Елена Котова

Третье яблоко Ньютона

В природе никогда не бывает одностороннего действия одного тела на другое, между телами всегда возникает взаимодействие.

Вольное толкование третьего закона английского физика Исаака Ньютона

Пролог

Штаб-квартира ЦРУ,

Лэнгли, штат Вирджиния

Совещание секции Восточной Европы и стран СНГ начиналось в девять. С картонным стаканчиком кофе без кофеина и бейглом в пакетике Эндрю выбрался из «мазды», свободной рукой вытащил из кармана и нацепил на шею пластиковую карточку-пропуск, ID, и направился к входу. Thanks God, it’s Friday, завтра с сыновьями они поедут пострелять в тир, а вечером жена устраивает барбекю для соседей. Уже пора газоны подкармливать после зимы, снег стаял. Надо сказать жене, чтобы вызвала садовников.

Подогрев бейгл в микроволновке, стоявшей в коридоре, он сел за стол и стал неспешно намазывать на него cream cheese, пока сотрудники подтягивались к нему в кабинет.

— Ну что, ребята, не зря потратили три дня?

— Разрешите, доложу по порядку?

— Fire it up. — Эндрю откинулся на спинку кресла, взглянув в окно на зеленые лужайки Лэнгли, на разгорающийся весенний день.

— Все три согласованные встречи состоялись, но сначала справка: ведь мы держали ее на наших радарах с начала девяностых. Вот список, с кем она общалась в те годы: Генри Киссинджер, Джеймс Бейкер, Памела Гарриман, Билл Мариотт…

— Давай ближе к делу.

— Когда работала тут, в Вашингтоне, — ничего особенного, если не считать скандала с займом Всемирного банка, ну, где двое наших спалились на фондовом рынке в Москве в девяносто седьмом. Тогда ГАО[1] весь банк перетряс, но она слишком низко сидела, ее это не коснулось. Вплотную мы занялись ею с полгода назад, когда из Инвестбанка, из Лондона, пошла информация, что больно круто она стала забирать, проталкивая русские интересы. В этом же банке куча-мала, от Албании до Австралии, черт ногу сломит, вот она и лавирует там, сталкивает интересы, сформировала кружок подпевал, приобрела авторитет. К нам эта информация поступала как от американского офиса, так и от «Марты», нашего агента в банке. «Марта» под нее рыла уже несколько лет, на всякий случай, до такой степени она раздражает, даже пугает президента Инвестбанка. А уж теперь, когда русские хотят посадить ее на позицию вице-президента, он вообще в панике от такой перспективы. Он-то сам полная тряпка, в отличие от нее. Мы русским пока пообещали, что поддержим, но посмотрели на эту даму собственными глазами и решили, что нам это ни к чему. Тут наши интересы с президентом Инвестбанка совпали.

— Только из-за своего бесконечного терпения я тебе еще не врезал! Тут амнезией никто не страдает. Можешь внятно и кратко изложить, что эта Варвара делала в Вашингтоне и каковы наши действия? Кстати, она Варвара или Барбара?

— По-русски Варвара, но все ее зовут на американский манер Барбара… В Казначействе они мило поговорили, там ребята ее еще со старых времен знали. По сути, она поставила вопрос: вы с нами или с европейцами? Не в лоб, конечно. Об Инвестбанке рассуждала: давайте, дескать, заставим его делать, что положено, а не то, что хотят европейцы, у них иные интересы, а у нас с вами они общие. Какой, дескать, для наших обеих стран смысл в том, что банк качает деньги в страны вокруг ЕС? Наши даже не нашлись, что ответить, разве что признать, что нам в Россию деньги качать еще больше неохота, чем в Европу. Да и не будем мы из-за этого сраного банка с Европой цапаться. А она прошлась по всем задачам банка, доказывая, как Америка и Россия по всем направлениям заинтересованы работать рука об руку. Всех поставила в раскоряку. Вот интересно, сама подготовилась или в Москве ей все написали? Потом встреча в Госдепе с…

— Читал запись, оценки давай…

— Анна из Госдепа, кстати, считает, что сама подготовилась. Был ряд нетематических вопросов, от которых она ловко уходила. Про кризис еврозоны, например.

На следующий день к Барбаре в отель прибежал сам Джек, ему же от Белого дома только дорогу перейти. Они так и условились, за кофейком неформально у нее в отеле посидеть. Джек ее послушал и вообще обалдел. Она так с улыбочкой ему: где, мол, видано, чтобы в международном банке, у которого Россия — главный клиент, она не имела бы своего человека на самом верху? Взяла Джека буквально за горло: вы, американцы, вместе с японцами и с Россией должны поставить вопрос на «восьмерке», причем на ближайшем заседании в Оттаве, что позицию, которая сейчас разыгрывается, надо отдать России, а потом договориться, что в принципе у России в Инвестбанке эта или аналогичная позиция должна быть постоянно. Заодно на таком безобидном поле подкрепите делом декларации о перезагрузке. Как это вместе вяжется, я не очень понимаю, но Джек говорит, там разводок и подтекстов было полно. Крайне далеко идущих.

— Вот с Джека мог бы сразу и начать. Обалдел, значит? Это о многом говорит, он парень ушлый.

— Он сразу после разговора с Барбарой обратно в Администрацию побежал доложить. Они день думали, а сегодня он мне сообщил, что на верху мнение такое: надо гасить. В Госдепе тоже. Но мы, Лэнгли, должны предложить план операции и взять все риски исполнения. Чтобы без неконтролируемых международных скандалов.

— Как всегда, мы должны сами все придумать и потом за все ответить… А эти там будут в телевизорах взасос целоваться.

— Я бы хотел выразить свое мнение, — в разговор вступил начальник стратегической группы секции. — Сложно не придумать, а реализовать. У европейцев собственные интересы, а они как-никак этот банк держат в своих руках и крутят им в интересах Евросоюза. Под нашу дуду они петь не будут, а могут и просто в перпендикуляр пойти. Про англичан уже и не говорю. Ничего, кроме подлянок с той стороны пруда, ждать нельзя. Это первое. Второе: а какова конечная цель? Убить — задача не стоит, хотя, по мне, так это проще всего. Посадить? Муторно, работы года на три, а что мы этим покажем? Что в России все коррумпированы? Или что все — агенты? Вот новость-то! Да, эта Барбара неприятная особа, со стратегическими претензиями. Если сейчас дать ей ход, русские еще куда-то смогут ее продвинуть и вообще почувствуют себя вправе агрессивнее проталкивать своих. Согласен, лучше погасить. Но это же не может быть конечной задачей — все затевать ради одного человека. Что мы должны и можем иметь в результате?

— Замысел, конечно, должен идти по линии коррупции, это процесс долгий, тлеющий, в который время от времени подливается новое масло. И пусть этот процесс как облако непонятного дыма висит в атмосфере. Что мы будем иметь? Во-первых, русские утихнут. Они в последние годы как-то активизировались по внедрению своих людей то в ООН, то еще в этом, как его, ну, в Женеве… забыл, fuck, не суть. Если сейчас по рукам не дать, они их дальше протянут. Вот пусть они про все эти внедрения забудут навсегда. Это «раз». Дальше. Все уже внедренные и просто их официалы будут сидеть тише воды, ниже травы, а то с ними тоже могут неприятности приключиться. Это «два». Ну, есть еще и «три». Это хороший сигнал, что им вообще надо поскромнее себя вести, а то думают, что они нам ровня, что мы все их интересы должны близко к сердцу принимать. А так думать не надо. По оружию мы вдарили. Русские напуганы до смерти. Сейчас по святому делу помощи недоразвитым странам вдарим. Вот, мол, куда свои грязные щупальца дотянули. Ты мысли стратегически, за что тебе и платят, тут процесс важнее результата. По дороге может и «четыре», и «пять» и так далее всплыть. Олигархи начнут дергаться, кто-то кого-то сдаст, кто-то где-то запалится. Парочка русских чиновников высокого ранга может на этом сгореть, тоже плюс. Я с начальниками Джека согласен: мы сами пока можем даже всего не видеть, но нам главное правильно за ниточки дергать. Так что первый вариант плана мне на стол, скажем, в понедельник. Неделю погоняем, потом отправим в Госдеп.

— Ясно. Пошел ставить задачу «Марте».

— Только после утверждения плана. Тем более что «Марту» надо подпереть нашими ресурсами, но как бы со стороны. Идеальный кандидат — Шуберт. Что уставился? Не знаешь, что ли, что он на днях из ФБР в юридическую фирму «Питер, Шварц и Рабинович» переходит?

— Как же я ненавижу эту знаменитость! На чем имя в ФБР сделал, сволочь? На наших костях, на всем материале, что мы им и вбрасывали. Он только допрашивать умеет по готовому материалу, больше ни на что не способен. Допрашивал и допрашивал год за годом, на форумах без конца выступал, в разработке законов участвовал, понимаешь. Имя себе делал, теперь, значит, стране служить надоело, решил в частный сектор податься и по два миллиона в год зарабатывать. На нашем горбу в рай въехал, сволочь.

— Ближе к теме. Для «Марты» Шуберт — идеальный ресурс, понятно почему? Слава богу. Как только он в частный сектор перейдет, сразу можно привлекать. По-моему, для начала вам, мужики, есть материал для работы. Пишите мне сценарий к понедельнику. Ну что, не будем усложнять дело? Назовем простенько: «Операция „Барбара“».

Глава 1

Stairway To Heaven

Мэтью Дарси входил в десятку лучших уголовных адвокатов Британии, хотя ему было лишь сорок пять, что для его профессии возраст почти юный. Пресса называла его «tremendous lawyer adored by clients».[2] Уже в детстве он решил, что родился для того, чтобы стать лучшим. В чем именно, он еще не знал, бегая в те годы по галечным берегам моря в Кенте. Впрочем, тогда он многого еще не знал. В свои сорок пять Мэтью уже был уверен, что знает все, включая и истину о том, что познание бесконечно. Он радовался жизни, почти как в детстве, считал себя достигшим всего, что хотел тогда, и даже большего. Он любил жизнь и те ее удовольствия, которые за долгие годы сам тщательно отобрал. Главным из них был, пожалуй, именно процесс познания. Без страха, но и без особого любопытства Мэтью смотрел в собственное будущее, про которое ему уже все было ясно, он знал, что он — первый среди равных. Но даже он не представлял, что судьба уготовила ему стать первым среди лучших.

Мэтью родился на изломе времен, почти столь же эпохальном, как падение Римской или Британской империй, но гораздо меньше расцвеченном историками. Излом почти до основания разрушил прежний западный мир иллюзией всеобщей любви и братства, романтикой преодоления насилия и войн, отрицанием лживой и продажной красоты послевоенной американской культуры кока-колы и Голливуда. Замыслить и замутить такое была способна только Англия. Лишь там могла родиться изощренная идея использовать американскую войну во Вьетнаме для подрыва всех устоев.

Англия подожгла мир и воспаленные умы всех имевшихся в этом мире нищих, отрицающих все то, чего у них самих быть не могло, — собственность, богатство, корни, брак. А для пущей веры в святость затеянного пожара — в лучших и умом непостижимых британских традициях — не пожалела для его растопки своей собственной аристократии. Послала на костер всех своих обветшавших лордов и титулованных особ с их нетопленными, непригодными для жизни, каждый век перестраиваемыми все более безобразно замками и бескрайними поместьями, пригодными только для праздных конных охот на красивых несъедобных лис. Доказав миру, что она первая отряхнула прах старого мира со своих ног, Англия свергла американских идолов Мэрилин Монро и Кэри Гранта с их продажной красотой и утвердила на освободившихся пьедесталах идолов собственных, подарив миру Beatles и Led Zeppelin, а в придачу к ним — правда это выяснилось много позже — еще и мальчика Мэтью Дарси, родившегося в то бурное время в Кенте, в доме на берегу моря.

Мэтью не знал, что он дитя революции, и ходил себе в хорошую, бесплатную городскую школу Dane Grammar Court School. Школа славилась изучением языков и в этом смысле была нетипичной для нации, заставившей весь мир говорить на своем языке и сделавшей из этого предмет национальной гордости. Постигая языки, впоследствии все, кроме французского, забытые за ненадобностью, Мэтью Дарси постигал культуру людей, говоривших на них. Постигал он ее так же естественно, как собственный язык, как привычную для всех жителей Кента красоту моря, как родной, снисходительно-терпимый к остальному миру английский снобизм. Больше всего Мэтью любил читать, смотреть на море и драться.

Дом родителей был хоть и большой, но очень тесный, потому что отец Мэтью был коллекционер всего. Отец собирал трубки, тросточки, колоды карт, театральные билеты, монеты, бинокли, перочинные ножички, чернильницы, дверные щеколды и ручки, фигурки сов и будильники. Как-то даже замахнулся было на корзинки для зонтиков, но мама это пресекла, потому что в доме уже было не повернуться. Мама была удивительная. Сначала Мэтью ее просто любил, а когда подрос и в нежном возрасте стал зачитываться французскими романами, то видел маму во всех их героинях. Иногда она напоминала ему мадам Бовари, и тогда сердце Мэтью сжималось страхом утраты ее точеной красоты, которая не может принадлежать лишь ему одному. А порой мама была похожа на бабушку героя книги про Свана, потому что тоже никогда не покупала «ничего такого, из чего нельзя было бы извлечь пищи для ума, особенно такой пищи, которую нам доставляет что-либо прекрасное, учащее нас находить наслаждение не в достижении житейского благополучия и не в утолении тщеславия, а в чем-то другом».[3]

Мэтью не был книжным мальчиком, хоть и много читал. От мамы с ее поэзией и от отца с его безумной страстью коллекционировать все подряд и читать сыну лекции об истории каждого предмета его спасало собственное страшное любопытство и неудержимая любовь к дракам. Не ограничивая себя банальными экспедициями на чердак, он залезал на деревья, на клифы, где было столько непознанного. Оттуда открывались все новые морские пейзажи, скрытые откосы, уходящие вверх, в небо, крутые каменные стены, с едва заметными уступчиками-ступеньками, сделанными природой только для него, Мэтью. Он постоянно падал с клифов, разбивая коленки, локти и лицо до крови. Один раз прошел по крыше собственного дома и упал с конька, сломав руку. Он дрался в школе почти каждый день, потому что знал: он, может, и не самый сильный, но точно самый бесстрашный, умный и коварный и должен каждый день одерживать победы. Мама только плакала и бинтовала раны, заклеивала нос, возила к врачам накладывать швы на подбородок… Когда раны воина приковывали Мэтью к постели, он запоем читал все подряд.

Воспитание чувств отрочества также естественным образом дополнилось первой любовью, как у всех, жгучей и воспаленной, как у всех, совершенно несчастной. Чтение Флобера в тот период его жизни превратило девочку с соседней улицы, которая и старше-то его была на каких-то три года, в мадам Арму, с восхитительно смуглой кожей, чарующим станом и пальцами, просвечивающими на солнце.[4] Когда любовь отболела и отвалилась, как зажившая корка на коленке, Мэтью все еще думал о ней, пока не понял, что сам Флобер ему уже все объяснил: «Стремление обладать ею исчезало перед желанием более глубоким, перед мучительным любопытством, которому не было предела».[5]

Кроме любопытства, Мэтью воспитывало бесстрашие в расширении границ дозволенного и страсть к ежедневным победам, которые он был готов оплачивать кровью и которые укрепляли его дух и душу. Что дух и душа — не одно и то же, он смутно догадывался уже тогда. Мэтью воспитывала красота моря, отраженная в картинах Тернера, и он рано понял, что их красота безлика, ибо нельзя на мертвом полотне отразить самое главное — завораживающую бесконечность ежеминутных перемен. Это воспитание отрочества переплавилось к концу школы в удивившее его родителей твердое намерение стать юристом. Отец со свойственным ему высокомерием коллекционера, познавшего истину, оскорбил Мэтью предположением, что тот просто начитался детективных романов. Мэтью не стал объяснять отцу, что дело не в этом, а в любопытстве и жажде побед. Профессия криминального адвоката манила постоянными битвами, победами и эстетикой процесса познания, холодного и эмоционально отстраненного от познаваемого объекта. Та же игра ума, что и в математике, только вместо цифр — людские судьбы. Именно людские судьбы должны стоять на кону, тогда игра не сможет наскучить. Поэтому проторенная и сытная жизненная дорога защитника буржуазной собственности, набивающего карманы крошками чужого богатства, которые как с печенья «Мадлен» падают с клиентских арбитражей, со скандальных слияний и поглощений и других прозаических замыслов, интереса не представляла. Он будет адвокатом уголовным, защищающим только тех, кто обвиняется в финансовых преступлениях. Мир грабителей и бытовых убийц ему не интересен. Совсем иное — поступки талантливых людей, которые добились многого именно потому, что имели ум и бесстрашие постоянно раздвигать границы, в том числе и за пределы, дозволенные консервативными нормами права… Понять таких людей и найти, как защитить их право на незаурядность — в этом была романтика революционера, воина. В чем их пороки, никто не знает — «тот, кто находит их, привнес их сам».[6]

Перед отъездом в Уэльс, в университет, он попытался объяснить это маме. Та в замешательстве сказала, что боится за психику сына. Мэтью за собственную психику не боялся, но он уже научился не отвергать, а использовать мнения людей. Он подумал, что мама, сама того не зная, совсем по-новому объяснила ему его собственную первую любовь. Та девочка с соседней улицы поранила и чуть не погубила душу Мэтью своей магической, романтической силой, потому что эта романтика втягивала его в чужую интенсивную жизнь, которая сводила с ума. А ему просто не нужны чужие интенсивные миры. Они требуют сил, внимания, мешают воспитанию чувств и развитию разума, отвлекают от созидания собственного мира, по отношению к которому вселенная является лишь колонией, поставляющей руду и топливо для его пути по жизни, вверх по бесконечной лестнице познания и побед.

Так в его жизни появилась Мэгги, которая училась с ним в Уэльсе на биологическом факультете. Мэгги готовилась стать агрономом, изучала растения, распоряжалась их жизнью, высаживая по весне рассаду во дворе домика, где снимала квартиру, занималась дизайном соседских садов. На изучение рода человеческого Мэгги не посягала, ей было достаточно знания людей, данного от природы, и того, что ей рассказывал о них Мэтью. Мэтью и Мэгги были счастливы. Мэгги заземляла его, делала более устойчивым и освобождала от обременительного желания искать и познавать других женщин. Они бегали на галерку в театры, вместе искали записи редких исполнений своих любимых оперных арий. Мэгги учила Мэтью играть по пальцам на рояле. Она любила Мэтью еще более страстной любовью, чем растения, но не вторгалась в его внутренний мир. Она просто обожала его, как мужчины обожают то, что невозможно анализировать. Легко, без мучительных разговоров о непонятном, почти как мужчина, Мэгги мирилась с его капризами, со случавшимися переменами настроений, с эгоизмом, приобретавшим с каждым годом все большую утонченность.

— Мэтью, darling, я все думаю и думаю… — даже после двух лет их совместной жизни они с Мэгги с удовольствием предавались послеобеденной, долгой и жаркой любви, от которой они сейчас приходили в себя, лежа воскресным днем на просторной кровати в пропеченной летним солнцем спальне. Из соседней комнаты доносилась музыка. «Hey Jude, don’t be afraid, you were made to go out and get her…».[7] — Ты конечно же должен ехать летом в Лондон. Я вижу тебя через пять лет в шикарном офисе на Чансери лэйн.[8] А что мне делать в Лондоне, ума не приложу.

— Ну, ты можешь преподавать, например.

— Могу. Но там же нет природы… Где мне найти поля, грядки. Глупо так говорить, наверное. Но ведь растения, Мэтью, не менее интересны, чем люди. Это как музыка. Дуракам кажется, что я просто фермер. Может, так оно и есть. Фермер, который ходит по полям, пачкает руки в навозе, выращивает эти стебельки, делая это с каждым годом все лучше. Но ведь ты же не можешь быть сельским адвокатом. А я не могу жить в Лондоне. Я думаю об этом постоянно, схожу с ума от этих мыслей и не нахожу решения.

— Оно придет… Смотри, солнце садится за окном. А мы такие старые, два консерватора, все слушаем Beatles… Тебе нравится диско?

— Не-а. Мне нравится итальянская опера.

— И «Лунная соната», да? Сомнамбулически и старомодно. Мне тоже. Вот я и говорю, что-то мы отстаем от жизни. Пойду, поменяю кассету.

— Поставь Led Zeppelin. Я думаю, это станет как Моцарт лет через двадцать. Лучшая песня английского рока.

— There’s a lady who’s sure, All that glitters is gold. And she’s buying a stairway to heaven… А ты сама золото, ты будешь ходить по полям и выращивать растения… Я хочу тебя, иди ко мне…

— Погоди, погоди. Ты тоже не будешь покупать золотую лестницу в небо, а сделаешь ее сам… Только я все-таки не понимаю, как мы будем дальше вместе жить, и это меня мучает.

— Не мучайся, Мэгги, мы всегда будем вместе. Все это условности. Их придумали люди, у которых нет intellectual wit, им нужно ежедневно есть за одним столом и держать зубные щетки в одном стаканчике, чтобы значить что-то друг для друга. У нас все будет по-другому. Иди ко мне…

У них с Мэгги было много друзей. Мэтью повзрослел в университете, перестал быть драчуном и задирой, стал чутким и понимающим. Чтобы познать человека, надо уметь расположить его к себе, чтобы он доверился и повернулся к тебе своей лучшей стороной. Это требует подлинного, не напускного интереса к человеку и порой участия в его жизни. Когда Мэтью Дарси это понял, друзья стали поверять ему свои любовные истории и размышления о будущей жизни. Мэтью уехал в Лондон. Мэгги осталась в Кардиффе и часто приезжала к нему в гости. Он поселился в восточной части Лондона. Там было дешево и близко до работы. Его первый подзащитный всю жизнь жил на две страны, в Англии и в США, а налоги платил творчески… В общем, Мэтью все так примерно и представлял себе, когда размышлял в Кенте о будущей карьере.

Два его друга по университету тоже обосновались в Лондоне. Один стал инженером в концерне Rio Tinto и работал в конструкторском бюро в Вестминстере, в штаб-квартире этого алюминиевого гиганта, другой, как водится, управлял какими-то хеджфондами на Баркли-сквер. Оба на удивление рано женились. Когда Мэгги приезжала в Лондон, их большая и веселая стайка ходила в Сохо, сидела по ночам в пабах. Они с Мэгги покупали билеты на галерки лондонских театров.

Через пару лет Мэтью пришлось уехать в Нью-Йорк, в американский офис компании, где он работал. Он жил в крошечной квартирке на Лексингтон-авеню, окна его спальни упирались в стену соседнего дома. Ему было на это наплевать, он работал сутками. Мэтью не назвал бы себя трудоголиком, но в ту пору он считал, что обязан выиграть каждое дело, за которое брался. Хоть он и падал иногда от усталости, но справедливо считал себя избранным, поскольку был волен заниматься тем, что ему нравилось, при этом не он платил деньги за удовольствие, а ему. Для него стало привычным и отрадным состояние сибарита, который трудится лишь для остроты ощущений победы, для того, чтобы, выйдя ранним субботним вечером на прогулку в Central Park, острее ощутить запахи, прийти в изумление от вида желто-красно-коричневого ковра осенних листьев на все еще зеленой траве. Архитектура Нью-Йорка, коллекции Метрополитен-музея и Музея современного искусства, МoМА, заменяли ему секс, который был главной отрадой лишь на очень коротком отрезке жизни, там, в Уэльсе, с Мэгги.

Поздней осенью, когда в Англии поля и растения уже готовились ко сну, Мэгги приехала провести с ним отпуск. Он поразился, насколько, оказывается, забыл ее, и тому, что она столь отлична от американских девушек, ежедневно гомонивших вокруг него на улицах, в магазинах, в ресторанах. Английские девушки казались по сравнению с ними неухоженными, угловатыми и старомодными, но он все равно любил Мэгги. У Мэтью наклюнулся было роман с одной нью-йоркской юристкой, но она оттолкнула его своими целеустремленными глазами, американской агрессивной экспрессией и ироничной самоуверенностью, прикрывающей нью-йоркские комплексы. Ему нравилось в американках то, что они до сорока не заводят семью, но не нравились причины, по которым они это делают. Ему нравилось, что они не хотят детей, но не нравилось, что они ищут мужчину, который будет считаться с их карьерой. Мэгги была несравненно лучше. В том, что ей не нужны дети, ее убедила жизнь с Мэтью, а ее карьера не требовала от него жертв. Она была естественна как поля, с которых она приезжала, как музыка «Лунной сонаты». Они лежали в его каморке на Лексингтон-авеню и слушали Revolution Джона Леннона. Был конец восьмидесятых. Нью-Йорк восторгался Вуди Алленом, а им обоим не нравились его фильмы, кишащие невротиками, сошедшими с ума в этом сошедшем с ума городе, занятыми копанием в собственных невоспитанных чувствах и распущенной психике и считающими это занятие значительным и духовным. Причем они даже не имеют мужества делать это в одиночестве, а навязывают каждому свою вывернутую наизнанку душу. Нет в этом эстетики, только безумный Нью-Йорк мог породить такое явление и вырастить его практически в общественную силу. Благополучие без корней и без многовековой культуры. Люди носятся с собой в бешеном ритме города по расплавленному от жары асфальту, не посадив ни одного дерева, не взрастив многолетним трудом ни одного сада. Нация, убившая Джона Леннона и считающая, что это тоже сойдет ей с рук…

Душа и дух, кстати, действительно не одно и то же.

Потом было еще несколько лет в Лондоне. Оба женившихся друга внезапно и тоже почти одновременно обзавелись первенцами. Тогда Мэтью и Мэгги в первый раз стали крестными родителями. Мэтью восхищался своими друзьями, их отвагой неофитов. Еще не познали себя, а уже решились нести ответственность за жизнь нового человека. Сам Мэтью к этому был совершенно не готов. Ему вполне хватало тепла семейных очагов друзей. Он любил их искренне и всегда приходил к ним с подарками. Он погружался в их проблемы, щедро дарил им сочувствие и участие, взамен познавая их миры, греясь у их очагов. Уходя и закрывая за собой дверь чужой жизни, он с удовольствием возвращался к самодостаточному одиночеству, к книгам, работе, картинам и музыке.

Мэгги тем временем переехала из Уэльса в Шропшир и стала работать ландшафтным дизайнером. Мэтью считал, что в мире нет более скучного и депрессивного места, чем Шропшир, и не понимал, как можно там жить, но ему-то там жить было и не надо. Для Мэгги же продажа ее ландшафтного и садоводческого таланта в сельской Англии была делом благодарным. Она ездила по окрестностям, радовалась, что каждый десятый дом окружен ее живой изгородью, а каждый третий живописный паб у дороги украшен ее цветами. Когда Мэгги приезжала в Лондон, то первым делом отправлялась делать маникюр. Потом они с Мэтью обязательно шли в музей и в хороший ресторан. Часто она и приезжала именно тогда, когда в Лондоне открывалась очередная выставка. Или выходил какой-то новый сумасшедший спектакль.

Умение Мэтью сопереживать людям было неподдельным, а шло ли оно от ума или от сердца — какая разница. Понимание боли другого, мук его сомнений — естественная часть процесса познания. Просто самому Мэтью при этом не было больно или мучительно, на все внешнее по отношению к нему, кроме, разумеется, искусства, он смотрел с эмоциональной отстраненностью. Он не считал это недостатком, изъяном души, он просто занимался воспитанием чувств. Sentimental education вовсе не требует наличия дамы бальзаковского возраста, как упрощенно понимают многие эстета Флобера. Человек воспитывает свои чувства сам. Воспитание требует не только строгости, но и любви. Мэтью воспитывал свои чувства с любовью. Если бы он сам переживал то, что переживают его друзья и — уж тем более — его подзащитные, он бы давно сошел с ума или превратился бы в невротика. От актера ведь не требуют подлинных страданий на сцене. В его же, Мэтью, профессии чувства не менее необходимы. Понять подзащитного без сопереживания невозможно. А какую радость приносит совместное творчество, когда ты и клиент мыслите в унисон и один поддерживает вдохновение другого, и в результате рождается произведение искусства — блестящая линия защиты! Более сильные чувства способно породить только искусство. Бродя с Мэгги в обнимку по галереям и сидя с ней на премьерах, Мэтью питал свои чувства самой лучшей пищей.

Дело о нефтетанкере с двойным дном сделало его знаменитым. Долгие годы его подзащитный, нефтяной трейдер, покупал нефть, в основном в Ливии и Венесуэле. Ее заливали в танкеры и везли в Британию или в США. Эми, очаровательная дочь трейдера, конечно же, как все уважающие себя девушки, могла жить только в Нью-Йорке, где она окончила престижный художественный колледж Marymount. Эми терпеть не могла отца, который бросил мать много лет назад, но с удовольствием тратила его деньги, не отказывая себе ни в чем. Отец крутился, содержа две семьи, а танкеры исправно сновали по Атлантическому океану, пока не выяснилось, что ФБР уже скопило многотомное дело. В деле было все: подложные накладные, по которым происходили погрузки по одним объемам и отгрузки по другим, цифры ежегодно застревавших в дне танкеров баррелей, которые продавались налево. Покупатели давали показания и приносили записи бесед. За два года тайного следствия сотрудники отца семейства подписали уйму контрактов с переодетыми полицейскими с вшитыми в лацканы микрофонами и проводами, протянутыми под рубашками. Как говорится, you name it, we have it.[9] Дочь Эми валялась в рыданиях от внезапно вспыхнувшей любви к папе, за которую она принимала страх остаться без его денег.

Работая над папиным кейсом, Мэтью впервые столкнулся с ФБР. На стороне обвинения против него играл Ричард Шуберт, такая же восходящая звезда, как он сам. Они были примерно одного возраста, оба черноволосые, разве что Мэтью ростом чуть повыше, зато Шуберт более коренастый. У обоих за внешней бесстрастностью шла напряженная внутренняя работа мысли, но у Шуберта еще и отчетливо проглядывала страсть, огни которой бушевали в глазах. Он был настолько intense, что он заполнял собой все пространство. Он подавлял измученного папу, которому уже наставил в жизни столько ловушек, что тот только склонял голову под очередным ударом судьбы, когда Шуберт с дьявольской ухмылкой вежливо предъявлял новую улику. Мэтью смотрел на Шуберта своими серо-голубыми глазами с длинными девичьими ресницами и видел, как Шуберт рисует себе картину схватки в суде. Это только на первый взгляд на лице Шуберта ничего нельзя было прочесть. Огонь страсти в его глазах выдавал уверенность в том, что он бестрепетно положит на обе лопатки и папу, и, главное, папиного английского адвоката с его эстетской отстраненностью и английским снобизмом безразличия к справедливости. Это безразличие к справедливости больше всего-то и возмущало Шуберта, который сражался за правду от имени народа, people. People against papa! За что сражался его английский противник с водянистыми серыми глазами, Шуберту было не понятно, он знал точно лишь одно: без страсти творчество защиты невозможно. И это-то было главным в их схватке с Мэтью.

Мэтью спокойно наблюдал за Шубертом и ждал того момента, когда страсть затмит ему разум, а уверенность в победе усыпит бдительность. Почти два года они с напарником — адвокатом из Нью-Йорка потихоньку разводили руками облака, висящие над папой. Шаг за шагом выяснялось, что папиных собственных подписей на контрактах было раз, два и обчелся и подлинность этих контрактов была очень и очень спорная. Дно в танкере он сам не двигал, это делали специально нанятые люди, причем нанимал и контролировал этих людей не он, а управляющие, которые в компании постоянно менялись, и найти их было практически невозможно. Накладных папа вообще в глаза никогда не видел, а что касается того, что было в налоговой отчетности, — да, обнаружилось много ошибок, но папа же недаром год назад с треском выгнал бухгалтера без выходного пособия…

Победа собственного холодного ума над страстью Шуберта принесла Мэтью Дарси славу, к которой он отнесся спокойно. «All it takes, is to outsmart the policeman, and it is not that bloody difficult,[10] — Мэтью вспоминал бешенство в глазах Шуберта, когда в зале суда зачитывали оправдательный приговор папе. — Все так и должно было быть».

На этом нефтяном деле, или, как принято говорить, кейсе, он создал тогда свой собственный первый прецедент в Палате лордов[11] и вошел в Top-10 криминальных защитников Британии по финансовым преступлениям. За годы его слава лишь приобретала все более отточенные грани. Самой сильной стороной адвоката Мэтью Дарси, как считали все, было его умение не доводить дело до суда. Он разваливал его по дороге, цепляясь ко всем процессуальным основаниям, доказывая неотносимость к делу улик, собранных обвинением. Он заматывал в переписке следователей, которые совершали ошибки и клали на бумагу глупости, отвечая на вежливо-коварные письма адвоката Дарси, и тот через много ходов ломал построения следствия. Мэтью порхал без интеллектуального надрыва над полями всех известных уголовных дел, связанных со взятками, мошенничеством и отмыванием денег, помнил их обстоятельства и особенности правоприменения. Он дружил со всеми барристерами, знал, кого из них выбрать себе в партнеры в зависимости от особенностей очередного кейса. Был членом всех лучших обществ и коллегий, относился к их выбору придирчиво, а осчастливив своим участием очередной профсоюз, появлялся на его заседаниях крайне редко, но всегда оставлял приятное, надолго запоминающееся впечатление.

Мэгги не то чтобы уходила с годами на второй план, просто ее пространство в его мире с каждым годом чуточку съеживалось, совсем неощутимо, что не приносило им обоим не только боли, но, пожалуй, даже и неудобств. Теперь она работала в Саффолке региональным биоконтролером, отвечая за урожай картофеля для чипсов «Макдоналдса». Головной офис «Макдоналдса» был в Лондоне, на Финчли-роуд, что и послужило главным фактором ее решения о смене работы. Мэгги сражалась за свою жизнь рядом с Мэтью.

По случайному совпадению именно в этот период Мэтью купил очаровательный домик в Сассексе — такой, о каком всегда мечтал. Домик был крохотный, Мэтью, не надрываясь, перестроил его, расширив гостиную так, чтобы сделать более выразительным главное очарование комнаты — старинный огромный камин. Они с Мэгги наслаждались домом, Мэтью любил, выспавшись в воскресенье, выйти на крыльцо, сесть в кресло и просто дышать воздухом, наслаждаться тишиной, смотреть на кроны деревьев, за которыми угадывалось море. Мэгги разбила вокруг дома новый сад, копалась в нем целыми днями, иногда привозя рассаду из своего Саффолка. Мэтью любовался Мэгги, сидя в кресле на крыльце, восхищался ею: на жаре, под солнцем, она часами ковырялась в грядках. Однажды, вся взмокнув от работы, Мэгги подняла на него голову:

— А ты не хочешь мне помочь?

— Не хочу.

— Почему?

— Не хочу, чтобы это стало моей обязанностью. Боюсь, что тогда я смогу сначала разлюбить этот дом, а потом тебя.

И дом, и сад Мэтью доставляли Мэгги огромную радость, только она никак не могла понять, где ей все-таки жить. Она разрывалась между Саффолком и Лондоном, а в Лондоне — между квартирой Мэтью в Сазерк, на правом берегу Темзы, и Сассексом, куда Мэтью все чаще норовил удрать еще в четверг, чтобы работать там в пятницу. Он любил, когда Мэгги ездила с ним, но не расстраивался, если она говорила «нет», потому что понимал: ей тоже надо иметь хоть какое-то время на себя, на этот маникюр, в конце концов. Мэгги уставала, выяснилось, что у нее тоже есть нервы, которые от природы ей, истинной сельской девушке, казалось, были несвойственны. С женскими нервами Мэтью тогда сам столкнулся впервые, хотя не раз глубоко сопереживал своим друзьям, которые с ними сталкивались уже изрядное количество лет. Этим новым опытом Мэтью оказался неприятно поражен. Он как-то даже перестал принуждать Мэгги сопровождать его в Сассекс. Он оберегал Мэгги, не требовал от нее сопереживания и участия в его жизни.

Именно в это время пришел его звездный час: он добился оправдательного приговора в отношении двух своих подзащитных, которые в ходе следствия уже признали свою вину. Он же доказал, что преследовавшая их налоговая служба превысила свои полномочия в ходе предварительного дознания. Дело было настолько необычным, что снова потребовало похода по ступенькам судов до Палаты лордов, где он создал прецедент, который в кругах адвокатов и лордов-законников получил название «прецедент Дарси».

Неделю его имя не сходило с передовиц газет, журналисты ломились за интервью. Мэтью так устал, что предоставил собственную славу жить своей жизнью, а сам, схватив в охапку Мэгги, улетел на неделю на Мальдивы заниматься еще одним любимым делом — подводным плаванием, познанием обитателей морского дна и их мира. Мэгги блаженствовала под тентом из бамбука их пятизвездочного островка-отеля «Хилтон». Мэтью вылезал на сушу, стаскивал акваланг и, продрогший до синевы, растягивался на горячем шезлонге. Он так уставал, что не мог толком и разговаривать с Мэгги. Даже классическая музыка казалась ему чересчур интенсивной. Снова, как в юности, они погрузились в мир Beatles, Led Zeppelin, Rolling Stones, Pink Floyd… Великая английская музыка…

There’s a feeling I get when I look to the west

And my spirit is crying for leaving

In my thoughts I have seen rings of smoke through the trees

And the voices of those who stand looking

Ooh, it makes me wonder…[12]

Мэтью думал о том, сколь обманчивы бывают мысли. «Sometimes all of our thoughts are misleading…» Все прошедшие шестнадцать лет он знал, что, хоть и идет по своей лестнице совсем один, потому что толпой по ней не ходят, но Мэгги где-то рядом, то ли сбоку, то ли снизу, парит себе в воздухе. Видя себя в мыслях уходящим за горизонт, он ощущал где-то неподалеку и ее присутствие. И вдруг тут, на Мальдивах, под солнцем, с трудом заставив свой мозг перестать работать и пустив мысли в свободное плавание по океану, он вдруг увидел, что Мэгги рядом нет. То ли воздух стал для нее слишком разреженным и ей нечем стало дышать, то ли ее поля слишком отдалились от его неба, то ли еще что…

Мэгги лежала на соседнем шезлонге, слушала музыку, чувствовала его мысли, как всегда. Она так сильно любила его все эти годы, что, в сущности, никогда не думала о себе самой, она растила жизнь Мэтью, как сад, все эти годы, теперь сад вырос, расцвел, тянулся к солнцу и небу. Ей было уже давно неуютно в этом разросшемся саду, но на Мальдивах она увидела, что ее неуют стал понятен и Мэтью. Ей некого было винить в этом, кроме самой себя. Через неделю они вернулись в Лондон.

— Я так запустила работу, Мэтью, просто страшно, что я там увижу, одни сорняки. Наверное, я не смогу приехать в Лондон в конце недели, хочу за выходные все подогнать. Тем более мы так хорошо сейчас отдохнули.

— Да? Конечно, делай, как тебе лучше.

— Боюсь, что и за две недели не сумею вырваться. Ты сам, наверное, тоже не сможешь приехать в Саффолк?

— Увы, мне тоже надо нагонять. Приезжай хоть к концу месяца на выходные в Сассекс. Хотя это еще так далеко, что трудно загадывать.

— Вот именно. Ты и сам-то еще своих планов толком не знаешь.

Мэгги приехала только через месяц, когда Мэтью случайно решил не ехать в Сассекс на уик-энд. Он был рад Мэгги, но усталость брала свое, и большую часть выходных он просто проспал. Мэгги сказала, что больше не может разрываться между Финчли-роуд и полями. Мэтью искренне старался найти приемлемое для обоих решение. Но Мэгги все же не выдержала, дала волю своим разгулявшимся нервам и назвала его манипулятором. Он не обиделся на нее, как не обижался на клиентов, когда те под горячую руку говорили глупости. Мэгги уехала к своим полям, приехала к нему на выходные еще через полтора месяца, а потом, уехав, больше уже не возвращалась.

С год Мэтью жил один, открывая в этом ранее не ведомые ему прелести. Он часто думал о Мэгги, о том, как ей живется без него. Мэгги правильно сделала, что ушла. Они просто выросли из их отношений, как вырастают из одежды. Это сравнение было банально, но оно не делалось от этого менее правдивым. Мэтью работал, возвращался поздно вечером, а по уик-эндам ездил в Сассекс читать и сидеть перед камином с шампанским. Была зима, самое лучшее время для сидения вечерами перед камином. Он как раз в это время увлекся историей костюма. Это не столь экспрессивно, как живопись, но невероятно декоративно, так много позволяет понять о людях, о том, какими они видят себя, хотят казаться другим. Через какое-то время в его жизни незаметно возникла Грейс. Постепенно Мэтью забросил свою квартирку в Сазэрке и почти перебрался в дом к Грейс. Перебираться было легко: Мэтью всегда щеголял перед своими друзьями тем, что тратит на одежду фунтов эдак пять в месяц. Он годами ходил в одних и тех же костюмах, его униформой для уик-эндов были самые дешевые джинсы, три спортивных фуфайки и два кашемировых свитера — потолще и потоньше, а спортивные ботинки на толстой подошве прекрасно подходили и к зиме, и к лету. Книги же и пластинки он перетаскивать к Грейс и не собирался, это был его заповедный мир. Да и квартира Грейс в старом георгианском особняке в переулке Кэмдена ему нравилась. Он любил выйти из дома на тихую, старинную улочку, свернуть за угол и тут же оказаться оглушенным визгами, раскатами рока и мотоциклов, запахами мангалов и тайпанов, китчевыми красками этого дикого молодежного района. Лабиринты уличных рынков Кэмдена ошарашивали изобретательностью по производству всякого копеечного, никому не продаваемого дерьма: всех этих фенечек, пирсингов, ремней с заклепками, уродливых байкерских ботинок, париков с лиловыми волосами, раскрашенных рваных маек и паленых дисков. Из Кэмдена было удобно ездить по Северной ветке до работы, но Мэтью не выносил метро. По утрам он вызывал машину по телефону или, в крайнем случае, ловил кэб на улице, пока торговцы дребеденью еще спали.

Грейс после развода с мужем жила с двумя детьми, шести и девяти лет. Наличие детей придавало жизни семейный оттенок — это было уже нечто большее, чем игра со своими крестными детьми, которых у Мэтью уже набралось несметное множество: все его друзья ожидали, что именно он, самый умный, самый тонко сопереживающий друг, должен стать крестным отцом очередного чада. Дети Грейс на неделе жили у отца, потому что Грейс работала и именно она была кормильцем своей бывшей семьи. Мэтью немного сожалел, что не может привозить Грейс с детьми в Сассекс на выходные, дом был для этого слишком мал. Грейс приняла такое положение вещей как condicio sine qua non. Обоих устраивало, что ни одному из них больше не надо ходить в одиночестве на шекспировские премьеры. Они вместе наслаждались открытиями Мэтью Боурна, поставившего балет «Дориан Грей», где столь точно, как это возможно только в балете, передавался духовный мир мужских сердец, любящих друг друга. Когда же Мэтью Боурн поставил «Лебединое озеро», где лебедей танцевали мужчины — не в пачках, конечно, а в хищных белых перьях и с острыми черными блестящими клювами из прядей волос на выбритых головах, — это стало событием в театральной жизни Лондона и в новой жизни Мэтью и Грейс.

По выходным в Сассексе Мэтью смотрел на сад, иногда вспоминал Мэгги, думал о Грейс. К середине жизни мир наконец превратился во вполне стройную систему, потому что Мэтью его создавал таковым. Он читал книги по истории искусства, архитектуры, костюма, отдыхая от расхожих тем, которые в другое время он с готовностью горячо обсуждал с друзьями, например, от политики.

Мэтью считал себя почти диссидентом, голосуя за лейбористов, но не мог серьезно относиться к политике и вполуха слушал, как друзья заходились в спорах о налогах, о справедливой и несправедливой социальной защите. Все эти бюджеты, изменения кабинета, вся описываемая в газетах и обсуждаемая людьми реальность — лишь убогое воплощение идей. Убогое потому, что идея преломляется и искажается беспощадной борьбой интересов людей, в которой нет правил, а есть только выигравшие и проигравшие. Люди меняются ролями, формируют непрочные союзы и вечно воюющие лагеря. Мэтью голосовал не за политику, а за мировоззрение. Он голосовал за Labour Party, а не за Tory не потому, что чего-то ожидал от них, а потому что их идея, хоть и давно ими самими забытая, была ему симпатична. Все-таки он прочно укоренился в том времени, когда срывались оковы, провозглашались лозунги всеобщей любви и братства, хоть он и не застал его в самую горячую пору, а проникся его идеалами, слушая Led Zeppеlin и глядя в Нью-Йорке на здание «Дакота» на западной стороне Central Park, под аркой которого Джон Леннон прошел свои последние в жизни пять шагов.

В одиночестве Сассекса он отрешался от несовершенного мира и погружался в искусство, самую близкую чистому разуму сферу. Искусство — это единственный инструмент, с помощью которого разум управляет миром.

Мэтью не думал, многого он достиг в жизни или нет. Не потому, что у него не было амбиций, а потому что он не сравнивал себя с другими. Придумать и сложить картину, убедить всех, что именно она верно отражает мир — вечная задача концептуалиста. Раздвигать границы реальности — органичный способ существования поистине мыслящего человека. Твой подзащитный превращается в преступника, лишь если тебе не удалось убедить других, что преодоление границ было его естественным выбором, продиктованным в конечном счете интересами общества, членом которого он является. Для того чтобы убедить в этом другого, надо, чтобы тот, другой, тоже имел мозги. Мэтью любил умных следователей и не любил глупых, которые от глупости только разводят суету — результат от этого не изменится, но путь удлинится, «when people are a bit thick, you have to run some extra miles».[13] А суд присяжных вызывал у него отвращение как институт в целом. Самое нелепое, что могла породить демократия, мутируя из благородной утопической идеи в несуразную, скрипящую машину, неуклюже продвигающуюся по миру. Есть обвинение и есть защита, каждый строит свою картину в состязательном процессе. Дуэль этих изощренных профессионалов может длиться месяцами, чаще годами, картины становятся все более многоплановыми, заполняются новыми фигурами. И вот вердикт дуэли этих творцов выносится двенадцатью случайно собранными слесарями, водителями автобусов и домохозяйками. Как можно было допустить такое попрание здравого смысла?!

Приятные, праздные мысли роскоши отдыха в Сассексе… Процесс познания бесконечен, а жизнь создана для того, чтобы управлять и наслаждаться тем новым, что она вечно подбрасывает.

Глава 2

Жертва пластической операции

В свои пятьдесят с хвостиком Мария была еще очень хороша. Тонкие черты лица, гладкая кожа, отличная фигура, блестящие черные волосы. Одета всегда по-деловому и элегантно. Ничто в жизни не дается просто, за все надо платить. Истину эту она усвоила давно и заплатила за все, созданное для себя, немалую цену. Несколько лет назад решила сделать подтяжку лица. Долго готовилась, придирчиво выбирала, кому довериться. И ведь поехала не куда-нибудь, а в Бразилию, — там, как известно, самая лучшая школа, всех швейцарцев за пояс заткнет. Нашла светилу, и что вышло? Кожу, конечно, натянули, выровняли, ни одной морщинки, но угол рта куда-то в сторону и вверх съехал, поэтому один глаз теперь всегда со странноватым прищуром. Еще за два-три шага — просто красотка, а как в лицо взглянешь, не по себе становится. Это, конечно, была очень жестокая цена. Как могла жизнь обойтись с ней настолько несправедливо!

Мария поначалу так страдала от внезапно перекосившегося лица, что стала комплексовать, избегать разговоров тет-а-тет, а то и встреч, стараясь ограничиваться перепиской и телефоном. Но постепенно успокоилась, сделав вывод, что раз лицо поменять невозможно, то надо немного изменить стиль работы. Теперь она все больше упирала на совещания, доклады, выступления на конференциях, где тебе прямо в лицо не смотрят. По крайней мере, непрерывно. Неформальных, задушевных, так сказать, бесед избегала. Но и это можно повернуть в правильную сторону: она всегда на людях, в кулуарные договоренности не вступает. У нее все открыто, официально, все по букве и духу правил и процедур, которые она и обязана блюсти. Ее офис внутренней корпоративной этики — это святая святых. Там, если надо, всех на чистую воду выводят. И если правильно поставить дело, перекошенный рот и злобно прищуренный глаз этому отнюдь не помеха, а помощь.

— Привет, это я, — раздался в трубке ее мобильного телефона мужской голос, который она узнавала с первой ноты разговора на протяжении последних лет. Этот голос давно стал родным и близким.

— Ты когда будешь на континенте?

— Когда нужно?

— В эту пятницу в Париже. Можно и в Женеве в начале следующей недели, то есть в понедельник или во вторник.

— Срочность понятна. Дай сообразить, ради чего ты можешь ехать в Париж. Комиссия ОЭСР?

— Точно.

— Мне это подходит. Всегда есть о чем поговорить с моими бывшими коллегами в ОЭСР. Думаю, что через часок найду решение.

— Значит, договорились. Я тебя в Париже с одним парнем познакомлю. Кстати, Джек его зовут. Как приедешь, набери меня в полдень, он как раз выспится после перелета, и мы вместе отправимся на ланч. Ты остановишься где обычно? Я оставлю у консьержа записку с номером моего местного телефона.

Париж… Это и было место, где они познакомились около семи лет назад. Мария тогда работала в ОЭСР. Вообще-то она всегда мечтала о корпоративной адвокатуре: и когда училась в Нью-Йорке, и когда писала диссертацию в Harward Law School. После Гарварда Мария даже поработала в престижной адвокатской фирме в Техасе. Но столкнулась с реальностью, состоявшей в том, что юристом от бога она не была. Как сказал ей партнер фирмы, «вам, мисс Гонзалес, не хватает глубины. Процедурно и логически все почти безупречно, но аргументация поверхностная. Остается только надеяться, что с опытом что-то придет».

У Марии хватило ума понять, что дело не во времени. Юридическая казуистика — только на первый взгляд знание законов, их взаимодействия, переплетения. Но это лишь техника. Кроме техники надо выстраивать стратегию ведения дела со множеством развилок, как в шахматной игре. Невозможно заранее предугадать поведение противника, но, как рассуждали партнеры фирмы, собираясь на корпоративные вечеринки, надо уметь постоянно сужать для него коридор возможностей. Мария понимала, о чем они говорят, и считала, что знает, как это применить на практике. Но ей самой было трудно играть в эту игру, она чувствовала, что ее сила была в чем-то ином, только объяснить это коллегам и партнерам никак не удавалось.

Она уехала поработать в Испанию, хотя уже понимала, что в корпоративной адвокатуре многого не добьется. Но в Испании она, по крайней мере, улучшила свое резюме международным опытом. С тем и вернулась в Вашингтон на службу в одно окологосударственное агентство, предоставлявшее финансовую помощь зарубежным соседям. Тут дела пошли лучше, потому что не было конкретики сделок, конфликтов, отношений с клиентами. Она стала понимать, в чем ее сила, что надо двигаться в сторону публичного и международного права, работать в какой-то большой системе, где задачи связаны не с динамичными конкретными, конфликтными процессами, а со статичными, общими, процедурными задачами. Госслужбу с ее мизерной зарплатой она не рассматривала. Наконец подвернулась вакансия в Париже, в Организации экономического сотрудничества и развития. Не слишком высокая должность в комиссии по разработке международных правил регулирования трансграничных сфер экономики. После вашингтонского агентства это было отличным шагом в вырисовывающейся международной карьере.

Три года она билась за место под солнцем, в основном готовя наработки для юристов первого эшелона. Ей нравилось заниматься процедурами. Чтобы их разработать, они постоянно выезжали и готовили case-studies. Разбирали по косточкам различные злоупотребления, скрытые формы мошенничества, серые зоны. Это ей совсем не нравилось, реальность бизнеса ее отпугивала с каждым годом все больше. Ей, с ее родным испанским, конечно, чаще всего доставались кейсы в Латинской Америке, где помощь ОЭСР просто со свистом пролетала непонятно куда, но нередко Мария занималась и корпоративными злоупотреблениями в Европе, освоив для этого с грехом пополам французский. Ей было интереснее не анализировать конкретику, а сводить этот анализ в правила и нормы… Но тут-то и возник тот самый любимый мужчина, которому, как скоро выяснилось, был более интересен Старый Свет, чем Латинская Америка, по которой ЦРУ уже давно ходило, как по собственной спальне. С успехом или нет — вопрос спорный, но это к делу не относится.

С любимым мужчиной Мария познакомилась на одном из международных заседаний. Стив подошел сказать, что знаком с ее наработками, похвалил. На следующий день пригласил на ланч. Еще через пару дней — на ужин. Он консультировал одну государственную структуру США по международно-правовым аспектам. Уезжая, сказал, что вернется через пару недель. Марию он совершенно очаровал. Ее собственный муж сидел безвылазно на службе в Америке, а рот и глаз Марии в то время еще не перекосились. Она подумала, что романтичные свидания в Париже будут приятными не только сами по себе, но могут привести к более приятным приключениям. При третьем визите в Париж Стив сделал ей предложение.

Мария это предложение приняла, хотя романтичным оно было в совершенно ином, чем ей мечталось, смысле. Тем не менее это было предложение, от которого не отказываются, — во всех смыслах. Так она стала агентом ЦРУ «Мартой», заставила себя полюбить европейские case-studies и принялась обильно снабжать Стива и его руководство информацией, а ее карьера тут же пошла вверх. По мере своего продвижения круг задач Марии-«Марты» расширялся, она готовила для Лэнгли аналитику по всем ключевым международным функционерам европейского региона.

Четыре года спустя ей было предложено перейти в Инвестбанк в Лондоне на должность руководителя Департамента корпоративной этики и комплайенса, то есть внутреннего контроля. Эта работа была куда более масштабной и многоплановой: ни один проект, ни один бенефициар этого проекта, ни одна глубоко спрятанная офшорная компания не проходили мимо Марии-«Марты». Расчленять все по косточкам было ее основной должностной задачей. И не менее важной — вооружать всем ценным из этой информации Стива и его коллег. Она стала для них незаменимой фигурой. Эта незаменимость служила ей щитом, мечом, панцирем и воздушной подушкой, на которой она плавно и уверенно плыла по коридорам банка, улыбаясь коллегам слегка перекошенным ртом.

— Мария, рад видеть. Это Джек, — Стив, как всегда, переходил к делу незамедлительно. Они сидели в маленьком ресторане на авеню Клебер, все трое ели филе миньон, запивая его кока-колой. — Джек — советник из Белого дома. Я думаю, ты понимаешь, что означает его приезд. Поставлена нетривиальная задача на самом высоком уровне. Ты уже много нам сообщала об этой Барбаре, как это — Варваре по-русски, да? Догадываюсь, что тебе она как кость в горле, это в твоих донесениях ясно читается между строк, ха-ха… Эта Барбара была недавно у нас в Вашингтоне.

— Я знаю, слежу за ее командировками.

— Молодец… Джеку она не понравилась, да и всем нам тоже не приглянулась. Задача стоит так: месяца два полной перлюстрации переписки, разговоров, сбор всего, что говорят о ней коллеги. Нужно скомпрометировать ее любой ценой. Каковы перспективы?

— Блестящи. Она сует нос и в политику, и во все детали проектов. У массы менеджеров на нее зуб. Только повороши, все появится. Что будем искать?

— Ну, ясно, не любовников. Коррупцию, конечно.

— Понятно.

— Не надо недооценивать задачу. Тут все должно быть четко, чтобы комар носу не подточил. И настолько естественно, чтобы не только она и не только ее руководство в Москве, но — и это главное — и твой президент ничего не почуял. А то наложит в штаны раньше времени, все застопорит и европейцам настучит. Джек будет лично отслеживать и корректировать все реакции по международному периметру — он сейчас на всех форумах с русскими тусуется. Ты знаешь, куда русские ее двинуть настроились?

— Слышала краем уха.

— Этого достаточно. Наша работа — это наша работа, а тебе задача поставлена предельно конкретно. Хочу подчеркнуть, причем при Джеке, — ты ведешь ее незаметно. Никаких следов. Чтобы даже твои не видели этого сбора, ясно? Картина нужна детальная, чтобы мы правильно определили следующий ход. Когда определим, я тебе задачу уточню. От тебя требуется полная естественность и сыгранность с будущим партнером. Ты ведь недавно в Москве была, на семинаре Русско-американской палаты по борьбе с коррупцией. Мы из-за этого семинара наш сегодняшний разговор на неделю перенесли, хотели, чтобы ты сначала слетала. Кто там тебе больше всего запомнился, ну, кроме твоего старого приятеля по ОЭСР? — Стив сделал паузу, отхлебнул кока-колы и потянулся за зубочисткой. Стал с наслаждением искать в зубах кусочек недоеденного филе. — Вот именно, твой основной содокладчик, Шуберт. Все справки по нему ты получишь, но и сама уже поняла, что это звезда мировой величины, черт бы его побрал. Я-то его считаю недоделанной выскочкой. Извини, Джек, это не для протокола, но для тебя не секрет, что все наши его терпеть не могут. Ты, Мария, не удивляйся, но, когда придет время, Шуберт будет твоим ресурсом. Это сейчас он государственный чиновник, следователь ФБР, и ты его не можешь в этом качестве использовать. Но скоро он перейдет в частный сектор. Ты пока подготовь в банке почву, а потом привлечешь его как консультанта. Мы же не случайно его в Москву направили. Русские по нему теперь уже досье собрали, он в их сознании уже легализовывался как международный эксперт, любящий и глубоко изучающий Россию. Ты пока просто поддерживай с ним отношения, коллегам расскажи, какое он на тебя впечатление на семинаре произвел, попереписывайся с ним по вашим крючкотворным темам, совета какого-то попроси. Чтобы твои потом восприняли его включение тоже совершенно естественно.

— Стив, ты всегда ставишь интересные задачи.

— Да, я понимаю, что по Барбаре ты будешь работать с вдохновением, ха-ха. Видел я ее фотографии. Джек, ты пошел обратно на семинар? Мне там особенно нечего делать. Пойду, посплю часок, потом поработаю. Мария, рад был тебя видеть, как всегда. Мы с тобой все согласовали, я прощаюсь. Операция называется… как, Джек? Что-то ты весь ланч промолчал.

— «Операция „Барбара“». Мне пока нечего говорить, все нормально. Я рад наконец познакомиться с Марией. Давно и много слышал о «Марте».

— А ты, Стив, торопишься? Сегодня пятница, можно было бы и завтра в Париже побыть. Я же правильно понимаю, что ты отсюда в Женеву поедешь, не сразу в Америку полетишь? И сегодня можно было бы вместе поужинать. Ты как?

— Да, ты правильно понимаешь, я тут на весь уик-энд, но завтра у меня совсем другая работа. Сегодня тоже ужин уже занят, извини, с тобой было бы гораздо приятней. Но увы… Поэтому прощаюсь.

Мария подумала, что они могли бы, в таком случае, вместе провести воскресенье, но при Джеке предлагать это было неудобно, а Стив сам не предложил. Да, романтический уик-энд в Париже не сложился. Но даже одной погулять в субботу по весеннему городу тоже неплохо. Вторая половина марта — замечательное время здесь. И в этом марте перед «Мартой» поставили интересную задачу. Она уже прикинула и собственные побочные выгоды. Стив прав, все надо сделать совершенно естественно. Тогда у нее, быть может, и крючочек на президента банка появится…

В понедельник в офисе она просмотрела, как всегда, кучу бумаг, потом попросила секретаря соединить ее с заместителем начальника IT Департамента.

— Он вышел, но начальник на месте и готов переговорить, мисс Гонзалес.

— Я же ясно сказала, найдите мне его заместителя. Там один старый разговор, еще с прошлой недели.

Через полчаса их соединили.

— Тим, тут мне в коридоре русский офис в очередной раз нажаловался. У них компьютеры то и дело зависают. Это ваш вопрос, но я просила бы посмотреть все повнимательнее. Это vip-люди, им нужно vip-отношение. Посмотрите хард-драйвы, возможно, их надо поменять или по крайней мере до основания вычистить и перезагрузить. Уверена, на них хранится столько мусора, они же скачивают вечно все подряд, там вирусов наверняка полно. Это же дети, к дисциплине взывать бессмысленно. Пусть ваш специальный человек пару ночей все самым внимательным образом почистит и поменяет. Но чтобы информация не пропала и людям не причинили неудобств.

— Я вас понял, мисс Гонзалес.

* * *

Через месяц у Стива была полная картина. Он шел к боссу посоветоваться. За это время Джек по своим каналам полностью заблокировал возможное назначение Варвары на пост вице-президента. Варя пусть себе варит. Они тут тоже варят.

Джек с коллегами из Лэнгли поездили по столицам «семерки». Пара столиц, прежде всего, эти чистоплюи, немцы, ушли в тину. Мол, мы вообще не хотим позицию тут занимать, нам и русским отказывать в поддержке как-то не с руки, а двойную игру вести — вообще не по сердцу. Но иные повелись от души и искренне: пообещали русским, весьма туманно, поддержать их Варю и тут же выразили президенту Инвестбанка столь же туманные сомнения. Мол, конечно, Россия имеет право претендовать, но будет ли это справедливо, что такая большая страна, которая и так главный бенефициар банка, еще и войдет в состав руководства? Удастся ли сохранить правильный политический баланс? Президента не было нужды долго убеждать в необходимости правильного баланса. Ему и самому было серпом по одному месту думать, что под боком у него, в качестве правой (или левой) руки, будет сидеть эта Варя. Он прислушался к высказанным сомнениям. Ему вообще всегда были важны мнения всех стран — акционеров банка.

Не подозревая о существовании Джека, президент тем не менее действовал с ним рука об руку. Каждый по своим каналам одновременно слил в мелкие страны Инвестбанка информацию о том напоре, с каким русские пытаются захапать такую должность.

Мелкие и убогие страны ответили, как и ожидалось, яростным протестом маргиналов: мол, мир хижинам, война дворцам, русские с их нефтью и коррупцией, а также многолетним угнетением своим тоталитарным режимом этих самых мелких и убогих стран пусть заткнутся сразу. Протесты этих внезапно народившихся демократий поддержали стаи европейских провинциалов, гнездящихся на побережьях Балтийского и Северного морей.

Америка же, в отличие от многих, конечно, Варю полностью поддержала, о чем обстоятельно, откровенно, в духе честной перезагрузки искренне и с любовью поговорила с Москвой. На «Большой восьмерке», правда, решили этот вопрос не обсуждать — мелковат, да и недемократично это будет, если крупнейшие страны противопоставят себя остальным, тем более по вопросу, который президент Инвестбанка должен решать прежде всего на основе профессиональных критериев. Но Вашингтон уже, как сказано, довел до президента свою позицию, а тот никогда не отмахнется от мнения великой державы. В общем, постановка была проста, как репа. Президент видел, что у него полностью развязаны руки, что Варю и ее великую страну кинуть можно с легкостью и без тени сомнения в его горячей любви к этой великой стране. К лету русские потеряли искомую позицию и утерлись, но от этой очередной неудачи они как бы только набирали очки для продвижения своего следующего десантника. Нельзя же нам все время отказывать. Иными словами, это был не конец операции, а как раз именно начало, и Стив шел советоваться к Эндрю.

«Марта» нарыла до чертовой матери, у Стива уже скопилось два тома бумажек — счета, переписка Барбары с ее друзьями, с русскими клиентами Инвестбанка, доказательства того, что Барбара ездила отдыхать на дорогие курорты, сделала ремонт квартиры в Лондоне, вкладывала деньги в строительство дома своего сына. Но кроме одного офшорного счета, который Варечка в нарушение правил корпоративной этики не указала на внутренних формулярах банка, и кроме того, что она всех в банке раздражала своей борьбой за интересы Родины, а также своими нарядами и сумками Louis Vuitton, Hermes и кого там еще — все было трухой. Ну, переписка с клиентами. Не входит в прямые обязанности, но и не запрещено. Переводы на счета мужа и сына тоже сами по себе ничего не значат. Звонки от олигархов из России — может, они ее друзья, ничего содержательного в их разговорах так и не высветилось. Но главное, возникал вопрос: а почему «Марта» именно сейчас спохватилась? Значит, должно наступить какое-то событие, играющее роль триггера, — и откуда его взять? Просить олигархов написать жалобу — смешно. Просить что-то написать остальных, которые помельче, — обосрутся и могут отреагировать неадекватно. Начинать без триггера, по совокупности собранного материала, — значит засветиться на перлюстрации и прослушке. А как бы так сделать, чтобы и не светиться, и никого не просить?

Эндрю оставил материал, подготовленный Стивом, у себя, а утром, уже в восемь, орал благим матом в трубку: «Сюда и бегом!»

— You’re all just fucking idiots. Вот же на поверхности лежит.

— Что, босс, лежит, по-вашему, на поверхности?

— Да, триггер, мать вашу… Вот этот парень, — шеф ткнул пальцем в один проект, находившийся в банке в проработке, — вот он вам добровольно и с песнями все напишет.

— Почему он?

— Потому что надо головой думать, а не задницей. Где его компания зарегистрирована?

— Ну, в Канаде, а что?

— А то… А вы туда звонили?

— В компанию?

— В Канаду, идиоты. Вы их спросили, что за парень? Он же там наверняка живет на постоянке, наверняка его за налоги или еще за что-то зацепить можно. Чистых русских не бывает. Это же элементарно.

— Мне казалось, что более перспективное направление — вот этот старый еврей из Лондона.

— А кого ты к нему пошлешь? Her Majesty Revenue Customs[14] или сразу МИ-6? Они полгода кочевряжиться будут и с тобой торговаться. За просто так даже не плюнут. А канадцам даже ты со своими куриными мозгами сможешь объяснить, что надо, мол. Они спорить не будут, возьмут под козырек. И с антисемитизмом впросак не попадешь. Давай, звони и вечером лети в Оттаву, и чтобы этого Серикова за неделю разработали. Максимум две. Уже лето на носу. Пока то да се, все по отпускам разъедутся.

Через три недели Стив позвонил «Марте»:

— Привет. Тебе завтра по «горячей линии» придет анонимная жалоба в рамках «Операции „Барбара“». Ты попросишь в ответ более точную фактическую информацию. Она к тебе поступит. Свяжешься с источником, пообщаешься. Потом его информацию обстоятельно перепроверишь внутри банка, послушаешь, что тебе скажут, сложишь правильную картинку.

— Правильную?

— Правильную, «Марта», правильную. Сама поймешь, как только начнешь работать. Возьми со своих показания. Устно, письменно — сама решай. Президенту до поры до времени не докладывай, ты просто в пределах своей компетенции исследуешь вопрос, работаешь по жалобе, из мухи слона не делаешь. Ясно?

— Совершенно.

— Ты должна показаниями своих из банка очень хорошо обложиться. Потому что сам источник крайне ненадежен. С ним канадцы поработали, говорят, полный урод. У него с психикой не в порядке, он может дать тебе путаную картину. Но письменное заявление его будет увесистым, я его уже видел. Тебе все же надо подстраховаться на случай, если на словах он потом будет чушь нести. Все показания, которые ты получишь внутри самого банка, должны подкреплять и усиливать написанное в заявлении.

— Отлично. Это нетрудно. Я правильно понимаю, что потом я открываю служебное расследование, докладываю президенту, нанимаю… а вот-вот, ясненько. Теперь понимаю, ты хочешь, чтобы в качестве независимого консультанта, расследующего это дело, я привлекла Шуберта. Но это невозможно, он в Вашингтоне, мне с порога скажут: «А почему вы его везете из Америки, в Лондоне, что ли, юристов нет?» К тому же он наверняка затребует эскорт, им нужен будет отель, билеты первого класса. А почасовые ставки Шуберта ты себе представляешь? Нужен сумасшедший бюджет. Президент скажет, что это неоправданно…

— Зависит от того, как ты его к этому подведешь. Скажешь, например, что в интересах самого президента взять птицу высокого полета, — проще будет потом с русскими объясняться. Мол, не констебля с улицы привел, который, кроме дел по неуплате налогов соседним пабом, ничем в жизни не занимался! Он, президент, отнесся к России со всем уважением, денег не пожалел, привлек величину мирового уровня, который с уважением относится к этой великой стране, любит ее, а также хорошо понимает международные стандарты… Что я должен тебе все разжевывать? Голову включи. Главное, не напугай раньше времени президента своего, упирай на непреложность соблюдения процедур, необходимость установления истины. Сугубо внутри банка, в полной конфиденциальности. С полным уважением к русским и с привлечением человека, профессионализм и авторитет которого бесспорны. А что Шуберт потом сам из вашей Барбары вытрясет все, что нужно, в этом можешь не сомневаться. Уж что-то, а колоть людей он мастак. Ты его, главное, запусти. Конечно, после работы Шуберта с этой бабой президент может и пожалеть, что из простой жалобы вырастает беспрецедентное дело о коррупции, но будет уже поздно. Закрыть ему уже никто ничего не позволит. Ты же первая встанешь на страже святых процедур, это твой должностной долг. Поняла меня, детка?

— Да, Стив, я все поняла.

— Ты Шуберта там хорошо разрекламировала, я надеюсь? Мы еще в Париже об этом говорили. Он уже два месяца как перешел в фирму «Питер, Шварц и Рабинович», так что его вполне можно привлечь в качестве независимого консультанта. Слушай, что я тебе все это объясняю, уже по третьему, кажется, разу. Не годится, «Марта», это все, никуда не годится! Ты все-таки столько лет… Действуй прямо, по правилам и не давай никому вилять. И не грузи меня больше, ясно?

— Я все сделаю, как надо.

— Вот так бы с самого начала.

Мария получила донос на Варю через месяц. Жалоба — слова «донос» в их лексиконе не существовало — оказалась отменной. Видна была вся боль простого русского парня от того, что какая-то Варя пыталась склонить его к темным финансовым отношениям. Попросту говоря, хотела получить взятку. Не вызывало сомнений, правда, что изложение этой боли на бумаге осуществлялось квалифицированным адвокатом, для которого английский язык был родным. Это, конечно, был минус, зато жалоба вышла понятной. Да и почему бы простому, но небедному русскому парню не нанять специально обученного человека для изложения своей боли. Сам-то он писать не мастак.

Мария аккуратно подшила к жалобе записи (читай: опросы) своих бесед с сотрудниками банка по проекту русского парня Серикова. Сотрудники утверждали, что клиент Сериков — простой русский парень, а подозрительная Варя все пыталась мутить воду по поводу его простого и чистого проекта. Все нарытое в Варином компьютере Мария решила пока приберечь — ни к чему президенту знать, что она уже столько месяцев держит русский офис под колпаком. Будет куда лучше, если Шуберт сам все это «найдет». С тоненькой папочкой, где лежала докладная записка, она пошла к президенту.

Президент огорчился, конечно: неприятно, когда в подведомственной организации возникает проблема. Но безутешным он не выглядел, это точно. С энтузиазмом воспринял аргументы Марии, почему в таком вопросе требуется светило из американской юридической компании первого эшелона «Питер, Шварц и Рабинович». Тут же принял решение выделить на эту неординарную ситуацию неподотчетные средства из собственного президентского фонда. В общем, у Марии сложилось впечатление, что президент оценил прекрасную возможность вынуть эту занозу Варю из собственной задницы. Поэтому все прошло легко и плавно.

Мария возвращалась в свой офис, думая о том, что не зря она так любит Стива. Операцию замутили красиво, без швов. Ничто нигде не перекошено. Жертва операции пока гордо ходит по банку с высоко поднятой головой, неискренней лучистой улыбкой и широко распахнутыми ясными, насквозь лживыми карими глазами, помахивая дизайнерскими сумками, купленными на деньги, с которыми Шуберт еще разберется… Готовится к последним заседаниям перед летним отпуском. Небось поедет на Лазурный Берег или на Лонг-Айленд, дрянь эдакая. Пусть съездит. А ей, «Марте», тем временем пора запускать Шуберта. Тот спокойно поработает в тиши, пока все на отдыхе, а русский офис пустует. Самая лучшая пора для него, чтобы ему складывать мелодию своей композиторской партитуры. Все будет красиво и пластично.

Глава 3

Это — не про курение…

В Вашингтоне Варя и ее муж Иван готовили дома бранч для коллег Вари, с которыми она вместе приехала из Лондона в командировку. Делегации Инвестбанка время от времени ездили в Вашингтон пообщаться с коллегами из Международного валютного фонда, из других международных учреждений. Варе на участие в таких поездках никогда не хватало времени, но в этот раз она решила присоединиться к коллегам, для этого были и личные, и профессиональные резоны.

Когда-то она работала в Вашингтоне, потом уехала в Москву. Сын подрос и переехал в Нью-Йорк. В их вашингтонском доме остался лишь Иван, человек творческий и совершенно не практичный. Дом вот уже лет десять как разваливался, но Ивана не раздражали ни скособочившееся крыльцо, ни дорожка, ушедшая в грунт, и рассохшаяся веранда, где зимой было холодно, а летом нестерпимо жарко и где поэтому хранился всякий хлам. Его машина стояла под окнами на улице, потому что ворота гаража не открывались уже много лет, а чинить их Ивану было недосуг. Гараж тоже превратился в склад барахла. Впрочем, и с комнатами Иван обошелся не лучше: гостевая спальня, а вслед за ней и бывшая комната сына, Пашки, постепенно заполнились его бумагами, гантелями, ковриками для йоги. Варя, приезжая в Вашингтон три-четыре раза в год, ужасалась тому, что один человек может производить столько хлама, на чем все и заканчивалось.

Павел, закончив учебу, стал то ли дизайнером, то ли архитектором, родители так и не понимали толком. Он рисовал, продавал какой-то креатив, оформлял какие-то малобюджетные выставки, постоянно перестраивал свой дом собственными руками. В конце концов прочно занялся недвижимостью, начал с помощью матери покупать убитое жилье, сам его перепланировал и перестраивал, придумывал все более необыкновенные интерьеры, привлекая бригады только для тяжелых работ. Делал своими руками то витраж, то резные двери, то причудливый фонарь. Потом продавал построенное, покупал новое, опять не без помощи Вари. В общем, в семье завелся крепкий хозяйственник, и Иван все порывался подарить сыну кепку для завершения образа.

Наконец Пашка взялся за дом родителей. Он вырос в нем и считал его родовым гнездом. Варя была счастлива, что наступит конец разрухи. Они с Павлом еще прошлым летом, сидя на пляже, все расчертили и спланировали, поняли, что малой кровью не обойтись. Потолки поднимать придется, а значит, и крышу. В крыше надо прорубать окна, skylights. Веранду снести и построить новую, утепленную, крыльцо переделать, а это тянет за собой укрепление фундамента, под которым необходим дренаж, и пошло-поехало.

Варя, конечно, была человеком далеко не бедным, и не просто госслужащим в каком-то — пусть даже международном, с немалыми окладами — банке. За спиной был ряд высоких банковских позиций в Москве, изрядные ежегодные бонусы, куча собственных проектов с друзьями-приятелями. Однако разросшийся бюджет перестройки дома и Пашкин бизнес заставили ее опять брать ипотеку, бросаться в ноги к московским друзьям и в очередной раз лепить из долгов собственный капитал, equity. Они с Павлом так всегда и крутились — занимали, строили, продавали, отдавали…

Когда все закончилось, дом стал неузнаваем. Светлый, просторный, простой и консервативный: уютные диваны, белые холщовые шторы, дизайнерская кровать из искусственно состаренного дерева, библиотека в кабинете Ивана и облагороженный камин. Дом на земле. И городской в меру, и вроде дача — на опушке же стоит. Варе очень хотелось самой внести в проект последние штрихи.

Еще важнее для нее было закрепить успех своей мартовской поездки в США. Да, она не получила позицию вице-президента, но это ее не расстроило, было ясно, что президент Инвестбанка костьми ляжет, чтобы этого не допустить. Но когда она приезжала в Вашингтон на интервью, ее приняли на удивление хорошо. С Джеком из Белого дома, который был ею особенно очарован, у нее, конечно, не было повода снова встречаться, а вот с ребятами из Казначейства и с Анной из Госдепа отношения стоило непременно продолжить.

По приезде в Вашингтон Варя поняла, что надо бы всю делегацию Инвестбанка — по-хорошему, с русским гостеприимством — принять у себя дома и накормить-напоить. Тем более начало сентября — самое лучшее время в Вашингтоне. Еще тепло и солнечно, но уже нет одуряющей летней жары и влажности бани. Естественно, напрашивались субботний бранч на веранде и беседа за легким итальянским вином в саду. К тому же Варя обожала готовить, а в Лондоне готовить было не для кого.

Варя знала, что в банке ее считают кто — звездой, кто — выскочкой и зазнайкой. Знала, что многие, возможно, без оснований, восхищаются ею, а многие другие — также без оснований — завидуют черной завистью. Одни ее сумки чего стоили — у нее была страсть к коллекционированию сумок и туфель. А если помимо сумок принимать во внимание, что Варя с напором русской женщины, посланной Родиной на амбразуру, отстаивала интересы русских и частенько кого-то разводила, причем небесталанно, толкала продуманно-пламенные речи, в которых так или иначе присутствовала критика, то на любовь рассчитывать было нелепо. С ней считались, это правда, но ведь у России нет, как известно, естественных союзников, вот в конечном счете и весь сказ. Варя на любовь и дружбу и не рассчитывала, она пришла в банк не дружить, а работать, но «работать» означало не упускать возможности выстраивать — или исправлять — отношения с коллегами, а не только толкать речи и пикироваться. Многие из ее коллег были люди достойные, тоже «граждане мира», а отдельные — просто приятные, поэтому затеянное русское гостеприимство готовилось с душой.

Светлый дом, солнечное утро, щедро накрытый стол с дымящимися тоненькими блинами, шампанским и красной икрой из русского магазина сразу создали гостям хорошее настроение. Всегда неплохо вкусно пожрать на халяву, но, похоже, гости оценили и чистосердечие хозяев, да и просто отдохнуть в субботу перед отлетом было как нельзя кстати.

— Варя, не могу поверить, что ты сама придумала и сделала весь этот колоссальный ремонт. Хотим экскурсию по дому, расскажи, как здесь было раньше.

— С удовольствием, только я больше давала ценные указания по телефону, чертежи правила, и мы с Ваней мебель выбирали, когда я в командировки сюда приезжала. В марте, например, когда у меня были встречи в Казначействе и Госдепе. Потом в мае в Международный валютный фонд приезжала в составе русской делегации. Вот и весь мой вклад. А все остальное — это Павел.

— А блины сама пекла?

— Конечно.

— Вот уж не подумала бы, что ты умеешь готовить, — заметила ее коллега из Италии.

— Не просто умею, а очень люблю. Но блины — это просто.

— Вернемся в Лондон, научишь.

— С радостью, могу еще и борщ научить варить, котлеты делать, воздушные такие. Даже пироги могу научить печь, если у тебя хватит терпения, это муторное удовольствие.

— Иван, а как вы тут один живете, о чем пишете…

Разговор тек непринужденно, все с удовольствием налегали на еду. Потом Иван, чтобы Варя не отвлекалась от обязанностей хозяйки по поддержанию застольной беседы, незаметно в саду накрыл под тентом в патио столик: фрукты, сыры, кофе. Гости с бокалами в руках бродили по дому, рассматривали картины Пашки на стенах, звучала музыка, в доме было прохладно. Постепенно все начали подтягиваться в сад, на солнышко, рассаживались на садовых креслах вокруг столика под тентом. Иван не успевал подносить кофе.

Гости разошлись только около трех, и Варя стала собирать чемодан.

— Вань, ты можешь хотя бы теперь не захламлять дом? Гараж надо в чувство привести, Пашка скоро садовников приведет, двор-то мы весь разворотили. Я буду ждать, когда ты в ноябре в Лондон приедешь. Потом поедем вместе в Москву — я подгадаю, чтобы моя командировка с твоей совпали… А тебе мои понравились?

— Симпатичный народец, я ожидал худшего.

В восемь вечера Иван поцеловал ее в аэропорту Даллеса у рамки:

— Я тебе завтра позвоню, Вареныш. Отоспись, а то в понедельник как начнется…

— Я очень тебя люблю. Позвоню тебе перед посадкой, ты как раз домой доедешь. Чтобы тебе сегодня вечером не было одиноко.

— Да чего уж. Мы люди привыкшие. Иди давай, на секьюрити очередь может быть.

* * *

В понедельник, как и предрекал Иван, был полный дурдом. Материала скопилось с лета, а главное, надо было подготовиться к заседанию, назначенному уже на следующий день. Варины сотрудники брифили ее по материалам, она читала, вникала, звонила в Москву. На заседании должны были обсуждаться шесть русских проектов, она готовила коротенькие комментарии по каждому из них. Повестка дня заседания была огромна, как обычно в начале сентября, после летних отпусков.

