Мария Баганова

Всемирная история в сплетнях

Вступление

Что самое интересное в истории? Планы генеральных сражений или фортификационных сооружений? Экономическая политика римских императоров? Да, наверное, кому-то это по сердцу Но все же куда занимательнее не статистические выкладки и завоевания, а живые люди — наши далекие предки, которые жили своей обыденной, повседневной жизнью, любили, страдали, завидовали друг другу, ссорились, мирились. Правда, тысячелетия назад эта обыденность была совсем иной, современному человеку она бы показалась пугающей или даже непристойной: это и ритуальные убийства царей, и храмовая проституция в Месопотамии, и узаконенный инцест в Древнем Египте.

В менее отдаленные от нас времена, рассказывая о великих императорах и героях, их биографы интересовались не только подвигами — они старательно собирали и всевозможные анекдоты и слухи, стараясь описать живого человека, а не памятник ему.

Впоследствии эта традиция была утрачена и на смену остроумным и забавным «Пестрым рассказам», «Занимательным историям» пришли напыщенные и фальшивые «Деяния великих мужей». Ходульные пафосные образы заслонили своих реальных прототипов.

Гай Юлий Цезарь… Не правда ли, это некто мраморный с лавровым венком на голове? А ведь настоящий Гай из рода Юлиев был страшно небрежен в одежде — он до конца жизни так и не научился элегантно драпировать тогу. «Плохо подпоясанным юнцом» дразнил его диктатор Корнелий Сулла, тоже мало напоминавший статую: он страдал неизлечимой кожной болезнью, и все его лицо покрывали прыщи. Непохожи на свои парадные портреты были многие монархи средневековой Европы и деятели Нового времени.

Дошедшие до нас письма, записки, мемуары позволяют восстановить их живой облик.

Вы хотели бы узнать, откуда Гай Юлий Цезарь брал средства на политическую борьбу и что за срамные песенки распевали о нем в Риме? Сколько на самом деле было лет «прекрасным дамам», воспетым трубадурами, и почему король Генрих Второй приказал выслать из Англии одного из этих куртуазных поэтов? Почему одна французская герцогиня носила под платьем медвежью шкуру и зачем английская мать XVIII столетия покупала в аптеке опийную настойку? В учебниках нет ответов на эти вопросы — зато они есть в этой книге!

Глава 1

Самая-самая-самая древняя цивилизация

Эпоха, о которой пойдет речь, отстоит от нас на многие и многие тысячелетия. Сведения о том времени дошли до нас благодаря каторжной подчас работе археологов, раскопавших древние города, и труду дешифровщиков, сумевших прочесть клинописные надписи, сделанные на давно забытом языке. Порой им удавалось установить такие вещи, которые считались бы сенсацией, окажись они на страницах сегодняшних газет.

Еще одним источником стали рассказы более поздних греческих авторов, с удовольствием смаковавших страшные истории о жестокостях полубезумных восточных царей и об изысканных развлечениях их цариц. «Кто бы из поздних поколений знал о распутной жизни Семирамиды или о безумии Сарданапала… если бы память об этом не оставили сочинители тех времен?» — воскликнул византийский историк Прокопий Кесарийский. Появись эти сочинения в наши дни, их неминуемо отнесли бы к разряду «газетных уток».

Вот и мы с вами в погоне за «жареными фактами» перенесемся в далекую-далекую древность.

Древняя Месопотамия

Очень-очень-очень давно, шесть тысяч лет назад, в долину между реками Тигр и Евфрат пришли люди. Сами они называли себя «черноголовыми», а свою землю — Шумер, поэтому современные ученые стали и народ называть шумерами. Откуда они пришли — никто не знает, но именно эти люди создали первую известную современной науке цивилизацию, выстроили первые, известные ученым города. Урук, Ур, Уруа — их названия имеют общий корень: «Уру» по-шумерски — город. Они не были первыми поселенцами на земле Двуречья, до шумеров там жил народ, не знавший письменности, но оставивший шумерам в наследство своих богов — Нанну, Инанну, Абабу, Анунна, Игиги и других, чьи имена различают по забавно звучащим повторяющимся слогам. Тот народ канул в небытие, а шумеры создали религию и культурные традиции, которые на несколько тысячелетий пережили своих создателей. Образ жизни шумеров сегодня кажется нам странным, даже зловещим, но в то же время не лишенным красоты и мудрости.

Сейчас Месопотамия представляет собой пустыню, но в те далекие времена все было иначе: это была плодородная равнина, дававшая возможность собирать высокие урожаи и пасти обильные стада. Одно плохо: реки Тигр и Евфрат часто разливались и затапливали целые деревни. Поэтому у местного населения было два выхода: либо уйти, либо научиться бороться со стихией.

Шумеры выбрали второй путь: центром любого их города стало высокое ступенчатое строение, не имевшее внутренних помещений. Называлось оно зиккурат, это название можно перевести как «вершина». Именно на таких искусственных «вершинах» жители и спасались от наводнений. Постепенно насыпи становились все выше и выше, их стены оформлялись в виде ступеней, числом от трех до семи. На вершине зиккурата помещались небольшой храм — святилище местного бога и площадка, с которой жрецы наблюдали за звездами. Иногда ступени зиккурата окрашивались в разные цвета и посвящались планетам (которых шумеры знали целых пять). В его стенах делались ниши — жилища жрецов и служителей, хранилища глиняных клинописных табличек с архивами, имущества храма и состоятельных горожан. Можно считать эти клети прообразом современных банковских сейфов. Считается, что даже знаменитая библейская «Вавилонская башня» была именно таким зиккуратом. Именно по описаниям «наследника» Шумера — Вавилона, существовавшего двумя тысячелетиями позже, — мы сейчас можем восстановить многие шумерские обычаи.

Пересказал Геродот:

«В середине каждой части города воздвигнуто здание. В одной части — царский дворец, окруженный огромной и крепкой стеной; в другой — святилище Зевса Бела с медными вратами, сохранившимися еще до наших дней. Храмовый священный участок — четырехугольный, каждая сторона его длиной в 2 стадии. В середине этого храмового священного участка воздвигнута громадная башня, длиной и шириной в 1 стадию. На этой башне стоит вторая, а на ней — еще башня, в общем восемь башен — одна на другой. Наружная лестница ведет наверх вокруг всех этих башен. На середине лестницы находятся скамьи, должно быть, для отдыха. На последней башне воздвигнут большой храм. В этом храме стоит большое, роскошно убранное ложе и рядом с ним золотой стол. Никакого изображения божества там, однако, нет. Да и ни один человек не проводит здесь ночь, за исключением одной женщины, которую, по словам халдеев, жрецов этого бога, бог выбирает себе из всех местных женщин. Эти жрецы утверждают (я, впрочем, этому не верю), что сам бог иногда посещает храм и проводит ночь на этом ложе».

Супруга бога и его жрица пользовалась особым почетом и не вступала в сношения с земными мужчинами.

Вокруг зиккурата располагались дома, сложенные из обожженных кирпичей и камня, — это храмы многочисленных богов, жилища царя и знати. В отдалении стоят дома попроще — из кирпичей, высушенных на солнце. Все они без окон, с одной дверью, через которую можно попасть во внутренний дворик, куда выходят двери жилых комнат для членов семьи. Покойные могли быть зарыты тут же — в центральном дворике (впрочем, иногда их относили и на городское кладбище). На крышу такого дома можно было подняться, там находилось нечто вроде балкона или хозяйственного двора. Там шумеры занимались своими повседневными делами — а дел этих было очень много: они молотили ячмень и полбу, растирали зерно в муку, валяли шерсть, выделывали шкуры, замешивали и лепили глину… Именно глина была основным материалом, из нее делали все — даже ножи и серпы.

Одевались шумеры в шерстяные туники (иногда длинные, до самой земли), плащи и валяные или кожаные сапоги. На голову повязывали тюрбаны. Ткацкого станка шумеры не знали, и одежды их были не ткаными, а валяными, сделанными из тонкого войлока. Войлок иногда окрашивали в темно-фиолетовый и ярко-красный цвета. Это было очень дорого! Лишь самые знатные люди могли позволить себе подобную роскошь.

Женщины вдобавок украшали свои платья бахромой, сделанной из длинных узких полосок овечьей шкуры.

Еще шумеры любили драгоценности, их носили и мужчины, и женщины: многочисленные бусы, браслеты, крупные серьги, расшитые бусинами накидки, обручи и ленты на голову, вернее — на пышный парик.

Особой принадлежностью богатого человека была его личная печать — тяжелый каменный цилиндр с особым знаком. Их всегда носили с собой: оттиск печати заменял подпись. Позднее такие знаки стали вырезать на ручках посохов и на перстнях.

Шумерские корабли, связанные из длинных тростниковых стволов, промазанные для водонепроницаемости природным асфальтом, плавали аж до самой Индии, где тоже существовала одна из древнейших цивилизаций на Земле! Они везли в далекий порт на реке Инд овечью шерсть и уже свалянный из нее войлок, асфальт, нефть, битум, а возвращались с грузом тканей, золота и драгоценных камней.

Шумерские мудрецы производили сложнейшие вычисления и наблюдали движение планет, строители возводили огромные ступенчатые зиккураты, врачи знали целебные свойства трав, поэты слагали гимны богам, а жрецы проводили кровавые жертвоприношения. Причем жрецами, поэтами и строителями были одни и те же люди.

Они много знали, много понимали, умели тонко чувствовать, понимать красоту, слагать звучные стихи, передавать музыкальную гармонию, создавать изящнейшие украшения… Их мир был богат и красочен, однако лишен одного ставшего привычным современному человеку понятия — представления о добре и зле.

Если вообразить, что некий современный моралист перенесся бы на тысячелетия назад и принялся бы убеждать древнего шумера в том, что убивать или грабить нехорошо, тот, скорее всего, его бы не понял.

— Почему нехорошо? Разве я оскорблю этим какого-то бога? — вероятно, спросил бы он.

Боги были для них не отвлеченными образами, а вполне реальными, конкретными существами, наделенными индивидуальностью. Они могли наградить смертного, но могли и жестоко отомстить. Власть богов не была абсолютной: хитрый и сильный смертный герой мог стравить их между собой, сразиться с некоторыми из них или с их посланниками. А мог и заслужить от конкретного божества особые милости.

Люди знали богов, которые либо определяли правильный мировой порядок, либо противодействовали ему. Именно эти понятия составляли основу их морали. Сила означала право, человеческая жизнь не стоила почти ничего.

По представлениям шумеров, в давние времена, когда еще не было людей, богам приходилось трудиться на себя самим. Они изнемогали от усталости и выбивались из сил.

Наскучив ежедневным трудом, боги решили себе слепить из глины покорных рабов. Поначалу статуэтки выходили кривыми и некрасивыми, потом у богов стало получаться все лучше и лучше. Они вдохнули в эту фигурки жизнь — и мир населился первыми людьми, смысл существования которых был в труде на благо божества.

Не знали шумеры и понятия о каком-то загробном воздаянии за земные поступки. На какое воздаяние может рассчитывать вышедший из строя инструмент? Разве вы благодарите за долгую службу сломанный стул? А именно так, по мнению шумеров, боги относились к людям. Мертвец становится бесполезен и, значит, не нужен богам. Они отправляли мертвых на свалку — в некий скудный, темный, лишенный растительности мир, расположенный за подземной рекой и отделенный от мира живых семью вратами. Там не было ни света, ни зелени… ничего, лишь глина для еды и мутная вода для питья. Властвовала там злая и жестокая богиня Эрешкигаль. Лишь жертвы, принесенные при погребении, могли обеспечить мертвецу более или менее сносную жизнь за гробом. Если покойник имел детей, он мог рассчитывать на постоянные жертвы. Если же он был бездетен или забыт своими потомками, ему грозила совсем плохая участь: не дождавшись от родных внимания, он выходил из-под земли и бродил по миру в образе голодного духа. Этот дух приносил вред всем встреченным им людям, и прогнать его можно было только чтением сложных заговоров и выполнением магических процедур. Находил ли бедняга пищу или возвращался в свою вечную обитель голодным — никого не заботило. Иными словами, шумеры старались преумножить земное богатство и по возможности унести его с собой в могилу.

В каждом городе был свой особо почитаемый бог: в Уруке почитали любвеобильную Инанну, в Ниппуре — «владыку ветра» Энлиля, в Эриду — благосклонного к людям пьяницу Энки, в городе Уре, расположенном в устье Евфрата, — сына Энлиля, лунного бога Нанну Его изображали в виде быка с бородой из ценного камня — лазурита. Антагонисткой злобной Эрешкигаль была ее сестра Инанна — богиня плодородия, кокетливая и нарядная красавица, носившая довольно странное на современный взгляд прозвище — «небесная блудница»:

«На ее голове — венец Эдена, Шугур.

На ее челе — налобная лента „Прелесть чела“.

В ее руках — знаки владычества и суда.

Ожерелье лазурное обнимает шею.

Двойная подвеска украшает груди.

Золотые запястья обвивают руки.

Прикрыты груди сеткой „Ко мне, мужчина, ко мне“.

Прикрыты бедра повязкой, одеяньем владычиц.

Притираньем „Приди, приди“ подведены глаза».

Изображали ее крылатой, со стрелами за спиной и с рыкающим львом у ног. Эта любвеобильная, своенравная и весьма воинственная дама приходилась дочерью то ли верховному богу Ану, то ли лунному богу Нанне. По современным меркам она вовсе не была добродетельна: хитра, непостоянна, неверна в любви, мстительна и жестока. Эрешкигаль сестру ненавидела: однажды, с помощью какой-то хитрости заманив Инанну в подземный мир, она велела привратнику у каждых из семи ворот требовать с той один из охранительных амулетов. В итоге бедная Инанна предстала перед сестрой совершенно беззащитной. Воспользовавшись этим, Эрешкигаль убила ее и повесила труп на столбе.

Спас Инанну ее брат — Энки, бог мудрости и воды. Ведь он знал, какими бедами угрожает земле исчезновение богини плодородия! Энки вылепил из глины двух загадочных существ — Кургарру и Калатурру. Они не были ни мужчинами, ни женщинами, ни людьми, ни животными — и поэтому могли без особого риска войти в мир мертвых и вернуться обратно. Получив от Энки «траву жизни», «воду жизни» и соответствующие наставления, эти существа отправились в нижний мир.

Пробравшись по тропам подземного царства, слуги бога мудрости достигли дворца Эрешкигаль. Та насмешливо заявила им, что они могут забирать труп прекрасной богини. Сняв тело Инанны с крюка, посланцы Энки побрызгали его «водой жизни», посыпали «травой жизни» и воскресили богиню. Но раздосадованная Эрешкигаль послала вслед воскресшей Инанне целую толпу демонов, сославшись на главное правило мира мертвых: никто не может вернуться назад, не предоставив себе замену. Эти демоны должны были или утащить богиню назад, или забрать того, на кого она укажет.

Инанна обошла всех своих друзей, братьев, сестер и даже любовников — все молили ее о пощаде, никто не желал отправляться вместо нее в подземелье Эрешкигаль… И кого же она выбрала, в конце концов, в качестве жертвы? Собственного мужа — правителя города Урука по имени Думузи. Бедный Думузи (его имя присутствует в древних списках царей, и он, по всей видимости, реально существовал) был не единственным супругом богини. Правивший в Уре Мес-Анни-Пади тоже именовал себя мужем «небесной блудницы» Инанны. А вот другой легендарный царь шумеров — Гильгамеш — отверг ее божественную любовь: он вспомнил о тех, кого Инанна любила до него; судьба их чаще всего оказывалась печальна.

Разгневанная холодностью Гильгамеша, богиня в отместку наслала на его город Урук небесного быка — чудовище, созданное по ее просьбе богом Ану, отцом Инанны-Иштар. Гильгамеш одолел его и то ли убил, то ли кастрировал. Униженная богиня плодородия, созвав «жриц-блудниц и девок», долго оплакивала гибель быка, а точнее, отрезанный Гильгамешем его «корень».

Как опасно было быть царем в Древнем мире

Пересказал Д.Д. Фрэзер:

«В Вавилоне ежегодно справлялся праздник Закеев. …Нa это время господа и слуги менялись местами: слуги отдавали приказания, а господа их исполняли. Осужденного на смерть преступника обряжали в царские одежды и сажали на трон: ему позволяли отдавать любые распоряжения, есть и пить за царским столом и сожительствовать с наложницами царя. По истечении пяти дней с него срывали пышные одежды, наказывали плетьми и вешали или сажали на кол. Этот обычай можно истолковать просто как мрачную шутку которую сыграли с несчастным преступником участники веселого народного гулянья. Однако такую интерпретацию опровергает одно решающее обстоятельство. Мы имеем в виду предоставляемое псевдоцарю право сожительствовать с наложницами настоящего царя. Достаточно вспомнить, как ревниво оберегает восточный деспот свой гарем, чтобы не осталось никаких сомнений в том, что вавилонский царь никогда и никому тем более осужденному на смерть преступнику не дал бы подобного разрешения без очень веских к тому оснований. Основание же могло быть только одно — осужденного предавали казни вместо царя. А для того чтобы замена была полноценной, необходимо было дать преступнику в короткий период правления насладиться всеми благами царского сана».

Подобные обычаи были широко распространены в Древнем мире, корнями они уходят в незапамятные времена. Слова историка XX века Фрэзера подтверждает древний автор Диодор Сицилийский:

«Из всех обычаев наиболее необычны те, что касаются смерти царя. В Мероэ жрецы, отправляющие культ богов, пользуются неограниченной властью, ибо они могут, если им придет такая мысль в голову, отправить к царю посланца и приказать ему умереть. Они объявляют, что такова воля богов и что слабые сыны человеческие не должны презирать повеление бессмертных. Они приводили и другие причины, воспринимаемые всегда с доверием простым умом, воспитанным в древних традициях, от которых он не может освободиться, и не способным даже найти возражения против столь произвольных распоряжений. Таким образом, в предшествовавшие века цари были подчинены жрецам не силою оружия, но под влиянием суеверного страха. Однако во время правления Птолемея II царь Эфиопии Эргамен, взращенный в греческой школе и получивший философское образование, первый осмелился не убояться этих предрассудков. Приняв решение, достойное царя, он вместе со своими солдатами проник в золотое святилище эфиопов и перебил всех жрецов. Упразднив этот обычай, он управлял делами по своему желанию».

Древние верили, что царь является существом божественным и от его здоровья и силы зависит благосостояние всей страны. Он считался супругом великой Инанны — а этой темпераментной даме старик был не нужен. Если позволить царю одряхлеть, то и страна придет в упадок: перестанет плодиться скот, поля не дадут урожай, в реках изведется рыба. Поэтому при первых признаках любого недомогания царя предавали смерти. Подобные обычаи описаны многими историками и этнографами: в странах Африки и Индии они сохранились вплоть до начала XX века. Хорошо еще, если обычай предписывал всего лишь отравить или задушить бедного владыку, но часто их умерщвляли зверскими способами: замуровывали в тесной хижине вдвоем с ни в чем не повинной юной девушкой, становящейся его последней женой; закапывали или сжигали заживо… Еще в начале XX века в одном из штатов Индии путешественники наблюдали подобный обряд: несчастный царек был вынужден кромсать собственное лицо, отрезая нос, уши… пока не потерял сознание от боли и кровопотери.

Рассказал Д. Фрэзер:

Во внутреннем части Анголы верховного вождя называли Матиамво. «Один из местных царьков по имени Чалла сообщил участникам португальской экспедиции, каким образом умирает Матиамво. „Наши Матиамво, — сказал Чалла, — обычно либо погибали на войне, либо умирали насильственной смертью. Нынешнему Матиамво предстоит умереть от руки палача, ибо он уже выпросил себе достаточно долгую жизнь. После вынесении Матиамво смертного приговора мы обычно приглашаем его принять участие в войне с врагами и по такому случаю сопровождаем вместе с семьей на войну. Если он остается цел и невредим, мы вновь вступаем в войну и сражаемся три или четыре дня подряд. После этого мы неожиданно оставляем Матиамво с семьей на произвол судьбы. Покинутый владыка приказывает воздвигнуть для себя трон и, сев на него, собирает вокруг себя членов своей семьи. Он отдает матери приказ приблизиться, и она становится перед ним на колени. Он отрубает голову сначала ей, потом по очереди сыновьям, женам и родственникам, а в заключение своей любимой жене по имени Анакулло. По окончании казни Матиамво в пышном одеянии ожидает собственной смерти, которая незамедлительно следует от руки должностного лица, посланного соседями, могущественными вождями Каниквинга и Каника. Этот человек сначала перерубает ноги и руки Матиамво во всех суставах, а потом отрубает ему голову. По совершении казни обезглавливают самого палача. Все вожди удаляются из лагеря, чтобы не присутствовать при казни Матиамво. В мои обязанности входит присутствовать при казни и заметить место, в котором два великих вождя спрячут останки Матиамво. Эти вожди входят во владение всей собственностью казненного монарха и его семьи и забирают ее с собой. Тогда я приступаю к погребению изуродованных останков Матиамво и возвращаюсь в столицу для того, чтобы провозгласить начало нового правления. После этого я возвращаюсь на место захоронения останков монарха, за сорок рабов выкупаю их вместе со всей собственностью покойного и передаю все это вновь провозглашенному Матиамво. Такой смертью уже умерли многие Матиамво, не избегнет ее и нынешний“».

Подробнее о великом герое Гильгамеше

Гильгамеш, не пожелавший стать «супругом Инанны», дабы уберечься от столь жуткой участи, заслуживает более подробного рассказа. Он был могучим воином и царем города Урука примерно в XXVIII веке до н. э. Эпос о нем — древнейший на Земле! Сила Гильгамеша была столь велика, что никто не мог с ним справиться — а нравом этот герой отличался весьма буйным. Чтобы найти на него управу, боги создали получеловека-полузверя Энкиду.

Герои схватываются в битве, но силы их оказываются равными и бой заканчивается братанием. С этого момента Гильгамеш и Энкиду — лучшие друзья и вместе совершают подвиги.

Но спустя некоторое время Энкиду заболевает и умирает. С этого момента Гильгамеш начинает думать о смерти и бояться ее. Он отправляется в путешествие в надежде отыскать секрет бессмертия. Долог этот путь, и желаемого рецепта Гильгамеш так и не находит, зато встречает того, кому повезло обрести вечную жизнь. Зовут этого человека Утнапиштим. Это имя переводится как «Нашедший долгую жизнь»; в более древнем варианте спасшийся носит имя Зиусудра, что означает «Превосходящий мудростью».

Этот герой носил еще одно имя: в Библии его звали Ной, и он был единственным, кто пережил Всемирный потоп.

Маленькое отступление о Всемирном потопе

Рассказ о потопе, включенный в эпос о Гильгамеше, удалось найти при раскопках библиотеки в Ниневии. Собрать воедино, прочитать и перевести найденные таблички сумел англичанин Джордж Смит. Этот человек отдал всю свою жизнь восстановлению древней поэмы и умер от холеры в 36 лет во время очередной экспедиции.

Начинается повесть с того, что боги решают уничтожить человечество. Однако один из них — Энки — хочет спасти своего любимого жреца, властителя города Шуруппака Утнапиштима, и сообщает ему во сне, что тот должен построить корабль и готовиться к собственному спасению, никому ни о чем не говоря. Утнапиштим, не объясняя причин, приказывает горожанам строить корабль — квадратное в плане сооружение с плоским днищем площадью в три десятины, шестью палубами, высокими (сто двадцать локтей) бортами и кровлей. На готовый корабль он грузит свое имущество, семью и родичей:

«Нагрузил его всем, что имел я,

Нагрузил его всем, что имел серебра я,

Нагрузил его всем, что имел я злата,

Нагрузил его всем, что имел живой я твари,

Поднял на корабль всю семью и род мой.

Скот степи, зверей степи, всех мастеров я поднял».

И вот налетел ураган и полил дождь, явились бог бури, бог смерти и иные грозные божества, неся смерть и разрушение. Потоп был столь страшен, что сами боги пришли в ужас:

«Иштар кричит, как в муках родов,

Госпожа богов, чей прекрасен голос:

„Прежние дни обратились в глину,

Ибо в совете богов я решила злое,

Зачем в совете богов решила я злое,

На гибель людей моих я войну решила?

Для того ли рожаю я человеков,

Чтобы, как рыбий народ, наполняли море!“

Ходит ветер шесть дней и ночей,

Потоп и буря покрывают Землю.

При наступлении дня седьмого

Буря и потоп войну прекратили,

Те, что сражались подобно войску.

Утих ураган, успокоилось море — потоп прекратился.

Я взглянул на море — тишь настала,

И все человечество стало глиной!»

Корабль Утнапиштима пристал к маленькому островку — вершине горы Ницир. Через несколько дней Утнапиштим выпустил голубя, и тот вернулся. Затем выпустил ласточку, но и она прилетела назад. И только ворон нашел показавшуюся из воды сушу и остался на ней.

Тогда Утнапиштим покинул корабль и принес богам жертвы. «Божества слетелись как мухи на запах принесенных жертв». Верховный бог Энлиль гневался, что люди спаслись, остальные убеждали его в его неправоте. Сдавшись на уговоры, Энлиль благословил Утнапиштима и его жену и, подарив бессмертие, поселил вдали от людей в недоступном месте.

В 1922–1929 годах археологи проводили раскопки на северо-западе Ирака. Это была значительная экспедиция, руководил которой ученый Леонард Вулли. Помимо него в раскопках участвовали жена Вулли — Екатерина, его молодой ассистент Макс Маллоуэн, который именно на раскопках Ура познакомился со своей будущей женой — Агатой Кристи, и знаменитый разведчик и писатель Т.Э. Лоуренс. Кстати, роман Агаты Кристи «Убийство в Месопотамии» описывает именно раскопки города Ура, за исключением самого преступления, конечно. Но история преподнесла ученым загадки намного более интересные, чем банальный вопрос «кто убийца?».

Однажды Вулли велел рабочим прорыть колодец на максимальную глубину, чтобы определить, сколько культурных слоев придется обработать.

Рассказал Леонард Вулли:

«Мы углубились в нижний слой, состоявший из обычной, столь характерной для населенных пунктов смеси мусора, распавшихся необожженных кирпичей, золы, черепков. Примерно в таком же мусоре располагались и гробницы. На глубине около метра внезапно все исчезло: не было больше ни черепков, ни золы, а одни только речные отложения. Араб-землекоп со дна шахты сказал мне, что он добрался до чистого слоя почвы, где уже ничего не найдено. И спустился вниз, осмотрел дно шахты и убедился в его правоте, но затем сделал замеры и обнаружил, что „чистая почва“ находится совсем не на той глубине, где ей полагается быть. Поэтому я приказал землекопу опуститься вниз и продолжить работу. Араб неохотно начал углублять шахту, выбрасывая на поверхность чистую землю, в которой не было никаких следов человеческой деятельности. Так он прошел еще два с половиной метра, и вдруг появились кремниевые осколки и черепки расписной посуды…»

Это поставило Вулли в тупик. Почему под таким мощным «стерильным» слоем снова пошли находки? Никто из коллег Вулли тоже не мог ничего сказать.

«Подошла моя жена, и я обратился к ней с тем же вопросом. „Ну конечно же здесь был потоп!“ — ответила она, не задумываясь. И это был правильный ответ!»

Вулли вырыл еще несколько шахт в разных местах и в других селениях — и всюду находил следы сильнейшего наводнения.

«Мы убедились, что потоп действительно был, и нет нужды доказывать, что именно об этом потопе идет речь в списке царей, в шумерийской легенде, а следовательно, в Ветхом Завете… В Библии говорится, что вода поднялась на 8 м. По-видимому, так оно и было. Шумерийская легенда рассказывает, что люди до потопа жили в тростниковых хижинах. Мы нашли эти хижины в Уре и Эль-Убейде. Ной построил свой ковчег из легкого дерева, а затем просмолил его битумом. Как раз в самом верхнем слое наносов мы нашли большой ком битума со следами корзины, в которой он хранился. Я сам видел, как природный битум из месторождений Хит в среднем течении Евфрата грузят в такие корзины и отправляют вниз по реке…

Большая часть обитателей долины, вероятно, погибла, и лишь немногие пораженные ужасом жители городов дожили до того дня, когда бушующие воды начали наконец отступать от городских стен. Поэтому нет ничего удивительного в том, что они увидели в этом бедствии Божью кару… И если при этом какому-то семейству удалось на лодке спастись от наводнившего низменность потопа, его главу, естественно, стали воспевать как легендарного героя».

Известный французский востоковед Дорм писал: «Теперь совершенно очевидно, что катаклизм, как и предполагает Лэнгдон, произошел в 3300 году до Рождества Христова, о чем свидетельствуют следы, обнаруженные в Уре и Кише». Современные востоковеды не столь категоричны в отношении дат. По одним сведениям, потоп произошел в 3183 году до н. э., по другим — в 2370 г. до н. э., но в том, что он был — не сомневается никто.

Кто ты — царица Пуаби? Раскопки Ура

А теперь представьте себе — XXVII век до н. э. Из глинобитного Ура выходит торжественная процессия. Впереди гордо выступают наголо обритые жрецы в торжественных одеяниях — длинных «юбках» из овечьих шкур. Их сопровождают играющие на арфах музыканты. Арф четыре; одна, медная, издает басовые звуки, две другие, серебряные, — звуки повыше, а третья, деревянная, — самые высокие. За музыкантами рабы несут носилки, возницы правят повозками, запряженными волами, идет охрана. Оружие и упряжь богато орнаментированы перламутром, синими и красно-коричневыми камнями.

В процессии участвуют знатнейшие люди Ура, нарядные дамы в ярко-красных платьях, соперничающие друг с другой пышностью уборов. На каждой — огромный парик с гигантскими, на ширину плеч, «буклями» по бокам. Эти парики украшены золотыми лентами, цепочками с подвесками, изображающими древесные листочки или цветы. Шеи, плечи и руки сплошь покрыты бусами из лазурита и сердолика. Золото и сердоликовые бусы очень дороги, ведь они привезены с полуострова Индостан, а лазурит — из копей Бадахшана в Северном Афганистане.

Во втором ряду — царские служанки в вышитых бисером платьях. Они тоже очень нарядны, но их украшения — из серебра. Ах, как они сияют на солнце! В руке у каждой из женщин — пустой кубок.

Что же это за праздник?

Оказывается, это вовсе не праздник: это похороны! Царица Пуаби[1] отправляется в мир мертвых. Двадцать пять человек сопровождают ее, чтобы служить Пуаби в загробном мире, среди них придворные дамы, певцы, арфисты и воины. Покойница лежит на носилках, ей около сорока лет. На ней такой же пышный, как и у прочих женщин, парик со множеством золотых украшений. Платье расшито зеленоватым амазонитом, темно-синим лазуритом и красноватым сердоликом, плечи и грудь закрывает накидка, свитая из лазуритовых бус. В руках покойная тоже держит кубок. Он снабжен тонкой золотой соломинкой.

Музыканты, прекрасные нарядные дамы, воины один за другим спускаются в подземелье, черпают из стоящего посреди зала чана отравленное питье и усаживаются вдоль стен. Яд действует быстро: один за другим дамы, воины и музыканты погружаются в смертельный сон. Жрецы закалывают волов, поднимают с пола выпавшие из костенеющих рук кубки и музыкальные инструменты, аккуратно укладывают их на тела. Затем покидают подземелье, запечатывают двери и совершают первое жертвоприношение — это ритуальная пища. Приготовленную трапезу накрывают перевернутым блюдом и закапывают. Жрецы дают приказ рабам забросать погребение щебнем и черепками, затем — землей. И снова жертвы: умерщвленных рабов укладывают поверх могилы царицы и снова забрасывают землей.

Жрецы совершают последние возлияния (пиво и масла льют в специальные вкопанные в землю глиняные трубки, чтобы они проникли как можно глубже, туда, где находится Подземный Мир), читают молитвы…

Ритуал окончен.

Экспедиция Вулли нашла несколько похожих захоронений. В каждом из них лежало от 25 до 70 человек. Ни на одной из жертв не было найдено следов насилия, лежали они в спокойных позах. Вероятно, все они были отравлены или одурманены сильным наркотиком. Вполне возможно, что они подчинились своей судьбе добровольно, чтобы продолжать в ином мире привычную службу своей госпоже. Во всяком случае, невероятно, чтобы воины охраны Пуаби и ее придворные женщины в их дорогом убранстве были простыми рабами.

Имя «Пуаби» прочли на массивной каменной печати, найденной в ее гробнице. Такие печати были обязательной принадлежностью каждого знатного человека, как уже упоминалось ранее. Ученые до сих пор спорят, кем была эта женщина, похороненная с необычайной пышностью, — супругой царя или жрицей «эн», делившей ложе с богом. В пользу первой версии говорит то, что под ее могилой была обнаружена еще одна — царя Абарги и шестидесяти четырех его приближенных. В пользу второй — то, что покойница лежала как бы на брачном ложе, и тот факт, что на ее золотых арфах были изображены бык и корова, символы бога Нанны и его жены Нингаль.

Есть еще и третья версия: Пуаби была не настоящей царицей, а временной, заместительницей знатной особы, и она сама, подобно прислужницам, сошла в могилу еще живой. Об этом обычае стоит рассказать подробнее.

Вспомните, почему Гильгамеш отверг любовь Инанны? Он не позавидовал судьбе ее любовников. Действительно, она была печальна: супругами богини считались красивые молодые люди, которых ежегодно приносили ей в жертву на празднике плодородия. Они считались богами и некоторое время могли пользоваться большой властью и почетом. Их окружали многочисленные слуги, не только выполнявшие все приказы юных красавцев, но и зорко следившие за тем, чтобы такой «временный царь» не сбежал. По окончании празднеств этих полубогов, «супругов Инанны», торжественно умерщвляли и хоронили в богатых могилах.

Боги мужского пола — Нанна, Энлиль, Энки — тоже не довольствовались теми жрицами, что ждали их в храмах на вершинах зиккуратов. Они требовали себе ежегодных жертвоприношений в виде молодых красивых девушек.

Некоторые ученые предположили, что Пуаби и была одной из таких жертв. Что, как и ее прислужницы, эта «царица» спустилась в подземелье живой и послушно выпила яд.

В пользу этой версии свидетельствует то, что имена Пуаби и ее мужа Абарги не упоминаются ни в одном царском списке. Противоречит ей то, что, судя по костям, Пуаби была довольно зрелой женщиной, а не молоденькой девушкой, которая, по идее, должна была полагаться разборчивому божеству.

Экспедиция Вулли совершила еще массу находок, детально изучив Ур. Археологи столкнулись с огромными трудностями: кладбищу, которое раскопал Леонард Вулли, было почти пять тысяч лет! За минувшие века обратились в прах дерево, кожи и ткани, разрушились кости погребенных, даже бронза и серебро превратились в пыль — зеленоватую и красноватую. Лишь золото по-прежнему сияло ярко. «Золотой сосуд может быть сплющен или помят, но все равно он сохраняет свой цвет и фактуру; все детали его украшений и особенности обработки так же свежи, как если бы он был только что изготовлен», — вспоминал Вулли. Пожалуй, стоит привести целиком довольно длинное описание того, какого труда стоило реставраторам извлечь прошлое из забвения.

Рассказал Леонард Вулли:

«В виде примера приведу одну из двух статуй „козлов-вожаков“ из большой ямы с принесенными в жертву людьми. Она была изготовлена следующим образом. Голова и ноги вырезаны из дерева, лазуритовые рога и вставные глаза прикреплены медными заклепками, пропущенными сквозь голову; а деревянная основа окована тонким, как лист, золотом, положенным на слой битума. Голова и ноги приделаны к грубо обтесанному деревянному чурбану, которому затем придали округленную форму с помощью гипса и толстого слоя битума. Живот козла прикрывает тонкий лист серебра, а спину и бока — отдельные пряди шерсти, вырезанные по одной из белых раковин и воткнутые в битум. На плечах укреплены такие же пряди из лазурита. Деревцо перед козлом — тоже деревянное, с тонкой золотой обшивкой. После того как ствол и ветки были закончены, на них укрепили цветы и листья из двойного золота.

Мы нашли обе статуи в самом плачевном состоянии. Дерево обратилось в ничто, битум — в сухой порошок, гипс раскрошился неправильными кусками. Одна из фигур упала на бок и была совершенно расплющена, так что раковины противоположных боков соприкасались между собой. Под тяжестью земли скульптура превратилась почти в силуэт. Вторая фигура, стоявшая прямо, сохранила некоторую объемность, но была приплюснута, ноги ее отвалились от тела и тоже были смяты и скручены. Детали из раковин и лазурита держались на месте только благодаря окружающей земле. Если бы мы ее сдвинули, мы потеряли бы возможность реставрировать фигуру. Поэтому мы укрепили ее большим количеством растопленного воска, наложили на выступающие части горячие провощенные полосы муслина и, только как следует запеленав козла, словно мумию, извлекли его на поверхность.

Теперь можно было приступить к реставрации. Для этого мы сначала слегка нагрели восковые пелены на боках, развели бока в стороны и вычистили изнутри всю грязь. Затем залили и залепили фигуру изнутри воском с тряпками, а потом сняли внешние пелены. Осторожно подогревая фигуру мы придали ей первоначальную форму не сдвинув с места ни одной инкрустированной пряди козлиной шерсти, которая теперь плотно держалась на внутреннем слое воска. Нам очень помогло то, что серебряная обшивка на животе козла рассыпалась в прах, открыв сравнительно большое отверстие, обеспечившее свободный доступ внутрь тела.

Мы выпрямили ноги и постарались тонкими инструментами по возможности выправить изнутри все вмятины. Потом в золотые трубки ног вставили медную проволоку и для прочности залили полости кипящей смесью битума с воском.

Больше всего пришлось повозиться с головой. Тонкий золотой лист оказался разорванным на восемнадцать совершенно смятых и согнутых маленьких кусочков. Каждый из них нужно было расправить, вернуть ему первоначальный изгиб, укрепить изнутри, а затем найти соседние фрагменты и соединить разрозненные обрывки вместе, руководствуясь их рельефом. Это была настоящая головоломка в трех измерениях, но постепенно голова козла приобрела свойственную ей форму и характер. Внутрь тела мы вставили мягкое дерево, прикрепив к нему проволокой ноги, закрасили живот козла серебряной краской, которая заменила распавшийся металл, и статуя была восстановлена».

Шумерские пословицы и поговорки

«Не отрубай голову того, у кого она уже отрублена».

«Не переспав, не забеременеешь, не поев, не разжиреешь!»

«У того, у кого нет ни жены, ни ребенка, нет и кольца в носу!»

«Лисица помочилась в море и сказала: „Все море сделала я“».

«В Забаламе потонул паром, а в Ларсе подбирают бревна!»

«Мой бык тебе молоко принесет!»

«Как слон в осевшей лодке!»

«Взглянешь мимоходом — он муж, рукою коснешься — сырая глина».

«Воин без командира — поле без пахаря!»

«Год за годом жую чеснок — ежегодно дерет он мне горло!»

Как месопотамские девушки выходили замуж

Рассказал Страбон:

«…Согласно некоему изречению оракула, у всех вавилонянок вошло в обычай вступать в половое общение с чужеземцами, придя в какой-нибудь храм Афродиты в сопровождении множества слуг и толпы народа. Каждая женщина обвивает себе голову повязкой из веревочного жгута. Подходящий к женщине мужчина отводит ее далеко от священного участка и кладет ей на колени столько денег; сколько считает справедливым дать. Деньги эти считаются посвящением Афродите».

Греческий автор описал обычай храмовой проституции, согласно которому ни одна женщина не имела права вступить в брак без совершения положенного ритуала, то есть не отдавшись первому встречному в храме богини любви — «небесной блудницы».

Рассказал Геродот:

«Самый же позорный обычай у вавилонян вот какой. Каждая вавилонянка однажды в жизни должна садиться в святилище Афродиты и отдаваться чужестранцу. Многие женщины, гордясь своим богатством, считают недостойным смешиваться с толпой остальных женщин. Они приезжают в закрытых повозках в сопровождении множества слуг и останавливаются около святилища. Большинство же женщин поступает вот как: в священном участке Афродиты сидит множество женщин с повязками из веревочных жгутов на голове. Одни из них приходят; другие уходят. Прямые проходы разделяют по всем направлениям толпу ожидающих женщин. По этим-то проходам ходят чужеземцы и выбирают себе женщин. Сидящая здесь женщина не может возвратиться домой, пока какой-нибудь чужестранец не бросит ей в подол деньги и не соединится с ней за пределами священного участка. Бросив женщине деньги, он должен только сказать: „Призываю тебя на служение богине Милитте!“ Милиттой же ассирийцы называют Афродиту[2]. Плата может быть сколь угодно малой. Отказываться брать деньги женщине не дозволено, так как деньги эти священные. Девушка должна идти без отказа за первым человеком, кто бросил ей деньги. После соития, исполнив священный долг богине, она уходит домой, и затем уже ни за какие деньги не овладеешь ею вторично. Красавицы и статные девушки скоро уходят домой, а безобразным приходится долго ждать, пока они смогут выполнить обычай. И действительно, иные должны оставаться в святилище даже по три-четыре года».

Но и после этого «послушания» девицу ждало еще одно испытание — аукцион. Да, именно так: девушек в Древней Месопотамии продавали с публичных торгов, причем за красивых брали с женихов деньги, а за некрасивых — приплачивали.

«Самый благоразумный обычай, который, как я знаю, бытует также и у иллирийских энетов, по моему мнению, у них вот какой. Раз в году в каждом селении обычно делали так: созывали всех девушек, достигших брачного возраста, и собирали в одном месте. Их обступали толпы юношей, а глашатай заставлял каждую девушку поодиночке вставать, и начиналась продажа невест. Сначала выставляли на продажу самую красивую девушку из всех. Затем, когда ее продавали за большие деньги, глашатай вызывал другую, следующую после нее по красоте (девушки же продавались в замужество). Очень богатые вавилонские женихи наперебой старались набавлять цену и покупали наиболее красивых девушек. Женихи же из простонародья, которые вовсе не ценили красоту, брали и некрасивых девиц и в придачу деньги. После распродажи самых красивых девушек глашатай велел встать самой безобразной девушке или калеке и предлагал взять ее в жены за наименьшую сумму денег, пока ее кто-нибудь не брал с наименьшим приданым. Деньги же выручались от продажи красивых девушек, и таким образом красавицы выдавали замуж дурнушек и калек. Выдать же замуж свою дочь за кого хочешь не позволялось, а также нельзя было купленную девушку уводить домой без поручителя. И только, если поручитель установит, что купивший девушку действительно желает жить с нею, ее можно было уводить домой. Если же кто не сходился со своей девушкой, то по закону требовалось возвращать деньги. Впрочем, женихам можно было являться и из других селений и покупать себе девушек. Этот прекраснейший обычай теперь у них уже не существует».

Первая в мире поэтесса

Шумеры оставили миру многочисленные литературные памятники: это гимны богам, восхваления царей, сказания, плачи… Увы, их авторы нам неизвестны. Не можем мы и точно сказать, кем была Пуаби, удостоившаяся столь пышных похорон.

Зато многое мы можем рассказать о женщине, жившей спустя четыреста лет после Пуаби, уже после того как Шумер был завоеван соседями-аккадцами. Звали ее Энхедуанна. Вернее, ее так называли при уважительном обращении. Энхедуанна — не личное имя, это титул верховной жрицы бога Луны, той самой, что ожидала своего возлюбленного в храме на вершине зиккурата. Перевести его можно как «Жрица украшения небес», т. е. Луны.

Еще нам известно, как она выглядела: сэр Леонард Вулли в 1926 году раскопал полупрозрачный алебастровый диск с изображением на нем жрицы, совершающей обряд ритуального возлияния. На обратной стороне диска сохранилась клинописная надпись: «…супруга Нанны дочь Саргона». За четыреста лет мода изменилась, и теперь жители Шумера и Аккада одевались уже не так пышно. В отличие от модницы Пуаби Энхедуанна ограничивалась небольшой овальной подвеской на лбу и серьгами в виде полумесяцев. Она подбирала волосы над ушами, переплетя их золотой ленточкой, и закалывала надо лбом плоскими локонами. А вот платье осталось такое же — длинное и украшенное бахромой из овечьей шерсти. Могилы самой Энхедуанны Вулли не нашел, зато раскопал захоронения ее писца, парикмахера и управляющего.

Но не происхождение, не высокая должность делают эту женщину уникальной. Энхедуанна — первая известная нам поэтесса на Земле. Гимны богам слагали и до нее — но их авторы нам неизвестны. Стихи Энхедуанны — первые подписанные, не анонимные поэтические произведения в истории человечества, и написаны они были в двадцать третьем, возможно даже в XXIV веке до н. э.!

Некоторые исследователи, восхищенные талантом и личностью Энхедуанны, пытаются приписать ей создание и знаменитых «Илиады» и «Одиссеи». Они основываются на крайне подробных описаниях домашнего быта в «Одиссее», в тексте приведены многие детали, которые могла знать только женщина. Однако большинство ученых относят творчество Гомера к VIII веку до н. э. Греческий поэт жил на полтора тысячелетия позже Энхедуанны. Существует легенда, что источником вдохновения для Гомера явились поэмы некой Фантасии — египтянки из города Мемфиса. О ней упоминали некоторые древние и средневековые авторы; епископ Евстафий Солунский утверждал, что Фантасия была дочерью Никарха из Мемфиса, женой Разума и прислужницей Мудрости. Она отличалась поэтическим дарованием и написала поэмы о Троянской войне и путешествии Одиссея, вложив книги в храм Гефеста в Мемфисе. Затем Гомер навестил святилище, убедил жрецов сделать для него список рукописей, которые он использовал в своей работе над «Илиадой» и «Одиссеей».

Сторонники этой мифической поэтессы считают, что она могла быть жрицей Исиды, а ее имя происходит от слова «Phant», что значит «жрец». Делались попытки сопоставить Фантасию с Энхедуанной: ведь египетская Исида — прямая наследница Инанны-Иштар, а Египет не так уж далеко от Месопотамии; но не совпадает хронология. Мифическая Фантасия жила в XII–XIII веках до н. э., то есть на тысячу лет позже Энхедуанны.

Месопотамская поэтесса была дочерью Саргона Древнего, или Саргона Аккадского — значит, семиткой, а не шумеркой по происхождению (древних аккадцев относят к семитским племенам). Ее отец писал о себе «мать моя была жрицей, отца я не знал». По всей видимости, он был сыном одной из девушек, пришедших служить у храма — Инанны — Иштар-Милитты. Она не происходила из знатной или богатой семьи и не имела средств сама воспитать сына, а потому точно так же, как героиня намного более поздней легенды о рождении Моисея, положила младенца в корзину, накрыла листьями и пустила по воде. Мальчика нашел водонос и вырастил, как своего.

Согласно «Царскому списку» Саргон в юности служил садовником в храме Инанны, а потом — чашеносцем у царя города Киша. Этот царь воевал с правителем города Уммы и проиграл в битве, возможно, даже погиб в бою. Освободившийся престол захватил Саргон — «по особой милости Инанны». Как это произошло, мы точно не знаем; вероятно, Саргон успешно действовал на поле брани, и царем его провозгласило войско. Он действительно был прекрасным полководцем и одерживал победу за победой. Вскоре он подчинил себе все Северное Междуречье. Город Аккад он сделал столицей нового царства, которое по названию столицы стало называться Аккадом.

В течение нескольких следующих лет он покорил юг страны и стал называться «царем Шумера и Аккада». Согласно легенде Саргон был долгожителем — он прожил более ста лет.

Энхедуанна унаследовала многие таланты своего отца: сильный властный характер, умение красиво говорить, подчинять себе людей. Она получила хорошее образование и оказалась талантливой поэтессой, причем писала не на родном — аккадском, считавшемся простонародным, — а на изысканном шумерском, языке ученых и жрецов.

Перу Энхедуанны принадлежат 42 гимна, воспевающих всех божеств Шумера и Аккада. Они написаны в самые первые годы ее пребывания в должности жрицы. Гимны выстроены строго по иерархии: сначала прославляются верховные боги, затем — боги и богини второго ранга, потом — божества мелких городов.

Инанна, впоследствии считавшаяся покровительницей Саргона и его детей и ставшая любимой богиней Энхедуанны, в этом цикле еще оказалась в числе богов второстепенных. Именно поэтому ученые и относят этот цикл к раннему творчеству поэтессы. Напиши она этот цикл двадцатью годами позже — Инанна, без сомнения, стояла бы на первом месте, ведь именно ей посвящена самая знаменитая поэма Энхедуанны — «Нин-ме-шарра»[3] — «Чествование Инанны». С ее созданием связана весьма драматическая история.

Энхедуанна прожила долгую жизнь и оставалась на своем посту даже в правление своего племянника Нарам — Суэна, который был третьим царем после Саргона. Предыстория его восшествия на престол достаточно интересна. После смерти Саргона власть перешла к его старшему сыну. Он правил почти десять лет, но в итоге был убит заговорщиками. К царю запрещалось входить с оружием, но изменники забили правителя насмерть тяжелыми каменными печатями, подобными той, что нашли в захоронении Пуаби. После его гибели трон достался младшему сыну Саргона, но и он тоже был убит! Престол унаследовал его сын Нарам-Суэн. Но сесть на трон — это одно, а удержать его — совсем другое. Тем более новый царь был очень молод. В стране вновь началась смута: правитель Ура провозгласил свой город отделившимся от Аккада и объявил себя царем. Свои действия этот самозваный царь мотивировал «личным решением бога Нанны», якобы своей властью поставившего его во главе города. Выступая от имени Нанны, бунтовщик ополчился на богов — покровителей династии Аккада — Инанну и ее отца Ана. Энхедуанна, имевшая священное заступничество обоих божеств, не признала власть самозванца, оказала сопротивление и была изгнана из храма восставшими. В отчаянии жрица и дочь Саргона воззвала к своей госпоже Инанне с мольбой о помощи:

«Госпожа сильная, краше ясного дня,

Жена праведная, одетая в сияние

И дивно украшенная,

Небом и Землей возлюбленная,

Облеченная истинной властью,

Знакомая с таинствами,

Семь стрел в руке держащая!..

Подобно дракону, смерть на чужую землю ты насылаешь!

Коли вскрикнешь ты — хлеба увядают,

Гнев твой подобен потопу,

Инанна, ты — первая в Небе и на Земле!..

Выше самых высоких скал ты взлетаешь, от демона бури

крыло получившая,

Любимица Энлиля, воспаряешь ты над Страной!

О моя госпожа! Перед тобой и горы склоняются».

Далее следовало описание, как жрица, взяв корзину для жертвоприношений, отправилась поклониться своей госпоже, но была жестоко обижена самозванцем: ее голову и плечи опалило жестокое солнце, рот наполнился песком, а дары, предназначавшиеся богине, были вышвырнуты наземь. О заступничестве просила свою госпожу Энхедуанна и о справедливости.

Молитва возымела действие: по преданию, Инанна послала Нарам-Суэну девять побед и сама незримо присутствовала в рядах аккадцев. Молодой царь смог вновь объединить страну, Энхедуанна была восстановлена в своей должности, а Инанна с тех пор считалась покровительницей правящей династии.

Падение Шумера. Плач о разрушении шумерских городов

Шумер и Аккад процветали долгие века, но потом внезапно эта культура погибла и была почти полностью забыта. Нам известно, когда это произошло — примерно в конце XXI века до н. э., но что именно случилось, остается загадкой. Расшифрованные учеными «Плачи» о гибели городов описывают чудовищную картину:

«Страшный вихрь обрушился с неба…

Ураган, уничтожающий землю…

Злой ветер, подобный бушующему потоку…

Всесокрушающий ураган, вместе с испепеляющим жаром…

Днем земля была лишена яркого солнца, вечером на небе не

сияли звезды…

Устрашенные люди еле могли дышать;

Злой ветер зажимал их в тиски, не давал им дожить до

следующего дня…

Губы окрашивались кровью, головы тонули в крови…

Лица становились бледными от злого ветра.

От этого города обезлюдели, дома опустели;

в стойле не стало животных, овчарни опустели…

В реках Шумера потекла горькая вода,

поля поросли сорняками, на пастбищах увядала трава.

… все боги покинули Урук;

они держались вдали от него;

они укрывались в горах,

они бежали в отдаленные равнины».

Традиционно принято считать, что описываемая картина — результат завоевания Шумера и Аккада войсками соседнего Элама, но есть и иное мнение: некоторые исследователи видят здесь описание страшного природного катаклизма, а иные даже утверждают, что четыре тысячи лет назад в Месопотамии прогремели ядерные взрывы! В подтверждение своих слов они указывают, что беда пришла в Шумер с запада, а как раз на западе находится Синайское нагорье, где стояли уничтоженные неведомой силой города Содом и Гоморра. Путешественники действительно находят черные, словно опаленные страшнейшим жаром, камни в долине Синая, напоминающие те, что лежат в долине Невады. Ученые не могут объяснить уникально высокое содержание соли в водах Мертвого моря. И почему его дно словно покрыто спекшейся коркой? Все это сторонники «ядерной» гипотезы считают доказательствами своей версии.

Кстати, подобные же предположения можно встретить и в исследованиях причин гибели древнеиндийского Мохенджо-Даро, города, с которым активно торговали шумеры. Это богатое и развитое поселение тоже внезапно 3500–4000 лет назад погибло от огромной силы взрыва, причем его эпицентр находился в самой середине этого города — в башне, от которой остался только фундамент.

О чем писали библейские пророки? Наследники шумеров: развратный Вавилон и страшная Ниневия

На опустошенные земли пришел другой народ — ассирийцы. Они основали новые города — Ашшур, Арбелу и самые известные — Ниневию и Вавилон. По легенде, первым ниневийским царем был Нимрод — правнук Ноя и внук Хама, прекрасный охотник и жестокий тиран, преследовавший пророка Авраама.

Верховным богом теперь стал Мардук — сын отошедшего на покой древнего Энлиля. Есть сведения, что ему приносили в жертву младенцев — первенцев знатных родов.

Главной богиней оставалась Иштар, так теперь именовали древнюю Инанну. Помните, некогда герой Гильгамеш отверг ее божественную любовь? Теперь богиня стала еще более жестокой, она принимала любовь земных мужчин в двух вариантах: ее возлюбленных либо убивали, омывая их кровью ее алтарь, либо — кастрировали, принося в жертву богине их детородные органы. Ведь прежде чем передать всему миру жизненную энергию, богини сами нуждались в оплодотворении. Евнухами были и жрецы великой Иштар, и ее наследниц — сирийской Астарты из города Иераполиса, Артемиды Эфесской, индийской богини Кали… До нас дошли описания праздников, проводившихся в святилищах этих богинь, и надо добавить, что подобные обряды все еще сохранились в некоторых отдаленных штатах Индии.

