Владимир Михайлович Величко

Короче, Склифосовский!

Судмедэксперты рассказывают

ПОСВЯЩАЕТСЯ МОЕМУ ОТЦУ ВЕЛИЧКО МИХАИЛУ ФЕДОРОВИЧУ

«В жизни есть все: смех и слезы, ананасы в шампанском и арестантская телогрейка с номером на спине, звуки органа и визг циркулярной пилы… А чем смерть хуже жизни? Разве она не содержит в себе все, что есть у жизни, поскольку в итоге отбирает у нее все это…»

А. Лаврин

От автора

Начав писать рассказы — о семье, о животных, о необыкновенных случаях, что в разное время случились с автором или автор наблюдал таковые случаи со стороны, автор умолк, задумался. Возникла идея написать о работе судебно-медицинского эксперта, но специфика самой работы сильно тормозила дело. Автор никак не мог придумать, что и как писать и в каком виде это подать. Все решил случай…

Однажды утром, только я зашел в свое районное отделение судебно-медицинской экспертизы, раздался телефонный звонок:

— Доктор, вот вам пренеприятнейшее известие: к вам едет ревизор! Вернее, не только к вам, — поправился мой начальник из областного центра, — а вообще в наше Бюро едут ревизоры!

Из дальнейшего разговора выяснилось, что Бюро судебно-медицинской экспертизы едет проверять комиссия из столицы. Ну и по закону подлости из всех районных отделений выбор пал именно на мое — просто пальцем ткнули наугад, заразы. (То-то у меня копчик накануне подозрительно чесался!) Я, конечно, поскулил немного, пытаясь увернуться от такого почетного визита, но начальник очень настоятельно попросил меня не валять дурака и все привести в должный порядок: документацию, отчеты-расчеты, архивы, полы, стены и так далее. Под бурные крики «радости» моего маленького коллектива мы с энтузиазмом принялись за дело. Стали перекладывать с места на место разные нужные и не очень нужные бумажки, стирать пыль с огнетушителей и плафонов, выкидывать из архива то, что там не должно было уже находиться, как-то: отжившие свой срок бумаги и журналы, разные сломанные предметы мебели, высохший трупик мышки, треснувшие стаканы и пустые бутылки. (Сильно изумился, увидев их, — откуда столько???)

Вот там-то, среди — нет-нет, не бутылок — бумаг! — я и нашел общую тетрадь с лекциями цикла последней специализации, а в ней на последних страницах — коротенькие, почти тезисные записи о тех историях, что тогда на учебе рассказывали коллеги…

Как мы начинали…

Во время любой учебы в другом городе все врачи переживают три основных периода. Первый — это знакомство с кафедрой, преподавателями, коллегами, что приехали из разных городов России. Второй — это собственно учеба, ну а также полноценный отдых от обычной, повседневной работы. И, наконец, третья часть — это когда все надоело и охота домой. В это время все, как правило, сидят по комнатам, собираясь в небольшие компании и — как бы это деликатно сказать — обложившись «учебниками и лекциями», рассказывают разные интересные случаи из своей экспертной практики, то есть ведут неторопливые беседы, «попивая чаек». Вот так и мы, группа врачей-курсантов, примерно за неделю до окончания учебного цикла засели в одной из комнат нашего общежития, чтоб как следует подготовиться к экзаменам, а если честно — просто языки почесать да дом вспомнить. Было нас человек 5–6, но на «огонек» заглядывали другие коллеги, и потихоньку в комнату набилось десятка полтора экспертов, разместившихся на стульях и кроватях — стандартной и небогатой мебели студенческого общежития. Как-то постепенно разговор свернул на рассказы о работе, и потекли рекой полноводной «сказки барона Мюнхгаузена».

Начало положил наш молодой коллега Сережа Бурков — худой, рыжий и очень подвижный парень, окончивший институт всего-то лет шесть назад. Забежав, он оглядел стол, находящееся на нем и, печально вздохнув, сказал:

— А я однажды преступление раскрыл! Менты не смогли, а я раскрыл. Хотите, расскажу?

— Ну, присаживайся, коль вошел, — ответил Миша Биттер, набулькивая ему чай в свободную кружку, — рассказывай о своих геройских поступках… а мы заценим. Все повод не учить уроки! Давай, излагай…

Серега поудобнее устроился на кровати и начал:

— Я, как вы знаете, в судебную медицину пришел через четыре года после окончания института, а до этого работал на «Скорой помощи»…

— Ты не отвлекайся, — перебил его Михаил, — нечего нам тут про разные пустяки! Давай-ка лучше о ней родимой, о судебной медицине, — веско добавил он, разливая по кружкам чай.

— Так я и говорю: убили фельдшера «Скорой помощи», зарезали. А она одна знала, где я садил в тот день картошку, и поэтому меня на поле не нашли, и следователь с опера`ми осмотрел место происшествия без эксперта. Убитую я увидел уже на следующий день, в морге. Менты со следаками не очень-то и суетились. Дело было ясное: одно колотое ранение грудной клетки с повреждением сердца, да и убийца вроде был задержан сразу же, по горячим следам. В общем, случай для эксперта не особо-то и сложный. Труп я вскрыл, по телефону сообщил следаку детали, взял все что надо на дополнительные исследования, спокойно напечатал описательную часть заключения, отложил ее в сторонку — до получения анализов — и занялся другими делами. В общем, все как обычно. — Тут Серега хитро усмехнулся, отпил из кружки и продолжил:

— Все, да не все! Через парочку дней ко мне является мрачный следователь и нехотя сообщает, что подозреваемый не «колется»: вот не сознается, гад, ни в какую и все! Ну и тут же просит меня поприсутствовать на допросе подозреваемого: может, чем и помочь смогу, может, противоречия в показаниях увижу… с экспертной точки зрения. Ехать на допрос, конечно, не хотелось, но следователь обещал проставиться, и мы поехали. По дороге он кратенько обрисовал ситуацию. Труп обнаружил племянник, что приехал к тетке на электричке. Он и вызвал милицию. А когда стали опрашивать соседей, то выяснили, что те видели, как этот сосед убитой, пропойца и скандалист местного масштаба, выходил из ее двора и по огородам пробирался в свой дом. А когда опера` пришли к нему осмотреться и поговорить, то обнаружили на одежде кровь, группа которой, как чуть позже выяснили, совпадала с группой крови убитой.

— А племяш что? — спросил Миша Биттер.

— Да племянник, по словам следователя, характеризовался положительно, не пил, учился в универе, да и точно приехал на электричке. Они тогда проверяли. И мотивов у него вроде не было.

— А у соседа были?

— Чисто бытовые разве что. Он частенько занимал у нее на бутылку, а отдавал неохотно: по полгода, бывало, тянул резину — ругались они по этому поводу часто, да и без повода зачастую. Жили как кошка с собакой — совсем не по-соседски. Да и судимый в прошлом за хулиганку с поножовщиной!

Вот, значит, все это мне и сообщил следователь. Ну а допрос ничего не дал. Подозреваемый все начисто отрицал, а коль, по его словам, не было действий, то на неточностях и вранье поймать его не получилось. И все улики были косвенные, да и тех-то — кот наплакал. В общем, после допроса следователь мрачно констатировал, что придется его выпускать под подписку о невыезде, — и Серега, сказав это, ухмыльнулся. Довольно злорадно! Потом, помолчав немного, сказал:

— Жалко Татьяну Ивановну — так убитую звали, — пояснил он.

— Ну так, а в чем твои-то заслуги? — спросил Биттер. — Ты-то чем помог следствию?

— Я? А вот чем. Когда подозреваемого увели — пока в наручниках! — мы втроем, как и обещалось, сели за стол выпить по соточке. И вот, в «ходе распития спиртных напитков на рабочем месте» мы стали листать уголовное дело, и мне попалось объяснение племянника убитой. С его слов, дело обстояло так: когда он зашел во двор, то увидел, что дверь в дом была не заперта. Он зашел в комнату и увидел, что тетка сидит на полу, привалившись спиной к сиденью дивана. Он подумал, что ей плохо, и положил ее на сиденье дивана, и только тогда увидел, что на груди кровь и рана… Тут у меня в голове, — сказал Сергей, — что-то щелкнуло, и я вспомнил!

— Ребята, я знаю, кто убил женщину. Вопросов пока не задавайте… Значит, мы с тобой, — сказал я оперу, — едем в морг и через двадцать минут вернемся, и я скажу — и докажу! — кто убил. А ты, — сказал я, обращаясь к следователю, — дуй в лавку, за коньяком. Все, едем, едем!

Короче, я привез фотоаппарат — цифровики тогда только появились! — и продемонстрировал фото убитой в одежде на секционном столе. И на нем было отчетливо видно, что кровью из раны пропитана ткань сорочки вокруг самой раны, да и то не широко, а вот все потеки крови идут только по направлению к шее, но не вниз, — торжественно произнес Сергей.

— Ну, понятно тогда, — помолчав, сказал Миша Биттер, — племянник наврал, что тетка сидела, когда он вошел!

— Именно! Если бы она сидела, кровь натекла бы до подола, а так… Вот на этом вранье племянник, сука этакая, и попался. Следователь и опера` его легко раскололи. Он потом еще и показал, куда нож спрятал. Влепили ему тогда червонец.

— Да-а… — протянул я, — молодец, Сергей! Хотя следователи и сами должны были догадаться. Они ж видели труп на месте.

— А за что он старушку-то? — спросил Михаил.

— Как всегда: за главное мировое зло, за деньги, — ответил Серега, и все занялись чаем… с вяленой рыбкой.

Экспертная ошибка

Допив свою кружечку, Сергей сказал:

— Знаете, мне этот случай очень помог в работе. Я как-то сразу поверил в себя, а ведь когда шел в судебку, побаивался — смогу ли? Ну а еще когда прокурор района сказал следователю, что это эксперт раскрыл преступление, а не он, следователь, и поэтому свою месячную зарплату следователь, как честный человек, должен бы отдать Сергею Федоровичу — то есть мне! — от таких прокурорских слов у меня вообще крылышки за спиной тогда выросли.

— И что, отдал следак зарплату? — заинтересованно перебил его Михаил.

— Нет, не отдал, но в кабаке за его счет неплохо посидели, — и Сергей мечтательно зажмурил глаза.

— А вот у меня был такой же случай, только со знаком минус… — задумчиво протянул Миша. — И я, в отличие от Сереги, даже хотел бросить экспертизу. Рассказать?

— Внимание, внимание, — тут же вскочил Сергей. — Весь вечер на арене Михаил Гурьевич Биттер! Пр-а-ашу!!! Публика, аплодисменты! — и отвесил дурашливый поклон в сторону Мишки.

— Трепач, — усмехнулся тот и, помолчав, начал:

— После интернатуры я поехал работать в районное отделение. Самостоятельности захотелось, видите ли, проверить себя — смогу ли? Благополучно в целом проработал год и ушел в свой первый отпуск. Отдохнув, я в начале сентября снова вышел на работу. За прошедший год ее было много: отделение довольно бойкое — тут и федеральная трасса, и река, и железная дорога. Соответственно, набор разнообразной насильственной смерти был довольно богат: автодорожная и рельсовая травма, утопления, падения с высоты, ну и скоропостижная смерть, конечно, была. А вот по-настоящему криминальных случаев, то есть убийств, за год не случилось ни одного. Меня это не то чтоб огорчало — нет, ни в коем случае! Пусть люди живут! Но я был молод, довольно амбициозен и поэтому очень хотелось себя проверить на действительно сложном и ответственном случае. Чего греха таить, я не раз представлял, как с блеском делаю экспертизу действительно запутанного случая, помогаю изобличить преступника. Ну как вот этот молодой человек, — и Михаил показал пальцем на Серегу, — но ничего такого не было. Шла сплошная рутина. Даже «темных» автодорожек за год не было ни одной.

Есть такая пословица: «Не буди лихо, пока оно тихо». И в конце концов я это лихо, наверное, и разбудил этими пошлыми мыслями. Пришло это лихо в самом начале второго послеотпускного рабочего дня. Я уже «надевал свой макинтош» и собирался выходить, как раздался телефонный звонок:

— Доктор, у нас «труп», машина за вами уже вышла!

И точно, мне на улице не пришлось и пары минут простоять, как подкатил милицейский «уазик». Ну, вы все не раз катались в таких машинах на место происшествия, поэтому сами знаете, как и сколько народу в нем обычно едет на такие «мероприятия». По дороге мне пояснили, что недалеко от пассажирской платформы нашли труп женщины, что пропала около пяти дней назад. Ушла утром на электричку и не вернулась, а пассажиры случайно на тело только сегодня рано утром наткнулись. Услышав такие обстоятельства, я понял, что дело серьезное, и настроился на кропотливую работу. А вот когда приехали на место, то все пошло не так, как я себе это представлял, наивный! Там, оказывается, уже была опергруппа из областной транспортной милиции — минут за пять до нас прибыли. И вот, вместо того чтобы взяться за дело, наши менты начали спорить с ихними: кто должен заниматься этим делом — мы или транспортники. Дело в том, что если труп находится в полосе отчуждения железной дороги — то этим занимаются они, а если дальше — то уже территориалы, то есть мы. И вот сначала они спорили, потом взялись шагами измерять расстояние… Ну, я послушал, послушал и пошел к «объекту». А там, в густом кустарнике, увидел труп с множественными колотыми ранениями на груди, рваной раной в лобной области. И вот прикиньте, ребята, картинку: золотая осень, голубое, безоблачное небо, паутинки в воздухе, жара — идиллия полная! А рядом — труп убитой женщины! А те, кто должен делом заниматься, уже чуть не полчаса спорят о том, кто это должен делать! Увидев такое, я вспылил: подбежал к спорщикам и наорал на них. Мол, вы ерундой занимаетесь, как вам не стыдно, а там убийство, изнасилование… Они до того, как я это им сказал, сами об этом, похоже, не знали и поэтому все сразу забегали как ошпаренные. Следователи, криминалист и я занялись осмотром трупа, опера связались по рации со своими начальниками.

Напомню, что это было начало 80-х, тот самый пресловутый период, который позже назвали застоем. И такое «темное» убийство с изнасилованием было большой редкостью для того времени, случаем резонансным. В общем, пока мы все осматривали и описывали, успела понаехать куча начальства из города. После осмотра трупа начальство решило его на экспертизу в областной морг направить, но я — вот дурак-то! — встал в позу и настоял, чтобы тело отправили ко мне, по территориальной принадлежности.

— Вот уж, воистину, Мишка — ты дурак! — сказал Юра Осипов. — Баба с возу — кобыле легче… уж простите за тавтологию!

— Сейчас-то и я это понимаю! Да чего там сейчас, я уже тогда, через десяток дней понял, что дурак!

— И как это тебя озарило? Что послужило причиной такого резкого поумнения?

— Как, как? А вот так! Вскрывал я труп этой женщины на следующий день. Была она к моменту вскрытия уже хорошо гнилая, вся зеленая, раздутая гнилостными газами. Все-таки почти пять дней под солнышком пролежала. Ее по запаху прохожие-то и нашли. Ну, чего я вам рассказываю, вы сами такие трупы видели тыщу раз…

В общем, все представляют, как тщательно исследуются такие трупы. Вот и я, простите за сравнение, буквально языком вылизал каждый сантиметр тела. И описание исследования трупа я сделал почти на десяти листах. В итоге проделанной работой и собой остался очень доволен! До поры до времени! Да, забыл сказать, что это дело почти сразу же передали в областную транспортную прокуратуру. И вот через несколько дней уголовный розыск задерживает предполагаемого убийцу. На допросе тот особо и не запирается, дает полный расклад: чем, куда, сколько раз бил и как потом несколько дней, уже мертвую, насиловал. И все бы хорошо, как говорится, «ура-ура, победа за нами!», но появилось одно маленькое, но крайне неприятное «но». В своих показаниях задержанный поясняет, как он увидел одиноко стоящую в ожидании электрички женщину, как, подойдя сзади, ударил ее ножом в спину, как потом, уже лежавшую, ударил металлическим «костылем» по голове и как наносил ей множественные удары ножом в грудь. Следователь, записав эти показания, естественно, открывает описательную часть моей экспертизы и читает раздел «Повреждения». Там он находит описание двух с половиной десятков ран на грудной клетке спереди, раны в лобной области и вдавленного перелома лобной кости. А вот упоминаний о ране на спине он не находит! Нет ее!

Вот с этим-то он ко мне на следующий день и заявляется. Мол, как же так, доктор, может, вы забыли ее описать? Была там рана или нет? А что я мог ответить? Не было ее там! Вернее, я рану на спине не находил! Потому и не описал, в чем честно и признался.

— И что? — спросил Осипов. — Эксгумация?

— Да, вынесли постановление о проведении эксгумации, которую через пару дней и провели… И эксперт, что эксгумировал труп, эту рану на спине нашел! Была она там, где убийца и показал на допросе.

Любой эксперт эксгумацию вскрытого им трупа переносит тяжело, ибо эксгумация — это почти всегда означает, что работа экспертом проведена некачественно, что он в чем-то ошибся, что он недоглядел! Переживал я ужасно. И даже не из-за того, что не нашел конкретную рану, а из-за того, что вскрывал этот труп очень тщательно, на совесть, все сам смотрел. И все-таки — не нашел! А что же тогда можно думать о других трупах — там, где вскрытие проводилось не столь тщательно, где ответственность не столь велика? Что там можно напропускать? Вы понимаете, о чем я?

— Да-а-а, еще бы! И чем все это закончилось? — спросил кто-то.

— Чем? А на следующий день мне позвонил начальник Бюро и сказал, чтобы я прислал ему письмом объяснительную записку. Ну, я ночь продумал, написал требуемое и заодно — заявление об увольнении. И сам все это повез начальству. Сначала отдал ему объяснительную, а затем и заявление.

Начальник прочитал, хмыкнул, остро глянул на меня и с задумчивым видом прошелся по своему большому кабинету.

— И что? Уже нашли, куда пойдете работать?

— Нет, не думал еще…

Начальник снова неторопливо зашагал по кабинету, потом улыбнулся и, подойдя к холодильнику, достал бутылку коньяку и две здоровенные пузатые рюмки. Плеснул в одну на донышке, в другую — до краев и задумчиво сказал:

— Знаете, Михаил, это хорошо, что вы так переживаете. Это уже наполовину вас оправдывает! Я вам сейчас скажу сакраментальную фразу: не ошибается тот, кто ничего не делает! Да, вы ошиблись. Но вы осознали, вы переживаете. Посему выпейте это залпом, потом забирайте заявление и быстренько на работу: ее у вас там немало, — и протянул мне полную рюмку.

Я нерешительно посмотрел на начальника, на рюмку и… хватанул ее содержимое, как он и велел.

— А потом, этой ошибкой, Михаил, вы оказали следствию большую помощь! Предоставили убойное доказательство вины задержанного, хоть и непроизвольно, так?

Я ошарашенно воззрился на начальника:

— Я?.. Ошибкой?.. Помощь?

— Да, помощь, и существенную… Подумайте над этим. Додумаетесь, в чем она заключалась, — сообщите по телефону, а теперь — за работу. — И неторопливо выпил то, что плескалось в его рюмке…

Сильнее смерти

Некоторое время все молчали, размышляя над последними словами Михаила, да и просто «переваривая» его рассказ. Затем Юра Осипов, так же молча, вроде как про себя, кивнул головой и задумчиво спросил:

— Значит, рассказываем самое запомнившееся, то, что «оставило неизгладимый след в душе»?

— Да нет, просто то, что сильнее всего… А вообще-то да, ты прав! Именно то, что оставило глубокий след. Хочешь донести до нас частичку своей души? — спросил Михаил.

— Ага! Только я рассказывать не мастак, — чуть заикаясь, сказал Юрка, — так что заранее прошу прощенья, если коряво получится…

— Ладно, переживем как-нибудь, рассказывай…

— Я вообще-то хочу рассказать не совсем о судебной медицине… Нет, конечно, и о ней, но больше о психологии и судьбе — так, наверное, будет правильно.

— Как же, как же, — снова встрял Сергей. — Психология у судебных медиков на первом месте. Ведь надо же установить психологический контакт с трупом, как же без этого? Ну типа: А позвольте, мы вас разденем… а вы не против, если я вот тот синячок сфоткаю… а если я разрезик вам срединный от сих и до сих сделаю?

Михаил при этих словах Сереги поставил кружку на стол и отвесил тому подзатыльник:

— На себе не показывай, салага! И не «синячок», а «кровоподтек», деревня!

— Не, ну в натуре, какая-то дедовщина сплошная, а не учеба… — начал было Бурков, но его перебил Юра:

— Эта грустная история случилась тоже в 80-х, только не в начале, а в их конце. Стояли первые числа июня, когда вся природа только расцвела и все вокруг было молодым, ярким и зеленым. Короче, жизнь бурлила. А в морге в то утро было затишье — всего один труп: молодой мужчина, чуть за тридцать. Не дожидаясь остановки поезда, выпрыгнул из вагона и, зацепившись за что-то плащом, угодил прямо под колеса. В итоге — полное разделение тела на уровне поясничных позвонков. Ну вскрыл его. Чуть позже подъехал следователь транспортной прокуратуры, чтобы прояснить кое-какие моменты исследования, и заодно рассказал, что после такой тяжеленной травмы этот парень жил не менее получаса и постоянно звал какую-то Марину, просто без остановки повторял: «Марина, Марина, Марина…»

— Ну да, как же… жил он полчаса, — не поверил я следаку, — ври больше! Да он умер еще тогда, когда первое колесо через него прокатилось, а последующие колеса катили уже через труп, вернее, через его останки!

— Первое колесо, говоришь, — пробормотал тот, копаясь в бумагах из папки, — на, читай!

И действительно, согласно пояснениям свидетелей травмирован мужчина в 19 часов 10 минут. «Скорая помощь» подкатила через пятнадцать минут. И фельдшер ввела ему в вену (нашла ведь!) два куба промедола, и в 19 часов 40 минут он вполне членораздельно сказал, кто он, где проживал и к кому приехал, а смерть фельдшер констатировала в машине «Скорой помощи» в 19.55!

— Да, велики твои возможности, Человек, — сказал я с удивлением. — Скажи кому — не поверят! Вот и отвечай потом на ваши вопросы о способности к активным и целенаправленным действиям после получения такой тяжелой травмы, — несколько озадаченно сказал я, возвращая следователю бумаги.

— Любопытный случай, — протянул Вадик Соколов, — есть о чем подумать и что вспомнить, когда следователи зададут такой вопрос! А вот у меня…

— Погодите, ребята, я же еще не все рассказал, это только самое начало, — оборвал Вадькины размышления Юра. — Дальше…

— …дальше, я так полагаю, должна быть нелюбимая Серегой психология, — улыбнулся Мишка.

— И судьба, — добавил Юра Осипов и, чуточку помолчав, продолжил рассказ.

— Остаток того дня прошел спокойно. Ни посетителей, ни ментов не было. Позанимались текущими делами и разошлись по домам.

На следующее утро у входа меня встретила заплаканная женщина в черном траурном платке — высокая, слегка полноватая блондинка. Наверное, красивая. Правда, слезы и гримаса горя искажали ее лицо до неузнаваемости. Встречаясь с таким нешуточным выражением горя, всегда стараешься как-то эти страдания облегчить, чем-то помочь, что-то сделать. Вот и я, когда она представилась женой того, вчерашнего, и попросила, чтоб я ее пустил посмотреть на мужа, я не смог ей отказать и пропустил в секционную, но с условием, что она тихо постоит и тихо уйдет. Женщина кивнула и, успокоившись, прошла в секционку. Там она действительно стояла и молча смотрела на бледное, без кровинки, лицо погибшего. Без слез, без плача, но при этом она так стиснула рукой мое предплечье, что на следующий день я обнаружил три характерных кровоподтека. А они у меня от таких воздействий не очень-то «охотно» образуются. И все бы ничего, все бы нормально было, но черт меня дернул рассказать ей, как, умирая, мужчина звал какую-то Марину, как он непрестанно твердил это имя. Она, услышав это, стала медленно оседать и, если бы я ее не подхватил, расшиблась бы о цементный пол. Пока я нес ее на руках, успел себя обматерить последними словами: ведь не пускаю же я в секционный зал посторонних, никогда не пускаю, а тут вдруг разрешил. Надо же? А вдруг что с сердцем, а вдруг помрет? Всяко ведь бывает!

Однако все обошлось — нашатырь и легкие похлопывания по щекам сделали свое дело. Через пару минут женщина пришла в себя и заплакала — тихо, горестно, обреченно. Она плакала так, что сердце заходилось от той смертной тоски, что слышалась в ее плаче. Ни до, ни после я такого плача не слышал! Однако постепенно она успокоилась и, промокнув слезы платком, сказала:

— Простите, доктор, но Марина — это я. Это он ко мне ехал и… не… приехал. — Она снова всхлипнула, но справившись с собой, каким-то безжизненным и глухим голосом рассказала, что встречались они около года, что решили пожениться, что с прежней женой он не живет уже два года, что вещи он накануне отправил машиной, а сам вот… на поезде… чтоб побыстрее увидеться. — Вот и увиделись, — немного помолчав, каким-то тусклым голосом произнесла Марина и посмотрела на закрытую дверь секционного зала. — Вот и увиделись, — как бы про себя повторила она, — а ведь как к нему моя дочка привязалась! Боже мой, боже мой! — Потом поднялась и тихо, вроде как для себя, прошептала:

— Это я во всем виновата, я, — и, посмотрев заплаканными глазами на меня, сказала: — Спасибо вам, доктор! Прощайте, — и ушла.

— Вот миленькое дело, — пробормотала санитарка, — а кто тело-то будет забирать?

— Так жена, наверное? Они ж, как я понял, еще не разведены?

После ее ухода мы посидели еще с полчасика, молча попили чай, но разговор не клеился. У всех перед глазами стояло лицо Марины, и боль, плескавшаяся в ее глазах, доставала каждого из нас. И к разговорам это не располагало.

А потом приехала жена — спокойная, деловитая, холодно рассуждающая и о деньгах, что по страховке получит, и о том, куда она их израсходует. Деловито обсуждающая, что из привезенной одежды лучше одеть на покойника, а что домой забрать… И только когда я выдал ей заполненное врачебное свидетельство о смерти, она, прочитав его, заплакала. Впрочем, быстро справилась с собой и, холодно попрощавшись, уехала.

Мне, ребята, почему-то этот случай сильно запомнился, запал в душу. Потом долгие годы эти две женщины нет-нет и вспоминались: безудержное, ничем не прикрытое горе одной и холодная рассудительность другой.

— Так, а ничего удивительного, — сказал Биттер, — если одна просто исполняла технический ритуал предания тела земле, так как и любовь, и чувства, и все то, что было хорошего между ними, она уже похоронила. В душе похоронила. Она просто довершала процесс. В то время как другая хоронила и любовь, и будущее, и свои надежды, и свои мечты! Она хоронила свою жизнь! Так что все объяснимо!

— Да все это понятно, — ответил Юра, — но все ж… Ладно, коллеги, я еще не закончил, — сказал Осипов. — Я рассказал о психологии, а впереди еще судьба! Рассказывать?

— О как! Давай, Юрка, излагай. Конечно! Мы внимательно слушаем, — вразнобой ответили мы.

— Ну, ладно! Вот окончание той истории, — Юра хлебнул из кружечки и продолжил: — С тех пор прошло ровно 15 лет. И вот однажды, в такой же июньский день, дознаватель ГАИ принес мне медицинские документы для производства экспертизы по случаю автодорожной травмы: при касательном столкновении двух легковушек сломала руку женщина, водитель одной из них. Она лечилась амбулаторно, сколько-то там дней с гипсом на руке ходила и по окончании лечения приехала ко мне на осмотр. Я ее не узнал, но она сама после осмотра сказала:

— Доктор, а вы меня не помните?

— ???

— А я… — и напомнила про тот случай пятнадцатилетней давности. Это была Марина. Вот что она поведала:

— После похорон я долго в себя не могла прийти. Меня дочь спасла. Ведь, кроме меня, у нее не было никого. Когда она окончила школу — с золотой медалью, между прочим! — поступила в университет. Там в одной группе с ней оказался однофамилец с нашей «редкой» фамилией — Иванов. Они стали «дружить», а после четвертого курса приехали ко мне и сказали, что решили пожениться — уже заявление в ЗАГС подали. И только разговаривая с ним, я поняла, что этот мальчик — сын того человека, который так и не стал моим мужем. Вот такая судьба, доктор. Теперь наши дети вместе! И я счастлива.

— А мама мальчика, — поинтересовался я, — она где?

— Она тоже одинокой так и осталась. Впервые мы встретились лишь год назад, когда знакомились. И у нас с ней хорошие, ровные отношения. Мы подруги, мы родственники. Нам делить нечего. У нас есть наши дети и наш общий внук. Его и мой внук!

От четырех и старше

— Молодец, товарищ Осипьян! А скромничал-то, скромничал: «…Рассказывать не умею… не судите строго…» А сам-то рассказик какой отгрохал, а? — насмешливо сказал Михаил, прихлебывая из кружечки.

— Да-а, — протянул забавный пухленький толстячок Вадик Соколов, — я согласен. Это пока лучшая история из всех рассказанных! Мне, по крайней мере, так кажется! В ней все есть: и судьба с судебкой, и психология. Вот что, друзья! — с азартом произнес Вадик. — А давайте все рассказы пронумеруем и потом проголосуем, какой из них лучший. Победитель — то бишь тот, кто окажется автором лучшего рассказа, — получит приз! Как вам идея?

В принципе, все поддержали идею, невзирая на ехидные вопросы о возможном призе, среди которых преобладали гнусные предположения, что призом будет бутылка водки, не иначе, так как на другое фантазии не хватит, и так далее… Но тут всех снова перебил Вадик Соколов:

— А можно, тогда я расскажу вам… нет-нет, пожалуй, не историю, а просто зарисовку, маленький эпизодик нашей работы. Можно даже сказать, кусочек…

— Давай, Вадик, валяй, слушаем тебя, — сказал Михаил и поудобнее устроился на кровати.

— Как вы знаете, область, где я работаю — большая. Одних районных и межрайонных отделений — более полусотни. А в кое-какие территории «только самолетом можно долететь». Поэтому в командировки летом нас отправляют регулярно, ибо во время отпуска местного эксперта из такого отдаленного района перекрывать его территорию некому, вот нами, грешными, дыры и затыкают. И есть места, куда в командировки едут охотно, а есть и наоборот, куда никто не хочет ехать. Вот мне как-то повезло: отправили в районный центр на берегу большой сибирской таежной реки. Представьте: лето, большущая река, первозданная (практически) природа и совершенно другой ритм жизни — неторопливый. Там другие ценности, какое-то другое восприятие мира — более философское, что ли, спокойное. Азиатское, может, даже староверческое! Как говаривал в своих книгах В.С. Пикуль — «Кысмет!». Там без больших потрясений прошла и перестройка, и лихие 90-е не оставили заметного следа в жизни этой таежной деревни. Там нет и никогда не было «братвы». Никто никого не рэкетировал, и последняя кровь там лилась в годы гражданской войны: белочехи с атаманом Семеновым лютовали именно в тех местах. Бытовые преступления, конечно, бывают: и топориком по пьянке помахивают, и машины переворачиваются, образуя мертвые тела. Иногда и охотничьи ружья неожиданно стреляют не в ту сторону, а уж «утопленников»… Летом чуть не каждую неделю по одному, а то и по двое пускаются в свободное, подводное плаванье — приезжие рыбачки в основном.

Сама деревня, конечно, современная. Тут и спутниковые антенны, и телики, и автомобили. Знаете, я наблюдал там картину, как «Ланд Крузер-200» по улице волоком на тросе тащил здоровенное бревно! Как трактор, как «уазик», в конце концов! Цивилизация, однако! Воистину железный зарубежный конь пришел на смену местной крестьянской лошадке! Там никого не интересует происходящее в мире, в Москве. Вот по телику про Ходорковского талдычат, а местные люди — даже не говорят об этом. Аналогично и о войне с Грузией. И не потому, что тупые и ограниченные, а просто все это они считают суетой сует, не заслуживающей никакого внимания и никак на их жизнь не влияющей. У меня там возникло такое ощущение, что если вдруг весь окружающий мир исчезнет — Америка с Японией погрузятся в волны океанов, Европа оледенеет, отключатся ГЭСы и АЭСы, и тогда ничего не изменится. Потихоньку все перейдут на свечи, лучины, гужевой транспорт, а натуральное хозяйство там и сейчас развито сильно. Все, ну или почти все, держат коров, бычков, свиней, уток, гусей, кур и пр. А тайга и река дают все остальное… Простота нравов — потрясающая. Знаете, даже стало немного завидно. Вот пример типичной простоты взаимоотношений людей, причем наш, сугубо медицинский и очень мне запомнившийся.

На прием привели девочку, пострадавшую в результате автодорожной травмы — перелом локтевой кости. Следствие по этому поводу, естественно, назначило экспертизу для определения тяжести телесных повреждений. Девочку на осмотр привела мама, она же и принесла медицинские документы: постановление о производстве экспертизы, историю болезни, амбулаторную карту — короче, все, что положено в таком случае. Девочке девять лет. Хорошенькая до невозможности: кудряшечки, бантики, нарядное платье — ну прямо куколка! Мама девочку завела в кабинет, где мы с медсестрой вели прием. Я расспросил маму и девочку об обстоятельствах причинения повреждений, после чего мама, оставив девочку с нами, умчалась на пару минут с кем-то срочно поговорить. Ну а мы делаем свои дела и разговариваем с девочкой. А та очень охотно, очень живо рассказывает и о том, как она первый класс окончила, и о том, что соседский мальчишка ее за косы дергает, и про свои игрушки рассказала. И все это так бойко, так искренне, по-детски простодушно — будто солнышко заглянуло к нам. Но вот я, перебирая медицинские документы, замечаю, что нет нужных рентгеновских снимков. И вслух озвучиваю мысль свою:

— А где же рентгенограммы?

Девочка, решив, что этот вопрос адресован к ней, помолчав пару секунд, живо вскакивает со стула, разводит ручки и на полном серьезе говорит:

— А х… их знает…

Далее — немая сцена с отпадением нижней челюсти у доктора и медсестры, затем — всеобщее и дружное ржание… Представили? Мы потом все оставшееся время цитировали этот ответ!

Тут же заржавший Серега Бурков — а иначе как ржанием его смех и не назовешь, — держась руками за живот, проговорил:

— Мы…тоже… будем… цитировать, точно будем, а дальше х… его знает. — И громкие раскаты уже всеобщего смеха заполнили комнату!

Когда отсмеялись, Вадик, вытирая слезы с глаз, продолжил:

— Как вы знаете, в медицине есть закон «парных случаев» — закон неофициальный, но тем не менее исправно действующий и в нашей профессии. Такое совпадение случилось и в тот раз. Через пару дней после этого случая мне следователи назначают еще одну экспертизу — естественно, по другому делу. Фабула: папа пришел домой пьяненький и взялся играть с дочкой, примерно такого же возраста, что и предыдущая. И в частности, он начал ее подбрасывать вверх. Папа бросает и ловит, девочка с папой радуются, и все смеются, все довольны. И все бы хорошо, но этот… с позволенья сказать, папа один раз девочку поймать не сумел, и она чувствительно ударилась левым бочком. Девочка поплакала и через полчасика вроде успокоилась. Мама папе, конечно, высказала все, что о нем думает, и даже больше. А уже ночью у девочки так разболелся животик, что вызвали «Скорую помощь». В больнице ее осмотрели хирурги, заподозрили разрыв селезенки и ночью же прооперировали.

На следующее утро мне принесли постановление о производстве экспертизы, и следователь попросил сходить осмотреть девочку в больнице. Как вы, коллеги, знаете — тяжкий вред, он и сейчас, и через месяц будет таковым и никуда не денется. Но, как говорится, в «каждой избушке свои игрушки», то есть, несмотря на общность правил производства экспертиз, везде имеются свои легкие прибамбасы и свои привычки. Вот и в этом районе было принято осматривать таких потерпевших еще в больнице. Я не стал особо-то спорить — не переломлюсь! — и пошел в реанимационное отделение побеседовать с доктором и сделать вид, что посмотрел девочку.

Поднялся, значит, туда и нашел доктора:

— Коллега, мне надо бы поговорить о вашей больной и глянуть на нее. Как это сделать?

— Так… какая больная, вы говорите?

Ну я назвал фамилию девочки. Реаниматолог, услышав, тут же засмеялся. Знаете, одни люди ржут, как лошади — типа, как он, — и Вадик показал на Буркова, — а есть те, кто смеется беззвучно, но очень заразительно. Я, не зная причины этого смеха, тоже засмеялся: уж очень заразительно доктор это делал, аж на диван повалился. Отсмеявшись, он рассказал:

— Девочку оперировать начали примерно в 4 ночи. Операция технически не сложная, но под общим наркозом. И после операции, когда девочка пришла в себя, я ее повез в реанимационную палату. Девочка на каталке лежит спокойно, мы о чем-то по дороге разговариваем. Когда я ее перекладывал на койку, она сказала:

— Дядя, а ты посидишь со мной?

— Конечно, маленькая, обязательно посижу. Больно?

— Да нет, не очень… только спать хочется. Дядя, а ты мне расскажешь сказку?

— Ну, конечно, расскажу, а какую?

Девочка начала мне пояснять, о чем хочет услышать, но вдруг, прервавшись на полуслове, стягивает с ножек простыню, поднимает одну ножку и просит:

— Дядя, посмотри, что там за х…я ко мне прицепилась, — и показывает на промежность, где стоит катетер в мочевом пузыре! Полный отпад!!!

Вот такие случаи рассказал нам Вадик Соколов и добавил, что он потом весь месяц, вспоминая эти случаи, смеялся так, что сидел весь розовый в красную полоску!

Лихие 90-е

— Лихие 90-е, говорите? — задумчиво сказал молчавший до сих пор Виталька Кондратьев. — Хорошая тема: есть что рассказать! Давайте я начну про то славное времечко, когда самой разной работы было навалом, а денег — наоборот, ни шиша не было.

— Давай, Вит, повествуй, — опять распорядился Биттер.

— Это случилось летом 1995 года. Оригинальничать не буду и начну как все: утром, придя на работу, я обнаружил… Хотя нет, вру, не совсем так было. Все началось накануне вечером, когда я ехал из города на своей новой «девятке», что купил всего-то за месяц до этого. Представьте: летний вечер, время около 21-го часа, дорога пустая, асфальт недавно уложен, погода отличная, небо безоблачное. В открытые окна врывается ласковый ветерок, играет музычка. Удовольствие сплошное. И вот километра за два до моего района увидел, как автокраном грузят в «КамАЗ» консервную банку, на которую наступил сапогом здоровенный дядя-великан, не иначе, и лишь потом я понял, что это была покореженная до неузнаваемости легковушка, вроде даже как импортная. И наверняка никого живых в такой смятой машине остаться не могло. Немного, и исключительно про себя, я позлорадствовал в адрес своего соседа-эксперта, которому завтра светит совсем непростая работенка. ДТП-то на его территории произошло! От этой мысли настроение заметно улучшилось. Как говорится, все слабости да грехи человеческие! Вот, наверное, за такие мысли уже через пяток километров последовало наказание: я вспомнил, что сосед именно с завтрашнего дня находится в очередном отпуске, и труп — если он есть, конечно — непременно отправят мне! Ну вот, а дальше-то и было как всегда. Вернее, утром, как всегда, я пришел на работу, а вот там-то все пошло не как всегда.

Вся территория у морга была обставлена разнообразными машинами: пара «девяток», пара «мерсов» и непременный черный «бумер» с тонированными стеклами! В машинах и возле них переминались стайки крепких парней: кто — в спортивных костюмах, кто, несмотря на жару, в кожанках, ну и пара ребят в недавно вошедших в моду малиновых пиджаках.

— Доктор… вы доктор? — спросил один из пиджаков.

— Да.

— Нам бы дельце одно с вами перетереть надо.

Я оглядел его. Высокий, хоть и худой парень лет тридцати, может, чуть больше: спокойное лицо, колючие с прищуром глаза, на шее — толстенная цепяра «из желтого металла», массивные «гайки» на пальцах.

— Ну, пойдем… перетрем.

Вместе зашли в отделение.

— Тетя Нина! — крикнул я санитарочке, открывая дверь кабинета. — Как там у нас насчет чая?

— Сейчас, Виталий Иванович, несу…

— Две кружки, — попросил я ее. — Вы будете? — спросил я у Пиджака.

— Не, не буду!

— Одну кружку! — опять крикнул я в коридор и, надев халат, сел на свое место. Пиджак, усевшись в кресло для посетителей, сказал:

— Горе у нас, доктор! Вы, наверное, в курсе? Наш братан вчера разбился на машине, и его к вам привезли. Через полчасика придет из города наша машина, и мы заберем его. Вы нам справочку успеете выписать? Задержки не будет?

— «Не будет»! Мне его вскрывать не менее полутора часов, а пока санитарка его оденет, я и выпишу «справку».

— Доктор, ты че, не догоняешь? — перебил Пиджак. — Нам его по понятиям вскрывать нельзя, западло это! Фуфло! Ты там напиши, че тебе надо, заполни, какие положено, бумажки… ну будто ты его вскрыл, а мы уж тебя не обидим, — и он аккуратненько положил на стол пачечку долларов.

— Здесь ровно тысяча баксов, — самодовольно сказал он.

— Знаешь, — сказал я, отодвигая деньги, — ты живешь по понятиям, а я — по существующим законам! Поэтому будем делать по-моему, а не по-твоему. Вскрывать — будем!

— Доктор, ты че, в натуре! Да если я его привезу порезанного всего, знаешь, как с меня спросят старшие? Мало не покажется. Ты только скажи, сколько? Полторы? Две? А хочешь три! Три тысячи долларов!

— Не пойдет! Я заведомо ложные показания давать не буду. У меня есть постановление о производстве экспертизы, и я буду ее делать. Составление заключения эксперта без вскрытия трупа является заведомо ложным показанием. Понимэ?

— Да ты не ссы, доктор, если че — отмажем, — начал было опять Пиджак, но я его оборвал:

— Отмазывать будешь кого-нибудь из своих братанов, коль нужда такая будет, а сейчас разговор окончен. Деньги забери… или я их на улицу выкину.

Он, недобро блеснув глазами, забрал купюры со стола и вышел из морга.

— Виталий Иваныч, Виталий Иваныч, — выбежала из лаборантской комнаты санитарка, — я дежурному по милиции уже позвонила. Сказали, что наряд уже отправляют.

— Молодец, тетя Нина!

— А то! Не первый раз замужем, знаем, что… — начала было она, но тут дверь от могучего пинка распахнулась, и в кабинет ввалились три амбала в кожанках. Один, поигрывая выкидухой, сказал:

— Ты че, баклан, не врубаесся? К тебе люди с добром пришли, бабки приличные дают, а ты, лепила гнойная, в протянутую руку плюешь. Ниче, мы тебя щас маленько поучим, чтоб дошло побыстрее, авось сговорчивее станешь, — и шагнул вперед.

Я, нашарив рукой стоящую за столом солидную и толстую монтировку, встал:

— Ну, давайте, посоревнуемся! Одному-то из вас я всяко-разно успею башку проломить, и этот счастливчик пусть радуется: морг за стенкой — далеко тащить не придется… а там, глядишь, и еще кому-нибудь руку поломаю, а может, тоже башку…

В ответ раздался отборный мат, и вся троица двинулась ко мне. Но тут распахнулась дверь, и в кабинет влетел давешний Пиджак, причем его морда с пиджаком были одного цвета.

— Вы че, ослы? Я ж вам не говорил бить доктора, просто попугать… а ну-ка все вон!

— Доктор, извини, извини, все путем… без проблем. — И они все выкатились из морга.

Я не успел перевести дух, как снова открылась дверь, и в морг зашли два пэпээсника с автоматами и следователь.

— Ну, ты как, Иваныч, живой? — спросил следователь.

— Тьфу на тебя!

— А чего с монтировкой-то? — с серьезным выражением морды лица спросил следователь. — Трупы, что ли, вскрывать собирался? Новый инструмент для вскрытия ввели?

— Ага! А ты как угадал?

Потом мы из окна с «чувством глубокого внутреннего удовлетворения» понаблюдали, как ОМОН вытряхивал из машин и укладывал на землю приехавших «братков». Особенно приятно было видеть, как подметал землю своим малиновым пиджаком, а заодно и мордой мой недавний оппонент. Жаль только, что земля была сухая. И пока мы досматривали «кино», пока санитарочка готовила вскрытие, следователь рассказал, что погибший был, по сути, вторым человеком в самой крупной ОПГ областного города, которую держит известный вор в законе по кличке Тихон, что погибший ехал один в «Кадиллаке», и, похоже, пьяный. Свидетели видели, как машина, перед тем как навернуться с обрыва, заметно виляла по дороге.

— Хотя… как-то не похоже, что пьяный, — задумчиво пояснил следователь. — Он практически непьющий, да и вообще в этой банде очень строгая дисциплина. И «наезд» на эксперта не вписывается в их повадки. Нет смысла. Это начинающие пацаны «младшего бандюганского возраста» еще могут такие предъявы делать, а эти? Нет, что-то здесь не так, — задумчиво протянул следователь.

— Витальиваныч, все готово, — позвала меня санитарка. — Идете?

— Поприсутствуешь на вскрытии? — спросил я собеседника, переодеваясь для секционной.

— Ну, раз уж приехал… — со вздохом ответил следователь, — придется! Давай халат.

В секционном зале, на столе, лежал упитанный мужчина в пресловутом малиновом пиджаке. Вся одежда была обильно запачкана «веществом красного цвета», и даже при взгляде со стороны было видно, что здесь имеет место тяжелая черепно-мозговая травма: обширная рана мягких тканей лица, выступающие из нее отломки лобной кости и видимая невооруженным глазом общая, грубая деформация головы. Мы с санитаркой взялись за привычную работу, а следователь делал вид, что смотрит. Так продолжалось минут двадцать, а потом я подозвал его к секционному столу:

— А хочешь увидеть, почему машина по дороге виляла?

— ???

— Вот, смотри, — сказал я, сопоставляя сломанные фрагменты лобной кости, — видишь, вот здесь на наружной костной пластинке круглый дефект, диаметр которого… если грубо — 8 мм…

— Постой, ты что, хочешь сказать, что это…

— Именно! Это огнестрельное, пулевое ранение головы. Входное отверстие на лобной кости. Выходное, — я показал ему затылочную кость, — слева на затылочной. Пуля прошла в общем направлении спереди-назад, незначительно справа-налево и практически в горизонтальной плоскости, — и я показал ему признаки, по которым можно достоверно судить о направлении движения пули через кости свода черепа.

— …твою мать! — с чувством выругался следователь. — Только этого мне не хватало! И чего ты труп не отдал без вскрытия, — тоскливо сказал он, — ведь просил же тебя хороший человек — «отдай», а ты, зануда — «вскрывать, вскрывать!». Где нам теперь искать этого сраного стрелка? А может, это какой-то добрый человек его пристрелил уже внизу, когда он с машинкой упал, а? Как думаешь?

— Ну да, типа шел человек с ружжом, увидел упавшую машину, а в ней — раненый мучается. Ну и пристрелил его, от страданий избавил, так?

— Ну да! Ведь не исключено, что там ЗАРАНЕЕ посадили человека. Для страховки. Если разобьется не насмерть — добить! Контрольный выстрел.

— Не пойдет! Во-первых, ты сам говорил, что машина резко завиляла, прежде чем упасть с обрыва. А это косвенно говорит о том, что водила получил пулю еще на дороге и поэтому не свернул, а поехал прямо в обрыв. Во-вторых, добивают из пистолета: ведь никто с собой для этой цели винтарь таскать не будет? А диаметр дырки на лобной кости говорит, скорее всего, о пуле калибра 7.62.

— А если обрез?

— Далее, — не обращая внимания на его реплику, продолжил я, — смотри: диаметры отверстий на лобной и затылочной кости практически одинаковые, что говорит о высокой кинетической энергии пули. То есть опять этот факт в пользу винтовки, и скорее всего, снайперской. И последнее! Признаков выстрела с близкой дистанции я не вижу. А кроме того, если допустить, что его кто-то ждал внизу, чтобы добить, то скажи мне, как злоумышленники могли рассчитать, что именно в этом месте он сверзнется под откос? Впрочем, это уже ваши заморочки. Я все необходимое возьму на дополнительные исследования и в положенный срок выдам свое заключение. Так что работайте…

Так закончилось это вскрытие, полное сюрпризов, так закончился этот хлопотный день.

На следующий день ко мне снова заехал следователь и уныло поведал, что они повторно, уже прицельно, осмотрели машину и обнаружили пулю от винтовки СКС. Она застряла в толстом подголовнике, основой которого была металлическая пластина. Вот так! На вопрос «как продвигается дело?» он сказал:

— Работаем, — а это означало, что все пока в тумане, и — никакой конкретики!

А через недельку в морг заявился необычный посетитель. Вернее, сначала-то я в нем ничего особого не увидел. Так, обычный пожилой человек. Правда, хорошо и добротно одетый. Ухоженный. Он вежливо попросил уделить ему десяток минут. В кабинете, куда я его провел, он сразу же показал мне фотографии трех мужчин и попросил сказать: есть ли среди них тот, кто требовал отдать без вскрытия тело того, кто разбился на машине? Узнав, о ком идет речь, я заколебался, хотя сразу узнал на фото того, кто мне баксы впаривал.

— А вы, простите, кто?

— Я? Я — Тихон. Вы, наверное, слышали обо мне.

— Ну да, слышал. А зачем вам это?

— Во всем должен быть порядок. Я ему не давал поручения давить на эксперта, то есть на вас. Я поручил ему вежливо попросить эксперта отдать тело — если это возможно, конечно! — без вскрытия, понимаете? Вежливо! Я наказал ему, что если не отдадут — извиниться и исчезнуть! А он «быков» привел. Он проявил непонятную настойчивость, и цель такой настойчивости мне непонятна, а раз непонятна, то опасна, поэтому я должен понять, что и кто за всем этим стоит. И я пойму! А кроме того, нам лишние терки с ментами тоже не нужны! Вот поэтому я должен знать: кто из них? Точно знать…

Я, поколебавшись, показал на фото Пиджака и сказал:

— Но вы понимаете, что о встрече с вами и состоявшемся разговоре я должен буду сообщить следователю?

— Да за ради бога! Сообщайте, я не против! Благодарю вас, доктор, — и, пожав мне руку, вышел из морга. Больше я его никогда не видел.

После этого визита жизнь снова потекла в прежнем темпе: работа, дом, друзья, отдых на речке. Так продолжалось примерно десять дней. А потом снова был труп с автодорожки. На том же самом месте с дороги слетел «жигуленок», и погиб водитель. У него при себе не было документов, лицо его было настолько изуродовано, что смысла описывать словесный портрет никакого не было. Вскрывать я его шел с опасением: а вдруг тоже огнестрел или еще что-то? Однако никаких неожиданностей не было. Они начались, когда пришли результаты дактилоскопии. Этим неизвестным оказался неоднократно судимый… Пиджак — да, да, тот самый, что меня пытался купить. Вот только его никто торжественно не забирал, и пролежал он в морге почти неделю, и был похоронен за государственный счет.

А когда пришли результаты всех дополнительных методов исследований и я закончил экспертизу, приехал следователь. Был он довольно мрачен и малоразговорчив.

— Ну, как успехи?

— А никак. Дело практически закончили, в архив вот сдаю. Сейчас твое заключение присобачу к делу, прокурор подпишет — и все… в архив! Кто будет упираться и искать бандюгана, который замочил другого такого же бандюгана? Да мы и так знаем, кто организовал убийство этого… помощника Тихона.

— Да ты что? Правда раскрыли?

Следователь помолчал и нехотя ответил:

— Раскрыть-то раскрыли. Вот только доказухи нет, а посему — в архив!

— Расскажешь?

Он снова помолчал, и я, для ускорения процесса, достал из сейфа пятизвездочную смазку. Разлили и смазали.

— В общем, история банальная до предела и сто раз описанная в детективных романах, сюжеты которых взяты из жизни, — начал следователь. — Вот такой сюжетик и разыгрался почти на твоих глазах. У Тихона был близкий друган-подельник. Тоже законник. И был быстро растущий, набирающий силу молодой ворюга-бандюган — энергичный, умный, целеустремленный. Я Пиджака имею в виду. Через пару лет, кстати, его тоже могли бы короновать на сходняке. И вот, чтобы укрепить свое влияние и ускорить процесс, он и решил убрать с дороги, то есть банально грохнуть, помеху… ну того, которого ты тогда вскрывал. Все прошло гладко, снайпер не подвел, вот только сам Пиджак ошибся. Кстати, ты в тот день был в одной минуте от смерти, доктор!

— В смысле?

— Я и повторяю: Пиджак ошибся. Он посчитал, что за тысячу долларов любой безденежный врач исполнит все его прихоти не только бегом, но еще и на полусогнутых. А когда ты уперся, Пиджак понял, что вскрывать будут, и он испугался! Он осознал, что грубо ошибся. Ведь если бы труп просто вскрыли и увидели огнестрел, то для него никаких осложнений бы не было: он на тот момент был абсолютно вне подозрений. А когда ты отказался, он понял, что Тихон пронюхает о его наезде на эксперта, что это породит подозрения у Пахана… и тогда он спонтанно решил убрать того, кто знает о его стремлении не вскрывать труп, то есть тебя!

— Ни фига себе, — нервно сказал я и хлопнул почти полный стакан.

— Да, он уже хотел зайти вслед за «быками» и шмальнуть в тебя, но тут появился ОМОН. И он не решился. Он не стал. Он понял, что Пахан все равно докопается до его действий, и ударился в бега. Но Тихон, после толковища с тобой, его из норы все равно достал и, позагоняв ему иголки под ногти, все у него выспросил, а потом предложил выбор: или незамедлительно пуля в лобешник, или он садится за руль и повторяет трюк… того, погибшего. И дал слово, что если Пиджаку повезет и он останется жив после падения с обрыва, то Тихон его прессовать больше не будет — даже леченье оплатит. Пиджак рискнул… но ему не повезло! Вот такая история…

Мы молча допили коньяк. Потом я встрепенулся и спросил:

— А откуда вы все это узнали… раз доказательств нет?

Следователь помолчал и очень неохотно ответил:

— С «братвой» Тихона плотно работает ФСБ… Они кое-что скинули, да и у нас самих какая-никакая агентурка там имеется, — он снова помолчал. — Сам понимаешь, больше ничего я тебе, Виталька, не скажу… И так лишнего наговорил.

— Да, а того, кто на курок нажимал, нашли? Или хотя бы знаете, кто он?

— Нет! И не нашли, и не знаем, кто он, и нет никаких намеков. Это кто-то левый и совершенно темный. Им, кстати, очень Тихон интересовался… и не исключено, что Пиджак, после очередной иголочки под ноготок, слил своего стрелка.

Мы еще посидели немного. Я предложил добавить, но следователь отказался и уехал в прокуратуру.

А я в тот день напился!

Да, и последнее. Примерно через месяц после этого разговора я пришел утром на работу, а санитарка у меня спрашивает:

— Витальиваныч, а что это за коробка у дверей стояла? Утром дверь отмыкаю, а она у порога стоит. Подумала, что ты забыл, и убрала ее вон туда, — и показала в конец коридора.

— Понятия не имею. Это не моя!

Короче, когда мы ее распаковали, то обнаружили 12 бутылок коньяка под названием «Наполеон». Приехавший следователь сказал, что две такие бутылки сто`ят минимум мою месячную зарплату, а то и побольше. Конечно, мы со следователем этот коньяк уничтожили — примерно за месяц, ну или чуть больше. Но еще в самом начале уничтожения пришли к выводу, что подбросить в закрытое помещение дорогущий коньяк в силах только богатому и опытному человеку: например, Тихону… Вернее, его подручным.

Вот такой кусочек неспокойной жизни из лихих 90-х…

Когда ты не нужен

Некоторое время мы оживленно обсуждали, как воспринимать и оценивать этот ящик коньяка: взяткой или нет? Надо было его брать или нет? Мнения в споре распределились почти поровну, причем каждая сторона приводила убойные — с их точки зрения — аргументы. В этом споре истина так и не родилась, наверное, просто не успела, зато родился, простите, проснулся Вильгельм Самуилович, наш аксакал, коллега, проработавший экспертом почти четыре десятка лет. Покряхтывая, он повернулся в кровати, откинув одеяло, сел и, широко зевнув, сказал:

— Детки, что вы спорите, как раввин с муллой? Так же громко и бестолково, — Затем, почесав свой необъятный живот, продолжил: — Вот я спрошу вас, господа спорщики: приходилось ли вам пить медицинский спирт? Ну тот, что дают каждому из вас в отделении, а?

Ответ всей спорящей компашки был дружно единогласен: конечно, приходилось, мы же не больные!

— Ну, вот вам и ответ. Вы, — он показал на тех, кто утверждал, что коньяк — это взятка, — сами регулярно используете медицинский спирт не по назначению, а попросту воруете! Да, да — воруете! Имеются все формальные признаки такого деяния! Или на крайний случай это можно назвать так: использование служебного положения в личных и корыстных целях. — И при этом он щелкнул пальцами по горлу! — Вы уж тогда определитесь… Ну как в том анекдоте: или крестик снимите, или трусы оденьте! То есть: коль пьете спирт — не судите за коньяк, или наоборот — не пейте и судите! И потом: этот ящик коньяка — такая малая компенсация эксперту и за нашу сволочную работу, и за то, что он чуть-чуть не погиб, что спорить за этот коньяк просто неприлично!

Все, естественно, притихли, и никто не возразил, а молчание, как вы знаете…

— Ну, мальчики, коль вы старика разбудили, давайте… развлекайте, рассказывайте!

— Так, Самуилыч, ты и расскажи. Поди, за все годы такого нагляделся, что нам, салагам, и не снилось, а?

— Нагляделся. Но лучше вы, а то у меня голова спросонья не работает, «разогнаться» сначала надо.

— Сейчас разгоним, — брякнул Серега Бурков и протянул ему кружку.

— Ну ладно, — проговорил молчавший до сего момента Влад Марлов, — давайте тогда я расскажу. Мне словосочетания «спирт», «лихие 90-е» и «малиновые пиджаки» тоже кое-что напомнили…

Этот случай произошел в конце 94-го года. Представьте картинку: вторая половина ноября, часа два дня. На улице около десяти градусов — в минусе, естественно. Серое низкое небо, на земле уже затоптанный, заплеванный и поэтому тоже серый снежок. Все серое. И настроение безрадостное, серое! Зима неотвратимо приближается, а, в отличие от нее, зарплата не торопится, она уже восемь месяцев даже близко к нашему карману не приближалась! Мелкие подачки, что в нашей больнице называли авансом — не в счет. Их только и хватало разве что на хлеб. Разгул демократии… мать ее! В лаборатории районного судебно-медицинского отделения, а если попросту — в морге, за столом сидят три человека. Два доктора — я и мой напарник патологоанатом — и санитар. Мы пьем спирт. Это единственное, что пока есть. И закуска: полбулки хлеба и вареный картофель, ну еще соль! Мы пьем, потому что замерзли, как цуцики, а замерзли потому, что битый час искали в снегу золотую… пардон, из «желтого металла», цепь. А история случилась такая. Накануне в морг привезли «братка» в том самом пресловутом малиновом пиджаке: разбился на автомобиле. «Нажрался» до соплей — в желудке у него была чистая водка, хоть фильтруй и, пардон, пей по новой. Ну, так вот, напился он, значит, и на скорости порядка 150 км/час въехал в бетонную опору. Опора осталась цела, а вот «браток» подкачал, целым не остался. Замечу в скобках, что среди прочей одежды на его шее еще была толстенная цепь. Ну труп мы, как и положено, вскрыли, вместе с санитаром собрали. То есть привели в божеский вид. Цепь, естественно, описали и в акте, и в списке вещей, что были на трупе. Забирали тело такие же бравые, коротко стриженные ребята в кожаных куртках под руководством очередного Пиджака.

— Такого же, как и в твоем рассказе, Виталий, — повернулся к Кондратьеву Влад, — один в один!

— Да, этот вид прямоходящих, Homo Oligo Sapiens — так я их тогда называл — был на удивление одинаков — в столице, в Сибири и в Киеве, наверное, — согласился Вит, — давай продолжай, Влад, не отвлекайся.

— Ну вот, выдал я этому Пиджаку врачебное свидетельство о смерти «кореша», тот расписался, что забрал ценные вещи, и пошел на улицу. И только тогда я увидел, что толстенная цепь осталась на столе. Забыл, наверное! Я схватил ее и по коридору вслед за ним кинулся:

— Постойте, постойте, вы забыли, — кричу и, догнав его уже в дверях, эту самую цепь буквально заталкиваю ему в руку. А он, зараза, брезгливо этак глянул на меня, сморщился и говорит:

— Ты че, доктор, с дуба рухнул? Кому она нужна?

— Так родным отдайте… память… все-таки дорогая…

— На фиг она им нужна? У них таких цепей… ха!

И не глядя на меня, крутанул цепь над головой, так что воздух свистнул, и запустил ее в сторону кустов, в снег. Только она и мелькнула желтым призрачным блеском в лучах неяркого ноябрьского солнца.

— Вот жлоб, — сказал подошедший сзади санитар, — лучше бы нам ее отдал, а то разбросался… Пиджак хренов!

— И чего бы ты с ней делал? — уныло спрашиваю я у него.

— Как, что? Зубным техникам бы отдали, а они за такую цепуру кучу денег отвалили бы. Грамм сто в ней ведь было?

— Не меньше! А то и все сто пятьдесят.

— А кто это здесь говорит: сто пятьдесят? — спросил вывернувший из-за угла патологоанатом. — Наливай…

— Отстань! Вечно у тебя одно на уме, — ну и рассказали ему о только что случившемся.

— А че тогда стоим, че думаем — айда искать! Ты, — спросил он меня, — заметил, куда она полетела? — И первым двинулся в ту сторону, куда я показал. Ну и мы, как барашки на веревочке, пошли следом.

Короче, ребята, не буду описывать наше почти часовое ползанье по снегу и кустам. Ничего мы не нашли — только замерзли. Бр-р-р! В конце концов плюнули мы и на поиски, и на эту паршивую цепь, и отправились согреваться дедовским, проверенным способом. Про то, как мы глотали разведенный и теплый медицинский спирт, я рассказывать не буду. Думаю, что с этой процедурой все эксперты знакомы не понаслышке.

Тут приехали забирать труп женщины, что пролежала у нас уже четверо суток. А было их в морге, надо сказать, двое: примерно одного возраста, комплекции и цвета (грязно-зеленого). Ну, они показали, кого забирают, санитар ее одел, отдал, и они уехали, получив у меня документы. Не успели мы выпить еще по одной, как приехали уже за другим трупом. Я помог санитару положить ее на стол, и в это время зашел парень и принес одежду. Передавая ее санитару, он, оглядывая тело, сказал:

— А это не наша тетя: у нашей тети не было татуировок, — и показывает на плечи, где уже отчетливо проступили сине-фиолетовые гнилостные подкожные вены. — Да и на лицо не похожа! Не она!!!

— Да какие татуировки, какое лицо? Это гниение тела уже началось, вы бы еще неделю здесь не появлялись… Тоже мне: татуировки… на лицо она им не похожа… — бурчал санитар.

— Сейчас я папу позову — пусть он глянет. — И убежал.

— Слушай, а мы не могли перепутать тела?

— Да не…Те, которые первыми забирали свою родственницу, сами же опознали, уверенно опознали!

Тут вошел парень и с ним еще двое мужчин, и принялись разглядывать труп. И так посмотрят, и эдак… Наконец, санитар не выдержал:

— И долго вы будете гадать, как на ромашке: наша… не наша? Забирайте, что дают, других все равно нет!

Вот так мы отдали труп второй женщины. И разошлись по домам, а ночью меня обуял страх — куда катимся???

— Постой, Влад, — перебил меня Вадик, — вот ты давеча сказал, что вам зарплату больница платила? Или я что-то прослушал?

— Да нет, не прослушал. Дело в том, что в нашем регионе с 1 января 1993 года все районные судебно-медицинские отделения Бюро передали в ведение районных больниц. Передали оборудование, передали «трудовые книжки». Ну а нас, рабов, прикованных к секционным столам цепями, никто и не спросил. Видели бы вы, коллеги, как главные врачи руки потирали довольнехонько! Ну типа, мы этих экспертюг теперя прижмем, мы им покажем кузькину мать, и так далее. Да вы сами все, коллеги, понимаете. Боже мой, какие идиотские указания стали порой приходить от главного врача. Ну типа:

— Алексеич, завтра к тебе придет Федя Залупыйченко — у него перелом малоберцовой кости. Надо, чтоб были тяжкие повреждения. Ты там похлопочи, сделай… — и, не слушая возражений, кладет трубку.

Ну приходит этот… с нехорошей фамилией, и я ему перелом оцениваю как менее тяжкие телесные повреждения. Через час — крики и визг по телефону, вызов на ковер к главному. И никакие ссылки на правила не действовали. А тогда — репрессии, гонения. И никакие апелляции в Бюро не проходили. Там нахально разводили руками и отвечали, что вы, мол, уважаемый, у нас не работаете, так что пардон, простите, сами уж общий язык находите, а докладные пишите своему прокурору. Я как-то в отместку своего бывшего начальника Бюро и заведующего моргом на порог не пустил: мол, простите, я у вас не работаю, так что извините… пардон и… идите, проверяйте свой город. И знаете — все пролезло, уехали. Вот такой бардак был в нашем регионе. А попозже главный врач от нас отстал. Полностью отстал. Он понял, что ему от нас пользы, как… от одного рогатого животного — молока! Деньги перестал платить. Вернее, объективности ради, тогда всем не платили. Но нам-то в последнюю очередь давали кое-какие крохи, как говорится, финансировали по остаточному принципу от уже остаточного.

А тут еще и правоохренительные органы, видимо, решили, что судебка им не нужна: готовые заключения и акты лежали по полгода, по восемь месяцев невостребованными. Еще явный криминал забирали. Да и то…

Вот в ту-то ночь, ребята, я и понял, что самое страшное в нашей работе! Это вовсе не ляпы, сделанные тобой в экспертизах, это не эксгумация, проводимая из-за твоей грубой ошибки. Самое страшное, коллеги, это ощущение ненужности! Специалист, обладающий опытом, знаниями, любящий свою работу — не нужен, его просто терпят!

