Людвиг Павельчик

Тропами ада

Короткое вступление

История эта, случайно услышанная мною в одном из поселков, затерянных среди просторов***ского леса, так и не позволила превратить себя в сказку, настояв на максимальном приближении к истинному ходу событий. Я не прошу верить в нее и, более того, предполагаю, что не многие так поступят. Но, наверное, это и к лучшему, ибо вера в то, что я сейчас сам расскажу, вера в это безумие и в самом деле могла бы приблизить неких к сумасшествию, если не к чему-то еще более ужасному…

Что до меня, то я стараюсь теперь избегать и того селения, и той реки, и плоских живописных камней на ее берегах, чья теплая, нагретая солнцем поверхность так и манит к себе в сумраке угасающего дня… Что за тайны хранят они? Что видели они за свой долгий век?

С этими мыслями я задергиваю вечером поплотнее шторы и не подхожу уже более к окну до самого утра, дабы избежать соблазна рассмотреть в холодном лунном свете нечто, могущее заставить меня задохнуться от суеверного ужаса…

Локи наряден и внешне красив,

Но он зол, и коварен, и крайне спесив

Он непостоянен в своем ремесле

Он сильнее во лжи и себе на уме…

Loki ist schmuck und schoen von Gestalt,

aber boes von Gemuet und sehr unbestaendig

Er uebertrifft alle andern in Schlauheit und

aller Art von Betrug…

Пролог

Суббота, 6 Октября 1832 года

В неровном трепещущем свете переносных фонарей все представлялось искаженным и неестественным: массивные ворота в высоком глухом заборе казались взмывающей к небесам каменной стеной, причудливые тени от кустов и деревьев – когтистыми лапами мифических существ, и даже знакомые лица друг друга выглядели мертвенно-бедными и потому зловещими.

– Она точно в доме, Гудрун?, – в который раз задала волнующий всех вопрос одна из женщин, понизив голос до шепота и обращаясь к одной из своих подельниц.

– Куда ж ей деться?, – откликнулась другая, снимая с волос клок навязчивой паутины. – В саду мы ее не нашли, а другой дороги отсюда нет. В лесу все размыто – не прорваться даже с ее бесовскими способностями. Не провалилась же она сквозь землю!

– Хорошо было бы! Прямо в ад! И мы ее сегодня туда отправим, с Божьей помощью!

– Точно! Не уйдет, клянусь, не уйдет! Ты где оставила фонарь, Гудрун? Не броди в темноте, умоляю тебя, еще споткнешься да шею себе свернешь, чего доброго! Возле этого треклятого дома никто не застрахован… Даже земля и камни, сдается мне, против нас настроены! И ты, Литиция, подвяжи подол, не то запутаешься!

Четыре подруги медленно, осматривая каждый куст и не пропуская ни одного закоулка из опасения быть обведенными вокруг пальца, пробирались к ненавидимому ими дому, несмотря на дождь и почти полную темноту черным силуэтом выделявшемуся на фоне неба.

– Стойте! Мария, Гудрун, взгляните-ка! Да не сюда, на окно вверху! Верно говорю вам, кто-то со свечой прошел по комнате!

– Ты впрямь видела, Амалия, или померещилось тебе? Какое точно окно?

– Вон то, слева с торца!,- женщина со спутанными грязными волосами и в бесформенном одеянии вытянула руку, указывая, в каком из окон дома она видела свет. Остальные замерли, молча воззрившись на указанное окно, в ожидании подтверждения сказанному. Все четверо молились про себя, чтобы это оказалось правдой – слишком вымотаны они были длящимися вот уже несколько часов бесплодными поисками, сначала на берегу реки, затем в огромном саду, окружавшем дом. Им казалось более вероятным, что та, на которую они охотились, попытается скрыться именно там, а потому решили проникнуть внутрь здания лишь после того, как стало очевидным, что снаружи искомой нет. На самом же деле подруги просто не решались признаться друг другу в испытываемом ими страхе перед этим мрачным домом и его обитательницей.

Все время со вчерашнего дня, когда им стала известна ужасная правда, пребывали они в невиданном доселе возбуждении, стремясь во что бы то ни стало осуществить свою миссию. Даже извечные женские заботы о внешнем виде были на время отринуты, ни одна из них не обращала ни малейшего внимания на лохмотья, в которые превратились их платья во время неистовых ночных метаний в колючих зарослях берегового кустарника и на осеннюю грязь, покрывающую не только руки и ноги, но даже волосы и лица подруг по несчастью, набившуюся за шиворот и липко растекшуюся по спине.

– Постойте, да это же в мансарде! Точно – в мансарде, я бывала там пару раз вместе с ней! Она хранит там все ненужное барахло из дома, сундуки с тряпьем да негодную мебель. Что она там может делать?

– Ясно, как божий день! Знай мы про мансарду, то сразу пошли бы туда и не пришлось бы по кустам лазать, – из уст Марии сказанное прозвучало упреком,- Что может быть лучше для обороны, чем каменная мансарда! Эх, Гудрун, как ты могла забыть!

– Всего не упомнишь, дом-то немаленький!

Тем не менее, было заметно, что женщина, именуемая подругами Гудрун, явно сконфужена от допущенной оплошности. Если остальных нельзя было винить в незнании расположения внутренних помещений дома, то Гудрун, бывавшая там множество раз и считавшаяся близкой знакомой хозяйки, должна была помнить о существовании этой мансарды, где, по-видимому, и скрывалась сейчас ее бывшая подруга и сегодняшний лютый враг, пытаясь избежать уготованной ей участи.

– Чего мы стоим? Идем, она наверняка там! Наконец-то, хвала Создателю!

– Не забудь фонарь, Амалия! Зачем ты его в грязь поставила?

– Быстрее! Быстрее!

По возможности выше подобрав платья, чтобы не так тяжело было пробираться по вязкой, липнущей к подолам грязи, и напускной бравадой подбадривая друг друга, все четверо устремились к дому, теперь уж не задерживаясь, ибо местонахождение врага было известно.

Набежавшие к ночи тучи усложнили подругам задачу, скрыв луну и вынудив нести с собой громоздкие фонари, бесконечно цепляющиеся за одежду своими декоративными частями и причиняющие массу неудобств. Но женщины, казалось, почти не замечали этого, обуреваемые жаждой поквитаться со скрывающимся в черных глубинах своего дьявольского пристанища нелюдем за свои искаверканные судьбы.

Четыре темных силуэта ворвались в дом, где, не медля более ни секунды, тяжело дыша и оставив дальнейшие обсуждения на потом, начали подниматься вверх по довольно крутой скрипучей лестнице, уходившей, чуть извиваясь направо, в темноту. Но Гудрун, отлично знавшая каждый уступ и каждую скрытую каморку в этом, казавшемся теперь филиалом ада, доме, уверенно шла вперед, ведя за собой трех остальных, так же, как и она, ни на миг не сомневавшихся в высшей справедливости проводимого мероприятия.

Достигнув третьего этажа, Гудрун молча указала на показавшуюся на миг в свете фонаря небольшую окованную дверцу в конце коридора, отделенную от последнего еще несколькими ступенями. Достигнуть ее было делом нескольких секунд.

Готовая к тому, что дверь окажется заложенной изнутри, Гудрун, в отчаянии при мысли о предстоящей осаде, иступленно налегла на нее плечом и почти упала внутрь находящегося за ней узкого коридора, так как дверь оказалась незапертой. Еще несколько ступеней наверх и Гудрун переступила порог мансарды. Амалия, Мария и Литиция тотчас последовали за ней в почти темную, освещенную лишь слабым светом тонкой одинокой свечи в углу, комнату.

Тишина стояла, как в склепе, нарушаемая лишь тяжелым дыханием да гулким стуком сердец непрошенных, но явно предвиденных, гостей. Человеку ли, зверю ли, нашедшему здесь убежище, цель визита была совершенно ясна. Неизбежность предстоящего не оставляла сомнений. Не оставляла настолько, что предмет охоты, не теша себя более пустыми иллюзиями, даже не запер дверь, словно и в этой ситуации был готов оказать свое всегдашнее гостеприимство.

Ту, которую искали, пришедшие обнаружили сразу. Ожидая отчаянного сопротивления и заведомо тщетной мольбы о пощаде, они были несколько сбиты с толку, увидев ее стоящей напротив двери и открыто, с выражением полного спокойствия на лице, смотрящей в глаза судьбе, явившейся к ней в их обличье. Ее стройная фигура, высокая грудь и аристократическая осанка не могли не производить впечатления в иной ситуации. Но не сейчас. Даже у Гудрун, некогда гордившейся красотой подруги, лоск и ухоженность стоящей перед ней женщины, даже в большей степени, чем раньше, представлявшие разительный контраст к ее собственной внешности, невзрачность которой усугублялась сейчас разорванным платьем и комьями грязи в волосах, ничего, кроме отвращения, не вызывали.

Несколько мгновений все пятеро стояли, не шелохнувшись и не проронив ни слова. Четыре пары глаз пытались уловить в пятой хотя бы проблеск человеческих чувств, хотя бы слабый намек на страх. Не может быть, чтобы ее судьба была ей настолько безразлична! Но во всем ее холодном облике чувствовалась необъяснимая самоуверенность, какое-то дикое тщеславие, никак не сочетающееся с тем плачевным положением, в котором она сейчас находилась и которого не могла не сознавать.

Медленным движением подняв руки к шее, женщина расстегнула цепь с висящим медальоном и, чуть улыбнувшись, протянула его одной из пришедших.

– Я знаю, что сегодня умру, Гудрун. Пришло время и мне взойти на эшафот. Ты была моей подругой, прошу тебя – отдай зто ему! Это его вещь,и, ты знаешь, мне будет тяжело носить это даже в гробу!..

Ее голос звучал чуть хрипловато, но это не было признаком волнения, как можно было предположить. Низкий тембр голоса просто являлся еще одним ее достоинством, высоко ценимым в обществе развратников и прелюбодейцев.

– Гроб тебе наверняка не понадобится, сука! А дружить тебе впредь придется лишь с дьяволом! – желчно выплюнула Мария, глядя в лицо обреченной горящим ненавистью взором.

– Возьми, Гудрун, – продолжала та, не обратив ни малейшего внимания на этот злобный выпад. – Мы были близки с тобой, и изменить уже ничего нельзя. Отдай ему этот медальон, дабы он снова вернулся ко мне!

Гудрун всю передернуло от отвращения: – Ты просто сумасшедшая, целованная дьяволом! Этот подонок сдох, как и ты сейчас сдохнешь!

– Лишь обещай, что передашь это ему, когда он появится, – девушка умоляюще и как-то по-рабски преданно взглянула в глаза бывшей подруги.

– Ха! Обязательно передам!, – Гудрун буквально исходила сарказмом. – Но тебе этого уже не узнать, – она выдернула медальон из руки смиренно стоящего пред нею существа и небрежно сунула куда-то в складки юбки.

– Увидим, милая,- теперь, в свою очередь, в усмешке приговоренной к казни блеснул яд. – Я уверена, что ты сдержишь слово!

С глухим рычанием не выдержавшая напряжения Литиция бросилась на врага и, вонзив острые ногти в лицо и волосы молодой женщины, повалила ее на пол, где с остервенением продолжила начатое.

Амалия, решив не оставаться в стороне, всем телом рухнула на тонкую фигурку жертвы, беспорядочно нанося удары и разрывая ненавистную плоть.

– Хватит, стойте! Не здесь! Прекратите, Христа ради!, – Гудрун и Марии с трудом удалось оторвать двух скорых на расправу фурий от кровоточащей, в мгновение ока доведенной до неузнаваемости, женщины. – Не здесь, мы же договорились! Вы чуть было не испортили все! Теперь придется ее нести – сама она идти не сможет.

Все четверо обернулись и посмотрели на лежащую. Та, похоже, была в сознании, но вид ее был ужасен. Гудрун и Литиция подхватили ее под руки и, осыпая проклятиями, повлекли вниз по лестнице. Идущие спереди и сзади Амалия и Мария с поднятыми над головой фонарями представляли собой незатейливый эскорт процессии.

Протащив приговоренную через всю садовую грязь, что привело ее в и вовсе непотребный вид, героини происходящего достигли калитки в задней части сада, начинавшаяся за которой тропинка вела к берегу реки.

– Где этот чертов камень? Марта, посвети, мне кажется – где-то здесь!

– Точно, вот он! Ну что, гадина, узнаешь свой алтарь? На нем и сдохнешь, дьявольское отродье! Сдирайте с нее одежду, пусть все будет по ее бесовским правилам!

В мгновение ока остатки превратившегося в лохмотья платья были сорваны с брошенной на плоский обломок скалы, и в самом деле напоминавший древний алтарь, молодой женщины.

Обнаженная, с изуродованным лицом и искромсанным телом, лежала она на камне, уцелевшим глазом глядя в черное, покрытое тучами ночное небо. Садистски настроенное сознание не покидало ее, обрекая прочувствовать каждый миг истязаний, выстрадать каждую секунду извращенного унижения, ощутить каждый плевок ее озлобленных палачей в то, что осталось от ее лица. Она не надеялась на жалость и не получила ее, пройдя свой путь до самого конца и окончив его бесславно, но гордо.

Она перестала что-либо видеть, когда разъяренная Литиция вырвала ей и второй глаз, она ничего не слышала – из ушей ее текла кровь; она не чувствовала боли от выбитых зубов и сломанных ребер – нервные окончания не служили ей больше.

Наконец, Гудрун набросила ей на шею приготовленную заранее веревку, которую тут же намертво затянула, отправляя в ад бывшую подругу. Несколько минут продолжала она судорожно сжимать петлю на давно мертвом теле, пока Мария не предложила завершить церемонию.

Начался дождь, как и почти каждый день в последнее время. Осень отлично знала свои права и обязанности. Тяжелые капли за несколько секунд смыли остатки крови с импровизированного алтаря, избавив палачей от лишнего труда.

У самого камня, во влажной земле была довольно быстро вырыта яма, весьма мало походящая на могилу. По поддержанному всеми резонному замечанию Гудрун, казненная в могиле не нуждалась и обречена была сгнить, как бездомная собака.

Подталкивая ногами, изуродованное тело убитой женщины столкнули вниз, после чего быстро забросали землей, вперемешку с плевками и проклятьями. На этом все было кончено.

– А медальон, Гудрун? Ты бросила его в яму? – Мария вопросительно взглянула в лицо подруги.

– Разумеется, что за дурацкий вопрос!

– Но…

Однако, наткнувшись на свирепый взгляд Гудрун, Мария осеклась и инцидент был исчерпан.

Я

Пришло время, когда мне, сломленному и растоптанному итогами моих многолетних похождений и изможденной жажды запретного, уж не казалось более, что окружающие, близкие и родные мне люди, смогут поддерживать меня вечно, всегда сумеют понять дикость и необузданность моей морально уродливой натуры и вместе со мной испытать сладость плодов запретной вишни, что росла в моей памяти, была дико бордового цвета и разбрасывалась ягодами скорее бешенно-колкими, нежели сладостно-терпкими, чего так жаждало тогда мое воспаленное сознание. Прошу простить меня великодушно за столь витиеватое начало моей невеселой повести, – скоро, уверяю вас, все станет понятно.

Тогда я был почти сломлен гримасами судьбы, ее отвратительными кривляниями, практически не знающими отдыха и настаивающими на моей покорности. Даже близкие к галлюцинации запахи парфюма от чужих подушек вызывали в большей степени раздражение, нежели присущую мне некогда легкую рябь бравады по темной поверхности сознания, таящего в своей глубине пучины легковерия и водовороты необузданой веселости.

Да… Сломлен звонками любимых женщин, повествующих о своем решении выбросить меня из своей судьбы, как ненужное более белье или непотребный, вышедший из моды материал, не нашедший места в модели платья будущего бала; изможден опостылевшими, мучащими и гложащими воспоминаниями о собственных подлостях и низостях, которых, увы, уж не исправить…

Да и мои ночные кошмары, вернее сказать – мой ночной кошмар, ибо он был всегда один и тот же, довели меня практически до ручки, давая мне покой лишь в минуты пьяного забытья, в которое, по этой причине, я впадал все чаще и чаще…

Я хочу рассказать эту историю, не ища сочувствия или понимания моей судьбе, нещадно барахтавшей меня по своим ухабам, не предлагая сделки своей потрепанной совести и не стремясь найти успокоение в кажущейся инфантильной наивности, а лишь руководствуясь желанием хоть на дюйм приоткрыть обшарпанную дверь моей души, за которой, может статься, не так уж и черно, как меня всю жизнь убеждали и, пожалуй, убедили окружающие. Одновременно я прошу понимания и в том плане, что имени своего я на этих страницах не назову, дабы не бросать тень на других членов моей семьи и не делать моих родителей и сестер предметом нездорового любопытства и навязчивых расспросов, что, несомненно, лишило бы их покоя, которым они так дорожат.

Опять же должен поправить себя – это, скорее, не отдельная история, а окончание довольно печальной повести, длившейся очень долгое, по человеческим меркам, время, и я хочу надеяться, что рассказанное мное на этих страницах не оставит вас равнодушными, ибо прецедентов этому, убежден, не было.

Итак, пришел момент, когда я, на основании вышеизложенных измышлений, стал искать уединения. Не одиночества среди людей, когда ты просто замыкаешься в себе и постепенно начинаешь вызывать оправданные опасения как социально опустившийся и не ведающий собственного будущего человек, но именно настоящего уединения, вдали от грохочущей поездами и воющей турбинами цивилизации, несмолкающих телефонных звонков и отвращающих голосов казенных барышень, бесконечно требующих уплаты чего-то или же вашего появления где-то.

Я искал одиночества размеренного, созидающего, дающего почву к размышлениям и порой подвигающего на странные желания, вроде как это – взять в руки карандаш и попробовать изобразить на клочке бумаги сидящую на кусту неизвестную птицу, умиляясь собственной сентиментальностью и подозревая в себе, быть может, начинающуюся шизофрению…

В одиночестве лучше и продуктивней думается, когда, вдали от ажиотажа и посторонних влияний, можно постараться с достаточной долей объективности взвесить и оценить пройденное и, если оно не было откровенно ужасным, наметить мало-мальски разумные дальнейшие шаги. Чем мне и предстояло заняться.

И вот, обложившись картами и географическими проспектами, ибо уехать я хотел относительно далеко, вооружившись карандашом для прокладки возможных маршрутов и наморщив лоб, что казалось мне проявлением неподдельной серьезности, я приступил к увлекательнейшему действу – начертательной геометрии собственного будущего, представлявшегося мне уже тогда загадочно-странным, хотя и завораживающим.

Поначалу все шло довольно бойко. Я быстро решил для себя, что местом моего добровольного заточения должна стать Европа – царство замков и древних преданий, возвышенной поэзии и завуалированных жутких воспоминаний о потертых временем легендах. Находясь в центре цивилизации, сия колыбель человечества сумела сохранить традиционную самобытность и несметное количество укромных уголков, где эта цивилизация отступает на второй план, предоставляя право играть первую скрипку ауре минувших столетий.

По мере продвижения вперед дело у меня пошло значительно хуже, и именно по причине столь богатого выбора. Я хотел быть везде и упиваться историей каждой из этих чарующих местностей, разноцветным бисером рассыпавшихся к моим ногам, и горько жалел, что блестящая идея намеченного мной мероприятия не осенила меня ранее.

Из сложившегося затруднения я нашел наипростейшее решение – подбросил монету над расстеленной на полу картой и, подняв ее, прочел оказавшееся под ней название, решив, что так угодно провидению.

Сойдя с поезда на удаленной от людских поселений лесной станции я, поразмыслив мгновение, решил идти в деревню пешком. Во-первых, ради свежего воздуха, целебной силой которого я вознамерился воспользоваться немедленно и, во-вторых, с целью вежливого знакомства с ареалом, частью которого мне предстояло стать, как я планировал, по меньшей мере на несколько месяцев.

Третьей же причиной было то, что, прибыв ранним утром, я не желал застать врасплох свою хозяйку, любезно согласившуюся сдать мне за очень умеренную плату комнату в своем сельском доме и лишь к полудню ожидавшую моего появления в черте своих владений. Я полагал, что у сельских жителей и без меня предостатосно хлопот в первую половину дня, чтобы позволить себе наглость быть навязчивым.

Надо сказать, договор о найме жилого помещения в сих местах вступил в силу весьма странным образом. Обрадовавшись условиям, изложенным в одном непритязательном газетном объявлении, я сей час же отреагировал, отписав подавшей его даме и предложив обсудить детали в телефонном разговоре, на что получил недвусмысленный в своей категоричности отказ, опять же в письменном виде. Но, ибо мои знания иностранных языков, равно как владение их безчисленными оборотами и каверзами, были на высоте (по крайней мере, мне было удобно так считать), я сообразил, что вышеозначенная дама попросту не желает иметь со мной подобного рода сношений. Было жаль, но приходилось акцептировать.

Признаться, слегка заинтригованный такой экстравагантностью, я тогда не нашел возможности возразить и вступил в обстоятельную и, по сути, излишнюю резонерскую переписку с будущей хозяйкой, затянувшую процесс съема помещения на добрых пару недель.

Помимо всего прочего, эта женщина подписывала свои письма весьма просто – "Кристиана" – что было, конечно же, не совсем обычно для сугубо деловых отношений, каковые, бесспорно, между нами и существовали. После того же, как Кристиана потребовала пару-тройку моих фотографий, якобы необходимых ей для "принятия окончательного решения", я заподозрил, что арендую пенаты в раю, а не продуваемую всеми ветрами мансарду старого деревенского дома, в которую я себя уже заведомо определил. Лишь из природного любопытства я, пожалуй, не поменял хозяйку на что-нибудь менее вычурное, хотя и убедился в последствии, что дело вовсе не в этом.

Но, как бы там ни было, договоренность была достигнута, и вот я иду указанной мне на станции лесной тропинкой, поручив доставку багажа таксисту и уверенный, что двенадцать километров, отделяющие меня от пункта назначения, не утомят мое тело, а лишь позволят разыграться здоровому аппетиту сельского жителя, коим я себя с этой минуты почувствовал.

Мне, знатоку трамваев и служебных лимузинов, были неведомы имена ворковавших и перепархивающих с ветку на ветку птиц, и, как ни хотелось бы мне блеснуть познаниями в орнитологии, я опущу эту часть повествования. Равно как не мог распознать я по породам и названиям растущие вокруг деревья, кроны которых, несмотря на набиравший свою знойную силу летний день, создавали в лесу мягкую спокойную прохладу.

Я был по-детски счастлив и даже липкая паутина, вязко опутавшая мои лицо и руки, когда я по неосмотрительности сошел с тропинки, лишь раззадорила меня, доказывая, что страсно желаемое мною единение с природой началось.

Тут мне пришло в голову, что я даже не знаю возраста моей хозяйки. Воображение рисовало мне ее суровой поджарой дамой средних лет, матерью семейства, заботой об уюте и спокойствии которого и продиктованы столь необычные на современный взгляд меры предосторожности при выборе пополнителя семейного бюджета, на сей раз в моем лице. Я подготовился к оценивающему тяжелому взгляду из-под сдвинутых бровей и серии дополнительных дотошных вопросов, призванных устранить последние сомнения в правильности сделанного выбора, в чем я лично не сомневался. Торговаться я отнюдь не собирался, ибо, слава Богу, финансово был здоров.

Или же она – молодая развратная красавица, сим экстравагантным образом пытающаяся развеять сельскую скуку а, быть может, и остепениться наконец, обретя супруга в лице успешного деловитого горожанина, к коим я себя все еще не без льстивой гордости причислял. В общем, дорогой я развлекался пустыми догадками в веселом предвкушении добрых и исполненных вальяжным спокойствием приключений.

Силы свои, которые я с надменной самоуверенностью считал достаточными для преодоления двенадцати километров лесной дороги, изобилующей подъемами, спусками и неровностями я, разумеется, переоценил. Мокрая от пота рубашка намертво присосалась к спине, франтовские туфли, рассчитаные на неспешные прогулки с барышнями по авеню, натерли ноги, да и обоняние, несколько попривыкнув к дурманящим поначалу запахам, притупилось, позволив вниманию переключится на несносную, ранее мною не испываемую одышку.

Последние полчаса ходьбы я уже отчаянно негодовал на себя по причине принятого несколько часов назад решения идти пешком. Опушка леса, на которую я почти выполз от усталости, явилась мне спасением. Немного приободрившись, я начал спускаться в деревню, чьи крыши, поблескивая на солнце красной черепицей, то тут, то там мелькали среди окружавших их садов, состоявших сплошь из облагороженных деревьев, что меня теперь очень радовало.

Приведя себя в мало-мальски благопристойный вид, дабы с первых секунд не разочаровать мою суровую домовладелицу, ожидавшую меня теперь уже с минуты на минуту, я приступил к поискам указанного адреса, дабы с безукоризненной пунктуальностью предстать пред ее испытующий взор.

Сама деревня, надо признать, почти полностью соответствовала моим о ней представлением, которые я имел возможность взрастить в своем воображении за прошедшее со дня ее выбора время. Тихие неширокие улицы, пересекающиеся без каких либо признаков инженерного планирования, сады, перемежающиеся с ухоженными цветниками, тропинки, сбегающие к угадываемой по чуть слышному шуму реке и темнеющая за ней хорда леса вернули мне былое приподнятое настроение и я шагал теперь гораздо увереннее и даже насвистывал тихонько что-то незамысловатое, еще раз уверившись в правильности сделанного мною выбора и успешности всего предстоящего мероприятия в целом.

В то время было еще не поздно повернуть назад, обратить вспять начатое и ретироваться, предотвратив тем самым череду последовавших событий и прожить остаток дней в мирном неведении того глубинного и невыразимого, чего с должной степенью доходчивости не высказать, не выкрикнуть и не вырыдать, даже в бреду. Но не стану забегать вперед.

Дома, сельскохозяйственные постройки и прочие сооружения такого рода в деревне были построены явно не по шаблону, навязанному заезжим архитектором. Сколько я ни приглядывался к ним, ни старался вникнуть в элементы причудливых конструкций, двух одинаковых я не встретил. Как я узнал позже, их и не было – каждый старался вложить в облик своего жилища свой собственный, неповторимый образ и стиль, от чего, безусловно, в эстетическом отношении поселок только выигрывал. Что единило все эти постройки, так это красочность, веселость расцветок, творческая мысль и жизнь, которой они дышали.

Лишь в стороне, на том самом месте, где прохладная темная река скрывалась под сенью нависавшего леса, заметил я трехэтажный дом серого камня, построенный, судя по внешнему виду, гораздо ранее прочих домов в деревне и безо всяких архитектурных излишеств – просто коробка с высокими узкими окнами и массивными ставнями, большая часть которых была закрыта, несмотря на смеющееся летнее солнце, а, быть может, именно по этой причине.

Дом был окружен густым садом, пожалуй, самым большим в поселке, но и, похоже, самым запущенным, упиравшимся, как мне казалось от дороги, прямо в реку. Складывалось даже впечатление, что это и не сад вовсе, а просто кусок прилегающего леса, охваченный несуразным и не вписывающимся в общую картину каменным забором, словно кто-то, боящийся нападения, решил отгородиться посредством этого сооружения от окружающего мира и действительности.

Поначалу рассматривавший дом с ненавязчивым любопытством туриста и хладнокровно гадающий о его обитателях, я вдруг смутно заподозрил неладное и, встревоженный, поспешил вдоль высокого, видавшего виды, забора в поисках ворот или какого-либо иного доступа в эту обитель, где я смог бы разрешить свои сомнения. Готовый к худшему, я не удивился, когда на столбе у высокой, потемневшей от времени глухой деревянной калитки обнаружил номер, который, как я уже и не сомневался, совпал с указанным в моем путеводителе и означал, что я достиг цели моего путешествия.

Первым и самым искренним моим побуждением было пуститься в обратный путь через лес к станции, несмотря на саднящие мозоли и грозившую вернуться одышку, и покинуть этот, представлявшийся теперь неулыбчивым, край. Но, вспомнив о переведенном заранее авансе и моем багаже, который был, должно быть, уже внутри, я решил не отступать перед мнимыми трудностями и провести ближайшие месяцы так, как и планировал – в стенах этого дома. К тому же я никогда не относил себя к робким, страшащимся древних сказок и темноты субъектам, коими изобиловало мое прежнее окружение, да и, по здравому размышлению, это был просто дом, объективно отличающийся от прочих лишь солидностью и основательностью.

Успокоив себя таким образом, я вдавил кнопку звонка у калитки, прислушиваясь, не раздастся ли где-нибудь в глубине дома или сада перезвон, извещающий о моем прибытии.

Ничего подобного не произошло, но замок через мгновение щелкнул, калитка приоткрылась и я, все же чуть неуверенно, ступил во двор, являющийся частью загадочных владений, где и для меня с сегодняшнего дня уготовано место.

Пройдя по садовой дорожке, ширина которой, словно бахвалясь пред соседками, подчеркивала внушительные размеры остальной территории, позволить себе которую мог лишь зажиточный человек или удачливый наследник, я очутился перед высоким каменным крыльцом, сооруженным, судя по виду, на века, как и все остальное в этом странном и не очень располагающем к себе месте. По пути я успел отметить, что первое впечатление меня не обмануло – рука садовника действительно много лет не касалась растительности на этой территории, что было весьма необычно для здешних мест и указывало либо на полную незаинтересованность владельца в собственном имидже, либо на то, что хозяева и впрямь находятся в незавидном положении и вынуждены не только махнуть рукой на порядок, но и зазывать квартирантов. Я склонялся ко второй версии, поскольку сам факт моего здесь появления ее подтверждал.

Хотя стоял белый день и лучи солнца веселыми брызгами отскакивали от долгими годами полированных серо-блестящих ступеней, мне, признаться, стало немного не по себе, когда я преодолел последнюю из них, готовясь позвонить у двери. Этого мне сделать не удалось, поскольку кнопки звонка не оказалось ни на самой двери, ни на стенах вокруг нее.

Моя проблема разрешилась сама собой, когда я машинально потянул за грязно-бронзовую ручку двери – было не заперто, а следовательно, меня ждали и, полагая, что не демонстрирую особой невежливости, я без дальнейших проволочек впервые переступил порог дома Кристианы.

В полумраке передней я, готовый к расшаркиваниям с моей милой арендаторшей и даже, пусть скупым, но приветствиям с оттенком радушия, никого не встретил. Несколько обескураженный и, пожалуй, обиженный столь явным проявлением невнимания, я почти наощупь пробирался по откровенно темному коридору, поминутно наталкиваясь на какие-то неопознаваемые предметы мебели и ориентируясь лишь на брезжущий далеко впереди неровный свет – как я уже с грустью подозревал – свечи.

Особенного романтизма в моей душе, надо заметить, никогда не было, а уж тем более стремления к авантюрам и приключениям с непредсказуемым исходом, равно как к экзотическим удовольствиям наподобие посещения ночных кладбищ и ночевок подле озаренных лунным светом дверей склепа. Посему тот факт, что от всего происходящего у меня премерзко заныло в животе и появилась отвратительная слабость в ногах, не представлял собой ничего необычного.

Даже и в тот момент было еще не поздно прервать все мероприятие и броситься к выходу из этого дома и всей дикости этой истории, хотя, положа руку на сердце, я очень сомневаюсь, что двери выпустили бы меня тогда наружу, пропустив, подобно венозным клапанам, лишь в одну сторону. Сейчас этого уже не узнать, да и необходимость в этом отпала.

Оставив, наконец, позади эту нескончаемую дорогу к эшафоту, полную муки и бессмысленных терзаний я, вздохнув и призвав Бога, раздвинул тяжелые и неповоротливые, как крышка дубового гроба, грязно-желтые портьеры и, с угрюмой решимостью раненного зверя шагнув через порог, оказался в гостиной.

Минутой раньше я упомянул, что не любитель шастать по погостам и лицезреть внутреннее убранство гробниц, пусть даже самых старинных и заслуживающих внимания. Тем не менее, переступив вышеупомянутый порог, я получил полное и недвусмысленное впечатление, что изменил своим вкусам и очутился в одной из них, причем, без сомнения, самой примечательной. Вот так, должно быть, выглядят кулуары на том свете! – мелькнула мысль. Каждый предмет, каждый изгиб в этом помещении с крайней степенью выразительности напоминал мне стилизованный гроб, словно ловкий мастер со скуки или от неудовлетворенного самолюбия не нашел другого приложения своему таланту, как испещрить затейливым орнаментом все крышки полусгнивших гробов в соседском склепе. Затхлый, застоявшийся воздух комнаты, даже, как мне показалось, с легким потягом нафталина, превосходно дополнял общее впечатление, тяжким грузом упавшее мне на плечи.

Когда-то в детстве, далеком и полузабытом, словно прошлогодний сон, случилось мне присутствовать при подготовке моей старшей сестры – прелестной юной утопленницы – к ее последнему в жизни путешествию до ближайшего погоста. Помню, озадачило меня в первую очередь не нахождение мое под одной крышей с этим молодым, еще несколько дней назад радостно смеющимся по малейшему поводу, игриво целовавшим меня в затылок и цеплявшим мне на голову самоплетеные венки из полевых цветов, а сегодня как камень холодным и словно присыпанным пудрой мертвым ангелом, но присутствовавшее во всем ощущение наигранности и искусственной нереальности, словно неумело воздвигнутые декорации на подмостках вдруг посыпались от неуклюжего прикосновения подвыпившего осветителя, открыв зрителям исподнюю кулис и вместе с тем вызвав необъяснимое разочарование.

Даже атласная подушка, с виду мягкая и бело-душистая, которую я собственноручно, по поручению одной из снующих вокруг с озабоченным видом дам, пристроил в изголовье гроба, оказалась лишь бутафорией – обмотанным белым полотном жестким и колючим куском фетра, да и на дне домовины не оказалось, к моему вящему удивлению, ничего сколько-нибудь мягкого – лишь жесткие доски, наспех затянутые дешевой тряпкой, закрепленной по углам сапожными гвоздями. Я, разумеется, понимал, что моей вчерашней партнерше по играм и забавам до всего этого нет более дела и в убранстве гроба она вовсе не нуждается, но само существо обмана, как я тогда считал, то обстоятельство, что все это пропахшее нафталином действо на самом деле лишь "кукла", отработанный ритуал и пыль в глаза, долго не давало мне покоя. И, хотя на самом деле "обманут" был лишь я один, а отнюдь не покойница, я до сих пор не хожу в театр, в моем представлении ассоциирующийся с миром мертвых.

Аналогичное ощущение охватило меня в этом доме, этой комнате, сплошь уставленной вещами, которым место на похоронах, в гробу или склепе и уж никак не в жилом, претендующем на уют и романтическое "тепло очага" помещении.

Моему недоумению не было конца, когда, изучив взглядом все детали помещения, я понял, что в комнате никого нет. Я даже заглянул за каждое из двух, стоящих по углам и обитых красным бархатом, кресел, как и за маскирующие окно портьеры, как будто ожидал обнаружить там кого-то, затеявшего со мной игру в прятки, но и там ничего, кроме клочьев застарелой паутины и серой пыли, не нашел. Единственным разумным объяснением могло быть то, что хозяева лишь ненадолго покинули помещение для улаживания каких-то домашних дел и мне, по логике вещей, предлагалось подождать их возвращения, что не должно было занять много времени, ибо свеча, горевшая на столе, ясно свидетельствовала о чьем-то недавнем присутствии. Поскольку иного выхода у меня, так или иначе, не было, я осторожно присел на краешек одного из стоявших вокруг стола стульев и принялся с любопытством озираться по сторонам, не переставая удивляться странному вкусу хозяев, обставивших комнату мебелью не просто раритетной, но неподдельно старинной, дышащей той эпохой, в которой она была сработана. Чего стоили только массивные кресла, обитые ужасным красным бархатом и также имевшие нечто неуловимо общее с салоном ритуальных услуг! Будучи человеком габаритов, по современным меркам, немалых, я едва ли был бы заметен в этой бархатной глубине, вздумай я воспользоваться одним из них. Резные канделябры были расставлены и развешаны повсюду – на столе, на полках, на матово-шершавых стенах, как будто этот дом никогда не знал электричества (что оказалось правдой, как я узнал впоследствии).

Решив, что прошло уже достаточно много времени и пора бы кому-нибудь вернуться и разделить мое малоприятное одиночество, я начал нервничать, и беспокойство мое усиливалось с каждой минутой. Я снова поднялся, выглянул в коридор и прислушался. Несмотря на напряжение, слух мой не уловил ни малейшего шороха из глубин дома, равно как не смог я увидеть ни луча света со стороны предполагаемых мною служебных помещений. Сам собой напрашивался неутешительный вывод, что я один в доме и хозяйка просто позабыла о моем приезде, отлучившись дальше, нежели я надеялся. В совершенной растерянности я вернулся в комнату, так как только она была мало-мальски освещена дребезжащим светом полусгоревшей свечи. Да и как еще я мог поступить? Не мог же я, в самом деле, самостоятельно начать экскурсию по темному дому, тыкаясь, как слепой кот, во все помещения без разбора и рискуя навлечь хозяйское недовольство своей бесцеремонностью?

Теряясь в догадках, я не стал более садиться и просто, без всякой цели, ходил кругами по комнате. В очередной раз проходя мимо стола, я заметил исписанный лист бумаги на его поверхности. Почему я не увидел его раньше? Он был отлично виден в ореоле пламени свечи и лишь моя невнимательность могла быть тому виной. Прочтя верхнюю строчку, я понял, что письмо адресовано именно мне, а посему я могу с полным правом прочесть его до конца.

В минуту, когда я пишу эти строки, письмо лежит передо мной. Это практически желтый от времени листок бумаги с причудливым гербом в верхнем правом углу, испещренный каллиграфическим почерком с затейливым, схожим с готическим, начертанием букв. И, так как ауру таинственности, исходящую от письма даже теперь, когда мне все известно, я передать не в силах, его содержание я привожу здесь полностью.

" Дорогой****! Вы, должно быть, обескуражены моим возмутительным негостеприимством и чувствуете себя в сложившейся ситуации неловко, но спешу Вас уверить, что эта, столь нехарактерная для меня невежливость, продиктована неожиданно возникшими прискорбными обстоятельствами, которые вынуждают меня покинуть на неопределенное время и Вас, мой друг, и этот старый дом, который, смело надеюсь, сумеет стать Вам надежным оплотом.

Хочу заметить, что к негостеприимности как таковой это не имеет никакого отношения, поскольку Вы не гость в моем доме, а его полноправный хозяин (безусловно, в рамках существующего договора) и я несказанно рада, что, будучи в отлучке, не должна более беспокоиться о состоянии своей собственности, передав ее в Ваши руки.

Поскольку дом в настоящее время пустует, не вижу никакого смысла тратиться на его полную регулярную уборку (Вы увидите, что большинство помещений не использовалось долгие годы), о Ваших же апартаментах Вы, опять же согласно договору, должны будете позаботиться сами. Что касается мелких домашних забот, как-то пополнение запаса свечей и поддержание теплой атмосферы гостиной (где Вы и нашли это письмо), то об этом Вам беспокоиться нет нужды – все будет сделано.

Ваша комната находится в третьем этаже – последняя дверь по левую сторону, ближайшая к входу в мансарду. Ключ Вы найдете рядом с этим письмом.

Располагайтесь удобно в моем доме, отдыхайте от забот и наслаждайтесь окружающей природой. Разумеется, мы увидимся с Вами, мой друг, как только обстоятельства отпустят меня к Вам.

С теплым приветом

Ваша Кристиана

P.S.: Ваш багаж, полагаю, был доставлен в местную гостиницу. Будьте добры забрать его самостоятельно. Так уж тут водится."

Признаться, многое в письме было для меня неясно. И дело даже не в неожиданно теплом тоне, которого в предыдущих ее письмах ко мне не наблюдалось – его я отнес на счет неустойчивого темперамента местных уроженцев, о котором был наслышан. Но что значит – "все будет сделано"? Кем же, простите? А тот факт, что хозяйка характеризует жуткую обстановку этого склепа как "теплую атмосферу"? Должно быть, она и в самом деле довольно экстравагантна в своем восприятии мира. Во всяком случае, я большинства ее взглядов и суждений не разделял. Однако же, несмотря на это, сама личность Кристианы с каждым часом становилась для меня все более интересной. И я надеялся когда-нибудь иметь удовольствие побеседовать с ней очно.

Единственно, чем я был по-настоящему раздосадован, так это необходимостью отправляться на поиски моей поклажи, которая странным образом оказалась где-то в деревне. Но, по-видимому, иного выхода у меня не было.

Поскольку с момента прочтения письма ситуация для меня несколько прояснилась, я решил безотлагательно приступить к моему обустройству в стенах этого дома, где, по иронии судьбы, я оказался в настоящий момент единственной живой душой.

Прежде чем отправиться на поиски своего небогатого, но столь необходимого мне, как я тогда считал, имущества, я решил немного осмотреться и отыскать в доме место моего будущего обитания, чтобы, по крайней мере, четко представлять себе путь, по которому я должен буду транспортировать два увесистых чемодана, к моему немалому раздражению брошенных нерадивым таксистом неведомо где. Завладев увесистым ключом на огромном ржавом кольце, который при всем тщании невозможно было бы спрятать ни в один карман, я стал медленно подниматься наверх по узкой скрипучей лестнице, которая, постепенно поворачивая направо, уходила во мрак. Перспектива здесь жить нравилась мне все меньше и меньше, и ощущение нереальности происходящего не покидало меня ни на секунду, хотя, надо сказать, обстановка дома и даже царящая в нем жутковатая атмосфера казались мне каким-то образом нечуждыми, и даже какая-то дикая искра воспоминания мелькнула за кулисами моего сознания, правда, тут же погаснув.

Я слышал о существовании старинных замков, специально декорированных в традициях времен их процветания для привлечения туристов, на любви которых к экзотике зарабатываются немалые деньги, и даже тамошние дворецкие и слуги, словно сойдя со страниц романов Дюма или Сервантеса, носят шпаги, треуголки и прочую дребедень в том же духе и, слащаво улыбаясь, стараются убедить посетителей в подлинности спектакля. А шуршащие множеством юбок придворные дамы, ангажированные на этих аттракционах, отличаются от подлинных лишь наличием нижнего белья, причем и это, последнее, отличие легко устраняется за дополнительную плату. Интересно и прибыльно.

После того как я вспомнил об этом, у меня мелькнула столь же неожиданная, насколько и глупая мысль, что кто-то из моих приятелей, прознав о моих планах, просто разыграл меня, не пожалев определенной суммы и применив те же технологии. Но, по здравому размышлению, я эту мысль нещадно отбросил, поскольку особой привлекательности в розыгрыше все же не было, как не было у меня и приятелей, могущих потратить столь "определенную" сумму без риска вогнать в кабальный долг несколько поколений своих потомков.

Размышляя подобным образом, я одолел успевшую извести меня беспрестанным скрипом лестницу и, повернув направо, проследовал согласно инструкциям до самого конца коридора, ведшего меня мимо расположенных по обе стороны низких темно-коричневых дверей, слегка утопленных в шершавую стену. Их я все же смог разглядеть в казавшейся поначалу непроглядной тьме – должно быть, откуда-то все же проникал какой-никакой свет, позволявший хотя бы не натыкаться на косяки и кованые дверные ручки, затертые, как я мог рассмотреть впоследствии, сотнями рук не одного поколения хозяев дома и их гостей, по воле судьбы принявших приглашение остаться здесь на ночь.

Мне вспомнился любимый мною в детстве роман, в котором злая тетка заточила ненавидимую племянницу в ужасной "красной" комнате и ребенок едва с ума не сошел от ужаса, рисуя в воображении все дикости, рассказанные сердобольной нянькой об этом помещении и обдирая в кровь руки, молотя в дверь в бесплодных попытках вымолить прощение за несуществующий грех. Двери той комнаты, должно быть, выглядели примерно так же, даже если и не были такими низкими и уродливыми.

Сразу за моей комнатой, бывшей, как упоминалось в письме, последней по коридору, располагалась дверь, ведущая в мансарду, еще более низкая и, похоже, намертво приросшая по причине своей полной заброшенности и невостребованности. Несколько обшарпанных ступеней отделяли ее от уровня пола. Никакого интереса эта дверь для меня не представляла.

Большой, потускневшего металла, ключ с отвратительным скрипом повернулся в скважине, словно противясь моему желанию проникнуть в по праву пренадлежащую мне теперь обитель. Зачем вообще было запирать двери, если в доме, кроме меня, никого нет? Кому нужны эти меры предосторожности, каких неведомых злоумышленников можно было опасаться, с таким усердием запирая эту келью на три оборота? Разве что археологи могли бы позариться на "сокровища" этого вместилища призраков, да и те наверняка ограничились бы "гробницей" на нижнем этаже!

Так чертыхался и ворчал я, борясь с проклятой дверью, преграждавшей мне путь в мои владения.

Несчастный идиот! Жалкий, глупый, самовлюбленный щенок, каким я был тогда, стоя перед этой дверью и наивно полагая, что могу еще хоть чем-то распоряжаться и хоть на что-то влиять в своей судьбе, за которую уже тогда не дал бы ломаного гроша самый убежденный оптимист! Как жестоко бывает порой провидение, застилая нам глаза пеленой глупости и не позволяя увидеть того, что лежит на поверхности, не предоставляя возможности предотвратить нависшую угрозу или даже только подумать о ее существовании! Влекомые тщеславием и себялюбием, жаждущие ложного признания и презревшие иную власть, кроме человеческой, мы с идиотской ухмылкой суем голову во что-то куда более ужасное, нежели пасть тигра, оскорбляя законы гораздо более древние, чем этот мир, который, впрочем, в этот момент для нас уже потерян…

Приложив некоторые усилия, мне удалось распахнуть обе створки окна, выходящего, что меня порадовало, в сад. Открывающийся вид на лес и струйка свежего воздуха, напоенного запахом реки, внесли немного оживления в мое мрачное настроение, и присутствие духа начало ко мне постепенно возвращаться.

Обстановка самой комнаты не представляла собой ничего особенного, если не считать ее явной принадлежности к восемнадцатому, или еще более раннему, веку. Огромная кровать с коваными спинками и массивный потемневшего от времени дуба комод напротив нее оказались едва ли не единственными предметами мебели. Впрочем, имелись еще письменный стол с бюро и стул сомнительной надежности, но, находясь в ближнем, левом от двери углу, они в глаза не бросались и посему заметил я эти предметы роскоши не сразу. Будучи по природе своей непривередливым, я вообще не придал значения скудности обстановки, направив свое внимание романтическим красотам заросшего сада.

Впрочем, долго любоваться видом из окна мне было некогда – была пятница, а посему я опасался, что ближе к вечеру в кабаке при гостинице станет многолюдно, что может мне осложнить вызволение моих вещей, откладывать на завтра которое я не собирался, ибо перспектива провести ночь в одежде на голой кровати без предшествующего проведения соответствующих гигиенических процедур мне не улыбалась. Я не знал нравов местного, по сути чуждого мне, населения, но даже в том случае, если нравы эти окажутся вполне сносными, мне не хотелось с первого дня привлекать излишнего внимания к своей персоне и вызывать пересуды и сплетни, для отдохновения от коих я, собственно, и прибыл в эти края. Я понимал, что избежать разумной интеграции в местное общество мне так или иначе не удастся, но начинать оную, будучи обремененным двумя огромными сумками на роликах, в мятом дорожном костюме и с изможденным выражением и без того не очень дружелюбного лица я не хотел.

Я немного воспрял духом и мне удалось убедить себя, что еще одно приключение в моей жизни может пойти мне только на пользу и обогатить мой душевный, равно как и интеллектуальный, багаж, а необычность ситуации должна только этому способствовать.

В конце концов, ничего из ряда вон выходящего не происходит, а различного рода несостыковки и мелкие разочарования встречаются в жизни повсеместно и обращать на них внимание, значило попросту терять нервные клетки.

Деревня встретила меня дружелюбно, а ее краски, краски самой жизни, предстали предо мной после только что пережитого еще более яркими. А когда мимо меня кто-то лихо проскакал на коне, вздымая коричневую дорожную пыль, ощущение идиллии стало полным. Народу на улицах не прибавилось, а посему мне пришлось порядком потрудиться, прежде чем я смог отыскать кого-то, способного снабдить меня необходимой информацией.

Наконец, из-за угла вынырнул какой-то парнишка, вознамерившийся было нырнуть за следующий, когда я его окликнул. Он остановился и недоуменно посмотрел на меня, одновременно заправляя в штаны выбившуюся на бегу рубаху и словно удивляясь наглости чужака, посмевшего оторвать его от столь важного дела.

Узнав о цели моего пути, малец поинтересовался, откуда же я, собственно, появился. Не желая вдаваться в подробности, я указал ему на дом за моей спиной, на что он снисходительно улыбнулся, словно неудачной шутке, неясно махнул рукой в сторону одной из улиц и скрылся в вожделенном переулке.

Я побрел в указанном направлении в поисках кого-либо более толкового для разъяснения моего дальнейшего маршрута, но очень скоро потребность в провожатом отпала, так как уже издали я опознал здание гостиницы, хоть ранее мной и не виденное, но вполне типичное для заведений подобного рода в европейской деревне.

Поскольку привычной мне курящей, харкающей себе под ноги и перепирающейся друг с другом широкоштанной молодежи у входа и снующих туда-сюда постояльцев я не заметил, у меня появилась надежда быстро уладить свое дело и уйти на сегодня незамеченным, как я и планировал.

В узком длинном вестибюле с тускло светящей желтой лампой в углу я никого не обнаружил и, несмотря на все мои призывы и стук костяшками пальцев по столику со стоящим на нем пыльным графином, никто не появился справиться о том, что же мне, собственно, угодно. Устав за сегодняшний день нервничать и чертыхаться, я только вздохнул и вышел наружу. В нескольких метрах от крыльца я обнаружил незамеченную мной ранее лестницу, ведущую вниз, обшарпанная вывеска над которой сообщала несведущим, что в полуподвальном помещении находится бар, и спустился по ней.

Выслушав меня, бармен пообещал позвать хозяина, потому что сам он, дескать, не в курсе, и исчез за зелеными шторами в подсобном помещении, подав мне предварительно кружку горького местного пива, которую я с благодарностью принял, ибо испытывал дикую жажду, и даже вознамерился по возвращении бармена оплатить ее дважды, дабы снискать благорасположение сего мужа, а, следовательно, и предупредительное обслуживание в будущем.

На смену бармену вышел полный, с красным лицом повара мужчина, который, заметив меня у стойки, поспешил в мою сторону и дружелюбно протянул свою потную пухлую ладонь, предварительно наспех вытерев ее о повязанный вокруг могучей талии передник.

От меня не укрылась, однако, настороженность в его взгляде, не пропавшая даже тогда, когда я, избрав одну из самых обаятельных своих улыбок, представился ему и пригласил присоединиться на несколько минут к моему одиночеству, что он и сделал, наполнив еще одну кружку тем же горьким, но, по всей видимости, популярным здесь напитком.

С первых секунд общения хозяин бара, оказавшийся также и владельцем гостиницы, заверил меня в безопасности и полной сохранности моего багажа, равно как и в своей преданности, свидетельством которой послужили еще несколько кружек пива "за счет заведения".

Произошедшее далее меня, признаться, несколько озадачило. Когда я в ходе разговора посетовал на нерадивость таксиста, не удосужившегося доставить поклажу по адресу и причинившего мне тем самым массу неприятностей, мой собеседник резонно заметил, что, дескать, в момент доставки багажа меня в деревне еще, натурально, быть не могло, а везти вещи в давным-давно заброшенный необитаемый дом смысла, по логике вещей, не имело. Неверно истолковав мой изумленный взгляд, хозяин принялся извиняться и обещал "что-нибудь придумать" с транспортом, дабы мне не пришлось идти пешком с таким грузом. Затем он осторожно поинтересовался, снял ли я дом или купил его с целью придания ему надлежащего облика и последующего обоснования в этих краях. Если верно последнее, то, по его мнению, работы предстоит немало, так как дом пустует без малого два века и даже ворота, должно быть, мертво вросли в землю, не говоря уж о состоянии внутренних помещений. Понизив голос и приблизив свое красное лицо так, что я почувствовал его горячее дыхание, хозяин доверительно сообщил мне, что он вообще крайне удивлен тому, что кто-то мог проявить интерес к "этому проклятому дому", кроме, разве что, режиссера какого-нибудь фильма ужасов. Придания, ходящие в округе о прошлом этого дома, сегодня несколько поблекли и утратили остроту, но, тем не менее, местные жители не любят говорить об этом из привитого поколениями страха, тем паче посещать окрестности старого дома. Впрочем, совершенно очевидно, что кому-то дом все же принадлежит, иначе его неминуемо снесли бы уже много лет назад, но владельца здесь никто никогда не видел, да и, по всей видимости, тот сам позабыл о существовании у него этой собственности.

Разоткровенничавшись под влиянием выпитого, хозяин бара признался, что основной причиной его интереса к моей персоне было любопытство, не поведаю ли я ему, кто же, собственно, владеет мрачной серой крепостью?

У меня в голове все перемешалось. С одной стороны, я прекрасно знал, кто владеет домом, вернее, я состоял в длившейся несколько недель переписке и деловых отношениях с владелицей, но знал ли я, КТО это? С другой стороны я понял, что моя ответная откровенность и повествование не принесут пользы в этом разговоре, а, чего доброго, дадут повод к сплетням и пересудам, что в мои планы ни коим образом не входило. Должно быть, у Кристианы имелись определенные причины для того, чтобы не пускать земляков в свою жизнь и не посвящать их в свои будни. Посему, будучи человеком тактичным, я не посмел нарушать ее инкогнито и соваться в чужие дела, абсолютно меня не касающиеся.

Уклонившись от ответа, я дружески похлопал хозяина гостиницы по плечу, выразив надежду продолжить наше знакомство в будущем, и испросил позволения перенести обсуждение подробностей на другой раз и ретироваться, сказавшись жутко уставшим и неспособным адекватно мыслить (что вполне соответствовало действительности). Мой любопытный, по его собственному определению, собеседник, проявил изрядное понимание, хотя и не сумел скрыть своего неудовлетворения беседой, в которой не было практически ничего, о чем бы он смог поведать односельчанам за вечерней стопкой водки. Свое обещание достать транспорт он, однако, исполнил и через несколько минут к крыльцу гостиницы подкатил небольшой побитый внедорожник, водитель которого вызвался доставить меня по месту обитания за умеренную плату, правда, солидно возросшую после упоминания мною адреса.

Ничего, достойного повествования, в этот день больше не произошло. Я с трудом вспоминаю дорогу и то, как я поднялся к себе в келью, ибо был и в самом деле настолько вымотан за день, что все окружающее видел в мутно-зеленой дымке.

Спал я отлично. Мой привычный с детства ночной кошмар не преследовал меня в эту ночь, видимо, благодаря выпитому в деревенском кабаке. Отсутствие этого дикого видения было весьма приятно, хотя и не принесло мне настоящего успокоения. Впрочем, если алкоголь – единственное средство борьбы с этим, то немного же стоит моя будущая жизнь!

Усталость, как физическую, так и умственную, сняло как рукой, я чувствовал себя бодрым и полным сил, готовым к очередным приключениям и переживаниям. Ничто не побеспокоило меня этой ночью и я готов был усомниться в обоснованности моего вчерашнего расстройства по поводу одиночества. Что ни говори, а в нем есть и определенные плюсы – не нужно ни под кого подстраиваться, соблюдать навязанный режим и постоянно беспокоиться, достаточно ли респектабельно ты выглядишь. Тишина и спокойствие способствовали упорядочению мыслей и отстраненности от хаотичности внешнего мира. А странные намеки на какую-то тайну, сделанные содержателем бара, принадлежат, должно быть, к постоянному, направленному на туристов, репертуару, призванному поддерживать внимание последних, а, следовательно, и доходы на нужном уровне.

Непринужденно насвистывая, я свершил утренние процедуры в смежной с моей комнатой и предназначенной для этих целей каморке, куда предварительно натаскал воды из колодца во дворе, по всей видимости, недавно вырытого, о чем говорила относительно свежая каменная кладка вокруг него и домик из не успевших еще как следует потемнеть досок, и, безукоризненно одевшись, стал планировать предстоящий день.

Для начала было бы неплохо позавтракать, ибо последнее, что я съел, был не очень свежий сандвич с огурцом и котлетой, которым меня потчевал вчера вечером гостеприимный владелец деревенской забегаловки. Поскольку ровным счетом никакой пансион в моей с Кристианой договоренности предусмотрен не был, а в свете имеющейся ситуации и вовсе отпадал, я должен был, натурально, сам побеспокоиться о своем рационе, что я накануне, частично, и сделал, захватив с собой из бара добрый кус колбасы с чесноком, полбуханки черного хлеба, несколько помидоров и бутылку слабого сидра из местных яблок. Для начала дня этого было вполне достаточно, а обедать и ужинать я намеревался в деревне, сочетая трапезу со знакомством с аборигенами и постижением их нравов. Вчерашние россказни веселого краснолицего кабачника лишь разбудили мою жажду нового и дали пищу здоровому любопытству путешественника.

Хотя столовая и кухня внизу были в полном моем распоряжении, я предпочел наскоро перекусить в своей комнате, не прибегая к манипуляциям по растопке очага и насаживанию моих скудных припасов на вертел. Я, конечно, утрировал, будучи в веселом расположении духа, и беззлобно подшучивал над Кристианой и ее бытом, чего, разумеется, не решился бы проделывать в ее присутствии.

После завтрака я спустился к реке, для чего мне пришлось обогнуть дом и продраться между задним забором сада и колючим кустаником, род которого, по причине моих вышеупомянутых познаний в ботанике я, к сожалению, определить не смог, да и, признаться, не очень жаждал. Похоже, хозяин бара все же не лукавил, и эта часть берега, как и сам дом, также не пользовалась популярностью среди местных, поскольку я не смог обнаружить ни тропинки, ни чего либо ее напоминающего. Гибкие сучья кустов переплелись настолько давно и прочно, что исключалась всякая возможность чьего-либо недавнего пребывания здесь. Превозмогая цепкое упорство растений, я все-таки пробился к вожделенному берегу, хотя и не обошлось без нескольких царапин и ушибов.

Река предстала предо мной почти черной, что свидетельствовало о ее порядочной глубине, несмотря на очень небольшую ширину. Настолько небольшую, что растущие на противоположных берегах деревья практически сплетались кронами над ее руслом, даже днем не позволяя лучам солнца проникать сюда и даря путникам сумеречно-романтическую прохладу. Как бы там ни было, мне было приятно находиться здесь, в недоступной в недрах городов тишине и покое, и я добрых полчаса наслаждался видом неспешно несшей свои воды реки, полулежа на огромном черно-сером камне у самой воды, когда-то служившим, видимо, троном одной из местных Лорелей. Гладкая поверхность камня была приятно теплой, от окружающей его травы исходил чекочущий ноздри, чуть дурманящий аромат и напеваемая водой едва слышная колыбельная вкупе с редким посвистом птиц в кронах деревьев производили расслабляюще- гипнотическое действие. Уходить не хотелось. Наконец -то я обрел то, к чему так стремился в последние месяцы – покой, умиротворенность и возможность просто лениться, перекладывая с полки на полку вяло текущие мысли и накапливая силы для будущих баталий, если таковым еще есть место в моей жизни.

Укутанному в нежный плед романтики, мне пришла было в голову мысль посвятить стихотворение какой-нибудь далекой, милой сердцу даме, но ни одного подходящего имени мне не вспомнилось и идея была отринута, что, впрочем, не вызвало у меня ни малейшего расстройства.

Мне показалось странным, что в этой части нашего забора нет ни дверцы, ни щели для сообщения с этим райским уголком природы, и каждый раз мне придется делать довольно большой крюк для того, чтобы попасть сюда, что было, впрочем, несложно, но крайне нелогично, да и свежие царапины от знакомства с колючими кустами энтузиазма не добавляли. Хотя, если уж говорить об энтузиазме, то когда и из каких корней взращивали мы его в наших, порой юных, но всегда озаренных жаждой приключений душах? Где именно в нашем теле скрывалось сие, неподвластное четкому определению качество? Да и не оно ли делает одних из нас уязвимыми и заносчивыми, что одно и то же, а других твердыми душой и стремящимися вперед, неизвестно куда?

Но, заставив себя оторваться от столь беспечного времяпрепровождения и нехотя поднявшись, уже проторенной тропой я отправился в деревню.

Была суббота и улицы не казались такими пустынными, как вчера. Дети и птицы галдели наперебой, привычно махали натруженными руками женщины у плетней, в тщетных попытках прояснения своих извечных деревенских вопросов, а в тени садовых деревьев их мужья привычно резались в какую-то местную разновидность настольной игры наподобие домино.

