Магален Поль

Кровавая гостиница

I

Два путешественника

Может ли путешественник, преодолевающий расстояние в пятьсот километров между Парижем и Страсбургом за какие-нибудь несколько часов, представить, что был период, когда за то же время путники едва доезжали от границ одного департамента до рубежей другого? Однако дело обстояло именно так. В начале девятнадцатого века дилижанс, служивший транспортом для переезда между Мецем, древней столицей Лотарингии, и не менее древним городом Эпиналь, выезжая на рассвете из одного пункта, достигал цели путешествия только к ночи, хотя между ними едва насчитывалось пятнадцать лье.[1]

Да, но это происходило из-за того, что в дороге устраивались остановки, а не потому, что в пути случались встречи с разбойниками. Западные провинции были, слава богу, избавлены от нападений шаек различных «Душителей», «Шофферов», «Сальных масок» и других, которые со времен кровавой зари революции чувствовали себя вольготно в бассейнах Рейна, Луары и Роны.

На берегах Мозеля не встречались ни шуаны, ни грабители, зато гостиниц было вдоволь. Во Флавиньи все завтракали в гостинице «Белая лошадь», в Шарме обедали в Почтовой гостинице, закусывали в Номекси под вывеской «Золотой лев» и, не считая станций в Игни и Шавело, где путешественники охотно выпивали по кружке пива или рюмочке ликера, вечером обязательно ужинали в Эпинале.

Наша драма начинается именно в эту эпоху неторопливых путешествий, прерывавшихся на обильные трапезы. Была середина термидора[2] ХII года, или, яснее сказать, июля 1803 года. Двенадцать часов пробило на башенных часах церкви в Шарме, главном городе кантона, через который пролегала дорога из Меца в Бельфор, на Нанси, Эпиналь и Ремиремон.

Дилижанс, о котором мы только что упоминали, проехав с грохотом и дребезжанием по единственной, худо вымощенной улице маленького городишка, остановился на центральной площади, где располагалось здание мэрии; позже у этого самого места, к радости обывателей, был возведен красивый бронзовый фонтан. С одной стороны площади красовались здание, конюшня и сарай почтовой станции, которые существуют и доныне.

Услышав звон бубенчиков и громкое хлопанье кнута, из конюшни выбежали несколько конюхов и окружили вспотевших лошадей. Один из них спросил кондуктора:

– Колиш, сколько у тебя сегодня пассажиров?

– Двое, сын мой: один в открытом отделении, другой в экипаже.

И кондуктор, вытирая полой кафтана вспотевший лоб, добавил:

– Что за мука ездить по такой жаре! У меня под мышкой яйцо можно сварить.

Он кое-как спрыгнул с облучка дилижанса, служившего ему сиденьем, чтобы выпустить несчастных путешественников, с нетерпением ожидавших возможности выйти из своих запертых отделений.

– Простоим здесь час. Желают ли господа чего-нибудь откушать?..

Можете судить сами, с какой радостью заточенные в тесном пространстве путники воспользовались предложением кондуктора. Как сидевший в открытом отделении, так и пассажир экипажа поспешно выскочили на мостовую.

– Боже правый! — воскликнул первый, очутившись на ногах. — Еще несколько минут, и я бы сварился. Повернуться невозможно, все тело ломит… Право, подумаешь, что это экипажи для перевозки арестантов!

Второй пассажир между тем подозвал Колиша:

– Любезный, спустите мой чемодан, я остановлюсь здесь.

В дверях дома, примыкающего к конюшне, показался человек в белой куртке и белом колпаке — по обычаю всех времен и всех государств, — с величественным видом ощипывавший какую-то упитанную птицу. Услышав распоряжение, отданное одним из путешественников кондуктору, он вдруг прервал свое занятие, снял колпак и спросил, кланяясь:

– Не хочет ли гражданин провести ночь в моем заведении? — И, не дожидаясь ответа, продолжил: — Я могу предложить вам помещение, которое прежде занимал бывший польский король, когда удостоил меня своим визитом, поскольку должен вам сказать, что зовут меня Антуан Ренодо, я содержатель почтовой станции, хозяин гостиницы и бывший повар дома Лоренов.

Мэтр Антуан Ренодо когда-то вращал вертела в кухнях Люневильского замка,[3] но он умолчал об этом.

Выслушав хозяина гостиницы, путешественник улыбнулся:

– Очень благодарен за ваше предложение, но не могу его принять. Я должен продолжить свое путешествие и воспользуюсь для этого ночной прохладой. Не говоря уже о том, что я считаю себя слишком незначительной личностью в сравнении с польским королем, чтобы занять его покои.

– Очень жаль! Право, вы не найдете на десять лье в округе другой такой постели, какую могу вам предложить я.

– Я в этом убежден, любезный. Но в ожидании того дня, когда случай позволит мне воспользоваться вашим любезным предложением, будьте столь добры достать мне пару лошадей, какой-нибудь экипаж и хорошего проводника.

– Нет ничего проще! Я весь к вашим услугам. Куда вы направляетесь, гражданин? На Рамбервиллье, Невшато или Мерикур?

– На Мерикур и затем еще дальше…

– А!

– В сторону Виттеля…

– О!

Первое восклицание Антуана Ренодо выражало обеспокоенность. Второе было произнесено уже с неподдельным ужасом…

Наступило минутное молчание, которое было нарушено взволнованным голосом почтенного хозяина гостиницы:

– Я, верно, плохо расслышал! Вы едете в Виттель? Полно! Это невозможно!

– Но я еду именно туда, черт возьми! Вы отлично меня поняли, любезный, я еду в местечко неподалеку от Виттеля. Отчего это вы засомневались и что может быть в этом удивительного? — изумился он.

Во время этого разговора бывший поваренок короля Станислава снова принялся за отложенную им было птицу. Категорическое заявление путешественника о том, что он направляется в Виттель, окончательно сразило почтенного хозяина гостиницы и заставило забыть о необходимости дощипать крылышко утки.

Конюхи, окончив свои дела у дилижанса, обступили приезжего и стали громко отпускать замечания относительно услышанного:

– Еще один, с которым скоро сведут счеты.

– Как с теми…

– Совсем сгинет… как в воду канет!..

Кондуктор Колиш, в свою очередь, счел своим долгом сказать:

– Все та же история…

В это время из окна нижнего этажа высунулись две женские головки. Дамы, внимательно рассматривая проезжего, восклицали одна за другой:

– Бедный молодой человек!

– Как его жалко!

«Бедный молодой человек» слушал все эти разговоры и озирался вокруг со все возрастающим удивлением.

– Но, — обратился он к Антуану Ренодо, — надеюсь, вы объясните мне, что означают все эти возгласы?

Хозяин гостиницы открыл было рот, чтобы ответить, но другой путешественник его опередил.

– Господа, — решительно проговорил он, — довольно болтать на площади под палящим солнцем! Я его не боюсь, Бог свидетель, — мы с солнцем старые друзья по Италии и Египту: в Арколе, в Риволи, в Гелиополисе оно меня достаточно пожгло… Но дело в том, что мы толковали о завтраке, о бутылке вина… Я не стану от вас скрывать, что желудок мой совсем пуст…

Эта тирада была произнесена громким голосом, каким обыкновенно говорят люди военные, привыкшие повелевать, но тем не менее так добродушно, что его попутчик ничуть не обиделся и, вежливо поклонившись, ответил:

– Вы правы, гражданин… Я невольно заинтересовался этими таинственными намеками и забыл…

– Что пора поесть и выпить, не правда ли? Пока вы спали сегодня утром на станции во Флавиньи, я уже подкрепился немного… и все же не стоит медлить. Если вы остаетесь здесь, у вас будет достаточно времени наполнить желудок, тогда как у меня всего час, чтобы набраться сил и снова сесть в эту колымагу до Эпиналя.

Второй путешественник обратился к хозяину гостиницы:

– Мэтр Ренодо, попозже я попрошу вас разъяснить то, что здесь услышал, а сейчас мы поспешим убедиться, так ли хорош у вас стол, как и кровать.

Возвращенный к действительности, бывший люневильский повар в отчаянии вскрикнул:

– Боже мой, пока мы здесь болтаем, жаркое совсем сгорит!

– Снимите же его скорее с вертела, — вмешался первый путешественник.

– Что вы! Чтобы оно было подано к столу холодным?!

– Вы можете снова его подогреть…

Антуан Ренодо укоризненно покачал головой:

– Это же против всех правил искусства! Как бы я себя упрекал за это, как бы краснел от стыда!

– Господи, но раз мы сами будем его есть, я надеюсь, что…

– Это не имеет значения, — отрезал трактирщик. — Ваш желудок переварит жаркое, а моя совесть — нет.

– В таком случае поступайте как считаете нужным, друг мой, — сказал второй путешественник, чтобы закончить прения.

– Ничто на свете, — наставительно произнес хозяин, — не могло бы заставить меня с удовольствием съесть разогретого цыпленка.

II

Республиканский драгун и бурбонский стрелок

Пока путешественники удовлетворяют свой аппетит, мы поближе познакомим читателей с этими двумя персонажами, которым суждено сыграть значительную роль в нашем рассказе. На вид как одному, так и другому было, казалось, не больше тридцати лет. Тот, что первым вышел из дилижанса, был облачен в походную форму тех знаменитых драгунов, которые в значительной мере способствовали победе при Маренго, а вскоре после этого были переименованы в Императорскую гвардию. На обшлагах его рукавов блестели галуны квартирмейстера,[4] геройски выдержавшие сырость дождя, пыль дневок и клубы порохового дыма в сражениях.

Этот солдат своим высоким ростом, осанкой, прямой, как шпага, оставленная им в дилижансе, загорелым лицом, широкими плечами и выпуклой, как кираса, грудью олицетворял тех храбрых кавалеристов, которых пруссаки во время войны называли железными всадниками.

Удивительное добродушие, отражавшееся в чертах его лица, смягчало первое впечатление от вида этого бравого молодца. Густые пышные усы скрывали благодушную улыбку, никогда не сходившую с его пухлых губ. В глазах, сверкавших отвагой и мужеством, светилась вместе с тем беспечная веселость.

Его попутчик — белокурый, худощавый, бледный, с изысканными манерами, аристократическими руками и ногами, с правильными чертами лица и задумчивым, меланхолическим взглядом, — был одет в левит[5] с маленьким отложным воротником, который ввел в моду герцог Орлеанский, вернувшись из Англии. Отвороты его полосатого жилета прикрывало жабо тонкой батистовой сорочки. Панталоны в обтяжку доходили до белых тонких чулок и заканчивались на голенях пышными бантами.

Наш драгун съел вторую тарелку супа и опрокинул стакан вина.

– Ну, еще один, — сказал он, наливая второй, — этому тоже недолго ждать производства в капралы, мы присвоим ему это звание за отличие, sacrodieux![6]

– Как вы сказали? — спросил его собеседник.

– Я говорю sacrodieux — это марсельское выражение, которое я перенял у Мюрата.

– Вы знали Мюрата?

– Мы были с ним товарищами лет двенадцать тому назад… не потому, что я тоже гасконец, — вовсе нет! Я лотарингец, такой же первосортный, как эта свиная ножка, от которой, если пожелаете, я отрежу вам славный кусочек… я уроженец и волонтер Вожа…

– И я рожден в Лотарингии, также в Воже…

– В таком случае за ваше здоровье, земляк!

– И за ваше, мой дорогой соотечественник…

Выпив свой стакан, блондин посмотрел на попутчика и тихо проговорил:

– Это странно!

– Что такое?

– Ваше лицо мне знакомо… мне даже кажется, что я не в первый раз слышу ваш голос…

Тот в свою очередь оглядел собеседника:

– Вполне возможно, что вы правы. Со своей стороны, должен сказать, мне тоже кажется, что я уже имел удовольствие… Не служили ли вы в национальной гвардии?

– Сожалею, что не удостоился этой чести…

– Я говорю это к тому, что в таком случае мы могли встретиться на Йене и на Ниле, в Италии и Египте — с генералом Бонапартом, в Эльзасе и Германии — с Гошем и Пишегрю, когда я служил в Пятом драгунском…

– Вы были с Гошем и Пишегрю в Эльзасе?! — изумился блондин.

– Да, за те походы я и получил свои эполеты и нашивки бригадира…[7]

– Не участвовали ли вы в операции при Давендорфе?

– При Давендорфе?.. Да, меня там едва не отправили на тот свет!.. Представьте, небольшой отряд, и я в его составе, отправился на фуражировку[8] и захватил при этом два орудия и подразделение пруссаков, которые отступали к деревне. Тут вдруг на опушке леса меня окружило с полдюжины длинных чертей с рыжими бородами…

– Силезские уланы!..

– Именно так! Они мне кричат: «Сдавайся! Сдавайся!» Мне сдаться?! Что они, ошалели?! Лучше смерть! На это я отвечал ударами сабли. Но пуля, пущенная в упор, ранила меня в плечо… я не мог пошевелить рукой… разбойники уже хотели меня связать, как вдруг, на мое счастье, появился враг…

– Враг?!

– Подождите… язык мой заврался, я хотел сказать, роялист, дворянин… к слову, из армии принца Конде…

– Не поручик ли из бурбонских стрелков?

– Вы угадали… Увидев его, я уж решил, что совсем погиб, потому что мы, со своей стороны, после сражения не спускали глаз с эмигрантов… «Наверно, — подумал я про себя, — он прикажет меня заколоть…»

– А!

– Но я ошибся… Напротив, этот молодец приказал немцам оставить меня, и когда те изъявили нежелание повиноваться его приказам, он начал ловко размахивать шпагой, так что те отступили. Затем он слез со своей лошади и посадил меня на нее, сказав мелодичным, чуть ли не женским голосом: «Мы боремся только с республиканскими идеями. Поезжайте к своим, и пусть наша кровь, проливаемая теперь в братоубийственной войне, соединится во славу отечества!»

Я тотчас вскочил в седло, пробормотав какие-то слова благодарности моему спасителю, но он вместо ответа сказал мне: «Поезжайте, там трубят сбор. Скорее перевяжите рану. Я также займусь своей…» Он получил рану пикой.

– Да, в лоб, над правым виском…

Драгун вздрогнул от удивления:

– Откуда вы это знаете?

Собеседник нагнулся к нему через стол:

– Вот, посмотрите на этот шрам.

Квартирмейстер, едва не опрокинув стул, вскочил и закричал:

– Ах, так это были вы! Вот ведь!.. Как тесен мир!

Он был изумлен своим открытием, в глазах у него появились слезы. Через мгновение драгун бросился к собеседнику с распростертыми объятиями.

– Sacrodieux! Вы позволите вас обнять?

– От всего сердца, друг!

Они обнялись и расцеловались, после чего драгун, с силой ударив по столу, крикнул:

– Эй, хозяин! Слуги!..

На этот возглас прибежали две девушки, прислуживавшие в гостинице. Драгун отдал им следующее приказание:

– Принесите нам пару бутылок, настоящих… Тиокур или Панье, как хотите… за ценой не постоим. Только если вино будет скверным, я хозяина вместо него посажу в бутылку… Вы поняли? Налево по четыре в ряд! Эскадрон, вперед! Рысью!.. — И, обращаясь к собеседнику, он добавил: — Я хочу выпить с вами старого лоренского вина…

Почтенный квартирмейстер взбудоражил весь дом от избытка чувств. Однако он вдруг нахмурился и принялся внимательно рассматривать сидевшего напротив него молодого человека.

– Я вспомнил, — проговорил он, — вы эмигрировали?..

– Ну, так что же?

– Я надеюсь, вы вернулись в Париж без дурных намерений?

– Без дурных намерений? — переспросил его собеседник.

– Ну да! Иногда в Париже появляются шайки вандейцев, шуанов и партизан, которые строят всякие заговоры…

– Успокойтесь, — ответил эмигрант серьезно. — Благодаря закону, позволившему мне вернуться на родину, я признал все новые порядки. Я мог бы открыто бороться за дело дворянства, но не стану что-то тайно замышлять против своего отечества. У этих господ вандейцев свои воззрения и понятия, у меня свои. Шпага, которой я дрался, разлетелась на мелкие куски, и я не буду подбирать ни одного из них, чтобы сделать кинжал.

Затем с хитрой улыбкой он прибавил:

– Впрочем, поверьте мне, что не шуаны угрожают существованию республики; партизаны старого режима угрожают жизни первого консула. Что же касается республики — если она и падет, то не в пользу принца…

– Как, — спросил квартирмейстер, — вы полагаете, что генерал Бонапарт?..

– Я думаю, что генерал Бонапарт — великий полководец и отличный политик. Больше чем кто-либо другой я преклоняюсь перед его военным талантом, и если, в чем я не сомневаюсь, он сумеет обеспечить Франции спокойствие и благополучие, как завоевал ей почетное место в Европе, то я готов полюбить его всей душой.

Унтер-офицер в знак полного удовлетворения так сильно ударил кулаком по столу, что задребезжала вся стоявшая на нем посуда.

– И отлично! — воскликнул он. — От вас большего и не требуется. Вы заняли место в моем сердце между героем Маренго и моей младшей сестрой Денизой.

– Денизой?

Молодой эмигрант вздрогнул всем телом.

– У вас есть сестра, которую зовут Денизой? — спросил он взволнованным голосом.

– О да, и она премиленькая!.. Я уверен, она превратилась в настоящую красавицу за те двенадцать лет, что я ее не видел…

В комнату вошла служанка с двумя запыленными бутылками.

– Душечка, — сказал ей военный, — такую же бутылку отнесите Колишу, кондуктору, пусть он даст нам поболтать немножко подольше. Я единственный его пассажир, и у нас еще достаточно времени, чтобы добраться до Эпиналя.

И, откупоривая одну из бутылок, бравый драгун продолжал:

– Да, большой была уже девочкой моя Дениза, когда я покидал Вож. Ей теперь должно быть лет двадцать пять. Она уже девушка… пора подумать о ее замужестве.

Усердные старания освободить бутылку от паутины, пыли и красного сургуча помешали драгуну заметить смущение, овладевшее его собеседником в тот момент, когда он услышал имя Денизы.

Здесь мы должны упомянуть об одной особенности, которую не имеем права утаивать от читателя. Трактир постоялого двора при почтовой станции располагался на нижнем этаже, и единственное широкое окно этой комнаты, выходившее на площадь, было открыто настежь из-за необычайной жары. Под окном находилась каменная скамейка, на которой по вечерам нередко собирались соседи Антуана Ренодо — отдохнуть от дневных забот и поболтать о своем житье-бытье.

В данный момент площадь была пустынна, камни мостовой блестели, словно отлитые из металла; крестьяне были в полях, мастеровые заняты своими делами, лишь зажиточные буржуа отдыхали после обеда.

Как раз в это время на площади появился нищий с сумой за плечами. Этот бродяга с густой седой бородой был облачен в какие-то лохмотья, голову его покрывала обтрепанная соломенная шляпа с широкими, местами порванными полями. Он, казалось, из последних сил добрел до вожделенной скамьи и тяжело на нее опустился, как человек, смертельно уставший от бесконечных странствий. Голова бедняги откинулась назад, а шляпа сползла на лицо, защищая спящего от солнца, мух и любопытных взглядов прохожих.

III

За чашей и яствами

Опасения Антуана Ренодо оказались безосновательны: жаркое было зажарено как раз в меру. Стол был также прекрасно накрыт: на сверкавшей белизной скатерти были расставлены вазы с фруктами и блюда со всевозможными острыми сырами, явно свидетельствовавшие о намерении хозяина гостиницы возбудить у обедавших жажду.

Десерт — это минута откровенности, излияний и доверительных бесед. Бравый драгун доказал, что и он не является исключением из общего правила. Это был хороший, добрый малый, сын трубача и маркитантки из Шамборана. Мать его умерла при родах, оставив на руках у сына-подростка новорожденную сестру. Отец его, раненный в сражении при Росбахе под командованием маршала де Субиза, вышел в отставку, но не покинул своего бывшего командира, богатого маркиза, имевшего владения близ городка Мерикур в Воже. У слуг той эпохи повиновение означало не рабство, но преданность. Находясь на службе у маркиза, бывший гусар сохранял достоинство и светского человека, и солдата. Вот почему он хотел, чтобы его сынишка носил именно королевскую ливрею.

Воспитанный по-военному, в 1790 году юноша вступил в кавалерийский полк Конти, стоявший гарнизоном в Понт-а-Муссон. Позже этот полк был переименован в Пятый драгунский.

– Черт возьми! — проговорил бравый драгун. — На протяжении всех этих двенадцати лет, что я таскался от Зюдерзе до Тибра, я ни разу не попросил отпуск, чтобы побывать на родине и расцеловать своего старика и сестренку. С нашими генералами нечего и думать о семейных радостях. Каждые полгода республика устраивала небольшой перерыв в военных действиях, что давало нам возможность сделать непродолжительную передышку, немного передохнуть и отоспаться…

– Однако вы же получали письма с родины? — спросил молодой роялист с беспокойством, причину которого читатели скоро поймут.

– Еще бы! Целых три письма — ни больше ни меньше. Первое застало меня в Майнце, второе в Милане и третье в Гелиополисе. И какие письма! «Имея целью известить тебя, что все мы здоровы, желаем, чтобы ты был также здоров». Ответить я не смог. Не подумайте, что я не умею писать! Причина в том, что у нас было другое, более важное дело.

С учреждением Консульской гвардии наш драгун перешел в это отборное подразделение. Своей беспримерной доблестью в битве при Маренго он заслужил награду и получил именную саблю. Все было хорошо до поры до времени, но в штабе полка, разместившемся в Люксембурге, его ждало письмо с черной каймой: старый трубач, его отец, перешел в мир иной, а Дениза осталась в полном одиночестве. Храбрый солдат тотчас же принял, как он посчитал, единственно верное решение.

Савари занимался в ту пору реорганизацией разъездных команд в департаментах. Наш драгун изъявил желание перейти в это ведомство. Просьба его была представлена на рассмотрение первого консула с документами, свидетельствовавшими в пользу бывалого служаки.

«Я знаю этого удальца, — сказал Бонапарт. — Он деятельный и неглупый человек, не говоря уже о том, что у него железная рука и золотое сердце. Такие-то молодцы и нужны, чтобы поддерживать порядок в провинциях. Своим старанием этот опытный вояка заслужил поощрение, а потому ему следует дать повышение в должности. Передайте гражданину военному министру, чтобы нашему бравому драгуну нашивки заменили на эполеты и откомандировали в Вож, где, хорошо зная местную обстановку, он принесет огромную пользу республике».

Вот так квартирмейстер был произведен в поручики и переведен на службу в национальную жандармерию округа Мерикур. Теперь он направлялся в Эпиналь, к месту своей новой службы.

«Все необходимые инструкции вы получите от начальства, — сказал ему Савари, — сойдитесь поближе с гражданскими властями, чтобы разыскать следы тех таинственно исчезнувших лиц, о которых до сих пор еще ничего не выяснено. Первый консул выражает крайнее недовольство, вызванное этими неудачами. Будьте внимательны, осмотрительны, ловки и энергичны. Постарайтесь пролить свет на это темное дело. Если вы достигнете успеха в расследовании, на ваших плечах появятся капитанские эполеты».

Завершая свой рассказ, новоиспеченный поручик заключил:

– Как только устроюсь на новом месте, сейчас же перевезу к себе сестру. Она будет вести хозяйство в доме. Впоследствии надеюсь подобрать ей в женихи какого-нибудь честного парня. Я очень люблю детей и буду счастлив только тогда, когда меня окружит гурьба племянников и племянниц…

И после краткой паузы он добавил:

– Между нами говоря, Дениза вправе быть требовательной. Воспитанная покойной владелицей замка, она, говорят, отказала уже не одному претенденту… Я и сам, однако, мог бы подумать о женитьбе! — произнес драгун и философски заметил: — Не всем суждено достичь таких успехов на военном поприще, как Мюрату, Жюно, Лефевру и Ожеро. К тому же я вовсе не самолюбив и не завистлив и повторяю, что предупреждать преступные действия мошенников и убийц и ловить их — это все-таки способствовать благосостоянию отечества.

Закончив свои рассуждения, рассказчик налил себе стакан вина. Его сотрапезник слушал не перебивая, будто даже с некоторым беспокойством.

– Милый мой соотечественник, — заговорил он наконец несколько нерешительно, будто колеблясь, — при всем этом вы забываете об одном обстоятельстве…

– О каком же?

– До сих пор вы не соблаговолили сообщить мне свое имя, если только это мое замечание не покажется вам нескромным…

Тот громко засмеялся:

– Мое имя?! О, в самом деле, я ведь еще не назвал своего имени…

И, приподняв свою форменную фуражку, он продолжил:

– Моего достойного отца — мир праху его — звали Марк-Мишель Готье. До конца жизни он носил зеленую шапку лесничего округа Мерикур, что немного южнее Виттеля. Меня же зовут Филипп Готье, всегда к вашим услугам, гражданин.

Бывший роялист в ответ провел рукой по лбу, а затем, принимая вид человека, решившегося на отчаянный поступок, коротко сказал:

– Доверие за доверие… я узнал ваше имя. Вот мое: я Шарль Людовик-Гастон, сын и наследник умершего маркиза дез Армуаза.

Можно поклясться, что, называя себя, маркиз Шарль дез Армуаз рисковал оказаться в опасности… можно поклясться, что он боялся вызвать у своего собеседника угрожающее восклицание… Однако же ничего подобного не произошло… Физиономия Филиппа Готье не выражала ничего, кроме удивления.

– Как? — воскликнул он. — Вы сын умершего маркиза! Наследник этого славного вельможи! Вы тот самый маленький Шарль Людовик-Гастон, который воспитывался в Париже, в то время как я рос в замке…

Эмигрант подхватил:

– И который пробыл в замке всего шесть месяцев — девять лет тому назад, в период террора, когда я прятался в Воже, готовясь к побегу в Германию…

Содержали ли эти слова в себе какой-нибудь тайный смысл? Так можно было предположить, если судить по тому тону, которым они были произнесены. Впрочем, молодой человек внимательно наблюдал за реакцией своего собеседника.

«Он спокоен… Значит, Дениза сохранила в тайне наш секрет… Брат ее, следовательно, не знает о моем пребывании в замке Армуаз и о его последствиях…»

Действительно, на лице Филиппа Готье было написано лишь искреннее восхищение. Честный вояка сидел с широко открытыми глазами и ртом.

Сначала он решил было, что ему снится сон, затем протер глаза и стал пристально рассматривать своего попутчика. «Да, — размышлял он про себя, — вот он, тот самый высокий лоб нашего старого вельможи… и этот добрый, кроткий взгляд его супруги… Отпрыск напоминает старое дерево. Как я его раньше не узнал?»

Драгун с почтением снял свой головной убор. Слезы катились по огрубевшей коже его щек…

– Кланяюсь вам, маркиз дез Армуаз, — сказал он торжественно и с расстановкой. — Да благословит вас небо! Я со своей стороны благодарю его за то, что оно позволило мне встретиться с вами, моим великодушным противником в сражении при Давендорфе и в то же время сыном благодетелей моего семейства… Таким образом, я легко могу найти возможность услужить моему спасителю и господину…

Ошибиться было невозможно: радость переполняла сердце этого простого человека. Вздох облегчения вырвался из груди бывшего роялиста, подумавшего: «Слава богу! Он ничего не знает! Я приеду вовремя!»

В кухне между тем мэтр Ренодо вместе с Колишем допивали бутылку, за которую были душевно благодарны Филиппу Готье. Девушки-служанки, подававшие блюда и уносившие посуду со стола двух попутчиков, поневоле слышали отрывки разговора и теперь переговаривались друг с другом:

– Маленький, худощавый — маркиз. Однако же он ест меньше того, другого. Это странно, Мишель, он должен есть больше, потому что у него больше денег.

Мишель пожала плечами и ответила:

– Раздавленная лягушка этот маркиз! Военный — дело другое!

Трактирщик в свою очередь говорил кондуктору:

– Я нюхом почуял, что клиент-то мой не простой человек. Слава богу, у меня чутье отменное… Вы понимаете, когда встречаешься с аристократами… с этими лучшими представителями дворянства…

Колиш схватился за шапку и, допив последний глоток из стакана, сказал, вставая:

– Прелесть какое вино… как бархат… но мне все-таки пора отчаливать…

В конюшне разговор также шел о благородном путешественнике и его товарище.

– Это заколдованный край, — утверждал один из конюхов. — Ни один из проезжавших не возвращался назад.

– За всем этим кроется какая-то дьявольщина, — заметил другой. — Эти источники с соленой водой, разве это допустимо для католиков?! Они, говорят, излечивают разные болезни, я же думаю, что привкус у воды появился оттого, что там были потоплены христиане-мученики…

Конюх намекал на источники в Виттеле, к которым стремились из всех провинций Франции.

– Господин-то, кажется, достойный… чемодан у него тяжелый, — заметил первый конюх. — Поспорим, что в нем больше чем две смены белья…

– В таком случае храни его Господь Бог. Дьявол — прехитрое создание, он пристает только к людям богатым.

– Да, но у него есть пистолеты… он справится…

– У торговца мясом из Гаггенау тоже были пистолеты… А между тем никто так и не узнал, куда он подевался…

– Впрочем, наш хозяин его предупреждал…

– Если он заартачится, тем хуже для него…

– Это его дело!

И все общество в едином порыве пожелало:

– Да защитит его святой Фуррье.

Крестьяне всей округи с особенным благоговением относились к Фуррье — священнику из Матенкура, канонизированному за добрые дела и благочестивую жизнь в конце прошедшего столетия.

Нищий все продолжал спать на каменной скамье под окном столовой. Сотрапезники еще сидели за столом, но маркиз был уже не столь мрачен, как прежде.

– Дорогой друг, — говорил он, — я надеюсь увидеться с вами завтра в Армуазе, где окажусь утром. Наши отцы уважали друг друга и любили… хотите последовать их примеру?

– Еще бы! — воскликнул Филипп Готье. — Боже правый, ничто не может доставить мне большей чести и удовольствия! Отныне, господин маркиз, мы с вами и в жизни и в смерти…

С тех пор как бывший драгун узнал, с кем его свела судьба, он не употреблял в разговоре слова «гражданин».

Эмигрант продолжал:

– Значит, решено, я жду вас в замке.

– Я не заставлю вас долго ждать, обещаю. Ничто не задержит меня в Эпинале… только явлюсь к начальству, получу соответствующие инструкции, засвидетельствую свое почтение гражданским властям и скорее к Денизе… Кстати, вы знаете, она живет в домике старика лесничего на опушке парка… но, главное, не предупреждайте ее о моем возвращении… Я хочу, чтобы она удивилась, увидев меня слезающим с лошади перед маленьким домиком в новой форме, с офицерскими эполетами…

Маркиз взглянул на старинные фамильные часы, украшенные бриллиантами.

– Сейчас около двух часов, — сказал он. — Я уеду в четыре, в восемь буду уже в Мерикуре, а в одиннадцать в Виттеле, где и заночую.

– Значит, вы не поедете прямо в Армуаз? Из Виттеля это ровно три шага…

Гастон грустно покачал головой.

– Вы забываете, что в Армуазе нет никого, кто мог бы меня встретить, и что сам замок мне уже не принадлежит…

– Как так?

– Возможно, он был национализирован и затем продан.

– Тогда его нужно немедленно выкупить! — вскрикнул Филипп. — И если мое жалованье солдата…

Новоиспеченный друг остановил его словами:

– А приданое Денизы?

– Она подождет… я буду экономить свое офицерское жалование… и к тому же она так мила, так умна и образованна, что на ней с удовольствием женятся и без приданого…

На лице молодого маркиза отразилось крайнее смущение.

– Любой будет горд возможностью дать свое имя сестре такого превосходного человека, как вы… Но жертв не нужно — у меня достаточно денег, чтобы выкупить замок.

– В самом деле?

Со стороны окна послышался слабый шум: спящий нищий, не открывая глаз, изменил свое положение. Его левый глаз и ухо оказались в непосредственной близости от опущенной шторы.

Маркиз, не обратив на это никакого внимания, продолжал:

– Я написал из Германии новым владельцам Армуаза. Они согласились вернуть мне отцовское наследство за сумму в пятьдесят тысяч франков, выплаченных единовременно… Эти пятьдесят тысяч здесь, при мне…

– Пятьдесят тысяч франков? В ассигнациях?

– О, нет… в надежных лондонских ценных бумагах на предъявителя…

Филипп приложил руку к козырьку фуражки по-военному.

– Поздравляю, гражданин Крез… — И, помолчав, прибавил: — Но, говоря только что об Армуазе, вы произнесли слово «наследство»…

– И что же?

– Неужели вы, подобно мне, лишились родителей?

– Мои отец и мать умерли в изгнании, — ответил Гастон печально, — и теперь я возвратился во Францию, будучи единственным и последним представителем своего рода.

– Извините меня за то, что пробудил такие тяжелые воспоминания… Ваши родители были почтенными, достойными люди. Если есть рай на том свете, то, разумеется, они в нем.

С улицы донесся звон колокольчика. Трактирщик вошел, чтобы доложить, что дилижанс готов к отъезду и кондуктор приглашает на посадку своего пассажира-офицера. Филипп Готье поднялся из-за стола.

– Последний стакан за ваше здоровье.

Маркиз чокнулся со своим сотрапезником.

– До скорого свидания, не правда ли? — произнес он и, обращаясь к трактирщику, спросил: — А сколько мы вам должны, хозяин?

– По полпистоля каждый, гражданин.

– Я рассчитаюсь, — сказал бывший роялист, кидая на стол двойной луидор.

Унтер-офицер запротестовал:

– Ну уж нет, так не пойдет, каждый за себя!

– Не я ли хозяин? — с улыбкой воскликнул Гастон.

– Это правда… но в другой раз вы уж позвольте мне угостить…

Колиш закричал:

– Гражданин, садитесь скорее в карету!

– Иду-иду, — отозвался Филипп, выходя. — Ну уж никак не ожидал такого сюрприза…

При звуке упавшей на стол золотой монеты нищий вздрогнул. Это движение не укрылось от одного из конюхов, возившихся возле телеги.

– Кто разрешил этому оборванцу сидеть тут? А ну убирайся отсюда, да поживей! Иди вымойся в ручейке, а то еще запачкаешь двор.

Спящий ответил только каким-то глухим ворчанием, но при этом, вместо того чтобы встать, растянулся во весь рост на скамье. Конюх собрался было его столкнуть, но в эту минуту в распахнутое окно выглянул молодой маркиз, чтобы проводить взглядом своего нового друга.

– Черт возьми! — воскликнул он. — Оставьте бродягу, пусть выспится.

С этими словами он опустил руку в карман, взял несколько мелких монет и кинул спящему; тот даже не шевельнулся, только захрапел еще сильнее. Филипп Готье между тем уселся в дилижанс, раскланялся еще раз со своим новым приятелем, и карета тронулась, сопровождаемая громким щелканьем кнута.

IV

Проклятое место

Когда дилижанс скрылся из виду, Гастон вернулся к столу, с которого Антуан Ренодо уже убирал посуду. Лицо молодого человека было несколько мрачно.

– Как странно! — пробормотал он себе под нос. — Мне кажется, что я в последний раз виделся с этим храбрым и великодушным человеком. Эта встреча лишила меня душевного спокойствия… Какое несчастье нависло над нашими головами?.. Которому из нас двоих суждено умереть, не увидев больше другого?

Молодой человек провел рукой по лбу, словно пытаясь разогнать мрачные мысли, и, обращаясь к хозяину трактира, сказал:

– Давайте поговорим, любезнейший мой хозяин.

Тот приблизился с почтительным поклоном и с беспокойством спросил:

– Разве ваша светлость находит, что я допустил какое-нибудь упущение… несмотря на все мои старания?..

– О нет, нисколько, любезный хозяин. За столом все было отлично… Но скажите, кто же открыл вам, что…

– Что я имею честь говорить с господином маркизом дез Армуазом?.. Э! Боже мой, мой собственный опыт, притом я вращался в таких высоких кругах… Вдобавок служанки слышали, что вы говорили за столом, а языки у них уж очень длинны…

– Хорошо… Оставим это. Теперь дело за тем, что вы можете мне предложить, чтобы я мог продолжить свое путешествие?..

– Что предложить?!..

– Разумеется, разве вы не содержатель почтовой станции?

– Утвержденный всеми возможными правительствами, под управлением которых мы живем последние двадцать пять лет.

– В таком случае вы должны иметь лошадей и экипажи для путешественников. Я заплачу сколько положено…

Лицо трактирщика заметно омрачилось. Крупные капли пота выступили на его побагровевшем лице.

– Разумеется, — проговорил он, — в любом другом случае мои конюшни и экипажи были бы к услугам вашей светлости… Но при теперешних обстоятельствах я никогда не прощу себе того, что стану содействовать гибели ближнего… Если бы господин маркиз согласился изменить свой маршрут…

– Изменить маршрут?..

– Если бы господин маркиз решился поехать другой дорогой…

Эмигрант пристально посмотрел на трактирщика:

– Вы с ума сошли, что ли, любезный? Разве я могу не ехать туда, куда меня призывают дела?

– В Виттель!

– Да, в Виттель.

– Сегодня вечером?

– Еще раз да.

Антуан Ренодо всплеснул руками:

– В Виттель!.. Сегодня вечером!.. Это безумие!.. Значит, вы не знаете, что там происходит?

– А что там происходит?! Соблаговолите сообщить…

– Возможно ли?! — воскликнул трактирщик в смятении. — Когда газеты трубят об этом на протяжении нескольких месяцев! Когда об этом говорят в Париже, толкуют в провинции, в канцеляриях министерства полиции, в Тюильри, в кабинете первого консула!..

– Хорошо, — сказал эмигрант в нетерпении. — Но я не из Парижа, не из Тюильри, а приехал прямо из Германии, из Страсбурга… Итак, ради бога, давайте без загадок… говорите прямо, в чем дело, иначе я подумаю, что вы окончательно рехнулись.

Мэтр Антуан Ренодо был сражен. Воздев руки к небу, словно призывая его засвидетельствовать, что он находится в здравом уме, трактирщик решился говорить. Его рассказ длился очень долго… Мы избавим читателя от ознакомления с этим повествованием и коротко передадим то, что действительно может представлять некоторый интерес.

Мы отнюдь не сочинили все ужасы этой драмы, развязкой которой стало оглашение смертного приговора пяти виновным 19 термидора IX года республики в Вожском суде присяжных.

Легенда о трактирщиках Виттеля очень популярна в Лотарингии. Она пугала нас в детстве своими кровавыми эпизодами и до сих пор, спустя полвека, повергает в ужас богобоязненных жителей провинции.

В течение восемнадцати лет до начала нашего рассказа и, следовательно, пролога драмы беспрестанные таинственные исчезновения повергали в ужас обитателей этого маленького уголка древнего герцогства Лотарингского. Первое происшествие произошло в 1790 году. К 1795 году их насчитывалось уже одиннадцать. Были организованы розыски, но ничто не смогло пролить свет на эти страшные и таинственные происшествия, а об участи жертв похищений так и не стало известно.

В стране произошла революция. Всеобщее внимание было привлечено к политическим событиям, следовавшим одно за другим с невероятной быстротой. И жители провинции Вож, послав в Париж отряд защитников против притеснителей и большие суммы денег, почти забыли о странных происшествиях, как вдруг вновь стало известно о нескольких исчезновениях, которые возмутили и ужаснули мирных жителей удаленной провинции. Исчезновения не только возобновились, но и участились, и все на том же небольшом пространстве в двенадцать лье в окружности.

Виновники возмутительных пропаж, очевидно, пользовались беспорядком, царившим в ту эпоху во всех административных и судебных учреждениях. Национальная гвардия одна исполняла обязанности полиции — как муниципальной, так и криминальной.

Директория решилась преобразовать полицию в Париже и в департаментах. Но в столице эта полиция ограничивалась только охраной членов Директории и наблюдением за всевозможными заговорщиками, а в провинции все внимание полицейских было направлено на обезвреживание шаек грабителей и разбойников.

Исчезновения жителей Вожа продолжались. Неизбежная гибель грозила тому, кто осмеливался появиться в этой местности. Люди, которым необходимо было посетить этот проклятый край, вступали в него не иначе как окруженные конвоем и вооруженные до зубов…

Крестьяне, отправляясь на полевые работы, брали с собой ружья. На ночь все заставляли двери своих жилищ баррикадами и приглашали к себе друзей и знакомых, чтобы проводить ночь… за разговорами. Нигде не тушили огней. Рассвета ждали с оружием в руках. Дровосеки и угольщики, которые с незапамятных времен оставляли свои двери на ночь открытыми, запирали их теперь на замок, а богатый коммерсант в Нанси, бредивший убийствами и призраками, умер со страху.

Наступило 18-е брюмера. Заменив себя Маратом в Люксембурге, Бонапарт водворился в Тюильри. Он горячо взялся за дело, поручив Савари преследовать зло. Однако проницательность первого и энергичность второго, казалось, не очень-то способствовали достижению успеха в этом трудном деле. Местные власти Эпиналя, Невшато и Мерикура тщетно занимались розысками по всему округу; ничто не всплыло наружу, все было, как и прежде, покрыто тайной.

Напрасны были все расследования, все обыски в домах у подозрительных лиц, чье прошлое по какой-либо причине казалось небезупречным.

Местные власти, судя по всему, потерпели полное поражение… Громадная ублиетта,[9] устроенная неизвестными преступниками, так и осталась необнаруженной, как и погребенные в ней жертвы.

– Черт возьми! Не может же быть, чтобы за какие-нибудь двадцать лет пропала сотня людей, да так, что и следа не осталось! — заключил Антуан Ренодо. — Должны же были найтись останки погибших! И что же? Ничего не обнаружили эти судебные власти: ни единой косточки, ни следа, ни намека.

Гастон дез Армуаз выслушал трактирщика с улыбкой. Когда рассказчик замолк, он облокотился на стол и задумался.

– Я обещал… меня ждут. И я сдержу обещание… — проговорил наконец молодой маркиз. И громко добавил: — Хозяин, у вас есть свободная лошадь?

– Лошадь…

– С упряжью, разумеется… и хорошая, чтобы она могла без устали пробежать те восемь или десять лье, которые разделяют Шарм и Виттель!

– Как? — вскрикнул Ренодо. — После всего того, что я рассказал, господин маркиз продолжает настаивать на своем решении?

– Хозяин, — ответил молодой человек спокойно, — я верю, что в вашем рассказе есть доля правды, однако должен сдержать данное слово и лучше умру, чем позволю усомниться в моей порядочности и обязательности… К тому же я молод и ловок, не лишен мужества и осторожности… наконец, я хорошо вооружен. Вы меня предупредили, и этого совершенно достаточно… — И с жестом, выражавшим нетерпение, смелый путешественник прибавил: — Я вполне полагаюсь на ваш выбор и принимаю назначенную вами цену за предоставленную лошадь. Через час она должна быть оседлана. Проследите лично, чтобы покрепче привязали к седлу мой чемоданчик и в кобуры положили заряженные пистолеты…

Побежденный Антуан Ренодо направился было к двери, но не успел переступить порог, как молодой человек добавил:

– Пришлите, пожалуйста, письменные принадлежности и уведомите меня, когда все будет готово к отъезду.

Услышав, как маркиз отдал распоряжение подготовить все к его отъезду, нищий, расположившийся под окном, поднялся, потянулся и окинул взглядом площадь. Она была совершенно пуста. Июльское солнце ярко светило, распространяя невыносимый жар. Бродяга, едва переставляя ноги, потащился в ту сторону, откуда не так давно пришел. Странное дело: он пренебрег мелкими монетами, брошенными из окна молодым маркизом. Следуя мимо оград садов, тянувшихся вдоль одной из узеньких боковых улиц, нищий вышел за пределы городка, и тогда вид его совсем изменился: походка сделалась вдруг твердой и решительной, и он быстро направился к группе деревьев, вдававшихся клином в поле.

Дойдя до этой маленькой рощицы, бродяга остановился, огляделся и, не заметив ничего подозрительного, вошел под густую сень деревьев. Там, на крошечной поляне, стояла тележка с запряженной в нее крепкой маленькой лошадкой с длинной шерстью и сверкающими глазами. Хозяин потрепал ее по холке:

– Молодец, Кабри! Молодец, мой красавец! Сейчас мы отправимся в путь… дай только переодеться…

Кабри, словно понимая слова хозяина, потряс головой.

– Какой молодец, как воспитан! Мы здесь с утра, а ты ни разу не подал голоса. Правда ведь?

С этими словами нищий из-под покрывавших его тело лохмотьев вытащил прекрасные золотые часы!

– У нас с тобой в запасе еще три четверти часа, — проговорил он. — К счастью, знаю я этих кляч Антуана Ренодо. Если бы жандармы выезжали на таких в погоню за разбойниками, терроризирующими республику, то никогда бы не поймали ни одного. — С этими словами он забрался в тележку…

Прошло десять минут, по истечении которых Кабри почувствовал, что вожжи находятся в руках хозяина, а потому лихо рванул вперед и выскочил сквозь заросли кустарника в поле… Через несколько секунд тележка уже мчалась, как стрела, по дороге на Мерикур. В ней сидел крестьянин и, весело напевая и громко щелкая хлыстом, правил бойкой лошадкой.

Когда часы пробили четыре раза, Антуан Ренодо вошел в столовую доложить маркизу дез Армуазу, что все готово к его отъезду.

– Ваше сиятельство, лошадь оседлана, — возвестил он голосом, в котором слышалась глубокая печаль.

Молодой человек выпустил перо из руки и ответил:

– Я закончил… прикажите подать ножницы, свечу и сургуч.

– Сейчас…

Вслед за тем Гастон вырезал из большого листа бумаги конверт, вложил в него письмо, запечатал, сделал надпись и передал трактирщику со словами:

– Я полагаюсь на вашу порядочность и доверяю это письмо вам. Если в течение восьми дней, начиная с сегодняшнего, вы меня не увидите, то передайте письмо лично, слышите — лично — тому, чье имя указано на конверте. Можете ли вы мне это пообещать? Я приму ваше обещание, как клятву, данную перед Богом.

Трактирщик кивнул. Волнение мешало ему говорить. Затем почтенный горожанин поклонился и дрожащей рукой взял конверт. На нем была следующая надпись: «Гражданину Филиппу Готье, жандармскому поручику округа Мерикур».

V

Путешествие маркиза

Было уже почти девять часов вечера. Сумерки наступали быстро. Гастон дез Армуаз миновал Мерикур. Он галопом ехал по дороге на ухоженной, выносливой почтовой лошади. Его путь проходил по берегу речки Мадон. По обеим сторонам дороги тянулись виноградники, расположенные ярусами; поднимаясь по склонам, они доходили до дубовых лесов, за которыми местами виднелись голые скалы.

В июле появляется возможность вздохнуть свободно, только когда наступают сумерки. Но не так было этим вечером. На закате раскалившийся за день тяжелый воздух не стал прохладнее. Небо заволокло тучами, ни одна звезда не сверкнула в черной бездне. Все предвещало грозу.

Маркиз не переставая пришпоривал лошадь — не потому, что боялся вымокнуть под дождем, а потому, что торопился добраться до места. Его преследовало какое-то необъяснимое беспокойство. Было ли дело в предчувствии, которое овладело им в минуту расставания с Филиппом Готье, или его встревожили россказни Антуана Ренодо, но молодой человек находился в крайнем волнении.

За все время своего путешествия он не встретил ни единого экипажа, ни одного пешехода… Все селения, которые он проезжал, выглядели мрачными и пустынными и напоминали скорее кладбище… Если же жители этих селений и приотворяли двери в то время, когда маркиз проезжал по селу, то лишь для того, чтобы просунуть в образовавшуюся щель дуло ружья или выпустить сторожевую собаку.

Гастон мчался вперед. Перед его мысленным взором проносилась вся его прошедшая жизнь. Он вспоминал тихие дни своего безоблачного детства и отрочества, проведенные в маленьком особняке в ІІариже, когда отец его приезжал в столицу для представления королю; вспоминал лица и фигуры своих родителей: отца — сурового старика с воинственным выражением лица, чьи белые как лунь волосы длинными прядями спадали на темный, подбитый мехом плащ, расшитый серебряными шнурами и украшенный королевскими орденами; мать — дочь Эльзаса, с голубыми глазами и пышной грудью, с белым, будто фарфоровым, высоким лбом, обрамленным роскошными напудренными локонами.

Затем в памяти молодого маркиза промелькнуло время обучения, его наставник — почтенный аббат, внушавший ему строгие принципы нравственности, и, наконец, чиновник из Академии, обучавший его всему, что должен был знать дворянин: умению владеть шпагой, ездить верхом и кланяться дамам. Он припоминал свой дебют в Версале, Людовика XVI с тусклым взглядом — кроткого, доброго короля; маленького дофина с завитыми кудрями и, наконец, красавицу Марию-Антуанетту в дивном костюме пастушки.

Увы! Над этими дорогими его сердцу существами пронесся ураган революции, и все, что еще совсем недавно казалось незыблемым, превратилось в прах. Однако же мысли молодого эмигранта останавливались преимущественно на этом периоде жизни.

Когда пребывание в Париже для особ, приближенных ко двору, сделалось опасно, старик маркиз дез Армуаз, принявший новое назначение, отправил своих жену и сына в лоренские поместья в ожидании грядущих событий. По его мнению, должна была восторжествовать монархия. Европа и объединившееся дворянство не могли не уничтожить бунтовщиков-революционеров. Итак, маркиза и Гастон перебрались в замок Армуаз, где и прожили около года вдали от кровавых событий периода террора.

Следует прибавить, что ни в каком ином уголке Франции в те времена не было спокойнее, чем в Воже. Только один дворянин был гильотинирован в Мерикуре за то, что состоял в переписке с герцогом Брауншвейгским и князем Кобургским. Это было установлено из перехваченных революционерами писем. Впрочем, маркиз дез Армуаз поручил семью заботам своего старого ординарца и беззаветно преданного ему человека — Марка-Мишеля Готье, отца Филиппа Готье.

Марк-Мишель Готье был с виду здоровым и крепким детиной, который никогда не забывал оказанных ему услуг. В ту эпоху бушевавших страстей, черной неблагодарности и подлых измен его преданность своему старому господину была беспредельна. Чтобы обеспечить полную безопасность маркизе и ее сыну, бывший трубач Шамборана добился того, что его сделали президентом клуба якобинцев в Виттеле.

Вернувшись как-то из клуба в красном республиканском колпаке и с трехцветным шарфом через плечо — отличительным признаком его звания, — он сказал: «Простите, маркиза, этот маскарад, он необходим для вашей безопасности. Трехцветный шарф скроет бляху жандарма на моей груди, и, покамест под ней еще бьется мое сердце, ни один волос не упадет с головы моей дорогой госпожи и ее сына, ни один мошенник не дотронется ни до единого камня ее дома или дерева ее парка…»

Маркиза с чувством протянула руку преданному слуге. «Готье, — сказала она, — вы достойны принадлежать к нашему кругу. Вы благороднее некоторых так называемых представителей благородного сословия». — «Ах, маркиза! — вскрикнул тот, опускаясь на колени и целуя ее руку. — Вы награждаете меня, а я ведь лишь выполняю свою обязанность…»

Великодушный слуга растил дочь, рождение которой лишило его прекрасной и любимой жены, полковой маркитантки. Дениза, родившаяся во время одного из походов, была высокой, худощавой, жгучей брюнеткой и отличалась богатым воображением. Лицо ее выражало одновременно чувствительность и решимость. Длинные шелковистые локоны высокой короной были уложены над белым чистым лбом, формой напоминавшим лоб античной Юноны. Цвет глаз Денизы, то темный, то светлый, поставил бы художника в затруднительное положение.

Характер у нее был непростой, построенный на контрастах. Отец предоставил дочери полную свободу. Если она не сидела за плетением кружева, то гуляла по полям и лесам или задумчиво блуждала по улицам в полном одиночестве, погрузившись в меланхолию.

Поддавшись непреодолимому желанию, которое испытывают все матери, вынужденные жить в разлуке со своими чадами, а именно: заняться чужими детьми — полагаю, вы не забыли, что Гастон воспитывался в Париже, — маркиза дез Армуаз во время своего долгого пребывания в замке посвятила себя воспитанию Денизы.

Девочка, следовательно, уже не была обычной селянкой-простушкой. Но и барышней-кокеткой она не стала… Дениза никогда не позволила бы себе сделать кому-нибудь реверанс, с тем чтобы ее взяли за подбородок, как обыкновенно водится в подобных случаях; никогда она не танцевала вместе с другой молодежью на сельских праздниках и не давала спуску местным ухажерам. Мы осмелимся даже усомниться в том, что девушка знала, насколько была хороша.

Однако кокетливые туалеты прославили ее на четыре лье в округе, и все громогласно признавали ее законодательницей мод, и когда в воскресный день юная прелестница надевала на голову шляпку, украшенную лентами и кружевами, то привлекала к себе всеобщее внимание.

Как-то раз поутру отец подвел к ней незнакомца изящного сложения и с благородными манерами. «Дочурка, — торжественно произнес Мишель Готье, — это наш молодой господин, сын нашего благодетеля шевалье дез Армуаза. Ты должна почитать его и любить, как я его люблю и почитаю».

Дениза подняла глаза и с любопытством взглянула на Гастона. Сердце ее сильно забилось, краска залила лицо; небо, которое было видно в открытое окно, показалось ей ярче, деревья зеленее, и вся округа заиграла жизнерадостными красками. Молодой шевалье часто заходил в дом лесничего, который из-за своего добросовестного отношения к службе проводил почти все время в лесу.

Гастону было всего двадцать лет. В Версале и Париже, где дамы были столь же снисходительны, как и хороши, его прозвали бесчувственным за холодное отношение к тем пылающим взглядам, которые обращали на него всевозможные графини, баронессы и целый эскадрон танцовщиц балета. В действительности юный маркиз вовсе не был легкомысленным ловеласом, как и Дениза не была ветренной жеманницей. Молодые люди полюбили друг друга.