Пересказал Д. Фрэзер:

«Величайший праздник года приходился на начало весны, когда к святилищу из окрестных районов стягивались огромные толпы людей. Под звуки флейт, барабанный бой и крики евнухов-жрецов, наносивших себе раны ножами, религиозный экстаз, как океанский вал, перекидывался на толпу зрителей, и многие из них совершали такие поступки, каких и не предполагали, когда отправлялись на праздник. Один за другим они сбрасывали с себя одежды и с сердцем, бешено бьющимся от музыки, с блуждающим от зрелища льющейся крови взором выпрыгивали из толпы, хватали приготовленные специально для этой цели мечи и при всех оскопляли себя. Новопосвященный пробегал через весь город, держа в руке окровавленный кусок мяса, а потом запускал им в один из домов. Жители дома, удостоившегося такой чести, должны были дать евнуху женское платье и украшения, которые тот носил до конца жизни. После того как религиозный экстаз спадал и человек приходил в себя, он, должно быть, всю жизнь глубоко раскаивался в своем поступке и горько оплакивал невозвратимую утрату».

Рассказал Лукиан из Самосаты:

«Нашелся человек, который первый принял подобного себе за женщину и путем ли насилия или хитрости воспользовался им для удовлетворения своей низменной страсти. И два индивидуума одного и того же пола вступили в половое общение, и не стыдились того, что они делали и что позволили над собой делать. Они сеют, так сказать, на бесплодном камне и в награду за каплю удовольствия пожинают целое море стыда и несчастий. Некоторые из них доходят до крайней степени озверения, посредством огня удаляют те части, которые делают их мужчинами, и видят в этом высшее торжество сладострастия. Но эти несчастные, желая как можно дольше оставаться мальчиками, недолго останутся мужчинами; двуполость скоро лишает их основных черт их природы; они, наконец, сами не знают, к какому полу они принадлежат. Сила молодости истощалась у них очень быстро, и когда другие считали их еще юношами, они были уже стариками; среднего возраста они вовсе не знали. Сладострастие в одном удовольствии искало другого; толкая людей на все самое позорное и извращенное, оно приводило их к неслыханным порокам и ни один род разврата не оставался им неизвестным».

Культовая проституция, ранее ограниченная, теперь получила огромное распространение. Греческие путешественники, оказывавшиеся в Вавилонии, говорили, что под видом жертвоприношений в месопотамских городах творился самый настоящий разврат: храмы сделались публичными домами, в которых жрицы Милитты или Астарты играли роль проституток, а жрецы — роль сутенеров. Храм Милитты в Вавилоне расширился чрезвычайно. Вблизи него была большая площадь с бассейнами, рощами и садами, считавшаяся священным местом. Именно там и ждали своих случайных любовников женщины, решившие почтить богиню. Ни Геродот, ни Страбон ничего не говорят о том, какую часть платы, получаемой этими благочестивыми поклонницами Милитты, забирали себе жрецы, но пророк Барух описывал их как людей, которые «ни от чего не отказываются».

Рассказал римский историк Квинт Курций:

«Нельзя себе представить ничего более распутного, чем этот народ; не может быть большей утонченности в искусстве утех и сладострастия. Отцы и матери мирились с тем, что их дочери за деньги продавали гостям свои ласки, мужья спокойно относились к проституированию своих жен. Вавилоняне были погружены в пьянство и во все бесчинства, связанные с этим. Женщины на пирах снимали свои верхние одежды, потом остальное платье, одно за другим, мало-помалу обнажали свое тело и наконец оставались совершенно нагими. И так распущенно вели себя не публичные женщины, а самые знатные дамы и их дочери».

Правили этим страшным миром жестокие и безжалостные цари. Своей жестокостью они гордились, считая ее главной царской добродетелью: «…со всех главарей, которые восстали, я содрал кожу. Их кожей я покрыл столбы; одних пригвоздил я к стене, других посадил на кол…»; «я вырвал языки тех воинов, нахальные уста которых говорили дерзости против Ашшура, моего бога, и которые против меня задумали злое… Остальных людей живьем принес я в жертву…»; «точно лев я разъярился, облекся в панцирь и возложил на свою голову боевой шлем… Вражеских воинов я пронзил дротиками и стрелами… Я перерезал им горло, как ягнятам… Их жизнь я оборвал, точно нить…»

Ниневия и Вавилон все время воевали друг с другом. Победила в этой борьбе Ниневия. Ее солдаты уничтожили не только армию вавилонян, не только царя и знать, они перебили всех жителей города. Улицы были буквально завалены трупами, дома разрушены, храмы и башни обрушены в канал, соединявший Евфрат с Тигром. Чтобы уж точно никто не выжил, они запрудили Евфрат, и воды этой реки затопили улицы разрушенного города. Но всего этого ниневийцам показалось мало: они собрали вавилонскую землю, вывезли ее подальше и развеяли по ветру.

Ниневию современники ненавидели и восхищались ею, они величали этот город «блудницей прекрасной наружности». Ниневийские дворцы, отражавшиеся в Тигре, были видны издалека. Столицу окружала большая стена шириной десять метров, а высотой двадцать четыре метра, с облицовкой из светлого известняка, про которую говорили, что она одним своим «ужасным сиянием отбрасывает врагов». В ней было проделано пятнадцать ворот. Вокруг стены был ров шириной сорок два метра; около Садовых ворот через него был перекинут каменный мост — настоящее чудо архитектуры того времени.

Правили Ниневией цари — жестокие и коварные. Мало кто из них умирал естественной смертью, гораздо чаще — от руки своих же сыновей.

Древние авторы плохо различали сложные восточные имена и смешали ассирийских тиранов воедино, объединив под именем никогда не существовавшего Сарданапала. По легенде, этот злодей, совершив ряд кровавых походов против соседних стран и своих же собственных непокорных провинций, в конце жизни сошел с ума и стал рядиться в женское платье. Он заперся во дворце и проводил время в удовольствиях, полагаясь на телохранителей и крепость стен. В стране вспыхнуло восстание. Столица выдерживала осаду целых два года, но, в конце концов, город пал, а Сарданапал сжег себя во дворце вместе с женами, фаворитами и несметными сокровищами.

Рассказал Геродот:

«Много и других царей правило в Вавилоне, о которых я расскажу в моей истории Ассирии. Они еще более укрепили стены города и украсили святилища. Среди этих-то царей были и две женщины. Старшая по имени Семирамида, которая царствовала за пять поколений до младшей, велела построить в долине достопримечательную плотину. Прежде ведь река обычно при разливах затопляла всю долину».

Легенда о царице Семирамиде

Древние авторы — Юстин, Ктесий, Диодор Сицилийский — нисколько не сомневались, что это необыкновенная женщина существовала на самом деле и жила примерно в IX веке до н. э. Современные же ученые настроены более скептично и полагают Семирамиду вымышленным персонажем — слишком уж странные вещи рассказывают о ее рождении, жизни и смерти.

Легенда гласит, что некогда рядом с городом Ашкелон было озеро, полное рыбы. Озеро это было посвящено богине Деркет. Вид эта богиня имела весьма странный — человеческую голову и туловище рыбы. Однажды Деркет поссорилась из-за чего-то с Иштар, и та, чтобы отомстить, наслала на Деркет любовь к простому смертному. Чувство было так сильно, что, забыв обо всем, Деркет превратилась в женщину и отдалась своему возлюбленному. У нее родилась дочь. И тут Деркет почувствовала сильнейший стыд: она — богиня, а полюбила простого рыбака. Да еще и дитя от него родила! Какой позор! Чтобы скрыть свое падение, Деркет заманила рыбака на озеро и утопила его, а новорожденную девочку бросила на скале в пустыне.

Но младенец не погиб! На той скале гнездилась стая голубей, и они приняли дитя к себе. Голуби по очереди приносили в клювах молоко и поили им девочку. Так продолжалось целый год. Понимая, что им становится все труднее прокормить растущую малышку, голуби подманили к скале царского пастуха по имени Сим и показали ему прелестное дитя. Умилившись, тот забрал девочку себе и вырастил как родную дочь, назвав ее Семирамис, что по-сирийски значит «голубка». Иногда это имя транскрибируют как Шамурамат или Шамирам.

Семирамида выросла и стала необычайно прекрасной девушкой; женской прелестью она превосходила всех своих сверстниц. Ее увидел царский военачальник Оннис и страстно влюбился. Он взял безродную Семирамис в жены, и она родила ему двоих сыновей, Гиапата и Гидаспа. Но Семирамида была не только красива, она была еще и очень умна, и интересы у нее были совсем не женские: больше всего ее увлекало военное дело. Она всюду ездила со своим мужем и изучала военную стратегию.

Однажды царь Нин отправился на войну с Бактрией «с 1 700 000 пешими, 210 000 всадниками и 10 600 боевыми колесницами». Оннис сопровождал его, Семирамида, как обычно, последовала за мужем. Чтобы уберечься от неприятностей, она одевалась в длинное платье, скрывавшее ее фигуру. На голову она накинула покрывало, чтобы спрятать нежную кожу от яркого солнца и от нескромных взглядов. По покрою это платье не было ни мужским, ни женским: в нем стройную и сильную Семирамиду легко можно было принять за юношу.

Ниневийцы осадили Бактру, но никак не могли взять город. Осажденные отбивали все атаки. В отчаянии Оннис спросил совета жены. И Семирамида высказала дельную мысль: до сих пор ниневийцы старались отыскать наиболее слабые места в городских укреплениях. Бактрианцы именно там собрали всех защитников города и ожидали натиска. Жена Онниса предложила начать атаку как обычно в привычном месте — чтобы отвлечь бактрианцев. Но бросить туда лишь часть сил. А остальное войско направить на самую высокую часть городских стен, так как именно это место почти не охраняется.

Оннис пришел в восторг от плана супруги, он применил его на практике и добился успеха. Бактра пала.

Царь Нин был очень доволен. А Оннис, не в силах скрыть своего восхищения супругой, взял да и похвалился умом и талантами своей жены. Нин захотел увидеть Семирамиду. а увидев — потребовал, чтобы Оннис отдал ее ему. Оннис не согласился, и Нин страшно разозлился. Теперь уже не милости, а страшную казнь пообещал он своему военачальнику. Напрасно тот просил о пощаде, предлагая вместо жены в жены Нину свою дочь — тот был неумолим. В отчаянии Оннис покончил с собой. Так Семирамида стала царицей.

Нин безумно любил свою жену и во всем ей потакал. Когда Семирамида родила ему сына Ниния, эта страсть еще более усилилась. А вот сама царица испытывала совсем иные чувства…

Однажды ослепленный любовью Нин спросил, какой бы подарок она желала. Семирамида попросила уступить ей на день царскую власть. Нин согласился. Он передал жене мантию и другие атрибуты владыки, и Семирамида села на трон. Первые ее приказы были невинны и безобидны. Когда же она почувствовала, что слуги безропотно ее слушаются, то отдала повеление, ради которого и затевалась вся эта авантюра: она распорядилась убить Нина. И приказ этот был выполнен. Так Семирамида захватила власть. Она приказала с почестями похоронить незадачливого Нина, воздвигнув над его усыпальницей огромный холм.

Правила она долго и успешно, вела многочисленные войны, возводила храмы. Считается, что именно Семирамида основала города Вавилон и Экбатану, что она осушила вокруг города болота, а в самом городе построила величественный храм богу Бэлу с башней, «которая была необычайно высокой, и халдеи там наблюдали восход и закат звезд, ибо для этого подобное сооружение было самым подходящим». Самым знаменитым ее сооружением являлись «висячие сады» — то есть сады, разбитые на ступенях огромного зиккурата. Вода к ним подавалась с помощью специальных труб и насосов, приводимых в действие рабами. Экспедиция Вулли действительно нашла остатки этих труб и чудом сохранившиеся отпечатки древесных листьев и веток, свидетельствующие о том, что «висячие сады» — не выдумка.

Древние авторы упоминают о многочисленных статуях Семирамиды и о том, что на фресках ее часто изображали верхом на лошади. Она сама возглавляла свои войска, ведя завоевательные походы в Мидии, Ливии, Персии, Египте и даже в Индии. Увы, там ее ждала неудача: войско стала косить лихорадка и царица была вынуждена отступить.

Некоторые авторы, описывая эту царицу, упоминают не только ее ум и храбрость, они подчеркивают и то, что пока Семирамида была молода, она не отказывала себе и в плотских удовольствиях, устраивая настоящие оргии.

Но молодость и красота уходят, страсти остывают, и вот однажды Семирамида ощутила, что очень устала и хочет вернуться домой. Увы, ее ждало большое разочарование: ее сын Ниний, пользуясь долгим отсутствием матери, объявил себя царем. Он не желал делиться властью и подослал к Семирамиде убийц. По легенде, ей удалось избегнуть смерти. Осознав, что ее земные дела закончены, Семирамида передала власть сыну, а сама, обратившись в голубку, вылетела в окно и исчезла.

Порой можно прочесть, что Семирамида изменила течение Евфрата, чтобы увеличить площадь орошаемых земель. Однако это не так! Эти мелиорационные меры осуществила другая вавилонская царица — Нитокрис, египтянка по происхождению: «…она изменила течение реки Евфрат, который протекал раньше прямо через середину города. Для этого Нитокрис велела прокопать канал выше города, и таким образом река стала настолько извилистой, что, например, мимо одного селения в Ассирии она протекала трижды…»

Согласно легенде Нитокрис была женой знаменитого безумного царя Навуходоносора и матерью не менее знаменитого Валтасара. Жила она в VI веке до н. э., то есть на пятьсот лет позже Семирамиды.

Геродот рассказывает о Нитокрис:

«Эта же царица обманула потомство вот какой хитростью. Она повелела воздвигнуть себе гробницу над воротами в самом оживленном месте города (гробница находилась непосредственно над самими воротами) и вырезать на ней надпись, гласящую вот что: „Если кто-нибудь из вавилонских царей после меня будет иметь нужду в деньгах, то пусть откроет эту гробницу и возьмет сколько пожелает денег. Однако без нужды пусть напрасно не открывает ее. Но лучше бы вовсе не открывать гробницы“. Так эта гробница оставалась нетронутой, пока вавилонское царство не перешло к Дарию. Дарию казалось даже странным, почему он не воспользовался этой гробницей над воротами, хотя там лежат сокровища, которые к тому же как бы сами приглашают завладеть ими. Царь, однако, не захотел пройти через эти ворота, потому что над головой у него оказался бы мертвец. Открыв же гробницу, он не нашел там никаких сокровищ, а только покойника и вот такую надпись: „Если бы ты не был столь жадным, то не разорял бы гробниц покойников“. Вот что рассказывают об этой царице».

Библейские пророки называли Ниневию «блудницей приятной наружности», «кровавым городом». Пророки Исайя и Иеремия рассказывали о своих видениях — пугающих картинах грядущего разрушения «красы царств», «гордости халдеев»: это царство «будет ниспровержено Богом, как Содом и Гоморра» так, что «шакалы будут выть в чертогах и гиены в увеселительных домах». Так оно и случилось.

Пророк Наум:

«Горе городу кровей! весь он полон обмана и убийства; не прекращается в нем грабительство. Слышны хлопанье бича и стук крутящихся колес; ржание коня и грохот скачущей колесницы. Несется конница, сверкает меч и блестят копья; убитых множество и груды трупов: нет конца трупам, спотыкаются о трупы их. Это — за многие блудодеяния развратницы приятной наружности, искусной в чародеянии, которая блудодеяниями своими продает народы и чарованиями своими — племена».

Пророк Софония:

«И прострет он руку свою на Север, и уничтожит Ассур, и обратит Ниневию в развалины, в место сухое, как пустыня. И покоиться будут среди нее стада и всякого рода животные; пеликан и еж будут ночевать в резных украшениях ее; голос их будет раздаваться в окнах, разрушение обнаружится на дверных столбах, ибо не станет на них кедровой обшивки. Вот чем будет город торжествующий, живущий беспечно, говорящий в сердце своем: „И — и нет иного, кроме меня“. Как он стал развалиной, логовищем для зверей! Всякий, проходя мимо него, посвищет и махнет рукою».

Глава 2

Та-Кемет или Египет

Вспомните древние вавилонские надписи, восхваляющие царей: «Точно лев я разъярился… Я перерезал им горло, как ягнятам…», «Их кожей я покрыл столбы; одних пригвоздил я к стене, других посадил на кол…»

А теперь сравните: «Я творил истину ради ее владыки, я удовлетворял его тем, что он желает; я говорил истину, я поступал правильно, я говорил хорошее и повторял хорошее… Я рассуждал двух братьев так, чтобы удовлетворить их. Я спасал несчастного от более сильного, чем он… Я давал хлеб голодному, одеяние нагому. Я перевозил на своей лодке не имеющего ее. Я хоронил не имеющего сына своего. Я делал лодку не имеющему своей лодки. Я почитал отца моего, был нежен к матери моей. Я воспитал детей их».

«…любим я отцом моим, хвалим матерью моей, постоянно любим всеми братьями моими. Я давал хлеб голодному и одеяние нагому… Я говорил хорошее и повторял желаемое. Никогда я не разбирал дела двух братьев… так, чтобы лишить сына собственности отца его».

В знаменитом «Поучении Птахотепа», составленном еще в эпоху Древнего царства, говорится: «Если ты начальник, отдающий распоряжение многим людям, стремись ко всякому добру, чтобы в распоряжениях твоих не было зла. Велика справедливость, устойчиво все отличное».

Разница огромна! А между тем это слова современников древних аккадцев, живших совсем недалеко от них — на берегах Нила. Одна эпоха, страны-соседи, а насколько разное мировоззрение! В чем же дело?

Правитель Верхнего Египта Хархуф, из XXIII в. до н. э. объяснил это потомкам: «…я хотел, чтобы было хорошо мне у бога великого».

Египтянин, живший в III тысячелетии до н. э., не ожидал от своего посмертия серой уравниловки с мутной водой для питья и глиной для еды, не полагался целиком лишь на правильность сотворенных над его могилой обрядов. Этот человек верил, что благополучие его загробной жизни зависит от тех добрых и злых дел, что он совершил при жизни. Это изменение верований стало настоящим прорывом в сознании, кардинально изменившим отношения между людьми на много веков вперед. Человек в своих поступках стал учитывать не только личную выгоду, но и то, что мы теперь называем моральной стороной.

О нет! Не следует делать вывод, что Древний Египет был царством добра и справедливости. Это была жестокая восточная деспотия, воинственная и суровая, беспрестанно воевавшая со своими соседями — нубийцами и эфиопами, жителями стран Куш и Мероэ. Фараоны с гордостью писали о своих военных победах, однако сравните акценты:

«Вернулось войско благополучно,

разорив страну жителей песков.

Вернулось войско благополучно,

растоптав страну жителей песков.

Вернулось войско благополучно,

разрушив укрепления ее.

Вернулось войско благополучно,

срубив смоковницы ее и виноградные лозы.

Вернулось войско благополучно,

предав огню все дворцы правителей ее.

Вернулось войско благополучно,

истребив воинство ее — многие десятки тысяч мужей.

Вернулось войско благополучно,

захватив множество пленников».

Египет представлял собой лишь узкую полоску плодородной земли вдоль великой реки. Древние так и называли свой край — Та-Кемет, «черная земля» в противоположность «красной земле», Та-Дешрет, необозримой пустыне, раскинувшейся справа и слева от реки Хепи, которую мы сейчас именуем Нилом. Истоки его теряются в горах, где в древности обитали дикие, воинственные и очень жестокие племена эфиопов, нисколько не ценившие человеческую жизнь и практиковавшие массовые кровавые жертвоприношения.

Ниже Нил образовывал широкую равнину, которую ежегодно подтапливал во время весенних разливов. Здесь были самые плодородные земли. Но египтяне умели доставлять воду и в более высокие и засушливые места: ее поднимали наверх с помощью шадуфов — приспособлений, напоминающих русский «журавль».

Впадая в Средиземное море, Нил разветвляется на тысячи узких протоков, называемых дельтой. После постройки Асуанской плотины, полностью нарушившей экологию края, эти протоки загнили, но в древности они были полны жизни: в воде обитали бегемоты, крокодилы и целые стаи рыб, а в прибрежном тростнике гнездились всевозможные птицы. Естественно, что такой благодатный край стал одним из первых очагов цивилизации на Земле.

Среди историков уже давно ведутся споры о том, какая цивилизация древнее — египетская или шумерская? Каждая из сторон приводит свои веские доказательства древности той или иной культуры. На самом же деле эти цивилизации примерно одинаковы по древности: легендарные цари Урука, Киша и Ура были современниками первых фараонов Египта.

Около 300-го года до н. э. жрец Манефон написал историю своей страны, разбив ее на периоды — «царства»: Раннее, Древнее, Среднее и Новое. Он перечислил всех правителей, фараонов Египта, реальных и вымышленных, объединив их в династии. На введенную им хронологию ученые опираются до сих пор.

Согласно списку Манефона основателем и объединителем Египта считается фараон Мин (Менее) — основоположник Первой Династии, упоминаемый и многими греческими авторами. Однако сейчас гипотеза о его первенстве оспаривается, и объединение Египта приписывают фараону Нармеру, правившему перед Мином, или еще более древнему «царю Скорпиону», о котором неизвестно практически ничего. Мина же часто называют сыном Нармера и его супруги царицы Нейтхотеп, живших в XXXII веке до н. э.

Нейтхотеп — первая известная ученым женщина в мировой истории! Следом за ней идет ее то ли дочь, то ли внучка, возможно, племянница — царица Мернейт, бывшая регентшей при своем малолетнем сыне Дене, поэтому она считается первой правившей царицей в истории. Сохранились ее погребальные комплексы в Абидосе и Саккаре, где помимо царицы было захоронено еще около 20 человек. Гробницу предполагаемого мужа Мернейт, царя Джера[4], тоже окружают могилы — трехсот тридцати восьми слуг и наложниц. Это дает некоторым ученым основание утверждать, что египтяне, как и шумеры, приносили своим почившим правителям человеческие жертвы. Впрочем, вряд ли это так, скорее всего, все те люди умерли своей смертью и были похоронены в почетном месте — рядом со своими правителями.

Дворцы фараонов и дома богатых людей строились из недолговечного материала — высушенного на солнце кирпича, крыши и внутренние перегородки часто были тростниковыми. От них остались лишь груды мусора, но археологам удалось восстановить многие детали. Эти жилища были просторны и удобны. Решетчатые окна занавешивались яркими шторами для защиты от песчаных бурь. Вокруг дома обязательно устраивали небольшой сад, где росли виноград, фиговые деревья, пальмы и сикоморы. Благодаря сухому климату до нас дошла мебель египтян, живших несколько тысячелетий назад: сундуки, кровати, кресла, тонкой работы с инкрустированными сиденьями и резными ножками. В музеях хранятся сосуды из глины, алебастра, порфира, меди или даже золота.

Пища была изобильна и разнообразна, в богатых домах подавали по 10 сортов мяса, 5 сортов домашней птицы, 16 сортов хлеба, 6 сортов вина, 4 сорта пива и 11 сортов фруктов. В те времена в Египте не было ни лошадей, ни верблюдов, но люди уже приручили быков и овец, пахали и мотыжили поля.

Жители Та-Кемет путешествовали по Нилу на довольно больших судах, изготавливали из меди орудия труда и отливали медные статуи, в изобилии использовали золото и редко — серебро, которое считалось у них более ценным. Они умели получать стекло, которое использовалось как драгоценный камень. В III тысячелетии до н. э. египтяне уже освоили геометрию и алгебру, умели пользоваться дробями, но при этом они еще не знали колеса и циркуль еще не был изобретен. В качестве материала для письма использовали папирус — разрезанные на полоски и склеенные стебли высокой речной травы вроде осоки.

Египтяне ходили в основном босиком, хотя уже умели выделывать кожу. Они ткали льняные ткани, настолько тонкие, что их можно было принять за шелковые. Этот самый дорогой сорт льна назывался «царским». Увы, секрет столь искусного ткачества утерян.

Женщины носили элегантные платья «каласирисы», напоминавшие современные сарафаны и красиво облегавшие фигуру. В ходу была и другая одежда с длинными втачными рукавами. Дамы обильно пользовались косметикой: подводили черным брови, наносили на веки зеленые тени из растертого малахита, подкрашивали губы. А вот пудры египтяне не знали, да она бы и помешала в столь знойном климате. Мужчины одевались проще: в набедренные повязки и широкие воротники, предохранявшие плечи от солнечных ожогов.

Боги Египта

Египтяне считали, что верховный бог Атум, родившийся из мирового хаоса, породил небо и землю, создал воздух. Бог земли Геб и богиня неба Нут породили остальных божеств — Осириса, Исиду, Сета и Нефтиду. Еще в утробе матери Осирис и Исида полюбили друг друга, а родившись, стали мужем и женой — жениться на собственных сестрах было для египтян обычным делом.

Когда Осирис подрос, то он стал справедливо править миром, мудрая колдунья Исида помогала ему. Сет завидовал брату и однажды из зависти убил его. С этого момента начинается все самое интересное, а (по современным меркам) порой и непристойное.

Исида разыскала тело мужа и (этот момент в учебниках обычно опускают), с помощью колдовства вызвав у мертвеца эрекцию, совокупилась с ним и зачала бога Гора. Именно так — от уже мертвого супруга! Это вовсе не было с ее стороны жестом отчаяния: сын должен был послужить средством воскрешения убитого мужа.

Сет, догадавшись о замыслах Исиды, снова выкрал труп Осириса, разрубил его на куски и разбросал по всему Египту. Приняв облик простой нищенки, беременная Исида отправилась в странствие, чтобы собрать эти куски воедино и схорониться самой от злобного Сета. Среди людей, тайно, она родила и вырастила Гора. Все это время миром правил Сет.

Подросший Гор предъявил свои права как наследника Осириса. Но Сет не желал уступать ему правление. Каждый день они ссорились и спорили, а другие боги никак не могли разрешить их спор. Исида пускалась на различные хитрости, чтобы помочь сыну, но и Сет не сдавался. Одна из частей этого спора и способ, каким Исида добилась своего, настолько шокируют современных людей, что большинство изданий обычно старается обходить сей щекотливый момент молчанием. Вот что говорит древний папирус:

«И тогда Сет сказал Гору: „Приходи, проведем прекрасный день в моем доме“.

И тогда Гор сказал ему: „Согласен я, согласен“. И после того, как пришла пора вечерняя, постлали для них, и легли они оба. И вот ночью Сет укрепил свой член и направил его между ляжек Гора. И Гор всунул обе свои руки между своих ляжек и принял семя Сета».

Гомосексуальность в Древнем Египте не относилась к тяжким грехам. Однако в Книге Мертвых «Исповеди отрицания грехов» есть упоминание об этом: «Привет, Харфахаэф, выступающий вперед из своей пещеры (из Тапхит-дат), я не совершал действий половой нечистоты, я не мужеложствовал». Но все же эта цитата во второй части Исповеди, значит грех значительно меньше, чем убийство, грабеж, насилие и прочее.

Подобная связь однако сразу определяла статус партнеров. Отдаться, не уронив своего достоинства, можно было лишь тому, кто стоит намного выше по социальной лестнице. Именно эту цель — унизить Гора — и преследовал Сет. Однако он не вполне достиг ее: семя попало Гору лишь на ладонь. Тот немедленно отправился к матери, а та, не мешкая, отсекла ему испачканную руку в целях очищения и тут же вырастила новую (египетские боги обладали невероятными способностями к регенерации). Но, кроме этого, Исида приняла меры, чтобы в качестве возмездия тайно оплодотворить Сета семенем Гора.

«И тогда Исида пошла с семенем Гора утром в сад Сета и сказала садовнику Сета: „Какую траву ест у тебя здесь Сет?“

И сказал ей садовник: „Не ест Сет никакой травы здесь у меня, кроме латука“.

И Исида положила семя Гора на него.

И Сет пришел по своему ежедневному обычаю и поел он латука, который он ел постоянно. И он встал беременным от семени Гора».

Ни о чем не подозревая, Сет объявил остальным богам, что совершил над Гором «дело победы», а значит, как более сильный, имеет право на власть над миром.

«И тогда Гор рассмеялся над ними.

И тогда Гор поклялся пред богом, говоря: „Ложь — все, что сказал Сет! Пусть позовут семя Сета и посмотрим, откуда оно ответит, и пусть позовут мое собственное, и посмотрим, откуда оно ответит“.

И тогда Тот[5]…положил свою руку на руку Гора и сказал: „Выйди вперед, семя Сета!“ И оно ответило ему из воды внутри болота.

И тогда Тот положил свою руку на руку Сета и сказал: „Выйди вперед, семя Гора!“

И тогда оно сказало ему: „Откуда мне выйти?“

И тогда Тот сказал ему: „Выйди из его уха!“

И оно сказало ему: „Неужели я выйду из уха его, я — божественное истечение?“

И тогда Тот сказал ему: „Выйди через лоб его!“

И оно вышло в виде золотого солнца на голове Сета.

И тогда Сет весьма разгневался, и он протянул свою руку, чтоб схватить золотое солнце. И тогда Тот отнял его от него, поставив как украшение на свою голову».

И суд богов решил: «Прав Гор и неправ Сет!» И Сет весьма разгневался, и испустил он великий крик, когда сказали они: «Прав Гор и неправ Сет!».

Так Гор получил власть над миром, а Сет стал отверженным богом пустыни. Исида воскресила своего мужа: она собрала все куски его тела воедино, затем вырвала глаз у Гора (конечно же на месте потерянного глаза у Гора тотчас вырос новый) и вложила его в рот покойнику. Осирис ожил, но более не мог оставаться в мире живых и стал с тех пор править в царстве мертвых.

А Сет с тех пор стал для египтян аналогом дьявола. Местом его обитания считалась пустыня, а цветом Сета — рыжий, цвет песка в пустыне. Из всех египетских фараонов трое пытались сменить культ и поклонялись не Гору, но Сету: Сет Перибсен, Хасехемуи, и первые вожди племени гиксосов, положившего конец Среднему царству. Эти рыжеволосые люди пришли из пустыни и избрали своим повелителем отверженного египетского бога.

Имхотеп — первый ученый

«Все на свете боится времени, а время боится пирамид», — говорит восточная пословица. Эти величественные строения поражали воображение древних, они восхищают и наших современников. Нам известно имя человека, который возвел самое раннее из этих удивительных сооружений. Зодчий Имхотеп — вот первый ученый, чье имя сохранила история.

Архитектор, врач и государственный чиновник, верховный жрец бога Ра в Гелиополе, он заслужил у современников и потомков столь великое уважение, что сам был объявлен богом. Его называли сыном Птаха (покровителя ремесленников), в его честь строились храмы в Карнаке, Саккаре и Мемфисе. Считалось, что именно Имхотеп уточнил продолжительность календарного года — 365 дней вместо принятых ранее 360.

Греки продолжили культ Имхотепа как бога врачевания, переименовав в Асклепия, затем его подхватили римляне, заменившие его имя на «Эскулап». Легенды приписывают Асклепию, то есть Имхотепу, изобретение медицинского зонда, способов очищения желудка и удаления зубов, а также говорят о том, что именно он первым начал бинтовать раны. В копии — «папирусе Эдвина Смита» — до нас дошел фундаментальный медицинский труд, где впервые были определены реальные причины многих болезней.

Настольной книгой оккультистов всех времен стал древнеегипетский трактат «Гермес Трисмегист», посвященный физике, астрономии, а также божественному устройству мира. Он выстроен в форме диалога Гермеса и Асклепия, то есть бога Тота и Имхотепа.

Даже современная эмблема медицины — змея, обвившаяся вокруг посоха или вокруг чаши, — связана с именем Имхотепа-Асклепия. По легенде, однажды он шел, опираясь на посох, и вдруг посох обвила змея. Испугавшись, Асклепий убил змею. Но следом появилась вторая змея, которая несла во рту какую-то траву. Эта трава воскресила убитую. Асклепий запомнил эту траву и с ее помощью стал воскрешать мертвых.

По греческой легенде, его врачебное искусство возросло до такой степени, что он смог воскрешать мертвых, и это нарушило земное равновесие. Тогда боги поразили его молнией, отняв земную жизнь, но дали в награду бессмертие как божеству.

Долго время ученые даже не верили в реальность Имхотепа, считая его личностью легендарной: уж слишком много заслуг ему приписывалось. Но археологические находки расставили все по своим местам. В 1928 году в Саккаре было найдено подножие статуи Джосера, на котором было написано: «Имхотеп — хранитель сокровищницы царя Нижнего Египта, первый после царя в Верхнем Египте, распорядитель великого дворца, наследник Бога, главный жрец Гелиополя, строитель, архитектор, ваятель каменных ваз». За ней последовали и другие находки — не легенды, не статуэтки божества, а прижизненные упоминания о реальном и необыкновенно талантливом человеке, жившем за две с половиной тысячи лет до побед Гая Юлия Цезаря, за две тысячи лет до Сократа и более чем за тысячу лет до Троянской войны.

Родился он в середине XVII века до н. э. в царствование фараона Санахта в семье чиновника Канефера. Назвали мальчика Имхотеп, то есть «пришедший в мире». Возможно, ему дали это имя, потому что совсем недавно наконец закончились междоусобные войны, сотрясавшие страну при Хасехемуи — отце Санахта. Тот стремился объединить не только Верхний и Нижний Египет, но и царствовать сразу от имени двух богов, непримиримых врагов — Сета и Гора. Его сын не последовал примеру отца и благоразумно вычеркнул имя Сета из своих титулов.

Имя отца Имхотепа нам известно из довольно странного и необычного источника. По берегам Вади-Хаммамата, правого притока Нила, в древности существовали каменоломни. На окрестных скалах архитекторы и скульпторы, посещавшие это место, часто оставляли свои надписи. В одной из них, датируемой началом V века до н. э., перечислены известные мастера по камню времен Древнего царства. Первым назван некий Канефер, вторым — его сын Имхотеп. Вот и получается, что величайший ученый древности был незнатного происхождения, а искусство обработки камня изучил еще в детстве. Судя по тому, что впоследствии Имхотепа называли сыном Пта, можно предположить, что его мать занимала должность при храме этого бога, пела или танцевала во время религиозных церемоний.

Ремесло скульптора считалось очень почетным и приносило хороший заработок. Каменные вазы, которые изготавливались в мастерской Канефера, потом отправлялись в дома знатных вельмож и даже во дворец фараона. Высекались они из белого алебастра и очень прочного темного диорита. Хороший мастер мог делать их настолько тонкими, что стенки вазы просвечивали насквозь.

Когда Имхотеп подрос, его отдали в школу. Образование в основном заключалось в обучении письму — сложному иероглифическому, использовавшемуся на обелисках и стенах храмов, и более простому, применявшемуся в деловых бумагах, — иератическому. Детей учили связно и доходчиво излагать свои мысли, строить цепь доказательств, прививали им хорошие манеры и моральные правила, многие из которых и по сей день не потеряли актуальность. «Будь умельцем в речи, дабы ты был силен… сильнее речь, чем любое оружие», — говорили египтяне.

Письменность была важной составной частью повседневной жизни: велись хозяйственные книги, заключались сделки, составлялись отчеты. Не умея писать, нельзя было рассчитывать на успешную карьеру. Педагогические методы в те времена были просты и безыскусны: «Уши мальчика — на его спине, — говорили учителя. — И он слушает, когда его бьют». Мальчики подолгу сидели на полу, согнувшись, и выводили на папирусах иероглифы. Много труда и терпения нужно было приложить, чтобы выучить их все — ведь иероглифов было около семисот!

Для большинства египтян образование имело практический смысл. Выучить иероглифы, стать писцом, продолжить дело отца, заниматься изготовлением каменных ваз и статуй — этого было вполне достаточно, чтобы прожить всю жизнь в достатке и почете. Чего еще мог желать человек? Чистая наука или поиск абстрактной истины относились к области магии и были прерогативой жречества, а пробиться в эту касту было очень нелегко, почти невозможно. Недоступность науки для простого смертного, закрытость образования превращали жрецов в неких сверхлюдей, возвышали их над остальными. Благодаря знаниям египетские жрецы подчиняли себе не только невежественных крестьян, но и знатных вельмож, и даже самих фараонов. Вот почему они ревностно оберегали свою науку, не желая делиться ею с первым встречным.

Имхотепу пришлось проявить недюжинное упорство, чтобы все-таки добиться своей цели и отправиться в «научный центр» Древнего царства — город Иуну, который позже греки переименовали в Гелиополь, «город Солнца», выстроенный на холме, откуда, по верованиям египтян, впервые поднялось в небо только что родившееся Солнце — бог Ра.

Но поклонялись здесь не только Солнцу! Здесь процветал культ девяти богов — покровителей разных областей человеческих знаний. Приехав в город Солнца в качестве ученика, Имхотеп со временем достиг успехов в науках и занял пост Верховного Жреца Ра — «Великого Ясновидца».

Он был еще совсем молод, когда к власти пришел фараон Нечери-хет, брат Санахта. В отличие от своего предшественника, это был активный, удачливый и справедливый правитель: он навел в стране порядок и расширил территорию Египта, завоевав Северную Нубию и Синайский полуостров. Потомки даже присвоили ему имя Джосер — «Великолепный» или «Святой». Под этим именем он и вошел в историю.

Столицей Египта окончательно стал Мемфис (это название переводится как «Белые стены»). В переездах между Мемфисом и Гелиополем и прошла большая часть жизни Имхотепа.

Молодой, образованный, проницательный и целеустремленный жрец и такой же молодой, умный и энергичный царь стали соратниками и, возможно, даже близкими друзьями. Годы правления Джосера были самыми счастливыми и насыщенными в жизни великого ученого. Именно при Джосере Имхотеп занял пост главного визиря и наместника на вновь завоеванных территориях. В этой должности он снискал любовь и уважение многих, сумев справиться с тяжелой засухой, вызванной недостаточными разливами Нила в течение нескольких лет. Эта история запечатлена на знаменитой «стеле голода», найденной на острове Сехель.

Запасы пищи тогда истощились, и люди болели и умирали от недоедания. Фараон Джосер обратился к своему визирю Имхотепу, повелев ему объяснить причины этого бедствия. Изучив древние тексты, мудрец обнаружил, что в храмах недостаточно ревностно исполнялись священные ритуалы бога Хнума — хранителя Нила, поэтому повелитель вод разгневался: он встал обеими ногами в русло реки, преградив поток. Чтобы успокоить гнев Хнума, было совершено большое жертвоприношение, и разливы Нила обрели былую мощь. Конечно, эта история условна, и принятые властями меры включали не только жертвоприношения. Учитывая, что речь идет о недостатке воды, а сам Имхотеп был гениальным архитектором и инженером, можно с уверенностью предположить, что им была спроектирована сеть ирригационных каналов, позволившая справиться с бедствием.

Ученый считается автором первых египетских «поучений» — древнейшего литературного жанра. «Слыхал я слова Имхотепа… Которые у всех на устах…» — пелось в песне, сложенной спустя тысячу лет после смерти мудреца.

Текст этих «Поучений» не сохранился, лишь одна цитата долетела до нас довольна странным образом: в «Сказке о красноречивом поселянине» времен Среднего царства один из персонажей ссылается на общеизвестное «слово бога». Учитывая, что Имхотеп был обожествлен, а его изречения были «у всех на устах», весьма вероятно, что эта цитата принадлежит именно ему:

«Хорошо, если ты благодетелен. Поистине хорошо, если ты благодетелен. Ведь правда пребывает до века, она нисходит вместе с тем, кто поступает в соответствии с ней, в преисподнюю, когда совершается его погребение. И когда он предан земле, его имя не изглаживается на земле: его вспоминают за добрые дела».

В начале статьи уже упоминалось, что Египет был первой страной, где зародилось понятие нравственности. Именно религия Египта впервые связала посмертное существование человека с его земными делами, а не с общественным положением и не с выполненными над телом обрядами. И безусловно, одни из самых древних формулировок этих моральных правил были сделаны Имхотепом.

Кроме того, сохранились сочинения его последователей: визира Хуни, Птахотепа, которые, безусловно, подражали ему.

Цитаты из «Поучений Птахотепа».

«Ученостью зря не кичись!

Не считай, что один ты всеведущ!

Не только у мудрых —

У неискушенных совета ищи.

Искусство не знает предела.

Разве может художник достигнуть вершин мастерства?

Как изумруд, скрыто под спудом разумное слово,

Находишь его между тем у рабыни, что мелет зерно».

«Если ты начальник, отдающий распоряжение многим людям, стремись ко всякому добру чтобы в распоряжениях твоих не было зла. Велика справедливость, устойчиво все отличное».

Кроме того, Имхотепа египтяне чтили как изобретателя искусства строительства из тесаного камня. Ранее в основном применялся сырцовый кирпич, изготавливаемый из глины с добавлением соломы, камень шел лишь на отдельные стелы и обелиски, а единственной каменной постройкой была погребальная камера Хасехемуи. Имхотеп же возвел архитектуру на совершенно новую ступень, намного опередив свое время. Две тысячи лет спустя зодчие эпохи Птолемеев, возводя храм Гора в Эдфу, утверждали, что ориентируются на сохранившийся план Имхотепа. А по безупречной форме ступеней выстроенной им пирамиды можно с уверенностью судить о том, что Имхотепу уже было известно доказательство теоремы, названном именем математика, жившего намного позже, но учившегося в Египте, — Пифагора.

До Джосера царей Египта хоронили почти так же, как и всех аристократов, в небольших мастабах — одноэтажных четырехугольных склепах, внутри которых делалось нечто вроде многокомнатной квартиры для главы семьи, для его супруги, для тех из их детей, что не дожили до зрелого возраста. Но зодчий Имхотеп создал для своего правителя нечто совершенно новое, возведя дотоле невиданное сооружение — пирамиду.

Археологи и архитекторы уже много раз подетально разобрали план пирамиды Джосера, выявив несколько этапов строительства. Возведена она на идеально выровненном скальном основании площадью более полутора гектаров и сориентирована по сторонам света — пригодилось отличное знание астрономии. Недостатка в рабочей силе не было, и умение разрушать твердый камень с помощью огня, воды и диоритовых молотов было уже накоплено. Но как была достигнута идеальная горизонтальная поверхность, ученые спорят до сих пор, ведь считается, что египтяне не знали такого довольно простого и привычного нынче инструмента, как уровень. Возможно, они использовали воду: ее поверхность строго горизонтальная. Однако против этого говорит то, что в Саккаре воды нет. Возможно, нивелирование было произведено с помощью треугольника и простого устройства, состоявшего из треноги и грузика, свисающего с ее вершины.

Первоначально гробница фараона была такой же, как у его предшественников, разница заключалась лишь в том, что строилась она не из кирпича, а из камня. На каменном основании была возведена обычная мастаба высотой 9 метров со сторонами по 63 метра, под ней вырублена шахта глубиной 28 метров, на дне которой была устроена погребальная камера. В этом колодце ученые обнаружили множество сосудов из алебастра и обломки фаянсовой плитки, изображавшей звездное небо, некогда она украшала потолок склепа. Аналогичные орнаменты есть и в более поздних пирамидах, но здесь они встречаются впервые. В саркофагах сохранились мумии ближайших родственников Джосера, а от него самого — лишь статуя и кусочек ноги.

На втором этапе строительства гробницу увеличили со всех четырех сторон на 4 метра, так что ее размеры превысили размеры мастаб прежних фараонов. Потом ее удлинили на 10 метров в восточном направлении, и она приобрела форму прямоугольника. Возможно, планировалось, что пристройка будет служить молельней. Гробница стала уже огромной по меркам того времени, но все равно фараон не чувствовал себя удовлетворенным.

И вот тогда Имхотеп сумел предложить нечто, непохожее на все существовавшие до него постройки. Фактически он изобрел новую архитектурную форму, которую затем на протяжении тысячелетий использовали архитекторы: на крыше получившейся мастабы он возвел еще три — но меньшего размера общей высотой 40 метров, получив прообраз будущей пирамиды из четырех ступеней.

Получившееся сооружение уже было невиданным не только в Египте, но и во всем Древнем мире, однако Имхотеп на этом не остановился: он приказал эту пирамиду заново расширить, на этот раз с западной и северной сторон, и, кроме того, добавил еще две ступени наверху Окончательные размеры основания достигли 125×115 метров, а высота — 61 метр. Всего на строительство ушло примерно 850 000 тонн камня.

Подобного в те времена не строил никто. Пирамиду Джосера называли каменной лестницей, по которой фараон ушел к своему небесному отцу — богу солнца Ра.

Величественное сооружение с четырех сторон окружал храм, состоящий из небольших помещений по числу провинций Египта. В каждом из помещений располагался алтарь бога — покровителя провинции. Когда-то здесь сидели писцы и принимали прошения и жалобы от многочисленных посетителей. Эта система позволила значительно усовершенствовать делопроизводство.

«Твори справедливое, пока ты на земле пребываешь.

Успокаивай плачущего, не мучай вдову не отнимай

У человека имущество его отца и не препятствуй

Судьям на их должности».

Колонны, вкопанные в столбы главного коридора, своей формой повторяли пучки тростника, которыми египтяне украшали входы в дома. Полуколонны, украшающие стены, были увенчаны капителями в виде раскрытых цветков лотоса. Исследователи полагают, что именно в этом храме проводился знаменитый ритуал Сед.

Как и многие древние народы, египтяне верили, что фараон может достойно управлять страной, лишь пока он сам достаточно здоров физически. Чтобы определить, силен ли еще правитель, спустя тридцать лет после того, как он надел корону, проводился особый ритуал — «Праздненство Хеб-Сед». «Сед» по-египетски означает «хвост»: на этот праздник царь надевал особый костюм, украшенный львиным хвостом. Фараон должен был доказывать свою мощь, обежав двор храма с царскими регалиями в одной руке и с мечом в другой. Его преследовали претенденты на престол, также вооруженные мечами. Догнав фараона, они имели право напасть на него и убить, царь же мог обороняться. Если фараон погибал, то его преемником по закону становился тот, кому достались знаки царской власти. Изображение такого ритуального бега есть и на стенах храмов Джосера. Как врач Имхотеп должен был поддерживать здоровье и силы монарха на должном уровне. Жизнь фараона фактически находилась в руках Имхотепа.

Сегодня поражает то, как прекрасно сохранилась пирамида, в то время как другие пирамиды в Саккаре фараонов Джедефра и Усеркафа, хоть и были построены позже, превратились в груды камней: кладка не выстояла. Качество строительства уже было не то!

Конечно, фараон Джосер не мог не ценить столь значимого человека. Вероятно, что он даже породнился с Имхотепом, выдав за него одну из своих дочерей. Об этом говорит титул «наследник Бога», упомянутый на подножии статуи. Так было принято называть родственников фараона.

Поучительные истории о том, как благодаря своим талантам и усердию скромный чиновник возвысился настолько, что за него была выдана замуж одна из дочерей или племянниц фараона, — были не так уж редки. Они отображены в надписях и барельефах на стенах гробниц. Египетские жрецы не давали обетов безбрачия, поэтому логично предположить, что и Джосер породнился с талантливым и умным придворным.

После смерти Джосера в 2611 году до н. э. его преемником стал его сын Сехемхет («Могучий телом»). Имхотеп создал проект пирамиды и для него и даже начал строительство. Было возведено основание — первая ступень, более мощная, чем у пирамиды Джосера. Замысел был грандиозным… но работы внезапно оборвались. Процарствовав неполных семь лет, Сехемхет погиб, вероятнее всего, был убит на празднике Хеб-Сед, так как заупокойные статуи изображают его именно в этих одеждах — с львиным хвостом[6]. Недостроенная пирамида была полностью занесена песком. За ней так и закрепилось название «Погребенная пирамида». Мумии Сехемхета не нашли.

Точная дата и обстоятельства смерти Имхотепа неизвестны.

Как бы то ни было, память о себе Имхотеп оставил самую добрую: в каждом доме на алтаре обязательно располагалась фигурка бога Имхотепа-Асклепия. Изображали его всегда одинаково, в виде сидящего моложавого стройного человека с гармоничным лицом и большими выразительными глазами, держащего на коленях развернутый свиток.

Писцы Среднего и Нового царств считали его своим покровителем и каждый раз перед началом работы совершали ему возлияние из сосуда с водой. Имхотеп был постоянным персонажем древнеегипетских театральных представлений о богах — мистерий. Его называли сыном Пта и богини Сохмет, иногда отождествляя с богом Тотом — покровителем науки и знаний.

На протяжении веков в его храмы стекались толпы больных, и многие действительно получали исцеления. Но жрецы Имхотепа не требовали ценных подношений, достаточно было принести тушку ибиса, священной птицы бога Тота, или петуха. Если не хватало денег на живого — сходил вылепленный из глины. Впрочем. Имхотеп лечил и бесплатно: достаточно было просто заночевать в его храме близ Мемфиса.

Мечтой многих археологов было отыскать гробницу этого великого человека. По всем расчетам и правилам он должен был быть похоронен недалеко от пирамиды Джосера.

И вот однажды показалось, что удача близка: ученые обнаружили целый лабиринт подземных туннелей, заполненных мумифицированными тушками ибисов. Здесь все было точно так, как в описанной греками усыпальнице Имхотепа! Надписи и мелкие монеты, найденные в лабиринте, показывали, что люди прибывали сюда с целью быть излеченными, обнаружена даже надпись некого безымянного о том, что он прибыл сюда поклониться богу Имхотепу после того, как он был вылечен через сон. В 1928 году было обнаружено, что эти галереи соединены с помещением и погребальной камерой, содержащей невскрытый саркофаг. Но каково же было изумление ученых, когда оказалось, что, несмотря на непотревоженные печати, саркофаг пуст. Тела мудреца в нем не оказалось. Теперь этот гроб хранится в музее Имхотепа, выстроенном тут же, в Саккаре. Там же можно увидеть и подножие статуи с титулами жреца.

Три великие пирамиды: Хеопс, Хефрен и Микерин

Спустя сто лет после пирамиды Джосера была возведена самая известная и гигантская из египетских пирамид — пирамида Хеопса, или Хуфу. Ее архитектором считается Хемиун, визирь и родственник Хеопса. Первоначально ее высота составляла 146,6 метра (примерно пятидесятиэтажный небоскреб), однако из-за утраты в результате землетрясения венчающего гранитного блока ее высота к настоящему времени уменьшилась на 9,4 метра и составляет сейчас 137,2 метра. Длина стороны пирамиды — 230 метров. По преданию, внутрь проведен канал из Нила, и вода внутри пирамиды образует остров, на котором и погребен Хеопс.

Строительство этой пирамиды сильно подорвало экономику Египта, и египтяне всячески стремились унизить Хуфу. Они говорили, что он повелел закрыть все храмы и не разрешал жителям приносить жертвы богам, повелевая все обращать на строительство пирамиды.

Рассказал Геродот:

«А Хеопс, в конце концов, дошел до какого нечестия, по рассказам жрецов, что, нуждаясь в деньгах, отправил собственную дочь в публичный дом и приказал ей добыть некоторое количество денег — сколько именно, жрецы, впрочем, не говорили. Дочь же выполнила отцовское повеление, но задумала и себе самой оставить памятник: у каждого своего посетителя она просила подарить ей, по крайней мере, один камень для сооружения гробницы. Из этих-то камней, по словам жрецов, и построена средняя из трех пирамид, что стоит перед великой пирамидой…»

Так же нечестиво, как и Хеопс, вел себя Хефрен, чья пирамида чуть пониже. А вот наследовавший ему Микерин пожелал умилостивить богов и снова открыл храмы, но не получил от богов благодарности, напротив, оказалось, что он не выполнил предначертанное: Египет должен был страдать 150 лет, а прошло только 106. За это боги сократили жизнь Микерина, и царствовал он недолго.

Рассказал Геродот:

«Ведь он не совершил того, что должен был совершить: Египту суждено было претерпевать бедствия 150 лет. Два царя, его предшественники, поняли это, а он — нет. Услышав такой ответ, Микерин понял, что рок неотвратим, и приказал изготовить множество светильников. По ночам царь велел зажигать их, стал пить вино и непрестанно веселиться днем и ночью. Он блуждал по лугам и рощам и всюду где только находил подходящие места для удовольствия. Так поступал он, превращая ночи в дни, чтобы уличить оракул во лжи и сделать из шести лет двенадцать».

Выстроенная им пирамида — меньше, чем у его предшественников. В древние времена ее вообще приписывали не фараону а… гетере!

Древнеегипетская Золушка, или Легенда о гетере Родопис

Звали ту легендарную гетеру Родопис. По рассказу Геродота, она была рабыней какого-то человека с острова Самос. Хозяин привез ее в Египет для занятий ее «ремеслом», то есть проституцией. Один из клиентов — брат знаменитой поэтессы Сапфо — выкупил красавицу. Она не оставила своего занятия и смогла разбогатеть. Геродот сильно сомневался в том, что ее денег хватило бы на постройку пирамиды, но Страбон объясняет это следующим образом: «…рассказывают мифическую историю о том, что во время купания орел похитил одну из сандалий Родопис у служанки и принес в Мемфис; в то время когда царь производил там суд на открытом воздухе, орел, паря над его головой, бросил сандалию ему на колени. Царь же, изумленный как прекрасной формой сандалии, так и странным происшествием, послал людей во все стороны на поиски женщины, которая носила эту сандалию. Когда ее нашли в городе Навкратисе и привезли в Мемфис, она стала женой царя; после кончины царица была удостоена погребения в вышеупомянутой гробнице».

Загадочная гробница

Фараоны строили себе пирамиды, возносящиеся до самых небес, а их вельможи ограничивались более простыми гробницами, называемыми мастаба. Они представляли собой небольшие четырехугольные строения с подземельями из нескольких комнат — по числу погребенных. Внутреннее убранство — стенные росписи, погребальная утварь, количество помещений — зависело от достатка владельца.

В 1964 году египетский археолог Ахмед Мусса обнаружил в древнем некрополе Саккара высеченную в скальной породе гробницу двух знатных вельмож. Внутри самой гробницы обнаружились отлично сохранившиеся раскрашенные барельефы, изображавшие двух мужчин, сомкнувших объятия и касающихся друг друга носами. А надо заметить, что прикосновение носами заменяло в Древнем Египте поцелуй. Кроме этого, мужчины касаются друг друга узлами своих набедренных повязок. Имена погребенных — Нианххнум и Хнумхотеп — могут быть расшифрованы как «Единые в жизни и в смерти». Вокруг таинственной пары на барельефах изображены и другие люди: маленькие фигурки, похожие на детские, и какая-то женщина, которую иногда считают женой одного из изображенных.

