за Ушаковым и бойцами сопровождения, широко и брезгливо ставя в грязь начищенные штиблеты. Густо несло гарью, забивая дыхание. Со стороны сельсоветской мазанки донеслось: «Замашко, давай выходи! И чтоб с оружием!»

Кричавшего глухо обматерили сквозь проем окна с выбитой и расщепленной рамой. Потом дверь распахнулась.

«Сначала стволы! — гаркнул, не жалея глотки, Ушаков. — Кому тут не ясно?»

Из сеней вышвырнули на крыльцо бесполезную трехлинейку. Потом две «мосинки» и охотничью «тулку» со сломанным прикладом. Последним загремел по доскам ржавый австрийский «манлихер».

Все это время стрелки держали крыльцо под прицелом. Наконец показался низкорослый, с обгоревшим лицом, обмотанным полотенцем. Покачнулся, сделал несколько шагов и стал как вкопанный. За ним выползли еще трое — перемазанные сажей, рваные, окровавленные. В провалах глазниц лихорадочно блестели глаза.

— Все? — спросил Ушаков и, не дождавшись ответа, приказал: — Марш к стенке!

Все четверо под дулами гуськом потянулись к выбеленной, покрытой разбегающейся сеткой трещин и расковырянной пулями стене сельсовета. Последним, волоча ногу, шел мужчина лет тридцати. Пышные светлые усы, простроченная сединой прядь, падающая на высокий костистый лоб. Внутрь, гремя сапогами, рванулись стрелки с примкнутыми штыками. Через минуту один показался в окне, скрестил руки — никого, пусто. Выходя, двое подобрали разбросанное оружие.

— Кру-у-гом! — скомандовал Ушаков. — На колени!

Обожженный опустился сразу, как подкошенный, оперся рукой и уставился в стену. За ним еще двое. Усатый замешкался и схлопотал прикладом по ребрам, но остался стоять.

— Кто у вас главный? — Вячеслав Карлович уже догадывался, но все равно уточнил. Усатый покосился через плечо, дернулся и сплюнул кровью.

Тем временем на площадку перед сельсоветом отарой подогнали уцелевших жителей села. Смотреть было не на что: дюжина стариков и старух, серых, как зола.

— Замашко! — негромко окликнул Вячеслав Карлович. — Ты что ж это, с советской властью решил воевать? С органами?

Усатый не шелохнулся.

— Отвечай, сволочь, когда тебя спрашивают! — встрял Ушаков.

Тот туго повернул шею, глянул на штатского в шляпе и плаще, прохрипел:

— А мне теперь один фуй. Все равно жить не даете… Кто с осени коммуну на «черную доску» поставил? Какая власть? Вон, — он кивнул на перепуганных односельчан, — на них прикажешь планы партии выполнять? Так они на ногах не стоят. Ты вообще кто такой, чтоб спрашивать?

— Уполномоченный ОГПУ по республике.

— Ого!.. — неожиданно заухмылялся Замашко. — Честь! Сам товарищ Балий пожаловал, велике цабе… Ну так чего тянешь? Давай, уполномоченный начальник, кончай нас по-быстрому и вали докладывать. Все путем, враждебная вылазка… железной чекистской рукой…

Неожиданно отделившись от свиты, Вячеслав Карлович приблизился вплотную к усатому оборванцу и хриплым шепотом произнес:

— Фамилия?

— Замашко, — с вызовом отозвался тот.

— Замашко на кладбище, — Вячеслав Карлович придвинулся еще ближе. — Ты это знаешь не хуже меня. Жить хочешь?

— Кто б стал отказываться?

— Тогда не валяй ваньку. Меня интересует настоящее имя. Откуда у тебя документы покойника? Ну?

— Допустим, Рубчинский.

— Как?!

— Рубчинский Олег Дмитриевич.

Только теперь он разглядел: густо-синие, нагло прищуренные глаза под сросшимися на переносье густыми светлыми бровями. Усмешка — будто не он, всемогущий глава ведомства, а этот полуживой, грязный и окровавленный человек имеет над ним власть. Держит его судьбу в кулаке. Высокие скулы, обветренная кожа туго обтягивает кости лица. Волосы чуть вьются, как у Юлии; и если поставить их рядом, убрать усы, любому станет видно семейное сходство…

Вячеслав Карлович вздрогнул и воровато оглянулся. Его люди пока сохраняли дистанцию.

— Т-ты… — пробормотал он, пытаясь справиться с потрясением. — Ты ж за кордон ушел, Рубчинский… В двадцать третьем, по моим сведениям… Агентура в Харбине…

— Говно ваша агентура в Харбине, — презрительно бросил пленный. — Как и вся ваша гнилая контора.

Он криво оскалился, показав сахарно-белые, испачканные кровью зубы.

Вячеслав Карлович выпрямился и воткнул тяжелый взгляд в стену. В мозгу лихорадочно завертелся, позвякивая и жужжа, арифмометр, а через секунду выплюнул итог. Сестра жены, отказавшаяся от гражданства. Брат — организатор вооруженной провокации против советской власти, возможно, ключевая фигура в подпольной организации, которой руководят из-за рубежа. Организации, у которой наверняка есть покровители в украинских верхах, о чем следует поразмыслить особо. Матерый враг. Отец — кадетское охвостье. У кого угодно возникнут вопросы.

Фактически решение он уже принял, несмотря на мгновенную оторопь, но все еще медлил, додумывал, шлифуя мелкие детали. Наконец спрятал руки глубоко в карманах и отвернулся.

Ценность этого неизвестно откуда объявившегося Рубчинского как источника информации много ниже, чем опасность, которую представляет де-факто его существование. Но неплохо бы представить этих четверых как членов украинской военной организации. Отличная идея, которая позволит убрать многих из тех, кто до сих пор путается под ногами. За два последних года по республике уничтожено больше тысячи «контрреволюционно-колхозных групп», но почему до сих пор никто не поинтересовался: почему они возникают в таком количестве? Голод — не объяснение.

— Где этот опер? — раздраженно произнес Вячеслав Карлович, озираясь по сторонам. — Как фамилия?

— Сопрун, — подсказал кто-то.

— Да, — кивнул он. — Сопрун. Сюда мне его.

Из группы офицеров, столпившихся у плетня, вынырнул бритый наголо, в сапогах со спуском, с сизой мордой и вывернутыми волосатыми ноздрями. Фуражка сидит косо, щека ободрана, на брюхе — расстегнутая кобура.

— Таварш-ш Балий, по ваш-шему прыказанню стар-рш-ш оперуполномоч-ч-ч…

Вячеслав Карлович поморщился, махнул:

— Сюда слушай, Сопрун. Видишь этих?

— А как же ж!

— Приказ о реквизиции — твоя работа?

Щеки опера налились дурной кровью.

— Ну что ж, — пожало плечами высокое начальство. — Нагадил — тебе и убирать. Ясно?

— Так точ-ч-ч! — Сопрун крутнулся на каблуках, лапы полезли к кобуре.

— Отставить, — сухо обронил Вячеслав Карлович. — Отставить стрельбу. Настрелялись.

Сопрун тормознул, на лице проступило мучительное недоумение. Затем, все же сообразив, сделал несколько шагов вразвалку, как мясник к колоде, и остановился позади Рубчинского. Тот поднял плечи, уронил голову и что-то пробормотал. Опер все-таки выудил из кобуры револьвер, подкинул на широкой, как лопата, ладони, примериваясь, и с размаху, длинной дугой, обрушил на затылок «председателя коммуны».

Последнее, о чем успел подумать Олег, было письмо близким. В нем он писал, что живет в Харбине, осторожно намекая на возможную встречу. Сознательно лгал: могло попасть не в те руки, а теперь уже это не имело значения…

Одновременно с хрустом черепных костей грохнул случайный выстрел. Пуля, никого не зацепив, прошелестела над головами офицеров, щелкнула в ствол вишни и рикошетом ушла вверх. Пока падала ссеченная ветка, Олег вскинул руки и рухнул плашмя — лицом в прошлогодний бурьян у стены. Завыла одна из старух.

— Блядь косорукая! — гаркнул Ушаков. — Ты что ж это, дура, вытворяешь? Предохранитель опусти!

Сопрун мрачно потер обожженную лапу, недоуменно взглянул на револьвер и в три приема доделал свое дело. Теперь все четверо вытянулись под стеной, и только у одного — того, с обожженным лицом, — мелко подрагивала в агонии обутая в грязную кирзу нога.

— Куда их, товарищ Балий? — обернулся опер.

— Скажи, чтоб занесли в сельсовет.

— А с этими что? — Сопрун ткнул стволом в сторону серой отары, окруженной конвоем.

Вячеслав Карлович на секунду заколебался. В памяти всплыла история, как сняли Гарина, замначальника Леноблуправления, вменив жестокое обращение с приговоренными. Якобы по пути на расстрел их избивали. А Гарин был в курсе.

— Отпустить всех. — Он снова поморщился, переступил с ноги на ногу — в ухо ввинчивался старушечий вой. — Пусть катятся.

Трупы отволокли в дом. Послали за водителем грузовика. Тот пришел с канистрой, недовольный. Сопрун отобрал канистру, экономно сбрызнул, захлопнул дверь, бросил в окно спичку и пригнулся, уронив фуражку. Рвануло, желто-синий язык выбился наружу, и постройка занялась вся разом, будто только и ждала этого часа.

Вячеслав Карлович запахнул плащ и проследовал обратно к машине. Рядом сел Ушаков. Пришлось подождать, пока погрузят шестерых убитых стрелков и двоих тяжелораненых. Но не проехали и полверсты, как начальство велело остановиться.

На берегу пруда Балий вышел. Спустился к воде, неторопливо смыл грязь со штиблет, закурил.

Отпускало. Ком в желудке остался, но края его закруглились, оплыли, словно от сильного жара. Напряжение, державшее клешней, постепенно растворялось, уходило — в мутную воду, в чужие сумрачные холмы на другом берегу.

Все, что было вокруг, он видел как бы с холодной высоты, одновременно пытаясь проанализировать механизм того, что происходило с ним в последнее время. Но в особенности — один момент, в лифте на Лубянке. Постыдная слабость. Но он все-таки сумел справиться.

На обратном пути Вячеслав Карлович детально проинформировал Ушакова о предстоящем переводе в Москву и связанных с этим новых обязанностях…

В Харьков он прибыл на следующий день в половине одиннадцатого. На вторую половину дня было назначено совещание в наркомате, поэтому он поехал не домой, а прямо в управление.

Рассеянно выслушал доклады по текущим делам; бегло, не вникая, просмотрел оперативные сводки. Работа не шла. Этот Рубчинский и вся их семейка не выходили из головы. Если бы не Юлия, вопрос был бы решен давным-давно.

Рука сама потянулась к телефонному аппарату внутренней связи. «Четвертый отдел дайте!» — телефонистка мгновенно переключилась, и, когда на втором этаже сняли трубку, он, не вникая кто говорит, сразу спросил: «Где Ягодный?» — «Согласно ваших распоряжений, товарищ особоуполномоченный, — последовал ответ. — При исполнении». — «Найти и мигом ко мне».

До тех пор, пока не явится агент, звонить жене не имело смысла. Необходима уверенность, которой он все еще не чувствовал. И не потому, что сомневался в принятом накануне решении: оно было единственно возможным. Он должен убедиться, что ничего не изменилось. Что все идет своим порядком.

Вячеслав Карлович заканчивал беседу с начальником экономического отдела по поводу саботажа спецов на мукомольном комбинате, когда с проходной позвонил помощник коменданта с сообщением, что Ягодный прибыл.

Дело мукомолов продвигалось со скрипом, но вырисовывались любопытные перспективы. Однако пришлось спешно свернуть разговор. Выходя, начальник ЭКО едва не столкнулся в приемной с агентом, которого, согласно его положению в иерархии ведомства, тут и близко быть не могло, и не сумел скрыть удивления. Кроме агента дожидались своей очереди Смальцуга и Коган из секретно-политического с отчетом о вчерашней премьере в театре Сабрука и черновиком письма, которое предстояло подписать актерам труппы. Обвинения стандартные: буржуазный национализм, искажение советской действительности, злоупотребления художественного руководителя. Отдельные пункты нуждались в согласовании.

Первым дежурный офицер запустил Ягодного.

— Присаживайся, — коротко кивнув, проговорил Вячеслав Карлович. — Докладывай.

Агент опустился на край стула, поддернул брючины и расправил плечи. Одного взгляда хватило, чтобы оценить градус настроения начальства. Недаром ему не было равных в наружке: по мелким физиологическим признакам умел определить не только текущее состояние «подопечного», но и намерения.

Ягодный сунул кепку, которую вертел в здоровой руке, в карман жеваного чесучового пиджака и на всякий случай поинтересовался:

— С какого момента?

— Где она сейчас? — перебило начальство.

— Дома.

— Тогда со вчерашнего утра. Детально.

— Понимаю. До семнадцати тридцати объект находился в квартире номер…

— Прекрати! Какой, к дьяволу, объект?

Ягодный коротко взглянул исподлобья и невозмутимо продолжал:

— Юлия Дмитриевна находилась дома. Около семнадцати, как утверждает домработница, был телефонный звонок. Вероятно, от сестры. После чего ваша супруга начала поспешно собираться. Вечернее платье и все такое. Звонила в наркоматский гараж. Поскольку ваши указания на этот счет имелись, к половине шестого была подана к подъезду разъездная машина. Водитель — Емец.

— Куда она поехала?

— Сначала к родителям. Там отпустила Емца, а сама провела около получаса в квартире. Вышли вместе с сестрой и пешком направились в театр. По пути никаких встреч и отклонений от маршрута. В театре я продолжал наблюдение. В первом антракте зафиксированы два контакта.

— Кто такие?

— Первый — женщина. В театре появилась вместе с Филиппенко. Личность устанавливаем. Тощая особа в черном платье, с какими-то перьями на шляпке. Вела себя демонстративно. Судя по всему, имеет или имела отношение к сцене. У меня сложилось впечатление, что Юлия Дмитриевна с ней знакома. Разговор был короткий, в присутствии сестры, после чего дамочка их быстро покинула.

— Дальше.

— Казимир Валер, художник. Беседовали недолго. Юлия Дмитриевна казалась взволнованной или встревоженной. Приблизиться не удалось, поэтому о содержании беседы ничего доложить не могу. Валер в общественных местах редко появляется трезвым. Однако держался спокойно и вежливо, выходок себе не позволял.

— «Держался вежливо»! — с неудовольствием заметил Вячеслав Карлович. — Ты что, работать разучился?

— Виноват.

— Что после театра?

— Как обычно. Наняли «ваньку» и поехали вместе с сестрой на квартиру. В половине одиннадцатого. Премьера премьерой, а обстановочка в театре сложилась еще та. Половина публики хлопала, половина шикала, даже свистел кое-кто. Цветов не подносили.

— Куда, говоришь, поехали? — отмахнулся Балий.

— На квартиру, в Советский переулок.

— Ты уверен?

— Я, товарищ Балий, за свои слова отвечаю. Прибыли на место в начале двенадцатого. Свет в квартире погас около полуночи. Я оставался у подъезда до двух, после чего счел возможным снять наблюдение до утра.

Агент насупился, вылупил молочно-серые немигающие глаза, как бы отметая всякие сомнения в своей добросовестности, и добавил, не уточняя:

— Утром ваша супруга вернулась домой. Без сопровождающих.

На самом деле Ягодный нагло врал начальству. Свет в окнах родителей Юлии действительно погас ближе к полуночи. Он проторчал у дома еще с четверть часа, выкурил пару вонючих папирос-гвоздиков и подался в свою конуру — спать. Ступни тупо ныли, щиколотки горели огнем. Артрит, профессиональная болезнь «топтунов», официантов и спортсменов на закате карьеры.

Каков же был его ужас, когда, вернувшись на точку в половине седьмого утра, он вскоре понял, что «объекта» в доме по Советскому переулку нет. Сестра Рубчинской вышла на прогулку с ребенком в половине девятого, но Юлия не показывалась. Без всякого толку он вел наблюдение еще с полчаса, пока не понял, что случился прокол.

Ягодный в панике заметался по городу, лихорадочно прикидывая, куда она могла деваться в такую рань, но только в начале десятого сообразил позвонить из подсобки ближайшего продовольственного домработнице Вячеслава Карловича. Раиса сообщила, что хозяйка дома.

Агент с облегчением ругнулся и со всех ног помчался к трамвайной остановке. Спустя полчаса он был на привычном месте — у ограды школьного здания наискось от серой глыбы наркоматского дома. Оттуда был хорошо виден подъезд, а сам он оставался в тени кустов желтой акации. Там его и застал в полдень посыльный из управления.

— Ладно, — подвел итог Вячеслав Карлович, подтягивая к себе городской аппарат. — Пока подожди в приемной.

Трубку взяла Юлия, почти сразу. В двух словах он сообщил жене, что прибыл, поинтересовался ее планами и выслушал ответ.

— Опять? — сорвался было, но тут же окоротил себя. — Хорошо… Сейчас у меня нет времени обсуждать эти дела — поговорим дома. Жду тебя к семи. И постарайся не опаздывать…

6

Он дал отбой, вызвал агента и велел тому отправляться в Советский. Потом прошелся по кабинету, похрустел пальцами и вдруг подумал, что ничего бы сейчас не пожалел за по-настоящему горячую ванну. Кожа под одеждой зудела, будто взялась коростой.

Пришлось ограничиться одеколоном. Смочив носовой платок, Вячеслав Карлович сбросил пиджак полувоенного кроя, расстегнул ворот шелковой, в тонкую полоску, рубахи и тщательно протер лицо, шею, грудь и подмышки. Как только стало немного легче, он пригласил Когана и Смальцугу и до двух, рассеянно трогая затылок, выслушивал чепуху о театре и о Сабруке, относительно которого наверху все давно было решено.

После совещания у наркома, которого особоуполномоченный в грош не ставил, — тот был человеком временным, не имеющим поддержки в руководстве ЦК и к тому же довольно бестолковым, — Вячеслав Карлович поехал домой. Уже в пути его мысли вернулись к неизвестной женщине в театре и к тому, что жена, вопреки его ясно выраженной воле, нарушила обещание. Зная ее, он решил, что для этого должны были найтись весомые причины. И вдруг почувствовал — что-то в докладе агента не сходится.

— С приездом, Вячеслав Карлович! Обедать будете? — принимая у него плащ и шляпу, обрадовалась румяная и смешливая Раиса. Женщина была из их ведомства. Подбором персонала занимался девятый отдел, но эту он выбрал сам. Свежая деревенская физиономия оживляла суровую строгость казенного жилья.

— Позже, — сказал он, проходя в гостиную. — Приготовь мне пока ванну.

— Ой, а что ж вы раньше-то не предупредили! — всполошилась Раиса. — Я б давным-давно затопила. Вы ж ее знаете, эту заразу, — чисто паровоз! Часа полтора дожидаться, не меньше.

Среди многих неудобств наркоматского дома было и то, что водогрейные колонки топились по-старому, дровами, тогда как повсюду на кухни уже был подведен новомодный газ. Поэтому посещение ванной превращалось в целый ритуал.

— Я подожду, — он отодвинул штору и приоткрыл окно, впуская воздух. Раиса еще была здесь, и Вячеслав Карлович вдруг спросил: — Так в котором часу, говоришь, ушла Юлия Дмитриевна?

— В начале первого. Я как раз с рынка прибежала. Зелень там, то-се… Что-нибудь не так? — в голосе девушки прозвучала растерянность.

— Занимайся делом, — сказал он. — К тебе претензий нет.

Как только домработница скрылась, Вячеслав Карлович толкнул дверь в комнату жены.

Судя по всему, Юлия собиралась в спешке. Дверца шкафа осталась приоткрытой, несколько женских мелочей разбросаны в беспорядке. Сильно пахло ее духами — разлила или оставила флакон на туалетном столике открытым. И новшество: на стене, там, куда по утрам падал луч солнца, висела небольшая картина в глухой темной раме. Издали она казалась на табачного цвета обоях неопрятным пятном.

Он пересек комнату, бесшумно ступая по ковровой дорожке, вгляделся и непроизвольно сжал кулаки. Из рамы на него уставились исподлобья четыре коленопреклоненных, закутанных в пурпурную ткань фигуры. Острые складки длинных одеяний скрывали очертания тел, оставляя видимыми только лица. Слепые, как безответный упрек. Всего два цвета — пурпур и сажа. Отчетливая подпись: «Чаргар», и дата — 1929.

Он знал, кто стоит за этим псевдонимом. А появление картины в спальне Юлии означало, что в его отсутствие она встречалась с Казимиром Валером или его женой. И не сочла необходимым скрыть это, иначе картина не висела бы так демонстративно.

Значит, Ягодный все-таки что-то прошляпил и темнил, выкручиваясь. Лгала и Юлия. Она нарушила не только те правила, что были установлены им, но и те, которые скрытно существовали под поверхностью их отношений.

История с картиной, однако, подождет. Сейчас она интересовала его меньше всего. Вячеслав Карлович доподлинно знал, что среди старых писем и нот жена прячет несколько семейных фотографий, среди которых есть и такие, где снят ее брат. До возвращения Юлии их необходимо найти и уничтожить.

Он еще раз осмотрелся; в комнате, обставленной угрюмой дубовой мебелью, практически невозможно что-либо по-настоящему спрятать: все на виду. С точки зрения стандартной процедуры обыска потребуется не больше десяти минут.

Так и вышло. Начал он с нижних полок гардероба, где лежали стопки белья, перешел к книжному шкафу, перетряхнув те тома, которые, как казалось, брали в руки чаще других, и закончил маленьким письменным столом жены. Пока он один за другим прощупывал чуткими пальцами рассыпающиеся конверты на предмет посторонних вложений, четверка со стены пристально наблюдала за ним, раздражая и мешая сосредоточиться.

Фотографии обнаружились на дне нижнего ящика. Три семейных — полный сбор, сняты в ателье Ихельзона, 1918. Юлии на них лет шесть, она в коротком светлом платьице и высоких шнурованных ботиночках, сестра стоит рядом. Брату — семнадцать, он еще в гимназической форме, с темным пушком над верхней губой. Отдельно — родители, любительское фото «лейкой». Рубчинский-младший в «мазепинке» со старшинскими знаками различия — теперь уже не дознаться, как его занесло в Харбин вместо Праги или Вены. София с мужем и ребенком… Все.

Он быстро отобрал то, что безоговорочно подлежало сожжению, и навел порядок в столе. Уже уходя, вернулся от двери, чтобы закрыть пробкой флакон «Коти», подаренных Юлии сестрой, и попутно заглянул в плоский выдвижной ящик туалетного столика, который упустил из виду, обыскивая комнату. Из-под россыпи пустых жестянок от кольдкрема «ТэЖэ», катушек с нитками и патронов губной помады выглядывал уголок синей ученической тетради.

Вячеслав Карлович извлек ее и бегло перелистал. Первые восемь страниц были исписаны химическим карандашом почерком жены — ясным, округлым, с едва заметным наклоном влево. Он поднес тетрадь ближе к свету, пробежал несколько строк наверху пятой страницы, споткнулся о фамилию «Акулов» и, уже предчувствуя недоброе, перепрыгнул на четвертую.

«…За достоверность того, что я тебе сейчас сообщу, ручаюсь. Моим людям удалось найти в Тифлисе первое полицейское описание его особых примет, сделанное в 1902 году, и розыскной циркуляр от 1904 года. В них большие расхождения с позднейшими, и ни в одном не упоминается врожденный дефект левой руки. Однако спустя пять лет дефект уже существует, зато секретный сотрудник Бакинского охранного отделения, некто Коберидзе, отказался опознать в предъявленном ему Иосифе Джугашвили того Джугашвили, которого он видел в 1903 году в Кутаисской тюрьме…»

Он зажмурился, не поверив глазам, но и под веками было так, будто в лицо ему внезапно ударил ослепительный луч дымящегося синего света. Единственное, о чем Вячеслав Карлович сейчас молил неизвестно кого, — чтобы эта тетрадь немедленно исчезла и само воспоминание о ней стерлось в его мозгу. Однако даже с закрытыми глазами он продолжал ощущать ее вес, шероховатую, слегка смятую бумагу обложки, и от этой реальности некуда было деваться: на восьми страницах был дословно записан его разговор с председателем ОГПУ Иваном Акуловым. Тот самый, что состоялся несколько недель назад в Москве, в секретной комнате при Зеленом зале в здании на Лубянке.

Провокация?!

Он опустился на жесткую кушетку рядом с туалетным столиком и торопливо проглотил все — от первого до последнего слова. И только после этого осознал, что у него в руках. Никакой сотрудник-слухач, владеющий стенографией, не смог бы воспроизвести с такой точностью то, что творилось у него в голове до и после заседания коллегии. Этого просто не могло быть.

Мокрые ладони прилипали к холодной коричневой коже кушетки. Непостижимо. И непостижимо вдвойне, что это оказалось в руках у Юлии, хуже того — переписано ее почерком.

От напряжения ему стало казаться, что мозг шевелится, как клубок растревоженных червей. Нестерпимый зуд в черепе, и никаких логических объяснений. Ни единого проблеска. Когда-то он считался спецом по конструированию версий и поискам доказательств, но сейчас логика не годилась. На мгновение Вячеславу Карловичу почудилось, что рассудок бесповоротно изменяет ему, и тогда снизу, от паха, пополз к сердцу едкий, как горчичный газ, страх.

Единственное, что оставалось в этих обстоятельствах, — действовать.

Он принудил себя встать и покинуть комнату жены, прихватив тетрадь и фотографии. У себя в кабинете он первым делом отпер особым ключом дверцу небольшого несгораемого шкафа, торопливо извлек оттуда несколько документов, а с ними и пухлый скоросшиватель. Покосился на телефонный аппарат, от которого исходила явственная угроза, и перешел к картотеке. Выдернул из ящика десятка два твердых желтоватых карточек, заполненных красными чернилами, и присоединил к документам.

Завернув все во вчерашний номер «Правды», Вячеслав Карлович бросил сверток на письменный стол, пересек гостиную и остановился в коридоре перед приоткрытой дверью ванной. Колонка глухо гудела, припахивало дымком. В освещенной щели двигался плотный ситцевый круп Раисы, склонившейся над ящиком, доверху набитым аккуратно наколотыми буковыми чурбачками — ими снабжал жильцов литерного дома дворник.

— Хватит, — произнес он, приоткрыв дверь, — заканчивай…

— Так, Вячеслав Карлович, она ж только-только… — домработница удивленно повернула к нему распаренное щекастое лицо, отводя со лба мокрую прядь.

— Довольно, я сказал. Иди займись своими делами.

Балий вернулся в кабинет, сбросил пиджак, рывком освободился от удавки галстука и, пряча сверток за спиной, проскользнул в ванную и мгновенно заперся. Отвернув кран колонки, пустил шумную струю тепловатой воды, сел на корточки и короткой кочережкой подцепил дверцу топки. Оттуда ударило плотным жаром.

Морщась и отворачиваясь, Вячеслав Карлович развернул газету и один за другим отправил в огонь документы и фотографии. Помедлил, глядя на тетрадь, вырвал из середины один листок, сложил ввосьмеро и затолкал в часовой кармашек брюк. После чего и тетрадь проследовала в топку.

Когда бумага сгорела полностью, он пустил в ход кочережку, чтобы измельчить пепел, поверх набросал чурбачков и звонко захлопнул чугунную дверцу.

Набралась едва половина ванны, когда Вячеслав Карлович поспешно разделся и погрузил свое занемевшее, будто полностью отсиженное, тело в медленно согревающуюся воду. Загустевшая кровь начала осторожными уколами пробивать дорогу в сосудах.

Он давно научился прислушиваться к внутреннему голосу, и сейчас этот голос, поколебавшись, осторожно сообщил: это еще не конец.

К моменту возвращения жены удалось окончательно взять себя в руки и выстроить линию поведения. В сложившейся ситуации ему требовалось одно — последняя, все объясняющая правда. И он знал, как до нее добраться, если таковая в принципе существует.

Звонок в дверь застал Балия в кабинете. Раиса, гремевшая посудой в кухне, побежала открывать. Из прихожей вперебивку донеслись голоса обеих женщин: быстрый, горохом, суржик домработницы и спокойный, вопросительно звучащий — Юлии.

Когда он вышел в прихожую, жена сидела на низкой скамеечке, только что освободившись от тесных туфель-лодочек на непривычно высоком каблуке, и морщась растирала щиколотки. При виде мужа она подняла голову и улыбнулась.

— Здравствуй, Юлия, — проговорил он. — Когда закончишь, зайди ко мне в кабинет. Нам необходимо поговорить.

Сказано было так, что Раиса, все еще топтавшаяся в прихожей, юркнула в кухню и закрылась. Жена взглянула с удивлением.

Вячеслав Карлович вернулся к себе. Когда она вошла, муж стоял посреди кабинета, запустив большой палец в часовой карман, где лежал туго свернутый тетрадный листок. Юлию поразила его бледность: лицо словно присыпано сухой землей.

— Ты нарушила обещание, — глядя в угол, начал он. — Ты ведь не будешь отрицать, что определенно обещала мне не ночевать у родителей в мое отсутствие?

Юлия молчала.

— Потом эта мазня на стене в твоей спальне. Откуда она взялась? Еще меня интересует особа, с которой ты разговаривала в театре. Кто это? Отвечай, Юлия!

— Значит, ты все-таки следишь за мной… — почти не разжимая губ, проговорила она. — Я, конечно, догадывалась. Возможности у тебя для этого дай бог. И чего же ты хочешь добиться?

— Я, кажется, задал вопрос.

— Особа эта, как ты выражаешься, — знакомая Вероники Филиппенко, танцовщица. Мы с ней обменялись всего несколькими словами.

— О чем?

— Еще об одном общем знакомом. Он преподавал по классу фортепиано в музыкальной школе. Умер несколько лет назад. О доме Филиппенко — он ей понравился. Это все. Что касается картины, то я заранее договорилась с автором. В тот вечер, когда ты ждал меня в машине. Вчера мне ее доставили. В театре я, как ты, вероятно, тоже знаешь, видела Валера и поблагодарила его.

— Ты лжешь, Юлия! Никто не доставлял сюда никакой картины. И не пытайся возражать. Я проверил: сегодня рано утром ты вернулась домой, имея при себе сверток, в точности соответствующий размерам этого «шедевра». Охрана врать не станет. Ты встречалась с художником?

— Какая тебе разница? — пожала плечами Юлия. — Разве это так важно?

— Встречалась или нет? Отвечай!

Какая удача, пронеслось у нее в голове, что папок Хорунжего больше нет в ненадежном тайнике за ковром, а письмо брата уничтожено. И сексоты мужа, похоже, прозевали ее ночной побег из родительского дома. Иначе вопросов бы не было.

— Нет, — сказала она. — Не встречалась. С какой стати?

Вячеслав Карлович отвернулся, прикуривая, но Юлия успела заметить, что пальцы у него подрагивают. Он с шумом выпустил дым и погасил папиросу в горшке с фуксией на подоконнике, чего никогда не делал. Рука на мгновение повисла в воздухе, а затем снова потянулась к поясу брюк. Два пальца скользнули в часовой кармашек и вернулись с клочком бумаги.

— А это? — осторожно, словно пробуя почву под ногами, спросил муж. — Откуда это у тебя?

— Что? — удивилась Юлия.

— Ты знаешь, — он протянул ей исписанный тетрадный листок и повторил: — Отлично знаешь.

Юлия мельком взглянула и сразу же отвела глаза. Внутри все мгновенно затвердело, будто скованное морозом.

Те самые несколько страниц из рукописи Хорунжего, которые она решилась переписать. Потрясшие ее до глубины души непостижимым, почти потусторонним сходством мужа с неизвестным, обозначенным литерой «Б.», с его словечками и повадками. Откуда было Хорунжему знать? И эти странные и страшные вещи о вождях, безусловно опасные… Непростительная глупость — как она могла оставить тетрадь в ящике туалетного столика!..

— Я не понимаю, о чем ты говоришь?

Ей ли было не знать, что запираться бессмысленно, но нужно было выиграть время, какие-то мгновения, чтобы хоть немного собраться с мыслями. Даже если бы она могла сказать все как есть, Балий не поверит. Потому что правда абсолютно неправдоподобна.

— Позволь взглянуть! — наконец проговорила она.

Вячеслав Карлович протянул линованный листок со следами сгибов, случайно коснувшись ее руки своей — холодной и влажной.

— Ах, вот ты о чем!.. — она произнесла это насколько смогла небрежно, трогая занывший от напряжения висок. — Это давняя история. Года четыре назад мне принесли одну рукопись…

— Чью рукопись?

— Мне не сказали. Она ходила по рукам без подписи.

— Кто принес?

— Я не помню. Кто-то из знакомых. Прошло столько времени…

Юлия внезапно умолкла. Вячеслав Карлович смотрел на нее с ледяным любопытством. Потом прошел к двери кабинета, захлопнул ее, прислушался и вернулся, бесшумно ступая по толстому ковру.

— Знаешь, что я сделаю, если ты немедленно не скажешь, откуда это у тебя? — остановившись вплотную, спросил он. — Я тебя уничтожу. Но не сразу, не надейся. Сначала отдам операм, а потом уголовникам в камере. Твоя сестра пойдет в лагерь, а ее сын — в детприемник, дальше — в колонию. О родителях даже не говорю. Ты этого хочешь?

Получилось просто и искренне. Без лишних эффектов.

Юлия повела плечами. Губы ее дрогнули.

Он выждал секунду, чтобы дать ей время на ответ, а затем наотмашь ударил по мгновенно осунувшемуся, исполненному презрения лицу. Она отшатнулась. Синие глаза смотрели на него с таким вызовом и так потемнели, что стали почти черными. В них что-то колыхалось — и он сразу угадал что: то же самое, что вспыхнуло в глазах ее брата, когда тот бросил с насмешкой: «Говно эта ваша агентура…»

Но удовлетворения не было: он словно ударил по дереву. Руке больно, но легче не стало, и ответа все равно не добиться. Тогда он схватил жену за волосы, чтобы удержать ее на месте, но Юлия изогнулась, стараясь вывернуться, и его охватила слепая ярость. Он рванул ее за руку, и она, оступившись, упала на диван, отозвавшийся всеми пружинами.

Вячеслав Карлович метнулся к ней, задыхаясь от запаха духов, схватил легкое тело, перевернул и перебросил лицом вниз через диванный валик. Густые волосы Юлии рассыпались. С треском лопнул во всю длину легкий шелк платья, когда он навалился сверху, выворачивая ее руку за спину, уже буквально на грани острого и болезненного, как удар сапогом в пах, разрешения.

Когда все было кончено, он обессилено перевалился на спину и уставился на лепной карниз потолка, в орнаменте которого чередовались пятиконечные звезды и колосья. Внутри ненадолго образовалась пустота.

Юлия медленно поднялась, запахивая порванное платье. Босиком прошла к письменному столу, что-то поискала и чиркнула спичкой. Вячеслав Карлович с трудом заставил себя оторвать взгляд от карниза: в руках у жены пылал тетрадный листок. Она дала бумаге догореть до самых ногтей, помедлила и растерла пепел между ладонями. Потом повернулась и пошла из кабинета.

В дверях она остановилась.

— Я знаю, когда ты умрешь, — глухо проговорила Юлия, не оборачиваясь к мужу. Вячеслав Карлович дернулся, как от удара током. — И как. Поэтому смогу выдержать все.

7

В кабинете Смальцуги было так накурено, что даже сквознячок, который Назар Лукич организовал, распахнув настежь двери и окно, выходившее во двор, — не давал дышать полной грудью. После совещания все разошлись, остался один Шуст. Утро стояло безветренное, хрустальное, в кустах под окном безумствовали воробьи.

— От клята гидота, але ж нема снаги кинути! — Смальцуга раздраженно оттолкнул только что опустошенную хрустальную пепельницу.

— Принес?

— А как же, Назар Лукич, — некурящий Шуст брезгливо покосился на зловонную корзину для бумаг, куда отправилось содержимое пепельницы, извлек из портфеля папку с рукописью и выложил на край стола. — Работенка оказалась та еще, пришлось попотеть.

— Надо, Ваня. Партия велела. Тебе зачтется.

— Взглянете?

— Потом подаришь. С автографом, — добродушно пробасил Смальцуга, притянул к себе папку, развязал разлохмаченные по концам тесемки и взялся за красно-синий химический карандаш. — Ат, лярва, сломался… Подай другой… «Штрихи к политическому портрету Игоря Богдановича Шумного»… Штрихи, говоришь? Добро, визирую.

— Где печатать будем? — деловито поинтересовался Шуст. — Хотелось бы побыстрее бумажки подписать, чтоб, сами понимаете, Назар Лукич, авансик…

— Тебе что, мало дали? — хмурясь, перебил Смальцуга. — Пойдет у Филиппенко, в биографической серии. Я ему отзвонюсь, сегодня и неси.

— Договор — совсем другое дело. Обрыдло кусочничать копеечными газетными статейками. Пай за изолированную надо вносить. Женюсь вот-вот, Назар Лукич.

— Будет тебе квартира, — усмехнулся Смальцуга.

— Будет, не будет — еще вопрос. Таких, как я, нуждающихся, лопатой греби, — Шуст заерзал. — И зачем к Филиппенко? Он же меня в грош не ставит… Вот спрашивается: почему у нашей литературной группы нет своего издательства? То к Юлианову бегали с протянутой рукой, то к Хорунжему задницу лизать. Пора кончать с этим безобразием.

— Всему свое время, Иван. Издательств, чтоб потянуть массовый тираж, на Украине раз-два и обчелся… И не морочь голову, — Смальцуга прихлопнул тяжелой ладонью папку с рукописью, — она у меня и без тебя гудит. Сигнал поступил — пора с театром этим драным разбираться… Будет к зиме у тебя издательство.

— А сам-то где? — понизив голос, Шуст кивнул на папку.

— Игорь Богданович? — Смальцуга, поколебавшись, все же закурил. — Не ведаю. И никто не ведает. Может, в отъезде…

— Нет человека — нет проблемы? — прищурился Шуст.

— Що ти верзеш? — Назар Лукич со злостью раздавил папиросу. — Слушай, Иван, может — по сотке?

— Благодарю, — Шуст, уже поднявшись, потянулся к папке. — Другим разом. Мне перед Филиппенко надо стоять джентльменом. По полной форме. Вы уж позвоните прямо сейчас, Назар Лукич…

— Дерзай давай, Ваня. Сдай рукопись, в разговоры не ввязывайся. Я разъясню — никуда этот барин хренов не денется…

Смальцуга хмуро проводил взглядом квадратный, с неопрятными вихрами затылок Шуста, его плотную сутулую спину, обтянутую мятым дешевым пиджачком. Иван заметно косолапил, подволакивал по паркету плоские ступни сорок четвертого размера.

Как только дверь закрылась, Назар Лукич потянулся к трубке.

Пронзительный звонок застал Филиппенко на пороге кабинета в издательстве. Он уже совсем было решил ехать домой, не дожидаясь окончания рабочего дня. Самочувствие — хуже некуда. Сдуру, поддавшись на уговоры жены, в выходной поплавал в ледяной воде дачной речушки. Веронике хоть бы хны, а у Андрея Любомировича уже на следующее утро заложило грудь, из носу лило, в висках пальба, как на стрельбище. Отдав необходимые распоряжения, он уже начал собираться, вызвал шофера, а тут ни с того ни с сего — Смальцуга.

Однако до прихода Шуста предстояло еще с час помаяться.

Андрей Любомирович не был в отпуске уже больше трех лет. Командировки и короткие курсы лечения в профсоюзной здравнице в Крыму не в счет. Вечно возникали непредвиденные обстоятельства: то один из близнецов сломал руку, то по распоряжению из ЦК начиналось переоборудование типографии. Однажды его срочно отозвали из санатория только потому, что отравилась мышьяком сотрудница издательства, молоденькая поэтесса Ганна Куйжель. Больших нервов стоило замять скандал и организовать пристойные похороны. Вдобавок родня из поселка, откуда приехала в столицу девушка, на похороны не явилась, а Вероника, насмотревшись на его хлопоты, устроила безобразную сцену, заподозрив мужа в измене с покойницей…

Видит Бог, какой чепухой приходилось заниматься всю жизнь! Заседания, диспуты, статьи, заметки, семинары, докладные, а вдобавок тысячи страниц непродираемо сырых текстов его собственных учеников. В итоге: куцый роман, пара давнишних сборников революционной поэзии да начатая рукопись воспоминаний, пылящаяся в ящике письменного стола в городской квартире…

Отозвавшись чуть громче, чем следовало бы, на осторожный стук в дверь кабинета, Филиппенко поморщился — сразу дала себя знать головная боль. На пороге нарисовался Шуст: физиономия наглая и торжествующая, под мышкой засаленная канцелярская папка с тесемками. В другой руке болтается тощий потертый портфель.