Вот осознание этого и заставило меня резко изменить образ и мыслей и дел! Работать, наплевав на всех: вскрывать трупы — как учили. Освидетельствовать живых лиц — как предписано правилами. На вопросы следователя отвечать с полной объективностью и честно — несмотря ни на что и ни на кого! Вот понимание этого в гнусной атмосфере всеобщего бардака тех лет и помогло мне выжить в профессии. А может, и не только в профессии… Помогло пережить лихие 90-е.

А с Бюро нас соединили то ли в 2000-м, то ли в 2001 году.

— Да-а-а… Дела! А я и не слыхал о таких локальных реформах в судебной медицине, — удивленно протянул Осипов, — хорошо, у нас до такого не додумались.

— Вроде такая же хрень проводилась в Кемеровской и Ижевской областях и, по-моему, в Ленинградской, — ответил Биттер, — но не уверен!

— И цепочку ту вы, конечно, так и не нашли? — с хитро-невинным выражением лица спросил Бурков.

— Нашли… но не мы! Ее нашли уже по весне два кочегара из больничной котельной, что вывозили шлак. Зубным техникам ее загнали, деньги получили. Вечером обмыли, сидя в своей «копейке» в гараже, а двери-то его были закрыты, и было холодно, и двигатель работал… Причину смерти парней надо кому-то пояснять? Вот такая грустная история.

— М-да! От нечистого золота добра не жди, — подытожил рассказ Самуилыч, и все принялись за рыбку.

Эксперт и Пахан

— Влад, а про кочегаров ты сбрехнул, да? — спросил зашедший в комнату еще в самом начале рассказа Женька Зенин. — Скажи честно.

— Что значит сбрехнул? Рассказываем-то мы о чем? — спросил Влад и сам же ответил: — О жизни судебно-медицинской! Или что, мне надо было закончить так: и они, приняв такое решение, зажили щасливо и дружно, а со своими женами — в любви, полном взаимопонимании и одновременно вышли на заслуженную пензию в званиях заслуженных врачей и отличников здравоохранения? Нет уж. То, что рассказано, — есть суровая правда жизни…

— Чего ты, Эуген, прицепился к Владу? Он рассказал свое. Рассказал интересно и, главное, поучительно. Вот ты сам взял бы, да и рассказал. Или слабо?

— Расскажу, расскажу. Сейчас вроде Самуилыч будет вещать? Или нет?

— Или да! Только дай с мыслями собраться.

Потом он поднялся из-за стола, прошелся по комнате и начал:

— На территории районного отделения, где я одно время работал, есть село… деревня… поселок. Ну, в общем, без разницы, как его обозвать. Главное, что основным градообразующим предприятием этого поселка была колония — ИТК. И была эта колония не простая, а для особо опасных рецидивистов. Там сидели так называемые «полосатики». Колония обеспечивала работой до 80 % жителей деревни. Иногда освободившиеся оставались на жительство в этой деревне, сойдясь с местными и одинокими женщинами. Жизнь есть жизнь. Такие «бывшие сидельцы» были, как правило, в завязке и жили как все деревенские: тихо трудились какими-нибудь кочегарами и никого не обижали. Правда, попивали порой. Я вам, коллеги, расскажу о том, что нельзя играть в карты, глянув при этом на троих слушателей, шлепающих картишками по столу:

— А мы-то че? Мы ничего, мы в дурачка…

— Да играйте, я не о вас, а вообще. А кроме того, расскажу и о том, как мне пришлось о тонкостях… э-э-э… одной насильственной смерти отчитываться перед… Пахано`м зоны!

Да-да! Отчитываться. Подробно объяснить старому урке все, что его интересовало, а хозяин, прокурор района и начальник РОВД наравне с Паханом внимали. Причем молча…

— Да ну, Вильгельм Самуилович, заливаешь. В жизни такого случиться не могло: чтобы перед зэком с согласия и в присутствии главных охранителей закона судмедэксперт отчитывался о…

— Ладно, не перебивай Деда, — сказал Биттер. — Жизнь — удивительная штука, и случиться может все. Продолжай, Самуилыч!

— Случилось это ранней осенью 1986 года. Была середина рабочего дня. Обед. Все знают, что в это время Самуилыча, то есть меня, трогать не рекомендуется! — и похлопал себя по животу. — Ну так вот, именно в обед, дребезжа всеми шестеренками, и подкатил к моргу раздолбанный милицейский «уазик». Забежавший сержант не просто сказал, а заорал так, что мы поперхнулись:

— Вильгельм Самуилович! Срочно! Поехали!.. В Советске (там колония располагалась) убийство. Серьезное…

— А где все?

— Наши уже уехали. Там и начальник милиции, и прокурор, и два следователя, и все опера`, — все это он выпалил на одном выдохе и замолк, шумно дыша.

Я понял, что дело серьезное: не зря же все правоохранители выехали — на ходу допил чай, взял чемоданчик, и мы покатили. На площади у «Белого Лебедя» — так в народе прозвали шикарное длинное четырехэтажное здание, выложенное белым кирпичом, — было довольно пустынно. Вернее, народ, как по проспекту, там никогда особо-то и не ходил, но движение «клерков» с бумажками, охранников, расконвоированных зэков было всегда. А сейчас у входа стояли лишь две «Волги» и кучка наших начальников, полирующих своими пиджаками пыльные бока машин. И только вывалившись из «УАЗа», я увидел, что везде стоит охрана с автоматами и служебными собаками. У меня еще мысль мелькнула: «Сбежал кто-то… и убил кого-то». Не успел я поздороваться, как из входной застекленной двери выбежал прапор:

— Товарищи прокурор и начальник милиции! Вас приглашает начальник колонии. Пройдите, пожалуйста!

Начальство ушло, а мы остались внизу. Из разговора с опера`ми выяснилось… Впрочем, ничего не выяснилось. Они тоже ни черта не знали.

— То ли кто-то кого-то застрелил, а потом повесился… то ли сначала повесился, а потом вспомнил, что еще дела остались — вылез из петельки, шмальнул нехорошего человека из автомата — и на место, — заржал один из оперов.

Так мы у входа с полчаса языки чесали, благо погода позволяла это. Потом снова появился давешний прапор:

— А кто из вас… судоэкспорт? — и назвал мою фамилию.

— Иди, Самуилыч! Твой черед настал! Ты навсегда останешься в наших сердцах, — хохотнул кто-то из оперов и шутовски перекрестил меня.

— Тьфу на вас, — сказал я весельчакам и пошел за прапорщиком. Мы быстро поднялись на второй этаж, в просторный кабинет начальника ИТК. Там было человек пятнадцать — все хмурые, и даже мрачные. Вот что я узнал.

Накануне вечером, в частном доме поселка застрелился бывший «сиделец» этой колонии, освободившийся ровно год назад. Известно, что он незадолго до освобождения проиграл в карты крупную сумму. И он ее за год должен был либо достать, либо, приехав в деревню, сунуть голову в петлю и одновременно застрелиться — по крайней мере, таковы были условия той игры. Труп обнаружили лежащим на полу — он не висел! Вот этот-то момент вызвал волнения среди зэков, ибо информация просочилась за колючку уже к утру. Зэки считают, что его застрелил кто-то из охраны.

— Ну, там еще кое-какие моменты имеются, но они вам, доктор, неинтересны, это чисто наши, внутренние дела, — добавил полковник. — Сейчас сюда приведут осужденного… короче, Пахана по кличке Апостол. Он, так сказать, «держит» зону. И вы, доктор, должны ему доказать, что труп сначала висел, а потом выпал из петли.

— Милое дело! Как же я ему докажу, если я трупа…

— Мы сейчас едем на место происшествия — его тщательно охраняют, и вы осмотрите труп. Сколько вам потребуется времени на это, столько у вас его и будет: час, два, сутки, в конце концов. А уж потом, — начальник кисло усмехнулся, — будет вам явление Апостола. И если вы ему не докажете, что труп висел, прольется много крови. Если вы докажете — он остановит волнения, если нет… Мы их, конечно, все равно прессанем, скоро, — начальник посмотрел на часы, — не позже, чем через час, прибудет спецрота УВД, но уж вы постарайтесь, доктор. Мы вынуждены пойти на такое «сотрудничество» с Апостолом, так как жертвы нам не нужны. А они — могут быть!

Эта ситуация меня поначалу напрягла. Я-то ехал осматривать очередной труп, а тут! А тут придется выступать своеобразным судьей: разрулить, так сказать, ситуацию. А как доказывать? Что говорить? А вдруг там нет странгуляционной борозды, а вдруг… а если…

Однако все мои страхи сняло как рукой, как только я увидел труп. Все оказалось проще, много проще, чем я себе представлял. Довольно быстро, затратив буквально пару минут, я оглядел лежащий на полу труп, комнату и улыбнулся:

— Зовите Апостола, я готов все ему рассказать и показать. Труп висел в петле!

Полковник кому-то махнул рукой и…

— Товарищ п-а-а-лковник, осужденный номер… по вашему приказанию доставлен. — Пока с осужденного снимали наручники, я его оглядел. Да, это действительно был Пахан. Невысокий, очень жилистый, а взгляд, взгляд! Таким, наверное, можно и гвозди гнуть.

— Э-э-э… Товарищ Апостол, э-э-э… — неожиданно зазаикался я, не зная, как вести себя с ним и как разговаривать.

— Да не тушуйся, доктор, — шепнул Апостол, — лучше объясни мне, серому, как умер наш зэка. И все.

— Ну, понимаете, у него на шее — вот тут и тут — участки вдавления в кожу, которые являются фрагментами странгуляционной борозды, что доказывает то, что он… А также, если мы возьмем на микрочастицы…

— Погодь, доктор, погодь! Ты мне не втюхивай про ваши частицы фуфловые. Я знаю, что потом вы нарисуете все, что вам надо. А мне надо сейчас.

И вдруг мне стало ясно, как надо ответить этому зэку. Я вспомнил институт, экзамен по судебной медицине и ответ одного своего собрата-студента, после которого все легли от смеха на столы.

— А вот если я вам, Апостол, задам такой вопрос, — уже спокойно сказал я. — Почему человек, когда вешается, в петле висит и не выскальзывает из нее, а?

— Ну, ясно, почему. Петля сдавливает шею, и тело вниз не провалится, так как… голова больше шеи. Ну, как-то так, примерно.

— Верно, верно, товарищ Апостол, именно поэтому. Примерно так же ответил на похожий вопрос профессора и мой сокурсник: «…потому что на голове растут уши, и через них петля не может перескочить…», а теперь, — сказал я, надевая анатомические перчатки, — гляньте: вот вроде и голову, и даже лицо можно узнать, верно?

— Верно!

— А теперь? — и я стал сминать голову с костями, сделав ее при этом по объему не толще, чем окружность шеи.

— Дело было так: этот человек встал на табуретку, надел на шею проволочную петлю, взял в руку обрез двуствольного ружья, приставил стволы к подбородочной области — вот входное огнестрельное отверстие с отпечатками дульного среза — и нажал на курки. Заряд крупной дроби вынес вверх и мозг, и кости черепа, и кости верхней челюсти — по сути, всю голову, — и я показал ему на потолок, где прилипло все вышеозначенное.

— После этого он повалился с табуретки, и так как головы не осталось, то тело под действием тяжести и ушло вниз. Он, наверное, провисел несколько минут, потом упал на пол, где его и нашли. Вот, на шее, имеются следы скольжения жесткой петли. Вот мое мнение, товарищ Апостол.

Он еще немного постоял рядом, потом повернулся к полковнику:

— Все, хозяин. Мне показали — я, в натуре, врубился. Базара нет. Этот муфлон сам себя заколбасил. Мы бурагозить не будем: кипеша ни вам, ни нам не надо. Отзывай своих псов, — и протянул руки охраннику. На запястьях его снова щелкнули наручники.

— Бывай, доктор. — И Апостола увели.

— Вот такой случай, коллеги, случился со мной почти два десятка лет назад. Да, через месячишко после того случая меня пригласили в наше РОВД и от имени начальника областного УВД вручили грамоту и ценный подарок — часы. — Самуилыч снял свои «Командирские» и с законной гордостью продемонстрировал гравировку на крышечке: «Вильгельму Самуиловичу…» Тут он брюзгливо сказал:

— Только фамилия моя не склоняется, как и у истинных арийцев, а они…

— Ариец… тоже мне, ариец. У тебя что арийского-то и есть, так это твое пивное и истинное баварское пузо! Ура! Да здравствует наш Вильгельм Самуилович! — И все подняли наполненные кружки.

Подозрение…

— Где-то я эту историю про петлю и уши уже слышал, — задумчиво сказал Женька Зенин, сосредоточенно снимая шкурку с вяленого рыбца.

— Да я тоже. Причем есть много анекдотов о медицине, и все рассказывавшие клянутся, что именно они были свидетелями — прямо пяткой себя в грудь бьют, — пробурчал Мишка Биттер.

— Что, господа, вы мне не верите, что именно у нас это было?.. ну, про уши?

— Успокойся, Самуилыч, успокойся. Верим мы тебе. Ведь в любом случае первоисточник установить не представляется возможным, так что кто рассказывает, тот и есть свидетель.

— Хм, ну тогда позвольте и мне побыть свидетелем. Я вам сначала анекдотик из студенческой юности поведаю, свидетелем которого я был на самом деле, ну а потом — коротенькую историю из реальной работы эксперта, кстати, довольно постыдную…

— Давай, Зенин, перехватывай инициативу, кайся!

Женька, чем-то напоминающий Портоса, откашлялся и гулким, почти левитановским голосом начал:

— Курс нормальной анатомии человека у нас читал профессор Топольянский. Участник войны, орденоносец, человек очень немногословный, умеющий одним словом, коротким предложением сказать очень многое. К нашему удивлению, он взял нашу же группу и на практические занятия. Вел он их превосходно. Все рассказывал и показывал как-то очень образно, и поэтому все запоминалось отлично, и по успеваемости группа была не из последних на нашем курсе. И расскажу я вам случай, произошедший на экзамене. Проводил он его (не случай, экзамен) так: запускал всю группу в комнату, студент тянул билет, секретарь его записывал, а профессор, откладывая его в сторону, спрашивал испытуемого наугад. Например, давал в руки большеберцовую кость и просил студента рассказать, какие мышцы, сухожилия к ней крепятся, и все это продублировать по латыни. Ну, как-то примерно так. И вот была в нашей группе девочка — представительница одного малочисленного народа Севера. Училась она средненько: так, между тройкой и четверкой — а кроме того, была очень застенчивой и робкой. Вот, значит, на экзамене пришел ее черед отвечать. Профессор подводит ее к скелету человека и мягко так, доброжелательно говорит:

— А вы, милочка, расскажите прямо по скелету, как называются кости, какие органы и где помещаются — в общем, все о человеке. Но, — говорит профессор, — кратко, в общем, поняли? — Студентка кивнула и, покраснев, начала:

— Это, — говорит она, показывая на череп, — череп, cranium и его кости, — и довольно подробно их перечисляет, в том числе и по латыни.

— Очень хорошо, давайте-давайте, — подбадривает ее профессор. И вот студентка дошла до таза. В целом она хорошо рассказала — и про кости, его составляющие, и где что расположено…

— А тут, — сказала она, покраснев, — был… был… penis!

Профессор с каменным выражением лица, не дрогнув ни одной его мышцей:

— Он здесь не был, — и через короткую паузу, — он здесь бывал! Это скелет женщины!

Как говорится, занавес, гомерический хохот, и вся группа — под столом.

Отсмеялись и мы, а Женька и говорит:

— Давайте теперь не будем отвлекаться и говорить о том, что этот случай именно с ними и произошел, и чтоб время не терять. Короче, я хочу рассказать вам то, что никому и никогда не говорил, ладно? Ну и вы — никому! Договорились? — и Женька улыбнулся.

— Городок наш стоит на федеральной автодороге, поток транспорта на которой довольно велик, хватает там и нарушителей, и просто лихачей, поэтому количество людей, превращающихся в трупы прямо на трассе, довольно велико. И все они поступают ко мне. Вот и в то утро, придя на работу, я обнаружил, что имеется одна «автодорожка». Из направления следователя я вычитал: погиб перегонщик автомобилей. Знаете, в конце 90-х годов был довольно прибыльный бизнес — перегонять с Востока на перепродажу, да и просто друзьям, подержанные «праворукие» японские автомобили. Дело было ранней весной: скользкий накат на дороге, элементы льда, да бессонная ночь, усталость (все-таки почти четыре тысячи километров за спиной) — вот водитель, дреманув, и выехал на «встречку», в результате — лобовое с «КамАЗом».

Женька немного помолчал, сделал несколько глоточков, пожевал рыбку, уйдя в свои мысли, а затем продолжил:

— Вы, коллеги, особо не напрягайтесь. Ничего при вскрытии этого трупа я не обнаружил: никаких там огнестрелов — типа, как в твоем рассказе, Виталий Иваныч, ни ножей в спине, ни странгуляции на шее… Ничего этого не было, а была банальная травма в салоне легкового автомобиля. Без каких-либо отклонений, разве что жутко массивная. После исследования мы поместили труп в холодильник и на какое-то время про него забыли. Родственники за телом приехали день на третий, не раньше: иногородние, как-никак. Тело забирала старшая сестра погибшего — очень спокойная женщина. И вот выдаю ей врачебное свидетельство о смерти, какие-то документы и те мелочи, что были при нем: ключи, часы. Все как положено. Она расписывается и говорит:

— Вы знаете, доктор, у него при себе должны быть деньги — пять тысяч долларов, — и смотрит на меня. Спокойно, в общем-то, без особой подозрительности. А меня в краску бросило. Мгновенно, молнией проскочили мысли: «Пять тысяч!.. Где?.. Санитар?.. Ерунда, не может быть, тысячу лет вместе работаем… Не заметили?.. Там одежды нет, прятать негде…В сумочке? …Да ее же не было…».

А она между тем продолжает:

— Он нам звонил из Иркутска и сказал, что купить ту машину, что хотел, у него не получилось, и поэтому часть денег везет назад. И назвал именно эту сумму.

Я, ребята, честно говоря, растерялся. Я помнил одежду: теплая, байковая рубашка, брюки из плотной синтетической ткани… Там негде было положить эти доллары, негде. Но все равно стало очень неприятно. Я было открыл рот сказать, что их, скорее всего, следователь забрал, когда труп на месте ДТП осматривал, или сумочка была, но женщина, опередив меня, сказала:

— …Нет-нет, следователь деньги не забирала… и в машине их не было.

А потом добавила:

— Доктор, а вы хорошо одежду смотрели?

— Да там смотреть-то…

— Вы одежду сохранили? — уже настойчиво спросила она.

Пока я шел до секционного зала, где находился в этот момент санитар, я успел все передумать: как говорится, вся жизнь промелькнула перед глазами. И дело не в конкретных деньгах, а дело в принципе. В том, что если денег нет — а откуда они там, интересно, возьмутся, там их негде спрятать! — то все равно подозрение ляжет на эксперта, то есть на меня. Сначала мне вспомнилась фраза из морских рассказов В.В. Конецкого: «То ли у него бушлат сперли, то ли он у кого украл — уже никто не помнил, но пятно-то осталось…» Так и здесь. Вот тогда-то, в те короткие десятки секунд, мне и вспомнился вышеприведенный анекдот про penis, который не был, а бывал. Вот и про себя я тогда успел с горечью подумать:

«Эх, Женя, Женя, ты экспертом не был, а временами бывал! Разве ж так можно?»

Но вот и секционка:

— Дядя Саша, где одежда с трупа Г.?

— Так я выбросил ее! Она же вся в крови и мозгах — особенно рубашка, да и порванная вся. Я ж у тебя спросил, когда вскрыли: че с одеждой делать? — И ты сказал: «Да кому она нужна?»

— А куда ты ее выбросил?

— Да сбоку у дверей положил… Сразу за углом.

Короче, вышли мы и увидели присыпанную свежевыпавшим снежком нетронутую одежду. На спинке рубашки мы прямо там, на улице, обнаружили карман, а там — две стопочки проклятых американских долларов, прилично промокших кровью и слипшихся друг с другом.

Представьте себе, коллеги, то облегчение, что я испытал, найдя эти деньги. Ну и с видом победителя я и принес их.

Женщина пересчитала, написала расписку в получении и сказала:

— Да вы, доктор, не расстраивайтесь! Я четверть века проработала на фабрике по пошиву одежды и занималась тем, что отделывала всевозможные карманы, карманчики. В том числе и потайные. Вот я сама ему перед поездкой и соорудила такой карман для денег на задней части рубашки. Ведь он на самом деле плохо различим, да?

Потом она уехала с телом, документами и деньгами. А я до сих пор вспоминаю ее глаза и то сомнение, что виделось мне в них:

— А не хотел ли ты, милок, эти денюжки украсть?!

Хотя это, наверное, просто моя мнительность?..

Инцест

— Эксперт! Всегда! Сам! Осматривает! Одежду! — отчеканил Михаил Гурьевич с каменным выражением лица.

— От пасибки! А я и не знал! Надо же, — пробормотал Женька и хотел еще что-то добавить, но тут вмешался Самуилыч:

— Ребята, да не спорьте. То, о чем рассказал Евгений, это «закон подлости», или подлость закона. Все мы в своей работе нет-нет, но допускаем некие небрежности, легкие отклонения от предписанных правил, положений, и происходит это как по субъективным, так и по объективным причинам. Просто есть люди, которым нельзя ни в чем отклоняться от этих правил. Пусть он тысячу вскрытий проведет и ни одной ошибки не допустит. Но стоит ему снебрежничать на тысяча первом вскрытии — и это обязательно вылезет наружу. Так и здесь случилось. Да ты сам, Михаил, рассказывал, что рану на спине трупа не нашел. Чего ж прокурорским тоном-то вещать? Вот у меня была одна история, — начал было Самуилыч, но тут с шумом распахнулась дверь, и на пороге возник Сашка Царюк:

— Во компашка-то какая теплая! А я слышу голос Самуилыча и думаю: они в преферанс, как обычно, дуются — а они, оказывается, байки травят. Хорошее дело! Нужное!

— Ты много интересного пропустил, Александр Николаевич.

— А что вы про одежду-то говорили?

И Самулыч в двух словах пересказал ему зенинскую исповедь.

— Да-а-а… Такие рассказы интересны, но, увы, не помогают избежать подобных ошибок слушателям, — Сашка встал и, хитро прищурив один глаз, прошелся по комнате, поглаживая свой «комок нервов», который был не мал, но все же Самуилычеву уступал, причем заметно.

— Одежда… одежда… плохо осмотрел, деньги не нашел, — задумчиво повторил Саша. — Что деньги? Деньги — дело наживное, а вот я, ребята, однажды чуть убийство не прозевал. Рассказываю? — спросил он и обвел глазами присутствующих. Не услышав возражений, он начал:

— Я в нашем областном Бюро был уже… ну, так скажем, не последним человеком, когда однажды летом меня вызвал начальник:

— Александр Николаевич, у нас пи`ковая ситуация в районах. В одном районе эксперт в отпуск ушел, а в другом — тот, что его перекрывал, — сломал ногу, и теперь работать некому. Может, тряхнешь стариной, на пару недель съездишь поработать, а? Больше некого послать, вот ей-богу!

— То есть все заняты делами, и нашелся один бездельник, которого можно без ущерба для дела отправить…

— Не кипятись, Николаич, не кипятись. Поверь, ты единственный реальный кандидат. Или прикажешь мне самому ехать?

Ехать не хотелось, да и своих дел все-таки было навалом, а потом прикинул: лето, райцентр — на берегу реки, работа и отдых рядом. Короче, поехал. Работы там оказалось немерено. За первые три дня я вскрыл семь трупов, да и освидетельствований живых лиц было немало. А вот в четверг — навсегда запомню этот четверг! — в морге был всего один труп. Бабушка 75 лет. Крепкая, крупная, нормального телосложения. Умерла внезапно, хотя ранее ничем не болела. При осмотре снятой с трупа одежды и самого трупа никаких повреждений не обнаружил. При вскрытии каких-либо заболеваний или повреждений, что могли бы послужить причиной смерти, не выявил. Ситуация всем знакомая, верно? Набрал на анализы все, что положено, и, помывшись, пошел писать бумажки и печатать акт. Но, видимо, есть профессиональный ангел-хранитель у человека. Вот он-то снова, минут через 15–20, и повел меня в секционную. Санитар труп уже собрал, вымыл и стал одевать в принесенную родственниками одежду. И вот хожу я по секционной и слышу иногда странный металлический стук, тихий совсем — вроде как маленьким гвоздиком по стеклу постукивают, причем совсем легонько. Все это происходит в моменты, когда санитар, одевая, шевелил тело.

— Тихо, — говорю я санитару, — что это постукивает?.. слышишь… вот снова?

— А хрен его знает? Какая-нибудь застежка о стол, — отвечает тот, невозмутимо продолжая свои действия.

— Стой, — скомандовал я ему и, подойдя к трупу, сам стал его двигать, поворачивать — короче, шевелить, чтобы определить, что это за звук и откуда он идет. И вот в какой-то момент снова его услышал. Он исходил из области шеи — там, где она опиралась на металлический подголовник секционного стола. Мы повернули тело на живот, и я пальцами стал ощупывать кожу шеи сзади и почти сразу наткнулся на плотный «шпенек» под кожей.

Короче, коллеги, это был кончик, вернее, тупой конец обломившегося шила. Вот так! А ранка на шее сзади была столь незначительна, что я на нее не обратил внимания, приняв за маленькую родинку. Конечно, труп снова расшили, я широко обнажил все шейные позвонки и только тогда обнаружил и повреждение оболочек спинного мозга, и сквозное повреждение самого мозга на уровне четвертого позвонка. А само шило, пройдя строго «сзади-вперед», пронзило тело четвертого шейного позвонка, причем острый кончик его находился всего в двух миллиметрах под передней поверхностью позвонка. А теперь представьте те чувства, что я тогда испытал! Кто и почему повел меня в секционную — до сих пор не знаю. У меня там уже не было дел. Совсем не было. Санитар — лоб под два метра — в моей помощи не нуждался совершенно! Что меня туда повело?

— А знаете, — сказал Михаил Гурьевич, — мне тоже знакомо такое чувство. Вот иногда бывало так: есть труп скоропостижно умершего человека. Нигде и никаких указаний, и даже подозрений на криминал или просто насильственную смерть нет. А ты посмотришь на труп, и у тебя вдруг появляется чувство, что здесь надо искать! И почти никогда не ошибаешься: то ли сломанные ребра находишь, то ли подъязычную кость…

— И у меня, и у меня такое бывало, — вразнобой ответили почти все слушатели.

— Странное чувство, — подытожил Самуилыч, — у меня часто такое бывало; ну а дальше-то что было, Александр?

— А что дальше? Дальше все, как обычно! Я принял вид умного и проницательного эксперта, который только что, после многочасового, сложного, кропотливого и, самое главное, целенаправленного исследования выявил криминал! Убийство! Что мы в таком случае делаем? — и сделав короткую паузу, сам же ответил: — Звоним в дежурную часть РОВД и сообщаем о факте… Короче, я уже набирал номер «дежурки», когда вспомнил, что начальником местного розыска работает мой старый знакомый. Раньше он в области опером работал, и мы, можно сказать, были приятелями. Вот его телефон я и набрал:

— Федорыч, привет, как дела и бла-бла-бла — о погоде, жизни, семье…

А он, видимо, был занят, и с трудом сохраняя вежливость, скупо и односложно отвечает — потом, не выдержав, говорит мне:

— Николаич, ты извини, я…

— Д-а-а, Федорыч, совсем забыл, заговорил ты меня, старик! Я ж на вскрытии… — ну и перечислил то, что нашел!

Мой визави чуть трубку от неожиданности не проглотил, услышав такое известие:

— Не врешь?

— Да ты что? Такими вещами не шутят!

— Ща будем, — и короткие гудки…

— Так вот, — хитро улыбаясь, сказал Сашка, — я только успел трубку положить, зайти в комнату отдыха и, не присаживаясь, выпить три глотка холодного кофе, а уже перед раскрытыми дверями морга, истошно скрипя плохо отрегулированными тормозами, остановилась ментовская «девятка». Судя по той скорости, с которой они прибыли, можно было думать о какой-то фантастической нуль-транспортировке, а не о банальной езде по улицам довольно сонного городка!

— Короче, ты получил маленькую моральную компенсацию за все свои терзания и переживания, да? — сказал Зенин. — А менты убийцу-то нашли? Или дело прекратили, так как пришли к выводу, что бабушка сама упала и накололась шеей о случайно торчащее из земли именно в этом месте шило?

— Да нет, не прекратили. В принципе, я до следующего лета так толком и не знал, чем все это закончилось. Сначала подозрение пало на 16-летнего внука бабушки, ведь они жили вдвоем. Однако это был маленький и довольно субтильный юноша, и, как посчитали, не способный нанести такой мастерский удар. Сами понимаете, что для такого удара нужен навык, нужна сила, нужны знания. Да и поведения был очень примерного. В общем, пацана, еще пока я был там, отпустили. А я уехал. В положенное время сдал экспертизу, и текущие дела так засосали, что и поинтересоваться было некогда. Пару раз дергался своему приятелю звякнуть, но не получалось…

Начальник розыска сам мне позвонил уже после майских праздников следующего года. Договорились о встрече, и он после обеда ко мне подъехал. Сели, налили по 50 граммов — сугубо для разговора.

— Ну, так что, Федорыч, как с тем случаем? …ну, где шилом бабушку? Раскрутили?

— Да! Ее внук убил.

— Серьезно? И доказуха есть? Или заставили признаться в том, что он не делал? Не темнуху же вешать себе на шею, а?

— Обижаешь, Александр Николаевич! И доказательная база железная, и все закреплено, да что толку-то?

— Все, давай рассказывай, не томи!

— Как ты помнишь, мы мальчишку отпустили еще, по-моему, при тебе? — и увидев мой кивок, продолжил: — Тогда мы стали отрабатывать другие версии, но все было впустую, темнуха нависала железная. Случай помог. Примерно через месяц мне позвонил начальник розыска из соседнего района — ну тот, что в 30 км от нас, помнишь? Ну так вот, он позвонил и сказал, что его опер случайно узнал у своей родственницы, что за пару месяцев до нашего убийства какой-то мальчишка купил у нее в магазине — она продавцом работает — два десятка… шил! По фотографии она уверенно опознала внучка. Ну, мы все, как положено, оформили и провели у него обыск. Нашли в сарае с десяток рукояток от шил, нашли полено, в котором застряли острия обломанных шил — это он тренировался, и арестовали его. Мальчишка запираться не стал и дал всю раскладку: и как тренировал руку, и как сначала вытаскивал из рукоятки острие, чтобы потом вставить назад, для того чтоб острие в позвонке и осталось, а рукоятка бы не торчала. Это он где-то вычитал.

— И что ему дали?

— А ничего. Судебно-психиатрическая экспертиза признала его невменяемым. Сейчас он лежит в областной психбольнице. Диагноз… — он открыл папку и прочитал по бумажке: — Шизофрения, галлюцинаторно-параноидная форма. И эта болезнь была единственным мотивом для убийства.

— Вот и вся история, что пришла мне первой на ум, — закончил Саша, однако Влад, недоверчиво покрутив головой, спросил:

— …и что, в родове у мальчишки были шизофреники?

— Да нет, коллеги, все проще и… гнуснее! Дело в том, что родной дедушка мальчика был его отцом…

Мы в ответе за тех, кого приручили?

Фу, ну и жуть, — сказал, слегка заикаясь, Юрка Осипов, — какие мерзости рассказываете, а еще судебные медики! Давайте, лучше я вам расскажу, как поехал на одно самоубийство, а попал совсем на другое?

— Давай, Юрий Николаевич, внеси свою лепту в повествование — так сказать, в нашу общую судебно-медицинскую «опупею»!

— Да, — согласно покивал Димка Соколов, — давай, мы доверчиво уши развесили…

Юрка, сухой, высокий, с классической интеллигентской рыжей бородкой, привычно пощипывая ее пальцами, прошелся по комнате:

— Однажды в субботу утром у меня дома раздался телефонный звонок. Звонил прокурор района Абумуслим Гусейнович (мы все его в неофициальной обстановке звали просто «Алик», ибо заковыристое имя-отчество уроженца Дагестана для нашего «расейского» уха и языка и звучало, и выговаривалось непривычно):

— Николаич, на «труп» надо бы съездить. В Балалае висельник!

— Ты что, Алик, совсем? С каких это пор эксперты вам для висельников понадобились? Или что, там… несоответствия какие-то имеются?

— Да нет, участковый ничего особого не сообщил.

— Не поеду, — и принялся «пузыриться» и «возбухать» по полной! Не хватало еще из петли повешенных извлекать. Этак скоро и на скоропостижников заставят ездить!

— Понимаешь, Николаевич, следователь у нас девочка совсем молодая, только что после универа, и это у нее первый самостоятельный выезд на «труп»! Надо помочь…

Ну, что ж, деваться некуда. Придется ехать. Я побурчал еще пару минут для приличия и спросил:

— Ладно, Алик, они на чем едут?

— Как обычно: на дежурке, на «уазике».

— Вы за мной не заезжайте, я на своей поеду. А то делов для меня — всего-то на 15–20 минут, а ждать, пока следователь все опишет да всех опросит — увольте. А так, приехал — продиктовал — уехал. Лады?

— Хорошо. Кто первый подъедет, тот и ожидает другого на въезде в деревню. Только прошу, Николаич, на этот раз без фокусов… не как в прошлый раз, ладно? — попросил прокурор, и мы оба рассмеялись.

А смеялись мы вот почему. Лет за пять до этого приехала в нашу прокуратуру девочка-следователь — сразу после универа. Гонор — выше небосвода, выше даже, чем ее красный диплом. И поехал я с ней на «труп», который образовался потому, что во время употребления спиртосодержащих жидкостей в неумеренных количествах один дяденька стукнул другого дяденьку молотком по голове. Стукнутый дядя не воспринял таких неожиданных изменений в организме и умер — от огорчения, должно быть. Так вот, приехали мы на место, и следователь поставила все на строго официальные рельсы — и принялась делать так, как в учебниках написано, и ни шагу в сторону. Вот дошла — примерно через часок — очередь и до меня:

— Труп лежит на спине, голова…

— Нет, доктор, вы сначала продиктуйте, как тело, его части, конечности сориентированы относительно частей света, куда, так сказать, направлены.

— А мне это надо? Вы сами и определяйте, где у нас находится восток, а где его нету.

Короче, препирались мы недолго, а потом она сказала, что напишет на меня рапорт. Я срочно испугался и начал «диктовать»:

— Голова трупа направлена строго на север. Левая нога — на юго-восток, правая — на юго-запад, половой член, — я оттянул резинку трусов, что были на трупе, — строго на юг, причем его головка, вопреки общему направлению самого члена, имеет тенденцию к отклонению налево…Как у всех мужиков в основном, — добавил я, с трудом сдерживая смех.

— Постойте, постойте. Доктор, при чем здесь член? При чем налево?

— Как при чем? Вы ж сами сказали: направление всех конечностей. А член у нас что? Анатомически — это конечность, — слегка сбрехнул я.

— Да, да! Конечность, — с важным видом подтвердил участковый, которому вся эта бумажная бодяга тоже порядком надоела.

— Короче, она — умная, но доверчивая! — так и написала. Ох, и ржали же потом в прокуратуре, читая протокол осмотра, и говорят, когда в ходе судебного заседания это зачитывали, все в зале лежали под столами.

— Ладно, вернемся в настоящее, — улыбнулся Юра и продолжил:

— Приехал я в деревню, конечно, раньше тихоходного «уазона» и ждал их почти полчаса. Собравшись, мы в две машины подъехали к домику, где был труп. Там столпился народ — человек десять, и они на все лады обсуждали смерть Петьки-алкаша: типа, вздернулся все-таки, не испугался. Ну а дальше все, как обычно: подошел участковый, мы через окно поглядели на диван, где лежал труп в позе спящего человека. Веревка от шеи тянулась вертикально вверх, к потолку, но на чем она была закреплена — видно не было. Когда открыли дверь — вырвали попросту крючок — и вошли, я сразу понял, что мужик не труп, а просто спит — здоровым алкогольным сном. Короче, растолкали его, и этот Петька страшно удивился, что живой. Он помнил, как петлю одевал, как табуретку ставил, а вот как уснул — не помнил. Вот так водка загнала человека в петлю — а что же еще? — она же и усыпила его, не дав дело довести до конца. Такая вот незамысловатая философия, хоть и страшненькая.

Мы, естественно, обрадовались такому повороту дела, сели втроем в мою легковушку и, радостные и с легким сердцем, покатили по домам. Вот по пути-то и произошло событие, которое…

— Впрочем, сами решайте, — как-то глухо сказал Юрка и продолжил: — От деревни мы три километра проехали по гравийке, затем выехали на асфальт федеральной дороги и поехали себе потихоньку. Дорога хорошая, машин немного, тепло. Потом впереди наметился некрутой левый поворот. Вхожу я в него и вижу, что почти в колее — почти там, где правые колеса прокатываются — лежит собака. Лежит и смотрит на нашу машину. Я вильнул влево, объезжая животи`ну, и метров через 20 остановился: вдруг собаку сбило машиной, может, чем помочь надо несчастному песику. Вылезли мы из машины и пошли к собаке. Но она, увидя нас, резво вскочила и побежала в сторону лесополосы. И только тогда мы увидели там довольно большую стаю самых разномастных собак. Знаете, таких стай полудиких собак много вокруг городов рыщет, — то ли спросил, то ли сказал Юрка.

Все согласно покивали головами, а он продолжил:

— Мы, конечно, сели и поехали дальше, немного поговорив о том, почему она лежала на проезжей части — ведь здоровая, не травмированная. Как-то необычно это было. И мы так бы ничего и не узнали, но, когда возле собаки выходили из машины, я выронил свой мобильник и заметил это только в городе. Мы, конечно, вернулись на то место в надежде найти телефон. Вот там-то мы и обнаружили, что та самая собака лежит на прежнем месте — там, откуда мы ее согнали, — мертвая, как говорится, с признаками переезда колесом автомобильного транспорта: сильно деформированная и в обширной кровавой луже. Других собак ни рядом, ни в отдалении уже не было.

Назад мы ехали молча. Ни говорить, ни обсуждать это не хотелось. И лишь подъезжая к городу, следователь сказала:

— А вы обратили внимание, какое отчаяние в глазах у всех собак было? Отчаяние и безнадежность! И голод…

— Мы в ответе за тех, кого приручили!! — сказал Юра с горечью и добавил: — А наши собаки под машины ложатся.

Кто ответит за это? Никто…

Танк, бутылка и кровоподтек

…и Осипов, сказав это, встал и, ни на кого не глядя, вышел в коридор. После этого в комнате повисла тишина. Все старательно принялись жевать рыбку, не поднимая глаз и стараясь не глядеть друг на друга.

— Ну что вы за люди такие? — через несколько минут с досадой сказал Самуилыч. — Мало вам про мертвых человеков рассказывать, так нет, вы сюда приплели еще и бедных убиенных собачек! Тьфу! Садисты. Один про инцест, другой…

После этих слов стал разгораться спор о ценностях жизни человека и животного, который вновь прервал Самуилыч:

— Ша! Нечего спорить. Сколько людей — столько и мнений. Вон Осипов даже вышел, чтоб не глядеть ни на кого, а кто-то недрогнувшей рукой будет убивать и домашних, и диких животных. Хватит! Давайте я вам лучше расскажу веселую историю о том, как я стал судмедэкспертом. Правда, это сейчас она веселая, а тогда, — Самуилыч помолчал, — тогда она мне не казалась веселой, — и, подбирая слова, стал говорить:

— Свою врачебную деятельность я начинал в погонах — лейтенантом медицинской службы, ибо заканчивал военно-медицинский факультет Томского мединститута. По окончании мне повезло: отправился служить врачом в медсанчасть учебного полка Сибирского военного округа. А это вам не Анадырь, не Камчатка и не пески Средней Азии. Полк находился в пригороде одного из областных сибирских городов. Нас в медчасти было три врача. Кроме меня, старлей из «пиджаков» и начальник — майор медицинской службы, которого я за два года службы ни разу трезвым не видел. Впрочем, пьяным в зюзю — тоже. Кроме врачей, были военфельдшеры, санитары, дезинфекторы. Коллектив небольшой, но дружный. Работа — то бишь служба — мне нравилась. Знаете, такое разумное сочетание медицины и армии. Лечили в основном амбулаторные случаи, то есть все по мелочи. А все серьезное транспортировали в гарнизонный госпиталь.

Так я прослужил почти два года, когда случился… Впрочем, давайте сначала! Каждую весну и осень у танкистов происходит перевод техники с весенне-летнего периода эксплуатации на осенне-зимний. Тогда механики-водители танков готовят технику для эксплуатации в разных температурных режимах — меняют масла`, антифризы и вообще наводят на технику глянец, так сказать. И вот по окончании периода подготовки комиссия проверяет качество и правильность такой подготовки техники и выставляет оценки. А от оценок зависят отпуска у сержантов, поощрения офицерам и так далее. Такая комиссия, как правило, формируется приказом командира полка из своих же офицеров-танкистов. Впрочем, иногда случались взаимопроверки: комиссия из офицеров нашего полка отправляется проверять подготовку техники в танковое училище, что находилось неподалеку, а группа офицеров из училища направлялась к нам. Вот такая взаимопроверка случилась весной, когда я уже заканчивал второй год службы, и мне вот-вот «светила» третья маленькая звездочка на погоны.

Комиссию, что приехала проверять технику нашего полка, возглавлял майор, зампотех батальона училища. Ему майора дали совсем недавно, и поэтому он, как говорится, землю рыл, рвение проявлял немыслимое, хотел показать себя.

Вот, коллеги, представьте себе картинку: перед боксами стоят в ряд танки Т-55, Т-62. Личный состав стоит перед машинами, а проверяющие идут с важным видом мимо, оценивая внешнюю сторону — все ли подкрашено, нет ли грязи и т. д. Да, забыл сказать! На танках экипажей не было, так как машины были учебно-боевыми — на них механики-инструкторы обучали курсантов вождению танка. То есть на одном танке был один сержант — механик-инструктор, который и готовил к проверке закрепленную за ним машину. Поэтому проверяющие осматривали только трансмиссию, ходовую часть и прочее. А вот вооружение — пушку, пулеметы, стабилизатор — не смотрели, так как они не эксплуатировались.

И вот, когда всю проверку практически закончили, этот майор вдруг заявляет, что надо бы проверить и вооружение. Все, конечно, заскучали, заскулили… уже обед скоро, в офицерской столовке все накрыто уже, как всегда, выставлено определенное количество согревающих жидкостей. В общем, все предвкушают, а этот зануда — проверять танковые пушки!

Вот здесь-то и произошло действо, давшее толчок моему вылету из рядов Вооруженных сил и влету в ряды гражданских судебных медиков. А произошло вот что. Для того чтобы проверить пушку, башню на танке поворачивают на 45 градусов, и тогда пушка опускается к земле максимально. Тогда можно осмотреть и оценить ствол, наличие или отсутствие в нем смазки, ну и прочую чепуху. И вот сержант сигает в башню и крутит ее вправо, одновременно опуская ствол. Майор снимает чехол дульного среза и приставляет морду к стволу, из которого в тот момент что-то вылетает и бьет его прямо по фейсу. Майор падает на спину и, закрыв лицо руками, верещит будто резаный.

Все в первую секунду от неожиданности опешили. А потом… А потом майор убирает от лица руки и… Представьте себе картинку: майор сидит на земле, под левым глазом уже обширный, наливающийся синячина, а спереди между ног — там, где разошлись полы шинели, — торчит, словно причинное место, бутылка водки. Все офицеры сначала захихикали, а потом разразились дружным хохотом с комментариями:

— Говорили же тебе, майор, не надо в пушку лезть, не надо, — приговаривали сквозь смех офицеры, — а ты не послушался! А у них, оказывается, пушки бутылками стреляют!

— Майор… ха-ха-ха… в бутылку залез, — ну и подобные шуточки в немалом количестве.

Как легко догадаться, бутылку в пушку (видать, тоже отмечать окончание проверки собирались ребятки) спрятал механик-водитель этого танка: все ведь знают, что пушки не проверяют. А вот майора угораздило усердие проявить! Я, естественно, осмотрел майорский глаз и более серьезных повреждений, чем банальный кровоподтек, у него не обнаружил.

Этому майору посмеяться бы со всеми, ну в худшем случае, ходатайствовать о том, чтобы сержанта на «губу» отправили (что, кстати, потом и без него было сделано). Но майор оказался… не совсем умным. Он, громогласно пугая всевозможными карами, побежал писать рапорт командиру полка о том, что его умышленно травмировали и что все нагло и радостно смеялись, и так далее… На трех страницах, зануда, накатал и всех туда приплел, даже врача, то есть меня. Типа, я ничего не сделал, а только осмотрел, не оказав помощи.

Здесь Самуилыч замолк, погрузившись в воспоминания. Мишка Биттер протянул ему полную кружку:

— Ну а дальше, дальше-то что? Как ты из армии-то вылетел? За что?

— Дальше… — допив и ставя кружку на стол, — дальше, на следующее утро меня вызвал командир полка! А он у нас был колоритнейшей личностью. Представьте себе героя Гражданской войны Семена Михайловича Буденного и его знаменитые кавалерийские усы. Вот и наш полковник внешне сильно походил на маршала, только росточком был поменьше, зато усами — значительно маршала превосходил: густые, широкие, закрученные на кончиках чуть не до ушей. Усы были предметом его особой гордости, любви и объектом тщательнейшего ухода. Вот, значит, прибыл я к нему, доложился, и он, поглаживая усы, говорит:

— Лейтенант, слушай приказ! Завтра к 17 часам представить мне… как это, — он глянул в бумажку, — акт обследования майора, в котором подробно описать повреждения и дать им оценку. Выполнять!

— Товарищ полковник, так товарища майора лучше отправить на экспертизу в город, я же не специалист, у меня нет…

— А-а-тставить разговорчики, лейтенант! Советский военный врач все должен знать и все уметь! Шагом марш выполнять приказ!

— Есть! — четко ответил я и строевым шагом выкатился из кабинета.

Приказ этот меня сильно озадачил, потому как я не имел ни малейшего понятия о том, как составлять такие акты, как определить тяжесть повреждений, а то, что нам преподавали на факультете, я уже давно позабыл. Для начала я подался к своему майору. Он, как всегда, был подшофе и сказал, что тоже ни бельмеса в этом не понимает. Потом, помолчав, выпил еще граммульку разведенного медицинского и сказал:

— Вот что, лейтенант, а топай-ка ты в город, — и сказал мне адрес, — в бюро судмедэкспертизы. Там тебе и скажут, как писать и как оценить. Поня´л?

Я так и сделал. Доложил дежурному по полку и отбыл. Довольно быстро нашел Бюро судмедэкспертизы и первого, кого там увидел, это моего сокурсника. Вот с ним-то я и обсудил проблему. Он выслушал и написал примерно так: «На верхнем и нижнем веках левого глаза имеется фиолетовый кровоподтек в форме замкнутого очка…», ну и так далее. И, естественно, определил это повреждение как самое легкое. Довольный и радостный, я вприпрыжку подался в часть и на следующий день в 17 часов был в кабинете полковника.

— Ну что, сынок, приказ…

— Так точно! Вот, — и протянул ему свои бумаги. Он углубился в чтение, но вскоре я увидел, как лицо его стало багроветь, он запыхтел и вдруг как шваркнет кулаком об стол:

— Да как ты посмел, лейтенант, сравнить глаз товарища майора с очком… Ты что, не знаешь, где у мужика очко?..

— Да я…

— М-а-а-лчать! — взревел он. — Тебя… за такие… фокусы… на гауптвахту! Глаз с очком сравнить! А это что? — ткнул он в бумаги. — Почему легкие повреждения? Это у тебя они легкие могут быть, а у проверяющего товарища майора они не могут быть легкими…

— Товарищ полковник, правила для всех…

— Отставить правила!

В общем, я попытался полковнику все объяснить, но у него, как говорится, закусило. Он ничего ни слышать, ни понимать не хотел и при этом нес такую чушь, что я не сдержался и на один его выкрик сказал, что у него весь ум в усы ушел, раз до него элементарного не доходит.

Вот после этого я отправился на 15 суток на «губу». А по выходу — написал рапорт об увольнении. Тогда, в середине 60-х, при раннем Брежневе, уйти из армии было сложно, однако меня почему-то уволили легко.

И что самое смешное, получая военный билет офицера запаса, я узнал, что за два дня до моего рапорта из Москвы пришел приказ о присвоении мне звания старшего лейтенанта. А на гражданке я через пару недель раздумий пришел в Бюро судмедэкспертизы, и меня без проволочек приняли на работу. Вот так я и стал… тем, кем стал.

Как приходят в экспертизу

— А не жалеешь, Самуилыч, о том, что ушел в судебку и вообще из армии? — спросил Влад Марлов. — Ведь если б не ушел, тоже, глядишь, до полковника бы дослужился! А с тремя большими звездами-то на погонах и пенсия была б побольше, да и при желании успел бы и в судебке еще поработать!

— Знаете, ребята, не жалею! Я потом часто возвращался мысленно к тем усам и тому очку. Ну не военный я все-таки человек, и хорошо, что все это случилось, пока был молод, — ответил Вильгельм Самуилович и принялся за рыбку, не забывая и свою кружечку.

— Можно, я расскажу о своем пути в судебную медицину? — спросил Влад Марлов. — Я ведь тоже не с институтской скамьи пришел в нашу специальность, — добавил он.

— Давай, Влад, рассказывай, — разрешил Самуилыч.

— Однажды, совсем недавно, — начал рассказ Влад, — читая детектив Александра Бушкова — что-то про Пиранью, я вычитал такие строки: «…А вскоре в стране начались нешуточные перемены, и начались они с того, что карающий меч единственно верного учения, ненадолго оставив в покое чудище империализма, обрушился, молодецки рассекая воздух, на гидру пьянства и алкоголизма…»

Когда я это прочитал, то внезапно понял, что этот самый «карающий меч единственно верного учения», помимо «гидры пьянства и алкоголизма», безжалостно прошелся и по мне, грешному! Нет, нет! Это вовсе не то, о чем вы подумали. Не был я частью этой самой гидры пьянства и алкоголизма. Я, если хотите, был именно этим карающим мечом! Ну, конечно, не всем мечом, а лишь малой его частичкой, но тем не менее… В общем, я находился по ту же сторону, что и рука, держащая карающий меч, а сама эта «гидра» находилась в перекрестье прицела «единственно верного учения», и волею обстоятельств и избранной специальности мне тоже пришлось смотреть в этот же прицел.

Так вот, этот первый молодецкий замах «карающего меча» застал нас с женой в Ялте, где — как оказалось вдруг! — мы занимались крайне предосудительным делом: покидая время от времени наши нагретые местечки на пляже, сливались в единении с этой самой «гидрой»! Ибо, находясь в отпуске и пребывая в здравом уме, нельзя было упустить возможность насладиться великолепием массандровских вин. И мы — наслаждались! Мускаты, Кагоры, Портвейны… м-м-м! Вкуснотень! Как сказал по этому поводу поэт Николай Еремин:

Южный берег Крыма. Синяя волна… Сигарета «Прима» Да стакан вина. Проплывают мимо Чудо-корабли… Жизнь неповторима, Что ни говори!

Ну представьте себе жизнь отпускника на летнем море нашей, тогда еще не урезанной в размерах, Родины? С утра пляж, солнце, уже теплая вода и в короткие промежутки между этим великолепием — винные подвальчики, где бесплатно, грамм по двадцать, тебе набулькивают на пробу разнообразнейшие вина. Правда, с условием, что потом минимум один из наиболее понравившихся напитков — купишь. Ну, мы частенько и покупали бутылочку на вечер. И вот в то первое антиалкогольное утро мы, придя на пляж, обнаружили… пустоту! Людей не было! Вернее, почти не было. Так, редкие, единичные отдыхающие тела возлежали на всем огромном ялтинском пляже. Я удивился! Куда подевались соратники по ускоренному превращению белой кожи в золотистую? И лишь попозже, часа через два, мы узнали ужасающую весть: все магазины, винные подвальчики, пивные бары работают отныне только с четырнадцати часов. Это был удар! Ибо загорать «насухую», даже с утра, тогда было не принято.

Еще запомнились суровые лица и осуждающе поджатые губы сотрудников аэропорта в Симферополе, когда в нашем, открытом для проверки чемодане они увидели разнообразные бутылки Кагоров, Мускатов, Рижских Бальзамов — ну не могу я эти слова писать с маленькой буквы! — в предосудительном количестве! И хоть куплены они были на остатки честно заработанных за год денег, но нам и самим стало как-то неловко и даже стыдно за свои алкогольные устремления. Таково было первое и еще нейтральное соприкосновение с «сухим законом».

Ну а по приезде домой и выходу на работу меня как раз и направили на передний край борьбы с «гидрой». То есть как нарколога включили в состав районной комиссии, проверяющей предприятия города и района на предмет «алкоголизьма», как выразился секретарь райкома. Поначалу я с увлечением и даже энтузиазмом взялся за эту работу, понимая, что главное — организовать, а уж потом браться за лечение конкретных граждан, страдающих этим широко распространенным недугом. Однако, не проверив и половины предприятий, моя уверенность в правильности и действенности этих мероприятий сильно поколебалась. Я понял, что все делается весьма и весьма формально. Было видно, что на предприятиях, где все-таки имелись местные комиссии, вся работа была только на бумаге, а реальной борьбы с пьянством-то и не было! Таких предприятий было примерно половина. На остальных же — не было и того. Мы как проверяющие одних — хвалили, других — ругали, и даже как-то наказывали. Однако ощущалось, что и наши проверки, и их результаты — только на бумаге, только для отчета «вверх». Все для галочки! Вот об этом я и сказал на большом, расширенном заседании райкома. Сначала выступил руководитель районной комиссии по борьбе с «ней, родимой», где нудно, монотонно и длинно говорил о том, как много предприятий проверили, что в целом боремся мы с алкоголизмом успешно, хотя и имеются отдельные недостатки, но в целом… И тому подобное! Ну а когда пришла очередь профессионала-нарколога — то есть меня, то я, по молодости лет и сопутствующей ей категоричности, встал и сказал все, что думаю. Резко и категорично: мол, работа только на бумаге, реальных дел — никаких, время потрачено зря, и толку от такой работы — ноль! Это было непривычно — правда-матка, да прямо в глаза, да главному районному начальнику! Все аж проснулись! Он же в ответ на мою возмутительную и бестактную выходку хмыкнул и довольно вежливо — хотя и холодно! — меня удалил, чтоб не мешал работе районной комиссии и лично секретарю райкома.

Посчитав, что после этакого афронта мое участие — к счастью! — в работе комиссии завершено, я со спокойной совестью пошел заниматься тем, чему меня учили — лечить больных. Тем более что в больнице на тот момент объявились сразу двое неотложных больных. Один из них сам прибежал с дикими криками в приемный покой и принялся убеждать медперсонал, что за ним по улице гонится… трамвай! Этот вид транспорта, как вы догадываетесь, в маленьком сибирском городке напрочь отсутствовал! Они ему сказали, что сейчас пришлют вагоновожатого, и он быстренько оказался в моих психиатрических ручках: фиксированный к коечке и с приличной дозой успокаивающего препарата в «мягком месте». Другой был посложнее. Он сначала тихонечко лежал себе на кроватке в хирургическом отделении, а потом вдруг старательно принялся обирать с себя «различных ядовитых насекомых», беспрестанно бормоча что-то себе под нос. Вплотную занявшись ими, я пару дней от них не отходил и поэтому дважды проигнорировал переданную мне персоналом информацию, что надо бы явиться в районную комиссию для продолжения работы. Кончилось это тем, что на третий день главный врач лично прибежал в палату и принялся громко и очень эмоционально, не обращая внимания на медперсонал и больных, говорить в мой адрес… много неприятных слов! Оказалось, что я сорвал уже два выезда, что я возмутительный критикан, что я такой и что я сякой, и что через 10 секунд — и не позднее! — мне следует быть в райкоме!

Поняв, что против лома — то есть главного врача — нет приема, я бросил моих славных и конкретных алкашиков — отправился бороться с абстрактными! В райкоме на меня еще немного пошипело районное начальство: мол, смотри, дождесси у меня! — и мы отправились на очередное предприятие. И это — как потом оказалось — было последним моим вкладом в дело борьбы с пьянством и алкоголизмом вообще и на посту психиатра в частности.

А случилось это так. На предприятии, которое мы проверяли в тот день, комиссию возглавлял недавно приехавший в наш город инженер и, соответственно, его совсем не знавший. Выяснив, что работа не ведется совершенно, что результаты равны нулю, представительница райкома пригласила главу комиссии на заседание райкома. И вот этот бедолага говорит ей, что он не здешний, а поэтому поясните, где райком находится? Эта представительница открыла было рот ответить, но тут черт дернул меня влезть со своим остроумием.

— О, это легко! В центре города, — говорю я, — стоит Ленин с протянутой рукой! Вот за его спиной, мол, райком и ютится! — Я, понятное дело, имел в виду памятник вождю мирового пролетариата В.И. Ленину, который, выбросив руку вперед, как бы говорил всем: верным путем идете, тав-а-и-ищи!

Так вот, при этих моих словах присутствовавшая здесь же инструктор того самого райкома партии чуть в обморок не упала: Ленин!.. с протянутой рукой!.. кощунство! И не успев вернуться в райком, она прямиком побежала к первому секретарю, где красочно — и конечно, совершенно непредвзято! — рассказала о происшедшем. Вот здесь-то они на мне и отыгрались. Припомнили и мою неуместную критику их работы, и срыв самой работы комиссии, и, главное, злобную клевету на вождя. Сказали, что это пахнет статьей, что я недостоин звания врача, что мне не место в их Советской больнице, что они отправят меня туда, куда Макар телят не гонял пасти. Все это словоизвержение сопровождалось мощными ударами секретарского кулака по столу, закатыванием в соответствующих моментах глаз инструкторши и тому подобное…

Когда я вернулся в больницу, на крыльце меня уже ждал главный врач с листком бумаги: мол, пиши заявление об увольнении по собственному желанию! Еще сказал, что я дурак, что сам напросился, что работать все равно не дадут, а ты — он осторожненько оглянулся по сторонам — переходи в судебную медицину! Наш эксперт увольняется — место свободное, так что не тяни резину, езжай в город, в Бюро…

С тех пор минуло несколько лет. Партию, приведшую страну в «коммунистический тупик», попросту отменили, обкомы и райкомы разбежались по сытным демократическим лавочкам. Оставшиеся попытались было организовать ЗАО «ГКЧП», но ввиду полной их неспособности к труду и творчеству (а любой заговор — это колоссальный творческий труд!) все вышло громким пшиком, а сами «заговорщики», получив по мордасам, быстренько оказались в узилищах, правда, весьма комфортабельных. По стране в это время гремели демократические митинги, и на один из них занесло и меня. Там как раз выступал бывший секретарь райкома — тот самый! Он, как вы понимаете, был уже закоренелым демократом, принародно сжегшим свой партийный билет. Увидев меня, он с энтузиазмом, горя насквозь фальшивым сочувствием, поволок на трибуну, крича, что я — жертва тоталитаризьма и вообще коммунистического режима, что я пострадал от произвола «коммуняк» и т. д. Я немного послушал его косноязычные вопли (говорить-то без бумажки он решительно не мог) и принародно, с трибуны, послал его… гораздо дальше того места, где в то время Макар пас телят, и со следственно-оперативной группой поехал осматривать очередное место происшествия.

Мальчик и злой эксперт

Глава 1

— Хорошая история, Влад! Но сознайся честно — немножко приврал, да?

— Ну, разве что чуть-чуть! Просто слегка облагородил ситуацию.

— А вот интересно у других, каким был путь в профессию? — спросил Михаил.

В комнате к тому времени собралось уже человек двадцать, и при беглом опросе выяснилась интересная вещь. Оказалось, что порядка 90 % всех экспертов, работающих в краевых и областных центрах, пришли в нашу специальность сразу с институтской скамьи, прямиком из интернатуры. А вот 60 % тех, кто работал в районах, пришли в судебку из других врачебных специальностей. Правда, рассказывать о своем пути в судебную медицину никто больше не захотел. Мол, все как обычно. Тем, кто после интернатуры, по определению, нечего было сказать, а остальные легко и просто пришли на освободившиеся в своих районах места без каких-либо эксцессов.

После этого блиц-опроса все на некоторое время замолчали, сосредоточив внимание на содержимом кружек. Наконец, один из недавно зашедших в комнату экспертов, Марк Мормон — здоровенный детина под 190 см ростом, в прошлом мастер спорта по боксу — сказал:

— Ну, если вы не против… Давайте я расскажу вам, коллеги… сказочку о извилистом пути — нет-нет, не в судебную медицину — уже в ней самой. Не против? — И оглядев слушателей, начал:

— Назову эту историю я так: Сказка о маленьком мальчике и злом эксперте.

В одном небольшом сибирском городке жил мальчик. Жил он, естественно, не один, а с папой и мамой. Папа у мальчика был трудяга каких мало. Он работал инженером по монтажу и регулировке каких-то сложных электронных приборов на железной дороге. Дорога, вернее, обслуживаемый им участок был немаленьким, поэтому папа сутками пропадал в командировках. Мама же мальчика была просто мамой и нигде не работала, поэтому всю нерастраченную энергию, любовь и все свободное время отдавала дому и воспитанию сына. Она, как наседка, прикрывала крылышками своего сынулю, защищая того от любых житейских передряг. И не дай бог, если кто-то обидит его!!! Тут уж берегитесь и трепещите! Всем достанется: и обидчикам ее чада, и тем, кто просто в стороне стоял, и даже сидящим на ветвях дерева любопытным воронам.

Сам же мальчик злым не был. Просто подвижный, непоседливый шалун — впрочем, как и большинство мальчишек его возраста, хотя уже тогда просматривалась его некоторая избалованность. Когда мальчику исполнилось 12 лет, у них появились соседи — в стоящий рядом и пустующий деревенский дом власти района поселили семью врачей, приехавших на работу в их городок: терапевта и судебного медика, которым и был ваш покорный слуга…

Марк немного помолчал, а потом продолжил:

— Поначалу все было нормально. К врачам на селе (а городок тот и был, по сути, большой деревней) всегда относились хорошо. Двух наших дочек сразу же определили в детский садик, администрация завезла бесплатно уголь и дрова. И с нашими соседями отношения были очень приветливыми — правда, поначалу. С год, примерно. Иногда даже в гости ходили друг к другу — ведь мы были почти ровесниками. А потом, на следующее лето, мы купили «Москвича». Вот из-за этого чуда отечественной техники все и началось. Дело в том, что я частенько машину оставлял перед своими воротами, не загоняя ее во двор, а стоящая машина, как впоследствии выяснилось, мешала мальчику с друзьями играть во что-то там свое. И вот однажды, выйдя после обеда из дома, я обнаружил, что колеса проткнуты и машина стоит на одних ободах. Кое-как закатил ее во двор и ушел на работу. Конечно, я подозревал, чьих рук это дело, но домыслы-то к делу не пришьешь. Колеса я привел в порядок, и некоторое время все было нормально. Ну а потом вычислил, когда соседский мальчишка снова попытается испортить колеса, и застукал хулигана именно в тот момент, когда он, пыхтя и сопя, вгонял шило в очередное колесо моего многострадального «Москвича». Причем два колеса уже были готовы: шипели выпускаемым воздухом, как рассерженная кошка. Как две очень рассерженные кошки! Короче, взял я этого тринадцатилетнего оболтуса за ухо и отвел к маме, прямо во двор.

Слышали бы вы, коллеги, какой визг тогда подняла мама мальчика при виде этой сцены: здоровенный мужик, крепко держа ее сыночка за красное и уже раза в два увеличенное ухо, заводит ее чадо во двор, — тут Марк усмехнулся и сказал:

— Короче, друзья, если бы не старичок, который, оказывается, всю сцену «протыкания колес» наблюдал из окна стоящей напротив двухэтажки, мне бы не оправдаться вовек. Она уж и милицию вызвала, но крыть ей, как говорится, было нечем.

В общем, отношения между нами испортились намертво. Мы даже здороваться перестали, а вскоре весь наш городок знал, какой эксперт злодей! Из-за какого-то паршивого колеса он чуть ухо не оборвал маленькому мальчику, а еще врач! Однако к концу лета нам дали трехкомнатную благоустроенную квартиру в другом конце городка, и мы практически перестали видеться. На этом, коллеги, заканчивается бытовая часть моего рассказа, которая, как вы успели заметить, к судебной медицине отношения не имеет. И далее будет рассказ о неоднократных встречах на ниве судебно-медицинской экспертизы злодея эксперта и невинного (по утверждения мамы) мальчика. Правда, этот мальчик к тому времени стал уже не мальчиком, а типичным образчиком золотой молодежи местного ро`злива и довольно здоровенным лбом.

А началось все с того, что ко мне по поводу телесных повреждений обратилась девочка семнадцати лет. На лице, в области глаза, у нее был большущий кровоподтек. Знаете, такой могучий, с выраженным отеком обоих век, причем сам глаз вследствие этого почти не просматривался. В общем-то, обычное дело. Эка невидаль, скажете вы — кровоподтек. Видали и пострашнее, и побольше! Так сначала подумал и я. Но когда я ознакомился с обстоятельствами, то понял, что судьба преподнесла мне то, что подспудно я где-то в глубине души давно ожидал. В причинении повреждений обвинялся тот самый мальчик, и наши дорожки, таким образом, опять пересеклись.

А произошло вот что: на школьной вечеринке мальчику отказала в танце одна из девочек, и он, «приняв для храбрости на грудь», на спор с такими же оболтусами, подошел к ней и прилюдно облапал ее. И убежал. Ну, девочка всплакнула, но осталась. Вечер-то продолжался и был интересным. Компашка же оболтусов, выпив еще, раззадорилась. Мальчик расхрабрился и сказал, что все это ерунда, что он сейчас подойдет к этой недотроге и при всех снимет с нее юбку. Что и сделал! Подойдя сзади, с силой дернул за подол — и девочка осталась в одних трусиках и колготочках, однако при этом она успела оцарапать ноготками его похабную морду. Вот тогда-то он, обозлившись, ударил ее по лицу. Девочку я осмотрел, описал повреждение и направил ее на рентгенографию с целью исключения перелома нижней стенки глазницы, которого, к счастью, не оказалось. Я быстро напечатал заключение и отдал его девочке.