Маркизу дез Армуаз и Мишеля Готье занимали другие, более приземленные заботы. Известия из столицы с каждым днем приходили все более тревожные, а браконьеры и мародеры относились к имуществу владельцев угодий все с большей бесцеремонностью, как к национальному имуществу. Гастон и Дениза виделись ежедневно. Это были самые счастливые часы в их жизни. Но вдруг совершенно неожиданно в замок прибыло письмо старика маркиза. Он перебрался в Кобленц и звал к себе жену и сына. Гастона ждали чин и место поручика в небольшом корпусе из эмигрантов, который организовал принц Конде. Нужно было выезжать немедленно.

«Я вернусь, — утешал молодой человек плачущую возлюбленную, — и тогда наш ребенок обретет отца…»

Дениза в ответ лишь обреченно покачала головой, и, когда Гастон все же вырвался из ее объятий, колени ее подогнулись; она опустилась на стул, возвела глаза к небу и стала молить бога о смерти… Умереть! Но она не имела права желать смерти… Ведь в скором времени ей предстояло стать матерью!..

В королевской армии поручик Гастон дез Армуаз дрался хорошо, не столько по убеждению, сколько по обязанности. Он ни минуты не сомневался во временном торжестве революции и, как человек благоразумный, решился пожертвовать для счастья отечества своим состоянием и положением.

Не так думал старый маркиз! Поражение его партии и надежд сразило истого роялиста. Он скончался в Лондоне, куда перебрался после первой же победы своих политических врагов. Маркиза вскоре последовала за супругом в мир иной.

Гастон, последний отпрыск благородной фамилии, сам закрыл им обоим глаза. Исполнив последний долг, осиротевший юноша, не имевший ни друзей, ни близких родственников, очень скоро погрузился в страшную меланхолию и задумал поехать во Францию… Это было совершенно объяснимо: он по-прежнему любил Денизу и не забыл о своем обещании вернуться.

При жизни отца молодой эмигрант не осмелился бы даже подумать о том, чтобы загладить свою вину перед возлюбленной посредством женитьбы. Но теперь он был совершенно один и стал себе хозяином. Великодушный до крайности, всегда исполняющий все свои обещания, он твердо решился жить отныне на родине, довольствуясь скромной жизнью образцового семьянина.

Этому ребенку, рождение которого удалось скрыть от Мишеля Готье, должно было уже исполниться лет десять… Гастон горел нетерпением скорее прижать его к своему сердцу и расцеловать.

Со времени отъезда молодой человек вел переписку с Денизой. От нее он узнал о смерти бывшего трубача при Шамборане и о продаже замка Армуаз. Мишель Готье, верный старый слуга, умер от апоплексического удара; что же касалось замка, то его купил за пачку ассигнаций один трактирщик из Виттеля, которого звали Жак-Батист Арну. Он умер спустя семь лет после приобретения замка, а вдова его и дети — две дочери и три сына — заявили о своем желании перепродать замок тому, кто даст им хотя бы незначительный барыш.

Гастон дез Армуаз был богат; отец его, будучи человеком предусмотрительным, до переезда через Рейн сумел реализовать те обширные имения, которыми владел в Эльзасе. Извещенный Денизой, Гастон вступил в переговоры с наследниками Арну и условился с ними о покупке замка. Читатель поймет смущение и тревогу, охватившие молодого эмигранта при встрече с Филиппом Готье, братом Денизы.

Последуем теперь за ним по дороге на Виттель. Призраки прошлого восстали перед ним со всей ясностью действительности. Всадник подгонял коня, словно в попытке убежать от чего-то, что его пугало. Невольно он прислушивался к окружающему, и тогда сердце его начинало биться еще чаще и тревожнее. Он был храбр, что могли засвидетельствовать все его товарищи по армии, но что может противопоставить самая ловкая шпага целой шайке бандитов?

Порывы сильного ветра клонили деревья к земле. Упали первые капли дождя. Гастон продолжал мчаться вперед. Странное дело: по мере того как он приближался к цели своего путешествия, его настроение все ухудшалось… Дорога пошла на спуск… Блеснувшая молния ярко осветила мрачное небо. В эту минуту Гастон заметил невдалеке высокую колокольню, окруженную другими постройками.

Это был Виттель! Маркиз невольно потянул повод. Лошадь остановилась; Гастон снял шапку, чтобы отереть со лба выступивший пот, и тихо прошептал имя Денизы…

– Уже так близко от нее! — проговорил он.

У него на минуту мелькнула мысль во весь опор проскакать деревню, примчаться прямо в Армуаз и остановиться у дверей знакомого павильона. Но он раздумал, сказав себе: «Теперь слишком поздно. Все уже заперто. Она заснула, думая обо мне, потому что знает, что я приеду завтра. Ожидание — одно из самых приятных чувств. Оставим же ее в этом сладком неведении до утра».

К тому же разве не имел ли он серьезного дела в Виттеле? Не следовало ли ему остановиться в гостинице наследников Арну, чтобы рассчитаться с временными владельцами замка его предков? Не было ли у него необходимости избавиться от той крупной суммы денег в кармане, которая могла послужить причиной его гибели? Поразмыслив, он шагом въехал в темное предместье городка.

Гроза разгулялась, дождь лил как из ведра, и молнии вспыхивали одна за другой. Молодой путник с трудом различал дома по обеим сторонам улицы. Наконец, проехав по мосту, свернув в сторону и миновав небольшую площадь, он очутился перед довольно большим зданием. Это была гостиница. Вывеска над входом с визгом и скрежетом раскачивалась по воле ветра на своих заржавленных петлях. Сквозь щели в ставнях на нескольких окнах нижнего этажа пробивался свет.

Ошибиться Гастон никак не мог: он знал, что здесь имеется всего одна гостиница — под названием «Кок-ан-Пат». Итак, всадник слез с лошади и, привязав ее за повод к ввинченному в стену кольцу, смело взбежал по лестнице.

VI

Семейка Арну

Мы должны вернуться на пару часов назад и познакомить читателя с гостиницей «Кок-ан-Пат» и ее обитателями. Любому человеку, попавшему в гостиницу «Кок-ан-ІІат», казалось, что все находящиеся в ней предметы и, возможно, даже сами ее стены испускали флюиды леденящего душу смертельного страха, несмотря на красивую вывеску у входа с изображенным на ней великолепным петухом.

Опытный глаз хитрого и ловкого сыщика уловил бы что-то настораживающее в поразительной чистоте большой кухни, медные кастрюли в которой блестели, словно золотые. Но как же люди простые, посещавшие это место, могли что-либо предположить или заподозрить? Незапятнанная репутация хозяев гостиницы снимала малейшие сомнения.

Жак-Батист Арну, основатель гостиницы, и его дражайшая половина Агнесса Шассар прилежно трудились для ее процветания; после смерти Жака-Батиста вдова его и дети делали все возможное, чтобы сохранить и упрочить свое благосостояние. Они были богаты, но ловко скрывали это от соседей, чтобы не привлекать к себе их внимания и не возбуждать ничьей зависти. Их привычки ничем не отличались от привычек и жизни других людей того же круга. По традиции вдова сетовала на плохо идущие дела и не забывала всякий раз жалобно упомянуть о своих пятерых детях и потере мужа, что якобы очень плохо отражалось на хозяйстве.

Она следовала в этом примеру покойника. Правда, тот купил замок Армуаз, но все знали, что он куплен почти даром. В деревне ходили даже слухи, что Арну лишь подставное лицо и купил это поместье на деньги маркиза; этот слух постарался распространить сам Арну, для укрепления молвы оставивший все в замке без малейших изменений, — что еще больше убедило всех в безупречной честности хозяина трактира.

Никто из семейства Арну не отличался ни горделивостью, ни тщеславием, к тому же они не обманывали своих клиентов и ни у кого не занимали денег. В народе нередко ходили пересуды, что братья Арну, а их было трое, освободились от воинской повинности, заплатив кому следует приличную сумму; но об этом говорили очень тихо, чтобы Франциск, Жозеф или Себастьян этого не услышали, иначе они, сильные, храбрые парни с крепкими кулаками, могли бока намять. Их боялись, и если даже замечали что-нибудь подозрительное, то не осмеливались озвучить свои догадки. Но сдержанность крестьян — больших эгоистов и трусов — всем известна. Если бы на глазах селянина было совершено преступление, он предпочел бы отвернуться, чем пойти и донести кому следует.

Это старание оградить себя от всего, что может скомпрометировать, поглощает крестьянина без остатка. Не существуют ли тысячи примеров того, что селяне, призванные в суд для дачи показаний на процессах, боясь мщения преступника или его родных и друзей, отказывались отвечать на вопросы, даже в том случае, если их за это подвергали законному наказанию…

Теперь, когда мы закончили необходимые объяснения, вернемся в кухню гостиницы. Днем свет врывался в нее через два широких окна и отражался на блестящих полированных дверцах старого дубового буфета. Но в настоящую минуту эта просторная комната слабо освещалась маленькой лампой, стоявшей на столе в центре комнаты, и несколькими догоравшими головнями в очаге.

Все семейство Арну было в сборе, за исключением старшего сына — Жозефа. У самой печи, так что ее деревянные сабо почти касались огня, сидела на табурете Агнесса Шассар. Почтенной вдове было шестьдесят лет. Копна седых волос выбивалась из-под ее крепового чепчика и двумя правильными волнами разделялась надо лбом, покрытым бесчисленными морщинами. Ее черные глаза постоянно бегали и хранили злое выражение. Нос напоминал орлиный клюв, тогда как морщинистые губы сохранили, несмотря на солидный возраст хозяйки, выражение необыкновенной энергичности.

По словам старожилов, трактирщица была когда-то дивно хороша и имела много поклонников. Но все — и богатые, и бедные — потерпели неудачу. Дочь бедных поденщиков, вышедшая замуж за такого же бедняка, жена Шассара, по-видимому, очень строго относилась к супружеским обязанностям. По ее мнению, это было единственное верное средство приобрести то, чего им не хватало, — деньги. Может быть, посредством честности в браке она хотела скрыть что-то другое. Во всяком случае хозяйку трактира «Кок-ан-Пат» нельзя было заподозрить в супружеской неверности. Ее репутация стояла выше любой клеветы. А одному богу известно, сколько было злых языков в Виттеле!

Одетая в юбку и блузу темного цвета — она не снимала траура со дня смерти мужа, — вдова Арну сидела молча и вязала. Лицо ее хранило выражение суровости и озабоченности. Старшая дочь Марианна шила что-то, сидя у стола, за которым двое ее братьев играли в карты. Высокая ростом и очень похожая на мать, Марианна напоминала те двуполые существа, с их достоинствами и недостатками, с их мускулистыми руками и ногами, которым скульпторы отдают предпочтение перед всеми другими для создания своих шедевров.

С рыжим шиньоном, скрученным на затылке, и мужским профилем, с выдающейся верхней губой, девушка казалась необыкновенно сильной и выносливой. Ее светло-карие глаза, проницательные и смелые, давно уже воспламенили всех искателей приключений в окрестностях. Сколько раз ей уже объяснялись в любви! В ответ она, нисколько не смущаясь, заявляла: «Если мне понравится кто-нибудь, я не буду стесняться и скажу ему прямо… а вы уйдите с вашими комплиментами».

Марианне было двадцать два, тогда как сестре ее, Флоранс, едва минул шестнадцатый год. Она стояла у окна, прижавшись к стеклу лицом, и, казалось, слушала удары приближающейся грозы. Ее светлые локоны спускались почти до талии.

Мы уже упоминали, что два младших сына, Себастьян и Франциск, играли в карты. То были близнецы, молодцы вроде Филиппа Готье. Они казались до того похожими друг на друга, что все их путали. Их круглые лица были обрамлены баками, по форме напоминавшими котлеты, прически же их соответствовали тогдашней моде: волосы были острижены коротко спереди и длиннее сзади, на темени и затылке.

Одетые одинаково, в куртки и панталоны из холстины, без жилетов и галстуков вследствие летней жары, с серьгами в ушах, как тогда было модно у мужчин, они ничем не отличались по виду от прочих жителей городка. Хотя оба и не страдали косоглазием, тем не менее их взгляды не отличались прямотой. Признавая, что глаза — это зеркало души, мы должны заметить, что души Себастьяна и Франциска Арну не были невинны.

Временами Агнесса Шассар отрывалась от своего вязания, чтобы окинуть всех присутствовавших беспокойным взглядом заботливой хозяйки, а также для того, чтобы кинуть щепотку соли или корень какого-нибудь растения в один из горшков, стоявших в печи. Марианна по-прежнему спокойно занималась рукоделием. Себастьян и Франциск одни нарушали общую тишину подсчетом карт.

Итак, читатель должен представить себе идиллическую семейную сцену. Справа и слева от печи в кухню выходили две двери, различные по виду и размерам. Над правой, застекленной, красовалась надпись: «Зала для приезжающих граждан». Дверь же с левой стороны была очень невысокой и узкой и вела на двор. Этот двор, о котором мы еще поговорим позже, представлял собой прямоугольник, одной стороной которого являлось само здание трактира, тогда как по трем другим его сторонам размещались конюшни, сараи и стена сада, довольно обширного и густого, смежного, в свою очередь, с огородом и частью леса, принадлежавшего также наследникам покойного Арну. Сад, огород и лес выходили на дорогу, которая, огибая деревню с северной стороны, соединялась с трактом, ведущим в Невшато. Эта дорога — следует обратить внимание на эту подробность — пересекалась с дорогой из Мерикура.

Карточная игра между тем продолжалась по-прежнему. Марианна все так же напевала свою песенку. В эту минуту в коридоре послышались торопливые шаги… Старуха поднялась с табурета, Марианна отложила работу, близнецы бросили карты, а девушка, стоявшая у окна, повернулась лицом к собравшимся в кухне. Все взгляды обратились на маленькую дверь, которая стремительно распахнулась. Все вскрикнули в один голос:

– Это Жозеф!

В комнату вошел старший брат.

– Здравствуйте! — произнес он. — Я вернулся объездной дорогой, чтобы избежать грозы. Скоро начнется страшный ливень! — И, обращаясь к Франциску и Себастьяну, он продолжал: — Нужно поскорее распрячь мою лошадь, которая стоит во дворе. Да дать Кабри двойную порцию овса — бедное животное это заслужило… Что же касается повозки, то ее нужно как следует почистить. Увидев ее завтра, никто не должен знать, что на ней сегодня проделали целых двадцать лье. Вы понимаете?

– Еще бы! — отозвались близнецы.

– Ну, так пошевеливайтесь. Нам нужно сделать кое-что еще, прежде чем натянуть ночной колпак.

Близнецы вышли в дверь, которая вела во двор. Жозеф повернулся к сестрам:

– Что касается вас, мои красавицы, приготовьте мне лучшую комнату в доме. Вымойте и выметите все как следует! Положите чистые простыни на кровать, поставьте цветы в вазы, свечи в подсвечники — как если бы мы ожидали приезда мэра из Мерикура или первого консула…

– Разве у нас будет сегодня постоялец? — спросила Марианна.

– Может быть — да, может быть — нет. Я сам не знаю… кто будет жив, тот увидит… а пока принеси мне все для чистки ружья, а также вина и хлеба, чтобы я мог спокойно дождаться ужина.

Высокая девушка принесла бутылку с вином, стакан и кусок ржаного хлеба. Старший брат вытащил из кармана нож и отрезал себе ломоть, после чего сказал, обращаясь к Флоранс:

– Ну, малютка, налей мне. Но знай, что меня страшно мучает жажда — с самого утра во рту не было ничего, кроме пыли…

Но девушка не тронулась с места. Она стояла неподвижно посреди комнаты, охваченная каким-то ужасом. Щеки ее побледнели, во взгляде было что-то мрачное; дрожащим голосом она прошептала:

– Постоялец!.. Еще один!.. О боже мой!

Жозеф, пораженный видом сестры, ласковым голосом спросил:

– Что с тобой, моя милая?

– Со мной?..

– Черт возьми, я ведь не слепой! Ты побледнела, вся дрожишь, как в лихорадке… Не заболела ли ты?

– Заболела… нет, брат мой… только…

– Только что? Говори… ты меня тревожишь, красавица.

– Я боюсь… — ответила девушка.

Жозеф посмотрел на нее удивленно:

– Чего же ты боишься? С нами? Ты что, с ума сошла?

Бедняжка еле слышно проговорила:

– Я страшно страдаю… Вот здесь будто давит… — Она показала рукой на лоб и грудь.

Жозеф испытующе взглянул на Марианну, словно ища разъяснения тому, чего он не понимал. Старшая сестра в ответ пожала плечами и бросила:

– Да у нее нервы разгулялись! Нервы… как будто мы имеем право строить из себя нежных белоручек!.. — И, зажигая от лампы огарок свечи, она добавила: — Лучше бы ты, неженка, отправилась со мной прибрать и приготовить комнату номер один…

Флоранс встряхнула головой, будто желая избавиться от докучливых мыслей.

– Да, сестра, иду, — произнесла она уже более твердым голосом.

– Слава богу! — сказал Жозеф. — Нечего нежничать, sacredieu! Работа укрепляет здоровье… Иди помоги Марианне, дитя мое, тем более что время не терпит… Когда вы закончите, мы сядем за стол… Матушка пока приготовит ужин…

Девушка сделала отрицательный жест.

– Тебе не хочется? — спросил брат. — Напрасно. Лучше хлеб, чем доктор… однако довольно… как хочешь, можешь идти спать, если тебе это больше нравится… — И сквозь зубы он прибавил: — Это нам только на руку…

Старшая сестра открыла между тем сундук, взяла из него две простыни и, взглянув на брата, сказала:

– Я взяла самые лучшие, тонкие. Если тот, кто в них завернется, не успеет до светопреставления, то вина в том будет не моя… Ну что? — прибавила она, обращаясь к сестре. — Ты готова идти, госпожа недотрога?

Девушка сделала над собой усилие, и смущение, которое читалось на ее лице, мало-помалу исчезло. Тяжело вздохнув, она последовала за сестрой. Жозеф принялся за еду.

– Это все возрастные трудности, — сказал он себе. — Она еще формируется. Когда эти девчонки становятся женщинами, их может вылечить только муж.

Агнесса Шассар присутствовала при этой сцене молча и безучастно, но, когда обе сестры скрылись за дверью, она подошла к сыну.

– Ты ошибаешься, Арну, — проговорила она, — это не возраст, а что-то другое.

Арну, собиравшийся опустошить свой стакан, застыл в удивлении:

– Что такое, матушка? Вы говорите загадками. Если я что-нибудь во всем этом понимаю, то пусть это вино превратится в яд.

– Поймешь позже, — коротко ответила вдова. — Сейчас речь не об этом. Я место себе не находила в ожидании тебя…

Она оперлась сухой костлявой рукой на плечо сына и, глядя ему прямо в глаза, спросила:

– Что наш человек?

– Он приехал, — ответил спокойно Жозеф.

– Ты видел его?

– Видел.

– А!

Это восклицание, вырвавшееся из уст Агнессы Шассар, очень походило на зловещее шипение ядовитой змеи, схватившей жертву. Сын ее между тем продолжал:

– Дилижанс из Нанси высадил его в Шарме сегодня утром. Красивый мальчик, все-таки похожий на девушку, но вместе с тем видно, что он может за себя постоять. Он завтракал в почтовой гостинице, в обществе…

– Кого?

– В обществе человека, о котором нам надо будет обстоятельно поговорить… Теперь главное: я лег на каменную скамейку под окном столовой и притворился спящим, а оттуда все было так же хорошо слышно, как и видно.

– Никто тебя не узнал? — спросила с беспокойством вдова.

– С фальшивой бородой, в лохмотьях нищего и этой шляпе с широкими полями на разукрашенном лице? Полно тебе! Не настолько ловки обыватели Шарма!.. Я спрятал Кабри с тележкой в рощице за городом… но только если птичка попадется в нашу западню, то этим мы будем обязаны не Антуану Ренодо…

– О чем ты?

– Этот старый хрыч всячески старался удержать своего путешественника. Что он ему только не рассказывал! Но, к счастью, у молодого дворянчика тут где-то есть любовница, вот ему и не терпелось…

Агнесса Шассар больше не слушала — она прервала Жозефа повелительным жестом.

– А деньги? — спросила она и наклонилась к сыну, словно намереваясь прочесть ответ по выражению его лица.

– Деньги также при нем.

– Пятьдесят тысяч франков!

– Да, пятьдесят тысяч…

Старуха выпрямилась во весь рост. На ее морщинистом лице отразилась дикая алчность, ноздри раздулись, и дрожащим голосом она спросила:

– Ассигнациями?

– Вы шутите. Как было условлено: банковскими билетами.

Вдова состроила недовольную гримасу.

– Не бойтесь, — смеясь, сказал Жозеф. — Банковские билеты лучше золота. Английские банки надежны.

Агнесса Шассар покачала седой головой:

– А все-таки золотыми экю, по шесть франков, было бы лучше!..

– Да-да, я вас понимаю, — продолжал крестьянин с ироничной улыбкой. — Что касается вас, то вы предпочитаете золотыми экю. Подольше можно считать! Я же больше предпочитаю бумажки… если придется бежать, они не помешают, и, наконец, их легче сбыть…

Вдова глубоко вздохнула. Старший Арну снова налил себе вина.

– Это будет наше последнее дело, — сказала, помолчав, старуха.

Жозеф дружески погрозил ей пальцем:

– Видите ли, матушка, я вас так хорошо знаю, как будто это я произвел вас на свет, хотя на самом деле все наоборот… Когда к горшочку, наполненному золотом и спрятанному где-нибудь в погребе, вы прибавите другой, то заходите иметь их двенадцать и так далее…

– Нечего об этом говорить, — грубо оборвала сына трактирщица. — Вы все будете рады захватить после моей смерти скопленные мной деньги…

– Да вы проживете еще сто лет!..

Агнесса Шассар вышла во двор и спустила собак с цепи.

– Когда он приедет? — спросила она, вернувшись.

– Сегодня вечером. — Жозеф посмотрел на часы. — Он должен был выехать спустя час после меня, а мы уже давно тут болтаем…

– А ты уверен, что он проведет здесь ночь?

– Абсолютно, как и в том, что в моем стакане больше нет ни капли вина.

– Разве он не отправится прямо в Армуаз?

– Нет, он наверняка решит перенести встречу со своей красавицей на завтра. Гроза загонит его сюда. Подумайте, как должна была устать его несчастная почтовая кляча, если только она уже не издохла по дороге. А поскольку у нашего вельможи здесь нет знакомых и гостиница в Виттеле одна, то я уверен…

Молния осветила кухню; старуха перекрестилась и, увидев, что сын ее примеру не последовал, проворчала:

– Язычник, хочешь, чтобы молния ударила в дом твоего отца, что ли? — И, выставив вперед руку, добавила: — Слушай.

– Что такое?

– Снаружи кто-то ходит…

– Вам пригрезилось: это шум грозы и удары дождевых капель.

Вдова наклонилась ближе к сыну, проговорив:

– А я тебе говорю, что поднимаются по лестнице.

Арну пожал плечами.

– Стук лошадиных подков был бы слышен на мощеном дворе… Если только он не навязал чего-нибудь на копыта, как это сделал я, чтобы не привлекать внимания соседей… Но это трудно предположить…

– Я знаю, что у двери кто-то есть, — возразила Агнесса Шассар. — Ищут молоток…

Она еще не окончила фразы, как раздался сильный стук в дверь, и некто громким голосом крикнул:

– Эй! Люди! Трактирщик!

Мать и сын многозначительно переглянулись. Жозеф проговорил:

– Это не его голос!

– Откройте же скорее, черт побери! Дождь страшный! Вы же там не спите, я вижу свет!

Арну встал, взяв со стола лампу.

– Куда ты идешь? — спросила вдова.

– Я иду посмотреть, кто там такой, черт возьми! Если тот, кого мы ждем, сейчас приедет, лучше избавиться от лишних свидетелей.

Он решительно подошел к двери и открыл ее. В сенях стоял человек, промокший до костей. На руках у него был ребенок.

VII

Два нежданных гостя

Вошедший мужчина был крепкого сложения. Своим обликом он походил на деревенских торговцев, продающих крестьянкам различную мелочь: иголки, нитки, бумажные платки и другие необходимые в хозяйстве вещи. Его открытое лицо дышало искренностью и честностью.

Мальчик, которого он держал на руках, казалось, был погружен в сон; судя по его маленькому росту и щуплой фигурке, ему было не больше десяти лет. Мужчина же выглядел лет на пятьдесят. Плечом он толкнул дверь, которую Жозеф только приоткрыл, и, решительно войдя в комнату, устроил свою ношу на одном из стульев.

– Простите, что я вошел в дом совершенно мокрый… но ливень такой, что нам грозит потоп…

Протяжные интонации в разговоре незнакомца красноречиво свидетельствовали о том, что он был уроженцем Конте.

– Воды на улице налило столько, что хоть купайся, — и, взглянув на своего юного спутника, добавил: — Я не за себя беспокоюсь: мое ремесло — терпеть любую непогоду, а вот этот невинный ребенок может легко схватить простуду.

Пока незваный гость говорил, Франциск, Себастьян, Флоранс и Марианна вернулись в кухню и с удивлением взглянули на путешественника.

Агнесса Шассар заняла свое прежнее место на скамейке возле огня. Нахмуренные брови женщины выдавали ее нервное состояние и с трудом сдерживаемую злобу. Те же чувства отражались и на лице ее старшего сына. Сделав шаг вперед, он резко сказал:

– Ну, друг, вы совсем не церемонитесь!.. Забраться в чужой дом, точно в какой-нибудь сарай!.. Что вам нужно?

– Что мне нужно?

– Да, говорите поживее. Мы заняты…

Незнакомец нисколько не смутился.

– Ну, — проговорил он спокойно, — если вы так принимаете клиентов…

– Клиентов?..

– Разве это не гостиница? Я не первый раз в этих краях… неужели я неправильно прочитал надпись на вашей вывеске?..

– Ну, так что же?

– Как — что же? Давайте помещение, черт побери! У меня нет лошади, это правда, зато есть малютка…

Хорошее расположение духа посетителя выводило из себя старшего Арну.

– Поищите ночлег в другом месте, — грубо заявил он незваному гостю. — У нас все комнаты заняты, и в кладовой пусто, есть нечего…

– Это не имеет значения. Я не требователен. Выделите местечко на сеновале, кусок хлеба и бутылочку мне да стакан молока мальчишке…

Жозеф топнул ногой от ярости:

– Я вам уже сказал, что не могу предоставить вам ни ночлега, ни ужина.

– ІІолно, не сердитесь, хозяин. Я ведь не навсегда к вам заявился. Неужели вы настолько бессердечны, что можете отказать в убежище и куске хлеба бедному путешественнику и несчастному ребенку, которого я обещал доставить матери? Он рискует умереть, если нам придется продолжить путешествие в эту страшную непогоду… Но, впрочем, что я за дурак! — внезапно воскликнул гость. — Вы, должно быть, думаете, что я путешествую без паспорта и денег? В округе так много различных бродяг и мошенников, я слышал…

И, вытащив из кармана жестяную коробочку, незнакомец открыл ее со словами:

– Во-первых, вот мой паспорт, завизированный сегодня утром гражданином администратором в Невшато, из которого видно, что предъявитель его Антим Жовар, ваш покорнейший слуга, — торговец, уроженец и житель Морто, пятидесяти трех лет, — может свободно проживать в любом уголке страны и путешествовать где хочет…

Затем, расстегнув свое верхнее платье и прихлопнув ладонью по широкому кожаному поясу, он добавил:

– Хоть я и не передвигаюсь в экипаже, однако у меня есть чем заплатить и за комнату, и за пищу.

И, сняв пояс, торговец кинул его на стол, при этом раздался металлический звон. Антим Жовар весело прибавил:

– Я не богат, но средств у меня достаточно! Я выехал из дома четыре месяца тому назад с полным коробом товару, а теперь возвращаюсь домой без короба и с полным карманом. Да-да, знаете, приятель, у меня в поясе больше тысячи франков!..

– Опять-таки… — начал с нетерпением Жозеф Арну.

Но закончить фразу ему не дали. Повелительным жестом Агнесса Шассар подозвала сына к себе. Мать и сын о чем-то переговорили между собой шепотом.

Торговец между тем подошел к стулу, на котором устроился его юный спутник.

– Будь покоен, мой херувим, — проговорил он нежно, — ты сейчас спокойно уляжешься на чистые мягкие простыни в теплую постельку, перед этим как следует поужинав.

Флоранс и Марианна обе подошли к ребенку.

– Святая дева! — воскликнула младшая из сестер. — Какой он хорошенький! Эта нежная белая кожа! Золотистые локоны! А ручки, а ножки!..

Старуха между тем шептала сыну:

– Больше тысячи франков!.. Славная сумма!

Жозеф нахмурился:

– Пустяки, по сравнению с теми деньгами, которые достанутся вам нынешней ночью.

Трактирщица, однако, не уступала.

– В маленьких ручейках берут начало громадные реки…

Жозеф почесал за ухом:

– Это так, но бывали случаи, что люди тонули и в маленьких ручейках… К тому же тот, кого мы ждем, скоро прибудет… Что, если эта тысяча франков лишит нас пятидесяти тысяч? Матушка, матушка, нужно быть очень осторожными…

– Видишь ли, сынок, лучшая мера предосторожности — храбрость, — сухо ответила старуха.

Флоранс между тем все еще стояла возле ребенка.

– Как он спит! — восклицала она. — И как устал, бедняжка!

– Вы из Невшато? — спросила торговца Марианна.

— Да, гражданка, пришли пешком. У меня достаточно денег, чтобы нанять экипаж, но никто не захотел ехать в эти места… В округе ходят слухи, что здесь водятся шайки неуловимых разбойников, которые умерщвляют путешественников…

– Матушка, — продолжал между тем Жозеф Арну, — помните пословицу: «Кто за двумя зайцами погонится…»

– На эту пословицу есть другая: «Есть для одного, хватит и для двух». Ты что, забыл, что ли, что ты мужчина?!

Марианна продолжала расспрашивать торговца:

– Это ваш ребенок, гражданин?

– Нет, гражданка, один фермер, мой хороший приятель, попросил меня отвезти его к родным…

Антим Жовар никогда не отказывался поговорить, если представлялся случай.

– Мальчишка, плод тайной любви, был передан на попечение моему другу фермеру с самого рождения… теперь же мать хочет забрать сына к себе…

Трое братьев таинственно совещались о чем-то между собой, отойдя в угол.

– Двойная работа, — сказал, подмигивая, Франциск.

– Но зато и двойной заработок, — перебил его Себастьян.

– Главное — это желание матери, — заметил Жозеф.

И, отойдя от братьев, он с улыбкой подошел к торговцу:

– Приятель, не сердитесь на меня за столь нелюбезный прием… Вы сами только что сказали, что мы живем в такой местности, где обитает масса преступников всех мастей, скрывающихся от правосудия, и потому доверять каждому без оглядки нельзя… Но если уж знаешь, с кем имеешь дело…

Антим Жовар крепко пожал руку, протянутую ему Жозефом:

– Хорошо, я вовсе не сержусь. Я сам виноват: мне нужно было первым делом представить вам свои бумаги…

Старший, Арну, его перебил:

– Вам сейчас дадут комнату и принесут ужин…

– Вот и отлично! — воскликнул торговец, совершенно довольный. — Признаюсь, мне будет очень приятно познакомиться с вашим фрикасе и хорошей бутылкой вина.

– Марианна, — скомандовал Жозеф, — спустись в погреб и принеси бутылку хорошего вина… — И добавил: — Хорошего, ты понимаешь?

– Да-да, хорошего, — подхватил Антим Жовар. — От хорошего никто не откажется…

Жозеф, обращаясь к Флоранс, проговорил:

– А ты, маленькая плутовка, отведи гражданина в комнату номер шесть — ты знаешь, в конце коридора…

Но девушка стояла на коленях возле ребенка и настолько была увлечена им, что не расслышала слов брата.

– Флоранс, ты уснула, что ли? Гость ждет, я думаю, ему хочется поскорее прилечь…

– Оставь ее со мной, — вмешалась Агнесса Шассар. — Она с сестрой поможет мне собрать ужин. Франциск проводит гостя, а Себастьян сходит в погреб.

Антим Жовар снова надел свой кожаный пояс и, подойдя к мальчику, сказал:

– Пойдем же спать, дитя. После ужина тебе не потребуется колыбельная, надеюсь, как и мне…

– Вас нужно разбудить завтра утром? — спросил Франциск, зажигая свечу.

– Нет, не стоит беспокоиться, я привык просыпаться с зарей.

– Как хотите, гражданин.

– Ну, идите вперед, я последую за вами.

Прежде чем выйти из кухни за своим проводником, почтенный торговец обернулся и любезно сказал:

– Спокойной ночи, господа. Завтра я рассчитаюсь с вами…

– Он рассчитается с нами гораздо раньше, чем предполагает, — шепнул старший Арну на ухо старухе Агнессе.

VIII

Особа, которую ждали

Возвратимся к Гастону дез Армуазу. Не прошло и десяти минут с того момента, как Антим Жовар вышел из кухни, а по лестнице гостиницы уже поднимался Гастон, довольный, что наконец достиг убежища, где можно будет укрыться от дождя, — его платье промокло насквозь. Маркиз решительно постучал в дверь.

– Кто там? — послышался женский голос.

– Путешественник, желающий укрыться от непогоды.

Дверь открылась, и молодой человек очутился перед Марианной.

– Это гостиница «Кок-ан-Пат»? — спросил он.

– Точно так, гражданин, — ответила девушка, приветствуя гостя любезным поклоном. — Входите, пожалуйста.

Эмигрант вошел. В кухне не было никого, кроме Агнессы Шассар и ее дочерей. Вдова сидела сгорбившись у очага и вязала; Флоранс устроилась возле нее. Едва Гастон вошел в кухню, как заметил взгляд ее больших голубых глаз, смотревших на него с какой-то грустью и участием. Но что ему было за дело до этой девушки?

Марианна поспешила забрать у нового гостя верхнее платье и шляпу. Старуха привстала:

– Сейчас уже так поздно, что мы собирались ложиться… скверная ночь, не правда ли?.. Вы издалека, гражданин?

– Я из Шарма, сударыня…

– Пешком?.. Святая Троица!.. Хорошая прогулка!

– К счастью, нет — моя лошадь стоит у ворот, и я попрошу вас позаботиться о ней…

– Моя старшая дочь отведет ее в конюшню. Садитесь, гражданин… Флоранс, подложи дров, ты что, не видишь, что наш гость совсем продрог?!

– Пожалуйста, позаботьтесь также о моем чемодане и оружии, — сказал Гастон Марианне, которая отправилась распорядиться насчет лошади.

И, обращаясь к старухе, спросил:

– Не вы ли хозяйка гостиницы, вдова Арну?

– Я самая, сударь, Агнесса Шассар, вдова Жака-Батиста Арну и мать этих двух девушек и троих взрослых мужчин, воспитание которых обошлось мне недешево…

– Я же, — продолжал путешественник, — маркиз дез Армуаз…

Старуха всплеснула руками:

– Маркиз дез Армуаз!.. Маркиз Гастон!.. Тот самый, который жил здесь в замке во времена, когда санкюлоты преследовали аристократов! Святая Мария! Возможно ли это?

И, быстро приблизившись к маркизу, она стала пристально всматриваться в лицо гостя.

– Да, это действительно вы. Я вас узнаю. Вы очень похожи на своего покойного батюшку…

Слезы потекли из глаз старухи, и волнение ясно отразилось в ее голосе.

– Да будет благословенно Небо, которое позволило мне увидеть сына наших прежних господ, вернувшегося под кров своих предков! Марианна, Флоранс, вы слышите? Это молодой маркиз дез Армуаз! Пусть осветят зал и затопят печи! Мы должны достойно принять такого гостя, ведь его сам Бог нам послал…

– Такой прием меня очень трогает, — сказал Гастон, — но удивление ваше кажется мне странным. Разве вы не ожидали моего визита?

– Как же, господин маркиз! Уже целую неделю вас дожидается комната номер один, самая лучшая во всем доме… только, понимаете, мы не думали, что вы приедете в такой поздний час и по такой погоде… Марианна, ты поставила лошадь в конюшню?.. Спустись в погреб, твоя сестра поможет мне в кухне… Немного терпения, господин маркиз, и мы угостим вас самым лучшим, что только есть в доме… Ах! Какой счастливый день! Принять в нашем скромном заведении того, кого всегда считали единственным законным владельцем замка Армуаз!

Крестьяне — мастера притворяться, и Агнесса Шассар, не будучи исключением из правила, своими восторженными излияниями обманула бы человека и более опытного, нежели молодой маркиз.

Огонь в очаге пылал ярко, и наш путешественник, взяв стул, уселся поближе к нему. Старуха сновала взад-вперед.

– Ну, скорее, Флоранс! Скатерть, салфетку, тарелки!.. Господина маркиза, правда, ожидает весьма скромный ужин: яйца, цыпленок, ветчина и салат…

Пока Агнесса хлопотала, молодой человек все время осматривался, будто ожидая кого-то.

– А что же я не вижу ваших сыновей? Неужели их нет? Мои письма должны были, однако, их предупредить…

– Если бы они знали, что ваша милость приедет сегодня вечером, они бы не отправились в город, чтобы купить разные мелочи по хозяйству, необходимые для того, чтобы принять столь высокого гостя, как ваша милость… Но они к ночи вернутся, хотя, быть может, и поздновато, потому что им нужно сходить на рынок, поиграть в бильярд, поболтать с приятелями… Мужчины такие болтуны…

– Я хочу поскорее закончить дело, которое привело меня сюда, и немедленно поселиться в замке Армуаз…

– Господин маркиз найдет его таким, каким оставил: ни одно кресло не было передвинуто в замке… Мой покойник этого бы не допустил, как, впрочем, и я, и дети мои… Мы считали себя не более чем хранителями имения и очень надеялись, что скоро настанет день, когда явится настоящий владелец замка… Что же касается остального, то мы во всем повиновались указаниям, полученным от вашей милости; купчая составлена, остается только ее подписать, уплатив, разумеется, упомянутую сумму…

Молодой человек улыбнулся.

– Будьте спокойны, — произнес он. — Деньги будут уплачены. Я привез с собой пятьдесят тысяч франков.

Вдова быстро отвернулась, чтобы скрыть краску, залившую ее лицо при этих словах маркиза. Тут в комнату вошла Марианна с подносом в руках, на котором стояли запыленная бутылка и чистый стакан. Она кокетливо подошла к молодому гостю и, поставив поднос на стол, сказала:

– Угощайтесь на здоровье…

Гастон уже хотел поблагодарить девушку, как вдруг взгляд его случайно упал на Флоранс. Девушка, почти подросток, приготовившая все необходимое в зале для приезжих, вернулась в кухню и села в дальнем углу. Теперь же она приподнялась со своего места и, указывая пальцем на бутылку, сделала жест, означавший: не пейте! Маркиз был чрезвычайно удивлен этим, но сохранил полное спокойствие.

– Благодарю вас, красавица, — ответил он Марианне. — Но это не в моих привычках.

Лицо Флоранс просветлело. Агнесса Шассар отвернулась. Брови ее нахмурились, но трактирщица быстро совладала с собой.

– Ну тогда ваша милость попробует вина за ужином…

Маркиз снова взглянул на Флоранс — та отрицательно покачала головой… Этот повторный сигнал утвердил Гастона в намерении повиноваться тайному приказанию.

– Моя любезная хозяйка, — проговорил молодой человек, — я не в состоянии отведать сегодня вашей стряпни…

– Как?!.

– Я настолько хорошо подкрепился в Шарме, что у меня совершенно нет аппетита. Но завтра, обещаю, я исправлюсь.

Старуха снова нахмурилась.

– Как? — воскликнула она. — Господин маркиз не отведает даже чашки бульона? Такого вам не предложат ни в одном из лучших парижских ресторанов!

Эмигрант снова обратился за советом к Флоранс. Взгляд девушки еще настойчивее говорил: нет! нет!.. Ничем себя не выдав, Гастон решительно ответил:

– Не настаивайте, хозяйка. Мне ничего не нужно, я желаю лишь поскорее лечь спать.

Вдова закусила губы и проговорила:

– Если вашей милости так угодно, то вас сейчас же проводят в вашу комнату.

Маркиз встал:

– Да-да, пожалуйста, я совсем с ног валюсь.

Он говорил правду: разбитый усталостью, молодой человек спал на ходу. Заметив это, Агнесса Шассар вздохнула свободнее и, обменявшись взглядом с Марианной, сказала:

– Как вам будет угодно. Моя старшая дочь позаботится о вашем багаже, а я посвечу вам… Ну что же ты, Флоранс, уснула, что ли, там, в углу?.. Возьми свечу и зажги от лампы.

Девушка поторопилась исполнить приказание матери, даже слишком поторопилась, потому что, поднося свечу к лампе, она толкнула ее, лампа упала, погасла, и комната погрузилась в глубокий мрак.

– Какая неловкая! — вскрикнула мать. — Нельзя быть поосторожнее?! Она спит на ходу!

Марианна, со своей стороны, с досадой проговорила:

– Да эта девчонка не может совладать даже со своими руками!.. Негодная!

Гастон уже собирался заступиться за бедняжку, когда почувствовал вдруг, что чья-то рука ухватилась за его руку, и Флоранс прошептала ему на ухо:

– Не ложитесь, потушите свечу и ждите меня!

Молодой человек хотел было задать вопрос… но та же рука зажала ему рот, и он услышал слова:

– Умоляю вас именем Денизы!..

Через несколько минут вдова устроила своего долгожданного гостя в комнате номер один, и эмигрант услышал, как она, спускаясь по лестнице, говорила дочерям:

– А теперь, мои дочурки, спать! Ваши братья, вероятно, вернутся поздно, а мы хорошенько выспимся.

С этого момента прошел час. Дом погрузился в абсолютную тишину и мрак. Однако читатель ошибется, если подумает, что все обитатели спали одинаково хорошо. В чулане, располагавшемся как раз напротив кухни, постели всех трех братьев были пусты; также остались нетронутыми постели трактирщицы и ее старшей дочери.

В своей кровати лежала одна лишь Флоранс в комнате, смежной с залой. Девушка, казалось, спала; она укрылась одеялом по самое горло. Часы с кукушкой пробили полночь. Флоранс открыла глаза и приподнялась, опираясь на локоть. Прислушавшись, она взглянула на постели матери и Марианны и, по-видимому, нисколько не удивилась, обнаружив их пустыми. Не раздевавшаяся, Флоранс поднялась с кровати и тихо вошла в залу. В кухне, как мы уже говорили, была дверь в коридор, который вел во двор дома.

В середине этого коридора, в глубокой нише, скрывалась крошечная дверь, почти незамет— ная — до того она была сера и сливалась с цветом стены. Флоранс вошла в коридор и остановилась у этой дверцы. Обыкновенно она была крепко заперта на огромный замок, но Флоранс знала, что в эту ночь найдет ее открытой, а потому решительно толкнула ее и вошла в галерею, воздух которой был удушлив и пропитан сыростью. Издалека доносились голоса. Почва под ногами девушки становилась все более скользкой.

Несмотря на кромешную темноту, она шла вперед. Если бы девушка освещала себе путь, то мы бы увидели, что она идет по коридору в тридцать метров длиной, упирающемуся в дверь, из-за которой раздавались громкие крики споривших, прерываемые смехом и стуком ножей и вилок о тарелки.

Флоранс наклонилась и припала глазом к замочной скважине в двери.

IX

Семейный ужин

Представьте себе обширный погреб, по полу которого разбросаны сундуки, чемоданы, наполненные всевозможным платьем, начиная с простой блузы чернорабочего и заканчивая роскошным костюмом дворянина. Посредине стоял стол, покрытый скатертью и уставленный множеством блюд. Четыре медные подсвечника стояли по четырем углам стола, за которым расположились Агнесса, три ее сына и старшая дочь. В глубине подвала видна была лестница до пятой или шестой ступени, седьмая уже терялась в темноте.

У братьев — Жозефа, Франциска и Себастьяна Арну — за поясами торчали огромные ножи. Три громадных лома стояли, прислоненные к стене, на которой висели несколько ружей и пистолетов.

Было уже выпито много вина. Лица Себастьяна и Франциска покрылись ярким румянцем. Их старший брат, выпивший не меньше, все еще сохранял хладнокровие; что касается Агнессы Шассар, то она пила одну лишь воду. Пить свое вино, когда его можно продать, было бы, в ее понимании, разорительной глупостью.

– Ну, матушка, — произнес Жозеф, — откровенно скажу, вы были великолепны. Я слушал из залы, как вы говорили.

– Собаку, которая лижет руки, не подозревают в злом умысле, — отозвалась Агнесса. — Но, признаюсь, я испугалась, что он, возможно, обо всем догадался… Отказаться от еды и вина — это как-то неестественно…

– Ну вот! — заметил Франциск. — Ваш маркиз потушил свечу. Он, должно быть, громко храпит… взять его в постели так же просто, как лисицу в норе…

– К тому же он один, а нас трое! Если и придется подраться, ну так что же!.. И не с такими справлялись!

Марианна косо взглянула на говорившего:

– С каких это пор нас всего трое, когда приходится работать? Слава богу, работой никто не гнушается. Кто из вас может похвастаться, что так ловко расправился с человеком одним ударом обуха, как я недавно свалила этого страсбургского пивовара?..

Себастьян хотел было ответить на несправедливые обвинения, но Жозеф предупредил его, заметив:

– Тебя все знают, моя красавица, и когда ты будешь выходить замуж, то я посоветую жениху прежде хорошенько пересчитать свои ребра, чтобы потом знать, сколько их было.

Старуха задумалась:

– Он будет защищаться… берегитесь! Он один, это правда, но у него есть два товарища, которые для него сильное подспорье…

– Какие товарищи? — удивленно спросили все.

– Его пистолеты, — серьезно ответила трактирщица.

Марианна расхохоталась.

– Шуму-то будет много, пожалуй, — сказала она, — но потом объяснить его можно будет легко, сказав, что братья разряжали свои ружья, — это беды не навлечет…

– Как так?

– Потому что, расседлывая лошадь, я вынула из пистолетов заряды…

Все издали восторженные возгласы.

– Ты просто гений! — заявил Жозеф, посылая сестре воздушный поцелуй.

Затем, ударив кулаком по столу, он воскликнул:

– Выпьем же!.. Матушка, передайте мне кружку с водкой.

Старуха вздохнула. Водка была еще дороже, чем вино… Но что делать! Поневоле нужно смириться с этой бедой, чтобы раззадорить их как следует. Стаканы сдвинулись. Сотрапезники разгорячились. Франциск поднял свой стакан.

– За здравие пятидесяти тысяч франков, которые скоро окажутся у нас в руках! — провозгласил он.

– Пятьдесят тысяч и еще тысяча, всего пятьдесят одна тысяча, — поправила Агнесса Шассар.

– И в самом деле! Я совсем забыл о тысяче франков торговца!..

– Этот недолго раздумывал, пить ли вино… и если только оно произведет свое действие…

– Уже произвело, — убежденно сказала Марианна. — Я посмотрела в замочную скважину… гражданин Жовар спит, свесив голову…

– А мальчишка? — спросил Жозеф.

– Тоже спит, одетый, на кровати.

– Я берусь задавить его как муху, — заявила молодая разбойница. — Ничего не может быть проще.

Спирт сделал свое дело. Ее рыжие волосы в беспорядке окружали разгоряченное лицо; дикие инстинкты просились наружу.

– Да здравствует веселье! — закричал Франциск. — Сколько можно получить хороших вещей на пятьдесят тысяч франков!

И, налив себе еще стакан вина, он продолжал:

– Когда в кармане много денег, можно рассчитывать на внимание любой женщины, начиная с последней служанки и кончая Денизой Готье.

Себастьян навострил уши:

– Кто там говорит о Денизе Готье?

– Я говорю! — ответил Франциск, стукнув кулаком по столу. — И что?

Себастьян нахмурил брови:

– Чего ты от нее хочешь?

– Я ее хочу!

– Ты?

– Отчего же нет? Она красива и мне нравится!

Себастьян тоже хватанул по столу кулаком:

– Громы небесные! Если это правда…

– Тогда что же?

Себастьян вскочил со стула:

– А то, что будет драка, любезный…

Франциск также встал:

– Драка?! Изволь! Кто ее ищет, тот находит.

– Перестаньте браниться, — вмешалась Марианна с усмешкой на устах. — Дениза Готье — честная девушка… она не для вас.

– Это мы посмотрим, — проговорил Франциск.

– Нечего смотреть, уже и так все видно, — сказал Себастьян.

– Кто помешает мне сделать так, как я хочу?

– Один из сыновей твоего отца.

– Черт возьми!

– Дьявольское отродье!..

Первый схватился за бутылку, второй за табурет. Марианна только злобно улыбалась.

– Деритесь же, мне все равно. Одному ли или другому достанется Дениза, она по-прежнему будет все той же белоручкой…

Услышав уже неоднократно упоминавшееся за последние несколько минут имя дочери старого слуги маркиза дез Армуаза, Жозеф Арну вышел из задумчивости. Он вдруг побледнел, а глаза его загорелись мрачным огнем.

– Приятели, — сказал он сухо, — я вас сейчас помирю. Дениза вам нравится, а я ее люблю. Я решил, что она будет моей женой.

Оба младших брата в ярости закричали:

– Твоей женой?.. Ты решил!.. Да ты с ума сошел!

– Я никогда не шучу. Это мой выбор и мое право. Не старший ли я среди нас?

– Вот еще! — пожал плечами Франциск. — Мне все равно, что это твой выбор! Плевал я на твое право!..

– А я клянусь тебе, — прибавил Себастьян, — что, пока я жив, ты не коснешься даже волоска Денизы!..

Оба брата схватились за ножи. Жозеф попятился и снял со стены два пистолета.

– Стоит вам только поднять руку, и я застрелю обоих, — проговорил он решительным тоном.

Агнесса Шассар, сидевшая до сих пор спокойно, мрачно спросила:

– А кто же тогда займется теми двумя, что спят там, наверху?

Братья собрались ответить, но мать остановила их повелительным жестом:

– Молчите! Садитесь и больше не смейте пить. Вам сейчас потребуется вся ваша сила и разум.

Противники молча повиновались. Старуха с презрением взглянула на них и улыбнулась.

– Спорить из-за девчонки! — продолжала она. — Что вы? Да сыновья ли вы мои, наконец? Иметь любовницу или жену равносильно нищенству: жена ест, дети только и думают, как бы дождаться наследства.

Франциск и Себастьян собрались протестовать, но она отрезала:

– Я все сказала. Еще успеете наделать глупостей, когда меня не станет…

Два младших брата сохраняли недовольный вид. Жозеф принял сторону Агнессы.

– Мать права, — произнес он, — мы обо всем этом еще успеем переговорить. Впрочем, я хочу сообщить вам новость, которая, вероятно, заставит моих братьев влить воды в свои стаканы с вином…

– Что? Что такое?.. Какая новость?

– У Денизы Готье в ближайшем будущем появится защитник, с которым я никому не посоветовал бы сталкиваться…

– Защитник!

– Ее брат, Филипп, вернулся.

– Филипп Готье!

– Солдат!

– Драгун! — послышалось со всех сторон.

– Да, он офицер, поручик…

– А!

– И служит в жандармерии, в Мерикуре…

– Ну и что же?

– А вы не понимаете, для чего он приехал сюда?

Все навострили уши, и Жозеф с расстановкой продолжал:

– Он приехал отыскать и передать властям тех, кто виновен в исчезновении путешественников…

– О!

– Он приехал из Парижа специально за этим. Его послали власти… скоро начнется следствие… в настоящую минуту он следует по дороге на Эпиналь, где должен встретиться с судебным следователем… я видел его… Нос у него похож на нос охотничьей собаки, а зубы, я думаю, сродни кабаньим клыкам…

Франциск и Себастьян переглянулись и вздрогнули. Агнесса Шассар сделала вид, что ничего не слышала. Лицо ее хранило выражение полного хладнокровия. Марианна взглянула на своих младших братьев.

– Они дрожат! — проворчала она с презрительной гримасой. — Что это за мужчины! Я, женщина, и то не посоветовала бы этому Готье встречаться со мной.

И, обращаясь к Жозефу, девушка продолжала:

– Если его охотничий нос сунется в наши дела, я его накормлю отравой, а если он задумает пустить в ход клыки, то, я думаю, мои будут подлиннее.

И, повернувшись к матери, добавила:

– А вы что думаете, матушка?

– Я думаю, — ответила холодно старуха, — я думаю, что ночь проходит, что мы теряем время в болтовне и что деньги уйдут от нас с наступлением зари.

Марианна схватила кружку с вином, вскрикнув:

– Последний глоток, и за дело!

После чего наклонилась к матери и на ухо прошептала:

– Вы знаете, что им нужно напиться, чтобы из затеи вышел толк…

Флоранс не покидала своего наблюдательного поста, несмотря на то что дрожала от промозглого холода и сырости. Она хотела все слышать и видеть. Ее родственники нисколько не стеснялись говорить громко и откровенно. Они были уверены, что девушка спит, и, наконец, их убежище не было ли тайной для всех? Кто же мог их слышать или видеть?

При последних словах сестры Флоранс отскочила от двери и, сделав несколько шагов, прислонилась к стене. Губы ее шептали молитву. Но тут к девушке вернулось все ее мужество, отчаянная решимость мелькнула в глазах. Она быстро углубилась в коридор, прошла кухню и очутилась снова в зале для посетителей. Из этой комнаты лестница вела на верхний этаж, где и помещались номера для постояльцев.

Комната номер один была в одном конце коридора, а номер шесть — в другом. Первая окнами выходила во двор, вторая в сад… Флоранс постучала в дверь комнаты номер один.

X

Комната номер один

Это была продолговатая опрятная комната, окно которой располагалось как раз напротив двери. У противоположной стены стояли громадный дубовый шкаф и кровать, которая так и влекла к себе усталого путника своими мягкими матрасами и балдахином, укрепленным на колоннах. Кроме того, в комнате были также два плетеных соломенных стула, старое кресло, обитое бархатом, и небольшой столик, покрытый скатертью, на котором находились кувшин с чашей для умывания и два полотенца.