Самих мумий не сохранилось, но из настенных надписей следовало, что погребенные вдвоем исполняли обязанности «начальника маникюрщиков и парикмахеров царского дворца», то есть ухаживали за внешностью царя, а надо уточнить, что внешности в Древнем Египте придавалось большое значение.

Изображения поставили археологов в тупик: кем же приходились друг другу эти два человека, изображенные в столь тесной телесной близости? На данный момент существует три гипотезы:

1. Они были братьями.

2. Они были гомосексуальными любовниками и, любя друг друга, надеялись на продолжение своей связи в загробном мире.

3. Они были сиамскими близнецами, поэтому и занимали вдвоем одну должность. Не зная, как изобразить сросшиеся тела, или не желая показывать уродство, художник символически отобразил это в виде тесных объятий.

Загадок и тайн в древних египетских гробницах немало! Чего только стоит изображение царицы Хетепхерес II, жившей в середине III тысячелетия до н. э. Она была дочерью знаменитого Хуфу и женой двух его сыновей: сначала Каваба, а после его смерти — его брата и убийцы Джедефра. Эта женщина, прожившая долгую и бурную жизнь, была… блондинкой. Да, светлокожей, слегка рыжеватой блондинкой, что по современным представлениям совершенно нетипично для египтянок.

Блондинкой описывают и последнюю царицу Древнего царства, Нитокрис, жившую в XXII веке до н. э. Она была сестрой или женой (а возможно, и то и другое) фараона Меренра Второго, правившего всего один год. По преданию, он пал жертвой заговора, и Нитокрис, занявшая трон, решила отомстить. История о ней весьма напоминает рассказ о славянской княгине Ольге.

Пересказал Геродот:

«По рассказам жрецов, она мстила за своего брата, который был до нее царем Египта, убитого египтянами. После убиения брата египтяне передали царскую власть ей, а она в отмщение за брата коварно погубила много египтян вот каким образом. Царица велела построить обширный подземный покой. Затем под предлогом его торжественного открытия, а на самом деле с совершенно другой целью, она пригласила на торжество главных виновников (кого она знала) убиения брата. Пока гости пировали, царица велела выпустить в покой воды реки через большой потайной канал. Вот все, что рассказывали жрецы об этой царице. Впрочем, как говорит еще, она сама после такого деяния, чтобы избежать возмездия, бросилась в какой-то покой, полный пепла».

После ее смерти, так как вся египетская знать оказалась истреблена, настали смутные времена.

Среднее царство. Город крокодилов

Следующий период расцвета и стабильности в Египте принято называть Средним царством. Оно оставило нам не так уж много величественных памятников. Фараоны этого времени тоже строили себе пирамиды, но небольшие и не каменные, а кирпичные. Центр культурной и политической жизни переместился из Мемфиса в Фаюмский оазис, окружавший огромное Меридово озеро. Это озеро, окружность которого достигала 630 километров (!), было искусственным. В его центре высились насыпные острова с пирамидами, а на берегу стоял величественный храм-лабиринт, посвященный богу Собеку, защитнику Египта, с головой самого опасного животного — крокодила. Он считался сыном матери всего сущего — богини Нейт, ее часто изображали кормящей крокодилов грудью. Ну а если «защитник Египта» получал в бою жестокие раны, мать снова ему помогала: она пожирала своего сына и рожала его вновь.

Не дошедший до нас храм-лабиринт был в глазах древних колоссальнейшим сооружением. Если собрать все стены и великие сооружения, воздвигнутые эллинами, то оказалось бы, что на них затрачено меньше труда и денежных средств, чем на один этот лабиринт, утверждал Геродот, видевший лишь надземный этаж огромного здания: «О подземных же покоях знаю лишь по рассказам: смотрители-египтяне ни за что не желали показать их, говоря, что там находятся гробницы царей, воздвигших этот лабиринт, а также гробницы священных крокодилов».

Таких священных крокодилов содержали во дворах храма-лабиринта. Современные защитники животных были бы не на шутку возмущены тем, как египтяне обращались с «богами».

Рассказал Страбон:

«…есть одно… священное животное, содержимое отдельно в озере и прирученное жрецами…Кормят животное хлебом, мясом и вином; эту пищу всегда приносят с собой чужеземцы, которые приходят созерцать священное животное. Наш хозяин, один из должностных лиц, который посвящал нас там в мистерии, пришел вместе с нами к озеру, захватив от обеда какую-то лепешку, жареного мяса и кувшин с вином, смешанным с медом. Мы застали крокодила лежащим на берегу озера. Когда жрецы подошли к животному, то один из них открыл его пасть, а другой всунул туда лепешку, затем мясо, а потом влил медовую смесь. Тогда животное прыгнуло в озеро и переплыло на другой берег. Но когда подошел другой чужеземец, тоже неся с собой приношение из начатков плодов, то жрецы взяли от него дары; затем они направились бегом вокруг озера и, найдя крокодила, подобным же образом отдали животному принесенную пищу».

Сказки, гимны и песни

Среднее царство оставило нам нечто более ценное, чем мертвые камни.

Люди того времени создали замечательные стихи и сказки. Эти произведения до сих пор не потеряли своего очарования и читаются с большим интересом: «Фараон Хуфу и чародеи», «Сказка о потерпевшем кораблекрушение», «Сказка о Правде и Кривде», «Сказка о двух братьях» и др. Древние авторы заставляли своих героев переживать невероятные приключения, отправляться в далекие путешествия, встречаться с фантастическими существами, решать сложные загадки.

К этому времени относится и первый реалистический авантюрный роман — «История вельможи Синухи», вынужденного бежать из страны, случайно впутавшись с заговор против фараона, и лишь на старости лет вернувшегося в Египет. «Скорчился я в кустах, опасаясь, что увидят меня со стены воины… — описывал Синуха свое бегство. — Задыхался я, горло мое пылало, и я подумал: „Это — вкус смерти“».

Именно тогда были созданы два величайших произведения, переживших века. Это «Песнь арфиста» и «Беседа разочарованного со своей душой».

«Тела исчезают, другие пребывают, так со времен предков! Цари, которые были до нас, покоятся в их пирамидах. Те же, которые строили гробницы, их мест погребения нет. Что сделалось с ними? Я слышал речи Имхотепа и Хардедефа, чьими словами говорят все. А что их места погребения? Их стены разрушены, их мест нет, как не бывало. Никто не приходит оттуда, чтобы рассказать, что с ними, чтобы рассказать об их пребывании, чтобы успокоить наше сердце до того, как вы пойдете туда, куда ушли они. Будь радостен, чтобы заставить забыть свое сердце, что тебя похоронят. Следуй своему сердцу, пока ты живешь! Возлагай мирру на голову свою, одевайся в тонкие полотна, умащайся чудесными, истинными мазями царей! Умножай удовольствия, которые ты имеешь, и не давай поникнуть своему сердцу. Следуй желанию его и благу своему! Совершай дела твои на земле по велению своего сердца и не печалься до того, как придет к тебе день оплакивания. Не слышит воплей тот, чье сердце успокоилось, оплакивания никого не спасают из подземного мира. Проводи день радостно, не унывай из-за этого. Ведь никто не уносит своего добра с собой. Ведь никто не вернулся, кто ушел».

Эту песнь египтяне любили исполнять на пирах, если гости вдруг начинали скучать. Чтобы усугубить впечатление, по залу проносили небольшой «игрушечный» гроб. Целью этого представления было напомнить присутствующим, что радоваться надо здесь и сейчас, не надеясь на завтра, ведь завтра может прийти смерть.

Но радоваться получалось не у всех! Герой «Беседы разочарованного» жалуется, что его никто не любит, прибегая к весьма выразительным образам:

«Смотри! Отвратительно имя мое более чем запах помета

птичьего в летний день под небом горячим.

Смотри! Отвратительно имя мое более чем запах

улова рыбы в день ловли под небом горячим…

С кем говорить мне сегодня? Братья плохи.

Мы, сегодняшние друзья, не любим друг друга.

С кем говорить мне сегодня?

Развратились сердца. Всяк человек обирает ближнего своего».

И только лишь смерть принесет герою избавление от страданий:

«Смерть для меня сегодня подобна выздоровлению больного,

подобна выходу после заключения на волю.

Смерть для меня сегодня подобна запаху мирры,

подобна сидению под навесом в ветреный день».

Наверное, и в наши дни к его плачу многие могли бы присоединиться!

Театр!

Распространенное мнение, что театр придумали греки, является, увы, ошибочным: театр придумали египтяне!

Еще в период Среднего царства в храмах любили давать представления из жизни богов. Жрецы превращали в пьесы-мистерии популярные мифы и сами играли в них роли.

Началось все с гимнов. Гимн богу надо было пропеть. Сделать это следовало не только благозвучно, но и в торжественной обстановке, аккомпанируя себе на каком-нибудь музыкальном инструменте: арфе или хотя бы погремушке-систре. Порой гимны писали сразу на два голоса. Именно таким был «Плач Исиды и Нефтиды» о гибели Осириса, начинавшийся словами:

«О прекрасный юноша, приди в свой дом!

Давно уже, давно мы не видим тебя!

О прекрасный сотрясателъ систра, приди в свой дом!

Прекрасный юноша, ушедший безвременно,

Цветущим не во время свое!»

Этот куплет запевали дуэтом обе богини, но затем Нефтида умолкала, и пение продолжала лишь одна Исида: «О брат мой владыка, отошедший в край безмолвия! Вернись же к нам в прежнем образе твоем!»

Следом в диалог вступал еще и мужчина-жрец: «Боги ищут тебя, о юный, о владыка!»

Таким образом, песня превращалась в некое подобие пьесы. Сохранились даже комментарии, которые мог читать кто-то из младших жрецов, чтобы публике было понятнее. Вот они:

«Приближается Исида,

Приближается Нефтида,

Одна — справа,

Другая — слева,

Одна в образе птицы Хат,

Другая в образе соколицы.

Нашли они Осириса,

Когда убил его брат Сет в земле Недит».

Так и видишь эту постановку: посредине сцены лежит мертвое тело, на сцену с разных сторон выходят две актрисы, изображающие богинь. Обе они в птичьих масках. Предполагают, что подобное действо могло происходить на похоронах фараона и, следовательно, мертвого Осириса изображала мумия.

Сохранилась и другая пьеса, где Осирис выступает уже в качестве царя загробного мира. Он восседает на троне, а вокруг него разворачивается действие, причем все участники обращаются к Осирису как к верховному судье. А сам судья не произносит в ответ ни слова! Он, являясь центральным действующим лицом, молчит! Объяснение может быть только одно: главную роль в этой древнеегипетской пьесе тоже играла мумия усопшего фараона.

Другими актерами могли быть жрецы или члены царской семьи, прошедшие особую подготовку: «Да будет очищен весь храм, и да будут введены две женщины, чистые телом, девственницы, и да удалены волосы с их тела и надеты парики на их головы… бубны в руках их, и да будут написаны имена их на плечах их, чтобы изображать Исиду и Нефтиду, и да поют они из песен этого свитка пред этим богом».

Наверное, бритье головы сильно бы огорчило современную женщину, но для египтянки это было не столь неприятно: они часто коротко стригли или обривали свои локоны в гигиенических целях. К тому же нечто подобное следовало совершить и в знак траура по фараону.

Особенно был знаменит своими мистериями храм Гора в Эдфу. Там ставились уже не отдельные сценки, а длинные полноценные пьесы со множеством действующих лиц. Одна из таких мистерий называлась «Сказание о Горе Бехдетском», в числе ее персонажей были бог Тот, бог Гор, Исида, духи оружия, фараон, жрец Имхотеп, а злого Сета изображали жертвенные животные, которых убивали прямо во время представления. На стенах храма сохранились барельефы со сценами из этих мистерий. К сожалению, во время переворота Эхнатона они были сильно попорчены, лица богов сбиты, но, несмотря на это, рельефы дают хорошее представление о декорациях и костюмах актеров. Изображая борьбу Гора с Сетом в образе бегемота, происходившую на Ниле, на сцену на канатах вытягивали даже декоративную ладью. Актеры, исполнявшие роли богов, надевали маски: сокола — для Гора, шакала — для Анубиса и др.

Мистерии не удержали в стенах храмов и вскоре выплеснулись… нет, не на площади: на воды Нила. Известно, что по большим праздникам по Нилу плыли барки с актерами, каждая группа ставила одну сцену из длинной пьесы и, подплывая к очередной деревне, проигрывала ее для скопившихся на берегу жителей. Затем барка уплывала к другой деревне, а к этой подплывала следующая, и находящиеся на ней актеры исполняли следующую сцену. Такое торжество могло длиться весь день, начинаясь рано утром и заканчиваясь уже на закате.

Гиксосы — завоеватели и фараоны

Как древняя Нитокрис правила Египтом накануне падения Древнего царства, так и закат Среднего тоже лег на женские плечи. В XIX веке до н. э. на египетский престол взошла дочь Аменемхета III. Звали ее Нефрусобек — что в переводе означает «Прекрасная для Собека». Она жила в городе Крокодилополе и правила Египтом на протяжении 3 лет, 10 месяцев и 24 дней. Затем вышла замуж и спустя еще несколько лет погибла при «невыясненных обстоятельствах»: она упала с колесницы во время охоты. Вскоре после ее смерти страна была завоевана дикими племенами, пришедшими из пустыни.

«Воистину: азиаты все стали подобны египтянам, а египтяне — подобны чужеземцам, выкинутым на дорогу. …Маленькие дети говорят: „О если бы отец не дал бы мне жизнь!“ Воистину: дети знатных разбиваются об стены. Дети любимые кинуты… Хнум скорбит из-за бессилия своего. …

…Те, которые были одеты в тонкое полотно, они избиваются палками…Зерно гибнет на всех путях. Люди лишены платья, мази и масла. Все говорят: „Нет ничего. Закром разрушен. Страж его повержен на землю. Это несчастие для сердца моего. Я подавлен совершенно. …Дети вельмож выгнаны на улицу“».

Так плакал старый жрец Ипувер, сетуя о страданиях родной страны. Причиной этих бедствий стали явившиеся из пустыни завоеватели — цари-пастухи, или гиксосы. Эти сильные, дикие и грозные люди пришли из пустыни — Красной земли, принадлежащей отверженному богу Сету. Они скакали верхом на дотоле невиданных египтянами животных — гривастых, издающих ржанье, бьющих копытами. Волосы этих дикарей были ярко-рыжего цвета — цвета Сета. Карой небесной казались они египтянам.

Быстро, почти не встретив сопротивления, овладели они Египтом: централизованная власть в стране к тому времени сильно ослабела, а разрозненные княжества-номы не могли противостоять врагу. Многие местные царьки были свергнуты, а те, что сохранили власть, вынуждены были платить «пастухам» дань.

«Смотрите: приступили люди к мятежу против царского урея… Столица, она разрушена в один час. …Все стремятся разжечь гражданскую войну. Нет возможности сопротивляться. Страна связана шайками грабителей.

Смотрите: благородные женщины находятся на шеду-баржах (в публичных домах. — М.Б.)…тот, который спал без жены из-за бедности, он находит теперь благородных женщин», — продолжает свой плач Ипувер, описывая жалкую судьбу Египта.

Даже Фивы — один из крупнейших городов Египта — были поделены пополам на Южный и Северный город. В Южном городе сохранялась власть египетского фараона Секененра, север принадлежал захватчику Апопи. Он избрал своим богом Сета и старался всячески унизить коренное население; «вся земля платила ему дань своими продуктами в полном объеме, так же как и всеми прекрасными вещами».

«Желанием царя Апопи было нанести обиду царю Секененра — правителю южного города». Поводом послужили громкие звуки, издаваемые бегемотами, живущими в фиванском пруду. «Существует пруд гиппопотамов в южном городе: и эти гиппопотамы не дают сну прийти к нам ни днем, ни ночью», — заявил Апопи и потребовал убрать бегемотов.

Сказка обрывается на полуслове. Продолжение нам известно из археологии: между гиксосами и египтянами началась война. Секененра погиб в бою. Ныне его мумия со следами страшных ударов меча находится в Каирском музее. Сохранилась она плохо: по всему видно, что прошло много времени, прежде чем мертвый фараон попал в руки бальзамировщиков.

«…огонь поднялся высоко; пламя его исходит от врагов страны. Смотрите: свершились дела, которые никогда, казалось, не могли бы свершиться. Царь захвачен бедными людьми. …погребенный соколом[7], он лежит на простых носилках…», — говорит о его смерти Ипувер.

Сын Секенера Камос продолжил борьбу. Но через три года погиб и он: небогатый саркофаг с его телом был найден в середине XIX века. Мумия его сохранилась так плохо, что лица, нашедшие ее, даже не потрудились сберечь останки, что, конечно, было с их стороны совсем некрасиво по отношению к доблестному защитнику страны.

Дальнейшую борьбу повел брат Камоса — Яхмос. Он действовал намного успешнее: жрецы даже провозгласили его богом, и египтяне до последних времен своей истории сохранили культ этого царя-освободителя. Таким было начало Нового царства — периода небывалого расцвета Египта.

Гиксосы, как это ни парадоксально, вдохнули новые силы в ослабевшую страну. Они познакомили Египет с колесом и лошадьми — до этого жители Та-Кемет не знали ни того ни другого. До их завоевания египтяне жили узкими общинами и заключали браки внутри этих общим. Кроме того, не существовал запрет на сожительство со своими же даже очень близкими родственниками: братья часто женились на сестрах. Все это приводило к ослаблению нации и к вырождению. Гиксосы же, беря в жены египтянок, принесли новые здоровые гены. Эти же гены изменили внешность египтян: у фараонов Восемнадцатой — Двадцатой династий часто встречаются рыжие волосы, светлые глаза и носы с горбинкой.

Воинственный и жестокий красавец Сети I, мудрый и энергичный Рамзее II, удивительная Хатшепсут и ее пасынок Тутмос III — все они почитались как великие фараоны, сделавшие Египет империей, мировой державой.

Египет Нового царства — империя

«Около древних стовратых Фив берега Нила раздаются вширь. Горные цепи, как бы сопровождающие справа и слева воды этой могучей реки, приобретают здесь более резкие очертания; одинокие, почти остроконечные вершины, четко рисуясь на голубом фоне неба, высоко вздымаются над пологими склонами многоцветных известковых гор, где нет ни пальм, ни хотя бы невзрачной растительности. Каменистые расселины и ущелья врезаются в глубь этих гор, а за ними лежат безжизненные песчаные просторы, грозящие гибелью всему живому, усеянные камнями, где порой попадаются лишь утесы да голые бесплодные холмы.

К востоку по ту сторону гор эта пустыня тянется вплоть до Красного моря, а на западе она беспредельна, как вечность. Здесь, по верованиям египтян, начиналось царство смерти.

Между этими двумя горными кряжами, которые, словно крепостные стены, отражают яростный натиск песчаных бурь, стремительно налетающих из пустыни, величаво течет полноводный Нил, несущий прохладу и плодородие, породивший многие миллионы живых существ и в то же время служивший им колыбелью. По обоим его берегам широко раскинулись поля, чернеющие плодородной землей, а в водах его снуют всевозможные твари, одетые чешуей или панцирем. На зеркальной глади его плавают цветы лотоса, а в прибрежных зарослях папирусов гнездится бесчисленное множество водяной дичи. Между прозрачными водами Нила и мрачными горами лежат поля, отливающие изумрудной зеленью молодых посевов и сверкающие, как чистое золото, когда приближается пора жатвы. Вокруг колодцев и водяных колес высятся раскидистые сикоморы, отбрасывающие широкую и густую тень, а рядом с ними — заботливо взращенные финиковые пальмы, образуя приветливые, тенистые рощи… В XIV веке до нашей эры…человеческие руки соорудили в Фивах высокие каменные дамбы и плотины — непреодолимые преграды для выходящей из берегов реки, чтобы защитить улицы и площади, храмы и дворцы города от наводнений. Широкие, плотно запираемые каналы пролегли от дамб в глубь города, а более мелкие, разветвляясь, несли воду в сады Фив», — так замечательно, словно видел все собственными глазами, описал столицу Египта Нового царства Георг Эбере — прекрасный ученый и талантливый романист.

Хатшепсут

Мернейт, Нитокрис и Нефрусебек приходили к власти в трудные для Египта времена. Трон доставался им почти принудительно, так как не было наследника мужского пола или этот наследник был слишком мал. Однако в XIV веке до н. э. Египтом правила женщина, которая подобно ассирийской Семирамиде намеренно захватила власть, свергнув с престола своего мужа. Именно при ней страна достигла наивысшего расцвета. Звали ту царицу Хатшепсут, что значит «Находящаяся впереди благородных дам».

Она была дочерью третьего фараона XVIII династии Тутмоса I и царицы Яхмес. Еще юной девушкой Хатшепсут стала «Супругой Бога» — верховной жрицей бога Амона, а потом ее выдали замуж — по обычаю египтян — за ее сводного брата, Тутмоса II, сына Тутмоса от наложницы. Тут надо сразу отметить, что имя «Тутмос» было обычным для фараонов Восемнадцатой династии: отца, мужа и пасынка Хатшепсут звали одинаково, и это даже породило путаницу в датировке.

Мужа молодая царица не любила и не уважала. Она была намного умнее и сильнее характером, нежели он и, по мнению многих ученых, фактически правила за него. Ее супруг не отличался ни особым умом, ни крепким здоровьем и умер после неполных четырех лет царствования, оставив Хатшепсут дочь по имени Нефрура. Как прежде ее мать, девочка носила титул «Супруги Бога». Кроме нее у Тутмоса от наложниц были сын, тоже Тутмос, и дочь Меритра. Этого Тутмоса и объявили фараоном после смерти отца, а Хатшепсут считалась при нем всего лишь регентшей. Но она недолго мирилась с таким положением дел!

Во время церемонии в храме верховного фиванского бога Амона жрецы, несшие тяжелую барку со статуей бога, внезапно устали и, чтобы передохнуть, опустились на колени прямо возле царицы. Случайно это произошло или было подстроено, мы не можем сказать, но честолюбивая царица тут же во всеуслышанье объявила этот эпизод знамением: сам Амон преклонил перед ней колени, избрав ее божественным правителем Египта.

Маленький Тутмос III был отправлен на воспитание в храм, а Хатшепсут объявлена фараоном под «хоровым», то есть царским именем именем Мааткара Хенеметамон.

Чтобы обосновать захват престола, Хатшепсут придумала целый миф о своем рождении, назвав себя дочерью Амона-Ра, который якобы вошел в спальню ее матери в образе ее мужа-фараона. Эта история была запечатлена в виде барельефов и текстов на стенах храма в Дейр-эль-Бахри, построенном визирем Сенмутом — фаворитом царицы.

На первом рельефе бог Амон произносит речь перед собранием остальных богов, рассказывая о том, что он полюбил царицу Египта, которая должна родить нового царя — девочку Хатшепсут. Далее рассказывается о том, какой замечательной правительницей должна стать Хатшепсут: «Буду я защитой плоти ее… Будет сооружать она храмы ваши, освятит она дома ваши… сделает постоянными она приношения ваши, сделает процветающими она алтари ваши. Тот, кто будет чтить ее, истинно, будет он жить… Тот, кто скажет худое в отношении имени величества ее, сделаю я, что умрет он тотчас».

Боги, само собой, обрадовались, услышав это, и пообещали любить и охранять Хатшепсут. Бог Хнум вылепил ее тело, прекраснейшее на Земле, его жена Хекет наделила младенца жизненной силой, бог Тот наделил мудростью, богиня Хатор — женским очарованием… Знакомый сюжет, не правда ли?

Один из рельефов изображает царицу на последнем месяце беременности, в то время как бог Хнум и богиня Хекет готовятся принимать у нее роды. На следующем богиня Хатор протягивает младенца счастливому отцу — Амону: «Явился бог этот великолепный, чтобы увидеть дочь его, любимую им, царя Верхнего и Нижнего Египта Мааткара, да живет она. После того как родилась она, была истинно, сладостность сердца его велика весьма…»

Вне всякого сомнения, что такая девочка должна была быть необыкновенным ребенком:

«Образ ее божествен, характер ее божествен, делает она вещь всякую, как Бог, просветленность ее, как у Бога».

И конечно же в надписях утверждалось, что ее земной отец — старый фараон Тутмос I именно ее считал своим наследником и именно ей передал власть над Египтом.

Но существовала одна трудность: фараон считался воплощением Гора на Земле. А Гор — бог мужского пола. Как женщина Хатшепсут могла воплощать мужское божество, самые ученые жрецы так и не смогли до конца обосновать. Да и сама Хатшепсут не желала полностью отказываться от женской роли. Она называла себя прекраснейшей из женщин и отказалась от одного из царских титулов — «Могучий бык».

Поэтому ее изображали то одетой по-мужски, с накладной бородкой, которую носили фараоны, в короне Нижнего и Верхнего Египта со священным уреем; то в виде стройной красавицы в обтягивающем платье, что было уже неприкрытой лестью: под конец жизни царица сильно располнела и страдала от артрита.

Ее дочь Нефруру так же часто изображали с накладной бородкой и локоном юности, как принца. Видимо, в ее лице Хатшепсут готовила себе наследницу; отношения с пасынком Тутмосом складывались не лучшим образом.

Желая достичь компромисса, Хатшепсут поженила Тутмоса и Нефруру, но судьба готовила ей удар: Нефрура умерла совсем молодой, не успев родить наследника. Женой Тутмоса стала вторая принцесса — Меритра.

Воспитателем Нефруры был Сенмут, фаворит Хатшепсут. Человек он был умный, талантливый, образованный, но незнатный и к тому же — провинциал. Многие готовы считать Сенмута ее любовником. Однако доказательств этому не так много, самым веским является изображение Сенмута, обращающегося с молитвой к своей госпоже в образе богини любви Хатор. В ее храмах и даже в ее гробнице сохранились и более интимные портреты визиря, например очень реалистичный рисунок углем, на котором Сенмут изобразил себя вразрез с каноном, не скрыв ни полных щек, ни двойного подбородка.

Правление Хатшепсут было весьма полезным для Египта: она вела немного войн, зато много строила и приводила в порядок хозяйство страны, еще не полностью оправившееся от последствий набегов царей-пастухов.

Царица не только восстановила разрушенные завоевателями-гиксосами храмы, но и создала много новых. «Я восстановила то, что лежало в развалинах. Я воздвигла то, что оставалось неоконченным, с тех пор как азиаты были в Аваре, в Северной Стране, и среди них варвары, низвергая то, что было сделано, когда они правили в неведении Ра», — писала Хатшепсут о своих деяниях.

Самыми красивыми считаются святилище Амона в Карнаке, прозванное Красным (оно знаменито гигантскими обелисками) и уже упоминавшийся храм в Дейр-эль-Бахри к западу от Фив, носивший название Джесер Джесеру — «Священнейший из священных». Архитектор Сенмут строил его целых девять лет! Здесь были алтари Амона и других богов, а также самой Хатшепсут и ее обожествленного отца. Храм состоял из трех террас, украшенных колоннами из белого известняка. К первой из террас вела длинная широкая аллея, по обеим сторонам которой стояли сфинксы с лицом Хатшепсут. Перед самим храмом был разбит сад с прудами, окруженными миртовыми и другими экзотическими деревьями.

На стенах храма сохранилось много рельефов, среди которых — рассказ об удивительной экспедиции в далекую страну Пунт, снаряженной Хатшепсут на девятом году правления.

Надо заметить, что согласно принятой идеологии, Египет считался царем над соседними странами. Власть над ними была вручена Египту богами, и любое сопротивление его воле расценивалось как святотатство. Фараоны вели войны с соседями, стремясь упрочить верховенство. Но экспедиция Хатшепсут была не военным походом! Ее уникальность состояла в том, что отправляя в дальнюю даль корабли, царица преследовала исследовательские и торговые цели.

Где именно находилась таинственная страна Пунт, «родина благовоний», многократно упоминаемая древними авторами, современные ученые могут лишь предполагать. Скорее всего, это побережье Восточной Африки в районе Африканского Рога — полуострова Сомали. Эту местность называли также Та-Нечер — «Земля Бога».

Пунт являлся основным экспортером миррового дерева, благовоний и различных косметических средств, что было весьма важно для привыкших к роскоши египтян. Однако контакты с Пунтом были прерваны из-за завоевания гиксосов, и с тех пор египтянки вынуждены были довольствоваться лишь местными, далеко не столь изысканными ароматами. Вне всякого сомнения, красивая женщина, ставшая царем Египта, не могла мириться с таким безобразием и отправила в Пунт пять кораблей с более чем двумястами матросов. Командовал экспедицией вельможа Нехси.

Он справился с задачей! Почти без потерь корабли достигли берегов Пунта и вернулись назад. Примечательно, что местные жители уже успели забыть о существовании Египта и долго не могли понять, откуда и зачем к ним явились эти светлокожие люди. Но затем египтянам все же удалось достигнуть взаимопонимания, среди жрецов Пунта отыскались те, кто слышал о прошлых выгодных торговых связях, испуг и недоверие были преодолены и началась торговля. Египтяне закупили в Пунте древесину черного дерева, мирровое дерево (не только древесину, но и саженцы в горшках), разнообразные благовония, в том числе ладан, черную краску для глаз, слоновую кость, ручных обезьян, золото, рабов и шкуры неведомых египтянам животных. Рельефы храма в Дейр эль-Бахри представляют все подробности этой кампании. Художники детально изобразили флот Хатшепсут, особенности ландшафта Пунта с лесами благовонных деревьев, экзотическими животными и домами на сваях. Также на стенах храма есть сцена признания правителями Пунта формальной власти Хатшепсут. Эта сцена получила большую популярность у иллюстраторов в первую очередь из-за непомерной, чудовищной по сегодняшним меркам полноты африканской царицы.

Хатшепсут умерла около 1468 г. до н. э, процарствовав 22 года или чуть меньше — 21 год и 9 месяцев. Поскольку она еще далеко не достигла преклонного возраста, выдвигались версии как естественной кончины, так и насильственной смерти царицы. Ее любимец Сенмут то ли умер, то ли попал в опалу примерно за год или за два до кончины своей госпожи. Весьма вероятно, что он вынужден был покинуть Фивы: обе его гробницы оказались пустыми и не похоже, чтобы там вообще когда-нибудь кого-то хоронили. Его место занял кто-то другой — молодой человек, даже имени которого не сохранилось: он сумел вызвать к себе столь жгучую ненависть, что все иероглифы с его именем были старательно соскоблены.

С памятью самой Хатшепсут тоже обошлись без уважения: взошедший на престол Тутмос III приказал обложить кирпичом и скрыть от людских глаз возведенные ею обелиски, со стен храмов сбивались ее изображения, сфинксы были убраны с аллеи перед храмом и закопаны поблизости, даже само имя Хатшепсут было исключено из официальных храмовых списков фараонов Египта. Гробница великой царицы была найдена опустошенной, и долго время считалось, что ее мумия была уничтожена.

Однако это оказалось не так! Друзья Хатшепсут сумели спасти от осквернения ее тело и скрыли его в небольшой гробнице, выстроенной для кормилицы великой царицы. Там ее нашли в 1906 году и привезли в Каир. Более ста лет тело великой царицы хранилось в Египетском музее неопознанным под номером KV60, правильная идентификация состоялась лишь в 2007 году благодаря генетической экспертизе. Выводы анализа ДНК подтвердило рентгеновское сканирование, показавшее, что у мумии недостает одного зуба. Но именно этот зуб хранился в том же музее в маленькой деревянной шкатулке с изображением картуша Хатшепсут!

Это же сканирование показало, что на момент смерти царице было приблизительно 50 лет, и скончалась она от тяжелой болезни: у нее были диабет и рак.

Верховный бог, фараон Эхнатон и его две царицы. Конец династии

Тысячелетия стоял Египет, и правили им боги — мудрые, коварные, всесильные… Возносились к небу обелиски, поражали пышностью и богатством убранства храмы, жрецы воскуривали богам благовония и восхваляли их в гимнах. Могущество жреческого сословия было сравнимо с властью самого фараона — живого бога. При принятии решений повелитель Египта должен был обязательно прислушиваться к оракулу и советоваться с «Великим Ясновидцем» — верховным жрецом.

Все это казалось незыблемым и неизменным. Но однажды произошло невероятное: в храмы пришли люди с молотками и зубилами и принялись уродовать древние изображения, скалывать со стен имена богов. Не гиксосы-завоеватели, нет — это были посланцы самого царя!

Звали этого вероотступника Эхнатон.

Фараон-еретик, фараон-реформатор, фараон-мессия… Как его только ни называли! Эхнатона сравнивали с Буддой и с Гитлером, обвиняли в тирании и слабоумии, объявляли мудрецом и гением. Пожалуй, нет другой столь неоднозначной и непонятной фигуры в Древнем мире. Фараоны-еретики жили и до него: мы знаем о тех, кто пытался отринуть культ Гора, заменив его культом Сета. Но Эхнатон пошел намного дальше, осуществив своего рода «культурную революцию»: он «умертвил» обоих верховных богов, а вместе с ними — весь огромный пантеон многочисленных божеств, владевших Египтом уже несколько тысяч лет. Их всех этот реформатор объявил несуществующими, заменив единым солнечным богом — Атоном. Невиданный масштаб!

Так каким же был этот неординарный человек, живший три с половиной тысячи лет назад?

При рождении ему дали имя Аменхотеп — в честь отца, деда и еще многих фараонов Восемнадцатой династии. Будущий реформатор был сыном Аменхотепа III и его замечательной супруги по имени Тийя. Эта женщина — незнатного происхождения — отличалась необыкновенным умом и деятельным характером. Тийя стала советчицей и соправителем своего мужа, с ее мнением считались цари сопредельных с Египтом стран, и даже после смерти Аменхотепа она еще долгое время принимала участие в государственных делах.

У царя и царицы было два сына: Тутмос — здоровый и крепкий и Аменхотеп-Эхнатон — слабый настолько, что родители даже и не надеялись, что он выживет, делая ставку на Тутмоса.

Но судьба распорядилась иначе: здоровый Тутмос неожиданно заболел и умер (чума была частым гостем в Египте), а хилый Аменхотеп, хоть и выглядел нескладным, дожил до совершеннолетия и вступил на отцовский престол.

Судя по изображениям, он был сутулым и некрасивым, с узкими плечами и по-женски широкими бедрами, переходившими в тонкие слабые ноги. Однако лицо его светилось умом, он легко схватывал знания и любил шутку. По мнению современных исследователей, Эхнатон (он же — Аменхотеп IV) страдал целым рядом наследственных заболеваний, симптомами которых явились характерные изменения во внешности (странная вытянутая форма черепа и женоподобное сложение), а также, весьма вероятно, что и отклонения в психике. Нет, великий реформатор древности ни в коем случае не был умственно отсталым, а вот шизофренией и эпилепсией он страдать мог!

Дело в том, что фараоны в Египте, сохраняя чистоту крови, предпочитали близкородственные браки, которые ныне были бы определены как инцест: Хатшепсут была замужем за своим сводным братом. Ее пасынок Тутмос женился на своих сестрах. Аменхотеп III был женат на двух своих дочерях. Восемнадцатая династия, к которой принадлежал Эхнатон, правила уже давно, и таких родственных браков насчитывался не один десяток. В результате наступило вырождение.

Впрочем, порой можно встретить и обратное утверждение, что никаких болезней на самом деле не было, и фараон-реформатор был совершенно здоров. Мол, все дело в особенностях религии египтян: по их верованиям, фараон был отцом и матерью всего живого, вот его и изображали обоеполым: с редуцированными половыми органами и выдающейся по-женски грудью. Подтверждает эту точку зрения то, что люди с описанными недугами обычно бесплодны, а у Эхнатона было, по меньшей мере, шесть дочерей от Нефертити и, судя по всему, дети обоего пола от других жен.

Но, как уже говорилось, какими бы болезнями ни страдал Аменхотеп IV, умственной отсталости среди них не было, и образование он получил по тем временам прекрасное. Его учителем стал жрец, которого по странной случайности звали так же, как царя, — Аменхотеп (обычно к его имени добавляют «сын Хапу»). Он был, пожалуй, самой значительной личностью того времени: архитектором, философом, управленцем, врачом… Именно он считается автором знаменитых «колоссов Мемнона» — огромной величины статуй при заупокойном храме Аменхотепа III. Как и древнейший Имхотеп, этот жрец был обожествлен, и в его честь возводились заупокойные храмы, куда стекались люди в надежде исцелиться от болезней. Безусловно, такой учитель мог достойно воспитать подрастающего принца. Он привил ему любовь к истории страны и заинтересовал философией. Идеалом для учителя и ученика стало Древнее царство, отстоящее от них на полторы тысячи лет. Жрец считал, что именно в руинах пирамид скрыт секрет истиной мудрости. Мечтая построить идеальное общество, два Аменхотепа бродили по развалинам старых некрополей, изучая тексты пирамид и храмовые надписи. Именно там наследник престола и почерпнул понятие о боге Атоне, сущность которого была наиболее близка к современному понятию единого бога. Изображался он в виде солнечного диска.

Старый жрец умер еще до воцарения своего ученика, но юный Аменхотеп не забыл его наставничество. Почти шесть лет после коронации он обдумывал свои нововведения, прежде чем приступить к их осуществлению. И руководило им не безумное желание, не поиск «вечной истины» — нет, основной удар был направлен против не в меру возомнившего о себе жречества. Излишнее почитание Амона-Ра, Осириса, Гора и других богов снижало значимость фигуры фараона. А ведь фараон считался живым богом и ему, так же, как и богам небесным, воздвигались храмы и адресовались молитвы. Но, в отличие от Исиды, Хатор и Нефтиды, реальные фараоны были далеко не безгрешны: они возводили себе дворцы и пирамиды, в то время как народ голодал и бедствовал. Их надсмотрщики хлестали бичами крестьян, согнанных на царские работы, сборщики податей отбирали у тех же крестьян последнее зерно… Словом, поводов для недовольства было предостаточно. Поэтому все чаще молитвы обращались к Амону-Ра, а не к Аменхотепу. Божественность фараона ставилась под сомнение, а значит, подрывались идеологические основы царской власти. Поэтому фараон и ударил по своему главному врагу — богу Амону, отвергнув само его существование. Теперь богом считался Атон, единый и непостижимый, а его сыном, земным воплощением и посредником между Атоном и людьми — фараон Эхнатон. Именно ему и следовало возносить молитвы. Только ему — и более никому. Именно тогда царь переменил имя (прежнее, переводившееся как «Амон доволен», не годилось). Вот он и назвал себя Эхнатоном, то есть «Угодным Атону».

Реформу сопровождал чудовищный вандализм: за годы царствования Эхнатона были уничтожены сотни и тысячи древних изображений, и даже при письме было запрещено использовать иероглифы, обозначающие традиционных богов. Спустя три с половиной тысячи лет трудно определить, каким был масштаб репрессий среди жречества и той части населения, что не желала отрекаться от привычного культа, но сколотые изображения на барельефах, разбитые статуи, намеренно испорченные тексты, приведенные в негодность храмы говорят о многом.

Сохранилась гробница одного из верных поклонников Амона, в самом дальнем углу которой был высечен на стене текст молитвы репрессированному богу.

…

«Мое сердце тоскует по возможности видеть тебя, о владыка персиковых деревьев, когда шею твою украшают венками из цветов! Ты даруешь насыщение без вкушения пищи, опьянение без пития. Мое сердце стремится увидеть тебя, о радость моего сердца, Амон, защитник сирот! Ты — отец того, кто лишился матери, супруг вдовы».

«О, сколь сладостно произносить твое имя: оно — как вкус жизни, как одежда для нагого, как аромат цветущей ветви во время летней жары (…), как глоток воздуха для того, кто побывал в темнице. Обратись к нам вновь, о владыка полноты времени! Ты был здесь, когда еще ничего не возникло, и ты будешь здесь, когда „им“ придет конец…»

Это «им» египтологи склонны расшифровывать как указание на врагов Амона — солнцепоклонников.

Противодействие населения, особенно знати и жрецов, было огромным. В какой-то момент, не в силах справиться с ним, Эхнатон решил покинуть Фивы и выстроить новую столицу, которую назвал Ахетатон — «Горизонт Атона». Фараон отчетливо понимал, что хоть подданные и поклоняются ему, словно богу, как оно издавна полагалось, но ни любви, ни понимания от своего народа он так и не добился. «Каждое око глядит на Тебя, горний Атон! Но постиг и познал Тебя в целом свете один Эхнатон», — печально замечает он в сочиненном им самим гимне Атону. Но тут великий фараон лукавил: была рядом с ним женщина, понимавшая и поддерживавшая все его начинания. Наверное, если бы не она, то ненависть подданных к нему самому была бы еще сильнее. Словно само Солнце послало ему ее — прекрасную, нежную, обаятельную, добрую — царицу Нефертити.

К сожалению, нам доподлинно неизвестно, каким было ее происхождение. В имени, переводящемся как «Прекрасная пришла», многие ученые видят намек на то, что царица была иностранкой, возможно, одной из тех принцесс, которых цари сопредельных, подчиненных Египту стран присылали в гарем фараона. Часто ее идентифицируют с митанийкой Тадухеппой, выданной еще за отца Эхнатона, престарелого Аменхотепа III. Историки склонны усматривать романтическую любовную историю: юный принц влюбился в наложницу отца, она ответила на его чувство, и старый фараон милостиво поженил молодых людей.

Вторая версия связана с вельможей по имени Эйя. Он был премного любим фараоном и его женой, а одна из его дочерей порой именуется «сестрой царицы». Противоречит этой версии то, что жену Эйи, Тэйю, именуют не матерью, а кормилицей Нефертити. Возможно, настоящая мать Прекрасной умерла при родах, а вторая супруга отца выкормила младенца, но может быть, что Тэйя действительно являлась всего лишь кормилицей, и, следовательно, ее родная дочь считалась молочной сестрой царицы.

В течение долгих лет придворные художники и скульпторы изображали счастье царственной четы: вот они вместе совершают возлияние Солнцу, вот они вдвоем на колеснице, вот у себя дома, окруженные дочерьми… Фараону, согласно его же собственному приказу, не льстили, изображали все как есть: коротковатые полные ноги, низкий толстый зад, выступающий живот. Не льстили и царице — но той лесть была и не нужна: напротив, не каждый из художников был способен передать всю ее живую прелесть. Длинноногая, очень стройная с тонким, правильным, одухотворенным лицом, Нефертити была подобна небожительнице. Она не обладала острым умом и деловой хваткой матери Эхнатона Тийи, мало участвовала в делах, плохо разбиралась в политике. Ее сила заключалась в ином: мягким словом и ласковым прикосновением она умела успокоить царя, обуздать его смятенные чувства, внести ясность в мысли, помочь принять решение. Одно плохо: шесть дочерей родила Нефертити Эхнатону — но ни одного сына.

Были у фараона и другие жены — не коронованные. По обычаю в гарем фараона присылали своих дочерей цари сопредельных государств, вельможи старались пристроить туда самых красивых дочек… Одну из таких красавиц звали Кийя.

Дальнейшие изыскания историков весьма напоминают споры деревенских кумушек о личной жизни соседей, так как личная жизнь у Эхнатона была весьма бурной и запутанной. Его брак с Нефертити омрачили несчастья: одна за другой скончались от болезней две их дочери. До нас дошли барельефы, изображающие горе царской семьи: склоненного в печали Эхнатона и заломившую в рыдании руки Нефертити. К этому времени она постарела, похудела, стала немного сутулиться, хотя по-прежнему оставалась очень красивой женщиной. Фараон тоже был в годах, и, как многих стареющих мужчин, его привлекала молодость. Может быть, поэтому юная страстная Кийя заняла место царицы.

Внешне она являлась полной противоположностью Нефертити: широкоскулая с темными раскосыми глазами и довольно крупным, чуть широковатым носом. В ней не было ни особой красоты, ни утонченности, зато в ее очах горел огонь, а грудь была высока и упруга. Возможно, это и стало причиной того, что по окончании строительства Ахетатона Эхнатон переехал туда вместе с Кийей, а Нефертити осталась в Фивах. Известно, что некоторое время новая жена пользовалась небывалым влиянием. Историк Перепелкин даже считал, что Эхнатон даровал ей титул «второго фараона». Действительно, существует ряд таинственных изображений во дворцах, храмах и обелисках Ахетатона, на которых рядом с Эхнатоном восседает то ли женщина в синей царской короне, то ли женоподобный юноша, к тому же одетый по-женски.

Позы моделей полны интимности: вот младший фараон обнимает старшего за плечи, вот наливает ему вина, обмахивает его веером… Странно представить, что так изображали двух мужчин, находящихся в официальных деловых отношениях соправителей. Скорее их можно было принять за любовников!

Подписаны эти странные изображения именем фараона Семенхкары, но надписи вполне могли быть исправлены с целью стереть другое, нежелательное имя. Перепелкин предполагал, что этим именем было Кийя.

Изображений ее сохранилось крайне мало: примерно за год до смерти самого Эхнатона Кийя впала в немилость, и с тех пор ее имя намеренно соскабливалось со статуй и обелисков. Не лучшим было и отношение к зарвавшейся фаворитке Меритатон — дочери Эхнатона и Нефертити, правившей позднее. Считается, что Кийя родила Эхнатону дочь, скорее всего, умершую еще в детстве: бедная младенческая могилка была обнаружена на задворках усадьбы Кийи. Порой ее сыном называют Тутанхамона, иногда — фараона Семенхкару, правившего всего год. Примечательно, что мумия матери Тутанхамона, опознанная генетиками, известна ученым и хранится она в Каирском музее. Согласно ДНК-тесту эта женщина приходилась Эхнатону сестрой, а умерла она от страшного удара в лицо, оставившего глубокую рану, — но вот имя ее с точностью определить так и не удалось. Если это Кийя, то получается, что супруга царя погибла насильственной смертью. Возможно, ее убил сам Эхнатон, причем впоследствии, судя по соскобленным надписям, не пожалел об этом.

Но вернемся к таинственным изображениям «младшего фараона». Гипотеза Перепелкина считается неподтвержденной, а, согласно общепринятой версии, второй фараон — все же юный Семенхкара, бывший в последние годы правления Эхнатона его соправителем. Женственная внешность изображенного объясняется очень легко: Семенхкара действительно так выглядел. Его мумия была найдена. Сохранилась она крайне плохо, фактически один скелет, и опознан он был далеко не сразу: ширина таза, форма грудной клетки — все говорило о женском поле покойного. И лишь строение черепа и некоторые другие особенности скелета убедили ученых, что перед ними все же мужские останки.

Что же касается трогательных интимных жестов и поз, запечатленных на барельефах Ахетатона, то часть исследователей склонна считать Семенхкару и Эхнатона гомосексуальной парой. Или даже Семенхкару и Кийю — одним лицом. Подтверждений этому нет. Всего лишь гипотеза или, если хотите, — сплетня.

Но на этом пересуды о личной жизни царя-реформатора не заканчиваются. Как уже говорилось, у египтян не считалось зазорным жениться на собственных дочерях. Вот и Эхнатону приписывают брак с его старшей дочерью Меритатон, а затем, возможно, еще и с одной из младших дочерей. Изображения, подписанные их именами, тоже довольно часты в Ахетатоне. Молодые женщины сидят рядом с Эхнатоном в столь же интимной обстановке, как прежде Нефертити или Кийя-Семенхкара. Где к тому времени находилась Нефертити — неизвестно. Ни ее гробница, ни мумия так и не были найдены.

Неизвестно и то, какой была кончина Эхнатона; вполне вероятно, что его отравили или убили каким-то иным способом. Где он погребен, тоже никто не знает. Вполне вероятно, что археологи никогда не найдут его мумифицированного тела, ведь самой страшной казнью в Египте считалось оставить человека без бальзамирования или — еще хуже — выбросить его тело в Нил. Таким образом, по мнению египтян, можно было уничтожить саму душу покойного. И это намного страшнее, чем сбить с обелисков имя! Фараона-реформатора могла постигнуть такая незавидная участь, ведь цари следующих династий испытывали к нему лишь ненависть. «Падаль из Ахетатона», «издохший вероотступник» — вот как они его именовали.

Что же, надо признать, что причины для ненависти были. После кончины Эхнатона Египет погрузился в хаос гражданской войны. Семенхкара, после смерти Эхнатона женившийся на Меритатон, пережил своего старшего соправителя всего на год. Он умер, не достигнув и 23 лет. Его могила была обнаружена в 1907 году, там находились предметы, изготовленные для разных людей: надгробная сень с именем царицы Тийи, канопы[8] с лицом Кийи, амулеты с именем Эхнатона… Усопшего фараона снаряжали на тот свет, собирая с миру по нитке. Все это ясно свидетельствовало о неразберихе, что творилась в Египте после кончины царя-реформатора.

Затем Египтом правила таинственная женщина со сложным именем Анхеперура Нефернефератон. То ли это была сама Меритатон, то ли одна из младших дочерей Эхнатона и Нефертити — ученые спорят до сих пор.

В конце концов, на престол вступил десятилетний мальчик Тутанхатон. Вырождение Восемнадцатой династии сказалось и на нем: юный царь страдал косолапостью, некрозом костей и волчьей пастью. Он отрекся от солнцепоклонничества, вернул веру предков и переменил имя, сделавшись Тутанхамоном. Его супруга — дочь Эхнатона и Нефертити Анхесепаатон — стала именоваться Анхесенамон.

В пещерном храме Эс-Саламуни сохранилась надпись, сделанная от лица фараона: «Я удалил зло. Каждый теперь может молиться своему богу!» Дошел до нас и радостный гимн, созданный поклонниками старого бога:

«…Солнце того, кто не ведает тебя, зашло, о Амон.

Знающий тебя говорит:

Солнце Амона взошло на переднем дворе храма!

Тот, кто нападает на тебя, пребывает во тьме,

даже если вся земля лежит в лучах солнца.

Тот же, кто поместил тебя в свое сердце, —

смотри, его солнце взошло!»

Регентом при юном фараоне стал уже упоминавшийся вельможа по имени Эйя, муж кормилицы Нефертити. Он же и захватил власть после безвременной смерти от малярии мальчика-царя. Гробница Тутанхамона — единственная неразграбленная могила в Долине Царей — была обнаружена в 1922 году Говардом Картером.

До нас дошли яркие свидетельства агонии умирающей Восемнадцатой династии. Анхесенамон, пытаясь удержать за собой трон, стремилась найти себе нового мужа и слала умоляющие письма царю хеттов:

«Мой супруг умер, а сына у меня нет, но о тебе говорят, что у тебя много сыновей. Если бы ты прислал ко мне одного из своих сыновей, он стал бы моим мужем. Я ни за что не возьму в мужья никого из своих подданных. Я очень боюсь».

Письмо было столь искренним и недипломатичным, что хеттский царь не сразу поверил словам египтянки. Он даже отправил своего посланника к египетскому двору — удостовериться, что его не обманывают. Посол возвратился со вторым письмом от царицы:

«Почему ты говоришь: „Они меня обманывают“? Если бы у меня был сын, разве стала бы я писать чужеземцу, объявляя во всеуслышание о своей беде и о несчастье моей страны? Говоря так, ты меня оскорбляешь. Тот, кто был моим мужем, ныне мертв, а сына у меня нет. За своего подданного я не выйду замуж ни за что. Я не писала никому, кроме тебя. Все говорят, что у тебя много сыновей; дай же мне одного из них, чтобы он стал моим мужем».

Правитель хеттов согласился и отправил в Фивы своего сына. Но промедление оказалось роковым: на бедного принца по дороге напал еще один претендент на престол, полководец Хоремхеб, и жених был убит. Ансеханамон попыталась спасти положение, выйдя замуж за престарелого Эйю (который вполне мог приходиться ей родным дедом!). В реальности этого брака сомневаться не приходится: сохранилось кольцо, на котором имена уже фараона Эйи и царицы Анхесенамон стоят рядом. Однако было уже поздно: Хоремхеб расправился с обоими. Ученые нашли пустую и разрушенную гробницу Эйи; кончина юной царицы покрыта мраком. Занявший трон Хоремхеб приказал разрушить Ахетатон, к тому времени уже и так полностью покинутый жителями. Руины постепенно занесло песком, и лишь в конце XIX века их обнаружил англичанин Флиндерс Питри.

Упадок империи. Панеб — коррумпированный чиновник

Фараоны начинали строить себе гробницы, лишь только занимали престол, стремясь превзойти роскошью и изяществом отделки своих предшественников. Теперь это были не пирамиды, а длинные шахты со множеством залов, уходящие глубоко вниз в скальную породу. Долина Царей — так называлось место на западном берегу Нила, напротив Фив, где нашли себе последний приют многие правители Египта и их царственные супруги.

Жены не отставали от мужей в обустройстве своего посмертия. Они хвастались друг перед другом роскошными саркофагами, почти как современные модницы — элегантными туалетами. И вне всякого сомнения, каждая из усопших желала, чтобы все ее многочисленные драгоценности были захоронены вместе с ней. Ведь на том свете, в стране Дуат, она собиралась продолжить ту же жизнь, что и в мире живых.

Те, кто строил эти гробницы, влачили поистине нищенское существование. Платили им провизией — ячменем, вяленой рыбой и пивом. Это были основные продукты питания египтян. Но и такая плата выдавалась скудно и нерегулярно, рабочие часто голодали, по нескольку дней не получая пропитания. Из-за этого порой вспыхивали бунты и забастовки. О да, забастовка, стачка, отказ от работы из-за невыплаты зарплаты — явление отнюдь не новое!

Надо ли говорить, что эти гробницы, битком набитые золотом, представляли громадный соблазн для тех, кто не только не носил дорогих украшений, но и ел-то не каждый день! До нас дошло много папирусов, речь в которых идет о следствии и процессах по делу грабителей могил.

Обычно грабили могилы те же самые люди, что их обустраивали, — каменщики, бальзамировщики… В случае поимки их ждало суровое наказание; самое меньшее — им отрезали нос и уши. Но на деле ворам часто предоставлялась возможность откупиться: чиновники охотно брали взятки награбленным из могил золотом и отпускали воров. А охранники, призванные защищать некрополь от непрошеных гостей, и храмовые писцы часто сами служили наводчиками и показывали грабителям замаскированные входы в гробницы.

Тут надо заметить, что в Египте существовал обычай, согласно которому сильно нуждавшийся человек имел право вынести из храма какое-то украшение, чтобы поправить свои дела. Не то чтобы это было совсем легально, но жрецы смотрели на такие вещи сквозь пальцы и не препятствовали бедным воришкам. Они даже специально обвешивали стены храмов маленькими дешевыми украшениями — листиками, кольцами, браслетами, — предназначенными для нищих. Ну, а в чем разница для невежественного ума между тем, чтобы сорвать медный браслетик со стены храма, и тем, чтобы снять такой же браслет с иссохшей руки мертвого царя? Порой грабители даже не считали себя виновными, полагая, что имеют право на «долю» в сокровищах своих усопших правителей. В одном из папирусов зафиксированы слова попавшихся с поличным воров: «Это был наш фараон, наш бог, значит, мы имеем право на его богатства!»

