Дэвид Макфадьен

РУССКИЕ ПОНТЫ БЕСХИТРОСТНЫЕ И БЕССОВЕСТНЫЕ

Введение: чему нас учат мультики, утки и футбол

— Правда, неправда… Что такое правда?

Правды нет, есть только угол зрения.

Сечешь?

— Секу!

Из к/ф «Переводчица олигарха» (2008)

Введение: чему нас учат мультики, утки и футбол

Понт и истина: ордена за смелость

Прошлым летом российская сборная по футболу отправилась в Австрию на чемпионат Европы 2008. Народ сидел по домам и не сильно ожидал сюрпризов, особенно после первого матча. Испанцы разгромили бедных россиян с разрывом в три гола. Пресса тут же назвала поездку провалом. Но именно тогда, когда все казалось потерянным, ситуация стала меняться. Сборная выиграла у Греции и сохранила шансы на выход из группы. Может быть, еще все сложится? Болельщики в России затихли и взволнованно пододвинули кресла ближе к телевизорам. Между всеобщим позором и достойным поводом бухнуть стояли 11 родственников группы АББА — шведская сборная. К великой радости пивной индустрии Россия опять победила и даже с более впечатляющим счетом — 2:0. Наступил долгожданный момент, когда, казалось, все уже свершилось.

Все было вздохнули с облегчением, но тут следующим противником оказалась Голландия. Это было совсем другое дело. На всех пресс-конференциях капитан, тренер российской сборной, да и весь актерский состав были воплощением скромности и уважения к своему оранжевому сопернику.

Это общепринятая практика среди спортсменов и полезная форма эмоциональной страховки на случай сокрушительного поражения: никто не хочет смотреть хронику собственного недавнего понта после 90-минутного позора. А что именно сборная делала за кулисами в минуты, свободные от вспышек камер или объяснений в любви к родине мельниц и тюльпанов, народ не знал. Наверное, психовала.

Наступил день матча. Все вышли на поле, раздался свисток. В команде думали одно, говорили другое и, судя по лицу Аршавина, были абсолютно поражены, когда получилось третье. Мечты сбывались. Дед Мороз посетил русскую раздевалку в разгар австрийского лета. Сам капитан не понял, как удалось сыграть с таким блеском, а западная пресса была вне себя от счастья. Аршавин моментально занял первое место в рейтинге лучших футболистов на турнире и объявил, что с удовольствием примет любое предложение со стороны либо «Челси», либо «Барселоны». Еще вчера известный за пределами России только узкому кругу знатоков, он уже вовсю праздновал свою личную победу. В самой России публичные места заполнились шумными поклонниками с волосатыми торсами и спиртным наготове: «Ооолеееее, оле-оле-оле, Роо-оссииияяя! Вперёёёёёд!» Местные СМИ быстро исправились: поездку на чемпионат теперь назвали триумфальной.

Арсен Венгер, главный тренер «Арсенала», признался достаточно откровенно, что Россия — единственная страна, где игроки вроде Аршавина внезапно получают всемирную известность в 27 лет. Только французская сдержанность не понравилась московским блоггерам: «Андрей — безусловно, лучший футболист России!» Вся Европа узнала, что такое русский максимализм. Но бравура чревата риском, поэтому Аршавин и компания держали себя так скромно перед матчем.

Пресс-атташе был другого мнения. Работая по принципу «задним умом крепок», он отбросил всякую осмотрительность. Про голландского тренера российских победителей он благодарно объявил: «Будучи иностранцем, Гус Хиддинк сумел сделать очень важную вещь. Смог сделать то, о чем писал Чехов: “Выдавить раба из человека”. Главная проблема всех россиян — неверие в себя. Команда, наконец, раскрепостилась и наслаждается происходящим». Уж точно команда избавилась от вечного комплекса неполноценности при помощи самоуверенного иностранца: «Ооолеееее, оле-оле-оле!..» Вперед с бездарной песней к штрафной площадке и следующему раунду!

Ну и дела… На этот раз испанцы победили 3:0. Аршавина нигде не было видно. Ехидная испанская пресса посчитала, что его цена на европейском рынке стремительно упала за одну ночь: «Вид поникшего и промокшего Аршавина после финального свистка отражал происходившее на поле, а ведь накануне нападающий был олицетворением нового победного стиля своей команды». И вот снова провал.

Мы верили в чудо всей душой. Сначала говорили о «предстоящей победе». Ошиблись. Тогда, поскольку на ошибках вроде бы учимся, стали говорить о «поражении». Опять мимо. Что это за брешь между реальностью и нашими определениями? Что это за разрыв между «происходящим», которым, по мнению пресс-атташе, сборная наслаждалась, и его разочаровывающей неуловимостью? Как бы мы ни описывали происходящее, определения наши недолговечны. Невозможно запечатлеть происходящее абсолютно объективно. Получается замкнутый круг — ведь исключить себя из любого определения реальности мы не можем. Если у меня настроение классное, то все вокруг «оле-оле… пора повеселиться!». Если хреновое, то «горе, горе, впору повеситься». Сама же реальность от меня и моего настроения не зависит.

Быть победителем и лузером одновременно, разумеется, тоже невозможно. Эти разные точки зрения на то, что называется действительностью, исключают друг друга. Мы находимся в полной, настоящей действительности только в такие моменты, когда переходим от одного определения к другому. Когда уже прекратили одну попытку и обдумываем новую, когда находимся между ними. Когда оказываемся в игре и — может быть — станем или победителем, или побежденным. В этом полнота действительности. Это состояние большого риска и постоянного волнения. И это главная причина того, что люди фанатеют от «красивой» игры: они ищут суть события в беспокойстве. Дело в неописуемой тревоге, а не в результате или словах газетного репортажа. Все было бы по-другому, если судья просто вышел бы на поле после 90 минут полного молчания и зачитал бы перед трибунами счет.

Большие события сопряжены с риском, с сюрпризами и открытиями, как, например, чемпионат Европы по футболу, цирковые выступления или то, что происходит в роддоме. Само событие кое-что добавляет к прошлому и его меняет. Оно — смесь чего-то постоянного и потенциальной трансформации. Болельщики или любящие это знают лучше всех. Фанаты стоят за родную команду грудью год за годом и в случае победы, и — что важнее — поражения. Настоящие болельщики никогда не предпочтут результат процессу и не скажут: «Вот как только начнут выигрывать, буду болеть». Они видят безупречность в упречности: полная действительность включает в себя какой-то недостаток. Они представляют себе реальность вне жестких категорий или идей-фикс. Команды не становятся победителями раз и навсегда, как не бывает безупречных любовников. Команды иногда проигрывают, и у любящих всегда есть «недостатки»: болельщики добровольно принимают шанс потери — да он и нужен. Любящие принимают недостатки партнера — и они тоже нужны как необходимый элемент полных, настоящих отношений: «Я тебя люблю» переводится как «Я тебя люблю, несмотря на…»!

Такая философия — безоговорочная преданность делу — после развала Союза является серьезным вызовом в стране, где русское бытие похоже на русские горки. Закрываешь глаза — дрожишь, открываешь — тошнит. Поэтому и понтуемся перед лицом «истинной» действительности, которая нас и вдохновляет, и страшит. Истина, как и игра, бесконечна.

В подлинной игре — возможность полного краха; она достигает вершин в тот момент, когда невозможно предсказать, что сейчас произойдет. Повторяю: настоящие фанаты и по-настоящему любящие отказываются от всяческих претензий на контроль и становятся частью «игры». Им нужна эта непредсказуемость, когда они готовы поклясться в верности сборной или же любимой девушке — и будь что будет!

При полной бессмысленности рассуждений об истине когда мы наиболее близки к настоящему футболу или настоящей любви? Есть такая английская поговорка: «You don’t know what you have until you lose it» («Что имеем, не храним, потерявши — плачем»). Настоящий смысл дела всегда потенциален, он реализуется либо в момент потери, либо когда чувствуется её возможность. Только тогда открываются все нереализованные возможности. Этот принцип актуален в спорте, в любви и в деньгах.

Даже в буквальном смысле: надо тратить деньги, чтобы реализовать их цену. Сама копейка не стоит и копейки. В США, например, издержки производства одного пенни превышают реальную стоимость металла. Само пенни имеет лишь абстрактную цену, реализуемую исключительно в момент передачи. Оно истинно, действительно есть только тогда, когда его уже нет и считать нечего. Когда сумму невозможно назвать, потому что ее больше нет. Деньги решают многое, а отсутствие денег — еще большее. Воистину!

Истина и действительность никакого отношения не имеют к именам, категориям (числам) или оценкам: люблю свою девушку, зная, что у нее есть недостатки, как у любого человека. Поддерживаю свою команду, хоть она и никудышная — и за нее порой даже стыдно бывает. Принимаю всё и понимаю уровень своей абсолютной веры лишь в момент ужасной потери.

Тогда что это такое наше «всё», если его невозможно назвать, сосчитать или оценить? Как однажды сказал Оскар Уайльд: «Определить — значит ограничить». «Всё» состоит из неисчислимого количества возможных ситуаций, сосчитать которые я неспособен. Оно — в пробелах между моим пониманием и понтовыми высказываниями. Самый большой между ними пробел, брешь — это та радикальная пустота или вакуум, что делает сам акт подсчета возможным. Если задать себе вопрос, что существует вокруг меня до того, как я начну считать, скажу «раз», ответ будет — НИЧЕГО. Подсчет или первое слово начинается на абсолютно пустом фоне, которого мы и боимся.

Несмотря на эту печальную логику, австрийские приключения российской сборной отмечались дома по полной именно между голландским и испанским матчами, когда повышался неименуемый потенциал. В России даже появилось новое мужское имя: самые преданные болельщики гордо объявили, что назовут детей в честь Хиддинка, если сборная дойдет до полуфинала. Как заметила одна газета, если бы болельщики сдержали слово, то в детских садах рядом с Петями и Васями играли бы маленькие Гусы. И капитан Аршавин был награжден орденом «Честь и мужество» — до того, что могло бы быть. «Только упорным трудом — объявил Кремль — хорошей физической подготовкой и моральным настроем на победу можно добиваться высоких результатов и не только в спорте».

Для капитана команды такой моральный настрой, гарантирующий честь, достигается лишь преодолением некоторых личных и очень даже русских помех. Они имеют, по мнению доблестного Аршавина, прямое отношение к спортивным представителям всей страны: «Нам не хватает смелости с соперниками, которые, по мнению общественности, сильнее нас. Смелости и наглости. Это сознание отовсюду лезет, у нас такой менталитет русский. Вот в газетах пишут: “Англия сильная, Италия сильная, Голландия сильная”. А надень на итальянцев форму сборной Зимбабве (правда, мы это узнаем, они же негры; ну, скажем, новозеландскую!) и разбуди нас за два часа до игры — мы, может быть, обыграем эту команду 3:0. А потом узнаем, что это были итальянцы, и удивимся».[1]

Получается, капитан российской сборной по футболу верит, что кремлевские «мораль, честь и этика» основываются на смелости и наглости. Эти качества формируются в материальном мире (физической подготовкой) и требуют беспардонного отношения к потенциальной действительности. Если обратиться к словарному значению «наглости», то господин Даль определяет прилагательное «наглый» как «дерзкий», даже «нахальный». Вот так надо относиться к реальности. Чем обусловлен такой «менталитет», совмещающий сомнение, смелость и потенциальное нахальство одновременно? Ничем.

Три ингредиента понта: Жуков, Бог и хромая утка

Основная гипотеза этой книги так же примитивна, как и ее автор: Россия — страна большая, поэтому и порождает большие идеи. Жители Люксембурга вряд ли живут «душой нараспашку». В России, как знают дальнобойщики, все по-другому, и людям надо рассказывать диковинные истории, чтобы их байки соответствовали необъятной родине. Величие российских просторов, полных снега, деревьев и пустых бутылок на всех ее одиннадцати часовых поясах, вызывают чувство оцепенения. После чего приходит и гордость, и священный трепет. Одновременно. Отсюда и бутылки. Эта книга показывает пути от гордости к трепету, от понтового и ложного ощущения уверенности в себе — и в мире вообще — к колебаниям и позитивным тайным сомнениям. Эти чувства сосуществуют и порождают особые повествования, направленные на то, чтобы скрыть, как близки одно другому эти самые чувства. Люди, способные на малое, понтово утверждают, что умеют всякое разное.

Дело не сводится только к географии: это всего лишь начало проблемы. Существует целый ряд причин, по которым люди понтуются или претендуют на великие масштабы — либо физические, либо финансовые. Это претензии на то, чего нет. На состояние далекого будущего или потерянное достояние прошлого.

Встречаются два психоаналитика. Один другому говорит: «Ну… я наконец дачу себе трехэтажную отстроил по Рублевке, в пятикомнатной квартире с видом на Кремль евроремонт сделал, “феррари” к “мерседесу” и “кадиллаку” в гараж поставил». Второй ему отвечает: «Слушай, ну мы же с тобой профессионалы! Давай просто достанем и померяемся».[2]

Если психологи — даже в анекдотах — считают эти проблемы универсальными, то мы в принципе сможем их найти везде. И находим. Возьмем два совершенно типичных прайм-таймовых рассказа — пару недавних и недофинансированных фильмов. Оба можно расшифровать и в них обнаружить универсальные общественные процессы. Данные картины — «Кука» и «Беглянки» — вышли в 2008 году, и обе — о затерянности человека в огромных просторах.

В «Куке» речь идет о поиске пропавшей сироты, фильм «Беглянки» затрагивает вопрос потерянной любви и испорченных отношений (или потенциала). В каждой ситуации не хватает кусочка из головоломки реальности — без него нет ни малейшего шанса на разрешение проблемы. В «Куке» женщина разыскивает девочку, которая могла бы стать ее дочерью буквально, юридически или духовно. И вот наступает переломный момент в ее поисках, когда нашей взрослой героине мерещится малюсенькая сиротка около почты будто бы в компании какого-то пенсионера. Она подходит…

— Извините: вот эта девочка…

— Не со мной. Не знаю…

— Разве не с Вами?

— Бог с Вами…

— Ну, извините…

Место действия радикально расширяется: городской розыск неожиданно становится духовной мистерией. Какую опору найдет себе наша героиня в зримой действительности, если она и так уже сбита с толку этими загадочными, полумистическими репликами прохожих? Где поборницы физической близости, материнства или семейного «товарищества» могут найти вдохновение и путь к Богу? В кабинете отдела социальной реабилитации детей висит портрет маршала Жукова в орденах за смелость — портрет государства.

Вторая возможная опора находится совсем в иной и в то же время — параллельной сфере. У девочки Куки — крошечной точки, потерянной где-то в бесконечном городском лабиринте, — есть свое понимание высшей силы. В одной сцене она сидит на питерской набережной и обсуждает свое положение с сочувствующим взрослым; выясняется достаточно скоро, однако, что многословные разговоры с этим дяденькой ни к чему не приводят. Болтать можно бесконечно о том, что она брошена в бесконечном городе и в абсолютной пустоте, но всё напрасно. Слова ни к чему. Более точные обозначения безбрежности и пустоты она найдет в другом месте. Она встает и вежливо объясняет: «Ну всё, дядя… засиделась тут. Пора мне идти мультики смотреть».

Какое отношение имеют мультики к советской грандиозности или сегодняшней духовности? Прямое. Русская мультипликация особенно гордилась своей ролью в формировании социалистического, «прогрессивного» общества. Она обладала огромной художественной ценностью, обогащая педагогический процесс, но редко прибегала к прямолинейным доктринерским приемам «взрослого» политического искусства. Чаще всего советские мультики не имели отношения к командным призывам типа «Вперед!». В этом была их польза. В этих семиминутных фильмах герои отдаются вневременным, неосязаемым и непредсказуемым силам, неподвластным контролю: любви, ужасу, страсти, природе или колдовству. Политика, однако, связана с теориями мастерства и прогрессом. Мультипликация рассказывает о слияниях, поглощениях и метаморфозах, к которым, разумеется, политика стремится в принципе! Разница в том, что мультипликационное кино представляет эти изменения магическими, рискованными и — в личном плане — ошеломляющими событиями. И русским анимационным героям порой хватает той самой аршавинской смелости отдаться полноте (всех возможностей), надеясь, что справятся. Они отдаются всему, как футболист потоку игры.

Возьмем, например, кукольный фильм 1971 года «Лошарик». В фильме герой — лошадь, собранная из шариков. Эти шарики принадлежат жонглеру, мечтающему стать дрессировщиком животных. Его страстное желание изменяет мир: оно заставляет шарики магически сойтись и превратиться в трехногого добродушного Лошарика ростом около метра.

Главный тигр, работающий в том же цирке, смотрит свысока на это создание из шариков, лишь напоминающее лошадь. Лошарик не умеет рычать, и поэтому «он ненастоящий». А тот страдает из-за тигра, способного испортить веселую атмосферу общения с поклонниками. Лошарик грустно покидает цирк и разбирает собственное тело на части, снова превращаясь в отдельные шарики. Дети их собирают и разносят по домам. Лошарик везде и вместе с тем нигде.

Придя на следующее шоу и посмотрев друг на друга, дети впервые понимают истинный масштаб жертвоприношения Лошарика. Воодушевленные этим интуитивным осознанием, они встают и громко требуют возвращения Лошарика. Их желания вызваны какой-то «доязыковой» силой. Лошарик — творение общего, тихого и далеко не взрослого сочувствия. «Он ненастоящий!» — протестуют злые сотрудники цирка, и вдруг звучит девичий голосочек из последнего ряда, почти ниоткуда: «Он самый настоящий! Он ДОБРЫЙ!». «Настоящесть» или подлинность Лошарика не воспринимается ни словами, ни логикой. Она везде и нигде.

Тело Лошарика создано, разобрано и переделано в процессе принесения себя в жертву коллективным эмоциям окружающего мира самых маленьких членов советского общества. Вот что Куке надо посмотреть, чтобы разобраться в правде своей ситуации без многословных объяснений. Лошарик придаст ей куража или хотя бы мимолетной отваги, чтобы вступить в бескрайную сферу неожиданностей. Вступить в игру.

Именно эта параллель между детской, доязыковой природой и полноценной, здоровой личностью стала знаковой для социалистических традиций мультипликации, проявившихся, например, в другом кукольном фильме Вадима Кучерского «Мой зеленый крокодил» (1966). Зеленый герой на фоне цветов в духе сентиментального портрета XVIII века влюбляется в корову(!). Он ей играет трогательные, душещипательные мелодии на скрипке, одновременно читая непонятные, односложные «крокодиловые стихи». Какой-то негодяй, однако, заставляет корову усомниться в своей любви. Природа быстро меняется из оранжевого летнего цвета в мрачный сине-зеленый. Цветы никнут и увядают. Музыка прекращается.

Когда-то корова любила гулять на лоне природы, но вот наступает осень. Крокодил превращен в последний изумрудный лист лета, он становится частицей самой природы. Он ей отдается в последней отчаянной попытке вернуть себе возлюбленную: «Говорят, корова снова полюбила его. Ведь неважно, каков ты с виду. Если любишь — сделай что-нибудь прекрасное. Ну, хотя бы стань зелёным листом…» Хотя бы… это даже не норма, а социалистический минимум!

Таким образом, мы видим, что по традициям русского детского кино реальность — эфемерна. Она — как согласился бы Аршавин — не описывается, а только ощущается. Она восходит к общечеловеческому, довзрослому, доязыковому опыту. Кука находит самые русские и полезные рассказы в маленьких формах, которые возводят политику (дальше планов «большого» Жукова) в статус «большей» духовности. Кука приближается к этой идее своей молчаливостью и детской экспансивностью: своим сердцем. Она этому учится через потерю, отчуждение и состояние, предшествующее всему, что можно пощупать, определить или измерить.

У нее никого нет, и поэтому она знает лучше всех «неопределенные» места. Кука противостоит всему, чем отличается центростремительная заманчивость Москвы. Это особенно ярко проявляется в одной сцене, где два «немосквича» спорят на вокзале с проводницей, не впускающей лишнего пассажира в вагон:

Мужчина № 1: «А Вы, [девушка], наверное, из Москвы, да?»

Она: «Ну и что?»

Мужчина № 1: «Вас, наверное, только деньги интересуют?»

Мужчина № 2: «Вот именно. Деньги, деньги… только деньги и деньги! [Обращается к другу] Кстати, у тебя есть деньги вообще? Сколько, а? Деньги есть?»

Столица чванливо выступает в роли «нашего всего», но ей мешают многословные споры, конфликты и способность денег дестабилизировать любой статус. Бюрократы так же кичливо сидят под портретом Жукова, косвенно пользуясь его высокопоставленностью: «Это мы, чиновники, дорогие граждане, ваше всё». Кука знает больше или, вернее, ощущает. Она готова рискнуть. Но, может, и не надо? Решение отдаться полностью столичной реальности, может быть, заслужило бы орден не за «честь и мужество», а за тупоумие.

Выход из этого асфальтового, бетонного тупика предложен в «Беглянках». Сначала надо выехать из столицы, и в конце самой длинной дороги вы увидите страну, состоящую из многочисленных провинций, а не одной Москвы. В этом фильме показаны две женщины, которые случайно познакомились на сельской дороге. Одна — богатая и известная, другая — деревенская остолопка. Между ними нет ничего общего, кроме созревающего тихого взаимопонимания и в конце концов сочувствия. У каждой из них свои обыденные проблемы: «Столичная телеведущая Аня оказалась в центре скандала из-за кражи в аптеке, а внучка знаменитой деревенской ведьмы Нюра навела порчу на соседку. Но объединяют двух беглянок не проблемы, а подбитая утка, которую они решают отвезти в заповедник».

Несколько раз абсолютно ниоткуда призрачные крестьяне из далекого прошлого фланируют по дороге, окруженные магической, светлой аурой. Неместным они ничего не говорят, так как молчание им дороже: «Они разговаривают только между собой». Мы не знаем, о чем они там калякают антикварными фразами. Также не знаем, где они живут. Где-то поблизости — и потенциально везде.

— А где же эти люди?

— Люди там, где надо.

— Хм… Чрезвычайно возвышенный ответ.

Единственные улики их реального существования — одна фотография, знаменующая Манифест об освобождении крестьян в 1861-м. Сам фотограф, потерявшийся бельгиец, каким-то чудом сегодня является хозяином местного кафе. Полная правда ситуации — вся действительность — не воспринимается линейно, она открывается только между листов календаря. Лишь в конце фильма все эти крестьяне собираются в середине села около молочно-белых стен заброшенной церкви. Входят в кадр и современные действующие лица — другие жители нынешней деревни: все стоят вместе. Перед тем как щелкает фотоаппарат, «сегодняшние» лица современных жителей слегка растворяются в объективе. Они выходят из фокуса и медленно заменяются лицами бородатых предшественников.

Как и Кука, эти люди сливаются с чем-то большим, чем привычные бытовые пределы. Делается это каким-то образом через провинциальность, анонимность, молчание и нелинейность времени. Вот какие испытания ждут Куку, лошариков, зеленых крокодилов и вневременных немытых крестьян. Отдадутся ли наши герои сфере или стране, полной непредсказуемых событий и распростертой за пределы человеческого взгляда? Если да, то будет, ну… ооочень тяжко. Нужна аршавинская «смелость» перед тем, что может случиться на колоссальном поле игры, перед непредсказуемым потенциалом. Перед реальностью или особо русской действительностью, начинающейся там, где кончается последняя дорога. Ведь, как сказал один любомудр, если кто сомневается, что у России есть свой путь, пусть поездит по нашим дорогам. Там Россию и найдешь. Истинную.

Путь к истине лежит дальше 101-го километра. А что потом будет? Одни проблемы. Всего на одной пятой России можно пахать, еще половина этой пятой официально считается зоной «рискованного земледелия». Почти все моря вокруг страны покрываются льдом, почти все приграничные территории не заселены. У России самое большое число дорог, идущих в никуда, самое большое число морей, по которым никто не плавает, и самые длинные границы, которые почти никто не переходит. Неимоверно большое пространство нуждается в такой же грандиозной реакции: оно порождает понты — очень русскую манеру поведения. Это поза того, кто лишен аршавинской смелости (или даже наглости) и сомневается в степени своего воздействия. Печально все это, но и понятно.

Конец тренерских речей в раздевалке. Теперь мы кое-что знаем про поле игры и как — в идеальных условиях — надо себя вести в первом тайме, но зачем это нам? К чему эта провинциальная пустота? Может быть, чем дальше в лес, тем больше не надо?! В следующей главе мы узнаем несколько ответов именно на эти вопросы. Сначала надо было кое-что сказать о месте действия, поскольку понт — очень понятное явление там, где, как в песне, «старый клен стучит в окно [жуть!] и нас с друзьями приглашает на прогулку». В никуда.

Виды понта, начиная с детской площадки

— В том и будет наша крутизна, что некоторые понтуются своими девайсами, а мы своими порой более навороченными пользуемся как повседневным инструментом.

— Звучит, как слова из Библии!

Разговор на сетевом форуме[3]

Откуда слово «понт»?

Мы все употребляем слово «понт», но далеко не все одинаково понимают его значение. Любая поисковая система в Рунете нам сразу же предложит тысячи страниц и форумов, примеров, предложений, дебатов или самой ожесточенной полемики. Поскольку термин редко встречается в словарях, первым делом стоит остановиться и поинтересоваться «любительскими» представлениями. Если какого-то слова нет ни в печати, ни в библиотеках, ни в каталогах на пыльных полках библиотек, то его смысл формируется прямо у нас на глазах. К тому же в таких ситуациях каждый употребляет слово так, как считает правильным, а это плодит множество разных, субъективных версий.

Термин «понт» даже имеет разные оттенки в разных городах. В такой огромной стране, как Россия, конкретный смысл ускользает. Люди друг другу передают информацию, но количество звеньев, необходимых для того, чтобы эта информация пересекла всю страну, делает ее утрату неотвратимой. В городе Челябинске, например, слово «понт» употребляется как «ничего особенного»: «Туда ехать-то — вообще понты!» (совсем недалеко).[4]

Выручают сетевые словари. Одно из интернетных изданий предлагает вот такую этимологию: термин «понт» относится к временам князя Олега и его похода на Царьград, столицу Византии.

Контакты славян с греками, как известно, называвшими море «Понт», привели к целому ряду устойчивых идиом, как то: «колотить понты», т. е. море по колено; «брать на понт», т. е. выйти в море; «понтоваться», т. е. совершать морское путешествие, и т. д.

Люди, живущие в этом странном мире, назывались понтярщиками. Их близость к бескрайним морям сказывалась на телосложении: соседство с бесконечностью выразилось в особой позе. Моряки отличались от сухопутных людей «раскачивающейся походкой». Беседовали громогласно, якобы оттого, что на борту приходится постоянно перекрикивать мать-природу. Они привыкли размахивать руками, «стараясь постоянно держать равновесие как на суше, так и на раскачивающейся палубе».[5] Мдаааа… как-то все очень похоже на неубедительное оправдание собственного окосения: «Понтую, милая!» Петь начинаешь: «Унеси меня за семь морей…». Барышня молчаливо смотрит. Пауза. Упал.

Другие источники утверждают нечто в подобном духе, что понт — детище матери-Одессы, поскольку Черное море при древних греках называлось Понтом Евксинским. Согласно этой версии греки основали 2650 лет назад город Борисфен именно «на том месте, где стоит современная Одесса».[6] В Одессе бытует мнение, что этимология слова восходит к местным «условиям, создаваемым помощниками вора с целью облегчения кражи». Так выходит, что морской понт — своего рода обман, на грани криминальной брехни. Только потом мало-помалу термин перешел в запас слов законопослушных граждан, где наши два определения сходятся. С бескрайним морем сравнивают безликую криминальность или безалаберщину. Ни океаны, ни беспорядок не имеют лица. Они — везде или просто есть, а наглый понтярщик утверждает, что стоит на равных, так сказать, с ними — лицом к лицу — и отстаивает свои «права».

Оспаривать то, что тебя окружает, все равно, что лаять на слона. Или на государственную власть. Может быть, получится, а можешь совершить величайшую глупость. Ну обманул государство. Ну и что? Плюнул в штурмовой ветер с борта корабля. А что, ответных ударов не бывает, что ли? «Даже ученые мужи и дамы порой хвалятся, как им удалось “взять на понт” министерство или управление фонда и в результате получить грант или субсидию».[7] Поздравляю. Помните рекламу: «Плати налоги и спи спокойно»? Там изображена супружеская пара в кровати. Он и не спит, и о сексе даже думать не хочет. Все это из-за голоса из той же темноты, обещающего — судя по рекламе — бессонные ночи и импотенцию. По тем же соображениям мало кто бранит Бога за паршивую погоду, когда самолет попадает в зону сильной турбулентности. Наверное, не надо… Мало ли что!

Разные фразы в разное время употребляются по-разному. «Брать на понт» порой значит «обмануть»; «без понта» может значить «по-простому»; «с понтом» нередко обозначает «хитро»; «понт» может просто становиться «враньем» и т. д.[8] Неспособность осмыслить то, что невидимо или лишено четких форм, отражается на понятиях: бесформенность порождает неточность в определениях, еще более усложняя наши представления о том, что «там», за бортом, — на поле игры.

Предположим, что я желаю понтовать перед судом — либо Страшным, либо районным. «Победа» над морем или законом окончательной быть не может, но сама идея преодоления этого нескончаемого пространства и притягивает, и отталкивает. «Всё», т. е. анонимную безмерность, священную или бюрократическую, надо сначала как-то свести к прозаическому содержанию, сказав: одержу победу над «тем-то и тем-то» (над «Богом», «морем», «страхом» и т. д.). Так хочется назвать неназываемое, и начинаются упорные утверждения: «Да, имею всё в виду. Больше мне нечего сказать». В такую короткую житейскую формулу, однако, всегда включен неуловимый остаток. Чего-то все-таки не хватает: не всё ты сказал. У безграничного «всего» нет названия, и с каждым определением проблема становится яснее.

Понты — форма подобного (само) обмана. А как насчет позитивной, если не «наглой» смелости Аршавина? Почему у нас нет его оптимизма? Это — обратная сторона понта. В «Куке» и «Беглянках» узнаём подобную форму неуверенности, мимолетную демонстрацию бравады. Вступая в незнакомую ситуацию — в бой, в матч, в темноту или в любовь, — можно на секунду взять на себя смелость подумать, что справишься в сети многочисленных событий или непредсказуемых приключений. Или, наоборот, можно хвастаться, что сам — один! — преодолеешь «всё». Первое, как с нашим футболистом, — основано на потенциальном участии «в игре» событий; второе, как у любого хвастуна, — на первенстве. Первое — форма смирения (человек смиряется с ситуацией или событием и принимает «переплетение» поступков всех членов команды, так сказать), второе — форма спесивости, порожденной страхом перед унизительным смирением! Вместе они составляют комплекс неполноценности.

Диагноз такой шизофрении можно поставить достаточно уверенно, а спорным остается мнение, что понт является последствием советского прошлого. Все эти позы, когда чванство чередуется с ненавистью к себе, туда-сюда, от одного состояния к другому в поиске стабильности, — проявление мучительной борьбы. Тут мы могли бы еще раз обратиться к футбольным метафорам. Ведь не зря философ Альбер Камю однажды сказал: «Всем, что я точно знаю о морали и обязательствах, я обязан футболу». Так и мы можем попытаться вывести из наших спортивных рассуждений мораль в дальнейших главах.

Сначала, однако, чтобы не быть голословными, приведем несколько примеров и тем самым подкрепим аргументы, уже взятые из мультиков. Так, начнем проверять тезис, что понт и наше отношение к неизведанному являются на самом деле последствием советского опыта. Обратимся к мысли другого французского философа Алена Бадью, что в мировоззрении советского общества существовала пара ключевых понятий универсального многообразия («всё») и отсутствия («ничего»). Первое пришло из Франции, из экзистенциализма Сартра, в частности из веры, что полная, революционная свобода заключается лишь в способности быть «ничем», ежеминутно возобновляемой созданием из ничего. Проще говоря, «существование предшествует сущности», т. е. человек всегда свободен стать иным, чем был. Не ладынинское «Каким ты был, таким ты и остался» и даже не пьеховское «Стань таким, как я хочу», а постоянные, революционные трансформации. В событиях, в непредсказуемых играх, в незнакомых, может быть, опасных городах и в безбрежных просторах.

От этой идеи Сартра остается впечатление случайности, произвольности жизни. Начинается беспокойство, даже паника. Поэтому чаще всего люди отворачиваются от реального, полного и подлинного бытия. На самом деле страшно, если надо бесконечно подчеркивать свое положение ни в чем и нигде: «Могу поступать так, как хочу. Ничто мне не мешает». Это уже вакуум. Поэтому ищется опора, какие-то успокоительные правила или ограничения — традиция («Жуков»), религия («Бог»), «бремя прошлого», если не выдуманная «судьба». Сартр весь этот комплект назвал «плохой верой». Верить надо не «во что-то», а в «ни во что»: вот первый элемент революционной мысли, связанный с понятием пустоты или безбрежности, куда стремятся наши беглянки.

Это можно отнести и ко второму замечанию Бадью по поводу пустоты — к одному знаменитому аспекту марксистского мышления, туг имеется в виду, что нам нечего терять, кроме своих цепей. Соединив революционное стремление с какой-нибудь идей (с политикой, догмой, правилами или ограничениями), теряем то особое «ничто» или абсолютную свободу, обещанную нам революцией. Было возможно всё, теперь бесконечный потенциал потерян. Осталась всего одна цель.

Ведь любая политика определяется процессом исключения: из всех (миллионов!) возможных отношений к определенному делу (к экономике, системе здравоохранения) любая политическая партия выбирает несколько. Однако люди, включая политиков, на практике более сложные существа. Прагматизм заставляет нас признать, что всему должен быть предел. Если, скажем, я хочу принять участие в какой-то благотворительной акции, это не значит, что я раздам бомжам все свои шмотки, продам квартиру и всю оставшуюся жизнь буду проводить в картонной коробке около вокзала. Политика — процесс ограничения. Лимитов и их названий.

Понт, политика и патриотизм

С чего же тогда начинается вся эта родина с ее хромыми утками? С первоначальных вдохновляющих убеждений или чувства, что «Да, это так», «Во! Так и должно быть!» или «Мой адрес не дом и не улица…». Я не шучу. Неизбежно в такой русской реальности связаны единство (одной идеи, одного слова) и бесконечное разнообразие (все потенциальные идеи или молчание до/после языка). Этот «союз» расположен за рамками любых категорий, ведь, чтобы сделать или категоризовать «одно», надо отвергнуть все остальные возможности! Абсолютность теряется. Политика — в данном случае социализм — взывает к тотальному разнообразию: «Природа человека такова, что он может достичь совершенства, только работая ради совершенствования своих современников, для их блага». Всё можно совершенствовать, только отдавая всё всем, так как, по соображениям Бадью, истина есть бесконечный результат случайных дополнений. Многообразие, обещанное политикой, в своей полной реализации доведет ситуацию до такого состояния, где исключены всякие взаимоотношения между категориями. <(Абсолютно всё» на самом деле значит «никаких группировок или партий».

Другими словами, если составить «истинную» картину какой-то ситуации — скажем, все факты преступления или всё, что было, то оценить данное событие невозможно. Решение и приговор подразумевают выбор: «Вот этому я верю, а тому нет». Как только мы выбираем, то начинаем считать и называть группы, а истина бытия находится в многообразии всех доязыковых многообразий, «в чистой множественности без единства, без элементарной структурной единицы, без одного. Без какого одного? Без того, кто говорит “я”… Пустоту нельзя сосчитать, нельзя локализовать, она нигде и — везде».[9] Как знают все лошарики и влюбленные зеленые крокодилы. У этого «всего» имени нет, так как, чтобы сказать: «Вот это всё, вот там», — я неизбежно должен быть вне данной ситуации.

Возьмем взрослую классику соцреализма, скажем «Цемент». Оказывает ли эта книга прогрессивное воздействие на психику, общество и развитие страны? Нет. Она даже не затрагивает эффективности политической риторики, т. е. возможности убедительно рассказать о «прогрессе». Убедившись, что благополучное развитие СССР зависит от результативных докладов, одно действующее лицо книги сразу слышит противоположное мнение. Достаточно рано в романе возникает понятие настоящего, убежденного коммуниста, не на словах, а по «зову сердца». Туг, соглашусь, ничего особенного нет: очередной образец того, как революционный романтизм 1920-х годов с трудом переделывается по принципам или регламентам 1930-х. Того, что действующие лица второго десятилетия XX века просто «чувствовали» правду (как рвущийся то туда, то сюда Чапаев), а теперь, после нэпа, они должны как-то излагать свои стремления более логичным, четким образом. Словами. Но, вопреки всему, старое романтическое мировоззрение еще ищет ссоры и пробивается вперед, дальше слов. Порыв 1920-х становится непредсказуемым продолжением ситуации «по зову сердца» и может быть продолжен по не выводимой из него направленности.

Такое же мировоззрение стремится включить в себя тотальную правду ситуации, революционно изменив все: «Зачем говорить, когда все ясно без слов? Ему [Глебу] ничего не надо. Что его жизнь, когда она — пылинка в этом океане человеческих жизней? Зачем говорить, когда язык и голос не нужны здесь. Нет у него слов и нет жизней, отдельных от этих масс». Революционный акт вызывает событие, способное бесповоротно изменить жизнь, чтобы ничего привычного не осталось и чтобы впредь не было никаких смягчающих обстоятельств. Революционный акт поэтому должен быть обусловлен суровой, безжалостной добротой. «Глеб схватил красный флаг и взмахнул им над толпою. И сразу же охнули горы, и вихрем заклубился воздух в металлическом вое. Ревели гудки — один, два, три… — вместе и разноголосо, и рвали барабанные перепонки, и словно не гудки это ревели, а горы, скалы, люди, корпуса и трубы завода».[10] Принадлежность или участие, а не первенство. Смирение перед общей гармонией, а не спесивость одного музыканта. Мир лошариков, а не тигров.

Вот преданность всему и всем, именно так, как наши крестьяне в «Беглянках», — ничему определенному. Аффект или «сочувствие», опять же как у Лошарика, также лучше всего отражается беспредельностью — в самом хорошем смысле. Сердце начинает преодолевать все ограничения, включая собственную кожу, скелет и географию (науку, исчисляющую и именующую разные места). В «Цементе» мы читаем, как наш герой ищет себе мир еще более бескрайний, каким он был для Спинозы. «Прогрессивный» коммунизм превращается в пантеизм, утверждающий тождество безличного бога с бесконечной субстанцией. (Вздохни с облегчением, дорогой читатель, это конец сложностей! Сейчас будет передышка.)

Музыка тут служит лучшим отображением общего «со-чувства», того, что просто есть, включающего в себя и содержащего абсолютно всё. Поэтому не с чем его сравнивать. Это мы видим в некоторых экранизациях «советской» классики (в историческом смысле) даже сегодня. Возьмем свежеиспеченную телеверсию «В круге первом» Солженицына, впервые показанную на канале «Россия» в январе 2006 года. Тут проблема социалистического «дефицита», такого приводящего в бешенство отсутствия так ярко выражена, что это сразу мешает вероятности последнего, окончательного и поэтому политически прагматического акта. На звуковой дорожке мы слышим разницу между полной «революцией» и политически смягчающимися обстоятельствами.

Делается это так. В начале каждой серии идут титры под музыку популярных песен 1930–1940-х годов. По всему сериалу слышим мелодии Покрасса, Дунаевского, Шварцмана, Лебедева-Кумача и др. В первых и последних эпизодах раздается волнующая песня «Россия» Новикова и Алымова (1947). Всем встать и отставить смех! Будучи по сути раболепным прославлением Сталина как «богатыря-героя народа советского», песня все-таки черпает вдохновение в источнике, большем, чем вождь или Кремль, чтобы «верно» или правдиво изобразить могучий государственный патернализм. Слова Алымова рисуют «Россию вольную, страну прекрасную», но затем и сама страна сравнивается с еще более широким небом, с солнцем и «без конца простором полей». Политика (одна идеологически ограниченная идея) сначала черпает вдохновение в природе, затем в нематериальное™ небес (ни в чем особом) и отправляется в сторону какой-то сферы без конца. Поле понтовых чудес.

Что это за патриотизм, относящийся к бесконечному пространству? Мой адрес теперь не дом и даже не улица, мой адрес — уже глубокий космос. Язык бегает туда-сюда, пытаясь размежевать это пространство, и невольно заходит слишком далеко. Отобразить его невозможно, значит гордый или чванливый национализм привязан к потерям, к ускользающим и бесконечным сферам. Так всегда и было. Поэтому надо обратиться к психологии. К универсальным источникам понта.

Психология понта на фоне «простора полей»

Помимо теории, что природа понтовой речи в большой степени восходит к советскому обществу, существуют и другие версии, гласящие, что понты обнаруживаются не только в современном опыте, а время от времени прослеживаются на протяжении всей человеческой истории, оставаясь постоянным элементом нашего общественного ДНК. Иногда это объясняется последствиями экономических обстоятельств. Когда в таком случае мы видели понты в прошлом? Может быть, какие-то параллели помогут предсказать следующее их появление?

Некоторые историки считают, что отношение между экономическим и психологическим здоровьем формулируется так: «С ростом благосостояния потребность в предметах роскоши растет». Начинается всенародная показуха. Другими словами, исходя из такого экономического объяснения, «понт — это показное потребление. Он предназначен для воздействия на других людей и манипулирования другими людьми в своих интересах».[11] Ну, в общем-то, я согласен, но тут еще два нюанса. Первый: всё это действительно предназначено для «других», но восходит к чувству недостаточности. Настоящей, уверенной надежды на долговременную манипуляцию нет. Второй нюанс заключается в том, что, если понт — вправду показное потребление, он может быть связан со стяжательским духом капитализма, но, как мы замечаем, лежит он еще глубже в душе социализма.

Этот финансовый, или денежный, подход все-таки позволит нам соединить несколько линий нашей аргументации, если мы переформулируем проблему, представив ее более абстрактно, т. е. как необоснованно захваченные «ресурсы». Понт пытается присвоить чужое значение и другое содержание: в незнакомой ситуации он претендует на твердую почву ради собственного спокойствия посреди пустоты или непредсказуемой игры. И тут речь должна идти о возможной уголовной этимологии, в особенности выражения «взять на понт».

Здесь имеется в виду некая конкурентная борьба, проявляющаяся в психологической атаке на невидимого или неведомого противника. Делается это и телом, и словами (вернее: словами, а потом телом). Это — мимолетная подмена смысла, или «правды», дезинформация другого человека, когда его берут на испуг и используют «его приверженность стандартным (средним) нормам морали». Порой экстремальными словами — матом — и соответствующими жестами понтярщик демонстрирует пугающую экспансивность: он действует вне пределов норм или ограничений. «ВОТ я какой! (Быстро, парень, поверь мне; я так не смогу долго…)». Почему понтующийся прибегает к такому мелкому блицкригу? Потому что нет у него сил на длительный конфликт: надо одним махом обмануть противника, так как он сам сомневается в своих способностях.

Когда я понтуюсь, то рано или поздно (очень даже скоро!) действительность меня догонит, и тогда собеседник или соперник уже не будет во власти иллюзии. Дело только во времени. Как было умно сказано на одном онлайновом форуме, если некая особа утверждает по поводу даже далекого будущего, что «никогда не наденет дешевую шмотку, купленную на рынке» или ни за что не спустится в грязное метро — это понт. А поскольку понт сам по себе длиться долго не может (или должен повторяться), то «нужда скоро припрет, как миленькая сядет».[12]

Иногда это соответствует денежным обстоятельствам, иногда нет. Некоторые исследователи, объясняя природу понта, ставят знак тождества между причиной такого поведения и капиталом. Для них понт — это «способ общения в эпоху раннего капитализма» среди клиентов модных клубов, ресторанов и баров, желающих занимать первое место у стойки.[13] Такую ситуацию можно легко представить на американском Диком Западе: вокруг одна пустыня, посреди которой построен первый бар. Местоположение стульев делает его сразу же ареной демонстрации социального статуса. И тогда — в абсолютно незнакомом месте, совсем ненадолго — придумывается мимолетный жест, чтобы создать впечатление долговременной, неопровержимой важности. Все выражается в пространстве: «Во! Смотри-ка, какоооое место я тут занимаю…» — ну да, в стране бесконечных дюн, усеянных загорающими русскими утками.

Понт — желание добиться и удержать «первое место» в мире, который (пока) твоего статуса не знает. Понт — поиск постоянства в нестабильных условиях, среди вечно перемещающихся дюн например. Поэтому надо казаться главнейшим. Дело скорее в презумпции какого-то умения или дара, чем в его присутствии. И победа, и поражение зависят от иллюзии владения. Итак, выходит, что «наличие реальных знаний, талантов, способностей… исключает понты?.. Ведь понты они потому и понты, что пустые (даже слово какое-то пустое)».[14] Правильно!

Это настоятельное, беспрестанное стремление заявить о себе «я — первый» или «мы знаем лучше всех». Быть первым, однако, значит быть последним: больше никто меня не одолеет. Это адская, черная работа в надежде создать имидж легкого контроля над миром. Поскольку охота за неопровержимым статусом или полной, окончательной и поэтому «истинной» значимостью не знает преград, «кое-что» быстро станет «ничем», как в вышеупомянутой патриотической песне «Россия» из экранизации Солженицына. Надменное упорство станет празднованием того, чего не было.

Развитие идеи национальной гордости в той же России с 2000 года некоторым столичным телезрителям кажется таким видом понта, поскольку ленты телевизионных новостей отличаются обилием одинаковых и несколько неуверенных повторений: «Мы… да мы… да мы лучше, да мы всех сделаем» и пр. Дело — и это важно! — заключается в ритме понтов: в количестве и частоте… слишком много или слишком часто — и эффект непринужденности теряется. Можно провести параллель с капиталом: это система передач виртуальной информации, эффективность которых реализуется только при ее потере. Понт использован, но и сразу исчерпан. Надо еще раз… Хотя мы все знаем, что понт — дороже денег, «хороший понт — он те же деньги».[15] Вот тебе Россия.

А в Штатах? Может у них все не так? В начале второго (спорно выигранного) тура Буш объявил, как будет расходовать свой «политический капитал», но, когда он был избран, реальность опровергла его предвыборные обещания. «Война против террора» была развернута, но только не в той стране, и произошел крах рынка недвижимости (пригородных фасадов, за которыми ни хрена не было). Помните последнюю сцену у Пелевина в романе «Generation “П”»? Ходят слухи о том, что политиков просто не существует, а есть только понтовые голограммы, управляемые тайными (невидимыми, незнакомыми) структурами:

Экран стал покрываться квадратиками с фрагментами цветного рисунка, как будто кто-то собирал головоломку. Через несколько секунд Татарский увидел знакомое лицо, в котором чернело несколько недосчитанных дыр… «Слушай, — спросил он, — а что, у американцев то же самое?» «Конечно. И гораздо раньше началось. Рейган со второго срока уже анимационный был. А Буш…»

Поза за позой, пиар за пиаром формируется стремление человека «показать свое мнимое превосходство (именно превосходство). Неважно в чем — в знаниях, достатке, связях». Из-за того, что каждый новый понт должен хоть чуть-чуть отличаться от предыдущего (иначе все станет белым шумом и будет неинтересно), понтярщик своими попытками добиться стабильности на самом деле достигает обратного. Понт сопровождается пустозвонством, чего сам человек так боится, и — как ни глупо! — делается это максимально показным образом, так, чтобы все видели: «Идет постоянное сравнивание с окружающими — с якобы аргументированными доводами их никчемности. Просьба не путать понт с умением радоваться жизни».[16]

Возможная путаница с радостью жизни очень важна, потому что понт направлен именно на то, чтобы создать впечатление радостного входа в мир, игру, большой город или незнакомое будущее, а получается чаще всего совсем по-другому. Понт становится отчаянной, злостной самозащитой, а не радостным вступлением в зону чужой значимости, как у команды Аршавина или мультиков Куки. Понтярщик не знает конкретно, чего хочет, с кем именно он общается в неясном процессе формирования личности или что вообще с ним будет.

Сколько есть конкретных видов понта? — Четыре

Пора все привести в мало-мальски приличный порядок при помощи конкретных категорий. Иногда высказывается суждение, что существуют четыре типа понта. Первый тип неотделим от материального мира: когда ты говоришь (или показываешь), что тебе принадлежит больше материальных ценностей, чем на самом деле. Или ты в состоянии пользоваться и манипулировать тем же самым миром, как тебе заблагорассудится. А когда мир не ведет себя согласно твоему генеральному плану, дело порой доходит до мордобоя. Тут после очередного провала из-за твоего мизерного запаса слов начинаются так называемые «физические» понты. «Этот понт — со стороны других лиц — может нанести физический вред. Пример: “Эй, пацан! Ты вообще, шо такой дерзкий?”». Восходит ли этот первый вариант к общей, вневременной психологии или к личному опыту — спорный вопрос.[17]

Если, между прочим, у тебя возникнет желание проверить пределы такого материального мира на деле, достаточно толкнуть кого-нибудь пару раз в медленно движущейся очереди. Получишь бесплатное знакомство со второй категорией понта — «общественной». Тут мы обнаруживаем желание превратить любое социальное влияние в силу, поднимающую человека (тебя!) на одну ступеньку выше по общественной лестнице. Это просто увеличивает число людей, которых надо убедить или обмануть… Другими словами, чем сильнее за материальным или физическим понтом ощущается жажда своей уникальной, универсальной (и одинокой!) роли в мире, тем больше необходимость заводить новые знакомства. Новый понт нуждается в новой аудитории. Но каждое такое знакомство приносит и новый риск, что будешь разоблачен. Вот один из коренных парадоксов понта.

Остается только надеяться, что над толчками и ушибами удастся подняться ввысь, туда, где находится третий вид понта — «духовный». Тут человеку требуется доступ к чему-то идеальному — либо к редкостному внутреннему состоянию, либо просто к какой-то идее, которую «братья наши меньшие» никогда не осмыслят. Бывает порой, что после безуспешной попытки взять знакомого на духовный понт человек прибегает к искусственным приемам: «Он начитывается сайтов/книг/ мнений и начинает сражать всех наповал своим нереально особенным мнением, которое он может даже не понимать». Это довольно часто наблюдается в области интеллектуального снобизма, который выливается в претензии на «духовность». Поэтому самый читающий народ в мире якобы скупает модные издания стопками, «даже не задумываясь над прочитанным, и сыплет пафосные речи на тему глубины мысли, доступной только избранным».[18]

Это влечение к мажорству вызывает и другой парадокс. Если материальные и общественные притязания на гордую обособленность заставляют тебя контачить с соседями, то тут все наоборот. Все утверждения со стороны понтярщика, что он лучше всех понимает непростой порядок вещей в мире, глядя на все с высоты птичьего, если не с ангельского полета, отстраняют его от мира. Любой представитель умного «превосходства» нуждается в изолированности. Быть интеллектуально особым — значит быть отдельно и в явном меньшинстве. И там его сразу забудут.

На последнем — или самом фундаментальном — месте оказываются четвертые — «детсадовские» — понты. Это нормы поведения, освоенные нами давным-давно, когда мы были еще окружены игрушками и длинными ногами людей высокого роста. Можно даже сказать, что детсадовские понты — синтез всех предыдущих. Звучат они примерно так: «Да, это неправильно. Сейчас тебе все объясню: мой папа играет в Red Hot Chili Peppers, а дед служил в Чернобыле, поэтому твои слова — ложь, а я — гений». Как мы помним, способность этих иллюзий действовать — даже недолго — зависит от блефа, от каменного лица в ситуациях, где «главное не быть, а выглядеть».[19] Понт, что для многих является сутью всего грубо материального, оказывается воплощением всего виртуального. Того, что может быть.

Заключение: понт — самозащита и форма социализации

Русским детям сегодня говорят, что если очень надо понтоваться, то лучше с большой долей юмора. Взрослые по горькому опыту знают, что в состязаниях по понтам никаких гарантий нет. Надо поступать так, чтобы «главным было именно действие или эмоция, а не какая-то замечательная особенность или вещь у рассказчика», делающая его особым.[20] Почему так? Потому что взрослые у нас умные: самоуверенность всегда обратно пропорциональна неверию в себя. Если эмоции влияют на суждения и самоуверенность развивает доверие к ним, то по-настоящему самоуверенные люди менее восприимчивы к психологическому влиянию извне.