Оставшись один, Гастон дез Армуаз тотчас приступил к вечернему туалету, после чего потушил свечу и устроился в кресле в ожидании… но чего он ждал? Разрешения загадки. Да, загадка существовала, и предположения, противоречащие одно другому, сменялись в его голове с быстротой молнии… Что означала таинственная пантомима Флоранс? К чему этот запрет пить вино и ужинать? Не стал ли он просто жертвой шалости юной девушки, почти ребенка? Или все происшедшее — лишь плод его воображения? Но нет: выражение лица девушки не допускало мысли о невинных проказах. Наконец, если глаза могли его обмануть, то уши отлично слышали предостережения Флоранс и мольбу во имя Денизы!

Откуда девушке было известно о тайных узах, связывавших его, маркиза дез Армуаза, с сестрой Филиппа Готье? Эмигрант терялся в догадках; задумавшись, он инстинктивно подошел к окну, которое открыл с большими предосторожностями.

Гроза проходила; облака неслись по небу с необыкновенной быстротой. Мы уже говорили, что окна комнаты номер один выходили во двор, за которым простирался огород и небольшие рощицы. Гастон теперь только обратил внимание на то, что гостиница «Кок-ан-Пат» этой стороной выходила на пустырь, как вдруг он заметил, что возле одной из групп деревьев что-то шевельнулось.

Луна, на минуту появившись на небе, осветила всю округу, и маркиз увидел силуэты трех мужчин, которые то распрямлялись, то сгибались; он вскоре понял, что эти трое роют яму. Спустя довольно продолжительное время работа, похоже, была окончена, потому что таинственные работники направились к дому. Войдя во двор, один из них тихо сказал:

– Не думает ли птичка улететь?

– С чего бы? — спросил другой.

– Его окно открыто.

– Вздор! Просто ночь очень душная, и этому неженке сделалось жарко.

– Проклятые болтуны! — проговорил третий. — Замолчите, наконец! В доме все слышно через открытые окна…

Гастон отступил на шаг от окна; он не упустил ни единого слова из сказанного тремя братьями.

– У него уже двадцать минут как не горит огонь, — сказал, словно в свое оправдание, первый.

– Что, готово? — раздался голос, который Гастон сейчас же узнал: он принадлежал старшей сестре.

– Готово! — ответили хором подходившие к дому сыновья Агнессы Шассар.

– Места будет достаточно для обоих?

– Ну, придется немножко потесниться.

– Идите же, — сказала Марианна, — Флоранс спит, и мать ждет в нетерпении…

Маркиз все больше укреплялся в предположении, что ему угрожает опасность. Эти трое были Жозефом, Франциском и Себастьяном Арну, присутствие которых в доме от него скрыли. Они говорили о нем. Наконец, там, у деревьев, они рыли могилу — могилу, которая ожидала два трупа! Кто же другая жертва?

Бывший офицер доблестной армии Конде не раз бравировал своим полным равнодушием к смерти… однако теперь его охватил ужас.

Время между тем шло. Вдали, на колокольне, пробило час ночи. Звуки колокола вернули маркиза к действительности. Ему оставили пистолеты; он взял их и подошел к двери, чтобы ее запереть. В эту минуту раздался слабый стук. Гастон приготовился выстрелить…

– Маркиз, — раздался чей-то шепот, — это я, которая вас предупредила… Святая Мария, неужели вы спите, несмотря на мое предостережение?!

Гастон поспешил отворить дверь. Бедное дитя едва держалось на ногах. При виде пистолетов и угрожающей позы она поняла, что эмигрант догадался, в каком он положении.

– Как, — прошептала она, — вы знаете?..

– Я знаю, — ответил Гастон, — что моей жизни угрожают и что те, кто намерен лишить меня ее, хозяева этого дома.

Флоранс закрыла руками покрасневшее лицо.

– Черт возьми! — продолжал Гастон раздраженно. — Неужели они думают, что я дешево продам свою жизнь!.. Три разбойника меня не пугают!.. Я буду защищаться и выдержу нападение… Соседи услышат, сбегутся на помощь, и если вдруг я не избегну подлой ловушки, то правосудие отомстит за меня…

Девушка отрицательно покачала головой.

– Не надейтесь на это! — сказала она. — Ваше оружие не принесет вам никакой пользы, никто ничего не услышит, и комната эта полна ловушек… Врагов здесь гораздо больше, нежели вы думаете, и братья мои — не самые опасные из их числа…

Эмигрант горько усмехнулся.

– А, и женщины принимают участие в этой подлой комедии… Хорошо! Палач или я — кто-нибудь да расправится с ними достойным образом…

Флоранс опустилась на стул.

– Проявите сочувствие, — проговорила она со слезами на глазах. — Это семья моя… а я невиновна!

После непродолжительного, но тяжелого раздумья девушка вдруг опомнилась.

– Больше ни слова!.. Они сейчас придут!.. Я не хочу, чтобы они вас убили… Дениза умрет с горя…

– Дениза!..

– Подумайте о ней. Подумайте, что она дорожит вами больше своей чести. Вспомните, что вы обещали дать свое имя ее сыну…

– Возможно ли?.. Вам известно…

– Дениза дружна со мной и открыла мне часть тайны… Я догадалась об остальном. Слушайте меня… нужно бежать…

– Бежать!..

– Не тратя попусту ни единой минуты, не расспрашивая меня ни о чем, не оборачиваясь назад… — И, указав рукой на дверь, девушка продолжала: — Окно расположено невысоко… благодаря трельяжу вы сможете легко спуститься вниз… минуете двор и сараи, откуда выйдете в поле через маленькую дверцу… вот ключ… там вы уже свободны, никто за вами не погонится…

– Но вы, что будет с вами?

– Я?

– Эти негодяи не простят вам того, что вы предупредили меня об их зловещих намерениях…

– Не беспокойтесь. Сегодня мне нечего бояться, а завтра я покину этот дом и поищу себе убежище, где смогу выплакать свое горе… Но бегите, бегите скорее! Если бы вы знали, что я только что слышала!.. Не вас одних нужно спасать, но также и Денизу… дорогую Денизу…

– Денизу?!

– Ей угрожает страшная опасность…

– Опасность!.. Боже мой! Объясните же…

– Времени нет… не спрашивайте меня… торопитесь!..

– Я не могу уйти отсюда, пока не узнаю… Говорите, говорите скорее, или я остаюсь…

– Ну хорошо, — сказала наконец трепещущая Флоранс, — они поклялись, что Дениза станет их добычей.

– Дениза! Они поклялись!.. Кто же?

– Те, которые сейчас придут сюда.

Маркиз прошипел в ярости:

– Убийцы!

Юная девушка опустила голову, но вслед за тем решительно приказала:

– Идите же скорее. Ваша жизнь теперь не принадлежит вам одним. Денизе нужен надежный покровитель и защитник.

Гастон бросился к окну.

– Помните, — прибавила Флоранс очень серьезно, — что ни единого слова, ни единого звука о том, что произошло здесь в эту ночь, ничего из того, что вы узнали, не должно слететь с ваших губ…

– Молчать?.. Но виновных должно постичь справедливое наказание…

Бедняжка опустилась на колени, взмолившись:

– Но виновные — моя мать, сестра, братья…

Эмигрант сжалился и твердо произнес:

– Хорошо, я буду молчать.

– Вы обещаете?

– Слово дворянина. Но пусть они покинут этой край, и чтобы никогда больше ни одного преступления…

– Будьте спокойны, — горячо проговорила девушка, — если еще хоть одно преступление свершится в этом доме, я сама их выдам…

И, подойдя к двери, девушка стала прислушиваться.

– Мне кажется, я слышу их… Боже мой! Я не успею предупредить другого!..

– Другого?.. Ах, я и забыл… Он также спасется?..

– Нет, он погибнет…

– Погибнет? Вы, значит, его не предупредили?

– Я не могла этого сделать. Он выпил много вина и поужинал. Зелье подействовало… Да сохранит его Бог!..

XI

Комната номер шесть

Девушка скрылась в коридоре, тогда как маркиз продолжал стоять у окна, в которое только что собирался выскочить. Последние слова Флоранс пригвоздили его к месту. Человек, такой же, как он, его ближний, будет сейчас задушен или зарезан в двух шагах от него, пока он будет спасать свою жизнь, он, солдат, потомок храбрых шевалье дез Армуазов! Нет, это невозможно! Все, что было в нем великодушного и благородного, восстало при этой мысли.

Допустить такое возмутительное преступление — не означало ли это стать их сообщником? Кровь этого несчастного обагрит древний герб славного дворянского рода и запятнает репутацию его потомков. Внутренняя борьба продолжалась недолго — какая-то мысль осенила маркиза.

– Да, все правильно, — проговорил он. — Средство есть. Бог вразумил меня. Следуя указанному Флоранс направлению, можно выйти из дома и побежать в деревню, крича: «Пожар!» Все соседи проснутся, окна откроются… на вопрос, где пожар, я отвечу: в «Кок-ан-Пат»! И толпа устремится к гостинице.

Гастон уже был за окном и собирался спускаться, когда вдруг в ночной тишине раздался отчаянный крик. Снова запрыгнув в комнату, он бросился в коридор, но Флоранс там уже не было.

В противоположном конце коридора из-под двери блеснул слабый луч света. То была комната номер шесть, почти ничем не отличавшаяся от комнаты номер один, с окном, выходившим в сад, кроватью с задернутым пологом и громадным шкафом, незапертым и обнаруживавшим выход в темный коридор, по которому предполагалось проникнуть в комнату убийцы.

Посреди комнаты, между опрокинутым стулом и столом с остатками трапезы, на полу в луже крови лежало лицом вниз безжизненное тело Антима Жовара. Несчастный сладко спал, положив голову на стол, когда был внезапно убит ударом ножа между плеч. В секундной агонии он еще смог вскочить, взмахнув руками, и, испустив страшный крик, рухнул, чтобы больше никогда уже не подняться.

Все члены семейства Арну окружили свою жертву. Франциск и Себастьян наклонились над несчастным, чтобы приподнять тело и обеспечить Марианне возможность снять с торговца заветный пояс. Агнесса Шассар светила им лампой. Жозеф вытирал окровавленный нож о салфетку, которая еще совсем недавно служила невинному мученику за ужином.

Необыкновенная тишина сопровождала эту кровавую сцену. Злодеи, окружившие труп, были совершенно спокойны и деловито рассуждали о том, что им еще предстояло сделать. Одна старуха вдова ворчала, недовольная своими сыновьями:

– Не захотели меня послушать… нужно было начать с номера первого… Что, если этот своим криком разбудил того?

Появление маркиза подтвердило слова старухи. При виде Гастона из груди членов шайки вырвалось дикое рычание. Себастьян, Франциск и Марианна быстро выпрямились. Близнецы выхватили ножи, Марианна взялась за топор — страшное оружие в ее могучих руках, что она доказывала уже не единожды.

Маркиз дез Армуаз принадлежал к числу людей, которых не так-то просто вывести из равновесия. В помощи его — он видел — никто больше не нуждался. Опасность угрожала теперь лишь его собственной жизни. Нужно было спасаться тем или иным путем. Молодой человек не выказал ни малейшего замешательства; прижавшись спиной к косяку двери, он гордо поднял голову и, возвысив голос, воскликнул:

– Первый, кто подойдет, будет убит!

И направил пистолет на столпившихся перед ним бандитов… Ответом ему был презрительный смех.

– Смелее, дети мои! — скомандовала старуха вдова.

Марианна, Франциск и Себастьян кинулись вперед, маркиз дез Армуаз выпустил два заряда… но никто не упал.

– Полно тебе, шалун! Пули-то у меня в кармане! — усмехнулась Марианна.

– А! Негодяи! — вскрикнул Гастон, осознав, что его ждет неизбежная гибель.

Нападающие кинулись вперед, но он, взяв пистолет за дуло, с такой силой ударил Себастьяна по голове рукояткой, что тот рухнул на пол. К несчастью, чтобы поразить противника, эмигрант сделал шаг вперед. Агнесса Шассар воспользовалась этим мгновением, чтобы встать между ним и стеной; тут же, кстати, лежал и молоток, которым она добивала жертв, не сразу умерших после удара одного из ее сыновей. Старуха взмахнула молотком…

В эту минуту Жозеф Арну опрокинул лампу… Прошло несколько секунд, в течение которых слышалось только приглушенное хрипение.

– Зажги же лампу, трус… Дело сделано…

Разгоревшаяся лампа осветила тело Гастона, лежавшее возле умерщвленного Антима Жовара. Молоток Агнессы Шассар раздробил маркизу череп, а нож Франциска по самую рукоятку вонзился в грудь. Убийцы кинулись на несчастных жертв, каждый хотел иметь свою долю барыша.

– Мне кольца!

– Мне часы!

– Мне цепь, брелоки, кошелек!

Жозеф, стоя на коленях, обыскивал карманы маркиза.

– Он тут! — произнес он, ощупывая грудь.

– Что? Бумажник?

– Вот он!

Старший Арну быстро вскочил на ноги и, посмотрев на лица присутствующих, сказал:

– Вам это нравится, не правда ли? И мне также, черт возьми! Подумать только: такой маленький кожаный футляр, а заключает в себе целое состояние!

– Открой же его, — сказала Марианна.

Жозеф вытащил из бумажника пачку банковских билетов и, размахивая ими в воздухе, сказал:

– Знаете ли вы, сколько их здесь? В пачке пятьдесят бумажек, каждая в тысячу франков!

Все закричали от восторга. Агнесса Шассар молчала, глаза ее метали искры… Вдруг ее длинная рука вытянулась, и крючковатые пальцы выхватили деньги из рук Жозефа. Опуская пачку в карман своей ободранной юбки, она сказала:

– Я спрячу это для вас… Такая сумма! Вы еще слишком молоды…

– Потише, потише, — остановил ее старший сын, — если мы слишком молоды, то вы слишком скаредны.

– Деньги эти столько же ваши, сколько и наши, — заявила Марианна.

– Мы их заслужили, — поддержал сестру Франциск.

– Разделим же поровну, — заметил Себастьян.

– Я преемница вашего умершего отца, — сухо ответила вдова. — Все, что находится здесь, принадлежит мне…

– Да, — ответил Жозеф, — пока вы не сдали отчета…

– Мы совершеннолетние, — напомнил Франциск.

– Разделим же, — повторил Себастьян.

– Разделить? Никогда!.. — возразила старуха. — Я скорее позволю изрезать себя на куски!..

Лица всех соучастников нахмурились, ропот недовольства пробежал среди присутствовавших.

– Матушка, не заставляйте нас забыть о своем почтении к вам…

– Согласитесь добровольно…

– Еще раз предлагаю поделить, или будет свалка.

Двое младших братьев и Марианна подступали к старухе. Старший сын не двигался с места. Он обдумывал ситуацию. Не предстояла ли новая схватка? За кем останется победа? По-видимому, результат не подлежал ни малейшему сомнению — молодые люди легко могли справиться с шестидесятилетней старухой.

Однако на лице Агнессы не обнаруживалось ни малейшего беспокойства или колебания. Ее холодный решительный взгляд переходил с одного лица на другое… И, когда нападающие подошли уже слишком близко, она, не сделав ни одного движения, которое выказывало бы ее желание защищаться, только издала слабый свист… Громадная собака обнажила свои страшные клыки, выходя из темного, мрачного коридора.

– Иди сюда, Тюрк!..

Собака послушно подошла и легла у ног хозяйки.

– Этот не так неблагодарен, как вы думаете, — сказала она, погладив собаку. — Я воспитала его. И не советую никому обращаться со мной невежливо в его присутствии.

Словно понимая, что происходит, собака зевнула, опять продемонстрировав свою чудовищную пасть… Себастьян и Франциск отступили. Тогда Жозеф, старший брат, подошел и встал рядом с матерью. Бунт был подавлен без единой капли крови…

– Ну, вот и отлично! — проворчала старуха, злобно посмеиваясь. — Не забывайте, чему учил катехизис: «Чти мать и отца твоего…» — И, пожав плечами, добавила: — Вы лучше подумали бы, как достойно закончить то, что мы так хорошо начали…

Агнесса ногой пихнула трупы убитых.

– Во-первых, нужно избавиться от этой падали, чтобы вымыть и выскоблить пол… Опрятность прежде всего… и потом, дитя ждет своей очереди…

– Дитя?..

Указывая рукой, старуха добавила:

– Ну да, дитя этого торговца, которое спит там и о котором вы совсем забыли в спорах и ссорах…

Убийцы переглянулись и невольно сказали:

– Мать права…

– Вот у кого, должно быть, отличный сон, — заметил Жозеф, — если он не услышал того, что здесь произошло.

– Ну что ж, — сказал Франциск, — если он проснулся, то его можно усыпить.

– Торопись! — приказала старуха. — В июле светает рано, а если что-нибудь не сделано, то не сделано ничего…

– Вы, — сказала Марианна, обращаясь к братьям, — займитесь клиентами, младенца я беру на себя… — И она, приблизившись к кровати, отдернула полог левой рукой. — Не торопись, малютка!.. Матушка, посветите мне. Мы сейчас сделаем из него ангела!

Старуха подошла с лампой. Трое братьев с любопытством следили за тем, что произойдет. Занавес раскрылся, топор был уже занесен, но рука Марианны вдруг безвольно опустилась, и страшное оружие, которым она была вооружена, с шумом упало на пол. Все четверо сообщников вскрикнули… Их последняя жертва ускользнула. Кровать была пуста… Ребенок исчез.

XII

В павильоне сторожа

Миновала неделя после тех страшных событий, невольными свидетелями которых стали наши читатели.

Теперь перенесемся в домик, известный в окрестностях под названием «павильон сторожа» — покойного сторожа Марка-Мишеля Готье, который при жизни заведовал водоемами, лесами, охотой и рыбной ловлей в господских владениях Армуазов.

Имение это находилось в трех четвертях мили от местечка Виттель. Дорога, соединявшая их, проходила у павильона и тянулась вдоль обширного парка, который дальним концом своих тенистых аллей достигал господского замка. Небольшое селение, в десять или двенадцать дворов, являлось как бы продолжением хозяйственного двора с многочисленными постройками различного назначения и носило одно с ним название.

После смерти бывшего трубача Шамборана его дочь по причинам, которые будут разъяснены впоследствии, не покидала родительского гнезда — небольшого одноэтажного кирпичного здания, привлекательного на вид и очень удобного, несмотря на свои небольшие размеры. В редешоссе[10] находились кухня с печкой; первый этаж занимали спальня покойного, которую Дениза обустроила для себя, и кабинет, служивший пристанищем Филиппу вплоть до его отправления в армию.

В буржуазных и сельских домах Лотарингии печкой обычно называлась главная комната, объединяющая в себе столовую и гостиную, даже спальню — в многолюдных семьях, и мастерскую — в хозяйствах ремесленников, — где по преимуществу проводят время, обедают и принимают гостей.

Дело шло к вечеру, было около семи часов; солнце клонилось к закату, заливая теплыми лучами дивный пейзаж, расстилавшийся перед домиком. С одной стороны вдоль дороги тянулись бесконечные желтеющие нивы, перемежавшиеся лугами. Они были испещрены маленькими тополиными рощицами, терявшимися вдалеке, где на горизонте, как уголья, горели стекла низеньких хижин деревни. По другую сторону дороги тянулась стена, обозначающая границы парка. За ней виднелись густые, словно лес, заросли деревьев, высаженных с необыкновенным искусством. Если бы сильный ветер вдруг прорвал плотное полотно этой завесы из листьев, можно было бы увидеть белый фасад старинного замка маркизов дез Армуазов — замка угрюмого, немого, слепого, закрытые ставни и заколоченные двери которого ясно говорили об отсутствии обитателей и об окутавшем его печальном забвении.

Между тем залитая волшебным солнечным сиянием природа томилась пиршеством красок. Под нависшими ветвями в сумраке парка то тут то там виднелась зеркальная гладь прудов, окруженных свежей сочной травой; над вершинами густых зарослей высились одни лишь остроконечные башни господского замка с их темно-синими крышами и скрипучими флюгерами. Ни малейшее движение не нарушало общей умиротворенно-дремотной атмосферы.

Однако было и нечто более прекрасное, чем окружавшая замок роскошная природа, — это девушка, сидевшая, словно заключенная в рамку из цветов, у окна перед подушкой кружевницы и проворно перебиравшая искусными пальцами массу коклюшек с намотанными на них нитками.

Денизе Готье было полных двадцать шесть лет. Конечно, она знавала счастливые дни в пору блаженного беззаботного детства. Даже в эти минуты, когда мы представляем ее нашим читателям, девушка еще не забыла, что такое улыбка, и улыбка эта была полна тихого очарования и неизъяснимой кротости, но в гордых, прекрасных чертах ее миловидного личика было что-то страдальческое и чувствовалась какая-то безысходность, а на белом гладком челе лежала печать безрадостных размышлений. Дева безвозвратно утратила сладкий покой невинности и неведения. Ее большие дивные глаза не раз с тех пор застилали слезы… те горькие и одновременно желанные слезы, которые вымывают из сердца первые муки любви.

Отрочество и ранняя юность Денизы были исполнены тихого счастья. Отец и брат обожали ее; безграничная нежность старого сторожа вознесла горячо любимое дитя на пьедестал, с него-то она и взирала свысока на тех, общение с которыми было ей доступно. Молодцы местечка Виттель любовались ею издали, а трое братьев из «Кок-ан-Пат» в те времена еще не мечтали о ней с такой страстью, которая вскоре заполыхала в них…

Потом, с наступлением революционных волнений, в Армуаз приехал молодой маркиз Гастон. Мы уже рассказывали о любви юной девушки к своему молодому господину… любви безумной, самозабвенной… любви тем более сильной, что она была невинной, бескорыстной, безнадежной и что Дениза долго, упорно боролась с ней… Бедняжка! С тех пор пролила она немало слез! И, должно быть, много выстрадала, если так искренно плакала, потому что душа ее была стойкой и мужественной…

Мы уже говорили, что прекрасная девушка расположилась с работой у распахнутого окна. На табурете возле нее, в корзинке среди клубков и булавок, лежали два распечатанных измятых письма, очевидно, не единожды прочитанных. Одно, надписанное изящным почерком на английском языке, было отмечено штемпелем почты Страсбурга; другое, с адресом, выведенным корявыми крупными буквами, имело печать Валенкура, сельской коммуны округа Шомон.

Дениза то и дело обращала тревожные и печальные взгляды на письма, и со временем очаровательное личико девушки все больше покрывалось мертвенной бледностью, несмотря на отблески роскошного багряного заката, проникавшие в комнату.

Флоранс Арну, находившаяся в той же комнате, безмолвно смотрела на печальное лицо подруги… Отчего она не привела в исполнение своего намерения покинуть кровавую гостиницу, что, как мы уже знаем, обещала последней жертве банды убийц? Читатель вскоре поймет причины ее поступка, поскольку они же объяснят и присутствие молоденькой девушки в жилище Денизы Готье.

Когда ныне покойный Жак-Батист Арну приобрел имение Армуазов, старый гусар выказал желание незамедлительно покинуть свой павильон, но трактирщик его удержал, сказав следующее: «Зачем же вам уходить отсюда, приятель? Если вы дезертируете, то кто же будет присматривать за господской собственностью, пока хозяева не вернутся из изгнания?»

Хитрый трактирщик имел немало причин говорить таким образом, и главной была та, что благодаря этому ловкач приобретал уважение и значимость в местности, где жители с большим сочувствием относились к старшему сторожу.

После смерти Мишеля Готье дочь его Дениза предложила главе семейства Арну платить за аренду отцовского жилища — павильона, где она беззаботно и счастливо провела свои детские и юные годы, где закрыла глаза старику отцу, умершему, так и не узнав о проступке, который позволил его дочери познать и сладость взаимной любви, и муки совести.

Но на это предложение трактирщик ответил, приняв вид этакого простодушного увальня: «Оставайтесь где жили, дитя, и берегите свои денежки. Пусть господа по своем возвращении обнаружат вас на прежнем месте, в жилище вашего дорогого усопшего, папаши Готье. Сохрани меня господь от того, чтобы взять хоть экю у ребенка умершего друга, у сестры заслуженного воина, у сироты, которая живет только трудами собственных рук!..»

И когда девушка попыталась настоять на своем, движимая врожденным чувством гордости, Жак-Батист Арну с притворным добродушием проговорил: «Бог мой! Если вы непременно хотите со мной рассчитаться, то возьмите под свое крыло мою маленькую Флоранс. Она слишком слаба и тщедушна, чтобы работать в поле или хлопотать в гостинице. Обучите ее ремеслу кружевницы и всему тому, чему наша добрая госпожа научила вас в замке, и если когда-нибудь она достигнет вашего мастерства в рукоделии и книжных науках, то мне кажется, что это я стану вашим должником».

Флоранс в ту пору было лет семь или восемь. Серьезная, добрая и кроткая малютка не была избалована родительской нежностью и потому, как только сблизилась с дочерью сторожа, стала звать ее мамой и полюбила Денизу всей своей тонкой душой, истосковавшейся по искреннему участию и заботе.

Мама? Дениза действительно была матерью. Она, конечно, любила Гастона, но душа ее была переполнена бесконечной любовью к тому крошечному существу, рождение которого она скрыла от света и от своей семьи нечеловеческими усилиями и благодаря сложившимся обстоятельствам… Разумеется, она горевала о Гастоне, но утешилась бы — да, примирилась бы с его отъездом и с долгой, бесконечной разлукой, если бы могла сама качать колыбель своего милого крошки… Но эту колыбель ей приходилось скрывать, она вынуждена была избавиться от нее и передать обожаемое дитя в чужие, равнодушные руки.

Флоранс, порученная ее попечениям, стала для несчастной матери предметом бесконечных забот и нежных излияний. Ей казалось, что эта девочка была предназначена скрасить своим появлением отсутствие херувима, которого она слишком редко имела возможность приласкать. С тех пор прошло немало лет, и трактирщик «Кок-ан-Пат» тоже умер.

Испытывая чувство, схожее с угрызениями совести, он тщательно скрывал от младшей дочери ужасные тайны кровавой гостиницы. Флоранс долгое время не подозревала о тех зловещих преступлениях, которые совершались в ее оскверненном жилище. Жак-Батист Арну был добрым христианином, пока жажда золота не превратила его в великого грешника, — и суеверие, заменив утраченную веру, позволяло ему надеяться на смягчение небесного правосудия, при этом не отказываясь от преступных деяний. Он говорил себе так: «Моя маленькая Флоранс чиста и не замешана ни в одном из этих злодеяний, она вымолит мне прощение…»

Вдова продолжала и дело, и политику мужа. Флоранс не прекращала посещать Денизу Готье, избавляя, таким образом, разбойничий притон от докучливого свидетеля в своем лице. Трое братьев и старшая сестра — соучастники и преемники отцовского кровавого ремесла, — нередко говорили, подсмеиваясь: «Наша Флоранс добродетельна за четверых. Что бы ни случилось, мы заранее знаем, что ад нам не страшен… Будь мы грешны даже более самого дьявола, она своим благочестием обеспечит нам место рядом с собой в Царствии Небесном».

И действительно, если бы ангелы были властны укрывать своей чистотой, как покровом, проступки других, то невинное дитя искупило бы даже самые страшные преступления своих родственников.

Увы! В одну из ужасных ночей случай сорвал покров со зловещей тайны, окутывавшей жизнь «почтенного» семейства. Пелена спала с глаз кроткой Флоранс — люди, с которыми ее связывали самые священные узы, к которым она относилась с искренним уважением, послушанием и нежностью… эти люди оказались убийцами — лютыми, беспощадными, кровожадными.

Это открытие сломило бедняжку. Легкую меланхоличность девушки, являвшуюся частью ее нежной натуры, сменила мрачная безысходная тоска, временами угрожавшая перерасти в безумие, но молитвы ее стали еще горячее, еще одухотвореннее. Должна ли она была просить Бога милосердного отвратить свой праведный гнев от гнусных злодеев виттельской гостиницы?

Те, предавшись всецело своим зловещим деяниям, не заметили перемены, совершившейся в младшей сестре. Дениза Готье тем более — те, кто страдает, почти всегда слепы, поскольку поглощены собственным горем.

В минуту сердечной откровенности прекрасная кружевница открыла бывшей воспитаннице, а теперь задушевной подруге, свое горе… Флоранс знала ее секрет, но Дениза не ведала о тайне Флоранс…

XIII

Флоранс и Дениза

Войдем же в домик сторожа. Дениза Готье прекратила работу. Рука ее машинально потянулась к письмам, о которых мы уже говорили. Она еще раз проверила даты, стоявшие на штемпелях и одного и другого, и затем прошептала:

– Неделя! Вот уже неделя как они должны были приехать сюда! Мой Гастон! Мой милый маленький Жорж!.. Но с тех пор никаких известий… ни единого слова, которое могло бы объяснить мне такую странную задержку! Флоранс, неужели это тебя не встревожило бы? — И, не дождавшись ответа, Дениза прибавила, содрогнувшись: — Несчастье всегда ходит где-то рядом! На дорогах нынче небезопасно. Это проклятый край…

Внезапно она спросила у подруги:

– Веришь ли ты снам, малютка?

– Снам?..

Дениза продолжала:

– Люди здравомыслящие говорят, что не нужно верить снам… Я боюсь за свой бедный рассудок… Если бы ты только знала, что мне привиделось во сне, или, вернее, в бреду каком-то сегодня ночью!..

Она закрыла глаза руками, словно желая спрятаться от кошмарного видения…

– Он был там, — продолжала девушка прерывистым голосом, — на полу, в луже собственной крови. Вокруг него копошилась целая масса страшных существ, рассмотреть которых я не имела возможности. Жизнь вместе с кровью вытекала капля по капле из зияющих ран на его теле, а на губах застыла страдальческая улыбка, и она, казалось, говорила: «Я любил тебя всей душой до последнего вздоха и пал жертвой под преступным ударом…» Потом его угасающий взгляд оживился, и посиневшие губы раскрылись в отчаянном крике: «Наше дитя! Спаси наше дитя!»

Каким образом наш малютка оказался замешанным в происходящем? Не знаю, но Гастон, убийцы, комната, где произошло преступление, все исчезло мгновенно… Черной ненастной ночью я оказалась в каком-то пустынном месте и бежала, унося на руках нашего сына. За мной пустились в погоню, вокруг раздавались дикие крики, сверкали огни, на моем пути то тут то там возникали различные препятствия, а я все бежала, все стремилась вперед, прижимая к истерзанной груди мою драгоценную ношу, мое единственное сокровище… Вдруг в ту минуту, когда до меня уже доносилось дыхание взбесившихся изуверов, которые гнались за нами, земля разверзлась под моими ногами, и я покатилась в бездонную пропасть, взывая срывающимся голосом: «Владыка! Сжалься над нами!»

В этом месте своего рассказа бледная и трепещущая дочь сторожа откинулась на спинку стула, охваченная ужасом… Флоранс бросилась к подруге, взяла ее за руки и, покрывая их поцелуями, зашептала почти в исступлении:

– Дениза!.. Моя дорогая Дениза!..

Ласки девушки немного приободрили прелестную кружевницу.

– Когда я проснулась, — продолжила она, — уже занималась заря, в церкви в Виттеле звонили к утренней мессе, и я машинально стала произносить слова молитв, которые обычно мы читаем поутру…

Лицо ее все еще хранило выражение ужаса, но грудь вздымалась уже не так бурно, как несколько минут назад.

– Этой ночью я, конечно, бредила, как и теперь, кажется, все еще продолжаю бредить, пугая тебя, моя добрая, преданная Флоранс. Но что тут поделаешь? Мой измученный ум все не может успокоиться и пытается разгадать эту зловещую тайну!.. Вот письмо Гастона, который написал из Страсбурга, что возвращается в свой замок, и почти одновременно с этим фермер из Валенкура сообщил, что отправляет ко мне моего крошку с человеком очень надежным, одним из своих друзей, с честным торговцем…

– С торговцем!..

– Я жду их обоих, и жду с болезненным нетерпением… Уже неделя прошла, а от них до сих пор нет никаких известий… Что, если произошел какой-нибудь несчастный случай… если случилось какое-то ужасное преступление…

Дениза почувствовала, как Флоранс задрожала всем телом.

– Но нет! Это же невозможно! — горячо продолжала она. — Гастон — такое честное, благородное сердце, дитя — невинная душа! За что же Бог может послать им несчастье!.. Я ведь увижу их, не правда ли?..

Флоранс едва смогла сдержать стон. Она поднялась на ноги и отвернулась, чтобы скрыть свое помрачневшее лицо. Дениза в изумлении воззрилась на юную подругу.

– Как странно… — прошептала она. — Я напугана, а ты меня не успокаиваешь; я в отчаянии, а ты не утешаешь; я страдаю, а ты даже не скажешь ни единого обнадеживающего слова…

Она, в свою очередь, встала и, приблизившись к Флоранс, которая непроизвольно отступила назад, воскликнула:

– Ты что-нибудь знаешь?..

Губы девушки дрожали, однако она нашла в себе силы проговорить достаточно твердо:

– Я ничего не знаю, клянусь моей бессмертной душой.

Дениза опустилась на стул и печально произнесла:

– Это правда. Ты и не можешь ничего знать. Прости меня, милая, я теряю рассудок…

Бедная женщина сидела совершенно разбитая. Взгляд ее то с немым вопросом устремлялся в пространство, то падал долу, а из глаз неудержимо лились тихие слезы. Флоранс стояла поодаль, погруженная в мрачные размышления. Вдруг со стороны деревушки при замке послышался какой-то шум, донеслись чьи-то крики. Дениза стала прислушиваться… кто-то бежал по дороге к павильону. Дочь сторожа нагнулась к окну и стала всматриваться в приближающуюся особу.

– Это Жервеза, — с удивлением сказала она. — Почему она так спешит и что могло случиться в Армуазе?

Отдаленный шум становился все громче с каждой минутой, словно тысячи голосов сливались в радостном гомоне. Жервеза, маленькая служанка Денизы, которую та посылала в деревню с каким-то хозяйственным поручением, влетела в дом словно пуля… Со сбившейся набок косынкой, в развязавшемся чепчике, в запыленных юбках, красная, запыхавшаяся Жервеза упала на первый попавшийся стул.

– Что там такое происходит? — спросила хозяйка.

– Ах! Милая госпожа, вот это история!..

– История?..

Служанка отерла передником разгоряченное лицо и вздохнула свободнее.

– И какая история! Всех на ноги подняла! А уж вы-то сами как удивитесь!..

– Что все это значит?..

– После такого продолжительного отсутствия!.. Я бы, конечно, ни за что его не узнала, ведь в ту пору была еще очень маленькой… Но в Армуазе все до единого его признали и провожают сюда. Он уже подъезжает. Я хотела первой сообщить вам приятную весть и всю дорогу бежала как сумасшедшая…

Дениза Готье прижала руку к истерзанному сердцу, которое затопила тревога, какой она век не испытывала.

– Боже мой! — прошептала она. — Неужели ты внял моей грешной мольбе?.. Я боюсь ошибиться… Что, если эта радость обманчива?..

Потом, преодолев душевный трепет, она приблизилась к девочке и спросила ее:

– Но кто же приехал и о ком ты говоришь, дитя мое?

– Э! Святая Мария! Добрая моя госпожа, о ком еще я могу говорить, если не о господине нашем?

– Нашем господине?..

– Он вернулся и идет сюда!

Шум приближался: становились слышны шаги толпы поселян и громогласные «виват!». Дениза молитвенно сложила руки и подняла глаза к небу в порыве бесконечной благодарности. Потом, обращаясь к Флоранс, произнесла:

– Дитя, понимаешь ли ты? Это он! Это Гастон! О, как же мне теперь смешны мои химерические страхи! Гастон! Гастон, мой возлюбленный!

Слова еще трепетали на ее губах… но то был трепет счастья, такого глубокого, такого неизмеримого счастья, что она не заметила волнения юной подруги. Та прислонилась к стене, чтобы не упасть в изнеможении. Грудь ее высоко вздымалась, издавая тяжелые вздохи, холодный пот покрывал бледные виски, бессвязные фразы с хрипом срывались с кривившихся от ужаса губ. Дениза ничего этого не видела… Беззаветно отдавшись своей радости, как отдавалась печали минуту назад, она шла к дверям, повторяя:

– Гастон! Это Гастон! Он отыщет Жоржа! Да будет благословенно имя Господне! Гастон! Мой господин! Мой супруг!..

Шумное «ура» прогремело по ту сторону двери, готовой впустить желанного путника. Но, когда эта дверь отворилась, Дениза отступила, ошеломленная: вместо маркиза дез Армуаза на пороге стоял поручик Филипп Готье, освещенный последними отблесками вечерней зари…

XIV

Брат и сестра

Поручик — поскольку он был облачен в свою новую форму — остановился на минуту. Радость переполняла его сердце, и от избытка чувств Филипп не в состоянии был произнести ни единого слова, а увлажнившиеся глаза его с любовью взирали на молодую женщину.

Дениза также не могла произнести ни слова, она замерла на месте, с любопытством и недоумением глядя на посетителя.

– Что же, сестренка, неужели ты не узнаешь меня? — воскликнул наконец Филипп. — Это же я, Филипп Готье, твой брат! Sacrodieux! Подойди же поцелуй меня!..

Замешательство, охватившее Денизу, быстро прошло. Услышав имя гостя, она вернулась к действительности. Это был Филипп, к которому так сильно ревновал ее старик отец, говоря: «Я ревную, потому что девочка любит брата больше меня!» — Филипп, дорогой брат, который сидел у ее колыбели, заменяя собой умершую мать, веселый товарищ детства, с которым она резвилась, играла, бегала и смеялась.

Все эти дорогие сердцу воспоминания быстро промелькнули в уме Денизы, и она бросилась на шею брату. Большая радость, как и сильное горе, лишает человека сил; мужественный герой египетской и итальянской кампаний, Филипп едва устоял на ногах под поцелуями сестры. Жервеза плакала навзрыд. Крестьяне, сопровождавшие Филиппа, кричали изо всех сил на улице: «Да здравствует поручик Готье!»

Не выпуская Денизы, которую он подхватил как перышко на руки, Филипп с прямотой военного обратился к толпе.

– Друзья, — сказал он, — вы должны знать, что нет такого милого общества, которого бы не покидали. Как сказал покойный король Дагоберт своим собакам, когда вел их топить… Нам с сестрой многое нужно обсудить! Ведь столько всего произошло за время моего отсутствия! Теперь, поскольку я вернулся сюда навсегда, у нас не единожды будет случай встретиться, выпить вместе и поболтать… Трубят отступление! Всем пора возвращаться по домам…

Было уже поздно. Лампа освещала стоявший на столе обильный ужин. Жервезу отпустили спать. Брат с сестрой остались поболтать наедине. Они успели уже многое рассказать друг другу.

– Я мог бы, дорогая сестра, — заметил между прочим новоиспеченный жандарм, — еще восемь дней тому назад доставить тебе удовольствие, которое ты испытываешь сегодня, — и поверь, что дело было не в отсутствии у меня желания. Но, представляешь, на следующий день после моего приезда в Эпиналь, где я должен был нанести несколько официальных визитов местным властям, — случилось самое дьявольское приключение, какое только могло произойти в этом чертовом крае, кишащем грабителями… короче говоря, меня задержали на целую неделю. В результате всего этого мы составили — гражданин прокурор и я, — целый план по захвату разбойников, в чем ты можешь принести нам большую пользу.

И, отвечая на вопросительный взгляд Денизы, Филипп продолжал:

– Пока ни слова об этом, девиз наш и пароль — осторожность, терпение и скромность… Но, когда мне обо всем сообщат, я скажу, чего ждут от тебя. Нужно будет сделать одно доброе дело. Я полагаю, ты останешься довольна, что выбор пал на тебя.

Разговор коснулся Флоранс и ее семейства.

– А, да, хозяева «Кок-ан-Пат»! — воскликнул Филипп. — Они мне вовсе не симпатичны. Насколько мне помнится, трактирщик и его жена — двое плутов…

– Жак-Батист Арну умер, брат мой…

– Упокой Господь его душу. Что касается их старшего сына, то мне кажется, что с него живого кожу сдерут. По крайней мере он производил на меня такое впечатление, когда мы вместе посещали школу.

– Дети покойного трактирщика, как и он сам, оказали нам немало услуг, брат мой.

– Я знаю, ты мне уже говорила это, и я верю. Они вправе рассчитывать на мою симпатию, уважение и благодарность. Что же касается Флоранс, то, если она любит тебя так, как ты говоришь, я готов в свою очередь платить ей тем же.

Дениза тихо проговорила:

– Она добра и мила…

Ее собеседник пожал плечами.

– Добра! Что же в этом удивительного! Ты ее воспитала, она и похожа на тебя. А что мила, так это сомнительно, если поставить ее рядом с моей Денизой!..

Неожиданное возвращение поручика вытеснило на время из сердца молодой женщины ее горе и беспокойство. Она ухаживала за братом, окружала его лаской и, с интересом слушая его рассказы, совсем преобразилась. Но мало-помалу веселость ее исчезла, и, опершись на стол рукой, она глубоко задумалась.

– Здорова ли ты, дитя мое? — спросил обеспокоенно любящий брат.

– Я чувствую себя очень утомленной… Эта неожиданная радость…

– Это правда, я разболтался и совсем забыл, что в деревне время идет так же, как и в городе. Пора спать. Я полагаю, моя кровать стоит все там же, где я спал еще маленьким?

Дениза утвердительно кивнула.

– Пожалуйста, разбуди меня до полудня, — добавил Филипп, — если, по обыкновению, я буду нежиться слишком долго… — С этими словами жандармский поручик поднялся и собирался уже зажечь свечу, которую подала ему сестра. — Потому что мне нужно будет отправиться в замок Армуаз…

– В замок Армуаз?

– Разве я не должен поприветствовать маркиза Гастона, нашего нового господина?

– Маркиза Гастона? — повторила ошеломленная Дениза; у нее так сильно задрожали руки, что она вынуждена была поставить лампу на стол.

– Черт возьми! Ну разумеется! Он должен быть здесь!

– Здесь?

– Да, уже восемь дней, моя дорогая. Но отчего же о нем ничего до сих пор не слышно? Почему замок, в который возвратился его законный владелец, так и стоит по-прежнему мрачный и заколоченный? Когда я проходил сегодня мимо, то был поражен…

Молодая женщина растерянно повторяла:

– Маркиз?.. Здесь?.. Уже восемь дней?..

– Ну конечно!

– Неужели вы знали, что маркиз должен вернуться?

– Да, знал.

– Но от кого же вы узнали?

– От кого, sacrodieux! От него самого, мне посредники не требуются.

На лице Денизы отразилось крайнее изумление.

– Вы встретились с сыном наших господ?

– Именно с ним, живым-здоровым… и вовсе не высокомерным. О! Это аристократ, но и гражданин в то же время…

– Вы говорили с ним?

– Мы болтали как два друга.

Глаза Денизы широко раскрылись от изумления, и она торопливо спросила:

– Где?.. Когда?.. Каким чудом?

Филипп рассмеялся:

– В том, что мы вместе ехали в дилижансе из Нанси в Эпиналь, никакого чуда нет. Один из нас покинул Париж, другой — Страсбург; мы вместе завтракали в Шарме…

– Вы знали маркиза Гастона?

– Я знал его, хоть никогда и не видел прежде. — И в ответ на вопросительный взгляд Денизы он добавил: — Я лучше сделаю, если все тебе расскажу…

И Филипп рассказал сестре о своей встрече с маркизом, о завтраке за табльдотом,[11] о неожиданном выяснении имени собеседника, об обмене крепкими рукопожатиями и обещании скорой встречи.

Пока он говорил, на лице Денизы читалось то же волнение и смущение, которое мы заметили и на лице молодого роялиста в столовой мэтра Ренодо, когда он беседовал с Филиппом Готье.

Когда брат, наконец, закончил свой рассказ, из груди Денизы вырвался вздох облегчения, и она подумала то же, что и маркиз: «Слава богу! Он сохранил нашу тайну, и брат ничего не знает».

Филипп продолжал:

– Это золотое сердце, маркиз Гастон. Ты десять лет тому назад могла видеть его так близко… Я удивляюсь, что он ни слова не сказал о тебе… Впрочем, ты была еще так юна, да и времена были тяжелые… Вероятно, он и не помнит тебя…

Яркая краска залила щеки Денизы. Между тем брат ее продолжал:

– Ты могла оценить этого славного молодого человека по достоинству, и я уверен, что ты питаешь к нему чувства уважения и почтения, а он их заслуживает уже по имени, которое носит, — имени благодетелей твоей семьи… Подумай, без него я бы давно уже был похоронен под Давендорфом, а вам пришлось бы здесь оплакивать бедного солдата, умершего от пики уланов… Если отныне нет господ и рабов, то существуют кредиторы и дебиторы… а я своей жизнью обязан маркизу. Ты поможешь мне рассчитаться с ним. Республика еще не отменила чувство благодарности своим декретом!..

И, повеселев, Филипп продолжал:

– Ты же понимаешь, что я горю нетерпением встретиться с моим спасителем. Итак, завтра утром я отправлюсь в замок — в полной экипировке: в новом мундире, с эполетами и саблей.

Молодая женщина опустила голову:

– Маркиза Гастона нет в замке.

– Неужели он еще не приехал? Да полно тебе! Это невозможно! Лошади старика Ренодо не настолько плохи! Чтобы не проехать несчастные шесть лье за восемь дней…

– Маркиз дез Армуаз не показывался в округе, — сказала Дениза.

Поручик нахмурился.

– О! Это странно!.. Положим, что разбои здесь возобновились с новой силой…

Дениза страшно побледнела. Филипп притопнул ногой:

– Черт возьми! А что, если разбойники убили моего спасителя!..

Девушка слабо простонала и, чтобы не упасть, ухватилась за стул. Но брат ее не успел ничего заметить. На каменистой дороге раздался топот лошади, которая, подскакав галопом к домику сторожа, остановилась у самого порога.

– Эй! Отворите!.. — крикнул кто-то снаружи.

Филипп Готье бросился к двери. Жандармский унтер-офицер уже привязывал лошадь к ставне дома и, увидев начальника, сделал ему под козырек.

– Прошу извинить, командир, если нарушаю ваш покой в такой поздний час, но дело безотлагательное… — И, подойдя ближе, он добавил: — Бригадир Жолибуа из Мерикура! Я разыскиваю вас уже два дня, собственно говоря, для того, чтобы выполнить свой долг и…

Филипп перебил унтер-офицера, спросив:

– Значит, вы ищете меня два дня по долгу службы?

– Точно так, по делу этого статского, буржуа, — как вам угодно, — который должен передать вам очень важное секретное сообщение и вручить конверт, запечатанный красной печатью…

– И где же этот господин?

– Я его тащил с собой на лошади из Шарма в Эпиналь и из Эпиналя сюда. Он тут, приводит в порядок свой туалет, чтобы предстать перед вами во всем блеске… — И, развернувшись на каблуках, унтер-офицер указал на стоявшего в почтительной позе мэтра Ренодо.

– А! Не верю своим глазам! — вскрикнул удивленный Филипп. — Это же мэтр Антуан Ренодо, хозяин почтовой гостиницы в Шарме. Мы только что вспоминали вас!

– Это всегда так бывает, — заметил Жолибуа. — Когда говорят о чёрте…

– Милости просим, — перебил его Филипп Готье. — Входите и садитесь. Вы, по-видимому, очень устали.

– Не только устал, но совершенно разбит и едва держусь на ногах…

– Ну, отдохните сначала, а затем поговорим… Чему обязан удовольствием лицезреть вас?..

Трактирщик тяжело вздохнул.

– Я полагаю, — продолжал Филипп, — что мэтр Антуан Ренодо не пустился бы в путь ночью, если бы на то не было какой-то особо серьезной причины…

– Вот она, эта причина, господин поручик. — И достойный гражданин вынул из кармана и передал брату Денизы толстый пакет, полученный им от своего знатного клиента.

– От кого этот пакет и что в нем? — поинтересовался Филипп.

– Что в нем, мне не известно, потому как не в моих правилах проявлять нескромность… слава богу, правила приличий мне известны… Что же касается особы, которая передала мне пакет…

– Ну, и что же?

– Это не кто иной, как ваш попутчик, сосед по дилижансу…

– Что?!

– Тот путешественник, с которым вы сидели за одним столом…

– Маркиз дез Армуаз!

– Точно так.

Дениза, сидевшая на стуле в тяжелом раздумье, вскочила с места:

– Господин дез Армуаз! Он жив? Вы знаете, где он находится в настоящее время?!

Трактирщик отвесил церемонный поклон:

– О! Если бы я знал, мадемуазель, или если бы я еще хоть раз увиделся с великодушным господином, с той минуты как он удостоил мой дом своим визитом, то я не предпринял бы сейчас этого ужасного путешествия… чтобы лично передать пакет, как я обещал, поручику Готье, вашему брату.

И трактирщик во всех подробностях рассказал своим взволнованным и заинтересованным слушателям о том, что мы уже знаем: о его разговоре с эмигрантом по поводу таинственных исчезновений путешественников в округе; об упорном стремлении Гастона продолжить свое путешествие, несмотря на все предостережения; наконец, о том, как маркиз передал ему этот пакет, который почтенный горожанин должен был вручить лично поручику Готье, если в течение восьми дней маркиз не потребует его обратно. Мэтр Ренодо закончил свой рассказ тем, как маркиз уселся в экипаж и поехал по направлению к Виттелю.

– По прошествии восьми дней, в продолжение которых я не имел счастья увидеть маркиза и получить от него новые инструкции, я отправился выполнять возложенное на меня поручение. В Мерикуре, где я рассчитывал встретиться с вами, меня послали в Эпиналь, а из Эпиналя я отправился сюда в обществе этого достойного унтер-офицера, предложение которого сесть с ним на одну лошадь я имел неосторожность принять. Но, несмотря на это, я все-таки не раскаиваюсь в своем решении.

Филипп Готье все это время держал в руках конверт, на который были устремлены глаза его сестры.

– Это странно! — проговорил он. — Мне даже страшно вскрывать этот конверт. — И он положил полученное послание на стол. Мы сейчас его посмотрим, а пока, мэтр Ренодо и бригадир Жолибуа, разрешите предложить вам слегка перекусить и выпить.

– Прошу вас позволить мне прилечь, — поспешил сказать трактирщик, содрогнувшись при одной мысли о том, что ему придется сесть на стул.

Поручик взглянул на сестру и с некоторым смущением проговорил:

– Черт возьми! Я очень сожалею, но у нас нет свободной постели… Впрочем, сосед мой, мельник Обри, отдал в мое распоряжение одну комнату в своем доме, куда вас и проводит Жолибуа. Ступайте и отдохните, у нас еще будет достаточно времени для разговоров.

XV

Испытание

В то самое время, когда поручик Готье совершал торжественное восшествие в домик покойного сторожа, семейство Арну в полном составе, за исключением Флоранс, садилось за ужин вокруг большого стола, накрытого в огороде, примыкавшем ко внутреннему двору и к саду гостиницы.

Этот огород, который мы видели только при слабом свете луны, пробивавшемся сквозь плотную завесу туч, когда над ним тяготели грозовая ночь и жуткое преступление, — в обычный день представлял собой местечко идиллическое, манящее тенью и прохладой, окруженное высокими деревьями и наполненное пением птиц.

Кто бы мог заподозрить, что под корнями этих роскошных фруктовых деревьев, обремененных плодами, и под яркой свежестью прелестных маргариток скрывается кладбище площадью более ста квадратных метров, которое позднее под заступами землекопов извергнет на глазах у ошеломленных и охваченных ужасом судей несколько слоев костей и скелетов!

Пасторальный пейзаж надежно хранил страшную тайну устраиваемых там мрачных мистерий, и сотрапезники, спокойно рассевшись за столом, казалось, вовсе не знали, что скрывала в себе почва под их ногами.

Летом в деревне охотно ужинают на воздухе: одни в своем садике, другие на лугу, третьи просто перед дверьми скромного дома. Владельцы гостиницы «Кок-ан-Пат» в этот раз последовали общему обычаю, хотя мы умолчим о том, что это не было в привычках семейства Арну. Тем вечером после долгого совещания с матерью Жозеф сказал Марианне:

– Погода отличная. Проезжающих нет. Накройте стол под деревьями.

И по его указанию стол с приборами для трапезы был поставлен неподалеку от ямы — незаметной для человека незнающего, — где покоились трупы маркиза Гастона дез Армуаза и торговца Антима Жовара.

В конце стола одно место оставалось незанятым. Оно предназначалось Флоранс. Подавая суп, старшая дочь спросила у остальных:

– Где же эта жеманница? Она, быть может, считает себя слишком важной особой, чтобы родниться с нами? Готова заключить пари, что она все еще ротозейничает с этой сахарной куклой, Денизой Готье!

– Не суй свой нос в то, что тебя не касается, — резко сказал ей Жозеф. — Ребенок придет, когда будет надо. Флоранс ушла по делам.

После того как расправились с супом, принялись за картофель с салом и свинину, запивая все местным вином, — обычное меню лотарингских крестьян. Агнесса Шассар не кормила семью ни дичью, ни домашней птицей, ни покупным мясом — все эти деликатесы, по ее мнению, слишком дорого стоили. Тем не менее сотрапезники очень усердно работали вилками, ножами и челюстями, так что в этом случае пословица, утверждающая, что хороший аппетит является признаком чистой совести, совершенно не соответствовала действительности.

Ужин проходил за разговорами. Беседовали Марианна, Франциск и Себастьян. Старуха, которая ела мало, а пила и того меньше, по обыкновению, наблюдала и слушала. Жозеф, казалось, что-то обдумывал, глядя в свою тарелку. Старшая сестра говорила:

– Не улетел же он! Чтобы улететь, надо крылья иметь, а мы не успели обратить его в херувима для божьего рая…

– С чего ты взяла, что нужны крылья, для того чтобы спуститься с первого этажа? — возразил ей грубо Себастьян. — Для этого там трельяж на подмогу сгодится, и я даю руку на отсечение, что трельяжем воспользовались. Не считая того, что я обнаружил на песке следы ног, которые вели к сараю…

– Хорошо! А что потом? Он бы так и остался в сарае!..

– Шутишь! Там есть дверь в проулок…

– Эта дверь была заперта, и ключ от нее лежал у меня в кармане!