Сохранились материалы, как бы мы сейчас сказали, «уголовного дела» о разграблении гробниц в Фиванском некрополе. Визирь с восточного берега отправил фараону письмо с доносом на своего коллегу с западного берега. В письме говорилось, что визирь Пасер не смотрит должным образом за гробницами, и многие из них ограблены. Была назначена комиссия, которая осмотрела десять гробниц и не нашла никаких существенных нарушений. Казалось бы, все отлично: гробницы в порядке, визирь честно выполняет свои обязанности. Но уже через год была назначена еще одна комиссия, которая обнаружила совсем иную картину: почти все захоронения в царском некрополе оказались ограбленными, причем в некоторых из них были повреждены статуи и настенные росписи.

Возможно ли, что подобные разрушения были причинены некрополю всего лишь за год?

Конечно, это маловероятно. Скорее всего, визирь Пасер просто откупился от первой проверки, заплатив им тем самым золотом, что было вынесено из гробниц и перепало ему в качестве взяток. Во второй раз то ли ему не хватило денег, то ли чиновники оказались честнее, но святотатец попался. Сохранилось еще несколько папирусов, подписанных его именем, в которых он доказывал свою честность и лояльность. Однако выкрутиться ему не удалось: была арестована шайка грабителей, члены которой под угрозой пыток подтвердили, что обворовывали гробницы и давали взятки визирю западного берега. Вина его была доказана, Пасер был схвачен, лишен должности и отправлен в тюрьму. Наказание ему должен был определить сам фараон, это могли быть либо смертная казнь, либо отрезание носа и ушей.

Сохранились папирусы о процессе над другим чиновником — смотрителем гробниц по имени Панеб, жившим несколько позже, при фараоне Двадцатой династии Рамзесе III. О, по сравнению с этим пройдохой бедняга Пасер выглядит просто невинным младенцем! История Панеба начинается с того, что он получает должность смотрителя гробниц после таинственной смерти от руки убийцы своего приемного отца. Дело осталось нераскрыто, но есть основания предполагать, что Панеб сам мог иметь непосредственное отношение к этому преступлению.

По египетским обычаям ближайшими кандидатами на освободившуюся должность считались сыновья или братья покойного. В данном случае погибший чиновник родных детей не имел, зато у него оставался младший брат. Визирь Западного берега мог действовать по своему усмотрению, назначив на вакантное место либо брата покойного, либо его приемного сына. В папирусе сказано, что Панеб из унаследованного им имущества дал визирю взятку — пять рабов и еще какие-то подарки (в документе не уточняется, что именно). Визирь остался доволен подношениями и решил дело в пользу Панеба.

В обязанности смотрителя входило строительство гробницы царствующего фараона. Ловкий и совершенно беспринципный чиновник нашел, чем тут поживиться! Он выстроил сразу две гробницы, одну фараону, другую — себе. Те же самые мастера, что украшали и отделывали место последнего упокоения для владыки Египта, трудились над колоннами, настенными росписями и саркофагом для Панеба. Для того чтобы отделать свою мастабу как можно лучше, он не стеснялся добывать камень в старых захоронениях фараонов прежних династий. В принципе такое допускалось: чтобы самим обустроиться поудобнее, фараоны часто разоряли могилы предшественников, но тут вандализм совершался не ради царя, а ради скромного чиновника.

Из папируса:

«1-й год, 3-й месяц зимы, 28-й день: Ипуи, Кес и Хонс сушили дерево для Панеба;

4-й месяц зимы, день 5-й Ипуи, Кес и Хонс снова сушили дерево для Панеба».

Всего записей про дерево около десяти, Ипуи и Хонс работали на начальника очень часто. Некий мастер Рамери оставил работу над царской мебелью и изготавливал ему ложе, а искусный Неферхотеп целый месяц трудился над изукрашенным саркофагом для Панеба.

Ориентируясь на записи в папирусе, современные ученые нашли эту гробницу. По планировке она не отличается от множества других мастаб людей среднего класса, а вот ее отделка производит странное впечатление: мощные колонны явно украдены из более древнего и богатого захоронения, стены украшены искусной резьбой по камню, но большая часть росписей убога, очевидно, они сделаны уже в то время, когда Панеб лишился всех своих должностей и привилегий.

Но пока время его падения было еще далеко, Панеб вовсю пользовался своим положением и вкушал радости жизни. В материалах суда над ним есть записи о соблазнении им большого числа замужних женщин — горожанок из приличных семей. В протоколе значатся имена некой Туи, жены Кенны, Хел, жены Пендуа, а также ее дочери Убекет. С этой Убекет также состоял в связи сын Панеба — Аапети.

Совершенно ясно, что столь беспринципный и в то же время энергичный человек не мог устоять перед соблазном заглянуть и в другие могилы Долины Царей. Ведь всего один шаг отделяет почти легальное выламывание каменных колонн и фризов с фасадов заброшенных гробниц от того, чтобы проникнуть в них поглубже и поживиться более основательно, прихватив золото, серебро и медь титулованных мертвецов. Панебу это было сделать особенно легко: он всегда мог обосновать разрушения необходимостью расширить гробницу царствующего фараона. Да и средства для гробокопательства у него были: большое количество каменщиков и могильщиков, привыкших долбить горную породу, все нужные инструменты и примерное знакомство с планами захоронений и с тем, где находятся замаскированные входы в них. Доносов он вряд ли мог опасаться: бесправные рабочие покорно исполняли его приказы и рады были получить лишнюю ячменную лепешку или кувшин пива. По сути амбиции смотрителя гробниц сдерживала только данная им при вступлении в должность клятва: «не тронуть лишнего камня в святом месте упокоения фараонов».

Но, видимо, именно эта клятва послужила причиной того, что Панеб начал пробовать свои силы не в царском некрополе, а в той части Западного берега, где располагались могилы людей его класса. В ограблении могил ему помогал его сын, уже упоминавшийся Аапети.

Согласно материалам дела они проникли в могилу некоего чиновника в северном конце Долины, разрушили могильную стелу и выкрали из погребальной камеры дорогое ложе, скинув с него саркофаг с мумией, а также вынесли большое число ценных предметов обихода, принадлежавших умершему. Поразительно, но эта обобранная гробница сохранилась, и археологи даже смогли идентифицировать расколотую грабителями стелу. Вот так и обнаруживаются улики — спустя тысячелетия!

Известно, что аппетит приходит во время еды. Устав размениваться на относительно небогатые могилы представителей среднего класса, Панеб решил замахнуться на гробницу фараона Сети II. Впоследствии подельники в деталях описали его наглое поведение; этот человек определенно не верил ни в какие «проклятия фараонов».

Набив сумки золотом, грабители не остановились на достигнутом. Они прихватили также несколько кувшинов оливкового масла; привлекли их внимание и кувшины с вином, но выносить их преступники поленились, устроив пьянку тут же, на месте. Впоследствии подельники описывали, как Панеб пил из откупоренного жертвенного кувшина и закусывал жертвенным вяленым мясом, усевшись на саркофаг фараона.

Археологи нашли и эту могилу, и обломки крышки, некогда соприкасавшейся с седалищем вора. Увы, банда Панеба оказалась не единственной, нарушившей покой фараона Сети II. Следующая шайка грабителей разбила крышку гроба и обворовала саму мумию. Оставив обломки крышки на месте, жрецы перенесли нижнюю часть саркофага вместе с мумией в другую гробницу, куда они стаскивали многие царственные останки в надежде уберечь их от дальнейшего поругания.

Но вернемся к Панебу.

Довольно долго его бурная деятельность оставалась безнаказанной. Если он переставал доверять кому-то из своих сообщников и опасался доноса, то тут же убивал беднягу. Но в конце концов на него донес тот, кому он доверял больше всего, — его собственный сын, старавшийся выгородить себя. Благодаря доносу Аапети избег сурового наказания и уже спустя пять лет занимал неплохую должность. Его слова подтвердил чиновник Аанахт, ставший преемником Панеба в должности.

Наказание Панеба было суровым: его жестоко избили палками, отрезали ему нос и уши, но не казнили! Известно, что он даже занимал впоследствии какую-то мелкую должность и был похоронен в той самой гробнице, которую строили для него царские мастера. Хоть он и не смог обеспечить себе богатую погребальную утварь, его погребение тоже было обворовано: вор не избег визитов своих же коллег по ремеслу.

Гаремный заговор при фараоне Рамзесе III

В 1886 году в царском некрополе была обнаружена мумия, напугавшая даже видавших виды исследователей. Тело молодого человека со связанными руками и ногами было завернуто в шкуру овцы и покоилось в простом неукрашенном и безымянном саркофаге. Лицо его было страшно искажено, а все мышцы словно сведены судорогой. Отсутствие имени на гробе, по древнеегипетским верованиям, обрекало покойника на вечное проклятие: безымянная душа никогда не нашла бы путь в Дуат, страну мертвых. К тому же овец и коз в Египте считали нечистыми животными и изделия из их шкур никогда не клали в гробы.

Весь облик погребенного (особенно раскрытый в страшном и последнем вопле рот) заставлял египтологов задуматься над тем, кем же мог быть этот захороненный среди царственных останков человек? Что за преступление он совершил? Какой была его смерть, столь ужасная, что отпечатавшийся на его челе ужас не смогли стереть минувшие тысячелетия? Некоторое время даже считали, что это тело не было мумифицировано, и несчастного положили в гроб живым. Эта страшная и романтическая версия держалась очень долго, несмотря на то, что еще 120 лет назад врач-патологоанатом установил, что причиной смерти явился яд, вызвавший сильнейшие судороги: веревки, которыми были связаны его руки и ноги, настолько сдавили плоть в момент чудовищно мучительной смерти, что следы от них остались даже на костях. Дальнейшие исследования подтвердили: труп мумифицирован в соответствии с правилами, его внутренности удалены, а ткани должным образом провялены. Загадочную мумию прозвали «кричащей» и записали в разряд тех тайн, которые почти наверняка никогда не удастся раскрыть.

Но далеко не все ученые с этим смирились! Реконструкция черепа показала, что у человека было довольно привлекательное лицо с крупным носом — типичная внешность египтянина Нового царства[9]. Современные методы датировки показали, что жил он во времена Двадцатой династии, по состоянию суставов и зубов было установлено, что погребенный старше, чем считалось ранее: на момент смерти ему было около сорока лет.

Последним значительным фараоном Двадцатой династии считается Рамзее III. Правил он в XIX веке до н. э. и за свои деяния получил уважительное прозвище Рамзес-панутер, то есть Рамзес-бог. В греческом прочтении это имя превратилось в Рампсинит, именно под ним этот фараон фигурирует в сказках, которые изображают его сильным, грозным и мудрым правителем, что вполне соответствовало действительности. За тридцать лет правления Рамзее сделал все, чтобы поддержать слабеющие силы Египта. Он одержал несколько значительных побед на море и на суше, финансировал экспедицию в Пунт, строил храмы, налаживал торговые связи…

Несмотря на то что годы его правления считаются последним подъемом египетской государственности, царствование Рамзеса не было спокойным. Его сопровождали многочисленные внутренние проблемы, взяточничество и недобросовестность чиновников и даже забастовки рабочих. Большие дары и привилегии храмам, которые все больше и больше стали противопоставлять себя центральной власти, содержание войска, изнурительные войны, самоуправство местной администрации — все это привело к резкому ухудшению внутреннего положения страны, к оскудению государственной казны. Порой даже не было возможности в срок выдать довольствие ремесленникам и служащим царского некрополя. Доведенные голодом до отчаяния, люди открыто выступали против верховной власти. В конце правления Рамзее был уже не в состоянии защитить от разбойничьих нападений ливийцев даже среднюю часть страны и потому обносил храмы пограничных городов крепостными стенами.

Сведения о семье Рамзеса III крайне скудны: он не утруждал себя упоминанием имен своих многочисленных жен, хотя стремясь во всем повторять Рамзеса Великого, имел большое потомство: все его преемники от Рамзеса IV до Рамзеса IX были его сыновьями и внуками. Амбициозные претензии взрослых сыновей стали причиной знаменитого заговора против фараона, в результате которого Рамзее III был убит 14-го числа третьего месяца сезона шему на 32-м году правления. Организатором заговора стала царская жена Тэйе, желавшая возвести на престол своего сына Пентаура в обход законного наследника.

Обо всем этом известно из так называемого Туринского судебного папируса. Его текст начинается с того, что сам Рамзее III обвиняет покушавшихся на его жизнь и передает их суду. Перечисляются имена и должности судей, и им даются примечательные инструкции: «Я не знаю, что скажут эти люди (подсудимые. — М.Б.). Выслушайте их. Накажите смертью тех, кто смерти заслуживает, не советуясь со мной. Определите наказание для прочих, не советуясь со мной».

Таким образом, Рамзее сразу дистанцирует себя от последующего пролития крови, подчеркивая, что тут имеет место не его личная месть, а справедливый суд. Судя по списку обвиняемых, к заговору были причастны весьма влиятельные лица: царица Тэйе и некоторые другие царские жены, служанки и служители гарема, писцы, жрецы, маги (!) и даже царский казначей. Список придворных-изменников состоял из 29 человек.

В ходе процесса обвиняемых допросили и признали виновными. Выяснилось, что они распространяли подметные письма, призывающие к восстанию против Рамзеса. Маг Прекаменеф наводил на фараона порчу. Когда это не подействовало, повелителю Египта стали давать яд, сначала небольшими порциями, затем — побольше: в заговоре состояло несколько царских виночерпиев. Но, по всей видимости, организм фараона, несмотря на преклонный возраст, был сильным, и яд действовал не так быстро, как хотелось заговорщикам. Тогда они попытались утопить барку, на которой царь путешествовал по Нилу, инсценировав несчастный случай, — но фараон снова спасся. Исчерпав все средства, заговорщики предприняли открытое нападение на фараона и были схвачены личной царской стражей. Так мятежники предстали перед судом. Следствие велось очень тщательно, и некоторые судьи, занимавшиеся этим делом, вскоре сами оказались на скамье подсудимых.

Мумия Рамзеса III была найдена археологами и изучена, но на его теле не обнаружили никаких ран. Судя по тексту папируса, на момент суда фараон еще был жив, хотя и сильно болен.

Царица Тэйе и ее сын Пентаур были приговорены к смерти, им разрешили покончить с собой. Их участь разделили еще десять участников заговора; некоторым сохранили жизнь, но отрезали носы; остальные подверглись порке.

Вскоре умер и сам фараон: сказалось действие яда, который ему давали в течение долгого времени. На трон взошел его сын — Рамзее IV.

Ну как тут было не вспомнить о загадочной мумии! Слишком многие детали совпадали, и в первую очередь время и место действия. Погребенный в овечьей шкуре был явно царского рода. Очевидно, что он совершил тяжкое преступление, но несмотря на это его тело мумифицировали самым дорогим способом. А почетного погребения лишили, засунув мумию в безымянный гроб. Царевичу Пентауру, пытавшемуся занять трон Рамзеса, на момент смерти должно было быть около сорока лет, то есть именно столько, сколько и «кричащему трупу». Согласно тексту папируса Пентаур покончил с собой. Каким именно образом, нигде не сообщается, но версия, что ему дали яд, вполне достоверна.

Глава 3

Рим

Город на семи холмах

По сравнению с другими упоминавшимися в этой книге городами Вечный город Рим не такой уж древний: он стал городом лишь в VI веке до н. э. Именно к этому времени селения на семи холмах — Палатин, Капитолий и Квиринал, Целий, Авентин, Эсквилин и Виминал — расширились настолько, что слились вместе, образовав Рим, по выражению философа Боэция, «самый беспорядочный город в мире».

Улицы его были кривы и узки, на холмах располагались роскошные вилы, окруженные парками, а ниже и ниже — все более бедные кварталы. В самом низу между холмами текли речушки, образовывавшие комариные болотца, из-за которых в городе не утихала малярия.

Эти речушки впадали в полноводный и широкий Тибр. Но римляне были далеки от любования его красотой, просторные набережные для прогулок были не в их вкусе, для жителей Рима Тибр в первую очередь означал торговлю: по реке в изобилии плавали барки, привозившие в город разнообразные товары. Вдоль берега тянулись ряды строений, преимущественно складов, с площадками для выгрузки судов. От этих площадок к причалам спускались крутые лестницы. За складами начинались улицы, одни — параллельно Тибру, другие — перпендикулярно к нему.

На этих улицах шла бойкая торговля и всегда, во всякое время суток царили толкучка и толчея. Груженые телеги, вооруженные всадники, паланкины богатых людей, торговцы-лотошники и простые пешеходы образовывали чудовищно шумную толпу. Тротуаров не было, не было и правил дорожного движения, и это делало улицы Рима чрезвычайно опасными.

Ювенал:

«Я тороплюсь, но мне преграждает дорогу толпа впереди; идущие сзади целым отрядом напирают мне на спину Один ударяет меня локтем, другой ударяет крепким шестом, кто-то ступает по голове бревном, кто-то метретом. Ноги у меня в грязи по колено; нуда ни повернись, тебе на ногу наступает здоровенная ступня, гвоздь солдатского сапога вонзается в палец… разорвали только что починенную тунику; подъезжают дроги, на которых вихляются еловые бревна; на других повозках везут кучу сосновых балок, они угрожающе покачиваются. А если надломится ось в телеге с лигурийским мрамором и вся эта гора опрокинется на людей? Что останется от их тел?»

Человеку, который плохо знал Рим, приходилось трудно, если он вынужден был один, без провожатого, разыскивать нужную ему улицу и нужный дом: на улицах не было табличек с их названиями, а на домах не было номеров. К этому надо прибавить, что если главная улица квартала всегда имела название, то маленькие улочки, тупики и переулки обычно оставались безымянными. Там стояли дома бедноты — многоэтажные и многоквартирные. Поэт Марциал описывает, что, возвращаясь домой, был вынужден преодолевать целых двести ступеней! Они кишели вшами и другими насекомыми-паразитами: «вшивая болезнь» была очень распространена в Риме. Качество строительства было отвратительным, стены, изобилующие трещинами, держались на подпорках и нередко рушились, погребая под собой жильцов. Зелени в Риме было очень мало. Вместо парков в Риме сохранялись рощи, однако к концу республики от них остались лишь жалкие группки деревьев. Тоскуя по зелени, городская беднота разводила цветы и всякие травы у себя на окошках.

Римские аристократы, предпочитавшие селится на холмах, а не в низинах, владели парками, которые они порой, чтобы заручится поддержкой толпы на выборах, открывали для посетителей. Такими были сады Юлия Цезаря, покровителя художников Мецената и знаменитого своими пиршествами полководца Лукулла Понтийского. Примечательно, что именно Лукулл первым привез в Италию черешню и высадил это дерево в своем парке. Его парк был столь чудесным, что вызвал зависть развратной императрицы Мессалины: желая завладеть садами, она добилась того, что Лукулл покончил с собой. Уже вскрыв себе вены, он приказал разложить погребальный костер в таком месте, где огонь не повредил бы деревьям. Позднее именно в этом парке была убита и сама Мессалина.

Разновидностью парков были так называемые портики — прямоугольные колоннады, обрамляющие сад с фонтанами. Здесь можно было прогуливаться и отдыхать в любую погоду — крытые колоннады защищали от дождя и от солнца; в аллеях было хорошо в ранние утренние и предзакатные часы.

Центром государственной и общественной жизни Древнего Рима была одна из низин — Форум, окаймленный торговыми рядами. Он был местом встречи и деловых людей, и бездельников. Здесь собирались политиканы, обсуждавшие вопросы войны и мира: лучше, чем полководец, ушедший в поход, знали они, как провести войско, где разбить лагерь, когда начать военные действия и когда лучше посидеть смирно. Здесь рождались всевозможные слухи, у которых, по выражению Тита Ливия, «никогда не оказывалось отца».

Другим местом прогулок была Священная дорога, где располагалось множество ювелирных лавок. К северу-востоку от Форума шел Аргилет, занятый книжными лавками, он вливался в Субуру — улицу, которую Ювенал называл «кипящей», а Марциал — «крикливой». Здесь торговали всем, что требуется в повседневном быту, и недорогой снедью: капустой, маслинами, козлятиной, яйцами, курами… Тут продавались всякие притирания и разные принадлежности туалета: Марциал, издеваясь над одной престарелой модницей, говорил, что ее волосы, зубы и брови приобретены «в середине Субуры». И здесь же, наконец, обитали «девушки не очень доброй славы».

Более дорогие товары и предметы роскоши — шелка и пурпур — продавались на Этрусской улице к юго-западу от Форума. Она пересекала рынок Велабр, ложбину между северо-западным склоном Палатина и Капитолием, где можно было приобрести изысканные яства и вино.

Почти весь Капитолий занимала площадь с храмом Юпитера посередине. Площадь была обведена стеной и на ночь запиралась, оставаясь под охраной привратника и собак. Здесь же содержались и священные гуси. В северной части Капитолия и Форума находилась Мамертинская тюрьма — древнейшее строение города. Она предназначалась для государственных преступников и тех пленников, которых победители планировали провести по улицам города во время триумфа. После триумфа их умерщвляли удавкой или голодом. В этой тюрьме сидели нубийский царь Югурта, апостолы Петр и Павел, временщик Сеян, вождь одного из галльских племен Верцингеториг — один из самых стойких противников Цезаря в галльской войне. Он был предводителем авернов, но сумел сплотить вокруг себя и другие племена и поднять их на сопротивление римлянам. Не единожды он одерживал победы, и лишь после долгой борьбы Цезарю удалось запереть авернов в крепости Алезия.

Плутарх:

«Наконец сдались и защитники Алезии — после того, как причинили немало хлопот и Цезарю, и самим себе. Верцингеториг, руководитель всей войны, надев самое красивое вооружение и богато украсив кони, выехал из ворот. Объехав вокруг возвышении, на котором сидел Цезарь, он соскочил с кони, сорвал с себя все доспехи и, сев у ног Цезари, оставался там, пока его не заключили под стражу чтобы сохранить для триумфа».

Триумфа пришлось ждать шесть лет, все это время Верцингеториг содержался в тюрьме, а сразу же после шествия был убит. Победитель пережил его всего лишь на два года…

Ночь Рима. Закат республики

«Я поздно встал — и на дороге застигнут ночью Рима был» — эти слова вложил в уста римского оратора Цицерона великий русский поэт Федор Тютчев. «Ночью» им был назван конец римской демократии, закат республики. Но именно в это бурное и весьма непростое время жили яркие харизматичные личности: Марк Тулий Цицерон, Гней Помпей, Марк Красс и конечно же Гай Юлий Цезарь.

Он родился в 100 году до н. э. в двенадцатый день месяца квинтилия, который впоследствии в его честь был переименован в июль. Он происходил из патрицианского рода Юлиев, хотя и обедневшего, но очень древнего: Юлии возводили свой род к самой богине Венере.

Юлий Цезарь получил прекрасное образование: он знал греческий, историю, философию, литературу, владел ораторским искусством. Древние авторы описывали способности Цезаря, как необыкновенные: он мог, записывая один текст, давать распоряжения относительно другого дела, а совершая конный переход, диктовать секретарю важные письма.

Самостоятельным ему пришлось стать довольно рано, так как на шестнадцатом году он потерял отца. В семнадцать лет он уже добился жреческой должности в храме Юпитера и вскоре женился. Избранницей его стала прелестная Корнелия, дочь консула Цинны. Цезарь очень любил ее и ради этого брака даже расторг помолвку с некой Коссуцией, девушкой из очень богатого семейства, с которой его обручили еще подростком.

С Корнелией Гай Юлий был счастлив, но, к сожалению, они недолго прожили вместе: этот брак вызвал недовольство диктатора Суллы.

Луций Корнелий Сулла по прозвищу Счастливый прославился благодаря войне с Нумидией — государством в Северной Африке. Благодаря хитрости и подкупу ему удалось пленить Югурту — нумидийского царя, ставшего узником Мамертинской тюрьмы.

Продолжив карьеру полководца, Сулла добился больших успехов. В это время в Риме разразилась гражданская война: на роль римского диктатора претендовал Гай Марий, который действовал крайне жестоким образом, развязав в Вечном городе террор. Война с ним, а после его смерти с его союзниками, в числе которых был Цинна, длилась более двух лет, древние авторы пишут о десятках тысяч погибших. «Война уничтожила все. Зачастую в одной битве гибло 10 000—20 000 человек, а в окрестностях Рима с обеих сторон погибло 50 000», — сетовал Аппиан.

Одержав победу, Сулла показал себя не менее жестоким, чем Марий. Он безжалостно истреблял всех своих противников, без всякого суда казнил сдававшихся в плен солдат. «…Сулла занялся убийствами, кровавым делам в городе не было ни числа, ни предела». Кроме того, историки склонны изображать Суллу распутником, предпочитавшим общество актрис, актеров и кифаристок. С самого утра он пьянствовал с ними, валяясь на ложах. Но больше всего власти над ним имели комический актер Росций, первый мим Сорик и изображавший на сцене женщин Метробий, которого Сулла, не скрываясь, любил до конца своих дней, хотя тот и постарел.

Цезарь приходился близким родственником Марию, а Корнелия была дочерью Цинны. Союз потомков двух своих смертельных врагов не мог понравиться диктатору.

Плутарх:

«Когда Сулла захватил власть, он не смог ни угрозами, ни обещаниями побудить Цезаря к разводу с Корнелией, дочерью Цинны, бывшего одно время единоличным властителем Рима; поэтому Сулла конфисковал приданое Корнелии. Занятый вначале многочисленными убийствами и неотложными делами, Сулла не обращал на Цезаря внимания, но тот, не довольствуясь этим, выступил публично, добиваясь жреческой должности, хотя сам едва достиг юношеского возраста. Сулла воспротивился этому и сделал так, что Цезарь потерпел неудачу. Он намеревался даже уничтожить Цезаря и, когда ему говорили, что бессмысленно убивать такого мальчишку, ответил: „Вы ничего не понимаете, если не видите, что в этом мальчишке — много Мариев“».

Лишенный и жреческого сана, и жениного приданого, и родового наследства, Цезарь был причислен к противникам диктатора и даже вынужден скрываться, оставив беременную жену Он очень беспокоился за ее здоровье и хотел непременно узнать, как пройдут роды, потому не уезжал далеко от Рима. В этом время сам Цезарь тяжело болел «перемежающейся лихорадкой» — так тогда называли малярию. Чтобы не попасть в руки людей Суллы, он вынужден был почти каждую ночь менять убежище. Один раз его все-таки схватили, но взятка в два таланта обеспечила ему свободу.

Родив дочь Юлию, Корнелия умерла. Получив это известие, Цезарь отбыл в Азию. Ему удалось получить формальное помилование от Суллы, и он поступил на военную службу.

Светоний о Цезаре:

«…он был высокого роста, светлокожий, хорошо сложен, лицо чуть полное, глаза черные и живые. Здоровьем он отличался превосходным: лишь под конец жизни на него стали нападать внезапные обмороки и ночные страхи, да два раза во время занятий у него были приступы падучей. За своим телом он ухаживал слишком даже тщательно, и не только стриг и брил, но и выщипывал волосы, и этим его многие попрекали. Безобразившая его лысина была ему несносна, так как часто навлекала насмешки недоброжелателей. Поэтому он обычно зачесывал поредевшие волосы с темени на лоб; поэтому же он с наибольшим удовольствием принял и воспользовался правом постоянно носить лавровый венок».

Цезарь и Никомед

По делам службы он отправился в Вифинию ко двору царя Никомеда, где задержался очень надолго. Тогда и пошел слух, что царь, по выражению биографа Светония, «растлил его чистоту». Цицерон пересказывал ходившие по Риму сплетни о том, как царские служители отвели Цезаря в опочивальню, как он в пурпурном одеянии возлег на золотом ложе и как растлен был в Вифинии цвет юности этого потомка Венеры (ведь Юлии возводили к этой богине свой род).

Гай Юлий сам усугубил этот слух тем, что позже еще несколько раз бывал в Вифинии, явно пользуясь всяким предлогом, чтобы повидать Никомеда.

Враги Цезаря упражнялись в остроумии, пытаясь очернить его: Лициний Кальва называл Никомеда «Цезаревым задним дружком», Корнелий Долабелла звал его «царевой подстилкой» и «царицыным разлучником», а Курион — «злачным местом Никомеда» и «вифинским блудилищем». Консул Бибул обзывал Гая Юлия вифинской царицей и заявлял, что раньше он хотел царя, а теперь царства, городской дурачок Октавий при всем народе именовал Помпея царем, а Цезаря величал царицей. Гай Меммий попрекал его тем, что он стоял при Никомеде виночерпием среди других любимчиков на многолюдном пиршестве, где присутствовали и некоторые римские торговые гости, которых он называет по именам. Наконец, во время галльского триумфа его воины, шагая за колесницей, среди других насмешливых песен распевали и такую, получившую широкую известность:

«Галлов Цезарь покоряет, Никомед же Цезаря:

Нынче Цезарь торжествует, покоривший Галлию, —

Никомед не торжествует, покоривший Цезаря».

Тут надо пояснить, что песни-насмешки были приняты во время триумфа. Они исполнялись специально, чтобы триумфатор не слишком возгордился.

Светоний:

«…когда однажды Цезарь говорил перед сенатом в защиту Нисы, дочери Никомеда, и перечислял все услуги, оказанные ему царем, Цицерон его перебил: „Оставим это, прошу тебя: всем отлично известно, что дал тебе он и что дал ему ты!“»

Впрочем, что бы ни держало Цезаря в Вифинии, когда пришла весть о кончине Суллы, он поспешно вернулся в Рим.

Умер Сулла от «вшивой болезни». Плутарх пишет, что вся его плоть сгнила, превратившись во вшей, и хотя их обирали день и ночь (чем были заняты многие прислужники), все-таки удалить удавалось лишь ничтожную часть вновь появлявшихся.

Плутарх:

«Вся одежда Суллы, ванна, в которой он купался, вода, которой он умывал руки, вся его еда оказывались запакощены этой пагубой, этим неиссякаемым потоком — вот до чего дошло. По многу раз на дню погружался он в воду, обмывая и очищая свое тело. Но ничто не помогало. Справиться с перерождением из-за быстроты его было невозможно, и тьма насекомых делала тщетными все средства и старании».

Цезарь и пираты

Путешествуя морем, он попался в руки пиратам и, к великому своему негодованию, оставался у них в плену около сорока дней. Пираты потребовали выкуп в двадцать талантов. Цезарь возмутился: дешево же вы меня цените! И сам предложил им выкуп в пятьдесят талантов. Оставив при себе врача и двух слуг, он разослал остальных спутников в разные города для сбора денег. Вел он себя совершенно бесстрашно и даже высокомерно. Так, каждый раз, отправляясь спать, он посылал приказать пиратам, чтобы те не шумели.

Плутарх:

«Тридцать восемь дней пробыл он у пиратов, веди себя так, как если бы они были его телохранителями, а не он их пленником, и без малейшего страха забавлялся и шутил с ними. Он писал поэмы и речи, декламировал их пиратам и тех, кто не выражал своего восхищения, называл в лицо неучами и варварами, часто со смехом угрожая повесить их. Те же охотно выслушивали эти вольные речи, видя в них проявление благодушия и шутливости».

Все мигом переменилось, как только Цезарь получил свободу. Сойдя на берег в Милете, он тотчас снарядил корабли и вышел против своих недавних тюремщиков. Он застал их еще стоящими на якоре у острова и захватил в плен большую часть из них. Захваченные богатства он взял себе в качестве добычи, а пиратов приказал всех до единого распять, как он часто предсказывал им на острове, когда они считали его слова шуткой.

Светоний:

«Даже во мщении обнаруживал он свою природную мягкость. Пиратам, у которых он был в плену, он поклялся, что они у него умрут на кресте, но когда он их захватил, то приказал сперва их заколоть и лишь потом распять».

Скандал с Помпеей

Первой его должностью по возвращении в Рим была должность войскового трибуна, присужденная ему народным голосованием. Цезарь вновь женился, взяв в жены Помпею, дочь Квинта Помпея и внучку Луция Суллы. Впоследствии эта дама дала веский повод для сплетен.

Плутарх:

«Выл некий человек из числа старинной знати, известный своим богатством и красноречием, но в бесчинстве и дерзости не уступавший никому из прославленных распутников. Он был влюблен в Помпею, жену Цезаря, и пользовался взаимностью».

Звали этого человека Клодий. Женские комнаты строго охранялись, а мать Цезаря Аврелия, почтенная женщина, своим постоянным наблюдением за невесткой делала свидания влюбленных трудными и опасными. Поэтому Клодий пошел на хитрость.

Римляне почитали богиню, которую они называли Доброй или Женской, так как поклонялись ей исключительно женщины. Ни одному мужчине нельзя было присутствовать на празднестве и даже находиться в доме, где справлялось торжество.

Даже сам хозяин дома — будь он консул или претор — должен был покинуть свой дом, когда наступал праздник.

Все священнодействия проводила его жена, главная их часть происходила ночью, сопровождаясь пением и музыкой.

Плутарх:

«В том году праздник справляла Помпея, и Клодий, не имевший еще бороды и поэтому рассчитывавший остаться незамеченным, явился туда, переодевшись в наряд арфистки и неотличимый от молодой женщины. Он нашел двери отпертыми и был благополучно проведен в дом одною из служанок, посвященной в тайну которая и отправилась вперед, чтобы известить Помпею. Так как она долго не возвращалась, Клодий не вытерпел ожидания на одном месте, где он был оставлен, и стал пробираться вперед по большому дому избегая ярко освещенных мест. По с ним столкнулась служанка Аврелии и, полагая, что перед ней женщина, стала приглашать его принять участие в играх и, несмотря на его сопротивление, повлекла его к остальным, спрашивая, кто он и откуда. Когда Клодий ответил, что он ожидает Абру (так звали ту служанку Помпеи), голос выдал его, и служанка Аврелии бросилась на свет, к толпе, и стала кричать, что она обнаружила мужчину. Все женщины были перепуганы этим, Аврелия же, прекратив совершение таинств и прикрыв святыни, приказала запереть двери и начала обходить со светильниками весь дом в поисках Клодия. Наконец его нашли укрывшимся в комнате служанки, которая помогла ему войти в дом, и женщины, обнаружившие его, выгнали его вон».

На следующий день по всему Риму распространился слух, что Клодий совершил кощунство и повинен не только в прелюбодеянии, но и в оскорблении святынь. Его многочисленные враги вспомнили все свои обиды и даже приписали ему наряду с прочими гнусными беспутствами связь с его собственной сестрой, женой Лукулла.

Но симпатяга Клодий был популярен у черни, и та взяла его под защиту. Идти против плебса ради справедливости не захотел никто из судей.

Цезарь тотчас же развелся с Помпеей. Однако, будучи призван на суд в качестве свидетеля, он заявил, что ему ничего не известно относительно того, в чем обвиняют Клодия. Это заявление показалось очень странным, и обвинитель спросил его: «Но почему же тогда ты развелся со своей женой?» «Потому, — ответил Цезарь, — что на мою жену не должна падать даже тень подозрения».

Благодаря этому остроумному ответу скандал раздуть не удалось. Клодий был оправдан. Он был весьма благодарен Цезарю и с тех пор стал его союзником вплоть до своей насильственной смерти в 52 году до н. э.

Сенека:

«Некоторые думают, будто деньги были заплачены в том суде, где Клодий обвинялся в тайном блуде с женою Цезаря и в осквернении таинств жертвоприношения. Верно, судьи получили и деньги, но вдобавок (и это куда позорнее денежной сделки!) возможность поблудить на закуску с замужними женщинами и подростками из знатных семей».

Дальнейшая карьера Цезаря

В должности квестора он получил назначение в дальнюю Испанию. Там он по какому-то поручению однажды прибыл в Гадес и увидел в храме Геркулеса статую Великого Александра. Цезарь вздохнул, словно почувствовав отвращение к своей бездеятельности, — ведь он не совершил еще ничего достопамятного, тогда как Александр в этом возрасте уже покорил мир, — и тотчас стал добиваться увольнения, чтобы затем в столице воспользоваться первым же случаем для более великих дел. На следующую ночь его смутил сон — ему привиделось, будто он насилует собственную мать; но толкователи еще больше возбудили его надежды, заявив, что сон предвещает ему власть над всем миром, так как мать, которую он видел под собой, есть не что иное, как земля, почитаемая родительницей всего живого.

С этого момента Цезарь начинает упрямо пробиваться к власти, не останавливаясь ни перед чем. Он даже впутывался в заговоры с целью захвата власти, но все они оказались неудачными.

Стараясь завоевать популярность. Цезарь всячески украшал Рим, строя новые портики, облагораживая улицы. Он устраивал разные представления для развлечения народа. Своих денег не хватало, и часто Цезарь привлекал кого-то для совместного устройства, но всегда старался представить дело так, что все заслуги приписывали ему одному.

Снискав расположение народа, он попытался через трибунов добиться какой-нибудь значимой должности. После нескольких неудач он стал домогаться сана верховного жреца — понтифика, осыпая храмы пожертвованиями и раздавая всем взятки. При этом он вошел в такие долги, что при мысли о них он, говорят, сказал матери, целуя ее утром перед тем, как отправиться на выборы: «Или я вернусь понтификом, или совсем не вернусь». Но ему повезло: он настолько пересилил обоих своих опаснейших соперников, намного превосходивших его и возрастом, и положением, что даже в их собственных трибах он собрал больше голосов, чем оба они во всех вместе взятых.

Заговор Катилины

Как раз во время избрания Цезаря претором, то есть исполнителем судопроизводства, был раскрыт заговор патриция Катилины, пытавшегося захватить власть.

Цицерон, Марк Катон и другие современники представляли Катилину исчадием ада, стремившимся ниспровергнуть сами устои государства и уничтожить всякую власть. Ему приписывали разнообразные прегрешения вплоть до сожительства с собственной дочерью и убийства своего брата. Однако, внимательно изучив материалы дела, современные ученые усомнились, так ли он был страшен.

Все это случилось в 63 году до н. э. Цицерон и Катилина соперничали из-за должности консула. Римлян смутило, что Катилина открыто говорил о своей готовности к революционным преобразованиям, и предпочтение было в итоге отдано Цицерону.

После поражения на выборах Катилина сумел привлечь на свою сторону значительную часть городской молодежи тем, что оплачивал им попойки и шлюх. Самые развращенные из этих молодых людей признали его своим главой и обещали способствовать захвату Каталиной власти. По Риму ходили сплетни, что, давая друг другу клятву верности, они заклали на жертвеннике человека и вкусили его мяса.

Конспирацией заговорщики явно пренебрегали, считая, что узнав об их замысле, многие сенаторы могут перейти на их сторону. Таковых действительно нашлось немало: Цицерон, опасаясь за свою жизнь, даже носил под тогой защитный панцирь и не выходил из дома без охраны. Когда у него появились первые улики, он вызвал Каталину в сенат и допросил его.

— Что же такого ужасного делаю я, — ответил тот, — если, имея перед собой два тела, одно истощенное и гибнущее, но с головой, другое без головы, но сильное и большое, я сам приставляю к последнему голову?

— Раз я действую словом, а ты — оружием, между нами должна быть стена, — ответил Цицерон и принялся добиваться изгнания Каталины.

Катилина же собрал своих людей вокруг Рима, намереваясь взять город приступом, как некогда сделал Марий. В Риме орудовал его сообщник — Корнелий Лентул. Он верил в старинное прорицание, будто бы вычитанное им в Сивиллиной книге. Там якобы говорилось, что трем Корнелиям надлежит единолично править в Риме. Первым он считал Цинну, вторым Суллу, а себя — третьим. Ему приписывали зверские замыслы: согласно ходившим в Риме слухам, он собирался истребить всех сенаторов, затем большинство граждан и поджечь город. В живых он собирался оставить лишь детей Помпея, которых планировал взять в заложники.

Но ничего из этого ему не удалось: Лентул был арестован и казнен. Приговор надлежало вынести Цицерону, и он колебался. Решила его сомнения супруга Теренция, сообщившая о знамении, имевшем место на празднике Доброй Богини: из потухшей золы вновь вырвалось яркое пламя. Так будет и с заговорщиками, утверждала она: если Цицерон не истребит их немедля, то пламя заговора вновь разгорится.

Сенат почти единогласно осудил заговорщиков на смертную казнь: Цезарь единственный предложил разослать их под стражей по муниципиям, конфисковав имущество.

Светоний:

«При этом, живописуя народную ненависть, которую навеки навлекут сторонники более крутых мер, он нагнал на них такого страху, что Децим Силан, назначенный консул, решился даже смягчить свое первоначальное мнение — переменить его открыто было бы позором — и заявил, будто оно было истолковано суровее, чем он имел в виду Цезарь привлек на свою сторону многих, в том числе брата консула Цицерона, и добился бы победы, если бы колеблющемуся сенату не придала стойкости речь Марка Катона. Но и тогда он не переставал сопротивляться, пока римские всадники, вооруженной толпой окружавшие сенат под предлогом охраны, не стали угрожать ему смертью за его непомерное упорство».

В тот день он действительно рисковал жизнью. Ему угрожали оружием, его обвинили в принадлежности к заговору, сидевшие рядом сенаторы покинули его, и лишь немногие приняли его под защиту, заключив в объятия и прикрыв тогами. Лишь тогда в явном страхе он отступил и потом до конца года не показывался в сенате. Угрозы хоть и не на шутку напугали Цезаря, однако не заставили его сдаться или отступить от своей цели. Он продолжал показывать характер и всегда отстаивал свою точку зрения, даже если она была непопулярна. Еще не раз ему угрожали оружием прямо в сенате, и лишь под сильным нажимом он мог отступить.

Плутарх:

«…когда Цезарь выходил из здания сената, то на него набросилось с обнаженными мечами много сбежавшихся юношей из числа охранявших тогда Цицерона. Но, как сообщают; Курион, прикрыв Цезаря своей тогой, благополучно вывел его, да и сам Цицерон, когда юноши оглянулись, знаком удержал их, либо испугавшись народа, либо вообще считая такое убийство несправедливым и противозаконным».

Марк Туллий Цицерон не был родовит. Плутарх пишет, что его мать была знатного происхождения, об отце же не может сказать ничего. Чтобы восполнить недостаток сведений, историк добавляет, что слово «цицеро» означает горошину, и отца великого оратора прозвали так, потому что у него на носу была небольшая вмятинка, похожая на горошину. Прозвище казалось многим смешным, и Марку Туллию советовали его сменить, но тот заявил, что прославит это имя так, что оно станет рядом с самыми прекрасными именами древности.

Когда будущему оратору исполнилось 15 лет, его семья переехала в Рим из небольшого городка Арпина. Таких переселенцев римляне называли «новыми» людьми; сделать карьеру им было, несомненно, труднее, чем отпрыскам древних римских родов. Часто, чтобы добиться известности, Цицерону приходилось идти на нешуточный риск. Так, одна из его первых судебных речей была направлена против любимого вольноотпущенника диктатора Суллы.

В Риме существовал страшный обычай: неугодные диктатору лица заносились в так называемые проскрипционные списки — тем самым они объявлялись вне закона, и любой имел право их убить. Имущество убитых распродавалось с публичных торгов за гроши. Надо ли говорить, что часто люди подвергались репрессиям не за реальные преступления, а именно потому, что кто-то хотел заполучить их деньги. Бывали даже случаи, когда человека сначала убивали, а потом задним числом за взятку заносили в проскрипционный список.

Попал в эти списки и был убит некий Росций. Его имущество приобрел вольноотпущенник Суллы Хрисогон, заплатив две тысячи драхм. Сын убитого возмутился, так как реальная стоимость имущества была в сотню раз выше. В ответ Сулла возбудил против молодого Росция уголовное дело, обвинив того в отцеубийстве. Молодой человек оказался в изоляции, так как все боялись не только помочь ему, но даже принять его в своем доме. Защищать Росция взялся юный Цицерон — и выиграл дело, вызвав всеобщее восхищение. Боясь гнева Суллы, он вынужден был уехать из Рима в Афины, где продолжил совершенствоваться в ораторском искусстве и вернулся в Рим лишь после смерти диктатора.

По возвращении Цицерон женился на невесте с богатым приданым. Супругу его звали Теренцией, и была она дамой далеко не робкой и не кроткой. По признанию самого Марка Туллия, она гораздо охотнее вникала в его государственные дела, чем делилась с ним своими домашними. Ее решительность и сильный характер восполняли соответствующие недостатки самого Цицерона, и часто именно Теренция помогала мужу принять и осуществить верное решение.

Цицерон мечтал о славе, он добивался ее долго и упорно, но она пришла к нему сама после раскрытия заговора Каталины, Катон даже назвал его «отцом отечества».

Именно в это время берет начало конфликт Цицерона и Цезаря, который долго не мог простить оратору обвинений и угроз. Неприязнь эта усилилась и после того, как Цицерон отклонил предложение стать союзником Цезаря в борьбе за власть, предпочтя остаться сторонником умиравшей республики.

Чтобы разделаться с Цицероном, Цезарь использовал Клодия: после истории с Помпеей этот человек превратился в его послушную марионетку. К тому же Клодий имел и личный зуб на Цицерона: во время суда тот свидетельствовал против него.

Вокруг Клодия собралась настоящая банда подонков, угрожавших Цицерону физической расправой. Опасаясь за свою жизнь, тот предпочел тайно покинуть Рим. И правильно сделал: разозленный Клодий поджег дом Марка Туллия, а также задним числом провел в сенате постановление об его изгнании. Предлогом стало решение Цицерона о казни участников заговора против Каталины, вынесенное с нарушением формальностей.

Прошло шестнадцать месяцев, и эдикт был отменен, а самого Клодия зарезал некий Милон, которого Цицерон безуспешно защищал в суде. Речь его была не слишком хороша, очевидцы сообщают, что великий оратор заикался и дрожал всем телом. И немудрено: ведь Помпей собрал на окрестных холмах вооруженные отряды. Их доспехи сверкали на солнце, и вдобавок воины нарочно бряцали оружием. Конечно, это подействовало: Цицерон не был ни смелым, ни воинственным человеком. Он всегда и во всем предпочитал мирные методы.

Даже в Киликии, куда он был назначен наместником после гибели Красса, он правил, не прибегая к оружию. И — о чудо! — сумел усмирить воинственные племена, заслужив их уважение своей кротостью, справедливостью и неподкупностью. А ведь только что эти же самые племена разбили отряды воинственного Красса, а его самого казнили жутким способом: влив ему в горло расплавленное золото.

Консульство Бибула

Консулов в Риме одновременно было двое, это должно было гарантировать большую объективность их решений. Цезарь стал консулом вместе с Бибулом. Чтобы добиться этой должности, ему пришлось отказаться от триумфа, на который он мог рассчитывать, так как командовал войсками в Испании. По обычаю триумфатор должен был остановиться за городом и ждать, когда торжественный въезд — триумф — будет подготовлен. Но срок выборов был уже назначен, и время подачи заявок подходило к концу. Если бы Цезарь так поступил, он бы лишился возможности стать консулом. Поэтому от триумфа он отказался.

Его коллега занимал должность чисто формально, будучи не в силах противостоять напористому Цезарю. Некоторые остроумцы, подписываясь свидетелями на бумагах, даже помечали их в шутку не консульством Цезаря и Бибула, а консульством Юлия и Цезаря, обозначая, таким образом, одного человека двумя именами; а вскоре в народе стал ходить и такой стишок:

«В консульство Цезаря то, а не в консульство Бибула было:

В консульство Бибула, друг, не было впрямь ничего».

Будучи консулом, Цезарь показал себя щедрым по отношению к сторонникам и совершенно беспринципным по отношению к своим противникам. Марка Катона, выступившего в сенате с запросом, он приказал ликтору вытащить из курии и отвести в тюрьму Луция Лукулла, который слишком резко ему возражал, он так запугал ложными обвинениями, что тот сам бросился к его ногам. Наконец, он нанял доносчика против всей враждебной партии в целом: тот должен был объявить, что его подговаривали на убийство Помпея, и назвать условленные имена подстрекателей. Но так как одно или два из этих имен были названы напрасно и только возбудили подозрение в обмане, Гай Юлий разочаровался в успехе столь опрометчивого замысла и устранил доносчика ядом.

Галльская война

Около того же времени Цезарь женился на Кальпурнии, дочери Луция Пизона, своего преемника по консульству, а свою дочь Юлию выдал за Гнея Помпея, отказав ее первому жениху Сервилию Цепиону. При поддержке зятя и тестя Цезарь получил в управление провинцию Галлию, которая своими богатыми возможностями и благоприятной обстановкой сулила ему триумфы. Окрыленный радостью, он похвалился перед сенатом тем, что теперь наконец достиг цели своих желаний, несмотря на недовольство и жалобы противников, и что теперь-то он их всех оседлает. Кто-то оскорбительно заметил, что для женщины это нелегко; он ответил, как бы шутя, что и в Сирии царствовала Семирамида и немалой частью Азии владели некогда амазонки.

Светоний:

«С этих пор он не упускал ни одного случаи для войны, даже для несправедливой или опасной, и первым нападал как на союзные племена, так и на враждебные и дикие, так что сенат однажды даже постановил направить комиссию для расследовании положении в Галлии, а некоторые прямо предлагали выдать его неприятелю. Но когда его дела пошли успешно, в его честь назначались благодарственные молебствия чаще и дольше, чем для кого-либо ранее».

Дела в провинции Цезарь повел вполне по-мужски, собрав и обучив сильную армию. Именно там им были написаны знаменитые «Записки о галльской войне».

Светоний:

«Оружием и конем он владел замечательно, выносливость его превосходила всякое вероятие. В походе он шел впереди войска, обычно пеший, иногда на коне, с непокрытой головой, несмотря ни на зной, ни на дождь. Самые длинные переходы он совершал с невероятной быстротой, налегке, в наемной повозке, делая по сотне миль в день, реки преодолевая вплавь или с помощью надутых мехов, так что часто опережал даже вестников о себе».

Древние биографы уделяли много внимания военной тактике Цезаря, отмечая, что она сочетала осторожность и смелость. Он никогда не вел войска по дорогам, удобным для засады, не разведав предварительно местности; в Британию он переправился не раньше, чем обследовал пристани, морские пути и подступы к острову. И он же, узнав об осаде римских лагерей в Германии, сквозь неприятельские посты, переодетый в галльское платье, проскользнул к своим.

Никогда никакие суеверия не вынуждали его оставить или отложить предприятие. Даже когда он оступился, сходя с корабля, то обратил это в хорошее предзнаменование, воскликнув: «Ты в моих руках, Африка!»

Светоний:

«А лошадь у него была замечательная, с ногами, как у человека, и с копытами, расчлененными, как пальцы: когда она родилась, гадатели предсказали ее хозяину власть над всем миром, и тогда Цезарь ее бережно выходил и первый объездил — других седоков она к себе не подпускала, — а впоследствии даже поставил ей статую перед храмом Венеры-Прародительницы».

Когда распространялись устрашающие слухи о неприятеле, он для ободрения солдат не отрицал и не преуменьшал вражеских сил, а напротив, преувеличивал их собственными выдумками. Так, когда все были в страхе перед приближением Юбы, он созвал солдат на сходку и сказал: «Знайте: через несколько дней царь будет здесь, а с ним десять легионов, да всадников тридцать тысяч, да легковооруженных сто тысяч, да слонов три сотни. Я это знаю доподлинно, так что кое-кому здесь лучше об этом не гадать и не ломать голову, а прямо поверить моим словам; а не то я таких посажу на дырявый корабль и пущу по ветру на все четыре стороны».

Если же его войско начинало отступать, он часто один восстанавливал порядок: бросаясь навстречу бегущим, он удерживал воинов поодиночке и, схватив их за горло, поворачивал лицом к неприятелю. А паника бывала такова, что однажды схваченный им знаменосец замахнулся на него острием значка, а другой знаменосец оставил древко у него в руке.

Гражданская война

В Риме он продолжал в той или иной форме подкупать население, чтобы заручиться его поддержкой. В эти годы он потерял сначала мать, потом дочь и вскоре затем внука, но даже эти несчастья он сумел обернуть для своей выгоды, устроив для народа в память усопших гладиаторские игры и пир.

Он заручился поддержкой гладиаторов, велев отбивать силой и сохранять для себя тех, кто бился мужественно, но по какой-то причине навлек на себе немилость зрителей: рука с опущенным вниз большим пальцем означала повеление добить проигравшего. Легионерам он удвоил жалованье на вечные времена, отпускал им хлеб без меры и счета, когда его бывало вдоволь, а иногда дарил каждому по рабу из числа пленников.

Большую часть сенаторов он привязал к себе, ссужая им деньги без процентов или под ничтожный процент. Граждан из других сословий, которые приходили к нему сами или по приглашению, он осыпал щедрыми подарками.

Светоний:

«…он был единственной и надежнейшей опорой для подсудимых, для задолжавших, для промотавшихся юнцов, кроме лишь тех, кто настолько погряз в преступлениях, нищете или распутстве, что даже он не мог им помочь; таким он прямо и открыто говорил, что спасти их может только гражданская война».

Почуяв опасность, враги Цезаря потребовали его смещения под тем предлогом, что война закончена, мир установлен и победителю пора распустить войско. Они хотели провести выборы досрочно, чтобы Цезарь не успел приехать из провинции и выставить свою кандидатуру — заочно этого было сделать нельзя.

Цезарь считал, что столкнуть человека с первого места в государстве на второе — довольно затруднительно, зато потом со второго на последнее — легче легкого. А еще он очень любил цитировать строки Еврипида: «Коль преступить закон — то ради царства; / А в остальном его ты должен чтить».

Из врагов Цезаря к этому времени в живых оставались Марк Катон, Цицерон и бывший друг и зять Гней Помпей. Увидев, что против него действуют все настойчивее, он решился на серьезные меры: перешел в Ближнюю Галлию и, покончив с судебными собраниями, остановился в Равенне, угрожая Риму гражданской войной.

По легенде, он помедлил у небольшой речушки Рубикон: здесь кончались границы его провинции. Раздумывая, он сказал, обратившись к спутникам: «Еще не поздно вернуться; но стоит перейти этот мостик, и все будет решать оружие». Затем он будто бы произнес слова, ставшие крылатыми: «Жребий брошен» — и перешел Рубикон. Ходили следующие сплетни: чтобы воодушевить воинов и склонить их на междоусобицу, он пообещал каждому всадническое состояние. Не стеснялся он и прямо покупать чернь. Впрочем, в то время так поступали многие: лица, домогающиеся должностей, располагались на улице за столиками и открыто платили потенциальным избирателям.