— Входите, Иван Митрофанович. И будьте добры — сразу к делу. Я сейчас крайне занят, — проговорил Филиппенко, не отвечая на приветствие.

Прошагав через весь кабинет, Шуст бережно водрузил на стол папку, сделал два танцующих шага назад и застыл, глядя в пространство поверх головы Филиппенко.

— Что это? — спросил Андрей Любомирович, удивляясь, почему посетитель продолжает висеть над ним.

— А разве вам не сообщили?

— Нет. Мне было сказано, что вы занесете рукопись и…

— Мой, некоторым образом, труд, — перебил Шуст. — Когда я могу получить ответ? Насколько я понимаю, читать будете именно вы. Мне прямо сказали — без всякой волокиты, руководство издательства в курсе.

— Посмотрим-посмотрим… — Филиппенко, сдерживаясь, покосился на папку. — Тут уж как получится. Да вы не волнуйтесь — я позвоню через несколько дней.

— Андрей Любомирович, вы прекрасно знаете, что я живу в подвальном помещении. У меня нет телефона. — Шуст как будто собрался уходить, но вдруг передумал. — Я сам зайду через денек-другой. Объем небольшой, времени много не потребуется.

Филиппенко молчал. Дышалось с трудом, сердце болезненно колотилось о ребра, стрекот в виске не унимался. Ему с трудом удалось разжать спекшиеся губы:

— Не возражаю…

— Вот и чудненько, — Шуст мгновенно расслабился. Комически откланявшись, он направился к двери и уже на ходу с нажимом, так, чтобы быть наверняка услышанным, произнес: — Спешу! Евфросиния Игнатьевна, знаете ли, дожидается у издательства. Переживает!

Наконец-то Андрей Любомирович остался в одиночестве. Некоторое время он мучительно соображал, кто такая Евфросиния Игнатьевна. Наконец догадался.

«Ну, и при чем тут сестра Булавина? — сердито подумал он, берясь за папку. — Боже праведный, как же хочется домой, чаю с лимоном, водки с перцем, горчичников — чего угодно, лишь бы тишина и вокруг ни одной собаки…»

В левом углу титульного листа было размашисто начертано: «Рекомендовано к печати. Безотлагательно. Тираж массовый. Зам. наркома просвещения Смальцуга Н. Л.».

Филиппенко опустил глаза, прочел название и болезненно поморщился. После чего туго завязал тесемки и вызвал секретаршу, чтобы та позвонила Веронике.

Он все-таки решился ехать на дачу.

Фрося Булавина и в самом деле поджидала у подъезда — Иван сообщил Филиппенко об этом вовсе не для красного словца. И не для того, чтобы намекнуть: мол, мы тоже не лыком шиты, и у нас есть кое-что общее с влиятельными лицами.

Фрося давно считалась его подругой, а потом и невестой, и все, кто знал эту взбалмошную, но, в сущности, добрую и безобидную девицу, удивлялись ее выбору. Шуст поначалу и сам не мог поверить, что это всерьез, долго и подозрительно сопротивлялся, испытывал Фросины чувства, пока не успокоился, просчитав все преимущества близких отношений с младшей сестрой Булавина. Пришлось смириться с ее непредсказуемостью, изменами и залетами. В сущности, и ссор между ними Иван не мог припомнить. Должно быть потому, что жили порознь — Фрося занимала комнату в квартире брата, а Шуст пристройку на окраине с бесчисленной родней. Спать ему до сих пор приходилось в кухне на топчане. Там же он и писал.

Что касается любовных свиданий, то их устройством с самого начала занималась Фрося. Вот что она умела в совершенстве! Это был такой фейерверк, такая болезненная щекотка для всех нервов, что каждый раз Шуст, едва унеся ноги, строго говорил себе: все, Ваня, опасно. Подумай о себе, брось к дьяволу эту девку, найди какую-нибудь нормальную. Но не получалось: он уже не мог отказаться от своей чумовой Фроськи, хотя давно убедился, что никаких выгод и преимуществ от их союза нет и не предвидится. Одни неприятности.

В последнее время все было на бегу. Шуст даже пресловутую премьеру у Сабрука пропустил, сколько Фрося его ни уламывала. Снял комнатушку в тихом районе у знакомого бессемейного чудаковатого поэта Гомылко и лихорадочно трудился над рукописью. Материалы ему передали под расписку, остальное он наскреб в республиканской библиотеке, роясь в трухлявых газетных подшивках. Накануне она все-таки отловила его на углу, когда Иван возвращался на ночевку, и стала пытать, что за срочное такое совещание у Смальцуги и когда оно состоится. А узнав, объявила, что там и будет его ждать прямо с утра…

— Ванюшка, я здесь! — высокий и ломкий голосок догнал его, когда он сбегал по ступеням наркомпроса, заручившись резолюцией Смальцуги. — Иван Митрофанович!

Шуст покрутил башкой на ходу: никого, только ликующий смех. Он повернулся на звук — и не поверил глазам: его Фрося стояла, картинно опираясь острым локотком о распахнутую переднюю дверцу жемчужно-серого кургузого автомобильчика с открытым верхом. Раскосые, с рыжей чертовщиной, глаза сияли.

— Пиздец… — только и нашелся Шуст. — Откуда?

— Братцу спасибо! — Фрося опять счастливо засмеялась и тут же свела ниточки выщипанных бровей над тонким переносьем. — «Фиат-Балилла» — видал? У меня вчера, между прочим, день рождения был… Ты, Иван Митрофанович, редкая все же скотина. Хоть бы поздравил. Я-то высматриваю тебя спозаранку, все бросила, недоспала, маковой росинки во рту не было…

— Прости, сокровище мое!.. — Шуст виновато метнулся к девушке, попытался приобнять свободной от портфеля рукой. — Дела, чтоб им… А я, Евфросиния, полагаю, скоро у нас с тобой образуется собственная квартирка. Вот и будет мой тебе подарок. Тьфу-тьфу! Дай, золотце мое, я тебя в губки поцелую!

Дернув острым плечиком, Фрося с легкостью вывернулась и, больше не слушая Ивана, нетерпеливо воскликнула: «Давай садись. Поехали!» Тряхнула коротко остриженной головой, заглянула в глаза и даже слегка подтолкнула: ну, не стой же столбом, не тяни резину!

Шуст успел заметить, как внезапно сузились в булавочные головки зрачки девушки, и безропотно полез на переднее сидение, пахнущее новехонькой кожей. Настроение Фроси менялось ежеминутно — но Шуст к этому давным-давно привык.

Уже в автомобиле, отдаваясь плавному ходу и вдыхая запах Фросиных духов — новых, слишком крепких и сладких, он расслабленно спросил:

— Что это Александр Игнатьевич расщедрился? На него не похоже.

— Завезено всего пять штук. Руководству не подошли: несолидно. Насчет остального — я не в курсе. Брат тайком держал в гараже до самого вчерашнего дня. Он для сестрички ничего не жалеет, я у него одна. Люблю Сашу.

— С каких это пор?

— Ну и дурак же ты, Шуст, — Фрося мрачно покосилась на спутника и резко ударила по педали. Взвизгнули тормоза, «фиат» занесло. — Что ты понимаешь? Он меня вырастил…

— Так, приехали, — обиженно пробурчал Иван. — Готово дело… А ты знаешь, дорогая, мне позарез нужно в издательство. Меня Филиппенко ждет.

— Никуда ты сейчас не пойдешь, — Фрося вдруг уронила голову на баранку и пробормотала: — Ваня, я тебя отвезу, только… — она резко выпрямилась, откинулась на сиденье. — Нет, ты посмотри — ну на кого ты похож! Мятый, весь в какой-то трухе. Постригся бы, что ли…

— На себя бы поглядела, — беззлобно парировал Шуст, уже догадываясь что к чему. — Я работал, Евфросиния, головы не поднимая.

— Иван!.. Ты знаешь, что мне нужно!

— Где я тебе возьму среди бела дня?

— Ну пожалуйста, миленький! У меня каждая клеточка болит. Я сейчас с ума сойду. Сделаешь, а? Для меня. Достань хоть что-нибудь, а потом я отвезу тебя куда угодно. Моментом.

— Ладно, — поколебавшись для виду, согласился Шуст. — Для начала давай на Конный, к Сохвиндеру. Только сиди в машине, не светись и жди… Деньги — прямо сейчас…

Знакомый аптекарь, пожилой, страдающий одышкой, испуганно-приветливый, провел его в пристройку, служившую складом, и негромко сообщил, что с чистым кокаином дело окончательно швах. Можно взять полоскание от зубной боли или капли желудочные с опием — будут готовы в пять минут. Есть эфир, но толку от него немного. Шуст взял три пузырька с эфиром, два — полоскания, расплатился и, обливаясь холодным потом от аптечной духоты и пристального взгляда рачьих глаз Сохвиндера, с облегчением выпорхнул на свет божий.

— Достал? — нежно розовея, спросила Фрося.

— Отдам, голубушка, когда отвезешь к Филиппенко.

— Ты ангел! Ты мне друг настоящий… — Иван Митрофанович слегка поморщился, но смолчал. Тонкими пальчиками Фрося пошевелила рычаг передачи. — Скачем-поскачем… А потом, Ванятка, я тебя отвезу в одно за-амечательное местечко и накормлю всякой всячиной.

Перед тем как высадиться из автомобиля у издательства, он осмотрительно переложил из пиджачного кармана два коричневых флакона с эфиром и один с полосканием в портфель, остальное вручил Фросе. Чмокнул ее в щеку и отечески наставил:

— Жди за углом, не маячь без толку на площади. Я ненадолго, дело нехитрое. Будь паинькой, Фрося, и прошу тебя — без глупостей…

До рукописи Шуста Андрей Любомирович добрался только на следующее утро.

Накануне вечером полезла вверх температура. Не слишком, но ему и этого вполне хватило. Аппетит отсутствовал; после рюмки водки, настоянной на калгане, принятой натощак перед обедом, хлынуло из носу, зато в груди отпустило — стало свободнее дышать. Детей к нему на всякий случай не пускали, хотя врач, консультировавший жену по телефону, заявил, что это вполне безобидная весенняя простуда. Были предписаны чай с малиной, парить ноги с горчицей, растереться все той же водкой, а от головной боли — полотенце, смоченное уксусом, «на затылочную область».

Спал Филиппенко, как в душной черной пещере, у себя в кабинете на старом и неудобном кожаном диване, где постелила ему Вероника Станиславовна. От лекарств он отказался наотрез, от ужина тоже, напился только горячего чаю с прошлогодним вареньем, которое мгновенно вызвало изжогу, и провалился в обморочный сон.

Проснулся на рассвете насквозь мокрый от пота, голодный и злой. Голова почти не болела, а в саду захлебывался счастьем соловей.

Андрей Любомирович переоделся в чистое, с трудом побрился и, слабый, но почти выздоровевший, спустился в кухню — сказать Настене, чтоб завтрак принесли в кабинет.

Кухарки еще не было.

Чтобы не будить спящий дом, не греметь посудой и не возиться с самоваром, Филиппенко налил себе полную рюмку водки, положил на тарелку кусок хлеба с «Докторской» колбасой, соленый огурец, подумал и добавил из буфета пару подсохших пирогов с фасолью, оставленных под салфеткой. С подносом вернулся к себе, позавтракал за письменным столом, отодвинул пустую тарелку, высморкался и взял в руки остро отточенный редакторский карандаш.

Первые пару страниц Андрей Любомирович прочел позевывая. Официальная биография Игоря Богдановича Шумного, с которым он был знаком без малого лет десять, широко известна и без Шуста. Родился, стремился, крестьянствовал, смолоду вступил, боролся, два факультета, с последнего изгнан за участие, воевал, служил, исполнял… Такие-то и такие ордена и заслуги перед советским государством. Убежденный соратник, верен идеалам, женат, двое детей, с такого-то года возглавляет наркомат просвещения… Но дальше понеслось такое, от чего у Филиппенко мигом пересохло в горле.

Андрей Любомирович, отложив карандаш, придвинул рукопись поближе и начал читать внимательно.

«…У вci часи в Украïнi людей без роду i племенi називали безбатченками, зайдами i пройдисвiтами. За своєю природою вони налаштованi не на xopoшi справи, тому вiд них нiхто не сподiвається чогось путнього i доброго. Зараз iз такоï категорiï oci6 значною мiрою сформована i вища украïнська влада. Ïï представники безсоромно величають себе „елiтою краïни“, нинi вони керують нашою молодою Радянською державою. I як результат — Украïнська СРР має те, що має. А могла б мати значно краще.

За неписаними правилами хорошого тону та украïнською народною традицiєю, заведено знати cвoïx пpaщypiв до сьомого колiна…»

Далее разъяснялось, что Игорь Богданович Шумный на протяжении всех этих лет выдавал себя за совершенно другого человека. Согласно Шусту, родословное древо наркома выглядело крайне подозрительно. Начать хотя бы с того, что Игорь Богданович родился вовсе не на Волыни, а в городе Риге, и отнюдь не в нищей семье украинского хлебороба. Мать его и в самом деле имела польско-украинские корни, была сведуща «по части иностранных языков», крещена в католической вере и служила до замужества гувернанткой в семье начальника департамента полиции Остзейского края. Там Марта Квитчана и познакомилась со своим будущим мужем — студентом Петербургского политехнического, на тот момент репетитором младших детей полицейского чина. Молодые люди полюбили друг друга и в тысяча восемьсот девяносто пятом году сочетались законным браком.

Але не в тому рiч, шановна громадо!

Отец Игоря Богдановича в действительности звался не Шумным, а Шумельзоном, носил имя Барух, а дед и прадед будущего наркома — соответственно, Кельман и Абрам, — весьма успешно торговали лесом. Шуст убедительно доказывал это, приводя выписки из бухгалтерских книг торгового дома Шумельзонов, а также свидетельство о крещении Игоря Баруховича, где тот значился под фамилией Шумельзон. Родители единодушно решили первенца окрестить в христианской вере, и автор предполагал, что именно это вызвало разногласия в клане лесопромышленников, и в результате молодая семья спустя несколько лет переехала в Санкт-Петербург. Барух Кельманович, став Богданом Кирилловичем, доучился в Политехническом, получил должность помощника инженера-путейца на железной дороге, а его жена носила третьего и последнего своего ребенка. В родах она умерла от «не остановленного медиками внутреннего кровотечения».

Далее Иван Шуст совершал скачок в шестнадцать лет. Его герою уже исполнилось двадцать два, он заканчивал историко-филологический в Петербургском университете и впервые страстно влюбился. Женой студента Игоря Шумного стала владелица поместья в Полтавской губернии, женщина гораздо старше его, умнее и практичнее. По заведенному обычаю, зиму она проводила в северной столице, в собственном доме в одном из переулков близ Литейного проспекта. «Романтически настроенный юноша не устоял перед соблазном безбедного существования, хоть и был уже членом социал-демократической организации», — отмечал автор.

Для Филиппенко первый брак Шумного оказался новостью.

Они никогда не были близкими приятелями, но однажды в долгой служебной поездке, связанной с кампанией украинизации, им пришлось вместе заночевать в одном гостиничном номере. После нескольких рюмок бездарно подделанного местным нэпманом коньяку Шумный разоткровенничался. Речь зашла о военном времени, а заодно была неоднократно упомянута некая состоятельная дама. В декабре шестнадцатого в Петрограде внезапно умер от сердечного приступа отец Игоря Богдановича, оставив ему долги, запущенную квартиру, заботы о младших брате и сестре и глубокое отчаяние от потери.

«Я отца очень любил, — говорил, сухо покашливая, Игорь Богданович. — Он был чистым и простым человеком, а я его сильно мучил своими революционными идеями, он этого не понимал во мне. Он так и не женился после смерти матери; неловкий и простодушный, книжник, шахматист, он без конца работал, чтобы как-то нас троих прокормить и дать приличное образование. Сестра Нора, к тому же, страдала подростковой эпилепсией… Когда он умер, я продал все, что оставалось ценного, и уехал в Полтаву… мне, гм… предложили место. Ну, а потом жизнь повернула совсем в другую сторону…» — «А что стало с вашими близкими?» — помнится, спросил Андрей Любомирович. «Сестра с одной старой знакомой выехала за границу — в Швейцарию, а брат в двадцать первом умер от голодного тифа. Я в ту пору уже был по уши в политике. Никогда себе этого не прощу! Не то, чтобы у меня было чувство вины… тут все глубже. Это живет в тебе постоянно: в снах, в мыслях, в одиночестве… Как крест…»

С теперешней женой Шумного — Татьяной Михайловной — и двумя его малолетними сыновьями Андрей Любомирович был хорошо знаком. Она работала главным редактором в его издательстве до внезапного отъезда в Москву в двадцать седьмом, что вовсе не означало разрыва отношений с Игорем Богдановичем.

Филиппенко знал о прочности их брака и о том, как молоденькая черноволосая умница Таня, еще будучи выпускницей Института Красной Профессуры, решительно взяла Шумного в плен. Познакомились они на одном из клоунских литературных диспутов. Игорь Богданович еще не занимал заметных постов, к тому же у него назревали неприятности по партийной линии. Роман протекал бурно, у всех на глазах, и увенчался тем, что Шумный и Таня стали жить гражданским браком в небольшом домике на Лысой горе, принадлежавшем Таниной родне. В Москву жену Шумного пригласил Горький, и она не смогла отказать…

С брезгливым удивлением Андрей Любомирович обнаружил, что все обстояло иначе. Оказывается, Шумный поспешно женился на «второсортной еврейской поэтесске Татьяне Герц», которая ради карьеры бросила мужа и детей и подалась в столицу Союза. Теперь наркому приходится «разрываться между семьей и служебными обязанностями».

Дальше всю эту гнусь можно было не читать. Но он все же нашел в себе силы добраться до конца.

Захлопнув папку, Андрей Любомирович встал и в раздумье направился к окну. За ним продолжалась мирная, привычная, полная нежного тепла жизнь. Сквозь плотную листву груши доносился сварливый говорок кухарки — кого на этот раз щучит Настена?

Скрипнула дверь, позади раздался встревоженный голос жены:

— Андрюша, как ты себя сегодня чувствуешь?

— Лучше… — Андрей Любомирович нехотя оторвался от окна. — Иди сюда. И дверь… закрой, пожалуйста, дверь поплотнее!

Жена растерянно присела на край дивана, отодвинув смятое постельное белье. Складки, казалось, еще хранили запах болезни. Филиппенко остался стоять.

— Вот что, Ника… — так он называл ее только в минуты крайнего душевного напряжения. — Принеси мне крепкого чаю. Очень горячего и без этого… без варенья. Погоди, не срывайся… Второе: позвони в издательство и сообщи, что я болен. Обойдутся. И — главное! Свяжись с Булавиным через мою секретаршу… Нет, постой… — Филиппенко шагнул к столу и склонился над верхним ящиком. — Тут у меня, кажется, записан прямой. Поговори ни о чем и, как ты это умеешь, без нажима, между делом, пригласи его к нам сегодня…

— Будний день! — возразила Вероника Станиславовна. — Александр Игнатьевич откажется…

— Не перебивай, — слегка раздраженно произнес Филиппенко. — Сделай так, чтобы приехал. У тебя получится, а мне звонить ему никак нельзя. И еще: отправь в город няню, желательно до завтрашнего утра.

— Это обязательно, Андрей? Я без нее как без рук. А дети?

— Послушай, Вероника… — Андрей Любомирович вздохнул. — Мне не нужны лишние глаза и уши, тем более такие длинные, как у твоей незаменимой Марины Ивановны. Возьмешь детей после обеда, и дуйте на прогулку. К реке, в лесок — безразлично. Мне нужно с Булавиным поговорить с глазу на глаз.

— Что-нибудь случилось, Андрюша?

— Еще нет, — Филиппенко безнадежно махнул рукой. — Ты все запомнила? Вот номер Булавина, ступай. Заранее сердечно признателен.

Как только жена вышла, Андрей Любомирович улегся на диван и забросил руки за голову. В голове не было ни одной мысли, но нервы как будто поутихли. Жена нарушила его покой дважды. Сначала сообщением, что Булавин прибудет к шестнадцати ноль-ноль, а няня отправлена в город и заодно забежит в издательство сказать, что начальство хворает. Затем — чтобы убрать постель, водрузить на стол поднос с чаем и свежеиспеченными блинчиками и спросить у мужа, что подать к обеду…

Когда они с Булавиным поднялись в кабинет, Филиппенко неожиданно спросил, а где же шофер Александра Игнатьевича.

— Вероника его накормит, прости, что сразу не предложил, — от чертовой простуды сущая каша в голове.

— Что-то ты и самом деле сегодня не в себе, Андрей, — Булавин с удобством расположился на диване. — Нет никакого шофера — давно вожу сам. Люблю это дело. Я мальчишкой был помешан на автомобилях не меньше, чем сейчас на охоте. Давай говори, зачем звал. Ведь не на тещины же именины? Или как там Вероника Станиславовна твоя ловко сформулировала: «Скромный обед по случаю семейного торжества, муж просил быть обязательно». Однако мне уже через час нужно в город — дела.

— Я не задержу, Саша. — Филиппенко боком подступил к рабочему столу, нащупал папку и бросил на диван. — Рукопись Ивана Шуста. Подана вчера на рассмотрение с резолюцией Смальцуги. Для биографической серии, которую мы начали в прошлом году.

Булавин выпрямился, остро взглянул на бледноватое замкнутое лицо Андрея Филипповича, затем снова прислонился к спинке дивана.

— О Шумном?

— Да.

— Пробудилися, — усмехнулся он. — Ну, и что там?

— Хочешь взглянуть?

— Не прочь.

— Учти, без водки это читать нельзя.

— Я за рулем, — сказал Булавин, берясь за папку. — А тебе, вижу, не помешает. Всю, что ли, одолел?

— От корки до корки. Ты, Александр Игнатьевич, в последний раздел не заглядывай, такого говна и в газетах пруд пруди. Давай с десятой страницы. И обрати внимание на тон. Вроде бы донос, а интонация лирическая. Для комсомолок писано… Полистай, а я пока спущусь в погреб, поищу достойную случая бутылочку…

Филиппенко вернулся минут через двадцать с продолговатым аккуратным свертком в пергаменте. Перед тем как подняться в кабинет, он заглянул на кухню, убедился, что она пуста, и залпом допил настойку — прямо из графина, удивляясь, что спиртное совершенно не действует, а сознание ясное как никогда.

Булавин за время его отсутствия пересел за стол и мрачно шуршал страницами рукописи. Андрей Любомирович положил сверток рядом с папкой.

— Это что?

— Вино. Ай-Тодор, хорошего урожая. На память, что-то редко мы стали видеться…

— Твоя правда, Андрей, — проговорил Булавин, отодвигая бумаги. — Возьму, спасибо. Фросе отдам — у девчонки позавчера был день рождения. Обрадуется.

— На здоровье. — Филиппенко присел на край стола. — И как тебе все это безобразие, Александр? Ты бы держал сестру подальше от шустрого Ванечки!

— Ее удержишь… Что делать будешь?

— Шумный, скажу я тебе… — не отвечая на вопрос, проговорил Андрей Любомирович, придвигая папку и берясь за рукопись, — …ага, нашел… Якобы в начале апреля тридцатого года, вскоре после завершения процесса над «Союзом Освобождения», в присутствии свидетелей заявил: «Суд над приличными людьми закончился. Народ молчит. Это был неудачный шаг власти, но показательный…»

— Не помню такого.

— Значит, было…

— Андрей Любомирович, — Булавин поморщился. — Ну какое это теперь имеет значение? По-моему, ты так и не определился до сих пор, что за погода на дворе. Жизнь человеческая не стоит ни гроша, а ты: было, не было! Как поступишь с этим? — он кивнул на стол, где валялась распотрошенная рукопись.

— Откажусь публиковать.

— Одобряю. И без тебя напечатают. Раз Шумный попал в черный список, то их уже не остановить. Но, учти, следующим можешь оказаться и ты.

Филиппенко поднялся, прошелся из угла в угол.

— Может, уехать, Саша? Забрать семью, продать к лешему эту хату и махнуть куда-нибудь в глубинку?

— И что ты там будешь делать? Сыроежки солить? Учительствовать? Не выйдет. Таких, как мы, по-доброму не отпускают. Либо ты верный раб, либо совестливый покойник. Или как Хорунжий. Вот и весь выбор.

— Ладно, — Филиппенко нахмурился, глядя в пол. — Не будем об этом. Тебе известно, где сейчас Игорь Богданович? Поговаривают — в Москве?

— Не скажу. А строить догадки не берусь, — Булавин поднялся из-за стола и, прихватив сверток, направился к двери. Остановился возле Филиппенко, взял за плечо: — Татьяна Михайловна здесь уже неделю. Дети в Москве… под присмотром. — Булавин быстро взглянул, и Филиппенко только сейчас обнаружил, какие у него сухие и измученные глаза. — Я знаю, что вы были добрыми друзьями, вместе поднимали издательство. Но видеться с ней я тебе настоятельно не рекомендую. Такие, брат, дела… К тебе, Андрей, еще не раз будут соваться. Пока им твой норов не надоест. Не отвертишься… — он помолчал и добавил: — Пойдем, пора мне. Давай, выпроваживай…

На следующий день, в полдень, Андрей Любомирович вызвал машину из гаража издательства и попросил шофера отвезти рукопись в город. Перед этим долго беседовал по телефону — сначала со своим заместителем по типографии, затем с главным редактором и наконец с секретаршей Таисией Степановной. Секретарше было поручено: как только Иван Митрофанович Шуст объявится, вручить ему рукопись и сообщить, что в публикации отказано. Без объяснения причин.

Что касается самого Андрея Любомировича, то он берет отпуск по болезни на неделю-другую — простуда, Таисия Степановна, оказалась с большим подвохом. Бронхит жесточайший, доктора категорически настаивают на постельном режиме…

8

«— Люди вообще редко умеют использовать головной мозг по назначению, — с вызовом заявил Мальчик. — Согласны?

Я пожал плечами. С тех пор, как он начал более-менее регулярно навещать меня, прошло немало времени, и Мальчик изменился. Больше определенности в чертах. Гладкие темные волосы отросли и полностью скрыли чуткие, слегка оттопыренные ушные раковины. Острый подбородок, приперченный пробивающейся щетинкой, жесткий, почти неприязненный взгляд. И новая манера — он все время двигался внутри своей просторной одежды, будто там полным-полно мелких волосков после стрижки. Хотя это могло означать всего лишь нетерпение, спешку или раздражение.

Я и в самом деле оказался не так понятлив, как ему хотелось бы.

В наших беседах, в отличие от прочих видений, меня посещавших, не было ничего метафизического. Я чувствовал только одно — дистанцию во времени, но что это за дистанция и как она велика, так никогда и не посмел спросить.

— Согласен, — сказал я. — Вообще-то это трюизм. Такой же, как целая куча подобных. Например, про совместную жизнь. Один запомнил одно, другой — другое. И если воспоминания об одном и том же так различаются, какая же она совместная?

Странно было слышать звук собственного голоса в пустой комнате.

Мальчик натянуто рассмеялся…»

Позже Олеся могла вспомнить едва ли не каждое слово из записей Петра Хорунжего. В отличие от Юлии Рубчинской — та прочла в спешке, ужасаясь и не смея поверить, и, лишь когда все случилось, вернее, начало происходить именно так, а не иначе, окончательно убедилась: вымысла и игры воображения в них не больше, чем в приходских книгах, где регистрируют даты смерти, крещения и совершения браков.

«…Мальчик натянуто рассмеялся, а я продолжал:

— Мы все время говорим вроде бы об одном и том же, а имеем в виду разные вещи. Контуры слов размыты. Слова повисают в воздухе, но не достигают цели. Не связывают, как должны бы.

— Не стоит особенно заморачиваться, — отмахнулся он. — Все дело в сумасшедшей разнице между тем, что происходит с нами и без нас. И то, и другое имеет отношение к реальности, но реальность эта разного качества. Вас ведь не особенно волнуют события нашего времени — с вашей точки зрения их вообще еще нет, следовательно, и тревожиться нет причины. У нас свои проблемы. Плюс несовпадения понятий. Вот и выходит полный, как говорится, когнитивный диссонанс. И все-таки — мы же способны обсуждать кое-какие вещи, значит, они, несмотря ни на что, существуют и в моей, и в вашей реальности.

Я снова не задал вопрос, который зудел у меня на языке. Насчет „нашего“, то есть его, времени. И двинулся окольным путем.

— А кстати, как это вообще может быть? Я имею в виду наш разговор.

— До сих пор не знаю. Не берусь объяснить. Это все телефон. И еще хаш.

— Что?

— Хаш. Трава. Ну конопля, для ясности. Легкий наркотик — так это теперь называется. Случалось пробовать?

— Нет. Никогда не интересовался.

— Полезная штука. Когда все поперек, позволяет подняться над ситуацией.

— Это я понимаю. Алкоголь тоже подходит.

— Не совсем. Даже наоборот. А вообще-то удивительно. У вас, оказывается, было полным-полно наркоманов. В том числе и в партийной верхушке. Только никто их в упор не видел.

— Причем здесь телефон?

— Сейчас объясню. Дело в том, что телефон — это не то, что вы думаете, когда я произношу слово. Вернее, категорически не то. Вот, — он протянул руку, в которой была зажата та самая вещь, которая привлекла мое внимание еще тогда, когда я увидел Мальчика впервые. Он с ней не расставался. Плоская штука размером меньше дамского портсигара отливала платиной и светилась. Никаких проводов. — Это он и есть.

— Это? — удивился я. — А где же…

— Нету, — сказал он. — Ничего такого, к чему вы привыкли. Беспроводная связь четвертого поколения. Раньше я мог поговорить с любой точкой на земле, хоть с мысом Горн. Правда, сейчас что-то разладилось. Кроме того, это еще и фотоаппарат, устройство для записи голоса, музыки и движущегося изображения, машинка для вычислений… в общем, много всякого. Главное в том, что их пять миллиардов. И половина этих придурков носятся со своими телефонами, как с игрушкой из секс-шопа.

— То есть, насколько я понимаю, такой… э-э… аппарат имеется буквально у каждого?

— Ну да. Кое у кого даже несколько. И все они постоянно связаны между собой. Наподобие клеток в мозгу: одни спят, другие бодрствуют, третьи заняты своей интимной жизнью… Нет, все гораздо сложнее, но это трудно объяснить. Какие-то квантовые эффекты. А когда к этому добавились глобальные компьютерные сети… — тут он съехал на такие вещи, в которых я ничего не смыслю. Думаю, и специалист встал бы в тупик.

— Одним словом, — закончил Мальчик, — теперь уже никто не в курсе, что там творится в электронных сетях, даже те, кто думает, что ими управляет. Они сами по себе — и точка, а наш с вами разговор — прямое и наглядное тому подтверждение. Если бы я еще знал, какое отношение ко всему этому имеет муха…

— Какая муха?

Он уставился прямо перед собой, смущенно улыбнулся, почесал щеку, и всякое сходство с молодым Гоголем тут же пропало.

— Тут, собственно, вот что… Когда я… Нет, не так. Попробую начать с другого. Это случилось, когда я наткнулся в собственном парадном на труп.

— Труп?

— Ну. Обычный труп, теперь их полно всюду — с тех пор, как жратва из гипермаркетов стала несъедобной. Но дело было задолго до того. Этот просто умер. Пружинка раскрутилась…

Сквозь все, что он говорил, проступали довольно странные контуры. Возможно, от меня что-то ускользало. Что-то очень важное, чего я пока не мог схватить.

Мальчик пожал плечами, словно извиняясь.

— Он лежал на площадке возле мусоропровода этажом ниже. Куча засаленного тряпья, из-под нее — лужа, не кровь, с краев уже подсохшая. Лица не видно. Спускаться я не стал, уж очень от него разило, но и на расстоянии было видно, что человек мертв. Позвонил куда следует и пошел к себе. А что мне еще оставалось?

Я кивнул — мол, вполне согласен.

— Не знаю, — заколебался он, — но как-то все это меня… вставило, что ли, как сейчас говорят. Я заперся, у меня было чуть-чуть красного масла, а эта штука посильнее травы раз в сотню — пара капель в обычную сигарету, и готово дело. Закурил, и, знаете, как это бывает: сперва начинает тонко звенеть в ушах, потом сознание сжимается в микроскопическую точку, а уже из этой точки начинает раскручиваться по спирали такое, что и не понять, где что. Но очень ярко и крупно. Время вообще куда-то пропадает или жутко тормозит, и ты вместе с ним… Собственно, этого я и добивался. Я лежал на диване и стряхивал пепел в ладонь. Окно стояло настежь по случаю жары, хотя был сентябрь, во дворе орали пацаны, а мобильник валялся на ковре рядом с диваном…

— Мобильник?

— Ну, телефон. Пока в окно не вломилась муха. Здоровенная, цвета вороненой стали. Заметалась, щелкаясь с размаху о стены, набила башку, шлепнулась на ковер и поползла, как пьяная, к телефону. Не знаю, чем он ей приглянулся. Я тупо следил за тварью, потому что никакого другого объекта для наблюдений, кроме самого себя, у меня не было. В таком состоянии зрение обостряется, и можно было различить все детали, вплоть до реденькой волосни у нее на брюшке. Добралась до телефона, поразмыслила, вскарабкалась на панель и застыла на кнопке „три“. Тут ей что-то не понравилось — и она двинулась по диагонали и остановилась на семерке. Там она вроде бы прижилась: почистила левое крыло, продрала глаз — и вдруг двинулась вправо, на девятку. Оттуда на „решетку“ — это такой значок. Еще дважды сменила позицию и ни с того ни с сего стартанула, как зенитная ракета, точно в оконный проем. Будто хотела куда-то позвонить, да не вышло.

Почему-то я запомнил ее маршрут и последовательность цифр. Докурил, потянулся к мобильнику и набрал номер. Сначала было просто тихо, потом что-то изменилось — будто бесшумно открылся огромный пустой объем, цистерна, что ли, или пещера, а потом я отчетливо увидел вас, и вы мне ответили. Я прибалдел. Ничего не оставалось, как признать, что у меня типичный глюк, а значит, с гашишным маслом я переборщил. Правда, вскоре я догадался, что гашиш тут ни при чем. И разговор наш был вполне связным, хоть логика и хромала.

— Я его хорошо помню.

— Вот-вот, — он заметно смутился. — Я давно хотел извиниться за тот раз. Нагородил кучу чепухи, самому стыдно. Результат беспорядочного чтения.

— Не стоит, — сказал я. — Я тебе многим обязан.

Оказывается, он не подозревал, что кроме наших с ним разговоров, существует кое-что еще. Не менее странное. И ключ к моим „видениям“ он дал мне совершенно бессознательно.

— Вот как? — удивился Мальчик. — Чем же это?

— Дело в том, что в этой цистерне, или в пещере, как ты ее называешь… Там не только мы с тобой, но и… в общем, все остальное. В буквальном смысле. Хотя я и не понимаю, как такое возможно. И гадать не берусь. Кстати, что такое гипермаркет?

— Магазин. Очень большой. Иначе — торговый центр. Еда, посуда, тряпки, книжки, диски, сковородки. Тысячи наименований, гектары стеллажей с товарами. Вам трудно представить.

— Неужели гектары?

— Я и говорю — вам трудно представить. С вашей точки зрения, семьдесят сортов коньяка или триста тридцать сыра — бессмысленный разврат. Или гигиенические прокладки от двадцати фирм. Вы о них понятия не имели. А по-нашему — в порядке вещей. Разные люди производят одно и то же, и все хотят продать все. Экономическая свобода. Она, как и всякая другая, всегда только шанс, и каждый реализует этот шанс в меру своих представлений о счастье. У нас очень простое общество — два измерения: деньги и эротическая привлекательность. Базовые ценности: жадность, лень, амбиции, вера в халяву, когда все само в руки валится. Остальное вытекает отсюда, в том числе счастье и несчастье. Не звездный Вифлеем, да? Правда, теперь все изменилось.

— Почему?

Он быстро взглянул исподлобья, проверяя, опознал ли я цитату из моих собственных писаний, но я не подал виду.

— Откуда мне знать. Жизнь всегда бросает вызов. Каждому поколению. То чума, то война, то безмозглые вожди, то террор, то научный прогресс. Люди всегда существуют на краю. Вот и мы тоже доперли до самого обрыва и даже заглянули вниз — как там оно? Еще вчера все думали, что голод — это стремление иметь право на выбор, покупать на свои, обладать и принадлежать по собственной воле. А оказалось, что голод — просто голод, и все. Независимо ни от чего.

— Что-то я не понимаю!

— Нечего тут понимать. Никто не понимает, и объяснить невозможно. Месяца полтора назад вдруг обнаружилось, что продукты, купленные в гипермаркетах, есть нельзя. Категорически. Смертельно опасно.

— Банда вредителей и пособников? — я тщательно спрятал иронию. Знакомые клише, заверстанные в потусторонний контекст, звучали курьезно. Он, однако, не реагировал.

— Было и такое мнение. Когда несколько десятков человек погибли прямо на ступенях торговых центров в разных концах города. Появились официальные сообщения о партии напитков и соков, предположительно отравленной каким-то свихнувшимся антиглобалистом, маньяком, скорее всего. Те, кого не коснулось, пару дней тупо верили. Потом все приняло совсем другие масштабы. Поползли панические слухи об эпидемии. Но и они оказались враньем. Никто не болел, не заражался, не мучился, больницы пустовали, зато морги — те были переполнены. Причина заключалась в еде. Во всем, что продавалось в торговых центрах и было более или менее съедобно.

— Значит, все-таки яд?

— Не подтвердилось. Медики не обнаружили никаких токсинов. Случилось что-то невероятное, с чем никто никогда не сталкивался. А потом стало ясно, что убивает не вся еда, а только та, на которой проставлены правильные цифры…

— Цифры? — Только теперь я заметил, что выглядит он не так, как обычно. Скулы обозначены тенью, глаза воспалены и лихорадочно блестят.

— Даты, я это имел в виду. Вся еда упакована в пластик или картон, и на упаковке проставлены дата выпуска и срок годности. Такие правила. Смертельным оказалось все, что, с точки зрения этих самых правил, было совершенно нормально и безопасно. Начались погромы, а власть, как обычно, спохватилась позже всех…

— Кого же громили?

— Торговые центры, рынки, мелкие магазины, киоски, оптовые фирмы. Ну, и транзитные базы. Потом появились мобы — вооруженные боевые группы, контролирующие остатки безопасного продовольствия.

— Какой смысл?

— А какой смысл в погромах вообще? Трусость и агрессия, паника и тупая жестокость. Люди сбиваются в стаи и ведут себя соответственно. А кто-то дает им ржавые автоматы. Те, у кого не было вообще никаких запасов, уже начинали серьезно голодать. Искали все, что просрочено. От просроченных продуктов почему-то никто не умирал. Иногда случались обычные пищевые отравления, не больше. Но просроченная еда тоже скоро закончилась. Перестали работать внешняя связь и транспорт. По ящику никакой информации — сплошные призывы к гражданам сохранять спокойствие и заверения, что власть делает все, чтобы удержать ситуацию под контролем. Похоже, им это удается.

— Каким же это образом?

— Многие пытались выехать или уйти пешком. Надеялись, что весь этот бред происходит только в городе. В сельской местности наверняка есть безвредная еда. Но те, кто уцелел, быстро вернулись. Оказалось, что покинуть город невозможно. На каждом шагу блокпосты. Огонь открывают без предупреждения, как по бешеным собакам. Будто это и в самом деле чума.

— А в других местах?

— Почем мне знать? Может, и там то же самое.

— Зачем же тогда изолировать город?

— Понятия не имею. Я же говорю: никакой информации. Электроэнергия — два часа в сутки. Связь только в городской черте, и опять же — на час-другой. Интернет блокирован. Кольцевую автотрассу днем и ночью патрулируют бронетранспортеры без номеров и опознавательных знаков. Горючего нет, нет и ничего другого. Я похоронил мать на третий день после того, как все это началось. Она решила, что чипсы ей не могут повредить.

— Мои соболезнования. Я…

Он поморщился: явно не хотел касаться этой темы.

— Что же вы едите? — спросил я.

— Не знаю, как другие. Дома был небольшой запас круп. Сахар, консервы. Если очень экономить, может хватить еще на неделю. В офисе моба можно получить заплесневелый шоколад, орехи, леденцы, тушенку из армейских складов. Но денег они не берут — рассчитываться приходится золотыми изделиями. Надеюсь, все это кончится раньше, чем кончится всякая еда. Сейчас зима, очень холодно. Отопление не работает. Как только потеплеет, станет ясно, что во многих квартирах больше никого нет. Я имею в виду живых. У меня тоже никого не осталось, кроме Леси.

Я вздрогнул.

— Кроме кого?