– Как бы то ни было, — сказал Франциск, — а я за неделю обшарил окрестности на десяток миль в округе. Я искал повсюду: и под кустами, и в канавах, в оврагах, в собачьих конурах… — все напрасно, ребята! Мальчишки там нет, как нет его и в ваших руках!..

– Однако, — заметил Себастьян, — десятилетний ребенок не поместится в мышиной норе…

Марианна с минуту подумала, потом прошептала:

– Тут что-то нечисто! Зевать нам нельзя. Дело осложнилось.

Двое младших повторили единодушно:

– Дело осложнилось.

Марианна стукнула по столу, призывая к вниманию.

– Слушайте, — сказала она, — мы богаты…

– Очень богаты, — подтвердил Франциск.

– Золото стоит дорого в наше время, — со знанием дела заметил Себастьян.

Агнесса Шассар, до сих пор молчавшая, раскрыла рот:

– Невозможно стать слишком богатым, — произнесла она наставительным тоном.

Старшая дочь пожала плечами:

– Говорите за себя, матушка. Мы скромнее в своих притязаниях и довольствуемся тем, что имеем… Но вернемся к делу: груша поспела, разделим урожай, закроем торговлю и переберемся подальше отсюда. Свобода! Каждый отправится куда пожелает и потратит свою долю как ему вздумается.

– Она права, — подхватил Франциск.

– Я думаю так же, — прибавил Себастьян.

Жозеф не вымолвил ни слова.

– А вы какого мнения, матушка? — поинтересовалась Марианна.

Вдова потрясла головой:

– Я стара. В моем возрасте путешествий не любят. Когда привыкают к определенному образу жизни в каком-нибудь месте…

Старшая дочь нахмурила брови:

– Значит?..

Трактирщица посмотрела ей прямо в лицо:

– Это значит, что я умру там, где жила.

Марианна, вспыхнув от ярости, выпила залпом почти полный стакан вина и со стуком поставила его на стол.

– Все это вздор или ложь, — зло проговорила она. — Вы завираетесь или глумитесь над нами. Дело-то в том, что вы хотите остаться здесь в одиночестве со своими деньгами…

– С нашими деньгами, — поправил ее Франциск.

– Да, с нашими деньгами, — продолжала девушка возмущенно, — мы работали столько же, сколько и вы, наживая это состояние, наши шкуры не меньше вашей подвергались опасности…

Себастьян указал на свой лоб, где рукоять пистолета Гастона дез Армуаза оставила огромный синяк с уже подживающим шрамом.

– В доказательство я ношу эту подпись одного из наших последних клиентов, с которым мы свели счеты…

Марианна продолжала со все возрастающим гневом:

– Не успеваем мы окончить дело, как все барыши перетекают в ваши карманы… и все! Зарыты, упрятаны, исчезли навеки! Никто не видит, не знает, где они! К чему же нам стараться, работать, приобретать, обманывать свет, уворачиваться от правосудия, рисковать жизнью? Мы ничего не получаем, только таскаемся как наемники, из компаньонов вы превратили нас в прислугу, людей превратили в марионеток. Оставайтесь, если хотите, насиживайте добытое, как курица яйцо, пока жандармы не накроют вас над ним. Мы же уберемся отсюда, потому что хотим наслаждаться всеми радостями жизни… и денег нам занимать не придется!.. Наследство отца, пятьдесят тысяч франков от бывшего маркиза, еще одна от разъездного торговца, не считая прочих операций! Куда вы все это дели? Ну, отвечайте же! Никто не собирается отнимать вашу долю, но нам необходима наша, черт меня побери!..

Близнецы одобряли и поведение сестры, и ее слова. Старший не шелохнулся. Старуха трактирщица хранила молчание. Марианна лезла из кожи вон.

– Слушайте, мать, — процедила она, — я дам вам добрый совет: не упрямиться и не держать под замком то, что принадлежит нам. Конечно, мы дети очень покорные, почтительные и нежные, но вспомните, что вы сами нас научили уважать жизнь человеческую не больше чем жизнь кролика или курицы…

И, притопнув ногой о землю, девушка продолжила:

– Там лежит не один молодой, здоровый и сильный, в чемодане которого не было и четверти того капитала, которым вы располагаете.

Ни один мускул не дрогнул на лице Агнессы Шассар. Она ничего не сказала, только поласкала ногой огромного пса, который дремал под столом. Колосс в ту же минуту издал глухое рычание.

– О! — расхохоталась Марианна. — Еще и это исчадие ада! Не беспокойте Тюрка понапрасну: мы его не боимся. — И, переглянувшись с братьями, она грозно прибавила: — Всех нас он не проглотит, а сегодня шум не страшен — будить некого.

Девушка уже встала, словно приготовившись к нападению; рука ее судорожно сжимала рукоятку длинного ножа. Франциск и Себастьян также поднялись со своих мест. Жозеф продолжал придерживаться нейтралитета в дебатах, угрожавших кровавой развязкой. И над этой семейной драмой раскинулось летнее небо во всей глубине своей темной лазури, сияя мириадами звезд сквозь листву деревьев, увешанных спелыми плодами.

Агнесса Шассар оставалась по-прежнему спокойной. Лицо ее сохраняло неподвижность мраморной статуи. Глаза этой женщины устремились на дочь и близнецов, но взгляд ее не выражал решительно ничего — в нем не было и тени тревоги.

– Дети мои, каждому свое, — произнесла она язвительным тоном, — вам хочется променять золото на удовольствия, мне же — прятать его в норе. Где эта нора — дело мое. Разберите по камню весь дом от чердака до подвала, изройте всю землю вокруг, но вы не найдете мой тайник, как не нашли мальчугана, который так озаботил тебя, Франциск, и тебя, Себастьян, что вот уже больше недели вы даже не спорите о своей прекрасной Денизе… Но будьте спокойны, я отвечаю за сохранность денег: я уж точно не истрачу их на побрякушки, и, надеюсь, они не уйдут со мной в могилу. Но подумайте, что если со мной случится несчастье — сегодня ли, завтра или несколько позже, — то вам, не зная, где я храню свои скромные накопления, будет достаточно трудно их разделить и приготовить под соусом своих фантазий. Моя дочь Марианна, рассуждающая не хуже законника, сейчас объявила, что я должна указать вам место, где находится клад. Но в молодости, видите ли, часто смотрят на все через очки с увеличительными стеклами… Впрочем, когда я воссоединюсь с моим мужем, вашим честным отцом, то каждый из вас получит достаточно, чтобы не умереть голодной смертью, если вы будете благоразумны. В эту минуту мне не требуется помощь Тюрка, хотя доброе животное готово придушить каждого, кто возымеет против меня дурное намерение. Моя тайна меня оберегает. Я стою денег. Таких берегут. Вы достаточно рассудительны, чтобы усвоить эту истину, не правда ли? А теперь вернитесь на свои места, закончим ужин и ляжем спать. Из-за вас мне пришлось, против обыкновения, говорить слишком много, и я сегодня особенно нуждаюсь в отдыхе.

Марианна и близнецы уселись, сраженные логикой матери. Ужин окончился в полном молчании. Вдруг девушка обратилась к Жозефу:

– А ты, понурый, что скажешь на это?

Но старший Арну повернулся к дому и вытянул шею, прислушиваясь к приближавшимся шагам. Потом, положив на тарелку обглоданную кость, произнес:

– Я скажу, что вот и Флоранс. Глядите и слушайте. Сейчас мы узнаем, куда подевался юный спутник торговца.

Флоранс действительно только что вернулась из домика сторожа, откуда ушла с приездом Филиппа Готье. Она обошла весь первый этаж гостиницы «Кок-ан-Пат», удивляясь отсутствию семейства, заглянула во двор, прошлась по саду и хотела было перейти в огород, но вдруг остановилась как вкопанная.

– Эй! Иди же скорее сюда, малютка! — весело крикнул ей Жозеф. — Мы здесь, на воздухе, под деревьями!

Девушка сделала было шаг, собираясь послушаться брата, но невольно остановилась. Тяжелые мысли словно приковали ее к месту у самого входа в ягодник.

Между тем Жозеф продолжал:

– Иди же, черт возьми, не слышишь, что ли? Мы уже начали и ждать не намерены…

Девушка сделала знак, что не сдвинется с места. Жозеф встал и приблизился к ней.

– Ну, и что же это значит, душа моя?.. Ты, верно, все ноги отбила, пока бежала из Армуаза… Постой, мы сейчас поможем горю…

Он взял младшую сестру за руку, но она вырвалась с жестом, исполненным ужаса:

– Оставьте меня! Не троньте! Вы причиняете мне боль!

Весь страх, который может испытывать человек, отражался на бледном личике девушки. Ее собеседник, казалось, ничего не слышал и не видел…

– За суп же! Черт побери! За суп! — сказал он ей весело и прибавил, простодушно посмеиваясь: — Не лучше ли будет, если я возьму тебя на руки и отнесу, как ребенка?

И он попробовал обхватить ее за талию. Флоранс испуганно отскочила, и с ее сжатых судорогой губ едва слышно сорвались следующие слова:

– Я не могу! Нет, не могу!.. Я боюсь!.. Я боюсь мертвецов… которые там, под травой!

Потом, окинув присутствующих холодным взглядом, она громко проговорила решительным тоном, которого никто не ожидал от кроткой Флоранс:

– Еще раз говорю, оставьте меня! Я не хочу! Вы поняли? Не хочу!

На лице Жозефа отразилось наивное изумление:

– Как знаешь, цыпленок, как знаешь!.. Вольному воля, к чему принуждать!.. Ты, вероятно, обедала в павильоне, с твоей милой мамашей…

– Да… вы правы… я совершенно сыта…

– Что же ты не сказала мне прямо? Не надо стесняться, дитя мое… Если не хочешь ужинать, то ложись себе спать.

Он наклонился поцеловать младшую сестру, но она быстро попятилась назад. Арну, казалось, не заметил того отвращения, с каким невинная девушка уклонилась от этой непрошенной ласки, и, потирая подбородок ладонью, проговорил с добродушной улыбкой:

– Вот что значит не каждый день бриться, девицы уже пугаются. Ну, хорошо, поцелует завтра, с утра я сбрею бороду…

Флоранс повернулась и пошла прочь… Жозеф подождал немного, пока она не отойдет на некоторое расстояние, а потом окликнул ее, принимая беспечную позу:

– Эй, дружочек, так ты не сказала: что нового в Армуазе?..

Девушка остановилась:

– Филипп Готье вернулся.

– Право? Бывший драгун? Красавец унтер-офицер драгунского полка?

Флоранс обернулась и, покачав головой, заметила:

– О, брат Денизы уже не таков, как вы думаете.

– Да ну!.. Перевелся в другой полк? Получил повышение в чине?

– Он поручик жандармов, которые квартируют в Мерикуре.

– Тем лучше. Я рад. Мы старые товарищи…

И, принимая совершенно равнодушный вид, хитрец прибавил рассеянно:

– Так он приехал сюда не только затем, чтобы повидаться с сестрой?

– Нет, не только, — серьезно ответила Флоранс, — его прислали сюда власти, чтобы он помог им отыскать, обличить и наказать виновников совершающихся в округе преступлений.

И, не повышая голоса, но пророческим тоном девушка продолжила:

– Пусть поберегутся те, кто совершил или намереваются совершить какое-либо злодеяние.

Жозеф Арну присоединился к Франциску, Себастьяну и Марианне, которые под покровом тьмы тихонько приблизились к старшему брату и не упустили ни малейшей подробности этой сцены. Агнесса Шассар по-прежнему не покидала своего места. Когда ее отпрыски вернулись за стол, опять расположившись вокруг нее, но на этот раз уже не испытывая желания продолжать трапезу, Жозеф задал всем единственный вопрос:

– Ну, поняли вы?

Но его братья и сестра сидели, погрузившись в свои мысли. Мозг близнецов был неповоротлив и работал медленно, брови были нахмурены, а взгляды устремились на скатерть, которую Марианна в бешенстве рвала острием хорошо заточенного ножа. Жозеф продолжил не без некоторой доли иронии:

– Дело, однако, нехитрое. Флоранс знает то, чего ей знать не следует. Это она укрыла мальчишку, она спустила его из окна своими руками, унесла его из дома через сарай, отперев заветную дверь, которую Марианна замкнула так тщательно старым ключом, потерянным целых полгода назад. Вчера мне удалось отыскать его в кармане платья Флоранс, пока она спала… Правило, дети мои, таково: то, что обронено, не для всего мира потеряно.

– Негодная! — прошипела Марианна.

– Впрочем, спасибо матери, которая заметила, что любопытная сует свой нос куда не следует.

Вдова кивнула своему старшему сыну, и он продолжил:

– Чтобы удостовериться в справедливости своих подозрений, я и устроил это испытание. Не могли же вы вообразить, чтобы я надумал усесться здесь ради удовольствия поужинать на свежем воздухе! Испытание удалось на славу. Вы были свидетелями, что малютка с ужасом отказалась пройти и сесть за стол в нашем обществе.

И, поскольку присутствующие с изумлением воззрились на Жозефа, он задал им очередной вопрос:

– Вы не догадываетесь, мои крошки?.. А что тут у нас такое… здесь, в огороде… под этим вот столом?

Марианна и близнецы в недоумении повторяли друг за другом:

– Здесь? В огороде? Под этим столом?

Жозеф помолчал и потом, подмигнув, сказал:

– Вот вы, перессорившись, распеваете громче чем нужно, а между тем тут отдыхают наши клиенты, с которыми мы свели счеты…

Себастьян, Франциск и Марианна разом вскочили, вздрогнув от страха… Их брат благодушно рассмеялся.

– Вот, — сказал он спокойно, — и малютка сделала то же… Она испугалась, бедный ребенок… Она боялась увидеть, что мертвые вдруг выйдут из-под земли, где она стоит…

Троица отошла от стола с тревогой в глазах. Жозеф смотрел на них с состраданием.

– Дети ее возраста еще имеют право верить в привидения… но мы, взрослые, знаем, что из земли может выйти одна только спаржа… Ну, возвращайтесь на свои места, разговор еще не окончен.

Жозеф в задумчивости осушил свой стакан, наполненный до краев, и продолжил, обращаясь к компании:

– Флоранс держит нас в кулаке, это понятно. Впервые в жизни она сказала: «Я не хочу». Я даже уловил угрозу в ее голосе… Филипп Готье, которого прислали в эти края специально ради нас, у нее под рукой. Вы слышали, каким тоном, вы видели, с каким выражением лица она кинула это предостережение!.. Вывод: мы сейчас должны думать не о деньгах и не о женщинах, а о спасении наших голов, которые, как мне кажется, очень непрочно держатся у нас на шеях.

– Флоранс выдаст нас, — заключил Себастьян.

– Да, — прошептала Марианна, — если ей не укоротить язык.

Жозеф послал ей воздушный поцелуй.

– Ты мужчина, дочь моя, но не будем шутить серьезными вещами. Избавиться от Флоранс гораздо труднее, чем укокошить проезжего, который появляется у нас ночью, никем не замеченный, чтобы утром отправиться дальше.

– Значит, мы погибли! — вскрикнул Себастьян. — И нам остается только бегство!

Жозеф с невозмутимой улыбкой на лице методично набивал трубку табаком из рога, оправленного жестью.

– Черт возьми, как вы далеко замахиваетесь! — усмехнулся он. — Но сообразите же, глупые головы: бежать значит поднять всех на ноги, уличить себя в преступлениях, то есть самим запрячь колесницу, в которой возят к эшафоту…

– Что же нам делать? — спросили союзники, падая духом.

– Слушайтесь брата, — сказала холодно мать. — Жозеф — малый умный. Я уверена, он уже знает, как выручить семью.

– И вы не ошиблись, матушка. Я того мнения, что с топором не стоит бросать и топорища, если его крепко держат в твердой руке. Подождем же развития событий. Повернемся к опасности лицом — благо мы знаем, откуда она нам угрожает.

Никто не протестовал; Франциск и Себастьян, несмотря на все их усилия, не могли побороть невольный ужас. Оратор высек огонь, раскурил свою трубку и прикрыл ее крышкой, висевшей на медной цепочке.

– Опасаться никогда не лишне, — продолжал он, — если страх не мешает вам действовать. — И, поставив локти на стол, заговорил: — Следите же внимательно за ходом моих рассуждений.

XVI

Хитроумный план Жозефа

Головы всех присутствующих поникли, за исключением старухи вдовы. Вероятно, она уже знала, что сейчас будет сказано.

Жозеф начал:

– Итак, Флоранс могла помочь мальчишке выбраться через конюшню на улицу. В этом случае я совершенно уверен, что он не мог уйти далеко. Ребенок не знал местности, ночь была необыкновенно темной, река в двух шагах… Если он имел несчастье угодить в нее, то течением его унесло в Мозель, а оттуда в Рейн, и труп его теперь уже где-то по ту сторону Меца… Допустим теперь, что Флоранс спрятала его где-нибудь или препоручила заботу о мальчишке кому-то другому… Но кому же? — спрашиваю я вас. Наверняка кому-нибудь по соседству. Она не могла увести его далеко, потому что поторопилась вернуться в дом и улечься в постель и притворилась спящей, когда я пришел взглянуть на нее после дела… Но если бы мальчишка находился где-нибудь по соседству, то его непременно обнаружили бы, разговоров было бы не счесть; мировой судья Тувенель, эта старая хитрая обезьяна, сделал бы все, лишь бы узнать, кто этот ребенок и почему он оказался один в чужом краю. Мальчик же не немой… правосудие дало бы знать… И что же? Ничего подобного не случилось. Незнакомого ребенка никто не видел. Черт возьми! Виттель не Париж, и найденыша тут не скроешь!..

Тот, кого мы ищем, прячется также и не у Денизы Готье. Каким образом Флоранс могла бы выкроить время и унести его в замок Армуаз? Она улеглась раньше нас. Наконец, я разговорил Жервезу. Вот уже восемь дней ни одна душа не появлялась в павильоне сторожа. Но там, по-видимому, ожидали кого-то, кажется, поручика Филиппа Готье. Нам ведь сообщили, что сегодня вечером он прибыл в родное гнездо.

Вот уже восемь дней я слежу за Флоранс. Все эти дни она не выходила из дома и ни разу не навестила свою подругу. По моему совету мать намеренно послала ее туда сегодня. Нужно, чтобы Флоранс была уверена, что мы ее ни в чем не подозреваем, а дальше посмотрим, как нам быть. Вырвать тайну никогда не поздно. Что же касается того, чтобы нас выдать, то твердо могу сказать: Флоранс этого никогда не сделает. Если бы она собиралась так поступить, то сюда уже давным-давно заявились бы жандармы. Она нас не жалует, но не захочет увидеть свою семью на эшафоте. Эта девушка имеет свои представления о чести и очень религиозна. Она будет молчать, в этом я уверен. Со временем мы навсегда заручимся ее молчанием. Мало ли что с человеком может случиться — то болезнь вдруг внезапно навалится, а то и несчастный случай произойти может… всякое бывает… Сестра крепким здоровьем не отличается. Я думаю, что следует серьезно заняться ее лечением…

– Я возьму на себя приготовление лекарств для бедняжки, — сказала Марианна, многозначительно подмигнув.

На лицах сотрапезников уже не было выражения ужаса — оно сменилось не менее сильным удивлением, которое публика обычно испытывает при виде необыкновенно ловкого фокуса. Все прекрасно поняли намеки старшего Арну. Жозеф тем временем продолжал:

– Повторяю вам, будем ждать. Осень уносит с собой много молодых… Меня беспокоят не Флоранс и не исчезновение мальчишки, а…

– Что же? — с любопытством спросили все.

– Возвращение Филиппа Готье.

Старший Арну хитро посмотрел на своих младших братьев:

– Во-первых, я думаю, что его присутствие может сильно помешать исполнению ваших планов относительно Денизы. Мне же он вовсе не мешает. На что я надеюсь? Обзавестись хорошенькой хозяйкой для своего дома…

– Но ты еще ее не заполучил! — проворчал Франциск.

– Будем живы — посмотрим, — философски заметил Себастьян.

– Нечего тут смотреть, — возразил Жозеф. — Вы оба парни неглупые. Я убежден, что мы сговоримся… Теперь же займемся безотлагательными делами. Время не терпит… Филипп недаром сюда приехал. В почтовой гостинице, в Шарме, — где я подслушивал их разговор, притворившись спящим, — поручик завязал знакомство с маркизом, и оба они изливались в выражениях искренней симпатии друг к другу и истинной дружбы… Все Готье всегда были безоговорочно преданы своим господам. Филипп захочет узнать, что стало с сыном его старого господина, и если он нападет на след — горе нам! Он напрямик пойдет к цели, как кабан в лесу. Если он набросится на нас — нам несдобровать!

– Чтобы завалить кабана, достаточно одного ружейного выстрела, — заметила почтенная вдова.

– Я уже думал об этом, матушка. Но ружье при выстреле производит много шума. К тому же мне жандарм нужен живым, чтобы просить у него руки его сестры…

Себастьян и Франциск ударили кулаками по столу.

– Что делать! — воскликнул Жозеф. — Это моя мечта! Не может же замок оставаться без хозяйки…

И, вытряхнув из трубки пепел, он продолжил:

– Затем, поразмыслив, я пришел к следующему заключению: жандармский поручик — добрый малый и достаточно ловок и смышлен, чтобы с успехом довести до конца свое предприятие. Значит, наша задача состоит в том, чтобы усыпить его подозрительность, прежде чем он начнет свой поход. Положитесь на меня, я беру это на себя.

– Ты один этим займешься? — поинтересовалась Марианна.

– Да, один. Вы только будете меня стеснять. Ну что, решено?

Девушка взглянула на мать и своих младших братьев, после чего заявила:

– Мы согласимся, если ты объяснишь нам, что именно задумал. Если ты оступишься, отвечать будем и мы, следовательно, мы имеем право знать, на что ты рассчитываешь.

– Разумеется, — подтвердили близнецы.

Агнесса Шассар одобрительно кивнула головой.

– Дети правы, — сказала она.

Жозеф Арну положил трубку на стол.

– Ну, придвигайтесь же к столу, — начал он, — чтобы лучше услышать то, что я вам собираюсь сказать.

Все пододвинулись ближе и устремили взгляды на Жозефа. Объяснение длилось с четверть часа. Оратор закончил свою речь следующей фразой:

– Когда я за что-нибудь берусь, то не хочу, чтобы мои труды пропали даром. Я отвечаю за успех своего предприятия. После этого каждый займется своими делами. Я прежде всего начну хлопотать о своей свадьбе…

– И о разделе состояния, не правда ли?

– И о разделе также. Ну же, говорите «да», и кончено, — обратился Жозеф к матери. — Доброе слово не так трудно сказать.

Старуха сделала какой-то неопределенный жест и, поднимаясь со стула, проговорила:

– Уже поздно. Пойдемте.

Марианна с младшими братьями пошла вперед.

– Проклятая колдунья не захотела ничего обещать, — прошептала девушка близнецам. — Будем хорошенько за ней присматривать.

– Когда же мы узнаем, где спрятаны деньги…

– Разделим на троих, — решил Себастьян.

– Да, на троих, — подтвердила сестра. — Наш брат Жозеф слишком алчен. Следует преподнести ему сюрприз.

И каждый подумал про себя: «Нет уж, все достанется мне одному, вот только от остальных избавлюсь».

Старший Арну со своей стороны размышлял, набивая трубку: «Главное — узнать, где спрятан клад…» Он высек огонь, трут начал тлеть. «И подумать только, — рассуждал он, размахивая трутом, чтобы тот лучше разгорелся, — подумать, ведь достаточно одной маленькой искры, которую я сейчас высек, чтобы сжечь дотла эту лачугу со всем, что в ней есть…»

Агнесса Шассар шла последней и, хмурясь, бормотала про себя:

– Я их всех проведу. Никогда, никогда они не узнают… скорее сердце у меня вырвут…

Старуха замолчала. Что-то вроде улыбки мелькнуло на ее бесцветных губах.

– Лекарство для Флоранс… а это идея!.. Но отчего же не подсолить и суп для всех?

XVII

Признание

А в это время в павильоне лесничего Филипп Готье уселся возле стола, на котором лежал конверт от маркиза дез Армуаза. Лампа ярко освещала его хмурое лицо; казалось, все шло своим чередом, но душу бравого жандарма теснило некое предчувствие, которое посещает иногда даже самых здравомыслящих людей. Это было словно предвестие какого-то большого горя.

Он уже говорил раньше, что боится вскрывать письмо, доставленное мэтром Антуаном Ренодо. Неизвестность пугала бывалого вояку. Наконец, он решился и сломал печать, а затем посмотрел на сестру. Молодая женщина стояла по другую сторону стола и ждала, бледная, как лист бумаги, который ее брат держал в своих дрожащих руках.

Поручик быстро пробежал взглядом первые строки послания. Затем вскрикнул и покачнулся на стуле. Дениза хотела было броситься к нему, но брат остановил ее повелительным жестом. Филипп провел рукой по глазам и, наклонившись над письмом, полностью погрузился в чтение.

Филипп внимательно вчитывался в написанное, обдумывая каждое слово и предложение, и на лице его отражались по очереди чувства сомнения, ярости и ужаса. Дочитав письмо до конца, он вскочил с места и сделал два шага к сестре. Затем протянул ей письмо и резко спросил:

– Это правда?

Дениза опустила голову.

– Правда ли это? Правда ли? — повторял брат все громче.

Молодой женщине нечего было ответить, и это молчание оказалось красноречивее любых слов. Из бледного лицо жандарма сделалось багровым. Глаза его блеснули мрачным огнем… рука вознеслась над виновной, и из груди страдальца вырвалось одно только слово:

– Несчастная!

Дениза, безмолвная, рухнула на колени перед разъяренным братом. Но рука Филиппа медленно опустилась. Ноги его дрогнули, и, пятясь, он дошел до стула, на который тяжело опустился.

– Sacrodieux! — пробормотал он. — Я предпочел бы получить двенадцать французских пуль в грудь, чем это страдание. — И голосом, полным отчаяния, добавил: — Маркиз дез Армуаз, вы спасли мне жизнь. Я пожалел и оставил в живых вашу любовницу. Теперь мы квиты.

Наступило гробовое молчание. Дениза рыдала, тогда как ее брат рвал на себе волосы.

– Итак, этот эмигрант был твоим любовником?

– Брат, он обещал стать моим мужем!

Филипп схватил письмо со стола:

– Да, я знаю, он говорит об этом в письме, в котором сознается в своем преступлении…

Дениза подняла голову.

– Тот, кого я любила, не мог лгать, — произнесла она сквозь слезы. — К тому же кто заставлял его обещать мне вернуться? Кто принуждал сознаться?..

Последовало минутное молчание, затем Филипп проговорил, словно обращаясь сам к себе:

– Разумеется, тот, кто рисковал своей жизнью ради такого ничтожного существа, как я, не может быть клятвопреступником и негодяем… Хорошо, я верю, что маркиз дез Армуаз вернулся сюда, чтобы исправить совершенное зло… но к какому теперь средству прибегнуть, чтобы данное им обещание было исполнено?.. Он исчез, а позор остается при нас…

И в отчаянии достойный гражданин воскликнул:

– О! И как отец не убил тебя!

– Отец ничего не знал, он умер, благословляя меня.

Филипп облегченно вздохнул.

– Встань, — сказал он.

Несчастная попыталась подняться, но слезы душили ее, и ноги не хотели повиноваться. Филипп, не глядя на сестру, протянул ей руку, которую бедная страдалица схватила и, несмотря на попытки брата освободиться, покрыла поцелуями и омочила горячими слезами. Поручик почувствовал, что сердце его забилось сильнее и на глазах показались слезы.

– Брат мой! О, брат, — вскрикнула Дениза, — неужели ты никогда мне не простишь?!

Опять последовало молчание, которое Филипп нарушил словами:

– Встань же, встань. Твои слезы терзают мне душу.

Девушка молча повиновалась. Усадив сестру, мужчина проговорил:

– Я слишком люблю тебя, чтобы найти силы для наказания… Но, чтобы простить, я должен узнать то, что может послужить тебе оправданием. Я прочел признание виновного, теперь мне необходимо услышать признание его соучастницы. Говори же, — произнес он почти торжественно, — тебя слушает не судья, но брат. Расскажи мне подробности, назови мне причины, которые могут позволить тебе рассчитывать на мою любовь и на уважение честных людей.

И Дениза начала свое повествование об этом извечном союзе юности и любви, развязка которого во все времена одинакова. Она упомянула и о рождении ребенка, плода любви двух юных существ, разлученных изгнанием.

Не прерывавший до сих пор рассказа сестры, Филипп спросил:

– А что дитя?

– Дитя…

– Я надеюсь, что Господь Бог был милосерден и ты лишилась его?..

– Лишилась?!

– Ты достаточно была наказана, ведь ребенок же не остался в живых, не правда ли?

Молодая женщина с удивлением взглянула на брата.

– Не остался в живых?.. Мой ребенок? Я не понимаю…

– Ну да, ты удивляешься, что я так говорю, — продолжал Филипп. — Ты не можешь понять, почему я был бы доволен смерти этого невинного существа, единственная вина которого состоит в том, что оно явилось на свет бесправным… Подумай же: это дитя есть живое напоминание о вине, которую люди не прощают… Его колыбель ты еще могла скрыть в каком-нибудь уединенном месте, но, когда это дитя вырастет, оно захочет узнать, где его мать, найти ее, потребовать от нее отчета и объяснения истории своего появления на свет… Тогда страшный позор покроет нашу семью и память нашего почтенного отца; этот позор будет преследовать нас до конца наших дней. Какой скандал разразится в Виттеле! В Армуазе! Везде! Если бы произошло что-нибудь подобное, я бы сорвал с себя эполеты, подал в отставку, оставил бы родину и уехал туда, где идут кровопролитные сражения и где легко встретить смерть.

Дениза слушала брата не перебивая. Она даже не шелохнулась, но, когда Филипп замолк, она поднялась, подошла к окну и, вынув из кармана одно из писем, которые вечером читала вместе с Флоранс и конверт которого, исписанный крупными неровными буквами, носил штемпель Валенкура, разорвала его на мелкие кусочки и бросила на ветер.

– Что это? — спросил ее брат.

– Ничего, просто ненужная записка.

И, подойдя к брату, она обвила его шею руками, проговорив:

– Будь спокоен, Филипп, ты можешь ходить с высоко поднятой головой. Сына моего больше нет, и память нашего покойного отца не будет омрачена.

Готье вздохнул.

– Лучше пусть станет больше одним ангелом на Небе, — проговорил он, — нежели одним человеком без имени на земле.

Взяв письмо маркиза, он медленно сжег его и бросил в камин.

– Это твое богатство горит, моя бедная Дениза.

– Мое богатство?

– Маркиз дез Армуаз этой бумагой объявлял тебя единственной наследницей всего своего состояния!

Молодая женщина не обратила никакого внимания на слова брата, который тем временем продолжал:

– Такое распоряжение немедленно возбудит различные толки, и от одного предположения к другому… Лучше останемся бедны, чтобы сохранить уважение к себе наших земляков… Отныне твоя тайна в наших руках.

Дениза, как утопающий, хватающийся за соломинку, осторожно спросила:

– Однако… что если Гастон вернется?

Филипп печально опустил голову.

– Будь мужественна, моя Дениза, — сказал он. — Ты дочь и сестра солдата. Маркиз не вернется.

– Но почему же, бог мой?

– Потому что здешняя местность наполнена грабителями и убийцами, разбойниками, которых я так неутомимо преследовал. Видимо, они снова решили заявить о себе… Потому, наконец, что между Шармом и Виттелем всего двенадцать лье и проехать их можно меньше чем за семь дней.

Эти слова окончательно сразили бедную женщину. Брат продолжал:

– Маркиз написал мне так: «Если ваша сестра или вы не увидите меня до получения этого письма от хозяина почтовой гостиницы, которому я его поручаю, значит, я погиб по дороге». А я его знаю и не могу усомниться ни на минуту, что если он не приехал в Амбуаз раньше меня, то с ним случилось несчастье, которое он предвидел…

– Брат мой!

– И несчастье это принесли нож или пуля одного из разбойников, которым до сих пор удается ускользать из рук правосудия…

– Вы думаете?..

– Я уверен: маркиз Гастон умерщвлен. Где и кем? Вот чего я не знаю, но открою, даже если мне придется для этого лечь костьми!..

И шепотом он прибавил:

– Впрочем, все же есть некоторые следы… по ним я доберусь до берлоги, где затаились эти хищные звери…

– О! Мой сон! Мой сон!.. — едва слышно воскликнула молодая женщина: перед ее глазами промелькнуло страшное видение, о котором она рассказывала Флоранс.

– Да, я отыщу убийц с помощью Бернекура, следователя из Эпиналя… — продолжал рассуждать Филипп. — Он ловкий сыщик!

– Ах! — только и вздохнула Дениза.

– Не в первый раз Господь Бог рукой невинного младенца обнаруживает и карает преступление… Нужно только, чтобы к этому агнцу со здоровьем вернулся и рассудок…

– Простите меня, — произнесла бедняжка. — Моя бедная голова так болит, что я не понимаю…

– Еще бы! Я верю, дитя мое, что ты не понимаешь!.. Я сам себе могу объяснить происходящее пока лишь наполовину… Но если обещано молчание…

Дениза машинально повторила:

– Молчание?

– От этого зависит успех моего дела. Я, быть может, и так уже слишком много выболтал. Не зря же говорят, что у этих мошенников уши везде. Достаточно будет сказать тебе, что когда там — в суде — задавались вопросом, где спрятать ребенка, чтобы со временем можно было использовать его показания, то я предложил гражданину Бернекуру этот дом и тебя. Он согласился, и как только можно будет перевезти бедного больного малыша… Но sacrodieux! Вот уже и заря занимается!.. Мы проболтали всю ночь! — Филипп нахмурил брови, подкрутил усы и проворчал: — Зато я многое узнал…

Рассвет действительно уже золотил верхушки деревьев обширного парка. Вдали просыпалась деревня Армуаз. Петухи распевали в курятниках, быки и коровы мычали в хлевах…

Филипп продолжал, исполненный нежной заботливости:

– Ты, должно быть, совсем разбита, дитя мое… Эти воспоминания, эти волнения, бессонная ночь… Иди отдохни хоть немного…

– А вы, брат? — осторожно спросила молодая женщина.

– О! Я и усталость — соседи по постели с тех пор, как на мне оказалась эта сбруя… Пойду-ка я в парк, выкурю трубочку и искупаю свои мысли в росе этого раннего утра, а потом отправлюсь на поиски.

Поручик с нежностью обнял сестру и произнес торжественным голосом:

– Будь спокойна, моя Дениза, я отомщу за Гастона. Злодеи, из-за которых ты стала вдовой, не успев побыть супругой, должны теперь смотреть в оба. Пусть я лишусь своего имени, чина, своей чести и жизни, если эта железная рука не ухватит их за шиворот и не кинет под секиру палача!

Эта завершающая часть их беседы имела если не свидетеля, то жадного слушателя, о присутствии которого не подозревали ни брат, ни сестра, потрясенные каждый по-своему грустным событием. Когда ефрейтор Жолибуа и Антуан Ренодо покинули павильон, из окружавших его зарослей показался мужчина. Скрытый тенью здания, он пробирался вдоль стен, шагая по мягкой траве со всей осторожностью человека, привычного к подобного рода вылазкам.

Достигнув окна, которое по-прежнему оставалось распахнутым, таинственный незнакомец улегся ничком на землю, тихо подполз под самое окно и протиснулся за плющ, покрывавший живым щитом весь фасад дома. Укрывшись в этом тайнике, он мог слышать каждое слово из разговора, происходившего в комнате. Когда Дениза Готье подошла к окну, чтобы выбросить разорванное в клочки письмо известного нам содержания, невидимый слушатель замер, затаив дыхание, и по ее уходе вытянул руку, заботливо подбирая те кусочки, которые упали достаточно близко, чтобы он мог их собрать, не двигаясь с места. Затем, при первых проблесках рассвета, он все так же ползком отступил на свою старую позицию…

В стене, окружавшей парк, неподалеку от павильона находилась калитка, выходившая в поле. Ключ повернулся в замке, калитка открылась и пропустила какого-то нищего. Его лицо было скрыто высоким воротником кафтана в заплатах, над которым нависали поля соломенной шляпы. Этого бродягу мы уже видели на скамье под окном почтовой гостиницы в Шарме…

Он быстро осмотрелся, приподнял полы кафтана и пустился бежать что есть духу в направлении Виттеля…

XVIII

Враги лицом к лицу

Около девяти часов утра того же дня, зарю которого мы встретили в павильоне, мировой судья местечка Виттель, гражданин Тувенель, разговаривал с кем-то в своем кабинете, когда ему доложили о Филиппе Готье. Одинаково спокойные лицо и манеры последнего ничем не выдавали того, что происходило в его душе. Изумление и горе были, казалось, несвойственны солдатам той эпохи, знаменитой дальними экспедициями, необыкновенными приключениями и легендарными боевыми подвигами.

Ранним утром Филипп устроил у мельника Обри длительное совещание с Антуаном Ренодо, в результате которого почтенный трактирщик немедленно отправился в Эпиналь на тележке, предоставленной хозяином мельницы. Он ехал туда, чтобы уведомить господина Бернекура о проезде через Шарм Гастона дез Армуаза, о том, что в Виттеле он не показывался, что выехал из Шарма на почтовой лошади, с обозначением точного времени отъезда маркиза и приме´т предоставленного коня, и, наконец, сообщить, что сам он в точности исполнил возложенное на него поручение к жандармскому офицеру. Мэтр Ренодо должен был прибавить, что поскольку эмигрант нигде в округе так и не объявился, то он передал вверенные ему бумаги лицу, на чье имя они были адресованы.

Кроме того, поручик приказал ефрейтору Жолибуа в полдень явиться к дому мирового судьи вместе с их лошадьми, и, решив не будить свою бедную сестру, вышел из дома, горя нетерпением узнать, что стало с Гастоном, и найти тех подлых убийц, жертвой которых несчастный, по всей вероятности, и оказался.

Чтобы начать расследование, поручику Готье было необходимо сообщить мировому судье Тувенелю об этом новом злодействе, которое совершилось в его округе. Тут следует заметить, что мировые судьи в то время обладал гораздо большей властью, чем та, которой они пользуются сейчас. По своей значимости они приравнивались к судьям уголовных судов.

Гражданин Тувенель был добродушным толстяком. За его внешней веселостью и шумливой манерой поведения скрывались глубокая наблюдательность, практический ум и деятельный, сильный характер. Уроженец этого края, где его предки уже больше столетия занимали общественные должности, он давно был знаком с семейством Филиппа.

Он встретил бравого жандармского поручика изъявлениями самой искренней радости и горячими поздравлениями с заслуженным повышением. И, завершая эти дружеские излияния, судья сказал Готье, сопровождая слова рукопожатием:

– Вы отобедаете с нами, не так ли, поручик? Мы должны осушить бутылку вина за ваше счастливое возвращение и за ваши эполеты, заработанные в боях. Мы выпьем за все: за память о вашем добром отце, за здоровье прекрасной Денизы Готье, за ваши прошлые подвиги, за будущие успехи, потому что, надеюсь, с вашей помощью мы избавим этот край от хитрых мерзавцев, которые уже несколько лет не дают нам покоя — ни мне, ни вашим предшественникам, ни мерикурскому и эпинальскому судьям, ни даже судебной палате в Нанси…

И, не дожидаясь ответа, Тувенель воскликнул:

– Доминик! Эй, Доминик!..

На призыв явился мальчик, одетый то ли по-городскому, то ли как селянин.

– Доминик, предупредите хозяйку, что гражданин Филипп Готье благосклонно принял наше приглашение и готов присоединиться к нам за обедом. Пусть поставят на стол еще один прибор и достанут лучшие вина. Надо отпраздновать возвращение достойного сына нашего края!

В Лотарингии обедают в полдень, это исстари вошло в обычай края. Судья увлеченно продолжал, обращаясь к Филиппу:

– Милый друг, ведь вы сегодня особенно кстати. У нас на плите томится великолепнейший суп со свежайшей зеленью из моего огорода, крутоны, поджаренные в домашнем масле, бульи[12] из филе с различными добавками, дополняющими вкус блюда: горчицей, анчоусами, корнишонами и прочей пикантной мелочью… Прибавим к этому фаршированную курицу, хорошую рыбу и несколько видов сладостей, приготовленных моей кухаркой-волшебницей! Забыл еще раки из Масье… И какие волшебные раки! И все это мы будем запивать шамбертеном, который господин Шуазель называл молоком своей старости.

Перечисляя с видимым наслаждением отборные кушанья своему собеседнику, судья не смотрел на последнего, а искоса наблюдал за крестьянином, который вошел в его кабинет чуть раньше, чем поручик.

Филипп, входя к мировому судье, не заметил этого посетителя. Впрочем, когда они обменивались приветствиями, тот отступил в угол кабинета и, прислонившись к стене, со шляпой под мышкой, без сомнения, ждал удобной минуты, чтобы проститься, не беспокоя двух собеседников. Можно было бы сказать, что Тувенель пытался определить по лицу посетителя, какое впечатление произвело на него появление жандарма. Но тот всем своим видом выказывал полное равнодушие к персоне Готье.

Это был мужчина среднего возраста, плотный, здоровый и одетый как зажиточный фермер. Более добродушную и слабохарактерную физиономию едва ли возможно было встретить.

– Извините, гражданин судья, — заговорил он минуту спустя, — но меня ждут дома, и если я нужен вам только затем, чтобы подписаться под бумагой…

– Да, я должен прочесть данные вами показания, а вы — поставить свою подпись… — И судья повернулся к Филиппу: — Вы позволите, не так ли? Дело важное и безотлагательное. Новое преступление этих разбойников, о которых мы только что разговаривали…

– Именно по этому поводу я и явился к вам с визитом, — серьезно проговорил Филипп.

– Хорошо, мы с вами потолкуем за трапезой, — сказал Тувенель и добавил с комическим негодованием: — Будет забавно, если эти мерзавцы еще и помешают честным людям вовремя подкрепиться! Зато, когда они наконец окажутся в наших руках, с каким удовольствием мы доставим этих злодеев к гильотине!

После этих слов взгляд его маленьких хитрых глаз остановился, как бы случайно, на фермере, так и не изменившем до сих пор своей позы. Тот потирал подбородок с заспанным видом.

– Дело не терпит отлагательства… Я и без того промедлил… — произнес Филипп с оттенком досады в голосе.

– Промедлили?.. Позвольте, вы когда вернулись?..

– Я приехал в Армуаз вчера вечером…

– И сегодня с утра уже за работой, не успели и передохнуть с дороги?!. Позвольте вас душевно поздравить!.. Вы, как я вижу, шутить не охотник!..

– Я с неделю отдыхал в Эпинале… — Филипп достал из кармана бумагу: — Я виделся там с гражданином прокурором и получил, для передачи вам, вот эти инструкции, с которыми обязан просить вас немедленно ознакомиться…

– Весьма охотно.

Судья распечатал конверт и, пробежав глазами полученную бумагу, весело сказал:

– Прекрасно, в силу той власти, которой вас наделяют эти документы, вы становитесь почти моим командиром. Итак, приказывайте, мой милый Готье, приказывайте. Я горд и счастлив служить под вашим начальством.

Потом, указав на крестьянина, по-прежнему неподвижно стоявшего все в том же углу, он добавил:

– Только позвольте мне отпустить этого честного малого и покончить с вопросом о бедном маркизе дез Армуазе…

Филипп вздрогнул, услышав это имя:

– О маркизе дез Армуазе?..

– О молодом маркизе Гастоне, который эмигрировал в Германию вместе с отцом и, как оказалось, недавно вернулся во Францию… себе на беду…

– Вам что-нибудь известно о маркизе?..

– Увы! Не больше того, что несчастного юношу видели в начале прошедшей недели…

– В Шарме, в почтовой гостинице? Не так ли?

– Именно в Шарме, в гостинице при почтовой станции. Но поскольку он больше нигде не появлялся…

– То очевидно, что произошло какое-то преступление. Итак, гражданин Тувенель, я именно затем и пришел, чтобы сообщить вам об этом странном исчезновении и донести на, вероятно, совершенное преступление.

– Возможно ли это?

– Я узнал об этом вчера вечером, у сестры моей, в Армуазе.

– А я только сегодня утром подготовил донесение моему непосредственному начальнику, гражданину Помье в Мерикуре, который сам немедленно сообщит обо всем в Эпиналь.

Филипп выразил свое удовлетворение.

– Вот это славно! — воскликнул он. — И поскольку вы уже приступили к расследованию, о чем я и пришел вас просить, то и мне, значит, можно начать поиски.

Потом, ударив себя ладонью по лбу, он спросил:

– Но кто же, черт возьми, мог сообщить вам о деле?..

– Как кто? Люди, которых наш эмигрант предупредил о своем возвращении, которые тщетно ждали его и видя, что он все не появляется, конечно, встревожились, стали узнавать, искать, обегали округу, совались туда-сюда и, наконец, убедившись в бесполезности поисков, обратились со своими подозрениями к правосудию.

– И эти люди?..

– Вдова и дети покупателя замка Армуаз, его нынешние владельцы, которые вступили в переговоры с молодым маркизом о перепродаже ему отцовского достояния…

– Их имя?

Судья хотел уже ответить, когда второй посетитель приблизился к ним и, прикоснувшись к руке офицера, проговорил:

– Черт возьми! Это вовсе не тайна. Их имя — имя отца моего, Жака-Батиста Арну, умершего хозяина виттельской гостиницы под названием «Кок-ан-Пат». Дело Жака Арну продолжает его семейство: моя мать, мои братья, сестры и я.

Филипп не был сыщиком по призванию… И лицо старшего сына Агнессы Шассар… по крайней мере то выражение, которое оно приняло для этого случая, дышало такой непроницаемой невинностью, что о него разбилось бы любое подозрение.

Однако при виде его в душе достойного лотарингца инстинктивно зародились странные чувства отвращения и недоверия… Что, если хозяева «Кок-ан-Пат» имели какое-то отношение к смерти Гастона?.. Храбрый солдат не мог скрыть своих ощущений. Выражение лица и голос его стали суровы, когда он спросил у крестьянина:

– Так это вы купили замок и земли наших господ?

Такое очевидно враждебное обращение тем не менее не нашло отклика в неподвижных тусклых глазах Жозефа Арну.

– Мы или кто-то другой — какая разница, если они продавались? — ответил он спокойно и, взглянув в лицо офицера, прибавил: — Я полагал, что вам должно быть это известно, гражданин Готье, ведь ваши покойный отец и сестра наверняка говорили вам, что эта покупка не принесла никому вреда.

Этот хитрый ответ напомнил поручику об услуге, оказанной сторожу и его дочери покойным трактирщиком и его наследниками.

– Правда, — произнес он не без смущения, — со вчерашнего вечера столько событий произошло, столько всего свалилось на мою голову, что я совсем не подумал об этом; а я ведь обязан вашей семье тем обстоятельством, что застал сестру мою в доме, где мы родились, где жила наша мать и где скончался мой отец…

Крестьянин пожал плечами:

– Благодарить меня не за что. Люди созданы для того, чтобы друг другу помогать. Покойный лесничий и его дочь любили свой павильон и остались в нем жить; это не сделало нас ни беднее, ни богаче. Лесничий всегда имел репутацию честнейшего человека, а девица просто святая. Наша Флоранс, которую она воспитала как свое родное дитя, называет ее своей милой матушкой, и я нередко думал, что только один принц достоин иметь такую супругу… А теперь, если вы полагаете, что хоть сколько-нибудь обязаны нам, пожмите мне руку — и будем в расчете.

Филипп Готье в высшей степени чтил память о добром отце и любил сестру всей душой. Искренний и почтительный отзыв трактирщика об этих двух дорогих его сердцу существах глубоко его тронул… Натуры пылкие и великодушные подвержены переменам быстрым и неожиданным… Предубеждения поручика почти испарились… Он уже упрекал себя, что мог заподозрить Жозефа Арну хоть на минуту.

А тот продолжал:

– Бывали времена, когда сидели на школьной скамье и обращались друг к другу на «ты», и какими были приятелями!.. Теперь же, став известным лицом, с отличиями, с чином и со всем, что из этого следует…

Филипп протянул ему руку.

– Вы навсегда останетесь моим товарищем, Жозеф, — сказал он приветливо.

Трактирщик энергично пожал руку поручика:

– Давно бы так! Вот это радость! Ведь не виделись так долго!..

И его неподвижное лицо оживилось прекрасно разыгранным удовлетворением.

– Так вы не узнали меня, когда вошли в эту комнату? — продолжал он с улыбкой. — А я вас сразу узнал… Конечно, сестра нам сообщила, что вы вернулись…

Потом, громко рассмеявшись, Арну продолжил:

– А знаете ли, поручик, по выражению вашего лица, когда вы обратились ко мне, я на минуту подумал, что вы готовы обвинить меня в убийстве маркиза…

Старший сын Агнессы Шассар был достойным наследником своей матери. За пределами кровавой гостиницы он мгновенно преображался. Самый ловкий и прозорливый из сыщиков, расследующий преступления в городах с миллионным населением, никогда бы не угадал, что скрывается под этой личиной — результатом удачного соединения природных способностей с наблюдательностью. В эту минуту, например, его вид, его поза, голос и манеры были так непринужденны и искренни, что офицер жандармского корпуса, далеко не наивный и достаточно опытный, почти покраснел от стыда, поняв, что его переживания так легко разгадали.

– Гражданин Арну, — заметил судья Тувенель, — положительно убежден, что маркиз дез Армуаз умерщвлен.

– И я того же мнения, — кивнул Филипп. — Это необъяснимое исчезновение не может быть результатом несчастного случая… Мы бы установили и как, и где произошел этот случай… Я думаю, что исчезновение маркиза как-то связано со злодействами, которые так часто случаются в этих краях и виновникам которых до сих пор удавалось скрыться от преследований…

Трактирщик сделал угрожающий жест и воскликнул:

– Только попадись они мне!.. Эти мерзавцы, которые разоряют нас!.. По дорогам шаром покати, ни одного путешественника!.. Белье в «Кок-ан-Пат» целыми месяцами не проветривается!.. Прибавьте к этому замок и парк, то есть имение, которое остается на наших руках, не принося ни копейки прибыли и требуя постоянных расходов на содержание!..

Судья подхватил:

– Эти мерзавцы будто бы приостановили на время свои гнусные злодеяния… но вот опять оживились…

– Ну что же, — заявил напрямик Жозеф Арну, — надо их опять усыпить, перерезав им горло. Сдохнет гадина, и яду не будет. Вот мое мнение, гражданин судья. Извините, если я вмешиваюсь в вашу беседу, но — черт возьми! — это и меня касается… Как! Покойный отец покупает Армуаз с единственной целью позднее перепродать его владельцам… не смеет ни сдвинуть ни единого стула в замковых покоях, ни распахать ни одной десятины господского парка. Молодой господин нам пишет. Ладно. Сторговались, сошлись, всё в переписке. Составили купчую — за которую нотариус Грандидье с меня же деньги потянет, а они на полу не валяются. Ждем покупателя, чтобы закончить сделку, а он гибнет в дороге! И их не повесят, этих мерзавцев, из-за которых мы потеряли такой славный барыш?! О нет! Это же совершенно невозможно! К чему же в таком случае судьи, жандармы, все палачи и сам Господь Бог?..

Сила этого коварного разбойника заключалась именно в том, что он умел выказать себя тем, кем он и должен был быть. Мошенник низшего сорта непременно совершил бы ошибку, притворно проливая слезы об участи собственной жертвы. Сын Агнессы Шассар оплакивал «это исчезновение» маркиза дез Армуаза, исходя лишь из интересов хозяев виттельской гостиницы.

Для более успешного изобличения виновников преступлений закон подсказал колеблющемуся сыщику в помощь надежную формулу: ищи, кому это выгодно. Свой пламенной речью Жозеф Арну преподнес дело так, что преступление якобы не только не принесло ему пользы, но даже повредило его интересам. В заключение он произнес, фамильярно хлопнув по плечу офицера жандармского корпуса:

– К счастью, у этого кролика лапы не отморожены. Он подцепит этих разбойников, из-за которых я потерял пятьдесят тысяч франков, и отомстит за сына наших господ.

– Послушайте, Жозеф, — произнес серьезно поручик, — я поклялся отомстить за маркиза Гастона. А если я что-то пообещал, значит, дело можно считать сделанным. Пусть разбойники готовятся к плахе!

Преступник даже не повел бровью.

– Браво, Филипп! — вскрикнул он восторженно. — Если вам потребуется помощь, смело можете на меня рассчитывать, я ваш.

Потом, обращаясь к мировому судье, Арну проговорил:

– Теперь, гражданин Тувенель, не дадите ли вы мне подписаться под вашей бумагой… скоро полдень, и во мне начинает говорить аппетит.

– Можете идти, любезный сосед. Показания ваши будут представлены куда следует. Разумеется, вас позовут повторить их на следствии, к которому скоро приступят, и еще позднее, на очную ставку.

– Поступайте как должно, гражданин Тувенель. Интересы правосудия и справедливости важнее всего… Я только потому и пришел побеседовать с вами…

Поворачиваясь к поручику, крестьянин прибавил:

– А я и не знал, что вы разнюхали дело, Готье…

И, подписав бумаги, которые Тувенель разложил перед ним в определенном порядке, он заключил:

– Я не прощаюсь, не так ли, поручик? Вспомните, что вас с нетерпением ожидают в «Кок-ан-Пат», что там целых три женщины жаждут расцеловать вас в обе щеки и три преданных друга будут счастливы разделить с вами свою скромную трапезу.

С этими словами старший сын Агнессы Шассар поклонился хозяину, дружески распростился с Филиппом Готье и вышел спокойной походкой, сохраняя невозмутимо-простодушный вид.

XIX

В которой мировой судья Тувенель, Готье и Жозеф Арну говорят, каждый в свою очередь

Когда топот его грубых башмаков стих, судья обратился к брату Денизы:

– Поспорим, мой милый Готье, что вы все время думали о том же, что и я…

– О чем, гражданин Тувенель?