Светоний:

«В Галлии он опустошал капища и храмы богов, полные приношений, и разорял города чаще ради добычи, чем в наказание. Оттого у него и оказалось столько золота, что он распродавал его по Италии и провинциям на вес, по три тысячи сестерциев за фунт. В первое свое консульство он похитил из капитолийского храма три тысячи фунтов золота, положив вместо него столько же позолоченной меди».

Цезарь, осмелев, начал вызывать Помпея на сражение, хотя тот превосходил его по численности войск. Кроме того, Помпей разбил лагерь в удобном месте, имея возможность снабжать в изобилии свои войска с моря и с суши, тогда как солдаты Цезаря уже с самого начала испытывали недостаток в продовольствии, а потом из-за отсутствия самого необходимого стали есть какие-то коренья, кроша их на мелкие части и смешивая с молоком. Иногда они лепили из этой смеси хлебцы и, нападая на передовые караулы противника, бросали эти хлебцы, крича, что не прекратят осады Помпея до тех пор, пока земля будет рождать такие коренья. Помпей старался скрыть и эти хлебцы, и эти речи от своих солдат, ибо те начали падать духом, страшась бесчувственности врагов и считая их какими-то дикими зверями.

Между армиями постоянно происходили отдельные стычки. Однажды Помпей нанес Цезарю крупное поражение, захватив 32 знамени и обратив его солдат в паническое бегство. Сам Цезарь едва не погиб, пытаясь остановить бегущих.

Однако Помпей — то ли по какой-то нерешительности, то ли случайно — не воспользовался своим успехом, но отступил, загнав беглецов в их лагерь. Цезарь, который уже потерял было всякую надежду, сказал после этого своим друзьям: «Сегодня победа осталась бы за противниками, если бы у них было кому победить».

Катон при виде павших в бою неприятелей (их было около тысячи) ушел, закрыв лицо в знак печали, и заплакал. Он хвалил Помпея за то, что тот уклоняется от сражения и щадит сограждан. Помпей был слишком осторожен, чтобы отважиться на решающее сражение. Многие обвиняли его в трусости. Обеспеченный всем необходимым на долгий срок, он предпочитал ждать, пока противник истощит свои силы: у Цезаря не было ни денег, ни запасов продовольствия, и казалось, что в течение короткого времени его армия сама собой распадется. К тому же плохое питание вызвало в его войске эпидемию.

Цезарь проделал большую часть пути в очень тяжелых условиях, ниоткуда не получая продовольствия, но повсюду видя лишь пренебрежение из-за своей недавней неудачи.

Однако после захвата фессалийского города Гомфы ему не только удалось накормить армию, но и неожиданно найти для солдат избавление от болезни. В городе оказалось много вина, и солдаты вдоволь пили в пути, предаваясь безудержному разгулу. Хмель гнал недуг прочь, вновь возвращая заболевшим здоровье.

Гней Помпей Великий в юности был сторонником Суллы и его доверенным лицом. Молодой полководец весьма помог будущему диктатору и одержал множество побед в гражданской войне и в провинциях. За это он получил прозвище «Великий» и вплоть до смерти Суллы был его доверенным лицом.

Он не сошел с политической арены и после смерти диктатора: участвовал в войне в Испании, был избран консулом, затем получил должность главнокомандующего. В 61 году до н. э. состоялся триумфальный въезд Помпея в столицу, во время которого за его колесницей шли дети царей парфянского, арменийского и понтийского. Ему было пожаловано право носить лавровый венок и триумфальную одежду. В его руках сосредоточилась огромная сила, он был на шаг от того, чтобы стать диктатором! Римляне понимали это и боялись.

И тут Помпей совершил ошибку: он распустил легионы, не попытавшись захватить власть. Римляне облегченно перевели дух, оказали Помпею несметные почести, но в должности консула отказали и не исполнили обещания дать наделы его ветеранам.

На помощь ему явился Гай Юлий Цезарь. При поддержке Помпея он был вновь назначен консулом, раздал наделы ветеранам и отдал свою единственную дочь за Помпея замуж. Тогда их отношения казались более чем дружескими.

Но уже через год сторонник Цезаря Клодий стал позволять себе нападки на стареющего Помпея. А когда на улицах Рима начались беспорядки, Клодий позволил себе даже взять в осаду дом Помпея. О его былых подвигах стали забывать, героем дня теперь считался Цезарь, успешно воевавший в Галлии. Помпей завидовал его успехам, предвидя в нем опасного соперника. Когда же умерла Юлия, дочь Цезаря и жена Помпея, прервалась последняя связывавшая их нить. С тех пор их отношения все более ухудшались, дойдя в конце концов до неприкрытой вражды, вылившейся в гражданскую войну.

В августе 48 году до н. э. в битве при Фарсале Цезарь одержал окончательную победу.

Плутарх:

«…конница Помпея елевого фланга горделиво тронулась в наступление, рассыпаясь и растягиваясь, чтобы охватить правое крыло противника. Однако прежде чем она успела атаковать, вперед выбежали когорты Цезаря, которые против обыкновения не метали копий и не поражали неприятеля в ноги, а, по приказу Цезаря, целили врагам в глаза и наносили раны в лицо. Цезарь рассчитывал, что молодые солдаты Помпея, кичившиеся своей красотой и юностью, не привыкшие к войнам и ранам, более всего будут опасаться таких ударов и не устоят, устрашенные как самою опасностью, так и угрозою оказаться обезображенными. Так оно и случилось».

Когда Помпей с противоположного фланга увидел, что его конница рассеяна и бежит, он совсем пал духом, «перестал быть самим собою, забыл, что он Помпей Великий». Некогда славный полководец теперь походил на человека, лишившегося разума. Не сказав ни слова, он удалился в палатку и там напряженно ожидал, что произойдет дальше, не двигаясь с места до тех пор, пока не началось всеобщее бегство и враги, ворвавшись в лагерь, не вступили в бой с караульными. Тогда лишь он как бы опомнился и сказал, как передают, только одну фразу: «Неужели уже дошло до лагеря?»

Бросив остатки своего войска, Помпей бежал на Восток, добравшись до Египта. Там его убили: правители Египта надеялись этим заслужить благосклонность Цезаря. Они отправили ему голову и перстень врага.

Дион Кассий:

«Цезарь, увидев голову Помпея, принялся оплакивать его, выражая сожаление о случившемся, называя его согражданином и зятем и перечисляя все услуги, какие они оказали друг другу. Он заявил; что не только ничем не обязан убийцам, но даже стал порицать их и приказал украсить голову Помпея; возложить ее на костер и предать погребению».

Не все верили в искренность его скорби, нашлись и те, кто считал эти слезы лицемерными, напоминая, что если бы Цезарь встретился лицом к лицу с живым Помпеем, ему все равно пришлось бы убить его, чтобы получить власть. Но как бы то ни было, Цезарь никогда не допускал неуважения к памяти Помпея, он даже приказал поднять и поставить его статуи, сброшенные с пьедесталов.

Марк Порций Катон «Утический». Честный до максимализма, он оставался сторонником республики, даже когда дело это было очевидно проиграно.

Когда началась гражданская война, Катон вместе с Помпеем бежал из Рима, надев с этого дня «траур по погибели отечества». Однако затем они с Помпеем расстались, не сумев выработать общей стратегии, и Катон не участвовал в битве при Фарсале. Он отправился на Родос, заявив, что победа любой партии одинаково огорчила бы его.

Узнав о смерти Помпея в Египте, Катон переправился в Африку, где остановился в Утике, чтобы защищать ее от врагов, внутренних и внешних. После окончательной победы Цезаря в городе заговорили о выдаче ему сенаторов. За Катона хотели просить милости у Цезаря, но он это отклонил, говоря, что он не побежден и не преступник. Он помог всем желавшим спастись бегством, провел вечер за чтением платоновского диалога, посвященного смерти Сократа, а затем уже ночью пронзил себя мечом. Ему пытались оказать помощь, но он сорвал повязки и истек кровью. Узнав о самоубийстве Катона, Цезарь огорчился, сказав: «Ненавистна мне твоя смерть, Катон, потому что тебе ненавистно было принять от меня спасение».

У Катона было двое детей: знаменитая Порция, супруга Марка Юния Брута, убившая себя после смерти мужа, и сын, Марк Порций, помилованный Цезарем, но затем примкнувший к заговорщикам. Он погиб в битве при Филиппах.

Плутарх:

«Цезарь был велик своими благодеяниями и щедростью, Катон — безупречностью жизни. Первый сделался знаменитым благодаря мягкости и состраданию, второй пользовался уважением из-за своей строгости. Цезарь снискал себе славу тем, что давал, помогал, прощал, Катон — тем, что ничего не дарил. В одном несчастные видели себе прибежище, в другом злодеи — свою гибель. Цезаря хвалили за обходительность, Катона — за твердость».

Цицерона, принявшего сторону Помпея, Цезарь простил. После поражения при Фарсале Цицерон встретился с Цезарем. Марк Туллий очень боялся этого свидания, но Цезарь сам вышел ему навстречу, и они долго говорили, гуляя по берегу. Цицерон получил разрешение вернуться в Рим. Они с Цезарем так и остались идейными противниками, но с тех пор все их разногласия решались в суде или в дискуссиях. Цицерон до самой смерти Цезаря более не участвовал в политической борьбе, проводя время за сочинением и переводом философских трактатов, иногда выступая в суде.

Он развелся с Теренцией, обвинив супругу в том, что она плохая хозяйка, — этот повод показался всем смехотворным, — и тут же снова женился на молоденькой девушке с богатым приданым. Вскоре от родов умерла его дочь, и он тут же развелся с молодой женой, на сей раз представив в виде причины для развода то, что его супруга недостаточно скорбела о смерти падчерицы.

Единоличная власть

По окончании войны Цезарь отпраздновал сразу пять триумфов: галльский, александрийский, понтийский, африканский и, наконец, испанский.

На Капитолий он вступил при огнях, сорок слонов с факелами шли справа и слева. В понтийском триумфе среди прочих предметов в процессии несли надпись из трех слов «Пришел, увидел, победил» — этим он отмечал не события войны, как обычно, а быстроту ее завершения.

Своим старым легионерам он выдал очень крупную денежную премию и выделил им землю. Народу он раздал по десять мер зерна и по столько же фунтов масла и еще раздал деньги, но меньше, нежели легионерам. Вдобавок он устроил пир и раздачу мяса, а после испанского триумфа — еще два обеда: первый показался ему скудным и недостойным его щедрости, поэтому через четыре дня он дал второй, неслыханно богатый.

Светоний:

«Зрелища он устраивал самые разнообразные: и битву гладиаторов, и театральные представления по всем кварталам города и на всех языках, и скачки в цирке, и состязания атлетов, и морской бой… Звериные травли продолжались пять дней: в заключение была показана битва двух полков по пятисот пехотинцев, двадцать слонов и триста всадников с каждой стороны… Дли морского бон было выкопано озеро на малом Кодетском поле, в бою участвовали биремы, триремы и квадриремы тирийского и египетского образца со множеством бойцов. На все эти зрелища отовсюду стеклось столько народу, что много приезжих ночевало в палатках по улицам и переулкам; а давка была такай, что многие были задавлены до смерти, в том числе два сенатора».

По окончании празднеств Цезарь приступил к государственным делам.

Он исправил календарь: из-за нерадивости жрецов, произвольно вставлявших месяцы и дни, календарь был в таком беспорядке, что уже праздник жатвы приходился не на лето, а праздник сбора винограда — не на осень.

Он пополнил сенат, к старым патрициям прибавил новых, увеличил число должностей. Тех, кто был лишен звания цензорами или по суду, он восстановил в правах. Он допустил к должностям и сыновей тех, кто был казнен во время проскрипций. Цезарь изменил правила, и теперь лишь половина сенаторов избиралась народов, половина же — назначалась им самим.

Светоний:

«Назначал он их в коротких записках, рассылаемых по трибам: „Диктатор Цезарь — такой-то трибе. Предлагаю вашему вниманию такого-то, дабы он по вашему выбору получил искомое им звание“».

Он произвел перепись населения и сократил число бездельников, задаром получавших хлеб из казны, оставив там только тех, кто действительно не мог работать.

Желая пополнить поредевшее население города, он издал закон, чтобы никакой гражданин старше двадцати и моложе сорока лет, не находящийся на военной службе, не покидал бы Италию дольше, чем на три года. Всем, кто в Риме занимался медициной, и всем преподавателям благородных искусств он даровал римское гражданство, чтобы они и сами охотнее селились в городе, и привлекали других.

Многие рассчитывали, что Цезарь отменит долговые обязательства, но этого не было сделано. Желая пополнить казну, он отменил старое правило, по которому состоятельные граждане, изобличенные в убийстве другого римского гражданина, наказывались лишь изгнанием. Ранее все их состояние оставалось при них, теперь же Цезарь ввел конфискацию имущества.

Цезарь очень любил всевозможные красивые вещи. Шутили, что он вторгся в Британию в надежде найти там жемчуг. Резные камни, чеканные сосуды, статуи, картины древней работы он всегда собирал с увлечением. Красивых и ученых рабов он покупал по таким неслыханным ценам, что сам чувствовал неловкость и запрещал записывать их в книги. В походах он возил с собою штучные и мозаичные полы.

Но, несмотря на это, Цезарь ввел ряд запретов на роскошь. На иноземные товары он наложил пошлину. Носилки, а также пурпурные платья и жемчужные украшения он оставил в употреблении только для определенных лиц, определенных возрастов и в определенные дни. Вокруг рынка он расставил сторожей, чтобы они отбирали и приносили к нему запрещенные яства, а если что ускользало от сторожей, он иногда посылал ликторов с солдатами, чтобы забирать уже поданные блюда прямо со столов.

Женщины Цезаря

Пил он мало, был умерен в еде, зато на любовные утехи, по общему мнению, был падок и расточителен. Курион Старший, понося Цезаря, в какой-то речи называл его мужем всех жен и женою всех мужей.

В числе его любовниц называли очень многих знатных римлянок, в том числе жену Марка Красса и жену Гнея Помпея. Но больше всех остальных любил он мать Брута, Сервилию: еще в свое первое консульство он купил для нее жемчужину, стоившую шесть миллионов, а в гражданскую войну, не считая других подарков, он продал ей с аукциона богатейшие поместья за бесценок. Когда многие дивились этой дешевизне, Цицерон остроумно заметил: «Чем плоха сделка, коли третья часть остается за продавцом?» Дело в том, что Сервилия, как подозревали, свела с Цезарем и свою дочь Юнию Третью.

И в провинциях он не отставал от чужих жен: это видно хотя бы из двустишья, которое также распевали воины в галльском триумфе:

«Прячьте жен: ведем мы в город лысого развратника.

Деньги, занятые в Риме, проблудил ты в Галлии».

Среди его любовниц были и царицы — мавританка Эвноя, жена царя Богуда, и конечно же знаменитая Клеопатра. С нею он и пировал не раз до рассвета, на ее корабле с богатыми покоями он готов был проплыть через весь Египет до самой Эфиопии, он пригласил ее в Рим и отпустил с великими почестями и богатыми дарами, позволив ей даже назвать новорожденного сына его именем. Некоторые греческие писатели сообщают, что этот сын был похож на Цезаря и лицом, и осанкой.

Гибель

Он принимал почести сверх всякой меры, обеспечив себе бессменное консульство, пожизненную диктатуру и прозвание отца отечества. Статуя Цезаря стояла среди статуй древних царей Рима. Также его изваяния находились рядом со статуями богов, и для него было отведено место за столом с угощением для богов. В сенате и суде для него поставили золотые кресла, он использовал для себя священную колесницу и носилки при цирковых процессиях. Месяц июль был назван по его имени. Он мечтал воздвигнуть храм Марса, какого никогда не бывало, засыпав для него и сравняв с землею то озеро, где устраивал он морской бой, а на склоне Тарпейской скалы устроить величайший театр.

Надменны были и его высказывания: «Республика — ничто, пустое имя без тела и облика»; «Сулла не знал и азов, если отказался от диктаторской власти»; «С ним, Цезарем, люди должны разговаривать осторожнее и слова его считать законом». Когда гадатель однажды возвестил о несчастном будущем — зарезанное животное оказалось без сердца, — то он заявил: «Все будет хорошо, коли я того пожелаю; а в том, что у скотины нету сердца, ничего удивительного нет».

Недовольных его властью было много. Особенно римлян возмущало то, что среди сенаторов появились выходцы из Галлии. В народе распевали так:

«Галлов Цезарь вел в триумфе, галлов Цезарь ввел в сенат.

Сняв штаны, они надели тогу с пурпурной каймой».

Штаны считались варварской одеждой, а тога с пурпурной каймой являлась отличительным знаком сенаторского сословия.

Смертельную ненависть сенаторов Цезарь навлек на себя еще и тем, что однажды поленился встать перед ними, когда те явились в полном составе, чтобы поднести ему почетные постановления. Их он принял перед храмом Венеры-Прародительницы сидя. Это показалось особенно возмутительным оттого, что сам он, проезжая в триумфе мимо трибунских мест и увидев, что перед ним не встал один из трибунов по имени Понтий Аквила, пришел тогда в такое негодование, что воскликнул: «Не вернуть ли тебе и республику, Аквила, народный трибун?» И еще много дней, давая кому-нибудь какое-нибудь обещание, он непременно оговаривал: «Если Понтию Аквиле это будет благоугодно».

С тех пор его постоянно подозревали в том, что он стремится к царской короне.

— «Я Цезарь, а не царь!» — возражал он, но ему не верили.

По Риму ходили упорные слухи, будто Цезарь намерен переселиться в Александрию и перевести туда столицу, чтобы быть поближе к своей любовнице Клеопатре. Когда стало известно, что она едет с визитом в Рим и везет с собой сына Цезариона, чернь укрепилась в этом мнении.

В заговоре против Цезаря участвовало более шестидесяти человек; во главе его стояли Гай Кассий, Марк Брут и Децим Брут. Сперва они колебались, убить ли его на Марсовом поле, или же напасть на него на Священной дороге, или при входе в театр. Но когда было объявлено, что в иды марта сенат соберется на заседание в курию Помпея, то все охотно предпочли именно это время и место. Тело убитого заговорщики собирались бросить в Тибр, имущество конфисковать, а его законы — отменить.

Считается, что в короткое время перед смертью Цезарь получил несколько очень плохих знамений, но по своему обыкновению не придал им значения. Гадатель советовал ему остерегаться опасности, которая ждет его не позднее чем в иды марта. Накануне этого дня в курию Помпея влетела птичка королек с лавровой веточкой в клюве, преследуемая стаей разных птиц из ближней рощицы, и они ее растерзали. А в последнюю ночь перед убийством ему привиделось во сне, как он летает под облаками и потом как Юпитер пожимает ему десницу; жене его Кальпурнии снилось, что в доме их рушится крыша и что мужа закалывают у нее в объятиях.

Светоний:

«Из-за всего этого, а также из-за нездоровья он даже колебался, не остаться ли ему дома, отложив свои дела в сенате. Наконец, Децим Брут уговорил его не лишать своего присутствия многолюдное и давно ожидающее его собрание, и он вышел из дому уже в пятом часу дня.

Кто-то из встречных подал ему записку с сообщением о заговоре: он присоединил ее к другим запискам, которые держал в левой руке, собираясь прочесть. Потом он принес в жертву нескольких животных подряд, но благоприятных знамений не добился; тогда он вошел в курию, не обращая внимания на дурной знак и посмеиваясь над Спуринной за то, что вопреки его предсказанию, иды марта наступили и не принесли никакой беды. "Да, пришли, но не прошли", — ответил тот.

Он сел, и заговорщики окружили его, словно для приветствия. Тотчас Тиллий Цимбр, взявший на себя первую роль, подошел к нему ближе, как будто с просьбой, и когда тот, отказываясь, сделал ему знак подождать, схватил его за тогу выше локтей. Цезарь кричит: "Это уже насилие!" — и тут один Каска, размахнувшись сзади, наносит ему рану пониже горла. Цезарь хватает Каску за руку, прокалывает ее грифелем, пытается вскочить, но второй удар его останавливает. Когда же он увидел, что со всех сторон на него направлены обнаженные кинжалы, он накинул на голову тогу и левой рукой распустил ее складки ниже колен, чтобы пристойнее упасть укрытым до пят; и так он был поражен двадцатью тремя ударами, только при первом испустив не крик даже, а стон, — хотя некоторые и передают, что бросившемуся на него Марку Бруту он сказал: "И ты, дитя мое!"»

Тело Цезаря лежало довольно долгое время, сбросить его в Тибр заговорщики не решились. Они были несколько обескуражены тем, что все сенаторы разбежались в испуге, вместо того, чтобы поддержать их. Затем по чьему-то приказу — скорее всего, Марка Антония — трое рабов, взвалив тело на носилки, отнесли его домой. По мнению врача, из всех ран смертельной оказалась только одна — вторая, нанесенная в грудь.

Было вскрыто и прочитано завещание. Бездетный Цезарь назначил наследниками трех внуков своих сестер, он усыновлял Гая Октавия, оставлял ему три четверти имущества и свое имя. Многие убийцы были им названы в числе опекунов своего сына, если вдруг Кальпурния окажется беременной, а Децим Брут — даже среди наследников во второй степени. Народу он завещал сады над Тибром в общественное пользование и по триста сестерциев каждому гражданину.

Светоний:

«День похорон был объявлен, на Марсовом поле близ гробницы Юлии сооружен погребальный костер, а перед ростральной трибуной — вызолоченная постройка наподобие храма Венеры-Прародительницы; внутри стояло ложе слоновой кости, устланное пурпуром и золотом, в изголовье — столб с одеждой, в которой Цезарь был убит. Выло ясно, что всем, кто шел с приношениями, не хватило бы дня для процессии: тогда им велели сходиться на Марсово поле без порядка, любыми путями».

На погребальных играх, возбуждая негодование и скорбь о его смерти, пели куплеты из популярной драмы: «Не я ль моим убийцам был спасителем?» Консул Антоний объявил через глашатая постановление сената, в котором Цезарю воздавались все человеческие и божеские почести. Погребальное ложе принесли на форум должностные лица этого года и прошлых лет. Забыв все обиды и припомнив все хорошее, что сделал Цезарь для Рима, горожане воздали ему почести.

Светоний:

«…толпа принялась тащить в огонь сухой хворост, скамейки, судейские кресла и все, что было принесенного в дар. Затем флейтисты и актеры стали срывать с себя триумфальные одежды, надетые для такого дня, и, раздирая, швыряли их в пламя; старые легионеры жгли оружие, которым они украсились для похорон, а многие женщины — свои уборы, что были на них, буллы и платья детей. Среди этой безмерной всеобщей скорби множество иноземцев то тут, то там оплакивали убитого каждый на свой лад, особенно иудеи, которые и потом еще много ночей собирались на пепелище».

Еще не успело потухнуть пламя погребального костра, как в городе начался бунт. Толпа стремилась расправиться с заговорщиками, и они вынуждены были бежать из города. Из его убийц почти никто не прожил после этого больше трех лет и никто не умер своей смертью. Все они были осуждены и все погибли по-разному: кто в кораблекрушении, кто в битве. А некоторые поразили сами себя тем же кинжалом, которым они убили Цезаря.

Светоний:

«У некоторых друзей осталось подозрение, что Цезарь сам не хотел дольше жить, а оттого и не заботился о слабеющем здоровье и пренебрегал предостережениями знамений и советами друзей. …Другие… полагают, что он предпочитал один раз встретиться с грозящим отовсюду коварством, чем в вечной тревоге его избегать…

Как бы то ни было, в одном согласны почти все: именно такого рода смерть была ему почти желанна. Так, когда он читал у Ксенофонта, как Кир в предсмертном недуге делал распоряжения о своем погребенье, он с отвращением отозвался о столь медленной кончине и пожелал себе смерти внезапной и быстрой. А накануне гибели, за обедом у Марка Лепида в разговоре о том, какой род смерти самый лучший, он предпочел конец неожиданный и внезапный».

Цезарь погиб на пятьдесят шестом году жизни. Мнением народа и указами сената он был причислен к богам. Мартовские иды стали почитаться днем траура, и в этот день никогда не созывали сенат.

Светоний.

«…когда во время игр, которые впервые в честь его обожествления давал его наследник Август, хвостатая звезда сияла в небе семь ночей подряд, появляясь около одиннадцатого часа, то все поверили, что это душа Цезаря, вознесенного на небо».

Наследник — Октавиан Август

Гай Октавий приходился Цезарю внучатым племянником. Воспитанием мальчика занималась его мать — любящая, но крайне властная.

Историк Николай Дамасский:

«Хотя по закону он был уже причислен к взрослым мужчинам, мать его все так же не позволяла ему выходить из дома куда-либо, кроме тех мест, куда он ходил раньше, когда был ребенком. Она принуждала его вести прежний образ жизни и ночевать в прежнем своем помещении. Только по закону он был мужчиной, а во всем остальном оставался на положении ребенка».

Лишь Цезарь имел достаточно авторитета, чтобы вызволить молодого человека из-под женской опеки: отправляясь на войну с сыновьями Помпея, Цезарь взял его с собой в Испанию, а потом послал на Адриатическое море для подготовки похода против даков и парфян. Там молодой Октавий получил от своей матери известие об убийстве Юлия Цезаря. Из этого же письма он узнал, что Цезарь усыновил его и оставил ему три четверти своего имущества.

Октавий немедленно вернулся в Италию, но сразу в Рим не поехал. Даже в девятнадцать лет этот молодой человек отличался крайне рассудительностью, и его любимой поговоркой была «Торопись медленно». Он понимал, что получить причитающееся ему наследство будет очень нелегко.

Все деньги Цезаря после его убийства были перенесены по желанию его вдовы Кальпурнии в дом Марка Антония, консула и ближайшего соратника Цезаря. Этот силач и красавец, не слишком умный, необразованный и простоватый, но зато любимый толпой, стал теперь почти хозяином Рима.

Марк Антоний

Плутарх:

«Он обладал красивой и представительной внешностью. Отличной формы борода, широкий лоб, нос с горбинкой сообщали Антонию мужественный вид и некоторое сходство с Гераклом, каким его изображают художники и ваятели. Существовало даже древнее предание, будто Антонии ведут свой род от сына Геракла — Антона. Это предание, которому, как уже сказано, придавало убедительность обличие Антония, он старался подкрепить и своею одеждой: всякий раз, как ему предстояло появиться перед большим скоплением народа, он опоясывал тунику у самых бедер, к поясу пристегивал длинный меч и закутывался в тяжелый военный плащ. Даже то, что остальным казалось пошлым и несносным, — хвастовство, бесконечные шутки, неприкрытая страсть к попойкам, привычка подсесть к обедающему или жадно проглотить кусок с солдатского стола, стоя, — все это солдатам внушало прямо-таки удивительную любовь и привязанность к Антонию».

Увы, с красивой внешностью и мужеством сочетались такие качества, как легкомыслие, неудержимое мотовство, распутство и неразборчивость в знакомствах. В юности его закадычным приятелем был некий Курион, «чья дружба оказалась для молодого человека настоящею язвой, чумой». Затем Антоний оказался в числе единомышленников Клодия, «самого наглого и гнусного из тогдашних вожаков народа» — того, что преследовал Помпея и Цицерона.

Плутарх:

«Он приказал выдать кому-то из друзей двести пятьдесят тысяч денариев — эту сумму римляне обозначают словом „декиес“. Управляющий был изумлен и, чтобы показать хозяину как это много, положил деньги на видном месте. Проходя мимо, Антоний заметил их и осведомился, что это такое, управляющий отвечал, что это сумма, которую он распорядился выдать, и тогда Антоний, разгадав его неприглядную хитрость, воскликнул: „Вот уж не думал, что декиес — такая малость! Прибавь еще столько же!“»

Когда римское государство разделилось на два враждебных стана и сторонники аристократии поддерживали Помпея, а приверженцы демократии — Цезаря, Антоний принял сторону Цезаря, будучи увлечен своим старым приятелем Курионом.

Во время гражданской войны Антоний показал себя смелым воином и хорошим полководцем. Он оказал друзьям Цезаря немало важных услуг.

Плутарх:

«Сражения следовали одно за другим, и в каждом Антоний сумел отличиться; дважды останавливал он бегущих без оглядки воинов Цезаря и, заставляя их повернуть и снова сойтись с неприятелем, гнавшимся за ними по пятам, выигрывал бой. Поэтому после Цезаря наибольшим весом и уважением в лагере пользовался Антоний, да и сам Цезарь показал, как высоко его ценит. Перед битвою при Фарсале, которая была последнею и решающей, он встал во главе правого крыла, а начальство над левым поручил Антонию как самому опытному воину среди своих подчиненных».

После победы Цезарь был провозглашен диктатором, а Антония назначил начальником конницы, то есть вторым лицом в государстве.

Власть, избыток денег, мирная жизнь были Антонию противопоказаны, так как все его самые отвратительные качества тут же вылезали наружу. Римлянам скоро опротивели его безобразное пьянство, и возмутительное расточительство, и нескончаемые забавы с продажными бабенками, и то, что днем он спал или бродил сам не свой с похмелья, а ночами слонялся с буйными гуляками, устраивал театральные представления и веселился на свадьбах шутов и мимов.

Сплетни:

«Рассказывают, что однажды он пировал на свадьбе у мима Гиппия и пил всю ночь напролет, а рано поутру народ позвал его на форум, и он, явившись с переполненным желудком, вдруг стал блевать, и кто-то из друзей подставил ему свой плащ».

«Среди самых влиятельных его приближенных были мим Сергий и бабенка из той же труппы по имени Киферида; объезжая города, Антоний возил ее за собою в носилках, которые сопровождала свита, не меньшая, чем при носилках его матери».

«Антоний купил дом Помпея, который продавался с торгов, но был возмущен, когда у него потребовали назначенную цену».

Цезарь не остался равнодушен к безобразиям Антония и потребовал от него остепениться. Антоний согласился и… женился. Он взял за себя Фульвию — вдову смутьяна Клодия, «женщину, на уме у которой была не пряжа и не забота о доме — ей мало было держать в подчинении скромного и невидного супруга, но хотелось властвовать над властителем и начальствовать над начальником. Фульвия замечательно выучила Антония повиноваться женской воле и была бы вправе потребовать плату за эти уроки с Клеопатры, которая получила из ее рук Антония уже совсем смирным и привыкшим слушаться женщин».

Пытаясь вернуть расположение Цезаря, Антоний, как не слишком умный человек, допускал откровенную лесть, не понимая, что компрометирует Цезаря. Так, его выходка на празднике Луперкалий обидела многих, вызвала гнев Цезаря и стала на руку его врагам.

Плутарх:

«Цезарь в пышном наряде триумфатора сидел на форуме, на ораторском возвышении, и смотрел на бегунов. В этот день многие молодые люди из знатных домов и даже иные из высших должностных лиц бегают; натершись маслом, по городу и в шутку хлещут встречных бичами из косматой, невыделанной шкуры. И вот Антоний, который тоже был среди бегунов, нарушает древний обычай, приближается с увитою лавром диадемою к возвышению, те, кто бежит с ним вместе, поднимают его высоко над землей, и Антоний протягивает руку с диадемою к голове Цезаря — в знак того, что ему подобает царская власть. Цезарь, однако, принял строгий вид и откинулся назад, и граждане ответили на это радостными рукоплесканиями. Антоний снова поднес ему диадему, Цезарь снова ее отверг, и борьба между ними тянулась долгое время, причем Антонию, который настаивал на своем, рукоплескали всякий раз немногочисленные друзья, а Цезарю, отклонявшему венец, — весь народ. Удивительное дело! Те, что по сути вещей уже находились под царскою властью, страшились царского титула, точно в нем одном была потеря свободы!»

После убийства Цезаря Антоний произнес несколько похвальных речей, чем вызвал столь сильную ярость толпы, что убийцы вынуждены были бежать из города, а вдова убитого, Кальпурния, прониклась к нему таким доверием, что перевезла в его дом все оставшиеся после смерти супруга деньги — в целом около четырех тысяч талантов. В руках Антония оказались и все записи Цезаря, среди которых были намеченные им замыслы и решения.

Плутарх:

«Дополняя эти записи любыми именами по собственному усмотрению, Антоний многих назначил на высшие должности, многих включил в сенаторское сословие, а иных даже вернул из ссылки и выпустил на свободу из заключения, неизменно утверждая, будто такова воля Цезаря. Всем этим людям римляне дали насмешливое прозвище друзей Харона, потому что, когда их привлекали к ответу, они искали спасения в заметках умершего».

Антоний держал себя как самовластный правитель Рима и вовсе не желал делиться властью с прибывшим в столицу Октавием.

Приехав в Рим, Октавий официально принял усыновление и, согласно римским обычаям, должен был отныне именоваться Гай Юлий Цезарь Октавиан (суффикс «ан» указывал, что он перешел из одного рода в другой). Четвертую часть своего имущества Цезарь завещал римскому народу, так что Октавий должен был каждому гражданину выплатить по 75 драхм. Октавиан обратился к Антонию с просьбой вернуть деньги Юлия Цезаря, причем он просил даже не все, а только ту часть, которая была завещана римским гражданам. Однако Антоний денег не отдал, заявив, что финансовые дела покойного Цезаря были весьма запутаны, что тот завладел государственной казной и оставил ее пустой. Тогда Октавиан продал имевшуюся у него часть наследства Цезаря, а также свое имущество, и раздал деньги народу, чем сразу расположил его к себе, вызывая одновременно сочувствие и восхищение.

Плутарх:

«…слова Юлия Цезаря — даже мертвого! — поддерживала его друзей, а тот, кто унаследовал его имя, мгновенно сделался из беспомощного мальчишки первым среди римлян, словно надев на шею талисман, защищавший его от могущества и вражды Антония».

Он сблизился с Цицероном и предложил ему совместно добиваться консульства. Октавиан заверял его, что Цицерон будет править один, а он — молодой и неопытный — станет прислушиваться ко всем его советам.

Плутарх:

«Эти посулы соблазнили и разожгли Цицерона, и он, старин, дал провести себя мальчишке — просил за него народ, расположил в его пользу сенаторов. Друзья ругали и осуждали Цицерона еще тогда же, а вскоре он и сам почувствовал, что погубил себя и предал свободу римлян, ибо стоило юноше получить должность и возвыситься, как он и слышать дольше не хотел о Цицероне, вступил в дружбу с Марком Антонием и Марком Эмилием Лепидом, и эти трое, слив свои силы воедино, поделили верховную власть, словно какое-нибудь поле или имение».

Власть, поделенная на троих, получила название триумвирата. Был составлен проскрипционный список, включавший более двухсот человек. Самый ожесточенный спор вызвало имя Цицерона: Антоний непреклонно требовал его убийства, отвергая в противном случае какие бы то ни было переговоры. Лепид поддерживал Антония, а Октавиан спорил с обоими. Рассказывают, что первые два дня Октавиан отстаивал Цицерона, а на третий — сдался и отдал его врагам. Взаимные уступки были таковы: Октавиан жертвовал Цицероном, Лепид — своим братом Павлом, Антоний — Луцием Цезарем, своим дядей со стороны матери.

Плутарх:

«…обуянные гневом и лютой злобой, они забыли обо всем человеческом или, говоря вернее, доказали, что нет зверя, свирепее человека, если к страстям его присоединяется власть».

Историк Аппиан:

«Триумвиры наедине составляли списки имен лиц, предназначавшихся к смерти, подозревая при этом всех влиятельных людей и занося в список своих личных врагов. Как тогда, так и позднее они жертвовали друг другу своих родственников и друзей. Одни за другими включались в список кто по вражде, кто из-за простой обиды, кто-то из-за дружбы с врагами или вражды к друзьям, а кто по причине своего выдающегося богатства. Дело в том, что триумвиры нуждались в значительных денежных средствах для ведения предстоящей войны против убийц Цезаря… Вот почему они облагали тягчайшими поборами простой народ и даже женщин и изобрели пошлины на куплю-продажу и на договоры по найму. Некоторые угодили в проскрипционные списки из-за своих красивых загородных домов и вилл. И было всех приговоренных к смерти и конфискации имущества из сенаторов около 300 человек, а из так называемых всадников 2 тысячи…»

Наиболее влиятельных «врагов народа», в том числе и Цицерона, решено было устранить немедленно. Головы убитых должны были доставляться триумвирам за награду, которая для свободнорожденного заключалась в деньгах, а для раба — в деньгах и свободе. Всякий, принявший к себе в дом или скрывший осужденного или не разрешивший обыскать свой дом, подлежал смерти. Каждый желающий мог сделать донос на любого и получить за это вознаграждение.

Старый, больной и совершенно павший духом Цицерон ждал убийц на своей вилле у моря. Его слуги и рабы, любившие хозяина, пытались заставить его бежать и, чуть ли не силой погрузив его на носилки, понесли к месту стоянки кораблей. В этот момент нагрянули убийцы во главе с центурионом Гереннием и трибуном Попилием. Оставшиеся в доме рабы отказывались выдавать Цицерона, отвечая, что понятия не имеют, где их хозяин. Лишь один из них, молодой вольноотпущенник по имени Филолог, воспитанием и образованием которого занимался сам же Цицерон, указал убийцам на группу людей, уносящих носилки прочь от виллы. Геренний нагнал беглецов и убил Цицерона. Рассказывают, что старик приказал всем отойти подальше, а сам, отодвинув полог, спокойно ждал убийцу и даже оттянул рукой ворот туники, приказав ему:

— Руби, коли тебя только этому и научили!

Расправившись с оратором, Геренний отрубил ему голову и руки, которыми он написал «Филиппики». Получив эти «дары», Антоний был так рад, что приказал выставить их публично на ораторской трибуне Форума, устроив, по выражению Плутарха, «зрелище, от которого римляне содрогнулись, думая про себя, что видят не лицо Цицерона, а образ души Антония».

Расплатиться за столь жестокую кончину Цицерона пришлось тому вольноотпущеннику, что выдал его. Племянница Марка Туллия лично замучила несчастного, заставив его «помимо других примененных ею страшных мучений, вырезывать по кускам собственное мясо, жарить и есть».

Рим охватили страшное смятение и паника. Убийцы обшаривали дома в Риме, обыскивали храмы, и всю ночь были крики, беготня и рыдания. Началась жестокая охота за людьми.

Аппиан:

«Одни залезали в колодцы, другие — в клоаки для стока нечистот; третьи — в закопченные дымовые трубы под самую крышу; некоторые сидели в глубочайшем молчании под сваленными в кучу черепицами крыши. Боялись не меньше, чем убийц, одни — своих жен и детей, враждебно к ним настроенных, другие — своих вольноотпущенников и рабов, третьи — своих должников или соседей, жаждущих завладеть их поместьями. Прорвалось наружу вдруг все то, что до тех пор таилось внутри; произошла противоестественная перемена с сенаторами и другими людьми: теперь они бросались к ногам своих рабов с рыданиями, называли слугу спасителем и господином. Печальнее всего было, когда и такие унижения не вызывали сострадания. Происходили всевозможные злодеяния, больше, чем это бывает при восстании или взятии города врагом. Толпа грабила дома убитых, причем жажда наживы отвлекала ее сознание от бедствий переживаемого времени. Более благоразумные и умеренные люди онемели от ужаса».

В полной мере оправдались пророческие слова Юлия Цезаря о том, что если он будет убит, то государство ввергнется в ужасы гражданской войны. Многие бежали в войска Брута и Кассия. При Филиппах произошло два сражения, в результате которых Кассий был убит, а Брут покончил с собой. Лепид отошел от дел, Октавиан и Антоний стали хозяевами Римской империи.

Клеопатра

Антоний прославился не благодаря своим политическим талантам, а скорее напротив, вследствие своих недостатков в качестве политика. «Простак и тяжелодум» — так называет его Плутарх. Гедонизм Антония, любовь к роскоши, недальновидность вкупе с безудержной смелостью заставили его звезду вспыхнуть ярко и так же быстро закатиться. При разделе империи ему достались страны Азии и Африки, нравы жителей которых вполне отвечали его потребностям.

Плутарх:

«Когда… Антоний переправился в Азию и впервые ощутил вкус тамошних богатств, когда двери его стали осаждать цари, а царицы наперебой старались снискать его благосклонность богатыми дарами и собственной красотою, он отдался во власть прежних страстей… наслаждаясь миром и безмятежным покоем, меж тем как Цезарь[10] в Риме выбивался из сил, измученный гражданскими смутами и войной. Всякие там кифареды Анаксеноры, флейтисты Ксуфы, плясуны Метродоры и целая свора разных азиатских музыкантов, наглостью и гнусным шутовством далеко превосходивших чумной сброд, привезенный из Италии, наводнили и заполонили двор Антония и все настроили на свой лад, всех увлекли за собою — это было совершенно непереносимо! Вся Азия, точно город в знаменитых стихах Софокла, была полна курений сладких, песнопений, стонов, слез. Когда Антоний въезжал в Эфес, впереди выступали женщины, одетые вакханками, мужчины и мальчики в обличии панов и сатиров, весь город был в плюще, в тирсах, повсюду звучали псалтерии, свирели, флейты, и граждане величали Антония Дионисом — Подателем радостей, Источником милосердия».

Погибелью для него, «последней напастью» стала страсть к царице Клеопатре, которая, по мнению древних историков, привела в неистовое волнение многие страсти, до той поры скрытые и недвижимые, и уничтожила все здравые и добрые начала, которые пытались ей противостоять.

Антоний отправил к Клеопатре гонца с приказом явиться к нему и дать ответ на обвинения, которые против нее возводились: говорили, что во время войны царица много помогла убийцам Цезаря и деньгами, и иными средствами. Увидев Клеопатру и познакомившись с ней поближе, гонец сообразил, что такой женщине Антоний ничего дурного не сделает, и принялся убеждать египтянку спокойно ехать к Антонию, «убранством себя изукрасив», и ничего не бояться.

Клеопатра последовала его совету, рассчитывая, что раз даже молодой и неопытной она сумела обольстить Цезаря, то теперь-то, когда ее красота и ум в полном расцвете, она легко сумеет справиться с Антонием. Приготовив щедрые дары, взяв много денег, роскошные наряды и украшения (но главные надежды возлагая на свою прелесть и женские чары), она пустилась в путь.

Плутарх:

«Клеопатра… поплыла… на ладье с вызолоченной кормою, пурпурными парусами и посеребренными веслами, которые двигались под напев флейты, стройно сочетавшийся со свистом свирелей и бряцанием кифар. Царица покоилась под расшитою золотом сенью в уборе Афродиты, какою изображают ее живописцы, а по обе стороны ложа стояли мальчики с опахалами — будто эроты на картинах. Подобным же образом и самые красивые рабыни были переодеты нереидами и харитами и стояли кто у кормовых весел, кто у канатов. Дивные благовония восходили из бесчисленных курильниц и растекались по берегам».

Повсюду разнеслась молва, что сама Афродита шествует навстречу Дионису Антоний послал Клеопатре приглашение к обеду Царица просила его прийти лучше к ней. Желая сразу же показать ей свою обходительность и доброжелательность, Антоний исполнил ее волю. «Пышность убранства, которую он увидел, не поддается описанию, но всего более его поразило обилие огней. Они сверкали и лили свой блеск отовсюду и так затейливо соединялись и сплетались в прямоугольники и круги, что трудно было оторвать взгляд или представить себе зрелище прекраснее».

На другой день Антоний принимал египтянку и приложил все усилия к тому, чтобы превзойти ее роскошью и изысканностью, но быстро признал себя побежденным и в том и в другом, первый принялся насмехаться над убожеством и отсутствием вкуса, царившими в его пиршественной зале. Угадавши в Антонии по его шуткам грубого и пошлого солдафона, Клеопатра и сама заговорила в подобном же тоне — смело и без всяких стеснений.

О Клеопатре.

«…красота этой женщины была не тою, что зовется несравненною и поражает с первого взгляда, зато обращение ее отличалось неотразимою прелестью, и потому ее облик, сочетавшийся с редкою убедительностью речей, с огромным обаянием, сквозившим в каждом слове, в каждом движении, накрепко врезался в душу Самые звуки ее голоса ласкали и радовали слух, а язык был точно многострунный инструмент, легко настраивающийся на любой лад, — на любое наречие, так что лишь с очень немногими варварами она говорила через переводчика, а чаще всего сама беседовала с чужеземцами — эфиопами, троглодитами, евреями, арабами, сирийцами, мидийцами, парфянами… Говорят, что она изучила и многие языки, тогда как цари, правившие до нее, не знали даже египетского, а некоторые забыли и македонский[11]».

Антоний был увлечен до такой степени, что позволил Клеопатре увезти себя в Александрию и повел там жизнь мальчишки-бездельника. Составился своего рода союз, который они звали «Союзом неподражаемых», и, что ни день, они задавали друг другу пиры, проматывая совершенно баснословные деньги. В Риме осталась законная супруга Антония — Фульвия — дама воинственная, умная и знатная. Понимая, что упрочив собственную власть, Октавиан не позволит Антонию дожить свой век в благоденствии, она повела с ним войну.

Рассказал Плутарх:

«Врач Филот, родом из Амфпссы, рассказывал моему деду Ламприю, что как раз в ту пору он изучал медицину в Александрии и познакомился с одним из поваров царицы, который уговорил его поглядеть, с какою роскошью готовится у них обед. Его привели на кухню, и среди прочего изобилия он увидел восемь кабанов, которых зажарили разом, и удивился многолюдности предстоящего пира. Его знакомец засмеялся и ответил: „Гостей будет немного, человек двенадцать, но каждое блюдо надо подавать в тот миг; когда оно вкуснее всего, а пропустить этот миг проще простого. Ведь Антоний может потребовать обед и сразу а случается, и отложит ненадолго — прикажет принести сперва кубок или увлечется разговором и не захочет его прервать. Выходит, — закончил повар, — готовится не один, а много обедов, потому что время никак не угадаешь“.

Этот же Филот как-то раз, обедая со старшим сыном Антония, сумел остроумно пошутить. В качестве награды за шутку мальчик подарил ему все убранство стола — а там были кубки и приборы из чистого серебра.

Филот горячо благодарил, но был далек от мысли, что такому юному мальчику дано право делать столь дорогие подарки. Однако на следующий день раб принес ему корзину с этими кубками. Филот стал было отказываться и боялся оставить кубки у себя, но раб ему сказал: „Чего ты трусишь, дурак? Не знаешь разве, кто тебе это посылает? Сын Антония, а он может подарить и золотых кубков столько же! Но лучше послушайся меня и отдай нам все это обратно, а взамен возьми деньги, а то как бы отец не хватился какой-нибудь из вещей — ведь среди них есть старинные и тонкой работы“. Эту историю, говорил мне мой дед, Филот любил повторять при всяком удобном случае».

Клеопатра все крепче приковывала к себе римлянина. Вместе с ним она играла в кости, вместе пила, вместе охотилась, бывала в числе зрителей, когда он упражнялся с оружием, а по ночам, когда, в платье раба, он бродил и слонялся по городу, останавливаясь у дверей и окон домов и осыпая обычными своими шутками хозяев, людей простого звания, Клеопатра и тут была рядом с Антонием, одетая ему под стать. Нередко он и сам слышал в ответ злые насмешки и даже возвращался домой помятый кулаками александрийцев, хотя большинство и догадывалось, с кем имеет дело. Тем не менее шутовство Антония было по душе горожанам, они с охотою и со вкусом участвовали в этой игре и говорили, что для римлян он надевает трагическую маску, для них же — комическую.

Анекдот

«Как-то раз он удил рыбу, клев был плохой, и Антоний огорчался, оттого что Клеопатра сидела рядом и была свидетельницей его неудачи. Тогда он велел рыбакам незаметно подплывать под водою и насаживать добычу ему на крючок и так вытащил две или три рыбы.

Египтянка разгадала его хитрость, но прикинулась изумленной, рассказывала об этом замечательном лове друзьям и приглашала их поглядеть, что будет на другой день. Назавтра лодки были полны народу, Антоний закинул лесу, и тут Клеопатра велела одному из своих людей нырнуть и, упредивши рыбаков Антонин, потихоньку насадить на крючок понтийскую вяленую рыбу. В уверенности, что снасть не пуста, Антоний вытянул лесу и под общий хохот, которым, как и следовало ожидать, встретили „добычу“ все присутствующие, Клеопатра промолвила: „Удочки, император, оставь нам, государям фаросским и канопским. Твой улов — города, цари и материки“».

Но эти слова египетской царицы были всего лишь лестью. Марк Антоний думал только об удовольствиях, в то время как гражданскую войну с Октавианом вели жена Антония Фульвия и его брат Луций. С ними в союзе состоял Секст Помпей — сын Гнея Помпея.

Войну эту они проиграли. Луций Антоний сдался на милость победителя, Фульвия сумела бежать и хотела приехать к мужу, но по дороге заболела и умерла. В 35 г. до н. э. погиб и Секст Помпей.

По отношению к побежденным Октавиан повел себя очень жестоко. Пытавшихся молить о пощаде или оправдываться он обрывал тремя словами: «Ты должен умереть!» Он отобрал из сдавшихся 300 человек всех сословий и в иды марта у алтаря божественного Юлия Цезаря приказал перебить их, как жертвенный скот.

Не имея достаточно сил, чтобы бороться еще и с Марком Антонием, Октавиан предпочел с ним договориться, сделав вид, что его самого ни в чем не винит, и свалить все на покойную Фульвию. Чтобы упрочить союз, Октавиан даже женил Антония на своей сестре Октавии. Это была в высшей степени достойная женщина: красивая, умная и добрая, уважаемая всеми. Однако Антоний прожил с ней недолго: она успела родить ему дочь и вторично забеременеть, когда он, оставив Рим, уехал обратно в Египет, к Клеопатре.

Антоний был словно околдован египтянкой. Он забыл о делах, забыл о своих обязанностях, о грядущей войне с Парфией — он думал только о ней и делал ей неслыханные подарки, отдавая целые области. Рассказывали, что он подарил ей пергамские книгохранилища с двумястами тысячами свитков; исполняя условия какого-то проигранного им спора, он на пиру, на глазах у многих гостей, поднялся с места и растирал ей ноги; он ни словом не возразил, когда его подданные эфесцы в его присутствии величали ее госпожою и владычицей. Неоднократно, разбирая дела тетрархов и царей, он принимал ониксовые и хрустальные таблички с ее любовными посланиями и тут же, на судейском возвышении, их прочитывал. Завидев носилки Клеопатры, он мог, не дослушав оратора, вскочить с места и отправиться провожать царицу.

Клеопатра родила от него близнецов: мальчика он назвал Александром, девочку Клеопатрой и сыну дал прозвище Гелиос — «Солнце», а дочери — Селена, «Луна».

Октавия делала попытки наладить отношения с мужем, писала ему и даже поехала к нему в Египет, везя с собой одежду для солдат, много вьючного скота, деньги, подарки для полководцев и друзей Антония; кроме того, с нею вместе прибыли две тысячи отборных воинов в великолепном вооружении, уже разбитые на преторские когорты. Но до Александрии она не доехала: Антоний, по наущению ревнивой Клеопатры, отправил ей письмо с распоряжением ждать его в Афинах.

Плутарх:

«Чувствуй, что Октавия вступает с нею в борьбу, Клеопатра испугалась, как бы эта женщина, с достойною скромностью собственного нрава и могуществом Цезаря соединившая теперь твердое намерение во всем угождать мужу, не сделалась совершенно неодолимою и окончательно не подчинила Антония своей воле. Поэтому она прикидывается без памяти в него влюбленной и, чтобы истощить себя, почти ничего не ест. Когда Антонин входит, глаза ее загораются, он выходит — и взор царицы темнеет, затуманивается. Она прилагает все усилия к тому, чтобы он почаще видел ее плачущей, но тут же утирает, прячет свои слезы, словно бы желая скрыть их от Антония».

Придворные льстецы горячо сочувствовали египтянке и бранили Антония, твердя ему, что он жестокий и бесчувственный, что он губит женщину, которая лишь им одним и живет, предпочитая ей Октавию, которая сочеталась с ним браком только лишь по политическим соображениям. Антоний, слушая все это, позволил себя одурачить и даже не встретился с Октавией, ожидавшей его в Афинах. Благородная женщина снесла обиду безропотно и в ответном письме лишь спросила, куда ей следует отправить войска и подарки. Рассказывали, что ей очень хотелось увидеть египетскую царицу, чтобы понять, чем она приворожила ее мужа. Ведь все, кто видел обеих женщин, утверждали, что Клеопатра нисколько не красивее и не моложе Октавии.

Когда Октавия вернулась из Афин, ее брат Октавиан, считая, что ей нанесено тяжкое оскорбление, предложил сестре поселиться отдельно, в собственном доме. Но Октавия отказалась покинуть дом мужа и просила брата, если только он не решил начать войну с Антонием из-за чего-либо иного, не принимать в рассуждение причиненную ей обиду. Она не желала, чтобы пошли слухи, что два императора ввергают римлян в бедствия междоусобной войны: один — из любви к женщине, другой — из оскорбленного самолюбия.

И лишь когда по наущению Клеопатры Антоний сам приказал Октавии покинуть его дом, она ушла, «ведя за собою всех детей Антония… плача и кляня судьбу за то, что и ее будут числить среди виновников грядущей войны».

С этого момента обе стороны принялись готовиться к войне. Цезарь Октавиан был вынужден существенно повысить налоги, чем многие были недовольны. Но и у Антония были проблемы: он него к Цезарю бежали многие прежние сторонники, оскорбленные Клеопатрой.

Плутарх:

«Друзья отправили к Антонию некоего Геминия, прося, чтобы он не дал противникам беспрепятственно отрешить его от власти и объявить врагом отечества. Приехав в Грецию, Геминий сразу же попал в немилость к Клеопатре, подозревавшей в нем приверженца Октавии, а потому его постоянно высмеивали за обедом и отводили оскорбительно низкие места в пиршественной зале. Геминий все сносил, терпеливо ожидая приема у Антония, но, в конце концов, ему было предложено высказаться, не выходя из-за стола, и тут посланец объявил, что обо всем остальном следует говорить на трезвую голову, но одно он знает наверное, пьяный не хуже, чем трезвый: все пойдет на лад, если Клеопатра вернется в Египет. Антоний был в ярости, а Клеопатра промолвила: „Умница, Геминий, что сказал правду без пытки“. Спустя несколько дней Геминий бежал и благополучно отплыл в Рим».