К моему неприятному удивлению, люди при моем приближении начинали вести себя несколько странным образом – разговоры прекращались, пересуды откладывались на потом, и даже дети, подобрав свои мячи и убогие деревянные игрушки, убегали к обочине, предпочитая переждать в стороне, пока я пройду мимо, чтобы вновь вернуться к своим играм. На мои приветствия люди, правда, отвечали, но как-то дежурно, без свойственной деревенским жителям здешних мест доброжелательности и радушия, моментально прикидываясь спешащими и ужасно занятыми, что, конечно же, не могло меня не расстраивать.

Если мне все это лишь чудилось, то, безусловно, налицо признаки бреда отношения при начинающейся паранойе, если же нет, то, видимо, у меня и на самом деле были причины расстраиваться. Но какие?! Я терялся в догадках.

Скучно и безрадостно прошел этот первый день в месте моего добровольного изгнания. Я не только не завел никаких сколько-нибудь интересных или значимых знакомств, но и почти разочаровался в перспективе завести их когда-либо. От местного населения исходила не то что бы откровенная враждебность, но раздражающая настороженность и холодность, объясняющаяся, как мне подсказывало сердце, не только тем обстоятельством, что я новый в поселке человек, но и еще чем-то, для меня неясным и необъяснимым, а потому вызывающим досаду, а ближе к концу дня и озлобленность.

Один крестьянин, впрочем, был со мной даже в известной степени ласков, но, подозреваю, только потому, что я изъявил желание купить у него про запас солидное количество домашней копченой колбасы, окорок и сыру, полагая, что эти, не относящиеся к скоропортящимся продукты, избавят меня от ежедневных хлопот с завтраком.

Хозяин гостиницы, будучи истинным коммерсантом, и сегодня разделил со мной трапезу, приготовив на этот раз по моей просьбе нечто более вразумительное, нежели вчерашний сандвич и сдобрив все это небольшим бочонком все того же пива, горечь которого примешалась к горечи моего нынешнего положения, но, как ни странно, заставила последнюю немного отступить. По большому счету, обед, как и поздний ужин прошли даже приятно, благо хозяин не тяготил меня более навязчивыми вопросами о природе моих отношений с серым домом, как здесь именовали мое жилище. Он явно старался быть милым, развлекал меня безобиными байками о местных блудницах и под конец даже рекомендовал мне некоторых из них, разумеется, за умеренную плату. Я вежливо отверг его предложение, однако уже без той категоричности, с которой сделал бы это еще вчера. И в самом деле – спокойный отдых и аскетизм – вещи суть разные и я не склонен был с сегодняшнего дня их отождествлять. Однако же общий фон моего настроения удержал меня в этот день от претворения этого открытия в действительность.

Поболтавшись по деревне, осмотрев скудные витрины лавок и несколько примелькавшись туземцам, я отправился домой, решив, что на сегодня впечатлений достаточно.

Дом, где я со вчерашнего дня обитал, предстал моему взору черным силуэтом, без малейшего проблеска жизни во всем своем облике. Неприятный озноб быстрой струйкой пробежал по моей спине, на секунду задержавшись где-то в крестцовом отделе позвоночника и исчезнув. И его я списал тогда на свое не в меру развитое воображение, взращенное на произведениях Санд, на которое мне, впрочем, приходилось списывать в последнее время слишком многое.

Сейчас я точно уже не могу сказать, но либо чай, которым я увенчал ужин, был слишком крепким, либо я перевозбудился за долгий день, будучи вынужден бесконечно расстраиваться и нервничать, но уснуть я не мог. Луна этой ночью не была полной, лишь узкий серп стареющего месяца время от времени проглядывал между облаков, которыми постепенно, начиная с обеда, затягивало небо, но тем не менее было достаточно светло, чтобы я мог различать все предметы в комнате, отбрасывающие причудливые ломаные тени на стены и пол. В голове беспорядочно текли ленивые мысли, вновь и вновь заставляя меня переживать события этого суматошного дня, по накалу и несуразности мало уступающего предыдущему.

Это, по сути своей почти бессмысленное, но обыкновенное для всех людей занятие и не давало мне погрузиться в пучину бессознательного, хотя я чувствовал усталость и приятная тяжесть во всем теле должна была бы способствовать здоровому сну. Я наблюдал за кружащимися в лунном луче пылинками, позволив мыслям течь как им вздумается.

Должно быть, я все-таки заснул тем первым, неглубоким сном, когда веки еще подрагивают и превратности прошедшего мимо дня несколько будоражат, когда откуда-то снизу, с первого или второго этажа, до моего слуха донеслись звуки тихой плаксивой музыки, напоминавшей ненавязчивую импровизацию замечтавшегося виолончелиста. Через несколько мгновений музыка оборвалась, но вскоре послышалась снова, на этот раз немного громче и уверенней, вырисовываясь в определенную тему. К виолончели добавился еще один инструмент, намного ниже по звучанию, но с теми же заунывными интонациями, словно взывая к ностальгии по меду потухшей страсти.

Я приподнялся на локте и прислушался. Поначалу никакого беспокойства я не испытал, приписывая слышанное выходкам моего воображения, вытворявшего порой разные штуки, чем я был даже горд, объясняя это моими неординарными интеллектуальными способностями и умением "жить полнее". Но по мере того, как музыка усиливалась, постепенно дополняясь все более широким спектром участников и приобретая размах настоящего музыкального произведения, где-то в глубине моей души, тягуче постанывая, начала зарождаться тревога.

Что ж это такое, в самом деле? За два дня, что я провел здесь, я успел составить себе определенное мнение о доме и его странной хозяйке, и это мнение было не самым положительным из когда-либо составленных мною. При всей своей величественности и завораживающей неординарности менее всего этот дом походил на место светских утех и развлечений. Да этого, в конце концов, просто не могло быть!

Ответ на вопрос был мне ясен. Невольно пережевывая вчерашние бредни кабацкого романтика и, повторюсь, обладая чрезмерно развитым воображением, я, несомненно, и получил сейчас в награду то, что получил. Тем паче, благодатная почва для семян галлюциноза в виде моей нервной усталости и общей заторможенности, что, безусловно, сделало меня подверженным всякого рода внушениям, была заранее подготовлена.

Когда я решил было успокоиться и попытаться уснуть по-настоящему, убедив себя в правильности собственных суждений, снизу до меня долетел звонкий смех, взорвавшись где-то среди музыки и разлившимся ручьем прокатившись по этажам, заглядывая в каждый уголок старого особняка и замерев в том конце коридора, где находилась моя комната.

Волна паники прошла по всему моему телу, выбив на лбу липкий пот и сведя легкой судорогой пальцы ног. Я с ужасом осознал, что, войдя вечером в комнату, не подумал запереть за собой дверь и, следовательно, был беззащитен, как младенец.

Почему-то именно ночью все чувства обостряются, всплывают старые, порой детские страхи в немыслимом сочетании с разоружающей сентиментальностью, а от дневной бравады и самоуверенности не остается и следа. Исчезает ощущение прочности и незыблемости окружающего мира, а малейшая неприятность, еще несколько часов назад казавшаяся совершеннейшим пустяком, вырастает до размеров чудовища, наровящего не оставить камня на камне от былых надежд.

Вот и в этот раз – нейтральное, по сути, событие, вполне могущее иметь достойное объяснение, буквально бросило меня в пучину страха, заставив вскочить с постели, броситься к двери и трясущимися побелевшими пальцами запереть ее на засов, зло и обиженно скрипнувший в ответ на мою бесцеремонность. Запирая дверь, я был абсолютно уверен, что слышал снизу смех и топот ног, как при танце, в такт этой невозможной, сводящей меня с ума, какофонии.

В поисках глотка свежего воздуха я бросился к окну. Видимо, нервы мои и в самом деле были ни к черту, во всяком случае я мог поклясться, что в неровном свете уродливого серпа луны я что-то видел. Как будто неясных очертаний тень мелькнула среди корявых деревьев заброшенного сада. Что-то светлое на фоне темной растительности. Совершенно ошалевший и склонный теперь уже во всем видеть опасность, я не дал себе труда вглядеться воспаленными глазами в игру света и тени, но, медленно и словно отрешенно, совершенно измученный и разбитый, вернулся к своей постели, мысленно поклявшись себе навсегда покинуть проклятый дом с первыми лучами солнца. Ни на музыку, ни на сопутствующие ей звуки я более не обращал внимания, посему не могу утверждать, продолжалась ли эта дикость или же исчезла, как исчела моя способность трезво мыслить. В одном я был совершенно уверен – что-то не в порядке. Причем скорее со мной, нежели с окружающей действительностью. Однако невозможность прояснить суть проблемы тревожила и беспокоила меня больше всего. И подспудно я уже понимал, что от этого не скрыться, забравшись с головой под одеяло, как не погасить солнце простым зажмуриванием, как в далеком детстве.

Рассвет застал меня, как и водится, в постели. Если быть точным, то рассвета я уже не застал, проспав относительно долго, во всяком случае, гораздо дольше, нежели планировал в своих ночных клятвах. Солнце уже стояло высоко и лучи его играли в листве сада, обещая неплохой день. Вокруг было так тихо и идиллически спокойно, что ржавый засов, который я, подгоняемый ужасом, лихорадочно задвинул среди ночи, вызвал у меня теперь лишь улыбку и нечто вроде стыда за свое ночное безумство. Постояв у окна, глядя в сад, где я, как мне казалось, давеча видел призрака и проанализировав свое недостойное поведение, я окончательно убедился в его абсолютной неадекватности и искренне порадовался, что это происшествие, по крайней мере, не станет достоянием общественности и не заставит меня краснеть под напором пытливых насмешек. Само собой разумеется, мысль покинуть дом казалась мне теперь совершеннейшей нелепицей и бесследно исчезла в лабиринтах забытого. Посему, решив оставить страхи и беспокойства истеричным дамам, я принялся планировать предстоящий день.

Как бы там ни было, но, дабы полностью развенчать собственные надуманные мифы, первым пунктом программы я определил осмотр дома. В конце концов, я собирался прожить здесь немалый срок и имел полное право представлять себе устройство приютившей меня обители, тем более, что запрета на сдержанное любопытство, которое я намеревался проявить, в нашем договоре с Кристианой установлено не было. Да и, в конце концов, кто-то же должен в отсутствие владелицы приглядывать за домом! Тем паче, она сама нарекла меня "хозяином", пусть и в скромных рамках квартирантских полномочий. Это значит, что осмотр особняка на предмет обнаружения различного рода нечисти типа крыс просто необходим и я, как вежливый и дружелюбный человек, готов безвозмездно оказать ей эту услугу.

Прекрасно понимая, что выдвинутая мною самому себе мотивация явно не выдерживает никакой критики, я все же предпочел ею удовлетвориться, нежели выстраивать новую, еще более мудреную. Истинной же моей целью было, известное дело, исследование наличия хотя бы теоретической возможности проведения почудившегося мне ночного действа. Если это могло быть в принципе, то должна же существовать какая-то инфраструктура, по меньшей мере, танцевальный зал или что-то вроде этого. Следы постороннего пребывания в обветшалом доме я, полагаю, тоже сумел бы обнаружить. Невозможно же, в самом деле, толпе людей устроить здесь буйство, не потревожив многолетний слой пыли, покрывающий, как мне казалось, все без исключения!

Не скрою, в ту минуту я был подвержен чисто мальчишескому азарту, словно вернувшему меня в детство и чувствовал себя, скорее, кем-то вроде Тома Сойера, собиравшегося на раскопки сокровищ и единственное, о чем я сожалел, так это об отсутствии рядом одного из моих школьных товарищей, с которым мы могли бы взахлеб делиться впечатлениями и "вместе бояться".

Охваченный жаждой приключений, я отринул всякую мысль о завтраке, решив отложить его на более спокойные времена и, наспех умывшись и приведя себя в порядок, я медленно направился вниз по лестнице, стонущей и страдающей под моими шагами. Предварительно я не забыл вооружиться карманным фонариком, который, как и множество других нужных вещей, нашелся в одном из моих саквояжей.

Я всегда гордился своей способностью думать о такого рода мелочах и во всех своих поездках и мероприятиях имел с собой целых ворох подобных вещиц, большей частью бесполезных, но, однако, дающих мне чувство обстоятельности и, как мне хотелось думать, солидности.

Потому и на этот раз, спускаясь по лестнице, я похвалил себя за предусмотрительность, поскольку, не имей я сего простецкого прибора, мне тяжело было бы чего-то разглядеть в этом лишенном электричества и наглухо закупоренном ставнями склепе.

Едва ступив на второй этаж, я определил себя как параноика и истерика, поскольку абсолютно ничего не могло здесь говорить о недавнем пребывании ни человека, ни даже крысы, якобы со всем тщанием искомой мною. Тяжелая серая пыль толстым слоем покрывала пол, и единственные следы, которые за много лет должны здесь появиться, будут моими.

Пусть я уже и убедился в бесцельности моего здесь пребывания, я решил все же пройти до конца коридора, хотя бы для того, чтобы отметить для себя и эту часть дома как исследованную.

В луче фонаря что-то матово блеснуло. Подойдя ближе, я рассмотрел ручку массивной двустворчатой двери, сработанную в форме головы какого-то зверя, определить породу которого я не мог, некогда, по всей видимости, начищенно-блестящую, сегодня же поблекшую и покрытую налетом времени, как и все остальное в этом странном доме. Саму же дверь, должно быть, не открывали с незапямятных времен – так глухо и отчаянно заброшенно она выглядела. Для уверенности я попытался потянуть за ручку, будучи, впрочем, заранее готов к тому, что мои усилия окажутся тщетными, в чем тут же и убедился. Несомненно, применив некоторое упорство и сноровку вкупе с подручными средствами, я смог бы преодолеть преграду времени и ветхих запоров, если таковые имелись, тем паче что за дверью действительно мог скрываться предполагаемый мною зал (пусть и не дворцовых размеров) и, быть может, еще кое-что достойное внимания. Однако, будучи человеком тогда еще здравомыслящим я, выяснив безосновательность моих ночных подозрений и будучи на грани постановки самому себе пренеприятного диагноза, предпочел ретироваться, обещая себе в будущем более реально смотреть на вещи и не заниматься глупостями.

После обеда я снова спустился к "своему камню", как я его для себя окрестил, чтобы провести пару часов в приятной прохладе на берегу будоражащей воображение темной реки. Я был уже достаточно взрослым и обладал изрядной долей скепсиса, чтобы ожидать встретить тут эльфа или фею, но, если бы таковые существовали, они, несомненно, обитали бы именно здесь, под сенью старых корявых деревьев, корни которых тут и там пробивались сквозь дерн в самых причудливых формах. Наверняка именно в таких местах ваяли свои волшебные творения Гауф, Андерсен или Хоффман.

Что-то притягивало меня к этому камню, словно это был не просто минерал, вросший в землю и удачно вписавшийся в ландшафт, а нечто гораздо, гораздо более серьезное. Что-то такое, что я не смог бы облечь в форму доступных мне сухих слов, к сожалению, всегда ограничивающих полет мысли и урезающих размах фантазии, насильно заключая ее в свои свинцовые рамки.

Многие поколения окрестных красавиц поверяли, должно быть, этому плоскому, намертво засевшему в земле обломку скалы свои девичьи секреты, он был молчаливым свидетелем тайных ночных свиданий, первых поцелуев и горячих объятий, робких надежд, как сбывшихся так и тех, которым не суждено было сбыться; на его гладкую поверхность падали сладкие слезы счастья и горькие – страданий. Они приходили и уходили, лишь он неизменно оставался здесь, веками вбирая и храня воспоминания… Позиции камня на берегу его сестры-реки были незыблемы.

Вновь открылась во мне эта поэтическая жилка, препятствующая здравомыслию. Но, поскольку я был ни в коей мере не расположен вливать свою лепту слез в коллекцию камня, я силовым моментом подавил в себе не красящие мужчину сентиментальные поползновения и предался отстраненному созерцанию черного речного потока.

До чего все же странная личность моя хозяйка! Зачем нужна ей эта аура таинственности, исходящая как от нее самой, так и от ее жилища? Какая нужда ей во всех этих сплетнях и пересудах, неизменно сопутствующих всему, что могло быть с ней связано? Было совершенно очевидно, что она сама немало способствует их поддержанию. Дом же, хоть и напоминавший добротностью своей крепость, явно приходил во все большее запустение, и время грозило безвозвратно уничтожить даже те остатки его былого очарования, которое я сумел рассмотреть за слоем вековой пыли. Будучи отреставрированным и снабженным элементами современной цивилизации, такими как электричество и водопровод, среди великолепия приведенного в порядок благородного сада этот дом вполне мог вновь стать драгоценной жемчужиной всей округи, чем он несомненно являлся в далеком прошлом. Но хозяйке это не было нужно, о чем свидетельствовало ее полнейшее пренебрежение домом, приведшее его к сегодняшнему состоянию. Но права владельца, само собой, нерушимы, и если Кристиана предпочитает лицезреть свои владения в их сегодняшнем плачевном виде, то тут уж ничего не поделаешь.

Я пришел к неутешительному выводу, что эта женщина и вовсе не живет здесь, предпочитая для каждодневного пребывания иную из своих резиденций. Иначе она была бы, по крайней мере, известна односельчанам, да и какой-никакой порядок в доме был бы, несомненно, наведен. Следовательно, я здесь что-то вроде Цербера, призванного для видимости охранять ее родовые пенаты. И, видимо, ей отлично известны страшные истории, ходящие в округе об этом месте, и сама она не считает их столь безобидными, раз уж предпочла покинуть эти края.

Я с грустной улыбкой дал сам себе согласие играть отведенную мне роль до конца, отчасти из природного упрямства, отчасти оттого, что суеверные взгляды сельчан мне, признаться, несколько льстили, и я не стремился в их глазах сдавать позиции "рокового парня".

Тогда я не мог еще догадываться, во что мне станет позже моя молодецкая бравада…

Покидая место моей медитации, которую я решил отныне включить в свою ежедневную программу как показавшуюся мне небесполезной, я сделал еще одно маленькое, но порадовавшее меня открытие. Как я уже упомянул ранее, пробираться к берегу мне приходилось в обход, подвергая одежду и кожу малоприятному воздействию колючего кустарника, росшего вдоль забора по всей его длине. Так вот – продираясь в обратном направлении и подумывая уже о расчистке тропы посредством пилы и топора, я наткнулся-таки на калитку, скрытую за одним из кустов и посему незамеченную мною ранее. И это было неудивительно – калитка почти сливалась с забором, будучи удачно подогнанной и повторяя изгибы последнего. Мало того, ею не пользовались столь давно, что успел вырасти маскирующий ее куст, который явно должен был ограничивать ее функциональность. По ту сторону забора начинались густые заросли сада, за годы невнимания разросшиеся настолько, что напоминали, скорее, небольшой лес. Я понял, что помощи вышеозначенных инструментов мне все же избежать не удастся.

Воодушевленный открывшейся мне возможностью сокращения моего пути к реке, я решил незамедлительно приступить к необходимым манипуляциям по прокладыванию мало-мальски приемлемой тропы, которая должна будет в будущем выводить меня на берег и, соответственно, в обратном направлении на одну из дорожек сада, в свою очередь ведущую к дому. Надо сказать, сам сад до сих пор не был удостоен моего внимания, и сейчас мне представлялась удачная возможность не оттягивать более его осмотр.

Приятного в работе было крайне немного. Мало того, что я был вынужден буквально перерыть все надворные постройки, обветшавшие и полуразрушенные, в поисках необходимых мне инструментов, набрав при этом немало паутины за шиворот и оскорбляя собственный слух отборной бранью, преимущественно в адрес преступно игнорирующей свое хозяйство хозяйки, я еще был вынужден затем добрых пару часов потеть за рубкой, пилением и корчеванием, неуклюже пытаясь достигнуть своей цели посредством ржавого барахла, лишь весьма отдаленно напоминавшего привычные современному человеку столярные приспособления. Но приобретенное в бесконечных боях с действительностью упрямство в конце концов победило и я, преисполненный гордости за свершенное деяние, впервые прошествовал по проложенной собственноручно дороге до самого плоского камня. Калитка, хвала создателю, дополнительных хлопот мне не доставила, открывшись тотчас и без сопротивления, словно ждала меня, и лишь тихим жалобным скрипом напомнив о своем почтенном возрасте.

Во время перерыва в работе, который я позволил себе с целью краткого отдыха, я немного осмотрелся в саду. Почти ничего достойного внимания я там не обнаружил – сад, как я уже неоднократно упоминал, находился в крайней степени неухоженности и запущенности. Правда, еще чуть различимы были каменные дорожки меж древних деревьев, несмотря на то, что почти заросли сочной травой, неровным ковром покрывающей все вокруг, да обнаруженный мною старый колодец представлял некоторый интерес, опять же как пришелец из прошлого. Моя попытка заглянуть вглубь его была пресечена на корню, ибо колодец оказался засыпанным землей и, по всей видимости, уже достаточно давно. Я пожал плечами. По крайней мере, меня радовало, что новый источник питьевой воды находился несравненно ближе к дому, что сильно облегчало мне его эксплуатацию.

Признаться, работа порядком поубавила во мне энергии и задора и я решил отменить сегодняшний исследовательский поход по окрестностям, остаться дома и провести время за ленивым расслабленным чтением. У меня была с собой кой-какая литература, которой должно было хватить на первое время для удовлетворения моих интеллектуальных потребностей, сказать по правде, несколько редуцированных со времени моего прибытия, впоследствии же я расчитывал разжиться книгами в библиотеке Кристианы, которая, без сомнения, должна была обретаться где-то в недрах этого дома.

Остаток дня прошел спокойно. Я окончил чтение начатого еще в городе романа, с аппетитом поужинал нещадно наперченными местными копченостями с хлебом и сидром и, удовлетворенный степенью расширенного за вечер кругозора, отправился в постель, в надежде восстановить потраченные за день силы. Теперь, когда я знал наверняка, что дом не принимает ночных гостей с флейтами и виолончелями и не позволяет неведомым танцорам беззастенчиво бесноваться этажом ниже, я не опасался подвоха центральной нервной системы в виде повторных галлюцинаций, ибо ей нечего было противопоставить моей убежденности.

Мне приснился странный сон. Сны часто бывают странными – в них нам предстает самая причудливая смесь из пережитого и предстоящего, исполнившегося и желанного, пугающего и вожделенного, но всегда яркого и впечатляющего. Можно постараться разглядеть во сне будущее, осознать ошибки прошлого или заглянуть в самого себя, порой гораздо глубже, нежели наяву. Можно даже загрызть в кошмаре собственные страхи, если, конечно, страхи не загрызут тебя…

Я в этой самой комнате, на этой самой кровати. Только я не сплю, а просто отдыхаю после дневной гиперактивности, вальяжно разметавшись на покрывале и скользя взглядом по комнате, ни на чем особо не концентрируясь. Теперь, во сне, мне все здесь нравилось – и древний комод, дышащий прочностью и надежностью, и кованый козырек моей кровати, когда-то мастерски сработанный давно истлевшим мастером, и стены, покрытые, словно паутиной, тонкой сетью трещинок и морщинок, и даже самая паутина, свисающая по углам и до сих пор не обметенная мною в силу неистребимой лености. И девушка за письменным столом, пишущая что-то в трепещущем ореоле свечи настоящим, длинным гусиным пером, забавно морща лоб и время от времени поднимая к потолку глаза, словно вспоминая что-то или пытаясь сформулировать какую-то мысль, мелькнувшую в ее белокурой головке и представлявшую, должно быть, большую важность. Прикусив от усердия нижнюю губу, она старательно выводила букву за буквой, словно на конкурсе каллиграфии. Стул, на который я до сих пор не рискнул садиться, опасаясь его ветхой неблагонадежности, не скрипел и не шатался под ее точеным станом, словно доказывая мне свою добротность. Серое, давно вышедшее из моды больших городов, платье с прихотливо-витиеватыми кружевами на рукавах и таким же кружевным воротником, было ей как нельзя кстати, восхитительно облегая ее стройную фигуру с грациозно прямой, как у вышколенной монастырской воспитанницы, осанкой. Было совершенно ясно, что платье сшито не словно на нее, как принято говорить о безукоризненно сидящей одежде, а именно для нее. И как хотел бы я быть тем портным, что производил замеры!

Светлые, чуть вьющиеся волосы девушки были разбросаны по плечам и спине с той грациозной небрежностью, что характеризует обладательниц великолепного вкуса и изрядной самооценки. Несомненно, этот воздушный ангел, по неведомым причинам избравший для занятий письмом мою унылую келью, не мог быть дочерью лакея или конюха, о чем свидетельствовал весь его облик. Я явственно слышал легкий скрип пера по бумаге и, как мне казалось, мог различить само дыхание моей ночной галлюцинации, нежданно-негаданно навестившей меня в награду за мои дневные подвиги.

Этому созданию было не более восемнадцати – я мог бы поклясться в этом, имея некоторый скромный опыт в общении со слабым полом. Моему взору был доступен лишь профиль девушки, но этот профиль навеки врезался в мою память, прямо-таки впечатался в нее, словно тавро, своими неповторимыми чертами, обрамленными восковой аристократической бледностью.

Наличие прекрасной незнакомки в моей комнате ночью на повергло меня в шок или недоумение – каким-то странным образом я осознавал, что сплю и сознание мое отключено, а виденное – лишь плод нейробиологических связей в моем мозгу. Но как я был благодарен этим связям, подарившим мне такое чудесное видение этой ночью! Я позволил себе молча наслаждаться бестелесной картинкой, боясь нечаянно проснуться и спугнуть моего дивного призрака, продолжающего строку за строкой создавать какой-то рукописный шедевр.

Но вот она, видимо, закончила свой кропотливый труд и, отложив перо, вздохнула не то с облегчением, не то озабоченно. Аккуратно промокнув исписанный лист, девушка подула на него и для верности помахала им в воздухе, после чего согнула пополам и вложила в зеленый конверт, который взяла тут же, в бюро. Затем снова подняла глаза к потолку и улыбнулась чему-то. От этой ее улыбки я перестал дышать, хоть и считал себя не способным более воспринимать такого рода раздражители.

Следующее ее действие мне откровенно не понравилось, если не сказать – шокировало. Выудив из складок кружевного воротника своего платья не то иголку, не то булавку, девушка, помедлив мгновение, решительно проколола себе большой палец правой руки и прижала его к конверту, словно пытаясь таким образом запечатать его собственной кровью. После чего уже знакомым мне движением помахала рукой в воздухе, прогоняя боль и, приложив к пальцу носовой платок, быстро поднялась и вышла, прихватив с собой свечу, использованную промокательную бумагу и конверт с письмом, маркированный столь экзотично.

Это был поистине чудный сон. Окончился он тем, что я встал с постели, подошел к столу и внимательно оглядел его поверхность. Я искал перо, отброшенное моей ночной гостьей за ненадобностью, ибо девица настолько потрясла меня своей струящейся чистотой и непорочностью, что я непременно хотел иметь что-то на память об этой ночи, хотя и продолжал отчетливо осознавать, что нахожусь в царстве Морфея и в реальности никакого пера не существует, как и тех пальчиков, что держали его несколько минут назад. Несомненно, когда я проснусь, миф развеется и я вспомню об этом сновидении с улыбкой. Если вспомню.

Но это будет потом, а пока… Я отыскал перо, внимательно рассмотрел его в свете луны и даже понюхал, надеясь различить слабый запах парфюма, после чего сунул его себе под подушку, как ценную реликвию, намереваясь во сне уснуть. Главное все же, что этот, пусть и до чрезвычайности странный сон заменил собой преследующий меня с самого детства кошмар, который, словно испугавшись новой обстановки, не появлялся и не домогал меня вот уже несколько дней.

Наступившее утро разочаровало меня. Оно разрушило все мои планы и исказило намеченный график, ибо шел дождь. Не тот, настоящий, дождь, когда развергшиеся небеса изливают потоки воды, все вокруг шумит и гремит, ребятишки с радостным визгом шлепают по образовавшимся лужам, подставляя лицо теплым каплям, а лукавое солнце, притаившись за грозной тучей, пережидает эти минуты с тем, чтобы вскоре вновь лучисто подмигнуть природе и уронить свои золотые лучи на влажную парящую землю…

Нет, это был совсем другой дождь, не приносящий ни радости, ни надежды, а лишь мутную тоску и разрушительное чувство обреченности. Монотонно-серое небо без малейшего голубого проблеска давящим куполом нависло над миром, мелкие, как песчинки, капли бесшумно сыпали на землю, превращая воздух в размытую пелену и окрашивая в серые тона погрустневшую природу. И все это обещало затянуться на дни, если не на недели.

Настроение в такую погоду необъяснимо падает, даже если в нашей жизни имеются объективно положительные моменты, при других обстоятельствах могущие дать повод для радости. До осени еще относительно далеко, но ее слезы авансом выдают нам порцию осенней грусти, не давая забыть о тщете бытия за преходящими мгновениями суетливого веселья. Хмурый отпечаток тоски лежит буквально на всем, снижая работоспособность, лишая вдохновения и замедляя мыслительные процессы. Удачное время для самокопания и бессмысленного пережевывания того, чего уже не вернуть и не исправить ни руками, ни сердцем.

Я неспешно, без желания позавтракал и, отчаянно плюнув на нелепый, навязанный обществом, принцип не потреблять спиртного до вечера, запил завтрак изрядной порцией сидра, пусть и не сочетавшегося с терпким сыром и копченым окороком, но зрящим в самую душу. К черту напускной фальшивый аристократизм, больше похожий на вычурное самолюбование! Пришло время отказаться от искусственных, навязанных так называемым обществом, предписаний и делать то, что по душе, искренне и с душой наплевав на чье-то там мнение!

Пожалуй, выпитое слегка поправило мне настроение, равно как и пробудило все низменные инстинкты, посему я решил совершить, невзирая на непогоду, вылазку в деревню и принять-таки предложение сутенера-кабачника, оправдывая себя тем, что-де никто не безгрешен. Не скрою, немалое влияние на принятое решение оказало впечатление, оставленное в моей слабой душе чудесным сновидением. И хотя я понимал, что среди деревенских "тружениц" вряд ли сыщется что-то подобное, я все же предпочел синицу в руке тягучим переживаниям, от которых тошнит и сосет под ложечкой. Да и само по себе человеческое общество – лучшая терапия духа в такую погоду.

Сколько может выпить цивилизованный человек горького теплого пива? Хотя я и не ставил себе такой вопрос, а тем более не собирался участвовать в эксперименте, полагаю, что вошел бы в десятку лучших в питейных летописях деревни, если бы таковые существовали. То ли отвратительность погоды сказалась, то ли проснувшееся желание во что бы то ни стало найти свое место в сельском обществе сыграло роковую роль, то ли какая другая из имеющихся отговорок поучаствовала, но в успешно индуцированном алкоголем веселье я был в этот день неудержим. Радушный хозяин бара исполнил свое обещание, наведя невесть откуда толпу потных девиц, ни в малой степени не напоминающих мое ночное сумасшествие, и еще меньше наводящих на какие-либо романтические мысли, выставил за мой счет бочонок пива, по его опустошении еще один и даже выделил для моих предполагаемых утех комнату в своем отеле, которой я, правда, так и не воспользовался, позабыв о цели своего прихода и в пьяном угаре полагая себя не в праве изменять королеве моих снов с любой из представительниц этого нелепого стада. Последние, впрочем, развлекли меня своей глупой болтовней и несуразными слоновьими плясками, несколько развеяв витальную тоску, в тиски зажавшую было сердце.

Однако же одна из этих, предоставленных в мое распоряжение, дам, несколько контрастировала с прочими, бросаясь в клаза отнюдь не внешностью, но какой-то тревожной молчаливостью, словно иначе чем другие представляя себе свою задачу. Она сидела чуть наискосок меня, не разваливаясь вальяжно на стуле, как ее вульгарные товарки, и не стремясь непрерывно демонстрировать мне свои поношенные прелести, равно как и не порываясь ворваться в круг пьяных танцев. Напротив, ее поза свидетельствовала о каком-никаком приобретенном некогда воспитании, а взгляд оставался цепко-оценивающим, несмотря на немалое количество поглощаемого спиртного. У меня возникло ощущение, будто она постоянно хочет заговорить со мной о чем-то, да по какой-то причине не решается. Я же, верный своему статусу, естественно, не делал попыток прояснить ее заинтересованность и постепенно просто перестал обращать на нее внимание.

Примерно через пару-тройку часов, когда я уже и не думал вести счет времени и выпитому, но даже начал получать некоторое удовольствие от окружавшего меня "элитного" общества, отодвинув утомительный ненужный снобизм на задний план, дамочка вдруг обратилась ко мне вкрадчивым, простуженным голосом, предложив достаточно неожиданную тему для беседы, не имеющую, по крайней мере, ничего общего с ее родом деятельности в настоящий момент:

– Как долго собираетесь Вы оставаться здесь, в наших краях?,- изрекла она, перегнувшись ко мне через стол и норовя заглянуть в глаза. Надо сказать, ее собственные оказались тепло-карими и как-то по-детски доверчивыми, что моментально добавило ей очков по моей шкале оценок.

– Почему тебя это должно интересовать?,- отреагировал я вопросом на вопрос, немного, признаться, ошарашенно и посему грубовато.

– Мне-то все равно, да бабка моя интересуется. Как прознала, что Вы в баре сегодня, засуетилась. Передать Вам велела, что лучше для Вас было бы к ней на постой перебраться – свободная комната для Вас найдется. И Вам удобней будет, и всем спокойней…

– Что ж за нравы в вашей деревне – клиентов друг у друга отбивать?!,- закричал я весело, подмигивая девке и дурачась,- Не по-соседски, я бы сказал!

– Вы не понимаете! Не в соседстве тут дело. Бабка говорит, нельзя Вам долго в том доме оставаться – плохо это. Невесть что случиться может… Переходите к ней, пока не слишком поздно.

– Достаточно, юная леди! Довольно я наслушался уже сплетен и толков в вашем болоте. За эти гроши вы сожрать друг друга готовы! Кроме того, не вижу смысла менять шило не мыло. К тому же, моя хозяйка поразительно добра ко мне.

Я откровенно развлекался. Вести сколько-нибудь серьезный разговор, а тем более обсуждать мои личные дела с проституткой в мои планы не входило.

Девка судорожно вцепилась мне в руку:

– О ком Вы говорите? Не хотите же Вы сказать, что видели хозяйку дома?

– В чем дело? Что за бред ты несешь, шлюха?! Разумеется, я вижу хозяйку и распиваю с ней чаи вечерами, что, между прочим, много приятней, чем сидеть здесь с тобой и слушать твою пьяную болтовню. Убирайся с глаз!

Я начал злиться. Навязчивость одержимой дуры переходила все границы, а я терпеть не мог одержимых дур. К тому же, упоминание о наболевшем вновь испортило мне настроение и, пытаясь задушить росток тоски в корне, я опрокинул очередную кружку пива. Закусывать я не стал, дабы действие алкоголя было более впечатляющим. Быть может, ему удастся на время выдернуть меня из цепких лап реальности?

Но, несмотря на мое явное недоброжелательство и откровенную грубость, сдаваться простиутка была не намерена:

– Хотя бы сходите к ней, она Вам все объяснит… Она много знает про ту историю, больше всех в округе. Она расскажет Вам…

– Ну что ты приклеилась, ей Богу, – выдавил я измученно, – Дай отдохнуть по-человечески, и без того обрыдли ваши выселки! Что мне с твоей бабки? Что нового она может мне поведать? Должно быть, она скажет, что Кристиана психически больная или что-то в этом роде, что я уже и без того понял. Не хочу. Убирайся.

Надо сказать, перспектива узнать хоть что-то об интересующем меня деле была довольно заманчивой, но мысль покинуть бар под руку с этой девицей, а затем прошествовать следом за ней через всю деревню под аплодисменты насмешников была мне невыносима. А имя я зря назвал. Надо следить за пьяным языком, черт бы его побрал! Но теперь уж не вернешь…

Глаза девчонки округлились от ужаса, затем она закрыла лицо руками и начала раскачиваться на стуле из стороны в сторону.

– Об этом она и говорила… Наверное, уже поздно что-то делать, – ее голос звучал сквозь ладони глухо и неразборчиво, – Но Вы приходите, прошу Вас! Она так или иначе должна это исполнить! Просто послушать приходите, хуже не станет… Можете считать это местным театром.

– Да уж скорее цирком!, – я сделал попытку подняться и податься в другое общество, чтобы избавиться от этой настырной особы.

Но та вновь начала цепляться за мои рукава и выглядела в тот момент как побитая собака. Был бы у нее хвост, она, несомненно, начала бы им подхалимски вилять в попытках задобрить грозного хозяина.

Тут моему терпению пришел конец и я зычно призвал на помощь хозяина кабака, который ни на минуту не покидал заведения, приглядывая за происходящим и, быть может, намереваясь даже принять участие в запланированной оргии.

Велев ему удалить из бара всех шлюх, в одночасье мне опротивевших, я изможденно откинулся на спинку кресла и продолжил потягивать пиво, наблюдая, как исполняется мое пожелание. Поначалу проститутки были крайне обескуражены столь позорным провалом, но узнав, что я так или иначе намерен заплатить им по полному тарифу, вновь расцвели и даже поочередно, кривляясь и гримасничая, что, видимо, должно было считаться кокетством, пожелали мне дальнейшего приятного вечера, не приминув выразить надежду на новую встречу, когда я буду в более подходящем состоянии духа. Я лишь устало отмахнулся от их слащавых бредней.

Так долго изводившая меня девица покинула помещение последней, продолжая делать мне какие-то знаки и умоляюще вздрагивать ресницами. Я не остановил ее.

– Это Грета, – доложил мне хозяин бара,- Не знаю, зачем она вообще сегодня явилась сюда, словно одна из шлюх. Ранее не водилось за ней таких наклонностей.

Он недоуменно пожал плечами.

– Разве она не проститутка?,- я удивленно поднял брови.

– Упаси Бог! Ученая девочка, из хорошей семьи. Беда только там случилась – оба родителя погибли года два тому назад. Поехали куда-то, не то по делам, не то на отдых, да и не вернулись по сю пору. Сначала все думали – найдутся, мало ли чего там… Да потом донеслось, сгорели якобы заживо в машине. Они – не они, неясно. Вот такие дела тут. Грета могла бы, конечно, неплохое место в городе получить – отец-то ею шибко гордился, говорил, выйдет в люди дочка… Вроде, юристом быть хотела или что-то в этом роде, я не очень разбираюсь… Да бабка стара совсем, ухода требует, из дома совсем не выходит. Скоро, чай, помирать соберется. Вот Грета и живет пока здесь, у нас, хотя, вроде, и жених в городе имеется. Но это и правильно, я считаю. Старикам надо должное воздавать. Успеет еще нажиться, да с чистой совестью.

И, практически без паузы и всякой видимой связи, добавил:

– А девок-то Вы понапрасну отринули. Добрые девки – по всей округе для Вас собирал…

Голос его зазвучал несколько обиженно, как будто он был уязвлен до глубины души моим пренебрежительным отношением к его стараниям. Я поспешил заверить его, что в следующий раз все будет иначе и что я высоко ценю его заботу обо мне. Кабачник немного повеселел и присел напротив меня, дабы угоститься пивом, которого во втором бочонке оставалось еще изрядно.

Я же, признаться, испытывал чувство жгучего стыда, вспоминая, как навеличивал шлюхой порядочную девку. Да ладно… Шлюхи тоже бывают порядочными. А порядочные – шлюхами. И вообще мне стало казаться, что целомудрие и проституция – отнюдь не антиподы, как принято считать в нашем ханжеском обществе, а неотъемлемые части одного целого.

Да… Не перебрал ли я сегодня с пивом..?

– Что ж она Вам наговорила? Грета, будь она неладна? Или показалось мне, что это из-за нее у Вас пропало воодушевление?

– Ничего особенного, приятель. Все те же байки, про дом да про хозяйку. Надоело мне все это, дальше некуда. Якобы, бабка ее какую-то тайну поведать может и все такое.

Я снова махнул рукой, показывая, как я утомлен всеми этими глупостями. Хозяин же, напротив, в миг посерьезнел и даже отставил кружку, которую как раз собирался осушить.

– Бабка, говорите? Это может быть не так безобидно, как кажется… Старуху эту уважают у нас, хоть и видят редко. Мол, мудрость в ней житейская да глаз зоркий. Коли уж старая заволновалась, не стал бы я на Вашем месте просто так отмахиваться, послушал бы. На краю могилы нет резона людям врать да сказки придумывать. Может, и впрямь имеет она, что сказать. У Вас-то там, в больших городах, все больше на науку опираются да на исследования ученые, а мы здесь чутьем живем да старых людей почитаем. Иной раз-то, может статься, не меньше пользы от этого.

– Чего ты-то заныл? Дадите вы мне спокойной жизни наконец? Куда ни повернись, одни взгляды косые да советы непотребные! Может, объяснишь мне, коль разумный такой, чего полдеревни от меня шарахается? Не урод вроде, не прокаженный, и слог мой к людям уважительный. Или ко всем чужакам неприязнь у вашего народа?

– Не неприязнь тут, парень… Тут другое… Народ добросердечный и гостеприимный у нас, всегда рад будет, если кто внимание уделит нашему захолустью. В старые времена даже солдаты чужие на стол и кров могли рассчитывать, ибо душа человеческая превыше всех распрей. Да только… Душу-то свою ты на заклание ведешь, на беду себя обрек и нас туда же тянешь. Всем горе будет через это…

– Да через что же, черт тебя дери?!- вскипел я. -Что здесь происходит, в конце концов? Как вас-то мои дела касаются?

То, что кабачник перешел на более простую форму общения, мне даже импонировало, но выслушивать от взрослого, кажущегося разумным человека те же причитания, что от истеричных баб, было выше моих сил. Преданья-преданьями, а толика трезвого мышления должна все-таки оставаться в любой ситуации.

– Не тот постоялый двор избрал ты себе, парень. Черно там все, проклято. Давно заброшена усадьба, и подступаться к ней никто не решался до тебя. Даже вороны над ней не летают и гнезд в тех деревьях не найдешь. А ты утверждаешь – хозяйка у тебя есть…Последняя владелица того дома уж много лет назад как сгинула и, верь уж мне, нехорошо сгинула… Пугаешь народ, муть со дна стакана поднимаешь. Боятся люди – разбудишь ты зло вековое…

– Так уж никто и не решался? А колодец-то во дворе почти новый! Или хозяйка собственноручно выкопала?

– То другое…- владелец бара нетерпеливо отмахнулся. – Лет двенадцать тому назад бригада из города приезжала, не в курсе они были… Кто-то нанял, видать. Да вот кто только, ни нам ни им неведомо было. Выкопали за день да убрались восвояси. А мы остались.

Он перегнулся через стол и положил свою ладонь мне на плечо.

– Уходи оттуда, не будет там добра, истинно тебе говорю. Стоит ли рисковать бесцельно?

С меня было довольно.Я сбросил его руку с плеча, поднялся и молча вышел из бара. Хозяин не обернулся и не окликнул меня. Он сказал, что хотел сказать, и я слышал его.

Дождь не прекратился. Мелкая водяная пыль летела в лицо и за шиворот, к тому же ветер был встречным, что добавило неудобств. Я решил идти пешком – еще одну нотацию, на сей раз от таксиста, мне было не вынести. Отойдя пару сотен метров, я хватился зонта, который по рассеянности своей оставил в баре, но возвращаться не стал. В голове была полная сумятица, несмотря на то, что пары пива, подгоняемые душевной нестабильностью, почти выветрились, а может быть, именно по этому. Началось похмелье, и тяжесть в голове не добавляла радости от проведенного вечера. Я мечтал побыстрей добраться до дома, умыться и лечь в постель, отложив все размышления на завтра. Слишком много несуразностей мне пришлось выслушать и анализировать их с больной головой я не хотел и не мог.

Чувствуя полнейшую разбитость, я с трудом добрался до кровати, предвкушая несколько часов вожделенного отдыха. Я уже начал проваливаться в приятное беспамятство, как вдруг нащупал что-то под подушкой. Ошарашенно сев на кровати, я воззрился на добытый мною предмет. В моей руке было длинное гусиное перо. Перо феи из моего вчерашнего сна.

Заснуть я смог лишь с наступлением рассвета, такого же серого и дождливого, как и предыдущий. Казалось, погода аккомпанирует моему состоянию, разливая на окружающую природу такую же безысходность, какая была разлита в моей душе.

Проведя бессонную ночь за смешавшимися мыслями и тягостными думами, я смог найти лишь одно сколько-нибудь разумное объяснение произошедшему: По всей видимости, увидев во сне пишущую девчонку, я проснулся и мой поход к столу за пером был уже реальностью, которую я просто-напросто не сумел отграничить от сновидения, пребывая еще в полусне. Все казалось бы логично и просто, если бы не само перо. Я отлично помню, что по приезду осматривал свою комнату со всем тщанием, заинтригованный находящимися в ней раритетами, но никаких письменных принадлежностей на столе мною обнаружено не было, тем более таких по современным меркам экзотических, как перья. Кроме моих собственных шариковых авторучек да пачки белой бумаги на столе теперь ничего не было (письма я писать не собирался, но ведение чего-то вроде "Дневника путешественника" не исключал). Надо ли говорить, что никаких зеленых конвертов также не существовало! Впрочем, резонно подумал я, конверты относились к сновидению и наличествовать не должны.

Я внимательно осмотрел перо. Было сразу заметно, что оно употреблялось именно для письма, чему я и был свидетелем в своем ночном видении, во всем остальном это было самое обыкновенное гусиное перо, какие во множестве можно было отыскать на любом птичьем дворе, особенно после массового предрождественского забоя.

Я вспомнил, как ее нежные пальчики держали это перо незадолго до меня, старательно выводя некое послание на листе бумаги, и на долю секунды меня вновь охватило непонятное возбуждение, которое, впрочем, тут же погасло при мысли о нереальности моих мечтаний. Вспомнилась история незабвенного Пигмалиона, питавшего нежные чувства к собственному творению. Но то была, по крайней мере настоящая, осязаемая скульптура, а не бестелесный дух, образ которого был, безусловно, сконструирован моим перевозбужденным мозгом.

Как бы там ни было, я добавил перо к сувенирам, прилежно собираемым мною в целях воскрешения воспоминаний в будущем; среди них уже имелись бирки от чемоданов и сучок от куста, спиленного мною на берегу во время расчистки тропы к моему камню. Что до камня, то я полагал его моим единственным в этих краях другом, который всегда молча выслушивал меня, разделял мои переживания и не досаждал мне глупыми россказнями о мнимом ужасе моего положения. Я уже начинал скучать по нему и не мог дождаться окончания непогоды, когда я снова смогу прикоснуться к его гладкой теплой поверхности.

Но дождь, не замирая ни на минуту, монотонно шелестел за окном, предрекая мне еще не один день вынужденного заключения в моей келье. Продолжать исследования дома, глотая пыль и спотыкаясь в потемках о всякую рухлядь, мне не хотелось, и я начал подходить уже к дикой мысли нанести-таки визит бабке Греты, но, сочтя, что это будет выглядеть малодушием с моей стороны, после того как я со столь недвусмысленным скепсисом отнесся к этому предложению, я эту идею категорически отверг.

Послонявшись некоторое время от нечего делать по комнате, я все же решил начать свои записи, кои намеревался позже донести до потомков в виде мемуаров и благодаря которым вам становится известна моя история.

В моем далеком детстве я неоднократно порывался доверить бумаге свои незрелые думы, будучи искренне убежден, что мои нелепые стихи и пустые потуги в прозе являют собой образцы литературной мысли, призванные со временем занять достойное место на полке мировых шедевров. На самом же деле, ни одно мое творческое поползновение не шло дальше нескольких страниц довольно несуразного текста, представлявшего собой беспорядочную смесь детской наивности, восторженной глупости и вызванного непрекращающимися ночными кошмарами страха, причем текст этот я, как правило, бросал на полуслове ради того, чтобы начать новый, столь же никчемный. В этом не было ничего удивительного, ибо, барахтаясь в теплых волнах неопытности, довольно трудно, если не невозможно, достичь твердого берега основательности. Полагаю, впрочем, я не был одинок в своем, тщательно скрываемом от насмешек однокашников, увлечении. Вряд ли найдется человек, в глубине письменного стола которого не скрывалась бы старая потрепанная тетрадь с аккуратно выведенным именем в верхнем правом углу, хранящая его первые впечатления об устройстве мира.

По настоящему писать я так и не научился, избрав в жизни и для жизни иной путь, ни коим образом не пересекающийся с моими детскими мечтами, что само по себе не так уж и страшно. Многие ли из нас стали космонавтами или киноактрисами? По досадной ошибке судьбы, бороздит межзвездные пространства и раздает автографы востороженным почитателям всегда кто-то другой. Мы же утешаемся мыслью, что прочный фундамент, частью которого нам пришлось являться, порой важнее установленной на нем взмывающей к небесам стелы.

Тем более, я был не совсем таким, как мои товарищи по разноцветному детству. У меня была тайна – мой ночной кошмар – всегда один и тот же и всегда липкий от испытываемого мною ужаса! Но, когда я попытался заговорить об этом с матерью, то смог в ее ответной тираде различить единственное слово – психиатр, которое повергло меня в ужас едва ли не больше, чем само сновидение и заставило меня навсегда замолчать о своих переживаниях.

В моих теперешних записях я был избавлен от пресловутых мук творчества, поскольку не собирался изобретать ни одной детали происходящего, а лишь планомерно, шаг за шагом, описывать свое путешествие, без прикрас и призванных возбуждать любопытство трюков. Быть может, моим детям в будущем придет на ум полистать эти страницы, дабы немножко глубже проникнуть во внутренний мир тогда уже старого или вовсе несуществующего более отца, и я не хотел, чтобы у них сложилось мнение обо мне, как о резонере или бездумном балагуре.

Заполняя листки ровными строчками, несущими груз моих мыслей, я вспоминал, как то же самое делала пару дней назад героиня моего сна, сидя на том же месте, что и я сейчас и видя перед собой то же бюро, что и я вижу. Ее образ, сказать по правде, несколько поблек в моей памяти, что не могло не радовать меня, ибо перспектива стать рабом собственных сновидений, подобно Кастанеде, меня ни в малой степени не привлекала.

Дойдя в своем повествовании до того момента, когда я сошел с поезда на местной станции, я сделал еще одно открытие, вновь бросившее меня в когтистые лапы невроза и смешавшее мои начавшие было приходить в порядок мысли.

Разумеется, старую чернильницу на дальнем от меня конце стола я заметил еще при первой инспекции последнего. Кроме того, что она была столь же раритетной и покрытой пылью, как и все остальное, я ничего примечательного в ней не заметил. Поборник чистоты и порядка, я, разумеется, тщательно протер ее и отставил на прежнее место, поскольку, натурально, пользоваться ею не собирался в силу наличия в моем арсенале более приемлемых письменных принадлежностей. Теперь же, пребывая в задумчивости по поводу построения очередной фразы, в чем, повторюсь, я не был особенно силен, я совершенно машинально потянулся к чернильнице с тем, чтобы просто вертеть что-нибудь в пальцах, дожидаясь созревания мысли. Почему именно старая чернильница показалась мне наиболее подходящим для этого предметом, я сказать не могу.

Но покрутить в руках этот раритетный предмет, исследуя его подноготную, мне не удалось – чернильница оказалась наполовину наполненной соответствующей жидкостью, а именно – чернилами, которые я, не ожидая такого поворота, частично пролил себе на одежду и на поверхность стола. Воззрясь на свои, ставшие теперь темно-синими, пальцы, я испытал всю гамму чувств, которую и должен был испытать в данной ситуации. Я был поочередно ошарашенным, испуганным, разозленным, отчаявшимся и, наконец, любопытным. К счастью, именно это состояние взяло верх, являясь, бесспорно, самым конструктивным из перечисленных.

Кто же играет со мной эти шутки? Кто смеется надо мной при встрече, упиваясь моим смятением и собственным инкогнито? Для чего все это затеяно?

На данный момент имелось гораздо больше вопросов, чем ответов. Но я собирался приложить все усилия, чтобы изменить ситуацию, нисколько не сомневаясь в том, что кто-то просто-напросто разыгрывает меня, пользуясь моими отлучками для приготовления всего этого маскарада. Возможно даже, что вся деревня участвует в спектакле, подогревая мое напряжение несуразными кабацкими россказнями. А сама Кристиана, якобы находившаяся в отъезде, на самом деле вымышленный персонаж, ловко включенный в сценарий этого грандиозного аттракциона. Какую конечную цель преследуют эти люди, я знать не мог, но оставаться слепой игрушкой в их руках я был не намерен, ибо эта, отведенная мне кем-то, роль, меня оскорбляла.

Для начала я заставил себя успокоиться и рассуждать трезво. Если мои приключения были заранее спланированы, в чем я практически не сомневался, то, несомненно, спланированы очень талантливо, надо отдать должное режиссеру. Следовательно, должна быть предусмотрена также тактика на случай возможного разоблачения мною каркаса навязанной мне игры. А это значило, что не имело никакого смысла бежать в деревню, размахивать там руками и, брызжа слюной, требовать признания и покаяния. Вряд ли подобный образ действий принесет плоды, скорее уж выставит на посмешище, и теперь уже совершенно открыто. В случае же, если туземцы все же не причастны к этой истории, моя ажитация будет выглядеть и того печальней, и тут уж мне будет не отвертеться от помещения в специализированное лечебное учреждение, где моим рассказам, конечно же, никто не поверит, а будут лишь слащаво улыбаться и успокаивающе похлопывать по плечу, приговаривая, что после укольчика все будет в высшей мере замечательно.

Вообще, по моим дилетантским представлениям, постановка психиатрического диагноза происходит порой весьма субъективно, если не сказать – необоснованно. Один мой приятель, прочитав где-то в желтой прессе о разрушительном действии инфразвука и будучи под впечатлением от прочитанного, начал вдруг замечать у себя описанные симптомы, которые тут же связал с происками конкурентов по бизнесу. После того как обращение в компетентные органы ничего, кроме глумливых насмешек, не принесло, приятель попытался разоблачить врагов собственными силами, что, в свою очередь, через пару дней привело его в приемное отделение психиатрической лечебницы с целью детального обследования на предмет постановки весьма недвусмысленного диагноза. Будучи через две недели отпущенным домой в пробный отпуск как достаточно стабильный и хорошо поддающийся терапии пациент, он, навестив свой офис для подготовки срочных бумаг, через несколько часов работы неожиданно скончался, не сделав и половины запланированного. Компетентное вскрытие установило разрушения, причиной которых могло стать инфразвуковое воздействие, а днем позже в кабинете погибшего прихватили парнишку, удалявшего скрытые в шкафу и за диваном динамики, что и помогло окончательно опровергнуть установленный диагноз, к сожелению, посмертно.

Или же, предположем, малограмотный крестьянин преследует свою супругу в пределах огорода, используя в помощь преследования вилы. На поставленные через пару часов вопросы интересующихся докторов мужчина охотно пояснил, что целью упомянутого преследования было вразумление супруги относительно морально-нравственных норм замужней жизни и привитие ей неких этических ценностей, основанием для чего послужила уверенность крестьянина в бесстыдном игнорировании супругой вышеозначенных идеалов посредством возмутительной связи с соседом, причем целью связи было удовлетворение несанкционированной похоти. Поскольку сетования оскорбленного супруга были охарактеризованы как бредовые идеи ревности, представлялось целесообразным размещение его в одном из отделений с целью искоренения отравляющих жизнь бедной женщины необоснованных подозрений супруга. Правда, уже через неделю после госпитализации крестьянин вновь оказался дома, поскольку необходимость защиты супруги от его нецивилизованных нападок полностью отпала в связи с тем обстоятельством, что та перебралась-таки к соседу на постоянное место жительства, прихватив все мало-мальски ценное из нажитого объявленным давече психбольным мужем…

Учитывая вышесказанное, у меня были все основания полагать, что мой рассказ вызовет не больше доверия, чем повесть злосчастного ревнивца-крестьянина, а посему я должен был взлететь над ситуацией и быть разумней.

Так как я предполагал, что мой дом посещают и творят здесь непотребности в мое отсутствие, одним из вариантов действий могла стать засада. То есть, сделав вид, что покидаю дом, я мог бы оставаться неподалеку и проследить, кто же именно является моим непрошенным гостем, положив конец как этим визитам, так и веселью организаторов. Но, по здравому размышлению, я эту мысль также отбросил за негодностью. Во-первых, я не мог знать ни часа, ни даже дня следующего посещения, что могло затянуть мое следопытное мероприятие до бесконечности. Во-вторых, этот человек мог, например, приходить сюда, лишь удостоверившись, что я нахожусь, скажем, в баре, а не под одним из кустов в окрестностях дома, что и вовсе делало мои потуги бесполезными. Ну и, наконец, я все же не был абсолютно уверен в правильности моих умозаключений и не хотел впустую терять время.

Оставался еще один, на мой взгляд, самый верный, способ прояснить ситуацию, наткнувшись на который в кладовых моей памяти, я просветлел. Чего могло быть проще! Я перебрал в уме знакомых мне чиновников в этом уголке мира и вспомнил об одном адвокате, жившем в паре сотен километров отсюда, с которым меня когда-то связывали совместные молодецкие походы по злачным местам да пара щекотливых делишек, весьма напоминающих юридические махинации, в которых этот человек проявил себя отважно и соответствуя ожиданиям, снискав себе тем самым почет и уважение среди посвященных и доказав свою полнейшую надежность и готовность прийти на помощь.

Я вознамерился написать ему с просьбой выяснить и сообщить мне имя владельца дома, в котором я имел счастье обитать, полагая, что такая мелочь не составит ему ни малейшего труда, даже если и не относится непосредственно к роду его деятельности. Мне же эта информация позволит без крика и шума разобраться в своем положении и понять суть затеянной кем-то игры, не потеряв лицо. Если же мои опасения напрасны и хозяйка – действительно та, за кого себя выдает, то у меня появится возможность узнать немного больше об этой таинственной даме, весьма заинтриговавшей меня с самого начала.

Но не дай Бог владельцем оказаться одному из жителей деревни, к примеру, кабачнику! Самое приятное, что он может для себя тогда ожидать, это быть утопленным в своем теплом перебродившем пиве!

Я написал краткое письмо, сдержанно поприветствовав старого знакомого и описав суть возникшей проблемы, ограничившись, впрочем, лишь самой необходимой информацией и не вдаваясь в утомительные подробности, которые относились более к душевному регистру, нежели к фактам, могущим быть переданными словами. Хозяйка-де, отбыв, не оставила ни координат, ни полного имени, посему возникшая необходимость улаживания некоторых формальностей вынуждает меня вновь прибегнуть к его дружеской помощи, которую я, разумеется, сторицей верну позже аналогичными услугами.

Запечатав конверт, я решил тотчас отнести его на почту, не оттягивая более ни на секунду миг разрешения загаданного мне ребуса. По дороге я намеревался также зайти в бар при гостинице за своим зонтом, по хмельной небрежности оставленный там мною накануне. К тому же, приближалось время обеда, а горячую пищу, которую, надо признать, хозяин бара и его подручные готовили очень неплохо, я предпочитал приевшимся мне за несколько дней копченостям, пусть и довольно недурным. Пара кружек сидра, безусловно, оживят очередной дождливый день, а возможные новые знакомые, которых можно встретить в баре, привнесут новые впечатления.

Теодорих

Ранняя осень 457 г.

Теодорих, натужно кряхтя и презирая весь мир за выпавшую ему долю, несвойственным ему неуклюжим прыжком покинул седло и, впервые в жизни забыв похлопать едва не загнанного коня по лоснящемуся от пота крупу, тяжело опустился на землю, равнодушно констатируя, что и в этот раз матушка-смерть промахнулась, вновь отсрочив миг его триумфального вступления в сказочно-прекрасные и изобилующие наслаждениями сады Валхаллы.

Особой радости или хотя бы бодрящего облегчения от того, что остался жив, он не чувствовал – слишком привычны были королю вестготов суровые неизбежные битвы, подобные сегодняшней, и растрачивать последние крупицы положительных эмоций на такие пустяки, как возможность дышать еще некоторое время, было бы просто-напросто глупо, ибо Теодорих был умен и ясно сознавал, что рано или поздно пропустит-таки удар тяжелого, пахнущего свободой и горем чужого меча или увесистого бола и рухнет на залитую кровью землю, придавленный склизкой тушей хрипящей лошади.