— Кроме Леси. Это моя девушка, — сказал он. — Подружка.

— Странно… — пробормотал я. — Знаешь, я всегда хотел заглянуть в будущее. Выходит, это оно и есть?

— Не знаю, — Мальчик снова задвигался под растянутым пестрым свитером. — Может, наши с вами реальности даже не на одну ось нанизаны. С другой стороны, откуда-то мне все же известно о вас и о том, что с вами случилось в итоге. Хотя это, конечно, не доказательство. Мало ли что наглючат серверы телефонных сетей… Многое не стыкуется, хотя так и должно быть. Ведь то, что пишут в учебниках, чаще всего не имеет отношения ни к какой действительности. Вам наверняка хорошо известно, как погиб Булавин…

— Булавин?! Александр Игнатьевич? Когда?

— Извините. Вечно я путаюсь с этим временем. Идиотские анахронизмы. Несчастный, как говорится, случай.

— Чертовщина! Какая жалость… Хотя, если с другой стороны, может, и удача.

— Тож i я кажу: нащо в гocтi пo печалi, коли вдома ридма.

Я впервые услышал, как он говорит по-украински. Слегка скандируя, будто на мертвом языке — вроде латыни или древнегреческого.

— К слову: никогда не мог понять этой вашей страсти к охоте, — он нахмурился. — Вы когда-нибудь пробовали оценить масштабы явления? И почему именно литераторы? Те самые, кому, как говорил один не известный вам автор, полагалось бы самим дохнуть, как канарейкам в шахте, чуть в воздухе накопится метан. А вы вдруг всей кодлой творческих союзов и объединений кинулись истреблять ни в чем не повинных животных, да еще в компании с самыми отъявленными опричниками. Что за сублимация? Вам что, не хватало эмоций?

— Возможно, дело в оружии, — сказал я. — Когда на стене в кабинете пара ружей, а в ящике письменного стола десяток патронов с картечью, легче до слез любить родную советскую власть. Ну, и не висеть же хорошему штуцеру впустую…

Мальчик попытался возразить, но я вдруг словно оглох. Успел только заметить характерный жест — раздражаясь, он как-то по-особому встряхивал кистью, словно пытался избавиться от чего-то липкого, потом изображение дрогнуло, стало расплываться, как капля туши в стакане, и ушло. Одновременно размылись очертания комнаты, где я находился.

Я уже знал, что это. Теперь все происходило не так болезненно, как в первый раз, поэтому я не удивился, обнаружив себя в следующую минуту на подводе в окружении знакомых лиц.

Сильно знобило, тупо колотилось сердце. Занимался какой-то невеселый рассвет. Подводу немилосердно трясло на разбитых колеях, лошаденка перхала, справа, над лесным озером, где в начале осени мы с Павлом охотились на уток, мелькнул и скрылся в клочьях тумана край холодного солнца. Но сейчас была не осень — тростник недавно поднялся над водой и зеленел, а дубы у края проселка стояли в полной силе. Июнь, вторая половина. Какая, к дьяволу, охота в июне?

На подводе нас было полно, и все в снаряжении. Впереди, шагах в пятидесяти, переваливаясь и расшвыривая ошметки глины из-под ободьев, тянулись еще две, и народу там было не меньше. Приглядевшись, я узнал кое-кого из оперчекработников и вуциковских чинов. Вплоть до самого Балия. Время от времени его заслоняла широкая спина Назара Смальцуги. У нас помельче: хмурый и небритый Булавин сидит сутулясь, свесив ноги за грядку. Сильвестр — спиной к вознице, в руке фляга, патронташ на боку; плешивый и лобастый юморист Семен Губа, похожий на колхозного счетовода в своих неизменных железных очках с обмотанной тряпочкой дужкой. На сене, скрестив по-турецки ноги, — молодой Гинченко, аспирант, автор брошюрок и пособий, постышевский выдвиженец. Этот-то откуда взялся? Еще кто-то в брезентовом плаще храпит в подводе, накрыв лицо кепкой. Его ружье — видавшая виды „тулка“ — валяется рядом. В общей сложности — человек тридцать.

Меня с ними не было несмотря на то, что я чувствовал сырой холод озерного тумана, едкий запах дегтя и конской мочи, толчки подводы. Позже я понял почему.

Разговор не клеился: всем еще хотелось спать, но, собрав воедино обрывки фраз, я догадался, что действительно намечается облава. Жители села у окраины Избицкой лесной дачи жалуются, что волки вконец обнаглели и стая режет деревенских собак даже днем.

— Еще бы, — с ухмылкой заметил Сильвестр. — Кого ж им еще резать? А как выставить загонщиков, жалобщики сейчас врассыпную. Им разве вколотишь в башку, что без загонщиков все это пышное мероприятие — дохлый номер!

— Кстати, о номерах, — ожил Губа. — Вы что, надеетесь, что кому-то здесь достанется приличный номер? И не мечтайте. Вот вам крест и вот вам Бог, а с этой публикой, — он боднул лбом в сторону передней подводы, — на волка даже издали глянуть не дадут.

— Так уж и не дадут, — чернявый аспирант потянулся, хрустнул суставами. — Тут дело случая. Фортуна. Между прочим, когда грузились в селе, Письменный сказал, что флажковые уже в лесу. Значит, и за загонщиками дело не станет.

— Ну, тогда с жеребьевкой нахимичат. Знаю я эту лавочку! — юморист сплюнул и вздернул очки на лоб. — Где будем стоять? В Чугаевском логу? Так там только и есть два лаза, где зверь пойдет. Остальное — пустышки. И увидите, кому эти номера достанутся.

— Чего ты завелся, Семен, — пробасил Булавин, не оборачиваясь. — Хочешь, я лично попрошу, чтобы тебя прямо на ход поставили?

— А вот этого не надо! — взвился Губа. — Не надо нам с барского стола. Хочу, чтоб по-честному. И все равно у тебя ничего не выйдет…

— Ну, как знаешь, — Булавин закурил, приглядываясь, куда поднявшийся с солнцем ветерок относит дым. Тянуло со стороны леса — сплошь заросшей дурным подлеском дубравы, раскинувшейся на холмах. Начало понемногу пригревать, и народ на обеих подводах зашевелился.

Озеро осталось далеко позади. Миновали заболоченную низину, и дорога свернула в заросли, извиваясь между куртинами дубов и ясеней. Копыта тупо застучали по сухому. Я глубоко вдыхал кисловатую горечь дубовой коры, мха, растоптанной зелени, испытывая привычное возбуждение.

Вскоре прибыли на опушку семьдесят второго квадрата, где намечалась облава. Здесь всю ораву поджидал егерь с известием, что загонщиков в этот раз собрали из всех окрестных сел и облава пойдет как по маслу. Флажки с той стороны, где может прорваться стая, вывешены затемно, и через час-полтора можно начинать.

Сильвестр растолкал спящего в телеге.

— Подъем, уважаемый! Станция Жмеринка.

Тот нехотя стал подниматься, обирая сухое былье, закинул за спину стволами вниз „тулку“, нахлобучил кепку. В деревне грузились еще в темноте, а теперь стало понятно, что этого человека никто из прибывших на второй подводе не знает. Сильвестр спросил:

— Как вас звать-то, товарищ?

— Дикунь, — буркнул неизвестный. — Из облпотребсоюза.

— Фамилия или, боже упаси, имя? — тут же с подковыркой встрял Губа, но из-под мятого козырька прорезался такой взгляд, что шутить юмористу расхотелось.

— Отвяжись, Семен, — откашливаясь в кулак, сказал Булавин, пристально разглядывая чужака. — Не видишь, человек еще не проснулся.

Лицо у этого Дикуня оказалось меленькое, с вострым сухим носиком. На кончике — розовая дамская бородавочка. Глаза прятались под пшеничными бровями. Тело же, наоборот, было крепким, даже грузноватым. Перехватив взгляд Булавина, он сразу же отвернулся и вразвалку отошел в сторону.

Жребий тянули, пока двое старших — пожилой военный из штаба округа и Письменный, один из заместителей Балия, — ходили размечать номера. Линию стрелков расположили вдоль ближнего края Чугаева лога, заваленного буреломом. Между номерами вышло шагов по шестьдесят, а свободного пространства для стрельбы — с гулькин нос. Но место было верное: из этого квадрата дубравы волкам некуда было деться, кроме как сюда.

Понятное дело, Губе и Сильвестру досталась дрянь — оба вытащили номера на левом фланге, в устье лога. Обзора никакого, обрывистый склон, и только совсем ополоумевший зверь мог туда сунуться. Раздосадованный юморист тут же сцепился с аспирантом.

Булавину подфартило. Его номер находился в точности напротив узкой прогалины в буреломе, у подножия сросшихся в основании парных дубов. Сотня метров от чащи на противоположном склоне, полсотни до гнилого валежника. Думаю, многие ему позавидовали. В соседях справа оказался Дикунь из облпотребсоюза, а Гинченко — левее, через один номер, который выпал Зеленскому. Между Дикунем и Булавиным курчавились плотные заросли лещины. Почти все записные волчатники из НКВД скопом оказались далеко на правом фланге.

Я следил за жеребьевкой и упустил из виду Губу, когда до меня внезапно донесся его въедливый, дребезжащий голос. С пеной у рта он теснил аспиранта, тот глядел испуганно и мало-помалу отступал к кустам. Спор, начавшийся из-за номеров, похоже, набрал идеологические обороты.

— Нет, ты скажи: кому, — брызгал слюной Губа, — нужен весь этот ваш конкретно-исторический перегар, а? В нем черт ногу сломит! Коммунизм ваш надо было начинать строить не с „Капитала“, а с супружеской койки, ночного горшка, семейной кастрюли с борщом… — он поперхнулся и трескуче захохотал: — С общей жены и невестки в придачу!..

Булавин в два счета оказался рядом, рванул щуплого юмориста за ружейный ремень, да так, что тот едва успел подхватить слетевшие очки.

— Заткнись, — прошипел он. — Ты что, окончательно спятил? Тебя слушают.

Губа вывернулся из-под его руки, близоруко заморгал — в двух шагах топтался Дикунь.

Стрелки тем временем потянулись по номерам. Сильвестр догнал Булавина и молча зашагал рядом. Под сапогами захрустел прошлогодний опад.

Глядя в сторону, на светлые сердечки копытня, поросль волчьего лыка и полупрозрачные кустики звездчатки, Сильвестр вдруг произнес вполголоса:

— Мистика…

— Ты о чем? — угрюмо отозвался Булавин.

— Я говорю — мистика. Сами себя загипнотизировали. Любой чих вождя приравнивается к заклинанию прямого действия. Первобытная магия. Мир, битком набитый словесной агрессией. Никому в голову прийти не могло, во что выродится чахоточный европейский социализм, если пересадить его на наш чернозем и семнадцать лет без остановки поливать кровью и гноем… Вот почему Хорунжий решил со всем этим завязать. Одной пулей…

— Чепуха, — отрезал Булавин. — Говоришь мимо предмета. Незачем себя обманывать. Все много проще. И не обязательно громко хлопать за собой крышкой гроба, если это могут сделать за тебя… Ты чего за мной плетешься? Твой номер — во-он он где!

— Как знаешь, — обиделся Сильвестр, замедлил шаг и стал отвинчивать крышку обтянутой серым сукном фляги.

Когда прозвучало мое имя, я ничего особенного не почувствовал. Просто отметил: значит, в середине июня, может, и раньше. В середине июня меня уже не будет.

К тому и клонилось. Я был готов к чему-то в этом роде. Недомолвки и оговорки Мальчика многое для меня прояснили. А раз так, я наверняка успел, как и наметил, передать Булавину на хранение мои бумаги из фибрового чемоданчика. В том числе и то, что обязательно запишу сегодня. Я не брал с него слова, что он не станет в него заглядывать. Выходит, Булавин, в отличие от меня, уже знает, чем все закончится. И ведет себя соответственно.

Я последовал за ним, если можно так выразиться, потому что на самом деле не я управлял своим положением в пространстве. Что-то меня упорно вело, и сколько бы я ни воротил рыло в сторону — а такое случалось, сколько бы ни делал вид, что в упор не понимаю происходящего, меня снова и снова возвращали.

С четверть часа Булавин обживался на своем номере. Небо окончательно расчистилось, и свежий лесной воздух переливался и дрожал в кронах дубов. Пересвистывались синицы. Молнией пронесся черноголовый дятел, зацепился за качающуюся ветку, с сомнением покосился на охотника и не стал задерживаться. Курить было нельзя — это знает всякий, кто бывал на волчьей облаве. Куда бы ни дул ветер, сторожкий зверь мигом учует табачную гарь.

Булавин стоял за одним из дубов, распахнув черную суконную куртку и держа ружье — хорошо знакомый мне „Зауэр“ — вниз стволами так, что дульный срез почти касался перепутанных прядей молодой и прошлогодней травы. Он казался совершенно спокойным. Время от времени он поглядывал направо — туда, где на следующем номере должен был находиться Дикунь. Тот не показывался — мешал орешник.

В лесу было тихо — похоже, оптимизм егеря оказался чрезмерным. Крестьяне-загонщики давно уже должны были начать гон, но из чащи на противоположной стороне ложбины не доносилось ни звука. Только иногда по молодняку проходил чуткий тревожный шорох, причины которого я до сих пор не знаю, да совсем рядом под корой дуба тикал, как ходики, древоточец.

На охоте вообще случается много странного. Однажды я видел нечистую силу. Дело было так. Ранней осенью мы со старым моим деревенским приятелем Петровичем отправились на плоскодонке на озеро пострелять чирков. Ну, вы наверняка знаете эту охоту — двоим в лодке с ружьями нельзя: один гребет, другой стреляет. Двигаться нужно совершенно бесшумно, иначе вставшие на крыло выводки мигом прячутся в тростниках.

Было часов семь вечера, когда мы вошли в небольшой залив. Солнце садилось при полном безветрии, гладкая, как бильярдный стол, вода казалась медной. И вдруг я услышал слабый звук. Я оглянулся: вокруг отдельно стоящей куртинки тростника прямо у меня на глазах начало закручиваться что-то вроде небольшого вихря. Шум нарастал, при этом тростник не кланялся, как при обычном порыве ветра, а испуганно вытягивался вверх и мелко-мелко трепетал. Словно невидимое чудище ходило вокруг. Длилось это десять-пятнадцать секунд, в какое-то мгновение вихрь стал видимым — должно быть, поток воздуха начал захватывать водяную пыль, и вдруг в нем промелькнул смутный силуэт, после чего все разом стихло.

— Что это, Петрович? — оторопело спросил я.

— Божа моць, — отвечал старик, обмахивая костлявую грудь мелкими крестиками то справа налево, то слева направо.

— Серьезно? Ты ж в Бога не веруешь.

Он положил весло поперек плоскодонки, оперся и придвинулся вплотную. Вид у него стал разом трусливый и торжественный.

— Дьябол!.. — придушенно просипел он. — Больше некому!..

Булавин присел на корточки, утомившись ожиданием, а тем временем кусты лещины зашевелились, и на углу соседнего номера, метрах в пятидесяти, появился Дикунь. Плащ свой он где-то оставил, при нем были только патронташ и неизменная кепка. Оглядевшись, он переступил с ноги на ногу, вскинул ружье, а затем повел стволом слева направо, пока не поймал на мушку сросшиеся дубы — точно там, где минуту назад стоял Булавин.

— Эй, уважаемый, — негромко окликнул тот. — Ты кого тут выцеливаешь?

Только теперь Дикунь заметил сидящего за деревом охотника. От неожиданности он отпрянул в кусты, потом оттуда донесся голос:

— Извините, товарищ… Просто решил сектор обстрела проверить. Сколько ж можно стоять без дела!

Булавин выпрямился, смахнул пот со лба, по его длинному, гладко выбритому породистому лицу скользнула кривая усмешка. „Сектор!“ — пробормотал он. И тут лес ожил, разом взорвавшись десятками голосов. Егерь повел в наступление свою разношерстную армию. Отдаленные вопли загонщиков сливались с эхом, в них звучали страх и неуверенность, а лес отвечал шорохами и треском сучьев в самой глубине.

Даже у меня сердце забилось быстрее. Сейчас обложенная стая снимется с лежки и врассыпную пойдет на охотников. Голоса загонщиков приближались и крепли. Я видел, как Булавин переломил свой „Зауэр“, бросил короткий взгляд на тускло блеснувшие донца гильз, проверяя, все ли в порядке, и встал так, чтобы можно было стрелять в просвет между деревьями, оставаясь невидимым для зверя.

Слева сухо хрустнул выстрел, за ним — другой. Ржаво-серая тень метнулась по противоположному склону лощины и скрылась в подлеске.

Я продолжал следить за своим приятелем: он вел себя не так, как следовало бы. Сначала вскинул стволы, помедлил, затем вдруг опустил ружье и поставил его прикладом на мшистую землю, прислонив к дубу. А потом засунул руки в карманы куртки.

Я подумал: зачем? Что он делает? Если на его номер выйдет матерый, от которого неизвестно, чего ждать, пусть и напуганный шумом облавы, надо немедленно стрелять, и без промаха! Еще несколько секунд — и цепь загонщиков достигнет опушки.

Внезапно шагах в сорока впереди хрустнула гнилая ветка. Зашуршала прошлогодняя листва. С косогора через мелкую поросль, озираясь, неторопливо спускался крупный поджарый бирюк — из тех, что могут вскинуть на спину зарезанную ярку и даже не сменят привычную побежку на шаг.

Спустившись к завалу бурелома, он поднял морду, понюхал сладко пахнущий молодой листвой ветер и устремился в проход. В ту же секунду Булавин выступил из-за дерева.

Заметив человека, матерый мгновенно пал на землю, и его дымно-серая, с темным ремнем между лопатками, шерсть слилась с пестрядью гнилых сучьев, травы, корья.

Булавин вынул руки из карманов и сделал шаг навстречу зверю. Потом другой. Двигался он медленно, будто по колено в воде. Лицо оставалось спокойным — только незажженная папироса ходила из угла в угол сухого рта.

Волк ждал лежа, прижав уши и наполовину опустив веки. Словно дремал. Когда расстояние между ним и человеком сократилось до четырех шагов, зверь не выдержал и стал едва заметно отползать. Шерсть на загривке встала дыбом, напряженно вытянутый хвост подрагивал, как отдельное существо. В горле бирюка, под складками шкуры, почти беззвучно прокатилась одна-единственная басовая нота.

Булавин остановился. Глубоко вздохнул — и тут же поймал косой волчий взгляд. Янтарно-желтый, почти без зрачка. Там плавали безумие травли, ярость и тоскливое непонимание.

— Не бойся, — сказал Булавин. — Сейчас все кончится.

Он протянул к зверю обе ладони — будто свидетельствовал: вот он я, у меня в руках нет оружия, даже камня, и я не причиню тебе вреда, — и в то же мгновение из-за кустов справа ударил выстрел. Шагов с тридцати. Волк еще теснее припал к земле.

Приняв картечь разом из двух стволов, черное сукно лопнуло во множестве мест. Полетели клочья. Булавина толкнуло вперед, в бурелом. И пока он падал, ломая сушняк, мимо метнулась серая тень и стремительными махами пошла вверх по склону, вслепую прорывая цепь стрелков…

Я не хотел этого видеть. Невозможно бессильно созерцать, как жизнь покидает умного и сильного человека, моего друга. Сейчас убийца начнет суетиться и визгливо звать на помощь. Я знал, что спустя несколько часов Булавин умрет. Тело не успеет остыть, как начнется процесс распада. А потом от него вообще ничего не останется…

Танатопсис — так называли это древние греки…

Еще вчера у меня в голове вертелась тысяча вопросов, а сегодня нет ни одного. Я и без того знаю: прошлое отражается в будущем, как зеркало в зеркале, и оба этих холодных стекла, уставившись друг в друга, бесконечно перебрасывают из одного туманного провала в другой, еще более глубокий и мрачный, мою собственную, жалкую и беспомощную, как блик от копеечной свечки, жизнь…»

Часть третья

1

Конец июня тридцать третьего ознаменовался короткими грозами и шквалами; затем надолго установилась удушливая жара. Юлия почти не выходила из дома, пока они с Балием не перебрались на государственную дачу.

Две недели назад, вскоре после отъезда сестры, они увиделись с Олесей Клименко. Встреча была назначена у портнихи, обшивавшей наркоматских дам, и обставлена как случайная. Муж по-прежнему не спускал с Юлии глаз, в особенности после того, что произошло в его кабинете. Она насмешливо раскланивалась с агентом-калекой, который теперь уже в открытую таскался за ней по пятам, но к Вячеславу Карловичу не обращалась и ни о чем не просила. Ограничивалась короткими «да» и «нет», а чаще просто отмалчивалась. Даже тогда, когда он приходил в ее спальню по ночам.

Так продолжалось вплоть до того, что она определила как «нервную лихорадку».

Вечером она читала у себя. Прилегла с книжкой на покрывало неразобранной постели. Вячеслав Карлович вошел бесшумно — в стеганом банном халате с малиновыми отворотами, лицо багровое, глаза воспалены — и склонился над ней. Юлия отложила книжку и отодвинулась. Скрипнули пружины — муж опустился рядом.

«Виноват, не могу без тебя жить, сдали нервы, должна понять, люблю больше жизни, болен тобой, прости меня, ты мне нужна, только не молчи, ведь ты стала как мертвая, я сделаю все, что захочешь…» — забормотал он, тяжело дыша и не разжимая зубов.

— Оставь меня в покое, Вячеслав, — устало сказала она. — Ради бога!

— Может… Погоди… Послушай, давай заведем ребенка! Будет настоящая семья… Ты же сама когда-то говорила… — отрывисто начал он, хватая ее руки.

— Это невозможно, я не хочу! — Юлия попыталась вырваться, но вдруг замерла и пристально посмотрела на мужа. — У тебя руки как лед. Погоди, да ты не здоров… — Она выдернула руку и коснулась пышущего жаром лба Вячеслава Карловича. — У тебя жар. Я вызову папиного доктора — прямо сейчас…

— Я и в самом деле в последнее время что-то неважно себя… — он тут же обмяк и тяжело поднялся. — Пойду прилягу… Только не надо этого дерптского немца — звони в ведомственную…

Прибывший часом позже дежурный врач нашел общее переутомление, обострение болезни почек, повышенное артериальное давление и предложил госпитализацию. Однако Вячеслав Карлович наотрез отказался. Остановились на домашнем режиме. В течение недели будет приходить опытная медсестра — делать инъекции.

Пока Балий хворал и отлеживался у себя, Юлия проводила сестру и перевезла родителей за город — на лето их приютила на своей старой дачке давняя приятельница матери. Операцию отцу отложили на осень. Делать будут в Москве.

Олесе она позвонила только после того, как сообщила мужу, что хотела бы заказать пару летних платьев. Материал давно куплен. Тот обрадовался, заметив ее оживление, но уже был озабочен делами. В этой связи к ним все чаще наведывался его заместитель Письменный. Казалось, дело клонится к примирению, однако слежка продолжалась, и Юлия соблюдала крайнюю осторожность.

Олесе она велела прийти прямо на дом к знакомой портнихе в среду в половине двенадцатого и ни в коем случае не задерживаться на улице. Сказать, что от Дины Павловны, и сделать вид, что не знает никакой Рубчинской. Дважды для верности назвала адрес. Леся согласилась сразу, поинтересовавшись, действительно ли портниха хорошо шьет и как ее зовут. В полдень назначенного дня Юлия, немного опаздывая, потому что к Вячеславу Карловичу явился с визитом лечащий врач, вышла из дома в сопровождении агента и спустя короткое время входила в квартиру на Мироносицкой.

— К чему такая конспирация? — сразу же спросила Олеся, едва портниха Лидочка вышла по какой-то своей надобности из комнаты. — Ты больше не можешь держать у себя бумаги Хорунжего, да? Господи, как же я сразу не догадалась!..

Олеся заметно похудела и казалась странно рассеянной. До этого момента обе сидели отчужденно, делая вид, что не знакомы.

— Муж следит за мной. Угодила в опалу, — с усмешкой сказала Юлия. — Да нет, чепуха, просто хотелось повидаться, перемолвиться словом… Потом еще поговорим. Но недолго, Леся, — я как в осаде…

Тут вернулась Лидочка — женщина средних лет, на вид ухоженная, но с набрякшими отечными ногами. Волосы портнихи были гладко зачесаны за уши и собраны в узелок, на полной шее — нитка бирюзы. На подносе, который она держала на отлете, дымились две чашки с чаем. Представив их друг другу, она объявила, что Олеся собирается шить свадебное платье, уже все решено, и можно только позавидовать счастливцу, который поведет к венцу такую красавицу.

— Какой там венец! — натянуто улыбаясь, отмахнулась Олеся, а Юлия подумала, что идея встретиться с нею именно здесь оказалась не самой удачной. Дина Павловна, «рекомендательница», была той самой подругой матери Юлии, на чьей даче как раз сейчас жили ее родители. Возможно, последуют расспросы. Однако ничего лучшего придумать она не сумела.

Обошлось. Долго искали подходящий фасон, затем портниха сняла с Юлии мерку и занесла цифры в тетрадь. Все это время Олеся безучастно вертела в руках старый номер «Огонька», поглядывая на запертую дверь балкона: в комнате было душно от портняжного утюга.

Наконец они простились с Лидочкой и вышли вместе. Квартира находилась на пятом, последнем этаже когда-то солидного доходного дома. Спустившись на три пролета, Юлия потянула девушку к широкому подоконнику запыленного эркерного окна и негромко проговорила:

— У меня времени в обрез. Я сейчас вернусь к портнихе — будто бы забыла сумочку, а ты иди одна. Теперь слушай. Архив Петра Георгиевича увезла моя сестра. За границу. Надеюсь, в Париже он будет в большей безопасности. Прости, что не посоветовалась с тобой, но такой возможности у меня не было, и я приняла именно это решение. Другого шанса могло не представиться.

— Может, так и лучше… — Олеся неожиданно зажала рот ладонью, прижалась к Юлии и всхлипнула. — Я хочу что-то тебе сказать. Это важно. Я… у меня родится ребенок!

— Чего ж ты плачешь! — воскликнула Юлия. — Милая моя, как я рада!

— Он ни о чем не догадывается… — Олеся отстранилась и вытерла слезы. Лицо ее потемнело и снова замкнулось. — Мы с Никитой решили обойтись без свадьбы: регистрация — и все. Соберутся родственники… А мне, как только ты позвонила, вдруг захотелось платья… как последней дуре. Я скоро уезжаю. Это где-то за Уралом, там Никита будет работать, поселимся у его родни… Понимаешь, я не люблю его, Юля. Мне жаль Никиту, но заставить себя я не могу. Он, наверно, замечательный человек и очень обо мне заботится… — на глазах у девушки снова выступили слезы.

— Ты привыкнешь, — сказала Юлия. — Нужно жить. Главное — ребенок. У вас есть будущее. Тут теперь так тяжело, так печально и жутко… Дай знать, когда вы едете — хочу попрощаться… А теперь иди. И прошу тебя — будь осторожна. Кто знает, что с нами случится завтра и придется ли свидеться?..

Она проследила, как Олеся спускается, на ходу запихивая мокрый носовой платок за отворот рукава блузки, затем поднялась к двери квартиры портнихи и с озабоченным видом дважды повернула головку механического звонка…

С Казимиром вышло еще хуже и глупее.

Они с Соней стояли на вокзальном перроне, ожидая, когда подадут киевский скорый. Заплаканную, с подскочившим давлением Анну Петровну Юлия уговорила остаться дома с отцом, племянник капризничал, и сестра не сдержалась — прикрикнула.

На вокзал их привез Вячеслав Карлович. Сам вел машину, сам донес багаж и — особый знак! — приобнял Соню на прощание. После чего убыл в наркомат, оставив женщин наедине. Юлия бодрилась, пыталась улыбаться, до последней минуты тормошила сестру, строила фантастические планы, словно та уезжает на месяц-другой и вскоре вернется, но на сердце было тяжело…

Когда состав тронулся, Юлия растерялась. Только что сестра и мальчик были рядом, она слышала их голоса, касалась их, смотрела на грустное лицо Сони сквозь запыленное стекло спального вагона — и все, пустота. Она еще долго стояла, опустошенно глядя прямо перед собой, на заплеванном, быстро пустеющем перроне и курила до одури — одну папиросу за другой. Потом перрон окутали сумерки.

На привокзальной площади она села в первый попавшийся таксомотор и совершенно открыто, ни от кого не таясь, поехала в мастерскую Валера. Казимир был единственным, кто был нужен ей сегодня. Безрассудный поступок: она понятия не имела, один ли он или в подвале снова толпятся чужие, в большинстве незнакомые люди. Неразумно и опасно — но она ничего не могла поделать с внезапно навалившейся тоской…

Казимир никак не мог справиться с замком, бессвязно бормотал что-то по ту сторону, однако Юлия ждала с каменным терпением. И только когда позади, у входа в ремонтируемый особняк, прозвучали резкие голоса, раскатился смех, схватилась за ручку и рванула дверь к себе. Та внезапно легко распахнулась — и в проеме, в сером полумраке, возникло злое и пьяное лицо художника. Он смотрел мутным взглядом, словно не узнавая…

Позже, когда Балий как бы между прочим поинтересовался, зачем она ходит к этому пропойце и неудачнику, — разве он не просил ее держаться в рамках и не давать поводов трепать его имя, — Юлия невозмутимо солгала, что зашла в мастерскую только затем, чтобы отдать деньги за картину, которая теперь висит в ее спальне.

Вячеслав Карлович поморщился, однако развивать тему не стал.

После болезни мужа их отношения круто изменились. Будто между ними был заключен новый пакт, опять же негласный. И оба соблюдали его, с той разницей, что Балий все еще надеялся, что прежнее вернется, а Юлия просто терпела его присутствие.

Ей ли было не знать — не вернется ничего, потому что ничего и не было.

Вячеслав Карлович оправился и снова был занят по горло, когда неожиданно позвонил Казимир. Она была одна в доме. Голос в трубке казался далеким, смущенным, нетерпеливым — у нее сразу вспыхнуло лицо.

— Узнал твой телефон у Светличного, звоню из аптеки… Скучаю без тебя, хочу увидеть. Приедешь?

— К тебе невозможно, — жалобно проговорила она, и, чтобы он сразу не бросил трубку, торопливо добавила: — Давай где-нибудь встретимся.

Договорились назавтра, в парке, и пришлось солгать Балию, что необходимо срочно отвезти на дачу лекарство для отца. Шито было белыми нитками, но пакт сработал — муж недовольно поморщился и отпустил до вечера. И тем не менее Юлия дважды меняла извозчиков, накручивала петли по городу и поминутно озиралась: не тащится ли за ней агент-калека или другой, не менее отвратительный тип…

При встрече она скороговоркой назвала адрес родителей в Советском переулке и попросила прийти туда через полчаса. И боже упаси не наткнуться на соседей, без шума подняться по лестнице, трижды нажать кнопку звонка — и тогда она откроет…

Казимир смотрел нежно и насмешливо.

Она даже не предполагала, что два тайных свидания — это и еще одно, спустя несколько дней, — в пустых и по-летнему пыльных комнатах родительского дома окажутся такими унизительными для обоих.

Что снова придется шарить взглядом по сторонам, дрожащими пальцами отпирать двери — одни, потом другие, с напускным спокойствием ждать условленного звонка и с остановившимся сердцем вести Казимира за собой в темноте коммунального коридора. А потом, дрожа всем телом и закусывая до крови губы, обнимать в родительской спальне, чтобы вскоре торопливо проститься, чуть ли не отрывая от себя его руки и умоляя уходить как можно быстрее… и не смотреть на его лицо. Торопиться на дачку Дины Павловны, с ужасом понимая, что там ее уже поджидает Балий…

Но снова обошлось.

В другой раз она сказала мужу и вовсе несуразное: родителям срочно потребовались какие-то затерявшиеся документы, придется поискать у них дома. На его рассеянный вопрос: «Забрать тебя, и сразу отвезем?» — Юлия, нисколько не смутившись, ответила: «Я перезвоню…»

Она предчувствовала, что все кончится разрывом с Казимиром. Пришла гораздо раньше назначенного времени, проветрила комнаты, вытерла пыль, убрала с глаз забытую племянником игрушку. Постояла с папиросой у открытого окна. Заглянула соседка, спросила, как мама, пожаловалась, что все разъехались, квартира пустая, не с кем даже поговорить, и убежала по делам…

Если бы Казимир не завел разговор о своей жене, она бы не потребовала прекратить эти безнадежные встречи. Но Марьяна тут была ни при чем. Для Юлии не имело значения, за что он ее, нелюбимую, так ценит и превозносит. Она просто боялась за него. О чем и сказала Казимиру, когда тот спросил, чем это она так подавлена. «Маячня!» — легкомысленно отмахнулся он от ее слов. «У меня такое впечатление, — медленно проговорила она, — что мы с тобой, как подростки, играем в прятки на развалинах, не думая о возможных последствиях…» — «Так для тебя это игра? Ну-ну. Пани любит острые ощущения…» — прищурился Казимир и стал неторопливо натягивать рубашку.

От обиды у Юлии судорогой свело горло: знал бы он цену этим «острым ощущениям»… «У тебя жуткий характер, — наконец сказала она. — Ты видишь только себя…» — «Какой есть. Пока никому не навязывался… ни в друзья, ни в любовники!» — не попрощавшись, он хлопнул дверью и оставил ее одну.

Ей пришлось сделать над собой невероятное усилие, чтобы просто открыть глаза. Встать, одеться, накрасить губы, выйти в коридор к общему телефону и набрать домашний номер. Муж уже должен вернуться со службы.

Так оно и было.

— Я ничего не нашла, — вяло проговорила Юлия в трубку. — Поэтому поездка отменяется… Скоро буду дома.

— Ты чем-то расстроена? Голос у тебя какой-то странный…

— Тут душно, и голова разболелась. Наверное, будет гроза.

— Так! — сказал Балий, и она явственно представила, как он осанисто расправляет плечи. — Не вздумай никуда уходить. Я немедленно высылаю за тобой машину…

После этого до самого переезда за город Юлия из своей квартиры больше не выходила.

Балий возвращался поздно, к полуночи, — и ей было спокойно одной. Она приняла решение и смирилась. И когда Вячеслав Карлович объявил, что они съезжают с городской квартиры до конца сентября, а уж в сентябре он возьмет двухнедельный отпуск и они отправятся в Крым, Юлия равнодушно ответила — будет так, как он решил. Занялась переездом и с неожиданной охотой стала устраиваться на даче; муж казался довольным. В его отсутствие она гуляла с собаками по окрестностям, иногда обедала с Вероникой Станиславовной — сам Филиппенко был в отъезде, возилась с хозяйством. Но чаще пряталась от жары на просторной веранде, сидя в плетеном кресле с книгой на коленях…

2

Незадолго до конца июня Вячеслав Карлович, оживленно потирая руки, объявил, что предстоит охота.

— Что за новости среди лета? — удивилась Юлия. — Ведь не сезон. А как же запрет?

— О чем ты толкуешь? — с досадой воскликнул Балий. — Что ты знаешь о запретах? За прошлую зиму волки так обнаглели, что по дворам шастают. Общество рыболовов и охотников не могло не откликнуться на просьбы местного населения… — он усмехнулся и предостерегающе поднял ладонь, явно не желая продолжать бессмысленный спор.

— Как бы там ни было, понадобится твоя помощь. После облавы к вечеру мы вернемся на дачу. Надеюсь, ты сумеешь все организовать так, как только ты это умеешь. На должном уровне.

— Вячеслав, — Юлия вскинула на него глаза, — а без этого никак нельзя обойтись? Я совершенно не расположена устраивать приемы. Не мучай меня!

— Невозможно! — он развел руками. — Все решено. И прошу — не делай мученическое лицо. Из города подъедут жены…

— Господи помилуй!

— Нам необходимо встряхнуться, — Вячеслав Карлович повысил было голос, но спохватился: — Юлия, в последнее время мы живем, как затворники в скиту. Сворачивай дискуссии. Люди приедут — и точка.

Организовать «прием» было несложно — оставалось лишь убедить Балия обойтись без купеческого размаха. Сам он был неприхотлив в еде и питье, как и многие из его круга. Однако подступиться к нему было непросто: все его мысли теперь занимала предстоявшая в субботу облава. Охотничьим забавам Вячеслав Карлович отдавался со страстью и впадал в бешенство, если что-то шло не так или просто не везло. Тогда приходилось по нескольку дней пережидать, пока он откипит, остынет, забудет проигрыш…

Во второй половине назначенного дня Юлия сервировала просторный стол в большой гостиной на первом этаже, которая одновременно служила столовой. Вместе с ней хлопотала и домработница, вызванная из города и принаряженная по такому случаю в новое форменное платье. Раиса то и дело поправляла сползающую на взмокший лоб кружевную наколку.

— Да снимите вы ее, Рая! Зачем мучиться? А заодно и дурацкий передник. К чему этот маскарад? — Юлия наклонилась, поправляя цветы в вазе. — Ну что, как будто все?

— Не могу, Юлия Дмитриевна. Вячеслав Карлович велели обязательно в таком виде, — проговорила женщина, однако наколку сняла и пригладила растрепавшиеся волосы. — Пойду посижу в кухне, отдышусь чуток. Кличьте, как гость повалит…

Юлия кивнула, оглядывая стол.

— Ступайте, Рая. Только, будьте добры, промойте еще раз клубнику, я совсем о ней забыла. И поставьте на лед…

Точное число гостей-мужчин оставалось неизвестным; Балий смутно определил: «как сложится». С дамами тоже вышла путаница. Первой прибыла троица совершенно незнакомых в сопровождении бойкого молодого человека, который представился актером Чупрыниным. И актера, и его спутниц Юлия видела впервые. Следом явился новый директор клуба литераторов с тощей дамой-прозаиком, ухудшенной копией московской Лили Брик. Она, к великому облегчению Юлии, тут же взялась за остальных женщин, и вскоре все они оживленно стрекотали, рассевшись кружком в креслах на веранде. Затем приехала жена Смальцуги — пышная брюнетка, похожая на наливное яблоко с перепуганными темно-карими глазами. Юлия не успела сказать ей и двух слов, как затрезвонил телефон. Вероника Станиславовна с извинениями сообщила, что без Филиппенко прийти не сможет.

Бросив гостей, Юлия поднялась к себе — переодеться к ужину, и услышала, как к даче подошла машина, за ней — другая. Когда уже спускалась по лестнице, поправляя узкую бретельку открытого вечернего платья, весь дом наполнился возбужденным шумом. Где-то раздался уверенный голос Балия, хотя самого мужа не было видно; мелькнула и пропала домработница со стопкой накрахмаленных салфеток и полотенец. Навстречу попалось несколько знакомых лиц из военных, у двери топтались, беседуя вполголоса, еще не сменившие измазанной зеленью и глиной охотничьей одежды Смальцуга и заместитель мужа Письменный. Из коридора вынырнул Иван Шуст с мокрыми, наспех приглаженными щеткой волосами и, не поднимая глаз и не здороваясь, с мрачным видом заспешил в кабинет Вячеслава Карловича.

Происходило что-то незапланированное. Юлия остановилась на нижней ступеньке, раздумывая, как быть дальше. Вячеслав Карлович все еще не появлялся. Подбежала запыхавшаяся Раиса и зашептала: «Велено на веранду вино! Еще до ужина — пока мужчины приведут себя в порядок. Какое подавать?» Юлия отрезала — ни в коем случае, так не делается, и решительно направилась в кабинет, едва не столкнувшись по пути с мчавшимся оттуда Шустом.

Муж был один, говорил по телефону, низко склоняя к трубке иссиня выбритое лицо. Он уже надел свежую сорочку, но без галстука; ворот расстегнут, в свете настольной лампы поблескивает дробной испариной острая макушка.

Опустив трубку на рычаг, Вячеслав Карлович с одобрением оглядел жену с головы до ног и отрывисто проговорил:

— Все прошло просто отлично, Юлия. Охотой доволен. А теперь ступай к гостям, зови к столу, сейчас буду… Да, скажи Письменному, чтобы зашел. И прошу: сегодня никаких вопросов…

Приглашение она передала. Письменный кивнул Смальцуге, быстро взглянул на нее круглыми и блестящими, как у птицы, глазами и неожиданно шепнул на ухо:

— Несчастье у нас. Тяжело ранен Булавин…

Юлия вздрогнула.

— Господи! Что вы такое говорите! Он же опытный охотник, как такое могло случиться?

— Не стоило… Простите великодушно, Юлия Дмитриевна! Чертовщина! — спохватился Письменный. — Одним словом, я ничего не говорил, а вы меня не выдавайте. Он сейчас в больнице, крови много потерял… Вроде бы оперируют, да поздно все. Картечь она и есть картечь… Где у вас тут умыться?