А на следующее утро для освидетельствования заявился и мальчик. Был он подобострастен, заискивающе улыбчив и всем своим видом изображал раскаяние. Мол, и сам не знаю, дядя Марк, как все это получилось. Выпили, наверное, лишнего — вот и свалял дурака. И говорил он все это очень искренне, раскаивался, чуть ли не слеза катилась по его пухлым щекам. А глаза! Про такие глаза в народе говорят: эти глаза не умеют врать! И я сначала поверил ему! Действительно, мало ли что случается. А потом, уже заканчивая осмотр и печатая акт освидетельствования, я возьми да и спроси у мальчика:

— Ну ладно, ну «пощупал» ты девочку, ну это в какой-то мере понятно: гормоны там, алкоголь. А зачем же ты юбку-то с нее сорвал? Это ж чистой воды хулиганство. Неужели самому-то сейчас не стыдно?

— Стыдно, дядя Марк, — ответил Артем и покаянно опустил голову, — очень стыдно!

— Вот представь, — продолжил я, — какой-нибудь подонок то же самое сделает… ну скажем, с твоей мамой, например: при всех сдернет с нее юбку? Прикинь, какой позор для женщины!

— Ей? Стыдно… позор???? Ха-ха-ха! Да она только рада будет показать все другим мужикам, а вы — стыдно!

И мальчишка визгливо, очень искренне и заразительно расхохотался. Потом, спохватившись, резко смех оборвал и примолк.

После таких слов «любящего» сына о родной маме исчез раскаивающийся парень — подвыпивший дурачок и хулиганишка, на секунду выглянуло мурло самовлюбленного циника, хама и подлеца. И глядя на него, я понял: то, что произошло, еще цветочки! Ягодки будут впереди… точно, будут!

Плюнув на все эти психологические экзерсисы, я закончил осмотр. Описал на щеке у Артема две ссадины, ну такие… очень характерные… от ноготков. Дал им судебно-медицинскую квалификацию, а акт освидетельствования также отдал на руки мальчику — пусть несет куда хочет. Он и принес его к маме. И тут такое началось, прямо ни словом сказать, ни пером описать!

Мама накатала на многих листах заявление в прокуратуру, где среди прочих эмоциональных выплесков были и «конкретные, вопиющие факты» моей необъективности. Например, она обратила внимание товарища прокурора на то, что эксперт на 2 миллиметра преуменьшил размеры ссадин на лице ее мальчика (она их сама дома перепроверяла!). И — внимание! — цитирую дословно отрывок из ее жалобы: «…почему эксперт оценил эти ужасные повреждения на лице моего мальчика как самые легкие, они же неизгладимо и тяжело обезобразили нежную кожу на лице моего сыночка… Эксперт необъективен… не создал равных условий… он на рентген моего мальчика не направлял, а вот эту прошмандовку направлял…» Ну, вы все понимаете абсурдность этих заявлений, но объяснения прокурору писать все равно пришлось. По факту причинения девочке повреждений возбудили уголовное дело, присовокупив туда и юбочно-хулиганские действия. По окончании разбирательства мировой судья определил Артему самое легкое наказание, по вменяемой ему тогда статье.

И теперь представьте, коллеги: пока это дело тянулось, все это время мама с подругами без устали поливали грязью эксперта, то есть меня.

— А ты что же? — спросил Бурков. — Так и промолчал?

— А что я должен был делать? Тоже слухи распускать? Так это — не мое. Пустое! Знаешь же — собака лает… Да плевать!

Некоторое время все молчали. Потом Бурков сказал:

— Ну и что особенного в этом твоем пути? У каждого эксперта бывают такие взаимоотношения и с потерпевшими, и их родственниками. Всегда кто-то недоволен твоими заключениями. Подумаешь…

— А я думаю, — перебил того Михаил, — главное в рассказе еще впереди. Так ведь, Марк?

— Да, все еще было впереди, — начал было Марк, но тут дверь распахнулась, и на пороге появился доцент нашей кафедры Зорин Илья Александрович — высокий, слегка рыхловатый мужчина с вечно улыбающимся лицом.

— Коллеги, кто-нибудь угостит сигареткой бедного доцента?

С наслаждением затянувшись он спросил, медленно выдыхая дымок:

— Кто и о чем сказку сказывает на сей раз?

— Да вот Марк о своей кривой дорожке в специальности излагает.

— А-а-а… ну мы эту историю знаем! Слышали… обсуждали тогда всей кафедрой. Ты прав был тогда, Марк Михайлович. Давай, расскажи ребятам этот случай. Сие — поучительно. — И повернувшись — вышел из комнаты.

Глава 2

— Вот так хохма, Марк! Даже кафедральные работники знают о какой-то поучительной истории, что произошла с тобой, а мы до сих пор — нет. Давай колись, дядя, а то мы не посмотрим, что ты боксер, и так тебя… защекотим, — заржал Бурков, — что быстренько расскажешь всю правду.

— Правду, говорите? Правду рассказывать легко! И одновременно — сложно. Правда бывает многогранна, особенно в судебно-сутяжных делах. Как вам, коллеги, рассказать о дальнейших событиях, я не знаю. Но уж как получится. Слушайте.

После того случая Артем вроде успокоился. Участковый говорил, что пацан сидит в основном дома, по ночам не шляется, часто с какими-то книжками в город ездит. Ну а на День нашего городка, что отмечался в конце лета, Артем снова прогремел на весь город! А случилось вот что.

Летним, теплым августовским вечером по узкой и извилистой улочке нашего маленького городка ехал за рулем своей «семерки» со службы сержант милиции. Опытный, спокойный, не пьющий в принципе. Служака, в классическом понимании этого слова. Поперек улицы шла толпа подвыпившей молодежи, и в ней, как вы, должно быть, догадываетесь, был и мальчик Артемка. Сержант побибикал им — мол, дайте дорогу, — а молодежь как шла, так и идет. Он вылез их усовестить, но они оттащили его от машины и отделали так, что в реанимацию сержанта привезли в коме тяжелой степени. Там он без сознания пролежал трое суток. Дело, естественно, «раскрыли» по горячим следам. Несколько человек — жителей соседних домов — видели, как почти стокилограммовый мальчик Артемка прыгал на голове лежащего человека, как пинал его же по голове. Артемку повязали и на трое суток задержали. И наутро привезли ко мне на освидетельствование — зафиксировать имеющиеся повреждения либо их отсутствие. Во избежание, так сказать, различных спекуляций и инсинуаций в последующем.

Мальчик Артем на этот раз был совсем другим: вел себя дерзко, вызывающе, нагло, всем «тыкал» и предупреждал, что когда он «выйдет», то разберется со всеми. И нагло улыбаясь, смотрел на меня.

Ну а я начал осмотр. По правилам, любого подозреваемого, задержанного, а тем более арестованного полагается раздеть и осмотреть всего — невзирая на его возможное несогласие. Вот я и предложил Артему раздеться.

— А че смотреть-то хочешь? Небось, дядя Марк, молодыми мужиками интересуешься, поглядеть хочешь? А у меня есть на что посмотреть, — дерзко ответил он, похлопав себя по причинному месту.

Я к таким манерам давно привык и поэтому никак не среагировал, сказав только:

— На раздевание даю 3 минуты. Потом сержанты тебе помогут. Понимэ?

Сержанты — два широкоплечих мужика — радостно заулыбались, потирая руки, а один из них — тоже не хилый! — задумчиво стал разглядывать свой здоровенный, величиной со средний арбуз, кулак:

— Конечно, Михалыч, поможем, еще как поможем! С удовольствием поможем!

И только после этого Артем нехотя стал раздеваться. Я сначала осмотрел голову, шею, туловище, потом, когда он остался в плавках, — ноги. Все это время Артем презрительно улыбался, чего-то бубнил угрожающее. Затем, когда он стал стягивать свои плавки, я сделал отрицательный жест — мол, не надо, обойдемся.

— А че, дядя Марк, посмотри на моего дружка, тебе это полезно будет… Чтоб знал, каким красавцем я после зоны твоих дочек попотчую! Гы-гы-гы…

Дальше привожу выдержки из протоколов допросов. В частности, конвоира, что был в тот момент в комнате:

«…Марк Михайлович одну резиновую перчатку к тому моменту, когда задержанный сказал… ну… это… про его дочерей, снял. После этих его слов Марк Михайлович как-то неторопливо снова надел перчатку на руку и резко (я и не увидел — как) ударил, и задержанный повалился на пол и сильно закричал, держась за левую половину лица… От этого удара, как нам сказали потом, у задержанного сломалась нижняя челюсть…».

— Ты что, правда, так и сделал? — неверяще переспросил Михаил.

— Да, — коротко бросил Марк.

— Ну, ни фига себе! Это ж средняя тяжесть… Это ж уголовное дело… — несколько растерянно пробормотал Биттер, — или тебя как-то отмазали?

— Ну, да… отмажешь тут с такой мамой, — буркнул Марк. — Да я и не отмазывался.

Через месячишко состоялся суд, и мне по ст. 112 УК РФ «влепили» срок в 1 год и 2 месяца с отсрочкой исполнения приговора. Испытательный срок — так называется.

— А как же ты работал? Ведь судимые эксперты отстраняются от работы?

— Отстраняются — если правонарушение связано с профессиональной деятельностью. А у меня срок наказания и статья позволяли работать. И вот сижу я здесь и делюсь с вами жизненным опытом, — сказал Марк и улыбнулся. — А срок наказания истек еще полгода назад.

— …а что тут такого, — продолжил Марк после некоторого молчания. Я знаю нашего коллегу — женщину-эксперта, одинокую, с ребенком, которая была вынуждена по ряду причин работать в морге на одну ставку — а это копейки и помочь ей было некому. Вот она и вляпалась в торговлю наркотой. Попалась. Дали 3 года. Освободилась. И ее снова приняли на работу, правда, отправили работать в район.

— А интересно, что дальше с эти Артемом было, — с любопытством спросил Зенин. — Сколько ему дали?

А пустяк дали. Мама Артема и здесь проявила бешеную энергию. Она во всю ширь расправила свои любвеобильные крылышки, перья которых — как я сильно подозреваю! — почти полностью состояли из денежных купюр и… В общем, нашли разночтения и недочеты в медицинских документах, недочеты в заключении эксперта и в ходе судебного следствия тяжкий вред легким движением руки «независимого и достойно проплаченного эксперта — цельного кандидата наук» превратился во вред средней тяжести. Ну а «Ваша Честь» принял именно эту точку зрения. И получил мальчик Артемка 3 года колонии-поселения по той же статье, что и я. А сержант остался инвалидом. Как говорится: да здравствует наш самый гуманный в мире суд!

— Не, ну а шо? Марк получил более легкое наказание — ведь он только челюсть сломал, а мальчик более тяжелое — аж цельных три годика вдали от дома будет поселяться. И это справедливо, — насмешливо и слегка заикаясь протянул Юра Осипов. — А вы злые все, — Юрка хотел еще что-то добавить, но его прервал Биттер:

— Хватит, а то сейчас ссориться начнете!

— Не, я не начну. Себе дороже. Марк чуть что не по нему — сразу тресь по морде, а у меня челюсть один раз уже ломали! Бо-о-о-льно… Не хочу-у-у…

— А я полностью на стороне Марка. Таких подонков за одни такие намеки о девочках надо… кастрировать.

— Да все на стороне Марка, по-другому здесь и поступить нельзя было, а этот Артемка — я так думаю! — сказал Самуилыч, — на зоне обрастет перьями и станет…

— Та-а-ак, тему закрыли. Вон Влад, по-моему, хочет еще о чем-то поведать честно`му народу. Я не ошибся? — глядя на Влада спросил Биттер.

— Не ошибся. Только рассказ будет длинный, многоплановый и в нем все — правда, разве что облагороженная.

— Давай излагай, хватит этих ньюансов-реверансов. Наши уши раскрыты!

Трупы и миллионы

Глава 1

Мужчина, осторожно оглядываясь, неторопливо поднимался к своему дому по узенькой тропке вдоль довольно крутого обрыва. Там, на склоне холма, на краю их старинной сибирской деревни был его дом. Вскоре он подошел к воротам, и прежде чем зайти во двор, достал сигареты, привычным щелчком кинул одну — последнюю на сегодняшний день — в рот, прикурил и, глубоко затянувшись, оглядел село. Сгоревшего накануне здания отсюда видно не было, а само село, даже с этой небольшой высоты, было как на ладони. И хотя еще не было и 22 часов, светящихся окон в домах уже почти не было: магазин, окна вахтера базы, да освещенная территория большого гаража. Вот и все. В сибирских селах, особенно зимой, рано спать ложатся. Он еще раз внимательно осмотрелся и, не увидев ничего подозрительного, глянул вверх. Яркие декабрьские звезды привычно и очень красиво мерцали на черном небосводе. Мужчина несколько секунд полюбовался этим великолепием и, докурив сигаретку, вытащил остальные из пачки. Затем, смяв пустую пачку, отбросил ее вниз, под горку. Решение было принято. Решение неожиданное, но, пожалуй, наилучшее в сложившихся обстоятельствах. Затем, повернувшись, он открыл калитку и пошел в дом, спать. День завтра предстоял трудный.

* * *

Телефонный звонок медленно пробивался сквозь сон.

«Боже! И в субботу нет покоя, — подумалось эксперту. — Не буду брать трубку», — озлобился он и тут же услышал сонный голос жены:

— Да… дома… спит… начальник милиции? А вы, начальник, на время смотрели?.. Хорошо… ладно… минутку.

Тут же послышались шлепки босых ног моей благоверной:

— Влад, Влад, тебя к телефону, — и увидев, что я не шевелюсь, затормошила за плечо, — да проснись же, засоня, это начальник милиции.

«Да, — подумал эксперт мрачно, — полковник Горькавый Андрей Михайлович просто так, ради осмотра „висельника“, звонить не будет. Он работает по-крупному!» И с этой мыслью, открыв глаза, эксперт взял трубку.

— Слушаю, — хрипло ответил он.

— Прошу прощенья, Владимир Николаич, что разбудил, но у нас два трупа. В Заливном Облужье сгорели мастерские, а после ликвидации возгорания в помещении обнаружили двоих сгоревших. Следственно-оперативная группа уже собирается. Так что не откажите, мы сейчас заедем за вами.

«Вот сволочи», — непонятно о ком, а скорее обо всех подумал эксперт: и о тех, кто нашел трупы, и о тех, кто разбудил его, и… выключил трубу. А спать-то как охота! Затем, с трудом поднявшись, он побрел ставить чайник.

Машина приехала только через полтора часа, и пока эксперт ее ждал, в душе столько нехороших слов накопилось, что становилось радостно от мысли, как он потом выскажется… Однако за рулем новенького Seibera был сам начальник милиции, и первым делом он стал так чистосердечно и искренне извиняться за долгие сборы, что вся злость за уворованное от сна время как-то сразу испарилась. До Заливного было без малого 100 км — далеко! Дорога — чуть присыпанная снегом грунтовка, отсутствие встречных машин… в общем, ехали вольготно, в машине было тепло, даже жарко. И по пути Горькавый рассказал все эксперту.

Сгорели бывшие столярные мастерские, которые частично использовались по назначению: что-то строгали, пилили, какую-то мебель делали. Ну, и иногда хозяин использовал свободные части помещения как гараж: ставили легковушки соседей, кое-что из сельхозтехники. Накануне, пользуясь тем, что хозяин уехал в город, все трое работников устроили «гульбарий». Пили местный самогон, на печке готовили «закусон». Несколько раз бегали за добавкой. Потом одного из собутыльников выцепила жена и на пинках угнала до дому до хаты. А в 22 часа обнаружили, что здание столярного цеха горит. Пока тушили местными силами, пока приехали две «пожарки» из райцентра, обрушились перекрытия.

— В общем, картина ясная, — весьма уверенно закончил рассказ Михалыч. — Перепились, уснули, не уследили, задохнулись, сгорели.

— А раз так, меня-то зачем тащите туда? Я уж думал, что криминал какой, а тут? Да еще и поспать не дали! — снова вспомнил эксперт. Одно дело ехать — и пустышку заведомую тянуть, зачастую мешаясь всем, а другое дело — по свежим следам… невзирая на трудности… опираясь на свои знания и опыт, давать нужные сведения операм, способствовать в кратчайший срок раскрытию преступления… и т. д. В общем, настроение снова к нулю скакануло!

— Ну, так положено. Сам ведь, Николаич, знаешь, — перебил эти мысли эксперта Михалыч.

— Знаю, — уныло ответил эксперт. Тут машина свернула с центральной улицы и, осторожно пробираясь через какие-то ухабы, палки и плоские железяки (куски кровли?), выехала на небольшую площадь. Там столпилось человек двадцать сельского люда, и все они тихо стояли, о чем-то переговариваясь, смотрели на действия людей в погонах, и вообще — на действия. К машине подскочили двое — участковый и опер в штатском — и что-то стали докладывать начальнику. Эксперт, решив, что он не гордый, сам пошел в помещение столярки, вернее, в то, что от нее осталось. В дверном проеме он столкнулся со следователем:

— Ой, Николаич, как вовремя. Ты в курсе дела?

— Да, Горькавый информировал меня всю дорогу, аж устал.

— Отлично… А мы как раз закончили осмотр помещения, и надо бы трупы осмотреть… осторожно, осторожно, не наступи… вот здесь лучше, — проговаривал следователь, проводя эксперта к тому месту, где находились «объекты исследования».

— Да-а-а! — протянул эксперт, оглядывая то, что осталось от двух людей. — Действительно, обгорели не по-детски!

Трупы лежали на спине, на бетонном полу, у обоих кисти и стопы отсутствовали, из черно-коричневых мышц предплечий и голеней выступали кончики обгоревших, черных, крошащихся костей. У одного трупа прогорела передняя брюшная и грудная стенки, и были хорошо видны красновато-черные петли кишечника, обильно покрытые черной сажей, и поверхность легкого. Голова трупа была относительно цела. Полностью сгорели мягкие ткани лица, а кости свода вроде были целы. У второго — наоборот: стенки полостей тел не прогорели, зато свод черепа и головной мозг отсутствовали напрочь. Сохранилось только основание черепа.

— Давай, Николаич, быстренько продиктуй положение тел, повреждения, и все — трупы в морг.

— А вы, господа следователи, уверены, что здесь нет криминала?

— Да мы же всех опросили, все четко: пили-уснули-загорелось-задохнулись-сгорели. Аллес капут!

— Может, конечно, и капут, вот только не аллес, никак не аллес!

— Че ты, Николаич, хочешь этим сказать?

— Вот смотрите: видите — возле голов красное спекшееся вещество. Это кровь! — Эксперт присел у головы трупа и пальцем в перчатке провел бороздку в этом веществе. — Местами она, как глина, буро-красная, местами — как слипшиеся зернышки. И обе головы лежат в этом веществе. Оно со всех сторон. Его здесь порядка 700–800 мл на каждую голову. А если сделать очень скромную поправку на испарение жидкости, то количество крови было не менее 1,5 литра. На каждую голову!

— Ну и что? — ответил один из оперов. — Горящая балка упала, разбила голову, и вылившаяся кровь запеклась.

— Не пойдет. Эта кровь натекла до пожара. Именно из живого тела текла кровь. Если рушилась кровля, то этот человек подавно был бы мертв и столько бы крови не натекло. Далее. От чего умирает человек на пожаре? — обратился эксперт к следователю.

— Ну… от отравления… этим… карбоглобином!

— Правильно, от отравления окисью углерода, одного из продуктов горения, который, проникая в кровь, образует очень устойчивое соединение с гемоглобином — карбоксигемоглобин. И его количество — важнейший показатель прижизненности пребывания организма в очаге возгорания. Кроме того, имеется ряд довольно достоверных визуальных признаков, позволяющих заподозрить — иногда с высокой долей вероятности — отравление окисью углерода. А на этих трупах я не вижу таких внешних признаков. Далее, на сохранившихся костях черепа есть линии переломов, — и эксперт продемонстрировал их. — Причиной их образования может быть и термическое воздействие, но с учетом крови возле голов картина вырисовывается преинтересная! И еще! Гляньте, под спинами у них несгоревшие опилки. Они что, везде по полу были разбросаны?

После короткого опроса местных жителей выяснилось, что все опилки всегда аккуратно хранились в специальных деревянных длинных ящиках, стоящих далековато от сгоревших тел.

— Вот вам, коллеги, и наиболее возможный вариант событий. Пили — да! Напились, и видимо, прилично — да! Затем некто третий пришел (или все-таки был с ними?) и каким-то твердым тупым предметом постучал им по головам. Крепко постучал. Просто ли они повздорили, и все произошло спонтанно, или это было целенаправленно — не знаю. Потом он обсыпал тело опилками, пролил их бензином, все вокруг им же оросил…

— …а точно, товарищ полковник, — воскликнул в этот момент молоденький опер, обращаясь к Горькавому, — в бензобаке вон того «Москвича» — дыра, и края ее завернуты вовнутрь бензобака, как будто эту дыру ломом с силой пробили! А если бы бензин в баке взорвался, то края…

— Молодец, лейтенант, правильно мыслишь, но не перебивай старших, — ответил начальник милиции, — продолжай, Николаич.

— …а потом этот нехороший человек, — продолжил эксперт, — поджег все, что смог поджечь. И ушел! Я думаю, — закончил он свое короткое выступление, — все было примерно так. И вам, уважаемые, придется поработать. А меня, будьте уж так добреньки, до дому, до коечки доставьте, а?

Глава 2

Про коечку, конечно, было сказано для красного словца. Дома была куча дел, и валяться на этих коечках и диванчиках особого времени не было. В общем, за урезанную по времени субботу эксперт успел все-таки прилично поработать на благо родного дома и под вечер с приятелем еще и классно попариться в баньке. А в воскресенье утром (правда, не так рано, как в субботу) снова раздался звонок. Это был начальник Следственного Комитета района Антон Калманович.

— Николаич, надо посоветоваться… мы подъедем? Это по вчерашнему случаю…

— Ну, куда от вас денесси — благодушно ответил эксперт. — У меня хоть и выходной, но ведь вы же все равно достанете! Жду.

Комитетский «УАЗ-Патриот» подкатил буквально через пять минут. От приглашения зайти и попить чайку, приехавшие отказались. Пришлось эксперту лезть к ним в машину, где было тепло, но все так пропитано гарью, что эксперт поначалу расчихался.

— Это мы прямо оттуда. Сутки по пожарищу ползали, — глядя на меня, кивнул Калманович.

— Ну, уж вы и скажете, Антон Вячеславович — ползали! — пропела Катерина Колоскова, молодая женщина редкой красоты, следователь, работавшая в Комитете всего-то первый год. — Это мне пришлось весь уголек перебрать своими нежными пальчиками, а вас-то там и в помине не было. Теперь во век не отмоюсь от этого запаха, — кокетливо вздохнула она, типично женским жестом стряхивая с рукава несуществующую грязь.

— Вот когда вы, Екатерина Алексеевна, станете…

— Тихо, тихо, ребята! Давайте о деле. Рассказывайте с чем пришли?

— С чем, с чем? — язвительно пробурчал водила. — Ни с чем они не пришли! Всем отделом они сидят в глубокой… в глубоком кризисе.

— Цыц, Валерий Александрович! — рыкнул Калманович на водилу и, обращаясь к эксперту, продолжил:

— В общем, Николаич, после твоего отъезда мы решили, что твои устные экспертные умозаключения просто так отринуть невозможно, и принялись за дело. Первым и единственным кандидатом на роль злодея был третий член той самой пьянки… ну, того, что попозже, с улицы, утащила домой жена. Все остальные полторы тысячи населения деревни все в равной мере могли оказаться такими преступниками. Тем более что один из оперов вскоре узнал, что Третий был замечен в магазине — брал водку — уже после того, как его увела жена. Доказательно узнал.

— И еще! Ранее он был ментом, — дополнила Катерина. — Прослужил 9 лет и уволился по компрометирующим обстоятельствам.

— Каким, — поинтересовался эксперт.

— Будучи помощником дежурного по ОВД в камере занимался сексом с подследственной дамочкой и его прямо на… месте правонарушения застукал проверяющий майор, — улыбнувшись, пояснил Калманович.

— В общем, взяли мы его еще вчера и отвезли в отдел, где до позднего вечера «работали» с задержанным. Плотно работали.

— И что? Он так и не сознался в убийстве? Странно! И даже две прошлогодние темнухи не взял на себя? — с ехидством спросил эксперт.

— Ты, знаешь, Николаич, — не обращая внимания на подколку, сказал Антон, — не он это! Понимаешь, он вроде уже готов был сознаться. Прессовали-то мы его качественно, но он не знает, КАК убивал. Если бы мы показали и рассказали — он бы взял все на себя. Это однозначно. Мы за эти часы его морально сломали. Часа в три ночи мы его слегка опохмелили, и сейчас он спит в камере. Проспится — поработаем, конечно, еще, но, чувствую, что это пустышка. Через двое суток отвезем домой. Если ничего сверхнеожиданного, конечно, не случится. Вот так!

— И что вы предлагаете, — спросил эксперт после недолгого молчания.

— Николаич, трупы надо вскрыть сегодня. Надо все взять на дополнительные исследования, а в понедельник, к 8 утра они будут в городе, в лаборатории — это уж мы постараемся. Через руководство Комитета договорились об экстренном проведении исследований и экспертами-химиками, и биологами, и медико-криминалистами. Они все сделают за пару-тройку дней, и тогда у нас будет стопроцентная уверенность в причине смерти и в механизме причинения повреждений. У нас будет реальная информация, от которой ниточка может протянуться в неожиданную сторону.

* * *

Мужчина вышел из калитки, прикрыл ее и неторопливо подошел к невысокому, но обрывистому краю холма, что начинался в десятке метров от ворот его дома. Вечерело. Верхушки берез и тополей, что густо росли вокруг Церкви, облепило воронье, и в морозном декабрьском воздухе раздавалась громкая многоголосица вороньего грая..

«У, раскаркались проклятые! Наверное, грехи так замаливают, — подумал, усмехнувшись, мужчина. — Интересно, а как я свои грехи замаливать буду?»

Потом он оглядел расстилающееся внизу село. В окошках домов уже стали загораться первые огоньки. По центральной улице проехал милицейский «уазик» и, свернув в проулок, остановился у сгоревшего здания мастерской. Из машины, хлопая дверками, вылезли несколько человек и скрылись внутри, причем один из ментов поскользнулся и упал на сгоревшие бревна.

Мужчина презрительно усмехнулся:

— Разве такие что-то найдут? Да они только пониже пупка собственной бабы что-то могут найти… да и то, если она им разрешит! — Настроение у мужчины резко ухудшилось, и он, достав сигаретку, привычным щелчком кинул ее в рот, прикурил и, глубоко затянувшись, снова по-хозяйски оглядел село. Затем он перевел взгляд на небо, но ничего не увидел: серая, вечерняя, декабрьская хмарь наплывала на дома, деревья, пригорки и совсем застлала небо. Звезд уже не было. Постояв еще немного, он резко развернулся, открыл калитку и пошел в дом — спать. Придется завтра немного за ментов поработать.

* * *

Весь воскресный день эксперт работал. Изъял все необходимое для дополнительных исследований, упаковал как положено и к концу дня передал следователю. После этого взаимоотношения эксперта и следователя, как правило, замораживаются примерно на месяц. Каждый занимается текущей работой и ждут: эксперт результаты допов, чтобы затем составить мотивированное экспертное заключение, а следователь ждет это самое заключение, чтобы на основании выводов эксперта предъявить обвинение подозреваемому. На этот же раз все было не так. Лишь в понедельник наблюдалась легкая компенсация за работу в выходные дни в виде ничегонеделанья (относительного, конечно!), ибо никто умерший в морг не поступил, и судебно-медицинское отделение занималось не обременительной текучкой. К концу недели причина смерти сгоревших трупов была уже достоверно установлена, причем доказательно, с приложением подтверждающих первоначальные выводы анализов из лабораторий областного города. Заключение было напечатано и передано следователю.

В пятницу в отделение неожиданно заявился Калманович. Он был весел, улыбчив и суетлив.

— Что случилось, товарищ следователь? Заключение-то получили еще вчера. Что-то неясно? Хотя… — продолжил эксперт, приглядываясь к Антону, — уж больно довольный у тебя вид! Что, есть результат, дело сдвинулось? Появились кандидаты на новые допросы и могучий моральный прессинг в сатраповских застенках?

— Нет, Николаич, — принимая горячую чашку с кофе, ответил тот, — не появились. Нету подозреваемых, да и на фиг нам кого-то подозревать, — щурясь от горячего кофе, ответил начальник СК района, — когда убийца доподлинно известен. Завтра поедем его брать за жабры. Хочешь с нами, — вдруг предложил он.

— С чего это вдруг? Эксперт вам для таких дел не нужен. Разве что для освидетельствования невинного, как правило, человека, который во время задержания случайно пяток раз споткнется, упадет и всю морду разворотит, — размышлял эксперт. — И вообще, там ваша половина игрового поля. Я свой мяч вбросил, заключение у вас на руках. Кстати, а кто он, этот злодей?

— Пока промолчу, Николаич… Так как, едешь?

— А-а-а, я должен кое-какую роль сыграть? Так сказать, доверяете нанести решающий некий удар в ворота противника?

— Можно сказать и так! Едешь?

— Чего спрашивать-то? Конечно, поеду. Когда?

— А вот тут уж не обессудь! Мы ранние птички, и с полковником Горькавым за тобой заедем в 6 утра. Как?

— Что — как? Я же, дурак, 30 лет в экспертизе отработал, а в таком деле еще не участвовал. Любопытство погубило не только женщину, но и эксперта. Так что еду! Водку брать?

— Нет уж, Николаич. Если все получится — «поляна» за нами.

Глава 3

Ровно в 6.00 утра подкатила большая и далеко не новая «Мазда». Как и в прошлый раз, за рулем был Горькавый, только я его не с маху-то и узнал в штатском. Заметив мой взгляд, он пояснил:

— Это для маскировки! Вот и машину даже пришлось левую позаимствовать. Я в их легенду алкашей не укладываюсь, меня подозреваемый хорошо знает.

— Каких алкашей, — с недоумением спросил эксперт.

— По дороге расскажем, — ответил Антон. — Поехали, Андрей Михалыч!

Кроме них, в машине была и следователь — та самая очаровательная Катерина. Миновав улицы нашего городка, мы покатились по знакомой грунтовке.

— Ну, кто в курс дела введет доктора?

— Ну, так я, наверное, — ответил Калманович и немного помолчав, начал:

— Помнишь, Николаич, я тебе рассказывал, как допрашивали того, третьего? Ну, собутыльника? — И увидев мой кивок, продолжил: — Так вот к вечеру той субботы, когда мы поняли, что убийца не он, то открылась, так сказать, крайне неприятная истина — другого кандидата в душегубы просто нет. Всплывала «темнуха». Очень темная темнуха! А дело-то на контроле в городе, дело резонансное. И когда ты оправился вскрывать трупы, мы с операми снова отправились в Облужье. Вот там-то нам и помог случай.

Сначала мы собрались на опорном пункте участкового, после получасовых и пустых дебатов он предложил для стимуляции умственной деятельности по стопарю. Ну, выпили по рюмашке. Разговор, как это бывает в таких случаях, оживился. Курящие задымили, причем один из них — молоденький опер закурил ни много ни мало ROTHMANS. Да-да, самый настоящий! Тот, что по полторы тыщи за пачку. У меня при виде этой сигареты прямо глаза на лоб вылезли — по-другому-то и не скажешь. А участковый, увидев сигаретку, с удивлением пояснил, что такие курит только хозяин деревни, очень богатый человек — Эдуард Хилькевич. Курит он эти сигареты только сам, никому не предлагает — правило у него такое! Даже главе сельской администрации…

— Короче! — рявкнул участковый майор на опера-лейтенанта. — Где взял, гнида? — Опер этот, ничуть не смущаясь, пояснил, что в субботу, когда уже трупы увезли, он с торцовой стены сгоревшей мастерской нашел с пяток сигарет: они лежали в щели между стеной и слегка протаявшим от жары снегом — и даже возмутился, а че, мол, такого, не украл же?

— Не, Антон Вячеславович, где только таких придурков находят?

— Че сразу уж и придурков, — вполне искренне возмутился опер.

— Именно придурок! Ты на месте происшествия поднял необычную вещь и положил в карман, идиот. А в протокол внести? Не учили?

Короче, осмотрели мы эти сигареты и увидели, что на двух — бурые пятна. Вот тогда и возникла безумная мысль-надежда, что к пожару, а может, и убийству причастен самый богатый человек. Причем богатый не только в этой подтаежной деревне, но и вообще… богатый!

Зная, что Хиля в деревне сейчас нет, мы тогда же пришли к сгоревшей мастерской и, изучив местность, увидели, что к его дому, да что там к дому — замку! — можно подняться по узкой тропочке под самым обрывом, почти от самых сгоревших мастерских. И расстояние-то там метров 500, не больше. Ну, мы с участковым и прошлись по ней. И уже метров через 50–70 обнаружили на снегу красный комок, по сути, маленькую глыбку льда. Знаете, доктор, как будто что-то раньше налипло на подошву, а потом из ее рельефа, не удержавшись, выпало. Потом мы обследовали место под обрывом, что было напротив ворот Хиля, ибо, по словам участкового, тот любил покурить стоя именно на этом пригорке. И вновь удача нам улыбнулась! Мы нашли три смятые пачки ROTHMANSа и на одной — «вещество красно-бурого цвета, похожего на кровь». Уже в городе быстро установили, что кровь и на снегу, и на пачке принадлежит одному из убитых, а на всех пачках — только пальчики г-на Хилькевича! Так у нас появилась новая ниточка, но…

— Но этого было явно недостаточно, прокурор не даст санкции ни на обыск, ни на задержание: пачку, мол, похитили (вон их сколько пустых валяется), вымазали, подбросили, — закончила мысль Катерина. — Банальная месть! И любой адвокат на счет «раз» докажет, что мы — лопухи, ничего не понимающие в своем деле.

— А кроме того, не ясны мотивы содеянного, и у Хиля нет алиби, — угрюмо произнес Горькавый, — никакого алиби. Ни за, ни против! Он, по его словам, был в городе. Честно сознался, что выпил и, чтоб не рисковать, за городом загнал свой «Ланд Крузер» на примыкающую дорогу в 30 км от города и там примерно три часа спал в машине. И приехал в Облужье уже в субботу около 12 часов. И нет ни подтверждения этих слов, ни опровержения.

— Нет, как въезжал — видела куча народу. Ведь он сразу к пожарищу приехал и так там орал на всех, — перебил Калманович. — Мастерские-то ему принадлежали.

— …но в то же время по деревне, что в 10 км от Облужья, он не проезжал: это точно установлено. А деревню не объедешь. Даже на «крузаке», — парировал полковник. — Где же он был?

— И каков ваш план, — спросил эксперт. — А заодно попрошу и о моей роли в нем рассказать…

— Я с Хилем договорился, что его прямо дома — чтоб не утруждать Большого занятого человека — опросит следователь, что это все, мол, пустая формальность, ну и так далее. Допрашивать будет наша красавица Катерина, а вы, доктор, будете присутствовать…

— Так, а я-то, что должен делать? Играть роль заботливого папаши, боящегося отпускать свою деточку одну к злодею-богатею?

— Нет, ты и будешь доктором! Катенька должна уговорить его показать куртку, а вы должны осмотреть ее — у него три одинаковых кожаных куртки, — и сейчас он в той же… Если он пачку, замаранную кровью, складывал в карман, то все, он попался. А он ее складывал!

— А вы, господа, где будете, — спросил эксперт остальных.

— А мы вас с Катенькой высадим и оставим, а сами с видом крайней торопливости поедем к знакомым настоечки купить. Она у них здесь классная, славится на всю округу. Главное, ему с самого начала внушить, что все наши допросы — так, проформа. И не более. Сами мы отъедем, но будем поблизости. Кроме того, есть 3 бойца СОБРа. Они тоже рядом.

— …с 6 утра в нужных местах тихохонько сидят.

— Да ты, Николаич, не тушуйся. Все будет хоккей. Мы с моим замом к Хилю накануне наведались для создания имиджа, так сказать. Я — небритый и под градусом, а Женька Буланов — тот вообще сидел в «уазике» и горланил матерную песню, а потом вылез, помочился на колесо, обматерил меня, чтоб я, мол, не тянул резину, типа нам же еще ехать в соседнюю деревню к…

— Видел бы ты, Николаич, с какой брезгливостью он на нас тогда смотрел! В общем, мы в его глазах недалекие и склонные к пьянке ничтожества и ему нас опасаться не стоит совершенно. Так что вперед!

Глава 4

Не успел Антоныч это сказать, как «водитель в штатском» крутанул руль, и машина, свернув на асфальтированную дорогу, пошла вверх. Через полкилометра открылся вид на кирпичное чудо современной архитектуры — дом-замок с башенками, балкончиками, какими-то решеточками, все сложенное из кирпича разного цвета, что, на взгляд доктора, смотрелось довольно аляповато. Но дом был монументальный, надо отдать ему должное. Но тут «Мазда» притормозила у красивых, кованых ворот, и Антоныч показал пальцем вперед, торопливо сказал:

— Оттуда — идет тропка, оттуда, — показал он в сторону «водителя», — ну, из-под обрывчика, мы извлекли пачки ROTHMANSа и там же любит стоять Хиль. Все… двинулись! Ни пуха…

— К черту, к черту, — вразнобой ответили мы, захлопывая дверцы. Машина, развернувшись, укатила назад. Эксперт с Катериной подошли к калитке, и тут же из динамика раздался голос:

— Заходите, господа, заходите! Ворота и двери не заперты!

Они, молча, прошли через короткий дворик и зашли в дом. Там сразу же оказались в красиво и очень непривычно обставленном, круглом помещении с высоченным готическим (?) потолком. Обстановочка была ай да ну… чисто киношная, где про богатеев показывают. Один настенный телевизор (метра три по диагонали) чего стоил! Очень тихо играла музыка…

— А где же хозяин?

— Да здесь он, здесь, — раздался спокойный и слегка насмешливый голос, и из неприметной дверки вышел Эдуард Хилькевич.

Был он невысок, круглолиц и ничего такого суперменисто-миллионерского в нем не было. С его простодушным выражением лица к месту смотрелись обычные — абрамовичевские — джинсы и кожаная куртка (та самая!), мгновенно узнал эксперт.

— Ну, давайте знакомиться! Меня вы, несомненно, знаете, а вы…

— Я Катерина Алексеевна, следователь… а это Владимир Николаевич, врач!

— Постойте, вы же судмедэксперт! Вы-то тут каким боком?

— Ну, с вашего позволения, мы не будем вам докладывать свои процессуальные решения, — пропела Катерина. А впрочем, тайны здесь нет — нам еще раз надо осмотреть место происшествия, так что, с вашего позволения, доктор заодно поприсутствует и на вашем допросе. Не возражаете, — довольно ядовито спросила Катерина.

— Не возражаю! Пройдите в библиотеку — она вон там, — ткнул он рукой в сторону уже другой двери. — А я, с вашего же позволения — переодену рубашку и минуты через три приду. — Повернувшись, он на ходу снял(!) куртку(!) и, бросив ее на диван, скрылся за дверью, из которой ранее и вышел.

Мы с Катериной мгновенно переглянулись — вот повезло! — и, бросившись к дивану, стали лихорадочно осматривать изнанку, подклады и внутренние карманы куртки…

— Ну, как, — внезапно раздался за спиной насмешливый голос, — нашли?

— Что… нашли? — растерянно спросил эксперт и, оглянувшись, увидел стоящего у двери Хилькевича.

— Ну, то, что и искали — кровь убитого!

— Откуда вы знаете? — напряженно спросила Катерина, оглядываясь по сторонам.

— Спокойно, милая девушка, спокойно! Опасности для вас и вашего спутника нет. Зовите лучше своих начальников, вот с ними мы — в смысле я — подробно поговорю. — Катерина, поколебавшись, вытащила телефон, посмотрела на него и беспомощно огляделась по сторонам:

— У меня кажется что-то с…

— Тьфу, забыл предупредить — надо на улицу пройти, здесь такая техника не работает!

Катя вернулась очень быстро:

— А они уже подъезжают! Увидели, что сигнал исчез, и рванули назад! — Хиль поднялся и вышел из холла. Вскоре раздались голоса, и в холл влетел взмыленный Калманович:

— С вами все в порядке?

— Ну, Эдуард же Иваныч не дурак, все понимает, — с легкой усмешкой вместо нас ответил зашедший следом полковник Горькавый и тут же спросил:

— Итак, вы что-то нам хотите сообщить?

— Да! Что-то хочу и… сообщу! Я предлагаю вам, полковник, и вам, майор, пройти со мной наверх и там мы подробнейше побеседуем о делах наших скорбных… черт… кто-то же так говорил?.. Не помню! А милая дама и доктор пусть пока здесь поскучают, — и широким жестом указал на огромный диван, против которого и висел телевизор невиданных размеров. — Да, вон там бар, он в вашем полном распоряжении. — И ведомые Хилькевичем начальники скрылись за очередной дверью.

Торчали мы с Катериной Алексеевной в холле почти три часа. Кофе с коньячком, что нашлись в баре, уже из ушей лилось, когда Горькавый почти бегом спустился вниз и торопливо пробежал на улицу. Через пяток минут он вернулся, бросив на ходу:

— В отдел звонил. Приказал Автозак отправлять с конвоем…

Мы с Катенькой переглянулись, ибо ничего не поняли. Если Хиль признался, разве нельзя его просто с нами увезти? Зачем Автозак? В холл со двора зашли трое верзил в камуфляже и, не сказав ни слова, устроились на предметах мебели, держа короткие автоматы на коленях. Маски они так и не сняли, и нам с Катериной стало как-то неуютно. Вскоре действительно подошел Автозак, и сверху спустился Хиль, причем я не сразу заметил, что он был в наручниках. Бойцы ухватили под руки и увели.

— Так что, Антон Вячеславович, — спросила Катерина, — получается, эти убийства раскрыты? Неужели это… Хиль?

На улице загудел мотор «газика», а мы, захлопнув калитку, вчетвером вышли на улицу, по которой мела уже приличная поземка. Да и сам ветер стал заметно холоднее. Несмотря на этот ощутимый ветерок, Горькавый пересек дорогу и остановился у обрыва:

— А правда, красиво? Знал Эдик, где строить свой дом!

Да, несмотря на всю простоту природы, вид отсюда открывался изумительный: зимнее село, закуржавевшие деревья, величественные купола старинной церкви. И все это периодически накрывалось завихрениями белого, снежного ветра.

Полковник потянулся и, шумно выдохнув воздух, неверяще спросил:

— Неужели все? Неужели делу конец, а?

— Да нам-то, нам-то расскажите, — взвыли мы с Катей. — Мы ж ничего не понимаем!!!

— Идемте в машину. Все ж на улице не лето! Бр-р-р, — сказал Антон, обхватив себя руками за плечи.

Михалыч открыл дверцы «Мазды» и, заводя двигатель, сказал:

— Здесь тоже, однако, не жарко, остыла родимая. — После этого он из багажника достал здоровенный термос и открыл его. Оттуда поднялся столб белого пара.

— О, горячий еще! — И налил в приготовленные кружечки густейший чай. Несколько минут все шумно и с наслаждением тянули горячий напиток. Затем Антон, откашлявшись и пошмыгав носом, сказал:

— Значит, официальная версия такова: Эдуард Хилькевич, вернувшись неожиданно в село, решил проверить принадлежащие ему мастерские. И застал там банальную пьянку своих же работников. Кругом царил полнейший бардак: все было разбросано, воняло мочой, а в его любимой «Ниве» (дань молодости и мечтам юности) спит какой-то хмырь, весь в блевотине. Ну, естественно, Хиль озверел. Происходит драка, и он получает какой-то железякой по спине, кстати, довольно сильно.

— Доктор, там у него на самом деле синячина приличная и, похоже, что-то сломано, то ли ребро, то ли еще что-то, — поворачиваясь к эксперту, сказал Антон. — Срочно, по приезде это надо зафиксировать!

…а потом Хиль схватил попавшуюся под руки кувалдочку — небольшенькую такую! — и уложил одного наповал. Говорит, мозги так и брызнули на бетон, когда тот на спину повалился. Затем выволок из «Нивы» второго и с помощью той же кувалдочки… опохмелил и его. Ударил не менее двух раз, говорит. Ну а потом посидел, закрывшись изнутри, продумал ситуацию. Приняв решение, он тщательно засыпал тела опилками, пробил бензобак дряхлого, но ходового «Москвича», пролил бензином опилки и вообще все внутри здания. Потом он вылез в окно — предварительно отодрав нижние концы досок, — кинул зажженную паклю на опилки и ушел. Никто его не видел. Как он потерял сигареты — не знает, как выбросил пачку в крови — не помнит. В кармане куртки, что мы изъяли, тоже обнаружат кровь. Вот вкратце версия произошедшего. Следствие будет вести Катерина Алексеевна! Он будет защищаться виртуозно и в этом ему помогут очень дорогие адвокаты, возможно, московские. И еще! Где-то через недельку следствие по этому делу заберут в областной Следственный Комитет! Так что ты, Катерина, не пугайся этих самых «аблакатов». Пока приедут, пока ознакомятся с материалами, дело как раз и заберут «важняки». Ну, что, поехали?

Глава 5

Домой докатили быстро. Домой дорога всегда короче. Сначала высадили Катерину — она еще на работу решила забежать.

— Ну а мы в баньку. Не возражаешь, доктор, — спросил Горькавый. Доктор не возражал! Заехали по домам, собрали вещи, и вот оно чудо Русской Сибири — баня! Там, кстати, их уже ждал начальник криминальной милиции района, ну и все остальное, что нужно для бани, было тоже готово.

Зашли один раз в парную, погрелись как следует и вышли охладиться пивком.

— Ну, что, — сказал доктор, допив кружечку пива, — вы, как я понимаю, хотите мне кое-что рассказать? Кое-что о неофициальной версии? — многозначительно спросил эксперт.

— Ну, в общем-то, да! Ты заварил эту кашу, ты и должен… кое-что знать о… неофициальной версии, — ответил Антон, — ибо она тебя тоже касается.

— То есть убийца все ж не Хиль?

— Мимо кассы, доктор. Не перебивай, слушай…

В ту субботу Хиль вернулся как только стемнело. Вернулся потому, что у его шибко импортной машинки вырубилось все освещение. Напрочь вырубилось! И на иноземных машинах такое, оказывается, иногда случается. Он кое-как, по сути на ощупь, доехал до дома и поставил машину в гараж. И его никто не видел. Дальше — все было так, как Хиль и рассказал. Только кое о чем он умолчал. Впрочем, это не принципиально. Пошел он туда для того, чтоб забрать «беретту» — он ее там издавна в надежном тайничке хранил. А дальше все по его рассказу: и кувалда, и мозги, и пожар, который он запалил с чисто унитарной целью — скрыть убийство.

— А здесь — маленькое отступление, — продолжил Горькавый. — Хиль — очень богатый человек. Его состояние оценивается почти… в полмиллиарда долларов! Да, да — пятьсот миллионов! — многозначительно повторил полковник. — Древесина, золотые прииски, удачные вложения в нефть (очень удачные), акции крупных сталелитейных предприятий, ну и кое-что еще по мелочи. Но в последнее время он попал на кидалово: привыкла старая и большая озерная щука, что она — самая страшная, и нарвался на акул… То есть он ввязался в финансовые операции, в которых участвовали о-о-очень крупные фигуры. Те, против которых даже он — финансовый карлик. Вот они его и обошли «по кривой». В результате этих игр — впервые в своей карьере он должен стать полным банкротом, нищим. То есть если даже распродать все (что само по себе тяжело), если пересесть на любимую «Ниву» и поселиться в хибаре стоимостью 30 тыров, то и тогда долги он покрыть бы не смог. Выхода у Хиля не было. Бежать? Да, можно. Но, во-первых, рано или поздно найдут, а во-вторых, он и сам всю жизнь не сможет просидеть как мышка под веником — тихохонько. Не та натура!

Вот поэтому этот случайный инцидент с пожаром и двумя трупами его сначала никак не задел. Подумаешь — сжег? Так ведь свое! Подумаешь — убил двоих? Так ведь людишек-то бесполезных! Мразь, мусор! А на следующий день он узнал, что приехавший судмедэксперт сразу же распознал: с трупами не все так просто, что там, скорее всего, убийство. Сначала он запаниковал, испугался, даже мелькнула паническая мысль — этого лепилу, из этой «беретты»… Но это была мимолетная, очень глупая мысль. Потом, когда он на следующий вечер курил у обрыва и увидел на пачке ROTHMANSа кровь — его озарило. Лучше сесть в тюрьму, чем быть убитым самому. Он в ту ночь тщательно продумал весь план операции, где своя роль отводилась и оперку с сигаретами — дальнему родственнику жены Хиля и еще одной убойной улике… ну и еще кое-чему по мелочи. О них узнает в нужное время только следователь…

— Не понял этой глубокой мысли, — сказал эксперт, хватанув рюмочку коньяка, — про тюрьму!

— А все просто! Если должник по реально, совершенному случайному, но серьезному преступлению отправляется на нары, то он на время отсидки… ну не то что б освобождается от долга, нет! Но его перестают доить и преследовать по полной, типа он и так под присмотром, то есть он такой ценой получает передышку. А там, как говорится, либо Эмир помрет, либо ишак сдохнет!

— Это в зоне-то передышка?

— А что зона? Во-первых, она ему знакома не понаслышке. Имеет две ходки — шестерик отмотал в свое время. Денег для смазки начальства зоны ему хватит. Переговоры о том, что как только он откинется и все возвернет — проведутся. Заверения будут даны… Уж лучше париться на нарах десять лет, чем гнить в заброшенном канализационном люке эти же годы.

Вот только преступление должно было быть настоящим. И поэтому следователь Катюша не должна знать этих нюансов. Она, как слеза ребенка, должна быть чиста, правдива и беспристрастна, ибо те — все проверят, очень серьезные люди, а уж возможности у них…

Некоторое время все молчали, видимо, «переваривая» сказанное и услышанное.

— А вообще, господа в погонах, вы нехорошие люди! Редиски конкретные! Отправили молодую девчонку-следака и меня, штатского, практически постороннего человека к этому… к убийце. Он ведь и нас мог… того!

Полковник и майор переглянулись и дружно рассмеялись.

— Чего ржете-то? Вы бы еще напоследок, когда мы шли к нему, сказали, мол, не волнуйтесь, граждане, если станут убивать, мы вовремя подоспеем и его опередим. Арестуем с поличным.

Антон, пока я произносил эту речь, налил всем коньяк и, подняв рюмку усмехнувшись, сказал:

— Дело в том, что здесь был один ма-а-аленький нюанс. Мы еще на неделе осмотрели то место, где опер, по его словам, нашел рассыпанные сигареты, и пришли к выводу, что он брешет! Мы пробовали рассыпать сигареты туда, где он их нашел, и в лучшем случае в щель попадала всего одна сигарета из десятка. В общем, прижали мы оперка и выяснили и про родство, и про то, что именно Хиль попросил засветить его сигареты. То есть он давал нам, следствию, наколку. И иной трактовки таким поступкам Хиля нет. А это, согласитесь, наводило на определенные умозаключения. В частности, и о том, что идти к нему вам двоим безопасно.

Мы выпили, пожевали и опять нырнули в парную. Посидели и тут до меня дошло:

— Да… вы только что про проверку толковали? Ну, ту, что устроят те богатеи… Это надо понимать, что и меня проверят?

— Я думаю, здесь есть два варианта, — впервые подал голос начальник криминальной полиции. — Первый вариант. Вас, Владимир Николаевич, вызовет ваше начальство с заключением по этим двум трупам. А там вас будет долго, тщательно и нудно опрашивать человек вашей специальности — судмедэксперт, — приехавший откуда-то из центра, с целью выяснить правдивость и объективность вашего заключения — типа не выдумка ли это! Причем никакой это не мафиози, это будет честный профессор, классный специалист своего дела, не подозревающий, что формально выполняет заказ… заинтересованных лиц.

Второй вариант: в Бюро приедет комплексная проверка в составе нескольких человек, и они честно проверят работу вашей судебно-медицинской организации. В том числе и качество актов-заключений. По странному совпадению, одним из проверяемых окажетесь вы, Владимир Николаевич. Особо их заинтересует тема исследований трупов людей, погибших при пожаре. Понимаете?

«Вот уж точно, любопытство сгубило не только женщину, — мрачно подумал эксперт. — А если еще в Бюро узнают, что именно я стал причиной такой звездной проверки, то ох и огребусь я от начальства, ох и огребусь!»

Вот и вся история, которая еще не закончилась, ибо впереди эксперта ждал экзамен по специальности. Именно поэтому он в тот вечер слегка «перепарился» и до дому его довез экипаж ДПС — по приказу полковника милиции.

Где ты, друг мой?

— Да, начальник, тебе бы не картины, тебе бы книжки писать, — голосом Евстигнеева сказал Самуилыч. — Я так понимаю про то, как ты исследовал сгоревшие трупы и выявил криминал это — правда, а все остальное — твоя фантазия?

— Ну да, — ответил Влад. — Все как-то само собой неторопливо придумалось-сложилось.

— Конечно, есть вопросы, конечно, есть кое-какие несообразности в твоей истории, ну да ладно — слушать было интересно. Кто следующий?

— «…кричит заведующий», — брякнул Серега Бурков. — Давайте я расскажу о своем друге. Грустная история постепенного и незаметного ухода человека. — Серега помолчал немного и начал:

— Его уже нет на белом свете, поэтому я его буду звать ну, например… Михаил.

Серега снова помолчал и немного растерянно произнес:

— Вот решил рассказать и не знаю, с чего начать. С юности? Глупо. С его первых махинаций? Ни к чему. То, что было, давно быльем поросло.

— Ну, раз не знаешь с чего начать, начни с самого яркого события, — подумав, ответил Биттер.

— Ладно. С яркого, значит… Хорошо. Где-то в середине октября вызвал меня следователь присутствовать на допросе обвиняемого в убийстве, по которому я делал экспертизу. Прислали, конечно, машину. Весь допрос длился долго, нудно и противно. То адвокат, то подследственный «дурака» валяли. В общем, я проторчал в ИВСе часа два, если не больше. И вот вышел я «из тьмы подземелий» на крыльцо нашей ментовки с мыслью, как можно быстрее добраться домой и… остановился. Потому что увидел погоду: яркое и совсем не осеннее солнце, глубокое голубое небо, а теплый ветерок так ласково обдувал меня, слегка замерзшего, что я решил прогуляться, насладиться последними солнечными и теплыми деньками. Ну, я отказался от дежурной машины и неторопливо пошел в сторону дома. И вот не успел я пройти и сотню метров, как возле меня тормозит черная «Ауди».

— Садись! — радостно кричит водила — это и был мой старый друг Мишка! Как я не отпирался, пришлось ехать. От Мишки фиг отвяжешься. Я сел спереди и потянул носом: салон «благоухал» ядреным перегаром, а вглядевшись в Мишку, понял, что именно он и является источником этого до боли знакомого запашка.

— Болеешь?

— Еще как!

— Так поехали ко мне в морг, я как раз вчера спирт получил, чистый, медицинский. Поправим твое здоровье в один миг. А не поможет один миг — призовем второй, третий!

Михаил усмехнулся и открыл «бардачок». Он был полон купюр! Как в той песне поется: эх, полным-полна моя коробочка! Денег было очень много, смятых, скомканных, скрученных в трубочку, стянутых резинками.

— Че ж ты думаешь, я не могу себе позволить похмелиться за эти деньги?

— Так, а что тогда страдаешь?

Мишка, приткнувшись в удобном месте, остановил свою «Ауди» и сказал:

— Понимаешь, Серега, я впервые в жизни сегодня испугался. Испугался как никогда…

— Не иначе с похмелья увидел… ну, этого… который с рогами и хвостом, да?

— Не перебивай. Слушай: как пить начинали — это, конечно, помню. Как продолжали и что делали — тоже помню, а в какой-то момент — полный провал. Открываю глаза, а я дома, на своей кровати, без обуви, но в одежде. Как я дома оказался? Кто привез? Не знаю до сих пор.

— Ну и что ты запаниковал. И у меня такое бывало.

— Нет, постой. Я посидел и пошел в гараж на машину посмотреть. А машина — на места, не помятая, с закрытыми дверками. И даже эти деньги не тронуты. А потом… а потом я вспомнил про помповуху. (Мишка с собой постоянно возил в багажнике помповое ружье 12-го калибра, с разрешением, все законно.) Ну, открываю багажник — нет, ружжо тоже на месте, все лежит как обычно. А вот потом глянул в стволы, а там нагара с полпальца. И ни одного патрона в патронташе — а там их с полсотни было, если не больше. И ты понимаешь, Серега, я вообще не помню факта стрельбы! С кем, в кого, когда стрелял? Кто стрелял? А может, меня уже сейчас менты ищут за че то? Понимаешь, Серега, — и он схватил меня рукой за предплечье и с силой сжал, — так однажды проснешься не на своей кровати, а в камере… за убийство! Если бы ты знал, как я испугался! Не поверишь, но до икоты! А тут еще башка раскалывается!

Ну, посидели, поговорили на эту тему еще с полчасика. Он сказал, что «завяжет, точно завяжет…». На том мы и расстались.

С тех пор прошло два месяца, вернее почти два месяца. Мишку видел мельком и, по слухам, он не пил. Он, надо сказать, был бизнесменом, и не из бедных. Конечно, не таким богатым, как Хиль в твоем Влад рассказе, но с пару лимонов точно имел, если не больше. Долларов, понятное дело. Мишка был хорошим другом для… старых друзей. Многим из нас помогал. Мне помогал. Ненавязчиво так, не обидно. Особенно в 90-е годы, когда все бюджетники без денег сидели. И, что характерно, никогда не лез с просьбами по вопросам экспертизы. С незаконными просьбами, я имею в виду. Вы понимаете, о чем я?..

И вот в декабре месяце, часов в 12 ночи раздался телефонный звонок:

— Федорыч, — это дежурный по РОВД звонил, — к нам только что привезли Михаила (он, конечно, фамилию назвал, а не имя), привезли из ресторана, где он из ружья застрелил Васю Пупкина (фамилия, как сами понимаете, ребята, тоже вымышленная). Михаил сейчас пьяный до невменяемости у нас в камере, — продолжил дежурный. — Начальник просит вас подойти к 9 утра в морг, а мы его с конвоем привезем на освидетельствование. Хорошо?

Меня будто кипятком ошпарило, а сон мгновенно улетучился. Посидел я и взялся звонить знакомым, тем, кто мог знать, что да как все произошло. И вот что в конце концов выяснил: Михаил из города приехал примерно в 22 часа и сразу в наш ресторанчик. И там вскоре завязал ссору с нашим… ну мафиози, так скажем. Кстати, они были прекрасно знакомы и даже приятельствовали. Чего они там не поделили — не знаю. Да и никто толком не знает. Причем, по словам очевидцев, Михаил особо-то пьяным и не выглядел. Поругались они так, вполнакала, без хватания друг друга за грудки, без мата и прочих непристойностей. Михаил выпил с полстакана коньяку и ушел. Потом минут через 20 вернулся уже с помповухой. И не говоря ни слова, пальнул недруга прямо в живот. Прикиньте — с двух метров из 12-го калибра, картечью. Тот умер практически на месте. Печень и часть брюшного отдела аорты — в клочья.

Долго я просидел, вспоминая тот осенний разговор и его слова, даже интонации, с которыми он тогда сказал ту фразу: «Понимаешь, Серега, так однажды проснешься не на своей кровати, а в камере… за убийство! Если бы ты знал, как я испугался! Не поверишь, но до икоты!» Я поразился такому совпадению. Неужели он уже тогда предчувствовал все это? Предчувствовал и не смог изменить будущее, которое теперь стало страшным настоящим?

На следующее утро Михаила привезли ко мне в начале десятого. В наручниках, под конвоем. Если бы я не знал, что это его привезут — то сразу и не признал бы в нем своего старого друга. Помятого, опухшего. И лицо настолько было не его, что я поразился — похмелье и переживания изменили лицо так, как и хорошие кулаки дюжих мужиков не смогли бы. Стал я его расспрашивать, а он мне и говорит:

— Понимаешь, Серега, все случилось, так как тогда я тебе и говорил. Очнулся в камере и только тогда узнал, что убил. А я — ты понимаешь! — я ничего не помню, что и как все произошло. Ни-че-го! — И в словах Михаила, старого циника и грубого материалиста-бизнесмена-алкаша было столько страданий, столько муки… Знаете, так не сыграешь. Осмотрел я его, потом опохмелил — чуточку спирта налил, уж сильно он плох был. Охрана сделала вид, что не видела этой процедуры, хотя носами шевелили, как будто призовые гончие след брали!

В общем, резонанс этого убийства был немалым. Михаил отсидел почти месяц. А потом был отпущен под подписку. Следствие длилось, длилось и… перестало длиться. Прекратили. Как, по каким статьям я до сих пор так и не знаю. Как я думаю, наличные доллары здесь свою роль сыграли. Вернее их количество. А с Мишкой мы эту тему никогда не обсуждали. А он примерно год не пил. Пока следствие, пока свежие воспоминания, а потом снова начал попивать. Причем формула пития изменилась. Раньше он пил до соплей дня 2–3. А после этого случая стал пить неделями, но не до упора. Он стал меняться, обрюзг, появились серьезные болезни типа гипертонии. Стали отекать ноги — признак сердечной недостаточности. Когда я с ним говорил, ну, увещевал его, мол, бросай, Миша, одумайся, ты ж еще не старый, лечись, все наладится. А он только мотал головой, и у меня было ощущение, что он втихаря радуется своим болячкам, радуется, что недолго осталось.

Однажды приехал он ко мне на работу с коньячком. Выпил немного, но его развезло — видать на старые «дрожжи» попало. Проспал он у меня с часок, и я его попытался усовестить, а он мне в шутку и говорит:

— Это я к моргу привыкать начинаю… — и засмеялся. А потом посерьезнел и продолжил:

— Ты знаешь, Сергей, Вася Пупкин второй человек, которого я убил. Первого — на машине задавил. И хоть вина моя там спорная, но в то время была еще Советская власть, могли и посадить. Именно тогда я первый раз дал взятку, настоящую взятку. Ты, наверное, и не знаешь об этом случае, потому что тогда на полгода учиться уезжал, помнишь? А будет и третий… Им буду я, — сказал он с тоской. — Жить-то я не могу… Вот что-то не дает мне ходить по земле, и все. Не пускает.

Все это говорилось с такой внутренней убежденностью и так безнадежно, что мои слова ничего не значили. Ничего. И я ему тогда не ответил. Не смог.

Умер Михаил после месячного запоя. Вскрывать его пришлось мне. Причиной смерти стало отравление этиловым спиртом.

Вот так он и стал третьим — не застрелился, не повесился, а медленно и без особых безобразий тихо ушел, будучи последние 6 лет — ну, после того убийства — почти постоянно под алкогольным наркозом. Я думаю, что жить пьяным ему было не так страшно.

Где-то он теперь, Михаил, мой товарищ?

Взятка

Глава 1

Некоторое время все молчали, переваривая услышанное…

— М-да, — первым нарушил тишину Сашка Царюк, — рассказ вроде и ни о чем. Подумаешь, история еще одного алкаша, столько наворотившего в своей жизни, что… — и Сашка махнул рукой. Помолчав, добавил: — Но мне его стало жалко! И стало очень грустно!

— Вот здорово, что рассказали такую историю. Спасибо, Сергей! Вот пока слушал, тоже вспомнил историю, которую вам, коллеги, надобно бы услышать. Рассказываю? Не возражаете? — улыбнувшись, спросил Зенин.

— Валяй, Евгений! Давай! Начинай… — раздались голоса.

Женька прошелся по комнате, задумчиво потирая щеку:

— Вся история началась в последнее воскресенье июля. В тот день я рано-рано утром увез жену в аэропорт: она к родственникам улетала. И когда ехал назад, мне в машину подложили деньги. Взятку.

— Что значит «подложили»? За что, как? — спросил Биттер.

— А вот попрошу не перебивать, Михаил Гурьевич, а то я собьюсь, — пробурчал Зенин и продолжил:

— Когда я, значит, ехал из города, меня остановили гаишники — два человека. Они были на гражданской машине, но в правильной форме, в гаишной, и, что самое главное, я их не знал. Я тогда мельком удивился про себя: мол, кто такие, почему не знаю? Территория-то уже нашего района. Держались они строго официально. Правильно держались! И я тогда ничего особенного не заподозрил. Один взялся писать протокол — за превышение скорости. Писал он, писал, и вдруг тот, что был за рулем, говорит:

— Да чего ты к доктору прицепился, пусть едет, — и тот, что заполнял протокол, без возражений его рвет и говорит:

— Ладно, езжайте, гражданин, и впредь не нарушайте.

Ну, я сел и поехал. И всю оставшуюся дорогу меня не оставляло легкое чувство некоей неправильности произошедшего. Потом отвлекся и забыл эту неловкость, ибо приехал домой. Там неспешно загнал машину во двор, закрыл ворота и только тогда обнаружил на заднем сиденье незнакомый сверточек — нечто в черном полиэтиленовом мешочке, закрученное черной же изолентой. Прочно и плотно. Я этот сверточек со всех сторон, что называется, обнюхал, взял нож и вспорол упаковку. Там были деньги. Ровно сто тысяч, тысячными купюрами. Увидев их, я обалдел! По-другому здесь и не скажешь! С полчаса сидел в полной прострации. Сумма-то приличная. Кстати, моя машина, купленная за полгода до этого, стоила 148 тысяч. Потом взял себя в руки, успокоился и стал анализировать. Результатом моих умственных усилий были вот такие мысли: 1. Деньги подложили «гаишники». Липовые. Пока я сидел у них в машине, Некто третий потихоньку положил сверточек на заднее сиденье — машину-то я не закрывал. Водила увидел через зеркала заднего вида, что дело сделано, сказал об этом «писарчуку», и тот сразу меня отпустил. 2. А раз так, то это — взятка! Значит, у меня что-то потребуют. И именно по профилю моей работы. Я сразу же прокачал все случаи, что были у меня за последний месяц, и понял, что ничего серьезного, стоящего таких денег, не было. Значит, ожидается Нечто Другое, и скорее всего, в ближайшие дни. Значит, кто-то придет (или позвонит) и скажет, что вы деньги взяли, значит, помогите нам, сделайте… и скажут, что сделать. Был еще вариант вмешательства в судебный процесс: например, попросят на суде заявить, что ошибся в выводах, ну и так далее. Вы, коллеги, знаете, что тогда может быть. 3. Те, кто сунул эти деньги, не понимают, что эксперт не может делать все, что захочет, ибо связан правилами, приказами, адвокатами и проверяющими. А самое главное, они не знают, что нарвались на того, кто не берет. Недаром меня прозвали «Честный Дурак», — чуть смущаясь, сказал Зенин, — а поэтому последнее, что решил — надо идти в ментовку-прокуратуру. Точка.