Хотя сегодняшний бой, в принципе, практически ничем не отличался от всех тех, что предшествовали ему в течение последних двух с половиной месяцев – военное, равно как и политическое чутье Теодориха подсказывали ему, что баталии последних дней носили чисто формальный характер и свевы со дня на день признают свое поражение, что было хотя и желанно, но в некоторой мере неожиданно, ибо, по подсчетам Теодориха, сил у враждебного ему племени было еще достаточно.

Да… Чутье… Именно благодаря ему снискал себе король Тулузского царства почтение среди друзей и врагов, будучи как искусным стратегом, так и тонким дипломатом, если можно так выразиться… Даже римляне, отличающиеся непомерным гонором и непреходящим презрением к "северным силам", оценили эти его качества по достоинству, свидетельством чему четыре с четвертью месяца назад стал приказ тамошнего императора об освобождении его из чертога Castra Augusta, где он провел несколько недель, будучи пленен в бою на два фронта и готовясь к мучительно-позорной смерти, которой римляне неизменно подвергали правителей германских племен и их приближенных, ежели таковые не были с ними в так называемом союзе, на деле являющимся обслуживанием Рима на отдаленных территориях. Но Авит, новоиспеченный кесарь, сделал для него, Теодориха Второго, не имеющее прецедента исключение, вызвавшее невообразимое изумление и смятение упоенно празднующих его поимку римских войск во главе с их предводителями. Да, Авит несказанно удивил своих полководцев, но не самого Теодориха, которому замысел римского императора был очевиден – лишь под предводительством нынешнего короля тулузского царства могли на сегодняшний день вестготы одолеть герулов, вандалов и сломить сопротивление свевов, бесчинствующих на юго-восточных территориях. Эти кампании, впрочем, призваны были лишь существенно ослабить военную мощь самих готов, тем самым избавив римлян от излишней траты сил при последующем разгроме будущих победителей. И тогда уже ни Теодориху, ни кому-либо другому не избежать уготованной римской властью участи. И тот факт, что сам Авит был провозглашен императором не без поддержки Теодориха, на плечах которого въехал на сей пост бывший теперь уже префект Галлии, не играл абсолютно никакой роли. Пожалуй, убитый недавно кесарь Петроний Максим был более удобен для вестготов… Тьфу ты, голова идет кругом от все этой нелепицы! Отчего ж нельзя просто жить по-человечески?

Отлично понимая замыслы римлян, Теодорих, тем не менее, оказался не в силах убедить глав ведущих с ним безостановочную войну племен отказаться от нападок друг на друга, перестать шакальничать и объединиться против общего врага. Даже употребив весь свой дипломатический дар, Теодорих должен был все же признать провал своей миссии. Затяжная и крадущая силы обеих сторон война со свевами была продолжена, унося все новые жизни, причем в масштабах, заставляющих сомневаться, что небесная обитель воинов-храбрецов Валхалла окажется достаточно просторной… (король вестготов оставался приверженцем старой религии, но арианских миссионеров терпел лишь из вежливости).

Так вот, душу и ум в обессилии опустившегося на землю и сбросившего враз потяжелевший защитный шлем короля западных готов Теодориха Второго озадачил факт неожиданно-резкого ослабления сопротивления свевов, что, при всей непоследовательности мыслей и действий их так называемого не имеющего короля "совета", было тем не менее странно, если не сказать – нелепо. Свевы могли бы, без сомнения, продержаться еще не одну неделю, зная на своей территории каждый овраг и каждый камень, как родимые пятна на груди собственной жены и будучи в состоянии эти знания рационально использовать. У Теодориха же возникло чувство, будто нога, ранее упиравшаяся в твердую упругую почву, вдруг провалилась в склизко-податливую жижу болота… Он был почти в смятении и к тому же безумно уставший, так что собрать мысли воедино было для обычно сметливого и остро думающего властелина Тулузского царства в данный момент подвигом.

Что же стало причиной столь существенного изменения тактики "совета"? Неужели увещевания главы готов наконец-то возымели на него действие и "совет", взвесив все pro и contra пришел-таки к мысли о разумности образования альянса? В таком случае следует в самое ближайшее время ожидать гонцов с предложением переговоров, и именно в Тулузе, а не этом обветшалом, мерзком краю, где ни душа, ни тело не находят отдохновения… Но, о великий Один, как же болит рука! Должно быть, на пятом десятке не стоит махать мечом с таким остервенением…

Да… С каждым днем, с каждым боем меч, щит и лук становятся все тяжелее, контуры предметов все расплывчатей, а периоды восстановления все продолжительней. И, хоть король и оставался до сих пор одним из самых могучих бойцов своего племени, он отлично сознавал, что не продержался бы и двух минут в поединке против самого себя двадцатилетней давности и что, по логике вещей, пора бы подумать о покое, цветущем саде и терпком меде, пирах с приближенными, да похожими на валькирий шлюхами и мирной охоте на фазана… Посадить на коня впереди себя сына, потрепать по рыжевато-светлой головке подрастающую дочь и, пришпорив холеного жеребца, кинуться в погоню за быстрым оленем, норовящим обмануть опытного воина и сохранить свою оленью жизнь… Жаль, что мечтам этим не суждено сбыться, ибо жить Теодориху довелось в жесткое время перманентной войны, конца которой не видно и не будет, и силы пробовать не в постельных стонущих поединках с бесстыдными, кривящими губы в поддельной страсти, жеманницами, а в суровых битвах, наполненных лязгом железа, боевыми выкриками и предсмертными стонами.

Но эта, вдруг пришедшая мысль о доме и уюте чуть смягчила грубые черты короля, тронув его обветренное, испещренное шрамами и ранними глубокими морщинами лицо чуть заметной теплой улыбкой. Через несколько часов он достигнет дома, вернее, наспех возведенной на окраине владений свевов крепости, где он сможет отдохнуть и восстановить порядком потрепанные за две недели отсутствия силы, наслаждаясь тишиной и обществом оставшихся в живых приближенных. Разумеется, это не вожделенная Тулуза, ожидающая своего короля и молящаяся за него всем имеющимся на сегодня противоречивым богам – единственное место на свете, где Теодорих мог уснуть действительно легко и спать без тревожащих, а порой кошмарных, сновидений, которые он приписывал воле одного из разгневанных богов, желающих его погибели также же, как и смерти его старшего брата – предшествовавшего Теодориху короля вестготов Торисмунда, чьей гибели они добились.

Он хотел, как обычно, после занятия государственными делами, отправитьс\я на охоту.

Это потом, в 711 году, в руки арабам попала сокровищница Теодориха, в которой главное место, бесспорно, занимал "стол царя Соломона", сделанный из золота и вывезенный в 401 году Аларихом I из Рима. Таким образом, Теодорих Второй был богат, как царь морской, но только чуть-чуть богаче…

Никто не знал, никто не ведал о тайных залежах золота и прочего продажного металла в сокровищницах Теодориха… Его финансовая власть была истинно непоколебимой.

Но главное было не это. Там, в крепости, под защитой небольшого, но непревзойденно боеспособного гарнизона под началом его лучшего друга и правой руки, его дожидалась жена – красавица Кесла, отданная ему около двух лет назад Люцием, главой одного из племен почти вымерших эбуронов, чьей дочерью она являлась, в целях скрепления заключенного тогда и существующего по сей день союза, от которого, впрочем, было мало толку в военном отношении в виду немногочисленности племени отца его прекрасной супруги. Будучи наголову разбитыми с лишком пятьсот лет назад эбуроны так и не сумели собрать воедино остатки существовавшего когда-то альянса и восстановить, хотя бы отчасти, имевшее когда-то место могущество. Но Бог с ними, с эбуронами! Кесла! Кесла была чудом. Она вдохновляла Теодориха на подвиги, она восхищалась его успехами, она поражала его своей непревзойденной удалью в любовных утехах и, что превосходило все вышесказанное, она носила под сердцем его сына. Пусть всего около трех месяцев, но сомнений быть не могло – Теодорих Третий скоро увидит свет, и для его счастья, как и для счастья его благословенной матери король вестготов был готов измочалить и без того истерзанный меч, превратить его в трут, снося мерзкие вражьи головы! На пятом десятке судьба, словно извиняясь за свои прошлые ехидства и издевательства, преподнесла ему подарок и он, удивленный и обрадованный, знал теперь наверняка – у него тоже есть сердце!!! Не то сердце, чьи гулкие толчки под пудовым слоем лат монотонно сопровождали его во время битв и споров, а то, в чью глубину ласковой змеей заползла нежность, заполнив собою все его без остатка… Нежность к Кесле и их пока еще нерожденному сыну.

Кесла действительно была красавицей. Не той эфимерной галлюцинацией, что овладевает порой сердцем неугомонного мужа, не тем пристрастьем, во имя которого грозный победитель совершает свои подвиги и даже не той заботой, что налагает на себя не знающее преград и жалости время – она была его истинной любовью… Он ел вместе с ней, он спал вместе с ней, в битве с каждым врагом он мстил за нее… Ее любовь, в свою очередь, двигала его вперед, ее любовь была матерью его подвигов…

Именно для охраны жены и сына, для заботы о них, а значит, и для собственного спокойствия оставил Теодорих в крепости гарнизон, состоящий их самых могучих и проверенных бойцов его армии, ибо не мог исключить шакалье нападение с востока мелких групп свевов, а то и вандалов, возможно прознавших о походе основных сил готов в глубь пока еще занимаемой свевами территории. Само собой разумеется, во главе гарнизона Теодорих оставил своего лучшего друга – вернейшего и преданнейшего Агривульфа, который, хоть и рвался в бой с ненавидимыми им "пленниками Совета", в конце концов понял важность своей миссии, в исполнении которой заменить его было некому, и остался в крепости, готовый на все ради своего короля и друга. Несомненно, под его началом гарнизон будет в силах противостоять неорганизованному, визжащему и улюлюкающему налету вандалов, если таковой последует, или же жаждущим куска теплого мяса отбросам свевов, копошащимся, казалось, подобно ехидным гиенам, по всей округе. Других же враждебных племен в данный момент истории за спиной вестготов нет.

Другом Теодориха Агривульф стал лет десять-двенадцать тому назад, когда семнадцатилетним молодым воином спина спиной со своим будущим королем в течение добрых двадцати минут отбивался от целой своры премерзких собак-герулов, поверивших было в уязвимость позиций наследника престола тогдашнего короля готов – Теодориха Первого и в собственную удачу. И, пусть прямым наследником престола вестготов был в то время не Теодорих, а его старший брат Торисмунд, Агривульф бился до последнего, теряя кровь и силы во имя спасения тогда еще покрытого редкой, вызывающей ухмылку бородкой и с глубокой, рано сосредеточившейся складкой на лбу Теодориха.

Несомненно, без самоотреченного содействия Агривульфа, презревшего смерть ради спасения чести готов, не выбраться бы Теодориху из той баталии. Долго бы гнить его голове на колу во владениях правителя вражьего племени, наполняя воздух зловонием, а мерзкие сердца треклятых герулов ликованием. Но все вышло, хвала Тору, иначе – подошла помощь и трупы нападавших, по окончании скорой расправы, были брошены на пиршество шакалам и коршунам, которые исключительно чутко чуют смерть и уже при ее приближении всенепременно обретаются неподалеку, подобно римлянам.

С того самого дня верный и самозабвенно преданный вестготам Агривульф стал ближайшим другом Теодориха, а впоследствии и правой его рукой, после того как королевский престол дважды сменил своего обладателя. Его советы порой приходились очень кстати, его мнение, пусть даже на зависть подхалимов смело противоречащее королевскому, всегда было интересно и уместно, а его общество за чашей терпко-одуряющего меда в редкие спокойные вечера – незаменимым. Да что говорить! Умением, силой, ловкостью и преданностью Агривульфа сама Тулуза и примыкающие к ней провинции были более чем надежно защищены, а нет для короля большей удачи, чем правая рука, в сени которой можно спать спокойно…

Агривульф был и тем ловкачем, что приметил красавицу Кеслу, дочь престарелого Люция и намекнул на возможное "закрепление альянса" с эбуронами, что было с военной точки зрения хотя и бессмысленно, но приятно. Физически опустошенный в войны и ищущий редкого отдохновения в оргиях с пленницами Теодорих был тогда столь же поражен советом друга, сколь и благодарен тому в последствии за разум и толковость. Да и в последнее время, когда военные действия обострились и Теодориху приходилось порой отсутствовать неделями и месяцами, сражаясь на два фронта и рискуя первым и единственным престолом своего едва зачатого сына сделать утробу матери, незаменимый Агривульф силами ввереного ему гарнизона охранял подступы к крепости и вместе с тем покой жены короля, денно и нощно просматривая горизонты и будучи готовым, как и в том, первом, бою самозабвенно биться за Теодориха и всех западных готов.

Надо признать, далеко не всем готам была по душе столь тесная дружба между королем и его молодым приближенным, которого многие считали вовсе не "правой рукой" Теодориха, а подхалимом и карьеристом, сказки об отваге которого давно уже утратили актуальность и перестали вызывать умиление. Его всегдашнее дружелюбие и жизнерадостность раздражали не только прочих приближенных главы племени, но и жрецов, почитавших его за человека, недостойного пользоваться защитой Одина и помощью Тора, равно как не могущего рассчитывать на последующее дружелюбие и ласки валькирий. Многие из них даже предрекали, что ворота Вальхаллы никогда не откроются для Агривульфа, ибо умереть ему суждено не храбрым воином, а жалким лизоблюдом. Бродило мнение, что в крепости он обосновался вовсе не по просьбе Теодориха, а из банального страха смерти, а может даже и в надежде занять место главы готов в случае случайной гибели последнего. Так или иначе, но отношение к Агривульфу в племени было неоднозначное и, пожалуй, большей частью негативное. Мерсалл, главный жрец, даже намекнул однажды в приватной беседе с Теодорихом на то обстоятельство, что, по его сведениям – а сведения жрецов обыкновенно как нельзя более обстоятельные -, Агривульф и готом-то не является, ибо мать понесла его после одного из успешных набегов вандалов в то время, когда муж ее с войском находился в походе. В ответ на это разъяренный Теодорих чуть было собственноручно не снес жрецу голову, но, вовремя остановившись, убрал меч и приказал тому подобных вещей нигде и никогда не повторять. Жрец обещал, но с видимой неохотой и, как показалось королю, нескрываемой к нему жалостью. Теодорих же, боясь оскорбить друга, и сам не упомянал об услышанном ни в присутствии Агривульфа, ни в отсутствии оного, ибо нет ничего более позорного для истинного гота, чем быть упомянутым в одной фразе с вандалом. Прожорливое дикое племя не могло быть отнесено ни к германцам, ни к римлянам, ни вообще к какой бы то ни было человеческой расе.

Теодорих Второй любил возвращаться из походов в одиночестве и вызванной сим тишине, предаваясь неспешно текущим мыслям и будучи в это время просто человеком, со своей усталостью, своими годами и своими надеждами. Дорогой можно было просто остановиться, спешиться, напиться ломящей холодом зубы воды лесного родника и полежать в высокой, шепчущей что-то под аккомпанемент легкого ветерка траве, вдыхая ее пьянящий аромат. Не жаждал он ни почестей, ни лизоблюдства, ни даже элементарного внимания своих подданных. В настоящее время это было излишне. Да и можно ли всерьез говорить о подданстве в густой, прогорклой, как прошлогодний жир, атмосфере, состоящей из пота, крови и страха? Натурально, истинный гот страха пред отрепьем не испытывал, но перед нищетой, плачем жен и медленной гибелью детей был бессилен…

Теодориху были ненавистны эти мысли. Он был истинным королем Тулузского царства, разделяющим беды своего народа в полной мере и не променявшим бы мысли о плаче в землянках на таковые об оргазмических судорогах в ухоженных покоях. Впрочем, покоев он не знал никогда, да и, надо признать, вообще не задумывался о всякого рода глупостях, будучи преданным своему призванию и истории…

Откашлявшись, отплевавшись и наконец-то восстановив дыхание, Теодорих снова влез на коня, постаравшись сделать это легко и непринужденно в попытке отогнать тревожащие самооценку мысли о мешающем в полную силу существовать возрасте.

Не спеша и не подгоняя отдавшую, как и он сам, все силы бою лошадь, Теодорих Второй медленно поднимался в последнюю отделяющую его от дома и вожделенного отдыха гору, предвкушая чашу хмельного напитка, жареное на вертеле мясо, радостную суету приближенных и, наконец, мягкие, вызывающие дрожь объятия ненаглядной Кеслы.

Преодолев последний рубеж, король сейчас же понял – что-то не так. Настолько не так, что сердце, крошась, заныло, а голову бросило в жар. Липкие от пота пальцы судорожно сжали поводья, а внизу живота тягуче засосало. Распахнутые настежь тяжелые ворота, изрытое копытами поле вокруг чертога и отсутствие каких-либо звуков изнутри могли говорить лишь об одном – крепость разорена, разграблена и покинута. Гарнизон, несомненно, перебит и Агривульф, скорее всего, весит на каком-нибудь столбе с вырванными глазами, будучи подверженным одному из излюбленных методов казни вандалов. Но, о боги, каким же невиданным образом удалось этим шакалам обвести Агривульфа вокруг пальца? Какой же численности и ярости должна была быть свора нападавших, что отборнейшие силы вестготов не сумели удержать крепости? Кесла…

Мысль о жене и постигшей ее, вне всякого сомнения, участи, бросила Теодориха в жар, шея и ладони мгновенно покрылись липким потом и тошнота подступила к горлу, тогда как откуда-то из глубины, клокоча, бурля и стремительно набирая силу, поднималась ярость.

Один! Один! Зачем допустил ты все это? Зачем разрешил ты диким варварам истоптать судьбу мою? Чем не угодил я тебе? Каким тайным замыслам твоим не соответствовал? Почему, почему позволил ты дикой собаке-горю впиться мне в горло? Как вернуться мне в Тулузу, к народу моему с таким позором, будучи покалеченным и неспособным более не то что править, а слова сказать разумного? Как смогу я защитить людей моего племени, их жен и детей от врага проклятого, если собственную жену уберечь не смог? Я не оставлю наследника и сдохну, как старый раненый олень, в каком-нибудь разящем навозом углу! Сдается мне, и взаправду придется искать помощи и содействия у чуждого мне арианского бога, ибо ты так равнодушен ко мне!

Спешившись недоезжая остатков крепости, Теодорих медленно, чуть покачиваясь от сбивающей с ног безысходности, пошел к воротам, в проеме которых виднелись бесформенные кучи какого-то мусора и два болтающихся на перекладине между столбами тела. Вандалы, как видно, и на сей раз не изменили своим привычкам…

Но что-то странное, тем не менее, было в обстановке, что-то не сочетающееся со стереотипом действий вандалов и сразу бросившееся в глаза старому опытному воину Теодориху, едва он оказался во внутреннем дворе крепости. Во-первых, за исключением двух болтающихся на балке тел, не было трупов. Если гарнизон, состоящий из без малого четырех сотен человек перебит, то все вокруг должно быть усеяно мертвецами и залито кровью, чего Теодориху констатировать не удалось. Во-вторых, не видно было и особых разрушений как во дворе, который Теодорих неспеша, по возможности разбирая мелкие завалы, обходил, так и на основных строениях. За исключением сваленной в кучи рухляди да вырванных с корнем ворот хлева все было, казалось, в порядке. Привычки же оставлять за собой здания нетронутыми и хозяйственные постройки не сожженными за вандалами не водилось. Те всегда и везде имели время и терпение уничтожить все сущее, превратить даже малейшее проявление цивилизации в хаос…Когда-то обществу придется принять и их, оплачивая последствия их оргий, но это дело будущего… Да и что размышлять о будущем вандалов, когда здесь ими и не пахнет!

В чуть покачивающихся по неизвестной причине трупах Теодорих узнал двух жрецов младшего ранга, живших в крепости и истово исполнявших свои религиозные обязанности в надежде сделать карьеру и удержать в огрубелых сердцах прочих, населяющих это временное пристанище, людях старую веру, столько веков подряд спасавшую их предков! Что могут новые боги, будучи лишь вымыслом новых хозяев? Да… Один, как видно, не оценил усердий своих юных адептов…

Глаза же их, остекленевшие и подернутые белесой пленкой, выколоны не были, что, несомненно, также говорило против идеи посещения крепости вандалами. Костровища под вертелами были разметаны и угли холодными, из чего явствовало, что происшествие, чем бы оно ни было, к последним суткам не относилось. Что же, все-таки, здесь произошло? О Один, дай мне хотя бы ответ на этот вопрос, дабы я знал, что делать!

Храбрый король вестготов, которому суждено было в будущем стать легендой, казался в этот миг совершенно сломленным и потерянным. Вопреки всем усилиям ему не удавалось собрать воедино мысли и волю и прийти к какому-либо определенному решению. Огромный, пышущий здоровьем бородатый гот совершенно потерял себя в столь незнакомой, а потому страшащей ситуации.

Собираясь двинуться дальше и обследовать внутренние помещения, Теодорих повернул ко входу и замер, заметив силуэт стоящего в дверном проеме человека. Так как тот находился в тени, то ни лица его, ни одежды Теодорих разглядеть не мог, но само появление здесь сей фигуры уже казалось странным, ибо в живых после подобных налетов, как правило, никто не остается. Но… Быть может, это труп, забавы ради повешенный у входа? Не раз в своей жизни и сам король племени западных готов оставлял кого-либо из челяди подобным образом "сторожить" хозяйскую обитель, ни мало не заботясь о нравственности, к слову сказать, не входившей в число его добродетелей.

Но силуэт стоящего медленно двинулся по направлению настороженно замершего в несвойственном ему смятении Теодориха. Он передвигался бесшумно и медленно, так что от напряжения и неизвестности на лбу короля выступил холодный пот и тишина, казалось, раздражающе зазвенела, проникая в каждую клетку его перевозбужденного мозга.

Но нелепая игра в прятки вскоре окончилась – в завернутой в серую сутану с натянутым до самых глаз капюшоном фигуре Теодорих узнал Мерсалла, главного жреца готов, которого в свое время едва не казнил за заочное оскорбление якобы безгрешного Агривульфа. Посеревшее лицо и потухший взор не старого еще человека не предвещали ничего хорошего. Но… В воспаленном мозгу Теодориха мелькнула пугающая мысль:

– Не приближайся ко мне, Мерсалл, я знаю, что ты мертв! Мертв, как все остальные! Каким неведомым образом удается тебе, жрец, стоять на ногах, какие силы держат тебя в этом мире – не ведомо мне, но, видно, богов всесильных ты умолил! Прочь, Мерсалл!,- Теодорих привычным движением потянул меч, чувствуя, как ужас овладевает им и не понимая точно, что собирается делать, ибо до мозга костей религиозный король, само собой, разумел, что с мечом против мертвецов выступают лишь идиоты. И тем не менее, старая, заскорузлая как в мозгу, так и в руках привычка возымела действие.

Мерсалл же, криво усмехнувшись, замер. Глаза его из-под нависающего на глаза капюшона впились в лицо Теодориха бесстрашно и, как тому показалось, злобно. Жрец просто стоял и смотрел на своего короля, словно раздумывая, как поступить. Но, когда обстановка накалилась до предела и самый воздух, казалось, стал маревом, Мерсалл нарушил молчание:

– Очнись наконец, Теодорих! Открой глаза свои, которые столько лет были слепыми, и прозрей! Благодари Одина, что я стою перед тобой и правду тебе вещаю, ибо Он позволил мне остаться в живых, чтобы указать тебе путь твой дальнейший!

Во второй раз в жизни убрал Теодорих Второй меч в беседе с Мерсаллом, ибо истина была для него очевидна – будь тот жив, то угрозы нет, да и убить его можно в любой момент, если же мертв, то все попытки лишить его жизни во второй раз были так же нелепы, как во второй раз остричь час назад остриженную овцу, сиречь обречены на провал. В царстве Одина дважды не умирают, и лишь единожды возможно войти во врата Валхаллы, как и проплыть мертвой рекой Гьелль во владения Хели, куда, собственно, и мечтал сейчас отправить Теодорих Второй всех причастных к произошедшему в остроге действу.

Меж тем Мерсалл продолжил свой монолог, словно бы и не заметив грозных манипуляций Теодориха с мечом:

– Простит мне Один, что я позволю себе говорить в таком тоне с королем храбрейшего племени вестготов, владетелем Тулузского Царства, равно как Карфагенской и Таррагонской Испании, но ты, великий стратег и мудрый вождь, оказался несмышленым птенцом перед лицом жизни, мелкой игрушкой в ее шаловливых руках, ткнувших тебя, в конце концов, лицом в грязь, если не сказать – дерьмо! Все твои смелые помыслы и лихие достижения, все лелеяные тобой надежды рухнули, рассыпылись в прах, ибо сегодняшнее поражение твое не только досадно, но и позорно, и тебе, Теодорих, будет весьма трудно восстановить как позиции готов в глазах других племен, так и собственный авторитет в племени, которым ты до сих пор так удачно правил и которое так ужасно пострадало благодаря твоей доверчивости! Да-да, король, все именно так, как я сейчас говорю. Не ищи здесь следы пребывания вандалов, ибо их нет, как не было и самих вандалов. Никто не являлся здесь внезапно и не истреблял твой гарнизон. Никто не лишил жизни твоего лучшего друга – при этих словах в усмешке главного жреца прибавилось яду – и не уводил в неволю жену твою, Кеслу. Прозрей же, Теодорих, и вспомни пророчества и предостережения мои, коими уж однажды навлек я гнев твой на себя, рискуя, быть может, собственную жизнь оставить под мечом твоим ради благополучия готов! Нет, король, не верно представил ты себе картину происшедшего, ибо ты боишься даже предположить правду, даже если где-то внутри тебя ее росток уже и проклюнулся! А правда, король, в том, что именно тот, кого ты многие годы почитал верным другом и преданным племени готом, всегда был лишь затаившимся до времени шакалом, рожденным от вандала и ждавшим удачного момента истории, чтобы предать тебя. Пока ты был в походах, Агривульф вел переговоры со свевами, которые намедни избрали его своим королем, чем и объясняется кажущаяся легкость твоей нынешней мелкой победы в сражении с ними. Это был первый приказ их нового короля, стремящегося сохранить численность племени и не растрачивать по мелочам его военную мощь до заключения союза с вандалами и бургундами, в чьем направлении он также ведет политическую игру и, судя по доставленным моими людьми данным – с этими словами Мерсалл указал подбородком на все еще покачивающихся повешенных – довольно успешно. Удастся ему этот план, то не факт, что одолеют готы этот альянс, да и зиждящуюся до сегодняшнего дня на твоих успехах терпимость Рима мы потеряем. Тогда уж будь покоен, Теодорих, что быть тебе покойному, а равно и всему племени как таковому. Прости за каламбур, но ты и сам знаешь, что это так. Колыхаться твоему тяжелому трупу на неструганной, наспех сколоченной виселице, и это в лучшем для тебя случае…

Теодорих Второй, великий и могучий вождь племени западных готов, что имели власть как по восходу, так и по закату солнца, выглядел как побитая собака, клочья шерсти кот орой проносившийся мимо ветер забил в цепкие кусты окружающего ландшафта… Все, во что он верил, оказалось мифом. Чудовищное предательство Агривульфа не умещалось в его мозгу и требовалось время, чтобы собрать мысли вместе и принять хоть какое-нибудь решение. Он снова поднял глаза на Мерсала:

– Но Кесла с моим ребенком! Если этот ублюдок утащил ее с собой, то что же с ней станется? Она не выдержит тех издевательств, которым он ее, несомненно, подвергнет!

Жрец посмотрел на короля на сей раз траурно-нежно, словно сочувствуя слабоумному ребенку, не могущему отличить конское копыто от козлиной бороды:

– Оставь иллюзии, Теодорих, они не спасут тебя… Никто не утаскивал твою развратную жену из крепости – она ушла отсюда по собственной воле, сопровождая своего давнего любовника и, к слову, отца ее будущего ребенка – Агривульфа. Он увез ее на своей лошади, сопровождаемый верным ему гарнизоном, который он уже давно, пользуясь данной ему властью и твоими постоянными отлучками, перетянул на свою сторону как духовно, так и в военном плане. Бедный король! Должно быть, это самое большое испытание в твоей жизни и от тебя потребуется сейчас весь твой разум и опыт, чтобы спасти положение. Забудь о шлюхе и думай о готах, Теодорих!

Сидящий теперь на земле и тупо уставившийся в одну точку глава племени, казалось, до сих пор не пришел в себя от постигшего его несчастья. Да и, признаться, трудно ожидать от живого человека, будь он королем готов, мясником или портным, сиюминутного правильного решения… Отринуть прошлое, отбросить, как ненужный мусор, идеалы, в которые истово верил, принять еще час назад кажущуюся невозможной истину под силу лишь оторванному от реальности монстру, коим король доблестного племени вестготов не являлся. Пожилой уставший человек, до сих пор судорожно сжимающий рукоятку родного, столько раз спасшего своего хозяина меча, был начисто разрушен постигшим его известием. Доблестный воин, чья роль в мировой истории не оставляет сомнений, находился в полной прострации, не представляя себе ни свою дальнейшую судьбу, ни судьбу вверенного ему Одином племени. Поистине, виражи и хитросплетения жеманницы-воли порой настолько коварны и непредсказуемы, что даже скалы, подобные несгибаемому Теодориху, рассыпаются в мелкий, чуть поскрипывающий под ногами песок, не оставляя ни памяти, ни, тем более, возможности что-либо исправить.

– Послушай, жрец… Быть может, ты расскажешь мне, как долго…как долго длится это… скотство между Кеслой и Агривульфом? И, если ты знал, почему же вовремя не поставил меня в известность?

– Снова ты сказал мимо, Теодорих. Не ты женился на Кесле, а Агривульф путем нехитрой махинации женил тебя на своей полюбовнице, ибо получить ее иным путем не смел тогда и надеяться, в силу ее прямых родственных отношений с правителем эбуронов. Сейчас обстоятельства изменились и, как король свевов, Агривульф может делать все, что захочет. А захочет он многого, ведь в нем течет кровь вандалов, помнишь? Оба они, Агривульф и его шлюха-любовница – твоя жена, изначально глумились над тобою, строя планы и открыто предаваясь оргиям в твое отсутствие, ибо знали, что жрецы, имея обязанности более важные по отношению к племени готов, чем разбирательство любовных дел короля и его ставленника, не скажут тебе ни слова, опасаясь твоего гнева. Всем известна история о моем тебе предупреждении и твоей на него реакции. Ты сам отринул нашу помощь. Это ответ на второй твой вопрос, Теодорих.

Молчание затянулось на добрых полчаса, в течение которых король, сидя на земле и обхватив голову руками, покачивался из стороны в сторону, не то размышляя, не то предаваясь своему горю, а главный жрец племени западных готов, открывший ему глаза на судьбу его, стоял неподвижно на том самом месте, откуда вел свое повествование, и, по видимому, ждал, во что это молчание выльется.

– Что же делать, Мерсалл? Я, признаюсь, несколько потерян и не совсем понимаю, есть ли у нас шансы… Но ты-то ведь проследил все с самых истоков и наверняка имеешь какие-то мысли или даже план? Спаси же своего короля, жрец, дай ему возможность покарать виновных и вернуть равновесие и справедливость!

Жрец медленно поднял уставшие глаза на Теодориха Второго, и особой любви в их отрешенном взгляде, пожалуй, не было заметно:

– Признаюсь, Теодорих, твоя судьба как короля меня интересует крайне мало, ибо просчет твой действительно велик, да и к нам, жрецам, ты всегда относился без особой симпатии, заигрывая с арианскими миссионерами, единственной целью которых было, бесспорно, препровождение тебя в выдуманный ими Ад. Но я гот, и судьба моего племени для меня превыше старых счетов, посему я поделюсь с тобой, вождь, своими мыслями…

На восемнадцатый день после этого разговора по приказу из Тулузы войско вестготов, разделившись на две части, одну из которых возглавил Сумерих, один из испытанных боями приближенных короля, другую же – Теодорих лично, выступило в поход, дабы привести в исполнение тщательно разработанный и лишенный какого бы то ни было милосердия план укрепления позиций готов на восточных и юго-восточных рубежах, где это было действительно необходимо.

Ведомые Сумерихом воины, пройдя немалое расстояние ночной рекой, которую вандалы чтили как западный оплот своих тогдашних границ, с первыми лучами ленивого красного солнца врезались в тыл последним, крайне обескуражив сонных обитателей угрюмо-безобразных берлог и уничтожив добрых две трети презираемого племени. Лохматая голова правителя вандалов, окруженная компанией схожих атрибутов его жрецов, украсила, отвислыми щеками и выбитым глазом повеселив завоевателей, большой кленовый кол, воткнутый в землю прямо у входа в его мерзкое жилище. Все те, в ком можно было заподозрить его родственников или же свойственников, были казнены с особым подходом – продуманно, вычурно и, можно сказать, изящно. Остатки лишившихся от ужаса разума вандалов рассеялись по окрестностям, не постигая, как могла провалиться столь блестяще, как им ранее казалось, спланированная сегодняшним королем свевов, Агривульфом, операция по умножению их мощи. Конечно же, отдельные части племени, разбросанные по долине, не могли быть выявлены и уничтожены столь быстро, но разгром главного стойбища вкупе с обезглавливанием, в прямом и переносном смысле, верхушки племени долго еще не позволит вандалам действовать хоть сколько-нибудь слаженно в своих набегах, успех которых через это, без сомнения, пострадает.

Главным же было, тем не менее, не это. Теперь, после лишения вандалов какой-либо организации, те не могли даже помышлять о том, чтобы прийти на выручку возглавляемым Агривульфом мерзким собакам-свевам, с которыми лишь короткое время назад было заключено соглашение о совместных действиях против вестготов и которыми так для них неожиданно занялось ведомое Теодорихом войско.

В то самое время, когда Сумерих сортировал по рангам головы жрецов и "знати" вандалов, удар сокрушительной силы обрушился на недобитых в предшествующих боях свевов, в считанные часы сломив их достаточно слабое неподготовленное сопротивление и взяв Брагу – их мерзкую столицу.

В отличие от постоянно кочующих вандалов, места расположения отдельных групп племени свевов были достаточно стабильны и, следовательно, хорошо известны готам, что и обусловило их тотальный успех.

Расположенный непосредственно вокруг резиденции новоиспеченного короля и его полюбовницы отряд искусных бойцов, когда-то отобранных Теодорихом и впоследствии гнусно предавших его, не смог серьезно противостоять яростному напору основного войска готов и был поголовно истреблен, оставив едва вскочившего с "брачного" ложа и дико вращающего глазами Агривульфа безо всякой защиты. Не вникнув еще в суть происходящего, король свевов, наскоро обмотав талию какой-то грязной тряпкой и выставив вперед меч, пораженно взирал на глумящегося над ним из седла своего коня Теодориха, окруженного "свитой" из бойцов-готов.

– Оставь это, Агривульф! Не смеши ни людей моих, ни коня моего! Слишком долго махал ты иным мечом в объятьях этой шлюхи, чтобы быть в силах управиться с истинно-железным! Ты глуп, Агривульф. Глуп и гнусен в своей подлости. Ты проиграл.

Часто дыша и поняв, наконец, безнадежность ситуации, Агривульф попытался ухватиться за последнюю соломинку:

– Ну что ж, Теодорих, ты всегда был силен как в стратегии, так и в тактике. И я не собираюсь оправдываться перед тобой или повествовать тебе о моей любви к Кесле, которой тебе, свирепой бесчувственной глыбе, все равно не понять и не испытать. Твои глаза подернуты сейчас пеленой ревности и оскорбленного достоинства, ради спасения которого ты и двинул в бой все силы. Зная тебя, не сомневаюсь, что кишки вандалов уже украшают ветви ближайшей рощи! Сегодня плевать тебе на все далекоидущие планы и стратегические рассчеты, твоя цель – поквитаться со мной. Так сойди с коня и сразись со мной, как король с королем! Быть может, судьба станет на мою сторону!

Теодорих поморщился:

Король не сражается с собакой, тем более такой мерзкой и покрытой лишаями, как ты. Скажу тебе больше – ты даже убит сегодня не будешь. Ни ты, ни шлюха твоя проклятая, ни тот мерзкий ублюдок с твоей рожей, что притаился в ее брюхе! Вы заслужили более "перспективного" будущего!

Раскатисто захохотав, чем перепугал собственного, тотчас вставшего на дыбы, коня, король западных готов ужасающей силы ударом выбил меч из ставших вдруг ватными рук Агривульфа, который в ту же минуту был схвачен и связан сопровождающими своего короля бойцами. Теодорих же, пошарив глазами по помещению, мечом сдернул полог, скрывающий поле любовных битв плененного врага и, наткнувшись на ошалевший взгляд забившейся в самый угол и прижавшей руки к груди женщины, красноречиво ухмыльнулся. Кесла знала, что ничего хорошего ей эта его ухмылка не обещает и потому, когда он намотал на руку ее светлые длинные волосы и, пришпорив коня, волоком повлек прочь, лишь стиснула зубы и старалась не проронить ни звука, дабы Теодорих Второй, преданный и осмеянный ею король готов, не счел это мольбой. Вряд ли ее страдания могли бы быть сильнее, если бы она знала, что в это самое время посланный Теодорихом небольшой отряд воинов самым изощренным способом лишил жизни всех ее близких, предварительно изнасиловав мать и сестер и изувечив братьев. Ее теряющий сознание от боли отец, Люций, в течение долгого времени терял отрубаемые мечом части тела, начиная с пальцев и заканчивая носом, пока, наконец, и его истерзанная до неузнаваемости голова не была насажена на кол, к радости падальщиков.

Хохоча и глумлясь, Теодорих рассматривал увесистый золотой медальон со скрытым в нем портретом Агривульфа, произведенным весьма искусной чеканкой. Открыть его не представило особой трудности, ибо исполнение было в ходу и знакомо и свевы, не отличаясь особой индивидуальностью, лишь повторили то, что уж с слишком сотню лет покоилось в головах и изделиях искусников готов.

То был подарок свевов своему королю, наконец-то обретенному, но, к прискорбию, так скоро утраченному. Теодорих представлял себе рожи хлопочущих и боящихся сделать неверное движение свевских мастеров и не мог, исполненный презрением к происходящему, удержаться от смеха. Как же мало нужно людям! Пришел смазливый идиот, объявил себя великим стратегом, наобещал непревзойденных успехов – и вот он уже король! Вот уже лучшие шлюхи рады его обслужить, для него уже куются золотые медальоны и всякий мечтает хотя бы однажды отобедать за его столом! Так было и будет. Люди по сути своей ничтожны, мелочны и трусливы, что и открывает дорогу всякого рода проходимцам-Агривульфам, попросту паразитирующим на чужой тупости. Каждый хочет быть королем, да не каждый может… Руки Теодориха – в мозолях от рукоятки меча да суровой тетивы, ладони же Агривульфа – в смегме да склизи выделений бертолиевых желез кучи лярв, среди которых и его, Теодориха, жена. Мразь! Мразь!!!

Надо сказать, те годы вообще отличались от прочих, как предшествующих, так и последующих, относительной нестабильностью в политическом и, следовательно, военном отношении. Города меняли имена, властители сменяли властителей, а бойцы разношерстных армий гибли множеством, не считаясь на сотни и тысячи и имея лишь своих поводырей – гонцов царства мертвых Хель или же, если повезет – Валхаллы, где властвовал сам Один, Могучий и Непререкаемый!

Жестокие козни римлян, причиняющие, по сути, лишь боль и откровенное, ничем не прикрытое разочарование германским народам, были неостановимы в своих деяниях, направленных на уничтожение любого противодействия их злобной силе… Казалось – сам бог Локи вселился в их действия… Локи – непревзойденный в своей каверзности и коварстве… Недаром его дочь – полугнилая, иссиня-белая богиня Хель, благодаря унаследованным от отца соответствующим качествам и сегодня заправляет Смертью, являясь полноправной властительницей царства мертвых!

Перестав смеяться и бросив быстрый, полный презрения взгляд на сидящего привязанным у дерева с каменным, побелевшим от страха и злобы лицом Агривульфа, король вестготов обвел усталым взглядом окрестности. Уныло как-то… Да и местность незнакомая. Здесь не было духа родных Теодориху мест. Не было особого арамата трав, дышать пряным духом которых, уткнувшись в сердцевину сломанного стебля, доставляет особое наслаждение, не было мутных силуэтов гор на горизонте, что давали волю и надежду, не было широкой, пахнущей ветрами и волей Гароны, не было… Да много чего не было… Была лишь ломаная небольшая река, влекущая, как запретная полюбовница, к неясным приключениям и сомнительным наслаждениям, неспешно влекшая куда-то наши души, вместе со своей водой унося вдаль воспоминания, терзания и перекруты чьих-то судеб.

Так и судьба самого Теодориха Второго, великого короля западных готов и наместника пока еще имевшего силу Рима на испанских территориях, внезапно изменилась, злая воля провидения камня на камне не оставила от его надежд и чаяний и неведомая ему доселе сила вытворяла с его дыханием все, что хотела, подернув его глаза пеленой отчаяния и поставив, словно в отместку за прошлые подвиги, перед уничтожающей всякое подобие воли и здравого мышления ситуацией.

Трудно представить себе более несчастного человека, чем король вестготов в это время. Даже участь обреченных, вне всякого сомнения, на гибель Агривульфа и Кеслы казалась ему медом в сравнении с собственной. Не то страшно, что одна или другая женщина предала тебя – это в праве мы ожидать от каждой из них и большинство из нас прочувствовало это на собственной шкуре – страшен и отчаянно неприятен позор, приносимый ею в твою постель… Наглые, полные сарказма и осознания собственной неотразимости ухмылки в твою, вдруг начавшую поеживаться и подрагивать, спину, уверенные звонки тебе домой во время твоего отсутствия и смешки твоей собственной жены, натягивающей капроновые колготки, сидя ранним утром на краю чьей-то панцирной койки… Просто информация к размышлению… А между тем…

Легкий порыв теплого ветра вывел короля из задумчивости. Пора было заканчивать дело и возвращаться к насущным проблемам. Настороженные лица вокруг говорили ему о том же. Все устали, хотели отдыха, тепла и горячей пищи, а наступающая ночь лишь подстегивала воинов к скорейшему осуществлению заранее обрисованных их прямыми начальниками и принятых к сведению планов.

Теодорих еще раз заглянул вглубь небольшого, расположенного на самом берегу грота, откуда веяло затхлостью и какой-то обреченностью. То ли это была берлога давно покинувшего ее зверя, то ли сама природа позаботилась о том, чтобы он и сопровождавшие его не знали дополнительных проблем. Именно этот грот у реки должен был стать могилой предавшего своего короля и друга собаки-Агривульфа. Новоиспеченный монарх премерзких свевов заслуживал самой суровой кары. Касательно изменницы Кеслы было запланировано нечто иное.

Итак, Агривульф со связанными за спиной руками и спутанными ногами был брошен в грот под дикие сопроводительные вопли Кеслы, истово молящей Теодориха пощадить подлеца. Плюнув прямо в ее открытый в крике блудливый рот, король обратил свое внимание экзекуции, всецело предавшись упоительному чувству мести.

Сколько бы ни был Теодорих интеллигентен и благочестив, смерть врага, тем более настолько невыносимого селе, не могла не доставить ему истинное удовольствие. Каждый из нас, пожалуй, в детстве, получив нагоняй от более крепкого физически товарища, исподволь желал его смерти… Можно, конечно, это отрицать, можно утверждать и всеми возможными способами доказывать свое человеколюбие – вы не сможете обмануть меня, как не смогла обмануть и Теодориха Второго его единственная жена и возлюбленная, заслужившая не просто смерти, а изобретенного главным жрецом приговора…

Как уже сказано и, полагаю, сказано обоснованно, главная роль в происходящем отводилась Мерсаллу, ибо меж ним и Теодорихом было условлено, что жрец использует предоставленный судьбой шанс доказать могущество великого Одина и, вместе с тем, превосходство старой веры, что, в свою очередь, позволит удержать глупый, податливый и охотно клюющий на всякого рода новшества народ от перехода в религиозный лагерь премерзких арианских служителей.

Нависнув над распластанным в гроте у его ног Агривульфом, Мерсалл, исполненный веры и чувства заслуженного превосходства, произнес одно из самых ужасающих своих заклятий, призванное предать несостоявшегося короля свевов не смерти, что было бы вполне по силам мечу, а вечной жизни, вернее сказать, вечному томлению в этом тесном жутком вместилище, которое должно было стать его склепом.

Мерсалл шептал что-то быстро, невнятно и относительно долго, так что присутствующие даже заскучали, но последние его слова, сказанные пафосно и отчетливо, дошли до сознания каждого: "Три раза умирать тебе, страдалец, и лишь третья смерть, подкрепленная истинным чувством, избавит тебя от мук! До тех пор томиться тебе, живому и в сознании, в этом склепе!".

Мало кто из числа слышавших эти слова понял, о чем говорил главный жрец вестготов, но суеверная дрожь, горсткой взбесившихся клопов пробежав по спинам, зудящей занозой засела в сердце каждого их них, никогда уж более не будучи забытой.

Дав знак стоящим вокруг воинам, Мерсалл отошел в сторону, а грот – последнее пристанище королевского изменника – был тут же завален огромным плоским камнем, с великим трудом передвинутым восемнадцатью воинами. Со временем камень этот врастет в почву и станет неотъемлемой частью восхитительного речного пейзажа, наблюдая который ни один путник не придет к мысли, что сей ландшафт был некогда свидетелем столь серьезных и, вместе с тем, столь мерзких событий.

В омертвевшие от ужаса при мысли о предстоящей казни глаза Кеслы глядел владыка Тулузского царства без малейшего сострадания. Она предала его. Предала самым позорным и отвратительным способом, не достойным последней твари, пресмыкающейся по камням, ибо нет большей гнуси, чем попытка выдать натасканного невесть где ублюдка за сына собственного мужа, за его плоть и кровь, за его биологическое бессмертие! Похоть, пожирающая тело, страстные вздохи в чужих руках, покрываемых частыми исступленными поцелуями – все это, разумеется, мерзко, но блекло перед содеянным ею. По плану этой змеи королем вестготов и ставленником Рима на землям Тулузы, равно как Таррагонской и Карфагенской Испании должен был стать жалкий отпрыск одного из вандальских отбросов, в чьих жилах мерзкой грязи течет более, нежели крови!

Теодорих не ждал ни мольбы, ни слез, ни оправданий. Он знал – дочь старого, вечно брюзжащего Люция не позволит себе того из ложной, привитой ей ее проигравшим в кости жизнь отцом, гордости, которую сам Теодорих когда-то безмерно ценил, но теперь скорее готов был именовать элементарной тупостью.

Дикий, животный ужас в глазах Кеслы доставлял ему настоящее наслаждении, сравнимое, пожалуй, с тем, что он когда-то испытывал в ее объятиях. Жаль, что ему не забыть их, не выбросить вон из памяти, как отломленный наконечник стрелы в ближайшие кусты, не изгнать из своих снов, которые, несомненно, с предательской настойчивостью станут пронзать его мозг во время ночного отдыха… Кесла, распластанная сейчас у его ног в ожидании расправы, была и останется единственной слабостью Теодориха Второго, не смотря ни на что. Слабостью похороненной…

Но это все сантименты. Пора завершать начатое. И король сделал знак стоящему чуть поодаль Мерсаллу. Что касается его самого, то он предпочел бы просто снести ее мерзкую голову мечом и дать изгрызть еще не поддавшееся тлению тело собакам, но Мерсалл был против столь гуманной казни и, по заключенному еще тогда, во дворе растерзанной крепости, договору, Теодорих не мог запретить главному жрецу племени сотворить над обреченной собственный обряд, о содержании которого король вестготов осведомиться не удосужился.

Мерсалл, подобрав полы довольно потрепанной в пути мантии, с торжественным, а, скорее, торжествующим видом приблизился к Кесле, чья доступность и беззащитность в этот, решающий ее посмертную судьбу момент, заставила отвернуться даже прожженных в боях и закаленных в закулисных баталиях воинов, которые, каждый под своим предлогом, старались отойти в сторону или повернуть лица к последним лучам уходящего на сегодня солнца, то ли прося милости Одина, то ли…

Склонившись над женою своего короля, жрец принялся шептать нечто нечленораздельное, но по лицу находившегося рядом Теодориха было заметно – ужасающее. Добрых три-четыре минуты длилось не сулящее ничего доброго заклинание, но когда, подняв голос, Мерсалл произносил его концовку, даже находящиеся по близости воины смогли различить приговор: две смерти снести тебе, исчадие ада, дабы искупить вину свою и воссоединиться с беснующимся под черно-серым камнем!

После чего Мерсалл, сделавший свое дело, отступил, предоставив воинам, по указанию короля, окончить начатое.

Кесла, предавшая великого Теодориха жена, была возложена дюженой крепких рук на заранее приготовленную кучу хвороста и факел, вдруг возгоревший в руке Мерсалла по воле Одина, возжег сухое дерево, превратив его в красно-синего безумца, поглотившего преданную ему беспомощную жертву.

Неожиданно обрушившийся на бренную землю ливень, которому, должно быть, содеянное по каким-то причинам пришлось не по душе, за несколько долгих, мучительных для солдат минут погасил огонь, заставив трескуче-мерцающее пламя шипеть, сопротивляться и, наконец, прерываясь, погаснуть, явив на вершине полусгоревшего деревянного холма отвращающее зрелище обезображенного трупа, с жутким оскалом коричневых от гари зубов взирающего, казалось, на своих палачей. Зарычав от гнева и омерзения, приказал Теодорих закопать полуобугленное тело, дабы ни следа горя не осталось ни на земле, ни в душе его..

Однако, прежде чем первая горсть земли коснулась обезображенного куска пахнущего гарью мяса, король вестготов, ядовито ухмыляясь, швырнул, словно избавляясь от заразы, на труп бывшей жены золотой медальон с высеченными на нем королевскими регалиями, еще совсем недавно принадлежавший Агривульфу, сопроводив свой поступок словами: "Не быть вам вместе, пока Ты каким-либо образом не передашь Ему сей артефакт! Попытайте счастья, проклятые изменники!". Дикий хохот главы западных готов прокатился по округе, цепляясь за каждый куст и скользким ужем забираясь в каждую расщелину…

Однако ушам мертвой женщины сия магическая загадка была уже, увы, недоступна.

Не стоит удивляться и негодовать по поводу кажущейся жестокости Теодориха. Каждый читатель, силой разума либо фантазии поставивший себя на место злосчастного короля западных готов, невольно придет к мысли о еще более изощренном наказании, ибо так устроен мужчина. Читательницы же, возможно, вознегодуют, но, по здравому размышлению будут-таки склонны простить нашего сурового гота, ибо все-таки не все из них в душе подобны описанной выше особе – его жене.

То, что осталось от Кеслы, жены короля вестготов Теодориха, было небрежно погребено в наспех вырытой яме у того самого камня, под которым приговорен был вечно маяться ее единственный возлюбленный, несостоявшийся король свевов Агривульф.

Земля поросла травой, черно-серый камень, как и было сказано, врос в землю, а река, все так же неспешно влекущая свои воды по этим диким местам, истово хранила тайну…

Я

Следующие три дня, до самой субботы, не привнесли почти ничего нового в мою однообразную, все более напоминающую растительную, жизнь. Я просыпался, завтракал, бродил бесцельно по дому, избегая самых пыльных и непривлекательных закоулков, или же читал.

Благо, что мои надежды сбылись, и в одной из доселе запертых, как и все прочие, комнат я обнаружил неплохую библиотеку, пусть, на мой вкус, несколько экзотичную, но, тем не менее, способную развлечь меня в эти безрадостные дождливые дни.

Большую часть имевшихся книг представляли сборники стихов, которых я, признаться, терпеть не мог, ибо унылые, всегда искусственно подогнанные рифмы нагоняли на меня невыносимую тоску, схожую с пресловутым "сосанием под ложечкой", которого ни один нормальный человек терпеть не может. Однако, помимо сих раздражающих бредней нашлось немало по-настоящему интересных изданий, и им я с радостью уделил свое внимание.

Большинство авторов были мне незнакомы – то ли в силу невеликой их популярности, то ли по причине необычных пристрастий бывших хозяев дома, то ли по моей невеженственности…Но даже сама возможность подержать в руках эти видавшие виды фолианты уже чего-то стоила. У меня всегда была страсть ко всему старинному, потрепанному и даже заплесневевшему, а посему осторожное сдувание закравшейся между страниц пыли и исходивший от пожелтевшей бумаги запах залежалости вызывали во мне трепетное, близкое к восторгу, чувство, неведомым образом воскрешавшее во мне мою молодость…

Дождь, между тем, почти не прекращался. Иногда, правда, наступали короткие "безводные" промежутки, но никогда – светлые, ибо небо оставалось неизменно серым и мрачным, накапливая силы для следующего нападения, которое вскоре непременно следовало.

Пользуясь этими редкими, дарованными создателем, послабляющими моментами, я совершил несколько прогулок по окрестностям деревни, так как неизбежная при постоянном пребывании в стенах дома гиподинамия не могла пойти на пользу моему здоровью. Прогулки эти я старался приурочить ко времени обеда или ужина у Патрика (так звали владельца гостиницы), дабы таким образом разнообразить свой рацион и заодно хлебнуть глоток людского общества, в большинстве своем состоящего из несколько приунывших и с нетерпением ожидающих окончания непогоды крестьян, стремящихся вновь вернуться к своим повседневным делам, привычный ход которых был нарушен этим непрекращающимся мерзким дождем, таким привычным и вместе с тем так ненавидимым этими незамысловато скроенными сельскохозяйственными работниками.

Во время одной из таких вылазок я вдруг встретил Грету. Это произошло в стороне от деревни, в узком пролеске с извивающейся грунтовой, а потому не столь обезображенной дождем, дорогой. Я уныло брел, следуя изгибам тропы и опасаясь ступить за ее пределы, в слякотную жижу обочины и держа под мышкой зонт в готовности раскрыть его, как только упадут первые капли. Определенной цели, как и всегда в последнее время, у меня не было; я просто наслаждался тишиной, не нарушаемой ни щелкающим в ушах хрустом веток, ни надоедливым посвистом местных птиц, ни раздражающим перекрикиванием полевых работников.

Даму, показавшуюся далеко впереди и идущую мне навстречу, я поначалу не узнал – расстояние было слишком велико. К тому же, ее фигура была с головой закутана в блестящий от влаги толстый плащ, заменяющий ей и теплую одежду, необходимую в такую погоду, и зонт. Она шла такой же неспешной, ленивой походкой, что и я, а посему было совершенно ясно, что и ей не удалось избежать определенных проблем с времяпрепровождением, и ничего более оригинального, чем мне, ей также в голову не пришло.

Когда расстояние между нами сократилось настолько, что можно было бы уже разобрать цвет ее сережек, будь они видны из-под капюшона, я, наконец, узнал в ней мою недавнюю навязчивую собеседницу, принятую мной за проститутку. Но, поскольку ту оплошность я себе давно извинил, то не видел смысла возвращаться нынче к этой теме. В конце концов, дамочка сама несла ответственность за свое поведение.

Единственной неприятной мыслью при встрече с ней было подозрение, не подослана ли она специально, чтобы вновь попытаться сбить меня с толку своей болтовней? Насколько я мог понять из разговора с Патриком в тот вечер, ее загадочная бабка не намного отличалась от внучки в плане назойливости и от намеченной цели отступать вряд ли собиралась.

Как бы то ни было, соблюсти элементарные приличия, предписанные культурному человеку этикетом, я был обязан. Но, полагая, что после церемонных взаимных расшаркиваний мне-таки удастся пройти мимо, я ошибся.

– Куда же Вы так торопитесь, старый знакомый? Я не верю, что в такую погоду одиночество – лучший способ провождения времени. Неужели Вам приятней оставаться наедине со своими мыслями, нежели делиться ими с внимательным и чутким попутчиком, пусть даже и случайным?, – Грета скинула капюшон и, поправив волосы, заглянула мне в глаза, чуть смущенно улыбаясь. Я сразу насторожился, но решил до времени на рожон не лезть и не хамить, постаравшись прозондировать почву. Быть может, что-нибудь в ее поведении подтолкнет меня на правильный путь к разгадке всего спектакля?

– Насколько я могу судить, дамочка, в попутчицы ты не годишься, так как идешь в противоположную сторону.

– Это легко изменить!, – она грациозно, словно в танце, развернулось на каблуке и, улыбаясь, взяла меня под руку, – Так лучше?

Позже, анализируя детали произошедшего, я пришел к выводу, что именно это ее па на каблуке, содержащее в себе много больше, нежели могло показаться, и открыло мне глаза на эту девушку, заставив так или иначе видеть в этой смазливой кокетке "женщину", а не так называемую "часть декорации", как было до того. Чувствительный ко всякого рода мелочам, за которыми я всегда умудрялся видеть большее и, к прискорбию, забывать главное, я и на этот раз не смог остаться равнодушным и, используя преимущества моментально взлетевшего настроения, также перешел на полушутливый тон.

– Уверена ли ты, что хочешь составить компанию мрачному грубияну, титулировавшему тебя давеча шлюхой и изгнавшего в ночь из теплой утробы дешевой забегаловки?

Она весело расхохоталась:

– Все мы шлюхи. Просто одни изначально честны в этом, а другие до поры маскируются. Хотя финал в любом случае один и тот же, как при игре в наперстки – как внимательно не приглядывайся – все равно промажешь, отдашь все до копейки и уйдешь, обиженно повиливая покрытой лишь одними трусами задницей! Ну так что, идем?

– При одном условии. Ты сейчас же прекращаешь обращаться со мной, как с престарелым профессором и находишь более приемлемую форму общения. Идет?

– Схвачено, друг мой!

Она мне положительно начинала нравиться. За ее вольным тоном и точными аллегориями я разглядел способность мыслить, наблюдать и делать выводы, а видимое отсутствие ненавистного мне жеманства, всегда базирующегося на глупости, наделяло ее в моих глазах еще большей привлекательностью.

Мы пошли рядом. Грета держала меня под руку и даже прикосновение ее плаща, мокрого и холодного, не казалось мне неприятным.

Я думал над ее словами. Не смотря на кажущуюся молодость девушки, в ее лаконичном изречении скрывалась мудрость, на познание которой у других порой уходят годы поражений и разочарований. Этого не купишь образованием – с этим надо родиться.

А как ловко положила она конец неприятной теме, не попытавшись заработать на ней, как сделала бы любая другая, чередой ужимок выдавливая бесконечные покаяния! Я был почти готов простить ей свое прошлое раздражение, настолько бесподобно было после долгого перерыва вновь ощущать на своей руке легкое тело не отвращающей тебя женщины.

Грета не нарушала моих раздумий, словно понимая их необходимость. Она просто шла рядом, слегка прижимаясь к моему плечу и лишь изредка поднимая глаза, чтобы встретиться ими с моими. Легкая грустинка во взгляде с каждой секундой приближала ее ко мне, а полное отсутствие макияжа убеждало в ее искренности.

– Каково это, девочка, быть прикованной к этой глуши? Приносимая тобой жертва, не спорю, похвальна, но ведь время не стоит на месте…

Она задумчиво посмотрела в даль.

– Это Патрик сказал тебе?, – она понимала меня с полуслова, – Он, как и все, многого не понимает, руководствуясь в своих выводах лишь крестьянскими обычаями. Верхушки айсберга для него достаточно, чтобы заключить об его размерах. Я попробую угадать: он перегнулся к тебе через стол и хриплым полушепотом доложил о странностях, которые он хочет видеть в смерти моих родителей и о моей достойной похвал самоотрешенности, с которой я ухаживаю за бабкой, пренебрегая якобы имеющейся городской любовью… Так, или?

Я не мог не засмеяться – настолько точно она описала кабачника и его манеру общения. Не знаю, как в другом, но в наблюдательности ей действительно не откажешь. Кроме того, по ноткам сарказма, мелькнувшим в ее голосе, я догадался, что далеко не всему, услышанному от Патрика, можно безоговорочно верить. По крайней мере, необходимо делать скидку на изрядную долю домыслов и утрирования в его повествовании.

– Точно так! Но ведь в сельской местности всем все обо всех известно, так как же можно отметать утверждения человека, находящегося, так сказать, в самой гуще событий? Это было бы, по меньшей мере, невежливо с моей стороны!

– Может быть. Однако, по мне, так лучше бы ты был невежливым, чем вступил в гильдию трепачей и сплетников. Больно видеть тебя не покидающим пивную и впитывающим всю грязь местного болота, которую, до твоего приезда, просто некому было взболтать.