Они вроде бы сами все решают, но это только кажется. Они доверяют окружающему (пустому/незнакомому) миру: психологи иногда проводят параллель с пилотом, летящим по гряде облаков. Как пилот полагается на бортовую навигационную систему, так в бытовых ситуациях (как в «Цементе») люди следуют своим эмоциям, когда просто плывут по течению. В потоке игры. Как этому пилоту, так и нам лучше доверять надежности своей «бортовой» системы, т. е. эмоциям, когда мы окружены безбрежностью «туманной» реальности. Уверенность в себе обеспечивает основу для использования эмоционального компаса.[21] Часто бывает, этот компас не работает только из-за сомнений в своей надежности или комплекса неполноценности. Эмоции не только рисуют карту не совсем понятного облачного мира, но и диктуют лучшие возможности его покорения.

Мы вступаем в мир с надеждой, но делаем вид, будто с уверенностью. Понт — вовсе не признак уверенности, наоборот, он показывает наше подсознательное преклонение перед миром слишком большим, непредсказуемым. Это мы знаем с детства и защищаемся понтами.

Пусть говорят, что взрослый понт — это беззастенчивая предпродажная подготовка самого себя. Рекламный трюк. Представление. На понтах, как на котурнах. Нет, понт не театр. Он меняет жизнь. Борхес [на самом деле Ницше!], большой любитель величавых трюизмов, однажды написал волнующую фразу: «Если ты долго смотришь в бездну, то и бездна долго смотрит в тебя». Это про понты писано.[22]

Итак: понт — неотъемлемая часть социализации любого ребенка. Но что с ним делать, когда наступает юность или взрослая жизнь? Станет ли понт полезной, сознательной тактикой на будущее или будет неосознаваемой особенностью нашей психики? У Сартра есть пьеса под названием «Кин». Там некий лондонский лицедей XIX века Эдмунд Кин так часто играет пафосные шекспировские роли на сцене, что, когда в его реальной жизни наступает беда (в виде крупных долгов), он ведет себя перед кредиторами подобно гордым, самоуверенным персонажам английского театра. Он воспринимает собственную виртуальность, как явь.

Подобный выбор стоит перед сегодняшними молодыми людьми. У одних такое явление театральной показухи довольно быстро проходит, «как насморк, а у других это просто приобретает хронический характер и постепенно становится патологией».[23] В случае реализации, как у Кина, второй возможности временная маска сможет легко стать настоящим лицом. Форма станет содержанием: реклама станет самим продуктом, и голограммы материализуются.

Как можно представить, такие маски обнаруживаются достаточно часто в глянцевом, показном мире бизнеса. Имидж — всё. И действительно, казалось бы, чем солиднее фирма смотрится «с улицы», тем важней директор. «Ан нет!., сидит такой “босс” в съемной однокомнатной квартирке. Весь персонал — бухгалтерша неопределенного возраста (она же секретарша) и 2–3 разнорабочих… А понтооооов!!! Ваааж-ный, ну до невозможности. Прям Брежнев в лучшие годы! Вот думаю — почему так? Комплексы?»[24] Именно.

Откуда все это берется? Стремление объявить неоправданную или не состоявшуюся победу над незнакомым окружением означает на самом деле желание атаковать среду и готовность перейти на язык жестов, как только заканчиваются веские аргументы. Когда человек не знает, где находится или что будет на плохо освещенном поле игры, неуспешная самозащита становится атакой. Такое нападение «не спровоцировано опасностью, т. е. нападающий от цели нападения угрозы не имеет».[25] Но опять же в облаках и в темноте так кажется. Что это за вызов, якобы появившийся ниоткуда? Там вообще ничего нет, как узнали Кука и беглянки, но нападения продолжаются — «на всякий случай». В темноте размахиваем руками в направлении невидимой «угрозы». Мало ли что.

Напоследок скажу, что есть еще один хороший повод считать детсадовскую теорию самой доказательной: время нас не учит пониманию, что эта угроза отсутствует. Неправильное и давно освоенное представление о мире — этот «детский лепет 7–8-го класса», нас не покидает:[26]«Признайтесь, что все (ну или почти все) мы через это проходили».[27] Если мы дошли до такой универсальной простоты, то можно сделать еще один шаг, чтобы максимально упростить ситуацию. Получается один принцип во всех видах понта: «Не делай лишнего».[28] Он касается истины и проблемы ритма, т. е. сколько можно убедительно понтоваться и как часто. Для школьной площадки это, безусловно, хороший совет, и мама нам скажет, когда хватит. А что это за предел или избыток для взрослых? Когда понт провалится? Любой лимит должен быть узнаваемым: он должен там быть при каждом твоем к нему возвращении. Так он лимитом и становится: это постоянный предел. Следовательно, он должен быть заметен и фиксирован. Так можно его назвать. Но сначала надо его найти на карте — где-то на просторах бесконечной страны.

Давным-давно: потемкинские деревни и их чванливые жители

— Вы еще и хам в придачу, как я погляжу!

— Так воспитали.

Из к/ф «Исчезнувшая империя» (2008)

«Воистину вся Россия…» Как обманываем себя

Что такое «понт» с философской и психологической точки зрения, мы теперь знаем. Понтуемся, когда не соображаем, как поступить в новой, пугающей нас и непредсказуемой ситуации. В этой главе мы проанализируем примеры из прошлого и отражение их в современности. Иными словами, ответим на вопрос: давно ли у нас такая проблема. Дурное поведение, нас интересующее, претендует на стабильность, статус… в общем на то, чего нет. Значит, нужна иллюзия, поскольку, как было сказано в фильме 1973 года «Неисправимый лгун» про неопытного понтярщика: «У него два больших недостатка. Во-первых, врет, а во-вторых, не умеет врать». Но не надо печалиться (надейся и жди!). Неумение в данном случае имеет свои странные преимущества.

В истории России понт находим уже в Крыму 1787 года, когда появились на свет потемкинские деревни — и их потомство множится до сих пор:

Катались тут с друзьями на великах. Погода удалась. Зарулили чисто случайно на территорию, прилегающую к довольно такой серьезной базе. И вот что удивило: спереди и по бокам мощные стены, охрана и прочее. Заезжаешь с тыла — и все это кончается. Забора нет вообще, шныряют какие-то отморозки бродяжного вида. И прям как на ладони территория базы. Заходи кто хошь, крепи динамитную шашку (или несколько) и уходи. Часть города будет обгажена капитально. И всё это творится на фоне громких «антитеррористических» мероприятий! Воистину вся Россия…[29]

Легенда гласит, что потемкинские деревни — это бутафорские сооружения, по-быстрому построенные графом Потемкиным, точнее, его чумазыми, беззубыми войсками — и не только в одном месте. Бедные солдаты вкалывали по всей южной области, особенно на территориях, захваченных у Османской империи. Императрица решила посетить их. Темпы ее передвижения по улицам давали Потемкину достаточно времени, чтобы раз за разом снимать и устанавливать фасады, изображающие красивые домики. Затем войска козьими тропами перевозили их на следующее место. Подобно городскому фону в дешевом мультике, взору императрицы открывались одни и те же строения. Якобы этот только что покоренный край отличался густонаселенностью, а на самом деле степь да степь кругом: «В награду за столь успешное заселение новой территории Потемкин был награжден титулом “князя Таврического”».[30] Орден за смелость и наглость.

Так было, так есть и вроде бы будет еще долго. Словами одного современного желчного комментатора: эти деревеньки — синоним «показухи и холопского раболепства, достались только нам».[31] Перед нами в таком случае стоит двойной вопрос. Проблемы предыдущей главы касались личного опыта тех, кто выросли в России. Тогда почему эта архитектура, переносимая по полям юга как сборная мебель ИКЕА, стала устойчивой метафорой и на Западе? Почему в 2002 году, что еще чуднее, этому «одноглазому выскочке» был поставлен памятник на Украине — в Николаеве?![32]

Западники и украинцы эту метафору обожают: русских она, разумеется, оскорбляет. В конце 2006 года будущий президент Медведев решительно объявил, что «потемкинские деревни России совсем не нужны».[33] А все-таки западные политики, видимо ради прикола, настаивают на том, что Россия без таких передвижных деревенек существовать не может. Когда началось дело Ходорковского, американский сенатор Джо Байден высказал мнение, что Путин уже творит копии виртуальных деревень в эфире и пользуется «контролем над СМИ для доказательства того, что приговор Михаилу Ходорковскому — это победа правосудия, одержанная во имя интересов граждан России».[34]

Поэтому российские критики правительства любят использовать тот же образ: например, Явлинский, утверждая, что аналогичные структуры «строятся комплексно в России, во всех элементах. Они не терпят пустоты».[35] Тут, конечно, поспорим, так как их построение продиктовано пустотой. Они нам показывают, как и почему беспокоимся. Полкам князя Потемкина надо было постоянно перевозить фасады, чтобы сложилось впечатление чего-то мало-мальски стабильного. Имитация прочности заведомо продиктована бессодержательностью, которую хотят скрыть. И так — перевозка за перевозкой, понт за понтом…

В 2006 году сходные меры были приняты в Петербурге во время встречи «Большой восьмерки». Ходили байки о том, что всех бомжей (и, может, всех неприглядных иноземцев) вывезли из города на военные сборы до конца мероприятий. Действительно, появились образцы распоряжения под названием «О мерах по обеспечению порядка и безопасности при проведении саммита G8 в Санкт-Петербурге». Особые команды были рождены, чтоб сказки сделать былью:

«Провести разъяснительную работу и обеспечить массовый выезд лиц БОМЖ на территории Ленинградской, Тверской и других областей в летние трудовые лагеря (сбор клубники, картошки, лука) повышенной комфортности. Обеспечить инвентарем, одеждой и трехразовым питанием. Провести инструктаж в учебных заведениях, предприятиях и учреждениях о достойном внешнем виде жителя Северной столицы, включающем в себя следующее: аккуратная, свежая одежда, аккуратная обувь, соответствующая верхней одежде гражданина, аккуратная прическа, дружелюбный, оптимистический, открытый взгляд и улыбка».[36]

Но (ё-мое!) как это можно гарантировать? Как можно отвечать головой за эмоциональное состояние тех, на кого будешь орать: «Эй! Ты там на скамейке! Да, под газетой! Будь счастлив!» Кто поручится за то, что люди (особенно убогие) будут воздвигать фасады нужными темпами и в нужном количестве? Если переборщить с пышностью или количеством фасадов, то эффект моментально улетучится. Дело в ритме и в собственной уверенности, что все на самом деле уже получается. Мы, как и Потемкин 220 лет назад, прекрасно знаем, что в любой момент зритель может подойти и начать тыкать пальцем в фанеру, указывая на трещины и обнаруживая пустоту на нашей стороне. «Эффект голого короля», если припомним сказку Андерсена. Так даже называется один современный курс для молодых сотрудников некого русского рекламного агентства: «Эффект голого короля, или Искусство дурачить убедительно».[37]

Поэтому есть и неписаный закон в PR-агентствах: не надо задавать покупателю вопросов в собственных рекламных текстах а-ля «Как ты сможешь жить дальше без нашего продукта?». Потребитель легко сообразит, что на самом деле отсутствие блендера — не очень убедительный повод для самоубийства. Количество потенциально негативных интерпретаций твоих слов всегда будет численно превосходить единственно желанное толкование. Потребность «дурачить» всегда продиктована возможным поражением — тем, чего нет.

Вот психология гоголевского «Ревизора» в смысле невидимой, может, и несуществующей силы, которая все-таки диктует поведение всех и всего. Невозможно защитить себя от полтергейста, как невозможно и сказать, когда появится «угроза» из темноты, когда чей-нибудь палец проткнет потемкинскую фанеру или приедет новый Хлестаков в членовозе. Дело, может быть, только во времени. Так хотя бы думал датский сказочник: «“Да ведь он голый!” — сказал вдруг какой-то ребенок [ниоткуда]… “Он голый!” — закричал наконец народ». Рано или поздно, это «наконец» случится. Пустота победит.

Власть это знает. Как написал однажды Иосиф Бродский про Сталина, секрет власти — в ее непредсказуемости, в способности появляться ниоткуда. Если люди ни логики, ни предсказуемой частоты не видят в «нападениях», арестах и т. п., то общественный контроль гарантирован. А если сделать намек на возможность неприятного сюрприза — распустить слухи о современном ревизоре, анонимно? «Зачем к нам ревизор?» — спросит какой-нибудь Лука Лукич. Ответа нет и не будет — мы не знаем. Такие люди приходят из-за потемкинских щитов-декораций, где короли гуляют обнаженными. Нам не понять таких ужасов: они лишены смысла.

Так же результативно это действует и нынче: «“К нам едет товарищ из Москвы”. “Как товарищ из Москвы?” — волнуются чиновники. “А вот так, — отвечает градоначальник. — Товарищ из Москвы, инкогнито. И еще с секретным предписанием”».[38] Местные новости и провинциальные газеты полны таких историй. Недавно в Выборге городская власть громко афишировала по всем СМИ прибытие Вячеслава Фетисова — прославленного хоккеиста, двукратного олимпийского чемпиона и к тому же главы Федерального агентства по физкультуре и спорту. Впечатляет. Во всех смыслах.

Местные политики были в растерянности. Всякий раз сообщение об очередном визите «оттуда» сопровождалось страхом. Напряжение нарастало, подобно снежному кому: «Надо устроить вот такое мероприятие». — «Маловато будет». — «А если вот ТАК?» Когда границы неизвестности определить невозможно, это вызывает страх. Теряется всякая логика. Наступает полный беспредел в буквальном смысле: «Вчера — царь, сегодня — царь, каждый день — все царь да царь. А чё-то я и сам какой-то маловатый… МАЛОВАТО!» «Стой! Стой! Образумься! Да перестань ты расти, лопнешь!..»

Итак в ожидании министра Фетисова было дано указание: из разных учебных заведений собрать студентов. Всех их следовало нарядить в одежду с символикой определенной политической партии. Им раздали трехцветные майки и бумажные флаги. Первое место по маршруту украсили с особым шиком: организовали лыжное соревнование. Как в Питере, в праздничные жилетки «попросили нарядиться и судей, обслуживающих лыжный этап. По слухам, один из арбитров, ветеран спорта, не скрывающий своих коммунистических воззрений, наотрез отказался участвовать в маскараде, но его все же уломали».[39] Всем страшно, когда ничего не понятно.

Потемкинский бизнес и ритм понта

Безусловно, это не сводится к политике. Хорошо знаком с подобными приемами корпоративный мир. Недавно одна компания в Норильске с пафосом объявила «День здоровья». Якобы спонтанное спортивное событие — целая неделя матчей и соревнований, а публика заметила, что все мероприятия приурочены к празднованию годовщины футбольного клуба того же концерна. Фирма, разумеется, считала, что нельзя полагаться на спонтанность или непосредственный энтузиазм: люди в таком состоянии способны на что угодно. Бог знает, чем это кончится.

Эмоциональные, непосредственные дети или щенки, например, легко отвлекаются, предаются мечтаниям, но самостоятельно ничего организовать не могут. По взрослым понятиям у них еще не сформировался механизм самоконтроля. Они не остаются на одном месте, а норильской фирме нужно было, чтобы всю неделю говорили: «Тут постоянно проводятся спортивные мероприятия. Интерес к ним не упадет до финального свистка последнего матча. У нас всегда так — в такой-то компании, по такому-то адресу. У нас все под контролем». Есть рамки. (Якобы.)

Сама суть этой затеи — присутствие воодушевленных детей — оказалась иллюзией. Ученики, приглашенные на турнир, провели на стадионе далеко не все свое время: каждые три-четыре часа они сменяли друг друга, как потемкинские фасады. Ритм был не тот, показ получился неубедительным, нереальным, как в кадрах неумело отредактированного фильма. Если постоянный ритм 24 кадров в секунду ломается, то иллюзия сразу разрушается. Между кадрами — пустота. Не раз и джазовый музыкант Майлс Дэйвис, и художник Пабло Пикассо высказывались, что для них самое главное, самое реальное — это работа над пустотой: над тишиной в музыке и чистым холстом в живописи. Звук же — это «не-тишина», и краска — это «не-пустота». Потемкинская деревня — «не-природа». Неестественность. Лишь впечатление реальности или полной природы передается ритмическим чередованием единиц информации, как однажды сказал Федор Хитрук, создавший русского Винни-Пуха.

В Норильске родители ткнули пальцем в фанеру: «Назвать же праздник для детей показухой — мы считаем цинично. Все, что мы делаем, — в первую очередь для детей».[40] Обнаружилась очередная попытка фирмы или «власти» держаться за доязыковой спонтанный аффект (за энтузиазм, любовь, милосердие и т. д.) и многословно настаивать на его постоянстве и вездесущности: «Такая у нас неменяющаяся действительность всегда и везде». Не вышло, а фанерные деревни все-таки прорастают по всей стране. Люди понтуются перед лицом непредсказуемости.

«Это наша школа», — встретила нас сияющая от счастья директор. Радости позавидуют коллеги всей страны, а уж тем более — коллеги из глубинки. У этой школы своя газокотельная, которая позволяет сэкономить больше трех десятков тысяч рублей на топливе в месяц, в ней всего 15 кабинетов, но есть на три этажа аж 17 туалетов (с душевыми!!!). Учатся в ней 40 школьников и 28 дошколят. 15 педагогов занимаются с ребятами.[41]

Директор улыбается, как Чеширский кот, а все вокруг чувствуют, что она зашла уж слишком далеко. Ритм ее понта не тот: слишком частый, без нужных интервалов. Поэтому, действуя в данной ситуации слишком «эффективно», она терпит поражение. Это объясняется философски. Все у нее рухнуло, именно потому что любое явление, доведенное до своего предела, превращается в обратное: например, распрекрасный земной объект, возведенный в высшую степень (абсолютно везде и всегда), уже ни земной, ни красивый: он возвышенный. Непрерывное, вездесущее «сияние и счастье» директора — большое несчастье.[42]

И тут начинается самое страшное: последствия мышления в духе «маловато будет». Точно так же, как в конце известного мультика, желание становится сильным, нецелесообразным влечением. Главный герой фильма, убежденный в том, что «чё-то он и сам какой-то маловатый», раздувается, чтобы весь мир принять в себя, а затем колотит кулаками вокруг себя по самому небу. Полное приобретение «всего» превращается в обратное — в черную дыру. А начинается все с того, что герой живет в бесконечном, т. е. пустом мире, но страшно хочет его материализовать, превратить в то, что можно сосчитать, назвать и к чему можно прикоснуться.

Влечения, подобные стремлению строить потемкинские деревни, наводят на мысль о потере контроля. Фрейд очень рано определил «влечение» как понятие, находящееся на «границе между душевным и физическим» — между небом и землей. Подобные стремления связаны с непреодолимой потребностью восстановить какой-то более ранний порядок вещей: когда-то у меня было всё, а теперь мир ускользает из рук. Но независимо от того, насколько удается удержать его, старое ощущение полного комфорта воскресить не получается. Всегда маловато. Понт обращен лицом к внешнему, бесконечному миру и остановиться не может.

Эти хвори могут очень быстро стать нормой в политике. Отто фон Бисмарк однажды сказал, что политика это «искусство возможного», именно поэтому она страдает от понимания некого недостижимого предела. Начинаются понтовые влечения, и человек от «бессилия громоздит одну за другой бессмысленные потемкинские деревни». Вот современный образец того, что мы видели в сериале о сталинском времени «В круге первом».[43] Искусство возможного (своих пределов) теряется перед беспределом.

И давайте не забудем про Екатерину как первую зрительницу. Эти бессмысленные деревни, или фанерные домики, работают только при наличии легковерного зрителя. Вероятность его провести зависит от того, сколько раз он был обманут в прошлом. Чем чаще человека подводили свои «верные» системы ценностей, тем более циничным он делается. С точки зрения простого русского гражданина хроника прошлого кажется целым рядом фанерных домиков или воздушных замков, за которыми время от времени проглядывает чистейшая пустота, будь то в 1787-м или в 1991-м. На что можно положиться в новые, непонятные времена?

После всех потрясений XX века в российском обществе оказались размытыми морально-этические ценности. Это создает сейчас почву для процветания беспринципного сервилизма и, соответственно, все более откровенных манипуляций чиновников.[44]

Подведем итоги. Если потемкинский понтярщик всегда рискует неожиданным вторжением чужого пальца, когда кто-то в толпе подвергнет прочность деревни сомнению, то избежать такого момента можно только ритмически правильными выступлениями. Не слишком много и не слишком часто. Лозунги «Посмотри на меня! Какой я крутой!» неизбежно прерываются паузами, когда понтярщик молчит или просто отсутствует. Рано или поздно — завтра, через час… — он вернется и снова будет понтоваться. Но как часто? И надолго ли? Отсюда идет мнение, что потемкинские деревни всегда были нужны во всей истории России. Они «предназначены и нужны, чтобы пускать пыль в глаза начальству».[45] Но делать это 24 часа подряд, однако, было бы глупо, мягко говоря.

Если же показ устраивается слишком редко, то его притязания на славу или уважение покажутся странными и «ненормальными». Но сколько надо обманывать человека, чтобы успешно его дурачить? Сложно сказать. Конкретных, стандартных цифр, разумеется, нет, поэтому Потемкин и его потомки экспериментировали с паузами: «О’кей… щас будем важничать недолго и посмотрим, как выходит. Следить надо за реакциями… И… начали!.. Нет, медленнее… Ой! Мимо! Чересчур! Отход! Ё-ка-лэ-мэ-нэ! Давай завтра еще раз попробуем…»

Любая информация выражается единицами (словами, нотами, пикселами или плоскими домиками). Между ними пустота. Если ее нет, то понт перестает быть понтом — нам не с чем его сравнивать. Если живешь постоянно с каким-то фоном (с постоянным шумом, запахом или болью, например), то через какое-то время его не замечаешь. Без новизны, изобилующей повторениями, эффект теряется, и деревни разваливаются. Редкие вещи, в том числе яркий понт, постепенно становятся нормой.

В Петербурге, к примеру, постоянно реставрируется около 400 фасадов зданий. При этом лишь 1 % проходят комплексное обследование перед ремонтом. Впоследствии и штукатурки, и краски хватает не более чем на пару сезонов: значит, маловато краски. Архитектурный — слишком редкий понт — не получается: «Все начнет просто падать на головы прохожим».[46] Вспоминается классическая сцена из американского немого кино: фанерный фасад целого дома падает на голову бестолкового актера… а он, божьей милостью, стоит именно там, куда падают открытые окна. Барабанная дробь и… бац! Клубы дыма или облако пыли — а герой спокойно стоит в окружении развалившихся досок. Так живут понтярщики в своих плоских домах.

Вялые попытки прикрыть реальность слоем дешевой краски, конечно, проваливаются со временем; претензии любого понта на постоянство обречены на провал без постоянной новизны и вариаций. Что касается пространства, т. е. дальности действия понта, и количества людей, которых можно одурачить, то тут уместно вспомнить интересную теорию антрополога Робина Данбара, считающего, что человек может поддерживать активное общение не более чем со 150 другими особями. Если группа превышает эту цифру, то поддерживать доверительные отношения между всеми членами весьма сложно. Прочность группы начинает зависеть от менее устойчивых средств поддержания иерархии: понта, сплетен, насилия и т. д. Это все развивается в соответствии с широко известным высказыванием Авраама Линкольна: «Можно обманывать часть народа все время и весь народ некоторое время, но нельзя обманывать весь народ все время».

Твой круг, если ты не живешь на Луне или на зоне, состоит более чем из 150 человек. В России до недавних пор было 150 миллионов. Начинается борьба за доверие в новые времена: если общаться не более чем со 150 людьми, можно оставаться в курсе всех необходимых дел. Превышение этой цифры вызывает пробелы в передаче информации. Появляется пустота, и начинается понт. Посмотрим поближе на то, что происходит в сознании человека, когда он соображает, насколько сложно будет постоянно производить впечатление на очень многих людей. Когда он понимает, что находится в незнакомом окружении и что бы он ни делал, этого будет «маловато».

Чиновничий понт: чванство, мажорство и пафос

Эти три термина, конечно, все обидные. Они употребляются теми, кто считает, что королевская семья ходит голой, а современные дома строятся из картона. Кого эти циники обвиняют в неуспешном понте, даже в чванстве? Разумеется, тех, кто старается наводить порядок в общественных группах, численность которых выше числа Данбара, где прямой или визуальный контакт между людьми становится невозможным. Сплетня в таких ситуациях играет ключевую роль: информация о других, невидимых или недоступных членах коллектива допускает общение в так сказать «виртуальном» виде, но зато эти связи очень хрупкие. Они же основаны на впечатлениях и ощущениях (даже на вранье). Понт — одновременно попытка распространить слухи о себе и убедить в их правдивости. Понты по связям — стремление влиять на многих, ссылаясь на знакомства со многими: я, мол, имею во какие контакты, заслуживающие во какого респекта. Рисуется картина широкого общественного пространства и впечатляющего собственного места в нем. Но ненадолго…

Антропологи знают, что бабуины, шимпанзе и даже люди вводят правила в свой мир, чтоб контролировать (слишком) большое общество. Власть принадлежит тем, кто должен их реализовывать. Так, например, бедному гаишнику, стоящему под дождем где-то в глубинке, по дороге в никуда, надо показать, что за его спиной — весь ГИБДД и вся Москва.

Недавно в одну газету пришли письменные жалобы на операцию отделения ГИБДД РФ с обещающим названием «Стекло чистое». Цель — искоренить распространенную причину бесчисленных дорожных ЧП: грязь или слишком сильно тонированные стекла машин. Операция заключалась в проверке таких стекол или перепачканных тачек и выписывании ужасающих штрафов. Короче: надо было как-то гарантировать порядок и чистоту по всем дорогам — навсегда и сразу. «Проверить ход операции было проще простого: одна хорошо затонированная машина, явно нарушавшая своим видом все правила, полный бак бензина, деньги на штраф и пять часов. Именно столько времени было потрачено на поиски хотя бы одного поста ДПС, где бы удосужились заметить противозаконную тонировку… Однако наш автомобиль беспрепятственно колесил мимо стационарных постов ГИБДД. Автоинспекторы только равнодушно скользили глазами по корпусу машины. Пять часов автомобиль с тонированными стеклами, в котором сидел корреспондент “НИ”, кружил по МКАДу. После этой поездки был сделан неожиданный вывод: “неправильная” машина никому не была нужна».[47] Тем не менее всем надо было важничать. И делать вид.

Пример нелепый, почти из области комедии, но возьмем более серьезный образец — телесериал «Марш Турецкого». Время от времени героя (Александра Домогарова) зрители обвиняют в чванстве, т. е. он постоянно важничает и — что особенно неприятно — отождествляет государственное влияние со своей сексапильностью: «Люби меня, детка, я крутой чинуша». Когда статус прокуратура считается оправданием или поводом для близких отношений — либо для крепкой мужской компании, либо для страстишки, то некоторые зрители начинают сильно волноваться. Чиновничья показуха Турецкого навязывается публике якобы романтическими способами, порой напоминающими некую сексуальную патриархальность. Милиционерам желательно действовать внутри общества в качестве его равноправных членов, а не свысока, используя чужое, «столичное» влияние. К этому коктейлю можно добавить, конечно, и прирожденный русский фатализм по поводу человеческих способностей: самооценка у Турецкого просто слишком высокая. «Я мужик, я всё могу»… А (откликается народ перед теликом) «на самом деле ни фига не так!»

Поэтому самые популярные детективные сериалы по-другому рисуют образ государственных работников. В самых популярных фильмах у героев наблюдается мало чванства. Они отличаются другими качествами: иронией («Каменская»), скромностью («Участок»), юмором («Агентство НЛО»), научной фантастикой («Контора») или полным, безысходным фатализмом («Хиромант»). А с Турецким таких рисков или сомнений вообще нет. Понтуется. Безуспешно.

Турецкий уверен, что ни друзья, ни враги, ни любимые женщины, ни опасность от него никуда не денутся. Вот красивая девушка сбивчиво и невнятно пытается объяснить, что чувствует смертельную опасность. А Турецкий холодно требует фактов и готов запросто уйти, оставив человека на произвол судьбы, пока факты не появятся. Неудивительно, что в завязавшейся перестрелке с нагрянувшими убийцами Турецкий даже не сразу замечает, что девушку уже застрелили.[48]

Аудитория уже выразила озадаченность его «чуть ли не советской официозностью». То, что актер с такой красивой внешностью вобрал в себя непреклонную уверенность всего государственного аппарата, изменило эту привлекательность в худшую сторону. Если понту свойственны элементы риска, сомнений и беспокойства (за тонким потемкинским фасадом), то чванство уже лишено всяческого колебания или смятения. Чванный тип, считая себя полномочным представителем государственной власти, как сама власть, представлен везде. Он просто есть. Вот и все. Какой-нибудь более чванливый Потемкин не бегал бы по сырым южным полям, догоняя императрицу. Не беспокоясь, что красивая хрупкая иллюзия будет воспринята неправильно, он просто доложил бы: «Нате, Катя! Вот село — очевидное доказательство высокой населенности».

Президент Путин не раз говорил о вредном влиянии такого мировоззрения в политической сфере. Например, в мае 2007 года: «Давайте говорить открыто на основе взаимного партнерства без всякого чванства».[49] В процессе споров по делу Литвиненко русские власти единогласно обвинили британских политиков в том же нехорошем качестве, приписывая им чрезмерность амбиций.[50]

Чванство, будучи свойственным маленькому человеку, наделенному большой властью, подразумевает иерархию. Хотя понт тоже вызван осознанием недостаточности собственного статуса, его основной комплекс можно определить как «“Я” стою против “бог знает чего”». Это не противоположение: бедный понтярщик понятия не имеет, где он находится. Он вошел в совсем непонятную ситуацию или время. По сравнению с ним чванный мужик имеет очень даже четкое представление о мире как о вертикали власти, так сказать. Оно заключается в разных ступеньках, подъемах, повышениях и т. п. Каждый уровень обусловливает соответствующую философию: эти убеждения отражают взаимоотношения между собственным представлением о себе и материальным и статусным благополучием. Те же отношения выражаются не только внешне, но и внутренне — с какими моральными принципами (или их отсутствием) человек ассимилируется с окружающим его миром. Где на общественной лестнице чванливому будет хорошо?

Итак, на глубине 20 000 лье под прожиточным минимумом просматриваются следующие уровни в соответствии с социальным, эмоциональным и финансовым состоянием. Тут речь идет об уровне дохода на одного члена семьи в месяц. На дне преобладает «безысходная обреченность на вымирание от голода и необеспеченность жизни». Доход менее $23–30. Следующий этап: «Полное скотство, жизнь впроголодь, апатия. Безнадежность — уровень, обеспечивающий лишь элементарные животные, биологические потребности ($30–38)». Только когда достигаем $40, взгляд на жизнь годится для «среднего или умеренного скотства».[51]

Ближе к вершине находим интересующее нас миропонимание. Умеренное чванство ($1665–2602) находится на одну ступеньку ниже «ненасытной пресыщенности». Другими словами, надменность формируется отходом от противного, от нежеланного скотства. Такое представление о себе строится на отсутствии некоторых мерзких черт, но это сильно отличается от революционной значительности «того ничего», что мы видим в понте. Любитель чванства прямо идентифицирует себя с конкретным объектом желания: с положением другого человека, хладнокровно сидящего над его головой в давно знакомой иерархии.

Порой этот представитель ненасытности, якобы стремящийся ко всему — к последнему, окончательному объекту желания, постепенно соображает, что абсолютного счастья нет. Овладеть абсолютно всем миром, строго говоря, невозможно, так как ты являешься частью его. Каждое приобретение вызывает одинаковое осознание: «Маловато». Он обнаруживает эти слабости и потом атакует себя. Приняв как можно больше «в себя» и захватив как можно больше власти или статуса у мира и лишь затем поняв, что самой большой шишкой он никогда не будет, вскоре он наполняется ненавистью к себе как к центру неуспешной материализации движения вверх по лестнице.

В отсутствие полной идентичности с «вершиной» его стремление к удовольствиям становится мазохизмом, точнее, пофигизмом к собственному телу и здоровью: «Тьфу! Паскудство вообще! Да что вы? Повышение? Больше денег? Таких вещей я никогда не хотел. Мне плевать на это всё!» Максимальная скорость достижения превращается в такой же экстремальный отказ. Поэтому никакого счастья «выше» (над нашим чванным карьеристом) нет. Человек, «имеющий почти все, что душенька пожелает, может патологически стремиться к изощренным изыскам, мотовству, наркомании. Он может относиться наплевательски ко всем и ко всему, включая самого себя».[52] У чванства, следовательно, есть своя унылая сторона. Принято считать, что выделяются спесивостью те, «кто был ничем, а стал всем», а точнее, те, кому «хотелось бы стать и богом, и царем, и воинским начальником».[53]

Главная разница поэтому между понтом и чванством в том, что последнее знает, куда стремиться, — к одной цели, расположенной выше. Такая спесивость, будучи комплексом статуса в вертикальной, но зато константной системе, усугубляется социальной нестабильностью, характерной для общества после 1991. Здесь важно упомянуть известное понятие французского философа Делёза — детерриториализация. Имеется в виду вот что: на современном рынке все ценности движутся капиталом. Деньги диктуют, что важно, чего мы хотим, скажем, через рекламу, обращающую наши желания неожиданно и без логичного повода на новый, совсем другой — и еще более роскошный! — предмет. Такая зыбкость в ценностях ведет иногда к оскудению бывших «территорий» огромной важности: семьи и церкви. Капитал лишен малейшего уважения к традициям. Короче: иерархии, конечно, строятся сегодня (в новых компаниях или через новые моды), но ненадолго. Рынок и бабло их постоянно подрывают.

Постсоветский комплекс совка появился тогда, когда после долгих лет ограничений финансовая свобода якобы «опьянила и ударила в голову».[54] Эмиграция часто отягощает этот комплекс, даже теперь. Высокая степень мобильности, присущая западной жизни, просто губит тех, кто дома страдал от спеси. В англоязычном мире детерриториализация ощущается и буквально. Люди, к примеру, перебираются всей семьей в другой город гораздо чаще: раз в несколько лет. Обычно это происходит по профессиональным причинам, т. е. ради лучшей зарплаты или повышения. В эмигрантской жизни наблюдается печальная тенденция жаловаться на западную переменчивость или с ней связанную «некультурность». Совковые, т. е. иерархические, понятия о высокой и низкой культуре переносятся через океан. «Вот от этой вечной привычки унижать и быть униженными русские и не понимают, как можно из добрых побуждений рассказывать о хорошей жизни в Канаде или США. Единственный мотив, который русские могут предположить, — чванство, хвастовство, комплексы неполноценности или желание возвыситься за счет оставшихся на старой родине».[55]

Если надутый, закомплексованный гражданин (уже на пенсии) попадает за границу, то он, как типичный дядька из типичного городка, колеблется между двумя психологическими состояниями: тоской и паникой. Тоска по тому, что было, а паника перед тем, что может быть. И тут комплекс совка разгорается в полную силу: в постсоветском обществе ощущения понтярщика и чванного мужика порой начинают совпадать. Первый теряется в психологическом эквиваленте пространственной дилеммы, а последний — во временном. Советская служебная лестница предусматривала четкие временные рамки: на каждом этапе своей карьеры чиновник мог оценивать свой прогресс. Были курсы повышения квалификации, предлагалось дополнительное профессиональное образование, более высокая зарплата и т. п. Теперь же ему приходится иметь дело вопреки его ожиданиям не со свободой или независимостью, а с «беззаконием».

Корни понта уходят в более отдаленное прошлое в сравнении с теперешним чванством, но их представители сегодня одинаково страдают. И то, что чванливому человеку когда-то грезилось во сне, неизбежно оборачивается мажорством и пафосом. И это отнюдь не головокружительный триумф. Это последняя, отчаянная попытка казаться победителем, прежде чем вступить в «наплевательские отношения ко всем и ко всему, включая самого себя».

Ниже приводится длинная, но остроумная цитата на тему: «Что значит мажорство и пафос сегодня?». Как русский человек смотрит на жизнь после того, как он добрался туда, куда его чванливый коллега будет стремиться вечно?

Отец русского пафоса — не Илья Муромец. И не Лев Толстой… Отец русского пафоса — русский хаос. У русского пафоса есть братья. Старший и младший. Это страх русского хаоса и страх русской тоски. Они очень повлияли на своего средненького, и русский пафос полностью находится под их влиянием. Русский пафос начинается там, где страх русского хаоса и страх русской тоски уже не стесняются сами себя и превращаются в самодостаточные вопросы… Но после покупки Романом Абрамовичем клуба «Челси» некоторые ответы дать можно. Что делать? Кто виноват? Когда же придет настоящий день? За что? Зачем Герасим утопил Муму? Есть ли жизнь на Марсе? Кто убил Джона Кеннеди? Когда Россия вступит в ВТО? Есть ли снежный человек? Почему Роман Абрамович купил клуб «Челси»? — Чтобы узнать, кто виноват. Чтобы скорее пришел настоящий день. Чтобы Россия вступила в ВТО. Чтобы стало ясно, кто убил Джона Кеннеди, и к людям пришел снежный человек. Купив «Челси», Роман Абрамович не убрал ужаса перед русским хаосом. Но русскую тоску все-таки немного убрал. Может быть, Роман Абрамович купит что-нибудь еще, и тогда станет меньше и ужаса перед русским хаосом тоже.[56]

Так как эта цитата смеется над вечной русскостью «поисков истины», самая большая и для нас полезная ирония в том, что речь тут идет о футболе. В предыдущей главе мы узнали, что истина — нескончаемый потенциал. Самая истинная футбольная игра поэтому включает в себя и потенциал полного поражения. Она и реализует эту возможность в момент, когда не можешь сказать, что сейчас будет. Когда все нервничают.

Стоит только вспомнить: когда Абрамович купил себе лондонский клуб, он хотел установить традицию атакующего футбола в духе итальянской «красивой» игры. Там зрелище чуть ли не важнее счета, поэтому и риска больше. Абрамович якобы считал, что масштабное финансирование делает футбол еще зрелищней, и поэтому был готов вкладывать крупные суммы. Ради шоу, не ради цели. Сам он сказал: «Деньги играют важную роль в футболе, но это не главенствующий фактор. Когда “Челси” играет на Кубок лиги в небольшом городе и результатом игры может оказаться ничья, то волнение, дух, атмосфера — вот настоящая красота футбола в Англии».[57] Но… в сентябре 2007 Моуриньо был уволен именно потому, что Абрамович был крайне недоволен результатами, особенно показанными «Челси» к концу сезона. Моуриньо не достиг цели. Маловато сделал, и шеф расстроился.

Параллели между футболом и мажорством часто оказываются продуктивными даже на родине той же «распрекрасной» игры — Италии. Когда у Егора Титова спросили о проблеме продажных матчей в высших итальянских лигах, он ответил: «Все, что делается вокруг этого скандала с договорными мат-нами [с целью больших денег], — это ради показухи. На самом деле никто даже не хочет вскрывать суть проблемы, никто и пальцем не шевелит. Если действительно захотеть, как это сделали итальянцы, то можно добиться ошеломляющей правды».[58] Эта правда имела бы прямой и ошарашивающий эффект — для обманщиков скорее, чем для публики. Как было ярко, но не очень грамотно сказано в одном русском чате: «Показуха не стока нужна зрителям, скока ее исполнителям!»[59]

Может быть, из-за такого интуитивного чувства, что футбол наводит на довольно серьезные, если не ошеломляющие философские параллели, Олег Дерипаска не раз отвергал слухи, что собирается купить «Арсенал». Он смотрит на футбол исключительно как на бизнес и признается британской прессе, что он не фанат.[60] Летом 2008-го ходили слухи о том, что у него появились планы создать одну из самых процветающих конюшен Англии: якобы он уже приобрел двух скаковых лошадей. После увольнения Моуриньо и несовпадения политического мажорства с истинно «красивой игрой» в британской прессе шутили по поводу конюшни: «Учитывая драматический эффект, который сравнительно небогатый соотечественник Дерипаски Роман Абрамович оказал на футбол, можно простить поклонникам скачек некоторые дурные предчувствия».[61] Купив «Челси», Роман Абрамович не устранил ужас перед русским хаосом. Маловато было.

Совсем недавно: хаос 1990-х, хвастовство и почему лохи спасут мир

Стоят на холме три богатыря, и перед ними орда, тыщ сто…

«Ну, — говорит Алеша Попович. — Да вот я как из лука щас пальну, так пол-орды сразу же и поляжет».

Добрыня следом молвит: «А я как булавой взмахну, так вторая половина поляжет».

Илья Муромец: «Ну что, нап*зделись? Пора съ*бывать отсюда!»[62]

Российская духовная реакция на 1990-е: хвастовство

Пора перенести примеры из далекого прошлого в настоящее, хотя бы в 1990-е, когда все рухнуло. Или наоборот? Земля же была создана из хаоса: может быть, мыслили люди, готов материал для очередного подобного проекта! Народ тогда начал хвастаться по полной: все были полны неоправданных надежд по поводу собственного потенциала в новом, незнакомом мире. Недавний сериал на НТВ «Лихие 90-е» метко сформулировал общественную репутацию десятилетия, которое так часто обвиняют в зарождении сегодняшнего понта:

90-е годы — время больших надежд и горьких разочарований, бурных перемен и бандитского беспредела. Время, позволявшее за несколько месяцев сколотить огромное состояние и так же легко, за один день, все потерять. Время «братков», финансовых пирамид, сект, сексуального рабства и беспредела в шоу-бизнесе.

Игры на выживание объявили открытыми, они сопровождались отчаянными стараниями каждого вчерашнего лузера и завтрашнего бандита стать «богом, царем и военачальником». Любопытно тут обратиться к церкви: как она определяла «хвастовство», тщеславие или неумеренное восхваление людьми своих — часто мнимых — достоинств. Для православия 1990-е годы останутся в памяти как пора редкостного церковного подъема, небывалого интереса к духовной жизни человека. Церковь вдруг стала моральным компасом для растерявшихся граждан, не умеющих доверять своему внутреннему компасу.

Церковь весьма недвусмысленно отождествляла страсть к преувеличению с безбожной неправдой. «Слово “хвастовство” происходит от древнеславянского “хвастати”—лгать, прибавлять в разговоре лишнее. Следовательно, хвастающийся человек согрешает ложью и тщеславием». Однако, как ни странно, ложь не всегда ассоциировалась с гордыней, а порой, наоборот, основной минус бахвальства виделся в том, что оно обнаруживает ненависть к себе. «Прости зависть, тщеславие, превозношение, самолюбие, самооправдание, самохваление и прочие дела гордости. Не считаю себя луже других. Прости, милостивый Господи».

Патологическое хвастовство и фантазерство в это время ассоциировались с Мюнхгаузеном или с его синдромом. Именно эти качества заставляли молодого Мюнхгаузена пребывать в постоянном поиске слов или историй, соответствующих «реальности». В результате, однако, он столкнулся с той полной и страшной действительностью, от которой хотел спрятаться. В силу этого парадокса в каждой неправде всегда есть доля истины.

Неудачные измышления любого лгуна обнаруживают философское поражение, очень похожее на древнее «апофатическое» богословие в православии. Апофатическая теология утверждает сущность Бога языковыми отрицаниями всех мыслимых его определений как несоизмеримых с Ним: безгрешный, бесконечный, бессмертный и т. д. При каждом таком отрицании или ложном определении уходим в ничто. В непередаваемое. За пределами языка или, точнее, в промежутках между словами есть потенциальное знание Бога («Всего») в том, чем Он не является. Просвещенное невежество: знаешь, что не знаешь. Хвастовство — теоретический путь к совершенному апофатическому понятию Бога. Или в современном, менее религиозном понятии — «ко всему».

Лишь парадоксальным отрицанием всех выражаемых логичных и материальных возможностей открывается наиболее полная картина. Каждая неудача и новая попытка увеличивают шанс реализовать полный (порой страшный) потенциал истины, приближаясь к ней через грех и личное поражение. Об этом писал английский поэт Д.Г. Лоуренс в стихотворении «Судьба и молодое поколение», высмеивая экстремальную эстетику Достоевского и тенденцию его героев «вдруг» и неожиданно находить истину только в состоянии полной растерянности (когда «ничего» у них не остается): «Дай мне найти Бога грешным путем!»

Истина в таких случаях разом найдена и потеряна: ее открытие совпадает с пониманием ее недостижимости. Мы замолкаем в мгновенном озарении. Всего на секунду нами овладевает чувство безмерности или вечности, что для Фрейда означало «ощущение неразрывной связи, единства с внешним миром в целом». Будто мы оказываемся в бездонной воде или тьме, и как только появляется первый ориентир — первый знакомый предмет в темноте (который можно узнать, назвать, и удержать) — эффект исчезает. При первом логичном представлении о том, куда я плыву, теряется то, что Фрейд назвал океаническим чувством: «А! Вот это “х”! Я его узнаю, так как он отделен от “всего”. Я его отличаю». Тогда я уже не неразделим во всем: я смотрю на знакомый предмет, значит, я тоже отделяюсь от «всего». Полнота раз- и отделения не знает.

Каждая беспардонная попытка солгать отгораживает нас от языка: мы находимся в сфере аффекта и других факторов влияния, где просто ощущаем реальность. По словам святого Игнатия, «ищущий похвалы вступает в область страстей». Если мы хотим еще лучше понять потенциальное сходство между многословной похвальбой и древними традициями апофатического богословия, то Интернет нам представляет редкостное пространство для экспериментирования. Общение в Сети, начавшееся в 1990-х, лишено доказуемого присутствия собеседника: отсюда вся паника вокруг онлайновых банковских операций, порнографии, хакеров, неуловимых аудиовидеопиратов и т. д. Ориентиров нет.

В полной виртуальности нам не на что полагаться. Все словно анонимно; общение без подписи — как молитва, когда ответ не предусмотрен, — а вдруг очаровательная девушка в чате окажется накачанным дядькой в 200 кг. Тут хвастунишкам хана: виртуальность или сфера океанического чувства превращают стремление собеседника дурачить крутыми рассказами о своем потенциале во встречу с полным, бесконечным потенциалом. Виртуальность включает в себя и затем обгоняет ложь, моментально смиряя любой понт. Потемкин тут бы сразу скончался!

Нескромный понтярщик поэтому долго не выдержит в сфере абсолютности. Тут возникают вопросы. Как часто вечный потенциал какого-либо революционного акта (даже негативного) оказывается под угрозой из-за безотчетного желания грабителя или похитителя рассказать кому-то о совершившемся? Сколько «империй зла», созданных отрицательными героями сегодняшней научной фантастики, развалились из-за глупейшей потребности пойти к Бэтмену, Супермену и похвастаться: «Вот это я всё сделал! Представь — я!.. Да, знаю, что ору! Даже себя не слышу!.. Это шум все с улицы. Хм, глянь в окно: что это за сирена внизу?»

Истина для таких хвастунов имеет и определенный центр («я»), и константное название («мои свершения»). Это полное отсутствие скромности не только перед безвестными силами окружающего мира, но и перед «Богом» или подобными понятиями. В обеих ситуациях безапелляционная уверенность, что истину можно назвать или обсуждать вслух, улетучивается. Яркий пример можно видеть в недавних репортажах о хулиганах, снявшихся анонимно для сайта YouTube… а потом вернувшихся домой, чтобы похвастаться перед всеми дружками!

Почему неудачное хвастовство сегодня превращается в насилие

Мода на съемку сцен насилия, по мнению некоторых, началась, когда российское ТВ в 1990-е взялось за борьбу с экстремизмом. Чтобы публика осознала, что это за ужасающий феномен, журналисты включили в передачи кадры скинхедских мордобоев: «Так эта мода докатилась и до провинции. Тем более, что техника сейчас это позволяет. Показ таких роликов по телевидению правозащитники называют рекламой скинхедского движения. При таком высоком уровне ксенофобии в России и при привлекательности эстетики неонацистского движения, каким бы хорошим ни был комментарий к таким роликам, все равно получается реклама».[63]

Ничего революционного тут нет. Любое по-настоящему «революционное» бунтарство обречено, поскольку революция сама по себе — бунт, разрушающий логику данной ситуации. Революция — воплощение потенциала: мы не знаем, что случится. Лишь начавшись, она получает цель или название, вроде бы определяющее ее «направление»: фашизм, коммунизм, демократия…[64] Правда любой революции состоит в открытии действительности до определения принадлежности к какой-либо категории. Она реализуется лишь через движение между категориями, между назначенными целями и через повторяющиеся неудачные попытки. Каждая попытка, обреченная на провал, раскрывает революционный потенциал.

Политическая радикальность в любом виде, будь то понт, хвастовство или экстремизм, ищет истину, но абсолютная истина категорий не знает. Она не устанавливается в сопоставлении с чем-то «другим», с соперником или врагом. Она не нуждается в категоризации, она просто есть. Истина открывается методом исключения, поскольку она не терпит ярлыков. Что бы мы ни называли правдой, всегда будет «маловато». Любое название подразумевает бинарность: «это» и «не-это». Никакого абсолюта, а просто две безрадостные половинки.

Истина (что фашистам трудно понять) не «устанавливается». Нельзя даже про нее сказать, что она правильная или неправильная. Истина выше этики, как писал датский философ Кьеркегор. Путь к истине, по его мнению, проходит три этапа. Сначала «эстетический»: то, что я хочу или меня привлекает. Он полностью продиктован прихотями. Потом человек взрослеет и понимает, что есть и уровень «моральный»: то, что необходимо. Это уже отрицает уникальность индивидуума на первом этапе, так как мораль нуждается хотя бы в двух сторонах. Невозможно «плохо» вести себя там, где никого нет — в пустыне, например! Твои действия считаются плохими или хорошими, только если они ведут к каким-то последствиям для второго человека. Лишь потом, выше этического уровня, возможен переход к вере посредством знаменитого «прыжка веры», который Кьеркегор иллюстрирует примером из Библии: принесение Авраамом в жертву собственного сына по велению Бога. Тут истина ни смысла, ни видимого источника не имеет. Чтобы понять ее, Авраам должен доверять интуиции и верить в «силу абсурда».

В Библии читаем: «Бог сказал: возьми сына твоего, единственного твоего, которого ты любишь, Исаака; и пойди в землю Мориа, и там принеси его во всесожжение на одной из гор, о которой Я скажу тебе». Какой реакции логично ожидать? «ЧЕГО?! Бог, ты чё? Тронулся, что ли? Не смеши меня!». Авраам же просто верит, как «рыцарь веры», в свой внутренний компас. Поэтому он и «рыцарь самоотречения»: он отказывается от всего (что он знает), чтобы получить всё, чего знать не может. Эта логика и духовна и материальна: так же она действует в виртуальных сферах. Чтобы ангажировать вечную виртуальность, нужно решительное самоотречение — и это исключает желание рассказывать всем, какой ты крутой.

Про Авраама и его связи с вечной правдой Кьеркегор добавляет: «Каким парадоксом является вера, парадоксом, который способен превратить убийство в священное и богоугодное деяние, парадоксом, который вновь возвращает Исаака Аврааму, парадоксом, который неподвластен никакому мышлению, ибо вера начинается как раз там, где прекращается мышление». Поэтому философ заключает: «…хотя Авраам и вызывает мое восхищение, он также ужасает меня». Вот величины, перед которыми стоят наши понтярщики и хвастуны. К сожалению, они путают физический эквивалент универсальности с потенциальным духовным.

Что остается, если исключить эту путаницу? Без какого-либо противника или врага (если, скажем, избавить фашистов от иммигрантов, негров, голубых и прочих козлов отпущения 1990-х годов)? Абсолютность, исключающая существование даже самых экстремалов! Ведь любая группа (политическая, спортивная и т. п.) существует лишь в силу противостояния или бинарности.

Закачивание экстремальными группами своих клипов в социальные сети обнаруживает неминуемый парадокс. Их насилие направлено на тех, кто, бесспорно, никакой угрозы не представляют: они даже не выступают в роли основного адресата. В Сети из-за проблем с унижающей анонимностью посреди полной виртуальности и ощущения собственной ничтожности в современном мире экстремалы теряются и наносят удар, а затем быстро ретируются. Им нужно как можно скорее придумать какое-либо новое противостояние.

Как и в случае граффити, «сообщение» оставляется заочно и место преступления срочно покидается. Это всего лишь вялая угроза подсознательных неудачников в адрес сферы, к которой невозможно обратиться лицом к лицу из-за ее вездесущности. (В какую сторону смотрит, например, Авраам, когда он разговаривает с Богом?) И граффити, и онлайновые нападки можно назвать позерством. Как сказал недавно один русский блоггер: «Вот ведь, блин… всем так хочется перемен, а как только они приходят — с ними в комплекте панический страх». То же самое с фашистами. Хотите перемен в полном, истинном смысле? Чтобы мир никогда больше не был прежним? Будет в натуре страшно, господа!