Война началась. Нельзя сказать, что перевес был на стороне Цезаря. У Антония было сто тысяч пехоты и двенадцать тысяч конницы — а это немало! Но он обязательно хотел решить войну в морском сражении, и это несмотря на то, что на его судах не хватало людей. Но даже несмотря на это, он имел все шансы выиграть сражение. Однако сам Октавиан к тому времени открыто заявлял, что Антоний не в своем уме. Он-де отравлен ядовитыми зельями и уже не владеет ни чувствами, ни рассудком, и что войну поведут евнух Мардион да рабыни Клеопатры Ирада и Хармиона — вот кто вершит важнейшими делами правления. Дальнейшие события показали, что вполне возможно, Октавиан был прав: в разгар битвы корабли Клеопатры внезапно обратились в бегство.

Плутарх:

«Битва сделалась всеобщей, однако исход ее еще далеко не определился, как вдруг, у всех на виду, шестьдесят кораблей Клеопатры подняли паруса к отплытию и обратились в бегство, прокладывая себе путь сквозь гущу сражающихся, а так как они были размещены позади больших судов, то теперь, прорываясь через их строй, сеяли смятение. А враги только дивились, видя, как они, с попутным ветром, уходят к Пелопоннесу».

Причины этого внезапного отступления до сих пор не объяснены. Предполагают даже, что за спиной Антония египтянка вела переговоры с Октавианом и намерено погубила своего любовника: без ее поддержки шансов у него почти не было.

Антоний, не сводивший глаз со своей любовницы в мирное время, продолжил вести себя так же и во время войны: он развернул свой флагман и ринулся вслед за египетской царицей. Брошенный на произвол судьбы флот еще долго сопротивлялся, несмотря на сильные волны. По подсчетам Октавиана, убитых насчитали не более пяти тысяч, зато в плен взято было триста судов.

Бросив свой флот, Антоний сел на носу и молчал, охватив голову руками. Почти не двигаясь, он провел на носу три дня один, без еды и питья, больше всего напоминая сумасшедшего. У него было еще достаточно сухопутных войск, но он даже не воспользовался своими легионами.

Плутарх:

«Немногие видели бегство Антония собственными глазами, а те, кто об этом узнавал, сперва не желали верить — им представлялось невероятным, чтобы он мог бросить девятнадцать нетронутых легионов и двенадцать тысяч конницы, он, столько раз испытавший на себе и милость, и немилость судьбы и в бесчисленных битвах и походах узнавший капризную переменчивость военного счастья. Воины тосковали по Антонию и все надеялись, что он внезапно появится, и выказали при этом столько верности и мужества, что даже после того, как бегство их полководца не вызывало уже ни малейших сомнений, целых семь дней не покидали своего лагеря, отвергая все предложения, какие ни делал им Цезарь».

Лишь через неделю войско, наконец, признало свое поражение и сдалось на милость Октавиана.

Антоний же вернулся в Александрию и вместо «Союза неподражаемых» учредил новый Союз — «смертников». В него записывались друзья Антония и Клеопатры, решившиеся умереть вместе с ними, а пока жизнь их обернулась чередою радостных празднеств, которые они задавали по очереди.

Готовясь к смерти, Клеопатра приказала перенести все наиболее ценное из царской сокровищницы — золото, серебро, драгоценные камни, жемчуг, черное дерево, слоновую кость, корицу и другие благовония — к себе в усыпальницу, выстроенную близ храма Исиды. Там же навалили груду пакли и смолистой лучины. Стоило лишь поднести огонь — и вся эта груда вспыхнула бы в одно мгновение. Цезарь, не желая, чтобы безумная женщина уничтожила такое громадное богатство, все время, пока подвигался с войском к Александрии, посылал ей гонцов с дружелюбными и обнадеживающими письмами.

Когда Октавиан осадил Александрию, Антоний попытался дать ему отпор, но на этот раз сам был предан остатками своего войска. У него был верный раб по имени Эрот, которого Антоний уже давно уговорил убить его, если придет нужда. Теперь он потребовал, чтобы Эрот исполнил свое слово. Раб взмахнул мечом, словно готовясь поразить хозяина, но, когда тот отвернул лицо, нанес смертельный удар себе и упал к ногам Антония. «Спасибо, Эрот, — промолвил Антоний, — за то, что учишь меня, как быть, раз уже сам не можешь исполнить, что требуется». С этими словами он вонзил меч себе в живот и опустился на кровать. Но рана оказалась недостаточно глубока, и потому, когда он лег, кровь остановилась.

Умирающего Антония доставили к Клеопатре. Царица, появившись в окне, спустила на землю веревки, которыми обмотали раненого, и собственными руками втянула его наверх.

Плутарх:

«Залитого кровью, упорно борющегося со смертью, поднимали его на веревках, а он простирал руки к царице, беспомощно вися в воздухе, ибо нелегкое то было дело для женщин, и Клеопатра, с исказившимся от напряжения лицом, едва перехватывала снасть, вцепляясь в нее что было сил, под ободряющие крики тех, кто стоял внизу и разделял с нею ее мучительную тревогу. Наконец Антоний очутился наверху, и, уложив его на постель и склонившись над ним, Клеопатра растерзала на себе одежду, била себя в грудь и раздирала ее ногтями, лицом отирала кровь с его раны и звала его своим господином, супругом и императором».

Там он и умер, под душераздирающие крики своей любовницы. С помощью хитрости Октавиану удалось захватить Клеопатру живой. Он считал, что, проведя Клеопатру в триумфальном шествии, намного увеличит свои блеск и славу. Тело Антония Октавиан оставил Клеопатре, которая погребла его собственными руками, с царским великолепием, получив для этого все, что только ни пожелала.

Клеопатра встретилась с Октавианом; она много плакала в его присутствии и выглядела совсем больной и несчастной. Римлянин поверил, что царица перепугана насмерть и молит лишь о том, чтобы ей сохранили жизнь. Но Клеопатра не собиралась жить, она хотела лишь умереть достойно.

Плутарх:

«Тем временем Клеопатра собирала всевозможные смертоносные зелья и, желая узнать, насколько безболезненно каждое из них, испытывала на преступниках, содержавшихся под стражею в ожидании казни. Убедившись, что сильные яды приносят смерть в муках, а более слабые не обладают желательною быстротою действия, она принялась за опыты над животными, которых стравливали или же напускали одно на другое в ее присутствии. Этим она тоже занимались изо дня в день и, наконец, пришла к выводу что, пожалуй, лишь укус аспида вызывает схожее с дремотою забытье и оцепенение, без стонов и судорог: на лице выступает легкий пот, чувства притупляются, и человек мало-помалу слабеет, с недовольством отклоняя всякую попытку расшевелить его и поднять, словно бы спящий глубоким сном».

Совершив положенные возлияния над могилой Антония, она вернулась во дворец, велела приготовить себе купание, искупалась, легла к столу Подали богатый, обильный завтрак. В это время к дверям явился какой-то крестьянин с корзиною. Караульные спросили, что он несет. Открыв корзину и раздвинув листья, он показал горшок, полный спелых смокв. Он вел себя очень дружелюбно и даже угостил солдат смоквами, они пропустили его, откинув всякие подозрения. После завтрака, достав табличку с заранее написанным и запечатанным письмом, Клеопатра отправила ее Октавиану, выслала из комнаты всех, кроме самых доверенных служанок, и заперла дверь.

Римлянин, распечатав письмо, тут же понял, что произошло. Когда посланные им люди взломали двери, Клеопатра в царском уборе лежала на золотом ложе мертвой. Одна из двух женщин, Ирада, умирала у ее ног, другая, Хармиона, уже шатаясь и уронив голову на грудь, поправляла диадему в волосах своей госпожи. Кто-то в ярости воскликнул: «Прекрасно, Хармиона!» — «Да, поистине прекрасно и достойно преемницы стольких царей», — вымолвила служанка и упала рядом с ложем.

Скорее всего, аспида принесли вместе со смоквами, спрятанным под ягодами и листьями. Но возможно, что змею держали в закрытом сосуде для воды, и Клеопатра долго выманивала и дразнила ее золотым веретеном, покуда она не выползла и не впилась ей в руку повыше локтя. Есть версия, что никакой змеи не была, а царица прятала яд в полой шпильке, которая постоянно была у нее в волосах. Однако ж ни единого пятна на теле не выступило, и вообще никаких признаков отравления не обнаружили. Впрочем, и змеи в комнате не нашли, но некоторые утверждали, будто видели змеиный след на морском берегу, куда выходили окна, а на руке Клеопатры виднелись два легких, чуть заметных укола. Это, вероятно, убедило и Октавиана, потому что в триумфальном шествии несли изображение Клеопатры с прильнувшим к ее руке аспидом.

Октавиан, хотя и был раздосадован смертью Клеопатры, велел с надлежащей пышностью похоронить царицу рядом с Антонием. Почетного погребения были удостоены, по его приказу, и обе доверенные служанки.

Клеопатра умерла тридцати девяти лет; двадцать два года она занимала царский престол и более четырнадцати правила совместно с Антонием. Антоний прожил, по одним сведениям, пятьдесят шесть, по другим — пятьдесят три года.

Он оставил семерых детей от трех жен, и лишь самый старший из них, Антулл, был казнен Цезарем, всех прочих приняла к себе Октавия и вырастила наравне с собственными детьми. Цезарион — старший сын Клеопатры, был убит по приказу Октавиана. Дочь Клеопатры Клеопатра Селена впоследствии вышла замуж за царевича Ююбу — такого же римского пленника, как и она сама. Ее внучкой была прославленная царица Зенобия, также боровшаяся против Рима. Судьба мальчиков неизвестна, скорее всего, они рано умерли, но потомок Антония в пятом колене все же правил Римом, это был император Нерон.

Октавиану сенат присвоил почетное звание Август, то есть «возвеличенный богами» или «податель благ: тот, кто возвеличил свое государство». С этого времени повелитель римлян стал именоваться Император Цезарь Август. Но в то время этот титул еще не имел своего современного значения, а был лишь почетным военным званием. Императорами в свое время звались и Гней Помпей, и Антоний, и Гай Юлий Цезарь.

Октавиан заложил основы государства, которое фактически было монархией, но имело республиканскую внешность. Все республиканские учреждения и государственные должности были сохранены. Октавиан официально отказался от того, чтобы пожизненно быть диктатором и консулом, удовольствовавшись почетным наименованием принцепса сената, это можно перевести как «первый из сенаторов», он обладал драгоценным правом первым высказывать свое мнение в сенате. Обладая фактически монархической властью, Август всю жизнь старался ее завуалировать, его изощренный ум сумел обуздать его тщеславие, и он никогда не позволял себе роскоши упиваться внешними знаками величия, хотя весь римский мир раболепствовал перед ним.

Светоний:

«Храмов в свою честь он не дозволил возводить в провинциях кроме как с двойным посвящением — ему и богине Роме (богине города Рима). А в самом Риме он от этой почести отказался наотрез. Даже серебряные статуи, которые были отлиты в его честь, он все перелил на монеты и на эти средства посвятил два золотых треножника Аполлону Палатинскому.

Диктаторскую впасть народ предлагал ему неотступно, но он на коленях, спустив с плеч тогу и обнажив грудь, умолял его от этого избавить».

«Он никогда не начинал сражение или войну, если не был уверен, что при победе выиграет больше, чем потеряет при поражении. Тех, кто домогается малых выгод ценою больших опасностей, он сравнивал с рыболовом, который удит рыбу на золотой крючок: оторвись крючок — и никакой улов не возместит потери».

В автобиографии Август написал:

«Храм Януса Квирина, относительно которого у наших предков было в обычае, чтобы он бывал заперт только тогда, когда во всех владениях римского народа на суше и на море господствует мир, добытый победами, — в то время как от самого основания Рима (с 753 года до н. э.) и до моего появления на свет, как гласит предание, храм этот был заперт только два раза, за то время, что я был принцепсом, храм этот был заперт три раза по постановлению сената».

В Риме Август учредил особый культ божества мирного времени, которое стало называться Pax Augusta — Августов Мир, и повелел построить на Марсовом поле роскошный беломраморный Алтарь Мира, украшенный изящными скульптурными рельефами.

Республиканский Рим обладал скромной внешностью; Август начал превращать его в блистательный город и считал своей заслугой, что «получил Рим кирпичным, а оставил его мраморным».

Август высоко ценил поэта Вергилия и был очень доволен тем, что Вергилий в своей фундаментальной поэме «Энеида» фактически обожествил его. Вергилий умер, не закончив «Энеиду», и завещал ее уничтожить; очевидно, он был недоволен своим главным произведением. Но Август не выполнил его последнюю волю, напротив, он приказал друзьям поэта доработать «Энеиду» и опубликовать ее как можно быстрее.

Август дважды женился из политических соображений, а третью свою жену Ливию попросту отобрал у ее мужа, хотя она имела сына и ждала второго ребенка. Август имел много любовниц, и даже его друзья не отрицали того, что он соблазнял чужих жен; они оправдывали его тем, что делал он это якобы не по склонности к сладострастию, а из желания через женщин узнать мысли их мужей, любовников, родных и знакомых.

Правда, Август относился спокойно к тому, кто отзывался о нем нелестно. Однажды он так ответил своему приемному сыну Тиберию: «Не поддавайся порывам юности, милый Тиберий, и не слишком возмущайся, если кто-либо обо мне говорит плохо: достаточно и того, что никто не может мне сделать ничего плохого».

Он дожил почти до 76 лет и скончался 19 августа 14 года. Смерть его была легкая и быстрая.

Светоний:

«В простоте его обстановки и утвари можно убедиться и теперь по сохранившимся стопам и ложам, которые вряд пи удовлетворили бы и простого обывателя. Даже спал он, говорят, на постели низкой и жесткой. Одежду носил только домашнего изготовления, сотканную сестрой, женой, дочерью или внучками; тогу носил ни узкую, ни пышную с каймой ни широкой, ни узкой, а обувь подбивал толстыми подошвами, чтобы казаться выше. Что касается пищи, то ел он очень мало и неприхотливо. Вина по натуре своей он пил очень мало».

«Перед смертью он спросил окружавших его друзей, хорошо ли он сыграл комедию жизни. И произнес заключительные строки:

Коль хорошо сыграли мы, похлопайте

И проводите добрым нас напутствием».

Арминий

Именно в правление Августа римляне потерпели сокрушительное поражение от германцев, возглавляемых вождем Арминием.

Арминий, родившийся между 18 и 16 годами до н. э., был сыном Сигимера, вождя племени херусков. Вот как характеризует Арминия лично знавший его современник: «…юноша знатный, в бою отважный, с живым умом, с неварварскими способностями, с лицом и глазами, отражающими отблеск его души».

Имя Арминий, скорее всего, является латинизированной формой популярного имени Герман. Еще ребенком он был увезен в Вечный город в качестве заложника и там получил римское воспитание и образование. В римском войске он командовал отрядом и имел все возможности изучить военное искусство. Но родину свою он не забыл и в примерно в 7 году н. э., после смерти отца, Арминий вернулся домой и стал вождем.

В это время римским наместником в Германии стал Публий Квинтилий Вар, человек жестокий, самонадеянный и полагавший, что он «в состоянии укротить дикость варваров прутьями ликторов и голосом глашатая».

На службе Рима состояли многие родственники Арминия — его брат, племянник, тесть — все они считались вполне благонадежными и продолжали служить Риму и после восстания Арминия.

Вар полностью доверял Арминию, молодой вождь казался полностью довольным своим положением, а его народ проявлял полную покорность Риму. Даже получив донос о готовящемся заговоре, Вар не проявил беспокойства.

Он поверил его предупреждению о вспыхнувшем в глубине провинции восстании и отправился туда с войском для его подавления.

Несколько легионов попались в ловушку в Тевтобургской долине. Им пришлось пробираться через лес, и поэтому боевой строй был нарушен. Проход между горами был достаточно узким, поэтому войско вытянулось на несколько километров.

Пошел проливной дождь, дорогу развезло, лошади вязли в топкой почве, и войско стало совсем беспомощным. В этот-то момент люди Арминия и обрушились на легионеров. Германцы прекрасно ориентировались в лесу и, оставаясь невидимыми, забрасывали противника копьями.

Четыре дня римляне оборонялись, пытаясь выбраться из леса, ставшего для них западней! Но в конце дороги их ждала непреодолимая преграда: воздвигнутые Арминием мощные насыпные валы. Взять их приступом не удалось, павшие духом легионеры были безжалостно перебиты германцами. Вар покончил с собой.

Историки полагают, что в этом сражении погибли от 18 до 27 тысяч римлян. Точная дата этой битвы неизвестна, а настоящее поле боя — в окрестностях города Брамше — было разведано археологами лишь совсем недавно.

Услышав об этом страшном поражении, Август разодрал на себе тогу и стал биться головой о притолоку двери, восклицая: «Квинтилий Вар, верни мне мои легионы!» До конца дней своих он облачался в траур в годовщину поражения.

Сам же Арминий после своего триумфа провел еще 10 лет во внутригерманских усобицах и погиб в 19 году н. э., не оставив наследника: его беременная жена была захвачена римлянами, и рожденный в плену сын погиб еще подростком. Возможно, что Арминий был убит своим же тестем, не желавшим признавать его единоличную власть. Не дожив и до сорока лет, он, однако, стал легендой для своего народа, песни о нем слагали и много веков спустя после его кончины.

Глава 4

Меровинги

После описанных событий Римская империя просуществовала еще пять веков, постепенно слабея. Сменяли друг друга императоры — порой мудрые, как Марк Аврелий, но чаще безумные, как Калигула, Нерон и Гелиогабал; свержение последнего из них — Ромула-Августула германским вождем Одоакром 4 сентября 476 года считается традиционной датой падения Западной Римской империи. Ромул убит не был, германцы отправили его под домашний арест в одно из его поместий и даже выплачивали ему содержание. Через несколько лет сам Одоакр был убит на пиру королем остготов Теодорихом, Европа оказалась поделена между различными варварскими племенами и стала совершенно децентрализованной. Не было даже единой религии: часть племен поклонялась древним языческим божествам, часть приняла христианство, но даже христиане делились на ариан и католиков, ненавидевших друг друга.

Хлодвигу — вождю франков удалось создать мощное королевство. Он стал фактическим основателем первой династии французских королей — Меровингов, получившей свое название по имени легендарного дедушки Хлодвига — Меровея, рожденного, согласно древней легенде, женой вождя франков от морского чудовища.

Признаком принадлежности к королевскому дому у Меровингов считались длинные волосы. Чтобы лишить короля или принца прав на престол, его достаточно было остричь. Впрочем, когда остриженные волосы вновь отрастали, ситуация могла измениться.

О рождении самого Хлодвига историк Григорий Турский рассказывает довольно занимательную историю: его отец — король Хильдерик, отличался неуемным темпераментом и не давал проходу ни одной мало-мальски привлекательной девице или замужней женщине из своего племени. Это вызвало вполне оправданное возмущение их отцов и мужей, и Хильд ерик был изгнан. Он нашел приют в Тюрингии у короля Бизина и его жены Базины, «оставив на родине верного ему человека, который сумел бы смиренными речами смягчить сердца разгневанных франков и подать сигнал, когда ему можно вернуться на родину». Условным знаком был золотой слиток, разрубленный пополам. Одну половину увез с собой Хильдерик, другую — оставил у себя его «верный человек». Он должен был прислать Хильд ерику свою часть как знак того, что франки согласились принять изгнанного короля обратно.

Прошло восемь лет, прежде чем Хильдерик получил знак, что ему можно возвращаться. Однако приютившему его королю он отплатил черной неблагодарностью, соблазнив его жену. После отъезда Хильд ерика Базина не захотела оставаться с первым мужем и уехала из Тюрингии к своему франку.

Григорий Турский:

«…Базина… оставив мужа, пришла к Хильдерику. Когда Хильдерик, озабоченный этим, спросил о причине ее прихода из такой далекой страны, говорит, она ответила: „Я знаю твои доблести, знаю, что ты очень храбр, поэтому я и пришла к тебе, чтобы остаться с тобой. Если бы я узнала, что есть в заморских краях человек, достойнее тебя, я сделала бы все, чтобы с ним соединить свою жизнь“. Хильдерик с радостью женился на ней. От этого брака у нее родился сын, которого Базина назвала Хлодвигом. Хлодвиг был великим и могучим воином».

Григорий, епископ Тура, живший в VI веке н. э., был римлянином по происхождению и принадлежал к очень знатному роду. Многие его родственники были высшими церковными иерархами. Прекрасно образованный, набожный и миролюбивый, Григорий был уважаем всеми и пользовался большим почетом у франкских королей. Написанная им «История франков» содержит массу интереснейших фактов. Знаменитая легенда о Суассонской чаше, приводимая даже в школьных учебниках, взята именно из его книги.

Легенда о Суассонской чаше:

«…войско Хлодвига разграбило много церквей, так как Хлодвиг был еще в плену языческих суеверий. Однажды франки унесли из какой-то церкви вместе с другими драгоценными вещами, необходимыми для церковной службы, большую чашу удивительной красоты. Но епископ той церкви направил послов к королю с просьбой, если уж церковь не заслуживает возвращения чего-либо другого из ее священной утвари, то по крайней мере пусть возвратят ей хотя бы эту чашу. Король, выслушав послов, сказал им: „Следуйте за нами в Суассон, ведь там должны делить всю военную добычу. И если этот сосуд, который просит епископ, по жребию достанется мне, я выполню его просьбу“. По прибытии в Суассон, когда сложили всю груду добычи посредине, король сказал: „Храбрейшие воины, я прошу вас отдать мне, кроме моей доли, еще и этот сосуд“. Разумеется, он говорил об упомянутой чаше. В ответ на эти слова короля те, кто был поразумнее, сказали: „Славный король! Все, что мы здесь видим, — твое, и сами мы в твоей власти. Делай теперь все, что тебе угодно. Ведь никто не смеет противиться тебе!“ Как только они произнесли эти слова, один вспыльчивый воин, завистливый и неумный, поднял секиру и с громким возгласом: „Ты получишь отсюда только то, что тебе полагается по жребию“, — опустил ее на чашу. Все были поражены этим поступком, но король перенес это оскорбление с терпением и кротостью. Он взял чашу и передал ее епископскому послу, затаив „в душе глубокую обиду“. А спустя год Хлодвиг приказал всем воинам явиться со всем военным снаряжением, чтобы показать на Мартовском поле, насколько исправно содержат они свое оружие. А когда он обходил ряды воинов, он подошел к тому, кто ударил секирой по чаше и сказал:

„Никто не содержит оружие в таком плохом состоянии, как ты. Ведь ни копье твое, ни меч, ни секира никуда не годятся“. И, вырвав у него секиру, он бросил ее на землю. Когда тот чуть-чуть нагнулся за секирой, Хлодвиг поднял свою секиру и разрубил ему голову, говоря: „Вот так и ты поступил с той чашей в Суассоне“. Когда тот умер, он приказал остальным разойтись, наведя на них своим поступком большой страх. Хлодвиг провел много сражений и одержал много побед».

История женитьбы Хлодвига довольно романтична. Вождь соседнего племени — жестокий король бургундов Гундобад — убил мечом своего брата Хильперика, а его жену утопил в реке, привязав к шее камень. Подобные разборки между ближайшими родственниками были не редкостью в те времена. У погибшей королевской четы осталось две дочери — Хрона и Клотильда (в более архаичном прочтении — Хродегильда). Старшая стала монахиней, а младшую, красавицу Клотильду, заприметили послы Хлодвига и, «найдя ее красивой и умной и узнав, что она королевского рода», сообщили об этом королю Хлодвигу. Тот немедленно направил послов к Гундобаду с просьбой отдать ее ему в жены. Так как Гундобад побоялся отказать Хлодвигу, он передал племянницу послам. Те приняли ее и быстро доставили королю. «Увидев ее, король очень обрадовался и женился на ней», — сообщает Григорий Турский. Красавица и умница Клотильда оказалась христианкой и спустя несколько лет уговорила мужа тоже принять крещение. До этого франки были язычниками.

Хлодвиг оставил четырех сыновей: Теодориха, Хлотаря, Хлодомера и Хильдеберта и дочь Хлотхильду — ее выдали замуж за вестготского короля Амалариха в Испанию.

Нравы V века н. э. Грустная судьба дочери Хлодвига

Муж Хлотхильды Амаларих хоть и принял христианство, но не был католиком: он был арианином, то есть с точки зрения франков — еретиком, почти язычником. Супруга отказалась перейти в его веру, и он очень злился по этому поводу.

«…Хильдеберт… покинув Клермон, направился в Испанию ради сестры Хлотхильды, которая, исповедуя католическую веру, терпела от Амалариха, своего мужа, многочисленные оскорбления. И впрямь часто, когда она шла в святую церковь, он приказывал бросать в нее навоз и различные нечистоты и наконец, говорят, он так ее жестоко избил, что она переслала брату платок, пропитанный ее кровью. Вот почему Хильдеберт, весьма обеспокоенный этим, и устремился в Испанию. Узнав об этом, Амаларих приготовил корабли для бегства. Когда Хильдеберт был уже недалеко, а Амаларих должен был подняться на корабль, он вспомнил, что оставил много драгоценных камней в своей кладовой. И когда он возвращался в город, чтобы взять их, войско Хильдеберта отрезало ему путь в порт. И, видя, что ему не удастся бежать, он в поисках убежища устремился к христианской церкви. Но прежде чем он достиг священного порога, один из преследователей метнул в него копье и смертельно ранил его, и там он упал и испустил дух».

К сожалению, бедная Хлотхильда от жестокого обращения супруга потеряла здоровье и вскоре умерла.

Печальная повесть о гибели детей Хлодомера

Сыновья Хлодвига поделили между собой королевство и тут же принялись воевать. Хлодомер вскоре погиб в одной из стычек с врагами. Хлотарь немедленно женился на его супруге Гунтевке и стал претендовать на его земли. Однако у Хлодомера трое сыновей, их опекала бабушка — Клотильда.

Вдовствующая королева очень любила своих внуков-сирот. Формально они считались наследниками своего отца, но их дядья совсем не хотели отдавать племянникам земли.

«Наша мать держит у себя сыновей нашего брата и хочет наделить их королевством. Быстрее приезжай в Париж, чтобы, посоветовавшись, решить, что с ними делать, обрезать ли им волосы, чтобы они казались обычными людьми, или лучше убить их и поделить поровну между собой королевство нашего брата», — такое письмо отправил Хильдеберт брату Хлотарю. Тот, не мешкая, приехал в Париж.

«Между тем Хильдеберт распространил в народе слух, что якобы он и его брат — короли — сошлись вместе для того, чтобы возвести на трон этих детей». Об этом же коварные короли сообщили и старой Клотильде и попросили ее прислать к ним их маленьких племянников. Та очень обрадовалась и, ни о чем не подозревая, напоила и накормила детей, нарядила их в дорогу, говоря: «Буду считать, что я не потеряла сына, если я увижу вас королями в его королевстве».

Но как только дети покинули ее покои, злодеи схватили несчастных, отделив их от слуг и воспитателей. Затем они отправили к старой королеве посланника, в одной руке он держал ножницы, в другой — обнаженный меч. Он показал ей и то и другое и сказал: «О славнейшая королева, твои сыновья, а наши господа-повелители ожидают твоего решения по поводу участи детей. Прикажешь ли ты обрезать им волосы и оставить их в живых или же обоих убить?» А королева, испуганная известием и полная горестного отчаяния, особенно при виде обнаженного меча и ножниц, преодолевая скорбь и не сознавая от горя, что она говорит, ответила: «Если они не будут коронованы, то для меня лучше видеть их мертвыми, чем остриженными». Жестокосердный посланник, ничуть не думая о ее горе и о том, что позже она все это осознает, быстро возвратился с известием и сказал: «С согласия королевы выполняйте задуманное, ведь она сама желает, чтобы вы осуществили ваше решение».

«Схватив старшего мальчика за руку, Хлотарь немедля бросил его на землю и, вонзив меч ему в плечо, жестоко его убил. Когда тот кричал, его брат бросился к ногам Хильдеберта и, обняв его колени, сказал со слезами: „О мой милый дядя, не дай мне погибнуть так, как погиб мой брат“. Тогда Хильдеберт со слезами на глазах молвил: „Прошу тебя, любезнейший брат, будь милосерден и подари мне жизнь этого мальчика. За его жизнь я тебя вознагражу всем, чего ты ни пожелаешь, только не убивай его“. Но тот набросился на него с бранью, говоря: „Или ты оттолкнешь его от себя, или сам вместо него умрешь. Ведь ты зачинщик этого дела, а теперь ты так быстро отступаешься от данного слова“. При этих словах Хильдеберт оттолкнул от себя мальчика и бросил его брату. А тот, принимая его, вонзил ему в бок меч и убил его так же, как старшего брата».

Слуги и воспитатели, пытавшие защитить своих подопечных, также были заколоты. Лишь один из сыновей Хлодомера сумел избежать смерти: он сам схватил ножницы и обрезал себе волосы, тем самым отказываясь быть наследником своего отца. Дядья пощадили его.

«Пренебрегая земным царством, он посвятил себя служению господу и… сделался клириком. Усердно совершая добрые дела, он покинул этот мир пресвитером».

Старая королева положила тела детей на погребальные носилки и с душераздирающим стенанием следовала за ними в сопровождении певчих до базилики Святого Петра, где и похоронила обоих. «Из них одному было десять лет, другому семь».

А Хлотарь и Хильдеберт поделили поровну королевство Хлодомера.

«Что же до королевы Клотильды, то она вела такую жизнь, что снискала у всех почет и уважение. Она постоянно раздавала милостыню, ночи проводила в молитвах, поведение ее всегда было безупречным и во всем благопристойным», — заканчивает свой рассказ Григорий Турский.

Смерть этих детей не была чем-то из ряда вон выходящим, подобное случалось часто. Кровавые междоусобицы продолжались в течение нескольких сотен лет после смерти Хлодвига. Но даже в столь страшном мире сумели уцелеть такие понятия, как добро, красота, любовь и человеческое достоинство.

История королевы Радегунды

У соседнего с франками племени тюрингов правили три брата, и как оно часто бывало, один из братьев убил другого, захватив его королевство. У погибшего короля Бертахара осталась дочь Радегунда и, кроме того, сын. Вскоре на тюрингов напали франки, и юная Радегунда стала пленницей короля Хлотаря — того самого Хлотаря, о котором шла речь выше, убийцы своих малолетних племянников. В ту пору ей было около тринадцати лет.

Радегунда была очень красива и приглянулась королю. Вскоре она стала его женой.

В отличие от Хлотаря, Радегунда получила блестящее по тем временам образование: она была хорошо знакома с римской культурой и с трудами христианских философов. Биограф Радегунды — Венанций Фортунат говорит, что ее «обучали не только тому, что надлежало знать женщине, но и словесности».

Грубый, невежественный и жестокий Хлотарь не сумел добиться ни любви, ни уважения своей юной, но строптивой супруги. Заставить жену подчиняться королю помогало то, что он держал в заложниках ее младшего брата. Согласно жизнеописанию Радегунды такая жизнь продолжалась около десяти лет, а потом Хлотарь совершил непоправимую ошибку: он приказал зарезать брата Радегунды. Принц тюрингов, как и его сестра, отличался непокорным характером, по некоторым сведениям, даже участвовал в заговоре против Хлотаря. Когда весть о смерти юноши дошла до Радегунды, молодая женщина тут же бежала от супруга под тем предлогом, что желала совершить паломничество, чтобы помолиться за погибшего брата и отмолить грех его убийцы.

Радегунда прекрасно понимала, что спастись от супруга-короля ей будет достаточно трудно. Однако в ее руках был неплохой козырь — разногласия Хлотаря с католической церковью и наследство ее отца. Радегунда попросила убежища у епископа Медара и попросила постричь ее в монахини с тем, что свое приданое она передаст священному престолу или потратит на новое аббатство.

Епископ долго не решался выполнить ее просьбу, боясь гнева Хлотаря. Да и франкские воины протестовали: эта женщина принадлежала королю!

— Кого ты боишься больше, человека или Бога? — спросила в ответ Радегунда.

И тогда пристыженный Медар согласился расторгнуть их брак и рукоположил Радегунду в диакониссы.

Но Хлотарь не сдался так просто: еще долго король франков пытался вернуть жену! Он выслеживал ее, писал ей письма. Радегунда пряталась и тоже писала ему, убеждая бывшего супруга оставить ее в покое. Предметом спора служили также и земли, которыми королева имела право распоряжаться самостоятельно. Лишь через два года Радегунда получила право основать в Пуатье женский монастырь, и именно на это ушло приданое, которое ей удалось отстоять в спорах с мужем. А надо признать, что Радегунда была весьма речиста и умела настоять на своем.

Из письма, отправленного Радегунде епископами при основании обители:

«В блеске лучей Его учения ты так наполняешь души слушающих тебя небесным огнем, что повсюду девы, очарованные тобой, загоревшись от искры Божьего огни и переполненные любовью ко Христу, спешат жадно напиться из источника твоей души и, оставив родителей, идут к тебе, ставшей им матерью не по рождению, а милостью Божией».

Там она и прожила еще более тридцати лет. И прожила неплохо. Она была независима, она реализовалась как личность, проявив свои организаторские способности. Ее путь вовсе не был усыпан розами, но она общалась с умными, интересными людьми: поэтом Венанцием Фортунатом, епископом Тура Григорием.

Венанций Клементий Фортунат (ок. 540 — ок. 590). Родился он в Италии, в городе Тревизо, учился в Равенне. Потом заболел и почти перестал видеть, но был исцелен, как он верил, молитвами св. Мартина Турского. Ощутив себя здоровым, Фортунат отправился в путешествие или паломничество, побывав во многих немецких и галльских городах.

В дороге Венанций зарабатывал тем, что писал стихи «на случай»: оду епископу, оду королю, оду в честь сооружения церкви или замка… Странствия его окончились в Пуатье, он не захотел покидать это чудесное место, а королева и аббатиса Радегунда избрала его своим духовником. В конце жизни Фортунат стал епископом Пуатье. Фортунат оставил потомкам шесть поэм, одиннадцать сборников стихотворений и несколько житий святых, в том числе и св. Радегунды.

Их отношения стали прообразом позднейшего рыцарского поклонения «Прекрасной Даме». Фортунат, который был на двадцать лет моложе Радегунды, восхищался ее умом, душевной красотой и благочестием и посвятил аббатисе множество стихов. Она в свою очередь отвечала ему тем же, но из стихотворений Радегунды сохранилось только два. Вот одно из них, в котором она обращается к своей сестре, чудом избежавшей смерти в Тюрингии:

«Если бы не удерживали меня святые стены монастыря,

Я бы пришла к тебе, незваная и без свиты,

Села бы в корабль, уходящий в бурное море,

И он бы понес меня по ледяным волнам.

Из любви к тебе разорвала бы я самые крепкие путы,

Не вогнали бы меня в дрожь страшные рассказы моряков,

И даже если бы корабль мой сел на мель,

Я бы продолжила плыть к тебе на обломке его мачты.

Ну а если бы к несчастью дерево отказалось меня держать,

Я бы все равно доплыла до твоего берега, даже изнемогая от усталости,

Но при взгляде на тебя забыла бы все превратности моего пути,

И горечь разлуки сменилась бы сладостью встречи».

В аббатство Пуатье уходили девицы весьма знатные, большая часть монахинь была королевской крови. Радегунда проявила себя сильной и порой даже жестокой аббатисой. Так, она отказалась отпустить из монастыря дочь короля Хильперика Базину, со словами: «Не подобает девушке, посвященной Христу, вновь возвращаться к земным радостям». Впрочем, это полностью согласовалось с монастырским уставом: «…если… какая-либо девица… заслужит того, чтобы вступить… в ваш монастырь в городе Пуатье, то ей не будет позволено уйти оттуда, поскольку она, как гласит устав, вступила в монастырь по своему собственному желанию» и «…если беглянка, полоненная диаволом, оставит Христа и, быть может, захочет выйти замуж, то она так же, как и тот, кто сочетался с ней браком, будет считаться нечестивицей, а он к тому же — мерзким соблазнителем, но не мужем».

Эту Базину, отличавшуюся весьма строптивым нравом, Радегунда склонила к затворничеству. Несмотря на умилительный рассказ об этом Григория Турского, дальнейшие события показывают, что затворничество Базины не было полностью добровольным: она дважды сбегала из кельи и даже уходила из монастыря, перелезая через стену.

Григорий Турский:

«И другая девушка этого монастыря имела видение, которое рассказала сестрам. Мнилось ей, говорила она, что совершает некий путь. И был у нее обет дойти до живого источника. И так как она не знала дороги, то на пути ей явился некий муж и сказал: „Если хочешь дойти до живого источника, я пойду впереди тебя“. И она, поблагодарив его, пошла вслед за ним. Так, совершая путь, они дошли до большого источника, вода которого блистала словно золото и травы в весеннем свете сверкали наподобие драгоценных камней… И когда она с жадностью пила из него воду, вдруг с другой стороны подошла аббатиса и, сняв с девушки одежду, одела на нее царское платье, которое сверкало таким блеском, золотом и драгоценностями, что с трудом можно было выдержать это… Спустя несколько дней после сего видения она умилилась сердцем и попросила аббатису приготовить ей келью, в которой она жила бы затворницей. И та быстро приготовив ее, сказала: „Вот тебе келья. Что теперь тебе нужно?“ Но девушка попросила разрешения запереть ее там. Когда ей это разрешили, собрались сестры и с громким пением псалмов и с зажженными лампадами привели ее к тому месту, причем блаженная Радегунда держала ее за руку. И после того как она простилась со всеми и поцеловала каждую в отдельности, ее заперли и вход, через который она вошла, замуровали. В этой келье теперь она предается молитвам и чтению Священного писания».

Сильный характер Радегунды порой создавал ей проблемы, даже когда она уже была аббатисой. Так, епископ Меровей, ревнуя к ее славе, отказал монастырю в опеке и поддержке и даже не захотел участвовать в торжественной церемонии помещения в алтарь святых мощей и части Креста Господня: «…блаженная Радегунда… отправила, ради веры и в силу обета, клириков в восточные страны за частью древа Креста Господня и за мощами святых апостолов и прочих мучеников. Они уехали и привезли эти залоги веры. И когда они были привезены, королева попросила епископа, чтобы их поместили в монастыре с должными почестями и под громкое пение псалмов. Но он пренебрег ее просьбой, сел на коня и уехал в виллу».

Без епископа церемонию проводить было нельзя, и Радегунду выручил Евфроний — предшественник Григория на посту епископа Тура: «Прибыв со своими клириками в Пуатье, он в отсутствие местного епископа перенес святыни в монастырь с громким пением псалмов, с зажженными свечами и при воскурении ладана».

Также аббатство взял под свою опеку король Сигиберт.

Радегунда прожила долгую и насыщенную событиями жизнь. Когда она умерла, и Григорий Турский, и Венанций Фортунат горько оплакивали ее смерть. Впоследствии все трое были объявлены католической церковью святыми.

Григорий Турский:

«В этом году покинула этот мир блаженнейшая Радегунда. И в основанном ею монастыре стояло великое по ней рыдание. Присутствовал и я на ее погребении. Преставилась же она 13 августа и была погребена три дня спустя. А какие там произошли чудеса в этот день и каково было погребение, я постарался подробно описать в книге о Чудесах».

Бунт в монастыре

После кончины Радегунды в Пуатевинском монастыре многое изменилось. Новая аббатиса по имени Левбовера не обладала ни ее умом, ни характером, ну а к тому же была не очень знатна, и ей было трудно держать в подчинении монахинь королевской крови, ведь те, несмотря на постриг, не забывали о своем происхождении. Примечательно, что у некоторых из них даже имелись слуги!

Одна из таких монахинь-принцесс подняла бунт.

«Душой Хродехильды, возгордившейся оттого, что она дочь покойного короля Хариберта, овладел Диавол, — печально сообщает Григорий Турский. — Кичась своим королевским происхождением, она заставила монахинь поклясться в том, что они, очернив аббатису Левбоверу и выгнав ее из монастыря, поставят ее самое во главе монастыря».

Покинувшая свою келью Базина поддержала ее, и всего на сторону принцесс перешло еще около сорока монахинь. Они ушли из монастыря и направились в Тур к своим «родственникам-королям», чтобы рассказать о своем положении, которое принцессы считали унизительным; по их мнению, с ними обращались так, словно они не дочери королей, а рожденные от ничтожных служанок.

Они шли пешком до самого города, хотя стояла ранняя весна, дороги были труднопроходимы и часто шли дожди. Монахини очень устали и были голодны, но не отступили от цели. Они горели желанием немедленно добиться справедливости.

Епископ Тура Григорий согласился принять разгневанных женщин, и они долго и наперебой говорили: «…они признались, что уже не могли более переносить лишения в пище и одежде и, сверх того, жестокое обращение. Кроме того, они добавили, что в их бане мылись посторонние люди, чему быть не подобает, что сама аббатиса играла в кости и миряне проводили с ней досуг, что, помимо того, в монастыре совершались даже помолвки. К тому же аббатиса безрассудно сшила для своей племянницы платье из шелкового алтарного покрова, а золотые листочки, кои были по краю покрова, она необдуманно отпорола и бесстыдно повесила на шею племянницы».

Хродехильда с Базиной вознамерились тут же отправиться к королю, но добрый Григорий, беспокоясь за их жизнь и здоровье, сумел уговорить изголодавшихся и замерзших беглых монахинь остаться у него до лета, пока минуют холода. «Этот угодный им план был принят», — сообщает он. Лишь с наступлением лета Хродехильда, оставив некоторых монахинь в Туре, отбыла к королю Гунтрамну. Он принял ее очень любезно и даже вручил ей какие-то подарки.

Но когда бунтарка вернулась в Тур, то обнаружила, что многие увлеченные ею монахини, забыв про свои обеты, вышли замуж. Оказывается, они считали, что, покинув стены монастыря, вольны вести себя как пожелают.

Другие посчитали, что жизнь в Туре ничем не лучше той, что была у них в Пуатье, и вернулись в монастырь. Но помириться с Левбоверой пожелали не все! Часть монахинь укрылась в базилике Святого Илария; «к ним присоединились воры, убийцы, прелюбодеи и виновные в различных преступлениях». Монахини стали готовиться к сопротивлению, говоря: «Мы — дочери королей, и мы возвратимся в монастырь не раньше, чем оттуда будет изгнана аббатиса». Вернувшаяся Хродегильда возглавила эту банду.

«Хродехильда, собравшая около себя, как мы упоминали выше, убийц, злодеев, прелюбодеев, беглых и всякого рода преступников, пребывала в готовности к мятежу, она приказала этим людям ворваться ночью в монастырь и вытащить оттуда аббатису. Услышав, что мятежники подходят, аббатиса, страдавшая подагрой, попросила отнести себя к ларцу со святым крестом, дабы защитить себя им. И когда эти люди ворвались в монастырь, они зажгли свечу и рыскали там с оружием, заглядывая повсюду в поисках аббатисы. Войдя в часовню, они нашли ее лежащей на земле перед ларцом со святым крестом. Тогда один из них, более жестокий, чем остальные, который уже ринулся совершить злодеяние и рассечь аббатису мечом, был поражен ножом другого, как я думаю, силою божественного провидения. И поскольку он лежал на земле, истекая кровью, он не смог осуществить своего низкого замысла».

Верная аббатисе монахиня загасила свечи, чтобы затруднить действия разбойников. Тогда те принялись без разбору хватать сестер, рвать на них одежду, выворачивать им руки и грубо выволакивать из церкви, пока не добрались до несчастной Левбоверы. Ее заперли в какой-то кладовке при церкви (впоследствии она оттуда сбежала) и принялись грабить монастырь. Чтобы грабить было удобнее, бандиты разбили на щепы старую просмоленную бочку, и ее обломки служили им факелами. «…При ярком свете этого огня разграбили все монастырское имущество, оставив лишь то, чего они не могли унести… И кто сможет когда-либо описать все эти беды, все это кровопролитие и все это зло, когда почти не проходило дня без убийства, часа без ссоры, минуты без слез?» — описывает их злодеяния Григорий Турский.

Он и другие епископы потребовали от короля подавить мятеж силой, что и было сделано, причем с присущей тому веку жестокостью: «…воины графа… ринулись… на тех, кто сопротивлялся. Связав, они вытащили их из монастыря, привязали к столбам и подвергли жесточайшему бичеванию; при этом одним они обрезали волосы, другим отрубили руки, а некоторым отрезали уши и носы. После того как мятеж был подавлен, воцарилось спокойствие».

После состоялся суд. Базина, рассорившись с Хродехильдой, то каялась в грехах, то ругала аббатису. А Хродехильда и не думала отступать. Она сообщила епископам прелюбопытнейшие вещи: в монастыре у аббатисы жил мужчина, переодетый в женское платье; в монастырскую баню допускались посторонние, и некоторые монахини оказались беременными.

Григорий Турский:

«Она возвела на аббатису напраслину, злобно обвиняя ее в том, что будто у нее в монастыре находится мужчина, который носит женское платье и считается женщиной, хотя совершенно ясно, что он мужчина, и будто он сам постоянно прислуживает аббатисе; и она указала на него пальцем, говоря: „Вот он“. Когда он предстал перед всеми, как мы сказали, в женской одежде, он сообщил, что лишен мужской силы и потому-то и оделся в это платье».

«Разве есть святость у этой аббатисы, если она делает из мужчин евнухов и приказывает им по обычаю императоров находиться при ней?» — не унималась обвинительница.

Тогда в суд был вызван врач, который некогда оскопил мальчика. Выяснилось, что и его действия были лишены криминала: у ребенка было столь сильное воспаление мошонки, что другого пути спасти ему жизнь он не видел.

Аббатиса принялась оправдываться. По ее словам, она пустила посторонних в новую баню, чтобы поскорее улетучился сильный запах извести, стоявший там. Платье для племянницы она сшила не из алтарного покрова, а из шали — подарка богатой прихожанки, разрезав ее пополам. Из этой же шали был сшит и покров. Монашки, по ее словам, забеременели, когда сломались и долго стояли без починки монастырские ворота, и «несчастным женщинам, находившимся столько месяцев без присмотра со стороны своей аббатисы, было позволено совершать все, что они ни пожелают».

В своих оправданиях Левбовера выглядела глуповатой и безвольной, но никакой вины за ней не нашли. Поэтому «…не найдя вины для отстранения аббатисы, мы, сделав ей отеческое внушение по поводу весьма неразумных поступков, попросили ее, чтобы она впредь вела себя безупречно».

Смущенные жестокостью, проявленной солдатами короля при подавлении монашеского бунта, епископы были готовы простить и зачинщиц, но не тут-то было! «…Мы сказали им, чтобы они за свою вину попросили у аббатисы прощения и возвратили то, что ими было незаконно присвоено. Но они не захотели этого сделать, а все больше стали помышлять о том, как бы ее убить, о чем они открыто объявляли. После того как мы извлекли и перечитали церковные установления, мы сочли, что будет наиболее справедливым, если, прежде чем они понесут надлежащее покаяние, они будут отлучены от церкви, аббатиса же будет возвращена на прежнее место».

Базина подчинилась решению суда и принесла покаяние. До конца жизни эта женщина продолжала ссориться с Левбоверой, но бунтов более не устраивала. А Хродехильда так ни в чем и не раскаялась, но и наказана не была: прощение ей выпросил ее брат — король. Она покинула монастырь, переселившись на подаренную ей королем виллу, где и прожила остаток жизни.

Глава 5

Королева трубадуров

От франков к Франции. Как появились замки

«…созвав франков, Теодорих обратился к ним с такими словами: „…Вспомните, как тюринги некогда вероломно напали на наших отцов и причинили им много зла. Дав заложников, наши отцы хотели заключить с ними мир. Но те умертвили различными способами самих заложников и, напав на наших отцов, отняли у них все имущество, повесили мальчиков на деревьях за срамные уды и погубили более двухсот девушек ужасной смертью: они привязали их за руки к шеям лошадей, которые под ударами палок с острым наконечником помчались в разные стороны и разорвали девиц на части; других же положили между колеями дорог, прибили их кольями к земле, прокатили по ним груженые телеги и, переломав им кости, выбросили их на съедение собакам и птицам. …Пойдем же с божией помощью на них!“

После этих слов франки, придя в ярость от такого злодеяния, единодушно устремились в Тюрингию… И там произошло такое избиение тюрингов, что русло реки запрудила гора из трупов, и франки по ним перебрались, как по мосту, на другой берег. Итак, одержав победу, франки завладели этой страной и подчинили ее своей власти».

По этой небольшой цитате можно легко представить, сколь страшными и жестокими были войны раннего Средневековья. Поэтому люди, не желая, чтобы их повесили, распяли или содрали с них живых кожу, в первую очередь думали о безопасности и старались укрепить свои жилища. Так возникли замки, ставшие символом романтического и прекрасного Средневековья.

Поначалу они были деревянными, позже их стали возводить на каменном фундаменте, затем каменным стал донжон — центральная часть замка, потом и внешние стены.

Крепостную стену замка защищали разные оборонительные сооружения, призванные затруднить наступление врага и дать время защитникам наладить оборону. Это были всяческие рогатки, земляные насыпи, живые изгороди из колючего кустарника. Затем шел ров, часто заполненный водой. За рвом насыпь, а за ней — крепостная стена, опоясанная тропинкой, по которой в мирное время всегда прохаживались стражники. Такие же стражники дежурили и на верху стены, высота которой могла достигать 10 метров, а ширина колебалась от 1,5 до 4,5 метра. Фундамент башни старались максимально углубить в землю и сделать по возможности пологим, чтобы затруднить рытье подкопов и применение таранов.

Крепостных стен могло быть несколько, одна внутри другой. Чем более разделено было внутреннее пространство замка, тем больше создавалось линий обороны, тем сложнее было его захватить.

Центром каждого замка был донжон — отдельно стоящая укрепленная башня, в которую вела одна-единственная небольшая дверь, расположенная примерно на высоте 5 метров от земли. К ней вела шаткая деревянная лесенка. Если внешние стены и дворы замка оказывались захваченными, защитники могли укрыться в донжоне, обрушить лесенку и продержаться еще довольно долгое время.

В подземелье донжона устраивались кладовые с запасами провизии и воды. Особенно ценились замки, внутри которых был вырыт колодец. Это значило, что защитники не останутся без воды даже в случае самой длительной осады. Такие замки считались неприступными.

На втором этаже замка устраивался огромный зал — площадью до 150 кв. метров. Толстые стены с узкими трапециевидными окнами позволяли устраивать глубокие оконные проемы с низкими подоконниками, похожими на скамьи. Такие проемы служили своего рода маленькими гостиными, тут можно было уединиться и поговорить по душам.

В центре зала стоял стол — простые доски, положенные на козлы. Во главе стола кресло хозяина замка, иногда рядом — кресла для его супруги и наиболее знатных гостей. Остальные сидели на длинных скамьях или просто на подстеленных покрывалах или пучках соломы. Стульев не было, а столы были ниже, чем современные. Скатерти использовались редко, и были они размером с салфетку. Большая скатерть на весь стол стоила бы безумно дорого, да тогдашний ткацкий станок не позволил бы выткать столь широкое полотно.

Пол зала зимой и весной был устлан соломой, а летом и осенью — свежесрезанной травой и цветами. По углам раскладывались пучки пахучих трав: розмарина, тимьяна, шалфея. Иногда стены украшали гобелены или пестрые шерстяные занавеси — это считалось роскошью. Мебели было немного — лишь еще ряд сундуков вдоль стен, где хранилась скудная посуда, одежда и домашняя утварь. Иногда вместо сундуков в стенах устраивались глухие ниши с полками — прообраз современных шкафов. Их закрывали плотные пологи.

Верхние этажи были разделены на множество комнат: спален для господ и слуг. В комнатах стояли широкие кровати: простые деревянные настилы на ножках, покрытые толстым слоем размятой соломы. Поверх соломы такое ложе застилали льняной или шелковой простыней, которую не заправляли, и укрывали стеганым одеялом — пуховым или шерстным. Иногда зимой использовали еще и меховые покрывала.

Кровати эти были очень широки — в те времена люди никогда не спали поодиночке, а всегда по двое или по трое, — но не слишком длинны: во время сна не было принято вытягивать ноги.

Над кроватью делался балдахин: потолки замка часто протекали. Со всех четырех сторон имелись занавеси, позволявшие полностью укрыть ложе. Так как в спальне знатного сеньора кроме него из соображений безопасности обычно ночевали еще и самые преданные его вассалы, такие пологи были необходимы из соображений приличия.

На задней стене донжона устраивался туалет — небольшая выступающая из стены кабинка с круглым отверстием в полу. Экскременты падали вниз, образовывая на заднем дворе замка зловонную кучу, которую периодически вывозили золотари. Иногда таких кабинок было несколько — одна над другой. В этом случае во время дефекации следовало громко кричать, чтобы не попасть в неприятную ситуацию самому и не испачкать тех, что мог присесть снизу по той же надобности. На эту сторону, по причине дурного запаха, старались не выводить окон и открытых галерей, но это не всегда было возможно по причине ограниченности места.

Но не вонь была главным бичом рыцарского замка, а сырость и сквозняки. Стекла еще не изобрели, и в холодное время года окна прикрывали лишь плотными шторами или ставнями, защищавшими от ветра, но не пропускавшими свет. Чтобы как-то решить проблему, порой в ставенках делались отверстия, затянутые бычьим пузырем.

Отапливался замок с помощью огромных каминов, никак не украшенных, и большого числа переносных жаровен. Из-за этих неудобств хозяева замка в мирное время предпочитали жить не в донжоне, а в небольших пристройках.

Во дворе замка располагались многочисленные деревянные постройки — хозяйственные службы и жилища многочисленной дворни. Часто в замке был и свой садик.

Замковые сады заслуживают отдельного описания. Возникли они по чисто бытовой надобности — иметь к столу свежие фрукты, овощи, зелень. Однако мало-помалу хозяйки замков пришли к мысли, что такие сады — отличное место для прогулок, и принялись наводить там красоту Деревья высаживались по определенному плану, грядкам с овощами придавались фигурные формы, а кое-где даже росли цветочки — лилии, маки, душистый горошек, отнимая у грядок драгоценную плодородную почву Вьющиеся растения на опорах создавали плотные изгороди, позволявшие укрыться от солнца и нескромных взглядов.