Чего я менее всего жаждал, так это нравоучений. И я уже собрался было сказать об этом распоясавшейся девке, и в достаточно резкой форме, но она, словно предвидя мою реакцию, доверительно-тепло сжала мой локоть, заставив острые слова замереть в моем горле. Не так уж она и неправа, на самом деле…

– В действительности все не так. Бабка, конечно, стара и, пожалуй, скоро уйдет из жизни, но не настолько слаба, чтобы нуждаться в посторонней помощи. Напротив, она и меня-то не подпускает к домашним делам, говорит, что у городских все из рук валится…, – при воспоминании о престарелой родственнице в голосе Греты зазвучала нежность. – Я хоть и родилась здесь и выросла, но, по ее мнению, городская жизнь и "ложные науки" испортили меня, превратив в неженку и не прибавив житейской мудрости ни на гран. Может быть, она и права…

– Но в чем же тогда причина? Почему ты здесь, вместо того, чтобы создать семью, построить карьеру или заниматься еще черт знает чем? Или что-то не заладилось там?

Признаться, о женских "карьерах" я имею свое, давно сложившееся и для меня непререкаемое мнение (уже вижу, как замахали руками, заплевались и, матерясь в мой адрес, отбросили сию рукопись придерживающиеся, натурально, кардинально иной точки зрения дамочки). Не философствуя долго, скажу – я в этом отношении пессимист…

– Да нет, там все нормально, – последовал, после некоторого раздумья (признаться или нет?! Все-таки нет…), ответ Греты. – Никаких женихов, правда, нет, они представляют собой плоды неуемной фантазии местных сплетниц, раздувающих крыжовник до арбуза и пытающихся придать побольше драматизма ситуации. Но и их я не стала бы осуждать – жизнь здесь серая, скупая на события, приходится самим их создавать по мере сил, пусть даже и не очень-то умственных… Да Бог с ними – тешатся и тешатся, не убудет. Просто… Понимаешь, когда погибли родители, я вдруг осознала, сколько недоговоренностей, сколько нерешенных проблем и недоверенных переживаний между нами осталось. Сколько вопросов не задано, сколько ответов не услышано или не понято. Это как радуга, так и не увиденная малышом, ибо исчезнувшая прежде, чем восторженный малолетний бедолага смог взгромоздиться на приставленную к окну табуретку. Хотя это довольно слабое сравнение. Так вот, когда родители были рядом, я воспринимала это как что-то само-собой разумеющееся, что-то незыблемое, которое никуда не уйдет и всегда доступно. Посторонние дела, чужие люди казались тогда важней и полезней… Я осознанно пренебрегала их обществом и близостью общения с ними до того дня, когда узнала об их смерти. Но тогда уже суетиться и пытаться что-то исправить было поздно. Я сожалела о каждой минуте, которую предпочла провести с друзьями, вместо того, чтобы попытаться узнать, понять и, быть может, увидеть другими глазами то, чем живут близкие мне люди, что их тревожит и что радует. Я, конечно, понимаю, что это звучит чересчур напыщенно и чувства эти во мне в немалой степени гипертрофированы, но… Именно поэтому я сейчас здесь. Я не хочу после смерти бабки вновь испытать те же угрызения совести, что и тогда, тяжелым грузом на сердце ощущая всю массу недослышанного и гадая, как бы она поступила в той или иной ситуации, что сказала бы и с какой колокольни рассудила… Сейчас я рядом с ней, я говорю с ней, выслушиваю ее ответы на заданные мною или жизнью вопросы, я пытаюсь разделять ее мысли и, когда ее не станет, я не буду кусать локти в бессильной злобе к самой себе, потому что на сей раз я все делаю верно.

– Я могу понять, что ты чувствуешь, и, пожалуй, лучше многих, – я вдохнул запах ее волос и прижал к себе ее тельце чуть крепче.

Вновь вспомнилась мне моя старшая сестра, с которой я провел столько счастливых минут в мутных дебрях моего детства, вспомнилось, как мог подолгу расчесывать ее длинные светлые волосы, по-детски восторгаясь ею и идеализируя ее. Вспомнил ее ласковую улыбку – одной ею она могла прекратить мои неугодные ей или обществу шалости, вспомнил тепло ее рук, обнимавших и ласкавших меня, как ласкают все не битые родителями дети своих младших родственников…

В нее были влюблены все мои школьные приятели, специально приходившие к нам в дом, чтобы случайно, где-нибудь в коридоре, столкнуться с ней и, если повезет, нечаянно дотронуться локтем или тыльной стороной ладони хотя бы до подола ее всегда благоухающего свежестью платья. Помню, как мне это льстило и как я был горд, имея возможность прикасаться к ней в любую минуту. Она всецело принадлежала мне и я в детской наивности верил, что так будет всегда. Всегда! При всем этом ни разу не пришла мне в голову мысль просто поговорить с ней по душам, расспросить ее о чем-нибудь или выведать ее девичьи тайны, которые я стал бы хранить вечно… Правда, одну из них она мне однажды поверила сама, но воспоминания об этом я безжалостно изгнал из своего сердца – слишком болезненны они были.

Я не сделал ничего хорошего ни для моей сестры, ни ради наших с ней отношений. Ни разу. Я предпочитал довольствоваться тем, что она у меня есть. Я был эгоистичен и скуп на ласку, как все дети, и не давал себе труда задуматься о чувствах, которые, может быть, ее переполняли. Она просто всегда была рядом, однако душа ее оставалась для меня тайной. Я не позволил бы никому отнять ее у меня, но не знал, хотела ли она этой моей детской самоотверженности. Теперь же, когда она вот уже много лет в могиле, я испытывал нечто подобное, что и Грета. Я в отчаянии гнал от себя эти давящие мысли, но они снова и снова поднимались из глубин сознания, словно укоряя меня за прошлые упущения. Наверное, эту беспощадную грызущую бестию, обитающую где-то за грудиной и несказанно утомляющую мозг своим беспрестанным чавканьем, и называют совестью. А, может быть, и нет…

Возможно, она.- совесть – не более чем одно из учительско-школьных понятий, призванное лишь обмануть несчастных маленьких дурачков, сидящих за партами? Лишь навязать им собственные искореженные, как корни векового дуба, представления? Может быть, совесть – только лишь навязанный нам современными законами миф и, как сказал один из почитаемых мною поэтов – "Божий Суд еще верховнее земного?"

Я рассказал обо все этом Грете. Никогда и никому до этого я не раскрывал душу касательно этих переживаний. Отчасти потому, что не считал кого-то способным понять их, отчасти по причине неоформленности моего собственного понимания. А сейчас я вдруг, неожиданно для самого себя, выплеснул малознакомому человеку всю подноготную моего засевшего глубоко внутри раскаяния, будучи почему-то уверенным, что нашел родственную мне душу.

В повести своей я упомянул и о терзающих меня сновидениях, упомянул просто так, промежду прочим, но реакция девушки была, с моей точки зрения, абсолютно неадекватной – она вдруг выпрямилась, напряглась и стиснула мою руку с такой отчаянной силой, которой я не мог в ней и подозревать. Удивленный, я, тем не менее, продолжал свой рассказ, ибо мне хотелось говорить и говорить, говорить бесконечно и именно с ней, то ли от дефицита собеседников в последнее время, а, быть может, потому, что до сих пор не находилось желающих выслушать меня по-настоящему…

Закончив, я скосил глаза на мою спутницу, страшась увидеть усмешку на ее тонких, привыкших к иронии, губах, что могло бы, учитывая мое теперешнее психическое состояние, отвратить меня от нее навеки. Но мои страхи были напрасны – ее лицо выражало печаль, искреннюю и глубокую. То была сестра тоски и соседка грусти, не требующая подкрепления никакими словами.

Снова пошел дождь, уже настолько привычный, что лишь с трудом вспоминалось, как выглядят рассвет и закат и как искрится река в лучах полуденного солнца.

Я раскрыл зонт, который, по счастью, был достаточно большим, чтобы защитить от холодных капель нас обоих, и Грете не пришлось вновь натягивать на голову капюшон плаща, лишая меня тем самым возможности наслаждаться исходившим от ее волос теплым запахом чистоты. Мы тихонько переговаривались, не касаясь более больных тем, и радовались близости друг друга. Что до меня, то я не переставал удивляться шалостям судьбы, негаданно подарившей мне эти минуты, и благодарить ее за них.

И без того темный день стал предательски клониться к вечеру. Темнота быстро сгущалась, и окружающие предметы бесследно исчезали в разраставшихся из-под деревьев черных пропастях. Близилось время прощаться, чего мне ужасно не хотелось и Грете, как мне приятно было надеяться, тоже. Оставаясь, к моему стыду, верным своим предрассудкам, я не решился довести ее до самого дома, по привычке опасаясь злых языков, и мы, условившись встретиться назавтра, расстались у бара, куда я и направил свои стопы под укоризненно-беспомощное покачивание головой смотрящей мне вслед бывшей спутницы.

Среди ночи я вдруг проснулся. Нет, на сей раз не от кошмара. Определенно меня разбудил какой-то звук. Какой именно, я спросонья не помнил, но в том, что я что-то слышал, не было никаких сомнений.

Я не шевелился, решив дождаться повторения потревоживших меня звуков, чтобы наверняка убедиться, что это не очередной фокус коры головного мозга. Через некоторое время я явственно различил шорох за дверью, как будто кто-то тянул по полу мешок с мукой. Или… труп! Господи! Всякая дурь мерещится!Или же какое-то животное терлось спиной о стену… Но, так или иначе, в том, что происходящие в коридоре действия имели целью именно мою дверь, я не сомневался.

Собравшись с мыслями, я стал искать возможный выход из сложившейся ситуации. Наверняка, за дверью возился именно тот шутник, что во время моих прогулок декорировал в доме присутствие потусторонних сил. Но зачем он пришел ночью? Он не мог не знать, что я у себя и проснусь при его попытках устроить здесь очередной трюк. Тем более странно, что он продолжал что-то вытворять с дверью даже после того, как убедился, что она заперта изнутри (я отставил глупую беспечность и задвигал теперь засов каждую ночь). Как бы там ни было, мне это надоело и нарушителя моего покоя нужно было вывести на чистую воду. Я должен был радоваться, что такая возможность предоставилась мне столь скоро, и, расставив все на свои места, я буду впредь избавлен от назойливого преследования любителей театра, чье увлечение я, как вы помните, не разделял.

Я медленно, стараясь не шуметь, поднялся с кровати и, как был, в пижаме, подкрался к двери, чтобы неосторожными шагами не спугнуть ночного гостя и не позволить ему скрыться. Набрав в грудь воздуха и приготовившись в своем возмущении к самым решительным мерам по пресечению бесстыдного вероломства, я выдернул засов и распахнул дверь. В коридоре никого не было. Ни мешка с мукой, ни животных, ни кого-либо другого. Так что, если это и была игра, то весьма изощренная. Я вышел из комнаты и, спокойствия ради, еще раз внимательно осмотрел коридор. Пройдя до противоположного конца и собираясь уже вернуться в постель в полном недоумении, я отчетливо услышал снизу быстрые шаги, как будто кто-то проворно сбегал по лестнице в направлении выхода. Не медля более ни секунды, я бросился вслед, надеясь все же настигнуть беглеца и продемонстрировать ему всю нешуточность моего гнева.

Через полчаса, изможденный и грязный от налипшей на потное тело пыли, я вернулся на третий этаж, вынужденный основательно вымыться, прежде чем отправиться в постель. От моей сонливости, надо сказать, не осталось и следа, и я подумывал, не скоротать ли мне остаток ночи за книгой, пасьянсом или каким-нибудь другим занятием, вместо того чтобы мучительно ворочаться в кровати, не надеясь заснуть.

Внизу я не обнаружил не только предполагаемого преступника, но даже и следов его пребывания. Разве что он шел, а затем бежал след в след со мной, ибо вне протоптанной мною тропинки толстый ковер пыли был нетронут. Мало того, я не слышал, чтобы закрывалась входная дверь, которая, будучи тяжелой и давно несмазанной, просто не могла быть приведена в движение бесшумно. Это-то обстоятельство и заставило меня рыскать по всему дому в поисках укромного места, где мог бы затаиться беглец, поскольку ни через одно из окон – это я точно знал – уйти было невозможно. Однако, как уже упомянуто выше, все мои старания были тщетны и я вынужден был отступить, признав и в этом туре свое поражение.

– Эй, девочка, улыбнись! Откинь волосы и посмотри на солнце – его ласковые лучи не повредят твоему бледному носику! – так я репетировал то, что скажу при встрече Грете, прекрасно зная, что отрепетированное практически никогда не говорится и не становится действительностью.

Наконец-то погода смилостивилась над миром и субботнее утро ознаменовалось солнечными лучами, стремящимися, словно извиняясь за долгое отсутствие, реабилитироваться перед истосковавшейся по ним природой. Воздух вновь наполнился птичьим пением и даже неспешно переходящие дорогу домашние утки вносили свою лепту в весеннюю музыку, ленивым кряканьем подгоняя свой замешкавшийся выводок.

Хозяйки позавесили заборы подушками, словно елочными украшениями и даже Патрик с одним из своих подручных вытащил на солнце старый, засиженный посетителями, диван, видимо, для изгнания из него духа пьянства и разврата. Ребятишки зашлепали босыми ногами по не успевшим еще высохнуть лужам, а издалека, с полей, донесся ровный рык тракторного мотора. Жизнь вернулась в деревню.

Грета, излучая присущее сегодня всем без исключения дружелюбие, последовала моей бесцеремонной рекомендации и отбросила назад свои богатые каштановые волосы, предварительно, дурачась, чмокнув меня в щеку, на что оказавшийся удачливым свидетелем Патрик недвусмысленно хмыкнул, понимающе осклабившись. Мне было все равно. Я был рад солнцу, теплу и Грете, поджидавшей меня у дверей бара, хотя наше свидание было назначено лишь на вечер; я был рад Патрику и его старому дивану; я был рад самому существованию этого дивного мира. На мой вопрос, не случилось ли чего, заданный, признаться, лишь из желания следовать формальностям, Грета отрицательно покачала головой, заявив, что просто не могла оставаться в такую погоду в четырех стенах. Я сделал вид, что принял этот лукавый довод и предложил отметить благодать природы, нашу встречу и вообще все положительное парой кружек пива, на что та тотчас дала согласие. Мы оба не могли не понимать, что при столь вольном поведении наше, становящееся все более близким, знакомство вскоре станет достоянием всей деревни, но я первый раз в жизни не собирался обращать на это внимания, игнорируя людское любопытство; быть может, потому, что все же не жаждал близких отношений с Гретой – мне было вполне достаточно существующей между нами интеллектуальной связи, находящей отражение в долгих философских беседах и обмене пристальными взглядами, единящими нас в одну команду. В ее поведении я также не замечал особых на меня претензий, а посему наше общение обещало быть легким и непринужденным, без излишней эмоциональной окраски.

Во время нашего вчерашнего разговора я постоянно опасался, что Грета вернется к начатой ею в кабаке теме, тяжелой и посему крайне неприятной для меня, но мои опасения не оправдались и я был доволен тем, что, кажется, смог донести до ее понимания нежелательность продолжения того разговора. Не скажу, что мне была нелюбопытна сама история, которую мне могла бы поведать бабка моей новоиспеченной подруги, хотя бы даже из интереса к народному фольклору, но уговоры и увещевания, целью которых было едва ли не насильно склонить меня к определенному образу действий, казались мне явной манипуляцией мной и моей волей, что шло вразрез с моими понятиями о мужественности и свободе выбора. Грета, кажется, поняла это и потому не настаивала более, дав мне время "созреть" самостоятельно. Когда я, несколькими часами позже, в целях перестраховки осторожно поинтересовался, окончательно ли закрыт вопрос, она не совсем понятно ответила, что сами обстоятельства вынудят меня в конце концов искать помощи и разъяснений. На этом тема была исчерпана.

После обеда я отправился на берег, навестить свой камень и, как было запланировано ранее, провести некоторое время в раздумьях. К тому же, днем в деревне делать было совсем нечего, а бесцельное шастание по улицам и окрестностям утомляло. Занятые работой люди поглядывали на праздношатающегося косо, явно не одобряя пустого прожигания времени, которое можно было потратить на что-нибудь более полезное. Поэтому лучшим вариантом было просто уйти с глаз и, по крайней мере до вечера, не объявляться. Грета, несмотря на все мои увещевания и обещания сказочно-романтического уединения, наотрез отказалась последовать за мной, сказав, что найдет себе занятие поинтересней, что меня слегка оскорбило, ибо я искренне полагал, что интереснее меня в деревне ничего быть не может. Но, как бы там ни было, наши пути в этот день разошлись и на берег я отправился один, дивясь упорству местного населения в его предрассудках.

Поскольку с собой у меня была довольно внушительная бутыль сидра, засиделся я в тот день на берегу дольше обычного. Уже смеркалось, когда я, бросив прощальный взгляд на совсем уже скрывшуюся в сумеречном тумане реку, поднялся с плоского черно-серого, похожего на древний алтарь, камня, вновь служившего мне ложем отдохновения, и направился через сад к дому.

Вдруг позади себя, аккурат с того места, где я находился лишь несколько секунд назад, я услышал смех. Гулкий и чуть хрипловатый женский смех, доносившийся со стороны реки и, как мне показалось, где-то уже слышанный мною прежде. Смех не относился ни ко мне, ни к моему поведению, я был в этом уверен… Он был сам по себе и, так сказать, жил своей жизнью. Я замер и прислушался. Кто-то откровенно развлекался на берегу, возникнув там тотчас после моего ухода.. Я осторожно прокрался назад, мечтая и боясь увидеть возбудившую мое любопытство даму; должно быть, русалку, вышедшую из темных вод реки и, едва дождавшись, пока я покину берег, занявшую принадлежащий ей по праву трон; а может быть, эльфа, веселившуюся со своими подругами среди густых трав и древесных сплетений. Впрочем, для эльфов еще рановато; насколько я был сведущ в западной мифологии, эти прелестные подземные создания раньше восхода луны вечеринок не устраивали.

Не открывая калитку, я раздвинул густые ветви заграждавших обзор кустов и бросил взгляд на камень, еще видимый в серых сумерках. Тот выглядел так, как я его оставил – одиноким темным пятном, вновь осиротевшим в мое отсутствие. Ни на камне, ни в непосредственной близости от него я никого не увидел, однако и смех неожиданно оборвался. Для самоуспокоения я еще раз, более внимательно, поискал глазами по сторонам. Все как обычно – камень, трава, кусты. Ничего нового. Поскольку я не знал точно, что именно я ищу, то и дальнейшие поиски смысла не имели. Несколько разочарованно, но вместе с тем и облегченно, я во второй раз направился к дому. Уже поднимаясь на крыльцо, я снова уловил признаки чьего-то присутствия в дальнем, ближнем к реке, угла сада, возле самой калитки или чуть дальше. Смеха на сей раз, правда, не было, но тот же голос, видимо, сменивший расположения духа на более задумчивое, монотонно и без выражения не то декламировал стихи, не то читал заклинания, жутковато постанывая. По спине пробежал неприятно-скользкий холодок, замерев в затекшем затылке. Стоя на крыльце, слов я разобрать не смог, сколько ни силился, а предпринимать очередную, заведомо бесплодную, попытку преследования не собирался. За неделю моего пребывания в деревне я успел уже достаточно привыкнуть к странностям, происходящим здесь, посему уже не реагировал так бурно на каждую новую загадку, оставаясь просто сторонним наблюдателем. Всю свою жизнь я был вынужден бороться с навязчивыми страхами и отвратительными воспоминаниями, которых у меня было столько, что хватило бы на троих. Я много лет ненавидел воду, особенно речную, забравшую у меня сестру, я, как уже упоминал выше, не выносил театра, напоминавшего мне похороны и я не терпел жен, поскольку собственная продала меня за наслаждения в объятиях южной похоти. Моя нелюбовь к профессорам объяснялась их напыщенностью, а к деревенским бабам – их беспредельной болтливостью. Я был предубежден против продавщиц и таксистов, неизменно старавшихся обмануть, и против чиновников, вставлявших мне палки в колеса. Это все были не комплексы, а лишь горький опыт, призванный научить меня быть осторожнее. Я был несказанно рад, что, по крайней мере, со своим отвращением к реке я смог совладать и теперь даже получал удовольствие, проводя время на берегу в созерцании ее природной красоты. Об остальном же можно было просто не думать.

Неожиданности на сегодняшний день, как оказалось, не окончились, в чем мне пришлось в скорости убедиться. Я был теперь с ними неразлучен и осознавал это с каждым эпизодом все более четко.

Не успел я задремать, чуть хмельной и довольный прожитым днем, как до меня долетел уже знакомый мне звук настраиваемой скрипки.

Нет, пребывание в этом доме определенно становилось невыносимым. Ровно неделя миновала с прошлого ночного концерта, и сейчас мне предстоит прослушать его вновь?! Я сел на кровати и приготовился внимать событиям, которые, вне всякого сомнения, должны были последовать. Я не мог бы поклясться, что не сплю, и моим главным желанием было прояснить это. Одно было мне ясно – с чьим-то розыгрышем это уже не могло иметь ничего общего.

Поперекликивавшись какое-то время с другими инструментами, скрипка повела основную партию какого-то неспешного музыкального шедевра, поддерживаемая негромкой мощью уже знакомого мне оркестра. Если это будет происходить каждую субботу – я определенно сойду с ума.

На всякий случай я переоделся, вновь сменив пижаму на брюки и рубашку. О нет! Танцевать я вовсе не собирался и думать так было бы огромным заблуждением! Но я еще не совсем четко, скажем так, представлял себе мои дальнейшие действия, а посему решил быть во всеоружии на случай возможных военных мероприятий. Воевать же в полосатом ночном одеянии было, по меньшей мере, несолидно.

Вскоре к музыке присоединился топот ног танцующих и обычный шум разнузданной попойки. Все выглядело так, как будто совершенно в порядке вещей было устраивать оргии в заброшенном доме, смеяться, топать и напиваться, не оставляя после себя следов и, что самое неприятное, не дав себе труда пригласить единственного на сегодняшний день официального жильца особняка присоединиться к веселью! Безобразие!

Я выдумывал всякую саркастическую чушь, стремясь за черными шутками с самим собою скрыть свою неуверенность и даже страх, начавший уже скользкой змеею выползать наружу из своей глубокой пещеры, затерянной среди кажущихся неприступными скал бравады и самолюбия.

Вдруг я отчетливо услышал шаги, поднимающиеся по лестнице. От зала на втором этаже, где, по-видимому, и происходило все это ночное мероприятие, если можно так выразиться, мою комнату отделяли лишь сорок ступеней лестницы да коридор метров в двадцать длиною, поэтому через полминуты шаги, гулко и размеренно отстучав свое соло под аккомпанемент моего нарастающего ужаса, были уже у двери моей комнаты, где замерли. Еще секунда, и мои нервы лопнут с жалобным прощальным звоном. Находясь с другой стороны двери, я, ни жив ни мертв, приник к ней ухом, в надежде различить хоть какое-то свидетельство человеческого присутствия и в обуявшем меня суеверном страхе даже не помышляя о том, чтобы попросту распахнуть дверь и посмотреть в глаза тому, кто за ней сейчас стоит, должно быть, ухмыляясь производимому собою эффекту. Владевшая мною еще прошлой ночью безрассудная решимость выследить и покарать возмутителей моего спокойствия пропала без следа, и мои собственные вчерашние геройства с обследованием мертвого дома казались мне теперь совершеннейшей дикостью.

Мне показалось, что я различил чье-то дыхание по ту сторону двери, скорее напоминавшее глубокий вздох, затем кто-то поскреб ее поверхность, судя по звуку, ногтем, и вздохнул еще раз, после чего шаги возобновились, но не в обратном направлении, как можно было ожидать, а в сторону входа в мансарду. Через несколько секунд до меня донесся приглушенный лязг поворачиваемого в замке ключа и скрип открываемой двери. Тот, кто сделал это, переступил порог мансарды, и после того, как дверь с гулким стуком закрылась за ним, звуки с той стороны окончательно смолкли, предоставив мне в спокойствии и дальше "наслаждаться" доносившейся снизу музыкой.

Но о чем-то подобном, само собой, и речи идти не могло. Я был буквально парализован ужасом, а мысль, что существо, проникшее в мансарду, все еще находится там, приближала меня к откровенно бездумной панике. Я чувствовал себя загнанным зверем, обложенным флажками волком, чья незавидная участь предрешена, и лишь в этот момент осознал глубокий смысл выражения "провалиться сквозь землю", так как именно это желание владело мной превыше всего.

Впрочем, через несколько минут скрип двери повторился, и посетитель вновь прошествовал мимо моей комнаты, на этот раз уже не задерживаясь возле нее, и, неспешно спустившись по скрипучей лестнице, присоединился к остальным участникам этой ночной неразберихи.

Когда шаги наконец смолкли, влившись в общий гул веселья, я смог наконец-то перевести дух. Мне стало казаться, что за эти мучительные минуты я не сделал вообще ни одного вдоха и сейчас просто не мог надышаться, как и привести к нормальному ритму бьющееся где-то в горле сердце.

Я распахнул окно и выглянул в ночь. Темно не было, зеленовато-желтая луна, сменив на небесном троне солнце, заливала своим светом сад, и в этом матовом сиянии листья кустов и деревьев казались серебряными. Я даже мог различить начало прорубленной мною тропинки к реке, по которой сам пришел оттуда прошедшим вечером, преследуемый сначала смехом, а затем странным речитативом.

Несмотря на эти воспоминания, заросший сад Кристианы представлялся мне теперь несравненно более привлекательным местом, нежели нутро дома, пронизанное звуками нестерпимо-зловещей музыки. Я искал спасения от наваждения, окунувшись в свежий воздух и стараясь не думать о происходящем этажом ниже. С удовольствием отправился бы я сейчас на реку, или в лес, или куда угодно, только бы не слышать и не чувствовать этого. Но, во-первых, я не был уверен, что эти, звучавшие уже внутри меня, звуки и там не продолжат свое назойливое преследование, а во-вторых, для осуществления задуманного мне пришлось бы пройти мимо второго этажа, где разворачивались описываемые ночные события, чему я, в своем теперешнем состоянии, предпочел бы немедленную смерть.

Но, даже выглянув в сад, я спасения не сыскал. Скорее наоборот – углубил смятение и страх, владевшие мною. На озаренной лунным светом скамейке у заросшей садовой дорожки, неподалеку от заброшенного колодца, я увидел женщину. Она сидела, благочестиво сдвинув колени вместе, и смотрела куда-то вверх, туда, где кроны старых деревьев переплетались, образовывая что-то вроде купола, не пропускающего ни фотона. Слабый ветерок чуть заметно шевелил светлые волосы сидящей, как будто робко гладил, наслаждаясь их мягкостью и шелковистостью. Одетая в длинное серое, безукоризненного покроя, платье с белым кружевным воротничком, она как будто не замечала, что его подол утопает в сырой грязной траве, не просохшей после затяжной непогоды, и за долгие годы неухоженности покрывшаяся мхом поверхность скамейки, такая же сырая и скользкая, грозила привести в негодность работу ее портного.

Завороженный увиденным и начисто позабыв о тревожащих меня еще несколько секунд назад переживаниях, я не мог оторвать взгляда от посетившего меня вновь видения, так как в женщине на скамье я моментально, без малейшей доли сомнения, узнал недавнюю гостью моего сна, столь любезно подарившую мне гусиное перо в качестве сувенира и причинившую некоторые неприятности, забыв опорожнить чернильницу.

Миг и вечность, день и ночь, реальность и бред – все смешалось в моем сознании, и я не знал более, чему верить и о чем думать, полагаться ли на здравый смысл или укутаться в кокон сладкого слабоумия, бороться ли за свои идеалы или отринуть последние, бросившись в омут неизвестности. Она была и сном и явью, она страшила и притягивала меня одновременно, я видел ее лишь второй раз и, вместе с тем, знал ее целую вечность. Мир исчез для меня в эту секунду, провалившись в пропасть неизведанного вслед за моими грезами. Я вдруг отчетливо осознал, что все происходящее со мной не было простой случайностью и слепым стечением обстоятельств, начиная с подброшенной мною над географической картой монеты и даже раньше, с тех самых пор, как мной овладела мысль уехать, отказавшись от привычного окружения и образа жизни. Или же так было всегда. Я теперь совершенно точно знал, что моя встреча с этим существом, будь то ангел или бес, была запланирована провидением и потому неминуема, вне зависимости от того, стал бы я ей противиться или нет. В свете сказанного, самым разумным поведением с моей стороны было стороннее созерцание происходящего и невмешательство в промысел высших сил. В конце концов, то, что должно произойти – произойдет и, быть может, окажется не самым худшим для меня…

Женщина повернула голову в мою сторону и смотрела теперь прямо мне в глаза, насколько я мог судить, принимая во внимание расстояние. Ее глаз видеть я не мог, как и не мог почувствовать ее дыхания, но сам облик ее уже приводил меня в особое состояние, сродни трансу, и я знал, что видение не исчезнет, даже если я закрою глаза.

Я просто смотрел на нее, будучи не в силах сократить разделявшее нас расстояние, а она, похоже, до времени не стремилась к этому. Так бывает во время коротких свиданий в тюрьме – толстое клееное стекло между посетителем и заключенным не позволяет ни прикоснуться друг к другу, ни почувствовать тепло сидящего напротив, и даже голос расслышать невозможно без соответствующих приспособлений. И выбор, оставленный пленнику, включает лишь два варианта – дождаться конца срока или же бежать; бежать ради нескольких счастливых мгновений свободы, мгновений радости встречи, конец которым вскоре положит автоматная очередь или кандалы, еще более тяжелые чем прежде.

Кто же в нашем случае пленник, я или незнакомка в сером? Достаточно ли было просто найти дорогу в сад через кишащий неведомыми ужасами дом или же барьер между нами был гораздо более весомым? В том, что я пленник, даже каторжник своих страстей, я не сомневался ни секунды.

Луна начала заметно клониться к горизонту, тени на земле изменили свою форму и раздражающие звуки несуществующего оркестра наконец стихли. Обрушившаяся тишина гораздо лучше гармонировала с ночной прохладой и моим собственным состоянием, нежели продолжавшаяся несколько часов дикая смесь музыки, топота и смеха. Я и не надеялся узреть разъезжающихся гостей, прекрасно осознавая тщетность любых попыток такого рода. Я также знал, что утром не найду ни следа, ни малейшего знака, пригодного в качестве доказательства реальности ночного бала, хотя бы уже потому, что сам бал был нереален. Его попросту не было. Ничто не тревожило толстый слой серой пыли в запертом зале на втором этаже старого серого дома, и паутина, липкой сетью опутавшая все вокруг, осталась нетронутой. Сей факт даже не требовал проверки, ибо был очевиден.

Вот и незнакомка, бывшая этой ночью моей безмолвной собеседницей, поднялась с поросшей мхом скамейки, не оставив, как и можно было ожидать, никакого отпечатка на природной желто-зеленой, как сегодняшняя луна, губке; и последняя не пометила влажным пятном ее чудесное светло-серое платье, что меня уже совершенно не удивило. Чуть покачивая бедрами, женщина медленно пошла в противоположную от дома сторону, в направлении проложенной мною недавно ведущей к реке тропинки и, не оборачиваясь более, скрылась в ее темноте. Я не знал, зачем она пошла на берег в довольно промозглую майскую ночь, что надеялась она найти у черной реки или от кого скрыться в густом мраке, но что-то подсказывало мне, что, по крайней мере, купание точно не было ее целью. А, быть может, она и есть та самая русалка, что использовала лежащий на берегу камень в качестве трона, с которого она производила надзор за вверенным ей ее отцом, королем глубин, участком водного пространства и откуда пела свои протяжно-жалобные русалочьи песни? Или, по желанию, начитывала стонущим речитативом свои подводные молитвы…

Тоже мне, сказочник… Русалка, в силу наличия рыбьего хвоста, натурально не могла бы развлекаться прогулками по нашему с Кристианой саду, надзор за которым в ее полномочия, полагаю, не входил.

Я по привычке паясничал и балагурил, доказывая самому себе, как легко и безболезненно я воспринимаю разворачивающиеся вокруг меня любые невероятные события, пусть даже и с явно дьявольским душком. Если именно этого так страшились аборигены, то их ужас перед этим домом был крайне преувеличен. По моему мнению, пара-тройка бессонных ночей вкупе с созерцанием столь прелестных персонажей не должны были вызывать подобные неадекватные реакции взрослых людей, не обремененных теперь уже нежной наивностью детства. Истории, подходящие для вразумления и подчинения собственной воле до поры неразумных, грезивших волшебными сказками, отпрысков, были совершенно непригодны для суеверного закулисного перешептывания их родителей, которое, тем не менее, настойчиво практиковалось в этой сошедшей с ума деревне.

Я попытался уснуть, не решаясь все же до рассвета инспектировать помещения дома. Что бы там ни происходило и кто бы ни резвился внизу по ночам, меня это не касается и интересовать не должно. В познании эфирной и астральной составляющих вселенной я силен не был, а посему не стоило совать нос в мясорубку. Я жив и здоров, моя память пополняется новыми впечатлениями, которых я так жаждал, планируя покинуть город, и мой интерес к жизни вновь поднимает голову. Чего же мне еще надо? Понимание границы между дозволенным и запретным мне успешно привили еще за школьной партой и сейчас я намеревался этими знаниями воспольваться, оставаясь благоразумным.

Снова утро. Снова солнце и снова опротивевшие сомнения. И снова я, как нестабильный истерик, готов был все списать на сновидения, в худшем случае на мимолетные гипнагогические галлюцинации, возникающие на границе сна и бодрствования. Хотя ни одна деталь ночных происшествий не стерлась из моей памяти, безвозвратно проглоченная крепким сном, я снова и снова спрашивал себя, могло ли случившееся быть реальностью и пытался припомнить статистику сумасшествий, дебютировавших схожими с моими симптомами.

Нужно ли говорить, что осмотренная мною дверь в чердачное помещение не претерпела со времени предыдущего осмотра абсолютно никакой метаморфозы и по-прежнему производила впечатление намертво прикипевшей к своей раме? Замочная скважина была едва различима и вероятность того, что где-то существовал еще подходящий к ней ключ, была ничтожно малой.

Направляясь в библиотеку, что находилась в самом низу, неподалеку от комнаты с закрытым желтыми портьерами входом, где я, в день моего приезда, обнаружил записку хозяйки дома, я мимоходом заглянул на второй этаж, где пробыл ровно столько, чтобы убедиться в отсутствии каких-либо изменений, после чего продолжил свой путь.

Выбрав одну из книг – на сей раз это оказался "Sterbender Cato" авторства J.Ch. Gottsched – я неспеша вновь поднялся наверх, уже по пути с интересом перелистывая желтые, испещренные готическим шрифтом, страницы, обещавшие доставить мне в ближайшие несколько дней чистейшее удовольствие.

Отворяя дверь в мою комнату, я вдруг заметил на пыльном полу что-то, тускло блеснувшее. Нагнувшись, я поднял тонкой работы английскую булавку, исполненную из белого золота, что я определил сразу, ибо, в отличие от ботаники-энтомологии, в науках, обещавших денежный приток, я разбирался неплохо. Почтенный возраст вещицы также не вызывал сомнений – продолжительное время лишенный чистки металл успел настолько потускнеть, что использовать булавку в таком виде иначе как в качестве музейного экспоната было бы просто неловко. Сказать по правде, я вообще не очень-то понимаю, для чего нужны английские булавки. В моем представлении (подозреваю, несколько поверхностном) сей инструмент можно применять исключительно для вправления резинки в трусы, но, согласитесь, изготавливать его для этой цели из золота как-то несерьезно. Хотя, если вспомнить бриллиантовые блохоловки французских аристократок, то можно предполагать, что и рубиновые палочки для чистки ушей, равно как палладиевые противозачаточные спирали нашли бы горячий отклик в сердцах модниц.

Насчет трусов и резинок… Вряд ли человек, обронивший булавку под дверью моей комнаты приходил сюда для того, чтобы в тишине и покое посвятить себя этому нехитрому занятию, а это значит, что древняя застежка германцев могла применяться и для других целей, кроме вышеозначенной. В моей же ситуации это лишь доказывало, что шаги и шорохи у моей двери не были галлюцинацией, что меня отчасти успокоило.

Покрутив в руках булавку, я и ее добавил в мою экзотическую коллекцию, помещавшуяся в резной шкатулке на дне саквояжа, сомневаясь, что ее законный владелец когда-либо предъявит мне свои права на пропажу.

Подводя черту в своих размышлениях по поводу прошедшей ночи, ознаменовавшейся столь неординарными событиями, я решил до поры не делиться ими ни с кем, в том числе и с Гретой, сколь бы рассудительной и способной разделить чужие переживания она ни казалась. Это могло бы побудить ее возобновить свои уговоры на переезд, от мысли о котором я сейчас был далек, как никогда ранее. Что-то определенно изменилось во мне этой ночью, что-то неуловимое, но сильное владело моим разумом и, в еще большей степени, моими чувствами. Незнакомка, виденная мной в саду, была теперь частью меня, если и не став еще королевой моей души, то будучи близка к этому. Я многое отдал бы за одну только возможность прикоснуться к ее коже, ее волосам, почувствовать пальцами тонкое сукно ее серого платья. Я искренне надеялся, что наша встреча не была последней, и был готов ночи напролет бодрствовать, чтобы случайно не пропустить ее следующего визита в мой сад, мою жизнь и мое сердце, где для нее отныне и навсегда было зарезервировано место.

Когда я, как и во все предшествующие дни, явился обедать к Патрику, тот протянул мне письмо, пришедшее на мое имя в гостиницу, адрес которой я указал на конверте, отправленном мною моему старому знакомому-адвокату.

Письмо было действительно от него, но не содержало, к моему разочарованию, никакой полезной для меня информации. Приятель сообщал лишь, что кажущееся на первый взгляд несложным поручение не может быть выполнено так скоро, как мне было желательно, в связи с непредвиденными трудностями, возникшими при попытке добыть интересующие меня сведения. Но он просит меня не расстраиваться, так как речь идет лишь о небольшой заминке, и набраться терпения на чуть более длительный срок, чем ожидалось. Он должен привлечь для исполнения моей просьбы "кое-кого из коллег, сведущих в такого рода делах". И, под занавес, наилучшие мне пожелания.

Я улыбнулся. За намеренно употребленными казенными фразами скрывалось, по сути, следующее: Кто-то из враждебных проныр-юристов ставит палки в наши колеса, намереваясь изгадить репутацию моего приятеля провалом в такой мелочи, и его это до той поры злит, что он готов подключить все свои связи ради того, чтобы ткнуть обидчика носом в грязь. Как только это произойдет, я получу заказанную информацию.

Это меня, в принципе, устраивало. Главным образом еще и потому, что срочности в этом деле я с недавних пор не видел, а, что касалось Кристианы, то я предпочел бы, чтобы она оставалась в отъезде как можно дольше и не встревала в нашу с ее домом общую тайну.

Отобедав и потягивая крепкий свежесваренный кофе, я вступил в непринужденный диалог с Патриком, протирающим в это время стаканы у стойки. Хозяин деревенского кабака не скрывал своего удивления моим довольным видом и отличным настроением, что, признаться, до сих пор было редкостью. Подбадриваемый мною, он принялся излагать мне фабулу последних деревенских сплетней, неизменно приукрашая события новоизобретенными подробностями и сдабривая свой рассказ массой отступлений и прибауток, как и водится среди сельских жителей. К примеру, от Греты мне была уже известна произошедшая позавчера история, когда убегающая от крестьянки по имени Клара определенная на убой свинья своротила соломенную стенку шалаша на краю поля, в котором обнаружилась занимающаяся непотребностью парочка, доставив истинное удовольствие не только себе, но и всем находившимся вокруг работникам. На этом инцидент был исчерпан и назавтра о нем уже никто не помнил. Никто, кроме Патрика, у которого за двое прошедших суток боров вырос до лошади с восседающим на ней мужем Клары, причем саму Клару Патрик уложил прямиком в сарай, заменивший в его повествовании шалаш, и подарил ей в партнеры себя, как, на его взгляд, наиболее подходящего.

Посмеявшись над рассказом удалого, но, увы, излишне изобретательного любовника, я, допив между тем кофе и отказавшись за ранним часом от спиртного, поднялся из подвала на улицу. Поозиравшись вокруг и не увидев ни одного могущего меня заинтересовать знакомого, я решил пойти к Кларе, пардон, к Грете, и справиться, не найдет ли она вечером пары часов времени для старого, точнее, нового, друга. Понимая, что люди, не в пример меня, большей частью заняты повседневными заботами, я старался действовать в высшей степени тактично, чтобы, чего доброго, не прослыть назойливым.

Грета тотчас откликнулась на стук и, когда она появилась в дверном проеме, во взгляде ее я прочел несколько смущенную радость. По-видимому, никакого особого заделья она в настоящий момент не имела, поэтому мой нежданный визит вполне мог скрасить ей досуг и помочь убить тяжело ползущее время. Другого повода для мелькнувшей искры веселья в ее глазах я предположить не мог.

Не желая встречаться с престарелой родственницей Греты, дабы избежать разговоров о нещадно навязываемом мне пансионате, я отрицательно замахал головой на приглашение девушки пройти в дом и выпить кружку чаю, пока она приведет себя в порядок и соберется на прогулку, в которой была не против меня сопровождать.

Грета же, засмеявшись над моей почти ученической робостью, заверила меня в безопасности мероприятия, поскольку бабка, дескать, находится в самой дальней комнате, откуда почти совсем не выходит за слабостью, а к ней внучка меня не поведет, пока я сам об этом не попрошу.

"Да и в принципе нет повода для беспокойства. Она знает от меня о твоем отношении к слухам и преданиям и не станет докучать тебе, навязывая собственные решения твоих проблем, если таковые возникнут" – в голосе Греты слышалась абсолютная убежденность, что упомянутые проблемы возникнут непременно, но я, дескать, сам виноват в своем упрямстве, последствия которого должен буду нести также автономно. Против чего я, прямо скажем, не возражал. Если "проблемами" именовалось лишь то, что я пережил прошлой ночью, то я готов был даже по мере сил способствовать их разрастанию. В одном я был уверен непоколебимо – вне зависимости от того, какое бы направление в своем развитии ни приняли дальнейшие события, я не покину старый серый дом у реки, и если зловещим предсказаниям местных знатоков оккультизма все же суждено сбыться, то и этот путь я пройду до конца, открыв сердце навстречу неизбежному. Будучи фаталистом, я верил в судьбу и к любым поползновениям, направленным на противостояние ее планам, относился скептически. Мало того, до сих пор судьба была ко мне лояльна, и ничто не говорило мне о том, что она собирается сменить свою улыбку на оскал.

Проводив меня в светлую просторную комнату, обставленную довольно консервативно, и протянув мне стакан апельсинового сока, который я предпочел, с ее позволения, чаю, Грета вышла в соседнее помещение, дабы посвятить себя истинно женским утренним процедурам. Впрочем, мы все равно могли переговариваться, поэтому я не чувствовал себя покинутым. Перебрасываясь с девушкой ничего не значащими репликами, я медленно обходил комнату по периметру, разглядывая картины и портреты, во множестве, почти на грани безвкусицы, развешанные по стенам. Видимо, старая хозяйка не одно десятилетие убила на то, чтобы собрать и разместить данные шедевры, поскольку даже моим неискушенным в живописи глазам было видно, что они принадлежат совершенно различным стилям и временам, и сами обрамлявшие их рамы были разной степени изношенности. "Ну, что ж,- резонно подумал я,- кто-то клеит обои, кто- то малюет свирепые рожи; иные умащают стены туалета вырезками из модных журналов; некоторые даже сочетают в одежде зеленое с синим… Никто никого поучать не в праве".

Одна картина здесь явно отсутствовала, будучи, видимо, снята со своего места совсем недавно, о чем говорил более светлый, чем остальная поверхность стены, прямоугольник под осиротевше торчащим гвоздем. Вероятно, изображенный на ней пейзаж утомил хозяйку, а достойной замены ему пока не нашлось.

Вскоре, утомившись от созерцания аляповатых школярских пейзажей, представляюших собой, по моему мнению, лишь преступное растранжиривание красок и времени, я перешел к противоположной стене, представленные на которой работы показались мне несравненно более интересными. Это были портреты, причем выполненные, безусловно, в высшей степени профессионально. Поскольку расположены они были в строго хронологическом порядке, что я смог заключить, обратив внимание на прописанную под каждым из них дату, я пришел к выводу, что это не случайный набор персон, а имеющий непосредственное отношение к этому дому и живущим в нем людям. Должно быть, предки. Старшие поколения помнят еще, что такое уважение к истории собственной семьи и свято чтут память усопших, порой вот так, как здесь, грозно смотрящих на мир с портретов и словно надзирающих за происходящим. Досадно, что мы, в своем снобизме презрев опыт прошлого и короновав дипломы об образовании, которому посвящаем всего несколько лет, уже считаем себя в праве снисходительно улыбаться в спину ушедшим векам и отмахиваться от древних истин. Мы стыдливо прячем от людских глаз свидетельства бытия наших предков, запирая в глубокие сундуки некогда чтимые ими реликвии и предметы их обихода, мы относим себя к касте "продвинутых" и, фамильярно похлопывая по плечу седое прошлое, самовлюбленно ухмыляемся. Но это, друзья мои, карается смертью…

Я стал читать подписи под каждым из портретов, стараясь в полной мере почувствовать атмосферу того времени, когда он создавался. Не имея в распоряжении таких средств, как фотография, которая еще не существовала либо находилась на заре своего развития, запечатлеваемые вынуждены были часами высиживать перед портретистом, ожидая, пока тот увековечит их образ для потомков.

"Аманда Доротея Террано, 32 года, 1692" – прочел я под портретом статной брюнетки, смотрящей строго и похожей на неприступную крепость.

"Роберт Андре фон Линц, 47 лет, 1711" – военная выправка, чуть сдвинутые густые брови…

"Люция Генриетта Лемерт", 28 лет, 1740"…

Увлеченный этим занятием, я не заметил, как Грета осторожно приблизилась ко мне сзади. Лишь почувствовав ее дыхание у себя на шее, я обернулся.

– Это все твои родственники? – осведомился я с любопытством, ибо даже для консервативной глубинки знание собственной родословной далее четвертого-пятого колена было в наше время редкостью.

– Конечно. Бабка не стала бы держать в доме чужих работ и портретов, она слишком старомодна и, к тому же, поглощена гениалогией семьи. Вся мазня на той стене исполнена представителями семейства, хотя, справедливости ради, не все рисунки и полотна так уж никчемны. Бабка даже на свой лад гордится ими. Вообще, стоит только задеть тему родни, и можно часами слушать бесконечные рассказы и легенды о доблестях и прелестях славных представителей рода, – Грета засмеялась, – создается впечатление, что на протяжении веков в семье не было ни одного подонка, развратника или мошенника. Удивительно, почему это большинство из них не были определены в святые. К счастью, бабке не удастся исправить эту оплошность.

В ее голосе искрился присущий современности цинизм, но, зная истинное отношение Греты к родственнице, я понимал, что это лишь бутафория. Кроме того, потуги стоящего на берегу Леты и готовящегося сгинуть в ее темных водах поколения навязать молодежи свою утрированную сентиментальность и в самом деле порой способны были вызвать улыбку, а иногда и раздражение, при всем уважении к их сединам и истинности вышесказанного.

Слушая веселую болтовню подружки, я продолжал исследование портретов.

"Марио Вильгельм Арсани, 33 года, 1779" – залихватски закрученные усы и хитрый взгляд из-под прищуренных век придавали Марио скорее облик русского гусара, чем патриарха одного из европейских семейств.

– Не удивляйся именам – в нашем роду чего только не намешано: итальянцы, немцы, французы, голландцы… Даже, вроде, один чех затесался. Ну, и детей называли сообща, не желая обидеть друг друга. Так уж повелось, – Грета как будто извинялась за предков, не удосужившихся сохранить пресловутую "чистоту нации" и так и не приобретших дворянского титула, при всех их доблестях и благодетелях, превозносимых бабкой.

Однако и к крестьянскому сословью праотцы Греты явно не принадлежали, о чем свидетельствовали богатые одеяния изображенных на портретах людей, среди которых нередко мелькала и военная форма. В знаках различия того времени я понимал мало, но печать статного достоинства на лицах воителей не позволяла отнести их к простым солдатам. Помимо того, само наличие этих портретов уже являлось свидетельством некого благосостояния, ибо хорошие художники были в те времена весьма дорогим удовольствием.

Я ущипнул Грету за щеку, дав тем самым понять неуместность ее напускного консерватизма и намекая на мою к ней симпатию; в ответ на это она небольно укусила меня за палец, что я расценил как взаимность.

"Гудрун Маргарета Арсани, 21 год, 1831, автопортрет" – из грушевой рамы на меня смотрела довольно блеклая, незапоминающейся внешности блондинка с усталым взором, ничего общего не имеющая со своим щеголем-отцом. Хотя, может быть, дело не столько в ее невыразительности, сколько в том, что при написании автопортрета лишь упивающийся собой нарцисс решится на явные приукрашения, презрев рамки объективности. Как бы там ни было, изображение занимало достойное место в ряду портретов. Я вспомнил, что уже видел это имя на некоторых работах с противоположной стены.

– Довольно милая женщина, – заметил я вежливо, чувствуя себя обязанным как-то реагировать на каждый экспонат этого домашнего музея, чтобы не расстраивать невниманием моего гида. – Она была художницей?

– Вроде того. Во всяком случае, таковой слыла в округе. Кстати, милого в ней мало, и ты не должен непременно проявлять светскую учтивость, – как всегда тонко улавливая все нюансы коммуникации, откликнулась Грета. – Это моя прапрабабка, за год до смерти; она, и в самом деле, была довольно невзрачной и болезненной, хотя, говорят, было в ней что-то "не от мира сего". Картины вот… Пожалуй, так и уйти бы ей в небытие, предоставив другим блистать в легендах, если бы не один случай, сделавший ее самой загадочной и даже, я бы сказала, роковой фигурой всего племени… Куда уж всем этим воякам!

С этими словами девушка отошла в противоположный конец комнаты, где располагался столик с напитками, и налила по глотку рома в два широких стакана. Вернувшись, она протянула один из них мне и, чуть пригубив ароматного напитка, замерла, глядя куда-то сквозь стену.

Я последовал ее примеру и по достоинству оценил великолепное качество предложенного мне спиртного, не шедшего ни в какое сравнение с той кислой бурдой, что можно было получить в кабаке при гостинице.

Полагая, что Грета ожидает вопроса с моей стороны, я попросил ее рассказать поподробнее об упомянутом случае, тем более, мне и самому было довольно интересно, какими же деяниями могла войти в историю эта бледная особа, прапрабабка моей подруги.

– Ты не хочешь этого слышать. Однажды ты уже отказался от этой повести, поэтому не будем поднимать тему вновь, – теперь Грета говорила абсолютно серьезно, без тени своей всегдашней иронии в голосе, и от этого мне стало не по себе. Так или иначе, но сама она относилась очень трепетно к этой, неизвестной мне, саге, и я не склонен был более объяснять ее настороженность и волнение, в том числе и в тот первый памятный вечер в баре, внушениями старухи. Я знал Грету уже не первый день и мог неоднократно убедиться в ее здравомыслии и незаурядных интеллектуальных способностях, равно как в ее склонности к сарказму и скептицизму касательно практически всего окружающего, пока дело не доходило до мифов, связанных с серым домом у реки, где я имел неосторожность арендовать аппартаменты. Тут в ней появлялась какая-то фанатичность, граничащая с одержимостью и, надо признаться, до прошлой ночи внушавшая мне опасения за ее психическое здоровье.

– Это как-то связано с тем делом?, – я был почти готов разобраться наконец с подоплекой всего происходящего.

– Непосредственно. Подозреваю, что все случившееся тогда каким-то образом продолжается до сих пор, хотя и было бы сегодня растолковано научными умами как предание и глупая сказка, – словосочетание "научными умами" она произнесла с таким презрением, что сразу стало ясно – в ее понимании упомянутые ученые не имеют ничего общего с умом, – Но люди здесь живут с памятью об этом, как о чем-то само собой разумеющемся, вроде сенокоса или восхода солнца, научившись не бояться более и соблюдать простые правила предосторожности, которыми ты, по незнанию или упрямству своему, пренебрег изначально и пренебрегаешь теперь.

Я устало вздохнул – похоже, я опять попал на лекцию по правилам этики в чужом обществе. Но, поскольку мое поведение касалось только меня и нарушение мною неких "правил" никому, кроме меня, повредить не могло, я и на сей раз готов был дать отпор нападкам моей милой подруги: – Послушай, Грета…

– Подожди, теперь уж ты послушай, – она резко повернулась и не моргая уставилась мне в глаза, напоминая сейчас впавшую в транс служительницу какого-то культа. – Ты, разумеется, волен делать, что хочешь, твоя жизнь принадлежит тебе и то, как ты ею распорядишься, меня не касается. Еще несколько дней назад мне казалось, что ты дашь в конце цонцов убедить себя в целесообразности последовать нашему совету и разорвать отношения с тем местом и я надеялась, что, подружившись с тобой, мне удастся хоть как-то повлиять на твое решение. Но я очень скоро убедилась, что это не в моих силах, как и не в силах самой жизни, так как ты выбрал себе другую участь, а скорее, кто-то выбрал ее за тебя и ты не сумел воспротивиться этому. А сегодня я вижу, что уже в любом случае слишком поздно. Это уже захватило тебя, заковало в кандалы неизбежности, и нет для тебя возврата… То, на что мы надеялись и чего вместе с тем боялись, случилось. Она была права…

Я был не просто разочарован или обескуражен. Я был взбешен и чувствовал себя марионеткой, на секунду поверившей в самостоятельность, но жестоко одернутой. Мне было наплевать на причитания по поводу моей обреченной души и пропащей жизни, я услышал лишь одно – беспринципная девка подстроила наше знакомство, втерлась ко мне в доверие и убедила меня в искренности ее ко мне симпатии, на деле оказавшейся гнусным обманом и декорацией. Зачем коварная Мельпомена стала ее сообщницей в разыгрывании этого спектакля, направленного исключительно на манипуляцию мной и моими чувствами? Ибо нет ничего больнее и отвратительнее, чем ощущать себя объектом насмешек и шутейного глумления. Поэтому злой сарказм в свой адрес я всегда воспринимал много лучше, нежели снисходительную иронию. То, что я сейчас узнал, не оставило камня на камне от моего дружелюбия.

Надо ли говорить, что у меня пропало всякое желание узнавать подробности каких бы то ни было историй и вообще находиться в одном помещении со столь бесцеремонно поступившей со мной особой!

Я желчно выплюнул ей в лицо все вышесказанное и, швырнув на стол стакан с так и не допитым ромом, покинул дом, в твердой убежденности, что никогда больше не вернусь туда, как и никому не позволю более пинать мое сердце сапогами лукавого коварства.

Последнее, что я услышал прежде чем захлопнул за собой дверь, был короткий крик отчаяния и последовавшие за ним сдавленные рыдания некогда такой ядовито-уравновешенной змеи.

Кассиопея сияла над моей головой, разбросав свои щупальца в виде буквы W и, как у нас с ней повелось со времен моего детства, провожая меня до дома. Когда-то я, сподвигнутый улыбкой прекрасной Урании, всерьез интересовался небесными светилами, утопая мыслями в бескрайних просторах вселенной и чувствуя себя каким-то образом причастным к идущим в ее глубинах процессам. С моей женитьбой, правда, и Урании и какие-бы тот ни было увлечения и устремления прервались, ибо время и мысли мои постепенно все более и более должны были, по разумению той особы, которой я бездумно пожертвовал свою молодость, направляться на нее и на служение ей… Но, как говорится… Служить бы рад – прислуживаться тошно! И, посчитав, что моя судьба, какой бы никчемной, на взгляд некоторых, она ни была, заслуживает, все же, несколько большего, нежели быть брошенной под ноги одной из безмозглых шлюх, в изобилии скитающихся по рынку холостяков в надежде на халяву и глупость, которую и я в свое время в полном объеме продемонстрировал, я без малейшего сожаления порвал сей союз, передав это сокровище, в свою очередь, в распоряжение рынка кобелей и сводников, среди которых оно, подобно переходящему кубку, должно быть, по сей день и обретается. Но это, так сказать, выдержка из другой оперы. Вернемся к нашим баранам!

Начало лета ознаменовалось на редкость хорошей погодой, когда было еще далеко до наступления изнуряющей июльской жары, но ночи уже не были столь прохладными, как в апреле. На смену улыбчивому солнцу вновь пришла луна, опрокинув на поля и дорогу чашу мягкого, ласково-призрачного света.

Таким образом, путь мой был хорошо освещен и я, насвистывая какую-то незамысловатую мелодию, шаг за шагом приближался к дому. Шаги эти давались мне, признаться, не без некоторого труда, так как доза выпитого в этот вечер изрядно превышала мои обычные способности, напоминая теперь о себе чувствительным нарушением координации в пространстве и невозможностью четко видеть предметы, особенно двумя глазами сразу.

Покинув Грету я, натурально, обрел прибежище в заведении неизменно радушного и готового услужить Патрика, который, если находился на месте, всегда разделял со мной мою полупьяную грусть, не позволяя персоналу бара и другим гостям тревожить меня в минуты отдохновения без моего на то позволения. Я подозревал, что его гостеприимство в немалой степени обусловлено моими внушительными регулярными вливаниями в бюджет его предприятия, так как заказывал я много, охотно помогал малоимущим страждущим и не скупился на чаевые. Как бы там ни было, его широкая улыбка при виде меня и необременительная теперь болтовня доставляли мне удовольствие, и я охотно проводил время в его баре, тем более, что другого заведения подобного рода в деревне не существовало, а наведаться в ближайший город я до сих пор не собрался, так как был верен своим планам провести время именно в деревне, интегрировавшись в ее спартанский быт. Вот и сегодня я покинул бар лишь с наступлением темноты, опасаясь, что еще через полчаса уже не смогу этого сделать и мне придется ночевать в гостинице Патрика, где он непременно подложит мне парочку потных глумливых шлюх, по прежнему не вызывавших во мне особого энтузиазма.

Поднявшись на крыльцо, я почувствовал еще большую разбитость, и появившаяся одышка навела меня на мысль о кратком отдыхе, прежде чем я начну штурм лестницы, пытаясь добраться до третьего этажа и дверей моей комнаты.

Во второй раз в жизни раздвинув грязно-желтые портьеры, я оглядел гостиную. Почему бы и нет? Покачиваясь, я пересек помещение, и, игнорируя мрачный вид большинства предметов интерьера склепа, с облегчением упал в одно из обитых красным бархатом кресел в углу комнаты, неподалеку от стола, подняв небольшое облако застарелой пыли.

Видимо, под воздействием выпитого я задремал, или же находился в прострации, все еще ощущая мягкое тепло, разливающееся до самых кончиков пальцев, тем более что кресло оказалось действительно удобным, обхватив меня своими косматыми лапами. И, хотя в комнате по-прежнему носился запах нафталина, по всей видимости, используемого хозяйкой для сохранения мебели от посягательств известных насекомых, мне это не мешало.

Так или иначе, но я несколько утратил свою привычную бдительность и не расслышал приблизившихся к двери шагов, как и звука раздвигаемых портьер, если таковой вообще имел место. Так как глаза мои были закрыты в блаженной истоме, я, хотя и сидел лицом к двери, не сразу увидел фигуру, замершую в дверном проеме, долго и пристально глядя на меня. Я не могу сейчас сказать, что именно предпринял бы, знай я заранее об этой встрече: оказался бы более трезвым и готовым к каким-то действиям или же предпочел бы, борясь с одышкой, все же добраться до своей комнаты и запереть дверь на засов. Впрочем, как выяснилось позже, никакие засовы не помогли бы мне – в них просто не было ни толку, ни надобности.

Словно вытолкнутый кем-то из омута оцепенения, я открыл глаза – чтобы тут же закрыть их снова, ибо не доверял более своим чувствам. Собравшись с духом, я опять посмотрел в дверной проем – меж желтых портьер стояла Она, мое главное открытие и наваждение с того времени, когда я впервые переступил порог этого дома. И, если изначально я начисто отмел бы всякую возможность такого развития событий и самого существования представшего передо мной призрака, в потусторонней природе которого я уже не сомневался, то теперь, после всего доселе пережитого и испытанного в стенах дома и на его территории, я с уверенностью перешел бы на противоположную сторону баррикад и рассмеялся бы в лицо самому себе недельной давности. Мало того, что я стал встречать ее все чаще – с каждым разом она становилась все более реальной, более осязаемой и материалистичной. Если поначалу она являлась ко мне во сне, а затем лишь глубокой ночью на грани сна и бодрствования, то теперь все более открыто и, я бы даже сказал, развязно, находя меня буквально везде в пределах этой мрачно-серой каменной обители. Не могу сказать, чем это было вызвано: то ли она чувствовала, что страх мой почти покинул меня, уступив место новому, восторженному чувству, то ли такое поведение просто было обыкновенным для существ ее природы, ищущих поклонения, но прогресс в наших отношениях был налицо.