Я созвонился со следователем прокуратуры, своим хорошим знакомым, и понеслось: заявления, протоколы, бесконечный пересчет, переписка номеров купюр, снятие пальчиков с денюжек. Но тех, что имелись бы в картотеках — не нашли. Потом протокольная, так сказать, часть закончилась, и я им высказал свои соображения. Начальник уголовного розыска и следователь согласились и еще кое-что добавили. По ходу разговора я вспомнил номер машины «гаишников». Проверили. Он оказался «левым», снятым с машины, что последние сто лет стояла на приколе. Было ясно, что планируется какое-то преступление, и поэтому завертелась карусель оперативно-следственных мероприятий: установка в машине и на мне микрофонов, прослушки на домашний и рабочий телефоны, ну и прочее. Обговорили варианты, линию моего поведения в тех или иных ситуациях. Ну а еще решили, что если что-то и произойдет, то в ближайшие дни.

В понедельник утром опера выяснили одну интересную деталь. Мои соседи рассказали, что в конце нашей улицы, откуда прекрасно виден дом эксперта, с утра воскресенья часа четыре стояла «не наша машина». Однако ее номеров никто не запомнил. И тут, надобно сказать, мне крупно повезло! Когда я в то утро созвонился со следователем, то пошел не через улицу, а тропинкой по огородам, на соседнюю улицу, где и жил тот следователь. Вот поэтому те, кто наблюдал за моим домом, удостоверились, что я его не покидал. Значит, вполне могли решить, что я «взял», а следовательно, «готов к употреблению». В общем, мне повезло, а им — нет. Вечером в воскресенье неожиданно для меня заявились двое оперов, старательно изображая выпивших.

— Чего вдруг? — спросил я их.

— А начальство решило… мало ли что… мы сейчас якобы напьемся и останемся ночевать у тебя. Ты ж временный холостяк у нас?

Утро понедельника прошло спокойно, без неожиданностей. А потом я пошел на обед и по пути встретился с Валеркой Эйты. Здесь я отвлекусь чуточку и расскажу об этой личности, так как именно он станет тем, без кого преступление могли бы и не раскрыть. Так вот, Валера в прошлом был отличным строителем. Таким, который умел делать все: и по дереву, и по металлу, и с кирпичом мог работать, и воду провести, и кафель выложить. Проще сказать, чего он не умел делать, чем… Впрочем, он точно не умел делать одну вещь — отказываться от выпивки. Познакомился я с ним лет за 12 до описываемых событий, когда строил свой дом. Вернее, тогда строилось с десяток домов — «коттеджей», как их тогда называли. Так вот, он был мастером в бригаде и звался по имени-отчеству: Валерий Васильевич, причем очень уважительно. Потом, с началом капитализма, он подался к частникам, а лет через пять его отовсюду стали гнать за пьянку. И тогда же он стал просто Валеркой, а чуть позже и вообще стали звать предельно кратко — Эй, ты! Эйты…

И вот, значит, в понедельник пошел я на обед. И возле магазина увидел Валерия. Он сидел на лавочке и прямо из горлышка бутылки отхлебывал, да не что-нибудь, а «Johnnie Walker». Бутылка была очень хороша, а мордуленция Валерия — предельно счастливая, несмотря на то, что под глазом у него красовался агромадный светофор кровоподтека!

— Никак разбогател? — говорю я ему, показывая то ли на бутылку, то ли на «фингал», то ли на оба эти предмета. Он хохотнул и рассказал, что не успел он выйти из подъезда, его избили совершенно незнакомые парни, подъехавшие на хорошей и дорогой машине. Настучали ему прилично, он даже на пару минут отрубился. Кое-как потом поднялся в свою квартиру, отлежался, умылся и снова пошел на промысел. И вот, не прошел он и сотню метров, как снова рядом тормоза скрипят. Опять та же машинка. Он, было, дернулся бежать, да куда там! Все те же парни тормознули его и со словами «извини-ошиблись» сунули ему в руки эту бутылку, предупредив, чтоб не вздумал трепаться, а то… закопают. Вид у Валерки во время этого рассказа был таким счастливым, что аж завидно стало: ни забот тебе, ни печали — это ж как мало человеку нужно для счастья. А тут! Я вспомнил ситуацию, в которую влип, и поспешил домой.

И вот, только я зашел в дом, раздался звонок:

— Евгений Владимирович?

— Да! А кто…

— Мы — те, кто помогает хорошим людям. Деньгами, например. Вот недавно одному доктору помогли. Он целых сто тысяч получил. Поговорим?

— А он вас об этой помощи, между прочим, не просил!

— Ну, так ведь он взял — значит, просил. В душе! Теперь помощи просим мы!

— И в чем она будет заключаться, эта помощь?

— Строго по вашей профессии, доктор. Вас сегодня повезут в лес для… а, вот: на труп. Ведь вы так говорите, когда едете осматривать тело мертвого человека?

— Ну, предположим! И что?

— Господи, Евгений Владимирович, что вы так напрягаетесь? Ничего особенного! Помимо того, в чем вы разбираетесь, мы не попросим…

— А конкретнее, — перебил я собеседника.

— Понимаете, вы поедете осматривать труп удавленника…

— То есть его задушили?

— Нет, нет! Как раз наоборот. Он висит в петельке на березе, бедняга, а вы должны всем внушить и доказать что он сам повесился, что это самоубийство. Понимаете?

— А на самом деле?

— Ну а вам-то какое дело?

— Здрасьте! А если он весь избит? Как я всем докажу, что он сам повесился? Что, уверять грамотного следователя в том, что прежде чем повеситься, он сошел с ума и бился головой о деревья в лесу? Так, да?

— Я понял. Нет, если честно, его задушили веревкой, а потом еще и повесили на березе, гоб-ли-ны… блин! Им же велено было закопать труп, — со злостью произнес собеседник, потом помолчал и ровным голосом продолжил: — Ну да ладно, что получилось, то получилось. Зато вы разбогатели на определенную сумму, так ведь?

— То есть на нем никаких повреждений нет? — игнорируя вопрос, спросил я.

— Ну, его еще шилом в сердце ткнули, — нехотя сказал голос, — но уже потом, когда задушили. А больше у него нет ни царапинки, это точно.

— Значит, так, — неожиданно для себя сказал я. — Вы мне доплачиваете еще столько же, и тогда я решу… вашу проблему.

— А не много ли? Наглеть-то не надо!

— Не, в самый раз. Когда еще такой случай подвернется?

Мой собеседник замолчал. Было слышно, что он с кем-то говорит, прикрыв трубочку.

— Перезвоню через 5 минут, — сказал он, и тут же — короткие гудки. И только я кинул свою трубу на аппарат, как снова раздался звонок. Я поднял трубку.

— Ну, ты и хапуга, Женя, — услышал я довольный голос следователя. — Как ты ему врубил про деньги! Молодец!

— А что, правда, труп висельника нашли? Ну, про которого этот тип говорил?

— Конечно. Иначе бы тебе мафиози не звонил. А кроме того, сейчас тебе позвонит дежурный по РОВД и официально сообщит, что в лесу у деревни Покровка обнаружено тело мужчины, висящим в петле, и со следственно-оперативной группой надо выехать на осмотр трупа, понял? — и тут же раздались короткие гудки. И опять звонок:

— Алло? Мы решили пойти вам навстречу, но не раньше, чем вы вскроете труп, а менты удостоверятся, что он самоубийца. Понятно?

— Значит, так: командовать будешь своими гоблинами, а мне деньги привезете завтра, до обеда. Расклад такой: в 10 утра я иду вскрывать ваш труп — это пару часов займет. То есть не позднее 12 часов еще 100 тысяч должны быть у меня.

— Ну, ты и наглый! — прозвучал злобный голос. — Моего трупа не дождешься, не надейся. Вскрывать он мой труп собрался, ишь… — злобно прошипел голос. — А насчет денег договорились, будут, не ссы, — и раздались короткие гудки.

Глава 2

Дальше все было как и говорил следователь. Не успел я заварить чай — позвонил дежурный. Не успел пару глотков сделать, как под окнами засигналила машина — это приехал на личном авто следователь, и с ним — начальник розыска.

— Все слышали? — спросил я, устраиваясь на заднем сиденье.

— А как же, даже записали… как ты взятку вымогал, — хихикнул следователь и продолжил: — А вот мне, коллеги, непонятна одна вещь: почему они его повесили? Почему сразу не закопали, почему ослушались Паханов? Там дисциплина железная. Ослушники долго не живут. Странно. И почему они уже в воскресенье решили подсунуть этому хапуге, — он показал на меня, — сто тысяч? Ну, настучали бы непослушным по организму, дали бы команду тем, кто стучал, и закопали бы… вместе с проштрафившимися… в братской могиле. Закопать-то всяко-разно дешевле, чем такие деньги тратить, — снова задумчиво повторил он.

— А что здесь думать? Видимо, что-то не сложилось у вешателей, — ответил я.

— На 15 суток убийцы загремели, — хохотнул следователь, — за нарушение Правил дорожного… — и тут он звонко хлопнул себя по лбу. — Слушайте, а вдруг и впрямь автодорожка?!! Именно после того, как повесили жертву и ехали назад, они погибли, ну или очень сильно покалечились? И поэтому никто не знает, где висит труп, и поэтому никто не приехал его закопать. Надо срочно узнать обо всех ДТП, где были жертвы, начиная с субботы! Нет, даже с пятницы! Сергеич! — крикнул он начальнику розыска. — Срочно на рацию и у дежурного…

— Да понял, понял, — ответил тот, — сейчас к нашему «УАЗу» подъедем, и по рации все выясню.

— В нашем районе точно не было… — задумчиво ответил я.

— А за остальную трассу навскидку не скажу, — ответил розыскник.

Мы замолчали и, не проехав и двухсот метров по узкой, лесной дороге, уткнулись в стоящий на краю небольшой полянки милицейский «уазик».

— Да, — торопливо сказал следователь мне, — особо о причине смерти и своих домыслах не распространяйся. Молча осмотри, молча подойди ко мне — я в машине с папочкой буду сидеть — и тогда коротко продиктуешь объективную картину. А когда я вылезу из машины, ты громко скажешь, что он повесился, чего, мол, тут неясного? Понял?

— Есть, господин юрист первого класса, — шутливо отрапортовал я и ехидно спросил:

— Значит, у вас стукачок имеется?

— Имеется, имеется, — раздраженно ответил стоящий рядом майор. — Откуда бы тогда тот злобный голос так быстро узнал, когда именно мы едем на труп? И что вообще мы его обнаружили? Только вы, Евгений Батькович, рот на замок, хорошо?

Труп я быстро осмотрел и подошел к сидящему в машине следователю:

— Он повесился не сам. У него на шее есть странгуляция, очень характерная именно для удавления петлей, а не от повешения в ней. И сам он повиснуть там, где висел, не мог.

— Аргументируй, — тихо ответил следователь.

— Посмотри, где он висел: огромная береза в виде дуги, а вершина почти касается земли. Он висел высоко…

— Ну и что? Залез, привязал веревочку, потом петлю на шею и с дерева — брык! И… готово! Мог же?

— Мог, но ты лучше посмотри вон на того сержанта, что забирался на дерево резать веревку. Глянь, как у него спереди мундир белым вымазан! Это он пузом по белой березе елозил. А на одежде трупа — есть белое? Хоть чуть-чуть? Нету, — ответил сам себе я. — Даже особо не осматривая шею, я скажу, что он на дерево не забирался, а иначе не повесишься. Значит, ему помогли.

Тут хлопнула дверка «уазика», и подбежал майор:

— В пятницу вечером на въезде в город произошло ДТП. Машина из Охранного Агентства… лобовое с «КамАЗом», погибли двое, а один в реанимации областной больницы, без сознания, — майор помолчал и добавил: — Чувствую — это наши клиенты.

Потом труп загрузили в машину, и мы уехали.

На следующий день с утра все были мрачными, потому что подвижки в розыске не было. Все улики были косвенные. Ну, машина из Охранного Агентства, ну, звонили эксперту с мобильного телефона, чей номер числится за тем же Агентством. И все. Тот, что в реанимации, так и оставался без сознания, его не допросишь.

— И что теперь? — спросил я. — Ловить того, кто деньги принесет?

— А это тоже тупик. Рупь за сто, что их принесет какой-нибудь посторонний паренек. Типа, дядя попросил и дал за это 100 рублей, — грустно ответил следователь.

— И что делать?

— Каждому — свое дело. Тебе — вскрывать труп, а нам — ловить убийц. — Правда, оптимизма в голосе начальника розыска не было.

Труп я вскрыл, как и было договорено. Сомнений в том, что здесь имело место удавление петлей, не осталось. Колотая рана в области сердца была с сомнительными признаками прижизненности — типа контрольного выстрела. Кстати, в морге с утра сидели два опера, и когда пацан (угадал, начальник!) отдал деньги, пошли за ним. И вскоре убедились, что он непричастен к делам. Расспросили, конечно, о том, кто передал деньги, составили по его описанию фотопортрет…

Ну а дальше вновь на сцене появляется Его Величество Случай в лице алкаша Валерия Эйты. Но — все по порядку.

Часа в два дня мне позвонили из хирургии и сказали, что в отделение с переломами ребер доставили Валерия — твоего, мол, старого знакомого, и он просит тебя, Евгений Владимирович, подойти к нему. Через часок я освободился и пошел проведать страдальца. И вот прохожу по приемному покою и вижу, что в маленькой палате (типа распредпункта) лежит мужик с забинтованной головой. Увидев меня, он поспешно отвернулся. И если бы не это движение, я б на него и внимания не обратил. Когда я поднялся на третий этаж, то вспомнил, что это и есть тот самый липовый гаишник, ну, что за рулем тогда сидел. Я, конечно, сразу на телефон. Опера приехали через 5 минут, и взяли того под белы рученьки, и увезли (с разрешения хирурга) в отдел. А я зашел к Валерке, и он рассказал мне, что произошло. Бутылку виски он выпил еще вчера, и она была пуста уже сутки, а способов наполнить ее спиртом-технарем не просматривалось. Валерка сказал, что он был сильно не в духе, глаз заплыл и сильно болел, и что, вообще, он в тот день был очень злой. В обед он снова пошел в магазин и там — как на грех, на входе он нос к носу сталкивается с тем типом, что стукнул его в глаз. Ну и Валерка, на чистом инстинкте, со всей силы этой бутылкой треснул лысого по голове! «Бутылкой виски по виску», — ухмыльнувшись, сказал «юморист» Валера. Бутылка — вдребезги, лысый — на пол, а из раны — кровища. Из стоящей рядом машины выскочили двое все тех же парней и снова взялись Валерку пинать. Вот тут их патруль-то и задержал. Лысому и Валерке вызвали «Скорую помощь», а тех двоих — в ИВС, до выяснения. А когда узнали, что все они работники Охранного Агентства, взялись за них всерьез.

Потом еще оказалось, что пальчики травмированного лысого совпали с пальчиками на второй партии купюр, а пацан, что принес их в морг, его уверенно опознал. А попозже все задержанные «поплыли». Лысый оказался очень информированным человеком и кое-что рассказал интересное.

А для Валерки это был хеппи-энд. Через недельку, когда все успокоились, к нему в палату пришел начальник милиции — пожать руку: ведь только благодаря его импульсивным действиям удалось задержать лиц, причастных к преступлениям. И там же, в палате, начальник милиции предложил ему работу кочегара в котельной при милиции. Место было хорошее — туда многие рвались. И Валерка согласился. Тогда же опера скинулись и купили ему в подарок такую же бутылку «Johnnie Walker». (Все ж он им здорово помог, хоть и случайно.) И это была последняя бутылка, что он выпил. С тех пор прошло уже несколько лет, и жизнь Валерия потихоньку наладилась. Эти события встряхнули его и вырвали из болота прежней жизни. Он смог посмотреть на себя со стороны, оценить и понять…

— Вот, пожалуй, и все, — сказал Зенин и припал к кружечке.

— Как все? А кто убитый, за что его убили, почему сразу не закопали, а повесили? — посыпались вопросы.

— А, в общем-то, коллеги, рассказывать больше не о чем. Убийцами были именно те, кто и попал в аварию. Третий, что поначалу выжил, все равно через неделю умер от тяжелой черепно-мозговой травмы. Не смогли его «вытащить» доктора. Так что возмездие их быстро настигло. Того, кто с Евгеньичем говорил по телефону, тоже вычислили, возбудили дело о даче взятки, но не более того. Другого доказать поначалу не смогли. Ну и стукача из милиции тоже вычислили: он был родственником одного из работников того частного Охранного Агентства и за небольшие деньги сливал им информацию.

— А убитый? Кто он, за что его?

— А вот здесь все сложнее. Убитого установили достаточно быстро. Им оказался простой охранник из того же Агентства, и он ничем среди других своих коллег не выделялся.

— Интересно тогда, — сказал Биттер, — а за что такие деньжищи дали эксперту? За сокрытие этой насильственной, криминальной смерти «простоохранника»??? Непонятно! Ведь убийцы, судя по всему, погибли. Так что всяко-разно концы в воду. Непонятно, — повторил он.

— Да там не все так просто было, как потом оказалось. Примерно через полмесяца дело передали в областную прокуратуру, где им занялись «важняки». А еще месяца через три, в начале ноября, ко мне заскочил следователь, и за бутылочкой он кое-что поведал. Этот «простоохранник», оказывается, был ключевой фигурой в торговле наркотиками всего нашего региона. В результате размотали крупное дело и передали в областной суд.

И тут Зенин громко рассмеялся:

— А хотите еще одну хохму про Валеру Эйты — на этот раз последнюю. Когда ребра «зажили» и он выписался из больницы, то в сентябре приступил к работе. И тут неожиданный поворот: Валерку волокут в суд, обвиняя в причинении легкого вреда здоровью гражданину Х. — он именно ему тогда бутылкой башку разбил, ну а его адвокат подсуетился. Начальник милиции побежал к судье, а она развела руками: закон есть закон. По соответствующей статье она дала Валерке минимум — 1000 рублей штрафа, — Женька громко рассмеялся. — А знаете, что начальник милиции в ответ сделал? — и Евгений хитро оглядел нас…

— Знаю, — неожиданно сказал Биттер, — он выписал кочегару премию — 1000 рубчиков — из своего спецфонда, так?

— У-у-у… даже неинтересно с тобой. Все-то ты знаешь…

— Это просто — догадаться о таком пустяке, а вот что непросто, так это… — и Мишка замолчал.

— А что, что непросто? — спросил кто-то. — Поясни.

— Да я вот думаю: а если бы эксперту дали взятку не 200 тысяч, а раз в десять больше, например два миллиона? Или три… Возможности-то у них немалые. Пошел бы тогда эксперт к следователю или нет? Вот в чем вопрос.

И в комнате повисла тишина…

Эксперт и экстрасенс

— …«Пошел бы тогда эксперт к следователю или нет?» — задумчиво повторил Евгений. — Это ты про меня?

— Конечно, нет. Это я о всеобщем принципе… А вообще, на эту тему говорить бесполезно, так как каждый конкретный случай — это случай! Я только хочу сказать, — продолжил Михаил, — есть люди, которые всю жизнь будут «брать» и ничего! Никто их за руку не схватит, а есть такие, которые сразу попадутся. Я не только экспертов имею в виду, а вообще…

— Карма у них такая, — хмыкнул Влад и пояснил: — И у тех и у других! А вот мне кажется…

— Стоп, стоп, стоп, господа Икх-Перты! Вы еще начните спорить о том, как решить проблемы коррупции в стране, — скептически прикрикнул Самуилыч. — Миша Биттер задал правильный вопрос, но на него должен ответить каждый в одиночку, наедине со своей… ну, если хотите, совестью, или что б не так пафосно — наедине со своим мировоззрением. И на этом все! Хватит! Это скользкая тема и правды мы ни от кого и никогда не услышим. Мы решили слушать и рассказывать об экспертной жизни и о том, что рядом с ней. В-о-о-н, Борис Татаренко, как мне ка-э-тся, рвется что-то поведать почтенному обществу?

Борис — здоровенный лоб под два метра ростом, с рыжеватой бороденкой, которая делала его похожим то ли на «тилихента 60-х», то ли на геолога-поисковика, накануне вернувшегося из экспедиции, слегка смутился, но откашлявшись, гулким голосом брякнул:

— Я уже давно хочу, да не знаю, куда свое вставить, вы все говорите да говорите…

Тут же, прервав Борин голос, раздался громогласный и дружный смех, вернее, натуральное ржанье, с чисто мужскими комментариями о том, что и куда вставляется. Отсмеявшись, Миша командует:

— Давай, Борис, вставляй… свое слово. — Миша снова хохотнул и договорил: — Мы внимаем. — И Боря чуть смущенно, начал:

— Я работаю в районном отделении. Наш городок и район это порядка 100 тысяч населения, ну или чуть больше. Работаем вчетвером, четыре эксперта, я имею в виду: одна экспертесса «сидит на живых», то есть занимается экспертизами и освидетельствованиями живых лиц. Таковых у нее порядка 1500 в год.

— Немало, — то ли одобрительно, то ли с сочувствием сказал Сашка Царюк.

— …Одна экспертесса врач-лаборант. На ней гистологические и судебно-химические исследования, ну и двое нас, экспертов-танатологов. Работы до фига — вскрываем по 500–600 трупов в год. Это на каждого, — пояснил Борис.

— Сочувствуем, согласны, что много! Считай, что отчет о работе принят, рассказывай о твоем интересном случае, — грубовато перебил рассказчика Зенин.

— В общем, мы в морге работаем вдвоем…

— Да, слышали уже, не тяни резину… давай уже, вставляй…

— …и вот как-то прихожу я на работу, как обычно, к 8 часам, а мне ночной дежурный санитар и говорит, что только что звонил заведующий и сказал, что он будет не раньше 10, а может, и 11 утра, так как его вызвали в суд. И просил до его прихода «вскрыть» в первую очередь вот этого, — и санитар протягивает мне документы и бумагу.

Я мельком глянул. Это было постановление о производстве экспертизы, причем уголовное дело еще не было возбуждено.

— А вопросов-то, а вопросов! — я глянул на вторую сторону и ахнул. — Аж целых 23. С ума сойти. Это что ж за случай?

Заинтригованный, я быстренько прошел в свой уголок-комнатенку, поставил чайник и принялся читать обстоятельства дела. А там все было просто: на караульной вышке, что входила в систему охраны исправительной колонии, ночью обнаружен мертвым караульный с огнестрельным ранением паховой области. Автомат АК‑74 — оружие этого самого бедолаги — лежал рядом. На одежде — отложения копоти. Вот такие дела.

— Ну, что делают в таких случаях? — задал в пространство Борис — и сам же ответил: — Правильно: пьют чай и идут на вскрытие. Что я и сделал. Однако когда пошел надевать рабочий халат, санитарка сказала:

— Борис Федорыч, а вы все прочитали в бумаге?

— Что — все? — и снова пробежался глазами по постановлению.

— Опа! И точно — вскрытие трупа не проводить без присутствия прокурора по надзору за деятельностью ИК — так было написано в самом конце. Как говорится в таких случаях — слушаюсь, — после чего я неторопливо разделся, улыбаясь мыслям! Как же, как же! Значит, прибудет сам Василий Ибрагимович Мерикулов! Колоритнейшая личность! Отец азербайджанец, мама русская, а сам Мерекулов — равная смесь то южной импульсивности с восточной осторожностью и одновременно хитростью, то чисто русского разгильдяйства и почти необъятной широты души. И поступков. И никто не знал, кто в каждом новом случае явится на вскрытие — то ли простодырый русак, то ли хитрован азербайджанец! Мы зачастую пари заключали на эту тему, кем окажется в очередную встречу прокурор Мерикулов — Васей или Ибрагимычем? А поскольку он, как прокурор по надзору за деятельностью столь специфисских организаций, как места заключений, особо в кресле не засиживался, ибо 4 исправительных колонии и одно СИЗО (тюряга, крытка) — кому как больше нравится, или, вернее, кому что привычнее — этого не позволяли делать, а потому он частенько посещал и наше заведение.

И если он являлся в облике Василия Мерикулова, то все бывает легко и просто. Все вопросы решаются в два счета, а доверие к экспертам проявляется неограниченное. А вот если к нам явится Василий Ибрагим-оглы, то… То тогда каждое слово эксперта подвергается сомнению, каждое заключение или экспертные выводы проверяются многажды, вплоть до запятых в тексте. Короче, для эксперта проще три очень гнилых трупа вскрыть, чем один, даже интересный, но с Ибрагимычем… Это вам не с Василием!

Вот и в этот раз мы, неторопливо попивая чаек, принялись гадать — кто же из Мерикуловых сегодня явится. Если…

— Салам алейкум, — раздалось от порога. И мы, вздохнув, переглянулись и отправились одеваться, не забыв пригласить Ибрагимыча — пока суть да дело! — испить чайку.

Ну а дальше началось исследование «объекта». Осмотрели одежду, отметив сквозное повреждение всех ее слоев в области, соответствующей паховой, затем аккуратно, чтоб не уничтожить следы копоти, порошинок, сняли ее с трупа и, свернув соответствующим образом, упаковали. Затем приступили к главному. Но уже при одном взгляде на рану у меня закрались нехорошие «чуйства». Рана — без всякого сомнения — огнестрельная, пулевая и диаметром около 5 мм, то есть причинена, скорее всего, пулей калибра 5,45 мм. А вот выходного пулевого отверстия-то и не было! Значит, пуля осталась в трупе, значит, искать!

— Василий Ибрагимович, а что, автоматы у охраны мелкокалиберные, — спросил я на всякий случай, и прокурор это подтвердил.

Ну а, зная, что такая пуля может натворить во внутренних органах и как может «прятаться», то непременная и обязательная задача извлечь ее и передать на экспертизу баллистикам и трассологам может оказаться сложноватой. Ха, если бы я знал в тот момент — насколько!

— В общем, коллеги, — сказал, прервав рассказ Борис, — вы и сами знаете, что такое искать подобную пулю в трупе и как непросто это бывает сделать, а также почему это с ней происходит. Вот и мы с санитаром трудились больше часа, а результат равнялся нулю. Мы никак не могли понять, куда она делась. Потом к нам присоединился вернувшийся из суда заведующий отделением, и мы втроем еще почти час пытались найти пулю-невидимку. Но все было тщетно. По идее, нужен был рентген, но где его взять в морге? Не нести же труп на носилках в поликлинику?

Потом мы плюнули на это дело и пошли отдохнуть. Ох, и навел же на нас критику Василий Ибрагимыч за наше… неумение, и как мы ему ни объясняли ситуацию, он все равно взялся звонить кому-то и что-то говорить про пулю. Пока мы пили кофе, пришел за историей болезни хирург Лева Буланкин. Увидев наши кислые морды и услышав о наших грустных делах он сказал:

— Ну а чего вы ребята время теряете. П-а-адумаешь — найти они не могут. Ну и пусть себе лежит. Это ж не живой человек! Че ему — трупу, я имею в виду — сделается? Вот если я чего прозеваю и оставлю после операции в полости пациента какую-нибудь салфетку — вот тут страшно, — и при этом хитро покосился на Ибрагимыча: мол, а как он прореагирует на такое? Однако тот сидел с довольно безучастным видом и на Левины слова никак не прореагировал.

— Лева, не придуривайся — ты сам все понимаешь.

— Понимаю, поэтому хочу вам помочь…

— Чем? Хочешь сам поискать? — щас, кликнем санитара, он поможет!

— А мне это надо? Я сегодня с 4 утра за операционным столом — троих после автодорожки оперировал. Сейчас отдыхаю и советы бесплатные раздаю.

Зная Леву тысячу лет, я понял, что у него есть идея. А он, увидев мой вопросительный взгляд, сказал:

— Зовите Вована Великанова, психиатра нашего…

Ибрагимыч, услышав это, встрепенулся и желчно спросил:

— А почему посторонние присутствуют при обсуждении экспертного исследования?

— Да мне сказали, что вы в морге, Василь Ибрагимыч, вот я и зашел вас попроведать, узнать, как здоровье? (Пару месяцев назад Лева оперировал Ибрагимыча по поводу острого аппендицита.)

— Спасибо, хорошо, — буркнул прокурор и чуточку посветлел лицом. — Вам спасибо. Лев Николаевич! Так что вы говорили про психиатра? При чем здесь психиатр?

И мы, поддерживая вопрос Ибрагимыча, тоже вопросительно уставились на Леву.

— Господи эксперты, ну а вы-то, что смотрите так беспомощно? Вы ж были тогда… ну, когда Вован на поляне нашел потерянное? Неужель забыли?

А-а-а! Ну да! Я действительно забыл. А дело было вот в чем. На 9 мая мы с больницей ездили на речку, отдохнуть. Была отличная, летняя погода и мы славно повеселились. А там, во время нашего веселья с «возлияниями» случился инцидент — одна из врачей потеряла свою серьгу из «желтого металла». Трагедия! А попробуй найти ее в траве. Пусть и прошлогодней, но все равно задача-то не из легких. Мы, конечно, помогли искать, но все впустую. А потом наш психиатр ее нашел. И, главное, как нашел! Он сначала долго-долго расспрашивал заплаканную растеряху, потом из машины принес две изогнутые проволочки и, держа их в слегка согнутых руках, принялся методично ходить по поляне, не обращая внимания на наши язвительные комментарии. И что бы вы думали? Примерно через полчаса он нашел и принес эту пропажу. Очень тогда все удивились…

— И ты предлагаешь…

— А что, у вас есть выход? Сколько вы еще будете ковыряться. А Вован хоть вреда не принесет, ничего не попортит. Вы-то небось все уже искромсали?

После этих Левиных слов мы и впрямь подумали: а почему бы и нет, и позвонили нашему психиатру. Он, молча, выслушал и коротко сказал:

— Буду через десять минут!

Владимир Николаевич — он же Вован — высокий, худощавый человек, был всегда спокоен и невозмутим. Зайдя в морг он сразу же сказал:

— Время у меня, коллеги, ограниченно, поэтому…

— Что тебе для работы надо?

— Желательно бы посмотреть, а еще лучше в руках подержать то, что предстоит искать.

— Во, а где ж мы возьмем такую пулю? — Однако Ибрагимыч, услышав эти слова, встрепенулся и запустил руку в свой стромодный портфель.

— Вот! — и протянул Владимиру искомое — целенькую и чистую пулю калибра 5,45. Тот взял ее и, особо не рассматривая, просто подержал ее в руке, покатал с минуту между пальцами и при этом вид у него был такой, будто он к чему-то прислушивается.

— Все, — стряхнув с себя задумчивость, сказал он. — Пошли, — и двинулся в секционную, вытаскивая из-под халата две изогнутые под прямым углом… штуковины. Правда, это были уже не самодельные проволочки, как тогда на речке, а другие, видимо, купленные в магазине.

В общем, процедура поиска не была длинной. Владимир этими проволочками — рамками, как он их называл, стал медленно вести вдоль одной стороны тела, вдоль другой, и вдруг мы увидели, что над областью правого коленного сустава проволочки в руках повернулись и своими кончиками коснулись друг друга!

— Здесь, — ткнул он в колено, — то, что вы ищете!

Мы с заведующим переглянулись и засмеялись:

— Ты что, Вован? Откуда здесь пуле взяться. Туда даже кровоизлияния не идут, а где нет кровоизлияний, нет повреждений. Она что, по воздуху туда перескочила? Не может пуля там оказаться, — решительно сказал заведующий.

— Дело ваше! Хотите — ищите, хотите — нет. Но она — там. Рамка показала. — И, повернувшись, вышел из секционного зала.

— М-да, — крякнул заведующий. — Слушай, Лева? У тебя в отделении же есть переносной рентген аппарат…

— Не дам, — даже не дослушав, сказал он. — Вот еще… мой аппарат в морг потащат. Ни-за-что!

Короче, обозвали мы его жадиной и — делать-то нечего, пулю все равно искать надо! — пошли смотреть область коленного сустава. И вот при осторожном препарировании мягких тканей от правого паха до колена, под самой кожей стали обнаруживаться очень мелкие, буквально единичные кровоизлияния. Они были такие мелкие, что при обычном исследовании на них и внимания бы особого не обратили. Дойдя до колена, обнаружили маленькое щелевидное отверстие в наружной широкой связке правого коленного сустава. Ну а под ней, в проекции наружного же мениска нащупали нечто твердое. Это была искомая пуля, почти не деформированная. Вот так!

Нашему изумления не было предела. И «психическими» опытами и тем, что пуля смогла уйти туда, где мы ее и обнаружили, не оставив при этом следов в тканях бедра. Долго мы бы ее искали, если бы не Владимир Николаевич!

С этой пулей я пошел к прокурору, все еще дожидавшемуся конца исследования трупа.

— Василий Ибрагимович, вы пулю так заберете? Мы ведь в акте исследования отметим, что пулю забрал прокурор — то есть вы и все будет тип-топ! Или будете протокол изъятия оформлять…

— Я буду на вас рапорт вашему начальству писать!

— Вот тебе раз? За что это, интересно?

— А позвольте узнать, — ледяным голосом спросил Ибрагимыч, — где такая методика исследования трупа прописана — ну с этими проволочками? И пачиму при исследовании трупа присутствовали посторонние люди, а?

В общем, как это ни грустно, но прокурор да самого конца вскрытия остался Ибрагимовичем, а Василий так и не появился.

Рапорт на нас он, правда, не написал, но о том, что при исследовании трупа присутствовали посторонние люди, он все-таки устно начальству накапал. И мы получили нагоняй. Тоже устный.

Да, а нашего психиатра мы отблагодарили за помощь. Попозже, когда пришел прокурор Вася. С ним вместе и благодарили.

Вот такая практическая история случилась в небольшом городке, там, где эксперты «не боятся внедрять новые методы исследования».

Отчаяние

— …подсудимый, встаньте! — сказал судья, когда закончилось оглашение обвинительного заключения. Но сидевший на зарешеченной скамье мужчина, не ответил и продолжал молча сидеть, опустив голову. И только получив толчок в бок от конвоира, поднял голову и, с недоумением оглядевшись, встал.

— Вы все слышали, обвиняемый? Вам понятно, в чем вы обвиняетесь?

— Да, Ваша Честь! — невыразительным и тусклым голосом ответил мужчина.

— Вы признаете свою вину?..

* * *

— …так начал свой рассказ Саша Брюханов.

— Ну, наконец-то! Сподобился-таки ротик открыть, чадушко, — обращаясь к нему, сказал Михаил, — а то ведь открывал-то его только чаек отхлебывать да рыбку кушать.

— Я не кушал, я — слушал! И свой рассказ обдумывал, — насупившись, ответил тот.

— Давай, давай, не робей, — поощрительно прогудел со своего места Самуилыч.

Саша еще пару минут хмурил брови и молчал, видимо, собираясь с мыслями, а потом продолжил:

— Я, надобно вам коллеги знать, до 45 лет работал в областном бюро. А потом из-за неполадок со здоровьем у жены — астма! — мы уехали в район, как ей аллергологи и посоветовали. На лоно природы, так сказать! Уехали не так далеко от города — всего-то 150 км, а при наличии авто, это вообще было не расстояние. Вот о том, кто работал там до меня, я и хотел рассказать историю.

* * *

…Подсудимый, услышав вопрос судьи, молча огляделся по сторонам. Народу в зале было совсем мало, но ее не было! Она так и не пришла. И тогда ему все стало безразлично. Он снова было опустился на скамью, но едва коснувшись ее, резко выпрямился и, глядя судье прямо в глаза, сказал…

Ответив, он сел и снова погрузился в воспоминания, ибо и сам суд, и его итоги были ему уже неинтересны…

* * *

Поздним декабрьским вечером он шел с работы. Легкий морозец пощипывал щеки, и — вот банальщина! — белый, только что выпавший снежок упруго хрустел при каждом его шаге.

— Бр-р-р, — зябко повел он плечами и в который раз подумал: «Ну не люблю я декабрь, не люблю этого убогого старца года». И ему вдруг пришла мысль, что он непременно умрет в декабре, но там, на закате жизни, когда станет совсем стареньким.

Он улыбнулся такой мысли. В 40 лет и старость, и смерть от таковой кажутся смешным и мало понимаемым процессом, так как в этом возрасте жизнь все еще прекрасна и бесконечна! А еще он улыбался тому, что дома его ждет молодая и очень красивая жена. При мысли о ней он непроизвольно ускорил шаги и почти побежал — так сильно было желание поскорее ее увидеть и обнять.

* * *

Они познакомились три года назад, когда его первая жена, бросив все — будь проклята эта дыра, устала, не могу! — и забрав сына, укатила к маме в город. Тогда он почти два месяца пил, довольно успешно совмещая это «увлекательное» занятие с работой. Утром он приходил на службу, равнодушно выполнял текущие и неотложные дела — вскрывал, осматривал потерпевших и тихо уходил домой, затарившись по дороге необходимым количеством спиртного. А вот пить он бросил как-то неожиданно. Еще утром он решал, чего и сколько брать, а в обед вдруг пить не стал. Не захотел. С этого дня он «завязал». А еще через месяц в соседнюю квартиру вселилась семья беженцев из Средней Азии. Взрослые были примерно его возраста, а с ними была их дочь — красивая, подвижная 16-летняя девочка. Но что она ему, взрослому мужчине? Она и была для него не более чем дочь соседей. Одно слово — ребенок! С ее родителями у него сложились нормальные, соседские отношения. Люди они были легкие, веселые и очень контактные. А еще через пару месяцев, когда он в одиночестве отмечал свой 41-й день рождения — нет, нет, не пил! — просто сидел за якобы праздничным, холостяцким столом и смотрел телевизор, вдруг раздался звонок в дверь. Спустя пару секунд в комнату вбежала эта соседская девочка — дверь-то по сельской традиции днем не запиралась! — и прямо с порога очень звонко сказала, почти крикнула:

— Дядя Витя, дядя Витя! Идемте к нам в гости! Мы вас приглашаем… я вас приглашаю, — после короткой паузы, слегка покраснев, сказала она.

— А что у вас за праздник такой?

— А у меня сегодня день рождения, — прошептала она.

Вот так они стали друзьями. Он — взрослый мужчина, Она — 17-летняя девчонка. И в этом была заслуга дня рождения — одного на двоих! Они и общались как друзья, чуть ли не ежедневно: она, бывало, вечера просиживала у него, задавая массу вопросов о медицине, о жизни. А иногда она просто молча сидела в его любимом кресле часами, зачитываясь книгами из его далеко не маленькой библиотеки. Ему же общение с девочкой дало ощущение молодости, ощущение общности интересов. И впервые за все последнее время он как-то отмяк душой. Да и с работы стало хотеться идти домой, а не куда-нибудь еще. Стены и одиночество перестали так давить. А еще ровно через год они снова отпраздновали двойной день рождения… А когда он вернулся к себе — это было уже совсем поздно, — девочка пришла вновь и вновь, также покраснев, чуть слышно сказала:

— Дядя Витя… я уже взрослая… мне 18 лет… я сегодня останусь у вас!

— Ну, оставайся, — совсем не поняв того, что она имела в виду, тупо ответил он. — Простыня, подушка и одеяло вон там, — и он пальцем показал где. — Располагайся на диване, ложись… — И тут же замолк, потому что девушка так отчаянно замотала головой, что ее волосы светлым, солнечным кругом охватили всю ее головку. Потом, Она одними легким движением стянула с себя тонкий свитерок. Одновременно юбка, невесомо скользнув по ногам, легла на пол…

* * *

— Седина в бороду, бес в ребро, — язвительно и с усмешкой сказал Самуилыч, — так это называется! Хоть женились потом или так и жили во грехе?

— Женились, да! Свадьбу сыграли скромную, почти без гостей. В городке очень долго и шумно обсуждали это событие.

— Ну да, ну да! При этом все женщины искренне ругали обоих, особенно «этого кобеля», а мужики в присутствии жен все больше молчали и лишь что-то неопределенно бормотали, в ответ на их вопросы, — съязвил Самуилыч.

— А в общем-то, и нет, — ответил рассказчик. Когда я пришел работать в его отделение, его бывшие сотрудники мне и рассказали эту историю. А медрегистратор отделения — взрослая и повидавшая жизнь женщина — сказала, что два года они жили очень хорошо, девочка его, безусловно, любила. А он ее разве что на руках не носил, пылинки с нее сдувал! Он ее любил и как дочь — все-таки разница в возрасте! — и как любимую женщину и такого, — сказала она, — я больше никогда не увижу… потом она помолчала и добавила:

— Они оба были эти два года какие-то солнечные!

— И что же дальше с ними произошло? — вновь вклинился в рассказ неугомонный Самуилыч.

* * *

Подойдя к дому, он привычно глянул на свои окна. Они были темны и как-то по-особому пусты. А ведь она всегда знала, когда он идет, всегда ждала его, стоя у окна. Причем если в комнате было темно, Он безошибочно определял ее тонкий силуэт сквозь темное оконное стекло. А сейчас, впервые, он ее не чувствовал. И тут же на него накатила такая волна совершенно дикого страха, что на мгновение подкосились ноги. Он сначала остановился, а потом, преодолев внезапную слабость, бросился вперед и, мгновенно взлетев на свой этаж, дрожащими руками отпер дверь. В квартире было темно. А из ее глубины едва слышно доносился тихий плач.

И тогда, овладевший им беспричинный страх превратился в настоящую панику! Он так и не помнил, как она оказалась в его объятиях, — теплая, близкая и родная девочка.

А она, прижимаясь к нему, зарыдала в полный голос, буквально захлебываясь плачем. Он же, ничего не понимая, что-то шептал ей, успокаивал и при этом в его голове билась одна тревожная мысль — что-то произошло, что-то случилось… Потом она немного успокоилась и рассказала, что ее двоюродный брат (он с матерью, оказывается, пару месяцев назад тоже приехал из Средней Азии) сегодня случайно убил человека. Сказав это, она подняла свое заплаканное личико и с мольбой, буквально простонала:

— Помоги!

* * *

— Стой… свет не зажигай, — сказал он парню и вытащил прихваченный из дома фонарик.

— Где он?

— Вон там, у кровати лежит, — трясясь от страха, прошептал парень, — там, за перегородкой!

Он подошел поближе, разглядывая тело. Потом, нагнувшись, без труда определил, что это уже действительно труп.

— А теперь спокойно расскажи, как все произошло, — обратился он к парню, у которого уже весьма ощутимо постукивали зубы.

— Н… ну… у, это сосед… он пришел… долг гони, говорит, а потом… ну, это… полез обнимать меня… хватать…

Он посветил парню в лицо и, по сути, впервые разглядел его. Да, пацан, наверное, красив, — подумал он, — на такого девки вешаться должны пачками. Высокий, худой, с узкими, черными усиками в стиле 30-х годов и чем-то неуловимо напоминавший молодого Ален Делона.

— Ну, дальше, — хмуро потребовал он.

— Так, а все! Я его оттолкнул, сильно оттолкнул, он и полетел вон туда, — и парень показал рукой на батарею отопления. Старинную, с большим количеством секций, каждая из которых сходилась двумя ребрами — вертикальным и горизонтальным, образуя множество углов, о которые вполне можно…

— И головой прямо об нее, — закончил парень.

«Да, — подумал он, — значит, должен быть вдавленный перелом костей свода черепа в задней полусфере». Он присел возле тела и, надев перчатки, ощупал голову, быстро найдя искомое — небольшую рану, а в глубине хорошо различимый дефект подлежащей кости — и замер в раздумье. То, что он собирался сделать — было преступлением! Сокрытием, укрытием, соучастием — он не помнил, как точно Уголовный кодекс это называет. Но тут он вспомнил ее лицо и страстный шепот: «Помоги!» Тогда он, отбросив посторонние мысли, принялся за дело: с помощью кровоостанавливающей губки и тоненькой хирургической иглы заделал рану и, встав, сказал:

— А теперь — тщательно все вымой: пол, волосы и не забудь батарею. Чтоб нигде ни капельки, ни полосочки крови не было! Везде! Понял? — спросил он. И дождавшись его неуверенного кивка, продолжил:

— На все про все тебе полчаса, а потом все убираешь, укладываешь труп на диван, на спину — он худой, один справишься. Потом звонишь в милицию и сообщаешь, что дома обнаружил труп соседа. Мол, тот пришел еще часов в 6 вечера, сильно пьяный. Ты его уложил на диван, и сосед сразу же захрапел, а ты ушел по делам. Продумай, по каким, продумай, кто подтвердить это может. Понял? А дальше объясни, что когда через несколько часов вернулся домой, то обнаружил, что сосед мертвый… От того, как ты сыграешь эту роль, зависит твоя свобода. (А мысленно добавил — и моя тоже!) Проколешься — срок тебе светит не хилый.

— А потом, — спросил уже заметно успокоившийся парень.

— А потом — мои проблемы, — ответил он, не зная еще, что его проблемы будут несравненно больше, многократно больше!

* * *

— Так он стал преступником в первый раз, — сказал Саша Брюханов.

— А во второй раз — когда на вскрытии «не заметил» травму? Так? — спросил Миша Биттер.

— Да. Труп он вскрывал на следующий день один, без санитара, ибо эта была суббота! И никто ничего не заподозрил…

— А я даже догадываюсь, чем все закончилось, — вставил свое слово неугомонный Бурков.

— И чем?

— Так здесь и думать-то особо не надо — тоже мне, теорема Пифагора! — насмешливо сказал Серега и продолжил: — Коль рядом с молодой женой появился Некто смазливый, да еще и на Алена, нашего, Делона похожий… А муж старый! Дальше растолковывать надо, или уж сами дошурупите? Я не удивлюсь, что бедолага-муж этого самого Алена еще и мочканул, застукав их в процессе некоего предосудительного действа. Правильно? — спросил он у рассказчика.

— Правильно-то правильно, да не совсем, — ответил тот и, помолчав, продолжил:

— В общем, первое время все было тип-топ — как говорит сегодняшняя молодежь. Убитого похоронили, и жизнь потекла прежним чередом. Ну, почти прежним. Вот только молодая жена как-то изменилась. Она часто и беспричинно плакала, временами становилась очень задумчивой, временами наоборот — истеричной. Изменилось и ее поведение на интимном, так сказать, фронте. То она набрасывалась на мужа как сумасшедшая, обнимала, целовала с таким неистовством, будто просила за что-то прощения. А бывало наоборот — по неделе не подпускала его к себе, ссылаясь на малозначимые причины. Он все эти изменения поначалу списывал на стресс, а потом стал воспринимать как данность — мало ли какие у женщин бывают перепады настроения.

А потом все повторилось, как и в тот декабрьский вечер, только это был апрель, было светло, и под ногами были лужи, а не снег. И так же его посетило предчувствие… Зайдя в квартиру, он понял, что ее дома нет. Он обошел пустую квартиру, увидел вывернутые шкафы, пустые вешалки и ни единой ее вещички.

Вот как мне об этом рассказала медрегистратор отделения:

— Доктор в то утро опоздал часа на полтора, Мы сначала не встревожились — ну мало ли как бывает. И вот когда я сидела в своем кабинете и заполняла журнал, вдруг открылась дверь, и вошел доктор. При виде его я чуть со стула не упала — лицо было серое, искаженное такой гримасой отчаяния и боли, что я в первые секунды его не узнала.

— Доктор, что с вами? Вам плохо, — вскочила я со стула.

А он как-то неуклюже, словно деревянный сел на краешек дивана, закрыв глаза, чуточку посидел и сказал:

— Не спал всю ночь… не могу. — А потом полез в карман куртки, достал листок и протянул его мне. Развернув, я прочла единственное слово: «Прости!»

— Она уехала… навсегда… с этим, — сказал он глухим голосом и вдруг заплакал.

* * *

Домой в тот день он ушел рано. Медрегистратор силком напоила его крепчайшим и очень сладким чаем. Потом он шел один через весь их небольшой городок и совсем не запомнил, как пришел к дому. Только в этот раз у дома он, как обычно, не поднял голову и на окна не посмотрел. Незачем. Он и так знал, что они пустые и слепые. Не хотелось видеть их равнодушный блеск. Дома он принял душ и, переодевшись во все чистое, сел за стол и, положив на него руки, надолго замер. Так прошло часа два, не меньше, а он все не мог решиться. Вдруг в дверь робко и очень тихо постучались. Это были соседи, ее родители.

— Витя, — сказала сквозь слезы ее мама, — это мы виноваты в том, что случилось. Прости нас, если сможешь. Ведь из Средней Азии мы уехали не потому, что нас притесняли, а из-за дочери. Она в 14 лет встретила… этого. И завязалась у них такая любовь, что… В общем, соблазнил он ее, а там с таким клеймом жить нельзя. Все дороги для дочки были напрочь закрыты.

— Ромео и Джульетта… мать их, — пробурчал отец девочки.

— Да-а-а… вот тогда мы и уехали. И никому не сказали, куда именно. Знал бы ты, Виктор, как мы радовались вашей любви. Для нас это было счастьем. Она тебя полюбила искренне, поверь мне как матери. Мы были счастливы, что все так хорошо складывалось. Она ведь у нас единственная.

— Но он нашел ее, гаденыш, — стукнул по столу кулаком отец.

— Да и мы не знали об этом, ничего не знали. Она письмо оставила, вот из него и узнали, что произошло на самом деле. Вот Виктор и все! Мы виноваты. Прости нас, — еще раз повторила она. — Но тогда мы не могли тебе все рассказать. Ну, о ее прошлом…

Он с трудом дождался, когда они закончат и уйдут. Их слова не имели теперь для него никакого значения, никакого смысла.

Он встал и прошелся по комнате. Постоял у окна и, взяв чистый листок бумаги, решительно сел за стол и четким почерком написал: «Явка с повинной!»…

* * *

— Статья 285 УК РФ — злоупотребление служебным положением и скорее всего часть 3. И санкции там, если не ошибаюсь до 10 лет, — тут же прокомментировал Михаил Биттер ситуацию.

— Ну, ни фига себе! А этому… гаденышу… Алену Делону гребаному, что светило? — спросил заинтересованно Бурков.

— А он, скорее всего, пойдет по 109 статье, часть 1, санкция там до 2 лет. Но и то навряд ли. Не привлекут его. Ведь он за границей теперь. И выдачи не потребуют. Вернее, потребовать-то могут, но поскольку это деяние средней тяжести, то всерьез никто за границей его искать не будет. Вот такие дела…

* * *

— …подсудимый, встаньте! — сказал судья, когда закончилось оглашение обвинительного заключения. Но сидевший на зарешеченной скамье мужчина не ответил и продолжал сидеть, опустив голову. И только получив толчок в бок от конвоира, поднял голову и, с недоумением оглядевшись, встал.

— Вы все слышали, обвиняемый? Вам понятно, в чем вы обвиняетесь?

— Да, Ваша Честь! — невыразительным и тусклым голосом ответил мужчина.

— Вы признаете свою вину?..

Любовь, Афган и капитан

Глава 1

После Сашкиного рассказа комната погрузилась в молчание. Потом Самуилыч, со стуком поставив на стол пустую кружку, сказал:

— Вот если бы кто-то рассказал такую историю, где основным мотивом были бы деньги, чистая нажива — не поверил бы. На деньги в подобной ситуации может повестись только полный дебил от медицины! От судебной медицины, — уточнил Самуилыч.

— И от юриспруденции, — добавил Влад.

— А то, что это было сделано ради любви, веришь?

— Да, верю! Верю, несмотря на свои семьдесят с хвостиком. Любовь — то единственное, что правит миром.

— А вот и нет, — тут же влез в разговор рыжий Бурков. — Ты идеалист, Самуилыч! Миром правит жадность!

Тут все как-то враз загалдели, стараясь высказаться по сему поводу, но Мишка Биттер пристукнул ладонью по столу, сказал:

— Стоп, стоп, стоп! Давайте все на боковую. Поздно уже. А то завтра фиг поднимемся. А завтра, как вы знаете, — многозначительно сказал Миша, — консультацию проводит профессор, а он не любит…

— Да, — широко зевнув, поддержал Михаила Самуилыч, — и правда! Пошли баиньки. А завтра, коли будет такое желание…

— …И возможность! — снова вставил свое слово Бурков.

— И возможность, — мельком глянув на того, согласился Самуилыч. — Тогда и продолжим!

* * *

Утром, конечно, проспали, и поэтому завтраком пришлось пожертвовать. Времени только и хватило, чтоб умыться, одеться да бегом лететь на кафедру, ибо все знали отношение профессора Саркисова к «опаздывателям». Однако, к всеобщему удивлению, сам профессор отсутствовал, а вместо него пришел давешний доцент Зорин и сообщил, что профессор у ректора, а посему начало занятий будет проводить он…

Потом доцент оглядел нас и добродушно улыбнулся:

— Вижу, вижу: глаза красные, лица заспанные — небось к экзамену готовились допоздна? Я угадал? — И не дожидаясь ответа, хитро улыбнувшись, спросил:

— Ну и какая же глава из учебника… то есть я хотел сказать: какая из историй вам понравилась больше всего?

— А вы разве были у нас? — наивно удивился Бурок.

— Был. И почти все истории слышал: я ж по общежитию дежурил. Так что благодаря вам торчал там весь вечер. — Потом он улыбнулся и добавил: — О чем не жалею, кстати. Ваши рассказы были очень интересные и весьма поучительные! Ну а понравились мне больше всего две истории. Первая — это про бабушку, внука и шило. По-моему, это курсант Царюк рассказывал. Так?

— Он самый, — ответил Саша. — А вторая? Какая вторая история вам, Александр Ильич, запомнилась?

— Ну, я не буду оригинальным и отвечу, как Штирлиц. Запоминается — последнее. Вот и мне последняя история понравилась — про любовь мужчины и девочки. Трагично, но жизненно. — Потом помолчал и сказал:

— Пока суд да дело, расскажу я вам, коллеги, одну историю — как мне кажется, совсем не рядовую. Случилось она не со мной, а с моим учеником году этак в 1986–1987-м. — Тут он прервался и, глянув на нас, нерешительно сказал:

— Впрочем, коллеги, если у вас есть вопросы по переломам костей таза, мы можем сначала их разобрать…

— Н-э-е-ет, — дружно взревело два десятка глоток, — рассказывайте, Александр Ильич, вопросы подождут.

— Ладно, — улыбнулся он, — слушайте.

Затем, поднявшись из-за стола, прошелся по классу и подошел к окну. Там постоял минутку и повернулся к нам — слегка смущенно сказал:

— Хм… оказывается, лекции по судебной медицине читать гораздо проще, чем рассказать простенькую и, в общем-то, не длинную историю из жизни районного судмедэксперта.

— Да ладно вам, Александр Ильич! Мы все здесь не сладкоголосые Гомеры, так что…

— Да, вы правы. Значит, так: я буду рассказывать как смогу, а вы запомните… что сумеете! Итак, рассказ мой, как я уже сказал, — о нашем коллеге, вернее, нашем бывшем коллеге.

— А что, его тоже посадили, как и того, из прошлого рассказа? — вякнул было Серега Бурков, но Ильич очень хмуро глянул на него и весьма холодно сказал:

— Попрошу не перебивать! Еще одна реплика с места — и перейдем непосредственно к занятиям.

А сидевший сзади Сереги Боря Татаренко прогудел ему прямо в ухо:

— Вот сейчас как дам по башке! — и поднес к носу Буркова здоровенный кулачище: — Понял, чем пахнет? И чтоб ни звука мне!

* * *

Ильич же еще раз хмуро оглядел класс и, собравшись с мыслями, продолжил:

— Значит, расскажу я вам о нашем коллеге. О нашем бывшем коллеге, — настойчиво повторил Ильич.

Тут же неугомонный Бурков опять хотел что-то вякнуть, но Борис снова ему под нос подставил свой увесистый аргумент, и Серега промолчал…

— …Он у нас на кафедре был в интернатуре и по окончании поехал работать в районный центр, в городок с населением примерно пятьдесят тысяч. К моменту описываемых событий он проработал экспертом пять лет. И вот как-то, в конце июля, он вышел из очередного отпуска. Все знают, как трудно иногда бывает втягиваться в «трудовые будни» после отпуска, особенно когда эти будни завалены самой разнообразной работой. Ведь всем знакома ситуация, когда всем все от тебя надо и вдобавок — всем надо одновременно! Однако нашему эксперту повезло: почти целую неделю после отпуска работа текла равномерно и спокойно. Даже чересчур спокойно.

Но все, как известно, кончается. Кончилось и его относительное безделье, и что самое неприятное, кончилось оно в пятницу вечером, после звонка дежурного по РОВД, сообщившего, что на чердаке двухэтажного дома обнаружен труп женщины, пропавшей неделю тому назад.

Эксперт содрогнулся. Он живо представил себе состояние трупа, пролежавшего жарким летом на чердаке, под шиферной крышей всю неделю. Но делать нечего, и взяв рабочий чемоданчик, отправился к дому, где обнаружили труп. Благо это было совсем рядом. Там, у подъезда, его уже ждали: прокурор района, следователь и опера. То есть вся следственно-оперативная группа.

— Ну, что, товарищи юристы, — сказал эксперт, подойдя к ним, — с криминалом вас?

— С чего это вы, доктор, решили, что там, — и прокурор показал пальцем вверх, — непременно криминал?

— А вы думаете, что молодая женщина залезла на чердак полюбоваться на звезды? И поняв их вселенскую красоту, умерла от восторга? — И секунду подумав, сказал: — Или тупая травма тела, или удушение, или повешение в петле! А может, и зарезали…

— Добрый дядя доктор! — с издевкой ответил следователь. — Пришел и все изгадил! Но эксперт тут же огрызнулся:

— Так у вас, товарищи юристы, учимся, у вас.

Однако прокурор цыкнул на обоих, и члены СОГ потянулись в подъезд и дальше, на чердак — туда, где и был труп. При наружном осмотре заметных повреждений не обнаружилось, да и одежда была не нарушена. Сначала все решили, что эксперт лопухнулся, даже обозвали (зажимая носы) тухлым Нострадамусом, ибо ничего из того, что эксперт предсказал, на трупе они не нашли. Но когда эксперт откинул полу халата, то обнаружил входную огнестрельную рану, располагавшуюся аккурат в проекции сердца. И что характерно, ни пистолета, ни иного оружия они рядом не нашли. Не нашли и гильзу. А это подразумевало, что убийца — человек бывалый, опытный, или как теперь любят говорить, профессионал!

* * *

Закончив эту часть рассказа, Ильич, встав со стула, снова ушел к окну и, глянув на улицу, сказал:

— Ну вот и профессор пожаловал. Ладно, я успею еще досказать историю. — И помолчав немного, продолжил:

— О том, как снимали труп с чердака, о том, какой запах стоял при этом в подъезде, я говорить не буду, — сказал Александр Ильич, — вы сами это представляете. Не буду рассказывать и об исследовании трупа: эта процедура также вам насквозь знакомая. Скажу только, что пуля, извлеченная из трупа, в пулегильзотеке не значилась.

Вскоре задержали и предполагаемого убийцу — бывшего мужа. В положенный срок следствие закончилось, дело передали в суд и на одно из заседаний, по ходатайству государственного обвинителя, пригласили эксперта.

— А здесь, коллеги, сделаю небольшое отступление, — сказал Александр Ильич. — Дело в том, что и эксперт, и прокурор, и судья приехали работать в район чуть ли не в один день. Все трое были примерно одного возраста: эксперту было тогда чуть за тридцать, а прокурору и судье — чуточку побольше, но не намного. Так что неудивительно, что они стали, ну если и не друзьями, то хорошими приятелями.

Вот и в этот раз, допросив эксперта, судья объявил, что заседание суда закрыто. Когда подсудимого увели, когда разошлись все участники процесса, они, по сложившейся практике, пошли в кабинет судьи чаю попить и обговорить нюансы дела.

Пока судья «хлопотал по хозяйству» — ставил чайник, заваривал чай, доставал какое-то печенье, эксперт листал уголовное дело, а прокурор молча стоял у окна, бездумно глядя на прилегающую к зданию небольшую площадь.

Потом они пили чай, и при этом каждый в уме обыгрывал ситуацию этого уголовного дела. Наконец, «официальную часть» закончили. Первым нарушил молчание эксперт:

— Знаете, товарищи юриспруденты, здесь имеет место быть ошибка. Фатальная — для обвиняемого, грубая — для следствия. Убийца, мне думается, не он, а Некто, следствием не установленный.

— Ага: пришел, увидел, победил. Тоже мне Цезарь нашелся! Обоснуй! — рыкнул прокурор.

— А все обоснование мое уместится в один нехитрый вопрос: зачем они полезли на чердак? Что, он ее застрелить в более привычной обстановке не мог? Обязательно надо было на чердак тащить ее? Тем более что никто из соседей этого не видел. Значит, она шла добровольно и тихохонько. Такой поступок укладывается в период начала отношений между молодыми людьми… Стремление уединиться и прочее… ну вы понимаете. А здесь? Здесь что мы видим? Обоим уже под сорок, и вся романтика их отношений — в далеком прошлом. А в настоящем — обоюдная неприязнь, даже агрессия. Ведь во всех показаниях, имеющихся в деле, значится, что отношения у них были очень враждебные. Пару раз он ее порывался побить, даже невзирая на присутствие свидетелей.

— А один раз и вовсе побил. Нанес удар кулаком по лицу, — бросил судья. — Я его к штрафу приговаривал в свое время.

— …А я ее освидетельствовал в прошлом году, — добавил эксперт.

— Да, — согласно кивнул судья, — эти побои проходят красной нитью через все уголовное дело, подразумевая стремление бывшего мужа отомстить бывшей супруге за измену. Это и послужило толчком к тому, что основным подозреваемым стал именно он.

— …И найденная на туфлях бывшего мужа кровь, — добавил прокурор, — а также показания одного из свидетелей, что он когда-то видел у обвиняемого пистолет…

— Ага, который так и не нашли, — сказал эксперт. — Хотя, полагаю, в камере с обвиняемым очень плотно «поработали». Так что раз он не показал, где спрятана пушка, значит…

— Да, — подтвердил судья, — это все имеющиеся в деле улики против обвиняемого.

— Ну еще есть показания свидетеля о том, что дней за 10 до того, как обнаружили труп, обвиняемый якобы ходил по тому чердаку и что-то высматривал, — сказал прокурор.

— Так что же могло заставить женщину лезть с бывшим мужем туда, где ее и убили? Ведь она всячески избегала его, отказываясь даже разговаривать с ним. А если и случалось такое, то старалась это делать в присутствии подруги или еще кого-нибудь третьего. — Тут эксперт перевел дыхание и снова сказал: — Она его боялась! А тут вдруг поперлись вдвоем на чердак. Зачем? Молодость вспомнить?

Сказав это, он встал, прошелся по кабинету и договорил:

— Вот пока не будет ответа на вопрос «почему и зачем они вдвоем оказались на чердаке?», считать виновником убийства бывшего мужа нельзя, тем более что все улики — косвенные!

— Но ведь он сам сознался в преступлении, — сказал прокурор.

— Ага, сознался. Почти через месяц после ареста. Сомнительно выглядит такое признание! Тем более он от него откажется. Как пить дать откажется. Скажет, что заставили…

После этого опять наступило молчание.

— А по большому счету надо бы выяснить: а с кем, вообще, она могла там быть? — задумчиво сказал судья. — Хотя бы теоретически.

— Ты что, хочешь дело отправить на дослед? Ты что, этого теоретика наслушался? — кивнул прокурор в сторону эксперта.

— Не знаю… Буду думать. То ли на доследование отправлю дело, то ли вообще подсудимого оправдаю.

— Ха! Оправдает он! Мы два месяца пахали, а они за час разобрались!

— Да ты, товарищ прокурор, не кипятись. Ведь и сам понимаешь, что дело… нет-нет, не белыми нитками шито, а просто доказухи — реальной доказухи — в деле-то нет, — улыбнулся судья и продолжил:

— А наш эксперт молодец — сразу задал нужный вопрос! Сознайтесь, товарищ прокурор: о том, почему они оказались на чердаке, вы, следствие, даже не подумали?

— Конечно, свежий взгляд есть свежий взгляд — он многое замечает, — ответил прокурор. — Зато вспомните, как этот эксперт облажался в прошлом году? Ну, вспомните того человека, что сгорел у костра! Когда эксперт, не найдя в крови карбоксигемоглобин, сказал, что горел уже не живой человек, а труп. А комиссионная экспертиза ткнула его носом в то, что дело было на опушке леса, что был сильный ветер, который относил гарь в сторону, и горевший мог дышать свежим воздухом до самого… конца.

— Да, прокурор и есть прокурор — человек, от которого одни неприятности людям исходят. Мог бы и не напоминать, — пробурчал эксперт.

— Ну ладно. Приз в студию! — Судья подошел к сейфу и достал из оного какую-то красивую бутылку с темной жидкостью и три рюмки.

— А что так мало-то? — разглядывая бутылку, спросил прокурор. — Небось сам в одиночестве прикладываешься?

— А кто будет критиковать — тот вообще станет трезвенником, — ответил хозяин кабинета и разлил содержимое по рюмкам.

— И вот еще что, — сказал он, разглядывая рюмку на свет. — Достоверно сказать, стреляли из пистолета с глушителем или из простого ствола — нельзя: определить не представилось возможным. Ну, из-за гнилостных изменений кожи, а значит…

— …А значит, мы тоже не дураки и провели опросы людей во всей округе. Никто выстрела не слышал, — ответил прокурор. — Значит, пушка была с глушаком, — настойчиво сказал он.

— Или без глушака, — задумчиво добавил эксперт. — Но выстрел был сделан в нужный момент. Например, в момент громкого звука на улице.

— Да, это идея… во время гудка Слюдяной фабрики, например, — встрепенулся судья.

— И что это нам даст? — брюзгливо спросил прокурор. — Ну стреляли во время гудка — а гудит он четыре раза в день: в 8, 12, 13 и 17 часов — и что?