Кретьен де Труа. Отрывок из романа «Ланселот»:

«Выехав из леса, они заметили дом какого-то рыцаря. Его жена сидела у входа и казалась весьма приветливой. Едва завидев их, она поднялась, пошла им навстречу и радостно приветствовала, говоря: „Будьте желанными гостями. И рада принять вас в своем доме. Сойдите с лошадей, вы найдете здесь гостеприимный приют“. — „Мадам, мы благодарны вам. Раз вы нас просите, мы сойдем с лошадей и переночуем у вас“. Они спешились. Имея много прислуги, дама тотчас велела позаботиться о лошадях. Она созвала сыновей и дочерей, все незамедлительно сбежались: рыцари, любезные и обходительные юноши, прекрасные девушки. Своим сыновьям она повелела снять седла с лошадей и привести их в порядок, на что те охотно согласились. Дочерей она просила помочь гостям снять их оружие. Те поспешно выполнили просьбу, после чего каждому из гостей они накинули на плечи короткий плащ. Затем их повели внутрь дома, облик которого показался им красивым. Хозяина еще не было: он охотился в лесу вместе с двумя сыновьями. Остальные дети вышли ему навстречу, они взяли у него крупную дичь и сказали: „Сир, знайте, что у нас в гостях два рыцаря“. — „Да будет славен Господь за это“, — ответил он. Пока отец и сыновья радостно приветствовали рыцарей, остальные домочадцы хлопотали по хозяйству. Каждый спешил выполнить свою часть работы: одни помогали в приготовлении пищи, другие в это время зажигали свечи. Третьи принесли полотенце, таз и воду для мытья рук и наливали ее, не жалея. Вымыв руки, каждый шел на свое место за столом. И все было приятным в этом доме, и ни в чем не было недостатка».

Подобные описания встречаются во многих рыцарских романах и нет оснований им не верить. В те времена не было газет или радио, а потому все новости передавались только из уст в уста. Посещение замка странствующим или возвращающимся из похода рыцарем давало возможность хозяевам узнать, что происходит в мире и, возможно, завязать полезные знакомства.

Хлебосольство считалось одной из главных добродетелей феодала, ее несоблюдение влекло за собой позор. «А у баронов при дворах/Я бы от голода зачах:/Хоть богатеет феодал,/Пустеет пиршественный зал», — высмеивал скупердяев знаменитый трубадур Бертран де Борн.

Мытье рук перед тем, как сесть за стол, и после еды тоже не выдумка писателя: в те времена это было просто необходимо, так как не было ни вилок, ни ложек, а нож подавался один на двоих. Ели руками. Жидкие и полужидкие кушанья слуги наливали в блюда с ушками, также обычно рассчитанные на двоих, и соседи по столу отхлебывали по очереди. Рыбу, мясо и твердую пищу подавали на блюдах, а индивидуальных тарелок не было: каждый гость клал свой кусок на плоскую лепешку. Эти лепешки не съедали; по окончании обеда их, пропитавшихся соками разных блюд, выбрасывали или отдавали черни. Пожалуй, именно так и родилась столь популярная ныне пицца.

Золотая и серебряная посуда, часто упоминающаяся в романах, — безусловно, преувеличение: даже при королевском дворе она была максимум позолоченной. Известно, что английская королева Алиенор специально выписывала в Лондон золото, чтобы вызолотить свою посуду, и, собирая приданое для своей дочери Марии Шампанской, позаботилась о том же.

Вино пили из чаши, она наливалась перед едой из расчета на несколько соседей, или из индивидуальных кубков, по первому требованию наполняемых виночерпием. Блюда с кухни приносили накрытыми полотенцем, а снимали его только в момент подачи. Это позволяло сохранить пищу горячей, а также помогало предотвратить попытку отравления.

Порядка подачи блюд не существовало. Обед мог начинаться с супа, пирогов, сыра или даже фруктов. Современные представления о том, что фрукты, сладости и конфеты должны завершать трапезу, не соответствуют тогдашним обычаям: часто на миниатюрах изображены столы, на которых супы, жаркое и десерты стоят вперемешку.

Аквитания — сердце куртуазности

Обеспечив свою безопасность, обитатели замков возжаждали красоты, и это желание привело к рождению куртуазного мира, полуреального, полувымышленного, воспетого поэтами — труверами и трубадурами. Страной поэтов по праву можно считать область на юго-западе Франции, состоявшую из нескольких графств и герцогств, которые обычно объединяют под названием Аквитания. В разные века она считалась то королевством, то герцогством; то обретала самостоятельность, то теряла ее.

Во второй половине IX века герцоги Аквитании стали вассалами короля Франции, однако их мощь не уступала власти их сюзеренов, а земельные владения превышали домен короля Франции. Центром Аквитании стал город Пуатье, столица графства Пуату. Покровительницей этого города считалась уже знакомая нам святая Радегунда. Спустя шестьсот лет после нее в Пуатье родилась девочка, которой суждено было стать одной из самых знаменитых королев в мире. Она была сильной, она была красавицей, как и ее святая предшественница, но на благонравие не претендовала. Она была прекрасно образованна и умна и тоже ушла от нелюбимого мужа — но не в монастырь, а к другому мужчине. Ей посвящали стихи трубадуры — но славили они ее красоту, а не благочестие.

Эту женщину звали Алиенор, и была она герцогиней Аквитании. Рассказ о ней, наверное, лучше всего начать с ее деда — отважного рыцаря и первого из трубадуров.

Гильом Аквитанский

«Граф Пуатье был одним из самых куртуазных людей на сеете и одним из самых великих обманщиков дам, и был он добрым рыцарем, галантным и щедрым; и хорошо сочинял и пел…»

«Своей воинской доблестью в делах мира сего он превзошел всех прочих светских властителей…» — признавали средневековые хроникеры, но, однако, называли аквитанского герцога «врагом всяческого целомудрия и святости», считая, что он «погряз в трясине пороков, как если бы полагал, что все вершится случайностями, а не управляется Провидением».

Гильом после смерти отца унаследовал герцогство в возрасте пятнадцати лет. В шестнадцать он женился на красавице Ирменгарде Анжуйской. Однако скоро выяснилось, что его молодая супруга бесплодна и до крайности невротична, поэтому брак был расторгнут спустя всего три года. Гильом второй раз женился на Филиппе, дочери графа Тулузского, которая родила ему двух сыновей — Гильома и Раймунда.

В тридцатилетием возрасте герцог отправился в Первый крестовый поход, принесший больше бедствий, чем славы.

Автор французском хроники Гальфред Вожский:

«…Герцог Аквитанский Гильем переправился со многими своими в Иерусалим, но нисколько не возвеличил имя христианское: он был чрезмерно охоч до женского полз и поэтому отличался непостоянством во всем. Войско его было истреблено сарацинами…»

Английский хронист Ордерик Виталис:

«Итак, в году 1101 от Рождества Господа нашего, Гильем, герцог Пуатевинский, собрал огромное войско из Аквитании и Гаскони и, полный воодушевления… двинулся в священный поход. Он был храбр и доблестен и чрезвычайно веселого нрава, превосходя даже самых находчивых лицедеев бесчисленными своими шутками…

Герцог Пуатевинский в сопровождении трехсот тысяч вооруженных воителей выступил из лимузинских границ и, чрезвычайно отважно обложив осадою Константинополь, устрашил императора, но затем, нищий и обездоленный, едва добравшись до Антиохии, вошел в нее всего с шестью спутниками…»

Столь прискорбная перемена произошла после того, как христианское войско попало в засаду магометан при Гераклее в сентябре 1101 года. Печальной героиней этого боя стала маркграфиня Ида Австрийская — красавица и мать семерых детей. Эта женщина, обладавшая прекрасным здоровьем и физической подготовкой, отправилась в Крестовый поход и билась с врагами наравне с мужчинами. Она тоже участвовала в бою при Гераклее, когда христиане были окружены и разбиты. Только Гильом Аквитанский, Вельф Баварский и шесть человек свиты, израненные, изможденные, в лохмотьях достигли Антиохии. Архиепископ Тимо был убит, прекрасная Ида пропала без вести. По всей видимости, она тоже погибла, но позднее возникла легенда, что красавицу взяли в плен и отправили в Хорасан, там она попала в гарем эмира и родила героя Имадеддина Ценки, впоследствии опаснейшего врага христиан.

Эта битва стала не последним испытанием, выпавшим на долю крестоносцев. Дошли до нас слова безымянного пилигрима, описывающие страшный голод, терзавший христианское войско, осажденное в Антиохии, когда воины-паломники вынуждены были пожирать тела мертвых турок:

«Они сдирают кожу с турок и хорошо их потрошат, варят и жарят мясо к пиру. Им это порядком нравится: они едят его не соленым и с хлебом. Иной, прищелкивая, говорит соседу: „Пост прошел, всю свою жизнь я не буду желать лучшего кушанья и предпочитаю его свинине и жирной ветчине; дайте нам им полакомиться, пока мы не свалимся“».

Крестоносцы все же дошли до Иерусалима, взяли город штурмом и потопили его в крови неверных. Историк XII века Гийом Тирский писал, что «невозможно было смотреть без ужаса, как валялись всюду тела убитых и разбросанные части тела и как вся земля была залита кровью. И не только обезображенные трупы и отрубленные головы представляли страшное зрелище, но еще более приводило в содрогание то, что сами победители с головы до пят были в крови и наводили ужас на всякого встречного».

В результате Первого крестового похода на Востоке было основано несколько христианских государств: Иерусалимское королевство, герцогство Антиохия, графство Триполи, графство Эдесса. О них еще пойдет речь.

Английский хронист Ордерик Виталис:

«Герцог Пуатевинский, совершив в Иерусалиме молебствия, с несколькими сотоварищами своими возвратился на родину, и властителям и знатным, а также стекавшимся послушать его христианам многократно рассказывал о бедствиях своего плена, и так как он был веселого нрава и остроумцем и к тому же оправился и окреп, живя в полном благополучии, он повествовал обо всем этом ритмическими стихами, уснащенными шутками».

Аквитанский герцог был явно не создан для мирной жизни: он дважды отлучался от церкви и оба раза возвращался в ее лоно. Первый раз он был отлучен в 1114 году из-за неуплаты причитающихся Риму налогов. Папа Урбан II, пытаясь образумить Гильома, слал ему письма: «…Дивимся мы на тебя, который, отличаясь благостным рвением во всем, что требуется для воина, отходишь от благочестия отца твоего, ибо нарушаешь права церквей, разоряя те, каковые он основал…»

Гильом выплатил долги, но пустился в еще более тяжкие грехи. Историк XII века Вильям Малмсберийский с негодованием писал: «Прикрывая свои дурачества некоей обманчивой личиной благопристойности, он сводил все к остроумным шуткам и заставлял рты своих слушателей растягиваться от хохота… воздвигнув возле некоего замка Ивор (Ниорт) здание наподобие небольшого монастыря, он задумал в безумстве своем разместить там аббатство блудниц; называя поименно ту или иную, отмеченную молвой за свое непотребство, он напевал, что поставит ее аббатисой или игуменьей, а все остальные будут простыми монахинями».

«Прогнав законную супругу, он похитил жену некоего виконта из замка Геральда по имени Мальбергиона, к которой до того пылал страстью, что нанес на свой щит изображение этой бабенки, утверждая, что хочет иметь ее с собой в битвах, подобно как она имела его при себе за пиршественным столом».

Гильом-герцог забрал красотку прямо из замка ее мужа, чему тот даже не попытался воспротивиться. Зато герцогиня Филиппа вовсе не желала мириться с изменой супруга: она была страшно разозлена и даже нажаловалась папе римскому. Тот вторично отлучил Гильома от церкви. Когда епископ Пуатье Пьер зачитывал герцогу текст анафемы, тот вынул меч и с руганью пообещал убить его, если тот продолжит. Епископ, склонил голову, но завершил чтение. По свидетельству современников, Гильом почти готов был нанести удар, но передумал, сказав: «Я ненавижу вас настолько, что не хочу отправлять в рай».

Не слишком огорчившись, Гильом сочинил, по его собственному выражению, «малопристойный стих» о двух лошадях:

«Есть у меня две скаковые лошади, породистые и красивые;

Превосходны они, сильны и норовисты,

но я не могу держать их в одной конюшне,

потому что они не терпят друг друга.

Если бы я мог объездить их по моему вкусу,

я бы не вылезал из седла

и был бы самым завидным наездником».

Увы, «лошадям» договориться не удалось. Оскорбленная Филиппа удалилась в монастырь и принялась настраивать своего сына против отца.

Историк конца XII века Рауль де Дисет:

«…Гильем, граф Пуатевинский, привел в свой дом при живой жене любовницу по имени Амальберга. Гильем, первородный сын графа, вознамерившись отмстить за оскорбление матери, восстал на отца. Раздор между ними затянулся надолго, и в течение семилетия Аквитания была ввергнута в бедствия. Наконец, захваченный в битве сын примирился с отцом…»

Захватив сына в плен, Гильом придумал ему своеобразное «наказание»: женил на юной виконтессе Аэнор де Шательро — дочери прекрасной Амальберги.

Всего до нас дошло одиннадцать его стихотворений: шесть весьма фривольных кансон, некоторые даже не решаются переводить из-за их крайне неприличного содержания, четыре куртуазные кансоны и сложенная уже на смертном одре «покаянная песнь».

Судя по этим последним стихам Гильома, к концу жизни он полностью примирился с сыном и очень беспокоился за его дальнейшую судьбу:

«Желаньем петь я вдохновен

О том, как горем я согбен:

Не к милым дойнам в Лимузен —

В изгнанье мне пора уйти!

Уйду, а сыну суждена —

Как знать! — с соседями война.

Рука уже занесена,

Неотвратимая почти…

Феод свой вновь не обрету,

Но родичем тебя я чту,

Фолькон Аижерский, — Пуату,

А с ним и сына защити!

Коли Фолькон не защитит

Или король не охранит, —

Анжу с Гасконью налетит,

У этих верность не в чести!

Тогда от сына самого —

Ума и доблести его —

Зависеть будет, кто — кого!

Мужай, дитя мое, расти!

А я в содеянных грехах

Пред всеми каюсь.

Жалкий прах,

В молитвах и в простых словах

Взываю ко Христу: прости!

Я ради наслаждений жил,

Но бог предел мне положил,

А груз грехов, что я свершил,

Мне тяжек стал к концу пути.

Забыв и рыцарство, и власть —

Все, что вкушал я прежде всласть,

Готов к стопам творца припасть:

Лица, господь, не отврати!

Прошу я каждого из тех,

Кто помнит мой веселый смех,

Роскошества моих утех:

Когда умру, мой прах почти!

Отныне мне не даст утех

Ни беличий, ни куний мех.

Мой графский горностай, прости!»

Алиенор, герцогиня Аквитанская — королева Франции

Гильом X сумел защитить свой феод. В отличие от отца, он отличался строгим нравом и благочестием. К сожалению, брак его длился недолго: Аэнор умерла молодой от какой-то болезни. От этой же хвори скончался и их единственный сын. А две дочери — Алиенор и Петронилла выжили. Вторично жениться Гильом не успел: он умер от случайного отравления, совершая паломничество в испанский город Сантьяго де Кампостелла, назначив опекуном своих юных дочерей французского короля Людовика Толстого. Старый король, не мудрствуя лукаво, быстро нашел молодой красивой богатой наследнице мужа — своего сына.

Аббат Сугерий:

«…прибыли посланцы от Вильгельма, герцога Аквитанского, сообщившие, что этот герцог, к свитому Иакову в паломничество отправившийся, в пути скончался, но что прежде чем путь начать и также в пути уже умирающий, он дочь свою благородную девицу Алиенор, королю торжественно обещанную, и землю свою, ему же под охрану отданную, и задумал, и оставил… Людовик… с обычным для себя великодушием и благодарностью предложенное приняв, любимейшего сына своего Людовика ей в супруги пообещал, а также и потом благородное сопровождение для путешествии туда приготовил; благороднейшее войско мужей — пятьсот и более рыцарей из лучших в королевстве собрал…

Войско это он „богатствами и изобилием сокровищ снабдил, чтобы ничего во всем герцогстве Аквитанском они не грабили, чтобы ни землю, ни бедных этой земли не портили, чтобы друзей в недругов не превращали…“»

Наследник престола «в день Господень, собрав Гаскони, Сентонжа и Пуату высших баронов, названную девицу, вместе с собой диадемой королевства коронованную, себе в супруги взял».

25 июля 1137 года в Бордо состоялась их свадьба, прерванная печальным известием о смерти старого короля. Лето в тот год было очень жарким, продукты быстро портились и люди часто страдали желудочными недомоганиями, грозившими серьезной бедой: дизентерия была очень распространена в Средние века. «…Невыносимой слабостью господин Людовик совсем изнемог, когда в Париже повторной дизентерии поносом тяжко мучился, — горестно сообщает Сугерий, — …после тридцати лет правления, в возрасте… шестидесяти лет, в августовские календы, он испустил дух».

Молодожены немедленно отправились в Париж, чтобы успеть на похороны старого короля. Так Алиенор стала королевой Франции.

Трудно представить двух более непохожих людей, чем Алиенор и Людовик VIL Он — замкнутый хмурый юноша, хорошо образованный и неглупый, но слишком застенчивый, неуверенный и непривычный к публичным выступлениям. Она — яркая красавица с роскошными рыжими волосами, из-за которых трубадуры прозвали ее aigle en or — «золотой орлицей». В ту пору Алиенор было всего 15 лет. По описаниям современников и имеющимся изображениям, она была невысокой, стройной, с удлиненным лицом и большими темными глазами.

Людовик оказался на французском престоле силой случая, он ведь был вторым сыном, престол должен был занять его старший брат Филипп. Страшное несчастье изменило все: Филипп верхом переправлялся через один из рукавов Сены. Только он выбрался на берег, как под ноги коню внезапно метнулась невесть откуда взявшаяся свинья. Испуганная лошадь взвилась на дыбы и сбросила всадника. Удар о землю оказался для седока смертельным. Его младший брат Людовик готовил себя к духовной карьере, не к царствованию, он не был честолюбив, и внезапно свалившаяся на его плечи власть стала для него тяжким бременем.

Алиенор же воспитывалась совсем иначе.

«Все цветет! Вокруг весна! —

Эйя!

Королева влюблена!

Эйя!

И, лишив ревнивца сна, —

Эйя!

К нам пришла сюда она,

Как сам апрель, сияя.

А ревнивцам даем мы приказ:

Прочь от нас, прочь от нас!

Мы резвый затеяли пляс».

Вот такие песни распевала юная Алиенор с подругами, танцуя вокруг обвешанного разноцветными ленточками майского дерева. «Ревнивцами» провансальские лирики именовали нелюбимых и скучных мужей, мешавших красавицам-женам развлекаться с молодыми людьми. Теперь роль такого «ревнивца» выпала французскому королю, искренне полюбившему свою красавицу-жену.

Увы, его чувство не стало взаимным, брак их не клеился, к тому же целых семь лет королева оставалась бесплодной. Это тревожило и ее саму. Молясь о ниспослании наследника, Алиенор обратилась к Бернару Клервосскому — человеку, еще при жизни почитавшемуся святым.

Молитвы помогли: в 1145 году Алиенора родила королю дочь Марию. С той поры святой Бернар сделал ее кумиром. Поэтому молодая королева ни минуты не сомневалась, услышав его проповеди о новом Крестовом походе: она вместе с мужем приняла крест.

Поводом для похода послужили падение христианского города Эдессы в 1144 году и страшная резня, устроенная там мусульманами под предводительством Имадеддина Ценки, считавшегося сыном пропавшей без вести Иды Австрийской.

Обет «взять крест» король и королева принесли в знаменитом аббатстве Сен-Дени, где хранилась орифламма — стяг французских королей. Туда набилось столько народу, что Людовик с супругой из-за страшной давки даже не сумели выйти из церкви через главный вход, их пришлось провести через кельи монахов.

Людовик, следуя обычаю, отныне установившемуся у французских королей, поклонился мощам святого Дионисия, затем взял с алтаря прославленную красно-золотую орифламму, и сам папа Евгений III, прибывший специально ради этого случая, вручил ему суму и посох паломника. Ведь Крестовый поход, который сегодня представляется нам военной экспедицией, прежде всего, был паломничеством.

Бернар Клервосский (1090–1153)

Этот аристократ из Бургундии ушел в монастырь цистерианцев в возрасте двадцати двух лет. Вместе с ним монашество приняли четыре его брата и двадцать семь друзей.

Всего через три года он основал монастырь в Клерво на землях своего дяди в Шампани. Монастырь этот быстро рос, и со временем у него появилось шестьдесят шесть «дочерних» обителей.

Бернар изводил себя постами и бдениями, много путешествовал, хотя не отличался крепким здоровьем, был сторонником аскезы и крайней строгости богослужений. «Что делать золоту в святая святых?» — восклицал он, сравнивая аббатство Сен-Дени, заботливо украшенное настоятелем Сугерием, с «кузницей Вулкана», убежденный, что там поклоняются не Богу, а золоту. Надо признать, что часто Бернар переходил границы здравого смысла: так, обличая разврат духовенства, он считал излишеством даже хорошее полноценное питание, принятое в Сен-Дени.

Также нетерпим он был и к любому инакомыслию в толковании Священного Писания. По его настоянию Пьер Абеляр был объявлен еретиком и брошен в тюрьму.

Крестовые походы Бернар идеализировал, подчеркивая, что крестоносцы поднимают меч не ради грабежа и наживы, а лишь во Славу Господню.

Немного о Сен-Дени и аббате Сугерии

По преданию, Дионисий проповедовал христианство в Риме, в германских землях и в Испании, затем он перешел в Галлию и стал первым епископом Лютеции, то есть Парижа. Во время преследования христиан языческими властями Дионисий и еще два проповедника были схвачены и обезглавлены на вершине горы Монмартр. Именно в связи с их казнью эта гора и получила свое современное имя: по-французски Montmartre — гора мучеников. Затем якобы святой Дионисий взял свою главу, прошествовал с ней до храма и только там пал мертвый. Благочестивая женщина Катулла погребла его останки. Позднее на этом месте выросло аббатство Сен-Дени.

Наибольшего расцвета оно достигло в XII веке при управлении аббата Сугерия — так принято по-латински транскрибировать его имя, хотя во французском варианте имя произносилось как Сюжер.

Хороший политик и хороший человек — может ли такое быть? Сюжер или Сугерий — один из редчайших примеров, когда эти два качества совмещались.

Начать надо с того, что этот знаменитый аббат был незнатного происхождения. К тому же его родители были вовсе не богаты. Но мальчик с детства отличался столь хорошими способностями, что его приняли в знаменитую школу при Сен-Дени, где в это же время получал образование будущий Людовик ле Гро — Людовик Толстый, король Франции.

Помимо хороших способностей и отличной памяти, молодой Сугерий обладал редким даром общения. Окруженный отпрысками знатнейших родов, он умудрился не стать парией, не замкнуться в себе. Напротив, он сумел подружиться с самим наследником престола! И судя по тому, что их дружба продлилась вплоть до самой смерти Людовика, это чувство не было ни лестью, ни низкопоклонством. Мало того, Сугерий сумел стать другом и наставником его сыну — Людовику Молодому. Именно Сугерий был назначен регентом Франции на время отъезда Людовика в Крестовый поход. И именно этот аббат долгие годы мирил Людовика и Алиенору, не допуская их развода.

Сугерий был великолепным хозяйственником и умел любить: он любил деньги, очень любил свою страну, обожал своего короля и был страстно привязан к аббатству Сен-Дени. И вся его жизнь была посвящена благоустройству того, что он любил. При нем Сен-Дени стало богатейшим и красивейшим святилищем Франции.

Внутренность церкви святого Дионисия, тоже полностью перестроенной при Сугерии в новом для того времени модном готическом стиле, напоминала драгоценную шкатулку. Стены покрывали росписи и мозаики. Алтарь был весь изукрашен золотом и самоцветами. Большой крест, сделанный из чистого золота, — сплошь выложен жемчугом и драгоценными камнями. В отличие от многих настоятелей, желавших закрывать церкви своих аббатств от публики, Сугерий, напротив, заботился о том, чтобы храм мог вместить всех желающих и все могли полюбоваться его красотой. «Сияет благородный храм, пронизанный светом», — восхищался аббат своим детищем.

Сугерий заботился не только о внешней красоте, но и об удобстве: по его распоряжению старые холодные мраморные скамьи были заменены на деревянные. Он гордился тем, как хорошо питаются его монахи и какой обильный стол накрывают для нищих, даже порой навлекая на себя обвинения в стяжательстве и чревоугодии со стороны фанатичного Бернара Клервосского. Надо заметить, что собственная келья Сугерия была чуть ли не самым скромным помещением в аббатстве, единственное, что ее украшало, — так это цветное покрывало на кровати.

«Пьер Абеляр из Сен-Дени, познавший горечь оскопленья»[12]

С Сен-Дени связана жизнь одного из самых ярких мыслителей Средневековья. Жизнь этого гениального богослова и философа была полна несчастий и, надо признать, что в большей их части он был виноват сам. Умение идти против течения — качество хорошее, но и тут надо знать меру. Абеляр же шел против течения всегда.

Родился он в окрестностях Нанта в благородной семье. Избрав карьеру ученого, он отказался от права первородства в пользу младшего брата. Став учеником католического богослова и философа Гильома из Шампо, Абеляр через несколько лет начал открыто и смело выступать против философской концепции своего учителя и вызвал этим большое недовольство с его стороны.

В 1113 году Абеляр принял управление училищем при церкви Богоматери и в это время достиг апогея своей славы. Он был учителем многих знаменитых впоследствии людей, из которых наиболее известны папа Целестин II и Петр Ломбардский. Хорошая, достойная жизнь продолжалась ровно пять лет, ну а потом… Потом произошли события, полностью сокрушившие карьеру философа. Абеляра принято выставлять безвинной жертвой жестоких и бессердечных людей, но… Судите сами!

В 1118 году Абеляр был приглашен учителем в дом каноника Фульбера. Его ученицей стала племянница каноника Элоиза — девушка красивая, умная и образованная. Каноник очень ее любил и старался дать девице все самое лучшее. Хорошее воспитание в сочетании с глубокими познаниями сделали девушку известной во всем королевстве. «Она была не хуже других и лицом, но обширностью своих научных познаний превосходила всех» — так описывает ее сам Абеляр, страстно полюбивший Элоизу.

Из «Истории моих бедствий»

«…воспламененный любовью к этой девушке, я стал искать случаи сблизиться с ней… С этой целью я начал переговоры с дядей девушки… не согласится ли он принять меня за какую угодно плату нахлебником в свой дом, находившийся очень близко от моей школы. При этом я, конечно, утверждал, будто заботы о домашнем хозяйстве в сильной степени мешают моим научным занятиям и особенно тяжело для меня бремя хозяйственных расходов. А Фульбер был очень скуп и сильно стремился доставить своей племяннице возможность дальнейшего усовершенствования в науках. …При наличии этих двух обстоятельств я легко получил его согласие… он поручил племянницу всецело моему руководству, дабы я всякий раз, когда у меня после возвращении из школы будет время, — безразлично, днем или ночью — занимался ее обучением и, если бы я нашел, что она пренебрегает уроками, строго ее наказывал. И сильно удивлялся его наивности в этом деле и не менее про себя поражался тому, что он как бы отдал нежную овечку голодному волку. Ведь поручив мне девушку с просьбой не только учить, но даже строго наказывать ее, он предоставлял мне удобный случай для исполнения моих желаний и давал… возможность склонить к любви Элоизу ласками или же принудить ее к любви угрозами и побоями».

Далее следует еще более откровенное признание: «…под предлогом учения мы всецело предавались любви, и усердие в занятиях доставляло нам тайное уединение. И над раскрытыми книгами больше звучали слова о любви, чем об учении; больше было поцелуев, чем мудрых изречений; руки чаще тянулись к груди, чем к книгам, а глаза чаще отражали любовь, чем следили за написанным. Чтобы возбуждать меньше подозрений, я наносил Элоизе удары, но не в гневе, а с любовью, не в раздражении, а с нежностью, и эти удары были приятнее любого бальзама. Что дальше? Охваченные страстью, мы не упустили ни одной из любовных ласк с добавлением и всего того необычного, что могла придумать любовь. И чем меньше этих наслаждений мы испытали в прошлом, тем пламеннее предавались им и тем менее пресыщения они у нас вызывали. Но чем больше овладевало мною это сладострастие, тем меньше я был в состоянии заниматься философией и уделять внимание школе».

Вскоре Элоиза поняла, что ждет ребенка. Она «с великой радостью» написала об этом Абеляру, спрашивая, что ей дальше делать. Абеляр похитил девицу из дома Фульбера и перевез к себе на родину, где она проживала у его сестры «до тех пор, пока не родила сына, которого она назвала Астролябием».

Горе и отчаяние каноника невозможно описать. Он чуть не сошел с ума после бегства племянницы, «…никто, кроме испытавших то же горе, не мог бы понять силу его отчаяния и стыда».

Беспокоясь за свою судьбу, Абеляр дать понять Фульберу, что Элоиза находится на положении заложницы, и если Фульбер наймет людей, чтобы убить или как-то изувечить богослова, то его племянница, которую Фульбер продолжал горячо любить, поплатится за это.

Далее Абеляр уверяет, что он сам пришел к Фульберу с повинной, прося прощение и обвиняя себя самого в коварстве, он обещал дать канонику какое угодно удовлетворение:

«Я убеждал его, что мое поведение не покажется удивительным никому, кто хоть когда-нибудь испытал власть любви и помнит, какие глубокие падения претерпевали из-за женщин даже величайшие люди с самого начала существования человеческого рода. А чтобы еще больше его успокоить, я сам предложил ему удовлетворение сверх всяких его ожиданий: а именно сказал, что я готов жениться на соблазненной, лишь бы это совершилось втайне и я не потерпел бы ущерба от молвы».

Совершить брак в тайне Абеляр стремился потому, что хоть и не давал обета безбрачия, был все же связан обычаями и традициями, не позволявшими лицу, занимающемуся богословием, жить плотской жизнью.

Фульбер согласился на это условие, и Элоиза вернулась в Париж, оставив сына у сестры Абеляра. Но выйти замуж она вовсе не торопилась, не желая портить карьеру своего возлюбленного: «она спрашивала: как сможет она гордиться этим браком, который обесславит меня и равно унизит меня и ее; сколь большого наказания потребует для нее весь мир, если она отнимет у него такое великое светило; сколь много вызовет этот брак проклятий со стороны церкви, какой принесет ей ущерб… как непристойно и прискорбно было бы, если бы я — человек, созданный природой для блага всех людей, — посвятил себя только одной женщине и подвергся такому позору!»

В подтверждение своей точки зрения Элоиза ссылалась на труды богословов и приводила изречения апостола Петра. Трудно сказать, принадлежали ли эти мысли самой ученой девице или были внушены ей Абеляром, не слишком хотевшим жениться по этим же причинам. Однако каноник стоял на своем: грех должен быть заглажен. И через несколько дней, «проведя ночь в молитвах в одной из церквей», молодые рано поутру получили там же брачное благословение в присутствии дяди Элоизы и нескольких верных друзей. Ни радости, ни праздника не было: сразу после венчания Абеляр и Элоиза тайком отправились каждый в свой дом и после этого виделись редко и втайне, стараясь всячески скрыть свой брачный союз.

Однако у каноника были иные планы! Его не слишком беспокоила карьера Абеляра, больше заботился он о людской молве, не пощадившей ни его племянницу, ни его дом. Фульбер стал посмешищем в глазах соседей и теперь всячески пытался восстановить свою честь, всюду рассказывая, что вынудил негодяя-совратителя обвенчаться с Элоизой. Сама Элоиза, заботясь о карьере своего возлюбленного, стала клясться и божиться, что все слухи о ее замужестве — ложь. Поэтому дядя, сильно раздраженный этим, часто и с бранью нападал на нее.

Абеляр сильно забеспокоился: ведь он мог лишиться места. Поэтому он вторично выкрал Элоизу и перевез ее в женский монастырь Аржантейль, недалеко от Парижа, где она в детстве воспитывалась и обучалась.

«Я велел приготовить для нее подобающие монахиням монашеские одежды (кроме покрывала) и сам облек ее в них. Услышав об этом, ее дядя, родные и близкие еще более вооружились против меня, думая, что я грубо обманул их и посвятил ее в монахини, желая совершенно от нее отделаться. Придя в сильное негодование, они составили против меня заговор и однажды ночью, когда я спокойно спал в отдаленном покое моего жилища, они с помощью моего слуги, подкупленного ими, отомстили мне самым жестоким и позорным способом, вызвавшим всеобщее изумление: они изуродовали те части моего тела, которыми я свершил то, на что они жаловались».

На крики Абеляра, на шум сбежалось много народа. Хотя «палачи» тут же обратились в бегство, двоих из них поймали и устроили над ними самосуд, оскопив их и ослепив. Одним из них оказался слуга Абеляра, подкупленный Фульбером.

Многочисленные ученики Абеляра и его коллеги жалели несчастного богослова, все громко восклицали и даже плакали. Это еще больше удручало беднягу: «Особенно терзали меня своими жалобами и рыданиями клирики и прежде всего мои ученики, так что я более страдал от их сострадания, чем от своей раны, сильнее чувствовал стыд, чем нанесенные удары, и мучился больше от срама, чем от физической боли. Я все думал о том, какой громкой славой я пользовался и как легко слепой случай унизил ее и даже совсем уничтожил; как справедливо покарал меня суд божий в той части моего тела, коей я согрешил; сколь справедливым предательством отплатил мне тот человек, которого раньше я сам предал; как превознесут это явно справедливое возмездие мои противники, какие волнения неутешной горести причинит эта рана моим родным и друзьям; как по всему свету распространится весть о моем величайшем позоре. Куда же мне деться? С каким лицом я покажусь публично? Ведь все будут указывать на меня пальцами и всячески злословить обо мне, для всех я буду чудовищным зрелищем».

Абеляр считал, что духовная карьера его закончена, даже если молва уляжется, то, согласно суровой букве закона, «людям, оскопленным полностью или частично, воспрещается входить во храм, как зловонным и нечистым». «Да не войдет в божий храм евнух», — говорится во Второзаконии.

Единственный путь оставался ему: доживать свои дни смиренным монахом, не рассчитывая более на высокие должности: «…решил постричься в монахи не ради благочестия, а из-за смятения и стыда».

По настоянию мужа и Элоиза надела на себя монашеское покрывало. «Многие жалели ее и пугали невыносимым для ее молодости бременем монастырских правил; но все уговоры были напрасны».

Философ с загубленной репутацией удалился простым монахом в Сен-Дени и спустя некоторое время возобновил преподавательскую деятельность. Но его жизнь в аббатстве не сложилось, так как Абеляр стал позволять себе разного рода критические замечания:

«Поскольку я часто и резко обличал их невыносимые гнусности как с глазу на глаз, так и всенародно, то я сделался в конце концов обузой и предметом ненависти для всех них».

Окончательно отношения испортились после того, как Абеляр «в шутливом тоне» рассказал, что наткнулся у Беды Достопочтенного на один пассаж, из которого следовало, что святой покровитель Сен-Дени был не знаменитым Дионисием Ареопагитом, первым епископом Афин, а мелким и малоизвестным святым Дионисием Коринфским. Это было ни больше ни меньше как прямое оскорбление достоинства аббатства. Взбешенные монахи назвали Абеляра еретиком, ему припомнили и некоторые суждения из его книг, расходящиеся с официальной доктриной, и подвергли суду. Бернар Клервосский произнес страстную речь, и по решению церковного собора престарелый философ был брошен в тюрьму. Впрочем, жалели его многие, понимая, что никакой реальной угрозы он не представляет, и вскоре Абеляру представилась возможность бежать. Он нашел прибежище в графстве Блуа.

Когда настоятелем Сен-Дени стал отличавшийся добротой Сугерий, он не стал преследовать старого Абеляра и согласился забыть обо всем при единственном условии: Абеляр останется жить за пределами домена французских королей. И хотя это условие не было выполнено (Абеляр еще не раз возвращался во Францию, становился аббатом, ссорился со своими монахами, вновь изгонялся), Сугерий никогда не вмешивался в его жизнь, в отличие от святого Бернара. Последний не мог смириться с тем, что Абеляр продолжал писать философские труды, где утверждал, что каждая религия содержит в себе зерно истины, поэтому христианство не может считать, что оно — единственно истинная религия. Это утверждение сделало его в глазах церкви наихудшим из еретиков.

Санский церковный собор 1140 года, где присутствовали Бернар Клервосский и сам король Франции Людовик VII, осудил сочинения Абеляра, обрек его книги на сожжение, запретив ему впредь писать. Больной и надломленный, философ удалился в монастырь Клюни. Там он и умер в 1142 году. Элоиза перевезла прах Абеляра в Параклет и там предала его земле.

Второй крестовый поход

«Торе королю Людовику, из-за которого мое сердце оделось в траур», — говорил трубадур Маркабрю устами юной девы, оплакивающей расставание с уходящим в Крестовый поход возлюбленным. Ему вторит и святой Бернар, с гордостью написавший папе Евгению: «Я повиновался вашему повелению, и высокое достоинство повелевающего способствовало послушанию. Когда я проповедовал и говорил, число их умножалось. Замки и города стоят пустыми, семь женщин едва могут найти одного мужчину: так везде остаются вдовы при живых мужьях».

Но далеко не все дамы пожелали оставаться дома, те, кому позволяли средства, социальное положение и здоровье, отправились в этот поход вслед за своими мужьями. Среди них были графиня де Блуа, Сивилла Анжуйская, графиня Фламандская, Федида Тулузская, Флорина Бургундская и конечно же, сама королева Франции.

Двадцатипятилетняя красавица Алиенор везла с собой множество ковров, чтобы расстилать их во время привалов, несколько палаток, массу платьев, словно собиралась не на войну, а на бал, ворох шуб на случай холодов, целую кипу вуалей, чтобы уберечь свою кожу от загара, сундуки с драгоценностями, помадами и всевозможными косметическими средствами. Ее сопровождало множество служанок и своя кухня. Она мечтала освободить «Гроб Господень», но ради этого не собиралась отказываться ни от услуг своих камеристок, ни от хотя бы относительного комфорта. Примеру королевы последовали и другие дамы, следствием чего стал огромный обоз, потянувшийся вслед за войском. Это не нравилось ни военачальникам, ни церковникам. Одни вполне обоснованно полагали, что столь большое количество невоенных людей снизит боеспособность крестоносцев, а другие бичевали распутство, которое неминуемо должно было стать следствием обилия в войске женщин.

Джауфре де Рюдель

С этим походом связана одна из самых романтических легенд Средневековья — о Далекой Даме и влюбленном в нее трубадуре.

«Джауфре Рюдель, сеньор Блайи, был муж весьма знатный. Заочно полюбил графиню Триполитанскую, по одним лишь добрым слухам о ее красоте и куртуазности, шедшим от пилигримов, возвращавшихся домой из Антиохии. И сложил он о ней множество песен, и напевы их были очень хорошие, но слова простые. Итак хотел он узреть ее, что отправился в Крестовый поход и пустился плыть по морю. На корабле одолела его тяжкая болезнь, так что бывшие с ним считали его уже умершим и, доставивши в Триполи, как мертвого, положили в странноприимном доме. Графине же дали знать об этом, и она подошла к нему, к самому его ложу; и заключила в свои объятия. Сразу узнал он, что то сама графиня, и вернулись к нему слух и чувства. И воздал он славу Господу за то, что сохранилась ему жизнь, пока он ее не узрел. Итак он и умер у нее на руках. И повелела она похоронить его с великими почестями при храме тамплиеров, сама же по великой горести о нем в тот же день постриглась в монахини».

На Ближнем Востоке в XII веке существовало несколько христианских государств: Иерусалимское королевство, герцогство Антиохия, графство Триполи. Им правил Раймунд II, чьей женой была Годиэрна де Ретель. Эта дама действительно славилась своей красотой, умом, образованностью и силой характера. Притчей во языцех стали и ее любовные похождения. Считается, что именно она могла быть «Далекой любовью» поэта и именно к ней обращены строки:

«Я верой в Господа согрет —

И встречусь я с любовью дальней.

Но после блага жду я бед,

Ведь благо — это призрак дальний.

Стать пилигримом буду рад,

Чтоб на меня был брошен взгляд,

Прекраснейший в земной юдоли».

Однако Годиэрна никогда не уходила в монастырь, и к тому же в одной из версий легенды названо совсем иное имя — Мелисанда. Так звали дочь прекрасной графини, чья судьба тоже достойна упоминания.

К девушке посватался овдовевший византийский император Мануил, но их брак не состоялся, хотя все было сговорено и даже приданое погрузили на корабль. Дело в том, что стоило Мелисанде подняться на борт, как ею немедленно овладевала жестокая хворь: «Посему откладывая со дня на день отплытие, они напрасно теряли время, ибо только лишь немного облегчались ее страдания и она казалась благонадежной для отплытия, страшная болезнь вдруг будто нарочно возвращалась к ней, и тогда, уложенная в постель, она тряслась всем телом и подвергалась жестоким судорогам, а затем следовали жар, синева под глазами и изнеможение. Цвет глаз, прежде сиявший какой-то прелестью, быстро изменялся и становился мрачным. Всякий, видя, как вянет преждевременно этот цветок, проливал слезы».

Этот недуг привел к тому, что о девушке поползли разнообразные сплетни: что она скрывает тайную беременность, что она вовсе не дочь Раймунда, а прижита Годиэрной от любовника… Эти слухи лишили Мелисанду возможности стать византийской императрицей. Отказ Мануила от обещаний настолько возмутил Раймунда III, что на собранные для приданого деньги он нанял целый флот пиратов, приказав им разорить побережье византийского Кипра. Ну, а хворая Мелисанда ушла в монастырь, как и героиня легенды. Там она и умерла, не дожив до зрелых лет.

Сказочный Константинополь

Причины неудачи Второго крестового похода многократно проанализированы и разобраны по косточкам в специальных исследованиях. Кто-то напоминает о многочисленных ошибках самих крестоносцев; кто-то винит во всем византийского императора-интригана. Мы не претендуем на полноту освещения всех фактов, мы рассмотрим только то, что имеет непосредственное отношение к судьбе Алиенор.

Армия крестоносцев была огромна, кроме Людовика в походе участвовал еще и германский император Конрад. Как ни парадоксально, но именно слишком большая численность войск, вкупе с крайне плохой организацией и послужила главной причиной их поражения. Неприятности начались уже в Восточной Европе: многомиллионная армия опустошала городские рынки и запасы крестьян. Продовольствие все больше дорожало.

Людовик VII строго запретил грабежи, и денег катастрофически не хватало. С каждой стоянки он был вынужден посылать к Сугерию, назначенному регентом Франции, гонцов с просьбой прислать еще денег.

Крестоносцам потребовалось почти пять месяцев на то, чтобы к октябрю 1147 года добраться до Константинополя — города сказочных богатств. Говорили, что за его стенами находится большая часть сокровищ мира, именно там Алиенор узнала, что такое «восточная роскошь», и полюбила ее.

Византийский император Мануил Комнин встретил «латинян» с почестями. Надо указать, что в Константинополе — наследнике Римской империи — живы еще были традиции обожествления императоров, что в корне отличалось от принятого на Западе убеждения, что король — «первый среди равных». Не только византийские сановники, но и послы должны были падать ниц перед басилевсом, восседавшем на золотом троне, изукрашенном драгоценными камнями. Дворец с его огромным вымощенным мрамором двором, мозаичными полами, покрытыми фресками стенами и вызолоченными колоннами превосходил все, что до сих пор могли видеть Людовик и Алиенор, и даже богатейшее Сен-Дени.

Короля и королеву поселили в загородной резиденции императоров в Филопатии. Этот обширный дворец был окружен прекрасными парками, где водилась разнообразная дичь. Все его многочисленные залы были устланы тонкой работы коврами. В комнатах стояли серебряные курильницы с благовониями, а вышколенные слуги тут же бросались исполнять любую прихоть Алиенор. Тут ей и пригодились все ее многочисленные наряды и уборы: ведь каждый день прием следовал за приемом, роскошный пир за торжественным молебном. Именно в Константинополе французская королева впервые воспользовалась вилкой, впервые вдохнула аромат диковинных пряностей и узнала вкус греческих вин и изысканных яств: артишоков, жареных лягушек, сваренного в козьем же молоке козленка…

Королевская чета пробыла в византийской столице три недели. Они не знали, что в это время в битве при Каппадокии было наголову разбито войско германского императора Конрада. Большая часть его погибла или была взята в плен.

Император Мануил, желая избавиться от непрошеных гостей, не спешил сообщать им неприятную правду. Наоборот, он пустил слух, что действия Конрада вполне успешны и что если Людовик не поторопится, то все лавры достанутся немцам. Только переправившись через Босфор, французы узнали о несчастной участи своих союзников.

Им и самим приходилось несладко: турки то тут, то там нападали на армию крестоносцев, держа их в постоянном напряжении. Несколько раз подвергалась опасности и жизнь самого короля. Недостаток съестных припасов и фуража заставил Людовика бросить массу вьючных животных и багажа.

Утративший энтузиазм Конрад дошел до Эфеса и предпочел вернуться морем в Константинополь, а Людовик отплыл в Антиохию, одно из «государств крестоносцев». Его князем был родной дядя Алиеноры — Раймонд Пуатевинский.

Раймонд Пуатевинский

Этот доблестный рыцарь отличался красотой, недюжинной силой и ловкостью, а также мастерством наездника: Раймонд шутя гнул толстые железные прутья; мог, въехав на могучем жеребце под арку, схватиться за кольцо в кладке и с помощью лишь одних ног, сжав бока животного шенкелями, заставить его остановиться.

Князем Антиохии Раймонд стал благодаря удаче, когда король Иерусалима Фульк I Анжуйский после смерти своего вассала Боэмунда II подыскивал для Антиохии правителя, и его выбор пал на Раймонда. Тот сразу же согласился: ведь ему, как младшему сыну, на родине ничего не светило. Чтобы стать антиохийским князем, ему нужно было жениться на Констанс — юной наследнице. Одно смущало: милой Констанс в ту пору исполнилось всего девять лет. У нее была мать — молодая и привлекательная Алис, вдова князя Боэмунда II. Когда Раймонд прибыл в Антиохию, эта дама наивно предположила, что целью его матримониальных планов является она сама. Ее не стали разубеждать.

Однако Раймонд понимал, что в случае брака с Констанс он становился полноправным государем, а если бы он женился на Алис, права его могли быть спорными. Даже его собственный сын от Алис имел бы больше прав на престол, чем он сам, не говоря уже о гипотетическом суженом Констанс.

Сторону Раймонда взял патриарх Радульф — человек весьма хитрый и обходительный. Он согласился помочь при условии, что князь будет в дальнейшем во всем слушаться своего духовного сюзерена. Раймунд согласился. Радульф обвел вокруг пальца бедную Алис, и пока доверчивая женщина готовилась к собственной свадьбе, фактически похитил у нее дочь и организовал венчание, поставив мать перед фактом.

Впоследствии Радульф стал злейшим врагом Раймонда, и тот одолел его лишь к 1139 году.

Княжение оказалось хлопотным: Раймонду приходилось вести войны и с мусульманами, и с христианскими соседями. Особенную опасность представлял византийский император, который предъявил на Антиохию претензии, которые вполне мог подкрепить не только документами, но и силой. Раймонду пришлось принести ему вассальную присягу и даже участвовать в его походе против мусульман, не прилагая, впрочем, особых усилий для достижения успеха. Недостаточное рвение новоиспеченного вассала породило новый конфликт, и отношения с Константинополем стали очень натянутыми.

Прибытие французских крестоносцев Раймонд расценил как шанс свести счеты с врагами. Он тепло принял королевскую чету, хоть и не с такой пышностью, как в Константинополе, — но зато искренне. К тому же он был очень рад видеть свою повзрослевшую и похорошевшую племянницу, которую помнил еще маленькой девочкой. Раймонду было уже за сорок, Алиенор — исполнилось двадцать пять. И он, и она слыли признанными красавцами, на их фоне король Людовик явно проигрывал. Злые языки тут же зашептали о порочной связи между дядей и племянницей. Основной распространительницей этих слухов была иерусалимская королева Мелисанда, вдова короля Фулька. Эта дама ненавидела Раймонда: ведь она была родной сестрой обманутой им Алис. Трудно сказать, сколько правды содержалось в ее обвинениях, но до сих пор многие историки говорят о связи Алиенор и Раймунда как о бесспорном факте. Однако слишком уж близким было их родство, и такой роман попахивал бы кровосмесительством, а известно, что сама Алиенор осуждала подобные вещи. Много лет спустя на «Суде любви» она открыто выскажется о кровосмешении.

Андре Капеллан:

«Вот еще какой любовный случай был представлен названной королеве на рассмотрение. Некто по неведению соединился любовью с родственницей, а узнав о таком грехе, стал искать уйти от нее. Дама же, связанная узой истинной любви, устремлялась удержать его в любовном повиновении, утверждая, что грех им не вменяется, ибо приступили они к любви, не зная вины.

По такому делу решение королевы было следующим: „Женщина, под любым покровом заблуждения ищущая скрыть кровосмесительность любви, явственно поступает против права и пристойности. Ибо мы всегда должны противиться предосудительности кровосмешения, зная, что даже людские уста наказуют сие тягчайшими казнями“».

Как бы то ни было, обвинения дошли до ушей Людовика. И король заревновал. Он категорически отказался предоставить Раймонду военную помощь в его борьбе с сарацинами и настоял на том, чтобы двигаться дальше — к Иерусалиму. Алиенора, понимая, что Антиохии грозит нешуточная опасность, уговаривала мужа изменить решение.

Под давлением своей воинственной супруги Людовик предпринял несколько выступлений. Сплетники-хронисты даже утверждают, что Алиенор, чтобы вдохновить войска, объезжала их ряды, обнажив грудь. Бесспорно, грудь красавицы-королевы могла вдохновить кого угодно, крестоносцы смело шли в бой, но раз за разом терпели поражение.

Между тем Конрад рассорился с Мануилом Комнином и, уйдя из Константинополя, направился в Иерусалим, где предпринял крайне неудачную войну против Дамаска. Результатом этой бездарной кампании стало поражение крестоносцев и потеря ранее христианской Эдессы. Энергия и рыцарский энтузиазм Конрада ослабли, и он решил в начале 1149 года возвратиться в Германию, не сделав, в сущности, ничего.

Людовик колебался. Он не хотел бесславно уезжать, подобно Конраду, но в то же время он не мог не прислушиваться к грязным намекам на отношения его жены с Раймондом.

Деньги снова закончились, военных успехов он не достиг, дипломатических — тоже… В конце концов, Людовик VII решил возвратиться, бросив остатки своего войска на произвол судьбы. В начале 1149 года он на норманнских кораблях переправился сначала в Южную Италию, а осенью 1149 года прибыл во Францию.

Раймонд остался один, а когда поход окончательно провалился и к началу лета 1149 года крестоносцы разъехались, князь пал в битве при Инабе. Сарацины отрубили уже мертвому Раймонду голову и, оправив череп в серебро, отправили в дар халифу Багдада.

Констанс осталась вдовой с четырьмя детьми, но Антиохия устояла — на выручку пришел с юга молодой король Иерусалима Бодуэн III, а затем молодая вдова вторично вышла замуж.

«Я молода, а жизнь моя уныла…»

«Мне муж не мил, любовь его постыла» (из старинной аквитанской песни)

Отношения Людовика с женой были безнадежно испорчены, Алиенор, презирая мужа, даже потребовала развода. Но в тот раз Сугерий, проявив чудеса дипломатии, сумел помирить супругов, Он привлек к этому даже самого папу римского. Понтифик лично отвел королевскую чету в спальню, украшенную алой парчой, и благословил их. В 1151 году Алиенор родила вторую дочь.

В январе этого года Сугерий умер, а весной следующего 1152 года Алиенор все же развелась с мужем. Формальной причиной развода было объявлено то, что они находились в дальнем родстве. Дочери остались с королем и были признаны папой законнорожденными, а за Алиенор были сохранены все ее земли в Аквитании.

Уже в мае, то есть спустя всего два месяца после развода, Алиенор вышла замуж за графа Генриха Анжуйского и Нормандского, который был ее моложе лет на десять. Молодые уже встречались несколько лет назад, во время дипломатического визита графа Анжу в Париж. Сплетничали, что уже тогда юный наследник Анжуйского графства познакомился с королевой Франции ближе, чем дозволяли приличия. В результате их брака под властью Плантагенета оказалась практически вся Западная Франция — территория, по площади и населению раза в четыре превышающая владения французского короля. Эти земли историки часто называют «Анжуйской империей».

Людовик возмутился: формально и Алиенор, герцогиня Аквитанская, и Генрих, граф Анжуйский, считались его вассалами и должны были испросить у него разрешения на свадьбу, но этого сделано не было.

Генрих II

Этот человек всю свою жизнь провел в междоусобных войнах. Первая началась, когда ему исполнилось всего лишь два года. Генрих II, родившийся в 1133 году, был старшим сыном Жоффруа V Плантагенета, графа Анжу и Мэна, и императрицы Матильды, дочери английского короля Генриха I. Сыновей Генрих I не оставил, и английский престол должен был отойти Матильде, а через нее — ее сыну Генриху. Однако трон Матильде не достался, его захватил племянник умершего короля Стефан Блуаский. Матильда отступать не пожелала, и это положило начало гражданской войне, длившейся почти двадцать лет.

Брак с Алиенор Аквитанской был крайне выгоден для Генриха: благодаря ее богатству он смог, наконец, закончить войну за английскую корону. В 1153 году Генрих высадился в Британии и стал быстро продвигаться вглубь страны. Судьба ему благоприятствовала: погиб старший сын и наследник короля Стефана, а младший его сын был слишком мал. Стефан был вынужден признать Генриха своим наследником на английском престоле, а тот в свою очередь принес присягу верности королю и гарантировал неприкосновенность земельных владений его сына Вильгельма. Спустя год Стефан скончался. На английский престол вступил Генрих II Плантагенет.

Королева Англии

Следующие несколько лет жизни Алиенор можно назвать очень счастливыми, одного за другим она родила Генриху восьмерых детей: пятерых сыновей и трех дочерей. Их первенец — Гильом — умер в возрасте четырех лет, зато остальные выжили и могли похвалиться хорошим здоровьем.

По документам можно проследить, как Алиенор обустраивалась в Лондоне: она выписывала дорогие ткани и гобелены для обивки стен и мебели, благоуханные масла для светильников, золото, чтобы позолотить столовые приборы, дорогие вина, музыкальные инструменты и… трубадуров. Вместе с Алиенор в Англию прибыли ее любимые музыканты и поэты из Аквитании.

Своей страстью к истории, к поэзии, ко всему куртуазному Алиенор заразила и мужа: Генрих распорядился провести раскопки в Гластонберри — месте, которое народные легенды прочно связывали с Авалоном. Им действительно были найдены какие-то старинные предметы и меч, который король поспешил объявить Экскалибуром — легендарным мечом короля Артура.

Без сомнения, в ту пору Генрих был влюблен в свою жену и отчаянно ревновал ее. Ну, а учитывая, что куртуазная поэзия исполнена открытой чувственности и трубадуры порой позволяли себе весьма вольные поэтические обороты, поводов для ревности у него было предостаточно; так, он даже выслал из Англии величайшего лирика Аквитании Бернарта де Вентадорна, заподозрив его в связи с Алиенор.