Еще несколько мгновений мы смотрели друг на друга, не шелохнувшись. Похоже, наряд свой и прическу она не меняла: все то же светло-серое, с белым кружевным воротником, платье и так же, с осознанной небрежностью, отброшенные на спину волосы. Лишь теперь я смог рассмотреть ее внимательно – вблизи и анфас. Черты ее лица и впрямь поражали своей выразительностью, а некоторая их несимметричность лишь придавала ей шарма. И она действительно была юной. Итак, при моей первой оценке, в профиль, во время написания ею загадочного письма в моей комнате той ночью, когда я впервые увидел ее и получил на память перо, я не ошибся – ей было не больше восемнадцати и, судя по виду, это было невинное дитя, не знавшее еще ни предательства, ни пакостей мира, серого, как ее платье.

Наконец она переступила порог гостиной и начала медленно приближаться ко мне, по-прежнему не отводя взгляда от моего лица. Грация ее осанки и плавность движений не могли оставить равнодушным ни одного ценителя, но, признаюсь, я несколько оробел от неясности того, что должно было последовать и, словно парализованный, продолжал смотреть на нее с завороженным страхом. Совершенно некстати вспомнились фильмы о вампиршах, норовящих, околдовав жертву своей красотой, полакомиться ее кровью. Когда-то казавшиеся добрыми и развлекательными, истории эти приобретали сейчас совершенно другую окраску, вот только актером я себя почему-то не чувствовал. От самовнушения заныла шея, приготовившись к предполагаемому укусу, но… подобные банальности были, похоже, не во вкусе приближающейся красавицы, ибо, чуть отклонившись от курса, она подошла к покрытому тяжелой коричневой скатертью столу и с хищной грациозностью наполнила два бокала вином из стоящей тут же, но непонятно откуда появившейся бутылки. Свечи в резных канделябрах, как я с удивлением заметил, горели уже давно – как минимум, со времени появления моей гостьи в дверях гостиной, и успели уже частично оплавиться. При этом я отчетливо помнил, что входил в комнату практически темную, и находящиеся в ней предметы были различимы лишь благодаря, полагаю, свету моей пламенной души.

Девушка протянула один из бокалов мне и когда я, настороженно, но с благодарностью принимая предложенное, слегка коснулся ее мизинца (признаюсь, не без умысла), я смог убедиться в абсолютной материалистичности стоящего передо мной "привидения". То, что она мне не привидилась, было теперь неоспоримо. От нее не укрылась моя маленькая хитрость, и чуть тронувшая уголок ее губ улыбка была тому подтверждением. Во взгляде ее между тем застыла суровая, непреходящая тоска, я бы даже сказал – окаменевшее отчаяние; ее глаза не улыбались, это были бездонные пропасти, наполненные вязким ужасом и, подобно ревущему водовороту, затягивающие все окружающее в свои глубины. Но это была Она – царица моих грез, и на данный момент мне было этого достаточно. Она стояла рядом, смотрела мне в глаза и, насколько я мог судить, предлагала отметить наше знакомство, до сих пор протекавшее лишь на солидном расстоянии. Понимая всю смехотворность моей влюбленности, я, в иных ситуациях давно уже не занимающийся бартером своей чувственности против дамских чар, чувствовал себя как школьник, впервые донесший до дома портфель смазливой одноклассницы. Но, в отличие от большинства "проколов" подобного рода, в этот раз я не стыдился своей беспомощности, понимая неподвластность происходящего обыкновенному человеческому контролю.

Находясь в полуметре от девицы, я заметил заколотую у ее воротника и невидимую издали английскую булавку белого золота, точную копию той, что лежала сейчас среди моих сувениров, что подтвердило мою догадку: вздыхала в ту ночь у моей двери именно она, моя ночная боль, и она же посещала тогда мансарду, неведомым мне образом отворив неотворяемую дверь.

До сих пор моя гостья не вымолвила ни слова, да и я молчал, принимая игру в пантомиму. Вот и сейчас, опустившись в стоящее напротив моего кресло, не издавшее при этом ни стона, Дама в сером, как я с недавних пор начал ее для себя именовать, жестом предложила мне отведать заботливо поднесенного ею вина и, подавая пример, сама пригубила из своего бокала. Янтарная жидкость, аромат которой я сразу оценил, будучи не в пример искушенней в такого рода вещах, нежели в естественных науках, оказалась лучшим вином из всех, что я когда-либо пробовал. Разумеется, сама ситуация сыграла немалую роль в моем восприятии, придав вину неповторимый привкус романтики,но, так или иначе, качество старого напитка было и в самом деле превосходным. Очевидно, не я один знал в этом толк.

Я пил вино и любовался формами моей безмолвной пассии. Меня не покидало чувство, что мы находимся в далеком прошлом, словно вернувшемся к нам сквозь облако прошедших лет, что густым туманом опустилось на поля истории, скрыв от нас множество деталей, ныне неактуальных. Я испытывал какую-то не поддающуюся описанию уверенность, что эту женщину я знаю уже очень давно, почти вечность. И это была не просто обманчивая убежденность выпившего человека – я мог поклясться, что на ее правом плече, скрытом сейчас от моего взора серым материалом платья, а именно чуть повыше локтя находится родинка диаметром с горошину… Я с трудом удержал себя от того, чтобы, сорвав с плеча девицы укрывающую его ткань, убедиться в моей правоте. Обстановка гостиной, в присутствии Дамы в сером не ассоциирующаяся более с гробницей, настоящие восковые свечи, горящие в вычурных канделябрах, изготовленных когда-то не для декорации, а для повседневной жизни, платье моей незнакомки, выкройку которого не найти в современных модных журналах, пестрящих декольте да миниюбками со шлицами до самой спины – все это способствовало поддержанию возникшего во мне ощущения. Так уж вышло, что непопулярные более понятия, как благонравие, скромность, честь и верность, уйдя безвозвратно, захватили с собой и многое другое, некогда представлявшее истинную культурную и нравственную ценность, а в наши дни вызывающее лишь презрительные усмешки "равноправных" красавиц. Канули в Лету романтика и человеколюбие, отпали за ненадобностью искренность и неподкупность, а паранджа упала не только с лиц, но и с душ, обнажив их грязную мелочность и уродливую алчность. И надо всем этим свинцовым куполом повисла необратимость процесса разложения.

Я был, видимо, сам не свой, коли допустил такого рода философию в защиту нравственности, чуждой мне в равной степени. Но мне это нравилось. Нравилось думать, что не совсем еще исчезли из моей души искорки первозданной чистоты, способные снова стать пламенем под влиянием лучистой непорочности Дамы в сером, действовавшей на мой рассудок так странно. Я готов был перевернуть свои прошлые представления о жизни и растворить свои порочные идеалы в отрезвляющей кислоте мудрости, если бы это могло приблизить меня к ней. Пока же она ничего не требовала, а лишь смотрела на меня, то ли изучающе, то ли равнодушно. И вдруг, на долю секунды, мне стало совершенно ясно, что я ошибаюсь. Ошибаюсь как никогда сурово – в моей таинственной незнакомке не было ни грамма нравственности и непорочности – из глубины стоящего напротив кресла на меня взирал министр дьявола. Дама в сером, превозносимая мною, не являлась носителем разврата и беспринципности, она была Развратом и Беспринципностью. Она не была подвержена человеческим порокам, ибо являлась их Началом и Матерью.

Постигнув это, я невольно вздрогнул. Девушка, наблюдавшая за мной, ядовито улыбнулась и поднялась из своего кресла, не пытаясь скрывать, что ей известна причина моего испуга. Мимоходом поставив на стол пустой бокал, она, продолжая душераздирающе улыбаться, приблизилась ко мне вплотную и, нагнувшись, поцеловала меня в лоб долгим прочувствованным поцелуем, после чего повернулась и, как и прошлой ночью в саду, не оборачиваясь, вышла. Лишь быстро затухающее шевеление портьер да сохраняющееся ощущение поцелуя напоминали о ее недавнем присутствии. Поскольку бросаться ей в след было незачем да и шансов на успех не имело, ибо я был уверен, что в доме ее уже нет, я предпочел никуда не двигаться и спокойно допить свое вино, отстранившись от мешающих нормально существовать мыслей и просто расслабившись. Но это было маловероятно. Сегодняшняя близость Дамы в сером окончательно лишила меня остатков разума, перекрыв кислород душевной свободы и добавив мотивации для грез, и без того одолевающих меня. Меня не покидало странное чувство, что я знал ее раньше – ее манера двигаться, ее взгляд, ее осанка, даже прикосновение ее губ – все мне было знакомо. Я заранее знал, каким движением она подаст мне бокал, как именно поставит на стол бутылку или раздвинет… портьеры. Откуда у меня эта информация, я понятия не имел, но это было так.

Покидая гостиную, я прихватил с собой пробку от бутылки, которую предварительно прикончил до конца. Любая безделушка, любая мелочь, могущая в будущем воскресить в моей памяти детали этих захватывающих событий, отлично подходила моей коллекции походных сувениров. Эта же пробка, пористая и еще чуть влажная с одного края, вкупе с уже находящимися в предназначенной для этого шкатулке гусиным пером и золотой английской булавкой, найденной мною в пыли под дверью, обещали стать самыми ценными экспонатами собрания, преобретшего довольно внушительные размеры за годы моих странствий в деловых поездках и на поисках удачи. Нигде и никогда прежде не получал я столь потрясающих впечатлений, не испытывал столь диких, не поддающихся описанию, переживаний и не был так близок к постижению понятия "счастье", а, следовательно, и к безумию.

Впрочем, причисляя булавку белого золота к наличествующим сувенирам, я поспешил – в моей шкатулке ее не было. Я обследовал весь саквояж, миллиметр за миллиметром, заглянул в каждую складку и проверил каждый шов – сомнений быть не могло – английская булавка, самый ценный экспонат моей коллекции, бесследно исчезла. Но вместо досады я почувствовал стыд. И действительно, после того, как я узнал, кто является законной владелицей предмета, я должен был, по совести, немедленно вернуть ей случайно оброненную вещь, не вынуждая свою гостью прибегать к столь неприглядным мероприятиям по возвращению своей собственности. Случайно оброненную? Я крайне сомневался в том, что даже малейшее событие может в этих стенах произойти случайно. Как бы там ни было, я чувствовал себя неловко, хотя и, не кривя душой, мог заверить, что мой поступок не был умышленным: я просто выпустил это из головы. Беда в том, что в моих заверениях задним числом никто не нуждался. Расстроенный допущенным ляпсусом, я лег, наконец, в постель, когда до рассвета оставалось уже совсем немного.

Дневник Патриции Рауфф

12 Июня 1821 года

Сегодня, когда я проснулась, папа уже был дома. Ангелика говорит, он вернулся ночью и сразу лег спать, потому что очень устал, потому что охота в этот раз была тяжелой.

…Зря я написала два раза подряд "потому что" – звучит плохо, но черкать не стану – не терплю грязи. Когда он приехал, Ангелика еще не спала – наверное, она никогда не спит! – и встретила его.

В следующий раз я тоже не лягу спать, пока папа не приедет.

Папа опять убил на охоте кабана; правда, не сам, а старый Роббинс, но папа ведь тоже там был! Когда я стану постарше и папа возьмет меня с собой на охоту, я сама убью для него кабана! Много кабанов, чтобы он не обижался на старого Роббинса, который не виноват, что это он убил. Наверно, папина лошадь опять споткнулась или что-то другое случилось…

Мы опять завтракали вдвоем с Ангеликой – папе нужно было хорошо выспаться после кабана. Ангелике, правда, тоже – вид у нее сонный, и я знаю почему. Я ей сказала, что если она расскажет папе про мои вчерашние выкрутасы, то я расскажу ему про то, что они делали на берегу с Робертом. Пусть не думает, что девять лет разницы в возрасте дают ей право помыкать мною. Она сказала, что я ничего на понимаю в жизни и подарила мне колечко. Уже лучше.

13 Июня 1821 года

К папе приезжал отец Роберта и привозил с собой Роберта. Парнишка, само собой, приехал из-за Ангелики, но папа велел ей оставаться в своей комнате, потому что вчера она опять вернулась поздно. Я думала, что Роберт тоже будет меня бояться, но сестра, наверное, ничего ему не рассказала. Я утащила его на реку, и она видела в окно своей спальни, как мы уходили. Пусть позлится!

За обедом отец Роберта подмигнул мне и сказал, что сосватает за сына, как только я подрасту. Папа смеялся, а Ангелика поперхнулась. Роберт просто насупился.

Я сказала Ангелике, что я ее люблю и что она самая лучшая сестра; она улыбнулась, поцеловала меня и поверила. Дурочка. Она вообще всему верит. Особенно, когда кто-нибудь говорит, что ее любит. Как Роберт. Но, когда я повзрослею, он будет любить меня, а не Ангелику.

17 Июня 1821 года

Почему все считают, что, если тебе восемь лет, то ты и мыслить не в состоянии? Сегодня утром я слышала, как Жанна, которая у нас кухаркой, сказала новому почтальону, что папа часто вместо охоты ездит к матери Роберта, пока его отец объезжает свои лавки. Надо же! Всего два месяца в доме (после того, как померла Кати), а уже все знает! Надо сказать папе, чтобы выгнал ее или, по крайней мере, был осторожней, если еще не поздно. Так, значит, моя сестра и Роберт не были первыми!

Хотя, может быть, папе говорить и не следует. Он же не Ангелика, кольца не подарит, а выпороть может… И не посмотрит, что я женщина.

Набила оскомину зелеными яблоками. Какая же гадость эти зеленые яблоки! Но ведь, если ждать, пока поспеют – полжизни пройдет. Жанна говорит, надо солью зубы почистить, чтобы полегчало.Тоже дура. Себе пусть хоть навозом чистит, а мне ее советы без надобности! Сначала понасадят зеленых яблок, потом издеваются над ребенком!

Вечером видела на заднем дворе, как какой-то конь к папиной кобыле сзади пристраивался. Вот это дикость! Я глазам своим не хотела верить. Запустила ему камнем по этому самому месту, так оно сразу съежилось. До чего же гадость, все-таки! Хотя… Надо спросить у Ангелики, у Роберта это тоже съеживается?

18 Июня 1821 года

На мой вопрос Ангелика сказала, что я дура и покраснела. Наверное, у Роберта тоже…

Папа привез мне новое платье. Опять красное! Сколько раз я ему говорила, что не выношу ярких цветов – они превращают человека в клоуна. Но папа убежден, что "девочки в мои годы должны носить все веселенькое". Пусть нацепит это на мать Роберта и веселится, если ему так нравится! Иногда он меня тоже злит, хотя и не так сильно, как Ангелика.

Но я, разумеется, ничего такого ему не сказала; напялила эту тряпку и прошлась перед ним – пусть радуется, какая у него послушная дочь!

Проклятье! Ангелика явно опять сговорилась с Робертом на вечер. Она не переоделась в домашнее и, к тому же, ходит весь день сияющая, смотреть тошно! Как только папа не замечает? У мужчин совсем глаз нет! Но сегодня будет весело – я уже намазала камень на берегу смолой, а больше им идти некуда. Не в лес же, в самом деле! Там колючки и муравьи, а у Ангелики вон какая белая задница, смотреть тошно… У меня, правда, тоже белая, но еще маленькая. Уж куда меньше, чем у Ангелики!

Ну ладно, побегу – скоро начнется!

…Это подлость. В первый раз он не расстелил ее на камне, а сам лег на него спиной! Ну почему все всегда идет не так?! Жалко Роберта… И мне теперь не взобраться на камень, пока смола не сойдет. Попробовать соскрести?

2 Июля 1821 года

Ночь была тихая и безоблачная. Я долго-долго смотрела на звезды и искала знакомые сочетания. Больше всего люблю созвездие в виде буквы W, оно помогает мне и я сама его придумала. Но Ангелика разочаровала меня: она сказала, что придумали его уже давно и это Кассиопея. Там живет муза астрономии и богиня любви Урания. Дура! Урания живет на Олимпе и это всем известно, кроме дур.

Сказала Жанне, что те помои, которых она опять наварила, она может съесть сама или отдать свиньям – на ее усмотрение. Но, если свиньи от них сдохнут, то пусть пиняет на себя. Все, кроме Жанны, знают, что фасоль едят только свиньи и Жанна. Что за плебейские пристрастия! Она разрыдалась и назвала меня злой девчонкой, но я помню, что она сказала почтальону про папу и не дам ей покоя. Жанна лохматая и страшная и даже конюх на нее не смотрит – поэтому она злится и сплетничает. Я никогда не буду лохматой и страшной!

Еще Ангелика говорит, что Роберт ее любит. Ее послушать, так ее все любят. Но даже если и так – то пусть пока, это ненадолго. Папа сказал, что Ангелика похожа на маму, а мама, судя по фотографии в папиной спальне, сильно смахивала на Жанну… Значит, мне бояться нечего.

20 Июля 1821 года

Эта змея Жанна не соврала: вчера папа поехал на охоту со старым Роббинсом, а я прокралась к дому, где живет Роберт. Его отец снова был в отъезде – я подслушала это, когда Роберт уговаривал Ангелику пойти ночью на берег.

Зная, что через парадные ворота никто таких дел не делает, я отправилась сразу к заднему двору и тотчас увидела папу – он привязал лошадь к дереву и в потемках проскользнул в дом. Что он нашел в матери Роберта? По-моему, даже наша Ангелика лучше.

Я чуть не уснула среди навозных куч, дожидаясь его, поэтому не помню, сколько времени прошло, пока он вышел. Я побежала наперерез через поле и, когда он приехал домой, была уже в своей комнате. Она самая последняя по коридору и папа не пошел бы сюда, чтобы проверить, раздета я или нет.

После бессонной ночи я спала довольно долго, поэтому, когда я вышла в сад, папа уже вовсю хвастался очередным кабаном, убитым им, на сей раз, собственноручно, а старый Роббинс добавлял все новых подробностей увлекательной охоты, с восторгом глядя на хозяина. Я активно присоединилась к всеобщему восхищению и даже предложила папе поделиться частью добычи с семьей Роберта, так как его отец, к сожалению, был в отлучке и не мог разделить радости удачной охоты. Папа бросил на меня быстрый взгляд, но, увидев искреннюю лучезарную улыбку на лице любимого отпрыска, счел сказанное совпадением и успокоился. Зря.

29 Июля 1821 года

Ангелика с Робертом больше не тайна ни для кого, кроме папы. Правда, того, что видела я, никто не видел, но и без этого достаточно информации. Они ведут себя просто вызывающе смело и подставляются на каждом шагу. Если бы их родители вели себя так же, то отец Роберта, как минимум, давно перестал бы быть папиным лучшим другом.

Жанна сказала, что Роберт с Ангеликой скоро "доиграются". Что за мерзкая баба! До всего ей есть дело, кроме кухни! Надо что-то с ней придумать…

Ходила в лес за земляникой. Старый Роббинс перевез меня на лодке на другой берег, чтобы позже забрать назад. Не успел он уйти, как на берег вышли конюх и Жанна. Они не стали пользоваться камнем, а повалились прямо в траву. Наверно, кухаркина задница не такая нежная, как у нашей Ангелики и не слышит колючек. Дождалась-таки эта ведьма конюха…

Долго смотрела в окно. Какой все же красивый у нас сад! Ровные дорожки, подстриженные деревья, тропинка к берегу… Никогда отсюда не уеду!

14 Октября 1821 года

Анна все-таки лучше Жанны. Гораздо лучше. После того, как та обварилась кипятком и родственники забрали ее для ухода, на кухне многое изменилось. Хоть папа и гадает до сих пор, каким образом чан с кипящей водой соскочил с печи, окатив несчастную Жанну, для меня ситуация ясна – всему виной чрезмерное любопытство, не позволявшее ей уделять достаточно внимания своим обязанностям. А уж если вспомнить о фасолевом супе…

Анна молчит и ни во что не встревает. Да и внешне гораздо приятнее своей предшественницы. Видимо, через это папа стал теперь реже ездить "на охоту".

Роберт по-прежнему пользует Ангелику на плоском камне у реки, и по-прежнему папа ничего не знает – он слишком поглощен собственными проблемами. Хотела бы я посмотреть, что они будут делать зимой!

Папа возобновил танцевальные вечера по субботам, которых не устраивал со смерти матери, которую я едва помню. Теперь к нам снова съезжается куча народу, пьют, танцуют и развратничают чуть не до утра. Ангелика говорит, что так было и раньше, и морщится, а мне это даже правится. Кому бы морщиться – но не Ангелике! Конечно, папа не позволяет мне задерживаться в зале надолго, но музыка и общий гвалт неплохо слышны и в моей комнате, несмотря на то, что она находится у самого выхода в мансарду, то есть дальше всех. В комнаты для гостей время от времени проскальзывают смеющиеся парочки и меня это забавляет. Когда-нибудь и в мою комнату кто-то проскользнет, вот будет потеха!

Пишу все это, сидя у большого сундука в мансарде, битком набитого всяким древним, пахнущим плесенью, прачечной и еще чем-то сладким, барахлом. Мне нравится здесь, и впредь я всегда буду приходить сюда читать, беседовать сама с собой или просто думать о чем-нибудь.

Надо принести побольше свечей.

28 Декабря 1821 года

Рождество прошло скучно, как всегда. Несмотря на все подарки и кучу любезностей, развеселиться никому не удалось, и, ради приличия высидев пару часов за столом, все разошлись по своим делам. Зато вчера понаехали папины знакомые и вечер мог бы пройти вполне сносно, если бы не два обстоятельства: во-первых, Ангелика, узнав, что Роберт на целую неделю уехал в город повидать родственников и возревновав по этому поводу, отказалась спуститься к гостям, что повлекло за собой ярость папы и общую сумятицу и, во-вторых, меня раздражало присутствие папиного партнера Арсани вместе со всем его семейством. Я терпеть не могу ни его самого, слащавого и носящего мерзкого вида усы, ни его дочку – бледную капризную девчонку на пару лет старше меня, вечно канючившую без повода и вымогающую для себя дополнительных благ своей болезненностью. Она не прочитала ни одной книги и не может даже внятно выражаться, но постоянно малюет что-то на любом попавшем под руку клочке бумаги, представляя себя знаменитой художницей. Я насилу вытерпела их всех и была очень рада, когда они отправились домой.

Ангелика уже несколько дней совсем ничего не ест и ее постоянно тошнит. Ха! Я наслышана про эти симптомы: права была убогая Жанна – доигрались!

Я

За окном снова вечер. Снова ветерок шевелит ветви сада и до моего слуха долетает чуть слышный шепот листьев. День прошел никчемно и сейчас, вернувшись к написанию своих заметок о постигших меня (или найденных мною?) приключениях, я пытаюсь хотя бы частично реабилитироваться за потерянное время. Что-то подсказывает мне, что его у меня остается все меньше, и это вовсе не признаки извечной человеческой ностальгии по безвозвратно ушедшим мгновениям, но вполне реально осознаваемая перспектива, точнее, бесперспективность, будущего, остающегося для меня столь же туманным, как и в первый день моего здесь пребывания, но уже из других измышлений. Если тогда я был потерянным в самом себе, в дебрях собственной души и глубинно-личной нестабильности, то сегодня надо мной довлеет нечто более весомое, не поддающееся коррекции самокопанием и матовым мудрствованием; нечто, против чего бессильны достижения цивилизации и пустая самоуверенность; нечто, не оставляющее альтернативы.

Размышляя над этим, я поражался самому себе и своему поведению, вернее, полному отсутствию адекватного сложившейся ситуации поведения. По природе своей я, столкнувшись с чем-то непонятным для себя или же угрожающим моему благополучию, должен был бы мгновенно отреагировать, что называется – рвать и метать, подняв за себя всевозможные доступные силы, и в конце концов выяснить, в чем соль столь изящно поданного мне блюда. Я же, получив на первое порцию страха, на второе – слабоумия и на третье – смятения, бездействовал, покорно проглотив все это и ожидая десерта. Так что же будет на сладкое?

Конечно, у меня оставалась возможность положить конец этой загадке – по крайней мере, так мне было обещано. Престарелая родственница Греты, полагаю, все еще была не против просвятить меня насчет истинной природы происходящего, и ее рассказ, без сомнения, пролил бы свет на многое, но я продолжал упрямиться, делая вид, что мое нежелание вникнуть в суть вопроса вызвано принципиальным неприятием людских толков и старых, не заслуживающих внимания, историй, интерпретированных малообразованной частью населения на свой лад и приобретших вследствие этого форму мифа. В реальности же я был просто не готов узнать правду, опасаясь, что та разрушит атмосферу таинственности вокруг владевшей моим сердцем незнакомки, тем самым погасив во мне сладко ноющий огонек влюбленности, которому я был несказанно рад, вновь обретя его после стольких лет душевного ступора. При этом я отлично сознавал, что мое блаженное неведение может быть даже более опасным, нежели открытая конфронтация с потусторонним, но, влекомый странным расщеплением воли, не желал признать это вслух. Главной же причиной было то, что я не был убежден в неминуемости отрицательного для меня исхода, и где-то в глубине души хотел верить в удачу. Происходящее со мной, хоть и проникнутое явным духом чертовщины, ни в малой степени не напоминало те пошлые картинки из фильмов ужасов, которые мне доводилось видеть: реки крови не текли из-под дверей и вампиры, щелкая клыками, не толпились вокруг моей кровати, оставив за мной право дорисовывать мои страхи по собственному моему представлению.

Обмозговав все как следует, я решил и в дальнейшем не менять образа действий, продолжая наблюдать за развитием сюжета как бы со стороны. Пока мне это удавалось и я надеялся, что тактика успеха выбрана мною верно. Единственное, что меня на сегодняшний день расстраивало, была ссора с Гретой. Вспылив и наговорив гадостей, я пребывал в полной уверенности, что поступаю по справедливости, ибо она проявила возмутительную нетактичность, потревожив сладкое спокойствие моего мужского "Я", покачивающегося в паланкине диферамбов и песнопений, к которым я успел привыкнуть в моей прошлой жизни. Но, будучи человеком отходчивым, что меня самого, признаться, злило, неоднократно сослужив мне плохую службу, я уже через пару часов сожалел о большей части сказанного, а через сутки – обо всем. В конце концов, независимо от того, как Грета оценивала меня в плане возможного спаривания, ее действия могли быть продиктованы совершенно искренним беспокойством обо мне, а маленькие женские уловки, направленные не против меня лично, но против моей твердолобости, должны были бы лишь развеселить меня, но не разжечь ярость. Вместо этого я, чувствуя себя героем, хлопнул дверью и оставил девку в отчаянии, о чем мне было сейчас противно вспоминать. Но, как бы там ни было, идти на поклон я не собирался и мне оставалось лишь надеяться, что проблема разрешится сама собой и наши отношения войдут в прежнее русло.

Что до исследований самого дома, то тут я был, можно сказать, в самом начале пути, хотя некоторыми открытиями и находками багаж моих впечатлений все же успел пополниться. К примеру, в библиотеке, когда я предавался одному из своих самых любимых занятий, а именно скрупулезному перебиранию книг на бескрайних просторах стеллажей, я наткнулся на коробку с портретами и рисунками, которые почему-то не были развешены по стенам, как можно было ожидать, а собраны в стопку – по всей вероятности, для пущей сохранности. Каждый из них отдельно был обернут плотной тканью, как при подготовке к переезду или в архиве художественного музея. Работ было немного, всего восемь, и большинство из них были сделаны примерно в одно и то же время, что я, не найдя табличек с подписями, заключил по возрасту и внешнему виду изображенных на них персонажей. На трех из них был представлен мужчина средних лет, с крупным бледным лицом, главной достопримечательностью которого были глаза с засевшей в них непобедимой тоской и густые светлые брови под широким лбом. Густая шевелюра явственно свидетельствовала о том, что в роду мужчины не было лысых. Он был изображен однажды на белом фоне, глядя прямо на мастера, и однажды на садовой скамейке, улыбаясь чему-то увиденному в ветвях деревьев, третий же портрет показывал нам его, с трубкой в углу рта восседающим в большом, обитом кожей, кресле, том самом, в котором я и сидел, держа на коленях коробку с изображениями. Это обстоятельство взволновало меня, словно сведя в этой комнате разные эпохи, и я продолжил исследовать содержимое коробки с еще большим воодушевлением. Развернув материю четвертого рисунка, я увидел уже знакомого мне мужчину, но на этот раз не одного, а в окружении двух особ: девушки лет семнадцати-восемнадцати, стоящей справа от отца (как я позволил себе предположить, ибо она много больше подходила на роль дочери, нежели супруги) и имевшей довольно равнодушный вид, и девочки-ребенка в ярко-красном платье, сидящей в полоборота на коленях мужчины. На трех следующих рисунках были изображены те же люди в различных сочетаниях и ситуациях, так что разглядывание их мне особого удовольствие не принесло, тем более что работы были явно любительскими и сделаными наспех, в виде, надо полагать, развлечения. Но последний портрет привлек мое внимание: он был выполнен на несколько лет позже и гораздо более уверенной рукой, что бросалось в глаза даже непрофессионалу. В изображенной во весь рост даме, облокотившейся на широкий, уставленный цветами подоконник, я без труда узнал повзрослевшую девушку с одного из уже рассмотренных мною портретов – ту самую, что с отсутствующим видом позировала вместе с отцом и младшей сестрой. Здесь ей можно было дать уже лет двадцать шесть, и в ее осанке появилась некая, приходящая с возрастом и перенесенными горестями, величественность. Но прежнее равнодушие и отсутствие какого бы то ни было задора все также бросалось в глаза – видимо, не одним лишь клубничным вареньем кормила ее судьба. Стиль же исполнения работы мне был уже хорошо знаком, поэтому я не удивился, прочтя в правом нижнем углу портрета, что он принадлежит руке Гудрун Маргареты Арсани.

Так же аккуратно обернув каждую рамку полотном, я задвинул коробку на прежнее место, дабы Кристиана по возвращении не могла упрекнуть меня в небрежности или, что еще хуже, неподобающем квартиранту любопытстве. Уже одно то, что я несанкционированно пользуюсь хозяйской библиотекой, что в нашем соглашении оговорено не было, достаточно смущало меня, и я не хотел усугублять положение, позволяя себе дополнительные вольности.

Хотя проблема библиотеки, ставящая под сомнение мою скромность, разрешилась тем же вечером, когда я отправился ужинать к Патрику, который, по своему обыкновению, сразу поспешил мне навстречу, но, на сей раз, не только с приветствиями, а с письмом, оставленным для меня в баре почтальоном, как было между нами условлено: я не хотел вызывать излишнюю неприязнь, принуждая людей посещать нелюбимую ими часть деревни, тем более ради такой мелочи.

На конверте отправитель не значился, по какой-то причине пожелав остаться неизвестным для почтовых служащих. Сначала я подумал, что это письмо от моего знакомого-адвоката и приготовился к хорошим новостям. Но, вынув пожелтевший от старости лист бумаги, точную копию уже виденного мной в доме, я догадался, что автором послания была моя хозяйка, что было тоже не так уж плохо, так как я давно ждал от нее известий. Письмо оказалось едва ли не более лаконичным, чем предыдущее, и я так же привожу здесь полностью его содержание:

" Дорогой****! Хочется верить, что Вы не скучаете в мое отсутствие и в полной мере наслаждаетесь запланированным Вами отдыхом. Надеюсь, Вы оценили преимущества обособленного расположения моего дома, а его некоторая запущенность больших огорчений Вам не доставила.

К огромному сожалению, я не смогу вскоре присоединиться к Вам, чтобы постараться скрасить беседой Ваши вечера, ибо разрешение проблемы, удерживающей меня вдали от Вас, грозит несколько затянуться по независящим от меня обстоятельствам, посему прошу Вас принять мои искренние извинения.

Впрочем, в доме есть неплохая библиотека, способная Вас развлечь, и я предоставляю ее в Ваше полное распоряжение, если Вы до сих пор ею не воспользовались.

Оставляя в залог мое сердце

Ваша Кристиана"

Что делать с ее сердцем в качестве залога я, признаться, понятия не имел, но сам тон письма, несмотря на свою старомодность, мне импонировал. Кроме того, были еще два обстоятельства, порадовавшие меня: во-первых, возвращаться в ближайшее время и портить мою начинавшуюся идиллию с Дамой в сером хозяйка не собиралась, а во-вторых, я мог теперь осваивать нутро домашнего книгохранилища с полным правом и без ущерба моей совести.

Я отложил ручку и потянулся. Стопка исписанных листов на столе постепенно росла, накапливая мои мысли, желания, радости и обиды, и я был доволен, что мне удается, пусть и не без некоторых погрешностей, внятно и в хронологическом порядке описывать мою жизнь здесь, в маленькой деревне, затерянной в глубине европейского континента.

Спать не хотелось, но я принудил себя лечь в постель, с тем, чтобы завтра не проспать до полудня. Мне не терпелось приступить к более основательному осмотру хозяйской библиотеки, бывшей, по всей видимости, святая святых этого дома. Я надеялся самостоятельно почерпнуть некоторые сведения касаемо его канувших в Лету обитателей, рассчитывая найти на стеллажах не только книги и картины, но и какие-нибудь документы. Даже дарственные надписи на книжных форзацах могли многое поведать. Но, при всем этом, мой интерес оставался чисто исследовательским, ибо особенной страсти к чужой подноготной я не испытывал, а на то, что лелеемая мною в глубине души надежда узнать что-нибудь о моей ночной посетительнице превратится в реальность, было мало шансов.

Итак, с восходом солнца я приступил к выполнению своего плана, начав методичный осмотр архива с самого дальнего стеллажа. Ничего, похожего на документы, я на нем не обнаружил, зато наткнулся на очень заинтересовавшее меня собрание книг по скандинавской и германской мифологии, что говорило, прежде всего, о разносторонности познаний бывших жильцов этого дома. То, что эти книги стояли здесь не просто для видимости, а часто употреблялись, можно было легко заключить по изрядной потрепанности некоторых из них и многочисленным пометкам карандашом на полях, порой столь детальных и глубоких, что мне подумалось: не был ли кто-то из живших здесь историком? Когда-то и я с энтузиазмом молодости посвящал целые вечера изучению этой темы, казавшейся мне безумно интересной и проливающей свет не только на историю, но и на многие проявления современности, и потому сразу проникся глубоким уважением к здешнему мифологу, обстоятельность замечаний которого в книгах смог оценить, несмотря на то, что мои собственные изыски в этом вопросе не пошли в свое время дальше праздного любопытства.

Вспомнив прошлое, я погрузился в одну из глав "Энциклопедии германской мифологии", с удовольствием воскрешая в памяти порядком подзабытые подробности бытия и сущности персонажей.

"…Локи, в скандинавской мифологии зловредный бог – плут из асов, любитель менять обличье. Он начинал с шалостей и проказ, но со временем стал истинным воплощением зла и ускорил Рагнарёк, гибель богов и всего мира. Локи просто не мог удержаться, чтобы не сплутовать и не поставить богов в трудное положение. Именно Локи виновен в смерти светоносного бога Бальдра: он вручил несущую гибель стрелу из омелы слепому богу Хёду. Порой Локи, спасаясь, готов был пожертвовать жизнью любого бога, как в случае с громовником Тором. Когда Локи заманил безоружного Тора в чертог великана Гейррёда, то лишь одолженные доброй великаншей Грид чудесный посох и железные рукавицы спасли Тора от гибели…". На полях возле статьи имелась пометка: "Поспешили ваятели мифов, обозначив Локи как мужчину… По всем признакам это – одна из нас."

Теперь мне, по крайней мере, был ясен пол увлеченного "мифолога". Женская же обида на допущенную, с ее точки зрения, несправедливость вызвала улыбку. Обычно все же приходится сталкиваться с обратным явлением – дамы не терпят обвинений в лукавстве и двурушии и сравнивают себя, скорее, с доброй феей, нежели с Локи, о котором, к слову, большинство из них никогда не слышало. Сделавшая пометки на полях была просто правдивей своих сестер, вот и все.

"…Валькирии – (те, кто избирает убитых) – в скандинавской мифологии воинственные девы, участвующие в распределении побед и смертей в битвах, помощницы Одина (Вотана). Первоначально валькирии были зловещими духами сражений, ангелами смерти, получавшими удовольствие от вида кровавых ран. В конном строю проносились они над полем боя, словно стервятники, и именем Одина вершили судьбы воинов…"

"Как попасть на службу к Одину?" – гласила пометка к статье о Валькириях. В чувстве юмора нашей мифологине тоже не откажешь…

Пристраивая "Энциклопедию" на ее место, я заметил зажатую меж двух соседних томов тетрадь. Это могло быть уже интересно. С трудом вытянув пачку переплетенных листов из ее давнишнего пристанища и снова перейдя в кресло, я посмотрел на обложку добытой мною ценности, где темными чернилами был выведен заголовок – "По тропам моих грез", и, чуть ниже и более мелкими буквами – "Проба пера Патриции Рауфф".

Заинтригованный, я раскрыл тетрадь загадочной Патриции, где взору моему предстали ровные, выведенные рукой прилежной ученицы, строки, заполнившие несколько листов, и попробовал прочесть написанное. Несмотря на каллиграфический почерк, это было нелегко, так как используемый шрифт был мне почти незнаком; однако, приноровившись, через несколько минут я мог разбирать его без особенного труда:

"…Вечная, кромешная мгла царит во владениях Хель. Та мгла, что корявой когтистой лапой ужаса хватает за сердце, заставляя любого смертного выть от четкого осознания начинающегося безумия, и само безумие боится в этой мгле собственной тени. Но смертных нет в этой стране, лежащей по ту сторону сущного, где реальность искажена, где пространство неограниченно и не властны законы физики, где на всем лежит зловещая печать небытия.

Это долина мертвых, путь в которую – последний путь тех многих, что идут по нему не оглядываясь и не поднимая головы, идут обреченно, без интереса, без пресловутой жажды нового и ожидания лучшего. Идут в одиночку – здесь не может быть утешающих и дружески похлопывающих по плечу попутчиков – этот путь каждый должен пройти сам, шаг за шагом, метр за метром, вдыхая мертвыми легкими пыль вечности, лежащую здесь повсюду в изобилии.

Здесь всегда ночь, наполненная вздохами и стенаниями, здесь нет положительных эмоций и, натурально, ни крупицы чего-либо, похожего на радость.

Здесь бродят неприкаянные души, не расчитывая уж больше на милость богов и завывают неуправляемые дикие ветры, являясь неотъемлемой частью этого мира. И, словно палач на жертву, сурово и безапелляционно, взирает на все происходящее огромный уродливый замок – святая святых долины мертвых.

Башни замка, серого и мрачного, как надгробие, уходят ввысь, переплетаясь между собой словно в диком, первозданном танце, искаженные пространством, но не временем, ибо не властно время над этой вотчиной потусторонних сил – нет его здесь.

И воронье, традиционное в мрачных романах средневековья, не вьет гнезда на карнизах этой обители тьмы, не беснуется ночами между башнями замка, предвещая недоброе, и не вселяет беспокойство в сердца одиноких путников пронзительным тревожным карканьем, ибо нет здесь воронья и в отсутствующий гнездах выводить некому и некого – здесь нет места живому, и всем обитателям сей местности отлично известна природа самого дикого и черного, природа самой смерти, поскольку именно ей принадлежат описываемые владения, именно она – радушная хозяйка древнего как мир замка, в недрах которого она неустанно открывает свои ледяные объятия горемычным путникам, приходящим для того, чтобы остаться навеки в ее царстве.

Всех их приносит Гьелль – река смерти, испокон веков несущая свои черные воды в эту подземную долину Вечности по ту сторону Мира. Река покоя, где не бывает шторма и бури, пучин и водоворотов, где не живут рыбы и берега не покрыты следами приходящих на водопой животных за неимением последних. Река никуда не торопится – течение Гьелль суть неторопливо и вальяжно, но, несмотря на это, никому до сих пор не удавалось преодолеть его, пройдя по реке в обратную сторону.

Сойдя на берег, вновь прибывшие направляются прямо к замку, дабы воздать первые почести его хозяйке, которая – они знают, ждет их. Ждет… Не сидя во главе ломящегося от яств стола, не стоя с открытыми навстречу объятиями и не поглядывая ежеминутно в окошко своей горницы… Нет, все иначе… Хель ждет их, как мясник быка, как сборщица съестных кореньев осени, как рыбак натужного напряжения на конце остроги… Она – бессменна и незаменима!

Ни уродливые очертания замка, ни грозный облик его владелицы, полуразложившегося демона, уже не пугают вновьприбывших и не вселяют отвращения в их сердца – они знают наперед все грядущее, знают с того самого момента, как мертвы и, следовательно, принадлежат ей и ее царству по праву.

Проходя по мосту, ведущему к замку, прибывшие впервые окидывают мертвым взглядом его величественный силуэт, кажущийся им теперь знакомым, которому, однако же, суждено остаться навсегда чуждым, ибо не найти в этом мире ни счастья, ни радости, ни уюта – лишь жесткую как сталь холодную Вечность. Ранее, во времена, когда их, ныне мертвые, сердца еще бились, все они слышали легенды и предания о том месте, где, по воле судьбы, сейчас оказались. Что ж поделать, коли ни в числе принадлежащих лучезарной Валхалле героев боев во славу Одина, ни даже в списках похотливых Валькирий их не оказалось? Лишь смириться, молчать и ждать…

Уже на этом, ведущем к замку, мосту, долговечнее которого не построить ни одному земному мостостроителю, мертвые не остаются без заботы и участия, если, конечно, так можно назвать хладнокровное, отточенное веками администрирование Модгудр, надсмотрщицы за переправой, рекой и прибывающими по ней все новыми и новыми подданными Хель – богини мертвых и властительницы подземного мира.

Относящаяся к своим многовековым обязанностям со всем мыслимым тщанием, суровая Модгудр без устали обозревает подходы к вверенному ей участку своими мертвыми глазами, в вечной готовности предотвратить любые несанкционированные действия, коих, впрочем, мир мертвых не помнит. Случись нечто подобное, верная Модгудр, без сомнения, отстоит честь своей высокой госпожи, не потревожив при этом покой последней.

Длинные до пояса седые волосы надсмотрщицы, развеваемые ветрами мертвого мира, и вся ее сухая гигантская фигура, видимая уже издалека с реки, являются символом перехода между мирами и недвусмысленно определяют тщетность всяких мыслимых поползновений к возвращению. Ужасы, уготованные возможным на то покусившимся, отвращают даже бога войны, давно прервавшему всякие контакты с Хель и запершему для нее врата Асгарда, обители богов, тем самым обрекши богиню смерти на вечное затворничество на берегах Гьелль. Формально, разумеется, причина отказа была сформулирована верно: Асгард – для Асов, и дочь великана Локи и жены его, великанши Ангрбоды, туда не вхожа.

У самого входа в замок, у огромных, испещренных витиеватыми узорами врат, в неглубоком гроте дремлет свирепый Гарм – мертвый, как и все остальное здесь, пес неопределенного окраса, облюбовавший себе эту берлогу в незапамятные времена и никогда не покидающий ее, помимо особых случаев. Он, казалось бы, настолько стар, что ничего уже не видит и не слышит и его единственным занятием является созерцание блеклых снов о героической молодости, наполненной доблестью и верностью своей Госпоже, которой он незабвенно служит и по сю пору… Недооценивать же пса было бы непростительным заблуждением, чреватым столь определенным исходом, по сравнению с которым виселица показалась бы сладким десертом.

Гарм без звука и шороха пропускает приходящих в черную утробу замка, но ни одна душа не пройдет мимо пса в обратном направлении без позволения хозяйки. Подобно Модгудр, Гарм знает свое дело и радеет за него. Он также без остатка предан своей госпоже. Пытаться покинуть замок без должного приказа хозяйки никому не рекомендуется – земля поглощает плоть – мертвый пес жрет души. Разноцветные и разнокалиберные географические карты для него, равно как для его хозяйки – нелепейшая чушь, беспокоиться ради которой было бы наивысшим заблуждением, чего Хель, будучи истинной дочерью Локи, за собой никогда не допускала.

Крайне редко покидает Хель свою резиденцию – происходящее в долине не требует проверок, ревизий и нагоняев – смерть идет своим чередом и ее сладких объятий не избежать махинациями и подтасовками в бухгалтерских книгах.

Нечастые отлучки богини связаны, по подозрению Модгудр, с посещениями внешнего мира, который надсмотрщица ненавидит и посему ее недоумение по поводу столь экстраординарного хобби госпожи неподдельно и искренне. Разумеется, свои размышления в этом направлении безмолвная рабыня держит при себе, тем более что в мире живых у Хель действительно может быть заделье. Кто знает? В любом случае – каждый должен знать свое место. И Модгудр его знает.

Напрасно считают, что в мире мертвых все равны, все выстроены в шеренгу и никто не имеет преимущества перед остальными. Это заблуждение столь же явное, как и то, что мертвый – мертвый навечно. Жрецы и шаманы, колдуны и чернокнижники – все они здесь образуют элиту, высший класс, стоят на самом верху иерархической лестницы, у подножия которой пресмыкаются нигилисты и ни во что неверующие, чьим спинам непрерывно приходится сносить безжалостные удары бича справедливости, а насмешки, которые они с глумливой радостью расточали когда-то, обернулись здесь их собственным унижением.

Основное дело жрецов в Долине Смерти – содержание в безупречном состоянии точки соприкосновения с внешним миром – миром живых. Пока еще живых. Связующие нити тонки и невидимы, но при этом крепки и осязаемы. Обе стороны света неразрывно связаны между собой и вряд ли один полюс смог бы существовать без противоположного. Отсюда и то, что называют "суеверием"… То, что необъяснимо, но "наше", действительно трудно объяснить… Так…

Ну, а символом этого мира, Долины смерти, бессменно является Хель – дочь Локи, богиня мертвых, владычица судеб, сама Смерть.

– Что еще, Мид? Будет покой мне от тебя когда-нибудь? Да встать ты с колен, наконец! О, Боги! Что за…

– Это опять она, госпожа… Я не в силах больше выдерживать ее натиск, поговори с ней, прошу тебя! Одно и то же говорит, одно и то же! А сколько спеси в ней, настойчивости и нетерпения! Как будто ежедневный гость она в твоих пенатах… Я ничего не могу понять.

– Тебе и не нужно. Ты сказала ей, что бросишь ее Гарму, как я велела тебе в прошлый раз?

– Разумеется, госпожа, но никакого эффекта! Она не боится Гарма, она говорит, что лучше сгинуть, нежели дальше мучиться… Я видеть ее не могу, она вымотала меня своими причитаниями. Избавь меня от нее, госпожа!

– Что за настырная тварь! Сколько же лет это может продолжаться? Хватает же наглости строить из себя чуть ли не спасительницу Асгарда! А что мне до Асгарда? Я для них никто, они знать меня не желают…

Тут, встретив недоуменный взгляд привратницы, Хель поняла, что невольно озвучила свои мысли, и замолчала в задумчивости.

Что-то есть в этой дерзкой девчонке чудовищного… Вот уже несколько столетий одолевает она Хель одной и той же дикой просьбой, даже привратницу доводя до сумасшествия своей назойливостью. На небывалые ранее уступки пошла Смерть, сама себе удивляясь, но этому исчадию все мало. Хотя сама история действительно, что называется, из ряда вон… Ох уж эти жрецы! Вынудят богов на глупости! Натворят дел, стоит только отвернуться! А Асгарду и дела нет! И это надо же было придумать!

Все бы ничего, и, может быть, в качестве эксперимента… Но как повернуть это все себе на пользу? Как заставить Асгард поменять решение?

– Ну, что за горе, Мид! Зови уже, да быстрее, устала я…

– Слушаюсь, госпожа!

Проявленная Хель мягкотелость была совсем не в ее правилах, посему почти потерявшая рассудок Мид предстала перед просительницей с выражением полного замешательства на лице. Надо же! А она была уверена, что уж нынче-то, без сомнения, эта стерва сгинет в пасти хозяйского пса, до того она уже обрыдла своей навязчивостью!

Однако, любящей послушание и ненавидевшей всякое прекословие Мид нелегко было изобразить дружелюбие при обращении к ожидавшей, но все же она, собрав весь свой многовековой опыт, сотворила на лице некое подобие улыбки, получившейся, правда, несколько змеиной:

– Прошу, Кесла, Хель будет тебя слушать.

– Благодарю, Мид, ох и змея же ты! – с дьявольской проницательностью угадала настроение привратницы рыжеволосая красавица, еще за минуту до этого мерившая шагами злополучный коридор и, что греха таить, не без нервозности поглядывавшая в ту сторону, где в своем гроте скрывался Гарм, как обычно, не шелохнувшись, пропустивший ее в замок, но готовый моментально среагировать на любую команду хозяйки.

Оскал Мид, посторонившейся и приоткрывшей пузатую, кованую, но не скрипнувшую при отворении дверь в палаты Смерти, стал еще более отталкивающим. Как она ненавидела эту тварь, молниеносно скользнувшую в образовавшуюся щель, не дожидаясь, пока церемония пропуска будет надлежащим образом исполнена! У нее все по-другому, все иначе! Эта девчонка пытается приятельствовать с самой Хель и плевать она хотела на тысячелетний уклад, сформировавшийся задолго до того, как эта постылая шлюха здесь появилась каких-нибудь полторы тысячи лет назад, униженная и растоптанная, точнее сожженная и растерзанная! Мид мерзко захихикала при воспоминании о незавидной судьбе Кеслы, которая ей, как привратнице и частой собеседнице богини была, разумеется, хорошо известна. И, хотя собственная судьба ее была еще омерзительней, свою секундную власть Мид готова была использовать на все сто процентов!

Ъхз4

Сама виновата! Еще легкую, можно сказать детскую казнь избрал жрец для преступницы такого ранга, насколько Мид, конечно, разбирается в земных делах тех дней. О каких-то нюансах той истории Хель в разговоре с ней умолчала, но основное Мид, по ее мнению, известно, а именно что это чудовище Кесла не погребена, как приличный человек, в болоте и даже не на кол посажена, как проштрафившаяся шлюха, а спалена огнем колдовским и обгоревший труп ее, брошенный в наспех вырытую рабами яму, завален землей и объедками под пьяный хохот глумливых воинов. Вот, видать, и угомониться не может… Ну что ж, такая судьба твоя, красавица! Повеселевшая Мид снова заняла свой пост в кулуарах Смерти.

– Хель…

– Говори! Может быть, попробуешь изречь что-нибудь новое, отличное от того, что я имела радость слышать от тебя в течение… почти тысячи лет?

– Без малого полторы тысячи, моя госпожа…

– Ну, тем более. Что ж, фантазия твоя и изобретательность ничего иного тебе не подсказывают, кроме как мучить меня россказнями о твоем заточенном полюбовнике, алчущем освобождения?

– Почему же россказни, госпожа? Тебе как никому известно..

– Помолчи! Ты опять начинаешь мне досаждать. Этот бесплодный разговор мы ведем с тобой веками без всяких твоих шансов на успех и, как я понимаю, моих – от тебя отделаться. Ты на самом деле вынудишь меня призвать на помощь Гарма!

– Зови сейчас, госпожа, будь уж Смертью до конца!

– Твоя дерзость, Кесла, переходит все границы! С великим удовольствием я так бы и сделала, не будь ты единственным в своем роде, музейным экземпляром в моей коллекции. Подлость, которую ты в свое время совершила, трудно переоценить, твоя земная жизнь- драгоценный бриллиант в ожерельи гнусности, низости и отврата. Лучше бы это был разврат, моя дорогая! Хотя его ты тоже не гнушалась…

– О, я все это знаю, госпожа, в людских глазах я – преступница, но оправданием мне служит любовь…

Стены зала задрожали от раскатистого хохота Хель.

– Что служит?! В уме ли ты, несчастная, или меня считаешь умалишенной, повествуя мне свои байки? Предать свой род, свою кровь, свое имя и жизнь в угоду блажи другого предателя, это ты называешь любовью? Как же ты назовешь сотни погибших от твоего произвола, сотни мечей твоих соплеменников, брошенных врагами в море в угоду Вотану, груды трупов посеченных детей, не доживших до бороды из-за твоего предательства? Может быть, верностью? А предсмертные муки твоего отца, насилие над твоей матерью и сестрами – неучтенными обстоятельствами? Определенно, ты мне нравишься, девочка, сам Вотан позавидовал бы твоему цинизму!

Чего же ты хочешь от меня? То, что ты предлагаешь, опять же чудовищно! Ты опять собираешься перевернуть весь мир, нарушить законное историческое течение событий, превратить все в кашу кровавой бойни, на сей раз уже с примесью мистики! Мертвые идут, да? Не смеши меня, проклятая гиена, и не настаивай. Не будет этого.

– Но он по-прежнему дорог мне как никто, госпожа! Мне трудно так..

– Ха! Скажи еще – жить!

– Я томлюсь, я изнываю, поверь мне, госпожа!

– Ты что же, милая моя, красавица у окошка? Окстись! Тем более, уже сотню лет ты встаешь ежегодно из могилы, вернее, из твоей мерзкой ямы, и говоришь с ним, и слезы льешь у его камня. Вы, с моего позволения, снова вместе, что еще ты хочешь? Будешь упорствовать, и это отниму у тебя, Кесла, неблагодарная гиена!

– Нет слез из мертвых глаз, госпожа, не рви ты мне душу аллегориями! И, пойми, не могу я больше бесплотным духом по земле шастать, не хочу бессильной быть доле! Только гарь да копоть вокруг меня… А увидит кто меня в обличьи том?! Сердце разорвется от ужаса!

– С каких это пор ты, змея, бедой людской обеспокоена? Пыль в глаза мне пустить пытаешься? Доиграешься, любезная! Что еще? Да быстрее говори, сил нет тебя терпеть!

– Отпусти меня, Хель! Заклинаю всеми богами тебя, отпусти! Отцом твоим, Локи, молю! Дай срок мне малый, ограниченный! Верни мне облик прежний ненадолго, пусть буду живая, осязаемая! Я подниму его, возвращу ему существование, смогу снять с плиты заклятие подлое! Все жертвы – Вотану преподнесу. Возраждаться буду, как жрец тот молвил! Все сделаю! В Асгарде оценят, и тебе польза будет. Хель, отпусти меня! Дай сбыться предсказанию!

Это уже походило на политическую торговлю.

Знала Хель. Знала богиня мертвых Хель многое… Что могла она? Бог войны брал своих бойцов под свою опеку…

– Убирайся,- устало махнула рукой Смерть.

Медленно, так и не подняв головы, шла мертвая преступница к выходу, явственно ощущая свое поражение, теперь уже, судя по всему, окончательное. Даже ожидающие ее в дверях насмешки отвратительной старухи Мид теперь не вызывали ни злости, ни негодования – все рухнуло.

– Стой.

Кесла резко обернулась на голос богини, не понимая, что еще могло той от нее понадобиться. Не иначе, как решила-таки отдать Кеслу Гарму. Плевать. Уже плевать.

Стоящая спиной богиня мертвых, не оборачиваясь, процедила:

Делай… Но сказанного жрецом, как его, Мерсалом, не преступишь ты, так как не было ему в то время равных…Ибо Моего Отца уже не было…"

На этом рукопись оборвалась и оставшаяся часть тетради так и осталась чистой.

Хотя, по всей видимости, продолжение и планировалось изначально, намерения "пробовавшей перо" изменились и история не получила развития, оставляя простор для фантазии. Я еще раз перелистал прочитанные листки – очень неплохо, на мой взгляд, хоть и не совсем соответствует "официально" признанным сведениям. Но, как и каждый художник, Патриция Рауфф имела неоспоримое право на вымысел и некоторое искажение действительности, если слово "действительность" вообще уместно по отношению к мифам.

Сколько же лет могло быть этой девушке в 1826 году? Судя по слогу, она была уже зрелой девицей, причем достаточно серьезно относившейся к самообразованию, сама же выбранная тема и энтузиазм, сквозивший в каждой строчке, позволяли предположить в авторе весьма юное сердце. В пользу последнего предположения говорил факт, что "проба пера" происходит обычно много раньше, чем возникает вопрос о замужестве, хотя мне трудно судить о нравах и привычках людей, живших в этой стране чуть ли не двести лет назад. Что до самого писательства, то я считаю его весьма неблагодарным занятием: попытки создать очередной замок из зыбкого песка затертых слов и выражений, зачастую при отсутствии прочного фундамента действительно новой темы, почти всегда обречены на неудачу. При этом читатели, если таковые вообще найдутся, неизменно разделятся на два лагеря: в первом окажутся те, которые совершенно ничего не смыслят ни в литературе, ни в какой-либо иной области исскуства или науки, а посему просто не поймут того, что ты хочешь до них донести; вторую – меньшую – группу образует читатель, разбирающийся в вопросе чересчур хорошо и, следовательно, могущий назвать множество имен авторов, осветивших тему не в пример лучше тебя. Одним словом, беря в руку перо, ты должен быть готов к тому, что ярлык графомана будет намертво пришит к твоей рубахе, или даже выжжен на лбу, как тавро у племенного коня.

Что касается прочитанной мною сейчас истории, то из нее мне было ясно одно – учащаяся на этих страницах торговаться со смертью особа умирать положительно не собиралась. Во всяком случае – надолго.

На следующий день произошло наше примирение с Гретой. Надо признать, что мое раскаяние и сожаление по поводу необдуманно-злых слов, брошенных в лицо моей единственной подруги, которую я обрел в этих краях, час от часа становилось все более нестерпимым. И, хотя я никогда не относил себя к легиону "тонко чувствующих" страдальцев и поклонников замшелых постулатов ложной галантности, я был близок к тому, чтобы предпринять радикальные действия по ремонту начавшей было порастать быльем дороги. В конце концов, у Греты не было почти никакой возможности сделать это самой, так как, за исключением кратких визитов к Патрику с целью приема пищи, я почти не покидал свои апартаменты, а ожидать, что кто-то из числа местного населения наведается в мои палаты, было, по известным причинам, неразумно.

Но жизнь сама расставила все по своим местам, избавив меня от необходимости осваивать новые стереотипы поведения. Заметив издали точеную фигурку Греты, я не свернул к бару, как собирался, а пошел ей навстречу. Когда расстояние между нами сократилось до минимума, мы оба остановились, глядя, словно в дешевой мелодраме, в глаза друг другу. Она была такая же, как прежде – открытая и готовая улыбнуться при малейшем к тому поводе. Но глубоко запрятанная тревога в ее взгляде не могла укрыться от меня: было заметно, что девушка просто не знает, чего еще можно ожидать от подобного "принца" и опасается продолжения хамства и гримасничанья с моей стороны. Но уже через несколько секунд она, видимо, поняла, что на грубость в любом ее проявлении я настроен теперь менее всего и, лукаво прищурившись, просто взяла меня за руку.

Выйдя за околицу деревни, мы пошли по уже когда-то проторенной нами дороге, убегающей, извиваясь, куда-то в направлении города. Все еще несколько смущенные, мы лишь изредка перебрасывались ничего не значащими фразами, полагаясь на терапию нашей неловкости временем, воздухом и природой. Когда деревня окончательно скрылась из виду, а мы подошли к небольшой роще с журчащим где-то в ее глубине ручейком, Грета, посетовав на жару, ловко скинула с плеч заранее расстегнутую блузку, а я вздохнул.

Через час – нет, не стану преувеличивать свои способности – минут через тридцать, когда пение какой-то наглой птицы беспардонно ворвалось в наш маленький мир, пробив ставшую чуть более тонкой вуаль истомы, я смог наконец вернуться в реальность и вытащить туда едва не заблудившуюся в верхних регионах бытия Грету. Мы посмотрели друг на друга и засмеялись. Все произошло хоть и спонтанно, но, тем не менее, совершенно прогнозируемо. Я поцеловал ее в уголок соленых губ и помог подняться. Выйдя из рощи на дорогу, мы снова почувствовали былую непринужденность и, как ни в чем не бывало, принялись оживленно болтать и дурачиться, пока Грета не изрекла следующую фразу, мгновенно сбившую с меня всякую веселость и, словно грязной метлой, прогнавшую мое хорошее настроение:

– Она не простит этого ни мне, ни тебе.

– Кто? – несколько опешил я от неясности сказанного.

– Ты сам знаешь – кто. Твоя ночная подруга. Теперь нам придется увидеть ее оскал, и, можешь мне верить – он будет ужасен. Она никогда никому не прощает, – Грета говорила абсолютно серьезно и даже несколько отрешенно, словно смирившись с неизбежностью заслуженной кары.