— А вот и думайте, что вам от этого и как такой факт на пользу дела обернуть, — жестко сказал судья и, подняв рюмку, плесканул ее содержимое в рот. Сморщившись, он похрумкал печенюшкой и добавил:

— А подсудимого я завтра отпускаю под подписку о невыезде, тем более что адвокатша набабахала такое ходатайство… Ну а уголовное дело, соответственно, я направлю на дополнительное расследование.

— А у тебя, конечно, глаз так и загорелся при виде «ходатайства» этой адвокатши? — ехидно спросил прокурор. — А, сознайся?

— Неважно. Главное, что дело по обвинению этого… мужа-скандалиста — сырое. Как только ты его пропустил в суд?..

* * *

После этих слов рассказчик замолчал, стал каким-то отстраненным, будто ушел в какой-то свой, неведомый никому мир. Слушатели, видя настроение Ильича, тоже молчали. Наконец, самый нетерпеливый — Сергей Бурков — тихонько спросил:

— Александр Ильич, а дальше-то что было? Убийцу нашли? Или все-таки бывший муж был убийцей?

— Муж? — с недоумением спросил Ильич. — При чем здесь муж?.. Муж объелся груш… Нет, муж отношения к убийству не имел, — сказал он и вроде как сам себя переспросил: — Дальше? Дальше… — затем он, сделав некое внутреннее усилие, продолжил:

— Что дальше? А дальше все занялись своей работой, тем более что у эксперта ее навалило (в прямом и переносном смысле) немерено. Прокурорские тоже с работы не вылезали, и их можно было понять. Нераскрытое убийство к отдыху не располагало. Ну а судья укатил на выездное заседание в соседний район, где слушалось громкое и громоздкое дело о махинациях в экономической сфере. Но вот ровно через две недели, в очередную пятницу, эксперту позвонил прокурор:

— Слушай, ты можешь ко мне подъехать?

— С вещами? — широко улыбнувшись, спросил эксперт.

— Дурак ты… хоть и не дурак! Все, машину, — сухо ответил прокурор и добавил: — Только будь другом — резину не тяни. Нужен! Жду!

И точно, вскоре подкатил прокурорский «газик», а еще через 10 минут они уже въезжали во двор прокуратуры. В кабинете, кроме хозяина, были и двое военных: лейтенант и майор.

— Слушай, — сказал прокурор, — надо кое-что обговорить. А ты для этой роли… — Но закончить фразу он не успел, так как под окнами раздался резкий скрип тормозов и визг резины по асфальту. Это остановилась шикарная черная «Волга» двадцать четвертой модели. А из нее вылез судья и стремительно скрылся в подъезде.

— Вовремя, — с явным облегчением сказал прокурор, — вовремя! — Однако, когда судья вошел в кабинет, прокурорское лицо уже имело всегдашнее скучно-кислое выражение.

— Вот обратите внимание, — язвительно сказал он нам, одновременно здороваясь с судьей, — стоило только ему провести ряд судебных заседаний по поводу воровства государственных денюжек, и пожалуйста — у означенного судьи появилась «Волга». Ловок, ничего не скажешь.

Однако судья на этот выпад никак не прореагировал. Он прошел к диванчику и по-хозяйски уселся на него. И только тут, приглядевшись, мы обратили внимание на его улыбку. Даже не улыбку, а какой-то внутренний свет, озаряющий лицо судьи.

— Ну и что цветем, как роза в мае? Кому-то срок влепил… выше высшего предела?

Судья встал и неторопливо прошелся по кабинету, о чем-то напряженно раздумывая.

— Ну не томи, — подтолкнул его прокурор. — Давай колись, выкладывай свое сугубо личное!

— А ты откуда знаешь?

— Да ничего я не знаю! Просто на твоей роже все написано!

— Друзья, — начал он, — может, вы меня и осудите, но… дело в том, что я встретил женщину свой мечты, женщину, ради которой готов на все. Женщину, которую я люблю, и мы скоро поженимся! Вот! — закончил он, издав вдох облегчения.

Прокурор тоже поднялся со своего кресла и, подойдя к судье, сказал:

— Ты в своем уме? Ты ж понимаешь, что если все выплывет «на суд общественности», то на своей карьере, да что там карьере — работе — тебе придется поставить крест. Вышибут с треском! Как пить дать вышибут. И куда ты потом пойдешь? В адвокаты, как твоя избранница?

Судья дернулся:

— А ты откуда знаешь, кто она?

— Откуда, откуда… от верблюда! Ты ж с этой рыжей адвокатшей всю неделю… тесно общался на выездном заседании.

— Да уж… наверное, очень тесно, — протянул эксперт, глядя невинными глазами на судью.

— …А глаз ты на нее положил, — продолжил прокурор, — еще раньше, на процессе по убийству. Так? Я ж видел, как ты на нее пялился, развратник!

— В основном на ее коленки, — делано безразличным голосом уточнил эксперт.

— М-да! Не ожидал, что догадаетесь, — слегка сконфуженно ответил судья.

— Интересно, когда ты успел принять ислам? — с каменным выражением лица спросил эксперт.

— Какой ислам? — слегка оторопев, спросил судья.

— Такой! Ведь только у мусульман разрешено многоженство?

— Иди ты! — цыкнул на него судья. — Мне не до шуток. Я с женой развожусь. У нас ничего общего не осталось, мы разные люди.

— А эта твоя… адвокатша. Она что? Тоже от мужа уйдет?

— Во-первых, не адвокатша, а Нина Петровна, а во-вторых, никто нашей любви помешать не сможет, — твердо сказал судья и вышел из кабинета. Затем, повернувшись, через полуоткрытую дверь сказал:

— Коллеги, прошу вас быть на нашем очень скромном торжестве! Время и место оного сообщу позднее. — Дверь за влюбленным служителем Фемиды закрылась.

Мы оторопело переглянулись.

— Ну и дела-а-а! Кто бы мог подумать. Вот дурак, ведь все рушит, все!

Некоторое время все молча переваривали эту сногсшибательную информацию. Потом прокурор поднялся и сказал:

— Давайте за дело. Мы — как ты, должно быть, догадываешься, — обратился прокурор к эксперту, — за это время провернули немалую работу по раскрытию убийства, и вот сейчас у нас на заметке есть три равноценных кандидата в убийцы.

— Ну-ну, давай подробнее!

— Ты, задавая тот вопрос «а почему они оказались вдвоем на чердаке?», был прав. Мы этот нюанс не учли и совсем не рассматривали. Какой-то он не наш, этот вопрос. Он скорее из области психологии. А не имея фигуранта, рассматривать его можно было чисто абстрактно. И эта абстракция давала однозначный ответ: любовная интрижка. Ну и еще кое-какие нюансы. Причем, скорее всего, интрижка с женатым человеком. А иначе зачем им по чердакам прятаться? И еще: поход на чердак мог осуществиться только при полном ее доверии к… любовнику. Наши сотрудники, вернее, сотрудницы еще раз целенаправленно провели опросы подруг убитой. В результате замаячила на горизонте далекая и еще неясная фигура некоего мужчины. И еще кто-то из подруг неуверенно сказал, что он якобы военный.

Второй вопрос, который мы исследовали, это вопрос о громкости, вернее, слышимости самого выстрела для окружающих. Не решен он был еще и потому, что ваши эксперты физико-техники дали только ответ о дистанции выстрела, о том, что он был произведен в пределах действия дополнительных факторов, то есть с близкой дистанции. А вот на вопрос о глушителе они достоверно не ответили. Указали лишь, что частиц, позволяющих судить о применении глушителя мембранного типа, на коже вокруг раны не найдено. А вот наш опер, что служит в РОВД, — бывший спецназовец. Он в декабре 79-го десантировался на Кабул, имеет приличный опыт спецопераций в том же Афгане. Так вот, он всех нас уверил, что глушитель на стволе имел место быть, — тут прокурор поднялся, потирая руки, прошелся по кабинету и продолжил:

— Вот поэтому мы и не стали-то особо этот вопрос исследовать. Так, поспрошали людей, не слышали ли они тогда-то и тогда выстрел — и все. Теперь же пришлось провести следственный эксперимент: набив мешок песком и затащив его на чердак, мы взялись палить в него из «макара». При этом расставили вокруг дома «уши», ну то есть людей. Так вот, выстрел в тишине слышался отчетливо и довольно далеко. Неплохо он слышался и в момент фабричного гудка. Мы было приуныли и уже ушли из дома, как над нами пошел на взлет реактивный истребитель — авиационный полк-то от нас всего в 10 километрах базируется. Вот тут нас и озарило…

— Позвольте, товарищ прокурор, дальше я продолжу, — сказал незнакомый майор.

— Да, будьте добры. — И прокурор, повернувшись в сторону эксперта, сказал, кивнув на военного:

— Это помощник военного прокурора. Прибыл для совместных действий и для координации этих действий с командованием авиационной части.

— Ага! Значит, убивец в погонах…

— Еще неизвестно, — сухо ответил майор, — является ли предполагаемый преступник военнослужащим. Это только предположение, и прошу меня не перебивать, товарищ эксперт.

— Так вот, — откашлявшись, продолжил майор, — местные товарищи провели повторный и прицельный обыск в квартире убитой и обнаружили поношенные погоны с четырьмя звездочками, предположительно, от летней полевой формы. Сразу же опросили родственников убитой о том, чьими эти погоны могли быть. И все уверенно показали, что в их семье военных нет, и никогда не было. А это уже был след, правда, очень слабенький.

— Ну почему же слабенький? — снова влез эксперт. — Бери списки личного состава — и выявляй, кому летом майора кинули, и все — бегом к нему с наручниками.

— Не стоит делать поспешных выводов, — чуть брюзгливо ответил майор. — Мы тоже подумали об этом…

— Но, как оказалось, напрасно! Никому очередное звание майора за последний год не присваивалось, — это отметился репликой прокурор, — а вот о чем мы подумали, так это…

— Так это о том, существует ли точное расписание вылетов самолетов, и кто точно может быть в курсе этого расписания, — с довольным видом дополнил речь прокурора эксперт, — и что таких людей не должно быть много!

— Ну вот, товарищ майор! Видали, каков экземпляр? А вы еще сомневались, привлекать его к операции или нет. Ему бы грамотешки на юрфаке набраться — вообще цены как розыскнику или следователю не было бы!

— Стоп-стоп-стоп, — вскинул руку эксперт, — это к какой такой операции?

— Об этом чуть попозже, если позволите, — тихо сказал майор и продолжил:

— После того как товарищи из местных органов, — он кивнул на прокурора, — сообщили о возможной причастности к убийству военнослужащего, к операции подключились мы — Военная прокуратура и Особый отдел округа. Совместно со службой тыла, под видом внеплановой проверки имущества части, мы тщательно просеяли весь личный состав войсковой части. Нашей целью было выявить тех, кто мог совершить преступление. После подробной проверки всего личного состава части под подозрением осталось три офицера. Прапорщик, капитан и майор. Если коротко, то вот: все они совершенно точно знали время вылета каждого самолета, все они незадолго до полетов (правда, в разное время) убыли из расположения части, причем прапорщик отсутствовал самовольно. Далее, во время отсутствия в части их никто в городе не видел. Никто не знает, где они были. И последнее: все трое женаты, но имеют славу «ходоков»…

— То есть бабников, — смачно сказал эксперт.

Майор посмотрел на эксперта и, чуть усмехнувшись, ответил:

— Ну, коль вы предпочитаете такую терминологию, то пусть будут бабники, хотя это, конечно же, не главное. Главное — каждый из них мог оказаться убийцей.

— Так, а в чем дело? Вызвать и спросить каждого: где они в тот день были?

— Ага, а еще лучше построить весь личный состав и скомандовать: «Тот, кто убил — три шага вперед!» — c издевкой сказал прокурор и добавил: — Ты б лучше помолчал да выслушал, что умные люди говорят, а уж потом…

— Значит, так, — продолжил майор, — каких-либо улик против преступника у нас нет. То есть выявить его просто так, исследуя одни лишь доказательства, невозможно по причине полного отсутствия таковых, а поэтому и разговаривать с ними бесполезно. А раз доказательств нет, то что? — спросил он и, помолчав пару секунд, сказал: — Правильно, их надо раздобыть!

— Где же вы их теперь раздобудете? — спросил уныло эксперт.

— Как где? В одежде убитой женщины. И не мы раздобудем, а вы, товарищ эксперт, их раздобыли! Когда вскрывали труп — и раздобыли. Неужто забыли?

— Ничего не понял. Какие такие улики я раздобыл?

— Сейчас вы все поймете, — ответил майор. — Я, с вашего позволенья, продолжу?

— Эти улики, значит, мы пустим в дело и будем смотреть, кто из них, из подозреваемых, испугается. И когда такой «испуганный» проявится, вот тогда-то мы с ним и поговорим, уж так поговорим! — мечтательно сказал майор.

— А как эти ваши «улики» подозреваемому подсунуть? По почте?

Майор усмехнулся:

— Нет, товарищ эксперт, это вы будете «улики» вручать, изображая из себя продажного субъекта, шантажирующего разоблачением подозреваемого.

Эксперт замолчал, напряженно думая о чем-то, а потом сказал:

— Знаете, товарищи юристы, ваша идея с такой подставой хороша, но есть одно маленькое «но»! Меня в городе знают, у меня имеется определенная репутация. Все знают, что мы друзья с судьей и этим типом, — и он ткнул рукой в сторону прокурора, — с операми водку пью, да и со следователями РОВД и прокуратуры — мы тоже друзья. А вдруг кто-то из этих офицеров тоже в курсе этого… нюанса? Ведь не поверит, догадается, что его разводят. И тогда все насмарку.

Майор помрачнел и задумался. Потом стукнул кулаком по столу:

— Проклятье! Это значит, надо новый оперативный ход разрабатывать, а это — время, коего у нас нет…

— Стойте, товарищ майор! Ничего менять не надо. Я знаю, кого надо отправить на встречу вместо меня: у меня в отделении есть санитар — мужик очень ушлый, разбитной. Но честный, проверенный. Почему бы его не привлечь к этому делу? Он как раз и есть темная лошадка!

— Это ты об Александре Ивановиче? — спросил прокурор и, увидев кивок эксперта, сказал майору:

— Этот пойдет, я его знаю. Точно, будем пускать санитара. Во-первых, санитар имеет доступ к трупам и вполне может от эксперта утаить что-то из вещдоков. Во-вторых, его не знают. И в-третьих, он не дурак, легко справится с заданием.

* * *

Тут рассказчик раскашлялся и замолчал. Потом Ильич налил из графина водички и, подойдя к любимому окну, облокотился на подоконник и, попивая мелкими глоточками воду, оглядел класс. При этом его лицо было сурово, брови нахмурены, однако в глазах, совсем-совсем глубоко, пряталась улыбка. И тут снова Серега Бурков тихонько заныл:

— Ну, Александр Ильич, ну рассказывайте дальше, а? Ведь охота ж узнать, кто преступник…

— Не терпится, да?

— Конечно, не терпится, — дружно запричитали все. — Бурков правильно сказал: охота же услышать, чем все кончится…

— Ну, кому сильно не терпится, тот может пройти в соседний класс, где профессор Саркисов принимает экзамен в параллельной группе. Вот там он неторопливо, а может, и нетерпеливо вас выслушает… А то ишь, не терпится им! Тоже мне торопыги нашлись.

При упоминании о профессоре все моментально притихли, замолкли и выжидающе уставились на преподавателя.

Глава 2

— Ладно, — после короткого раздумья сказал доцент и, посмотрев на часы, добавил: — Время еще есть, так что слушайте дальше.

Смысл операции, в которой санитар должен был играть основную роль, по сути роль живца, роль подсадной утки, заключалась в следующем. Следователи обоих прокуратур и ребята из Особого отдела Округа разработали три варианта писем — как раз по числу главных подозреваемых. Легенда была такой: санитар, помогая вскрывать труп убитой, нашел в одежде письмо, в котором она писала о своем любовнике, не называя, правда, его имя. Но в письме были умело прописаны «сведения», с помощью которых можно было вычислить имя любовника-убийцы. Понятно, — пояснил рассказчик, — что информация в письмах была разная, но такая, что позволяла предполагать только одного из подозреваемых.

Далее, с помощью командира войсковой части — он был частично посвящен в план операции — подозреваемого офицера направляли в город, в заранее обговоренные места, где его «случайно» встречал санитар. Там они знакомились, и санитар сообщал, что у него имеется одно интересное письмо, которое он в свое время нашел в одежде убитой, а в этом письме… Короче, если это письмо попадет в «органы», то вам, товарищ капитан (прапорщик, майор), светит червонец, не меньше. Впрочем, письмо в «органы» можно и не отдавать, ведь два трезвых и здравомыслящих человека всегда могут договориться…

Вот в этот-то момент, считало следствие, убийца обязательно себя проявит. Хоть как-то, но проявит: словом, эмоцией или действием. Понятно, что санитара страховали для пресечения возможных нежелательных эксцессов, а офицера после контакта с «шантажистом санитаром» было решено брать независимо от результата беседы и работать с ним хотя бы на чистой психологии и фальшивом письме.

— Так-то, конечно, расколют, — сказал Боря, воспользовавшись тем, что Ильич опять замолчал, — семеро одного не боятся. Хм, а интересно, кто же из них — прапор, капитан или майор — оказался убийцей?

— А вы как думаете?

— А что здесь думать? У нас нет фактов, чтобы думать. Мы можем только гадать, — ответил с ленцой осторожный Боря. — Так кто же?

Ильич усмехнулся и сказал:

— Первым был капитан. Услышав гнусное предложение санитара, он опрокинул на него стол и хотел еще стулом добавить, однако мо`лодцы из Особого отдела его в пять секунд повязали, так и не дав ему разгуляться.

Майор был вторым. Услышав то же предложение, он встал со стула и ледяным голосом посоветовал санитару засунуть письмо в… одно известное место, потом развернулся и спокойно ушел.

Прапорщик, услышав от санитара про письмо, неожиданно вскочил и, не дослушав его речь, бросился бежать, да с такой прытью, что особисты его догнали только в конце квартала.

С задержанными, конечно, побеседовали, очень профессионально побеседовали. В первый день — с капитаном. Он все начисто отрицал, держался уверенно. В конце концов под честное слово о неразглашении он назвал имя и адрес женщины, у которой был в ту ночь. Случай с майором был абсолютно идентичен. Только адреса и имена женщин, у которых они ночевали, были, естественно, разными.

А вот прапорщик через пять минут разговора потребовал бумагу с ручкой и, обливаясь потом и благоухая «запахами», написал явку с повинной. Потом он три с лишним часа строчил признательные показания, из коих следовало, что в те сутки, когда произошло убийство, он — прапорщик — торговал ворованной со склада части тушенкой, крупами и кое-какой амуницией. Назвал, как говорится, все явки, адреса и пароли, раскололся до… ну вы сами понимаете, докуда, — улыбнулся Ильич. — Вот только к убийству прапор тоже не имел ни малейшего отношения, — закончил он.

Вот так след оборвался второй раз, а вся следственно-оперативная машина оказалась у разбитого корыта. Причем разбитого на меленькие щепочки, собрать которые уже невозможно…

— Да, — добавил Александр Ильич, — за те три дня ни прокурор, ни эксперт практически не виделись. И только когда под белы рученьки взяли прапора, прокурор мельком сообщил эксперту, что судья срочно укатил в областной суд, а вот зачем и почему, а главное, когда вернется — он не сказал.

После «провала» операции эксперт снова приступил к своим непосредственным обязанностям. Он, два дня не вылезая из отделения, наверстывал упущенное, разгребал завалы накопившихся дел.

Вечером третьего дня к нему заскочил прокурор и сказал, что только что звонил судья и приглашал их назавтра в 18 часов на «свадебные посиделки» в ресторане.

— Ты пойдешь? — спросил он эксперта.

— Наверное, да, а ты?

— Знаешь, — задумчиво сказал прокурор, — я — скорее нет, чем да. Скорее не пойду. Поздравлю «молодоженов» до вечеринки, сошлюсь на обстоятельства и… не приду. Не нравится мне все это! Да, а ты в курсе, что он уже официальные разводы состряпал? И свой с женой, и этой рыжей Нинки с мужем. И все через областной суд. Уж как ему это удалось — ума не приложу!

— Слушай, все недосуг было спросить: а муж-то у нас кто?

— А муж у Нины Петровны наш коллега — помощник военного прокурора гарнизона, к которому и относится авиационный полк. Он, правда, последние два месяца отсутствовал — был в командировке и только сегодня ночью прибыл в полк. Здесь у него есть свой кабинет. На завтра у нас с ним запланирована встреча. Возможно, у него кое-какой материал имеется.

— То есть по убийству — глухо?

— Да, — устало ответил прокурор, — ни у нас, ни у военных нет больше ничего. Впрочем, военная прокуратура втихаря радуется: их контингент оказался непричастен. И еще, — добавил прокурор, — мы мало того, что в дерьме по самую маковку сидим, так командир части накатал на нас такую «телегу» во все инстанции, что мама не горюй. В ней он и о беспринципных сатрапах, и про творимый нами беспредел, и про кровавую гебню…

— А ты б его носом ткнул в делишки ворюги-прапорщика, а то строит из себя… целку, а сам-то, глядишь, тоже замазан по самую маковку? А что, — загорелся идеей эксперт, — вы же дело по прапору возбудили? Возбудили, — сам себе ответил он. — Вот и копайте прицельно под товарища полковника, а то уж сильно он засуетился. Ведь так?

— Не учи ученого. Мы и так все проверяем. На всех уровнях. И махинации там, похоже, немалые выплывают, и я ничуть не удивлюсь, если полковник к ним хоть чуточку, да причастен. Дурашка: если бы он не взялся строчить таких пасквилей, мы бы и не стали так глубоко проверять, а сейчас — звиняйте, инстинкт самосохранения сработал.

С тем мы и разошлись, не пропустив даже по рюмашке: дел у обоих было навалом, и каждому предстояло пахать еще до позднего вечера. Уже на улице, когда прокурор садился в свой «газон», мы еще немного помыли косточки будущим молодоженам, поговорили о том, сколько предстоит дел на завтра, и разошлись.

* * *

Если бы они знали, какой сюрприз преподнесет им это «завтра», если бы они знали! Ведь говорят же: «Если хочешь насмешить Бога, поделись с ним своими планами». Вот и наутро эксперт пришел на работу ранехонько — задолго до 8 утра. Позже, даже через года, ему часто будет вспоминаться это утро — прекрасное, теплое утро середины октября: голубое бездонное небо, еще не облетевшие желтые листья. И как контраст — весь жуткий кошмар последующего дня…

Впрочем, на работе все было спокойно, умерших не было. Правда, наличествовала толстая пачка историй болезни с постановлениями о проведении судебно-медицинской экспертизы по пострадавшим гражданам. Примерно полтора часа эксперт с медрегистратором неторопливо печатали акты. А потом…

А потом подъехал прокурорский «ГАЗ», и водитель спокойненько так сказал:

— Доктор, поехали. Убийство. Прокурор уже на месте, — и когда эксперт сел в машину, Ерофеич как-то индифферентно ответил на его молчаливый вопрос:

— Судья застрелил какого-то военного. Капитана, кажись. Насмерть, — добавил зачем-то он и замолчал. Молчал и эксперт, пораженный этим известием. В голове его крутилась мысль: ревность, женщину не поделили, посадят дурака, что делать…

Когда машина вывернула к подъезду пятиэтажной «хрущевки», эксперт увидел прокурора:

— Специально ушел оттуда. Тебя жду…

— Так это правда…

— Пока точно неизвестно, кто убил. Мало данных. А все было так: мы с майором к 8 утра подъехали сюда, — прокурор махнул рукой в сторону подъезда, — здесь живет… жил этот капитан, муж Нины Петровны. Когда мы поднялись на площадку между 1–2 этажами, вверху раздался выстрел. Знаешь, такой хлесткий, пистолетный — типичный выстрел в замкнутом пространстве. Мы с майором остановились и тут же услышали, что сверху кто-то бежит, прыгая через ступеньки, да так, что лестница содрогается. Это был судья. Если бы ты видел его лицо в тот момент, если бы ты видел… — повторил он и продолжил: — Ну, мы его остановили. Он сопротивления не оказывал. Тогда я остался с ним, а майор сходил в квартиру капитана. Вернулся и лаконично сказал:

— Труп. Огнестрельное ранение в грудь. Рана как раз напротив сердца, — и почему-то добавил: — Как у той женщины с чердака. Опергруппу из РОВД уже вызвал, в гарнизонную Прокуратуру тоже звякнул. Давай колоть этого…

— Мужики, это не я, это он сам в себя… я здесь ни при чем, — и заплакал.

— Ну да, ну да! Кто б сомневался. Вот только почему ты весь в крови? — и он показал на красные капельки спереди на всегдашней белой рубашке судьи.

В общем, посадили мы его в прокурорский «газик», и судья рассказал о произошедшем примерно так:

— С капитаном я договорился о встрече еще в городе: мол, надо как мужикам поговорить. Сегодня утром я пришел рано — капитан еще в трусах был. Говорили мы с ним минут 15. Он был спокоен, даже чересчур, как я сейчас понимаю. А потом — нет-нет, мы не ругались, никто никому не угрожал! — он из стола достал «макара» и спокойно так говорит:

— А вот я сейчас тебя шлепну, и все разговоры закончатся. Все для тебя закончится! Я отсижу, а ты…

Потом он пару минут молчал, пристально разглядывая меня. И после этого, видимо, приняв окончательное решение, он так же спокойно сказал:

— Судья, я не в претензии, что ты увел у меня жену. Просто все в моей жизни сломалось, а ты — так, никто… последний штришок этой поганой жизни. Помнишь стих:

Все разбилось, поломалось.

Нам осталась только малость:

Только выстрелить в висок… —

и громко, прямо взахлеб рассмеялся. Отсмеявшись, он помолчал чуточку и сказал:

— Ну а ты и сам скоро узнаешь, какое золотце тебе досталось, — и снова засмеялся, — рыжее… рыжее… рыжее… золотко!

Потом, не прекращая смех, он очень быстро повернул пистолет к себе дулом, приставил его к груди и выстрелил. Я пытался откинуть его руку, но не успел.

— Вот так, со слов судьи, и было дело, — закончил рассказ прокурор.

— Ты веришь ему?

Однако вопрос остался без ответа, так как эксперта пригласили в дом для осмотра места происшествия.

Труп капитана вскрывали через день, вдвоем с приехавшим из города военным судебно-медицинским экспертом — первичная комиссионная экспертиза.

И буквально на следующий день грянула оглушающая новость! Пуля, изъятая из трупа Капитана, и пуля, изъятая из трупа убитой летом женщины, были выпущены из одного ствола: того самого пистолета, из которого и застрелился капитан!

Эту новость мне сообщил прокурор. Видели бы вы его в тот момент!

— Так что получается? — спросил эксперт. — Женщину застрелил капитан, а потом из того же ствола и себя? Или и женщину, и капитана пристрелил судья?

— В том-то и дело, что судья исключается. Он с женой во время убийства женщины был в отпуске, в Анапе.

— Значит… капитан?

— Получается так. Но ведь это абсурд, они были незнакомы. По крайней мере, никто их не видел вдвоем, нет никаких данных об этом. И если это так, то какие мотивы для того убийства?

— А может, он маньяк?

* * *

Тут Александр Ильич прервался и рассказал, что судью не задерживали, только отстранили от работы. А буквально через неделю в Прокуратуру городка пришел пакет из Облпрокуратуры, а в нем — посмертное письмо капитана. Он, оказывается, написал его незадолго до самоубийства. Написал и отправил в обе прокуратуры — военную и нашу.

Тут Ильич залез в свой старомодный обшарпанный портфель — не иначе, ровесник самого хозяина, достал папку и, раскрыв ее, сказал:

— Это копия того самого письма. Так, — сказал Ильич, листая бумажки, — ну тут в самом начале обращения он указывает звания тех, кому он писал, официальная часть… это пропускаем… так. Вот, нашел, слушайте:

«…после Афганистана жена для меня стала чужой: что-то изменилось. Нет-нет, по мужской части было все нормально, но между нами появилась стена. У нас были ровные отношения, но исчезло тепло, да-да… потом… узнал, что пока я был в Афгане… был любовник…Тогда я в прошлом году познакомился с женщиной из городка, где базировался курируемый мной полк. Сначала мы просто встречались в городе, но у нас ничего не было. А потом я застукал жену с майором С… мы с той женщиной стали близки. Я, как вы знаете из моего личного дела, окончил Высшую школу КГБ, отделение контрразведки, и имел навыки изменения внешности… стали встречаться, жене было все равно. А мне с той женщиной было хорошо. Только вот с весны она стала меня звать жить к себе… чтобы я ушел от жены. А меня охватывал ужас, что… через несколько лет все станет так же, как и с Ниной… Мы встречались часто… иногда на квартире, иногда в других подходящих местах. Вот и в тот день мы тайком прокрались на чердак… меня очень возбуждало заниматься ЭТИМ в ТАКИХ местах. А потом… снова заговорила о женитьбе… отказался… Она стала говорить, что ей все надоело, что она хочет определенности в отношениях, что она устала по чердакам… что она всем расскажет о нашей связи. Ну я и рассвирепел… в глазах потемнело… она стала насмехаться… трус, говорит… нерешительный… И тут вдруг прямо над крышей дома раздался сильный нарастающий рев… я испугался и по афганской привычке выхватил пистолет… увидел… смеется… и сразу же выстрелил… Она закрыла рану рукой, но кровь просочилась между пальцами… капала вниз… Она не сразу упала, а стояла и смотрела прямо мне в глаза, а потом прошептала: „Как же так…как же так, за что… дети…“ И упала навзничь, на толстый слой шлака, которым был засыпан чердак… Я в Афганистане убил полтора десятка духов, и никто из них мне не вспоминался. А ее вижу каждую ночь… слышу ее слова: „…Как же так… как же так, за что… дети…“ И вижу ее глаза. И она все время падает, но не на спину, как тогда на чердаке, а мне на руки, и тогда я чувствую, что ее кровь течет по моим рукам — горячая-горячая. Я просыпаюсь, а ее нет, только рукам горячо… где кровь ее… иду и долго отмываю руки от крови. Больше жить не хочу и не буду. Все плохо. Я решил. Ее кровь я больше чувствовать не могу…».

* * *

Ильич замолчал, молчали и мы. Потом он в полной тишине сложил все обратно в свой доисторический портфель и, поставив его на пол, сказал:

— Вот и вся история! А теперь — к занятиям!

— Как все! Как к занятиям! — возмущенно воскликнул Бурков. — А что же было дальше? Вы сказали, что эксперт это наш бывший коллега. Почему бывший? А судья, а его адвокатша, а…

Но тут открылась дверь, и в класс вошел профессор Саркисов, а за ним немолодой, в белом халате, мужчина, которого на кафедре за все время учебы мы ранее не видели.

— Вот, коллеги, это прокурор-криминалист нашей облпрокуратуры. — И, повернувшись к Ильичу, он спросил:

— Вы все, закончили?

— Да, закончил. Вот только наши студиозусы интересуются о том, как сложилась судьба героев рассказа.

— Хорошо. Коллеги, — обратился профессор к нам, — господин прокурор вам прочтет лекцию на тему: «Практические аспекты взаимодействия судебно-медицинских экспертов и следователей на местах» — я так назвал тему?

— Да, профессор, именно так!

— Ну и отлично. Занимайтесь! А мы с Ильичом вам мешать не будем. Да, — сказал он нам, — о судьбе тех, о ком вам рассказывал доцент, поведает ваш сегодняшний лектор, прокурор-криминалист. — И они вышли из класса.

Прокурор улыбнулся и, сев за стол, спокойно оглядел нас.

— Ну, спрашивайте! Что и кто вас интересует?

— А вы, — спросил Бурков, — и есть тот прокурор?

— И-эх, молодо-зелено, — с насмешкой сказал Самуилыч. — А подумать не судьба? — обращаясь к Бурку, спросил он. — Забыл? Ильич же говорил что эксперт — бывший?

— Так вот я думаю, что вы и есть тот эксперт? Верно?

— Да, — улыбнувшись, ответил прокурор, — верно! Я на следующий год поступил на юрфак и заочно его закончил. Работал немного в районе, а вот теперь работаю криминалистом… вот уже пятнадцать лет!

Так, о ком вы хотите знать? Прокурор? Прокурор выслужил положенный срок и в звании старшего советника юстиции ушел на пенсию. После этого он переметнулся в стан противника — трудится адвокатом. Судья? Судью тогда все ж не уволили, а отправили работать на Дальний Восток. Ниночка уехала с ним. Там он снова вляпался в темную историю, связанную с золотом, — несмотря на настойчивые руководящие указания районных начальников, оправдал крупного золотоискателя. А потом судья перестал быть судьей и уехал в самую западную область России. Там, приобрел (интересно, на какие шиши?) гостиничный комплекс из нескольких двух— и трехэтажных зданий — то есть он стал миллионером. Лет пять назад он с Ниночкой разошелся, а в прошлом году она умерла. Как судачат злые языки, сгорела от водки. Чему мне — верится! Ну а самую замечательную карьеру в новой России сделал прапор. Да, да — тот самый ворюга из воинской части. Он за то воровство получил смехотворный срок. Отсидел и в начале 90-х вышел на свободу, широко позиционируя ярым демократом, борцом с коммунистическим режимом и за это пострадавший при коммуняках. А потом стал олигархом местного уровня — его состояние в свое время оценивалось почти в миллиард долларов. Он, как вы знаете, начал с тушенки, а кончил эшелонами со списанной бронетехникой. А под видом старой техники он «толкал» и другую, далеко не списанную, а очень даже наоборот… Сейчас его за эти фокусы, ну и еще кое за что, усердно разыскивает Интерпол. Старые привычки ворюги он так и не смог перебороть.

— Вот на этом, пожалуй, ставим точку и начнем лекцию? — спросил он курсантов и, не услышав возражений, начал занятие:

— Коллеги, в свое время профессор Крюков В.Н. говорил так: «Друзья, внимательно следите за моими размышлениями и они приведут вас в волшебный мир судебной медицины!» Я, конечно не столь нахален, что бы сравнивать себя с титаном, однако про сравнительный анализ судебной медицины и прикладной криминалистики я кое-что могу вам поведать…

Стихи на краю географии

В 2005 году был написан рассказ «Стихи на краю географии». Тогда же мне впервые пришла мысль написать серию рассказов о своей работе — судебно-медицинской экспертизе. И тогда же решил, что если удастся ее осуществить, то этот рассказ непременно войдет в серию либо в таком, неизмененном виде, либо он будет переработан. Вот переделал. Что из этого получилось — судить вам.

Лекция прокурора-эксперта оказалась интересной именно для практического эксперта. И поэтому послушали ее очень внимательно и даже кое-что записали. И очень интересно было слушать лектора, одинаково хорошо разбирающегося в вопросах судебной медицины, прекрасно владеющего ее терминологией, и в то же время четко ощущалось: с нами разговаривает человек, представляющий закон — работник прокуратуры. Вот поэтому два часа лекции промелькнули незаметно. А когда лектор уже заканчивал, открылась дверь, и в учебную комнату зашел доцент Зорин. Извинившись, он объявил:

— Коллеги, сейчас будет очень интересное вскрытие — «падение дельтоплана с пилотом» с высоты около 200 метров. Так что через 15 минут все спускаемся в секционный зал, находим кандидата наук Шарля Андреевича Дымова и с ним идем на вскрытие. Внимательно смотрим, участвуем, запоминаем, берем описательную часть — в общем, все, как обычно. Ну а завтра, на практическом занятии, обсудим итоги и напишем экспертные выводы. А уже после этого и состоится семинар — профессор вас заждался.

Мы еще пяток минут поговорили с лектором и неторопливо спустились вниз. А когда нашли Дымова, то он сказал, что все секционные столы заняты, и предложил нам погулять минут тридцать-сорок. Ну, мы и отправились в столовку. По причине довольно раннего времени (в смысле, еще не обеденного) там было пусто. Быстренько сдвинули столы, расставили тарелки и стаканы и — «застучали рабочие струменты». Потом Саша Царюк, отодвигая пустую тарелку, сказал:

— Я по поводу наших побасенок… Вот вроде все интересно — я даже перед сном записал кое-что для памяти. Приеду домой — расскажу друзьям. Но я вот про что: почти все наши рассказы какие-то мрачные. Складывается впечатление…

— Так мы же не жванецкие с задорновыми, чтоб люди, слушая нас, надрывали животики, — прогудел Боря. — Как говорится, что сторожим, то и имеем, или, если в переводе: где работаем, про то и рассказываем.

— Я немного не об этом. Все это понятно: работа, трупы, слезы, трагедия. Но ведь наверняка и в нашей работе есть смешное! Мы ж сегодня опять будем готовиться к… семинару-экзамену? Вот и давайте вспомним что-то смешное, веселое и в нашей работе, ну или около нее, — ответил Царюк, складывая свои тарелки.

— Вот я и думаю: веселье будет на семинаре, на котором профессор повеселится, а вот мы — навряд ли, — пробурчал Самуилыч. — Не мешало бы и лекции полистать.

— А давайте я вам расскажу историю, от которой вы животики, конечно, не надорвете, но ни слез, ни горя в нем тоже не будет, — предложил уже на крыльце столовой Сашка Брюханов.

— Давай, валяй, Ляксандер, говори, — выразил общее мнение Миша Биттер. — И пойдемте, присядем вон на те скамеечки, — показал он в сторону маленького скверика на противоположной стороне узенькой улицы. — Не замерзнем: еще тепло. Да и желающие пусть на воздухе дымят, — и первым двинулся через улочку.

Когда устроились, Сашка, сыто зажмурив глаза, сказал мечтательно:

— Пивка бы сейчас… для разгона и смазки языка!

— Ты не отлынивай, назвался груздем — изволь соответствовать, а то профессор тебе выпишет… пивка-то, — цыкнул Михаил, и Саша начал рассказ:

— Произошел этот случай не со мной — его мне рассказал… Впрочем, по порядку! Перед самым Новым годом, а именно 29 декабря, нас — меня и еще двоих экспертов — попросил задержаться на пяток минут заведующий отделением и, когда остальные вышли, преподнес нам вот такой «Новогодний подарок»:

— Коллеги, вы трое за этот год ни разу не ездили в командировки, и поэтому одному из вас, — усмехнулся он, — завтра рано утром предстоит вылететь на Север с оперативной группой для проведения эксгумации. Труп уже извлекли из вечной мерзлоты, и завтра утром в 06 часов 00 минут туда вылетает спецрейс. Летят: следователь прокуратуры по особо важным делам — «важняк», кто-то из оперов УВД, ну и один из везунчиков-судмедэкспертов, коего вы сами изберете, — опять усмехнулся ехидно заведующий, — и не позже, чем через час, имя счастливца мне доложите! Свободны!

— Во, гад! — в сердцах сказал я, выходя из кабинета.

— Это вы, доктор, о ком так экспрессивно, обо мне? — высунув голову из двери кабинета, ласково спросил заведующий.

— Нет-нет, Владимир Федорович, что вы? Это мы… это я про того, кто… ну, эксгумироваться захотел не вовремя! Не лежится ему!

— Ну-ну! И помните: через час! — сказал он и аккуратно закрыл дверь, не забыв перед этим втянуть голову в плечи, а их — в кабинет.

В общем, когда мы пришли в свою ординаторскую, один из нас — Антон — сразу же взмолился:

— Ребята, мне никак нельзя ехать! Вы ж знаете, у меня гости из Омска приехали, мы тысячу лет не виделись, — сказал он умоляюще. — Помогите. А уж я отработаю!

Да об этом мы и без его напоминания помнили: он нам о своих гостях за последнюю неделю все уши прожужжал. А кроме того, мы и сами знали, что командировка может и затянуться — ведь там Север, непогода, и поэтому вполне можно и на неделю застрять в… яранге или в чуме!

— Ну что, — обратился я к другому доктору — Владимиру, — даем вольную этому… хлебосольному хозяину?

— Ну а куда деваться? Пусть празднует. А мы с тобой, — говорит он мне, — тянем жребий. Договорились?

— Кинули мы жребий, и мне повезло, — сказал Сашка.

— Что «повезло»? Ты вытянул полет? — спросил неугомонный Бурков.

— Не, не угадал. Повезло не лететь, — ответил Саша. — Вова вытянул полет!

Я ему тогда так позавидовал… — фальшивым голосом сказал Сашка. — Сказал, что увидеть северное сияние в новогоднюю ночь — хорошая примета!

— Под северным сияньем ты имел в виду спирт с шампанским? — ехидно поинтересовался Самуилыч.

— Дед, не перебивай, а? — жалобно попросил Сашка и продолжил:

— Вова, конечно, расстроился, но деваться-то некуда, и, тяжко вздохнув, он пошел сдаваться заведующему. Здесь пару слов надо сказать о нашем невезучем Воване. Он как-то от всех нас отличался. Эксперт был нормальный — не семи, конечно, пядей во лбу, но надежный и бескомпромиссный. Водку пил, но как-то без нас, и особенно-то пьяным его никто не видел. И была у него одна безобидная страстишка: он к месту и не к месту постоянно цитировал какие-то стишата. Иногда читал стихи серьезных авторов, иногда декламировал так называемые садистские вирши, которых знал чертову уйму, ну вроде этого: «Я спросил у слесаря Петрова: ты зачем одел на шею провод…», ну и в том же духе. Бывало, уже одетый подходит к столу, где лежит «объект исследования», причем объект серьезный, сложный, рядом в ожидании вскрытия стоят прокуроры и следователи, а он встанет в позу и, размахивая рукой, в которой зажат большой секционный нож, прочтет:

Ты гляди, чего в мире деется: Все меньше на свете радости, Все больше вокруг подлости, Все больше вокруг гадости.

Испортились люди нынче-то: Все другу хамят, ругаются, Кулаками машут да пьянствуют, И локтями в трамвае пихаются.

А то ли дело, покойнички — Они ведь такие лапочки: Молчат, никого не трогают, На ножках — белые тапочки[1].

…И при этом глазенки его так хитро из-под маски поблескивают, что смех порой разбирает! И мы зачастую не знали — то ли это его вирши, то ли еще чьи? Нам неведомо!

Короче, утром 30 декабря он на работу не пришел, а заведующий подтвердил, что самолет с группой вылетел по плану. В тот день они так и не вернулись. Уже 31 декабря после обеда я звонил его жене и спрашивал, но она сердито ответила, что Вована нету — и кинула трубку. И только за час до Нового года я узнал, что Вовка все-таки прилетел, что отдыхает, что все нормально. К вечеру первого января я, томимый любопытством, снова позвонил, и он, обрадованный, тут же заорал в трубку:

— Санек, давай, заходи, есть что рассказать!..

Я быстренько прихватил лучшую закуску для вечера первого января — пиво! — и пошел к нему. Благо мы в соседних домах жили. И вот что он мне рассказал:

— Летели мы туда, значит, часа три, не меньше! Летели погано, самолет болтало так, что половина народу все желудки опорожнила. Кстати, там, куда нас доставили, отбывал в свое время ссылку будущий Отец народов. Прилетели. Мягко сели. Отправились на эксгумацию. Да, а поводом к ее проведению послужили оперативные данные о том, что труп не вскрывался вообще, хотя и имелось заключение эксперта, оформленное по всем правилам. Самое смешное, — сказал мне Вован, — труп действительно не был вскрыт. Когда прокурор района увидела это, аж облизнулась и потерла довольно руки: эксперт налетел на заведомо ложные! Похоже, у них давняя «любовь» была! Зачем он это сделал — непонятно. Огнестрельную рану и внутренние повреждения он хоть и из головы, но описал верно, причину смерти указал точную. Вот только написал, что рана сквозная, поэтому пулю и не представил. А ранение-то слепое было, и пуля, соответственно, осталась в трупе. Ох, и намучился же я, извлекая ее из полуоттаявшего трупа. В общем, провозились мы долго, и местные товарищи нас уговорили полет отложить на завтра. Уже, мол, поздно, а у нас банька, а у нас коньяк, а у нас маралятина да нельма с чиром и муксуном… Короче, уболтали! Да мы особо-то и не сопротивлялись. В общем, вечер, посвященный полноценному отдыху от трудов праведных, мы провели в местной бане — очень приличной, кстати сказать! Отдых, естественно, сопровождался употреблением разнообразных спиртосодержащих жидкостей в весьма неумеренных количествах. Жидкости, впрочем, были очень неплохи. Пар — великолепен! Ну а местные, северные деликатесы — вообще выше всяческих похвал! В общем, отдых удался! Кажется, даже чересчур! Посему утро 31 декабря, — сказал Вован, — мы начали с пива и рыбки. Когда же пришла пора ехать на аэродром, то пивная стадия была в полном разгаре. Ну а когда в аэропорту объявили, что вылет по метеоусловиям «аэропорта отправления» откладывается, то как-то незаметненько среди пивных бутылок появились и коньячные… Как сказал по подобному поводу классик, «пенистое анжуйское вино превратило трех собутыльников сначала в трех чертей, а потом в три бревна…».

Примерно то же случилось и с нами. Правда, роль анжуйского играл коньяк с пивом. Ну, и до состояния бревен мы все-таки не дошли, но уровень чертей явно миновали. Огорчения по поводу возможной встречи Нового года вне дома как-то забылись, а жизнь стала казаться прекрасной и удивительной. В общем, все были хороши. Вскоре мне, разгоряченному обильными возлияниями, — сказал, посмеиваясь Вован, — вспомнилась поэзия, и я тут же разразился стихами. Читал я в основном про`клятых поэтов: Малларме, Верлена, Бодлера, Рэмбо. Не обошел вниманием и Вийона с Аполлинером. Представь, — хихикнул Вова, — сюрреализм сей картины. Маленький захолустный северный аэропорт. Поддатые прокурорские и милицейские чины слушают, как не менее поддатый доктор, припадая на колено, читает стихи старых французских поэтов, адресуя их единственной женщине — прокурору района, старшему советнику юстиции, весу в которой было под хорошую сотню килограмм! Сюр полнейший!!! Впрочем, все слушали довольно внимательно, и я, ободренный этим, разливался соловьем! Любовь переполняла все пространство комнаты, в углах ее призрачно мерцали парижские улицы, Елисейские Поля простирались далеко в холодную тундру, а высоко вверх вздымались шпили и купола соборов! И вот, в самый разгар этого стихоизвержения, слегка подремывающий в углу подполковник вдруг встрепенулся, поднял голову и, громко икнув, неожиданно спросил:

— Стихи, это, конечно, очень бла-а-родно, а вот как там, в Париже, насчет баб?

— Я, — сказал Вова, — услышав этот вопрос, поперхнулся на полуслове и разом онемел! — Прикинь, — сказал Вовка, — этот подполковник точь-в-точь повторил слова героя повести Стругацких. Мгновенно пред моим взором, как живой, возник тот самый герой — дон Тамэо! Мне разом открылась истина: вот почему Стругацких читали, читают и будут читать! Просто все их герои взяты из реальной жизни! А жизнь — бессмертна! Ее многообразие — бесконечно!

После этой реплики, — продолжил рассказ Вова, — в комнате повисла тишина. — Кто и о чем думал в тот момент — я не знаю, но мне кажется, не о стихах, уж я — точно не о них! Вскоре молчание прервала прокурор:

— Спасибо, доктор, спасибо, — растроганно проговорила она. — Мне мужчины уже лет тридцать стихов не читали! Тронута, — и смахнула слезу с глаз.

— После этого, — сказал, грустно улыбаясь, Вова, — настроение как-то изменилось. Все поскучнели, примолкли, ушли в себя. А тут и вообще объявили посадку. Мы благополучно перебазировались в самолет и так же благополучно взлетели. В самолете все дрыхли без задних ног, и никого уже не тошнило. Домой я умудрился прибыть за полтора часа до наступления Нового года. И теперь у меня в памяти, — добавил Вова, — навсегда останется эта бессмертная реплика «дона Тамэо в погонах», стихи о любви, что я рассказывал в маленьком аэропорту среди ледяной тундры, и огромный мороженый таймень, которого я с трудом доволок на 6-й этаж — благо менты меня подвезли к самому подъезду. Вот так! Ничего вроде особенного, а впечатления — незабываемые, — улыбнувшись, закончил рассказ Владимир.

Сашка помолчал и, хитро улыбнувшись, добавил:

— Вован, рассказывая мне историю, выглядел очень довольным — прямо светился весь. Причем это было так искренне, что мне стало жалко, что это не я туда полетел. Хотя, что я? Я бы, кроме матерных частушек, ничего там сказать бы не смог, — закончил рассказ Сашка Брюханов.

— А что, интересный случай. И если бы мне в жизни случилось увидеть такую сцену, я бы тоже запомнил ее надолго, ибо Стругацких очень люблю, — ответил Миша Биттер.

— Так! — хлопнув ладошками по коленям, сказал Самуилыч. — Пиво и сказки кончились, начинается дельтапланерист. Пошли…

— А на фига нам вскрывать этого… планериста? Если он с двухсот метров навернулся? Что мы там увидим? — спросил кто-то.

— А представьте, что в него выстрелили с земли. Что тогда?

— Ну, если выстрелили, то да, то конечно…

Когда подходили к крыльцу морга, Самуилыч спросил у Сашки Брюханова:

— А ты в курсе, что было потом с тем экспертом? Ну, которого за ложные…

— Да, кажется, следствие ему мотало кишки на плетень месяца три, а потом просто уволили, и где он сейчас — никто в нашем Бюро не знает.

Сибирь и Корсиканские нравы

Глава 1

День промчался незаметно. Вопреки опасениям, исследование упавшего дельтапланериста много времени не заняло, потому что преподаватель куда-то торопился, и посему уже в половине второго мы были свободны. Потихоньку вся наша дружная компашка разбрелась по городу, и в общежитии мы собрались около 19 часов — слегка уставшие, довольные, раскрасневшиеся, причем раскрасневшиеся от разных причин. Быстренько собрали ужин и в той же комнате расселись по свободным местам.

— Ну, что будем делать? — спросил Миша Биттер. — Учить уроки или трепать языки о жизни наши грешные? Мнения, коллеги?

— Еще остается преферанс, — пискнул кто-то, лежащий у стеночки.

— Спать идти! — решительно рявкнул Некто с раскрасневшейся мордой.

— Так, нечего здесь разброд и шатания устраивать! — ответил Самуилыч. — Кто хочет, тот слушает и даже рассказывает, а кто не хочет — пусть спать валит! Кто начинает?

После недолгого молчания вызвался рассказать свою историю Юра Долгин, лицом сильно смахивающий на президента.

— Я расскажу про один, в общем-то, рядовой случай из практики судебно-медицинского эксперта, однако этот случай потянул за собой целую вереницу событий, которые… Впрочем, начну, да? — спросил он и оглядел собравшихся.

— Давай, Юрка… начинай… излагай, — раздались возгласы.

— Не обессудьте, но, рассказывая, я буду ходить, — сказал он и добавил: — Привычка такая выработалась: когда акты диктую — всегда хожу…

— Да ты хоть на голове стой, только излагай разборчиво, — сказал Миша, и Юра начал:

— История эта случилась в 1990 году, в сентябре месяце. Мы тогда в отделении работали вдвоем: я, салага — работал всего второй год после интернатуры, и мой шеф, заведующий отделением — дядечка предпенсионного возраста, часто болеющий.

— И нечего щелкать по горлу, — с некоторой обидой бросил Юрка Сереге Буркову, который с понимающей и ехидной ухмылкой пощелкал пальцем по своему горлу. — Если хочешь знать, я его вообще пьяным никогда не видел. Язвенная болезнь желудка была у мужика. От нее он и умер через три года: язвенное кровотечение… не успели даже довезти до больницы.

Юрка помолчал и продолжил:

— Вот и эта история началась, когда его не было. Пришел я утром на работу, и мне ночной санитар докладывает, что за ночь поступило «два мертвых клиента». Один из них — мужик 50 лет, хватанувший для опохмелки вместо «спиртосодержащей жидкости» уксусную эссенцию, от чего и помер. Другая умершая — девочка 16 лет! — была обнаружена, как написал в направлении участковый, без внешних признаков насильственной смерти. Причем была обнаружена не дома, а у знакомых. Этот факт меня несколько озадачил: люди в таком возрасте, как правило, внезапно не умирают, да к тому же не дома. Я еще подумал: или что-то обострившееся хроническое, или асфиксия, или несчастная любовь с какими-нибудь таблетками.

Первой решил вскрывать труп девушки. Правда, перед этим созвонился с участковым, и тот рассказал, что девушка поздно вечером пришла к своей дальней родственнице и, сказав, что ей плохо, что сильно болит голова, попросилась «полежать». Та, естественно, ее пустила, дала водички, и девушка прилегла на диван. А через полчасика хозяйка заметила, что та не дышит. Вот так! В больнице мне сказали, что эта девушка никогда не болела и на учете у врачей не состояла. В школе она уже пошла в выпускной класс, характеризовалась очень положительно и, кроме того, хорошо училась.

— Вот преимущество района, — перебил рассказчика Самуилыч. — Легко добыть массу информации об умершем, а это много значит! Не то, что в областном городе: зачастую на вскрытие идешь совсем вслепую. Извини, Юра, что перебил, — сказал он, — продолжай…

— …И я пошел на вскрытие. Сначала описал ее добротную одежду: черный тонкий облегающий свитерок, черная же юбка, причем довольно длинная. При этом мы с санитаркой уже осмотренную одежду снимали. Так вот, сняв верхнюю одежду, я глянул на то, что еще осталось, и очень удивился! Вместо обычных плавок или тонких женских трусиков на ней были одеты грубые широкие розовые, и довольно заношенные, рейтузы — правда, чистые, но, опять же, застиранные. Такие обычно носят бабушки, но уж никак не девушки. Моя медрегистратор Леночка Бычкова, услышав это описание, привстала из-за машинки и, разглядев их, сказала:

— Слушай, Михалыч, ни одна девчонка в таком возрасте ни в жизнь не оденет такие труселя. Это какая-то подстава!

— В смысле? Что ты имеешь в виду?

— Не знаю. Ты эксперт, ты и думай, что это значит. Но я тебе точно говорю: это не ее трусы.

Я машинально полез в затылок, а потом вспомнил слова своего учителя Вячеслава Ивановича: «Если при вскрытии трупа женщины, особенно молодой, вы на участке тела, расположенном между пупком и коленями, обнаруживаете какое-то несоответствие в одежде или какие-то — пусть и мелкие — повреждения, то, не раздумывая и невзирая на причину смерти, берете содержимое влагалища на наличие в нем „сперматозавров“. Выбросить тампоны никогда не поздно». Вот и я взял. А потом, вскрывая череп, обнаружил продольный линейный перелом костей свода черепа с расхождением краев перелома на 0,5 см. Еще нашел то, что обычно сопутствует таким переломам: обширные кровоизлияния под оболочки мозга и ушиб головного мозга. Обнаружив такую травму, я даже забыл про нелепые трусы и, раздевшись, побежал передать сообщение дежурному по ОВД о насильственной смерти. Сообщив, стал ждать следователя и все это время недоумевал: как она могла сама прийти, ведь травма тяжелая — такие переломы обычно бывают при массивных воздействиях на голову, например при автодорожных травмах, и как же она в быту могла так травмироваться?

Вскоре приехал прокурорский следователь, а с ним — оперативник и эксперт-криминалист. Я им все показал, криминалист сфоткал, а я высказал мнение, что с такой травмой девочка разгуливать не могла, и у меня, — сказал я следователю, — возникают большие сомнения в том, что девочка сама пришла к этой бабушке.

— И что? Ты, Юра, хочешь сказать, что на теле у девочки никаких других повреждений не было? — перебил его Михаил.

— Да нет, были. Множественные мелкие ссадинки в теменной области, под густыми волосами, ссадина в области крыла подвздошной кости, кровоподтек в области плечевого сустава да небольшая ссадина на колене, причем все они были слева. Вот и все внешние повреждения.

Ну и дальше я рассказал про рейтузы. Следователь сильно озадачился и даже в первую минуту решил, что я его разыгрываю. А уверившись, что нет и намека на розыгрыш, призадумался и изъял одежду с марлевыми тампонами. В тот же день прокурор возбудил уголовное дело. И завертелось следствие. Однако вертелось оно недолго. Когда оперативники и следователь во второй половине дня поехали повторно осматривать место обнаружения трупа и допрашивать бабушку, то увидели, что бабушка внезапно умерла — повесилась. Вот так.

Группа, конечно, все осмотрела и, к слову сказать, обнаружила в шкафу у бабушки точно такие же панталоны-рейтузы, что были на трупе девочки.

Сотрудники всех, кого можно, опросили, но ничего существенного так и не нарыли. Как говорится, глухо и темно.

— Мой внутренний голос вещует, — сказал Миша, — что бабушка не сама повесилась. Так, Юра?

— Да, так. У нее на шее была двойная странгуляционная борозда. Одна замкнутая и поперечная, очень четкая — от кругового сдавления шеи удавкой. Другая, слабо заметная, возникла от того, что бабушка после удавления еще и повисела, но она не совсем живой уже висела. Как сказали бы в кино — кто-то успел обрубить концы.

Да, и еще: бабушка оказалась ранее трижды судимой и, несмотря на свои 65 лет, была очень крепкой женщиной. Правда, последняя судимость была у нее четверть века назад, но молодость у бабульки была бурной, и прежние уголовные ухватки, несомненно, сохранились. Так что фигура бабульки хорошо вписывалась в имевшие место быть события.

— То есть ты хочешь сказать, что это она девочку… доской по голове?

— Нет, не хочу. Хотя бы потому, что во влагалище у девочки биологическая экспертиза обнаружила сперму как минимум от двух разных мужчин. Так что, помимо бабушки, там были и…

— …дедушки! — заржал Серега Бурков.

— И ничего смешного. Этот случай в деревне вызвал очень большой резонанс. Девочка была… очень правильной девочкой — и наличие спермы от нескольких мужиков?!. Это было неожиданно… по тем-то временам. В общем, когда дело застопорилось, пошли жалобы: и на бездействие ментов-следователей, и на эксперта, который написал, что хорошая девочка была проституткой, и так далее. Ко мне из области приезжал наш судебно-медицинский зубр вместе с прокурором-криминалистом области Исой Израилевичем Зайченко — очень колоритным мужчиной. Так вот они меня пытали, расспрашивая часа два, не меньше.

— И что, даже замечаний не сделали?

— Ну почему же не сделали? Сделали. Где ты видел, чтобы проверяющие — да не сделали? Знаете, какой они мне допрос с пристрастием организовали! Наш эксперт изображал доброго, а прокурор — злого следователя, как в кино. Орал так, что слюной все мои заключения забрызгал… Но в целом они мои выводы подтвердили и даже сказали, что в проведении комиссионной экспертизы нет необходимости.

— И чем все закончилось? Злодея и убийцу… огласите его имя и должность, пжлста, — сказал тот, кто лежал за спинами сидящих.

— А его так и не нашли, — спокойно ответил Юра. — Вернее, нашли, но… давайте по порядку. Следствие работало долго и очень тщательно, но следов не было. Реальных следов, я имею в виду. В свидетельских показаниях упоминался какой-то «уазик». Он, в частности, стоял поздно вечером у дома, где обнаружили мертвую девочку, и, кстати сказать, отъехал без света — ни фар, ни габаритов не включал. Далее. Примерно за два часа до приезда следственной группы по случаю проведения повторного осмотра дома и для допроса бабушки соседка видела опять такую же машину без номеров. Она еще подумала, что это милиция.

Из допросов подруг умершей девочки тоже выяснили, что она летом на «уазике» ездила на речку. Но с кем и сколько раз — они пояснить не могли.

Машину, конечно, искали. Перетряхнули все подобные машинки в районе и, в конце концов, вышли на машину, закрепленную за вторым секретарем райкома КПСС. И вышли именно потому, что протектор колес этой машины совпадал со следами колес у дома бабушки.

И еще. Бабушку повесили через пару часов после того, как стало известно, что у следствия появился к ней интерес. Значит, что?

— Значит, протрепался кто-то из… вас, — сказал Самуилыч.

— Именно! Следствие проверило всех, кто был в курсе насчет бабушки: эксперта, санитарку, медрегистратора, оперов и самого следователя. Долго выясняли, кто мог скинуть информацию, но тоже никаких реальных результатов не получили.

— Ладно, машина — секретаря. А может, там водила был, а не сам начальник?

— Или они оба, — сказал Самуилыч.

— Вот эти три человека: второй секретарь райкома партии, шофер и один из оперов — тот, что и был на вскрытии — те подозревались серьезно.

Секретарь — потому что имелись данные, что тот «уазик» был именно его…

— …но это не означает, что именно секретарь был в этом «уазике», — спокойно констатировал все тот же Самуилыч.

— И еще! Как вы понимаете, в те времена секретарь райкома — это была шишка не по зубам прокурорам, личность неприкосновенная…

— …если не было убойной доказухи, — спокойно сказал Самуилыч. — А у следствия ее не было!

— Не было, но опять же! Как оказалось, лет за десять до наших событий этот второй секретарь был первым, но в другой области. И оттуда его «попросили» из-за аморального поведения: связался с девочкой… 16 лет от роду. Это вскрылось, и его — от греха подальше — перевели в наш район. Сами понимаете, что такое совпадение кое о чем говорит, но ничего не доказывает, — сказал Юра и, снова пройдясь по комнате, продолжил:

— Ну и еще был опер. Во-первых, он оказался племянником жены этого секретаря, во-вторых, после вскрытия девочки — ну, когда подозрения про бабушку возникли — бегал и звонил куда-то. Это потом опера УСБ точно установили. Вот этого опера и уволили по компрометирующим обстоятельствам. Уволили, но не посадили.

— И тогда взялись за шофера? — с тонкой улыбкой спросил Миша.

— Ну как «взялись»? Улик-то против шоферюги тоже не было. По первым показаниям, шофер в тот день вообще был дома и за ворота не выходил — был в отгуле. И только когда уволили опера и активно стали копать под секретаря, в прокуратуру явился водила секретарской машины и, к большому удивлению следователей, написал явку с повинной — я ее потом читал. С его слов дело было так. Вечером ему позвонил секретарь и попросил срочно отвезти в город какие-то бумаги. Шофер отвез. Назад возвращался уже в сумерках и на окраине деревни увидел двух девчушек. Он их посадил, и вскоре одна девочка вылезла, а другую он решил довезти до дома и свернул в проулок, чтоб срезать путь. Девочка почему-то испугалась и стала просить ее высадить. Как писал шофер, девочка сидела рядом с ним, а потом неожиданно открыла дверку и выпрыгнула прямо на ходу. Так как машина шла не быстро, то девочка, по инерции пробежав, упала и врезалась головой в лежащий поперек обочины бетонный блок. Когда он остановил машину и подошел к ней, девочка лежала не шевелясь, но еще дышала. Шофер испугался, положил девочку на заднее сиденье и отвез к своей старой знакомой — к той самой бабушке. Как он писал в свое оправдание, бабушка числилась на селе знахаркой, и жители к ней часто обращались. Вот и он так же сделал, и добавил, что сильно растерялся и испугался. Но когда он ее занес в дом, то бабушка сказала, что девочка умерла. И тогда они вдвоем придумали версию, что девочка, мол, сама пришла и уже в доме умерла. Вот как-то примерно так шофер написал признательные показания.

— Ну и сразу видно, что шито все белыми нитками.

— Конечно, — согласился Юра, — и все это понимали, но! При проведении осмотра того бетонного блока в глухом переулке были найдены несколько волос девочки. Обнаружена была и полоса скольжения тела по земле, вернее, по жухлой траве. То есть показания шофера частично подтвердились.

— Стрелочника нашли все-таки… И что ему впаяли?

— А ничего. Во-первых, биологическая экспертиза начисто исключила принадлежность спермы этому водителю. А во-вторых, учли явку с повинной, великолепные характеристики и прочую… дребедень, и в результате дело в отношении шофера прекратили. Вот, таким образом, все и закончилось. Следствие посчитало, что обстоятельства смерти девочки выяснены, что причиной ее смерти стала трагическая случайность. Правда, дело по факту смерти бабушки выделили в отдельное производство и через какое-то время приостановили.

Вот так закончилось это громкое — по тем временам — дело.

— Постойте! — буквально возопил Сергей Бурков. — Я ни фига не понял: а при чем здесь эти… как их… розовые панталоны?

Глава 2

— Розовые панталоны? — переспросил рассказчик. — Дойдем и до них, но несколько позже! Так я продолжу?

— Конечно, — на разные голоса проговорила комната, а Мишка Биттер добавил:

— А я уж думал, что это весь рассказ…

— Нет, не весь. Надо сказать, что деревня, где случилась эта трагедия, располагалась в так называемой подтаежной зоне. Деревня была богатой, с населением почти в 10 тысяч. Жители — типичные таежники: молчаливые и не склонные к лишним разговорам, особенно с посторонними людьми, не жителями их мирка-деревни. Да и часть жителей была из староверов, что тоже накладывает отпечаток. Ну а половина мужского населения, да и часть женского, были заядлыми рыбаками-охотниками. Вот и отец погибшей девочки был во время смерти дочери и последующих похорон в тайге и пришел домой только через две недели после этих событий. Сначала он три дня провел на кладбище, почти не отходя от могилки. Потом пару дней походил по деревне, говорил с односельчанами, затем взял охотничий карабин и пошел к секретарю. Застрелить его он не успел, хотя и пытался. Его повязали доблестные милиционеры, что по указке партийных органов охраняли этого секретаря. Он только и успел прикладом выхлестнуть ему передние зубы.

Несчастного отца арестовали, вменили ему покушение на убийство… как это… не состоявшееся по не зависящим от него обстоятельствам. Во! Примерно так статья звучала, да присовокупили зубы, что он выбил — мне пришлось дать ему менее тяжкие телесные повреждения. Влепили отцу по совокупности 5 лет колонии. Приговор оглашали за два дня до наступления Нового, 1991 года.

Юрка снова прошелся по комнате и сказал:

— Знаете, мне почему-то нехорошо, даже мерзко на душе становится, когда я вспоминаю эту историю… Не люблю про девочек такое… и слушать, и рассказывать.

— Ты вот что, дружок, не увиливай. Сказал «а», так говори…

— Ладно, ладно… говорю. Ну, вы все знаете, что случилось в 1991 году, в его конце… Так вот, еще до этого, примерно в мае, секретарь вышел из партии и, по сути, прихватизировал леспромхоз вместе со всей его техникой. А он был не маленьким, этот леспромхоз, а одним из самых крупных в регионе. Там были и другие желающие захапать это добро, причем это были серьезные люди — не шпана подзаборная, поэтому разборки там были не хилые. Была парочка-троечка трупов, были побитые, были и покалеченные…

— Война приватизаций, мать их! — злобно матюгнулся Боря Татаренко.