– О том, что особа, только что вышедшая отсюда, принадлежит к числу бандитов, которых мы разыскиваем…

– Если уж быть откровенным, то, признаюсь, была минута…

– …Когда вы так подумали. Я тоже, черт побери! Но по здравом размышлении я сказал себе: «Это сущий вздор! Хозяева гостиницы „Кок-ан-Пат“ пользуются отличной репутацией. Они не только не мешали, но и всячески способствовали раскрытию преступлений, так часто происходящих в округе». Как и все другие, их гостиница подверглась самому тщательному обыску, но не было обнаружено ни малейших признаков того, что семейство Арну замешано хоть в каких-нибудь нечистых делах. Наконец, если допустить участие семейства Арну в этом последнем происшествии, то нужно допустить их соучастие и в предшествовавших страшных преступлениях. Но хозяева «Кок-ан-Пат» никогда не были замечены в чрезмерных тратах и кутежах; все их привычки и поступки полностью согласуются с их положением. Жозеф не позволил бы деньгам лежать без применения. Не забывайте, что он сам обратил мое внимание на исчезновение маркиза дез Армуаза. Вы, пожалуй, могли бы возразить на это, что он действовал так специально, чтобы отвести от себя подозрения. На это я вам отвечу, что по роду своей деятельности я не только могу судить о человеке по его словам, но и читаю, как говорится, по лицу… И что же? Я не переставал изучать его, старался проникнуть в душу этого человека, пока он говорил и находился здесь, но уверенность и спокойствие не изменили ему ни на минуту… Вот почему, друг мой Филипп, я отказываюсь от своего прежнего мнения, которое совершенно лишило меня аппетита, и, садясь за стол, постараюсь загладить вину перед гражданином, которого мы так несправедливо обвиняли.

Едва судья успел завершить свою тираду, как в соседней комнате раздался звон шпор, и в притворенную дверь заглянул жандарм Жолибуа.

– Лошади у подъезда, господин поручик, где их караулит маленький слуга господина Тувенеля.

– Хорошо, — сказал офицер, — мы едем. — И, обращаясь к судье, добавил: — Мне кажется, теперь доказано, что маркиз дез Армуаз не доехал до Виттеля. Значит, нападение на него было совершено между Виттелем и Шармом.

– Между Виттелем и Мерикуром, — поправил Тувенель. — Из показаний семейства Арну можно заключить, что он останавливался в Мерикуре, где кормил лошадь…

– Допустим, что между Виттелем и Мерикуром. Теперь, господин судья, обратите внимание на мои слова. Я ведь еще не все вам рассказал…

Господин судья тяжело вздохнул при мысли, что его ожидает на столе вкуснейший суп.

– Говорите же. Я слушаю, хотя крайне сожалею, что не могу в это же время удовлетворить своего аппетита…

Поручик опустился на стул напротив судьи. Беседа длилась еще по меньшей мере двадцать минут.

– А если у вас не получится сразу?.. — спросил, наконец, Тувенель.

– Ну что же, я настойчив и терпелив, буду ждать…

– Чего?

– Содействия Провидения, которое всегда приходит на помощь, если люди не могут справиться самостоятельно.

Судья горячо пожал руку брату Денизы:

– Вы выражаетесь как истинный христианин и мужественны, как и подобает такому храбрецу, побывавшему не в одном сражении. Вы определенно будете иметь успех в местном обществе и заслужите благодарность властей и жителей всего нашего края!

Старший сын Агнессы Шассар возвращался между тем домой с видом человека, довольного удачно сложившимся днем. На ходу он размышлял:

«Я провел этих слепцов! А они еще считаются большими знатоками сыскного дела! Да у них все было шито белыми нитками… Итак, я заручился расположением поручика и ввел в заблуждение судью. Я готов пари держать! Да они у меня как на ладони, я вижу их насквозь!..

А отличная идея была пойти и покараулить ночью у павильона… Вот и доверяйся после этого таким вот простушкам! Эта Дениза гордая и холодная, как льдышка… А я и не знал, что, избавляясь от эмигранта, я в то же время избавляюсь от соперника! Но от вдовы его я все-таки не откажусь. Она меня совершенно пленила. А что, если маркиз не удовлетворился тем, что написал завещание, которое Филипп имел глупость сжечь? Что, если он где-нибудь оставил или предъявил другое, законное и зарегистрированное? У маркиза дез Армуаза только и было с собой денег, что эти пятьдесят тысяч франков, оказавшиеся в руках матушки… Дениза получит остальное… а поскольку я стану ее мужем… да… она должна будет решиться…

На одном из клочков бумажки, которые я поднял под ее окном, — когда красавица выкинула в него разорванное письмо, — я прочел это имя: Антим Жовар. А этот Жовар теперь лежит рядом с красавцем эмигрантом… Мальчик был поручен ему, и, если я хорошо понял то, что он говорил Марианне и Флоранс, — Жовар должен был доставить ребенка матери, которая отдала сына на воспитание другим людям… Дениза соврала брату… ее дитя не умерло: его выкрала из гостиницы Флоранс, но Дениза ничего не знает об этом происшествии, а потому…»

– Эй ты, длинный! Ты еще долго будешь нас задерживать?

Это была Марианна, встретившая брата, когда тот поднимался по лестнице родного дома.

– Скажешь ты нам, где пропадал все утро после своего ночного бдения?

– Я нанес визит одному нашему соседу…

– Соседу?..

– Да, гражданину Тувенелю, здесь неподалеку.

– Мировому судье?

– Да, мировому судье.

– А чего ты хотел от этой старой обезьяны?

– О! Совершенный пустяк: только сообщить ему, что мы беспокоимся…

– Мы?! О чем же?

– О том, что маркиз дез Армуаз, от которого вот уже неделю мы не имеем известий…

– Что?!

Жозеф глазами указал на Флоранс, скромно сидевшую за столом и молча завтракавшую.

– Я прибавил, что его исчезновение неестественно, что я справлялся и узнал, что пропавшего маркиза видели в Шарме и Мерикуре, откуда он отправился по дороге в Виттель…

– Ты сказал это?!

– Наконец, я намекнул, что небесполезно будет навести справки…

Франциск взглянул на Себастьяна.

– Я, может брежу, или мне это снится? — спросил он.

– Я думаю, он просто сошел с ума, — ответил ему брат.

– Как?! — в гневе вскрикнула Марианна. — Ты отправился к господину Тувенелю в восемь часов утра, чтобы все это ему выложить?!

– Дитя! Красавица моя, если бы я не рассказал это в восемь часов утра, то Филипп Готье передал бы судье то же самое между девятью и десятью.

– Филипп Готье?..

– Да, жандарм ворвался к судье и начал свой рассказ, когда я свой уже закончил.

– Ты встретился с Филиппом Готье?

– Да, встретился. Мы болтали вместе о предмете, который очень его интересует: о судьбе бедного маркиза Гастона дез Армуаза, которому, по-видимому, встретились на дороге волки…

– А!..

– Красивый малый этот Филипп Готье! Правду сказать, мне будет очень жаль, когда его укокошат… чуть попозже. Впрочем, вы сами скоро его увидите.

Флоранс подняла глаза на брата.

– Брат Денизы придет сюда? — спросила она.

– Он мне обещал, душа моя.

Девушка проговорила:

– Он придет сюда, и вы этого не боитесь?!

– Чего?.. Не принять его?.. Да разве можно! Не беспокойся, мы примем его очень радушно и угостим на славу!

– Опять лишние траты! — заметила старуха. — И без того много расходов на питание, а тут еще посторонних угощать!..

– Матушка, расходы, которые я посоветую сделать, не будут бесполезными. — И, подмигнув, Жозеф продолжал: — Это партия, которой не следует пренебрегать. Поручик в тридцать лет рискует вскоре оказаться в капитанском чине. Жалованье хорошее, почет на службе, протекция первого консула… но он не жаден. Я пари держу, что он возьмет жену и без приданого, если только девица ему понравится…

И, поднявшись из-за стола, старший Арну добавил:

– Дело улажено. Обе свадьбы будем праздновать вместе.

XX

Таинственная записка

В то время в селении Виттель насчитывалась одна тысяча сорок жителей. Если в путеводителях и встречалось название этого местечка, то только потому, что там забили ключи минеральных вод.

В воскресенье, на другой день после того, как поручик Готье посетил мирового судью, в церкви селения звонили во все колокола. С тех пор как Конкордат[13] разрешил открыть церкви, в них хлынули прихожане, преисполненные искренней радости и благоговения. В тот день на службе присутствовало большинство участников этой драмы.

В первом ряду сидели все члены муниципалитета с гражданином Тувенелем во главе, который предложил почетное место поручику Готье и его сестре. Любопытные зеваки, толпившиеся у паперти, с восторгом смотрели на девушку, входившую в церковь и опиравшуюся на руку брата. Она показалась всем очень красивой, хотя вовсе не отличалась пышностью форм или ярким румянцем, которые обычно пленяют деревенских жителей. Напротив, она была бледна, и ее траурная одежда и черные волосы только подчеркивали белизну ее лица. Покрасневшие веки девушки свидетельствовали о том, что она плакала, и плакала много.

– Это, наверно, от радости — брат ведь приехал, — говорили в толпе.

Филипп тоже не был обделен вниманием окружающих. В своем новом голубом мундире с красными отворотами и серебряными эполетами молодой человек выглядел очень привлекательным. Сколько нежных взглядов было обращено на него! Но он хранил невозмутимый и самодовольный вид.

Время от времени на его лице отражались озабоченность и тревога. Во-первых, его беспокоило то удрученное состояние, в котором пребывала Дениза; во-вторых, его розыски ни к чему не привели. После Мерикура следы Гастона дез Армуаза терялись. Тщетно Филипп пытался что-нибудь выяснить у крестьян из окрестных деревень. Одни отвечали на его вопросы уклончиво, другие говорили, что ничего не видели, а третьи ссылались на грозу, из-за которой пришлось рано лечь спать и закрыть все окна и двери…

Все боялись. Но чего? Преступников или правосудия? Наверно, и того и другого. Представьте себе, как был зол Филипп Готье! Но это нисколько не мешало женщинам любоваться прекрасно сложенным жандармом. Лишь Марианна Арну не разделяла общего мнения. «Этот красавчик совсем не по мне, — думала она. — С ним нелегко будет совладать».

Франциск Арну, увидев Филиппа, толкнул Себастьяна и шепнул ему на ухо:

– Не хотел бы я столкнуться с этим жандармом.

– Ладно тебе! Это дело нашего старшего брата, он же взял Готье на себя — пусть и разбирается с ним.

Но Жозеф совершенно не обращал внимания на Филиппа Готье: он смотрел только на Денизу, которая заняла свое место. Возле нее сидела Флоранс и горячо молилась.

Вся семья Арну исправно посещала церковь, за исключением Агнессы Шассар. При каждом удобном случае она кричала о том, что лишена возможности ходить в церковь, потому как должна принимать приезжих в гостинице. Пользуясь отсутствием сыновей и дочерей, старуха спускалась в погреб, чтобы полюбоваться спрятанными там богатствами…

Дениза, которую аббат Броссар попросил взять на себя труд собирать милостыню во время обедни, поднялась и начала обходить прихожан с бархатным мешочком. Филипп первым опустил в него золотую монету.

Когда девушка подошла к Жозефу Арну, тот, достав из кармана жилета экю, быстро завернул его в бумажку и, опуская в мешок, прошептал:

– Прочтите, это в ваших же интересах.

Место, которое занимал Жозеф Арну, находилось в тени, так что никто не заметил, как молодой человек что-то сказал Денизе и как этому удивилась девушка. Сбор в тот день был очень хорош, и, чтобы передать его аббату, Дениза вошла в ризницу, где на несколько секунд осталась одна. Не без страха она вспомнила о том, как трактирщик опустил в мешок монету, завернутую в письмо… Его легко было найти.

Дениза с любопытством развернула бумажку и быстро пробежала глазами три строки. Вот что она прочла: «Ваша тайна известна, но ее сохранят. Есть известия из Валенкура, о которых вам сообщат. Завтра, когда ваш брат уйдет гулять, вас будут ожидать в парке за павильоном».

– Боже мой! — воскликнула бедная девушка, опускаясь на табурет, стоявший рядом с ней.

XXI

Сельская площадь

После службы прихожане вышли из храма и, как всегда, направились к площади, располагавшейся у реки. Эта площадь неправильной формы до сих пор сохранила свой республиканский дух; лишь скромный дом коммуны, столь дорогой нашим предкам, заменили на ратушу — здание довольно пошлое, с претензией на хороший вкус. В углу, где в настоящее время находится контора комиссионера, тогда красовался трактир с огромной вывеской «Великий победитель».

Этот великий победитель, изображенный на картине внушительных размеров, в раззолоченном кафтане, в шляпе с плюмажем и со шпагой в руке, сидел на белом коне и представлял в разные эпохи разных людей. Так, в эпоху монархии он был «добрым королем» Станиславом Лещинским и, по мнению его зятя Людовика XV, благодетелем провинции; затем, во времена федерации, — командиром национальной гвардии, знаменитым гражданином Маркизом де Лафайетом; и, наконец, в ту пору, о которой идет речь в нашем рассказе, — первым консулом Бонапартом… С началом Второй империи великий победитель канул в лету …

В 1803 году к площади перед зданием трактира со всех сторон примыкали кривые пыльные улочки, и дорога из Армуаза тоже вела сюда, круто спускаясь вниз. Внизу же несла свои воды река Пети-Вер.

На неделе вы, конечно, не встретили бы в этом месте сомнительной чистоты никого, кроме мальчишек, шатающихся без дела, а также куриц, свиней и уток, роющихся в кучах мусора. Но в воскресенье, после службы, сюда стекались все местные жители.

В праздничные дни площадь преображалась благодаря зрелищам, которые устраивали артисты-кочевники. Тут можно было увидеть лекаря с волшебными зельями, шарлатана, вырывающего зубы под звуки кларнета, индейского фокусника, силача из северных стран, какого-нибудь принца с Карибского острова, глотателя ножей или еще того лучше — певца в костюме маркиза с внушительным репертуаром комических арий и модных куплетов.

Сегодня как раз был один из таких дней. Вот какой-то артист, взобравшись на стул с высокой спинкой, к которой был прикреплен зонт из красной материи, принялся пиликать на скрипке. Мощные руки музыканта заставляли этот инструмент издавать совершенно жуткие звуки. Это был скорее глас вопиющего в пустыне. Но никто так и не оценил ни его стараний, ни стараний жалкого шута с гривой из пакли, одетого в оранжевую куртку, зеленые штаны и пестрые чулки, который, гримасничая у стула хозяина, аккомпанировал ему на самодельном инструменте, не имеющем названия.

Итак, рулады певца и кривляния паяца были напрасны. Публика неотлучно сопровождала одну пару, которая, возвращаясь из церкви, проходила по площади, — Филиппа Готье и Денизу. Все старались подойти к молодому поручику: кто за тем, чтобы просто пожать ему руку, кто — обменяться с ним парой слов, кто — поздравить, кто — обнять и осыпать приветствиями. Каждый спешил что-нибудь предложить — выпивку или завтрак. Все до одного приглашали его в гости, отдохнуть и освежиться.

Что касается женщин, то они завидовали Денизе, думая, что она гордится таким кавалером. Но бедная девушка была вовсе не тщеславна. Записка, полученная от Жозефа Арну, нанесла последний удар по ее и без того уже разбитому сердцу.

Тайна больше не принадлежала ей одной. В письме упоминалось о Валенкуре, где рос ее мальчик — маленький Жорж, который две недели назад отправился к ней под присмотром торговца Антима Жовара. Что же стало с ребенком и его покровителем? Этот вопрос терзал девушку денно и нощно и почти свел с ума.

Чтобы узнать истину, она воспользовалась первой свободной минутой, когда брат отлучился из дома, и написала воспитателям сына. Но ответ, которого мать так ждала, никак не приходил, и тут вдруг совершенно посторонний человек предлагает ей желанные сведения уже завтра! Но что он мог знать? Какие намерения у этого человека? Каким образом он раскрыл ее тайну? И как он ей воспользуется?..

Дениза терялась в догадках, но подозрения ее падали на хозяина гостиницы «Кок-ан-Пат»… И потому, когда тот в сопровождении братьев пробрался через толпу и приблизился к Филиппу, несчастную охватил непобедимый страх. Она побледнела и схватилась одной рукой за горло, а другой, боясь упасть, впилась в плечо офицера…

Готье, отвечая своим землякам вежливостью на вежливость, до сих пор не замечал волнения Денизы. Но теперь он быстро повернулся к ней и испуганно спросил:

– Что с тобой, дорогая?

– Да, что это с вами, гражданка? — участливо повторил старший Арну. — Вам, кажется, нехорошо…

Дениза не ответила. Она глубоко вздохнула и, зашатавшись, упала без чувств в объятия брата. Отовсюду послышались крики, поднялся страшный шум. Началась сильная толкотня, и девушку обступили так плотно, что могли совсем задавить. Филипп поднял ее на руки и скомандовал повелительным тоном, не допускавшим возражений:

– Расступитесь!

Натиск публики ослаб, и молодой человек с девушкой на руках вырвался из толпы, но любопытные, комментируя случившееся, провожали его до самой скамьи перед дверями трактира «Великий победитель», где Филипп и положил свою ношу.

Гюгенон, доктор этого местечка, разговаривал с судьей Тувенелем и нотариусом Грандидье, остановившись у моста, когда бледная, испуганная и запыхавшаяся Флоранс прибежала сообщить ему о несчастье. Доктор сразу же поспешил на помощь. Осмотрев девушку, лежавшую на скамье, он объявил:

– Ничего страшного. Обыкновенный обморок из-за жары.

В эту минуту со стаканом воды в руках подоспела Марианна Арну. Гюгенон продолжал:

– Прежде всего, ей нужен воздух. Ну, расступитесь же!

Филипп, стоя на коленях перед сестрой, повторил умоляюще:

– Друзья мои, пожалуйста, отойдите.

Людская масса послушно отхлынула и разбилась на маленькие группки. Дениза наконец очнулась. Голова ее покоилась на плече у Флоранс, сидевшей рядом с ней. Филипп посмотрел на девушку с тревогой и нежностью во взгляде.

– Бог ты мой! — проговорил он, отирая лоб. — Ты меня не на шутку испугала, я до сих пор дрожу…

Дениза протянула ему ослабевшую руку и прошептала:

– Филипп, мой добрый Филипп!..

Молодой человек продолжал корить себя:

– Сам виноват! Ты была нездорова… Не надо было тебя заставлять выходить сегодня из дома.

Судья и нотариус, пришедшие вместе с доктором, стояли поблизости.

– Лучше ли вам, дитя мое? — участливо поинтересовался первый.

Больная кивнула ему и, поблагодарив за внимание, обратилась к врачу:

– Доктор, я чувствую слабость… Сильную слабость…

– Я полагаю, — вмешался нотариус, — что милая девушка поступила бы очень благоразумно, если бы полежала до вечера.

– Это даже необходимо, — поддержал его доктор. — Но возвращаться домой пешком ей явно не следует.

– Если угодно, — предложил старший Арну, который до этой минуты стоял в стороне вместе с Марианной и братьями, — если угодно, мы запряжем нашу лошадку Кабри, и гражданка доедет себе тихонько до Армуаза. А Флоранс ей поможет, если понадобится.

– Так и сделаем! — воскликнул Франциск. — Я буду кучером!

– Почему же ты, а не я? — возразил Себастьян. — Вот тоже манера устраивать дело!

– Ни к чему спорить, — прервал их Жозеф, — девушек отвезет Марианна. Мы же останемся тут и выпьем с поручиком, если он, конечно, не откажется пропустить стаканчик в нашем обществе.

– Я с удовольствием выпью с вами, — добродушно сказал Филипп. — Мне было бы стыдно отказывать вам после того, как вы добавили новую услугу в список тех, которыми я вам обязан…

– О, об этом и говорить не стоит! Я рад услужить вам. При случае и вы отплатите мне тем же.

Затем Жозеф обратился к Марианне:

– Ты все слышала? Ступай домой, запряги лошаденку и возвращайся сюда как можно скорее…

Девушка сначала слушала рассеянно, но внезапно ее глаза загорелись фосфорическим блеском, как у кошки, когда она, наконец, замечает мышь, которую так долго подстерегала. Не говоря ни слова, Марианна поспешно направилась к кровавой гостинице. Мало-помалу шаги ее замедлились, и девушка погрузилась в свои мысли.

– Сегодня утром Кабри еще не получил свою порцию овса, — шептала она. — Если не покормить его, то эта непокорная скотина вернется в конюшню откуда угодно…

Мы уже сказали, что река Пети-Вер огибала площадь. Проходя через мост, соединявший два берега, Марианна Арну измерила взглядом глубину оврага и сказала себе, ускоряя шаг:

– Обе! Что ж, сам черт толкает их мне в руки!

XXII

Кабри

Время шло к полудню. Дениза и Флоранс, расположившись на задней скамье легкого шарабана,[14] отправились в Армуаз. Лошадью правила Марианна: кнутом и вожжами она то усмиряла, то подгоняла Кабри — кобылку, которую мы уже видели однажды в самом начале нашего повествования на дороге из Шарма в Виттель. Вскоре лошадь и повозка скрылись за поворотом.

Селяне еще только усаживались за столами под парусиновым навесом «Великого победителя», как Филипп Готье уже завладел всеобщим вниманием. Он сидел в компании троих братьев Арну, мирового судьи, нотариуса, медика и нескольких граждан, имеющих немалый вес в этом краю. По просьбе последних поручик принялся рассказывать о битве при Маренго, где его генерал Бонапарт закончил истребление «белых мундиров». Филипп перечислил достижения победоносного сражения: четыре тысячи пятьсот империалистов убитых, шесть тысяч пленных, двенадцать знамен, тридцать отбитых орудий.

В пылу повествования, наслаждаясь своим ораторским триумфом, он едва не забыл о двух дорогих его сердцу существах: о Денизе и маркизе Гастоне. Однако этого не произошло, потому что один из сограждан вдруг заметил:

– Что за черт! Ефрейтор Жолибуа мчится как бешеный!

Поручик тут же прервал свой рассказ и, поднявшись с места, крикнул жандарму:

– Эй, гражданин, если у вас дело ко мне, то поворачивайте сюда! Я здесь!

Жандарм, который въехал на площадь по Мерикурской дороге, хотел свернуть в Армуаз, но, услышав голос поручика, развернул лошадь и помчался к трактиру. Не спешиваясь, он сделал под козырек и отчеканил:

– Я очень рад, что встретил вас, поручик. У меня есть для вас письменное послание. Мне было приказано без промедления доставить его вам.

Ефрейтор вытащил из ботфорта депешу и подал ее Филиппу. Поручик сорвал печать и прочел письмо. Затем, обращаясь к своим приятелям, проговорил:

– Служба прежде всего, господа. Если вы желаете, то как-нибудь на днях мы обязательно продолжим нашу беседу. Теперь же я должен переговорить с гражданином Тувенелем.

Тот немедленно отделился от толпы и сказал:

– Я в вашем распоряжении, мой милый Готье.

Гуляя по площади, они тихо беседовали. Себастьян и Франциск обменивались тревожными взглядами. Тем временем старший Арну с невозмутимым видом обратился к ефрейтору:

– Гражданин Жолибуа, вы не откажетесь освежиться?

Тот, приосанившись, ответил:

– О, я был бы не прочь промочить глотку винишком — на выбор того, кто угощает.

Наполнив стакан, Жозеф приблизился к всаднику и без лишних предисловий спросил:

– Вы приехали по важному делу, не правда ли?

– По какому такому делу, гражданин трактирщик?

– Несомненно, что по делу маркиза дез Армуаза. Ну, выяснили, наконец, куда он подевался? Напали на след разбойников, которые его укокошили?

Жандарм отрицательно покачал головой:

– Я ни о чем таком не знаю, тем более что в этом случае подняли бы на ноги всех жандармов нашего округа, равно как и всю судейскую власть, от президента до последней мелкой сошки.

– И что же?

– Мои люди сидят себе мирно в казармах, наслаждаясь праздничными днями и спокойствием: они проводят время со своими супругами, играют в козлы да в кегли, пьют вино, чистят ремни и следят за порядком в городе.

– О, неужели?

– Что касается граждан Бернекура и Помье, то одного из них я сегодня оставил в Мерикуре, а другого — вчера в Эпинале, за разбором бумаг. Каждый день я с превеликим удовольствием докладываю им обо всем, что происходит в моем управлении, участке и округе.

Затем Жолибуа сделал глубокий вдох как человек, который только что вынырнул из воды, и, поднимая свой стакан, проговорил:

– Это не столько затем, чтобы промочить горло, сколько для того, чтобы выразить уважение к вам, гражданин…

– Ваше здоровье, ефрейтор. Не желаете ли повторить? Как говорится, между первой и второй…

– Почему бы и нет: чудодейственная жидкость будет не лишней в эти проклятые июльские каникулы… — И ефрейтор выпил еще.

Старший Арну между тем продолжал:

– Так вы думаете, гражданин…

– Я думаю, что разбойников рано или поздно схватят, но сейчас речь совсем не об этом…

– Вот как!..

– А о перевозке одного обезумевшего больного из Эпинальской больницы к нему на родину. Конечно, его повезут в специальной карете, крепко-накрепко запертой, и под усиленным конвоем, чтобы он не вздумал бежать…

Ефрейтор, без сомнения, распространялся бы и дальше, но вдруг он приосанился и воскликнул:

– Одну минуточку! Вон идет мой начальник! Что ж, не будем забывать о субординации и примем воинственный вид.

Филипп действительно возвращался к ефрейтору. Казалось, он что-то обдумывал, но внешне оставался совершенно спокоен. Жозеф Арну подошел к братьям и устроился возле них.

– Эго ложная тревога, — шепнул он им на ухо. — Но будьте начеку! Одних ваших физиономий достаточно, чтобы арестовать вас!

А про себя старший сын Агнессы Шассар подумал: «Этот болтун жандарм сказал правду. Похоже, дело и впрямь касается какого-то сумасшедшего, а конвой нужен для предосторожности. Наш офицер шепнул два слова судье, а тот, как я вижу, сейчас подошел к Гюгенону — наверняка сообщает ему подробности».

Площадь кишела народом. Пока полуденная молитва не пробила урочного часа, можно было успеть скроить ребенку нагрудник, сбегать на рынок, обменяться новостями или пропустить стаканчик-другой. Люди стекались в центр, чтобы сыграть партию в кегли или просто поболтать. Как всегда, уличный певец что есть мочи орал народные песни. Но, увы, в тот день, полный событий, артистам совершенно не везло! Когда неблагодарная публика, наконец, начала, скапливаться около виртуозов, отчаянный крик, возвещавший о страшном бедствии, обрушился на площадь с вершины горы, где проходила дорога из Армуаза к Виттелю. Этот возглас испустили крестьяне, дома которых располагались на краю возвышенности.

Филипп Готье, стоя перед трактиром «Великого победителя», отдавал приказания ефрейтору, а тот, склонив голову, слушал своего начальника.

Услышав шум в толпе, они оба подняли головы. Крик ужаса вырвался из груди молодого поручика. Кабри — лошадь трактирщиков «Кок-ан-Пат» — вихрем летела по крутому склону дороги, которая заканчивалась деревянным мостом через реку. Разъяренное животное мчалось с невероятной быстротой, глаза его налились кровью, ноздри раздулись, грива развевалась на ветру. Шарабан, увлекаемый взбесившейся лошадью, подпрыгивал на кочках. В повозке, обнявшись, лежали две девушки — Дениза и Флоранс. Марианны там не было. Умирая от страха, Флоранс прижалась к подруге, словно дитя, ищущее в минуту опасности защиты на груди матери. Дениза, окруженная каким-то светом, словно ореолом мученицы, заключила ее в свои объятия. Гордая, мужественная, с легким румянцем на бледном лице, она устремила свой взгляд к тому месту, где ее земные страдания должны были закончиться.

Этим роковым местом должна была стать река, катившая свои мутные воды в глубине оврага. Чтобы втиснуться в узенький мост, дорога, уклоняясь от берега и проходя в тридцати-сорока метрах от порога «Великого победителя», делала крутой поворот. Но Кабри, никуда не сворачивая, летел вперед во весь опор, а на его пути, повторимся, в глубоком овраге лежала река. Лошадь, запряженная в повозку, где находились две девушки, мчалась в бездну, и спасения не было. Если бы даже животное каким-нибудь чудом свернуло на мост, то и тогда опасность бы не уменьшилась. На обоих концах этого моста — в ширину обыкновенной деревенской тележки — стояли каменные тумбы. Повозка или раскололась бы вдребезги, или от сильного толчка упала бы за перила. Смерть была неизбежна!

Народ на площади расступился, опасаясь попасть под этот катившийся вихрь. Женщины закрывали руками лица, чтобы не видеть неминуемой катастрофы. Мужчины, бледнея от ужаса, обменивались короткими восклицаниями. Но никто не двигался с места. Впрочем, попытка остановить взбесившуюся лошадь была бы просто безумием.

Франциск и Себастьян Арну, казалось, оцепенели от страха. Жозеф, встав со скамьи, испустил глухой рык и сделал вид, будто хочет броситься под лошадь. Но взгляд Филиппа Готье словно приковал его к месту. Поручик достал заряженный пистолет из кобуры, прикрепленной к седлу своего подчиненного, и приказал всем разойтись.

Шарабан промчался мимо харчевни, как буря. Дочь сторожа закрыла глаза: она боялась увидеть не бездну, куда влекла ее лошадь, но брата, ее доброго брата. Девушка знала, что он способен пожертвовать собой, лишь бы спасти свою милую сестру. Закончив читать молитву, ее губы теперь шептали два незабвенных имени:

– Жорж! Гастон!

Лошадь и шарабан уже были у самого берега, когда в руке Филиппа Готье сверкнула молния. Раздался оглушительный выстрел, и Кабри упал, словно громом сраженный.

Все разом ринулись к берегу. Бездыханное животное, убитое пулей в голову, выпрягли, а девушек извлекли из повозки, от которой почти ничего не осталось — так сильно она ударилась о землю после падения лошади. Поручик бросил оружие и заключил дорогую сестру в нежные объятия. Флоранс усадили на стул, который принес уличный певец, и доктор пытался привести ее в чувство. Трое братьев суетились возле девушки.

Едва оправившись от потрясения, Дениза тотчас спросила брата:

– А что с Флоранс?

– Она цела и невредима. Не беспокойся, душа моя. Бедный ребенок сильно испугался, но не пострадал от падения.

Тут Филипп принялся искать взглядом несчастную девочку, о которой совсем позабыл. Наконец он увидел ее: Флоранс лежала с закрытыми глазами, пряди ее золотистых волос рассыпались по белоснежным плечам.

До этой минуты Филипп почти не обращал внимания на юную подругу Денизы. Теперь же, когда он рассмотрел изящные изгибы ее разбитого слабостью тела, красивые тонкие руки и нежный овал усталого бледного личика, девушка показалась ему такой же прекрасной, как и его сестра, хотя красота Флоранс была совсем иной.

Пока он любовался ею, девушка открыла большие голубые, как свод лазурного неба, глаза. Они сразу оживились и, окинув взглядом окружавших ее людей, привлеченные непреодолимой силой магнетизма, остановились на офицере.

– Благодарю! — произнесла она слабым голосом.

– Кризис миновал, — констатировал доктор.

Дениза оставила брата и подошла к подруге, чтобы обнять ее. Тут подоспел и гражданин Тувенель. Он спешил выспросить у Флоранс и Денизы, что, по их мнению, стало причиной несчастья. Девушки, перебивая друг друга, принялись отвечать:

– Не знаю…

– Я ничего не видела…

– Я задремала…

– Я развернулась спиной к Кабри, потому что солнце било мне прямо в глаза…

– Что за черт! — воскликнул Жозеф. — Я ничего не понимаю! Кабри, конечно, был непослушен и капризен, но чтобы понести с таким бешенством…

– И, кроме того, — заметил Себастьян, — Марианна — сама осторожность…

– Она правит лучше любого извозчика, — прибавил Франциск самоуверенно.

– Кстати, где она? — спросил судья Тувенель. — Что с ней стало и почему ее нет в шарабане?

Жолибуа разрешил вопрос почтенного гражданина; с высоты своей лошади жандарм видел все лучше остальных.

– Вот и гражданка Арну, — объявил он, указывая рукой в сторону.

Всеобщее внимание немедленно обратилось к приближающейся фигуре — это Марианна в окружении крестьян спускалась с горы. Ее лицо и одежду покрывала пыль, а на лбу кровоточила рана ярко-красного цвета. Она еле шла, и двое селян вынуждены были вести ее под руки.

Когда Марианна издали увидела в центре кружка, образованного толпой, свою юную сестру и Денизу, она чуть было не оступилась. Девушка нахмурилась, губы ее сжались в нервной судороге, и все черты лица исказились. В тот миг она стала олицетворением злобы и гнева.

Но то была многоликая Мелюзина.[15] Когда она приблизилась к кружку, ее лицо излучало безграничную радость: девушки, которых она уже считала покоящимися на дне Пети-Вер, остались живы! Марианна благодарила Провидение, так неожиданно спасшее ее дорогую Флоранс и не менее дорогую Денизу Готье. Доктор хотел перевязать ее рану, но она отказалась:

– Не утруждайте себя, — проговорила она. — Дениза и Флоранс здоровы, и я совершенно оправилась. Надо только ополоснуться да поставить компресс из соленой воды на царапины — завтра от них и следа не останется.

Потом, когда ее стали засыпать вопросами, Марианна четко, кратко и правдоподобно объяснила, как все произошло:

– Выехав на плато, которое от вершины горы простирается до самого замка, Кабри стал вести себя нервно, и я соскочила на землю, чтобы удостовериться в исправности упряжи. Не подозревая об опасности, я поправляла узду, как вдруг Кабри, разъярившись бог знает по какой причине, ударил меня головой, и я отлетела от него в сторону. Вот откуда, кстати, и рана у меня на лбу. Оглушенная и почти без чувств, я пролежала на дороге до тех пор, пока народ не повалил из Армуаза в Виттель.

Крестьяне, которые видели эту сцену издалека, довершили рассказ Марианны. Толкнув девушку, лошадь тотчас повернула в обратную сторону. Солнце ли, жар ли стали причиной ее внезапного бешенства — было непонятно. «Может, ее укусило какое-нибудь насекомое, — рассуждали крестьяне, — и тогда она, как вихрь, помчалась в Виттель».

Когда Марианне сообщили, на какую крайнюю меру пришлось пойти, чтобы остановить ее лошадь, готовую сбросить в овраг повозку с двумя девушками, она воскликнула:

– Бедный Кабри! Он едва не совершил большого несчастья, однако служил мне верой и правдой.

– Увы, — ответил Филипп, — мне пришлось всадить в него пулю. Несчастная лошадь не заслуживает, однако, особых сожалений — она приняла смерть воина.

«Верный слуга» лежал в луже крови на краю берега — там, где его настигла смерть. Лицемерная Марианна опустилась на колени перед трупом животного. Она подняла его еще теплую голову и, казалось, погрузилась во внимательное изучение смертельной раны. Но она не испытывала сожаления. Опущенные ресницы, нахмуренный лоб и дрожавшие руки девушки выдавали лишь страх и терзавшие ее раздумья.

Когда Марианна встала, можно было подумать, что она шепчет последнее «прости» своему любимцу. Но нет! Девушка с тревогой и изумлением говорила себе:

– Где же булавка? Кто мог вынуть ее?

XXIII

Междоусобные распри

В то воскресенье был зафиксирован факт весьма необычный для местных устоев — Виттель обедал только в два часа пополудни. Как же иначе! Перипетии, о которых мы рассказали, заняли немало времени! И население городка хотело до дна испить чашу волнений и неожиданностей.

Местные жители с интересом наблюдали за тем, как Филипп Готье отъезжал в кабриолете гражданина судьи, который тот поспешил предложить поручику вместе со своим грумом.[16] Ефрейтор Жолибуа помчался в Мерикур на курьерских. Горожане видели, как Флоранс и Марианна под руку с Франциском и Себастьяном отправились в гостиницу матери и как старший Арну взвалил убитую лошадь на тележку, одолженную у гражданина Мансю — трактирщика «Великого победителя». Дюжина сельских мальчишек охотно впряглась в экипаж, чтобы доставить лошадь в конюшню гостиницы.

Когда все закончилось и толпа убедилась, что смотреть больше не на что, то аппетит и заведенные порядки вновь вступили в свои права, и все разошлись по домам. Во-первых, всем поскорее хотелось навернуть своего супчика из свинины, а во-вторых — обсудить последние события.

В «Кок-ан-Пат», где Флоранс, по настоянию доктора, уложили спать, происходила ссора. Старший Арну ходил по кухне, кидая раздраженные взгляды на высокую девушку, которая перевязывала раскроенный лоб холщовым бинтом, смоченным в водке. Наконец, он круто остановился перед сестрой и грубо обратился к ней:

– Теперь, сокровище мое, я полагаю, ты дашь нам ключ к разгадке?

– Разгадке чего?

– Что ты сделала с Кабри?

Агнесса Шассар, стоявшая у печки, простонала:

– Этот конь стоил нам полсотни пистолей! А теперь ни один живодер не даст за него и одного экю!

Жозеф продолжал с очевидной досадой:

– Ну же, милая, не будем хитрить. Скотина не взбесилась бы сама по себе.

– Позволь, — оторопела Марианна, — так, значит, это не ты вынул булавку?

– Булавку?

Тут Франциск и Себастьян вмешались в ссору. Два близнеца выпили в трактире «Великий победитель», а затем продолжили дома за обедом. Хмель начинал оказывать свое действие. Прибавим еще, что старая вдова благоразумно убрала под замок бутыль со спиртовой настойкой, что привело ее сыновей в дурное расположение духа. Их злоба вылилась на Марианну:

– Ах вот как! Значит, дело в булавке! Не думаешь же ты, что мы поверили этой царапине, которую ты сама себе нарисовала? Твоим стонам и вздохам? Твоим кривляньям?

Марианна пожала плечами и сухо ответила:

– Да разве я ради вас кривлялась? Если те, для кого я это делала, попались на удочку, так какого черта вам надо?

Франциск топнул ногой:

– Ты едва не убила Денизу с Флоранс…

– Конечно, и ужасно сожалею…

– Сожалеешь?

– Сожалею, что у меня ничего не вышло, — пояснила Марианна и процедила сквозь зубы: — Эти дуры меня оскорбляют, особенно Дениза. Да, я ненавижу ее, ненавижу ее тонкие руки, ее восковое лицо, высокомерный взгляд! Стоит ей где-нибудь появиться, так другим там делать нечего. Сначала эти болваны принялись перед ней распинаться из-за какого-то обморока, потом Жозеф заставил меня принести ей воды, будто я ее горничная, затем вы стали спорить, кому быть ее кучером, и, наконец, решили, что я отвезу ее в павильон Армуаза, в наш, между прочим, павильон! Мое терпение лопнуло, и я сказала себе, что буду дурой, если упущу этот случай и не избавлю себя от вашей сахарной куклы, а заодно и от этого змееныша Флоранс, которая не сегодня, так завтра выдаст нас властям. А жандарм испортил все дело, и я напрасно себя искалечила. Ну ничего, я этого так не оставлю!..

Старший Арну, нервно ходивший по кухне, снова встал перед ней:

– Хочешь, красавица, я дам тебе добрый совет?

– Давай! — расхохоталась молодая фурия. — Это будет твой первый подарок.

Жозеф продолжал:

– Я охотно подарю его тебе, потому что мне он не будет стоить ни гроша.

– Ну?

– Не смей прикасаться к поручику и его сестре.

Франциск захлопал в ладоши:

– Наш старший сказал, как святой Иоанн Златоуст, и если мамаша поставит на стол бутылку с настойкой, мы с удовольствием выпьем за брата.

И, так как Агнесса Шассар не двигалась с места, пьяница обратил гнев на Марианну:

– Ты поняла, не правда ли, милая?

– Что?

– Дениза и ее брат — под нашим покровительством, и если ты когда-нибудь посмеешь…

– Да, — подхватил Себастьян, приняв угрожающий вид, — если ты только слово им скажешь…

– И что тогда? — решительно спросила мегера.

Франциск показал ей свой кулак мясника и произнес:

– Я раздавлю тебя.

Себастьян сжал свои пальцы, которые были крепче клещей, и ответил:

– Я задушу тебя.

Марианна окинула их вызывающим взглядом и вскрикнула:

– А ну-ка подойдите поближе, посмотрим вас в деле!

Девушка встала, и тяжелая дубовая скамья, на которой сидела эта бобелина,[17] завертелась как флюгер в ее могучей руке. Противники достали ножи из карманов, а старший брат, любуясь картиной, думал: «Если бы я не нуждался в их помощи, с какой радостью я посмотрел бы, как они перегрызут друг другу глотки!» Однако, заметив, что мать, погруженная в глубокие размышления — сколько может стоить починка ее шарабана, — не очень-то спешит утихомирить своих детей, Жозеф заключил, что будет благоразумнее, если он вмешается.

– Подождите, ягнятки мои! — сказал он спокойно. — Позже будем выяснять отношения. Сначала нам нужно обеспечить себе безопасность…

Марианна и двое близнецов, вероятно, были того же мнения, потому как сразу успокоились, однако не без внутреннего протеста. Девушка, опуская скамью, проговорила сквозь зубы:

– Уж и пошутить нельзя!

– Да, — сказал Франциск, убрав свой нож, — уж и пошутить нельзя! Как же тогда развлекаться, если нет даже стакана вина, чтобы смочить пересохшее горло!

– Я не хочу, чтобы шутили, и не хочу, чтобы пили, — произнес твердым голосом старший. — Мне надо поговорить с вами о серьезном деле, и вы должны меня внимательно выслушать. Во-первых, мои мысли, которые я высказал вам тем вечером, окончательно оформились. Что касается жандарма и Флоранс…

– Прямо сейчас с ними покончим? — спросил Себастьян.

– Я не вижу к этому никаких препятствий, — самодовольно заявил Франциск.

– Дурачье! — холодно произнес старший.

Марианна расхохоталась в лицо близнецам, ошеломленным таким эпитетом. Жозеф обратился непосредственно к ней:

– Тебе я прощаю утреннюю выходку. В ней было благое намерение. Впрочем, план придуман безупречно: ни малейшего усложнения, ни одного компрометирующего факта — все просто, как поздороваться. Лошадь взбесилась, шарабан летит прямехонько в реку, и две бедные женщины гибнут во время падения. Расквашенный лоб для правдоподобия. Тебе не удалось предвидеть только выстрел поручика. Но почему ты со мной не посоветовалась? Вместо того чтобы обратиться ко мне, ты бросаешься в омут с головой, поддаешься личным предубеждениям, злишься, мстишь — что глупее всего, ведь месть ничего не приносит, — и вот результат: в конюшне — одной лошадью меньше, а в сарае — обломки повозки.

– Однако, — проговорила Марианна, — три дня назад ты сам говорил о Флоранс, что если бы случай….

– Что было уместно три дня назад, сегодня совсем не годится. Сегодня для осуществления моих планов мне необходимы Дениза и Флоранс — это путы, которыми я свяжу офицера жандармского корпуса по рукам и ногам.

– По рукам и ногам? — в недоумении повторили два близнеца, не успевавшие следить за идеями брата.

Жозеф посмотрел на них с презрительной жалостью и проговорил:

– Мои бедные дети, я говорю о том, что жандарм войдет в нашу семью…

Послышались изумленные возгласы, но оратор невозмутимо продолжал:

– Да, Филипп Готье станет нашим зятем дважды.

– Каким же это образом?

– Черт возьми! Для начала он женится на нашей младшей сестре, а потом выдаст за одного из нас свою прекрасную кружевницу.

– Ага! — вскрикнула Марианна. — Так ты не шутил, когда говорил за обедом, что будут две свадьбы?

– Я не имею привычки шутить, — заметил ей старший Арну, — когда речь идет о том, как сберечь свою шкуру. Я даже думал соединить тебя с этим горячим молодцем, но отказался от такой мысли: баба с твоим темпераментом и он с его железной хваткой — плохая пара. Вы сожрали бы друг друга, как волк и собака в одной легенде. Флоранс, напротив, будет для офицера лакомым кусочком. Тамбур-мажоры[18] всегда сходили с ума от таких милых куколок. Вы, кстати, заметили, как жандарм любовался нашей кошечкой, когда ее пытались привести в чувство?..

– Я заметила, — сказала Марианна.

– И Флоранс тоже. Открыв глаза, наша хитрая штучка наградила любезного кавалера словом «благодарю», от которого тот облизнулся, будто меду поел. Эти маленькие девочки, что хоть сейчас могут отправляться в рай без причастия и исповеди, в одну минуту понимают науку бабушки Евы лучше, чем какая-нибудь шаловливая прачка, изучавшая ее с тех пор, как познакомилась с первым любовником!

– Уверен ли ты в своих словах? — спросила вдова из-за печки.

– Ладно, мать, мы же не слепые, и я говорю вам, что наши голубки нашли друг друга. Главное, чтобы ворковали не долго. Впрочем, наша будущая невестка поможет мне ускорить дело.

– Наша будущая невестка?

– Да, сестра вашего будущего зятя.

– Ты рассчитываешь на Денизу?

– Она — мой первый сообщник. Вдвоем мы живенько обстряпаем это дельце. Вы уже можете ощипывать кур и нанимать музыкантов. Отпраздновав две свадьбы, мы будем спать спокойно. Если поручик когда-нибудь и откроет нашу тайну, то он не поведет на гильотину всю свою новую семью. Я говорю «всю», — Жозеф произнес это слово с особенным ударением, — потому что Флоранс, конечно, тоже будет замешана. Мы не снимем с нее вины. Она жила и умрет вместе с нами. Кто докажет, что она не виновна — не виновна, как вы или я?

– Великолепно! — восторженно воскликнул Франциск.

– Да, неплохо, — прибавил Себастьян, — но ты не сказал, за кого из нас выйдет Дениза.

– За того, кто ей больше понравится. Пусть сама выберет.

– Без принуждения?

– Без принуждения.

Марианна потрясла головой и пробормотала:

– Да знаю я эту принцессу из павильона сторожа… Она всех троих оттолкнет.

– Вот тут, ангел мой, ты заблуждаешься, — возразил лукаво Жозеф. — Я возьму это на себя.

Потом, обращаясь к двум близнецам, он прибавил:

– Значит, решено: после того как дочь сторожа сделает свой выбор, те двое, что будут отвергнуты, примут отказ без сопротивления и гнева.

Себастьян наклонился к уху Франциска и прошептал:

– Он, похоже, не сомневается, что Дениза выберет его.

– Что ж, — ответил Франциск, — настанет день, когда с ним сведут счеты. Позже уладим это полюбовно, а может, и иначе.

Жозеф, сделав вид, что не заметил шушуканья братьев, повторил свой вопрос еще раз:

– Идет?

Близнецы колебались, но одобрительный взгляд Марианны разрешил их сомнения.

– Идет! — единогласно объявили они.

Три брата ударили по рукам, как торгаши, заключившие выгодную сделку. Затем Франциск нерешительно произнес:

– Теперь, когда дело улажено, надо бы выпить хоть глоток…

Жозеф не поддержал этого предложения.

– Сегодня ночью вы мне нужны, — сказал он тоном главнокомандующего. — Франциск займет наблюдательный пост на дороге в Невшато, а Себастьян — на Мерикурском тракте. Если вы заметите жандармов, сообщите мне немедленно. Мать останется у постели Флоранс. Марианна пойдет в Армуаз и поинтересуется там от нашего имени, не оправилась ли гражданка Готье от утренних переживаний. Марианна — девушка умная, говорить ей о том, чтобы она наблюдала за происходящим в павильоне, — излишне. А теперь вы, двое, идите на сеновал и поспите немного. Вас разбудят перед ужином.

Двое братьев послушно направились к кухонной двери, выходившей во двор.

– Я пойду с вами, — сказала Марианна. — Эта царапина так меня мучает, что мне хотелось бы заснуть и часа два не думать о боли.

– Так идите же, дети мои, — не без иронии сказал старший. — Ничего не бойтесь, ни о чем не беспокойтесь, и пусть вам пригрезятся сладкие сны. Брат ваш за вами.

– Гм! — хмыкнула девушка, выйдя из дома. — Когда за твоей спиной кто-то есть, в этом хорошего мало! Никто не знает, чего ему захочется сделать в следующий момент — плечом толкнуть или ногой ударить… Этот проклятый Жозеф — олицетворение дьявола. Но пословица верно говорит: черта лучше убить, чем быть им убитым.

XXIV

Новые лица

Первый и единственный этаж строения, в котором находился трактир «Великий победитель», — выше были только чердак да остроконечная крыша — делился на четыре крошечных комнатки. Каждая из них была снабжена самыми необходимыми предметами мебели. До революции гражданин Мансю обычно давал приют приезжим из ближних селений, имевших дела в Виттеле. Эти люди были недостаточно обеспеченными, чтобы останавливаться в гостинице «Кок-ан-Пат», принадлежавшей тогда Жаку-Батисту Арну, отцу нынешних хозяев гостиницы.

Но в течение последних двенадцати лет обитателями этих крохотных комнатушек были лишь извозчики, скоморохи и мелкие купцы, разъезжавшие по ярмаркам.

В одной из этих комнат, с окном над самой вывеской, поселились два странствующих певца, которые в нашем присутствии так неудачно соперничали с Филиппом Готье и его сестрой Денизой за внимание публики. Вечером того самого дня, утро которого ознаменовалось из ряда вон выходящими событиями, наши незадачливые артисты ужинали. Казалось, они очень легко переносили тяжесть своих неудач и не унывали из-за случившегося фиаско. Их стол был заставлен огромным количеством добросовестно опорожненных бутылок и длинным рядом блюд.

Не думайте, что честный Мансю открыл кредит своим посетителям. О нет, что вы! Виттельский трактирщик никогда не отличался великодушием. Но что же удивительного в том, что двое друзей решили покутить? Сегодня артистам не повезло, но вчера, вероятно, они собрали достаточно денег, потому как теперь баловали себя роскошным угощением: лучшими винами, мясом, крупной рыбой, прекрасным десертом.

Опишем внешность собеседников. Старший из них одевался как настоящий маркиз: напудренный парик и изысканное платье придавали ему почтенный вид. Он был человеком пожилым, но обладал веселым нравом и отличался бодростью духа. Его плотное телосложение и преклонный возраст не мешали ему, однако, ловко и проворно двигаться. Руки у него были полными, а жесты — плавными и театральными. Нос правильной формы, улыбка, обнажавшая частый ряд зубов, белоснежная кожа, румянец на щеках, быстрый и проницательный взгляд довершали его портрет.

Тот из собеседников, что помладше, паяц, был тощим малым с бледным лицом. Его сухая костлявая фигура, выцветшие губы и черты лица, прежде времени искаженные гримасой цинизма, производили тягостное и даже отталкивающее впечатление. Но в глазах шута светился необыкновенный ум, который затмевал его безобразие и выдавал оригинальную натуру с потрясающим чувством юмора. Я говорю о том смелом, дерзком и нетривиальном уме, которым Гюго наделил Гавроша. Этот персонаж принадлежит всем эпохам, потому что Париж во все времена имел свою грязь, свои мостовые, свои пороки и философию, свою нищету и свои радости. Наш Гаврош приехал из Парижа, где не раз имел стычки с правосудием. Он откликался на имя Декади Фруктидор. Хозяина его звали Паскаль Гризон. Так как последний что-то искал в карманах кафтана и, видимо, не находил, паяц обратился к нему:

– Вы что-то потеряли, патрон?

– Декади, друг мой, — с досадой ответил старик, — я же просил вас не называть меня так. От этого слова за целую милю несет лавкой и мастерской. Мы с вами не занимаемся ни ремеслом, ни торговлей, мы — свободные художники. В нашей области искусство сливается с администрацией, с той новой администрацией, которая, увы, разрушила великие традиции прошлого века. Но, как бы то ни было, у вас нет причин обращаться со мной так, будто я мерю сукно или подкидываю подметки под башмаки. Вы мой воспитанник, а не ученик; я ваш учитель, а не патрон. Надеюсь, на этот раз вы меня поняли?

– Да, патрон.

– Опять?!

– Во всем виноват мой язык! Я хотел сказать, да, гражданин Гризон.

Маркиз подскочил на стуле:

– Да ты палач!

– Почему же?

– Печальные времена, когда благородные люди были обязаны величать друг друга этой якобинской кличкой, миновали!

– Вот как! — воскликнул паяц, состроив изумленную мину. — Разве мы уже не в республике?

– Боже мой, мы в ней так мало, так мало и, надеюсь, останемся недолго!

– Выходит, патрон, что Франция очень богата идеями и меняет их чаще, чем я — рубашку.

Гражданин Гризон продолжал:

– Господин Бонапарт — первостатейный хитрец. Мы с Фуше разгадали его в канун восемнадцатого брюмера. За то он на нас и сердится, что, впрочем, не мешает нам смотреть в его карты без очков. У нас будет двор, мой мальчик… — И, снова похлопав себя по карманам, он добавил: — Однако я не могу найти свою табакерку…

– Какую, патрон?

– Ту, что мне подарил кардинал де Роган в благодарность за мои деликатные действия в знаменитом деле об ожерелье… — И, тяжело вздохнув, Гризон продолжил: — В те времена, когда я имел честь принадлежать к старинной администрации… — Но тут он вдруг ударил себя по лбу и воскликнул: — Черт возьми! Не эти ли мужики?

Декади Фруктидор с достоинством выпрямился и проговорил:

– Гражданин, как можно! Не оскорбляйте честных земледельцев! Эти невинные хлебопашцы не способны стянуть и носового платка у младенца в пеленках! Не это ли вы, кстати, потеряли? — И шут положил на стол табакерку, осыпанную бриллиантами.

– Шалопай! — добродушно воскликнул старик. — У начальника! У профессора! У твоего благодетеля!

– Патрон, я сделал это с одной-единственной целью — немного поразмяться. Впрочем, раз я все вернул, то вы, я полагаю, не держите на меня обиды.