Утром, с трудом оторвавшись от подушки — сказывался jet-lag, — Варя долго собиралась и, как всегда, влетела в офис буквально за минуту до заседания. Поправив прическу, сменив туфли и схватив папки, она кликнула помощника, и они рысью понеслись по коридорам.

Заседание и впрямь было длинным. До ланча не управились и продолжили после перерыва. Варя вернулась в офис около четырех.

— Варвара Васильевна, — в комнату зашла ее помощник, — разрешите почту доложить. Тут неприятное письмо есть. Вообще оно конфиденциально вам, но вы же мне всегда говорили смотреть всю почту. Посмотрите, — Ирина открыла папку «почта» и указала на письмо, написанное на дорогом песочного цвета корпоративном бланке. — Боюсь, опять австрияки нажаловались на подпольное курение по вечерам в нашем офисе, и Департамент комплайенса, похоже, на этот раз возьмется за вас, извините, — за нас, — серьезно.

— Спасибо, Ирина, я посмотрю. Вы не волнуйтесь, здесь никто не курит, как все мы знаем, а если австриякам что-то мерещится, ну что же, придется пообъясняться. Займитесь, пожалуйста, списком звонков, пока в Москве еще не спят. Постарайтесь во что бы то ни стало соединить меня с той дамой из Минэкономики, у меня для нее есть из Вашингтона интересная информация по ВТО. В Москве уже семь, она еще на работе скорее всего.

— А вы помните, что в пять придет преподаватель немецкого? Может, отменить?

— Нет, надо все успеть. Я и так два занятия из-за Вашингтона пропустила.

Варя закрыла дверь в кабинет и открыла снова папку «почта». Пробежала письмо на песочного цвета бланке, потом внимательно прочла второй раз, третий, и с каждым разом оно нравилось ей все меньше. Прислано из Вашингтона от юридической компании «Питер, Шварц и Рабинович» за подписью некоего Р. Шуберта. Этот Р. Шуберт сообщал, что департамент комплайенса нанял его, Шуберта, для проведения служебного расследования по поводу того, не нарушала ли Варвара Васильевна каких-нибудь внутренних Правил корпоративной этики. Далее Шуберт нешуточно заявлял, что согласно тем же Правилам он будет исходить из презумпции невиновности и принципа естественного права, приглашал Варвару Васильевну на разговор на следующий день ровно в девять утра и заверял, что разговор будет проходить в полном соответствии с указанными непреложными принципами. Все было написано крючкотворным юридическим языком и звучало не по-детски серьезно.

Варвара Васильевна открыла Google. «Питер, Шварц и Рабинович» — бла-бла — одна из ведущих юридических компаний, коммерческие споры, арбитраж, криминальное право, сопровождение слияний и поглощений, бла-бла-бла. Набрала «Шуберт» и обомлела: ведущий специалист в области преступлений «белых воротничков», бла-бла-бла, отмывание денег, бла-бла, коррупция, автор законов о бла-бла, выступления в Конгрессе США, разоблачил коррупцию в высших эшелонах таких стран, как бла-бла-бла, расследовал дела о взятках крупнейших международных концернов — далее шла половина списка «Форбс-500». Это бла-бла-бла Варе совсем не понравилось. Она нажала кнопку «секретарь».

— Ирина, вы правы, отменяйте немецкий. И срочно найдите мне Мартина Мелдрума из DLA. Помните, мы с ними работали по проекту…

— Конечно, Варвара Васильевна, уже набираю. Он уже отвечает, соединять?

— Мартин, привет, это Варвара, помнишь? Listen, прости, что я так сваливаюсь внезапно. У тебя все о’кей? Мне надо срочно с тобой посоветоваться. Как у тебя сегодня выглядит остаток дня, я бы прямо сейчас подскочила?

— Привет, Барбара. Слышу по голосу, что-то срочное. Мы, юристы, лишних вопросов не задаем. Приезжай. Тебе сколько потребуется времени?

— Да, наверное, минут пятнадцать, хочу один документ тебе показать.

— О’кей, жду.

Варя выскочила из офиса, набросив пальтишко — в Лондоне в отличие от Вашингтона уже было прохладно, — и замахала кэбам. Через десять минут она уже входила в стеклянный вестибюль роскошного офисного здания, типичного для штаб-квартиры международной юридической конторы.

— Мартин, посмотри, что я сегодня получила. Мне это совсем не нравится, но, может, я все преувеличиваю.

— Так, «Питер, Шварц…», знаю, серьезная компания. А кто это, Шуберт? Не говори мне, что это тот Шуберт, который…

— Именно тот. Я прогуглила.

— Это знаменитый следователь ФБР по крупным делам, связанным с отмыванием денег и коррупцией. Не знал, что он перешел в «Питер, Шварц…». Разматывал самые крупные коррупционные скандалы. Вообще письмо написано очень агрессивно. Very heavy-handed. Я бы сказал, настолько агрессивно, что это уже какое-то время тянется.

— Так я только сегодня его получила!

— Ты-то сегодня его получила, но парень давно ведет свое расследование. It looks to me like a quite mature stage of investigation.[15] И уже накопал изрядно материала, раз посылает такое агрессивное письмо…

— Какого материала? Завтра он впервые со мной будет встречаться!

— Варя, он за твоей спиной материал собирал, чего тут не понять. Тут презумпцией невиновности не пахнет, у него уже есть мнение, и завтра он будет говорить с тобой, чтобы это мнение подтвердить.

— Какое мнение, о чем?

— Как о чем? О нарушениях этики, связанных с чем-то финансовым, взятки или мошенничество, не знаю.

— Мартин, о чем ты говоришь? Ты шутишь? Какие взятки, что там можно взять в нашем банке, я даже не член кредитного комитета. Ты нарочно меня пугаешь?

— Варя, а ты сама можешь хоть что-то предположить, в связи с чем это расследование?

— Ты не поверишь, но мой секретарь, когда принесла письмо, сказала, что это, наверное, про курение в офисе. Но когда я прогуглила Шуберта, мне стало очень плохо. Это не про курение!

— Да уж. Это точно не про курение. Тебе нужен адвокат.

— Где я его к утру возьму?

— Я сейчас позвоню нашему партнеру по уголовным делам…

— По уголовным делам?

— А по каким же? Конечно, будет чудо, если он завтра не занят. Но если занят, найдет правильного человека. Мы тебе в любом случае позвоним с утра, а может, даже сегодня вечером.

— Что, это настолько срочно? Ой, а что мне завтра говорить? Я же, правда, не представляю себе, в связи с чем это?

— А тебе надо говорить как можно меньше.

— Почему? Я совершенно ни в чем не виновата, зачем я тебе-то буду врать?

— Потому что, повторяю, человек уже заряжен негативно. Шуберт вообще позитивно не может быть настроен. Он следователь, понимаешь? Обвинитель. Он не слушать тебя придет, а искать доказательства твоей вины, в которой он, как следователь, уже уверен. Он этим не один десяток лет занимался, у него уже установка такая, понимаешь, о чем я? Поэтому ты слушай больше, говори меньше. Постарайся заставить его как можно более конкретизировать предмет его расследования. Чтобы не вообще fishing something, не просто ловля наудачу… Скажи: «Прежде чем я буду отвечать на вопросы, сформулируйте мне, в чем конкретно вы видите нарушение этики». Кто его нанял? Ага, ваш комплайенс. А ты с ними не говорила? Позвони, спроси, в чем дело. Ничего не теряешь.

— Угу. А мне правда адвокат нужен?

— Барбара, я понимаю, что ты в шоке. Адвокат тебе нужен, поверь мне. Не уверен, что вашими Правилами корпоративной этики и внутренних расследований разрешено иметь адвоката при «собеседованиях» с «независимыми внешними консультантами», как здесь написано. Но я тебе говорю, это не собеседование, а допрос, и это не «внешний независимый консультант», а нанятый твоим банком высокого класса, агрессивный, крайне жесткий следователь с огромным стажем. Вот так и настраивайся. Понимаю, что ты чувствуешь себя неуютно от моих слов, но я хочу тебе помочь и поэтому открываю тебе глаза на реальное положение вещей. Чтобы завтра у тебя было хотя бы немного меньше неожиданностей. Спроси у комплайенса насчет адвоката, но даже если они не разрешат ему присутствовать, все равно возьми и постоянно консультируйся с ним.

— Постоянно? Это что будет долго тянуться? У меня завтра время только до десяти. В десять бюджетный комитет, у меня там вопрос о…

— Барбара, до десяти вы точно не закончите. Это я тебе гарантирую. Что это, как это будет проходить, куда поведет, я понятия не имею. Может, все и не так страшно, может, тебе просто придется уйти с работы, а ваш банк поговорит с твоим правительством, и они договорятся все это замять…

— Мартин, ты с ума сошел? Что замять? Ты что, считаешь, все это дойдет до моего правительства? Это самое плохое, что может быть. Ты же понимаешь, что я Москве подчиняюсь, а не президенту банка?

— Ты сама, конечно, решай, рассказывать ли тебе все это Москве, я в политике не силен. Но, повторяю, то, что Москва узнает про этот инцидент, — это, к сожалению, не самое плохое.

— А что может быть хуже?

— Ну, не будем пока драматизировать. Иди домой, ложись спать пораньше, выспись, пожалуйста. Адвокат завтра тебе позвонит. И поменьше, слышишь, поменьше завтра говори. Поняла? Обязательно позвони мне завтра, договорились?

— Спасибо, Мартин…

Варю потряхивало, когда она вышла из офиса Мартина. «Ирина, — она набрала своего помощника с мобильного, — я в офис сегодня не вернусь. Я беру такси и еду домой. А вы, пожалуйста, соедините меня с Марией Гонзалес. Если ее нет, пусть найдут на мобильном. Скажите, мне обязательно надо с ней переговорить сегодня».

Ирина была очень опытным помощником, не говоря уже о том, что работала с Варей еще со времен Москвы. Ей ничего не надо было объяснять. Она перезвонила через пять минут: «Варвара Васильевна, Гонзалес на встрече, ее офис сказал, что они свяжутся с нами, как только у нее будет возможность. Вы не волнуйтесь, я не уйду с работы, пока вы не переговорите».

* * *

Мария Гонзалес сидела в лобби отеля Threadneedles, что рядом с Банком Англии и собором Святого Павла. Они с Ричардом Шубертом и его коллегой, темнокожим, похожим на боксера Роджером Грином, выбрали самый дальний укромный уголок и удобно расположились на низких диванах, разложив перед собой бумаги.

— Ее офис звонил уже два раза. Но мы не будем торопиться. Давайте, Ричард, завершим работу с бумагами. Вы все-таки не сумели достать пленку с записью того разговора?

— Мария, это не я не сумел, это ваша недоработка, простите за прямоту. Мы с вами вместе по видеоконференции говорили с Сериковым. А его разговор с субъектом «Операции „Барбара“» состоялся после. Он вам обещал пленку при мне.

— Но вы тоже с ним разговаривали, что же вы потом не довели до конца ничего? Что он, съел эту пленку, что ли? Он же должен был вам ее переслать.

— Должен был, но не переслал. Вы же сами видели, что это за человек. Совершенно ненадежный свидетель. Врал, путался в показаниях, просто нес околесицу. Либо косит под плохо вменяемого, либо и правда такой. Вы сами-то что-нибудь предпринимали, чтобы вытрясти из него эту пленку?

— А что я могла предпринимать? Я же руководитель Департамента комплайенса, а не прокурор. А почему вы не слетали в Канаду с ним встретиться? По-моему, у вас достаточный бюджет, мы не поскупились.

— С какой стати он будет со мной разговаривать? Он вообще, похоже, поменял все телефоны. Как в воду канул. Вы не забывайте, я уже больше не следователь, а рядовой частный юрист, в розыск я его объявить не могу. Но давайте закроем эту тему. И без пленки, я вам доложу, у нас вполне хватает материала. Поверьте моему опыту. Как вы назвали как-то этого Серикова? Триггер? Триггер и есть. Он со своими показаниями пойдет лишь как эпизод. Центральный, конечно, но по совокупности со всем остальным и без пленки все будет вашему руководству ясно. И руководству Барбары в Москве, я уверен, тоже.

— Вы должны меня правильно понять, Ричард. У нас нет цели опорочить русский офис. Наша задача разобраться, соблюдались ли правила внутренней этики объектом «Барбара», и если нет, что вообще-то уже ясно, то в чем именно состояли нарушения.

— Мария, я не ребенок и все понимаю совершенно правильно. Вас в том числе. Истина будет установлена. У нас целых два дня на разговор с Барбарой, это очень немало, поверьте мне. Мы с Роджером… да, Роджер? Объективная картина будет вам составлена, если вас интересует это. Но вы должны помнить, что я работаю на рынке, в регулируемой отрасли. Я партнер уважаемой компании, а не полицейский следователь. У меня есть свои принципы и есть свои ограничения, которые накладывают на меня правила этой регулируемой отрасли.

— Не очень понимаю, на что вы намекаете, Ричард. Нас интересует, повторяю, только составление объективной картины. И ваше экспертное заключение как опытного, с мировым именем юриста.

— Тогда о чем мы спорим?

— А мы ни о чем и не спорим. Простите, похоже, она звонит в третий раз. Наверное, пора ответить.

Мария нажала на кнопку «прием». Ее секретарь сообщила, что, действительно, на проводе русский офис, секретарь руководителя.

— Соединяйте…Здравствуйте, Барбара.

— Добрый вечер, Мария. Вам удобно разговаривать?

— Я вообще-то на встрече, вам, наверное, сообщили. Но я вышла, чтобы с вами поговорить. Что-то случилось?

— Вы наверняка в курсе, что сегодня я получила письмо от некоего господина Шуберта. Письмо сообщает, что по вашему поручению Шуберт хочет завтра провести со мной собеседование. Хотела бы понять, в связи с чем?

— В письме все сказано, Барбара. У нас есть основания полагать, что вы допустили ряд нарушений внутренних правил банка в своей работе. Это обычная практика банка приглашать в таких случаях внешних независимых консультантов, в данном случае господина Шуберта…

— Мария, вы прекрасно понимаете, что мне ясен калибр этого господина Шуберта и мне ясно, что просто так вы не будете приглашать такого человека из Вашингтона. Вы могли бы мне дать какие-либо пояснения, хотя бы для того, чтобы я лучше подготовилась и наш завтрашний разговор с Шубертом прошел бы более продуктивно?

— Я не имею права давать вам, Барбара, какие бы то ни было пояснения. Именно поэтому, как предусмотрено статьей восемнадцатой Правил, мы и приглашаем независимых консультантов, чтобы они совершенно независимо от моего мнения разобрались в ситуации, в имеющейся у них информации, а также выслушали ваши объяснения. Исходя, естественно, из презумпции вашей невиновности. Поэтому вам не о чем волноваться. Я понимаю, что для вас это неприятная ситуация, но уверяю вас, господин Шуберт сумеет непредвзято во всем разобраться.

— А что послужило причиной этого независимого расследования, я могу спросить?

— Лишь потому что я к вам хорошо отношусь и вообще привыкла все делать как можно более прямо и открыто, могу сказать, что к нам поступила жалоба от одного из клиентов банка.

— Значит, речь будет идти о конкретной жалобе?

— Я не знаю, как господин Шуберт собирается построить разговор с вами, это его дело. Уверена, что если вы будете откровенны с господином Шубертом, с вашей логикой, умением все раскладывать по полочкам, вы быстро обо всем договоритесь.

— Мария, я хотела бы вас попросить, чтобы вы проинструктировали господина Шуберта как можно более правильно. Если существует жалоба, которую, я уверена, смогу объяснить, то именно на ней и должно быть сконцентрировано наше «собеседование». Но вы, безусловно, видели письмо, и я хочу, чтобы вы знали, что я считаю его крайне агрессивным, уже ставящим под вопрос презумпцию невиновности.

— Еще раз могу вас заверить, что наши Правила гарантируют вам соблюдение презумпции невиновности и ваше собеседование будет проходить исходя из принципов естественного права, чтобы дать вам возможность рассказать свою версию этого инцидента.

Варя пришла домой и решила никому не звонить. Ни мужу, ни сыну, ни подругам. Приняла ванну, поставила на подзарядку блэкберри. Есть не хотелось. Выпила чашку кофе, выкурила пару сигарет. Включила стерео.

When I was young, I never needed anyone,

And making love was just for fun, those days are gone…

All by myself, don’t wanna be,

All by myself anymore…

Hard to be sure, sometimes I feel so insecure,

And love, so distant and obscure, remains the cure…[16]

«Одна, это точно», — сказала она себе. Открыла шкаф, достала черный брючный костюм Gucci, строгий, узкий, очень старенький. Он всегда приносил ей удачу. Повесила на плечики бледно-розовую блузку в мелкую белую полоску. Выложила свои офисные часы — золотой Breguet, — нет, от одного этого следователь может осатанеть! Заменила на спортивные, на каучуковом ремешке Bvlgari — ничего проще у нее не было. «Действительно, совершенно нечего надеть». Выбрала черные туфли на каблуке, который нельзя было назвать совершенно вызывающим. Но, что поделаешь, Louboutin, других нет. Переложила документы, пропуск, очки и прочую женскую муру из Hermes в старенький, в шашечку, вполне деловой Louis Vuitton формата А4 — «ничего особенного, все так ходят». Вроде все. Легла в кровать, погасила свет. «Господи, помилуй, сделай так, чтобы я завтра проснулась, и все это оказалось просто страшным сном».

Глава 4

Lex Naturale (Естественное право)

Варя шла по коридору одиннадцатого этажа, где размещалось царство этой мымры Гонзалес — Департамент комплайенса. Войдя за пять минут до назначенного срока в комнату, она увидела, что ее уже поджидают. Ричард Шуберт — «Хорошо еще, что не Вагнер», — подумала Варя, когда он, протянув руку, представился, — был импозантным среднего роста и возраста мужчиной с внешностью киноактера: черные как смоль волосы и такие же глаза на загорелом лице. Выразительный мужчина. Дорогой темно-синий пиджак висел на спинке стула, Шуберт красовался в ослепительно-белой рубашке со слегка приспущенным гладким темно-синим галстуком. На рубашке были золотые запонки, а из-под манжет выглядывали золотые же, явно дорогие часы. Слева от Шуберта сидел насупленный афроамериканец, лет тридцати с хвостиком, тоже назвавший себя, и пил кофе из картонного стаканчика. Справа — щуплая, похожая на мышь, неопределенного возраста девица перед раскрытым лэптопом. Варя увидела, что вдоль стены стоит огромное количество непонятной аппаратуры, она даже и не представляла, что в Инвестбанке существуют такие комнаты. Ясное дело для допросов с пристрастием! Ей указали на стул напротив этих инквизиторов. В том, что это были инквизиторы, сомнения испарились в первую же минуту. Прав был Мартин.

— Мисс Барбара, мы здесь собрались, чтобы… будем руководствоваться презумпцией невиновности… принципами естественного права… правилами… — Шуберт бубнил под запись, а Варя слушала. — Начнем с вашей биографии. Расскажите о своей трудовой деятельности, об учебе. Вы не волнуйтесь, пожалуйста…

Варя рассказывала. Ей задавали уточняющие вопросы ни о чем, она не понимала, зачем им это нужно знать: ее резюме лежало у Шуберта перед носом. Потом завели разговор о проекте некоего Серикова, не упоминая ни о какой жалобе.

— Господин Шуберт, давайте уточним предмет разговора. Хотя бы для того, чтобы я понимала его временные рамки. У меня сегодня еще много дел, да и вы приехали издалека, у вас время, вероятно, тоже ограничено. В чем именно состоят мои возможные нарушения Правил внутренней этики банка?

— Это целый ряд нарушений…

— Конкретнее, я буду записывать.

— У нас есть основания предполагать, что вы нарушили правило один, которое гласит…; правило «два» о неразглашении конфиденциальной информации, затем… правило «три» — это конфликт интересов, правило «четыре» — возможное получение неправомерных платежей, правило «пять» — несоблюдение этики общения с клиентами, правило «шесть» — нераскрытие личных финансовых интересов, правило «семь»… правило «восемь»…

— Спасибо, что вы прочли мне все оглавление Правил. Можно попросить конкретно сформулировать возможное обвинение?

— По ходу нашей беседы это выявится само собой.

— Что значит «само собой»? Если вы говорите о принципе естественного права, то, хоть я и не очень подкована в терминологии, имею право хорошо понимать существо возможных обвинений. Чтобы рассказать историю с моей стороны и быть при этом услышанной, я должна знать, в чем состоит ваша история.

— Мы пойдем по плану, и вам — в соответствии с принципами естественного права, lex naturale, как вы совершенно правильно сформулировали, будет предоставлена возможность нам все рассказать. Но хочу подчеркнуть, что принципы lex naturale, если уж вы так любите латынь, предполагают не только ваше право рассказать свою версию всех историй, но и вашу обязанность это сделать. Но, может быть, хватит заниматься академической дискуссией. Вы встречались с акционером проекта господином Сериковым в мае сего года? Когда точно, где? При каких обстоятельствах?

— Я встречалась с ним один раз, наверное, действительно в мае, когда точно, сказать не могу. Встречались в Москве. А в чем все-таки состоит его жалоба?

— По чьей инициативе произошла встреча?

— По его. Но вы мне не отве…

— И какое он произвел на вас впечатление?

— Достаточно негативное, о чем я поделилась с менеджером его проекта, поскольку полагала, что тому полезно будет знать своего клиента со всех сторон, даже если мое мнение неверно.

— Сериков предлагал вам деньги? За что?

— Он делал достаточно прозрачные намеки. Но я отнесла это к разряду странностей, потому что он был невнятен и не мог толком объяснить, что ему надо. Поэтому вопрос о деньгах повис в воздухе, и в целом встреча оставила неприятное впечатление, о чем я и…

— Значит, повис в воздухе? А вы хотели бы, чтобы разговор сложился иначе?

Только тут Варя вспомнила, что Мартин ей велел поменьше говорить, и решила поправиться:

— Я неправильно выразилась. Я хотела сказать, что незнакомый человек ни с того ни с сего делает намеки на деньги. Потом невнятно говорит про свой проект и какую-то помощь. Я пыталась ему объяснить, что наш офис будет ему помогать. Мы всем русским клиентам помогаем. Но чтобы помогать, надо понять, какого именно рода помощь ему нужна. Сериков, однако, либо не хотел, либо был не в состоянии это объяснить. Это было странно и подозрительно… — Варя говорила и говорила, понимая, что все делает неправильно, не так, как учил ее Мартин, но не могла остановиться. Она не могла смириться с тем, что ее объяснения тут никого не интересуют.

— Это я уже слышал. Значит, вы не получили достаточной информации, чтобы оценить, интересно ли вам его предложение?

— Да не делал он мне никаких предложений, не надо передергивать мои слова…

— Ладно, к этому вопросу мы еще вернемся… А какие у ваших сотрудников отношения с господином Сериковым?

— Мои сотрудники вообще с ним не знакомы. Один из моих сотрудников сопровождал этот проект, ему постоянно звонили сотрудники Серикова, им все время нужны были наши консультации, но все делалось как-то сверх меры, крайне настырно. Мне просто было жаль времени.

— А зачем ваш сотрудник с ними столько разговаривал? Чтобы у вас были основания требовать от Серикова деньги?

— Мой сотрудник так же, как и весь наш офис, обязан помогать всем российским клиентам, которые обращаются к нам за консультациями. Меня именно для этого сюда направили — отстаивать интересы российского бизнеса и помогать банку делать больше проектов в России.

— Значит, вы лоббировали проект Серикова?

— Слово «лоббирование» совершенно неправильное. Наш офис просто открыт всем российским клиентам, если у них возникает потребность в консультациях, если у клиентов и менеджеров их проектов возникает взаимное непонимание. Менеджерам тоже иногда надо помогать понять своего клиента. Это же люди с разных планет, они не слышат друг друга, из-за чего хорошие проекты часто бывают под угрозой срыва.

— Мы ушли далеко от темы. Как вы объясните этот документ?

— Это мейл от другого клиента банка, и он просит меня в нем о вполне конкретных советах по своему проекту.

— А вы ему тоже советуете. Понятно. Вы, значит, помогаете ему в ущерб интересам банка.

— Почему в ущерб? Если банк и клиент лучше поймут друг друга, всем будет только польза: и банку, и клиенту, и проекту.

— И вы требуете за свои советы деньги?

— Это безосновательное и обвинительное предположение, прямое нарушение презумпции невиновности. Ни я, ни мои сотрудники никогда, повторяю, никогда ни с кого не требовали денег!

— Ну, не требовали, а просили. Хотя больше подходит слово «вымогали».

— Считаю это недопустимым. По правилам внутреннего расследования корпоративной этики я не могу пригласить сюда адвоката. Но, уверена, что если бы здесь был мой адвокат, он не допустил бы, чтобы вы меня допрашивали подобным образом.

— Значит, вы уже наняли адвоката? Вы считаете себя в чем-то виноватой?

— По-моему, вы оказываете на меня давление.

— На вас никто не оказывает давление, — в разговор вмешался сидящий с краю афроамериканец, насупленный до предела и просто-таки сверливший Варю глазами. — Мы просто ждем от вас внятных объяснений своих поступков, а вы все время путаетесь в показаниях. У вас есть счета в Швейцарии?

— У меня нет счетов в Швейцарии, но у меня есть компания, зарегистрированная в белом офшоре, где полностью раскрывается информация о бенефициарах, и я бенефициар этой компании. У компании открыт счет в банке в Цюрихе.

— А почему вы не сообщили в Департамент комплайенса банка, что у вас есть эта компания?

— Потому что в этой компании собраны проекты моей семьи, моего сына, мои собственные, которыми я занималась до прихода в банк. Доходы же от этих проектов я построчно раскрывала ежегодно и правдиво.

— Но саму компанию-то вы не раскрыли.

— Возможно, это была моя ошибка. Но формуляры раскрытия спрашивают о доходах вне банка, о взятых кредитах, об активах, о ценных бумагах. И на все эти вопросы я ежегодно отвечала. Вот про кредиты — два ипотечных кредита в банке… и… вот про активы — дом в Вашингтоне, квартира в Москве, вот про доходы — арендная плата от сдачи московской квартиры, вот расходы — ремонт вашингтонского дома, вот…

— А откуда у вас столько денег?

— Я не из детского сада сюда пришла и не с университетской скамьи. И даже не с госслужбы. Я много лет работала в бизнесе на высоких должностях с большими окладами и бонусами. Я их вкладывала во что-то. Арендная плата за мою квартиру в Москве за последние пять лет выросла в полтора раза. Но это моя частная жизнь, к банку это не относится. Ваше расследование — о нарушениях Правил банка. Между тем уже два часа вы не говорите мне, в чем именно могло бы состоять мое нарушение.

— Мы вам сформулировали это в первом же предложении. Не надо делать вид, что вы ничего не понимаете. За что вы платили деньги вашим сотрудникам?

— Я не платила моим сотрудникам денег.

— Интересно. Как тогда вы объясните этот перевод, который вы сделали со своего швейцарского счета своему помощнику?

— Мой помощник, который уволился год назад, перед отъездом в Москву собрался купить там квартиру и попросил меня одолжить ему на полгода часть денег.

— Вы же только что сказали, что не платили сотрудникам деньги. А когда мы вам предъявили доказательство обратного, начинаете вилять. Теперь говорите, что одолжили ему деньги.

— Повторяю, что не платила моим сотрудникам денег. Одолжить деньги, которые тебе человек потом вернет, и платить деньги — это разные вещи.

— А чем вы докажете, что он вам эти деньги вернул?

— Когда он уходил из банка, то получил предусмотренное Правилами солидное выходное пособие. Еще когда он просил меня одолжить ему деньги год назад, мы оба знали, что именно из него он и вернет мне долг. Что в этом ненормального?

— У вас есть документы, которые подтверждали бы ваши слова?

— Например, моя расписка в получении мною денег в погашение долга.

— Вы можете ее нам предъявить?

— Как я могу предъявить вам расписку, данную человеку, который живет теперь в Москве? Она, естественно, у него.

— Советую вам предоставить нам оригинал этой расписки, иначе мы будем считать ваше заявление голословным.

— Знаете, если бы я даже просто подарила ему эти деньги, чего я — подчеркну — не делала, даже в этом не было бы никаких нарушений Правил банка. Мои деньги — кому хочу, тому и дарю. Мои отношения с моим помощником — это мое личное дело. Это не находится ни в какой связи ни с моей работой в банке, ни с его работой в банке, ни с Правилами банка. И никаких оригиналов расписок я вам добывать не собираюсь. Между тем вы так и не сформулировали мне ни одного конкретного обвинения.

— Да вы уже сами тут более чем достаточно наформулировали. Ваши заявления противоречивы и путаны. Вы делаете ложное заявление, что не платили сотрудникам деньги, и тут же под давлением предъявленных фактов вынуждены признавать, что сказали неправду. Начинаете выкручиваться, говорите о каком-то якобы существовавшем займе, о расписке, которая якобы осталась в Москве. Тут же говорите, что, может, и не заем это был, а вы просто ему деньги «подарили»… Намеренно вводите нас в заблуждение.

«Да, Мартин был прав. Что бы я ни сказала, меня не хотят слышать и каждое мое слово используется против меня», — подумала Варя.

— Так, хорошо. Предлагаю сделать перерыв на ланч. Вы, вероятно, устали. Потом будете говорить, что вас здесь допрашивали.

Варя выскочила на улицу. Больше всего хотелось курить. Села за столик кафе рядом со зданием банка, закурила, заказала кофе и стала проглядывать пропущенные звонки и мейлы. Мартин просил позвонить. Она набрала, узнала, что Мартин уже нашел ей юриста. Действительно, час назад звонил некий Мэтью Дарси. Она тут же набрала оставленный номер. Ей ответил глубокий мягкий баритон:

— Да, Варвара, я жду вашего звонка. Примерно представляю себе вашу ситуацию и буду рад помочь, если вы захотите… Как у вас сегодня идут дела?

— Плохо. Все, как и предполагал Мартин. Перекрестный допрос под запись со стенографисткой… — Варя вкратце пересказала, как прошло ее утро.

— Когда вы сможете ко мне приехать?

— Я не знаю, когда мы закончим. Я сразу позвоню.

— Я буду вас ждать в любом случае, не волнуйтесь.

Варе надо было показаться в своем офисе. Она не собиралась обсуждать свою ситуацию с сотрудниками, но и исчезнуть на целый день, не сказав им ничего, было бы неправильно. Моральных сил подниматься к своим ребятам не было, но не было и иного выхода.

Как она и ожидала, ребята в офисе сидели подавленные и притихшие. Они понимали, что стряслась какая-то беда, и уставились на руководителя, стремясь на ее лице прочесть что-то ободряющее. Варя подумала, что наверняка выглядит жутко и ничего ободряющего на ее лице не прочесть. Попросила Ирину показать почту, разобрала несколько бумаг. Двое помощников постучали в дверь: «Варвара Васильевна, у нас все в порядке?»

— Не вполне. Комплайенс напустил на меня каких-то странных людей, которые ведут со мной достаточно жесткий разговор о том, бескорыстно ли мы тут с вами «лоббируем интересы российских клиентов». В общем, все, конечно, крайне неприятно, поэтому не удивляйтесь, что я сегодня немного не в себе. Но и расстраиваться раньше времени не стоит, поскольку мы находимся еще в начальной точке разговора, и я уверена, что мы все-таки сумеем найти общий язык и я им смогу все объяснить.

— Мы можем вам чем-то помочь?

— Можете. Тем, что спокойно будете работать и не будете на меня смотреть вот такими круглыми глазами. Вы же знаете, что я от вас ничего важного никогда не скрывала. И когда я сама пойму, что происходит, мы сядем и все спокойно обсудим. А сейчас пока чехарда, мне самой еще ничего не понятно.

Она вернулась в комнату, где проходил ее допрос.

— Мы с вами обсудили ваши платежи сотрудникам офиса, мы к этому еще вернемся. Сейчас объясните, зачем вам понадобилась офшорная компания, вы же официальное лицо. Вам не кажется, что ваша позиция и ваша офшорная компания — вещи несовместимые?

— Если бы мне так казалось, я бы ее не создавала. Убеждена, что любой состоятельный человек, который приходит на государственную или политическую работу, обязан обособить свои частные финансовые интересы, в том числе семейные расчеты, от службы. У меня есть активы, которые не имеют отношения к работе в банке. Есть доходы от этих активов, есть семейные вложения, есть, наконец, долги. Причем немалые. Особенно после этой стройки в Вашингтоне. Я полагала, что правильно полностью обособить эти расчеты и виды деятельности от тех счетов, на которые поступает моя зарплата в банке. Уж вы-то, господин Шуберт, как никто другой, должны понимать, что так делают многие бизнесмены, которые переходят на госслужбу или в политику. Так делали, насколько я знаю… — и Варя привела ряд примеров из жизни международных чиновников.

— А налоги с этих, как вы выразились, частных доходов вы платили?

— Я платила налоги как налоговый резидент России. Прошу зафиксировать в протоколе, что считаю сам факт этого вопроса выходом за рамки внутреннего расследования. Вопрос о моих налогах в России не относится к моей работе в банке.

— Как посмотреть. В банке должны работать только кристально честные люди. Возможное уклонение от налогов не безразлично для репутации банка.

— Прошу зафиксировать в протоколе, что эта реплика — еще одно недопустимое нарушение этики служебного расследования.

— А что вы так волнуетесь? Все записывается. Разговор о налогах неприятен? Понимаю. Но давайте перейдем к вашим так называемым бонусам, долгам, кредитам, ипотекам и прочему.

— Я не хочу обсуждать эти темы. Это моя частная жизнь и не имеет отношения к работе в банке. Все цифры бонусов, долгов и ипотек на формулярах раскрыты. Если бы Департаменту комплайенса в этих цифрах было что-то не ясно, они могли бы спросить об этом в рабочем порядке. У них было для этого достаточно времени за годы моей работы. Давайте говорить предметно о моих конкретных нарушениях.

— А мы о них и говорим. Вы же знаете, что ежегодно вы обязаны во внутрибанковских формулярах раскрывать именно эти, как вы выразились, «частные» бонусы, долги, ипотеки.

— Я только что сказала, что они там отражены…

— В ваших формулярах много путаных и противоречивых записей. Вот в одном формуляре вы показываете, что у вас два кредита, а в формуляре следующего года указываете на один.

— Потому что второй был погашен в предыдущем году.

— У вас есть подтверждающие документы?

— Конечно, мой банк может дать мне соответствующую справку.

— Получить ее было бы в ваших интересах. И представить нам.

— Хорошо, вы ее получите. Но мне кажется, что мы с вами опять идем по кругу. Давайте все же вернемся к основополагающим принципам проведения интервью официальных лиц этого банка, которые предусмотрены процедурами. Вы, Ричард, обязаны мне сформулировать хоть сколь-либо конкретные обвинения или подозрения. Они могут вырастать из фактов, из жалоб, из чего-то конкретного. А моя обязанность — прокомментировать эти факты или жалобы. Я не могу комментировать ничего, пока это «ничего» не сформулировано. Вы все-таки ведете inquiry, опрос, а не investigation, следствие. Мне ничего не останется сделать, как пожаловаться руководству банка.

— Это ваше право. Но вы теряете дорогое для вас время, которое могли бы использовать для того, чтобы рассказать нам всю правду, дать нам возможность сделать благоприятные для вас выводы. Ведете себя конфронтационно, не хотите с нами сотрудничать, угрожаете жалобами… Мы это тоже фиксируем. Вот, например, скажите нам, знаком ли вам человек по имени Артем Шестопалов?

— Конечно, это мой бывший сосед в Москве, а теперь он часто приезжает в Лондон.

— Как бы вы охарактеризовали свою связь с этим человеком?

— Послушайте, я возражаю против слова «связь». Это мой приятель, я вам уже это объяснила. Я считаю неправомерным обсуждать моих приятелей, соседей, друзей и так далее. Вы что, расследуете мои отношения с Артемом? Нет? Тогда почему вы о них спрашиваете?

— Значит, вы отказываетесь отвечать на вопрос о том, что вас связывает с Артемом Шестопаловым? Вы платили ему деньги?

— Нет.

— А вот у нас есть сведения, что вскоре после переезда в Лондон вы выписали ему чек на тысячу фунтов.

— Это было связано с тем, что по приезде в Лондон я жила больше месяца в его квартире, пока искала постоянное жилье.

— Значит, вы опять сказали неправду и опять взяли тут же свои слова назад под давлением неоспоримых фактов.

— Тысяча фунтов, которые я перевела Артему, лишь подтверждает, что мы приятели. Он сделал мне любезность, предложив пожить в его квартире, которой в тот период сам не пользовался. Он отказывался за это брать деньги, но мне казалось неприличным пользоваться квартирой задаром. Поэтому тысяча фунтов за полтора месяца — это просто жест признательности. Это не коммерческие отношения.

— Он не хотел с вас брать деньги. Что же он хотел получить взамен оказанной услуги? Вы обещали ему лоббировать его проекты в банке? Он поэтому сдал вам квартиру почти бесплатно?

— Ричард, я не хочу больше вести разговор в таком духе. Можете считать, что я устала или что хотите. Сформулируйте мне, какие у вас еще есть ко мне вопросы, я их запишу, обдумаю вечером и отвечу на них завтра.

Они еще препирались где-то около получаса. Шуберт и его коллега то начинали диктовать ей список вопросов, то прерывались и просили прокомментировать какие-то ее черновые записи. Предъявляли ей для объяснения какие-то древние счета за ремонт ее квартиры в Лондоне, требовали объяснить, почему она оплачивала ремонт в квартире со счета своей компании — если это, конечно, был действительно ремонт. Варя продолжала настаивать на том, что разговор надо упорядочить, но разговор не упорядочивался, а только разрастался как дымное облако ее неосязаемой вины. Он был как вязкая тина, в которой невозможно найти точку опоры, поставить ногу и двигаться дальше.

В шесть она наконец развязалась с шубертовской компанией и, заскочив на секунду в офис для ободрения личного состава, вылетела из банка пулей, как и накануне, с протянутой навстречу кэбам рукой.

Здание, в котором работал ее новый юрист, было не в пример скромнее дворца Мартина. Ее проводили на четвертый этаж, усадили в переговорную. Через пару минут вошел высокий темноволосый, сероглазый, с тонкими чертами лица и располагающей улыбкой мужчина, показавшийся Варе очень молодым, моложе сорока.

* * *

Еще не было восьми, когда Мэтью вышел из подъезда дома Грейс. Ясное сентябрьское утро, над Лондоном прозрачные облака, которые в буквальном смысле слова парили в бледно-голубом небе. Он свернул за угол, подождал с минуту, пока не показался кэб, махнул рукой. Сев, стал просматривать почту, скопившуюся за ночь. На экране телефона высветился звонок:

— Мэтт, это Джереми. How are you doing, guy?

— Fine, thank you, terribly busy, but that’s normal.

— Мой партнер, Мартин, попросил меня одной дамой заняться, но я под завязку занят, хочу тебя попросить.

— У меня столько всего, что не переварить. Мы же не то, что вы в DLA. Это у вас уголовных адвокатов подкармливают коммерческие. А у нас маленький уголовный бутик, нас только ноги кормят. Сам знаешь, у нас у каждого клиентов больше, чем стоило бы по-хорошему.

— Мэтт, это особенное дело. Я бы и сам взялся, но, правда, не могу. К тому же эта женщина от Мартина пришла, не хотелось бы направлять ее к первому встречному. Ты же у нас самый лучший.

— Джереми, я уже сказал, у меня под завязку.

— Мэтт, она русская, дело с международным размахом. Как раз по тебе. Мартин ее знает много лет, говорит, вполне smart. У нее в Инвестбанке корпоративное расследование, там работы-то всего — ее консультировать, пока оно идет. Ни допросов, ни поездок в тюрьму, ни судов. Ты в топ-десятке, ты обаятельный, чуткий. Ну что тебе стоит? Кстати, знаешь, кого прислали ее допрашивать? Твоего заклятого друга Шуберта!

— Корпоративное расследование, на которое вызывают из Вашингтона следователя? Бывшего главного фэбээровца по белым воротничкам? А чего она натворила?

— Откуда я знаю! Мартин тоже особо не разбирался. Так, договорились?

— Ладно, присылай.

Мэтью позвонил по телефону, оставленному приятелем, наговорил сообщение на автоответчик и занялся делами. К обеду, когда он уже почти забыл об утреннем разговоре, раздался звонок. Женский голос на неплохом английском невнятно и путано объяснял в целом тривиальную ситуацию. Баба что-то с кем-то не поделила, вот ее и мордуют. Был бы криминал, передали бы сразу в полицию, сами мараться не стали бы. Значит, разбираются по внутренним процедурам, но при этом зачем-то привезли Шуберта. Мэтью становилось интересно.

Ближе к семи ресепшн доложил, что к нему пришел «visitor». Мэтью захватил блокнот и спустился в переговорную. В комнате сидела растрепанная женщина под пятьдесят со скорбным выражением лица. Мэтью видел такое выражение по шесть раз в году все последние двадцать лет. Женщина пила чай, а свой скарб разложила по всему офису. Типично русская тетка, что толпами ходят с кошелками по «Хэрродсу»: Мэтью отметил, что сумка, как водится у русских, Louis Vuitton, а на неряшливо брошенном на стул пальто с вывернутым наизнанку рукавом нашит лейбл Dolce&Gabbana. Удивительное дело, насколько русские любят покупать все одинаковое, платят totally insane money только за бренды и в результате все ходят, как в униформе, — за километр видно, что русские. Мэтью отбросил эти ненужные мысли и настроился на душевный профессиональный разговор.

— Ну что, Варвара, отбились? Теперь рассказывайте мне все спокойно, с самого начала и по порядку.

Мэтью внимательно слушал сбивчивый рассказ женщины о событиях последних суток ее жизни. Отключался от ее эмоциональных отступлений, записывал факты, переспрашивал, уточнял. Женщина нервничала и все пыталась объяснить ему что-то, чего, по ее мнению, Мэтью не понимал. Мэтью не понимал только появления Шуберта, все остальное было тривиально. Это объяснение он найдет позже, а пока его дело — составить из путаного рассказа ясную канву и поддержать женщину, чтобы она собралась и включила мозги. Если они у нее есть. Возможно, она и smart, как с чужих слов сказал утром Джереми, но Мэтью пока этого не заметил. Собственно, ему это все равно. У него бывали всякие клиенты, умные, неумные… Раз взялся, надо работать.

— Варя, — так вас правильно называть, да? — вы попали в серьезную ситуацию, и необходимо, чтобы вы это хорошо понимали. Все это — типичный Шуберт. Я с ним пару раз сталкивался на кейсах других моих клиентов. Он следователь, прокурор. И он не вел с вами собеседования, вы правильно это оценили. Это его стандартный перекрестный допрос, он пытался вас запутать, подловить на неточностях, обратить каждое ваше слово против вас. Подобным он занимался всю жизнь, он ничего другого не умеет делать. Я очень удивлен, что ваш банк пригласил именно его. Здесь есть какая-то подоплека, несомненно. Но сейчас не стоит на это отвлекаться, у нас будет время обсудить все подробно, с самого начала. Ведь начало — это не вчера, когда вы получили то самое письмо. И, возможно, даже раньше, чем этот человек, — Мэтью заглянул в свои записи, — Сериков, написал на вас жалобу. Мы не знаем, где начало. Об этом у нас тоже будет время поговорить потом. Сейчас главное, чтобы вы поняли, что Шуберт лихорадочно ищет любые факты, слова, записи, которые вам можно инкриминировать. Он заточен только на это. Вот, например, его вопрос про… — он опять заглянул в свой блокнот, — человека, в чьей квартире вы жили. Это типично легкий вопрос, который задают после вашего заявления, что вы не согласны с методом ведения допроса. Шуберт считает, что вы, услышав легкий вопрос, обрадуетесь и ответите. И вы именно это и делаете, как же иначе. Вы ведь обычный нормальный человек, вам скрывать нечего, в вопросе нет подвоха. Пока нет! С вами не было адвоката, который понимал бы технику допроса Шуберта. Шуберт тут же цепляется к вашим словам, вы уже оправдываетесь, он вас путает дальше, создавая картину, будто это вы путаетесь, меняете свои показания, что-то недоговариваете. Он рассчитывал, что, как только вы окончательно запутаетесь, он задаст вам какой-то, по его мнению, «трудный» вопрос, вы на него не захотите ответить. А ведь еще минуту назад охотно говорили о своем приятеле. Это покажет ему, что тут-то и находится болезненная точка, что в этом направлении надо дальше копать.

— Да, я понимаю.

— Я вас не пугаю. Ситуация хоть и очень серьезная, но вполне типовая. Не вы первая, не вы последняя. Она необычна только для вас, что совершенно понятно. Но для меня она стандартная. Если вы захотите, чтобы я представлял ваши интересы, мы с вами вместе будем над этой ситуацией работать, только и всего.

Мэтью знал, что на этом этапе разговора иногда клиенты начинают говорить о деньгах. Говорят, что подумают, сравнят его, Мэтью, с другими адвокатами. Это бывало не всегда, но когда случалось, раздражало Мэтью до крайности, потому что высвечивало людскую глупость. Во-первых, могли бы прикинуть до встречи, идут ли они к первому встречному или именно к Мэтью Дарси. Во-вторых, могли бы заранее узнать цены и понять, что его ставки не драконовские. Наконец, могли бы сообразить, что в уголовном преследовании дорога каждая минута, а мотаться по адвокатам, прикидывая, как бы не переплатить, — вообще идиотизм, не сумку же выбираешь, а человека, которому доверяешь судьбу. Этой женщине, судя по ее потухшим глазам, было не до шопинга, она сказала:

— Мэтью, я хочу, чтобы вы представляли мои интересы. Вас порекомендовали люди, которых я давно знаю и которым доверяю. Вы сразу откликнулись. У меня нет ни сил, ни оснований искать другого адвоката.

— О’кей. Тогда давайте сначала поговорим, как вам довести это так называемое «собеседование» до конца. Хочу, чтобы вы понимали, что оказались в ситуации, которая хуже положения обвиняемого в криминальном следствии. Вы уже ухватили суть принципа естественного права. Все внутриведомственные расследования основаны на том, что человеку излагают факт или историю, которые потенциально порочат его, и дают возможность изложить собственную версию. А вас подвергли перекрестному допросу. Это техника допроса людей, обвиняемых в преступлении. Даже при предварительном следствии считается некорректным ее применять к подозреваемым. Но обвиняемые имеют право на защиту, на присутствие адвоката, который ограждает допрашиваемого от произвола, от запугивания и запутывания, которому вас подверг сегодня Шуберт. А вас и этого права лишили. Очень интересно!

— Да, все было именно так. Я рада, что вам интересно.

«Надо же, ирония!» — подумал Мэтью, водя ручкой по блокноту и не показывая своему новому клиенту, что услышал подтекст последней реплики. Вслух же сказал:

— Вы сегодня сделали много ошибок. Волей-неволей позволили им втянуть себя в разговор по существу, но без правил, в рамках полной презумпции виновности. Это серьезная ошибка. Если бы я был рядом или если мы встретились бы вчера, многое было бы по-другому. Но теперь это уже не имеет значения. Вы сказали им, как я вас просил, что завтра вы хотели бы начать попозже?

— Да, мы начинаем в одиннадцать.

— Отлично. Значит, в восемь я вас жду. За ночь еще раз прочитаю все, что записал, утром мы все обсудим, и вы пойдете разговаривать с Шубертом спокойная и подготовленная. Устраивает?

— Конечно. Спасибо вам.

— Все будет хорошо. Вы молодец. Я вас покритиковал, чтобы вам просто была яснее логика этого следствия. Большинство людей в подобной ситуации сделали бы гораздо больше ошибок. А вы хорошо держали удар. Так что отдохните сегодня, это главное. Сил вам понадобится много, работа будет долгая, так и настраивайтесь. Причин впадать в отчаяние никаких нет, Варя, вы слышите меня? Так что, до завтра? Восемь для вас не рано?

Это Мэтью спросил из чистой вежливости, на автомате. Было видно, что если бы он предложил этой женщине пить чай в его офисе и разговаривать всю ночь, та была бы только рада. Ей было страшно. Но Мэтью видел теперь, что уже не так страшно, как в начале разговора. Ее глаза делались все более осмысленными. Вполне возможно, что она действительно smart.

— Вы кому-нибудь рассказывали об этом расследовании?

— Кроме Мартина, никому, но, конечно, мои сотрудники представляют себе, что происходит.

— А семье? У вас есть муж? Дети?

— Есть. Я им ничего пока не говорила.

— Я вас прошу, обязательно расскажите хотя бы мужу.

— Зачем его нервировать, он же мне ничем не поможет…

— Дело не в его чувствах. Шуберт ему может позвонить, застать врасплох и вынудить отвечать на какие-то вопросы. Надо, чтобы ваш муж был готов к этому и просто отказался бы с ним говорить. В отличие от вас, у него нет обязательств перед банком, и Шуберт для него никто. Что бы он ни сказал, даже самое безобидное, все будет использовано против вас. Объясните ему это.

— Хорошо.

— Ну вот, теперь наконец прощаюсь с вами до завтра. — Мэтью мило улыбнулся. Они встали, дошли до лифта. — Варя, — он протянул ей руку, — рад был познакомиться.

Варя на метро доехала до дома, побродила по квартире, собираясь с духом позвонить Ивану. Сейчас он еще живет, ничего не подозревая, а через минуту она взорвет его мир… Варя набрала вашингтонский номер, хлопнув для куражу стопку текилы. «Вань, только без паники, ладно?…» — она в третий раз в этом разговоре прожила прошедшие сутки. Иван отреагировал по-мужски, спокойно, сказав лишь «бедный Вареныш». Варя не была точно уверена, насколько он прочувствовал катастрофичность ситуации, но если даже и нет, то и к лучшему. Пусть осознает постепенно, от глупостей она его — и себя — оградила с помощью Мэтью. Остальное сейчас не так важно.

Утром она натянула первое попавшееся платье, собрала волосы в конский хвост — укладываться феном не было ни желания, ни времени, — накинула плащ и поехала на Чансери-лейн.

— Варя, доброе утро! — с утра Мэтью выглядел старше, чем накануне, и показался Варе более начальственным. Она приготовилась его слушать, хвататься за каждое его слово, как за соломинку.

Мэтью опять разглядывал своего нового клиента: Варя была пособраннее, чем накануне, но выглядела какой-то серой мышкой. Странное коричневое платье с белой блузкой под ним смотрелось как школьная форма, волосы затянуты в pony-tail, на стуле белый плащ Burberry, другой вид униформы русских. Ни стиля, ни привлекательности. Но что не полная дура, это точно.

— Я окончательно утвердился во мнении, что вам не следует больше о чем-либо говорить. В том, что заключение Шуберта будет плохое, обвинительное, уже сомневаться не приходится. Думаю, оно у него уже вчерне написано. Поскольку вы вчера уже по сути сказали, что не хотите разговаривать без конкретики, а ему страшно хочется услышать от вас еще что-то, что раскрасит его доклад новыми красками, я думаю, он может пойти на какую-то провокацию. Чтобы вас полностью деморализовать и заставить говорить все подряд. Сейчас уже девять? Позвоните-ка в свой офис, узнайте, нет ли новостей. Звоните с этого телефона, не трогайте свой мобильный.

— Ирина, как у вас дела?

— Варвара Васильевна, я как раз писала вам текст, чтобы вы позвонили. — Помощница, несмотря на свою обычную выдержку, говорила крайне нервно. — У нас ночью был обыск в офисе. Все перевернули вверх дном, забрали все компьютеры. В офисе только что пух от вспоротых подушек не летает. Все книги, папки — на полу. Я спросила у IT, в чем дело, а они мне так спокойно сказали: «У вас был обыск, мы сейчас скачаем все с ваших хард-драйвов и вернем компьютеры к обеду». Я спрашиваю их: «А в связи с чем?» — а они мне опять так спокойно: «Потому, что против вашего офиса идет расследование…» Представляете? — Ирина пыталась взять себя в руки, но слышно было, что она на пределе. Варя пересказала разговор Мэтью.

— Я так и думал. Вы и весь ваш офис были в отпуске весь август. Шуберт уже весь офис пять раз мог обыскать. Нет, надо было это еще раз сделать напоказ. Стандартная провокация. Ну, нет худа без добра. Сейчас придете и скажете Шуберту следующее… Поняли?

— Да, я все записала.

— А вечером, — он взглянул в свой календарь, — приезжайте, скажем, часов в пять.

Мэтью снова проводил ее до лифта.

Варя открыла дверь комнаты допроса. Шуберт и его подручный стояли у окна, беседуя. Щуплая девица молча сидела за своим лэптопом.

— Продолжим. Сейчас одиннадцать утра десять минут, мы продолжаем интервью с руководителем российского офиса Варварой… — сказал Шуберт в микрофон. — Мы задали вам вчера перед завершением работы ряд вопросов, которые вы записали. Мы дали вам время на обдумывание, теперь ждем ответов.

— Я проанализировала ваши вопросы, посмотрела свои записи, чтобы дать вам как можно более обстоятельные и правдивые ответы. Эти ответы у меня есть. Однако, к сожалению, утром я узнала, что в процессе вашего расследования за ночь произошла существенная эскалация. Вы произвели обыск без моего присутствия или уведомления. Вы забрали компьютеры, парализовав тем самым работу офиса, преследуя попутно и цель деморализовать, запугать моих сотрудников, которые утром пришли к столам, где были вверх дном перевернуты все документы, все папки. Я сделала вчера ряд заявлений о том, что считаю ваше «интервью» не объективным, не исходящим из презумпции невиновности, предубежденным и нацеленным на то, чтобы получить как можно больше моих высказываний, которые вы используете затем как инкриминирующие меня. События прошедшей ночи лишь утвердили меня в моем убеждении о грубых нарушениях и предвзятости вашего расследования. Исходя из этого, я хочу заявить следующее: я отрицаю какие бы то ни было нарушения внутренних Правил банка, за исключением моей ошибки, допущенной по небрежности, которая состоит в нераскрытии офшорной компании на формулярах банка. За эту ошибку я обязана и готова принести извинения как руководству банка, так и своему руководству в Москве. Вместе с тем заявляю, что в этой компании сосредоточены мои личные финансы. Более того, они раскрывались на формулярах банка все эти годы. Если бы у комплайенса имелись бы вопросы в связи с этими средствами, то у них было время обсудить это со мной. Вы их обсуждать не уполномочены. Иные нарушения внутренних Правил я, повторяю, отрицаю. Надеюсь, что эти слова останутся в стенограмме нашей «беседы». Доказать отсутствие нарушений я не могу, потому что вы не сформулировали ни одного конкретного нарушения. Это само по себе является фундаментальным и намеренным нарушением принципов любого служебного расследования. В этой связи, исходя из собственных интересов, из интересов сотрудников моего офиса и моего российского руководства, я не буду далее отвечать на ваши вопросы.

— Это не в ваших интересах, Варвара, — Шуберт пустился в ответную речь. Варя молчала и записывала за ним, что успевала. Он вновь предложил ей продолжить разговор. Его коллега задал ей какой-то простой и нейтральный вопрос. Она записала его и подняла глаза на собеседников.

— Так что, вам нечего сказать даже по такому простому вопросу?

— Почему нечего? Но я уже заявила, что больше не буду отвечать на вопросы.

Шуберт и его коллега переглянулись и вышли из комнаты. Варя и щуплая девица сидели по разные стороны стола, молча глядя друг на друга. На лице девицы вообще не было никакого выражения, она не видела в Варе человека. Варя была спокойна. Мэтью ей очень помог, она была уже не одна. Минут через десять мужчины вернулись. Сев за стол, они как ни в чем не бывало задали ей следующий вопрос. Варя его записала.

— Ну, — сказал Шуберт, — будете отвечать?

— Нет.

— Понятно, вы не можете ответить на этот вопрос. Тогда у нас к вам есть еще один вопрос, может, вы сумеете ответить хотя бы на него…

Они бились с ней еще не меньше получаса. В двенадцать они, произнеся под запись какое-то гадкое заключительное слово, попрощались с ней по очереди за руку. Варя пожелала им хорошей дороги домой.

Она вернулась в офис, там уже все было более или менее прибрано, сотрудники сидели, угрюмо уткнувшись носом в бумаги.

— Ну что, сходим все вместе на ланч? — предложила Варя…

После ланча она сказала ребятам, что ей надо ненадолго пойти по домашним делам. Решила немного прогуляться. Чудный теплый сентябрьский денек. Когда она могла позволить себе роскошь просто побродить по улицам среди дня? Спешить, ломать голову над поступившими документами сейчас незачем, надо думать, какой будет новая жизнь. В пять она вошла в угловое здание, где сидел Мэтью.

Мэтью спустился в переговорную и удивился, что его новый клиент опять неуловимо поменялся. Варя как будто даже помолодела, а ее наряд, казавшийся утром странным, теперь придавал ей вид скорее симпатичной школьницы, нежели серой мышки. Во всяком случае, от растрепанной новорусской тетки с магазинными кошелками, которой она ввалилась к нему в офис накануне, не осталось и следа. «Какие пятьдесят! — промелькнуло у него в голове. — Сорок с хвостиком, не больше». Заглядывая в свои шпаргалки и вздыхая время от времени, как школьница у доски, новый клиент рассказывала ему, как прошел остаток собеседования.

— Могу себе представить, как разозлился Шуберт. Это ему не людей, сидящих в камере, допрашивать. — засмеялся Мэтью. — Давай, Варя, начнем работать, спокойно и системно. Расскажи мне в хронологическом порядке все события твоей жизни, которые так или иначе попали в поле зрения Шуберта.

— Сейчас расскажу, подожди. После обеда Шуберт поочередно допросил всех моих сотрудников.

— Вот как? А что, против них тоже открыто расследование?

— Нет.

— Еще одно нарушение. Ну и как они?

— Нормально. Они молодцы. А что они могут ему рассказать? Разговор-то со мной был, сам знаешь, больше про мою компанию, про мои личные финансы. Шуберт про это же и расспрашивал моих ребят. Они про это ничего не знают, их это никогда не касалось. А как мы работали, Шуберта интересовало мало.

— Ладно, тут мне все ясно. А сейчас расскажи мне весь круг своих обязанностей, как у вас построена работа, какими правилами регулируются твои отношения с президентом банка, с коллегами, с Москвой. Кому ты подчиняешься там и как организовано взаимодействие…

Вопросам не было конца. Они были простые, и Варя то и дело приходила в недоумение: неужели надо объяснять такие простые вещи? Она сама никогда не пыталась осмыслить всю систему своей работы, воспринимала ее как данность. Поняла, что Мэтью хочет понять устройство банка до тонкостей, чтобы встроить в этот контекст факты, связанные с расследованием. Они проработали до позднего вечера.

— Я в воскресенье вечером полечу в Москву.

— Правильно. А как ты сегодня проинформировала руководство?

— Послала сухой факс на полстраницы.

— Правильно. А с кем будешь встречаться в Москве?..

Они проговорили еще полчаса. Мэтью сделал еще один шаг к пониманию устройства ее рабочего мирка. Потом распрощались, договорившись, что в понедельник она ему позвонит…

В Москве Варя пробыла три дня. Конечно, все восприняли происшедшее как ЧП вовсе не районного масштаба. Она решила не говорить пока с первыми лицами. Материала мало, и пусть лучше первых лиц к новой ситуации подготовят их заместители. Ей пока нечего предложить. А рассказывать, как ее допрашивал Шуберт, — для этих подробностей и деталей правильные собеседники как раз люди ее уровня. Помимо чиновников, повстречалась с двумя-тремя бизнесменами из первого эшелона, отношениями с которыми особенно дорожила. Пусть они узнают все от нее, а не от других. К ней возвращалось если не спокойствие, то, по крайней мере, понимание, что и зачем она делает. Она потихоньку привыкала к новой реальности. Разговоры с коллегами помогали ей самой формировать собственную оценку происшедшего, в котором самое гадкое было то, что это репутационный удар по правительству, и она, так или иначе, к этому, как минимум, причастна.

Варя вернулась в Лондон и на следующий день появилась у Мэтью.

— Ты хорошо выглядишь. Пришла в себя. Как прошли встречи в Москве? Рассказывай, что считаешь нужным. Мне важно знать все, потому что от позиции Москвы, от того, насколько тебя будет поддерживать твое руководство, будет зависеть во многом наша с тобой линия в отношении доклада Шуберта, когда этот доклад появится.

Они проработали опять часа два, Варя прикидывала в уме, во что ей только в этом месяце обойдется Мэтью, и скрипела зубами. Да уж, влипла. Но тут уж ничего не поделаешь.

— Так, давай наметим план на понедельник. Ты ведь сможешь прийти в понедельник? Мне лучше ближе к вечеру.

— Как скажешь, у нас после пяти только текущая работа, заседаний не бывает.

— К пяти и приходи. Сегодня попроси, чтобы тебе прислали все счета из Швейцарии. Все сама проанализируй, постарайся припомнить каждый платеж. Это твое домашнее задание на выходные, а в понедельник будем это вместе разбирать.

— А Шуберт меня ничего про это не спрашивал. Эта тема не может возникнуть в его докладе.

— Во-первых, не только может, но и обязательно возникнет. Шуберт не спрашивал, потому что не было смысла — он же не сможет перепроверить. Он сам напишет, что вы там лоббировали русские проекты, а ты собирала за это деньги на своем офшоре.

— Но это же будет клевета. Совершенно бездоказательная. Это «во-первых». А что «во-вторых»? Я тебя перебила, извини.

— А во-вторых, это нам все равно понадобится, если внутреннее расследование перерастет в уголовное.

— Что?! Как это может быть?

— Как это может быть, я не знаю. И не утверждаю, что есть серьезная вероятность такого поворота. Но ничего нельзя исключать. У Шуберта по прошлой работе самые тесные связи со следственными органами Великобритании, да и многих других стран. У руководства твоего банка — тоже. Сейчас не надо тратить время на размышления, у кого какие мотивы. Сейчас мне надо хорошо понимать фактическую сторону дела.

— Мэтью, этого не может быть! Скажи, что этого не может быть.

— Этого скорее всего не будет. Но я твой адвокат, Варя. Я обязан предвидеть самые плохие варианты. Этого нельзя полностью исключать.

— Мэтт, но ведь для полиции должны быть какие-то основания этим заниматься. А что тут есть? Непонятная жалоба, которую никто в глаза не видел, а в остальном куча грязных предположений Шуберта, под которыми не будет никакой основы. Потому что ее нет, этой основы! Никто не платил мне денег! Если даже предположить, что кто-то скажет иное, это будет всего лишь новая клевета. Ведь фактов нет и быть не может!

— Более того, не видно и мотивов. По крайней мере, у твоего банка. Зачем им нужен такой скандал? Тем не менее, как говорится, надейся на лучшее, готовься к худшему. Ты только знай, что даже это — не конец света. Мы справимся и с этим, если, не дай бог, придется.

— Мэтью, ты меня сейчас просто… Ну ладно, это все эмоции. Между тем я должна тебе еще кое-что рассказать…

— Рассказывай все, что считаешь нужным. Никогда не знаешь, что относится к делу, что нет.

— Ты знаешь… В общем, Мэтт, у меня тут есть друг…

— Друг…

— Ну да. В общем, у меня достаточно близкие отношения с одним человеком. Он из Германии, глава одного представительства… тут, в Лондоне. Он по роду работы иногда контактирует с нашим банком, мы так и познакомились… Ну, вот. Я не знаю, имеет ли это отношение к нашей с тобой работе…

Мэтью впервые за этот разговор поднял голову от своих бумаг и уже с нескрываемым интересом посмотрел на Варю. Школьница в коричневом платье смотрела ему прямо в глаза, слегка смущенно. Не глаза, а глазищи! А он только сейчас заметил…

— Я не знаю пока, имеет ли это отношение к ситуации, но я себе пометил.

— Я как раз сегодня вечером собиралась к нему. Не знаю, как лучше… Мне стоит ему рассказать про эту историю?

Мэтью снова посмотрел на нее с интересом. Интерес был только в глазах. Лицо хранило полную невозмутимость:

— Варя, тут я тебе ничего не могу посоветовать. Ты доверяешь этому человеку?

— Я уже не знаю, кому я доверяю, кому нет.

— Ты сама ответила на свой вопрос. Тогда не рассказывай.

Варя вышла из офиса Мэтью и направилась к метро. Не на свою ветку, а на Северную, которая вела в Белсайз-парк, где жил Рольф. Всю дорогу она размышляла, как ей лучше поступить.

* * *

Варя и Рольф познакомились почти три года назад. Сначала походы по музеям и театрам, прогулки по выходным. Оба были люди одинокие, по крайней мере, в Лондоне, если говорить о Варе. Рольф же был вообще холостяк. Затем начали делать воскресные вылазки по окрестностям Лондона — Блэнем Палас, Оксфорд. А потом пошло-поехало… Длинные уик-энды в деревушках Котсволда, на побережье Корнуэлла. Поездка в Шотландию на день рождения Рольфа.

Рольф возил Варю в Германию, показывал свой родной город Гамбург с его удивительной архитектурой, знакомил с друзьями. В Лондоне иногда присоединялся к ужинам с приятелями Вари из Москвы. Иван, конечно, знал, что у Вари есть какой-то поклонник из Германии, но не интересовался им, понимая, что Варя не может столько лет одна ходить в музеи и театры и сидеть одна дома все уик-энды. Иногда Рольф говорил о любви, но Варе казалось, что это лишь дань условности, считается, что женщина всегда ждет от мужчины таких слов. Про себя она могла сказать, пожалуй, лишь то, что она к Рольфу очень хорошо относится. Это только на первый взгляд кажется обыденным, не романтичным, а, если вдуматься, это так много…

Рольф снимал в Лондоне полдома с террасой, рядом с громадным лондонским лесопарком. Варя любила бывать там в выходные, это было почти как на даче, они с Рольфом так и называли его дом — Datscha. На Datsch’е по субботам Варя готовила, потому что рестораны за неделю надоедали. Варина семья в Америке Рольфа особо не интересовала, ему было вполне достаточно, что в Лондоне она рядом. Когда один уезжал куда-то, другой не расстраивался и не тосковал.

Рольф помогал ей учить немецкий, восполнял пробелы в ее понимании политики. Она открывала ему глаза на английскую литературу, с которой тот не был знаком. Они вместе читали немецкие газеты и английские романы. Варя привозила русские фильмы из Москвы и, не считая это тяжкой работой, синхронно переводила ему «Покровские ворота», «Рабу любви», «Иронию судьбы». Рольф смеялся над коммунальным очагом у Покровских ворот, над фразой «Да я за гараж Родину продал…». Из последней поездки в Москву она обещала ему привезти роман «Околоноля» — он откуда-то даже и про это слышал. Но в этой поездке ей было не до книжных лавок.

Рольф был, как сказали бы русские, «правильным и педантичным человеком». Он тщательно заполнял налоговые декларации, сверяя по телефону каждую цифру с налоговой инспекцией Гамбурга. Не мог допустить никакой неточности, не говоря уже о нечестности. Прямой, честный, верный. Варя иногда называла его «моя собака», в нем и правда были надежность, преданность, но и страшное упрямство, готовность внезапно начать лаять. Иногда от голода. Иногда просто чтобы показать, кто на самом деле хозяин. Иногда просто чтобы огрызнуться и лязгнуть зубами. Как истинная собака, он также любил, чтобы его гладили по голове, чесали за ушами, вкусно кормили. Умел и умильно повилять хвостом, когда шкодил. В каком-то смысле Рольф был непознаваем. Мог с удовольствием часами рассказывать о своей жизни, а то вдруг от простого вопроса уходил легко и с улыбочкой: «А зачем тебе это знать?» Например, когда она спрашивала о женщинах в его жизни. В их отношениях не было надрыва, может быть, не было и особого полета, но не было и игры. Эта спокойная, чуть ироничная привязанность друг к другу делалась с каждым месяцем все глубже.

Стоит ли ему все рассказывать? Как объяснить «Собаке», что этот треклятый офшор с его мизерными цифрами она по русскому «а че такого?» как-то упустила записать в их внутреннюю, банковскую «декларацию»? Рольф не сможет этого понять.

«Собака» радостно встречал ее у метро — они не виделись с тех пор, как она уехала в Москву, — вилял хвостом, не от вины, от радости, что видит свою хозяйку. Они пошли ужинать в их обычный ресторан за углом, который называли «наша дачная кантина». Рольф радостно рассказывал ей о своей неделе, о событиях на работе, спрашивал ее про поездку в Москву, а она думала, что ей предстоит прожить снова в очередной раз все ужасы последней недели и разрушить безмятежность мира еще одного близкого человека…

— У меня неприятности, «Собака», — сказала она с виноватой улыбкой.

— Что случилось?

— Давай будем считать, что я тебе доложилась. Чтобы ты потом не кричал на меня: «Почему ты мне сразу не сказала?!» Но мне сегодня неохота про это говорить, ладно? Я так устала в Москве. Давай просто сегодня отдохнем, сегодня пятница, надо только радоваться началу уик-энда. А поговорим про все завтра.

— Ох, ты и шельмочка. Как хочешь. Наверное, не трагично, судя по лицу.

— Конечно, не трагично, все живы, мы с тобой винцо попиваем, утром гулять пойдем. Но поговорить, конечно, надо.

— Хорошо, Madchen, завтра расскажешь. Это твое естественное право, рассказать мне, когда ты будешь к этому готова. Пошли? Предлагаю кофе пить дома, на террасе, с сигареткой. Смотри, как темно и сколько звезд. Ты на небо-то хоть иногда смотришь? Идешь, вечно глядя себе под ноги.

— А ты бы сам походил в туфлях на каблуках, тогда бы не задавал глупых вопросов…

— Завтра выходной, пойдем в лес гулять. Тебе хорошо на даче, Madchen?

— Мне хорошо с тобой, «Собака». Punkt.

Глава 5

А праздники никто не отменял

К полудню следующего дня, когда Варя закончила свой рассказ, Рольф поразил ее не меньше Ивана. Никакого заламывания рук, которого она ожидала от Ивана, и никакого чтения морали, чего она ждала от Рольфа. Рольф гуглил Шуберта, расспрашивал Варю о ее разговоре с Марией. Не преминул, конечно, спросить, какого хрена она одолжила деньги своему помощнику, ведь еще год назад сама спрашивала его, Рольфа, можно ли это делать. Он ей тогда ясно сказал, что делать этого нельзя категорически. Варя видела, что у Рольфа просто язык чесался добавить что-то и про ее офшор, но он сдержался. Вообще повел себя как настоящий мужчина. «Значит, мы должны через это пройти», — был его вердикт. Этим все было сказано.

— Ты дурочка все-таки. Сколько раз я тебе говорил: ты слишком много о себе рассказываешь, постоянно теряешь всякие бумаги, легкомысленно относишься к деньгам. Безответственный, глупый ребенок. Теперь я буду тобой руководить. Ты будешь мне все-все рассказывать? Просто поражаюсь, насколько ты не понимаешь жизнь. Хорошо, что хоть сообразила адвоката взять. Откуда он? Что ты про него знаешь?

Вопросам не было конца. В них было столько заботы Рольфа о ней, Варе. У Вари на душе становилось все спокойнее. Уж с Рольфом-то — в придачу к Мэтью — она точно не пропадет. Как же она недооценивала «Собаку», умного, опытного, чуткого, с большой упрямой головой, в которую упакованы великолепные мозги. С его преданным сердцем, которое сейчас живет ее, Вариной, бедой. «Собака, милый мой Собака, — шептала она Рольфу, — спасибо тебе, что ты меня понял и принял весь этот кошмар, который я сотворила собственными руками. Не бросил меня в беде». — «Не говори глупостей, как я тебя брошу? Мы должны это пережить и перебороть. Wir mussen durch. Не думай сейчас об этом, тебе сейчас надо просто гулять, отдыхать. День прекрасный, осень, пора красок». Но не проходило и пяти минут, как Рольф снова задавал ей очередной вопрос. Видно было, что он сам в тревоге. Он хотел жить ее жизнью. Действительно, не было бы счастья, да несчастье помогло. Вот как люди раскрываются…

Прошла неделя, началась следующая. Варя часто ездила к Мэтью. Они с Рольфом между собой называли его «тренер». Для конспирации. А также в силу естественной роли, которую Мэтью играл в ее жизни на данном этапе. «Тренер» поражал Варю своим умом, когда они сидели вместе, и своим пофигизмом, едва она выходила за дверь. Он должен был написать заключение для Москвы о процедурной стороне дела — вместо двух дней это заняло пять, и письмо было написано левой ногой.

— Мэтью, вот тут… по-моему, этот кусок стоит не на месте. А если его сюда переставить, то вся вторая страница станет повтором. И везде слишком много оговорок, как будто ты сомневаешься в том, что пишешь.

— Это обычное письмо адвоката. Я не могу ничего категорично утверждать. Я и так сделал письмо гораздо более колким, punchy, чем принято, потому что его будут читать политики. Дальше заострять его я не могу. Это же юридическое заключение, а не политический памфлет.

Варе было как-то неловко. Мэтью сразу себя так поставил, что он — великий, но клиентам этим в глаза не тычет, профессионально считаясь с их глупыми соображениями. Варя стеснялась прямо сказать этому снобу-концептуалисту, что схалтурил он, ей-богу. Мэтью казался насупленным, и это могло означать все, что угодно.

— Мэтт, я не слишком много своих мнений высказываю? В конце концов, ты же знаешь лучше… Я боюсь, а вдруг тебе со мной не комфортно работать?

— Мне интересно с тобой работать. Месяц всего прошел, а ты уже в пятерке моих любимых клиентов. Ты легко схватываешь суть, умеешь смотреть фактам в глаза. Знаешь, сколько клиентов часами говорят только о том, как все несправедливо? Многие люди вообще не понимают, в чем их обвиняют. А ты подготовлена и настроена на системную работу, понимаешь, где причина, а где следствие, легко определяешь место каждого элемента в общей системе. Хочешь к нам на работу прийти, когда вся эта история закончится? Наша контора не так богата, как твой банк, вряд ли ты будешь у нас первым классом в Москву летать, но у тебя мышление детектива, ты понимаешь суть ситуации и мотивы людей. Считай это предложением.

— Типичные слова мужчины, грош им цена. Сейчас ты, может, и сам в это веришь, а придет пора — найдешь кучу причин, по которым это невозможно.

Мэтью с каждой неделей все больше нравилось разговаривать с Варей. Конечно, когда она начинала ему высказывать свое мнение о его бумагах, это было смешно, но не настолько, чтобы раздражаться. Забавная особа, умненькая, мозг гибкий, а еще смелая, не ноет, не плачется, относится к ситуации с юмором. Одним словом, smart!

— Не буду спорить, мэм. Ваше знание жизни вообще и мужчин в частности у меня не вызывает сомнений. Однако уже шесть. Хочу предложить спуститься вниз, выпить со мной бокал вина.

— Конечно. Хорошо, что мы с тобой добили это письмо, правда?

— Да, но секретарь уже ушла, а я без нее в этих файлах могу все перепутать. Отправлю тебе чистовой вариант утром. Что будешь пить?

— То же, что и ты.

— Расскажи мне, зачем тебе вообще этот банк? Это сплошь бюрократия и политика. Ты настолько smart, неужели не хочешь заниматься чем-то более живым, реальным?

Они долго сидели за бокалом вина, болтали. Варя пришла домой в приподнятом настроении.

— Что так поздно? — спросил Рольф.

— Болтали с «тренером».

— А-а, ну хорошо. Что-то полезное сказал?

На следующий день Варя с «тренером» пошли на «тренировку» — к юристам, которых к этому делу приставила Москва. Тренировка была непростой. Приставленные из Москвы вели себя, конечно, крайне дружелюбно, заявив, что они здесь для того, чтобы вместе с Мэтью Дарси ей, Варе, помочь. Тем не менее направленность их интереса не сильно отличалась от шубертовской, они жаждали правды и только правды, а мнение Мэтью их вообще не интересовало, его позвали просто для приличия, чтобы Варя потом не сказала, что ее допрашивали без адвоката. Поэтому Варя говорила и говорила, не давая Мэтью особо-то и слова вставить, чтобы посланцы видели, что она без оглядки на адвоката рассказывает им как на духу все, что наболело, приправляя это женской слезой. Когда двухчасовая беседа закончилась и Варя с Мэтью вышли на улицу, Мэтью сказал (хоть Варя его и не спрашивала): «Ты все правильно говорила, молодец. Правда, даже если бы это было по-другому, я все равно не смог бы слова вставить. Ты же всегда говоришь, что сама считаешь нужным». Мэтью совершенно не хотел ее упрекать, но почему-то эта фраза вырвалась. Наверное, оттого что нанятые Москвой «посланцы», два британца и американец из крупнейшей юридической конторы, входящей в первую пятерку в мире, уж очень задирали нос. В роль Мэтью не входило ставить их на место, они же все-таки с его клиентом должны быть заодно, но было ясно, что его клиента они защищать не будут, поэтому было жаль двух часов, потраченных ни на что. А еще один все время неприлично пялился на ее ноги, и это Мэтью раздражало. Уж это совершенно непрофессионально.

Они расстались у собора Святого Павла поздно вечером, а ранним вечером следующего дня Варя опять сидела в офисе Мэтью. Спускаясь с пятого этажа на четвертый, где были переговорные, Мэтью даже радовался, что после дня муторных бумаг и вязких разговоров с его клиентом из Лидса ему предстоит светская беседа с русской барышней, которая нравилась ему все больше и больше.

— Здравствуйте, мэм. У меня такое чувство, что я с вами провожу больше времени, чем с собственной герлфренд.

— Может, это потому, что я плачу́ больше?

— Хм-м. Ты сегодня прекрасно выглядишь. Ты один из пяти моих любимых клиентов, но по стилю — номер один.

— Как ты думаешь, когда «композитор» напишет свой доклад?

— У Шуберта, насколько я помню, нет формального deadline. Но президент банка сказал, если не ошибаюсь, твоему руководству, что ожидает доклад к концу октября.

Мэтью не прореагировал на Варино «композитор». Он слишком утонченный человек для таких пацанских шуток… Счет стал «один — один».

* * *

Между тем «композитор» затягивал с докладом. Он уже просрочил больше недели. Мария требовала от него больше фактов и больше обвинений. Фактов была уйма, но они как-то не относились к делу. Шуберт послал Марии проект доклада. Та потребовала, чтобы в приложении были приведены все собранные материалы, то есть абсолютно все, что удалось наскрести в русском офисе и компьютерах сотрудников. Шуберт возражал, что приложить надо лишь те материалы, на которые он ссылается в докладе. На это Мария заявила, что лично прилетит в Вашингтон обсудить «доработку доклада в целом».

— Ричард, ваш доклад слишком, как бы правильнее выразиться, лаконичный. Мы оба с вами знаем, что Барбара порочный человек. Это надо ясно показать и президенту банка, и Москве.

— Мария, если бы это было уголовное расследование, все было бы по-другому. Да, материала, который в принципе может оказаться компрометирующим, много. Но я же не могу бездоказательно утверждать, что за этим материалом кроется коррупция. Людей, которые писали Барбаре мейлы типа «посоветуй, как лучше сделать такой-то проект», я допросить не могу. Давали они ей деньги или нет? Кто это может сказать? Делать предположение, что скорее давали, чем нет? Это, простите, будет наивно. Вы же сами запретили мне опрашивать кого-либо за пределами банка. Я мог бы к ее мужу своего сотрудника послать, чтобы врасплох застать, может, тот и рассказал бы что-то. Вы могли тех клиентов, которые состояли с ней в переписке, своими силами опросить. Тоже, что-нибудь, наверное, выявилось бы. Вы же этого не сделали! И мне руки связали.

— Чушь какую-то несете, Ричард. Как это я могла допрашивать клиентов банка! Мы же не полицейский участок. Вы, именно вы, Ричард, обязаны так проанализировать собранный материал, чтобы было видно, как человек год за годом, сидя в банке, занимался поборами с клиентов банка и делился со своими подчиненными. Ведь вы сами в этом уверены, разве нет? Вот, например, ее собственноручные записи, тут много цифр, стрелок, сокращений, которые наверняка ведут к именам клиентов. А вот на другом листке перечень всех клиентов из России, с которыми банк работал в прошлом году. Зачем она их выписывала? А эти цифры? Может, это деньги, которые она от клиентов получала?

— Да, тут много цифр, надписей ее почерком, это все самые сладкие находки для следователя. Но без доказательств — собственных признаний Барбары, показаний свидетелей, без сопоставления этих цифр с поступлениями на ее счет, эти цифры ничего не стоят.