— Именно! Вот поэтому ранее прошедшие события — ну, про девочку, повешенную бабушку, арест отца — на фоне резких перемен как-то забылись, о них даже перестали говорить, забыли. Но, как оказалось, не все забыли…

В сентябре месяце следующего года, практически день в день со смертью той девчушки, мне позвонили из милиции и сказали, что в леспромхозе — труп, что надо выехать на место и что за вами заедут, ожидайте. Я быстренько собрался: взял все необходимое и пошел в подкатившую к моргу прокурорскую «Волгу». Там вместе со следователем был и прокурор — собственной персоной! Так вот он и сказал, что убили бывшего секретаря! Да-да, того самого. Я еще сказал тогда прокурору:

— Сколько веревочка ни вилась…

— Да, — согласился он, — справедливость восторжествовала! Поплатился… нехороший человек, хоть и не за девочку, но поплатился, — повторил задумчиво.

— А что, известно — кто?

— Вроде да! Задержали одного… Наймит конкурента! Тот еще отморозок.

А когда мы подъехали к конторе леспромхоза, увидели огромную толпу народа. Все стояли и молча, с угрюмыми лицами, смотрели, как из здания конторы выносят труп бывшего секретаря и их теперешнего хозяина. Впрочем, уже бывшего! Дважды бывшего: секретаря и хозяина.

— А зачем же мы ехали? — спросил я недоуменно у прокурора. — Куда это его поперли?

Прокурор ничего ответить не успел, потому что подбежавший участковый сказал:

— Товарищ прокурор, ничего не смог поделать. Люди очень злые… все может произойти, вот и решил, что лучше увезти тело — от греха подальше!

— Ладно, молодец! Останьтесь здесь, — сказал он следователю, — поработайте, а милиция вам поможет! Поехали, — сказал он водителю, — мы осмотрим тело в морге!

— Ну вот, — сказал Юрик, — приехали мы с прокурором ко мне, попили чайку, и только тогда на грузовике «подкатил» товарищ бывший секретарь. Прокурор, поморщившись, сказал:

— Я, наверное, не пойду! Давай, Юрий Михалыч, сам действуй! А мне потом скажешь, что там и как его…

И мы пошли с санитаркой осматривать труп. На шее трупа я увидел обширную резаную рану — шею перехватили до позвоночника, а вдобавок были еще и три огнестрельных раны на грудной клетке спереди. Чтоб разглядеть эти раны от огнестрелов получше, мы стали аккуратно снимать одежду, и тут…

— Иван Викторыч! — заорал я дурным голосом прокурору. — Скорее сюда!

Когда он прибежал в секционную, я молча показал на труп. Из-под наполовину снятых с трупа брюк выглядывали розовые и застиранные рейтузы-панталоны! Такие же, как и на той девочке!

— Ну ничего себе! — сказал Миша. — Я не ожидал такого поворота. Версия о разборках, конечно, сразу же отпала?

— Не то чтоб отпала, но, по понятным причинам, ушла на… надцатое место, — ответил Юрка и продолжил:

— Это убийство наделало много шума. Таких жестоких способов мщения люди тогда еще не видели. Кандидата на роль мстителя нашли сразу же. Им — предположительно, конечно — стал младший брат отца девочки — майор, командовавший ротой морской пехоты на ТОФе. Он был родом из той же деревни, но после окончания школы приезжал в родное село всего-то парочку раз, не более. Однако, когда сделали запрос по месту службы, то оказалось, что майор уволился из ВС еще в начале лета, и места его пребывания они не знали.

Еще выяснили такую деталь. Майор посетил колонию, где отбывал срок отец девочки, примерно за месяц до убийства секретаря.

— …Да! — спохватился умолкший было Юра. — В кармане джинсов, снятых с трупа, я нашел бумажку с надписью: «№ 1». А пули были от «стечкина» — любимого, как сказали знающие люди, оружия морпехов. Две прошли навылет, а одну позвоночник словил. И пистолет, похоже, был с глушителем, потому что выстрелов никто не слышал, хотя… Хотя, может, и слышали, но никто не сказал. Традиция — своего не выдавать. А брат отца был, конечно, своим.

— Интересно девки пляшут, — задумчиво пробормотал Самуилыч. — Номер один. Значит, был еще номер два, а может, и номер три? — вопросительно сказал Самуилыч.

— Да, — ответил Юра, — наши правоохранители так же подумали и решили, что одного они точно знают — это бывшего водителя, ну, того, что тогда не посадили. Он к этому времени стал в леспромхозе заместителем бывшего секретаря. Поэтому посчитали, что надо под охрану взять именно его.

— А третий? Ну, тот опер, которого выгнали? Он что в это время делал?

— Опер, став БСом, ушел в новоявленный рэкет. Он собрал первую в городе банду и стал вымогать деньги у торговцев, владельцев первых ларьков, — ответил рассказчик, — и когда грохнули секретаря, он испугался, окружил себя ребятками-мордоворотами и из дома даже носа не высовывал. Однако через неделю его дом вдруг сгорел, а машина — «Гранд Чероки» — взлетела на воздух! Ну, у бывшего старлея нервы и не выдержали: он прибежал просить защиты к своим бывшим коллегам. Там он написал явку с повинной и «правдиво» изложил то, что случилось год назад.

Вот как это звучало в изложении спасающего свою шкуру бывшего опера, — Юрка прошелся и сказал:

— Я буду говорить примерно так, как он это написал — в сокращенном варианте, конечно, то есть я отбрасываю всю шелуху. Слушайте:

— Секретарь познакомился с девочкой еще весной. Он, подлец, был очень обаятельным человеком, прямо мастером по охмурению женщин — стихи, душещипательные истории… ну и у девочек голова кружилась. Так произошло и с этой девочкой. И летом все кончилось так, как он и хотел — постелью. Прожили они два месяца, и она ему надоела. Чтобы отвязаться, этот подлец пригласил ее на речку, а там они вдвоем с приятелем ее… ну, переспали с ней. Кстати, опер с большим удовольствием дал координаты приятеля секретаря. Потом они ее повезли в деревню, запугав предварительно тем, что ей же будет хуже, если трепаться начнет. Везли они девочку домой, и она в том самом месте, где и показал шофер, выпрыгнула и головой ударилась о бетонный блок. Потом они отвезли ее к бабушке. У секретаря были с бабкой какие-то тайные делишки. Опер не знал — какие. Там секретарь с ней обговорил, что и как делать, и велел поменять девочке плавки — чтобы на них следов не увидели. Почему бабка надела на нее такие панталоны — он не знает. Только когда позвонил шефу и сказал ему про эти трусы — он так орал, так бесновался, что опер думал: в морге его и без телефона слышно. Он и дал команду бабку… того. Кто это сделал — он тоже не знает. Так закончил рассказ бывший опер.

— И что дальше было? Посадили кого или нет?

— Дальше? Дальше опера и шофера задержали. Шофера — за укрывательство преступлений: скрыл от «органов» случай совращения малолетней и ее последующее убийство. Опер же сел с большим удовольствием. Сидел он до весны. Потом испуг у него, видимо, прошел, и адвокат взялся всеми правдами и неправдами его отмазывать. Да и, честно говоря, за опером ничего крупного не оказалось. В марте он вышел под подписку о невыезде и… исчез. Прокуратура решила, что он в бега подался, и объявили его в розыск. Только он и сам через месячишко отыскался: лежал в лесочке с пулей в башке.

Когда мы поехали его осматривать, он был уже хорошо зеленым, и поэтому по внешнему виду его опознать не смогли, да и пуля ему красоты не добавила. Не было у трупа в карманах и документов, поэтому для идентификации решили пальчики откатать. Пока эксперт-криминалист готовил свои валики-каталки и бумагу с краской, я, осматривая труп, увидел на нем…

— …розовые рейтузы? Да?! — азартно спросил Бурков.

— Да, коллеги. Под брюками у него были надеты розовые панталоны-рейтузы. Это и был подавшийся в бега, пропавший опер. Он стал номером два.

И напоследок крохотная деталь. Уже через годы стало известно, что когда опер сидел в СИЗО, к нему приходил поболтать начальник розыска из их ОВД. Приходил как бывший начальник к бывшему подчиненному. Передачки там, дружеские разговоры… Он и надоумил его, что тому нечего сидеть, что против него нет ничего особого. Так что не будь, мол, дураком, с нар пора спрыгивать. Ну и в таком же духе несколько раз. Опер и пошел в отказ. Спрыгнул с нар, на свою невезуху.

— Ну и что в этой детали такого особенного?

— А то, что майор и начальник розыска были друзьями — они вместе в армии служили, в одном взводе два года. Только один поступил в военное училище и стал морпехом, а другой пошел в милицию и стал начальником розыска в их городке.

— А что же шофер? Он стал номером третьим?

— Про шофера я, честно говоря, не знаю. Дали ему тогда три года колонии-поселения. Знаю, что он оттуда освободился живым, а что далее — мне, друзья, неведомо.

— А майор? Что с ним сталось?

— Были слухи, что он в наемники подался, вроде в Африку, но это только слухи. В общем, никто и ничего о нем не знает, в том числе и правоохранители…

Вот и вся история…

Почти по Эдипу

После этих слов Юрия в комнате воцарилась тишина. Все переваривали услышанное.

— А я все равно не понял, — опять влез неугомонный Серега, — а на фига этот майор каждый раз напяливал на убитых красные трусы? Нет-нет-нет! — вскинул он руку, увидев, что Миша Биттер с весьма насмешливым видом собрался сказануть нечто остренькое. — Я понимаю смысл, но… зачем одевать? Ну бросал бы на труп, даже рядом с ним — и все! Всем было бы понятно. А надевать… рисковать засыпаться? Это ж время… Не понимаю, — еще раз повторил Бурков.

— А я так думаю, — ответил Самуилыч, — что майор все привык делать основательно — вот и заставлял жертв одевать… эти рейтузы, держа их под прицелом, — и немного подумав, добавил: — Жертвы, конечно, держа, а не трусы! И, если бы время и условия этого не позволяли, он так бы и делал: просто бросал бы их на труп!

— Так… зачтем этот рассказ Юрику и посчитаем его как один из самых интересных. Так, коллеги?

И все с ним согласились.

— Ну что? Кто продолжит? — спросил Миша и обвел взглядом собравшихся.

— Давайте я попробую, — отозвался Игорь Власюк. — Только история, которую хочу вам рассказать, произошла не со мной. Она из жизни экспертов старшего поколения. Об этом случае рассказывал один из пенсионеров, а мне рассказ запомнился, но как-то не весь, а частями. Если вы не против, расскажу ее так, как помню, — и помолчав, добавил: — Как говорится, за сам случай ручаюсь, а в мелочах могу и… пофантазировать!

— Все, хватит реверансов-предисловий. Начинай фантазировать!

— Начинаю… История сия случилась в середине 70-х. Еще не было Афгана, еще были живы и довольно крепки ветераны Отечественной войны, а «дорогой Леонид Ильич» был вполне адекватен. Место действия — небольшой сибирский городок, лежащий у отрогов всем известных гор: невысоких, но чудных своей еще нетронутой тайгой, чистейшими реками, полными различными видами рыб. Итак…

* * *

Хирург аккуратно закрыл сейф, оглядел стол, подровнял лежащую на его краю стопочку книг и историй болезней и глянул на часы.

— Ну, вот и все, — сказал он вслух и улыбнулся! В понедельник сейф будет открывать уже не он, а его коллега и напарник, который сегодня догуливает свой последний день отпуска. Он еще раз прикинул, все ли сделал: больные — осмотрены, перевязки — сделаны, медикаменты на выходные — старшая медсестра получила! Ну, значит, все. Потом он вышел из ординаторской, попрощался с медсестрами, больными — это заняло еще около часа. И только после этого ушел домой.

Долгожданный отпуск начинается через два дня, в понедельник. Именно в этот день, рано утром, они с друзьями становятся вольными людьми и едут в Белогорье, на охоту и рыбалку. Да что там, на охоту — просто по тайге с ружьишком побродить, посидеть у костра, а главное — на недельку выпасть из надоевшего за год круговорота повседневных дел и забот. Два дня на сборы, и — здравствуйте, горы! При этих мыслях он, не сдержавшись от избытка переполнявших его чувств, громко крикнул: «Ура-а-а-а!» — и издал залихватский разбойничий посвист.

Весь следующий день был посвящен сборам. Вернее, все было приготовлено давно, но за субботу он еще раз перепроверил вещи и только тогда уложил их в рюкзак. И это было последнее мгновение его отпуска, ибо не успел он поставить готовый рюкзак в коридор, как раздался звонок — то дежурный врач сообщал, что в приемный покой больницы «Скорая помощь» доставила его коллегу-хирурга с открытым переломом обоих костей голени и что машину за ним он уже отправил. Вот так!

«То есть отпуска не будет…» — грустно подумал он и, одевшись, вышел из подъезда. В отделении они с операционной бригадой почти до утра занимались ногой коллеги.

А в понедельник, рано утром, он пошел проводить друзей, и среди них — самого близкого друга, врача-судмедэксперта. Помог уложить вещи в машину, пожелал хорошего отдыха и долго, завистливо смотрел вслед уехавшим отдыхать друзьям. И впервые лет за восемь он с ними не поехал и остался один.

Три дня он тупо работал, поскольку главный врач приказом отозвал его из отпуска, а в просьбе о вызове хирурга из города отказал, как отрезал. Правда, попозже он позвонил по телефону и ласковым, доброжелательным голосом пропел в трубку: «Вы уж поработайте… людей нет на замену… сходите в отпуск позже… премиальные… уж не обессудьте…» И знавший его много лет хирург понял, что так главный извинился. А уже в четверг он и думать забыл и об отпуске, и о главном, и, пожалуй, о больных, ибо часов в десять утра стало известно, что в тайге, в горах Белогорья, погиб один из его друзей. Как туманно сообщил по телефону тамошний участковый, его застрелил кто-то из их же группы. Это известие было страшным и непредставимым еще и потому, что он не знал, ни кто убит, ни кто убил. Неизвестность страшна, а неизвестность в ожидании еще больших неприятностей — еще страшнее. Эти часы до приезда машины с трупом ему показались вечностью. Даже работа ему не помогала — руки машинально делали привычные манипуляции, перевязки, что-то писали, а в голове постоянно крутилась одна и та же мысль: «Что случилось? Кто погиб?»

И думая о мертвом, он, хирург с почти двадцатилетним стажем, содрогался и все время гнал из головы одну подленькую мысль, но она снова и снова возвращалась, не давая ему работать, не давая сосредоточиться: «…Кто же… из друзей… лишь бы… Володя был жив… мы же вместе учились… лишь бы не он… пусть тот… он знакомый, но случайный… его не так жаль… мало знаю… он же сам напросился… поехал вместо меня…»

Когда же подошел их «газик», он в первую минуту испытал ни с чем не сравнимую радость: его друг жив! Это его лицо он увидел в окне кузова. Но вот когда машина остановилась и его друг спрыгнул на землю, то хирург понял, что его друг в наручниках! Значит, это он убил? Убил???

В тот вечер хирург ничего толком узнать не смог, все на уровне слухов. Труп убитого поместили в морг, а эксперта увезли в камеру. Только на следующий день, когда приехавший из соседнего городка эксперт стал вскрывать труп, следователь прокуратуры и один из свидетелей — врач-терапевт — рассказали хирургу, что и как там произошло.

— Когда, в последней деревушке оставив машину, пришли в тайгу, на наше место, эксперт и новенький стали почему-то друг друга подкалывать. Не злобно, в общем-то, что-то типа подначек, но зачастую они были с каким-то нехорошим подтекстом. Вот из-за этого атмосфера стала потихоньку накаляться. Вечером же, когда все собрались у костра отметить начало отпуска, они вообще чуть не подрались. Сцепились так, что их едва растащили. Мы уже тогда поняли, что напрасно новенького взяли, напрасно пошли навстречу его просьбам.

— А причина? Из-за чего сцепились-то? — спросил хирург.

— Они, как ты помнишь, живут в одном подъезде, и, видно, вялотекущие трения у них бывали и раньше. И вот прикинь: когда все уже были поддатенькие и веселенькие, кто-то рассказал про эксперта и жену этого новенького анекдот.

— Какой такой анекдот?

— Да там ничего особенного не было, действительно анекдот. Помнишь, в прошлом году у него была эксгумация по совершенно пустяковому поводу, по каким-то вновь открывшимся обстоятельствам? И все мы помним, как эксперт из-за этого переживал. Так вот, он тогда три дня, не выходя из квартиры, пьянствовал. Ну а новенький с женой живут в том же подъезде, но этажом выше. И вот в один из этих дней она, поднимаясь к себе, увидела, что дверь в квартиру эксперта не просто открыта, а распахнута. Ну и чисто по-соседски, мол, не случилось ли чего, заглянула туда и увидела, что сосед мертвецки пьяный лежит на полу и храпит. Она его растолкала и спрашивает:

— Ты чего дверь-то не закрыл?

Однако тот никак не отреагировал и продолжал самозабвенно храпеть. Тогда соседка, оглядев стол с бутылками и единственной коркой хлеба, наклонилась к нему и спросила:

— Сосед, ты ел сегодня? — И не услышав ответа, крикнула: — Эй, ты жрал что-нибудь?

А он, подняв голову, спокойно переспросил:

— В смысле кушал?

— То есть некоторая анекдотичность диалога всем понятна, ведь так? — спросил терапевт — и все с ним согласились.

— Ну, вот и мы, конечно, заржали, представив поддатого мужика и его мягко-укоризненную поправку. Ну а новенький, похоже, не знал об этом и, не оценив юмора, тут же полез в драку с криками:

— Ага, я давно подозревал… я тебе сейчас…

— И что? Они в тот вечер не угрожали друг другу? — с сомнением спросил следователь.

— Да нет, ничего подобного! Поматерились немного, потом мы их рассадили подальше друг от друга, а перед тем, как пошли спать, еще песни попели, так что все вроде нормуль было! Ну а утром все ушли в тайгу. Пошли просто прогуляться, наметить планы на неделю. А потом все вернулись, а новенький — нет. Уже ближе к вечеру стали стрелять в воздух, кричать, свистеть, но он не откликался. Тогда мы пошли искать его и через часок наткнулись на труп. Он лежал в кустиках на берегу маленького озерка. Рядом с головой — обилие крови, а в голове — огнестрельная рана.

— А какое у эксперта ружье было? — вкрадчиво спросил следователь. Хирург с терапевтом переглянулись и, вздохнув, ответили:

— Да карабин у него был старенький, весь разболтанный!

— Ага! Нарезное оружие… и конечно, без разрешения?

— Можно подумать, ты не знал этого? Эка беда! Да у каждого второго, не считая каждого первого, есть нарезной ствол!

— Но из каждого первого, не считая каждого второго, — передразнил их следователь, — не убивают людей!

— А я не верю, что это он убил, — ответил хирург, — не такой он человек. Он мимо брошенного котенка спокойно не пройдет — обязательно пожалеет и накормит.

— Доктор, — насмешливо ответил следователь, — вы же понимаете, что следствие не может оперировать такими понятиями, как «верю — не верю». Следствие опирается на факты, а их нам предоставит товарищ судебно-медицинский эксперт, когда извлечет пулю. А кроме того, есть и другой вопрос: если не он, то кто убил? Ведь посторонних же там не было?

— Да нет, никого, — ответили, переглянувшись, доктора, — мы одни, только…

— Что «только»? — сразу же отреагировал следователь.

— Только в то, первое утро, мы слышали, как далеко на востоке гудел вертолет.

— Ну и что? Сколько до этого вертолета было? Километров сорок? А может, и больше? Оттуда всяко-разно пуля не долетит. Наверное, кто-то из начальства прилетал на отдых… — задумчиво сказал следователь.

— Вот кстати, — вклинился в речь следователя хирург, — вы же сказали, что ранение головы слепое. Это с какого же расстояния надо стрельнуть, чтобы пуля из карабина не смогла прошить голову насквозь? Понятно, что не с сорока, но ведь километр, а то и полтора надо? А ведь они на такое расстояние просто не успели бы отойти.

— Разберемся, — ответил следователь.

Вот примерно такой разговор со следователем состоялся у друзей нашего эксперта.

* * *

А когда пришли данные экспертиз, то оказалось, что пуля, извлеченная из головы убитого, действительно была от нарезного оружия. Ни у кого, кроме эксперта, с собой нарезного оружия не было, но… и ствола этого у него тоже не было, и поэтому провести трассологические экспертизы было невозможно, — пояснил Игорь Власюк.

— В смысле? Как это — не было ствола? Куда же он делся? — недоуменно спросил Биттер.

— Ну, как рассказывали наши старики-эксперты, он в то утро пару раз пробовал стрелять, и оба раза были осечки, вот он с досады и треснул прикладом о камень, а остатки оружия побросал в воду.

— Значит, против эксперта были следующие факты: пуля от нарезного, отсутствие оружия, неприязненные отношения, так? — констатировал Михаил.

— А в пользу эксперта был один только факт — они действительно далеко не отходили друг от друга, и выстрела из карабина никто не слышал. Да и прав был тот хирург: с небольшого расстояния ранение головы никак не могло быть слепым.

— Ну а дальше что было?

— Эксперта из-под ареста не выпустили. Посчитали, что улики против него веские. Примерно через пару недель решили провести ситуационные экспертизы на месте, но — увы! — уже было поздно. Там, в Белогорье, выпал снег. И тогда следствие сделало по-другому: у военных взяли крупномасштабные армейские карты той местности. Потом одновременно, но в разных кабинетах, допросили каждого из участников, чтобы прояснить, кто, как и куда двигался в то утро. Затем сопоставили показания, и действительно оказалось, что эксперт и новичок более чем на 200–300 метров не расходились. Примерно до середины зимы эксперт «сидел». Но весь юмор заключался в том, что его каждый день под конвоем возили в морг на работу. Правда, конвой был номинальным, чисто для проформы. А в камере ему поставили пишущую машинку, куда приходила медрегистратор печатать акты, и порой там же осматривали потерпевших на предмет телесных повреждений.

Когда после зимы озеро в Белогорье освободилось ото льда, туда загнали водолазов искать карабин. Они искали три дня и все-таки нашли его. Карабин, как и показывал эксперт на допросах, был с отломанным прикладом, и ствол с прикладом были соединены только ремнем. Оружие отвезли на трассологию в город. Там провели отстрелы и дали однозначное заключение: пуля, изъятая из головы убитого, была выпущена из другого ствола! Вот так! Эксперта освободили в тот же день.

— А позвольте вопрос? — спросил неугомонный Самуилыч. — А за хранение незарегистрированного огнестрельного оружия… ему что-то впаяли?

— Да. Как рассказывали «старики» — 6 месяцев, однако с учетом ранее отбытого срока… да и работать-то некому, вот и отпустили эксперта, коллегу нашего, на все четыре стороны.

— А убийцу-то нашли? — снова спросил все тот же Самуилыч.

— Нет, не нашли. Когда с эксперта все подозрения были сняты, милиция еще долго работала с агентурой в двух подтаежных деревушках. Пытались хоть за что-нибудь зацепиться, однако результатов не было. Никто в тайге посторонних не встречал и на следы пребывания чужих не натыкался. А учитывая, что жители этих деревень как никогда охотно помогали органам, то все пришли к выводу, что убийство совершил какой-нибудь одинокий бродячий охотник. Но самой вероятной версией была версия золотоискателя. Там ведь даже при Советской власти втихаря мыли золотишко. Были тогда такие одиночки — как волки недоверчивые и всех опасающиеся. Могли замочить любого, даже за случайную встречу в тайге. Вот такую примерно версию и взяли за основу, а дело по убийству тогда приостановили.

— Тогда? — оживившись, спросил Борис. — Значит, было и «потом»?

— Ну естественно, — ответил Игорь, — какая же история об убийстве без «потом»? Только это «потом» наступило… почти через 12 лет!

* * *

Сказав это, Игорь подошел к окну и, не долго поглядев на улицу, повернулся к нам и задумчиво проговорил:

— Я вот сказал: прошло 12 лет — и только сейчас до меня дошло, что эти года стоили очень много, наверное, каждый год надо втройне оценивать. Ведь смотрите: уже и Афган заканчивался, и под руководством «мудрого» Миши Меченого «зеленого змия» побороли, а первые частные ростки капитализьма стали все активнее прорастать на «социалистическом огороде».

Все участники той истории эти 12 лет так и проработали на своих местах. Постаревшие, поседевшие и полысевшие — но все такие же. Они так же отдыхали в тайге. Так же и дружили.

И вот в те годы — это самый конец 80-х — в городок прислали нового прокурора. Знаете, раньше городку на этот вид работников юстиции — прокуроров — как-то не везло. Один был настолько осторожным, что переплюнул даже какого-то классического героя, который исповедовал принцип: как бы чего не вышло! Вот и тот прокурор все делал так, чтоб на его голову не упало ни малейшей… неприятности. А такой принцип — разве принцип прокурора? Как может прокурор ни разу не поругаться с районным начальством, например? А он им слова худого ни разу не сказал. Нет, на закон он не плевал, но как-то ухитрялся его так подогнать под себя, что в некоторых случаях закон служил ему, а не… закону!

Другой прокурор был явным и неприкрытым карьеристом. Из породы людей, которые для достижения своих целей беззастенчиво шагали по головам людей. Он таким образом три года отработал и уехал на повышение в область. А потом прислали нового прокурора. Эксперт навел о нем справки, и высокий прокурорский начальник — давний знакомый эксперта — ему пояснил, что новый прокурор молодой (немного за тридцать), очень грамотный, принципиальный и честный. Настоящий прокурор.

Он и в самом деле оказался деятельным, непоседливым. Проехал по всем начальникам, лично познакомился, поговорил, составил свое мнение о каждом. Не забыл и к эксперту в морг заехать. Причем после беседы с ним эксперт с уважением рассказывал всем о приличном уровне знаний прокурора о судебной медицине.

А попозже он взялся и за милицию с прокуратурой: в строгом соответствии с законом и регламентом организовал работу этих структур. Причем сделал все это и мягко, и одновременно строго, так что все внутренне подтянулись, стали более собранными и деятельными.

И вот после полугода работы на новом посту он затребовал все уголовные дела — так называемые «темнухи», которые по тем или иным причинам производством были приостановлены. В течение нескольких дней он изучал эти нераскрытые уголовные дела. Причем начал с самых недавних, самых свежих. Изучая, он приглашал то одного, то другого следователя, и, как они потом говорили, рекомендации его были очень дельными, короткими и по существу.

И вот, наконец, он под вечер очередного дня дошел до последнего уголовного дела — убийства в таежном массиве «Белогорье» почти 12 лет назад. Прочитав это слово — Белогорье, он довольно улыбнулся. Белогорье… как же, как же!

Прокурор встал со своего кресла и подошел к окну кабинета и там, глядя на пробегавшие мимо машины, торопящихся пешеходов, улыбаясь, вспоминал два своих похода в этот край нетронутой тайги. Больше всего ему запомнился последний, состоявшийся 5 лет назад. Вот тогда они дали жару! Пешком протопали порядка 200 км — и это за неполные три недели. А устали, а впечатлений, а… Он довольно потянулся и, сделав для разминки несколько резких движений руками, снова сел за дела.

Однако по мере того как он читал это дело, настроение его стало меняться: довольная и мечтательная улыбка исчезла, и на лице появилось хорошо знакомое сослуживцам жесткое и непреклонное выражение. Вдруг, отодвинув дело, он замер неподвижно, глядя в стену. Так он просидел недолго. Потом взял телефон и набрал номер:

— Галина, найди, пожалуйста… не перебивай… приду еще не скоро… да, да… что хочешь, то и приготовь. Теперь выслушай… да, альбом с фотографиями… так, взяла?.. найди фотографию… ну, где мы четверо у вертолета. Нашла?.. Посмотри дату! Дату посмотри.

Затем, выслушав ответ, он осторожно положил трубку и бездумно уставился в никуда, а лицо его стало совсем другим — растерянным и даже каким-то жалким. Так он сидел с полчаса, не меньше. Затем аккуратно сложил дело и упрятал его в сейф. Потом, снова взяв трубку, набрал номер:

— Дежурка? Прокурор беспокоит… Товарищ капитан, найдите мне срочно домашний адрес судебно-медицинского эксперта… да, да, записываю… все!

Положив трубку, прокурор оделся и вышел на улицу, и сел в стоящую у входа машину.

— Поехали, — сказал он шоферу и назвал адрес эксперта.

— Это к Владимиру Федоровичу, что ли? К Моисееву?

— Именно.

Дорога до дома эксперта не заняла и 15 минут, однако она показалась прокурору бесконечной. Еще не дождавшись полной остановки, он выскочил из машины и, бегом поднявшись на нужный этаж, позвонил в дверь. Ее открыл сам хозяин и, посторонившись, предложил ему зайти, однако прокурор, отрицательно помотав головой, сказал:

— У меня, собственно, к вам всего один вопрос. Помните то дело, где вас обвиняли в убийстве?..

— Ну конечно! — удивленно ответил эксперт. — А в чем…

— Скажите, как был одет перед смертью убитый, во что?

— Да объясните же наконец…

— Прошу ответить, — непреклонно повторил прокурор.

— Ну… куртка, такая меховая… темно-коричневая… На голове шапка… такая большая, очень мохнатая…

— Цвет, какой цвет? — почти выкрикнул прокурор.

— Так в масть куртке: темно-коричневая. Скажите же, наконец, в чем все-таки дело? — удивленно-обеспокоенно переспросил эксперт.

Однако прокурор, не ответив, молча повернулся и, не попрощавшись, едва переставляя ноги, побрел вниз по лестнице…

На следующий день прокурор с собой принес на работу карабин и, вызвав заместителя, приказал:

— Вынесите постановление о проведении трассологической экспертизы ствола вот этого карабина с целью идентификации. Потом берите машину и доставьте его в город. Прошу не затягивать — не позже чем через два часа вам нужно быть в лаборатории.

После ухода заместителя он приказал секретарю ни с кем его не соединять и никого не впускать. Нет его!

И не успела закрыться за секретарем дверь, как перед его мысленным взором снова, в который уже раз, встал тот далекий день в сентябре, 12 лет назад: вот он, закинув карабин за плечи, идет в тайгу, вот он слышит глухой стрекот летящего вертолета, вот крик его друга о том, что надо поторапливаться, что если до завтрашнего вечера не успеем вернуться, то вертолет улетит без них.

Еще он вспомнил утренний туман над тем озерком и движущуюся по кустам фигуру медведя. Он почему-то испугался: а вдруг зверь бросится — озеро-то узенькое, снял карабин и, почти не целясь, выстрелил в зверя. Он так и не понял, попал в него или нет. Просто вспомнив, что в патроне был всего половинный заряд пороха, он понял, что если и попал, то серьезно медведя повредить не смог. Тогда он вернулся к палатке, и они, собравшись, тронулись к вертолету. Еще ему вспомнился и тут же зазвучал в ушах неправдоподобно тихий и очень глухой звук выстрела — уменьшенный заряд, да и туман сделали свое дело…

Просидев так не менее часа, прокурор взял чистый лист бумаги и в правом верхнем углу листка решительно написал: «Прокурору… области, государственному советнику юстиции… от…»

Сказав это, Игорь замолк. Молчали и все остальные. Наконец, Самуилыч, откашлявшись, непривычно тихим голосом спросил:

— И что? Дальше что с прокурором сталось?

— А вот этого я не знаю. Вот то ли не запомнилось, то ли вообще не знал. Так что пусть каждый сам придумает, как сложилась дальнейшая судьба прокурора…

* * *

— Да-а, — протянул Михаил, — а не поторопился ли он, написав прокурору области? Судя по всему, он написал докладную о…

— Ага, докладную о раскрытии убийства двенадцатилетней давности, — как всегда, насмешливо сказал Серега Бурков, — и о своих заслугах, типа: пришел, увидел и раскрыл!

— Вот так бы и треснул по ушам, чтобы не перебивал старших! — с досадой бросил Михаил и, сердито попыхтев, закончил: — Я вот о чем: не мешало бы ему сначала дождаться результатов трассологии, а то вдруг отстреляют его карабин, а пули-то не те окажутся?

— Ой, простите! — встрепенулся Игорь. — Совсем забылся. Я же это знаю точно — экспертиза однозначно идентифицировала пулю из трупа со стволом карабина прокурора. А написал он сразу потому, что была у него внутренняя твердая уверенность в том, что именно он убил, и фактически да, преступление раскрыто. Надо у юристов поинтересоваться: применим к нему закон об истечении срока давности или нет?

— В общем, переиначив поговорку, — подытожил Самуилыч, — можно сказать так: было у большого областного прокурора в том городке три маленьких прокурора. Два умных, но бессовестных, и один «дурак», но совестливый и порядочный. А вообще, — чуточку подумав, добавил он, — городок во всем виноват! Ну не приживаются там порядочные представители прокурорской фауны. Видать, аура не та!

«Белый Беспредел»

Глава 1

Едва Самуилыч закончил свою короткую речь, как вскочил Сашка Брюханов и с азартом проговорил:

— А можно я? Игорь мне напомнил… У нас в районе был подобный случай, интересный. Я и забыл про него, только тут не о прокурорах, а о стрелке и пулях и… еще кое о чем. Рассказываю? — переспросил он и тут же начал рассказ. — Эта история произошла 1 января — вернее, она началась в этот день, а длилась без малого два года. Итак, вторая половина первого дня Нового, 1995 года…

На улице было не по-зимнему тепло. Яркое солнце светило так, что, казалось, весна, заблудившись после бурной встречи Нового года, перепутав январь с мартом, приоткрыла свои голубые, весенние глазки и, глянув на мир, осветила его отнюдь не январским теплом и светом… Во дворе просторного загородного и фешенебельного по тем временам дома прямо у крыльца курили четверо мужчин и, щурясь на яркое солнце, лениво переговариваясь, вспоминали прошедшую новогоднюю ночь. Настроение у всех было под стать погоде — безоблачное и к тому же уже подогретое хорошими и дорогими напитками.

— «Братаны», а правду говорят, что если первые дни Нового года теплые, то весна будет поздней и холодной? — спросил полненький, невысокий мужчина, чем-то смахивающий на того самого пресловутого мартовского кота.

— Брехня… — добродушно протянул крепкий и наголо бритый молодой парень.

— Мужчины! — раздался с крыльца женский голос. — Шашлыки готовы, к столу-у-у!

— Идем, идем, — побросав сигареты, они потянулись в дом.

— Папа, а ты что? Шашлыков не хочешь, да? Сытый, да? — гортанным голосом спросил высокий мужчина, по виду кавказец.

— Сейчас, докурю, еще чуточку подышу и приду, — ответил Котофеич.

— Э-э-э, смотри, рискуешь без шашлыка остаться, да, — сказал кавказец, и Котофеич остался один. Он повернулся к солнцу и, подняв голову, подставил лицо под его яркие, даже теплые лучи. Лучи солнца Нового, 1995 года.

А в комнате начиналась вторая серия встречи Нового года, как водится, плавно перерастающая в банальную пьянку. Когда выпили по первой и разложили шашлыки, кто-то сказал, обращаясь к женщине, стоящей у электрической плиты:

— Мариночка, глянь на улицу да крикни, наконец, Папу, а то все слопаем и ему ничего не останется. — Положив ложку, которой что-то помешивала в кастрюльке, женщина пошла на улицу. Кто-то еще успел сказать:

— Ничего, кому-кому, а нашему Папе не вредно и похудеть. — И тут раздался такой отчаянный и истошный женский крик, что мужчины, едва не опрокинув стол, одновременно ринулись в дверь и, чуть не застряв в проеме, буквально вывалились во двор…

Там, у самого крыльца, раскинув руки в стороны, лежал на спине посреди белого и чистого снега Папа-Котофеич, а на его шее набухал и, казалось, пульсировал большой красный ком, яркая дорожка от которого уже протянулась туда, вслед заходящему солнцу, куда и были обращены застывшие, уже пустые глаза Папы.

Саша на минутку замолк и потом продолжил:

— Так закончил свои дни Папа — лидер самой крупной ОПГ нашего города, в прошлом мастер спорта по боксу, преподаватель и декан кафедры физвоспитания Пединститута.

Оперативно-следственная группа прибыла на место происшествия через полчаса. В составе этой группы был мой молодой коллега. Осматривая труп, он обнаружил на шее слева рану заметно неправильной формы, в глубине — поврежденную сонную артерию, ну и решил, что это причинено чем-то с ограниченной контактирующей поверхностью, типа металлического прута, о чем он следователю и сказал — прут, арматурина и т. д. То есть нанесли удар концом и причинили эти повреждения. Да и про то, что рана расположена в рефлексогенной зоне — тоже напомнил. Примерно таким было первое устное экспертное мнение.

С ним мы на следующий день и пошли на вскрытие. И уже в процессе оного у нас возникли серьезные сомнения в этой версии по ряду причин: размозжение мягких тканей шеи и кровоизлияние в них было очень массивным и не тянуло на простой удар прутом. Кроме того, на поверхности позвонка было найдено небольшое, но отчетливое овальное вдавление, а при исследовании позвоночного канала выявили ушиб спинного мозга и кровоизлияния под его оболочки. Ну и еще кое-что по мелочи. И тогда же, не отходя от стола, я сказал следователю:

— А знаешь, этого самого Папу — застрелили.

— Вот новость? А где пуля, а почему такая рана?

И я объяснил, что, скорее всего, пуля ударила в шею не острием, а боковой поверхностью, размозжив ткани. А это значит, что или пуля летела издалека, или, попав в преграду, срикошетила и потеряла «курсовую устойчивость», а с ней и убойную силу.

— Да, но если в преграду, значит… значит, целили не в него, и его смерть — чистая случайность? И где же тогда пуля?

— В трупе ее нет, значит, ищите на месте. Пуля далеко улететь не смогла — после удара о позвонок она отскочила и упала на снег не очень далеко — это если в общих чертах. Так что вы — ищете пулю, а мы отправляем кожу, что была вокруг раны, на дополнительное исследование, чтобы узнать из какого металла была пуля.

Вот примерно так мы ориентировали следователей.

После этого милиция снег в ограде по снежинкам перебрала. Однако все было тщетно, пулю так и не нашли. А вот в лаборатории областного Бюро на краях кожной раны нашли металл — медь. То есть факт того, что это была пуля с оболочкой из меди — подтвердился.

Это убийство вызвало большой резонанс. Потенциальный соперник Папы, Слон — лидер другой ОПГ, поспешил откреститься от принадлежности к убийству, уверяя, что это не их рук дело, что да, они конкуренты, но они всегда умели договариваться — примерно так говорил Слон на всех углах. Так он и на следствии показал.

Об этом мне в общих чертах рассказал Эдик — следователь прокуратуры, что вел это дело. Замечу в скобках, что со следователем мы знали друг друга с детства и учились в одном классе все десять лет, кстати, как и Миша — начальник розыска. Когда я его спросил, нашли ли они, откуда стреляли, то он вот что рассказал:

— Сначала мы вычислили, откуда могла прилететь пуля. Таких мест было два: одно — это противоположный берег реки — расстояние до него метров 500. Там все обошли и ни одного следочка! Снег везде девственный, нетронутый. Другое место, гораздо дальше, примерно полтора километра. Ну, там, где на горе был конезавод, помнишь? Так вот, осматривая бывшую конюшню — а она сложена из толстенных старых бревен, — наши оперативники обнаружили, что стена, обращенная в нужную сторону, нашпигована пулями калибра 7,62 в медной оболочке. То есть там кто-то пристреливал оружие. И в десятке мест, несмотря на толщину бревен, пули прошли насквозь. Но самое главное не это! Самое главное вот что: мы, разобрав почти всю стену, собрали порядка ста (!) пуль и нарвались на неожиданность. Как сказали военные эксперты, часть пуль были со специальным стальным сердечником. А патроны с такой пулей выпускались только в начале 60-х годов, для снайперской винтовки Драгунова, которая именно тогда и начала выпускаться. И еще! Все пули, изъятые из бревен, были выпущены как минимум из трех разных стволов. Вот так!

— Ты хочешь сказать, что там тренировалась бригада снайперов?

— Дальше, — невозмутимо продолжил следователь, — мы опросили жителей той окраины. Никто ничего путного сказать не смог, а вот мальчишки вспомнили, что в тот день — да что там в день! — примерно в одно время с убийством, туда подъезжала черная «Волга» без номеров и какие-то дядьки, всех оттуда прогнав, часа два стреляли. Причем мальчишки подумали, что это бандюганы, и быстренько оттуда смылись.

— То есть что получается? Кто-то стреляя в стенку, случайно угодил в стык бревен и пуля случайно нашла на шее Папы сонную артерию? Ты сам-то веришь в это?

— А что? И на старуху бывает проруха! Кстати, пуля потеряла устойчивость и стала кувыркаться всего метров за сто до… Папиной шеи, потому, что она прошла сквозь густо торчавшие ветки кустарника (мы обнаружили несколько свежесломанных веток), а потом еще и сквозь доску забора, ограждающего Папин участок от любопытных. По крайней мере, это реальный след — и выстрела и самой пули! — а другого-то все равно нет.

— А «Волгу» и стрелков искали?

— Искали, да что толку! Таких черных машин, конечно, много, но опера все их проверили и ни к одной прицепиться не смогли. Мало того, все выявленные машины 1 января с места не трогались. То есть получается, что смерть Папы чистая случайность. В пользу этого говорит и то, что поначалу Папины сподвижники землю рыли, чтобы найти и наказать, а сейчас — приутихли. Видать, пришли к той же мысли.

— А может, они уже… нашли и наказали? А вы и не знаете?

— Нет. Мы тоже не пальцем деланные и по-любому знали бы об этом. Хоть косвенно, да знали бы, — задумчиво повторил следователь.

Вскоре дело закрыли и сдали в архив. Как говорится: следствие закончено, забудьте.

* * *

По деревенской улице брел мальчишка. Он шел по проезжей части, ни на кого не глядя и не сворачивая на обочину. Водители возмущенно сигналили и, выкрикивая в его адрес разные нехорошие слова, все же притормаживали, покорно объезжая понурую фигурку мальчишки. А тот шел, пиная пустую жестяную банку из-под пива и, казалось, что он никого вокруг не видит и не слышит. Лицо его было мрачным, а под глазом отсвечивал всеми оттенками фиолетового цвета огромный фонарь.

— Эй, Леха! — раздался крик и следом оглушительный посвист. — Постой, я сейчас выйду!

Леха остановился, и через пару минут, громко хлопнув деревянной створкой ворот, на улицу выскочили смуглый, худой и заметно прихрамывающий паренек:

— Еле протез надел… подожди… сейчас поправлю. Ну-ка — сказал он и, опершись на руку Лешки, что-то сделал внизу и тут же, выпрямившись, удовлетворенно притопнул ногой — вот, теперь порядок.

— Ты, че, Шурави, спал, что ли?

— Ага, сегодня до 3 утра на вокзале грузили в вагоны какое-то дерьмо, хорошо, что хоть заплатили, гады, по-божески. А ты что такой смурной? Кто это тебе? — показывая на синяк, спросил Шурави.

— Да этот… — скривил губы Лешка. — Ведь неделю горбатился на него и вот сегодня рассчитался. — Лешка вынул пачку денег. — Миллион всего! Столько Эдька за пару дней у Арчила зарабатывает. А этот… ур-р-род одноглазый, еще и смеется, скотина — мол, пусть твоя сеструха придет, для нее работенка найдется непыльная… Ну я ему и сказал, что, если он еще раз такое о Светке намекнет, убью! — вот он мне и вклеил своим кулачищем. Хотел и деньги отобрать, но я убежал. И, вздохнув, закончил: — А на что теперь жить? Мать болеет, из дома не выходит, батя уже который день не просыхает.

Шурави помолчал и сказал:

— Пошли на наше место, побазарим. — И, свернув в проулок, уверенно поковылял впереди. Через десяток минут они вышли к одинокому, длинному и еще крепкому на вид строению. Там у бревенчатой стены, привалившись к теплым, прогретым апрельским солнцем бревнам, ребята некоторое время молча сидели, бездумно глядя в синее небо.

— А жаль, что зимой менты почти все заднюю стенку разобрали…Я бы сейчас пострелял, — мечтательно сказал Леха.

— А помнишь, как ты ругал меня, за то, что я наплел ментам про черную «Волгу»! А они, дурачки-то, и поверили, — и Шурави коротко и отрывисто засмеялся. — Это называется пустить по ложному следу. — Потом, как-то посерьезнев, сказал:

— Вот об этом, Леха, я и хотел поговорить. — И, сплюнув на траву, добавил: — Тебе жалко было этого бугая — Папу?

— Да, ну! С чего бы это?

— А ведь посмотри, какой он был сильный. Даже глава нашего городка на цырлах перед ним выплясывал, клянчил деньги, вроде для города, а на самом-то деле в свой карман, дачу достроить. А помнишь, с какой охраной он разъезжал…

— Ага, а мы стрельнули, и капец Папе настал, — оживившись, сказал Лешка. И ведь случайно получилось? Щелк — и нет Папы. Помнишь, мы ведь и не сразу узнали об этом.

— Вот, Леха, и получается, что нам надо деньги самим добывать. Винтари у нас есть, причем те три трогать не будем, они наверняка засвеченные, сразу свяжут с убийством Папы…

— Слушай, Шурави, — перебил его друг. — А у тебя еще их сколько осталось?

— Сколько-сколько… не боись, на всех толстопузых уродов хватит, да и патронов — на небольшую войнушку еще осталось. Знаешь, как я ненавижу этих воров! — Шурави помолчал и продолжил: — Вот никогда не рассказывал… Когда я у чехов из плена убежал и подорвался на мине, мне ступню и оторвало…

— Да ты ж сто раз говорил про это!

— Не перебивай! Меня в госпиталь привезли — сначала в Ростов, а потом в Подмосковье. Там мне оттяпали ступню и часть голени. Знаешь, как мне хреново было тогда. И вот нашелся богатей, что приехал в госпиталь «помочь героям». Мы-то обрадовались. Нет-нет, он и на самом деле выделил немалые башли на мою новую ногу. Ее аж из Германии везли, стоила как автомобиль. Че и говорить, протез отличный. Но вот потом он взялся на нас троих затраченные деньги отбивать. Таскал по разным презентациям, всем в лицо тыкал своим великодушием — вот, мол, какой я бескорыстный — помогаю героям чеченской войны, нашими раненым солдатикам — и даже слезу умудрялся пускать! А мы должны были, как попки языком молоть, что мы благодарны, что любим его, какой он хороший. Почти три месяца, гнида, таскал нас за собой. Потом я не выдержал, снял протез и сказал — забирай свое чудо техники, я домой на палочке дойду. В общем, обозвали меня неблагодарной свиньей и отпустили до дому.

— Так, а что ругаешься-то? Подумаешь! Зато нога как родная!

— Так я же потом услышал, как он говорил приятелю, такому же барыге, что, если этих дурачков еще с полгодика потаскать за собой, они мне состояние сделают на пожертвованиях, я, мол, и так уже трижды свои бабки отбил… Знаешь, как мерзко мне стало? Даже захотелось снова к чехам податься. Там хоть… а тут? Да что там говорить, — и Шурави безнадежно махнул рукой.

— Ладно, что ты предлагаешь? — после короткого молчания спросил Лешка.

Шурави, придвинувшись вплотную к другу, лихорадочно зашептал:

— Я уже все продумал, давно продумал! Сначала…

* * *

На первомайские праздники мы по традиции собрались на даче у приятеля. Правда, все собраться не смогли, а только трое: следователь, майор из городской «уголовки» и ваш покорный слуга. Для начала попарились и охладились пивком местного производства, которое предпочитали всем остальным. Ну а какое же пиво в баньке да без преферанса? Конечно, расписали пульку. Игралось, пилось и парилось неплохо, а потом я на мизере словил 5 взяток и, в раздражении бросив карты, сказал:

— Слушай ты, следовательская морда, сатрап хренов? Ты зачем нас сюда затащил? В картишки дуться или о деле поговорить?

— Догадался?

— А то! По твоей хитрой роже видно за километр, как ее распирает от какой-то новости.

— Ну, вот, — огорчился он, — а в прокуратуре всегда говорят, что по мне никогда ничего не поймешь.

— Так мы-то тебя знаем всю жизнь, изучили, как свои пять пальцев, а твои соратники тебя три дня знают.

— Ладно, давайте о деле. Сатрап вам кое-что любопытное расскажет — Миша, налей холодненького, — обратился он к майору и, сделав несколько глотков из запотевшей кружки, сказал:

— Понимаете, меня все мучила история с убийством Папы в январе. Вернее, не само убийство, а обстоятельства, с ним связанные. Меня поразило наличие в одном месте и, судя по всему, у одной группы лиц, трех разных стволов довольно редкой снайперской винтовки — СВД. И я решил все разузнать. Сначала я сделал запросы в воинские части, что имеются в округе, и мне однозначно сообщили, такого оружия в частях военного гарнизона нет, а предприятий, которые бы их выпускали или, наоборот, утилизировали, в нашей области тоже не имеется и тогда я… — Тут он прервал речь и снова припал к кружке.

— Ну, не томи, дальше давай…

— Помните, как пацанами мы неделями шлялись по тайге? — И, дождавшись наших кивков, продолжил: — Ну, значит, должны помнить рассказы о том, что давным-давно в горах упал самолет? Помните?

— Ну, да, помним, и что? — в один голос спросили мы с майором.

— А то! Я подумал, а вдруг оружейный след еще от того самолета тянется, и сделал запросы в два министерства — транспорта и обороны. И вот на днях из Министерства обороны мне пришел ответ, причем очень интересный ответ, — и покопавшись в своей папке, вытащил какие-то листки и, почти не глядя в них, рассказал:

— В 1962 году в безлюдной тайге, скорее всего на гольцах, потерпел катастрофу вовсе не самолет «Аэрофлота», а именно самолет ВВС СССР. Среди прочего груза были, — тут Эдуард замолк и хитро нас оглядел, — правильно, новенькие, только что выпущенные снайперские винтовки СВД. Они на вооружение приняты были годом позже, а тем рейсом их везли в войска для испытаний в полевых условиях. Так вот, в самолете было 10 винтовок стандартного образца — с обычными деревянными прикладами и 10 — с новыми, откидными прикладами. Эти винтари были снабжены большим количеством патронов, в том числе и с первыми патронами, где пуля была со стальным сердечником. Мне даже прислали подробное описание того, как и в чем они были упакованы, а также заводские номера каждого из стволов. Вот такие дела, — закончил свою речь следователь.

— Так это что, — спросил Миша, — надо искать охотников? Только они могли набрести на место катастрофы и оттуда их… скоммуниздить?.

— Ну, не только они. Были еще туристы. Их в 60–70-е годы по тайге шастало достаточно много: пешеходный туризм, туристы-водники, но по большому счету, конечно, охотники на первом месте и потому, что туристические тропы пролегали несколько в стороне от места катастрофы, я так думаю. Хотя точного места падения до сих пор никто не знает…

— Кроме того, кто нашел самолет, — сказал эксперт и тут же спросил: — А я вот не понимаю, самолет что, вообще не искали?

— А кто ж это теперь знает? В ответе МО об этом ни полслова, да и нам это ни к чему. Ну, так вот, по поводу винтовок. Я сразу после праздников встречаюсь со старыми охотниками, ну кто еще жив…

— Ага, — перебил его Михаил, — так тебе эти таежники и скажут!

— Может, скажут, а может, нет. Но дело в том, что я сначала побеседую с теми охотниками, кто служил в милиции, со своими, так сказать, а таких немало. Они-то точно не будут утаивать информацию.

— Если знают, — пробурчал Михаил.

— Да, если знают, — согласился Эдик, — но даже косвенные данные могут привести к нужному результату.

— А вообще, товарищи правоохренители, вам надо бы пошевеливаться. Прикиньте, если эти стволы находятся в руках… нехороших людей? Понимаете, что может случиться. Вам надо активнее их искать…

— Искать будешь ты! Пулю в трупах, если мы их не вычислим. Вот так-то, товарищ эксперт. Еще по пивку?

* * *

Тут рассказчик замолк и прошелся по комнате.

— Вот рассказал, как пиво пили, и так сейчас захотелось… Может, скинемся…

— Никаких скинемся! — рявкнул Самуилыч. — Сегодня только чай! Эй, там, у кофейника — набулькайте этому, — и он ткнул пальцем в сторону рассказчика, — а то у него говорилка переутомилась!

— Саня, ладно, давай дальше, — попросил Михаил, и Саша, немного подумав, продолжил: — Вот такая ситуация в том деле сложилась к майским праздникам. То есть дела-то как такового не было, но в головах опытных людей все время крутилась мысль о неизвестно где спрятанных винтовках. Я, понятно, ничем помочь не мог, разве что советами, однако получилось так, что на новый след наткнулся именно я, и произошло это так. Я — не автолюбитель и даже машину водить не умею. Вот как-то не было стремления у меня к этому. Поэтому на работу я частенько ездил или на автобусе, или на машине «Скорой помощи», которая приезжала забрать на смену фельдшера, что жил этажом ниже. И, приехав с ним, я заходил на «Скорую» поговорить с девчатами-фельдшерами…

— Кобель! — со смешком коротко бросил Бурков. — Уже с утра ему невтерпеж!

— …поговорить с девчатами-фельдшерами, — холодно повторил Брюханов, — не было ли за истекшие сутки огнестрельных ранений у граждан? Вот и в тот раз, не успел я зайти, как диспетчер, не дожидаясь вопроса, радостно сообщила:

— Было одно огнестрельное ранение! Некто Губкин, разбирая свой пистолет, вроде зарегистрированный! — случайно выстрелил себе в пах и — простите — прострелил член. Мы его еле до реанимации довезли! По дороге он чуть не умер от травматического болевого шока.

— Во, как? Интересно? В милицию…

— Конечно, Александр Николаич, сообщили, все строго по инструкции.

— Я, про себя решив, что это не наш случай и уж было пошел к себе, но, передумав, свернул и подался в хирургию, поговорить с докторами. И вот что они сказали: у клиента, безусловно, огнестрел, ранение, безусловно, пулевое, а вот то, что это он сам себе — навряд ли. Нет копоти ни на одежде, ни на коже.

— А пуля? Пуля есть?

— Нет, Николаич, ранение сквозное с повреждением полового члена, одного — пардон — яичка и нижней ветви лонной кости.

— А состояние его как?

— Состояние его хреновое! Но жить, безусловно, будет… хоть и не совсем полноценной жизнью.

С тем я и пришел на работу. Переодевшись, позвонил майору, рассказал ему мнение хирургов. Мишка ответил, что понял, что они поработают в этом направлении, и отключился. Потом начался обычный рабочий день и только в конце его заявились следователь с майором. Уставшие и, сразу видно, довольные. Пока я ставил кофейник и резал колбасу, Эдуард рассказал, что за неделю он составил список охотников, кто мог искать самолет и найти его! Таких охотников набралось всего-то 8 человек, причем шестерых уже не было в живых. Один из ныне здравствующих — кстати, трижды судимый — подтвердил информацию о самолете. Подтвердил, что его искали некоторые из охотников, и, по его сведениям, его точно нашел… и он назвал фамилию того, кто, по его мнению, нашел самолет и его груз.

— А что это он такой откровенный: зэка, да перед заклятым врагом-следователем?

— Я его тоже спросил об этом, и он ответил, что, во-первых, судим за дурость, которую допустил по молодости, а во-вторых, ему уже под 90, он одной ногой в могиле и врать не намерен. А кроме того, он сказал — внимание! — поднял вверх палец следователь, — что плохо, если оружие из самолета оказалось в плохих руках. Я сильно удивился и спросил, а откуда известно, что там оружие было? И он сказал, как мне показалось, честно, что точно уж и не помнит, откуда, но твердо знает, что там были автоматы и какие-то пулеметы с патронами. Больше ничего он не пояснил. Вот так-то друзья, — закончил следователь рассказ и допил остывший чай, — если это не след, то уж и не знаю, что тогда называется следом.

— Ну а мои ребятки, — продолжил майор, — вот что нарыли. Этот Губкин, не просто Губкин, а авторитет средней руки по кличке Циклоп — ему еще по «малолетке» глаз выбили. Он, кстати, является членом ОПГ, которую до 1 января возглавлял незабвенный Папа. По терминологии итальянских мафиози он — лейтенант. Командует бандой отморозков раннего воровского возраста. Так вот, по данным одного стукача, Циклоп дней десять назад изнасиловал девочку с окраины — Светлану. Ее брат-близнец принародно, прямо в глаза сказал Губкину, что он уже и так одноглазый, но скоро станет еще и однояйцовым — сестру он ему не простит. С тем он убежал, а вот потом Циклопу кто-то отстрелил… ну, то, что отстрелил. Я сам посмотрел на то место, где Губкин лишился… органа, и вот мое мнение. В Губкина стреляли с места, находящегося от него в 150 метрах. А так точно угодить в интимное место мог только спец по имени Снайпер, и только из винтаря с оптикой.

Мы некоторое время молчали, а потом я у них спросил:

— Вы что, хотите сказать, что снайперские винтовки в руках у мальчишек? Сколько лет этому… близнецу:

— Летом 17 исполнится.

— И если это так, то где он научился стрелять?

— Ну, не обязательно, что именно он. Просто он может знать тех, у кого эти винтовки. И знает их хорошо, потому что заранее уверен, что ему помогут!

— Значит, так, — подумав, сказал следователь, — ты, Миша, выясняешь два момента. Первый — связи Близнеца, а именно: друзья, круг общения, где и с кем бывает, личностные характеристики — короче, ты и сам знаешь, что да как. Еще — устанавливаете очень осторожное наблюдение за передвижением Близнеца. Но только очень осторожное, на пределе видимости. И последнее — находите эту Свету и делаете так, чтобы ее освидетельствовали на предмет… этих самых половых безобразий. Постановление будет завтра утром. Надо этого Циклопа — как только он оклемается — против шерсти погладить, чтоб боль не такой сильной казалась. Все — за дело. А ты, — он повернулся ко мне, — сиди и не рыпайся. Твое дело — осмотреть Светлану, и желательно именно завтра. — Я попытался что-то возразить, но он повернулся к полкам с моей специальной литературой и, не глядя, ловко вытащил книжку и бросил ее предо мной на стол.

— Освежи в памяти перед осмотром девушки. — И, хлопнув дверью, они вышли из отделения. Я поднял книгу и прочел на обложке: Сердюков М.Г. «Судебная гинекология и судебное акушерство».

«Вот ухарь, недаром в прошлом году несколько раз устраивался ее читать и даже запомнил, где стоит эта судебно-медицинская, порнографическая книженция», — подумал я и улыбнулся.

* * *

Рассказав это, Сашка, отдуваясь, выпил холодный чай и продолжил:

— Следующий день прошел без каких-либо потрясений — наблюдалась обычная, повседневная работа судебно-медицинского эксперта: освидетельствование побитых граждан, коих набралось с десяток, исследование двух скоропостижно умерших. В общем, и не много, но и не мало. Как говорил один из героев прошлого — в «плепорцию»! Потом днем заявились два «быка» из группировки, которая раньше была под Папой, и довольно вежливо стали просить, чтобы я там ничего лишнего не написал, что, мол, Циклопу и так не сладко, а тут еще и менты… ну и в таком духе еще с полчаса мне мешали работать. Я пообещал им, что все будет строго объективно, с тем они и удалились. А через часок после их ухода привезли на освидетельствование саму потерпевшую. Как и ожидалось, ничего существенного я у нее не выявил, кроме того, что девушка, таковой уже не являлась, однако давность перехода ее из ипостаси девушки, в другое, более взрослое, качество, определить уже было невозможно, о чем я и сообщил по телефону следователю. Он молча выслушал, хмыкнул и попросил меня с работы не уходить и непременно их дождаться.

Друзья явились уже почти в 18 часов. Жадно попили крепкий чай с бутербродами и только тогда приступили к рассказу. Первым начал Мишка-майор. Сначала он рассказал про брата Светки — Лешу. Правда, там и рассказывать-то особо нечего было — парень как парень, в меру хулиганистый, но, в отличие от большинства, отличался повышенным чувством справедливости. В общем, пацан как пацан. А вот его двоюродный брат Шурави — личность крайне интересная.

— Шурави — это что, его прозвище? Странное какое, — перебил я Мишку.

Майор глянул на меня и продолжил:

— Да, этот парень довольно любопытен, и он может оказаться именно тем, кого мы ищем. Ему 23 года. Воевал в Чечне год, и знаете, кто по воинской специальности? — задал вопрос с хитрой усмешкой майор и сам же ответил: — Снайпер! Далее. Он почти год был в плену у чеченцев. Его склоняли принять ислам — он твердо отказался. И знаете, как он спасся? Это вообще отдельная история. Лагерь, где держали пленных, располагался в небольшой пещере у подножия высоченной скалы. И вот однажды этот солдатик — вернее, он был младшим сержантом, — греясь на солнышке, смотрел на эту скалу, а проходящий мимо чечен с усмешкой сказал:

— Гляди, гляди — там, на вершине живут вольные птицы, а ты таким вольным никогда не будешь, ты так и останешься рабом у вайнахов — таких же вольных, как и те птицы, — он ткнул рукой вверх.

А Мишка — его, кстати, так же как и меня зовут — говорит чеченцу:

— А что, никто по этой скале не поднимался?

— Эта скала неприступна и олисетворяет собой наш гордый и независимый народ.

— Спорим, Ахмед, что я поднимусь по этой скале на вершину?

— Ну, в общем, они разговорились, разгорячились. Собралась целая толпа чеченов, все заспорили, стали насмехаться, а потом поклялись, что если русский один поднимется туда, то они его отпускают на все четыре стороны, даже довезут поближе к нашим. А Ваха — старший у них, так и сказал: «Клянусь честью моей сестры, что уйдешь целым и невредимым от нас, если сделаешь то, что обещал. Туда еще ни один чеченец не поднимался. И ты не поднимешься и, если хочешь шею свернуть — полезай!» Все это так, скала была опасная, очень опасная! Но ведь чечены не знали одного: у Мишки был огромный опыт скалолаза, приобретенный на скалах нашего заповедника, а, кроме того, Мишка за месяц плена мысленно давно путь проложил по этой скале и давно вынашивал мысль ночью это сделать без разрешения тюремщиков. А кроме того, ему терять было нечего. Ну, так вот они с Вахой, как говорится, при всем честно`м народе ударили по рукам, и Михаил «пошел на дело». Да, перед подъемом он еще выпросил у чеченов резиновые калоши, в которых некоторые из них ходили. Они посовещались и принесли ему совсем новенькие калоши. И Мишка полез. И благополучно залез на вершину. Потом спустился вниз по окружной тропе. Чеченцы устроили ему салют, сытно накормили и, как обещали, отвезли к самому расположению наших войск. А вот там удача от него отвернулась — Мишка наступил на противопехотную мину, и ему покалечило ногу. Там, в госпитале к нему и прилипла кличка — Шурави.

— Ну, как вам этот Миша Шурави?

— Сейчас узнаешь — как, — ответил следователь, открывая свою папку.

— Дело в том, что этот Миша, вернее его отец, есть и в моих материалах. Он был охотником и, скорее всего, именно тем, или одним из тех, кто и нашел место падения самолета. По крайней мере, именно его фамилию назвал тот 90-летний старик-охотник. Ну, тот, который трижды судимый! Да, кстати, майор! Кличка Шурави у него из детства, по той простой причине, что фамилия его — Журавин.

— Ну, так что вы тянете-то? Надо ехать и вязать этого… Шурави! Ведь ясно, что они с братом отстрелили… причинное место Циклопу…

— …и еще добавь, что именно Шурави сказал оперативникам про черную «Волгу», про «братков», которые якобы стреляли в старой конюшне — то есть ввел в заблуждение следствие…

— Да, — ответил я с азартом, — и про это тоже.

Эдуард, выслушав мою горячую речь, усмехнулся и устало сказал:

— Ну и что? Вот представь, нагрянем мы к нему и все это выложим, а потом: оружие куда спрятал, гони винтовки, а сам руки в гору. Так? А он нам скажет: «Вы что, дяденьки милиционеры, совсем с ума сошли? Да я после чеченской войны на оружие-то и смотреть не могу, а уж в руки его взять???» И как мы потом выглядеть будем? Улик-то нет, только наши подозрения и размышления. Или ты, Сашок, думаешь, что у него винтовки по стенам висят — приходи и бери?

После этого все замолчали, но я все ж спросил:

— А что же тогда делать? Как говорится, воз-то и поныне там, ничего не изменилось, оружие как было, так и осталось в неизвестных руках. А, кроме того…

— Не сразу сказка сказывается… Будем наблюдать! Пасти их будем плотно. У нас есть возможности для этого, — ответил следователь и добавил: — Жаль только, если эти дурачки начнут Робингудов из себя строить. Тогда им крышка! По-любому крышка. Или те достанут, или мы их рано или поздно накроем, и тогда они сядут, возможно, надолго, — грустно произнес следователь. На том разговор и закончился.

Саша снова умолк и прошелся по комнате.

— История эта длинная и многослойная. Мы со следователем потом, уже через года узнали, что она не имела аналогов в новейшей истории криминальной России. Почему, спросите вы? А вот выслушаете все и тогда скажете — почему, — потом Саша снова сел на кровать и продолжил:

— Я рассказал о том, что установили наблюдение за домом Шурави и за ним самим. Да? — И услышав наши нестройные и утвердительные возгласы, продолжил:

— За ребятами наблюдали примерно неделю, и за это время мы втроем почти и не виделись. А потом день на восьмой-девятый я по своим делам пришел в РОВД и у Мишки в кабинете застал Эдика. Они оба были в приподнятом и слегка возбужденном состоянии и немного нервничали — мне-то это хорошо было видно. После долгих уламываний и расспросов они намекнули, что едут брать Шурави, так как, по оперативным данным, оружие у него в доме. Я, услышав об этом, взялся ныть и приставать, чтобы и меня взяли.

Следователь сначала наотрез отказал, но потом, когда майор сказал: Да пусть едет с тобой в «Волге». В ней и просидит всю операцию. Все равно машина будет в стороне стоять, — он согласился, и я поехал. И там меня взяли в заложники. И произошло это так.

Когда мы оказались на месте, то с водилой, тоже гражданским человеком, остались в машине и только издалека наблюдали, как бойцы ОМОНа занимали позиции вокруг дома. А больше я ничего не запомнил, потому как внезапно открылась задняя дверь «Волги» и в машину сел мужчина. Ткнув стволом пистолета в затылок водителю, он приказал нам молчать и не дергаться, а руки держать на виду.