Тут Декади запустил руку под свою оранжевую фуфайку и произнес:

– Однако если это не та, то, может быть, вот эта, или эта, или… — И он разложил перед изумленным профессором с полдюжины табакерок разнообразных форм и размеров. — Одна — мирового судьи, другая — нотариуса, тут вот — доктора, а эта — мэра…

Паскаль Гризон только ахнул:

– И ты осмелился!.. У этих чиновников! В стране, куда нас послали, чтобы оказывать защиту и покровительство!

– Я ее защищаю, инспектируя карманы даже мирных граждан. Путешествуя, я учусь, и теперь я ни за что не стану начинять свой нос этим цикорием, который превращает его в трубу нечистот. Теперь я предпочитаю…

– Гм… И что же?

– Я могу предложить вам коллекцию трубок. Затруднение заключается только в выборе. Вот турецкая трубка поручика, вот эти — трех братьев Арну, тут носогрейка ефрейтора…

Благодетель возвел руки к небу и воскликнул:

– И это совершаем мы, посланники правительства! Какое забвение всякой благопристойности! Ты хочешь, чтобы я отправил тебя на острова с первым же исправительным судном?

– Не рискуйте так, патрон. Вы же знаете, что по дороге я найду средство украсть судно и все набитые трубки! Какое внимание сразу выкажут к вашему слуге и воспитаннику!

Паяц ссыпал в кучку табак, находившийся в трубках, и, проворно скатав его в комок, продекламировал:

– Придает дыханию благовоние, зубам — белизну и укрепляет желудок.

Декади положил табак в рот, и одна щека у него мгновенно вздулась, как от флюса. Когда на лице Паскаля выразилось плохо скрываемое отвращение, паяц сказал:

– Ничего не поделаешь, патрон. Это все новая администрация!

– Шут!

– Если я вам еще не опротивел, то примите от меня этот флакон с нюхательным спиртом, принадлежавший супруге нотариуса. Я приобрел его вместе с другими безделушками, этим шелковым веером и мешочком второй половины мирового судьи, там, в толкотне, когда все суетились вокруг шарабана, коня и девушек. Я обещал своей даме сердца привезти подарок. Как она будет гордиться всем этим на балу у заставы Шопинет, когда выйдет из Сальпетриера![19]

Гризон пригрозил ему кулаком и сказал миролюбиво:

– Я снова посажу тебя в Бисетр, откуда, как я вижу, тебя не следовало забирать.

Паяц, подбоченившись, ответил:

– Что же! Не сделав никому зла, можно вернуться в Бисетр, не краснея!

Потом ласковым голосом он прибавил:

– Но кто же будет служить вам сыщиком и загонщиком? Кто же будет оплакивать вместе с вами старые добрые времена? Кто, не испортив желудка, семь раз в неделю будет проглатывать знаменитое дело об ожерелье, в котором вы так благородно действовали в отношении бывшей графини де Валуа и гражданки Оливы! И вы хотите расстаться со мной? Полно вам! Даже не думайте об этом! Разве святой Рох[20] помышлял когда-нибудь избавиться от своей собаки за то, что она была немного дикой?

Гризон протянул руку своему воспитаннику и проговорил:

– Змея, ты меня совсем задушишь, а если Фуше узнает…

– Знаю я этого Фуше — скелет с редкими волосами, прилипшими ко лбу, в серой куртке и толстых башмаках; он злится на Савари и Дюбуа за то, что они лишили его милостей у Бонапарта, и неделю назад сказал вам приблизительно следующее: «В провинции Вож есть местечко, где бесследно исчезают проезжие. Ни одному из посланных туда людей не удалось выяснить, где пропадают путешественники, каким образом и чьих это рук дело. Консул, видимо, задетый за живое, послал туда одного из своих храбрецов и наградил его чином поручика, чтобы тот добился истины. Он также пойдет по ложному пути: будет искать открыто, а это, как известно, лучшее средство не найти ничего. Вы же — совсем другое дело, у вас талант, и никто с вами не сравнится. Вот вам деньги и власть. Отправляйтесь туда прямо сейчас и не жалейте ни золота, ни усилий. Вы должны отличиться в деле, которое все остальные провалили.

Нужно дать всем понять, что полиция павшего Фуше все-таки лучше новой. Следует доказать Бонапарту, что я необходим ему для спасения общества и спокойствия его будущей империи. Если вы достигнете успеха, то это будет ваша слава, и я вернусь в министерство. Если же и вы оплошаете, то я просто скажу, что вы — осел, лентяй и никуда не годный болтун. Прощайте и будьте здоровы! Счастливого пути! Если с вами случится несчастье, можете на меня рассчитывать: я дам пансион вашей вдове и усыновлю ваших сирот». Скажите, хозяин, не так ли говорил с вами Фуше? Тогда вы и обратились к моим заурядным способностям, и я с вами не торговался: мы сели в дилижанс и вчера приехали сюда.

– Увы! — простонал Паскаль Гризон. — В таком скверном виде!

– Как говорится, не платье красит человека. Не хотите же вы, чтобы о нас трубили во всей провинции и догадались о том, для чего мы сюда приехали? Это было бы слишком глупо! Наши голубчики тотчас постарались бы скрыться, и мы бы их уже не увидели!

– Все равно, — вздохнул бывший феникс Иерусалимской улицы, — быть правой рукой покойных генералов Ленуара и д’Альбера, быть замешанным в придворных интригах, участвовать в таком деле, как…

– Ожерелье королевы, не правда ли? Патрон, я не куплю вашу дудочку, она играет одну и ту же арию!

– И наряжаться в лохмотья шарлатана! Устраивать на улице представления!

– Но зато мы насладимся успехом, — сказал Декади, — мы достигнем его, патрон.

– Ты думаешь?

– Я уверен, начало уже положено.

Паскаль Гризон насторожился:

– Тебе что-нибудь известно?

Молодой человек облокотился на стол и тихо ответил:

– Я вам скажу, что здесь, в этом мирном уголке, происходят такие вещи, с которыми не сравнится даже самая страшная пьеса… В «Мрачной долине», в театре «Амбигю», сентиментальная Элоди, любовница Люсиваля, вступает на мост, перекинутый через пропасть, но плут Вольмар заранее подпилил доски, и мост провалился! Ух! И несчастная Элоди уже в пенящихся водах ручья на дне пропасти…

– И что же?

– Ну, такая же сцена произошла здесь и сегодня утром… Тут были две Элоди: гражданка Дениза Готье и Флоранс Арну, если мне не изменил слух. Проезжая по мосту в шарабане, запряженном лошадью по кличке Кабри, бедные девушки едва не угодили в пропасть. — И тут Фруктидор с торжественным видом показал одну вещицу, которую он вынул из кармана.

– Это что такое? — спросил его собеседник.

– Булавка, патрон, — ответил Декади.

– Булавка?

– Да, взгляните сами.

Это действительно была стальная булавка длиной в десять сантиметров — такими вожские крестьянки прикалывали к волосам чепчики. Паскаль Гризон внимательно рассмотрел ее. Она была испачкана кровью.

– Где ты ее нашел? — спросил хозяин.

– Где? — переспросил паяц. — Я вытащил ее из ноздри лошади, убитой выстрелом поручика. Когда я помогал распрячь ее, то сразу заметил булавку, вытащил ее и незаметно опустил в карман.

Паскаль Гризон задумался, а Декади продолжал:

– Вы удивляетесь тому, что лошадь взбесилась? Еще бы — всадить такую булавку в самую чувствительную часть ее тела! Страдание заставило ее понести. И если бы несчастные девушки рухнули в пропасть с моста, на котором нет перил, то это была бы вина того человека, который изувечил Кабри. Булавка же не сама влезла в нос…

– Это точно, — ответил Паскаль, — но кто ее туда засунул?

– Кто? Да что с вами, патрон? Неужели так трудно догадаться? Слушайте: когда шарабан двинулся с места, сколько человек в нем сидело? Трое, не правда ли? Эта бледненькая барышня, блондинка и та рыжая, которую зовут Марианной. Здоровая девка, нечего сказать! Последней-то и не оказалось в шарабане, когда он несся к рекe. Даю вам голову на отсечение, что это она все подстроила! Эти ее нежности с обеими девушками, эти сожаления, которые разнежили даже жандарма, доктора, судью… Я ничего не говорю о ее братьях, а почему? Ох и странные же личности! У меня нюх на такие дела… Но, ладно, оставим пока сыновей трактирщика. Поговорим о них в другой раз. Вернемся лучше к Марианне, их старшей сестре — красивой и ловкой, но вместе с тем порочной девушке. Вы слышали ее рассказ о том, как она соскочила с повозки, чтобы поправить сбрую на лошади? Тогда-то она и всадила Кабри булавку, которая его совершенно взбесила. Не убей его поручик… Короче говоря, когда Марианна наклонилась к лошади в слезах, будто бы для того, чтобы попрощаться с ней, она просто искала свою булавку. Вероятно, девушка предположила, что ее вынул один из ее братьев. Это я заключил из того взгляда, который она бросила на них. Потерпите, патрон, я уже заканчиваю.

– Продолжай, напротив, ты меня очень заинтересовал, — ответил Паскаль Гризон.

Декади продолжал:

– Если бы вы были посвящены в таинства туалета крестьянки, то знали бы не хуже меня, патрон, что для того, чтобы прикрепить чепчик, нужны две булавки — по одной с каждой стороны. Я внимательно осмотрел головы всех женщин и девушек, которые находились на площади. У всех было по две булавки, и только у Марианны Арну — одна. Я проследил за ней в толпе и, проходя мимо нее, сказал: «Гражданка, извините меня, но вы потеряете чепчик».

Если бы ее глаза были пистолетами, то, думаю, я бы уже оказался там, где теперь Кабри. Она быстро сняла чепчик и сунула его себе в карман. Но вот ее вторая булавка. Сравните их, патрон, и скажите мне откровенно, не составляют ли они пару?

XXV

Декади Фруктидор и Паскаль Гризон

Паскаль Гризон, сын канцелярского приказчика из Шателе, был прирожденным сыщиком. В юные годы попав в число сыщиков господина Ленуара, он благодаря своей ловкости, такту и скромности, а также приятной внешности, сумел понравиться людям, близко стоявшим ко двору. Ему часто случалось распутывать тайные интриги Версаля и Трианона.[21] Он раскрыл знаменитую авантюристку баронессу Оливу — двойника Марии-Антуанетты, услугами которой воспользовалась графиня де Ламотт, чтобы держать в руках кардинала де Рогана. Паскаль Гризон также распутал нашумевшее дело об ожерелье королевы, о котором он так любил вспоминать и за расследование которого его поблагодарил сам король.

Но разразившаяся революция в одночасье лишила сыщика блестящего будущего. Когда Директория снова организовала полицию с Фуше во главе, то Паскалю Гризону предложили набрать группу секретных агентов. Он тотчас приступил к делу и набрал себе помощников из разных тюрем. В тот день, когда он посетил Бисетр, где содержались исключительно закоренелые преступники, заключенные собирались дать хороший урок одному из своих товарищей-бандитов. Ему едва исполнилось семнадцать лет, а он уже прослыл самым ловким и опасным вором во всей округе. Его посадили в тюрьму до совершеннолетия, но он и там не успокоился — теперь он грабил не граждан Парижа, нет, он обирал своих товарищей: у кого — деньги, у кого — табак, трубку, порцию хлеба или говядины. Его сокамерники решили задать ему хороший урок. В таких случаях жертву доставляли в госпиталь полумертвой.

Представьте себе, человек пятьдесят здоровых и сильных ребят накидываются на одного! Несчастный, которому было не избежать наказания на этот раз, имел весьма жалкий вид — он, казалось, едва дышал. Паскаль Гризон проникся к нему сочувствием и обратился к директору тюрьмы с просьбой защитить заключенного, но тот ответил ему так:

– Мои «пансионеры» не выносят сор из избы. Если я попытаюсь избавить этого преступника от наказания, которого, по моему мнению, он заслужил, они убьют его при первом удобном случае. Попробуйте, однако, их переубедить, если хотите, но я сильно сомневаюсь в вашем успехе.

Паскаль Гризон не отчаялся. Войдя в камеру, он начал говорить о варварстве, которым дышало мщение, о том, что не следует подвергать виновного наказанию, и даже поручился за него, пообещав, что подобное не повторится.

Сначала речь сыщика встретили шумом и свистом, но мало-помалу все затихли и стали слушать Паскаля, говорившего очень горячо и убедительно. Бандиты — те же дети: им на глаза навернулись слезы, и уже никто и не думал наказывать сокамерника. Молодой человек, которого так яростно защищал Гризон, был растроган сильнее других и, наконец, бросился в ноги своего спасителя с клятвой, что в будущем никогда ничего подобного не совершит. Паскаль Гризон был тронут до глубины души. Он собрался уже уходить, довольный успехами своего красноречия, как вдруг заметил, что у него пропали часы. Их утащил тот, кого он спас от мщения!

Другой на месте Паскаля Гризона приказал бы сначала запереть вора в карцер, потом сослать на галеры. Но он поступил иначе: взяв молодого человека с собой, он сделал его своим помощником. Этого юного мошенника звали Декади Фруктидор. Такое имя он сам себе выбрал за неимением фамильных бумаг.

Ему было всего два дня от роду, когда ночью на улице его подобрал один мошенник, возвращавшийся домой после удачного предприятия. Мальчик рос и учился ремеслу своего приемного отца и в десять лет, как он сам с гордостью говорил, уже мог жить за счет чужих карманов. В пятнадцать лет Декади поймали на воровстве и предупредили, что если он попадется еще раз, то его отправят в ссылку.

Этот высокий и худощавый юноша боялся ста ударов палки, но не трусил от вида ножа. Обладавший изощренным умом, загрубевшей душой, ленивый или трудолюбивый в зависимости от обстоятельств и страшно прожорливый, он мог быть очень полезен. Посвященный Паскалем во все хитрости и опасности охоты за преступниками, знакомый со всеми уловками и убежищами воров, молодой человек стал отличным помощником для своего патрона. Фуше очень дорожил ими обоими и горячо рекомендовал их своему преемнику Дюбуа, когда Бонапарт, вернувшись из Маренго, назначил его членом государственного совета.

Вы уже знаете, что Декади Фруктидор не терял времени даром по приезде в Виттель, и потому Паскаль слушал его чрезвычайно внимательно. Тем не менее, когда рассказ был окончен, патрон сказал:

– Мой бравый товарищ, больше чем кто-либо я отдаю справедливость вашим неординарным способностям. Но я вас знаю: вообразили себе, что открыли мне неведомый мир. Откажитесь, мой милый, от этой иллюзии: почти все, что вы мне сейчас сообщили, мне уже было известно. Да, тут есть преступление, или, вернее, попытка его совершить. Закон определяет это деяние как покушение: оно имеет свое начало, но не завершается из-за обстоятельств, не зависящих от воли виновника. Я убежден не меньше тебя в том, что мы стали свидетелями покушения. Но кто это докажет? Булавка! Ее не следовало забирать, не предупредив об этом мирового судью, который, кстати сказать, был рядом. Людей не обвиняют в преступлении из-за булавки. Впрочем, в Виттеле есть свои судьи. Пусть они и приглядывают за своими гражданами! Неужели ты думаешь, что нас с тобой послали в эту трущобу затем, чтобы разбирать домашние ссоры крестьян? Нет, конечно! Ну, так раз нет никакой связи между этой враждой сестры с сестрой и теми, кого мы ищем…

– Но почему же вы полагаете, что нет никакой связи между разбойниками из «Кок-ан-Пат» и теми, кого Фуше поручил нам разыскать? Эти трактирщики, которые задумали убить двух таких хорошеньких девиц, способны на все… Братья причастны к злодейству. Даю голову на отсечение.

– Разумеется, — согласился полицейский, — если судить о людях по первому впечатлению.

– Лица ясные, как вода в какой-нибудь луже, не так ли, патрон? Рассмотрели ли вы младших? Эти глаза, которые глядят в Шампань, когда горит Пикардия, не предвещают ничего хорошего, поверьте мне на слово. И если бы у старшего были такие же рыжие волосы, как у их милой сестры, то он как две капли воды походил бы на покойного Иуду Искариота…

Паскаль Гризон пожал плечами, а потом с улыбкой сказал:

– Если бы судили только по лицу…

– То что?

– Ты не обедал бы ежедневно, мой бедный Декади…

Фруктидор поклонился:

– Благодарю, патрон. Дамы не разделяют вашего мнения. Повсюду успех, нигде не встретил жестокого отпора. — И он прибавил сквозь зубы: — Я даже рассчитываю на успех в одном предприятии…

Патрон навострил уши:

– Каком еще предприятии?

– Сейчас объясню. Знаете ли, мне очень хотелось увидеть, что таит в себе «Кок-ан-Пат». Это же единственная гостиница во всем кантоне, и, похоже, там и пропадают путешественники…

– Я уже думал об этом, — поспешно заметил полицейский, но потом, покачав головой, прибавил: — Но это невозможно. Я собирал сведения — семейство Арну вне всяких подозрений.

– Однако, — настаивал Декади, — эпизод с булавкой…

– Это эпизод из другой истории, которая не относится к порученному нам делу. Закроем на это глаза…

– Хорошо, если вам так угодно. Только из моей головы никто не выбьет, что…

– Ребенок, — прервал его Гризон, — у тебя много достоинств, но немало и недостатков, в числе которых ослиное упрямство. Что ж, давай поговорим серьезно. Власти этого края, по-твоему, глупы, как сивый мерин?

– Я не говорю подобных вещей из опасения оскорбить это животное.

– Им должна была прийти в голову мысль, которую ты изложил. Если трактирщиков «Кок-ан-Пат» не потревожили, значит, в их гостинице не было замечено ничего подозрительного. Таково мое мнение…

– Но не мое, — решительно заявил Фруктидор и после непродолжительной паузы заметил: — Пока вы тут собирали сведения, я сходил на разведку…

– А!..

– Гостиница неплохая с виду, и кухня приличная, насколько я мог разглядеть через окно, которое оставалось отворенным.

– И что дальше?..

– Что дальше? А вот теперь вы рассердитесь, патрон…

– Почему же?

– Потому что, как только я приблизился к гнезду этих хищных птиц, окутанному завесой таинственности, как только я набрел на их логово, я принялся пожирать глазами все то, что мог видеть. Внутренний голос закричал мне отчаянно: «Ты напал! Ты открыл! Ты нащупал! Это тут!» И я повторяю вам, там убивают людей! Там они исчезают! Там обосновались злодеи, чья кара может настичь и нас с вами. Искать в другом месте — зря терять время. Зверь в берлоге, приступим к травле!

Декади Фруктидор встал и, вытянув шею, как ищейка, почуявшая добычу, зашагал взад-вперед по маленькой комнате. Паскаль Гризон призадумался. Когда-то он был лучшим из лучших, всем сыщикам сыщик. Но увы! Сейчас ему перевалило за пятьдесят, к его горькому сожалению. Прибавим к этому, что он сохранял уважение к традициям, культ рутины, утомительный формализм и благоговение перед старой администрацией, проникавшей в будуарные тайны и заговоры, которые совершались за богатым трюмо.

– Все это, — произнес сыщик немного погодя, — прекрасно. Очень здраво обдумано и еще лучше того изложено. Но людей не сажают в тюрьму на основании одного лишь предположения. Слуги Фемиды вообще питают к полиции совершенно особенную, неумолимую ненависть добрых соседей. Полбеды, если бы раздражалось только одно правосудие! Но есть еще и полиция, враждебная той, которую представляем мы. Во-первых, префект Дюбуа — он простит, что мы поступили в распоряжение Фуше, его извечного соперника, только тогда, когда мы достигнем успеха. Во-вторых, Ренье — он не любит шутить с похищением власти. В-третьих, Бурьен с полицией замка — приспешник Бонапарта, и, наконец, Савари, к отделу которого принадлежит жандармский поручик. Все эти люди, мой милый, будут очень довольны, если мы промахнемся. Нужна осмотрительность. В нашем деле нет предположений: тут или знают, или нет.

– Я не знаю, — сказал Декади, — я уверен, и если бы вам было угодно позволить мне действовать, то я готов…

– Можно ли узнать о твоих планах? — поинтересовался полицейский.

– Я изложу их вам с превеликим удовольствием, патрон, потому что вы все же мой патрон, хоть и не верите в мои таланты.

Паскаль Гризон придвинул стул поближе, и юноша начал рассказывать. Он говорил очень долго, но, когда закончил, полицейский изумленно вскрикнул:

– Гениально! Тебя на вес золота надо ценить!

– Гарсон, весы! — воскликнул, смеясь, Декади. — Так вы одобряете мою идею, патрон? — прибавил новоиспеченный гений, которого все же оценили по достоинству.

– Еще бы! — сказал сыщик.

Собеседники пожали друг другу руки. На безымянном пальце Паскаля сверкал бриллиантовый перстень — напоминание о прежних победах и триумфе. Во время рукопожатия бриллиант с руки профессора-благодетеля незаметно скользнул в карман молодого воспитанника. Паяц, прощаясь с полицейским, проговорил:

– Итак, патрон, не будем терять времени. Мне пора идти. Вперед, солдаты! В штыки!

XXVI

В парке

Парк замка Армуаз, по слухам, не имел себе равных во всей Лотарингской провинции и даже мог потягаться с парками парижских окрестностей. Там росли деревья, которые веками не знали, что такое топор. На этих роскошных плантациях обычно и строились замки, окруженные быстрыми водами и живописными пейзажами.

Парк Армуаза оберегали с эпохи царствования Людовика ХV, но с отъездом семейства маркиза ни одна веселая компания не блуждала по этим забившимся терном и дикой крапивой аллеям, под этими вековыми деревьями, стволы которых обвивали лианы. Фонтаны перестали посылать к зеленому своду свои прозрачные серебристые струйки, искусственные реки — катить свои воды под арками легких мостов в китайском или рустикальном[22] стиле; смолк ропот водопадов и тихий шепот ручьев.

Однако в это утро, когда мы проследовали за Денизой Готье в уединение парка, он представлял собой волшебное зрелище. Солнце пробуждало изумрудные луга лучезарным светом; роса блестела драгоценными алмазами на трепещущих листьях; синеватая пелена тумана оседала в колючих кустарниках; в воздухе витал живительный аромат, и раздавалось щебетание птиц…

Увы! Радость природы чудовищно контрастировала с унынием девушки, опустившейся на скамью неподалеку от павильона. Лицо молодой кружевницы запечатлело следы ужасных волнений, которые она перенесла за прошедшую неделю. Ее печальный взгляд оставался неподвижным и отрешенным, словно девушка пребывала где-то далеко отсюда.

Да, она провела бессонную ночь в мучительной лихорадке, страшных грезах и угрожающих видениях. В фантастическом мире слились воедино события и лица, превращавшие ее жизнь в череду несчастий. Но среди этих лиц и событий два образа вставали перед несчастной Денизой особенно часто: записка, полученная во время обедни, и физиономия сына Агнессы Шассар. Девушка достала из корсажа платья измятый клочок бумаги. Без сомнения, Дениза уже не раз перечитала это послание, но глаза ее вновь обратились к этим загадочным строкам, которые вонзались ей в сердце как лезвие ножа. Кто-то знал ее тайну. И этот кто-то был Жозеф Арну.

До этой минуты дочь сторожа не особенно интересовалась семьей трактирщиков. Флоранс никогда не говорила ей о своих родных, не хвалила их, но и не жаловалась. Молчание девочки могло бы заставить Денизу предположить, что ребенок не был особенно счастлив в этой среде невежества, вульгарных привычек и грубых инстинктов…

Конечно, она слышала, что старший сын Агнессы Шассар был еще более жадным, чем его мать, известная своей скупостью, более свирепым, чем Марианна, и более развратным, чем его братья, к тому же куда искуснее скрывал свои недостатки и пороки под маской непроницаемого притворства и лицемерия.

Но что ей было за дело до этих толков и сплетен? Трактирщики оказали услугу хозяевам павильона, и мы помним, как Дениза защищала Жозефа Арну и его семью от воспоминаний Филиппа. Впрочем, могла ли она знать, что этот посторонний человек когда-нибудь вмешается в дело, касающееся ее девической чести, и нарушит спокойствие ее внутреннего мира? Однако этот день наступил, и вот, словно призрак прошлого, перед ней внезапно появился трактирщик со злобным и страшным лицом, с его беспокойным взглядом, низким лбом и коварной улыбкой. Заявив о себе многозначительным письмом, эта личность внушала Денизе мрачный ужас, которым ослепляют и гипнотизируют птиц известные пресмыкающиеся, и потому мысль не прийти на свидание ни на минуту не посетила девушку.

Филипп с рассветом уехал из дома. «По делам службы, — объяснил он Жервезе, приказав не тревожить сестру. — Вернусь только вечером». Проснувшись, Дениза послала маленькую служанку в Виттель справиться о Флоранс, а сама вышла в парк. Девушка долго там просидела, подпирая рукой свое бледное личико. Мысли ее хаотично блуждали, как вдруг ветки деревьев раздвинулись, и песок опустевших аллей заскрипел под тяжелыми шагами.

Дениза подняла голову и слабо вскрикнула: перед ней предстал Жозеф Арну. На первый взгляд, однако, трактирщик «Кок-ан-Пат» казался не таким уж и страшным. Его круглое лицо, мясистые румяные щеки и толстый короткий нос делали из него скорее комичного персонажа, нежели отъявленного злодея, если бы не его взгляд. Маленькие глазки Жозефа постоянно бегали по сторонам и то разгорались, то потухали с поразительной быстротой. Если бы не глаза, Жозеф Арну был бы обыкновенным крестьянином, немного жадным, немного лукавым, как и прочие, но, в конце концов, преисполненным уважения к собственности соседа, раз она охраняется законом, правосудием и жандармами. Но взгляд трактирщика выдавал в нем отчаянного шарлатана, бессовестного плута и хитрого бандита.

Одежда старшего Арну, напротив, ничуть не походила на облачение разбойника, каким его рисует воображение — опоэтизированного дерзостью, оригинальностью и разного рода зверствами. Трактирщик был одет в суконное платье с высоким воротником и огромными медными пуговицами, просторный жилет, широкие панталоны и серые чулки. Наряд дополняли холщовые штиблеты.

Итак, Жозеф Арну был обычным деревенским буржуа с мирным, скромным, довольным лицом и ироничной улыбкой, и шел он ровным и размеренным шагом, запустив руки в карманы. Гордая Дениза немного смягчилась: она пришла на свидание, она принимала бой. Сейчас она чувствовала себя готовой выдержать натиск врага, которого видела в трактирщике. Она не надеялась победить, но она была дочерью солдата и унаследовала от старого гусара умение принимать решения и исполнять их. Девушка оставалась сама собой в самых сложных ситуациях и действовала без колебаний, без ложного стыда — одним словом, она поступала так, как диктовала ей совесть и ее великодушная натура. Вот почему она вдруг вся выпрямилась; вот почему ее прекрасные губы сжались, чтобы, не дай бог, не обронить невольную жалобу; вот почему, наконец, в ее лице и осанке сквозили теперь только гордость, тихая печаль и героическая покорность Провидению.

Приближаясь к Денизе, Жозеф Арну приподнял шляпу в знак почтения: молчаливое горе вызывает уважение даже у самых презренных личностей. Перед лицом мужества натуры низкие и развращенные испытывают беспокойство совы, захваченной врасплох светом зари. Дениза холодно ответила ему легким поклоном. Трактирщик смутился, но после минутного молчания заговорил:

– Я очень рад, гражданка Готье, что вижу вас здоровой… Но давайте приступим к делу. Говорят, время — деньги, а у нас нет возможности терять ни то, ни другое…

Сестра поручика кивнула в знак согласия.

– Во-первых, кто начнет, вы или я? — спросил Жозеф.

– Как вам угодно, гражданин Арну, — спокойно ответила Дениза.

Его смущение удвоилось. Чтобы оправиться от него, он поклонился и поднял лежавшую у ножки скамьи маленькую бумажку, которая минуту назад выпала из рук его собеседницы. Девушка пристально посмотрела на клочок бумаги и сказала:

– Это записка, которую вы передали мне в церкви. Не угодно ли вам объяснить мне ее содержание?

Жозеф Арну усилием воли вернул себе твердость, желая поскорее ринуться в атаку.

– Эта записка, гражданка, — сказал он грубо, — означает, что мне многое известно…

– И это касается меня, не так ли? — спросила с горькой улыбкой Дениза.

– Какая догадливость! Разве бы я позволил себе побеспокоить вас, если это было бы не так? Разве бы вы пришли сюда, не будь у вас на то причин?

– Скажите мне, что вам известно, — решительно произнесла дочь сторожа, и на лбу у нее пролегла глубокая складка.

– Вы действительно этого хотите?

Девушка встала. Глаза ее горели, в них читалась угроза.

– Мне надо услышать то, что вы знаете, чтобы измерить степень того, чего вы в итоге потребуете.

Сын Агнессы Шассар посмотрел на собеседницу с прекрасно разыгранным добродушием и проговорил:

– Да кто же вам сказал, что от вас будут что-то требовать? Разве я похож на человека, который хочет приставить вам нож к горлу? Что с того, если я случайно узнал, что между вами и нашим молодым господином — сыном покойного маркиза — существовала взаимная, так сказать, симпатия, вследствие которой на свет появился младенец. О его рождении, правда, нет записи в книгах у мэра, как нет и благословения церкви!

Дениза не обратила ко всемогущему небу того взора, что кидают актрисы к высокому потолку, словно призывая люстру в свидетели своей детской невинности, и не закрыла руками чела, «покрытого краской стыда и отчаяния».

Жозеф продолжал с веселой откровенностью:

– Я вам не ставлю этого в вину, что вы! Я вас не упрекаю. Такое каждый день случается: двадцать лет от роду, сошлись, полюбились… Злые языки, пожалуй, стали бы трепать, что вы просто были любовницей молодого господина и прижили от него незаконного сына, которого тайно воспитывали вдали от себя, в Валенкуре, в Шомонском округе. Я же, не имея никакого намерения вас оскорбить или сделать вам что-то неприятное, клянусь, что не скажу никому ни слова, если вы, конечно, будете благоразумны.

– Гражданин Арну, — колко заметила Дениза, — не назовут ли честные люди другим словом то, что вы называете случаем?

– О чем это вы?

– Минуту назад вы сказали: «Я случайно узнал…»

– И что же?!

– Да вы шпионили!

Трактирщик, уже совершенно овладевший собой, проглотил это обвинение, не поморщившись.

– Что ж, — проговорил он спокойно, — владелец имеет право, как я полагаю, обходить по ночам свою собственность. Парк мой. Я был здесь тем самым вечером, когда вернулся Филипп, и подстерегал одного браконьера, который бьет моих кроликов. На обратном пути я проходил мимо вашего павильона: окно было открыто, и вы говорили достаточно громко. Кто виноват, что я все услышал?

– Вы хотели сказать «подслушал».

– Слышал или подслушал — не все ли равно, если итог один? Удивительнее всего другое — не слышав и не подслушав, я узнал подробности поинтереснее…

– Какие?..

– Например, что вы убедили своего брата в том, будто ваш ребенок умер при рождении… А этот ребенок жил и живет у одного фермера, к которому его отнесла ваша пожилая родственница, в то время как вы наслаждались всеми преимуществами, дарованными добродетельным людям: почетом, похвалами, симпатиями и прочими привилегиями.

– Гражданин!

– Отдавая вам должное, гражданка, я хочу заметить, что вы — особа с умом и характером. Но вернемся к нашему делу. Вашего ребенка зовут Жоржем, и ему почти десять лет от роду. Случай или шпионство — как вам больше нравится — позволили вашему покорному слуге получить достаточно сведений, но это еще не все. Итак, вы решили призвать милого мальчика в Армуаз. Вы получили письмо от маркиза, где он писал о скором приезде, и были далеки от мысли, что ваш брат поручик свалится вам как снег на голову! Любовник остался вам верен. Он женился бы на вас и признал бы ребенка — в этом нет сомнений. Имение, перекупленное у настоящих хозяев, могло бы в будущем иметь превосходную госпожу…

– Милостивый государь… — начала Дениза, намереваясь опротестовать намек на интерес или расчет с ее стороны.

Но Жозеф остановил ее жестом и продолжил свой монолог:

– К несчастью, вы обманулись в своих надеждах. Едва вернувшись во Францию, бывший маркиз куда-то испарился. Где же он может быть? Никто этого не знает. Ваш брат, которого власти прислали в наши края, чтобы он выяснил, куда подевался маркиз, знает не больше меня. Однако вы приказали валенкурскому фермеру доставить к вам сына, и он поспешил исполнить ваше желание. Письмо, которое вы получили две недели назад и разорвали в ночь объяснения с братом, сообщает о том, что мальчик оставил накануне семью своих кормильцев и отправился в Армуаз вместе с неким торговцем по имени Антим Жовар. Он возвращался домой, во Франш-Конте, и по пути обязался доставить к вам Жоржа. Они действительно вышли из Валенкура в назначенный день, но так и не добрались до Армуаза. Вы ждете и еще долго будете ждать, если настоящий друг, такой, как я, например, не придет и не скажет вам: «Дениза Готье, не хотите ли вы узнать, что стало с вашим ребенком?»

Сестра поручика слушала красноречивого трактирщика, ни разу не изменившись в лице, но, как только дело коснулось ее ребенка, маска равнодушия уступила место воодушевлению и надежде. От самоуверенной гордячки не осталось и следа, и теперь перед Жозефом стояла мать, которая дрожащим голосом спросила его:

– Вы знаете, что стало с моим Жоржем? Мой Жорж! Боже мой!

– Да, я знаю, — холодно ответил Жозеф Арну.

Тогда Дениза произнесла с мольбой:

– О, вы же скажете мне, где он, не правда ли, гражданин? Ради самого Неба, ради тех, кого вы любите! Не сердитесь на меня за мой холодный прием. Я, кажется, грубо отнеслась к вам. Я была несправедлива, глупа, я раскаиваюсь! Простите меня! Вы не злы, ваш отец был другом моего отца. Мой брат Филипп — ваш товарищ с детства. Флоранс была мне как младшая сестра… Вы же отдадите мне маленького Жоржа?.. Вы отдадите мне его завтра или позже, когда сочтете возможным? Вы отдадите его мне — хотя бы на один день — на один час, чтобы я могла обнять его, прижать к груди!..

Дениза сделала два шага вперед, сложив руки в мольбе; Жозеф отступил назад, проговорив:

– Хорошо. Не нужно так много нежностей. Вам отдадут вашего Жоржа.

– Когда? — спросила с волнением Дениза Готье.

– Когда мы переговорим об условиях, моя красавица.

– Об условиях?..

– Ну да, разумеется! Во всякой сделке есть две стороны. Главное — обо всем договориться.

Сердце Денизы было возмущено тем, что ей, матери, требовавшей назад своего ребенка, ставили какие-то условия, и она холодно спросила:

– Чего вы хотите?

– Вам это позже объяснят, когда вы немного успокоитесь, — ответил Жозеф.

Девушка задумалась. Ужас овладел ее существом, и через минуту она спросила:

– Однако, гражданин Арну, что будет, если я не смогу выполнить условия, которые вы поставите?

– Тем хуже для вас, красавица, — ответил Жозеф Арну.

– Если бы это касалось только меня одной…

– Да, — сказал крестьянин, — но тут замешан и ваш ребенок. Если вы откажетесь выполнить условия, вы наденете траур. Вы никогда больше не увидите своего сына.

– Никогда?

– Никогда!

Дениза сделала шаг вперед и, словно не веря своим ушам, повторила:

– Вы говорите, что я никогда не увижу сына?

– Никогда, — равнодушно ответил Жозеф.

Взгляды их встретились. Дениза Готье, нахмурившись, проговорила:

– Берегитесь!

Арну, ухмыляясь, спросил:

– И чего же?

– Есть законы, есть судьи! Они отнимут у вас ребенка, которого вы украли.

– Обратитесь к ним, если осмелитесь.

Дениза опустила голову, а Жозеф продолжал:

– Обратитесь, если хотите, к гражданину Тувенелю — близкому приятелю жандармского поручика, или лучше к нему самому — к Филиппу Готье, вашему брату. Заявите им: «Я солгала, сказав вам, что незаконнорожденный сын Гастона дез Армуаза умер. Он жив, и я — его мать. Его похитили, и я требую его назад. Мне нет дела до публичного позора! Что мне имя, которое я ношу, имя честного, храброго солдата? Мне нипочем скандалы и сплетни, шум и свист вслед. Один гражданин прячет моего сына у себя. Я требую, чтобы вы арестовали его, судили по закону и посадили в тюрьму».

Жозеф замолк и принялся пожирать взглядом Денизу, подавленную горем…

– Разве не так вы хотите поступить? — спросил он.

Сестра Филиппа отрицательно покачала головой, и Арну вновь заговорил:

– Если таково ваше намерение, то я не буду вас удерживать. Учтите, что я легко оправдаюсь, ведь ваш ребенок записан в книгах прихода селения Валенкур под рубрикой «От неизвестных матери и отца». Ничто не доказывает, что этот ребенок ваш, а не другой женщины. Так я и заявлю в суде. Но вот что я скажу вам, коротко и ясно, запомните мои слова: мальчик надежно спрятан. Я и мысли не допускаю, что вы откроете этот потайной ящик, в котором хранится клад. Чтобы открыть ящик, нужен ключ, а он у меня. Со мной же справиться нелегко. Если вы перепробуете все возможные способы, если вы поднимете все власти, всю полицию и их сыщиков на ноги, вы и тогда ничего не добьетесь. Тем не менее я не ирод и говорю вам, что ребенок жив, здоров и весел — пока. Мальчик такой худенький и бледненький — настоящий отпрыск аристократа! Его нужно окружать особым уходом и вниманием! Кажется, что его жизнь висит на волоске. К тому же дети подвержены стольким болезням… Сегодня ребенок совершенно здоров, а завтра смотришь — его уже и нет! Если вы вздумаете кому-нибудь передать то, о чем мы с вами говорили сегодня, если вы предпримете попытку разнюхать, где я прячу вашего сына, — одним словом, если вы что-нибудь против меня затеете — одна, или с братом, или с кем другим, то тогда я вам скажу: «Берегитесь!» Ваш сын слишком тихо появился на свет, чтобы я не упрятал его еще тише и незаметнее.

Дениза все поняла. Полумертвая, она опустилась на дерновую скамейку, которая стояла позади нее, и тихо произнесла:

– Скажите, сударь, чего вы от меня хотите?

XXVII

Предложение

Осознав, что Дениза покорилась ему, Жозеф воскликнул:

– Наконец-то! Я знал, что вы поумнеете.

Девушка повторила свой вопрос:

– Скажите, сударь, чего вы от меня хотите?

– Чего я хочу от вас, красавица?

Арну улыбнулся и, потерев руки, проговорил:

– Только хорошего для наших семейств — вашего и моего. Вы меня поняли, не правда ли? Я хочу, чтобы вы помогли мне устроить счастье четырех человек. Во-первых, счастье нашего храброго офицера, во-вторых, Флоранс — моей дорогой сестры, затем мое и, наконец, ваше…

– Я вас не понимаю, — сказала Дениза.

– Хорошо, я вам объясню иначе…

Трактирщик без церемоний уселся рядом с Денизой и зашел с другой стороны:

– Ваш брат Филипп проявляет интерес к Флоранс…

На лице девушки отразилось крайнее изумление, но Жозеф продолжал:

– Он очень заинтересован ею, я в этом уверен, но мне некогда вдаваться в детали. Кроме того, я полагаю, что и Флоранс, со своей стороны, относится к нему благосклонно. Спросите их сами, если хотите. Я же не имею ничего против. Дочь трактирщика нисколько не хуже сына лесничего, у которого нет за душой ни гроша. Бедность не порок. Филипп заслужил серебряные эполеты, и он унаследует достаточно, чтобы позолотить их, когда нас постигнет великое горе и мы лишимся матери, старухи Арну.

– Однако… — с дрожью в голосе проговорила Дениза.

Жозеф тут же прервал ее:

– Пожалуйста, давайте без этого, гражданка. Я ненавижу противоречия. Если ваш брат будет колебаться, вы уговорите его. Я считаю, что с этим делом надо покончить как можно скорее. Взамен я обещаю вам, что вы поцелуете своего малютку на следующий день после двух свадеб.

Дениза в недоумении повторила:

– Двух свадеб?

– Я полагаю, что, удовлетворив желание влюбленных, мы подумаем и о себе…

– О себе?.. — машинально повторила девушка.

Жозеф фамильярно ударил ее по коленке и спросил:

– Скажите, вам бы понравилось, если бы ваш сынишка всегда был при вас, если бы вы могли ухаживать за ним, ласкать его сколько захочется и никто бы ничего не говорил, даже ваш брат?

– Мой брат? О чем вы?..

– И ваше дитя росло бы у вас на глазах, окруженное ласками и вниманием…

– Объяснитесь…

– И все это, повторяю вам, никак не отразится на вашей репутации. Филипп никогда не догадается, что вы обманули его. Вы не лишитесь всеобщего уважения и почета, которыми пользуетесь теперь. И все это будет продолжаться не одну неделю, не месяц, не год, а всегда, пока будете живы вы и ваш сын.

– Бог мой! Возможно ли это?

– Да, это возможно, — холодно ответил Жозеф. — Но не задаром! Я хочу знать, какую цену вы готовы заплатить тому, кто для вас это устроит.

И он рассмеялся. Дениза вскочила с места, ободренная надеждой:

– Этот человек может просить у меня все что захочет! Все, что у меня есть! Мою благодарность, мою кровь, душу — всю мою жизнь! — Но вдруг, спохватившись, Дениза в отчаянии добавила: — Но нет, это было бы слишком большим счастьем! Я должна понести наказание за свою вину. Вы заблуждаетесь, гражданин, или напрасно вводите меня в заблуждение.

Жозеф, взяв ее за руку, убедительно проговорил:

– Моя дорогая красавица, я ввожу в заблуждение только тогда, когда это необходимо, но вы и так в моих руках, так что мне ни к чему вас обманывать. Ничего не может быть проще, чем устроить то, что я вам пообещал. Выслушайте меня хорошенько. Мы оба свободны и достигли совершеннолетия. Мы с вами обручимся в тот же день, как Филипп женится на Флоранс. Как только наши брачные церемонии завершатся, я сразу же вызволю Жоржа оттуда, где он спрятан. Этого сироту мы примем в свой дом, я усыновлю его, и он займет место у нашего очага, а позже, если у нас не будет детей, я сделаю его своим наследником.

– Стать вашей женой? — вскрикнула Дениза с нескрываемым отвращением и вырвала руку.

– Вы видите какие-нибудь препятствия, — вкрадчиво спросил Жозеф, — или чувствуете неприязнь? — Он не повышал голоса, но тон его сделался резче и холоднее: — Если это так, то я попрошу вас вооружиться мужеством и смириться с тем, чему вы не в состоянии противостоять. Я не отказываюсь от того, на что однажды решился. Я захотел стать вашим мужем, и это так будет.

– Но подумайте сами, — воскликнула сестра поручика, вздрогнув, — я не принадлежу себе! Живому или мертвому, я принадлежу Гастону. Я была его любовницей, как вы сейчас сказали, и если я не могла быть его женой, то оставьте меня его вдовой.

– Вздор! — ответил Жозеф, поправляя шляпу. — Многие вдовы снова выходят замуж. Вы будете не первой.

Дениза заплакала:

– Это ужасно! Вы заставляете меня страдать! Я никогда не полюблю вас, я люблю другого — мертвого…

– Но я вас люблю, — медленно произнес Жозеф.

– Вы?

Девушка взглянула на него с недоверием. Но лицо его оставалось неподвижным, и она прочла в нем столько твердой решимости, что не могла не содрогнуться.

Жозеф, взглянув на часы, заметил:

– Уже полдень. Мое семейство и суп ждут меня дома. Я буду иметь неудовольствие с вами раскланяться. Я даю вам неделю, моя красавица, на то, чтобы вы убедили Филиппа жениться на Флоранс и смирились с мыслью о собственном замужестве. Если все будет так, как я желаю, то ваше спокойствие обеспечено. Вы будете счастливы, и ваш сын разделит вместе с вами безмятежное будущее. Если же напротив, вы не примете моего предложения, откажетесь поступить так, как вам приказано, или сделаете какую-нибудь глупость, то не обвиняйте никого, кроме себя, в печальных последствиях. Адаму и Еве пришлось покинуть рай из-за яблока. Мы все смертны, прощайте!

Дениза осталась сидеть на скамейке. Она не могла ни о чем думать, не могла даже плакать. Ее обожаемый Жорж жив! Да, но теперь самое дорогое на свете существо в руках какого-то негодяя!

Мы знаем, однако, что трактирщик бессовестно лгал. Ему ничего не было известно об участи ребенка, которого мы видели в гостинице «Кок-ан-Пат» в обществе торговца Антима Жовара в ту кошмарную ночь. Все старания почтенных хозяев гостиницы найти следы исчезнувшего ребенка окончились ничем.

Но дочь старого гусара и понятия об этом не имела! Сын Агнессы Шассар, ловкий притворщик, воспользовался неведением Денизы, чтобы разыграть эту гнусную комедию.

«Сначала поженимся, — говорил себе Жозеф Арну, — а там посмотрим…»

Одна мысль об этом браке пугала Денизу не меньше, чем опасность, угрожавшая жизни ее ребенка. Трактирщик внушал ей отвращение.

День близился к концу, и солнце клонилось к горизонту. Вдали послышался шум приближающегося экипажа. Дениза, впрочем, не обратила на это никакого внимания, но тут раздался знакомый голос Жервезы:

– Где же вы, барышня?

Почти в ту же минуту из-за павильона показалась молодая служанка. Увидев свою госпожу, она быстро подбежала к ней и воскликнула:

– Я ищу вас с самого утра! Пресвятая Богородица! Какое удовольствие сидеть на скамейке одной, не сказав никому ни слова?

Всплеснув руками, она добавила:

– Неудивительно, что у вас болезненный вид!

– Вы были в Виттеле? — тихо спросила Дениза.

– Да, я видела гражданку Флоранс Арну. Она совершенно здорова и кланяется вам. Девушка просила передать, что завтра приедет к вам в Армуаз. — И, перескакивая с одной темы на другую, Жервеза опять заговорила: — Ваш брат вернулся домой. Он вас ждет и спрашивал о вас…

– Хорошо, моя милая, я иду.

Дениза с трудом поднялась с места и медленно побрела к павильону. Жервеза, скакавшая возле нее, как молодая козочка, болтала без умолку:

– Поручику нужна ваша помощь. То, что он привез с собой в карете… — И она взглянула на Денизу, чтобы оценить эффект, произведенный ее словами. — В карету были запряжены две лошади, а возле нее верхом ехал бригадир Жолибуа… Меня, конечно, прогнали, когда я хотела подойти, но я все-таки видела…

И, дернув за платье Денизу, она вполголоса спросила:

– Это для него поручик приказал приготовить постель в вашей комнате?

– Для него?

– Для того хорошенького ребенка, которого привезли в карете.

– Ребенка?

– Да, он такой прелестный: с золотистыми кудряшками, такой крошечный и слабенький… Я видела, как бедняжку пересаживали на большое кресло покойного дедушки Готье, вашего батюшки!

– Ребенка? Вы говорите, что мой брат привез ребенка?

– Значит, вас не предупредили? Какой сюрприз! Ребенку лет десять или одиннадцать, и у него такой болезненный вид…

Девушки подошли к павильону, у входа в который стояла безобразная с виду карета. Бригадир Жолибуа, верхом на коне, раскланивался с Филиппом Готье, вышедшим на крыльцо проводить конвоиров.

– Итак, вы уверены, что не привлекли внимания жителей тех селений, через которые проезжали? — спросил Готье.

– Я думаю, что мы остались незамеченными, тем более что все крестьяне сейчас на полях.

– Никто не мог догадаться, что кучер — переодетый жандарм?

– Полно вам! Он приехал сюда лишь два дня тому назад, его здесь никто не знает!

– Отлично, вы доложите гражданину Бернекуру о результатах нашего путешествия и скажете, что как только я узнаю что-нибудь еще, то сразу же уведомлю его.

– Слушаюсь, господин поручик.

– Вы объедете Виттель так же, как мы сделали по пути сюда.

– Слушаюсь.

– Наконец, если кто-нибудь спросит вас, кого вы провожали, то вы ответите, что в карете сидел несчастный сумасшедший, семейство которого держит в тайне его имя. Так мы решили со следственным судьей. Вы поняли меня?

– Да, господин поручик.

– Трогай! Не забудьте, что вы получите галуны вахмистра, если сохраните это в тайне. Я сам возложу их на вас на следующий же день после того, как мы арестуем преступников.

В эту минуту Дениза и Жервеза вошли в комнату, посреди которой на большом кресле совершенно один сидел бледный неподвижный ребенок, опираясь локтями на ручки кресел. Мальчику было лет десять, у него были правильные черты лица, чудесные белокурые волосы и большие задумчивые глаза.

XXVIII

Дитя

Увидев ребенка, Дениза затрепетала. Она подумала, что ее сын сейчас должен быть именно таким.

«А что, если это не простое сходство? — мелькнуло у нее в голове. — Что, если это мой собственный сын? Что, если каким-нибудь чудом ребенок спасся из лап негодяя, который скрывал его от меня?»

Что-то подсказывало Денизе, что чудо свершилось… Но как, когда и кем? Она уже хотела вскрикнуть: «Мой Жорж! Это мой Жорж! Я его узнаю!» Но, услышав голос Филиппа, женщина удержала слова, готовые вырваться из ее груди.

– Дениза, — сказал поручик, вошедший в эту минуту в комнату, — вот тот гость, о котором я тебя предупреждал. Тот больной, которому хороший уход вернет здоровье и рассудок, тот сирота, которому я прошу тебя заменить семью…

Дениза, подавив волнение, спросила:

– Но кто этот сирота, Филипп? Откуда он и почему он здесь?

– Я сейчас все тебе объясню, сестра.

Обращаясь к Жервезе, с любопытством следившей за их разговором, Филипп сказал:

– Идите сюда и вы, моя милая! Слушайте внимательно и старайтесь запомнить.

Горничная подошла.

– Крайне важно, — продолжал Филипп, — чтобы никто не знал, что этот ребенок, которого я поручаю вам, сын одного из моих старых товарищей по полку.

– Убитого на войне? — спросила Жервеза.

– Именно так, убитого на войне. Возьмите этого маленького человечка, которого я забрал сегодня утром из сиротского дома в Эпинале, и отнесите его наверх, в комнату вашей госпожи. Положите его на постеленную вами кровать и оставайтесь при нем до прихода моей сестры. Если он будет бояться или тревожиться, спуститесь и предупредите нас. Он не утомит вас капризами. Он немой…

– Немой! — вскрикнула служанка.

– Немой! — повторила Дениза.

– Если бы только это! — прибавил Филипп и дотронулся до лба ребенка.

Жервеза, всплеснув руками, вмиг обо всем догадалась и воскликнула:

– Немой, к тому же слабоумный! Бедняжка! О, вы можете положиться на меня, я буду ухаживать за ним.

– Немой и слабоумный! — повторила Дениза. «Нет, это не мой Жорж!» — подумала она про себя.

Ребенок, утомленный дорогой, задремал в кресле. Филипп знаком указал Жервезе на мальчика, и та, взяв его на руки, вышла из комнаты. Поручик встал возле Денизы и, понизив голос, проговорил:

– Я сказал Жервезе то, что она должна говорить другим. Но ты узнаешь правду, моя милая Дениза. Мне очень нужна твоя помощь. Во-первых, это вовсе не сын моего товарища по полку, мало того, власти до сих пор не узнали ни имени, ни места рождения ребенка; во-вторых, мальчик вовсе не немой. С людьми он не говорит, но во сне, в лихорадке, у него вырываются слова, заставляющие думать, что бедный ребенок присутствовал при какой-то страшной катастрофе, жертвой которой едва не стал сам. Его спасла какая-то женщина, и в ту ночь, должно быть, убили двоих мужчин, но где, как и при каких обстоятельствах, он не знает или забыл — так сильно его напугали. Кажется, все это произошло в Виттеле или его окрестностях, потому что мальчика принесли оттуда. Но об этом он расскажет нам позже сам, когда покой и хороший уход возвратят ему силы. Дениза, я рассчитываю на тебя, на твое доброе сердце. Ты хочешь стать матерью этому сироте? Хочешь вернуть разум существу, болезнь которого гарантирует безнаказанность убийцам Гастона?

– Убийцам Гастона? — воскликнула Дениза, вскочив с места при этом неожиданном открытии.

Филипп уверенно продолжал:

– Или я очень ошибаюсь, или Гастона убили именно те люди, от рук которых Провидение спасло ребенка…

– Ты так думаешь?

– Я в этом не сомневаюсь. Все укрепляет меня в моих догадках, вот почему я так горячо прошу тебя обратить внимание на ребенка и оживить в нем воспоминания, благодаря которым мы сможем отомстить за несчастных жертв.

– Я сделаю так, как ты пожелаешь, брат мой, — медленно проговорила Дениза.

Филипп крепко поцеловал сестру и сказал:

– Благодарю тебя. Я поручился за тебя гражданину Бернекуру. А теперь за дело! Бог покровительствует нам, и я надеюсь, что мы достигнем успеха. Прежде всего мы должны хорошенько спрятать ребенка. Ах! Мне нужно сообщить тебе массу вещей, которые ты должна знать ради успеха нашего предприятия. Итак…

– Постой! — внезапно прервала его девушка.

Пистолеты Филиппа лежали в этой же комнате, на столе. Дениза взяла один из них, взвела курок и открыла дверь на улицу. На парк уже опустилась ночь. Луна освещала стволы деревьев, за которыми мы не так давно видели Жозефа Арну. В ту сторону и было обращено внимание Денизы. Убедившись, что там никого нет, она вернулась в комнату.

– Что случилось? — спросил Филипп. — Для чего такие предосторожности?

– В ту ночь, когда мы говорили… по душам, мне показалось, что кто-то ходит под окнами, в парке…

– Бог с тобой! Наверно, вспорхнула какая-нибудь ночная птица.