В постсоветском, капиталистическом, тем более виртуальном мире устоявшиеся общественные ценности меняются с головокружительной скоростью. Утратив в 1990-х непоколебимость привычных убеждений (типа «иммигрантов у нас нет», «нет педиков в нашей стране» и т. д.), человек начинает кичиться. «Нередко потребность [в позерстве] возникает в результате отсутствия достижений в иных областях, недостатка успешных эмоциональных связей, а иногда и страха перед увлечением, но это, может быть, и одна лишь маска нонконформизма, благодаря которой человек обретает ощущение элитарности и превосходства над “середняками” и “мещанами”».[65] Хвастуны орут от страха и потери контроля.

…а дальше насилия находится секс. Которого в СССР не было

Патологическая неспособность отдаться, как Авраам, океаническому чувству тесно связана с взглядом на жизнь как на цель, а не на событие, процесс. Нам надо от него избавиться. Появляются взволнованность и напряжение, связанные с выполнением акта перед несуществующим старшим. Самая правдоподобная ситуация, в которой человек делает сходный выбор между целью и событием, — это секс. Настоящие влюбленные якобы не волнуются о том, что надо «выполнять»: их любовь просто есть и не нуждается в оправдании. Однако многим в постели оказывается трудно найти баланс между событием (которому вроде бы надо отдаться!) и необходимостью выполнять все, как следует.

Одинаково настоятельно два императива требуют: «Выполняй!» и «Расслабься!» Первое распоряжение можно считать моральным; второе — гораздо ближе к океаническому чувству, которое — стоит заметить — Фрейд считал основой религиозного восприятия мира. Оно — неописуемое переживание, содержащее в себе ощущение выхода за заурядные пространственные и временные рубежи. Первая его стадия описывается как «слияние», вторая — как «безвременность». Целостность тела и гордость теряются либо в момент оргазма, либо в момент богоявления. И то и другое — опыты бесконечной действительности, и находятся они вне пределов телесного или языкового сознания.

Такие проблемы, как «затруднения в половой жизни, холодность, импотенция и т. п.», скрывают, может быть, самую простую формулировку данной дилеммы: присутствие и отсутствие.[66] В момент оргазма или богоявления человек вообще «растворяется». Он не здесь. Занятно поэтому читать в русских публикациях, как люди по-особому относятся к этому вопросу смиряющего «слияния» с бесконечностью (т. е. исчезновения в ней) либо в сексе, либо в смерти. Всего 1 % попыток самоубийства кончаются трагедией, и в России достаточно строгое отношение к тем, кто планирует «слияние» с вечностью путем самоубийства… а потом передумывает. «Я считаю, что если человеку нужно уйти из жизни, то никто ему не поможет. А варианты “еле-еле спасли” — это уже позерство с разной вероятностью самоуничтожения и калечения».[67]

Что касается нежелания «неудачливых» позеров обсуждать свой опыт, то, по мнению многих в России, это не из-за ужаса от столкновения с бесконечностью и даже не из-за продолжающейся депрессии, а потому, что струсили — и зрелище вышло некрасивым. «Позеров не любят те, кто с ними конкурируют, т. е. сами позеры».[68] Слияние с вечностью (уход в нее) становится балансированием на грани… и это нас всех раздражает. Мы сами подражаем подобной нерешительности, когда понтуемся.

Хвастовство поэтому сказывается очень сильно на подсознании, так как оно является последствием подавленных комплексов, связанных с реализацией потенциала, или незамеченным уходом ни во что. Психоаналитики считают, что если чужое бахвальство как бы доносится до слуха человека во сне, то он склонен «искренне сожалеть о каком-то импульсивном поступке, который причинит беспокойство друзьям». А если спящему снится сам акт хвастанья, то это предвещает, что он будет «несправедлив и способен применить бесчестные средства, чтобы победить в соперничестве». Если так, то это лишний повод считать хвастунов закомплексованными трусами. Они боятся безмерности, нескончаемого потенциала, который считают хаосом.

Сегодня принято демонизировать 1990-е годы как время абсолютного хаоса. Поведение детей-хулиганов на YouTube хорошо иллюстрирует механизм общественного насилия тех времен. Для этих детей человеческое тело становится прибором или оружием, которым можно разрушить целостность чужого. Разбивая конкурента, они как бы делают себя центром вселенной. Полный хаос, однако, обусловливается отсутствием любого центра. Поэтому он и хаотичен — и незачем колотить соседа!

Девяностые годы пережили одно потенциальное слияние— сексуальную революцию — в разных формах, и добрых и дурных. Она грубо попрала привычные границы, предубеждения и давние табу русской культуры. Списки таких давних предубеждений можно найти в западных изданиях (если никому дома в России не хочется в них признаться!). Например: заниматься любовью в России вроде бы можно только в темноте; оральный секс — полный ужас; об анальном сексе лучше молчать вообще. Короче, все плохое начинается с мастурбации, после чего жизнь катится по наклонной плоскости![69]

Суть проблемы в том, что через порнографию и другие проявления порока в 1990-е начали смещаться традиционные представления о том, что в обществе важно. Вот еще раз детерриториализация: секс вышел из спален и зажил везде. К тому же зарабатывание денег сексом стимулировалось удовольствием. Столетиями любовь в России считалась самым возвышенным объектом стремлений, а теперь она появилась в открытой продаже. Многие стали думать, что лучше и легче ее просто приобрести. С помощью денег. Любовь заменилась манифестациями силы, господства, если не принуждения и (опять) насилия.[70]

В децентрализованном обществе и непредсказуемых условиях всем потребовались новые средства жизнеобеспечения. Начался новый, почти бесчеловечный естественный отбор. Половую потенцию надо было не только иметь в распоряжении, но и показать.[71] Самая известная фраза, характеризующая советское ханжество: «У нас секса нет», — произнесенная на передаче Владимира Познера, запечатлелась в общественной памяти не совсем точно, вне контекста. Некая обеспокоенная дама, Людмила Николаевна Иванова из «Комитета советских женщин», говорила про секс на телевидении. Она имела в виду, что до 1990-х секса не было на телеэкранах. Так что необходимо подкорректировать начало истории постсоветского секса. И его понтового показа.

Одна американская гостья «телемоста» жаловалась, что дома в США по всем каналам ТВ реклама эксплуатирует пикантные образы. Ей хотелось узнать, как обстоит дело в СССР. Иванова якобы ответила: «У нас секса нет…», после чего все в студии разразились истерическим смехом. Окончание фразы «.. на телевидении» было заглушено всеобщим весельем. Сексапильность (в буквальном смысле: «сексуальная привлекательность») стала показухой. Соответственно выживание более приспособленных существ определялось зрелищностью. Мать-природа полна такими примерами: взять хотя бы павлинов. У русского общества тоже появилось свое переносное шоу — прямо в кошельке и заднем кармане.

Ради объективности надо отметить, что Иванова сама помнит ситуацию немножко по-другому. Вышеупомянутая версия зафиксирована в записях телекомпании, а вот как Людмила Николаевна «пользуется» своими воспоминаниями, чтобы поведать о кончине любви в 1991 и победе секса в том же хаотичном десятилетии:

В общем, начался телемост, и одна американка говорит: «Да вы из-за войны в Афганистане вообще должны перестать заниматься сексом с вашими мужчинами, тогда они не пойдут воевать». И пальцем все время тычет. Я ей и ответила: «В СССР секса нет, а есть любовь. И вы во время войны во Вьетнаме тоже не переставали спать со своими мужчинами»… Но все запомнили только начало фразы. А что, я не права? У нас же действительно слово «секс» было почти неприличным. Мы всегда занимались не сексом, а любовью. Вот это я и имела в виду.[72]

Такие обсуждения продолжаются даже теперь. Секс как зеркало, отражающее общественные изменения, вписался прямо в недавний сериал «Бальзаковский возраст». Юлия Меньшова высказалась в прессе, что сериал был основан на комплексах экономической неполноценности, рожденных после развала Союза. Все пока нормально смотрится в Москве, сказала актриса, но тем не менее сидит глубоко во многих гражданах такая жуть, что подобным комфортом наслаждаемся уже последний раз. Относительное благополучие, добавила она, только предвещает неизбежный упадок. Предчувствие стремительного движения вниз создает психологическое давление: люди боятся «впускать кого-то в свой внутренний мир. Даже отношения между мужчиной и женщиной стали какой-то угрозой».[73]«Сливаться» никому не хочется.

Более унылая атмосфера продолжения «Бальзаковского возраста» отчасти продиктована той же идеей угрозы: легкая романтика первого сезона становится кошмаром вынужденной проституции во втором. Секс быстро и насильственно сконцентрировали в разных местах, на умножающихся точках. После первоначального беспорядка ранних 1990-х эти центры стали распределяться по иерархии. Появились всевозможные разновидности секс-работы, отличаясь друг от друга местом практики: на улице, в гостиницах, салонах массажа или саунах, публичных домах, на вокзалах. Время также определялось местом работниц в системе престижности и вознаграждения: девушки, занятые полную рабочую неделю, временные участницы или низовые, случайные «коллеги».

Общественная организация секс-работы также обусловливалась четкими должностями и функциями: сутенер, водители, охрана и т. д. Той же ясной системой определялись рабочие отношения между сутенерами, проститутками и милицией. С одной стороны, милиция часто проводила рейды на бордели; с другой — милиционеры получали деньги или сексуальные услуги в обмен на роль крыши. Такие пародоксальные связи являлись лишним свидетельством децентрализации общества.[74] Все оказались за бортом. В океане.

Нужен был причал. Западные сайты знакомств, предлагающие американским девушкам шанс познакомиться с настоящим солидным «олигархом» из России, отражали усвоенные представления о новом мире и соответствующие нормы поведения. Вот чего можно было ожидать, попав в омут современного русского бизнеса 1990-х годов:

Если хочешь удержать своего Ивана, надо быть лучшей в постели. Русские мужики ходят налево, и совесть их мало мучит. Мужчины часто звонят в ток-шоу по теме неверности. Они говорят: «Если жена не дает то, что мне нужно, я пойду к другой. Некачественный секс вредит моему здоровью». Если твой мужчина начинает употреблять фразу «ходить налево», он не имеет в виду поездку в любимый ресторан. Некоторые москвички, доведенные до отчаяния, берут уроки по искусству любви. Так они тренируют свои интимные мышцы. Умная женщина понимает, что у любого благополучного, состоятельного мужчины будет много кандидаток — и среди них будут более молодые и красивые особы, чем ты. Тем не менее, если ты сможешь удовлетворять его сексуально, он не будет менять свой «мерседес» на «ладу». И еще стоит помнить: его Родина распростирается на 11 часовых поясах, поэтому он любит широкие, размашистые жесты.[75]

Этот коллективный фатализм среди жен, мужей и — как ни печально — секс-работниц трансформировал описание славянской любви в прейскурант и инструкции по применению. Как Таня Буланова мурлыкала в середине 1990-х: «Вот беда, господа, вам без денег никуда». И дальше плакала.

Этот сдвиг от любви и желания к брутальному сексу стал всенародной головной болью при Ельцине. В 1998 году функционировало 200–250 зарегистрированных брачных агентств (не говоря об Интернете!); около 80 из них предлагали упитанным американским бизнесменам девушек из России или бывшего Союза. У самых крупных из этих специализированных агентств были тысячи русских «папок». Из тех, кто нашел себе американского принца, одна треть вернулась домой.[76]

Также стало известно в 1990-х, что московский Институт биомедицинских проблем давно работает над проблемами секса в космосе. Если человеческие отношения были непонятны в Третьем Риме, то на краю вселенной они яснее не стали. Публиковались старые исследования, пользующиеся особым интересом в России к сексу на Млечном пути. Оказалось, что после очередного путешествия по вселенной у двух собак-космонавтов сложились совсем разные судьбы. Одна быстро стала лысеть и скоро вообще погибла, а другая ожила, возросла ее активность (особенно половая), и она проявляла очень даже здоровое либидо до конца своей длинной жизни.[77] Логики не было, ее место занял космический страх.

Дестабилизация проявлялась везде. При Ельцине количество разводов поднялось от 40 до 50 %, но эти цифры не учитывают растущую популярность гражданского брака. Люди стали реже расписываться и чаще просто жить вместе. Примерно две трети мужчин и половина женщин вступали в брак не раз. Социологи отмечали замкнутый круг. Упадок в нормальных, прочных семейных отношениях часто доводил до развода, и сам развод стал общественным стандартом, который обесценивал значение семьи в целом.[78] Возможность одинокого понта увеличилась.

Камчатская показуха спасет мир

Принято считать, что в основном понт сопровождает стремление одного из членов семьи или иной общественной группы самоутвердиться и добиться определенного статуса (или просто соответствующего имиджа). «Естественно другой участник семьи не сможет потерпеть такой демонстрации — вот вам и конфликт».[79] Напряженность порой растет очень быстро, так как у понтярщика в распоряжении мало времени, чтобы воздействовать на своего собеседника. Психологи недавно обнаружили, что впечатление человека при встрече складывается за первые две секунды. И потом, «брякай об стол Ролексом, не брякай — поздняк метаться!»[80]

Без возможности полагаться на прочные традиции любая ценность становится условной. Относительность диктует все. В новой такой эмпирической вселенной ценности формируются заново при каждой встрече, поэтому хороший понт — воистину дороже денег! Если то, что важно, включая самоутверждение в супружеской жизни и т. д., определяется в дискуссиях, ссорах и даже уличных потасовках, то понт с 1990-х играет роль джокера. Он обладает виртуальной силой, т. е. имеет потенциал заменить (за две секунды!) любую значимую реалию видимостью желанного изобилия. Два человека обсуждают свои достижения в любви, в бизнесе неважно до какой степени: у понта есть вечный потенциал сделать еще один шаг дальше, выше… но если наступает третья секунда без существенных результатов, то кранты.

Надо примириться с универсальностью ситуации. Тут стоит вспомнить психологическую фаллическую шутку в первой главе. Сегодняшнее чтиво для метро полно аналогичных рекомендаций: «Самое же главное — это ЧЕМ ТЫ ХОЧЕШЬ ПОМЕРЯТЬСЯ, как хочешь обогнать других? (Здесь я не беру тех, кто давно на все забил и просто существует как овощ.) И главное — действительно ли ЭТО ВАЖНО ИМЕННО ДЛЯ ТЕБЯ? Легко проверить — представь, что все люди в один миг испарились. Ты один на Земле. То, чем ты занимаешься, еще имеет какой-то смысл?»[81]

Но смысл, как мы раньше сказали, создается как минимум двумя людьми. Русский философ Михаил Бахтин мудро и остроумно заметил, что лишь Адам в саду Эдема мог позволить себе роскошь спокойно разгуливать по миру, давая вещам названия на свое усмотрение. Увидев в первый раз дерево, он мог бы его назвать «Бубубу». Какая разница? СЛова «дерево» пока не существует, и больше никого нет вокруг. Адам себя понимает. И вдруг появляется женщина. Начинается «торг» по поводу смысла и ценности «дерева»: как оно называется (без идентичных слов герои же друг друга не поймут), красиво ли оно, важно ли и т. д. Вследствие этого «самое главное» — это не представить себя одним на Земле, где можно установить прочные, вечные ценности, а взять в толк, что любое условное или относительное значение (скажем, понт или деньги) становится виртуальным. Его правда — всегда потенциальная и обнаруживается лишь в действии возможного джокера.

Чтобы реализовать такой потенциал, надо его потерять: только потратив деньги (отдав их продавцу), узнаешь их ценность. Лишь показав понт или похваставшись, узнаешь его значение. До момента двухсекундного выступления этот джокер в кармане — всего лишь виртуальная победа: может, получится, а может, нет. Понт — окно в истину любой ситуации сегодня. Это — возможность выдать желаемое за действительное, а если желаемое принято за реальность, то сама реальность меняется. Понтуешься перед девушкой: твоя показуха ее убеждает, и потенциал ваших отношений умножен. До того ты не знал всю реальность ситуации!

То, что истина и виртуальность — синонимы, временами следует из любопытных популярных высказываний, что сегодняшняя красота (все, что кажется красивым) — это показуха в самом хорошем смысле. «Делая себя красивым, опрятным, ухоженным, человек чувствует, что он приятен окружающим (внешне, а не внутренне). Уже от этого он получает удовольствие. И почему бы не посмотреться в зеркало?»[82] Ну, в таком случае выходит, если перефразировать афоризм Федора Михайловича, что теперь показуха спасет мир. И откуда этот интригующий парадокс? Опять из советского прошлого и его комплексов провинциальности не только на уровне идеологии — «показывать самим себе и всему миру преимущества социализма», но и персонального, сугубо аполитического опыта сегодня (то, что некоторые ворчуны называют «своего рода приятный самообман»).[83]

Чем дальше от Москвы, тем важнее показуха, потому что разница несоответствия реальности тому, что могло бы быть, трагична. Только самогон позволяет виртуальности созревать и истине формироваться. «За московскую кольцевую дорогу выезжаешь, и все — конец цивилизации. Знаете, сибирские деревни изначально традиционно крепкими были и сейчас лицо не теряют. Конечно, крестьяне по-разному живут, одни крепко (потому что хорошо вкалывают), другие хлипко (потому что лентяи), но такого пьянства, как в амурских селах, однозначно нет».[84]

От провинциальности на Амуре и дальше жители больших городов обычно отмахиваются снисходительными репликами о моде: мол, «там такой отстой!» Хороший пример — феномен эмо. Он появился внезапно и благодаря вниманию со стороны столичных СМИ после 1990-х стал известен даже самым недогадливым жителям Урюпинска. Детей эмо начали беспощадно критиковать: «Есть из них, конечно, те, которые давно в этом стиле, в этой культуре варятся, но большинство еще вчера ярых поклонников Билана и Тимати — позеры!»[85] Явление лже-эмо испортило всем жизнь до самой Камчатки! Особенно там. На полуострове «действительно испоганили всё… У нас на Камчатке просто жуть, потому что у нас почти все позеры — постоянно плачут и пускают сопли (не от того, что они эмоциональные и им плохо, а просто чтобы быть похожими на тру), у нас на Камчатке в основном одни позеры, трушных мало».[86]

Эмо борется постоянно с обвинениями в провинциальном позерстве. Их бессердечность растет пропорционально расстоянию от предполагаемого центра страны. Вот один пример особой ехидности, в котором человек пользуется противопоставлением «тут/там» для самоопределения. Автор его нуждается в бездонной глубинке (ни в чем) для обозначения собственной «важности» в Москве (в центре мира): «Если эмо сейчас модно и многие малолетки называют себя ЭМО, ничего в этом не смысля, значит, вся культура дерьмо и позерство? По-моему, это эти малолетки — дерьмо и позерство, а сама культура довольно-таки офигенная».[87] Но бывает и хуже. Тут предлагаем самое больше количество восклицательных знаков в нашей книге: «Вся эта муть с эмо… полная лажа!!!!!!!!! Ср… вонючие позёры!!!!!!!! Ни х… у них своего нету!!!!!!!! Стиль: (а) розовый цвет от гламура, чёрный от готики… (б) Пирсинг от ма’факи… (в) Клёпанные ремни тоже от ма’факи…Возможно даже от панков… и т. д.».[88]

Эта ярость напоминает о тигре в «Лошарике»: эти эмо просто ненастоящие. И наши взбешенные критики данных эмо-деток ругают из-за «правильного» употребления детского, доязыкового потенциала. А почему в конце концов это людям так важно? Оттого, что они не в силах просто махнуть рукой на рваные челки, пирсинг и странно зашнурованные кеды? Складывается тайное подозрение, что обвинения в немодном отстое слышатся от тех, кто завидуют умению других сохранить тихое, эмоциональное, детское отношение к миру.

Неудивительно и обилие детских символов на футболках и других предметах одежды — попытка лишний раз подчеркнуть свою детскость и, как следствие, лишний раз уйти от ответственности за свою практически взрослую жизнь. И если употреблять слово «эмоции», то в данном контексте добавляя к нему слово «имитация»: только зрелость с отказом от доминирования детских привычек (и не самых конструктивных) позволяет говорить об эмоциях без каких-либо уточнений.[89]

Любопытно отметить законопроект «О нравственном и патриотическом воспитании и гарантиях прав детей в информационной сфере», что обсуждался в Госдуме летом 2008 года. Газета Коммерсантъ писала, что законодатели нравов проявили «крайнюю нетерпимость» к эмо и готам: «По степени общественной опасности они приравнены к скинхедам, футбольным фанатам, нацболам и даже к антифашистам».[90] Детскость и провинциальность приравнены к угрозе со стороны таких мест, находящихся, как говорят по-английски, «in the middle of nowhere». Точного эквивалента этой идиомы нет на русском, а занятно читать переводы: «в середине дебрей», «в середине неизвестности» или «посреди бесконечности». Это толкование приравнивает статус эмо-кидов к универсальным категориям: все мы лохи. А то, что понтующимся, молчаливо «позерствующим» эмо-кидам хочется вернуться туда, в глушь полной неизвестности или в детство, политикам кажется опасным.

Скромное обаяние русского лоха

Если показуха спасет мир, то лохи введут ее в действие. Здесь уже в третий раз мы возвращаемся к сталинской песне в экранизации Солженицына: политическая риторика основана на метафорах полного общественного участия, «слияния» или включения в мир, но смягчающие обстоятельства всегда задают этому центробежному движению предел. Полная правда политических намерений находится среди «людей из захолустья», как однажды писал Александр Малышкин, или очень «далеко от Москвы», по словам Ажаева. Не зря Москва удостоила сталинской премии ажаевскую историю приключений в отдаленных таежных краях.

Присмотримся внимательнее к слову «лох». Сам термин идет из языка русских поморов и относится к особо «глупой» рыбе (семге) в реках Архангельской области. Офени стали употреблять это слово применительно к бестолковым мужикам, и так оно разошлось по стране.[91] Сегодня популярность его подкрепляется в неологизмах типа «лохотрон» или «лох-мэн» в условиях детерриториализации.[92] Оба подразумевают сопоставление тупоумия с дезориентацией среди рыночных сил. Тут, разумеется, большая ирония в том, что философское и экономическое «головокружение» ощущается гораздо сильнее в городах — и у лохов вообще есть большое преимущество: они не боятся финансовых потерь, им часто до лампочки. Лох справляется с непредсказуемостью и дестабилизацией куда лучше многих: «Жизнь — как коробка шоколадных конфет. Никогда не знаешь, какая тебе достанется». Лоху есть чему поучить понтярщика. Как? Сейчас объясним.

Кафедра философии МГУ публикует полезный журнал Censura. Летом 2006 года в нем была издана анонимная статья под названием «Мужество быть лохом». Она намечает удивительные, парадоксальные черты явления, которое давно беспокоит Россию.

Призрак бродит по миру. Он «мутит воду» в обществе, на миг он вносит переполох в общественные установления и исчезает. Власть хотела бы объявить его «террористом». Но призрак в этом смысле безвреден, прежде всего из-за своей пассивности, боязливости и прозрачности для власти. Ему нечего скрывать, и это обстоятельство делает его непредсказуемым и потому особенно опасным.

Его власть боится, использует и презирает одновременно. Кто же этот призрак? — ЛОХ.[93]

Лохи неспособны быть постоянно эгоистами и поэтому терпят фиаско в современном обществе, где прогресс понимается как умение обратить чужую беду себе во благо. Вместо того чтобы воспользоваться шансом, лохи «погорельцам дом справят, соседа-пьяницу спасут от голодной смерти и слабого не дадут ограбить, сироту в обиду не дадут и т. д.» Это центробежный подход к жизни («я там, где мое сочувствие») — то, что мы видим в Форресте Гампе. Поскольку он всех прощает и ни на кого в обиде, значит, он не помнит зла. Он живет только в вечно изменяющемся «сейчас» или, как он сам сообщает: «Чтобы идти в будущее, надо избавиться от прошлого». Поэтому термин «лох» можно отнести к тому, кого постоянно обманывают, но сам он никого (успешно и долго) обманывать не может. Постоянный лузер — и в этом вся его прелесть! Лох всегда надеется на победу, но так же часто проигрывает: «Проигрыш — это и есть судьба лоха. Даже когда лох как бы приобретает, то теряет еще больше». И только через потери реализуется этот потенциал.

А почему лох проваливается? Потому что есть совесть. По мнению философов из МГУ, эта мучительная совесть восходит к вере, что мир построен по принципам справедливого обмена, по карме, силам инь-янь, «социальной гармонии и экологическому равновесию». Если считать, что такие манихейские системы никогда не решаются раз и навсегда, бедные лохи всегда остаются с «проклятыми русскими вопросами»: «Кто виноват, что делать и с чего начать?».[94] Как один раз сказал Форест, исполненный наивных надежд на чужую совесть и поэтому на будущее торжество справедливости: «Не бывает плохих времен, бывают плохие люди». Лох — недоделанный и поэтому потенциальный.

Самую впечатляющую метаморфозу поражения и победы одновременно можно найти в православных публикациях. В нескольких журналах слово «лох» толкуется с разных позиций. Первая версия касается вышеупомянутого самца сибирской семги в контексте античной символической анаграммы «Иисус Христос, Божий Сын, Спаситель», т. е. ИХТИС — рыба. Согласно второй трактовке лох — «тонкоствольное деревце с узкими серебристыми листьями, душистыми цветами и съедобными ягодами или плод такого дерева». Приводятся параллели с Евангелием, особенно с Нагорной проповедью и словами Христа о том, как «всякое дерево, не приносящее плода доброго, срубают и бросают в огонь» (Матф., 7:19). Под деревом, не приносящим плода, имеются в виду бессовестные люди и лжепророки. Автор этой книги прыгает от радости: какое классное совпадение! «Нам говорят презрительно: “Лох — это судьба” — имея в виду, что одним самой природой предназначено быть кормом для других. Наполним эти слова другим смыслом! Да, лох — это судьба! Судьба, мужественно и свободно избранная людьми чести».[95] У понтующегося есть возможность стать лохом. Но он вечно колеблется. Он не хочет чувствовать себя «никем». Поэтому он придерживается мнения, что он является «центром» мира; по сходной логике он предпочитает шик, гламур и прелести «центральных» городов.

Для многих читателей этой книги фраза «Лох — это судьба», наверное, сразу вызовет целый ряд ассоциаций с бывшим ведущим телеканала MTV Russia Василием Стрельниковым. Именно он накропал песню с таким названием в середине лютых 1990-х. Затем фраза была усвоена многими из провинциальных пацанов, снимавших рассмотренные выше видеосюжеты сцен насилия. Один фильм принес создателю особо дурную славу. В нем изображено избиение детей, одному из них засовывают голову в унитаз и имитируют половой акт.[96] Загрузили видео с названием «Лох — это судьба» на YouTube. Но будущий Спилберг не подумал о том, что надо было этот блокбастер снимать подальше от легко узнаваемых коридоров местной школы. Поймали его без особых усилий. Мне нечего добавить.

Заключаем эту главу в духе предыдущей: многие из данных проблем на пути к мировоззрению лоха начинаются в прошлом, от которого, как советует Форест, надо избавиться, чтобы идти в будущее. А можно ли, если основная дилемма — психологическая, корни которой восходят к русскому опыту прошлых столетий? Надо ли, если основные преимущества уроков прошлого — философские, даже духовные? В обоих случаях такие трудности усложняются при социализации, т. е. после выхода человека в мир и особенно после 1991 года.

Если я понтуюсь, то либо в детстве у меня были проблемы с общением (вопрос личного воспитания, т. е. материального мира), либо, как в случае с Авраамом, это олицетворение страха и трепета перед малопонятной «абсурдностью» мира божьего. Понтярщик не разбирается в первом и не реализует потенциал второго. Поэтому боится.

Чтобы избежать огульных утверждений, лучше начать с малого, с конкретного личного опыта каждого из нас. Тут имеется в виду происхождение комплекса неполноценности в отношении ребенка к собственному телу. В научных исследованиях можно найти описания наших поведенческих склонностей.

Осознав впервые свои недостатки, ребенок может реагировать по-разному. У него может сложиться либо пассивное отношение (фатализм, пофигизм), либо стремление их компенсировать определенным поведением — через понт, чванство или же демонстрацию насилия на YouHibe.

Закомплексованность порождает бурные психоэмоциональные аффекты. И наоборот, уверенность в своем анатомическом сложении порождает в сознании и поведении людей социально-психологическую адекватность… При столкновении подростка с непониманием его стремления к самостоятельности, а также в ответ на критику физических способностей или внешних данных возникают вспышки аффекта.[97]

Еще раз видим, как происхождение понтовых вспышек обнаруживается в состоянии до созревания языковых способностей или «за пределами» их еще в детстве. Это состояние чаще ощущается и показывается, чем слышится в словах. У него разные названия, порожденные взаимодействием с трансформациями, хаосом и пространствами за пределом любой карты. Поэтому и нам надо в следующей главе посмотреть дальше словаря. Чтобы начать лечение от ложного понта, надо определить, где мы сегодня живем и что нас так страшит. В следующих четырех главах я предлагаю систему советов и рекомендаций, как стать лохом.

Первая задача: стой ночью в широком поле

— Представьте себе спокойное журчание лесного ручья.

— Ручей… «Жур-жур».

— Вообразите себе восход солнца.

— Солнце… как бы… э-э-э, ну пусть будет «Восх-восх».[98]

Понт в лесу: дальше едешь — тише будешь

В любом анализе «русскости» автоматически предполагается, что ее характеристики соотносимы с географической зоной под названием Россия. Подобную конфигурацию можно очертить и на карте — легко и вполне по-научному. Если, однако, мы захотим «обрисовать» символические или еще более абстрактные системы, используемые теперешними и тогдашними ее жителями, то дело усложняется. Сказать или показать, что «значит» страна или как мы к ней относимся, задача непростая. Поэтому первое, что нужно выяснить для трактовки нашего неудачного понта, — это где мы живем и какие чувства это место у нас вызывает.

Значение «России» для тех, кто в ней живет или когда-то жил, мало общего имеет с картографией. Нам в данном случае поможет относительно новая исследовательская область: геокультура. Туг на основе ключевых тем предыдущих глав и в пересечении пространства и поведения мы найдем проницательные трактовки русских отношений любви/ненависти к безграничным, пустым — и все-таки родным — просторам.

Вот в этом пространстве мы и живем. Надо выйти на улицу.

Да, и еще дальше, туда, где живут лохи.

Когда в России появилось кино в самом начале XX века, немые путевые очерки пользовались бешеной популярностью: такие короткие фильмы, как «Завод рыбных консервов в Астрахани» (1908), впервые показали народу яркие, живые картины самых отдаленных уголков Родины. Зрители были преисполнены радости и порой волнения, потому что кино пришло вслед за ужасающим поражением в Цусиме. Что же там творилось в таких захолустьях? Что пряталось? От романа «Петербург» Андрея Белого вплоть до недавней картины Балабанова «Про уродов и людей» мы видим, каких монстров российская публика представляла себе на восточном краю дальнего материка — и как эта ущербность до сих пор остается в общей памяти. Этим же монстрам мы должны смотреть в глаза: страшновато, но лучше ужасный конец, чем бесконечный ужас.

Михаил Эпштейн, коренной москвич, а ныне профессор Университета Эмори в США, считает, что русские склонны воспринимать многие непредсказуемые, неизвестные явления через призму географии. Страна родная, конечно… но, уж слишком большая.

Пустота страшна. Вопреки пословице, природа все-таки терпит пустоту, но не человек. Кажется, что в России мы все страдаем комплексом любви-ненависти к пространству. Что такое пресловутая «быстрая езда» [в «Мертвых душах»], которую не любит «какой же русский»? Это — бегство в пространство или от пространства? — То и другое. Устремившись в пустоту, человек старается как можно скорее вырваться из ее незримого окружения, одолеть, добраться до твердого предела, тесного пристанища, и потому развивает воистину бешеную скорость, будто гонимый бесами.[99]

Перенесение культурных прототипов из пыльных классиков в современную жизнь — игра опасная и всегда рискует скатиться в эссенциализм, исходящий из неизменности каких-либо атрибутов. Тем не менее аналогичное отношение к пространству можно найти не только в прошлой, но и в современной жизни; не только на (слишком) открытом пространстве, но и на работе, и в более уединенных местах. Одно относительно недавнее исследование поставило перед собой цель разобраться в том, как русские граждане ведут себе на рабочих местах — в магазинах, библиотеках, архивах, кассах, гостиницах и других общественных учреждениях.[100] По таким адресам можно наблюдать действие трех взаимосвязанных принципов применительно к пространству.

Первый — «неприступность, или менталитет бастиона». Посторонним вход запрещен / не входите вообще. Гостям показывают лишь маленькую часть пространства, открытую для общения. Второй — «нерегулярность». Предприятия, отделы и т. д. работают как бы спонтанно, экспромтом. Любой вопрос о том, можно ли действовать по-другому, отклоняется с помощью традиционной отговорки: «Это по-нашему». Бастион неприступен! Третий — «домашние дела». Разговоры, телефонные тары-бары слышны на работе, словно на кухне. Уровень открытости для общения — очень высокий, но — опять же — посторонним лучше обходить стороной. А то начнется пальба. Вот как определяем «свое» место: постоянной защитой.

Формы защиты этих зон — эмоциональные, они не кодифицированы. Они устроены по-нашему, вот и все. Это плохо. Вытекающие из этого парадоксы (яростная защита бастиона и любовь к раздолью) оборачиваются в «эмоциональную “топофобную” или “топофильную” окраску отдельных геокультурных образов».[101] Отношение к пространствам рабочей и домашней обстановки соответствуют доводам Эпштейна. У нас формируются малопонятные чувства по поводу того, где начинается или кончается страна (даже комната или офис!) и где на такой шкале нам хорошо.

Место на шкале и соответствующую его ценность, одинаково непонятные, можно толковать по символам, характеризующим природу если не всей Родины, то по крайней мере целых областей. «В русской поэзии Урал часто рассматривался как символ мощи Российской державы, а Сибирь — как символ неосвоенности и дикости России (причем наиболее широко он применялся при взгляде на нашу страну извне)».[102] Эту последнюю реплику в скобках стоит иметь в виду.

Если Карамзин был частично прав, что в России две беды — дураки и дороги, то можно смягчить его формулировку, сохранив философскую суть. Лучше сказать, что в России нет дорог, а есть направления. Бездорожные, «дурацкие» направления русского отношения к пространству начинаются по обочинам: так сказать, где кончается асфальт и начинает расстилаться трава-мурава — по просторам. Речь идет о значении для нас русской шири. Здесь можно черпать вдохновение во французской философии Делёза и Гаттари и их концепции «ризоматических структур». Эпштейн тоже видит пользу этого понятия мест и местностей, отличающихся открытыми, переплетающимися направлениями (по полям), а не линейным движением (по дорогам). В этих идеях мы видим, как земля за дачным участком вносит в нашу жизнь вышеупомянутые футбольные и «анимационные» метафоры. За стенами яростно защищаемого нами дома или офиса начинается настоящая игра, где всё может быть и всё меняется. Просторы российские во многом объясняют — и поэтому символизируют — местные понятия потенциала, пределы нашего знания и истины.

Слово «ризома» приходит к нам из ботанических наук и означает корневище, обладающее скрытым стеблем и, соответственно, непредсказуемым потенциалом. Допустимо, например, сказать, что мы ризоматически путешествуем в Интернете. Когда речь идет о книгах или газетах, то мы читаем любую страницу линейно — абзац за абзацем, все ниже по странице, но в Сети можно бродить дальше и дальше в разных направлениях. Очень часто мы замыкаем круг и «проникаем» сквозь первую страницу, попадая через ее многочисленные линки куда-то еще. Образ ризомы «воспроизводит как бы ненапряженное и “спокойное” пространство, пространство, которое не стремится центрироваться, дифференцироваться или автоматически иерархизироваться».[103] В нем движешься постоянно, но бессистемно. Это скорее запутанное движение, чем целенаправленное. Сделал дело, гуляй налево. (С удовольствием!)

Применение этой идеи к русской геокультуре привлекает и других мыслителей, в частности Бориса Гройса. По его мнению, обширное и зеленое российское пространство — область, в которой время, субъективность, индивидуальность и географическая определенность испаряются. Ширь как бы существует «до сотворения мира» и до категорий.[104] Такой вывод можно перефразировать, акцентируя мысль, что российский ландшафт являет собой среду бесконечных возможностей: он вечно начинается, но никогда не заканчивается. Его не определить. Поэтому и назвать его не можем. Туг вспоминается одна американская реклама, демонстрирующая ризоматическую природу Сети: сидит перед компьютером на ночь глядя человек, лениво щелкая по мышке и умирая от скуки. Вдруг всплывает объявление: «Вы дошли до конца Интернета. Вернитесь и начните сначала». Смешно, потому что Интернет вечно начинается, но никогда не заканчивается.

Подтверждение национального комплекса любви/ненависти к этим величинам можно найти в их названиях. «Простор», например, веет отрадой и везением. Всем хочется туда: «Это когда легко дышится, ничто не давит, не стесняет, когда можно пойти куда угодно, когда есть где разгуляться». Со словом «ширь» связаны похожие чувства, но если у «простора» оттенок «созерцательно-мечтательный», то ширь вызывает ассоциации чего-то эпического.[105]

Любое желание идти дальше знакомых или вызывающих клаустрофобию ограждений создает обратный эффект. Когда речь идет о некоем излишке «простора», человек, оказавшийся в таких местах, либо вдохновлен, либо взволнован. В любом случае он будет искать способ проявить свои ощущения в экстриме: он стремится к «загулу» или к «запою», которые будут соответствовать охватывающему его чувству пустоты. Люди покидают зону безопасности и уходят в «загул и запой» или «в себя»; оба состояния воплощают движение от центра.

И тогда становится страшно. В такой страшной пустоте или темноте человек ищет хоть какой-то стабильности и поэтому против всякой логики продвигается еще дальше. Паника чередуется с моментами (не очень убедительной) агрессии. Вот понт в пейзаже. Нам надо разбираться в этих чередующихся эмоциях, в неконтролируемых ситуациях или временах, чтобы с ними справиться. Что с нами происходит, когда мы оказываемся за переделами своего спокойного бастиона?

Что делает пейзаж с твоими мозгами: пример из кино

Недавний фильм Ивана Вырыпаева «Эйфория» служит хорошим примером этого синдрома «последнего залпа» (который никогда не доводит до стабильного состояния пьянства или неменяющегося плато, где тебе будет лучше). В пустоте истинного потенциала — везде! — опор и остановок не будет. «Эйфория» изображает это отсутствие всего знакомого. В начале картины бессердечные дети привязывают умственно отсталого мужика к мотоциклу. Сначала он в ужасе, потом на его лице появляется выражение тупой эйфории, он дает газ и уезжает со скоростью звука. Приближается развилка дороги: теперь куда? Наш богатырь «вдохновлен» избытком просторов и несется в ту пустыню, которая только что страшила его. Ощущает ли он панику или радость, когда может ехать куда угодно, мы не знаем. Он тоже, скорее всего.

Этот короткий фильм, с его безмерной степью, бесконечным низким горизонтом и огромным небом заслуживает переименования в «Агорафобия». Земля вытесняется безмерным голубым небом; шатающейся ручной съемкой режиссер подчеркивает нетвердость, водянистость почвы. Машины начинает заносить, как на мокрой дороге, низкие съемки с самолета постоянно не могут уловить вечно ускользающие от внимания объекты. Очень часто мы видим происходящее так, словно камера привязана (как вышеупомянутый дуралей) к качающемуся предмету: к вертолету, лодке или ржавой машине.

У главного помещения в этом фильме также нет ни дверей, ни окон: все, напоминающее о чем-либо непроницаемом, отсутствует. Бастионов здесь нет. Одна из героинь сидит на обочине, размахивая нижним бельем, явно после интимной сцены. Все тут нараспашку, ничто не заперто: вот воплощение перехода от легкой эйфории… к неуправляемому экстазу. В хаос. Дома как такового уже нет, как нет и центра. Эти центробежные силы врываются в жизнь двух любовников, которые упорно хотят быть вместе, даже зная, что их разыскивает муж героини с ружьем. Он уже убил свою собаку. Любовники неразумно, даже фатально, может быть, и экстатически, отдаются какой-то вездесущей силе, представленной ландшафтом. Там нет дорог, только направления; любовники отдаются экстремальному, «революционному» состоянию, где смягчающих обстоятельств нет. Потому что ничего вокруг нет.

Их тела разрываются или растворяются в сфере, у которой нет центра. Окружающий мир так же быстро присваивает части и других тел: собака откусывает кончик пальца у дочери свирепого мужа. Именно поэтому он и убивает животное. Позже в фильме он находит и человеческую добычу. Любовники, даже не пытаясь спастись от давно уже очевидной угрозы, неторопливо плывут по течению реки в дырявой лодке. Так усиливается взаимопроникновение между внутренним и внешним, между закрытым пространством и экстазом; убираются все потемкинские фасады, так сказать. Это особенно подчеркивается одной вечерней сценой, где через темно-синие фильтры снимается полное слияние актеров с природой. Различить их невозможно. Они в пейзаже, как и он в них: запертых дверей нет. Они сделали один шаг дальше мужика на мотоцикле, выбирающего в панике между двумя вариантами. Вдохновлены ли они ландшафтом или просто не защищены, мы не знаем, но, по словам героини сериала «Татьянин день», они «ради любви готовы идти на всё».

Режиссер изображает это вездесущее «всё» достаточно убедительно, но любое описание безбрежности должно включать в себя какой-то неизъяснимый излишек. Как мы видели раньше, если можно назвать или описать безграничность до самого конца, то она уже и не безгранична! Этот излишек «там» и «вокруг да около» задолго до того, как герои приведут доказательства его невыразимости. От главных действующих лиц мы слышим одни лишь ломаные фразы. Целых предложений уже нет: «Короче… типа… че это он тут?…ты че, ваааще?…ну вот, значит…» и т. п. Спотыкающийся диалог обрамлен другими звуками жителей этого безымянного места: стрекоз, цикад, козлов, собак, пчел, трясогузок и жаворонков. Даже сценарий начинается с описания Дона с высоты птичьего полета, если не с божьей высоты. Вот просторы России — и вдохновляющие, и пугающие понтярщика:

С высоты птичьего полета извивается широкой лентой мутная река Дон; желто-красная выгоревшая на солнце степь дрожит мелкой рябью на ветру; белый ковыль, как белая вода, зеленые бугры, и одинокое дерево причудливой формы. Кажется, что огромное дикое божество всем своим телом легло на землю. Дон — больше чем река. Дон — это степи, маленькие хутора, одиноко растущие деревья. Дон — это красные, желтые, белые пятна и еще множество причудливых красок. Дон — это вольный, разгульный, свирепый, страстный, непокорный и безумно красивый бог.

Руки бога — донское звездное небо, ноги его — потрескавшаяся от жары земля.[106]

В таком антураже было бы трудно ожидать любой гармонии или стабильности, но тем не менее нас страшит жажда любовников принять вызов судьбоносной, невыразимой силы. Зачем? Где смысл? Он в том, что своей смертью они расстаются с земной жизнью и обретают совершенство. Выходит, в их поражении есть и торжество: им достается «возвышенная добродетель».[107] Такое самопожертвование становится странным объектом желания, повторяющимся настойчивым требованием судьбы, которая благословляет нас именно посредством нашего поражения. Мы должны безоговорочно и по-мазохистски даже подчиняться ради самоутверждения. Провал — это шаг в сторону полноты существования. Бесконечные поля бесконечной страны предлагают и обещают такое поражение: оно кроется в полной преданности чему-то — в данном случае преданности любви. Любить надо так, чтобы был реализован полный потенциал, т. е. смягчающих обстоятельств не было! Любить надо так, чтобы на деле, а не на словах превзойти любые понтовые утверждения.

Посмотрим на развязку фильма. Герои берут дырявую лодку, они сознательно вызывают гнев человека, только что убившего собаку! И наконец, они неподвижно лежат в лодке, делая себя очень легкой добычей. Разъяренный супруг дарует отношениям любовников их смысл или «разумное» основание. Так действует один из элементов греческой трагедии — «узнавание» (anagnorisis). Это узнавание вездесущей судьбы. Отдаваясь ей, ты поступаешь по воле богов, и поражение превращается в победу.

В комедийном фильме 2002 года «Секретарша» героиня (Мэгги Гилленхаал) сидит на приеме у психоаналитика, убежденного в том, что ей нравится причинять себе физическую боль. Когда она испытывает моральные терзания, она достает бритву и делает себе порезы на ногах. Таким образом, она хоть что-то чувствует и на время проникается «счастьем». Психоаналитик, отчаянно стараясь найти в этой трагедии сколько-нибудь утешительное толкование, неловко намекает на святое самопожертвование: «Знаете что? У всего этого есть целая история в католической церкви. Вы являетесь частью великой традиции!» Вот с чем мы имеем дело на русских просторах и посреди безбрежности. Так считают понтующиеся. Не говорят это, а просто ощущают за своими многословными байками. Физически ощущают — вокруг себя, за пределами уютного бастиона вранья. Везде.

Ощущение земли и ее вызов понтярщику

Эффект и «аффект» ландшафта — эмоциональное влияние на нас русской шири — очень хорошо определяются в работе русского мыслителя Валерия Подороги: «Так, широта плоских равнин, низин и возвышенностей обретает устойчивый психомоторный эквивалент, аффект широты, и в нем как уже моральной форме располагаются определения русского характера. Это открытость, доброта, самопожертвование, удаль, склонность к крайностям и т. п.»[108] Выводы Подороги прекрасно совмещаются с нашими аргументами, особенно с таким ключевым понятием, определяющим суть или результат этого аффекта, как «центробежность».[109] Чтобы любить по полной, надо покинуть дом. Надо идти туда, откуда лохи.

В работе «Метафизика ландшафта» он это уточнил, и тут мы находим еще одно приятное совпадение, на этот раз с ризомами Делёза. Философия, сформированная в духе парижской студенческой романтики, ее размашистой мечтательности после революции 1968 года, находит плодотворные параллели с романтической широтой русских просторов. После издания книги Подороги журналисты заметили в его работе тему «переплетений» или «направлений» даже в структуре аргументов. Доказательства философа строились по принципу «друг другу соположенных “слоев”: так, чтобы чтение предстало не в качестве линейного и непрерывного процесса, находящегося полностью во власти [одного] читателя, но чтобы, напротив, оно раскрылось во всем произволе своих разрывов и зияний, своих различных переменчивых дистанций, манипулирующих читателем и заставляющих себя забывать».[110]

Из уважения к французскому мудрецу Подорога говорит, что «сильная сторона мысли Делёза как раз в том, что он каждый раз находит возможность повторить уже повторенное (им самим)».[111] Что именно он имеет в виду? В общих чертах Делёз в своей книге «Различие и повторение» утверждает, что любые повторения (слов, событий, сезонов, полей, километров) далеко не тождественны. Для Делёза даже знаменитое «вечное возвращение» Ницше является способностью и «силой начинать снова и снова». Упорно повторять — значит использовать пропущенные шансы и реализовать потенциал. В книге «Ницше и философия» француз добавляет, что повторения являются и сущностью состояния, никогда не заканчивающегося. Как русские просторы или любовники, ими вдохновленные. «Повторяться» значит «становиться», так как каждый раз контекст ситуации модифицируется. Любовь сопряжена с бесконечными поражениями; только так она развивается. Она повторяется, терпит поражение, меняется и поэтому реализуется.

Можно повторять одно и то же человеку раз за разом, но рано или поздно наступит такой момент, когда обстоятельства радикально изменятся и ситуация станет совсем другой!

Те же слова, а результат другой. Английский эквивалент русской пословицы «последняя капля переполняет чашу» формулирует это достаточно внятно: «Последняя соломинка ломает верблюжью спину». Повторы, вдохновленные просторами, дают столь же радикальные изменения. К счастью.

Повторения природы, ее вечные, ризоматические, нелинейные направления и повторяющиеся времена года воплощают центробежность. Бегство от спокойствия и стабильных форм. Повторения олицетворяют то, что постоянно трансформируется и — своими новыми версиями — распространяется все дальше и дальше от давно потерянного центра. Где центр природы, футбольной игры или любви? У любого события нет центра!

Именно тут — если можно вообще фиксировать нетленные, беспредельные изменения такими пространственными терминами, как «тут» или «там» — Лотман толковал центробежность русских просторов как вызов и шанс проявить себя в деле. Понт — это утверждение, что человек способен на это всё; мы хотим делать то, что понтярщик лишь обещает. «Русское понятие храбрости — это удаль, а удаль — это храбрость в широком движении. Это храбрость, умноженная на простор для выявления этой храбрости. Нельзя быть удалым, храбро отсиживаясь в укрепленном месте. Слово “удаль” очень трудно переводится на иностранные языки… Да и в корне слова “подвиг” тоже “застряло движение”: “подвиг”, т. е. то, что сделано движением, побуждено желанием сдвинуть с места что-то неподвижное».[112] Надо выйти — во всех смыслах глагола, поскольку отовсюду исходит вызов, требующий подвига, провоцирующий стать лохом, преданным истине.

Для Лотмана любовь к таким просторам осмысливалась как настоящий патриотизм. Выходит, что любить по полной, испытывать поражения и тем самым реализовывать потенциальные истины той же любви— значит быть патриотом! Его определение имело мало общего с политической географией.

Он взял на вооружение ограниченные и ограничивающие представления о «патриотизме», картографии или интернационализме и расширил их: «Истинный патриотизм — это первая ступень к действенному интернационализму. Когда я хочу себе представить истинный интернационализм, я воображаю себя смотрящим на нашу Землю из мирового пространства».[113]

Лотман осмыслил русскость как «универсальность», т. е. в русскости предполагается нечто большее, чем сама Россия! Мы уже видим философскую опору для некоторых старых добрых клише о «широкой русской душе». В лотмановских взглядах есть и хорошая перекличка с идеями Эпштейна по поводу открытых и замкнутых сфер — об уюте и раздолье. По его представлению даже Древняя Русь создает впечатление «простора и уюта одновременно». Если русская культура была создана ландшафтом, то логично, что «культурное прошлое нашей страны должно рассматриваться не по частям, как повелось, а в его целом».[114] А при всем при том, если пейзаж бросает нам такой вызов, на который ответить бесповоротно (раз и навсегда) невозможно, то мы обречены совершать непрерывные петли, стараясь «в целом» именовать и приобретать то, что выходит за рамки представлений о владении или правах собственности. Всегда будет маловато.

Так, западные ученые считают, что русские истории о свободных, но обреченных героях постепенно складывались в национальную мифологию. Проза XIX века особенно богата людьми, которых характеризуют обманутые надежды или крушение планов.[115] Похоже, по мнению Лотмана, началась эта экстремальная центробежность, по крайней мере в области литературы, в эпоху романтизма. Влечения, подстегиваемые бескрайними видами или тогдашними сходными мифами о какой-то «неописуемой» красоте, повлияли на формирование необычного мировоззрения: «Страсть воспринималась как эквивалент порыва к вольности. Только человек, полный страстей, жаждущий счастья, готовый к любви и радости, не может быть рабом».[116] Но тогда получается, что свобода проявляется лишь в героях, «обреченных» на поражение… Чтоб победить, надо пропасть. Чтоб истинно любить, надо уйти. Предъявить стопроцентную преданность и игнорировать обстоятельства.

Так и есть, даже сегодня. Возьмем недавний фильм «Господа офицеры». Группа храбрых, удалых офицеров Белой гвардии решается на отчаянный поступок: попытку освобождения из заточения императора Николая И и его семьи. Уже по второму названию фильма — «Спасти императора» — понятно, что ничего у них не получится… Однако, что здесь интересно, это как наши белогвардейцы выражают свой патриотизм. Заинтересовавшись цыганским табором, два офицера обсуждают романтические ценности бездомного, вечно кочующего народа. Красота их образа жизни обнаруживается в полном слиянии с природой и музыкой:

— Вот народ! Кругом война, империя рушится, а им все равно. Поют.

— Может, так и надо? Ни Родины, ни флага. Кочуют, песни поют, детей рожают…

В последних кадрах видим, как медленно и почти анонимно на разваленной телеге едет царь и его семья, совсем не отличимые от цыган. Вечный миф об их спасении возвращается, и каждый раз он обречен на провал. Героизм и достоинство офицеров в том, что они готовы к поражению: «Из множества отрядов, пытавшихся спасти царскую семью, не вернулся никто. Судьбы их неизвестны. Но в народном сознании до сих пор живы легенды о том, что царя удалось спасти». Так кончается картина. Легенды гласят, что великий царь растворился в тайге и спасся. Его нет, а офицеры повторяют попытки реализовать потенциал миссии. Каждая попытка не тождественна предыдущим, наоборот, она раскрывает нереализованную виртуальность и возможные шансы. Сплошная романтика! И пример настоящей, истинной любви, включающей в себя понт и дальнейшую добровольную готовность потерпеть фиаско.