Я был ошарашен. Значит, полагая, что мои переживания, связанные с домом, остаются лишь моими, я ошибался? И тайна Дамы в сером – не тайна вовсе? И что скрывается за этими непонятными словами Греты?

– Что ты имеешь в виду?, – неловко попробовал я скрыть свое замешательство – впрочем, безуспешно.

Грета лишь махнула рукой в ответ на мою неудавшуюся детскую хитрость:

– Ты был, пожалуй, прав, отказавшись говорить с моей бабкой и выслушивать все эти ужасные подробности. Это все равно ничего бы не изменило. Если уж эта женщина что-то поставила себе целью, то никто не в состоянии стать ей поперек дороги, и наказание за попытку известно… Она не станет терпеть ни моего вмешательства, ни твоего противодействия, о котором, как я понимаю, и речи нет. Ты уже спал с ней?,- моя спутница на миг чуть сильнее сжала мне пальцы.

– По-моему, ты бредишь, Грета. Даже если мне и показалось, что я что-то видел, то это были, вне всякого сомнения, лишь сновидения, навеянные непривычной для меня обстановкой, и ничего больше. Игра света и тени в парке может порой создавать иллюзии, а шум ветра да журчание реки казаться чьим-то голосом, но это не значит, что нужно придавать якобы увиденному и услышанному такое большое значение, – я откровенно и бесстыдно врал, не собираясь вдаваться в подробности развития моего "романа" с призраком, тем более в разговоре с Гретой, к которой я странным образом был также неравнодушен. Не скажу, что ее слова меня не обеспокоили – это было бы очередной ложью – но ее пальцы, впившиеся в мою ладонь в ожидании разрушительных известий и нотки отчаяния, прозвучавшие в ее голосе, когда она задавала свой вопрос, просто не позволяли мне пуститься в детальное обсуждение ситуации, щадя чувства и, прежде всего, разум моей вновь обретенной пассии.

– Но откуда ты взяла все это? И почему я должен, собственно, с ней спать, кто бы она ни была, человек или дух?

– Потому что она так хочет. Мне, по воле судьбы, известно о ее планах. В деревне ходят лишь мутные слухи, с каждым годом и в самом деле все больше похожие на легенду, и я не удивлюсь, если скоро ей начнут приписывать наличие кожистых крыльев и вампиризм, но в нашей семье всегда знали правду и были готовы к последствиям этого. Так вышло, что мы несем особую ответственность за происходящее и конец той истории еще не положен, хотя и уже очень близок, в чем я теперь не сомневаюсь. Ты ведь тоже оказался втянутым в нее не случайно – насколько я знаю, эта бестия ВСЕГДА была поразительно умна и рассчетлива. Боюсь, надежды на иной исход совсем мало. Да и что можем мы, с нашими чисто человеческими слабостями и живой душой против той, кем ты так очарован..? – этим явно риторическим вопросом Грета завершила свою тираду, и снова повисло тяжелое молчание.

Я не нарушал его – мне нечем было крыть. Продолжать нести нелепицу и пытаться завуалировать очевидное было глупо, особенно после того, как я убедился, что попутчица моя знает не только не меньше, а, скорее всего, много больше, чем я, обо всем происходящем и, главное, происходившем в сером доме у реки. Да и что знаю я? Не больше, чем знает простой юзер об электронном устройстве процессора – вся подноготная, подоплека событий была от меня скрыта, я видел лишь то, что лежало на поверхности и, более того, сам по приведенным выше причинам не стремился к полноте информации. Между тем, истина в словах Греты не подлежала сомнению: я действительно чувствовал, что из капкана, установленного на меня, как на волка, Дамой в сером, мне не вырваться – слишком крепким был захват его стальных зубьев. Но самое, по видимому, страшное заключалось в том, что я НЕ ХОТЕЛ бежать из этого плена, отдавшись на милость судьбы и не собираясь пытаться изменить что-то в ее сценарии.

Я не стал более перечить Грете, но молча обнял ее за плечи и повлек дальше по дороге, время от времени касаясь губами ее виска и думая о том, что, возможно, именно с ней мог бы найти пресловутое счастье, не скалься и не гримасничай надо мною роковая связь с режиссером моего нынешнего бытия, непобедимой Дамой в сером.

В тот вечер я опять напился. Из головы у меня не выходил разговор с Гретой, и я снова и снова перебирал в памяти все его детали. Особенно меня волновали ее слова о том, что Дама в сером (к сожалению, ее настоящее имя мне было неизвестно, хотя смутные догадки и начинали уже появляться) не простит нам содеянного. Что могло это значить? Полиция нравов отпадала, ибо героиня моих страшных историй менее всего походила на одну из ее сотрудниц, скорее уж наоборот… Также с трудом можно было предположить, что ее месть сведется к банальной огласке некоторых пикантных подробностей с целью опорочить и заставить краснеть, что подошло бы скорее для уязвленной крестьянки или школьной учительницы, ибо принадлежало к их убогому психологическому арсеналу. Оставалась лишь физическая расправа над нами и, чем большее количество спиртного исчезало в моем горле, тем более зловещей рисовалась мне ее картина. Хотя, быть может, несколько пафосные опасения Греты относились, опять же, к риторике. Она не пожелала сегодня составить мне компанию в кабаке, а посему уточнить интересующий меня вопрос я не мог, будучи вынужденным довольствоваться обществом Патрика и одного из его работников, живших одним днем.

Вернувшись домой, я сразу же отправился в постель и, изможденный опьянением, тут же провалился в бессознательное состояние и посему не слышал, как засов с тихим скрипом выполз из паза и дверь в мою комнату приоткрылась.

Какофония ужаса ворвалась в мой сон. То был иссушающий душу вихрь, принесший с собой отвратительный запах смрада и гниения, то были видения полуразложившихся образов неясных тварей, норовящих высосать сердце и тупая невыносимая боль, мертвым грузом давящая на грудную клетку и растирающая кости в порошок. Все прежние ночные кошмары в моей жизни показались бы развлекательными шоу или доброй волшебной сказкой по сравнению с тем, что я испытал в ту ночь: это были не просто видения – они словно вырастали из меня, раздирая самую мою сущность и нещадно уничтожая то, что, собственно, и было мною. Истинное сумасшествие буквально выгрызло мой мозг из черепной коробки и заполнило мою душу зловонной слизью. Несколько раз мне казалось, что я на грани гибели, и я был несказанно рад этому, ибо смерть казалась мне теплым убежищем, наполненным сладостями и поцелуями, в сравнении с тем, что я чувствовал. Быть может, это была краткая экскурсия в ад, проведенная весьма опытным гидом и, если это так, то индульгенции, продаваемые церковью во времена святой инквизиции, действительно стоили своих денег.

Наконец все закончилось – вихрь стих, состав воздуха нормализовался, и остался лишь холод да журчание бегущей воды невдалеке. От этого холода я и проснулся.

Открыв глаза, я пораженно осмотрелся: не было ни комнаты, ни привычной обстановки, ни кровати – я лежал на плоском черно-сером камне на берегу реки – абсолютно голый на остывшей за ночь твердой поверхности, с болью во всем теле и остатками не совсем еще покинувшего меня кошмара в разрозненных клочьях покалеченной души. Рядом, как всегда, негромко шумела река, и солнце только-только послало на разведку первые свои лучи, тысячами капель заблестевшие в покрытой утренней росой траве.

Насилу сойдя с камня, я в полнейшей прострации, не чувствуя колючек и острых сучков под ногами, направился к дому, ничего не понимая и не желая понимать, зная только, что изменения, произошедшие в моей жизни за последние недели, необратимы.

Я был босяком, но в пыли прихожей и на лестнице обнаружил лишь следы, оставленные мною будучи в обуви, выбросить которую на берегу я также не мог, ибо все три пары моих туфель стояли в шкафу нетронутыми. Я обессиленно опустился на кровать. Интересно, где сегодня проснулась Грета? В том, что пережитое этой ночью и было предсказанной ею местью нашей тайной "подруги", а, точнее, первое предупреждение последней, я не сомневался.

Дневник Патриции Рауфф

11 февраля 1825 года

С самого утра дождь. Снега в этом году так и не дождемся, похоже. Ну, это только для Ангелики проблема: тоже мне – лыжница! Как будто других забот у человека нет, как по лесу на лыжах рыскать. Занималась бы лучше мужем да хозяйством, а то совсем распустилась! Роберт уж сто раз пожалел, что вообще на ней женился, он сам мне как-то сказал, когда немного выпил. Так оно и понятно: ни в люди с ней выйти, ни дома развлечение какое устроить – сплошное нытье да жалобы. Хоть бы еще детей нарожала, но и того не может – после того как еще в двадцать втором мертвого родила, не выходит у них ничего. Вот и ходит по дому, как привидение, народ пугая. Даже папа ее избегает теперь, чтобы настроение себе не портить.

Хорошо, хоть у меня есть заделье – "Энциклопедия мифологии". Папа ее давно уже купил, но теперь как-то не очень ею интересуется. Мне тоже было не до этого, пока я не услышала, как папа сказал Ангелике, что та похожа на богиню Хель из древнего мифа. Помню, как я смеялась, когда прочла, что Хель – полусгнившая серо-зеленая самка демона! Наша Ангелика – ее копия. Но она, понятное дело, гордилась – как же, богиней назвали!

В деревню выйти нельзя, особенно вечером. Эти сопливые щенки проходу не дают – целыми толпами по пятам ходят, и чего им надо? Знаем, чего… По большому счету, я бы не прочь разок попробовать, чтобы яснее представлять себе, о чем речь, но не со всеми же сразу! Это было бы даже Марии, дочке мясника, не по силам, хотя она уж окончательно растеряла всю свою "женскую загадочность" в лапах пьяных извозчиков.

Роберт смотрит на меня как волк на ягненка. Он говорит, что я развита не по годам и, полагаю, имеет в виду не только мой интеллектуальный потенциал. Сколько сил приходится тратить, чтобы не краснеть и не смущаться, иначе он догадается, что я к нему неравнодушна и, чего доброго, скажет Ангелике. Мне-то все равно, да папе это может не понравиться. Тьфу! Где я только таких слов понабралась -"неравнодушна"! Вроде и любовную писанину не читаю, как Ангелика…

14 Апреля 1825 года

Интересно, что папа подарит на двенадцатилетие любимой дочери? Не хочу никаких побрякушек, типа бус, браслетов и прочей ерунды – я же не Ангелика, готовая душу продать за пару блестящих серег. Если уж продавать, то за что-то более стоящее, например, за вечную молодость или за смерть всех врагов. Но это было бы слишком хорошо. Я думаю, папа подарит мне лошадь, по крайней мере, я ему намекала об этом едва ли не с прошлого своего дня рождения, так что он в курсе моих пристрастий, к тому же всегда одобрял "настоящие желания", а не всякие там платья да панталоны кружевные. Выглядеть надо, разумеется, так, чтобы все вокруг млели, но не разноцветным тряпьем это достигается, а сердцем горячим да мозгом холодным. Звучит по-детски, но время покажет.

Что может быть лучше, чем промчаться черной тенью по ночной деревне, нагоняя ужас? Конечно, лошади есть в конюшне, но все они либо старые клячи, не способные нормально проскакать и сотни шагов, либо в яблоках, а я не клоун. Кстати, позавчера одна из них сломала ногу и ее пришлось добивать. Я смотрела с крыши сарая, жуя вареную кукурузу, и меня никто не видел. Отец с конюхом провозились несколько часов и папа очень нервничал, а конюх постоянно пил. Дошло до того, что папа закричал: "Будь проклята эта кобыла! Сколько с ней возни!", а конюх, пьяно хихикая, ответил, что это- де посложнее, нежели "законную кобылу" в сарае приговорить, дабы не таскалась боле. Папа рассверепел и ударил конюха по лицу, назвав пьяным идиотом и приказав заткнуться, пока он не свернул ему шею. Сначала я не поняла, о чем идет речь, но, все сопоставив, ужасно развеселилась – мой папа всегда вел себя как мужчина и не уподоблялся одному из этих хлюпиков, пресмыкающихся перед гиенами в образе жен! Как бы спросить об этом у папы? Интересно, согласится ли он рассказать мне об этом подробнее? Я ведь, в конце концов, не Ангелика и в обморок упаду вряд ли. А конюх и на самом деле мерзкий тип, я его всегда терпеть не могла за его вкрадчивость и елейность. Хотя внешне он настоящий зверь – приятно посмотреть!

Ба! У меня родилась идея, как одним выстрелом убить двух, нет – трех зайцев! Остается продумать детали.

8 Мая 1825 года

Ну, вот все и закончилось. Во мне пропал великий стратег! Сам Локи позавидовал бы мне.

Позавчера вечером, дождавшись, пока папа с Роббинсом уехали на очередную охоту, а конюх, обрадованный отлучкой хозяина, по своему обыкновению напился, я проскользнула в его каморку за конюшней. Там, конечно, грязно и пахнет навозом, но ради осуществления задуманного стоило потерпеть. Я чувствовала себя коварным мифическим богом, готовым прослыть злобным во имя высшей справедливости, и это было восхитительно! Конюх, конечно, очень удивился, увидев меня, однако на его льстивой роже была просто выгравирована похоть – в опьянении он был не в состоянии скрывать свои низменные желания. Дело не терпело отлагательства и я не стала медлить, дожидаясь, когда зайдет еще кто-нибудь и застанет меня здесь, что грозило бы провалом, и просто предложила ему себя, распричитавшись по поводу якобы обуревавшей меня страсти. Но, прежде чем он приступил, я заставила его помыться – не терплю грязи и вони! Потом он несколько минут пыхтел, дыша мне в лицо перегаром и луком и, наконец, отвалился. На физические ощущения я не обращала внимания – моя цель была другой. Так я стала женщиной. Поцеловав моего первого мужчину в сморщенную щеку, я налила ему полный стакан мутной крепкой жидкости и, дождавшись, пока он выпьет и уснет, бормоча в пьяном угаре какую-то ахинею, вышла вон.

Вернувшись под утро, папа нашел меня рыдающей под дверью его комнаты. Перепуганный, он завел меня внутрь и велел рассказывать, что произошло. Я, перемежая свою речь всхлипами, стонами и заламыванием девичьих запястий, поведала родителю жуткую правду о том, как пьяный конюх заволок меня в свою каморку и изнасиловал, приговаривая, что если я кому-нибудь расскажу об этом, то он повесит меня так же, как мой отец повесил мать десять лет назад. Я умоляла папу спасти меня от дальнейших посягательств этого ужасного человека. Лицо отца посерело и он молча вышел.

Сегодня конюха уже закопали, а все остальные до сих пор гадают, что же, собственно, произошло. Таким образом: я потеряла девственность, о чем давно мечтала, расквиталась с проклятым конюхом за годы вынужденного лицезрения его слащавой похотливой физиономии и, наконец, поставила папу в известность, что знаю его и мамину тайну.

24 Августа 1825 года

С недавних пор Роберт смотрит на меня как-то по-особенному. То есть он, конечно, всегда был со мной мил и обходителен и я видела, что нравлюсь ему, но сейчас за этим кроется что-то другое. Похоже, годы моих стараний начинают окупаться и он, наконец, увидел во мне женщину. Осознание этого наполняет мое сердце радостью и мне хочется просто бежать по полю и кричать всем о своем счастье. Но, боюсь, это исключено, потому что таким образом можно подставить Роберта, чего бы мне очень не хотелось. Он, безусловно, виноват, что не дождался меня, женившись на этой никчемной пустышке, моей сестре, но я склонна оправдывать его тем, что он сделал это под давлением отцов, стремящихся избежать "позора", когда беременность Ангелики перестала быть тайной. В чем заключался позор, я так и не поняла, но, живя среди плебеев, приходится подыгрывать их предрассудкам, во избежании нового витка инквизиции. Но, как бы там ни было, их брак был мне на руку, так как я могла видеть Роберта ежедневно и, что называется, "держать палец на пульсе" событий. Роберт с Ангеликой жили у нас и это было несложно.

Вчера же вечером, встретившись с ним глазами и заметив в его взгляде какой-то дьявольский огонек, я порывисто прижалась к нему в гостиной, где, по счастью, в ту минуту никого не было. Это вышло очень натурально и совсем-совсем по-женски, благодаря множеству репетиций этого действа, проведенных в моей комнате на подручных предметах. Роберт замер, затаив дыхание, но так и не нашел в себе сил оттолкнуть меня. Заслышав приближающиеся шаги за дверью, я отпрянула от него, успев чмокнуть куда-то в грудь.

Ангелика дура и в этом нет никаких сомнений. Она живет словно в клетке, в которую заточена по собственному желанию. Никто не угнетал ее, не указывал ей на место – она вполне могла бы наслаждаться жизнью и даже браком, не будь, как уже сказано, дурой. Несомненно, она чувствует свою вину за то, что у них с Робертом нет детей и не может этого простить ни себе самой, ни судьбе, ни окружающим, хотя я никогда не слышала, чтобы Роберт упрекал ее в этом. Он, разумеется, хочет иметь большую семью, как любой нормальный мужчина, но, как говорится, жизнь есть жизнь. Ангелика же в свои двадцать один выглядит на все сорок и своей мрачностью и вечным недовольством лишь подталкивает Роберта с скорому кардинальному решению проблемы. Я не удивлюсь, если однажды сестрица проснется и обнаружит, что осталась одна. Это было бы для нее справедливой наградой за годы нытья, загнивания и проистекающего из этого издевательства над домашними, вынужденными жить с нею под одной крышей. А кульминацией всей постановки должно стать то, что Роберт не покинет дом, а лишь переберется в другую, общую со мной комнату. И папочка, полагаю, в свете некоторых известных мне обстоятельств, даже не подумает возражать и глаголить о каком-то там "позоре", ибо есть вещи много интереснее…

Но пока все это, к сожалению, чистые грезы. Возможная связь взрослого человека с двенадцатилетней самкой многими была бы истрактована как нездоровая, несмотря на мои не по годам развитые формы, и привела бы к еще большим осложнениям. Следовательно, мне нужно лишь выждать время, а там действовать по ситуации… При этом важно не допустить, чтобы Роберт бросил Ангелику раньше, нежели я буду в праве его перехватить. Значит, необходимо: первое – привести в порядок растрепу-Ангелику и ее плоские "чувства" и, второе – спать с Робертом. Для пущей убедительности – на их же камне у реки, дабы удерживать связь с прошлым, которое у Роберта, как у любого мужчины, не может не вызывать достойной сожаления ностальгии.

Что же так притягивает меня к мужу сестры? Я задавала себе этот вопрос тысячи раз и не смогла на него ответить. Ничего объективно выдающегося в нем нет, и мои надуманные чувства, должно быть, лишь отголосок детской мечты, от которой я не сумела или не догадалась вовремя избавиться. Однако, так или иначе, моя судьба связана с ним, как бы пафосно это ни звучало, и я пронесу это через всю жизнь, а если понадобится, то и смерть. Я близка к какой-то догадке, но к какой именно – не пытайте меня, сейчас я не знаю…

4 Сентября 1825 года

Сегодня это свершилось – череда детально продуманных и четко осуществленных уловок увенчалась моим маленьким триумфом. Вчера была суббота и папа, не изменив своему обыкновению, устроил танцевальный вечер, который он с горделивой торжественностью именует балом, длящийся чуть ли не до рассвета и превращающий наш дом в гнездо похоти и разврата. Было порядка тридцати гостей, прибывших строго по парам и не чурающихся самого низменного адюльтера: наши вечера издавна славились на всю округу – еще моя покойная матушка ввела этот обычай, за что и поплатилась.

Ангелика, как обычно, не покидала своей комнаты, с запозданием решив изображать из себя примерную супругу. Разнузданное веселье заполнило весь дом, протянув свои клешни, в первую очередь, в самые укромные его уголки. Грех было не воспользоваться сложившейся суматохой для осуществления своего намерения.

Выскользнув из под руки какого-то потного извращенца, стремящегося во что бы то ни стало запечатлеть своими липкими губами некое подобие поцелуя на моем плече, не признав во мне спьяну отпрыска грозного хозяина, я отправилась на поиски Роберта, который, по моим подсчетам, должен был быть уже достаточно "веселым" для того, чтобы поступиться некоторыми принципами так называемой чести. Я нашла его кружащим в диком танце какую-то расфуфыренную девицу с плотоядно-красными губами, которым та, несомненно, знала применение. Не скрою – я была взбешена. Поэтому, особо не церемонясь, я на правах хозяйки отодвинула девицу в сторону и потащила ошарашенного зятя к выходу из дома, а затем, через сад, прямо на берег. Не думаю, что случившееся затем было для него полной неожиданностью – слишком многое мне сказали его глаза и слишком хорошо я знала его ко мне отношение.

Когда все закончилось и я великодушно отпустила Роберта к гостям, он согласился уйти только под влиянием довода о необходимости сохранять до поры нашу связь в тайне, с чем было не поспорить. Сам же он готов был просидеть у подножия камня до утра, тогда как я возлежала, словно на алтаре, на его твердой, еще теплой, поверхности, наслаждаясь успехом мероприятия. Признаюсь, я была приятно удивлена, поняв, что все это может быть не настолько отталкивающим и лишенным смысла, как со злосчастным конюхом, и даже совсем наоборот…

Весь сегодняшний день я словно летала на крыльях, вдруг выросших у меня за спиной и чувствовала себя неуязвимой. Я осознаю свою власть над Робертом и он это тоже знает. Он был оживлен и открыто улыбался моим шуткам, не делая более тайны из своей ко мне симпатии, и пусть это было не очень осторожно с его стороны – меня это радовало. Из моих записей может показаться, что я считаю мужа моей сестры рохлей и человеком, готовым идти на поводу, но это не так. В нем, без сомнения, есть мужской стержень и сила мысли, даже если до поры дремлющая. Я уверена – Роберт способен на самый решительный поступок и когда-то он это докажет!

Я

Ночной спектакль, режессированный не терпящим противных его воле поступков и полноправно властвующим в пределах дома и его окрестностей духом женщины в сером платье, дал мне новую пищу для размышлений. Мое изначально добровольное затворничество здесь превращалось, похоже, в принудительное, ибо столь бесцеремонное вмешательство в мои планы, мои мысли и мою, если хотите, личную жизнь недвусмысленно свидетельствовало об этом. Я был не волен более самостоятельно вершить свою судьбу даже в тех мелочах, которые Господь предоставляет на наше собственное усмотрение; я был не властен над своими желаниями и не имел ни сил, ни возможности хоть сколько-нибудь успешно противостоять чужой, более того – чуждой всему человеческому, воле. Я начинал понимать Кристиану, не спешившую возвращаться к родным пенатам и, по-видимому, постоянно проживающую в другом месте: соседство с призраком, а, тем более, настроенным столь недружелюбно, не могло ни воодушевлять, ни оставлять равнодушным. Правда, довольно странно в таком случае выглядел факт сдачи мне комнаты в доме, поневоле обрекавшей меня на заведомо известные хозяйке испытания и неприятности. Что же это – эксперимент на выживание или, как утверждает Грета – заранее предопределенный ход событий, избежать которого было невозможно?

Как бы там ни было, я не желал быть ни подопытным кроликом, ни слепым исполнителем чьих-то пророчеств, и собирался бороться. Как именно, мне было еше неизвестно, но я надеялся найти какой-то способ. Лишь одно обстоятельство шло вразрез с моими потугами суровой решимости: я не мог забыть точеную фигурку в сером платье, медленно удалявшуюся по почти невидимой тропинке сада к берегу, тоску в ее взгляде, когда она подавала мне бокал с вином и поцелуя при расставании – в лоб, но вместе с тем в самое сердце. И вот, сквозь ширму моей решительности уже пробилось и все выше поднимает голову малодушие: а стоит ли вообще перечить ей? Разве так уж плохо было до тех пор, пока я не распустился в отношении Греты? Разве мог я вспомнить хоть что-то из произошедшего до этого, что мучило или издевалось бы надо мной? Разве не была Дама в сером снисходительна ко мне и моим чувствам, разве не приучала она меня к своему присутствию постепенно, словно боясь разбить неловким движением, как нечто стеклянное и дорогое? Не она ли, в конце концов, легкой рукой запустила мою душу на новый виток влюбленного восторга, уж не чаянного мною более? Единственное же, что она требовала взамен – цельности натуры и отказа от глупостей, которые, надо сказать, я и без того собирался отринуть с самого начала. Так чего же еще я ищу, после того, как узнал все радости и гнусности, которые только можно найти в современном, полном алчной пошлости, мире, как пресытился обманом и устал от лицемерия, как вынужден был по осколкам собирать свою разбитую жизнь и пытаться склеить трясущимися пальцами то, что склеить нельзя? И теперь, когда судьба дает мне новый, быть может – последний, шанс наполнить сладким нектаром опустевший сосуд моего существования, я собираюсь отмахнуться от ее милости, променяв ее драгоценный подарок на пошлую бижютерию, щедро усыпанную дешевыми стразами? Совершив подобный поступок я, без сомнения, прочно войду в анналы самых выдающихся глупцов всех времен, еще выше подняв свое имя в этом списке, чем было до сих пор. Итак, я стоял перед выбором – взлететь к неведомым звездам, не побоявшись их отдаленности и кажущейся холодности, или же, потратив остатки сил, попытаться вырваться из сладкого плена грез, чтобы и дальше хлебать постную похлебку банальности реального мира. Но я не мог прийти к однозначному решению, не мог выбрать! Едва я начинал склоняться к первому варианту, передо мной вставало уже ставшее мне родным лицо Греты – она улыбалась мне и лукаво подмигивала, призывая остаться и разделить с ней долгие прогулки по лесу, задушевные беседы о потаенном и остаток жизни, быть может, не такой уж и неинтересной. Но, как только я готов был радостно заключить ее в свои объятия и пообещать остаться, из глубин моей памяти поднимался образ Дамы в сером, этой сказочно привлекательной девочки с проникновенно-тоскливым взглядом и неподдельной готовностью к томным ласкам, находящейся где-то там, по ту сторону бытия и просящей меня помочь ей дописать ее грустную повесть, фабула которой мне до сих неясна. По здравому, насколько это было возможно, размышлению я не досадовал на нее более за обуявший меня прошедшей ночью ужас – мне было удобней рассматривать это как жест отчаяния моей призрачной незнакомки, доведенной до исступления моим отвратительным поведением, и я даже начал чувствовать себя неловко за допущенный промах. Я окончательно запутался – все мое прежнее и, как мне думалось ранее, железно устоявшееся мировоззрение рассыпалось в прах, не сохранив ни одной зацепки, ни одной путеводной нити, за которую я мог бы ухватиться в поисках верного решения. Я просто бродил, как слепой, меж двумя полюсами – добра и зла, не отличая более одного от другого и признав относительность самих этих понятий. Но я обязан был сделать выбор – иного выхода у меня не было, ибо усидеть, что называется, одним задом на двух стульях я не мог, за неимением столь солидного зада. Я был человеком и мыслил как человек. Мне было страшно, как любому обывателю и я пытался подхалимски заглянуть в глаза судьбе, как это сделал бы на моем месте любой другой представитель человеческого рода.

В итоге моих размышлений я, опять же совершенно по-человечески, отложил решение проблемы на более подходящий момент, убедив себя, что особенной спешки на сегодняшний день нет.

Еще раз осмотрев сад, я не нашел ничего нового. Мои следы, достаточно четкие в тех местах, где проступающие островки земли не были покрыты густой травой, ясно свидетельствовали о том, что прошел я здесь босяком лишь однажды, а именно, с берега к дому сегодня утром. Следов же, могущих принадлежать кому-нибудь другому, я также не обнаружил и был очень озадачен. Не мог же я, влекомый своим похитителем – а, скорее, похитительницей, преодолеть это расстояние по воздуху! Мне было мало известно о природе духов и всяких там "неумерших" и я допускал, что некоторые из них в состоянии изменять свою, так скажем, консистенцию (ведь почувствовал же я тогда прикосновение губ Дамы в сером!), но ведь я-то был вполне материалистичен и не мог пока растворяться в вохдухе! Тем не менее, факт оставался фактом – я провел часть ночи на камне у реки, либо прилетев туда, подобно филину, либо будучи телепортирован. И, боюсь, точный ответ на этот вопрос я смогу узнать лишь в одном месте…

Приведя себя в порядок и постаравшись принять беззаботный вид, я отправился навестить Грету – помимо прочего, мне было любопытно, как прошла для нее эта ночь, испытала ли она, подобно мне, нечто, мягко скажем, необычное, или же ее не коснулся этот злобный вихрь? Не стану скрывать – я не на шутку волновался за девушку, и тревога моя нарастала с каждым шагом, приближающим меня к ее дому.

Позвонив у ворот, я прислушался. Из дома не донеслось ни звука. Я повторил попытку. Снова безрезультатно. Мой страх за Грету достиг своего апогея, и я, не мешкая далее, распахнул калитку и прошел через двор до дверей дома, в которые изо всех сил забарабанил. Даже если девчонка в отлучке, бабка должна была услышать стук и доползти до двери, какая бы плохослышащая и немощная она ни была. Однако, мои надежды не оправдались – тишина внутри дома не нарушилась ни единым шорохом. Тогда я толкнул дверь – она оказалась не заперта и я, наплевав на приличия, сразу прошел в комнату Греты, где, как я еще помнил, она проводила свои утренние сборы в прошлое мое посещение..

Предчувствия не обманули меня – девушка лежала на кровати и, очевидно, находилась в глубоком забытьи. Скомканная подушка валялась на полу и волосы моей подруги, своим видом напоминавшие теперь войлок, были разбросаны по простыни. Общее впечатление было такое, как будто на кровати произошла нешуточная баталия, не то с остервеневшим полюбовником, не то с чем-то похуже… Но, видимо, все было уже позади – обескровленное лицо Греты было спокойным и ее пальцы, измявшие простыню и подушку в порыве бессильного гнева, разжались. Лишь на ладонях остались характерные следы от ее собственных ногтей, правда, не кровоточащие более. Чуть подрагивающие веки девушки свидетельствовали о том, что она жива и, по всей видимости, видит какой-то сон, но уже вполне обычный. Зная на собственном опыте, в какой передряге, должно быть, пришлось побывать спящей совсем недавно, я ужаснулся безжалостности нашей ночной гостьи, хотя ожидать от призрака проявления душевной теплоты было бы глупо. То, что произошло с Гретой, доказывало, что власть Дамы в сером не ограничена пределами дома у реки и его окрестностями, а простирается много дальше, и это новое знание лишь добавляло беспокойства и чувства безысходности. Было очевидно, что от ее преследования, если таковое будет иметь место, скрыться не удастся ни в деревне, ни за ее пределами. Посему, даже прими я первоначальное предложение Гретиной бабки и решись на переезд, ничего бы не изменилось. Свою судьбу я определил уже тогда, когда ответил на газетное объявление о сдаче комнаты, которое могло быть также смело озаглавлено как "Поиск жертвы". Но одно я решил для себя с абсолютной уверенностью, глядя на разметавшееся по постели бледное тело моей настрадавшейся за ночь подруги – никогда и ни при каких обстоятельствах я не позволю этому повториться, никогда не подвергну я это самоотверженное чудо, знавшее последствия наперед и тем не менее рискнувшее появиться в моей жизни, еще одному столь же ужасному испытанию, даже если цена тому будет моя собственная жизнь или душа. Что-то подсказывало мне, что это было первое и последнее предупреждение и в случае повторной попытки нарушения правил с моей стороны последует банальная расправа, избежать которой мы будем уже не в силах. Демон в сером платье, овладевший мной, отлично знал, что делает. Теперь я был скован по рукам и ногам страхом за судьбу Греты и потерял всякую волю к борьбе и даже ту ничтожную способность к сопротивлению, надежда на которую еще сегодня утром теплилась в глубине моей души, отныне тоже мне не принадлежавшей.

Я осторожно коснулся волос спящей девушки – как бы кто не подумал, что с похотью! – и провел кончиками пальцев по ее лицу, к которому постепенно возвращалась краска. Грета улыбнулась во сне и обхватила мою руку, нежно и доверчиво, что моментально отразилось острой болью в моем сердце. Хотелось поцеловать ее глаза, вдохнуть запах ее волос и, прижавшись к ней, замереть на несколько мгновений, но сама мысль об этом была опасной, и я подавил в себе эти замашки.

Через некоторое время она пришла в себя и, увидев меня в изножии своей кровати, слегка удивилась, но, окинув взглядом комнату и вспомнив, должно быть, подробности своих ночных "приключений", тихо и горько засмеялась.

– Ну вот. Я рада, что жива. Тебе, однако, тоже пришлось несладко, мой дорогой?, – она пыталась придать голосу оттенок своей всегдашней насмешливости, но это ей не очень удавалось. – Почему ты здесь? Никак, за меня испугался?

– Ты все знаешь, не надо пустых слов. Пытка была не ночью – для меня она началась сейчас.

Грета не стала переспрашивать – было ясно как день, что я имею в виду. Находиться рядом, не смея совершить ни малейшего неверного, по мнению нашей тюремщицы, движения и чувствуя себя под постоянным приглядом, было истинным, изощренным издевательством. Разойтись же по углам и не видеть друг друга вовсе было еще хуже – сама мысль об этом казалась абсурдной.

Девушка встала с кровати и попыталась было приблизиться, но, заметив откровенную панику в моем взгляде, замерла. Ее лицо приняло такое выражение, как будто она только что выпила стакан яду. Она отвернулась и, подняв с пола халат, видимо, оказавшийся там тем же образом, что и подушка, набросила его себе на плечи и принялась молча приводить в порядок постель, измятую и разгромленную.

Мне стало крайне неловко и я сделал попытку как-то загладить свою вину. Но мои невнятные, словно оправдывающиеся, речи звучали фальшиво и отвращающе даже для меня самого. Грета спасла положение, прервав меня на полуслове и пообещав ради моего спокойствия не приближаться ко мне ближе, чем на два шага. Ее слова прозвучали ровно и отрешенно, словно заученный монолог, и я понял, что Даме в сером все же удалось пробить ощутимую брешь в обшивке нашей с Гретой зарождающейся дружбы. И инструменты, выбранные ею для этого, были самые проверенные и надежные – мои собственные трусость, эгоизм и малодушие.

Не в силах найти достойный выход из ситуации, я ретировался. В отличие от прошлого раза, когда я покидал этот дом в гневе и решимости не возвращаться сюда никогда более, сегодня я уходил подавленным и уверенным, что вернусь – вернусь, чтобы положить конец всей этой старой истории, в фабуле которой и для меня нашлась роль, причем, как я подозревал, одна из ведущих.

Смеркалось. С востока бесшумной змеей наползала ночь, метр за метром отвоевывая вожделенное пространство у отыгравшего на сегодня свою партию дня, убегающего на запад вслед за породившим его солнцем. Я сидел на плоском черно-сером камне у самой воды, глядя на блики последних, красных лучей, пытающихся сложить на темной поверхности реки какую-то замысловатую мозаику. Меланхолично жуя травинку, я старался ни о чем не думать, понимая, что все мои умозаключения и разработанные тактики все равно рассыпятся, как карточный домик при соприкосновении с дьявольским коварством, с которым мне пришлось столкнуться. Что бы я ни решил, что бы ни надумал предпринять – все будет вывернуто наизнанку и направлено против меня, как в каком-то бесовском айкидо. Ну и ладно. Ну и пусть. Нечего было лезть в актеры – сидел бы за кулисами или, еще лучше – в зрительном зале и жевал пряники, вместо того чтобы изображать героя. Теперь и себя погубил, и Грете проблем устроил. Чем же это все должно окончиться? Вопрос…

Глядя в одну точку в неком подобии прострации и не обращая внимания на окружающее, я не заметил, как совсем стемнело. Реки не было видно, и лишь по шуму воды можно было догадаться, что она никуда не пропала. И только собравшись было вернуться в дом, я понял, что на камне не один. Вернее сказать, я просто физически ощутил чье-то присутствие справа от меня, некой субстанции, вот уже неизвестно сколько времени молчаливо внимающей моим мыслям. Мне казалось, я даже различаю легкое дыхание с той стороны и невесть откуда взявшееся лучистое спокойствие. Словно сидящий рядом хотел убедить меня в полной безопасности и отсутствии всякого повода для тревог, чему я как-то сразу и безоговорочно поверил. Теперь у меня не осталось ни малейших сомнений в том, что все, что происходит, заказано свыше и идет мне во благо, и я был даже постыдным образом рад, что таинственная Дама в сером дала мне столь уместный повод прервать не несущую ничего нового связь с Гретой и раствориться в ее собственном очаровании.

Я медленно повернул голову – она сидела рядом, упираясь руками в поверхность камня за спиной и непринужденно вытянув ноги, как будто сидела не на обломке скалы у темной реки ночью, а в шезлонге на солнечном пляже. Взгляд ее был устремлен вдаль, туда, где, опутанные темнотой, скрывались невидимые более кроны деревьев леса. Неизменное серое платье все так же идеально облегало ее фигуру, а лицо девушки, бывшее практически одного цвета с белым кружевным воротником, по-прежнему хранило печать томной грусти.

Казалось, она совсем не замечает моего соседства, но я знал, что это не так. Она видела и чувствовала много больше, чем можно было подумать и чем дано человеку. Что-то подсказывало мне – Дама в сером человеком не была. Но она дышала, по крайней мере – ее высокая грудь равномерно вздымалась, она двигалась, чему я сам неоднократно был свидетелем, и она была осязаема, в чем я также имел уже возможность убедиться. Оценка же иных, духовных, критериев, была мне недоступна. Я вдруг подумал, что еще ни разу не слышал ее голоса – все наше общение до сегодняшнего дня имело форму пантомимических сцен, пусть и очень выразительных. Возможно, конечно, что смех, настигший меня когда-то в саду, равно как и голос, напевающий что-то речитативом, пренадлежали ей, но я не мог за это поручиться.

Между тем, само присутствие женщины из моих грез здесь, на камне, в непосредственной близости от меня, повергло меня во что-то, схожее с экстазом и мысль о том, что, протянув руку, я мог бы дотронуться до нее, сводила меня с ума. Она выглядела поразительно свежей и притягательной и долго противиться ее чарам было за пределами моих человеческих возможностей. И, когда какая-то часть меня попыталась было выкрикнуть из глубин сознания последнее предостережение от шага в бездну, я решительно подавил этот визгливый и до колик осточертевший мне голос, не в силах более изводиться сомнениями и разрываться между разумом и страстью. Оскорбленный моей грубостью, разум поник и замолчал навеки.

Вздохнув и попросив прощения у всего святого, я вытянул руку и провел по светлым волосам моей родной незнакомки, что мне хотелось сделать с той самой минуты, когда я впервые увидел ее. Ниспадающие на плечи и спину девушки волосы оказались удивительно мягкими и шелковистыми на ощупь, что я откуда-то знал заранее, и, прикоснувшись к ним, я уже не мог отнять руки и продолжал перебирать чуть вьющиеся пряди. При этом меня не покидало ощущение, что я делаю это уже в сотый раз – мне было все знакомо в моем чудесном призраке, пришедшем, чтобы разделить мое одиночество – волосы, руки, губы, овал лица и поза – я знал Даму в сером целую вечность! Наверное, именно так и бывает, когда двое на самом деле составляют пару – в глазах Бога, но не церкви и уж, тем более, не бюро записи гражданского состояния, веками терроризирующих население планеты. Осмеянная мною неоднократно теория, утверждающая, что "где-то бродит твоя половина", казалась мне теперь не такой уж нелепой. Но что, если мать-природа – главный министр в небесном правительстве – ошибется с просонья и поместит искомую тобой "половину" в иное время? Скажем, на пару сотен лет вперед? Не эта ли ошибка – причина фатального одиночества, не она ли снабжает мир маньяками, аскетами и женщинами-политиками? Не ее ли пером написан сценарий и моей жизни?

Ночь была необыкновенно теплой, даже для лета. Не душной, не липнущей комарами и не текущей за шиворот струйками пота, а именно теплой, по-домашнему уютной, когда просто приятно жить. Обретенная мной "половина" наконец отреагировала на мои ненавязчивые знаки внимания, повернувшись и посмотрев мне в глаза долгим отсутствующим взглядом, как будто смотрела и не на меня вовсе, а насквозь, куда-то вдаль, где скрывалось что-то безумно притягательное, но мне неведомое. Многим мужьям знаком этот взгляд и его часто приписывают "романтической мечтательности" супруги, и лишь немногие знают, что он является стопроцентным знаком планируемой или, в большинстве случаев, уже претворенной в жизнь, измены, и пора уже не восторгаться, а озадачивать адвоката.

В моем же случае присутствие адвоката было бы излишним – насколько я знал, не существовало судов, занимающихся тяжбами с призраками, к тому же, не связанными с тобой ничем, кроме каприза потусторонних сил. Меня самого удивляло то спокойствие, с которым я обо всем этом думал, словно шашни со всякого рода нечистью относились к моим будничным занятиям и не было абсолютно никаких причин волноваться.

Да, прочь волнения и отравляющее чувство опасности! Прочь недомолвки и ложное ханжество! Лишь мутная, бурлящая река страсти в состоянии оживить замерзшие чувства и вызвать послегибельную эйфорию, с ревом и шумом прокатить нас по своим волнам до самого устья, до места впадения в бескрайнее море развязной похоти! Как только губы безумной ведьмы впились в мои – моя рука отработанным движением скользнула под подол серого платья и воды вышеупомянутой реки сомкнулись над нами навечно.

Дневник Патриции Рауфф

11 Мая 1828 года

Вот это скандал! Наконец-то хоть какое-то развлечение на задворках ада! Однообразные дни уже настолько приелись, что выть хочется. И, что хуже всего – никакого просвета на горизонте; так и придется всю жизнь провести на обочине. Хоть я и обожаю наш дом, реку, лес и Роберта, но я предпочла бы, чтобы жизнь немножко встряхнулась и зашевелилась по-активнее. Но, к несчастью, по-настоящему шевелятся здесь только шлюхи.

Глупый отец Роберта прогнал-таки свою жену! Целую неделю изводился, нервничал и пил – не мог решиться. А сегодня всучил ее в руки какой-то узел и отправил на все четыре стороны. Должно быть, все же к родственникам, если те ее, конечно, примут, ибо живы еще пережитки древности как "фамильная честь", "незапятнанная репутация" и тому подобный бред. Роберт, натурально, весь извелся от переживаний – мать все-таки!-, но отец запретил ему встревать и он целый день проторчал в саду, бегая с угла в угол и заламывая руки, как барышня. Смешной какой! Я же ужасно рада, хотя уж засомневалась было, что отец Роберта поступит по-мужски; боялась, что проглотит и стерпит, как большинство идиотов, ан нет! По моему вышло. Она всегда на меня как-то косо смотрела, потому и я особо ее не праздновала. Ну, а уж после того, как мне донесли, что она титулировала меня "деревенской шлюхой", пропали последние крохи моего к ней человеческого отношения. Пришлось приподнять краешек ее покрывала, показав всем, кто из нас более достоен данного титула: я ли – никому ничего не должная в силу моего вольного положения девка, или она – мать семейства и уважаемая плебеями благодетельница, при этом сжигаемая долгие годы страстью к моему отцу и готовая не только его, но и его коня обслужить, если такой приказ поступит. Хотя папа уж несколько лет там не появляется и, полагаю, зеркало ей объяснило – почему.

Не будучи идиотом, папа отверг все выпады отца Роберта, изобразив праведный гнев по поводу "клеветы" и грозя покарать виновных. Это выглядело впечатляюще, и отец Роберта был даже вынужден извиниться, понурив голову, но, боюсь, их дружба на этом все же окончилась. Жена же выдала ему лишь часть правды, признав свои долголетние чувства к папе, но напрочь отрицая какую бы то ни было физическую близость. Но она не угадала, ибо ее муж оказался еще большим олухом, чем можно было предположить: он, преисполненный негодования, объявил, что, дескать, лучше бы это было физически, так как, по его убеждению, духовная измена не в пример более подсудна и мириться с ней он не намерен. Ха! Будь у него хотя бы пара извилин, он пришел бы к противоположному выводу: если уж на то пошло – ты не в силах предугадать, что, когда и как завладеет твоим духом и, поскольку чувства приходят к нам от всевышнего, противостоять им мы не можем, но то, раздвину я ноги или нет, зависит ТОЛЬКО от меня и именно за это с меня можно спрашивать. В данном случае, понятно, не с меня, а с нее. Но недоразвитость ее мужа сыграла мне на руку, а, поскольку весь трюк был проделан без моего личного участия, то и подозрения, равно как папин гнев и желание покарать "клеветника" меня не касаются. Только Роберт догадывается о том, кто приложил руку к этой истории, но он слишком влюблен и предан мне, чтобы возмутиться. Да и сам он, честно сказать, видит не дальше своего носа. Я на самом деле люблю его, и с каждым днем все сильнее, потому что в нем есть что-то от дьявола и это мне импонирует; поэтому я верна Роберту, если, конечно, руководствоваться представлениями его отца об истинной верности…

25 Мая 1828 года

Несмотря на то, что сегодня первый день большого религиозного праздника и вчера большинство людей были заняты приготовлениями к нему, папа не стал делать исключения из собственных правил и собрал очередной субботний бал, которые, с течением времени, все больше напоминают мне откровенные бордельные оргии. Я, разумеется, не против, но некоторые особы, такие как моя сестрица, своими негодующими истериками встали уже поперек горла. Но ведь никто никого не неволит: хочешь – танцуй, хочешь – просто ешь и пей, хочешь, запрись в своей комнате и не кажи оттуда носа, что Ангелика всегда и делает. Не понимаю, чем она недовольна? Ревновать мужа уже безнадежно поздно, изображать морально устойчивую особу – тем более, так что же тогда? По моему мнению, все это просто проявление ее дурной, склочной натуры и неудовлетворенности жизнью как таковой, которую она не умеет скрыть, в отличие от большинства из нас. По-своему она мне дорога и мельхиоровое колечко, подаренное мне ею за молчание семь лет назад, я храню до сих пор в маленькой шкатулке на крыше, и мне неприятно видеть, как она буквально деградирует под давлением собственных предрассудков и страхов. К тому же, сестра делается все более подозрительной, хотя мы с Робертом прилагаем все усилия, чтобы убедить ее в его любви и не причинять мучений. Но с каждым днем это становится все более трудным и, боюсь, когда-то настанет момент и вся интрига выйдет на свет божий, и тогда, думается мне, произойдет что-то наподобие армаггедона. Когда я говорю об этом с Робертом во время наших встреч, он лишь улыбается и молчит – похоже, его это совсем не беспокоит. Да и я, пожалуй, понапрасну накручиваю себя – до сих пор мне удавалось найти выход из всех неприятных ситуаций и эта не будет исключением.

Вчера ночью одна из тех служанок, что папа нанимает в деревне по субботам, потому что нашим девкам, натурально, не справиться без помощниц с таким наплывом гостей, застала нас с Робертом на берегу в тот самый момент, когда мы неспеша подходили к кульминации на нашем излюбленном камне, выбранным им еще для встреч с Ангеликой. Деваться было некуда и я, решив не дергаться по столь ничтожному поводу, предложила девчонке присоединиться к развлечению. До сих пор смеюсь, вспоминая ее соловелые глаза и то, как она тупо махала головой, забыв остановиться. Тогда я поставила ее в известность, что убью ее и зарою прямо здесь, у забора, если она посмеет хоть словом обмолвиться об увиденном в доме или в деревне. Она, поспешно закивав в знак того, что поняла мою мысль, убралась прочь. Роберт хохотал как сумасшедший. Он спросил меня, действительно ли я позволила бы служанке присоединиться к нам, на что я ответила, что скорее уничтожу всех баб на свете, выжгу их лица кислотой, а души кошмарами, чем позволю отнять у меня его – мою вечную любовь. Он расстрогался, приняв мои слова за свидетельство страсти, и долго осыпал поцелуями мои глаза, лицо и шею. Он определенно чего-то недопонимает…

1 Июня 1828 года

Сегодня все утро провела в библиотеке, роясь в книгах и, как всегда, не зная, какую предпочесть. Отчаявшись выбрать что-то по душе, я занялась излюбленной темой – северной мифологией. Напрасно современность отвергает глубину и серьезность древних преданий – в них истинная наука жизни и именно оттуда выросло древо сегодняшней культуры, правда,в последнее время чрезмерно и уродливо разветвившееся.

С удивлением и радостью обнаружила на полке мою старую тетрадь с сочинением более чем двухлетней давности, про которое я давно забыла. Как она попала сюда? Должно быть, я сама, ведомая застенчивостью начинающего художника, сунула ее между старых книг, подальше от любопытных глаз. С удовольствием перечитала историю несчастной Кеслы, порывающейся избавить любимого от вечных мук. Смеялась до слез от умиления собственной детской непосредственностью и верой во что-то светлое. Да… Годы не щадят нас, гораздо быстрее, чем физическое здоровье и внешнюю привлекательность, забирая способность непредвзято смотреть на жизнь и видеть в ней что-то помимо уродливых гримасс и сквозящей во всем обреченности. Помню, что собиралась писать продолжение этой повести и даже продумала ее фабулу, но лучше оставить все как есть, занеся содержимое тетради в скрижали памяти как неоценимый опыт.

Мой маленький детский мир эльфов и троллей, богов и богинь, Етунов и существ вновь отворил для меня свои двери. Вновь попала я плен очарования ундин и валькирий, вновь заглянула в глаза свирепому Ермунганду, родному брату Хель, и приветствовала великого Одина. По сути, язычество во всей полноте своей процветает и сегодня: его лишь перевели из области религии в область общественной жизни. Кем же, как не верховным богом является в наши дни любой правитель или первый министр? А его окружение? Не боги ли все эти люди, каждый в своей области, будь то сельское хозяйство, экономика или культура, подсобляющие в своих вотчинах главному божеству, подобно богу огня, урожая или чувственной поэзии в прошлом? По сути, монотеизм нашего сегодняшнего общества – не что иное, как взваливание на одного функций многих, что весьма несправедливо. А вообще, Бог и религия не имеют друг с другом ничего общего. Бог живет в душе, религия же звенит серебром и золотом в карманах церкви и ее служителей.

Никогда я не скажу этого вслух…

Да, и самое главное! Возле моего камня у реки нашла золотой медальон на цепи, стоящий, должно быть, кучу денег… Нашла совершенно случайно, споткнувшись и, падая, несколько вскрыв дерн. Судя по внешнему виду, медальон очень старый, так как золото совсем потускнело и покрылось зелеными пятнами. Тем больше было мое удивление, когда, случайно нажав на потайной замок, я обнаружила внутри портрет Роберта! Видимо, он потерял его уже давно, проводя время здесь с Ангеликой (от этой мысли меня снова покоробило). Я решила не говорить ему об этом, но показать находку лишь Гудрун, сказав, что Роберт сам подарил мне его… Что поделать – гнусность моих повадок происходит от любви…

Порой мне кажется, что во мне живут два человека: Один показывает мне радугу после летнего дождя, поднявшуюся над лесом, заставляет удивляться волшебным сказкам и ежедневным чудесам природы, любит близких и ищет дружбы, он – моя светлая сторона. Другой же ненавидит окружающих, не терпит радости и искренности, развратничает, сквернословит и подличает, он плюет в лицо нравственности и злорадствует чужой боли, он зубаст и нет оков, способных сдержать его злобу.

Им тесно вместе и они стремятся перегрызть друг другу глотки, но оба они – это Я.

9 Июня 1828

Мне все же удалось немного растормошить Ангелику. Вчера она даже ездила с визитом к своей старой подруге – некой Крефельд, с которой не встречалась вот уже несколько месяцев. Вернулась, как мне показалось, довольной, ужинать отказалась, сказав, что не голодна и напевала что-то себе под нос до самой темноты, когда было пора отправляться спать. Как ни странно, затворничество и избегание солнца пошло ей на пользу – она даже похудела немного, а лицо приобрело несколько матовый оттенок, хотя, конечно, до моей бледности ей далеко. Папа шутит, что я "аристократка", но я рада, что ею не являюсь: мне кажатся – вся эта аристократическая чопорность и напыщенность Ангелики призвана лишь скрывать природное скудоумие и никчемность, обусловленные, прежде всего, продолжающимся вырождением аристократов как вида. Да и чего еще можно ожидать, когда кровосмешение внутри семей давно стало нормой и капля " чужой" крови в жилах воспринимается с ужасом?

Всем известно, что старый Роббинс разводит свиней. Надо сказать, свиньям живется у него так вольготно, что поневоле позавидуешь: корм отменный и никакого стеснения в свободе – носятся целым стадом по лугам да жрут бесконечно – что может быть лучше для свиней? Научатся вот еще отдавать визиты друг другу – и вовсе райская жизнь настанет. Так вот, роббинсовские свиньи не блюдут, натурально, никакой селекции – кто кому сын, дочь или двоюродный дядя – свиньям вряд ли известно. В стаде уже давно все друг другу родня. Через это порода, понятно, теряет в качестве – свиньи становятся все меньше и меньше в размерах, а отдельные особи так и вовсе слезы жалости вызывают. И вот, наконец, приходит момент и рождается такое чудовище, что описать невозможно – вместо глаз бельма, подернутые склизкой пленкой, кривые клыки до ушей и щетина дюймов в десять, жесткая, как проволока и вонючая. Порой пары лап недостает выродку или третий глаз где-нибудь на затылке проглядывает. Одним словом – загляденье! Убьет Роббинс это чудо лопатой и отбросит в сторону, где оно и сгниет, если собаки жрать побрезгуют. Нет, не хочу я в аристократию!

Пока пишу, мелькнула новая мысль относительно Ангелики (и чего я так о ней забочусь?) – не попросить ли Гудрун Арсани изобразить сестрицу на память? Последние работы Гудрун очень даже ничего – растет девчонка ото дня ко дню. А тут – и ей заделье, и Ангелика, должно быть, с ума сойдет от гордости: как же – портрет с нее писать будут! Легко иметь дело с заносчивой глупостью. Да, решено – завтра же попрошу об этом Гудрун. Полагаю, она не откажет – ей все равно, чего малевать. Вообще, удивительно, как мы с ней подружились в последнее время! Помнится, раньше я ее терпеть не могла, но, с тех пор как умер ее отец, она сильно изменилась – никаких больше визжащих капризов и вымогательств незаслуженных почестей, так зливших меня во времена нашего детства – теперь она, на мой взгляд, даже слишком молчалива и задумчива, как будто проблемы мировые решает, но мне это нравится. Если уж она скажет что-то, то всегда обдуманно и по делу, да и живопись эта…

Гудрун немного старше меня – на три года, чтобы быть точной – но не кичится этим и не изображает из себя главную в нашем тандеме, быть может, понимая, что на самом деле является ведомой. Я подозреваю, что Гудрун влюблена. Она так смотрит на сына фермера, что живет в нескольких километрах ниже по реке, что у меня практически не остается никаких сомнений в верности моей догадки. Да и парень, похоже, ищет себе именно такую жену, тихую и ненадоедливую. Что ж – я не против чужого счастья, если мое при этом не тронут.

Я

В то утро я проснулся с необъяснимым предчувствием, что произойдет что-то крайне важное, не в пример важнее многого, произошедшего до сих пор. Это было даже не предчувствие, а какое-то необычное просветление, как перед школьным экзаменом, к которому долго готовился, но, тем не менее, страшно волновался, беспокоясь за каждую мелочь. Я оставался некоторое время в постели, удивленный и обрадованный этому странному чувству, и пытался вспомнить, что же из случившегося накануне могло его вызвать. Так и не отыскав в воспоминаниях ничего необычного, если, конечно, все происходящее со мной со времени моего приезда в этот дом считать будничными событиями, я, наконец, поднялся и умылся. Поскольку ощущение неожиданно охватившей меня праздничной торжествености не проходило, я также подверг себя тщательному бритью, как перед визитом к премьер-министру или сварливой теще, хотя особой необходимости в этом не было, так как я брился накануне, а чрезмерно стремительным зарастанием, характерным, скорее, для людей юга, нежели для бледнокожих европейцев, я похвастать не мог.

С более чем обычной аккуратностью я заправил постель, затем проветрил комнату и протер зачем-то подоконник, вовсе не нуждавшийся в уходе. Затем, тщательно и уделяя повышенное внимание каждой детали, я облачился в легкий черный костюм и белую рубашку, после чего оглядел себя в зеркало и остался доволен, хотя и очень напоминал самому себе штатного работника конторы ритуальных услуг.

Уходя, я еще раз окинул взглядом комнату, в которой провел серию ночей, столь разных по эмоциональной окраске, словно не собирался возвращаться сюда больше. Должно быть, именно так смотрит в последний раз на свою клетку осужденный на смерть, прежде чем покинуть навеки и ее, и отвергающий его мир. Но мои мысли, в отличие от его, были окрашены сверх меры позитивно, я был близок к некоторого рода эйфории без всякой видимой на то причины, как после укола сильного обезболивающего. В голове прыгали и крутились маленькие балерины – верные служанки вечной молодости, образуя пары с невесть откуда взявшимися бородатыми шутками – пажами беззлобного плутовства.

Насвистывая какую-то заливистую муть, я лихо сбежал по крутой лестнице, словно это была не старая развалина, скрипевшая точно престарелая тетушка надоевшей жены, а ее мраморная родственница в княжеских палатах. По всей видимости, в эпоху постройки дома люди, не ведавшие пресловутой акселерации, были в среднем гораздо меньших габаритов и не испытывали неудобств при прохождении сквозь дверные проемы, арки и тому подобные сооружения. Несмотря на свой грозный внешний вид, внутри дом был, чего греха таить, достаточно неудобным, если не сказать – несуразным. Но меня все это уже не интересовало – дом дал мне много больше, чем я ожидал получить, и я был благодарен провидению за такой подарок. Мало того, я готов был платить хозяйке намного больше за аренду этой маленькой комнаты, ставшей для меня дверью в некий таинственный мир.

День был неплохой, хотя время от времени отдельные тучи и закрывали солнце, словно играя с ним в салки и беззлобно поддразнивая могучего соседа. К вечеру мог собраться дождь, но мог и не собраться, поэтому, захватив с собой зонт, я не был уверен, что не напрасно занял им руки. Впрочем, как предмет для размахивания во время прогулки, которую я собирался совершить, он подходил как нельзя лучше и я решил не оставлять его у Патрика, как уже вознамерился было сделать.

С тех пор, как я свершал свой моцион в одиночку, прелести в нем заметно поубавилось, тем более, что каждый куст, каждый камень на дороге напоминали мне о ней – о той, которую я потерял безвозвратно в результате одной из шуток судьбы. Я мог бы, конечно, пригласить прогуляться кого-нибудь другого в попытке избежать тягучей как мед скуки, переходящей порой в отчаяние, но любой эрзац выглядел бы просто нелепой насмешкой, как если бы вы сменили красавца-"Мерседеса" на какую-нибудь французскую марку. Да и, кроме того, не многие жители маялись бездельем в утро буднего дня, горя желанием разделить мое мрачное общество.

Но сегодня все было иначе – я не был ни мрачным, ни хмурым, ни занудным, да и в постороннем присутствии не нуждался. Я просто вышагивал, едва ли не вприпрыжку, по проселочной дороге, ведущей мимо полей вкруг деревни, размахивал зонтом, рискуя взлететь и напевал дикое попурри из спонтанно вспоминавшихся песен. Определенной цели моя прогулка не имела и я не был сегодня, вопреки обыкновению, склонен к вязким раздумьям и мудрствованиям, но был просто счастлив и надеялся, что в течение дня узнаю тому причину. Конечной же станцией моего моциона неизменно был, как долго и в каких далях бы я не бродил, бар при гостинице моего приятеля Патрика, где, как я знал, для меня всегда найдется горячая еда и пара кружек горького пива вкупе с обществом веселых разгильдяев и прожигателей жизни, являвшихся иногда единственным свидетельством того, что эта самая жизнь не остановилась, словно сердце престарелого бродяги.

Вообще же, по моим наблюдениям и к моей искренней радости, люди в этих краях стремились жить нормальной жизнью и жили ею. Они любили друг друга, рожали детей, ссорились и мирились, смеялись и плакали – они были настоящими и им чужды были вычурность и снобизм, столь характерные для "развитого" общества. Гнев здесь был гневом, веселье – весельем, и, если человек при встрече дружески хлопал тебя по плечу, то можно было быть уверенным, что он и в самом деле рад тебя видеть. Все это представляло разительный контраст с тем миром, в котором я вырос и жил до приезда сюда, миром, где выражение эмоций считается верхом невоспитанности, напускная любезность искоренила последние проблески искренности, а наличие детей расценивается как признак слабоумия родителей.