Дениза, глубоко вздохнув, подошла к окнам и убедилась в том, что они крепко закрыты, после чего вернулась к брату со словами:

– Теперь ты можешь говорить, Филипп, я слушаю тебя.

XXIX

Аббат Броссар и гражданин Бернекур

Сейчас мы расскажем читателю то, что Филипп собирался передать сестре, дополнив его историю подробностями, которых он знать не мог. Перенесемся же в то утро, которое последовало за кровавыми событиями в гостинице «Кок-ан-Пат».

Было около восьми часов утра. Солнце уже успело уничтожить все следы ночной грозы. Легкий кабриолет, запряженный одной лошадью, выехал из Виттеля и направился по дороге в Мерикур, чтобы затем свернуть на дорогу, ведущую в Эпиналь. Лошадь весело бежала по горам и долинам, а в кабриолете сидел полный священник почтенной наружности, перед которым встречавшиеся на пути крестьяне с глубоким почтением снимали шляпы, сопровождая свои поклоны вопросами:

– Так рано утром — и в дороге? Очень важное дело?

На что добродушный аббат Броссар по-дружески отвечал:

– Здравствуйте, дети мои, здравствуйте. Викарий ждет меня обедать у священника в Эпинале.

– Счастливого пути и приятного аппетита, господин аббат!

– Благодарю вас, дети мои, и вам того же желаю. Ну, гоп! Вперед, Мюскаден!

И лошадка бежала дальше. Немного погодя веселое лицо аббата принимало серьезное и задумчивое выражение. Время от времени он оглядывался назад и с волнением смотрел на лежавшего позади него мальчика, скрытого от любопытных взглядов прохожих приподнятой откидной крышкой кабриолета.

Ребенок, лежавший на подушке, был накрыт шинелью, которую аббат периодически приподнимал. Несмотря на все ласки и утешения доброго священника, мальчик не произносил ни слова и только изредка издавал слабые стоны и непонятные звуки.

В местечке Домпер аббат Броссар приказал накормить лошадь и сам перекусил, не выходя из кабриолета, после чего сейчас же поехал дальше. Достигнув вскоре возвышенности Шантерен, он увидел круглую башню церкви Эпиналя, окруженную крышами частных домов.

На башенных часах пробило три, когда, проехав две-три улицы, лошадь остановилась перед крыльцом дома, в котором с недавних пор располагался суд. Священника встретили на лестнице два заспанных сторожа.

– Друзья мои, — обратился к ним аббат Броссар, — потрудитесь подержать под уздцы моего коня и проследить за тем, чтобы никто не подходил к кабриолету. Господин Бернекур ведь по-прежнему принимает до четырех часов, не правда ли? Вот и прекрасно, тогда я иду к нему. Когда я постучу вам в окно, вы аккуратно возьмете больного ребенка, лежащего на сиденье, и принесете ко мне завернутым в шинель.

– Но прокурор сейчас говорит с командиром жандармов, и мы не знаем, можно ли… — начал было один из сторожей.

– Нужно по крайней мере доложить о приезде господина аббата, — перебил его другой.

Священник терпеливо выслушал обоих и проговорил:

– Не трудитесь, господин Бернекур не раз принимал меня без доклада.

И с этими словами он, легко выпрыгнув из кабриолета, поднялся по ступеням лестницы. Но, прежде чем войти в дом, он обернулся и вновь обратился к сторожам:

– Никого не подпускайте к кабриолету. Я повторяю вам, это очень серьезно.

Как уже сообщили аббату, прокурор беседовал в своем кабинете с Филиппом Готье, приехавшим накануне из Шарма. Господину Бернекуру было пятьдесят лет. Его красивое лицо, умные проницательные глаза, открытый лоб и улыбка, не сходившая с губ, сразу располагали к нему всякого. Он принял Филиппа Готье с радушной любезностью.

– Мы получаем о вас самые лестные отзывы, господин поручик, — говорил он. — Я очень рад встретить в вас деятельного и энергичного помощника, мужество и преданность которого гарантируют хорошие результаты.

– Господин прокурор преувеличивает…

– Мнение вашего начальства служит для меня лучшим доказательством ваших достоинств, до тех пор пока я сам не получу возможность их оценить. Дай бог, чтобы вы быстрее нас разобрались в том деле, которое, как мне известно, специально поручено вам консулом и генералом Савари. Раскрыть неуловимых виновников стольких преступлений, повергающих в ужас весь край, не так-то просто. Преступники ни разу не оставили ни малейшего следа. В Виттеле, где все так близко знают друг друга, молва не обвиняет никого. Гражданин Тувенель, мировой судья, — человек проницательный и честный…

– Я знаю его… Я родился в Армуазе, Виттель — моя родина.

– Гражданин Тувенель ручается мне за жителей своего округа, а гражданин Помье, мой коллега из Мерикура, отвечает за жителей трех других коммун. Эти достойные люди тщательно все проверили и изучили. Все тихо, нигде нет никаких следов преступлений, а жизнь обывателей так тиха и примерна, что, право, начинаешь думать, не превратился ли этот уголок Лотарингии в Аркадию.[23]

– В Аркадию? Я не знаю такого департамента, — ответил мужественный поручик, пощипывая усы от неудовольствия.

– Однако, — продолжал Бернекур, — несмотря на все уверения граждан Тувенеля и Помье, несмотря на донесения других агентов, невзирая на очевидность, я настаиваю на том, что преступники — здешние обыватели или по крайней мере жители этой же провинции.

– Этого же мнения придерживается и генерал Савари с консулом.

Прокурор был польщен таким совпадением и продолжал:

– Мы имеем дело с небольшой группой злоумышленников, живущих несколько лет в одном и том же месте и совершающих преступления одно за другим, и никто не может открыть их убежища. Иногда эти злодеи будто бы пропадают, и тогда вся страна вздыхает. Так, например, за последний год не было зафиксировано ни одного исчезновения. Их руки устали совершать преступления? Или, разбогатев на многих удавшихся делах, они решили отказаться от дальнейших злодеяний? Я склоняюсь к последнему предположению.

– И вы ошибаетесь, гражданин прокурор, — произнес чей-то толос.

Господин Бернекур быстро обернулся.

– Как! Это вы, господин аббат? — произнес он с удивлением, увидев на пороге своего кабинета священника из Виттеля.

Аббат вошел и заговорил:

– Простите меня за столь неожиданный визит, но причина, которая привела меня сюда…

– Какова бы она ни была, вы всегда наш дорогой гость.

И, указав офицеру на священника, он прибавил:

– Гражданин Броссар — аббат Виттеля, у которого я всегда находил поддержку; гражданин Готье — наш новый жандарм.

Священник протянул руку брату Денизы и сказал:

– Гражданин Готье — один из моих учеников.

– Я помню, господин аббат, — радостно отозвался Филипп, — как я в первый раз причащался у вас.

– Хороший сын у доблестного отца, — произнес священник, — и я очень рад, что встретил вас здесь, потому как приехал с важным сообщением…

– Когда вы вошли в кабинет, — перебил его Бернекур, — вы сказали, что я ошибался…

– Боюсь, что это действительно так.

– Как? Что это значит?

– Сегодня ночью в Виттеле, вероятно, опять кого-то убили…

– В Виттеле? Ночью? Опять?

– К несчастью, да…

– Что же навело вас на эту мысль?

Аббат опустился на стул и начал свой рассказ:

– Накануне была сильная гроза, которая, правда, быстро кончилась, и я засиделся далеко за полночь, готовя воскресную проповедь для своих прихожан. Около двух часов ночи, когда я уже собирался идти спать, вдруг раздался звонок. Я подумал, что это кто-то из прихожан пришел за мной, чтобы причастить умирающего, и поспешил открыть. Каково было мое удивление, когда на ступенях лестницы я увидел стонущего ребенка, а вдалеке, за поворотом дороги, — убегавшую женщину!

Взяв мальчика на руки, я поднялся с ним наверх и устроил его в своей постели. Бедняжка бился в страшном нервном припадке и произносил бессвязные слова, свидетельствовавшие о том, что он видел что-то ужасное. Мне удалось разобрать только то, что он спасся из дома, в котором собирались убить двух человек. Когда ребенок впал в забытье, я задумался над тем, что мне делать дальше: оставить мальчика у себя или рассказать о нем мэру, судье и гражданину Помье. Если бы я выбрал второе, то об этой истории вмиг бы узнал весь Виттель, и преступники бы скрылись. Кто знает, может, чтобы спастись, они бы еще раз рискнули избавиться от ребенка… Так что я решил никому ничего не сообщать и сразу поехать в Эпиналь, чтобы здесь во всем и разобраться. Ради предосторожности я отослал прислугу в город и сам запряг лошадь в кабриолет. Устроив в нем мальчика, я отправился в путь, и вот я здесь…

– А ребенок? — спросили в один голос Филипп Готье и прокурор.

– Он здесь, я привез его.

Аббат подошел к окну и постучал по стеклу. Через несколько минут сторожа внесли в кабинет маленького спутника Антима Жовара. Бернекур и Готье участливо посмотрели на ребенка: он тяжело дышал и что-то бессвязно бормотал.

– Бог ты мой! — проговорил Филипп, потрясенный до глубины души. — Бедному мальчугану, кажется, очень плохо.

Бернекур строго приказал сторожам:

– Никто не должен узнать о том, что вы сейчас видели. Один из вас останется здесь, у дверей, другой пусть бежит за доктором Драпье.

– Отлично! — воскликнул Филипп. — Приведите доктора, и он его спасет. Само Небо послало его нам! Ребенку наверняка известна тайна, которую мы хотим раскрыть…

– Я тоже об этом подумал, — сказал прокурор, — как и господин аббат. Но все зависит от вердикта доктора.

– Все в руках Божьих, — торжественно произнес аббат.

В следующую минуту пристав доложил:

– Доктор Драпье.

Это был лучший врач в городе. Он жил близко и потому очень скоро явился. Бернекур в нескольких словах объяснил ему, в чем дело. Доктор подошел к больному и, внимательно осмотрев его, сказал:

– Мальчик, похоже, вообще очень впечатлительный, а пережитый им удар был слишком силен. Может быть, однако, его еще удастся спасти…

– Доктор, — прервал его Филипп, — сделайте все, что можете, и если три четверти моего жалования…

– Я постараюсь, молодой человек, но его сейчас же необходимо перевезти в сиротский дом.

– Я бы очень хотел, — заметил господин Бернекур, — чтобы никто в городе не видел этого.

– Почему бы не прибегнуть к тому средству, которое я использовал, когда вез мальчика сюда? Мой кабриолет здесь, у ворот. Не раз видели, как я отвозил бедных детей моего прихода в госпиталь святого Мориса, так что никто не обратит на меня особого внимания.

Предложение было тотчас принято и приведено в исполнение. Менее чем через четверть часа ребенку отвели отдельную комнату и в первый раз дали лекарство, которое должно было побороть его болезнь.

Аббат между тем вернулся к прокурору, чтобы проститься с ним перед отъездом, и пообещал ему молчать обо всем, что случилось. Сторожей и сестер милосердия в госпитале также обо всем предупредили. О больном мальчике никто не должен был знать. Если Провидению будет угодно вернуть ему разум и здоровье, тогда — другое дело. В случае необходимости его отвезут в Виттель, и там ему снова придется вернуться на сцену, где разыгралась драма с его участием, но Филипп не оставит его одного.

Под тем предлогом, что больной мальчик — сын его старого товарища по оружию, поручик Готье проник в госпиталь и с согласия господина Бернекура переехал туда совсем, устроив себе походную кровать рядом с той, на которой лежал больной. Нужно было видеть, с какой нежностью офицер обращался с ребенком и с каким рвением помогал сестрам ухаживать за ним. Слушая бессвязную речь мальчика, прерываемую стонами, Филиппу удалось составить себе более или менее ясное представление о том, что именно так потрясло ребенка.

Той роковой ночью бедняга попал в какое-то селение, названия которого он не знал. Имя человека, с которым он путешествовал, ему также было не известно. Молнии и гроза сильно напугали его. Дождь лил не переставая и промочил одежду мальчика до нитки. Спутник нес его на руках до тех пор, пока они не набрели на какой-то дом. Они постучали в дверь, и она отворилась. Они вошли в комнату: там было несколько мужчин и женщин. Возле печи мальчик заснул, а когда проснулся, то лежал одетый на кровати, задернутой занавесками. Вдруг чья-то рука отдернула их, и перед ним возникла фигура, вся в белом. Этот призрак схватил его, мальчик хотел закричать, но ему зажали рот…

«Молчи! Ради бога, молчи! Они убьют тебя! — шептал призрак, превратившийся в женский силуэт. — Молчи же! Если они услышат тебя, то убьют, как того, в соседней комнате, и того, кто привел тебя сюда!»

Прижав ребенка к груди, женщина перелезла через подоконник и стала спускаться вниз. Достигнув земли, она, видимо, остановилась в нерешительности, но потом проговорила: «Да-да, на кладбище! Бежим! Боже, помоги мне! Довольно жертв!» И она побежала, но в эту минуту из комнаты, которую они только что покинули, донесся страшный стон…

Когда силы юного организма восторжествовали над смертельным недугом и больному мальчику стало легче, Филипп вспомнил про отцовский дом. Мы уже рассказали об испытаниях, которые ему пришлось пережить. Сильнее всего на него подействовало исчезновение эмигранта. «Никто не разубедит меня, — твердил про себя поручик, — что сын нашего хозяина был одним из двух убитых в ту ночь, когда священник взял к себе ребенка».

Прокурор обещал Филиппу Готье сообщать ему обо всем, что касалось здоровья мальчика. Наконец, доктор Драпье для скорейшего выздоровления посоветовал перевезти ребенка куда-нибудь в деревню, на свежий воздух. Офицер тотчас предложил взять мальчика к себе.

В депеше, доставленной бригадиром Жолибуа за несколько минут до покушения на Денизу и Флоранс, Филиппу писали о том, что его предложение принято. Филипп отправился навстречу карете, рассчитывая встретить ее на середине пути от Эпиналя. В тот самый час, когда он объезжал Виттель, другой экипаж въехал в селение по дороге из Невшато и с шумом остановился перед входом в гостиницу «Кок-ан-Пат».

XXX

Иностранец

Экипаж, видимо, проделал долгий путь: позади кареты высилась целая пирамида чемоданов. Все семейство Арну высыпало навстречу приезжим, за исключением Флоранс, которая после пережитого накануне еще не вставала с постели. Агнесса Шассар и ее старший сын стояли впереди всех.

Сходя с козел, извозчик успел шепнуть:

– Это иностранец — «милорд». Он едет из Парижа в Пломбьер, чтобы попробовать тамошних вод. С его слугой произошел несчастный случай, что и вынудило его остановиться здесь. Мне плевать, как он говорит, — по-английски или по-голландски, лишь бы хорошо платил! Этот щедр и богат!..

Жозеф почтительно снял шапку, вдова изобразила приветливую улыбку, а Марианна приготовилась подарить состоятельному путешественнику обворожительный взгляд. Себастьян и Франциск бросились к дверце кареты, чтобы откинуть подножку.

Из кареты, тяжело дыша, вылез очень полный мужчина с красным лицом и серебристыми баками. Широкие золотые кольца висели у него в ушах, булавка в фуляре[24] переливалась разноцветными огнями, а от толстой цепи на жилете невозможно было отвести взгляд.

Эта масса драгоценностей, свободный белый полотняный костюм на цветной сорочке придавали ему вид богатого американского торговца, нажившегося на продаже хлопка. Одной рукой он опирался на толстую трость, а другой — обмахивался соломенной шляпой с безобразно широкими полями.

– Кто здесь есть главный в гостиница? — спросил он на ломаном языке.

– Я хозяйка, — ответила Агнесса Шассар, подходя поближе.

– И я, — сказал Жозеф.

– И мы, — добавили хором остальные.

Повелительным жестом иностранец подозвал всех к себе.

– Господа, — начал богач, — я здесь делать очень краткий остановка.

Лица присутствующих вытянулись: неужели всем их надеждам конец? Но приезжий продолжал:

– Я понимать, ценить и разделять ваши сожаления. Черт побьери! Не каждый день случай посылать вам такую гору золота, как мейнгер фон Крек из Амстердама. — Он самодовольно улыбнулся. — Я и есть мейнгер фон Крек. Колониальные товары, размен денег, золотой песок, перья страусов, негры и негритянки из Конго…

Все три сына вдовы низко поклонились.

– Как, ваша милость не захочет даже войти в дом и освежиться? — спросила Марианна.

– Поймите, милая, каждая минута стоить золота. Завтра меня ждут в Пломбьере. Важное дело зависеть от одного из высокопоставленных лиц ваша республика. Пятьсот черных амазонок, что остаться после смерти покойного занзибарского султана, я готов уступать первому консулу. Великолепный случай!

Мейнгер фон Крек вытащил из кармана золотую табакерку, осыпанную бриллиантами, и снова заговорил:

– Но я заехать сюда через два неделя, чтобы взять мой слуга, который оставаться здесь…

– Слуга?..

– Ну да, этот дурак, к которому я очень привязаться, ушибать ногу и уверять меня, что не мочь ехать дальше, так как страшно страдать от тряски экипаж…

Из кареты в эту минуту донесся продолжительный стон. Голландец взял щепотку табаку и флегматично продолжал:

– Бедный Жоэ Благ сильно страдать в этот ящик. Доктор, с которым я советоваться две станции раньше, говорить, что ему надо в постель и что две недели покой и хороший пища вернуть ему здоровье.

– Монсеньор может быть совершенно спокоен на этот счет, — сказала Марианна. — «Кок-ан-Пат» славится своей кухней…

Негоциант игриво ущипнул ее за подбородок и воскликнул:

– Peste![25] Красавица девка! Не имей я амазонки…

Если бы кто-нибудь из поселян позволил себе подобную шутку, Марианна угостила бы его славным ударом. Но это был миллионер…

Из кареты снова раздался стон.

– Господин Жоэ совсем не уметь терпеть, — заметил мейнгер фон Крек. — Ну же, мои добрые люди, скажите, что вы хотеть за его содержание. Я платить наличными, золотом…

– Если бы гражданин захотел войти… — любезно проговорила старуха Шассар.

– Наш дом скромен, — прибавила Марианна, — но у нас ни в чем нет недостатка…

– Охотно, охотно, но нужно вытащить слуга из карета…

– Франциск, Себастьян, помогите, — распорядился Жозеф.

Когда верного слугу достали из экипажа, то взорам собравшихся представился уродливый малый с плоским носом и огромным ртом. На нем был безвкусный, но дорогой костюм: небесно-голубого цвета фрак, обшитый галунами, и замшевые жилет и брюки. Одна нога была обернута фланелевой повязкой.

– В комнату номер один его, — сказал Жозеф Арну своим братьям.

Слуга не переставал стонать, пока его несли до комнаты. Если бы трем братьям пришло в голову запустить руки в карманы сразу же после того, как они перенесли больного, то они бы сильно удивились, не обнаружив там кто ножа, кто — кошелька, кто — спичечного коробка.

Голландец между тем говорил Агнессе Шассар:

– Я хотеть, чтобы вы ему ни в чем не отказывать. Он немного прожорлив, да еще и любить выпить, но слуга такой особы, как я, может иметь недостатки. Вот вам двадцать пять луидоров на расходы, если это мало, я платить еще, когда приехать.

Через несколько минут карета с набобом[26] умчалась в даль.

XXXI

Признание

На следующий день после того, как в «Кок-ан-Пат» появился необычный постоялец, чей приезд продлил без малого за полночь разговоры хозяев гостиницы и сплетни соседей, Флоранс Арну, выполняя обещание, данное накануне, ранним утром отправилась к Денизе Готье.

В этот день Филиппу пришлось покинуть родительский кров — он уезжал жить в Мерикур, на место службы. Когда Флоранс выходила из дома, поручик прощался с сестрой в ее комнате на втором этаже, которую она уже больше полусуток разделяла с выздоравливающим ребенком.

В этой комнате, куда вела узкая деревянная лестница, все было чисто, мило, уютно и даже простая деревенская обстановка носила оттенок изящества. Четыре больших окна, два из которых выходили на дорогу, а два — в парк, пропускали много света и свежего воздуха, напоенного живительным ароматом сельской природы. Белоснежные кисейные занавески приятно контрастировали с ярким шотландским рисунком на обоях. Медные петли резного шкафа и ручки большого комода сияли, словно золото. На камине, под зеркалом, заключенным в деревянную раму, между двух ваз с искусственными цветами и двух высоких подсвечников стояли старинные часы. Неподалеку располагался туалетный столик из черного дерева — подарок Денизе от умершей маркизы — и большой стол, окруженный мягкими стульями. На стенах висели картины с наивными сюжетами, а на самом видном месте красовалась ржавая сабля покойного гусара, его карабин и пара огромных пистолетов, которые он отнял у немецкого всадника.

Особое внимание стоит уделить и огромной квадратной кровати, которая перешла во владение дочери от Марка-Мишеля Готье. Это ложе с высокими ножками и витыми колоннами обрамлял балдахин из грубой зеленой материи. За ним устроили постель для нового жителя павильона. Но, едва проснувшись, Дениза поспешила перенести больного ребенка на свою кровать, поближе к окну, откуда было видно, как встает солнце, и веяло приятной прохладой.

Маленькая головка мальчика безмятежно покоилась на мягких подушках. Во сне его не лихорадило. Дочь сторожа, расположившись у постели больного, говорила собиравшемуся уезжать брату:

– Твои просьбы для меня равносильны приказам, Филипп! Никто не проникнет в эту комнату и близко не подойдет к нашему мальчику. Однако…

– Однако что?

– Есть один человек, от которого у меня никогда не было секретов, и даже при нынешних обстоятельствах мне будет трудно что-то скрыть от него. Мой друг, а вернее, подруга придет сюда утром. Она уже много лет подряд навещает меня каждый день. Я нисколько не сомневаюсь в ее искренности, честности и преданности.

Офицер спросил нерешительно:

– И кто же этот твой искренний, честный и преданный друг?

Дениза, пристально посмотрев ему в глаза, ответила вопросом:

– Разве ты не догадываешься?

– Я?

– Да, ты, мой милый Филипп.

Поручик смущенно проговорил:

– Догадываюсь ли я? Право же, нет! Если бы ты помогла мне немного…

Дениза, выдержав небольшую паузу, торжественно произнесла:

– Я говорю о Флоранс Арну, о той, что плакала вместе со мной на могиле отца.

Солнечные лучи, проникнув в комнату через окно, пронизывали пространство горизонтальными линиями и освещали золотистые пылинки. Эти линии тянулись к постели и грозили разбудить дремавшего мальчика жаром и светом. Дениза, опустив прикроватные занавеси, обратилась к брату, который принялся расхаживать по комнате, желая скрыть свое замешательство:

– Присядь со мной рядом.

Филипп повиновался, и девушка продолжала:

– Вернемся к Флоранс Арну, которая когда-то называла меня своей матерью и которую я теперь называю сестрой.

В это самое время упомянутая девушка подходила к дверям павильона. На нижнем этаже она никого не встретила. Жервезу послали в деревню за молоком для ребенка.

Флоранс знала, как пройти к своей подруге, и поднялась по узенькой лестнице. Из комнаты до нее донеслись голоса Денизы и молодого поручика. Девушка остановилась на площадке. Она шагала так тихо, что собеседники ее не услышали.

– Ну, конечно! — воскликнул офицер. — Флоранс Арну — блондинка из «Кок-ан-Пат», хорошенькая, ей-богу!

– Прежде всего, она честная девушка, — заметила Дениза, — и будет честной женой…

Сильно покраснев, Филипп удивленно спросил:

– Зачем ты говоришь мне об этом, сестренка?

– До меня дошли слухи, что ты в нее влюблен, — ответила та.

В этот день Флоранс добралась до павильона быстрее, чем когда-либо прежде. Обычно она совершала эту прогулку медленным шагом, наслаждаясь уединением и прекрасными пейзажами, которые отвлекали ее от переживаний и тягостных дум.

Почему же сегодня девушка так легко пробежала по пыльной армуазской дороге, не останавливаясь у маргариток, пестревших на газоне, не любуясь гармоничными пейзажами, не наслаждаясь пением жаворонка? Почему ее бледные щечки порозовели, когда она, поднимаясь по узкой лестнице, услышала голос поручика? Почему, задыхаясь, она прислонилась к дверям комнаты и с замиранием сердца ждала, что жандарм ответит на вопрос сестры?

– Я? Влюблен во Флоранс? — переспросил Филипп. — Эк ты хватила, сестренка! Если твой мизинчик шепнул тебе эту славную ложь, то строго накажи его — он бессовестный враль!

Сердце Флоранс екнуло, а на глазах выступили слезы. Поручик тем временем так же весело продолжал:

– Впрочем, разве я знаю, что значит быть влюбленным? Где бы я мог этому научиться? Разве на войне у меня было время заниматься такими пустяками?

– Брат, — прервала его Дениза кротко и вместе с тем твердо, — умоляю тебя, отвечай мне серьезно. Правда ли, что ты обратил внимание на Флоранс?

– Черт возьми! Думаю, что обратил! Да и кто не обратил бы? Она прелестна! В воскресенье, после проделки их взбесившейся лошади, будь она проклята, когда я увидел бедняжку бледной и неподвижной, когда я почувствовал, как она холодна, словно умершая, меня передернуло, как рекрута в первом сражении. Но потом, когда ее глаза открылись, меня ослепил их лучезарный свет! Флоранс поблагодарила меня, и тогда я ощутил такую гордость… как в те минуты, когда первый консул обнял меня перед всем полком за взятие вражеского знамени. Не говорила ли ты мне, что она придет сюда утром? Что ж, я подожду ее здесь. Мы познакомимся поближе, а потом посмотрим, что будет…

– Почему же потом? — спросила Дениза. — Почему потом, если ты любишь мою Флоранс?

– Я люблю твою Флоранс!

Честный малый застыл, ошеломленный таким открытием, но вскоре с веселой покорностью заметил:

– Если это значит любить, то я люблю ее, точно! Черт возьми, я никогда не подозревал за собой такого! Но если ты утверждаешь, что это любовь… Одним словом, я слишком вежлив, чтобы спорить с дамой…

Сердце Флоранс забилось от радости. Дениза продолжала:

– К чему же отдалять свое счастье? Оно под рукой. Я хочу, чтобы ты был счастлив, Филипп.

Торопя брата с женитьбой, дочь сторожа повиновалась не только приказаниям Жозефа Арну, но и собственному желанию. Дениза уже давно думала о Флоранс как о подходящей невесте для Филиппа. Он же, в свою очередь, стал бы чудесным покровителем для ее юной подруги. Прежде чем умереть, сестра офицера всей душой желала упрочить счастье двух милых ее сердцу существ, единственных, кто привязывал ее к земле, ведь Жорж и Гастон, скорее всего, уже были на небесах. Мы говорим «прежде чем умереть» не случайно — Дениза действительно помышляла лишить себя жизни.

– О! — воскликнул офицер. — Эти воздушные замки, конечно, прекрасны, но одно легкое дуновение ветерка может их разрушить. Что, если твоя маленькая подруга не любит меня?

Где-то рядом раздался вздох. Дениза, указывая на дверь, проговорила:

– Там кто-то есть.

Поручик бросился к выходу и вскрикнул от изумления: в дверях стояла взволнованная Флоранс. Губы ее шептали молитву, а влажные от слез голубые глаза устремились к небу и выражали горячую благодарность. Когда девушка увидела Филиппа, колени ее подкосились, и она, едва не упав, схватилась за перила. Поручик взял ее на руки, внес в комнату кружевницы и посадил рядом с сестрой. Бедная девушка не могла говорить, потому что сердце ее разрывалось от счастья. Она безмолвно смотрела на смущенного офицера, украдкой кидавшего на нее взгляды.

Дениза взяла руку брата и детскую ручку Флоранс и, соединив их, отошла, чтобы не мешать излиянию сердец, а может, потому, что вид этой радости пробуждал в ней воспоминания о ее собственном безвозвратно потерянном счастье. Влюбленные не говорили друг другу ни слова, а просто смотрели друг на друга и улыбались. В этих красноречивых улыбках и взглядах заключалось куда больше признаний и обещаний, чем в словах. Вдруг на лестнице раздался голос Жервезы:

– Мадемуазель, мельник Обри привел лошадь гражданина поручика.

Филипп немедленно встал.

– Когда же свадьба? — спросил он тихонько.

Внезапная мысль омрачила лицо офицера, и он прибавил вполголоса:

– Но, может быть, будут препятствия…

Дениза подошла к нему и прошептала:

– Препятствий не будет, езжай спокойно, Филипп, я сделаю все что нужно, чтобы получить согласие семейства Флоранс.

– Прекрасно! — воскликнул поручик. — Я делаю тебя чрезвычайным и уполномоченным послом при дворе моей будущей тещи и ее августейшей семьи. Веди же дела беспощадно, черт возьми! Как мой генерал Бонапарт вел их с послами его величества австрийского короля. Я очень спешу записаться в полк женатых людей!

Филипп приложил руку под козырек и попрощался с Флоранс:

– До свидания, полковница!

Обнимая сестру, поручик проговорил:

– Тебя я благодарю от всей души и целую в обе щечки. А ты — хитрая штучка: поняла мое сердце, когда я еще только прислушивался к его незнакомому лепету! Злая ты — доказала мне, что я человек, в то время как я считал себя только солдатом!

И, указав на кровать, он прибавил:

– Прежде всего советую тебе… — Тут он остановился, заметив изумление Флоранс, проследившей за его жестом, и обратился уже к ней: — Сестренка расскажет вам обо всем, моя нечаянная милая женушка! Тот, кто спит за этой занавеской, держит в своих ручонках мое повышение… Очень возможно, что наш первенец будет сыном капитана!

Филипп снова подошел к Флоранс. Держась за руки, они обменивались какими-то словами, которые, кроме как для них самих, не имели никакого значения, когда снизу снова раздался тоненький голосок Жервезы:

– Гражданин поручик, лошадь бьет копытом…

Офицер немедленно бросился к лестнице, крикнув на ходу:

– До свидания, мои милые!

Девушки следили из окна за отъездом молодого влюбленного. Послав им воздушный поцелуй, он пришпорил коня и исчез за поворотом.

Подруги остались одни. Флоранс кинулась обнимать Денизу, пересыпая нежными поцелуями тысячу раз повторенные восклицания:

– Сестра! Моя добрая сестра! Дорогая сестра!

– Так ты его любишь? — спросила Дениза так, будто была матерью избалованной ласками дочери.

Девочка потрясла головой:

– Не брани меня, милая… Знала ли я еще вчера свое сердце?

На лице кружевницы появилась печаль: она лучше, чем кто-либо, знала, как быстро любовь овладевает девственно-чистым сердцем. В следующую минуту в комнате послышался слабый стон.

– Что это такое? — спросила Флоранс.

– Это наш новый жилец, — ответила Дениза, направляясь к кровати.

Занавески зашевелились, и девушка протянула руку, чтобы откинуть их, но Флоранс остановила подругу:

– Ради самого Неба, скажи мне, кто этот новый жилец?

– Ты сейчас сама все увидишь, — ответила хозяйка с улыбкой.

Коротко она пересказала девушке то, что узнала от брата. Слушая эту историю, Флоранс с каждой минутой становилась все бледнее. Она стояла не шевелясь, не смея ни взглянуть, ни вымолвить хоть слово. Только когда Дениза сказала о пользе, которую правосудие хочет извлечь из показаний неизвестного мальчика, рыдание вырвалось из груди девушки…

– Что с тобой? — спросила дочь сторожа, изумленная и испуганная такой реакцией на свои слова.

С постели донесся стон. Откинув вновь заколыхавшуюся занавеску, Дениза испустила крик удивления, на который Флоранс отозвалась глубоким болезненным вздохом. Ребенок наполовину приподнялся и, вытянув шею, будто бы прислушивался к знакомым звукам. Упираясь руками о край широкой кровати, он нагнулся вперед, и его глазки принялись тревожно блуждать вокруг, пока, наконец, не остановились на бледном личике юной девушки. Щеки больного зарделись, словно в лихорадке, и губы затряслись. Казалось, слова готовы были вырваться из сдавленной груди, но спазм сковал горло ребенка, и головка его опять опустилась на подушки.

Флоранс Арну отшатнулась от кровати, как от страшного видения. Дениза взяла ее за руку и воскликнула:

– Господь милосердный! Он словно узнал тебя, милая!

Посмотрев на бледную перепуганную девушку, кружевница прибавила:

– Ты тоже знаешь его!

Быстро вернувшись к действительности, Флоранс ответила:

– Знаю? Я? Ты ошибаешься!

Сестра поручика продолжала настаивать на своем:

– Нет, не ошибаюсь… Впечатление, которое ты произвела на ребенка своим видом и голосом… То, что ты ощутила сама…

Девушка с болезненной улыбкой произнесла:

– Моя бедная Дениза, ты помешалась…

– Помешалась! Возможно, но есть от чего, а безумцы порой бывают прозорливы…

Крепко схватив Флоранс за руку, Дениза сухо проговорила:

– Этот ребенок толкует о какой-то женщине, спасшей его в ту зловещую ночь, когда было совершено ужасное преступление, одно воспоминание о котором возбуждает в нем ужас…

Флоранс прошептала:

– Эта женщина не я, клянусь тебе! Я не понимаю…

– Не понимаешь, что мы с братом ищем убийц моего Гастона? Не понимаешь, что я овдовела? Не понимаешь, что у меня убили мужа, украли сына и что я должна отомстить за одного и отыскать другого?

Дениза, казалось, позабыла, что ее Жорж находится во власти Жозефа Арну, как он сам заявлял, и в гневе трясла несчастную девушку.

– Успокойся, ради самого Неба! Мне больно! — умоляла Флоранс.

– А мне еще больнее! — воскликнула кружевница. — У меня разбито сердце!

Дениза выпустила руку подруги и, закрыв лицо руками, разразилась рыданиями. Флоранс обняла страдающую девушку, и их слезы смешались.

– Если бы Господь только потребовал моей крови, чтобы вернуть тебе то, что ты потеряла… — прошептала младшая.

Ребенок, послуживший причиной этой мучительной сцены, казалось, ничего не слышал и опять погрузился в свою загадочную бесчувственность. Дочь сторожа говорила сквозь слезы:

– Если ты хочешь быть женой Филиппа, если хочешь, чтобы я называла тебя сестрой, признайся мне во всем, пусть даже правда будет еще горше сомнений, которые меня терзают!

Потом, переходя от просьбы к угрозе, она прибавила:

– Твой рассудок не омрачен, как у этого несчастного мальчика. Берегись! Правосудие сумеет вырвать признание, в котором ты мне отказываешь.

Последние слова Денизы указали Флоранс на ужасные и неизбежные последствия признания. Высвобождаясь из объятий подруги, последняя сказала:

– Пусть будет так! Разрушь мою свадьбу, разбей мое сердце. Если хочешь, прикажи арестовать меня человеку, с которым сейчас сама обручила…

Девушки пристально смотрели друг другу в глаза, и Флоранс твердо произнесла:

– Я готова поклясться перед судом, что ребенок, который спит на этой постели, мне не известен.

Убежденная выражением лица и голосом подруги или угадывая благочестивое чувство, побудившее Флоранс солгать, Дениза взглянула на девушку с глубокой жалостью и, привлекая к себе, проговорила:

– Иди сюда, теперь мы сестры больше, чем когда-либо прежде, благодаря несчастью, которое давит нас обеих.

Подруги с минуту посидели обнявшись, после чего Дениза сказала:

– Я сдержу обещание, данное брату. Если Небу угодно, чтобы вы были счастливы в будущем, моя совесть не упрекнет меня в том, что я помешала этому свершиться.

Кружевница села за стол и, написав несколько строк, подала бумагу Флоранс со словами:

– Когда ты вернешься домой, отдай это старшему брату. Он — глава в вашей семье. Я сообщаю ему обо всем, что произошло этим утром, и прошу прийти ко мне завтра. Тебе лучше остаться дома — нам с твоим братом надо поговорить наедине.

XXXII

Ультиматум Денизы Готье

Когда Флоранс вернулась в гостиницу «Кок-ан-Пат», Жозеф Арну, прочитав послание Денизы, с победоносным видом обратился к членам семьи, собравшимся вокруг него:

– Что я вам говорил? Вот с замужеством Флоранс все и решено. В этом письме, содержание которого вы можете узнать, если хотите, гражданка Готье делает нам честь и просит руки нашей маленькой сестры для своего брата.

– А что с приданым? — тревожно спросила Агнесса.

– Разве можно говорить о деньгах, когда люди любят друг друга? А вы ведь оба влюблены, моя милая? — обратился Жозеф к Флоранс.

– Да, Филипп меня любит, и я его также, — просто ответила девушка.

– Прекрасно! Я даю свое согласие.

Однако на каждом совещательном собрании присутствует оппозиция; здесь, на этом семейном совете, ее представляла Марианна:

– Все идет слишком хорошо, я не доверяю Денизе. Один маленький камушек под колеса, и все рухнет.

Старший брат резко перебил ее:

– Свои замечания оставь при себе. Все в моих руках…

В тот день в гостинице «Кок-ан-Пат» все были совершенно довольны. Войдя утром в комнату номер один, чтобы узнать, не нужно ли чего господину Жое Благу, Марианна очень удивилась, когда увидела постояльца абсолютно здоровым: он мог двигать обеими ногами. Девушка не скрыла своего удивления и высказала его слуге миллионера.

– Красавица моя, — ответил ей тот, — вы напрасно поверили всей этой истории. Я такой же иностранец, как вы — парижанка. Меня зовут Пантинуа де Пантен, я уроженец Сен-Жермена, и нога моя так же здорова, как ваш язык. Если в двух словах, то, прежде чем поступить на службу к моему господину, я служил другому человеку и стянул у него одну вещицу. Он, конечно, попросил меня убраться, и я скрылся. Теперь же мой господин как раз поехал свидеться с моим прежним хозяином, с которым я вовсе не желаю встречаться. Вот почему я прикинулся больным, а старый дурак в это поверил… А теперь мне хочется есть, прикажите подать завтрак и восемь бутылок хорошего вина.

– Восемь бутылок?

– Для начала хватит.

– Для начала?

– Нас же будет четверо. Разве у вас не три брата?

– Три, и что с того?

– Разумеется, я их приглашаю! Истинный дворянин никогда не пьет один. Чем больше компания, тем веселее.

Спустя несколько минут три сына вдовы Шассар уже весело распивали вино и болтали с гостем. На пятнадцатой бутылке последний скатился под стол.

– Сломался! — воскликнул Франциск, заметив, что постоялец упал.

– Ох уж эти парижане! Не вынести какой-то дюжины стаканов!

Старший Арну нахмурился и серьезно проговорил:

– Я не очень-то доверяю этому молодцу. Он слишком расточителен, навязчив и болтлив. Нужно следить за ним.

Двое младших сильно удивились:

– За этим кутилой?

– Да, и если он сказал Марианне правду, то он — ловкий мошенник.

– Ну, этому жалко вспороть брюхо!

– За его здоровье!

– За наше!..

– Молчите! — перебил Жозеф братьев. — Довольно пьянствовать. Будьте готовы прийти мне на помощь!

Приподняв скатерть, он нагнулся под стол и внимательно осмотрел мнимого Жоэ Блага. Тот храпел, лежа на спине. Старший Арну, встав на колени, нащупал сердце пьяницы и коротко приказал:

– Нож.

Ему подали один из тех, что лежали на столе. Жозеф приставил острие ножа к сердцу спящего.

– Что ты делаешь? — изумились братья.

– Ищу место, куда вонзить нож, если окажется, что этот парижанин явился сюда с дурными намерениями.

Жоэ не шелохнулся, дыхание его оставалось ровным и размеренным, а храп не прекращался. Хоть младшие братья и приготовились помочь старшему в случае надобности, они не выдержали и отвернулись. Но Жозеф не вонзил нож в грудь гостя. Снова сев за стол, он сказал:

– Он не пошевелился, сердце его не забилось сильнее, значит, он действительно спит, и мы можем доверять ему.

– А где же мать? — спросил Жозеф у Марианны, когда та вошла в комнату.

– Она воспользовалась моментом, чтобы спуститься в погреб и запереть там золотые вчерашнего путешественника.

– А ты не следила за ней, чтобы узнать, где она прячет клад?

Марианна, пожав плечами, ответила:

– Идите, попробуйте! Собака ходит за ней по пятам, кроме того, она заперла за собой дверь на ключ.

– Ну, это не беда, можно было и подсмотреть, — сказал подвыпивший Франциск.

– Да чего тут толковать, — вмешался Себастьян. — Свернем старухе шею и положим ее туда, где она прячет деньги.

– Ого! — воскликнул Жозеф. — А что вы скажете назавтра тем, кто спросит: «Где ваша мать»? Не нужно начинать дело, которое может обернуться против вас самих. Это можно устроить, я не спорю, но нужно выждать…

– А когда же наступит подходящее время? — спросили все трое.

– Я вам отвечу сегодня вечером. А сейчас перенесем этого пьянчугу на постель и примемся за дело. Мамаша не должна догадываться о той счастливой участи, которая ее ждет.

Еще раз прочитав письмо, старший брат подошел к младшим и сказал:

– Дениза Готье просит меня прийти завтра в павильон, чтобы обо всем поговорить. Я воспользуюсь этим случаем, чтобы предложить ей выбрать одного из нас троих. Что же касается того, о чем мы говорили за столом…

– Ну, что же?

– Это случится той ночью, когда свершатся два брака. Только женившийся не будет принимать в этом участия.

С этими словами Жозеф вышел из комнаты. Франциск, толкнув Себастьяна в бок, проговорил:

– Зуб даю, что выберут его.

– Тем хуже для него. Мы уж постараемся, чтобы она поскорее стала вдовой.

– Послушайте, вы легко можете проверить, обманывает он вас или нет, — сказала Марианна.

– Каким образом?

– Идите завтра вместе с ним. Но так, чтобы он этого не заметил, а вы могли видеть или по крайней мере слышать все то, о чем они будут говорить с Денизой…

– Полно! Разве это возможно?

Марианна с презрением взглянула на братьев и сказала:

– Святая простота! В парке есть деревья, растущие как раз перед окнами павильона… А окна будут открыты, потому что жарко… А потом… — Марианна наклонилась к братьям и что-то прошептала им на ухо.

Франциск воскликнул:

– Однако же ты горазда на выдумки!

– И пусть он только попробует обмануть нас: мое ружье не даст осечки, — сказал Себастьян.

Жозеф, выйдя из комнаты, встретил мать и обратился к ней:

– Зря вы, матушка, проводите столько времени в погребе днем… Можно подумать, что вы приводите в порядок нечто другое, а не бутылки.

– О чем ты говоришь?

– Марианна, Франциск и Себастьян совсем с ума сошли. Мне стоило неимоверных усилий удержать их. Когда-нибудь они подвыпьют, и тогда…

Трактирщица устремила проницательный взгляд на сына, и тот продолжил:

– Вы предупреждены, значит, вооружены.

– Благодарю тебя, Жозеф, ты один будешь моим наследником.

«Надеюсь, черт возьми, — подумал хитрый малый, — и скорее, чем ты думаешь!»

Жоэ Благ между тем бесшумно ходил по комнате, которую еще десять минут назад измерял длиной своего тела. Он был свеж и бодр. Сюртук его висел на ручке двери, прикрывая замочную скважину.

– Дьявол! — выругался он. — Эти крестьяне молодцы! Если хотя бы четверть того, что я вылил между рубашкой и жилетом, попало мне в рот, случилась бы просто беда! Но я счастливо избежал этого печального опыта!.. Кончик ножа оцарапал мне бок! Но это старая шутка! Зато я много чего узнал. Похоже, они хотят избавиться от матери, чтобы завладеть ее деньгами! Но где же она прячет свой клад? Где этот погреб? Где дверь и ключ от нее?

– Вы больны? — послышался из-за двери голос Марианны Арну. — Вы спите или спуститесь вниз ужинать?

Жоэ Благ ответил невнятным мычанием; это заставило Марианну предположить, что он еще не протрезвел.

– Ну, — проговорила она, уходя, — ему хватило. Даже жалко, что такой славный малый — и так слаб на вино.

Услышав шум удаляющихся шагов, Жоэ, подпрыгнув, выкинул антраша, которым бы остался доволен любой балетмейстер.

– Черт побери! — воскликнул он. — Вот я и нашел свой ключ…

Дениза приняла Жозефа Арну на первом этаже павильона. Жервеза осталась наверху, с ребенком. Зная о любопытстве горничной, Дениза усадила посетителя на стул в противоположном конце комнаты. Было ровно три часа пополудни. Жара стояла нестерпимая, и, как верно предположила накануне Марианна, все окна были открыты.

Стул Жозефа находился у окна, под которым он недавно подслушивал разговор брата с сестрой, чем впоследствии так ловко воспользовался. Таким образом, гость сидел спиной к окну, тогда как Дениза стояла прямо перед ним. Черты ее лица, казалось, были высечены из мрамора, но в то же время горькая улыбка, не сходившая с ее губ, ясно указывала на то, что она лишь играет роль, которая ей очень тяжело давалась.

– Гражданка Готье, ваше предложение, изложенное во вчерашнем письме, очень польстило нам, но нисколько нас не удивило. Наши покойные отцы давно питали надежду, что этот союз еще сильнее скрепит дружбу наших семейств, — уверенно начал старший Арну.

Негодяй врал самым наглым образом; никогда ничего подобного усопшие не говорили друг другу. Но что за беда! Жозефа некому было опровергнуть.

– Предложение Филиппа Готье с удовольствием приняли мои братья, мать и сестра, так что нам с вами остается только назначить день, когда счастливые голубки получат благословение церкви…

– Наша беседа этим не ограничится, гражданин, — перебила его девушка, — позвольте мне направлять ее.

Жозеф, кивнув, произнес:

– Как хотите, гражданка, как хотите! Очень рад доставить вам такое удовольствие. Итак, я вас внимательно слушаю.

– Если я и повиновалась вашим приказам…

– О, приказам! Просто советам…

– Если я и повиновалась вашим приказам, — твердо повторила девушка, — относительно того, что касалось брака Филиппа и Флоранс, то лишь потому, что в этом вы не обманули меня… Ваша сестра и мой брат любят друг друга. И я всегда искренне желала, чтобы у Филиппа была такая подруга жизни, как Флоранс, а у Флоранс — такой покровитель, как Филипп. Женим же их, как того требует закон и правила церкви. Но вы также сказали, что имеете намерение жениться на мне…

– Действительно, таково мое желание, — глухо отозвался Жозеф.

– Я не буду пытаться отговорить вас, — продолжала Дениза. — Мои мольбы и слезы не возымели успеха. Я вас прежде не знала, но мне было достаточно всего часа, чтобы убедиться в том, что взывать к вашему сердцу — все равно что умолять камень, лежащий на проезжей дороге. Я не буду избегать вас. Я в ваших руках. Вы украли мою тайну, вы украли моего ребенка и пользуетесь этими двумя средствами, чтобы сломить меня. Борьба между нами невозможна, потому что я обезоружена, а значит, побеждена. Я не противлюсь вашей воле и даже не умоляю вас о пощаде, а подчиняюсь. Хорошо, я буду вашей женой…

– Вот и молодец! — воскликнул трактирщик. — Вот и правильно! Вы действительно умная девушка! Дайте вашу ручку в знак согласия.

Жозеф попытался приблизиться к Денизе, но она, вскрикнув, отступила от него. Испуг ее, однако, вызвало вовсе не желание старшего Арну взять ее за руку: прямо напротив себя, в густой листве кустарников, девушка заметила фигуру человека, прятавшегося за деревьями. Удивление, обнаружившееся на лице кружевницы, возбудило подозрения Жозефа. Он повернулся к окну, но ничего не увидел.

– Что случилось? — спросил он.

Вместо того чтобы ответить на этот вопрос, Дениза вернулась к оставленной теме:

– Чтобы между нами воцарилось согласие, гражданин, необходимо, чтобы вы оказали мне одну милость…

– Милость?

– Я хочу поцеловать своего сына до свадьбы…

– Она хочет… — проворчал Жозеф.

– Кроме того, я желаю, чтобы наша свадьба состоялась через месяц после свадьбы Флоранс и Филиппа…

– Месяц! — повторил Жозеф. — Да вы хотите выиграть время!

Девушка слегка покраснела: крестьянин понял ее мысль! Выиграть время! Но только ли это было ее целью? Стоило ли надеяться, что какой-нибудь случай помешает исполниться намерениям трактирщика?

– Не беспокойтесь, — спокойно и решительно произнесла кружевница, — отсрочка, о которой я прошу, нужна мне, чтобы приготовиться к тому, чего вы от меня требуете. Да и не только мои заверения являются гарантией для вас… — тут голос Денизы задрожал. — У вас есть залог посерьезнее.

– Да, это действительно так, но на какой-то момент мне показалось, что вы забыли о нем…

– Я ничего не забываю. В ваших руках — моя честь и Жорж. В прошлый раз вы напомнили мне, что если о моем проступке станет известно, то позор покроет славное имя моего отца, а этого Филипп не переживет… Моя судьба предопределена. Что вам стоит отложить на месяц минуту моего наказания? Жизнь сына и брата связывает меня с вами неразрывными узами. Неужели вы думаете, что я соглашусь погубить их?

Сын Агнессы Шассар рассчитывал на слезы, мольбы и гнев, а вместо этого видел стойкость и твердость. Негодяй не понимал девушку, но проникался к ней невольным уважением. Не желая поддаваться этому чувству, он усмехнулся и сказал:

– Все это очень хорошо, красавица. Вы проповедуете так же славно, как архиерей в церкви. Но что, если я откажусь?

– Откажетесь?

– Да. Это зависит от меня, черт возьми!

– Вы не откажете, потому что любите меня, а я уверена, что вы меня любите…

– Это правда.

– Вы любите меня по-своему, странной и ужасной любовью, которую не смущает ни равнодушие, ни презрение, ни отвращение…

– Что вы такое говорите?

– Любовью, которая заставляет вас прибегать к самым низким и преступным средствам…

– Гражданка!

– Любовью животного, не способного овладеть душой жертвы, но распоряжающегося ее бесчувственным телом…

Жозеф, вскочив со стула, прошелся несколько раз по комнате, после чего снова сел на прежнее место и, смеясь, сказал:

– Ну да, я так вас и люблю. У каждого свои манеры и умения. Но если вы рассчитываете уговорить меня всеми этими оскорбительными словами, которые я слышу от вас…

– Я не намеревалась поколебать вашей решимости и не имела никакого желания вас оскорблять, — перебила его Дениза. — Я только определяю наши отношения. Вы держите меня в руках посредством ребенка и Филиппа, я же держу вас страстью, которую внушаю вам. Вот почему, подчиняясь условиям, которые предписываете вы, я твердо убеждена, что вы, в свою очередь, согласитесь на мои.

– Но что, если я все-таки не соглашусь? — спросил Жозеф.

– Тогда вы будете достойны жалости, потому что вам придется отвечать перед Богом и людьми, не говоря уж о вашей совести, за ту крайнюю меру, на которую вы меня толкаете…

– Что же это за крайняя мера?

– Смерть, — спокойно ответила Дениза.

– Смерть?!

Вдруг за окном послышался слабый шум. За час до того, как старший сын Агнессы Шассар отпра— вился в Армуаз, два младших брата вместе вышли из гостиницы «Кок-ан-Пат». Себастьян — с ягдташем и ружьем, а Франциск — со снастями для рыбалки. Один отправился в лес, а другой — в противоположную сторону, к реке. Но странное дело! Через двадцать минут они встретились у ограды парка, за павильоном Марка-Мишеля Готье…

– Так, — сказал Франциск, — ты будешь нашими глазами, а я — ушами.

– Как это?

– Ты спрячешься в кустах, а я притаюсь под окном.

– Хорошо.

– Ты увидишь, а я услышу все, что будет происходить в доме.

– Отлично! Я понял твою мысль.

– А теперь скажи мне, — спросил Франциск, почесав за ухом, — действительно ли ты готов поквитаться с Жозефом, если он обманет нас и не предложит Денизе добровольно избрать кого-нибудь из нас троих в мужья?

– В моем ружье две пули, так что…

– Хорошо. Если он сдержит свое обещание, я не сдвинусь с места. Если же он будет устраивать свои дела вместо наших, то я вытащу из кармана платок и махну им — вот так.

Договорившись обо всем, сообщники перелезли через ограду парка. Пока Себастьян устраивался в кустах, где его совсем не было видно, Франциск полз по высокой траве к окну, у которого когда-то шпионил его старший брат. Скажем прямо, что младшие Арну, хоть и были отчаянными разбойниками, по-своему любили Денизу Готье, животной страстью хищных зверей.

Марианна, послав своих младших братьев подкараулить старшего, преследовала свои цели.

– Идите, — сказала она, — вы ничем не рискуете. Браконьеры парка терпеть не могут нашего Жозефа. Если он погибнет, то все свалят на них. Вас никто не увидит, значит, вам нечего бояться. Пули как деньги — у них нет хозяев. Тогда нам останется лишь разделить наследство старухи. Мы постараемся, чтобы она не заставила нас долго ждать. Трактир, замок, деньги — все будет нашим, а Дениза достанется вам!

– Молодец, сестра!

Франциск внимательно слушал все, что говорилось в павильоне, но до сих пор решительно ничего не понимал. Неосторожным жестом шпион произвел шум, долетевший до слуха Денизы. По всей вероятности, Жозефа слишком сильно впечатлили последние слова девушки, и он ничего не услышал.

– Умереть! Вы шутите, моя красавица! Разве можно губить себя в вашем возрасте, с вашей красотой и вашим будущим? — отозвался трактирщик, не поверив в серьезность намерений девушки.

– Клянусь, что если вы не дадите мне отсрочки, то прежде, чем настанет завтрашний день, я перестану вас бояться! — торжественно произнесла кружевница, указывая на распятье, висевшее на стене.

И она не лукавила, давая такую клятву. Дениза так устала страдать! Но она была истинной христианкой, поэтому и просила об отсрочке и позволении поцеловать своего ребенка. Пристально глядя на Жозефа, она добавила:

– Я знаю, что мое намерение преступно. Однако я не дрогну. Пусть Бог меня судит. Да падет мое преступление на голову того, кто заставил меня его совершить!