— Не понимаю почему.

— Потому что это непрофессионально. Знаете, я начинаю понимать, почему вы не стали делать карьеру в частном секторе… Вы хотите, чтобы я делал бездоказательные обвинения. В моих силах лишь обвинить Барбару в том, что, не задекларировав свой офшор на ваших формулярах, она нарушила соответствующее правило. Еще я могу утверждать, что жалоба Серикова имеет под собой основания. Допустим, они действительно говорили о взятке. Но денег-то он ей не платил!

— Но вы же не в суде, вам просто надо выразить свое мнение, что такого рода действия несовместимы с Правилами поведения и недостойны официального должностного лица. Вам же не надо в вашем мнении убеждать судей!

— Мне надо не мнение выразить, а вынести профессиональное суждение. А суждение, что эти записи и цифры означают что-то предосудительное, надо доказать. Мне самому жаль, что я связан вашими правилами. Если бы я допрашивал Барбару, арестовав ее и привезя в полицию в наручниках, все было бы, конечно, по-другому.

— Но ведь не на арестах и наручниках держится ваш авторитет, Ричард. Вы должны найти, как увязать все эти разрозненные записи в единое целое.

— Мария, еще раз повторю: свое мнение и подпись под ним я должен подтвердить доказательствами. Я не могу сделать никаких выводов из этих цифр, так же как и не могу сделать никаких выводов из телефонной книги Барбары. Да, куча имен. Если бы шло криминальное следствие, я бы мог каждого из этих людей допросить. А без их показаний при чем тут ее телефонные контакты? Зачем вам надо, чтобы они обязательно были приведены в приложениях к докладу?

— Как зачем? Это косвенное подтверждение того, что Барбара состояла в преступной связи с огромным количеством клиентов. Тогда и жалоба Серикова смотрится иначе. Эти поборы отражают образ ее действий, modus operandi.

— Я смотрю, у вас в банке все уважают латынь. Похвально. Да, Барбара связана с большим количеством клиентов. Была ли эта связь преступной? Возможно, да. А возможно, и нет. Вы ждете от меня бездоказательных оценок? Это может мне стоить работы.

— Что-то я не понимаю вас, Ричард. Вы — главный следователь CID,[17] сидите и рассуждаете так, будто вы адвокат этой Барбары. Вы что, забыли, для чего вас наняли?

— Мария, это переходит все границы. «Для чего меня наняли», подумать только! Меня наняли провести независимое расследование. Мне уже тогда было ясно, если называть вещи своими именами, как вы только что сделали, что у вас была задача не выяснить, нарушала ли Барбара ваши правила, а доказать это. Я это доказал, если в Москве захотят закрыть глаза на то, что жалоба Серикова не выдерживает никакой критики. Сейчас вы, простите, несете чушь. Я юрист, а не сочинитель или моралист, понятно? Я всю жизнь писал обвинительные заключения. Я никогда не писал политических памфлетов и не подряжался этого делать и в данном случае. Эта Барбара вызывает у меня не меньше раздражения, чем у вас. Я вытащил весь возможный негатив: убедительно показал в докладе, что она лжива, ее ответы неправдивы, она не сотрудничала со следствием, потому что у нее на это, несомненно, есть причины. Политики, думаю, будут способны принять однозначное решение. Какого рожна вам еще надо?

— Хорошо, если вы отказываетесь давать оценку каждому факту, я настаиваю, чтобы вы, по крайней мере, в приложениях привели весь собранный материал. В совокупности он дает гораздо более яркую картину. Что же касается ваших оценок, то вы должны их все же заострить. Не забывайте, что это не просто расследование. Всем этим фактам будет дана еще и политическая оценка. Наши акционеры, в Брюсселе, например, очень пристально следят за этим процессом.

— Не думайте, что я не понимаю политической составляющей. Но настаиваю, что это должно быть юридическое заключение, а не политический памфлет…

Они препирались два дня. Доклад удалось существенно заострить. Шуберту было некомфортно. Эх, если бы только он мог посадить эту Барбару в камеру и допрашивать каждый день… Тогда бы у него получился не доклад, а конфетка.

* * *

— Madchen, меня не будет два дня, вызывают в штаб-квартиру.

— Во Франкфурт?

— Ну да… Ты тут два дня без меня проживешь?

— Со дня на день должен прийти этот fucking доклад, мне надо будет сразу садиться писать свое опровержение.

— Ты пока готовь структуру, делай черновик. Ведь примерно понятно, что этот Шуберт в нем напишет. А я к концу недели вернусь.

Рольф обернулся быстро, Варя даже не почувствовала его отсутствия. Они с Мэтью встречались теперь по четкому расписанию, ровно через день, она приносила ему кусками свои наработки для обсуждения. В конце месяца счет от Мэтью обещал быть увесистым.

Когда наконец пришел доклад Шуберта, Варя открыла его уже в метро, по дороге к Мэтью. Она обливалась холодным потом, читая про свою жизнь, вывернутую «композитором» наизнанку. Он приводил фрагменты ее мейлов, выдержки из ее публичных заявлений. Все вне контекста, все свалено в одну кучу, подобрано и перемешано так, что делает ее монстром. И конечно, чудовищные выводы. А этот огромный том приложений, к чему это? Там все ее счета, все телефонные контакты, имена всех строителей, которых она нанимала для ремонта, счета за отели, за лыжного инструктора, фотографии дома ее приятеля из Милана. К чему это? На эти данные не было даже ссылок в самом докладе! Он что, по весу свою работу сдавал, что ли? Она входила в здание на Чансери-лейн, думая только о том, как не разрыдаться, сохранить лицо перед Мэтью. Как только Шуберт посмел написать такое! Ведь это оберточная бумага, в которую упакован холодный полый ноль. Надутый Шубертом до размеров мистификации, от которой Москва содрогнется.[18] Но ведь не об этом же говорить с Мэтью.

Мэтью не удивился содержанию доклада, он удивился выдержке своего пятого любимого клиента. Вот что значит воспитание чувств. Чувства знают свое место и сейчас сидят под замком. Когда Варя позвонила сказать, что едет к нему с полученным докладом, Мэтью, взглянув в календарь, подумал, что остаток дня придется выслушивать сетования, насколько голословен и несправедлив каждый пассаж. По практике он знал, что такие непродуктивные обсуждения неизбежны. Что с этим поделаешь, люди… В конце концов, каждый час оплачен, сострадание клиенту — тоже его работа. Сейчас явится и будет убеждать его, что он, Мэтью, должен дать отпор каждому бездоказательному обвинению. Естественная реакция человека, ищущего защиту. Он был поражен, когда Варя сказала, что обсуждать сейчас нечего, она хочет только оставить копию доклада, чтобы каждый из них прочел документ с карандашом в руках и сопоставил с собственными материалами, тогда можно будет что-то обсуждать.

Они были из одного теста, Мэтью и его пятый любимый клиент, который стремительно повышал свой рейтинг. Мэтью читал доклад, предвкушая свой очередной интеллектуальный праздник. Как он расправится с Шубертом! У Мэтью на него, как известно, был собственный зуб. А Варя — молодец. Она ему поможет. Точнее, не будет мешать своими эмоциями, как это делали бы многие другие. А еще она увидит, как он, Мэтью, разнесет шубертовский доклад в пух и прах. Приятно, что на этом празднике он, Мэтью, будет не одинок. Хотя на интеллектуальном пиру сотрапезники не нужны, но зрители не помешают.

На выходные Мэтью, забрав доклад, уехал в Сассекс, оставив Грейс развлекать своих избалованных детей в Кэмдене. Он сидел перед камином, пил шампанское, читал и размышлял. Этот процесс он называл thinking and considering, считал его важнейшим вкладом в построение защиты и, не стесняясь, прямо под таким названием и включал в счета клиентам потраченные на него часы.

Реальность — ничто, да и на ее самостоятельную интерпретацию способен всякий, у кого есть хоть какие-то мозги. Доказательная сила интерпретации, конечно, зависит от твердости базиса фактов. Но гораздо больше она зависит от правильной концепции. Именно она создает для фактов контекст, русло, по которому они текут, в котором оцениваются. В конечном итоге схватка обвинения и защиты — всегда схватка двух концепций, положенных на чаши весов Фемиды. Их оценивает восприятие Фемиды, чувственные ощущения женщины с завязанными глазами. В данном случае его концепция будет оцениваться не женщиной с завязанными глазами, а политиками. Их глаза не завязаны, зато они заняты оценкой огромного количества шахматных полей, на которых одновременно играется множество партий. Создать концепцию для таких игроков — задача, достойная творца. Challenge. А Варя — благодарный зритель, она будет способна оценить его творение.

Варя тем временем тоже работала в одиночестве. Никто не знает ее жизни лучше, чем она сама, и только она в состоянии написать о ней правдиво. Мэтью не сможет это сделать за нее, он должен лишь дать оценку ее тексту, поправить его. Она сидела за компьютером у себя дома вечерами в будни и у Рольфа на даче в выходные. Рольф был бы не «Собака», если бы не совал свой нос в ее работу, не обнюхивал все вокруг. Он изводил Варю чтением через плечо и уточняющими вопросами. Они цапались и огрызались. Варя считала, что он ей только мешает, сбивает с толку. Наконец Рольф не выдержал:

— Варя, может, твой «тренер» и считает, что у тебя хорошие мозги, но это означает лишь то, что он зауряден сам. У тебя в принципе отсутствует юридическое мышление.

— А у тебя оно присутствует!

— Да, у меня присутствует. Ты пишешь все, как говоришь. А люди будут читать не так. Ты комкаешь фразы, везде оставляешь простор для чужих толкований. А каждое предложение должно быть выверенным и недвусмысленным. Вот ты пишешь: «Разве это доказательство?» Сотри и напиши: «Это не доказательство». Чувствуешь разницу?

— Нет, не чувствую. Это не меняет сути.

— Боже, боже, с кем я имею дело! Глупая женщина. Сути не меняет! Еще как меняет. Уж поверь мне, я столько раз имел дело с подобными документами…

— Еще один юрист выискался на мою голову. Может, вы с Мэтью на пару все без меня напишете?

— Варя, у нас нет времени на глупости. Просто поверь, что я имею хорошее представление, как надо писать подобного рода бумаги.

От Рольфа, как от всякой собаки, было невозможно отвязаться. Он бегал кругами и хватал зубами все, что подворачивалось. Он зажимал мертвой хваткой каждое предложение и терзал, мусолил его, пока Варя не сдавалась и не переписывала, как он требовал. Постепенно она стала находить, что его советы не так уж бесполезны. Она начинала понимать его логику. Похоже, парень многое повидал на своем веку. Жаль, что сейчас действительно нет времени расспрашивать его об этом. И где только он нахватался? Варя, конечно, была не столь наивна, чтобы не понимать, что теоретически каждый человек, направленный государством на высокую должность в международной сфере, вполне может быть и агентом, но что толку об этом думать? Она же чувствовала, как глубоко и искренне Рольф к ней привязан.

— Вот теперь совсем другое дело. Можешь на сегодня отдохнуть. Уже поздно. Глупая, глупая моя детка. Устала? Ничего, через несколько дней ты все закончишь.

— Это будет первый набросок, драфт. Потом надо будет все переписывать.

— Правильно. Но первый драфт должен отлежаться. А тем временем я должен тебя свозить куда-то отдохнуть.

— Ты считаешь, у меня есть сейчас время на это?

— Праздники никто не отменял. У тебя скоро день рождения. На следующей неделе мы прихватываем пятницу, садимся с утра в «Евростар» и едем. Куда хочешь, в Париж или в Брюссель?

— В Париж, конечно.

— А я бы выбрал Брюссель. Ты была там? Нет. А сразу — Париж, Париж. Говорю же, глупая, глупая Madchen. Брюссель — это город-музей. Главная площадь — театральная декорация. Нигде в мире нет такой концентрации зданий в Jugendstill и в Art déco. Ни в одном музее мира нет такой богатой коллекции сюрреализма, как в Брюсселе.

— Я не люблю Дали.

— Я тоже не очень, но там и Рене Магритт, и Поль Дельво…

— Магритт еще слышала, а второго — нет.

— Вот, я и говорю, Madchen… А из зданий Jugendstill самое потрясающее — это Hortamuseum. Виктор Орта — архитектор, который перенес Art nouveau из декоративного искусства в архитектуру. Самый знаменитый бельгийский архитектор.

— Так это ар-нуво?

— Madchen, стиль Modern, Art nouveau и Jugendstill — это одно и то же.

— Надо же, а я всегда слышала, что Брюссель — страшно скучный город. И вообще Бельгия тоже…

— И бельгийцы… Только очень странная нация могла выбрать национальным символом крошечного писающего мальчика, этим все сказано. Но мы не за этим едем…

— Как заманчиво! Значит, раз это, прежде всего, архитектура, мы будем много гулять по городу, а не только толкаться по душным залам музеям. Ура-а! Собака мне дарит праздник! Будем наслаждаться жизнью, в которой столько прекрасного, радостного, мы не будем наш огромный радостный мир сужать до одного гаденького доклада. Это же только эпизод. Действительно, мы никому не позволим отменять наши праздники. Мы сами им все отменим. Ты прелесть!

— Да, я долго раздумывал, стоит ли тебе полностью сосредоточиться сейчас на твоей главной задаче или как раз наоборот. Вот, теперь принял решение. И будет именно так.

Рольф действительно в последнее время непрерывно думал. С того самого дня, когда Варя поведала ему о своих неприятностях. Он не хотел делать поспешных шагов, хотя и промедление могло ему дорого обойтись. Но, как первый шаг, поддержать и ободрить Варю было необходимо и не могло обернуться ошибкой. Второй шаг — понять, что представляет собой ее «тренер», как он оценивает ситуацию, как строит работу. Потом появились юридические посланцы Москвы, это Рольфу тоже надо было обдумать и оценить. Наконец, в его голове сложилась полноценная картинка. Сказав Варе, что летит во Франкфурт, в головной офис своей конторы, он полетел в Берлин. В аэропорту Тегель, взяв такси, назвал адрес — Gardeschutzenweg.

* * *

Штаб-квартира Федеральной разведывательной службы Германии,

Гардешутценвег, 19, Берлин

Та часть БНД — Bundesnachrichtendienst,[19] — что располагалась в Берлине, занимала уродливое старое приземистое здание в районе Штеглица, на юго-западе от центра. Езды от аэропорта минут двадцать, не больше.

— Я вам докладывал недавно по спецканалам, что даму, с которой я состою в приятельских отношениях в Лондоне, в настоящее время кто-то разрабатывает. В направленном мной меморандуме…

— Рольф, спасибо, что оперативно прилетели. Не надо ничего напоминать, помню и ваше донесение, и все, что мы получили из других источников. Все это сегодня на слуху и тут, и в Мюнхене. Так что не надо сейчас собственных оценок, тем более предположений, лучше пойдемте-ка к руководству, там все обсудим.

— Вальтер, вы хотите сказать, что это вышло на уровень начальника Директората?

— И даже выше, дорогой Рольф. Наш шеф уже практически разругался с мюнхенскими коллегами.

Они шли по длинным коридорам мрачного старого здания, Рольфу было тревожно. Он знал, что ничего не напортачил, что посланное им донесение было корректным, не содержавшим ни спорных оценок, ни предложений. Четкая, однозначная информация и взвешенный объективный анализ. Но никогда не знаешь, живя в отрыве от центра, какую игру выстраивает руководство. Они с Вальтером поднялись на один этаж и снова пошли по бесконечному коридору. Завернули за угол и постучались в офис начальника их третьего Директората, Einsatzgebiete/Auslandbeziehungen,[20] сокращенно ЕА. Рольф и представить себе не мог, какие люди тут размышляют над судьбой его Вари. А может, и над его собственной?

— Здравствуйте, Рольф. Весь мир сошел с ума. Тут у нас обсуждается уже с полдюжины планов, один фантастичнее другого. Я Вальтеру часто говорил в этой связи: не надо умозрительных схем, не надо ничего придумывать. Давайте пойдем от земли, спокойно поймем, что на ней происходит. Что вы видите, непосредственно и практически постоянно наблюдая за объектом «Вассилий»?

— Все выглядит как обычное внутрикорпоративное расследование. Но проводится с пристрастием, весьма агрессивно. Прогнозирую крайне негативный для «Вассилия» и всего русского офиса доклад. Больше ничего утверждать нельзя, но напор, с которым расследование ведется, и сама фигура Шуберта, столь одиозного бывшего следователя ФБР, указывает на то, что это действительно может быть разработкой.

— Вот-вот. Расскажите нам только факты.

— Департамент комплайенса банка, где работает «Вассилий»… — Рольф изложил все свои наблюдения последних недель.

— Рольф, — спросил Вальтер, — вы говорите, что доклад Шуберта ожидается со дня на день? Почему же вы прилетели, не дождавшись его? Или вы не уверены, что «Вассилий» вам его покажет?

— Уверен, что покажет. Но я считал, что не должен затягивать с промежуточным докладом, потому что…

— …боялись нагоняя от меня и решили подстраховаться, понятно.

Рольф проглотил эту неприятную ремарку:

— Она, простите, объект «Вассилий», взяла адвоката из первой десятки. Специалист по «белым воротничкам». Насколько могу судить, — помимо ее рассказов, я навел справки самостоятельно, — он заметная звезда в своей области…

— Да не нервничайте вы так, — «она», «Вассилий»… А то еще назовете ее Вассилием во сне. Кстати, как в этом плане, ничего? За три года задание-то не наскучило? — Вальтер хохотнул было, но осекся, увидев выражение лица начальника Директората.

— Русские отнеслись к этому серьезно. Прислали своих юристов, ясно, что Москва не хочет скандала, прежде всего для себя. Те фактически ведут параллельное расследование. Когда появится доклад, «Вассилий» напишет свое опровержение. Конечно, будет советоваться с Москвой, но те не будут писать за нее. Мне это ясно из позиции нанятых Москвой юристов. Иными словами, Москва оценивает, действительно ли «Вассилий» допустил какие-то неправомерные шаги, какие карты на руках у Шуберта и каковы намерения руководства банка. Поэтому…

— Правильно. Вот вы и поруководите написанием ее опровержения. Ее адвокат, допустим, умный малый, но политической составляющей он не в состоянии понять.

— Конечно. Он не более чем юрист и видит, прежде всего, процессуальную сторону. Мол, поскольку в основе расследования была презумпция виновности, то все, что будет получено на выходе, — фабрикация. Полагает, что этим дело и кончится. Но ведь политики так не мыслят. Ни у нас, ни в Москве. Что для политиков процедурные нарушения, несанкционированные допросы секретарши, передергивание слов «Вассилия»? Им будет важно только одно: как «Вассилий» объяснит, откуда деньги и что означают счета в Швейцарии. Связано это с работой или нет, в этом никто не будет разбираться. Я намерен помогать «Вассилию» написать опровержение, если не будет иных указаний. Но хотел бы получить четкую ориентировку.

— Вот тут мы должны поразмышлять. Это, конечно, не простое корпоративное расследование в рамках рутинных процедур и начатое по обычной жалобе, о которой вы докладывали… — начал было Вальтер, видимо на минуту забыв, что у него тоже есть начальство, причем сидящее рядом.

— Вы, Вальтер, тут сами многое напутали, — тут же и заявило о своем присутствии начальство. — К примеру, почему вы выбрали такое идиотское кодовое имя для женщины? Почему у вас она «Вассилий»?

— Во-первых, так ее отца звали, а главное, помните, был такой грек, страшно забавный, просто одержимый, с таким запоминающимся именем «Вассилий». Тоже все время пер на рожон, вот его и пристрелили в первом классе «Евростара» по дороге в Париж… — пустился в объяснения Вальтер, но начальник Директората прервал этот не относящийся к делу поток реминисценций:

— Неудачное имя, что и говорить. Но теперь поздно исправлять вашу ошибку. Так вот, Рольф, у нас от Лэнгли есть не только информация об ином, но и прямой запрос на поддержку, причем именно политическую, а не оперативную. Видимо, потому что про вас они не знают.

— Да, кстати, как вам это удается, а? — Вальтер, поняв, что сделал еще один промах, теперь вынужден был держать взятый тон до конца. — Ездите с ней по всему миру, спите, гуляете по Лондону, а вас еще не засекли. Или засекли, но Лэнгли нам про это не говорит? Решили ли американцы сами со всем справиться или на оперативном уровне их британцы подпирают, этого мы не знаем. Вам, Рольф, необходимо это понять. Это помогло бы Берлину определиться.

— Вальтер, вы мою позицию знаете, я давно определился, — не отвлекаясь на эти ужимки, продолжал размеренным тоном начальник Директората. — Тут у нас, в духе старых традиций и памяти о былой славе, когда БНД координировала все и вся, многие горячие головы перевозбудились. Забыли, что сейчас не времена чешского кризиса. Некоторые наши амбициозные личности уже потирают руки, настраиваясь на повторение успеха в Лихтенштейне в 2006 году. Думают, вероятно, что им позволят снова заплатить пять миллионов евро, как тогда, за этот CD с информацией. Только тут дело копеечное и никакими миллионами ни для кого не пахнет.[21] А пахнет потенциальными крупными неприятностями. Они думают о славе операции в Лихтенштейне, а я думаю о том, как бы нас не обвинили в том, что мы пошли на поводу у американцев и поссорили канцлера с русскими. Я на самом верху так и сказал: если хотите на свою голову неприятностей, ваше дело. Только пусть тогда у нас этот вопрос заберут и пусть им занимаются, сколько хотят, в ТЕ.[22] Но пока я сижу на своем месте, у нас, в ЕА, я этой вакханалии фантазий не допущу. Мне даже все равно, есть тут рука МИ-6 или нет. Лондон нам не указ. Они сегодня могут американцам помогать, а потом нас начать пинать в Брюсселе, что немцы опять самостоятельные игры в ЕС ведут. Но точно так же они могут нас пинать в Брюсселе, если по дороге решат от Штатов отмежеваться. Когда Лондон занимал последовательную позицию? Никогда. Сами не хуже меня знаете. Поэтому я считаю, нам лучше вообще от этой ситуации держаться подальше. Мы чужие на этом празднике жизни. Как это русские говорят? «После чужого пира похмелье»? Что-то в этом роде.

— Я с вами совершенно согласен, — подхватил Вальтер, — чей тут праздник, это неизвестно, очень может быть, что американцы с Лондоном именно по этому вопросу и схлестнутся. Да и вообще все это не празднично и даже не нарядно. Мне сама задумка не очень симпатична — на примере какой-то мелкой сошки сдержать позицию русских по широкому фронту продвижения своих людей, а я понимаю так, что именно в этом задача и состоит для Белого дома. Это мелко, если меня спросить.

— Более того, — продолжал начальник Директората, — совершенно не факт, что Германия так уж заинтересована, чтобы русских на высоких международных позициях было как можно меньше. Скорее наоборот. У нас хорошие, отлаженные направления координации по линии частного сектора, всегда можно найти правильные подходы и многое согласовать ко взаимному удовлетворению.

— Мелко замутили все это американцы. — снова пустился в рассуждения Вальтер. — Ведут себя как отмороженные провинциалы по ту сторону океана, не видя, что Европа — это Европа. В Европе все должно быть цивилизованно, и кто, как не Германия, должен охранять эту стабильность. Эта роль гораздо более почетна, чем быть на третьих ролях у Лэнгли.

— Совершенно верно, — тон начальника Директората несколько смягчился. — Я именно так и сформулировал позицию ЕА наверху. И более того. Мы не знаем, как к этому отнесется Брюссель. А я думаю, что скорее всего никак. Что для Брюсселя Лондон? Он все годы то вашим, то нашим. Если же Германия включится в эту затею, Брюсселю придется реагировать. А если Лондон будет шипеть в одиночку, то Брюссель сделает вид, что это американская затея, а Евросоюза не касается. Зачем нам нужно, чтобы потом говорили, будто Германия еще и Брюссель накрутила против русских?

— Хочу вас в одном предостеречь, Рольф, — снова вступил в разговор Вальтер. — Не знаю, как насчет американцев, но для Интеллидженс Сервис уверен, ваши отношения с «Вассилием» не тайна. Вы, конечно, должны на данном этапе ей помочь, это не только в интересах нашей страны, но и нашего ведомства. Но прошу быть предельно осторожным. Совершенно не исключаю, что если скандал все же грянет, а Берлин от него дистанцируется, то англичанам захочется нам соли на хвост насыпать, именно зацепив вас. Помните, что вы у британцев под колпаком, и не создавайте проблем ни нам, ни себе.

— Я рассчитываю на поддержку Берлина, — ответил Рольф. — Дело не во мне, я солдат. Но со всех точек зрения нам стоило бы попытаться защитить «Вассилия». Помните, как мы вовремя получили из этого источника новости по металлургическому сектору? Я потом мониторил индексы на Deutsche Borse,[23] думаю, вы помогли нашему Бундесбанку сбросить вовремя много бумаг.

— Направление ваших мыслей нам совершенно понятно, — хмыкнул Вальтер, а Рольф внутренне поежился. — Как бы там ни было, пока езжайте обратно в Лондон и помогайте своему «Вассилию» выкручиваться. А вы сами как думаете, там есть криминал?

— Да какой там криминал. Она сидит на политическом уровне, борется за «интересы России». По-бабски не понимая, что Москве ее борьба особенно не нужна. Москва будет оценивать не ее достижения в этой борьбе, а тот факт, что она им скандал на ровном месте создала. Какой тут может быть криминал, она же не принимает решений по кредитам. Человек, конечно, легкомысленный. Живет по нормам, привычным для России: «это — никого не касается», а вот «это — мое личное дело», а «тут ничего такого нет». Но если только Шуберт не нарыл — или не сфабриковал — чего-то совершенно исключительного, нетипичного для общего психопортрета «Вассилия», то я лично за эти годы не увидел ничего, что позволяло бы предположить…

— Не увидели, значит, ничего, — Вальтер пропустил мимо ушей попытку Рольфа наварить себе немножечко очков. — А вы уверены, что во все правильные места заглядывали?

Вальтер опять не удержался, чтобы не хохотнуть, теперь уже не смущаясь присутствия начальства. План-то в целом согласован. Поскольку начальство одобрительно молчало, он продолжил:

— Так, если мне позволено подвести итоги… Вы, Рольф, возвращаетесь в Лондон и как верный спутник жизни продолжаете помогать «Вассилию». Вы человек опытный, поэтому себя, уверен, не подставите. Поучите ее, как ей выстроить диалог с Москвой, получить там поддержку. В целом мы заинтересованы, чтобы русские с этой небольшой неприятностью справились. Продолжайте наблюдение за развитием ситуации. Поддержите ее психологически, чтоб не было истерик и глупых шагов на нервной почве. Ну там, подарите ей какую-нибудь цацку, сводите в оперу или еще какой-нибудь праздник организуйте. Пока, значит, так, а мы вам, конечно, дадим указания, если ситуация будет меняться. Вы пользуетесь нашим доверием и пока все делаете правильно.

Рольф вернулся в Лондон действовать в соответствии с полученной ориентировкой. Неделю они с Варей работали над ее контрдокладом, а теперь смотрели в окна «Евростара», который, замедляя ход, уже ехал по привокзальным путям Брюсселя.

День выдался ветреный, промозглый, в небе днем проглядывала какая-то синева, а к вечеру оно становилось все чернее, время от времени начинал моросить дождь, который тут же и прекращался, но сырость висела в воздухе. Варя, как всегда, жаловалась на холод, кутаясь в шаль, обмотанную вокруг шеи поверх пальто. Рольфу же было вполне комфортно в толстой крутке Armani с высоким воротником, но он устал за неделю и не возражал ограничиться лишь осмотром улочек центра. Попетляв по ним с задранными головами и глянув на писающего мальчика, Рольф с Варей вышли на главную площадь. Сумерки сгустились, на площади зажгли фонари. В окнах четырех, пятиэтажных домов, обрамлявших площадь, тоже поочередно вспыхивали огни, контуры зданий вырисовывались все резче, дома приобретали индивидуальность, оживали…

— Правда, как театральная декорация. На первый взгляд обычная площадь, обнесенная каре старинных зданий. Но это же не четыре здания, так только при дневном свете кажется. Каждое из них, смотри, Собака, это прилепленные друг к дружке узкие высокие дома. Они такие узенькие, что в одно сливаются… А когда огоньки зажигают, все приходит в движение… Как будто в театре представление начинается: свет в зале приглушают, а сцена освещается.

— Да, и сцена со всех четырех сторон.

— Ага… С каждой минутой на сцене что-то меняется, преображается…

— Посмотри на тот угол. Видишь вон тот отель. Один из самых старых в городе. В нем Томас Манн останавливался.

— Так бы стояла и стояла. Только очень холодно. Может, уже можно пойти ужинать?

— Давай еще круг по площади сделаем и пойдем.

На следующее утро их разбудил утренний гам города. Громыхая по булыжным мостовым, машины развозили белье по отелям, еду по ресторанам, воду по супермаркетам… Раздвинув шторы, Варя увидела за окном яркий, солнечный, хоть и явно холодный и ветреный день.

— Хочу смотреть ар-нуво, Рольф. Поднимайся скорей!

Музей Орта был и правда уникален: дом снаружи крохотный, в тисках соседних зданий, но выделяющийся на их фоне желто-зелено-розовыми красками и причудливыми украшениями на крыше и балкончиках. Каждое из ограждений балконов и окон было совершенно разным. Внутри же музей оказался на удивление просторен, потому что комнатки шли уступами вокруг центральной винтовой лестницы, а этажей как таковых не было. На каждом лестничном пролете была дверь в одну комнату, потом несколько ступенек вверх, новый пролет и вход в новую комнату.

— Поэтому-то и можно было втиснуть столько комнат, да еще и с такими высокими потолками в такой узкий дом, — объяснял Рольф. — Ты посмотри на сами комнаты, ведь и в декоре нет ни одной повторяющейся детали. Каждый шпингалет, каждая дверная ручка, каждый подоконник — шедевр сам по себе и второго такого нет ни в этом доме, ни в мире. Подобных зданий в Брюсселе много, самому Виктору Орта принадлежит еще пять или шесть. Надо же, уже начинаю забывать. Надо будет проверить, пять все-таки или шесть. Но мы все их не успеем посмотреть. Это — лучшее из его зданий, он же тут жил, поэтому не только архитектура, но и внутренний декор — это подлинное произведение искусства. Так что вполне достаточно. После ланча я хочу повести тебя в новую часть города, там все иное, современная архитектура последнего десятилетия. «Берлемон», прежде всего.

— Погоди, что ты все время торопишься, прямо настоящая собака, бегаешь, крутишься. Давай сначала все тут осмотрим. По этому дому можно несколько дней проходить. Одни мозаичные полы можно часами разглядывать.

Когда они перекусили в кафе и двинулись в сторону новой части города, Варя спросила:

— А ты называл имя то ли музея, то ли здания, я не поняла тогда, что-то похожее на «бегемот», помнишь?

— Madchen, Madchen, ты смешная. «Бегемот»! Никому больше не говори, это стыдно не знать. Ты вообще не читаешь газет, что ли? «Бер-ле-мон», поняла? Это штаб-квартира Еврокомиссии. Самое большое здание в Европе. Построено в форме огромной звезды, от которой отходят лучи-крылья. Сейчас мы пройдем через сквер, свернем направо, еще немного поднимемся вверх и там уже до «Берлемона» рукой подать. Кстати, обрати внимание на этот сквер, смотри, какой приятный зеленый пруд в центре, даже утки плавают. Летом здесь все цветет, клумбы необыкновенные. У бельгийцев огромная любовь к мелким деталям, которые они доводят до совершенства. Каждая деталь — произведение искусства.

Варя с интересом слушала, вертела головой по сторонам. Рольф вывел их на очередную площадь с очередным сквером. В центре одной из его дорожек был вмонтирован круг.

— Это символ объединенной Европы, — пояснил Рольф, — это же евро, монетка, видишь? Встань на нее и посмотри через дорогу. Отсюда открывается самый красивый вид на «Берлемон».

— Собака, я все вижу. Ну почему ты все время показываешь пальцем. Это неприлично.

— Madchen, не отвлекайся на ерунду. Смотри и наслаждайся.

Варя принялась послушно рассматривать здание. Оно было столь колоссальным, что, несмотря на свои двенадцать или двадцать этажей — сосчитать было невозможно, сплошное стекло и бетон — казалось приземистым, настолько оно раскинулось вширь. Его крылья тянулись на несколько сот метров от центральной части, действительно, как лучи, идущие от центра звезды.

— Да уж, раскинули вы свои шупальца. Всю Европу хотите опутать сетями, превратить в плановое хозяйство, и чтобы все строем ходили.

— Как тебе не стыдно повторять глупости. Только обыватели так рассуждают. Прощаю тебе это только потому, что ты из России. Вы столько натерпелись от планового хозяйства, что теперь ты отвергаешь саму идею централизованного регулирования и восхваляешь дикий капитализм, который сейчас у вас, в России. По-человечески это понятно. Более того, Россия огромна, и какой бы хаос вы там у себя ни развели, это ваше дело, вы все равно остаетесь субъектом истории. А теперь взгляни на Европу. У нас страны малюсенькие, Югославия вообще распалась на несколько карликовых государств. В течение веков постоянно шли междоусобицы, перекраивались границы. Италия, например, и страной-то стала лишь в XIX веке, Эльзас и Лотарингия — то во Франции, то в Германии. И все они настолько крошечные по сравнению с Россией, с Америкой, с Китаем. Что каждая из них представляет сама по себе? Идея единой Европы — великая идея. Европейский союз — это мощь, которая нужна всем маленьким европейским нациям. Европейская интеграция — единственный правильный путь для всех нас. Подумай, что теперь значит понятие «единый европейский дом» для таких стран, как Польша или Словакия. Всего двадцать лет назад они были вашими угнетенными сателлитами. А теперь граждане этих стран, то же самое поколение людей, могут свободно ездить по всей Европе, жить, работать в любой ее части. Интеграция — это свобода. Не считай меня бездумным адептом этой идеи. Да, именно немцы вместе с французами породили и выстрадали ее, хорошо понимая при этом, что на нас же ляжет и основное экономическое бремя ее реализации. А теперь, когда везде такие проблемы, Германии особенно дорого приходится платить за общий европейский дом. Но все равно великая идея стоит того.

— Да, я слышу тебя. Правда, Собака, я хорошо это понимаю. Действительно классно — быть свободным, работать, где больше платят, ездить, куда захочешь… А Россия всегда была и будет сама по себе. К сожалению, наверное. Я вот только не понимаю, зачем вы напринимали к себе столько нищих и убогих? Ты вот только что сам сказал, что их по большому счету везет на своем горбу Германия. У вас там по окраинам Евросоюза гуляют такие ветры, столько денег воруют из ваших общих фондов, вы все время должны затыкать эти дырки, как за блохами гоняться. Допрыгались до кризиса евро… А уж это здание — просто символ имперской идеологии. Экспансия Евросоюза. Готов, не готов к интеграции в цивилизованную Европу — все равно записывайся. Сколько здесь должно сидеть народу? Пара тысяч, не меньше. Это такая бюрократия.

— Мы с тобой по дороге в отель этот разговор продолжим. Я тебе все объясню. Посмотри лучше еще раз на это уникальное здание.

Варя смотрела на «Берлемон», думая о глобализации, интеграции, других…ациях. Об информации, например. Действительно, мир становится маленьким. В одном месте чихнули, на другом конце мира услышали. Правда, сигнал исказился. Вот в Москве и разбираются с тем, что «композитор» в Вашингтоне насочинял. А здание, конечно, забавное. Свободная демократическая Европа тоже, значит, создает свои монументальные символы. Все эти службы, комиссии, много человечков бегают по бесконечным коридорам с бумажками в полном восторге от того, что служат империи. Сами по себе-то они такие незначительные. Варя смотрела и смотрела на «Берлемон».

«Берлемон» смотрел на Варю. Несмотря на субботу и послеобеденный час, в одной из комнат здания, заваленной кипами бумаг, у окна стояли два человека, глядя на улицу.

— Смотри, как интересно. Немцы ее зачем-то в Брюссель привезли. Это что — нам месседж какой-то, что у них в этом вопросе будет активная позиция? Их агент стоит прямо перед нашим зданием с ней вместе и в нашу сторону пальцем тычет. Что они этим хотят сказать? Это же явно какой-то политический сигнал.

— Не знаю пока. А может, просто совпадение? Ну, устроили люди себе на выходные праздник, прокатились из Лондона по нашим музеям? Ты это исключаешь?

Глава 6

Рождественская сказка

— Варя, здравствуйте, как движутся дела?

— Александр, рада слышать. Еще денек и закончу. Потом еще дней пять то-се, с моим, с вашими юристами обсудить, президенту направить… Так что дней через десять получите.

— Понятно. А как быстро вы могли бы приехать в Москву? Завтра сможете?

— Нет, завтра бюджет принимаем. Только послезавтра. Что-то стряслось?

— Руководство хочет с вами поговорить. А мне нужно подготовить вас к этому разговору.

Варя поняла, что это означает. Она должна подать в отставку. Этого следовало ожидать.

— А почему вы думаете, что я к нему не готова?

— Тогда вы сильно облегчаете мою задачу, спасибо.

— Ну, вы же знаете, как я к вам хорошо отношусь. А можно спросить, почему такая спешка?

— Нельзя допустить, чтобы к этому подключились, ну… не телефонный это разговор.

— А-а, понятно…

— Значит, в среду жду вашего звонка, а в четверг увидимся.

Варю опять стало потряхивать, причем она сама не понимала отчего. Ведь она для себя уже давно решила, что после этой клоунады, которую устроили Гонзалес и президент, ей в банке больше не работать. Опять на эти рожи каждый день смотреть. Зачем? Президент ей не указ, она подчиняется Москве, она обязана защитить свое руководство хотя бы собственным опровержением. Москва получит оба доклада — Шуберта и ее, она сама уйдет с работы, избавив начальство от головной боли, и займется наконец чем-то новым. Столько лет на одном месте — это засасывает. Если не сейчас, то с каждым годом будет только труднее начать новую страницу.

— Мэтт, я все закончила. Вот тебе флэшка, читай, правь. А мне сегодня ночью надо в Москву лететь. Руководство ждет моего заявления об отставке.

— Неожиданно.

— Как сказать. Ты чего-то иного ожидал? Это же политики.

— Надеюсь, ты не очень расстроена? Закончишь эту историю — и свободна. Ты настолько smart, тебя рынок с руками оторвет. Через полгода забудешь и Шуберта, и все остальное. Слушай, у тебя есть время со мной перекусить? Сходим опять в итальянский ресторан внизу?

— Часа два есть точно.

Они болтали за ужином, потягивая красное итальянское вино. Мэтью смотрел на ее лицо в полумраке ресторана, такое спокойное, улыбающееся, и думал, что его любимый клиент не перестает его удивлять. Завтра ее выкинут с работы, хорошо еще, если спасибо скажут. А она спокойна. Это даже не воспитание чувств. Это принятие будущего с верой в свои силы. Откуда эта вера? Она не бежит от реальности, она ею… неужели управляет? Сохраняет себя в неприкосновенности, невзирая ни на какую реальность. Как было бы интересно заглянуть в ее мир. Любопытно, это от веры в себя она излучает столько тепла? Мэтью удивился этому внезапному извиву своей мысли. При чем здесь ее тепло? Он изучает необычного человека, что вдвойне интересно, потому что сначала человек показался не только заурядным, но и не слишком-то симпатичным, обычная русская баба. Но когда прошел ее шок, проявилась душа, а теперь — что особенно приятно — и дух. Обнаружить в человеке дух — это всегда в радость, есть что изучать. Но сам процесс-то изучения привычен, его путь проходит по давно знакомым вехам. При чем вдруг тепло? Откуда эта развилка? Это чувственное понятие, к познанию не относящееся. А тут это тепло, ее глаза, всегда полные азартного блеска от игры, в которую он, Мэтью, ее пустил, а сегодня грустные и теплые…

— Варя, а из чего исходит твое руководство, отправляя тебя в отставку?

— Никакого пятнышка на репутации правительства не нужно. Разбираться, объяснять кому-то, прав ли Шуберт или я… У нас есть поговорка «ложечки нашлись, а осадочек остался». И, как я слышала, мои руководители проговорили это и с президентом Инвестбанка. Ну и конечно, никто не хочет, чтобы к этому, не дай бог, подключились спецслужбы. Как те, так и наши.

— А их-то что тут может заинтересовать? С чего ты об этом заговорила?

— Так, поняла по обрывку разговора с одним весьма информированным человеком. Но это так, к слову…

— Да уж, президент банка будет рад от тебя избавиться.

— Конечно, кому же это может нравиться, что я всех заставляла — ну, конечно, с переменным успехом — носиться с Россией как с писаной торбой. Но это теперь уже не важно. Нет худа без добра. Ты сам же сказал, что давно пора возвращаться в реальный мир, делать что-то более конкретное.

— Я рад, что ты настолько правильно к этому относишься.

— Меня другое волнует. Ты как-то сказал, что это может стать и криминальным расследованием. Я тогда была в ужасе от этих слов, но за эти месяцы много про это думала. И сейчас прикидываю. Думаешь, президент достаточно просто от меня избавится? Или ему вдобавок нужно моих руководителей щелкнуть по носу и показать, вот, мол, кого они нам присылают?

— Я считаю — с оговоркой юриста, что мы ничего не можем знать наверняка, — это маловероятно. Потому что такой скандал ударит не только по твоему руководству, но и по самому президенту. Я не вижу его мотива. Ведь процесс служебного расследования закончен. На выходе вопрос, останешься ли ты работать в банке. Если нет, дело завершено. Полиция тобой никогда не интересовалась и сама по себе никогда и не заинтересуется. Зачем президенту раздувать скандал дальше? Не вижу мотива, ему самому придется многое объяснять всем остальным.

— А «композитор»? Ведь он самым тесным образом — как ты сам подчеркивал — связан с полициями всего мира. Возьмет и сольет им свой доклад. Просто от злости, что у самого ничего не вышло.

— Если у кого и есть не просто отсутствие мотива, а антимотив, так это у Шуберта, — Мэтью опять чуть свысока проигнорировал слово «композитор».

— Объясни.

— Он работал по заданию банка, своего клиента. Право собственности на доклад — только у банка и твоего руководства в Москве. Если Шуберт его сдаст налево, за спиной клиента, его попрут из «Питера, Шварца и Рабиновича». На всю фирму ляжет тень, что они сливают конфиденциальную информацию клиентов. Тогда он конченый человек в индустрии. У него мотив прямо противоположный: даже если не он, а банк тайком передаст этот доклад в полицию, рынок может подумать, что это сделал именно Шуберт. И для него наступают ровно те же последствия. Он всячески будет противиться «утечке». Нет, передать в полицию может только сам банк. Но это мы только что обсудили.

— Звучит логично.

— Ты не нервничай. Ты молодец… — Мэтью все хотел сказать что-то большее, очень хотел, но не мог поступиться принципом запрета на любые личные ремарки. За долгие годы воспитания собственных чувств это стало уже давно не самоконтролем, а естеством отстраненного от людей эстета, который наслаждается познанием людских слабостей и скрываемых пороков. Но впервые он смотрел на своего клиента со смешанным чувством восторга и испуга. Эта женщина с девичьим обликом и мудрыми глазами, такая разная все время, знает что-то, ему, Мэтью, неведомое. И это тепло, идущее от нее к нему… Оно почему-то наполняло Мэтью щемящей грустью. Хотелось сидеть и сидеть с ней, говорить и говорить… Впервые не хотелось отпускать ее от себя. — Ты звони мне в любое время, если что-то пойдет не так.

— Хорошо. Но что может пойти не так? Все уже приняли решения, включая меня. Осталась церемония подписания.

— Ты будешь еще что-нибудь?

— Нет, спасибо, мне уже пора. Домой заскочу, сумку взять, и в аэропорт.

— Ты по какой ветке едешь?

— По Центральной, а ты?

— Вообще мне по Северной. Но я ненавижу метро, возьму кэб.

— А ты где живешь?

— В Кэмдене.

— Да ты что? Респектабельный юрист и в этом оголтелом районе среди панков, байкеров и прикольных, но, честно говоря, вонючих и грязных лавок?! Ты слишком взрослый для этого места.

— Ха! Сегодня же скажу своей герлфренд, что ты назвала нас слишком старыми для Кэмдена. Она будет рада. Давно уговаривает меня переехать.

— Ты живешь с герлфренд?

— Да. Она милая. У нее двое детей. Смешные такие.

— Ты с ними ладишь?

— А почему нет? Но они у меня редко бывают. А ты сделала рождественские покупки?

— О чем ты, когда у меня было время! Вот сдам доклад и, может, еще сделаю. А ты?

— Я их и не делаю. В течение всего года, когда захожу в магазины и случайно натыкаюсь на что-то интересное, просто покупаю, потому что знаю — перед Рождеством я придумаю, кому это подарить. У меня куча друзей вообще-то. Но тебе пора идти. Я тебя буду ждать. Как приедешь, сразу поговорим.

— Да уж, мне не идти, а бежать пора. Спасибо тебе, Мэтт. Я текстану, когда все в Москве закончу.

— Звони мне. Я волнуюсь, когда долго ничего от тебя не слышу.

— Не преувеличивай. Хотя приятно. Пока!

В Москве все прошло именно так, как Варя предполагала. Она с порога заявила руководству, что главное — сохранить репутацию страны и никого не заставлять оправдываться, поэтому она готова уйти. Это сняло напряженность разговора, и все прошло относительно безболезненно. Без стресса для нее, конечно, не обошлось. Как только вышла со встречи, позвонила своему лучшему другу Андрею, они отправились на ужин, где Варя от нервов забыла все свои диеты и наворачивала за троих. Дома, уже одна, даже всплакнула, потом долго рассказывала по телефону мужу перипетии последних дней. Утром же успокоилась, провела еще ряд необходимых встреч, привела в порядок голову и вечерним рейсом вернулась в Лондон.

Рольф ждал Варю с нетерпением. Был само понимание и говорил лишь о том, какая им предстоит замечательно свободная жизнь. Варя займется инвестиционным консалтингом, приятели по бизнесу непременно пригласят ее в несколько советов директоров их компаний. Жить она будет между Лондоном и Москвой, они будут часто путешествовать, проводить много времени в Гамбурге… «Ты столько перенесла за эти месяцы, Madchen, я приготовил тебе рождественский подарок. Мы едем в Дрезден и в окрестные города. Долетим до Берлина, возьмем машину и поедем в Дрезден, Веймар — город Гете и Шиллера, в Дессау — посмотреть архитектуру Bauhaus. В Дрездене сходим в оперу, я уже купил билеты, ну и конечно же в Zwinger, в знаменитую картинную галерею».

На следующий день Варя уже в обед начала теребить Мэтью:

— Ты поправил мой доклад?

— Отличный доклад, там и править нечего. Сейчас дописываю свое заключение. Приедешь к вечеру, все будет готово.

— Не может быть, чтобы мой доклад не нуждался в правке, — Варя с досадой подумала, какой же, правда, Мэтью сибарит и пофигист.

— Ну, не мое дело слова переставлять. Я адвокат, а не редактор. А по сути там все нормально. Дай мне спокойно к семи доделать заключение.

В семь вечера Варя изучала заключение, которое опять ей казалось слабоватым. Мэтью читал на ее лице какое-то замешательство и не мог понять, чего она от него ждет. В его тексте было сказано все, что надо. Чего ей не хватает? Ну, раз хочет…

— Ладно, я не хочу тебя задерживать, иди домой. К вечеру пришлю тебе окончательный вариант. Ты хочешь еще, чтобы я подсократил? Хорошо, подсокращу. Иди домой, я пришлю к десяти. Не сидеть же тебе тут все это время.

Отправив Варю домой, Мэтью посмотрел на опустевший офис и решил, что дописать свое заключение он может и дома. Непонятно, какого рожна ей надо. Совершенно нормальное заключение, не упущена ни одна деталь процессуальных нарушений Шуберта. Раскрыто, что следователь ФБР был верен себе, вел разговор с субъектом расследования, исходя из уверенности в его виновности, даже вида не делал, что интересуется ее «стороной истории», совсем наоборот, путал и прессинговал техникой допроса следователя, в которой так поднаторел. Москве это будет ясно как день. You have just to put two to two — что, в Москве до четырех считать не умеют? Понятно, что политический фактор нельзя со счетов сбрасывать. Но если нет никакого дела, а есть только мутный поток грязи с крайне слабой доказательной базой, какую политическую игру могут построить те, кто заварил эту кашу? И что изменится, если Мэтью Дарси отступит от безупречно-профессиональной позиции и станет насыщать свое заключение политическими оценками? Это наивно и ничего, кроме смеха, не вызовет.

Варя медленно шла от метро к дому. У нее никогда не было времени задуматься, а что за человек, собственно, ее Мэтью. Не потому, что он ей был безразличен. Как раз наоборот, он ей нравился, даже, возможно, больше, чем следовало бы. Умный, как английский дог, с этим его слегка вытянутым лицом, чуть хищным прищуром и чувственными девичьими губами. Аристократически изыскан и противоречив. Полон игры и флирта, умно упакованных в вежливость и внимание к клиенту. Хорош во всех отношениях. Но в нем столько непознаваемого, а думать об этом было некогда. Ясно, что и от нее он ждет изысканности, и сказать ему прямо, что он схалтурил, было бы неэлегантно. Поэтому она изворачивалась два часа как могла: «Не уверена, что я могу давать тебе советы, но вот тут как-то не вполне понятно…».

Мэтью прислал окончательный вариант не в десять, а к полуночи. Варя подправила его буквально в двух местах, и отправила назад. Мэтт, получив это в два ночи, только крякнул. «Эта женщина всю кровь из меня выпьет. Но поправки к месту, нельзя не признать. Всю вторую половину текста надо переписать. Действительно, все по-новому заострилось». Мэтту стало не по себе. Он увидел, что нехитрая Варина редактура открывает в принципе новое прочтение его документа, о котором он сам не догадывался, когда писал. Этот интеллектуальный вызов он принял, уже не думая о том, ученик ли ему Варя или партнер. Он оказался втянут в ее мыслительный процесс. Как-то смущало, что впервые в жизни не он этим процессом управлял. Но теперь у него не было времени об этом думать: утренний deadline предрассветно маячил за окном.

Наконец доклад был отправлен. Мэтью и Варя сидели у него в офисе, подводя итоги. Вся неделя была заполнена взаимными звонками и перепиской. Мэтью хотел знать все детали действий президента, реакции Москвы, следующие шаги. Ему вновь надо было утвердиться в своей роли перфекциониста, все осмыслить, чтоб никакой внезапный поворот событий не застал его врасплох. Сейчас они уже заканчивали разговор и пили чай.

— Жаль, что в ходе этой истории мне так и не пришлось съездить в Москву. Всегда мечтал. Никогда там не был.

— Вот буду жить на два города, съездим как-нибудь вместе, у меня там квартирка, правда, совсем маленькая и примитивная.

— Приеду. Ты куда на Рождество?

— В Америку, как обычно, на лыжах кататься, — почему-то Варе не захотелось рассказывать Мэтью о поездке в Дрезден с Рольфом.

— Желаю тебе хорошо отдохнуть. Ты заслужила. Когда вернешься в Лондон, приглашу тебя на ужин. А то второпях мы и не успели отметить окончание этого дела. Я, конечно, рад, что все закончилось, но мне даже жаль, что теперь не придется встречаться. Для меня это был интересный кейс, хоть его и кейсом-то назвать нельзя. Я же тебя просто консультировал, — Мэтью, к собственной досаде, увидел возможность двойного прочтения его слов и тут же поправился. — Я рад, что не пришлось работать в полную силу. Но с тобой работать было одно удовольствие. Мы сходим на ужин в январе? Просто как друзья, без дела.

— Сходим, обязательно.

— Желаю, чтобы у тебя в новой жизни все складывалось так, как ты хочешь. Всегда буду вспоминать, какой у меня был удивительный клиент. Ты мне сразу понравилась. Помнишь, как ты прибежала вся растрепанная в сентябре после первого допроса? Я не прощаюсь, еще обязательно поздравлю тебя с Новым годом. Take care.

Это «take care» было двусмысленным и потому безопасным. Сказать «увидимся» — неприлично, он же не пацан, который из собственных комплексов множит на ноль все сказанное до этого. Он же не боится признать, что у них сложились отношения. Какие — это другой вопрос, но в любом случае значимые для обоих. «Всего хорошего» — формально, тоже не вяжется со всем предыдущим разговором. А так — мол, «береги себя» — вроде заботу и тепло проявил, но слегка свысока. Все-таки императив.

У Вари мелькнула мысль, что Мэтью затевает с ней какой-то новый хоровод. Дружеские отношения с провокационным флиртом. Не стоит об этом думать, но почему-то очень приятно. А еще приятнее, что можно забыть эти пляски под шубертовскую партитуру и уехать. В зиму, в рождественскую сказку. В Лондоне же не бывает снега.

* * *

Веймар в Рождество очаровал Варю. Архитектура барокко, классицизма и ампира ассоциировалась с разными периодами величия Веймара. Интересно, почему это всегда был центр вольнодумства, искусств, свободы? Гете, Шиллер, воспевание полета мысли. В музыке Бах, прибившийся к Германии Лист, который именно в Веймаре почувствовал себя свободным. В двадцатом веке группа Гропиуса, Кандинский и Клее, новый театр, подхваченный Брехтом, Веймарская республика. И все это — стили, история, люди, жившие и живущие в нем, — сейчас так празднично задекорировано белым снегом, разноцветными фонариками, пестрыми елками и прочей умильной рождественской мишурой.

Дрезден же совсем другой — массивные здания, изобилующие всеми известными элементами стиля барокко, стояли в центре так густо, что заполняли собой пространство всех чувств и подавляли, как мощь опер Вагнера. Имперский город. Даже знаменитую картинную галерею тут все называют Zwinger, что означает «бастион». Действительно, ее первое здание было переделано из фортификационных сооружений.

Рольф организовал все по первому классу. В Веймаре даже откопал мишленовский ресторан в отеле «Элефант». В Дрездене они поселились конечно же в «Кемпински», прямо напротив галереи. Варя чувствовала себя виноватой из-за рождественского обжорства, которое продолжалось круглыми сутками, ибо они не пропускали ни одной исторической кондитерской и ни одного положенного после оперы артистического кафе. Уезжать от Рольфа не хотелось. Но манила семейная сказка Америки, с мужем, сыном, кучей друзей, елкой не напоказ, а домашней, и, конечно, полетами по склонам, оврагам и скалам Вайоминга, куда она с мальчиками поедет кататься на горных лыжах. Рольф привез ее рано утром, еще затемно, в аэропорт посадить в самолет до Лондона, где она должна была сделать пересадку на Вашингтон.

— До свидания, Madchen, отдыхай, не скучай. Я тоже не буду скучать, обещаю. Две недели пролетят как миг. Не успеем оглянуться, я встречу тебя в Лондоне. Передавай привет своим. Я тут постою, пока ты в самолет сядешь.

— Собака, не стой. Шесть утра, езжай домой спать. Ты же правильно сказал, мы уже привыкли все время летать и возвращаться.

— Нет, я постою. Целую тебя. Возвращайся скорее.

— Ага.

После рамки Варя посмотрела за стекло. Рольф стоял, улыбаясь ей. Увидев, что она обернулась, помахал рукой. Перед тем как нырнуть в трубу, она опять обернулась — Рольф все еще стоял и махал ей рукой, что на него было как-то не похоже. У Вари было легко на сердце, но оно переполнилось нежностью. Чудная у нее «Собака», чудно они отдохнули, да и расстаются ненадолго. Если бы кто-то ей тогда сказал, что она видит Рольфа в последний раз, она бы рассмеялась…

* * *

Зима в Вайоминге выдалась особенно лютая, на вершине горы можно было поморозить щеки от ледяного ветра. Минус двадцать, двадцать два ежедневно. Как ни одевайся, мороз не только сковывает тело, но и высасывает всю энергию. Иван, Пашка и Варя приходили со склона и после бассейна, спа и ужина валились с ног, уже к девяти засыпая перед телевизором. Они любили носиться по склонам до одури, до кругов перед глазами, а их инструктор — лучший на курорте, с которым они катались уже несколько лет, этой зимой их особенно хвалил. «Вы все перешли в новое качество. We are doing quite extreme skiing, and you are doing it pretty well.[24] По склонам, где мы с вами в этом году катаемся, ездят не больше десяти процентов лыжников». В перерывах они терзали инструктора вопросами, где найти еще больше экстрима — на Аляску ли поехать или для начала поработать над техникой в Британской Колумбии. Обсуждали, какие овраги, откосы и прочие явные неудобья здесь, на этой горе, они еще не освоили.

Оставалось всего два дня до отъезда, а запас азарта до сих пор не исчерпался. Эта троица могла кататься без конца. Варя проснулась в три от трещания мобильника под подушкой. Спросонок глянула на дисплей и дала отбой — с ума сошли все, неужели нельзя подождать до утра. Понятно, что в Москве уже обед, но у нее-то ночь. Чего это Александр звонит ей в первый рабочий день после московских праздников, у него что, важнее дел нет? Сон отступил и не хотел возвращаться. Раз так, лучше отзвонить.

— Варя, вы где?

— Где-где… На лыжах. У меня полчетвертого утра.

— Ну извините, не знал. Но раз уж разбудил, то слушайте. МИД Британии затребовал, чтобы Инвестбанк снял с вас иммунитет. Запрос МИДа основан на соответствующем требовании полиции Лондона, которая возбуждает против вас уголовное дело…

— Вы там с ума не сошли? После праздников ничего больше не мерещится?

— Нашему руководству позвонил президент Инвестбанка, чтобы это сообщить. Так сказать, чтобы не портить отношения с Россией.

— Так я же с Нового года не работаю там, — это она сказала просто спросонок и от шока.

— Мы сегодня все будем выяснять. Подключится наш МИД, конечно. Пока нам ничего не известно и не понятно. Но руководство в этой связи убедительно просит, Варя, чтобы вы как можно скорее вернулись сюда. Вы где сейчас, в Европе катаетесь?

— Да нет же, я же говорю, в Америке, сейчас полчетвертого утра…

— Ну, катайтесь пока. Я вам позвоню завтра-послезавтра. Как что-то станет яснее.

— Погодите, погодите, Александр… Что значит «катайтесь пока»? Как я могу теперь кататься. Я понимаю, что эмоции не нужны, но я ведь живой…

— Варя, мужества вам, выдержки и удачи. Но правда, сейчас мы и сами больше ничего не понимаем. Созвонимся послезавтра.

Н-да. Варя присела на край ванны. Надо просто минутку посидеть. Она разговаривала с Александром из ванной, чтобы не будить Ивана с Пашкой. Мысли бежали во все стороны одновременно, путаясь друг у друга под ногами. Как это у них получалось… Варя прокралась в гостиную, где на диване посапывал Пашка, взяла бутылку воды и вернулась в ванную. Вопреки неукоснительно соблюдаемому всю жизнь принципу — не курить натощак, закурила и снова присела на край ванны в ночной рубашке. Было уже почти пять, обычно они вставали в семь. Варя сделала йогу, долго стояла под душем, потом потихоньку, чтобы не разбудить спящих, стала одеваться. «Седьмой час — можно и кофе сварить, разбужу так разбужу», — сказала она себе, потому что кофе хотелось позарез. С чашкой кофе пошла снова в ванную и снова закурила; не дымить же на спящих. Около семи заворочался Иван:

— Что-то сквозь сон слышу, ты тут ведешь какую-то активную жизнь, — сказал он, потягиваясь.

— Тебе какую кашу варить? Овсянку с персиками или с клубникой? — спросила Варя в ответ.

— А какую сваришь, то и хорошо, — ответил муж, отправляясь в ванную.

Варя пошла шуровать на маленькую кухоньку в гостиной. Через четверть часа проснулся Пашка, побежал в свою ванную, потом включил телевизор. С утра посмотреть погоду — это как утренняя молитва для лыжника. Встал у балконной двери, в одних трусах, сладко зевая и почесывая живот.

— Ночью был сильный снег, отлично. Я вот что вам, родители, скажу: вы не рассиживайтесь, пока всякие чайники нам целину не испортили. А что на завтрак? Есть какие-нибудь фруктики? А кстати, мам, тебе кто-то звонил, мне показалось, под утро…

— Да, Москва… Не подумали, что я на десять часов назад, хоть я их и предупреждала. Из фруктиков только бананы. Ягоды кончились. Сегодня с отцом съездите в супермаркет вечерком, пока я буду на массаже. Завтрак на столе. Я, в сущности, уже готова, так что, если действительно хочешь целину застать, сам не волынь.

На улице трещал мороз, но инструктор сказал, что за пару часов должно чуть потеплеть. Они понеслись, один за другим, по глубокому, по колено снегу. Свежий, легкий как брызги шампанского снег создавал ощущение танца, полета… Обогнув пару дюжин деревьев на крутом склоне, остановились перевести дух.

— Вот оно, глупое счастье, — мечтательно протянул Пашка.

— Это посильнее, чем полеты во сне и наяву, — сказал Иван, отирая запотевшие от мороза goggles.

«Если мне всего два дня осталось покататься, так уж я покатаюсь», — подумала Варя. Весь день они только и говорили о том, какое счастье им привалило: снег был и впрямь диковинный. Вечером в отеле, без сил, развалившись в креслах, решили, что в ресторан идти невмоготу, пусть мама дома что-то вкусненькое приготовит. Варя уже жарила стейки, делала салат с брусникой. Иван разливал по стопкам текилу, резал лайм. После ужина сели играть в домино. «Прикольно», — думала Варя.

На исходе следующей ночи — но это уже было ожидаемо — ее телефон зазвонил в шесть. Варя проскользнула в ванную.

— Все уточнили, — сказал Александр, — этот мудак президент сказал, что не может отказать британскому МИДу. По крайней мере, он должен этот вопрос поставить перед Советом директоров. Ясно, что все в Совете как один проголосуют за снятие иммунитета. С вас и двух других сотрудников русского офиса. Мы будем торговаться с президентом, чтобы иммунитет с вас сняла не британская, а российская сторона. А вас, повторяю, руководство просит вернуться в Москву. И пожалуйста, ограничьте звонки по мобильному.

«Это все, что они сказали. Просят вернуться. Почему, понятно. Похоже, они и сами не так уж много знают». Варя посмотрела на часы. В Лондоне было уже почти два часа дня. По мобильному, конечно, говорить плохо. А что делать? Она прокралась в гостиную, стараясь не разбудить сына, чтобы взять его i-Phone с невинным американским номером.

— Мэтт, с Новым годом, это Варя. Да, катаюсь, снег божественный. Мне Москва позвонила…

Для Мэтью это, конечно, прозвучало как гром среди ясного неба. Бедная девчонка. Какие скоты! Сдали все-таки. В следующую минуту он почувствовал прилив адреналина. Но ведь там нет ничего для уголовного дела. Это политические игры президента банка, хоть он, Мэтью, конечно, не думал, что банк захочет довести все до уголовки. Тут он, конечно, просчитался. Президенту, оказывается, нужно было не просто избавиться от Вари, но и заточить ее если не в тюрьму, то по крайней мере в ссылку на долгое время. Неужели она настолько его допекла? Но сейчас это к делу не относится. Банк при помощи Шуберта состряпал этот доклад, ну и что? Это политический памфлет, не более того. С чего вдруг британская-то полиция, Служба королевских прокуроров решила этим заняться? Ясно, что они получили от банка доклад Шуберта. Ну и что? Там же все, кроме доноса склизкого Серикова, сплошная труха. Больше там ничего нет. А Сериков — свидетель, не вызывающий доверия, на его доносе уголовное преследование построить невозможно. Он сам фактически признает, что искал, как бы дать в банке взятку, только не знал, кому и как. Более того, видно, что писал он свой донос явно под диктовку Шуберта. Теперь, кстати, стало совершенно ясно, почему к своему докладу Шуберт приложил целый том совершенно не относившихся к его расследованию приложений. Значит, с самого начала Гонзалес поставила ему задачу собрать все, что можно, и дать полиции как можно больше наводок. Значит, так они с президентом с самого начала и задумали… Но это не меняет дела. Британская полиция просто спятила, если решила вгрызться в это дело. Оно не проживет и трех часов его, Мэтью, разговора со Службой королевских прокуроров. Там же все-таки профессионалы работают, а не мымры из Департамента комплайенса, как в Инвестбанке.

— Мэтт, мне руководство велит ехать в Москву, и это не обсуждается. Но мне интересно, ты тоже так считаешь?

— Я думаю, так будет лучше. Ведь тебе никто не помешает вернуться обратно. Если ты поедешь в Москву, а я стану тормошить полицию и пойму, что все это не так ugly, не столь ужасно, как представляется, сядешь в самолет и прилетишь.

— Ты считаешь, что мне действительно надо лететь прямо в Москву? Даже не через Лондон? Ну, билет пропадет, это раз. Но, главное, у меня здесь нет никакой одежды, только лыжные шмотки. Я приеду в Москву, а у меня там даже пальто нет.

— Пойдешь в Prada и купишь.

— Я до Prada без пальто не дойду, по дороге замерзну. У меня там даже машины нет с водителем.

— Да, это серьезный фактор… Хоть я не думаю, что тебя в Вайоминге слушают, но береженого бог бережет, давай поговорим завтра, когда ты долетишь до Вашингтона. Все-таки на прослушку городских линий надо получать серьезные разрешения. А мобильник — подключайся и слушай, сколько влезет, кто докажет.

— А меня не могут в Вашингтоне арестовать?

— Нет. Ты ведь уже три недели в Америке. Если бы они хотели, у них была куча времени. Но я еще подумаю. Хотя чего думать. Из Вайоминга в любом случае в Москву напрямую невозможно долететь.

— Хорошо, я завтра звонить тебе не буду, позвоню в субботу утром. Ничего, что в субботу?

— Конечно, ничего. Но если завтра вдруг что-то случится, я не имею в виду чего-то трагического, пойми меня правильно, а просто — новости будут какие-то из Москвы, тоже звони. Я буду волноваться за тебя.

Варя и мальчики откатались ударно последний день и вечером пошли на ужин в ресторан своего отеля «Четыре сезона» поесть напоследок дичи. Все проголодались и мечтали о знатном застолье. Пашка заказал свою любимую вырезку из буйвола, Иван — стейк из дикого кабана, Варя — оленину с брусникой.

— Мне вчера Москва звонила. Похоже, что британцы открывают против меня уголовное дело… — Варя наконец поведала мужу и сыну историю последних дней.

— Да, Вареныш, что тут скажешь. Значит, придется пройти и через это.

— Я вчера, мам, еще сквозь сон сразу подумал, что это был очень нехороший звонок из Москвы. Я со вчерашнего дня чувствовал, что у тебя все очень плохо.

— Милый ты мой, Павлик, ты умница и так любишь своего мамсика.

— Конечно, люблю. Это же мой единственный мамсик, другого у меня нет.

Они вернулись в номер и сели за компьютер смотреть рейсы.

— Вань, погляди, какие клоуны… Вот, например, Air France из Вашингтона в воскресенье, через Париж. В Париже в понедельник утром, а в Москве вечером. Смотри, билеты на полторы тысячи меньше, чем на United.

— А в субботу еще дешевле, — сказал Иван. — Но ты не успеешь в субботу собраться. Все-таки надо постараться тебя хоть немного для Москвы одеть. Кроме того, ты хотела постричься. Посмотри еще KLM через Амстердам. Там, как правило, самый дешевый бизнес-класс.

— Я вообще против того, чтобы ты из Вашингтона летела, — сказал Павел. — Посмотри рейсы из Нью-Йорка, а туда тебя папа отвезет на машине.

— Из Нью-Йорка даже на Air France какая-то космическая цена… — Варя продолжала колдовать над лэптопом.

Павел пошел принимать душ. Он вернулся, включил телевизор, стал смотреть хоккей со своим любимым Овечкиным. Варя с Иваном все обсуждали, как и куда лететь. Вдруг Пашка взорвался:

— Вы оба с ума посходили. Какой Air France? Какой KLM? Зачем тебе в Париже посадка?

— Так это будет только понедельник. А иммунитет собираются во вторник снимать.

— Мать, ты вроде с виду умная, а говоришь полную чушь. Какой Париж, Амстердам… Нельзя тебе через ЕС лететь. Чего ты выгадываешь, тысяча туда, тысяча сюда. Спасет тебя эта тысяча, что ли? Вот скажи, что в твоей жизни изменится, если у тебя будет на тысячу меньше? Жаба душит? А ты, пап, сидишь тут и поддакиваешь. Пустите, дайте я за компьютер сяду. Вот «Аэрофлот». Прямой рейс из Нью-Йорка до Москвы. Без посадки. Вот им и полетишь.

— Павлуш, там только первый класс остался. Бизнес уже раскупили.

— Мам, прекрати идиотизм. Значит, полетишь первым классом. Ясно? Дай телефон. Нет не свой, дай мой, — и через несколько секунд уже говорил в трубку: — Алло, это «Аэрофлот»? Скажите, на рейс в воскресенье до Москвы… Да, я знаю, остался только первый класс. Мне интересно, много еще мест осталось? Есть пока, да? Спасибо. Нет, сейчас заказывать не буду. Говорите, пока есть шесть мест? Спасибо. Нет-нет, больше ничего не надо.

— А почему ты не заказал?

— Потому что голову надо иметь на плечах, а не прическу. Ты в воскресенье поедешь не на папсике. Пусть его машина спокойно стоит у дома в Вашингтоне. Поедешь на поезде. Я тебя в Нью-Йорке на Grand Central встречу и отвезу в аэропорт Кеннеди. Билеты возьмем прямо там. Шесть мест первого класса за два дня не раскупят. Больно дорого. Поэтому сейчас на кредитные карточки заказывать не будем.

— Ребята, мне так страшно становится. Эти билеты… Вы оба тоже считаете, что мне в Лондон нельзя? Все так серьезно… Мэтью тоже сегодня…

— Вареныш, ну ты же не железная. Конечно, страшно. Тебе хочется поплакать? Поплачь, мы с тобой, мы рядом.

— Да ну тебя, «поплачь, легче будет». Какие-то штампы. Это вы сейчас рядом, — Варя тем не менее уже размазывала слезы по щекам, — а в воскресенье я останусь одна. А в понедельник Москва, а когда я вас опять увижу, неизвестно… Я не хочу никуда-а улета-а-ать…

— Не останешься ты одна, мы будем и там рядом. И твои тебя будут защищать. Они же так настроены. Тебе главное обустроиться в Москве, водителя найти, Интернет провести, блэкберри купить новый и все такое. Одежду я тебе привезу. Я же так и так собирался в Москву в начале февраля через Лондон лететь, чтобы тебя навестить.

— А как я до начала февраля буду жить, в лыжной куртке? А там холодно. — Варя продолжала хныкать.

— Ну давай еще тысячу потратим, я в это воскресенье полечу в Лондон, а оттуда в Москву.

— Вы опять с ума посходили? — снова вмешался Пашка. — Пока Мэтью там все не выяснит, папе в Лондон лучше не соваться.

— А папа-то тут при чем?

— Откуда я знаю, при чем. А ты при чем? Вот и папа при том же.

— Вареныш, давай-ка иди спать. Завтра программа ясная. Собираемся и летим в Вашингтон. В субботу встанем и будем дальше думать. Ты поговоришь с Мэтью, потом с Москвой.

Так все и было. К обеду они все втроем рейсом United долетели до Денвера. Даже на Восточное побережье из Вайоминга нельзя попасть без пересадки, не то что до Москвы. В Денвере Пашка брал рейс до Нью-Йорка, где он жил со своей девушкой, а они с Иваном — до Вашингтона.

— Мамсик, дай-ка я тебя еще раз поцелую. Все будет хорошо, не плачь.

— Я не плачу. Просто грустно, что я тебя теперь очень долго не увижу.

— Мы приедем к тебе в гости. Мы давно уже собирались в Москву. Приедем где-нибудь в апреле.

— Ты что, считаешь, что мне там до апреля придется торчать? Не пугай.

— Не важно, что я считаю, просто хочу весной в Москву и все. Пап, сажай ее в самолет, ей-богу. Что вы оба как неживые. Я завтра с утра вам позвоню.

* * *

Штаб-квартира ЦРУ, Лэнгли,

штат Вирджиния

— Все, абсолютно все, из рук вон. Ничего поручать нельзя, fuckin’ idiots! Почему британский МИД снимает с нее иммунитет? Как вы это допустили?

— Так мы еще до Рождества начали с ними это обсуждать. Они считают, что расследование должно идти у них, по месту ее преступлений, где еще? Я же тебе докладывал.

— А мне насрать, что они считают! Мы должны были их опередить. Шуберт же не зря в своем докладе упомянул эпизод с американской консалтинговой компанией, с которой она была якобы связана. Почему вы этих, мать вашу, консультантов не заставили дать показания и на этом основании тут же не открыли расследование еще в декабре у нас? Пили все праздники, козлы?

— Так было непонятно, уходит она из банка или нет…

— Кому непонятно? Тебе, кретин, непонятно? Твоей идиотке «Марте»? Спросил бы в БНД, пусть их агент бы и сообщил. Ты как мудак вокруг БНД два месяца ходил. Вместо того чтобы попросить их о конкретной мелкой помощи, о простой оперативной информации, в чем они не посмели бы отказать, что ты с ними часами обсуждал? Подбивал на антироссийскую политическую кампанию?

— Ну у нас тут тоже не было официальной позиции, что мы хотим от Германии?

— То есть во всем виноват Госдеп? Ты бы на своем уровне решал задачи, а не сидел сложа руки. Официальной позиции ему не хватало. Мы по всем странам засветились как инициаторы, а теперь что? Британцам все отдавать?

— Да, они, как всегда, хотят стать лидерами очередного разоблачения русской мафии в Лондоне.

— Это я без тебя понимаю. А мы тут при чем? Что я скажу Госдепу? На кой хрен мы все затеяли? Лучше бы я на рождественские каникулы вообще не ездил… Так все провалить! Завтра бы арестовали ее на вылете и все!

— Так британцы нас именно об этом и просят, шеф, чтобы мы ее завтра или в воскресенье pick up. Давай команду, мы тут же и арестуем.

— Какого рожна я теперь ее буду арестовывать, если вы ничего не подготовили. Я что, должен за день тебе ноту Госдепа о снятии иммунитета организовать? Вот будет смех. Сначала британская нота, потом русская, а теперь вдогонку еще и из США. Такое даже «Аль-Каиде» не снилось. Как ты допустил, что британцы нас опередили, козел? Ты организовал, чтобы ФБР дело завел и в Госдеп загодя обратился? Ты британцам сказал, чтобы не совались? Нет.

— Ну, ведь можно, наверное, и по-другому. Например, машину мужа остановить, мол, номера грязные… Потом наркотики в багажнике найти, плевое дело для ФБР. На этом основании арест, два-три дня будем разбираться…

— А потом что? Инкриминировать наркотики, найденные в багажнике, образцовой матери семейства, приехавшей сюда на лыжах покататься? Нас с тобой обоих с работы попрут в полпинка. Тебя, кретина, я, впрочем, так и так выгоню, вместе с твоим дружком Стивом. Все проворонили.

— Нет, потом скажем, что ошиблись про наркотики. А к тому времени иммунитет снимут.

— Кто снимет, англичане? И мы ее британцам торжественно вручим, перевязанную рождественским бантиком. Самолет садится в Хитроу, констебли поджидают с наручниками, наши в роли курьеров, мол, сдали с рук на руки в праздничной упаковке. Все камеры мира уже тут, у журналистов вопросов море. Мы, значит, ее за наркотики тут тормознули, при этом ошиблись, а британцы, ну совершенно независимо, тремя днями раньше завели уголовное дело, и вот мы теперь про наркотики забыли, зато вспомнили про британцев и им ее вручаем. Руководство прослезится от счастья. Звони британцам, думайте вместе.

— Я с пяти утра с ними на телефоне, они ни в какую. У них, мол, все подготовлено, вы только ее арестуйте там, потому что она в Лондон может и не полететь. Ноту МИДа британцы уже два дня как отправили в Инвестбанк. А русские — тут же встречную.

— Ну, значит, так тому и быть. Пусть теперь сами расхлебывают. Славы им захотелось. Только в этом я им теперь не помощник.

— Они умоляют, чтобы мы ее арестовали.

— А с какой стати нам это надо?

— Они считают, что президент банка непременно сольет русским. Поэтому она через Лондон может не полететь.

— У тебя мозги уже окончательно в задницу съехали? Сам только что сказал, что русские встречную ноту тут же направили. Значит, этот пидор, президент, им еще раньше все слил. Понятно, ему надо на русских проложиться, он же политик, fuck… А русские ее точно поведут мимо Лондона.

— Вот поэтому МИ-6 и орет, что на нас вся надежда…

— А я именно потому на тебя ору, что ты все провалил. Уж на самый худой конец должен был британцам поставить условие, чтобы те ее в Интерпол объявили. Тогда бы у нас хоть какая-то зацепка была бы для ареста.

— Я говорил им про Интерпол, а они твердят, что при иммунитете не могут.

— Могут, не могут, чистоплюи гребаные. Кто бы потом разбирался, что было до и что было после. Ну подали бы русские им ноту протеста по поводу Интерпола, ну и кого это волнует? Хотят играть по правилам. Типично для британцев. А вся грязь, значит, на нас. Наркотики ей в машину подкидывать… Они за проституцию ее не предлагали тебе арестовать? Или за кражу цыпленка из супермаркета? Которого мы же ей в сумку и подбросим. Они нас за идиотов пусть не считают.

— Шеф, но другого выхода нет. Она сейчас уедет в Москву и все. Русские ее обратно не выдадут.

— Можно подумать, что я этого не понимаю! Вот пусть британцы с этим теперь и потеют. Мы, конечно, свое от начальства получим, что и говорить. Всю ситуацию выпустили из-под контроля. Но если арестуем, получим гораздо больше.

— А если не арестуем, то Госдеп нам припишет, что мы везде засветились, всех на уши поставили, а теперь показали свою беспомощность…

— …и будет совершенно прав. И я буду за тебя, идиота, оправдываться не месяц и не два. Ладно, все равно, сейчас поздняк метаться. Надо отпускать, как ни прискорбно. Потом выждем и зайдем на это дело с другого конца. Каким-то образом надо либо в Канаде еще что-то нарыть, либо этими консультантами, которые с Сериковым работали, плотно заняться, наверняка там что-то найдется. А потом думать, как к этому Барбару пристегнуть. Сейчас даже неплохо будет взять паузу, раз уже все так враскоряку пошло. За пару месяцев что-то наверняка можно придумать. Но чтоб и ты, и ФБР с нее глаз не спускали эти два дня. Как сегодня в Вашингтоне сядут, так чтобы вы их вели. Вдруг нам повезет, и она тут за два дня на чем-то споткнется…

— Но британцы же ноту МИДа не отзовут.

— А это все зависит от того, на чем она может споткнуться. Если что-то реальное, а не идиотизм с наркотиками в багажнике, то я Госдеп уговорю за понедельник наш запрос сварганить. И тогда мы с британцами пободаемся насчет того, где именно она совершила более тяжкое преступление. Но это так, утопия. Просто чтобы Госдепу и Джеку сказать, что мы сделали все, что смогли. На чем она может так проколоться, чтобы мы сумели на этом что-то построить? Нет шансов практически. Но все равно, глаз чтоб не спускали…

* * *

— Мэтт, ну ты надумал что-то?

— Если ты очень хочешь лететь в Лондон, то, думаю, можешь. В сущности, все эти драмы с арестами в аэропорту — это инсценировка. Это все хорошо, если внезапно. А какая тут внезапность? Ты в каком-то смысле к этому готовилась с сентября. Дома у тебя никаких записей, счетов, переписки, надеюсь, нет.

— Так там ничего и не могло быть.

— Этого они, допустим, не знают. Считают, что как раз наоборот. Но понимают, что даже если было много чего, то с сентября ты уже все это куда-нибудь бы рассовала, правда? Поэтому я могу в понедельник им позвонить, узнать, кто следователь и сказать ему: давайте без перформансов. Чтобы никаких арестов в Хитроу, наручников, прессы. Никого этим не запугаешь, и ничего нового ты от этого запугивания не расскажешь. Все, что ты могла рассказать — даже теоретически, — ты уже написала в своем опровержении. И все это ты теперь будешь повторять. Зачем ставить дешевую драму. Поэтому, если необходимо, приезжай. Я с ними цивилизованно договорюсь, что мы к ним придем, пусть они с нами побеседуют, и ты поедешь дальше, поскольку тебя руководство в Москву вызвало.