Едва я переступил порог бара, Патрик кинулся ко мне навстречу и протянул письмо, доложив, что оно пришло со вчерашней почтой и дожидается меня уже почти сутки, ибо я не явился ни на обед, ни на ужин. Попросив принести мне что-нибудь поесть и выпить, я не спеша занял свое обычное место и, устроившись поудобней, распечатал конверт, по штемпелю на котором я уже знал, что на сей раз ожидания мои оправдались и письмо написано моим знакомым-адвокатом, которого я просил выяснить для меня некоторые подробности оносительно Кристианы, до сих пор так и не удосужившейся показаться мне на глаза для личного знакомства. Приятель был, как всегда, несколько витиеват в изложении информации, что присуще людям его профессии, но, опуская формальные вопросы о здоровье, делах и тому подобном, что мне в нем очень нравилось, сразу "брал быка за рога". Вот это письмо:

" Проведя необходимые расследования по твоей просьбе, занявшие, к сожалению, несколько больше времени, нежели можно было предположить, я раздобыл интересующую тебя информацию, хотя и не в полном объеме, ибо противодействие поверенного в делах твоей хозяйки приобрело поистине грандиозные размеры и было крайне профессиональным, что меня, признаться, несколько удивило, ибо вопрос, по моему мнению, не являлся ни щепетильным, ни задевающим чьи-либо интересы. Но, к сожалению, мое мнение не было единственным…

Так, например, мне не удалось установить дату рождения женщины, сдавшей тебе апартаменты, ибо в официальных данных налицо какая-то ошибка и то, что в них указано, не может соответствовать действительности. Тем не менее, я передаю все с точностью до буквы, предоставляя тебе самому разбираться в этом лабиринте. Вообще, все это окутано какой-то аурой таинственности и даже поверенный этой дамы по каким-то причинам отказался встретиться со мной лично, мало того – не назвался. Я, разумеется, установлю его имя и сообщу тебе – быть может, ты сумеешь лично войти с ним в контакт для получения дальнейшей информации. Кстати, в своем письме этот человек уверил меня, что такая необходимость отпала и ты не нуждаешься более в розысках хозяйки дома(?).

Итак, ее имя – Патриция Кристиана Рауфф, 1813 (?!) года рождения, с 1832 года официально своих владений не покидавшая и иных резиденций в Европе и Северной Америке не имеющая. Помещенный в акции нескольких мелких компаний небольшой капитал приносит скромный доход, налог за поместье вносится регулярно, юридических проблем нет. Всеми делами управляет поверенный.

Ходят, правда, слухи о какой-то резне, произошедшейв тех местах (фактически, где ты сейчас и обретаешься) много лет назад и как-то связанной с именем Рауфф, но я, не являясь специалистом по уголовным делам, ничего конкретного на эту тему добавить не могу.

Рад, если сумел помочь. Имярек"

Большего мне и не требовалось. Наконец-то все встало на свои места, связавшись воедино и дав мне почти полную картину происходящего. Мои смутные догадки и подозрения обрели теперь твердую почву, и для целостности представления мне недоставало лишь некоторых фактов, а именно – подробностей произошедшей в те далекие годы катастрофы, давшей начало страхам и легендам и завлекшей меня в самую середину этого зловещего водоворота. Я понял, что просто не смогу более существовать без этих знаний ни одного дня, как ни одной ночи не смогу провести с Дамой в сером, пардон, Патрицией Кристианой, не зная подноготной ее векового беспокойного бдения.

Полную и правдивую информацию, лишенную прикрас и свежеизобретенных подробностей я мог получить лишь в одном месте. И, видит Бог, мне нужно было сделать это еще в тот самый день, когда я получил первое приглашение от бабки Греты. Возможно, это позволило бы избежать многих неясностей и даже более, ибо я до сих пор не представлял себе, что за цель преследует Патриция и какова моя роль во всем этом спектакле. Но лучше поздно, чем никогда, и, если мне суждено сгинуть здесь, пропасть бесследно в заварухе воскресших ужасов, то, по крайней мере, я буду знать – для чего или за что, ибо нет ничего неприятней роли марионетки, не ведающей ни начала, ни конца сценария, а лишь безропотно дергающей лапками с привязанными к ним нитками.

Старуха

Забыв про заказанный обед и, оставив ошарашенного Патрика стоять посреди зала, держа в руках поднос с едой и хлопая ничего не понимающими глазами, я стремительно вознесся вверх по лестнице и, выскочив из подвала наружу, поспешил к дому Греты, едва сдерживаясь, чтобы не перейти на бег и не привлечь к своей персоне излишнего внимания. Даже будучи взволнован, я не мог отринуть проклятые правила приличия, по которым выходило, что бегущий по улице взрослый человек являет собой нечто постыдное, если не сказать – возмутительное. Хотя все мои предосторожности были пустыми – Патрик уже нарисовал себе ситуацию, додумав за меня нюансы и, безусловно сделает ее гвоздем своей сегодняшней программы, призванной привлечь в его вотчину как можно больше клиентов. Ну и пусть – добродушный кабачник меня не раздражал и, по большому счету, мне было все равно.

Я позвонил. Меня словно ждали – калитка тут же открылась и Грета, появившаяся в ее проеме, махнула мне рукой, зовя за собой. Она не удивилась и не спросила, зачем, дескать, пожаловал, ибо точно знала – зачем. Я попробовал схватить ее за руку, но, верно оценив ее брошенный через плечо взгляд, оставил эти попытки и предпочел просто следовать за ней внутрь ее жилища.

Грета провела меня в самый дальний угол дома, где, рядом с чуланом, находилась незамеченная мною ранее небольшая дверь. Шедшая впереди девушка приоткрыла ее и сказала в образовавшуюся щель несколько слов, которых я не разобрал, после чего, выслушав ответ, жестом пригласила меня войти, сама же осталась снаружи.

В маленькой комнате без окон царил настораживающий полумрак, чуть рассеиваемый светом единственной свечи, горевшей на прикроватной тумбочке. Запах в комнате был такой, какому и положено быть в спальне старого, очень старого человека – запах слежалого белья, валидола и смерти, ухмыляющейся из каждого угла.

Попривыкнув немного к темноте после дневного света, я стал оглядываться в поисках хозяйки комнаты, с которой пришел пообщаться. Может быть, я искал также связки дохлых летучих мышей под потолком, пауков, плетущих свои липкие сети, чан с томящимся в нем вязким варевом или другие признаки колдовской деятельности, которая, по моим представлениям, непременно должна была быть в ходу в подобных пещерах. Кровать была пуста и даже заправлена по всем правилам – видимо, Грета уже исполнила свои утренние обязанности.

То, что я искал, я обнаружил в низком кресле у противоположной стены, из глубины которой на меня, не моргая, смотрели глаза бесподобно старой женщины – настолько старой, что неясно было, почему и, что самое главное – для чего она еще жива, ибо постоянное пребывание в этой комнате вряд ли могло приносить кому-бы то ни было удовлетворение жизнью. Сухие тонкие руки почти кахектичной старухи покоились на подлокотниках кресла, безжизненно, но как-то по-царски величественно. Не зная, что дальше делать, я замер у входа, позволив изучать себя сколь угодно долго и не пытаясь скрыть при этом некоторую растерянность. Наконец, насладившись увиденным, старуха нарушила длящееся добрых пару минут молчание:

– Да, это он… Определенно. Ну, вот ты и здесь наконец, молодой человек!, – ее голос был слабым, но на удивление внятным, в отличие от большинства стариков, и не дрожал. – Долго же ты заставил себя ждать. Но я знала, что ты придешь – ты не мог не прийти, таков уж твой крест. Да не стой ты в пороге то! Странно видеть замешательство в глазах молодого человека при виде простой дряхлой старухи… Тем паче человека, который "на ты" с замогильным. Садись вон на стул или на пол, как тебе будет удобней – разговор будет, однако, длинным и нелегким, – говоря все это, старая женщина не прикращала сверлить меня своим парализующим и, как мне показалось, несколько недобрым взглядом.

Однако же, вполне светский тон хозяйки комнаты, напоминающий кудахтанье, позволил мне немного расслабиться и перестать воспринимать ситуацию столь драматически. Я внял указаниям старухи и сел прямо на пол, облолотившись на стену, так как это место показалась мне более приемлемым для обещанного долгого разговора, нежели неудобный стул. К тому же, таким образом я находился на одном уровне с собеседницей, избежав необходимости взирать на нее сверху вниз. И только после того, как я относительно удобно устроился и всем своим видом выражал готовность внимать ее речам, старуха продолжила:

– Должно быть, зажала тебя твоя пассия в тиски неопределенности, коли решился ты-таки пренебречь своей гордостью и искать у меня разъяснений? Или что-то новое открылось тебе сегодня, чего не ведал ты ранее?

Бабка словно в воду смотрела, хотя не нужно было обладать особенной мудростью, чтобы предположить, что мой визит связан с изменением каких-то обстоятельств в моей жизни, а иначе зачем бы мне все это было нужно?

– Да нет, кардинальных изменений в последнее время не произошло, просто мне вся эта история уже, честно сказать, поперек горла стоит и хотелось бы раз и навсегда ее закончить, – по большому счету, я был честен.

– Да теперь уж беспокойства твои излишни – пьеса почти сыграна и осталось лишь подвести черту под последним актом, и это предоставь мне, молодой человек… Итак, ты хочешь знать все с самого начала, или свидание с кем назначено и торопишься?

Ее сарказм от меня не укрылся. Несомненно, она знала, что лишь в одном месте суждено мне впредь проводить свидания, да и те не при свете дня. Тем не менее, укорять старуху за издевку я не решился, списав отсутствие такта на возраст, и попросил не упускать в ее рассказе никаких подробностей, насколько это возможно. История, как я предполагал, должна была оказаться сродни тем, что я слышал в раннем детстве от собственной бабки, матери моего отца, но, в отличие от них, эта повесть касалась меня самого и моего будущего, которое, судя по убежденному тону рассказчицы и моему предчувствию, было предопределено.

– Нет, матушка, торопиться мне некуда и ты знаешь это лучше меня. Если уж я пришел сюда, то не затем, чтобы нахвататься обрывков старых легенд, но с целью разобраться в ситуации и, в первую голову, уяснить мою в ней роль. Начинай, прошу тебя.

Старуха удовлетворенно кивнула, будучи довольной моей серьезностью и целеустремленностью и, откашлявшись, повела рассказ.

"Если уж смотреть в самые истоки этого дела, то начало ему было положено году в 1811, может быть – полгода раньше или позже – это не так важно. Времена стояли суматошные, неспокойные, казалось, весь мир с ног на голову перевернулся – кругом война, разор да мародерство – никто не знал, кто тут прав, кто виноват и на чьей стороне голову сложить пристало. Да и была ли разница – на чьей, коли все одно подохнуть придется? Здесь, в этих местах, люди консервативно жили, в баталиях, даже словесных, не участвовали, политикой не интересовались, тем более мировой, и всяких распрей да междоусобиц избегать старались. Не то чтобы измельчал народ или вояки повывелись – нет, находились и горячие головы, но крепко сидящий хозяин с крайней неохотой оставит налаженный быт да теплый бок всегда беременной жены ради возможности помахать палашом, да и сына старшего не пустит – он здесь, в хозяйстве, нужнее. Стояла бы война у порога да родным людям грозила – тут уж деваться некуда, пришлось бы встревать, ведь именно в том истинный патриотизм-то и заключается – семью да дом свой оберегать, а до дел политических нам горя мало… До нашей-же глубинки, которой и на карте-то не было, про войну ту лишь слухи да россказни докатывались, вот и предпочитал народ все больше со стороны поглядывать да подвиги свои в повседневных делах вершить, нежели на чужбине жен своих во вдов превращать.

Жил тут некий Рауфф, из бывших наемников, свирепый, но добродушный, уважением в округе за трудолюбие да верность слову своему пользовался. Он где-то в конце восемнадцатого века приехал, в поисках места для оседлой жизни – видать, степенности захотелось после буйной молодости, хотя и старым-то еще не был, едва четвертый десяток разменял, должно быть. Но у них, наемников, так и было тогда – до тридцати дожил, уже за счастье почитай да о заслуженном отдыхе подумывай. Ну и полюбились ему, видать, здешние края, купил дом – как раз тот, в котором ты сейчас квартируешь – да стал тихонько обживаться. Вскоре и жену себе привел откуда-то, говорили – скромная была да работящая, мало кто ее видел из соседей – в люди глаз не казала, должно быть, по запрету мужнему. Ну, не знаю я, в общем.

В четвертом году дочку родила мужу – тот, хоть и сына, понятное дело, ждал, все же рад был. Ангеликой нарекли. В общем, самая обычная семья деревенская – поле, охота, скот… Что еще нужно малограмотным крестьянам? Только Рауфф, к слову сказать, малограмотным не был. Никто не знал, конечно, ни его родословной, ни того, чем он до волонтерства своего занимался, но только любой вопрос, от правового до жизненного, он всегда разъяснить мог, да целый ворох книг собрал, все больше исторических да научных, хотя и художественные редкостью не были. Детей учить собирался. Одним словом – местной достопримечательностью был в те годы Рауфф.

Но не суждено бывшему волонтеру было жизнь без волнений прожить – через два с небольшим года после рождения Ангелики жена его померла в родах, вместе с ребенком, говорили – сыном. Что-то там не так пошло. В то время такое сплошь и рядом случалось и удивления не вызывало. Рауфф не стал чувства свои в люди выносить – молча похоронил обоих, крест деревянный поставил и ушел, не оглядываясь. Стал с той поры еще больше работать, чем раньше, да с соседями меньше общаться. Дочку передал заботам няньки, которую из другой деревни привез, чтобы меньше сплетничала, а все свободное время, если таковое случалось, за книгами или на охоте проводил. Друзей, как таковых, у Рауффа не было, за исключением, может быть, жившего невдалеке купца Линхофа, сын которого, Роберт, примерно в одно время с его Ангеликой на свет появился, да собственного управляющего Роббинса, которого он в помощь себе нанял, когда дела Божьей волей да собственным старанием в гору пошли. Жил больше затворником, на дочку внимания почти не обращал и в чужую жизнь не лез. Угрюмым был и крепким, как скала.

Тем большее удивление вызвала его выходка в начале двенадцатого года, когда он, вернувшись после одной из поездок в город, привез себе кандидатку в супруги, по виду – из числа ветеранок борделя – вечно хохочущую, полупьяную шлюху, что было с первого взгляда ясно всем, кроме одержимого ею жениха, мгновенно повеселевшего и заигрывающего с соседями в приступах счастья. Она, конечно, была весьма яркой особой, в первую очередь благодаря наносимым на лицо каким-то краскам, и могла преподнести себя, умело имитируя всем своим поведением собачью течку, на которую сбегаются с соловелыми глазами все окрестные кобели, чему, впрочем, учитывая ее предполагаемый род деятельности, удивляться не стоило. Семилетняя Ангелика старалась как можно реже попадаться на глаза будущей мачехе и при любой возможности убегала к своему приятелю Роберту Линхофу, где зачастую и ночевала, ибо мать Роберта с пониманием относилась к ситуации, в которой оказался ребенок. Отец же Ангелики, Рауфф, даже не замечал ее отсутствия, будучи поглощен своей пассией. Кстати, по-моему, никто так и не знал данного ему при рождении имени – он велел всем называть себя Рауфф, якобы во избежание путаницы.

Наконец состоялась свадьба и ажиотаж вокруг причуды Рауффа поутих. Жизнь вернулась в свою калею и повседневные заботы вытеснили остатки романтики из этого дома. Поток цветов и песнопений изрядно убавился, а вскоре и вовсе иссяк. Заключенное коммерческое партнерство с Арсани, одним из наших предков, требовало поначалу немалых вливаний, как денежных, так и временных, и Рауфф не мог проводить столько времени с женой, как в первые недели своей страсти, что, само собой, не могло ее не расстраивать. Привыкшую к аплодисментам и диферамбам, ее не могла устроить тихая жизнь в провинции и общество неотесанных соседок, она всеми силами стремилась переломить ход игры и укрепиться на позициях. Но тут ей на помощь пришла беременность, не только вернувшая ей внимание супруга, но и позволившая на какое-то время отвлечься от неудовлетворенности своей светской карьерой. Не знаю, хотела ли она вообще иметь детей, но этот был, что ни говори, очень кстати.

Так, в апреле 1813 года, родилась Патриция. Полное имя ее было Патриция Кристиана, но эти подробности, как заведено, известны лишь родственникам и близким друзьям. Этот ребенок был отцу не в пример более дорог, нежели его первенец, и он даже не пытался этого скрывать. Впрочем, Ангелика, надо признать, особым репрессиям также не подвергалась. Отец предоставил ей все возможности, наказал жене и слугам обращаться с ней ласково и нанял для нее, как и обещал, учителей, наотрез отвергнув предложение супруги отослать ребенка в пансионат. Сама же Ангелика особого восторга по поводу образования не испытывала, воспринимая уроки скорее как тягостную обязанность, а предоставленные отцом в ее распоряжение книги как потенциальный материал для растопки. Глупой при этом назвать ее было нельзя – она черпала знания из бесед с интересующими ее людьми и закрепляла их собственными размышлениями. Единственным ее другом оставался при этом Роберт Линхоф – они взрослели вместе, поверяли друг другу тайны и мало кто уже сомневался в том, что этот союз будет иметь продолжение.

Злоключения же самого Рауффа не окончились. Едва оправившись от родов, супруга убедила его в том, что жизнь в деревне слишком мрачна и однообразна и настояла на необходимости проведения неких "танцевальных вечеров", организацию которых она готова взять на себя. Уставший от жалоб избранницы, Рауфф был согласен на все ради обретения покоя и не имел ничего против невинных развлечений, как он поначалу именовал эти сборища, куда приглашались все мало-мальски стоящие на ногах соседи и представители округи. Очень скоро, однако, эти мероприятия стали именоваться среди населения не иначе, как "субботний бордель", и репутация эта крепла от недели к неделе.

Рауфф же, инвестируя все свое время и силы в работу и посему, как правило, крепко спавший во время ночных празднеств, долгое время оставался в неведении относительно происходящего под крышей его дома. Лучше бы ему пребывать в нем и далее, ибо последовавшая трагедия не добавила ему очков в чистилище. Как-то раз, в одну из субботних ночей, Рауфф был разбужен трясущимся от негодования собственным конюхом, решившим, по всей видимости, выслужиться перед хозяином ради будущей вольготной жизни. Бормоча тысячи извинений, конюх настоятельно просил Рауффа следовать за ним. До конца не проснувшись, тот пошел-таки за парнем, который привел его к дверям одной из комнат для гостей и испуганно отошел в сторону. До сих пор ничего не понимая, Рауфф толкнул дверь и вошел внутрь. Представшая его взору картина наконец открыла ему глаза на природу собственной жены, стоящей на коленях за весьма недвусмысленным занятием перед соседским фермером, пьяным и дурашливо ухмыляющимся. Судя по количеству известной субстанции, пролитой в волосы и на платье жены, фермер был далеко не первым за последний час, а, учитывая появившиеся в коридоре голоса – также и не последним.

Рауфф скрестил руки на груди и, прислонясь к стене, велел продолжать действо. Почуяв недоброе, ни супруга, ни ее визави возразить не посмели. Кучер же, по приказу хозяина, отправился за остальными гостями мужского пола и, используя в качестве аргумента ружье, сопроводил их к месту спектакля, расставив "за кулисами" в порядке очереди ждать своего выхода.

В течение трех часов Рауфф, не меняя позы, наблюдал за отработанными действиями своей неутомимой супруги, составляя дуэты, трио и квартеты по своему усмотрению. Это был, пожалуй, самый веселый из всех проведенных "танцевальных вечеров". Кстати, по иронии судьбы, именно эту, ближайшую к выходу в мансарду, комнату выбрала позже Патриция в качестве своего аппартамента.

По окончании развлечения хозяин велел конюху завернуть то, во что превратилась его жена, в простынь и отнести на конюшню, сам же, любезно улыбаясь, проводил гостей за ворота, выразив надежду, что им у него понравилось и пригласив всех бывать почаще. Ожидавшие было неприятностей или даже, чего доброго, физической расправы бывшего наемника гости воспряли духом и, отводя глаза, поблагодарили Рауффа за гостеприимство, после чего вежливо удалились.

Свидетелями же кульминационного момента той сказочной ночи были лишь сам хозяин, конюх, да один из гнедых жеребцов, которому и в самых радужных снах не могла привидиться такая партнерша. Он, по всей видимости, и убил ее, после чего дело было за малым – подвесить бездыханное тело на балке, дабы не заострять внимание на истинной причине смерти. Позже, конечно, все стало известно благодаря спиртному, не способствовавшему молчанию верного конюха.

Вообще, много об этом не говорили – слишком велико было число жителей округи, напрямую причастных к событиям той ночи и слишком много страху им пришлось натерпеться. Рауфф же избежал всякого преследования, ибо осуждать его за содеянное было действительно сложно. Посмеявшись, назвали дело самоубийством и на том закрыли.

В третий раз Рауфф не женился, но и не замкнулся в себе, как после смерти первой жены. Напротив – он стал гораздо больше времени уделять детям, друзьям и охоте. Этому способствовало, конечно, то обстоятельство, что дела, налаженные и находящиеся в порядке, не требовали более его постоянного внимания, большей частью ведомые управляющими. Частым гостем в сером доме у реки стала радость, настоящая и чистая, не окрашенная духом разврата и подлости, как при покойной хозяйке. Отец просил Ангелику не вдаваться до поры в разговорах с младщей сестрой в подробности семейной истории, в частности, не подчеркивать, что у детей разные матери. Совместными усилиями, при участии Роббинса и семьи Линхоф была создана вполне приемлемая легенда о безвременно ушедшей и оплаканной матери семейства, причем со временем в нее, казалось, поверили и сами авторы. Патриция росла в самой благоприятной атмосфере, с удовольствием училась, любила книги и все новое. Подобно родителю, она могла часами просиживать в библиотеке, в ее лице нашедшей, наконец, истинного ценителя. Любопытство девочки и склонность совать нос в чужие дела охотно приписывались ее не по годам развитому интеллекту, а ее редкая, просто кукольная красота, столь отличная от материнской жеманности – удачному эксперименту природы. Казалось, ничто не предвещало беды.

Однако гнедой жеребец убил несколько лет назад мать Патриции Кристианы, но не ее гены, унаследованные дочерью. Постепенно стало все более бросаться в глаза, что любопытство девочки, становящееся просто неприличным, объясняется не только ее умственными потребностями, но и еще чем-то.

Уже в самом раннем возрасте так называемые "половые таинства" не были для маленькой бестии секретом. Она неизменно оказывалась в нужное время и в нужном месте, став буквально напастью для не чурающихся определенного образа жизни слуг, а вскоре и всех жителей деревни. Причем уже к восьми годам она научилась достаточно ловко использовать добытую информацию и улыбка этого ребенка вызывала порой больший страх, чем волчий оскал. Менее всего при этом Патриция была поборником нравственности, скорее – злым духом, взимающим с грешников плату за молчание. Не один человек в деревне видел ее в своих радужных мечтах тонущей в болоте или затоптанной табуном взбесившихся лошадей, а происходящие время от времени странные случайности в сером доме не способствовали популярности населяющего его семейства. Несколько раз предпринимальсь попытки обратить внимание Рауффа на "необычное поведение" младшей дочери, но он лишь отмахивался, смеясь. Предоставьте, дескать, ребенку жить своей жизнью.

Между тем стало известно о помолвке Ангелики и Роберта, что, как я уже говорила, неожиданностью ни для кого не явилось – молодые люди были дружны почти с рождения и представляли собой неплохую пару. Им прочили долгие годы счастья и желали горы банальностей. Пусть Ангелика и была несколько замкнута и молчалива – ее любили в деревне за добрый нрав и искреннее участие в маленьких и больших бедах односельчан. Никто никогда не видел от нее подлости и не слышал грубого слова. В общем, при сравнении с младшей сестрой девушка сильно выигрывала, хоть ее внешность и не была столь блестящей. Но, тем не менее, она была довольно миленькой и тот факт, что Роберт Линхоф в нее по-настоящему влюблен, сомнений и дискуссий не вызывал. Поговаривали, правда, что их бракосочетание в определенной мере форсировано негаданно наступившей беременностью и что негаданной она была лишь для Роберта, но эти слухи не могли испортить общего впечатления гармонии, царящей между молодоженами. Одним словом – свадьба состоялась и все окрестные жители были рады поучаствовать в сем действе и внести свою лепту поздравлений.

Разумеется, беременность Ангелики не была пустым слухом и вскоре это стало заметно всем. Как бы там ни было, будущая мать была рада и охотно делилась впечатлениями и ощущениями с соседями и знакомыми, приходящими, чтобы ее навестить. Среди них была и некая Гудрун Арсани, чей автопортрет ты, полагаю, видел во время своего позапрошлого визита. Она была тогда совсем еще девочкой, лет одиннадцати, и также полной мечтаний и романтики, хотя увлечение живописью уже тогда было ее основным интересом. Так вот, надо отметить, что Патриция в то время несколько изменилась и даже прониклась неким подобием заботы к старшей сестре и будущему племяннику. Она старалась во всем угодить ей, проводила с ней много времени и в порыве нежности обнимала то Ангелику, то Роберта, рассыпаясь в преждевременных поздравлениях. И, хотя столь непохожие на нее проявления чувств постепенно заметно сместились в сторону мужа сестры, тогда это никаких подозрений не вызвало, ибо ее нежный возраст являлся естественным буфером для каких-либо пересудов в этом направлении.

Однако, беременности не дано было увенчаться нормальными родами. Недели за четыре до срока, выйдя по делам из комнаты, которую она делила с мужем, Ангелика зачем-то пошла к лестнице, поскользнулась в темноте и со страшным грохотом, разбудившим весь дом, скатилась вниз. Позже она сказала, что ей спросонья послышался голос мужа из конца коридора и она, удивленная, отправилась посмотреть, действительно ли это Роберт ведет с кем-то ночные беседы, ибо, выходя из комнаты, не обратила внимания, находился ли он в постели. Но, так это или нет, было уже неважно – ребенок погиб и сама Ангелика лишь чудом осталась жива, почти изойдя кровью и несколько недель после этого бывшая не в состоянии подняться с постели, что при ее от природы некрепком здоровье и тяжести произошедшего несчастного случая было неудивительно. Но прошло время, и жизнь в доме потекла по-прежнему, повседневные заботы и хлопоты немного притупили боль от пережитого, но тоска, уже знакомая этим стенам после несчастья с матерью Ангелики, вновь стала членом семьи Рауффа, в первую очередь заключив в свои объятия его старшую дочь, ставшую еще более нелюдимой и замкнутой, практически прекратившую следить за собой и, в частности, за своим настроением, раздражая мужа плаксивостью и угрюмством, ставшими отныне ее постоянными спутниками. Роберт стал все чаще сопровождать тестя на охоте и помогать в делах собственному отцу, которые шли все хуже и грозили оставить Роберта без сколько-нибудь приличного наследства. Даже сам дом без должного ремонта постепенно приходил в запустение, что, собственно, и являлось причиной проживания молодого Линхофа с женой в доме крепко стоящего на ногах Рауффа. Одновременно с тем стала все больше обращать на себя внимание растущая дружба между Робертом и младшей сестрой жены, бывшей в то время хотя и десяти лет от роду, но не по годам развитой девочкой, о чем я уже упоминала, и могущей говорить достаточно разумно, чтобы удерживать внимание отца и его друзей, не говоря уж об ищущем отдушины и повода для радости Линхофа – младшего. Их стали все чаще видеть вместе, то сидящими и оживленно болтающими на одной из скамеек сада, то скачущими на лошадях по полевым дорогам, то задумчиво смотрящими на воду, сидя на большом плоском камне у реки, с которым ты, безусловно, давно знаком – иначе и быть не могло, ибо камень этот играет немалую роль во всем происходившем и происходящем…

Надо сказать, у юной Патриции было одно весьма странное для ее возраста и темперамента увлечение, а именно – северная мифология. Причем не только в виде сказок и преданий, как ее принято воспринимать в современном мире, но вкупе со всевозможными таинствами и ритуалами, подробно описанными в некоторых из книг, собранных и переданных в распоряжение дочерей Рауффом. Не знаю, понимал ли он сам, что тематика некоторых из них, мягко скажем, выходит за рамки развлекательной литературы и несет с собой нечто большее, нежели чисто познавательную нагрузку, но факт остается фактом – библиотека была излюбленным местом пребывания Патриции и всю "программу", хранящуюся на страницах этих фолиантов, она знала как собственный карман. Несколькими годами позже, когда Патриция и Гудрун сдружились, та уверяла Гудрун, что, благодаря некоторым обретенным навыкам, она даже в состоянии управлять многими природными явлениями и распоряжаться людскими чувствами по своему усмотрению.

Гудрун, конечно, поначалу не приняла этих утверждений серьезно, приписывая их фантазии и восторженности своей более молодой подруги. Но один случай, произошедший спустя пару месяцев после этого разговора, заставил ее усомниться в обоснованности собственного скепсиса. Однажды, во время затянувшейся воскресной прогулки по лесу, подруги забрели гораздо дальше, чем было допустимо с точки зрения безопасности – в те времена большие участки леса еще оставались относительно дикими и встречи с неприятностями в виде лесных животных были нередки, да и всякий сброд вроде грабителей да убийц находил в них свое пристанище, по крайней мере, матери считали своим долгом воспитывать детей в свете именно таких историй. Пришло время возвращаться, к тому же собирался дождь, и было решено повернуть назад. И тут, на другом краю просеки, на которую случайно наткнулись девушки, они заметили дикого кабана, с остервенением роющего рылом землю. Но самое неприятное было, что кабан тоже заметил их и, одним прыжком развернувшись, замер, видимо, оценивая ситуацию. Понятно, что никакого оружия у Патриции и Гудрун с собою не было, ибо, как утверждала Патриция, женское оружие – страсть и коварство. Но, подозревая, что в бою с кабаном эти средства бессильны, было решено просто не двигаться с места в надежде на то, что кабан утратит интерес к неподвижной мишени и продолжит свое прежнее занятие, от которого его так беспардонно оторвали. Однако эта надежда оказалась тщетной – кабан, подобравшись и нагнув клыкастую башку, бросился в атаку, выбивая копытами клочья земли и явно вознамерившись покарать самым серьезным образом покусившихся на его территорию неведомых барышень.

Оторопев от ужаса, Гудрун словно приросла к месту, где стояла, попрощавшись наскоро с родными и жизнью. Патриция же, деловито поставив на землю котомку, которую несла всю дорогу, и освободив таким образом руки, вытянула их в направлении несущейся дикой свиньи и сказала что-то совсем неслышно, после чего выбросила одну руку к небу, добавив еще несколько слов, среди которых Гудрун явственно различила имена "Тор" и "Скади", после чего блеснувшая молния оставила от кабана-агрессора лишь внушительный кусок обугленного, вонючего мяса. Пораженная Гудрун не могла оправиться от потрясения и оторвать взгляд от того, что еще несколько секунд назад было ее смертью. Патриция же, засмеявшись, уверила подругу, что случившееся было чистым совпадением и та не должна принимать это всерьез и зацикливаться на этом. Гудрун сделала вид, что поверила объяснениям, но настороженность и даже некоторый суеверный страх по отношению к подруге отныне навсегда поселились в ее сердце.

Ну, я отвлеклась. Так вот, еще в двадцать первом году или около того Рауфф, изумив всех, возобновил субботние оргии, выдуманные когда-то его второй покойницей-женой и саркастически именуемые "вечерами танцев". Никто не ожидал от него такой выходки, полагая, что после того, как череда этих балов столь трагически оборвалась, ему даже вспомнить об этом было бы тяжело и, уж во всяком случае, он никогда не придет к мысли вновь учредить нечто подобное. Тем не менее, танцевальные вечера возобновились и даже некоторые из принявших участие в той, последней учиненной его покойницей-женой, оргии, оклемавшись от унижения, были непрочь вернуться хотя бы ненадолго в прошлое. Поначалу, правда, эти ночные встречи имели вполне невинный и даже благопристойный вид, постепенно набирая обороты и лишь году к двадцать пятому достигнув своего апогея, чему, если верить преданиям, немало способствовали сам распоясавшийся с годами хозяин и муж его старшей дочери, Роберт, находивший тогда горячий отклик в сердцах окрестных, падких до свежей плоти, красавиц. Но как раз примерно в тот год его неудержимой "бойцовской" карьере был положен конец, и рукой, несомненно, гораздо более властной, нежели не пользующиеся в стенах дома популярностью носители морально-нравственных норм, а именно – повзрослевшей Патрицией, прибравшей зятя к рукам со всеми потрохами.

По округе пронесся шепот, что эта двенадцатилетняя "волчица в человеческом обличье" даст фору любой опытной взрослой шлюхе, и не только интеллектуально, что сомнений не вызывало, но и внешне. А железная воля и непревзойденное, древнее коварство, дополняя вышеназванные качества, не допускают даже мысли о каком бы то ни было соперничестве. Ей завидовали и ее боялись. Ею восхищались и ее проклянали. Она жила свою жизнь так, как хотела, что могли себе позволить очень немногие, и упивалась каждым ее мгновением, каждой своей победой над беззащитными перед ее лютой рассчетливостью людьми и каждой секундой чужой боли, доставлять которую было, несомненно, одним из ее любимых времяпрепровождений.

Ее собственные козни ничуть не уступали подлостям ее излюбленного божества Локи, а конечная их цель была известна только ей самой, если таковая вообще существовала. Но, несмотря на всю ее репутацию, по меньшей мере три человека все же искренне любили ее – беззаветно преданный ей Роберт Линхоф, души не чаявший в дочери Рауфф и… Гудрун Арсани, числившаяся единственной подругой Патриции и являвшаяся, по сути, единственной ниточкой, ведущей от людей к разуму этой взбалмошной девицы. Порой Патриция все же прислушивалась к доводам подруги и Гудрун искренне полагала, что именно благодаря ей многим людям удалось избежать неприятностей, казавшихся неминуемыми. Моя, тогда еще молодая, бабка знала многие тайны юной дочки Рауффа, ревниво оберегаемые впоследствие ими обеими, и именно ей поверяла свои.

Так, в двадцать восьмом году, Патриция первой, раньше отца и матери Гудрун, была посвящена в намерения подруги выйти замуж за Криса Тапера, сына жившего немного ниже по реке фермера, к сожалению, того самого, который без малого пятнадцать лет назад был уличен Рауффом в некотором злоупотреблении, так скажем, гостеприимством его дома. Патрицию же, к тому времени давно знавшую от отца подробности той истории, это совпадение лишь позабавило, что, конечно же, окончательно успокоило в немалой степени зависящую от ее мнения подругу. Когда хотела, Патриция Рауфф могла быть очень милой и даже нежной, что, в конечном счете, и импонировало Гудрун, считавшей, что именно забота и отзывчивость – истинное лицо ее подруги, а окружающие просто не могут этого разглядеть, зашоренные предрассудками.

Молодая Арсани, конечно же, была несколько обеспокоена не совсем, с ее точки зрения, нормальными отношениями подруги с зятем, явно не сулившими никакой перспективы и могущими со временем стать даже опасными. Но, когда она попробовала издалека подойти к этой теме в разговоре с Патрицией, та, мгновенно распознав неуклюже завуалированную суть, засмеялась и попросила ее не тревожиться, ибо все ясно и предопределено, а именно то, что тандем Патриция-Роберт создан давно и навеки и ничто не в состоянии разрушить его, даже смерть. Гудрун лишь вздохнула, охваченная недобрым предчувствием.

Через год после свадьбы, как полагается в приличных семьях, у Криса и Гудрун родился сын – светловолосый, похожий на отца малыш, в мгновение ока сделавший гордых родителей еще более счастливыми. Это была на редкость дружная семья, основанная на взаимном уважении и истинном, неподдельном чувстве, только крепнущем со временем. Гудрун души не чаяла в муже и Крис ценил в супруге женственность и ласку, с лихвой компенсирующие некоторый недостаток яркости в ее облике.

Будучи в душе немного художником, муж охотно делился с Гудрун своим видением мира и его словесные описания самых обычных природных явлений были чрезвычайно живописны и полны красок, что, конечно же, импонировало тогда еще юной Арсани, единственным увлечением которой была живопись.

Своими же переживаниями и маленькими секретами молодая мать по-прежнему делилась с любимой подругой Патрицией, ибо бывают вещи, не предназначенные для мужских ушей, даже и самых родных.

Малыш рос, муж неустанно дарил ласку и внимание и обе прародительские пары, Тапер и Арсани, умильно радовались, глядя на казавшееся безоблачным счастье своих детей. Царившая в молодой семье идиллия, казалось, изменила и Патрицию в лучшую сторону, причем, если к подруге она всегда относилась с нежностью и внешней заботой, то и к другим людям она теперь была более предупредительной и готовой к сочувствию. Даже отец Криса, поначалу смущавшийся и начинавший смахивать с одежды несуществующие соринки в ее присутствии, становился все более общительным и открытым, видя, что никакого негатива по отношению к нему в поведении девушки нет, напротив – Патриция дурачилась и весело подмигивала старому фермеру, убедившись предварительно, что его пребывающая в неведении относительно некоторых, ушедших в прошлое, моментов жизни мужа дама не сможет запеленговать эту выходку. И старый Тапер был благодарен юной Рауфф за эту тактичность.

Время шло, в деревне игрались свадьбы и рождались дети. Так, обрели свое семейное счастье бывшие подруги Гудрун по детским играм, превратившись из вертлявых, ищущих приключений девчонок в степенных дам, как-то сразу, в большинстве своем, осознавших изменение своей общественной роли и готовящихся образовать в будущем костяк "деревенских тетушек", сменив на посту нынешнюю плеяду не скупящихся на нравоучения и порицания сплетниц. Даже дочь мясника Мария, презрев все пересуды в свой адрес, вызванные – чего греха таить – ее весьма вольными представлениями о накоплении жизненного опыта, устроила свою судьбу подобающим образом, причем едва ли не лучше всех – ее избранником оказался некий коммерсант из города, совсем недавно унаследовавший от одного из родственников весьма неслабый капитал и знавший, как найти ему применение. Разумеется, в деревне жених, а вскоре муж Марии появлялся очень нечасто, что его благоверной, щадящей чувства супруга и оберегающей его уши от "клеветы" ее бывших земляков – сельских жителей, было на руку, как и ее собственный, совершенно логичный, переезд в город. Правда, завести детей у молодой пары как-то не получалось, во многом, пожалуй, благодаря некоторым деревенским "искуссницам", в свое время помогавшим "бедной девушке" в трудных ситуациях, да, видать, не очень ловко.

Лихие наездницы в прошлом – Амалия и Литиция – чье мастерство в седле почти не уступало оному Патриции, также без жалости поменяли пышущих жаром и пахнущих пОтом жеребцов на таких же, но несколько меньшего размера и чуть большего образования, гордо прошествовав на венчание в местную церковь и сразу после этого несколько распустившись в талии, но обретя вожделенный "домашний вид". Да и совместное времяпрепровождение подруг резко изменилось в своей структуре – на смену сумасшедшим гонкам по округе да девичьим визгам, прорезающим тишину ночи, пришли чинные посиделки за субботним или воскресным чаем и неспешные прогулки в лодке до самой фермы Тапера, или пешком, по знакомым с детства лесным тропинкам.

Так, до самого 1830 года ничего интересного и заслуживающего внимания не происходило, если не считать, что связь Роберта Линхофа и семнадцатилетней тогда Патрицией Рауфф перешла все мыслимые границы приличия и, как это всегда бывает, оставалась тайной лишь для супруги вышеозначенного молодого человека. То есть Ангелики. По крайней мере, так думали все, глядя на ее все растущую апатию старшей дочери Рауффа и ее абсолютную незаинтересованность окружающим. Лишь на пару часов в день, да и то при безупречно хорошей погоде, показывалась Ангелика в саду с книгой, спеша при появлении малейших признаков грядущей непогоды вновь скрыться в доме, внутри которого она, избрав жизнь затворницы, почти не покидала своей, теперь отдельной от мужа, комнаты, спускаясь вниз лишь с целью отобедать, да и то через раз. Ужинать Ангелика отказывалась постоянно, довольствуясь парой яблок или орехами.

Роберт, всецело посвятив себя своей юной пассии, казалось, вовсе не замечал нарастающих изменений в поведении жены, а если и замечал, то приписывал их, с подачи Патриции, развивающемуся психическому заболеванию, опустошающему душу и необратимому. Даже комнату жены он теперь иначе, как "берлогой" не именовал и, презрев все формальности, вовсе прекратил там появляться. Что касается Патриции, то за ее внешней добротой и предупредительностью по отношению к сестре скрывались холодное высокомерие и презрительная брезгливость, что не могло, однако, укрыться от глаз отца и близкой подруги – Гудрун Тапер. Но, поскольку любые разговоры с Патрицией на эту тему, а тем паче упреки были бесполезны и даже небезопасны, Гудрун предпочитала не вмешиваться в чужие семейные отношения, предоставив событиям развиваться так, как им вздумается. И, следуй она этому принципу до конца, то, быть может, и не случилось бы всего того ужаса, который последовал в наказание за одну-единственную, но крайне серьезную, ошибку и камня на камне не оставил от того, что Гудрун именовала своим счастьем.

Это произошло ранней осенью тридцатого года, кажется, в сентябре, когда темнело еще не так рано. Была суббота и из города приехала дочь мясника, а к тому времени жена коммерсанта Мария – навестить родителей да подруг, что в последнее время случалось не так уж часто. О ее приезде знали заранее, и так называемая программа была разработана Амалией и утверждена Литицией и Гудрун, горящей желанием завершить начатый уж несколько недель назад групповой портрет подруг.

После того, как сеанс позирования был окончен и оставалось доработать лишь некоторые детали, чем Гудрун вполне могла заняться и позже, вся четверка отправилась в лес на традиционную прогулку, перейдя реку по недавно наведенному мосту в нескольких сот метрах ниже дома Рауффа и, неспеша болтая и вспоминая лихое девичье прошлое, поднимаясь вверх, в надежде позже увидеть кого-нибудь с лодкой и переправиться назад.

Постепенно начинало темнеть. Было еще не поздно, но густые облака, к вечеру затянувшие небо, перекрыли путь солнечным лучам, принудив день ретироваться и залечь в свою занебесную берлогу. Решив, что пора справиться насчет переправы, дабы не попасть под грозящий начаться дождь, подруги снова вышли к реке, оказавшись непосредственно напротив сада Рауффа, через который уже доносились звуки музыки начинающегося "танцевального вечера".

Шедшая впереди Гудрун вдруг глухо вскрикнула и отпрянула назад, машинально прикрыв рот рукой, что должно было свидетельствовать об охватившем ее ужасе. Остальные, озадаченные и влекомые любопытством, также заглянули меж ветвей, дабы узнать, что же так встревожило и испугало их спутницу.

Картина, представшая их взору, была и в самом деле отвратительной – Роберт Линхоф, в разорванной сорочке и с всклокоченными волосами пытался, войдя до колен в реку, отстирать от светлых брюк темно-бордовые пятна, происхождение которых не вызывало сомнений, ибо на черно-сером обломке скалы у самой воды лежала Ангелика, спутать которую с кем-либо другим было невозможно. Судя по ее неестественной позе и большому расплывшемуся из-под ее головы пятну крови, начавшей уже капать с камня в воду – старшая дочь Рауффа была мертва или же крайне близка к тому. Роберт же стремился стереть следы содеянного, начав с брюк, дабы не дать крови засохнуть. Все было ясно, как божий день и Литиция, вслед за Гудрун, испустила сдавленный крик, который был, к несчастью, услышан Линхофом. Когда он поднял глаза, в них стоял ужас затравленного зверя, вдруг осознавшего, что ловушка захлопнулась и шансов на спасение нет. Выйдя из оцепенения, он попытался что-то крикнуть через поток невольным свидетельницам его преступления – возможно, какое-то дикое объяснение или угрозу, но подстегиваемые страхом женщины, крича и рыдая, уже бежали прочь от этого злосчастного места, стремясь как можно быстрее достичь людей и сообщить им о происшедшем. Последнее, что видела Гудрун, было тело Ангелики, сползшее с камня, ставшего для нее алтарем, и мешком упавшее в воду, к ногам ее убийцы.

Лишь несколько минут понадобилось подругам, чтобы достичь моста и переправиться через него. Скорее даже не переправиться, а перескочить это препятствие, ибо даже Амалия, находившаяся на четвертом месяце беременности, не почувствовала этой дороги – столь сильна была паника, владевшая ими. Смерти в деревни, конечно, редкостью не были – редкая неделя проходила без погребения – по большей части, стариков или болезных, но убийства происходили не так уж часто – в основном, в пьяных потасовках и, уж во всяком случае, не на глазах у дам.

Наконец, завидев на улице одного из крестьян, возращавшегося с поля, подруги, задыхаясь от бега и перебивая друг друга, поведали ему страшную новость.

Далее все произошло быстро и вполне предвиденно. Начавшийся было вечер танцев в сером доме у реки был в одночасье окончен, и толпа встревоженных сообщением подруг людей, во главе с самим Рауффом, бросилась через сад к указанному месту – лежащему у воды камню.. Несколько человек, вооруженных ружьями и топорами, пошли в обход, берегом, дабы пресечь возможные попытки молодого Линхофа, обагрившего руки кровью собственной жены, скрыться иным путем.

Однако эта предосторожность оказалась излишней – достигшая берега группа преследования застала Роберта понуро сидящим на злосчастном камне и безучастно смотрящим на убиенную, так и лежащую наполовину в воде, лицом вниз, Ангелику. Шалунья-река забралась ей под платье, подняв подол почти до самой груди и предоставив миру обозревать белизну стройных ног покойной, не чувствовавшей более никакой стыдливости. Ее же убийца, не заботясь теперь о таких мелочах, как чистота одежды, сидел прямо в пятне крови, растекшейся по поверхности камня. При виде этой картины шедший впереди Рауфф остолбенел и на секунду замер, почти сгорбившись от тяжести навалившейся на него новой беды. Но всем присутствующим, знавшим этого сурового и решительного парня не первый день, было ясно, что ничего хорошего его показавшаяся на миг безвольной поза сидящему на камне подонку не сулила. Так и оказалось – после нескольких секунд молчания осиротевший отец окликнул зятя – тихо, но настойчиво. Роберт, словно ждавший приказа, медленно поднялся и, повернувшись к столпившимся у калитки людям, выпрямился, глядя в глаза Рауффу и не порываясь более давать какие-либо объяснения, которых, к слову сказать, никто у него и не требовал. В последствии эта поза перед казнью стала даже модной в определенных кругах, так сказать…

Медленно, очень медленно поднял седой Рауфф ружье, с которым в последние несколько лет почти не расставался и прицелился. Линхоф, однако, не вздрогнул, не бросился в ноги палачу и не отвел взгляда. Какое-то жуткое спокойствие владело им, от которого всем присутствующим стало неуютно, словно не человека видели они перед собой, а некое чудовище, с одинаковым презрением относившееся и к смерти, и к жизни.

Впоследствии высказывались предположения, что Роберт Линхоф смотрел в одну точку, боясь встретиться глазами с кем-то в толпе, что могло бы поколебать его решимость гордо встретить свою участь. Другие же приписывали это объяснение извечному желанию людей придать ситуации побольше драматизма и не хотели видеть в поведении обреченного печати высших сил, к чему склонялись третьи. Но, так или иначе, для Рауффа, бывшего наемника, не имело никакого значения, насколько мужественно готов встретить смерть бывший муж его дочери, чье остывающее тело мерно билось о подножие камня в такт ритму качающей его реки.

Но вдруг, под удивленные взоры, Рауфф отбросил ружье, но лишь потому, что изменил способ исполнения приговора. Выхватив у одного из стоящих рядом крестьян топор на длинном топорище, он, сделав несколько шагов в направлении Роберта, размахнулся и, вложив в удар всю свою немалую мощь, разрубил зятя на две половины, от темя до паха. Стон ужаса прошел по толпе, в глазах крестьян явственно читалось благоговение, граничащее с раболепием к этому богатырю, и на Этот раз заставившему обстоятельства считаться с собою. Сам же Рауфф стоял, устало и как-то поникше оперевшись на топорище, словно ожидая продолжения вечера, из танцевального переросшего в судьбоносный. Но мало кто понимал тогда, насколько судьбоносным он являлся и какие неведомые силы освободил, или даже породил своим ударом свирепый бывший наемник, столь характерным для себя способом наведя порядок в своей семье.

На другой же день состоялись похороны убиенных, также ознаменовавшиеся своеобразным скандалом, ибо Рауфф, бросив вызов всему святому, не позволил священнику отпевать Роберта Линхофа, приказав тому ограничиться лишь его дочерью. А, поскольку абсолютное большинство жителей открыто выступило на его стороне, то святой отец предпочел последовать указанию и исполнил все так, как было велено, оправдывая себя мыслью, что поступает, по большому счету, правильно, предупреждая переход всего местного населения в язычество, к последователям которого он причислял Рауффа и его младшую дочь. Надо ли говорить, что, после случившегося, ни о какой дальнейшей дружбе между хозяином серого дома и Линхофом-старшим и речи быть не могло. Более того – последний, в одночасье почувствовавший себя чужим среди знакомых с детства людей, продал последнее имущество и отбыл в неизвестном направлении. Говорили, что ему даже пришлось идти на поклон к столь позорно отосланной им из дома жене и остаток жизни лакейски заглядывать ей в глаза да гнуть спину на ее родственников, замаливая несуществующие грехи" – старуха замолчала, казалось, стараясь еще более глубоко погрузиться в историю членов ее семьи, чьих судеб касалась рассказываемая ею история. Через какой-то промежуток времени, который я не могу теперь для вас точно определить, она продолжила:

"Еще через две недели Рауфф, заросший и осунувшийся до неузнаваемости, после страшных мучений бессонницы и почти на грани сумасшествия, пришел к подруге своей дочери Гудрун Тапер и, пожелав остаться с ней наедине, рассказал то, что скрывать был больше не в силах, взяв с нее клятву, что никто не узнает о его тайне до той поры, пока в деревне не останется ни одного его потомка. После чего вернулся в свой дом, взял ружье и отправился к реке, где, сидя на том же пресловутом камне, внес свою лепту в его черную славу, выстрелив себе в рот, что разбросало его буро-коричневые мозги до самой калитки.

Гудрун Тапер, в девичестве Арсани, сдержала данное ею самоубийце слово…

И лишь после того, как последний физический след злосчастной и преследуемой муками семьи Рауфф стерся с этой земли, решилась она открыть людям тайну бывшего наемника, которую он по каким-то ему одному ведомым измышлениям не захотел унести с собой в могилу. Хотя о причинах, побудивших его довериться Гудрун, догадаться было в последствии нетрудно.

Все очень просто – в тот проклятый вечер, на берегу реки, Рауфф рассек пополам не убийцу Ангелики, нет. Он, не дрогнув, заставил навеки замолчать свидетеля, единственного человека кроме него самого, видевшего, как его дочь, Патриция Кристиана, с холодностью пантеры отправила на тот свет свою старшую сестру.

Рауфф видел, как Патриция, покинув гостей, отправилась через сад на берег, а поскольку получасом ранее в том же направлении ушли и Роберт с Ангеликой, то обеспокоенный отец, сочтя своим долгом воспрепятствовать грозившему разгореться скандалу, последовал за ней. Едва приблизившись к калитке, выходящей к черно-серому камню, Рауфф понял, что уже поздно – погрузив руку в волосы сестры, Патриция, с невиданными для столь внешне утонченного существа силой и остервенением, била ту головой об обломок скалы, становящийся красным от пролитой крови. Бывшему наемнику не нужно было долго присматриваться, чтобы определить, что дочь, рожденная его первой женой, мертва и исправить ситуацию он не в силах.

Роберт, стоя в нескольких шагах от погубленной супруги и обезумевшей любовницы, казалось, врос в землю, и лишь открываемый и закрываемый, словно у рыбы, рот позволял отличить его от статуи. Наконец, Линхоф опомнился и бросился в гущу событий, но, как уже сказано, с явным опозданием – открытые глаза Ангелики уже ничего не видели, а стоящий в них панический ужас был последней эмоцией, испытанной его благоверной. Оторвавшись от своей жертвы, семнадцатилетняя Патриция впилась хищным поцелуем в его губы и он, словно возбуждаемый видом трупа некрофил, не сумел отказаться от предложенного.

Это было столь же мерзко, сколь и ужасно, и даже прошедший огонь и воду Рауфф не мог не содрогнуться при виде столь откровенного конщунства. Затем, отряхнувшись, Роберт Линхоф взял-таки управление ситуацией в свои руки, объяснив хохочущей стерве, что единственный их шанс на спасение – это избавиться от тела, и послав ее за необходимыми инструментами. Сам же он пока застирает одежду и расчистит место у забора, где свежей могилы никто не заметит.

Рауфф насилу успел отпрянуть в заросли кустов, как мимо пронеслась Патриция, также, наконец, осознав нешуточность положения. Внутренне содрогаясь, хозяин дома вернулся к гостям, призвав на помощь всю свою выдержку и тренированное хладнокровие, дабы не подать виду, как он возбужден и испуган. Рауфф молился про себя, чтобы оставшимся на берегу подонкам удалось-таки закопать труп и скрыть следы происшествия, со стыдом осознавая, что младшая дочь остается для него самым дорогим существом на свете, даже после того, как он окончательно убедился, что под его кровом взросло чудовище, не смеющее именоваться человеком.

Какова же была паника старого прошлого наемника, когда музыка вдруг оборвалась и раздались крики, из которых он понял, что его надежды рухнули – четыре девки затеяли лесную прогулку в самое неподходящее время.Также ему стало ясно, что Патрицию пока никто не обвиняет и уличен был один Роберт.

Решение пришло мгновенно, ибо Рауфф вовсе не был уверен, что Линхоф станет покрывать свою юную полюбовницу под угрозой суда и неминуемой казни, каковы бы ни были его чувства к ней. Посему оставался лишь один путь спасения любимого отпрыска – избавиться от Роберта. Но, уже взяв того на мушку и будучи готовым нажать на курок, доведенный до отчаяния Рауфф вдруг вспомнил местный обычай – в случае осечки не стрелять повторно – даже на охоте, ибо и у зверя должна оставаться надежда не спасение. Именно потому, не доверяя больше технике, бывший наемник сменил ружье на топор, которым владел виртуозно.

Для закрепления впечатления среди жителей Рауфф разыграл спектакль со священником, пообещав снести с плеч и скормить собакам его башку, посмей тот хотя бы приблизиться к останкам "этого подонка".

С грехом же, взятым на душу, старый Рауфф не позволил себе жить дальше и, излив сердце Гудрун Тапер, бывшей как невольной могильщицей Роберта Линхофа, так и лучшей подругой Патриции, и передав в ее руки судьбу последней, составил компанию убиенному им зятю.

Патриция же оставалась во время всех этих событий удивительно хладнокровной. Казалось, что ее самообладание – просто результат глубочайшего потрясения, вызванного столь жуткой тройной потерей, и она просто не может прийти в себя и выкарабкаться из глубин горя и душевной опустошенности. Она держалась ровно, говорила сдержанно и грациозными движениями отстраняла сыпавшиеся на нее отовсюду соболезнования, демонстрируя тем самым, насколько безутешна она в своих страданиях. Ее, и без того всегда малокровное, лицо приобрело мраморный оттенок и она, казалось, вообще не спала в эти дни, ибо, в какое бы время не приходили посетители, они всегда заставали ее прибранной и готовой к обсуждению любых вопросов, включая деловые заботы, которых, по смерти отца, у нее появилось немало – имущество Рауффа требовало управления и его партнеры, которых было довольно много, не могли, натурально, ждать, пока наследница отбросит скорбь и займется делами.

Мало того, некоторые из них видели в ситуации неплохую возможность нажиться, полагая юную Рауфф несведущей в финансовых вопросах и посему легкой добычей. Тем более, как стало известно, официальный управляющий делами по какой-то причине исполнял все пожелания своей юной хозяйки, а посему дожидаться замужества или совершеннолетия последней было излишне.

Насколько удались этим людям их задумки, неизвестно, но многие арендаторы покидали серый дом после разговора с ней в более чем удрученном состоянии, что могло свидетельствовать об их глубоком разочаровании результатами беседы. Но, так или иначе, каким-то образом Патриция справилась с ситуацией и через какое-то время ажиотаж вокруг нее начал стихать, а зетем и вовсе иссяк.

Разумеется, кажущаяся скорбь Патриции Рауфф могла обмануть кого угодно, кроме Гудрун Тапер. Знающая истинное положение вещей, верная подруга не заблуждалась относительно способности товарки "преодолеть горе" и присоединялась к всеобщим соболезнованиям и причитаниям лишь ради того, чтобы не выглядеть странно и не навести Патрицию на ненужные размышления. Надо сказать, сама Гудрун была в полнейшем смятении – с одной стороны, она осознавала весь ужас произошедшего и ей была вполне ясна отвращающая сущность юной наследницы, не имевшей, по ее мнению, ничего святого; с другой же – многолетняя привязанность не могла испариться в одночасье и Гудрун была просто не в состоянии вдруг перестать считать убийцу своей подругой. Она невольно пыталась найти хоть какие-то оправдания для Патриции, хоть как-то смягчить вину той в своих собственных глазах, и приписывала ужасные черты характера подруги унаследованному от отца буйному нраву, ибо поступок Рауффа представлялся Гудрун не менее отвратительным, чем совершенный его младшей дочерью – если уж на то пошло, подробностей преступления Патриции она не знала, и допускала даже, что оно могло случиться спонтанно и не иметь изначального умысла, тогда как хладнокровие старого Рауффа, убившего заведомо невинного человека и, что не менее гнусно, не давшего даже похоронить тело убиенного по христианским обычаям, обрекая душу бедняги на беспокойство, казалось доброй молодой художнице абсолютной бесчеловечностью, не могущей иметь оправдания.

Совершенно случайно в голову Гудрун пришла мысль, что, не окажись они с подругами на берегу в тот роковой момент и не стань свидетелями содеянного, все могло быть иначе – Роберт Линхоф и его тесть были бы по-прежнему живы и дружны, а Патриция не вызывала бы у нее столь противоречивых чувств. Что же до Ангелики, то ее было уже так или иначе не вернуть. На долю секунды Гудрун даже пожалела о решении отправиться в тот день на прогулку, в чем, правда, тот час же раскаялась – в конце концов, справедливость превыше всего и стечение обстоятельств, приведшее к трагической развязке, было не иначе как предопределено Богом, а, значит, и самым правильным из возможных.

Время шло. Буря вокруг серого дома на берегу и его злосчастных обитателей стихла и жизнь потекла своим чередом. Что до упомянутых обитателей, то их число сократилось до одного, ибо, потеряв отца, сестру и зятя, Патриция отказалась также и от прислуги, заявив, что ей оная ни к чему и она вполне справляется сама. Раз в неделю или две приходили, правда, поденщицы, вызванные для уборки, да садовник время от времени заглядывал, чтобы поддерживать парк в надлежащем виде, впрочем же тишина, воцарившаяся в доме, ничем не нарушалась. Даже конюшня опустела и выглядела теперь угрюмой и заброшенной. Патриция получила несколько предложений продать усадьбу, но категорически отвергла их все, сказав, что ее имение НИКОГДА не перейдет в чужие руки. Вскоре бесплодные попытки переубедить хозяйку прекратились.

Сама Патриция Рауфф почти не покидала пределов своих владений и ограничила визиты в обоих направлениях до минимума. Лишь Гудрун могла навещать подругу без приглашения, остальные же знакомые и жители деревни, прежде бывавшие во владениях Рауффа довольно часто, стали держаться подальше от дома и его нелюдимой юной хозяйки.

Гудрун же Тапер отметила про себя гораздо большее спокойствие подруги и ее возросшую скрытность. Если раньше она могла сказать, что знает или по крайней мере догадывается о содержании едва ли не половины мыслей и желаний Патриции, то теперь не могла быть уверенной даже в том, является ли та до сих пор ее подругой. Ей хотелось верить, что произошедшие в той изменения продиктованы раскаянием в содеянном и желанием будущей смиренной жизнью хотя бы частично искупить свое преступление.

Патриция довольствовалась малым – грубая пища и отсутствие шика, казалось, не волновали ее. Книги и прогулки по саду занимали ее дни и часто можно было видеть ее подолгу сидящей в раздумье все на том же черно-сером камне, вросшем в землю у самой реки, и отрешенно глядящей в темные воды – словно старость, грозящая ей еще очень нескоро, уже запустила свои щупальца в ее душу, и не осталось у нее никаких интересов в жизни, кроме воспоминаний о прошлом и подведения итогов достигнутому.