– А как же ваш сын? — спросил Арну. — Вы не забыли о нем?

– Он соединится со мной в лучшей жизни. Он будет ангелом и вымолит мне прощение, — проговорила Дениза, возводя глаза к небу.

– А как же ваш брат?

– Филипп не узнает о причине моей смерти. Он женится на Флоранс и будет счастлив с ней, ведь они так любят друг друга.

Дениза в эту минуту была очень хороша: ее глаза блестели твердой решимостью, а чудное лицо, обрамленное волосами, откинутыми назад, дышало смелостью и мужеством. Жозеф вдруг рванулся к ней, прокричав:

– Ни за что! Вы не умрете! Вы будете моей! Моей!

Подслушивавший под окном Франциск на этот раз понял, что дело принимает дурной оборот. Вынув из кармана платок, он махнул им. Дениза, испуганная поведением Жозефа, искала глазами защиты и случайно увидела в парке, среди раздвинувшихся ветвей, человека с ружьем, показавшегося ей знакомым. Он целился в трактирщика, стоявшего спиной к окну…

Кружевница вмиг забыла обо всех оскорблениях и угрозах негодяя. Сердце девушки дрогнуло, почувствовав опасность, угрожавшую живому существу. Она быстро схватила его за ворот и оттолкнула. Раздался выстрел, и пуля, влетевшая в комнату, сплющилась о каменную печь, которая находилась как раз напротив окна.

Если бы Жозеф Арну остался на прежнем месте, пуля раздробила бы ему череп. Быстро оправившись, трактирщик кинулся к окну, чтобы разобраться, откуда стреляли. Но Себастьян уже успел скрыться в кустах, а Франциск, не знавший о последствиях выстрела, бросился догонять брата. Однако они не могли убежать незамеченными. Увидев их, Жозеф пробормотал:

– Прекрасно! Это мои братья! Они хотели поступить со мной, как с бешеной собакой! Хорошо, я этого так не оставлю. У бешеных собак есть зубы!

Жервеза, услышав выстрел, спустилась вниз. Жестом Дениза подозвала ее к себе. Жозеф, взглянув на кружевницу, воскликнул:

– Я обязан вам своим спасением! Этот разбойник-браконьер уложил бы меня, если бы не ваша ловкость. Я хочу отблагодарить вас.

– Отблагодарить! — Сердце Денизы преисполнилось надеждой. Этот человек, которому она только что спасла жизнь, не откажется вернуть ей сына!

Жозеф Арну подошел к ней со словами:

– Итак, решено, дорогая красавица, я займусь всем, что нужно, чтобы осчастливить обоих женихов как можно скорее… — И он направился к двери.

– Но вы не ответили мне…

– Ах, да, об отсрочке на месяц… — проговорил трактирщик, задерживаясь на пороге. — Чтобы доказать вам свою благодарность за то, что вы спасли мне жизнь, я даю вам… две недели. Но по окончании этого срока вы должны сдержать свое обещание…

XXXIII

Опасность

Воспользуемся антрактом, отделяющим последние сцены, где мы незримо присутствовали, от развязки нашей драмы, чтобы определить положение главных действующих лиц на этот момент. Вернувшись в гостиницу после покушения, жертвой которого он едва не стал, Жозеф Арну не сказал никому ни слова о том, что произошло в павильоне лесничего. Старший Арну не обнаружил ни злобы, ни ненависти по отношению к своим братьям и удовольствовался тем, что объявил о просьбе Денизы дать ей время, чтобы все обдумать и сделать выбор, — об отсрочке, в которой он не счел себя вправе отказать.

Младшие братья последовали его примеру и также молчали. Однако Франциск, вернувшись из павильона, сказал Марианне следующее:

– Дело провалилось из-за этого тупого животного, Себастьяна.

Тот, в свою очередь, шепнул сестре:

– Попробуем еще раз. Франциск все испортил.

«Придется взяться за дело самой», — подумала девушка, выслушав братьев.

В Виттеле почтенный аббат Броссар возвестил об обручении Флоранс Арну и Филиппа Готье. Теперь об этом говорил весь городок. Сами же поручик Готье и Флоранс не обращали особого внимания на сплетни и толки. Они любили друг друга и говорили об этом при каждой встрече. Чаще всего они виделись в Армуазе — там Флоранс проводила большую часть дня. Филипп только в крайнем случае посещал гостиницу. Агнесса Шассар, мужские замашки Марианны и притворство ее братьев были ему совершенно не по душе.

Флоранс, впрочем, сама старалась сделать так, чтобы жених не посещал их дом. Это было ей неприятно. Может, она опасалась того, что проницательный Филипп догадается о зловещих тайнах, которые хранила гостиница. Девушка говорила себе, что как только выйдет замуж, то во всем признается Филиппу и он простит ее. Флоранс надеялась, что поручик будет молчать, а ее мать продаст гостиницу и уедет куда-нибудь подальше, где правосудие не будет ее искать. «Честная жизнь и раскаяние позволят ей избежать небесной кары», — думала девушка.

В случае необходимости молодая чета могла бы оставить этот край и уехать с Денизой. Флоранс была уверена в любви Филиппа. Поручик каждый день приезжал из Мерикура к невесте. Любовь до того завладела всем его существом, что он почти забыл о возложенных на него обязанностях. Мы сказали «почти», потому что, когда он проезжал по дороге из Мерикура в Армуаз, где должен был ехать Гастон дез Армуаз накануне своей преждевременной смерти, внутренний голос твердил ему: «Помни о долге!»

О будущем Дениза не тревожилась. Решение лишить себя жизни в том случае, если ее преследователь не откажется от мысли сделать ее своей женой, вернуло ей силы и спокойствие. Она принимала участие в хлопотах по случаю свадьбы брата и улыбалась, слушая веселую болтовню влюбленных об их планах на будущее.

В гостинице «Кок-ан-Пат» Жоэ Благ покорил всех. Он оказался веселым и озорным товарищем. Жоэ охотился с Себастьяном, ловил рыбу с Франциском, играл с ними обоими в карты и пьянствовал. Его обыгрывали — он хохотал, надували — он хохотал, обворовывали — а он все хохотал. За столом постоялец забавлял всех разными фокусами: глотал ложки и вилки, подражал крикам разных животных, а заканчивал обычно тем, что валился пьяный под стол. Два младших брата не могли нарадоваться на него.

– Какая досада, — говорили они, — что он так слаб на вино!

– Вот какого нам зятя нужно иметь, а не жандарма!

Старший между тем размышлял: «Он больше глуп, чем хитер. Этот Жоэ только и думает, как бы прокутить побольше хозяйских денег. Напрасно я подозревал его».

Агнесса Шассар была очень довольна, что счет рос и что голландец заплатит за все золотом. Оставалась Марианна, но она не говорила ни слова: у нее был свой план. Ни одно утро не проходило без того, чтобы девушка не поболтала часок-другой с авантюристом Жоэ. За бутылочкой вина они часто беседовали о Париже.

Марианна знала, что есть другие мужчины — красивее и умнее здешних, деревенских; другие материи для платьев, украшения и вино. Чего она хотела больше всего, так это свободы. Девушка жаждала вести красивую жизнь. Но жить на широкую ногу можно было только в Париже. Париж! Это была ее мечта, ее единственное желание! Что касается крови, которая обагрила ее руки и совесть, то это пустяки! Прошлое останется в Виттеле вместе с ее полосатой юбкой и деревянными башмаками. В конце концов, нет пятен, которые нельзя было бы смыть. Но для того, чтобы перебраться в Париж, нужны деньги, а чтобы украсть их у матери, ей нужен сообщник. Жоэ Благ ей очень подходил. Казалось, что этот юноша так же хорошо знал Париж, как свой карман. И чужой…

Не поймала ли его Марианна за руку, когда он, целуя ее, намеревался стащить со стола ее золотой наперсток? Этот прохвост, как Юлий Цезарь, — пришел, увидел и победил там, где прежде тщетно старались добиться ласковой улыбки многие местные красавцы. Когда Марианна намекнула о поездке в Париж, Жоэ сказал:

– Моя дорогая, чтобы увезти из семьи такую девицу, как вы, и поселиться с ней в таком городе, как Париж, нужно много денег.

– Деньги у меня будут, — ответила Марианна.

– Их нужно много, сердце мое.

– У меня будет много.

– А где же вы их возьмете, если не секрет?

– У матери. Ей столько не прожить.

– А она не поднимет шум? — полюбопытствовал Жоэ, почесав за ухом. — А ваши братья? Про жандармов, которые могут вмешаться весьма некстати, я вообще молчу…

– Старуха не пикнет, как и все остальные. Это вас не касается. Я все возьму на себя.

– Знаю я деревенский доход, — скривился Жоэ. — Его хватает лишь на то, чтобы в воскресенье подать сухую курицу. Париж более требователен, моя госпожа…

– Не бойтесь, когда мы будем в Париже, стол у нас будет ломиться от всяких яств. У матери много денег…

– Вот как! С дюжину экю, спрятанных в старом шерстяном чулке? — рассмеялся ловкач.

– Куча золотых! Горы серебра! — воскликнула оскорбленная недоверием Жоэ Марианна. — Этого хватит, чтобы открыть ювелирную лавку в Нанси!

– Неужели?

– И мы все это заберем с собой! У нас будет все: экипажи, дворцы, прислуга… Жизнь-то будет какая!.. А еще чемодан…

– Какой чемодан?

– Аристократа…

– Какого аристократа?..

Марианна осеклась. Она с недоверием взглянула на собеседника и сухо заметила:

– Друг мой, вы слишком любопытны для человека, который не сказал мне ни «да», ни «нет». Вам достаточно знать, что чемодан набит билетами английского банка…

Жоэ Благ, всплеснув от удивления руками, воскликнул:

– Бумаги Туманного Альбиона! Чтобы набрать этого добра, ваша матушка должна была задушить немало народу…

Удар был нанесен так прямо и так неожиданно, что, несмотря на все свое самообладание, Марианна Арну не могла не вздрогнуть.

– Извините за шутку, но так говорят…

– Ладно, — сказала Марианна, — нужно на что-то решаться…

Жоэ привстал и, поклонившись, проговорил:

– Все уже решено, моя султанша. Мы уедем, когда вы пожелаете…

– В Париж?

– В Париж, где я буду иметь счастье быть вашим проводником, если мы, конечно, захватим с собой деньги старухи. Кстати, где они?

– Узнаете, когда придет время, — с недоверием проговорила девушка.

– Как вам будет угодно… — произнес «французский шевалье», приняв гордый вид. — Если я и спросил вас об этом, то вовсе не оттого, что сумма определяет мои чувства. Презренный металл не имеет цены для бескорыстного и честного человека. Но жизнь в Париже так дорога!.. Так когда же мы заглянем в сокровищницу старухи? — закончил он, обнимая Марианну за талию.

– Я предупрежу вас накануне.

Нежное объятие скрепило этот договор, во время которого все, что было в карманах Марианны, перешло в карманы галантного трубадура. Принимая во внимание уродство ловкого Жоэ Блага, не трудно догадаться, что, оказавшись в Париже, девушка не постеснялась бы разделаться со своим верным проводником. Крестьянке действительно требовался сообщник, но только на время. Деньги, которые она собиралась украсть у матери, послужили бы ей средством для новых побед.

XXXIV

Накануне свадьбы

Брачная церемония Филиппа и Флоранс была назначена на другой день: на одиннадцать часов — в мэрии и на двенадцать — в церкви. Шаферами жениха стали господин Бернекур, специально приехавший для этого из Эпиналя, и гражданин Тувенель, а невесты — доктор Гюгенон и нотариус Грандидье. По окончании церемонии молодую чету с их шаферами ожидал роскошный обед в доме мирового судьи. Родственников, знакомых и соседей пригласили в гостиницу «Кок-ан-Пат». Дениза Готье отказалась присутствовать на празднике, сославшись на недомогание, но в церковь прийти обещала. Из дома мирового судьи молодых должны были торжественно проводить на мельницу в Армуаз, где им предстояло провести медовый месяц. Жозеф предложил им помещение в гостинице или комнату в замке, но Флоранс отказалась от первого, а Филипп ни за что не хотел соглашаться на второе.

В павильоне между тем кипела работа. Жервеза и Дениза прикалывали банты и цветы к подвенечному платью Флоранс.

Жоэ Благ, любезный малый, изо всех сил помогал братьям в гостинице. Вдруг к нему подошла Марианна и шепнула на ухо:

– Завтра. Будьте готовы.

– Хорошо, — ответил он.

Агнесса Шассар в той же комнате громко бранилась с прислугой.

– Завтра в ночь, — уточнила девушка.

– Да здравствует моя королева!

– Сделайте вид, что много пьете, но не притрагивайтесь к вишневой водке.

– Что потом?

– Притворитесь пьяным, а когда закончится обед, поднимитесь к себе, но не ложитесь, ждите меня. Нужно, чтобы на заре мы были уже далеко от Виттеля.

– А деньги?

– Куда же без них!

– В таком случае я должен написать словечко своему другу Паскалю Гризону. Он старший распорядитель по конюшням в гостинице «Двенадцать апостолов». Он обещал мне лошадь и бричку на тот случай, если мне захочется прокатиться.

– Экипаж нам не помешает. А вы уверены в этом Паскале?

– Как в самом себе, моя дорогая.

– В таком случае пусть за час до зари он ждет нас на другом конце предместья Мерикур. Мы ему хорошо заплатим, если он отвезет нас в Нанси.

– О! Это можно устроить.

В эту минуту в комнату вошел Жозеф Арну. Марианна спросила у него:

– Исполнил поручение?

– Ты о склянке от аптекаря? Вот она, но будь осторожна — мать не спускает с нас глаз.

– Что там такое? — проворчала Агнесса Шассар. — Опять тайны! Снова какие-нибудь бесполезные расходы!

– Это пряжки для башмаков, которые Марианна поручила мне привезти из города. Черт возьми, дайте же повеселиться молодежи. Не каждую же неделю выдают замуж сестру! — И, приблизившись к старухе, Жозеф прошептал: — Вот ваш порошок, матушка… Но берегитесь! Марианна за нами наблюдает.

Пакет исчез в переднике старухи, а Марианна спрятала флакон в корсаж, но от глаз внимательного Жоэ Блага ничто не укрылось. В этот вечер один путешественник, приехавший в гостиницу «Двенадцать апостолов» несколько дней тому назад, получил через крестьянина записку следующего содержания:

«Уважаемый патрон! Я напал на верный след: хозяева гостиницы „Кок-ан-Пат“ — преступники. Меньше чем через сорок восемь часов мы возьмем их. Улик хватит с лихвой, и мы отправим их на плаху!..

Кстати, не прислали ли вам подкрепление? Если да, то берите людей с собой. Завтра утром хорошенько замаскируйтесь и отправляйтесь в трактир „Обер-егермейстер“, к Моисею. Как только начнет темнеть, прибивайтесь к гостинице и постарайтесь пробраться в нее незаметно. Когда мы должны будем сойтись, я запою романс, который мы пели на ярмарке в Виттеле.

Не забудьте взять оружие — возможно, придется драться.

Ваш преданный ученик Декади Фруктидор.

P. S. Не ищите табакерку — я вытащил ее у вас из кармана, перед тем как мы расстались».

XXXV

Свадебная церемония

Церковь была переполнена людьми. Много любопытных, которые не смогли попасть внутрь, толпились у входа и на паперти. Дело едва не доходило до драки. Весь Виттель и Армуаз собрался у церкви.

Среди присутствовавших были не только местные жители, но также четыре коммивояжера и торговец шерстью из Эльзаса. Эти коммивояжеры встретились утром у дверей гостиницы «Кок-ан-Пат», прибыв с разных сторон. Но в этот день двери гостиницы оказались закрыты, так что все четверо отправились в другую гостиницу, «Обер-егермейстер», куда раньше них приехал торговец из Эльзаса. За завтраком один из вновь прибывших спросил хозяина:

– Что, сегодня отмечают какой-нибудь местный праздник?

– Кажется, нет.

– Но этот звон колоколов, праздничные платья…

– А, гражданин, это свадьба…

– Свадьба? Господа, я предлагаю пойти посмотреть, хороша ли невеста…

– Я пойду с вами, — проговорил эльзасец.

Все пятеро встали и отправились в церковь, но толпа была такой плотной, что добраться до паперти не представлялось возможным. Жоэ Благ, также стоявший на улице, вдруг услышал позади знакомый романс, который он пел с другом Паскалем Гризоном на ярмарочной площади Виттеля. Обернувшись, он увидел толстого немца в шапке, надвинутой на глаза, в короткой куртке и высоких сапогах. Во рту у него была фарфоровая трубка, которая, похоже, совершенно не мешала ему напевать. Сквозь синие очки немец смотрел на Жоэ. Когда исполнитель замолк, четверо коммивояжеров, стоявших неподалеку, затянули продолжение.

«Чудесно! — подумал Жоэ. — Можно начинать представление: все артисты в сборе».

Когда церемония закончилась, аббат Броссар благословил новобрачных, и зазвучал орган. В эту минуту у входа появился бригадир Жолибуа в новой форме и громко закричал:

– Все назад, посторонитесь, дорогу! Дайте пройти поручику и его жене.

– Какая чудесная пара! — переговаривались в толпе.

– Как счастлива, должно быть, Флоранс!.. Она вся трепещет от любви к своему дорогому Филиппу!

Увидев молодых, толпа стала приветствовать их громкими криками. Жоэ Благ нагнулся к уху толстого немца и сказал:

– Бедные голубки, сегодня мы им преподнесем неприятный сюрприз.

– Не все им веселиться, — ответил эльзасец. — Цена на шерсть поднялась, — прибавил он, заметив, что его слушают.

Марианна между тем подошла к Жозефу и спросила:

– Итак, решено?

– Да. Все деньги, которые есть у старухи, — твои, и только твои. Мне же отходят гостиница, земли, замок и имения.

А про себя хитрец подумал: «И остальное. Огонь не оставляет никаких следов преступления, а золото хорошо и в слитках…»

Жоэ, слегка толкнув немца, указал ему взглядом на старшего Арну и проговорил:

– Вот за кем нужно беспрестанно следить. Это — главарь шайки. Сдается мне, он что-то затевает… Приставьте к нему кого-нибудь и не спускайте с него глаз.

– Сделаем…

Два младших брата со старухой шли за Жозефом. Лицо Агнессы Шассар по-прежнему оставалось суровым. Деревенским жителям это было понятно: расходы на свадьбу особой радости не внушали.

Господин Бернекур, следовавший за мэром Виттеля, шепнул ему следующее:

– До моего сведения дошло, что Фуше прислал сюда своих агентов. С каким поручением — мне не известно. Чтобы выяснить это, я отправлюсь в Париж. А пока я советую вам, если потребуется, оказать им содействие. Фуше хоть официально и оставил министерство, но продолжает управлять полицией государства.

В Париже заведено, чтобы гости, приглашенные на свадебную церемонию, поздравляли новобрачных в ризнице. В провинции это происходит на паперти храма, где совершался обряд. Девушки за это время успевают полюбезничать с красивыми парнями и пригласить их на танец, а те — пострелять из ржавых охотничьих ружей.

Одному Богу известно, сколько человек пожали руку Филиппу и сколько раз Флоранс поцеловали в щечку! Бедная девушка не знала, куда деться от этих шумных поздравлений, бесцеремонных объятий и грубых шуток. Она едва заметила, как мать и сестра обняли ее перед уходом домой и как старший брат надел ей на шею золотую цепочку с дорогими часами!

В это же время Франциск и Себастьян завладели поручиком, а судья Тувенель, большой гурман, беседовал с Денизой.

– Почему вы не хотите с нами откушать? Моя жена прекрасно готовит!

Подошел и господин Бернекур:

– Если мадемуазель непременно желает вернуться к себе, в Армуаз, то я готов предоставить ей свой экипаж… — И, понизив голос, он добавил: — Завтра я буду у вас, дитя мое. Хочу отблагодарить вас за попечения о нашем больном и лично его проведать.

В это время мимо проходил Жозеф Арну. У крестьян вообще слух хороший, а о сыне Агнессы Шассар нечего и говорить — тот постоянно ходил, навострив уши.

«Ага! — подумал Арну. — Значит, в павильоне сторожа есть больной — это надо принять к сведению».

– Нам будет недоставать вас, гражданка, — мимоходом сказал он Денизе. — Но раз вы плохо себя чувствуете, то это вас извиняет. Будем надеяться, что через пару недель вы совершенно поправитесь, — многозначительно добавил он.

Дениза не ответила.

– Ради бога, друзья мои! — воскликнул судья Тувенель. — Еда же остынет!

Пока друзья и родственники Арну шли вслед за вдовой, Марианной и близнецами к гостинице, коляска Бернекура увозила Денизу. Высокопоставленные гости во главе с Филиппом и его женой спускались на площадь, к дому судьи. Читатели, вероятно, еще не забыли, что в числе приглашенных на обед был и старший сын Агнессы Шассар. Дорогой он рассыпался в сожалениях перед почтенными гражданами:

– Досадно, что в такой торжественный день среди нас нет кого-нибудь из семьи наших бывших господ, например, молодого господина Гастона. Мой зять, жандарм, поклялся, однако, что живым или мертвым отыщет маркиза…

XXXVI

Ребенок заговорил

Перенесемся в павильон сторожа. Шел двенадцатый час, и теплая летняя ночь опустилась на землю во всем своем великолепии. Дениза, одна, из окна своей спальни наблюдала за вереницей людей, составлявших кортеж молодых. Их торжественно провожали к гражданину Обри, деревенскому мельнику, который должен был предоставить им отдельную комнату. Праздничное шествие очаровывало: жандармы бригады с золотыми кокардами на форменных шляпах украсили свои карабины букетами из свежих цветов; Флоранс вел под руку Жозеф — главный и единственный представитель дома Арну; девушки, окружавшие новобрачного, шалили, не позволяя ему приблизиться к жене; деревенские парни всю дорогу награждали этих проказниц легкими толчками то в шею, то в спину — в Лотарингии так принято выражать нежные чувства; смех, песни и шутки не смолкали всю дорогу.

Новобрачные остановились перед павильоном, чтобы проведать Денизу, которой они были обязаны своим счастьем. Попрощавшись с кружевницей, молодые продолжили свой путь в компании шумевших парней и девушек. Веселая толпа разделилась на группы: парами и тройками, резвясь и подпрыгивая, крестьяне бежали по полям, чтобы скорее добраться до гостиницы, где музыканты уже настраивали гудки и волынки. Жервеза также примкнула к смеющейся компании — ее отпустила добрая Дениза.

Ночь стояла тихая и темная. Луна лишь изредка проглядывала сквозь темные тучи, плывшие по небу. Ребенок спал на своем маленьком ложе. Не раздеваясь, кружевница прилегла. Она закрыла глаза и долго лежала, пока легкая дрема не овладела ей. Но вдруг послышался какой-то шум, будто кто-то крался по лестнице. Девушка встрепенулась. Она приподнялась на постели и тихо окликнула:

– Жервеза? Ты уже вернулась?

Никто не ответил. Шум стих, чтобы через минуту возобновиться вновь. Дениза, убежденная в том, что служанка тихонько пробирается к себе, опасаясь разбудить ее и ребенка, встала, желая узнать, почему она вернулась так скоро. Кружевница взяла лампу и направилась к двери. Но та внезапно распахнулась, и Дениза отпрыгнула в сторону, словно ужаленная.

Пока все пировали у гражданина судьи, наследник Агнессы Шассар задавался одним и тем же вопросом: «Кто тот больной, которого скрывают в павильоне?» Дениза, по всей вероятности, отказалась от пира с одной-единственной целью — поскорее вернуться к нему. «Разве я не слышал, как начальник судебной палаты поблагодарил ее за опеку над страждущим гостем? Соперник!» — подумал Жозеф. Глухая и дикая злоба закипела в груди бандита, и сердце его залила жгучая ревность.

Старший Арну не сомневался, что человек, которого прячут в павильоне, представляет для него опасность. Он должен был все выяснить. Вот почему глава семейства Арну провожал новобрачных до Армуаза: он твердо решил, что на обратном пути проникнет в жилище Денизы и увидит того, кто нарушил его спокойствие.

Жозеф осторожно прошел по парку до самого павильона. На втором этаже горел неяркий свет. Жозеф встрепенулся. «Там, наверху, по всей вероятности, и скрывается таинственный гость», — подумал он.

Двери павильона были заперты, но Жервеза по нерадению оставила открытыми окна. Арну был силен и проворен. Он вспомнил, что в доме нет никого, кроме больного и женщины. Через окно трактирщик проник в просторную столовую и стал подниматься по лестнице, которая привела его в комнату кружевницы. Дениза стояла перед своим ночным гостем совершенно изумленная и озадаченная.

– Прошу прощения, — сказал он. — Для смелых нет неподходящего часа. Девчонка, перед тем как пойти на пляски, заперла двери, но не закрыла окна, так что пробраться в дом мне не составило труда. Меня никто не заметил. Впрочем, к невесте ведь можно прийти в любое время. А мы ведь жених и невеста, не правда ли?

– Что вам угодно? — спросила хозяйка.

Трактирщик не сразу ответил. Он стоял и смотрел на бедную девушку. Она, как всегда, была прекрасна, прекрасна беспорядком своего туалета, своей женской скромностью, оскорбленной присутствием постороннего, и страхом, который внушало ей неожиданное вторжение этого человека. Дениза инстинктивно прикрыла рукой полуобнаженную грудь и замерла в безмолвном ожидании.

– Стоит ли противиться мужу? — спросил Жозеф, и глаза его налились кровью из-за лишней выпитой рюмки. — Я же вам сказал, что через две недели вы будете моей женой. Это все равно как если бы вы и теперь уже были моей… Я твой жених, твой супруг и повелитель! — дерзко заявил он и приблизился к ней с угрожающим видом.

– На помощь!.. Жервеза! — вскрикнула, обезумев, Дениза и отступила в альков,[27] прикрываясь занавеской.

– На помощь? — захохотал бандит. — Откуда же она к тебе придет? Жервеза на свадебных гуляньях, так что ждать помощи не от кого!

– От Бога! Он всегда защищает несчастных и мстит за безоружных, оказавшихся во власти разбойников!

– Ну что же! Пусть он защитит тебя! — вскрикнул негодяй, вырвав занавеску из рук девушки, и вдруг отступил, преисполненный ужаса…

Во мраке алькова стояла фигура с бледным лицом и в белой одежде.

– Проклятие! Это сон! — прошептал Жозеф, протирая глаза и опускаясь на стул. — О нет! Я не сплю и не брежу. Это мальчик торговца!

Действительно, это был тот самый ребенок. Разбуженный шумом борьбы, он встал на детской постельке. Его блуждавший взор остановился на сыне Агнессы Шассар. С минуту дитя не могло оторвать неподвижных глаз от злодея, но потом его детское личико исказилось от ужаса… Увидев Денизу, упавшую в обморок, он кинулся к ней и стал поднимать ее, схватив за шею и умоляя:

– Скорей! Скорей! Спаси меня! Возьми меня на руки!

Сестра Филиппа, очнувшись благодаря этому голосу, поднялась. Мальчик продолжал взывать к девушке:

– Бежим! Я не буду кричать! Выпрыгнем в окно! Это он! — говорил ребенок, указывая на Жозефа. — Один из троих! Они убьют Антима!

– Антима? Ты сказал Антима?

– Да, Антима, моего друга, я шел с ним из Валенкура…

– Из Валенкура!..

Ребенок спрятал личико на груди Денизы. Все его тело дрожало.

– Была ночь… Небо гремело… Антим нес меня до самой гостиницы…

– Антим? Антим Жовар? Торговец?.. — спросила кружевница, задыхаясь от волнения.

– Не знаю. Он вел меня в Вогезские горы, к маменьке…

– К маменьке? А как ее имя?

– Я больше ничего не помню. Я весь промок и крепко уснул на кухне, у печки…

– А как же тебя зовут, мой милый мальчик?

– Меня зовут Жорж.

– Жорж!

Дениза приподняла дитя на руках, ее глаза ослепили горячие слезы. Растрепанная, полуодетая, обезумевшая от восторга, она повторяла:

– Жорж! Это мой Жорж! Небо вернуло мне его! Вот же они, эти шелковистые белокурые волосы, которые я целовала, когда он еще лежал в колыбели. Высокий лоб, как у его дорогого отца… Боже мой! Боже мой! Какой же ты милостивый! — приговаривала девушка, вытирая слезы.

Дениза молилась, смеялась и плакала.

– Я люблю тебя! Я люблю тебя! Ничего не бойся! Я — твоя мать! Тебе никто не причинит зла!

Мать покрывала поцелуями и слезами невинное существо, которое инстинктивно отвечало на ее ласки. Кружевница, упоенная счастьем, совершенно забыла о Жозефе Арну. Бандит, поначалу ошеломленный появлением мальчика, их разговором с Денизой, рыданиями и безумной радостью матери, постепенно обрел твердость. Почуяв опасность, он украдкой окинул взглядом комнату. Мы уже говорили, что на стене висела сабля и два пистолета покойного сторожа. Пистолеты были не заряжены, но тяжелые медные ручки, которыми они крепились к стене, можно было использовать как молоток.

Трактирщик подкрался к стене. Произведенный им шорох привлек внимание Денизы. Прижимая к груди свое дорогое дитя, она повернулась и, указывая бандиту на дверь, воскликнула:

– Мой сын по милости Бога снова со мной. Уходите прочь! Я вас прощаю.

– То, что вы меня прощаете, вполне возможно, — прошипел он сквозь зубы. — Но я не прощаю этому скверному выродку!..

Жозеф снял со стены пистолет и взял его в руки за дуло…

– Берегитесь! — зарычал он, побледнев от злобы.

Но в следующий миг чья-то железная хватка остановила его. Кто-то обхватил его сзади и бросил на пол, прижав к полу коленом…

– Выкинь эту игрушку, разбойник! — скомандовал чей-то голос прямо над ухом злодея.

Тот попробовал сопротивляться, но тиски, в которых он был зажат, надавили еще сильнее. Жозеф Арну забился в конвульсиях и взревел от боли. Пальцы, сжимавшие пистолет, невольно раскрылись.

– Великолепно! Поздравляю вас! — раздался другой голос.

– Это мое ремесло, гражданин, но, надо признаться, и вы не безрукий…

– Да, есть еще сила, слава Богу! Но это все не то… Вот когда я арестовал бывшего кардинала, раскрыв дел об ожерелье, вот это было да…

Потом, обращаясь к трактирщику, неизвестный господин добавил:

– Как можно, гражданин! Такие действия по отношению к даме! Наденьте кандалы на этого господина, — приказал он своему помощнику. — Если он не будет благоразумен и вздумает бежать, то мне, к сожалению, придется всадить в него пулю.

Жозеф был побежден и позволил заковать себя в кандалы, не оказывая сопротивления. Когда все закончилось, господин проговорил:

– Теперь, я полагаю, будет не лишним и представиться. Гражданка Готье, я — Паскаль Гризон, главный агент парижской полиции, а это, — прибавил он, указывая на другого господина, — мой помощник Россиньоль.

Прикинувшись эльзасским купцом и приказчиком, два полицейских, по указанию Декади, проследили за старшим Арну до самой мельницы гражданина Обри, куда он препроводил новобрачных. На обратном пути его также преследовали, но, когда бандит исчез в замке, почтенные сыщики, потеряв его след, направились в Виттель, недовольные собой. Но вдруг, проходя мимо павильона, они услышали крик.

«Вы слышали? — обратился подчиненный к начальнику. — Дело не чисто: там, кажется, драка…» — «Надо проверить, — заключил Гризон. — Окна, словно нарочно, остались открытыми. Ну, вперед! Докажем, что гимнастика придумана не для одних только воров и мошенников…»

Дениза быстро одела ребенка и завернулась в мантилью.

– Мой брат, — умоляла она, — ради самого Бога, граждане, проводите меня к брату!

– Сейчас, гражданка, — ответил Паскаль, — не угодно ли вам оказать мне честь и принять мою руку? А вы, Россиньоль, — прибавил Гризон, — будьте начеку. Если этот злодей окажет вам сопротивление, влепите ему пулю в лоб, без всякого сожаления. Одним делом для палача будет меньше.

XXXVII

Часы говорят

В тот самый час, когда в павильоне Денизы Готье разыгралась печальная драма, свидетелями которой мы стали, на мельнице происходила другая сцена, не менее грустная. Флоранс сидела на коленях у Филиппа. Свое кроткое личико, пылавшее стыдливым румянцем, она прятала на сильном плече офицера. Девушка вдруг повернулась, и при этом движении что-то блеснуло на ее тонкой шейке, прикрытой роскошными локонами белокурых волос.

– Что это такое? — спросил поручик.

– Это подарок моего старшего брата, — спокойно ответила Флоранс. — Цепочка, а на ней медальон или часы, право, не знаю… Хотите взглянуть?

Флоранс сняла цепочку и подала ее мужу. Тот сначала рассматривал вещь с обычным любопытством, но потом вдруг побледнел, и на лице его обозначилось страшное изумление. Он резко поднялся со стула, отстранив Флоранс.

В углу, на столе, горела красивая лампа. Бросившись к столу, поручик поднес к свету часы и стал переворачивать их то так, то эдак. Он долго смотрел на них суровым пронзительным взглядом и наконец вскрикнул:

– Нет, черт возьми, я не ошибся! Это те самые, которые в Шарме он вынимал из кармана! Те самые, на которые он смотрел в минуту отъезда! И это оказалось у моей жены!..

Ноги его задрожали, и, тяжело опускаясь на стул, поручик сорвал с себя галстук. Флоранс кинулась к мужу:

– Филипп, мой милый Филипп, что с вами такое?

– Воды! — прохрипел офицер. — Воды, ради бога! Я задыхаюсь!

Флоранс бросилась к двери, но тут поручик, сделав над собой усилие, выпрямился и приказал:

– Нет, ни зовите! Останьтесь! Подойдите ко мне!

Девушка приблизилась к нему с трепетом, и он указал ей на часы, которые лежали под лампой.

– Кто дал вам эту вещицу? Отвечайте и не пытайтесь меня обмануть…

– Я уже сказала вам, эту вещицу я получила от брата.

– А! — воскликнул офицер. — Вы получили от брата часы, которые принадлежали маркизу дез Армуазу?

– Боже!

– Маркизу дез Армуазу, которого умертвили…

– Господи милостивый! Пощадите! Сжальтесь! Простите! — умоляла Флоранс сдавленным голосом, падая на колени. — Не я их украла! Не я убивала!

Взгляд Филиппа стал острым, как сталь наточенной сабли, а речь — сухой и отрывистой:

– Не вы? Так кто же в таком случае? Если это не вы, то вам наверняка известны убийцы и воры, раз вы унаследовали это добро! И вы назовете мне их, если не хотите, чтобы я посчитал вас соучастницей этого чудовищного преступления.

– Боже! — шептала несчастная девушка. — О боже мой! Неужели настала минута ужасного искупления! Но нет, это все вздор! Это сон!

Бывают же такие тяжелые сновидения, в которых плачут, страдают, борются, бегут, хотят закричать, но потом пробуждаются. Однако вместо пробуждения вновь прозвучало жесткое требование Филиппа:

– Говорите! Надо, чтобы истина открылась, чтобы правосудие могло покарать мерзавцев…

– Говорить! — зарыдала Флоранс. — Но я не могу! Я не могу! — вскрикнула она, подползая к ногам офицера, стараясь схватить его за руки. — Филипп!.. Мой господин!.. Мой супруг!

Готье в нетерпении топнул ногой:

– Я больше не муж ваш, мадам. Я только служитель закона. Совершено преступление. Вы назовете виновников, или, клянусь честью, я поступлю с вами так, как с их сообщницей.

Флоранс встала с колен и гордо выпрямилась; откинув назад свои роскошные локоны и устремив спокойный взгляд на Филиппа, она твердо произнесла:

– Готовьте мне какую хотите участь. Ваши угрозы, как и слезы вашей сестры, не вырвут из моих уст чужой тайны, случайно подмеченной мной.

Это было сказано так, что офицер понял все без дальнейших объяснений.

– Бедная девушка! — простонал он в отчаянии.

Филипп не мог больше оставаться равнодушным к этому страшному горю, и супруги с минуту стояли обнявшись.

– Несчастная, ты делаешь то, что считаешь своей священной обязанностью! — проговорил он, высвобождаясь из рук девушки. — Позволь же и мне исполнить свой долг!

Поручик подошел к окну и громко крикнул:

– Эй, жандармы, сюда!

Во дворе жандармы распивали мозельское вино в обществе мельника, и ефрейтор Жолибуа произносил следующую речь:

– Я пользуюсь этим торжественным случаем, чтобы предложить приятнейший тост за здравие поручика и поручицы…

Жолибуа упивался рукоплесканиями восторженной публики с ложной скромностью оратора, привыкшего к успеху, когда раздался оклик брата Денизы. Пирующие кинулись в комнату молодых, где застали поручика в тот самый момент, когда он застегивал портупею, а Флоранс — молившейся у постели.

– Ефрейтор, — спросил Филипп, — могут ли люди выдвинуться в путь?

– Поручик, — начал Жолибуа, — наши солдаты всегда готовы!

Офицер, указывая на букеты, торчавшие из ружей жандармов, распорядился:

– Это снимите. Зарядите оружие. Мы отправляемся.

– В эту ночь? — спросил ошеломленный ефрейтор.

– Сию же минуту.

Всех охватило невероятное удивление. Не обращая на это никакого внимания, Филипп обнажил саблю, затем подошел к несчастной Флоранс и, положив руку на плечо своей юной супруги, произнес:

– Гражданка Готье, во имя закона я вынужден арестовать вас.

XXXVIII

Около клада

В Лотарингии бытовал обычай отмечать свадьбу танцевальным вечером. Все желающие просто подходили и садились за столы, уставленные разными кушаньями. Вино в «Кок-ан-Пат» лилось рекой. Два сельских музыканта — один с кларнетом, другой со скрипкой — веселили толпу.

Среди всего этого шума никто не заметил отсутствия старшего Арну и Жоэ Блага. О последнем, видимо, не стоило и справляться — он, скорее всего, был пьян с утра и крепко спал.

Около одиннадцати часов два младших брата вошли на кухню, чтобы немного подкрепиться. Агнесса Шассар дала им кусок пирога и бутылку вишневой водки, сказав, что идет спать. Когда она вышла, Франциск, наполняя два стакана, проговорил:

– Ну, теперь самое время выпить, уставать сегодня нельзя. Твое здоровье! Вишневая водка великолепна. Она нас согреет.

Себастьян схватил его за руку и воскликнул:

– Подожди! Поговорим, прежде чем пить!

Франциск с удивлением взглянул на брата, а тот продолжил:

– Матушка не скривилась, подавая нам бутылку…

– Ну?

– Эта бутылка была приготовлена заранее и стояла там, на буфете…

– Она нас ждала, за ней не нужно было спускаться в погреб…

– Так что же?

– Это очень подозрительно. К тому же Жозеф что-то не идет, и Марианна, несмотря на то что мы договорились провести вечер вместе, где-то скрывается. Они хотят сыграть с нами злую шутку…

– Ты думаешь?

– Я думаю, что Марианна и Жозеф сговорились. Они хотят вдвоем присвоить себе то, что есть у старухи. Жозеф решил завладеть Денизой, о которой он не вымолвил ни слова с того самого дня, когда ружейный выстрел едва не избавил нас от него. Он нас тогда узнал. Жозеф никому ничего не прощает, так что он был бы очень рад отомстить нам…

Франциск, ударив кулаком по столу, воскликнул:

– О, если бы я был уверен!

Себастьян жестом приказал брату молчать и затянул патриотическую песню. Продолжая петь, он тихонько подошел к двери, в которую незадолго до этого вышла Агнесса Шассар. Внезапно открыв дверь, он очень удивился, не увидев за ней никого. Вернувшись к столу, Себастьян взял бутылку и вылил вино на угли в печке. Возвращаясь к брату, он сказал:

– А ты знаешь, Жозефа вчера видели в аптеке Мерикура…

И Себастьян подозвал огромную собаку старухи, которая нехотя подошла к нему. Отломив кусок пирога, он дал его Тюрку со словами:

– На, возьми, друг мой, все должны жить…

И обращаясь к брату, он добавил:

– В погреб, где хранится сокровище старухи, нельзя пройти мимо нас. Постережем здесь. Дальше будет видно, что делать. Их трое против нас: мать, Марианна и Жозеф, но они считают нас уже мертвыми.

– Мертвыми?

– Да, любезный друг, посмотри на собаку, откушавшую домашнего пирога…

Пес, сотрясаясь всем своим существом, едва стоял на ногах. Всякое животное, умирая, хочет убежать. И Тюрк тоже сделал неимоверное усилие, чтобы двинуться с места, но все тщетно… Во рту у собаки показалась красная пена, и она рухнула на пол.

Часы с кукушкой в зале для гостей показывали три четверти двенадцатого, когда ее дверь бесшумно отворилась, и на пороге появилась угловатая фигура Агнессы Шассар. Она прислушалась. В складках широкой мантильи она прятала фонарь. Подняв его, она устремила взгляд в ту часть комнаты, где оставила двух младших сыновей. Франциск сидел на стуле, положив голову на стол, и, казалось, спал крепким сном. Себастьян лежал на полу, неподалеку от брата. В одной руке у него был пустой стакан, другая крепко сжимала бутылку с вишневой водкой.

– Жозеф меня не обманул, — проворчала старуха, покачав головой, — порошок сделал свое дело.

Не обращая больше на них внимания, Агнесса Шассар вошла в коридор, который вел на двор, к погребу; ключ от него всегда висел у старухи на поясе. Как помнит читатель, именно в этом страшном погребе и происходили ужасные злодейства, предшествовавшие убийству маркиза Гастона.

Праздничный шум раздавался здесь как эхо. Слушая крики пирующих, старуха ворчала:

– Веселитесь, пойте, пользуйтесь моим добром! Если бы весь этот шум не был мне на руку, я давно бы вас всех отсюда выгнала.

Старуха вошла в погреб, в глубине которого стояла лестница, поднялась по ней на десять-двенадцать ступеней и проворчала:

– Через час Жозеф подложит огня. Я не закрыла за собой ни одной двери, чтобы ему легче было присоединиться ко мне. Своды здесь здоровые, им пожар нипочем. Завтра утром, если все благополучно сгорит, я вступлю в наследство после детей.

На ее тонких губах показалась зловещая улыбка. Она продолжала говорить вслух то, что думала:

– Вот как! Дорогой Жозеф решил помочь мне избавиться от этих дармоедов — Франциска и Себастьяна, чтобы получить половину того, что я скопила за тридцать лет. Да, но ему достанется только половина того, что он увидит! У меня еще есть время…

Добравшись до верхней ступени, старуха очутилась перед железной дверью, вделанной в каменную стену. Эта дверь ничем не выделялась: на ней не было ни замка, ни засова. Когда-то давно трактирщик Арну прятал в этом потайном месте соль и табак, который он получал контрабандой.

Агнесса Шассар нажала ногой плиту — известную только ей, — которая соединялась с пружиной. В ту же минуту железная пластина, скрывавшая толстую дубовую дверь с крепким замком, упала вниз. Агнесса Шассар вновь взялась за ключи и, пока искала подходящий ключ, бормотала:

– Однако остается еще Марианна… Она отнимет у меня все, до последнего экю, замучает, чтобы выведать мою тайну, но я стравлю их с Жозефом и похороню обоих.

Замок заскрипел, и дверь открылась, когда старуха надавила на нее плечом. Вдова очутилась в галерее, воздух в которую проникал через глубокие отдушины. Вдоль стен стояли высокие горшки, в которых крестьянки обычно топят масло. В свете фонаря было видно, что в этих горшках лежат золотые.

Да, Агнесса Шассар прятала здесь деньги. Чтобы прибавить один золотой к этому богатству, она отказывала себе в лишнем куске мяса, ходила в рубище и убивала проезжих. Старуха думала теперь только о настоящем.

– Я отнесу, — шептала она, — один или два горшка золотых в другой погреб, а остальное спрячу. Когда придет Жозеф, я ему скажу: «Вот твоя доля». — И, усмехнувшись, хозяйка прибавила: — Но они вернутся ко мне. Я еще крепка и здорова, проживу лет до ста… Но что, если Жозефу этого будет мало? — задумалась старуха. — Да, впрочем, чего мне беспокоиться! Я одна знаю секрет этой двери. К тому же ее не пробьешь даже пушечным ядром. Утешу сына обещанием оставить все ему в наследство.

Взяв один из горшков в руки, она вынесла его в первый погреб, но в эту минуту из груди ее вырвался крик, похожий на рычание хищного зверя: ее старшая дочь Марианна стояла на лестнице.

Агнесса Шассар рассчитывала на помощь Жозефа, желая избавиться от двух младших сыновей, но старший Арну сговорился с Марианной. Сначала они решили покончить с братьями, а потом — со старухой, но только каждый из сообщников больше хлопотал о себе. Марианна рассчитывала бежать с Жоэ Благом еще до пожара, забрав деньги. Жозеф, со своей стороны, решил отнять у старухи все ее состояние, но приключение в павильоне не позволило ему осуществить свой план. В «Кок-ан-Пат» еще никто не знал об этом.

Около полуночи Марианна подошла к двери Жоэ Блага и тихо спросила:

– Вы готовы?

Дверь в ту же минуту открылась.

– Всегда к вашим услугам, — ответил Жоэ.

– Ваш приятель ждет нас в условленном месте с каретой?

– Мой друг Паскаль Гризон должен быть уже на месте.

– Старуха идет туда, где думает встретить Жозефа. Оставайтесь здесь, пока я не закончу. Позже я позову вас помочь мне захватить сокровище.

Марианна быстро спустилась вниз и пошла следом за старухой с такой осторожностью, что не производила ни малейшего шума. Едва она вышла из комнаты, как Жоэ Благ подбежал к окну и запел свой романс. Через несколько секунд он в сопровождении трех коммивояжеров последовал за Марианной. Тем временем на кухне осталась одна собака, неподвижно лежавшая посреди комнаты.

Увидев дочь, Агнесса Шассар от испуга уронила горшок, который, падая, с шумом разбился о каменные ступени лестницы. Тысячи золотых посыпались вниз… Марианна быстро нагнулась и стала их поднимать… Старуха замерла на месте. Нет слов, способных описать ужас, охвативший ее. Мужество тотчас оставило Агнессу Шассар.

Когда Марианна привстала, в руках ее блеснул нож. Старуха задрожала.

– Я поделюсь с тобой, — сказала она.

– Не нужно, — ответила Марианна.

– Тюрк!.. Жозеф!.. — залепетала Агнесса Шассар, всплеснув руками. — Никто не идет! Никто меня не слышит! Никто не защитит меня! Пришел мой конец! Я умру, но я не боюсь смерти! Мое добро, мое золото, как жаль!

Слезы полились ручьем из ее глаз.

– Возьми, я отдам тебе все, только позволь мне стеречь сокровище, — взмолилась старуха.

– Я заберу все и сама хорошенько спрячу, — ответила Марианна.

Она сделала шаг вперед и занесла нож…

– Всё? — спросил кто-то насмешливо. — А что же останется нам?

Мать и дочь испустили крик ужаса:

– Франциск!

– Себастьян!

Братья подошли ближе.

– Здравствуй, сестрица, а славная твоя вишневая водка. Пеплу в очаге она, наверно, очень понравилась, — сказал Франциск.

– Ваш покорнейший слуга перед вами, матушка. Не удивляйтесь, ваша собака съела весь пирог и околела…

Старуха разом оправилась от шока. Силы вернулись к ней вместе с надеждой, что за сокровище начнется борьба, что братьям не справиться с сестрой. «Вот если бы все трое изранили друг друга!» — подумалось ей.

И действительно, все взгляды устремились на золото. Намечалась жестокая драка, без пощады и сожаления…

Старуха нащупала в кармане пистолет и, схватив его, быстро взвела курок. Марианна с ножом в руках встала возле матери, напротив нее были Франциск и Себастьян, вооруженные один топором, другой — ломом… Еще секунда — и они бы бросились друг на друга, но вдруг воцарился глубокий мрак: фонарь потух. Затем раздался выстрел, женский крик, и чье-то тело рухнуло вниз. Чей-то голос вскрикнул:

– Что это вы там затеяли, господа? Неужели собираетесь драться в темноте? Подождите, я вам подсвечу.

Погреб вдруг наполнился светом, и с полдюжины фонарей, принесенных крестьянами, осветили Жоэ Блага, или Декади Фруктидора, и его товарищей — коммивояжеров с пистолетами в руках, схвативших за воротник одного из братьев Арну.

Вслед за тем в погреб вошел Филипп Готье с саблей наголо, бригадир Жолибуа с несколькими жандармами, среди которых стоял связанный Жозеф; наконец, тут же были господин Бернекур, граждане Тувенель и Помье, и доктор Гюгенон, поддерживавший Денизу Готье с ребенком на руках…

Между трактирщиками и жандармами лежал труп женщины. То была Флоранс Арну, в подвенечном платье, забрызганном кровью. Увидев жандармов, наводнивших их дом, бедная девушка, не сомневаясь, что ее мать, сестра и братья находятся в погребе, бросилась предупредить их об опасности и вбежала в погреб, но в эту минуту Агнесса Шассар выстрелила и, не попав в сына, убила дочь; пуля вошла ей прямо в сердце.

Все взгляды устремились на Филиппа, но тот прямо и решительно подошел к покойной, и, когда доктор Гюгенон поспешил оказать помощь, он сказал ему:

– Не трудитесь доктор, это бесполезно, я видел много убитых товарищей… — И, склонившись над трупом, Филипп поцеловал умершую в лоб. — Может, это к лучшему. Имя моего отца не будет опозорено в суде.

Немного погодя он обратился к Денизе:

– Молись за эту несчастную и проси Всевышнего помиловать ее. Я помогу правосудию отомстить за нее…

– Мой дорогой Готье, — сказал прокурор, — я преклоняюсь перед силой вашего характера, но мне кажется, что бригадир Жолибуа может вас заменить…

– Почему же?

– Большое огорчение, которого вы не можете не испытывать и которому мы все сочувствуем… Семейные узы, связывающие вас с преступниками…

– Все связи порваны, — коротко ответил Филипп, указывая на Флоранс. — Сестра займется умершей… Убийцы и грабители не могут быть близкими…

И, обращаясь к Декади Фруктидору, он распорядился:

– Передайте арестованных в руки жандармов. Я поклялся отправить их на эшафот, и ничто не помешает мне сдержать клятву.

Примечания

1

Лье — приблизительно 4,5 км.

2

Термидор — одиннадцатый месяц французского республиканского календаря (19/20 июля — 17/18 августа).

3

Люневильский замок в свое время был преподнесен Людовиком XV своему тестю Станиславу Лещинскому, королю польскому.

4

Квартирмейстер — должностное лицо, ведавшее размещением войск по квартирам и снабжением их продовольствием и фуражом.

5

Левит — верхняя мужская одежда, род длинного сюртука.

6

Дословно — «святые боги».

7

Бригадир — во Франции в XVII–XVIII вв. — офицерский чин, позже — чин младшего унтер-офицера.

8

Фуражировка — заготовка продовольствия и фуража, производимая войсками.

9

Ублиетта — глубокая яма, в дно которой втыкались копья остриями вверх.

10

Редешоссе — название первого этажа во Франции. Второй, соответственно, называется «бельэтаж» или «первый этаж».

11

Табльдот — общий обеденный стол.

12

Бульи — традиционное французское блюдо, мясо, отваренное с различными кореньями.

13

Конкордат — договор между папой римским (как главой каталической церкви) и каким-либо государством о положении каталической церкви в данном государстве.

14

Шарабан — тип открытой повозки.

15

Мелюзина — фея из кельтской и средневековой мифологии, которая, согласно легенде, могла превращаться в змею.

16

Грум — слуга, верхом сопровождающий всадника или экипаж.

17

Бобелина — энергичная, крепкая по натуре женщина (намек на греческую героиню Бобелину).

18

Тамбур-мажор — главный барабанщик в полку.

19

Сальпетриер — богадельня и больница для женщин в Париже.

20

Святой Рох почитается покровителем больных чумой и холерой, страдающих болезнями ног и кожи, паломников, хирургов, а также собак и домашнего скота.

21

Название двух дворцов, или, вернее, двух павильонов в Версальском парке.

22

Рустикальный — деревенский.

23

Аркадия — область Древней Греции, изображавшаяся в поэзии как райский уголок, где царила патриархальная простота нравов и мирное счастье.

24

Фуляр — мужской шейный платок.

25

Черт возьми! (франц.)

26

Набоб — в Великобритании и Франции со 2-й половины XVIII века нарицательное название людей, разбогатевших в колониях, прежде всего в Индии.

27

Альков — ниша, углубление в стене для кровати.

Content

Магален Поль Кровавая гостиница

I Два путешественника

II Республиканский драгун и бурбонский стрелок

III За чашей и яствами

IV Проклятое место

V Путешествие маркиза

VI Семейка Арну

VII Два нежданных гостя

VIII Особа, которую ждали

IX Семейный ужин

X Комната номер один

XI Комната номер шесть

XII В павильоне сторожа

XIII Флоранс и Дениза

XIV Брат и сестра

XV Испытание

XVI Хитроумный план Жозефа

XVII Признание

XVIII Враги лицом к лицу

XIX В которой мировой судья Тувенель, Готье и Жозеф Арну говорят, каждый в свою очередь

XX Таинственная записка

XXI Сельская площадь

XXII Кабри

XXIII Междоусобные распри

XXIV Новые лица

XXV Декади Фруктидор и Паскаль Гризон

XXVI В парке

XXVII Предложение

XXVIII Дитя

XXIX Аббат Броссар и гражданин Бернекур

XXX Иностранец

XXXI Признание

XXXII Ультиматум Денизы Готье

XXXIII Опасность

XXXIV Накануне свадьбы

XXXV Свадебная церемония

XXXVI Ребенок заговорил

XXXVII Часы говорят

XXXVIII Около клада

Примечания