Она указала, затем торопливо прошла в кухню и, пряча за спиной руки, велела Раисе откупорить и отнести на веранду белое вино. Взяла папиросу из пачки на подоконнике и, опустившись на стул, вслепую чиркнула спичкой.

Спустя минуту заглянул Вячеслав Карлович.

— Юлия! Что ты сидишь? Пора!.. В чем дело? Что ты смотришь?

Она едва сумела разжать губы.

— Как это произошло?

— Ну, ранен Булавин. На охоте всякое случается. Нечего было лезть под выстрел. Сам виноват. Еще раз прошу тебя ничего не обсуждать с гостями — это лишнее.

— Хотела бы я знать, что ты за человек на самом деле… — Юлия медленно поднялась. — Другой бы на твоем месте…

— Я не другой. И места своего никому не уступал и не уступлю, — он вдруг попытался притянуть ее к себе, но Юлия отшатнулась. — Ты сегодня… просто королева. Идем скорее — заждались…

Все покатилось обычным чередом. К третьей-четвертой рюмке гости оживились: в разных концах стола завязались громкие разговоры, мужчины все чаще выходили на веранду и в сад покурить, лаяли собаки в вольере, звенела посуда, распаренная Раиса металась между кухней и гостиной. Все это время Юлия просидела рядом с мужем, ни к чему не прикасаясь. Иногда вставала, чтобы проследить за сменой блюд или попросить домработницу подать еще спиртного. Охотники обменивались впечатлениями, актер Чупрынин угощал общество театральными сплетнями. О Булавине не было ни слова. Лишь Назар Смальцуга, наливаясь тугой краснотой, молча пил все подряд, отодвигая локтем что-то испуганно шепчущую жену.

Шуст, не прощаясь, сразу после ужина укатил в город; ссылаясь на головную боль, удалился пожилой профессор Рюриков — сосед по даче, которого неизвестно зачем позвал муж; остальные кочевали между садом и столом.

В дверях кухни Юлию схватила за локоть жена Смальцуги и несчастным голосом сообщила, что ее Назар совершенно пьян. Это и без нее было очевидно, и Юлия посоветовала женщине увезти мужа как можно скорее в город, а с утра пригласить доктора. Смальцугу, однако, отправили проветриваться на воздух, и пока мужчины с ним возились, Юлию подозвал Вячеслав Карлович.

Он был почти трезв, деловит и собран, будто и не сидел за столом, а собирался на службу.

— Займи публику чем-нибудь… — негромко произнес он, отводя ее на веранду и предлагая папиросу.

— Сейчас подадут чай, — Юлия наклонилась к спичке. — Не танцы же затевать. Я устала и хочу, чтобы все они поскорее разъехались.

— Не надо сердиться, потерпи. Ведь пока все нормально? Спасибо тебе, хорошая моя… И еще одно одолжение — свари кофе и подай ко мне в кабинет. Сама. Да, и захвати рюмки. Коньяк у меня найдется…

Юлия молча кивнула и отправилась искать прислугу.

Меньше всего ее сейчас интересовало, с кем и почему Вячеслав Карлович намерен уединиться за коньяком.

В гостиной в ней не нуждались, атмосфера была достаточно разогрета. Дамы — Юлия непроизвольно усмехнулась — затевали танцы и шарады. Стол отодвинули к стене, актер бренчал на пианино фокстроты, холодное белое вино и клубника шли нарасхват — всех донимала духота, чаю никто не хотел…

В кухне она сварила крепкий кофе, поставила кофейник и чашки на цветастый жостовский поднос и отправилась в кабинет.

Мужчин было четверо, один из них — незнакомый рослый молодой человек, который даже не взглянул в ее сторону. Форма офицера ГПУ с тремя «кубами» в петлицах сидела на нем как влитая. Очевидно, кто-то из подчиненных мужа и только что прибыл — среди гостей Юлия его не видела. Смальцуга естественным образом отсутствовал, зато, помимо Вячеслава Карловича и Письменного, по кабинету расхаживал недавно прибывший из Москвы и вступивший в должность прокурора республики Авдеенко — молчаливый господин-товарищ в очках в железной оправе, чем-то напоминавший рассерженного барсука. Плитка тщательно выстриженных усов не скрывала его обезображенной шрамом верхней губы и серых широких ноздрей. Прокурор опоздал к ужину, заметно нервничал, зато его молоденькая расфуфыренная жена немедленно завладела общим вниманием. С этой болтливой кокеткой — звали ее Адочка — Юлия за весь вечер не обменялась ни словом.

Едва она вошла с подносом, в кабинете повисла напряженная тишина. Стало слышно, как Балий, сидя за письменным столом, постукивает карандашом по ногтю большого пальца — признак напряженного внимания. Письменный принял поднос, помог Юлии расставить чашки и наполнил рюмки. В комнате было накурено досиня, массивная хрустальная пепельница набита с краями, и Юлия забрала ее, зная точно, что в кабинете есть другая, поменьше.

Муж нетерпеливо кивнул — мол, ступай, отлично.

Выходя и прикрывая за собой, она едва удержала поднос с пепельницей в равновесии, покачнулась — и сделала шаг, оставив дверь не до конца прикрытой. Внезапно до нее донеслось имя Казимира Валера.

Юлия застыла. Балий снова отчетливо произнес:

— Ну, этот-то… Мелочь. Пьяная болтовня. Да и в списках его нет… Другое дело Булавин. Очень все своевременно — он мог бы помешать. Поэтому предлагаю начинать операцию незамедлительно. Дальше давай, Леонид Анатольевич!..

Юлия не шевелилась. Мгновенно озябшие пальцы намертво вцепились в край подноса. Звякнула о хрусталь пепельницы чайная ложка, заставив сердце подпрыгнуть.

Письменный зачитывал фамилии, в большинстве незнакомые, и вдруг среди них мелькнуло: Марьяна Коваль.

— Стоп пока… Геннадий, освежи рюмки, — проговорил муж. — Это которая тайная монашка, что ли? Вместе с так называемым «отцом Василием»… есть он там у вас?

— Как не быть, — ответил незнакомый баритон, — только подобраться к нему непросто. Еще та сволочь… Я от коньяка воздержусь, Вячеслав Карлович.

— Вольному воля, — сказал муж. — Не настаиваю. Ты, Леонид Анатольевич, возглавишь комиссию, если дело дойдет до похорон. Об остальных решение принято. Что касается следственных материалов… Кто там у нас еще остался?..

Юлия перевела дух и, бесшумно ступая, двинулась по коридору, ведущему к лестнице. Внизу на пороге гостиной возникла Адочка Авдеенко. Картавя и по-московски растягивая гласные, поинтересовалась:

— Куда это вы, мивая, спгятали моего Володечку?

Юлия холодно пожала плечами, и подвыпившая прокурорша исчезла. В гостиной грянуло пианино, раскатился взрыв смеха.

В кухне, позевывая в кулак, дожидалась Раиса.

— Юлия Дмитриевна, — ахнула она, — присядьте швыденько, на вас лица нету! Бледные, как известка…

— Лучше на воздух, — Юлия наконец-то избавилась от подноса. — Душно, голова трещит… Я вас попрошу, Рая: накроете в гостиной к чаю, и на этом — все. С меня тоже довольно.

Перед тем как выйти в сад, она накинула на обнаженные плечи старую кофту, висевшую на веранде, — ту, которую обычно надевала, отправляясь гулять с собаками или на конюшню — взглянуть на лошадей. Между деревьями было темно, светилась только лампочка в беседке, но там, разглядела она, грузно навалившись на дощатый стол, в одиночестве маялся Назар Смальцуга. Юлия уже хотела свернуть с тропинки, однако он окликнул ее, да так жалобно, что она вернулась и присела рядом.

— Где ваша жена? Она очень беспокоится… — Юлия чиркнула спичкой. — Как вы, пришли в себя?

— Худо мне, Юлия… Булавин все время перед глазами. Вот как он упал после выстрела — лицом в хворост, так и… — Смальцуга осекся и уставился прямо перед собой. — Супруга… шофера пошла искать. По девкам, паскудник, таскается… А что, поехали с нами, Юлия Дмитриевна? Посмотрите дом, детей покажу… Вот ради кого жить стоит!..

Он вдруг сгреб ее руку потной ладонью и потянул к шлепающим мокрым губам.

— Дети ваши, Назар Лукич, давно спят, — Юлия осторожно освободилась. — Езжайте сами, да поскорее: вам нужно отдохнуть как следует…

— Святая правда! И знаете, жажда все время такая, чисто в Каракумах… — Смальцуга тяжело задышал и повернулся всем корпусом. — Принесите, Юлечка, драгоценная моя, попить чего-нибудь. Не в тягость, а?

— Сейчас, — Юлия поднялась. — Потерпите немного…

К дому она шла с мыслью, что этот слабый и трусливый человек, насквозь пропитанный алкоголем, непроизвольно подтолкнул ее к важному решению.

У самой веранды из темноты вынырнула фигура жены Смальцуги. Вздрагивая от ночной прохлады и едва сдерживая слезы, она сообщила, что шофер как сквозь землю провалился, а Назара Лукича в таком виде за руль пускать невозможно.

— Сам виноват: отпустил этого кобеля, — пожаловалась женщина. — Иди, мол, погуляй себе, дело долгое, может, и до утра. Я думала, он в город подался, а сейчас смотрю — машина-то на месте…

— Мужа вашего надо чаем напоить. Погорячее, — сказала Юлия. — Ведите Назара Лукича в кухню, там кушетка… Я сейчас.

Она поднялась в свою комнату, сбросила вечернее платье и переоделась в строгий темный костюм. Уложила в сумочку коробку папирос, кошелек, ключи от городской квартиры и конверт, в который сунула несколько крупных бумажек по десять червонцев. Уже выходя, заметила, что из-под двери кабинета мужа пробивается полоска света. Вернулась и, секунду помедлив, постучала.

Вячеслав Карлович открыл сам. «Что это значит?» — спросил его хмурый и озадаченный взгляд. От мужа слегка попахивало спиртным.

— Слава! — воскликнула она. — Я еду в город. Прошу тебя, у меня нервы не в порядке… Я больше не хочу никого видеть…

Балий покосился на замшевую сумочку, которую она теребила в руках.

— Ладно, не поднимай шум! — он оглянулся и прикрыл за собой дверь кабинета. — Вот что. Ты, Юлия, так и быть, поезжай домой. В сущности, делать тебе здесь больше нечего. Бери с собой Раису. Как там Назар?

— Неважно. Я отправила его в кухню — отлеживаться… Что ты ухмыляешься? Ты считаешь, что так и должно быть?

И зачем мне Раиса? Кто займется домом, когда вся эта публика разъедется?

— Можно и так, — Вячеслав Карлович задумчиво кивнул. — Через четверть часа Геннадий едет в город. Он тебя подвезет. Подожди внизу, я спущусь проводить…

Вернувшись в кухню, Юлия отдала распоряжения домработнице и наспех проглотила чашку чаю. Смальцуга спал, скрючившись на коротком топчане в углу, рядом сидела на страже заплаканная жена. Уложить Назара оказалось делом непростым — он внезапно впал в буйство, нес чепуху и порывался куда-то бежать, но в конце концов его угомонили, и он уснул. Спустя несколько минут заглянул Вячеслав Карлович, мельком взглянул на храпящего, как удавленник, пьяного, коротко бросил: «Поехали!», а уже на крыльце добавил: «Булавин умер».

Юлия промолчала.

Вскоре служебный «ГАЗ» уже мчался по совершенно пустому шоссе к городу. Юлия, откинувшись, курила на заднем сиденье. Ночной ветер из окна, открытого со стороны водителя, бил в лицо, трепал волосы, но она лишь подняла ворот жакета.

Геннадий за всю поездку не проронил ни слова — пристально следил за дорогой, одна рука на баранке, локоть другой покоится на закраине окна, губы цепко сжаты. Она смотрела на высоко подбритый затылок офицера, на плечо, перехваченное портупеей, на черную ленту шоссе и сдвоенный конус света фар, откуда в лобовое стекло со скоростью ружейной дроби выстреливали фосфоресцирующие крупинки мошкары, и чувствовала, как внутри с каждой минутой растет напряжение. Будто сама она была привязана к оставшейся позади казенной даче черной упругой резиной, которая растягивается только до известного предела.

Помогая сесть в машину, Балий спросил: когда вернешься? Юлия спокойно ответила: а когда бы ты хотел? Вячеслав Карлович бегло обнял ее за талию и пробормотал: заеду завтра вечером, сразу после работы. Жди.

Дверь захлопнулась, он вернулся к гостям.

Но сейчас она думала только о том, как попасть в мастерскую Казимира. Разумеется, муж может позвонить домой по городскому номеру. Ночью, ранним утром, днем — не угадать. И без того она будет под его контролем.

Необходимо взять себя в руки и успокоиться, сказала себе Юлия. Однако перед глазами неотвязно стоял подозрительно благодушный и даже как будто слегка рассеянный Вячеслав Карлович. Благодушие и рассеянность — вот чего в его характере просто не было. Никогда. Хотя и ненависти к нему она не испытывала. Только изумление: откуда в этом человеке такая уверенность в том, что именно он является хозяином жизни? Кто дал ему право решать, сверяясь по списку обреченных, кого первым казнить, а кому подарить еще неделю, месяц, год?

Юлия хорошо помнила один давний разговор. Спустя пару месяцев после свадьбы муж взял ее с собой в Москву. Он ехал получать орден — в числе десятка других высокопоставленных чекистов, а ей, как предписывал регламент, полагалось присутствовать на банкете по случаю награждения. В гостиницу после мероприятия они вернулись заполночь, Вячеслав Карлович был доволен всем: и наградой, и подарками, и тем, что жена очаровала боевых соратников. Этим и объяснялась необычная словоохотливость. Отхлебывая «боржоми», он расхаживал по трехкомнатному «люксу», трогал затылок и рассуждал о власти. О том, что сила ее — в железной цепи преемственности и в умении отличать своих от чужих. «Кто же эти чужие?» — спросила Юлия. «Враги!» — последовал краткий ответ. — «Где они?» — «Повсюду. В каждой щели. Все известны поименно и будут рано или поздно уничтожены. Срок давности не предусмотрен. Огнем и железом! Угодил в списки — кара настигнет неотвратимо…» — «Кто же составляет ваши списки?» — услышанное показалось ей бредом. — «А вот это тебя, девочка, не касается. Твое дело — жить. Для меня. Нас с тобой в списках нет…»

Машина затормозила прямо у подъезда наркоматского дома. Офицер распахнул дверцу и протянул Юлии руку.

— Я провожу вас до квартиры. — Она удивленно взглянула, но лицо Геннадия ничего не выражало.

— Благодарю, — проговорила Юлия, роясь в сумочке в поисках ключей. — В подъезде охрана, зачем же беспокоиться?

— У меня приказ.

Она пожала плечами и с независимым видом направилась к парадному.

Лихорадка началась позже — как только Юлия вошла в темную прихожую и повернула выключатель.

Пробежав по длинному коридору в свою комнату, она приоткрыла створку окна и дождалась, пока шум мотора отъезжающей машины затихнет. Потом сняла трубку, набрала номер ведомственного коммутатора, а когда телефонистка ответила, попросила соединить с дачей.

Долго не отвечали; наконец подошла запыхавшаяся домработница.

— Разъехались? — спросила Юлия. — Где Вячеслав Карлович?

— Какое там… Самые гульки. Велено скатерти переменить и накрывать заново… Звать?

— Не нужно. Передайте мужу: доехала благополучно, ложусь спать. Всего доброго, Рая.

Она повесила трубку и вздохнула с облегчением. Погасила свет, заперла квартиру и спустилась вниз. Холл первого этажа был освещен слишком ярко. Охранник в долгополой кавалерийской шинели проводил ее внимательным взглядом. Наплевать — пусть смотрит.

Однако на улице пришлось задержаться. Она догадывалась, что охрана в подъезде — это не главное. Сотрудники в штатском постоянно держат под наблюдением внешний периметр литерного здания, и весь вопрос в том, какая задача сегодня перед ними поставлена. Не удержалась — стоя в тени, осторожно взглянула на противоположную сторону улицы, где у ограды школы за кустами акации постоянно топтался мужчина, не снимавший перчаток.

Сейчас там никого не было. Кое-где, очень редко, светились зашторенные окна. В спешке она не взглянула на часы и не имела представления о времени. Ясно одно: любой ценой необходимо добраться к Казимиру. Заглянула в сумочку — под руку сразу же попался конверт. В кошельке оставались мелкие деньги, и она переложила их в карман жакета.

За углом Пушкинской неожиданно развернулась и быстро пошла назад. Никто не тащился по пятам. Облегчение. Впереди, у ограды строящегося дома завода Малышева, на освещенном пятачке дремал со своей клячей запоздалый «ванька». И ни души вокруг…

На ее отчаянный стук из мастерской Казимира отозвался смутно знакомый мужской голос. Дверь распахнулась — перед Юлией стоял отец Василий.

Он явно не спал, казался смущенным и озадаченным. Юлия, не раздумывая, вошла и сразу же заговорила — совершенно открыто. Казимир не появлялся, или его вообще здесь не было. На столе горела лампа, накрытая газетным листом, на диване — тощее одеяло, раскрытая книга, очки.

Тому, что она сообщила, отец Василий поверил не сразу.

— Очень странно, — проговорил он, когда она присела, переводя дух. — Притеснения властей — да, в порядке вещей, с этим мы уже свыклись. Но при чем тут политика? Вы, Юлия Дмитриевна, слишком взволнованы и все преувеличиваете. Я знаю об арестах, но…

— Выслушайте меня еще раз, — перебила Юлия. — Сегодня вечером после несчастного случая на охоте умер Александр Игнатьевич Булавин. Вы с ним были знакомы, верно? Со дня похорон Булавина, в соответствии с распоряжением, подписанным моим мужем, начнутся повальные аресты. В списке имеются имена Марьяны Коваль и ваше. Вероятно, еще чьи-то, но они мне не известны. Я это знаю так же достоверно, как то, что сейчас сижу перед вами. У вас есть сутки. И у жены Казимира, которую я не смогу предупредить, потому что мне необходимо немедленно вернуться домой…

— Я сообщу Марьяне, — растерянно пробормотал священник. — Завтра в полдень — она как раз придет меня сменить.

— Нет! Слишком поздно.

— Но я не могу уйти. Казимира нельзя оставить ни на минуту, а Марьяна за городом.

— Что с ним? Где он?

— Дипсомания, — отец Василий спокойно выдержал ее недоумевающий взгляд. — Говоря человеческим языком — запой. Сейчас спит, но в любую минуту может начаться приступ бреда. Худо.

— Вот как… — Юлия на мгновение опустила веки. — Отец Василий! Прошу вас, поезжайте к его жене прямо сейчас. Не теряйте ни минуты, — она достала из сумочки конверт и протянула: — Здесь деньги. На первое время хватит. Попытайтесь пробраться в Россию. Есть у вас надежные люди, которые смогут приютить?

— Думаю, да…

— Будьте предельно осторожны. Никому ни о чем не говорите, в особенности избегайте знакомых Казимира и Марьяны. Среди вашей бывшей паствы, я уверена, тоже есть информатор. Я останусь здесь, но на рассвете мне придется уйти. Пришлите кого-нибудь, кому доверяете.

— Благодарю вас, Юлия Дмитриевна… Есть такой человек. Он врач.

— Отлично, — она быстро взглянула на фанерную дверь, отделявшую ее от спальни Казимира. — Как зовут доктора?

Отец Василий назвал имя, которое Юлия тут же забыла.

У нее тяжело защемило сердце, когда священник, уже на пороге, троекратно перекрестил ее и исчез в темноте.

Юлия задвинула засов и вернулась в мастерскую. Убрала с дивана одеяло и подушку. Не спеша, словно впереди у нее была целая вечность, выкурила папиросу и отправилась за ситцевую занавеску, где стоял умывальник. Сполоснула холодной, пахнущей железом водой лицо, окончательно смывая следы помады и пудры.

Когда она вернулась, на диване, кутаясь в больничный халат какого-то чугунного цвета, сидел Казимир Валер. Босой, обросший ржавой клочковатой щетиной, с опухшим несчастным лицом.

От неожиданности Юлия охнула.

Художник прищурился на лампу и хрипло попросил:

— Принеси мне глоток воды… А лучше бы — яду…

3

Она сразу же отправилась в кухонный закут. Нужно напоить его чаем.

Кляня себя за неумелость и беспомощность, разожгла старый примус, водрузила на него жестяной полуведерный чайник. Перемазалась сажей — грязь тут была невероятная. Пока возилась, услышала Казимира. Голос был раздраженный, полный муки. Торопливо зачерпнула из ведра желтоватой воды и бросилась в комнату.

— Де ти, в бiса, подiлася! — грубо, не глядя, позвал он. Не услышав ответа, глотнул, поморщился и с брезгливостью отстранил кружку. — Не могу… Сейчас вывернет… о, боже, голова… Ты откуда взялась? Где остальные? Где Василий?.. Вот душа-человек — все понимает. Налил стаканчик… Ви зрадили мене, люба пaнi Юлiє!

— Прекрати, Казимир, — она устало опустилась рядом.

— Погано менi… До скону…

— Что ты делаешь с собой? Ради чего ты себя убиваешь? Где твое мужество? Это не я тебя предала — ты сам превращаешь в ничто свою жизнь. По какому праву? Какой в этом смысл?

— Може, я саме цього i хочу, — пробормотал художник. — Померти… Що ти про це знаєш? Ти молода, щира та лагiдна жiночка… Що тo6i взагалi вiдoмо про те, як кожна мить перетворюється на невблаганну брудну безодню?.. Якому ceнcoвi з цим впоратися?

— Послушай… — она быстро прижалась щекой к его плечу, почувствовала шершавую грубую ткань, судорожное напряжение мышц и отпрянула. — Послушай, о каком понимании ты говоришь? Разве у нас было время узнать друг друга? Все вслепую, на ощупь, с оглядкой. Если бы мы могли хоть немного побыть вдвоем! По-настоящему, в тишине… Неужели ни ты, ни я не заслужили хоть немного счастья?

— А кто тебе сказал, что заслужили? Доля, i квит…

— Не говори так! — воскликнула Юлия. — Никто не знает своей судьбы… — она остановилась, пораженная внезапной мыслью. — Здесь, в городе, живет один человек. Я вижу его каждое утро из окна, когда он идет на службу. Пешком, в любую погоду. Сутулится, кашляет, носит мятую шляпу. Никого не замечает. Живет, как все, обычной жизнью. Это гениальный поэт, который за всю жизнь не напечатал ни строчки. И не напечатает. Все его стихи — в старой бухгалтерской книге. Он умрет, а соседи отправят ее на помойку… И ты смеешь утверждать, что твое знание глубже, больнее?! Решать, кто ты и зачем пришел в этот мир, нужно прямо сейчас, потому что все мы однажды исчезнем…

— Туда и дорога. Может, он и великий поэт, а я — старая бездарная вешалка. Спившийся маляр. Исторический хлам эпохи индустриализации…

Она подняла руку, коснулась его затылка, запустила пальцы в спутанные пряди. Чайник вскипел и залил примус. За занавеской зашипело.

— Чай у тебя есть? — спросила Юлия.

— Нету. Не употребляем-с, — к Казимиру снова вернулась раздражительность. — Постой, не убирай руку… Ты просто не представляешь, что такое — протянуть один-единственный день. Так, как я живу… И хватит об этом, оставь меня в покое, у меня башка сейчас расколется, как гнилой арбуз…

— У нас с тобой совсем мало времени. Поэтому я должна тебя попросить…

— Побудь со мной там… в спальне, — перебил он, глядя в пол.

— Не могу.

— Почему?

— Прошу тебя, выполни мою просьбу, — повторила она. — Посмотри на меня! Слушай внимательно: ты должен уехать. Исчезнуть из города. Поезжай куда-нибудь, сейчас лето, это просто. Поживи у друзей… хотя бы несколько месяцев.

— Нету у меня друзей, — отворачивая лицо, возразил он. — Разбежались. И ехать мне некуда. И вообще — с какой стати?

— Ты опять за свое, — Юлия отодвинулась. — Ну что с тобой делать?

— Найди мне выпить. Немного. Чекушку.

— Нет!

— Toдi я помру в тебе на очах. Як пес.

— Вот что мы сейчас сделаем, — Юлия встала. — Я тебя выкупаю! Будет легче, поверь. К тому же помрешь чистым…

Направляясь за занавеску, оглянулась, поймала растерянный и смущенный взгляд Казимира и едва справилась с острым желанием прижать его к себе и утешить.

Она сбросила жакет и осталась в легкой батистовой кофточке. Смешала в ведре горячую и холодную, прихватила таз, кусок простого мыла, холщовое полотенце и отнесла все в комнату. Казимир, белея в полумраке босыми узкими ступнями, рылся среди книг на полке и на ее шаги воровато обернулся.

— 3 глузду з'ïхала!..

— Не ищи. Там все равно ничего нет, — сказала Юлия, сметая все со стола и отодвигая стул. — И не вздумай сопротивляться.

— Завтра, — проговорил он. — И точка. Я моюсь дома, у Марьяны.

— Не выйдет у Марьяны. Тебе туда больше нельзя.

— Это еще почему? — надменно спросил он. — Ты, что ли, запретишь?

— Раздевайся, скорее!

— Мама дорогая!.. — Казимир, скрипнув зубами, сбросил халат и послушно шагнул к столу. Наклонился над тазом, и Юлия увидела, как его спина и предплечья стремительно покрываются мурашками озноба. Повыше локтя густо синел свежий кровоподтек.

Юлия быстро намылила ему голову и стала смывать пену, черпая кружкой из ведра. Потом накинула полотенце на мокрые волосы и опустила таз на пол.

— Становись!

Казимир откинул полотенце со лба и опасливо ступил в мыльную воду. Теперь он стоял спокойно. По спине и груди сбегали капли. Юлия поднялась на цыпочки и вскинула руки, но все равно не смогла дотянуться до холстинки, заменявшей полотенце.

— Наклонись, — проговорила она. — Я хочу вытереть… И не злись, пожалуйста!

Казимир с размаху рухнул на мокрый стул, будто у него подломились колени. Подтянул поближе таз и сунул ноги в еще теплую воду. И пока Юлия быстрыми движениями насухо вытирала его волосы, затем — очень бережно — длинную спину, грудь, плоский живот, бедра, сидел прямо, прикрыв глаза и осторожно дыша. Наконец она снова накинула халат ему на плечи.

— Сиди смирно, я вымою тебе ноги.

Он не успел возразить, а маленькие крепкие руки уже мяли его щиколотки, плескались, поглаживали стопы и пальцы.

— Перестань трястись, тебе уже не холодно… Сейчас я тебя уложу.

— Халат к чертям мокрый, — сказал он, открывая глаза. — Я кохаю тебе.

— Обещаешь уехать?

— Так…

— Завтра?

— Так.

— Пошли. Ты должен поспать…

Казимир послушно дождался, пока она сменит скомканные и грязные простыни, и лег. Юлия укрыла его, села рядом и взяла за руку.

— Иди ко мне, — позвал Казимир.

Она прилегла поверх одеяла, прижалась к нему и зашептала:

— Ты проснешься совсем здоровым. Все изменится: когда ты вернешься, будет теплая осень. Ты войдешь в мастерскую, и тебе сразу захочется работать. Вещи будут ждать тебя. Кружка. Кувшин с водой. Книги. Чисто вымытые кисти. Лист акварельной бумаги. Загрунтованный холст… Жить очень просто. Человеку нужно, чтобы ему не мешали быть самим собой и делать свою работу. Остальное не важно… Зло, ненависть, боль — все пройдет. Спи…

— Так не бывает, — пробормотал он. — Сказки… И ты из той же породы, что Хорунжий… — Казимир дернулся, сбросил ее руку, вцепился в одеяло: — Я и сейчас помню, как он бегал тут по мастерской, сверкал своими византийскими очами: «Який час, якi можливостi! Треба вipити в майбутнє!..» Ну, и где он, я тебя спрашиваю? Где?

— Успокойся! — Юлия снова обняла его. — Не нужно ни о чем больше говорить… Ты единственный, кого я люблю. Каким угодно: грубым, пьяным, глупым. Когда постареешь, когда выгонишь меня… Ты мне нужен… — Она все теснее прижималась к нему, гладила его лоб, щеки, слезы текли по ее лицу, но она ничего не замечала: — Бедный мой, родной… я увезу тебя, и никто — слышишь, никто! — тебя у меня не отнимет…

— Юлю, дiвчинко… Моя божевiльна…

…Когда Казимир наконец утих, уткнувшись в подушку, она бесшумно поднялась, поправила одеяло и вышла, притворив дверь. С порога оглянулась — он крепко спал.

Сквозь плотные шторы с улицы не доносилось ни звука. Однако она знала, что скоро рассвет. Нужно спешить.

Юлия накинула жакет и едва присела с папиросой к столу, как раздался осторожный стук в дверь. Она вздрогнула, однако сразу догадалась, что это тот, кого обещал прислать отец Василий.

Доктор с первого взгляда вызывал доверие: средних лет, похожий на прибалтийского немца или литовца, с крупно вылепленным носом и прозрачно-карими быстрыми и внимательными глазами. При нем был только небольшой саквояж. Едва переступив порог, он поинтересовался состоянием больного. Юлия ответила: «Лучше… спит», — и сразу засобиралась.

Доктор вышел проводить ее на улицу, и на прощание она горячо пожала его руку. Он ответил спокойной дружеской улыбкой и вернулся в мастерскую.

Было сумеречно и очень свежо. Трамваи еще не ходили. Юлия сунула сумочку подмышку, руки — в карманы жакета и ускорила шаг. Где-то наверху хлопнула форточка, залаял пес, но она не оглянулась.

Утро неумолимо приближалось, и ничто не могло ему помешать. Всему свой черед — вот о чем она сейчас думала. И о том, что с Казимиром увидится еще не скоро. Напоследок доктор сказал, что сегодня увезет его в лечебницу. Так безопаснее. Но только к вечеру, не раньше, чем он сам заступит на дежурство.

Это выход, убеждала она себя, может даже и лучший, чем отъезд в никуда, да только как же прожить так долго без него?..

Когда она подходила к своему дому, совсем рассвело. Из открытого окна на втором этаже доносился плач ребенка, у подъезда стояла чья-то служебная машина. Пожилой краснолицый шофер дремал, откинувшись и забыв на баранке тяжелые, перевитые веревками жил кисти…

4

А он-то надеялся, что хоть сегодня с этой барышней получится. Вроде бы согласилась прийти в гости и была совсем не прочь задержаться в его конуре подольше.

Начальство сказало: «Пока все. Отдохни, товарищ Ягодный…» Вот он и отдыхал. Прибрал в своей части дома — после скандального раздела имущества с дурой теткой ему достались всего две комнатушки да половина веранды. Затеял постирушку, на пару с племянником починил забор, вырубил бурьян за сараем, малость порыбачил с утра под Горбатым мостом. Сходил в парикмахерскую, купил в «Швейторге» две новые сорочки в полоску, а вечером поехал в парк культуры и отдыха и там, валандаясь без дела по аллеям, познакомился с девушкой по имени Зоя. Совсем наивная, молоденькая, она сразу понравилась ему — крепкая, как белый грибок, с румянцем во всю щеку, и на его искалеченную левую смотрела без всякой брезгливости. Он, кстати, управлялся ею не хуже, чем здоровой правой. Что и доказал, обнимая эту самую Зою уже через день.

На фронтах гражданской, — сказал он про руку, и этого оказалось достаточно. Девушка завороженно слушала его байки о штурме Перекопа и походе на Варшаву — сама мечтала стать парашютисткой и в свободное время бегала в кружок Осоавиахима в своем электротехникуме связи. Ох, как загорались ее большие и доверчивые, словно у годовалой телушки, глазищи, как пахла она юной здоровой плотью. И наконец-то сдалась…

Ягодный по такому поводу расстарался. Добыл сладкого вина, накрыл стол, встретил на трамвайной остановке — Зоя жила в общежитии у вокзала, — сунул в руки растрепанный букет, и они еще погуляли, прежде чем он повел ее к себе. Выглядело, будто дело идет к серьезному предложению, может, так оно и случится, он еще сам не знал, но сейчас, сидя поздним вечером с девушкой за столом, хотел единственного — чтобы она перестала щебетать всякую бессвязную чепуху, захмелела и легла с ним. Он так давно не касался женщины, что сердце заходилось…

И тут в запертую дверь бесцеремонно заколотили. Ягодный удивился: время вроде позднее, кого там принесло? Он поднялся, извинившись, скинул щеколду и вышел на веранду. Там стоял Мишарин, порученец Балия, или кем он там, чертов ушлепок, значился. Таких хлыщей вечно полно при начальстве. За забором темнела машина, а сам незваный гость был в полной форме.

— Тут вот какое дело, Богдаша, — вполголоса проговорил Мишарин. — Я с поручением от Вячеслава Карловича. Его благоверная уехала с дачи в город. Велено приступать к обязанностям.

— Твою же ж мать, — носом выдохнул Ягодный. — У меня свидание с невестой…

— Приказано немедленно доставить на объект, — отмахнулся Мишарин. — Какие свидания! Хватай барышню, и давайте оба в машину. Высажу сначала тебя, потом ее заброшу, куда скажет. Все. На сборы — три минуты!

Проклиная все на свете, Ягодный вернулся в дом и сообщил, что его срочно вызывают на службу. Пока он натягивал видавшую виды кожанку, рассовывал по карманам перчатки, финский нож, папиросы и спички, Зоя благоговейно следила за его манипуляциями. При виде машины она не смогла сдержать уважительного вздоха.

По пустынному городу ехали молча. Когда пришел его черед выходить, Ягодный притиснул Зою на заднем сидении и посулил скорую встречу. Мишарин хмыкнул, поинтересовался, куда доставить даму, хлопнула дверца, и «эмка» укатила.

Едва он успел занять позицию за старым тополем метрах в пятидесяти от подъезда, как появилась Рубчинская. Помедлила, озабоченно всматриваясь в темноту, а затем быстрым шагом направилась к Пушкинской.

Обычно спокойный и собранный, сейчас он люто ненавидел эту надменную тварь. Эту узкую и по-змеиному гибкую горделивую спину, которую изучил до малейших подробностей, эту размеренную поступь, тонкие щиколотки, длинные нежные бедра, обтянутые дорогой тканью юбки, это лицо, волосы, даже запах заграничных духов… Если бы не Вячеслав Карлович, который вытащил его из преисподней и чьим вечным должником он оставался по гроб…

На углу Юлия резко развернулась и пошла обратно, но Ягодному такие штучки были нипочем. Следуя за объектом, он никогда не отдалялся больше чем на полметра от стены ближайшего дома, и любой выступ или ниша всегда были к его услугам. Ничего не заметив, женщина вернулась, растормошила хмельного «ваньку» возле малышевской стройки и села в дряхлую пролетку. Пришлось побегать, чтобы найти еще одного извозчика и велеть ехать «вон за той дамочкой», держа приличную дистанцию.

В остальном все шло как обычно.

Он отпустил извозчика за квартал, рысцой проскочил по другой стороне улицы оставшееся расстояние и юркнул в распахнутую дверь парадного, успев на ходу зафиксировать, что Юлия спускается в полуподвал стоящего в лесах особняка. Расположение окон ему было хорошо известно — сейчас все они были плотно зашторены, однако свет внутри горел.

Ягодный шуганул помойных котов, облюбовавших угол под лестницей, уселся на нижнюю ступеньку и приготовился ждать.

Вход в мастерскую Казимира Валера отсюда был как на ладони. Спустя четверть часа оттуда появился немолодой мужчина в очках, быстро огляделся и направился в сторону аптечного магазинчика на соседнем углу. Там он постучал, и ему сразу открыли.

Ягодный закурил в рукав и вышел на тротуар, ожидая развития событий; что-то подсказывало ему, что его объект так или иначе связан с этим мужчиной. Может, Рубчинской стало плохо — иначе зачем среди ночи аптека? Однако когда спина очкастого снова появилась в поле зрения, она уже быстро удалялась в сторону проспекта Сталина…

В течение следующих нескольких часов все было спокойно.

Юлию он увидел снова только в начале пятого. С неба уже сочился жиденький свет. Женщина поднялась из подвала и остановилась на тротуаре. За ней — еще кто-то. Она протянула руку, прощаясь, и тогда Ягодный, приподнявшись со своего места, сумел разглядеть, кто с ней.

Он задохнулся. На мгновение отняло ноги, и пришлось схватиться за шаткие перила. Борулис!

Спокойно-спокойно, сказал он себе. Вот, значит, где встретились, господин лекарь… Сука пархатая, мучитель, как же это я тебя проглядел? Может, когда по нужде отлучался? Ну да теперь-то — какая разница…

Ягодный так стиснул рукоять финки, что лезвие пропороло байковую подкладку кожанки, и это его слегка отрезвило. Успеется! У него задание, лекарь пока подождет. И все равно — с жадностью ел воспаленными глазами смутно освещенный профиль врача, его подвижные лопатки и бледное, полное внимания лицо Юлии, пока Борулис ей что-то втолковывал. Вскоре она уже торопливо шла по улице, а доктор спустился в мастерскую.

Он поспешил за Рубчинской, на ходу раздумывая, что все не так просто. Выходит, дело не только в шашнях с художником. Может, там у них в подвале целая банда, и дамочка сейчас спешит по поручению этого господина, а начальство, хоть и подозревает измену, знать не знает, какие тут по ночам пекутся пироги…

На Сабурову дачу Ягодный попадал уже не впервые. Однако в двадцать шестом карта легла так, что именно Яков Борулис — отчества не выговорить — взялся за его застарелую хворь. Богдан вернулся к овдовевшей матери с Первой мировой не только газами травленный, но еще и калекой без пальцев. Какой Перекоп, какая Варшава! Хрен его знает, как рванул тот запал — с австрийской ручной гранатой умел обращаться не всякий, а как было в точности, Ягодный уже и не помнил. И не в том суть — оправился он быстро. Матушка жалела, кормила-поила, билась как рыба об лед. А вот с головой творилось не разбери что, и никакие порошки и таблетки не помогали.

Борулис взялся за него, засучив рукава. Да так, что он до сих пор помнил страшный стол в процедурной, к которому его прикручивали брезентовыми лямками, и прибор под названием электроконвульсатор, от которого змеились провода к его до блеска выбритому черепу. Сеанс длился всего полчаса, только потом приходилось вправлять вывихнутые в судорогах конечности и вспоминать, как звали папу с мамой, а доктор — дьявол, вчистую забыл отчество — шаманил и ворожил над ним, ввинчивая в полурасплавленные мозги, в выжженное электричеством нутро длинные аккуратные фразы бархатным картавым тенорком. Все эта пытка длилась полтора месяца, по пять раз в неделю, и на исходе этого срока Ягодный от одного вида стола с лямками терял сознание. А потом подслушал под дверью ординаторской, как Борулис говорит заведующему отделением: «Или я ошибся в методе, или этот Ягодный совершенно бесперспективен. Параноидная шизофрения, и впридачу несистематизированный персекуторный бред. Социально безвреден, но рецидив может начаться в любую минуту. Думаю, будем выписывать… Только куда его — пожизненный инвалид, а пенсий душевнобольным у нас пока не предусмотрено. Будет голодать, протянет недолго…»

Многих слов он не знал, но смысл был ясен как божий день.

Воспоминания так захватили Ягодного, что только визгливый брех вывернувшейся из подворотни дворняги заставил его встряхнуться. Объект продолжал двигаться к проспекту, шагах в ста.

От смерти, в том числе и голодной, его спас Вячеслав Карлович. После лечебницы Ягодный совсем было начал загибаться от бессонницы и сверливших темя голосов, однако вышло так, что в один из дней он оказался в следственном изоляторе. Кроме прочего, доводилось и воровать, а это вам не торговля семечками и не попрошайничество по вокзалам. В битком набитой мелкой шушерой общей камере Балий с первого взгляда углядел его и выцепил. Чудо, и все тут. Приставил к должности, определил жалование, согрел душу. И были у них дела не чета сегодняшнему… Как раз в тот год, когда умерла мать… Да возьми ж ты себя в руки, Богдан Ильич, не пали последние нервы, никуда этот коновал теперь от тебя не денется…

Дамочка наконец-то добралась до своего дома, скрылась в парадном. Полчаса и более того все было тихо-спокойно. Еще потоптавшись, Ягодный решил, что теперь не грех и покинуть пост. Спит, небось, нагулялась. В управлении в семь откроется ведомственная столовая, а там и начальство подоспеет…

В девять тридцать он входил в кабинет особоуполномоченного ОГПУ.