— Давай конкретно, мне ехать в Лондон или в Москву?

— Если можно, то лучше в Москву, мне будет спокойнее.

— Понятно, — Варя не стала говорить, что она думает про эти построения. — А меня в Америке не арестуют? Я уже спрашивала, но ты же с тех пор думал.

— Хотели бы, арестовали много раз. Значит, не хотят. Возможно, американцы тут вообще ни при чем. Есть, конечно, некий риск ареста, полностью этого никогда нельзя исключать, но это только при вылете.

— Почему при вылете?

— Самое простое — приехать к тебе домой, спокойно, не суетясь, адрес известен… Раз это не сделано, то возможно, хотя и маловероятно, что они тебя ведут, наблюдают. Тогда они не будут этого делать, пока ты ногу на борт самолета не поставишь. Либо, третий вариант, который, повторяю, считаю наиболее вероятным, этого вообще не произойдет.

— Мэтт, это все очень helpful and educative, thank you.[25]

Варе становилось все хуже от этого теоретизирования. «Можно в Лондон, я там разберусь быстро. Но лучше в Москву. Американцы тебя не арестуют, но если арестуют, то не сейчас, а при вылете. Но навряд ли»… Может, Мэтт тоже растерялся? А может, она ждет от него невозможного? Чтобы он сделал чудо и чтобы все снова стало хорошо?

— Да нет, Мэтт, я не иронизирую. Ты мне все хорошо объяснил. По крайней мере, это помогает мне не нервничать, не ждать полицейскую машину под окнами каждую минуту, а спокойно собираться. Ну, может, только отчасти иронизирую. Ты считаешь, американцы здесь вообще ни при чем?

— Варя, я специалист по уголовному праву, а не по теории заговоров, в которые я не верю. У Штатов нет формального повода тебя задержать. Из Британии им не мог прийти запрос о задержании, пока у тебя иммунитет. Про игры за пределами правового поля рассуждать не имеет смысла. В понедельник, как сядешь в Москве, сразу позвони, я буду за тебя очень волноваться. По телефону не говори никому, что летишь в Москву. Всем говори, что в Лондон.

— Значит, если американцы узнают, что я лечу в Москву, то могут арестовать — ты этого боишься? Ты же не веришь в теорию заговоров.

— Да, но я верю в то, что ничего никому не надо рассказывать без особой необходимости.

Вечером Варя с Иваном поужинали дома, вдвоем, им было хорошо вместе.

— Я бы кино какое-нибудь посмотрела. Какое-нибудь развлекательное.

— Хочешь «Семнадцать мгновений весны»?

— Не хочу как раз. Они там в игрушки играют. А мне правда страшно, Иван.

Наутро они собрались не спеша и поехали на вокзал Union Station. Иван проводил ее до перрона.

— Вареныш, мы справимся, не сомневайся. У нас нет другого выхода. Я очень тебя люблю.

Варя села в вагон первого класса, откинула спинку кресла и тут же заснула. Три часа сна не повредит, если спится. На Grand Terminal она получила текст: «Жду на углу 43-й улицы». Варя шла по терминалу в короткой дубленке, с рюкзачком и дамской сумочкой, катя за собой огромную спортивную сумку на колесиках. Обычный приезжий на каникулах. Подошла к полицейским: «Какой выход ведет на 43-ю?» — «Вы что-то конкретное ищете, мэм?» — «Нет, просто меня там должны подобрать». — «Вперед и налево по эскалатору, мэм». — «Спасибо, офицер».

— Садись, мам. Сумку я положу в багажник сам. Хочешь, заедем к нам? Это по дороге.

— А мы успеем?

— У нас полно времени. К самолету тебе лучше приехать перед самой посадкой. А дом наш ты давно не видела. И родители Донны сегодня у нас в гостях. Я им ничего не говорил, не волнуйся. Просто чайку с ними выпьешь, и мы поедем.

— Мудрец ты мой.

— А телефон ты лучше не только выключи, но и батарейку вынь. Папе я позвонил, он знает, что я тебя уже встретил.

— Может, не будем играть в шпионские игры?

— А чего не поиграть? Интересно ведь.

В аэропорту Кеннеди было не протолкнуться. До отлета оставался ровно час, и темнокожий служащий «Аэрофлота» с удивлением посмотрел на них, когда они попросили продать билет первого класса. Он принялся куда-то звонить, и у Вари екнуло сердце. Потом он оформил билет и забрал Варин чемодан.

— Я подожду, пока ты пройдешь рамку. Мамсик, все будет хорошо, это я тебе говорю. Весной прилечу к тебе в гости, так что не скучай. Ну, давай, еще разок поцелуемся.

Варя прошла рамку и оглянулась назад. Пашка смотрел на нее, улыбаясь и размахивая над головой своей пушистой лыжной шапочкой. Варя уже взяла себя в руки. Она видит его не в последний раз, все будет хорошо. Потребуется много времени, сил и денег, но она справится. Она послала текст Андрею, своему другу в Москве. «Прилетаю завтра. Пришли машину в ШРМ в 13.30. Пашка тебе позвонит. До встречи».

* * *

— Эндрю, мы вели ее все два дня. Ни к чему нельзя было придраться. Всю субботу сидела с мужем дома, только на часок съездила на шопинг и к парикмахеру. На парковке у Saks Fifth Avenue они пошли было к чужому «мерседесу», похожему на их собственный, а там старушка какая-то сидела. Ну, думаю, если сейчас хоть до ручки ее машины дотронутся, чтобы отпечатки пальцев были, можно уже и о грабеже со взломом говорить. Так нет же, двух шагов не дошли, к своей машине повернули. Вчера утром села в поезд и поехала в Нью-Йорк к сыну. С вокзала прямиком к нему домой. Потом сын привез ее к московскому рейсу «Аэрофлота» практически перед отлетом. Билет взяли там же. Нам только оставалось на это смотреть, шеф.

— Я так и думал. Но все надо было отработать до конца. Теперь отпустим ситуацию, пусть британцы потеют, а мы понаблюдаем. Готовь предложения, как будешь выправлять свои ошибки, сукин сын. Думай, как снова все поставить под наш контроль.

Глава 7

Диковинные обитатели морозных джунглей

— Ну, и что у тебя лицо такое перекошенное с выпученными глазами? Будешь кофе-то?

— Буду… Андрей, я что, правда перекошенная?

— Совершенно. В глазах страх застыл. Не бойся, теперь-то уж чего бояться. Надо просто решать тему.

— А я думала, что хорошо держусь…

— Ты нормально держишься. Я тебе это еще осенью говорил. Но сейчас ты себя со стороны не видишь. А все произошло именно так, как я боялся.

— А Мэтью всю осень меня уверял, что…

— А я тебе говорил, что твой Мэтью дурак. Пацан. Выучился в английской школе юриспруденции, думает, умным стал. В бирюльки по книжкам, может, и умеет играть. А тут разработка профессионалов. Кто ее задумал, мы никогда, скорее всего, не узнаем, но пошла она по самому плохому варианту.

— Да уж, хуже некуда.

— Ты одно должна хорошо понять: это еще не дно. Дно впереди. Завтра, как иммунитет с тебя снимут, все взорвется. Все вой подымут, никто ни во что вникать не будет… Готовься, сожми себя в кулак и не позволяй себе заходиться. Потом будет еще хуже. Все твои наработанные связи порвутся. По крайней мере, на какое-то время. Люди — они такие… Как говорил классик, публике подавай балаган. От тебя будут шарахаться, как от прокаженной. Не обижайся, что так говорю, просто будь к этому готова. Здесь-то против тебя дело открывают, не знаешь?

— Ребята из правительства сказали, что не исключено. Ведь российская сторона тоже запросила снятия иммунитета. А не просить было нельзя, потеря лица. Не британцам же разбираться.

— Не объясняй прописных истин. Наши тебя, конечно, никогда не выдадут. Это исключено.

— Да это я понимаю, наши никогда никого не выдают. Но мне-то какой от этого прок? Ты правильно сказал: надо решать тему. Но тема же в Лондоне, а я здесь. Как Мэтью в Лондоне будет следствие закрывать, если я в Москве и ничего им объяснить не смогу…

— Дура, что ли, совсем? Ты здесь на свободе, а там будешь за решеткой — просто чтобы не уехала обратно в Москву. А как тему решать — это надо думать.

— Андрей, мне и так плохо, не нагнетай, пожалуйста.

— А ты правде в глаза смотри, пожалуйста. Н-да-а. Это сколько же денег потребуется теперь. Тебя твой Мэтью по миру пустит. И своих ты не увидишь очень долго. Может быть, несколько лет. Британцы будут теперь в этом неспешно, методично копаться годами. Так что отдыхать поедешь в Сочи, ха-ха.

— Андрей, я даже в Штаты не смогу поехать, не только в Англию?

— Дура, бл…дь, полная. Варя, ты не о том говоришь! «Поеду, не поеду»… Ты думай о главном. Тема в том, чтобы закрыть уголовное дело там, а если его откроют здесь, то и здесь тоже. И чем меньше ты будешь думать про заграницу, тем лучше. Но какая сволочь, этот ваш президент банка!

— А Мэтью говорил, что у него нет мотива…

— Заладила, «Мэтью, Мэтью…» Тоже мне, свет в окошке. Ты в него что, уже влюбилась?

— Ничего я не влюбилась. Ты просто ревнуешь, поэтому и называешь дураком. Он очень умный и в своей области действительно звезда.

— С влюбленными девушками бесполезно разговаривать. А этот твой партайгеноссе что?

— Рольф? Он, наверное, весь исстрадался. Я ему неделю не звонила, понятно почему. Сказала Пашке, чтобы тот позвонил Рольфу, когда мой самолет уже взлетит. Чтобы хоть как-то успокоить мою бедную Собаку. Представляешь, каково ему там одному? Он же ничего не знает, голову ломает, почему от меня уже неделю нет звонков. Я ему сегодня вечером позвоню. Как я ему все это объясню, не представляю? Его удар хватит.

— Или не хватит. Не удивлюсь, если он тебя трахал, а при этом своим стучал.

— Андрей, ну что ты говоришь! Как у тебя язык поворачивается! Мы три года вместе, я ничего, кроме добра и поддержки, от него не видела.

— Слушай, не будь ребенком. Человек на такой работе, тем более немец, — к бабке не ходи, что он стукачок.

— Андрей, теоретически каждый может быть стукачом. Но я же знаю, как он ко мне относится, ведь три года притворяться нельзя.

— А он и не притворялся. Он может прекрасно к тебе относиться и при этом стучать.

— Тебе просто надо сделать мне побольнее и обхаять ну всех моих мужиков!

— Путаешься бог знает с кем и влипаешь по собственной дури в ситуации одна хуже другой.

— Рольф хороший. Это моя верная «Собака». Ты знаешь, как он мне помогал все эти месяцы… Что, думаешь, все это было просто так?

— Варя, не имеет значения, что я думаю. Жизнь покажет. Нет больше в твоей жизни Рольфа, пойми. Все, кирдык.

— Этого не может быть, Андрей. Мы еще три недели назад строили планы, как мы вместе купим дом в Гамбурге через год. Ты взялся сегодня меня до суицида довести?

— Да не болтай глупостей. Суицид! Тоже мне, барышня истеричная…

— Ты подумай, что ты мне за час наговорил! Семью я не увижу, в Англии меня ждет тюрьма, единственного нормального мужчину, которого я нашла, можно сказать, прости господи, практически под старость, я теряю. Почему он меня не дождется?

— Потому что тебя не будет рядом. Стукач он или совершенно нормальный мужик, но ты ему больше не нужна. Никакому, даже самому нормальному мужику не нужна баба, которая не рядом, не готовит, не спит, не стирает и от которой никакого прока, кроме проблем. Забудь своего Рольфа. Чем быстрее забудешь, тем меньше будешь строить иллюзий, суетиться, всяких глупых — и, кстати, крайне вредных для себя — попыток предпринимать. Давай по рюмке хлопнем за твой приезд и разбежимся. Тебе спать надо. Всю ночь летела. Твое здоровье, барышня!

Варя втащила свой рюкзак и огромную сумку в маленькую темную квартиру. Зажгла свет в коридоре. Сняла дубленку и повесила в шкаф. Первым делом надо найти в квартире кофе — может, где-то завалялся… Потом позвонить Ирине, помощнице, и Рольфу. Нет, сначала Пашке с Иваном, что долетела. Нет, им можно потом, у них еще день, сначала в Лондон.

Телефон Ирины был отключен. Домашний не отвечал. Дичь какая-то. В Лондоне уже семь часов. Детей-то Ирина никуда не могла деть. Ладно, мобильник может не отвечать, потому что она в метро, но дома-то почему никто не берет трубку? Надо пока срочно позвонить Рольфу. Если думать сразу обо всем, свихнешься. Надо все делать по порядку.

— Собака, прости меня, что я тебе не звонила почти неделю. Я не могла. Я прилетела в Москву. Звоню из дома.

— Что случилось, Madchen? Мне сегодня твой Павел под утро позвонил, разбудил в пять, сказал: ты просила передать, что летишь в Москву, чтобы я не волновался и что ты мне позвонишь, как сможешь. Как я мог после этого не волноваться, я весь день сходил с ума, не мог работать. Что стряслось?

Варя рассказала как можно более скупо. Рольф прервал ее на полуслове:

— Ты отменила уже нашу поездку в Церматт?

— Нашу поездку в Церматт? Нет, конечно. Даже подумать об этом было некогда. Это еще будет только в марте. Ты что, считаешь, мы не сможем теперь поехать? Может, до марта все как-то прояснится?

Рольф только крякнул про себя, на другом конце провода. Дура была, дурой и осталась. Детский сад. Вообще никакого понимания, в какую мясорубку попала. Бедная девчонка, его глупая Madchen.

— Может, прояснится. Значит, Церматт на тебе, сама решай, что делать с бронированием.

— Так ты что, не хочешь уже со мной ехать, Собака?

Для Рольфа продолжение разговора стало мучительным. Если бог ума не дал, тут уж ничего не попишешь. Развели Варю как… Рольф не знал выражения «полная лохушка», поэтому у него не было слов.

— Слушай, ты сегодня очень устала, ночь в самолете… Тебе надо спать. Завтра позвони в свой лондонский офис, узнай у них, как прошел Совет директоров, какие звучали политические оценки, это крайне важно. Ты поняла меня?

— А ты, если что услышишь, мне скажешь?

— А что я смогу услышать и где?

— Не знаю… Просто предполагаю, что завтра по всему Лондону будет звон.

— Ты из Москвы звонишь. Не забывай, тебя там все время слушают.

— И к чему ты это сказал?

— Я не хочу больше ничего говорить. Ты мне постарайся пока больше не звонить. Понятно? Я сам тебе позвоню, когда смогу…

Варя оторопело смотрела на умолкшую трубку. Черная комедия. Земля уходила из-под ног. Андрей сегодня сказал «забудь», она решила — он это со зла. Рольф сказал «не звони мне больше»… В квартире ужасный холод. Захотелось плакать. Звонить Пашке или Ивану в таком состоянии нельзя. Господи, если хотя бы было не так холодно. Почему в Москве минус тридцать? Она плеснула в стакан виски. Только не терять остатки разума. Снова набрала Ирину. Мобильный отключен, дома никто не подходит. Что с ней могло произойти? И с детьми. Какой-то кошмар! Варя решила все же набрать Ивана, потому что голова уже падала на стол, трещала по швам, а глаза не слипались даже, а просто усыхали — их жгло, будто под веки песка насыпали. В этот момент в безмолвной, почти нежилой, холодной квартире надрывно-громко зазвонил городской телефон. Это было настолько неожиданно, что Варя содрогнулась: кто может ей звонить на домашний, никто ведь не знает, что она в Москве…

— Варвара Васильевна, здравствуйте…

— Ирина, это вы? Господи, этого не может быть. Я вам уже час звоню. Вы сами-то где? Откуда вы знаете, что я в Москве?

— Я тоже в Москве.

— Как в Москве? Каким образом?

— Меня вызвали в наше посольство в пятницу. Я по дороге все хотела вам позвонить, но у вас в Вайоминге было три часа ночи, то есть десять по Лондону. Я на работу опоздала, бегу бегом, а тут звонят из посольства и велят срочно ехать к ним. У меня было минут двадцать вам позвонить, но я как-то растерялась, извините. В общем, не позвонила. В посольстве мне все объяснили и сказали, что нам надо срочно уехать.

— Кому «нам»? Я ничего не понимаю. Вам лично?

— Вы не волнуйтесь, я, наверное, просто сбивчиво рассказываю. Мне и Косте вместе с детьми. Сказали, срочно собирайтесь. Я пришла в офис, стала разбирать бумаги. Мне же не только свои бумаги надо было забрать, но и все ваши. На всякий случай. Потом мы с Костей всю ночь собирали вещи, сколько смогли увезти. Утром приехали посольские и отвезли нас в аэропорт. Провожали до трапа, и ни у кого не было уверенности, улетим мы или нет. Потому что в любой момент могла приехать полиция и нас остановить. Но все-таки, слава богу, улетели. Я так рада, что в Москве. Сколько мы с вами от этого Инвестбанка натерпелись. Никогда больше не поеду в Лондон.

— А почему вы мне потом не позвонили? Хотя бы уже из Москвы? Ой, я ничего не соображаю. Ведь получается, что вы же с субботы в Москве, правильно я вас поняла? Я в субботу уже была в Вашингтоне. А сегодня понедельник. Почему вы только сейчас звоните?

— Посольские просили вам не звонить, пока вы там. Чтобы все выглядело так, будто вы вообще ничего не знаете про иммунитет и так далее, что сидите в Америке спокойно и, как и планировали, прилетите как ни в чем не бывало в Лондон. Посольские сказали, что вас в Америке наверняка тоже слушают, и мой звонок… ну, он мог бы помешать вашему отъезду. А сегодня позвонили сообщить, что вы долетели в Москву. Я так рада, что у вас все так удачно сложилось.

— Да уж, сложилось просто классно. А что с нашим офисом?

— Там плохо, конечно. Я, когда в пятницу собиралась, никому не сказала, что мы в Москву улетаем. Алена с Виталием ничего не знали, может, они и сейчас не в курсе. Я на банковской блэкберри еще читаю всю почту банка, как и вы. Вы же видели, что там пока полная тишина, просто сделали рассылку о том, что завтра закрытое заседание. А по какому вопросу, не написали. То есть про то, что с нас завтра снимут иммунитет по запросу британской полиции, в банке еще не знают, кроме тех, кто все это организовал. Поэтому в пятницу Алена с Виталием тоже ничего не знали. Они только знали, что я была в посольстве, потому что я им позвонила, когда меня по дороге в офис завернули в посольство. Я прихожу, они спрашивают, почему я вдруг в посольство поехала, я им что-то наплела, как мне велели. Они люди вежливые, но поняли, что что-то не так. Потом в полдень рассылка: во вторник закрытое заседание. Все офисы забегали, зашушукались, в столовой, в коридорах, ну и так далее. Алена на меня смотрит через стол, а я ничего не говорю, только лихорадочно бумаги привожу в порядок и в сумку пихаю выборочно. Я, конечно, старалась все-таки не сумками бумаги забирать, а так, деликатно, только все ваши и свои личные бумаги, в которых никому рыться не надо.

— Да уж, они там всласть порылись.

— Это понятно, да там ничего и нет, но нам с вами отсюда с нуля все восстанавливать тоже совершенно не нужно. Все счета, все координаты, что вашего лендлорда, что строителей, врачей и прочее. Павлика вашего документы из Америки. Зачем все это врагу оставлять? Вы извините, я ваши туфли Prada не забрала, они такие красивые, мне так жалко было их в офисе оставлять! Но если бы я еще туфли стала пихать в рюкзак, Виталий, наверное, в обморок упал бы.

— Ирина, какие туфли… Скажите, вы что, так прямо за день и собрались? И всю семью вывезли?

— Да, посольские сказали, что мы все должны срочно уехать. Я хотела, чтобы Костя остался, мы ведь толком ничего не собрали, квартиру не закрыли. Но они сказали, что нельзя и что они через пару дней сообщат, безопасно ли Косте вернуться за вещами и когда.

— Какой ужас! А Косте-то что могло грозить?

— Я тоже думаю, что они перестраховывались. Но вот так. Что тут скажешь. А вас, значит, в Америке одну бросили?

— Ну да, в общем. Собственно, мне уехать-то не так уж трудно было, но, конечно, нас всех несколько трясло. Особенно потому что мы всю ситуацию плохо понимали. У меня было два коротких разговора с Москвой, это вся информация.

— Я так рада, что я в Москве. Я пока в банк написала, что срочно вылетаю в Москву по семейным обстоятельствам, как посольские велели, а заявление об уходе пошлю на следующей неделе… После всего, что мы с вами за осень от них вынесли, после всех этих обысков, сломанных якобы компьютеров, когда они мне только врали и врали… Никогда туда не вернусь. Сейчас нам главное найти, где жить, и старшего в школу определить. Мы пока у родителей, все вместе в трехкомнатной квартире. Конечно, полный паноптикум. Косте обратно в Лондон надо, вещи оттуда как-то отправить, с хозяином контракт расторгнуть, там неустойка будет, конечно… Откуда мы деньги возьмем, я вообще не представляю. Косте надо на работу срочно устраиваться. Ужас какой-то. Ой, простите, я все о себе и о себе. А вы-то как, Варвара Васильевна? У вас хоть еда есть какая-нибудь? Может, Костя вам завтра что-то привезет?

— Спасибо, Ирочка, еще не хватало, чтобы вы мне еду возили, у вас самой проблем невпроворот. Для меня главное сейчас три вещи: провести Интернет в квартиру, найти домработницу, хоть раз в неделю, только уборка и стирка, и, конечно, надо водителя искать. Без машины мы с вами не сможем функционировать.

— Согласна. С завтрашнего дня начну по этим направлениям работать. Вы не думайте, я вас не брошу, даже не мечтайте от меня избавиться. Буду с вами как и раньше работать. Сколько сможете мне платить, столько и ладно. А не сможете, тоже не трагедия. Муж есть, пусть кормит.

— Ира, можно я вам еще одну вещь скажу? Просто больше некому. Можете себе представить, Рольф только что меня послал на х…

— Могу. Что от мужиков еще можно ожидать. Обосрался, видать, извините за грубое слово. Ничего, очухается, еще приползет прощения просить.

— А Андрей говорит, что я Рольфу теперь не нужна.

— Это он от ревности, не обращайте внимания.

— Вероятно. Ничего, завтра соберусь с силами. Просто сегодня от перелета, недосыпа, холода как-то раскисла. Извините меня. Сижу сейчас тут на кухне, и все сыплется одно за другим, одно за другим. Просто не знаешь, за что хвататься.

— А адвокат ваш что говорит?

— Позавчера сказал: как только узнает, что я благополучно добралась до Москвы, сразу пойдет в полицию выяснять. Вот, наверное, сегодня уже целый день выясняет.

— Вы только не расстраивайтесь, если он ничего не выяснит, ладно? Идите спать, Варвара Васильевна, вам надо выспаться и в себя прийти.

— Да, Ира. До завтра.

Еды в доме не было и быть не могло. Есть же хотелось страшно. Варя открыла шкафчик, там была только фасоль, подозрительного вида гречка и ссохшиеся макароны. Похоже, они были куплены еще до отъезда в Лондон много лет назад. Варить из этого счастья какую-то блокадную еду не было сил. Варя съела несколько кусков сахара, глотнула еще виски и легла в кровать. За окном трещал мороз, в комнату падал тусклый луч уличного фонаря. Из окна дуло. Варя накинула плед поверх одеяла, потом еще шаль и долго не могла уснуть от холода, голода и полного, совершенно бездонного отчаяния, но потом усталость взяла свое.

Утром проснулась она поздно и долго лежала в кровати. Не было смелости встать и начать действовать. О том, чтобы выйти на улицу, сходить в магазин купить еды, не было и речи. На такой подвиг она была не способна. Надо бы сделать йогу, что ли. Какая йога, даже душ принять сил нет! Варя встала, надела кашемировый теплый халат, шерстяные носки, сунула ноги в шлепанцы. С трудом почистила зубы, причесываться уже сил не было. Глянула в зеркало в ванной. Отекшее от перелета лицо и нечесаные волосы. Да уж, все одно к одному. Сварила кофе, села за кухонный стол, закурила. Позвонила трем-четырем самым близким друзьям. Никто еще ничего не знал и только ужасался. Варя просила их не ужасаться, а, если можно, помочь по мелочам. Побродила по квартире, снова выпила кофе, закурила четвертую сигарету. Страшно хотелось позвонить Рольфу и услышать от него, что накануне он сказал чушь просто от неожиданности. Варя говорила себе, что об этом нельзя думать. В обед подъехала Наташа, привезла две сумки продуктов. Другая подруга обещала подослать с водителем свой лэптоп с модемом «Скайлинк». Варя не знала, что такое «Скайлинк». Подруга объяснила: это то же самое, что «Йота», но берет лучше. Это был диковинный язык, на котором Варя говорить не умела. Она чувствовала себя, как будто приехала в новую страну, где все непривычно, незнакомо и очень сложно. Милана взялась уговорить свою домработницу работать и у Вари, по крайней мере раз в неделю. Варя потихоньку разбирала чемодан с лыжными вещами, отвечала на звонки. Позвонил Мэтью, но сказал лишь, что пока ничего не выяснил. Варя набрала свой бывший офис в банке, ребята — Виталий и Алена — только собирались идти на закрытое заседание. После обеда привезли лэптоп, и Варя тут же залезла в Интернет. Ей надо было себя чем-то занять, и она решила начать писать статью про интерьеры современных домов в разных культурных контекстах для какого-нибудь глянцевого журнала типа Architectural Digest. Есть ли такой журнал в Москве — она даже этого не знала, но наверняка есть что-то подобное…

К вечеру Интернет действительно взорвался, как и предсказывал накануне Андрей. «Беспрецедентный коррупционный скандал в международном банке… С трех высокопоставленных сотрудников российского офиса снят дипломатический иммунитет по требованию британских и российских властей… Дело о коррупции бывшего главы российского офиса… будут расследовать две полиции мира… Представитель России в Инвестбанке подозревается в пособничестве российской мафии… Российская организованная преступность дотянулась до международных организаций…» Этому не было конца. Позвонил Иван:

— Варя, ты чем занимаешься?

— Хочешь верь, хочешь нет, я села писать статью о дизайне.

— Ты нечеловеческий молодец, Вареныш. Я только очень прошу тебя — не читай никаких газет!

— Особенно большевистских натощак?

— Вот именно. Не лезь в Интернет. Там журналисты просто делают свою работу, продают то, что могут продать. Ты не должна этого читать. Если будет что-то, хоть сколь-либо важное для тебя, я тебе тут же пришлю. А этот поток помоев тебе не надо видеть. Ты там очень мерзнешь?

— Угу.

— Наверху в шкафу в коридоре есть много моих теплых вещей.

— Угу, особенно ценно, что там три твоих блейзера.

— Там мое старое, очень теплое пальто. Все-таки не твоя коротенькая дубленка. Оно, конечно, тебе будет велико, но всегда можно сказать, что это стиль унисекс.

— А что, много г. вна пишут?

— А что могут писать журналисты? Информационный повод для них уникальный. Каков повод, такое и освещение.

— Да, «публике подавай балаган». «Нам с Ванечкой» этого не надо.

— Вот именно, «душечка». Так держать. Не теряй чувства юмора.

Утром следующего дня Варя поехала к одному из крупнейших российских бизнесменов, которого она давно и достаточно близко знала. Тот встретился с ней без проволочек, хотя был крайне труднодоступным человеком.

— Да, история пошла по самому плохому сценарию, — сказал он. — Нашим не надо было верить ни одному слову этого президента. Сам, сволочь, все и слил в полицию.

— Слушай, как бы все ни развивалось, но мне в любом случае прежде всего нужна работа. Ты можешь мне помочь?

— Нет, — ответил ее собеседник, не задумываясь. — Это было бы крайне неосмотрительно. Я не думаю, что ты можешь рассчитывать найти работу, пока не закроется следствие. Не обижайся.

— Так оно может и год не закрыться. И даже больше. Как я проживу?

— Не знаю как. Думай. Но на работу сейчас тебя никто не возьмет. Это, к сожалению, реальность.

— Я даже адвокату не могу платить. Из чего? Конечно, есть сбережения. Но это не тот порядок цифр… А жить на что?

— Варя, все это так. И у меня готового ответа нет. И, наверное, его сейчас ни у кого нет. Надо посмотреть, как все будет развиваться. Обещаю тебе только, что буду думать. Если возникнут конкретные вопросы, которые я в состоянии помочь решить, буду помогать. Держи меня в курсе. Деньгами помогать не буду, сразу говорю. Это тоже может выйти боком. Это все, что пока могу обещать. Ты до сих пор все делала грамотно, быстро и тихо уехала, хотя я не думаю, что американцы хотели тебя остановить. Хотели бы — остановили. Теперь переводи деньги из Лондона сюда, только небольшими суммами, чтобы не спровоцировать арест счетов.

— Какой арест счетов? У меня там денег кот наплакал.

— Для полноты картины они счета рано или поздно должны арестовать, это ясно, как день.

— Это какая-то бездонная пропасть…

— Что теперь руки заламывать! Крутись как-то. Давай, не вешай нос, и чтоб глаз блестел. Мне надо бежать. И так уже опоздал.

Варя вернулась домой. Газеты все еще выли. Отписалась абсолютно вся пресса, какая имеется в мире, все агентства…

Варя села в уголок на кухне. Репутация разрушена, раз. Работы нет и не будет, два. Мэтью платить нечем, три. Жить непонятно на что, четыре. Ирина с ее проблемами, которые суть их общие проблемы, пять. Без машины не прожить, а денег на нее тоже нет, шесть. По телефонам говорить нельзя, потому что все прослушивается, семь. Делом в Британии должен заниматься Мэтью, а как она с ним может общаться, если он там, а она здесь? Это восемь. Квартира в Лондоне стоит открытая, с ней надо что-то делать, желательно сдать пока, что ли… В любом случае, вещи надо отправить либо в Вашингтон, либо в Москву, а как это сделать, если она туда не может поехать? Это девять. Одежды нет, десять. Варе плакать не хотелось. Она уже перешла рубеж, до которого еще можно было испытывать страдание. Там, где она оказалась теперь, не существовало эмоций, воздух был разрежен, чист и холоден. В этом холоде и пустоте чувствовать что-то было невозможно, можно было только думать. Неважно, о чем. Процесс осмысления должен набрать какую-то инерцию, тогда, наверное, начнет что-то придумываться. Не прыгать же из окна, в самом деле. Надо за что-то зацепиться, чтобы потом начать карабкаться вверх. Это все замечательные общие слова, клише и штампы… Пустышки. Если не получается думать об общем, надо думать о частном. Например, начать с номера десять. Она позвонила Ивану, они стали обсуждать его приезд в Москву через Лондон, как и что привезти с собой, как организовать перевоз остального, как расплатиться с горничной…

— Следователь избегает общения со мной, — сказал ей через несколько дней Мэтью по телефону, — что само по себе странно. Я ведь единственная ниточка, через которую он хоть как-то может работать, двигаться вперед. Обыск у тебя в лондонской квартире был, не знаешь? Ты могла бы попросить свою горничную определить это? Или ты говорила, что у тебя есть друг, немец. Может, он наведается в твою квартиру?

— Горничная совершенная дура, а Рольф… Нет, я не должна его впутывать. У него своя работа, карьера. Давай оставим его в покое.

— Я это не очень понимаю, но если ты так считаешь…

— Иван приедет через неделю в Лондон, чтобы привести мне в Москву вещи. Он разберется, был ли обыск. Но если хочешь, ты можешь сам сходить. Я позвоню портье, скажу, чтобы открыл тебе квартиру.

— Это допустимо, но зачем, если через неделю Иван приедет сам. Неделя ничего не решает. Даже лучше будет, если к тому времени они уже произведут обыск, потому что в квартире останется протокол, и из него что-то станет ясно насчет характера обвинений. В этом смысле хорошо, что твой муж едет в Лондон. С другой стороны, ты должна вот что понимать. Маловерятно, что его арестуют, но этого нельзя стопроцентно исключать, я обязан тебе это сказать, как твой адвокат.

— А за что его-то арестовывать?

— Чтобы допросить. Я не говорю, что полиция сможет сформулировать какие-то претензии к нему, нет. Но он получал от тебя регулярно деньги, и это им известно. Значит, он может знать источник происхождения этих денег, они могут расспрашивать его, что он знает о круге твоих друзей, знакомых, с кем из них встречался в Лондоне или еще где. Он — один из немногих источников информации, которыми полиция может еще воспользоваться. Ведь больше в Лондоне никого нет: ни тебя, ни твоего секретаря, никого.

— Но Иринин муж спокойно съездил в Лондон, собрал вещи, отправил их в Москву и вернулся. Полиция пришла с обыском, как ты знаешь, именно когда Костя был там, но его-то они не задерживали и не допрашивали.

— Муж Ирины не имеет никакой информации о тебе. А твой муж имеет.

Так. Варе становилось все хуже и хуже. Еще и Ивана могут арестовать. Да, маловероятно, конечно, но имеет ли она право подвергать его такому риску? Она сидит тут в Москве, в безопасности, а его посылает черт знает на что. Варя промучилась этим вопросом до вечера. Позвонила Пашке: что мне с этим делать?

— А что папа сам говорит?

— Я с ним еще это не обсуждала. Он скажет «я закрою амбразуру грудью», ты же его знаешь. Он не будет думать. А ты должен подумать с холодной головой.

— Я своей холодной головой вот что тебе, мама, скажу: а какой у тебя есть выход? Всю твою одежду, все остальное из лондонской квартиры надо отправлять. Что-то — в Москву, а что там не поместится — сюда, в Вашингтон. Кто это может сделать? Тебе ехать нельзя, и у тебя не осталось близких друзей в Лондоне. Ирины, например. Если я поеду, будет еще хуже. Риски точно такие же, как у папы, но мне вдобавок еще и в Москву не нужно, в отличие от него. И работы у меня полно. Но, я тебе скажу, риски минимальные. Ну, задержат его, неприятно, конечно, но дальше-то что? Посидит в полиции два-три часа, ну полдня самое большее. Придет Мэтью, они его допросят и отпустят. Короче, у тебя нет другого выхода.

— Костя, Иринин муж, съездил и ничего. Полиция к ним пришла с обыском, он им чай предложил. Они не отказались. Сидели, пили чай и говорили, что его жена должна приехать в Лондон, потому что им надо ее допросить. А Костя знаешь, что им сказал?

— Что?

— Он говорит: «А почему бы вам не обменять мою жену на Березовского?». А полицейские ему: «Это вне нашей компетенции». И быстренько ушли. Мы с Ириной очень смеялись.

— Вот и правильно. А про папсика я тебе все сказал. Не боись, «запускай Берлагу», короче.

Иван, конечно, был того же мнения, в этом-то Варя и не сомневалась. Они договорились, что Иван по дороге из аэропорта к дому позвонит Мэтью и тот его встретит у подъезда, чтобы войти вместе.

Несмотря на твердую позицию Павла и Мэтью, что Ивану надо ехать в Лондон, Варя то и дело впадала в панику.

— Лишь бы его только не арестовали при вылете в Москву, когда тебя уже рядом с ним не будет, — заныла она при следующем разговоре с Мэтью.

— В его случае эта логика не работает. Его арест при вылете — просто неоправданная жестокость. У лондонской полиции не будет возможности утверждать, что это сделано в интересах следствия. Он им нужен ведь не как подозреваемый, за которым стоило следить в Лондоне все три дня. Он им нужен как источник информации о тебе. Три дня они не хотели с ним разговаривать, а перед его отлетом вдруг захотели? Таким актом бессмысленной жестокости они только дадут дополнительные сильнейшие козыри тебе и России и не смогут уже настаивать, чтобы приехала ты. Нет, если у них есть мысль его задержать и допросить, это произойдет либо на паспортном контроле, либо — скорее всего — в квартире. И предлог будет таков: мол, он находится в квартире для того, чтобы уничтожать инкриминирующие тебя материалы. Поэтому я буду с ним именно в это время.

* * *

— Иван, ты уже идешь на посадку? Ты текстани, как будете взлетать, я тогда смогу пойти спать. А утром текстани, когда сядешь.

— Варя, тут шторм в Вашингтоне, на всем Восточном побережье снежная буря. Я приехал в аэропорт и застал полный бардак. Пока вылет отложили на три часа. Ты иди спать.

Черная комедия продолжала набирать обороты. После трех часов вылет отложили еще на три, потом еще на два. В Москве в разгаре уже был следующий день, когда самолет наконец вылетел из Вашингтона предрассветной ранью. Иван просидел в аэропорту одиннадцать часов. Мэтью уже в третий раз корректировал свой график. Хоть не ворчал, и то хорошо. Теперь самолет должен был сесть в Лондоне в шесть, а Мэтью — встретить Ивана в восемь вечера. У Вари наступала вторая бессонная ночь: в Москве была полночь, когда мужчины позвонили ей.

— Обыск был. На кухне оставлен протокол. Я возьму его, отсканирую и пришлю тебе. Давай я сейчас прочту тебе список изъятого, ты попробуй сообразить, есть ли там что-то неприятное для тебя.

— Это пустой документ, это — флешка от фотоаппарата, там наши фотографии. Это — понятия не имею что, но думаю, мои записи с совещаний в банке, это документы о продаже квартиры в Москве год назад, в этой папке были счета, но, во-первых, там нет ничего необъяснимого, а во-вторых, полиция и так получит мои счета, если захочет. Это документы на наш с Павлом дом в Бруклине, а эта папка — по-моему, там лежали копии счетов за всевозможные ремонты. Тут, в Лондоне, и в моем доме в Вашингтоне. Компьютер еще, говоришь, забрали? Честно говоря, я даже не подозревала, что у меня был еще один компьютер. Ума не приложу, что это такое. Наверное, старый, с незапамятных времен. В общем, старье. А что написано в ордере на обыск? В чем меня вообще обвиняют?

— Тут написано, что при помощи своей офшорной компании со счетами в Швейцарии ты отмывала, возможно, совместно с русскими бизнесменами доходы, получаемые незаконными путями.

Если у пропасти нет дна, то что же тогда на выходе? Ведь ничего бесконечного не бывает. Варя уже ничему не удивлялась, ей было почти интересно узнать, какой новый, еще более жуткий виток может сделать эта узкая черная и бездонная дыра, всасывающая ее, Варю, которая с чистой совестью проработала шесть лет в Лондоне и вдруг, как только оставила эту работу, оказалась в центре внимания Overseas Anti-Corruption Unit полиции Лондона.

— Сколько дней Иван пробудет в Москве? Десять? Я просто не хочу вам мешать. Я должен приехать в Москву, у нас с тобой уже накопилось достаточно информации, чтобы начать вырабатывать линию твоей защиты. И мне много о чем надо тебя расспросить. Давай предварительно договоримся, что я приеду на следующий день после отлета Ивана. Я посмотрю свой график и уточню, а ты пока помоги мне с российской визой.

— Ты приедешь в Москву? Как хорошо. Действительно, по телефону невозможно больше работать. Ты правда приедешь?

— Это вообще-то от тебя зависит. Ты готова оплатить этот приезд?

— Ну да, про это я и не подумала. А какой у меня выход? Конечно, готова. А ничего, если я куплю тебе билет экономкласса?

— Только потому, что ты мой пятый любимый клиент. Шучу, конечно, ничего. Я же понимаю твое теперешнее финансовое положение.

— Да уж… Я тебе билет на мили куплю. А на сколько дней ты сможешь приехать?

— Думаю, что приеду в четверг, а уеду в воскресенье. Я могу сделать это только за счет выходных.

— Спасибо, Мэтт. Скажи Ивану, что я ему утром позвоню. Сейчас пусть идет спать.

Утром она попросила Ивана съездить к Рольфу. Когда она улетала после Рождества в Америку, то оставила у него вечернее оперное платье, пару пиджаков, выходные туфли, пальто Dolce&Gabbana, сапоги Chanel, в общем, все, что носила во время тура по Германии. Рольф должен был все это привезти из Германии в Лондон. Варя продиктовала Ивану список вещей.

— Ну, я скажу тебе… — позвонил ей к вечеру Иван. — Я думал, он твой друг… Он встретил меня дома, там была какая-то пожилая женщина…

— Такая маленькая кругленькая?

— Да, бабка какая-то. Они предложили кофе, а в коридоре стояли наготове два огромных пластиковых пакета с твоими вещами. Все свалено вперемешку, какие-то резиновые сапоги, твои старые кеды, которые, я думал, ты давно уже выбросила, какие-то грязные варежки.

— И это все уже стояло упакованное в коридоре? Хорошо еще, что в окно тебе не выбросили, в квартиру впустить не побоялись. Да и кофе предложили, неслыханный гуманизм. А тетка, похоже, по описанию то ли бывшая жена из Гамбурга, то ли подруга прошлой жизни. Видела ее мельком, она приезжала к нему в Лондон в прошлом году…

— Выписал ее, видать, как прикрытие. Он кофе со мной пил, а у него глаз так дергался. И лицо в красной сыпи, аллергия как будто, я не разбираюсь. В общем, парень обосрался по самое некуда. Бог ему судья, Вареныш. Так люди и проверяются. Я поехал в аэропорт. Утром прилечу. Ты хоть эту ночь поспи нормально, очень тебя прошу.

В Москве было нереально холодно. Настолько, что, видимо, многие машины уже перестали заводиться, потому что на улицах пропал обычный московский трафик, превращающий центр города в огромную парковку с сотнями тысяч никуда не движущихся машин. Почти не было и пешеходов. Мороз все крепчал, черная дыра засасывала Варю все глубже, и исхода не было никакого.

Иван приехал, сразу стало теплее. Он провел стационарный Интернет, привез из «Икеи» какие-то плашки, планки, бог знает что и сварганил подобие полуоткрытого шкафа, потому что московский гардероб Вари с его приездом утроился. Утеплил окна, разобрал бумаги, синхронизировал ее электронную почту с почтой Ирины, чтобы им было легче работать. Вместе с Костей съездил в Домодедово, растаможил и привез домой барахло, которое не смог увезти на себе. Нашел и для него какое-то место в квартире. По вечерам готовил вкусненькие супчики, запекал баранину в духовке. Пару раз они сходили с оставшимися друзьями в ресторан. Какое-то подобие жизни возвращалось. Варе так не хотелось, чтобы Иван уезжал! Как только он ее оставит, эти морозные джунгли снова обступят ее со всех сторон. Мэтью задерживался, его офис напортачил с визой, чего еще можно было от них ожидать… Ирине все пришлось переделывать по второму разу.

Иван уехал. Варя проводила его до двери рано утром и пошла в ванную принять душ. В ванной было темно. Она посмотрела на раковину, не успев включить свет, и вдруг почувствовала, как закружилась голова. Варя ухватилась за края раковины обеими руками. «Этого не может быть. Это все происходит не со мной. Просто не может быть, чтобы это была я. Меня подозревают в отмывании денег, я, Варя, теперь не международный банкир, а уголовник. Так думают все. Рольф, его баба, все лондонские коллеги. А я стою в темной ванной и пытаюсь не сойти с ума». Варя зажгла свет в ванной, разделась и встала под душ. Вода согревала тело, это было приятно, отвлекало. Хотелось стоять под душем и никуда никогда не вылезать. Так, ей сегодня надо обязательно дописать статью в журнал, а потом уговорить Павла сделать красивые фотографии его дома в Бруклине и смотаться к отцу в выходные, чтобы сделать фотографии их обновленного вашингтонского дома. Снимки лондонской квартиры у нее есть. Это все пойдет в статью. Завтра надо перевести Мэтью деньги за февраль. Еще надо уговорить Ленку достроить наконец квартиру, которую она как купила три года назад, так та и стоит. Ни жить там никто не живет, ни сдать нельзя. Ей самой надо взяться за отделку, все равно Ленка совершенно безрукая и делать ничего не будет. Еще можно всех приятельниц из глянца обзвонить, может, для нее найдутся там какие-то переводы. Можно еще уроки английского давать. А вообще-то и немецкого. Но это уже перебор. Это уже точно дно. Но неоспоримо то, что надо вылезать из душа и действовать.

— Мэтт, сегодня хотела перевести в Москву денег, чтобы расплатиться с тобой за февраль и оплатить заранее твои расходы в Москве. Зашла на сайт HSBC, в свой счет в Лондоне. Ну, куда мне переводили зарплату и с которого я оплачивала все свои счета, коммуналку и прочее. Мэтт, ты тут?

— Да, я тебя слушаю.

— Сайт показывает, что у меня заблокирован счет.

— Ты написала им?

— Конечно, я тут же позвонила, спросила, на каком основании. Они сказали что-то про «статусное право, предписанное регулятором». Я ничего не поняла. Но понимая, что телефон телефоном, тут же написала им официальное письмо, потребовав объяснений. Копию послала тебе.

— Да, вот она как раз дошла, вижу. Объясняю. Это самодеятельность HSBC. Если какому-то банку кажется, что в транзакциях клиента есть что-то подозрительное, он вправе заблокировать счет и направить запрос в SOCA, агентство по борьбе с организованной преступностью. Чтобы те сказали, мол, ничего подозрительного, продолжайте ведение счета, как обычно, или наоборот — да, это подозрительно, мы будем разбираться. Банк вправе так поступить с любым клиентом, и в течение тридцати дней плюс неделя для исполнения решения агентства ничего сделать нельзя. Понятно, что такое происходит крайне редко, но также понятно, что HSBC прикинулся начитавшимся газет и решил на всякий случай сообщить в SOCA. Но тут, конечно, все гораздо интереснее.

— Что же может быть еще интереснее?

— То, что газеты тут ни при чем, HSBC твой Инвестбанк накрутил. Извини, что я сказал «интересно», но это действительно так. Значит, Инвестбанк не только активно помогает полиции, но даже бежит впереди нее и указывает полицейским дорогу. Вот что интересно. Смотри, что получается. У полиции пока нет оснований для того, чтобы пойти в суд и попросить решение — вполне обычное в таких случаях, кстати, — чтобы на твои активы был наложен арест. А пока они будут это основание формировать, согласовывать, ты можешь потихоньку все деньги перевести в Москву, превратить в кэш, и ищи-свищи. Поэтому твой Инвестбанк убедил HSBC пока направить запрос в агентство на основании «статусного права». То есть сорок дней HSBC может безнаказанно блокировать твои счета. А за это время в полиции что-то сварится, и она пойдет в суд с ходатайством наложить арест на все твои активы на период следствия. Но мы с тобой в Москве об этом поговорим. Тут есть пространство для работы, мы много важного и интересного сможем узнать, когда я начну разговор с HSBC. Просто раньше чем через месяц этого сделать будет нельзя. Если к этому времени появится решение суда об аресте активов вообще, то из решения суда и ходатайства полиции тоже многое прояснится для выстраивания нашей защиты.

— Тебя послушать, все просто как нельзя лучше.

— Варя, I know how hard it is for you and you have my sympathy.[26] Я, к сожалению, должен тебе сказать, что будет и еще хуже. Ты не представляешь, насколько усложнится твоя жизнь, когда арест активов все же произойдет по решению суда. Тебе придется раскрыть все свои активы, все доходы, собрать все, абсолютно все свои счета везде, все кредитные карточки, все расходы по ним за последние годы… Это жуткий стресс, колоссальная работа. Отчитаться надо будет за все ценности, за каждые часы, шубу, серебро и так далее… Ты пока делай списки, а, когда я приеду, мы все сверим, и я тебе все объясню.

— Мэтт, а как я теперь буду жить вообще без денег?

— Я буду добиваться, чтобы с твоих активов был снят арест. Но сначала он должен состояться. А с ситуацией, созданной HSBC, пока, к сожалению, работать нельзя. Только ждать.

Этот последний удар Варя просто не могла вынести. Она теперь осталась совершенно без денег. Только несколько тысяч долларов, что были у нее в Москве на все про все. Напрасно она думала, что находится в почти безвоздушном пространстве, где даже дышать трудно, не только чувствовать. Дышать, конечно, трудно, а вот бесчувствие этот последний удар пробил-таки. Она сползла по стене на пол в коридоре своей крохотной квартирки и горько-горько заплакала. У нее кончились силы продираться одной через эти морозные джунгли. Скорее бы приехал Мэтью…

Глава 8

Игра в бисер на минном поле

Как бы ни складывались обстоятельства, а женщина должна оставаться женщиной. Поэтому Варя, несмотря на мороз и отсутствие денег, вызвав второго из работавших у Андрея водителей, услугами которого ей разрешалось иногда пользоваться, с утра отправилась в «Дессанж» сделать маникюр и укладку и сейчас подъезжала на машине к отелю «Балчуг Кемпински», куда в пять утра заселился Мэтью, прилетевший ночью из Лондона. С дороги она послала ему игривый, но приличествующий случаю и эстетике их отношений текст: «Соня, проснулся? Welcome to Moscow, the capital of the USSR. Буду в полдень. ТПЛК». Мэтью спустился в бар отеля минут через пять после ее появления.

— Ты прекрасно выглядишь, просто на удивление! Такой отдохнувший вид…

— Так я здесь ничего не делаю. Провожу время в свое удовольствие. Встаю, когда хочу, работаю, сколько хочу. Полная свобода, жизнь прекрасна, настроение отличное.

— Не перестаешь меня удивлять. Не возражаешь, если мы будем работать у меня в номере? Не хочу сидеть в баре или в лобби, думать, кто сидит рядом.

— Как скажешь. Только давай сначала наметим всю твою программу. Сегодня четверг. Будем работать, целый день, да? Но пятницу и дальше надо спланировать так, чтобы посмотреть Красную площадь, соборы Кремля, ГУМ — это все рядом. Что еще? Ты как к Третьяковской галерее отнесешься?

— Очень люблю живопись. Но я ведь не на каникулы приехал.

— Не волнуйся, все успеем. Ты впервые в Москве, я должна тебе хоть что-то показать. Нельзя же все четыре дня просидеть в отеле.

— Именно так я проводил все аналогичные командировки. Работа с клиентом и сэндвичи в отеле.

— Значит, клиенты были неправильные. Не понимали… У нас с тобой совершенно иной случай. Почувствуйте разницу.

— Ты меня портишь. Мой партнер, который был в Москве, сказал, что must-do включают Красную площадь, метрополитен, ресторан «Пушкинъ» и какой-то пруд, забыл название.

— Патриаршие пруды, думаю. Это место иностранцы почему-то очень любят. На мой взгляд, это просто элитный район, где действительно живут иностранцы, очень приятный, но что там такого особенного смотреть? Не знаю. Это место значит что-то только в том случае, если человек читал «Мастера и Маргариту». Не читал?

— Даже не слышал.

— Потом как-нибудь расскажу.

— Хорошо. Пойдем работать. Кстати, что значит ТПЛК?

— Твой пятый любимый клиент. — Варя стрельнула глазами.

Варя рассчиталась за кофе, попросила официантку отправить им в номер побольше воды. Усевшись за стол, они разложили бумаги, записи.

— В основном я хочу понять следующее. Вот счета твоей офшорной компании. Кстати, пришли мне как-нибудь потом твои счета HSBC, там наверняка нет ничего интересного, но, раз они будут у полиции, пусть будут и у меня. Так вот. Я исхожу из того, что доносы, какая-то переписка, которую потенциально можно использовать против тебя и так далее, — это ерунда. Главное, посмотреть на каждый приход и уход денег с твоей компании. Ведь там, как ты говорила, ты обособила всю свою частную жизнь: квартиры, проекты, долги и прочее. Если мы каждую транзакцию на твоем счете можем понять и объяснить, это уже отлично. Потому что деньги, в отличие от доносов, — это факты, а не слова. В этом суть нашей защиты — объяснить, что каждый приход и расход были совершенно чистыми и понятными.

Они работали часа три, потом вышли пообедать. На улице по-прежнему стоял лютый холод, но еда в ресторане «Дымов» в двух шагах от отеля была вкусной и недорогой. Интересно, что Новиков начал открывать и демократичные рестораны для ширнармасса. Вернувшись, продолжали работать, пока в девять вечера Варя не сказала: «По-моему, ты сейчас отключишься. Я поехала домой. Спокойной ночи».

Наутро она пришла во вчерашний бар опять первой, они с Мэтью выпили кофе, поднялись наверх.

— Ты выспался?

— Да, вчера уже перед сном сообразил, что даже нет сил позвонить моей подруге. Просто послал ей текст: «Мы оба уже не так молоды, чтобы заниматься этим до утра». Что ты смеешься?

— Представила себя на месте твоей подруги. Хороший текст.

— Ну-у-у, я не так буквально все сформулировал…

* * *

Подтексты их разговора все больше возбуждали.

— Кстати, — сказал Мэтью, — вчера в отеле было отмечено твое присутствие, и мне дали второй ключ от комнаты. Держи.

— Я не могу взять ключ от твоей комнаты.

— Что за глупость. Ты же то и дело ходишь вниз курить. Ты потом без ключа в лифт войти не можешь.

— Тут всего второй этаж. Я по лестнице. А ключ от твоей комнаты — это нарушение твоей privacy. Я девушка воспитанная.

— Ну как хочешь. Опять курить идешь?

— Если ты не против.

— Если ты отказываешься от ключа, тогда я дверь оставлю незапертой.

Вернувшись после перекура, Варя, несмотря на приоткрытую дверь, постучала, прежде чем войти.

— Что ты стучишь? Думаешь, я внезапно бросился принимать ванну?

— Я не вхожу без стука в чужую спальню.

В обед они направились в ресторан GQ, поскольку он тоже был рядом с отелем. «Приятный декор», — отметил Мэтью. Они уже понимали, что укладываются с работой по времени, все было под контролем, за едой хотелось просто поболтать. Варя рассказывала об одном из своих приятелей, из тех, что обитали в морозных джунглях, и как он плохо себя с ней повел.

— Как бы тебе сказать… Он, — знаешь, я глубоко убеждена, что каждый человек имеет свой аналог среди животных, — так вот, он похож на павиана. Вполне лощеный, с хорошими манерами, с английским, картины собирает, но все это подражание, заимствование, а внутри — примитивный примат.

— Из всех животных я больше всего очарован кошками. Такие ласковые, теплые, но всегда окутаны тайной. Очень умные, но им нельзя доверять, потому что они непредсказуемы и непознаваемы. Что там происходит в их голове, никому не ведомо, сколько бы они ни жмурились и ни мурлыкали. Всегда гуляют сами по себе. Воплощенная независимость. А я очень ценю в людях независимость. Почему ее так мало в женщинах? Я всегда рано или поздно сталкивался с тем, как женщины любят заполнить всю твою жизнь, не оставить тебе собственного пространства. Это страшно раздражает.

— Все мужчины мечтают о собственном пространстве. Некоторые женщины — тоже. Я сама никогда не понимала, как пары могут быть друг с другом двадцать четыре часа семь дней в неделю и всю жизнь, — подхватила Варя сделанный ей очевидный пас. — О, кстати, секундочку. Сева, Сева! — помахала она мужчине, который поднимался из-за столика в углу.

— Бог мой, Варя! — Высокий интересный мужчина в темно-синем костюме-униформе бизнесмена с галстуком Hermes подошел к их столику. — Рад тебя видеть. Вся Москва только о тебе и говорит. Если есть время меня просветить, расскажи, что же на самом деле происходит?

— Конечно. Познакомься: это Мэтью Дарси, мой адвокат. Прилетел вчера из Лондона. Мы зашли перекусить, потому что он в «Кемпински» остановился, рядом. Мы там работаем не поднимая головы.

— Очень приятно, Всеволод. Можно к вам присесть? Ну, расскажи, хоть в двух словах. Сгораю от любопытства.

— Садись, конечно. Кофе выпьешь с нами? Нет? Что тебе сказать? — Варя скупо пересказала то, что и так было написано в газетах. — Замутили, конечно, британцы в своих лучших традициях. Только скандалами и умеют поддерживать свою значимость. А мне вот теперь разбираться долго придется. Слава богу, мне повезло найти Мэтью. Извини, Мэтью, что так дешево тебя рекламирую, просто времени мало. Мэтью Дарси входит в десятку лучших юристов Британии по «белым воротничкам». А сейчас, Сева, извини, но мне придется тебя попросить нас оставить. Невежливо, конечно, но сам понимаешь, этот парень мне очень дорого обходится. Приходится каждую минуту его времени использовать по прямому назначению. Рада, искренне рада была тебя повидать. Давай созвонимся в ближайшее время, сходим выпить, я тебе еще что-нибудь интересное расскажу.

— С удовольствием. Я ухожу, все понимаю, не смею мешать. Позвони мне обязательно. Я так рад тебя видеть… До свидания, Мэтью, было приятно познакомиться. Я свою карточку оставлю, не возражаете? У нас в компании тоже недавно рейд был, маски-шоу. Совсем ополоумели. Так что, может, и мне понадобится британский адвокат. Yo u never know…[27]

Всеволод откланялся. Мэтью с удвоенным интересом посмотрел на Варю. Та с невозмутимым видом закурила, пустив дым в потолок.

— Это что, твой хороший друг?

— Совершенно пустой и никчемный человек. Страшное трепло и шмузер. Тусовщик, ко всем без мыла влезет, только его мало куда пускают. Поэтому, если где-то случайно узнает что-нибудь, тут же бежит трезвонить по всей Москве. Поддерживает свою значимость. Так что нам повезло, к вечеру все будут знать, что Варя не сидит одна в слезах на кухне, а обедает со своим дорогим английским адвокатом в GQ. В прекрасном настроении, нарядная, — я сегодня нарядная, Мэтт? — они сидят в GQ, белое винцо потягивают, она платит за его «Кемпински», значит, у нее все в полном порядке. Люди будут слушать такую рассказку с удовольствием.

— Дозированный позитивный пиар всегда приветствуется. А куда пойдем на ужин? — Мэтью уже откровенно забавлялся.

— Опять в правильное место. To see and to be seen.[28] Правда, сегодня день неудачный. Пятница, правильные люди по своим загородным домам разъедутся.

В семь Варя встала из-за их рабочего стола в номере.

— Ужин заказан на девять. Я, пожалуй, съезжу домой. Тебе надо отдохнуть, одному побыть.

Она влетела домой, приняла ванну, сделала маску. Поправила укладку феном, сделала свежий макияж. Долго и придирчиво выбирала чулки — как много женщин недооценивают чулки, а эта важнейшая деталь туалета придает завершенность образу. Маленькое черное платье, закрытое, с длинным рукавом. Серо-бело-лиловая тончайшая кашемировая шаль Loro Piana, продуманно-небрежно намотанная на шею. Так, тут чуть-чуть подправить, чтобы на плечо немного сползла. Черный «клатч» из крокодила — как много крокодилов в морозных джунглях Москвы! — и черные туфли из последней коллекции Bottega Veneta. Исключительно по случаю морозов можно и норковую шубку надеть. Конечно, пóшло ходить в мехах, но здоровье — главное.

В ресторане, пока официант вел их по залу, Варя кивнула паре знакомых лиц. Мэтью шел за ней. Сев за столик, он сказал:

— Я тебя, наверное, подвел. Ты ослепительна, а я в джинсах и своем вечном черном блейзере, только рубашку поменял.

Варя и бровью не повела, только посмотрела на него чуть затуманенным взором, полным восхищения.

— Как ты ошибаешься. Это Москва, Мэтт. Хорошо это или плохо, не знаю, но тут женщин ценят только за красоту. А мужчин — только за успех. Лишь очень успешный и уверенный в себе мужчина может прийти в ресторан с красивой женщиной, одетой по-вечернему, а сам при этом быть в джинсах. Я иного от тебя и не ожидала. Если бы ты пришел в костюме, да еще, не дай бог, с галстуком Hermes, ты бы меня разочаровал. Так одеваются лишь мужчины, которые стараются доказать, что они — кто-то.

— Ничто так не приятно, как грубая лесть.

— Я же не зря твой пятый любимый клиент.

— Уже пересмотрел ранг. Ты за это время стала моим первым любимым клиентом. Ты действительно необыкновенно smart.

— А мне кажется, что я вся создана из академических схем, а жизнь совсем другая, и я ее не понимаю. Иначе я не оказалась бы в этой кошмарной ситуации.

— Она не кошмарная… Предлагаю поговорить об этом завтра на свежую голову.

— Как скажешь. О чем сейчас хочешь поговорить?

— О том, как я люблю шампанское. Замечательно, что ты привела меня в рыбный ресторан. Шампанское со скампи — что может быть лучше! Я совершенно испорчен шампанским. У меня маленький дом в Сассексе. Он смотрит на море и там грандиозный вид: клифы, прибой и солнце на закате прямо как на пейзажах Тернера, это такой английский художник. Обожаю сидеть с шампанским и смотреть на закаты.

— Уже представила себе, хотя должна сказать, не люблю Тернера.

— Правда? Я тоже. Всегда считал, что у него нет техники рисунка. Ты знаешь английскую живопись, оказывается?

— Я много чего знаю, что не имеет, к сожалению, никакого применения в жизни.

— В этом смысле я всегда тащусь от Венеции…

— В каком, в этом? Там нет живописи, кроме Тинторетто.

— Тинторетто — гениальный художник. Страшно его люблю.

— Да? А мне все его полотна кажутся на один лад — куча народу и все такое темное, мрачное.

— Так это самое ценное — уметь написать картину, в которой куча народу, много чего происходит, есть драма, есть перспектива, это невероятно трудно.

— Тогда тебе должен понравиться наш Суриков. Хотя они, конечно, по колориту, стилистике, композиции совсем разные. Но у Сурикова на полотнах тоже всегда куча народу. Кстати, ты надумал насчет Третьяковки?

— Сходил бы с удовольствием, но этот приезд и так почти как каникулы. Тем более с таким гидом. Так вот, возвращаясь к моему дому в Сассексе: ты обязательно должна ко мне приехать в гости.

— Как только ты сделаешь возможным мой приезд в Англию. Все в твоих руках, дорогой Мэтт…

— Считай, что если у меня раньше было недостаточно стимулов, то теперь я полностью motivated. Кстати, как поживает твой немецкий бойфренд? От него ничего интересного не слышно?

— Какой немецкий бойфренд? Он вовсе не бойфренд, а так, коллега, друг, с которым мы вместе иногда проводили время, ходили, например, в музеи, в оперу.

— Вот как? Мне иначе представлялось. С твоих же слов.

— Не знаю почему. Возможно, ты неправильно меня понял.

— Возможно, — усмехнулся Мэтью.

Они продолжали говорить о живописи, потом — о музыке, выяснилось, что оба любят, как ни странно, Вагнера, мощную экспрессивную музыку без мелодий этого «гения, пошедшего по ложному пути», как сказал о нем Чайковский. Потом перекинулись на литературу. Наконец Варе было кому рассказать, как она обожает Ивлина Во и как специально поехала смотреть Castle Howard в Йоркшире, где снимался телесериал по его роману «Возвращение в Брайдсхед». Мэтью подхватил тему, заявив, что новый фильм Miramax «Возвращение в Брайдсхед» он даже смотреть не пойдет, чтобы не портить впечатление от сериала, потому что Джереми Айронса в роли Чарльза переплюнуть невозможно. Потом они обсудили другие романы Ивлина Во, зацепили Скотта Фицджеральда… О чем бы они ни говорили, у них полностью совпадали мнения, разве что кроме Тинторетто. Это безбрежное созвучие друг другу изумляло обоих. Мэтью не мог припомнить, когда он с такой готовностью открывал себя женщине, у него слегка кружилась голова. А ведь он всего лишь хотел насладиться своим любимым занятием познания мира другого человека, отмычку к которому ему давало профессиональное право на интимную духовную близость.

— Должен признаться, я выборочно отношусь к опере.

— Я тоже. Кроме Верди, Чайковского, Моцарта, Пуччини, Генделя, ну и, дозированно, Вагнера, даже сразу не скажу, что бы я с охотой послушала…

— Ты что, а…

— «Кармен», конечно, — сказали они в один голос.

Было даже страшновато, до чего они одинаковые. Отношения клиента с адвокатом бешеным темпом мигрировали в какую-то новую сторону. Мэтью, который еще накануне позволял гардеробщику ресторана подавать Варе пальто, видимо, опасаясь sexual harassment, теперь вскакивал и отодвигал ей стул, когда она выходила, и так же вскакивал, когда она возвращалась в зал. Вечер пролетел как миг, обоим не хотелось расставаться, но приличия обязывали.

Следующий день опять был заполнен работой, но состоялась и прогулка по соборам Кремля, а вслед за ней — и по промерзлой, пустой Москве до ресторана «Пушкинъ», где вновь был восторг Мэтью от Москвы и Вари в ней. Варя поразилась, что Мэтью из всего длинного и замысловатого меню «Пушкина» мгновенно выбрал блины с икрой и суточные щи на второе. Самый лучший, безошибочный выбор. Этот парень — просто ее двойник.

На улице, совершенно окоченев, Мэтью решился натянуть на голову лыжную шапочку, комично смотревшуюся в сочетании с его профессиональным темно-синим кашемировым пальто.

— Моя герлфренд всегда надо мной издевается, когда я надеваю это уродство, — сказал он и добавил после паузы, — а тебе это тоже не нравится?

Варя обронила:

— Я не хочу отвечать на этот вопрос.

Мэтью это отфиксировал. Следующим утром он уже радовался, что уезжает. Игра с партнером, который тоже умел водить хороводы так ювелирно, на нюансах, была абсолютно perfect, завораживала, вела за собой, не давая обоим опомниться. Она кружила их в танце, который нет времени остановить, потому что надо делать следующее па. Кружение все ускорялось, они видели лишь глаза друг друга и почти не различали пространства вокруг, проносящегося вихрем, а головокружение нарастало. Но и удержаться от продолжения этого танца на минном поле не представлялось возможным — слишком был он изыскан и так под стать каждому из них. Ни Варя, ни Мэтью никогда не танцевали так прекрасно, — столь удивительной была гармония, возникшая уже после первых тактов этой внезапно зазвучавшей музыки. Они сидели за ланчем в маленьком обыденном ресторане, пожирая друг друга глазами, говоря ни о чем. Слова лишь создавали фигуры танца, который они исполняли с мастерством и вдохновением, чувствуя партнера всем телом, несмотря на то что их разделял стол.

— Двадцать лет назад, когда у меня был первый кейс, а я был зеленый мальчишка, только после университета, моя почасовая ставка была двести фунтов, а сейчас — четыреста. С учетом инфляции это практически то же самое.

— Как четыреста? А почему же мне ты сразу назвал триста?

— Сам не знаю. Ты меня чем-то поразила, едва вошла, а потом очень понравилась.

— А теперь я тебе должна еще больше нравиться. Может, ты будешь со мной работать бесплатно? — спросила Варя, бросив невинный взгляд.

— Боюсь, партнеры не поймут. Зато я перемещал тебя постоянно с пятого места вверх, и теперь ты мой первый любимый клиент. Надеюсь, и я могу считать, что я твой хотя бы десятый любимый адвокат?

— Ты мой единственный адвокат. Мне не нужны другие адвокаты и, надеюсь, не понадобятся до конца жизни. У меня есть ты, один-единственный. My one and only. Так ведь говорят, да?

— Если ты о песне, то мне лично она не нравится, — флирт Мэтью тоже стал откровенным.

— Согласна. Гораздо лучше It had to be you,[29] — Варя не замешкалась ни на мгновение, более того, чтобы ее высказывание стало еще более замысловатым, тут же добавила: — но скорее в исполнении Синатры, чем Билли Холидей.

Каждый из них знал, что они одинаково видят эстетику происходящего, одинаково наслаждаются этим танцем, в котором они кружатся, смотря друг другу в глаза и говоря без слов: «Этот танец прекрасен, и нам нужно мастерство и терпение, чтобы танцевать, не падая». Эстетика танца, с неимоверным числом па-подтекстов и бесконечностью их интерпретаций, завораживала и по чувственности превосходила секс. Игра в бисер на минном поле, согласитесь, несравнимо прелестнее, чем борьба нанайских мальчиков под одеялом.

Мэтью уехал, Варя осталась мерзнуть в Москве. Работы прибавлялось с каждым днем. Бесконечные справки о доходах, расходах, куча документов, которые Мэтью поручил ей готовить, их апостилированные переводы. Муторные и эмоционально изнурительные походы к нотариусам, в регистрационную палату, в налоговые инспекции возвращали Варю в забытую жизнь, она узнавала ее заново, хотя, конечно, век бы ее не знать. Редкие встречи с ее, теперь уже бывшим, руководством, которые должны были быть насыщенными и хорошо продуманными, и нечастые бизнес-ланчи с партнерами и коллегами по прежней жизни помогали не терять остатки разума и психологического равновесия в вонючих коридорах инстанций. По вечерам она прилежно выполняла домашние задания, полученные от Мэтью, не вполне понимая его замыслы, но веря, что рано или поздно все сложится в общую картинку ее защиты.

Чтобы еще и как-то прокормиться, занимаясь при этом чем-то осмысленным и не противным, Варя каким-то чудом продала себя в качестве проектного менеджера и дизайнера двум заказчикам, которым требовалась полная переделка квартир — то ли собственных, то ли купленных для сдачи. Заказчики хотели, чтобы приобретенные ими запущенные, нарезанные на комнатушки ветхие коммуналки, расположенные, однако, в сверхэлитных районах, превратились в роскошные и стильные резиденции для одиноких богатых представителей высшего слоя «белых воротничков» или приехавших в Москву недорослей провинциальных мини-олигархов. Задача была понятна, целевой будущий обитатель квартир тоже ясен, инвестиционный потенциал задачи легко обсчитывался и также легко делился в неравных пропорциях между заказчиком и Варей. Вдобавок к походам в инстанции пришлось взвалить на себя поездки в БТИ, на строительные рынки, в мебельные салоны. Варя часами просиживала в Интернете, выискивая прямых поставщиков нужных отделочных материалов, сантехники, кухонь. Расчет ее не ограничивался выторгованным доходом, а амбициозно охватывал и задачу размещения своих дизайнерских творений в глянцевых журналах. В общем, представлял собой творческий процесс с не вполне гарантированным, но безубыточным результатом, и это было лучше, чем обивать пороги кабинетов бывших и оставшихся друзей и партнеров по бизнесу, уговаривая их найти ей работу. Попутно Варя заканчивала статью о выполненных проектах недвижимости. Статья была и про дизайн, и про инвестиции, а в целом про связь дизайна с культурой среды обитания… Приятельницы из глянцевых журналов подкидывали время от времени какие-то копеечные переводы с английского и немецкого. Варя стала и блогером, хоть и узнала это слово лишь в Москве, писала статьи и комментарии по европейским финансам. В общем, нечто творческое постоянно варилось у нее в голове, и на сон оставалось мало времени, особенно с учетом регулярных телефонных разговоров с Мэтью по вечерам. А те плавно переходили в ночные грезы о нем.

Грезы были отрадой перед погружением в сон, они наполняли его чередой чарующих или грандиозных видений, событиями, которые то ли произойдут, то ли могли бы произойти… Сны стирали грани реальности и помогали наяву коротать время в инстанциях, ибо никто не мог ей запретить наслаждаться в вонючих коридорах фотографиями ее «умного английского породистого дога». Фотографии были сделаны во время их прогулок по Москве и хранились теперь в самом заветном месте — в памяти Вариной блэкберри.

Недели через три Мэтью сказал, что накопился материал для нового обстоятельного разговора и работы не по телефону. Накануне вылета прислал ей мейл: «Что привезти из Лондона?» «Так мило с твоей стороны, — ответила она. — Я бы сама не смела попросить, но отказываться было бы неэлегантно, поэтому духи Jo Malone, запах Pomegranate noir и DVD Easy Virtue».

Варя приехала в «Кемпински» в полдень. С утра она конечно же съездила в «Дессанж», сделала светлое, яркое мелирование, укладку локонами вместо обычного прямого каре и преобразилась. Хоть на улице и потеплело, она решила, что не повредит и норковая шубка — она же лишь изредка ее надевает. В баре она специально села спиной ко входу, чтобы Мэтью увидел лишь нового цвета локоны, рассыпанные по меху: интересно, узнает ли он ее? Тот неслышно подошел сзади, наклонился через плечо и поцеловал в щеку:

— Ты скучала по мне?

Варя подняла на него глаза:

— Еще как.

Начало новому танцу было положено. Они проработали до вечера, пока Мэтью после ночи в самолете не начал снова клевать носом.

— Я пойду, — сказала Варя, — ты сейчас, похоже, рухнешь.

Мэтью проводил Варю до машины, вернулся в номер, принял душ, думая только о том, как донести голову до подушки. События прошедшего дня еще проигрывались в его голове. Они опять обсуждали Варины финансы, та показывала Мэтью собранные документы о продаже ее матерью дачи в приснопамятном году, о ее покупке дома в Вашингтоне, о покупке квартиры в Москве десятью годами позже. Обсуждались ее ипотеки, друзья, у которых она занимала деньги… Удерживать разговор в русле голых фактов два эстета не могли, разговор обрастал описаниями сада в Вашингтоне, магнолии, посаженной мамой, тенистой сырой дорожки, ведущей от «Дома на опушке» к лесу. Варя рассказывала о голубях, которые сидят на балконе ее квартиры в Москве, о том, что когда смотришь из постели на них, сидящих на фоне французской лепнины балкона, создается ощущение, будто ты проснулась в Париже… Все эти картины, такие живые, просящиеся на полотно, стояли у Мэтью перед глазами, и посреди каждой была Варя. Варя, откинувшая голову назад и посмотревшая на него через плечо, покрытое водопадом золотых локонов. Варя в джинсах, стоящая посреди своего вашингтонского сада на фоне плюща, спускающегося со стен кирпичной террасы. Варя, которая могла бы сейчас лежать рядом, уткнувшись в его плечо… Картины рождали какие-то мысли, легкие, неосязаемые, едва касавшиеся его сознания, которое то и дело начинало проваливаться в сон, и Мэтью уже не понимал — он все еще рассматривает картины Вариной жизни или это уже его собственные сновидения…

Через мгновение уплывающее сознание хваталось за новую мысль, додумать которую до конца мешало появление очередной картины, так внезапно вспыхивающей перед глазами и настолько яркой и слепящей, что хотелось закрыть уже закрытые глаза. Сон перемежался с явью, мысли, образы и фантазии жили собственной жизнью, которой Мэтью был не в силах управлять. Он мог лишь наблюдать со стороны, как они заполняют собой всю комнату и совершенно без его, Мэтью, участия сами собой вот тут, прямо на глазах, сублимируются в построение защиты милой и очаровательной девочки, полной милых и очаровательных воспоминаний. О ее детстве с няней, которая, гуляя с ней, трехлетней, по бульвару, учила ее французскому, — Мэтью живо представлял себе этот московский бульвар, по которому проезжал только сегодня утром. О том, как папа водил ее в Большой театр слушать «Кармен», когда ей было всего шесть лет, — Мэтью видел заснеженную площадь Большого театра и папу в военной форме, ведущего за руку дочку в белой шубке. «Кармен»… Яркая опера о порочной и опасной женщине, погубившей простого и честного солдата отечества. Он, Мэтью, не должен представлять себе Варины локоны на соседней подушке. В комнате было душно, болела голова. Сон все не шел, а когда наконец пришел, был рваным, наваливавшимся на его голову, раскаленную от мыслей и видений, то серыми, пыльными лохмотьями, то чем-то жидким, мутным и холодным, полным блеклых отблесков локонов, прилипших к изможденному от поцелуев лицу.

К утру этот хоровод изнурительной работы подсознания трансформировался сам собой в проснувшемся мозгу интеллектуала в стержень линии его защиты, на который теперь оставалось только нанизывать факты, доказательства и параграфы законодательства. Конечно же все, что Мэтью делал до этого, было неправильно. К черту счета, справки о доходах, к черту все эти купленные и проданные квартиры, садовые участки, долги и ипотеки! Не нужно объяснять каждый цент на ее счетах, это примитивный путь, он займет массу времени, кроме документов, справок и остальной муры, он потребует свидетельских показаний, а кого из Вариных друзей-бизнесменов обрадует такая перспектива? Она только окончательно испортит отношения со всем московским истеблишментом, заплатит за свою свободу тем, что станет социальным изгоем. Какой он к черту эстет и концептуалист, если подошел к этому кейсу как адвокат-приготовишка? Все же можно сделать намного быстрее, элегантнее и наверняка. Конечно же, чтобы это понять, ему надо было понять Варю и необычность ее дела. Варя — это вообще не про деньги, и не из-за подозрения в коррупции она попала в этот переплет. И не зря же ее так измучили эти бесконечные сборы справок, выписок. Она про танец, про полет, про искусство. Она выросла в семье аристократов, ее чувства питались с детства только самой отборной пищей: Кармен, Ивлин Во, Боттичелли, «Девочка с персиками», улыбка сквозь слезы, тепло, идущее от нее и смущающее людей… Ее страсть в отстаивании позиции. Ее наивное бесстрашие принимать жизнь такой, какая она есть, не изводя себя рефлексиями, а отдаваясь чувственной радости от собственной энергии и вере в то, что в ее жизни все обязательно должно быть хорошо. Вот что в ней главное, а не сколько брюликов ей досталось от родителей и сколько дизайнерских сумок и туфель Prada она по дури своей накупила. Не в этом ее суть. Ее суть в том, что она особенная. В том, что она постоянно удивляет. То необыкновенно точными наблюдениями, то острым языком, принимаемым за злобность, то наивностью, принимаемую за продуманную игру.

Люди не любят, когда их удивляют. Они боятся и хотят избавиться от удивляющих, потому что их присутствие смущает. Вот они и искали способ, как избавиться от его Вари. И нашли. Подлый способ. А где подлость, там всегда должны быть нарушения основ права. Если бы Мэтью знал немецкий, он бы воскликнул вслед за Фаустом: «Das also war des Pudels Kern», ибо он, подобно алхимику, внезапно узрел истину, которая до того момента представала перед ним в самых разных и странных обличьях, претерпевая такое множество метаморфоз. Еще одно подтверждение того, что подлинно талантливая интерпретация всегда торжествует над коллекцией фактов, собранных всеядно и неразборчиво, как это делал отец в его, Мэтью, далеком детстве.

— Привет, ты выспалась? Уже привезла материал, который я велел тебе сделать вчера! Ты вообще спишь по ночам?

— Это имеет значение?

— Тогда пойдем в номер. Не будем в баре смотреть документы.

— Давай обсудим, как построим день. Видишь, какое солнце, снег просто искрится, и уже совсем не холодно. Предложение: работаем до четырех без обеда, потом идем на поздний обед — или ранний ужин. Еще будет светло, и ты наконец посмотришь Москву, а то мы все по темноте ездим, и ты ничего толком не видел. А когда стемнеет, можно вернуться и работать допоздна.

— Отличный план. И время экономит.

Когда в начале пятого оба уже не могли бороться с голодом, Варя повезла Мэтью на Патриаршие пруды. Они гуляли вокруг пруда, она рассказывала ему о романе «Мастер и Маргарита». Поскрипывая сапожками по снегу, она объясняла, что именно в этой самой аллее появился сатана, который первым делом обезглавил писателя, носившего почему-то фамилию композитора.

— Я что-то не схватил, при чем тут «композитор».

— Ну его фамилия была Берлиоз, но он же был писатель.

— Это-то я понял…

— А у нас с тобой не Берлиоз, а Шуберт… Но тоже заделался писателем… Мэтт, разве не смешно?

— Right… — Мэтью наконец догнал. — А кто в нашем случае сатана?

— Это твоя задача выяснить…

— Теперь, хоть я по-прежнему не верю в теории заговоров, но уже допускаю, что это, может быть, даже не президент банка. Он мог быть и орудием. Однако к защите это не относится. Я всю ночь думал над твоим кейсом. — Мэтью уже полностью осмыслил метаморфозы видений, терзавших его всю ночь, и сейчас лишь предвкушал, как он поразит Варю результатом своей бестрепетно-профессиональной работы. — Тут все необычно. Вот смотри. Первое: Шуберт, когда тебя допрашивал, действовал в рамках внутреннего расследования, связанного с нормами этики банка, корпорации. То есть вопрос стоял в этической плоскости, и суждение от него требовалось именно относительно этики. Именно поэтому Правила банка требовали от тебя сотрудничества с ним, и ты ему что-то объясняла, рассказывала. Он был обязан дать оценку твоим словам, а не доказать что-либо. Он не имел права использовать факты или твои слова против тебя, а должен был с их помощью установить истину. У тебя не было права на адвоката, потому что по этим правилам игры вы не были противостоящими сторонами, вы сотрудничали. Более того, этот процесс охранялся не просто твоим иммунитетом, но и иммунитетом самого банка, оберегающего конфиденциальность своих клиентов и акционеров.