Желать важнее, чем достичь, процесс или событие важнее цели, начало лучше конца, центробежность важнее центра. Настоящий герой — любящий карамзинский идиот в огромной стране без дорог. Выбора тут нет, если Лотман прав в своих представлениях, что «простор» в эпических былинах противопоставляется «тесноте». А теснота — это «прозрачная метафора социального зла».[117]

Бытие в мире цыганском, где все поют, кочуют и в любви рожают детей, строит «живую культуру». Она воспроизводится в песнях, праздниках, передается из поколения в поколение. Именно благодаря тому, что «ей все равно, даже когда империя рушится», она выживает. Она не против империи, а просто олицетворяет продолжение обширных пространств политической географии аполитическим эквивалентом. Живая культура, как сама природа удали, не имеет центра и расширяется повторениями или — по Марксу — отрицаниями отрицаний. Поражения делают ее еще более плодотворной, и ее потенциал никогда не исчерпается, как и у природы нет конца. Если нет ни центра, ни начала, то предел и конец тоже отсутствуют.

Лотман пишет: «Живая культура не может представлять собой повторения прошлого — она неизменно рождает структурно и функционально новые системы и тексты. Но она не может не содержать в себе памяти о прошлом».[118] Это противоречит тому, что Делёз пишет про ризоматический пейзаж, у которого нет памяти, так как он не идет линейно по одному пути. Другими словами, все повторяется, но не помнится.

Это что такое? Романтический поиск того, чего никогда не было? А есть ли тут какой-нибудь более умеренный курс? Разумная остановка?

Нет. По крайней мере это не в традиции русской культуры. Лотман, в продолжение своих исторических аргументов по поводу тесноты, считает любую преданность делу, тем более духовному, обреченной на максимализм: «Договор возможен только с дьявольской силой или ее языческими аспектами. На Руси договор воспринимается как дело чисто человеческое, в значении “человеческое” как противоположное “божественному”… Власть в перспективе символического сознания русского Средневековья наделяется чертами святости и истины».[119] Выходит еще раз, как с белыми офицерами, что настоящая, удалая любовь, добро и добродетель отдаются безоговорочно в руки другой власти. Не зря после кончины Лотмана философ Юлия Кристева (болгарка, живущая во Франции) похвалила его за то, что он «предсказал динамику культурных фактов, включая перевороты, которые Россия переживает сегодня».[120]

Фон понта: русскость сегодня как земля и бескрайний потенциал

Если культурный смысл бесконечного вызова разным формам преданности толкуется через психологическое значение русской шири для наших понятий «нормы», то что значит это прилагательное «русский» для тех, к кому оно относится сегодня? В ходе одного большого постсоветского опроса исследователи пришли к заключению, что когда обсуждается дух русского общения, то чаще всего называют следующие характеристики: широта души, лень, щедрость и бесцеремонность (всеми любимое «хамство»). Интересно, что все эти понятия, оказывающиеся на первом месте, — достаточно абстрактные. Прилагательные, относящиеся к более конкретным аспектам человеческого поведения, находятся на втором месте. Там обнаруживаем бесшабашность, удаль, расхлябанность, необязательность, бестолковость, глупость, доброту, отзывчивость и великодушие. Общение по полной не имеет цели и включает в себя много характеристик «идиотской, бездорожной» экспансивности.

Опрос одновременно выявил, насколько часто упоминались выпивка или пьянство. Исследователи не спрашивали об алкоголе; участники сами находили повод отметить, что сто грамм никогда не повредят. Замкнутые люди, защищающие свой бастион, раскрываются в разных смыслах. Реальные, ограниченные способности подменяются потенциальными («Я все умею, все могу!»); бытовые проблемы или помехи перестают иметь значение. Реальное становится виртуальным: «Ну, за Родину!»

На третьем уровне популярности оказались, как ни странно, не менее традиционные качества: гостеприимство, открытость, и соборность.[121] Тут еще раз вернемся к алкоголю: если он способствует общению или движению от центра пространства (от умеренности или сдержанности), то он и вызывает состояние аффекта, в котором ощущение собственного эго сугубо эмоционально. «Мне тут хорошо», и под словом «тут» понимаются все аспекты данной ситуации. Ведь человек под мухой делает все, что хочет, и его желание в той ситуации — это не просто желание выпить, но «желание всей совокупности, в которую помещается желание выпить»,[122] с людьми, с друзьями в определенном кафе, с определенной мебелью, музыкой, духами соседки, давно знакомыми официантами и т. д. «Я» становится целым рядом звуков, запахов и других элементов: у них нет центра.

Так потихонечку можно открывать определения русскости с точки зрения того, как элементы русских событий «соотносятся» друг с другом. Это общественная интерпретация бытия. Лингвисты утверждают, что «общаться» в понимании носителя русского языка означает «разговаривать с кем-то в течение некоторого времени ради поддержания душевного контакта с этим человеком». И здесь имеется в виду позитивная оценка нелинейной бесцельности или непрактичности общения.[123]«Мне кайфово оттого, что наше общение никуда не идет. Хорошо сидим». Это веселье небольших пространств и управляемой степени бесцельности. Это маленький вариант пустоты — антидот своего рода: эмоциональное осознание того, что за окном. «Общение» по-русски получается как бы «простор лайт».

Важное ощущение, что границы человеческого тела, может быть, заведомо несоразмерны беспредельной шири, закодировано в русском языке. Это то, что Бердяев назвал «властью пространств над русской душой». Она, как ни удивительно, состоит не в физической беспощадности русской тайги, например, не в проезжей степи, а наоборот. Этимология нескольких терминов на русском языке восходит к представлению о «трудности мобилизации внутренних ресурсов». Эта немобильность проявляется не только в словах «собраться/собираться заодно лень», но и во многих сугубо русских формулировках: «неохота выбираться из дома» и т. п.[124]«Собраться» — это тяжело. Опять сидим хорошо, а чтобы любить и проявить революционную преданность той любви, надо вставать и двигаться дальше от эго и всякого уюта, от центра. Любовь — «подвиг».

У русской дали нет видимых пределов, поэтому, может быть, их нет вообще. Древние картографы, часто не располагая достаточной информацией о только что открытых странах, традиционно прибегали к двум художественным приемам.

Ограниченность географических знаний отражалась постепенным исчезновением изображения: четкие края материка размывались в ничто. А дальше? Сплошные морские монстры или в лучшем случае Нептун с трезубцем, мчащийся верхом на рыбе! То же самое видим сегодня в ТВ-сериалах, таких, например, как «Вепрь». Загадочный зверь пугает русскую деревню: за пределами брежневского застоя может быть только ужас. Изменения, сюрпризы и возможности равносильны кошмару, приходящему с полей.

— Думаете, вепрь сам по себе моего сына убил?

— Вы хотите меня убедить в том, что вепрем управляет чья-то злая воля? Помилуйтесь-с! Это же не собака Баскервилей! Да и зачем?

— Вот и вопрос! Вот Вы его и задали!

— Ну, так ответьте!

— Я не знаю…

— Бред какой-то!

— Бред или не бред, это же не нам судить…

Американка-антрополог Дэйл Пэсмен долго проводила исследования этой порой страшной нематериальности русской материи. Если русскость сотворена психологическим запечатлением ландшафта, а сама страна символизирует гипер- или даже нематериальную зону бесцельного, центробежного и максимально «душевного» общения с миром, то как можно рассуждать о «русской душе», если ее нельзя даже описать? Пэсмен занималась границами русской лингвистической карты — так сказать, тем, что противостоит «глыбе», которой так тяжело «собираться».

Работая в основном под Омском, Пэсмен обнаружила, что «душа» часто определяется методом исключения. (Такое совпадение с апофатическими идеями предыдущих глав нас, безусловно, радует!)[125] Часто душа предстает в разговорах как общественное явление, далекое от беспощадной жестокости теперешнего мира и поэтому сегодня, в нашей постсоветской жизни, она ассоциируется с потерей или с тем, чего нет. Ею злоупотребляли и грубый материализм Советского Союза, и жадная современная корпоративная Россия 1990-х. Так, «душа» воспринимается неотрывно от страдания: либо как некая идентичность, приобретенная через поражение, либо как нечто, рожденное ничем.

Так что же это, чего именно сегодня не хватает или нет вообще? Упоминаются в омских разговорах студенческие дни, гостеприимство, ну… одним словом, «всё». Не умея подобрать слова, люди в разговорах о «душе» или любви сдаются и заключают, что душа, как бы, в общем-то, как это, ну сами знаете… всё.[126] Иногда с точки зрения душевности «делать всё» значит «ничего не делать»: «хорошо сидим» (опять?!) носит оттенок ничегонеделанья. И любопытно отметить, между прочим, как певец Олег Митяев, давно любимый народом именно за «общение раскованное и душевное, как умеет только он», так и назвал запись своего кремлевского концерта 2004 года: «Из ничегонеделанья». Все там хорошо сидели и ничего не делали. Песни пели о любви ко всему, что значит ни к чему в особенности. Любовь нашлась ни в чем.

Пэсмен открывает иерархию (потенциальных) лингвистических способов выражать это душевное «всё». Опросив многочисленных обитателей Омска, она обнаружила их банальные, избитые и поэтому самые важные представления, что за рубежами разговорного языка находится поэзия. Музыка ее заполняет пробелы в словаре: тут «народная мудрость» полностью совпадает с театральными традициями мелодрамы. Из оркестровой ямы доносятся ритмы, сладкоголосые звуки, выражающие то, что слишком красиво или страшно для прозаической речи. Получается, что мелодраматическая музыка — подходящий саундтрек для русской действительности и наших сугубо русских любовников в «Эйфории», лишенных разговорной речи. А дальше музыки? Мат и молчание.[127] Вот звуки понтующегося человека, когда приближается его (многообещающее!) поражение. Когда он — или мы — на грани революционного краха.

Вторая задача: ругайся матом и маши руками. А потом молчи

Хочешь узнать человека поближе — пошли его подальше.

Культура и ее «депрессуха» из-за упадка правильной речи

Сегодня русский ландшафт, как никогда, характеризует незнакомую, даже ужасающую ситуацию. В 1990-х годах, когда рухнули старые бастионы, люди по-настоящему занервничали о том, что находится «там, за окном», в зоне риска. Теперь ведь каждый сам за себя… Из-за окон слышится вызов полной, «истинной» и ненормальной действительности, которая нас и воодушевляет, и пугает. Поэтому понтуемся и не знаем, что сказать. Мат, как ни странно, тут нам помогает. Сквернословие — часть языка лоха, искренне преданного тому, что находится за пределами нормальной речи. За окнами бастиона. Эта преданность развивается через языковое «фиаско». Матерящийся, пылко стараясь осмыслить неописуемый масштаб нового времени своими словами, обречен на провал, поэтому структуру ненормативной лексики образуют пять отчаянных и вечно повторяющихся слов: «б****», «х**», «м*ди», «п****», и «е***ь». Мат — это, конечно, последнее дело, но зато и потенциальный способ аргументировать невыразимую полноту бытия, т. е. истины. В этой главе мы покажем, как ругательство вселяет веру в себя и в свой внутренний компас.

В «Дневнике писателя» (1873) Достоевский описывает беседу между двумя работниками, которая заключается в повторениях одного бесстыдного выражения: «Итак, не проговоря ни единого другого слова, они повторили это одно только излюбленное ими словечко шесть раз кряду, один за другим, и поняли друг друга вполне». Такое упорное, отчаянное употребление одного и того же звука уже приближает язык к музыке, по крайней мере к ритму.

Мы можем абстрагироваться от разницы между «музыкальными звуками» и словами, чтобы показать их сходство. В современном музыковедении есть теория «музоязыка» (musilanguage), постулирующая, что музыка служила основной звуковой коммуникацией человечества ранее всех других. Только потом появилась речь. Сначала речевая коммуникация была почти неотделима от музыки, и только постепенно слова в результате многократного повторения становились стержневым средством передачи информации. Впоследствии «язык слов» совсем заменил музоязык, который забыли или отбросили. В подсознании, однако, музыка тихо-спокойно сохраняла роль более совершенного, глубокого источника информации.[128] Мат находится на грани этих двух способов коммуникации и самовыражения. Нас поэтому интересует ритм как посредник между длинной, если не нескончаемой мелодией (т. е. звуками, соответствующими нескончаемому ландшафту) и односложными словами.

Известна мысль философа Лейбница: «Музыка есть не что иное, как арифметика, но скрытая, так что душа не знает, что она считает». Этот отсчитываемый ритм строится на системе знакомых или ожидаемых пауз. Ритмические, полумузыкальные структуры тесно связаны с эмоциональным восприятием мира тем, что помогают слушателю предсказывать момент, когда кончится такт, строфа, песня, шутка, история и т. д. Они постоянно впускают в себя молчание, формирующее особые смыслы битами (можно, например, узнать полуязыковую, радостную или унылую «музыку» разговора даже сквозь стенку просто по такту и интонации), но и одновременно предупреждающее о своем конце. Ритм своей арифметикой способствует катарсису, предлагающему маленькие дозы пустоты/тишины, только без конкретного семантического содержания.[129]

Как я отмечал в самом конце предыдущей главы, среди относительно недавних жанров, использующих музыкальные паузы, можно выделить мелодраму (т. е. «мелодию» + «драму»). Она имеет непосредственное отношение к разным эмоциональным воздействиям вне прямой, языковой символизации. В мелодраме XIX века ограничения театрального диалога преодолевались музыкальными интерлюдиями, исполняемыми за подмостками: они раздавались из полускрытой оркестровой ямы. Из невидимого места.

Музыка заполняла пробелы в актерских диалогах, когда развитие сюжета принимало непредсказуемый для зрителя оборот и сулило не сформулированный вербально или не поддающийся описанию риск (герой в такой опасности!) или, напротив, непередаваемо счастливую развязку (героиня так влюблена!). Таким образом, мелодии, звучащие «оттуда» и «везде» в зале, синхронизировались с чувствами зрителя, вызывая ощущение «чего-то» важного или даже центробежного, выходящего за рамки языка и подмостков. Полное значение действия находилось «везде, вокруг нас», за пределами сцены и сценария. Гармонии вызывали ощущение вездесущей справедливости или универсального страха например. Ритмически предсказуемая структура музыкального произведения и даже всего спектакля всегда возвращала зрителя «обратно» при помощи ожидаемого хеппи-энда. Опять катарсис: кульминация, момент наивысшего напряжения (временная опасность) плюс предсказуемый хеппи-энд — это как взгляд из окна на неведомые «просторы» незнакомых ситуаций, чтобы потом, под сладкие рефрены, доносящиеся из ямы, бежать обратно домой. Где все тихо, спокойно и безопасно.

В театре или кинозале зримая реальность представляется только на одной стене, впереди. Звук, однако, везде: отвернуться от музыки или ее ритмичных тактов растущей напряженности, например, невозможно. Если усилители включены очень громко, то слышимая действительность пробивает даже стены зала. Слышимые ритмы создают наши ощущения комфорта (приюта) или дискомфорта (пугающих нас просторов) лучше, чем зрительные образы. Мелодрамы, страшилки или сентиментальные комедии своей музыкой вызывают чувство, что «все так и есть везде». Это ощущение вездесущности, а не аргумент. Ритм и музыка совершенствуют самые убедительные истории реальности (настоящей, универсальной любви или полного, вездесущего ужаса).

Музыкальный ритм, создающий впечатление еще большего окружающего пространства, действует на разных уровнях: и внутренне (на ум или эмоции), и внешне (на методы общения). Логично поэтому сделать вывод, что подобная «музыкальность информации» влияет на познавательные функции.[130] Она воздействует на отношения между членами любого «коллектива» и, соответственно, на их собственные представления о себе. Ведь музыка — сугубо общественная форма активности: ее исполняют вместе с другими и для других.

Музыкальность как способ русского общения, безусловно, содержит, как мы уже видели, позитивно оцениваемую идею бесцельности или непрактичности. Она медленно выводит нас на улицу, где нет дорог, только направления. За пределы логического мышления и отчаянных, нецензурных понтов, но при их помощи, так как музыкальность мата выявляет смысл того, что не поддается грамматическому выражению. Смысл того, что пока неведомо и неизъяснимо.

Страшные звуки настоящего: русский язык после перестройки

Чтобы не застрять окончательно в далеком прошлом или абстракциях антропологии, приведем несколько параллелей с недавним общественным опытом. Уже к концу 1980-х в России советские ученые делали упор на музыку как на психологическое орудие: с возвращением психоанализа в СССР печаталось много исследовательских трудов о крушении надежд в молодом поколении, о рок-музыке, например, и шансах на безмятежное будущее. Молодежная культура сама уже становилась способом выражения протеста против «коррупции и отчуждения личности».[131] Она протягивала руку помощи увеличивающейся экспансивности, разрушая старые границы.

А какие горизонты хотела молодежь открыть для себя? В консервативных публикациях чувствовалось неловкое совмещение трех допустимых интерпретаций действительности: линейная («прогресс»), биологическая (материальная, но бесцельная) и эмоциональная (интуитивная, «благотворительная»). Вот один пример: «Социализация личности — это процесс, в ходе которого человеческое существо с определенными биологическими задатками приобретает качества, необходимые ему для жизнедеятельности в обществе».[132] Социализация и отчуждение вроде бы происходили одновременно. Никто не знал, что сказать.

Перестройка как беспросветное желание «всё» переделать своим признанием несостоятельности прошлого получила шанс реализовать неиспользованный общественный потенциал. То же самое происходило с языком того времени и бывшими стилистическими иерархиями или нормами. Более консервативные организации вдруг стали искать подходящий запас слов и речевые нормы в прошлом, чтобы сохранить дух старины и всеобщее уважение. Двигаться вперед не хотелось.

Но «перестройка» подразумевает «изменение существующей ситуации, чтоб реализовать то, чего не было в прошлом». Так что долой старину и прежние объекты внимания!

Массовая культура, как молодая, стремительно уходила все дальше от всякого консервативного центризма и его языка. «Усилились контрасты между высоким и разговорным стилем. В жанры, представляющие высокий стиль речи, хлынула внешне весьма архаичная лексика, идущая из христианской литературы. В жанры, характеризующие тесную связь с разговорной речью, стремительно вливалась лексика просторечной и жаргонной стихии».[133] Эти антагонистические тенденции сформировались как реакция на пугающие, непредсказуемые общественные изменения. Противоестественные ситуации нуждались в новых словах, стилях и интонациях — в новой музыке из ямы. Все стали ругаться.

Русский язык расширялся не только по противоположным принципам упорного консерватизма или нескромной новизны. Словарный запас видоизменился во многих промежуточных (поэтому более типичных) сферах, испытавших существенную деформацию после 1991: быт, работа, шопинг, диета, жилплощадь или квартирный вопрос и — далеко не на последнем месте — мораль.[134]

Массовая культура и всевозможные формы ширпотреба обратились к мату, который подходил тем, что он «во многом абсурден, натуралистичен, сюрреалистичен и по своим стихийным стратегиям сродни экзистенциализму».[135] Посреди экзистенциальной пустоты в новом, сюрреалистическом мире для описания происходящего не было слов. Поэтому различные сферы общения и потенциальной «экспансии» в эту неведомую среду приобретали новые лексические составы или «путеводители»: криминальный мир, бизнес, секс, наркомания, пьянство, алкоголизм и развлечения. Материальные, физические и эмоциональные состояния именовались заново: «кайф, отключка, депрессуха, торчать, тащиться, вырубиться». В рамках этих потенциалов отрываться «по полной» и переосмыслить мир назывались степени удачи или неудачи: «везуха, пруха, прокол и облом». С каждой такой неудачей, с каждым провалом открывались все более ужасающие возможности и потенциалы. Границы старого, знакомого мира стирались. Ориентиров не было.

Появилось много свежеиспеченных и негативных слов о ситуациях, полностью выходящих из-под контроля: «беспредел, бардак и кранты». Незнакомые обстоятельства вызвали непредсказуемую реакцию: «чернуха, порнуха, заказуха и пофигизм».[136] Новыми смыслами, но старыми грамматическими правилами; оригинальными звуками, но старыми окончаниями (в буквальном смысле) эти термины в очередной раз сообщали о поражении каждого лоха или о вызове, стоящем перед понтярщиком.

Пора было действовать. Люди поняли, что наступает конец чванства и, может быть, мелкого понта. Общество переживало процессы полного отрицания и инверсии. Даже у морального «беспредела» мата, оказалось, есть свой лимит — на грани какого-то противоположного состояния. «Цинизм и жестокость воровского сознания имеют и некоторые пределы, за которыми можно обнаружить слезливую сентиментальность, романтизацию и тягу к украшательству».[137] Описывая коллективные трансформации, язык проявлял тенденцию к так называемой поэтике эстетизации, или гиперэстетизации,[138] — к барочным, цветистым выражениям на грани абсурда. Это — музыка отчаяния, когда многократно повторяемое сквернословие начинает превращаться в чистый ритм, лишенный конкретного смысла, но зато полный эмоций.

Арго, мат и даже полуприличный сленг работали усердно по трем принципам, стараясь хоть как-нибудь интерпретировать происходящее. Сленг выполнял номинативную функцию («Посмотри на эту —!»), опознавательную («Ё-моё! Это же —!») и мировоззренческую («Я же понимаю лишь теперь, как мы все докатились до этого —»). Можно еще и добавить игровую (непристойные каламбуры) и контролирующую (новые, еще более жуткие угрозы). Самыми важными функциями языковых модификаций, однако, являлись катартическая (снятие стресса, вместо того чтобы прибегать к насилию) и функция протеста.[139] Ругаясь, человек часто и несознательно переносит бранные слова в другую часть предложения, таким образом, ритмически подчеркивая смысл того, что хотел бы сказать (но не может). Так ритм и «предельные» выражения выполняли катартическую функцию, исследуя полную, невыражаемую картину происходящего и все шире открывающейся общественной пустыни.

И тут возникает особый русский момент, когда сленг и мат оцениваются не ханжески, как аморальные последствия общественного краха, но положительно, как словарный запас новых потенциалов. На пороге новейшего времени, уже страшной скоростью распространения отрицая совсем недавнее отрицание советского периода, мат приобретал роль эволюционного шага вперед. Настоящий язык зоны, места, где заключенные «ботают» по фене, а не так, как «в мире животных» (т. е. законопослушных граждан), стал метафорой наступающих перемен.[140] Хорошие, по крайней мере полезные, слова нашлись в плохом месте. Невиданную темную истину искать надо было в темницах.

Любопытно отметить: первые словари «воровского и арестантского языка» вышли в свет в начале XX века, чтобы помочь милиционерам разбираться в таинственном языке нарушителей общественной стабильности и поддерживать порядок: «Едет, например, обыватель в вагоне железной дороги или гуляет в фойе театра и замечает, что два господина перекинулись несколькими словами, помещенными в этом словаре. Будучи знаком с ними, он поймет, что вблизи находятся члены преступного мира, и будет осторожнее».[141] Прочные языковые структуры могли бы исправлять непредсказуемость реальности, перед которой надо вести себя «осторожно»!

Именно эта тема осмотрительности в зоне риска подчеркивалась в недавнем сериале покойного Петра Штейна «Зона»; режиссер даже ввел в титры знаменитую цитату из «Сталкера» Тарковского: «Зона — это не территория. Это та проверка, в результате которой человек может либо выстоять, либо сломаться. Выстоит ли человек — зависит от его чувства собственного достоинства, его способности различать главное и преходящее». Слова Тарковского о зоне имеют касательство и к невыразимым переменам нашего времени. Штейн снимал фильм о людях у входа в «параллельный мир, который никто не хочет замечать, но он существует. Грань между этими мирами такая тонкая, что ее может перейти любой практически мгновенно».[142] Многословные судебные процессы и дорогостоящие, понтовые юристы там тебя не спасут.

«Животным» после перестройки было страшно и в своем мире, и перед лицом другой, такой же малопонятной зоны нежданного появления возможного потенциала. Языковые эксперименты, или «экспедиции» в брань, напоминали действия граффитчиков. Сленг и молодежный мат — это же информационная атака, обращенная на явление или человека, на которого «нападать» физически было бы нереально или бессмысленно. Граффитчики знают, что расписывать стены запрещено. Поэтому в их работе есть постоянный риск, и понтово разрисовывать (т. е. переименовать или грубо переосмысливать) объекты приходится ночью. В случае угрозы остается только бежать. Граффити — желание зафиксировать новый, дерзкий смысл, смешанное со страхом перед ответственностью. Граффити — это понт плюс аэрозоль. Искусство новых, незнакомых времен и общественных просторов.

Опять же это все имеет особое значение в русском контексте. На стенах древних киевских церквей и соборов есть до сих пор разборчивые образцы молитвенного граффити: просьбы святой помощи или послания к самому Богу. Социологи считают, что современное русское граффити начало развиваться в атмосфере общего отчаяния по поводу безработицы или недостаточных шансов на долговременную занятость. Граффити — форма обращения к невидимым, часто неведомым силам, когда наступает отчаяние.[143]

Сленг и мат держатся про запас для определения, понимания или защиты от самых сильных испытаний со стороны незнакомых сил. Они разом усиливают ощущение групповой солидарности — функцию защиты — и маскируют неверность (при необходимости покинуть группу, прошлое, яркий свет и т. д.). «В мире животных» мат включает в себя и коннотацию «биологического» начала. Как лексикон новых, небывалых или радикальных ситуаций, он в себе содержит знание, что в моменты непредсказуемости мы обязаны заново переосмысливать окружающую среду или психологическую ситуацию почти как дети. Отрицая старое и вроде бы адекватное понимание мира (уюта, бастиона), мы начинаем с нуля и без слов. Оказавшись в темноте, как в океане, даже самый опытный человек ничего не соображает и наощупь ищет опору.

Это осторожное, детское, даже «животное» изучение обстановки по разным направлениям, все дальше без явной цели (центробежно), хорошо выражается в основных структурных правилах мата. «Национальное своеобразие русского языка [заключается] в распределении на оси “центр — периферия”. Ядро русской матерщины составляет очень частотная “сексуальная” триада: х*й — п**да — е**тъ. Число из производных и эвфемизмов поистине неисчислимо, ибо они постоянно генерируются живой “площадной” речью».[144] Язык отчаянно понтующегося (матерящегося!) уже ничего нового не определяет (неологизмов тут нет), а развивается в направлении ритмической цветистости. К этому всему относится популярное замечание, что «матом не ругаемся, мы на нем разговариваем». Природное, повторяющееся и эмоциональное начало матерных структур является и фундаментом русского языкового отношения к действительности вообще.

Мат — это нормальное, «естественное» общение. Правда, до сих пор мы утверждали, что он — способ понимания и исследования экстремальных или не поддающихся описанию ситуаций. Все действительно так, но постепенно становится ясно, что русское понятие «нормы» находится в некой зоне между адекватным знанием и его пределом. Колеблясь и неуверенно понтуясь между уютным покоем («дома/в прошлом») и невнятными вызовами, исходящими от всего, находящегося за окнами (от новых, непредсказуемых времен), русский человек воспринимает реальность как невыразимую ширь. Только говоря о ней, он поймет ее природу; только через несостоятельность понтового языка он увидит, что тот же язык (именно с его несовершенством и провалами) раскрывает суть русской действительности.

Там, где кончается мат, начинается молчание и всё, чего боятся понтярщики

Язык безбрежной страны или таких же бесконечных перемен признается в своих ограничениях; строясь по принципам бурных ритмов биологического начала, он берет пример у силы, его постоянно вдохновляющей: у природы. «Основанием для слов со значением “X” [всегда] служили слова, обозначавшие живые предметы — животное и растение. Перенос наименований животных на половые органы человека был известен еще с индоевропейской эпохи».[145] Эта животная, растительная и центробежная интерпретация мата отвергает всякую идею центра или традиционного «дома», так как сам объект, лежащий в основе его сексуальной триады, растворяется. Я — нигде, значит, нигде — это я. Человек вступает в природу, может быть, в нематериальность, если у беспредельных, «бескрайных» просторов нет краев. Вступает он также в любовь: «Ни х*я себе! Только теперь понимаю, что люблю ее по полной. Такого у меня не было. Что делать, а? За**ало это мне все мозги! Слов нет!» И так далее. Ведь мы не знаем, что будет, но если мы остаемся преданными «делу», то это настоящая, «постпонтовая» и очень даже постсоветская(!) любовь. Истинная и неописуемая.

Вспоминается советская версия «Русалочки» из мультика 1968 года. Это очередной пример того, как в рассказах, сформировавших русское мировоззрение, язык играет далеко не главную роль. Если посмотреть на историю послевоенной советской анимации вообще, то заметно, как значимость многословных, «взрослых» сцен с каждым десятилетием уменьшалась. Слова постепенно утихали. Мультипликационные герои России обычно не обсуждают свои социалистические цели: они действуют и буквально своим телом показывают вступление в «массы» (природные или общественные). Размеры того же тела трансформируются экстремально. Как у зеленого крокодила.

Подобным образом складывается и история Русалочки: она мечтает стать человеком и при «помощи» ведьмы обретает возлюбленного на материке. Однако он ей изменяет с другой девушкой (негодяй!). Русалочке предложен шанс уничтожить пару из ревности, но она — оценивая общественный союз выше любого личного желания — молчаливо совершает подвиг «самоубийства». Она полностью растворяется в морской пене. Может быть, Русалочка на самом деле под волнами, а может, в облаках; она бесшумно вездесуща. Как и в «Эйфории», полная капитуляция перед любовью без смягчающих обстоятельств — ради нее — открывает для Русалочки более широкие горизонты, чем она раньше знала. Только потеряв все, она показывает, чего это ей стоило.

Там, где кончается мат, начинаются молчание и полуматериальные аспекты русалочьего рассказа. Своей бессловесной преданностью океанических масштабов она напоминает нам Авраама, «рыцаря веры», верующего в «силу абсурда». Он тоже находит некую истину за пределами языка, логики или даже самосохранения. Тут, особенно в случае Русалочки, воплощено народное представление о парадоксальном единстве материального тела и души, «ограниченного» объекта (скажем, языка) и неограниченного (неописуемых размеров истины). «Привязанность души к телу в определенной степени продолжается и после смерти: бессмертная душа как бы сохраняет контроль над оставленным ею телом, присутствует при потреблении, летает над могилой, следит за тем, чтобы тело было предано земле должным образом».[146]

Иногда антропологи даже предполагают, что чудотворные аспекты мата, открывающие такие более «просторные» возможности бытия, восходят к дохристианским славянам. И здесь сохраняется сплоченность материи с душой. Мат даже в древних формах стоит на пороге души или на краю океана, куда исчезла Русалочка.

На глубинном уровне матерное выражение соотносимо, по-видимому, с мифом о сакральном браке Неба и Земли — браке, результатом которого является оплодотворение Земли. На этом уровне в качестве субъекта действия в матерном выражении должен пониматься Бог Неба, или Громовержец, а в качестве объекта— Мать Земля. Так объясняется связь матерной брани с идеей оплодотворения, проявляющаяся, в частности, в ритуальном свадебном и аграрном сквернословии.[147]

Тут матерная формулировка употребляется как заклятие, проклятие или клятва. Она связана, например, с ритуальным призывом грома: «Разрази тебя (меня) гром!» или «Чтоб тебя Перун убил!» Фраза, обращенная к вездесущей силе и в то же время вызывающая физический с ней контакт, для нас особенно важна. Такими проклятиями призываешь собственное растворение в безбрежности — ни в чем. Большими понтами делаешь себя маленьким ради потенциальной выгоды, у которой нет названия. Если теперешний понт восходит к таким старым оборотам и формулировкам, это совершенно меняет дело, так что не стоит ругать понтярщика за стремление к повышению социального статуса. Он в глубине души не материалист. Наоборот!

В принципе такие метафоры рискованного самоуничижения можно даже сравнить с некоторыми аспектами древних рукописей, скажем, со «Словом» или «Молением Даниила Заточника» XIII века. Тут автор просит влиятельного князя о помощи. Моление перед «высокорасположенной» силой изобилует игрой слов и цветистыми фигурами речи. Даниил смеется надо собой так, чтоб униженность чередовалась со стилистической виртуальностью. Дело в ритме. Такое остроумие, бросающееся в глаза, означает, что показ/показуха важнее смысла.[148] Центробежная, ритмически красивая музыкальность создает новые семантические оттенки, демонстрирует самоуничижение ради непонятной пользы от невиданной, неведомой силы (божьей или социальной).

«Моление» принято считать первым образцом древнерусской дворянской публицистики, т. е. понта! Если так, то самоирония Даниила — все его языковые выкрутасы и ритмические переносы интонационных ударений — неплохо показывают колебание между двумя состояниями: гордым одиночеством и рискованным, потенциально унизительным движением в новую, неведомую сферу. К тому же самоирония и самокритика всегда уменьшают для противника возможность критиковать тебя. Отсюда до синдрома подпольного человека Достоевского совсем недалеко. Там, где кончаются аргументы и ругань, наступает мазохизм или самопожертвование перед большей мощью.

Между прочим, в Житии Стефана Пермского в XIV веке эти понятия развиты на уровне, который ученые сегодня считают основой нескольких коренных принципов русскости. Тут имеются в виду истинное единство, обнаруженное лишь в множественности (предметность в непредметности), и признание, что полного доступа к бесконечности нет и не бывает.[149]

Но вернемся к теме. Лучше оставаться в рамках нынешней «безмолвствующей культуры», где постматерное молчание оказывается реакцией на абсолютную окружающую нас реальность или нестабильность постсоветских обстоятельств.[150] Центра нет, и предсказать что-то или назвать своим именем невозможно: мы оказываемся поэтому в непредметности. Помалкивание — единственная разумная реакция на бескрайный ландшафт. Всем понтярщикам и преданным возлюбленным — молчать! Это психологическое объяснение, а есть и культурологическое. Американский антрополог Виктор Турнер также считает, что в ритуалах многих культур, знаменующих переход от одного структурно четкого статуса («юность»/СССР) к другому («взрослая жизнь»/после СССР), молчание — одна из главных характеристик переходного периода. Главному участнику ритуала надо молчать и забыть старое мировоззрение, чтобы завоевать новое.[151]

Сегодняшнее поколение застряло где-то между настоящим и прошлым. Оно до сих пор не знает, что сказать. Есть такое мнение, что постсоветское общество вообще предлагает своим членам мало информации о позитивных, прогрессивных возможностях дальнейшего развития. Оно чаще всего только отклоняет нежелательные варианты — неизменной критикой, чернухой и философией безысходности. Поэтому методом исключения информационный ландшафт лишается своих ориентиров и распахивается, как пустыня. По унылой логике «постсоветской афазии» становится дьявольски трудно «соединить мир слов с миром вещей».[152]

В этот переходный период пора молчать, тем более потому, что в постматерные времена ориентиры ощущаются, а не называются. Все затыкаются. Функцию ориентации в новом огромном пространстве берет на себя тело. Оно и основное орудие для выражения или рождения форм участия в природе и обществе; стоя перед бесконечностью, тело прибегает к жестам, только крайне осторожно. На особенности жестикуляции народа на разных территориях исторически всегда влияли два фактора. Первый — количество людей, находящихся в одинаковой общественной ситуации. Второй — конкуренция за чужое внимание, т. е. за создание и уточнение собственного статуса или положения в новых обстоятельствах. Жесты позволяют участникам в любой такой борьбе за выживание следить за многочисленными источниками информации синхронно.[153]

Понтующиеся русские очень жестикулируют, только осторожно. Вот что начинается после конца или поражения мата в определении неожиданностей.

Для народов, мало жестикулирующих, русское общение кажется сильно насыщенным жестами, и, играя русского, актеры многих восточных театров размахивают руками значительно больше, чем сами русские… Однако, жестикулируя, русские не сильно выбрасывают руки вперед и не отбрасывают их далеко от тела, но в то же время не принято жестикулировать, прижимая локти. Сравнивая русский жест с жестами европейскими, надо заметить, что русские почти не пользуются синхронными движениями обеих рук, жестикуляция осуществляется одной рукой (правой).[154]

Когда уже нечего говорить и не о чем материться, жесты служат основными видами коммуникации, выражая беспокойство, разочарование, (само)уничижение, предупреждение, одобрение, неодобрение и сильные желания.[155] Это основные состояния на грани абсолютной преданности делу, любимому человеку или футбольной игре на чемпионате Европы! Внешний вид человеческого тела, оживленного жестикуляцией, нарушает образ физической цельности. Конечности начинают указывать смысловые центры, располагающиеся все дальше от самого себя: «Вот не знаю я, как так сложилось»; «Да, хрен его знает» (сам мудрый хрен находится где-то рядом); «Не подходи ко мне»; «Нет, это [там, вот это событие] мне не нравится». Жестикулирующее тело все больше находится в сети неодинаковых влияний. Оно в игре а-ля Аршавин.

Один аспект переходной стадии между языком («меня зовут так, и я всегда такой») и молчанием перед всем (как Русалочка) хорошо отражен в развитии русской народной музыки, т. е. в ее инструментах. Поющие предметы, через которые проходит «дух», заставляющий их петь, всегда подражали формам человеческого тела. Народные инструменты расширяют и увеличивают телесные способности даже визуально.

Они оказываются продолжением тела; в до- и постязыковых сферах они показывают эмоции.

Инструменты связаны с нашим скелетом и плотью символически; телесная форма служит моделью и измерительным стандартом для их изготовления: «Тело может осмысляться как инструмент, а инструмент — как тело». Само собой разумеется, что голос (а не язык) часто сравнивается с инструментом. С другой стороны, инструменты часто имитируют наши голоса. Влияния чередуются так же, как в самой музыке.

На примере инструментальной игры мы можем проследить становление специфических музыкальных категорий (лад, звуковысотность, музыкальная структура) в восхождении от конкретного (телесного) к абстрактному, специфически музыкальному смыслу. Игра, как правило, происходит из сложения двух сопряженных между собой составляющих, таких как две обертоновые серии или вокальный и инструментальный компоненты игры на кугиклах. Их чередование во времени в соответствии с выбранными человеком ритмами и определяет сущность музыкальной деятельности.[156]

Таким образом, за ритмическим тупиком матерной биологической триады (х*й — п**да — е**тъ) и часто ритуализированными формами жестов (чтобы мы их поняли!) стоит музыка тела (или телесная музыка). В новых, неведомых условиях сегодня наше жестикулирующее тело импровизирует. Другого выбора нет: «Блин, куда же я попал? Надо как-то разобраться. Щас попробуем вот что… Нет. Хм… Не вышло, а если так?» В совокупности с окружающими смысловыми центрами (с другими — может быть, более опытными — членами группы или явлениями неведомого простора, т. е. с вероятными неожиданностями!) тело становится способом передачи информации. При отсутствии слов оно нас разоблачает.

При первом свидании с симпатичной барышней, с потенциальной любовницей например, мужчина своими лихорадочными движениями либо строит, либо портит возможность взаимопонимания. «Ой, какая обаятельная скромность» или «лох недоделанный» — все решается за считанные секунды. Смысл ситуации творится другими и тем, что находится вне меня. Подобные формы ритмической или «музыкальной» коммуникации порой называются «совместным становлением». Отдадимся всему, что может быть. Только так реализуется полный потенциал, «совмещая» меня и всех остальных.

Под совместным становлением имеются в виду ситуации, где индивидуум является частью большой системы (как одинокий человек в новом обществе, зверь в природе или спортсмен в футбольной команде, состоящей из десяти ему незнакомых игроков, и т. д.). Развитие таких сетей заранее прогнозировать невозможно: то же самое можно сказать об импровизациях джазового ансамбля. Никто ничего не диктует и не пытается управлять ходом событий. Направления остаются загадкой, даже если присутствующий зритель владеет неограниченной информацией об умениях, мотивациях и умственных способностях всех членов системы.[157] Так, к примеру, выступление любого футболиста в большой степени является следствием того, что делают на поле остальные игроки. Это все оттого, что поведение члена группы (т. е. любого жестикулирующего тела) не является его прерогативой; его ритмические движения (то, что он делает!) выражают коммуникативную динамику всей группы или команды.

«Я» в таких ситуациях нахожусь не «здесь» (в своем теле): «меня» нет дома. Оставьте, пожалуйста, телесное сообщение после сигнала.

Пример: сидим на кухне, смотрим пристально в окно (из-за эпического похмелья после того, как хорошо посидели!) и видим воробья. Поведение птицы на крыше, к примеру, отражает все, что имеет к ней отношение в данный момент: погода, близость кота, нужда в еде, время дня и т. п. По той же логике нервные жесты на свидании показывают, что смысл данной ситуации («Что я делаю?»; «Кто я вообще для девушки, сидящей напротив?») создается вне меня. «Меня» на этом стуле за столом нет. После неудачного понта, после конца мата и в состоянии молчания мы это понимаем. И к этому пониманию нас подвел именно понт. Поэтому он нам и нужен.

Заключение: если понт — дороже денег, то молчание — золото

С1991 года в России представление о том, «кто мы», меняется. Кончается традиционная индивидуация по типу «субъект» не-меняющийся («Да, это я, и всем держать язык за зубами») и наступает новая — по понятиям «события без субъекта». В философию Делёза вводятся такие образцы, как ветер, атмосфера или время суток. Например, что такое «5 часов»? Это абсолютно всё, что происходит в это время (и, следовательно, всё, что вызвало эти события… и т. д.). Мы созданы точно так же. Если нужен русский пример, даже на грани клише, то здесь начинаются конструктивные принципы «Войны и мира» и одна из главных тем романа: «Что значит “русскость”?». Повествование формируется не линейно, а распространяется, постоянно открывая бесконечные связи между причинами и следствиями: нет ни начала, ни конца. Перед философскими открытиями или шокирующими откровениями, когда герои Толстого вдруг понимают истинную, невыразимую связь явлений («полный ландшафт»), они молчат.

Вернемся к Делёзу: в 16:59, предположим, я спускаюсь в московское метро, неожиданно подхожу к бомжу и даю ему 10 рублей. Почему? Потому что день у меня получился паршивым. Почему? Потому, что шеф меня уволил. А почему? Какая была причина? Жена его бросила, так как он не соответствовал моральным стандартам, по мнению ее папы, воевавшего почти 70 лет назад на фронте. И так далее бесконечно. Так же самое мы видели и с русским пейзажем: это вечно начинается, но никогда не заканчивается. Никогда.

Герои Толстого ощущают эти бескрайные размеры и переплетения судеб не словами, а интуитивно. Не языком, а молчаливым телом. Возьмем, например, Пьера, оказавшегося в непривычной общественной ситуации. Сидя напротив Долохова и Николая Ростова, он думает о чем-то одном, «тяжелом и неразрешенном»: «Он молчал все время обеда и, щурясь и морщась, глядел кругом себя или, остановив глаза, с видом совершенной рассеянности, потирал пальцем переносицу».

Так же в области музыки или в более позитивных ситуациях, когда человек уже не морщится, а отдается этим окружающим силам: «тело двигается. Исполнители [в музыкальном ансамбле] постоянно совершают целый ряд жестов, уточняющих и передающих определенные идеи и соучастникам [на сцене], и зрителям».[158] Артиста уже нет на сцене. Он между подмостками и толпой. Понт боится этого непредсказуемого состояния, но вечно претендует на ту же сферу. Он говорит, а не делает. Молчаливого подвига нет… и не будет.

Эти «идеи» неподвластны языку, они проявляются физически, как у Пьера. Так через нас выражаются непостижимый смысл и истинный потенциал ситуаций в их безбрежности и непредсказуемости бесконечных связей причин и следствий, которые невозможно передать словами. У которых нет центра.

В современном патриотическом кино видим то же самое. Возьмем, в частности, прошлогодний эпос «Александр: Невская битва». Там есть такой эпизод, где Александр пытается понять логику политических убийств и всю правду дипломатической ситуации. Можно, мол, назвать или даже убить «настоящего» врага народа, но нельзя определить полную правду в данной ситуации количественно (называя или «убирая» ее элементы словами и цифрами). Преданный помощник Александра, может быть, уберет одного противника царя, но убитый станет жертвой, воодушевляющей других врагов, и т. д.

Где начало и где конец?

— Зря убил, — говорит Александр.

— Гада ползучего убил.

— Всех гадов перебьешь, правды не узнаешь…

Картину беспощадно критиковали в прессе за реплики, отличающиеся ксенофобией, такие как: «Кончилось детство, враги кругом, и их все больше». Тем не менее по сценарию рассыпаны такие же банальные, но зато культурно значимые афоризмы позитивного толка: «Бог есть любовь», в частности. Вся вездесущая любовь: нет внутри этого «всего» каких-то разделений. Если там всё, но уже нечего считать. Не надо! Лучше помалкивать.

Истина неисчислима и поэтому не именуется. Имя — это категория, подразумевающая по крайней мере простую бинарность. Если есть категория «X», то должно быть и «не-Х». Чтобы определить «зеленый цвет», например, надо установить все «не-зеленые места», его окружающие. Так дети входят в мир: ассоциируя, скажем, красный цвет с маминым халатиком; сначала они осмысливают, что такое «красное» и «не-красное». Тонкости они не замечают. Цвет за цветом они строят вроде бы «полную» картину мира, но с каждой категорией или названием она теряют эту первоначальную безымянную неограниченность. Правда поэтому ощущается — и лучше всего посреди пустого, бескрайного простора.

При въезде на Арбатскую площадь огромное пространство звездного темного неба открылось глазам Пьера… Радостно, мокрыми от слез глазами, он смотрел на эту светлую звезду, которая, как будто с невыразимой быстротой пролетев неизмеримые пространства по параболической линии, вдруг, как вонзившаяся стрела в землю, влепилась тут в одно избранное ею место на черном небе и остановилась, энергично подняв кверху хвост, светясь и играя своим белым светом между бесчисленными, другими мерцающими звездами. Пьеру казалось, что эта звезда вполне отвечала тому, что было в его расцветшей к новой жизни, размягченной и ободренной душе.

«Ему казалось»: мерещилось, чудилось и ощущалось. В натуре, так сказать! Спасибо, Лев Николаевич. Нам тут нечего добавить. Постепенно расширяются наши представления о сферах, на которые подсознательно претендует русский понт. Понт — вялая (но зато зеркальная!) версия здоровой самореализации. И в России «полная реализация своих возможностей» толкуется сообразно размерам самой страны: бескрайная родина порождает крайние представления о полном развитии в материальном мире. Они пересекаются с элементами духовности именно из-за отсутствия каких-либо «краев» или границ. По пути к столь же полному описанию желаний или влечений мы определили ограничения понта и матерного языка вообще. Мы остались в тишине, наедине со своими (очень русскими) ощущениями. Так что же такое чувствовать себя русским? Тем более русским в любви или в игре, в постоянном общем становлении, вечно начинающемся и никогда не заканчивающемся?

Третья задача: разобраться в русскости некоторых эмоций

Как же можно обойтись без мультиков?

Из сериала «Татьянин день»

Что нас делает людьми?

В Лондоне летом 2008 г. пресса впервые увидела изобретение Университета Западной Англии: робота, способного испытывать различные эмоциональные состояния. Благодаря многочисленным встроенным сенсорам куклообразный андроид ощущает прикосновение посторонних пальцев и держит под наблюдением своих «глаз» движущиеся объекты. Возбужденное состояние робота показывают биение красного освещенного сердца и частота дыхания, так как грудная клетка тоже поднимается и опадает. По словам инженеров, они «хотели, демонстрируя сокращение сердечной мышцы и дыхание, создать впечатление эмоций. Когда робот “волнуется”, сердцебиение и ритм дыхания ускоряются. Когда он “счастлив” — замедляются».[159] Играй, гормон!

Вид у него, как писал один журналист, «дитяти любви между обезьяной и макинтошевским компьютером»; дизайнеры искали особую внешность «уязвимого существа, как в мультиках». Инженеры рассудили, что самый человеческий фактор, отсутствующий в нашем общении с роботами, это эмоции. У роботов их нет, именно поэтому они «ненастоящие». Человеческие эмоции формируются под влиянием пространственных факторов: например, когда мы осмысливаем, где находимся (в приятном, знакомом месте или нет) и в какую сторону шагаем (к неожиданностям или нет).

Этого так называемого «робота-сердце» постоянно сопровождает шестиногий механический паук. Вместе они исследуют обстановку. Паук фотографирует лица всех прохожих и хранит данные в компьютерной памяти. С каждым новым снимком он все лучше разгадывает, как читать человеческие чувства, выражаемые глазами, губами, жестами и т. д. Вместе паук и робот ходят по миру, осваивая то, что делает нас людьми: не дар речи, а безмолвные чувства, созданные пространством и ощущением «уязвимости». Когда что-то не так. Когда понтуемся, потому что нервничаем.

Совпадение идеи этого английского проекта с нашим пониманием русскости особенно очевидно, если взять афишу прошлогоднего фильма Александра Касаткина «Слушая тишину». Большим, жирным шрифтом написан сверху вопрос: «Что делает нас людьми?», а по всей афише полупрозрачными буквами разбросаны возможные ответы: «Любовь. Вера. Прощение. Сострадание. Терпимость». Более русскую рекламу трудно себе представить.

Недавние исследования на Западе показывают, что в различных культурах по-разному понимается, каким образом эмоции и тело (как у нашего робота) соединяются. Русские выражения, относящиеся к чувствам, многочисленнее, чем в английском языке. У целого ряда эмоционально окрашенных слов, описывающих части тела, нет переводимых эквивалентов — особенно в связи с глазами, лбом и руками — молчаливо передающими те же чувства. Русские, как и наши робот-сердце и шестиногий паук, изучают свою среду по-особенному.

Уже с чисто количественной точки зрения это говорит либо о более широком диапазоне эмоций, либо об их большей значимости. Лингвисты считают, что для носителей русского языка более характерно толковать «радость», «грусть», и «гнев» скорее как внутренние события, чем как константные состояния. Поэтому эмоции часто обозначаются не существительными, а глаголами: «радоваться», «сердиться», «стыдиться» и т. д. Вторая причина этого предпочтения глаголов в том, что чувства воспринимаются как элемент физической активности. Волнующийся, например, шагает туда-сюда, вздыхает или плачет. Чувствовать — значит жестикулировать и двигаться! И снова мы видим связь между пространством (т. е. любой незнакомой сферой) и тем, каким я эмоционально становлюсь, перемещаясь по нему.

Мы уже знаем, что для Лотмана любовь к далям и русским пространствам, порождающим соответствующий масштаб физических и даже душевных движений, осмысливается как настоящий патриотизм. Согласно подобным суждениям понятие той же «души» часто переплетено с разными материальными явлениями в том смысле, что при восприятии мира безмолвным, материальным «роботом-сердцем» стирается грань физического опыта. Как говорится, «шире русской души может быть только русское поле».[160] Душа показывает свою «широту» лишь доверчивым принятием всего, что может быть («там» в непредсказуемом будущем или в неизвестных местах).

А все-таки определение сути этого якобы всем известного национального состояния не упрощается. Может быть, мы найдем ответ в «самом душевном или патриотическом кино»? Что есть там по поводу русского сердца? Титул «самого душевного режиссера» часто присваивается Эльдару Рязанову за то, что он придает значение некой утраченной сути человеческих отношений или душевной экспансивности. Его герои прошедших десятилетий, такие как Деточкин, даже самими именами символизируют нереализованный потенциал прошлого, «стародавнего» детства. Они хотят реализовать почти утраченную детскую непосредственность в преданности идеалу или любви «там», за пределами безопасности.

Такие герои, как, например, Андрей Мягков в «Иронии судьбы», уже прекратили нормально говорить (они лишились веры в язык) и балансируют на краю любви, на рубеже чисто эмоционального существования. У них потенциал настоящей любви такой большой, хотя и ужасающий, что часто рязановские персонажи начинают иронизировать над собой или неубедительно понтоваться. Мерзляев в ленте «О бедном гусаре замолвите слово», утверждая, что у него «тоже есть душа», начинает хвастаться, как готов жить с ней нараспашку: «Помните, у Лермонтова? “И скучно, и грустно, и некому руку подать…” Это поэт просто про меня написал!» Подобными неубедительными словами он напускает на себя важность, показывая тем самым, что справится с более обширным, молчаливым, океаническим чувством. С безбрежностью.

Песни главной героини — Нади, которую Мерзляев так «любит», — идеально отражают призыв к этому эмоциональному акту или подвигу, маячащему над душой. Надя поет слегка отредактированные слова Марины Цветаевой о молодых белогвардейских офицерах, об «очаровательных франтах минувших лет». Они «побеждали и любили любовь и сабли острие — и медленно переходили в небытие». Надя это передает скорее в музыке, чем словами. Ею движут сострадание к отцу, поражение офицеров, романтика окружающего ландшафта и — совершенно нелинейным образом — стихи Цветаевой следующего столетия о Белой гвардии! Рязанову надо было вырезать из песни все конкретные исторические ссылки на имперские традиции плюс намеки на Бога или превратности судьбы. Вышел очередной образец не только политической полезности эмоций, но и прагматической необходимости их ограничивать. Эмоциональный экстаз в романсе приближается к религиозному, к «небытию». Он — метафора неразумного, но желанного растворения во всем.