На прием Ягодный напросился сам, чего обычно никогда не делал. Проглотил тарелку серых макарон-перьев с подливой, выпил жидкого компоту и подался в скверик наискось от здания управления. Минут сорок безмятежно сидел, щурясь на раннее солнышко, покуривал, разглядывал прохожих, пока к главному входу серого здания не подкатила машина Балия. Сразу после этого поднялся наверх и доложил о себе в секретариате. Ему велели подождать.

Еще в очереди в столовой он узнал о Булавине и понял, что начальству сегодня будет не до него, однако намерений менять не стал. Когда же протиснулся в залитый косыми солнечными лучами кабинет, мигом успокоился. Начальство было в духе, настроено бодро, несмотря на припухшие веки и мятые, будто с недосыпу, подглазья.

— Ну что у тебя, Богдаша? — нетерпеливо-весело поинтересовался Вячеслав Карлович и тут же предложил агенту рюмку коньяку.

Ягодный удивился: такого еще не случалось, однако отказался. Не хотелось ломать кураж благодетелю, но служба есть служба.

— А я выпью, — заявил Балий. — Гости, черт бы им… лег поздно, голова кругом… Ну что, брат, говоришь — плохи мои дела?

— С чего вы взяли? — насупился Ягодный. — Я и рта раскрыть не успел.

— Так ведь на роже твоей мрачной написано, — засмеялся Вячеслав Карлович, махнув рюмку. — Ну, давай, рассказывай…

В ходе доклада Балий не проронил ни звука, только слегка покраснел лицом и ходуном заходили желваки на скулах. Затем рывком встал, обогнул стол и вплотную приблизился к агенту.

— Кроме лекаря твоего никого не было?

— Ни пса, — Ягодный почему-то напрочь забыл о мужчине, заходившем в аптеку. — Я, Вячеслав Карлович, как опознал этого Борулиса — через силу себя сдержал. Если б не дело, как на духу говорю — пришил бы падлу на месте. За то, что он на Сабурке со мной творил, шкуру живьем содрать — и мало…

— Ты вот что, Богдан, — Балий коснулся плеча агента. — Доктора забудь. Понял? С ним я сам разберусь, но придется погодить. Не тронь его пока. И не расстраивайся: стариной, брат, все равно придется тряхнуть. Нужно, чтоб сегодня к вечеру ты убрал того, который постоянно живет в подвале. Художника. Фамилия — Валер. Знаешь в лицо, не ошибешься?

Ягодный ответил внимательным взглядом исподлобья, кивнул.

— Вот и ладно. После получишь отпуск на пару недель — поезжай куда-нибудь, отдохни, здоровье поправь. Деньги и паек тебе выпишут сразу, я распоряжусь…

После ухода Ягодного Вячеслав Карлович отдал распоряжения секретарю и приказал срочно вызывать Мишарина. В кабинет с озабоченным видом заглянул Письменный, но Балий только помахал: мол, занят, не до тебя. Порученца встретил стоя, бережно потирая снова наливающийся жидкой болью затылок.

— Благодарю, Геннадий, вчера сработал оперативно. Присаживайся… Выпьешь со мной? — на столе возникла бутылка «Греми» и две синие хрустальные стопки.

— Дело нехитрое, Вячеслав Карлович, — Мишарин осторожно опустился на краешек стула, расправил складки гимнастерки. — Сегодня не откажусь. Как говорится, сколько водки, столько песен…

— По настоящему делу соскучился? — усмехнулся Балий. — Будет тебе работенка. Придется помозговать как следует. Сегодня вечером Ягодный проведет спецакцию по адресу: Рыжовский переулок, семь. Твоя задача — держать его под контролем на всех этапах, а затем оперативно повернуть все так, чтобы след вел прямиком к Богдану. Чтоб комар носа не подточил.

— След? К Ягодному? — удивленно переспросил офицер.

— Именно. Ты в этих вопросах дока, учить тебя нечему. Главное — сам нигде не светись, в особенности в уголовке. Действуй через третьих лиц. Теперь — детали…

— Насколько я понимаю, — Мишарин поставил на стол опустевшую стопку, — с Богдашей Ягодным придется распрощаться.

— Грамотно мыслишь. По месту жительства. Суицид. На то у него и справка в кармане.

— То-то я смотрю, товарищ Балий, нервный он стал в последнее время. Возбудимый. Есть, правда, одна неувязочка…

— Твое здоровье… Давай выкладывай.

— Когда я вчера к нему заехал, с Ягодным была барышня.

— Видела тебя?

— Забрал обоих. Барышню пришлось доставить в общежитие.

— Кто такая?

— Студентка электротехникума. Член КСМУ. Ничего себе бабочка.

— И ее, — Вячеслав Карлович постучал мундштуком папиросы о коробку, взялся за опустевшую рюмку. — Хотя нет… Лишнее. Вот что: пусть просто исчезнет из города. Будто и не было…

Юлия укладывала вещи в чемодан, когда впервые за день подал голос телефон. На часах было ровно четыре. Она нехотя сняла трубку — ни малейшего желания говорить с мужем у нее не было. Но это оказался Казимир, полная неожиданность.

— Дiвчинко! — прокричал далекий голос. — Что ж ты сразу ничего не сказала? Марьяна и отец Василий только что ушли. Благодарят. Оба едут сегодня, но разными поездами.

— Как ты себя чувствуешь?

— Как лом на морозе. Слова пана аптекаря, — он хмыкнул. — Доктор будет к девяти. Перебираюсь в дом скорбных умом. Самое место.

— Я постараюсь навещать тебя.

— Почему голос печальный?

— Я ухожу от мужа, Казимир. Еду к родителям. Хотя боюсь — просто так он меня не отпустит. Когда все немного уляжется, свяжусь с твоим врачом…

— Чекатиму на тебе, люба.

— Тогда — до встречи.

— Дай тo6i боже…

Юлия нажала рычаг, будто ставила точку. Вот и конец. Решимость и сила покинули ее ровно в ту секунду, как она услышала голос Казимира. Однако нужно было спешить, чтобы успеть уйти до возвращения Балия…

Они разминулись на каких-нибудь полчаса.

Около пяти Вячеслав Карлович, приказав шоферу ждать, поднялся на третий этаж. И мгновенно понял, что Юлии в квартире нет.

Так что не стоило врываться в комнату жены, раздувать ноздри, чтобы уловить тускнеющий след ее духов, скрежетать зубами, срывая покрывало с ее постели и распахивая шкаф, швырять в кухне табурет о стену и жадно глотать воду из кувшина, обливая грудь… Всего-то и требовалось: наклониться над кухонным столом и взять в руки клочок бумаги, на котором стояло всего две строчки знакомым почерком: «Я ушла от тебя. Не ищи, не причиняй мне боли, пожалей. Не так уж я тебе и нужна. Благодарю за все доброе, что ты сделал для моей семьи. Юлия».

5

На следующий день хоронили Булавина. Почему-то рано утром. День был будний, народу собралось немного. Чернели траурными пиджаками, как воронье, сотрудники аппарата наркомата, обязанные присутствовать. Особняком держались участники злополучной волчьей облавы. Кроме них — сестра покойного и горстка друзей.

Сразу после похорон Юлия поехала к Майе Светличной.

Никто не пытался ее задержать, никто не преследовал, ни один из окружения мужа даже не взглянул в ее сторону, когда она, опоздав к официальной церемонии прощания, присоединилась к брату и сестре Светличным. Издали заметила Балия и сразу же сказала себе: ничего не бойся, здесь он не посмеет. Если вчера не нагрянул к родителям и не увез силой, значит, перегорел… или выжидает, на что-то надеется.

Среди провожавших не было Олеси. Отсутствовали Ярослав Сабрук и семейство Филиппенко.

Вячеслав Карлович выглядел напряженным; она знала этот его особый жест, когда он нервничал или сдерживал злость, — пальцы левой руки мнут, пощипывают мышцы и кожу у основания черепа. Острый локоть отставлен, лицо незрячее.

Ясно, что выбираться в город ей не следовало, но она не находила себе места, мрачно отмалчивалась и этим молчанием еще больше тревожила сбитую с толку последними событиями мать. О Валере также не было никаких вестей, и Юлия решила после похорон съездить в мастерскую. Просто удостовериться, что Казимира там нет, а потом сразу в лечебницу: разыскивать доктора Борулиса.

Планы ее изменились, как только кладбищенские рабочие бросили последнюю лопату глинистой комковатой почвы на могильный холм и стали обкладывать скаты венками. Можжевеловый, с живыми гвоздиками, перевитый кумачовой лентой «от ЦК КП(б)У» занял передний план. И тут с Фросей Булавиной началась истерика — взвизгнув, она утробно зарыдала, перемежая икоту матерной бранью. Шуст заметался, бормоча: «Воды, где тут вода?», а прочие растерянно отступили. Девушка вдруг рухнула, судорожно подтянув колени к подбородку, юбка задралась, обнажая бедро и резинку чулка, а скрюченные пальцы судорожно сжимались и разжимались, сгребая глину.

Майя обернулась к брату:

— Господи, Митя, нужно врача… Да подойди же к ней, сделай что-нибудь! Этот Шуст абсолютно ничего не соображает. Вы же дружили, она тебя послушает…

— Не пойду, — насупившись, отрезал Дмитрий. — И не станет Фрося меня слушать. В таком состоянии с ней не сладить: она после смерти брата сидела на голом морфине. Я вчера заходил — в упор не узнала… Без меня найдутся лекаря. Давайте-ка лучше расходиться. Куда это Никита подевался?..

Светличная не успела ответить.

Юлия увидела, как прямо к ним, обходя бьющуюся в руках у Шуста Фросю, приближаются трое мужчин. И похолодела, узнав в одном из них того самого офицера — кажется, его звали Геннадий, — который вез ее в город чуть больше суток назад. Сейчас казалось, что все это было в далеком прошлом. Офицер шел прямо на нее, и Юлия приподнялась на цыпочках, вытянулась, пытаясь разглядеть, где муж. Балий все еще был здесь, искоса поглядывал в ее сторону, не оставлял в покое затылок.

Мужчины остановились, загораживая их от посторонних взглядов.

— Гражданин Светличный Дмитрий Алексеевич? — деловито осведомился офицер, обращаясь к Мите. — Вы арестованы. Пройдемте. Без шума, гражданка Светличная, — добавил он, — это не в ваших интересах.

Юлия быстро шагнула к Майе, которая как будто стала еще меньше ростом, и обняла за плечи. Никто из троих не обратил на нее внимания. Все произошло в считанные секунды. Дмитрий побледнел, торопливо клюнул сестру в щеку, рассеянно кивнул и зашагал рядом с офицером с тремя кубиками в краповых петлицах. В шаге позади — еще двое.

Майя смотрела им вслед, непроизвольно шевеля губами. Юлия вспомнила дачный кабинет мужа, подслушанный разговор, и ее захлестнуло беспомощное отчаяние. Она снова поискала взглядом, но Балия на кладбище уже не было.

Вокруг мгновенно опустело. Иван Шуст уводил вдоль аллеи притихшую, трясущуюся Фросю. К нему присоединился молодой парень в серой косоворотке. У могилы Булавина, опираясь обеими руками на трость, стоял в одиночестве маленький горбун Иосиф Гаркуша в своем черном пиджаке, похожем на сюртук. В петлице неумело подогнанного к изломанной фигуре пиджака топорщилась мятая гвоздика.

Из оцепенения ее вывел тревожный голос Никиты Орлова:

— Что тут происходит? Все какие-то взбудораженные… Где Митька? Он же обещал дождаться! Мы с Тамарой отлучились к могиле Хорунжего, потом я ее проводил к воротам — спешила на службу, а тут…

— Вы можете помолчать минуту, Никита! И в самом деле, где же Майя? — испугалась Юлия. — Вы не видели ее только что?

— Нет.

— Тогда вот что: ступайте к выходу, догоните Майю и везите как можно скорее домой.

— А разве они с братом…

— Потом, потом, — она умоляюще взглянула на растерянного Орлова. — Я все объясню. Делайте, как я сказала!

— А вы? Вы заглянете к нам, Юлия Дмитриевна? Олеся нездорова и просила передать, если увижу, что хотела бы повидаться. Мы ведь скоро…

— Да, — кивнула Юлия. — Я знаю. Обязательно. Только немного позже…

Она проследила взглядом за торопливо шагающим Никитой, а когда повернулась, прямо перед ней стоял Гаркуша.

— Ох, простите ради бога, — Юлия невольно отшатнулась.

Гаркуша поднял длинное желтое лицо. До Юлии донесся неожиданно глубокий голос:

— А ведь мы с ним когда-то учились вместе… Даже жили в одной комнате… недолго, правда, всего одну голодную зиму…

— О ком вы говорите? — ей стало не по себе под его слезящимся, пристальным и одновременно умоляющим взглядом.

— Об Александре Игнатьевиче. — Гаркуша уронил несуразно большую голову, потыкал тростью в землю и снова уставился на Юлию. Черты высушенного недугом пергаментного лица горбуна вдруг показались ей удивительно тонкими. — Был еще третий, вы его знаете. Петя Хорунжий. Оба носились со мной, как с экспонатом из кунсткамеры. Не дали пропасть. Петр даже невесту мне нашел — он на такие штучки был спец. Лег в больницу с аппендицитом, увидел молоденькую сестричку, ну и наплел ей что было и чего не было. Иосиф Гаркуша, человек-легенда… Красавица, между прочим, вроде вас, Юлия Дмитриевна… Саша Булавин тут же влюбился по уши, но Наташа… — горбун издал каркающий смешок, — Наташа сама выбрала калеку. Мы с ней счастливо прожили целых пять лет, пока ваш нынешний супруг…

— Прошу вас, я не хочу ничего знать об этом!

— После того, что случилось, Саша с Петром буквально вынули меня из петли…

Она промолчала.

— Не позавидуешь вам, Юлия Дмитриевна, — вдруг произнес горбун, протягивая руку, похожую на высохшую ветку без коры. — Прощайте!

Юлия не смогла заставить себя ответить на рукопожатие. Кивнула, отвернулась и быстро пошла по безлюдной аллее. У кладбищенской конторы рядом с кучей ярко-оранжевого песка курили, собравшись в кружок, подвыпившие кладбищенские рабочие.

За воротами к ней бросился невесть откуда взявшийся Никита Орлов.

— Юлия Дмитриевна, Майя поехала домой и просила привезти вас к ней! Прямо сейчас.

— Я… я не смогу, — растерялась она. — Мне нужно срочно повидать… одного человека… и передать ему…

— Прошу вас… — Никита подхватил ее под руку. — Вы должны понять ее состояние. Если что-то неотложное — располагайте мной. Съезжу и передам. Согласны?

Под его напором Юлия заколебалась. Слишком больших сил стоили ей последние сутки.

Олеся встретила обоих на пороге квартиры Светличных и сразу же потащила Юлию в кухню. Там она отняла у нее погасшую папиросу и проговорила:

— Что ты мечешься? Присядь и передохни.

— Где Майя? — Юлия наконец остановилась. — Руки хочу вымыть. Я будто прокаженная.

— В комнате брата. Перебирает бумаги и книги. В любую минуту могут явиться с обыском.

— Сегодня не явятся. Дмитрию им предъявить нечего. И взяли его только потому, что жил под одной крышей с Юлиановым.

— Тебе что-нибудь известно?

— Нет. Вчера я ушла от Вячеслава Карловича…

Олеся взглянула исподлобья, но промолчала. В кухню шумно вторгся Никита:

— Я готов, Юлия Дмитриевна…

Вслед за ним она вышла в прихожую. Дважды повторила адрес и имя, потом добавила:

— Если он все еще в мастерской, передайте, что я скоро приеду. Пусть без меня ничего не предпринимает. Если заперто, никого нет — значит, все в порядке. Спасибо вам, Никита…

— Одна нога здесь, другая там! — он молодцевато расправил плечи. Улыбка оказалась совсем детская. Пожалуй, и не догадывается, во что она его втягивает.

Юлия закрыла за Никитой, вымыла руки и постучалась в комнату Мити. «Не заперто, входите!» — Светличная сидела на полу среди разбросанных вещей, сосредоточенно запихивая в плетеную кошелку какие-то бумаги.

— А, это ты… Где там Никита запропастился? — не поднимая глаз, спросила Майя. — Нужно немедленно весь этот хлам убрать из дома. А сжечь негде. Тут никакой крамолы, но мало ли что…

— Я послала его в мастерскую к Казимиру Валеру.

— Зачем? — Майя пристально взглянула на Юлию.

Юлия отвернулась.

— Хочешь, заберу все это и отвезу на дачу Дины Павловны? Там живут мать, отец, а теперь и я. Печка в исправности.

— Как твои?

— Папе лучше, а мама в панике. Из-за того, что… я рассталась с мужем.

— Вот как?.. Помоги мне подняться, Юля, что-то ноги не держат… Спасибо. А теперь ступай к Олесе. Я сама здесь приберу…

Она не задала ни одного вопроса.

Семью Светличных Юлия знала давно. Брат и сестра были детьми православного священника из глухого села на Черниговщине; Майя уехала учиться в столицу, через полгода и Дмитрия вытащила к себе. Вышла замуж за человека намного старше, партийного деятеля, детей у них не было, много работала, в конце двадцатых овдовела. Отца Юлии с ее покойным мужем связывала не только дружба: оба работали в секретариате Центральной Рады. Именно он познакомил Майю Светличную с Павлом Юлиановым.

— …Митю все равно не отпустят. — Олеся бросила в кастрюлю последнюю очищенную картофелину и взялась за консервную банку, липкую от смазки.

— Дай сюда, поранишься! — Юлия отобрала у нее консервный нож. — Нужно обернуть газетой… Странно все-таки человек устроен — как ни худо, есть все равно приходится. У меня даже голова кружится.

— Никита все мечтает меня откормить… — Олеся кивнула на консервную банку и придвинулась к столу. На ее похудевшем и обострившемся лице мелькнуло странное выражение. — Значит, ты все-таки бросила Балия? И тебе не страшно?

— Уже нет.

— И что теперь?

— Не знаю, Леся. Хорошо, если бы он обо мне забыл. Совсем. Но этого не будет, я уверена.

Олеся быстро взглянула на нее.

— Нужно надеяться. Что касается Мити… У Хорунжего в архиве сохранился небольшой рассказ. Несколько страниц. Представь: прошло лет тридцать, и в некий кооперативный писательский дом, — Олеся усмехнулась, — где обитает уже совсем другое поколение «творческих личностей», являются люди в форме. Ночь. Поднимаются на четвертый, стучат в дверь. Открывает насмерть перепуганный гражданин. Вы, говорят, такой-то? Тот, с облегчением: ни в коем разе, товарищи, ошибочка. Фамилии схожи, но разница в две буквы. Те носом в ордер, называют адрес — и тут неувязка: другой номер квартиры. Отправили одного этажом выше — проверить. «Нет там никого! — слышит гражданин. — Дверь ломать будем?» — «А хрен с ней, с дверью, — отвечает старший. — Берем этого. Разницы-то никакой, а план выполнять надо». Местами смешно…

Юлия не улыбнулась.

— Моя мать, — продолжала Олеся, — вчера нас с Никитой огорошила: она намерена ехать с нами. За Урал. И возвращаться сюда не собирается. Так буквально и заявила.

— Вот как? — Юлия отодвинула криво вспоротую банку с армейской тушенкой и стала вытирать испачканные смазкой пальцы. — А ее работа? И что будет с вашей квартирой?

— Именно в работе все дело. Она у нас идейная, вечно бурлит пролетарским задором, а тут сникла. Что-то ее испугало. Так перетрусила, что не обратила никакого внимания на известие о моей беременности. Но Никита ее жалеет.

— Он у тебя славный…

— Верно, — Олеся поднялась. — С квартирой уже все решилось… Надо бы позвать Майю и заставить поесть. Теперь она не успокоится, пока не дойдет до самого верху. Поедет в Москву, ляжет костьми, будет обивать пороги, чтобы обоих — Павла и Митьку — вытащить. Надеется на помощь жены Шумного, но теперь это вряд ли…

Она умолкла на полуслове: в коридоре возникла легкая фигурка Светличной. Олеся окликнула ее, но женщина прижала палец к губам:

— Тише, девочки! Почудилось, что дверь парадного хлопнула. Так только Митька врывается — с размаху…

Но это был не Дмитрий. Через пару минут в дом ввалился распаренный Никита Орлов. Окинул взглядом стол, оживленно потер руки:

— Картошечка, тушеночка… Запируем!.. Нету там никого, Юлия Дмитриевна…

Юлия едва заметно покачала головой — держи язык за зубами, и привстала, чтобы пропустить его к столу.

— Встретил во дворе Гордея Курченко, — Никита тут же потащил к себе тарелку, — вместе с его девчонками. Обе нарядные, веселые, хохочут, а сам чернее тучи. Глянул, поздоровался сквозь зубы — и домой.

— Ешь… — хмуро сказала Олеся. — С чего ему радоваться? Сильвестр ближе всех к огню. Удивляюсь, что его до сих пор не трогают. Наоборот — получил новое назначение в Киеве; осенью переезжают всей семьей. Ходят слухи, что в его квартире поселятся Иван Шуст с сестрой Булавина…

— Может, оно и к лучшему, — Майя поднялась. — Я ухожу, есть дело. Леся, ключи пусть останутся у тебя, а Никиту я очень настойчиво попрошу проводить Юлию… Дорогая, можно тебя на два слова?

Юлия прихватила папиросы и последовала за Майей. На угловом затененном балкончике в беспорядке толпились горшки с засохшими цветами, плетеное кресло с брошенным пледом, на соломенном мате корешком вверх лежала книжка очерков Павла. Юлия подняла и положила на кресло.

— Наши с Митей родители еще живы, — задумчиво проговорила Майя, стряхивая пепел за перила. — Отец совсем одряхлел. Церковь, где он прослужил всю жизнь, сначала заколотили, а потом сожгли. Его не тронули — что взять с нищего сельского попа? Мы с Павлом были у них на Рождество. Везли еду — все, что смогли собрать. За эти два года больше половины тех, кого отец крестил, — в могиле. А он свое: верует и совершает таинства. Дмитрий не поехал, а потом жалел — было предчувствие, что больше не увидит их…

— Майя, может, все-таки обойдется?

Светличная щелчком отправила окурок через перила и встретилась взглядом с Юлией.

— Я тебя об одном попрошу, — неторопливо проговорила она. — Не уничтожай ничего Митиного. Письма, записки, блокноты с эскизами, в общем — чепуха, но будет жалко. Там, в кошелке этой, есть и кое-что оставшееся от мужа и от Павла… Спрячь у Дины где-нибудь в сарае. К ней не сунутся: дама заслуженная, участник Циммервальдской конференции и прочее. Никита тебе поможет.

Юлия усмехнулась.

Дина Павловна Бергер, хозяйка дачи в Слатино, трепетно относилась к ее отцу, однако столь же трепетно почитала власть. Как только Юлия предстала перед родителями с сообщением, что порвала с мужем, Дина Павловна взвилась на дыбы, назвала ее слабоумной и пригрозила собственноручно отправить обратно к супругу. Дальняя родственница Рубчинских, старая дева, она большую часть жизни провела в ссылке и эмиграции. Недолго работала секретарем у первого мужа Майи, затем перешла к Шумному, но вскоре серьезно заболела и, узнав свой диагноз, приобрела домишко в пригородном поселке, где и жила круглый год на персональную пенсию вместе с двумя собаками и десятком приблудных кошек. Теперь Дина Павловна писала мемуары.

— Я сделаю, Майя. Давайте прощаться…

Откуда ей было тогда знать, что череда мучительных прощаний с прошлой жизнью растянется на десятилетия. И это было только первое звено в цепи потерь.

С Никитой они расстались на вокзале. По пути он дал полный отчет о походе в мастерскую Казимира. «Я, Юлия Дмитриевна, — негромко сообщил Никита, — сначала усомнился. Постучал — не отпирают. Но шторы на окнах раздвинуты. Попробовал заглянуть — ничего не видать, полуподвал все-таки. Вернулся к двери и для верности опять стучу — уже посильнее. Тут, слышу, сверху кричат: „Чего расшумелся? Его еще вчера увезли…“ Стоит мужик в фартуке с бляхой, при нем метла и ведро — дворник тамошний. Я поднялся, хотел расспросить, а дворника след простыл, и вокруг — ни души… Вы расстроились?» — он встревоженно заглянул ей в глаза.

— Ну что вы, Никита! Скорее, рада. Значит, все у Казимира в порядке… Чего не скажешь о других наших новостях…

Вагон дачного поезда оказался на удивление свободным. Юлия спрятала кошелку под лавку и всю дорогу неподвижно следила, как по левую сторону проплывает широкая, местами обсыпанная мазанками, долина Лопани, плотные купы приречных осокорей, мелкие озерца, заросшие тростником и ситником.

На даче, еще не заходя в дом, она сразу же спустилась в просторный сухой подвал и спрятала свою ношу в дальнем углу под грудой клепки от рассыпавшейся кадушки. Потом, как ни в чем не бывало, вместе с соседом-фельдшером натаскала воды из колодца, растопила в летней кухне, перемолвилась словечком с отцом…

Но едва начало смеркаться, откуда ни возьмись вихрем налетел Балий. Будто между ними ровным счетом ничего не произошло. Он был на «эмке» без шофера, привез груду пайковой провизии, Юлии — цветы, и остался пить чай. Весь вечер шутливо ухаживал за Диной Павловной, совершенно очаровав старуху.

Потом увел Юлию в сад и категорически заявил, что без нее отсюда не уедет. Точка. На что она сумрачно ответила, глядя в его наглые и умоляющие глаза: «У меня, Вячеслав, единственное условие. Я вернусь, если ты дашь распоряжение освободить Митю Светличного. Завтра утром он должен быть дома!»

Балий сморгнул раз, другой, а затем рассмеялся. «И только-то?! — снисходительно сказал он. — Не беспокойся: выпустят твоего приятеля. Никому он не нужен, к тому же парень оказался безвредный, хоть и с гонором. Обещаю твердо. Но только дай пару дней, я же не волшебник!»

Чувствовал он себя в эту минуту просто превосходно. Карта сама шла в руки, и все оказалось даже проще, чем он предполагал.

За руль «фиата» сел паренек в серой косоворотке из гаража наркомпроса. Тот, что раньше возил Шумного, а теперь был на подсменке. Захлопнул изнутри дверцу, поерзал, осваиваясь, и несколько секунд с любопытством разглядывал незнакомую приборную панель. Шуст велел не мешкать, поднять откидной верх — уж слишком много вокруг любопытных глаз — и ехать к Булавиной.

Машину не сегодня завтра отберут, это ясно. У Фроси, как всегда, каша в голове, и автомобильчик, предоставленный секретарю наркомата во временное пользование, она восприняла как личный подарок. Не вникая. Лишнее доказательство, что живет в нереальном мире. Не то спит, не то грезит.

Сейчас она сидела рядом с Шустом на заднем сидении и пока вела себя тихо. Только мелко-мелко тряслась, царапая обкусанными ноготками сквозь шелковый чулок острую коленку. Кожа под чулком уже кровила. Иван не без усилий оторвал ее руки, стал одергивать платье; Фрося тут же повернулась к нему и судорожно вцепилась в полу пиджака.

— Тише, тише, маленькая, потерпи, — зашептал, как ребенку, поглаживая между лопаток. — Я с тобой… успокойся, сейчас вызовем доктора, порошочки какие-нибудь пропишет, уснешь спокойненько и не будешь ни о чем думать…

Шуст и сам катастрофически устал, был на последнем пределе. С того момента, как поздним вечером он заявился к Фросе, — прямиком с дачи всемогущего куратора ГПУ, по пути заехав в больницу, где тело Булавина уже спустили в больничный морг, — граница дня и ночи для него стерлась. Мало того, что выпало сообщить невесте о смерти Александра Игнатьевича, пришлось принять и первый удар ее отчаяния. Он и не догадывался, как это бывает.

Сначала она не поверила: требовала доказательств, выкрикивала нелепые обвинения, металась по квартире, рвала и разбрасывала одежду, наконец кинулась к телефону. Вернулась с серым старушечьим лицом и прошелестела бескровными губами: уйди, не хочу жить… Но он остался, не бросил. Даже сам приготовил дозу. Вместо благодарности Фрося криво усмехнулась — вот, больше не нужно прятаться от брата. Порозовела. А потом — пошло-поехало. Расскажи, как случилось. Ты же видел. Ты там был. Откуда стреляли? Кто? Зачем вы вообще на эту охоту потащились… лучше б Балию башку продырявили… Сволочь… ненавижу… Как же я теперь без Саши? Он единственный, он мне все прощал… Он меня понимал… Дай еще, достань, ты что, не видишь, как мне больно, Иван!..

Все пало на него. Звонки каких-то бездельников с фальшивыми соболезнованиями. Растерянность. Даже одежду для покойного пришлось подбирать самому. Рыться в шкафах, гладить рубашку, искать галстук… От Фроси никакого толку: она тупо бродила по дому, наталкиваясь на мебель, и временами начинала выть. Пакет с вещами отвез куда следовало. Принял Письменный — в больнице уже толклись люди из ГПУ и наркомата, кивнул, пожал руку. Заговорил о каких-то подробностях, но Ивану Митрофановичу было не до того — в развороченной квартире Булавина нетерпеливо ждала та, которую невозможно было уговорить проглотить кусок хлеба или сделать глоток воды — организм на все отвечал спазмами и рвотой.

И теперь, обнимая девушку за плечи и баюкая, Шуст напряженно размышлял: а дальше что? Что дальше-то? Из ведомственной квартиры ее выселят, вопрос нескольких дней, госдачу отнимут без разговоров. Не везти же в свою битком набитую конуру, где и самому приходится отвоевывать место… Может, и в самом деле остались от брата какие-то сбережения, они бы могли сложиться и решить вопрос с жильем, но тут не угадать — Фрося непредсказуема, в любую минуту может выкинуть какой-нибудь чумовой фокус… Он покосился — как будто присмирела, и вдруг решил: останусь-ка я с нею на пару дней. Обсудим, как и что, глядишь и…

У подъезда наркоматского дома он сунул шоферу деньжат, чтоб не молол языком лишнего, и отпустил восвояси. Фрося уже выглядела вполне вменяемой: бледное лицо отекло, под глазами свинцовые кольца, но дрожь прошла. Движения приобрели осмысленность. Даже проверила, надежно ли заперт «фиат», а ключи бросила в сумочку.

Шуст воспрянул духом.

— Пойдем, родная моя, — он мягко подхватил девушку под руку. — Сейчас горячего супчику, потом врача, а там…

— Какой, к дьяволу, супчик! — бешено проскрежетала Фрося, вплотную приблизив к нему лицо и мерцая рысьими радужками без зрачков. Он от неожиданности отпрянул. — Иван, у меня морфин кончился! Я дышать не могу, не то что есть или пить… Я сейчас сдохну, это ты понимаешь? Ступай, делай, что хочешь, но найди. А я пока в комнатах приберусь. Деньги возьми…

Она щелкнула замком сумочки, сунула ему в ладонь смятые в ком влажные банкноты и, нетвердо ступая, направилась к парадному. Шуст поглядел вслед судорожно напряженной, затянутой в черное спине и глубоко задумался.

Когда он поднял голову, чтобы взглянуть на окна ее комнаты, Фрося уже была там. Распахнув створку, она перевесилась через подоконник, жадно глотая разогретый воздух, и на мгновение ему показалось, что она вот-вот бросится вниз, на раскисший от солнца асфальт. На секунду он запаниковал, зажмурился, а когда открыл глаза, в оконном проеме никого не было. Но и внизу никто не бежал, не кричал, не торопился жадно глазеть на изувеченное, исковерканное падением с высоты четвертого этажа тело…

В нем возникло сложное чувство облегчения. От того, что Фрося все же жива, или потому, что какое-то время он не будет ее видеть и она как бы временно не занимает места в его жизни.

Возвратился Шуст часа через два, с превеликим трудом и унижением добыв то, о чем его просили. Фрося встретила его приветливо, обняла, припала грудью. Она даже сменила траур на вполне нарядное, в мелкий горошек, креп-сатэновое платье и подкрасила губы. В квартире было чисто, пахло дорогим кофе и табаком «Дюбек».

— А ты вот говоришь — жизнь кончилась, — заметил Иван Митрофанович, устало шаркая в гостиную. Он сел в кресло и посмотрел исподлобья. — Может, и мне сваришь заграничного?

— Для милого дружка… Тут в твое отсутствие заглянули одни старые знакомые. Выразить соболезнование.

— Кто такие?

— Ты их не знаешь, Ванечка, — Фрося наклонилась поцеловать, шмыгнула носом и хрипловато рассмеялась, когда он дернулся, уклоняясь от губ в ярко-вишневой помаде.

Чего-то уже наглоталась, подумал он и пожалел, что отдал сразу все, что принес.

— А потом сделаешь мне укольчик? Я посплю, а ты, бедный мой, хоть немного передохнешь. Замучила я тебя. Ладненько?

Пока она возилась на кухне, Шуст скинул пропыленные парусиновые туфли, задвинул их под кресло, пошевелил ноющими пальцами ног и поморщился. Остро шибануло прелыми носками. Укольчик… Он что, вечный при ней фельдшер? До скончания века? Даже подумать страшно, кого она, насквозь порченая, может родить… А ему нужна крепкая семья, верная подруга, дети, уютный дом, чистый, светлый кабинет, где он по утрам работает, пишет, а попозже, осторожно постучав, робко заглядывает жена, и с уважительной нежностью: «Ванюшечка, будет тебе трудиться! Пирожки на столе. Твои любимые…»

Жрать-то, жрать как хочется! Шуст услышал голос Фроси, зовущий в столовую, и нехотя поднялся. Ну, ясное дело: на столе ни сухаря, только пара чашек; от густого аромата желудок судорожно сжался и выбросил прямо в мозг порцию ядовитой желчи…

— Хоть бы бутербродов каких настрогала, — Шуст еле сдержал себя, чтобы не выругаться.

— Возьми конфетку в буфете, — рассеянно отозвалась Фрося, присаживаясь боком. — Я посплю, вечером будет ужин. Или булочку — черствая, правда…

Он с раздражением отбросил льняную салфетку, но в хлебнице оказалось пусто. Сел напротив, придвинул чашку, сделал глоток. Бросил еще четыре куска сахару, размешал. От кофе под ложечкой еще тоскливее заныло. Ладно-ладно, пусть поспит, потом разберемся. Он искоса взглянул на Фросю — лицо снова теряло краски, глаза мутно блуждали.

— Ваня, — жалобно протянула, — хоть ты-то понимаешь, что случилось? Я же теперь совсем-совсем одна. С тех пор, как отец с матерью умерли, Саша с меня глаз не спускал. А я была знаешь какая? Строптивая, нервная, крученая, чуть что — в слезы… Вообрази: он мне по утрам косички плел… От всего ради меня отказался — от семьи, от женщины, которую любил. Ради чего? Зачем? Посмотри на меня, я же ущербная, ни на что не гожусь…

Шуст упорно молчал, не отводя взгляда от ее худой подрагивающей руки, которая держала чашку на весу и никак не могла поднести к губам.

— Он был благородным человеком, Иван. Таких теперь нет. И ты не он, — Фрося наконец сделала глоток и поморщилась. — Ох, не могу!.. — она вернула чашку на стол. — Ты другой. Тоже хороший, но другой породы. Ты живучий, а он был хрупкий, как… Я попробую… попробую привыкнуть. Все равно ближе тебя у меня никого.

— Не нужно!

— Что? — она рассеянно потерла висок. — Голова болит… Чего не нужно?

— Привыкать. Евфросиния! Иван Шуст — не старое платье, которое можно износить до дыр и выбросить на помойку. Если хочешь стать моей женой, ты должна совершенно измениться. Поменять вкусы и привычки, начать работать, стать полноценным членом общества…

— Зачем? Ах, боже ты мой, Ваня! Какой же ты наивный дурак…

— Не смей так со мной говорить! — Шуст вскочил, чувствуя, что вот-вот расплачется. — Я вот сейчас уйду окончательно, и сиди тут одна… лей крокодиловы слезы. Жалкая лицемерка! Ты же сама сплошь и рядом подставляла брата! Ты думаешь, Булавин не знал, с кем ты хороводишься? Да он только и делал, что прикрывал тебя и вытаскивал из грязи…

— Что, доносить побежишь? Беги, — Фрося тоже привстала. — Праведник… По-твоему, я не в курсе, на кого ты там доносы кропаешь?.. Ох, господи, как же мне худо… Иван, не надо… хватит… хватит этих пошлых ссор. Я не хотела тебя обидеть, прости меня, голубчик… Лечь хочу, каждая мышца ноет, каждая клеточка просто вопит… Посиди со мной, Ваня!..

Он отвел ее в комнату. Фрося шла безвольно, обмякнув, будто в полуобмороке. Уложил, не раздевая, поверх плюшевого покрывала, задернул штору, чтобы свет не резал глаза. Она пожаловалась, что мерзнут ноги, и Шуст закутал узкие ледяные ступни старым банным халатом в синюю и белую полоску. Булавинским — висел на крючке в ванной комнате, куда он заглянул вымыть руки. От халата все еще пахло одеколоном «Северный» — ни с каким другим не спутать, а в кармане лежал мятый листок, исписанный почерком хозяина. Шуст, не читая, сунул бумажку в карман. Сел рядом с девушкой, взял безвольную руку. Фрося смотрела умоляюще.

— Где? — негромко спросил Шуст.

— В шкафчике, — ответила Фрося сухими губами и отвернулась.

Шуст поднялся, отыскал пакет, который принес. В шкафчике, среди мелкой дребедени, обнаружился никелированный стерилизатор, а в нем несколько шприцов и иглы. Он выбрал двухкубовый и пошел в кухню, где было светло, чтобы все приготовить.

Делал он это не впервые и знал необходимую дозу — ровно столько, чтобы губы Фроси утратили синюшность, кожа разгладилась, глаза зазеленели и расширились прыгающие зрачки. Она оживет, задвигается, глубоко задышит, скулы начнут медленно розоветь, а речь станет язвительной и нежной. Она его захочет. Шуст вспомнил, что он все еще в носках, отложил шприц и вернулся в кухню уже обутый… Протер иглу спиртом, наполнил, удостоверился, что объем слегка желтоватой жидкости в цилиндре выше обычного на три деления, удалил воздух и, почему-то озираясь, отправился к девушке.

Она, казалось, задремала. Лицо откинуто, левая рука за головой. Но как только он откинул халат и склонился, Фрося слабо зашевелилась.

— Лежи смирно, — строго сказал он, оголяя смуглое бедро. — Скоро будет совсем хорошо…

Девушка вздрогнула и затихла. Шуст ждал, поглядывая на часы. Когда прошло семь минут, он положил опустевший шприц рядом с ее правой рукой, прижатой к телу, еще теплой, и, больше ни к чему не прикасаясь, вышел из комнаты. А затем и из этого дома, в котором ему не нашлось места.

Измученный желудок бунтовал, сердце взлетало и проваливалось, будто им лупили в футбол бесы, однако голова была ясной. Иван Митрофанович летел в наркомат просвещения, чтобы успеть переговорить со Смальцугой или, на худой конец, зафиксировать свое присутствие в его приемной. Самое время принять давнее предложение Назара Лукича и завтра прямо с утра отправиться в длительную командировку в область, на которую что-то не находилось охотников. Причины у всех были разные, но веские: у кого гипертония, кто дачу ремонтирует, кто в загуле, а кому и просто так — западло.

Шуст был здоров, не брезглив и совершенно свободен.

6

Сильвестра не особенно занимал вопрос, почему взяли Юлианова, а к нему проявили снисхождение. Даже рекомендовали на должность в городе, который вот-вот должен стать столицей. Туда уже многие перебрались по своевременной наводке сверху…

Не сегодня, так завтра, не здесь, так в другом месте за мной придут и разлучат навеки с Дариной и девочками. И приговор уже не будет таким, как тот, что несколько лет назад огласили в Оперном театре. Никто не станет тратить время и народные средства на создание видимости судебного процесса, на адвокатов и обвинителей; порядок в государстве требует твердой руки и суровых мер — слишком уж разболтались говоруны и обнаглели заклятые враги.

Вчера встретил во дворе безработного Сабрука — сказал, тоже едет, но в Москву. Без театра чувствует себя одноклеточным и не страшится никакого исхода, потому что утратил всякий смысл. Талантливый и истерзанный. Человек божий. Красивый и никому не нужный, кроме собственной матери. Цвет нации осядет пеплом и пылью на голую, утоптанную грязными кирзачами и заплеванную землю, разлетится по ветру…

Поначалу их было трое: Петр Хорунжий, Саша Булавин и горбун Иосиф. Гаркуша как раз в ту пору поселился со своей сероглазой Наташей в известном в городе доходном доме бакалейщиков братьев Осипенко. Дом стоял на Рымарской, рядом с Оперой, так что потом, когда жена Иосифа отказала Балию и вскоре погибла, на открытые процессы «Союза Освобождения» — вчерашних коллег и учителей — было рукой подать.