Второе: Шуберт не соблюдал эти правила, как я подчеркивал в своем экспертном заключении. Не было принципа естественного права и презумпции невиновности, был допрос следователя. Он не сотрудничал с тобой, а добывал факты против тебя. Твои слова использовались не для установления истины, а как материал для обвинения. При этом у тебя так и не было адвоката. Хорошо, что тогда мы зафиксировали это на бумаге.

Третье: он добыл кучу фактов, ни один из которых, по сути, не криминален. Что преступного в том, что ты занимала деньги у московских бизнесменов, когда строила квартиру в Лондоне? Конечно, я бы тебе такого не посоветовал, это легкомысленно, но не более того. Но в этом есть нормальная логика: у кого тебе занимать деньги на свой личный проект, как не у людей, которые знают тебя много лет еще со времен Москвы, а теперь вы общаетесь в Лондоне, куда они постоянно шастают по своим делам? Что ненормального в том, что у тебя в телефонных контактах куча имен людей, которые были клиентами банка? А с кем им еще советоваться, как не с тобой? Эти разрозненные факты аранжируются в обвинительную теорию, созданную самим Шубертом. Он нарушал принципы, дух самого служебного расследования, ибо каждый из фактов он использовал не вместе с тобой для установления истины, а против тебя для создания именно такой аранжировки.

И наконец, четвертое: эти игры разворачивались в пространстве, отгороженном от реальности. Повторю: все, что ты рассказывала Шуберту, ты рассказывала в рамках правил сотрудничества. Но они же защищали тебя и все расследование от внешнего мира, потому-то тебе и нельзя было взять адвоката. Вокруг расследования стоял забор иммунитета банка, защищающего его должностных лиц. Потом, и это главное, банк осуществил манипуляцию, которая, по сути, находится вне правового поля. Ты слушаешь меня? Сама манипуляция находится вне правового поля, понимаешь? Банк взял продукт, созданный в одном правовом поле, регулируемом внутренними банковскими нормами, и перенес этот продукт в иное правовое поле, регулируемое уголовным правом Великобритании. А такой перенос незаконен, я берусь это доказать. Как тебе весь этот рассказ?

— Мэтью, ты гений! Звучит потрясающе убедительно. Это вообще нарушение прав человека.

— Тут все сложнее. Нарушение прав человека — норма публичного права, а мы говорим об уголовном. В правовой системе Великобритании не существует процессуальных норм совмещения одного с другим. Но…

— Что «но»? Кто-то может решить и эту проблему?

— «Кто-то» не может, ни один даже очень хороший адвокат. Но у тебя лучший адвокат, единственный, кто это может сделать. Как я сказал, норм, которые бы описывали, как признаки нарушения прав человека должны оцениваться в ходе уголовного преследования, нет в common law Великобритании.

— Значит, это невозможно сделать?

— Это не значит, что это невозможно сделать. Для меня это значит, что сделать это возможно, но не на основе правовых норм, присутствующих в английском законодательстве, а путем создания нового прецедента. Иными словами, твой кейс беспрецедентен, как вся твоя жизненная история. Этот прецедент — интерпретировать твою жизнь, шубертовское расследование и убедить в этой интерпретации суд высшей инстанции — я берусь создать.

— В суде высшей инстанции? Ты хочешь сказать, что все это дойдет…

— …до Палаты лордов. Не смотри на меня так, я не шучу, и это совершенно реально. Дело в том, что, с одной стороны, британское право очень запутано, с другой — в нем есть дыры. Чтобы закрывать эти дыры для вынесения окончательного вердикта по конкретному кейсу, существует понятие «прецедент». Вместе с тем каждый прецедент еще больше запутывает наше законодательство. Поэтому на создание прецедента судьи идут крайне неохотно, в совершенно исключительных случаях. Я берусь доказать, что твой случай — совершенно исключителен. Судьи в первой инстанции — а это будет High Court — мне в этом откажут, хоть они и очень профессиональные юристы. Я пойду в Court of Appeal, но думаю — честно тебе скажу — что мне снова откажут, хотя на этом уровне сидят еще более умные и профессиональные люди, это уже creme de la creme британских юристов. А оттуда один путь — в Supreme Court, то есть в Верховный суд. По старинке мы иногда называем его Палатой лордов, потому что до недавнего времени прецеденты создавались именно там. Но несколько лет назад все функции юриспруденции были переданы из Палаты лордов в Верховный суд. Это теперь высшая инстанция.

— Значит, я не пойду с тобой в Палату лордов? Как же жаль, такой был бы уникальный случай. В чем туда ходят? Я бы специально новый костюм купила. Строгий-строгий, но очень женственный. С мягкими чистыми линиями… Не смотри на меня как на полную дуру, можно же помечтать. Прямо дух захватывает. Ты правда считаешь, что этот путь реален?

— Я тебе уже сказал, как неохотно идет наша система на создание прецедента. Упираются до последнего. За двадцать лет, что я работаю в этой системе, в сфере уголовного права было создано лишь двенадцать прецедентов. Семь из них — дела, которые вел я.

— Не может быть! Я же говорю, что ты — гений!

— У меня это все за ночь постепенно в голове сложилось. Я то спал, то не спал, а работа мысли, видимо, шла своим чередом. Но это только потому, что you are so smart. Ты весь день меня вчера провоцировала… да, провоцировала… каждым словом, каждой деталью рассказа о своей жизни. Без этого ко мне вдохновение не пришло бы. Мне надо было понять тебя…

— Это вопрос или утверждение?

— Ты мой единственный любимый клиент. Я буду заниматься другими клиентами, другими делами. Но любить теперь я смогу только одного клиента.

Они сидели в ресторане «Павильон» с его развесистым, московским, слегка мещанским интерьером начала века. Мэтью был переполнен адреналином интеллектуального полета и чувственного влечения. Нет, эти фантазии о локонах на подушке надо запереть на ключ. Ему тогда придется отказаться от ее дела. Он потеряет и Верховный суд, и грядущую славу, и саму Варю. Воспитание чувств…

— Ну что? Пора возвращаться работать. Поехали назад в отель.

«Поехали работать, — подумала Варя, — в отель… Как странно звучит, „поехали в отель“. Мы едем к нему в отель. Будем сидеть в его номере. Там в ванной разложены его бритвенные штучки, стоит одеколон Chanel Blue, лежит зубная щетка, паста. Я хожу в его ванную, вижу все это, смотрю на его халат, скомканный и брошенный на край ванны. Это все так интимно. В комнате, где мы работаем, стоит его кровать, со скомканным одеялом и смятыми за ночь подушками… Приходит горничная ее застилать, перетряхивает простыни. При этом мы работаем, и я рассказываю ему то, что рассказывают только самым близким людям. Это интимное проникновение друг в друга…». У Вари настолько кружилась голова, что пропало само желание дальше танцевать. Танец уже утомил, исчерпал свою прелесть, им надоело флиртовать, играть словами. Оба молчали, глядя в окна машины, перебрасывались словами, теперь уже действительно ничего не значащими, не содержащими никаких подтекстов. В лифте отеля они тоже молчали, а все пространство кабины вокруг было наполнено электрическими разрядами высокого напряжения. Они проработали пару часов с бумагами.

— Ну что, будем на сегодня закругляться? — спросила Варя.

— Нет, — сказал Мэтт, — нам надо еще разобрать сегодня вот этот вопрос… Слушай, я хочу чего-нибудь выпить. Пойдем в бар, может быть?

— На этот вопрос час нужен, не меньше. Я бы тоже что-нибудь выпила, но времени жалко, там, в баре, сейчас толчея, субботний вечер…

— Тогда закажем в номер. Ты что будешь?

— Водку с клюквенным соком. И со льдом. Только обязательно в martini glass, иначе это компот. Все равно что шампанское из кружки пить. Форма же так много значит, правда?

— Yes, m’am, — Мэтью набрал фронт-деск: — Two vodka cranberries on the rocks, please. Martini glass, please. Thank you.[30]

Через десять минут официант вкатил в номер неожиданно огромный сервировочный стол. На нем стояла бутылка «Белуги» в ведерке со льдом, ведерко льда отдельно, две бутылки клюквенного сока, два широких плоских бокала для мартини на тонких ножках и дурацкая вазочка с цветком для украшения. Официант бесстрастно доставил этот натюрморт в субботу в девять вечера в номер английского гостя, который проводит все время с русской дамой в этом номере безвылазно.

— Целая бутылка? — спросила Варя официанта по-русски. — Мы заказывали только два коктейля…

— Это за счет отеля. За накладки с кредитной карточкой, которые произошли в прошлый раз, когда вы здесь останавливались. Указание менеджера.

— Мэтт, твой отель почему-то решил нам подарить целую бутылку. Зачем нам целая бутылка?

— Решил так решил. Не отвлекайся. Thank you, that will be all.[31] — Мэтт протянул официанту купюру.

Они потягивали напитки, продолжая разбирать цифры в документах.

— Кстати, — сказал Мэтью через полчаса, когда уже второй напиток подходил к концу, — у меня усталость вдруг совершенно прошла. Я сейчас себе так все ясно представляю. По-прежнему не верю в теорию заговоров и не знаю, зачем банку, только для того чтобы от тебя избавиться, надо было так изощряться, притягивать полицию. Меня не покидает ощущение, что инициаторы этого дела, кто бы они ни были, просто передавили, а это всегда порождает беззаконие. Как тебе это образнее передать? Наверное, как третий закон Ньютона: «For every action in nature there is an equal and opposite reaction».[32] Знаешь, этот сюжет даже напомнил мне мое нефтяное дело.

— Я читала об этом в Times, в Evening Standard, когда гуглила тебя.

— Да, я целую неделю был героем английской прессы. Так вот…

Мэтт откинулся на спинку кресла и стал рассказывать. Варя с интересом слушала. Мэтт отложил бумаги, встал, глянул в окно:

— Невероятно. Номер с видом на реку, Красную площадь и Кремль в ночных огнях. Кстати, чуть не забыл…

Он подошел к шкафу. Варя тоже встала, сделала шаг навстречу. Мэтт протянул ей пакетик, перевязанный черной подарочной ленточкой:

— Твои духи. DVD я не нашел. В следующий раз.

Варя осторожно взяла пакетик. Погладила Мэтью по рукаву пиджака:

— Спасибо, я тронута.

— Не за что, мне было приятно, — он удержал ее руку на своем плече и потянулся поцеловать в щеку.

Варя повернула к нему губы. Поцелуй длился и длился. Пакетик упал на пол. Поцелуй закончился и тут же начался новый. Их языки исследовали друг друга, забираясь все глубже в дебри влажной горячей пещеры рта, тела сплетались все теснее.

— Мы не имеем права этого делать, — шепнул он.

— Ты сам сказал, что твое призвание — раздвигать границы. Ничего не изменится, это просто новый уровень… — прошептала она.

Он медленно снял с нее кардиган, который упал на пол, также медленно расстегнул ремень и молнию на ее джинсах, она — пуговицы на его голубой оксфордской рубашке. Вещи бесшумно падали на ковер, как листва с осеннего дерева. Мэтт дотронулся до ее обнаженного тела… Горничная уже давно разложила постель ко сну…

Варя точно помнила, чего ей хотелось в том далеком сне в ее промерзлой одинокой постели. Мэтт медленно наслаждался каждым мгновением, а она ждала паузы, когда можно перевернуться на живот. Тоже очень медленно. Он услышал это и сделал паузу. Лег на нее, обвив руками ее плечи. Какие у нее девичьи груди, упругие и большие, просто секс-бомба, а под одеждой этого не видно.

— Я продолжаю узнавать тебя дальше, — прошептал он.

— Ты должен знать про меня все, это твой профессиональный долг.

— Ш-ш-ш, я ценю твою иронию, но сейчас помолчи.

Достигнув первого насыщения друг другом, они откинулись на подушки.

— Хочешь пить?

— Да, принеси мне воды, пожалуйста.

Варины локоны действительно прилипли к ее лицу, но оно не выглядело изможденным от поцелуев, а светилось предвкушением дальнейшего узнавания. Мэтт принес ей стакан воды и лег рядом. Они молчали, он тихо поглаживал ее плечи, шею, трогал ее волосы, вдыхал аромат Jo Malone, перемешанный с запахом ее сигарет и их тел. В комнате было тепло, по стенам бегали блики подсветки кремлевских башен за окном, а в окнах стояла тихая зимняя ночь и лубочный кремлевский пейзаж. Где-то внизу шумел бар, и доносилось еле слышное ворчание то ли кондиционера, то ли обогревателя. Эти звуки лишь делали тишину в комнате более отчетливой. Они молчали. Слова исчезли. Варя поставила стакан на тумбочку. Мэтью приподнялся на локте, провел пальцем по ее лицу, губам, глазам, коснулся языком ее уха. Варя повернулась на бок, потянулась к нему всем телом. Он обнял ее, крепко прижал к себе, потом чуть отпустил. И опять повел ее прежним ритмом по уже новому рисунку танца.

— Тебе не стоит оставаться тут на ночь.

— Конечно нет. Сейчас оденусь и поеду.

— Я провожу тебя.

— Спасибо, это было бы правильно, но все же не стоит, чтобы нас видели вместе внизу в три часа ночи.

— Ты не будешь чувствовать себя плохо от того, что тебе придется пройти одной по лобби и взять машину? Я не хочу, чтобы тебя это травмировало.

— Меня это будет травмировать, но что поделаешь, правда?

— Во сколько ты приедешь?

— В десять, как обычно. Жди меня в баре, как всегда, о’кей?

— Текстани, как доедешь домой.

— Спи, все в порядке. You are lovely.

В голове у Вари метались мысли, пока она ехала домой и пока не заснула под утро. Мысли были тривиальны, метались беспорядочно, смысла в них не было. Утром она проснулась в полной удаленности от реальности, от ее уголовного дела, от предстоящей недели с ее задачами. Ей только хотелось приехать к Мэтью, доделать все, что они наметили, ничем не выказывая своих раздумий о происшедшем, потому что происшедшее — само по себе, а все остальное — тоже само по себе… От неосмысления происшедшего оно не станет trivial one night stand.[33] Этот симбиоз интеллектуального, эстетического, эротического восторга всегда останется с ними. Просто не надо говорить об этом, напротив, любые слова разрушат их явный и тайный союз. Она взглянула в зеркало и подумала, как она растолстела в Москве. Надо бы взять себя в руки. С другой стороны, зачем? Разве ей мало стресса? Мэтью же вчера все понравилось. Варя налила новую чашку кофе и засунула в тостер еще два ломтика гречишного бездрожжевого хлеба. Залезла ложкой в банку с конфитюром. И что? Хочу и ем. Подумаешь…

Оставив на столе недопитую чашку и затушив едва начатую сигарету, она еще раз расчесала вчерашние локоны, сегодня неряшливо обрамлявшие лицо, подняла волосы кверху и заколола их перламутровым гребнем. А что? Красиво и небрежно… Что бы такое надеть? Воскресенье, он сегодня уезжает. Хорошо бы, чтобы он ничего не сказал про прошлую ночь. Он не должен сказать. Он чувствует все точно так же, как и она. Так, что бы надеть? Она уверена в нем. Воскресенье, он сегодня уезжает. Надо взять себя в руки. Так что же все-таки надеть? Да, но он сегодня уезжает. Сегодня воскресенье. К этому лучше всего подойдет простая черно-белая ковбойка с джинсами, но с черным нарядным кардиганом. А рукава кардигана надо подтянуть до локтя, вот так. И туфли на каблуке червячком, kitten hill. Когда такие туфли надеваешь, сразу походка как у кошки становится. Красиво… А волосы лежат низким свободным пучком, едва схваченным гребнем, и из него выбиваются небрежные пряди… А не сошла ли она с ума? Хороший вопрос. С другой стороны, а что такого? Ну, сошла. Тоже мне, диво. А кто разумен?

В отключенном от реальности состоянии Варя заехала в «Дом книги» на Новом Арбате и купила своему Мэтью в подарок роман «Мастер и Маргарита» на английском языке в редакции и с предисловием Майкла Гленни.

— Доброе утро, как спалось? — были их первыми словами, когда Мэтью подошел к ее столику, а Варя подняла на него глаза.

Она улыбнулась. Их глаза были языком проникновения друг в друга, они общались взором, и эта связь была пронзительно крепкой, а язык общения — удивительно точным.

Варя протянула Мэтью книгу. Они смотрели друг на друга. Официантка подошла именно в этот момент поменять Варину пепельницу.

— Что это? Подарок мне? Когда ты успела? Право, не стоило…

— Стоило, стоило… Книга, наверное, единственный подарок, который воспитанная девушка может позволить себе подарить мужчине. Тем более сравнительно малознакомому.

— С этим я полностью согласен. Это про что? Ах, да, ты вчера же мне рассказывала про сатану на Патрихаршим… как правильно? На Патриарших pond. Спасибо. Ха! Предисловие и редакция Michaеl Glenny,[34] никогда его не любил, but he is considered to be the best, его считают у нас лучшим.

— Тебе не только сатирическая линия понравится. Помнишь, мы в Третьяковке стояли перед картиной Иванова «Явление Христа народу». Ты сказал тогда, что нельзя было изображать Пилата и Иуду такими простолюдинами. Без них миссия Христа осталась бы невыполненной, и они очень хорошо сознавали, что делали. Помнишь? Сюжетная линия про Христа тебе тоже тут, уверена, понравится. Короче, читай, получишь истинное удовольствие.

— Начну читать, как только сяду в самолет. Ну что, за работу?

Они работали весь день, пока не пришло время отъезда Мэтью в аэропорт. Варя оплатила его счет за гостиницу, он поцеловал ее в щеку и сел в машину. Она села в другую. Он направлялся в свою страну, Варя оставалась в своей. Мэтью думал о том, что вообще-то каждый нормальный адвокат на его месте теперь должен был бы передать Варин кейс кому-то еще. Но он ведь всегда гордился именно своим умением и бесстрашием преодолевать границы дозволенного. Да, у него, как и у каждого нормального адвоката, всегда было табу на личные отношения с клиентом. А вот прошлой ночью он преодолел и эту условность. Это лишь новая ступень в воспитании чувств и беспрецедентное познание мира своего клиента. Точнее… это особый, тайный прецедент Дарси. Его защита теперь будет безупречной. Он обязательно дойдет до Палаты лордов.

Сев в самолет и пристегнувшись ремнями, Мэтью раскрыл книгу. Варя так занятно рассказывала об этом романе. Как приятно пахнут новые книжки. И предисловие Майкла Гленни… Но, с точки зрения его, Мэтью, эстетических стандартов, лучшего редактора, чем Джулиан Феллоуз, нет. Непревзойденный манипулятор словом, умеющий так красиво и захватывающе упаковывать в блестящую языковую стилистику достаточно ординарное содержание и почти полное отсутствие оригинальной мысли.[35] Только истинные английские снобы умеют так великолепно владеть словом и выражать им все, что угодно. Джулиану Феллоузу не писателем или сценаристом надо было бы быть, а переводчиком. Бесподобный интерпретатор. Только где набрать авторов, достойных таких интерпретаций…

Глава 9

«Что значит имя?»

«What’s in a name? That which we call a rose

By any other name would smell as sweet».[36]

Romeo and Juliet (II, ii, 1–2)

Штаб-квартира Интеллидженс Сервис (МИ-6).

Воксхолл Кросс, Лондон

Начальник Директората Джулиан Филбоуз стоял у окна своего кабинета и смотрел на Воксхолл-бридж и переполненную по весне Темзу. Вода даже после месяца очищения талыми водами и непрекращающимися английскими дождями не утратила своего мутно-асфальтового, грязного цвета. Вода катилась, съеживаясь от пронизывающего ветра в маленькие волны, те беспорядочно толкались, накатывали друг на дружку, чтобы в конце концов рано или поздно разбиться мелкими барашками о каменные парапеты, мимо которых под дождем шли люди. Оконное стекло кабинета было усеяно дождевыми каплями и мелкими струйками, сползавшими извивами, как червячки. Джулиан физически ощущал промозглость лондонского апрельского дня и тяжесть низко нависшего над городом неба цвета цинка. Действительно, погода никогда не бывает хорошей.

«Опять меряемся силами с Лэнгли. Это у нас в крови. Воспроизводим и закрепляем традиции, цементирующие самоидентификацию нации. Конечно, хромоногому старику Каммингу[37] было легче, в его время будущий развал Британской империи еще только маячил на отдаленном историческом горизонте. Еще казалось, что грядущая Первая мировая война, в которой будут востребованы ресурсы наших колоний, наш флот, наша стойкость, все поправит. Камминга подпирала эта мощь. Расцвет британской дипломатии времен Антанты нес его по пути задуманного. „Си“ только поставлял информацию, а дальше за него работала империя. Теперь все по-другому. Но все-таки совершенно правильно, что мы теперь в составе Министерства иностранных дел. Это только в оперативном плане является прикрытием, кстати, крайне эффективным. А в философском смысле мы стали одной из опор, практически главной опорой, британской дипломатии. Что бы ни происходило с нашей страной, как бы ни конкурировал с нами весь мир, все эти японцы, китайцы с их ширпотребом, америки и россии с их ресурсами, мы всегда держались и будем держаться на власти нашей британской имперской дипломатии. Эта власть всегда останется глобальной, всепроникающей и невидимой. И поэтому она не только неуязвима, но и эстетически прекрасна».[38]

Мысли о вечном и прекрасном не меняли, однако, того неприятного факта, что ситуация складывалась весьма неудачно. Ведомственные игры и ставшая второй натурой потребность повозить носом по столу квадратных американских парней из Вирджинии, этих ковбоев в фермерских сникерсах на толстых пластиковых подошвах, сейчас, похоже, предельно запутали и осложнили его, казалось бы, простую и обреченную на успех в силу этой простоты и бесхитростности разработку.

Начальство, похоже, заигралось еще на старте. Исходя из примата силы всепроникающей и невидимой власти. Ни богу свечка ни черту кочерга. С одной стороны, решили все сделать чужими руками. Рассчитывали на Госдеп и Лэнгли, на самоуверенный напор, assertion, американцев с их провинциальной прямотой. Пускай протаранят на политическом уровне. С другой стороны, захотели зачем-то делать это открыто, мы-де с вами сотрудничаем. Поэтому эскиз разработки согласовывали по верху, между Форин-офисом и Госдепом. Какое может быть сотрудничество, общий язык с этими продуктами гамбургеров и кока-колы в седьмом колене? You can’t be more common than this, can you?[39] Он лично бился с этим Джеком из Белого дома, объясняя ему все буквально на пальцах. Больше года назад, кстати, когда русские только начали продвигать своими варварскими методами эту Барбару. Это уж потом Джек с Госдепом ее пригласили в Вашингтон. Эх, была б тогда его, Джулиана, воля, никогда бы не пошел он мутить эту историю по открытым каналам, через верх. Он бы все по низу Лэнгли запустил, через их, МИ-6, агента в ЦРУ. Тот бы и принес эту разработочку как собственную инициативу в замусоленной папочке своему начальству. Начальство бы все это закусило, и стали бы американцы все делать сами, не оглядываясь ревниво на Воксхолл, не меряясь с ним, Джулианом, интеллектом или чем там еще меряются… эти плебеи. Он тогда так и сказал нынешнему «Си»: «I am afraid, we might as well consider another option. Not surprisingly, I would quite prefer, indeed, this other option. We should rather instruct respectively our agent „Jeeves“, whom I find, I should say, perfectly suitable, precisely given his very low profile».[40]

Самое же неприятное, что это он предложил начальству и замутил разработку, авторство которой теперь не скроешь. При этом его заставили пойти на поводу у начальства в части открытости с американцами. А теперь он должен, просто обязан довести операцию до конца так, чтобы Форин-офис положил еще одну маленькую бисеринку в копилку британской дипломатии. Это его личный профессиональный долг. Не в британских традициях перекладывать ответственность на других. Так что в МИ-5 этот вопрос уже не передать. А по сути, с учетом того, как все повернулось, ему там самое место, либо в D4 — контршпионаж против России и Китая, либо, еще правильнее, в D7 — организованная преступность. У МИ-5 и инфраструктура для решения таких вопросов, и отлаженные механизмы работы с Metropolitan Police под рукой, все можно делать по звонку. А у МИ-6 с полицией отношения сложные. Но стучаться теперь в МИ-5 гордость не позволяет.

С Лэнгли тоже все непросто, ох непросто… Дружба дружбой, а к своему агенту в Инвестбанке, к этой «Марте», они не подпускают. А та, конечно, свою часть работы внутри этого банка сложила полностью под себя, держит все под личным контролем и отчитывается только перед своим Центром, то есть перед недоразвитым Стивом из Кливленда, штат Огайо, прости господи. Как звучит-то, «А-хай-йо», разве сравнишь со «Стаффордшир», например. Какой уж тут общий язык!

И потом прокол его начальства с отправкой ноты о снятии иммунитета с Барбары без согласования с американцами. А вдруг тогда МИ-6 вообще окажется не у дел? Да хоть бы и не у дел, в масштабах этого мелкого уголовного дела! Надо мыслить стратегически, тогда с любого расклада можно снять сливки. Никто бы не забыл, что это именно МИ-6 все придумала, а не Лэнгли. Можно было бы много лет американцам об этом напоминать, поздравляя их с незаслуженным успехом в случае такового или попрекая их тем, что провалили такую блестяще задуманную операцию. Но Форин-офис взял и шарахнул ноту, потому что, видите ли, из полиции пришел запрос. С чего вдруг полиция вообще этот запрос направила? Лишь потому, что этот кретин, президент Инвестбанка, пошел на поводу у такой же дуры «Марты» и передал доклад Шуберта констеблям, ни с кем не согласовав. А парням в ковбойках и сникерсах пришло в голову свою дуру-«Марту» только по первой фазе разработки проинструктировать, а подумать о том, что в ФБР этот доклад передан быть не может, ибо все служебное расследование происходило в Лондоне, и никто, кроме английской полиции, не сможет этим заняться, — это им в голову не пришло. А Форин-офису в голову не пришло, что президент Инвестбанка может все в полицию слить, в то время когда эта Барбара была не здесь, а в Америке. И всех этих бед можно было избежать, если бы у него, Джулиана, был бы карт-бланш на работу с БНД. Тогда этот мелкий агентишка Рольф сам, без тени вмешательства Лондона, все объяснил бы своим начальникам. Немцы же больше всех не хотели скандала. Так и спустили бы с неба на землю своего же, немецкого, президента этого чертового банка, который возомнил себя самостоятельной фигурой международного масштаба! Но чистоплюи и бюрократы Форин-офиса решили, что одновременно играть и с американцами, и с Берлином слишком сложно и можно со всеми перессориться. Вот со всеми и перессорились! Американцы взяли и в отместку кинули их с арестом этой Барбары прямо на склонах собственных Скалистых гор, как было оговорено at entry point.[41] И ведь не абстрактно договаривались, а чисто конкретно, на уровне оперативного плана. Кинули, чисто конкретно… Господи, как от общения с этой нацией без истории и корней засоряется речь. Скоро все мы, заказывая стейк в ресторанах, будем говорить официантам вместо «May I have a steak» «Сan I get a steak?», как будто намерены сами ринуться на кухню и добывать там стейк, при этом спрашивая зачем-то у официанта, получится ли у нас это.

То, что американцы самоустранились от ареста — а должны были бы, раз уж Барбара там оказалась, когда так некстати появилась нота о снятии иммунитета, — снова перепутало все карты. Как задумывалось-то? Если в Америке расследование пойдет шустро, они, британцы, в любой момент могут на законных основаниях затребовать передачи Барбары в Лондон. Ведь Инвестбанк тут, в Лондоне, тут и материала побольше найдется. Если же в Вашингтоне дело стало бы буксовать, то они бы тут думали, выжидая благоприятного момента. Ведь аргумент о том, что в Лондон дело надо передавать, никуда бы не делся. Зато над ними не довлел бы фактор времени. Сидели бы и спокойненько копали бы на шпионаж. Когда есть время, до чего хочешь можно докопаться. Не было бы прессинга на тупую лондонскую полицию со стороны этого Мэтью Дарси, адвоката Барбары. Взяла бы Барбара адвоката в Америке, такого же кретина, как все остальные, а они бы тут в МИ-6, без всякой полиции, неспешно и основательно работали бы. Все было бы в собственных руках. Куда захотели бы, туда и повернули…

А теперь что? Хуже худшего. Следствие открыли, а Барбары-то и нет. У полиции все застопорилось. Что совершенно не мудрено. У ищеек из Overseas Anti-Corruption Unit никогда не было ни мозгов, ни образования, они и шагу ступить не могут без Службы королевских прокуроров. Кроме того, им искать и расследовать, в общем, нечего, если называть вещи своими именами. А был такой редкий шанс, ничего своими именами не называть, а просто спрашивать американцев: «У вас там, как мы понимаем, никакого прогресса нет, не правда ли?» Да еще и делом Барбары в Лондоне занялся не Metropolitan Police, то есть не Скотланд-Ярд, а муниципальный околоток. В Скотланд-Ярде хоть бы МИ-5 помогло, это их зона влияния. Но в Скотланд-Ярде не дураки, сразу смекнули: им эта мура не нужна. Зато в Форин-офисе никто не посмотрел, что ноту отправляют со ссылкой на полицию. А в полицию все слила опять-таки дура «Марта», которой все едино, что полиция Лондона, что Metropolitan Police, полиция, она и есть полиция. Никакого понимания британских тонкостей. А даже если бы оно и было, какой толк, раз Барбары в Англии нет и не будет, равно как и в Америке? Барбара, конечно, женщина глупая, но не до такой же степени, чтобы из Америки в Лондон лететь, когда русским уже все стало известно, потому что этот miserable президент Инвестбанка решил cover his ass[42] и слил все русским. Помощника Барбары русские вывезли просто у них на глазах, со всем ее скарбом, детьми, горшками, стиральными порошками. Свидетелей нет и взяться им неоткуда. Не привлекать же к даче свидетельских показаний всех приятелей Барбары, приезжающих на шопинг в «Хэрродс». А документального подтверждения вины, которого хватило бы, по крайней мере, для достойного требования экстрадиции — с увесистыми аргументами, без горлопанства, без обвинений прессы в новой антироссийской компании, — тоже нет. И не будет, потому что все нитки, которыми полицию снабжает Инвестбанк, пока ведут в никуда. Кроме Инвестбанка, у полиции другого свидетеля обвинения нет, все, что банк мог дать, он уже дал, и все одна труха. Она дура дурой, а обвинить ее можно только в том, что она намеревалась получить взятку у этого Серикова. Привязать же к этому, что ее офшорная компания для того и существовала, чтобы складывать в нее взятки, полученные от других? У полиции нет и не будет этих других показаний, даже если весь «Хэрродс» допросить. На счетах же самой компании вряд ли что найдется, помимо ее собственных мелких проектиков, покупок недвижимости с сыном и с приятелями, всех ее копеечных ремонтов, долгов и прочей муры. Это потенциально конфликт интересов, но она уже в Инвестбанке не работает, а конфликт интересов — не уголовное деяние. Даже Шуберт не сумел продвинуть этот сюжет за пределы корпоративной этики. Поэтому надеяться, что ребята из муниципального околотка продвинут его куда-то дальше, не приходится. Русские-то у себя уголовного расследования не открыли, сообразили, что дело — полный тухляк. Ведь как все сначала замышлялось! Совершенно по-иному…

Джулиан отошел от окна, сел за стол и начал двигать по темно-зеленой кожаной столешнице фотографии. При любом раскладе он отвечает за все. Надо чем-то подпитывать британское следствие. Вот они, все фигуранты тут разложены. От «Марты» проку нет. Максимум, что она для них сделала, — это убедила HSBC заблокировать счета Барбары, пока лондонская полиция раскачивалась. Ну, если насесть на нее, она может еще пару доносов организовать, по типу сериковского. Но даже ради этого ему, Джулиану, надо кланяться в ноги Стиву — без его команды «Марта» палец о палец не ударит. Доносы, конечно, следствие в Лондоне на время разукрасят: вот, мол, сколько у нас потенциально преступных нитей. Поразвлекается полиция с этими доносами еще с полгода и что дальше? Нет, решающие доказательства может дать только сама Барбара, если сама во всем признается. В чем было и в том, чего не было. Но для этого она должна сидеть в тюрьме. Лучше всего тут. Сидеть безвылазно, встречаться со своим адвокатом на полчаса в неделю, сходить с ума и быть готовой признать что угодно, лишь бы выйти. Для этого «Марта» бесполезна. Он отодвинул фото «Марты» с ее косящим глазом в сторону. Шуберта тоже никак не использовать. Это отыгранная карта, что в Лондоне, что в Америке. Если уж тогда он от своих, от фэбээровцев, сумел дистанцироваться, то теперь тем более… Этого тоже долой. Президент банка… Вот уж кому за чужой счет так крупно повезло! Борется теперь на международных форумах с коррупцией, делает вид, что весь его банк из последних сил помогает правосудию, но из банка, как сказано, в полицию поступает только мусор, правда килограммами. Это Стив, штат «А-хай-йо», прости господи, но он вообще больше ни при чем, можно перевернуть и забыть раз и навсегда. Джек? Он вообще делает вид, что он тут ни при чем, занимается себе политикой, по «восьмеркам» и «двадцаткам» разъезжает при этой парочке. А вот Рольф? Его, конечно, надо поприжать. Может, он как-то сумеет Барбару в Лондон выманить? На любви, на чувствах. Нет, русские ее, конечно, отговорят… Но… Думай, Джулиан… Рольфу можно дать понять, что про его агентурную деятельность им, в МИ-6, многое известно. То, что он тут информацию про все подряд собирал, это ни для кого не секрет, но вот, например, для кого он ее собирал? Только ли для БНД? Есть и другие страны, Россия, например, или, скажем… Да вот хоть Канада. При чем тут Канада? Думай, Джулиан, думай, ты обязан дать полиции реальную нить, которая придаст делу динамику, хотя бы на время. Чтобы у тебя появилось время не на полицию работать, а на себя, на версию о шпионской деятельности Барбары… Джулиан листал и листал доклад Шуберта, уже в который раз. Двигал на столе фотографии. Смотрел в окно на темную дождливую действительность. Сейчас бы сесть перед камином и трубку закурить. Но и без трубки мысль скоро заработала на полную катушку. Он схватил трубку:

— Чарльз, прошу вас срочно ко мне. Мне надо с вами посоветоваться.

Дверь открылась. Вошел Чарльз, сутуловатый, худой, с красными глазами и неважного качества стрижкой сотрудник Джулиана, умнейший человек с невнятной, плохопрожеванной, истинно североанглийской речью, который всего единственный раз на памяти Джулиана вышел из себя — когда парни из Лэнгли назвали его «Чарли».

— Чарльз, вот послушайте. И поразмышляйте со мной вместе.

— Почту за честь, шеф.

— Оставьте ваши реверансы. Смотрите, — Джулиан показал на пасьянс фотографий на столе, — я размышляю, кто бы из этих фигурантов мог придать динамику действиям нашей полиции.

— И вы полагаете, шеф, что это мог бы быть… — Чарльз ткнул пальцем в серого, похожего на питекантропа мужчину с низким лбом под прямой челкой «под горшок», чье фото Джулиан еще полчаса назад передвинул в центр.

— Я рад, что вы тоже так полагаете. Вы знаете, как я ценю ваше мнение.

— Благодарю вас, шеф. Да, он подходит. Уверен, что вы задумали, чтобы это шимпанзе дало показания во второй раз, пополнее и покрасочнее, чем в первый, напрямую констеблю Смиту, причем такого рода, чтобы это создавало солидную основу для запроса об экстрадиции.

— Почти правильно, Чарльз, но это лишь первый шаг. О втором несколько позже. Примите во внимание, прошу вас, что он полный варвар, типичный продукт варварской страны. Вы посмотрите, какие показания он прошлым летом дал Шуберту, точнее — «Марте». Уму непостижимо. Прочтите внимательно, я не хочу вам ничего навязывать. Интересно, увидите ли вы в его показаниях то, что увидел в них я.

— Думаю, что да, шеф. Зачитываю: «Я был готов заплатить Варваре Васильевне, — господи, какое варварское имя, — за то, чтобы она повлияла на финансовую оценку моей компании в благоприятную сторону и этим помогла бы ей получить кредит банка, с которым мы сотрудничали в целом успешно, на более благоприятных финансовых условиях». Господи, что за чудовищный язык. Я очень хорошо понимаю вас, шеф, это оскорбительно, когда так обращаются с языком.

— Не отвлекайтесь на эстетику, Чарльз. Как вы оцениваете возможность повтора Сериковым своих показаний констеблю Смиту?

— Так, так, думаю. Шеф, вы гениальны, как всегда! Это не только показания на Барбару. Это его собственная явка с повинной. Я, мол, шимпанзе, совершенный criminal, признаюсь, что имел намерение совершить преступный акт, называемый дача взятки. Он совсем идиот, чтобы такое написать на бумаге, когда его обрабатывали в Канаде?

— Не знаю, не знаю, как это получилось. Я где-то слышал, что в Уголовном кодексе русских записано примерно следующее: если лицо, имевшее намерение дать взятку, не осуществив это намерение, сделало признание об этом намерении, то его нельзя за это намерение преследовать. Почему нельзя, мне лично совершенно непонятно, но это же варварская страна. Уверен, что этот варвар ни на минуту не усомнился в том, что их Уголовный кодекс — далеко не Библия, но что взять с русского уголовника, они, говорят, все так считают. Не мне вам, Чарльз, разжевывать, что это признание — готовый состав преступления по нашему уголовному праву. Ничего не надо дорабатывать, доделывать, проверять, сам все рассказал и сам сделал себя субъектом уголовного преследования в Британии.

— Совершенно справедливо. Если он это повторит — прежде всего, снимется вопрос о том непонятном способе, которым его первое признание попало к «Марте». Констебль Смит сможет тут же предъявить ему обвинение и начать судебное разбирательство.

— Конечно. И тут уже наша Служба королевских прокуроров, CPS, не должна сплоховать. Это профессионалы высокого класса, Чарльз, и я отношусь к ним с глубоким уважением. Они сумеют напрячь свои мозги и сформулировать для констебля Смита солидный запрос об экстрадиции Барбары по делу, по которому и она, и Сериков, уже заключенный к этому моменту у нас под стражу, будут проходить соответчиками. Уже неплохо. Мы, британцы, выполнили свой долг, разоблачили очередное дело о русской мафии, Сериков будет сидеть в тюрьме, давая показания, газеты будут выть, не переставая, что русские опять покрывают мафию, нарушают все международные договоренности о правовой взаимопомощи… И тем не менее… Как сказано, это лишь основа, первый шаг.

— Шеф, неужели вы видите еще что-то?

— Вижу, Чарльз, но это между нами, чтобы бюрократия Форин-офиса опять не разрушила наши безупречные построения. Поэтому пока давайте ограничимся решением уже согласованной задачи. Параллельно и без промедления, начните работу с агентом БНД, — Джулиан указал на фото Рольфа. — Полностью ли он оборвал свои нити с Барбарой? Или они по телефону и Интернету о любви воркуют на птичьем языке, чтобы констебль Смит ничего не понял? Только ли это о любви, а птичий язык — способ защиты лишь от Смита? А Сериков, когда мы с вашей помощью его прижмем, тоже может припомнить, что он с Рольфом много чего интересного обсуждал… Вы же сами, когда формировали досье Серикова, докладывали мне, что он несколько лет занимался каким-то бизнесом в Гамбурге. А в Гамбурге, дорогой мой Чарльз, родился и вырос Рольф. Не случайное совпадение, увы, не случайное… Но это лишь стратегическое направление, и у нас с вами этого разговора никогда не было. Пока говорить дальше не о чем, но все и так ясно, and life is beautiful.[43]

— Потрясающе, шеф, мне все понятно… Но считаю, что констебля Смита нельзя посылать к этому орангутангу.

— Я это и не предлагаю, Чарльз, для этого у вас есть свои люди.

— Кстати, для оперативной документации орангутанг — слишком длинно. Предлагаю просто и без затей ape — обезьяна, подражатель высших особей. Когда старик Шекспир сказал «What’s in a name?», думаю, он погорячился. Имя не только раскрывает суть особи, оно ее формирует. Взять хотя бы эту Барбару…

— Чарльз, вы опять отвлекаетесь. Повторяю, к «Обезьяне» надо послать нашего человека, не из полиции. «Обезьяна» должна, по сути, повторить весь сюжет, который летом прокрутили канадцы. Так, влегкую. Просто повторите, мол, сэр, все, что вы и так уже сказали. Как это, не хотите повторять? А зачем же тогда говорили? А вот теперь тупоголовые британские полицейские размышляют, вынести ли вам благодарность за установление истины, со всеми для вас вытекающими в Канаде индульгенциями, или не привлечь ли вас к ответственности за ложные показания, а проще за клевету. Также со всеми вытекающими в Канаде последствиями, но уже иного сорта. Так все просто, что даже обезьяна поймет. Главное, чтобы не пахло полицией.

— Конечно, шеф. Хоть я и не согласен с Шекспиром, но, что касается полиции, тут действительно роза пахнет розой, хоть розой назови ее, хоть нет.

Глава 10

Ромео и Джульетта. Акт второй

Месяц спустя Мэтью снова сидел в самолете, который теперь летел не на запад, а на восток, назад к Варе. Опять накопилось много материала, настала пора забивать последние сваи в конструкцию защиты. Как и по дороге с востока на запад, Мэтью раскрыл «Мастера и Маргариту». В Лондоне не хватило времени и эмоциональных сил прочесть этот фантастический во всех смыслах роман. Там он по уши увяз в текучке. Крутился целыми днями с другим своим клиентом, пакистанцем, который ввозил в Англию картошку по подложным накладным. Пакистанец был труслив, вонюч, частенько всхлипывал на допросах и утомлял Мэтью тем, что у него на каждый чих было по сто бумажек, чеков, контрактов, счетов, которые он все норовил подсунуть полицейским, чтобы те увидели, как чисто он вел свой бизнес и как скрупулезно делал возвраты НДС. Мэтью буквально хватал пакистанца за руку, сто раз повторяя, что он, Мэтью, сначала сам должен оценить каждую из них. Бумажек было несметное количество, помощник Мэтью проверял их ночи напролет, и все время выяснялось, что все они были примитивной липой, которая сама по себе была красноречивей многих прямых улик. Лучше бы он, начисто лишенный криминального таланта, вообще не плодил бы этих «документов», не производил бы на свет голимое фуфло. От его кейса пахло пылью, мокрой мешковиной, подгнившей картошкой, еще чем-то склизким, но Мэтью любил всех своих клиентов и занимался этим кейсом, как и всеми остальными в его жизни, с отдачей и на совесть.

Ясно, что погружение в мир пыльных мешков, равно как и познание его создателя, не способствовали чтению «Мастера и Маргариты». Отравлять картофельными запахами незамутненное, чистое и прохладное, как пенящееся шампанское, удовольствие от грандиозной мистификации, поставленной сатаной на Патриарших прудах, Мэтью, естественно, претило. Он читал роман медленно, как и все, чем он истинно наслаждался, только по выходным, сидя в кресле с шампанским перед камином своего дома в Сассексе, куда капризно удирал от Грейс, привозившей к себе в Кэмден на уик-энды своих детишек. После недели картофельных запахов Мэтью только детей по выходным не хватало. Слава богу, что это право на сибаритские выходные в Сассексе он сразу и, как всегда, без лишних споров оговорил, а Грейс все понимала, за исключением лишь того, что ее дети страшно избалованны и испорчены. Так что чтение романа растянулось на целый месяц, зато постижение его эстетики, в одиночестве, перед камином, медленно и дозированно, удивительно дополняло мысли о Варе. Их он также приберегал для чистого одиночества сассекских вечеров. Мысли о Варе доставляли самое большое наслаждение, когда он откладывал «Мастера и Маргариту», утомившись насыщенным, полным событий, интенсивным миром романа, и брал с полки наугад какой-то художественный альбом. Лениво листая его, он представлял себе Варю то на канале Венеции, то на фоне английского зеленого поместья, то в наряде от Chanel предвоенной моды, а то еще как-то…

Растянувшись в кресле самолета, взявшего курс на Москву, Мэтью раскрыл роман ближе к концу. Глава двадцать пятая. О том, как Понтий Пилат пытался спасти Иуду из Кириафа. Мэтью погрузился в мир каменного, раскаленного солнцем прокураторского дворца, где Пилат пил густое красное вино с начальником тайной стражи. Страж наслаждался устрицами и вареными овощами, а Понтий Пилат ничем не наслаждался, мучаясь жестокими приступами мигрени. Разговор Пилата со стражем был скуп и многозначителен. Оба знали, что их слушают чужие уши, да и друг другу они не доверяли, а лишь рассчитывали на ум собеседника и те общие цели, что у них были. Каждый из них был достаточно искушен, чтобы не раскрывать собеседнику большего, чем совершенно необходимо для решения общих задач. Собственные оценки каждый выражал намеками и особенно взглядами, которые посылались то в небо, то в щеку собеседника, то прикрывались прищуром. Язык двух мужей службы Кесаря. Действительно ли Пилат хотел спасти Иуду или только делал вид, а на самом деле отдавал безмолвное поручение обеспечить его исчезновение, притом чтобы не осталось никаких следов его, Пилата, причастности к этому? Сие оставалось недосказанным. Правильно ли понимал Пилата начальник тайной стражи, тоже было неважно. Важно лишь, исполнил ли собеседник то, что надо было исполнить.

Мэтью читал роман в полумраке уснувшего самолета. Дочитав до конца, сам погрузился в сон, а когда открыл глаза, его самолет уже нарезал круги, заходя на посадку в Шереметьево. Рассветное апрельское небо с серо-белыми облаками и робко пробивающимся сквозь них еще по-утреннему ленивым солнцем уже раскинулось над весенней Москвой. «Надо же, как прибавился день», — подумал он. Когда он въезжал в город, было уже совсем светло, машина неслась по простору еще спящей пустынной Тверской навстречу пестрым башням, стоящим на берегу Москвы-реки. Не хватало лишь разноцветной радуги, пьющей из реки воду. Мэтью думал о судьбе Иуды.

Он выспался и не без трепета спустился в бар, куда Варя, согласно полученному от нее тексту, должна была подъехать в полдень. Одно дело — последнее утро его прошлого приезда, совсем другое — то, что будет происходить теперь. Одному богу известно, что могло свариться в голове у Вари за месяц, прошедший с той ночи, когда они преодолели все мыслимые и немыслимые условности. Мэтью одинаково не желал и забвения происшедшего, и начала ведущей в никуда дороги выстраивания или выяснения отношений. Впервые в жизни у него не было плана действий, была лишь задача не выпустить ситуацию из-под контроля, не дать ей взорвать их общие планы. Полной уверенности в успехе не было, была лишь надежда на ум собеседника и на общие цели, которые у них были. Хотя бы из инстинкта самосохранения Варя не должна мешать ему решить эту задачу.

— Right, here I am again,[44] — сказал он, поднимаясь навстречу вошедшей в белом плаще Варе, но не целуя ее, как он обычно это делал при встрече.

— Успел выспаться? Ты вовремя прилетел? У нас весна, видишь, можно уже в плаще ходить. Хорошо, что Burberry плащи делает теплыми, как раз для ранней весны в Москве. — Варя оживленно тарахтела, размещая на диване свои вечные сумки.

— Сегодня ехал по городу, было совершенно светло. Проезжал удивительно красивое бледно-зеленое классическое здание, примерно конца ХIХ века. По правую руку от меня, стояло чуть в глубине и опоясывало площадь. С белыми элементами. Что это? В прошлые приезды я его не видел, было темно.

— Это здание Белорусского вокзала.

— У меня особое отношение к архитектуре вокзалов.

— Да, ты говорил.

— А ты как? Выглядишь, как всегда, чу́дно. Кстати, белый плащ тебе идет.

— Весна. Солнца много, капель и оттепель, и я чувствую, что хочу танцевать.

— Не уверен, что я выразил бы свое отношение к весне теми же словами, но неплохо сказано. Ну что, рассказывай.

— Оттепель, Мэтт. Это, пожалуй, самое главное. Тебе знакомо это понятие — «оттепель», thaw?

— Кажется да. Ты имеешь в виду период после смерти Сталина, правильно? Для нас это было бы важно. Надеюсь, в твоем случае это не временное явление?

— Я никогда не говорила тебе, как мне было ужасно трудно всю зиму. Уверена, ты знаешь по другим своим клиентам, что я имею в виду, — Варя тараторила, не делая пауз. — Все шарахаются от тебя, как от прокаженной. Не очень понимая, что именно происходит, но и не желая знать, потому что каждый инстинктивно хочет отстраниться от этого как можно дальше.

— Конечно, знаю.

— Ага. А сейчас понемножку, не все, но многие люди стали отвечать на мои звонки, встречаться, разговаривать. Даже помогать. Вопрос даже не в масштабах конкретной помощи, а вообще. Это подвижка в отношении ко мне и моей ситуации.

— Именно. Им требовалось время, чтобы немного охолонуть от первого шока и правильно оценить твою ситуацию. Кто-то из них вспомнил, что вообще-то у тебя в track record, в прошлом никогда не было коррумпированности. Рынок бы это давно знал, совершенно независимо от Инвестбанка. Про человека же все известно. У тебя бы тогда была совсем другая репутация. Политики стали отдавать себе отчет, что никому лучше не станет в этой стране, если будет считаться, что их посол в международном сообществе — преступник. К тому же каждый из личных, конкретных соображений прикинул, что и его самого это касается: любой, кто имел с тобой дело, переписывался или встречался, чей номер есть в твоей телефонной книжке, может представлять потенциальный интерес для следователя. Каждому стоит подумать, не захочет ли следователь поговорить с ним, когда они в очередной раз приедут на шопинг или навещать детей в оксбриджах.

— Интересно, об этом я, конечно, не думала. Может, ради этого все и делалось, а? Может, настало время поведать журналистам, как англичане подрывают собственную индустрию туризма и рынок недвижимости? Думаю, русская доля там не мала.

— Ты знаешь мое мнение о теории заговоров. Что касается пиара, я считаю его возможным, когда дело завершено, не раньше. Ты докурила? Пошли работать.

Они работали весь день, пока, как обычно в день приезда, после ночного перелета, Мэтью не начал падать головой на бумаги около девяти вечера. Он проводил Варю, тоже как обычно, до машины, вернулся в номер, лег в кровать, погасил свет. Да что ж такое, почему в Москве ему опять не спится? Тревожно-черное глубокое апрельское небо над Москвой-рекой, полная луна, за рекой яркий свет Кремля, Красной площади. В комнате снова жарко натоплено, как зимой, а когда открываешь окно, ночной, еще по-зимнему холодный воздух тут же вымораживает спальню. Мэтью закрывал окно, погружался в полусон, но наваливалась духота, перед глазами вставали то дворец Понтия Пилата, то разноцветные башни Москвы, то Варя в белом плаще. Зря ему тогда в Лондоне этот плащ Burberry показался обычной униформой русских. Он ей невероятно идет, делает еще моложе, освежая лицо… Мысли крутились вокруг Вариного кейса. Ими даже не надо было управлять, ему нечего было думать о его с Варей отношениях. Все будет так, как будет. Размышления о том, что она чувствует, или поиск слов для определения собственных ощущений — тоже пустое занятие. Ощущения от этого не изменятся, но могут приобрести разрушительный потенциал, следов которого пока, слава богу, не наблюдалось. Познание Вари продолжалось, но оно не требовало слов, оно уже миновало тот рубеж, когда размышления о том, добра она или нет, тепла или холодна, умна или глупа, правдива ли с ним, что-то прибавляли в его знании. Она — просто Варя, такая, какую он знал, какую любил. Любил ли он ее как женщину, или как человека, или как друга, или как умного клиента, — это вообще идиотские различия. Другого либо любишь, либо нет. Так же, как, впрочем, и себя. Так что тут тоже грани стерты.

— Ты помнишь, что мы сегодня идем в Большой? — Варя встретила его улыбкой, как всегда поджидая его на обычном месте, за кофе в баре.

— Еще бы. Большой, подумать только. You corrupt me.

— Просто не хочу отказывать себе в удовольствии сходить с тобой в Большой театр. Наконец-то в те дни, когда ты в Москве, в репертуаре подвернулось что-то стоящее. Это ничего, что Прокофьев?

— О чем ты говоришь! Русский балет! Может, «Лебединое озеро» было бы еще лучше, но и «Ромео и Джульетта» — подарок. Мне, кстати, нравится его музыка. Монументальная, выразительная.

— Мне больше нравится сама идея балетного изложения этой истории любви, а музыка как раз, на мой взгляд, чересчур тяжела, что ли… Это нежная, трепетная история, а музыка ее как будто подавляет. Не знаю, как лучше выразиться. Но это уже придирки.

— Даже не знаю, как смогу рассказать своим партнерам, что был в Большом на балете во время кейса. It’s decadent. Они скажут, что я все делаю напоказ. Пошли? Нам же на встречу.

Они действительно наметили на тот день несколько встреч. День прошел в переездах по Москве, Варя все время показывала ему по дороге что-то новое. Потом расстались — у Мэтью была телефонная конференция с Лондоном по картофельному кейсу. Варя уехала домой, сказав, что вернется в отель за Мэтью за полчаса до театра.

Большой, хоть и новое здание, произвел на Мэтью впечатление, а музыка и нежный, лирический балет приятно было смотреть вместе с Варей. «Очень, очень здорово», — прошептал он, когда занавес поднялся и они увидели, что балет поставлен, слава богу, в классических традициях, а не в современном антураже минималистских декораций, что они оба находили примитивным клише для передачи вневременности, вечности классики.

— Пойдем, выпьем что-нибудь, — они с Варей пробирались в антракте к фойе. — Я в полном восторге. Подумал сейчас, знаешь о чем?

— О Шекспире?

— Когда мы думаем о нем, для нас это, прежде всего, Гамлет, Макбет, согласна? А эту бесхитростную историю любви мы, с высоты нашего возраста и понимания глубин шекспировского гения, как-то отодвигаем на второй план, правда?

— Наверное. В ней нет ничего непостижимого. Сама интрига драмы проста, мы все в юности переживали и наблюдали такие драмы. В этой пьесе только прелесть формы, а мы ее как-то забываем.

— Вот именно. Да это и не драма, если смотреть глазами современного человека. Это чистая красота. Поэтому, кстати, передать это способен только балет, оперу представить просто немыслимо. Тут все о форме, тут прелесть именно в форме передачи чувства. Как и в поэме. Ведь все сказано этими словами: «What’s in a name?..»

— «…that which we call a rose…». Девочка с балкона рассуждает о форме выражения своих чувств, — Варя подняла на Мэтью глаза. — А дальше, послушай только: «Romeo would, were he not Romeo call’d, retain that dear perfection which he owes…»[45] — Варины глаза разговаривали с его, Мэтью, глазами. — «Romeo…» — еще раз почти выдохнула она.

— Какая пронзительная передача чувства, — сказал он.

После балета они вышли на площадь.

— Я не прочь пройтись, если ты дойдешь до отеля на своих каблуках.

Они пересекли Охотный ряд, прошли по Третьяковскому проезду, вышли на Красную площадь. Обсуждать, почему они идут рядом, вместе, в сторону отеля, не было надобности. Так обоим хотелось.

— Кстати, о каблуках. Сегодня в театре ты выглядела very impressive. Это красное платье-футляр. Я просто крякнул, когда снял с тебя… пальто. Вспомнил Джулию Робертс, когда она в Pretty Woman шла в оперу в длинном красном платье. Помнишь ее слова: «Если я вдруг потом забуду, хочу тебе сейчас сказать, какое я получила удовольствие». Это уже я от себя повторяю: спасибо тебе за Большой.

— Когда наконец откроют главное здание, даю слово достать билеты на «Лебединое озеро». Очень может быть, что это будет одно из первых представлений, нагрянет весь бомонд, билеты потребуют усилий. А ты дай слово, что, в каком бы состоянии ни был к тому времени наш кейс и как бы ты ни был занят другой работой, прилетишь в Москву.

— Brilliant project. What are our other projects?[46] Мы обязательно должны сходить на «Лебединое озеро» Мэтью Боурна. Где лебедей танцуют мужчины. Балет, развенчивающий миф о том, что лебедь — это нежная женственная птица.

— Ты же знаешь, это было у меня в списке еще в Лондоне. Мужская сила, передающая истинную агрессивность лебедей.

— Потрясающая по экспрессии постановка. А еще у нас с тобой намечены тернеровские закаты на море в Сассексе. И конечно же шампанское перед камином.

— Могу только повторить, Мэтт… «Ты знаешь, все в твоих руках…».

— Кстати, я уезжал читать «Мастера и Маргариту» именно в Сассекс.

— Дочитал? В восторге или просто понравилось?

— Я редко испытываю восторг. Но мне очень понравилось. Крепкая, захватывающая и красивая книга. Дочитал ночью в самолете. После этого думал про то, как убили Иуду и кто он на самом деле. Партнер Иисуса по выполнению его миссии или простолюдин, орудие Провидения, как его изобразил тот художник, — помнишь, в Третьяковке?

Они дошли до отеля, зашли в лобби.

— Выпьем еще что-то?

— Ага.

— Ты что будешь?

— Водку с клюквенным соком.

— Я тоже, пожалуй. Никогда не ценил водку с клюквенным соком, но в Москве это вкусно. Может, и правда, все дело в форме, которая облагораживает содержание? Martini glass…

Они присели в баре, который уже осточертел обоим. Варя выкурила сигарету. Затушила окурок. «Пойдем?» — спросил Мэтью, поднимаясь с дивана. «Пойдем». Они стояли в лифте, она в красном оперном платье, он в своем вечном черном блейзере. Смотрели на бегущие огоньки этажей на пульте. Дверь лифта открылась, они пошли по коридору, Мэтью открыл дверь номера, Варя зашла, положила свою черную сумочку-клатч на стойку, повернулась к Мэтью. Тот, закрыв дверь, подошел к ней, обнял, дотронулся губами до ее лица.

— У тебя новые духи?

— Это те, которые ты мне привез в этот раз. Ты ошибся, это не мои обычные Jo Malone.

— Мне нравится этот новый запах. Удивительно сентиментальный…

Слов больше не было, пока не рассвело за окнами.

— Ты поспи еще, — сказала она, поцеловав его сонного около семи, — я съезжу домой и вернусь, как обычно к десяти.

Мэтью открыл глаза, провел рукой по ее лицу, поцеловал в плечо, посмотрел в глаза:

— В десять в баре. Как обычно.

Новый день заполнили новые встречи, около трех выдалась пауза, они сидели за поздним ланчем в ресторане «Мистер Ли».

— Интересно, сколько должен продлиться наш кейс, чтобы исчерпать твой бесконечный список грандиозных ресторанов. Каждый раз разный.

— Он бесконечен. Это Москва, Мэтт. Город чудес в стране чудес. Рестораны будут открываться быстрее, чем ты будешь успевать летать сюда.

— Я все три дня думаю об одном и том же, по ассоциации с… Неважно. Мы с тобой как-то упустили тему Серикова. Поговорили и оставили. А ведь надо, чтобы он каким-то образом довел до следователя, что написал свой донос под давлением Гонзалес и Шуберта.

— Я не представляю ни как его найти, ни кто с ним мог бы поговорить. Я видела его один раз в жизни.

— Искать его можно поручить детективному агенту. Я не был уверен, что это необходимо, но сейчас все больше в этом утверждаюсь. Если, так же по дури, как и в первый раз, он повторит констеблям то же самое, то нанесет огромный вред не только тебе, но и себе самому. Поэтому мне надо как можно скорее связаться с его адвокатом. Сериков настолько crazy, что, возможно, написал Гонзалес свой донос, даже не посоветовавшись со своим адвокатом, если у него вообще есть адвокат. Все может быть — настолько этот человек не адекватен. Я совершенно не собираюсь его ни к чему призывать, это этически не допустимо и может тебе повредить. Я просто хочу каким-то образом связаться с адвокатом Серикова. Адвокат должен — в отличие от Серикова — понимать, к каким последствиям для его клиента приведет его возможное показание констеблям, что у него было намерение дать тебе взятку.

— Мэтт, а как он может отказаться от таких показаний? Понятно, что он оговорил меня под давлением Шуберта. Но если он откажется от этих слов, значит, признает, что они были клеветой?

— Поэтому-то его собственный адвокат и должен понимать, как развивались события. Пусть он принимает решения, исходя сугубо из интересов Серикова, но он обязан знать правду от коллеги, а не от своего невменяемого клиента. А правда состоит в том, что Серикова вынудили написать донос. Кто и каким именно образом — меня это не интересует. Мы с тобой ведь знаем, что это донос, клевета. Сериков тоже это знает. Он может рассуждать так: «Если я сейчас скажу иное, то это будет мое собственное признание в клевете». А адвокат, если у него есть вся картина, объяснит ему: «Нет, Сериков, тебя вынудили написать нечто, поэтому тебя нельзя обвинить в клевете. А вот теперь, чтобы самому не оказаться участником сделки, именуемой взятка, в твоих интересах сказать правду». Если Сериков станет настаивать на правдивости своего доноса, то он и есть инициатор преступления. Я не исключаю, что он настолько примитивен, простолюдин, иными словами, что сам до этого не додумался и не проконсультировался с адвокатом.

— Так ты хочешь нанять детектива? Чтобы найти Серикова?

— Не его, а его адвоката. Это огромная разница. Я уже дал соответствующее поручение своему офису.

— Это же сколько будет стоить…

— Не так уж и много. Особенно если ты прикинешь, что в случае удачи мы сократим кейс не меньше чем на месяц. Ты на мне больше сэкономишь.

— А когда ты его найдешь, что будет?

— Полечу в Канаду, чтобы поговорить с его адвокатом. Не с Сериковым, конечно, — это могут расценить как давление на свидетеля. Думаю, у Серикова все же есть адвокат. Мы же читали в докладе Шуберта его жалобу, ясно, что там англоязычный юрист потрудился. Разве что сама Гонзалес ее написала? Нет, это уже слишком sinister.[47] Это опять толкает нас в сторону теории заговоров.

— А я уже и не знаю…

— Как бы то ни было, я могу считать, что получил на эту затею добро любимого клиента? Который меня вчера даже сводил в Большой театр? А какой сюрприз ты мне приготовила сегодня вечером?

— Я так тебя люблю, ты просто не представляешь, ты такой смешной, так легко переходишь от работы к несерьезному разговору. У тебя все получается легко, шутя, так изящно, — Варя выпалила это почти скороговоркой, чтобы слово «люблю» утонуло в общей конструкции длинной фразы. При этом она смотрела куда-то в щеку Мэтью одним глазом и на пагоду в центре ресторана за его спиной — другим. Тем не менее Варя заметила, как краска слегка прихлынула к его лицу, как чуть дернулся его чувственный, девичий рот, как спустя буквально две секунды краска схлынула с лица. Перед ней снова сидел ее обычный Мэтью.

— Главное, чтобы тайный агент, тьфу, детектив, был правильный. Я должен ему очень точно поставить задачу, чтобы он понял, что нужно делать. И исполнил это…

— Ага. А я к вечеру придумаю тебе какой-нибудь новый сюрприз.

Поздно вечером они сели в машину и поехали по набережной. На противоположном берегу реки сиял вечерний красочный Кремль. Попетляв в лабиринтах Якиманки, водитель остановил машину в переулке, стиснутом фабричного вида зданиями.

— Как в Лондоне на южном берегу Темзы — конвертированные склады. Удивительно, что у вас такие же переулки и тоже рядом с рекой.

— Или как в Трайбеке в Нью-Йорке. Та же самая идея.

Едва они открыли дверь ресторана «The сад», едва увидели ступеньки лестницы, ведущей к старому, большому потрескавшемуся буфету, подобному библиотеке, с коллекцией винных бутылок вместо книг, как Мэтью уже все понял и оценил.

— Достойно, опять удивительно. Ваши рестораторы на выдумки действительно неистощимы. Архитектура огромного пространства бывшего склада или фабрики и гигантский сад. А чтобы подчеркнуть продуманность декора — колонны. Кстати, не уверен, что они мне нравятся, но место грандиозное. И огромное. Но это не простор вокзала или, упаси боже, французского бистро, а скорее приглушенный намек на роскошь дворца. Сквозь обильную орнаментальность проступает римская мощь.

— Да, но без золотой помпезности, как в «Турандот».

— Тут краски правильные: серое, цвет песчаника, коричневое… Когда мы с тобой в первый мой приезд зашли в «Турандот», я, конечно, обомлел. Но тут же подумал, что посмотреть интересно, а есть я бы там не смог, все-таки полный китч.

— А здесь как раз хорошо общаться, правда? Сад располагает к неспешному разговору. Расскажи мне о себе.

— О себе? Тоже мне предмет.

— У нас такая интимная близость отношений клиента и адвоката, и я уже полгода тебе рассказываю о себе все. Ни один мужчина не знает обо мне столько, сколько ты. Я чувствую себя слегка раздетой от этих признаний. It’s time to reciprocate.[48]

— Ну что ж… Мы с Мэгги познакомились еще в университете. Я говорил, кажется, что она агроном. Попросту фермер. Сначала она работала в Шропшире, потом на «Макдоналдс», контролировала качество картофеля. Ко всему прочему, еще сделала landscaping моего дома в Сассексе.

— Твоего дома?

— Да, моего дома. У нас не было общего.

— Несмотря на пятнадцать лет вместе?

— Нас обоих это устраивало.

«А кого и когда это перестало устраивать?» — подумала Варя.

— Заказать тебе еще водки? — спросил Мэтт.

— Только за компанию, если ты будешь еще шампанское.

— Буду. До сих пор не знаю, кстати, произносится ли в «Moet et Chandon» связка «et».

— А теперь ты считаешь, что твой дом где? В Сассексе или в Кэмдене? Или в Сазерке?

— В Кэмдене квартира Грейс… Но на неделе я чаще всего там. Если бы я еще жил у себя в Сазерке, это бы просто не работало.

— А дети?

— Она забирает их, как правило, только на выходные.

— Ты часто проводишь выходные в Сассексе?

— Почти всегда.

— Ты любишь детей?

— Скорее нет, чем да. Как и многие люди. Просто большинство не задумывается, нужны ли им дети, а руководствуется инстинктами. Я думаю, что большинство родителей надо бы лишить родительских прав.

— Я тоже была плохой матерью.

— Это неправда. Ты доказала, что это не так, уже тем, что твой сын состоявшийся счастливый человек. У тебя самой были просто удивительные родители, у меня тоже, при всех странностях моего отца. Я считаю людей, подобных тебе и мне, везунчиками. Поэтому снисходительно отношусь к тем, кому в жизни повезло намного меньше, они выросли в лучшем случае обычными, неинтересными людьми, а то и просто уродами или даже преступниками.

— Ты считаешь, это заслуга родителей? Есть предел, который они могут дать детям. Человек развивается сам.

— Заслуга родителей уже хотя бы в том, что они дали нам правильный набор хромосом для развития. Любой, у кого есть хоть сколь-либо пытливый ум, mental wit, теоретически способен развиваться. На практике для этого нужна огромная мотивация, отсутствие лени, смелость и многое иное.

— Это тоже обязаны дать родители?

— Они это либо дают, либо нет, обязаны — не совсем правильное слово. Но тем, кому родители это дали, я считаю, повезло.

— Ты всегда работал над своим развитием?

— Всегда.

— Потому что для тебя главное — познание, — то ли спросила, то ли констатировала Варя.

— Пожалуй. Для тебя, видимо, нет. Ты и так все знаешь от природы.

— Ну что ты, Мэтт! Мне столько недодала моя советская родина, что пришлось срочно догонять: я вошла в новый мир, его надо было познавать. Хотя бы для того, чтобы получать от него удовольствие.

— Вот именно. Познание — это удовольствие. А это ничего, что я совсем не люблю, не могу и никогда не буду кататься на лыжах?

— Должны же мы хоть чем-то отличаться…

Глава 11

По ту сторону пруда…

Штаб-квартира ФБР, 935 Пенсильвания-авеню,

Вашингтон

…тоже кипела работа и «страсти по Матфею». «Вот, никто меня не слушал», — ныл на каждом совещании начальник стратегической группы секции стран СНГ и Восточной Европы Оперативного Департамента. Сейчас он с постной миной сидел вместе с руководителем секции, своим непосредственным начальником, Эндрю и Стивом на Пенсильвания-авеню, в управлении уголовных расследований криминально-следственного отдела ФБР, в кабинете какой-то мелкой сошки, даже не специального агента, а так, помощника начальника управления по чему-то там беловоротничковому, и слушал, как его шеф вынужден оправдываться перед этим белобрысым Крисом. Эндрю старался быть на высоте:

— Каждый проект надо доводить до конца. Подумайте, какие будут оценки. Нас с вами упрекнут, что мы предложили бездарную разработку, — это раз. Убедили в ее целесообразности Джека и Госдеп, в результате чего их подставили, потому что они уже всем рассказали, что русские продвигают темного и подозрительного человека, — это два. Запороли исполнение того, что сами предложили, — это три. Попутно засветились на немцах, при этом ничего не добившись, и разругались с британцами, — это уже для полной картины. Вопросы есть? Нет. Значит, продолжаем…

— Ну, положим, разработку, которую вы сами назвали «бездарной», предложили не мы, а вы, — бросил участливо белобрысый Крис.

— Но мы же одна команда… Продолжаем, значит. Стив, что у тебя?

— «Марта» уже сделала все, что смогла, шеф. Я не вижу, какие новые задачи ей можно поставить.

— Так, ясно. Ты, конечно, еще за это получишь, но не сейчас. А ты что, теоретик?

— Я уже высказал свое мнение, — заныл начальник стратегической группы. — Хоть мы и оказались невольными инициаторами этой разработки, мы свою задачу давно и качественно выполнили, и как минимум с конца прошлого года это сугубо дело ФБР. Вообще-то это изначально было их дело.

— Да вот он сидит напротив тебя, ФБР, что тебе еще надо! Ну скажи ему в глаза, что он козел, я с удовольствием послушаю.

— Да, я считаю, что… Я рад нашему сотрудничеству и тому, что мы работаем вместе, и тому, что Крис сейчас с нами, так и должно быть. Теперь именно ФБР должно обеспечить динамику «Операции „Барбара“». Давайте послушаем Криса и его коллег.

— Ну, спасибо, что дали мне слово в моем собственном кабинете. Мы, кстати, не возражаем полностью взять на себя ответственность за эту операцию. Нам понятно, что делать дальше.

— Отлично. С нами поделитесь?

— Для этого и пригласили, — беловоротничковый белобрысый Крис взял инициативу в свои руки. С Лэнгли часто так. Идею им спустили в готовом виде из Госдепа, а придумал все это вообще Белый дом, они только на бумажке все изложили. И тут же спихнули все в Бюро, в криминально-следственный отдел. А потом только продолжали путаться под ногами и не подпускали к своему агенту. А дальше — хуже. Каким-то образом, — они у себя в ФБР даже не поняли, как это произошло — Лэнгли blew up everything, все проспал в ночь под Рождество, инициатива перешла к британцам, а им в Бюро спустили оскорбительное указание арестовать Барбару. Вы, мол, арестуйте, а мы из Лэнгли дадим вам потом конкретные дальнейшие указания. Кто ж такое потерпит? Но, дело общее, худой мир лучше доброй ссоры, нечего на таком незначительном вопросе начальство расстраивать распрями…

— Это Дэйв, непосредственный исполнитель, он вам все сейчас расскажет, — представил Крис своего коллегу.

— Мы вообще-то опирались на материалы, поступившие от вашей «Марты», — начал Дэйв. — Странно, что вы сами этого не увидели в докладе Шуберта. Еще за год до начала «Операции „Барбара“» тот русский, который живет в Канаде, Сериков, готовил для Инвестбанка в Лондоне другой, нефтехимический проект, от имени совершенно другой компании из Западной Сибири.

— И уже тогда вступал в контакт с Барбарой?

— Нет, все чуть сложнее. Контакта с Барбарой мы не установили. Но не исключаю, что мы обнаружим его в будущем, если плотно поработаем с обоими в надлежащем формате. Сериков привлек к подготовке проекта консалтинговую компанию, зарегистрированную в Нью-Джерси. Обычная шарашкина контора русских иммигрантов, зарегистрированная по домашнему адресу владельца. Тот, первый, проект в Инвестбанке так и не пошел, о чем-то они там не договорились. Но в материалах, поступивших по вашим же каналам от вашей «Марты», обнаружен любопытный контракт между компанией Серикова и этой консалтинговой фирмой. Не понимаю, почему вы не обратили на него внимание. Контракт-то у них был на пять миллионов! Чего такого консультанты могли наработать на пять миллионов, а? Совершенно отмывочный контракт. Вопрос, куда деньги слили.

— Думаете, Барбаре?

— Не думаю, потому что думать вредно. Полезно работать. Деньги по контракту были получены не все, но большая их часть. Значит, Сериков кинул консультантов на остальные. Уже неплохо. Полученные же деньги разошлись вот куда, — Дэйв раздал всем присутствующим по листочку. — Верхние три адресата понятны — это исполнители консалтинговой компании, но тут всего двести тысяч на всех…

— Кстати, как называется эта компания?

— Неважно. Наш Крис большой поклонник Чехова. Я сам не читал, но разделяю его высокие оценки. Она проходит у нас под названием «Каштанка». Это собака такая, в каком-то рассказе Чехова.

— То есть вы хотите сказать, что следы компании ведут к агенту БНД Рольфу? Вот теперь я все начинаю понимать. Именно поэтому Барбара называла его «Собака»…

— Отдаю должное вашей проницательности. Нет, в БНД эти следы пока не ведут. Но ассоциация с собаками и следами — это эстетично.

— Don’t be so fucking arrogant.[49] Вы быковать сюда пришли?! — заорал Эндрю.

— Допустим, не мы пришли, а вы, — вставил Крис. — Но давайте не будем отвлекаться. Сами сказали, мы одна команда.

— Позвольте, я продолжу…

— Нет, а чего вы так раздулись? Говорите загадками, оскорбляете.

— Не я сказал «fucking»…

— Break, — сказал Крис. — Мы так будем до утра сидеть. Дэйв, продолжай давай. Парни забыли пока про БНД.

— Так мы и забыли, мы с немцами вообще один раз всего поговорили, они самоустранились, мы доложили Госдепу…

Крис проигнорировал эту ремарку:

— Дэйв, а что после верхних трех строчек?

— После них еще три. Деньги отправлялись офшорам. Мы сделали запрос относительно их бенефициаров. С учетом того, насколько медленно двигаются запросы, мы пока не дошли до конечных бенефициаров двух участников схемы, потому что наткнулись на траст, но эта работа идет своим чередом.

— Так есть там Барбара или нет?

— Nothing personal, but this is not the point.[50] Деньги — по последним трем строкам — ушли на компании, которые вообще не участвовали в работе «Каштанки» по консалтинговому контракту. То есть как минимум два миллиона ушли налево, а «Каштанка» это прокрутила. Налицо отмывание денег. «Каштанкой» и Сериковым.

— А при чем тут Барбара?

— Налицо преступление, а участвует в нем Барбара или нет, это другой вопрос.

— Это для вас он другой, вам бы только в дерьме копаться. Вот и занимайтесь своей работой. Эндрю, я не понимаю, при чем тут мы? — произнес Стив.

— Мы будем заниматься своей работой, — невозмутимо продолжал Крис. — У нас есть все основания произвести арест владельца «Каштанки». Но только из уважения к вашей задаче мы этого пока не сделали, а просто ведем за ним наблюдение.

— Вот спасибо, уважили. Нас эти ваши бенефициары бенефициаров не интересуют. Это дело полиции, то есть ваше. Мы разработчики «Барбары».

— Вы не разработчики, а…! — Крис взорвался-таки. — Мы только ради вас стараемся все это связать! Вы можете говорить спокойно, без истерик? Мы сейчас арестуем и владельца «Каштанки», и его партнеров, о’кей? Они нам все, как миленькие, расскажут про все эти строчки и всех бенефициаров, о’кей? Мы за три дня докажем преступление, о’кей? Даже, скорее всего, установим, что Сериков заставил «Каштанку» перевести на собственные компании большую часть того, что он заплатил «Каштанке» по контракту. Заплатил-то он три миллиона, хотя там работы, дай бог, было на триста тысяч, если не на тридцать. Мы-то свое дело сделаем, не волнуйтесь. А если там нет Барбары?

— Вот именно, если ее там нет?

— Да что ж такое, господи помилуй! Увязать сугубо наше дело «Каштанки» и Серикова с относительно более «вашей» операцией «Барбара» можно только при помощи самого Серикова. Рассказываю по шагам, как для… Короче, Серикова надо опросить — не допросить, а именно опросить — по двум сюжетам, по «Каштанке» и по «Барбаре» одновременно. На «Каштанке» его расколоть — это вообще не вопрос. А по «Барбаре» в рамках этого опроса он должен дать нам свежие показания. Пусть там будет все то же самое, что он рассказывал «Марте» и Шуберту прошлым летом. Пусть ничего иного. Но это будут свежие показания, которые он даст без давления со стороны вашей «Марты», которые сразу окажутся у нас, что даст нам возможность открыть уголовное преследование его по «Каштанке» раз и по взятке Барбаре — два. Она будет по этому уголовному кейсу проходить как сообвиняемая, а заодно и как подозреваемая по «Каштанке». Это мы все увяжем, будьте спокойны. Убежден — на этом основании мы сможем утверждать, что именно в нашей юрисдикции Барбара совершила более тяжкие преступления, а также сможем забрать дело у британцев и сами потребовать экстрадиции Барбары из России. Британцы там, имея все возможности, уже три месяца спят, а мы продвигаемся вперед. Теперь понятно?

— А что мы тогда совещаемся, а не действуем?

— А то, что для опроса Серикова мы не можем послать официальное лицо из ФБР или вообще из Department of Justice. Это должен быть внешний человек. Самый лучший кандидат для этого — Шуберт. Он наш, фэбээровский, он в теме, он просто умный, надо отдать ему должное. Но мы не можем его сами привлечь. Он не согласится выполнять задание ФБР. Он теперь в «Питер, Шварц» такой stinking важный стал, так боится руки замарать, в конфликт интересов войти… Для того чтобы отправить его к Серикову, нам нужна ваша «Марта». Она — единственный человек, который сможет уговорить, точнее, побудить Шуберта. Она должна сообщить Шуберту, что ее руководство, этот гнилой президент, понял, что совершил политическую ошибку, передав служебное расследование по Барбаре полиции, что тот просто рвется всем рассказать, что это не банк, а Шуберт все слил в полицию за спиной банка. Тогда Шуберту конец. Поэтому она, «Марта», берется уговорить президента, а Шуберт должен ей оказать встречную услугу и смотаться к Серикову в Канаду как частное лицо. Так, небрежно, по-дружески поговорить с Сериковым, обмотавшись проводами. Что, Шуберт Серикову голову не заморочит?

— А зачем такая сложная конструкция?

— Потому что только Шуберт может приехать к Серикову как старый добрый знакомый. Тогда он не подумает взять адвоката, и это главное. Он со страху от сюжета «Каштанки» все расскажет и по «Барбаре» тоже. Но только вне рамок формального следствия. Если это будет официально или если к нему поедет не Шуберт, знакомое и понятное ему лицо, разговор будет в присутствии адвоката, а это совсем иной разворот. Шуберт же Серикова в первый раз чудесно, просто мастерски развел, и парень по существу честно признался, что он взяточник, замыслил преступление, хотел втянуть в него русский офис в банке. Адвокат ему все это объяснит, и никогда Сериков подобной чуши в официальном формате не повторит. Я, кстати, совершенно уверен, что если мы сейчас не сыграем на опережение, то адвокат Барбары эту возможность может нам и заблокировать. Он может войти в контакт с адвокатом Серикова, с тем чтобы тот оградил Серикова от возможного повторения роковой для него ошибки. У Барбары нехилый адвокат, Мэтью Дарси. Вы, конечно, не знаете, ну да ладно. Кстати, у Шуберта с этим Дарси свои личные счеты по одному давнему делу. Даже в этом смысле Шуберт будет заинтересован, чтобы дело Барбары перешло к нам с той стороны пруда, из Британии. Чтобы Дарси в Лондоне зубами щелкал от бессилия вытащить своего клиента. Вот такая картина маслом, как говорится в одном русском кинофильме.

— Ты, Крис, смотрю, большой знаток русской культуры.