Порой она, сняв с шеи, подолгу рассматривала найденный когда-то ею на берегу реки золотой медальон, которым, как знала из откровений Патриции Гудрун, она очень дорожила. Раньше она говорила, лукаво улыбаясь, что этот "подарок" – залог бессмертия их с Робертом любви и "вечного единения", а однажды, расстрогавшись, даже открыла подруге тайну медальона, который вдруг со слабым щелчком раскрылся в ее тонких пальцах и показал Гудрун то, что хранил внутри – маленький портрет возлюбленного Патриции, выполненный с необыкновенным искусством и покрытый каким-то составом, призванным оберегать его от внешних воздействий. Роберт был на нем совершенно живой и смотрел вам в глаза пытливо и немного грустно. Художественная натура Гудрун не могла остаться равнодушной к столь поразительному творению и она долго и завороженно рассматривала медальон под гордым взором подруги.

Но это осталось в прошлом – теперь Патриция ни с кем не желала делиться своей скорбной памятью и раскрывала медальон лишь тогда, когда оставалась совсем одна и на просьбу Гудрун показать ей его еще раз лишь чуть качнула отрицательно головой.

Тема гибели супругов и последовавшего вскоре самоубийства отца вообще была табу в разговоре подруг, что, признаться, поначалу несколько уязвляло и расстраивало Гудрун, желавшую все же выведать несколько больше о подоплеке произошедшего и, в набожности своей, призвать-таки подругу к покаянию. Но этому не суждено было случиться – Патриция оставалась отшельником не только в своем образе жизни, но и в мыслях, предпочитая хранить свои чувства и надежды, если таковые имелись, внутри себя.

По мнению Гудрун, Патриция стала за прошедшее время еще красивей и как-то одухотворенней; весь ее облик был отмечен еще большей таинственностью, нежели ранее, словно горе и печаль – гениальные скульпторы – изваяли ее статую из гипса, а фея-память, не пожалев волшебной пудры грез, оживила ее.

Тем большей неожиданностью для всех жителей деревни, а в особенности для верной Гудрун, стало событие, последовавшее весной тридцать первого года, когда Патриция Кристиана Рауфф, презрев приличия и не выдержав даже положенного срока траура, возобновила субботние вечера танцев, проведение которых оба предыдущих раза обрывалось столь трагически.

Серый дом у реки был приведен в полный порядок и прежний шик вновь по-хозяйски вступил в залу и комнаты. Были осведомлены будущие участники действа и, несмотря на прогнозы Гудрун, полагающей, что люди отнесутся к идее с опаской и даже неприятием, приглашением почти никто не пренебрег, ибо в этой местности, в то время даже более чем сейчас отдаленной от цивилизации с ее возможностями, развлечений было слишком мало и жизнь текла слишком однообразно, чтобы отказываться от предлагающего развеяться мероприятия. Мало того, загадочность хозяйки дома, созданная ею самой и отчасти временем, возбуждала интерес, а ее поразительная красота, по слухам еще более кристальная чем прежде, призывала целые полчища окрестных ловеласов. К тому же, в обществе появилось и начало все более укрепляться мнение, что владелица поместья и всего состояния покойного Рауффа решила-таки, отринув траур и раздумья, обзавестись супругом и предстоящие балы будут являться не чем иным, как смотринами претендентов. Одним словом, событие, по выражению одного из фермеров, должно было "привнести свежей крови" в скучную жизнь округи и дать пищу мыслям и разговорам. Знал бы этот провидец, насколько точной окажется его метафора!

Первый вечер оказался особенно пышным, хотя и последующие поражали своим шиком, продуманностью программы и по-настоящему разгульным весельем. По общему мнению, вечера Патриции были гораздо более импозантными, чем устраиваемые когда-то ее отцом, хотя, наверное, определенная доля лести и желания потрафить в этих высказываниях все же имелась.

Своим присутствием почтили бал также многие так называемые "почетные гости", такие как городской коммерсант – муж Марии, старик Тапер и некоторые другие люди, на приезде которых Патриция прямо-таки настояла, используя все свое обаяние и силу убеждения, недостатка в которых у нее не было и противиться коим никто не мог. Разумеется, одна из главных ролей на празднике отводилась "дорогой подруге Гудрун", которая, будучи искренне обрадованной тем, что Патриция наконец обрела свой прежний задор, привела с собой еще несколько гостей, в частности, озорную товарку по прошлым детским играм Литицию и пару месяцев назад благополучно разрешившуюся от бремени Амалию, причем обеих – с мужьями, не пожелавшими отпускать жен в одиночестве, помятуя о прошлой репутации танцевальных вечеров Рауффа. Таким образом, все четыре подруги, включая Марию, получили отличную возможность видеться чаще, принимая во внимание то, что их мужья вскоре стали завсегдатаями проводимых Патрицией мероприятий, найдя их "увлекательными", а хозяйку "милой и остроумной", хотя и не так уж трудно было догадаться, в чем именно заключается для них особая прелесть субботнего бала.

И на самом деле, "девица Рауфф" всегда бывала необычайно оживлена и очень гостеприимна, сыпала шутками и развлекала гостей аллегориями. Она была истинной хозяйкой своих вечеров не только потому, что являлась их организатором, но и в силу своей поистине королевской величественности и непередаваемого словесно обаяния, сквозивших в каждом ее жесте, слове и взгляде. Неудивительно, что разгульные повесы, разом позабыв своих спутниц и оставив их на попечение престарелых резонеров, тупо и завороженно, высунув исходящие слюной языки, таскались за Патрицией по пятам, подобно стаду безмозглых овец, ведомых наглым бородатым козлом к какой-то неведомой цели. Однако той неизменно удавалось разряжать обстановку и избегать косых взглядов покинутых квочек, умело составляя пары и раздавая им ключи от комнат наверху. Родительская наука не прошла даром и лихие ухажеры неизменно предпочитали воробья в руке голубю на крыше. Одним словом, основная идея вечеров осталась неизменной.

Гудрун гордилась подругой. Гордилась ее красотой, ее шармом и интеллектом. Молодая художница не испытывала ни малейшей зависти и искренне желала Патриции обрести женское счастье, ибо свое собственное она почитала уже состоявшимся. В ее чистом неиспорченном сердце было более чем достаточно доброты и отзывчивости, чтобы простить любимой товарке все ее отрицательные, по мнению Гудрун, качества, так как сама она была далека от мысли, что состоит из одних достоинств. Доверие к юной Рауфф, взрощенное испытанной годами и сделанными признаниями дружбой было настолько прочным и незыблемым, настолько само собой разумеющимся, что никаких сомнений в открытости подруги и чистоте ее намерений у Гудрун не возникало. И даже застав однажды Патрицию и собственного мужа, стоящих, сплетясь в объятиях, в одном из многочисленных темных уголков второго этажа, ей легко удалось убедить себя в том, что происходящее – суть свидетельство дружеской симпатии между столь дорогими ей людьми и даже порадоваться крепнущей дружбе между домами.

Между тем, ближе к середине ночи, когда гости были уже достаточно опьянены алкоголем и собственными успехами на поприще блуда, чтобы замечать друг друга и делать далекоидущие выводы, черно-серый камень на берегу неизменно принимал на своей плоской, похожей на стол поверхности свою юную госпожу в сопровождении очередной добычи и добавлял в свою копилку впечатлений еще один пассаж ее яркого, но, увы, обреченного жизненного скерцо.

Но субботняя ночь проходит быстро, и после нее дом снова на целую неделю замирал, почти не проявляя признаков жизни и приобретая свой прежний угрюмый вид. Ставни почти на всех окнах были закрыты и лишь изредка можно было заметить слабый блуждающий огонек свечи в одной из комнат, выходящих в сторону деревни.

Тишина в доме и вокруг него стояла в эти дни необычайная. Не раздавалось обычного в хозяйстве сельских особняков конского ржания, стука топоров или перекрикивания работников. Даже птицы, коих множество в этих местах, казалось, избегали селиться в ветвях окружающих имение Рауфф деревьев, ибо что-то гнетущее носилось в пахнущем отчаянием воздухе и неведомое большинству людей шестое чувство подсказывало пернатым верное решение. Лишь иногда, да и то совершенно случайно, можно было услышать тихий, плачуще-осторожный скрип калитки в высоких центральных воротах, пропускающей какого-то ночного гостя, да еще ласковый смех, перемежающийся с напевным речитативом, порой слышался то из окон мансарды, то с берега.

Эти скудные сведения приносили певцы серенад, пару-тройку раз решавшиеся пытать молодецкого счастья под окнами хозяйки серого дома. Но возвратились они все унылыми и нерадостными, а в рассказах своих явно чего-то недоговаривали. Старики же подшучивали над ними и, вспоминая предания, лукаво советовали просить помощи у эльфов и гномов.

Но неизменно приходила новая суббота и окна дома озарялись светом сотен свечей, вновь лились потоки задорной музыки и верные гости, пораньше окончившие дела, спешили приложиться к ручке грациозной хозяйки вечера, засвидетельствовав ей свое почтение и непреходящую восторженность.

Однажды, где-то в конце лета, Мария с мужем не появились на вечере. Обычно, приезжая из города за несколько часов до того, как нужно было выходить, они останавливались в доме Гудрун или Литиции, где могли немного передохнуть с дороги и привести себя в порядок, так как путь отнимал несколько часов и рыжая пыль, взбитая лошадиными копытами и колесами экипажа, успевала въесться во все складки одежды. Иногда они приезжали в пятницу и проводили ночь в доме одной из подруг, где всегда могли рассчитывать на радушный прием.

В этот же раз ни в субботу, ни накануне они не появились и, когда до назначенного Патрицией времени оставалось не более получаса, стало ясно, что ждать дольше не имеет смысла. Амалия, правда, успокоила начавших было волноваться подруг, предположив, что дела заставили городского коммерсанта изменить намеченные планы, а Мария, до смерти боявшаяся теперь дать повод пересудам, не рискнула без мужа отправиться в столь злачное место, в чем была, собственно, абсолютно права. На том и порешив, все три оставшиеся пары чинно отправились в серый дом у реки, дабы принять посильное участие в единственном проводимом в этих местах развлекательном мероприятии.

Патриция была, к слову сказать, заметно огорчена, узнав, что городские друзья пренебрегли, по ее выражению, гостеприимностью ее жилища, но тоже пришла к выводу, что работа есть работа и сетовать на нерадивость отдельных приглашенных не стоит. На этом инцидент был исчерпан, и произошедшее за своей несущественностью кануло бы в лету, если бы через два дня, в понедельник, внезапно примчавшаяся Мария взволнованно не сообщила, что ее муж, отбыв по делам еще в прошлую среду и обещав вернуться на следующий же день, до сих пор не объявился и не дал о себе знать ни скупой строчкой письма, ни весточкой через партнеров или знакомых. Кстати сказать, те люди, на встречу с которыми он якобы собирался, ни о чем таком не имели ни малейшего понятия, будучи изрядно удивлены сообщенной им Марией новостью. Предпринятые поиски ничего не дали и, несмотря на все усилия друзей и знакомых, место нахождения мужа оставалось Марии неизвестным. Не слышали ли Амалия, Литиция и Гудрун чего-нибудь, способного навести истерзанную тревогой одиночества жену на след пропажи? Узнав же, что супруг во время своего странного коммерческого вояжа, истинные цели которого он почему-то предпочел скрыть, в деревне не объявлялся, Мария совсем поникла и, рискуя впасть в истерику, раскачивалась из стороны в сторону, сидя на вовремя подставленном ей одной из подруг стуле.

Услышав от Гудрун повествование о случившемся, Патриция лишь пожала плечами, для порядка посукрушавшись, правда, что ее субботнее общество утратило один из бриллиантов, выпавший из него, словно из диадемы небрежной невесты и закатившийся в половую щель. Отстраненная аллегория подруги слегка покоробила чувствительную и сентиментальную Гудрун, но, по большому счету, от молодой Рауфф трудно было ожидать какого-то особенного сочувствия чужой беде, которым не грешили ни отец ее, ни мать.

Спустя некоторое время беспокойство улеглось, оставив, впрочем, Марию в несколько подвешенном состоянии, на которое обрекал ее новый статус вдовы-не вдовы и жены-не жены. Она практически перестала выходить из своего городского дома, ставшего для нее отныне тюрьмой и, уж во всяком случае, прекратила посещать танцевальные вечера в доме Рауфф, чего требовало если не ее внутреннее состояние, то, по крайней мере, общественное мнение, хотя сама она и считала его ханжеским. Ее одиночество лишь время от времени нарушалось верными подругами да родственниками мужа, постепенно перенявшими все дела пропавшего коммерсанта, поскольку она сама ничего в этом не смыслила, получив "образование" в университетах несколько иного рода… Но, как законная супруга она, само собой, не могла быть потеснена в правах, а посему бедность и забвение ей не грозили, что уже само по себе не так уж и мало.

Однако, с исчезновением городского коммерсанта, имевшего когда-то счастье взять в жены Марию, странные события не окончились. Субботние вечера в доме Патриции Рауфф набирали силу, становясь все более знаменитыми и известными в округе, и все больше гостей из города, в том числе достаточно титулованных и в определенной степени даже уважаемых готовы были рискнуть своей репутацией ради присутствия в одну из суббот подле блистающей грациозностью молодой хозяйки.

В лоске и пьяном веселье, сопровождающих эти оргии, внешне остающиеся, тем не менее, вполне респектабельными, мелкие события и переживания попросту тонули, не оставляя ни кругов, ни ряби на поверхности сытого довольства жизнью. Одним из таких событий стало исчезновение супруга Амалии в начале декабря, выдавшегося на удивление теплым и приветливым. Молодой человек отправился навестить приболевшего родственника, жившего милях в девяноста от деревни, обещав вернуться не позднее, чем через десять-двенадцать дней, и "не появился более на пороге, обрекая свою благоверную на долгое безрадостное существование в холодных объятиях одиночества". Это цитата из Патриции Рауфф, отреагировавшей на известие о его пропаже именно такими словами, не без толики высокопарного издевательства. Впрочем, она тут же извинилась перед Гудрун, в присутствии которой произнесла все это, сославшись на переутомление и пообещала "исправиться", чем вновь успокоила свою наивную товарку. Между тем прошел слух, что мужа Амалии видели подъезжающим к деревне как раз в тот день, когда он и должен был вернуться по рассчетам жены. Куда же он "провалился" после этого, оставалось загадкой.

Благоверный Литиции исчез в мае 1832-го, отправившись пройтись с ружьем и обещав вернуться к ужину. Ужин остыл и был выброшен, ибо никто к нему так и не притронулся, предчувствуя недоброе, что и не замедлило произойти. Так же как и в первых двух случаях, поиски ничего не дали, а в команде можно-сказать-вдов стало на одного члена больше. Патриция предложила выдавать туда членские билеты, как в элитный клуб, но, натолкнувшись на укоризненный взгляд Гудрун, расхохоталась и сказала, что пошутила.

Правда же лежала на поверхности и, если жители деревни могли ее и не заметить, то Гудрун, вхожая в святая святых юной Рауфф и знавшая поверенную ей отцом подруги тайну просто обязана была постичь истину, пусть и с запозданием. Это позволило бы ей, по меньшей мере, спасти собственную семью. Но, находясь в самом круговороте событий и, плюс ко всему, по-настоящему очарованная своей сильной, умной и невыносимо красивой подругой, молодая художница была не в состоянии разглядеть того, что творилось у нее перед глазами, которые были слепы, словно у рожденного от страдающей гонореей матери младенца. Дьявол же, напялив юбку и надев маску красавицы, откровенно глумился и над ней, и над ситуацией, и над всем миром. Трудно сказать, что творилось в черной душе Патриции Рауфф, отравленной гонором и истерзанной горем, что побудило ее превратиться из человека в монстра, не чувствующего жалости и утратившего остатки гуманности. Но свершилось то, что свершилось – истории этой было суждено стать сагой, с оглядкой передаваемой из уст в уста и обреченной существовать в вечности.

Проснувшись теплой сентябрьской ночью от жажды, Гудрун не обнаружила рядом мужа. Полагая, что тот просто вышел по нужде, она не обеспокоилась и, напившись воды, постаралась уснуть снова, невольно прислушиваясь в ожидании его возвращения. Но, когда Тапер не появился и через полчаса, Гудрун начала волноваться. От сна не осталось и следа, а волнение постепенно перешло в панику, ибо, в свете событий последнего времени, никто не мог быть спокоен за своих близких.

И снова поиски не дали бы ничего, если бы не одно обстоятельство, открывшееся несколькими днями позже. Одна из служанок деревенского кабака, та самая, что когда-то, вызванная прислуживать гостям, застала юную Патрицию в объятиях Роберта Линхофа на камне у реки и была до смерти испугана ее угрозами, провела ту роковую ночь также за пределами дома, согласившись на предложение своего жениха прокатиться в лодке по ночной реке. Опуская романтические подробности поездки, служанка поведала, что, несколько десятков метров недоезжая принадлежащего Рауфф участка берега, она вдруг услышала голоса и смех, доносящиеся предположительно со стороны черно-серого камня, среди которых она опознала голос Патриции, спутать который с любым другим было крайне сложно, и молодого Тапера, явно вторящего ведущей первую партию хозяйке дома. Слов девушка не разобрала но, помятуя о своем прошлом опыте общения с молодой Рауфф, принудила жениха развернуть лодку, дабы избежать еще одной встречи с вызывающей в ней ужас особой. Причем сам жених, вынужденный незапланированно выгребать против течения в угоду своей возлюбленной, подтвердил наличие голосов на берегу, пренадлежности которых он, правда, не разобрал.

Это решило дело. Патриции Рауфф в эти дни не было в деревне – она была в городской поездке, где ее ждали неотложные дела, как она доложила перед отъездом подруге. Но об этом потрясенная переживаниями Гудрун вспомнила лишь несколькими часами позже, когда дикое шокирующее прозрение буквально скомкало ее душу.

В очередной раз сурово настроенная толпа крестьян дружно направилась к серому дому у реки, полная решимости и на сей раз восстановить справедливость. Правда, перспектива учинить расправу над девятнадцатилетней девчонкой многим пришлась не по душе, ибо, как было справедливо указано, времена инквизиции давно остались в прошлом и излишние зверства никого не привлекали, но разобраться в ситуации и выяснить, что же сталось с молодым Тапером, желали все без исключения. Решено было пыли и грома не поднимать, но исследовать территорию на предмет наличия каких-либо улик.

Дальше было неинтересно. Едва присыпанные землей, во рву, тянущемся вдоль забора и берущем начало неподалеку от рокового камня, а вырытом, судя по всему, совсем недавно и, безусловно, наспех, обнаружились все четверо пропавших, наведя своей суровой историей невообразимый ужас на собравшихся и повергнув часть из них в панику.

Взрыхленная земля импровизированной могилы так и осталась бы незамеченной, скрытая от любопытных взоров разросшимся кустарником, если бы одному из пришедших не вздумалось отойти в сторону с целью решить какую-то маленькую физиологическую проблему. Лишь тогда, привлеченные его криком, люди бросились к забору и в мгновение ока разворотили землю и страшную тайну Патриции Кристианы Рауфф. Резкий запах ударил в нос собравшимся, и наиболее слабые из них немедленно оповестили товарищей о содержимом их желудков. Более всего "пострадало", безусловно, тело городского коммерсанта, пролежавшего здесь больше года, и со всей достоверностью опознать его смогла впоследствии лишь Мария, к своему счастью не присутствовавшая при "эксгумации", но отлично помнившая, во что был одет ее супруг при расставании, ибо сама собирала его в дорогу. Опознать остальных также особого труда не представляло, и страшная картина произошедшего встала перед жителями деревни со всей ясностью, хотя изумления не прекращались еще долго. Оно и понятно – о диком нраве Патриции, унаследовавшей его от своих ныне покойных родителей, знали, безусловно, все и посему относились к девушке с опаской, как я уже упоминала. Но представить, что девятнадцатилетняя девчонка, пусть и столь странная и непредсказуемая, как Патриция, обдуманно и расчетливо расправиться с четырьмя взрослыми мужчинами, после чего просто-напросто зароет их, как собак, у самого своего дома, не мало не смущаясь близким соседством с трупами своих жертв и будет вести себя при этом как ни в чем не бывало и продолжать играть в дружбу с их вдовами, мог не каждый.

Странно было и то, что ни собаки, ни дикие звери, обитающие в лесу по соседству, не разрыли яму и не вынесли секрет черно-серого камня на свет Божий, хотя, если вспомнить, что даже глупые птицы избегали воздушного пространства дома и прилегающих территорий, то ничего удивительного в этом не было.

Для того же, чтобы определить причину, приведшую четверых бедняг в логово монстра, где им суждено было остаться навеки, не требовалось особенной проницательности и заключения врача – известные приметы недвусмысленно указывали на то, что по крайней мере изрядную порцию чувственных наслаждений перед тем, как их горла намертво пережала удавка, затянутая руками их роковой страсти, убиенные получили, а на спине Криса Тапера даже были ясно различимы багровые царапины с запекшейся по краям кровью, что свидетельствовало о том, что и он не остался в долгу во время этого праздника похоти, что, впрочем, вряд ли могло служить утешением Гудрун.

Первым и весьма понятным желением людей было все же, отбросив напускную гуманность, разорвать последнюю обитательницу серого дома у реки, ставшего местным проклятием и тем самым избавить мир от этого исчадия ада, пока она, чего доброго, не принесла потомства и вместе с оным новых бед в дома и сердца отчаявшихся местных жителей. И приговор толпы был бы, безусловно, приведен в исполнение, если бы не отсутствие объекта четвертования в пределах своих владений, о чем, вспомнив, поведала присутствующим находящаяся в полном трансе Гудрун Тапер. Обойдя дом, проверив входные двери и убедившись в правоте новоиспеченной вдовы, при взгляде на которую в голове просто мутилось от сострадания и бессильной ярости, было решено за неимением иного выхода отступить и заняться делами куда более неотложными, а именно подготовкой погребения обнаруженных тел, которое по понятным причинам должно было состояться как можно скорее.

Во все последующие дни деревня кишела народом – всевозможные ведомства и чиновники всех мастей буквально наводнили улицы, создавая видимость серьезного расследования и чертыхаясь по поводу необходимости провести несколько дней жизни в этом забытом Богом месте, о существовании которого они еще вчера слабо помнили, а многие так и вовсе не подозревали. Перспектива ночевать в гостинице, являвшейся также постоянной резиденцией насекомых всемозможных сортов и окрестных забулдыг наполняла сердца сих солидных мужей тоской, а бредни аборигенов о том, что это якобы некая местная девчонка, едва расчатая ищущими дешевого коитуса сопливыми шалопаями, учинила им столь несвоевременное беспокойство, прикончив каких-то ловеласов и собственноручно закопав их чуть ли не под собственным носом, вызывали лишь раздражение и брезгливость, коих те были, безусловно, достойны. Ведь, в конце концов, даже если это и было хотя бы отчасти правдой, что им до того? Мертвых так или иначе не поднимешь, а разборки с малолетней шалавой, которая, к тому же, пребывает в данный момент неизвестно где, им не к лицу, да и не добавят им никаких регалий. В общем, формально отписавшись и с облегчением вздохнув, плеяда городских чиновников деревню покинула, оставив все остальное на усмотрение местного населения.

Но все это прошло мимо Гудрун. Она, потрясенная и опустошенная, была не в силах следить за происходящим и каким-то образом повлиять на ход дела. Ее годами выстраиваемое счастье, которое она лелеяла и оберегала, как собственного, оставшегося теперь сиротой, ребенка, исчезло в одночасье. Смерть мужа была невыносимой уже сама по себе, а то обстоятельство, что нашел он ее от руки ее любимой подруги и, что еще ужаснее, в тот момент, когда абсолютно бесстыдно предавал и ее, Гудрун, и ее беззаветную к нему любовь, добавляло несказанной горечи разбитому сердцу в одночасье постаревшей художницы, выжигая, словно кислотой, все то теплое и хорошее, что хранилось в нем. Гудрун была в полной уверенности, что жизнь ее на этом окончилась, испарилась, не оставив ни крупицы, ни горстки пепла, ни даже едва заметной черточки радости и надежды на холсте ее судьбы, отныне матово-сером и крайне непривлекательном. Не щадя никого и ничего, глумясь и издеваясь над человеческими чувствами и самым святым, отвратительный монстр в оболочке красавицы, для которого столько лет были настежь распахнуты врата ее души, лишил ее самого дорогого и, без сомнения, убил и в ней человека, превратив ее в нечто себе подобное, мерзкое и бездушное.

В полной прострации присутствовала Гудрун на похоронах мужа, все происходящее проплывало перед ее взором, словно в мутном черно-белом сне, где налицо множество посторонних деталей и кажущихся незнакомыми лиц, где все перемешано в сером мешке несуразности и тебя уж точно не касается. Потом она долго шла под дождем, начавшемся накануне и обещавшем затянуться на дни, если не на недели, что было привычно для здешних мест, и единственное, что осталось в ее памяти, были рвущие сердце рыдания Литиции и Амалии, так же, как и она, праздновавших в этот день свой траур и так же не представлявших еще себе своей дальнейшей жизни.

Каким-то чудом удалось Гудрун провалиться в тревожный недолгий сон, полный вскриков и хохота смерти, принявшей в нем обличье главного ужаса ее жизни – Патриции Кристианы Рауфф. Рядом были какие-то люди, кто-то подавал ей кружку с водой и постоянно поправлял на ее лбу влажно-липкое полотенце, утверждая, что у нее жар, да укрывал ее отвратительно шершавым пледом, который она постоянно норовила сбросить.

А утром она нашла на крыльце письмо. Оно было адресовано ей и пришло не по почте – ни марок, ни каких-либо почтовых пометок на нем не было. Должно быть, его просто принесли ночью и положили на крыльцо, в уверенности, что оно попадет в нужные руки, что и случилось. Почерк на конверте принадлежал Патриции, в чем прекрасно знающая его Гудрун сомневаться не могла.

С брезгливостью и отвращением вынула она сложенный вчетверо лист бумаги и, уйдя в одну из дальних комнат, принялась читать. Аккуратные буквы ложились одна к одной, образуя ровные строчки и повествуя о самом страшном. Патриция словно смотрела с листа, впиваясь ледяным взором в лицо Гудрун и как-будто ища в нем что-то – не то свидетельства страха, не то готовность к пониманию. Но, поскольку ни того, ни другого в Гудрун не осталось, черты бывшей подруги становились все более злобными и безумными, пока, наконец, не превратились в маску уродливого монстра. Все встало на свои места.

Старуха замолчала и, глядя в одну точку, задумалась о чем-то. Я, завороженный ее рассказом, ведомым почти литературно, совсем не думал о времени, хотя прошло уже, должно быть, несколько часов с той минуты, как я переступил порог этой комнаты.

Все встало на свои места не только в рассказе бабки Греты, приходящейся прямым потомком отчаянной и романтично-верной Гудрун – многие пробелы в моем знании также заполнились и свет, пролитый рассказчицей на события более чем полуторавековой давности, озарил и доселе темные уголки моего сознания, направив мои мысли на верную тропу и дав возможность дорисовать детали, которые обошло вниманием перо художника.

Но, хотя мне и было уже абсолютно ясно, куда именно я угодил по воле моей собственной судьбы, и ранее отличавшейся изрядной капризностью, и в чьи именно объятия она меня играючи бросила, я все же не совсем понимал свою роль во всей этой истории, ибо было совершенно очевидно, что простым совпадением это уж точно не было. Помимо того, было еще кое-что во всем этом, что меня настораживало, а именно то, что я не испытывал ни малейшего страха или беспокойства, как будто речь шла не о мне самом, не о моей собственной судьбе, грозящей, как я теперь понимал, оборваться внезапно и достаточно трагично, ибо сомневаться в словах старухи относительно нрава моей актуальной пассии у меня оснований не было, а о ком-то другом, далеком и чуждом мне, чьи перспективы мне абсолютно неинтересны а горести безразличны. Я чувствовал себя неотъемлемым звеном в этой цепи, той деталью большого и сложного механизма, без которого он просто не сможет функционировать.

И было что-то еще. Что-то, чего я пока не уловил и был не в состоянии ни осмыслить, ни тем более облечь в слова. Была какая-то неестественность в происходящем, словно кто-то пытался выдыть за правду очередную, столь ненавистную мне, бутафорию, воздвигая нелепые декорации, навроде той фетровой подушки во внешне приличном гробу. Но, видимо, всему свое время.

Старуха, вынырнув из увлекшей было ее пучины раздумий, слабо улыбнулась мне и, пошарив под подушкой, вынула оттуда чуть помятый серый конверт, внешний вид и цвет которого позволяли не колеблясь отнести его к временам давно прошедшим.

– Вот то письмо, молодой человек, – молвила, почему-то усмехнувшись своим словам, старуха. – Как видишь, оно у меня и сохранилось весьма неплохо, ибо не так уж много людей держали его в руках за все это время. Оно развязало череду новых событий, не менее, пожалуй, страшных, чем те, о которых я уже рассказала. Но не будем перепрыгивать – времени у нас достаточно, даже более чем…, -бабка Греты снова усмехнулась, словно сказанное ею имело какой-то скрытый смысл, до поры мне недоступный, – Прочти его и оставь у себя. Если я не ошибаюсь, оно должно стать просто еще одним экспонатом в твоей коллекции, не правда ли? Ну, пока ты читаешь, я передохну – давно не говорила я так длинно…

Я осторожно взял конверт из ее рук, для чего должен был подняться с пола, сразу почувствовав, как затекли мои руки и ноги за время сидения в одной позе, и, вернувшись в исходную позицию, бережно и не без некоторого захватывающего дух содрогания, вынул сложенный вчетверо, как и было сказано, лист бумаги, который сразу узнал, ибо именно на таких листах получал все послания моей хозяйки и возлюбленной – королевы кошмарных снов туземцев Патриции Кристианы Рауфф. Надо ли говорить, что и почерк был мне до боли знакомым…

" Моя золотая Гудрун!

Постигшие тебя переживания, должно быть, несколько выбили тебя из колеи, ибо потеря близких всегда несет с собой определенные проблемы и требования, которым мы должны порой следовать в независимости от того, хотим мы этого или нет. Ты отлично знаешь, что мне это известно, как никому и рискну предположить, что мое горе, которому ты по иронии судьбы в немалой степени поспособствовала, далось мне не менее тяжело.

Как ты, несомненно, уже начинаешь догадываться, именно упомянутое выше обстоятельство твоей причастности (как и причастности твоих неразумных товарок) к смерти Роберта сподвигло меня на некоторые поступки, последствия которых тебя сейчас мучают, и дало мне моральное право на это.

После того, как вы убили его, ты, бывая у меня и говоря со мной, ни единого разу ни словом не обмолвилась об этом происшествии, хотя я, признаться, ждала твоего раскаяния и была почти готова принять его. Ты же вела себя как ни в чем не бывало, и впоследствии, когда я вновь открыла двери своего дома для всей округи, даже привела ко мне трех остальных преступниц, полагая, видимо, что ваши довольные лица приносят мне радость после того, как вы упрятали в могилу моего Роберта. Вы наслаждались жизнью, используя мое гостеприимство как нечто призванное служить вам и само собой разумеющееся, нимало не беспокоясь о том,что я думаю по этому поводу.

Посему и случилось то, что случилось. Я прекрасно знала, что тела будут найдены собаками – не важно какими – покрытыми шерстью или в человеческом обличье, и вчера, будучи инкогнито на похоронах, искренне наслаждалась диким воем двух твоих подруг-наездниц, так и не сумевших оседлать жизнь. Твои же отрешенность и кажущееся самообладание не сбили меня с толку – я знала, что тем больнее тебе было…

Полагаю, впрочем, что драма только-только начата и в следующем действии главная роль принадлежит тебе.

Итак, я дома и жду тебя. Смею лишь заверить, что страха и отчаяния в моих глазах ты найдешь не более, чем обычно.

Твоя навеки Патриция"

Я окончил читать и задумался. В этом письме было все – отчаяние, боль, решимость и какая-то непередаваемая грация. Не было в нем лишь одного – признаков психического недуга. Не оставляло сомнений, что Патриция прекрасно отдавала себе отчет в своих поступках и их возможных последствиях, а слабые намеки на суицидальность лишь подчеркивали неординарность ее натуры, в которой я уже и без того был абсолютно убежден.

Гораздо больше опасений доставлял себе я сам, вернее, мое собственное психическое состояние. Мало того, что я, фактически, сплю с призраком и воспринимаю это как нечто само собой разумеющееся, я еще и не в состоянии проникнуться чудовищностью деяний моей пассии и осудить их, как сделал бы на моем месте любой нормальный человек. Странно, но моя преданность моей Даме в сером после того, как я узнал правду, не только не убавилась, но многократно возросла, словно в ее поступках было нечто, достойное поклонения.

Кстати, очень неплохо было бы услышать конец истории – я, помятуя слова старухи, сунул письмо во внутренний карман и попросил рассказчицу продолжать.

В начале октября, дождливого, как и было предсказано, и достаточно мромозглого, словно ранняя зима уже закидывала удочки, все четверо собрались у Гудрун… К слову сказать, в этой самой комнате, где с той поры практически ничего не изменилось. Мария, Амалия и Литиция по очереди прочли письмо и оценили по достоинству его откровенность, точно так же, как ты сейчас. Раздумывать, впрочем, было не о чем – намерения четырех вдов были ясны и, коротко обговорив детали, они вышли в темноту осеннего вечера, быстро превращающегося в ночь.

Когда взгляды Патриции и Гудрун встретились, из сердца овдовевшей художницы исчезли последние сомнения, ибо на нее смотрел сам дьявол, жалости к которому быть не могло. И тут, по воле судьбы, Гудрун Тапер, урожденная Арсани, совершила самую страшную в своей жизни ошибку – ошибку куда более весомую, чем та, когда она стала свидетельницей убийства…

Я говорила тебе про медальон, "случайно" найденный Патрицией и призванный, по словам молодой Рауфф, обеспечить "бессмертие их любви и вечное единение". Понимая, что сиерти не избежать, а может быть, даже стремясь к ней, Патриция сняла медальон с шеи и протянула его Гудрун, в "последнем слове" попросив ту собственноручно передать его Роберту, когда тот вернется. Несмотря на то, что эти слова выглядели полным бредом, а может быть, именно поэтому, Гудрун обещала бывшей подруге исполнить ее пожелание, не придав этому, разумеется, никакого значения по причине явной несуразности просьбы.

После чего Патриция была казнена. Казнена безобразно и жутко – четырьмя ненавидящими ее фуриями, проклявшими самое ее существование и без малейшего колебания приведшими свой приговор в исполнение. Что символично, произошло это на том самом камне у реки, где и все предыдущие, учиненные ею самой, убийства. У самого этого камня она и была похоронена, вернее, сброшена в наспех вырытую яму и завалена землей – участь, которой она сама когда-то подвергла тела своих жертв, с той лишь разницей, что ее яма была не в пример глубже, дабы ее обитательница не могла быть обнаруженной ни людьми, ни животными.

В последний момент, опомнившись, Гудрун бросила в яму и медальон, который буквально жег ей руки, пожалев, что допустила секундную слабость и дала глупое обещание монстру. Но это, к сожалению, уже не могло ничего изменить, ибо слова порой не столь безобидны, как кажется, и произнесенное когда-то обещание совсем не легко аннулировать – оно уже суть звено, намертво впаянное в цепь истории, смелый штрих широкой кисти, изменивший ее облик…

Самоубийство Литиции, последовавшее уже через три недели после похорон ее супруга, признаться, никого не удивило и особого фурора в деревенском обществе не вызвало. Оно и понятно – несмотря на все свои подвиги в седле, имевшие место в ранней молодости, и репутацию здравомыслящего человека Литиция оставалась женщиной. Женщиной, начисто ограбленной беспощадной судьбой и доведенной до отчаяния ее издевательскими происками. Ее безмятежное детство, казавшееся радостной и лишенной забот увертюрой к богатой сладкими аккордами симфонии жизни, оказалось лишь горстью речного песка, брошенной ей в глаза чьей-то безжалостной рукой с целью усыпить ее бдительность и лишить возможности в полной готовности принять бой, навязанный роком.

Ее тело, обмякшее и покрытое сизо-багровыми пятнами, висело на суке одного из деревьев у самого входа в лес со стороны ее собственного дома, чуть заметно покачиваясь под равнодушными толчками блуждающего по осеннему лесу в поисках развлечений бродяги-ветра, и вид его вселял непреодолимую витальную тоску в сердце каждого, кому выпало несчастье увидеть эту малоприятную картину.

Но страх, сметающий перед собой все преграды, выстроенные разумом, и разъедающий душу смертных, навсегда поселился с этого дня в сердцах трех остававшихся в живых подруг – Амалии, Марии и Гудрун, и связано это было не столько с самой гибелью их товарки – смерть была частой гостьей в их домах и не могла уже удивлять – сколько с сопутствующим ей обстоятельством, а именно – вызвавшись, разумеется, помочь при подготовке тела к погребению, Гудрун обнаружила во рту покойной медальон. Золотой, искусно сработанный медальон с портретом Роберта Линхофа внутри, виденный ею в последний раз при казни юной любовницы последнего и брошенный вслед за той в могилу. Скованные ужасом, воззрились подруги на страшную находку, и все суеверные страхи молодости, вселенные преданиями стариков и прозрачными намеками сельчан, почитаемых за колдунов, в мгновение ока поднялись из пучины подсознания и завладели реальностью, запустив свои когтистые лапы под самую кожу.

И, хотя было совершенно очевидно, что все произошедшее являлось лишь напоминанием Гудрун о ее обещании, которым она безрассудно пренебрегла, и доказывало, что нет ничего глупее, чем смеяться над мифами и легендами, бывшая подруга казненной и на сей раз была непреклонна в своей решимости не потакать воле убиенной и, убедив подруг в обоснованности своих действий, оставила становящийся артефактом медальон в том месте, где он и был найден, а именно во рту мнимой самоубийцы. С ним та и была похоронена. Надо ли говорить, что жители деревни оставались в полном и, убеждена, счастливом неведении всех этих подробностей?

Следующей стала Амалия. Пришел и ее черед оплатить свой порыв гнева начала октября, казавшийся тогда столь уместным и необходимым, но обернувшийся трагедией не только растерзанной девятнадцатилетней девочки, но и ее убийц.

С распоротыми от промежности до горла животом и грудью и вывалившимися наружу внутренними органами она лежала, являя собой поистине ужасное зрелище, прямо посреди собственного двора, где на нее и наткнулся годовалый сын, который, устав кричать, отправился на поиски матери на еще неверных ногах и, преодолев кучу преград, нашел вожделенное тело. Визг перепуганного ребенка, оставшегося в этот день круглым сиротой, перепугал соседей, а через полчаса в доме и во дворе уже невозможно было протолкнуться от наводнивших их жителей деревни, проклинавших убийцу и клявшихся люто отомстить, что было смешно.

Смешно, ибо лишь Гудрун и Марии была ясна нелепость этих слов и тщетность подобных попыток, так как лишь они обладали информацией о личности убийцы, но, по известным причинам, не могли этого озвучить.

Подтверждения же догадок долго ждать не пришлось – Гудрун знала, что искать. Не дожидаясь, пока толпа придет в себя и исследует растерзанное тело, она, не обнаружив ничего во рту покойной, запустила руку в волосы подруги, красота которых когда-то сводила с ума местных ловеласов, уступая лишь таковой известной особы, и, без жалости вырвав целый клок, быстро спрятала за пазуху запутавшийся в них золотой медальон, внутри которого ухмылялся незабвенный Роберт Линхоф – одна из ключевых фигур всей этой дикой истории.

Поход на кладбище также ничего не дал – могила Литиции была нетронутой и можно было не сомневаться, что известный предмет не был добыт оттуда физическим путем. Ясно было одно – попытки похоронить медальон и вместе с ним воспоминания ни к чему не приведут, ибо, по всей видимости, мертвые заодно друг с другом и загадки их мира перестают быть таковыми лишь после вступления в их молчаливое сообщество, где Литиция и Амалия уже нашли свое место. Посему было бесполезным отдавать медальон на хранение покойнице, в чем оставшиеся в живых могли уже дважды убедиться, и нужно было искать другой выход, ибо оставлять жгущий руки артефакт у себя, дожидаясь предсказанного казненной возвращения покойника, Гудрун по-прежнему не желала, хотя в свете последних событий уже не сомневалась в том, что и это дикое предсказание когда-то сбудется. Но меньше всего теперь она собиралась угождать этой злосчастной парочке – Патриции и Роберту, помогая им объединить свои адские силы. Оскал потустороннего зла не пугал ее более, но внушал отвращение и непреодолимое желание воспрепятствовать осуществлению планов бывшей подруги, задавленной когда-то ею собственноручно.

Желая проверить одну из догадок или же, вернее, подтвердить таковую, Гудрун показала портрет Патриции сыну убиенной Амалии, для чего ей пришлось отыскать его в доме родственников отца, приютивших крошку до прояснения ситуации. Ребенок не овладел еще премудростями речи, но то, как он отскочил и зашелся в крике, пытаясь укрыться под подолом держащей его за руку тетки, лучше всяких слов сказало Гудрун, что дама, грозно взирающая с портрета, малышу знакома, причем явно не в связи с принесенными ею когда-либо сладостями.

Так или иначе, Гудрун стремилась избавиться от медальона. Она не могла заснуть, зная, что дьявольская притягивающая беду вещица находится в ее доме и, глядя на собственного ребенка, несчастная женщина содрогалась от мысли, что и он, возможно, скоро останется совсем один на свете, допусти его мать еще одну ошибку, череда которых сопутствовала ей все последнее время.

Магические ритуалы, могущие отвести беду, были Гудрун незнакомы, а единственный известный ей человек, пользующийся репутацией колдуна и ясновидящего и живущий в одном из соседних поселков, с отчаянной поспешностью закрыл перед нею ворота, едва бросив взгляд на добытый ею из-за пазухи медальон, что окончательно лишило ее способности рассуждать.

Поездка к морю отняла у нее несколько дней, не позволив даже присутствовать на похоронах Амалии, что вызвало недоумение несведущих сельчан, мнение которых, впрочем, было ей с некоторых пор безразлично. Решив захоронить медальон, когда-то украшавший шею ее гордой подруги, в море, Гудрун предприняла последнюю попытку покончить со всей историей, терзавшей ее жизнь. Попытку, как оказалось, столь же тщетную, как и все предыдущие.

С легким всплеском погрузился мастерски обработанный кусок золота в темные глубины, через несколько мгновений круги на поверхности воды исчезли и, казалось, кроме шрамов на сердце да заставляющих содрогаться воспоминаний ничего более от злосчастной реликвии не осталось. Но только казалось…

Была весна тридцать третьего года. Со времени гибели Амалии прошло около четырех месяцев и зеленая трава, пробившаяся как на могилах подруг, так и у черно-серого камня на берегу тихой реки, у которого были захоронены останки Патриции Рауфф, явилась еще одной прослойкой, отгородившей реальность от мутного прошлого. Казалось невероятным, что под этой нежно-зеленой жизнью, робко проглянувшей сквозь серый прах почвы и стремительно набиравшей силу, может биться нечто темное и жуткое, нечто, мятущееся в гулких коридорах ада и ждущее своего часа, чтобы восстать и подчинить себе все живое.

Дружба между Гудрун и Марией не ослабла – слишком многое их связывало – но встречаться друг с другом они стали значительно реже, что тоже было понятно – воспоминания становились острее и мучительнее в эти моменты, а мазохистскими наклонностями ни та ни другая не отличались. Было вполне достаточно непродолжительного чаепития раз в пару месяцев, более с целью убедиться, что все в порядке, нежели с желанием общаться. Обе сильно постарели за это время – цветам ухоженного сада невозможно сохранить красоту и аромат, будучи пересаженными в пески пустыни или промерзшую почву тундры, и морщины, раньше времени прорезавшиеся на их лицах, были свидетельством тому.

Вот и на тот момент Гудрун не видела подругу около трех недель, но, привыкнув к их теперешнему стилю общения, не удивлялась ее отсутствию и не беспокоилась, намереваясь при хорошей погоде навестить ту в ее городской резиденции, оставшейся после мужа – подходило время "успокоительного" визита.

Этому, однако, не суждено было случиться, тем более не могло быть и речи ни о каком спокойствии, ибо очередное страшное происшествие разбило вдребезги начавшую было складываться размеренность посттравматической жизни Гудрун, зиждившуюся на слабой надежде, что ее маневр с морским прибежищем для злополучного медальона удался. Бог не услышал ее молитвы, или же его сценарием было предусмотрено нечто иное. А, вернее всего, вовсе и не Бог был сценаристом и режиссером сей трагичной пьесы.

Опустевший заброшенный дом у реки не посещали более гости. Не раздавалась из лежащей во втором этаже залы будоражащая субботняя музыка, не страдали молчаливые свидетельницы-стены от томных стонов благочестивых изменниц и все помещения дома, равно как и двор, казалось, увяли, не озаряемые больше снимающей кожу улыбкой его преступной хозяйки.

Ее приговоренные заклятыми подругами к вечному томлению останки оставались там, куда и были сброшены – в мрачной яме у подножия лежащего у самого берега реки черно-серого камня – ее единственного соратника, оставшегося верным ей и после смерти. Черви, источившие ее некогда прекрасное тело, да вода, весенним разливом достигавшая останков, были отныне ее единственными гостями и собеседниками. Да еще, конечно же, Один, позволивший ей, по старой памяти, ухватиться за свою пропахшую морем и битвой бороду и по-прежнему благоволившего красавице-шалунье, ибо она исполнила его волю и погибла достойно, обнажив грудь и повернувшись лицом к врагам. Погибла за свои идеалы, отречься от коих она не смогла бы, да и не смела.

Слепая случайность привела теплым апрельским вечером четырех горожан – две великолепные молодые пары, к незнакомому им берегу, заставив их лодку, пробиравшуюся вниз по реке в поисках ближайшего места для ночлега, ткнуться носом в землю у самого черно-серого плоского камня. Несмотря на все более сгущающиеся сумерки, кому-то из молодых людей удалось разглядеть калитку в наполовину скрытом густыми кустами заборе и, в надежде на радушных хозяев, беспечные туристы решили попытать счастья в затерявшемся в глубине сада доме.

Но уже через несколько минут после высадки на берег вся романтика ситуации исчезла бесследно, уступив место ошеломленному ужасу – пробираясь по саду в направлении дома, четверка наткнулась на колодец, из недр которого исходил удушающий смрад гниения. Представители рассудительного пола собирались было пройти мимо, но, как это обычно бывает, уступили натиску представительниц любопытного и, поднатужившись, выкрутили переброшенную через край колодца осклизлую веревку из глубин зловонной шахты. Прежде чем пойти навстречу рвотному рефлексу, они перевалили-таки до неузнаваемости разложившееся тело на вытоптанную когда-то множеством ног площадку.

Так была обнаружена последняя жертва сезона – вдова коммерсанта Мария, жизнь которой прервалась в то мгновение, когда горло ее было разорвано когтями неведомого зверя, помимо всего прочего вырвавшего ей гортань и сломавшего шею. Ничего более определить не удалось, принимая во внимание то обстоятельство, что тело, чуть прикрытое водой, находилось в колодце уже не одну неделю.

Да, гортани у покойницы больше не было, но был вложенный на ее место тряпичный узел, который Гудрун, подспудно ожидавшей нечто подобного и посему среагировавшей на известие моментально, удалось разглядеть раньше зажимающих носы "расследователей" и, пользуясь нерадивостью последних, укрыть в складках платья.

Лишь она точно знала об истинной природе таинственного "зверя", отправившего к праотцам предпоследнего своего врага и вновь передавшего бывшей подруге послание – в пропитавшемся кровью тряпичном узле Гудрун нашла брошенный ею несколько месяцев назад в море медальон. Медальон, накрепко связавший души двух мертвецов, сделавших ее своей вечной рабыней. Открыв его, она с отвращением посмотрела в лицо ненавистному Роберту Линхофу, взирающему теперь на нее своими золотыми глазами откровенно глумливо.

Хорошо. Она проклинала тот миг глупости, когда дала казавшееся тогда бредовым обещание Патриции за несколько минут до ее казни. Как дорого стоит порой единственное необдуманное слово, брошенное под влиянием секундного импульса! И она проклинала себя за все "фокусы" с ненавистным медальоном, которые она учинила в тщетных попытках от него избавиться. Не будь она столь недальновидной – ее подруги были бы, возможно, живы. Но принять на душу груз еще трех смертей было бы для нее невыносимым, и посему мысли эти Гудрун безповоротно отринула. В конце концов, кто мог подумать, что потустороннее столь близко и… свирепо!

Вы победили, будте вы прокляты! Она оставит медальон в своем доме и станет дожидаться возвращения из мертвых проклятого любовника мерзкой стервы, чтобы хотя бы в могиле обрести покой.

Я знаю

Старуха, утомившись, замолчала. Должно быть, ей нелегко было рассказывать все это, ведь речь шла о целой трагедии, коснувшейся когда-то ее предков. Трагедии, по неизвестной причине и сегодня волнующей потомков и тревожащей их сердца.

Я ждал концовки, напрягшись, как в детстве, когда слушал страшные истории, рассказываемые сестрой или бабушкой. Но старуха, видимо, продолжать не собиралась – она сидела, чуть прикрыв глаза и едва слышно дыша. Испугавшись, как бы она не заснула или, чего доброго, не умерла, оставив меня в неловком положении, я пошевелился, нарочито громко шаркнув спиной о стену. Не дождавшись никакой реакции, я решил вступить в разговор:

– Что же стало в итоге с этой женщиной? Удалось ей все же избавиться от проклятья или лишь смерть ее освободила? – не замечая того, я и сам начал, подобно Гретиной бабке, говорить старомодно и витиевато – должно быть, ее тон так на меня повлиял.

Старуха медленно открыла глаза и посмотрела на меня долгим мучительным взглядом, в котором я прочел целую гамму чувств, основным из которых, к моему изумлению, была ненависть. И в ту же секунду я все понял. Словно я всю жизнь был слепым и не представлял себе, что такое солнечный свет, а сейчас вдруг внезапно прозрел. Истина открылась мне нежданно и буквально подмяла меня под себя, не давая дышать от смешанных чувств ужаса и восторга, ибо я не только понял, но и ВСПОМНИЛ… Теперь в продолжении рассказа старухи не было никакой необходимости, но я все же позволил ей договорить, снисходительно улыбаясь своей победе.

– Я вижу, ты прозрел, Роберт. Значит, мои усилия стоили того. Боже праведный, какими ужасными были эти годы! Мука длиной в сто девяносто лет… Разве ж можно назвать это жизнью?! Рождения и похороны собственных детей, внуков, правнуков… Рождения и похороны, рождения и похороны! Дряхлеющее бессмертное тело, невосприимчивое ни к чему, даже к самоубийству! Сколько раз я пыталась это сделать – ничего не вышло. Веревка обрывалась, яд не действовал, а ружье раз за разом давало осечку… Почти два века невыносимого страдания, неподвластного описанию, и вечное ожидание еще более ужасного события – твоего возвращения!

Старуха сунула руку под подушку, из-под которой ранее достала письмо Патриции Кристианы, и вынула темно-желтый увесистый медальон, который без колебания протянула мне. Казалось, он жег ей руки.

– Вот. Я сохранила, как Она велела. Дорогой ценой. Забери его. Он твой.

Я раскрыл медальон и посмотрел на портрет, уже зная, чье лицо там увижу. Оно было мне до боли знакомым – еще бы! – всю свою жизнь я видел его ежедневно в зеркале. На меня смотрел я. И я смотрел на меня. Вот так. Все правильно. Все верно. Я все вспомнил.

Теперь я знал, почему в увешанной портретами комнате одно место на стене пустовало, что я заметил еще во время моего первого визита. Там раньше висел мой портрет. Вернее – НАШ портрет. На нем мы с Кристианой были как никогда счастливы, и Гудрун доставило немалое удовольствие писать его с такой ошеломительной натуры!

– Могу я спросить напоследок? – раздался слабый голос со стороны кровати.

– Что еще, Гудрун?,- я постарался, чтобы мой голос звучал как можно ласковей – мне было чуть жаль разбитую судьбой старую даму.

– За что? За что вы так со мной поступили? – боль в ее глазах, казалось, звенела и извивалась.

Я усмехнулся:

– Всего тебе не понять. Не терзайся и умри наконец. Прощай, – с этими словами я покинул комнату и умирающую за моей спиной Гудрун Тапер, урожденную Арсани.

Остановившись за спиной Греты, по-видимому, только что вернувшей на законное место на стене недостающее изображение и сейчас стоявшей перед ним, словно изваяние, не то в раздумье, не то в прострации, я смотрел на нее совсем другими глазами. Она по-прежнему казалась мне странно близкой, но пропасть между нами была по истине громадной. То была пропасть времени, знаний, чувств и… самой нашей сущности. Она была простым человеком, когда-то начавшим свой, по большому счету заурядный, жизненный путь и идущим по нему к неминуемо приближающемуся логичному финишу. Я же им не был.

– Она умерла? – голос девушки звучал отрешенно и почти безжизненно, словно за ее спиной стоял не тот, чьими объятиями она еще несколько дней назад упивалась, а палач, посланный кем-то, чтобы отнять у нее не только жизнь, но и душу.

– Думаю, да. Она выполнила свою миссию и больше ее здесь никто и ничто не держит.

Я заглянул через плечо Греты и взглянул на портрет. Настоящее произведение искусства! Это была, безусловно, лучшая из работ верной маленькой Гудрун. Полотно заметно постарело, хотя и не так, как его создательница, но это ничуть не портило его. Напротив, оно сохранило дух и, казалось, даже запах тех времен, когда было написано. Я словно бы ощутил, как мягко облегала мои плечи просторная летняя сорочка и как сжимали мою руку чуть вспотевшие от нетерпеливого волнения пальчики Патриции.

Грета медленно повернулась и, не глядя мне в глаза, предложила проводить меня немного, причем мы оба знали – куда. Я молча взял ее за локоть и повлек к дверям. Действительно, в этом доме мне делать было больше нечего.

– Я очень рада, что все наконец закончилось, – произнесла она через несколько минут молчания, когда мы следовали по дороге в известном направлении. Она говорила казенно, словно произносила формулировку одного из законов физики. – Я много сделала, чтобы ускорить это, поверь. Смотреть на ее муки было уже невыносимо. Я всю жизнь бросила на то, чтобы закрыть занавес за этим душераздирающим спектаклем. Моей единственной ошибкой был ты, вернее, то, что я к тебе чувствовала. Это было странно и, я сказада бы, жутко, но я не смогла этого избежать, хоть риск был и слишком велик. Однажды у меня даже мелькнула наивная мысль, что можно пойти против судьбы, против старых чар и вырвать тебя из их плена. Но это было, разумеется, заранее обречено на провал, да и тебе, думаю, это не было бы нужно. Ведь так?

– Конечно так, милая, – я постарался, чтобы голос мой звучал как можно мягче. – То, что было – было ошибкой, и мне стыдно за нее перед Дамой в сером, – я засмеялся, вспомнив собственные терзания, тревоги и страхи. – Это ведь ты была ее адвокатом? Ты устроила мой приезд и, по сути, режиссировала все действо? Ты блокировала попытки моего юриста раздобыть информацию о владелице поместья и вообще вела все ее дела? Ведь это так?

Грета ничего не ответила, лишь горькая усмешка уголком рта была подтверждением моим мыслям. Я на миг пожалел девчонку, представив, как нелегко ей приходилось все это время, особенно в общении со мной. Но, по большому счету, мне было на нее наплевать. Меня ждала та, что была моей судьбой и чьей судьбой был я. Грета же, считая себя посвященной в тайну, видела, на самом деле, лишь верхушку айсберга. Как они все заблуждаются!

Я ушел, не обернувшись и не попрощавшись, просто оставив ее стоять среди странно пустынной улицы. Не зашел я больше и к Патрику, ибо не видел в том никакой необходимости. Кабачник забудет меня так же, как и все остальные. Жизнь в деревне потечет по-прежнему и даже легенды, связанные, в том числе, и с моим именем, когда-то забудутся.

По старой скрипучей лестнице я поднялся на самый верх, в мансарду, и тяжелая дверь, когда-то показавшаяся мне намертво прикипевшей, подалась на удивление легко, словно меня здесь ждали. Полутемная комната с низким потолком была мне хорошо знакома, хотя со времени моего приезда я и не был здесь ни разу. Большой широкий сундук в правом дальнем углу я также узнал и улыбнулся ему, как старому знакомому. Неторопливо приблизившись, я присел на стоявший возле него стул с кованой гнутой спинкой и взял в руки единственное, что лежало на его покрытой пылью поверхности – дневник Патриции Кристианы Рауфф.

" 6 Октября 1832 года.

…Они идут сюда. Я слышу, как скрипит лестница. Но они еще в самом низу и я успею закончить эти строки… Они глупы и наивны, полагая, что я стану скрываться или молить о пощаде в попытках избежать своей судьбы. Они хотят убить меня, но возможно ли это?! Несчастные слабоумные создания! Просто второй акт подошел к концу и время начинать третий – главную часть пьесы. Все идет по плану. Только бы она взяла медальон! Только бы не отказалась! Скоро мы опять будем вместе. Наше время неприменно настанет! Не зря же я…

Ну вот, они у двери. Встаю. Пора…"

Я улыбнулся, отлично зная, о чем эти строки, написанные перед смертью дорогой мне рукой. Перед смертью?

Между страницами дневника я нащупал конверт. Вынув и осмотрев его, я обнаружил на нем кровавый отпечаток большого пальца. Вне всяких сомнений, это был тот самый конверт, который Патриция запечатала в моем присутствии при свете луны столь поразившим меня тогда способом, после того, как вложила в него письмо, написанное найденным мною позже гусиным пером. Я, не колеблясь, разорвал его и вынул послание.

"Ты на этой кровати, когда-то принажлежавшей мне… Нет…Ты не на ней – ты на израненной, истерзанной душе моей, что рыдает между травами сада, между каплями унылого дождя от невыносимой тишины одиночества и горького сознания собственного бессилия перед богами… Я больна, мой милый… Больна и пьяна смертью и лишь Хель, вездесущая и непокорная даже отцу своему, поможет нам обрести покой… Или жизнь?"

За моей спиной тихо скрипнула дверь. Я не обернулся, ибо знал, что Она смотрит на меня и ждет этого. Но я был мужчиной. Я был королем и женские слабости сносил достаточно легко.

– Наконец-то! Наконец-то это свершилось! Медальон у тебя и ты вспомнил все! Сколько же сил я потратила на это! Но, о Боги, мои старания увенчались успехом!

Я резко обернулся и взглянул ей прямо в глаза:

– Ты права. Все кончено и спасибо тебе! Идем же!

И в этот момент я наконец умер. Умер не здесь, не в этой пахнущей стариной и воском расплавленных свечей мансарде, о нет – я умер в гроте, скрытом под черно-серым камнем, гроте, многие столетия являвшемся моим жутким склепом. Заклятие давно мертвого проклятого жреца Мерсала нашло свой логический конец. Все рождения-перерожления были выполнены и, слава Одину, все враги давно мертвы!

Эпилог

Какими мелкими бывают люди! Они копошатся пред нами, они создают видимость деятельности, словно это может спасти их сердца и души… Но как же могут они повлиять на свои судьбы, на то, что взяли беспрекословно, как младенец грудь матери, от Создателя, от того, кто предвидел и предопределил их жизненные тропы, от того, чьей воле подвластны как счастливая улыбка, так и горе лютое, невыносимое… Как? И как могут они избежать грядущих адских троп, пройти которыми многим предстоит еще при земной жизни?

Мое тело, без признаков повреждений и какого-бы то ни было насилия нашел приспешивший из села Патрик и осведетельствовала вызванная из близлежащего города комиссионная группа… Не смотря на все усилия, подкрепленные новейшими методами современной науки, установить или хотя бы предположить причину моей смерти оказалось невозможным и краснолицему, чуть хмельному владельцу местного питейного заведения пришлось лишь вслух сожалеть о недотепе-иностранце, попавшем-таки, невзирая на все предупреждения, в сети местного пророчества…

Я же, Агривульф, в прошлом король свевов, забыв обо всех предшествующий скитаниях, с хладной улыбкой созерцал свысока последние церемонии, производимые над якобы моим хладным телом и держал в объятиях замеревшую от осознания выигранной битвы над бесславно канувшим в бездны времени королем-мужем единственную любовь моей жизни – красавицу Кеслу…

Content

Людвиг Павельчик
Тропами ада

Короткое вступление

Пролог

Я

Теодорих

Я

Дневник Патриции Рауфф

Я

Дневник Патриции Рауфф

Я

Дневник Патриции Рауфф

Я

Старуха

Я знаю

Эпилог