Окна их комнатки располагались прямо над аркой в глубине прямоугольного проходного двора. Именно там и стали собираться. Но это уже после того, как мы с Юлиановым примкнули к троице. Пиво, раки, играли в «железку» и «очко» — на деньги, разумеется. Хорунжий любил азарт, хотя постоянно проигрывал. Случались и покрепче напитки; в такие вечера Юлианов быстро уходил — он, как и горбун, знал во всем меру. Однажды Павел привел с собой Майю Светличную, еще был жив ее муж. Какой она показалась нам строгой и чопорной, какой прекрасной… Иногда Наташа жарила пирожки с ливером и капустой, лениво и беззлобно переругиваясь с соседками в коммунальной кухне на десяток семейств. Ставила их на стол, дымящиеся, мерцая туманными очами, отчего Булавин забывал дышать и жевать. И я еще не был женат. У Хорунжего вроде была семья, однако он туда никогда не торопился. Много говорили, приглушая голоса, спорили, и вроде все сходилось. Булавин предполагался связным, мостиком между нами и наркомом Шумным, Юлианову предстояло вести диверсионную работу в партийных рядах — интригой он владел почище Макиавелли; ну а роль Савонаролы поручалась Хорунжему — записному оратору, гипнотически действовавшему на любую аудиторию. Петр отлично справлялся с ролью проповедника и миссионера, обращающего пишущую братию в нашу веру. Иосиф Гаркуша значился идеологом и стратегом, мозговым центром литературного объединения и будущего альманаха. Мне было поручено работать с общественным мнением, в основном среди широких масс барышень комсомольского возраста.

Все мы, исключая Булавина, давно публиковались, много выступали в печати, а еще больше читали чужого. Горы рукописей. Битва шла нешуточная; Филиппенко огрызался, Лохматый объявил нам настоящую войну, а муж Майи Светличной, человек неглупый, доброжелательный, но слабый здоровьем, вскоре отошел от наших дел.

Неожиданно и как-то нелепо горбун рассорился с Петром. Разошлись на идейной почве, и Гаркуша стал инициатором раскола, переманивая молодежь на свою сторону. Хорунжий поклялся с ним больше не знаться, и клятву держал вплоть до той страшной ночи, когда Наталью нашли зверски изнасилованной и задушенной в кустах неподалеку от главной аллеи городского парка. Следствие сразу зашло в тупик, однако кто-то из верхов шепнул Гаркуше, что это дело рук Балия, который тогда недавно был спущен в республику из Москвы и стремительно входил в силу. На какое-то время все трое — Иосиф, Хорунжий и Булавин — снова сошлись, беда все заслонила и отодвинула, однако ненадолго…

Тут подоспел и писательский дом — какая-никакая, а элита, цвет национальной литературы.

Теперь встречались, не выходя из подъезда. То у меня, то — чаще — у Хорунжего. Юлианов к себе не звал: нетрезвые междусобойчики и разговоры о политическом моменте Майечка Светличная не жаловала, но брата с ним отпускала, тем более, что дверь в дверь, один этаж. Мои всегда были рады гостям, но я, случалось, Дарине морочил голову. Говорил, что иду к Петру, потом звонил: мол, остаюсь ночевать, а сам… Ну, в общем, было куда пойти. Однажды жена поймала меня на горячем, собрала вещички, развернулась и ушла. Даже детей оставила, потому что забрать было некуда. Уперлась, как коза, однако вскоре Хорунжий ее вернул — Дарина его слушалась, уважала. Вот тогда мы с ней и подписали договор. Я, со своей стороны, дал гарантию, что никогда не полюблю другую, а она взяла обязательство смотреть сквозь пальцы на мои маленькие… м-м… слабости…

О своей семейной жизни, сложившейся еще в незапамятные времена, Хорунжий предпочитал помалкивать. Возможно, один Юлианов знал, откуда она взялась — Тамара Клименко. Существо, только отдаленно напоминающее женщину. И дело не в том, что в ее в лице и теле вiдcyтнi були ознаки cтaтi, а в том, что она с безоговорочной преданностью служила власти. Не спорю, и мы заблуждались на этот счет до поры до времени, за что и получали плюху за плюхой от людей понимающих.

Что это было? Не знаю до сих пор. Должно быть, дело в том, что все мы, чуть ли не поголовно, вышли «из семьи трудовой», а власть вознесла нас на самую верхотуру, на трибуны, соблазнила жильем, деньгами, положением.

И мне точно известно, за что Тамара и меня, и Павла люто ненавидела. Мы изо дня в день отнимали у нее Петра… А он только посмеивался, щелкал подсолнухи, полушутя приударял за пылкими еврейскими вдовушками, машинистками, подавальщицами в столовках — и работал, как тягловая скотина, носился по миру, воевал, горел, яростно доказывал, отбивался, а по ночам писал книги.

Впервые я увидел их вместе в двадцать третьем на Сумской, откуда-то там они возвращались, а я безобразно опаздывал на свидание с девушкой по имени Валентина. Стояла промозглая глубокая осень, Хорунжий был в старой шинели, с непокрытой головой. За руку он вел рослую девочку в нарядном синем пальто, смуглолицую, в белой пуховой шапочке. Тамара шла рядом: рубленый шаг, руки в карманах теплого цигейкового жакета без талии и воротника, суконная юбка облипает худые икры, голова обмотана мужским шарфом — будто зубы болят. В двух шагах Петр мне подмигнул, а Тамара тут же впилась в меня подозрительным взглядом, будто учуяла перемену в его настроении. Я кивнул, ухмыльнулся и помчался дальше. На углу обернулся — девочка тоже оглянулась и помахала ладошкой.

Разглядел я Тамару много позже, когда мы стали соседями. Ничего особенно безобразного в ней не было — обычная рано состарившаяся женщина, отчаянно сопротивляющаяся всему, что не укладывалось в ее представления о мире. Девочка росла настоящей красавицей, и Хорунжий так этим гордился, будто сам произвел ее на свет, — Олеся платила отчиму преданностью, терпением и сильной привязанностью. Мать была с ней сурова, а Петр всячески баловал…

К концу того вечера, где-то за неделю перед тем, как Хорунжий покончил с собой, мы вчетвером набрались сверх всякой меры. Юлианов держался: ему еще предстояло тащить домой полубесчувственного Митьку и оправдываться перед Майей, а Петр и я полностью потеряли контроль над собой. Надо полагать, Тамара слышала все, о чем мы говорили. Уверен — стояла под дверью; буквально вижу это ее крупное ухо с мясистой мочкой, оттянутой замысловатой серебряной сережкой. И это не фантом моего отравленного скверной водкой и беспрерывным курением сознания. Сережки с бирюзой — подарок жене — мы с Хорунжим вместе выбирали в одной из дешевых лавчонок в берлинском квартале Николаифиртель.

Началось как будто пристойно: Хорунжий пригласил нас отметить очередные свои именины. Уж и не знаю, какие по счету. Просто так называлось. Я пришел с девочками и Дариной, Юлианов с Митей, а Леся была со своим женихом Никитой. Стол накрыли на кухне, очень скромный. Все приготовила Олеся, потому что Тамара терпеть не могла возиться с угощением, к тому же день был будний, и она вернулась со службы недовольной всем на свете. Ларина принарядилась по случаю — она таких возможностей не упускает, поэтому Тамаре ничего не оставалось, как соответствовать. Только Хорунжий нисколько не походил на именинника — просто искал повод собрать всех вместе, как раньше, но Булавин прийти не смог, а Гаркуши не было в городе.

Единственными, кто принял все за чистую монету, были моя жена, обе девочки и Никита Орлов. Ели-пили, потом Олеся с Никитой отправились гулять, а Дарина — укладывать дочерей. Мы перебрались в кабинет Хорунжего, прихватив стаканы и закуску; Тамара раздраженно гремела на кухне посудой. Петр плотно прикрыл дверь и обернулся к нам. Я сидел в кресле у окна, лицом к двери кабинета, глядя на обтянутые серым свитером опущенные плечи Хорунжего, на его лицо, с которого словно ветром сдуло всякое оживление, и размышляя о том, как быстро и неотвратимо мы стареем.

— Надо что-то делать, — трезво сказал Петр и пошел прямо к столу. — Так дальше жить не получается…

— Тебе не хватает неприятностей? — насмешливо спросил Юлианов. — Мало били?

— Причем тут я? — усаживаясь, поморщился Петр.

Тут дверь приоткрылась и заглянула его жена.

— Что-нибудь вам принести? — ее темный взгляд зацепился за слегка сутуловатую спину Петра и не отпускал.

— Уйди, пожалуйста, — не оборачиваясь, буркнул Хорунжий. — Дай поговорить!

— Вы тут не засиживайтесь, — отступила Тамара. — Все-таки люди семейные… — она вскинула плоский подбородок. — Иду спать, мне вставать рано, не то что некоторым…

— Как ты ее терпишь? — пожал плечами Юлианов. — Я бы давно сбежал…

Дверь закрылась неплотно — тогда никто на это не обратил внимания. Я в тот момент сбивал белый сургуч с головки «Столичной», а Митя манипулировал стаканами. Никто не обратил на это внимания.

— Привычка свыше, — отмахнулся Хорунжий. — Так что скажешь, Паша?

— Поедем, посмотрим, с людьми поговорим. Командировка у меня на руках. Если все-таки хочешь пойти на риск и написать о том, что творится в деревнях, нужны факты и только факты…

— Гей, хлопцi, гoдi за справи, горiлка кисне, — я кое-как попытался снять напряжение, висевшее в воздухе. — Будьмо, ну!

Мы выпили, и я без паузы снова наполнил стаканы.

— И что толку в ваших фактах? — ворчливо возразил Дмитрий. — Плевать они на них хотели. Человек животное живучее. Где-то я читал, что собака весом в двадцать килограммов может без корма протянуть шестьдесят дней, мышь среднего размера сдохнет через неделю, а кошка продержится в два раза дольше. Масса у человека намного больше…

— Нету там ни кошек, ни собак, ни мышей. Всех съели еще зимой, даже летучих.

— Стули пельку, Сильвестре, — Хорунжий потянулся за бутылкой.

Юлианов прикрыл свой стакан ладонью и, щурясь, откинулся на спинку стула.

— Все так, Митя, — сказал он, — да только надобно и еще кое-что себе представлять. Срок без еды каждому отпущен свой, все зависит от возраста, болезней, хронических и сопутствующих, от запаса жизненных сил. Голодная смерть — одна из самых мучительных для живого существа. За общим истощением следует расстройство всех видов обмена веществ, далее — необратимые изменения тканей и органов с нарушением жизненно важных функций. Сначала человек испытывает острый голод и жажду, стремится к повышенному потреблению поваренной соли. На второй стадии появляется резкое исхудание, ухудшение общего состояния, слабость мышц, потеря трудоспособности, отеки конечностей. Постепенно чувство голода становится навязчивым, до галлюцинаций, начинаются дистрофические изменения во внутренних органах и, главное, — разрушение психики…

Хорунжий метнул на меня бешеный взгляд, когда я открыл рот, чтобы заметить, что и без всякой дистрофии с психикой у нас далеко не все в порядке.

— Третья, она же последняя, стадия болезни, — невозмутимо продолжал Павел, — характеризуется полным бессилием, атрофией мышц, неспособностью к движению, сердечной недостаточностью, анемией, мучительными запорами и пролежнями. Наступает апатия. Окончательно исчезают всякие следы подкожной жировой клетчатки. Затем гипотермия — температура тела понижается до тридцати градусов, падает давление, развивается ацидоз и наступает голодная кома… Если жировая прослойка у умершего полностью отсутствует — факт гибели от голода не вызывает никаких сомнений.

Мы молчали. Перед каждым проносилась череда бесплотных теней. Ими все еще был полон город, сколько бы живые ни прятали глаза.

— На плодоносных украинских землях просто недород. С природой не поспоришь. Не было никакого голода и нет. Измышления врагов… — Дверь по-прежнему не давала мне покоя. — Может, сменим тему?

— А это… оно лечится? — вдруг жалобно спросил Митя Светличный.

— Хуже всего то, что человек испытывает абсолютное безразличие к себе и другим. Превращается в засохшее растение, — Павел перехватил мой взгляд, пересек кабинет и привалился спиной к двери. — Можно выкорчевать и сжечь, как мусор. А если выживет, то еще много лет ни о чем, кроме еды, думать не сможет… Лечение от голодной дистрофии следующее: полный физический и психический покой. Полноценное питание, богатое фруктами и белком. Одновременно — внутривенное введение плазмы, белковых гидролизатов, витаминов. Симптоматическая терапия внутренних органов… При голодной коме — каждые два часа по пятьдесят миллилитров раствора глюкозы, при судорогах — десять миллилитров раствора хлорида кальция, при выходе из комы — кровезаменяющие препараты, белок, витамины. Горячий сладкий чай, дробное кормление легкой питательной пищей… — он криво усмехнулся. — Человек и в самом деле может достаточно долго протянуть на одной воде. Взять тот же голод в начале двадцатых. Но тогда хоть что-то пытались сделать, помочь… Да нет, нам, городским, относительно сытым, все это и вообразить невозможно…

— Шумный в отчаянии, едва владеет собой, — Петр потянулся через стол за папиросой, с силой чиркнул спичкой, сломал, чертыхнулся. — Кинулся в Москву с докладом, а там цыкнули: сеете панику, льете воду на мельницу врагов. Учитесь справляться с временными трудностями и не суйте нос в чужую епархию. У вас свой круг обязанностей, дорогой товарищ, и в вашем ведомстве далеко не все обстоит благополучно… Заметили, как в «Вiстях» начинает мало-помалу раскручиваться кампания против руководства наркомата? Это, Паша, означает…

В дверь тихонько поскреблись. Юлианов отступил. В проеме мелькнуло улыбающееся лицо Олеси. Петр, оборвав фразу, схватился за бутылку.

— Пьянствуете, голубчики? — шутливо поинтересовалась девушка.

Хорунжий встал, расправил плечи, поднял стакан:

У море життьове рушаймо. Ave vita!

Чи верне човен наш, чи втоне де, розбитий, —

Хай передчасний жаль не потьмарить чола!

Выпили вразнобой, без подъема. Петр помахал Олесе:

— Ходи до нас, рибонько!

— На добранiч, любий, — отозвалась она. — Я тут зайва…

Может, все это мне просто приснилось, думаю я теперь, когда их уже нет рядом: ни Хорунжего, ни Юлианова. А сегодня взяли и Митю Светличного. Неужели она не пожалела даже простодушного соседа своего Митьку? Он-то что ей сделал? А если донесла, то почему я все еще на свободе? И что толку в этой свободе, когда биография все равно кончилась. И все остальное тоже…

Мабуть, коли ми, грюкаючи дверима, пiшли з хати, вона все ж таки дочекалась свого часу. Як примара з'явилася у кабiнeтi, де вiн лежав на канапi, п'яний, знесилений, повний жаху та болю. Стала на колiна поруч, долонями намацуючи облите слiзьми обличчя. «Петрику, я ж твоя дружина! Ти такий до мене жорстокий…» Biн застогнав: «Чого ще тo6i треба, Тамаро?» — «Не розумiєш? Хочу кохатися…» — «Менi в горлянку не лiзе. Нiчого: aнi ïжа, aнi горiлка, aнi пестощi…» — «Це все — вiн, вiн, клятий! Biн тебе пiдбурює проти мене! Твiй Павло. Чорна душа…» — «Та йди вже, дурна бабо, дай спокiй…» Вона, обурена, пiшла. А ми й гадки не мали — куди, бо нам байдуже було все те, що не є наша воля, не срiбний ланцюжок наших мрiй, не наша лють та безпораднiсть…

7

Дарину и дочерей он отправил за город — погостить у Филиппенко на даче.

Майя Светличная простилась с Лесей накануне. Ее брат вернулся с Совнаркомовской спустя сутки после ареста, и Сильвестр в тот же вечер спустился к ним. Майя открыла ему дверь и ушла в кухню. Дмитрий сидел за столом, упорно глядя в темное стекло, и даже головы не повернул в его сторону. Сильвестр молча постоял, глядя на Митину руку, лежащую на клеенке. Тонкие пальцы отбивали замысловатый ритм, затихали и снова пускались в пляс.

Неслышно вошла Майя.

— Присаживайся, Гордей, раз явился. Я сейчас чаю поставлю… Это он из-за Фроси Булавиной, — Майя поежилась. — Только что звонил Лохматый. Кроме того…

— А что с Фросей? — он повернулся к женщине.

— Нету ее больше. Покончила с собой. Михась собирался на следующий день после похорон зайти к Булавиным — они вроде бы заранее договорились. Лохматый Шуста не жалует и не хотел с ним встречаться. Фрося ему сказала: приходи, Ивана с утра не будет… Ну, пришел. Стучал, звонил от соседей по телефону, бегал по городу, пытался выяснить. В конце концов убедил службу охраны, дом все-таки ведомственный, — дверь взломали. Она уже давно там лежала. Рядом — шприц…

Сильвестр сел за стол. Митя вздрогнул и резко обернулся к нему. Подвижное, всегда оживленное лицо было будто в пыльном треснувшем зеркале.

— Тебя что, били там? — вполголоса, чтобы не слышала Майя, спросил Сильвестр.

— Напротив, обходительная падла попалась. Некто Мишарин. Тот самый, что меня брал на кладбище… Допрашивали обо всех, и в деталях. Даже о несчастной Фроське, — Митя криво усмехнулся. — Между прочим, знают они больше, чем мы с тобой. Как заезженная пластинка: где был, с кем встречался, что говорилось, кто присутствовал. Только о Хорунжем и Юлианове ни звука… Отвалил этот хлыщ где-то к полуночи, а меня оставил в кабинете на выстойке. Сесть нельзя, и жажда вдобавок: воды не дают ни капли. У меня уже и слюна кончилась, губы начали лопаться. В рожу при случае плюнуть нечем…

Майя придвинула брату чашку, взглянула укоризненно.

— Ладно-ладно, не буду… — Дмитрий ткнул носом в чашку, принюхался. — Опять какой-то травы насовала! Думает, мне успокоительное требуется. Я в норме, сестричка. Да, потом пошла какая-то чертовня. Только один опер отвалил, заявился другой. С виду — сущий пидор… Не перебивай, Майя! Росту метр с кепкой, ноги колесом, холка в щетине, как у борова, а голосишко писклявый. И началось! С четверть часа он орал на меня, будто припадочный. Ну, думаю, сейчас начнут обрабатывать по всем правилам. Хотя мне уже все равно, только не соображу никак, чего они от меня добиваются… Тут дверь нараспашку — стоп, машина, задний ход. Повели коридорами, потом — в подвал, в камеру к каким-то бедолагам. Дали кружку воды. Я залез под нары и продрых почти сутки, пока вохра не разбудила и не вытолкала взашей. И что, по-твоему, это может означать?

— Забудь, — сказал Сильвестр. — Разминаются парни.

— Ну, хватит! — Майя решительно прихлопнула ладонью по столу. — Тебя выпустили, и это главное. Мы уезжаем к родителям. И ты, Митька, останешься с ними.

— И что я там буду делать? — буркнул Светличный, с отвращением отхлебывая из чашки. — Сяду на шею старикам? Захотят — и там достанут. А ты полезешь обратно, в самое пекло, чтобы тебя загребли и какой-то козел лапал тебя на допросах? Этого ты добиваешься?

— Ты знаешь, Дмитрий, чего я добиваюсь. Освобождения Павла.

В их перепалку Сильвестр не вмешивался. У него был свой план. Нужно только дождаться, когда оба утихнут. И тогда он примирительно скажет, обращаясь к Мите:

— Вот что, друже! И в самом деле не грех хоть раз в пять лет проведать отца и матушку. А к осени… В октябре я организую тебе вызов в Киев. К себе в редакцию. Дело для тебя, думаю, найдется…

Сильвестр все же пришел на вокзал.

Как ни тяжко было ему видеть Тамару, но поговорить с Олесей он счел своим долгом. Девочке придется жить рядом с этой женщиной неизвестно сколько; все имеет значение в этом мире, в особенности ложь.

Днем у Сильвестра была возможность сказать то, что хотел, но он почему-то заколебался. Олеся позвала его к себе — забрать то, что ему покажется ценным из библиотеки, оставшейся от Хорунжего. С самого утра он начал просматривать содержимое полок и письменного стола в кабинете, где они с Петром виделись в последний раз.

Книги были в основном с дарственными надписями — их он решил не трогать. Пусть с этим разбирается новый хозяин квартиры. Кое-что Олеся отнесла к Светличным, пару томиков сунула в свой баул; Сильвестр отобрал с десяток киевских изданий, ранний роман Петра, а прочее расставил по местам.

Окинул взглядом. Сколько было написано за последнее десятилетие — какая-то бумажная лихорадка! Будто важнее дел не нашлось. Все, кому не лень, вдруг пожелали высказаться, закрепить сырой, плохо переваренный сумбур мыслей типографским способом, заявить о себе во всеуслышание. Потом начался естественный отбор. Все эти тонкие брошюрки на ржавой бумаге начала двадцатых, канувшие в поток времени и всеми забытые, то, что составляло суть нашей жизни, теперь только здесь и можно увидеть. Петр зачем-то разыскивал и берег их. Кому они могут понадобиться там, впереди, где и имен наших не станет?

Оголившийся, посветлевший кабинет Олеся прибрала, словно часовню к празднику. Вымыла окно и пол, протерла каждый предмет, поставила на стол пепельницу и вазу с цветами. На ковре над кушеткой, на том месте, где обычно находился штуцер Петра, изъятый при дознании, теперь висела гитара. Все это она проделала без единого слова, будто совершая погребальный обряд…

Ехать им предстояло через Москву, с пересадками. На пустующем перроне были грудой свалены вещи: баулы, чемоданы, картонки. Никита, отчаянно боявшийся опоздать, привез их к поезду задолго до отправления. Олеся сидела на фанерном, туго перевязанном веревкой чемодане, поставленном стоймя на грязном асфальте. Сторожила багаж. Остальные куда-то ушли, и наконец-то они остались вдвоем.

— Деточка, — наконец решился Сильвестр. — Мне… Я хочу поговорить о твоей матери…

— Я все знаю, Гордей Власович. Это Тамара донесла на Юлианова.

— Ну, раз так… — растерялся он.

— И еще я знаю, — перебила она, — все, что будет дальше. Дьявол хозяйничает на этой земле. К нам с Хорунжим он всего лишь заглянул в окно.

— Олеся, ты здорова? — Сильвестр встревожился. Вечер был теплый, но она куталась в теплую вязаную кофту, будто ее знобило. — Ты не простудилась?

— Я чувствую себя хорошо. Не люблю вокзалов, не выношу ожидания.

— Ты напишешь, как вы устроились?

— Никита напишет. Я не любительница…

— Чем собираешься заняться?

— Не знаю, — через силу улыбнулась она. — Петр Георгиевич вырастил меня белоручкой… Сначала мы едем к родителям Никиты, а потом, может быть, переберемся в город. Попробую учить детей музыке.

— Никита тебя любит. Вы оба молодые и сильные. Проживете. Все буде добре.

— Так… — сказала Олеся. — Має бути.

Перрон уже наполнялся разношерстным людом, в основном мешочниками, пробирающимися в Белгород, но были и военные, несколько солидных пар с детьми. Поезд еще не подали, когда показался Никита Орлов, взбудораженный, с пакетами в обеих руках, шарил глазами в толпе — искал Олесю. За ним под руку с ветеринаром спешила Тамара Клименко, и даже издали было видно, что она снова чем-то недовольна.

— Прощавай, люба дiвчинко. Хай щастить…

— I вам теж, Сильвестре!

Он порывисто зашагал по перрону, почти побежал, и больше уже не оглядывался. Олеся же неотрывно смотрела вслед, будто хотела навсегда запомнить его рослую, осанистую фигуру, широкую спину, обтянутую безукоризненно отглаженной тенниской в мелкую полоску. Сильвестр питал слабость к шляпам — и сейчас был в кремовой летней панаме, скрывавшей его буйную золотистую шевелюру. Петр беззлобно посмеивался над его «шляпной болезнью». Павел тоже был рослым — бритоголовый и круглолицый, с синими «византийскими» глазами. Хорунжий казался мельче, подвижнее, смуглее, одевался небрежно, однако когда эти трое стояли рядом на сцене, или шли по улице, или вваливались в квартиру, не прерывая спора, то казались братьями…

Вот и Сильвестра больше нет, не видно в сутолоке.

Сейчас он вернется домой. Очень медленно поднимется по лестнице и остановится на площадке, где находится их бывшая квартира. Посмотрит сначала на молчаливую дверь Светличных, потом переведет взгляд туда, где не раз встречал его на пороге Петр Хорунжий. Затем еще четыре лестничных марша вверх, слегка задыхаясь, потому что сердце, сжатое от смертной тоски, не может привычно гнать кровь. Отопрет дверь пустой квартиры, пройдет к себе — там с утра на полу остались перевязанные стопки книжек, и, не снимая шляпы, потянется к буфету. Отыщет бутылку, затем стакан. Нальет и выпьет стоя до дна — только затем, как ему кажется, чтобы заставить бедное сердце трудиться как положено.

Иосифа Яновича Гаркушу через посыльного вызвали в наркомат просвещения в двадцатых числах августа. Он неохотно покидал свою комнату над аркой: с утра зарядил мелкий теплый дождик, хорошо думалось. Приближается осень, отдохнувшие на курортах бойцы идеологического фронта слетаются в город — вот-вот начнется. Совещания, диспуты, интриги, сплетни, грызня в очереди к кормушке. После большого поворота система устоялась, отвердела, и первое, на что направила усилия, — согнать всех на один выгон. Или в одно стойло — кому что по вкусу.

Будь Иосиф в этой системе колесиком, от которого хоть что-то зависит, он вообще изъял бы высокую культуру из обращения. Зачем стойловому животному оды Горация? Свобода печати? В государстве, где еще далеко не завершена ликвидация неграмотности, достаточно газет и букваря. Небольшая группа людей, генетически предрасположенных, для которых слово является Богом, началом и концом — сказочники и священники, поэты и философы, — никогда не найдут общего языка с теми, кому не знакомо замирание сердца от простого сочетания слов, внезапно отворяющего смысл бытия. Это и стало первым камнем преткновения в их с Хорунжим дружбе, потому что Петр и иже с ним шли от обратного: обрушить на слабые головы вчерашних рабов всю мощь и красоту искусства. Будто это могло в один момент сделать всех счастливыми. Даешь Ренессанс!

Парадокс состоял в том, что Хорунжий оказался прав.

Все вдруг задвигалось, затрепетало, устремилось к творчеству, которое, по сути своей, не имело под собой никакой традиции, было капризным и наглым, как фатоватый проходимец, однако среди лавины звуков зазвучали и волшебные. Они разошлись окончательно, когда Петр взялся подкреплять свои идеи практикой: публиковать манифесты, печатно собачиться с Андреем Филиппенко, лезть на трибуны и в политику. И увиделись в следующий раз только когда случилось несчастье с Наташей… Хорунжий мелькнул и пропал.

Гаркуша вскоре уехал в Киев, где его приняли радушно, но как-то свысока, год проработал там, паля холостыми направо и налево, пока не затошнило от всеобщей слепоты и глупости. Писал Петру. Вернулся в свою пустую, захламленную рукописями, пропыленную комнатушку, где по ночам все еще бродила призрачная босая Наташа, встряхивала пышными волосами, с недоумением пожимала дивными своими, светящимися в темноте плечами, и шепотом спрашивала: «Ося, как же так вышло? Им что, своих шлюх мало? Я-то зачем им понадобилась?» Или: «Ты всегда трусил. Всегда. Почему сам не пошел? Боялся, что станут таращиться на твой горб? Зачем вообще понадобилось писать это заявление на жилплощадь? Разве мы плохо жили?.. Повежливей, будь сдержанной, не распускай язычок — об этом ты просил?.. А там уже сидела в засаде эта лысая гадина…»

Потом Наташа ненадолго исчезала, а он сходил с ума.

Булавин прислал женщину по имени Маруся навести порядок в его берлоге, они разговорились, и на следующий день Маруся привела с собой доктора Борулиса. Она и у него убиралась. Доктор научил его не бояться бессонниц, примирил с тем, что случилось, и вернул к письменному столу…

Назначено было прямо к Смальцуге, ни больше, ни меньше.

Иосиф Янович тщательно повязал галстук. В зеркале отразилось пергаментно-желтое бритое длинное лицо, на котором жили только настороженные собачьи глаза. Это ему не понравилось, и он надел темные очки, отчего стал похож на интеллигентного попрошайку. Зеркало было старинное, с патиной на амальгаме; Наташа повесила его специально для мужа — низко, поэтому, чтобы накрасить губы или привести в порядок прическу, ей приходилось садиться на стул.

Он сорвал очки, швырнул их на полку под зеркалом, натянул пиджак, вместо трости взял зонт, запер комнату и направился к выходу. Лестница в подъезде показалась бесконечным грязным провалом в преисподнюю.

В приемной Назара Лукича было пустовато, пахло свежей масляной краской и сырой землей из цветочных горшков, загромождавших подоконники. Иосиф Янович заглянул в бумажку — вроде не опоздал, и тут же позади раскатился насмешливый басок Смальцуги:

— А вот и наш соискатель явился!

Он стоял в дверях своего кабинета — краснолицый, загорелый, в защитного цвета мешковатой полувоенной рубахе. Отерев пот со лба, Смальцуга пропустил посетителя и плотно закрыл дверь, жестом указав на кресло в чехле. Сам он поместился за необъятным столом.

— Дела замучили, мечусь как соленый заяц… — с ходу пожаловался замнаркома. — Тут возникло мнение… — он повертел пухлым пальцем, словно высверливая дыру в свежевыбеленном потолке, — предоставить тебе, Иосиф Янович, новую жилплощадь. Так сказать, улучшить условия. Я уполномочен довести до твоего сведения эту, можно сказать, приятную новость.

— Зачем? — удивился Гаркуша. Он даже не спросил, чье мнение.

— Ну, знаешь, дорогой мой!.. В таких случаях полагается отвечать «спасибо», хватать ордер и бежать вселяться.

— Достаточно и того, что у меня есть. Морочиться с переездом мне некогда, скоро начинаются лекции, ты же в курсе, что я преподаю в Институте народного хозяйства…

— И великолепно! — вскричал Смальцуга. — Замечательно! Студенты помогут. За час управитесь. Тебе что, соседи не осточертели? В писательском доме освободилась прекрасная квартира. Странно же ты, Иосиф Янович, реагируешь на заботу руководства!

— Извини, Назар Лукич, но тут и ежу понятно, что все это неспроста. Откуда мне знать, что от меня за это потребуют? — Гаркуша глухо откашлялся.

— Вот чудак-человек! Его еще и уговаривать приходится. Освободилось несколько квартир, было принято решение улучшить условия проживания ряда творческих работников… Иван Шуст, однако, посговорчивее тебя оказался.

— Тем более ясно, — Гаркуша потыкал концом зонтика в паркет. Он не верил ни единому слову Смальцуги. — Что за квартира, Назар?

— Отличная, говорю тебе, — хозяин кабинета оживленно потер руки. — Семья Хорунжего освободила. Полный порядок, не сомневайся. Мебель, посуда, ковры, даже пианино имеется. Сам бы переехал, но, увы, к творчеству я имею отношение отдаленное.

— Повезло тебе, — Гаркуша усмехнулся, вставая. — Я согласен. Беру ордер и переселяюсь. Благодарю, Назар Лукич.

Он и сам не ожидал, как остро ему захочется поселиться в этой квартире. В которой он ни разу в жизни не бывал…

Переезд занял четыре часа, включая упаковку книг, ожидание извозчика и погрузку. Иосиф обошелся без посторонней помощи: не мог позволить, чтобы кто-то чужой явился рушить их с Наташей гнездо.

Когда бородатый ломовик, запросивший несуразную цену, прогромыхал со двора к черному ходу подъезда в писательском доме, Гаркуша расплатился и присел на скамью под кустом сирени — перевести дух. Рядом громоздились связки книг, чемодан и мешок картошки. Меньше всего сейчас ему хотелось видеть кого-либо из знакомых, но не вышло. Откуда-то выкатились шумные девчонки, дочери Сильвестра Воля и Зоря, с визгом расхватали его имущество и поволокли в дом, а за ними появился и он сам. Слава богу, не было произнесено ни единого лишнего слова. Только на прощание, уже на пороге, Гордей мрачно сказал, оглядывая прихожую:

— Тоже скоро переселяюсь…

Квартира и в самом деле оказалась просторной. Светлая кухня, три раздельных комнаты, широкий, как проезд, коридор. Везде стояла мебель, в шкафах — кое-какая одежда, будто хозяева вот-вот вернутся; только одна из комнат была практически пуста. Там сиротливо прислонилось к стене черное, под потускневшим лаком, пианино. И больше ничего. На таком же «Бехштейне» с барочными консольками, купленном отцом за три года до начала Первой мировой, любила подолгу играть его мать.

Иосиф Янович заглянул в другую комнату. Она, похоже, принадлежала Тамаре. И верно — в шкафу осталось висеть ее старое пальто, подбитое ватой. Тяжелое, как кираса. В нем Гаркуша однажды видел ее на улице под руку с Петром. Булыжник был покрыт сплошной ледяной корой. Сам он стоял на морозе на ступенях писательского клуба, не решаясь сделать ни шагу, чтобы не упасть — смешно и больно…

Жахливi дрiбницi буття — так, кажется, говорил Хорунжий. Шкаф забит рухлядью, везде следы присутствия безалаберной женщины, широкая кровать, ящик с рваной обувью, сломанный стул. Духота, дверь на балкон заперта. Какая-то свалка ненужных вещей.

Однако именно здесь, на этом угловом, открытом с двух сторон балкончике он теперь будет курить. Там и сейчас стоит пепельница синего стекла. Покрытый уличной пылью табурет, цементный пол в трещинах, полуживой фикус в кадке. Тамаре было некогда заниматься домом, а Петр, видно, не часто сюда заглядывал.

Гаркуша все еще не решался войти в его комнату, а привезенные книги так и лежали в прихожей.

Он хорошо помнил кабинет своего отца — профессора медицины, известного всей Москве детского врача, который не сумел помочь пятилетнему сыну после падения с лошади. В памяти Иосифа это событие не сохранилось, зато он отчетливо помнил, как после двух лет мучительного и безуспешного лечения отец привел его к книжным полкам и сказал: «Теперь это твой мир!» Учителя приходили ежедневно, в доме жила бонна-англичанка, мать учила его французскому, а немецкий он одолел сам.

Образование он получил бессистемное, клочковатое, а подростковое любопытство утолял чтением в отцовском кабинете, который со временем стал для него убежищем. В те часы, когда профессор работал за письменным столом или изредка принимал на дому пациентов, ему разрешалось остаться, и они занимались каждый своим делом. К концу войны заболела и в считанные месяцы сгорела мать, отец сразу же снова женился, у него родились дочь и сын; в революцию родительский дом был брошен — семья выехала в Финляндию, откуда была родом молодая мачеха.

Гаркуша, как делали многие, спасаясь от голода и холода, подался на Украину и там, уже двадцатипятилетним, неожиданно поступил на историко-филологический. Снимал сырую подвальную конуру, подрабатывал репетиторством и частными переводами. Хорунжий нашел его по одной из журнальных публикаций и предложил попробовать переводить на украинский. Языки давались ему с легкостью, и дело пошло под восторженные похвалы Петра и неизменную присказку: «Даешь духовную Европу!»

Примерно так. Потом была аспирантура. Была Наташа — она появилась, когда он заканчивал курс, писал диссертационную работу, но ее у него отняли… Не обронившую за все эти годы ни слова упрека — а ведь жили бог весть как трудно. Ласковая, гордая, насмешливая, умная и прекрасная… с чуткими руками хирургической сестры.

Что бы она здесь поменяла, в этой чужой квартире? Пожалуй, ничего. Торопилась бы по утрам в свой госпиталь, оставив ему закутанную в одеяло кастрюлю с кашей, молоко в стакане, ровно одну таблетку — на случай болей в суставах, а вечером, наскоро приготовив еду, входила бы в кабинет с вопросом: «Ну, как прошел день? Я скучала по тебе, милый… Ты тут еще не окончательно ослеп? Нет? А то пришлось бы уволиться и стать тебе собакой-поводырем… Расскажешь что-нибудь интересное после ужина?..»

В кабинете Петра имелось все необходимое для его, Гаркуши, никчемной жизни.

Тут стояла жесткая кушетка, накрытая потертым пледом, в комоде нашлась пара чистых простыней. В нише прятался объемистый шифоньер с антресолями, заполненными старыми журналами. Письменный стол, шведский книжный шкаф до потолка со стремянкой к нему. Многие полки не заняты. Плотные портьеры, настольная лампа под зеленым абажуром, ваза с увядшими полевыми цветами, телефонный аппарат. В двух верхних ящиках письменного стола ручки, чистые блокноты, карандаши, перочинный нож… Пепельница, початый коробок спичек.

Кресло с жесткой спинкой оказалось высоковато для него. Почему не взял свое, расшатанное, но привычное? Неужто придется пилить ножки? Иосиф обошел вокруг, досадливо поцокал, издал каркающий смешок. Все равно что примериваться к чужому трону.

Кухня тоже была хороша, однако делать в ней ему нечего. Он привык к столовкам, изредка обедал в буфете писательского клуба, раз в году — двадцать пятого мая, в день их с Наташей тайной свадьбы, — заказывал столик на одного в ресторане. Мешок с картошкой остался сиротливо стоять под вешалкой; не пройдет и недели, как горбун отдаст его своим студентам…

Гаркуша развесил одежду, выпил на кухне чаю с французской булкой и покурил на балконе перед тем, как заняться книгами. На это ушла уйма времени — до позднего вечера. Потрясающую тишину дома дважды нарушал телефонный звонок, но на звонки он не ответил и не открыл дверь, когда около восьми в нее кто-то постучал…

Все дела — на завтра, а сейчас лечь и попытаться уснуть; Иосиф Янович падал с ног. Постель была приготовлена в кабинете, горела только настольная лампа, из распахнутого окна на теплый свет летела мошкара. Миновав ощупью темный коридор, он открыл дверь в комнату Тамары и вышел на балкон. Закурил, щурясь на ломоть густо-синего неба, присыпанный мерцающей пылью августовских звезд. Окликнул вполголоса: «Агов! Як там у вас, Петю, друже єдиний? Що поробляєте, як життя? А ти, Сашко, спасенна душа? Сьогоднi у нас випала тиха нiч…»

С той давней поры, когда спокойная пожилая кобыла, принадлежавшая матери, испугалась и понесла, а до того женщине вздумалось взять на седло малолетнего сына, Иосиф Гаркуша так и не научился засыпать сразу. Как бы ни уставал, и даже тогда, когда рядом была Наташа. Сплошь и рядом он и вовсе не мог сомкнуть глаз. Но сегодня, едва прилег, лицо уткнулось в чужую и пахнущую чужим подушку, а колени, обычно судорожно подтянутые к груди, свободно расправились под колючим пледом. Он мгновенно согрелся и будто провалился в черную яму. Лишь однажды пошевелился, поудобнее укладывая горб.

Еще днем, только начиная осваиваться в новом своем пристанище, он первым делом отнес в пустующую комнату Олеси и спрятал за пианино одну вещь. Небольшой заплечный мешочек, сшитый им самим из парусины. Лямки были подогнаны точно по форме изувеченной спины. Нигде не жало. Внутри лежала пара чистого белья, толстые шерстяные носки, вязаный жилет, два куска мыла, соль, связочка чесноку и три килограмма ржаных сухарей.

За шитье он взялся в тот вечер, когда в последний раз видел Хорунжего живым. Петр постучал к нему в дверь комнаты над аркой. Они пришли вместе с Булавиным, чтобы предупредить, что арестован Павел Юлианов.

P. S

Через год после смерти Сталина благодаря хлопотам Татьяны Михайловны, вдовы Шумного, из ссылки была возвращена Майя Светличная. В Москве она провела около двух месяцев. Ей удалось собрать документы и подать заявление на реабилитацию — не только свою, но и Павла Юлианова, и брата. В Харьков она не вернулась. В квартире в писательском доме, откуда семнадцать лет назад ее увезли в подвал внутреннего изолятора на Совнаркомовской, давно жили другие люди. Родители умерли, лишь где-то в Киеве осталась жена Дмитрия.

Он женился сразу, как только перебрался туда, получив вызов от Сильвестра. Женщина была старше брата на семь лет, Митя снимал у нее комнату на Подоле. Зинаида Гольцер работала редактором в том же издательстве, ее первый брак распался. Кроме нее в просторной квартире обитали мать Зинаиды и двое ее детей.