— Да, это вам не Голливуд, у русских, хоть и редко, но попадаются крайне интеллектуальные штучки. Кроме пальбы и сюжеты закручиваются. И название не хуже «Каштанки». «Ликвидация»… Да-а, жаль, что это все не по вашей части. Короче, вы сами поставите «Марте» задачу, ничего не перепутаете? Как это русские говорят? «Они живут на хуторе, а там все перепутали». Не знаю, что такое «хутор», зато в рифму. Или вы нас попросите, чтобы мы вашего агента проинструктировали? Раз уж мы одна команда…

* * *

— «Марта», это Стив. Надо, чтобы ты приехала в Вашингтон. Срочно…

Через день Стив уже встречал Марию в аэропорту Даллеса. Не дав ей даже разместиться в отеле, сразу через Memorial Bridge повез ее к Крису на Пенсильвания-авеню. После всех этих «каштанок», «собак» и «ликвидаций» Стив не хотел брать на себя лишние риски. Пусть уж этот белобрысый умник Крис сам поговорит в его присутствии с «Мартой», а он, Стив, лучше послушает…

На следующий день Мария сидела в лобби своего «Хаятт отеля» и поджидала Шуберта. Накануне, когда она позвонила Шуберту по телефону, тот галантно пригласил ее поужинать, но Мария отказалась. Она нервничала. Шуберт, который за последние полгода окончательно преобразился из голодной амбициозной ищейки Департамента юстиции с окладом в семьдесят тысяч в лоснящегося, с семизначным годовым доходом партнера одной из ведущих юридических фирм, намерен играть с ней в светские игры, как с полной дурочкой. Мария это хорошо понимала. Они и так по окончании его работы в «Операции „Барбара“» расстались натянуто. Теперь он все будет делать, чтобы увильнуть от предметного разговора. Поэтому никакого ужина. Поговорят по-деловому в лобби ее отеля, не принц датский, придет, куда денется. Она была особенно строго одета, собранна, ее левый глаз прищуривался от напряжения больше обычного. Когда Шуберт, войдя, попытался предложить хотя бы выпить в баре, — было почти шесть, — она сухо отказалась, чтобы не дать Шуберту растекаться мыслью по древу.

— Ричард, вы должны нам помочь. Более того, тем самым вы, по сути, поможете и себе.

— Только не говорите мне, дорогая Мария, что вы ради меня приехали в Вашингтон.

— Конечно, не ради вас, я приехала на консультации в Международном валютном фонде по регулированию офшорных юрисдикций. Но поскольку я дорожу нашими отношениями, Ричард, я уже давно подумывала, что, как только окажусь в Вашингтоне, надо будет с вами поговорить. Мы с вами завершили работу по «Операции „Барбара“» с каким-то оттенком неудовлетворения. Между тем мы с вами коллеги, должны общаться, доверять друг другу. Сейчас представляется прекрасная возможность все поправить.

— Вы мне тогда, с одной стороны, связали руки, Мария, а с другой — начали требовать невозможного…

— Ричард, мы, конечно, можем снова начать выяснять, как это получилось, что жалоба, легшая в основу вашего расследования, оказалась несколько неоднозначной…

— А я-то тут при чем? Вы же мне ее выдали уже задокументированную. Я и крутился на телеконференции с этим типом как мог, он, если вы помните…

— Вот именно это и стоит поправить. Чтобы у вас было полное удовлетворение собственной работой. Помогите нам, и себе тоже…

Мария изложила Шуберту все в соответствии с полученными инструкциями. Шуберт с ходу раскусил подвох:

— У меня нет никакого желания быть при вас наемной ищейкой, Мария, простите за грубую прямоту. Я — уважаемый юрист, за мной стоит репутация моей фирмы…

— Ричард, вы намерены меня оскорблять? У вас безупречная репутация, так берегите ее! Вы допустили промах, допрашивая Барбару — в нарушение всех процедур нашего банка — своими полицейскими методами. Сейчас у вас есть возможность без записи и стенограммы, просто силой аргументов и логики, убедить Серикова, что Барбара должна быть наказана, а справедливость восторжествовать.

— Мария, ради бога, избавьте меня от вашего сиропа. Убедить Серикова в справедливости, holy shit! Вы сами-то слышите, что говорите? Вы мне предлагаете ехать полуподпольно в Канаду, в чем-то убеждать Серикова, взывать к его чувству справедливости? Даже комментировать не хочу. Если хотите, пойдемте все же ужинать и забудем этот разговор. Это самое лучшее, что я могу вам предложить.

— А вы знаете, что в Британии ходят слухи, что, возможно, именно вы могли за спиной банка передать информацию об операции «Барбара» в полицию, где у вас все друзья? Кроме того, недавно стали поговаривать о том, что вы это сделали из личных мотивов. У вас же, мол, уязвленное самолюбие, и вы ненавидите этого адвоката Дарси, который уже выиграл у вас два дела. А о том, что Дарси — адвокат Барбары, вы уже знали во время проведения вами служебного расследования в нашем банке. Потому и допрашивали эту женщину с предвзятостью.

— Это уже просто глупо, Мария. Ваш собственный президент сообщал прессе, как он передал мои материалы британским и российским властям. Он даже в Совете Европы жаловался, как тяжело работать в такой коррумпированной стране, как Россия.

— Да, он говорил, что банк был обязан передать эти материалы, когда в Британии уже был снят иммунитет с русского офиса и началось следствие. А до этого? Почему вообще британская полиция через свой Форин-офис попросила о снятии иммунитета? Почему она вообще заинтересовалась Барбарой? Кто ей подсказал, что надо ковырнуть русский офис в банке? Многие считают, что именно вы. И наш президент над этим размышляет. Банку-то весь этот скандал тоже не на руку. Уж у нас-то совсем не было мотивов себя самих так подставлять и перед Брюсселем, и перед Москвой.

— Этот разговор нас ни к чему не приведет.

— Ричард, — Мария еще более понизила голос, — вы не только несправедливы к банку. Могут вдобавок подумать, что вы и к своим бывшим коллегам относитесь без благодарности.

«Ах ты, сука, — подумал Шуберт, — бездарная, глупая сука. Я так и думал, что ты просто мелкий агент кого-то из наших. Не сама же ты, со своим кривым ртом и куриными мозгами, дослужилась до нынешней должности. Грязная шантажистка. И по самому больному ударила». Шуберт так старался стереть из памяти адвоката Дарси, процедурную английскую гиену, питающуюся падалью technicalities криминальных кейсов, этого эстета и, скорее всего, гомосексуалиста. «И чтобы я повелся на твои неуклюжие бабьи ужимки!»

— Мария, у меня много работы, интересной и масштабной. Я не в том положении, чтобы гоняться за сериковыми. Для этого в ФБР есть способный молодняк, и вообще это не ваше дело. Вы-то тут при чем, интересно?

— Просто хотела оказать вам любезность, Ричард. Но вас, видимо, не интересует больше результат. Ну, как хотите. Меняя тему, скажите, вам больше не доводилось бывать в Москве?

— Почему же? Меня время от времени приглашают по линии Русско-американской палаты, я налаживаю связи и с русскими компаниями, и с иностранными, работающими на российском рынке.

— А где вы останавливаетесь, уже в «Ритце» или все еще по-прежнему в «Кемпински»?

— Как правило, в «Ритце», а что?

— Да так, ничего особенного. Просто в «Кемпински» вы могли бы встречать вашего старого друга Дарси. Он там теперь частый гость.

— Какое он ко мне имеет отношение? Мне на него совершенно наплевать. А почему это Дарси зачастил в «Кемпински»?

— А он там интенсивно работает с Барбарой. Видимо, еще раз хочет всему миру доказать, что Шуберт вовсе не мировая величина. А по некоторым сведениям, они там не только работают…

— Ха, он же по ту сторону забора, on the other side of the fence, простите за грубое выражение.

— Вы и в этом ошиблись, Ричард. Эта женщина, глубоко аморальная, без каких бы то ни было устоев, совершенно заморочила вашему заклятому другу Дарси голову. Водит его по ресторанам, по театрам, платит за него, остается на ночь у него в номере. Заказывают в номер водку бутылками, с клюквенным соком, напиваются. Я-то лично этому совершенно не удивляюсь. У нас и в банке о ней ходили самые откровенные слухи.

— А вы-то откуда знаете про «Кемпински»? У банка что, агентура среди горничных отелей Москвы?

— Неважно, откуда я про это знаю. Просто хотела, чтобы вы хорошо представили себе, как будут развиваться события. Когда Дарси подготовит защиту этой женщины, вам придется защищать свою репутацию. Дарси не обойдет стороной методы ваших допросов, уж будьте уверены. Это я действовала исключительно на основании процедур банка и по прямым указаниям президента. А вот какими методами действовали вы, по мнению Дарси, известно из его юридического заключения на ваш доклад. Так что, готовьтесь, Ричард. Вам будет сложно обороняться. Дело-то будет слушаться в британском суде. Представьте себе, как это будет выглядеть. Вы там — не сторона. Кто будет выступать против Дарси на стороне обвинения? Мировое светило Шуберт? Нет, с ним будет сражаться среднего уровня юрист из CPS, Службы королевских прокуроров, а тому будет поставлять факты и аргументы сам констебль Смит. Представляете, что это за уровень и что с ними сделает Дарси? Как он размажет их по стене!

На констеблей всем наплевать, а о вас, Ричард, о ваших методах в интерпретации Дарси будут писать в газетах, и это будет совсем иное паблисити, чем то, к которому вы привыкли, уверяю вас. А если вы всем поможете, включая ваших же бывших коллег, и поможете перетащить это дело в США, у вас будет совершенно другая позиция. Партнерами по линии обвинения будут ваши же друзья. Дарси в Америке даже формально не сможет представлять Барбару в суде, у него нет американской квалификации. Вы окажетесь самым прозорливым человеком, который еще до начала уголовного преследования понял, что столкнулся не просто с нарушениями каких-то правил Инвестбанка, а с организованной этой женщиной преступной группой. Это для вас тоже не довод?

— Вы очень умная женщина, Мария. Я всегда вами восхищался. Вы умеете уговаривать, как никто. Вам трудно отказать. Я помогу вам, пожалуй. Но с Дарси вы меня потешили, честно скажу. Крутит роман в Москве? Кто бы мог подумать… Это даже не конфликт интересов. Это просто неслыханно, попрание всех основ! Его же выкинут из Law Bar[51] в одно мгновение, если узнают… Этот Дарси всю жизнь гордился, что умеет понимать своих клиентов, как никто другой. Допрыгался до собственного перерождения в преступника…

— Я очень рада, Ричард, что ваш энтузиазм по поводу моего предложения растет с каждой минутой.

— Вы мне так и не ответили, у банка есть агенты среди горничных отелей Москвы? Вы мне так живо все рассказали про водку с клюквенным соком…

Глава 12

Gray Matter (Серое вещество)

— «Спинной мозг состоит из двух симметричных половин, отграниченных друг от друга спереди срединной щелью, а сзади — соединительной тканной перегородкой. На свежих препаратах спинного мозга видно, что его вещество неоднородно. Внутренняя часть — серое вещество (лат. substantia grisea), периферийное — белое вещество (лат. substantia alba). Серое вещество на поперечном сечении мозга представлено в виде бабочки, а его выступы принято называть рогами…» Да, рогами принято называть… — Святослав Сериков, одна тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года рождения, уроженец города Саранска, Республика Мордовия, а ныне русский на ПМЖ в городе Торонто, Канада, вдумчиво читал медицинскую энциклопедию. — Так, понятно… «Впервые спинной мозг появляется уже у бесчерепных…», — бесчерепных, это не про него, — так, дальше, «… у большинства позвоночных выражены…», так, кровеносная система, при чем-то тут эпидуральное пространство, — а он всегда считал, что это бывает только у беременных. — Поехали дальше… ага, вот оно: «Повреждение спинного мозга называется миелопатией и может привести… к параплегии или квадриплегии…».

Он отложил книгу и задумался о прочитанном. Какие страшные слова. «Квадриплегия…» Надо будет на английском прочитать, возможно, будут разночтения. На врачей полагаться нельзя, безнравственные шарлатаны, и тут ничем не лучше, чем в России. Вот Гена, царство ему небесное, тоже все ходил к этим гиппократам от коммерции, они его все утешали, что кашель его, дескать, это аллергия на пуховые грязные подушки. Гена два года чуть ли не каждый месяц новые подушки покупал, а потом взял и умер от рака прямой кишки. А наверняка его опухоль в прямой кишке была метастазой, а рак-то был у него в легких. А его, вместо того чтобы болезнь лечить, подушки заставляли покупать.

У Святослава Серикова тоже недавно заболело под лопаткой, и безнравственные гиппократы Торонто сказали после изучения томограммы, что боль вызвана возрастной деформацией шестого позвонка. Надо, мол, делать зарядку и регулярно плавать. Но Сериков привык во всем разбираться сам и сейчас пытался понять, что именно должно быть найдено в эпидуральной гистологии для того, чтобы уличить шарлатанов, что те не потрудились распознать рак спинного мозга. Он-то точно чувствовал, что дело серьезное.

Вообще жить в Торонто было несладко и непросто. Это там, в России, дуракам кажется, что за бугром все медом намазано. А тут от налогов одних с ума сойдешь, кругом велосипедисты сумасшедшие, воздух, конечно, почище, чем, к примеру, в Уфе или Стерлитамаке, но зато гораздо сильнее угроза терроризма. Скоро на Канаду перебросятся маргинальные иммигранты из Америки, потому что в Америке этой реформой здравоохранения окончательно подорвали социальную защиту и латиносам рассчитывать не на что, поэтому они пойдут дальше, на север, в Канаду. Из Европы начнется наплыв мусульманской культуры насилия над белым населением. Или насилия мусульманской культуры над белым населением? Не важно. Там, в Европе, с ее гнилой демократией, с этими гей-парадами, всех распустили, понапускали к себе турок, урок, всяких других лиц кавказской национальности. А те оттуда, конечно, скоро в Америку потянутся, подхарчившись на европейских пособиях. В общем, чума, спокойной жизни тут нет, в этой Канаде. А еще скучно. Какая же скука кругом, хоть вой. Ничего замутить невозможно, кругом все какие-то такие… в общем, ну… В России все же бизнес как-то отвлекает. В сущности, интересное это дело. Тут покрутился, там подсуетился, на разборку сходил, стрелку забил, к губеру с понтами подъехал, слупил там чего. Налоговой отбашлял, ветеранам войны оплатил возложение венков к памятникам, опять же церковь, заседания в общественных советах. Все это стабилизирует, отвлекает от тревожных мыслей о глобальном потеплении, о всеобщей криминализации и невидимом мировом финансовом правительстве. А тут, в Канаде, от этих дум не спрятаться. Тут все как на ладони, в этом так называемом обществе благоденствия и все пороки видны так ясно, что не дают покоя.

Он бы, конечно, в России жил, но о дочках надо думать прежде всего. Их юные души тут лучше воспитывать, что и говорить. Хорошие девочки, талантливые. Старшая на фортепьяно играет, младшая картины пишет маслом, в тринадцать-то лет. Что значит дети, в любви зачатые и выращенные! Воспитанные в образцовой семье, с детства видящие только любовь и уважение родителей друг к другу. И церковь опять-таки. Да и жене в Канаде нравится. А жена его, Вера, прекрасная женщина. Друг и близкий человек. Но не только. После двадцати лет брака все еще красива и привлекает, ну, в смысле секса. Да, это редкость вообще-то. Не все в этом так прямо признаются, а между тем так оно и есть, ну, в смысле секса… Короче, семья — это приоритет, для нее приходится душевным равновесием жертвовать тут, в Канаде. Бизнес же в России партнеры неплохо ведут, главное, что они люди честные.

Честные люди — это большая редкость, и он вправе поставить себе в заслугу, что без нервяков может партнерам доверить все три своих компании. Ведь кругом одни жулики. Куда ни посмотри, везде партнеры друг друга кидают, разводят, каждый только о себе… Но они сразу как-то так правильно договорились: своих нае…ывать — ни-ни. Мы их — да, а они нас — нет! Не разведут они святое наше братство на вере, на крови, на чем там еще.

Россия, что и говорить, хоть и великая, но уж больно коррумпированная страна. Уж он-то, Сериков, всегда с коррупцией неистово боролся. Нравственность народа надо поднимать для этого. Пока народ не осознал, не поднялся до этого, законы не работают и работать не будут, поэтому в бизнесе мародерство, уж Серикову ли этого не знать, самому ежедневно приходится этим мародерам платить. А как иначе? Он не может жить вне общества и в одночасье поменять мир. Чтобы мир поменять, надо сначала разбудить общество. Если бы другие хоть вполовину по сравнению с ним боролись рядом, уже бы горы свернули. Но никто особо не борется, всем наплевать на моральные устои, вот и живем в говне. Поэтому и едут лучшие люди, вроде него, Святослава Серикова, кто в Канаду, кто еще куда, скучают, тоскуют тут, а что поделаешь? А ведь если бы все сообща, как говорится, то сколько пользы можно было бы в своей стране произвести? Сколько всего приумножить можно было бы! И для людей, и для себя. Но несознательные у нас граждане, не просвещенные.

Ну что поделаешь, Россия еще страна отсталая, ей коррупцию можно простить, уж больно непростая у нее история. Вот, ветераны так и говорят, как соберутся, эх, если б Сталина вернуть… А пожилых людей уважать надо. Их опыт ничем не перебить. Конечно, многого они не понимают в сегодняшней жизни, с их правильными чистыми взглядами. Не понимают, к примеру, что при Сталине никто бы так не раскрутился, как теперь. Не понимают, что страна отсталая, и никогда не поймут. С отсталой страны-то что требовать? Другое страшно! Ведь не в одной отсталой России сплошь коррупция. Это мародерство как зараза, как рак ползет, понимаешь, по миру, заползает туда, где должен быть храм, образец морали и нравственности. То, что в правительства тут так же бабло заносят, этим никого уже не удивить даже тут, но когда он такие же нравы и в международном масштабе углядел, просто страшно стало. Сильно это тогда его силы и веру пошатнуло… Ничего святого!

В позапрошлом годе они с партнерами задумали кредит получить от Инвестбанка в Лондоне. Дело для них новое, все не как у нас, поэтому взяли консультанта, чтобы понять, что к чему. Консультант, понятно, русский, хоть и в Америке крутится. Вот и пойми, по каким правилам жить. С одной стороны, консультанта понять можно — ему много кому в России надо откатить, кто-то же помог ему в Америке подняться, не сам же он такой шустрый. С другой — как таких людей к Инвестбанку подпускают? Такой бозя-мозя, что ты, в натуре! Косит под интеллигентного, усики тоненькие. Ну, чтоб парень особо пальцы не крючил, они с партнером сначала его заставили самим себе откатить, все-таки отмусолили чуток от оборота, без налогов. Им же тоже по меркам Канады жить как-то надо, с налогами. А потом еще и консультанту недоплатили, облезет. С кредитом-то они раздумали в итоге. Накладно выходило с этим Инвестбанком, только что ярлык от них, лычка, вроде как знак качества тебе поставили, а по деньгам не выгодно. Консультант окоротился, понял, что с русскими дело имеет. Но чтобы консультанты, которых он потому и нанял, что они с Инвестбанком давно работают и при нем как бы уже аккредитованы, откаты требовали, это вообще как? Куда теперь-то податься, если уже и там все то же самое? Говорят, глобализация. Чего глобализация-то? Коррупции? Эта глобализация кого хочешь до шизофрении доведет. То вроде по правилам России играешь, а то раз — и наоборот. И все время перевертыши. Нестабильный инвестиционный климат. Не в одном, так в другом подставишься.

Вот он и подставился канадской налоговой. А там такие же бандиты, как и русские. Сначала наехали на него, причем не по-детски, а потом сами и предложили, как откупиться. Ничего святого! Но как-то он сумел из-под них малой кровью уползти. Хотя, конечно, все это одно лицемерие. Ведь, если вдуматься, с ума недолго сойти. Вроде должны были взять его в оборот по-серьезному, он уж даже прикидывать начал, не стоит ли ему обратно в Россию податься. Но ведь перед дочками отцовский долг есть, девочек надо тут воспитывать. Пришлось искать с налоговой компромиссы. А те только того и ждали, даже не кочевряжились. Никаких принципов, только корчат из себя. Налоговой нужно было до этой женщины русской из Инвестбанка добраться. Зачем канадской налоговой та баба — это не его рюкзак, это их дела. Хотя, может, они на своем фронте тоже борются, тут он их готов понять. Может, и впрямь, для борьбы с коррупцией приходится иногда руки-то марать. Это он про налоговую. Ведь не бабло они с него потребовали, а чтобы он ту бабу на чистую воду вывел. Это же совсем другое дело. Может, это и правильно? Он же может в эту борьбу свой нравственный вклад внести. По-любому же от канадской налоговой отмазываться. Все одно к одному.

Странная эта женщина была. Ему велели к ней обратиться, вроде как новый кредит от Инвестбанка он получить хочет. Он сводил ее в ресторан. Она о себе слишком много понимала. Сразу было видно, и это его прям-таки заело. Он вмиг разглядел, что человек перед ним неискренний, не наш. Туману напустила, щеки раздула, а так и не сказала, может чем помочь или нет. Говорили точно на разных языках, Сериков ее не понимал, да и понимать было нечего, жизни-то она не знала. Но противно, когда такие, прости господи, из себя тут строят.

А канадская налоговая попросила его заявление про нее еще в Инвестбанк повторить. А что им до Инвестбанка? Где налоговая и где Инвестбанк? Вот кто после этого может утверждать, что нет теневого мирового финансового правительства, если все заодно?

Сериков отложил медицинскую энциклопедию. Тот случай уже почти год не шел у него из головы. Что-то внутри свербело, не было покоя душевного. Сначала эта Гонзалес перекошенная, из банка, его тягала, потом к ней жид-консультант подключился. Сериков, как жида в Гугле пробил, так и увидел, что тот фэбээровец, мент по-нашему. Но Сериков за свой базар всегда отвечал, это был его принцип. Поэтому как с налоговой договорился, так все и сделал. Все повторил под запись этого жида из ФБР, что указал в заявлении для налоговой. Но его собственный адвокат, который ему это заявление на английском писал, уж больно переживал по этому поводу. Вот тут, в этой же комнате, у этого же окна с ним сидели, когда адвокат его все отговорить пытался:

— Святослав, вы святой человек, а я обязан вас предупредить, что эти американцы вас во что-то могут втягивать. Вы уверены в том, что говорите? Вас не привлекут потом за клевету?

— Да нет, так мы не договаривались. Да и зачем канадской налоговой меня кидать?

— А зачем вы тут пишете, что готовы были ей заплатить? Вычеркните это немедленно. Вы же на себя наговариваете, что вы сами коррупционер.

— А вот этого не надо. С моей историей борьбы с коррупцией только вы, юристы, буквоеды, такое можете тут вычитать. Я же ей не заплатил? Нет. А мало ли чего я хотел. А она, что, прямо мне так и сказала, что ли, что она деньги брать не будет? Она все темнила и цену себе набивала. Я в итоге-то добро или зло сотворил? Добро. Ты в корень смотри.

— Святослав, дайте мне хоть над формулировками поработать. Я не хочу сказать, что вы чего-то не понимаете или что вы несколько легкомысленно к этому относитесь, не думайте, но…

— Как это я не понимаю чего-то! Чего тут понимать! Налоговая просила? Просила. Крюк у них на меня есть? Есть, к сожалению, а то бы я их, конечно, послал. Мне самому противно сионистам из мирового правительства помогать. Но послать их я не могу, ясен перец. Если они в жесткач пойдут, мне штрафом тут не отделаться, могут и под депортацию конкретно подвести. А заявление я вообще в Лондон пишу. Кому потом надо будет все концы вместе вязать? Хочешь посмотреть формулировки, смотри, а ко мне не приставай.

— А что вы на словах этому человеку из ФБР говорили?

— Да то же самое и сказал, что тут написано. Он хоть и еврей, но толковый мужик-то. Сам же сказал, что я могу это заявление поправить, если что не так. Вот и правь. Нормально же все?

— Святослав, вы должны были меня вызвать до того, как говорили с ним и с этой дамой, Марией Гонзалес. Как вы могли со мной не посоветоваться? Я, конечно, этот документ поправлю, но меня беспокоит… Если вы этому, как его, Шуберту, говорили именно так, как вы тут написали, вы, мягко говоря, себя в плохом свете выставили, вовсе не как борца с коррупцией, а скорее наоборот.

— Так что, это, считаете, подстава? А Шуберту это зачем? Это же все внутри банка будет вариться, чудной вы человек. У вас, прям, паранойя, что ли? Я на банке, если хотите, свои очки заработал. Мне сейчас их кредит не нужен, но если возникнет тема, теперь буду знать, куда пойти. Мне второй раз консультанты не понадобятся. Мария же Гонзалес у них за репутацию отвечает, а я с ней договорился, что если потребуется, она мне поможет. Это же прямой ход в банке к руководству. И бабла не надо будет заносить. Чудной вы человек, таких простых вещей не понимаете. Эх, вам бы в России поработать, чтоб понимали, как жизнь устроена. Говорю вам, это нормальный ход.

Так они тогда и препирались с мудилой этим, адвокатом его, — прости, господи, слова такие. Но Серикова до сих пор беспокойство это тревожило, не отпускало. Хоть и больше полугода прошло. Вот и мучайся, вот и не спи ночами. А тут еще и позвонок, и эти медики-шарлатаны. Тревожно и беспокойно все это.

Жена позвала Святослава ужинать. Святая женщина, его Вера. Надо с ней и с девочками куда-нибудь на Карибские острова съездить, как каникулы начнутся.

Ночью темно, а он на сон грядущий справочников медицинских начитался. В темноте мысли самые дурные в голову лезут, как упыри. Сегодня на улице даже показалось, будто мужик за ним идет. Иными словами, уже при свете дня чертовщина мерещится. От переутомления. От мыслей, постоянных гнетущих забот. В России что-то губер в последнее время начал взбрыкивать, тут налоговая, мутота эта с Инвестбанком, адвокат с его страхами надуманными, чтоб только денег из него, Серикова, вытянуть. Опять же болезнь тяжкая, муторная, аж крутит все плечо. И это все днем. А ночью, в темноте-то, вот они все обступают. И жид этот уже который месяц тут по ночам крутится, и адвокат его собственный подпевает из угла, за его же собственные деньги ему спать не дает. И эти, в белых халатах, как в саванах, улыбаются лицемерно, а на рожах-то написано «рак у тебя, Сериков, рак, не выпустим теперь из лап-то, замучаем, как Пол Пот Кампучию». Какой уж тут сон. Сериков вышел из спальни на цыпочках, чтобы Веру, не дай бог, не разбудить. Спустился вниз, зажег свет в гостиной. Выпил жадно стакан кваса, что всегда, прикрытый аккуратно полотенцем чистеньким, стоял на столике кофейном. Хорошо пошел квасок, оттягивает. Нет, Верка молодец, даже в Канаде квас научилась варить. И где только дрожжи берет? Глянул на книжные полки. Почитать что-нибудь, что ли, чтоб эту чертовщину отогнать, отвлечься, а там, глядишь, и заснуть? Надо что-то правильное, верное, из классиков, не муру современную, голливуд этот для дураков зазомбированных. Взяв том Достоевского, Святослав наугад открыл «Братьев Карамазовых»: «…будирую и скрепя сердце исполняю мое назначение: губить тысячи, чтобы спасся один. Сколько, например, надо было погубить душ и опозорить честных репутаций, чтобы получить одного только праведного Иова, на котором меня так зло поддели во время оно! Нет, пока не открыт секрет, для меня существуют две правды, одна тамошняя, ихняя, мне пока совсем неизвестная, а другая моя», — шепотом вслух читал себе Сериков. Кто же это говорит-то? Это Иван с чертом разговаривает, а слова-то чьи, Ивана или черта? Неужто прав был адвокат, и его, Серикова, тоже поддели эти черти, и есть две правды, их, неизвестная, и его собственная? Ведь не померещилось же ему, что днем за ним этот чертов мужик шел? Сериков даже книжку отложил, так его эта мысль прошибла, аж вся спина по́том покрылась. А ведь точно, не померещился ему мужик тот. Слежку к нему подослали, это к бабке не ходи. А кто? Канадская налоговая или братки из России?

Утром Сериков решил вдоль реки пройтись. Гулять ему было необходимо, особенно для позвоночника. Но в глубине души он признавался себе, что еще больше ему охота посмотреть, не нарисуется ли вчерашний мужик опять. И когда мужик тут же и нарисовался, не скрытно, как накануне, а открыто, даже вызывающе как-то, Сериков почувствовал страх. Мужик был крепкий, не вертлявый, стоял на углу улицы, курил и тыкал пальцами в свой телефон, а когда Сериков, обойдя его и пройдя дальше метров тридцать, обернулся, то мужик поднял от телефона голову и, совершенно не стесняясь, прямо на него посмотрел. Даже, похоже, улыбнулся, черт его подери. Потом в парке у реки он Серикову пару раз на глаза попался и тоже, похоже, не таился. Это кто же его послал? С виду не поймешь, русский или что? Сериков даже подумал, не заговорить ли с ним, чтоб проверить, но страх мешал. Страх путал в голове все мысли и рождал какие-то потусторонние образы.

Вернувшись домой, Сериков набрал своего партнера в России:

— Слышь, Членов, как там у вас дела?

— Нормально, Слава, все своим чередом.

— А чего не звонил три дня?

— А чего звонить, все путем. Мы с Шарипом крутимся целыми днями.

— А там у нас все в порядке? На всех трех объектах? Ничего такого не происходит?

— Да ничего не происходит, сказал же. Все как обычно. Крутимся, как всегда. На Няндому четыре вагона недогрузили, Шарип с ними разбирался, Вася туда съездил, окоротил их. А на севере, ну, сам понимаешь где, мэр опять деньги потребовал, туда я сам смотался, поговорил с мужиками, теперь вот с Шарипом прикидываем, давать или нет.

— А на что теперь-то ему давать, мы же по кварталу с ним рассчитались?

— А его второй номер на уголовку налетел. По двести девяностой прим. Это его Сема подставил, мэр так считает. Надо вытаскивать по-быстрому, пока по «приму» за самого мэра не взялись.

— Так что ж ты не звонишь? Твердишь, все нормально, а у вас там проблема на проблеме…

— А что тут особенного? Первый раз, что ли? Или, ты чего, считаешь, не давать?

— Давать, не давать… козел. Мы не помогаем взяточникам, Членов, заруби себе это на носу. Это наш принцип, сам, что ль, не знаешь?

— Слав, да брось ты. Это же наш чувак, какой он взяточник. Что я мэру скажу: тебе, мол, платим регулярно, всегда вместе, то ты нам помогаешь, то мы тебе, но тут, мол, не можем, потому что принцип?! У мужиков же конкретно может сейчас бабок не быть. Сам знаешь, Сема замутит так, что менты по мэру уже сверху все команды получили и бабок требуют немало. А потом еще судей в расчет прими, те тоже зубами щелкают. Мы сейчас мэру поможем, для нас это деньги посильные, так он потом всю жизнь нам…

— Идиот! — завизжал Сериков. — Совсем башню снесло? По телефону… мать, говоришь, по международному к тому же.

— Так я и говорю, у тех пацанов, значит, может быть, вполне конкретно дров не хватает. По их меркам, конечно. Куда им податься, как не к нам? А мы можем им допоставить. Например, в счет следующего квартала отгрузить.

— Молчи! — теперь зашипел в ярости Сериков. — Вообще лучше ни одного слова не произноси. Если нет мозгов, то и не будет. Не буду я им потакать. Это ты с Шарипом у них на поводу все время ходишь. За моей спиной не отгрузили уже чего часом?

— Нет, наоборот.

— Что, наоборот? Ты по-русски научишься когда-нибудь правильно говорить?

— Кончай, Слав, не заводись. В том квартале мэр, помнишь, тоже просил совсем о другой цифре, по дровам-то, а ты сказал «нет». Мэр уже тогда нахохлился. С учетом этого я и думаю, что сейчас, может, лучше сгладить? Ты пацанов конкретно расстраиваешь.

— Не надо брать, тем более от Семы, — меньше будет расстройств.

— Ты там далеко сидишь, а мы с Шарипом тут рядом. Ты все-таки, Слава, не прав.

— А что, они, правда, сильно завелись?

— Я об этом и говорю…

— Нет, я все сказал. Переводи, если что, на меня стрелки. Мол, я инструкций не давал.

— Ну, смотри сам. Нет так нет.

Святослав нажал «отбой». Переводи стрелки… А может, они уже и перевели? Может, эти, которые мэра в Москве крышуют, того мужика и подослали? Нет, фигня. Зачем им так мудрено наезжать? Мэр мог бы просто сам позвонить, переговорить по-доброму, если у него там крайняк. Не было же у него с Сериковым договора его дружков фондировать. Была твердая цифра, за все про все. А это новый базар, значит, должен был сам как-то обозначиться, попросить по-человечески. По телефону не хотел бы, прислал бы кого. Но не этого же, который кругами тут ходит. Прислал бы с конкретным разговором, так, мол, и так…

На журнальном столике зазвонил мобильный. Сериков посмотрел на дисплей: «номер не определен». «Хэлло?» На другом конце был незнакомый русский мужской голос:

— Святослав Сергеевич, меня зовут Михаил Александрович, здравствуйте. Удобно сейчас говорить?

— А кто вы?

— Мы с вами не знакомы. Я специально приехал в Торонто, потому что меня попросили с вами поговорить. Мы могли бы встретиться?

— А вы от кого?

— Я при встрече расскажу. Ничего особенного, не волнуйтесь. Просто пару вопросов обсудить надо не по телефону. Как насчет того, чтобы в центре, в подземном торговом центре встретиться? Скажем, на первом этаже у магазина Borders Books&Music, скажем, через часик, удобно?

— А что это вы так понтово подъезжаете? Что я сейчас все брошу и к вам поеду?! У меня что, других дел нет?

— Ну, если вам через час неудобно, скажите когда.

— Да нет, собственно, я так и так по врачам в центр собирался ехать, — соврал Сериков. — А все-таки?..

— Тогда до встречи, — телефон собеседника отключился.

Чертовщина какая-то. Не успел подумать, так они тут же и позвонили. Серикова уже била крупная дрожь. Это от мэра человек? Кто же все вокруг него кружит? Это что, крыша мэра? Это тот мужик, который ходил за ним два дня? Конечно, он, кто же еще! Может, не надо встречаться? Но надо же разобраться, что за оборотни вдруг нарисовались.

— Вера! — закричал он. — Мы есть сегодня будем или что? Что ты тянешь, мне по делам ехать пора.

Через полчаса он выскочил на улицу. Выезжая из гаража задом, увидел в боковое зеркальце, что давешний утренний мужик опять стоит на углу у соседнего дома. «Это что же означает? — лихорадочно соображал Сериков. — Значит, тот… не этот, что ли?» Поравнявшись с мужиком, притормозил:

— Are you looking for something?

Это как раз нормально, в Канаде все так спрашивают, вроде помочь хотят.

— No, thank you. Just having a walk.

— I saw you here earlier.

— Maybe. I am hanging around here for quite a while already.[52]

У Серикова не хватило мужества продолжать разговор, да и что он, в сущности, мог добавить… Он тронулся с места, подняв оконное стекло. Мужик точно был не русский, английский вроде родной, но с каким-то нездешним выговором. Англичанин, что ли? Значит, не тот, который звонил. Но он с ним в паре, с тем, к которому Сериков сейчас зачем-то едет. Или нет? Ну, как же нет. Если они порознь, тогда этот от кого? А тот? Как это все связано? Чего они от него хотят? Мэр же не подошлет англичанина. Значит, тот русский мужик не от мэра? А может, у мэра крыша уже теперь новая или крыша англичан нанимать стала? Денег-то нахапали и решили для понта англичанами обзавестись. Но зачем это мэру? Или мужик не англичанин вовсе, выговор он мог и перепутать. Но ведь не русский, это-то точно.

Серикову, пока он переулками выезжал на магистраль, уже в каждом прохожем чудился вурдалак. Каждый только и ждет, чтобы присосаться к нему, Святославу Сергеевичу, человеку Веры, который всегда знал, что есть добро и что есть зло, и который шел по жизни, творя добро и воздавая каждому по заслугам — что браткам, что мэру, пока знал, что такое правда, его правда, а не какая-то ихняя. Но вот теперь адские силы, которых и не ухватишь, вырвались на простор, налетели смерчем и кружат вокруг него уже который день. Кружат все быстрее и быстрее, да так, что обступившая его толпа бесов и их челяди проносится вихрем перед его взором, а он не может их ухватить, ибо слишком велика толпа, а смерч вращает Серикова все быстрее.

Уже на магистрали на подъезде к светофору его почти подрезала шедшая справа «тойота», которая только что не ткнулась в бок его «лендкрузера». Сериков даже не поразился, с каким-то обреченным смирением решив, что это лишь еще одна ухмылка дьявольского заговора. Но в последний момент «тойота» притормозила, пропустив его. Сериков проехал вперед и встал перед светофором. «Бес какой-то», — подумал он и посмотрел направо. «Тойота» медленно ползла по соседнему ряду к светофору, и тут Сериков увидел в ее окне костлявую волосатую руку, лежавшую на руле. Она была такой огромной, узкой и костлявой, что редкие, но длинные волосы на ней, — а они шли по костяшкам всех пальцев до самых ногтей, — означали нечто совершенно омерзительно потустороннее, нечеловечье. Сериков не мог отвести глаз от руки. Она же все тянулась и тянулась вперед, а ее пальцы, казалось, все удлинялись, и Сериков понял, что волосы-то растут не на коже, а прямо из кости… Его сердце, обреченно ухнувшее мгновение назад в солнечное сплетение, теперь билось там как шарик для пинг-понга, мелко, дробно и суетно. Еще через несколько секунд «тойота» поравнялась с его машиной и остановилась. Сериков вжался в сиденье, понимая, что еще миг — и из «тойоты» появится нечисть по его душу, и вот на этом-то все и кончится… И тут же увидел наконец, что это не волосы на костяшках вовсе, а лишь набежавшая на руку минуту назад тень, которая теперь исчезла. Да и рука-то принадлежала не оборотню и не упырю, а обычной, средних лет блондинке, которая что-то жевала и смотрела прямо перед собой с мечтательно-скучным выражением лица.

«Вот он, пришел мой час, — уже без страха, с каким-то злобно-азартным торжеством даже, подумал Сериков. — Знал я, что придет время и до меня дотянутся силы зла, готовил я себя к этому часу и теперь покажу им, что не сломать им меня и не опутать. Не взять им меня, кем или чем бы они ни были. Не дамся им, сам всегда решал и решать буду, где правда».

Машина тем временем въехала в подземный гараж молла в центре города, и внезапная смена солнечного дня на прохладную сумрачность обступивших Серикова бетонных серых стен показались ему обрушившейся на него тьмой, мраком. Он резко нажал на тормоз и сидел с полминуты, не шевелясь, чувствуя на затылке липкую теплую испарину. Взяв себя в руки, зарулил на один уровень вниз и припарковал машину. Выйдя, оглянулся вокруг. «Ох, не нравится мне этот пустынный подземный гараж. Надо было на улице парковку найти и с улицы же и войти, через магазины, где люди кругом». Заперев машину, направился к входу в молл: «Если сейчас ничего не случится, то дальше-то уж моя возьмет». С ним не случилось ничего, лишь две толстые тетки, выходившие из дверей молла, нагруженные бумажными пакетами с покупками, шарахнули его этими пакетами. Сериков хотел было огрызнуться, но не успел, потому что справа его приложила стеклянная дверь, которая автоматически стала закрываться после прошествовавших теток. Сериков сунул ключи от машины в карман пиджака, вытащил другой рукой платок и, отирая потный затылок, поспешил, озираясь, к эскалатору на верхний, наземный уровень. Так, где этот книжный магазин? Вон, впереди, вывеска цвета красного вина. Сериков решил все же осмотреться и, остановившись, сделал вид, что загляделся на витрину спортивного магазина. Левым глазом покосился на вход в Вorders Books и тут же приметил высокого худого мужчину, прогуливавшегося у входа. «Не тот вовсе, другой совсем, — решил про себя Сериков. — Значит, их все же двое. Один у дома пасет, другой тут караулит. Забили они, значит, Серикову стрелку. Похоже, что все же это братва мэра. Но тут людно, это хорошо». Он все стоял, не в силах отклеиться от витрины с кроссовками, а тем временем худой мужчина прямиком двинулся к нему неспешно. «Ну, иди сюда, черт», — Сериков собрался до предела и повернулся к незнакомцу.

— Здравствуйте, Святослав Сергеевич, — на чистом русском языке сказал подошедший. — Спасибо, что приехали. Хорошая сегодня погода, не правда ли? — мужчина незаметно глянул по сторонам, но это не укрылось от Серикова, все чувства которого обострились как у зверя в опасности. — Пойдемте, может быть, чаю выпьем вон там в кафе на углу? Время полдника.

Чутье Серикова хоть и обострилось, но именно как у зверя, и он не отметил это странное слово «полдник». В голосе же мужчины сквозило такое дружелюбие, что, сколь бы ни обманчиво оно могло быть, оно принесло Серикову облегчение, он впал в какое-то безотчетно веселое настроение, беспричинно засмеялся:

— Здравствуйте. Погода, говорите, хорошая? Это под землей-то? Ха-ха, шутник вы, однако, ха-ха. Уморили прям. Приехали, значит, чаю со мной попить? Ха-ха, умора… Что у вас там чаю не наливают? А что наливают? А как ваше имя, еще раз?..

— Михаил Александрович.

— Ну что же, Михаил Александрович, пойдемте, поговорим, раз приехали. Вы из Москвы через Нью-Йорк летели или как?

— А почему вы решили, что я из Москвы?

— Тогда откуда? Не из Няндомы же, ха-ха?

— Из Няндомы? Интересная мысль… Нет, не из Няндомы. Давайте все по порядку обсудим. Вы мне про Няндому, если захотите, расскажете, а я вам… Вы какой чай будете? Я только английский черный признаю, крепкий и с молоком…

* * *

— Здравствуйте, Дарси. Да, звоню из Канады, извините, у вас почти ночь. Вчера вел наблюдение весь день, в принципе ничего существенного, но есть некоторые моменты, которые предлагаю обсудить при встрече. Сегодня, как наметили, я обнаружил себя объекту «СС», тот занервничал, заметался. Час назад поприветствовал меня у своего дома, крайне агрессивно и нервно. Завтра-послезавтра начнется, думаю, некоторый ступороз, и он непременно вызовет своего адвоката.

— Right, a bit too technical, but I see.[53] Вы продолжаете наблюдение, не так ли? Я прилечу завтра вечером, самолет садится без пяти семь. Позвоню из отеля, поужинаем вместе, обсудим, надеюсь, к тому времени вы установите адрес адвоката.

— Сейчас он на встрече в центре города в кафе. Собеседника, конечно, установить не могу, но, проходя мимо, слышал, что говорят по-русски. «СС» в крайней нервозности.

— Это может быть как хорошо, так и плохо. Спасибо, это все. До завтра.

* * *

Святослав Сериков не помнил, как он ехал до дома от этого чертова молла. Сначала вроде ехал вдоль реки, потом почему-то оказался на кольце. Сумерки сгущались, в голове царил хаос и туман, но он чувствовал злобную решимость одолеть их всех и неотчетливую уверенность, что он им не дастся, хоть и тупик кругом. Этот разговор окончательно все запутал, не было в нем правды ни на грош. Мало того что этот пидор все время и канадскую налоговую, и Шуберта с Гонзалес поминал, он почему-то и за его, Серикова, концы в гамбургском порту решил подергать. Так, прокинул влегкую, не был ли Сериков в Германии. А Сериков там был, причем неоднократно. Он так в анкетах и писал «неоднократно». Они там с Членовым до Канады шуровали будь здоров… Как все это вместе вязалось, было непонятно, понятно только, что это наезд. И крупный. Хоть пидор все чай прихлебывал и шутки шутил, но угрожал, причем нешуточно. Кто его подослал, под конец полностью запуталось, но ясно, что так просто он не отвяжется. Сказал, чтобы Сериков до утра подумал. Может, зря он послал его к такой-то матери? Это ж не налоговая, а либо братва мэра, либо вообще не пойми кто… Господи, что делать-то?

Спустилась темень, сквозь облака проступал диск луны, когда он подъехал к дому, а там, по-прежнему приклеившись к углу, стоял все тот же давешний мужик. Да что же это такое? Один там, а другой тут. Уж сказал бы хоть, чего он от него хочет, чего он тут вынюхивает, выжидает уже который день. Сериков так и не понял, тот пидор из молла, он с этим заодно или как?

— Есть не буду, отвянь, — рявкнул он Верке, сунувшейся было к нему с ужином. Прошел в кабинет. Закурил, хотя и бросил с год назад. «Вот суки… И так херня, и наоборот такая же. Какой клубок сплели. Шкурой чувствую, беда». Сериков вернулся назад на кухню. Вера обиженно молчала, поджав губы. «Дура полная, живет у меня, как у Христа за пазухой, и еще губы надувает», — подумал Сериков, но ничего не сказал. Проходя мимо жены, как бы нечаянно задел ее плечом, так что та ткнулась животом в свои кастрюли, черт бы их побрал. Открыл шкафчик на стене, достал бутылку виски, плеснул в стакан.

— Славочка, что-то не так? — спросила Вера.

— Отцепись, что ты понимаешь.

— А что ты от ужина отказался? Я баранины натушила. Что ты виски-то натощак пьешь. Поел бы как человек…

— Ты заткнешься или нет? Что вы меня все извести, что ли, задумали? Выпить нельзя в собственном доме. Где мои таблетки?

— Какие, Славочка?

— Сама знаешь какие, дура полная. Таблетки, говорю. Целый день дома сидишь, ни хера не делаешь, а в доме бардак, ничего не найдешь, где, говорю, таблетки?

— Вон в том ящике, слева. А как же ты таблетки с виски-то?

— Умная больно. Заткнись, сказал.

Серикова колотило. Он судорожно рылся в ящичке с лекарствами. Вытащил нужную коробку и заглотнул в один присест три таблетки сильнейшего транквилизатора, который врачи ему год назад прописали, когда думали, дураки, что у него нервная болезнь какая-то. Запил глотком виски. В голове мгновенно захорошело. Вот так-то лучше. Сериков еще плеснул в стакан.

— Славочка, это ж сильные таблетки. Их курсом надо, по одной в день, а ты… да еще с виски… Что случилось-то? — продолжала верещать Вера.

— Думаю я, вот чего… Этого тебе не понять. А скажешь еще слово, вообще прибью, ясно. Жрать не буду, чего ты тут на кухне под ногами вертишься, глаза б мои тебя не видели. Иди отсюда, ясно? Уже ночь на дворе, спать ложись. Иди наверх к себе в спальню и сиди там тихо. Не мешай мне думать.

Вера испуганно посмотрела на мужа, вытерла руки о полотенце и тихонько вышла. Так-то лучше. Сериков сделал еще круг по кухне. Сейчас, сейчас. Хорошо от виски отпускает. В голове дурман приятный растекается. Главное, чтоб не случилось никаких депрессий от этих упырей. Кстати, можно еще и антидепрессанта выпить. Не помешает. Надо еще плеснуть, не квасом же запивать. Со стаканом в руке Сериков проследовал в гостиную. Нет, сейчас не до чтения. Он покружил по гостиной бесцельно, хотел поставить стакан на стол, но стол куда-то вдруг отодвинулся, и стакан разлетелся осколками по полу. Ну и хер с ним, со стаканом. Сериков отправился к себе в кабинет. Сел за огромный, красного дерева письменный стол. Голова была тяжелой, и почему-то было трудно дышать…

Деньги… У всех только деньги на уме. Занес — плохо, не занес — опять плохо. А тут и не дал, и давать не собирался, а так, разводил лохушку пожиже, как просили, так опять кому-то не угодил. И Гамбург вообще не понятно к чему приплели. Все наизнанку выворачивают, да еще с угрозами нешуточными. Все сами везде берут и дают, жизнь так устроена, везде все просто, сами же говорили, а теперь его крайним хотят сделать. Это же надо, до его дел в Германии докопались… Угрозы, понимаешь. Все беды из-за денег. Вон, обступили, бесы, все со всеми спелись, сговорились, все так, понимаешь, сплели в клубок такой… Не разберешь, кто за кого, кто просто па´рит. Может, тот, в торговом центре, его развести решил? Нет, извести его они все решили. Так-то оно точнее будет. Как бы не так. Он так-то просто, нет… Бесы… кругом вот, стоят, ползут, гадины… Вон, по всем углам прячутся, думают, он не видит. А он видит, все видит… А как жить-то дальше? Где правда? Это знак какой ему вчера был, что ли? Про черта он тогда читал — «правда, мол, моя, а не ихняя». Неспроста он книгу-то именно на этой странице вчера открыл. Точно, это был знак. Но он, Святослав Сериков, им не дастся. В случае чего, сам все решит. Он всегда все сам решал. Как жить-то после этого? Душно… окно что-то не открывается… И дома решетки! Зачем Верка, гадина, решетки поставила. Все кражи боится, первый этаж… Какие кражи тут в Канаде, кто тут к ним в окно полезет? Тем более все дома… Кража? Какая кража? Это не он украл… Кругом преступники, консультанты эти, шпионы, гэбуха, менты в России, мэр, бандиты, все заодно… Все в один клубок сплелись, все друг с дружкой, все против него. Это все работа теневого правительства, а все эти пидоры, менты, бандиты, банкиры эти и консультанты, они сами не ведают, что творят. Их за ниточки дергают, как кукол, а они и рады дрыгаться. Оборотни все… Темно-то как и душно. Вообще нечем дышать, горло как будто все опухло изнутри. А они все ближе, вон круг уже вокруг него смыкают, подступают, гады. И все кривляются, все рожи от ухмылок их перекошены… Бежать надо отсюда… А куда убежишь? Вон Верка решеток понаставила. Собственная жена… Куда, я вас спрашиваю, бежать от них, куда, мать вашу, всех во все… Вон их сколько, оказывается… Хоть вешайся… какой клубок сплелся. Но он распутает, обязательно… только вот с мыслями сейчас соберется… Нет сил… А ведь у него рак, это точно, рак серого вещества, а эти гиппократы тоже с ними заодно… Сколько ему жить осталось, один Бог ведает. Да и нужно ли жить? Что ж это за жизнь такая, где правды нет? Одно теневое правительство. А он уже почти калека… Жиды… Неужто ему умирать придется от рака скоро, в мучениях?.. Где Канада и где Няндома… А кругом вода, океаны… И ни щелочки нет, куда бы заползти, кругом одна вода… А эти все ползут… Вон в углу стоит, мужик тот, жидом из фэбээр прикидывается, а англичан… всех их надо перевешать. Веревку б им на шею каждому… Много веревок… клубок целый, не зря он в шкафу всегда их хранит… На кой черт… Так вот он тут же и стоит, опять он же… Надо же, опять стоит… а из окна сыростью… Дверь надо запереть, а то Верка кого хочешь, дура, пустит. Сыро тут, холод, надо бы окно все же… Господи, а он оттуда лезет. Господи, помоги, силы… Дай, Господи… что же это он…

* * *

— Дарси? В аэропорту уже? Хорошо, что успел вам позвонить. Не надо приезжать. Не надо. Даже для разговора с адвокатом. Я вылетаю обратно в Лондон сегодня вечером. Предпочел бы сейчас не обсуждать, уверен, что ваш телефон, Дарси, прослушивается. Теперь уже терпит до завтра.

Глава 13

Только не заигрываться

Штаб-квартира ФСБ, Б. Лубянка ул., 1/3,

Москва

Подполковник Александр Иванов время от времени размышлял над этой темой еще с осени, когда мельком прочел первую шифровку из Лондона.

— Наехали на главу русского офиса в Инвестбанке, в Лондоне, — сказал он тогда своему начальнику Управления Игорю Ивановичу Брюсову.

— Кто наехал? — спросил Игорь Иванович рассеянно, не отрываясь от размышлений и от развертывавшегося на экране огромного плазменного телевизора в его кабинете теннисного поединка Шараповой с какой-то из сестер Уильямс.

— Пока внутренние разборки.

— В чем тема?

— Пока ни в чем. Так, думал, пока к вам шел, кому это, как говорится, выгодно.

— Любой наезд — либо удачное стечение обстоятельств, либо заказ. Дай, гляну. — Брюсов пробежал телеграмму. — Баба либо сама напортачила, а западные чистоплюи стали раздувать, либо ее кто-то разрабатывает. И что ты хочешь мне в этой связи сказать?

— Только то, что даже если сама, а процесс раздули бюрократы, вполне возможно, что спецслужбы воспользуются ситуацией и погонят волну дальше.

— Запросто. Наверно, даже так и будет. Уходить ей надо оттуда.

— Извините, Игорь Иванович, а если это с самого начала была разработка? Не уверен, что ей надо уходить. Если это банк сам наехал, тогда, наверное, вы правы. Она ушла, ситуация свернулась, нет человека, нет проблемы. Вроде и спецслужбам подключаться ни к чему. Это так. А если это была разработка с самого начала и они знают, куда именно они ее ведут, то уход ничего не решит. Тема может в любой момент или через какое-то время вернуться и всплыть самым непонятным образом.

— Может, и так быть. Но нас-то к этому никто не подключал. Ты, чем сразу ко мне бежать, поисследовал бы вопрос. Что тебе по этой теме писали? Не только из Лондона и не только из посольства, понимаешь? Ты же сейчас ничего не можешь предложить, так ведь? Пришел меня от дел просто отвлекать. Видишь, я занят.

— Я позанимаюсь этим, если не возражаете. Справки наведу, ситуацию помониторю.

— Конечно, понаблюдай. — Игорь Иванович закурил, нажал кнопку переговорного устройства. — Галя, кофейку еще сделай. Давай, Саш, иди, не мешай. Дай подумать спокойно. Ты по Германии подготовился? Вот иди и работай, мне там результат нужен и полное закрытие темы.

Подполковник Александр Иванов славился в управлении въедливым умом и творческим подходом к работе, за что коллеги звали его «cочинитель» и глумились постоянно, когда по вечерам налегали на Johny Walker, Black Label в чьем-то очередном кабинете. Конечно, все отдавали должное Blue Label, любили посмаковать и односолодовые, single malts, особенно с дымком, прикопченные. Но как-то завелось, что образу и канонам сдержанных рыцарей соответствовала жизнь без излишеств, без гламурных наворотов, которых даже в правительстве не чураются, и некоторые позволяют себе там и стотысячные часы, и костюмы Brioni. Корпоративную гордость рыцарей это коробило, им было не до глупостей. Вот Black Label — это то, что надо, еще один штрих, подчеркивавший их достоинство и скромное обаяние…

Сейчас Иванов сочинял сценарий для Германии. Резидент там спалился ни на чем, как всегда и бывает. Проехал на красный свет, думал, камерой отделается и штрафом, а его тормознули живьем. И засекли, что под градусом. Когда водительские данные пробили, даже постовые смекнули, куда сообщить. А руки чесались его подловить не только у БНД, но еще больше у внутренней контрразведки, Bundesamt fur Verfassungsschutz.[54] Резидент был мужик старой школы и сеть нелегалов сбил отменную. Не шел по пути выполнения плана «по валу», за счет вербовки отстойных восточных немцев. Эти за банку сосисок тебе столько сдадут информации, что ты потом голову будешь ломать, что из этого правда, а что фантазии изголодавшегося за времена Хонеккера стукача, который мечтает о домике с красной черепицей под Западным Берлином. А в сети резидента были крепкие русские бизнесмены из портовых районов, прорвавшиеся на Запад смышленые поляки, цепкие, все подмечающие турки… Народ калиброванный, с любовью отобранный, многому подученный. Сеть работала на славу, и у немцев на резидента давно был зуб. Да видит око, а зуб-то неймет. А тут подвалило. Полиции дали, понятное дело, команду разматывать со всей классовой ненавистью, операция заварилась, появились записи разговоров, какие-то туманные показания… Иванову надо было теперь договариваться с немцами, предлагать какие-то размены, без скандала уводить резидента, но сохранить и законсервировать костяк сети, чтобы потом спокойно передать новому человеку.

Иванов работал, сравнивал факты, думал, кто там, в Германии, за какие ниточки дергает, но тема с этой Варварой из Инвестбанка не шла у него из головы. Как-то Брюсов к ней отнесся невнимательно. Конечно, ждет, как обычно, второго доклада, сразу старый волк никогда не заводится. Но тема интересная. Если за этим стоят спецслужбы, рано или поздно либо это к ним спустится, либо они сами там что-то для себя откроют. Ведь все всегда начинается вроде случайно, а потом само по себе развивается, самый живой пример тому — резидент в Германии. А ничего само по себе развиваться не должно. От германских бумаг уже голова разболелась.

Иванов отодвинул бумаги на край стола, пододвинул ближе клавиатуру компьютера. Что-то у него ассоциировалось с этой Варварой Васильевной, только что? Работала в Москве в одном из лучших банков, вместе с отборными людьми. Весь костяк этого банка был на зависть — от Племянника, бывшего резидента в Дании, до изможденного дешевыми сигаретами и злобой на весь мир Кавказова, не говоря уже о толстяке и умнице Северянове. Но по глупости собственной Варвара Васильевна там не удержалась, подалась — видать, от простой бабьей жадности — к олигарху, попавшему потом в опалу, помыкалась, помаялась, вернулась в банк, посидела там несколько лет, а потом отправили ее в Лондон, где она, похоже, прижилась. Отзывы о ней были неплохие. Не семи пядей во лбу, конечно, думает, что начитанность и ум это одно и то же. Но на той международной работе, где политика, бюрократия и болтовня в одном флаконе разведены в якобы прозрачной жиже, она была на месте со своей начитанностью и иностранными языками. В базе данных про этот период почти ничего не было, никому этот Инвестбанк не был интересен, но в последний год ситуация изменилась. Телеграмм с упоминанием ее имени было много, наши выдвинули ее на третью позицию в Инвестбанке, запрашивали поддержку в ряде стран. Так-так, это уже теплее, что-то в этом роде и чуяло его сердце.

Через час у Иванова сложилась версия, стройная настолько, что это было очень похоже на правду. Что есть правда? Субъективная трактовка реальности. Не факты формируют действительность, а объяснительный потенциал версии, который дает возможность поставить контрпостановку. Интересно, что собой представляет эта Варвара Васильевна? Много будет зависеть от того, как она себя поведет. Иванов стал смотреть дальше. Мать честная! Чего только не бывает на свете!

Фотографии было почти двадцать лет. Иванов тогда был очень молод. Лишь несколько лет прошло с тех пор, как он пришел со скамьи «Лесной школы» в высокие кабинеты и длинные коридоры этого классического здания с окнами не на секцию мягкой игрушки «Детского мира», как считали обыватели, а с видом на всю Москву и много дальше. Управления, где он служил, тот случай не касался. Он случайно все наблюдал из окна собственными глазами. А сейчас вспомнил его отчетливо, глядя на фотографию и читая досье этой Варвары Васильевны. В досье значилось, что Варвару Васильевну заприметили еще в бытность ее одним из горлопанистых лидеров так называемого «демократического», а по сути, антикоммунистического движения. Тогда мужики из «четвертого» за демократами усиленно наблюдали, вдруг из них вылупится какая-то сила и поведет за собой быдло, всегда готовое на попрание основ просто потому, что оно быдло, не умеющее ни работать, ни думать. Ненавидящее всех думающих и работающих, кроме тех из них, которые немедленно готовы быдлу кинуть краюху. Как тогда эти «думающие» манипулировали быдлом и рвались к власти! Выводили на площади по миллиону ничего не понимающих, но всего жаждущих особей под своими демократическими лозунгами, которые толпе представлялись царством ее собственной власти и поголовным участием в чубайсовской приватизации. Эта чубайсовская приватизация так возбуждала чувства вкуса, обоняния и, особенно, осязания толпы, что она дружно и с песнями валила на площади. Однажды летним вечером на закате эти демократы добрались и до их площали. С особым наслаждением, столь же неумело, как и все остальное, за что они брались, при полном злобном восторге окружавшей их толпы, они пытались при помощи веревок опрокинуть памятник Дзержинскому прямо напротив его, Иванова, окна. И ведь никто не собирался их останавливать! Откуда тогда была уверенность, что это будущая власть? Почему было настолько страшно, что Иванов прижался тогда спиной к стене лестничного пролета у окна между первым и вторым этажом и думал только об одном: «Меня, конечно, в клочки разорвут, хоть бы Наташку и ребенка не тронули»?!

А буквально три дня спустя из того же окна он наблюдал другую картину, которая также врезалась ему в память, но по-иному, своей красотой и сюрреализмом. Затравленные сотрудники «девятки» шарахались уже от тени. В тот солнечный тихий августовский полдень на площади, что зияла как раной отсутствием статуи основоположника, остановились «жигули». Нахально, в крайнем левом ряду, прямо у краев этой раны, у круга, где десятилетиями возвышался прямой как жердь, не знающий пощады Феликс, вывезенный днями назад на свалку истории. Из «жигулей» выпорхнуло эдакое создание с локонами, в длинном белом марлевом платье по тогдашней моде, которое открывало аппетитные молодые тугие плечи, а вдобавок еще и просвечивало между ног. Создание бродило в сомнении вокруг «жигулей», и ребята из «девятки» насторожились. От этих демократов-горлопанов всего можно ожидать, может, эта деваха их от чего отвлекает? Или фотографирует? Замотались пленки, защелкали камеры, вон сколько этих фотографий — Иванов разглядывал их и припоминал, как он наблюдал сцену из окна. Создание открыло багажник, потом полезло в салон, потом снова в багажник, доставало из него чего-то, раскладывая рядом с «жигулями». Ребят из «девятки» это нервировало, один подозвал милиционера, тот махнул палкой, перекрыл движение на площади, и они вдвоем направились к созданию. Иванову было интересно смотреть тогда этот немой фильм, а сейчас было интересно читать их живенький и незатейливый разговор.

— Девушка, а что вы тут встали, не видели, что ли, знака «Остановка запрещена»?

— У меня сдулось…

— Что у вас сдулось, девушка?

— Колесо сдулось. Ну, шина лопнула…

— Шины не лопаются. Ваши документы, пожалуйста.

— Сейчас, минутку, у меня руки грязные, вы вот в этом отделении в сумочке сами достаньте, пожалуйста.

— Вы уж сами все-таки достаньте. А почему у вас руки грязные?

— Так от домкрата. Он грязный. Мне же колесо надо поменять.

— Вы здесь не можете менять колесо, как вас там по документам, Варвара. Красивое имя.

— Я знаю, что это нарушение. А что же мне делать? Колесо село, я же не могу с площади выехать.

— Вы что, сами колесо менять собрались? Прямо вот? Домкрат, значит, достали, гаечный ключ…

— А что мне делать? — создание развело руками. Этот снимок вышел особенно удачно.

— И сколько вам на это надо времени?

— Ой, не волнуйтесь, пожалуйста, я умею. Не больше минуты.

— Вы, в этом белом платье, колесо за минуту можете поменять? Ха… — Иванов читал и прямо видел, как парень из «девятки» шарил взглядом у девахи в декольте.

— Правда-правда. Вот сами посмотрите. Вот, домкратом уже почти подкачала, главное каблук сейчас не поцарапать. Видите, готово! Теперь надо болты откручивать, это самое трудное. Кстати, молодые люди, помогите, действительно, что я тут… Только первые два оборотика на каждом болте… болту… ну, на каждой гайке сделайте, а дальше я сама…

Парень переглянулся с милиционером. Машины на всей площади по-прежнему стояли. Водители выглядывали из окон, наиболее нетерпеливые повылезали из машин, некоторые подавали реплики.

— Ладно, отойдите, Варя, — сказал парень. — Дайте, я сам. Вы тут все движение на площади застопорили. Устроили, понимаешь, представление.

— Да, могу вас оштрафовать за создание аварийной ситуации, — поддакнул гаишник. — А могу и права отобрать.

— Неправда, вы добрые, только с виду прикидываетесь злыми. Как можно у женщины в пятницу права отбирать? Мне за продуктами в сороковой гастроном, потом домой, котлеты приготовить, сына из школы забрать и сразу на дачу везти. Как же я без прав, сами подумайте? Меня же вся семья хором убивать будет, — сказало создание, а парень из «девятки», думая, как только таким идиоткам все с рук сходит и что такие деятели собираются в своем демократическом движении делать, тем временем уже кряхтел, отвинчивая это гребаное грязное колесо.

Потом они долго потешались над этим случаем. Действительно, баба полная дура, а как всех красиво построила, всех заставила подергаться. И треть управления от работы отвлекла, все на полчаса к окнам прилипли, на ее ноги и плечи голые пялились.

Интересно, поумнела ли она за эти годы? Судя по вывертам — то к олигархам, то от них — не очень. Надо Серегу из посольства попросить ее нынешние фотки скинуть. Небось постарела, раздалась, стала такой международной мегерой в костюмах, туфлях без каблуков и шелковых платках, с крашеными волосами. Он сбросил мейл приятелю. Фотки у того, оказывается, были под рукой. Надо же, очень даже еще! Варя смотрела на него, стоя, видимо, на каком-то приеме в российском посольстве в Лондоне, за ее спиной виднелись кусты посольского садика. Опять белое платье, теперь плотное, простое и очень дорогое, бледно-бежевая мягкой кожи сумка через плечо. Золотистые, блестящие волосы до плеч, а лицо гладкое, практически без морщин, круглые гладкие плечи, загорелые предплечья, золотые часы на запястье руки, поднесенной к шее. Она, судя по всему, слушала невидимого Иванову собеседника, смотря на него широко раскрытыми глазами без улыбки. Забавно. «Ну, посмотрим, как будут развиваться события», — Иванов не без сожаления вышел из программы. Он как будто опять посмотрел на эту Варю из окна… Если бы он еще и знал, что в тот же самый день, совсем из другого окна на Варю смотрел «Берлемон», он, наверное, так быстро не запаролил бы компьютер и не придвинул бы снова стопку материалов по Германии…

До конца месяца Иванов работал без выходных и о Варе больше не вспоминал. Выполнял указания Брюсова, сбивал в добротную предпродажную упаковку материалы по германской агентуре в Москве, вел длинные разговоры с руководителями иностранных корпунктов, с представителями инофирм, еще много с кем… Потом улетел в Берлин, как сказали бы в миру, закрывать сделку. Хороводили они с бээндэшниками долго, те измучили его своим немецким умением заморачивать собеседника в деталях и в, казалось бы, не относящихся к теме разговорах. Но размен все же состоялся, и теперь они сидели в ресторане Reinhard’s Landhaus в Грюневальде, неподалеку от берлинской штаб-квартиры БНД. Иванову было приятно сидеть с умненьким немецким собратом, пить густое красное вино в теплом, вкусно пахнущем уютном зале с обшитыми деревом стенами. Разговаривали ни о чем. Как водится, собрат по профессии интересовался московской погодой, зимними пробками в городе, рассказывал, что его жена стала выращивать помидоры на балконе, надо же, у всех жен какая-то своя блажь, но при этом все они такие одинаковые. Потом они так же вяло и без видимого интереса поговорили о кампании по борьбе с офшорами, о Женеве и Вене, где у них были общие интересы в ЮНЕСКО и в МАГАТЭ, потом немецкий собрат вскользь упомянул Лондон с его Инвестбанком, оба согласились, что банк так себе, дрянь. Вдруг немец спросил, как чувствует себя в банке российский офис.

— Не знаю, а что? — спросил Иванов, слегка напрягшись.

— У вас там интересный представитель. У нее вроде неприятности сейчас, не слышали?

— Не наша тема, — ответил Иванов, напрягшись еще больше, а немецкий коллега уже снова перевел разговор на общие темы, спрашивая его, что думают русские о присоединении ЮАР к группе БРИК и насколько задел Россию нынешний кризис.

Вечером в отеле Иванов лежал в кровати, щелкал пультом телевизора и прокручивал в голове услышанное. Ребята опять бы обозвали его сочинителем, но у него перед глазами всплыло Варино лицо с локонами и простодушно раскрытыми глазами. Под этой картинкой все услышанное сегодня складывалось примерно в следующее донесение: «У вашей Вари проблемы, о которых мы знаем, потому что следили за ситуацией, чего и вам советуем». Они следили, потому что знали что-то, чего Брюсов с Ивановым не знали, и собрат-немец сообщал ему, что зря не знают. Если бы у немцев были только свои агентурные сведения, он эту тему не поднял бы. Это был бы просто оскорбительный намек на недоработку русских. Нет, немец давал понять, что знает о Вариных неприятностях не из собственных источников, а со стороны. Уж больно не в тему был этот пассаж, выбивался он из общей канвы разговора. Нарочито выбивался. Значит, эта тема пришла к ним со стороны, она обсуждалась… вероятнее всего, с американцами. Или с англичанами. Значит, все-таки это с самого начала была разработка, и немцам в ней предлагали поучаствовать. Те не втянулись, дистанцировались, может, они ее даже и не одобряют. Не зря же он сказал «интересный представитель» с таким сочувствием. Но они ведут активное наблюдение, чего и нам желают. Так, а почему они наблюдают и вообще подняли эту тему? Только из симпатии? То, что тему они получили с чужой подачи, ясно, но, может, в этой теме у них свой интерес есть?

Иванову стало так интересно, что на следующий день он поехал из аэропорта прямо в офис. Почитав, что было собрано по теме из Лондона, он набрал своего самого любимого коллегу, молодого, но редкого ума и совершенно без гнильцы тезку Александра, знатного экономиста.

— Саш, а что там у вас в Инвестбанке? Сейчас читал твои записки, среди прочего. Твои оценки?

— А-а, заинтересовались. Может, себе заберете эту байду?

— Нет, команды не было. Мне просто самому интересно, может, подскочишь прямо сейчас?

— Я в спортзале, Саш, сейчас сколько? Восемь уже? Блин, я еще на работу должен вернуться, там у меня все еще трудятся. Давай завтра?

— Нет, давай все же сегодня, меня завтра замотают, а я вчера в Берлине как начал думать про вашу Варю… Давай подъезжай прямо сейчас, поможешь мне завтра с докладом начальству по этой теме.

— А что мне за это будет?

— Стакан поставлю, а еще у тебя свой интерес должен быть. Может, мы у вас эту, как ты сказал, «байду» и заберем, смотря что расскажешь. Давай по-быстрому.

Александр приехал к Александру через полчаса. Александр-младший пояснял старшему свою записку, направленную еще в сентябре, когда Варвара приехала в Москву после допросов Шуберта. Александр-младший тогда все сделал грамотно. Пошел с ней ужинать в маленький пивной ресторан, где у него под правым дальним столиком всегда стояла аппаратура. Запись его беседы с Варей Александр-старший как раз и прочитал перед тем, как набрать тезку.

— Не, Саш, вискарь после спортзала не буду, не уговаривай. Значит, когда она ко мне после допросов приехала, она, конечно, была не в себе, хотя держалась пристойно. Крепкая женщина. Либо просто дура, которая даже не понимает, во что вляпалась. Да нет, Саш, не дура она, работала-то, я тебе скажу, очень неплохо. Хотя, с другой стороны, как бы поточнее… У нее все как-то невпопад, понимаешь? Я к ней вообще-то хорошо отношусь, честно тебе скажу.

— Да ты, Сань, ко всем хорошо относишься. Но мне тоже сдается, ее здорово разработали.

— Да это к бабке не ходи. Подумай сам, если она там даже чего-то накосячила, с чего банку нанимать Шуберта и везти его из Вашингтона в Лондон вместе со всей его кодлой. Ты знаешь, что он из ФБР. Банк по всем канонам должен был прислать констебля или счетовода какого-нибудь в очечках, тот бы без понтов разобрался не хуже. Зачем-то понты были нужны. Шуберт этот, ха… У них была задача Варю до истерики довести и нам сигнал послать. Ты посмотри повнимательнее, что за мужик. Он в ФБР весь крупняк ломал только так. Всех Сименсов, Митталов, всех, кто бабки в Конгресс и в правительство заносил. Варю он тоже должен был расколоть. Я ее внимательно слушал, когда она мне свой допрос пересказывала, что у тебя сейчас на столе лежит. Вот, когда она дошла до того, что сказала Шуберту, дескать, тот ведет перекрестный допрос с нарушениями прав человека, процедур… ну вот, все это… и что поэтому она больше не будет на его вопросы отвечать… А я ей говорю: «Что ж, Варвара Васильевна, вы вели себя как очень подготовленный человек». Ну, если бы она действительно там пилила и, соответственно, со знанием дела Шуберта мочила, она бы от моего намека все же дрогнула. А она… Нет, все же я к ней очень хорошо отношусь, Саш. Она так на меня смотрит, Саш, своими глазищами, хлопает ими, в них слезы стоят, а она говорит: «Александр, а кому было бы лучше, если бы я перед ним разрыдалась и начала себя оговаривать от страха?» Вот ты мне скажи, можно так сыграть? Она же не в контрразведке работала, правда? Поэтому я считаю, она просто дура простодушная, хотя и не глупа, и жизнь ее потрепала. Но дура. Сидела бы спокойно, не лезла бы куда не надо, дети выросли, зарплата большая, женщина она вполне красивая, кругом Лондон. Мы бы ее еще года три держали на этой работе. Нет, надо ей было все принципы свои показывать, шило у нее в заднице, а в голове одни знания вместо ума. Портрет ясен?

— А почему ты сказал «мы бы держали»? Отзываете?

— Уже. Но она, правда, нормальный человек. Держалась хорошо, никаких истерик… С ней приятно было работать.

— Еще поработаешь, не чахни. Не влюбился часом?

— Саш, она на десять лет меня старше. Это скорее твой контингент.

— Все забываю, какой ты у нас молодой. Значит, говоришь, Шуберт… А кто в банке этим руководил? Кто Шуберта выбирал?

— А вот давай вместе рассуждать… С карандашом.

— Нет, я по-другому больше люблю, — Александр Иванов зачерпнул горсть разноцветных кнопок из коробочки на столе, встал и подошел к доске с бумажными листами и фломастерами. — Вот тут США, дальше океан, тут Лондон, а тут через пролив Брюссель, а дальше немцы, которые абсолютно в теме. Кстати, нет предположений, откуда?

— Я краем уха слышал, у нее что-то вроде служебного романа было или есть, с немцем как раз. Она о нем тоже по секрету по всему свету рассказывала. Вот скажи, не дура, а? Не удивлюсь, если немец — специально обученный человек.

— Ах вот оно что! Мне вчера ясно дали понять, что у Берлина другие источники. Одно другому, конечно, не мешает. Кстати… Ладно, это тебе не интересно. Значит, вот тут Берлин. А вот тут твоя Варя. — Александр-старший воткнул в нарисованный домик красную булавку-кнопку. — Шуберт тут сидит, пусть будет черный. А нанял его отдел внутреннего контроля, как там, комплайенс? Не важно. Эта Гонзалес, мымра зеленая, вот мы ей зеленую булавку и воткнем.

— Мымра и есть, посмотри в Интернете, у нее то ли пластика, то ли что, рожа вся перекошена.

— У нее, Сань, от злости рожа перекосилась. Это мы с тобой только добрые. Значит, вот Гонзалес. А она кто, американка? Сколько лет в банке? Ясен перец, она давно завербована. Когда, говоришь, все началось?

— Почитай доклад Шуберта, мне самому интересно, что ты скажешь. Ясно, что много раньше, чем Варя про это узнала. Вопрос — насколько раньше? У тебя там кнопки не кончились? Там есть еще один фигурант, адвокат ее, мистер Мэтью Дарси. Варя от него без ума. Представь, сидит у меня в кабинете, заявление об отставке пишет, слезы на листок капают, руки трясутся, а она про этого Дарси только и говорит. Пробей его, только ли он адвокат, или он от Интеллидженс Сервис задействован? Но тут я уже пас. Это ты сам, Саш, дальше разбирайся. У меня нет твоего аппарата.

— Да, много ты мне интересного рассказал, буду думать. Ладно, езжай давай, спасибо. Я думать пошел.

Наутро, отчитавшись перед шефом о Германии, Иванов вытащил два листочка.

— Игорь Иванович, я тут записку инициативную подготовил.

— Все сочиняешь, сочинитель?

В записке за ночь все уложилось складно.

— Значит, америкосы взяли ее в разработку еще весной, когда она в Госдеп ездила. Посольские недоумки это, понятно, прощелкали. Гонзалес, агенту ЦРУ в банке, поставили задачу, та наняла Шуберта. И понеслась коза по кочкам. Красиво.

— Игорь Иванович, а может, это англичане? Уж больно иезуитский замысел. Чисто по-английски.

— А она сейчас где?

— На лыжах поехала кататься в Америку.

— Н-да. Не нарядно будет, если ее там возьмут. Уже доехала? Скажи своему тезке, чтобы немедленно вернули. С другой стороны, поздняк метаться. Если америкосы ее задумали арестовать, то возьмут при вылете. А если нет, то, может, ты и прав, не они, а англичане замутили. Но я думаю, что все же американцы.

— Тут одно из двух, Игорь Иванович, и вы правы, мы уже ничего не сделаем. Эх, что ж я раньше вас не сумел уговорить, виноват. Теперь и нам скандал, скорее всего, да и бабу жалко. Не того она калибра, чтоб ее на кого-то менять. Не Чапман, ведь. Так и пропадет.

— Ладно, Саш, в конце концов, тема в целом не наша. А то глядишь, и повезет дуре. Ты, главное, скорее через тезку своего ее обратно возвращай, чтоб тема нашей не стала. А президент этого банка, он как тут задействован?

— Непонятно пока. С одной стороны, не могла Гонзалес без его ведома действовать, только по поручению ЦРУ. Но он мог и просто просчитаться, повелся, чтобы избавиться от этого шила в заднице. Потому что если бы он сам это замутил, то заранее согласовал бы с Брюсселем, и тогда до нас какие-то шорохи донеслись бы, но в Брюсселе — я проверял — полная тишина. Я ведь об этой ситуации практически случайно от немцев узнал. У нее еще — для полноты картины вам рассказываю — с каким-то немцем роман вроде был. Но это меня только больше убеждает, что немцы тут не только не инициаторы, но, скорее всего, руки умыли. Иначе бы они мне либо ничего не рассказали, либо рассказали как раз побольше, но совсем по-иному.

— А что за немец, выяснил?

— Выясняю как раз, через нашего резидента в Лондоне.

— Это правильно. Интерес немцев надо до конца докопать.

— Если это не простой немец, то понятно, что, помимо всего прочего, БНД не хотел бы, чтоб их агента эта история зацепила. Это еще одно объяснение, почему мне обо всем с таким нажимом поведали.

— Если это не простой немец, пусть БНД о нем печется. Ты, дурень, думай о том, чтобы твоей Варваре вдогон еще и шпионаж не навесили. Вот тогда это точно будет наша тема. Так что, давай, копайся на совесть, но главное — ее в Москву доставить. От дури со страха она может черт знает что наговорить.

Через две недели Иванов снова докладывал Брюсову:

— Дуракам везет, объект «ВВ» в Москве. Американцы ее не тронули. Но у нас скандал. Громкий. Британцы ноту написали о снятии иммунитета, вчера иммунитет сняли, а в Лондоне по «ВВ» полиция открыла уголовное дело.

— Шутишь, что ли?

— Какие шутки! — Иванов положил шефу очередную записку на стол. Они с Брюсовым часа два просидели, гоняли ситуацию, поминая всуе этих, которые только часы стотысячные носить умеют и квартиры по этажу каждый отхомячили, а тут по лени и гордыне своей такой головняк огребли… Только сейчас из каких-то обрывков телеграмм выясняется, например, что они осенью наняли фирмачей-юристов, чтобы те, дескать, написали заключение по ситуации и рекомендации, как защитить правительство от репутационных рисков. Те с «ВВ» два месяца конопатились, написали собственный доклад, который теперь никто даже найти не может, и все! Их контору тогда никто ни о чем не спросил, Сашка-экономист в пределах своей компетенции информзаписками отписывался. За каким-то хером позволили «ВВ» в Америку поехать, потом в Москву ее оттуда через гланды доставали, а все «закрытие репутационных рисков» ограничилось никого ни к чему не обязывающей беседой с этим гондоном президентом. В результате международный скандал. На фиг они тогда на фирмачей-юристов тратились, секретные телеграммы кропали? Просто пантомима труда, а ситуация упущена.

— Меня, Саша, два вопроса интересуют. Первое, какова роль президента банка, и второе, почему все же американцы ее не взяли? Что им теперь от этой разработки? Бумажка от фантика? Или наслаждение процессом со стороны? Вершки и корешки… Где, Саш, корешки-то? Давай, поработай над этим вопросом. Теперь спешить некуда. Наблюдай, дергай за ниточки понемножку. Только не заигрывайся.