Надина песня особой русской душевности показывает, как употребление в русском языке слов «предаваться, отдаваться» применительно к чувствам отражает некую форму душевного самопожертвования. Видимая потеря контроля над собой воспринимается внутренне как незримая победа: абсолютная правда акта недоступна глазам. В западной культуре все наоборот. Широкие эмоциональные жесты закодированы в языке как нежелательная потеря самоконтроля.[161]

В этом привлекательном максимализме есть и одно «но». Оно проявляется у мужчин! Среди иноземных антропологов принято думать, что русские мужчины не выражают вслух «недостойные» чувства. Женщины в выражении эмоций склонны использовать позитивные прилагательные, уменьшительно-ласкательные формы и языковые преувеличения. Мужчины скорее прибегают к отрицательным терминам, чтобы сформулировать положительные эмоции, особенно любовь и восхищение. Подобной разницы в словоупотреблении среди носителей английского языка не обнаруживается.[162] Отсюда типичный рязановский — и очень русский — герой:

Новосельцев: «Людмила Прокофьевна, мы Вас любим… в глубине души! Где-то, ну… ооочень глубоко!»

Людмила Прокофьевна: «Очень глубоко! Так глубоко, что я этого даже не замечаю!»

Дело не в том, что «самые душевные» мужчины, такие как Лукашин, Деточкин или Новосельцев, эмоционально подавлены: они просто достигли грани между языком и безбрежностью океанического чувства. Поэтому они и волноваться начинают. Подобный мужской «недостаток» может иметь и свои преимущества: нервозность помогает этим народным любимцам чувствовать все, что может произойти. Особенно в любви.

Философия сердца: «культурный сценарий» русских эмоций

Посмотрим каким именно неведомым, непредсказуемым состояниям эти герои могут «отдаться». Какие горизонты нам откроет русское сердце? Начнем с самого веселого — со смеха — и полного приятия своего окружения. С полного доверия своему внутреннему компасу. У русского выражения «заливаться смехом» есть, по мнению специалистов, поэтические коннотации, поскольку тот же глагол употребляется в описаниях соловьиного пения. Хохот является преувеличенным смехом и оценивается позитивно.[163] Одно исследование даже пришло к заключению, что в России проявления любых эмоций оцениваются положительно! Даже славянская грусть, например, не рассматривается как нечто нежелательное. «Слезы в русской культуре воспринимаются как нормальный, распространенный симптом широкого диапазона чувств, включая смущение, зависть, раздражение, сочувствие и т. п. Поэтому бывают “слезы восторга, обиды, раскаяния и досады”».[164] Диапазон ощущений увеличивается: открываются просторы и полная беспредметность эмоциональных состояний. Человек просто «в ужасе» или «в восторге».

В таком сердечном взаимодействии со всем миром, когда в нем просто «растворяешься», некоторые ученые видят так называемый «культурный сценарий» или фундаментальный код, по которому обычно развивается русское поведение. По мнению ученых, сознательно или бессознательно русскоговорящие воплощают идею, что «хорошо, когда люди знают, как человек себя чувствует» — и это обуславливает манеру общения.

Прохожих на улицах российских городков характеризует еще одно культурное отличие. В англоязычной цивилизации эмоции описываются как реакции отдельных частей тела. В России же и русскоязычной среде эмоции захватывают всё тело. Такие фразы, как «здоровый хохот», «душа нараспашку» намекают на желательность раскрыть «сердце [душу], являющееся средоточием страстей, спонтанным, щедрым, экспансивным и импульсивным жестом. Они выражают полное доверие к людям и наивную [т. е. лоховскую!] готовность общаться с ними».[165] Еще раз приходит на ум Рязанов: «Деточкин любил детей. Он не мог поступить иначе». Сам «Деточкин» — средоточие невнятных эмоциональных состояний, рождающихся вне его тела. Его настоящее, истинное самоощущение или поведение растворено в других. Над этим Рязанов и Брагинский вместе тоже иронизировали. Однажды за рулем «Деточкин понял, что ему конец. Ему захотелось закрыть глаза, но он боялся задавить пионеров…»

Центробежность русскости, ее бегство от «одинокой» личности через раскрытие широких просторов души проявляется постоянно на уровне грамматики. Есть конструкции в русском языке, в которых субъект является «получателем» или объектом внешнего воздействия. Он реагирует на ситуацию, неподвластную его влиянию: «Мне было жалко расставаться / Мне обидно это слышать / Грех тебе жаловаться / Слушать тебя больно». По мнению сегодняшних лингвистов, интерпретировать суть этих грамматических форм можно следующим образом: «Я поступаю так, но в то же время это… как бы не я». Старая, добрая версия такого взгляда на вещи обнаруживается в пословице «Моя хата с краю, ничего не знаю»… и ни за что не отвечаю! Я — на обочине, на краю всего происходящего и вне сферы ответственности.[166] Но вместе с тем я во всем. В системе многочисленных событий, где все начинается, но никогда не заканчивается.

Подобные грамматические тенденции выражают или кодифицируют следующие психологические тенденции в носителях русского языка. Вот что русский язык говорит о том, что не подлежит выражению словами — об особых русских чертах:

1. Эмоциональность: русский язык постоянно подчеркивает важность эмоций и их свободного выражения. Он делает упор на «высокую эмоциональную температуру» русского общения.

2. Иррациональность или нерациональность: противостояние так называемому научному мировоззрению, официально провозглашенному Советским Союзом; подчеркивание ограничений логического мышления, загадочности и непредсказуемости человеческой жизни.

3. Низкий уровень самоопределения: ощущение, что абсолютного контроля над собственной жизнью люди не имеют; тяга к фатализму или покорности.

4. «Страсть к морализаторству»; акцент на этические аспекты жизни и борьбу между добром и злом (в себе и в других); тенденция к экстремальным и категоричным суждениям.[167]

Или, можно добавить, тенденция к моральному экстремизму. Это относится к вещам и большим, и маленьким, так как даже русские ласкательные прилагательные транслируют множество таких же больших аффектов: радость, восхищение, интерес, сожаление и т. д.[168] Эти фундаментальные элементы русскости, подчеркнутые или сотворенные самой русской грамматикой, культурой и впечатлениями о себе, вводят в наше поле зрения два неминуемых (и пространственных) ощущения любого человека, оказавшегося перед лицом неизвестности: «Что может случиться?» (шанс) и «Что должно случиться?» (судьба).

Как такие эмоции или ощущения влияют на русское мировоззрение? Языковеды утверждают, что ощущение шанса и чувство судьбы (которой надо «отдаться») до такой степени закреплены в народной философии и обычаях, что проявляются даже в повседневных банальных словах, таких как «авось». «Что такое русское “авось”? В основном оно символизирует мировоззрение, исходящее из того, что жизнь вообще — штука непредсказуемая. Строить планы на будущее не стоит; точно так же не стоит силиться их выполнять. Организовать жизнь по разумным убеждениям нельзя, так как контролировать жизнь тоже невозможно. Единственное, что можно, это довериться судьбе». Отдаться ей, как Надя. Если все выходит так, как я сознательно хотел, то мне просто повезло: «Нельзя переоценивать силу ума, логики или рациональных поступков».[169] Если истина (полный мой потенциал) — в бесконечной возможности, то надо проявлять приверженность вере несмотря ни на что.

Переплетение фортуны с фатумом видно везде в сегодняшней массовой (популярной и поэтому важной) культуре. Обратимся еще раз к сериалу «Зона», так как он касается тех, кто уже потерял право голоса и давно перестал понтоваться по-старому. Первые эпизоды затрагивают действующих лиц, попавших в тюрьму по ошибке или «просто так», по воле судьбы. Поскольку, однако, сериал состоит из 50 серий, постепенно восстанавливается некий кармический баланс. В тесной, многолюдной обстановке бывает просто невозможно уберечь личные пожитки (часы, пиджаки или свадебные кольца): несправедливее некуда. Но воровство становится таким обычным явлением, что со временем понятие собственности подрывается. Ничем не ограниченные, абсолютно неоправданные преступления медленно превращаются чуть ли не в гармоничный инь-ян. Бывшие недруги постепенно принимают неведомые силы за реальность и становятся друзьями.

Режиссер постоянно вводит в сериал черно-белые кадры, снятые в камерах и коридорах по тюремной системе замкнутого телевидения. Кто-то неизменно держит всех под надзором и терпеливо ждет возможности поломать дружбу заключенных. Кто именно, мы не знаем. Источник силы, принуждения и наших шансов неизвестен: он ощущается, но невидим. По словам одного заключенного, это все — продолжение борьбы между «законом и справедливостью». Закон — в погонах. Слово «судьба» упоминается столько раз, что у зрителя складывается впечатление, что тот же закон рано или поздно испытает на себе возмездие истории. Дело в терпении и вере (в возможности возможностей).

Способность хоть что-нибудь в жизни сознательно довести до конца остается, однако, очень спорной. Чувствуется, что ничего не выходит. Припоминается ключевая метафора в начале киноленты «Ночной дозор». Вечная борьба добра со злом, кровавый шаг и отступление: нескончаемая битва на мосту между двух берегов доходит только до мертвой точки:

С незапамятных времен рыцари, называющие себя воинами Света, ловят ведьм и колдунов, истязающих род человеческий. Но однажды на пути воинов Света стали воины Тьмы, и никто не хотел уступить. И начался бой, кровавый и беспощадный. И когда битва дошла до небес, Великий Гесер увидел, что силы равны и, если не остановить бой, погибнут все! И он остановил бой. И заключили силы Света и силы Тьмы договор о перемирии.

Этот принцип кармы (или безнадежная вера в нее) чувствуется с особой силой в русских детективах. В рассказах, ради которых люди спешат домой и отдают им свое драгоценное свободное время. Если и в них ничего не решается окончательно, то почему сыщики не сидят дома и не дожидаются следующей волны космической, кармической справедливости? Зачем фланировать по слякотным кварталам в поиске научных или юридических решающих «ответов», если инстинктивно знаешь — как когда-то пела Алла Борисовна, — что «этот мир придуман не нами»?

Именно поэтому у русского детектива почти всегда есть черты домашнего производства. Любопытно заметить, что в 1990-х в России этот жанр достиг большей популярности, чем другие. Почему? Потому что он построен на сериальности.[170] Читатели испытывают больше сочувствия к героям, старающимся снова и снова расследовать дело. И эпизоды, и старания повторяются. Сыщики и милиционеры стараются… и неизбежно проваливаются, и ничего не решается окончательно. Подобные герои символизируют потенциал и шанс, а не бесповоротность логичных или понтовых решений. Безбрежность философских горизонтов, существующих «с незапамятных времен», — непередаваема: ничего поэтому языком и не передается.

Моральный кодекс русского детектива формируется по тем же ощущениям: важнее намерение («чего человек хотел»), чем результат. Если правонарушитель действует, преследуя собственные интересы, то жанр к его деянию, наверное, будет относиться со скепсисом. Если, наоборот, цель поступка оправдана интересами «народа» или любого другого коллектива, например «семьи» или «друзей», то жанр принимает и одобряет его… даже если будет украдена чья-то собственность или люди пострадают![171] Потенциал, воспринимаемый интуитивно (душой, а не башкой!), всегда важнее последствий.

Индивидуальные поступки и эмоции, ими управляющие, отражают эти коллективные состояния. Можно даже утверждать, что они восходят к некоторым православным идеям, заведомо усматривающим греховность в любой изолированности личности от «соборности». В детективах такие псевдо-религиозные (или радикально-инстинктивные!) воззрения распространяются за их типичные пределы и затрагивают не только характер силы во всех общественных структурах, но и статус истины в (божьем?) законе.

Порой про русский детектив говорят, что его подсознательная, интуитивная трактовка добра и зла на самом деле делает сам жанр неправдоподобным или ненужным. Если нет значимого барьера между добром и злом, т. е. если человеческий закон противоречит универсальной справедливости, и если они будут вечно воевать «кроваво и беспощадно», то традициям детектива нет места в стране: «Русский детектив не показывает ни как остановить криминал, ни торжества добра над злом».[172]

Именно здесь, когда выхода нет и национальное мировоззрение понимается вроде бы через ощущаемую призму фатализма, начинается русскость. Когда все потеряно, уже нечего терять в обоих смыслах: «Можно смело действовать, так как хреновее не будет». Вот вызов перед понтующимся и настоящее поле игры для преданных, наивных, но верующих лохов и влюбленных. Когда все потеряно, надо положиться на свой внутренний компас и проявить себя в деле. Как на процессе Деточкина: «Он, конечно, виноват, но он… не виноват. Пожалейте его, товарищи судьи!» Другими словами, есть «вина», есть «невиновность»… а есть еще и нелогичное, безмолвное прощение или жалость, что вбирает в себя всё — и добро, и зло. Моральная эмоциональность таким образом обгоняет мораль: только так сегодня достижимы лозунг «Свободу Юрию Деточкину!» или доказательство абсолютной веры Авраамом. Как писал молодой Иосиф Бродский в Ленинграде 1963 года:

Авраам свой нож с коротким жалом

достал (почти оттуда, где уснул,

тот нож, которым хлеб резал он в доме…)

«Ну что ж, пора», — сказал он и взглянул:

на чем сейчас лежат его ладони?

В одной — кинжал, в другой — родная плоть.

«Сейчас соединю…» — и тут же замер,

едва пробормотав: «Спаси, Господь».

Потом, как мы знаем, выходит из-за бархана ангел и останавливает Авраама. Это можно видеть и в Эрмитаже, и в последних кадрах «Ночного дозора», воспроизводящих картину Рембрандта. Эмоционально Авраам передал себя силам, лежащим за этикой, и возможности соединиться со всем. Поэтому, как сказал ангел, «небу отрадно, что ты рискнул». Господь любит тех, кто рискует. Любит преданных: истинно (и поэтому истине) преданных.

Почему нас связывают с родиной эмоции, а не слова: дополнительные свидетельства

Собственные представления русского мужика (или очаровательной барышни) о себе поступок за поступком, год за годом постепенно создают так называемую «этнотеорию». Воздвигнута ли она на якобы избитых тривиальных клише или стереотипах, никакого значения не имеет: это распространенное и общепринятое соображение. Потому и важное.

Эта русская «этнографическая теория» слышится, к примеру, в одном интервью с Бродским, продолжающем наши параллели с Авраамом. Тут поэт признается: «Я — кочевник», — не только географически, но и философски. Он затем истолковывает свои слова как постоянное, интуитивное стремление «скомпрометировать идею горизонта». Центробежность или эмоциональная преданность любой возможной истине отрицает идею предела, поскольку предел в каждую следующую минуту может опять измениться, если я в движении: чем дальше иду, тем дальше вижу.

В таких совпадениях русской грамматики с мировоззрением поэта можно видеть, как русская этнотеория в очередной раз выходит за рамки (геополитического) патриотизма. Русские эмоции по-настоящему реализуются только тогда, когда распространяются в область, где философия Бродского относительно «отсутствия дома» совмещается с самым устойчивым представлением о России, как о доме. Быть «дома», в России (быть там, где тебе будет хорошо), — значит нигде не быть, т. е. быть в состоянии, а не в определенном месте.

Сегодня одним из самых верных и пылких приверженцев таких идей, скорее всего, является философ Сергей Кортунов. Он полагает, что ограниченные или «обрисованные» картографами народности представляют собой лишь феномены переходного периода мировой истории, временную фазу в формировании этнических групп на пути к будущему универсальному общению или «переплетению» всех стран планеты.[173] Для такой миссии необходимо действующее лицо — носитель некой «интеркультуры». Кортунов тут смело, если не нагловато, перешагивая грань скромности, размышляет, что только Россия сможет внести необходимый дух в технологическую или постиндустриальную эпоху. Благодаря нахождению России между антагонистическими культурами и верами только она сможет преодолеть разрыв между Европой, Америкой и Азией.[174]

Есть, безусловно, многие другие мыслители и историки, настаивающие на том, что тяготение или отношение одного человека (обычного, скажем, подвыпившего русского) к самоутверждению через центробежность как-то истолковывает и всю «внутреннюю логику» русской геополитики всех времен. Может быть, это и так, но мы останавливаем свой выбор на аргументах более скромного масштаба. Именно поэтому время от времени мы возвращаемся к советским мультикам. Они рассказывают о личной экспансивности (о полной любви, например), которую политика могла бы превратить в метафору патриотизма, но «анимационная» преданность идет еще дальше. Русские мультики определяют цель выше обычной, прагматичной: «революционное развитие» или настоящая любовь в мультипликационном мире никогда ничем не сковывается и не сдерживается. Всё меняется (материально, и физически, и эмоционально) — ведь там бывает все, что душе или Богу угодно. Опять же их русскость — в неком магическом эмоциональном состоянии, которое словами не передается: абсолютно неважно, где происходит действие. Поэтому и география, и политика выпадают из картины, так сказать.

Возьмем такую же эмоциональную душещипательную сказку из области популярного полнометражного кино и посмотрим, какое она имеет касательство к национальной политике. Что тут будет важнее в народных хитах, особенно советских: идеология (выраженная вслух) или этнотеория (ощущающаяся)?

Фильм «Москва слезам не верит» был награжден голливудской киноакадемией якобы за идеальную аполитичную русскость, но тем не менее в начале 1980 года можно было слышать и другие мнения с критикой в адрес Владимира Меньшова за беспардонную лакировку действительности и рекламу равных возможностей для советских женщин. Дело вроде бы сложное, но, пробежав все интервью, газетные статьи и читательские письма по поводу Оскаров того года, замечаем, какое именно здесь несоответствие. Оно обнаруживается между желанием государства «научить» общему желанию (превратить мелодраму в моралите) и индивидуальным опытом бытовых эмоций среди зрителей, молча сидящих дома в депрессивных хрущовках или стоящих часами в заржавелых автобусах.

В фильме делаются (или, вернее, показываются) тривиальные замечания о «полной» свободе самовыражения, о желании «найти себя» в другом человеке. Любой героине семейной мелодрамы, конечно, надо найти хотя бы одного человека, но состояние любви тут представлено как единение с целым миром. Сам Меньшов помнит этот сдвиг от политической утилитарности кино к попытке передать ощущение большего простора хотя бы через одну историю любви. Тут советскость становится русскостью: «Мне говорили: “Баталов? Да он уже не актер, а общественный деятель…” Но после фильма “Москва слезам не верит” письма приходили мешками, в каждом конверте — женская исповедь и неизменный вопрос: “В какой электричке ездит Гоша?”».[175] Это потому что дочь Екатерины — Александра — ехидно говорит маме в середине картины: «Поздравляю! Ты уже начала в транспорте знакомиться». Но это же самое подходящее место: общественный состав меняется в каждом вагоне каждую минуту. Люди молчат, общение проявляется через эмоции и жесты. Сплошная непредсказуемость и социальный простор. Вечный потенциал — и провалы. Идеальная русская среда!

В выборе между эмоциональной универсальностью («в любви» или «в игре») и моральной корректностью (быть не везде, а «на правильной стороне ситуации») истина всегда будет на стороне универсальности.[176] Это мы уже знаем, как знают зрители фильма «Москва слезам не верит». У любого такого состояния адреса нет: я «в любви» — неважно, в какой электричке. Неважно где — в России! Но в этом и суть русскости! Любовь больше политики, она идет дальше, мимо морализаторского разделения мира на «черное и белое». Правда любви — тут политики могут призадуматься — и «внутри», и «вне» всех категорий, вот почему эта сентиментальная картина действительно совершенно аполитична.

Возвращение лоха и шарм вечной провинциальности

Постепенно мы обнаруживаем, что русское понятие истины или полной самореализации выражается не в рамках многоречивых, понтовых утверждений, а дальше, за пределами языка. Русскость, как ни парадоксально, проявляется даже за пределами таких понятий, как геополитическое «Россия». Тем не менее такие писатели, как Сергей Кортунов, или подобные консервативные мыслители настаивают на славянофильских интерпретациях «русской идеи». Поскольку мы подчеркиваем важность эмоциональных состояний, а не политики, давайте посмотрим, как чувствовали себя крестьяне Кортунова, краеугольные камни его славянофильства или сходного романтизма, когда им была дана «полная свобода» после отмены крепостного права.

В 1861 году многословным манифестом безграмотным гражданам была дана свобода — не только передвигаться по земле, но и «улетучиться» в условия экстремальной нестабильности и безмерной детерриториализации промышленного капитализма. Распахнулись два простора, две никогда не виданные и непредсказуемые ситуации. Одна — буквальная, а другая — виртуальная. Первая была сопряжена с особыми трудностями, когда в зимнее время надо было покрывать огромные расстояния в поисках работы на фабрике. Иллюзорность такой работы («Можно приехать в город, а работы не будет») плюс дестабилизация крестьянской жизни, вызванная капиталом, способствовали не только стремлению к материальной стабильности, но и преступности.

Тут мы видим отчаянный побег от второго, виртуального простора, от ситуаций непреходящего потенциала. Самым распространенным преступлением среди перепуганных крестьян была кража еды, одежды и других вещей, необходимых для материального существования. Как пишет один американский историк, это «говорит о неоспоримой связи между нуждой и риском наказания или даже ссылки, в случае если крестьянин совершит криминальный акт».[177] Простор воспринимался интуитивно как территория, лишенная всяких стабильных опор. Тут не до гордого, самоуверенного славянофильства. Никакой романтики.

Можно доказывать, что подобным русским попыткам «покорить родное пространство» всегда мешают вопросы географии. Воспринять всю страну, даже почувствовать, что это такое, безумно трудно. И страшно. Ее масштаб разве что подвластен интуиции, ощущениям и догадкам, тогда как словами и указами ничего не добьешься. Пространство, сильно повлиявшее на психику своих жителей, словно ускользает от них! Квантификации родной, необъятной страны традиционно препятствует следующее обстоятельство:

Столицы России всегда размещались в одном углу карты. Западная граница России расположена в 20 раз ближе к Москве, чем восточная. Россия — пространство не утопическое, а «атопическое».

Имеется в виду, что при невозможности видеть или разобраться в огромных расстояниях страны, граждане исторически отдают предпочтение централизованной культуре. При Советском Союзе 60 % всех экономических связей осуществлялось через Москву. Народ до сих пор воспринимает свою родину по бюрократическим, а не естественным границам, не только позволяющим им расширять страну, но и мешающим управлять ею. Именно поэтому постоянно господствует [успокаивающий нас всех!] регионализм. Основная дилемма заключается в том, что чем больше расширяешься, тем меньше у тебя будет контроля.[178]

Последняя фраза здесь — стержневая. Дело в том, что вездесущая периферийность мешает нам утверждать, что мы — гордые, самоуверенные представители некой «интеркультуры», которая призвана спасти моральный облик планеты. Поэтому лучше не исходить из того, что индивидуальная — сугубо эмоциональная — психология русскости успешно выражается в государственной политике, или наоборот. Дело в том, что любое приближение к смысловым пределам (к догме, доктринам или языку вообще) будет сталкиваться с несовместимостью пределов и истины. Убеждение, что можно как-то заполнить или преодолеть эту несовместимость, лишь превращает потенциальную скромность перед вечностью или океаническим чувством в беспардонный понт.

Альтернатива приходит к нам интуитивно, в ощущениях жителей бесконечного пространства, т. е. лоха или нашего напуганного крестьянина! Разница между ними вот в чем: после 1861 года крестьянин чаще всего становился не добровольным кочевником (по представлениям Бродского), потенциально компрометирующим «идею горизонта», а измученным гражданином необъятной страны. У лоха более спокойное отношение к пределам языка, к знанию или размеру карты.

Традиционно лох даже ничего не говорит: никому это не интересно! Также ему неважно, где он живет.

В защиту этих аргументов можно напоследок привести современную и поэтому уместную параллель с кинолентой Тодоровского «Интердевочка», выпущенной накануне хаотичных 1990-х, когда стабильная страна превратилась в бог знает что, в распахнутую «беспредельность». В фильме героиня покидает Ленинград ради капиталистической Швеции, но слишком поздно понимает, что истинное осмысление обстоятельств (или русскости) находится вне любой бинарности. Переезд в другую, вроде бы лучшую страну приносит озарение, что в действительности полная правда ситуации для нее — между ними. Она не может быть «интердевочкой» в смысле воплощения успешного, окончательного преодоления бреши между унылым Ленинградом (пыльным прошлым) и радостным Стокгольмом (сверкающим будущим). Она — жертва собственного географического толкования русскости.

Вневременные, нелинейные и эмоциональные связи с матерью плюс дестабилизация традиционных ролей (скажем, отношения торга между дочерью и отцом) раскрывают ужасающий простор. Почувствовав свою ошибку, героиня, судя по всему, совершает самоубийство. Можно утверждать, что такой депрессивный пафос концовки восходит к чернухе сценариев того десятилетия («Мама — там, значит, мне вернуться?») скорее, чем к любому «прыжку веры» Авраама, все дальше и выше от многословного, логического размышления. Но все-таки польза общей эмоциональной структуры фильма очевидна и сегодня, так как многие теперешние психозы начались именно в тот период, когда страна еще раз «распахнулась» и потемкинские деревни рухнули.

Понтовый поиск «лучшего, окончательного» места в такие времена или любые другие попытки систематически организовать действительность лишь открывают эту страшную, но многообещающую картину. Она существует до того, как мы раскрываем рот, выбираем места на карте или начинаем их изучать. Ощутив или почувствовав ее при помощи языка (между словами или между городами), не надо думать, что и дальше можно мыслить рациональным образом. Россия как самая большая страна в мире лучше любой другой политической системы представляет собой отсутствие рациональных лимитов или границ. Разумеется, границы там есть, где-то за горизонтом (я же не полный идиот!), но их невозможно познать. Отсюда вызов океанического чувства и самые драматичные представления об иррациональной лояльности в любви, в деле или в любой подобной «игре».

Поэтому русские, к их общему счастью, и в «беспредельной» стране потенциально находятся в состоянии вечной провинциальности.[179] А провинциальность обычно ощущается в формах обиды: всем хочется быть в центре, а не на краю. Крестьяне XIX века, таскающие хлебушек у городских соседей, тут не отвечают ни нашим требованиям, ни лотмановскому вызову простора: они стремятся в город, к центру. Нам нужны именно провинция и открытое проявление чувств, далекие от ощущения центра или стабильности.

«Провинциализм», который по сути своей, будучи количественной категорией (расстояния/километров), нам не поможет. Мы же хотим двигаться ни во что, преданно всему, что может быть, в эмоциональном состоянии или, так сказать, быть там, где абсолютно неинтересно, где за нами находится столица. Где просто ощущаем все. И молчим.

«Провинциализм» — это осознанное стремление жителя провинции возместить недостатки своего местожительства некоей амбициозностью, родственной амбициозности «маленького человека». Житель областного центра ощущает свою недостаточность перед столичным и вламывается в амбицию перед жителем районного центра (и так — по цепочке — до бесконечности). «Провинциальность» — это не осознаваемое самим жителем провинции отставание от жизни. Провинциализм — это, таким образом, точка зрения самого жителя провинции; провинциальность заметна только «со стороны» «столицы». Неагрессивная провинциальность всё-таки гораздо симпатичнее и поправимее, чем агрессивный провинциализм.[180]

«Провинциальность» тут действительно звучит лучше, но все-таки воспринимается, может быть, как бинарное понятие, обусловленное отдаленностью от центра. Представители данной категории знают, как живут в спальных районах или глубинке, но… в общем-то им все равно. «Лох» куда более обещающий термин: у него уже все потеряно. Шансов у него нет: ему нечего терять, кроме своих цепей, приковывающих его к центру. Лох тихо существует на грани истины; провинциал домой вернется и «Поле чудес» будет смотреть по телику. А нам предстоят другие дела, в особенности с 1991-го.

Постепенно раскрывается полная картина таких грандиозных сфер, на которые претендует понтующийся. Он же утверждает, что справляется со всем, с любой ситуацией. Что действительность — под его контролем. Понт, однако, не примета уверенности, наоборот — он показывает наше смирение перед миром слишком большим, непредсказуемым. И при всем при том понтующийся, ругаясь матом и выпендриваясь, хоть и подсознательно, но понимает, что блефует. Он окружен громадным государством: влияние этого пространства на русские понятия «нормы» или «полноправного существования» закодировано в его (русском!) языке, особенно в мате. Эти понятия делают упор на моральную пользу подразумеваемого эмоционального максимализма. На не требующие слов душевные состояния, в которых ни география, ни целеустремленность уже не важны. Понтующиеся ощущают эти возможности, но боятся необходимости раз за разом отдаваться любой неконтролируемой ситуации, например любви или общественным переменам. Страшно и унизительно.

Они боятся того, что русская культура давно и высоко оценивает: жизни как состояния. Жизни как события, а не как цели. Мы уже видели, как глаголы «предаваться, отдаваться» применительно к эмоциям отражают форму душевного самопожертвования, когда человек отдается постоянным переменам, как полный лох, наивно веря в успех. Но чем кончается эта полноправная русскость, вызывающая нервные понты? К чему ведут эти самопожертвования? Может быть, к религии? Ответ нас удивит.

Последняя задача: понтуйся по полной (даже если больно)

Думаю, авоська не меньший понт, чем бумер! А в чем-то и больший![181]

Провинциальность и понт сегодня: почему мы лишены «центра»

Как можно использовать выводы предыдущих глав? Теперь, когда мы знаем о философских, психологических, языковых, и даже физических аспектах понта (что это такое и откуда), пора приступить к настоящей работе и разобраться в сегодняшней ситуации. Что нам делать в условиях утраты бывшей стабильности? Поскольку предыдущая глава заканчивалась преимуществами провинциальности перед провинциализмом, с этого мы и начнем. Сразу можно предложить тезис, что любая провинция находится между устойчивым стабильным центром («столицей») и пространством, уходящим «в сторону захолустья или еще дальше, в никуда»; она расположена, так сказать, между материальным и нематериальным.

Среди бесчисленных трактовок существительного «провинция» не все, к счастью, опираются на признак безрадостной отдаленности от культурного центра. «Провинциальность — это [и тут хлопаем в ладоши!] антимещанство: ничто не имеет своего места, все прислонено, привалено, пристегнуто к чему-то другому, невозможно в чем-то замкнуться, на что-то опереться. Обитателей этих мест точнее назвать не обывателями, а небывателями, существование которых почти ничем не засвидетельствовано, кроме пожелтелых фотографий в пыльных альбомах».[182] Превосходная цитата! То, что надо. Материальные основы здесь шатаются и скоро вообще рухнут. При лоховском, антимещанском мировоззрении можно смело бороться со склонностью понтоваться или старанием заимствовать модель жадного материализма «гламурной западной цивилизации, куда мы радостно шагаем, звеня нефтедолларами».[183] Люди добрые, не надо!

Тут, в упорной бинарности представления, что «провинциальная наша родина» как-то отстает от Запада, проявляется потенциально новое отношение к постсоветским горизонтам. К комплексу неполноценности перед чужим (т. е. чужеземным) благом. Центральные московские СМИ, к примеру сказать, могут издеваться над аляповатыми вкусами арабских шейхов, которые дерутся за новейшие пассажирские лайнеры на авиашоу, но в глубине души многие из нас хотели бы оказаться на их месте.[184] Это, одним словом, зависть.

Ощущаем свой врожденный провинциализм мы и тогда, когда читаем, как абстрактные объекты той же зависти (скажем, некие обеспеченные немцы) существенно меньше душевных сил тратят на те золотые финтифлюшки, которые нам снятся ночью. Недавно был опубликован список требований немца при покупке машины: 1. Надежность (95 % опрошенных); 2. Расход топлива (90 %); 3. Безопасность (89 %). А где шик, где блеск? Показатели статуса, такие как внешний вид, мощность двигателя, марка или даже бренд, занимают 8-, 11- и 12-е места: «Немцам все вот эти дела: растопыривание пальцев, понты — очень несвойственны».[185]

Очевидна, как это ни печально, связь между ощущением общественного «отставания» и тенденцией понтоваться. Все так и есть, но, как сказал один сетевой мудрец: «Улыбайтесь! Так вы делаете свои зубы беззащитными». Надо добровольно принимать именно этот отсталый, доверчивый и лоховый статус, что так печалит нас. Надо снять свою защиту или потемкинский фасад и с улыбкой выйти в мир риска, потенциала и возможностей. Можно делать это в своей стране и не надо брать пример с чужих культур. Объекты чужих желаний почти всегда разочаровывают, к тому же их всегда будет «маловато». А наша шизофрения, тем не менее, еще тянется:

— Это удовольствие обнимать девушку в брючках от Versace и срывать с нее белье от какого-либо кутюрье!

— Мне глубоко пофиг, что это!.. Я обнимаю девушку, а не брючки![186]

Страшно хочется сделать вид, что нам тоже глубоко «пофиг». Ну, предположим, мы уже в этом убедились и уже не страдаем от ощущения культурного отставания или чувствуем себя в центре событий? Тогда куда денутся все новые провинциалы, бедненькие, страдающие от тех же проблем? Где тогда будет новый горизонт или «провинция», на которую сможем смотреть свысока? На Украине, что ли? Пусть! И хохлы будут так же по-дурацки пялиться: «Захожу и покупаю одежду, чтоб попонтоваться перед другими. Покупаю ярко-желтые вельветовые джинсы. Ярко-зеленый свитер и красный спинджак. Покупаю фольгу и вырезаю звездочки, чтобы потом пришить на спинджак. Одеваюсь, напяливаю розовые очки и иду с папиросой за ухом по Крещатику!»[187]

Стоп. Это явление мы наблюдаем уже второй раз: пылкое желание вытеснить показуху из «нашей» жизни, смеяться над соседями и спокойно отгородиться от подобных ужасов. В одной из предыдущих глав речь шла о том, что надо «замочить всех эмо на Камчатке». На юге дело обстоит не лучше, ведь даже в таких местах, как Ингушетия, людям хочется выглядеть «нарядно, броско, пестро и гламурненько».[188]

Еще один южный пример. Недалеко от европейской территории России, в соседнем Татарстане, публикуются разного рода тесты, определяющие уровень понта. Они настолько универсальны, что местонахождение «провинции» не имеет значения. Они могли бы публиковаться где угодно в бывшей империи. Татарстанские тесты показывают, что понт зависит не от почтового индекса или расстояния от Москвы, а от конфликта (неважно, где он наблюдается в русскоязычном мире!) между стремлением к истинному, полному пониманию рискованной действительности и ложным убеждением, что посредством слов, дефиниций и цифр (количеством цацек, например) можно достигнуть гордой стабильности:

Как ты расскажешь друзьям о новой подружке?

а) Изящная барышня тонкой душевной организации.

б) Жгучая герла, просто ар-ен-би стар! Короткая юбка, средиземноморский загар.

в) Она классная! Веселая, общительная и очень симпатичная. Или…

Как будешь делиться впечатлениями о вчерашней вечеринке?

а) Превосходно организованное мероприятие с продуманной креативной концепцией.

б) Полный угар! Разбили два рояля, на барабане чуть все струны не порвали.

в) Было весело! Отрывались всей компанией, общались, тусовались.

Даже тут грубое и бинарное представление о провинциальности начинает исчезать. Оно становится более многогранным: одно определение тянет за собой другие. В Татарстане выявляют по меньшей мере три. Как считают местные журналисты, если в тесте больше ответов «а», то ты «дико понтуешься». Если больше ответов «б», то «ситуация не критическая. Ты не пытаешься умничать, но твой жаргон ничем не лучше заумных оборотов интеллектуалов». И наконец, если предпочитаешь ответы, предложенные в категории «в» — «тебя уважают твои друзья за то, что ты никогда не выпендриваешься. Так держать!»[189]

И, между прочим, не стоит надеяться найти что-то более утонченное на Востоке: заглянем в местную газету г. Улан-Удэ. «Одинокий мужчина 1959 года выпуска, хочет познакомиться с женщиной. Женщина должна быть о ** но понтово выглядящей. Без понтов не рассматриваем».[190] Ужас…

Вот типичный пример универсального ежедневного понта в любом городе и в любой день: мы мчимся на рынок, доставая себе новейший, крутейший сотовый… сделанный в еще более далеком Китае, часто с якобы дорогостоящим корпусом, но с грошовыми компонентами внутри. Чтобы казаться важной персоной, занятой важными делами, нужен азиатский телефон! Этот сугубо провинциальный прибор нам необходим, так как «настоящий» нам часто не по средствам. Но признаться себе в этом мы, конечно, не можем. «Да кому такие пустышки нужны?» «Как кому, а понты? Это он внутри пустышка, а с виду — как настоящий тысячедолларовый».[191] Приобретаем себе пустоту; ведь тут мы все — провинция Пекина. Давайте забудем поэтому про карту.

Сам факт, что мы себя так откровенно обманываем, доказывает, до какой степени мы не доверяем всему, что находится за окном. Знать не хотим про мир многообещающего риска, хотя это так близко! Ищем утешения, однако самообман и дискомфорт только усиливаются: «Хорошо мне тут с этим дурацким китайским мобильником?.. Нет, не очень. А если нет, то хотя бы недурно?.. Может, потерплю?» Надо научиться воспринимать мир не логикой, а инстинктивно. И вот почему. Когда времени в обрез или человек попадает в стрессовую ситуацию, он подчиняется подсознательным, инстинктивным и импульсивным реакциям. Ему некогда умничать. Как давно заметили психологи, часто люди делают важные открытия по поводу собственной жизни и главных в ней ценностей, именно отступив от привычной логики и особенно после травмирующих событий. Так они узнают, что для них истинно важно.

Все становится удивительно ясно, когда вступаем в сферу потенциального риска. Когда внешние силы заставляют нас определиться подобным образом, то после такого риска (или тем более трагедии) мы — казалось бы «жертвы» данной ситуации — к собственному изумлению, впервые получаем ощущение баланса. Такова и «постпонтовая» награда. Потенциальная. Если мы готовы к постоянным, плодотворным поражениям, приводящим нас к познанию «вечных ценностей».

Вот пример: во время страшного пожара женщина едва успевает спастись, прыгнув с четвертого этажа. Через несколько минут она дает интервью тележурналисту и — как ни странно — выражает свою признательность «судьбе». Сейчас (и только сейчас) она осознала, что для нее важно в жизни. Откуда у нее взялась такая отвага — или глупость! — броситься вниз с такой высоты, она сама не понимает. Внимание к своим эмоциям (т. е. доверие внутреннему компасу) может адаптивно — и, следовательно, успешно — направлять поведение человека, особенно в таких неоднозначных условиях.[192] Обратите внимание, как вы себя чувствуете, когда понтуетесь. Хорошо ли? Разумеется, нет. Пора понять, что нео-потемкинские поступки, типа приобретения того же китайского телефончика, ничего не скрывают, а наоборот. Они обнаруживают превосходство совсем другого мировоззрения. Страшного, но необходимого.

Почему мы сегодня одиноки и почему надо «переделать Ленина»

Несладко идти на рискованные шаги или в новый, незнакомый мир одному. Поэтому в молодежной культуре самых последних месяцев Советского Союза наблюдалось искусственное стремление «создавать» ощущение близости или товарищества. На полуофициальных форумах тогда шла речь об «элементарной гуманности», имеющей коренные атрибуты «дружбы, фиктивного братства, пацифизма, романтизма и какого-то коммунального эгалитаризма».[193] В общем-то, это продолжение детской риторики перестройки о том, как «все мы вместе». Чувствуется эта тенденция и сегодня в старомодных названиях некоторых проектов, таких как «Послание к человеку» (питерский кинофестиваль) или «Идущие вместе» (общественная организация), «Наше время» (культурный фонд) и т. п. Когда все идет хуже и хуже, всем хочется оставаться в строю. Так безопаснее. Но ситуация ухудшилась, как мы знаем, и появился понт.

Нависающая угроза, либо буквально, либо метафорически, толкала людей на выпендреж перед лицом неизбежности: все ощущали, как скоро солидарности не будет… и что дальше? Лучше быть нужным, чем свободным, как говорится. Поэтому все стали показывать, что ничего не боятся и какие они надежные. Потемкинский кураж. Такое поведение демонстрирует воспринимаемый вклад в качество коллектива: иными словами, постсоветский понт на самом деле — тяга к членству, как можно дальше от провинциализма и одиночества. Тут понтующийся своей жестикуляцией и вульгарной театрализацией хочет подкрепить собственную значимость в качестве нового и важного члена группы.[194]

Подобное выпендривание, стало быть, воспроизводит очень тонкое психическое состояние: с одной стороны, это действительно стремление встать в строй, вроде бы на благо общей (обещанной!) пользы. С другой, если понтующийся предлагает то, чего (по его понятию) в группе не хватает, то он не очень удачно маскирует желание завоевать лидерство. Он хочет вступить в группу, чтобы подчинить ее себе. За одной эмоцией скрываются антагонистические или шизофренические тенденции, потому что это все вызвано пустотой. Мы же не знаем, как реагировать на пустоту! Тут в общих чертах проявляется и шаткость коллективизма, и настрой на отчаянное соревнование. И речь идет обо всем русском обществе! Поэтому в конце концов бывает, что коллектив своим размером напоминает о противоположном, о той же пустоте: питать доверие к распахнутым пространствам нового коллективизма (множества людей во множестве мест) или нет? Подсоединить свой внутренний компас или не стоит, если обстановка так непредсказуема? Что делать?

В лихие 1990-е фиктивное братство сменилось другим ощущением: яростью. Бывшие граждане колоссального Союза разобиделись на свой новый, оскорбительный статус. Люди обиженные, как мы видели раньше, способны «выйти из себя», «разойтись». Формулировки гнева ассоциируются с тем, что человек покидает собственные параметры. Приставки «вы-» и «раз-» также предполагают движение горизонтальное, а не вверх. Сюда можно добавить и другие близкие глаголы движения: довести, завести, наехать и т. д.[195]

Но вот что самое занятное. Строго говоря, тут очевиден не гнев сам по себе, а состояние аффекта, постпонтовое состояние, когда уже нечего сказать. Интересно к тому же, как между состояниями гнева (по поводу недавнего прошлого) и радости (в предвкушении потенциального будущего) обнаруживается много общего: высокая интенсивность, замедление речи, заметное повышение голоса, большая частота логических ударений.[196] Все эти степени аффекта читаются по трехмерной, скользящей шкале: валентность (приятно — неприятно), уровень энергии (живость — усталость) и степень напряжения (натянутость — расслабление). По таким моделям сильные эмоции («плохие» или «хорошие») описываются в основном по двум из этих шкал: возбуждения и валентности. Например, счастье — это ощущение волнения (высокого возбуждения) в сочетании с позитивным аффектом (с высокой валентностью).[197]

Тогда нужная нам позитивность со своей высокой валентностью и доверием к внутреннему, эмоциональному компасу подразумевает желание (или интуитивную готовность) «контактировать» с миром. Ведь в словарях «валентность» как термин из области химии толкуется как «способность атома химического элемента (или атомной группы) образовывать определенное число химических связей с другими атомами (или атомными группами)». Мечта об этом уровне валентности — не нова: она часто встречалась в культуре предыдущего поколения, даже у советских классиков. И идеология в таких случаях уже была ни при чем. Гиперпозитивная валентность политической риторики («Вместе! Вперед! Выше!») в большой степени совпадает с личным опытом любого человека в хорошем настроении. Жаль, что такие яркие, почти понтовые эмоции нашего рухнувшего и когда-то революционного прошлого сегодня в дефиците.

Важно все это вот почему. Любая «революция», строго говоря, нуждается в трех факторах: «волюнтаризм», не в идеологическом смысле, а как вера в то, что ты потенциально — хотя бы на секунду — всё умеешь. Не то, что надо, а всё. Как готовность постоянно рисковать и терпеть поражение это уже акт постоянной подрывной деятельности — полной, ничем не ограниченной возможности. И выходит, если революция вообще не ограничивается, а на самом деле развивается в ходе очередных провалов, то в нее вписывается неизбежный элемент террора. Это второй фактор. Опять же не в социополитическом смысле. «Политический» террор мешает валентности: он ограничивает возможность изменений. Именно поэтому на Западе принято назвать 1920-е периодом «революционного романтизма», а 1930-е — годами «революционной сознательности». В 1930-х, когда господствовал политический террор, люди сознательно понимали, где находятся пределы возможного или допустимого. Спонтанность и романтический волюнтаризм предыдущего десятилетия считались экстремизмом.

Теперешний «философский» террор состоит в обратном. Это создание ситуаций, из-за которых (или благодаря которым!) никогда не восстановится обычный, знакомый порядок вещей. Будут лишь беспрестанные неожиданности. Хорошие и плохие. Их назвать невозможно, поскольку они все произойдут впервые.

Оттого «террор» постигается как смесь восторженного, «нерушимого доверия в народе» (т. е. во всем вокруг) и безобразного, если не беспощадного следования тем же принципам несмотря ни на что.[198] Такое полное доверие несмотря ни на что — третий фактор философской революции. Как в «Эйфории» например. Включаем внутренний компас, и полный вперед: принимаем абсолютно всё — всю ситуацию и все вытекающие из нее события, — так что впредь никаких партий или предпочтений быть не может. К такому акту нас побуждают бескрайние просторы российского ландшафта, по мнению Лотмана; они символизируют конец всех партий, категорий, карт, правил, дорог и — поэтому — отсутствие линейного мышления. Нас подсознательно вдохновляют шири, расположенные вдали от «стабильности», которую олицетворяет любая столица. Мысленно мы идем дальше провинции. ТУда, где стираются все грани, все фракции, все разделения, где остается истина — полная, неописуемая, безымянная картина всего.

Философ Ален Бадью считает, что такие революционные истины создаются через четыре сферы: ЛЮБОВЬ, ПОЛИТИКУ, НАУКУ и ИСКУССТВО. В этих же сферах можно, как ни удивительно, пользуясь блестящим поражением Союза превратить понт в правду! Дискредитировавшие себя революции можно переиграть: лично, молча и страстно, а «переделать Ленина», как пишет культуролог Славой Жижек, — значит сделать в личном плане то, чего Ленин не сделал в общественном, и так реализовать упущенные шансы. Таков вызов времени после 1991 года. Понт его видит и боится его. Но своими поражениями в любви, в политической деятельности, в экспериментах на работе и в творчестве он приближает шансы на успех! Любить, работать, посвящать себя делу и творить надо так, чтобы делать все это в состоянии любви, труда, веры и творчества. Чтобы само понятие «цели» видоизменилось, и любая достигнутая цель (или поражение!) лишь открывала новые возможности и лучшие шансы — и другие, более отдаленные и поэтому истинные горизонты. Горизонты настоящего потенциала ситуации. Так, со временем — и только так — понтовые обещания останутся в прошлом, и мы будем в любви, в деле и т. д. В состоянии вечных, всегда многообещающих перемен. В настоящей игре. Русской.

Как музыка нам помогает в четырех категориях риска

Есть один лишь путь к революционному перевоплощению всего и навечно — испытать себя в абсолютно (и вечно) неизвестной обстановке![199] Одним словом, надо идти на большой риск. Если удастся, и каждое поражение будет обнаруживать другие, пока не реализованные шансы, то рано или поздно откроется океаническое чувство или ощущение безбрежных просторов (эмоциональный их эквивалент), независимо от того, предпочитаем ли мы «сухую» или «мокрую» метафору! Такая вера в многообещающий потенциал радикальных перемен способна сильно повлиять на человека. Как поет в одной песне Олег Митяев про своего отца: «Верил Сталину, верил Хрущеву, верил, верил… работал… И пил». Ведь под мухой (или еще «дальше») вера в успех или лучшие времена остается, и надежда покидает нас в последнюю очередь. Истина в вине, но, к сожалению, не всегда надолго.

В России абсолютный, нетленный потенциал чего угодно — любви, политики, науки и искусства — толкуется через масштаб «вечно начинающейся, но никогда не заканчивающейся» географии. «Возможность» толкуется через «вечное отрицание» природы и через экологические циклы с неизбежной зимой, т. е. отрицанием или поражением. Этот парадокс проявляется в одном из центральных положений марксистской диалектики о развитии как переходе количественных изменений в качественные. Но полная, истинная революция — вопреки Марксу и соображениям здравого смысла — не прекращается: это же не один шаг от прежнего количественного состояния к новому качественному… и стоп! Надо отрицать предыдущее отрицание и т. д. Из-под ног уходит почва, а преданный идее «террорист» все-таки продолжает верить.

Можно обнаружить чисто «домашние» примеры этой природной веры еще до появления славянской письменности. Интересно к тому же наблюдать, как она сильнее всего выражается через музыку. Для желающих прояснить такие культурные импульсы или процессы мифотворчества есть архивные материалы, позволяющие показать роль музыки как саундтрека к русскому океаническому чувству. Вот как, например, думали русские историки в середине XIX века о своей эмоциональной природе: «Предания византийских историков [о любви к музыке среди прибалтийских славян] могут подтверждать только то, что все славяне любили музыку и увеселения, ибо из истории известно, что они в виду многочисленных врагов веселились, пели и забывали опасности. Однажды греки, напав на стан славян, разбили их единственно потому, что, будучи отвлечены песнями, они не приняли никаких предосторожностей».[200] Под воздействием музыки, песен и плясок — своего революционного искусства — русские были, словно «не дома» или «вне себя». Перед лицом приближающейся атаки они были лишены чувства «центра», т. е. всякого ощущения угрозы собственному телу.

Если говорить о подобных подтверждениях из недавнего прошлого, то понятно, почему блюз, к примеру, переживал пик популярности именно в лихие 1990-е. Никто тогда не пытался понять смысл английских слов: просто музыка — за пределами грамматической логики — создавала чувство единения. Музыка же всегда обволакивает нас, таким образом «усиливая ощущение общности».[201] Так, как в кино, например, сентиментальные мелодии объединяют всех (друг с другом незнакомых) зрителей. Музыка, действующая за пределами языка, людей соединяет.

Именно это впечатление общественного потенциала или децентрализованного «слияния» строится чередованием (присутствующих) звуков и их отсутствия. Синкопирование — неожиданное появление пустот — интуитивно ассоциируется мозгом с воображаемой «атакой» или по крайней мере с сюрпризом; так происходит в искусстве, как в нашем примере нарративных «ритмов» в предсказуемых мелодрамах или даже в акцентированном ритме громко произнесенного, всеми любимого мата. Куда восходят истоки этого музыкального ритма, при помощи которого мы исследуем уровни риска и шансы на общественный успех в окружающей нас среде? Манипулируя звуками на фоне окружающего, бессмысленного молчания или пустоты, мы рисуем — почти как летучая мышь! — звуковую карту безопасного пространства; устанавливаем степени безопасного расстояния от себя. Через музыку мы и управляем пространством, и постепенно отдаемся его власти. И власти своих эмоций. Принимаем вызов наших четырех категорий истины. Вот почему в кино музыка саундтрека сопровождает самые эмоционально насыщенные революционные сцены любви, труда, творчества и преданности рискованному делу.

По сходной логике нейрофизиологи утверждают, что наши музыкальные вкусы в основном определяются продолжением или расширением ощущений из доязыкового, детского прошлого. И мы, как зеленый крокодил или Лошарик, «отдаемся музыке: доверяем композиторам и музыкантам часть души и сердца, позволяем музыке перенести нас куда-то. Оказываемся “вне себя”. Многие из нас чувствуют, что великая музыка соединяет слушателей с чем-то большим, чем мы сами или наше существование. С другими людьми или с Богом. Понятное дело поэтому, что некоторые опасаются ослаблять бдительность; ведь мы позволяем музыкантам контролировать наши эмоции и даже наши убеждения: позволяем музыкантам поднимать нас, опускать, успокаивать и вдохновлять».[202] В океане чувств.

Так пишет Дэниел Левитин, самый известный нейрофизиолог Канады. Музыка обладает потенциалом освобождения постсоветского, уже не матерящегося и притихшего понтярщика и вселения в него веры в трансформацию революционного порыва… в победу в любви, в отношениях вообще: в политике, на работе и в искусстве. Однако, как говорится, песня — это жизнь, а жизнь — далеко не песня. Надо рискнуть и действовать интуитивно. И неважно, получится сразу или нет. Даже хорошо будет, если нет!

Куда же нас ведет эта музыка? К мазохизму?

Психологи, исследующие склонность к «провинциальному» бинарному восприятию окружающего пространства (неважно, какого размера), предлагают одну гипотезу в контексте русской этнотеории о желаемом увеличении собственного статуса в глазах окружающего мира. О понтах. Упоминается достаточно часто страшное слово «нарциссизм». Предполагается, что хорошее представление о себе зависит от двух вещей: от положительного отношения к группе, членом которой я давно являюсь (к «своим»), и отрицательного отношения к тем, кто составляют вторую группу — «где-то там».[203] За границей или в глубинке, например.