В тридцать четвертом, зимой, Майя получила путаное многостраничное письмо, в котором брат извещал о возможных переменах в его жизни. Там было больше колебаний, чем радости, и она не раздумывая отправилась в Киев. По приезде Майя обнаружила в доме по соседству с Покровским монастырем двух энергичных, черноволосых, поразительно похожих одна на другую женщин. Дмитрий отсутствовал. Та, что постарше, в цветастом мешковатом халате, кормила завтраком кудрявых ребятишек и встретила ее не слишком приветливо. Вторая, помоложе и постройнее, собиралась на службу и сразу же предложила Майе отправиться с нею в издательство, чтобы повидаться с братом.

Пока они поднимались по заиндевевшему Андреевскому спуску, Зинаида, полыхая румянцем и оживленно блестя черными, как антрацит, глазами, призналась, что ждет ребенка. Митя еще не в курсе, а ей уже за тридцать, и она его любит. И ей все равно, останется он или уйдет, где двое, там и третий, мама поможет. На жизнь хватит, деньги ей ежемесячно переводит бывший муж, партийное начальство, которого она отпустила тихо, без шума и скандала. У него уже новая семья — не еврейская.

Позже этот безымянный партийный муж спасет их всех — обеих женщин и троих детей, отправив в сентябре сорок первого в Ташкент. В конце войны там умрет от рака старшая — Ада Абрамовна Гольцер…

Майя нашла брата. При виде ее он смутился, но она сказала: женись, Зинаида — замечательная, и Митя вздохнул с облегчением. Она повидалась с Сильвестром, обедала с ним и Дариной, не предполагая, что видит обоих в последний раз. Уехала в тот же день, а в середине весны ей пришлось провожать несчастную и смертельно напуганную Дарину и девочек в Москву, после чего их следы затерялись на долгие годы.

Дарина объявилась в Харькове с известием, что Сильвестр арестован и ей посоветовали немедленно исчезнуть из Киева. Связавшись с Таней Шумной, Майя добыла билеты, посадила их в поезд, а сама в безумной тревоге бросилась в Киев — к брату.

Дмитрий уцелел, но остался без работы. Новое руководство издательства пожалело беременную Зинаиду, поэтому какое-то время предстояло жить на ее жалование и на то, чем помогал бывший муж. В доме было спокойно и уютно, готовились к переезду в деревню — на лето сняли дачку под Бучей.

Майя осталась ночевать — будто чувствовала, что им с братом еще долго не случится побыть вместе. Зинаида, неожиданно помолодевшая, с тугим животом-дынькой, не отходила от Мити, однако и ее сморило, и Майя с братом просидели за разговорами почти до рассвета. А в октябре пришла телеграмма: «У нас родилась дочь Женя. Дмитрий убыл месяц назад. Его судьба мне неизвестна. Приезжать не нужно».

Она и не смогла бы приехать. Аресты шли беспрерывно: каждую ночь к писательскому дому подкатывал «воронок» или пара «эмок». И всякий раз она спокойно говорила себе: держись, Майя, это за тобой. Увезли Сабрука, и двое суток она провела с его матерью. Взяли Лохматого, дочь художника Якубовича, доктора Борулиса, актрису Винницкую, Степана Михайленко, совсем мальчишку, студента первого курса юридического. Как-то на лестнице в парадном она столкнулась с Гаркушей. Горбун удивился: «Как, вы еще здесь, Майечка?» И добавил: «Нечего и надеяться, они не уймутся, пока не поставят на колени всех, кто способен связать хотя бы пять слов по-украински…»

По совету Андрея Филиппенко Майя уехала в деревню, к старикам, упрекая себя за малодушие и бессилие, но тут умер отец, спустя три месяца — мать, и несчастья так сгустились, такая тьма безнадежности воцарились вокруг, что она и сама сдала.

Долго болела сердцем, а в конце тридцать шестого, когда вроде бы наступило затишье, возобновила хлопоты о Юлианове и съездила повидаться с Зинаидой и маленькой племянницей. Участь Павла так и оставалась неясной; через Юлию Рубчинскую удалось узнать, что арестованные в тридцать третьем и в начале тридцать четвертого по обвинению в контрреволюционной деятельности получали небольшие сроки, но где все они сейчас — неизвестно. Балий, к этому времени занявший пост наркома внутренних дел, не пожелал говорить об этом с женой.

Мите шили 58–15 — «мягкую статью» с формулировкой «пропаганда и агитация в направлении помощи международной буржуазии». Зинаида, в свою очередь, нажала на бывшего супруга, и тот, приведя в действие связи на самом верху, устроил ей свидание с Митей перед отправкой на этап. Зинаида пришла с дочерью. «Он выглядел все тем же, — сообщила она позднее Майе, — только сильно похудел. Ему инкриминируют какую-то чушь. Говорит, что не подписал ни единой бумажки… Расспрашивал о вас. Радовался малышке. Успел шепнуть, что Сильвестра расстреляли без суда на следующий день после ареста. Что еще один известный литератор — Губа — сошел с ума в камере, но все равно пошел по этапу».

Потом Зинаида еще писала Дмитрию. Ответ пришел нескоро, он просил прислать чесноку, чаю, теплый шарф и бумагу с цветными карандашами. Все получил, но из карандашей дошел только один — черный. Относительно здоров, правда, шатаются зубы и кровоточат десны…

До ареста в тридцать седьмом Майя тоже успела получить от Мити два письма: первое с карандашным рисунком — тундра, какая-то чахлая растительность — и с благодарностью за валенки, и последнее — трогательно нежное, с просьбой поберечь себя. Письма эти, конечно, пропали…

Теперь был июнь пятьдесят четвертого. Уже три года как перестали приходить письма от брата. В последние месяцы войны он писал жене в Ташкент, позже, когда она с детьми вернулась из эвакуации, — домой, на Подол. Зинаида постарела, но была по-прежнему полна энергии. Ее старшая дочь жила в доме отца, а младшая дочь и сын, окончивший биологический, остались с матерью. Гольцер по-прежнему работала в издательстве, заведовала отделом, а в свободное время кормила, обстирывала и опекала свое семейство. Подрастал внук, сын-аспирант писал диссертацию.

Майя поселилась с племянницей Женей. Черноглазая, в мать, странноватая девушка, повадками и белокурой, вечно растрепанной гривой, до удивления походила на юного Митю. После школы племянница наотрез отказалась учиться дальше, работала курьером у матери в издательстве и постоянно где-то пропадала.

Они с Майей подружились. Как раз Женя Светличная и напомнила, что формально Майя все еще остается вдовой человека, о чьих заслугах перед партией и страной вдруг заговорили. Племянница советовалась с какими-то людьми, ездила в Харьков, в тамошний архив, были написаны запросы, потом — Москва, и в конце концов Майя получила на руки справки о реабилитации на себя и брата, а в довесок — жилье в Киеве и небольшую пенсию. Квартира оказалась не новой, требовала ремонта, но располагалась удобно — рядом с издательством, где служила Гольцер, и поликлиникой. Две небольшие комнаты, кухня и даже ванная с газовой колонкой — что ей еще было нужно? Общими усилиями переклеили обои, отдраили полы, купили кое-какую мебель, и Майя Светличная переехала.

Вскоре она выяснила, где и как умер Дмитрий. Об остальных по-прежнему не было ни звука — будто и не жили на свете. В одной из газет промелькнуло имя Хорунжего и пропало; это был знак. Майя составила длинный перечень тех, кого знала в начале тридцатых, и возобновила хлопоты. В первом десятке стояло имя Юлии Рубчинской.

Ей помогала Женя, а позже — студенты, университетская молодежь. Удалось разыскать в Подмосковье то, что осталось от семьи Сильвестра. Дарина умерла, девочки повыходили замуж и жили каждая своим домом. Остатки отцовского архива они разделили поровну и тряслись над каждой бумажкой, написанной его почерком. Племянница вызвалась поехать и снять копии с писем, однако возникло неожиданное препятствие: восстала Зинаида, заявив, что дочь мостит себе прямую дорожку в зону. «Что за кровь у этих Светличных, зачем рыться в прошлом?» — возмущенно восклицала она со слезами на глазах. Сошлись на том, что Женя никуда не поедет и будет помогать тетке в ее поисках.

Отозвался отец Василий — он вернулся из заключения в пятьдесят третьем и через год снова загремел в те же края. Собирая сведения по крупицам, Майя повсюду искала след священника, который был дружен с Юлиановым. Конверт без почтовых штемпелей и обратного адреса, на котором стояло ее имя, принесла племянница, добавив, что письмо прибыло из Львова, а как — знать ей ни к чему.

К этому времени Женя, вконец рассорившись с Зинаидой, ушла из дома и лишь изредка наведывалась к Майе — перекусить или по делу. Расспросов она избегала, в особенности если речь заходила о ее новых знакомых.

В конверте оказался сложенный вдвое листок плотной бумаги с храмовой печатью. Некто, очевидно духовное лицо, просил ее по возможности больше не тревожить отца Василия, человека престарелого и больного, живущего на поселении, и в любом случае соблюдать осторожность. Его судьбой занимаются, и, с Божьей помощью, появилась надежда. Хлопоты и запросы в инстанции с ее стороны могут только отсрочить окончательное освобождение.

Это показалось Майе странным, но отец Василий в письме, вложенном в тот же конверт, все объяснил. После возвращения во Львов из ссылки, куда отец Василий угодил по доносу в тридцать девятом, неосторожно явившись в Харьков, чтобы повидаться с близкими людьми, его снова арестовали, обвинив на этот раз в распространении «националистической пропаганды». Он склоняется к мысли, что подобное обвинение в тридцать третьем предъявили и Павлу Юлианову. Кроме того, отец Василий писал, что летом того же года его и Марьяну Коваль, жену Казимира Валера, спасла от ареста Юлия Рубчинская. Он благодарил Господа, который привел его к встрече с этой мужественной женщиной еще во времена первой его отсидки и дал ему возможность в меру сил ее поддержать. Юлия до сих пор в лагере, хлопотать о ней некому. Муж ее расстрелян, о родителях, брате и сестре ничего не известно. Изредка приходят письма — далее следовал адрес. Зимы на Колыме страшные, однако она пока держится. Он также не теряет надежды на возвращение, а если не придется, готов предстать перед Богом с чистой совестью. За сим — благословение и братский поцелуй…

Майя отложила письмо. Вот, значит, как повернулась судьба Юлии…

Писать запросы и ходить по инстанциям ей было не в новинку, но лишь глубокой осенью пятьдесят восьмого года Юлия Рубчинская, освобожденная из ссылки с неимоверными усилиями, постучалась в дверь ее квартиры, и остаток жизни они провели вместе, больше не разлучаясь.

До того самого, третьего по счету, инфаркта, от которого Майя умерла спустя десять лет, так и не обнаружив никаких следов Павла Юлианова.

Юлия добиралась до Новосибирска из последних сил. Держало ее чудо — благодаря каменному упорству маленькой и хрупкой Майи Светличной она не только получила свободу, но и узнала, что жива Олеся Клименко. Еще одним чудом была погода — конец сентября выдался небывало теплым для этих краев, а у Юлии из вещей остались лишь старая кофта, синее суконное платье да пара поношенной обуви.

Освободили ее вчистую. Без жилья, без средств к существованию, в полной неизвестности о родных. В потайном кармашке ее вещмешка было зашито немного денег, киевский адрес Майи и золотая цепочка с крестиком, которую удалось сохранить.

Поздним вечером Юлия позвонила в дверь, обитую коричневым дерматином, на третьем этаже дома в центре города. До того, с тяжело бьющимся сердцем, она выкурила папиросу в скверике перед серым уродливым домом и немного посидела на скамье, пока не нагрянула ватага шумных подростков в форме ФЗУ. Кнопка была единственная, над ней — эмалированная табличка: «Квартира 25. Орлов Н. А.»

Юлия отдышалась и нажала. Никита ей и открыл — она его узнала сразу, будто и не прошло двадцать с лишним лет с тех пор, как она в последний раз помахала ему на прощание с подножки пригородного поезда. Он был одутловат, в очках и растянутой синей майке, плечи подняты — под мышками оголовки костылей, обтянутые для удобства шинельным сукном.

— Вам кого? — спросил Орлов, подслеповато моргая из темного коридора на тусклый электрический свет лестничной площадки. — Проходите, чего на пороге стоять-то?

Она не успела назваться, как позади Никиты внезапно возникла Олеся — в мужской рубашке в клетку, рослая, тоже слегка пополневшая, с рассыпавшимися волосами и настороженной улыбкой на смуглом тонком лице.

— Юля, Юлечка! — отстраняя Никиту, воскликнула Леся, будто они только вчера расстались.

Ни одна не заплакала — вплоть до самого отъезда Рубчинской месяц спустя.

Юлию поселили в тесной спаленке хозяйки дома, а Олеся перебралась в мужнину комнату, самую просторную. Но все вечера до поздней ночи они проводили вместе. Старший сын Олеси, Тарас, учился в Ленинграде, а младший, Артем, студент-медик, вечно занятый и упорно молчаливый, появлялся только за общим столом. «Ты довольна детьми? — однажды спросила Юлия. — Какие они, твои сыновья?» — «Разные, — отвечала Олеся, — Артему досталось: много болел, чуть не умер в войну, потому что был меньше и слабее старшего. Если бы не Тамара… Она неожиданно привязалась к внукам, потому и вытащила нас в сорок втором сюда, в Новосибирск. Ты не знаешь — она сразу не захотела оставаться на Урале. Уехала в Новосибирск, сделала карьеру и даже успела сходить замуж за третьего секретаря здешнего обкома. Я его никогда не видела, он скоропостижно скончался от сердечного приступа в тридцать девятом. А мать стала в городе важной шишкой, занимала ответственные посты и жила, довольная своим положением, со всеми благами и привилегиями, доступными перед войной… да и потом, в военное время, не бедствовала. Я ей благодарна — она спасла моих детей, а когда Никита вернулся в сорок шестом калекой, поселила всех у себя. Едва старший, Тарас, подрос, отношения у них испортились — он казался ей слишком шумным и любопытным, они бесконечно ссорились по любому поводу: политика, литература, его друзья, сталинская доктрина… Но надо отдать ей должное: хоть Тамара и не была добра, к тому же на старости лет стала совершенно нетерпимой и бесцеремонной, она не дала нам впасть в отчаяние, в особенности Орлову, которого война изувечила не только физически… Несколько лет подряд она нас всех просто содержала… — Олеся умолкла. — Моя мать вскрыла вены сразу же после доклада Хрущева. Не дожидаясь, пока его зачитают на собраниях в парторганизациях. Заперлась вечером у себя, написала идиотское высокопарное письмо и залила всю постель кровью. Хоронили торжественно, с музыкой и речами, по разряду старых большевиков. После ее смерти остались довольно большие деньги. Откуда? Я не задумывалась. Просто сразу же купила подержанный инструмент, сделала ремонт в ее комнате и стала давать уроки музыки… Ты спрашиваешь, довольна ли я мальчиками? Да. Они очень разные, но, кажется, будут хорошими людьми. Минимум потребностей, и знают, чего хотят».

В комнате, в прошлом принадлежавшей Тамаре, Олеся сменила все, вплоть до последнего гвоздя в стене. И все равно жить здесь было странно и тревожно. Окно выходило во двор, и лишь перед закатом косые багровые лучи солнца проникали сюда. Пианино, этажерка с книгами, пара основательно продавленных кресел, круглый стол под синей плюшевой скатертью, горбатый диван с овальным зеркалом в спинке. Над диваном — портрет молодого Хорунжего, фото: улыбающееся сухое лицо, ворот свитера, глаза, с одобрением следящие за каждым твоим движением.

По ночам комната заполнялась призраками.

Юлия так и не призналась Олесе в своей единственной любви. Не могла заставить себя произнести имени Казимира, да и что она могла бы сказать? «Помнишь, Лесенька, того художника, у него была мастерская в подвале где-то рядом с проспектом Сталина? Кажется, вы с Петром Георгиевичем бывали у него, когда он делал обложку к его книге… Я любила его. Он был всем в моей жизни, и я до сих пор не знаю, где он и что с ним…» Ей вовсе не требовался полный сострадания взгляд Олеси — такой же, как тот, каким смотрел на нее отец Василий.

Поразительная была встреча — будто на том свете. Вокруг бело, пустынно, сугробы в рост. В соседнем лесном квадрате работала мужская бригада, а ее послали за инструментом. Какой-то зэк неожиданно вышел впереди нее на трелевочную дорогу, пробитую в снегу, и она тут же узнала его со спины. Оба они были словно две тени на синем снегу. После того, как священник поведал о своих мытарствах, она все-таки спросила о Казимире Валере.

Отец Василий смутился: «Его жене, Марьяне, удалось спастись, а о судьбе Казимира ничего не известно. Гораздо позже, в начале тридцать девятого, я заходил в его бывшую мастерскую. Там поселилась многочисленная семья дворника-татарина. Самого хозяина я не застал, а от остальных не смог добиться ни слова».

Они увиделись со священником еще несколько раз, тайком, и каждое из этих свиданий казалось ей праздником.

Зато имя Вячеслава Карловича Балия она произносила с легкостью, с особым, едва скрываемым торжеством, словно утверждая: этого человека больше нет и никогда не было в ее жизни!

«Он ничего не смог со мной сделать, Олеся! — твердила она. — Понимаешь? Он мог насиловать меня, пытать, издеваться, мог бы и убить, но этого ему было мало. Он хотел, чтобы я боялась. Трепетала от звука его шагов, голоса, когда он входил ко мне комнату. А вот этого он как раз и не смог добиться… Осенью тридцать шестого я отвезла родителей в Москву. Отца должны были вторично прооперировать, наконец-то удалось устроить в нужную клинику. Неделю я прожила там, после чего пришлось вернуться. О том, что было дальше, я ничего не знаю. Ни о ком из них. Я могла бы не возвращаться к Балию, но возвращение было условием, я снова стала заложницей в обмен на их жизни, ведь отцу становилось все хуже и хуже, первая операция и лечение не помогли… А что творилось в Харькове! Балий твердо рассчитывал на перевод в Москву, вместо этого его оставили в Украине и назначили главой НКВД — дирижировать местными бесами… В шантаже ему не было равных, вдобавок он твердо заявил, что развода мне не даст.

В городе к тому времени не осталось никого из тех, кого я знала. Лохматый, Сабрук, Шумный, Филиппенко, который до конца надеялся, что его пощадят, и даже Иван Шуст… Арестовали тетку Никиты — сразу же вслед за мужем. Писательский дом опустел; последним взяли Иосифа Гаркушу — он жил в вашей бывшей квартире… Все это время муж держал меня взаперти, лишь изредка мне удавалось позвонить Майе — пока ее не уволили, а потом и арестовали… По ночам в нашей квартире собиралось близкое окружение мужа, пили жутко, словно перед концом света, до потери человеческого образа, а потом Вячеслав Карлович ломился ко мне, хотя я и запиралась в своей комнате… А потом он взял и исчез.

Дело было так. С утра Балий, по обыкновению молча, ушел на службу. Внизу его ожидал служебный автомобиль. Это повторялось изо дня в день: ровно в восемь хлопала входная дверь, а на то, когда он возвращается, я не обращала внимания; иногда он не ночевал дома по нескольку дней. Я уже знала, что у него есть другая семья — женщина и маленький ребенок, девочка, их судьба мне тоже неизвестна. Домработницу он зачем-то выставил, поэтому я готовила и убирала — надо же чем-то себя занять… Улицы, Леся, казались мертвыми, как во время чумы, хотя я знала, что кое-какая жизнь в городе теплится, особенно с наступлением темноты. Накануне вечером Балий вошел ко мне, когда я уже собиралась ложиться. „Юлия, — сказал он, — может случиться, что мы долго не увидимся“. Я пожала плечами. „С твоими родителями все в порядке, будь спокойна“, — продолжал он. Я молча разглядывала его синюшное, в багровых стежках лопнувших сосудов, сильно состарившееся лицо. Отвратительное. „Я позвоню днем“, — буркнул он, набычился и ушел…

Однако днем раздался совсем другой звонок — в дверь. Явились четверо мрачных чекистских чинов во главе с его заместителем Письменным; с этим я была хорошо знакома. Письменный вел себя суетливо и был чем-то заметно напуган. Я провела их в гостиную. „Юлия Дмитриевна, — спросил Письменный, — ваш муж ничего не сообщал вам о своих планах?“ Бессмысленный вопрос: этот человек знал все о наших отношениях. Я сказала: „Нет, как обычно, в восемь Вячеслав Карлович ушел на службу.“ — „У вас есть ключи от его кабинета?“ — „Никогда не было, — ответила я. — А в чем дело?“ — „Вот, — он протянул мне сложенный вдвое листок. — Вы подтверждаете, что это почерк вашего мужа?“

Там стояло: „Я, такой-то и такой-то, принимаю решение уйти из жизни посредством утопления. Причина — в моей неизлечимой болезни и отсутствии возможности с нею бороться. Прошу позаботиться о моей жене“. Записка была датирована сегодняшним числом.

Возвращая бумажку, я едва смогла сдержать улыбку. Почерк мужа, это я подтвердила, но все остальное было не похоже на Балия. Он не мог так писать — „посредством утопления, отсутствие возможности“… Они вскрыли кабинет, с час провозились там, потом Письменный снова позвал меня и сообщил, что сегодня утром, придя на службу и отдав распоряжения, Вячеслав Карлович неожиданно вызвал шофера и выехал в неизвестном направлении. Хватились его только после полудня, когда срочно понадобилась подпись наркома на каком-то документе. Водитель сообщил, что начальство сперва распорядилось отвезти себя по некоему адресу на Гончаровку, а затем, примерно на полпути между вокзалом и Лопанским мостом, вышло из машины, а шоферу велело возвращаться в гараж. По его словам, никаких вещей при себе Вячеслав Карлович не имел, настроение у него было ровное и „приветливое“. Записка обнаружена в кабинете на рабочем столе.

„Мог Вячеслав Карлович покончить с собой?“ — спросил Письменный. „Откуда мне знать? — удивилась я. — О своих недугах муж ничего не говорил… Такие вещи всегда случаются неожиданно…“

Меня оставили в покое. Однако все это время, около трех месяцев, следили за квартирой и моими передвижениями по городу. Телефон был отключен, кабинет Балия опечатан. Два или три раза Письменный приносил деньги и продукты и пытался хоть что-нибудь из меня выжать. Я отмалчивалась. Оставшись в одиночестве, я стала делать записи — что-то вроде дневника. Однажды поздним вечером заявился Письменный и поставил меня в известность, что Балий, живой и здоровый, арестован в Чернигове, где проживал по фальшивым документам, работая на овощесушильном заводе. Сотрудник столичного управления случайно встретил и опознал его на улице. Арестованный этапирован в Москву.

„Не повезло Вячеславу Карловичу“, — сказала я. Когда Письменный ушел, я заперла дверь и сожгла дневник, некоторые письма и бумаги. Слава Богу, с повторным обыском они явились не в ту же ночь, а лишь через сутки. Позже я узнала, что Письменный также арестован. Меня несколько раз вызывали на допросы, а потом вроде бы забыли. Жить мне было не на что, я начала продавать вещи, готовилась к выселению, надеялась найти своих. Однако через месяц пришел и мой черед…»

— Да-да, — с горечью пробормотала Олеся. — Именно так. Как по писаному.

Жизнь в ее доме шла, как у всех в то время. При Орлове ночные разговоры о прошлом не велись — его мучил собственный неподъемный груз воспоминаний, оборачивавшихся изнурительными бессонницами. Он жил сегодняшним днем: гордился успехами сыновей, их будущим, Олесей, был постоянно погружен в повседневные заботы и мысли о крохотной дачке, унаследованной от Тамары. Задыхающийся, грузный, Никита днями что-то мастерил в своей комнате, порой выходил во дворик, пока стояло тепло, посудачить с соседями, а ночами Юлия не могла уснуть от мерного стука его костылей. Один, в темноте, он мерно курсировал взад и вперед по коридору. Не выдержав острой жалости, однажды она выглянула. «Хочешь выпить со мной? — спросил Орлов, тормозя. — Леся это дело не приветствует…»

Стараясь не нашуметь, они пробрались в кухню. Никита достал из заначки початую бутылку. Юлия нарезала закусить, принесла из комнаты папиросы. «Давай, подруга, — сказал Никита, бережно поднимая стакан. — За наши искалеченные жизни!»

Они выпили молча, а потом просидели до самого рассвета — тяжелого, серого, в малиновых перьях. «Хочу покаяться перед тобой, Юлия, — сказал Орлов, — до того, как ты уедешь. Я тогда солгал тебе…» — «Когда? — она взглянула с улыбкой. — Какие у тебя могут быть грехи, Никитушка?» — «Помнишь, в тридцать третьем, летом, ты попросила меня съездить к твоему знакомому в мастерскую? Нет, погоди, не перебивай… Там и в самом деле никого не было и дверь стояла запертой. Но дворника я все-таки отыскал, хотя он так перепугался, что перестал понимать по-русски…» — «Что он сказал?» — спросила Юлия, судорожно гася улыбку. «Зарезали этого художника. Неизвестно кто. Он сам открыл убийце, видно, ошибся. Дворник слышал, когда его позвали в понятые. В милицию позвонили из аптеки — помнишь, там аптека как раз напротив? — какой-то доктор…»

Из окна кухни тянуло сыростью, однако день обещал быть надежным — как всякий пасмурный и безветренный день в середине осени…

Когда уже были куплены билеты на поезд и Олеся начала нервничать и прятать покрасневшие глаза, неожиданно объявился Тарас Орлов. Он приехал на пару дней, но в доме все будто взорвалось. В отличие от младшего брата он физически не мог существовать в тишине. С Юлией их сблизили перекуры — в семье никто, кроме Тараса, не курил. Похожий высокой фигурой на мать, своим открытым и смуглым, с острыми чертами, лицом он сразу же кого-то ей смутно напомнил. Это был особый характер — из тех, что не могут удержать в себе то, что мучает и тревожит. Однажды они отправились с Юлией пройтись по городу, и юноша с ходу задал вопрос, которого она ждала:

— Как вы могли так жить, Юлия Дмитриевна?

— Ты хочешь сказать — как скот на бойне?

— Мама говорит, что вас арестовали ни за что. Как тысячи других. Но никто не сопротивлялся. Не бежал, не отстреливался. Выходит, все соглашались со своим приговором?

— Были и такие, которые отстреливались. Единицы. Но ответь мне, как и куда бежать, не зная за собой вины? Как выстоять на допросах, где каждое твое слово будет повернуто против тебя, а любой протест не будет услышан? Как выжить, если пропасть между тем, что человек говорит, и тем, что он думает, с каждым днем становится все шире? Если существует только дьявольская логика, ничего общего не имеющая со здравым смыслом? И люди гибли, оговаривая себя и других, словно в бреду, и исчезали без следа… Но не об этом я думала все эти годы в лагере.

Они остановились в первой попавшейся подворотне, прячась от ветра.

— Тарас, нет ничего более простого и косного, чем обыденное существование человека. Со всеми его радостями и горестями. В делах и заботах, разговорах о погоде и детях, в маленьких удовольствиях, во всем, что кажется привычным фоном жизни. Мы жили, ни о чем не задумываясь, будто не было голода и смертей, бесчисленных унижений, будто не было садистов и сумасшедших, святых и героев. Мы каждый день, сами того не сознавая, ступали по почве, пропитанной кровью, ели и пили, заказывали одежду, читали книги, смотрели спектакли, ходили на концерты. Даже смеялись. И любовь оставалось любовью. Но каждый миг был наполнен страхом физического уничтожения и ожиданием позора и страдания, и все это парализовало волю… Знаешь, как мне удалось продержаться, когда меня сутками допрашивал необразованный, жалкий, сам трясущийся от страха мальчишка, сверяя по бумажке имена, которых я вовек не слыхала? Знаешь, почему я выдержала холод, голод, боль и не сошла с ума, когда у меня на глазах убивали? Я цеплялась за жизнь, за каждую ее минуту, и твердила себе: ты обязана выжить. Потому что кроме ненависти во мне никаких других чувств не осталось.

— Ненависть? Вы имеете в виду Сталина?

— Нет, — она сделала над собой усилие. — Я берегла в себе ненависть к человеку, который когда-то назывался моим мужем. Как драгоценность, хотя говорят, что так не должно быть, ненависть разрушает. А тот, о ком ты вспомнил, — он никто. Просто труп. И при жизни он был говорящим трупом. Недаром помер в полном одиночестве, в луже собственной мочи… Давай возвращаться, Леся, наверное, уже волнуется… Ты думаешь, все это кончилось? И не надейся, дорогой мой.

— Мама не хочет говорить о прошлом.

— А зачем? У нее был выбор — ты. Остальное со временем узнаешь сам…

Тарас обещал писать и сдержал обещание. Письма от него в Киев приходили редко — многостраничные, сумбурные, с множеством вопросов, на которые она отвечала сдержанно. Олеся писала чаще, адресуясь сразу к обеим — Майе и Юлии. О детях, о Никите и его здоровье, о своих учениках. Пришло несколько увесистых бандеролей из разных городов без обратного адреса — сразу после того, как на короткое время открыто заговорили о тех, кто, как выяснилось, безвинно погиб. Там были воспоминания и старые письма. Майя начала создавать картотеку и собирать газетные и журнальные вырезки. Тогда же Олеся прислала заказным толстую тетрадь, исписанную ее убористым почерком. Статьи и неопубликованные рассказы Хорунжего, восстановленные ею по памяти. Настоящий его архив Юлия даже и не пыталась разыскивать — на все ее запросы о семье сестры ответа не было.

Евгения, племянница Майи, свозила их на выставку в какой-то частной квартире на окраине. Было много молодежи, и живопись оказалась замечательная. В дальней комнате среди дюжины других работ Юлия увидела два полотна, подписанных «Чаргар». Ниже стояло: «Из частной коллекции».

Но и этот короткий просвет вскоре закончился.

Спустя несколько лет Олеся сообщила о смерти Никиты Орлова. Ее младший сын женился, Тарас остался при кафедре в Ленинграде. Она разменяла квартиру — адрес, соответственно, другой. Здорова, хочет приехать в Украину — повидаться.

Однако еще до того у них побывал Тарас. Он сразу же влюбился в Клев, перезнакомился и подружился со всеми, с кем довелось увидеться за те две недели, что он провел у Майи. Она не сводила с него глаз, загадочно щурилась, а когда он уехал, сказала подруге: «Ты что, матушка, совсем ослепла? Этот молодой человек — вылитый Петя Хорунжий!»

Юлия Рубчинская встречала Олесю на Центральном вокзале летом семидесятого. Майи уже не было в живых. Это был первый приезд Олеси в Киев; за ним последовали другие — не каждый год, однако за долгие годы таких поездок набралось немало. Там, у себя, Олеся работала — вела музыкальный кружок и по-прежнему давала уроки фортепиано. Она вдруг начала резко седеть, коротко подстригла и покрасила волосы, и от этого, при ее высокой крупной фигуре, стала похожей на спортивного тренера. Такой ее и увидела Юлия в тамбуре плацкартного вагона скорого «Москва — Киев»: короткие черные кудри над яркими глазами, скуластое горбоносое лицо, твердый рот, крепкие белые зубы, на согнутом локте — раздутый вещмешок. Она спрыгнула на перрон — в кедах и мятых тренировочных брюках, и они обнялись. Олеся буркнула, пряча мокрые глаза: «Ты так и не бросила курить. А ведь обещала!»

«Не выходит…» — счастливо воскликнула Юлия.

Она теперь казалась меньше, суше Олеси, моложе своих шестидесяти. Юлия подкрашивала губы, закалывала легкие, ставшие пепельными волосы на затылке, открывая маленькие аккуратные уши и шею, схваченную плотной ниткой бус или черным шелковым шарфиком. Этот наряд был предписан службой все в том же научном издательстве, куда Юлию устроила вездесущая Зина Гольцер еще при жизни Майи. Не сговариваясь, обе женщины прошли в вокзал, к кассам, и купили два билета на поезд, через день уходивший в Харьков. На выходе Юлия поймала такси.

«Не понимаю, — сказала Олеся позже. Они сидели за кофе на кухоньке Юлии, за окном сияло солнце, ворковали голуби. — Зачем мы туда едем? Что за охота ворошить пепел? Как такое вообще могло в голову прийти? Там даже негде остановиться — никого не осталось!» — «Пойдем в тамошний писательский союз…» — «Нас там только и ждали, — усмехнулась Олеся. — Здрасьте, товарищи! Я — падчерица Петра Хорунжего, а это — вдова Вячеслава Карловича Балия. Помните такого? Нам бы ночку-другую перекантоваться…» — «Вернемся с вечерним поездом. Надо побывать на кладбище». — «Надо, — вздохнула Олеся. — Иначе он не стал бы ко мне по ночам приходить…» — «Кто?!» — «Что ты всполошилась? Петр, кто же еще. Совсем молодой. Сядет на стул у кровати, смотрит и молчит. Знаешь, я даже начала к ночи комнату прибирать. А однажды привезла с дачи его любимые ромашки. Тогда он заговорил… Ну что ты за папиросы хватаешься?.. Пришел под утро, придвинул стул вплотную к изголовью, наклонился и сказал: бери бумагу, Леся, слушай и записывай. Я сделала, как он велел. Там, у меня в вещмешке, эти листочки…»

P. P. S

…Никогда не смог бы объяснить, как мне удалось преодолеть не поддающиеся описанию ярусы и пустоты, а также последовавший за этим мучительный распад. В полном одиночестве, исключающем всякую возможность чьего бы то ни было присутствия. Слов для этого в языке нет, а египетская Книга Мертвых просто пустая побрякушка.

Иное дело — выпадение в реальность. Не буду сравнивать с родами. Просто в какой-то момент я, Петр Хорунжий, заново ощутил себя как цельное существо. Вместе с едкой сверлящей болью в поврежденном при выстреле глазу. При этом я достоверно знал, что никаких глаз, вообще ничего телесного во мне больше нет и быть не может.

Меня занесло в небольшое помещение. Я находился примерно в том месте, где стены смыкаются в угол под потолком. Это место мог бы занимать паук — они с редким упорством раскидывают там свои пыльные сети. Со зрением все еще было неважно: боль не проходила, и все предметы я видел так, будто был близорук и снял очки, хотя в очках я никогда раньше не нуждался. Предметы расплывались и мерцали, словно закутанные в голубоватые коконы, но, когда мне удавалось на какое-то время сосредоточить на них взгляд, начинали как бы вылупливаться из своих фосфоресцирующих оболочек. Незнакомых очертаний мебель, однотонные стены с пестрыми плакатами, странный черный экран на серебристой консоли, изогнутый светильник; назначения остального я не мог определить.

Тем временем один из предметов — небольшой, лежащий в центре запыленной поверхности стола у стены — начал таинственно светиться и вибрировать. Вибрация и жужжание нарастали, и внезапно я без всякого усилия узнал в этой вещице телефон — тот самый, что видел в руках у Мальчика, являвшегося мне в прошлой жизни. Телефон вибрировал и полз по столу, постепенно приближаясь к краю.

Это дало мне какую-то точку отсчета. А заодно смутную надежду.

Когда беспокойный предмет был готов упасть, дверь комнаты распахнулась, издав чмокающий звук, и на пороге появился мой давний знакомец.

Я не удивился, но не сразу узнал его — все вокруг по-прежнему заполняли блики мерцающих вещей, и сам он был окружен какой-то световой рябью. Сквозь рябь я мог разобрать, что лицо Мальчика бледно, словно присыпано пеплом, глаза ушли в глазницы и лихорадочно блестят, а длинные волосы, стянутые на затылке шнурком, выглядят давно не мытыми. Одет он был в толстую стеганую куртку немыслимо яркой расцветки с надписями латиницей. Местами ее покрывали жирные мазки сажи и пятна.

Я обрадовался еще до того, как начал раздумывать. Мне почему-то показалось, что для размышлений у меня еще будет время.

Мальчик пересек помещение, подхватил телефон уже на лету и уставился на него.

Тем временем кое-что изменилось. Свет начал постепенно слабеть, передо мной пронеслась пестрая полоса вроде застывшего фейерверка, все вокруг заполнилось густым запахом фенола и еще каким-то — вроде бы левкоев. Теперь я просто висел, ничего не касаясь, с таким чувством, будто внутри меня вдруг начала открываться расселина с острыми — я бы назвал их скалистыми — краями, заполненная желеобразной полупрозрачной субстанцией с багровыми прожилками. В ушах, постепенно усиливаясь, возникли гул и скрежет, словно рядом открыли заслонку мельничного колеса. При этом я не терял из виду комнату.

Мальчик растерянно огляделся, словно в поисках источника подозрительного звука, и пробормотал сквозь зубы:

— Что за чепуха? Только этого не хватало…

Все произошло в долю секунды. Подхваченный порывом ветра — если потустороннее движение можно назвать ветром, — я потерял равновесие, и, беспорядочно вращаясь и раскачиваясь, как сухой лист, соскользнул в расселину, и, не чувствуя сопротивления, начал погружаться.

Еще не достигнув дна, я ощутил волну телесного тепла, и внезапно на меня обрушилась лавина чужих ощущений и образов. Теперь я видел комнату так и с той точки, как если бы смотрел глазами Мальчика. Без всякой ряби и бликов, ясно и отчетливо. Кроме того, я чувствовал, что вокруг очень холодно, за окном лежит снег, что желудок пуст, а в дверь стучат, и нужно как можно быстрее открыть. Боли никакой не было. В руках у меня находился телефон; на крохотном синем экране, встроенном в аппарат, мелькали и прыгали буквы.

Я попробовал пошевелить большим пальцем руки — его руки, потому что явственно ощущал прохладную гладкость материала, из которого был сделан аппарат, но из этого ничего не вышло. Тогда я окликнул: «Послушай, я каким-то образом…» — и оборвал себя. Что я пытался объяснить? То, чего и сам ни в малейшей степени не понимал? И неудивительно, что он никак не отреагировал на мой призыв. Скорее всего, просто ничего не слышал.

Так оно и было. Позже я пробовал много раз, но никакой связи между нами установить не удавалось. Поэтому все ощущения Мальчика мне приходилось воспринимать непосредственно, а мысли его были для меня закрыты.

«Мы» вернули телефон на место и второпях покинули комнату. За дверным проемом обнаружилась длинная темная прихожая. Здесь было еще холоднее. На полу валялись обрывки шпагата и какого-то яркого, громко шуршащего упаковочного материала, не похожего на бумагу, мелкий мусор, окурки.

Дверь оказалась тяжелой, как люк бронемашины; выступающие металлические части сложного замка покрывал иней. Мальчик заглянул в глазок, с заметным усилием оттянул ригель и налег. На площадке стояла, дыша в ладони, девушка в оливково-зеленой куртке со множеством молний и застежек. Лицо пряталось под низко надвинутым капюшоном.

— Входи скорей, — сказал он.

В прихожей Мальчик обнял девушку, а она быстро клюнула его в щеку и нетерпеливо отбросила капюшон на затылок. Ее темные, похожие на куний мех волосы были острижены «под ноль», но уже успели немного отрасти.

Я почувствовал то, что при других обстоятельствах описал бы словами «сердце екнуло». Дело не в имени, которое я знал, и не в сходстве, хотя было и сходство.

— От тебя пахнет псом, — сказала она. — Эсэмэску получил?

— Только что, — сказал мальчик. — Сегодня связь на высоте. И какой от нее толк, если мобильник зарядить нечем? Тока опять нет. Воду тоже перекрыли.

Запаха не было. Не только того, о котором упомянула девушка, но и никаких других. Надо полагать, теперь я их просто не чувствовал. Невелика потеря в сравнении со всем остальным.

— Ты видел знак снаружи на двери? — спросила она.

— Какой?

— Желтый треугольник. Краска из баллончика.

— А, — отмахнулся Мальчик. — Это моб.

— Зачем?

— Чтобы знать, что в квартире живут. Они больше не грабят — по крайней мере там, где кто-то остался. Приняли гуманное решение ограничиться торговлей. Как и в самом начале: золото, баксы, камешки, а продовольствия у них, судя по всему, навалом. Торгуют вразнос, потому что многие старики не могут добраться в офис. Еще берут антиквариат и живопись…

— Зачем, если никто не знает, что будет? Я слышала, что появилась поддельная просроченная еда. И фальшивые продавцы — непонятно кто.

Он усмехнулся.

— Поддельная, да еще и просроченная! Вроде пластиковых муляжей собачьих говняшек. Башковитые парни из руководства нашего моба все знают и обеспечили своих особыми бэйджиками. Вроде микрочипов, которые считывает «блютуз». Без телефона не обойтись, хотя это уже все равно. У меня ничего больше нет.

Я уловил только самый поверхностный смысл диалога.

— Ты смеешься, — с укором сказала девушка, оттягивая к локтю рукав куртки. — Смотри!..