Иванов и так уже играл. У него на доске появились еще две кнопочки-булавочки с цветными головками. Одна — серая. И клеточкой ей была Канада. Другая — беленькая, мистер Дарси. Иванов напряг резидентуру в США, в Канаде, ну и в Британии, само собой. Александр-младший ему тоже позванивал и отписывался. В основном про Варю, которая теперь в Москве сидела, но — и правда, молодец — не хныкала, не канючила, чтоб ей работу нашли, а сама-сама чем-то бабским занималась, то ли дизайном, то ли ремонтом, только к Александру-младшему время от времени наведывалась в ажуре, носа не вешала. Мидаки сообщили ему на днях, что она их слезно просила срочно визу в Россию адвокату своему сделать. Тут-то и появилась белая булавочка-кнопочка. Поможет ей этот адвокат, как же. Только все бабки из дуры-бабы вытащит. Она-то тут, не там, там ей, даже если ничего в конце концов не найдут, все следствие в тюрьме сидеть придется. Поэтому адвокат ее будет один, защиту он станет вести вяло, потому что при ее отсутствии активные следственные действия невозможны, равно как и острые оперативные ситуации, если они с самого начала уголовкой не думали ограничиваться. Свидетели, если они есть, тоже все в России. Следователи будут в навозе копаться, а Дарси — им письма слать. Волынка может годами, до морковкина заговенья тянуться. Интересно, когда у нее деньги кончатся, куда она побежит? Иванов все вертел беленькую кнопочку-булавочку в руках. Воткнул ее в Лондон и тут же передвинул в Москву… «Володя, — велел он телефонной трубке, — ты в „Балчуге Кемпинском“ все подготовь».

Тезка вскоре заехал к нему так просто, проведать. Сидели, говорили о ВТО, пока Иванов, хитро прищурившись, не обронил:

— Про зазнобу свою приехал порасспрашивать, что ли?

— Вовсе нет, с чего ты…

— Ладно, Саня, интерес понятен и законен. Дело молодое, а ее возраст тут ни при чем. Мне и самому твоя Варя уже симпатична. Скажу тебе только, что адвокат ее, Дарси, конечно никакой не агент. Умный мужик, кстати. Смотри, какой красаве́ц. — Александр-старший выложил фотографии. — Вот, в Кремль сходили, в Третьяковку. Полная программа гостя Москвы. От мороза он, правда, чуть не окочурился, но, ничего, скоро опять приедет. Видать, понравилось по московским-то ресторанам с красивой бабой на халяву шастать.

Еще через месяц Александр-старший звонил тезке сам: «Приедешь — не пожалеешь».

— Приготовил я тебе удар страшный, Саня. Вызывай Дарси стреляться, как честный офицер. Попортил он твою зазнобу. «Она его за муки полюбила, а он ее — за состраданье к ним…» Приехал, значит, Дарси из туманного Альбиона, хлопнул с морозу пару стаканов «Белуги» у себя в «Кемпински», ну и… «девушек на-а-ших ведут в кабинет…». Не грусти, Отелло. Если совсем невмоготу, ну… пойди Дездемону задуши за то, что дура полная. Если ей себя занять нечем, лучше бы на тебя, красавца, посмотрела, чем со своим адвокатом в отеле спать. Ей-богу, все равно что на Красной площади. Да-а, потемки женской души…

— Саша, да не может этого быть. Она ж не совсем идиотка. Конечно, звезд с неба не хватает, но не до такой же степени… Ты это точно установил?

— Нет, точно не установил. Готов выслушать твою версию, почему она из его номера в три утра домой ушла. Может, они в очко на щелбаны резались? Саня! Жестокую правду надо принимать с достоинством. Нам не дано баб понять. На минном поле в бирюльки играет, мать честная, что творится! Ох, раскрутит он теперь ее на деньги… Смотри, как она на него смотрит, это они в «Пушкине» сидят… А это — на Патриарших гуляют. «Мы жили по соседству, встречались просто так. Любовь проснулась в сердце, сама не знаю как». Через месяц он опять прилетит. Ну что, стреляться-то будешь?

— Мне бы твою работу, Саш, картинки рассматривать. Но, помяни мое слово, она его…

— Не исключаю. Если у нее окончательно крыша от любви не съедет, она его еще воспитает. В ней такая чертовщина есть, чисто бабья, я тебе скажу…

— А ты откуда знаешь?

— Секрет старого разведчика, Санек.

И еще прошел месяц наблюдения Иванова за этой парочкой. К тому же сведения из-за границы поступали. Скупо, правда, но Иванову хватало. Эх, если бы они год назад так же все наблюдали, все было бы по-иному. Через месяц Брюсов набрал его:

— Александр, ты уже сколько вопросом занимаешься? У тебя есть план действий?

— Есть, Игорь Иванович. Простите, а вы ко мне сами не могли бы зайти? В порядке исключения. Мне вам тут все намного легче объяснить.

— Совсем совесть потерял. Ладно, жди. Чаю мне приготовь какого-нибудь, получше. Каркаде, что ли.

Брюсов появился в дверях кабинета.

— Какой у тебя тут, Саш, бардак. Свинарник. Что ты мне показать хотел?

Иванов подвел шефа к доске с булавочками-кнопочками. На красной булавочке уже давно висела маленькая красная ниточка, вроде шарфика, а на белой — бумажный колпачок, вроде панамки.

— В бирюльки играешь?

— Нет, Игорь Иванович, кукольный спектакль ставлю. Помню указание не заигрываться. План у нас, считаю, простой. Нам делать ничего не надо. Там и без нас так все закрутилось, обхохочешься. Виноват. По всему видно, что их постановка становится чем дальше, тем сложнее. В Британии дело застопорилось, это факт, лежащий на поверхности. Так не может тянуться долго, значит, скоро что-то произойдет. Кто в МИ-6 этим занимается, выяснить не удалось. Виноват, конечно, но не удалось. Но как бы то ни было, у МИ-6 есть только один способ качнуть ситуацию. Вот он! — Иванов ткнул пальцем в серую булавку. — Канада. Там сидит некто Сериков, который… — Иванов сжато рассказал о роли Серикова в докладе Шуберта.

— Дальше…

— Гонзалес пару дней назад прилетала в Вашингтон. — Иванов вынул зеленую булавку из домика с названием «банк», что в Лондоне, и воткнул в домик «Лэнгли», штат Вирджиния. — Там она, навестив своих, встретилась с Шубертом. — Иванов передвинул черную кнопочку к зеленой. — Значит, американцы это дело не оставили, больше Гонзалес с Шубертом ничего связывать не может. Скоро эти две линии должны столкнуться, Игорь Иванович, другого варианта нет. Должны же американцы с англичанами разобраться, чьи в доме шишки, разве не так?

— Дальше…

— Ну, нет других тут вариантов, поверьте, ситуация приведет либо одних, либо других, либо обоих вот сюда, в Канаду, — Иванов снова взялся передвигать свои кнопочки-булавочки. — Кто туда поедет от МИ-6, повторяю, не знаю. Но точно поедет.

— Почему точно, если ты не знаешь кто?

— Игорь Иванович, в Британии не по-нашему правоохранительные органы устроены… Просто не хочу вам голову морочить техническими деталями, но у них следователь — это как у нас угрозыск. У «ВВ» следователь — это констебль Смит из околотка. Ему помогает Служба королевских прокуроров, в общем, это много слоев бюрократии. Короче, их следаки сами не додумались Серикова допросить, значит, это по совсем другим каналам будет делать МИ-6, с тем чтобы потом все на блюдечке принести констеблю Смиту. А у Лэнгли с ФБР тоже нет иного способа вперед двигаться, кроме как Серикова уговорить или заставить новые показания на «ВВ» дать.

— Пока красивое школьное сочинение.

— Не спорю. Но к Серикову интерес проявила и наша парочка, «ВВ» и ее Дарси. Я вам не докладывал, к слову не пришлось, но у них в Москве роман со всеми делами. «ВВ» уполномочила Дарси нанять детектива и установить местонахождение Серикова. Дура, у нас бы спросила, мы бы ей за бутылку сказали, где он. А так она столько денег за это отвалит! Они с Дарси только о Серикове в последний раз и говорили. Но мыслят правильно, хоть и дети влюбленные. Действительно, кто первый из трех Серикова на свою сторону завербует, того и праздник будет. Сериков это, повторяю, единственный источник, состоятельный для следствия, что в Америке, что в Лондоне. МИ-6 должны за него с ФБР схватиться. Наши Ромео и Джульетта этого не знают, понятно, но, следуя простой логике британского следствия, понимают, что показания Серикова против «ВВ» в дело полиции лечь не должны. Поэтому, видимо, вслед за детективом своим Дарси сам рванет к Серикову. — Иванов переместил белую кнопочку в панамке через океан.

— Предложения?

— Следовать вашим указаниям, как всегда, Игорь Иванович. «Интеллидженс Сервис» и американцы друг друга погасят. Не знаю точно как, но вот, сами посмотрите, — Иванов опять взялся за кнопочки-булавочки. — Допустим, Сериков отдастся англичанам. Тем же мало будет просто собственное следствие вперед двинуть. Им же непременно захочется еще и американцам нос утереть. Они раскрутят Серикова насчет Гонзалес и Шуберта, а возможно, попросят Шуберта дать свидетельские показания, чтобы подкрепить показания Серикова. Шуберт обосрется и как пить дать заложит Гонзалес. Тогда МИ-6 примется пинать Штаты за разработки на их территории за их собственной спиной. Начнется торг, обе стороны как-то незаметно придут к решению все спускать на тормозах. Другой вариант, допустим, американцы первыми добегут до канадской границы. Значит, все просрал Лондон, их полиция — импотенты, иммунитет англичане снимали зря. Но каким образом американцы сумели инициативу перехватить? Значит, Лондон опять будет распускать слухи, что в Инвестбанке обосновалась американская агентура. А может, и американцы сами такой слух пустят, но от имени Лондона. Обыватели этого, конечно, не поймут, не тема для газет, но на уровне политиков все будет ясно. Англичанам тогда кранты, их европейцы за можай загонят. Как так, мы вам банк доверили, который должен на Евросоюз работать, а вы там филиал ЦРУ развели. Какая, к черту, единая Европа! Брюсселю только кажется, что Евросоюз банком рулит, а президент банка просто пешка, американцы всем заправляют, а англичане, как всегда, попустительствуют им как проститутки. Лондон будет отплевываться и опять все спустится на тормозах. И наконец, принципиально иной разворот. Первым в Канаду добежит Дарси. Им с «ВВ» это позарез надо, они многое на эту кнопочку поставили. Ведь если серая кнопочка начнет давать показания — неважно, лондонской или американской полиции, то «ВВ» хана, никакой Дарси не поможет. А Дарси умненький и несравненно более маневренный, чем и МИ-6, и америкосы. Во-первых, потому что один. А во-вторых, у него на руках неубиенный козырь. Он единственный, кто способен Серикову помочь в конечном счете не сесть в тюрьму, хоть в американскую, хоть в английскую. Остальные две силы его именно туда тянут.

— Это все схемы, Иванов, теории… Из твоей нанайской песни только одно следует: если англичане понимают, куда Дарси намылился, то могут его и хлопнуть. Объективно у Дарси больше шансов, чем у них самих, привлечь Серикова на свою сторону. Как думаешь? Ведь если Дарси на основании новых показаний Серикова пойдет следствие по судам мочить, тут уж все газеты во всем разберутся, обыватели тоже. Тогда Штаты точно спалятся, а англичанам опять придется объяснять, почему в Лондоне полно американской агентуры.

— Я думаю точно так же, как вы, Игорь Иванович. Но больно много тут фигурантов под ногами мешается, может что-то на простой оплошности не склеиться, на неудаче Дарси или ну…

— Сань, тебя мама таким дураком родила или ты меня решил из терпения вывести? На тормозах, на тормозах… На каких, бля… тормозах! — Брюсов стукнул кулаком по столу так, что стаканы задрожали. — Ты прикинь, для чего англичанам Сериков больше всего нужен? Уголовка, это так, семечки. Кто мне про немца рассказывал? Кого БНД о помощи просила? Меня? Если Сериков в английскую тюрьму сядет, его раскрутят так, бля… Он, чтобы выйти, им расскажет такого! Что Варвара твоя вместе с ее немцем на пару по ночам тоннель из Лондона в Бомбей рыли и на три разведки каждый работали. Ты, бля, об этом думай. Вот ради такой раскрутки они действительно Дарси могут хлопнуть, если тот будет под ногами путаться. Так что команда моя простая. Показания Серикова полиции, неважно какой, — этот вариант исключается. Это новый виток уже нешуточного для нас скандала… Задача — этот вариант за-бло-ки-ро-вать. Это приказ. Если Дарси убьют, конечно, будет не здорово, но это задачу не меняет. Понял? Никаких показаний Серикова полициям и спецслужбам. А дальше действуй по обстановке. Не мальчик…

— Игорь Иванович, а где предел моих полномочий?

— На бороде… Заблокируй тему, без поправок на случайности. «Без шума и пыли». Чтобы все проверили и перепроверили, вплоть до контрольного… Это так, для образности… Законопатить тему намертво. Посмотри сериковских дружков из Няндомы или Сибири, может, кого-то из них для дыма стоит задействовать. Да что я тебе все по полочкам раскладывать должен, а ты будешь только в куклы играть? Решай тему сам, вон уже виски седые, а все за спину старика Брюсова спрятаться норовишь.

Глава 14

Полночный свет сводил с ума

— Варя, я уже сосчитать не могу, сколько раз я говорил тебе: «Тhis case cannot become more unusual».[55] Оказывается, может. Я и представить себе не мог…

— Что? Что не мог? Что случилось?

— Не паникуй. Для тебя ничего плохого. Просто теперь в кейсе появился еще и труп. Серикова нашли позавчера мертвым в кабинете его дома.

— Какой ужас!

— It’s getting quite ugly, I would say.[56] Не хочу обсуждать по телефону. Все, что потенциально может для нас вытекать из смерти Серикова, я обдумал. Но это для разговора при встрече. Кстати, у меня к тебе в этой связи возникают вопросы. Но это все при встрече. В целом же движемся по намеченному плану, готовим ходатайство для суда. Я вчерне его подготовил, теперь надо вместе садиться, уточнять конкретику. Хочу приехать в середине следующей недели.

— Ты хочешь опять встречаться в Москве?

— Не понял?

— Может, в Питере?

— Это чересчур, Варя, нам работать надо.

— А какая разница, где работать, — в «Кемпински» тут или в «Кемпински» там? И лететь тебе все равно куда, в Москву или в Питер. В Питер даже на полчаса быстрее. А в Москве ты уже все посмотрел. Только в Питере «Кемпински» плохой. Но я сама подумаю, как все организовать.

— Варя, ты уверена, что надо так усложнять? У тебя работы невпроворот.

— Мне это нетрудно, Мэтт. Смотри на вещи проще. Зачем ехать в известный город, если можно в новый. Разве нет?

— Уговорила.

Был конец мая, для Питера самое волшебное время. Варя подумала, что они едут работать, и соблазна попытаться охватить необъятное надо избежать. Вполне достаточно Эрмитажа и пары прогулок по городу. И мужчин не надо баловать, поэтому она поручила Ирине обзвонить отели с умеренными ценами. Например, «Невский палас». Деньги у нее оставались считаные. Но в «Паласе» цены оказались не ниже, чем в «Астории», а в «Астории», кроме люксов, ничего уже не было… В «Кемпински» не дешевле, но там и комнаты крохотулечные, с бумагами просто не уместиться… А цены все равно какие-то космические. Вопреки задуманной экономии, дело кончилось двумя номерами в «Гранд Отель Европа»: Варе — номер поменьше, Мэтью — просторный, там они должны работать. Раз так карта легла, значит, так и правильно. Варю утешало, кроме того, неизвестно откуда взявшееся убеждение, что в Питере думается лучше.

Почему-то Варя пребывала в приподнятом настроении. Дико, конечно, дико, что Сериков мертв. Но она-то тут при чем? Может, самоубийство? Кто мог его убить? Конечно, самоубийство, он вообще псих. Если нет, то это, понятное дело, российские разборки. Скорей бы Мэтью все рассказал… Однако все это не значит, что она не должна думать о себе, любимой. Поэтому она едет на поезде. Полка широкая, постельное белье чистое, можно выспаться и встать утром в хорошем настроении… Не то что самолет — от него кожа лица сохнет. Словом, Варя предвкушала праздник. Слегка тревожила одна неприятная неувязочка: совсем стало плохо с деньгами. Доходы от ее статеек, переводов, дизайнерских проектов были не сопоставимы со счетами от Мэтью. Но это как-то должно было образоваться, не может же быть по-другому! Почему по-другому быть не может, Варя себе не объясняла. Просто не может. Что-то как-то образуется. Не зря же Бродский сказал: «…как будто жизнь качнется вправо, качнувшись влево».

Поезд мерно стучал колесами по рельсам. Широкую, удобную полку в отдельном купе покачивало, как колыбельку, Варя, свернувшись калачиком, спала. Проснулась, почистила зубы, напилась чаю, собрала вещички, причесалась, повязала голову шелковым платком, надела темные очки и вышла на платформу Московского вокзала. Взяла такси, приехала в отель. Мэтью прилетал только в полчетвертого. Было время поплавать в бассейне, сделать укладку, а главное, позаботиться о билетах. В Мариинке в тот вечер давали «Паяцев», на следующий же — «Лебединое озеро». Выбор ясен, какие могут быть вопросы. Варя поручила консьержу отеля добыть билеты, а сама пошла в бассейн думать о новом повороте ее дела. Смерть Серикова рисовала ей какие-то ужасные, касающиеся ее лично картины, от этого росло ощущение опасности, оно было тревожным, но каким-то далеким, размытым. Ярким же было неизвестно откуда идущее предвкушение счастья. «Господи, что-то я не к добру развеселилась», — пыталась она усмирить свое мятежное буйство чувств.

— What a city, what a hotel, you are spoiling me,[57] — Мэтью бросил свой вечный рюкзак на диван рядом с ней. — Привет. Пока ехал, уже пришел в полный восторг от города.

— Здравствуй, Мастер, — радостно подняла на него глаза Варя.

— «Мастер»? Это слишком. Я не заслужил, — Мэтью, похоже, попытался сохранить остатки профессиональной дистанции.

— Почему не заслужил? По-моему, красиво. Ну, рассказывай скорее, что произошло…

— Не тут. Пей пока кофе. Разложу вещи и спущусь за тобой через десять минут.

Что-то в тоне Мэтью царапнуло Варю. Черт ее дернул ляпнуть про Мастера! Но он же тонкий и вежливый человек, мог бы помочь ей этот ляп сгладить. Мог бы и с ней кофе попить, — тоже мне, вещи ему разложить надо! Вскоре Мэтью пришел за ней, они поднялись в его номер, и Варя с удовольствием увидела, что все сделала правильно. Ей нравился и простор комнаты, и красный ковер, и мансардные окна под потолком. Только Мэтью ей не нравился. Он был мрачен и сосредоточен.

— Мой детектив позвонил, когда я был уже в Хитроу, собираясь лететь в Торонто. Сказал, что к восьми утра пришел, как и все три дня до этого, к дому, чтобы продолжать наблюдение, и увидел полицейские машины и «скорую помощь». Серикова нашли утром удушенного. К карнизу решеток на окне была привязана веревка, он сполз по стене на пол. Установить, убийство это или самоубийство, полиция пока не смогла. Предсмертной записки нет, но нет и следов насилия.

— Ой, какой кошмар. Как хорошо, что ты не вылетел. А для нас что это теперь означает?

— Как бы цинично это ни звучало…

— Понимаю, я не могу все это сразу переварить. А ты все-таки что думаешь? По-моему, это он сам. Он же ненормальный. Правда, я его только один раз видела… А как же человек может сам себя задушить?.. Но если не сам, то… Я даже не знаю… Может, это его собственные проблемы с партнерами или еще с кем? То-то он все метался тогда, когда мы встречались, видно было, что по уши увяз в чем-то. Я не верю в совпадения.

— Я тоже, но про какие именно совпадения ты сейчас говоришь? Ты имеешь в виду что-то конкретное?

— Не надо со мной так разговаривать, мне и так страшно.

— Извини, не хотел. Ситуация действительно неясная, и она меня, естественно, нервирует. Хотя, повторяю, сама по себе она не меняет тактики нашей защиты. Давай займемся делами. Вот тут, в моем ходатайстве, нужны твои уточнения.

Они проработали почти до девяти, потом вышли на Невский. Было светло, солнце сияло вовсю. Невероятно. Закат, который длится до рассвета. Первым делом Варя потащила Мэтью смотреть Аничков мост, потом мимо Казанского собора они пошли к Дворцовой площади. «Правда, тут сказочно? В сто раз лучше Москвы?» Мэтью немного отпустило напряжение последних дней. Действительно, город был неземной. Не хотелось искать для него слов, просто — идти и наслаждаться. Когда они прошли под аркой на Дворцовую площадь, он подумал, что не зря сюда прилетел. Александрийскому столпу и Зимнему дворцу еще можно было найти аналогии — что-то перекликается то ли с Трафальгаром, то ли с Вандомской площадью. Но колонны Адмиралтейства там, на втором плане… Как сумел человеческий ум, глаз собрать столько в одну перспективу?! Город невероятно мощный, массивный, строгий и вместе с тем непредсказуемо чувственный. От его совершенства захватывало дух. Или воздуха не хватает потому, что Мэтью пока не в состоянии понять, кто и зачем убил Серикова? Хоть и нет следов насилия, но самому задушить себя столь изощренным способом, сползая по стене? Это должно быть какое-то невероятное сочетание болезненно-депрессивного и одновременно агрессивного отчаяния и ярости. Варя стояла рядом:

— Мэтт, я все-таки думаю, это не убийство. По крайней мере, не убийство, связанное с нашим кейсом.

— Об этом можно думать, если у тебя есть какие-то факты, — сухо сказал он, с трудом скрыв раздражение. — Если ты что-то знаешь, если при той встрече он тебе рассказывал… например, про своих врагов… Если ты сама в Москве с кем-то обсуждала Серикова или кого-то просила на него повлиять. Это мне было бы крайне важно знать. Если нет, то нет. In a sense, it makes my life much easier.[58] Ходатайство готово. Хотелось бы надеяться, что никакие неожиданности меня не подстерегают… Подумай до завтра, может, что-то припомнишь. Пойдем есть, я страшно голоден. А потом надо выспаться.

— Ты какой-то странный сегодня.

— Я сосредоточенный.

— А мы завтра идем в Мариинку. На «Лебединое озеро».

— Ты меня, правда, избалуешь этим совершенством балета… И тем более тут, в Петербурге.

— Ты как-то без энтузиазма это говоришь…

— Завтра очень напряженный день. Тем более идем в театр… Балет нельзя комкать. Будет обидно. А работы очень много, и тут тоже ничего нельзя упустить.

— Значит, все успеем. Пойдем есть. Я мало знаю здешние рестораны, поэтому ничего, кроме туристских троп, предложить не смогу. Ресторан «На старой таможне», очень колоритный.

— Замечательно.

Они ужинали, но у Мэтью не было настроения восторгаться романтическим полумраком со свечами на столах, французским меню, говорить, как обычно, об искусстве, о жизни, флиртовать. Весь день, с того момента, как только он въехал в этот город, ему было не по себе. Почему-то он не чувствовал радости, скорее некое раздражение или беспокойство. Мэтью пытался понять, в чем дело, но мысли сбивались на Серикова, его смерть, настолько странную, что наверняка в Канаде по факту откроют расследование. К Варе, конечно, это приплести никоим образом невозможно, но дополнительное следствие… То, что их кейс это расследование не ускорит, это факт. Вопрос, насколько затормозит и насколько осложнит. Он говорил себе, что именно в этом все и дело, но понимал, что есть причины и помимо этого. Он слушал Варю, которая, как всегда, тарахтела без перерыва, однако слушал тоже не без раздражения. Все было как-то не к месту и не ко времени: французский ресторан, нереальный свет за окнами, немыслимая красота города.

Мэтью убеждал себя, что все нормально. Да, там, на Дворцовой площади, на время напряжение его отпустило, сейчас оно опять нарастало, и это закономерно. Обычное состояние при подготовке к наступлению, которое не за горами. Тем более обнаружился непредвиденный фактор смерти Серикова. Он думал о балете, от которого он не сможет в таком состоянии получить в полной мере удовольствия. Смотрел на Варю, удивлялся тому, какая каша у нее в голове. Понимал, что соскучился по ней. Ее ясные глаза и эта улыбка. На Варе было темно-синее платье без рукавов, с шифоновой юбкой в белый горошек. Она поправилась, но это ей даже шло, делало ее мягче и не такой безупречно стильной… Подперев ладошкой щеку, она смотрела на него. Вся игра их прежних эстетских разговоров бесследно исчезла, перед Мэтью сидела просто женщина, которая повествовала что-то о своей жизни. Она вдруг чем-то напомнила ему Мэгги. Мэтью не слушал, что говорит Варя, просто видел, что она грустна, хотя при встрече вся сияла, теперь же на лице — странное смятение чувств. Мэтью впервые спросил себя, а какое он вообще имел право увидеть в ней нечто большее, чем просто любимого клиента. Может, как раз от этого его тревога и раздражение? В пряничной и разухабистой Москве их узнавание друг друга казалось бесшабашной отвагой преодоления границ условности. Сейчас же, в строгой и правильной красоте Петербурга, это выглядело именно так, как и должно было выглядеть с самого начала. Мэтью все яснее осознавал это, и настроение его портилось все сильнее. Они поужинали совсем без праздничного задора. В отеле Мэтью спросил Варю, на каком этаже ее комната. «На третьем», — ответила она, и сердце ее упало, а Мэтью нажал кнопку на пульте лифта. Не так она представляла себе этот вечер. Дверь лифта открылась на ее этаже, Мэтью сказал: «Спокойной ночи, встретимся за завтраком. В восемь тебе рано?» — «Нет, не рано», — Варя посмотрела Мэтью в глаза. «Спокойной ночи», — еще раз повторил он.

И снова, как уже повелось в России, Мэтью ворочался всю ночь. Варя — непостижима. Зачем вдруг Санкт-Петербург, роскошный отель, прическа от парикмахера. Завтра балет. Что у нее в голове? Против нее уголовное дело, только что дикой смертью умер человек, так или иначе с ней связанный, тут потенциально столько развилок, вплоть до самых неприятных… Она ограничена в свободе, не может съездить к семье. А у нее в голове осмотр достопримечательностей, французский ресторан и балет. Смотрит на него распахнутыми глазами, как будто ожидает от него начала какой-то новой жизни. Что она от него ждет и какие у нее приоритеты? Дикая история в Канаде. Никогда за четверть века работы у него в финансовом деле не было трупов. Варя даже не понимает, что по факту смерти начнется, скорее всего, самостоятельное расследование. Дай бог, конечно, чтобы это не было убийством. Он летел сюда со смутной надеждой, что Варя припомнит что-либо, что поможет ему хоть в какой-то степени понять обстоятельства смерти Серикова. Самоубийство? Для этого он должен был быть клиническим сумасшедшим. Тем более такой варварский способ. И Варя говорила о его неадекватности, и детектив сказал, что шизофрения на лице написана. Но он же как-то жил, руководил огромным бизнесом в трех регионах, не в смирительной же рубашке он это делал. Если это самоубийство, то что послужило толчком, что случилось именно в тот день? Или его все же убрали… Русские бандиты? Скорее всего, согласно методу исключения, остальное просто нелепо. Не английские же спецслужбы? Конечно, ничего нельзя полностью исключать, но тогда какого уровня у них ставки в этой операции, если они пошли на убийство в чужой стране… Ему надо в этом разобраться, чтобы яснее понимать свои позиции в суде. Мысли снова перекинулись на Варю. Ее, похоже, смерть Серикова вообще не смутила. Она о чем угодно была готова говорить, только не об этом. Что с ней такое сегодня? Это слово «Мастер», эта готовность бежать к нему с раскрытыми, протянутыми руками. Даже не просила немедленно показать ей наработки для суда. У них всего два дня, чтобы подготовить его, Мэтью, к решающему восхождению по непростым ступеням окончания ее дела. А она смотрит на него грустными глазищами и ждет. Чего? Любви? Тогда, в Москве, он был уверен, что они все видят одинаково. Что она, как и он, легко и изысканно танцует этот мастерский танец двоих. Да, танец о любви, все танцы — о любви. Но он-то полюбил ее именно за безупречность мастерства, за владение искусством этого танца, за умение наслаждаться общей тайной, за невысказанность. В том танце они познавали друг друга, отступали, вновь приникали друг к другу, их мысли, души и тела сливались в одно. Он любит Варю, он в этом не сомневается, сегодня он еще раз понял, как ему ее не хватало, но ситуацию он больше, похоже, не контролирует. Или у Вари в голове какой-то новый танец?

Он сам во всем виноват. Как он мог вообще затеять этот танец, поддаться его обманчивой легкости и столь же обманчивой пленительной изысканности. Танец пленителен, спору нет, только нет в нем никакой изысканности, а есть лишь помутнение разума. Почти как у Серикова, честное слово…

Как она сказала тогда? «Это Москва, Мэтт… город чудес в стране чудес…» А Санкт-Петербург, имперский город, так не похож на Москву. Там была пряничная разноцветная иконопись, пропитанная ароматом ладана, разукрашенная золотом, — какая-то туземная архитектура! Там — магия врубелевского демона в Третьяковке, висячих садов декадентского ресторана посреди грязных улиц, чудовищного даже для стойкого британца мороза, скрипящего снега. Тут — прохладная, влажная и свежая весна, строгие как Верховный суд, классические здания, ажурные мосты. Красота этого города настолько изощренна, что кажется и строгой, и порочной одновременно. Тут люди изнемогают рассудком от полуночного света. Ему в этом городе, едва он увидел Варю, стало пронзительно ясно, что все его московское бесстрашное раздвижение границ было дикостью, безумием… Как он мог дать волю своим чувствам и затеять этот танец? А Варя в этом городе, похоже, окончательно потеряла голову. В Москве она тонко балансировала на грани искусства и чувства, а тут как будто отдалась тонкой эротичности этого города, забыв о каких бы то ни было границах.

Что за игры сатанинские играются в этой стране? Кто убил Серикова или почему его безумие убило его? Почему Варя грезит о лебедях, а не о своей свободе… Почему в обоих городах, а скорее всего во всей стране — эти неукротимые страсти, неудержимые эмоции, почему даже неглупые люди попирают тут устои и сходят с ума. Зазеркалье… Оно обмануло его. Впервые в жизни он, Мэтью Дарси, непонятным и недопустимым образом выпустил свои воспитанные в строгой изысканности чувства из-под контроля. Превратил познание в чувственный процесс. Его смутила Варя с ее то ли игрой, то ли — еще хуже — лавиной реальных страстей. Его смутил весь этот мир, который проник в его собственный, куда он еще никого и никогда не пускал.

Утром он взял себя в руки. Это полуночный свет на него так подействовал. Он должен сегодня доделать ходатайство, постараться насладиться «Лебединым озером» в Мариинке, завтра разобраться с остальными деталями и вечером улететь. Пусть эти люди сами разбираются со своей страной, со своими неистовыми эмоциями, его путь — по лестнице в небо. В конце концов, хотя бы ради самой Вари, если эта милая дурочка этого сама не понимает. Когда он вернет ее в Англию, она образумится.

Они работали весь день. Варя казалась спокойной и благоразумной, опять подмечала какие-то недоработки в его презентации, радуя его цепкими наблюдениями, как тогда в Лондоне. Она все-таки стала ему очень близка, и этого уже не изменить, как бы он себя ни корил за их ночи в Москве. Мэтью обсуждал с Варей бумаги и смотрел опять так пронзительно молча в ее глаза, как бы говоря «подожди, у нас сейчас нет права ни на что иное. Если нам повезет, все будет, только потом». Но в ее глазах он не мог прочитать ответа. Во второй половине дня Варя стала скисать, становилась все более поникшей. Может, она просто устала за эти месяцы? Когда в шесть они закончили работу, Мэтью поднялся, чтобы проводить ее до двери, — ей же, вероятно, надо переодеться для театра, она так трепетно относится к своему облику… Варя, продолжая сидеть в кресле, совсем низко опустила голову и сказала:

— Мэтт, я больше так не могу…

— Что теперь случилось?

— У меня кончились силы. Я их черпала в ожидании тебя весь месяц. Вот уже второй день нашей встречи, а ты мне не сказал ни одного человеческого слова. Только как адвокат все время. Я не могу так больше.

— Варя, я понимаю, как тебе сложно. Да и мои новости не могли тебе спокойствия добавить. Но они же, я тебе вчера уже говорил, не меняют сути нашей задачи, если смотреть рационально на…

— Рационально? Ты вообще не понимаешь, о чем я. Ты рационален… Ты… ты холодный, да, бесчувственный, черствый, холодный человек. Мне и совсем немного-то нужно. Ты мой защитник, ты понимаешь, что это значит? А ты меня не защищаешь, не поддерживаешь совсем. Кто, кто у меня есть кроме тебя? Ты же единственный мужчина, который может… — Варя уже размазывала слезы по лицу. — Ты, ты… должен меня поддержать, какие-то, я не знаю, слова сказать ободряющие, защитить меня. Я совсем одинока, мне страшно. Ты же человек, ты… Ты даже не хочешь понять, что мне — в конце концов — попросту не с кем обо всем этом поговорить. Я ведь не железная, мне одной все время знаешь как трудно. По вечерам одной тоскливо… А ты совсем мне не звонишь… Ну, чтобы поддержать…

— Варя, да что с тобой?! Что вдруг такая… паника. Ты должна собраться. Я имею в виду, мы же идем в театр… Но и вообще собраться, взять себя в руки. Я же обещал, что скоро ты будешь свободна. Но я адвокат, а не психотерапевт, ты меня просто пугаешь. Давай ты сейчас успокоишься, мы пойдем в театр, раз уж ты опять решила мне сделать такой подарок. Пойдем. Мы уже опаздываем.

— К черту театр! Никуда я не пойду, какой театр… Я пропадаю или погибаю… Мэтью, я надеюсь на тебя, я в полной зависимости от тебя. Вся моя жизнь в твоих руках. Это как омут… Ты этого не поймешь, я не знаю, как по-английски «омут»… Я ничего не знаю. Не могу в таком виде идти в театр… В таком состоянии… Ты со вчерашнего дня мне не смог сказать ни одного слова… Ни одного fucking слова-а-а… Ты хоть раз думал, как мне невыносимо быть одной…

— Почему одной? У тебя сын, у тебя муж… Что с ними случилось?

— А ты не думал… не подумал, что мне… теперь… вообще с мужем трудно говорить…

Мэтью понимал только, что он перестал что-либо понимать. В каждой Вариной фразе был двойной смысл. Он, Мэтью, — ее единственный защитник. Ее жизнь в его руках. Ей с мужем теперь трудно говорить. Она не играла с ним, она искренне пыталась ему что-то объяснить, но все слова отражались во множестве кривых зеркал, коварно расставленных по лабиринту их разговора. Перед Мэтью представали только причудливо-уродливые образы, которые, не успев принять ясную форму, искажались дальше и делали понимание невозможным и бессмысленным.

— Почему тебе с ним не о чем говорить?

— Потому что он далеко, он ничего не понимает в этой ситуации. Потому что он не приехал сюда. Так же, как и ты. Ты приехал, конечно, но не потому, в смысле, не потому что… А он вообще не приехал, потому что не понимает… А ему это не объяснить. По телефону же не скажешь ничего. Я скажу, а там, в Америке, его слушают. Да и если бы не слушали, что он мне ответит? Он же ничего не знает, потому что я ничего не объясняю, а я не объясняю, потому что… А ты и так все знаешь, тебе ничего не надо объяснять. Ты же все знаешь, правда? Ты же умный, ты внутри этой ситуации. А он вне… Он только спрашивает меня, что нового, и все. А что на это скажешь? Это не поддержка, а только хуже… Еще больше одиночества. Я совсем маленькая тут, а этот мир ужасный… И только на тебя надежда… была, а теперь и ты тоже…

Балет, вероятно, уже шел своим чередом.

— Варя, хочешь выпить? Хочешь водки с клюквенным соком?

— Хочу-у-у…

— Two vodka cranberries on the rocks, please. Yes. Martini glass, please, — Мэтью произносил эти слова в трубку, глядя на себя как бы со стороны. Они опять пьют водку с клюквенным соком в отеле. Но в другом отеле и в другом городе. Они опять должны идти в театр, но на этот раз почему-то не идут. Безумие… Слезы катились у Вари по щекам, она всхлипывала, утирала нос салфеткой. Мэтью никогда не видел, чтобы взрослые женщины так плакали.

Впервые в жизни он не знал, что делать. Вид Вари, плачущей теперь уже без всхлипов, а тихонько и безутешно, приводил его в смятение, вызывал щемящую, тонкую, как жало, жалость. Вот как, оказывается, плачут женщины… Мэгги так никогда не плакала. Грейс вообще никогда не плакала, они всегда спокойно обо всем говорили. Мэтт никогда не видел такого… горя? Да, горя. Перед ним горько плакала женщина. Красивая, неглупая, в общем, достаточно сильная. Он не видел причин для ее горя, для таких безутешных слез. Все живы… о, господи, и это тоже словесный оборотень! О’кей, по крайней мере, все, о ком идет речь сейчас, живы. А о ком сейчас речь? Это вопрос. Мэтью терялся, он не находил слов. В этой стране все слова обретали много смыслов. Его мысли как шестеренки, прокручивались в голове вхолостую, им не за что было зацепиться, реальность была вязкой и иллюзорной, все в ней имело какой-то двойной смысл. Мэтью хотел сейчас только одного — успокоить Варю, любым образом облегчить ее горе. Ему одинаково необходимо было и чтобы к ней вернулся разум, и чтобы она перестала так убиваться. Он был в смятении, потому что впервые не понимал горя другого, но, также впервые, чувствовал его. Ее горе было вызвано чем-то придуманным, наваждением этой страны чудес, где красивые женщины спят со своими адвокатами, делая вид, что им все нипочем, что они умеют плевать на эти условности, а потом это оказывается обманом, и они плачут, горько плачут. О чем? Вот он стоит перед нею и не может помочь им обоим выйти из этого проклятого круга, потому что каждое новое его слово порождает только новый виток искажений смысла сказанного и новый приступ ее горя. Но горе так неподдельно велико, так щедро, так искренне и даже… Красиво… черт возьми!

Его захватывала эстетика невиданной раньше мизансцены. Впервые он ощущал чужую боль как свою собственную. Если бы он еще понимал, из-за чего она так убивается… Но еще сильнее изводило его жгучее любопытство. Это, самое глубокое, самое непреодолимое из всех плотских желаний не позволяло ему дать Варе пару шлепков по щекам и вернуть в условность реальности. Варя теперь ходила по комнате то к окну, то от окна, хватала бумажные салфетки из коробки, хлюпала носом, сморкалась, швыряла салфетки на пол, потом опять бросилась в кресло и закрыла лицо руками. В дверь постучали. Загородив от официанта Варю, плачущую в красном бархатном кресле, Мэтью принял у него поднос с напитками. «Thank you. This will be all».[59] Подошел к Варе с подносом в руках, сел на корточки, поставив поднос на пол, заглянул снизу ей в лицо.

— Дьевушка, не плакать, — сказал он по-русски. — Your drink’s here. — Он протянул Варе бокал с водкой, она взяла, всхлипывая, он осторожно налил в него клюквенного сока, положил щипцами пару кусочков льда. — Please, be a good reasonable girl. You’re breaking my heart,[60] — он произнес это, опять совершенно для себя неожиданно, опять как будто со стороны глядя на себя в этой странно-красивой мизансцене, где именно такие слова, ему совсем не свойственные, были единственно уместными. Женщина, охваченная горем, в джинсах и белой рубашке, пьет из его рук водку с клюквенным соком, который так удивительно сочетается с обивкой кресел псевдоампира. А он, Мэтью, ничего не понимает, только чувствует и сострадает.

Варя отхлебнула напиток.

— Вот, так-то лучше. Chin-chin. Выше голову.

— Мэтт, — прошептала Варя, — ты меня скоро бросишь…

— Варя, я прошу тебя… Я просто требую, подумай, что ты говоришь. Что ты теперь-то имеешь в виду?

— У меня… — Варя опять всхлипнула, — у меня… Мэтт… у меня совсем кончились деньги. Я чувствую, что потеряю тебя… И тогда… я тогда просто погибну… тут. И мне уже никто… никто и никогда… вообще… никогда никто не поможет, — Варя снова заплакала, еще горше.

«Господи… Что на это-то полагается говорить?» Опять слова-оборотни. Он ее бросит, и она погибнет. Плохой театр, если бы не ее искреннее смятение. И его собственное.

— Are you silly? We’re not going to fall out.[61]

Боже, опять двойной смысл. Не в его принципах было сразу бросать кейс из-за отсутствия денег у клиента. Он всегда каким-то образом умел находить и этой проблеме решение. Конечно, партнеры снова будут ворчать, но бросить человека посередине уголовного процесса — это просто unhuman. У него всегда были высокие стандарты этики. Всегда были стандарты этики? Это он себе сейчас говорит о своей этике?

— Варя, так ты из-за денег так горюешь?

— Нет, не из-за этого… совсем не из-за этого, не думай даже. Ну это тоже, конечно, но это не самое страшное. Ужасно другое, ты просто не хочешь меня понять… Это из-за того, что ты… что я… я одна, и мне одиноко и страшно… а ты, ты единственный человек, который должен… может меня понять и помочь мне… ты… вот.

— Если у тебя трудности с деньгами, зачем мы приехали сюда, зачем этот роскошный отель?

— Как зачем? У меня же должен быть хоть какой-то праздник, — Варя даже плакать перестала и с удивлением, что он не понимает таких простых вещей, уставилась на Мэтью. Шмыгнула носом пару раз, глянула жалобно на Мэтью и заплакала опять. — У меня и так ничего не-е-ет. А сейчас я еще и тебя потеряю… У меня ничего не осталось…

— Ты сейчас о деньгах говоришь или о чем-то другом?

— Нет, не о деньгах. При чем тут деньги.

— Как это при чем тут деньги? Деньги тут… А в сущности, ты права. Деньги тут особо и ни при чем. Ты успокоишься, если я скажу тебе, что и без денег я доведу дело до конца? Ну? Успокоишься?

— Не-е-ет… Потому что это не про де-еньги-и-и… Ты меня не бросишь?

— Stop it, please. Can we talk like grown-ups? Как взрослые разумные люди?

— Я не могу тебе больше платить, Мэтт. Я не могу больше за все это платить… Мне страшно. И ведь я все сама натворила, своими собственными руками…

— Так, а это теперь о чем?

— Обо все-ее-м… Как я могла…

— Как ты могла, что именно? Ты хочешь мне рассказать что-то? Что ты теперь по-другому видишь в своем кейсе? Когда это случилось? После смерти Серикова?

— Я все сейчас по-другому вижу. Мне не надо было… сюда… не надо было приезжать. Я такая дура, Мэтью, я не знаю, зачем я это сделала… Ты теперь думаешь… а я… нет, я не хотела… а теперь мне страшно…

— Куда сюда, в Россию? Что ты сделала? Я очень прошу тебя, очень прошу, Варя, расскажи мне все, пожалуйста. Нет, не трогай больше водку. Вот, воды выпей. Рассказывай… — к Мэтью вернулся его обычный тон. Он был собран и очень зол на Варю.

Варя испуганно посмотрела на него, снова шмыгнула носом, вытерла его салфеткой и проглотила слезы.

— Мэтт, — внезапно сказала она почти спокойно. — Прости меня, пожалуйста. Я совсем запуталась, запутала все, я во всем виновата. — Она замолчала, вздохнула тяжело, посмотрела в окно.

— Говори, — произнес Мэтью Дарси.

— Это все как-то само получилось, — Варя тяжело вздохнула. — Я не понимала сначала, что делаю, правда не понимала. Теперь все выглядит так нелепо. Мы с тобой, когда были в Большом… ты, — она опять вздохнула, — ты так говорил о «Лебедином озере». Я подумала… я подумала, что, пойми, мне правда было очень тяжело. Мне очень надо было почувствовать, что меня кто-то защищает. Нет, не кто-то, мне надо было чувствовать, что ты, ты меня защищаешь. Мне от тебя нужна защита, нужна поддержка. Мне нужен был праздник, поэтому я подумала, как это будет хорошо, что мы сюда приедем, вместе посмотрим «Лебединое озеро». Это меня так поддержит, мы снова… вместе… порадуемся… Но сейчас я вот сказала про деньги и сама поняла, какая я дура, зачем я все это сделала. Своими собственными руками. Действительно, все как-то очень нелепо. Этот отель, эта красота кругом, балет. Ты сидишь сейчас, смотришь на меня и думаешь: нет денег, а устроила пир во время чумы. Ты ведь так и думаешь, я знаю. Ты сердишься на меня?

— Очень. — Мэтью повернулся и подошел к окну. Он стоял, смотрел на Невский и вспоминал, как Варя однажды пыталась объяснить ему какой-то смешной русский фильм. «Особенности национальной охоты», кажется. Там грация дворянской русской костюмированной охоты, похожей, кстати, по ее рассказу, на английскую, внезапно сменялась фарсом попойки на охоте современной. Сейчас на уме у Мэтью вертелись слова «особенности национального идиотизма». Он успокоился. Ему стало почти весело. Отойдя от окна, он подошел к Варе, поднял ее за руку с кресла и, взяв ее лицо двумя руками, скрывая улыбку, посмотрел ей в глаза.

— Девочка, никого не бойся. Я буду тебя защищать, сколько потребуется. В крайнем случае, сам буду оплачивать моим партнерам стоимость твоей защиты. Я должен как можно скорее закрыть твой кейс и отправить тебя в Англию. Там ты успокоишься и к тебе вернется разум. — Мэтью целовал ее лицо и радовался, видя, как с глаз Вари потихоньку сходит пелена, они оживают и наполняются светом…

Глава 15

Шум за сценой

Некоторое смятение, правда прикрываемое классовой сдержанностью и английскими удивленными интонационными речениями, присутствовало и в здании у Воксхолл-бридж. Сутуловатый и красноглазый Чарльз пытался своим плохо прожеванным северо-английским языком объяснить шефу Джулиану Филбоузу, что именно произошло в Канаде. Дело выходило так, что его, Чарльза, агент 707, посланный в Торонто, столкнулся там с другими действующими лицами, совершенно лишними. Лица были многонациональны, включая одного британского джентльмена, который ходил за Сериковым по пятам еще до прибытия агента 707, поэтому агенту было никак не подойти к Серикову, чтобы сделать то, для чего его, агента 707, послали к этому совершенному варвару. Если бы не английский джентльмен, который особенно мешал, агент 707 точно сумел бы найти общий язык с totally demented[62] Сериковым, что было просто гарантировано, тем более что 707-й владел этим языком. In other words, русский и даже матерный русский — оба были родными языками агента, if I may assure you.[63] Однако — и это было особенно досадно английский джентльмен был не единственным, кто мешал 707-му. Под ногами путался еще один русский, и агент 707 полагал, что тот русский, не хуже самого 707-го владевший русским языком, включая матерный, был, видимо, связан с русской мафией: у него был body language киллера. Но помимо этих двух individuls, возник еще и пассионарный Шуберт, что просто выходило за все рамки и было крайне неприятно с точки зрения этики отношений с Лэнгли. Определенные concerns[64] вызывало и то, что Шуберт обнаружил себя агенту 707, только когда уже все произошло, то есть после смерти Серикова. Подлинное же время его прибытия установить не удалось. Когда именно приехал Шуберт и что он мог видеть до того, как его увидел агент 707, а также до смерти Серикова, оставалось пока неясно, и этот вопрос был mostly unpleasant.[65] Филбоуз, глядя в окно на все тот же самый дождь и то же самое асфальтового цвета небо, слегка рассеянно слушал доклад.

— Я всегда восхищался вами, Чарльз. Вы, как никто, владеете мастерством искусной аранжировки сложных заданий. С каким вкусом вы сумели подобрать подобающего агента. А как вы рассказали о проведенной операции — скупо, точно, без лишних слов и неуместных оценок. Я внимательно вслушивался в каждое ваше слово. Как говорится, имеющий уши, да услышит. Блестяще, совершенно блестяще. Однако теперь ситуация осложнилась до предела. Не для нас с вами, к счастью. Но, боюсь, Службе королевских прокуроров так и придется остаться в том тупике, в который она себя завела. Мы вряд ли сможем дальше, при столь существенно изменившихся обстоятельствах непреодолимой силы, столь же эффективно им помогать, не так ли?

— Совершенно с вами согласен. Наша сила в том, что мы имеем мужество признаться себе в этом. С учетом того, что операция агента 707 в силу указанных вами обстоятельств непреодолимой силы оказалась засвеченной и не все действующие лица — свидетели происшедшего — нами установлены, я бы полагал правильным изменить направленность наших оперативных действий. В пользу этого предложения особенно говорит присутствие в Торонто Шуберта. Я уже вижу, как этот фэбээровский мясник вожделеет нашей крови. Мы должны сохранить инициативу за собой и, пока по ту сторону пруда не затеяли каких-то новых интриг, быстро и элегантно свернуть дело, одновременно позаботившись о правильной международной оценке позиции Британии в этом вопросе.

— Да, Чарльз, вы правы. Не уверен, впрочем, что вы правильно себя поняли, но для этого у вас есть начальник. Мы действительно должны сыграть на опережение, и мы с вами создали основу для блестящего финала. Мы, именно мы поможем ФБР прийти к выводу, что «Обезьяну» убрал Шуберт. Мы, именно мы объясним другим, да вот хотя бы БНД, какими грязными методами работают Лэнгли и ФБР. Уверен, что кому-кому, а вам не составит труда довести это до Берлина понятным им языком. Не зря же у вас теперь есть этот перевербованный вами Рольф, который тогда, pardon my language, как последний потц, блеял тут, когда вы его поприжали этим вульгарным романчиком с Барбарой. Кстати, этого Рольфа вам, Чарльз, возможно, стоит еще разок послушать, теперь насчет американцев. Я думаю, что с немцами они повели себя как слон в посудной лавке, а те в ответ сразу встали на формальную позицию. Это мы с вами, Чарльз, всегда проявляем гибкость и готовы закрывать глаза на все terribly useful suggestions,[66] поступающие в таком разнообразии из штата Вирджиния. Не подумайте, ради бога, что я могу оскорбить вас подозрением в том, что вы способны на подобные же ошибки. Никоим образом. Уверен, что Рольф оценит ваш такт и ваше невмешательство в его личную жизнь. Да, мы с вами очень терпимые люди. Немцы у нас под носом руками своего агента ведут какую-то игру с русскими, а мы с вами будем выше этого. Вы с немцами при помощи Рольфа найдете общий язык. Что ни говори, Англия — страна Европы, к моему великому сожалению. Не сомневаюсь в вас, Чарльз, ни на минуту. Это просто.

— Да, шеф, просил бы вас на этот счет не беспокоиться. У вас и без того много работы.

— Да, у меня задача посложнее. Мне придется крайне конфиденциально поговорить в High court, в Court of Appeal и в Верховном суде, чтобы там сформировалось правильное понимание ситуации в целом, ее значения для нашего очередного триумфа. Когда этот выскочка, Мэтью Дарси, прибежит туда как английский дог, зажав в зубах свой кейс защиты Барбары, судьи не должны быть этим… шокированы. Понимаете меня, Чарльз? Уверен, что понимаете. А что делать? Своими руками таскаем каштаны из огня для других. Всегда для других. Придется и Форин-офис несколько напрячь. Они должны очень хорошо поработать с мировой прессой через свои каналы, прекрасно известные нам с вами, Чарльз. Необходимо, чтобы пресса сразу взяла правильную ноту: наш британский суд — самый гуманный суд в мире, мы не позволим попирать правовые устои, разбирать тут грязное белье, собранное разными, допустим, американскими ищейками. Более того, Форин-офис обязан занять позицию в отношении Евросоюза, что мы, именно мы первыми увидели и разоблачили этот бедлам, который развел в нашем городе, в нашей стране президент Инвестбанка, посаженный Брюсселем. На Германию, думаю, пальцем показывать не стоит. Банк работает в нашем городе методами, недопустимыми с этической и правовой точек зрения. Это вообще все крайне не эстетично. Держали у себя агента ЦРУ, надоумили ее привлечь отставного фэбээровца, дали этой парочке зеленый свет опорочить официального представителя России. Повели нашу полицию по ложному следу, так что наши туповатые констебли потребовали снятия с официального лица иммунитета, а вдобавок еще и главного свидетеля обвинения уничтожили? Но последнее — это не для прессы. Это мы с Лэнгли сами разберемся. Но банк-то каков? Вряд ли кто-то может не согласиться с тем, что президент банка прямо-таки наплевал на права человека. Интересно, после этого-то у Дарси хватит ума засудить Инвестбанк в Страсбургском суде? Дурак будет, если этого не сделает, как вы полагаете? Лишь бы только не на очень много засудил, а то подорвет финансовую основу такого важного для бюджета Лондона налогоплательщика.

* * *

В офисе Марии Гонзалес зазвонил телефон: «Офис мисс Гонзалес? Приемная старшего партнера компании „Питер, Шварц и Рабинович“ Ричарда Шуберта. Господин Шуберт хочет поговорить с мисс Гонзалес, соедините нас, пожалуйста».

— Мария, я прилетел вчера в Лондон по делам. Это меня через Вашингтон соединяют. Да, все неплохо, спасибо, хотел бы вас навестить. Да нет, мне не составит труда зайти к вам в офис, я неподалеку. У нашего вип-клиента Mastercard огромное дело с мошенничеством по кредитным карточкам, потребовалось мое личное присутствие. Сейчас вышел пройтись, дай, думаю, зайду к вам. Не хотите? Спуститесь в кафе напротив? Ну что же, раз не желаете пускать меня в ваши chambers, жду вас через десять минут внизу.

Шуберт был в бешенстве, но держал себя в руках. Через пятнадцать минут в кафе вошла Гонзалес.

— Раз уж вы решили поговорить со мной здесь, а не под запись в своем офисе, нет нужды скрупулезно выбирать выражения. Вы что же затеяли-то? Только не говорите мне, что не знаете о смерти Серикова, не поверю. Что вы намерены предпринять?

— Ничего, при чем тут банк? Мало ли кто умер в Канаде.

— Я так и думал. Но вы ошиблись, если считали, что меня можно использовать вслепую. Возможно, вы ничего не считали, потому что вам этого не дано, а просчитался ваш куратор, Стив. Не гримасничайте, хватит, наигрались, я уже все выяснил. Вам хорошо известны обстоятельства смерти Серикова? Тогда послушайте, как это выглядит.

Мария смотрела на Шуберта спокойно, тоже сдерживая себя. Правильно говорил про него Стив: зазнавшийся выскочка, пролез в старшие партнеры, сидит в офисе на углу 20-й и Кей-стрит, носит трехтысячные костюмы, а изнутри прут старые полицейские ужимки. Лучше молчать.

— Я позвонил Серикову утром, когда уже все произошло. Вы знаете, что его нашли повешенным? Веревка была привязана к карнизу, на котором крепились решетки окна, а тело сползло по стене. Труп был в полусидячем положении. Версия самоубийства возможна, но я в этом, как профессионал, сильно сомневаюсь. Вы на что меня послали-то, отвечайте? Я думал, что ваш кретин Стив контролирует ситуацию, что он позаботился о прикрытии. Как он мог не обложить Серикова со всех сторон, пока я не снял с того показания и не уехал? Вы понимаете, что теперь меня могут заподозрить в убийстве?! Англичане сообщили в ФБР, что якобы даже могут предоставить какие-то факты. ФБР разводит руками, мол, мы вас, Шуберт, всегда поддерживали, но с какой стати вы поехали в Канаду? Делают теперь вид, что они тут ни при чем. Мои, конечно, сами канадцев на мой след наводить не будут. А англичане? У меня есть объяснение, я в Торонто со своим коллегой договорился встретиться, ну, приехал на пару дней раньше, это мое дело. Но прямого алиби нет. Я появился в Торонто накануне вечером, когда Сериков был еще жив, ни с кем не встречался, лег в отеле спать рано. Вы знаете, какой в ФБР сейчас скандал из-за этого? Все знали, что я еду в Торонто ради них и Лэнгли, но открыто этого же никто не признает. Это гибельно и для них, и для меня. Канадской полиции, вне зависимости от чего бы то ни было, надо разобраться со смертью такого человека, который засвечен на налогах, у которого темный бизнес в России и, по мнению его врачей, проблемы с психикой. Вы понимаете, что я буду подозреваемым, если только Вашингтон не убедит Канаду, что это собственные сериковские русские разборки и что Канаде выгоднее это расследование как можно быстрее свернуть? Вы мне за это ответите, Мария. Причем прямо сейчас.

— Ричард, давайте без драм. У вас есть ко мне конструктивное, практическое предложение или вы приехали мне беллетристику рассказывать?

— Ох, Мария, не следовало бы вам так со мной говорить. Впрочем, это ваше дело. Ни на что это уже не повлияет. У меня есть конструктивные практические предложения. Лучше сказать, прямые указания.

— Тогда излагайте, меня время поджимает. Интересно, от кого эти ваши «указания»?

— А вы на часы не смотрите. Вам лучше все встречи на сегодня отменить. Это все в прошлом. Вы еще не поняли, что вся ваша жизнь в прошлом. Значит, первое. Вы сегодня напишете мне письмо. О том, как вы вспоминаете свой последний приезд в Вашингтон три недели назад, поставите дату нашей встречи в «Хаятт отеле» в пять часов вечера. Вам было жаль, что мы так недолго говорили, но вы рады, что нашли время прилететь просто для дружеской беседы, без всякого конкретного дела, просто для общения со мной. Напишете, что все советы про разработку противоофшорных антикоррупционных процедур, которые я вам дал, пришлись очень кстати и вы мне за это благодарны. Вам только жаль, что нам не удалось больше ничего обсудить из-за нехватки времени, и жаль, что не сумели поблагодарить меня раньше, потому что были сверх меры загружены работой. А в конце напишете, что с этим прессингом работы вы больше не в состоянии справляться, поэтому решили уйти из банка и спрашиваете, не может ли «Питер, Шварц» вам в этой связи чем-то помочь.

— Ричард, какую чушь вы мне предлагаете.

— А я, Мария, ничего вам не предлагаю. Хоть вы с вашим Стивом меня и развели, я не такой идиот, как вы думали. У меня есть пленка нашего разговора в «Хаятте», когда вы меня шантажом ангажировали на это грязное дело. Мне не выгодно ее использовать без крайней необходимости, но если меня загонят в угол, то вы пойдете под следствие как агентурный работник, действовавший против интересов вашего банка за его спиной. И в отличие от Барбары вы-то нанесли реальный ущерб банку, но это так, для полноты картины. Готов обсудить условие обмена пленки на указанное письмо.

— Какое условие? — Мария уже плохо сдерживала себя, ее глаз начал подергиваться, на шее проступили красные пятна.

— Помимо письма мне, вы сегодня положите президенту заявление об отставке в связи с тем, что президент банка то и дело заставляет вас отступать от процедур банка ради решения собственных политических задач.

— Ричард, я этого никогда не сделаю. Не говоря уже о том, что я не собираюсь уходить из банка, но писать такое президенту? После этого моя профессиональная жизнь закончится. Главное, я не понимаю, вам-то зачем это нужно?

— Во-первых, это дополнительное показание в иной адрес, корреспондирующееся с вашим письмом мне. Во-вторых, вы в опережающем порядке переводите стрелки на президента. Закрываете ему возможность поступить с вами так же, как с Барбарой, то есть после вашего ухода подвести вас под расследование. Если он задумает сообщить в полицию, что вы — на таком высоком месте — занимались, по сути, выстраиванием клеветнических схем в отношении людей, коррумпируя деятельность банка в целом, то пиши пропало. Вам поставят в вину все, что вы делали на своем посту. Как вы рассматривали кредитные заявки, как вы единолично решали, кто чист, а кто нет. Какими мотивами вы при этом руководствовались. Чтобы оградить себя — и меня — от такого развития событий, вы в опережающем порядке пишете это заявление. Подумайте только: член руководства банка, руководитель Департамента комплайенса обвинил президента в грязных методах работы, а тот сообщил в полицию о его нечистоплотности. Будет выглядеть как банальная месть. Вот вам флэшка с обоими документами. Я вернусь через два часа. Если вы отдадите мне письмо, которое при мне запечатаете в конверт с маркой, чтобы я сам мог опустить его в почтовый ящик, и покажете с отметкой о доставке ваше заявление об отставке, я буду готов с вами обсуждать, что делать с пленочкой нашего разговора.

— Я могла бы сказать, какой вы, Шуберт, подонок, но думаю, вам это уже столько раз в жизни говорили другие, что для вас это не будет новостью.

— Идите, дорогая Мария, не теряйте времени, — Шуберт улыбнулся. Мария сидела за столом, не двигаясь с места. Вот, как оказывается, это происходит.

— Ричард, а все-таки кто убил Серикова, как по-вашему?

— Три варианта: сам, англичане или русские.

— Русские?

— Это для вас слишком сложно, Мария. У вас слишком мало времени. Но с ним встречался русский накануне вечером. Это установленный факт. А по моим сведениям, МИ-6 послала к Серикову своего агента, который тоже был русским. Один ли это человек или одновременно к нему подослали киллера либо ФСБ, либо мафия — это, конечно, интересная задачка, но сейчас это не приоритет. Кстати, могу вам дать — перед нашим недолгим расставанием — еще один неплохой совет. Просто из жалости к вам, уж простите за откровенность. Найдите сами возможность предупредить вашего президента о том, что ему грозит большой иск о возмещении ущерба, нанесенного им Барбаре в результате нарушения им ее прав человека. Думаю, на это у эстета Дарси ума хватит. Намекните президенту, что я подумываю, не помочь ли мне Дарси в этом вопросе в качестве свидетеля. Я пока и сам не хочу, терпеть не могу Дарси. Хотя в принципе не исключаю такую возможность, смотря как будут развиваться события. Но могу и совсем иную позицию занять, например, могу быть полезным вашему президенту. Ну что? Все поняли? Хватит ума это до президента донести или мне еще и этот текст вам написать? Идите, Мария, вам есть над чем подумать.

* * *

— Иванов, здоро́во. Что-то давно ты мне не докладывал про свою «ВВ». Очень типично для тебя. То приставал с инициативами, а теперь молчишь. Там же у тебя острая оперативная ситуация… Думаешь, я не знаю, что в Канаде произошло? Заигрались?

— Что вы, Игорь Иванович, все в порядке. Ситуация под контролем. Сериков, правда, с собой покончил, вы, думаю, в курсе. Но он клинический душевнобольной со справкой, что поделаешь. Хотя если это было не самоубийство, то, значит, его убили англичане, кто же еще. Они послали, я так думаю, своего агента, чтобы тот получил показания Серикова о намерении дать взятку нашей «ВВ». Тот посоветовался с адвокатом, заартачился, потому что понял — для него самого это уголовка. Отказался, а английский агент его тут же и…

— Понятно, версия устраивает. И что теперь англичане, а? Ну по твоей версии?

— Не знаю, а что англичане-то?

— Иванов, бессмыслица все это, слова, слова одни. Сколько лет тебя учить, а? Где, где, я спрашиваю, результат? Думаешь, решил тему, а результат где? Тема решена, когда она закрыта. А она закрыта? Ни хера она не закрыта! Вызывай сюда быстро резидента из Лондона, я его лично проинструктирую. Чтоб завтра тут был, пока МИ-6 не проявила собственную инициативу.

— А если не секрет, что вы задумали?

— То, что ты, бля, своей башкой не додумал. Нам теперь, чтобы точно тему решить, надо, чтобы в Лондоне дело этой твоей «ВВ» было закрыто. Окончательно и бесповоротно. Они это называют «no further action». Ты ж на полдороге остановился!

— Так, Игорь Иванович, теперь адвокат «ВВ» и сам с этим справится. Он же полгода тут защиту с нашей барышней готовил. Он уж и ходатайство на днях подает, при этом совершенно уверен в успехе. Я ж докладывал вам.

— А что мне его уверенность? А если он процесс проиграет, ты об этом подумал? А если англичане еще чего надумают, ты к ним в башку лазил? Не лазил. Мы же с тобой обсуждали возможные варианты, самые что ни на есть неприятные для нас.

— А мы-то что можем сделать, Игорь Иванович? У него теперь дорога открыта, он грамотный адвокат, тянуть не будет.

— Что с тобой говорить, Иванов. Тешь себя надеждами, играй в эти бирюльки. Сочиняй дальше, сочинитель. Все на авось полагаешься, на свой собственный расчет. А если не сойдется твой расчет? Не важно, по каким причинам. Тогда что? Гора родила мышь? Нет, мы не будем полагаться на случай, мы пойдем другим путем. Ладно, давай спокойно. Этот твой, в панамке беленькой, Дарси все, говоришь, подготовил для закрытия? Ходатайство уже подал или как? Или ты и этого не знаешь, бля?

— Подал или подает на днях, проверял по его переписке с «ВВ». Но ему же откажут, он пойдет выше… В общем, до Верховного суда.

— А ты мне раньше говорил, до Палаты лордов, чего теперь финтишь?

— Это техника, это одно и то же, там раньше было…

— «Одно и то же»… Все вы тут заврались. Не грузи, бля, меня! Короче, надо, чтобы все это прошло гладко и быстро. Все неувязки, технические накладки снять, во всех судах проложиться. Чтобы пронесли дело по инстанциям быстро и аккуратно, как ребенка. Вот это я и скажу завтра резиденту из Лондона. Пусть поднимает все свои связи в судах, пусть по низу, через клерков в судах оперативно и чисто сработает. Я ему, бля, не дам свинтить.

— Ох, Игорь Иванович, а не слишком ли? Из пушки по воробьям. Резидент у нас опять на это бюджет канючить будет.

— С бюджетом — это он облезет, не твой вопрос. Слишком, говоришь? Эх, Саня, я вообще перфекционист, не знал, что ли? Ну считай тогда, что я просто такой вот любитель изящного искусства. Жизнь меня так, Саня, научила. Где-то что-то не дотрешь, там и поскользнешься. Это сейчас так кажется, что англичане все назад будут отыгрывать. А ситуацию упускать нельзя, «куй железо, не отходя от кассы» ха… У англичан могут возникнуть какие-то новые соображения, может закрутиться какая-то новая игра. На хер нам это надо, и так столько времени на твою дуру Варю убили. Надо довести до конца, и чем быстрее, тем лучше. Тем более что лондонский резидент мне лично хвастал, какие у него связи, мол, чуть ли не лордам там указания дает. Ну, лордам не лордам, а что-то такое про какие-то суды я точно припоминаю. Вот пусть и покажет, на что способен. А покажет, может, и бабок ему подсыпем. Понял?

— Понял, Игорь Иванович, все понял. Я абсолютно уверен, что Дарси справится. Но я все понял, правда, Игорь Иванович. Что моя уверенность… В общем, пока дело не закрыто, оно не закрыто. Виноват.

— Твое счастье, Иванов, что я отходчивый. Другой начальник, помоложе, мог бы тебя за такие недоработки и наказать. Больно наказать. Хоть это заруби себе на носу, бля… Это я такой один, готов за всех вас ваши огрехи исправлять. Что делать-то будешь, когда старик Брюсов на пенсию отвалит? Эх, молодежь, учить вас и учить.

— Игорь Иванович, какая пенсия, вам скоро генеральские звезды положены. Да и мы без вас-то куда? Спасибо вам, Игорь Иванович…

— Из спасибо шубу не сошьешь… Хоть стакан налей. Давай, сбегай к себе, нечего все время за мой счет жить. Принеси чего-нибудь путного. Можно с дымком даже, прикопченненького, а то у меня от тебя стресс один. И за льдом сбегай, только по-шустрому. Одна нога здесь, другая там. Нет, погоди. Секретарю моему скажи, пусть она к тебе сходит. Галя? Ты сходи к Иванову в кабинет, он сейчас выйдет, объяснит, что и как. Но, прежде чем пойдешь, соедини Иванова с Лондоном по-быстрому. Сюда переведи, чтоб он отсюда, при мне, бля, говорил. Все, Сань, ты сейчас ему скажи, чтоб не тянул и прямо сразу в аэропорт ехал. А пока Галка тут готовит, ты давай, организуй все к его приезду завтра. Ясно?

— Ясно, Игорь Иванович.

Александр Иванов быстро переговорил с Лондоном, потом, уже из приемной Брюсова, чтобы начальство не нервировать, распорядился послать машину к утреннему рейсу в Шереметьево, встретить и тут же привезти к ним резидента. Позвонил своим подчиненным, дал указание, чтобы те быстро, за пару часов из всего досье по «ВВ» сделали для резидента внятную справку по сценарию, придуманному Дарси, с четким пошаговым изложением порядка действий. Вернулся в кабинет шефа. Секретарь Галя уже все принесла, не забыла сбегать за льдом, расставила стаканы, разложила салфетки. Шеф не выглядел разгневанным, действительно, отходчивый мужик, дай бог ему здоровья.

— Ох, дети малые, что тут скажешь… Давай, Саш, наливай. Черт, спина затекла что-то. Кинь-ка мне зажигалку, вон там, справа от тебя.

Иванов разлил виски по стаканам.

— Ну, будь здоров, Саня.

Они выпили по первой. Иванов с восхищением смотрел на шефа. Брюсов еще более подобрел, закурил с наслаждением и уже по-отечески, почти ласково, спросил:

— А что твои Ромео и Джульетта?

— Это вообще кино. Разрешите доложить?

— Да говори ты нормально, мне интересно.

— Дарси на прошлой неделе приезжал в Россию дотереть с «ВВ», ну, его ходатайство, «кейс», как они его называют. Эта дура потащила его зачем-то в Питер, видать, Москва им приелась. А там, ну это просто умора, можно я в красках?

— Давай-давай, Саня, слушаю тебя. Нет, давай сначала по второй прокинем. Ну, за мой талант. Не возражаешь?

— За вас, Игорь Иванович, всегда готов. Ваш талант — это… тут слов никаких не хватит.

— Вот и помолчи, лучше Брюсова все равно не скажешь. Так что твоя дура?

— Дура наша, видать, решила мужика с концами окрутить. Купила билет «СВ» на поезд, в Питере взяла два номера в «Гранд Отеле Европа», билеты в Мариинку на «Лебединое».

— Понимаю, Саня, влюбленная баба — это страшная сила.

— Вот именно.

— А чувак-то ее в панамке, сильно избалованный-то?

— Да не то слово! Законченный эгоист, любуется собой постоянно, засрал ей мозги, и без того слабоватые. Такие песни ей пел, мол, он с ее кейсом в Палату лордов пойдет, потом ее в свой дом в Англию повезет. То-се, мол, люблю, трамвай куплю. Но это еще в Москве было.

— История стара как мир, Сань. Наливай давай по третьей, а то не по-христиански. Короче, твой адвокат Дарси нашу девушку просто использовал. Она ему, значит, всю душу открывала, а по сути, его мозги подпитывала. Помогала темой лучше овладеть. А чего они в Питер-то поехали, я не врубился?

— Так я про это и говорю. Нет, с точки зрения дела ничего существенного. Но для полноты картины хочу, чтобы представили себе степень ее идиотизма. В Питер она его повезла потому, что ей, дескать, праздника захотелось.

— Ну да, я и говорю, влюбленная баба — это полный кирдык-пердык. У самой денег кот наплакал, а все милому угодить хочет. Вот дура… А тот, значит, ее использует по полной.

— А вот тут-то я вас, Игорь Иванович, особенно позабавлю, может, даже удивлю. Он-то, конечно, все ради себя великого делает и нашей «ВВ» сто очков вперед даст. Задурил ей голову, мама не горюй. «ВВ» от любви мозгами съехала, но как та мартышка, дура дурой, а свои тридцать рублей… В общем, приехали они в Питер, а она тут и в слезы. И давай рыдать. Мол, деньги кончились, все пропало, как дальше жить, не знаю. Руки заламывала, горе безутешное изображала, рыдала весь вечер у Дарси на груди, довела мужика практически до полной импотенции, ну это я специально не проверял. А потом так красиво развела его на деньги! Если бы вы сами почитали, прослезились бы! У меня, говорит, деньги кончились, и я больше не могу платить за весь этот разврат, который ты тут развел. Плати за него сам, защищай меня бесплатно, сам нанимай там барристеров или кого там надо, в общем, все бабки заноси там в Лондоне сам, ко мне не приставай. Я, мол, ничего не знаю, не соображаю, люблю тебя безумно, а денег нет. Это если на наш язык переложить, чтоб понятнее было. А в натуре все было так красиво, такие слова, вам бы понравилось. Цыганочка с выходом под водку с клюквенным соком.

— Все бабы одинаковы. И даже лучшая из них — змея. Тебе что, Дарси жалко?

— Да нет, он, по-моему, даже тащится. Не видал еще баб наших, пусть посмотрит. Да и за собственную славу пусть заплатит.

— Вот повезло дуре-бабе. Мы ее из уголовки вытащили, а может, из еще чего похуже. Ее дружок по морю аки по суху пойдет к славе, на этом и бабки отобьет, и ей все простит. Кто это сделал? Бойцы невидимого фронта. А она никогда не узнает, откуда это надуло, как шло, как разрешилось. Дуракам везет. Давай еще по одной, для ровного счета, у дома четыре угла. Эх, хорошо пошла.

Полковник Брюсов отставил стакан, хлебнул воды и снова с наслаждением закурил. Посмотрел на Александра с особенным таким выражением:

— А теперь, Саня, колись, как было на самом деле. Не поверю, что ты тогда, полгода назад, просто так в эту тему вгрызся.

— Хотите верьте, хотите нет, просто так. Ворошил я ее досье, наткнулся на одну старую фотографию. Припомнил, что сам видел барышню однажды, из окна, как она двадцать лет назад перед нашим зданием колесо на машине меняла. Так и стоит у меня эта картинка перед глазами. Я все это припомнил, сопоставил, прикинул, что за человек. Если эту дуру не прикрыть и не спасти, она столько дел наделает, что никому мало не покажется. У нее ж головы нет, одни чувства. Поэтому считайте, Игорь Иванович, что мы просто провели превентивную операцию. Вот, все как на духу.

Глава 16

Третье яблоко

— Ваша честь, мы категорически отрицаем выдвинутые против нашей подзащитной обвинения, а также обвинения, которые могут быть выдвинуты в дальнейшем, при условии, что преследование нашей подзащитной будет продолжаться. С вашего разрешения, однако, мы вернемся к основаниям, позволяющим нам занимать такую позицию, в конце нашего ходатайства. Сейчас же мы хотели бы просить вас, Ваша честь, и ваших коллег рассмотреть вопрос о том, насколько законно и правомерно уголовное преследование нашей подзащитной, осуществляемое уважаемой полицией города Лондона. Полагаю, это центральный вопрос, и он требует рассмотрения с нескольких сторон, а именно с субстантивной, процессуальной и конституциональной. Последнее особенно материально, поскольку решение, по нашему мнению, должно не вступать в противоречие с имеющими силу международно-правовыми обязательствами, принятыми на себя Соединенным Королевством Великобритании и Северной Ирландии, в то время как уважаемое следствие руководствуется уголовным правом Англии и Уэльса…

В тот день Мэтью действительно пришлось много говорить. К вечеру, когда он звонил Варе, он даже слегка охрип, его мягкий баритон звучал надтреснуто.

— Right. Here we are. Ты хочешь, чтобы я тебе все рассказал подробно?

— Как получится. Чем закончилось?

— Во-первых, уже положительно, что сегодня закончилось. Я рассчитывал, по меньшей мере, на два дня. Во-вторых, нам, естественно, отказали.

— Какой кошмар! А почему?

— Это не кошмар, Варя. Мы же и не рассчитывали в суде нижней инстанции все решить. Не надо паники. Почему отказали? Не признали основания убедительными. Текст решения суда еще дорабатывается, получу его через три-четыре дня. Может, тогда и поговорим, когда ты его тоже прочтешь?

— Я все равно не разберусь, что там написано. Расскажи лучше своими словами, ну хотя бы самую суть.

— Понимаю. Как тебе это кратко и понятно объяснить? Alright… Мы с тобой положили в основу ходатайства, что следствие основано на информации, которая, по крайней мере, в существенной ее части, получена незаконно. Для оценки законности полученной следствием информации судья руководствуется признаками законного или незаконного получения информации, которые описаны в уголовном процессуальном кодексе. Это я упрощаю, чтобы было понятнее, но потом мы сможем к этому вернуться. Если захочешь. Такой признак, как получение информации в рамках внутренних Правил и положений твоего банка, имеет аналогии. Скажем, с получением информации при внутреннем дознании тех организаций, которые такие функции имеют. Это как раз описано в процессуальном кодексе, но и это само по себе уже некая серая зона. Помнишь, мы с тобой обсуждали мой кейс о незаконных дознаниях, которые проводили британские налоговые органы? Там были признаки незаконного получения информации, и я построил тогда на этом свою защиту. Поскольку это, как я сказал, серая зона, мне тоже пришлось тогда добиваться от суда признания создания прецедента. Помнишь?

— Помню, я правда пока все понимаю. Дальше…

— В нашем с тобой случае судья посчитал, что аналогия вроде бы есть, но руководствоваться уже созданным прецедентом он не может. Почему? Потому что оценка схожести требует анализа обязательств, которые приняла на себя Британия при подписании соглашения об учреждении банка, которые являются обязательствами более высокого порядка, чем национальный процессуальный кодекс, потому что это международные обязательства. Но международные обязательства — это плоскость публичного права. Поэтому там нет — по понятным причинам — описания процедур для оценки законности получения информации при преследовании в рамках уголовного законодательства в одной из юрисдикций-субъектов этого права. Понятно?

— Не-а. Не очень.

— Тогда еще короче. Судья не смог в этом разобраться. Теперь ясно?

— Ага. Так бы и сказал сразу, судья — дурак.

— Я бы сказал, что судья того уровня, который требуется для суда этой инстанции. Теперь я буду готовить апелляцию в апелляционный суд, в Court of Appeal.

— Это на Стрэнде? Такое красивое здание со шпилем? А когда?

— Дня через три я получу сегодняшнее решение, потом неделя на подготовку апелляции, пара дней на зазоры, а потом еще месяц, потому что апелляция подается не позднее, чем за месяц до слушания. Но скорее всего, будет хотя бы одно предварительное слушание, значит, добавь еще неделю. Так что где-то в конце августа — начале сентября, в зависимости от того, какое окно найдется в графике судебных заседаний. Отпуска, потом разгребание накопленного за лето. Ориентируйся на середину сентября, так реалистичнее.

Был конец июня, в Москве стояла жара, в городе было тяжело. Варя уезжала на дачу к лучшей подруге Ленке, маялась там ожиданием. Они с Мэтью уже сделали всю работу, которую можно было делать вместе, теперь ее помощь не требовалась, и ему было незачем приезжать в Москву. Варя могла только ждать, больше у нее не было занятий, если, конечно, не считать ее переводов и дизайнерских проектов.

С начала июля, как водится, начались пожары, удушье города усиливало маяту. Даже на даче пекло невыносимо, воздух был застойный, мертвый, а крики петухов ранним утром — нерадостными. Варя читала книжки, спала, работала над переводами, в город ездила только проконтролировать свои стройки. Жара действовала на нее еще хуже, чем тот холод зимой, так ей теперь казалось. Ей хотелось звонить Мэтью, говорить с ним, что-то обсуждать, что-то вместе писать, переделывать. Даже это было бы счастьем. А уж если бы он приехал… Но никакого повода для приезда не было. Как там у него двигалось ее дело, она толком не понимала. Бумажки, которые Мэтью время от времени пересылал ей, казались сплошь юридической абракадаброй. Мэтью и сам отмечал, что пересылает их ей так, к сведению, никакого собственного анализа этой галиматьи от Вари не требуется. Варя продолжала дальше маяться ожиданием, пыталась держать себя в руках, лишь время от времени позволяя себе написать Мэтью мейл и стараясь, чтобы ее письма были легкие, без признаков тоски, отчаяния и летней одури. Мэтью иногда отвечал, но бывало, что и нет. «Ах, лето красное, любил бы я тебя…».