Согласно данной теории, сосуществование ощущения комфорта «у своих» и тревожности перед «другими где-то там» заметно в политике, отличающейся ксенофобией. Например, «Пушкинская речь» Достоевского иногда считается неуклюжей попыткой совместить личностные и общественные аспекты этнотеории. Мол, прославленное выступление писателя в 1880 году соединяет элементы лирики с народным гимном, и такую мешанину можно расценивать как чередование склонностей — то к «ассимиляции», то к «универсализму». Первое соображение подразумевает: «стану таким, как ты»; второе — более грандиозное, если не имперское («я — везде и от имени всех»). Известный американский психоаналитик Дэниел Ранкур-Лаферьер называет комбинацию этих воззрений «конфузливым нарциссизмом империи» — сочетанием напыщенности и подавленного, скрытого стыда, вызывающего эту напыщенность. Для него это фундамент понтов.

Даже сегодня появляются и зависимость от этого «другого, где-то там», и ненависть к нему одновременно, т. е. и мазохизм, и паранойя. Классический мазохист отказывается от власти ради любви, если под «любовью» понимать жалость или внимание этого «другого» к тебе; параноик отказывается от любви ради власти, если под «властью» понимать необходимость контроля над предполагаемым агрессором.[204] Где мы находим любовь (радость) и ненависть (гнев) вместе? Ранкур-Лаферьер полагает, что вопрос восходит к материнской любви в детстве, к нашей потребности в страдании ради нее… и, соответственно, ненависти. Она как бы говорит тебе: «Принеси себя в жертву, тогда заслужишь мое внимание и любовь. Будь, как Христос, образцом морального мазохизма… Когда умрешь, сниму тебя с креста, плакать буду над твоим телом и пеленать его. Помогу положить тебя обратно в Мать Сыру Землю. Затем, к всеобщему изумлению, воскреснешь из праха… Смотреть буду, как будешь вечно красоваться перед обществом».[205]

Ничего удивительного в том, что такие взгляды на славянское постсоветское общение и интригуют, и сильно оскорбляют сегодняшних русских читателей.

Для русских [якобы] очень характерна дихотомия: «мы — они», «свои — чужие». «Мы» априори рассматривается как сообщество позитивное, а «они» — как негативное и враждебное… «Главным коллективом» для русских, по мнению американского исследователя [Ранкура-Лаферьера], является Россия, персонифицированная в… «материнском, женском образе». Но психологи установили, что существует обратная зависимость между персонификацией коллектива и входящей в него личности. Таким образом, как это и происходит в случае России и русских, «персонификация коллектива слишком часто оборачивается воровством индивидуальной идентичности». Неотрывность, зависимость от «России-матери», слияние с коллективом — все это выливается в такие черты русского характера, как инфантильность, безответственность, готовность подчиняться властям, идти на страдания и вести себя в пораженческой, мазохистской манере.[206]

Почему тогда мы так стараемся даже после поражений? Откуда у нас такой «мазохистский» энтузиазм в четырех категориях Бадью? Зачем добровольно отдаемся ему через музыку?

Начнем вот с чего: мертвые петли данной цитаты порой толкуются не через психологию, а через призму христианского кенотизма, т. е. через божественное самоуничижение Христа, понимаемое как выход из физически ограниченной человечности. За пределами самого себя, так сказать. Кенотизм предполагает добровольное принятие мучений и даже кончины. Греческое слово «кеносис» означает уничижение, истощение. Ищется пустота. Истина. Вот как высоко оценивается поражение.

В рассуждениях о кенотизме постоянно упоминаются добровольная смерть Бориса и Глеба: «поэтому», мол, православие в романтическом непротивлении или самоуничтожении молодого непорочного человека находит предлог для канонизации. Степень истины — ее близость — повышается по мере движения вниз («провала»): «Добровольным был и кеносис Христа, принявшего свою казнь и не оставившего себе ничего, ничего при себе не удержавшего, как бы раздавшего себя полностью до оставления себе полной пустоты, той пустоты, которая как раз и могла одна впустить в себя подвиг полного отдания себя».[207] Поражение становится победой, крах — триумфом. Отрицание отрицается. Революционно! Потерпели фиаско — значит, победим! Отдались пустоте — непредсказуемости в (божественной) любви, в творчестве «вне» самого себя и т. п. — и нашли истину.

Георгий Федотов писал о кенотизме еще и как о нисхождении к Богу и истине постоянно в сторону пустоты. Такая любовь «находит себе радость в общении с отверженными». Вследствие этого, утверждает Федотов, нельзя забывать об общественном характере русского кенотизма. «В отличие от смирения, он демонстративен и бросается в глаза, потому что он религиозно связан с ближними. Христос спускается именно к ближним; с ними же он разделяет долю общую, даже если он внутренне стремится к любви Бога, а не к любви человечества».[208]

В общественных трансформациях последнего времени кенотические или мазохистские тенденции наблюдаются даже в бытовых, тривиальных тара-барах. Предлагаем таблицу разговорных жанров в период конца СССР — от «высоких» и официальных до «низких» и неофициальных. Прибегая к таким стилям и темам, люди разбирались в собственной судьбе, в темных безбрежных общественных далях. Вот список шагов от плачевного понта до добровольного поражения, «бросающегося в глаза»:

«Официальная власть» (жанры высокого общественного статуса)

Умышленное молчание Коммунистическая риторика

Педантичность

Проклятия

Упреки

Славословие

Ханжество

Приказы

Слоганы

Дидактические

поговорки

Мужские жанры

Женские жанры

Рассказы «о России» Горькие пословицы

Ругательства

Угрозы

Осуждение

Суеверные

предупреждения

Рассказы о предмете зависти

Сетование Рассказы о покупках Рассказы о муже

Рассказы об опасных ситуациях

Хвастовство

Рассказы о проделках

Разговоры о сексуальных приключениях и выпивке

Ироническое

Сплетни

самоуничижение

Ужасы перестройки Рассказы о полном распаде

Печальные вопросы Молитвы о страдании

Перестроечные шутки Молитвы об абсурдности

Ектенья «Полного тупика» Жития святых

«Неофициальная власть» (жанры низкого общественного статуса)[209]

Посмотрите на последние, самые нижние строки: теряете все и приобретаете святость! Это называется «валоризация личности через депривации». Исследователь, составившая эту таблицу, добавляет, что люди в лихие 1990-е, в начале сегодняшних общественных проблем, искали — и до сих пор ищут — в тяжелые времена «талисманы русской добродетели, которые отражали народную святость и моральный статус. Они принимали разнообразные формы: действующие лица из литературы или кино, герои соцреализма — либо официальные военные прототипы, либо простые люди из народа». Под этим имеется в виду, что в изобразительном искусстве, и профессиональном, и любительском, появились портреты пожилых женщин, изможденных страданиями и тяготами жизни, но «светлых от внутреннего достоинства». Бывали и изображения зэков, освещенных нимбом и пригвожденных к кресту. Потеря на материальном уровне из-за детерриториализации была равносильна наградам или статусу на духовном: страдание стало «средством обмена».[210] И это светлое «всё» оркеструется под дивную музыку, особенно после 1991-го. Вот чего хочет и боится понтярщик. Подсознательно.

Верность «личной революции», тем более душевного или духовного характера, — дело такое субъективное, что не передается словами. Можно только учиться на чужом опыте. Если мы хотим разобраться в том, до какой степени мы — сами по себе или как общество — справляемся с революционным потенциалом, обещанным нам «непонтовой» музыкой и выходящим за любые пределы нормального опыта, то надо рассматривать ту же музыку и (очень даже понтовый!) шоу-бизнес вообще. Слушать надо эти многообещающие звуки, уже выходящие из оркестровой ямы. Надо смотреть глянцевые концерты и театральные спектакли. От этической преданности рока до гламурной виртуальности попсы и вплоть до ТВ и просторного «ничего» Рунета русская музыка и шоу-бизнес покажут, на что мы способны, о чем мечтаем и в чем терпим поражение. Наше любимое искусство и его понтовые тенденции — его неуспехи — раскроют наши желания и страхи в любви, общественной жизни, в творчестве и в работе — в четырех категориях риска.

Тяжелые понты: русский рок и проблема пафоса

Отечественный рок был все той же попыткой прорыва сквозь все тяжкие цепи системы и собственной рабской природы — к свободе. Другое дело — как это происходило и какие формы принимало на русской почве. Случилось (к счастью?) так, что отечественное христианство (профанированное, быть может, ничуть не меньше западного) было и так задавлено системой. И пафос русского рока (изначально ставший пафосом богоискательства) двинулся навстречу христианству, а не отталкивался от него, как на Западе».[211]

…позерством и Кинчев грешит, снимаясь в клипе на фоне Андреевского флага. Это у него обострение квасного патриотизма, осложненное неофитской восторженностью. Это пройдет.[212]

Понт, показуха и шоу-бизнес

Попытаемся взглянуть на вопросы музыки, показухи, понта и веры (преданности делу) через призму этих двух цитат.

Их можно обсуждать «под одной крышей», так сказать, поскольку природу «шоу, перформанса» и вопросы веры часто обсуждают на православных форумах. К тому же процессы, описанные нами в прошлой главе, дают почву для сопоставления психологии понтующегося с потенциалом духовного вызова. Расстояние от показухи до некоторых традиций русской духовности незначительное: хвастовство находится на грани ошеломляющей скромности. Оно — последняя, почти отчаянная манифестация ложной уверенности, передающая своими жестами подсознательное ощущение тех бескрайних, усмиряющих размеров, перед которыми понтярщик стоит. Где сто грамм — не водка и сто километров — не расстояние.

Православные молодежные сайты в этом отношении строже своих взрослых эквивалентов: они склонны толковать «шоу» с чисто негативной точки зрения, а не как допустимое осуществление потенциала: «Все эти перформансы красноречиво выражают специфику нового театра, ставшего уже “театром самой жизни”, где речь утратила свою смысловую функцию, передав ее жесту, мимике и нечленораздельным звукам. Кроме того, если теперь само бытие — не более чем шоу, как считают деятели актуального искусства, нет смысла противопоставлять искусство и не-искусство».[213] Как бы там ни было, любую «материальную духовность» сложновато полностью совместить с исконными церковными традициями. Мы говорим о новом, неожиданном и нестандартном отношении к вере в собственный потенциал.

На самом деле, конечно, спекулятивность шоу-бизнеса давненько свела философский потенциал показухи почти к нулю. Туг не «пустыня» истины, а иной вакуум. Занятно разбирать реакции русских читателей популярной печати на «неуспешное» шоу, на злоупотребление океаническим потенциалом музыки ради спекуляции. Материальная духовность в таких случаях становится материализмом, на который еще унылее смотреть при его стремлении откреститься от собственных творческих неудач шуточками или серым эстрадным «юмором». Вот характерная и отрицательная реакция на Верку Сердючку за то, что «она» так весело и добровольно прибегает к несмешным и даже обидным народным штампам типа «Без бокала нет вокала!»:

Усиливающееся из года в год самовлюбленное упоение актера собственным имиджем и то и дело проступающая в его сценическом поведении претенциозность эстрадного гранда невольно заставляют предположить, что, аттестуя свою работу как китч, он действительно не испытывает ни малейшего творческого дискомфорта. Он делает именно то, что умеет, и не стремится быть лучше. И это вызывает искреннее сочувствие к талантливому артисту. Даже больше, чем к его зрителям, вынужденным платить дважды за этот юмор.[214]

В такой раздраженной рецензии звучит обида: глубокое (но неоправданное!) ощущение неловкости за собственную «провинциальность», выуженную на поверхность бесталанным лицедеем, — и за представителя страны или целой культуры на Евровидении. Помнится дебютный русский альбом Сердючки: вставляешь диск в плейер и раздается самый настойчивый барабанный бой. Ну… это забавно две с половиной минуты, но, когда трек за треком одна и та же неандертальская тупость тянется, это уже не смешно. Терпение скоро кончается, и становится просто печально из-за того, что такой «прогрессивный» эстрадный номер страдает от собственной отсталости (над которой якобы он одновременно и смеется).

В контексте Евровидения зачастую мы испытываем то же самое: попсе хочется проявиться на международной сцене (даже если конкурс давным-давно обратился в ежегодный супериронический фестиваль китча и сексуальных, чаще всего голубых, инсинуаций). А когда ничего не вытанцовывается, участники сразу стараются отмежеваться от мероприятия, симулируя полное отсутствие интереса к нему, если не пренебрежение. Когда в 2007 продюсер Макс Фадеев вывел на Евровидение по-настоящему качественный поп-сингл вместе с проектом «Серебро» и ничего не вышло, даже пресса сразу продемонстрировала незаинтересованность. Поражение «Серебра» перед Сердючкой, представляющей Украину, объяснилось тем, что «бездуховность победила пошлость, а пошлость победила претенциозность».[215] Тема, видимо, больная.

А жаль, так как в музыке мы видим по крайней мере три из четырех категорий, в которых Бадью обнаруживает настоящий потенциал истины: искусство, любовь и политику. «Науку» включать в этот список сложно или можно только в случае, если речь идет об экспериментировании в суперсовременных или электронных жанрах.

По пути к этой возможности истины понт неотделим от шоу, особенно в творчестве юных исполнителей. Им много всего надо доказать: умение найти грань между членством в коллективе («Хочу быть принятым») и слегка снисходительным превосходством над ним («Уникальным быть круче») — дело не из самых тривиальных: «Суровые, с гитарами наперевес — идут грудь колесом, глаза в сексапиле, тащат свои инструменты с чувством превосходства над нами, над обывателями. Все видели? Очень выразительная картинка — волосы-то длинные, одежда с претензюшкой, поступь самая звездная…».[216] А как насчет искусников и виртуозов, давно усвоивших, что такое хорошо и что такое плохо? Тех, кто представляет апогей солидных, «нешуточных» жанров, в которых воистину сходятся кенотические обычаи и теперешний мессианизм? Обсудим «Аквариум» — поскольку это они мурлыкали в альбоме 2006 года «Беспечный русский бродяга», что «Главная национальная особенность — понт! Неприглядно, слякотно и вечный ремонт. Говорят, с этим можно справиться, если взяться дружно».

Главная проблема в том, хочет ли публика подобной не-шуточности? В одном недавнем интервью Шнур затронул именно этот вопрос: «Я же не кидаю понты, что я — авторитет. Я же не говорю, что вот, ребята, так живите…»[217] Другие певцы, однако, кидают. Иногда складывается мнение, например, что русский рок не может преодолеть свою нешуточную, нравственно уверенную снисходительность, свой «авторитетный» облик, обусловленный тенденцией к бинарному мировоззрению: «Мы — противники и мы — правы!»

В ставших почти штампами строках Гребенщикова типа «рок-н-ролл мертв, а я еще жив» есть явный намек на процесс, а не цель. И это хорошо. Русский рок в целом, однако, редко освобождается от необходимости противостоять чему-либо. Поэтому он и достиг пика самоопределения в тени своевольных политических сил. Идеология, своим неизменным давлением на рок, сама и выковывала его как инструмент протеста, а не «творчества» а-ля Бадью. Она его ограничивала и заставляла чаще всего выбирать цель вместо процесса. И это плохо. Поклонники «Аквариума» нередко и нечаянно перефразируют строки Гребенщикова так, что получается фраза «Русский рок мертв, а я…». Здесь намек, что для рока действительно характерна давнишняя тенденция браться за этические, бинарные, общественно значимые роли («Мы — лучше»), но тем не менее сам БГ вроде бы избегает всех аналогичных тупиков и философских капканов, благодаря склонности к мирным абстракциям буддизма. В этой главе посмотрим, как именно — и получается ли у него.

Звучит это все довольно веско, но куда делось развлечение или веселье? В противостоянии между Веркой и Борей пустышка явно лидирует, если самое главное — это действительно шоу. «Параллелизм “Аквариума” [его бинарность] относился не только к официозу. Он был еще и перпендикулярен нормальной, простой, правильной жизни. Правильной, но безумно скучной. Теперь-то мы знаем, кто победил в этом противостоянии — попса. Не эстрадная, а, если можно так выразиться, попса по жизни. Сохранилась разве что “главная национальная особенность” — понт… Понт и попса — близнецы-братья».[218] Ну, да ведь всех денег не заработаешь. Кое-что придется спереть!

Заключительная мысль в цитате весьма дискуссионна, поэтому на следующих страницах попробуем разобраться и во взаимоотношениях между этикой и верой, «правильной» музыкой и ритмической, океанической истиной, которая выше всякой назидательно-этической цели. Вероятность успеха в этих отношениях порой кажется небольшой. Когда у художника ничего не выходит, то, может быть, как у Верки, лишь «бокал» позволяет нам сохранять надежду.

Слушаешь по радио дешёвые понты.

Оттуда все кричат: «Ты не будешь, как мы!»

И эти уроды совершенно правы:

Мы не собираемся продавать свои тексты,

И нашим стилем не станет попса.

Вся эта лажа нам не нужна.

Лучше соберемся и водочки попьем,

Если не поможет — мы косяк забьем.[219]

Кто тут виноват? Кто стал первым понтоваться на эстраде и начал этот жанровый мордобой — и когда? Многие полагают, что сегодняшняя музыкальная показуха началась с Богдана Титомира, особенно с его манеры поведения до и после выступлений, т. е. с попыток представить эстрадное зрелище как круглосуточную реальность, как «попсу по жизни». В пик популярности приезжал он нередко на мероприятия на нескольких дорогостоящих тачках и «в его свите всегда была пара-тройка известных порномоделей»![220]

Его жизненная позиция до сих пор не меняется, особенно после недавнего дуэта с Тимати, рэпером следующего поколения: «У меня на многих куртках написан слоган брутальных рокерских байкеров: “Трахнуть, задр*чить и вы*бать меня можно только после смерти!”». Может, у него тоже строгие моральные принципы в духе перестроечного рока? «Да! Я пропагандирую, чтобы нашу молодежь не развращали и не делали из молодых ребят педиков на велосипедиках, не воспитывали геев».[221] Ну вот, спасибо. Туг кончается этика или политика и начинается понт. А может, наоборот.

Музыка, звук и реальность истины в русском кино

Пора разобраться в проблематичных связях между правдой, попсой и роком. Если про понт нелегко говорить, то, может быть, мы как-то сможем запечатлеть его звуковой или визуальный облик? Можно ли правдиво описать музыкальные претензии понта на правду? Связь звукозаписи с правдой в России обсуждается с самого начала ее появления. Когда, в частности, картина Вертова «Энтузиазм» вышла на экран в 1931 году, она вызвала бешеную критику советской прессы.[222] Газеты издевались над «фетишизмом» режиссера в отношении звука и над его «догмой» спонтанности.[223] Использование вездесущих, нефильтрованных звуков за кадром превращало кино в бедлам: спонтанные звуки лишали фильм всяческой цели или серьезного намерения. Они были везде, а идеологии надо идти куда-то.

Подобные дебаты вокруг выбора между «понятностью» и «правдивостью», другими словами, между понятной или «полной» репрезентацией действительности, продолжаются и сегодня.[224] Практика «правдивого» отображения снижает роль редактора или режиссера: словно абсолютно все записывается на пленку. А с другой стороны, отказ от такого бессистемного изобилия делается в пользу «понятности»: в кадре остается только самое значимое.

Звук, конечно, играет стержневую роль в заполнении пустот между кадрами и даже эпизодами при том и другом методе: он усиливает ощущение полноты — правды — окружающим шумом, музыкой или отрывками диалога, воссоздающими атмосферу стремительного действия. В прошлогоднем телесериале «Смерть шпионам» на ОРТ мы замечаем подобное изобилие или, точнее, его слышим. В первых сериях группе советских разведчиков надо предотвратить проведение операции «Глас Божий». Это кодовое название подразумевает фашистское «инфразвуковое» оружие, оказывающее необычайное воздействие на психику людей. Оно вызывает ужасающие видения у своих жертв: всем мерещится, что стены тают, оставляя мир беззащитным перед адским состоянием беспрестанного изменения. Вокруг ужасающие бесконечные просторы, побег от этого инфразвука невозможен. Он везде.

Во французском триллере 2002 года «Необратимость» режиссер Гаспар Ноэ использовал те же звуковые волны, чтобы выводить зрителей из равновесия. Пребывание в такой полноте, в «безвыходной» реальности без ориентиров оказалось не свободой, а жутью. Многие напуганные зрители покидали зал. И шагом марш за водкой!

Здесь интересно вспомнить слова польского режиссера Кесьлевского: «Предположим, я снимаю документальный фильм про любовь. Я не могу войти в спальню просто так, если там люди занимаются сексом… Я заметил, делая документальные ленты, что чем ближе хочу подойти к человеку, тем больше объекты, меня интересующие, скрываются или пропадают из виду. В этом заключается великая дилемма документального кино».[225] Этот последний недостающий кусок полного изображения (самый близкий!) надо бы придумать, а нельзя. В таком случае выходит, что выдумка или фикция употребляется не ради понятности, а ради документальной правдивости! Полный парадокс!

Как раз «искусственность» документального кино (его монтаж, звуковое редактирование или субъективность любого такого выбора…) санкционирует создание неописуемого или недопустимого. Это напоминает обстановку при Горбачеве, когда режиссеров приглашали раскрывать самые постыдные социальные лакуны, но наряду с этим за художественное выпендривание или «слишком разоблачительные жесты» им отказывали в широкой дистрибуции — в частности, это нередко касалось фильмов о непокорной рок-музыке.[226] Даже теперь так называемое «рокументальное» кино претендует на то, что оно предоставляет нам этот последний, недостающий кусок информации в абсолютной правде об артисте. Отсутствующую информацию мы получаем за кулисами: находим ее в незапланированной «спонтанности».[227] Рокументальное кино вроде бы дает нам доступ ко всем зонам, к обычно заповедному остатку.[228]

В таком кино порой можно заметить претензии на разоблачительную правду, как, например, в фильме Евгения Карелова «Служили два товарища» (1968). Туг Олег Янковский в роли оператора, летающего высоко над окопами белых войск, оказывается в слишком «любопытной» компании. Когда на допросе его спрашивают, что у него в коробке, товарищ номер два (Ролан Быков) вскакивает и кричит о революционном потенциале кино, о том, как оно разоблачает «все». Эти громкие слова превращают кино и его претензии на «разоблачительную истинность» в чистейший понт.

— Интересные вы птахи! Что у них за амуниция [в коробке]?

— Не трожь! Если взорвется, ведь всех на куски разнесет!

В 2007 польский режиссер Мирослав Дембинский дебютировал со своей запрещенной, «взрывной» лентой о юных белорусских активистах, дерзко сочиняющих политические песни вопреки всем запретам Лукашенко. Ранее, в предыдущей своей работе, Дембинский отобразил связи между украинской рок-музыкой и Оранжевой революцией. Хотя русская пресса одобрила фильм, дальнейшие параллели с русским обществом и «революционным потенциалом» домашнего рока провести непросто.[229] Проблема вот в чем: самые известные деятели русского рока давно воплощают не романтический раскол или сектантство, а усваивают риторику, скорее ассоциирующуюся с самим государством. Краткий анализ понтового рокументального кино в России расскажет нам много полезного об этом парадоксе в визуальном и звуковом искусствах.[230] О нешуточной претензии на истину в песнях о «полной, настоящей» любви и ее общественном потенциале.

Звук, истина и русское рокументальное кино

Фильм «Тур», снятый Григорием Хвалынским и Максимом Матушевским, рассматривает возникновение, запись и презентацию альбома «Аквариума» 2006 года «Беспечный русский бродяга». Пресс-пакет на первый концерт во МХАТе обещал исполинский масштаб и широту охвата. «На “Бродяге” “Аквариум” свободно экспериментирует, без привязки к жанрам и стилям. Поэтому здесь есть и кельтские мелодии, и электроника, и сюрреалистический юмор, и… всё то, что они всегда любили, но по разным причинам не всегда играли. В альбоме — полное отсутствие рамок и ограничений».[231] Кроме, конечно, технических, коммерческих, жанровых…

Такие претензии на абсолютность считались допустимыми, так как «Аквариум», мол, «приносил вам то, что вам нужно. То, чего вам не хватало, а вы сами этого не знали[!]». Одним словом — всё! Эта идея и педалируется с самых первых кадров. Камера находится прямо на сцене: у нас точка зрения человека, попадающего из безбрежного закулисья в замкнутое театральное пространство. Узнаваемый силуэт БГ возникает между нами и микрофоном. Он делает паузу, подымает гитару и начинается тихий обратный счет перед первой песней. «Впервые за всю историю группы, — говорит Гребенщиков, — мы подпустили съемочную группу так близко…». Сейчас мы узнаем:

Что происходит в студии во время записи новой песни?

Что происходит в гримерной до и после концерта?

Что происходит на сцене во время саунд-чека?

На двадцать дней съемочная группа была внедрена в состав «Аквариума». Камеры включены постоянно…

А редактирование? А точка зрения оператора? А происходящее за камерой? Сразу надвигается дилемма Кесьлевского. Раздается титульный трек и прославление кочевой жизни «под песни соловья и иволги». Действие переносится далеко за пределы театра. Мы находимся под открытым небом, в более просторной, вольной реальности… и вдруг скорость кадров модифицируется в комическом подражании немому кино. Все двигается по экрану резкими толчками. Серьезное обещание широкой, природной невыразимости превращается в почти судорожную чаплинскую нелепость.[232] Мы вроде бы отмечаем «внесценическую» экспансивность, а тут чуем музыку, снятую прямо со студийной звуковой дорожки. Наглость какая!

Если честно, то, может быть, сам жанр тут грешен. Рокументальные ленты представляют собой стиль совершенно неспонтанный: простенькие вариации на уже знакомые темы. Ранние эксперименты с беспорядочным стилем «синема верите» в «Вудстоке» (1970) стали сдержанной самодовольной скукой уже через лет десять в фильме Маккартни «Рок Шоу». Многое из предложенного жанром уже нам дословно известно и в глубине своего ДНК построено на серии повторений и самого исполнителя (посмотренного еще раз, но теперь «вернее»), и саундтрека (прослушанного опять, но «естественнее»). К тому же гастроли образованы системой повторений: каждый день — новый город и не меняющийся в принципе список песен.

В понтовой надежде опять-таки показать «естественную», неописуемую всесторонность реальности, в том числе между песнями, некоторые сцены «Тура» изображают звукового инженера Александра Докшина вместе с барабанщиком Олегом Шавкуновым на лестничной площадке. Необходимые им студийные звуки находятся вне тех же четырех стен: музыканты вытаскивают барабаны на площадку (там более просторное эхо) и колотят по металлическим трубам водопровода. Соседи, наверное, были напуганы поющими батарейками и мурлыкающими сортирами.

Хвалынский и Матушевский с первых кадров сулят такие переходы: из осязаемой замкнутости театра в просторный, а может, и бесконечный лес. Гребенщиков также заявляет, что его сэт-листы построены в соответствии с неописуемым «внутренним ощущением», а не логикой. Он сознается в том, что музыкальной грамоты не знает и понятия не имеет, как пишутся ноты! Так певец якобы обходит парадокс невозможности раскрытия незвуковой правды звуком. Сидя прямо перед камерой, БГ утверждает также, что у него нет ни характеристик, ни качеств. Про него, видимо, нечего говорить, но зато он претендует на способность определять или «именовать» абсолютную неописуемость, находящуюся между словами и песнями.

В самом конце фильма у Гребенщикова спрашивают, как он относится к сегодняшнему концерту. Что ему хотелось бы сказать? Он прикладывает палец к губам, как бы безмолвно прося тишины, и многозначительно улыбается. Так он ратифицирует способность через повторенные песни не только понимать или изображать тревожный избыток реальности, но и творить его.

В диалогах и звуковой технике фильма мы наблюдаем желание уйти от всякой линейности (слов, фраз или предложений…) и как-то добраться до вездесущей действительности. По словам французского киноведа Кристиана Метца, это и желание отбросить все потребности в понтовых словах, т. е. в определенном фундаменте конкретных определений — так называемом «якоре»[233] — и махнуть в «демонстративное “Вот”!» океанического чувства.[234]

Гребенщиков в середине картины предлагает теорию, что Бог не только смотрит на мир через каждого человека, но что Он и в каждом из нас. Мы все, продолжает певец, как бесшумные волны гигантского океана, лишь бегущие по Его поверхности. Как только мы это осознаем, рассуждает он, теряется всякий смысл говорить о каком-либо разделении материального бытия и духовного. Они — одно вездесущее целое. Оно (это «всё») выражается, мол, через музыку, которая — по представлению ансамбля — воздействует «лучше и с большей ясностью, чем слова».

Чувствуется некая нестыковка между смиренностью (своих слов на фоне впечатляющих размеров [Бога, леса, океана, молчания…]) и тенденцией к показухе в таких эпизодах, где Гребенщиков утверждает, например, что полное счастье — это всего лишь хороший концерт, несколько бутылок недурного вина и сыр какой-нибудь вкусный. Благодаря небольшому спецэффекту, на разделенном экране мы видим в середине кадра БГ, говорящего уверенно и с нормальной скоростью, в то время как коллеги по левому и правому полям картины бегают туда-сюда в ускоренном темпе. Таким образом, художественный прием в «документальном» фильме не только героя помещает в центр экрана, но и его патрицианский дух оказывается в центре внимания. Так он останется стоять надолго. Высоко и пафосно. Для всех остальных следующая остановка — под столом!

В ноябре 2003 года президент Путин подписал указ о награждении Гребенщикова за вклад в музыкальную культуру страны. После таких торжественных событий и взаимного уважения возникает вопрос, не формируются ли грандиозные экологические или духовные метафоры рок-культуры по аналогии с теми органами, которым они когда-то хотели противодействовать.

Вот такие парадоксы независимо оттого, сколько молчания нам обещает певец или сколько времени мы будем бродить за кулисами. Всегда останется какой-то непередаваемый излишек между словами. Неважно, любят тебя в Кремле или нет. Любопытно, как тот же парадокс понтов обнаруживается в жанре, созданном попытками «лавировать» между разборчивой, отредактированной понятностью и самоуверенным стремлением к полной достоверности. Это стремление к тому, что русский документальный режиссер Сергей Лозница гордо назвал «незримыми фактами». А какой из них самый последний на пути ко «всей» действительности? Они же будут всплывать беспрестанно, пока кто-то в них не утонет! И что такое незримые факты вообще?

Лозница: «Это те, о которых мы не знаем. Мы подгоняем реальность под свое представление о ней. Мы пытаемся ее достраивать, не осознавая этого. Какую-то часть картины, меньшую, вы видите, а другую ваш ум достраивает. Достраивая, мы почти всегда ошибаемся».[235]

Возьмем пример теоретического судебного процесса, где юристы (и их помощники, и ассистенты помощников…) собирают абсолютно все прежде неизвестные факты. Свидетельства со стороны защиты и обвинения, факты за и против, а потом все (нескончаемые!) обстоятельства, потенциально имеющие отношение к делу, и т. д. и т. п. Вскоре сам «преступный акт» исчезает, как мы видели с Деточкиным. Остается только вышеупомянутое «Вот!»: на тебе и абсолют! Для того чтобы сделать выбор более «значимых» фактов или прийти к какому-то заключению, т. е. чтобы казнить или миловать, надо (опять же) выбрать часть той самой полноты. А это уже неправда: выкидываешь 50 % ситуации из головы (скажем, все обстоятельства, поддерживающие вину подсудимого). Чтобы сказать «да» одному выбору или полагаться на какое-то слово вообще ради любого взгляда на дело, надо отказаться от другого. В поговорке «понять — значит простить» чувствуется подлинная народная мудрость: ведь если возвещаешь истину ситуации, то выбор, казнь и все понтовые, патрицианские высказывания неизбежно отпадают, а иначе получится абсолютизм, а не абсолют.

Подобные понты от поколения дворников

«Тур», может статься, выглядит почти академическим образцом русского рокументального кино, но все-таки надо его соотносить с аналогичными картинами — и от Гребенщикова, и от других представителей того же поколения. Характерной кинолентой этого жанра представляется неудачная работа Алексея Учителя «Рок» (1987). Картина была снята в то же время, что и другие, более прославленные фильмы — «Взломщик», «АССА» или «Игла». Его претензия на истинную документальность опровергается в первой же сцене — явным озвучением чьих-то шагов!

Здесь мы видим и серьезного, задумчивого Виктора Цоя, занятого, по его словам, «работой натуральной» у доменной печи в роли нового, но все-таки положительного героя. Новое здесь — на самом деле хорошо забытое старое… В подобных совковых сценах и фразах мы переступаем грань, отделяющую «натуральную этику» или естественное право от наглости провозглашать их. Пик подобных тенденций в этом десятилетии ознаменовался отважным желанием Гребенщикова записать англоязычный альбом. Этот проект — попытка показать Западу доблестный перестроечный рок — был снят Майклом Аптедом в фильме «Долгий путь домой» («The Long Way Home») в 1989 году.

Называя свой родной Ленинград городом больной, «трагической красоты», БГ уезжает за границу покорять буржуазный Голливуд, тем самым провозглашая, что он всегда находит против чего бунтовать.[236] Пожизненный мятежник существует в бинарном мире: ему всегда необходим неприятель, без которого он сам — «никто». Другие клише бунтарской ленинградской рок-сцены наблюдаются издалека глазами британского режиссера и принимаются за чистую монету. Аптед снимает русское граффити, подтверждающее «святость» Гребенщикова и выражающее благодарность за его схождение с небес (да, буквально так…). На Западе, однако, обстановка сложилась совсем не по-русски. Североамериканская печать критиковала «Долгий путь домой» за «корпоративные видеоклипы, полные театральных поз».[237] БГ просто уехал домой. Молчаливо понтуясь. Или дуясь.

Фильм Александра Липницкого «40:0 в пользу БГ» (1993) возродил атмосферу морального авторитета. Картина касается архивной/православной ауры вокруг записи «Русского альбома» двумя годами ранее. После американской неудачи, рассказывает Гребенщиков: «Я начал активно скупать альбомы по этому вопросу и смотреть, что да как. Я открыл для себя русскую церковь не со стороны богослужения, а с бытовой стороны. Весь год я очень много читал по поводу русских святых… и всего остального».[238]

В связи с такой полурелигиозной позой вспоминается одно замечание Юрия Шевчука в ленте «Рок» по поводу материальных аспектов веры. Шевчук по таким же моральным принципам настаивает на общей ответственности верить во «что-то», в определенный объект: «Самый большой грех в жизни» — это не использовать «то, что тебе дали, не знаю — Бог, природа, или еще что-то». Фильм Липницкого приходит на выручку такому мировоззрению некоторыми шаманскими приемами. Незадолго до записи «Русского альбома» Гребенщиков покинул американское торжище и вернулся домой, поэтому Липницкий медленно ведет камеру по иконам, грустно валяющимся на грязном провинциальном рынке. Гребенщикова же мы одновременно видим вручную расписывающим фольклорные узоры дома на гжельском фарфоре… или выпивающим водочку. В руках рынка традиция умирает, а БГ ее воскрешает. Иконы, да и все православное наследие в конце СССР, возможно, стали предметом купли-продажи, а БГ со своими фарфоровыми чашками и кастрюлями мир перестраивает. Вдохновленный чем-то нетрадиционным, «шевчуковским», он этот мир освящает.

Очень невнятная звуковая дорожка фильма, можно сказать, обращает духовную трескотню БГ в осязаемый элемент вещественного мира, так как эффект сепии во многих эпизодах делает неразличимыми домашние и церковные интерьеры. Диван ли перед нами или алтарь, мы не знаем. Ладан ли в кадре или дым от гигантского косяка, сказать трудно.

Вслед за тем, продолжая затрагивать эти частные и общественные темы и вопросы веры («Русский альбом» был записан примерно во время путча), Липницкий вставляет много документального метража пожилых революционных «верующих», выступивших в защиту грязных осенних улиц от возвращения к безбожному коммунизму. Но эти пенсионеры революцией когда-то были, поэтому они символизируют суровую форму консерватизма. Режиссер увязывает съемки и православных, и советских парадов; он сравнивает церкви и ржавые автобусы. Чашки и кастрюли Гребенщикова таким же образом компонуют это совмещение духовного и слышимо земного в грандиозную материальную теологию.

Сходная тематика обнаруживается и в более поздних фильмах группы, сочетающих концертный и документальный материал: например, «Визит в Москву», «Навигатор» или «Ателье искусств». В первом из них, представляющем песни 1993 года, большинство сцен, снятых на открытом воздухе, заполнено заранее записанной музыкой! БГ сидит и болтает с журналистом, к примеру, а диалог вообще не слышен! Музыка претендует на тотальную значимость «везде», что в свою очередь приводит к несколько странному замечанию в «Ателье искусств» о том, насколько английский и русский рок одинаковы. Затем Гребенщиков пускается в трактовку песни Боба Дилана «Don’t Think Twice» («Не бери в голову»). Он поет хвалу спонтанности, а все эти фильмы заменяют спонтанность харизматическим и техническим консерватизмом. Одни позы, а не «голая, вездесущая» правда. Видимо, лучше поза, чем нагота.

До какой степени при всем при том это «всеобщее» стремление к понтовым замечаниям об универсальных ценностях обнаруживаются у других рок-музыкантов и в их концертной деятельности? В некоторых случаях, безусловно, архивный материал того же поколения музыкантов такой убогий, что нам тяжело говорить о художественных намерениях. В фильме о покойном Александре Башлачеве «Рокси-87» или в более позднем «Архиве русского рока» каждая секунда зафиксирована одной, сильно болтающейся ручной камерой. Черно-белый метраж чередуется с затуманенными цветными кадрами в реставрированной версии, включая секции, имеющие звуковую дорожку, но ничего визуального. Действие зависает, а звук продолжается.

Подобные кинофрагменты подруги и коллеги Башлачева Янки Дягилевой в 1988 и 1990-х годах реставрировались в аналогично халтурной манере.[239] В результате получился двойной архив такого низкого качества, что его реставраторы в титрах просят зрителей восполнить улетучившиеся кадры! Тем не менее, несмотря на основательный музейный подход к материалу, редакторы башлачевского кино все же вставляют «художественную» сцену: черепашье движение камеры по пустой квартире к открытому окну с намеком на драматичные, даже мифотворные самоубийства обоих певцов. Понт печальный.

Такое освящение чашек, кастрюль или раскиданных осколков фарфора и целлулоида, т. е. этическая оценка их потери, краха и поражения, может — так же, как и в «40:0» — творить мифы и оправдывать почти предумышленно низкие стандарты продюсерского труда. Почти все документальные фильмы о недавно скончавшемся Егоре Летове такие же беспомощные! Центр внимания, или точка зрения, киноверсии его «Концерта в городе-герое Ленинграде» 1994 года постоянно шатается из стороны в сторону. Действие часто не в фокусе, и с начала до конца лента чрезвычайно передержана: лицо певца еле-еле видно, хотя камера зачастую находится всего в двух метрах от него.

В более поздних записях Летова в группе «Гражданская оборона» этот стиль и его смысл не меняются. После окончательного биса камера вечно медлит перед уходящими зрителями, а затем титры фильма накладываются на одинокую, нищую старушку, подметающую пивные баночки и пластиковые чашки. Магическая, «праведная» музыка только что раздавалась в нечистом и недавно безлюдном зале, а теперь все возвращается в «империю грязи».[240] Момент понтового богоявления уже прошел.

Физическая кончина и потеря, гарантирующие мифологический статус, ощущаются сильнее всего, конечно, вокруг наследия Виктора Цоя. Существуют несколько документальных фильмов группы, включая «Конец каникул», «Последний концерт» и «Солнечные дни». Недавно, что для нас важнее, существенная часть этого материала была переработана в «документальном» мультике 2007 года «Просто хочешь ты знать».

Как и с Гребенщиковым, ранние бунтарские позы Цоя для украинского студенческого фильма «Конец каникул» позже стали напыщенной метафорой массового — и поэтому общего, даже конформистского — поведения. «Последний концерт» 1990 года полон штампованных и понтовых рок-поз. Группа подъезжает к стадиону в черном лимузине, пока камера пафосно скользит по юным ордам, втискивающимся в Лужники под шибко депрессивным бетонным олимпийским факелом. Империя грязи так помазывает другого избранного на царство.

Недавний фильм Олега Флянгольца «Просто хочешь ты знать» перестраивает эти старые картины с помощью анимационных сцен по рисункам самого Цоя и окрашенных кадров, взятых из черно-белого архивного запаса. Поцарапанные, загнутые фотографии восстают из небытия и начинают петь под фанеру! В руках Флянгольца Цой буквально становится новой иконой вместо Пушкина (танцуя на Площади искусств) или Николая I (около Исаакиевского собора). Затем гигантская бутылка портвейна, как будто из сюрреалистического кино Терри Гиллиама, вливается в жилой дом — под поднятую крышу — и разные неодушевленные предметы оживают. Рок спасет самые темные, всеми забытые углы материального мира. Только «он» дарует жизнь.

Ленинградский портвейн и казанская водка Гребенщикова раскрывают простор, подвластный лишь этим двум артистам. Каждый из них принимает или воплощает реальность, наводняя все ее символические пробелы собственной персоной. Они совершают символический процесс «раз и навсегда»: эпизоды, показывающие галлюцинации Цоя, наделяют бескрайними масштабами его город — или, по логике картины, его сознание. Всё находится внутри него: вне Цоя ничего нет. На рисунках артиста улицы разливаются колоссальными струями морской воды, взлетающими в воздух из городских люков. Город наполняется дикими животными: арктическими китами, медведями и карибу. Только Дроздова не хватает. Этому конца нет, как в мультике: «А чё-то я и сам какой маловатый. МАЛОВАТО!»

Экстравагантные, понтовые взгляды этого поколения обнаруживаются еще четче в фильмах, затрагивающих Костю Кинчева и группу «Алиса», выпущенных между 2004 и 2007: «Мы вместе: 20 лет», «Rock and Roll, это…» и «Звезда по имени рок». Последний в этом списке начинается с толпы довольно противных тинэйджеров, горланящих «Мы вместе!», хотя их вообще не было на свете 20 лет назад, пока в вестибюле человек более зрелых лет лепечет про «новое движение — православный рок». Затем в зале, рядом со сценой, размахивают российским флагом со скрупулезно выведенной надписью «Мы православные!».

В бонус-материалах DVD Кинчев дает длинное интервью о своей вере, и фильм торжественно кончается повторением эпизода, в котором два священника наведываются к певцу с просьбой об автографе. Кинчев любезно соглашается, и они, в свою очередь, его благословляют. Встреча на равных!

Апогея этот понтовый и харизматический аспект рокументального кино достигает в недавнем протославянском боевике Николая Лебедева «Волкодав». Режиссер создает фильм, чтоб возвестить (или пофантазировать) о появлении на свет православной культуры из язычества восьмого века. После релиза картины газета «Ежедневные новости» взяла у Кинчева интервью на тему взаимоотношений между беспредельным русским ландшафтом, православной духовностью… и самодержавием.

У нас очень большая территория, и все пришлые доктрины не работают! Со мной, конечно, можно не соглашаться, но я считаю, что главные факторы здесь — это византийские истоки, которые на подсознательном уровне укоренились в нашем менталитете. При самодержавии Русь множилась и множилась, все земли просились и шли к нам под крыло. А мы просто так все разбазарили. Волевым методом надо действовать. Для России характерны только кнут и пряник. Я достаточно долго на земле живу и многих руководителей видел. Путин — наилучший![241]

«Со мной можно не соглашаться», — говорит Кинчев. Еще бы! Вопросы есть? Есть. Первой на сцену просим попсу. Раньше мы слышали мнение, что понт и попса — «близнецы-братья», а тут, в конце главы, можем отважиться высказать замечание, что русский рок, претендуя на «главную национальную особенность», никакого права не имеет критиковать попсу!

Легкие понты: гламурная попса и негламурный шансон

Какие песни, такие мы.

Гр. Hi-Fi. «А мы любили»

Письмо из Простоквашино: Петр Мамонов и конец роковских понтов. Почти

В поколении Гребенщикова и Кинчева, в их материальной теологии священных фарфоровых чашек, кастрюль, поцарапанных фотографий и старого хлама, «значимость» нередко равняется «размеру», т. е. бескрайним лесам БГ или ледникам Цоя. Впечатляющие размеры всегда дорого стоят, так же как разные технические приборы, способные фиксировать их на пленке. Большое шоу нуждается в большой технике. Для многих молодых музыкантов такая техника слишком дорога. Выходит понт не полный, а в полцены. В концертной записи группы Tequilajazzz 1997 года до такой степени нет нормального освещения, что музыканты еле различимы. Точно так же первые сцены в записи группы «Король и Шут» в Олимпийском (2003) представляют музыкантов, ступающих неспешно, но целеустремленно в сторону сцены под псевдо-средневековые мотивы, якобы предвещающие королевское состязание или рыцарский турнир.[242] Воплощение средневекового понта! А когда концерт начинается, киносъемка оказывается разочаровывающе «копеечной» и инертной: съемка с разных сторон явно оказалась не по карману.

Сходное, чересчур честолюбивое стремление к «более верным» истинам или размерам никогда не иссякает. Логично поэтому предположить, что эти беспросветные, почти по-мазохистски нецелесообразные жесты оказываются формой сверхкомпенсации, если принять во внимание уменьшающееся рыночное присутствие рока и — вследствие этого — общественное значение рок-музыки вообще. Ведь имеется достаточно много документальных лент, воплощающих желание хотя бы сохранить акустическую скромность интеллигентских квартирников. В марте 1995 года поэт Алексей Хвостенко объединился с Леонидом Федоровым из группы «Аукцыон» для фильма «Хвост: Опыт построенного творческого процесса». Выступление было снято в людной, тесной, интимной обстановке однокомнатной квартиры. В руках у каждого присутствующего — бутылка чего-нибудь крепкого: «Ну, за музыку!»

Те же скромные, «интеллигентские» размеры культурного влияния обнаруживаются и через девять лет в сольном концерте Федорова «Зима». Шоу начинается с его молчаливого выхода на сцену, где он садится на единственный стульчик. Больше никого на подмостках нет, даже бэк-вокалистов. Наступает очень долгая тишина, а Федоров просто остается неподвижным под ослепительно белым светом в мешковатой футболке и джинсах. Он молчит и мило улыбается. После окончания выступления нам предложены такие же долгие съемки уже давно покинутого стульчика. Федоров оставляет еле заметный след в той огромной тишине, на которую постоянно претендует Гребенщиков.

Надежду на решение этих аудиовизуальных проблем помпезности и/или «самоуменьшения» дает Петр Мамонов, бывший лидер группы «Звуки Му». Можно сказать, что его решительная трактовка «документальной» эстетики (действительности вообще) представляет собой полную реализацию понтового потенциала роковой риторики. Он же ушел в просторную пустоту, в фундаментально анонимную, сельскую жизнь полного лоха, подальше от городской суеты. В безбрежное «всё». Вопрос все-таки в том, что его благодарственная речь на церемонии вручения приза «Золотой орел» 2007 года еще дает нам, может быть, серьезный повод для беспокойства. На первых порах он критиковал и помпезность мероприятия, и президента Путина… а затем:

Вы все играете, но эта ваша беспечная жизнь приведет к тому, что мы все будем учить китайский язык. Мой внук наверняка будет подсобным рабочим на нефтяной вышке, которой будет управлять китаец… Это мы должны что-то делать. Если так дальше дело пойдет, будем все на китайцев работать. А у них Бога нет, вот они нам и покажут… [А затем он призывает русских женщин в зале отказаться от абортов. ] Мы каждый год убиваем четыре миллиона будущих Суворовых и Пушкиных. Девки, давайте рожайте![243]

Ничего себе! Родился сам, а теперь помогает другим! Трезвый ли это взгляд, хмельной ли или просто поза — вопрос дискуссионный. Его перфомансы на сцене, однако, хотя бы предлагают альтернативу подобным разглагольствованиям. Они по крайней мере его очеловечивают, что особенно заметно в четырех постановках: «Есть ли жизнь на Марсе?», «Земля-воздух», «Шоколадный Пушкин» и «Мыши, мальчик и Снежная королева» (2001–2005). Первое из этих выступлений заслуживает особого внимания, так как оно вышло в трех разнообразных версиях общей продолжительностью более пяти часов. Среди них мамоновский фаворит — будто бы самая ранняя программа. Она явно и самая худшая по продюсерским стандартам и выплыла только после того, как Мамонов уже одобрил более новый и профессиональный вариант. Такой выбор, или предпочтение, можно понять либо как намеренное, упрямое и смиряющее существование в «империи грязи», либо как (такую же упорную!) поддержку здоровой спонтанности.

Эта сложная ситуация повторяется в других картинах. Программа «Земля-воздух» была составлена из телевизионного метража, кое-где прерываемого рекламой: тут Мамонов выступает перед избранной аудиторией. Для релиза на DVD, однако, использовалась альтернативная бонус-версия передачи: здесь студийный материал, снятый во время рекламных пауз, не вырезан. «Нормальное», иногда перебиваемое рекламными роликами шоу превращается, таким образом, в непрерывный поток. Всем неизлечимо тоскливо в паузах. Именно этим некоммерческим изображением тихого «небытия» (пауз и пустоты) отличаются мамоновские выступления от традиционного взгляда русского рока на «истинные, правдоподобные» съемки. По крайней мере у зрителя тут есть выбор версий, т. е. выбор документов или завещаний, между которыми есть пробел. Где ни хрена не происходит. Ничего вообще. Грандиозное присутствие БК становится философски более впечатляющим отсутствием: ничем, т. е. абсолютно всем. И частью передач, и тем, что между ними: и словами, и молчанием, создающим их.

Мамонов не претендует на широкие просторы — на «всё»— и не стремится казаться «беспечным русским бродягой». Если БГ хочет «заполнить» их звуком мудрых высказываний, то в работах Мамонова — в его DVD-записях, на сцене — ощущается некая смиряющая и антипафосная пустота. В пьесе «Мыши», к примеру, действие начинается с продолжительной, окутывающей черноты и молчания. И в DVD-бонусах мы видим то же самое. В начале главного интервью, снятого вроде бы экспромтом после биса, Мамонов просит ненадолго затаить дыхание. Журналист и оператор как-то неуклюже ждут его первого слова. Их даже жалко становится. Мамонов долго ничего не говорит, а в итоге все эти бессодержательные кадры все-таки остаются в записи.

На основе следующих мамоновских замечаний в той же беседе рискую предположить, что его творчество обнаруживает склонность к более правдивой, неотредактированной (и оттого демократически включающей мир в себя) репрезентации действительности. Поэтому и понтов меньше! «Если Вы… всё, что Вы сейчас или в данный момент думаете, мельчайшие Ваши мысли, какие-то эмоции, переживания, ощущения… вдруг стали бы делать, да? Вот мой театр». Автократические склонности Кинчева сразу оспариваются и ставятся под вопрос.

Мамонов продолжает: «Счастье заключается в любви. А любовь — это друг другу в жертву себя приносить». Его понятие «деяния» — далеко от тирады на «Золотом орле» и ближе к всеобщей эмпатии или ассимиляции чужих чувств. Эмпатия — тихое принесение себя одним человеком «в жертву» другому; всякие притязания на авторитетность или даже на бунтарскую бинарность автоматически улетучиваются (хотя бы до следующей церемонии вручения наград!). Это шаг в сторону истины через очень русское представление о любви, в духе вызовов Бадью и Лотмана. (Любовью же надо заниматься!)

Попса и понт: визуальный пафос вместо звукового

А как насчет нынешних фильмов других жанров, поскольку рынок давно усмирил претензии рока на эпохальную, альтернативную этику? Мы же раньше слышали, как «попса победила в противостоянии» с роком. Исполнителям, работающим вокруг да около попсового стиля, часто неудобно записывать свои выступления строго документальным образом. В поп-фильмах обычно не прибегают к «раскрывающим истину» съемкам из-за кулис. Чаще всего внешний мир приглашают на сцену.

Имеется в виду вот что: в фильме 2004 года о юбилейном концерте группы «Браво», отмечающей 20-летие творчества, множество звезд приходят на сцену к группе, гость за гостем: Земфира, Валерий Сюткин, Максим Леонидов, Жанна Агузарова… Подобным образом временные или исторические «пространства» сжимаются на большом экране над сценой, и вся концертная запись сводится к китчевому черно-белому слайд-шоу двух десятилетий совместной работы. Даже первые кадры живого выступления переходят от черно-белого архива на реальность с эффектом сепии. Долгое время, и его многочисленные персонажи все сконцентрированы в одном месте. Весь мир приходит к нам в гости, зато нам, слава Богу, в мир и не надо. Уют создан на сцене.