— Кто шевельнет хоть лапкой — застрелю. Это «стечкин», пуль хватит на всех, — а потом приказал заводить и медленно ехать к дому Шурави. Я, надо сказать, не испугался, все воспринималось в тот момент как игра, что ли? В общем, несерьезно, понарошку. Я даже попытался поговорить с мужчиной, но он велел заткнуться и пасть не разевать. И только когда он сказал это, я понял, что никакой это не мужчина, а совсем еще мальчишка. В общем, когда подъехали поближе к руководителям операции, он отправил водителя к начальству с требованием освободить Шурави и добавил, что если не выполнят его требование, то он пристрелит этого, — он ткнул пистолетом мне в затылок, а сам — он показал гранату — подорвется. В общем, все забегали, но близко не подходили. Так прошло с полчаса, а потом из калитки дома, где брали Шурави, вышел майор, а с ним молодой, слегка прихрамывающий, худенький паренек. Они спокойно подошли к машине, и Шурави — это был именно он — приказал захватчику бросить ствол и выходить. Вот так я побывал в заложниках. Этих обоих ребят скрутили и увезли.

Подбежавшие люди вытащили меня из машины, взялись тормошить, расспрашивать, задавать какие-то вопросы. Но мне это как-то было… безразлично… неинтересно — слова не подберу, а вот чувство, что все это игра, не имеющая ко мне никакого отношения, было, — сказал Саша. — Только через пару лет, когда закончилась вся эта история, я понял, почему так все произошло.

Глава 2

Новый, 1996 год встречали семьями. Собралось довольно много народа, и конечно же, Эдик с Михаилом. Нет смысла описывать, как мы его встречали — все и так знают. Ибо у всех этот праздник проходит примерно одинаково. Говоря про «примерно одинаково», мы не имеем в виду богатеньких — тех, кого скоро назовут олигархами. Они в шампанском купались, а мы в русской баньке парились, они вискарь пьянствовали, а мы «ее родимую», чистую, как слеза горного ручья, употребляли. Веселились от души, потому что и заводилы были свои, а не приглашенные артисты. Сначала, как водится, проводили Старый год, потом встретили Новый, после чего весело, до 4 утра пели, пили и плясали. Постепенно веселье стало утихать, все гости расползлись по диванам, кроватям, раскладушкам, а мы подтопили баньку и снова попарились и разговорились.

— Слушайте, слуги закона, а расскажите мне, наконец, как тогда все произошло? Ведь с тех пор больше полугода миновало. А я не знаю многого. Как Миша уговорил Шурави сдаться, почему он мне помог? Чего уж теперь темнить-то?

— Ну, понимаешь, все это закрытая информация, — сказал следователь, — и каждый должен знать столько, сколько знает и ни на грамм больше. — Тут он умолк, и, махнув рукой, сказал: — А впрочем, черт с тобой, расскажи, если хочешь. Я не против.

— А что рассказывать-то? Когда ОМОН блокировал дом, Шурави стал кричать, что всех и все подорвет, и вообще вроде как в истерику впал. А в таком случае лучше попробовать достучаться с глазу на глаз. Ну, я и пошел. Мальчишка сидел за печью и держал связку гранат. Я зашел и сказал:

— Шурави, ты в чеченской войне ранен, а я — в афганской. Нам с тобой делить нечего. Тебя просто положат, если будешь упираться, в любом случае, положат…

— …а так меня в тюрягу упекут, да? Нет! — истерично выкрикнул пацан. — Я уже в зиндане посидел, хватит.

— Тебя не за что садить. Если стволы чистые и ты их добровольно выдаешь, то от уголовной ответственности ты освобождаешься.

Ну а тут передали по рации, что в заложники взяли вот этого лопуха, — и он ткнул пальцем в мою сторону, — Шурави услышал и сказал, что Леха дурью мается, и положив гранаты, пошел со мной. Вот такая история, — закончил короткий рассказ майор.

— А что здесь такого тайного-то?

— Может, и ничего, но приказы и инструкции есть везде, — ответил следователь, не отрывая взгляда от светящегося циферблата больших настенных часов.

На следующий день к столам стали сползаться часам к одиннадцати. Попили: кто пивка, кто степлившегося шампанского, а кто и водочки хватанул. После чего неторопливо расползлись по домам, пожелав не видеть друг друга до конца законных выходных. Остаток дня я вел чисто вегетативный образ жизни: диван, холодильник, телевизор. А что? И так иногда надо. Полное безделье иногда полезно.

Ну а утром второго января я уже ехал на «убийство». Был застрелен крупный авторитет по кличке Слон. По приезде на место хватило одного взгляда, чтобы определить: огнестрельное пулевое ранение головы, стреляли… Я подозвал майора и спросил, как Слон стоял в момент выстрела. Подбежавший охранник показал… и тогда я майору сказал, что пулю, судя по всему, опять не найти: голову она прошла насквозь, а с той стороны, где выходное отверстие, — улица, и пуля так вдоль по улице и ушла в неведомые дали. Вот так! Майор скрипнул зубами и, ругнувшись, ушел, и вскоре до меня донесся отборный… русский язык, при помощи которого майор подгонял своих лейтенантов.

Вскрывать труп пришлось — прощай, выходной день! — на следующее утро. Раздосадованный таким оборотом дела, я, из мелкой пакости, вызвонил на вскрытие следователя, очень туманно намекнув ему, что там есть кое-что интересное. Когда все собрались, я дал команду санитару начинать. Санитар стал снимать одежду, а я ее осматривал, в том числе и содержимое карманов. И среди прочего в нагрудном кармане пиджака я обнаружил визитку. Вернее, я сначала подумал, что это визитка, но при ее осмотре мы поняли, что эта белая карточка только форму и консистенцию визитки имела, но никаких данных, как на обычных визитках, на ней не было. На одной стороне белой карточки красовалась надпись: «Белый Беспредел», а на другой стояли две заглавные буквы — ББ. Мы со следователем долго вертели в руках эту псевдовизитку, но более ничего интересного не высмотрели. От увиденного его настроение резко испортилось, и он, напомнив мне, чтоб я не забыл внести эту находку в описательную часть экспертного заключения, торопливо ушел.

Не успели мы приступить к самому исследованию трупа, как Эдуард вернулся и, подойдя к секционному столу, задумчиво произнес:

— Саша, знаешь что — я тут подумал, — ты пока об этой визитке молчок! Никому ни слова. До поры до времени, ладно? Да, и еще. Саша, ты пока ее и в описательную часть заключения тоже не вставляй, хорошо? Я потом скажу, когда можно будет, — и вышел из зала. Мы с санитаром переглянулись и приступили к работе.

Прошло несколько дней. Слона похоронили с помпой и торжествами, пред которыми меркнут похороны любого государственного деятеля. Слухов о том, кто и за что его грохнул, было предостаточно, но слухи — они и есть слухи. День на третий заявился Эдик — кофейку попить. Был он в благостном настроении и, смакуя халявный кофе, после недолгих уговоров кое-что рассказал:

— Слон, как ты помнишь, сменил на многотрудном и ответственном посту руководителя самой мощной ОПГ города Папу…

— …который внезапно умер ровно год назад!

— Да, — кивнул головой следователь, — но если Папина смерть была чистой случайностью, что, кстати, признали и его братки, то Слон умер после явного покушения.

— Кто-то из собратьев захотел сесть на его место? Или конкуренты из «параллельных криминальных миров» постарались?

— Знаешь, скорее нечто третье. Понимаешь, — задумчиво сказал он. — Слоняра был чрезмерно жесток. Вернее, даже не жесток, а… как бы это сказать? У него, при общем ограниченном воображении, была бычья энергия. Он считал, что любую поставленную задачу или возникшую проблему надо решить любым способом, несмотря ни на какие преграды. Он не понимал, что лобовая атака не всегда дает нужный результат. Как говорится, лозунг «Нормальные герои всегда идут в обход» был явно не для него. Но я считаю, что не это главное. В известной мере такой человек у руля «Организации» в переходный период смены власти — в нашем случае от Папы к Слону — благо! Для возглавляемой сменщиком структуры, конечно, — поправился следователь. — Жесткая рука и все такое прочее… Да ты на своей шкуре, в смысле, своими руками ощутил увеличившийся «поток» насильственных смертей за прошлый год…

— …и не только смертей, но и просто избитых — они ведь почти все через меня проходят, — дополнил я.

— Да, я это и имел в виду. Так вот, за этот год он обнаглел и успел зарваться до предела… налей еще, — протягивая мне пустую кружку, попросил он. — По крайней мере, его «братва» убила четверых представителей других ОПГ — не самых главных, конечно, но и не пехоту. К Слону присылали переговорщиков — типа, за базар и дела ответить бы надо! — стрелки назначали, но он все игнорировал, считая, что он — Слон — самый могущественный человек, что неподсуден, считал, что отчитываться ему не перед кем.

— То есть вы считаете, что его убили смертельно обиженные конкуренты?

— Да, и скорее всего, при содействии его же соратников по ОПГ.

— Он за это время так всем успел надоесть? Однако!

— Да, это одна из версий, но еще Слон замечен и в пристрастии к девочкам и… мальчикам…

— Вот сука какая! — ругнулся я.

— За последние полгода было не менее пяти случаев, когда подавали заявления об изнасилованиях, которые вскоре забирали назад — кого запугали, кого купили…

— Так что мы не исключаем и месть, просто месть, — задумчиво сказал мой друг.

— Ну, это навряд ли! Если взять весь антураж покушения — снайперка, расстояние, пуля навылет, то это тянет на очень серьезных людей, а не на обиженного родителя. Тот бы просто выждал момент и в упор, из обреза своего же ружья, прилюдно, из двух стволов, картечью — как думаешь?

— Может, да, а может, нет, — поднимаясь с дивана, ответил Эдик. — Мы все отрабатываем. Да, — спохватился он, доставая из портфеля сверток, — я и забыл сразу отдать… Кофе! А то вижу, как твою морду от жадности перекосило, — ехидно сказал он и ушел.

— Эй, а что с визиткой? Имеет она отношение или…

— Пока не выяснили, работаем еще, — практически из-за двери крикнул следователь.

После этого разговора у меня осталось чувство какой-то недосказанности, и все последующие дни я раздумывал над ситуацией с этим убийством, и вдруг до меня дошло. Ведь в прошлом году был убит Папа, а потом выплыли и были изъяты три снайперские винтовки. Но ведь и убийство Слона произошло не без участия снайпера! Точно! Эти убийства взаимосвязаны. Как пить дать! И не мешкая позвонил следователю, но…

— Слушай, умник, не мешай работать! Ты бы лучше внимательнее писал свои заключения, а то в акте… смотри, что написал… — и я услышал шорох листов перелистываемой бумаги, — ага, вот, слушай: закрытый перелом плечевой кости… тяжкие телесные повреждения… Сдурел, что ли?

— Где, какой акт? — заорал я в трубку. — Какой номер? — и принялся лихорадочно листать уже законченные акты. Ага, вот он… Опа! Точно… — Слушай, ну описался, ну переправлю на менее тяжкие…

— А я вот как напишу представление в ваше Бюро на разгильдяя-эксперта, да еще и на комиссионную экспертизу отправлю твою халтуру, — и положил трубку.

Я сконфуженно замолк. Как это я так лопухнулся? Действительно, надо выкинуть из головы всякую постороннюю хренотень и работать, а то действительно…

Однако поработать не удалось, так как неожиданно заявился майор. Он был весел и словоохотлив:

— Слышал, слышал, как тебе следователь вставлял… фитиля. И по делу, однако.

— А ты откуда знаешь?

— Так я в его кабинете в это время был, — улыбнулся он. — Мы оперативное совещание проводили.

— По Слону?

— По нему, родимому.

— А что такой веселый? Ведь успехов-то — ноль целых, ноль десятых?

— Слушай, Сашка, а ты что, был бы рад, если бы у нас были успехи? Если бы нашли того нормального мужика, который шлепнул эту сволочь? Неужели тебе этого мафиози жалко? Да порассказать бы тебе о его делишках…

— Ну, я догадываюсь, что он не ангел, далеко не ангел, однако самосуд… это не есть правильно!

— Ну-ну! А помнишь, в прошлом году ты осматривал 14-летнюю девочку, которую изнасиловали пятеро отморозков — кстати, все из бригады Слона. Помнишь, как тебя от ненависти всего колотило и как ты тогда сказал: «…да я бы этих упырей собственной рукой… из автомата…» Было?

— Ну, было… Но это же абстракция, это же слова.

— Вот, а со Слоном все проще. Нашелся человек, который такую абстракцию превратил в реальность, и знаешь, Сашок, я этого мужика уважаю, и мне почему-то его ловить неохота! А Слон? Слон такую участь заслужил, и не фиг по нему слезы лить.

— Но ведь если не будет результата, тебе первому вставят… фитиля!

— Переживу, — коротко сказал майор и пошел в подъехавшую служебную машину, однако я его остановил на выходе и спросил:

— Как ты думаешь, есть шансы этого стрелка найти?

Майор внимательно посмотрел на меня и отчеканил:

— Заказное убийство, совершенное подготовленным спецом, никогда не раскрывается!

— А если будет еще одно, и еще? Ведь вы не знаете, сколько на самом деле было снайперских винтовок? Парни сдали три, но ведь их могло быть и тридцать три?

— Ты забыл. По сообщению из МО РФ, в разбившемся самолете всего было 20 винтовок: три из них уже у нас, и еще осталось 17. Вот если убийства будут продолжаться — тогда есть шанс задержать стрелка.

После ухода Михаила мы с медрегистратором снова взялись за работу, поскольку пришли результаты дополнительных методов исследования и надо было заканчивать экспертизы. Однако долго мы не проработали, потому что позвонил следователь и буквально прошипел в трубку:

— Никуда не уходить! Я сейчас буду, и чтоб не вздумали…

— Слушаюсь, ваше высокоблагородие, — сказал я пикавшим в ухо коротким гудкам, одновременно недоумевая, что же такое опять случилось и в чем я провинился.

Следователь прибыл минут через 15 и, буквально втолкнув меня в кабинет, все так же прошипел:

— Ты кому протрепался про визитку?

— Да ты что? Никому! Ты же знаешь, что у меня до фига разных мерзких черт характера, но болтливость в их число не входит.

Следователь перестал меня сверлить взглядом, но потом снова построжал:

— А санитар? — угрожающе произнес он.

— Санитар? Нет, он кадр проверенный! Нет, он исключается. А в чем, собственно…

— Ты понимаешь, — уже остывая, сказал он, — весь город смакует историю с визиткой, причем все ее называют не «Белый Беспредел», а «Бей Бандитов». Мы хотели все это в тайне сохранить, а тут такой прокол…

— А через ваши службы не могла информашка просочиться в народ?

— О «визитке» знали только я и прокурор, а те, кому было поручено заняться проверкой этих «визиток», не знали, откуда она взялась.

— Ну, раз не вы и не мы, то остается убийца. Коль он подложил ее убитому, значит, хотел отметиться, автограф оставить. А когда она не всплыла, он и пустил слух. Больше некому.

— Молодец, а я не додумался, — несколько обескураженно сказал он и, немного помолчав, задумчиво, как бы про себя, произнес: — Тогда нам следует ожидать нового снайперского выстрела…

— Я почему-то тоже так думаю!

Домой в тот день пришел поздно, почти к 20 часам: нам все-таки пришлось заканчивать все акты. А дома меня встретила дражайшая половина, и первый ее вопрос был такой:

— Саша, а правда, говорят, в городе появились мстители, которые отстреливают бандитов? У них даже девиз такой: «Бей Бандитов»?

— Не знаю! Позвони своему другу следователю и спроси.

— Так я, Сашенька, уже звонила, а он сказал, чтоб я у тебя узнала. — И надув губы, с обидой добавила: — И еще он почему-то на меня наорал, скотина.

— Работа у него такая, дорогая.

— Бедненький, ты от голода уже в рифму заговорил! Пошли ужинать, товарищ Пинкертон, твоя любимая тушеная картошка с мясом давно тебя ожидает…

Глава 3

По ночной улице, застроенной деревянными домами, двигался мужчина. Не шел, а именно двигался, как бы перетекая от одного затененного места в другое. Временами он на пару секунд останавливался, замирал, к чему-то прислушиваясь. В такие мгновения его фигура почти терялась в густой тени заборов, и только очередное движение делало его видимым. Тогда становилось понятно, что он невысок, худощав, а его движения — плавные, но одновременно четкие — выдавали в нем человека определенной и весьма специфической профессии.

Если кто-то и наблюдал за ним, то увидел бы, что мужчина, приостановившись, вроде как замер и исчез. Наблюдателю вполне могло показаться, что он прошел во двор дома прямо сквозь деревянные ворота, даже не приоткрывая их. Во дворе он так же плавно перетек к двери дома и исчез за ней. В доме было темно, но мужчина, почувствовав присутствие другого человека, безошибочно повернулся в его сторону:

— Вы готовы? Снаряжение собрано? Проверено?

— Да.

— Все просчитано? Каждое движение, каждый шаг?

— Да.

— Пути отхода? Неожиданные повороты в ходе операции учтены? Каждый знает свою роль?

— Да, — в третий раз ответил голос из темноты, и тогда на стол упала пачка смутно белеющих в темноте бумаг.

— Все эти листки расклеить в местах, которые мы обговорили — ровно через сутки после акции. Информация от меня — по обычным каналам! Вопросы есть?

— Нет! Мы готовы, — ответил голос из темноты, и тут же чуть слышно скрипнула входная дверь, и почти одновременно послышался легкий металлический лязг запора калитки ворот.

В доме, откуда выскользнул мужчина, возник тонкий и неяркий лучик света и, пробежав по столу, осветил стопочку листков бумаги, на которых сверху не ясно мелькнули крупные буквы: ББ. Лучик света погас, потом некоторое время слышался непонятный шорох, легкие постукивания и затем — неравномерные, но очень легкие шаги. Затем легонько хлопнула дверь, и все затихло.

* * *

Рассказав это, Александр вздохнул и продолжил:

— Сколько же раз за долгие годы работы мне приходилось слышать эту фразу: «Доктор, у нас труп! На выезд!» Ее мне говорили по телефону из дежурного отделения РОВД, из кабинета начальника милиции или прокурора. Ее вместе с сигналом автомашины кричали с улицы, сопровождаемая стуком сержантского кулака в дверь, она доносилась с лестничной площадки. Неисчислимое количество раз после этой фразы-заклинания я садился в «уазик», «Волгу», «москвичок», грузовик — да, практически во все, что движется на четырех колесах, — и ехал осматривать очередной труп убитого, попавшего под поезд, автомашину, сгоревшего и так далее… Несть числа людей, умерших не своей смертью.

Вот и в это утро вместо будильника меня разбудил телефонный звонок. Я глянул на часы и выругался — спать еще можно было целых полчаса. Выслушав дежурного по РОВД — при тушении пожара обнаружено два обгоревших трупа, — стал собираться. В машине было пусто, и мы с милицейским водителем быстро добрались до места на окраине города. Там меня уже ждал следователь. Едва я открыл дверку, как он, ни слова не говоря, протянул мне «белую метку», на одной стороне которой четко вырисовывались две золотистые буквы, и, сплюнув на мартовский ледок, он сказал:

— Мы с тобой ошиблись, дружище! Следующим оказался не выстрел снайпера, а банальный пожар с трупами.

— Пошли смотреть? Кто эти двое несчастных?

— Двое? Как бы не так! Их не менее восьми… а полчаса назад их было только трое, — печально произнес следователь, — пожарные еще работают, так что могут и еще… нарыть! В общем, дело обстояло так, — сказал он уже другим, деловым голосом, — пожар начался в 4 часа утра, когда задул утренний ветерок. От этого огонь быстро перекинулся на соседние дома… Короче, сгорело 13 домов, в которых компактно проживали цыганские семьи.

— А при чем здесь белая визитка?

— А вот минут за десять до твоего приезда майор раскопал свидетелей, которые сообщили, что одновременно загорелись 5 домов — практически секунда в секунду, а вот на остальные дома огонь действительно перекинулся.

— Постой, ты хочешь сказать, что это поджог?

— Да… и хорошо организованный.

— Не понял, а на фига этому… ББ жечь дома?

— Темнота, — грустно сказал мой друг, — ты что, забыл, куда приехал? Здесь же сплошь цыгане живут! — И я все понял. Цыганские семьи в то время перестали продавать подпольную водку и переключились на наркотики, ставшие для всех немаленькой проблемой.

— Да, да, да, — пробормотал я, — и привлечь никого не могут, насколько я знаю! Так? — спросил я.

— Именно! Покровители в высоких коридорах имеются.

— В том числе и в милицейских? — спросил я.

Эдик усмехнулся и спросил:

— Теперь понял, почему «белая метка»? И все, хватит болтать, пошли работать…

— Я не буду, коллеги, описывать все особенности работы экспертов в случаях массовой гибели людей. Кто участвовал, тот знает, а кто нет — и лучше бы и не знать! Вот и в том случае работы было немерено, поэтому осмотры, описание, фотографирование тел заняло весь день. К вечеру приехали двое экспертов из областного морга. Вся работа с трупами сильно осложнялась местным колоритом: противодействием цыганских женщин. Они никак не хотели, чтобы тела их погибших родственников увозили в морг и там вскрывались. Мужчины при этом держались позади и исподтишка направляли громогласные действия женской половины их сообщества. Сначала цыганки сопротивлялись пассивно, используя чисто женское оружие: крики, плач, а затем в их руках замелькали дубинки, камни, и неизвестно, как бы все обернулось, если бы не майор. Он вдруг вышел вперед и неожиданно выстрелил в воздух, после чего негромко, но очень жестко сказал:

— Если хоть один… переступит вот эту черту, — он показал дулом пистолета на край асфальтовой дорожки, — тот присоединится к ним, — и он мотнул в сторону морга, — понятно? — Лицо майора было страшным — белым, зубы хищно оскалены, а в глазах его была такая ненависть и решимость, что толпа качнулась назад… В этот момент подкатил автобус с десятком омоновцев. Эти бравые ребята с помощью резиновых демократизаторов быстро умерили пыл протестующих.

И только тогда началась наша, экспертная работа. По просьбе прокурора работали и вечером и ночью — последнего погибшего вскрыли, взяли анализы уже в третьем часу. Надо сказать, что и следователь и майор тоже никуда не отлучались. Последнее тело родственники забрали уже в три часа и только тогда нас всех развезли отдыхать — меня домой, коллег экспертов в гостиницу. А на следующее утро — не было еще и 8 часов — меня разбудил длинный, длинный звонок в дверь. На площадке стоял следователь, и не успел я толком открыть дверь, как он сунул мне под нос какую-то бумагу. Я со сна подумал, что это постановление о вскрытии:

— Что, еще кого-то убили?

— Нас! Нас убили. Сполосни морду и читай! — Я пригляделся и, увидев золотистые буквы на белом фоне, сразу проснулся!

— Короче, друзья, — сказал нам Сашка, — это был документ, в котором подробно расписывалось все по наркотикам: кто, кому продавал, кому и сколько платили денег, кто прикрывал и так далее. При этом назывались конкретные фамилии сотрудников милиции, судей и прочих участников, рангом пониже. В общем, информация там была убойная. Ну так вот, прочитав это, я недоуменно спросил у Эдуарда:

— А кто же они такие, если знают так много, и, главное, зачем это делают? А почему ты сказал, что нас убили? — тупо переспросил я его.

— Почему? — переспросил он, беря чашечку кофе. — Потому, что раньше они просто убивали, пусть даже явных подонков, и это по большому счету никого не волновало, в смысле власть! А сейчас этот «Белый Беспредел» — черт бы побрал этих правдолюбцев — покусился на систему! А систему таким способом не перебороть. Сейчас к нам прибудет столько охотников за головами, что мало никому не покажется. Начнут трясти и прессовать всех и вся! На всех углах-совещаниях-планерках будут кричать, что «органы» бездействуют. А потом этих… ББ вычислят! Рано или поздно вычислят, даже если они и уйдут в подполье, — грустно произнес он и пошел к выходу. — Власти боятся за свою шкуру, за свои головы, поэтому они начнут снимать головы у других, в надежде спасти свои, — грустно добавил он. Уже выйдя из квартиры, пробурчал:

— Еще не ложился, а… пошли они все на… спать, — эти его слова я расслышал, когда он уже спускался по лестнице.

* * *

— Вот уж во что не верю, так в то, что из этой затеи вышло нечто путное, — сказал Самуилыч. — Это какое-то ребячество, какой-то беспредел… пусть и белый.

— Трудно сказать, — ответил Мишка Биттер, — скорее все это выросло на чьем-то обостренном чувстве справедливости, — и, спохватившись, спросил: — А откуда твой следователь взял эту бумагу-то?

— Ой, — хлопнул себя по лбу рассказчик, — совсем зарапортовался! Эти… листовки были во множестве наклеены в самых людных местах городка — на автобусных остановках, дверях магазинов, ну и тому подобное. Народ пошел на работу, и тогда их и обнаружили. Менты тогда насобирали десятка три листовок, а сколько люди разобрали по домам? Так что утаить эту информацию от «народа» было уже нельзя. Да, что еще отмечу, на второй-третий день все оставшиеся цыгане побросали дома и из городка съехали. Не стало их. А к вечеру третьего дня из области приехала ревизионная комиссия с огромными полномочиями «…провести разбор действий органов правопорядка, допустивших создание в городе организованного преступного сообщества, представляющего угрозу существующему положению дел…». Таким мне запомнился отрывок приказа, который привезла с собой эта комиссия и который довелось прочитать уже потом, когда все закончилось.

Ну, так вот, когда проверка началась в верхах — милицейских, прокурорских, властно-городских, — все начальники забегали, а у меня наступило затишье. Ко мне никто не лез, не звал на допросы, в суды, на «трупы». Даже количество умерших снизилось за эти дни. Видимо, гражданам стало любопытно, чем все закончится, и они решили погодить умирать. Своих друзей я тоже за этот не полный месяц видел пару раз, не больше, да и то мельком. А потом случилась неприятность. Когда комиссия проработала пару недель, ко мне пришел гражданин с синяком под глазом и с направлением на освидетельствование — побили в милиции! А дальше все как обычно: паспорт, регистрация в журнале, опрос, кто причинил повреждения и:…майор… в кабинете… в глаз. Вот это да! С меня слетела маска некоей сонной обыденности, и голова лихорадочно заработала: да он же никогда…а сейчас… почему… комиссия… что будет, выгонят ведь, как пить дать выгонят, что делать?

— Так, гражданин, я вас не могу принять, не могу провести экспертизу потому, что повреждения вам причинил… мой друг детства, идите в прокуратуру.

— А-а-а, вы все заодно, шайка-лейка! Я на вас управу найду. — И, вскочив со стула, кинулся вон из отделения, чуть при этом не вывернув дверь в обратную сторону.

— Во, псих… Понимаю Мишку! Если он так себя и в милиции вел???.. Хотя это не в стиле моего друга. — И набрал номер.

— Господин прокурор, — сказал я в трубу, — согласно постановлению прокуратуры… направили… не могу провести… отказываюсь… так как, — и я изложил мотивы, по которым не считаю себя вправе проводить экспертизу. Прокурор кисло со мной согласился и положил трубочку. Вечером я поехал к майору. Он был спокоен, рассудителен и о содеянном не сожалел. Да, стукнул, да, вывел из себя… да, неправ.

— А что будет?

— Не знаю. Выгонят, наверное. А может, и нет. Меня после этого прессовали три человека два часа, не меньше. Как решат, так и ладно.

После этого разговора я успокоился, видя, что Мишка особо не переживает. Ну, случилось! Ну, жаль, конечно, что не сдержался, но он давно нарывался. На том и разошлись. Да, он еще меня предупредил, что наверняка и меня придут проверять и сказал, чтобы я держался спокойно, ровно и на всякий случай знал — что разговор со мной они будут «писать».

Еще более коротко за эти дни виделся со следователем. У него все было нормально, он никому по морде не стучал и в его прокурорском ведомстве все было тихо. Когда прошло три недели с начала этой проверки, заявились и ко мне двое. Один немолодой — хорошо за полтинник, другой — типа качка. Представились и начали мне нервы мотать — расспрашивать о работе, о жизни о том, как акты пишу. Не вняв словам майора, я на исходе почти часа довольно идиотских расспросов, сказал этому полковнику:

— Знаете что, мне некогда, у меня конкретная работа. Закругляемся?

— Ну и последний вопрос: как вы считаете, майор на своем месте, и как вы могли бы его охарактеризовать как человека?

— А при чем здесь майор, — недоуменно спросил я.

— Ответьте, пожалуйста. Нам важна ваша точка зрения, только объективно, по-честному.

— Охарактеризовать как человека? А как можно охарактеризовать человека, которого знаешь с первого класса, который до сих пор один из самых близких друзей!

— Понятно! А про место?

— Здесь ничего не могу сказать. Я не знаю его работы и на каком месте он бы мог быть — сказать не могу. Хотя я считаю, что майор — на своем месте.

Вот на том и разошлись, а больше я их не видел, а вскоре комиссия уехала. Что интересно — со следователем они не беседовали.

* * *

По ночной улице, вдоль длинного решетчатого забора городского сада двигался мужчина. Не шел, а именно двигался, как бы перетекая из одного затененного места в другое. Временами он на пару секунд останавливался, замирал, к чему-то прислушиваясь. В такие мгновения его фигура почти терялась в густой тени огромных тополей сада, и только очередное движение делало его едва видимым. Был он невысок и, кажется, худощав, но из-за широкой, наподобие балахона одежды разглядеть его фигуру было непросто. В какой-то момент он остановился и стремительно перемахнул забор сада. Там он замер, слившись с тенью голых, без листьев, веток кустарника. Через несколько минут он услышал знакомые, неровные шаги человека. Вот они замерли по ту сторону забора.

— Все, дело сделано, — сказал мужчина, — теперь все замираем — и вы, и я. Нас нет. Все живут как обычно. Полгода никаких акций. Будут мысли и идеи — сообщишь по каналу, но осторожно. Потому что я — под наблюдением. Все поняли?

— Так точно! — И они разошлись в разные стороны.

Глава 4

Мужчина, пройдя по широченному коридору Серого Дома, остановился перед массивной, двустворчатой дверью с надписью на табличке: «Приемная губернатора области» и, машинально проведя рукой по волосам — все ли в порядке, — открыл дверь и зашел в приемную.

— Доложите Валерию Михайловичу, — сказал мужчина щеголевато одетому референту, — председатель ревизионной комиссии… — Но тут открылась дверь в противоположном конце приемной и оттуда вышел сам губернатор — Кривозубов В.М.

— Ах, голубчик, слышал, слышал, — слегка картавя, скороговоркой произнес губернатор, поглаживая свою холеную бородку. — Очень спешу, батенька, поверьте, некогда, ну совершенно некогда. Вот прямо сейчас едем на презентацию нового ресторана! Вы представляете, — взяв мужчину под локоток и все так же улыбаясь, тараторил он, — ведь какой подарок жителям города сделали предприниматели — такой ресторан, такой ресторан! Вы, уж батенька не серчайте, дел невпроворот. Вы доложите результаты проверки лично Петру Карловичу. — И не переводя дыхания, сказал референту: — Друг мой, проводите господина председателя к… ну вы поняли к кому? — И, застегнув плащ, что подал референт, он, на секунду остановившись в дверях, спросил:

— Да, а этих негодяев… как их… Белое Безобразие поймали?

— Вот по этому поводу я и хотел… — но губернатор, не дослушав, сказал:

— Вот и прекрасно, батенька, прекрасно! Решайте с Петром Карловичем все вопросы и побыстрее дело в суд. Непременно в суд! Наказать, наказать негодяев так, чтоб и другим было неповадно покушаться на великие демократические завоевания нашего народа. — И дверь за ним закрылась. Референт, посмотрев на мужчину, слегка улыбнулся, развел руками и сказал молодой женщине, что сидела за маленьким письменным столиком в самом углу большущей приемной:

— Машенька, солнышко, проводи господина председателя комиссии. А я сейчас ему позвоню, — обращаясь уже к председателю, сказал референт.

Машенька повела председателя по коридору, затем спустилась вниз и подошла к неприметной угловой дверке с весьма неброской табличкой, на которой значилось: «Заместитель губернатора по организационным вопросам». Провожатая легонько постучала в дверку, и почти сразу же загорелась неприметная маленькая лампочка. Мужчина, толкнув дверь, вошел в комнату. Она была весьма непрезентабельна: длинная и очень узкая, почти коридор, заставленный к тому же какими-то стеллажами, между которыми стояли обычные, канцелярские стулья. За массивным столом у самого окна сидел… Председатель, приглядевшись, невольно вытянулся по стойке смирно, ибо за долгие годы своей управленческой карьеры он с одного взгляда мог определить, кто перед ним.

«Точно, — мелькнула у него мысль, — генерал… не меньше… и скорее всего, КГБ».

— Присядьте, — неожиданно мягким голосом сказал генерал. — Я в курсе вашей миссии. Докладывайте. — И председатель, открыв толстую папку, стал говорить, лишь изредка поглядывая в листки из папки. Докладывал председатель комиссии не менее тридцати минут, потом, закрыв папку, протянул сидевшему за столом заместителю губернатора.

— Благодарю! Вы свободны.

— А-а…

— …а губернатору о результатах вашего доклада будет доложено, — он посмотрел в настольный календарь, — завтра в 17 часов. — Мужчина поднялся и пошел по длинной комнате к двери, ощущая всей спиной давящий взгляд хозяина кабинета. Едва дверь за председателем закрылась, как из неприметной дверки в боковой стене этого длинного кабинета вышел невысокий мужчина.

— Все слышал? — спросил его хозяин кабинета?

— Да, Петр Карлович!

— Давай, Аналитик, выкладывай первые впечатления. — И тот, присев на краешек стула, сказал:

— Доклад неплох, составлен толково. Есть, конечно, и не нужная лирика, но в целом неплохо. Из того, что было доложено, я бы сделал такие выводы, крайне предварительные, конечно:

— Этот пресловутый «Белый Беспредел» — миф, существующий только на… белых визитках и распространяемый в качестве отвлекающего маневра при разборках тамошних ОПГ. Косвенно об этом говорит и то, что после пожара в цыганском поселке информация о торговцах дурью и их покровителях появилась только через сутки.

— То есть кто-то, воспользовавшись моментом, подсуетился и якобы от имени «Белого Беспредела» скинул «общественности» важную информацию.

— Да. Петр Карлович. Он таким методом наверняка избавлялся от конкурента — что мы сейчас и видим, — рынок наркоты сейчас пуст и в ближайшее время надо ожидать появление нового торговца дурью. Вот он, возможно, и будет тем, кто играет с этими двумя буковками.

Далее, есть и второй вариант: существует и на самом деле работает тайная группа под этим именем. Кто они, для чего созданы — пока не понятно, нет информации.

И еще! В докладе меня заинтересовали несколько человек, но в первую очередь начальник тамошнего угро — майор и следователь прокуратуры. Майор — потому что он применил классический прием из арсенала спецслужб…

— Да, я тоже обратил внимание на это. Когда всех трясут проверками, когда подозревают всех, то проверяемые сидят тише воды и ниже травы, старясь не попадаться на глаза. А вот майор совершает довольно громкий нелогичный поступок, грубое правонарушение и таким образом, все проверяющие перестают его считать тем, кого они вычисляют, — тут чистая психология. Так же поступают опытные преступники: сначала совершают убийство с грабежом, а потом легонькую кражу кошелька у бабушки на рынке и, получив пару лет…Ну а следователь… — прервав свою речь, спросил заместитель, — что по нему?

— А вот о нем разговор отдельный. Дело в том, что я с ним учился на одном курсе нашего юрфака и в связи с этим у меня появились кое-какие мысли…

— Мысли это хорошо, — после недолгого молчания согласился Петр Карлович, — только знаете что? Вот сейчас там прошла проверка, которая, кроме мелких недостатков, никого и ничего не выявила. А у тамошних милиционеров и чиновников сейчас наступит период релаксации — тоже психология. А вы возьмите и направьте туда сотрудника вашего отдела — опытного, умного, незаметного, имеющего навыки анализа обстановки. Пусть тихонько, не суетясь и не привлекая к себе внимания, понаблюдает обстановку со стороны, как говорится, «понюхает, чем все это пахнет». С ним отправьте парочку наших бойцов — мало ли что! — а также обеспечьте каналы связи с тамошним отделом ФСБ и с местным авторитетом. Кстати, он, кажется, из новеньких?

— Да нет, законник, коронован лет пять назад, погоняло Гинеколог…

— Какое странное и необычное, не воровское какое-то, — удивился хозяин кабинета.

— Этот Гинеколог — по паспорту Александр Марчук — первый срок в восемь лет получил за валютные операции. Он как раз заканчивал третий курс мединститута. Почему и как появилось такое погоняло, мы не выяснили, но если прикажете узнать…

— Нет, ни к чему, — поднял руку Петр Карлович, — продолжайте!

— Все последние годы он был одиночкой, не состоял ни в одной группировке, но авторитетным был и после безвременной кончины двух подряд авторитетов — Папы и Слона, сходка пригласила Гинеколога «на трон», и вот уже два месяца он и есть «теневой» мэр городка. Кстати, по нашим данным, дела идут у него неплохо. Он умело сочетает политику кнута и пряника. Вот и все, если коротко! — И помолчав, спросил:

— Вы что-то хотите еще?

— Да, я хочу еще про агента уточнить, — задумчиво повторил Петр Карлович. — Пусть он работает и, самое главное, не светился как наш человек. А вы за этот месяц все, что можно, подготовьте здесь. Вдруг акция «Белого Беспредела» произойдет именно в этот момент? Они высунутся, а мы и ухватим этот беспредел за его длинный нос. А то ишь, нашлись! Беспредел, понимаш, — сказал он голосом президента. — Право беспредела есть только у нас, у государства, — с тонкой усмешкой сказал Петр Карлович!

* * *

— А можно вопрос? — спросил Биттер у рассказчика, когда тот прервался. — А вот эти разговоры в Сером Доме — это как? Выдумка или более поздняя интерпретация событий?

— Конечно интерпретация! Следователь попозже примерно так рассказывал, когда… кончилась история с «Белым Беспределом». — И, обведя глазами лица коллег, Сашка спросил:

— Так я, с вашего позволения, продолжу? — Пройдясь по комнате, он глотнул чаю и продолжил:

— После того большого пожара и большущего объема работы прошло почти два месяца. Работа потянулась довольно однообразная, без как-либо неожиданностей — ну все, как обычно. Как раз к этому времени подоспели результаты анализов из лабораторий нашего Бюро и все экспертизы на сгоревших я закончил. Все погибшие на том пожаре, как и ожидалось, умерли от отравления продуктами горения, причем кое-кто из сгоревших был на момент смерти в наркотическом опьянении.

Следователя и майора в эти дни я толком не видел и поговорить с ними не удавалось. Доходили слухи, что они были заняты поисками подходов к этому «Белому Беспределу». Примерно тогда же среди населения стали ходить шутки такого типа: милиция и прокуратура еще и читать не научились, а только буквы знакомые ищут, и добро бы разные буквы, так они и этого не могут осилить, а твердят только две буквы: ББ, ББ, ББ! Лучше бы бандитов искали, а не наших защитников. То есть акции этого ББ среди населения были очень популярны, причем в нашей местной газетке даже появилось интервью с одним из бывших диссидентов местного уровня, в котором красной нитью проходила мысль, что все честные граждане просто обязаны помочь любому из Белого Братства, ибо они делают то дело, с которым не в силах справиться милиция… потому что все куплены… получают долю… и вообще все они по-прежнему работают на КГБ.

В один из таких дней меня вызвали на допрос в прокуратуру — уточнить кое-какие экспертные выводы по одной из прежних экспертиз. Был я в то утро слегка не в духе, по причине вчерашнего, неумеренного окаянства, поэтому слегка опоздал и прибыл уже заметно после 9 часов. Во всех кабинетах было пусто. Я прошелся по тихим и пустым коридорам прокуратуры и только в приемной обнаружил одиноко сидящую секретаршу.

— А где все?

— Присядьте, Александр Николаевич. Все с 8 часов на совещании у… — она ткнула рукой в сторону двери в кабинет прокурора, — и скоро освободятся.

— А-а-а! Наверное, ломают головы над проблемой, как этих Белых Безобразников поймать, — спросил я с усмешкой, но тут открылась дверь прокурорского кабинета и оттуда стали выходить хмурые и неразговорчивые сотрудники. Вышедший последним следователь сухо сказал мне:

— Освободишься — зайди!

Освободился я быстро, так как следователь, к которому пришел, извинилась и сказала, что ей сейчас некогда и что сама в морг заедет и там допросит. С тем я и пошел к Эдику. Кроме хозяина, в кабинете был майор и двое оперов. Они все с крайне деловым видом елозили пальцами по разложенной на столе карте района:

— Что, не получается поймать наяву, так решили поискать, как эти две буквы выглядят на карте, — ехидно поинтересовался я.

— Слушай, ты, умник, — вскинулся следователь, — сядь вон там, — он ткнул рукой в угол, — и посиди смирно, дело есть…

— Ну, в таком случае я сначала в сейф загляну…

— Зачем? — подозрительно оглядев меня, спросил он и, что-то поняв, коротко бросил: — Алкаш! Опять вчера нажрался?

— Что значит нажрался? …Просто… посидели маленько.

Следователь усмехнулся, подошел к сейфу и, открывая дверку, проговорил:

— Сам налью, а то… На, хоть раз в жизни «полечись» приличным напитком! Привык, поди, с утра «технарь» глотать. — И из сейфа послышались знакомые звуки льющейся жидкости.

— Ну, ты и сказанул… «технарь», — пробормотал я, — чистым, медицинским лечимся, — и, вдохнув благородный запашок коньяка, сказал: — Благостно!

— Значит, так, товарищ эксперт! Ты сидишь и чтоб ни звука. Усек? — И уже к майору. — Продолжай.

— Значит, так, после отъезда комиссии мы внимательно изучили проживающих в гостиницах нашего городка — тех, кто приехал и поселился достаточно надолго. Ну, так вот, в одном из номеров проживают три человека, я бы сказал три интересных человека, и вот почему. Старший — мужчина неопределенного возраста и — самое главное — неопределенной внешности. Посмотришь на такого и через пять минут не сможешь описать его лицо…

— Если нет тренировки, — бросил прокурор.

— Да, если нет тренировки. Его мы назвали «Никто». Два других — типичные качки, «мускулы», приставленные для охраны, и производят впечатление серьезных ребят. Как ты и настаивал, хвоста мы за ним не пускали, а отслеживали только общие маршруты их передвижений, и вот что выяснили. Более половины времени они… ни хрена не делают. Сидят в номере и читают местные газеты. Далее, этот Никто сделал три крайне любопытных визита — два к Гинекологу, и, что любопытно, провели нашего визави к авторитету без малейшего промедления. Оба раза он с авторитетом беседовал чуть не по часу. Один визит Никто нанес оперативнику ФСБ, причем и с ним он беседовал не меньше. Ну и после этих визитов к этому Никто три раза приносили папки с какими-то материалами от Гинеколога. Потом мы решили Никто все-таки проверить…

— Я же просил не светиться, — вскинулся следователь.

— А мы и не светились. Леша, продолжай, — сказал он одному из оперов. Тот откашлялся и легким баском произнес:

— Мы на первом этаже устроили «шухер» — вроде как деньги украли из чемодана посетителя, а на самом деле нашего опера. Вот мы и «ловили преступника». Под этим «соусом» мы нагрянули в номер к Никто, и знаете, что он нам предъявил?

— Какое-то удостоверение?

— Да. Удостоверение майора ФСБ и, предъявив его, велел нам убираться, мол, у него тоже операция идет.

— И вы ушли? — спросил следователь.

— Конечно.

— И какие выводы?

— Никто — единственный видимый кандидат на роль участника «Белого Беспредела» — наблюдателя и координатора.

— Ну-у-у, — с разочарованием протянул следователь, — коли он сидит и собирает материалы, то ведь это ничего не значит и ни о чем не говорит. А если это банальный промышленный шпионаж?

— Есть еще один момент, — сказал майор. — Я этого Никто пробил по своим каналам. Так вот, в ФСБ такого сотрудника нет. Его удостоверение липа.

— П-а-адумаешь, — донеслось из угла, — да таких удостоверений на рынке, что блох у тузика.

— Слушай, — устало попросил следователь, — я тебя кажется просил…

— Да, да, прости, больше не буду! Можно я еще, — и эксперт издали помахал пустым стаканом.

— Да подавись, — сказал следователь и бросил мне ключ от сейфа. — Какие будут предложения?

— Предложения будут, — с азартом ответил майор. — Вот что мы решили…

Но я так и не узнал тогда, что они решили, так как следователь, озлившись на третье вскрытие сейфа, вызвал прокурорскую «Волгу» и отправил меня домой.

В тот момент я и предположить не мог, что выпивка в рабочее время и лопнувшее терпение следователя уберегли меня от тяжелых травм. А возможно, и от чего-то худшего…

Глава 5

…А майор в тот вечер должен был встречаться с доверенным человеком Гинеколога, он и должен был его свести уже с самим авторитетом.

— А почему он имел виды на тебя? — в ответ на мой немой вопрос сказал следователь. — Да потому, что вы с авторитетом сокурсники — поступали учиться в медицинский в один год — только ты, — без улыбки сказал следователь, — стал экспертом, а он Гинекологом.

— …только я окончил институт, а Гинеколог превзошел все университеты, — чуть улыбнувшись, закончил его мысль.

— Так вот, во время встречи майора и покалечили. Кто и как — неизвестно, но вся эта история плохо пахнет, потому что люди Авторитета никогда не стали бы так проводить и заканчивать переговоры с начальником уголовного розыска. Прокурору уже звонил Гинеколог и заверил, что его люди ни при чем, они дадут показания, что майора они уважали, что братва, которая ходит под ним — Гинекологом, — готова оказать любую помощь и найти козлов, которые… и в таком духе на полчаса! Прокурор еле отвязался.

Все это мне следователь сообщил часов в 10 вечера, когда мы встретились в приемном покое больницы. А я, в свою очередь, рассказал о состоянии майора: переломы костей предплечья, голени, пять ребер, повреждение легкого и ушиб мозга. В общем, угрозы для жизни не было, но месяца на полтора-два майору был обеспечен отдых от милицейских и домашних дел.

На следующее утро я пришел в свое отделение слегка припозднившись — заходил проведать Михаила. У дверей я увидел молодого парня и сначала подумал, что это на освидетельствование, однако парень сразу спросил:

— Дядя Саша, извините, скажите как там дядя Миша? — я внимательно глянул на него.

— Я — Шурави, помните? Дядя Миша у нас ведет занятия по боевому самбо в Клубе «Патриот»… и еще раньше… ну где винтовки… помните?

— Да я узнал, помню. — И рассказал о состоянии майора. Парень помолчал, потом спросил:

— А хоть известно кто его так?

И я честно ответил, что нет, точно не известно, но он вроде встречался с человеком из окружения Гинеколога. Шурави задумался и довольно робко попросил:

— Дядя Саша, а вы не сможете провести меня к нему? Хоть на минуточку…

Ну, я ему пояснил, что нельзя, что не пускают даже следователя, и Шурави, поблагодарив, повернулся и, чуть прихрамывая, пошел на остановку автобуса…

* * *

Петр Карлович сидел за столом в своем длинном и узком кабинете и дочитывал областную газету, когда после короткого стука открылась боковая дверь и в кабинет зашел Аналитик. После приглашающего жеста хозяина он сел на неудобный стульчик у стенки.

— Вот что в газетках пишут, слушай: «В городке, в результате очередной бандитской разборки… так… не установленные преступники, в сауне… были расстреляны из автоматов пятеро местных предпринимателей — и вот еще — на телах убитых были найдены пресловутые карточки с надписями „Белый Беспредел“… доколи же власти будут бездействовать…» — ну это уже не интересно! — И, аккуратно сложив газету, улыбнувшись, сказал:

— А ведь и я сам родился в городке… до 4 лет там жили, а потом родители уехали в город, ну и больше я там никогда не был, да и родни там никого уже давно не осталось. — Петр Карлович помолчал, продолжая улыбаться своим мыслям, а затем, отодвинув сложенную газету, уже другим, деловым тоном приказал:

— Докладывайте.

— Наш агент работал в городке в течение полутора месяцев. Как вы знаете, он был ориентирован на то, что группа «Белый Беспредел» — реально существующая подпольная организация, участников которой необходимо в кратчайший срок установить и взять в разработку. Агентом были проанализированы все доступные источники информации: официальная местная пресса, донесения информаторов из милиции, стукачей из уголовной среды, кое-что поступившее по линии ФСБ. Так вот, за это время никаких следов деятельности ББ он не нашел. Достоверных, я имею в виду следов, то есть повторился результат проверки официальной Ревизионной комиссии. Тогда агент составил список лиц, которые могли быть… ну если не лидерами этой ББ, то хотя бы ее участниками. В списке восемь человек — четверо из правоохранительных органов и четверо из властных и криминальных структур. В принципе, списки таких людей можно составить в любом городке и считать, что они имеют отношение к любой местной группировке.

— То есть результат нулевой?

— Да, по сути так, — ответил Аналитик, — все упоминания о ББ не более чем отвлекающий маневр обычных преступных разборок. Такое ощущение, что кто-то, начитавшись Шерлока Холмса, подкидывает эти белые метки. Но среди населения эта некая Идея справедливости, Идея возмездия в виде тайной организации по имени «Белый Беспредел» очень популярна! А, кроме того, население крайне недовольно тем, что никаких мер к торговцам наркотиками из сгоревшего цыганского поселка, по сути, принято не было, хотя информация была вывешена доказательная.

— Да, я это знаю. У нас есть рычаги для того, чтобы парочку-троечку дел запустить в судебные процессы, в результате которых кое-кто сядет, а люди успокоятся. Продолжайте…

— Далее! Агент предположил, что белые метки и листы с информацией — это дело двух разных… организаций. Одни — убивают и для устрашения оставляют белые метки. То есть имеется элемент какой-то абстрактной борьбы за справедливость, даже детскости. Другие — прагматики, пользуясь ситуацией, обнародуют закрытую информацию, и таковыми информаторами могут быть только сотрудники органов, причем не исключено, что тот, кто распространяет довольно закрытую информацию, в свою очередь, имеет информацию о готовящейся очередной акции «Белого Беспредела».

— Поскольку по итогам наблюдений никакого реального результата получено не было, мы и приняли решение спровоцировать всех возможных лиц, причастных к деятельности ББ. Если конкретно — столкнуть интересы лидера крупнейшей ОПГ Гинеколога и милиции, для чего спланировали операцию нападения на майора, выдав ее за случайность, но так, чтобы все стороны легко догадались бы, чьих это рук дело.

— Почему выбор пал на майора?

— Потому, что именно он находился на первом месте списка агента как наиболее реальный кандидат на пост лидера, ну или активного участника ББ — если она, конечно, существует! Он имеет полный доступ к той информации, которая вывешивается по следам акций. И главное — мы ожидали выхода из подполья группы, то есть новой акции. Но мы не могли ожидать, что реакция ББ будет такой быстрой, жестокой и такой «эффективной».

— А с этого места — подробнее!

— Майора люди агента нейтрализовали вечером, а ровно через сутки в сауну, где отдыхали приближенные к Гинекологу бандюганы, спокойно зашли двое и застрелив троих охранников на улице и в коридоре, добрались и до сауны, где и прикончили тех, кого и хотели. Работали пистолетами Стечкина с глушителями. Каждой жертве был произведен контрольный выстрел в голову, белые визитки этого ББ разбросали по сауне. Надо отметить, что убитые — не просто участники, а люди, по самую маковку залитые кровью, и если говорить по справедливости — они такой участи заслужили…

— Это что такое? Какая такая справедливость? У нас есть только разумная необходимость: «Забудь мораль и право, всяк сюда входящий» — забыли? Что это за интеллигентщина?

— Простите, Петр Карлович, это просто образное выражение. Я продолжу? — И, увидев кивок, сказал:

— На следующий день поле этой акции были расклеены в людных местах листы с информацией о преступлениях, совершенных каждым из убитых — как говорится, явки, адреса, пароли. Причем там не только слова, а информация, от которой просто так не отмахнешься. И, изучив ее, становится понятно, что человек, раздобывший и выложивший ее, имеет выходы на властные и милицейские структуры, а также имеет доступ к агентурным данным. И, учитывая этот последний расстрел членов ОПГ — мы считаем, что ББ — реально существующая организация.

— Но тогда майор здесь ни при чем! Ведь он в реанимации. А информация — вот она, снова обнародована! Как вы это объясните?

— Да. Может, он и ни при чем, но может, и при чем! Ведь не сложно всех возможных фигурантов разработать заранее и информацию по ним собрать заранее и, продублировав, спрятать в надежном месте, и когда придет пора — как в данном случае — предать гласности. И то, что майор на больничной койке — ни о чем не говорит. Согласны?

— Возможно, возможно! — Петр Карлович помолчал, поднялся из-за стола, прошелся по кабинету и, повернувшись к Аналитику, сказал: — Вы, кажется, упоминали про следователя прокуратуры, с которым учились? — И, увидев утвердительный кивок Аналитика, продолжил:

— А не пора ли вам, дорогой Аналитик, тряхнуть стариной, вспомнить молодые годы и поработать «на земле»?

— Как скажете, Петр Карлович!

— Скажу! Отравляйтесь в городок и наладьте контакт с вашим сокурсником, тамошним следователем. Предварительно продумайте легенду и… вот еще что! Помните, пистолет Стечкина мелькал у какого-то мальчишки, когда он тыкал таким стволом в тамошнего эксперта. Якобы брал в заложники? Так вот этим надо заняться и проследить происхождение пистолета…

— Простите, перебью вас: эксперт и авторитет по кличке Гинеколог, скорее всего, знакомы с молодых лет. Оба в медицинский институт поступили в один год…

— Вот как? Непременно пробейте и эту линию. Все это, вместе взятое, может вылиться в такую кашу-мясорубку, что просто «мама-не-горюй» — как говорит мой шофер. И у меня появилось ощущение, что мы наконец нащупали подходы к двум Б… буквам! Действуйте!

* * *

Сашок вновь уселся на кровать и, оглядев слушателей, спросил:

— Не надоело еще слушать брехню мою, а то ведь еще долго…

— …тем лучше, — перебил его Миша Биттер, — будет, что вспоминать дома, когда разъедемся! Продолжай, Саша, продолжай.

— Ну, так вот, пока все начальники вели умные разговоры, нам пришлось пахать как бобикам — все представляют, что такое исследовать восемь трупов с огнестрелами. Мой молодой коллега был в то время на учебе, и поэтому на второй день мне прислали в помощь эксперта из области. И мы с ним плотно отработали еще два дня, благо он с санитаром приехал. В общем, наработались — до посинения, до отрыжки, но к пятнице все сделали. Только тогда я и смог навестить майора. Его физическое состояние заметно улучшилось, и из реанимации его перевели в хирургическое отделение. Он был довольно мрачен. Я просидел с ним пару часов, рассказал о новой вылазке ББ, о результатах вскрытия, причем обратил внимание, что после рассказа его настроение совсем испортилось. Тогда я сменил тему и спросил, кто же его все-таки побил? Знаете, коллеги, он даже сконфузился, услышав мой вопрос, и как-то растерянно ответил:

— Ты знаешь, я ничего не помню. Вот помню, как прошел по аллее сада, как вышел и… все! Следующее, что помню — я уже в реанимации, и это было уже к концу второго дня. Вот такие дела, и знаешь, Саша, — сказал он мне, — я всегда не очень верил тем побитым, что говорили — не помню! Я всегда думал, что они придуряются, — сконфуженно признался мой друг, — а тут вот сам попал. Меня тоже этот факт заинтересовал и пошел к лечащему врачу. А после разговора с ним взялся вызванивать Эдуарда, но так его и не разыскал, поэтому передал супруге, что бы он сразу мне перезвонил. Однако он позвонил только утром, в начале девятого, мы с ним встретились у морга. Эдик очень торопился и от чая отказался.

— Давай, Сашка, колись, времени мало… что опять нарыл?

— А ты знаешь, что майора не просто избили, а сначала усыпили?

— В смысле? Как усыпили, чем? — вскинулся он. — Откуда сведения?

— Понимаешь, черепно-мозговая травма у него слабенькая, только сотрясение головного мозга и не более, а амнезия очень длительная, что для сотряса совсем не характерно. Далее — у Мишки на коже у основания шеи мы с трудом, но все-таки нашли след от медицинской инъекции — то есть его чем-то укололи. И как я думаю — снотворным очень быстрого, почти мгновенного действия. Потому он ни черта и не помнит.

— То есть кто-то выстрелил из чего-то, угодил в шею и усыпил?

— Похоже, что так… А потом, когда он был в отключке, его целенаправленно поломали.

— Не понимаю, — ответил следователь, — а для чего?

— Для чего? А вот с этим ты разбирайся…

— А ты уверен в том, что сказал?

— Мы с хирургом осмотрели кожные покровы и нашли эту точечку от укола. Учти, что в такое место их в больницах не ставят.

— Ладно, спасибо, я пошел.

— Спасибо сильно много, в стакан не набулькаешь, — крикнул я. Следователь оглянулся и подойдя сказал:

— Ну, ты и наглец! Кто недавно весь коньяк у меня выжрал? А? — И немножко помолчав, сказал:

— Впрочем… Будет тебе просимое. Сегодня идем в сауну. Ко мне приезжает мой сокурсник из города. В общем, мы с ним не очень-то и знались в те времена, но коль приезжает — встретить надо. Он, похоже, не просто так едет! Чую, визит сей связан с «Белым Братством». Как пить дать связан. Тем более что он в свое время служил в отделе каких-то спецопераций одной очень солидной структуры! А сейчас он в администрации губернатора, — задумчиво сказал он. — Так ты идешь?

— В сауну, говоришь? В сауну можно, только сауны последнее время очень вредны для здоровья! Там, в организмы ни с того ни с сего попадают маленькие и остренькие предметики. И от этого организмы становятся не совсем живыми.

— Гы-ы-ы! — испугался!

— Не испугался, а так, на всякий случай!

— Значит, так: мой поход в сауну санкционирован начальством и нам обеспечено оперативное сопровождение. Далее: человек, с которым будет встреча, служит — ну я уже сказал, где он служит, — он тоже не захочет… «перепарится». Ну и последнее: во встрече принимает участие и Гинеколог — кстати, встретитесь, вспомните общих институтских знакомых! А у Гинеколога очень мощная охрана, сплошь бывшие… сотрудники.

— Вот это-то и настораживает — у семи нянек дитя без глаза, а у таких нянек и без головы может оказаться, дите-то!

Саша, окинув взглядом нас, сказал:

— Я, конечно, не особенно-то и боялся туда идти. Как говорится, снаряд дважды в одну воронку не падает! И еще я не совсем понимал, а для чего я там нужен? Об этом я прямо спросил Сашку. Но он ответил туманно — парься, пей пиво с коньяком — только не переусердствуй — и о работе ни словечка. Ну а сама встреча прошла как-то буднично. Сначала они втроем посидели за столом, выпив чисто символически по глоточку дорогущего коньяка. Разговор был ни о чем — погода, здоровье. Помыли косточки начальству. Кстати, этот представитель губернатора мне понравился больше всех — рубаха-парень! Анекдоты — один за другим, порой даже с картинками, улыбка — как у «хорошего американского парня» — в 44 зуба. Запомнился и Гинеколог — молчаливый, умный, с цепким, но не злым взглядом. Кстати, поговорили и про альма-матер, но общих знакомых не нашлось и самого факта, что кого-то за валюту посадили я тоже не припомнил. Потом боссы ушли в парилку, где совещались часа два, а я играл на бильярде с охранниками. В общем, вечер удался, особенно для меня. И когда пошли в машину, я был в самом благостном расположение духа. А вот когда поехали, я увидел лицо следователя — оно было настолько мрачным и незнакомым, что и мое безоблачное настроение испарилось.

— Что случилось? — Однако мой друг молчал и только бездумно смотрел в окно. А потом сказал:

— Дела настолько хреновые, что ты даже и не можешь себе представить этого.

— Ну, так скажи и буду…

— Понимаешь, — ответил он задумчиво, — им дан приказ ликвидировать «Белый Беспредел» любым путем. Любым, понимаешь?

— Ну, жаль, конечно — все-таки эти ребята из ББ в тонусе держали ворюг разного уровня, но если по закону — они ведь нарушали его?

— Да не о законе речь идет, не о законе, — выкрикнул следователь. — Им приказано найти и уничтожить. Я присвистнул — но чтоб кого-то уничтожать, надо, во-первых, их найти, а во-вторых — как это без суда и следствия? У них что, Ежов командует?

— Останови, — скомандовал он водителю, и, когда машина затормозила, он выволок меня на улицу и, отойдя к скамейке у незнакомого дома, сел.

— А ты слышал, что мне этот… сокурсничек сказал, когда мы расставались?

— Нет, а что он…

— Вот его слова: «…знаешь, дружище Эдик, какое прозвище было у майора в Афганистане?» — И услышав что я не знаю, сказал: — «Белый Беспредел!». А потом показал фотографию — ребята в камуфляже, молодые, веселые, обвешанные оружием сидят на бэтээре и на обратной стороне фотографии надпись: группа «Белый Беспредел» уходит на очередное задание. Май 1986 года. В центре — наш Михаил, тогда еще старший лейтенант.

Глава 6

— Постой, постой, — ты что, хочешь сказать, что наш Михаил и есть этот ББ?

— Да, хочу. Не может быть таких совпадений — там в Афгане и здесь в России. И еще — вспомни, как Мишку звали в школе…

— Точно… Арата Горбатый, — прошептал я, — вечный борец за справедливость…

— А помнишь, как он постоянно ходил с книгой Стругацких «Трудно быть Богом» и как цитировал из нее отрывки? А как он в школьном спектакле играл эту роль? И как играл! Вот слушай: «Это был профессиональный бунтовщик, мститель божьей милостью, в Средние века фигура довольно редкая. Таких щук рождает иногда историческая эволюция и запускает в социальные омуты, чтобы не дремали жирные караси, пожирающие придонный планктон… Арата был здесь единственным человеком, к которому Румата не испытывал ни ненависти, ни жалости, и в своих горячечных снах землянина, прожившего пять лет в крови и вони, он часто видел себя именно таким вот Аратой, прошедшим все ады вселенной и получившим за это высокое право убивать убийц, пытать палачей и предавать предателей…» — наизусть прочитал Эдик и даже удивился: — Во! Даже не подозревал, что запомнил!

— …и он не играл, он был Аратой, — понял я. — Эдик, надо предупредить… Арату, ставить охрану, потом прятать… — Эдик поморщился и вскинул руку:

— Ты забываешь одну вещь — я работаю в прокуратуре, я представитель закона — это во-первых. А во-вторых — и это самое паскудное! — его сейчас и так трогать не будут. Они будут ждать его выздоровления, так что с месяц ему ничего не угрожает. Сейчас его будет беречь как зеницу ока. А вот потом…

— Посадят?

— Да, нет, не угадал, простая ты душа. С ним сначала поговорят. Ему предложат работать под их контролем, ему распишут, как будет здорово, короче такую картину маслом, что… И если он согласится — будут давать заказы…

— Тогда скажи, а кто такой этот твой сокурсник? Он что, мафия?

— Да нет, он трудится в аналитическом отделе при администрации губернатора области — помощник заместителя губернатора. А ранее служил в КГБ, в каком-то темном подразделении — что-то связанное с силовыми операциями. Точно не знаю.

— Ну, так и пусть! Мишка это и без заказов делал — в смысле шлепал бандитов.

— Ты не понимаешь. Мишка казнил тех, о ком он знал точно. Он не мог наказать по ошибке. Мишка любит свой городок. Он всегда говорил, что очистит его от бандитов. А те, кто пришел… Если Мишка не согласится — то просто убьют его и никакого суда не будет. Суд для власти страшнее продолжающихся убийств — там он может сказать такое, что власти долго будет икаться. — Эдик помолчал и добавил: — У Мишки нет выбора, его убьют! А с ним убьют и Шурави! Они же после того случая очень близко сошлись — лейтенант афганской войны и сержант чеченской. Кстати, они были знакомы еще до убийства Папы… по клубу «Патриот». Вот после этого случайного убийства они и пришли к идее двух букв.

Эдик немного прошелся, глубоко вздохнул и уже более спокойно продолжил:

— Знаешь, когда я раскапывал историю самолета и оружия, наткнулся на такой рассказ. Помнишь, как тот 90-летний охотник говорил что отец Шурави со своим другом нашли самолет и оружие?

— Ну, да, помню!

— Так вот, после того как они перепрятали это оружие, то прихватили с собой по паре «стечкиных». По пути они зашли в охотничий домик, где проживал отшельник — по слухам, бывший белый офицер, бывший монах, убежавший в тайгу еще в 30-е годы. Про него шла молва, что он прорицатель, целитель, этакий Сибирский Авель. Он пользовался большим уважением среди жителей близлежащих деревушек и к его словам прислушивались, к нему приходили со всей округи и он вроде исцелял больных… Так вот, эти «оруженосцы» пришли к Авелю, переночевали и уже утром, не удержавшись, похвастались стволами и предложили ему один себе оставить. Авель, не притрагиваясь, оглядел оружие и сказал:

— Пойдите и в водопад, в водопад киньте, ибо смерть несете вы в мир! Бог не зря совлек с неба ту повозку с оружием и оземь бросил! Проклятое оно, проклятое…

Отец Шурави тогда послушался и «стечкина» маханул в водопад, а вот его попутчик — латыш… как же его… а, вспомнил — Эйхе! Карл Эйхе! Так вот, тот стал насмехаться и подтрунивать над стариком. А тот выслушал и спокойно сказал:

— Не хочешь — не надо! Бог дал человеку волю и право выбора, вот каждый и выбирает, по уму своему и велениям души своей. Призываю, одумайся! Бог покарает и если не тебя, то детей твоих и внуков твоих! Потом отшельник лег и отвернулся к стенке. Больше старик не произнес ни слова. Короче, латыш пистолеты так и не выбросил. Правда, позже и Шурави-старший все-таки соблазнился — помогая Эйхе перетаскивать оружие, не удержался и прихватил несколько винтовок и пистолетов…

— Вот Шурави и поплатится за это…

— М-да, посмотрим. Ты вот что… ты пока ничего не предпринимай, Мише не говори. Я сам ему скажу, что и как, ладно? И вообще, веди себя осторожно, лишнего не болтай — особенно в палате у Мишки, — там могут слушать. Понял?