Я почувствовал, как он встревожился. И еще — щемящую жалость. На уровне физиологии это чувство выглядело совсем не так, как мы привыкли.

— Что это? — озадаченно спросил он, осторожно касаясь ее предплечья, местами покрытого подобием подсохшей рыбьей чешуи. Кожа вокруг припухла, покраснела и шелушилась.

— Я съела кактус. Он все равно замерз. Знаешь, лучше, чем кажется на первый взгляд, только с колючками много возни. Похоже на мороженый огурец… Что ты смотришь? Это не лофофора, обычный цереус. У меня еще много, но почему-то от них аллергия. Хочешь попробовать? Я принесу.

— Нет, — он покачал головой.

— Может, когда кактусы кончатся, хоть что-то изменится?

Мальчик промолчал, а девушка вдруг заплакала. Он снова ее обнял, и некоторое время они так и стояли. Я запаниковал и попытался отступить, потому что чувствовал сразу обоих, но деваться мне было некуда.

Какое-то подобие воровства не по своей воле. Выходит, я протащил сюда сквозь все, что со мной случилось, физическую память о собственном теле или его ментальное отражение. И заодно все, что с этим телом когда-то происходило. Девушка была не похожа на Лесю, но звали ее Леся, и не думать об этом было все равно, что пытаться оттереть мочалкой родимое пятно.

Он просунул руку под ее капюшон, отодвинулся и спросил:

— Почему ты не хочешь перебраться ко мне?

— Ты знаешь.

— Ну так заберем и ее. В чем дело?

— Не могу. Она совсем слабая. Постоянно читает или спит. Я ничего не могу объяснить — она твердит, что все равно всему конец… Ты думаешь, то, что случилось с нами, — это все-таки болезнь?

— Болезнь была до того, — с непонятным ожесточением откликнулся Мальчик. — Ее еще старик Крепелин описал сто лет назад. Всем лопухам вбили в голову, что если они станут покупать правильную пишу, регулярно принимать витамины и биодобавки в правильных комбинациях, думать, как предписано, и подтирать задницу правильной туалетной бумагой, то их ждет счастливая вечная жизнь. А потом оказалось, что наоборот. И твоя бабушка, похоже, права.

— Прекрати! — сказала девушка. — Все равно нужно что-то делать.

— Хочешь есть? — спросил он.

— Да, — Леся вздохнула. — Еще как.

— У меня осталась пшенная крупа, но сварить не на чем. Не разводить же здесь костер, а во дворе опасно. Есть еще сухарики к пиву. И сигарет полно. Раньше, когда люди кое-что умели, они при отсутствии еды…

— Лучше, чем ничего, — перебила она. — Давай свои сухарики.

С трудом разорвав хрустящий пакетик, она высыпала на ладонь горку темных ноздреватых кубиков и стала по одному отправлять в рот. Остатки сунула в карман куртки.

— Есть теория, — без всякой связи начал Мальчик, пристально разглядывая девушку, — что алкоголики и наркоманы не взрослеют. Вроде как застывают в возрасте лет пятнадцати-шестнадцати. Мне скоро девятнадцать. Как ты считаешь, я сильно изменился по сравнению с прошлым годом?

Леся поперхнулась, на ее глазах снова выступили слезы.

— Ты в самом деле об этом думаешь? — изумленно спросила она. — В прошлом году еще можно было есть курицу из супермаркета. И хлеб. И бананы. Батареи были теплые, а во дворах не валялись трупы… И всю эту страшную и трусливую чертовщину никто даже представить себе не мог. Больше не могу на это смотреть, понимаешь?!.

— Я не о том. Существует какая-то связь, которую я никак не могу уловить. И постоянно о ней думаю. Ты помнишь историю с телефонными звонками?

— Не помню. Эти звонки… Психоз какой-то… Ты что, в самом деле веришь, что можно говорить с человеком, который давным-давно умер? По телефону, которого у него нет и быть не может?

Она умолкла и прижала руки к груди.

— Я боюсь. Мне кажется, что ты…

— Спятил, ну ясно. Как же иначе. Тебе попадались на глаза листовки, которые расклеивает на дверях подъездов кучка каких-то кретинов? «В грозный час, когда враг наносит удар за ударом, истребляя цвет нации, мы призываем сограждан и патриотов постоять за честь, достоинство и независимость державы! Все, кто еще сохранил здравый смысл и мужество, объединяйтесь перед лицом угрозы вторжения с севера!» Вот кто рехнулся! Это враги с севера, что ли, сидят на блокпостах вдоль окружной и гоняют пьяные по пустой бетонке на своих бронетранспортерах, поливая огнем все, что шевелится? Ты заметила — в городе не осталось ни одного полицейского и военного, а в мобах раздали своим кучу новехонького, еще в смазке, оружия с армейских складов?.. Я не знаю, в чем тут причина и что на самом деле случилось с едой. Думаю, мы сами во всем виноваты. Как всегда. Но ведь ни одна сволочь пальцем не пошевелила, чтобы нам помочь. И я только теперь догадываюсь: нас просто взяли и поставили на «черную доску». И те же люди создали мобы, чтобы держать нас на привязи.

— На «черную доску»?

— В начале тридцатых прошлого века все знали, что это такое. Если село не выполняло план сдачи зерна, его блокировали заградотряды НКВД. Просто брали в кольцо и никого не выпускали, ни единой души, пока все не передохнут с голодухи. Иначе их пришлось бы кормить. Политический карантин. Сходство, а?

— Причем тут эта замшелая старина?

— При том, — упрямо произнес Мальчик. — У тебя есть другие объяснения? Я думаю, то же самое происходит со всеми крупными городами. Если еще существует какая-то власть, то теперь у нее одна цель — не допустить просачивания городских жителей в сельскую местность, где остались хоть какие-то запасы нормального продовольствия. Если те, кто выжил в городах, прорвутся, голодать начнут и те и другие. Начнется охота за едой, опять будет кровь. Выбор сделали за нас — как обычно. Понимаешь?

— То есть в любом случае мы обречены?

— Не хочу я об этом думать, — он сморщился и чихнул. — Все равно, что рассуждать о политике Евросоюза. Неизвестно даже, существует он или нет, да мне сейчас и наплевать. Вот что я знаю точно: у нас на даче, в подвале, лежит куча прошлогодней картошки. Стопроцентно съедобной, хоть и мелкой. Прошлой осенью она никому не была нужна. А дача находится почти в городской черте, но по ту сторону окружной. Я уже неделю ломаю голову, как туда попасть. Дважды ходил на разведку, но не рискнул. С этой картошкой мы сможем протянуть до конца марта, а тогда уже станет теплее.

— Нет-нет, — поспешно проговорила Леся. — Я тебя не отпущу. И не надейся. Ужасно, если ты…

— Хуже не будет. Вопрос в том, как это сделать.

Я напряженно вслушивался, пытаясь понять, что не так с их речью. Язык определенно изменился. Сместились акценты, интонации, появился странный рваный ритм, и многие слова, судя по реакциям Мальчика и Леси, значили совсем не то, что когда-то. Эти довески к смыслу все время заставляли меня напрягаться, чтобы не пропустить ничего из сказанного.

Важным казалось то, что происходило вокруг, поэтому я пока не задумывался о том, кто я и что собой представляю. Однажды я умер — при совершенно других обстоятельствах, оставив неизвестно кому путаную записку странного содержания. Теперь я снова существовал — и этого пока было достаточно. И если даже мое существование всего лишь ментальный факт, не способный ни на что повлиять, бесполезный придаток к действительности, меня и это устраивало. Дареному коню, как известно, в зубы не смотрят.

И все-таки меня не покидало желание соотнести себя с каким-то местом, с точкой в пространстве, ибо я определенно не был тем, что мировые религии в редком согласии именуют «душой». Я свободно получал сведения от всех его органов чувств, за исключением обоняния, но не мог заставить его даже шевельнуть пальцем или почесать за ухом.

— У тебя есть салазки? — неожиданно спросил Мальчик, будто приняв какое-то решение.

— Что? — она удивленно вскинула глаза.

— Я спрашиваю: у тебя есть детские санки, тобогган или что-то в этом роде?

— Не помню… кажется. Раньше были. Может быть, в кладовке или на балконе. Давно не видела.

— Пошли, — решительно сказал он. — И нечего тут раздумывать. Либо мы решаем эту проблему, либо к концу недели начнем доходить. Ты видела тех, кто, вконец отчаявшись, тащится в супермаркет, чтобы успеть хотя бы напоследок набить брюхо первой попавшейся под руку жратвой? И пожалуйста — ни о чем не спрашивай. В противоестественной ситуации нет естественных ответов на вопросы.

Он рванул «молнию» у горла, сунул в карман телефон и повернулся к девушке:

— Чего ждем?

— Ты… серьезно? — спросила она.

— А у тебя имеются варианты? Если все обойдется, вернемся к полуночи. Мне и в самом деле понадобится твоя помощь. Думаю, с твоей бабушкой за это время ничего не случится.

Леся потерла предплечье и не двинулась с места.

— Вчера мы с ней не могли согреться и уснуть. Знаешь, что она сказала? «Лучше бы они меня там и оставили».

— Что это значит? — Он наклонился к зажигалке, прикуривая.

— По-моему, она имела в виду то, как ее нашли. Поразительно: в таком возрасте она еще кое-что помнит.

— Нашли?

— Ну да. В апреле тридцать третьего, на скамейке у памятника Гоголю. Ее, пятимесячную, подобрал милицейский наряд. О родителях ничего не известно. То, что она вообще выжила, можно считать чудом.

Мальчик ткнул едва начатую сигарету в пустую жестянку с надписью «Peanuts» и пожал плечами.

— Вряд ли она может помнить себя пятимесячной.

Дальше я не слушал, потому что на короткое время ослеп и оглох, с лихорадочной поспешностью восстанавливая в памяти сцену, имевшую место, с моей точки зрения, какой-нибудь месяц назад в сквере у памятника после спектакля — и не самого удачного — труппы Сабрука. Я был пьян, куражился, изображал пророка, меня душила тоска, но когда пришло время на что-то решиться, сделать шаг — струсил. Все сходилось, вплоть до милиции, и тут уже ничего не исправить. Не помню, созрело ли у меня уже тогда решение покончить с собой, но сути это не меняло.

Вскоре оба покинули жилище Мальчика. Он вышел первым. Внимательно осмотрелся, затем кивнул Лесе, а когда она шагнула на заваленную мусором площадку, мгновенно запер стальную дверь. Здесь было еще холоднее, а внизу, у парадного, к холоду добавился острый, как наждак, ветер, без остатка выдувавший тепло из-под одежды.

Я с жадностью впитывал все, что попадалось на глаза Мальчику, отыскивая хоть какие-то черты прежнего города, но не обнаруживал никакого сходства. Вокруг громоздились однотипные бетонные здания, отличавшиеся только числом этажей. Нескончаемые массивы окон, полное отсутствие архитектурных деталей. Фасады оживляли только неизвестного назначения заиндевевшие конструкции из тонкого металла под эмалью — что-то вроде пустых тарелок, вопросительно обращенных к низкому, в клочьях несущихся грязных облаков, небу. Между домами лежало пустынное пространство. Бугристый снег был приперчен гарью, повсюду валялись измочаленные ветки, обломки мебели, электрические приборы, пестрое тряпье. В пустом двухэтажном здании с вывеской «Районный суд» — оно казалось плоским в сравнении с жилыми блоками — были выбиты все стекла, а стены покрыты жирной копотью.

Мы свернули за угол и оказались на широком проспекте, забитом брошенными как попало автомобилями, похожими на хищных, с наглым прищуром, экзотических рыб. Здесь ветер разгонялся вовсю, и Мальчик натянул капюшон до кончика носа. До сих пор мы не встретили ни одного человека, и, судя по всему, не особенно к этому стремились. Крепко держа Лесю за руку, он вел ее против ветра, стараясь держаться вплотную к фасадам. Здесь в нижних этажах теснились бесчисленные лавочки, магазинчики, «Салоны красоты» и прочее. Сорванные пластиковые вывески, выбитые двери, опрокинутые рекламные щиты, хруст осколков под ногами — все напоминало демонтаж декораций после странного представления или киносъемки.

Через квартал показалось канареечно-желтое здание, похожее на продавленную шляпную коробку. Из-за него плотными клубами выкручивался жирный дым, который тут же сбивал и прижимал к земле ветер. Ко входу вели обледеневшие гранитные ступени, а на самом верху топталась фигура в полушубке с короткоствольным оружием на плече. Вокруг все было завалено распотрошенными упаковками, судя по надписям — с продуктами, и весело поблескивающими решетчатыми тележками на колесах. Под трепыхающейся на ветру маркизой с надписью «Территория досуга» к стене привалился скрюченный мерзлый труп. Судя по виду, лежал он тут давно.

При нашем появлении охранник перебросил ствол на локоть, сдвинул лохматый треух на затылок и стал играть затвором.

— Не смотри туда, — сказал Мальчик. — Быстрее!

Леся вздрогнула, низко опустила голову и ускорила шаг.

Краснолицый с автоматом не спускал с них глаз, пока оба не скрылись за углом здания. Там было затишье. В боковой стене зиял пролом, из которого и валил дым. Ледяной сквозняк шевелил лопасти огромного бездействующего вентилятора, встроенного в жестяной короб, а в глубине пролома лениво ворочалось темное пламя.

Последний отрезок пути они преодолели бегом, словно опасаясь преследования, и вскоре нырнули в темную пещеру подъезда. На втором этаже Леся остановилась. Я слышал ее тяжелое дыхание, звон ключей. Высоко вверху на лестнице послышались тяжелые шаги, потом что-то с грохотом упало и покатилось.

— Ну! — прошептал Мальчик. — Давай же, скорее!

Замок провернулся. Оба ввалились в прихожую, и Мальчик тут же запер за собой и накинул дверную цепочку.

— Ба! — едва переступив порог, позвала Леся. — Ты в порядке?

Ответа не последовало. Оттеснив Мальчика, она миновала коридорчик, одна стена которого была занята книжными стеллажами, и остановилась на пороге комнаты. Затем обернулась и успокаивающим жестом вскинула ладонь.

— Читает? — спросил Мальчик.

— Да. Мемуары, как обычно.

— На одной и той же странице?

— Какая тебе разница? Хватит и того, что она еще жива. Нужно вскипятить воду.

— Не забудь про санки! — сказал Мальчик.

Леся направилась в кухню.

Мальчик потоптался, сделал шаг, другой. Открылась небольшая комната, обставленная тяжеловатой по здешним меркам, вполне старомодной мебелью. Выщербленный паркет, относительный порядок, мерзлые цветы на окнах. На мгновение я растерялся: на первый взгляд здесь никого не было, но Мальчик, повернувшись, сам подсказал, куда смотреть.

— Добрый день! — громко, с наиграной бодростью, произнес он.

В углу мне почудилось движение. Еще секунда — и я разглядел в кресле сверток из зимних пальто и шерстяных платков, а в нем — крохотное пергаментное личико с острым, как рыбья кость, носом. Старушка слегка пошевелилась, поправила на носу тяжелые очки и тут же снова уткнулась в книжку. Сквозь сильные линзы ее глаза казались большими и младенчески мутноватыми, из-под платков на лоб выбилась закрученная ржавой спиралью прядка.

Ответом Мальчика она не удостоила.

— Ты поможешь мне? — донесся голос Леси.

Пока она рылась в кладовке, Мальчик плеснул в пустую консервную банку из бутылки с этикеткой «Растворитель 646», поставил на подоконник, прикрыл глаза ладонью и чиркнул зажигалкой. Пыхнуло, жидкость мгновенно занялась трепещущим голубым пламенем. Он скинул перчатки, согрел ладони, а затем взял черную кастрюльку и пристроил над огнем.

Пока вода грелась, он смотрел в окно. Там ничего особенного не было видно, кроме снега и ярко выделявшегося на нем мусора, но я чувствовал, как где-то на нашей общей с ним глубине начинает шевелиться невнятный страх.

Кастрюлька вскипела, когда Леся крикнула:

— Нашла!..

В кухне она появилась, волоча за собой деревянные салазки на подбитых металлом полозьях.

— Супер, — сказал Мальчик, снова натягивая перчатки, чтобы снять кастрюльку с огня. — Теперь мешки. Как насчет мешков? И какую-нибудь старую хламиду.

— Зачем?

— Маскировка. Чтобы со стороны могло сойти за покойника. Кому может понадобиться труп, в отличие от картошки?

Леся перелила кипяток в просторную фаянсовую кружку, бросила туда хвостатый бумажный пакетик и отнесла в комнату.

— Чай, — сказала она, пристраивая кружку на столике у кресла. — Осторожно, горячий. Сахару больше нет, кончился.

Порывшись в кармане куртки, девушка выложила на стол початый мешочек с сухариками.

— И еще вот это. Мы сейчас уходим и вернемся поздно. По делу. Я тебя запру. Не беспокойся и не забывай: твоя ночная ваза под креслом.

Все это время Мальчик в ожидании стоял за ее спиной, прислонившись к дверному косяку.

— Благодарю, — неожиданно высоким и острым, как стекло, фальцетом проговорила старушка, глядя на обоих поверх очков. Из недр тряпья проворно выпростались две крохотные лапки в артритных узлах и обхватили кружку, впитывая тепло. Но обращалась она не к внучке, а почему-то к Мальчику. И каким-то совершенно непостижимым образом — ко мне. — Хочу спросить, известно ли вам, Сережа, что происходит, когда Бог не хочет положить предела человеческому безумию, которое они считают свободой?

Мальчик рассеянно кивнул — так соглашаются со словоохотливыми стариками, когда заняты собственными мыслями.

— Вижу, что не известно, — огорченно заключила старушка. — Тогда я сама вам скажу. Людям приходится мучиться вслепую до тех пор, пока они этот предел не нащупают. И пусть радуются, если это окажется тупик или стенка, а не помойная яма без дна…

И тут я наконец разглядел шершавое розовое родимое пятно, расплывшееся на ее левом виске и почти дотянувшееся до уха. До того оно пряталось под платком, как отложенный к исполнению приговор.

— Ба, не начинай пожалуйста, — сказала Леся и вышла в прихожую.

— Спасибо, — вежливо произнес Мальчик. — Я так и думал.

Старая дама пожевала сиреневыми губами, перевернула страницу и снова потянулась за сухариком.

Сказанное я без колебаний принял на свой счет. И тут же почувствовал, как возвращается боль. Не та, от порохового ожога, а другая. Только сейчас я начал осознавать, чем владел и что потерял при попытке сбежать. Интуитивная догадка, которую за полчаса до смерти я изложил для историков литературы из ГПУ, не была пустыми словами.

Перед тем, как уйти вместе с Мальчиком, Леся укутала бабушку поплотнее и поцеловала в морщинистую щеку.

Внизу, у подъезда, он вдруг швырнул на снег санки, которые нес по лестнице, сел на них и закрыл лицо руками.

— Опять, — пробормотал он. — Начинается…

— Что? — встревожилась девушка. — Что с тобой? Тебе плохо?

— Нет, — он отвернулся и стал застегивать капюшон. — Какая-то ерунда все время лезет в голову. Не могу собраться с мыслями.

— Это из-за голода, — убежденно сказала девушка. — Мы же едим исключительную дрянь, мусор какой-то, да и то если удается достать. Там же ничего нет, один хруст. Я и сама…

— Вряд ли, — он рывком поднялся, бросил на санки мешки и старое женское пальто. Затем все туго привязал бечевкой. — Не думаю. Со мной все о'кей, не волнуйся. Надо спешить. Как только начнет смеркаться, пойдет снег. К этому времени мы должны быть вблизи окружной.

Он произнес это с новой интонацией — отрывисто и властно. Даже чересчур, ведь девушка и не думала возражать. Подстегивал себя, заводил, так как не чувствовал уверенности. Еще что-то его смущало, и я даже начал подозревать, что дело во мне.

Мальчик, чье имя я впервые услышал только сегодня, хотя мы с ним провели немало времени в беседах на протяжении трех с лишним лет, зашагал так быстро, что спутнице пришлось догонять его бегом. Несмотря на движение, он почти все время мерз, потому что в его теле не оставалось ни капли жира, а желудок был пуст. Однако энергии для ходьбы пока хватало.

Странно, что я ни разу не задал простого вопроса — как его зовут. Возможно, потому, что не считал его существом из плоти и крови, а чем-то вроде той субстанции, которой ныне являлся я сам. Какая разница, как зовут твою галлюцинацию. Теперь полюса поменялись местами. Бетховен, обращаясь в письмах к своему состоятельному братцу с просьбой о займе, подписывался «Владелец мозга». Я же до сих пор не знал, чем на самом деле владею или не владею и в чем заключается смысл моего пребывания в реальности, которую еще предстояло понять.

Город показался мне огромным. С тех пор, как я видел его в последний раз, он многократно распух и расползся. Широкие улицы и проспекты повсюду были забиты тысячами мертвых легковых машин и автобусов, и лишь однажды мы видели издали, как в глубине двора рычит и дергается в снегу застрявший грузовичок. Изредка впереди возникали неуверенно бредущие фигуры пешеходов, но еще задолго до нашего приближения они исчезали — скорее всего, прятались. Точно так же поступали и мы, когда появлялся человек, который вел себя уверенно и не стремился поскорее исчезнуть в переулке или ближайшем подъезде. Очевидно, такие прохожие представляли угрозу — недаром Мальчик сунул на кухне за пазуху тяжелый нож с блестящим широким лезвием.

Было очень тихо, только в оборванных троллейбусных проводах тонко посвистывал ветер, да полозья пустых санок иной раз начинали скрежетать, когда попадался участок голого асфальта. Тысячи темных окон следили за нами.

Путь наш лежал в сторону от центра — слева, на возвышенности, в просвете между высотными корпусами мелькнул и исчез отдаленный силуэт здания, в котором я узнал Госпром. Мы пересекли трамвайную колею и долго двигались вдоль нее, затем свернули на показавшийся мне бесконечным виадук. Вздутое горбом заснеженное пространство уносилось вдаль. В случае чего, здесь совершенно негде было укрыться. К тому же в дальнем конце, там, где виадук, перешагнув через покрытую грязно-зеленым льдом речонку, упирался в смутно знакомое мне серое сооружение, чернела небольшая, тесно слипшаяся группка людей. При нашем приближении она зашевелилась и распалась на отдельные фигуры.

Мальчик и не подумал остановиться или повернуть. Очевидно, он знал, кто эти люди, и не чувствовал страха. Хотя все равно напрягся.

— Начнут спрашивать — молчи, — обернулся он к девушке. — Никому не возражай, что бы они ни делали. Я сам буду говорить.

Леся кивнула и пошла рядом, касаясь его плеча.

В конце виадука, там, где дорога распадалась натрое, уже ждали. Последовала отрывистая команда:

— На месте! Руки за голову!

Леся и Мальчик остановились, ожидая, пока к ним приблизится мясистый мужчина с обветренным полумонгольским лицом, в серо-зеленом жилете поверх бушлата и шлеме-сфере, полностью закрывающем голову. На поясе под жилетом болталась кобура, в руке он сжимал метровую черную дубинку. Остальные были вооружены кто чем — я заметил даже старый охотничий карабин.

Приблизившись, мужчина быстрыми движениями — чувствовался навык — ощупал Мальчика от груди до колен. Нашел нож, отбросил в снег и взялся за девушку.

— Ничего… — с видимым сожалением просопел он. — Даже сисек приличных нету.

Мальчик дернулся.

— Куда идете?

— Домой, куда ж еще. Мы рядом с вокзалом живем, на Славянской, — соврал Мальчик.

— А это зачем? — подозрительно спросил мужчина, кивая на санки с мешками и пальто.

— Родственника похоронили.

— Выворачивай карманы.

Забрав початую пачку сигарет и не тронув запечатанную, он махнул — давай, проходи — и вернулся к безучастно поджидавшим его приятелям. О ноже мужчина как будто забыл, и Мальчик быстрым движением сунул его под куртку.

— Кто это? — спросила Леся, когда переходили железнодорожные пути.

— Сознательные патриоты, — криво усмехнулся Мальчик. — Играют в закон и порядок. Двое деловых сявок из моба разогнали бы этих гоблинов, как крыс. Но иногда на них находит, поэтому лучше не дразнить. Тем, кто выжил, крупно повезло, что весь фасованый алкоголь оказался таким же непригодным, как и остальное. Страшно представить, что могло бы быть.

— Я совсем замерзла, — не разжимая губ, проговорила Леся. — Рук не чувствую. Долго еще?

— Порядочно. Отсюда на Холодную Гору, потом в сторону Новой Баварии. Будем держаться в полукилометре от окружной, пока не выйдем к поселку. Там сложнее, но, думаю, справимся.

Он стащил с нее перчатки, взял ладошки девушки в свои, растер и стал дышать на них. Облачко серебристого пара сразу уносил ветер.

Начинало смеркаться, когда они миновали пустующий рынок, десятки магазинов и жилых кварталов и пересекли кажущийся нескончаемым район одноэтажной застройки. Капитальные, но явно пустующие дома кончились неожиданно — дальше лежали холмистые поля, поделенные на лоскуты участков и усеянные разнокалиберными строениями, не предназначенными для постоянного жилья. Повсюду торчали молодые плодовые деревца и разномастные ограды.

В воздухе над холмами висела белесая мгла, в которую словно по капле добавляли чернила, и с каждой минутой раствор становился все более насыщенным. Ветер внезапно стих — и сразу же посыпался снег. Сначала мелкий, секущий, потом все крупнее и гуще.

— Отлично, — обрадовался Мальчик. Они на минуту укрылись за одним из строений, чтобы отдышаться. — Похоже, потеплеет.

Оставив девушку, он выбрался на открытое место осмотреться. Отсюда, с господствующих высот, город был виден почти целиком. Он лежал в долине, как мертвый коралловый риф. Нигде ни единого проблеска света, и лишь далеко на юго-востоке сквозь снеговую муть мерещилось мрачное багровое зарево. Но впечатление было обманчивым: в промозглых бетонных норах укрывалось множество живых, и каждый по-своему сражался со своим отчаянием.

Издали, с окружной, которую скрывала полоса акаций и кустарника, донесся глухой рев мощного мотора. Потом несколько коротких автоматных очередей, звонкий, бьющий по ушам хлопок и через секунду — чавкающий взрыв.

Мальчик почему-то не обратил на это внимания. Вернувшись, он сообщил:

— Нефтехранилище на Гагарина по-прежнему горит… — И добавил: — Держись, осталось совсем немного.

Он торопливо прикурил и сразу же спрятал сигарету в кулаке.

Когда-то и я здесь бывал, и сейчас начал узнавать холмы, раньше покрытые лиственным лесом. Теперь об этом напоминали только небольшие заснеженные рощицы в низинах у подножия холмов. На западе должен располагаться Песочин, почти прямо к югу — санаторная зона Рай-Еленовки и цепочка прудов. В Песочине в начале двадцатых Павел снимал жилье, ему приходилось каждое утро тащиться в город в медлительных, набитых под крышу, провонявших портянками и махрой рабочих поездах, в санатории я провел не без пользы около двух месяцев, когда уже подрастала моя Олеся…

Я с усилием остановил этот поток. Только тронь — и жизнь, как кинопленка, вывалившаяся из коробки, начинает разматываться петлями от конца к началу. И мне ли не знать, что земного рая нет, зато земного ада — сколько угодно.

Втоптав в снег окурок, Мальчик взялся за веревку санок. Поддерживая друг друга, проваливаясь и оступаясь, они двинулись по снежной целине прямо к лесопосадке, за которой лежала та самая дорога, которую им предстояло пересечь. Было уже почти совсем темно — начало шестого, сказал Мальчик, взглянув на часы. Держась за кустами, пригибаясь и перебегая открытые места, они подбирались все ближе к расчищенному бетонному полотну. Когда оставалось полсотни метров, пришлось лечь и ползти.

В самой гуще кустарника Мальчик остановился, раздвинул ветки и жестом подозвал девушку. Было тихо, слышалось только ее тяжелое дыхание и шорох куртки. Оказавшись рядом, Леся сгребла пригоршню снега и затолкала в рот.

— Что ты делаешь? — ужаснулся он.

— Пить хочется. Я, кажется, сейчас умру…

— Прекрати! — прошипел он. — Мы же договорились! Никто — ни ты, ни я — не может позволить себе заболеть. Потому что это смерть. Без вариантов.

Она покорно выплюнула снег и облизала губы. Мальчик закинул руку за ее плечи, притянул к себе и зашептал:

— Видишь, сейчас дорога пустая. Но это ничего не значит. Блокпосты через каждые два-три километра, а там у каждого — «Викинг» или «Трекер». И тепловые датчики на транспортерах. Это значит, что трассу они видят, как днем, а может, еще и лучше. Поэтому все дело в скорости и погоде. Когда я скажу, вскакивай и беги так быстро, как только сможешь. Не оглядывайся ни в коем случае — просто беги прямо вперед. На той стороне, за посадкой, покатый склон, огороды. Смотри под ноги. Огороды тянутся метров на сто, потом лесок, за ним — дачи. Главное — добраться до леска.

Он умолк, прислушиваясь. Снег продолжал валить так плотно, что в глазах рябило. На дороге ни малейшего движения.

— Все, — сказал он. Поцеловал ее холодную щеку и скомандовал: — Пошли!..

Через десять минут, с бухающим в гортани сердцем, Мальчик уже рвал на себя примерзшую и разбухшую дверь на веранду дачного домика, а та не уступала, пока он не догадался сунуть под дверную ручку сломанный черенок от лопаты, забытый еще с осени у сарайчика, и навалиться на нее всем телом.

Дверь крякнула и оторвалась от косяка. Внутри они, как делали повсюду, сразу же заперлись.

— Сюда, — сказал Мальчик, проходя в примыкающее к веранде помещение без окон. — В доме есть печка, но топить нельзя. Ветер западный, дым понесет прямо на дорогу…

Невидимый в темноте, он присел, нащупал скобу и потянул на себя створку люка. Потом чиркнул зажигалкой. По голым, выбеленным прямо по шлакоблокам стенам запрыгали тени.

— Спускайся. Только поаккуратнее, здесь низко.

Осторожно нащупывая ногой высокие неровные ступени, девушка спустилась в просторное подземелье. Мальчик чертыхнулся, погасил зажигалку, подул на пальцы и тут же зажег свечу в полулитровой банке. Высветились кирпичная кладка, оштукатуренный свод, пустые полки, груда пустых ящиков.

— Господи! — будто не веря себе, со слабой улыбкой проговорила Леся. — Да ведь тут тепло!

— Еще бы, — откликнулся Мальчик с такой интонацией, будто это было его личной заслугой. — Плюс восемь, как в любом порядочном погребе. Тропики… Вон она, картошка, — он кивнул в дальний угол. — Цела. Что там такое?

Он обернулся, перехватив ее застывший взгляд.

— Яблоко, — завороженно произнесла девушка.

На полке, рядом с десятком сморщенных и заплесневелых, действительно лежало яблоко. Сплошь темно-красное, крупное, со вдавлинкой, с шершавым родимым пятном на боку, покрытое сизым восковым налетом и совершенно целое.

Мальчик взял его, вытер и протянул.

— Ешь, — сказал он.

Леся распустила «молнию» куртки, присела на перевернутый ящик и запустила зубы в зеленоватую сочную мякоть. Мутный сок капнул на ворот куртки.

— А ты? — спросила она, жуя. — Ты разве не хочешь?

Мальчик поспешно наклонился.

— Терпеть их не могу. В детстве меня даже лупили за это, но без толку.

— Послушай, — вдруг сказала она. — Мы же теперь за чертой, нет? Можем идти куда угодно?

— В каком-то смысле.

— И нас не остановят?

— Не уверен. Неизвестно, что творится вокруг. Оттуда, как из загробного мира, пока никто не возвращался, иначе были бы слухи. А слухов нет. Может, окружная — только первый эшелон, а дальше опять блокпосты или кое-то похуже. Почему ты спросила?

— Просто так. Чтобы хоть немного почувствовать себя свободной. Ты же не подумал, что я могу бросить бабушку? Хватит с нее и одного раза.

— Мне и в голову не пришло, — сказал он. — Как насчет того, чтобы заняться картошкой?

— Подожди… — она с сожалением осмотрела хвостик — все, что осталось от яблока. — Ты не мог бы меня обнять? Я как скифская каменная баба от этого чертова холода.

Леся встала, сделала шаг и выпрямилась. Ежик ее волос защекотал Мальчику подбородок. Он неловко обхватил ее, и несколько секунд они просто стояли, отдавая друг другу тепло. Потом его ладони скользнули куда-то вглубь, под одежду, поднялись вверх, к хрупким крылышкам лопаток, будто заново узнавая каждый бугорок и впадинку, каждый сантиметр тонкой, едва-едва согретой током крови кожи, и соскользнули к маленьким, крепким, слегка шершавым ягодицам. Он с силой притянул ее к себе.

— Я не думала… — сонно пробормотала девушка.

— Что? — спросил он.

— Что они у тебя такие… холодные. У меня мурашки.

— Сейчас согреются, — пообещал Мальчик.

Он отодвинулся. Правая рука, оттянув тугую резинку, осторожно огладила плоский, с рельефно проступившими маленькими мышцами живот, опустилась чуть ниже, вздрогнула, ощутив нежную выпуклость, и застыла там, где сходятся бедра.

— Ты… — выдохнул он прямо ей в ухо, — ты моя сумасшедшая. У тебя там…

— Еще, — попросила она, не открывая глаза. — Не уходи. Хочешь меня?

— Нет. — Прямо перед собой он видел капли влаги, скопившиеся на стыках кладки, и шевелящуюся бахрому желтоватой плесени под сводом. — Да. Только не сейчас… Что-то мешает. Я не знаю, в чем дело. Наверно, погреб — не лучшее место.

Девушка оттолкнула его и тихонько засмеялась.

Все это время мы были одним целым.

Потом, усевшись на ящиках, они в четыре руки перебрали картошку. Та и в самом деле оказалась мелкой, проросшей и частью подгнившей, со следами крысиных зубов. И не так уж ее было много — всего два небольших мешка.

Мальчик вытащил их наверх, Леся задула свечу и поднялась следом.

По сравнению с погребом, наверху стоял такой холод, что перехватывало дыхание. Мальчик отпер дверь веранды. Снегопад кончился. В высоком небе нервно шевелились косматые звезды. Брошенные санки, присыпанные снегом, торчали в сугробе у крыльца.

Пришлось повозиться, чтобы закрепить мешки и закутать их тощим женским пальто, но в итоге действительно получилось что-то вроде лежачей фигуры. Мальчик удовлетворенно осмотрел всю конструкцию, попробовал узлы, после чего они выкурили на веранде сигарету пополам.

Мерзлые полозья заскрипели, едва он сдвинул отяжелевшие санки, и среди когтистых силуэтов старых яблонь звук этот вдруг показался режуще громким, как болезненный стон.

За оградой началась целина, нытье полозьев прекратилось, но пришлось подналечь, потому что свежий снег оказался довольно глубоким и рыхлым. Двигались не торопясь, пока впереди не зачернел перелесок. Там было хоть глаз коли, в ногах путались прутья мелкого подроста, санки то и дело застревали, а когда они вышли на противоположную опушку, склон, полого спускавшийся к асфальту на протяжении сотни метров, показался обоим совершенно открытым и ярко освещенным. В свете звезд на снегу отчетливо выделялись стебли прошлогодних подсолнухов и бурьяна.

— Нужно подождать, — сказал Мальчик. — Может, снова затянет.

— Только недолго, — шепотом отозвалась Леся. — Я опять сильно замерзла.

Он взглянул на нее, потом на склон, на заснеженную полосу бетона внизу, на синюю тень на противоположной стороне дороги — там, где находился кювет, — на сплющенный и обгоревший остов небольшого автомобиля в кювете, на согнутый почти под прямым углом к земле дорожный указатель с надписью «Пос. Ледное, 2 км» — и решительно шагнул вперед.

— Идем!

Под снежным покровом прятались борозды и рытвины, но санки ни разу не опрокинулись и не застряли. Перед тем как выйти на дорогу, Мальчик быстро огляделся, набрал в грудь колючего воздуху и рывком выволок свою поклажу на бетон. Не стоило этого делать — полозья глухо заскрежетали по бетону, и веревка лопнула.

Он согнулся, лихорадочно пытаясь непослушными пальцами связать обрывки, когда слева, метрах в трехстах, слепя, вспыхнули мощные фары и захрипел стартер. Нечеловеческий голос прогрохотал в мегафон:

— Не двигаться! Открываю огонь без предупреждения!

Эхо подхватило команду и стало перекатывать между холмами. Леся отчаянно закричала:

— Бросай все! Бежим!

От заснеженного косогора у поворота дороги отделился неряшливо перекрашенный в белое бронетранспортер с надписью по трафарету на лобовой броне «Санитарная служба» и, набирая скорость, понесся прямо к ним. Водитель выжимал газ до упора.

Мальчик схватил Лесю за руку и прыгнул в заросли. На краю кювета она оступилась, упала ничком в сугроб и тут же вскочила на ноги. На башне стрелка вспыхнул прожектор, дымный луч суетливо промахнул по верхушкам акаций, и сейчас же короткими очередями, с отсечкой, по ним ударил пулемет.

Сверху хлынул дождь мелких сучьев и прошлогодних стручков. Не останавливаясь, они промчались через лесопосадку и бросились к кустарнику на полпути к крайним постройкам Ледного. Транспортер был уже совсем близко, но свернуть с трассы ему мешал кювет, который тянулся почти на километр. Водитель притормозил там, где остались санки. Из-за свиста собственного дыхания Мальчик едва различал, как глухо бормочет за деревьями на холостом ходу двигатель боевой машины и командир материт башенного стрелка.

Они продолжали бежать, петляя и постепенно отдаляясь от дороги, когда прожектор и фары на дороге вдруг разом погасли. На короткое время там повисла тишина, а затем снова по-собачьи рявкнул пулемет. Теперь стрелок не собирался жалеть патроны — он бил по площадям, постепенно меняя угол, прямо в просветы между стволами.

Первые очереди легли далеко позади. Затем он нащупал Лесю и Мальчика в ночной прицел — и очереди начали вспарывать снежную целину все ближе, отклоняясь то вправо, то влево. Иногда он делал передышки, чтобы скорректировать огонь, но ненадолго. Спасительная гуща кустарника и приземистая кирпичная ограда, за которой виднелось строение с наглухо заколоченными окнами, были уже совсем близко, когда я заметил ровную строчку фонтанчиков снежной пыли, стремительно приближающуюся прямо к нам.

Сукин сын на башне все-таки пристрелялся.

— Ложись! — закричал я так, как не кричал еще ни разу в жизни. — Ложись!

И Мальчик услышал.

Он успел выставить ногу. Леся кубарем покатилась в углубление между ледяными буграми, а Мальчик рухнул сверху.

Уже на лету его щеки дважды коснулось едва уловимое движение воздуха — будто всхлипнуло привидение. Третья пуля расщепила левую лопатку и вышла спереди, вырвав из куртки лоскут ткани.

Мальчик не издал ни звука, хотя удар был тяжелее, чем стальным прутом. Пулемет тут же заткнулся — должно быть, стрелок потерял нас из виду. Стало тихо, все поле зрения застлала неизвестно откуда взявшаяся мелкая бурая пыль, холод больше не чувствовался — наоборот, изнутри неспешно поднималась волна плотного жара, за которым должна была последовать боль.

— Ну вот… — вдруг устало проговорил Мальчик. То есть не проговорил, я не сразу это понял. Он обращался прямо ко мне. — Мне кажется… я ухожу…

— Постой! — возмутился я. — Как же так? А что будет со мной? А с твоей девушкой?

Он умолк — мы оба чувствовали, что кровь постепенно пропитывает рукав куртки и струйками стекает в ладонь, склеивая на морозе пальцы.

— С тобой? — я почувствовал в его мыслях насмешливое недоумение и обиду. — Мне тут сказали… что это… не совсем окончательно. Но ты, по-моему, остаешься, все в порядке.

— Этого не может быть! — завопил я. — Подожди, выслушай же меня!..

Он не отозвался, и вдруг я понял: его больше нет рядом. Что-то стремительно покидало наше тело. Я имею в виду не кровь.

Леся осторожно пошевелилась в снегу.

— Сережа! — беззвучно, одними губами, позвала она. — С тобой все в порядке?

— Да, милая, — я с невероятным трудом разлепил чужие губы.

Неожиданно крепко и остро запахло снегом, мокрой медью, далеким дымом.

Оказывается, у нас еще было какое-то время. У всех троих.

Content

Светлана и Андрей Климовы
Моя сумасшедшая

Часть первая

1

2

3

4

5

6

7

Часть вторая

1

2

3

4

5

6

7

8

Часть третья

1

2

3

4

5

6

7

P. S

P. P. S