На самом деле на этих концертах обширный внешний мир не включается в шоу: он скрупулезно срежиссирован. Тому доказательством, например, недавние попытки Олега Газманова оживлять свои концерты «гостевыми», т. е. заранее подготовленными выступлениями Николая Баскова или Олега Митяева — двух радикально непохожих виртуозов.[244] Один постоянно орет, а другой еле-еле шепчет. Речи или жесты со стороны подобных поп-певцов по поводу центробежного движения «туда», в зал, или дальше, «во весь мир», часто выходят деревянными или даже топорными, как было, скажем, с последними концертными записями Мариной Хлебниковой. «Я люблю вас всех!» и все такое. Очень даже часто.

Из-за живучих советских традиций эстрадной театрализации, где количество костюмов или декорационных изменений превышает западные понятия нормы, спонтанность наблюдается редко. Логично, поэтому, что концертные записи попсовых звезд снимают не как живые ленты, а как «не документальные» видеоклипы, избегая постоянного вторжения незваных назойливых операторов. На недавнем концерте Киркорова в Петрозаводске после приезда звезды на «мерседесе» железное секьюрити запретило фотографировать певца в любой момент без грима — и до, и после шоу.[245]

Эти предпочтения очевидны и в недавно опубликованном монтаже первого русского бой-бэнда «Ласковый май». В картине «Белые розы белой зимы» бросаются в глаза, конечно, голая фанера и совершенно пофигисткое отношение к составу группы. Неважно, кто поет. Фильм как архивный документ все-таки бесценен и рисует далеко не самую веселую картину того времени (1989–1991). Зеленые артисты и их менеджеры постоянно между собой переругиваются: видно, и как нарастают круглосуточные вторжения со стороны СМИ, и смутные размеры потенциальной прибыли. Нестыковка между соблазнительным гламуром на подмостках и менее привлекательными реалиями за кулисами особенно очевидна в тот момент, когда один взрослый представитель группы выталкивает нерешительного юношу прямо на сцену.

В поп-музыке, поэтому, потенциал важнее любых проявлений разочаровывающей «настоящести» за кулисами: тут мы видим, как ни странно, повод для надежды, возможный шаг за пределы роковского понта. Эта коренная разница между роком и попом явственно сквозит во всех лентах, снятых по заказу Бориса Моисеева. Не избалованный, мягко говоря, блестящими вокальными данными, Моисеев на сто процентов рассчитывает на визуальное, а не на слышимое (т. е. не на «негодную настоящесть»). Так как теперешние подмостки «обиты фанерой», так сказать, мы не слушаем, а видим театральное воплощение позднего, может быть, и нереализованного, но зато напористого потенциала. В недавнем интервью Моисеев признался, что теперь сожалеет об упущенных при Союзе возможностях полного художественного и сексуального самовыражения. Все-таки время еще есть… Самые веские образцы его сверхкомпенсации можно откопать и смотреть в записях конца 1990-х, совпадающих с параллельным политическим максимализмом второго ельцинского тура.[246] В «Королевстве любви» (1998) Моисеев смело выходит на сцену, наряженный, как статуя Свободы, — под фанерную песню «Иисус Христос — Суперзвезда». (Чего?!)

Дальше первого ряда сценические возможности предпочтительнее любой актуальности. Оттуда мир смотрится непривлекательно. Если красота спасет мир на эстраде, то уроды в зале его явно губят. В картине Владимира Преснякова «Назад в будущее» есть мимолетные кадры приглашенных гостей «там», в реальном мире, а не на сцене: Пугачева, Киркоров и Кобзон. Всем до чрезвычайности скучно. Бывшая жена Преснякова — Кристина Орбакайте — через год выпустила фильм со схожими намерениями: «Му Life». На секунду замечаем в зале Сергея Зверева: кажется, он тоже в коме. Дело в том, что большинство певцов и музыкантов этого поколения реализовались в 1990-х, так же как Моисеев, когда неожиданно появилась возможность в новых и новомодных клипах уходить от всего житейского. Компьютерные изображения отражающих глянцевых поверхностей стали почти нормой в видеоклипах и заставках прайм-таймовых передач, как, например, в клипе Игоря Николаева «Портрет работы поднебесного маэстро». Пренебрегая любым отношением между весом и высотой, Николаев носится по небесам мимо церковных шпилей и небоскребов в сверкающем стальном(!) дирижабле.

Дилемма осложняется при растущем размере места мероприятия из-за той же реакции попсы на пустоту и пространственные пробелы. Поп-музыка не годится для оперных размеров московских залов, поэтому — в духе Леонида Федорова — некоторые из самых впечатляющих поп-фильмов снимались в замкнутых помещениях. Лента Павла Кашина «Акустика» (2006) снята почти целиком крупным планом. Кашин сидит с закрытыми глазами, освещение очень скудное, и поскольку ракурсы съемки не обнаруживают наличия зрителя, то о присутствии (или отсутствии!) аудитории вообще забываешь.

Такая незамысловатость временами работает в пользу детской непосредственности. Питерская тройка «Зимовье зверей» пишет музыкальные спектакли для детей и ставит их в крохотных залах, так же как современные квартирники.[247] Последним прибежищем взрослой интеллигенции поколения рока становится детская площадка. В фильмах «Зимовья зверей» каждый шаг по подмосткам доносится до слуха, зрительские головы все время занимают нижнюю часть экрана, съемки аудитории показывают минимальное расстояние до задней стены «зала». Тесно — не то слово: в стиральной машине больше места.

Сегодня нужен сильный голос, чтоб собирать залы такого масштаба, как Олимпийский. На церемонии наград МТВ в 2006–2007 в гигантском Ледовом дворце постоянно были заметны пустые места: их было такое количество, которое скрыть невозможно.[248] Попса не чувствовала себя дома. Одна редкая исполнительница с достаточно большими легкими для выступления перед подобными стадионами — это Валерия, уже снявшая фильмы своих «мегашоу» в Олимпийском и в Кремле (2003 и 2006).[249] Олимпийский DVD особенно понтово объявляет, что действие происходит перед 16 000 зрителями, но режиссер Александр Гришаев много времени тратит на манипуляции с масштабом зала. Каждый пятый или шестой кадр фокусируется на аудитории, чередуясь постоянно с кадрами музыкантов на сцене, пространство как бы сжимается. Певица и зал сложены — мы не видим пространства между ними: все снято крупным планом. Нет никаких съемок за кулисами: как и с группой «Браво», вся биография артиста представляется черно-белыми обратными кадрами на здоровенном экране, висящем над усилителями. Больше нам знать не надо.

Оба московских представления Валерии одинаковы и включают в себя мошпит под сценой, где юные фанаты стоят, как будто в махоньком клубе, и с «энтузиазмом» отплясывают. Высоко оцениваются небольшие, заманчивые размеры мош-пита, где всем хорошо. Поэтому так сильно чувствуется разница между (маленькими) подмостками и (большим, пустым) залом, между скромным потенциалом (самоопределения/экспансивности «туда») и реальностью, между активным посредничеством и «судьбой». Анализируя такую диалектику, слышим от Валерии следующее: «Кто-то верит в судьбу, кто-то творит ее сам. Но прочитать ее можно по линиям на руке: линия жизни, линия успеха… У меня самая длинная — линия любви». Ее деланная речь далека от философской уверенности Мамонова. Но зато нет хамства в адрес китайского народа!

Нервное состояние Валерии имеет и другие параллели. Например, недавние «живые» съемки пианиста Emin для DVD 2006 года по названию «Still» («Еще»). Звуковая дорожка дублирована искусственными аплодисментами. Такая фишка употребляется с угнетающей частотой на центральных ТВ-каналах, где одинаковые крики «Браво!» систематически звучат между номерами из зала. В одной модификации той же грустной темы Светлана Сурганова в рокументальной ленте 2007 года «Соль» представляет нам настоящие отходы монтажа из студийных сессий. Но, как ни странно, затем они совмещаются с псевдодокументалъными эпизодами «настоящей» работы над альбомом. Зачем же?! Под собственную фанеру она подпевает и своим мастер-лентам… Полный дурдом. Еще хуже выглядит поддельная почта от «фанатов» и другие формы общения в бонус-материалах на DVD певицы Светы или интервью с прославленными русскими футболистами, размахивающими российским флагом и «спонтанно» выражающими свой восторг девичьей тройкой Reflex.[250]

В среде попсы никто на сегодняшней эстраде не справляется с неизбывным противоречием между живой и срежиссированной реальностью — а поэтому с понтами — лучше, чем Дима Маликов. Об этом свидетельствуют его концертные ленты «С чистого листа» (2006) и «Пианомания» (2007). Последний фильм являет собой выступление перед маленькой и очень звездной аудиторией, но вроде бы все вживую. Фильм начинается довольно пафосно: в заставке рояль трансформируется в облакоО), а затем в крылья. С высоты птичьего полета над Москвой мы спускаемся к другому роялю, сделанному из блестящего и прозрачного стеклопластика. Такие божественные метафоры еще раз материализуются в передаче, когда по студии, например, ходит, а порой даже присаживается рядом с роялем его дочка в ангельском костюме — маленькая муза.

Вопросы, задаваемые важными персонами в той же студии, кажутся не только «материально обоснованными», но и заранее подготовленными. Музыканта спрашивают, например, почему он никогда не скандалит, отдыхает ли за границей. Маликов отзывается, что предпочитает Алтайскую область иностранной экзотике. Вот это понт по-нашему! Маликов «приручает» просторы по-своему: он не только сопоставляет божественность с удобным покровительством (состоятельного московского папы), но и превращает дикую тайгу в место отдыха. К этому надо добавить вездесущие блестящие предметы и сверкающий пластик. Хотя Маликов — гениальный автор качественной поп-музыки, он часто заказывает себе клипы с местом действия в роскошных гостиничных номерах и других имперских интерьерах, по которым ласково и неторопливо скользит камера. Тут сразу приходят на ум «Love Story» и недавний хит «Нравишься». Там гламур рулит стопудово!

К сожалению, глянцевые сказки в его клипах легко увязываются с протославянской мечтательностью или сепийной ширью плодородной имперской России. Рожь, рубахи и длинные рубли. Нет никакой разницы в фильмах Маликова между реальным и виртуальным или, точнее, есть огромная разница, а его старания их соединять основываются либо на дорогой и несбыточной мечте, либо на банальности. И то и другое подходит серому национализму. Политика, как ни печально, такое обожает.

В известном ироничном клипе Валерия Меладзе 1996 года «Девушка из высшего общества» певец сочувствует одиночеству богатых девиц с «натурой утонченной». Времена, однако, давно изменились, и теперь именно этим длинноногим особам принадлежит мир Маликова:[251] государственным шансонье № 1 в этой вселенной является Дима Билан.[252] Его видео 2007 года «Never Let You Go» снято в королевском концертном зале, где живые кадры переплетаются с драматическими съемками таких же гламурных, показных балерин. Они к нему постепенно присоединяются на сцене, и тогда неизбежно возникают параллели со сценарием Сорокина «Москва»: бабло, грубость и гламур — все шумно сочетается.[253] Смотреть можно, но руки прочь.

Порой принято шутить, что лучший выход из очередного такого русского кризиса — это Шереметьево-2, но есть еще и философский или художественный эквивалент. Как мы уже видели не раз, эксперименты на телевидении или в кино часто находят философское развитие в мультиках. Остроумное анимационное кино дает возможность уйти от топорного материализма благодаря способности превосходить институционные формы общественных модификаций, так как в мультиках меняется всё. В них видим воплощение бесконечного, бесстрашного потенциала. Мультики всегда впечатляют, превосходя наши ожидания, нормы и лимиты; ведь мы всегда знали, что у Чебурашки здоровые гены!

«Простое», детское развлечение таит в себе сверхъестественное искусство, опровергающее лимиты догматической риторики, так как любые повторения сверхъестественности никогда не бывают одинаковыми.[254] Поэтому она истинно революционна. Сердитая, нетолерантная этика русского рокументального кино преодолевается в фантастическом «Музыкальном фильме» Юлии Чичериной (2006). Анимации песен из ее альбома производят спиральный путь по Лондону на поездах — и настоящих, и воображаемых. Изменяющиеся пункты назначения становятся изменяющимися формами: Чичерина превращается в бабочку с зелеными крыльями, парящую высоко над городом. Еще более неестественная, радужная луна и летающие ванны вскоре вообще теряют материальность… Хорошая идея, только жаль, что анимация низкокачественная.

Такой многообещающий, но все-таки слегка грубоватый подход повторяется в переосмыслении Олегом Чубыкином вечно немодного понятия «концептуального альбома». Выпущенная сначала только в виде DVD, его запись 2007 года «Турист» бесспорно отдает предпочтение визуальному потенциалу перед слышимым. Копеечные, дореволюционные владивостокские открытки оживают в цветущих клумбах, бумажных танцовщицах в стиле Базби Беркли и других предметах. Стирается грань между одушевленностью и неодушевленностью: воплощается потенциал. В середине этого видеорассказа мужская и женская руки, снятые крупным планом, флиртуют по клавишам рояля. Вызванные ими ноты порождают дальнейшие — видимые — метаморфозы. Превращениям нет предела.

Дешевые, беззаботные и провинциальные мультики Чубыкина радостно знаменуют сам акт метаморфозы при полной неспособности документального кино воплотить (т. е. назвать и поэтому остановить) ускользающую истину потенциала. Эта дилемма ощущается особенно ярко в клипе Земфиры на песню «Почему?».[255] Он состоит из передержанных, плачевно любительских и нелестных для артистки кадров, граничащих с самоуничижением. Все снято нарочито уродливо. Вот Земфира сидит, развалившись в кресле, а на лбу красуется кусочек липкой ленты с надписью «СМЕШНО». Все так и есть, поскольку принимать понт или мажорство поп- и рокументальных клипов и фильмов всерьез невозможно.

Лучшим признанием или открытием этого двойного поражения стали недавние «Хроники преступлений» от дуэта «Чи-Ли». Фильм беспощадно высмеивает прайм-таймовые документальные «экспозе», надеющиеся раскрыть истинную личность звезд. Вначале DVD-камера тайком вносится в ночной клуб, где группа «Чи-Ли» бесстыдно (или «криминально») поет под фанеру. На самом деле дуэт совсем отсутствует — и слышимо, и визуально. Их места занимают старуха, чернокожий танцор и трансвестит. «Кто эта певица на самом деле?!» — возвышенно спрашивает закадровый голос, а затем предполагает, что она может быть либо дочкой чилийского шпиона, либо марсианкой. Шутка получается несмешной, так как ситуация не такая уж забавная. Выход из этого можно найти лишь в самых неожиданных местах. Где неуспешный понт и выпендревание воспринимаются как настоящее преступление.

За проблемами со звуком и изображением — победа скуки!

Между крайностями беспросветных претензий популярной музыки на аутентичность и/или революционный потенциал спокойно существует знакомая, не особо удобоваримая традиционная эстрада. Это то, что по-английски называется «middle-of-the-road» (MOR): «середина дороги». Шансон причисляется к этому несмелому мейнстриму. Хорошим (и хорошо профинансированным) примером отношения непредприимчивой, мейнстримовой эстрады к документальному кино служит концертная запись Михаила Шуфутинского «Пойду однажды по Руси». В качестве театрального зрелища он не предлагает ничего, кроме полного отсутствия новизны. Спать хочется. В установках DVD, однако, имеется выбор разных точек зрения на сцену. А вот это уже интересно. К тому же есть очень подробный комментарий, обширное интервью и даже возможность с помощью нажатия на специальную кнопочку посмотреть, что одновременно происходит за кулисами и в гримерке. Только вида на туалет не хватает! Обещая показать то, чего «вы никогда не видели», дистрибьютеры важно и гордо объявили «уникальное кино, не имеющее аналогов на отечественном рынке и превосходящее по набору дополнительных функций подавляющее большинство западных концертных дисков». Понт непростительный, но поставим пятерку за удачную попытку!

Все такие функции и их бесчисленные комбинации помогают оживлять или продуктивно усложнять то, что Шуфутин-ский называет «живым, нормальным действием» концерта.

Поскольку такие радикальные идеи исходят от весьма консервативного певца (хотя и при щедром спонсорстве «Славянской» водки), естественно задуматься, оставляет ли традиционная эстрада или шансон место для каких-либо славных неожиданностей?

Стоит начать с мифологизированного представителя жанра Михаила Круга, убитого в родном городе Твери в 2002 году. Долгое расследование этой ситуации уже дало несколько фильмов, включая «Убийство по законам жанра» (2006). Эта документальная картина добавляется к таким более ранним и добрым портретам, как «Просто Михаил Круг» (2005) или «Лучшие песни» (2006). Самая любопытная теория, связанная с убийством, заключается в том, что Круга убрали «по понятиям». По воровскому закону только те, кто сидел, могут петь о своем опыте и к тому же исключительно другим экс-заключенным. Круг сам никогда не сидел и поэтому представил воображенную, «ошибочную» реальность бесконечным и беззубым зрителям. За то, что он подтолкнул ограниченную реальность в сферу воображаемого потенциала (в фантазию или виртуальность, где мы не знаем, что будет), — его и убрали. За понты.

Вне песенной среды нельзя было назвать жизнь Круга рискованной. В документальных монтажах, когда его просили рассказать «побольше» о личной жизни, он просто перечислял достаточно скучные детали из собственной биографии в хронологическом порядке. Во всех анекдотах, действие которых происходит в Твери, он опять же перечисляет здания и улицы города, как будто вся телевизионная аудитория знакома с местностью. Он повторяет — раз за разом — местную правду для местной аудитории.

Когда личные интересы или взгляды Круга затрагивают крупные исторические темы, его слова делают все те же мелкие, если не мертвые, петли. Точно так же он верил, что никакой жанр не выражает «правду» российской действительности лучше, чем узкий жанр блатной песни с его неизменными стилистическими ограничениями. Он был и остается единственным стилем, по его словам, которого «заслуживает» Россия — страна, где каждый второй либо сидел, либо будет сидеть. Жанр блатной песни или шансона с его консервативностью и повторами сформирован точно по образу и подобию самой страны: «В истории России всегда были повторяющиеся “моменты”, обнаруживающие суть страны, например после революции, когда Керенский выпустил своих птенцов… или в данный момент, когда у государства нет твердой руки». По мнению Круга, если власть портит человека, то безвластье — народы.

Суровый манихеизм Круга противодействует патрицианскому абсолютизму или понтовому мажорству Гребенщикова, даже неубедительным речам о «надежде» со стороны (уже денежных!) Валерии и Маликова; он допускает низкий уровень самоопределения среди повторяющихся ограничений. Круг поет о людях, вынужденных несправедливо сидеть в тюрьме, о цыганах, которым суждено кочевать, но зато он постоянно ссылается на надежду своих героев, на их потенциал. В песнях Круга вечное цыганское бродяжничество не кончается (т. е. не кончается плохо): у него нет лимита. У этого бродяжничества (вспомним наше определение русского ландшафта) «есть потенциальные направления, а не дороги». Именно эта философия роднит блатную песню с шансоном: оба жанра, естественно, часто звучат одинаково из-за своего музыкального консерватизма, но их несомненное сходство отражает и мировоззренческую общность.

Кроме Круга, есть и другие примеры. Дебютный альбом «Калина» певицы Рады Рай вышел в апреле 2008. Верные фанаты нынешнего шансона немедленно начали сомневаться в правильности выбора народной песни для титульного трека. И впридачу «Калину» уже записывали много раз Лидия Русланова, Людмила Зыкина, Валентина Толкунова, Надежда Бабкина и т. д.

У куста калины около реки спрашивается: «Как попала она сюда?» Оказывается, что давным-давно «парень бравый прискакал», полюбовался кустом, а «потом с собой забрал». Желая посадить куст у себя саду, он его «не довёз, а в поле бросил», решив, что дома куст пропадет. Сам факт, что куст умеет разговаривать, мало кого удивляет.

А я за землю ухватилась,

Встала на ноги свои —

И навеки поселилась,

Где вода и соловьи!

Ветер гнёт калины ветви,

Да я теперь не пропаду!

Надо мною солнце светит,

Я по-прежнему живу!..

Брошенная калина вталкивает свои хрупкие корни в землю… и выживает. Употреблять или злоупотреблять подобной тематикой непоколебимой жизнестойкости с самыми разными идеологическими целями — дело немудреное. Одна советская вариация даже добавила строфу об уважении к кусту со стороны местных трактористов! В контексте сегодняшнего шансона смысл «Калины» для реальной жизни отчасти объясняет мировоззрение Круга и схожих исполнителей: тут самоуверенность и потенциал (скажем, возможная любовь или освобождение под честное слово) сильно ограничены. Такие скептические настроения в России не уникальны. Наоборот, они типичны; и они влияют на изображение самонадеянности сегодня в хитовом кино и телесериалах. Популярность некоторых фильмов и сериалов свидетельствует о том, что самонадеянность на экране надо показывать с долей иронии.[256] То же самое можно сказать о русском шансоне. Поэтому интерпретация Рады Рай (патриотического!) цыганского номадизма является образцово-показательным примером того, как представления о песенных истинах в России сегодня медленно, но верно пересматриваются. Без понтов.

Заключение: минимально понтовые песни сегодня останавливаются на «возможности возможностей»

Отсутствие достойной театральной, политической или коммерческой деятельности в России с 1990-х порождает разные диковинные и антагонистические манифестации максимализма, которые на сегодняшний день оборачиваются мазохизмом, когда желание общественной правды (того, как все воистину должно быть) выливается в стремление к самоуничижению.

Вот пример: когда недавно в Петербурге собралась «Большая восьмерка», высокопоставленные иностранные гости захотели убедиться в честности местной коммерческой практики. Поэтому на многие аудио- и видеомагазины Северной столицы нагрянула местная милиция якобы в поисках фальшивого, подделанного, т. е. нелегального продукта. Служащие магазинов сообщили репортерам, что милиционеры сами обчистили несколько филиалов и в одном случае сильно ударили продавщицу по лицу, когда она отказалась дать номер телефона хозяина.[257]

Сегодня как нарушение закона самими законодателями, так и рискованная (т. е. дурацкая) отвага продавщиц являются неадекватной затратой энергии. Это те же мазохистские реакции на общее «осознание упущенных возможностей»[258] в другой, не удавшейся (оттого и до сих пор виртуальной) реальности «советского проекта». Долгожданные, обещанные общественные достижения Советского Союза — всяческие гарантии универсальной справедливости — так и не свершились; вместо этого с 1991-го складываются иные, порой самоуничтожающие тенденции того же сомнительного масштаба. Упорное, неотступное стремление к самоутверждению влечет за собой те же отчаянные, брутальные, мертвые петли, что и у нашей продавщицы; и поэтому, как говорится, истина — в вине, и обнаруживается она лишь в глазах пьяного. Она всегда виртуальна. Особенно в России и ее любимых песнях.

А какие чувства остаются после кино с Гребенщиковым, Кинчевым, Валерией и Маликовым? Видимо, как ни грустно, остается такой угрюмый фатализм, суть которого лучше выражается в «узком», консервативном жанре и его ограниченном словарном запасе. В одной блатной песне есть такая строка: «Понятия воровские — это прежде всего понятия людские». Поэтому не зря считают в народе, что пессимист — это оптимист с жизненным опытом. Он терпит поражение, но таким же (болезненным) образом обнаруживает нереализованные потенциалы, если хватит сил, надежды и веры, т. е. преданности делу. К тому же потенциалы, как мы знаем, обнаруживаются лишь провалами.

Любая понтов ая речь о «большом или уже достигнутом потенциале (раз и навсегда)» представляет собой всего лишь жест, утешительный для говорящего, и при каждом ее произнесении усиливается осознание ее лживости. Тем не менее такая грустная реализация (такой провал) открывает и новые возможности. В русском мировоззрении их часто символизирует бескрайний и беспощадный пейзаж. Беспокоящий, но и многообещающий. Выражается этот взгляд на жизнь через песенные истории о мазохистском опыте мелких преступников, часто попадающих за решетку. Кругом одни неудачи. Понтующийся человек находится там, где и герои шансона: лицом к лицу со сплошной непредсказуемостью. Он думает (или говорит!), что точно справится; герои шансона — что вряд ли. Впрочем, может быть, ведь в жизни всё бывает, как говорится.

По той же логике оцениваются теперешние грошовые ТВ-сериалы в России и их способы отображения реальности. Это все очень далеко от грандиозности рокументального кино или глянцевой новизны московской попсы. Возьмем ради примера историческую ТВ-драму. Где там истина или документальность? Ведь даже когда пожилые зрители брюзжат, что данные исторические события выглядели (или звучали) «совсем не так», сериал может пользоваться огромным успехом. Именно так все вышло с небогато снятой драмой Дмитрия Барщевского «Московская сага» (2004). После ее успешного дебюта в прессе появилось авторитетное мнение одного московского журналиста о том, что достоинство «Саги» заключается в узнаваемости исторических сцен для зрителей, а не в документальной точности. Но если, как мы уже поняли, реальность нельзя документировать как аудиовизуальный и никогда не меняющийся факт, что именно вспоминается и одобряется? «Важны количество и узнаваемость ситуаций, в которые попадают с десяток героев. Если хотите, важны именно клише и — как можно больше».[259] Шансон воспринимается и развивается так же.

Это потому, что знакомые, канонические повторения сохраняют ключевой баланс между простой дупликацией (чего-нибудь давнишнего или знакомого) и тем, что безупречное «документальное» удовольствие (окончательное совпадение текста с жизнью, идеального «мамоновского» Бога и жизни) недостижимо. Таким образом, счастье всегда разыскивается («истина где-то рядом», может быть!), но никогда не находится (мы никогда не узнаем, что его нет). Если напоследок прибегнуть к избитой русской фразе, то «надежда умирает последней». Цыган вечно бродит (что плохо), а его движение километр за километром никогда не кончается (что хорошо!). Тупика не будет, и всегда есть надежда. Опять же: точно так представлены даль и ширь Родины в русской культурной памяти. Они вечно начинаются и никогда не заканчиваются. Особенно там, где дорог уже нет, а есть только потенциальные направления.

Шоу-бизнес или поп-музыка и в особенности шансон с их печальными, но и обнадеживающими историями о «девчонках портовых» и «шлюхах [извините!] беспонтовых» прекрасно раскрывают важнейшие философские тенденции. И всё это «хрипится под брынц-брынц или умц-умц такого уровня, что даже Иванушки отдыхают!»[260] Вот звуки беспонтового смирения. Скромного, но упрямого потенциала. А вдалеке слышится лотмановский вызов: вызов непредсказуемости будущих событий, заставляющий понтующегося нервничать и выпендриваться. Если шансон позволил нам отойти от ложных обещаний рока и попсы, то остается вглядеться в область по-настоящему безбрежной возможности. Где всё бывает и музыка теряется. Речь идет об Интернете.

Почти неосязаемые понты: ТВ, кино и дальше… в Рунет

К чему мажорство и жеманство,

Холодный взгляд, гламур, понты?

Будь проще с виду, сложной изнутри,

А не витриной яркой, за которой пусто.[261]

Рунетовский понт и исчезновение традиционного престижа

Посмотрев на шоу-бизнес, мы теперь понимаем, что более скромные формы понта отчасти продиктованы высоким уровнем скепсиса и исторического разочарования. В штампованных, повторяющихся рассказах и песнях надежда на что-то лучшее (коренной ингредиент понта) сохраняется лишь с трудом. Мало кого убеждает громкое, самоуверенное выпендривание, тем более в музыке, затрагивающей «потенциалы» любви, политики и даже самой себя (искусства).

А как насчет Интернета, куда аудио- и видеоискусство шоу-бизнеса двигается мощной волной и где человек придумывает себя, изображая совсем другую личность в параллельной, обширной, ничем не ограниченной вселенной? Какие истории рассказывает он о себе там, где на смену громогласной героике старого большого кино приходит гиковский романтизм мини-девайсов, микроблоггинга и легкого спокойного общения? Одним словом, какой уровень понта или уверенности в собственных силах приемлем и возможен в Рунете?

Почти каждый год на московском кинофестивале будущее русского кино обсуждается в напыщенных тонах. Низколобое телевидение и, что еще хуже, мораль Рунета обвиняются в уродовании современной кинематографии. Критики настаивают на том, что гордая родословная полнометражного кино теперь оказывается под настоящей угрозой со стороны беспородных форм телевизионных и сетевых СМИ. В этом беспокойстве ничего нового нет: оно стало темой общественных дебатов после долгого созревания в толстых журналах, например в «Искусстве кино». В удивительно наивной, но показательной статье весной 2007 года высказывалось изумление по поводу количества людей, весело болтающих о кино в сетевых форумах и на любительских сайтах. Автор пыталась определить эти анонимные группировки, образовавшиеся где-то между большим экраном и маленькими мониторами — между тихими благопристойными увлечениями и шумными хобби.

Журналистка описывает свое случайное открытие народа: она его нашла на форуме, созданном телеканалом СТС для сериала «Не родись красивой». Как будто подняв большой камень, она ошеломлена при виде стольких маленьких людей, занятых неорганизованными дискуссиями. «В какой-то момент я вдруг осознала, что присутствую при уникальном событии. Впервые в истории благодаря Интернету обрело голос так называемое “молчаливое большинство”. До сих пор, сколько бы ни говорили “от имени народа”, его никогда не слышали».[262]

Обнаружились массовые сентиментальные зрители, вкус которых, по мнению журнала, уже изуродовал жанровую чистоту летних кинофестивалей. В угоду той же массовой эстетике русское прайм-таймовое телевидение неграциозно вошло в мир большого кино и заняло место в фестивальных расписаниях. Затем, делая ставку на то, что, недооценив вкус публики, денег не потеряешь, ТВ-студии предложили фестивальным жюри неприятный выбор между двумя категориями «нового» кино: слащавая ерунда (спонсируемая такими компаниями, как СТС) или жестокосердная чернуха (от более «холодных» и депрессивных режиссеров, таких как Балабанов).[263]

Беззаботное и подрывное равноправие данного сетевого форума, однако, вскоре вышло из-под контроля. Канал СТС, желая нарушить гордое одиночество кино наглым популизмом, был обязан оборвать общественное участие в промоушне, им же самим начатом. Многие фанаты писали вымышленные мини-сценарии на тему «Не родись красивой» о своих обожаемых героях и закачивали их на сайт. Так как изрядное количество рассказов отличалось некой пикантностью, каналу пришлось прикрыть двери в свою (до недавних пор) общедоступную вселенную. Посетители форума обозлились— и неохотно покорились: «Форума больше нет… все пошло прахом… Спасибо за внимание…» Кино, мол, должно допускать к себе либо всех, либо никого.

Чтобы избежать подобных финансовых и риторических баталий, русское кино (так же, как и западное) мало-помалу выходит в Интернет, хотя бы в области короткометражных, полулюбительских жанров. По данным RuTube, сайт ежедневно дает возможность смотреть видео 400 тысячам пользователям и осуществляет более 37 миллионов недолгих видеопоказов в месяц. На московской презентации сетевого канала «TB-Клик» ходили слухи о том, что проект уже предлагает телевизионным продюсерам финансы, чтобы они снимали мини-драмы специально для Сети. Какие визуальные или литературные истории подойдут русским посетителям Интернета? Как русские вообще относятся к безбрежному потенциалу бескрайнего цифрового пространства, где рассказывать о себе можно все, что угодно, где даже самый грандиозный понт теоретически ничем не ограничен? Если мы установили, что ландшафт (физическое пространство) в большой степени формирует русскость, то как насчет абсолютно бесконечного цифрового эквивалента?

Различия между западной и русской сетевой деятельностью: степень уверенности

Любой анализ Рунета обязывает нас провести параллели с Западом. В недавнем посте американский интернетовский гуру Генри Дженкинс предложил девять причин, по которым YouTube заслуживает громких аплодисментов за несколько десятилетий «низового романтизма» в развитых странах и образования новых форм коллективной культуры, включая сетевое общественное и малозатратное производство.[264]

Если задуматься, то, безусловно, те же десятилетия прошли немножко «по-другому» в Восточной Европе. Ее неромантический опыт оспаривает идеализм Дженкинса, хотя бы в одной шестой земного шара. К тому же растущее предпочтение ручных девайсов в России ноутбукам и стационарным компьютерам означает, что русская коллективная культура намного ближе к опыту, как ни странно, третьего мира. Быстрое созревание телефонной технологии и смартфонов до сих пор позволяет потребителям обойти несколько фаз более ранней (и менее мобильной) компьютерной эволюции.[265] И, как мы видели уже несколько раз, мобильник в России — основной прибор даже самого молодого понтярщика. Он также теперь и один из самых распространенных способов выхода понта в виртуальность. Во всё.

Когда мы говорим о ручных девайсах в России, сразу приходит на ум одна компания: Nokia. Финская фирма — самый большой производитель сотовых телефонов в мире — обеспечивает Россию телекоммуникационным оборудованием с 1940-х годов. До сих пор она пользуется значительным присутствием на русском рынке. Лучше всего выражает принципы компании знаменитый рекламный слоган: «Nokia: объединяя людей». Как известно, многие англоязычные туристы на Арбате и в других людных местах столицы могут видеть левые модификации финского пиара. На майках читаем: «Vodka: объединяя людей». Подобные шутники в Польше и Венгрии пользовались этим слоганом, чтобы сотворить целую серию порнографических пародий. Не будем тут приводить их, даже после бесстыдного мата прежних глав. (Британское ханжество!)

Такие порно-шутки — и визуальные, и вербальные — имеют сложный и культурно специфический резонанс. Обратимся еще раз к романтике Дженкинса применительно к самым непрофессиональным, географически разобщенным жителям Рунета. Могут ли Интернет и его понтующиеся любители отвести удар московского ТВ или кино, тем более что самые преданные пользователи Сети живут дальше всех от столицы? Ведь никто не мечтает о новой судьбе или сетевой славе больше, чем провинциалы. Именно они видят самую большую пользу в цифровой культуре: она их соединяет с «центром». С московской крутизной! Вроде бы.

Идеалистические гики скажут с некоторым отчаянием, что «эпоха всесильных масс-медиа заканчивается».[266] Понт стопроцентный. Их союзники подтвердят, что «у нас на глазах происходит в известном смысле возвращение к эпохе, когда еще не было СМИ, а все возможности коммуникации ограничивались почтой и слухами». Но как могут прыщеватые блогеры, под- или мобкастеры революционно «объединяться»? Единственное решение, быть может, находится в золотой середине между этими крайностями, между миллионами провинциальных, бездарных mp3-файлов или видеостримов из глубинки и пышными московскими каналами. Именно посередине такой шкалы обнаруживается действие экономического феномена, называемого «длинный хвост».

Мысленно построим график. Вертикаль отражает популярность каналов и передач, а горизонталь — их количество. Получается кривая, которая резко спускается сверху вниз. Наверху слева находятся популярные СМИ, блокбастеры и хиты. А вниз направо «до бесконечности тянется “длинный хвост”, сотни тысяч произведений, про которые вы, скорее всего, даже никогда не узнаете».[267] Это все провинциальные и любительские проекты. Спрос на такие многочисленные, малоизвестные продукты или передачи так мал, что делает почти глупым их производство, а их суммарная ценность и потенциальная прибыль во много-много раз превышает прибыль от самых знаменитых хитов. Такая схема отражает и неравномерное распределение русского населения на карте. Всего несколько крупных городов и миллионы неизвестных сел.

Медиа низкого спроса — подкасты, дилетантские песни и региональные клипы деревенского выпендрежа (со своим бесплатным хранением) — порой могут овладеть недурственной долей рынка и тем самым временно превзойти блокбастеры и государственные СМИ, если они распространяются достаточно широко. Теоретически. Если музыкальные порталы, скажем, будут предлагать посетителям сайта скачивание, то реклама, встроенная в аудиоконтент, может принести им доход, финансово поддерживающий сайт и его дальнейшую раскрутку. Качество ресурса, если все сложится, улучшится, и тогда можно подписывать контракты с музыкантами на эксклюзивную дистрибуцию.[268] Есть такой вероятный сценарий, или голубая мечта.

Помимо того, что вообще в России всегда возможны два варианта развития событий: наихудший и маловероятный, есть и одно «но». До какой степени акулы московского бизнеса допустят справедливую конкуренцию по западным образцам? Дело далеко неоднозначное из-за местного, постперестроечного феномена под названием «клановый капитализм». И тут сопоставления с западным бизнесом не получаются. Из-за низкого среднего заработка, меньшего доступа к бесплатному цифровому хостингу и разделяющих расстояний даже скромное финансирование романтических, малозатратных и понтовых проектов по схеме «длинного хвоста» часто неосуществимо.

Русские кланы далеки от многочисленных утопий цифровой коллективной культуры. Постсоветские трансакции основываются преимущественно на личных отношениях, а не на формальных правилах. Цели таких отношений определяются не заранее, по давно существующим понятиям, а формулируются каждый раз по-новому в непредсказуемых разговорах между членами маленьких групп друзей или коллег. Опять же (общих, общественных) дорог нет, есть только направления. Они образовываются в маленьких группах. Русскому бизнесу бескрайний мировой рынок вроде бы не нравится. Доверять ему невозможно. Мало хорошего это обещает философии личного участия «во всем».

Причина мелкого кланового поведения и высокого уровня недоверия к цифровым просторам (особенно среди мафиозных поклонников Круга!) видна даже на государственном уровне. В опросе 2004 года Всемирный банк установил, что 75 % русских концернов все время боятся «непредсказуемого толкования» государственных законов.[269] Из-за высоких цен компьютерная техника цифрового общения остается для многих людей недоступной, а даже если она доступна, то участие в сетевом бизнесе по принципу «длинного хвоста» блокируется и усложняется из-за злоупотреблений Уголовным кодексом со стороны представителей власти, например милиции или других инстанций. Бабло и братва мешают всему: отсюда весь цинизм. Возможность полноценно действовать в Сети остается маловероятной для большинства людей, что только усиливает обратную реакцию. Стремление проявить себя в цифровой сфере постепенно становится идеей фикс.

В предыдущей главе мы уже видели такое искажение закона самими законодателями, провоцирующее рискованную, почти бессмысленную смелость как мазохистскую реакцию на осознание упущенных возможностей и печальную реальность не только личной, но и (до 1991 года) общественной жизни. Подобная обратная реакция принимает тревожные размеры.

Как это было сформулировано в фильме «Бой с тенью 2: Реванш»: «Надо идти до конца [с этим реваншем]. Слышишь меня? И не думай о том, что будет потом». Главное, как говорится, ринуться в бой, а там как Бог даст… Это сегодняшний отчаянный сетевой понт или настоящая храбрость? В любом случае, все говорят, что хочется больших возможностей!

Помимо философских или финансовых проблем общественного и цифрового доступа есть и другие. Технические, например. В данный момент сравнительно медленно открывается служба «3G» в разных районах России: это так называемая техника третьего поколения, соединяющая высокоскоростной мобильный доступ с услугами Сети. Она дебютировала только осенью 2007 года.[270] К тому же у 73 % граждан России нет регулярной возможности выходить в Интернет по желанию: чаще всего, потому что компьютер и связь находятся на работе, а не дома.[271] Оттого важность мобильника как личного маленького ключа к универсальности только усиливается.

Недоиспользование виртуального потенциала также усугубляется из-за того, что Россия — одна из немногочисленных стран в мире, отдающих предпочтение отечественным сайтам и поисковым системам.[272] Желание граждан видеть друг друга и общаться виртуально, т. е. абсолютно, лишь увеличивается; в принципе люди в восторге от вечной безбрежности Сети. А на практике, даже когда это желание осуществляется, все очень локализовано! Особого стремления к интернациональным, универсальным сетям не замечается. Понтовая риторика и более прагматичное, индивидуальное поведение не совпадают. Как это было с любимой рок-музыкой.

Несовпадение идеального (желаемого) с материальным (физически возможным), теоретически виртуального с вероятно ограниченным отражается даже в том, как русские достают себе кино или музыку в Сети. Около 95 % всех посетителей Рунета хотя бы иногда баловались с виртуально неограниченным выбором онлайнового шопинга; три четверти из них, однако, готовы платить только при физической доставке![273] Как мы раньше слышали: «Вот ведь блин… всем так хочется перемен, а как только они приходят — с ними в комплекте панический страх». Авоська не нужна в таких сферах, где одним судьба улыбается, а другим строит гримасы.

Подготовка к потенциальным возможностям Сети в клипах, ТВ и кино

Некоторые музыкальные клипы отражают именно такое некрасивое волнение понтующегося перед цифровой абсолютностью. Стоит только обратить внимание на недавнюю волну «патриотических» клипов от далеко не молодых рок-музыкантов. Группа «Пилигрим», в частности, поет вот о чем: «И татарин, и русский, и бурят, и еврей; и чеченец, и чукча, и башкир, и карел… Все народы России будут вместе всегда. Пусть горит над Россией надежды звезда». Этот гимн надежде — универсальной соборности — уже привлекает на концерты скинхедов, бритоголовых представителей экстремального национализма, определяющего «Россию» не общей, абсолютной соборностью, а противоположной идеей: надо, мол, выкинуть кое-кого из страны, и тогда у нас будет настоящая нация. «Все» — относительно.

При желании найти коренную причину такого непостоянства достаточно посмотреть в окно.[274] Опять мы сталкиваемся с тесной, давней связью между пейзажем («всей страной») и понтовым взглядом на жизнь. Надо в этом признаться, а не «воевать» против этого в приступе гормонального ребяческого мачизма, как в другой песне «Пилигрима»: «Бились насмерть с врагом наши деды, отцы. Мы должны сделать все, чтоб сбылись их мечты. Мир свободы и счастья построим трудом. И одною огромной семьей заживем». Плакать хочется… чесслово.

Здесь есть коренное противоречие, и оно ни к чему хорошему не ведет: любовь к пространству, которое якобы «защищаешь», рано или поздно перерастает в ненависть, когда его границы недостижимы (физически или умственно). Просторы, виртуализированные лжеправославными разглагольствованиями, отчаянной постсоветской ностальгией, волнением перед цифровой вселенной или даже дестабилизацией старого статуса простым капиталом, порождают обратную, лютую «домашнюю» реакцию. Любая попытка свести обожаемую истину к определенному понятию, к «нашим границам», к одной стране или группировке, автоматически обречена на неуспех. Любовь к Матери-России, основному символу национальной истины, оборачивается — рано или поздно — ненавистью к тем же женским метафорам. Тут в который раз проявляется психологический эффект ландшафта, который мы видели в фильме «Эйфория»:

Отсюда и демоническая природа той женственности, которая раскрывается в теле России, — как все дальше влекущий, душу изводящий простор, который никакому богатырю не наполнить собой. Так соединяются эти три мотива: простор, женственность и тоска в стихотворении Блока «Россия» (1908). Долгая дорога, мгновенно мелькающий взор из-под платка и глухая песня ямщика с ее острожной тоской. Встречная незнакомка, «разбойная краса» — Россия всегда проносится мимо, ее не догнать, не остановить, тяга к ней безнадежная, гиблая, дорога к ней всегда заканчивается другой далью. Для богатыря-странника эта даль, с которой он навеки обвенчан, — неутолимый соблазн, сама блудница вавилонская, раздвигающая ноги на каждом российском распутье.[275]

Мать-Россию не интересует твое рвение: это же природа! Но это так обидно, что хочется показными актами самопожертвования заставить страну любить тебя: отсюда начинается стирание грани между понтовым героизмом и мазохизмом. Как только возникает мысль, что истина имеет адрес, название или нуждается в твоей защите (в бинарном противопоставлении «дома» с каким-то врагом), тебе хана. Истина, представленная бесконечным, бескрайним пространством (либо физическим, либо цифровым), соответствует скромности, а не гормональному националистическому нахальству. Если что-то расположено «везде», то… ну в общем-то все уже понятно. Если можно толковать взгляды «Пилигрима» как провал в одной из четырех сфер, назначенных Бадью для создания потенциальной истины (в политике), то как насчет других?

Любовь к «виртуальной» Родине, разумеется, до какой-то степени пересекается с проблемами любви личной. Несколько недавних кинолент рисуют эти глубоко укоренившиеся идеи. Они отражают мировоззрение людей, окрыленных донкихотским стремлением к универсальному общению, к бесконечной любви… а тогда у них наступает неверие в себя плюс склонность к понту. Наилучший киножанр, традиционно способный раскрывать вопросы виртуального, «коллективного» общения (тебя со мной!), — это романтическая комедия.

В таких фильмах сегодня идет постоянная поп-музыка на звуковой дорожке. Звучащая далеко за пределами даже самого большого экрана, она всегда подчеркивает эмоциональную ограниченность действующих лиц ироническими аллюзиями на их любовные неудачи. Делается это так: запускается красивая песня на фоне действия (по всему кинозалу, за пределами видимого действия), а перед нами герой неуклюже борется с чувством утраты самоконтроля. Музыка идет — распрекрасная, а действие на экране — комическое. В этом и весь юмор: иногда этот прием называется не «ассоциацией» вездесущей музыки с физическими поступками актера, а «бисоциацией». Через превосходную музыку мы ощущаем и смехотворность, и глупость собственных действий: видим себя в неловких действиях кинолюбовников. Сочувствие неудачам понтующегося героя на экране (сейчас) рождает у нас надежду на собственный романтический потенциал (потом, после титров). Провал открывает новые возможности.

В молодежном фильме 2007 года «В ожидании чуда» прием бисоциации употребляется довольно часто. Вот под какие фразы фильм рекламировался по всей стране: «Майя была уверена, что все слова, которые начинаются на “не”, как раз про нее — невысокая, некрасивая, несчастливая… Но она не отчаивалась. Ведь главное — это поверить в собственные силы. Измени себя — и мир изменится вместе с тобой, а жизнь наполнится настоящими чудесами». В Майе примечается миниатюрная версия той же философии, переданной через колоссальные усилители взрослыми, мускулистыми и достаточно волосатыми музыкантами группы «Пилигрим». Тем не менее зрителей это не убедило. Даже скромная уверенность Майи показалась понтом.

Героиня оказывается на периферии городского пространства: «Удивительно, что в городе, где постоянно перемещаются миллионы людей, человек может быть одиноким». Но она справляется. Она находит себе бой-френда. Своего принца. Зрители не поверили: это просто нереально. Несбыточно. Неубедительный понт.

Можно отыскать в фильме сугубо американский подход к жизни: ведь их Золушки рассчитывают не на чудо, а на самих себя. Не теряют туфельки, убегая от принца, а надевают туфли Prada и идут на свидание с ним. Поэтому наша героиня, веря в чудеса, знает: главная ее задача — «поверить в себя».[276]

Пресса изобиловала сравнениями с фильмом «Москва слезам не верит» и косвенно с его «утешительным реализмом». Это, если вспомним, открытие в действительности какого-то неисправимого эксцесса («невообразимой» любви, например), а утешение наступает, когда становится ясно, что такая любовь недостижима.[277] Майя оказалась неубедительной героиней. «В студию! Всем лузерам утешительный приз!»

Такой избыток — объект и желания, и страха одновременно: он проявляется виртуальностью за пределами романтической или революционной риторики. Далекий от веселого общения на YouTube или Second Life,[278] он обнаруживается не только в романтических комедиях, но и в ТВ-драмах о революции и ее эксцессах. Например, сериал «Завещание Ленина» Николая Досталя, снятый по мотивам «Колымских рассказов» Варлама Шаламова. Этот сериал — попытка восстановить политическую истину, на этот раз в солидной драме о документированном прошлом. О «настоящем».

В 1929 году Шаламов был арестован за распространение письма Ленина соратникам по партии, в котором многим из них (в том числе и «грубому» Сталину) была дана очень негативная характеристика. Шаламов, другими словами, не разделяет представления о партии как о «единственной, всегда правильной партии», для него полную, абсолютную значимость имеет революция. Он в нее просто верит: не в идеологию, а в революцию как в непредсказуемое событие, нарушающее навсегда обычный, знакомый порядок вещей. Его революция нигде не останавливается, поэтому не имеет ни пределов, ни конкретного образа, ни вождя — ведь дать имя такой «безобразности» невозможно. А когда речь идет о революционной политике как об абсолютной, децентрализованной и центробежной любви «ко всему» или необузданном потенциале, то прагматичные политики (со своим здравым смыслом и всяческими «планами» на будущее!) сильно обеспокоены. Хочется утешения вместо постоянной подрывной деятельности. В конце концов перед лицом виртуальности, где может случиться абсолютно всё(!!), хочется правил.

Виртуальность + правила = утешительный прайм-тайм!

Сегодняшнее отношение к виртуальному бескрайнему общению или, точнее, к взаимодействию бесконечного множества коллективных культур формируется под воздействием привычных, традиционных стереотипов. Как было сказано в ТВ-сериале «Вепрь»:

— А вот такой момент… «Временные трудности».

— А знаешь, как наши временные трудности называются?

— Ну?

— Постоянные.

Постоянное возвращение к одним и тем же проблемам порождает повторяющиеся темы, приводя к неожиданным совпадениям романтических комедий и политических драм. Если считать, что такое слияние разных жанров объясняется коллективной реакцией на недавние разочарования или травмы даже, то полезно кое-что отметить по поводу аналогичного развития советского кино после смерти Сталина. Тогдашняя ситуация — похожая.

Режиссеры, осмысливая политические, общественные и психологические перспективы в свете дискредитации сталинских заветов, переписали биографии многих киногероев и героинь. Сценаристы обратились к более молодым, неоперившимся действующим лицам, часто изображая их в групповой активности (в школе, спортивной команде и т. д.). Фильмы о молодежи показывали новые потенциалы нового общества, и вместе с этими более дерзкими, если не понтовыми, героями постсталинского кино зрители эпохи оттепели тоже определяли границы новых, неожиданных сфер деятельности, даже новой реальности. Так формировались «ключевые образы [пересмотренного, взрослого] национального сообщества».[279] Новые герои формировали новый романтизм. Только потом, во времена «застоя», как часто бывает, опыт и крепкие напитки победили молодость и веру. Вернулись более взрослые и более циничные персонажи. И «утешительное» кино.

Та же интерпретация молодой виртуальности задает форму самых популярных телевизионных сериалов сегодня с точки зрения их кинематографических и музыкальных тенденций. Который раз из оркестровой ямы (из-за пределов ТВ-экрана) доносятся ритмы и звуки, выражающие нечто такое, что слишком красиво или слишком страшно для прозаической речи. Вечный, безбрежный потенциал юности — когда еще далеко до взрослых разочарований и запоев — сегодня рассматривается сызнова в кино и ТВ-шоу, часто спонсированных государственными деньгами. Они обращаются к теме виртуального / возможного через призму уже сложившихся форм и традиционных жанровых правил! Эти повествования стремятся как-то совмещать ограниченное (традицию / изображения по квадратному экрану) и неограниченное (вездесущий потенциал / «за-языковую» музыку). Всем так спокойнее.

Возьмем, например, сериал «Кадетство». Действие происходит в Суворовском училище города Твери: подобные военные школы были созданы при Сталине в 1943 для обучения и воспитания детей советских солдат и партийных работников. В сериале мальчики исследуют пределы новой реальности, уверенности, если не наглости, и поэтому (потенциально!) постоянного, ничем не ограниченного понта. Пресс-релиз сериала звучит так:

Мальчишки четырнадцати лет оказываются в Суворовском училище — кто-то благодаря семейной традиции, кто-то ради высоких идеалов, а кто-то даже не по собственной воле. Поступив в Суворовское, ребята поначалу не представляют всей степени нагрузки, а главное — ответственности, которая окажет глубокое влияние на их последующую жизнь. Издавна, начиная с XVIII века, из стен кадетских корпусов выходили благородные офицеры, цвет нации, защитники Отечества, опора и гордость высшего общества…

Продюсер Вячеслав Муругов сказал военной газете «Красная звезда», что сериал повествует «обо всех нас, о нашем обществе, о любви. Сейчас особенно нужны хорошие фильмы. Народ подделкой не возьмешь. Настало время, когда затертое, обескровленное слово “патриотизм” снова стало востребованным. Я искренне ждал этого часа, когда чистота помыслов возьмет верх над сиюминутной мишурой пустых устремлений».[280] Поэтому мальчики-герои неспешно устанавливают свой новый мир и все его возможности в рамках консервативных традиций.

«Кадетство» удивляет по-разному: первое — своей длиной. В бесчисленных сериях в течение трех сезонов и потом еще в продолжении «Кремлевские курсанты» делаются попытки найти равновесие между (почти) бессвязным форматом, не имеющим заранее предусмотренных ограничений, и линейным рассказом о медленном движении всех мальчиков к получению одного и того же — диплома. Вторая причина удивляться этой «драмедии» заключается в ее отношении к озвучиванию. Сериал почти полностью лишен дублированного диалога: мальчикам, очевидно и к счастью, давали право перешучиваться между собой экспромтом на съемочной площадке. Переозвучивать такую скорую речь было бы сложно: поэтому «Кадетство» — лучший телевизионный за последнее время образец живой речи и бойкой молодежной болтовни. Такой слегка понтовой речи в сериале противопоставлена более сдержанная, традиционная манера офицеров-воспитателей.