Мэтью быстро отправил апелляцию, занялся другими клиентами — при всей любви к Варе надо было и деньги зарабатывать. Грейс с детьми уехала в Португалию на три недели, он собирался присоединиться к ним в конце месяца. В Лондоне теплые дни конца июня сменились на косой холодный дождь, на ветер, рвущий зонты из рук. Хотелось солнца. Съежившись от холода, с поднятым воротником плаща Мэтью ходил под дождем на Стрэнд, в Court of Appeal, согласовывал какие-то дополнения. Тем не менее жаловаться было не на что, все двигалось своим чередом и на удивление споро. В судах шли ему навстречу: что же, опыт не пропьешь, за четверть века он научился общаться с судебными крысами. До дрожи хотелось на солнце. Мэтью считал дни до отъезда в Португалию, где они с Грейс будут играть в теннис на рассвете, до жары, а после завтрака, отправив ее с детьми на пляж, он будет лениво лежать в садике коттеджа, время от времени спускаясь к морю по обжигающим каменным ступенькам, стараясь не оцарапаться о колючки сползающей со стен буйной растительности. Ни о чем, кроме теплого моря и раскаленного пляжа, он не мог думать. Мэтью пробегал Варины мейлы, угадывая читавшуюся между строк маяту и тоску, и откладывал их. Ее дело двигалось, он делал все, что должен был, как всегда, на совесть, а говорить с ней по телефону было не о чем и незачем, только подбрасывать щепки в костер сумбура ее души. Тот необъяснимый взрыв в Петербурге еще не изгладился из памяти.

Мэтью сидел в офисе за столом, уставившись на дождь за окном, то рассеянно мечтая о море, то возвращаясь к висящему на экране его компьютера письму по картофельному кейсу, когда раздался телефонный звонок.

— Мистер Дарси, леди Укфилд, уголовное отделение Апелляционного суда. Как вы поживаете? Хорошо? У нас к вам необычное предложение: наш план заседаний на конец августа и сентябрь просто трещит — так много слушаний. Если вы не планируете новых репрезентаций, можно попробовать ускорить слушание по вашему кейсу. Понимаю, что вы должны посоветоваться с вашим барристером, но пока предварительно спрашиваю. Что вы думаете насчет четвертой недели июля?

— Леди Укфилд, но ведь срок в двадцать восемь дней установлен законодательно, а после этого срока, насколько мне известно, перед нами еще очередь.

— Что касается очереди, то это наше право определять, насколько готовы дела к слушанию. Ваш кейс выглядит наиболее подготовленным. Что касается законодательно установленных процессуальных сроков, то тут есть тоже некоторое небольшое пространство для маневра, буду готова пояснить на предварительном слушании. Если, конечно, вы сочтете, что ускорение — в интересах вашей подзащитной. В практической же плоскости необходимо получить прямое разрешение Верховного суда и согласие ответчиков по апелляции, то есть Службы королевских прокуроров. Я готова направить ходатайство в Верховный суд, если вы готовы обратиться к обвинению. Помимо отсутствия их возражений, вы им обязаны направить за две недели копию иска.

«Am I mad? Не только сам не встречал такого, но и от других не слышал», — пытался ущипнуть себя Мэтью. Чудеса. Он позвонил барристеру, тот тоже пришел в крайнее возбуждение. Они обсуждали больше часа, что бы это могло значить, но никаких подвохов, no downsides, не выявили. Потом Мэтью позвонил констеблю Смиту, юристам СPS. Служба прокуроров также на удивление не возражала, а Смит поартачился для вида, но через день согласился. Леди Укфилд между тем магически добыла разрешение Верховного суда. Тут только Мэтью спохватился, что новые даты слушания накладываются на Португалию.

— Грейс, тут происходят невероятные вещи, мне ускорили слушание апелляции по русскому кейсу. Я сам не понимаю, как это могло произойти. Леди-судья из Аппеляционного суда сама предложила мне обойти пресловутые двадцать восемь дней, ты знаешь, о чем я говорю. Это все, конечно, хорошо, но, понимаешь, получается, что теперь я не смогу прилететь к вам.

— Ты что говоришь? Мы год ждали этого отпуска, я тебя практически не видела всю весну, ты то в России, то в Пакистане, то в Сассексе. Тебе и самому надо отдохнуть, если уж на то пошло. Какая разница — месяцем раньше или позже?

— Ты права, особой разницы нет, но когда мне позвонила леди Укфилд, я подумал, что сошел с ума, это настолько unusual, я даже растерялся. И странно было бы отказываться. Теперь она получила разрешение Верховного суда. После этого давать задний ход и все переигрывать было бы просто дико.

— Чем ты думал, когда соглашался? А мне говоришь только теперь. Ставишь перед фактом, потому что теперь, конечно, как откажешься. Это так типично для тебя, Мэтт, ты никого не принимаешь в расчет, кроме себя. А когда слушание? Может быть, ты хотя бы прилетишь к нам на пятницу с выходными, а в понедельник вечером улетишь?

— Грейс, подумай сама, это вообще ни отдых, ни работа, один самолет. Да и подготовиться надо.

— Тогда будем считать, что ты испортил мне лето. Про детей уже не говорю, тебе на них наплевать. Извини, что говорю в таком тоне, но ты, надеюсь, не удивишься, если я скажу, что расстроена и раздражена.

— Грейс, ты все понимаешь. Я тоже понимаю, как виноват, I am really sorry. Но ты меня простишь, я знаю.

— Можно подумать, у меня есть разумная альтернатива, — сказала Грейс и повесила трубку.

У Мэтью свалился камень с души. Грейс потрясающая женщина, он всегда это знал. Вот и этот, самый больной вопрос решился, можно больше о нем не думать. Теперь можно и Варе позвонить. С такими-то новостями риск услышать в ответ опять что-то странное минимален. Надо же ей все-таки звонить время от времени.

— Варя, у меня замечательные новости, я добился, что слушание будет через неделю, а не в августе. Я не мог в это поверить, это впервые в моей практике. Не перестаю удивляться перипетиям твоего кейса, — Мэтью пересказал историю, слегка ее подредактировав.

— Невероятно. Ты такой необыкновенный, только ты мог такое… Ты столько для меня делаешь! Но я тоже чувствовала что-то. Тут такая жара, просто пекло, иногда я лежу в гамаке, смотрю в небо и колдую, посылаю позитивную энергию.

— Гамак? Ты в гамаке время проводишь? Интересно, я уж и не помню, когда последний раз видел гамак, не то что сидел в нем.

— Приезжай, будем сидеть вместе. У вас там дождь, холод, я знаю. А тут жара, солнце. Может, тебе правда приехать?

— Да нет, это совсем ни к чему. Расскажи мне лучше про гамак, про дачу. Не представляю себе русские загородные дома. Как все это выглядит?

— Дача как дача, ничего особенного. Это совсем не роскошный поселок, не Рублевка, тут дизайнерских бутиков пока не понастроили и «ламборджини» не продают. Тут живут самые обычные люди. Поселок стоит на охраняемом полицией острове, въезд только по пропускам, кругом вода, водохранилище, мы там катаемся на яхтах и на скутерах. Дом трехэтажный, белый, пять спален, авторский архитектурный проект, крутая темно-красная крыша в несколько уровней. Дорожки из камня, цветник, участок вовсе не огромный — акр, наверное, или чуть больше, но роскошный газон и много деревьев. Поэтому всегда можно найти тень. Я хожу босиком в сарафане и много ем от безделья. Сегодня мы с Ленкой готовим холодную ботвинью с осетриной по старому рецепту. Как в «Пушкине», только вкуснее. Ты не знаешь, что такое ботвинья. Если бы приехал, мы бы тебя угостили. А еще мы готовим свекольник. Это тоже такой холодный суп. После обеда я сплю, потому что жарко, потом мы ходим купаться на водохранилище. Вечером иногда сауна. Она прямо в доме, в подвале, там еще есть бассейн, но маленький. По утрам кричат петухи. А сейчас представь себе две березы с развесистыми кронами, как люстры «Сваровски». На них висит гамак. В нем сижу я, в сарафане, босиком и толстая. У меня на коленях яблоко и томик Брюсова.

Мэтью даже оторопел, так жива и ярка была эта картина. Как кадр кинофильма. Девочка с яблоком. В сарафане и босиком. Он даже поперхнулся.

— Кто такой Брюсов? Я не знаю.

— Действительно, ты не знаешь, кто такой Брюсов… Удивительно… Мэтью, ты так многого еще не знаешь, но обязательно узнаешь. От меня. Но еще большего не узнаешь никогда. Брюсов — это поэт. Серебряный век, Петербургский декаданс. Бенуа, Стравинский. А в поэзии — Брюсов и Северянин, два столпа. Жаль, что мир почти не знает русской поэзии Серебряного века. Вот, кстати, стихотворение «Три яблока». Можно даже сказать, что это про нас:

Oh, you, an apple — the first peoples’ lure,

You took the Eden’s light of those two,

You sent on heads of people the Lord’s fury,

But this was a revolt against taboo.[67]

— Это про меня, — продолжала Варя. — Второе яблоко, это яблоко Вильгельма Телля, это я не знаю про что… Какая-то аллегория про неведомые нам силы… Это не интересно. А вот, третье яблоко — это про тебя:

And that third one — the Newton’s apple, gold,

In its right time, it played its last accord,

And mind embraced the substance of the law,

That moves the earth, the heaven and the world[68]

— Это ты, Мэтью, ты создаешь свои законы, что «движут землю, небо и миры». Боже, какая жара. Воздух как марево. Солнце садится, скоро купаться пойдем…

Мэтью повесил трубку и ошалело уставился в окно на холодный косой дождь. Варя в гамаке, в сарафане с яблоком. Варя, идущая по поселку босиком купаться. Неведомая холодная ботвинья с осетриной стоит на столе на прожаренной солнцем террасе дачи, которая, наверное, тщательно занавешена от солнца. «…тут не продают „ламборджини“… Тут живут самые обычные люди… Мы катаемся по водохранилищу на яхтах… Ты не знаешь, кто такой Брюсов… Многого ты не узнаешь никогда»… Мэтью вдруг вспомнил свои собственные слова о концептуальной идее Вариной защиты: «for every action in nature there is an equal and opposite reaction».[69] Третий закон Ньютона… Варя, читающая ему по-английски стихотворение неведомого русского поэта Брюсова о яблоке Ньютона?.. Мэтью уже не понимал, как переплелись в нем эти причудливые мысли, образы, чувства. Жгучее любопытство, самое сильное из желаний, потребность преодолеть запрет на познание, ощутить жаркое Варино тело под сарафаном, познать вкус ботвиньи с осетриной, понять что-то про неизвестного Брюсова, про этих «обычных людей», которые живут в трехэтажных особняках на участках величиной в «акр или чуть больше» на охраняемом острове и катаются на яхтах по водохранилищу. Интересно, есть ли в России мухи? За окном стояла косая стена холодного дождя, кренившегося под мощью ветра, который продувал насквозь его маленький английский остров. А ведь, если разобраться, до предварительного слушания в середине следующей недели у него нет неотложных дел.

* * *

Утром Варю разбудил телефон.

— Привет, это Мэтт. Слушай, я подумал, что мне в Лондоне в этот холод сидеть в выходные. Если ты по-прежнему хочешь, чтобы я посидел в гамаке, то я сейчас собрался ехать в аэропорт и прилететь. Хочется солнца. Самолет садится в шестнадцать ноль-ноль, ты сможешь прислать за мной машину?

— Ой, у тебя же еще только пять утра. Ой, какой мне подарок прямо с утра, как здорово. Ой, только знаешь что… В городе невозможно, там пекло, запах гари, дышать нечем, все в дыму…

— Почему там все в дыму, что случилось?

— А-а-а, ничего особенного. У нас лесные пожары каждое лето, их с самолетов тушат, а все без толку. Даже животворящая струя премьера не помогла. Давай, ты на дачу к Ленке приедешь? Что тебе в отеле в городе делать, правда? Это очень прилично, поверь мне, Ленка только рада будет, да и наш поселок на водохранилище от Шереметьево совсем рядом. Я сама приеду тебя встретить, если хочешь.

Мэтью плохо помнил, как он долетел до Москвы. Когда вышел в зону прилета, перед ним стояла Варя, раскрасневшаяся от жары и чувств. Слава богу, она была не босая, а в белых сандалиях с ремешками, а поверх желтого в цветочках просторного сарафана была накинута легкая курточка Armani. Их разгоряченные ожиданием, летом, духотой аэропорта тела бросились навстречу друг другу.

За три дня, растянувшиеся в целую жизнь, Мэтью познал многое. Пресловутую холодную ботвинью и кроны берез, качающиеся в знойном мареве сизо-голубого неба. Падения со скутера в воду на всем скаку. Шашлыки с густым красным вином темной летней ночью после бани и ледяного бассейна. Непереводимую на английский язык строку Брюсова «О, закрой свои бледные ноги…». Крики петухов на рассвете, которые будили его в пропеченной и не остывающей за ночь низкой мансарде под крышей, и счастье от того, что он в ту же минуту сжимал в объятиях загорелое тело Вари, которая спала рядом нагая под простыней.

Варя была с ним, и это самое главное. Но она снова была совсем иной, чем раньше. Она действительно шлепала по дому и по участку босиком. Ее комната под крышей была завалена книгами. Казалось, что она одновременно читает все подряд. Все это были неведомые Мэтью имена: Бунин, Тургенев, пресловутый Брюсов, Паустовский. Мэтью искал и не находил в Варе той прежней игры ума, энергии, иронии. Она была вся разморенная от жары, ласковая, спокойная, ленивая. Мэтью пытался по вечерам вести с ней прежние, исполненные интеллектуального вызова и колкого флирта разговоры, она вроде подхватывала, но тут же отвлекалась то на цветы, то на закат, которым непременно именно в этот момент надо полюбоваться, потому что через минуту солнце зайдет за кроны и будет уже не то… Потом вдруг начинала рассуждать с Ленкой, выходившей к ним в сад в одних и тех же сиреневых шортах, о том, когда надо начинать варить варенье. Зачем надо варить варенье самим, Мэтью было непонятно.

Когда к ним присоединялась Ленка, она тоже, как правило, выходила в сад с книгой, при этом тоже каждый раз с разной. Мэтью рассказывал Ленке, как ему понравился Петербург своей декадентской красотой. Он не знал, стоит ли говорить, что изысканность этой красоты показалась ему даже порочной, но все же сказал. Барышни не возмутились и совершенно не удивились такому определению, а Ленка тут же подхватила его слова и стала читать какое-то стихотворение. Варя переводила, как могла, но стихи были явно непереводимы, и Мэтью ничего толком не понял, кроме слов «…в этом платье муаровом…», понял только, что это было именно о порочной красоте. Барышни сказали, что этого вполне достаточно, он, как всегда, ухватил самую суть. Ленка все сокрушалась, что Мэтью скорее всего никогда не узнает такого гениального писателя, как Салтыков-Щедрин, потому что наверняка в Англии его никогда не переводили, а если переводили, то наверняка плохо. Варя спорила с Ленкой, говоря, что «у них в Англии» есть Ивлин Во, и уж если говорить о социальной абсурдной сатире, то «Упадок и разрушение» ничуть не хуже, чем история города Глупова, просто разные cultural references. Ленка спрашивала, что такое cultural references, Варя с Мэтью ей объясняли, а та говорила, что нечего приплетать Пелевина, и дело опять запутывалось до предела. Чтобы дело распутать, Варя рассказывала Мэтью со смехом, что Ленка не оценила самый великий фильм мирового кинематографа — «Касабланка», потому что дело именно в этих самых cultural references. Вот, например, когда мэр Касабланки говорит: «I’m just a poor corrupt official», это очень смешно. Мэтью с этим соглашался, но не понимал, почему эту фразу нельзя перевести на русский так, чтобы и Ленке было смешно. Варя же с Ленкой объясняли ему, что фразу-то перевести нетрудно, просто чего смешного, если кто-то про себя русским языком говорит «я просто бедный коррумпированный чиновник». Это же и так само собой разумеется, что коррумпированный. Разве что посмеяться над тем, что при этом бедный? Но в фильме-то все по-иному. Вот тебе и cultural references. При этом обе покатывались от смеха.

Мэтью пытался рассказывать подругам какие-то свои истории, пересказывал, как превосходно недавно поставили в Лондоне «Бурю» Шекспира. Ленка и Варя бегали наверх, в библиотеку, приносили Шекспира, Варя начинала сверять рассказы Мэтью с написанным, они с Ленкой скоро собирались пойти смотреть «Золушку» с режиссурой и хореографией того самого Мэтью Боурна, который поставил в Лондоне «Лебединое озеро» с мужчинами-лебедями. Этот балет должен был приехать вскоре в Москву, а Мэтью его не видел… Мэтью, конечно, как и все люди на свете, знал историю «Золушки», но почему-то с удовольствием слушал, как ее рассказывает Варя.

Ленка иногда рисовала. У нее был мольберт, который постоянно стоял в саду, потому что приносить его из дома и уносить вечером обратно Ленке было лень. Ленка то принималась писать акварелью березы, то бросала и начинала рисовать чье-то лицо с оранжевыми волосами, зелеными глазами и песочными веснушками. Потом ей рисовать надоедало, и она шла на кухню готовить. То ботвинью, то какую-то русскую рыбу, которую надо было почему-то есть с костями, но она была необыкновенно вкусной, пахучей и прожаренной до хруста.

Мэтью наслаждался и недоумевал одновременно, впервые его познание все время спотыкалось о что-то новое, чего он раньше не видел ни в жизни, ни в женщинах. Да и в самой Варе он раньше не видел такой простой, незатейливой, но совершенно необъяснимой красоты, столько души и духа одновременно. Поздно ночью они ходили вдвоем с Варей купаться на водохранилище, где было много ила, а любимого им кораллового мира не было и в помине. Мэтью всегда думал, что не любит купаться в речных водоемах, только в море. Это тоже оказалось не так. Варя купалась нагишом, вылезала на берег, скользя о его глинистые края, обтирала ноги о траву, натягивала свой вечный сарафан в цветочек на мокрое тело, а Мэтью смотрел на нее из воды, смотрел на черное июльское небо, слышал рокот низко пролетавших самолетов, противное дребезжание линии электропередачи прямо над головой и чувствовал только, что мог бы так стоять, смотреть, чувствовать вечно. Это были не три дня длинного уик-энда, это была совсем новая, сладко-размеренная, удивительно чувственная и длинная сельская жизнь. Все время было ощущение неба, огромного и совсем близкого, к которому он шел всю жизнь, не зная, какое оно на самом деле, и вот наконец оно совсем рядом. Никогда, даже в детстве, когда дрался в кровь с мальчишками или карабкался в Кенте по клифам, он не знал, что такое страх, и узнал только теперь смысл этого слова. Этим словом ему хотелось назвать то ощущение, которое возникало, когда он вдруг представлял себе, что может потерять в этом небе Варю.

Еще через три дня, посвежевший и готовый к схватке с врагом, он поднимался под неизменным дождем по ступеням Апелляционного суда на Стрэнде. Вечером он снова звонил Варе.

— У вас все еще жара? А у нас по-прежнему дождь. Мы с тобой опять сегодня проиграли. Только можно я не буду пересказывать, все то же самое, решение почти такое же, как в High court. Ты опять по телефону ничего не поймешь.

— А ты говорил, что в Court of Appeal судьи умные.

— Умные, но несправедливые. Потерпи еще полтора месяца до Верховного суда. Там все сбудется, обещаю.

— А ты говорил, все сбудется в Палате лордов.

— Это речевой оборот. Долгое время так и было, а потом все функции правосудия Парламент отдал Верховному суду, я ведь уже объяснял.

— Кругом один обман. Что ж поделаешь. Придется подождать. Через полтора месяца уже осень будет… Спасибо тебе, Мэтт. Я думаю о тебе.

К концу лета дождь и холод в Лондоне наконец кончились, началась мягкая солнечная осень. В главный день своей жизни Мэтью Дарси остановил кэб на Вестминстерской площади, напротив здания Парламента. Вышел и с минуту смотрел на это неоготическое здание с орнаментальными статуями и башенками, которое шотландец Гибсон так эклектически и изящно прислонил к аббатству. Потом посмотрел на сентябрьское небо, солнечное и прозрачное, и стал подниматься по ступеням лестницы Верховного суда.

Когда шесть часов спустя он вышел из двери и вновь очутился на тех же ступенях, в его голове еще звучали слова судьи: «…решение прекратить уголовное преследование вступает в силу немедленно». А снизу уже тянулись мохнатые микрофоны и мелькали вспышки щелкающих камер.

— Дарси, журнал Economist. Скажите, вы сразу поверили в то, что ваша подзащитная невиновна?

— Дарси, судья объявил, что этот кейс имеет прецедентный характер для common law Великобритании? Я из Guardian.

Мэтью смотрел на изрядную кучу журналистов и фотокорреспондентов и счастливо улыбался. Он не бежал от журналистов, ему было приятно стоять тут и слушать их вопросы. Хоть несколько минут, пока они его не разорвали. Отвечать он не собирался. У него еще будут для этого более подходящие ситуации. Микрофоны лезли в лицо, камеры все щелкали, не переставая, а он стоял, не в силах вымолвить слово от напряжения всего дня, всего этого длинного пути по лестнице в небо.

— Дарси, а правда, что после сегодняшнего решения вы стали первым среди адвокатов Великобритании по количеству созданных прецедентов в нашем праве? Это Daily Mail.

— Дарси, скажите, что, по-вашему, означает сегодняшнее решение Верховного суда для Британии? Daily Telegraph.

— Скажите, Мэтью, а где сейчас ваша Барбара? Журнал Hello.

Мэтью очнулся и еще больше распрямился:

— А вот на последние два вопроса я отвечу. Сегодняшнее решение Верховного суда означает свободу для моей подзащитной. Представьте себе красивую, умную женщину с блестящей профессиональной карьерой. Ровно год назад ее жизнь сломал в одно мгновение один из лучших и, по моему мнению, один из самых жестоких следователей мира Ричард Шуберт, бывший сотрудник криминально-следственного отдела ФБР. Представьте себе, как моя подзащитная вынуждена была оставаться в России без работы, без профессиональной среды, без репутации, без семьи, оставшейся по ту сторону океана, и просто без денег. Она жила все это время, не понимая, что с ней происходит. Временами она приходила в отчаяние, наблюдать это было больно. Только одно Варя знала наверняка. Как бы это ни было несправедливо, но едва она переступит границу нашей страны, любой страны Евросоюза или Америки, ее ждет тюрьма на все время, которое понадобится мне, чтобы доказать ее невиновность. Что каждый из вас знает о тюрьме, кроме Jailhouse Rock Элвиса Пресли? Пусть вы никогда этого не узнаете. Уверен, теперь вы понимаете, что значит для нее — и для меня — это решение. Но вы совершенно правы, это решение важно не только для нас двоих. Оно важно для всего британского общества. Моя подзащитная — я должен, наверное, сказать «бывшая подзащитная» — невиновна. Но даже если бы она была преступница, польза обществу Великобритании от наказания одного, даже очень виновного человека, не составит и тысячной доли того вреда, которое причинит этому обществу это наказание, если оно основано на попрании закона!

Что касается второго вопроса «где сейчас Варвара?»… Она в небе. Вылетела из Москвы час назад, когда я послал ей текст из зала суда, что нашу апелляцию утверждают. В шесть вечера буду встречать ее в аэропорту Хитроу, пятый терминал. Она летает только British Аirways, потому что любит нашу страну. Поэтому, извините, но вы, конечно, отнесетесь с пониманием к тому, что мне надо еще успеть сменить рубашку и купить цветы…

Глава 17

From Russia With Love

«From Russia with love I fly to you

Much wiser since my goodbye to you…

…My running around is through

I fly to you, from Russia with love»[70]

Все четыре часа полета Варя лежала в кресле, полузакрыв глаза, и пела про себя, а временами и вслух. Никогда еще ни одно произведение искусства, а тем более такая, в сущности, попса, не передавало так буквально ее состояние. «Из России с любовью лечу к тебе…». Она то смеялась про себя, то чувствовала, что глаза ее почти на мокром месте от нежности к Мэтью, к которому она припадет через два, нет, теперь уже через полтора часа, теперь уже через час… «Буду висеть у него на шее, уткнувшись носом в эту ложбинку на ключице долго-долго, пока… Не знаю, что пока… просто прижмусь…»

Выйдя из трубы самолета, Варя шла по бесконечным переходам пятого терминала, не веря, что не была тут с того самого дня, когда они с Рольфом улетали в рождественскую сказку Германии. На паспортном контроле стояла обычная для вечера бесконечная очередь. У Вари не было привычного дипломатического паспорта, позволявшего ей избегать нудного ожидания. Это не имело значения, хоть она и переминалась с ноги на ногу, дрожа от нетерпения и одновременно готовая тут же, в очереди, завизжать от радости. В новеньком загранпаспорте вместо также привычных дипломатических отметок стояла одинокая туристическая виза. Впервые в жизни Варя въезжала в Англию как турист.

Отстояв очередь, она спустилась на этаж ниже, прошла багажное отделение, зону таможни и вышла в зал терминала. В конце прохода, отделявшего выход пассажиров от зала прилета, стоял ее красавец Мэтью в темно-синем костюме и розовой рубашке без галстука. В одной руке он держал лилию красно-терракотового цвета,[71] а другой отбивался от напиравшей толпы корреспондентов. Увидев Варю, вышедшую из дверей в джинсах, вечной белой рубашке с темно-синим кашемировым шарфом на шее, толпа, сметая встречных пассажиров, устремилась к ней. Варя бросилась к Мэтью. Тот обнял ее и поцеловал в щеку, одновременно слегка выставив вперед другую руку, чтобы сдержать Варин порыв.

— Осторожно, пресса, — прошептал он беззвучно.

— Варвара… Барбара… Варя… один вопрос…

Варя и Мэтью, крепко держась за руки, пробивали себе дорогу через толпу.

— А куда ты спешишь? — спросил Мэтью. — Не хочешь тут дать мини-пресс-конференцию?

Варя остановилась, взглянула на его хитро улыбающиеся умные глаза и любимый чувственный девичий рот.

— Да? Думаешь? Ты прав, как всегда, Мэтт. Как же я ждала этот день.

Они стояли посреди зала.

— Варя, Financial Times, что вы чувствуете сейчас?

— Счастье свободного человека мира.

— Вы будете жить в Англии, в России или в Америке? Это New York Times.

— Не знаю еще. Главное, что буду жить, где хочу.

— Что вы можете сказать о Мэтью Дарси, вашем адвокате? Daily Telegraph.

— He is a tremendous lawyer, and I adore him,[72] как и остальные его клиенты, но вы уже об этом писали.

— Вы ненавидите Ричарда Шуберта? Washington Post.

— Нет, я его боюсь. И вы бойтесь. Он живет в вашем городе.

— Дарси, правда, что у вас роман с Варей? Daily Mail.

— У меня роман, длящийся всю жизнь, с каждым моим клиентом. А Варя — любимый клиент.

— А почему она ваш любимый клиент? Le Monde.

— Потому что ее кейс уникален. Она, впрочем, тоже.

— Вопрос к обоим, Frankfurter Allgemeine Zeitung: вы планируете иск к Инвестбанку о компенсации? После сегодняшнего решения вам остается один шаг до Страсбургского суда?

— Я буду рекомендовать моему клиенту сделать этот шаг, который может быть длиною в десятилетие.

— Варвара, кто вы все-таки? Преступница, профессионал или агент КГБ? La Repubblica.

Варя посмотрела прямо на корреспондента, приблизившегося к ним вплотную. Потом подняла глаза направо, вверх, посмотрела на Мэтью, который глядел на нее с улыбкой, снова перевела взгляд на корреспондента.

— Кто я? Просто женщина.

Корреспондент склонил голову: «Buongiorno, Principessa!»

У выхода из терминала стоял черный лимузин. Водитель распахнул обе двери, Мэтью обежал машину, они оба сели на заднее сиденье, а за стеклами еще вспыхивали вспышки фотоаппаратов.

— Саймон, в Сассекс.

— Саймон? Здравствуйте, я Варя. Мистер Дарси имел в виду, в Сассекс, только проедем не по М-25, а через Central London, через Westminster, а потом по Vauxhall Bridge. Я правильно сказала, Мэтт?

* * *

Наутро в Сассексе Мэтью пришел домой, нагруженный газетами. Варя, осваиваясь, ходила по его дому в черных джинсах и клетчатой ковбойке. Мэтт включил компьютер, кинул газеты на стол. «Смотри пока, я пойду готовить завтрак».

Ягоды, поджаренные тосты, соки, сливки, кофейник громоздились на столе вперемешку с прессой, которая опять выла. «Бывший российский дипломат оправдан решением Верховного суда Великобритании…», «Инвестбанку грозит многомиллионный иск от российской гражданки, иск будет защищать лучший адвокат Британии…», «Шаг в Страсбург длиною в жизнь?», «Адвокат Мэтью Дарси: „Правовые устои нашего общества незыблемы“», «Сладкая парочка, что ты теперь замыслила?», «Отставки в Инвестбанке, грозящий многомиллионный иск — что скажет „Большая восьмерка“?», «Оправдание русского шпиона: венец карьеры Дарси или следующий шаг?», «Женщина мира», «Британское правосудие снова продемонстрировало свою справедливость…», «Как будет в Брюсселе оправдываться президент Инвестбанка?», «Buongiorno, Principessa!». И без того поздний завтрак затянулся, а они все рассматривали статьи, заголовки, свои фотографии, ликовали от того, что за ночь мировая пресса сделала Мэтью Дарси знаменитостью. Все статьи были так хороши, только одна USA Today написала гадость: «Чтобы осудить русского коррупционера, вероятного агента КГБ, в своде законов Великобритании не нашлось подходящей статьи».

— Ну что, Варя, день отдыха? А завтра за работу.

— Мэтт, ну почему ты всегда прав, просто страшно. Только не один день отдыха, а больше, ладно?

— Хорошо, но, думаю, ты сама не выдержишь. Пойдем к морю?

— Пойдем.

На море было ветрено, хоть и солнечно, бледно-голубое небо с узкими острыми полосками перистых облаков и серая вода в бликах слепили глаза, ноги утопали в скрипящей гальке, кое-где было сыро, побережье явно не предназначалось для пеших прогулок. Мэтью остановился:

— Смотри, вон те клифы впереди справа и чуть левее розовая полоска в облаках. Полотно Тернера, как и обещано. — Они прошли короткий галечный пляж до конца, дальше начинались темные острые валуны, ведущие к клифам. — Когда я был маленьким, обожал такие переходы к камням, а потом к клифам. Вроде сначала надо просто идти, с каждым метром лишь все хитроумнее прокладывая маршрут, а камни становятся незаметно острее, круче, при этом они скользкие. Падаешь поминутно, коленки разбиваешь и думаешь, как дальше-то идти. Почему-то меня это очень занимало. Правда, это было в Кенте.

— А давай сегодня не будем карабкаться?

— Нет, конечно, сейчас повернем назад.

Они повернули, с четверть часа шли молча, думая каждый о своем.

— Я не хочу возвращаться в Россию. Мне там было сначала очень холодно, а потом очень жарко. И все время дышать нечем. То ли от страха, то ли от того, что воздух очень грязный.

— Ты можешь не возвращаться, если не хочешь.

— Я хочу жить тут.

— В Сассексе? Почему бы и нет. Я уеду в воскресенье в Лондон, ты оставайся, ходи к морю, читай, дыши воздухом, работай, спи. Живи, в общем.

— А ты приедешь?

— Наверное.

Они продолжали идти, глядя себе под ноги, следя, чтобы галька не забивалась в сникерсы. Мысли Мэтью крутились вокруг Вари. За ночь он стал первым среди равных, нет, таким он был уже давно, за ночь он стал просто первым. Дело даже не в газетах. Он доказал — самому себе, прежде всего, — что его концепция мира действительно способна этим миром управлять. А ведь если посмотреть — это не конец, а только начало. Надо систематизировать все написанное в прессе, это много, завтра-послезавтра появится еще, а в следующем месяце пойдут статьи в юридических изданиях. Огромная работа, надо поймать правильную волну, не поспешить, но и не упустить ее гребень, на котором надо подавать иск Вари к Инвестбанку. Тем более политический фактор. Фантастическая удача, что иск будет рассматриваться в выборном для президента банка году. Паблисити им гарантировано… Варин кейс такой многомерный… Варя!

Мэтью удивляло собственное чувство нежности к ней. Оно изумляло его, пожалуй, не меньше, чем открывающиеся ему новые горизонты. Пресса, паблисити, это все само собой разумеется, это важно, но он не думал, что так будет радоваться от того, что сумел дать Варе свободу. Она идет рядом, шуршит галькой, ей больше не страшно и есть чем дышать. Она дышит свежим воздухом, ей хорошо. От этих мыслей сердце Мэтью наполнялось не столько гордостью, сколько нежностью. Он вспоминал свою беспомощность перед ее отчаянием и смятением в Петербурге: он не представлял себе, что может быть столь беспомощен. Он вспоминал ночь перед заседанием Верховного суда, когда не мог заснуть от возбуждения — и не только из-за предстоящей решающей схватки, но и в ожидании Вари, которая должна была сесть в самолет, как только он ей сообщит, что можно. Мэтью думал о том, как будет жить теперь, когда Варин кейс закончен. Как же не хочется, чтобы его любовь и нежность к Варе, которым раньше не было места среди его чувств, исчезли. Они так и не сказали друг другу за год ни слова о любви и вряд ли скажут. Любовь, в которой нет и никогда не будет слов и которой слова не нужны. Про это не написано еще ни в одном романе. У Вари будет своя жизнь, у него своя… Конечно, они будут видеться, у них еще один кейс впереди. Конечно, он не перестанет любить ее. А она? Скорее всего, тоже нет, но что это будет? Сохранится ли ощущение нежности, которую он впервые испытал в Москве, которая породила боль сострадания к Варе в Петербурге, в которой он плавал три дня на даче и которую чувствовал сейчас? Что станет с той огромной частью его мира, которую Варя то ли сама создала, то ли помогла ему, Мэтью, в себе увидеть? Просто память?

Не менее ясно он видел, что жить с ней вместе, завтракать, ездить по выходным в Сассекс, раз в месяц ходить в театр, пускать в свою жизнь мысли о ее сыне, о муже, с которым придется что-то делать — то ли ругаться, то ли считаться, то ли просто его обсуждать, — все это ему совершенно ни к чему. В его жизни менять ничего не надо, в ней есть все, что ему нужно, включая Грейс, которая была ему дорога. В этой жизни нет постоянного места для Вари, для этих русских неудержимых эмоций. Это часть ее мира, характер ее страны, и даже за годы жизни в Англии Варя иной не стала. В этом-то ее и прелесть. Все чувства, которые Варя принесла в его мир, дарят ему столько счастья, но они приносят и так много смятения, отвлекая от оттачивания концепции жизни. Он вряд ли научится воспитывать эти чувства. Да и нужно ли?

Варя шла рядом и думала только о его слове «наверное».

Солнце начинало садиться.

— Закаты тут ни с чем не сравнимы, — сказал Мэтью. Они присели на лавочку. Мэтью смотрел на меняющиеся краски неба, на растущий контраст цветов. Там, на краях горизонта, небо становилось все темнее, а в середине закатное солнце превратило прикрывавшее его облако в огромный золотой шар, свет которого стелился конусом по воде. С каждой минутой тепло солнца проигрывало схватку холоду влажного сентябрьского ветра. — Это второе полотно Тернера, чувствуешь?

— Да, вижу. Ты же не любишь Тернера?

— Слишком много повторяющейся красоты. Ты замерзла совсем. Пойдем, темнеет, время камина. Ужинать будем дома, согласна? Не хочу сегодня в ресторан, не хочу людей, суеты.

— Я такая голодная. А у тебя дома есть еда?

— Я купил что-то утром. Брошу сейчас стейки на сковородку. Ты салат-то сможешь приготовить?

— Конечно, я вообще люблю готовить. Просто в твоем доме еще не освоилась.

— У меня есть замечательное Ruinart Brut, давно припасенное к какому-то особому случаю.

Когда сидишь у камина и смотришь на игру пламени, надо молчать. Они пили ледяное шампанское, развалившись на диване. Мэтт не касался Вари, оба смотрели в огонь. Темнота за окнами быстро сгущалась, все надежнее защищая их от внешнего мира. Контраст мятежного пламени и их собственного покоя был удивителен.

— Помнишь, сколько раз я говорил тебе, как мечтаю, чтобы ты приехала сюда, в Сассекс?

— Это такой подарок мне, что ты пригласил меня сюда, в свой мир, отгороженный от всего.

— Пойдем, покормлю тебя. А потом будем допивать шампанское.

* * *

— Поставить музыку? — спросил Мэтью, когда после ужина они вернулись в гостиную.

— Поставь «Тоску», арию Каварадосси. Нет, это слишком мятежно. Лучше старых добрых Веаtles.

— А что для тебя Beatles? Ты же тогда только родилась?

— Ты тоже.

— Ну да, я и в школу, кажется, еще не пошел, когда убили Леннона, но все годы, пока я рос, мир бушевал от страстей, принесенных этими мальчишками. Я не о студенческих волнениях, не об антивьетнамских митингах говорю, о другом. Об изменении философии, ценностей. В каком-то смысле о конце английской аристократии. Наши великие снобы обеднели, разрушились их поместья и замки. Но не это главное: от этой буйной четверки мальчишек из Ливерпуля обветшало благородство идеи исключительности, цементировавшее нашу культуру. Снобизм стало принято считать пошлым, потому что благородным стало принято считать равенство. Но это я понял, потому что жил в этой стране. А вот ты… Ты же не могла этого понимать и чувствовать в России восьмидесятых.

— Я это поняла и почувствовала позже. В каком-то смысле, может, из-за этого я люблю Англию. Удивительная страна, которая порождает искусство, губительное для ее собственных устоев. Только не отдавайте, пожалуйста, никому монархию. Это самоидентификация вас, англичан. Вы же не хотите стать, как все.

— То, что ты сноб и не демократ, я давно понял. Но не знал, что ты еще и роялистка.

— А сам-то? — засмеялась Варя.

— Я? Я вообще практически диссидент, который попирает политические устои. Я всегда голосую за лейбористов. Какой же я роялист?

— А ты думаешь, я не понимаю, почему ты выбрал защищать мой кейс на процессуальной основе, а не по существу?

— Потому что по существу, при твоем отсутствии в этой стране, я защищал бы его года три. А ты думаешь почему?

— Сам знаешь почему, — залилась смехом Варя.

— Мне интересно, как ты себе это объясняешь. И при чем тут роялизм?

— Потому что у нас не было бы шансов в суде присяжных, и до этого нельзя было доводить. Они бы как взглянули на твои умные глаза, на твои манипуляции реальностью и людьми, а вдобавок на мои туфли Louboutin и Bottega, так тут же и повелели бы отрубить мне голову в Тауэре. Людей же не проведешь.

— Я достаточно долго изучал историю костюма, чтобы одеть тебя для суда подобающим образом.

— Тогда можешь раздеть меня сейчас…

На следующий день, проснувшись поздно, Варя увидела, что Мэтью рядом в кровати нет. Она спустилась вниз, тот сидел за лэптопом на кухне, разложив вокруг распечатки из Интернета, кипы газет, которых еще прибавилось со вчерашнего дня.

— Привет, а где завтрак?

— Я не хочу. Сделай себе кофе. И мне тоже, а то мой совсем остыл.

— Что мы сегодня будем делать? Что ты еще мне должен показать? Может, съездим в Кент?

— Нет, я сегодня хочу работать.

— Да? А как же я?

— В машине есть второй лэптоп, из моего офиса. Ты будешь русскую и немецкую прессу прорабатывать, если хочешь, конечно.

— А чем мы, собственно, занимаемся?

— Пока хочу понять все, что происходит. Ты знаешь, например, что из банка ушла в отставку Мария Гонзалес?

— Вот те нате, хрен в томате, жаль, ты не поймешь. I mean, I am astonished.[73] Когда?

— За десять дней до суда. Теперь газетчики связывают ее отставку, конечно, с твоим делом. Действительно, на поверхности легко сочинить story о том, что ты невиновна, а комплайенс банка… понятно. Но если о реальности говорить, я размышляю о том, почему Гонзалес внезапно ушла? Еще мне интересно понять, почему английская пресса пишет о твоем деле подробно и воодушевленно, а американская — крайне скупо и скептически, — вспомни вчерашнюю статью в USA Today. Садись за работу, смотри европейскую прессу. Прочти, что пишут в России. Ну, что там пишут, в общем, понятно. Садись, не отлынивай. Кофе готов? Можешь прямо тут сидеть, ты мне не помешаешь, если не будешь разговаривать, включать на компьютере музыку, играть в дурацкие стрелялки и много курить.

«Вот те нате, действительно, хрен в томате, — думала Варя, делая все, что было велено. — Раскомандовался… „Сиди тут, не сиди там, не кури много“. Вчера уже было понятно, что и как пишут. Как тогда, в январе, все было понятно. Ясно, что ему интересны все детали. Приятно читать о себе великом…»

Было бы даже немилосердно как-то ему в этом удовольствии отказывать. А лучше было бы опять пойти погулять или съездить куда-нибудь, в Брайтон, например, где она никогда не была. Но Мэтью был уже недоступен ни миру, ни Варе.

Ей ничего не оставалось делать, как взять второй лэптоп и заняться чтением. Русская пресса писала, конечно, только о ней, а из немецкой, порученной ей в качестве домашней работы, она осилила только статью на целую страницу во Frankfurter Allgemeine Zeitung. Эта газета хранила верность традициям обстоятельного анализа. Статья начиналась задорно и весело, про то, как с Вари снимали иммунитет и она «спасалась бегством из Америки». Потом шли перипетии ее дела, а вслед за тем — длинный анализ превратностей statutory law and common law Великобритании и истории становления этой запутанной системы. Статья завершалась пассажем о том, как давно назрела судебная реформа в этой стране, что не далее как на днях с блеском продемонстрировал адвокат Мэтью Дарси, который на этом «русском кейсе» приобрел заслуженную мировую славу. Варя собрала в один файл все мало-мальски интересные пассажи, а Мэтью все сидел, отрешившись.

Варя походила по кухне, открыла холодильник, стала жевать кусок сыра, глядя на Мэтью. Тот сидел, сосредоточившись. Варя смотрела на него и чувствовала, что так сильно она никогда еще в жизни не любила ни одного мужчину. Наклон его головы, как он пишет левой рукой, его изогнутые чувственные губы, — все было совершенством. «Нет никого прекрасней моего Мэтью, — думала Варя, теперь жуя яблоко. — Как же я люблю его. И это такое же ничем не замутненное волшебство, как закаты, как шампанское у камина. Любовь, не обмусоленная словами. Зачем люди все всегда разрушают? Вот поживу тут еще немножко и надо искать квартиру в Лондоне. Не вместе же с ним жить. А что в Лондоне? Встречаться украдкой? У него эта Грейс, будь она неладна. С другой стороны, ну и хрен с ней, есть и есть, я-то тут при чем. Что мне от Грейс, убудет, что ли? Просто не надо все превращать в бытовуху, тогда все как-нибудь образуется, наверное. Где жить — тоже как-то само решится. Не с ним же. Если его носки с моим бельем в одной стиральной машине будут лежать, мы что, от этого любить будем друг друга больше?»

— Вот что я думаю, — произнес Мэтью, наконец оторвавшись от работы. — Мы засиделись, поэтому сейчас поедем в Чичестер, в мишленовский ресторан. Должен же я чем-то тебе ответить за московские изыски. Залезь в Интернет и зарезервируй столик, скажем, на восемь. Туда еще почти час ехать. Еще я думаю о том, что, при всей моей иронии к теориям заговоров, я склоняюсь к выводу, что Мария Гонзалес действительно работала на ЦРУ, и убрали из банка ее именно они, когда после смерти Серикова ситуация так обострилась. А ситуация для них так обострилась потому… потому что… не исключаю, что где-то там присутствовал и Шуберт. Впрочем, у нас будет время поболтать об этом в ресторане. Тебе сколько надо времени, чтобы собраться? Я очень хочу есть.

«Вот так всегда, — думала Варя, стоя под душем, а потом укладывая волосы феном. — Целый день для него в прессе копалась, теперь, бац, „в ресторан едем, быстро собирайся“. Мужчина, что тут скажешь. Никакого представления ни о чем. И это еще лучший из них! Как можно вообще жить с мужчинами вместе?»

Весь вечер во французском ресторане с меню, пришедшим с другого берега Ла Манша, Варя слушала размышления Мэтью о своей собственной истории. Как это могло быть, или, наверное, даже и было, или не было. Она смотрела по сторонам, смотрела на Мэтью, любовалась его глазами с густыми черными ресницами, умирала от любви к его капризно-изогнутым губам, слушала его и наслаждалась вечером, вином, лангустинами, своей любовью и тем, что она свободна делать со своей жизнью все, что захочет. Мэтью подарил ей свободу и подарил любовь, прекраснее которой у нее не было. Никто, даже он сам, не сможет ей запретить любить его. Она чувствовала его любовь, несмотря на его слово «наверное», сказанное накануне. Слова — это не более чем слова. А чувства — это чувства. Варя всегда думала, что слова нужны. А теперь чувствует, что нет. Так сложилась их любовь. Они страшились взорвать словами их общую работу, они самим себе не разрешали думать о чувствах, разрешая только чувствовать. Они вообще в Москве старались поменьше говорить. На всякий случай… И это воспитание чувств дало им взамен настолько большее! Так необыкновенно и остро — смотреть друг другу в глаза и говорить без слов. Прикасаться друг к другу, сгорая от чувства, а говорить о другом. Прощаться и ждать… А эта вспышка в его и ее глазах, когда она вбегала в отель, где он поджидал ее после разлуки. Это пронзительное ощущение дано только им. Отсутствие слов делает их любовь самой сильной и неуязвимой. Ни мир, ни они сами никогда не разрушат ее, пока не впустят в нее слова — это оружие разрушения.

Прошло еще два дня прогулок, любви, размышлений Мэтью над бумагами, вечеров у камина с шампанским. Мэтью излагал Варе логику предстоящего иска к банку, который должен сделать их обоих богатыми людьми. А его — еще и очень знаменитым. Беспрецедентно — засудить международный банк на многомиллионную компенсацию на основе нарушения прав человека, частного лица. Притом из России. Это будет бомба.

Но это будет не скоро. Пока же Мэтью надо было ехать в Лондон, к своей работе, к текучке, к картофельному кейсу. Варе не хотелось никуда ехать. Даже в Лондон, который она так любила и о котором мечтала всю морозную московскую зиму. Ей хотелось еще немножко просто пожить одной, в покое, в полной недосягаемости для мира, тут на море, ну, хотя бы до наступления октябрьских холодов и штормов. «Если ты не передумал и это не представляет неудобств, я, пожалуй, еще тут побуду», — сказала она в воскресенье. «Конечно, побудь, какие неудобства, — он поцеловал ее еще раз, стоя перед открытой дверцей своего спортивного „мерседеса“. — Надо ехать, уже поздно, и трафик перед Лондоном будет чудовищным. Работай над нашим кейсом. У тебя великолепные мозги. Мы дойдем до Страсбурга. Не скучай, я позвоню…». «Не буду скучать, езжай осторожно».

Варя просыпалась в Сассексе одна, спускалась на кухню, варила кашу, выпивала кофе, садилась на диван с какой-нибудь книжкой или открывала лэптоп, как велел ей Мэтью. После полудня шла гулять к морю, а ближе к вечеру снова открывала лэптоп. Через пару дней она изучила все прибрежные тропинки, и все, что писали о ней и Мэтью. Пресса утихала, в мире появлялись другие новости, занимавшие человечество.

Дней через десять она съездила в Лондон на целый день, побродить по Гайд-парку, наведаться в «Хэрродс», пройтись по бутикам Бонд-стрит. Теперь, когда с ее счета сняли арест и у нее опять были деньги, ей хотелось сделать Мэтью какой-то подарок. Но она же сама сказала, что воспитанная барышня может дарить мужчине только книги. Варя зашла в «Уотерстоунз» на Пиккадилли и долго изучала полку русских писателей. Купила «Анну Каренину». Опять вернулась на Бонд-стрит, дошла до бутика Hermes, подумала, не купить ли себе новый платок, и не купила. Глупости все эти атрибуты, зачем ей еще один платок. Варя почувствовала, что проголодалась. День был такой тихий, погожий, хотелось поесть на открытом воздухе. Она дошла до Armani Casa: через магазин можно пройти в задний дворик, где располагался открытый, весьма и весьма trendy ресторан, специально для шопингующих женщин. Проходя по магазину, Варя не могла не задержаться, увидев красивую лиловую диванную подушку. Разве можно просто пройти мимо такой красоты, надо ее тоже купить Мэтью в подарок. Эта подушка на его темно-сером диване в Сассексе… Дивно!

Варя вышла во двор, села за столик. Долго сидела за ланчем, наслаждаясь тем, что никуда не надо торопиться, можно просто сидеть и думать о Мэтью. Выпила кофе, заплатила, вернулась в магазин и сдала подушку. Не надо ей вторгаться в его дом со своими подушками. Лучше она купит ему шампанского. Она купила ящик Laurent-Perrier и попросила доставить в Сассекс.

Варя думала о новом кейсе, который замыслил Мэтью, о том, что она может стать богатой женщиной. Все это надо было делать, спору нет, но почему-то куража от этих мыслей не возникало. Она почти год воевала за свою свободу, уже надоело. Что ей эти деньги? Варя не заметила, как снова пересекла Пиккадилли, теперь она шла по Грин-парку, где в пруду еще плавали утки, а деревья уже расцветились красками осени. Весь день в голову время от времени приходили мысли о том, не стоит ли ей съездить к Рольфу. Или хотя бы позвонить… Варю и тянуло взглянуть на свою «собаку», и не хотелось вторжения прошлого в ее с Мэтью новую жизнь. Сыграл или нет Рольф какую-то роль в том, что с ней происходило почти год? Было бы, наверное, интересно это узнать. Но тоже не было куража. Не хотелось разговоров, не хотелось объяснений, почему она в Англии уже столько времени, а дала знать о себе только сейчас. Не хотелось рассказывать, почему она живет в Сассексе. Вообще не хотелось ни с кем говорить о Мэтью.

Варя вдруг почувствовала, что очень устала. Все-таки целый день на ногах. Все же решила пешком дойти до вокзала Виктория. Села в поезд, чтобы поехать домой. Странно, что она думала о доме, а ехала в Сассекс.

Наутро, вернувшись в дом после прогулки по берегу моря, Варя слонялась из угла в угол, перебирала книги и альбомы на стеллажах. Странно, что он ни разу ей не позвонил. Варя думала о том, какие книжки Мэтью читал в детстве, какие потом, как он стал тем, кем стал. Взяла с полки книгу «История костюма» и зачиталась. Мэтью столько раз говорил ей, как он увлечен историей костюма. Потом полезла в Интернет, стала перебирать статьи про Шанель, Марлен Дитрих, Одри Хепберн… Плам Сайкс с ее изящной книгой «Блондинки от Bergdorf», где героиня оказывается в полицейском участке Нью-Йорка в короткой рыжей меховой курточке, белых кашемировых брюках и огромных солнечных очках, сводя с ума полицейских… Красиво. А вот альбом про Alexander McQueen и Vivienne Westwood. Да, искусство в Англии особенное, совершенно не сравнимое ни с американским, ни с европейским. Что Evelyn Waugh, что Led Zeppelin, что Alexander McQueen. Такие эстетские изыски, просто за гранью разумного, beyond the edge of reasoning. В этом elaborate language, в изыске английского литературного языка столько слов и понятий-перевертышей. Грани разумного. Только в ее любимой Англии адвокаты могут в одиночестве у камина с шампанским изучать историю костюма, а еще отважиться на то, чтобы познавать своего любимого клиента, занимаясь с ним любовью. Изучать красоту женщины, которую защищают. Мэтью всегда будет ее защищать. Англия… Вся современная музыка, если отвлечься от мусора, который в следующем поколении никто и не вспомнит, — это Beatles, Led Zeppelin, Pick Floyd. И это все Англия. Интересно, действительно ли Мэтью ее любит? Может, он просто изучает ее, как изучают муравья, который, если его посадить в стаканчик, ползет вверх по стеклу, а потом падает вниз. И снова ползет… Но похоже, Мэтью любит своего муравья. С ним не надо разговаривать… Он ползет себе и ползет, а Мэтью полюбил его. Куда же он теперь, без муравья-то?

Увлечения костюмами хватило Варе дня на два, заняться было уже настолько нечем, что ничего не оставалось, как читать стоявшие ровным штакетником на книжных полках романы Яна Флемминга про агента 007. Романы воспринимались уже как старомодные, приключения Бонда были замысловаты, изысканно выписанные, но почему-то не захватывали. Но она все равно читала один роман за другим от корки до корки. Ей надо было чем-то занять свой праздный ум… Дни бежали, Мэтью не звонил, Варя отдыхала, за окнами начались дожди, по побережью гулять уже надоело, к тому же становилось все холоднее, а дни укорачивались просто на глазах. Варя все раньше разжигала по вечерам камин и с очередной бутылкой шампанского из погреба Мэтью забиралась с ногами в огромное кресло с очередным Джеймсом Бондом, который кружил то майора Алмасову, то Мелину Хэвлок, то Пленти О’Тул, одновременно стреляя, отравляя, взрывая. В общем, в каждом романе «делал обычное дело Джеймса Бонда — в очередной раз спасал мир». Прямо как Мэтью… Действительно, до чего мужчины всегда одинаковы. Не то что женщины. А Мэтью ей так ни разу не позвонил.

Он появился только через три недели.

— Меня сюда пустят на выходные, это еще мой дом?

— Мэтью, как я тебе рада. Так соскучилась. Если бы ты предупредил, что сегодня приедешь, я бы обед приготовила.

— Я все время думал о тебе, о своем следующем кейсе. Я имею в виду — о нашем. Это становится чем дальше, тем интереснее. Теперь я поверил в теорию заговоров. Ты мне сейчас прямо Джеймсом Бондом в юбке кажешься, — так спецслужбы все вокруг тебя, похоже, крутились. Да, буду есть. Только хочу сначала тебя целовать. Нет, первым делом шампанского. Принеси из погреба.

До еды дело дошло уже глубокой ночью. Они сидели на кухне, пили красное вино и ели спагетти с помидорами, артишоками и сыром. Ничего более интересного из еды в доме не было.

— Как ты жил это время?

— Очень много работы. В какой-то момент понял, как устал за это лето, картофельный кейс чем дальше, тем скучнее, а работы тем не менее с ним много. Я съездил на неделю отдохнуть. Был с Грейс на Лазурном Берегу. Гулял по Ницце, ходил в музей Шагала, жил в Шато д’Эз между Болье и Монако, великолепном отеле на вершине горы, с видом на Кап-Ферра. Там чудесный мишленовский ресторан, кстати. Знаешь, что такое perched village? Деревушки, прилепленные к горе. Кругом ступеньки, и все время бродишь по кругу, теряешься в этих лабиринтах. Замечательно. И вид с горы на море просто поразительный. Я задолжал Грейс летний отдых, потому что тогда нам как раз перенесли апелляцию, и я поехал к тебе на дачу. Грейс подумывала, не приехать ли ей сюда на выходные, говорила, что хочет с тобой познакомиться, но я не успел тебя об этом спросить. Если ты не против, привезу ее в следующие выходные.

— Если честно, я не знаю, зачем нам знакомиться.

— По правде говоря, я и сам так думаю. Хотя ее, конечно, нервирует, что я сюда уезжаю, к тебе. Она, правда, ничего не говорит…

— Да, наверное, я здесь немного загостилась…

— Вовсе нет, я так скучал по тебе, не мог дождаться, когда приеду сюда, войду, а ты тут.

— Из России с любовью… Я, Мэтью, не поверишь, читаю Джеймса Бонда.

— What a waste of time![74] Вместо того, чтобы материал для иска собирать?

— Я собираю материал для твоего иска, но теперь-то не обязательно так торопиться, как раньше. Дай мне немного отдохнуть.

— Для моего иска? Это вообще-то твой иск. Тебе это что, не нужно?

— Нужно, конечно, деньги всегда нужны. И потом, надо же как-то компенсировать тебе то, что ты меня бесплатно защищал столько времени.

— Хотя бы так. Но дело не в этом. Просто все надо доводить до конца.

— Конечно, конечно. Я все время работала, правда. Ну, может, и не в полную силу, но это просто потому, что тебя долго не было. Я разболталась, а мною надо руководить.

— В воскресенье уеду в Лондон и оставлю тебе домашнюю работу, а сам буду звонить через день, проверять, ясно? Дай руку, иди ко мне. Я соскучился… Пойдем наверх.

В воскресенье Мэтью опять уехал в город, а Варя осталась в его доме еще на неделю. В пятницу он вернулся, вошел в дом, бросил свой вечный потрепанный дешевый рюкзак у двери и, схватив Варю в свои объятия, долго стоял, не в силах вымолвить слова от наплыва чувств, ее запаха, от чего-то тревожного и как всегда совершенно безмолвного. Если бы он только любил ее, это было бы полбеды. Он привязался к ней. Всю неделю он думал, как вернется в Сассекс, а она там, ждет его, бродя по его дому в своих старых черных джинсах и ковбойке. Что с этим делать?

— Чем ты занималась тут без меня?

— Даже чтение дурацких романов про Джеймса Бонда может пойти на пользу, если ум по-настоящему свободен и празден. Сейчас расскажу. Скажи сначала, как наш новый кейс.

— Я думаю, это будет что-то грандиозное… — Мэтью налил себе шампанского и стал рассказывать, ходя по комнате. Он говорил и говорил. Варя слушала. — Вот так я это вижу.

— Грандиозно. А у меня тоже грандиозный замысел. Хочу написать книгу. Вернее, серию книг. Еще не знаю, это будут длинные романы или серия новелл.

— Про что?

— Про Джеймса Бонда. Не смотри на меня так, я шучу. Что про Бонда писать, он всегда одинаков. А вот его женщины… Ведь каждая из них родилась обычной девочкой, росла, что-то с ней происходило, что-то ковало ее характер, у нее была своя жизнь. Кого-то из них завербовали спецслужбы, кого-то нет. Почему жизнь каждой из них в какой-то момент пересеклась с Бондом? Судьба? Провидение? Или вся жизнь каждой из них была подготовкой к этой встрече, ставшей конечно же кульминацией ее жизни? А что с ними было потом? Они окрепли или сломались? Они были счастливы или жили только воспоминаниями о Бонде, а мир без него был пустым? Подумай, как красиво? Добавь к этому еще и то, что Бонд жил черт знает сколько лет. Сначала как Шон Коннери, потом как Роджер Мур и так далее, Пирс Броснан, теперь вот Дэниэл Крейг.

— Этого я вообще терпеть не могу. Какой он Бонд!

— Ну, у меня своя точка зрения. Это самый эстетский Бонд. И губы у него почти как твои… Но речь не об этом. Поскольку Бонд жил уйму лет, все его женщины жили в разное время, понимаешь, в чем дело? Тут можно будет показать и разную архитектуру, и эволюцию машин, и развитие оружия и техники, и развитие всей этой шпионской атрибутики, от ядов до взрывов с помощью мобильного телефона. А главное — историю костюма! Первые женщины в костюмах от Chanel, потом семидесятые годы — костюмы Yves Saint Laurent и Givenchy, восьмидесятые — Donna Karаn и Versace, девяностые — Alexander McQueen и Vivienne Westwood. И нынешние — в джинсах Dolce&Gabbana или Chloe и вечерних платьях Azzedine Alaia.

— А у тебя женщины-то останутся за нарядами? Или ты так же детально будешь выписывать и марки пистолетов?

— Конечно, все должно быть детально, а как же.

— Будь готова к тому, что против тебя ополчится толпа фанатов Бонда, претендующих на то, что только их прочтение — истинно. У нас в Англии это целое движение. Но, с другой стороны, это — лучшая реклама. А ты умеешь писать?

— Не знаю, не пробовала. Попробую, тогда скажу. Сейчас знаю только, что хочу собирать материал для рассказов об этих невероятных женщинах. Вернее, собирать их образы. А где водятся самые невероятные женщины, как ты думаешь?

— Боюсь, ты имеешь в виду Россию.

— Ага. Я загостилась тут, в общем. Я уже взяла билет на понедельник.

— Я позвоню, чтобы в понедельник меня на работе не ждали. Отвезу тебя в аэропорт.

И еще два дня пролетело, уже слегка подернутых легкой грустью предстоящей разлуки. О ней они не говорили. Они не могли насытиться друг другом по ночам и наговориться днем. Иск к банку и женщины Джеймса Бонда, спецслужбы, костюмы, подслушивающие устройства, пистолеты… Опять эти два эстета замутили что-то, для нормальных людей ненужное, нелепое и невозможное. Об этом они болтали в машине по дороге в аэропорт в понедельник утром. О своей любви они молчали. Не надо говорить, как ее сберечь, надо просто беречь. Если они нарушат молчание, их любовь превратится в отношения. Обычные, как у остальных людей. Ни одному из них это не нужно.

В полдень Мэтью поставил Варин чемодан на ленту.

— Я рад, что твой кейс закончен, Варя. Даже жаль. Это самый необыкновенный кейс в моей жизни. Но страсбургским процессом мы будем заниматься вечность… И ты просто вынуждена будешь приезжать сюда, потому что для новелл о женщинах Бонда все, кроме самих женщин, должно быть английским. И кстати, издавать книгу придется здесь. В России для такого замысла, боюсь, нет рынка. Помнишь, как вы с Еленой говорили о cultural references? Так что дом в Сассексе тебя будет ждать, и все будет как всегда.

— Ага, все будет, как всегда. Это я тебе обещаю. Тебе тоже придется прилетать в Москву, мы будем сидеть в «Кемпински», смотреть на Кремль и готовить материалы. И потом, мы так и не посмотрели толком Петербург.

— Только не делай, пожалуйста, глупостей, я твой характер знаю. Не представляю себе, что завтра проснусь, and you are not anywhere around.[75]

— Ты хотел бы, чтобы я была всегда рядом?

— Это был бы замечательный happy-end, — усмехнулся Мэтью.

— Вот именно. Нам же не нужен «end», мы просто будем «happy».

— Согласен. К тому же тогда тебе пришлось бы искать другого адвоката, а где ты найдешь такого, как я?

— Нигде. Таких, как ты, нет. Поэтому все здорово. I’m back in the USSR! А ты, Мэтью, всегда был и будешь my one and only.

Об авторе

Елена Котова — известный писатель и публицист, экономист-международник, кандидат экономических наук, постоянный автор журналов «Огонек», «СНОБ», «Русский пионер».

Она — признанный авторитет в международных финансовых кругах России, Европы и США, 12 лет жила и работала в США, Англии, Германии.

Ее первый роман «Легко!» вошел в лидеры продаж 2011 года.

Примечания

1

GAO — General Accounting Office, в 2004 г. переименованный в Government Accountability Office (видимо, чтобы ничего не менять), — служба оценки эффективности публичных расходов и следственный орган Конгресса США. Его конституционная ответственность — повышать подотчетность федерального правительства на благо американского народа. ГАО называют «цепным псом Конгресса» и «лучшим другом налогоплательщика», примерно как российскую Государственную Счетную палату. В 1997 г. ГАО разбирался в судьбе одного займа, выданного России Всемирным банком. Его выдавали так долго, что российская приватизация, для поддержки которой он был предназначен, успела закончиться, а деньги — 48 млн долларов — остались. На основании ксерокопии письма тогдашнего премьера России В.Черномырдина менеджмент Всемирного банка перенаправил средства на развитие фондового рынка в России. Через полгода ГАО недоумевал, почему при этом были нарушены все процедуры Всемирного банка и почему не было обнаружено следов предоставленной поддержки на фондовом рынке России, зато выяснилось, что средства так или иначе осели в компании с выразительным названием «Паллада». Ею владели американские граждане Шляйфер и Хей, ранее присланные в Россию США на деньги US AID, т. е. налогоплательщиков, именно для поддержки приватизации. (Прим. авт.)

2

Масштабный юрист, обожаемый клиентами (англ.).

3

Марсель Пруст. «В поисках утраченного времени». Книга первая «По направлению к Свану».

4

Гюстав Флобер. «Воспитание чувств», глава 1.

5

Там же.

6

Из письма Оскара Уайльда редактору «Скотс обсервер» (1890 г.) по поводу романа «Портрет Дориана Грея».

7

Hey Jude, The Beatles. 1968. (Прим. авт.)

8

Chancery Lane — юридический район в Лондоне. Сначала он был не чем иным, как дорогой, проложенной рыцарями ордена тамплиеров в 1161 г. к их храму Old Temple. В XIII веке появились Middle Temple и Inner Temple, то есть срединный и внутренний храмы. Это было уже при Госпитальерах, которые так и не решили, различать ли им храмы по времени или по местоположению, что и породило великую путаницу. Крайне важно не путать зону Templе с Wider Temple и помнить, что западная часть Wider Temple принадлежала графу Эссекскому, Earl of Essex, который основал эссекский суд, Essex Court, по сей день расположенный в Middle Temple. В то время как восточная часть стала-таки одним из двадцати пяти районов Сити, хотя ее управление имело особенности, ибо она была фактически (но не юридически) отдана сэру Фэррингтону, бывшему при Эдуарде II лорд-мэром большого Лондона, включая Сити. Таким образом, со времен Средневековья весь анклав Templе живет своей противоречивой и казуистической иерархией, а проникнуть на его территорию и по сей день могут лишь те, кто знает один маленький проулок с калиткой. Служители Фемиды еще при тамплиерах осознали, что этот район им послан господом богом, и, когда тех изгнали, их стряпчие не только не сгинули, но продолжали плодиться. Вся территория Temple, в том числе и Chancery Lane, а также часть примыкающего к ним Стрэнда (Strand) заполнена конторами высококвалифицированных адвокатов (solicitors) и барристеров (barristers), которые представляют и защищают в судах дела, подготовленные адвокатами «низших звеньев». Здесь также окопались юристы по сделкам с недвижимостью (conveyance lawyers), не говоря уже о судьях, judges. При этом solicitors и conveyance lawyers сидят в обычных конторах, а barristers и judges — в chambers, то есть в палатах. Это разнородное сословье от юриспруденции вытеснило из района Temple гражданское мирное население, сохранив лишь — кстати, именно на Chancery Lane — самую старую мастерскую портных Лондона Ede and Ravenscroft, которые еще в 1689 году поняли долговечность бизнеса по пошиву костюмов для многоликой юридической касты. Поэтому можно понять Мэгги, которая мечтала, чтобы ее Мэтью попал в этот рай. (Прим. авт.)

9

У нас есть все, что хотите (англ.).

10

Всего-то требуется быть умнее полицейского, а это не так уж трудно (англ.).

11

Судом высшей инстанции в Англии и Уэльсе с незапамятных времен была Палата лордов. Именно там и творилось создание прецедентов. Время от времени эта высшая инстанция выносила странное решение, которое совершенно не вытекало из норм права, интерпретаций их применения и процессуальных норм применения этих норм (права). Но так казалось лишь судам низших инстанций (Высокий суд, суд Короны, Апелляционный суд), но не лордам-законникам, которые свое странное решение называли красивым словом «прецедент» и объявляли его обязательным для применения в последующих разбирательствах с похожими фактами. Прецеденты, как и все в Англии, не утрачивают силу, то есть странные решения вековой давности продолжают применяться в разбирательствах с похожими фактами. А все из-за того, что целью развития английского права на ранних этапах было создание системы, которая совмещала бы в себе однозначное толкование закона и предсказуемость исходов судебных разбирательств. Достижению этой благой цели в тот период препятствовала некомпетентность и предвзятость судей, которые зачастую получали свою должность за счет положения в обществе. Потом-то это, конечно, прошло, теперь такого быть не может. Но процессуальный принцип stare decisis, закрепивший главенство прецедента, уже укрепился, и с этим ничего не поделаешь. Так англичане и живут. Лордам, правда, надоело оценивать похожесть и непохожесть фактов бытовых убийств, например, в XVIII веке и сегодня. Поэтому с 2005 г. лорды решили проблему одним махом и просто спихнули создание прецедентов в Верховный суд. Так что, если кому надо создать прецедент, он знает, куда обращаться. (Прим. авт.)

12

Led Zeppelin. Stairways to Heaven (1971).

13

Когда люди туповаты, приходится бежать несколько лишних миль (англ., идиом.).

14

HM Revenue and Customs — Королевская Служба доходов и таможенных сборов, образована в 2005 г. путем слияния Службы внутренних доходов и Службы королевских таможен и акцизов. При слиянии функция таможенного контроля отошла к пограничникам королевства, но для компенсации на Королевскую службу доходов возложили функции сбора национальных страховых взносов, распределения социальной помощи детям и малоимущим, к тому же добавив полномочий в части расследований налоговых преступлений, дознаний, открытых и скрытых следственных действий, прослушки и перлюстрации (у службы более двух тысяч финансовых полицейских). В 2007 г. разгорелся скандал: младший клерк службы отправил в Службу национального аудита два диска с базой данных о получающих социальную помощь детях, включая данные банковских счетов их родителей и опекунов. Следов дисков с финансовой информацией о двадцати пяти млн. человек (почти половина населения Британии) так никогда и не нашлось, но министр казначейства Алистер Дарлинг самым искренним образом заверил подданных короны, что «навряд ли данные попали в преступные руки». Тем дело и ограничилось. Когда же в 2010 г. выяснилось, что служба регулярно недоплачивала пособия этническим меньшинствам страны, были приняты более радикальные меры: семь сотрудников уволили, а Дэйв Харнетт, секретарь по налогам, заявил, что у службы «нулевая толерантность к расовой дискриминации». На фоне такого сильного политического заявления Лэнгли действительно трудно рассчитывать, что служба добудет компрометирующие данные против еврея из Лондона, а если и добудет, то опять не потеряет по дороге. (Прим. авт)

15

Выглядит как далеко зашедшее расследование (англ.).

16

All By Myself — баллада, созданная американским композитором и певцом Эриком Карменом, в которой он использовал фрагмент (Аdajio sostenuto) Второго фортепьянного концерта С. Рахманинова си-минор. All By Myself… приобрела особую популярность после экранизации книги Хелен Филдинг «Дневники Бриджет Джонс», где главная героиня, одинокая толстушка Бриджет, поет ее, сидя на кровати во фланелевой пижаме и представляя себе мужчину ее мечты, который вскоре и явился к ней в облике адвоката Марка Дарси. Хелен Филдинг неспроста выбрала именно это имя — со времени выхода книги Джейн Остин «Гордость и предубеждение» (Jane Austin. Pride and Peejudices,1813) имя «Марк Дарси» стало практически нарицательным олицетворением идеального мужчины для всех женщин, грезящих об истинной любви. Едва ли Варя в ночь перед допросом думала о Рахманинове, скорее она чувствовала то же одиночество, что и простоватая, как она сама, Бриджет, и смутно надеялась, что и ее тоже в один прекрасный день спасет рыцарь на белом коне. (Прим. авт.)

17

Криминально-следственного отдела ФБР. (Прим. авт.)

18

Практически дословная цитата из пояснений к роману «Околоноля» анонимного «русского пионера» Натана Дубовицкого.

19

Федеральная разведывательная служба (нем.), в русской аббревиатуре БНД — служба внешней разведки Германии, одна часть которой после объединения Германии была переведена в Берлин, а другая продолжает оставаться со времен Второй мировой войны в Пуллахе, под Мюнхеном. В настоящее время в Берлине строится новое современное здание, куда будет переведена мюнхенская часть БНД. (Прим. авт.)

20

Регионы операций/внешние связи (нем.).

21

В 2006 г. БНД с триумфом завершил операцию, длившуюся десять лет. Она замышлялась как выявление наркодилеров, оперировавших в Германии и хранящих деньги в Лихтенштейне. В ходе операции завербованный БНД сотрудник банка в Лихтенштейне продал немецкой разведке два диска с базой данных. Цена в пять миллионов, конечно, будоражит воображение. На дисках было много важной информации, которая, как водится, зажила своей жизнью. Кроме наркодилеров там были счета многих официальных лиц самой Германии. Например, знаменитого Цумцвинкеля, главы почтового банка страны, которого вскоре после этой операции обвинили в групповом мошенничестве, отмывании денег и попутно много в чем еще. Цумцвинкель же стал знаменитостью вовсе не из-за этих обвинений. Чтобы его разоблачить, Германия потребовала от Швейцарии раскрытия данных о его счетах. Швейцария долго артачилась, но потом сдалась. Отняла у нее Германия самое святое. Кроме сыра и часов, была у Швейцарии еще и банковская тайна, а из-за Цумцвинкеля ее не стало. А уж если сдалась Швейцария, то дальше маховик уже не остановить: сначала ОЭСР, а потом и «Большая двадцатка» стали групповым образом бороться с офшорами всех мастей и калибров. Ничего святого и ничего сокровенного в мире не осталось. А все начиналось так невинно… ребята из БНД с пяти миллионов просто решили чуть-чуть отпилить… (Прим. авт.)

22

Internationale Terrorismus und Internationale Organisierte Kriminalität — шестой Директорат БНД, сокращенно ТЕ. (Прим. авт.)

23

Основная торговая площадка ценных бумаг Германии. (Прим. авт.)

24

Это достаточно экстремальное катание. И у вас оно неплохо получается (англ.).

25

Ценно и познавательно, спасибо (англ.).

26

Я знаю, как для тебя это тяжело, и сочувствую (англ.).

27

Никогда не знаешь (англ.).

28

Людей посмотреть, себя показать (англ.).

29

It had to be you, Фрэнк Синатра (1959) или Билли Холидей (1949).

30

Две водки с клюквенным соком, на льду, пожалуйста. Бокалы для мартини, пожалуйста. Спасибо (англ.).

31

Спасибо, это все (англ.).

32

«Cила каждого действия в природе равна силе противодействия» (англ.).

33

Тривиальной случайной ночью (англ.).

34

Michael Glenny (1927–1990) — потомок русских эмигрантов, наиболее знаменитый в Великобритании переводчик и критик русской литературы, автор первого перевода романа Булгакова (1967), который более поздние переводчики иногда критикуют за некоторое искажение культурных ассоциаций и утрату в этой связи определенной критической глубины, хотя большая ориентированность всех последующих переводов на максимальную точность порой приводила к утрате идиоматической игры. Помимо Булгакова, М. Гленни перевел Гоголя, Достоевского, Солженицына, а также первый том мемуаров Бориса Ельцина. (Прим. авт.)

35

Романы английского писателя Julian Fellows: «The Snobs», «Past Imperfect» знакомы лишь немногим российским эстетам и снобам. Существенно большему их числу должен быть, по крайней мере, знаком фильм «Госфорд парк», снятый по его сценарию, а широкому кругу зрителей, себя к эстетам не причисляющих, — фильм немецкого режиссера Флориана фон Доннерсмарка «Турист», для которого Джулиан Феллоуз написал диалоги.

36

«Что значит имя? Роза пахнет розой,/Хоть розой назови ее, хоть нет…».

В. Шекспир. «Ромео и Джульетта», акт 2. Перевод Б. Пастернака.

37

Капитан сэр Джордж Мэнсфилд Смит-Камминг (Cumming) — основатель (1909) Службы иностранной разведки Великобритании. Не многим известно, что, вернувшись с военно-морской службы, он впервые полюбил. Его музой была красивая и вероломная баронесса Килмаунт, жена лорда Килмаунт-Миддлби, в девичестве Маргарет Боуланд, чьи генеалогические корни восходили к герцогу Аргильскому, пожалуй, наиболее легендарному имени Шотландии. Камминг в то время сам был женат вторым браком на шотландке Лесли Мариан, дочери капитана Локхарта, не спускавшего глаз с проворного зятя, уже уморившего первую жену. В столь непростой обстановке приходилось шифроваться, и Камминг подписывал своими знаменитыми зелеными чернилами письма к баронессе буквой «Си». Вероломная баронесса так истерзала сердце солдата, что тот порой опускался до выслеживания ее похождений. Этот иллюзорный образ жизни был просто обречен сублимироваться в построение изощренной концепции будущей британской спецслужбы, и когда Камминг получил этот пост, он все теми же зелеными чернилами подписывал служебные документы буквой «Си» — все так же в целях конспирации. В его честь всех руководителей Secret Intelligence Service (SIS) по традиции называют «Си». (Прим. авт.)

38

Британцы не были бы британцами, если утратили бы свой изощренный цинизм и cнобистско-эстетское отношение ко всему миру. Официальный сайт Secret Intelligence Service, знаменитого МИ-6, открывается словами Вильяма Шекспира «What’s in a name?» («Что значит имя?») https://www.sis.gov.uk/our-history/sis-or-mi6.html

39

Трудно быть более плебеем (англ.).

40

Боюсь, я бы предложил рассмотреть иной вариант. Вас не удивит, если я скажу, что действительно предпочел бы этот иной вариант. Нам стоило бы лучше дать соответствующие инструкции нашему агенту «Дживсу», использование которого я бы посчитал совершенно уместным именно в силу отсутствия у него статуса (англ.).

41

На берегу (англ.).

42

Прикрыть свой зад (англ.).

43

Жизнь прекрасна (англ.).

44

Так, вот я и снова здесь.

45

«Ромео под любым названьем был бы тем верхом совершенств, какой он есть» (Перевод Б. Пастернака).

46

Прекрасный проект. Какие у нас еще проекты? (англ.)

47

Злонамеренно (англ.).

48

Пришло время платить тем же (англ.).

49

А ты чего, бля… такой наглый? (англ.)

50

Ничего личного, но вопрос не в этом (англ.).

51

Гильдии адвокатов (англ.).

52

— Вы что-то ищете?

— Нет, так прогуливаюсь, спасибо.

— Я сегодня вас уже видел.

— Возможно. Я тут уже какое-то время слоняюсь (англ.).

53

Ясно, слишком технический язык, но понимаю (англ.).

54

Федеральная служба защиты конституции Германии (нем.) — спецслужба внутреннего назначения Германии, осуществляющая контрразведывательную деятельность. (Прим. авт.)

55

Этот кейс не может стать еще более необычным (англ.).

56

Становится по-настоящему жестко, я бы сказал (англ.).

57

Ну и город, ну и отель, ты меня вконец избалуешь (англ.).

58

В известном смысле это упрощает мою задачу (англ.).

59

Спасибо. Это все (англ.).

60

Пожалуйста, будь хорошей, разумной девочкой. Ты мне сердце разрываешь (англ.).

61

Мы не поссоримся… глупенькая (англ.).

62

Душевнобольным (англ.).

63

…смею вас заверить (англ.).

64

Озабоченности (англ.).

65

Крайне неприятным (англ.).

66

Крайне ценные предложения (англ.).

67

Ты, яблоко губительное Евы!

Ты вырвало из глаз эдемский свет,

На нас обрушив божеские гневы, –

Но было то — восстанье на запрет!

В. Брюсов «Три яблока». Перевод на англ. Евг. Бонвер.

68

А третье — третье яблоко Ньютона;

Оно упало в час своей поры,

И понял ум незыблемость закона,

Что движет землю, небо и миры.

69

«Каждая сила действия в природе равна силе противодействия» (англ.).

70

Песня из кинофильма «Агент 007. Из России с любовью» (1963).

71

Эстет Мэтью не мог выбрать иного цветка, чем лилия. Лилии обычные — довольно скромные цветы, не пафосные розы. Лилии белые устойчиво ассоциируются со свадьбой и чистотой. Оставляя эти провокационные подтексты, Мэтью декларирует собственную и Варину избранность выбором редкого сорта Satisfaction, сдержанно-страстного, как дуэль за прекрасную даму, с желтыми прожилками, оттеняющими красно-терракотовый цвет. (Прим. авт.)

72

Он масштабный юрист, и я его обожаю (англ.).

73

Хочу сказать, я поражена.

74

Глупая трата времени! (англ.)

75

…А тебя нигде нет (англ.).

Content

Елена Котова
Третье яблоко Ньютона

Пролог

Глава 1 Stairway To Heaven

Глава 2 Жертва пластической операции

Глава 3 Это — не про курение…

Глава 4 Lex Naturale (Естественное право)

Глава 5 А праздники никто не отменял

Глава 6 Рождественская сказка

Глава 7 Диковинные обитатели морозных джунглей

Глава 8 Игра в бисер на минном поле

Глава 9 «Что значит имя?»

Глава 10 Ромео и Джульетта. Акт второй

Глава 11 По ту сторону пруда…

Глава 12 Gray Matter (Серое вещество)

Глава 13 Только не заигрываться

Глава 14 Полночный свет сводил с ума

Глава 15 Шум за сценой

Глава 16 Третье яблоко

Глава 17 From Russia With Love

Об авторе

Примечания