— А ты? Что будешь докладывать начальству — ведь поход твой санкционирован?

— Это мое дело. Решу что сказать! Эх, Мишка, Мишка…

На том мы и разошлись — меня забросили домой, а Эдуард поехал к начальнику милиции.

* * *

— Ха, — воскликнул Юра Долгих, — мир воистину тесен! У нас тоже ходила легенда, что в горах, на границе наших областей жил в прошлом веке великий таежный шаман по имени… Авель! Что он и целитель, и прорицатель! Вот только сейчас и вспомнил об этом и оказывается правда, оказывается, на самом деле был такой! Интересно как!

— Погоди… Про Авеля потом, давайте про майора. Сашок — валяй дальше!

— А знаете, — ответил он, — дальше-то и нечего валять, потому что все последующие события происходили без моего участия и как-то… Я их и до сих пор понять не могу. Недели через три после Мишкиного ранения были расстреляны с десяток рыночных рэкетиров. Их постреляли не насмерть — кому руку, кому ногу прострелили, то есть покалечили особо наглых. И на следующий день застрелили двоих человек из администрации городка. Про них все знали, что они записные взяточники, но никто их ухватить не мог, а скорее всего, не хотел. Белые визитки при этом не фигурировали, но информация с описанием конкретных фактов была разослана по редакциям, как местных газеток, так и областных. Оппозиционные — ее тут же опубликовали, и разразился скандал. В те же дни я с изумлением узнал, что Эдуард уволился из прокуратуры и уехал неизвестно куда, причем мне он ни словечком не обмолвился об этом. Ровно через месяц — я дома в то время был один — в дверь постучались. Это был Шурави.

— Дядя Саша. Спрячьте меня, а? Я еле ушел от них, — слегка заикаясь, сказал бледный паренек.

— О кого ты еле ушел?

— Да не знаю, они совсем незнакомые, городские, наверное. На джипе приехали. Еле ушел от них, — повторил он, — на мотике по оврагу, потом по тропе за овраг. Я парня, конечно впустил, накормил и потом всю ночь не спал, обдумывая ситуацию, ибо понимал, что моя квартира не крепость и наверняка ее легко вычислят. И уже под утро меня осенило! Соседи! Они же в отпуске, укатили куда-то в столицу, а ключ оставили мне — цветы поливать. Вот я туда ранехонько и переправил мальчишку. А на следующий вечер я его тишком привел к себе, накормил, а он рассказал, что к подъезду приезжал тот же джип и они поднимались в квартиру…

— В чью?

— Да в вашу. Пробыли здесь с полчаса и убедились, что меня в ней нет, уехали. Вот так — В тот момент меня аж ознобом обдало — а вдруг они звукозапись поставили и вот сейчас они и прикатят. Чуть паника не началась, но ничего, пронесло.

Шурави пробыл у меня дней десять — жил тайком. Причем его искали уже официально, менты ходили и всех опрашивали: не видел ли кто… В эти дни из больницы пропал Михаил. Охрана (или наблюдатели) были связаны, оглушены, а майор исчез и больше я его живым не видел. По этому поводу в городок приезжал сокурсник Эдика. Он был очень зол, кричал, ругался за то, что упустили майора. Приехал он и ко мне на работу, причем со мной он был сама любезность — расспрашивал и о том, куда Эдуард подевался, искренне удивлялся, как это он решился уволиться? И при этом у меня осталось стойкое ощущение, что с его стороны это игра. Расспрашивал он и про мальчишку и так пронзительно смотрел на меня, что я чуть не прокололся. При всем этом он беспрестанно травил анекдоты, звал в гости захаживать, оставил визитку с номером телефона, написанного от руки. После ухода сокурсника пришел участковый — уже не молодой, видавший виды человек и сказал:

— Николаич, ты мне как-то помог, и я по гроб жизни тебе обязан. Надо мальчишку переселить в другое место — завтра, максимум послезавтра придут его искать и к тебе. Они обойдут все квартиры и все равно найдут.

— Какого мальчишку, — спросил я таким фальшивым голосом, что мы оба рассмеялись.

— А ты откуда, Петрович, знаешь про него? — Но в ответ он лишь улыбнулся. Покумекав, мы решили, куда спрятать от «городской мафии» — как выразился Петрович, — и увез Шурави.

В тот же день стало известно — в морг областного центра поступил труп неустановленного мужчины, предположительно, майора… Я поехал к своим коллегам, и они сказали, что смерть мужчины наступила от огнестрельного ранения головы, на теле множественные повреждения — скорее всего, его пытали. Все получилось как и сказал Эдуард. Кстати, его самого на похоронах так и не было. Труп опознавал я. Хоронили майора на следующий день, в нашем родном городке. Проводить его пришла добрая половина жителей. Пришли даже явные бандюганы во главе с Гинекологом. Из руководства городка не пришел никто. Вот так закончилась история «Белого Беспредела» в нашем городке. Но слухи, домыслы, выдуманные истории — рассказывают до сих пор. А в это время в Сером Доме города…

* * *

— Ну, что, господин Аналитик, поздравляю! Просрали все дело? Майора пришлось… ликвидировать! А этого мальчишку… Шурави тоже не нашли. А следователь, ваш дружок…

— Простите, он просто сокурсник…

— Не перебивать! — взревел Петр Карлович и стукнул ладонью по столу. — Где этот следователь? Где, я вас спрашиваю?

— Ищем, Петр Карлович, ищем.

— И сколько вы еще искать его будете? — И, помолчав, спросил: — Что еще?

— А для чего вам следователь нужен. Он же не при делах, за ним ничего нет.

— Он может кое-что прояснить о «Белом Беспределе». Он много общался с покойным майором и он может знать концы — ведь недаром он ушел из прокуратуры. Вы думаете он просто так ушел на вольные хлеба? А если он пришел на место майора. Я бы, господин Аналитик, на вашем месте забросил все дела и взялся искать этого следователя во все лопатки. А то, не дай Бог, — ехидно сказал хозяин, — он узнает всю правду о фотомонтаже?

Аналитик дернулся:

— А вы откуда знаете?

— Вот видишь, раз я знаю, значит, и другой может узнать. Все, свободен. Завтра в 9.00 доложить о дальнейших действиях.

Аналитик домой ехал в препоганом настроении — его еще ни разу начальство так не отчитывало — как пацана. Потом, не доехав до дома, остановил машину и, отпустив шофера, пошел пешком. Зайдя в магазин, купил что-то к ужину и — неожиданно для себя — бутылку коньяка, и к нему пару килограмм яблок. Он любил закусывать спиртное яблоками. Подойдя к подъезду, он — руки-то заняты — с трудом набрал код и зашел в подъезд. Там у лифта он нажал кнопку вызова и…

— Привет, фотолюбитель, — раздался за спиной знакомый голос. — Повернись, только медленно! — Аналитик, холодея, оглянулся и увидел стоящего у лестницы Эдика. В руке у того был ствол:

— «Стечкин»… глушитель, — еще успел подумать Аналитик и в долю секунды, одновременно с дернувшимся стволом, понял…

Эдуард подошел к лежащему человеку, левая рука которого еще мелко-мелко дрожала и, подняв пистолет, выстрелил. Голова от удара дернулась и пол вокруг нее стал темнеть от казавшейся совсем черной крови, медленно вытекавшей из-под головы. Эдуард бросил пистолет на тело и пошел из подъезда, а за ним, гулко стукаясь о ступени, катились крупные желтые яблоки.

Труп Аналитика обнаружили жильцы и сообщили куда следует. Сначала приехали милиционеры, за ними оперативно-следственная группа и, найдя документы, позвонили в администрацию.

— Петр Карлович, — крикнула забежавшая в комнату-вагон Машенька…

— Вы что, Мария, себе позволяете, стучаться разучились! — рыкнул рассерженный хозяин кабинета…

— …убили, — дрожащим голосом сказала Маша.

Когда Петр Карлович приехал на место, там от зевак было не протолкнуться. Зайдя в подъезд, он расспросил оперативников, осмотрел тело сподвижника и медленно пошел на улицу. Там, остановившись у двери, он посмотрел на небо, окна соседнего дома, и в этот момент на него накатила такая волна жуткого страха, что он, видавший виды человек, оцепенев, замер на месте. В этот момент на лбу его брызнуло красным и вниз, на лицо покатилась все расширяющаяся струя крови. Ноги Петра Карловича подкосились, и он повалился прямо на асфальт. И только когда упавший мужчина мокро ударился лицом о заплеванный, весь в окурках асфальт, раздались многоголосые крики:

— Уб-и-и-и л-и!!!

— Так свершилось пророчество отшельника Авеля — проклятие запрещенного оружия настигло сына похитителя — Петра Карловича Эйхе, так закончилась история оружия из упавшего самолета. Так закончилась и моя история, — глубоко вздохнув, сказал Саша.

После этих слов в комнате повисла тишина. Молчали долго, и о чем слушатели думали — никто не знает.

— А что стало с Шурави? — спросил Самуилыч.

— А ему некуда было идти, некуда бежать — родни у него не было. Он просто исчез и сначала мы не знали куда. Только лет через пять он прислал мне письмо — вернее, мне его принес молодой человек, характерной «кавказской наружности». Из письма я и узнал, что Шурави в Чечне, у того самого Ахмеда, что он принял ислам и что там он и будет теперь жить.

— А еще — помнишь, ты говорил, что тебе не было страшно? Ну, когда тебя брали в заложники?

— А-а-а! Да все просто — когда подошли Шурави и майор, они улыбались — скупо, только глазами, и я еще там понял, что это — игра, что мне ничего не грозит.

— А оставшееся оружие — нашли?

— Нет. Оно ждет своего часа где-то в тайге — мальчишки его туда спрятали. И однажды кто-нибудь его найдет…

Клинок Бормана

— Ну, ты и наворотил Сашок, — удивленно проговорил Самуилыч. — Под конец и сам, наверное, запутался в героях и их поступках, а?

— Да, — несколько сконфуженно ответил Саша, — ваша правда. Сам не ожидал, что так длинно получится.

— А мне понравилось, — ответил Бурков. — Этот рассказ «причесать» бы как следует — и хоть кино снимай.

— Ладно, кто следующий будет сказку сказывать?

— Давайте я, — напористо сказал Эрик Дропман… — Значит, так, — откашлявшись, сказал он. — Это было уже после того, как я вернулся из Израиля…

— Слушай, прости, что перебиваю, но всегда хотел узнать, почему…

— Да все просто: вроде и устроились хорошо, и условия жизни были вполне подходящие, правда, работы по специальности не было, но самое главное — мне каждую ночь снился мой родной город, скалы, тайга и реки. Я даже к психологу ходил, но все тщетно, без эффекта. Мне помогала только лошадиная доза снотворного или выпивка… в лошадиной дозе. Тогда я подумал, подумал и вернулся в район работать. Это если вкратце. Ну, так вот продолжу сказку: любое утро судебно-медицинского эксперта начинается одинаково — ты приходишь в морг, простите, в отделение судмедэкспертизы, и смотришь по журналу, кто и с чем поступил…

— Ну, еще утро начинается с поездки на «труп», — перебил его Бурков…

— …а еще с похмелья, — ехидно сказал Боря Татаренко. — Это если про тебя говорить.

— Че, уж так сразу и с похмелья, — надул губы Сергей, — почему про меня?

— А ты не мешай рассказчику и не будет похмелья, — ответил Борис. — Продолжай, Эдик.

— Вот и в то утро, открыв журнал, я увидел, что есть три трупа: два по направлениям — для установления причины смерти и один — Опа! — с постановлением о проведении экспертизы. Взяв его, я с удивлением прочитал: «…так число… ага, вот… нанес удар ножом в область сердца… труп обнаружен… гражданин Х. задержан и пояснил…» Новости! А почему меня не вызвали на осмотр? То они на «висельников» среди ночи пытаются поднять, то на явное убийство не зовут. Потом, решив, что пусть идут они все лесом, позвал санитара, и мы пошли работать. Да, в постановлении прочитал указание следователя — изъять кровь, подногтевое содержимое и… все. Потом увидел приписку — нож из раны изъять, описать, упаковать и передать следователю.

— Николай, — кричу я санитару, — нож в ране?

— Какой… нож? — отвечает он.

Я — сами понимаете! — иду в холодильник. Смотрю: труп лежит на каталке. Мы его осматриваем и видим, что рана есть, а ножа в ней нет! Я даже на полу все посмотрел — может, где выпал? Ни фига, нет ножа…

— Да вытащили они его, а в постановлении забыли вычеркнуть, — сказал санитар. — Ну, их в… пошли работать!

Труп мы вскрыли довольно быстро, я все описал, изъял кожный лоскут с раной — ну все, как обычно.

Не успел я зайти в свою комнату, как позвонил следователь поинтересоваться о результатах. Я ему все рассказал — куда, как и чем, а также что повреждено. Он задал еще пару вопросов, а потом и говорит:

— Ты нож не мыл, случайно?

— Нет, не мыл. У меня для этого санитар имеется. Он как раз сейчас моет инструменты.

— Тьфу на тебя! Я про нож из раны…

— А-а-а, про нож из раны… Так в ней не было никакого ножа.

Короче, следователь через десять минут уже был у меня. Влетел, держась рукой за сердце, и давай нам устраивать допросы с пристрастием. В общем, убедившись, что мы его не разыгрываем, стал вызванивать милицию и выяснять весь круг людей, кто мог его похитить. Ушел от нас следователь в весьма понуром состоянии, сказав, что если ему выговор влепят, то считай крупно повезло, а могут и неполное служебное соответствие воткнуть.

— А ты-то при чем?

— Ну, я все-таки должен был не просто тело в машину загрузить и отправить, а приставить к нему для сопровождения милиционера, а я — лопухнулся, понадеялся на авось.

— Вот тебе и вставят в энное место кое-что и скажут — небось больн-а-а-а? — жизнерадостно заржал я.

— Ладно, ладно — поиздевайся, разрешаю, но когда придет мой черед… — И следователь мечтательно закатил глазки.

В общем, ребята с этим случаем все было как обычно: заключение напечатал, то что нужно — отправил на дополнительные исследования в лабораторию. После этого стал наблюдать за тем, как всея милиция искала потерянный нож. Сначала выловили и допросили четверых деревенских парней, которые сопровождали труп в морг. Спрашивали строго, но без излишеств — ситуация не та. Но все парни держались уверенно и твердо отвечали, что ножа они вообще не видели. Опытные опера, после допросов, сказали, что парни ни при чем, иначе хоть один бы да дрогнул. Да и случай не тот, им нечего особо-то опасаться. В общем, пустышка. Одновременно допрашивали и работников райбольницы — тех, кто имел отношение к приему трупов по ночам, — а в ту ночь были доставлены еще двое, и оба после того, как в морге успокоился убитый. Опера выявили тех людей, кто привозил умерших, кто разгружал их — все впустую, никто не брал. А эти, последние, и не видели никакого ножа.

Наш следователь совсем загоревал. Мне — говорит — теперь хоть надфилем, но именно такой нож выточить надо. Нож — важная часть доказательной базы…

— А почему ты нож сразу не извлек?

— Да ты понимаешь, у нас есть указание — коль нож в ране, кожный лоскут на длительное доп. исследование можно не направлять. А это сокращает сроки следствия — вот и сократил, отправил дело в суд досрочно, — уныло сказал следователь.

— И что делать теперь?

— Пойду сдаваться начальству.

Однако все пошло по-другому. Не прошло и получаса после нашего разговора, как в отделение приходит мужичонка с «фонарем» и робко так говорит:

— Доктор, а вы меня не помните?

Я пригляделся к нему и говорю, что не помню. Тогда он рассказывает, что еще до моего отъезда в Израиль я его сильно выручил в одном деле, и напомнил в каком. Так вот он и пришел ко мне потому, что я… и давай меня расхваливать. В конце концов мне надоело и я его уже совсем собрался послать, но…

— …а скажите, у вас нож не терялся, — спрашивает он, шмыгая носом.

— Отвали, мужик, какой на хрен нож, я тебе сейчас этот… Ст-а-а-ять! Какой такой нож ты имеешь в виду, — заорал я так, будто мне в некоторое место уже ткнули этим ножом.

— Ну, у вас же потерялся нож из покойника? Я знаю, где он!

Короче, пока санитар наливал ему спирту, я звонил следователю. При этом не отказал себе в удовольствии слегка приколоться и повел разговор на отвлеченные темы. И когда у того стало терпенье лопаться (я даже начал различать легкие, но все усиливающиеся потрескивания в трубке), сказал:

— Слушай, здесь один чудик пришел, говорит, знает, где ножик из трупа! Тебе это интересно?

После чего я примерно за 10 секунд выслушал о себе много такого, о чем раньше и не подозревал. И даже узнал, откуда на самом деле родом все мои предки вплоть до седьмого колена (а я-то дурак, думал что они с Земли обетованной, а оказалось…).

В отделении следователь оказался почти одновременно со вторым коротким гудком, который я услышал в трубке, после того как он ее у себя бросил на рычаг:

— Гд-е-е-е-е!!!

— Че орешь-то? А может, я пошутил? — после этих слов, он как стоял, так и замер, не двигаясь. Потом он закрыл глаза и начал вслух считать: 10, 9, 8, 7…

— Ладно, приз в студию! — и санитар вывел мужичка. — Этот приз стоит всего-то литр «Наполеона», — ухмыльнулся я.

Следователь впился глазами в мужика и сказал:

— Если врешь…

— Нет, нет, товарищ следователь, знаю точно, у кого он. И вот что рассказал: он был на месте убийства и видел, как грузили труп. Когда носилки с телом поставили в кузов и все отошли, с противоположной стороны в кузов сиганул Валерка Мырлин. Там он взялся за нож, выдернул его из трупа и был таков. Вот и все. Давай начальник Наполеона.

— Сейчас, дам! И Наполеона дам, и коньяка дам и раз-два по шее кое-кому дам, — приговаривал следователь, вызванивая на подмогу парочку оперов. Так как конкретной работы у меня не было, а любопытно было — я поехал с ребятами в деревню, за ножом.

Когда приехали, мужичонка показал дом, где жил похититель. Мы зашли и приготовились было к долгой «осаде», однако хозяин молча, не говоря ни слова сам достал нож, воткнул его в стол и сказал:

— …вот, значит, какая история! Этот нож привез с фронта мой дедушка. Его он получил в награду от генерала Берзарина — первого коменданта Берлина. В июне 1945 года он собой закрыл генерала от пули — выскочивший из двери разрушенного дома мальчишка пытался выстрелить в него из автомата. Вот дедушка и заслонил его. Выстрел был один — затвор заклинило, — пуля миновала всех, никого не поранив. Вот тогда генерал достал из машины нож и сказал, что это кинжал Бормана, рукоятка из чистого серебра, и вручил его дедушке — у меня и газетка есть с фоткой, где он его вручает деду, — сказал мужчина.

Я взял осторожно кинжал — клинок с двухсторонней заточкой, симметричный острый конец клинка и рукоятка — тяжелая, матово-серая с утолщением на конце.

— Вот это и есть серебро, — сказал мужчина. Следователь взял кинжал у меня и покачал его в руке.

— Тяжелый! А я-то дурак подумал, что это дюралька! А как же он оказался…

— У убитого? — спросил Валерий. — Мы с ним одногодки, росли вместе. Большими друзьями не были, а потом и вообще стали сторониться друг друга — он противный из города вернулся. Когда у меня 15 лет назад сын родился, пришел со всеми обмывать рождение и он. Вот после этого застолья и пропал мой нож. Я его никому почти не показывал и мало кто знал о нем. Убитый — знал. Ну еще трое-четверо знали. Всех потом обошел, умолял — отдайте. Все клялись, что не брали, и он в том числе. Смеялся, гнида — прости меня Господи! — и перекрестился на икону висящую под потолком в самом углу.

Во-о-т… Когда я пришел на место убийства — его как раз уносили. И увидев торчащую из тела рукоятку и еще ничего толком не поняв, у меня сердце заколотилось как сумасшедшее — будто подсказывало! — это он, он, твой нож. Ну, я и маханул через борт и только положил руку на рукоятку, так сразу понял — точно он! Ну, выдернул его и ушел… Вот такие дела.

Вот так нашли этот нож. Владельца ножа немного промурыжили, попугали статьей о противодействии следствию, но дело не возбуждали и в суд, естественно, не передавали.

— Теперь о ноже, — сказал Эрик. — Клинок был, естественно, направлен на экспертизу, и там криминалисты совместно с историками, оружейниками выяснили, что клинок из качественнейшей золлингеновской стали, а рукоять — из чистейшего серебра. Такие ножи были сделаны по заказу Мартина Бормана в конце 1944 года в количестве трех штук. Но самое главное — в одной из трех рукояток был запрятан алмаз в 50 карат — так написано было в найденных исторических документах. Судьба всех трех клинков, говорилось там же — неизвестна.

Вот такая и необычная и одновременно простенькая история.

— Погоди, погоди — а куда клинок-то делся?

— Как куда? Владельцу вернули. Его доказательства сочли весомыми.

— А алмаз?

— Не знаю. У хозяина клинка спросите. — И Эрик, улыбнувшись, припал к стакану с холодным чаем.

Последний вечер

А назавтра были экзамены! Все, кто учился — а учились на курсах разнообразных специализаций все врачи, — знают это предэкзаменационное состояние. Нет, нет — не в самом экзамене дело, а в том, что уже утром все мысленно едут домой! Все зависит от расписания движений поездов, рейсов самолетов. Кое-кто улетает в день экзамена, часов в 12, или в 14, к примеру. Они утром покидают общежитие уже насовсем, забирая все свои вещи. Такие «торопыги» сдают первыми и, порой не дожидаясь «неофициальной части», убегают, торопливо простившись с остающимися друзьями и преподавателями. Другие идут на экзамен налегке, оставляя вещи в общежитии, ибо их рейсы вечером, а у кого и вообще — на следующее утро…

И вот экзамен сдан, и сдан, конечно же, успешно. Преподавателям вручены памятные сувениры, уже позади нешумный и скоротечный банкет, и все! Удостоверения об учебе получены, и до свидания кафедра, до свидания учителя! Спасибо вам за науку, за знания и за те моральные подзатыльники, что мы — к нашему же благу! — получали от вас, причем некоторые — неоднократно!

И вот те несколько человек, что едут позднее, идут в общежитие. Как правило, в таком послеэкзаменационном состоянии не хочется ни есть, ни пить, ибо ты наполовину уже дома. Вот и по приходу в общежитие нас в комнате собралось всего-то человек 6–7 из всего курса. Мы молча походили по пустым комнатам, попинали обрывки каких-то газеток, кульков…

— Ну, что? Может, по пивку? — вяло спросил кто-то.

А в ответ — тишина! Всем не до пива — все уже едут домой.

Наконец Миша Биттер решительно сказал:

— Та-а-к, хватит киснуть. А то ишь, носы повесили — пива они не хотят, водки — тоже, спать — не будем, не заснем… Вспомните, сколько у нас вечеров рассказывались разные замечательные рассказы. Так что мы теперь-то загрустили? Предлагаю напоследок рассказать по коротенькому и непременно смешному эпизодику из своей экспертной жизни или, выражаясь на литературный манер — по маленькой миниатюрке.

— Вот ты первый и начинай, — буркнул Бурков…

— Давайте лучше я начну, — сказал Влад Марлов. — Есть у меня пара весьма забавных историй из далекого прошлого…

— Давай, начинай ты… а я после тебя — если захотят слушать, — ответил Михаил, а Влад прошелся по непривычно пустой комнате и начал рассказ:

— Однажды утром — как часто приходится то или иное жизнеописание начинать с этих слов, — улыбнулся Влад, — придя на работу, я застал у кабинета посетителя. Очень необычного посетителя, надо сказать. И хоть был уже 1987 год, и уже повеяли ветры перемен, но все равно я испытал некоторую… некоторое неудобство в организме, когда этот посетитель предъявил магическую красную книжечку с гербом СССР и тремя, широко известными в народе буквами. Нет, нет! Это не те три буквы, которые сразу же придут на ум нашему читателю. Это были другие буквы! Это были буквы — КГБ!

Слегка озадаченный, я пригласил «товарища лынтинанта» в кабинет и, сделав подобающее ситуации выражение лица, спросил:

— Чем обязан, товарищ лейтенант?.. Ей-богу, секретов врагам не выдавал. Скажу честно, — прошептал я, наклонившись к его уху, — последнее, что продал, это данные о форме танкового катка! Сообщил американцам, что он на наших танках круглый! Но ведь это давно было… да и сознался добровольно. Мне ведь это зачтется, та-а-ищ лейтенант?

— Вы можете серьезно относиться к разговору, или мне вас повесткой приглашать надо? А то балагурите что-то не по месту… Сейчас вам, доктор, совсем невесело станет.

После этого лейтенантик вытащил свою папочку и стал деловито, очень неторопливо раскладывать на столе бумаги, изредка бросая на меня значительные взгляды. Что греха таить, мне стало слегка не по себе, появилась некоторая тревога и неудобство под ложечкой. Мало ли что?

— Значит, так! Мне, гражданин, надо вас допросить по поводу… — Но тут я невежливо перебил его, ибо, работая судебно-медицинским экспертом и общаясь с юристами, уже знал, когда и кого допрашивают, а когда опрашивают:

— С чего вдруг вы меня допрашивать собрались? Я что, обвиняемый? У вас уголовное дело? Предъявите обвинение и допрашивайте, а если нет — то я имею полное право вас отправить на… тоже на три буквы, но это будут вовсе не те буквы, что гордо красуются на вашем удостоверении.

— Что вы себе позволяете?!! — буквально завизжал лейтенант, и лицо его стало красным, как корочка удостоверения. — Да я вас… да мне ничего не стоит… вы не представляете…

— Слушай, лейтенант, успокойся, — примирительно сказал я, — давай тихонько поговорим и выясним все, что ты хотел. А то устроил здесь камедь с бумажками, допросами… Ты меня, как я понимаю, можешь только опросить по тому или иному эпизоду, свидетелем которого я, видимо, невольно стал. Так ведь? А я — вправе отказаться давать эти объяснения, так?

— Может, и свидетелем гражданин, а может, и обвиняемым, — успокаиваясь, многозначительно процедил посетитель.

— Ну ладно, ладно, сейчас опросишь меня, как хочешь… а пока давай, лейтенант, для знакомства, выпьем по стопочке, а? А то вчера мы слегка гульнули с ребятами… вот организм и просит. А твой организм как? Согласен он принять рюмашку?

— Я на работе не пью! — с брюзгливым выражением лица ответил он. — Да и вам не советую! Согласно решению Политбюро и лично товарища Горбачева у нас…

— Да, ладно тебе! — примиряюще ответил я и полез в сейф. — Я капельку… А товарищу Горбачеву мы, так и быть, не скажем, хорошо?

Потом, приводя в порядок мысли, я за пять минут совершил до боли знакомый ритуал наливания-разведения-вдоха-выдоха-запивания-смахивания скупой слезы, выданной организмом, в ответ на совершенное над ним насилие. Все это время лейтенант сидел с каменным и слегка презрительным выражением лица.

— Ну, так в чем дело? — спросил я, выравнивая дыхание. — Какие у вас вопросы ко мне, товарищ лейтенант?

— Значит, так, гражданин… Вы в пятницу вечером проезжали на мотоцикле, — и он назвал место, где я должен был проезжать. Я задумался на минутку и сказал:

— Да, вроде проезжали. Мы с приятелем ездили на рыбалку, а что такое?

— …и вы останавливались около стелы с названием нашего города?

— Ну… останавливались! Колесо у мотоцикла прокололось, меняли.

— А что-то необычное не заметили?

— Необычное? В каком смысле?

— Ну, там людей… надписи? — И тут я въехал в проблему и, фыркнув, во весь голос рассмеялся… Ах, вот что такое!

Ну а дело, друзья, оказывается, вот в чем. Мы с приятелем Генкой Левашовым поехали на мотоцикле на речку, с удочками посидеть. До речки было километров семь и при этом надо было пересекать многолюдный Московский тракт. Уже у самого тракта наш мотоцикл как-то странно завилял, застучал ободом по асфальту — колесо спустило! А заднее колесо на «Урале» менять довольно хлопотно, поэтому мы, скатив машину подальше на обочину, занялись ремонтом. Провозились мы с полчаса, не меньше. Когда заканчивали, Генка меня толкнул кулаком и, показав рукой куда-то в сторону, громко рассмеялся. Я сначала не понял причину его жизнерадостного ржанья, а потом увидел… Дело было в том, что название нашего маленького городка — Уяр. Так вот, на большом щите, где черным по белому и было написано это название, кто-то спереди, к имени города, пририсовал большую и тоже черную букву «Х»! Получилось презабавно! Ну, мы с Генкой еще минут десять стояли, обмениваясь комментариями, и радостно похохатывали, размахивая руками. Потом сели и укатили рыбку ловить.

Все это я лейтенанту честно и рассказал. На свою голову. После этого и началось: почти часовая проработка и воспитание в плане — да как вы, советские врачи, могли смеяться над антисоветской выходкой неизвестных — пока! — многозначительно добавил он, — злоумышленников! Они подрывают устои Советской власти, нашу мораль и наше мировоззрение — передовое мировоззрение советского человека. Да знаете ли вы, что являетесь, по сути, пособниками таких негодяев, которые исподтишка возводят хулу на наш строй, что мы можем вас обоих привлечь к… Ну к чему-то там, уж и не помню сейчас к чему.

— Ну, а мы-то здесь при чем? От меня-то ты, что хочешь, лейтенант? — и при этом мне вдруг стало так скучно, что я откровенно и не стесняясь его зевнул во всю ширь.

— Слушай, лейтенант, а тебе самому не стыдно?

— Что? Почему? — он явно растерялся от моего вопроса.

— Ну не стыдно тебе заниматься такой ерундой? Ведь этот случай и выеденного яйца не стоит. Ведь понятно, что написали это банальные хулиганы. Причем если это жестко сказать — хулиганы! А на самом деле это, скорее всего, написали малолетние шутники, пацаны. Ведь это и ребенку понятно. А тут вдруг КГБ! Вы что там, охренели совсем? Вам что, заняться совсем нечем?

— Да как вы смеете? Да это вы сами и написали…

И тут у меня вдруг пропал всякий интерес и пиетет перед столь значимой структурой вообще и перед этим пацаном в частности.

— Знаешь, лейтенант, а пошел… я работать. У меня, в отличие от тебя — есть серьезные дела, а ты — извини! — дурака валяешь! Забирай свои бумажки, я ничего подписывать не буду…

И ушел в секционную… Больше я этого лейтенанта не видел и с представителями сей организации не встречался.

Ну а Советская власть вскоре и сама стала рушиться, засыпая своими обломками судьбы миллионов и миллионов людей, но мы с Генкой — вот ей-богу! — к этому отношения все-таки не имели. Честно вам, коллеги, говорю!

Закончив рассказ, Влад улыбнулся и сказал:

— Знаете, вот бывают в жизни какие-то события, которые потом, по прошествии ряда лет вспоминаются всегда с… теплом и улыбкой. Вот и эта история всегда — стоит только вспомнить ее! — поднимает настроение. Вот почему-то так… У меня все, — закончил рассказ Влад.

— А вот только маленький вопросик к Владу, — сказал Миша. — А не приукрасил ли ты, друг, свой разговор с лейтенантом?

— В каком смысле?

— Ну, прикинь — середина 80-х, КГБ еще пока непоколебим, и твой разговор с офицером из такой организации… чересчур смелый, фривольный какой-то. По-моему, так разговаривать ты не мог. Приврал, да?

Влад озорно улыбнулся и сказал:

— А вот и нет! Просто вы, коллеги, выпустили один момент, который присутствует и в вашей жизни: и вы и я по роду работы регулярно общаемся и с лейтенантами и с майорами, и с прокурорами. То есть мы привычны к людям в погонах и зачастую их «строим». Ну и еще один момент — я элементарно был «не совсем здоров после вчерашнего», а если проще — день рождения только ра-а-з в году! Вот и позволил себе накануне…

— А-а-а… ну тогда понятно! Ну, тогда я…

— Постойте! — снова сказал Влад. — У меня еще одна история есть… Коротенькая… Давайте я сразу все расскажу, а?

— Ладно, валяй! — только уж потом моя очередь. — А ты начинай.

* * *

В наше время, когда автомобиль действительно стал не роскошью, а массовым средством передвижения, хочу задать вам, коллеги — большинство из которых, конечно же, являются водителями, — один маленький вопросик:

— А приходилось ли вам, друзья, хоть разок сознательно нарушать правила дорожного движения? Ну, например, проезжать на красный сигнал светофора, а? — задал риторический вопрос Влад и сам же на него ответил:

— Большинство из вас, конечно же, сознаются в подобном грешке! Наверняка! А что? Мы же не пунктуальнейшие жители Германии, которым совершить подобное нарушение не придет и в голову. Пусть даже на перекрестке будет абсолютно пусто и видимость во все стороны будет по километру они — немцы — черта с два правила нарушат! А вот водитель, родившийся, выросший и воспитанный на просторах нашего богоспасаемого отечества, запросто проедет! А что стоять-то, коль ехать никто не мешает? Глупо! Вот так!.. Ладно, тогда усложним вопрос, — снова сказал Влад и обвел хитрым взглядом слушателей:

— А приходилось ли вам, друзья, совершать подобный проступок, находясь в прямой видимости повелителя волшебной, полосатой палочки, под самым его, так сказать, носом? Да если еще рядом с повелителем, грызя удила, бьет копытом гаишный автомобиль под парами? А?

— Нет, конечно… Я что, больной?.. Не нарушал… Нет, не было такого, — тут же раздались голоса слушателей.

— Понятное дело, друзья, спрашивая об этом вас, я не имею в виду ни олигархов, ни народных избранников и ни прочих там «братков», про которых поет в одной из своих песен Тимур Шаов: «…тот гад был крутым бизнезмеем, ГАИ тушевалось пред ним…» Да-а-а… Ну и бог с этими «бизнезмеями». Давайте я продолжу о нас, рядовых граждан. Помните, коллеги, в эпоху «развитого социализма» у подпольных дельцов — их теперь называют предпринимателями — был в б-а-а-льшом ходу такой тост:

— Давайте выпьем за то, чтоб у нас все было, а нам за это ничего не было!

Ну, так вот, у нас все случилось прямо по этому изречению: у нас — было, то есть мы проехали на красный сигнал светофора в прямой видимости сотрудника ГАИ, а нам за это ничего не было! Не верите? Напрасно, напрасно! А дело было так.

Как-то летом наведался я в областной центр и совершенно случайно, посреди города, встретился со своим старым другом Витькой Вершиным. Мы с ним не только вместе учились в институте, но после его окончания некоторое время работали в одной районной больнице. Ну, посидели в его машине, поговорили, вспомнили альма-матер. Я ему рассказал про нашу больницу и вдруг, как-то совершенно спонтанно, решили поехать за город к нашему общему другу, работавшему в такой же районной больнице. Благо райцентр, где тот работал Айболитом, был недалеко, по сути, на окраине города. Дело было в первой половине дня, когда поток машин на городских улицах, после утренних пробок уже слегка ослабел. Мы потихоньку выбрались из узких теснин центра на широкий окраинный проспект и неторопливо покатили прочь, на волю, в деревню. Ехали не спеша — километров 50 в час, не быстрее. Едем мы, значит, и беседуем о том о сем. Виктор за рулем, я рядышком. Машин мало, солнышко светит и приятно греет, теплый воздух ласково овевает лица через опущенные стекла. Красота! Но тут, на очередном перекрестке наметился светофор. Ага, тот самый! С красным светом!.. Вернее, свет-то пока горел зеленый.

Ну, Витя подруливает к «зебре» и на всякий случай слегка притормаживает. Инстинкт водителя! Ведь поодаль виднеется машина с мигалками, а рядом — добры молодцы в форме, поигрывают полосатыми палочками! И в этот самый момент, на «зебру» с тротуара, стройными ножками, вступает Создание в коротюсенькой белой юбочке и легчайшей, полупрозрачной блузочке, овеваемое к тому же волнами роскошных, длинных, светлых волос. Представили? Ну, так вот, идет это юное Создание через улицу с видом, будто весь мир принадлежит именно ей — и это недалеко от истины! — демонстрируя при этом полнейшее пренебреженье к цвету каких-то там огоньков. Витька, естественно, плавно притормаживает и останавливается. Уточню — для нас, в этот момент, горит зеленый. И вот идет через улицу эта Гордая, Независимая и Очень Красивая, а головы всех особей мужеского пола синхронно поворачиваются вслед за идущей. Кажется, даже фары у машин, вопреки конструкторским решениям, приобрели способность к самопроизвольным перемещениям в том же направлении. Надо ли говорить, что блюстители дорожного порядка, да и их автомобиль, возмутительно пренебрегая служебными обязанностями, смотрели в ту же сторону. Ну, вот миновало, значит, это прелестное Создание наш автомобиль, и на светофоре в этот момент загорелся желтый, а затем — красный, и Витька, на полном автомате — свет-то поменялся, — не успев проглотить слюну, врубает передачу и трогается с места! На красный!!! В прямой видимости гаишников!!! Нарушение!!! Один из них тут же, чисто инстинктивно, на автомате, не успев убрать с лица идиотски-мечтательное выражение — поднимает полосатую палочку. И тут, видимо, увидев нас — врубается. До него доходит весь юмор (и не только) произошедшего… Полосатая палочка в поднятой руке бессильно падает и повисает, качаясь, на запястье. Он же, продолжая движение руки, подносит указательный палец к своему виску и глядя на Виктора, крутит им — мол, ты совсем чокнулся водила! Широкая улыбка при этом озаряет его лицо! Витька на секунду бросает руль, коротко разводит руки и пожимает плечами, как бы говоря — да, я, что… я ничего… я случайно… больше не буду! И, миновав гаишников, мы покатили дальше, при этом оба улыбались неизвестно чему. Впрочем, через пару минут мы поняли, что улыбались-то мы по разным поводам. Когда Виктор притормозил у следующего светофора, то, чуть не роняя скупую слезу, сказал:

— А все-таки напрасно этих ребят ругают… смотри какие отзывчивые! Ведь поняли, что не умышленно…

— Ага, жертвами красоты стали! Да таких вот мечтателей они в первую очередь ловят и штрафуют, потому что на первом месте по правонарушениям стоят пьяные водители, а на втором — мечтатели и раззявы типа тебя.

— А что сразу типа тебя?.. То есть меня? Ведь ты тоже пялился на девушку, — слегка обиженно проговорил Виктор, — почему же тогда не остановили нас, а?

— Почему? — усмехаясь, спросил я. — Да все очень просто! Не далее как вчера было крупное дорожно-транспортное происшествие, куда мы выезжали на осмотр двух трупов…

— Ну и что?

— Не догадался? — И увидев отрицательный Витькин жест, ответил:

— Просто эти двое ребят из экипажа ДПС помогали мне работать при осмотре трупов… Не будут же они останавливать машину, в которой едет их эксперт, — самодовольно-назидательно хихикнул я и, хлопнув его по плечу, добавил: — Так-то, Виктор Васильевич. — И дальше мы покатили уже без помех.

* * *

— Хорошо… молодец, Влад, — сказал Михаил. — Теперь моя очередь. — И, услышав одобрительные возгласы, начал свой рассказ:

— Работал я тогда еще в районе. Морг был старенький, правда, кирпичный. С одного торца здания был вход для персонала и посетителей, а с другой стороны — вход в собственно морг. Проход был сквозным: войдя в одну дверь, можно было выйти в другую. И вот как-то летом собрались мы с докторами районной больницы — дело было в пятницу! — отметить окончание рабочей недели — поехать на речку, что была в 7 км от нашего городка. И вот мы уж совсем было собрались, как начался дождик. И все сильнее и сильнее… А необходимое-то закуплено! Не сдавать же в магазин. Ну что делать? Подумали и решили расположиться в морге. Закрылись, шторы занавесили, налили по первой, затем по второй… И вдруг громкий стук в дверь:

— Владимир Андреевич, немедленно откройте. Я знаю, что вы здесь, откройте…

— Главный врач, — похолодел Андреич, наш рентгенолог, — он меня давно пасет, все, выследил, уволит…

А главный — не унимается — стучит и, по-моему, уже ногами. Ну, мы, конечно, притихли, ни звука, да и дышим через раз. А главный вдруг примолк, и мы в щелочку между штор видим, как его личный водитель скачками побежал в приемный покой:

— Это он за ключом от задней двери. Щас тепленькими возьмет, — радостно сообщил хирург. — Конец тебе, Вова… да и нам не поздоровится. — И вот уже слышим, как отмыкается навесной замок, брякает навес… и тут Андреич делает финт — подбегает к трем покойникам, что лежат рядочком у стенки, срывает с одного покрывало, ложится рядышком, покрывало набрасывает на себя и замирает в такой позе — любо-дорого смотреть! Только туфли торчат из-под покрывала… И тут дверь распахивается и влетает красный от радости главный врач:

— Где этот негодяй!

— Кто, Антон Демьянович, — невинно спрашиваю я у него?

— Вы мне Ваньку не валяйте — где рентгенолог? — ревет он.

— Да его и не было!

— Как так не было? Я сам видел, как он с бутылками скачками несся в морг. Или будете утверждать, что он их поставил и ушел? — рявкнул главный.

— А как вы угадали, — опять ответил я, после чего мы все минут десять выслушивали нечленораздельный рев главного врача. Короче, он заставил всех нас не двигаться и обыскал помещение: открывал шкафы, заглядывал под кушетки, даже сейф заставил открыть. Нету рентгенолога, нигде он его не нашел. Глянул он мельком и в трупохранилище, но у него и мысли не возникло, что среди мертвых лежит живой, но очень хитрый доктор и гнусно при этом усмехается — благо хоть не ржет под покрывалом.

— Хорошо, что не под саваном, — хихикнул Серега. — И чем это закончилось?

— А чем, чем… выгнал нас главный из морга — правда, разрешил забрать то, что было на столе — и дверь запер. А сам остался приглядывать с крыльца гаража, ждать, где появится дичь. Мы и так крутились, и эдак и все не могли придумать, как туда проникнуть и выпустить узника совести бессовестного главного врача…

— А я полежал, полежал, — потом рассказывал Андреич, — и дремать начал. А потом и вообще уснул. Сплю, и вдруг слышу звуки, какие-то голоса. Просыпаюсь и соображаю, что это ребята, спровадив главного врача, пришли меня выручать, Ну, я откидываю покрывало и сажусь, громко чихнув при этом.

— Мы, — смеясь, сказал Мишка, — стояли метрах в ста от морга, с другой стороны, и вдруг услышали такие дикие и страшные крики — женские и мужские! — что все похолодели. И тут мы увидели, как из-за морга вылетели две санитарки и водитель машины, что привезли очередного покойника и заносили его складывать. Летят они с дико вытаращенными глазами мимо гаража, а там главный, и к ним наперерез:

— Что случилось, куда бежите, родные? — а они слова сказать не могут и только руками тычут в сторону морга.

— А-а-а… там, там… а-а-а — покойник ожил!

— Покойник? А-а-а, — заорал главный не хуже санитарок, — я знаю, кто там ожил. — И бегом к задней двери.

И вот прикиньте: мы стоим с противоположного торца морга метрах в тридцати и наблюдаем незабываемую картинку. С одной стороны к зданию несется главный врач, весь в предвкушении, а вот Андреича-то и не видно. Забежал главный врач в морг, а там никого нету — только сиротливо лежит отброшенное покрывало. Ну, главный, весь в мыле, выбегает из морга, глянул туда, сюда — нет никого! Потом он заглядывает за морг (там лавочка стояла) и видит, что на ней мирно сидит Андреич и невозмутимо курит сигаретку. Вот такого ликования я еще не видел ни у кого, даже у хоккеистов, которые только что забросили победную шайбу в финале Олимпийских игр. Короче — это надо было видеть… И мы это увидели, ибо подошли в решающий момент, услышав, как главный, лучезарно улыбаясь и потирая ладони, говорит:

— Ну-с, Владимир Андреевич, сейчас пойдем ко мне в кабинет, там вы на мое имя напишите объяснительную и…

— А вы, Антон Демьянович, еще в воскресенье бы пришли, или вообще ночью, — лениво проговорил Андреич, — и тоже потребовали от меня объяснительную…

— При чем здесь воскресенье, — несколько оторопело спрашивает главврач, — хватит придури…

— А вы знаете, я как-то имею право в свое свободное время делать то, что мне хочется, даже выпить — да, да! — И показывает на часы: начало четвертого и так это лениво ему говорит:

— А рабочий день у меня до 14 часов. — А далее, берет в руки бутылку и ехидно так говорит: — Давай, Демьяныч, дернем по маленькой, посидим, молодость вспомним…

Вот это выражение лица главного врача я не забуду никогда! И даже не выражение, а разительная смена искренней радости и ликования, на выражение горькой обиды и даже боли — то есть огромного плюса, на глубочайший минус.

Главный постоял немного, осознавая свое поражение, махнул рукой и повернувшись побрел куда глаза глядят…

— Вот такие пятничные посиделки, — сказал Миша…

— …и полежалки, — смеясь, добавил Сергей…

— …случались иногда по молодости лет в моей экспертной практике, — закончил рассказик Михаил.

* * *

— Да-а-а, — после некоторого молчания скептически протянул Юрик Сапошкин, — про покойников оно, конечно, весело… животики можно надорвать!

— …«а кто сильно умный — тот пойдет грузить чугуний», — процитировал Саша Царюк бородатый анекдот. — Короче, если тебе не нравится…

— Да нет, я как раз сам хотел рассказать подобный прикол, даже чем-то похожий на твой, Миша, а этот… влез, — надув губы, ответил Юра.

— Да ладно уж, говори свой анекдотик, разрешаем, — сказал Серега.

— Ну, значит… если бы ты, Миша, не рассказал свою… миниатюрку, я бы не вспомнил и свою. Так вот, я в то время тоже работал в районе. Наше отделение экспертизы располагалось на окраине больничной территории, и здание морга было на опушке маленькой березовой рощи, за которой начиналась деревенская улица. И вот однажды на этой улице случилось убийство. Было это в середине лета, и на осмотр трупа мы приехали часа в два ночи. Когда управились, на улице уже стало светать. Знаете, такая предрассветная пора, когда ночи уже нет, но еще и не утро, даже птички голоса не подают. Так вот, после того как закончили осмотр, прокурор распорядился вызвать машину — труп в морг везти. Но присутствующий при осмотре дежурный капитан Мешков и говорит:

— А зачем машина? У меня есть носилки, а до морга — всего ничего, только через рощу перенести.

Но водитель милицейской легковушки — невысокий, худенький паренек, в звании сержанта — сразу заверещал:

— Ага, я не нанимался таскать трупы, ты вот слоняра какой — в два раза больше меня… — И водитель стал то одно, то другое изобретать, лишь бы не тащить носилки.

— Отставить пререкаться, — наконец рявкнул капитан, — взяли и понесли…

Деваться некуда. Носилки с трупом взяли и понесли до морга. Там я открыл дверь, и тут выяснилось, что капитан боится заходить в «мертвецкую» — как он выразился! Вот здесь сержант оторвался на капитане. Поиздевался как следует. А труп с носилками стоял на земле у дверей. В общем, препирались они, препирались, а потом подошел прокурор, и только тогда они занесли труп в морг и положили туда, где я им показал. И вот выходят они назад и видят лежащий на секционном столе труп. Уж не знаю, чем он капитана заинтересовал, но он останавливается и спрашивает:

— А это кто? — И сержант, идущий сзади, тут же присел и, ухватив капитана за голень, рявкнул:

— Я-а-а!

От этого крика, от этого прикосновения, капитан нечленораздельно вскрикнул и в ужасе ломанулся на выход, при этом чуть не снес стоящего в дверном проеме прокурора. Сержант, выйдя на улицу, стал смеяться над испугавшимся капитаном и показывать на него пальцем. Капитан, справившись с собой и поняв, что произошло, хватает здоровенный дрын, лежащий около двери кидается на обидчика. И вот представьте картину: утро, уже чирикают проснувшиеся птички, легкий рассветный туман, а вокруг морга бегает здоровенный разъяренный и пузатый мужчина в форме и пытается достать палкой убегающего от него собрата по форме. При этом они орут во всю силу своих глоток. А если учесть, что голоса у обоих зычные, то через пару минут в окнах трехэтажного корпуса появились разбуженные больные и персонал и принялись с изумлением наблюдать за происходящим.

Гоняли они друг друга несколько минут, не слушая ни меня, ни прокурора — уж сильно обиделся капитан на сержанта. Неизвестно чем бы это кончилось, но капитан, оступившись, упал и, схватившись руками за лодыжку, заорал еще сильнее. В итоге — мы погрузили его на те же носилки и втроем (прокурор помогал) донесли капитана до приемного покоя. Там его осмотрел хирург, сделал рентген и, найдя перелом лодыжки, сопоставил его и наложил гипс. В итоге: капитан остался в хирургическом отделении, а мы пошли на работу, так как время уже подбиралось к восьми утра.

— Свидетелем такой смешной истории мне однажды пришлось быть, — грустным голосом закончил рассказ Юра Сапошкин.

— Угу, — протянул таким же тусклым голосом Миша Биттер, — смешно! Очень!

После этого все окончательно замолкли и постепенно разбрелись кто куда. Истории больше не рассказывались. Истории больше не воспринимались. Всем хотелось домой!

И напоследок я скажу…

Давным-давно, еще в школьном возрасте, мне в руки попалась книжка Льва Шейнина «Записки следователя». Помню, что прочиталась она легко и в памяти осталась этаким приятным воспоминанием, а вот конкретные рассказы как-то не запомнились, ну или почти не запомнились, за исключением одного — рассказа о встрече двух судебных медиков. Автор описывал о том, как две оперативно-следственные группы одновременно проводили эксгумации на одном кладбище и в составе этих групп были два судебно-медицинских эксперта — люди почти преклонного возраста. И вот когда выпала свободная минутка эксперты — старые, но давно не встречавшиеся знакомые, стали с увлечением говорить о своей работе, обсуждать новости в своей профессии. Автор с уважением и даже завистью описывал разговор двух старых докторов, которые, невзирая на возраст, ненастную погоду и многолетний опыт работы, с юношеским энтузиазмом делились тайнами своего непростого ремесла. Вот это мне запомнилось! Вот это оставило заметный эмоциональный след в душе. Я не скажу, что стал судебным медиком именно из-за этого рассказа — вовсе нет. Просто этот рассказ стал неким постоянным, подсознательным фоном моей работы. И только с годами, проработав не один десяток лет, я понял, что этот рассказ еще и о другом. Этот рассказ — об одиночестве эксперта! Только чтобы это понять, потребовалось отработать много лет.

О святое мое одиночество — ты! Дни просторны, светлы и чисты, Как проснувшийся утренний сад. Одиночество! Зовам далеким не верь, Только крепко держи золотистую дверь, Там, за нею желаний ад[2].

Вот частенько от людей слышишь: «Какие все врачи бесчувственные. Какие они все циники!» Да, это мнение в известной мере справедливо, ибо здоровый цинизм в работе врача необходим. Сначала и мы, молодые доктора, придя в стан лекарей, посматривая на старших товарищей, тихонько в уме негодовали — как они могут так хладнокровно, едва отойдя от тяжелого больного, рассуждать о каких-то пустяках — о рыбалке и машинах, о женщинах и мужчинах. С годами врач, вырастая профессионально, понимает, что некий цинизм это — защитная реакция личности, нейтрализующая мешающий работе — а порой и сильно мешающий! — ненужный эмоциональный фон. А где же, спросите вы, край этому профессиональному цинизму? Где граница, за которой кончается здоровый цинизм и начинается… Вот, вот! Именно! Вы, дорогие читатели, правильно подумали — цинизм остается здоровым, пока не перерастает в равнодушие. Вот она та граница, которую врач, если он, конечно, врач, никогда не должен переступать!

А при чем же здесь судебная медицина, спросите вы? При чем здесь цинизм и одиночество — спросите вы? Как их совместить? Ну, во-первых, судебно-медицинский эксперт — врач и, значит, на него в полной мере распространяется понимание цинизма и равнодушия и границы между ними! А во-вторых, есть еще и сугубо специфическое явление, неприменимое к хирургам, терапевтам, гинекологам и другим врачам — это ее величество экспертиза и она, по определению, не может быть пристрастной, но! Но эксперт живет в обществе людей…

Пока судебно-медицинский эксперт молод, пока горит жаждой знаний и энергией молодости, он общается с большим количеством разных людей — милиционерами, следователями, адвокатами, судьями, прокурорами, врачами и множеством других, не имеющих к медицине отношения. Кое-кто из них становится приятелем, даже другом, а кое-кто близким другом. И вот однажды твой близкий друг попадает в неприятность — ну, например, кого-то сбивает на машине, пусть даже не насмерть. И эксперт стоит перед выбором. Он не можешь фальсифицировать результат экспертизы, но он и другу не может не помочь — ведь это друг! Вот этот выбор, сделанный однажды, и определит границу, определит вектор пути, по которому дальше он и пойдет. От того, какое он примет решение, определится его статус, пусть даже в его собственных мыслях. И мысли эти он будет доверять только собственной подушке. И она же честно и нелицеприятно скажет эксперту все, и он не сможет не согласиться с ее доводами — всегда честными, ибо они — есть внутренний голос эксперта, голос его совести. И постепенно эксперт начинает понимать, что есть граница, через которую переступить нельзя, потому что эта граница — закон. Не просто знать, а понимать это всеми клеточками своего «экспертного организма». И потихоньку, с годами, эксперт начинает круг общения ограничивать и со временем он четко поймет, что истинная независимость эксперта — одиночество! Нет, конечно, остаются друзья, которые никогда и ни о чем противоправном не попросят, потому что они настоящие друзья, но их будут единицы. И тогда экспертное сообщество, его отдельные представители, останутся единственным кругом общения для эксперта.

Суждение это в известной мере субъективно, потому что никакое суждение и мнение нельзя распространять и примерять огульно на всех экспертов одинаково, так как поведенческие и личностные характеристики каждого эксперта и человека очень индивидуальны. Суждение это, конечно, субъективно еще и потому, что в основном относится к той категории судебно-медицинских экспертов, которые работают в районах, там, где они одни и где этот эксперт как на ладони. И в одном случае его за глаза будут звать «Честный дурак», а в другом — «Наш парень, с ним можно договориться». Каждый из этих «титулов» (или похожие на них) выбирает — зачастую не подозревая об этом — сам эксперт, и выбирает на всю жизнь. С такой точкой зрения можно не соглашаться, можно ее не принимать, но…

Но в работе судебно-медицинского эксперта имеется и еще один аспект, который нельзя не учитывать и который не применим к специалистам нашего профиля — врачам, судебно-медицинским экспертам. Этот принцип медицины, пришедший к нам из далекого прошлого, называется: «Не навреди!» Имеется в виду — врач, будь осмотрителен! Не принеси вреда здоровью больного своими действиями или бездействием. Для практического врача это путь к общению, а вот эксперту этот путь закрыт. Ему нет необходимости активно общаться с родственниками, а больные к эксперту и так не идут, а это еще один камешек в фундаменте, на котором покоится наша экспертная деятельность в целом и одиночество — каждого из нас. Вот теперь давайте и проследим, как проходит жизнь человека, избравшего для себя эту работу — судебно-медицинскую экспертизу.

Вот он пришел — молодой, энергичный, с жаждой знаний и огромным желанием Человек. Вначале он сопереживает удачам и неудачам, видно его старание в повседневной работе, желание профессионального роста, азарт. Это занимает несколько лет — как правило, около пяти, или чуть больше. Именно после стольких лет работы, специалист начинает чувствовать себя экспертом. У него вырабатывается т. н. экспертное мышление. На этом уровне эксперт работает много лет — пятнадцать, двадцать, а может, больше. И вот однажды эксперт — опытный, надежный, работоспособный — вдруг понимает, что он «насытился», устал. И тогда заканчивается вторая фаза деятельности профессионального эксперта и начинается третья — отчуждение. Эксперт уже «все» знает. Обратите внимание, что слово «все» — в кавычках, ибо оно — условно и весьма расплывчато! Он начинает понимать, что в работе имеется большое количество ненужных и мешающих работе условностей, ненужных «телодвижений» — как выразился мой коллега, стаж которого перешагнул за пятьдесят лет. И тогда эксперт начинает понимать, что он должен защитить себя, защитить свой мозг и личность как таковую. И такая защита — увы и как правило! — реализуется в ненависти в объекту исследования. И эта защита называется банально — алкоголь, ибо он наилучший собеседник и внимательный слушатель. Но все знают, до чего доводят такие «беседы». И тогда эксперт понимает, что из этого есть два выхода. Первый — сменить работу, то есть уйти совсем. И второй — параллельно работе найти дело, которое переключит сознание на другой уровень, даст настоящую защиту мозгу. Таким делом у одних будет охота и рыбалка. У других резьба по дереву, живопись и другие изобразительные искусства. У третьих — машины и техника, а кое у кого — литература.

Сказанное выше витало в голове у автора на подсознательном уровне и сначала оформилось в мысли об одиночестве эксперта. А попозже, благодаря подсказке С.В. Леонова — доктора медицины из Москвы, пришло понимание и того, что изложено чуть выше. Состояние это называется «Синдром выгорания личности», и оно даже рубрифицировано в МКБ-10. Помните о таком состоянии.

Вот, коллеги, и все. То, что хотелось сказать — сказано. Если кто-то скажет лучше и точнее — надо говорить и писать.

* * *

А наше повествование подошло к концу. Рассказана последняя история, поставлена точка в чем-то реальных, а в чем-то вымышленных историях. Рассказчики вместе с автором заметно устали, фантазия истощилась, а слушатели с читателями, как мы подозреваем, явно утомились выслушивать командный тенорок Самуилыча, степенно-рассудительный голос Михаила, шуточки-прибауточки Сергея Буркова, критические замечания Бори Татаренко и частые реплики других участников. Эта повесть в рассказах, которые автор выдумывал с любовью и вдохновением, позволяла ему мысленно беседовать с теми, кого он помнит и любит, с кем вместе учился, с теми, кто до сих пор жив, весел, и молод, как и годы назад. Спасибо вам, коллеги, спасибо вам, друзья, за то, что вы были, за то, что вы есть, и за то, что вы будете. Спасибо за то, что в рассказах своих вы старались говорить вместе с автором искренне и честно. Дорогие мои друзья — Миша Лоттер, Володя Зенин, Юра Сабашкин, Андрей Михайлов, Саша Царев, Евгений Гаррас и, конечно же, Вильгельм Самуилович Райт, а также многие, многие другие — не ругайте автора за то, что он заставил вас рассказывать то, чего с вами не происходило, или происходило, но не совсем так. Когда вы с азартом рассказывали эти придуманные истории, автора вдохновляли именно воспоминания о вас, о том, как вы говорили, смеялись, рассказывали анекдоты, отвечали на занятиях. Вы, должно быть, заметили, что, вспоминая всех вас, автор никогда не заставлял вас в рассказах совершать некрасивые или дурные поступки. Вы навсегда остаетесь в памяти автора трудолюбивыми, честными, умными и почти всегда незаменимыми тружениками нашей трудной, но очень необходимой профессии — судебно-медицинской экспертизе.

Кое-что обо мне, любимом…

Я — человек, у которого нет Родины. Малой Родины, я имею в виду… Не существует того места на земле, где я появился на свет белый, где издал первый радостный вопль, отмечая им свое рождение, где пи`сался в пеленки и делал первые шаги по этой грешной земле. Нет ее и никогда, наверное, уже не будет, и мне ее очень и очень не хватает. Не хватает широченного разлива Енисея с запутанными лабиринтами островов, не хватает ковыльных степей Хакасии с их загадочными курганами. Не хватает Саянских гор и первозданной тайги, не хватает соснового бора, который рос возле нашей деревни, не хватает его грибов и ягод, не хватает людей моей деревни — тех, далеких, ныне уже умерших, но живущих в моей памяти. Мне не хватает мира моего детства, мира, ушедшего навсегда!

В общем, моя маленькая Родина — это моя Атлантида, и покоится она на дне рукотворного моря — Красноярского водохранилища, а находится она на самом юге Красноярского края — в Минусинской котловине. Эта местность — одно из самых благодатных по климату и разнообразию природы мест во всей Сибири. Ее издревле населяли люди, причем задолго-задолго до прихода туда русичей. Ну а в 1950 году, в селе под названием Краснотуранск, поселился и я. Жил там до 7 лет, но в школу пошел уже в Красноярске, куда уехали мои родители — папа преподаватель немецкого языка в Педагогическом институте, мама врач-фтизиатр.

Вся школьная пора была тесно связана с окрестностями города. Бесконечные походы в тайгу, сплав по близлежащим рекам, ну и, конечно, походы в край причудливых скал — заповедник «Столбы», занимали все свободное время, заботливо оберегая от хулиганства на улицах. Там, на скалах, в компании таких же чокнутых, не раз поднимались на все значимые вершины. Зачастую без всякой страховки, надеясь только «…на руки друга и крепость рук…». (Когда много лет спустя судьба привела меня в заповедник, на наши скалы, я чуть было в обморок не упал от запоздалого страха, увидав, куда мы поднимались без всякой страховки.) В общем, вся эта таежно-походная романтика была густо замешана на широко популярных тогда книгах писателя-геодезиста Г. Федосеева и, конечно, В. Арсеньева, поэтому вопроса, куда после школы идти учиться, не возникло. Конечно, на геолога! Благо институт был в 5 минутах ходьбы от дома. В общем, романтика и загадочные таежные просторы заманили в Институт цветных металлов — учиться на геолога! Проучившись полтора года, я отчетливо понял, что это не мое, о чем и заявил родителям. Сначала они меня просто уговаривали не валять дурака. Потом, поняв бесперспективность дипломатических методов, родители перешли к решительным, наступательным действиям, главной ударной силой которых стали мамины сердечные приступы и папин офицерский ремень. Я, пытаясь избежать обострения конфликта и уворачиваясь от ударов карающего орудия, неожиданно для себя очутился в рядах доблестной Советской Армии, где и прослужил два года в танковых войсках, механиком-инструктором по вождению среднего танка. К концу службы осознал — надо учиться! После долгих раздумий понял, что меня — вот неожиданность! — влечет медицина. Поэтому в 1971 году, после «дембеля», как-то легко поступил в Красноярский медицинский. К 4 курсу решил, что не хочу быть ни хирургом, ни терапевтом, ни прочим там невропатологом. Выбирал между психиатрией и судебной медициной. Выбрал «судебку», однако в последний момент интернатура сорвалась — вместо меня взяли чьего-то сынка из крайкома. Стал психиатром и уехал в район, ибо, как говорили в то время: «Кто не работал на селе, тот не врач!» Кстати, до сих пор подготовка психиатра выручает и реально помогает и в жизни, и в работе. Наверное, из этой специальности так и не ушел бы, нравилась она мне. Но наркология с ее советско-партийной показушностью… Б-р-р! Короче, когда уволился районный судмедэксперт, на освободившееся место взяли меня и с декабря 1982 года и по сю пору работаю заведующим районным отделением Красноярского краевого бюро судебно-медицинской экспертизы. Учился в Харькове, Барнауле (не раз), Москве. В 2000 году был участником пятого Всероссийского съезда судебных медиков в Астрахани.

Моя жена врач-эндокринолог. Мы вместе с ней с первого курса института и даже чуть пораньше, с абитуриентов. Сын — судебно-медицинский эксперт. В медицину вообще и нашу узкую специальность он пришел вполне сознательно, без всякого давления со стороны папы и мамы, ибо, сколько он себя помнил, всегда была больница, а первыми игрушками служили пустые флакончики из-под лекарств. Кроме этого, в нашей семье есть окулист, терапевт, невропатолог, санитарный врач, фтизиатр. Вероятно, такое обилие врачей заставило взяться за перо, чтоб хоть таким образом, да сбежать из заколдованного медицинского круга. Как сказал Некто Умный — литература самый гуманный способ ухода из жизни! В общем, ответить на вопрос, почему пишу — невозможно. А вот когда и как начал — могу сказать точно — ранним утром 28 апреля 2002 года.

В этот день я проснулся в крайне мерзком состоянии духа и тела. Полежал, поморгал глазами и, придерживая руками голову, стал вспоминать, где же был я вчера? Вспоминал, вспоминал и вспомнил, как накануне, по окончании рабочего дня, отправились мы с друзьями в широко известную и часто посещаемую, исконно российскую деревню Бодуны. Причем о-о-чень б-о-ольшие Бодуны! Да-а-а!.. Поганенько мне стало от этих воспоминаний так, что ни словом сказать, ни пером описать, ибо нет таких слов! Ну, впрочем, мужчины меня поймут. Не успел я это обдумать, как передают сообщение, что на вертолете разбился и погиб наш генерал-губернатор Александр Лебедь. И такая меня тут тоска обуяла: «Вот, мол, какие люди гибнут, а я все по Бодунам, да по Бодунам!» Короче, итогом этих горестных раздумий явилась мысль: коль красота спасет мир — а с ним и его малую частичку, то есть меня, грешного, то надо попытаться самому приложить к этому руку. После чего, слегка воспрянув духом, традиционным, дедовским методом поправил здоровье, взял в руки перо и принялся писать про любовь, и вообще о жизни. Что из этого вышло, судить тебе, мой строгий и справедливый читатель!

Примечания

1

Автор стихов не я, и не знаю кто.

2

Райнер Мария Рильке.

Content

Владимир Михайлович Величко
Короче, Склифосовский!
Судмедэксперты рассказывают

От автора

Как мы начинали…

Экспертная ошибка

Сильнее смерти

От четырех и старше

Лихие 90-е

Когда ты не нужен

Эксперт и Пахан

Подозрение…

Инцест

Мы в ответе за тех, кого приручили?

Танк, бутылка и кровоподтек

Как приходят в экспертизу

Мальчик и злой эксперт

Глава 1

Глава 2

Трупы и миллионы

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Где ты, друг мой?

Взятка

Глава 1

Глава 2

Эксперт и экстрасенс

Отчаяние

Любовь, Афган и капитан

Глава 1

Глава 2

Стихи на краю географии

Сибирь и Корсиканские нравы

Глава 1

Глава 2

Почти по Эдипу

«Белый Беспредел»

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Клинок Бормана

Последний вечер

И напоследок я скажу…

Кое-что обо мне, любимом…

Примечания