Несмотря на возникающую в итоге атмосферу общего уважения, однако, любая драма нуждается, ну… в драме. Автоматически поэтому возникает дополнительная дилемма: снят ли сериал по государственному заказу или, может быть, частая критика в сценарии таких проблем, как несправедливость, блат, дедовщина и т. д., намекает на обратное? А как насчет настойчивого обращения к музыке, предложенной группой «Ранетки» и другими артистами московского лейбла «Мегалайнер»? И последний вопрос: зачем вообще в этом сериале поп-музыка? Это циничное использование сентиментальной, «океанической» музыки для узкой политической цели? Может быть, это то, что, по словам одной зрительницы, «раньше называли “лакировочное кино”, которое к жизни не имеет никакого отношения»?[281]

Группа «Ранетки» написала новую песню для сериала помимо старых треков, которые слышатся на фоне действия каждый раз, когда кадеты оказываются на диско. Бесконечно. (Был бы я кадетом, давно убрал бы диджея.) Она называется «Мальчишки-кадеты»: «Первый день новой жизни настал. Первый раз в жизни ты не опоздал. Вернешься, не вернешься в детскую мечту. Главное впереди, верь и иди… Понял вдруг, без друзей нет потерь. Понял вдруг, стал взрослей — и что теперь?» Проблемы настоящего, правдоподобного самоопределения Майи из нашей романтической комедии остаются, даже когда речь идет о реконструкции взрослых, советских связей. Надо якобы «верить». И все!

В СМИ долго не было конкретной или надежной информации о том, спонсирован ли сериал Министерством обороны. В конце концов оказалось, что да. Эта неуклюжая государственная поддержка на самом деле имеет смысл, особенно с точки зрения кастинга. Главный герой «Кадетства» — Александр Головин, выпускник «Ералаша». В том же образе шального, если не бесконтрольного мальчика Головин теперь играет роль Макарова, избалованного и очень «эмоционального» сына местного политика. Как Муругов говорит, «в нашем сериале он хоть и “папенькин сынок”, но далеко не сволочь. В нем — здоровое зерно. У него есть характер. Он входит в коллектив, заслуживает уважение».[282]

Стремление Макарова заслужить положение в коллективе называется «комедией», добавляет Муругов, так как «смеяться, согласитесь, лучше, чем плакать». Три тысячи новичков погибают в России ежегодно от дедовщины. Невеселая реальность уступает место безопасной иронии, такому же печальному осознанию неоправданности слова «комедия». «Кадетство» — очень развлекательный и высококачественный продукт, но не надо делать вид, что «комедия» тут смеется над чем-то: смех здесь скрывает суровую реальность, ту, которая, как и в эстраде, делает уверенный понт малодопустимым.

Понт и последний шаг в ничто: «Аууу! Тут кто-нибудь есть?»

Можно ли говорить о финансовых или технических изменениях в ближайшем будущем, которые позволят русским посетителям Интернета или любимым теле- и киногероям относиться к виртуальности по-другому? По мнению некоторых известных экономистов — нет. Время от времени даже высказывается точка зрения, что все большее ограничение финансовой и технической свобод на сегодняшнем рынке становится фатальным и подтверждает «распространенное мнение в политической науке, что рано или поздно демократия в любых общественных организациях неизбежно капитулирует перед новой олигархией».[283] Ой!

К тому же, если иметь в виду нишевую деятельность сетевых подкастеров или проектов в области веб-ТВ, то они без массовой активности и глубоких карманов не смогут предложить выхода из «роковых» экономических процессов. Еще большим фатализмом повеет, если задуматься о характерных особенностях формирования любительских групп в Сети вообще. Это уже не экономический, а социологический аргумент, объясняющий, почему сетевой понт не превратится в реальность.

На MySpace, к примеру, члены любой новой группы социальной сети, скажем молодых музыкантов, сначала будут понтово кричать о том, как классно творить в условиях абсолютной свободы. О том, что наконец-то они могут сделать. Затем, однако, на фоне ничего и пустоты, где все возможно, они чаще всего начинают творить друг для друга в группах «френдов» той же социальной сети. Уровень и частота критики — среди знакомых — вскоре начинают падать (френды не хотят обижать друг друга!), и возникает эффект так называемой «плоской дистрибуции новаторства». Имеется в виду вот что. Когда художники творят для уже знакомой и восторженной аудитории, количество работ увеличивается, а инновация идет в обратном направлении.

На сайте «Википедия» то же самое: софты открытого источника вдохновляют колоссальное, потенциально бескрайнее авторство, но высокая посещаемость и постоянная, всеобщая редакторская работа над любой статьей уменьшают шансы появления неправильной, уникальной или «незнакомой» информации. Поэтому «Википедия» приумножает уже укоренившиеся взгляды… и ощущение фатализма. Конечно, это не чисто русское явление, а неизбежный аспект сетевой активности вообще.[284] В России, однако, это приобретает особое значение и резонанс, тем более в контексте кланового капитала. («Бармен! Мне сто грамм!»)

Если принять данную теорию как факт, то чисто русское рвение в сети к нововведениям, чтоб «проявить себя в деле», будет только усиливаться. Это — как ни печально и ни парадоксально — возвращает нас к вышеупомянутому вопросу «излишней» энергии. Но в Сети или в коллективной деятельности она постепенно исчерпывается. Рано или поздно эта энергия выливается в «плоскую дистрибуцию новаторства», особенно если человек остается в рамках маленьких групп: в консервативной, коллективной и «государственной» эстетике. Тем самым в пространстве создается цифровой уют.

В итоге, к сожалению, надо признать, что сетевой романтизм Дженкинса изувечен в России клановым капитализмом (продуктом циничного социализма!), технической недоразвитостью и мировоззренческими колебаниями между надеждой или уверенностью в себе и общественным фатализмом. Это к тому же колебание между безбрежным ландшафтом (физическим или цифровым) и более безопасной, если не надежно огороженной территорией. Между уютом и простором. Особые контексты сетевого общения и деловой практики ведут к достаточно печальному, понтовому отношению к виртуальности: «Слава России», «В ожидании чуда», «Завещание Ленина» и «Кадетство» — все помогают нам разобраться, как строится русская коллективная активность в Рунете. Старые представления о том, «что можно», придают форму новым. Эти петли и повторяющиеся мнения показывают, насколько западный цифровой романтизм (и его желания) не совпадают с русскими влечениями.

Однако! Поскольку все это — постоянное травмирующее переделывание того, чего никогда не было (вступление в невиданное «ничто», в бесконечность), такой процесс, вероятно, не должен достигнуть какого-то (страшного!) финиша. Здесь философия шансона и вечно кочующих цыган Михаила Круга кажутся еще привлекательнее. Тем более в стране, где три тысячи мальчиков погибают от рук армии, якобы их защищающей, и «жизнь» уничтожает среднего гражданина в возрасте 57 лет. Если этот мировоззренческий процесс никогда не кончится, то он хотя бы не кончится плохо. Опять видим, почему и как в России «процесс» или «событие» оценивается выше понтовых «целей».

Нереальные размеры этой страны и порождают революционный, пылкий потенциал, и одновременно являются главным или непреодолимым его препятствием. Вот откуда огромный оффлайновый успех «Кадетства» и его утешительного реализма. Сериал пользовался таким успехом, что его онлайновые фан-клубы долго волновались, как справиться с неизбежностью последнего эпизода. С неотвратимостью конца. Предложенные меры включали в себя голодовку, запой и даже самоубийство![285] А самый популярный выбор? Пересматривать те же передачи, раз за разом. Так и на улицу не надо выходить. И страшно не будет.

Поэтому не рекомендуется строить личное отношение к политике или любви по образцам ТВ-сериалов или интернетовского общения в социальных сетях Рунета. Аршавин, Лошарик, зеленый крокодил, Кука, беглянки, лохи и Русалочка предлагают лучшие примеры! Это они для нас воплощают мимолетную смелость перед тем, что может случиться на гигантском поле игры или в его цифровом эквиваленте. Смелость перед действительностью, начинающейся там, где кончается последняя дорога. Где понты — своими провалами — обнаруживают размеры настоящей русской любви, политики, науки или искусства.

Заключение: люби по полной! И не бойся ошибаться!

Я подыхаю на работе,

Потом бухаю, потом в блевоте,

И нету в жизни ни х*я этого… как его… о!

Счастья!

Гр. «Ленинград». «Дачники»

Понтующийся вечно обеспокоен, и поэтому мы его, возможно, простим. Ведь он сам не верит тому, что говорит, — хотя бы подсознательно. Он волнуется о том, что может произойти в новой, незнакомой ситуации, и одновременно сомневается в собственных силах. Он боится угроз со всех сторон, но лишь в этом состоянии обеспокоенности, по понятиям современного европейского психоанализа, человек может приобрести подлинное представление о реальности! Понтярщик, тем не менее, боится поражения, и сегодня ему особенно тяжело. Сплошная финансовая и общественная нестабильность. Живет он в постоянном страхе, ведь может стрястись что угодно: маска или потемкинский домик упадет, и тогда…

Он находится во власти отрицательных отношений, очень похожих на позитивное(!) приближение к истине — к истинной, невиданной любви например. Его страх перед разоблачением (и, следовательно, стыд) структурно напоминает страх перед полной, неведомой правдой. Реализация «полной картины» любой ситуации или того, что не поддается описанию, конечно, страшит! Нужен прыжок веры. Тут наглость понтующегося и риск истинно верующего, например Авраама, — совпадают. Понтующийся должен убедиться (хотя бы на секунду!), что все — вопреки логике — получится.

Он опасается, что все будет потеряно. На самом деле — все наоборот! Жуткие, постыдные провалы, от которых он постоянно защищается многословными байками, ему позволят, может быть, почувствовать ту реальность, у которой нет названия вообще. Из всех подобных или аналогичных провалов самый наглядный — крах советского проекта в 1991-м. Его можно толковать и как эквивалент огромного количества личных поражений, и как открытие новых потенциалов: ведь потенциал всегда виртуален. Он реализуется либо в момент потери, либо когда чувствуешь ее возможность (когда все, что угодно может случиться!). Это мы видели в первой, «футбольной» главе, когда речь шла о революционных потенциалах, открываемых спортивным поражением.

Любой революционный акт предназначен бесповоротно изменить жизнь. Чтобы ничего знакомого не осталось. Чтобы смягчающих обстоятельств не было. Люди пасуют перед такой возможностью, полагаясь все больше на бинарное мировоззрение. Так, однако, подлинная картина реальности никогда не сложится: мир остается разделенным на две части. Как поется в одной записи группы 2Н Company, «мне нужны враги, чтобы в этой жизни как-то на плаву держаться! Кроме денег, мне нужны враги». «Все» — страшит. Это всегда слишком.

В философии таких мыслителей, как Жижек и Бадью, революционная преданность «всему» потенциально обнаруживается в четырех сферах: в политике, в науке, в искусстве и — что для нас главное и самое приятное! — в любви. Тут можно испытывать поражения. Тут надо терпеть неудачи раз за разом. Только так мы узнаем, что такое полная, настоящая любовь (все, чем она может быть). Только так поймем, что любовь — это состояние, а не цель. В один прекрасный день забудем все понтовые наклонности и окажемся в любви, в деле и т. д. В состоянии вечных перемен, где смягчающих обстоятельств нет — и не будет.

Чтобы открыть для себя все возможности любой ситуации, уже реализованные и (пока) не испробованные, надо терпеть неудачи и так, фиаско за фиаско, обнаруживать новые потенциалы. Если бояться, то это уже не полная (не настоящая или истинная) любовь. Понтующийся стоит на грани этой возможности: ему не хочется испытывать вечный комплекс неполноценности и нереализованного потенциала. Или чувствовать себя «никем». Поэтому он придерживается мнения, что он является «центром» мира; по сходной логике он предпочитает шик, гламур и прелести «центральных» городов.

Вот почему мы обратились к более привлекательному мировоззрению лоха. У лоха все уже потеряно: своей скромностью, адресом и общим «отставанием» он демонстрирует стремление держаться как можно дальше от любого хорошо или надежно защищенного центра. От уюта. Он существует в глубине такой России, где дорог нет, а есть только «направления». Где бесцельная русская природа вечно начинается, но никогда не кончается; где смягчающих обстоятельств нет. Ведь русские просторы никуда не «ведут»: они сами без центра. Дали и раздолье символизируют существование, лишенное всяческих ориентиров, они воплощают по-настоящему революционную сферу, где может случиться… Бог знает, что!

Кстати, по поводу Бога. Раньше мы видели, как традиционная православная теология утверждает сущность Бога отрицаниями всех мыслимых его определений как несоизмеримых: безгрешный, бесконечный, бессмертный и т. д. При каждом таком отрицании мы, будучи лишенными слов или других ориентиров, уходим все дальше от знакомых понятий, «ни во что». В абсолютно непередаваемое. Вот еще одна причина того, что понт делается или ощущается, а не передается громкими, показными словами. Пример [еще раз] из футбола:

Зидан делает какой-нить нев***ный трюк, делает его чисто и с пользой для команды, это не понт — это мастерство Зидана. Для него это повседневность, а когда такой же трюк делает какой-нибудь Вася из 5-го подъезда и у него, конечно, ничего не получается, вот это понт… Короче, «понт» на словах не объяснить… его нужно показывать![286]

В России понт показывают и от него, «конечно», требуется, чтобы «ничего не получилось»! На пределе того, что можно передать устно, понтярщик неизбежно молчит. От страха и стыда. Он может жестикулировать, отчаянно стараясь обозначить свой статус и полнее передать смысл собственного состояния или общественной ситуации, в которой находится. И в России «полнота» традиционно воспринимается в категориях «всей страны» или «безбрежной, бесконечной дали». Музыка — наш паспорт в такие сферы.

Исходя из сугубо русских представлений о «свободе», идущих из пушкинской поры и тогдашнего романтизма, по-прежнему принято считать, что только страстный или храбрый человек может быть свободным. Как нам объяснил Лотман, «русское понятие храбрости — это удаль, а удаль — это храбрость в широком движении. Это храбрость, умноженная на простор для выявления этой храбрости. Нельзя быть удалым, храбро отсиживаясь в укрепленном месте».

Свобода и, следовательно, личность должны смело проявить себя в деле… но в самой большой стране на земле (где горизонт и какие-либо лимиты трудно себе представить!), нормативное понятие «дела» или «подвига» также не знает предела! Наш человек, ответив на «вызов» бесконечного ландшафта, чтобы проявить себя в истинной любви или свободной политике, обречен на провал. Понт перед таким парадоксальным вызовом — не иностранное явление. Он и не новшество. Своим ошибочным отношением к истине, к реальности, понтующийся олицетворяет или потенциально открывает самые важные, штампованные, но блестящие метафоры русскости.

В самом начале книги на примере капитана русской сборной по футболу мы видели, как истинные, самые преданные болельщики (как и любовники) воспринимают безупречность в упречности: ведь истинная игра или настоящая любовь включает в себя несовершенство. Только тогда может влюбленный утверждать, что он предан своей девушке «несмотря ни на что». Такие русские парни и фанаты представляют себе действительность за рамками неподвижных категорий, идей фикс или отдельных результатов. Она — состояние вечной преданности, а не цель. Поражение одного матча неважно: верность лучших болельщиков знает «всю картину». Верность — всегда потенциальна: у нее нет конца, и ей надо вечно следовать, не зная, что будет!

Так что пожалейте, люди добрые, бедного понтующегося, и пусть он будет нам всем наукой. Если мы вопреки его ограниченным представлениям о «полноте» действительности будем любить человека, то уж на всю революционную катушку. Включите внутренний компас, молчите, доверяйте своей интуиции и приветствуйте ошибки и провалы. Радуйтесь им. Только так можно жить по полной, только так — душой нараспашку.

Конец связи. Я пошел гулять по вечерним полям.

И пить.

Спасибо Андрею Аршавину.

Примечания

1

Надень на итальянцев форму сборной Зимбабве, и мы обыграем их 3:0 // Sports.ru. 2007. 15 окт.

2

О фаллическом. URL: http://www.psychoanalyse.rU/news/humor.html#chal9

3

О тупости покупателей // HPC.ru. 2006. 10 сен.

4

Форум Lingvo.ru. 2007. 17 янв.

5

Новая аналитическая энциклопедия: Источник знаний, книги, справочники, наука. URL: http://encyclopedia.dekanat.ru/

6

Полутолковый словарь одесского языка. Та Одесса. URL: http://www.ta-odessa. com/humor/dictionary/index.php?letter=p&id=534

7

Кот в сапогах понимал цену понтов // БАШвестЪ. 2007. 4 апр.

8

Онлайн-словарь Мультилекс. URL: http://online.multilex.ru

9

Шурипа С. Случайная мобилизация // Синий диван. 2003. № 3.

10

Гладков Ф. Цемент. — Донецк: Донбасс, 1978. С. 269–270.

11

Какова этимология слова понт? // Google: Вопросы и ответы. 2007. 9 авг.

12

Tracer // ForumForever. 2006. 11 дек.

13

Марат // Форум: RC Design 29 (2005).

14

ЛожкаВилкаНожик // Беседка — Русский форум в Израиле. 2006. 20 мар.

15

Реклама — понт или необходимость? // ProDTP.ru. 2005. 4 июл.

16

Что такое понты?// Колючий Сэров. 2006. 14 дек

17

Понты и понтушки? // Форум фанов Prodigy. 2006. 4 дек.

18

Понты и понтушки?

19

Первый канал: форум. URL: http://forum.ltv.ru/index.php?act = ST&f=31&t=40586&st=60&

20

Что такое понты? // Школа жизни. 2006. 21 окт.

21

K. Harber Self-Esteem and Affect as Information // Personality and Social Psychology Bulletin, 31/2 (2005): pp. 276–288.

22

Детство — родина понтов // Новая газета. 2007. 2 фев.

23

Беленькая В. Про понты // Proza.ru. 2007. 22 окт.

24

Про понты // Ukhta.net. 2007. 30 июл.

25

Змей // Психология и соционика: Дельтийские понты. 2007. 27 сен.

26

Форум: Будням. Нет. 2005. 21 нояб. URL: http://www.bydnam.net/

27

Неизвестный прохожий // Центр Тяжести. Блоги на ЦТ. 2003. 17 мар.

28

Не понтуйся // Мир словарей. URL: http://mirslovarei.com/content_jar/Ne-Pontujsja-3813.html

29

Потемкинские деревни «Антитеррора» // Нижний Новгород On-Line. 2007. 17 сен.

30

Панченко А. Потемкинские деревни как культурный миф // Русская литература XVIII — начала XIX в. в общественно-культурном контексте. —Л.: Наука, 1983. С. 93–104; Лопатин В. Потемкинские деревни — гордость России // Родина. 2004. № 6. 2004.

31

Романов П. Потемкинские деревни: Как светлейшего князя замарали // РИА-Новости. 2008. 23 фев.

32

Потемкинские деревни как русская административная традиция // NewsRu.com. 2006. 29 апр.; Чему не учит история // Новые Времена (Саратов). 2008. 2–8 апр.

33

Владимиров Д. Обойдемся без потемкинских деревень // Российская газета. 2006. 9 дек.

34

Ломакин А. Русский CNN из потемкинской деревни // Religare.ru. 2005. 27 июн.

35

Мы мешаем ударной стройке потемкинской деревни // Явлинский. ру. URL: http: // www.yavlinsky.ru/ 2004. 3 фев.; ШимовЯ. Потемкинские деревни президентских выборов // GlobalAffairs.ru. 2005.19 июл.; Силовики остаются хозяевами потемкинских деревень // Inopressa. 2007. 19 дек. URL: http://www.inopressa.ru/

36

Народные новости // Pokazuha.ru. 2006. 17 июл.

37

Эффект голого короля, или Искусство дурачить убедительно // Рекламное измерение. 1995. № 6.

38

Дмитрий Медведев и потемкинские деревни // Независимая газета. 2007. 31 авг.

39

Партийная показуха // Выборгские ведомости. 2007. 3 мар.

40

Праздник — это показуха?// Заполярная правда. 2003. 17 окт.

41

Потемкинские деревни? Нет, это губерния Константина Титова // ZRPress.ru. 2000. 31 янв.

42

S. Zizek Repeating Lenin // Lacan.com. URL: http://lacan.com/replenin.htm (1997/2001).

43

Потемкинские деревни в коридорах власти // Родное Подмосковье. 2005. № 44.

44

Федеральная общественная палата — потемкинская деревня // ИА Regnum. 2005. 24 окт.

45

Смогут ли южноуральцы жить в потемкинских деревнях?// Новый регион-2. 2005. 2 нояб. URL: http://www.nr2.ru/chel/expertise/44746.html

46

Фасады потемкинской деревни // Фонтанка. ру. 2007. 31 окт.

47

Кочемин Ю. Операция — показуха // Новые известия. 2007. 5 мар.

48

Кризис реалиста // Независимая газета. 2000. 11 нояб.

49

Диалог со странами ЕС должен развиваться без чванства, считает Путин // РИА Новости. 2007. 25 мая.

50

Российская Генпрокуратура обвинила Британию в чванстве // Московский комсомолец. 2007. 23 июл.

51

Социальная лестница // Libo.ru. 2006. 15 февр. URL: http://www.libo.ru/

52

Социальная лестница // Libo.ru. 2006. 15 февр. URL: http://www.libo.ru

53

Кстати… // Семь дней. URL: http://7days.belta.by/7days.nsf/last/6931EAF45883 750542256B9500499827?OpenDocument

54

Топчева В. Александр Шумский: о русской моде, пророках и пафосе // FashionTime. 2006. 30 мар.

55

Расскажу, как сложилась моя жизнь в Канаде // Газета. Ru. 2006. 27 июн.

56

История русского пафоса, или Почему Роман Абрамович купил Челси // Независимая газета. Форум. 2003. 10 сен. URL: http://forums.ng.ru/post/extheme? paramID=97716&pd = ng_exlibris

57

Observer: Роман Абрамович, застенчивый миллиардер // BBCRussian.com. 2006. 24 дек.; Inside the Hidden World of Roman’s Empire // Guardian, 2006. 24 Dec.

58

Егор Титов: Скандал с договорными матчами — это показуха // Советский спорт. 2006. 30 нояб.

59

Показуха ВДВ — Форум. Десантура. ру. 2006. 6 июн. URL: http://desantura.ru/ forums/index.php?showtopic=4716

60

How Metals and a Ruthless Streak Put Russian Patriot at Top of the Rich List // Guardian. 2007. 24 Feb.

61

Российский миллиардер может стать владельцем лучшей британской конюшни // NewsRu.com. 2008. 12 мая.

62

Про мужские понты. URL: http://rml.nnov.ru/memuari/46656.html

63

Чижова Л. Зверства на видео. Hi-tech в арсенале ксенофобов // Радио Свобода. 2008. 7 мар.

64

S. Zizek. In Defense of Lost Causes. — London: Verso, 2008, p. 138.

65

Сексуальное позерство // Форум сети Норком. 2007. 14 мар.

66

Сексуальное позерство.

67

Самоубийство // RadioUltra.ru. 2007. 30 мая. URL: http://www.radioultra.ru/

68

Про позеров // LoveHate.ru. 2008. 3 янв. URL: http://www.lovehate.ru/

69

Peculiarities of Russian Sex // Pravda.Ru. 06.02.2008.

70

D. Shlapentokh. Making Love in Yeltsin’s Russia: A Case of De-Medicalization and De-Normalization // Crime, Law & Social Change 39, 2003, pp. 117–162.

71

L. Engelstein. There Is Sex in Russia — and Always Was: Some Recent Contributions to Russian Erotica // Slavic Review 51/4, Winter, 1992, pp. 786–790.

72

Горелик А. В СССР секса нет? URL: http://spb.kp.ru.mastertest.ru/2004/10/01/ doc36553/print/

73

A Russian «Sex and the City» without the Glitz // International Herald Tribune, 2006, 3 Jan. Moscow’s Sex and the City // Frontline, 2007, 30 Jan.

74

S. Aral, J. St. Lawrence, etc. The Social Organization of Commercial Sex Work in Moscow, Russia // Sexually Transmitted Diseases, January, 2003.

75

How to Snare Your Very Own (Young!) Russian Oligarch // Search4RussianBridey October, 2007.

76

D. Hughes // The Role of ‘Marriage Agencies’ in the Sexual Exploitation and Trafficking of Women from the Former Soviet Union // International Review ofVictimology 11,2004, pp. 49–71.

77

Sex In Space: From Russia…with Love // Space.Com, 2000, 16 March.

78

V. Zubkov // Russian Families: Historical and Contemporary Perspectives on Problems and Strengths // Marriage and Family Review 41, 2007, p. 41.

79

Семья и понты // Tetkam.net. 2005. 4 фев. URL: http://tetkam.net/

80

Две секунды на все понты // MasterText. 2007.12 мая. URL: http://www.mastertext. spb.ru/blog/2007/12/05/2-sekundyi-na-vse-pontyi-2/

81

Мера твоей жизни // Saetov.com. 2007. 10 дек. URL: http://isaetov.ya.ru/replies. xml?item_no=123&ncrnd=4380

82

Красота: показуха или необходимость?// 11 лицей (Челябинск). 2006. 14 янв. URL: http://11.edu.ru/viewtopic.php?t=548&start=30

83

Бобрович В. Общество в стиле ретро: Традиции показухи. 2005. (В настоящее время материал удален из Интернета.)

84

Морозов И. Амурская показуха // Аргументы и факты. 2006. 5 июл. URL: http:// dv.aif.ru/issues/391/03_02

85

Форум: Субкультура или позерство? // Posse.Spb.ru. 2007. 6 апр. (В настоящее время форум удален.)

86

Форум: Эмо-позеры, это… // MCTB.ru. 2008.21 мар. http://mctb.ru/?id=626&id2 = 10&id3 = 65295

87

Эмо, мать вашу! // Дальняк. 2006. 3 нояб.

88

URL: Ma_fucker// ma_fuckerlivejournal.com. 2006. 9 сент. (В настоящее время блог удален.)

89

Малахова Н. Не страусы — ЭМО// Новая газета. 2007. 7 мая.

90

Козенко А. Вертикаль детства // Коммерсантъ. 2008. 3 июн.

91

Андрейчук Ю. Мазыки хрусты шишлили, а по фене ботали // Русский журнал. 2005. 29 апр.

92

Сидоров А. Аквариум для лохов // Итоги. 2001. 18 сен.

93

Мужество быть лохом // Censura. 2006. 27 мая. URL: http://censura.ru/articles/ lohi.htm

94

Мужество быть лохом.

95

Калугин С. Манифест лохов // Правая. ру. 2008.19 мар. URL: http://www.pravaya.ru/column/15479

96

Видеоклип школьного насилия «Лох — это судьба» потянет на 5 лет // Ура-информ. 2006. 7 сент. URL: http://ura-inform.com/ru/society/2006/09/07/chernovcy_deti/

97

Девиантное поведение подростков как гуманитарная проблема. Доклад на конференции // Роль науки, религии и общества в формировании нравственной личности. Институт искусственного интеллекта. — Донецк, 2001.

98

Смысл ничевоков // КомМиссия (Фестиваль рисованных историй). 2006. 7 мар.

99

Эпштейн М. Бес. Широта и теснота. 1982. URL: http://www.emory.edu/INTELNET/ es_bes.html

100

R. Stites. Crowded on the Edge of Vastness: Observations on Russian Space and Place // J. Smith (ed.). Beyond the Limits: The Concept of Space in Russian History and Culture. — Helsinki: Suomen Historiallinen Seura, 1999, p. 259–270.

101

Замятин Д. Образ страны: структура и динамика // Общественные науки и современность. 2000. № 1 (109).

102

Замятин Д. Указ. соч.

103

G. Deleuze, F. Guattari. Rhizome. — Minuit: Paris, 1976, p. 62.

104

Гройс Б. Утопия и обмен. — М.: Знак, 1993. — С. 248.

105

Зализняк А., Левонтина И., Шмелев А. Широка страна моя родная // Отечественные записки. 2002. № 6.

106

Вырыпаев И. Эйфория // Искусство кино. 2005. № 3.

107

S. Zizek. Laugh Yourself to Death! The New Wave of Holocaust Comedies. Доклад. Университет г. Лунд, 30 января 2000. URL: http://www.arthist.lu.se/discontinuities/ texts/zizek.htm

108

Подорога В. Простирание, или География русской души: Послесловие // Хрестоматия по географии России. Образ страны: Пространства России. — М.: МИРОС, 1994. С. 132–133.

109

Плунгян В., Рахилина Е. С чисто русской аккуратностью // Московский лингвистический журнал. 1995. № 2. С. 340–351.

110

Подорога В. Метафизика ландшафта // Вопросы философии. 2005. 18 фев.

111

Подорога В. Послесловие: Ж. Делёз и линия Внешнего // Жиль. Складка. Лейбниц и барокко. — М.: Логос, 1997.

112

Лотман Ю. Просторы и пространство // Заметки о русском, 1984. URL: http:// likhachev.lfond.spb.ru/Articles/zam.htm

113

Лотман Ю. Просторы и пространство.

114

Там же.

115

J. Brooks. How Tolstoevskii Pleased Readers and Rewrote a Russian Myth // Slavic Review 64/3 (2005), 538–559.

116

Лотман Ю. Декабрист в повседневной жизни // Литературное наследие декабристов. — Л.: Наука, 1975.

117

Лотман Ю., Успенский Б. Роль дуальных моделей в динамике русской культуры // Труды по русской и славянской филологии. XXVIII: Литературоведение. — Тарту, 1977. С. 3–36.

118

Там же.

119

Лотман Ю. Договор и вручение себя как архетипические модели культуры. История и типология русской культуры. — СПб.: Искусство, 2002. С. 22–33.

120

J. Kristeva. On Yury Lotman // PMLA 109/3, 1994, pp. 375–376.

121

Березович Е. Русская национальная личность в зеркале языка (опыт сопоставительного изучения различных лингвокультурологических источников) // Русский язык в контексте культуры. — Екатеринбург, 1999. С. 31–42.

122

Делёз Ж., Парне К. Алфавит // Французская гуманитарная культура в Беларуси. URL: http://photounion.by/klinamen/End_Deleuze-ABC-Final_kli.pdf.

123

Зализняк А., Левонтина И., Шмелев А. Ключевые идеи русской языковой картины мира // Отечественные записки. 2002. № 3.

124

Там же.

125

D. Pesmen. Russia and Soul: An Exploration, — Ithaca and London: Cornell University Press, 2000, p. 16.

126

D. Pesmen. Russia and Soul: An Explotation, p. 53.

127

D. Pesmen. Russia and Soul: An Exploration, pp. 93–94.

128

N. Wallin, В. Merker, S. Brown (eds.). The Origins of Music. — Cambridge: MIT Press, 2001.

129

J. Sloboda. Music Structure and Emotional Response: Some Empirical Findings // Psychology of Music, 19/2, 1991, pp. 110–120.

130

R. MacDonald, D. Hargreaves, D. Miell. Musical Identities. — Oxford: OUP, 2002, p. 5.

131

J. Riordan. Introduction // Soviet Youth Culture. — Bloomington: Indiana University Press, 1989.

132

Национально-культурная специфика речевого общения народов СССР. — М.: Наука, 1982. — С. 20.

133

Культура русской речи и эффективность общения. — М.: Наука, 1996. С. 174–175.

134

I. Corten. Vocabulary of Soviet Society and Culture, 1953–1991. — Durham: Duke University Press, 1992. См. также: Макловски Т., Кляйн М., Щуплов А. Жаргон-энциклопедия сексуальной тусовки для детей от 18 до 80 лет и дальше. — М.: Узорочье, 1999.

135

V. Devkin. Der Russische Tabuwortschatz. — Leipzig: Langenscheidt, 1996, pp. 30–31 (Девкин В. Специфика нецензурной лексики).

136

Ермакова О., Земская E., Розина Р. Слова, с которыми мы все встречались. — М.: Азбуковник, 1999. — С. 9.

137

Химик В. Поэтика низкого, или Просторечие как культурный феномен. — СПб.: СПбГУ, 2000. — С. 126.

138

Елистратов В. Арго и культура. — М.: МГУ, 1995. — С. 188.

139

Романов А. Современный русский молодежный сленг — Мюнхен: Verlag Otto Sagner, 2004. — C. 81.

140

Дубягина О., Смирнов Г. Современный русский жаргон уголовного мира. — М.: Юриспруденция, 2001. — С. 16. См. также: Грачев М. Введение // Язык из мрака. — Н. Новгород: ФЛОКС, 1992.

141

Попов В. Словарь воровского и арестантского языка — Киев, 1912. С. 9–10. См. также: Потапов С. Предисловие // Словарь жаргона преступников. — М., 1927. Магическая сила школьного сленга: Анищенко О. Словарь русского школьного жаргона XIX века. — М.: ЭЛПИС, 2007. — С. 17.

142

Телевидение часто критикуют за показ насилия. Показ сериал «Зона» на НТВ переносится на более позднее время // Эхо Москвы. 2006. 8 фев.

143

J. Bushnell. Moscow Graffiti: Language and Subculture. — Boston: Unwin Hyman, 1990, pp. 22, 233.

144

Мокиненко В., Никитина Т. Словарь русской брани. — СПб.: Норинт, 2003. — С. 35.

145

Плуцер-Сарно А. Язык и тело. Большой словарь мата. — СПб.: Лимбус-Пресс, 2001. — С. 43.

146

Толстая С. Тело как обитель души: славянские народные представления. Тело в русской культуре // НЛО. 2005. № 51.

147

Успенский Б. Мифологический аспект русской экспрессивной фразеологии // Анти-Мир русской культуры. Язык. Фольклор. Литература. — М.: Ладомир, 1996. — С. 63.

148

S. Franklin. Echoes of Byzantine Elite Culture in Twelfth-Century Russia? // Byzantium-Rus-Russia. — Cambridge: Ashgate Valorium, 2002, p. 185.

149

В. Gasparov. Identity in Language? // в Franklin S., Widdis E. (eds.), National Identity in Russian Culture. — Cambridge: CUP, 2004, p. 146.

150

Наумова H. Молчание как голос сурового жизненного опыта: Рецидивирующая модернизация в России. — М.: Эдиториал УРСС. — С. 143, 151.

151

V. Turner. The Ritual Process: Structure and Anti-Structure. — New York: Aldine Publishing Company, 1968, p. 103.

152

A. Oushakine. In the State of Post-Soviet Aphasia: Symbolic Development in Contemporary Russia // Europe-Asia Studies 52/6, 2000, pp. 991-1016.

153

A. Kendon. Gesture: Visible Action as Utterance. — Cambridge: CUP, 2004, pp. 352–353.

154

Акишина А. Немного о жестах и речи. Жесты и мимика в русской речи. — М.: Русский язык, 1991. — С. 143.

155

В. Monahan. «Основные рубрики издания» // Dictionary of Russian Gesture. — Ann Arbor: Hermitage, 1983.

156

Величкина О. Музыкальный инструмент и человеческое тело. Тело в русской культуре // Новое литературное обозрение. 2005. С. 161–176.

157

R. Sawyer. Music and Conversation // в D. Miell, R. MacDonald, D. Hargreaves (eds.). Musical Communication. — Oxford: OUP, 2005, p. 47.

158

J. Davidson. Bodily Communication in Musical Performance // Musical Communication, p. 232.

159

Техническое описание проекта находится на сайте www.heartrobot.org.uk.

160

Русский национальный характер // Okeanide.livejournal. 2006.26 мая. URL: http:// okeanide.livejournal.сот/2006/05/26/

161

A. Pavlenko. Emotions and the Body in Russian and English // Pragmatics & Cognition 10/1-2, 2002, pp. 207–241.

162

Там же.

163

A. Wierzbicka. Emotions across Languages and Cultures: Diversity and Universals. —

Cambridge: CUP, 1999, p. 222.

164

Там же. C. 225.

165

A. Wierzbicka. Russian Emotional Expression // Ethos 26/4, 1998, p. 477.

166

I. Levontina, A. Zalizniak. Human Emotions Viewed through the Russian Language // J. Harkins, A. Wierbiczka (eds.), Emotions in Crosslinguistic Perspective. — Berlin: Mouton de Gruyter, 2001, pp. 329–330.

167

A. Wierzbicka. Semantics, Culture, and Cognition. — Oxford: OUP, 1992, p. 295.

168

Там же. C. 412.

169

A. Wierzbicra. Semantic, Culture and Cognition, p. 435.

170

J. Dwyer. The «Knizhnoe Obozrenie» Bestseller Lists, Russian Reading Habits, and the Development of Russian Literary Culture: 1994–1998 // The Russian Review 66, 2007, pp. 295–315.

171

A. Olcott. Russian Pulp: The Detektiv and the Russian Way of Crime. — Lanham and Boulder: Rowman and Littlefield, 2001, pp. 114–115.

172

A. Olcott. Russian Pulp. The Detektiv and the Russian Way of Crime, p. 149.

173

Кортунов С. Россия. Национальная идентичность на рубеже веков. — М.: МОНФ, 1997.

174

С. Pursiainen. Space, Time, and the Russian Idea // J. Smith (ed.), Beyond the Limits: The Concept of Space in Russian History and Culture. — Helsinki: SHS, 1999, pp. 71–95.

175

В какой электричке едет Гоша? Или все начиналось с «Розыгрыша» // Вятский край. 2005. 28 апр.

176

S. Zizek. The Parallax View. — Cambridge: MIT Press, 2006, p. 41.

177

S. Frank. Crime, Cultural Conflict, and Justice in Rural Russia, 1856–1914. — Berkeley: University of California Press, 1999, p. 117; R. Stites. Serfdom, Society, and the Arts in Imperial Russia. — New Haven: Yale University Press, 2005, Chapter One.

178

Лившиц А., Новиков А., Смирнягин Л. Региональная стратегия для России // Регион. Экономика и социология. 1994. № 3; Каганский В. Советское пространство: Конструкция и деконструкция // Иное: Хрестоматия нового российского самосознания. — М.: Аргус, 1995. — Т. 1. — С. 125.

179

Строганов М. Провинциализм/провинциальность: опыт дефиниции // Белоусов А., Цивьян Т. (сост.) Русская провинция: Миф — Текст — Реальность. — М.; СПб.: 2000. — С. 30–37.

180

Провинциальный медведь: Письмо Ивану Smith’y о Крыме, провинции и Владимире Павловиче Казарине // НЛО. 2003. № 61.

181

Что такое понт? URL: http://www.ffclub.ru/ 2007. 2 нояб.

182

Эпштейн М. Провинция // Бог деталей. — М.: ЛИА Р. Элинина, 1998. — С. 24–31.

183

Баубек // Казах: Международный казахский сервер. 2008. 23 фев.

184

Воздушные понты арабских друзей // Эксперт. 2007. 25 июн.

185

А для чего люди гнило понтуются? // Кофейня — конференция газеты «Яблоко». 2004. 1 июн.

186

Беспонтовые понты // Частные инвестиции и не только. 2007.4 июл. URL: http:// privateinvest.blogspot.com/ Свободные темы // Ингушетия. ru. 2007. 30 мар. [URL: http://ingushetiya. wordpress.com/?]

187

Визитная карточка // Тепловоз. сот. 2006. 3 мар. URL: http://teplovoz.com/

188

Свободные темы // Ингушетия. ru. 2007. 30 мар. [URL: http://ingushetiya. wordpress.com/?]

189

Понты не пройдут // Молодежь Татарстана. 2007. 4 мар.

190

Знакомства в Улан-Удэ // Forum.Baikal.Net. 2006. 26 июн. URL: http://forum.baikal. net/

191

Понты дороже качества // Московская правда. 2008. 9 мар.

192

K. Harber. Self-Esteem and Affect as Information // Personality and Social Psychology Bulletin 31, 2005, p. 276.

193

J. Rayport. Negotiating Identity in a World Turned Upside Down: Russian Youth Cultural Practice in Leningrad, 1990–1991 // PoLAR Political and Legal Anthropology Review, May 1995, pp. 57–62.

194

Е. Hagan, G. Bryant. Music and Dance as a Coalition Signaling System // Human Nature 14/1, 2003, pp. 21–51.

195

E. Andrews, T. Krennmayr. Cross-Cultural Linguistic Realizations of Conceptualizations of Anger // Glossos 9, 2007.

196

V. Makarova, V. Petrushin. Phonetics of Emotion in Russian Speech. — Meikai University, AIST, Japan/Accenture Technology Labs, Chicago. URL: http://www.accenture.com/NR/rdonlyres/415BB462-D3E7-4227-96CA-8AFBE134C 0E7/0/russian.pdf (без даты).

197

G. Ilie, W. Thompson. A Comparison of Acoustic Cues in Music and Speech for Three Dimensions of Affect // Music, Perception 23, 2006, pp. 319–329.

198

S. Zizek. In Defense of Lost Causes. — Verso: London, 2008, p. 157.

199

S. Zizek. In Defense of Lost Causes, p. 176.

200

Терещенко А. Быт русского народа. — Санкт-Петербруг, 1848. Часть 1. С. 262.

201

М. Urban. Russia Gets the Blues. — Ithaca: Cornell University Press, 2004, p. 10.

202

D. Levitin. This Is Your Brain on Music. — NY: Dutton, 2006, pp. 115, 236–237.

203

D. Rancour-Laferriere. Russian Nationalism from an Interdisciplinary Perspective. — Lewiston: Edwin Mellor Press, 2000, p. 157.

204

Там же. C. 200.

205

D. Rancour-Laferriere. The Moral Masochism at the Heart of Christianity: Evidence from Russian Orthodox Iconography and Icon Veneration // Journal for the Psychoanalysis of Culture & Society, Spring, 2003.

206

Россия как «главный коллектив» // НГ Ex Libris. 2003, 7 окт. URL: http://exlibris. ng.ru/koncep/2003-07-10/7_russia.html

207

Узнай себя. Семестровый курс, прочитанный на философском факультете МГУ в 1990 г. URL: http://www.srcc.msu.su/uni-persona/site/authors/bibihin/lections.htm

208

G. Fedotov. The Religious Sources of Russian Populism // Russian Review, April, 1942, pp. 27–39.

209

N. Ries. Russian Talk: Culture and Conversation during Perestroika. — Ithaca: Cornell University Press, 1997, p. 37.

210

Там же. C. 141, 160.

211

Можегов В. Метафизика рока: Танцы на грани…// АПН. 2006. 9 дек.

212

Почему вы слушаете рок? // Портал диакона Андрея Кураева. 2008. 15 мар. URL: http://www.kuraev.ru/

213

Современная культура и православие // Blagoslovenie.su. URL: http://blagoslovenie. su/izdat/books/olesa/13.php (без даты).

Бездуховность победила пошлость, а пошлость победили претенциозность // Новоскоп. ру. 2007. 13 мая.

214

Гусев А. Дешево и сердючно // Столичные новости. 2002. 29 янв.

215

Бездуховность победила пошлость, а пошлость победили претенциозность // Новоскоп. ру. 2007. 13 мая.

216

Понты у начинающих, или как с ними бороться? // Guruken/LiveJournal. 2007. 17 окт.; Pcmusic.ru, 2007, 13 дек.

217

Шнур: я же не кидаю понты, что я — авторитет // Правда. ру. 2003. 17 июн. URL: http://www.pravda.ru/showbiz/russian/17-06-2003/31454-leningrad-0

218

Гребенщиков и понты // Пресс-секретарь. ру. 2007. 8 июн.

219

Понты // RealMusic.ru. 2006. 23 июл.

220

Мелевская А. Как выпендриваются наши звезды // Комсомольская правда. 2005. 21 окт.

221

Богдан Титомир: Трахнуть меня можно только после смерти. (Материал из Интернета. В настоящее время источник удален.)

222

J. МасКау. Disorganized Noise: Enthusiasm and the Ear of the Collective // Kinokultura 7, 2005, 2:6.

223

Борисов И. Документалисты в звуковом кино // Пролетарское кино. 1931. № 5; G. Roberts. Forward Soviet! History and Non-Fiction Film in the USSR. — London and New York: Tauris, 1999, p. 100.

224

J. Ruoff. Conventions of Sound in Documentary // Cinema Journal 32:3, 1993, p. 24; J. Rohrhuber. Artificial, Natural, Historical: Ambiguities of Synthetic Sound in Documentary Film // Digital Art Weeks. Online proceedings, 2006.

225

D. Stok. Kieslowski on Kieslowski. — London: Faber and Faber, 1993, p. 54.

226

A. Lawton. Kinoglasnost: Soviet Cinema in Our Time. — Cambridge: CUP, 1992, p. 167.

227

J. Romney. Access All Areas: The Real Space of Rock Documentary // Celluloid Jukebox: Popular Music and the Movies since the ‘50s. — London: BFI, 1995, p. 83.

228

A. Trainer. Rockfnf Roll Cinema. — Murdoch University, 2005, p. 140 (неизданная докторская диссертация).

229

Лицей бунтарей // Новое русское слово. 2007. 20 июл.

230

S. Zizek. Lenin Shot at Finland Station // London Review of Books, 2005, 18 August.

231

Группа «Аквариум» представляет новый альбом «Беспечный русский бродяга». Пресс-релиз группы. 2006. Апрель.

232

Мажаев А. Рецензия: Аквариум — «Тур». 2007. 14 июн. URL: http://www.rol.ru/ news/art/music/07/06/14_004.htm

233

С. Metz. Aural Objects // Yale French Studies 60, 1980, p. 29.

234

C. Metz. The Impersonal Enunciation, or the Site of Film // New Literary History 22.3, 1991, p. 756.

235

Кино — способ скрыть то, о чем ты хочешь говорить // Время новостей on-line. № 156. 2007. 30 авг. URL: http://www.vremya.ru/2007/156/10/185934.html

236

N. Condee, V. Padunov. Makulakul’tura: Reprocessing Culture // October 57, 1991, pp. 79-103; T. Ryback. Rock Around the Bloc. — New York: Oxford University Press, 1990; J. Bushnell. Moscow Graffiti: Language and Subculture. — Winchester: Unwin Hyman, 1990.

237

S. Morse. Grebenshchikov Lost in the Din // Boston Globe, 1989, 7 Aug.

238

Чернин А. Наша музыка. — СПб.: Амфора, 2006. — С. 413.

239

По трамвайным рельсам: архив русского рока. DVD // Manchester Video, 1997/2007.

240

W. Fonarow. Empire of Dirt. The Aesthetics and Rituals of British Indie Music. — Middletown: Wesleyan University Press, 2006.

241

Константин Кинчев ждет православного Царя и поддерживает Путина // Правая. Ru. 2007. 27 фев. URL: http://www.pravaya.ru/news/11262.

242

Концерт в Олимпийском. DVD. — Bomba-Piter/Manchester Files. 2004/2007.

243

На церемонии «Золотого Орла» Петр Мамонов прочитал отповедь светской публике // News.Ru. 2007. 29 янв. URL: http://newsru.com/cinema/29jan2007/ mamonov.html

244

Олег Газманов. Новая заря. — Мьюзик-Трейд, 2006.

245

Форум: Блеск и нищета. Goldmember // Ваш досуг. — Петрозаводск. 2008.1 июл. URL: http://dosug.ptz.ru/

246

Борис Моисеев. Пять лет спустя. DVD — Monolit, 1997/2005; Королевство любви. DVD — Monolit, 1998/2006.

247

Звери ищут лето. — СПб.: Планета музыки, 2006; Свинопас. — СПб.: Планета музыки, 2007.

248

MTV Russia Awards. Мегалайнер, 2006 и 2007.

249

Валерия. Страна любви Live. — Nox Music, 2003/2004; Мега-шоу в Олимпийском. — Союз / Nox Music, 2006/2007.

250

Света. Песни, спетые сердцем. — CD Land, 2005/2007; Reflex, Reflex Non-Stop: Трилогия. Часть 1. — Русское счастье, 2005.

251

Moscow Too Rich for Forbes’ 100 // The Age, 2008, 19 April.

252

S. Verkligen. The Hardest-Working Russian in Show Business // Russia! Fall 2007.

253

Видеоклипы. — Gala Records, 2007; В. Сорокин. Москва // Киносценарии 1. 1997. № 1.

254

R. Ferrell. Life Threatening Life // A. Cholodenko (ed.), The Illusion of Life. — Sydney: University of Sydney, 1991, pp. 131–145.

255

Земфира. DVD. — Real Records, 2007.

256

D. MacFadyen. Ethical Masochism in Recent Russian Melodrama; Literature Has Left the Building: Russian Romance and Today’s TV Drama // Kinokultura 17, 2007; 8, 2005.

257

Annutka84 // Fontanka.ru. 2006. 5 сент. 15:45.

258

S. Zizek. Lenin Shot at Finland Station.

259

Львова В. Московская сага — это наша Санта-Барбара сталинской эпохи // Комсомольская правда. 2004. 19 нояб.

260

Про радио «Петербургский шансон» // Lovehate.ru. 2001. 8 янв. URL: http://www. lovehate.ru/opinions/7138

261

Дневники пользователей // Bachistil.ru. 2007. 20 мар.

262

Розовская М. «Неродиська» — наше все // Искусство кино. 2007. № 4.

263

К. Razlogov. Caught in the Crossfire // Kinokultura. 2007. № 18. URL: http://www. kinokultura.com/2007/issuel8.shtml

264

Н. Jenkins. Nine Propositions Towards a Cultural Theory of YouTube // Confessions of anAca-Fan, 28.05.2007.

265

D. MacFadyen. Can You Hear Me Now? Mobile Technology in Rural Russia // Eurozine, 2007. URL: http://www.eurozine.com/articles/2007-03-02-macfadyen-en.html

266

Медиа — в массы! // Компьютерра Онлайн. 2006. 30 мар.

267

Длинный хвост Last.fm // Компьютерра Онлайн. 2005. 15 дек.

268

С. Anderson. The Long Tail // Wired, October 2004.

269

S. Puffer, D. McCarthy. Can Russia’s State-Managed, Network Capitalism Be Competitive? //Journal of World Business, 42:1, 2007.

270

3G Finally Comes to Russia // Blognation. 2007. 25 Oct.

271

Россия: три четверти жителей — в оффлайне // CNews. 2007. 6 авг.

272

Google капитулировал в России // CNews. 2007. 4 июн.

273

Что покупают россияне в Сети?// ROMIR. 2006. 12 окт.

274

М. Epstein. Russo-Soviet Topoi // E. Dobrenko, E. Naiman (eds.), The Landscape of Stalinism. — Seattle: University of Washington Press, 2003, p. 280; D. MacFadyen. Changing Notions of Realism in Russian Primetime TV Drama and Film // Kinokultura. 2007. № 16.

275

Эпштейн М. Русская хандра // Искусство кино. 1988. № 7. С. 69–81.

276

Заварова Н. В ожидании чуда. Не родись счастливой // КиноКадр. 2007. 8 апр. URL: www.kinokadr.ru.

277

Можно ли не верить? // Литературная Россия. 1980. 6 июн.

278

S. Freud. Civilization and Its Discontents. — New York: Norton, 1989, p. 15.

279

A. Prokhorov. The Adolescent and the Child in the Cinema of the Thaw // Studies in Russian and Soviet Cinema 1:2, 2007, p. 119.

280

Андреев Д. Из детства — в кадетство // «Учительская газета» он-лайн. № 48. 2008. 25 нояб. URL: http://www.ug.ru/issues08/?action = topic&toid=2218

281

Наследники великой победы в сериале «Кадетство» // Эхо Москвы. 2007. 6 мая.

282

Хорошилова Т. Казарменная жизнь — кладезь комических ситуаций // Российская неделя. 2006. 18 авг.

283

D. Hesmondhalgh. Post-Punk’s Attempt to Democratize the Music Industry // Popular Music 16:3, 1998, p. 267.

284

Не золотая молодежь // Заполярная Правда. 2007. 2 мар.

285

Что мы будем делать, когда наш сериал кончится? // Форум СТС. 2007. 31 мар. URL: club.ctc-tv.ru.

286

Форум: Понты // skateboarding.ru. 2006. 16 мар. URL: http://www. skateboarding, ru/

Content

Дэвид Макфадьен
РУССКИЕ ПОНТЫ БЕСХИТРОСТНЫЕ И БЕССОВЕСТНЫЕ

Введение: чему нас учат мультики, утки и футбол

Виды понта, начиная с детской площадки

Давным-давно: потемкинские деревни и их чванливые жители

Совсем недавно: хаос 1990-х, хвастовство и почему лохи спасут мир

Первая задача: стой ночью в широком поле

Вторая задача: ругайся матом и маши руками. А потом молчи

Третья задача: разобраться в русскости некоторых эмоций

Последняя задача: понтуйся по полной (даже если больно)

Тяжелые понты: русский рок и проблема пафоса

Легкие понты: гламурная попса и негламурный шансон

Почти неосязаемые понты: ТВ, кино и дальше… в Рунет

Заключение: люби по полной! И не бойся ошибаться!

Примечания