Бернарт де Вентадорн

Из старинного жизнеописания поэта:

«Бернарт Вентадорнский родом был из Лимузина, из замка Вентадорн. Роду он был простого, происходя от служилого человека и булочницы, как говорит о нем Пейре Овернский в песне, где он поносит всех трубадуров:

"Третий же — де Вентадорн, старый шут;

Втрое тоньше он, чем Гираут,

И отец его вооружен

Саблей тонкой, как ивовый прут,

Мать же чистит овечий закут

И за хворостом ходит на склон".

Впрочем, чьим бы он ни был сыном, Бог ему дал наружность красивую и приятную, а сердце благородное, от какого всякое благородство и происходит, и даровал ему ум, разум, вежество и сладкоречие, и еще владел он утонченным трубадурским художеством складывать прекрасные слова на веселый напев».

Далее биограф рассказывать, что Вентадорн долгое время жил при дворе герцогини Нормандской — то есть Алиенор (так ее называли по мужу, до того, как Генрих стал королем) — дамы «юной и благородной и умевшей ценить вежесть, честь и изящество обращенных к ней восхвалений. Кансоны и песни Бернарта очень нравились ей, и она встретила и приняла его весьма сердечно». «И долгое время имел он от нее великую радость и счастье».

Далее рассказывается, что король Генрих увез Алиенор в Англию и запретил влюбленному трубадуру видеться с ней. «Бернарт больше никогда ее не видел, ни весточки от нее не получил, потому от горя и тоски о ней постригся он в монахи в Далонском аббатстве и оставался до конца своих дней».

Ревновал Генрих не напрасно, хоть и не к тому человеку: средневековые сплетники донесли, что Алиенор не всегда была верна мужу. Был некий рыцарь, которого она одаривала своей любовью. Имя его неизвестно, де Вентадорн упоминал его под прозвищем-сеньялем «Луч», самой же Алиенор он дал сеньяль «Жаворонок». Такие поэтические псевдонимы придумывались специально, чтобы влюбленный мог воспевать свою даму, а те, кто не должен был быть в курсе их отношений, не понимали бы, о ком идет речь.

«И вот однажды рыцарь этот явился к герцогине и прямо прошел в ее покои. Дама же, завидя его, подняла подол своего платья, обернула им его шею и повалилась на постель. Бернарт все это увидел, ибо служанка дамы тайком дала ему подсмотреть; и по этому случаю сложил он такую кансону:

Люблю на жаворонка взлет

В лучах полуденных глядеть:

Все ввысь и ввысь — и вдруг падет,

Не в силах свой восторг стерпеть.

Ах, как завидую ему,

Когда гляжу под облака!

Как тесно сердцу моему,

Как эта грудь ему узка!

Любовь меня к себе зовет,

Но за мечтами не поспеть.

Я не познал любви щедрот,

Познать и не придется впредь.

У Донны навсегда в дому

Весь мир, все думы чудака, —

Ему ж остались самому

Лишь боль желаний да тоска».

Прекрасная Розамунда

Генрих и Алиенора строили себе роскошные дворцы, обставляли их со всей возможной роскошью, окружали эти дворцы парками. Они были или казались счастливыми, несмотря на все свои действительные или мнимые романы на стороне. Король и королева были всеми любимы, удачливы в политических начинаниях, у них один за другим рождались дети… и тут появилась она, разлучница — Розамунда Клиффорд. Имя этой женщины было многократно повторено в легендах, она считалась музой романтиков и прерафаэлитов. Легенда, сложенная в середине XIV века, повествует, что король Генрих полюбил прекрасную девушку по имени Розамунда, происходившую из простой бедной семьи. Не было в Англии женщины красивее, и Генрих любил ее страстно! Он опасался козней своей коварной, жестокой и ревнивой жены королевы Алиенор и приказал построить для Розамунды тайное убежище в Вудстоке, окружив его садом в виде непроходимого лабиринта, путь по которому знали только самые доверенные и преданные люди.

Однако Алиенор узнала о тайной связи своего супруга и потратила немало сил, чтобы выведать путь к центру лабиринта. Она нашла Розамунду и предложила возлюбленной короля выбор — смерть от кинжала или яда. Розамунда предпочла яд.

Прекрасную Розамунду похоронили в Годстоу, на небольшом островке между двумя рукавами Исиса, в церковном приходе Вулверкот, близ Оксфорда. На ее надгробии выбили двусмысленную эпитафию по-латыни, которую нельзя перевести на русский, не нарушив игру слов:

Hie jacet in tumba Rosa Mundi, non Rosamunda,

Non redolet, sed olet, redolere solet.

«Здесь покоится не Роза Целомудрия, а Роза Красоты,

Но аромат ее испарился и сменился смрадом тления».

Правды в этой легенде довольно мало. Красавица Розамунда Клиффорд (до 1150 — ок. 1176) вовсе не была бедной простой девушкой: родителями ее были лорд Уолтер де Клиффорд и его жена Маргарет Исабель де Тосни. У ее семьи были влиятельное имя и богатые владения.

Связь Розамунды с королем началась в 1166 году, когда Алиенор была беременна своим последним ребенком, будущим королем Иоанном Безземельным. Измена жестоко оскорбила королеву, и она покинула Англию, поселившись на своей родине — в Аквитании.

Она не собиралась скрывать обиды и постаралась настроить против отца старших сыновей. Те подняли восстание, закончившееся победой Генриха. С 1174 года Генрих, отправив некогда любимую жену в тюрьму, где она провела долгих 16 лет, стал открыто демонстрировать свои отношения с Розамундой Клиффорд.

Потом Розамунда заболела и удалилась в монастырь Годстоу, где вскоре умерла в возрасте двадцати шести лет. Могила ее была уничтожена в годы правления Генриха VIII.

История о лабиринте в Вудстоке, прозванным «Будуаром Розамунды», стала популярна в эпоху царствования Елизаветы I. В XVII веке во время гражданской войны замок был разрушен, и от его парка ничего не осталось, поэтому трудно сказать, существовал ли лабиринт на самом деле. Скорее всего — да, существовал: в XII веке такие архитектурные изыски были в большой моде.

На месте Вудстока ныне стоит другой дворец — Бленхейм. Ходят слухи, что в его залах и башнях все еще бродит неуспокоившаяся душа Розамунды: ее призрак переворачивает стулья, срывает занавеси, мешая гостям отдыхать. Видимо, при жизни эта дама обладала не самым легким характером.

Надо признать, что среди современников она была весьма непопулярна. Романтический флер окутал ее имя лет на двести позже, а для англичан XII века Розамунда Клиффорд была выскочкой, разлучницей, поссорившей короля с его красивой, веселой, энергичной и плодовитой супругой. Всеобщие симпатии были на стороне королевы. О Розамунде отзывались без всякой симпатии и с презрением. Писатель, богослов и историк Гирольд де Барри, современник Генриха и Алиенор, даже позволил себе язвительные опыты над ее именем, превратив Rosamunda в Rose Immonde — поганую розу.

Современные историки любят напоминать, что Алиенор была лет на десять старше супруга и родила к тому времени в общей сложности десять детей. Да, это немало. Но надо принимать во внимание, что здоровье и жизненная сила у людей XII века были несравнимы с нынешними. Дамы того времени и в сорок — пятьдесят лет, после многочисленных родов умудрялись сохранять здоровье и привлекательность.

Одной из причин, почему дамы уже весьма элегантного возраста могли выглядеть молодо и привлекательно, было достаточно развитое искусство гримировки лица. Пришло он с Востока. Одним из предметов роскоши, привозимых крестоносцами из дальних земель, были белила, румяна и краска для глаз. Один из трубадуров, монах из Монтаудона даже острил по этому поводу:

«Я к Господу как-то попал.

Вижу — его обступили.

Статуи в гневе вопили,

Чтоб он наших донн обуздал:

На краски вскочила цена, —

Все больше идет их на донн,

А статуям храмов — урон,

Их лики — бледней полотна».

«Недолго цветет их весна, —

Ведь смертный стареть обречен, —

Но краской обман совершен:

Глядишь — а старуха юна!!»

Английская королева, сама побывавшая на Востоке, владела искусством грима в совершенстве. Да, Алиенор уже исполнилось сорок шесть. Но и позднее поэты по-прежнему именовали ее «дамой юной и благородной». «Была она веселой, одаренной доблестью, честью и могуществом, и умела ценить доблестных и достойных», — восклицает биограф. Ему вторит католический монах: «Жена несравненная!» Мало того: до нас дошли даже неприличные, но весьма патриотичные и верноподданнические частушки, в которых поэты из простонародья выражали восхищение красотой своей королевы.

Надо признать, что понятия о женской красоте в те времена были иные, чем теперь. Не стройные отроковицы, а зрелые уверенные в себе женщины, матери многих детей пленяли воображение поэтов. Подруге Алиенор, не менее прекрасной даме Ирменгарде Нарбонской, стукнуло сорок пять. Джауффре Рюдель отправился в Крестовый поход, чтобы хоть раз увидеть блистательную Годиэрну Триполитанскую, когда той уже исполнилось тридцать восемь лет. Уже упоминавшейся красавице Иде Австрийской, пропавшей без вести в Первом крестовом походе, исполнилось сорок семь, и она была матерью семерых детей. Несмотря на это, рассказывали, что она не погибла, а была похищена и увезена в гарем эмира, где родила ему героя-сына. Ни малейших сомнений в том, что эта дама способна влюбить в себя восточного эмира, ни у кого не возникло.

Впрочем, порой трубадуру было опасно не славить красоту дамы. Так, когда один из них весьма неосторожно позволил себе высмеять уже семидесятилетнюю Алиенор и обозвать ее старухой, та приказала зарезать беднягу.

Жизнь в Пуату

Годы, проведенные Алиенор в Пуату, стали квинтэссенцией куртуазии. Королева старалась затмить Лондон блеском своего двора и возбудить ревность супруга. В ее замке собирались самые прекрасные дамы, самые смелые рыцари и талантливые поэты. Почти каждую неделю проводились турниры и балы. Три старших принца, оставив Лондон, переселились в Пуату. Здесь же часто гостила их сестра — Мария Шампанская.

Изысканным дамским развлечением стали «суды любви» — деликатный и тонкий разбор житейских ситуаций с точки зрения куртуазности. Королева Алиенор, еще недавно так любившая своего мужа, теперь утверждала, что «супружеский долг и любовь — совсем разные чувства» и что «любовь не имеет силы над мужем и женой». Ею и другими дамами был составлен целый свод правил, которым должны были подчиняться куртуазные любовники. Вот некоторые из них:

• Брак не является освобождением от любовных приключений.

• Нельзя одновременно любить двоих.

• Известно, что любовь всегда приходит и уходит.

• То, что любовник берет против воли своей любимой, не дает наслаждения.

• Когда один влюбленный умирает, оставшийся в живых должен носить траур в течение двух лет.

• Никто не должен быть лишен любви без самой веской причины.

• Любовь — всегда чужая в скупом доме.

• Не подобает любить того, с кем вы стыдитесь вступить в брак.

• Истинный влюбленный не желает ничьих объятий, кроме объятий солюбовницы или солюбовника.

• Любовь, получившая огласку, редко продолжается.

• Легкое достижение любви снижает ее ценность: трудности достижения делают ее драгоценной.

• Каждый влюбленный постоянно бледнеет в присутствии его любимой.

• Когда возлюбленный внезапно ловит взгляд его любимой, его сердце трепещет.

• Если любовь ослабевает, она быстро остывает и редко возрождается.

• Влюбленный человек всегда полон тревог.

• Истинная ревность всегда увеличивает чувство любви.

• Ревность увеличивается, когда один влюбленный подозревает другого.

• Тот, кого мучает мысль о любви, ест и спит очень немного.

• Что бы ни делал влюбленный, он всегда думает о своей любимой.

• Для истинного влюбленного хорошо только то, что хорошо для его любимой.

• В любви все средства хороши.

• Влюбленные ненасытны друг другом.

• Человек, испытывающий слишком большую страсть, как правило, не влюблен.

• Истинный влюбленный постоянно и без перерыва думает о любимой.

• Ничто не запрещает одной женщине быть любимой двумя мужчинами или одному мужчине — двумя женщинами.

Придворный писатель королевы Андре Капеллан создал целый трактат «О любви», где привел многие решения таких куртуазных «судов»:

«Некто, наслаждавшийся в объятиях превосходнейшей любви, испросил у своей любви дозволения обратиться к объятиям другой дамы. Возымев такое дозволение, он отлучился от прежней своей госпожи и доле обычного небрег ее утехами. По миновании же месяца воротился любовник к прежней госпоже и молвил, что ни с какою другою дамою он утех не вкушал и вкушать не намеревался, а единственно желал испытать постоянство своей солюбовницы. Госпожа однако же отлучила его от любви своей, объявив, что для такого отлучения довольно и того, что он просил и получил вышесказанное увольнение.

Но королева Алиенора высказалась вопреки сужденью этой дамы и на спрос об этом случае так ответила: „Ведомо, что сие лежит в самой природе любви, что солюбовники зачастую измышляют, будто ищут новых утех, но сами лишь хотят вернее познать взаимность постоянства и верности. Посему противно естеству любви за это замыкать объятья пред любовником или в любви ему отказывать, ежели нет достоверного свидетельства неверности любовника“.

Было еще и такое сомнение: некоторый юноша, никакими достоинствами не отмеченный, и пожилой рыцарь, приятный всеми качествами, искали любви одной и той же дамы. Юноша притязает на предпочтение потому-де, что причастившись взыскуемой любви, сможет он достичь и нравственного достоинства; и когда взойдет к такому он достоинству, то будет в том его даме немалая честь.

На сие королева Алиенора так ответствовала: „Пусть даже и покажет юноша, что причастясь любви, он впрямь взойдет ко нравственному достоинству, то все равно неразумно поступает женщина, в любви предпочитая недостойного тем паче, когда ищет любви ее муж доблестный и душевным вежеством сияющий. Ибо ведь может быть и так, что по его недостойному нраву он, достигнувши желанного блага, все же в нем не почерпнет себе средства к совершенствованию: не всегда ведь и посеянные семена бывают урожайными“».

Сюжет о съеденном сердце

Сюжеты, на которые писали трубадуры, порой были весьма оригинальны и могли бы шокировать современного читателя. В более поздних пересказах до нас дошла повесть «О съеденном сердце», первоначально сложившаяся как раз при дворе Алиенор. Она рассказывает о трубадуре, влюбленном в прекрасную даму и слагавшем о ней кансоны. Одна из этих кансон дошла до слуха ревнивого мужа прекрасной донны. «Икогда эн Раймон де Кастель Руссильон услыхал кансону, которую сложил Гильем для жены его, он призвал Тильема явиться к нему как бы для беседы довольно далеко от замка, и отрубил ему голову, и положил ее в охотничью сумку, а сердце вырезал из тела и положил вместе с головой. Вернувшись же в замок, он приказал изжарить сердце и подать его на стол жене, и заставил ее съесть его; а она не знала, что она ест. Когда же кончила она есть, встал эн Раймон и сказал жене, что съела она сердце эн Гильема де Кабестаня, и показал голову и спросил ее, пришлось ли сердце Гильема ей по вкусу. И она как услышала, что он ей сказал, и увидела голову эн Гильема, и узнала ее, то, отвечая ему, сказала, что сердце было такое хорошее и вкусное, что никогда никакая пища и никакое питье не заглушат у нее во рту вкуса, который оставило сердце сеньора Гильема. И тогда кинулся на нее эн Раймон с мечом, она же побежала от него, бросилась с балкона и разбила себе голову».

О, сей ужасный поступок не остался безнаказанным! «Стало это известно по всей Каталонии и во всех землях короля Арагонского, и король Альфонс и все сеньоры тех мест погрузились в великую скорбь и великую печаль по поводу смерти эн Гильема и дамы его, которую эн Раймон столь гнусно умертвил. И собрались сородичи Гильема и дамы, и все куртуазные рыцари той округи, и все влюбленные, и объявили ему войну не на жизнь, а на смерть».

Гражданская война

У Генриха и Алиенор было четыре выживших сына: Генрих, Ричард, Джеффри и Иоанн.

Младшего — Иоанна мать не очень любила, возможно, потому, что как раз перед родами узнала об интрижке супруга с Розамундой. Он не отличался ни умом, ни силой характера, зато слыл любимцем отца и волею судеб именно его потомки в дальнейшем правили Англией.

Третьим сыном Алиенор был Джеффри, рожденный в 1158 году, герцог Бретани и граф Ричмонд. Он погиб в возрасте двадцати восьми лет на турнире, находясь в гостях у короля Франции Филиппа, с которым был очень дружен. Его единственного сына Артура Бретонского в шестнадцать лет зарежет Иоанн Безземельный.

Второй по старшинству — Ричард родился в 1157 году в Оксфорде, в замке Бьюмонт.

Он был хорошо образован, владел несколькими языками и писал стихи. Он был силен, красив и очень высок ростом. Бертран де Борн дал ему сеньяль «Да и нет»: этот любимый герой Вальтера Скотта был не слишком решителен и всегда долго колебался перед тем, как что-то предпринять. По словам одного арабского летописца, «английский король так же часто заключал условия, как брал их обратно: он постоянно менял уже принятые решения или предъявлял новые затруднения: только что он давал слово, как брал его назад, и когда он требовал сохранения тайны, то сам ее нарушал».

Больше всего он любил воевать — с детства он проявлял недюжинные политические и военные способности, был известен за храбрость и умел брать верх над аристократами в своих землях. Также, как и его братья, Ричард боготворил свою мать и не ценил своего отца за пренебрежение ею. Находясь в плену, он писал кансоны, посвященные ей — его матери, его единственной Прекрасной Даме. Наивные средневековые биографы даже порой путали и принимали Алиенор не за мать, а за невесту Ричарда.

Отношения с женщинами у Ричарда складывались плохо. Его брак с Беренгарией остался бездетным: он почти не жил с ней, предпочитая проводить время в военных походах.

В юности Ричард оставался в тени своего старшего брата — Генриха, коронованного в возрасте пятнадцати лет как наследник престола еще при жизни отца и поэтому получившего прозвание «молодой король» или «король-юноша». Существует легенда о том, что на банкете, посвященном коронации Генриха, его отец прислуживал ему и заметил, что это редкая честь, когда тебе прислуживает сам король. На это младший Генрих крайне грубо ответил, что сыну графа пристало прислуживать сыну короля. Он был женат на Маргарите Французской, дочери короля Людовика VII, но их единственный сын умер в младенчестве.

Генрих был красив, силен и смел. Он был великолепен в бою и на турнире, но, увы, неумен, недальновиден и слишком поспешен в своих решениях. Эти качества в конечном счете и привели его к гибели. Молодой король рассорился с отцом и вместе с матерью и братьями пытался в затяжной гражданской войне 1173–1174 годов отобрать королевскую власть у Генриха-старшего.

Эту гражданскую войну не следует приписывать лишь личной обиде и интригам Алиенор. Генрих совершил еще одну непоправимую ошибку — он приказал убить архиепископа Кентерберийского Томаса Беккета, бывшего воспитателем королевских детей.

Томас Беккет

Томас Беккет родился в семье зажиточного купца, сына рыцаря Гилберта Беккета и его жены Матильды. Существует предание, что мать Томаса была мусульманской принцессой, встретившейся с Гилбертом во время его паломничества в Святую землю и обратившейся в христианство, но эта красивая история не более чем вымысел.

Томас получил очень хорошее образование: он изучал право в Парижском и Болонском университетах. По возвращении в Англию в 1142 году Беккет поступил на службу к архиепископу Кентерберийскому и вскоре стал одним из его деятельных помощников. В 1154 году Беккет стал архидиаконом Кентербери, а затем по рекомендации епископа король Генрих II назначил Беккета канцлером.

Эту должность он занимал целых семь лет, добившись большого влияния и поддерживая с Генрихом дружеские отношения, тот даже назначил его наставником своего старшего сына. Хронисты зафиксировали слова принца, что канцлер выказывал ему больше отеческой любви за один день, чем родной отец за всю жизнь.

Беккету приходилось вести переговоры, командовать военными операциями и выполнять массу важных поручений. Во всех конфликтах он неизменно поддерживал своего короля, поэтому именно Генрих добился того, что после смерти старого епископа капитул Кентербери избрал Томаса Беккета на его место. К этому моменту Беккет не был рукоположен даже в сан священника.

Генрих надеялся, что Беккет и дальше останется его человеком и будет во всем ему подчиняться, однако этого не случилось: сразу после рукоположения Томас Беккет отказался от поста канцлера и стал проводить политику, совершенно противоположную ожиданиям короля. Даже образ жизни его изменился: оставив развлечения, после принятия сана он стал предаваться аскетическим практикам, много молиться, заниматься благотворительностью.

В начале 1164 года Генрих II предъявил священнослужителям для подписания так называемые Кларендонские конституции — статьи, существенно ограничивавшие привилегии Церкви. Представители духовенства не решились возразить прямо, но Беккет отложил их подписание до одобрения папы римского. Ну а тот их не одобрил, так как конституции противоречили каноническому праву: в частности, за одно и то же преступление клирики должны были быть судимы дважды — светским и духовным судами. Взбешенный Генрих II обвинил своего бывшего друга в растратах. Томас Беккет объявил о своей неподсудности королевскому совету и бежал во Францию.

Вопреки требованиям Генриха II французский король Людовик VII с честью принял изгнанного архиепископа Кентерберийского, и тот провел во Франции шесть лет.

В июне 1170 года по указанию Генриха II его сын и наследник Генрих Молодой был коронован в Йорке. Традиционно церемонию коронации осуществлял архиепископ Кентерберийский, однако на этот раз ее совершили архиепископ Йоркский и епископы Лондона и Солсбери. Беккет немедленно заявил протест, обратившись к папе римскому. Тот поддержал его, пригрозив Генриху интердиктом, т. е. запретом на совершение богослужений в его стране. Это было крайне серьезное предупреждение. Генрих II был вынужден показательно примириться с Беккетом.

В декабре 1170 года Томас Беккет вернулся из изгнания с триумфом: его и лодку, в которой он высадился на берег, восторженные богомольцы несли на руках до самого Кентербери. Ободренный такой встречей, Томас Беккет немедленно отлучил от Церкви трех епископов, проведших вместо него коронацию молодого короля. Узнав об этом, находившийся в Нормандии Генрих II, согласно распространенной легенде, гневно воскликнул: «Неужели никто не избавит меня от этого мятежного попа?», добавив: «Каких же ничтожных трусов и предателей я кормил и призрел в моем доме, что они позволяют подлому попу оскорблять их господина?» Четверо рыцарей — Реджинальд Фитц-Урс, Хьюг де Моревиль, Уильям де Траси и Ричард ле Бретон — восприняли слова короля как прямое указание.

29 декабря 1170 года они ворвались в собор, где архиепископ должен был возглавлять вечерню. Убийцы настигли Беккета на ступенях, ведущих к алтарю, и нанесли ему четыре удара мечом по голове. На третьем ударе архиепископ упал со словами: «Я принимаю смерть во имя Господа и отдаю свою душу на суд Божией Церкви». Четвертый удар мечом раздробил ему голову. После этого убийцы бежали из собора.

Это трагическое происшествие не добавило Генриху ни популярности, ни сыновней любви. Томас Беккет был объявлен святым мучеником спустя всего лишь три месяца после смерти, а спустя два года Генриху пришлось каяться в невольном грехе, распластавшись на ступенях Кентерберийского собора и подставив обнаженную спину монахам для бичевания. Это публичное унижение короля послужило последней каплей в его и без того плохих отношениях с семьей.

Бертран де Борн — певец войны

После смерти Беккета большое влияние на молодого короля приобрел рыцарь Бертран де Борн — воин и трубадур. Он был не слишком знатен, не очень богат, зато отличался большим умом и красноречием.

Из средневековой биографии поэта:

«Бертран де Борн был владетель замка в епископате Перигорском — замка под названием Аутафорт. Беспрестанно воевал он со своими соседями — графом Пери горским и виконтом Лиможским, с братом своим Константином и с Ричардом, пока тот был графом Пуатье. Был он доблестный рыцарь и храбрый воин, куртуазный поклонник дам и трубадур отличный, сведущий в законах вежества и сладкоречивый, равно рассуждать умевший о добре и худе.

Когда бы ни пожелал, всегда умел он заставить Генриха-короля и сыновей его поступать по его указке, а желал он всегда одного: чтобы все они — отец, сын и брат все время друг с другом воевали. Желал он также, чтобы всегда воевали между собой король французский и король английский. Когда же они мир заключали или перемирие, тотчас же старался он сирвентами своими этот мир разрушить, внушая каждому, что тот себя опозорил, заключив мир и пойдя на уступки. И от этого получал он великие блага, но и бед претерпевал немало».

О, стравливать королей и герцогов между собой Бертран умел! Даже теперь его слова, лишенные музыки и переведенные на другой язык, способны разбудить боевой дух:

«Я сирвентес сложить готов

Для тех, кто слушать бы желал.

Честь умерла. Ее врагов

Я бы нещадно истреблял,

В морях топил без дальних слов, —

Но выйдут те из берегов.

Огонь бы трупов не сожрал,

Уж разве б Страшный суд настал.

Я не ворчун и не злослов,

А наглецам бы не прощал.

Господь, помимо всех даров,

Рассудок человеку дал,

Чтоб скромным быть. Но не таков

Любой из золотых мешков:

Из грязи в графы прет нахал, —

Уже и замок отмахал!..»

Царственные особы уважения ему не внушали, коли они не соответствовали его рыцарскому идеалу: «Короны есть, но нет голов,/Чтоб под короной ум блистал», — заявлял он.

Более всего из сыновей Алиеноры любил он Генриха — молодого короля. Он дал ему сеньяль «Моряк». Брата же его Ричарда прозвал «Да и нет» за то, что тот часто менял свои решения.

«Был у него, однако, такой обычай, что постоянно подстрекал он сеньоров к междоусобным браням, а короля-юношу, сына короля Английского, до тех пор возбуждал к войне против отца, пока тот не был убит стрелой в одном из Бертрановых замков», — пишет средневековый биограф, делая лишь одну маленькую ошибку: Генрих не был убит стрелой, он умер от дизентерии или какой-то другой болезни, действительно в одном из замков де Борна. Бертран был в большом горе и сложил на смерть юноши печальные стихи-плачи.

Всего до нас дошло 48 его стихотворений, в основном сирвентесы, то есть песни, обращенные к знатным сеньорам, воинственные и воспевающие рыцарскую честь. Он мог слагать и куртуазные кансоны, обращенные к прекрасным дамам, но порой переходил рамки приличия. Так, воспевая донну Маэут де Монтаньяк, за которой ухаживали многие, в том числе и принц Джеффри, де Борн воспел ее таким образом, что выходило, будто он видел ее обнаженной и даже держал в объятьях. Уж очень хотелось ему похвастаться тем, что это прекрасная донна предпочла его — не очень знатного и не очень богатого — принцам крови. Дама страшно рассердилась. Чтобы загладить вину, Бертран сочинил еще одну кансону — о Составной Донне:

«Донна! Право, без вины

Покарали вы меня,

Столь сурово отстраня, —

Где ж моя опора?

Мне не знать

Счастья прежнего опять!

Сердце я лишь той отдам,

Что красой подобна вам.

Если ж не найду такую,

То совсем я затоскую.

Но красавиц, что равны

Были б вам, весь мир пленя

Блеском жизни и огня,

Нет как нет! Коль скоро

Вам под стать

Ни единой не сыскать,

Я возьму и здесь и там

Все у каждой по частям.

И красавицу иную

Обрету я — составную».

Далее он перечислял прекрасных дам Пуату, делая каждой комплимент, собирая из их достоинств Идеальную Донну, словно по частям, а в конце песни сокрушался, что не может назвать своей эту вымышленную красавицу, и молил ее живое подобие — свою донну о прощении.

Бертран де Борн был дважды женат. Первая супруга по имени Раймонда принесла ему двух сыновей и дочь, вторая — Филиппа — еще двух сыновей. Один из них, тоже Бертран, как и отец, стал трубадуром.

Смерть молодого короля

История началась в замке Шинон. Два короля Англии — отец и сын — провели вместе несколько дней, развлекаясь охотой и, как казалось окружающим, мирно беседуя. Поужинав, они легли спать в одной комнате, а наутро старый король обнаружил, что его сына рядом нет. Опущенный мост свидетельствовал о том, что принц бежал.

Вскоре «король-юноша» обнаружился во Франции, где, как выяснилось, он принес оммаж Людовику VII. Бывший супруг Алиенор был тоже вовлечен в заговор против Генриха!

Старый Генрих написал во Францию, потребовав вернуть ему блудного сына. Получив письмо английского короля, Людовик саркастически заметил, что король Англии находится рядом с ним, а другого он не знает. Напомним: молодой Генрих был коронован несколько лет назад как соправитель отца.

Генрих II оказался в полной изоляции. Вслед за старшим сыном его предали Ричард и Джеффри, тоже отправившись в Париж. Против него взбунтовалась вся Аквитания, ее графы отказались признать королевскую власть. «Радуйся, о Аквитания, ликуй, о Пуату, ибо скипетр короля Аквилона от тебя удаляется…» — это слова летописца того времени, Ричарда Пуатевинского.

Примеру Пуату последовали и другие графства, затем — островные владения. В Париже мятежные вассалы присягнули на верность молодому королю, было провозглашено, что «тот, кто раньше был королем Англии, отныне королем не является». Молодой Генрих щедро раздаривал своим союзникам земли.

Воспользовавшись этим, английские бароны потребовали снижения налогов. В ближайшем окружении Генриха II опасались за его жизнь. Сохранилось горькое письмо Генриха II к папе римскому, где он жалуется на «козни обоих сыновей, которых дух неправедности вооружил против отца до такой степени, что им стало представляться славным деянием и торжеством преследовать его», — и прибавляет: «Мои друзья от меня отдалились, мои близкие покушаются на мою жизнь…»

Ротру де Барвих, архиепископ Руанский, один из немногих прелатов, оставшихся верными Генриху, отправил королеве суровое официальное послание: «Мы все в один голос и горестно сожалеем о том, что ты, столь благоразумная женщина, рассталась со своим супругом… Отделившись от головы, ни один из членов тела не может больше ей служить. Но еще более чудовищно, что самый плод сеньора короля и твоего собственного чрева ты заставила восстать против отца… Мы знаем, что если только ты не вернешься к твоему супругу, то станешь причиной общего разорения… Вернись же, о прославленная королева, к своему супругу и нашему господину… Прежде чем ход событий приведет нас к трагическому исходу, вернись вместе с твоими сыновьями к мужу, которому ты обязана повиноваться и рядом с которым должна жить… Или же ты вернешься к супругу, или же мы, воспользовавшись каноническим правом, будем обязаны и вынуждены отлучить тебя от Церкви, о чем мы говорим с величайшим сожалением, и мы сделаем это, если ты не одумаешься, со слезами и скорбью…»

Военные действия завязались в Нормандии в июне 1173 года. Старый Генрих не собирался сдаваться. И уже осенью ему улыбнулась удача: его люди взяли в плен горстку вооруженных пуатевинцев. Среди них, переодетая в мужской костюм, обнаружилась королева Алиенор.

Так она стала пленницей, сначала в Шиноне, затем в Англии — в Солсбери. Именно тогда, а не в момент ее замужества, удалился в монастырь Бернарт де Вентадорн, который был моложе своей госпожи на двадцать лет.

Но война продолжалась. Мятежные сыновья то мирились с отцом, выпрашивая прощение и принося клятвы верности, то снова поднимали бунт. Относительное затишье наступило лишь в 1183 году, когда от дизентерии в одном из замков де Борна умер двадцативосьмилетний молодой король.

Перед смертью он послал к отцу с просьбой в последний раз даровать ему прощение. Генрих не сразу поверил, потом достал из шкатулки дорогой сапфировый перстень и отдал его посланцам, те поспешили назад, застав юношу уже в агонии.

Он еще успел поцеловать присланное отцом кольцо и надеть его на палец. Он просил передать отцу его последнюю просьбу: выпустить из заключения его мать. Затем молодой король исповедался и соборовался, а потом велел посыпать пол золой и попросил, чтобы его положили на эту золу в простой рубашке, обвязав ему шею веревкой; он хотел умереть подобно раскаявшемуся разбойнику, во искупление ошибок, совершенных им за всю его жизнь. И вот так, лежа на посыпанном золой камне, он раздал все свои богатства, все, чем владел в этом мире, вплоть до своих королевских одежд. Он уже дышал с большим трудом, когда один из монахов тихонько заметил ему, что у него на пальце остался присланный отцом драгоценный камень. «Не хотите ли вы расстаться и с ним, чтобы прийти к полной нищете?» «Это кольцо, — ответил принц, — я оставляю себе не из желания обладать им, но для того, чтобы свидетельствовать перед моим Судией о том, что отец вручил мне его в знак дарованного мне прощения».

С ним его и похоронили: рука молодого короля отекла, и перстень не сумели снять. Это было расценено как знак свыше: отцовское прощение принято Небом.

Узнав о смерти сына, Генрих произнес: «Он дорого мне обошелся, но хотел бы я, чтобы он обошелся мне еще дороже, оставшись жить». Алиенор из заключения он не выпустил, но условия ее содержания были значительно смягчены: ее выпускали из тюрьмы по церковным праздникам для совершения паломничеств к святыням. К ней были допущены гости — ее дочь Матильда с мужем; спустя год она сама навестила Матильду, разрешившуюся от бремени в Винчестере. Генрих стал делать ей подарки: алое платье, подбитое беличьим мехом, богато украшенное седло…

Накануне смерти молодого короля королева Алиенора увидела вещий сон: ее сын лежал со сложенными руками, как у надгробного изваяния; на пальце у него кольцо с драгоценным сапфиром; над его прекрасным, улыбающимся, но очень бледным лицом сияли два венца: один золотой, а другой — словно сделанный из «чистого света».

Когда через некоторое время к королеве прибыли послы, она уже знала, что за горькую весть они ей сообщат. По описанию очевидца, Алиенора, благородная дама, «весьма рассудительная женщина… выдержала со спокойствием и душевной силой известие о смерти сына» и рассказала им про свой сон: «Что, если не вечное блаженство, может подразумеваться под короной, у которой нет ни начала, ни конца? И что может означать этот свет, такой чистый, такой блистающий, если не сияние бессмертного, вечного счастья?

Эта вторая корона была прекраснее всего, что здесь, на земле, может быть доступно нашим чувствам; но разве не то, что „глаз не видел, ухо не слышало, сердце человеческое не чувствовало, Господь уготовил тем, кто Его любит?“»

Плач Бертрана де Борна на смерть короля-юноши.

«Наш век исполнен горя и тоски,

Не сосчитать утрат и грозных бед.

Но все они ничтожны и легки

Перед бедой, которой горше нет,

То гибель молодого короля.

Скорбит душа у всех, кто юн и смел,

И ясный день как будто потемнел,

И мрачен мир, исполненный печали.

Не одолеть бойцам своей тоски,

Грустит о нем задумчивый поэт,

Жонглер забыл веселые прыжки, —

Узнала смерть победу из побед,

Похитив молодого короля.

Как щедр он был! Как обласкать умел!

Нет, никогда столь тяжко не скорбел

Наш бедный век, исполненный печали.

Так радуйся, виновница тоски,

Ты смерть несытая! Еще не видел свет

Столь славной жертвы от твоей руки, —

Все доблести людские с юных лет

Венчали молодого короля.

И жил бы он, когда б Господь велел, —

Живут же те, кто жалок и несмел,

Кто предал храбрых гневу и печали.

Нам не избыть унынья и тоски,

Ушла любовь и радость ей вослед,

И люди стали лживы и мелки,

И каждый день наносит новый вред.

И нет уж молодого короля…

Неслыханной отвагой он горел,

Но нет его, — и мир осиротел,

Вместилище страданья и печали.

Кто ради нашей скорби и тоски

Сошел с небес и, благостью одет,

Сам смерть принял, чтоб смерти вопреки,

Нам в вечной жизни положить завет, —

Да снимет с молодого короля

Грехи и вольных, и невольных дел,

Чтоб он с друзьями там покой обрел,

Где нет ни воздыханья, ни печали».

Вторая война — 1189 год

По свидетельству современников, Алиенор, хоть и была старше супруга лет на десять, выглядела значительно моложе его. Она до старости осталась красавицей, постарев, но не подурнев; «…прекрасная и целомудренная женщина, величественная и скромная одновременно, смиренная и красноречивая» — вот какое впечатление произвела она на винчестерских монахов во время своего визита.

А вот Генрих выглядел очень плохо: он одряхлел и обрюзг, подволакивал левую ногу и, по всей видимости, страдал болезнью Паркинсона: его руки все время находились в движении. К тому же одевался он крайне неряшливо и неопрятно.

Петр Блуаский:

«За столом, в поездках, в обрядах нет ни порядка, ни строя, ни меры. Духовные лица, придворные, рыцари питаются плохо вымешенным, плохо взошедшим, плохо выпеченным хлебом из ячменной муки, тяжелым, словно свинец; пьют они испорченное, мутное, вязкое, кислое и невкусное вино. И видел, как высоким особам подавали такое густое и грубое вино, что они могли пить, лишь закрыв глаза и стиснув зубы, словно процеживали его через сито, а не пили, не в силах скрыть отвращении. Пиво, которое там пьют, противное на вкус и мерзкое с виду… Покупают без разбору больных и здоровых животных, рыбу, выловленную четыре дни назад, которая не становится дешевле, оттого что протухла и провоняла».

С возрастом Генрих стал подозрителен и очень жесток. Именно в его правление был принят закон, согласно которому за убийство оленя полагалась смертная казнь: король обожал охоту и не желал делиться ни с кем дичью.

Гирольд де Барри рассказывает, что в одной из комнат Винчестера висела картина, на которой был изображен орел, которого клевали орлята. Генрих подолгу смотрел на нее, сравнивая эту аллегорию со своей судьбой.

— Эти орлята — четверо моих сыновей, — повторял он. — И они до самой смерти не устанут меня преследовать.

Действительно: арест Алиенор не означал окончание войны. Джеффри, а затем Ричард предпочитали проводить время не в Лондоне, а при дворе Филиппа Французского. Целых два года Джеффри был неразлучен с французским королем, они подолгу проводили вместе время, ездили на охоту, участвовали в турнирах. Один из таких турниров закончился трагически: Джеффри погиб. Филипп был в страшном горе и проливал горькие слезы над его могилой. Окружающим казалось, что он готов кинуться туда вслед за другом.

Место Джеффри вскоре занял Ричард. За столом король Франции и английский принц ели из одного блюда, появлялись вместе на балах и, случалось, спали в одной постели. Злые языки даже обвинили их в содомском грехе.

За Ричарда была сосватана сестра французского короля Алиса, которая жила тогда в Англии. Разнесся слух, что Генрих II вступил в связь с невестой своего сына; естественно, тот был крайне недоволен и отказался жениться. Бертран де Борн стал теперь другом Ричарда, хотя прежде они враждовали.

«В те времена, когда эн Ричард, прежде нежели стать королем, был еще графом Пуатье, Бертран де Борн был его врагом, ибо любил брата его, „короля-юношу“, с ним воевавшего… Бертран составил клятвенный союз против эн Ричарда, в который вошли многие знатные сеньоры. Однако затем все они его покинули, и, переступив данную ему клятву, мир без него заключили…

Тогда эн Ричард, зная, что Бертран всеми покинут, подошел к Аутафорту со своею ратью и поклялся, что не уйдет, пока Бертран Аутафорта не сдаст и сам на его милость не сдастся. И Бертран, как услышал про клятву эн Ричарда и уразумел, что всеми… он покинут, замок сдал и сам сдался. Граф же Ричард простил его, даровав ему поцелуй».

В союзе с Ричардом он продолжил свои войны и интриги и не унялся даже, попав в плен к Генриху II, который имел все основания лишить его жизни:

«Бертран де Борн имел обыкновение похваляться, будто наделен таким разумом, что никогда ему не приходится использовать его полностью. Но случилось однажды, что король взял его в плен, а когда предстал он пред королем, тот сказал ему: „Бертран, теперь-то уж рассудок ваш полностью вам понадобится“. И ответил ему Бертран, что после смерти „короля-юноши“ вовсе он лишился рассудка. Тогда король заплакал о сыне своем и простил Бертрана и с почестями пожаловал ему платье и земли во владение. Долго прожил он в мире сем, а затем под конец дней своих поступил в цистерцианский монастырь».

Утомленный стычками с сыновьями, Генрих II умер в 1189 году. Узнав о его кончине, тюремщики немедленно освободили шестидесятисемилетнюю Алиенор и даже организовали ее переезд в Винчестер.

Коронация Ричарда состоялась в Винчестере 3 сентября 1189 года и ознаменовалась… еврейским погромом. Этому королю предстояло править Англией и континентальными областями 10 лет, но из них он провел в Англии только полгода, предпочитая военные походы. Управление страной свелось в основном к взиманию огромных налогов на финансирование армии.

Падение Иерусалима и Прокаженный король

Закат королевства Иерусалим связан с трагической историей короля Балдуина IV Прокаженного. Он был сыном иерусалимского короля Амори и его первой супруги Агнесс де Куртене из Эдессы.

Страшная болезнь проявилась, когда будущему королю было лет десять. Гильом Тирский, воспитатель будущего короля, описывая его детство, рассказал, как во время какой-то игры мальчики в шутку щипали друг друга. Руки принца были в синяках, но он не чувствовал боли — это был первый симптом тяжелейшего заболевания.

Отец Балдуина умер, когда тому было 13 лет. В силу малолетства короля Иерусалимом управляли регенты, постоянно интриговавшие друг против друга. В центре этих интриг оказались две сестры Балдуина — Сибилла и Изабелла, ведь так как Балдуин был неизлечимо болен, было понятно, что он не оставит потомства, а правление его будет недолгим. Будущее королевства зависело от того, каких мужей выберут себе эти женщины, особенно старшая из них — Сибилла (Изабелла была еще совсем мала). Ее выдали замуж за Гильома де Монферрата по прозвищу Длинный меч, и она родила сына — будущего короля-ребенка Балдуина V, умершего в девять лет. Второй брак Сибиллы был совершен «по любви» и оказался крайне неудачным. Избранником принцессы стал барон Ги де Лузиньян — человек богатый, сильный, но, как выяснилось впоследствии, не обладавший ни достаточной силой воли, ни умом.

Зато этих качеств в избытке хватало у самого Балдуина. Превозмогая постоянно прогрессировавшую болезнь, он вел очень активную жизнь: участвовал в сражениях, не только руководя войсками, но и лично подвергая свою жизнь опасностям. В 1179 года в Баниаском лесу на отряд восемнадцатилетнего короля напал племянник Саладина. Во время завязавшегося боя лошадь Балдуина убежала, но короля спас от гибели коннетабль, сам получив при этом смертельное ранение. Несколько месяцев спустя в другом бою лошадь Балдуина была убита. Из-за болезни он сам уже не мог ходить, но один из его воинов вынес своего короля на спине.

В двадцать один год Балдуин ослеп и едва мог ходить. А Саладин продолжал атаковать, стремясь воспользоваться немощью короля. Так из-за его нападения были сорваны свадебные торжества при бракосочетании одиннадцатилетней Изабеллы с Онфруа де Тороном — сыном коннетабля, несколько лет назад спасшего жизнь королю, Саладин осадил крепость Керак, где и проходила свадьба.

Балдуин немедленно двинулся к Кераку. Сам командовать войсками он уже почти не мог: слепого и парализованного короля несли к полю битвы на носилках. А Ги де Лузиньян не решился начать битву и позволил Саладину беспрепятственно отступить. Это вызвало гнев Балдуина, он отстранил Ги от управления и короновал пятилетнего Балдуина V.

После этого он прожил еще полтора года, скончавшись в марте 1185 года в возрасте двадцати четырех лет. Ему наследовал Балдуин V при регенте Раймунде Триполитанском.

Этот ребенок процарствовал всего один год. После его безвременной смерти престол перешел к Сибилле и ее супругу Ги де Лузиньяну, с которым она не пожелала развестись.

Третий крестовый поход

Саладин продолжал завоевывать государства крестоносцев. Отнимая приморские города, он везде уничтожал христианские гарнизоны и заменял их мусульманскими. Страшным поражением христиан обернулась битва при Тивериаде; король Иерусалимский и князь Антиохийский попали в плен. Большинство пленных было казнено, и лишь королю Иерусалима, Ги де Лузиньяну, любящая супруга Сибилла выторговала жизнь в обмен на то, что уступила сарацинам несколько крепостей.

В сентябре 1187 г. Саладин подступил к Иерусалиму и осадил его. Горожане обратились к Саладину с предложением о мирных переговорах. Саладин соглашался за выкуп даровать им свободу и жизнь, причем мужчины платили по 10 золотых монет, женщины по 5, дети — по 2. Иерусалим был взят Саладином 2 октября. В руках крестоносцев остался лишь Тир, который защищал граф Конрад Монферратский.

На Третий крестовый поход Европу вдохновили два римских папы — Григорий VIII и его преемник Климент III. В походе приняли участие трое самых могущественных европейских монархов — германский император Фридрих I Барбаросса, французский король Филипп II Август и английский король Ричард I Львиное Сердце.

Желая запастись значительными денежными средствами для предстоящего похода, они ввели особый налог — «Саладинову десятину», который распространялся даже на церковные владения.

Ричард окружил себя блестящей свитой и рыцарями, на свое войско, по свидетельству современников, он тратил в день столько, сколько другие короли — в месяц. Собираясь в поход, он все переводил на деньги; свои владения он или отдавал в аренду, или закладывал и продавал. Таким образом, он действительно собрал громадные средства; его войско отличалось хорошим вооружением.

К сожалению, Фридрих Барбаросса погиб раньше, чем сумел принять активное участие в походе. Он тщательно подготовился к войне, заключил договоры с императорами тех стран, через земли которых предстояло переправляться, организовал доставку съестных припасов… Но при переправе через Босфор в Киликии немецкое войско постигло несчастье, погубившее все их предприятие: 9 июня при переходе через горную реку Салеф Фридрих был увлечен потоком и вытащен из воды уже бездыханным.

После этого часть немецкого отряда отказалась от продолжения похода и возвратилась морским путем в Европу, другая часть под предводительством сына Барбароссы герцога Фридриха Швабского дошла до города Акко, он же Акра или Птолемаида. Войско поразила эпидемия малярии, от которой умер и сам молодой Фридрих. На этом немецкую военную кампанию можно было считать законченной.

Молодые государи Филипп и Ричард представляли полную противоположность друг другу. Филипп, умный и даже хитрый, никогда не терял из виду интересов своего государства; Ричард, воспитанный при куртуазном пуатевинском дворе, жаждал прежде всего чудесных подвигов и славы.

Ричарду и Филиппу противостоял Саладин, точнее Салахад-Дин, «Защитник веры». Таково было его почетное прозвище, а настоящее имя — Юсуф ибн-Айюб. Этот полководец и правитель был признан гением еще при жизни и пользовался почетом и уважением даже среди христиан. О его храбрости, великодушии, образованности ходили легенды.

«Саладин был отважен, щедр, обходителен; душа его была благородна, так что всякий, кому довелось жить в его время на свете, сказал бы, что он сама доброта без единого пятнышка и изъяна. Вот почему мессер Бертран де Борн, который был наставником „короля-юноши“, услышав от одного человека подобный отзыв о Саладине, дабы узнать, таков ли он вправду, отправился его повидать и убедился, что Саладин и вправду такой, каким ему подобало быть. Находясь долгое время при нем, он очень удивлялся и восхищался, так как не мог представить себе, чтобы существовал еще кто-нибудь, кто мог бы говорить и совершать то, что говорил и совершал Саладин. И желая выяснить, как это могло быть достигнуто, он узнал, что Саладин, дабы не впадать в ошибки и делать именно то, что надлежало, располагал тайным советом, составленным из людей самых лучших и самых сведущих, каких только можно было где-либо сыскать, с которыми всякий день говорил и советовался о том, что следует сделать или сказать в этот день и не было ли им сделано или сказано в предшествующий день что-либо неподобающее, а также о том, что нужно предусмотреть на следующий день. И ему никогда не случалось упустить что-либо важное из подлежащего исполнению в тот или иной день».

Последний король Сицилии Вильгельм II, женатый на сестре Ричарда Иоанне, умер в ноябре 1189 года. Его племянник совершил государственный переворот, захватив власть и отправив Иоанну в тюрьму. Прибывший на остров Ричард потребовал освобождения Иоанны и достиг этого очень скоро. Но военный штурм все же состоялся, так как англичане обвинили сицилийских торговцев в том, что они чрезмерно задирают цены на хлеб. Мелкие стычки переросли в более крупные столкновения, ну а затем жители города заперли ворота, не желая впускать крестоносцев. Разозленный таким неуважением, Ричард повел свои войска на штурм и спустя несколько часов взял город.

Войско Филиппа не принимало участия в штурме, но, по предварительной договоренности, вся военная добыча должна была делиться пополам, и на этом основании француз потребовал свою долю. Требование показалось Ричарду несправедливым, и оно положило начало ссоре двух государей.

Вскоре на Сицилию прибыла Алиенор в сопровождении невесты Ричарда — Беренгарии Наваррской. Молодая дама, по выражению современников, была более мудра, чем красива, но, по всей видимости, внешность невесты не слишком волновала Ричарда. Обвенчаться сразу они не смогли, так как начался Великий пост, и было решено, что невеста последует за женихом в поход, а свадьба их состоится позже.

Французское и английское войска провели осень и зиму в Сицилии до весны 1191 года. Затем Филипп погрузился на корабли и переправился в Сирию. Крестоносцы планировали соединить свои силы в Акко, но это не вполне удалось.

Ричард задержался из-за того, что корабль его невесты был захвачен бурей и унесен к берегам Кипра, правитель которого тут же назвал Беренгарию своей пленницей.

Ричард был вынужден объявить ему войну и завладел Кипром. Немного позже туда прибыл Филипп Французский и снова потребовал от Ричарда уступить ему половину острова. Конечно, Ричард возмутился и подарил Кипр Ги де Лузиньяну — формальному королю давно захваченного сарацинами Иерусалима.

Тут же, на Кипре, состоялась свадьба Ричарда и Беренгарии. Формально их брак длился восемь лет, супруги почти не жили вместе, и Беренгария, хоть и считалась английской королевой, никогда не ступала на английскую землю. Детей у нее не было. Их бесплодное сожительство любят приводить в качестве аргумента те, кто считает Ричарда гомосексуалистом. Что же: король действительно дважды приносил публичное покаяние, перечисляя среди своих грехов и содомию. Впрочем, скорее всего, грех этот был случаен, ведь крестоносцам приходилось сталкиваться на Востоке с разнообразными искушениями, а в христианском лагере строгий аскетизм перемешивался с любовью к роскошной жизни и не было недостатка в «маркитантках» обоего пола.

Побуждаемый Ги де Лузиньяном, Ричард оставил наконец Кипр и прибыл в Акко, где принял участие в осаде города, тянувшейся целых два года! Многие историки считают эту осаду непрактичной и бесполезной, называя ее роковой ошибкой со стороны христиан, поддавшихся на уговоры интригана Лузиньяна: они бились, тратили время и силы из-за небольшого и никому не нужного клочка земли, которым предполагали наградить безземельного «короля Иерусалима», уже получившего Кипр.

Здесь еще более обострились и без того не слишком хорошие отношения Ричарда и Филиппа. Рыцарский характер Ричарда вызвал к нему горячую симпатию мусульманина Саладина; государи начали обмениваться посольствами, оказывать друг другу знаки внимания. Эти уважительные отношения стали одним из наиболее известных средневековых романтических сюжетов. Саладин посылал Ричарду свежие фрукты и лед, а однажды, когда конь Ричарда был убит, подарил тому двух жеребцов. Ричард также отвечал подарками. Они даже поднимали вопрос о свадьбе между сестрой Ричарда Иоанной и братом Саладина Аль-Адилем. Филипп взревновал и заподозрил заговор против себя. Поползли слухи, что Ричард готов изменить делу христиан и даже посягнуть на жизнь Филиппа.

Слухи эти были не так уж безосновательны: противники крестоносцев мусульмане отличались хитростью и ловкостью. Отважные бедуины подкрадывалась ночью к отдельным пилигримам с обнаженным кинжалом и принуждали молча идти в плен или закалывали их при первом крике. Война шла и на море. Некоторые мусульманские корабли старались обмануть христиан тем, что водружали кресты и брали на борт свиней, нечистых животных.

Но, несмотря на это, Саладин был недоволен боевым духом своих воинов. Он горько жаловался на пренебрежение общим делом, сравнивая апатию магометан с энтузиазмом крестоносцев: «Есть ли хоть один мусульманин, — писал он халифам, — который следует призыву, который приходит, когда его зовут? Между тем взгляни на христиан, какими массами они стекаются, как они спешат наперерыв, как они поддерживают друг друга, как они жертвуют своими богатствами, как дружно они держатся вместе, как они переносят величайшие лишения. У них нет короля, государя, острова или города, нет человека, как бы незначителен он ни был, который бы не послал на эту войну своих крестьян, своих подданных, который бы не дал им явиться на поприще храбрости; у них нет сильного человека, который бы не принял участия в этом походе: все хотят быть полезными нечестивой цели своего рвения… Напротив того, мусульмане вялы, лишены мужества, равнодушны, утомлены, бесчувственны, не ревностны к вере… Ты, который происходишь от крови нашего пророка Магомета, ты обязан поэтому стать на его место и сделать в это время то, что сделал бы он сам, если бы был среди своего народа — сохранить в мире воспоминание о нем и дать восторжествовать истине; потому что он поручил нас и всех мусульман твоему покровительству!»

Безусловно, он сильно идеализировал крестоносцев. На самом деле внутри христиан единства не было, участвующие в походе феодалы постоянно ссорились. Филипп вдруг объявил, что хочет вернуться домой: он неоднократно тяжело болел и среди прочего подцепил какую-то лютую хворь, от которой у больных выпадали волосы и ногти. Ногти затем отрастали, волосы — не всегда; Филипп на всю жизнь остался лысым как коленка.

В июле Акко был доведен до истощения, и гарнизон начал договариваться о сдаче.

Со стороны христиан были предложены слишком суровые условия: они заявили, что мусульманский гарнизон города получит свободу только тогда, когда христианам будут возвращены Иерусалим и другие завоеванные Саладином области; кроме того, Саладин должен был дать две тысячи заложников из знатных мусульман. Саладин согласился, и Акко был сдан христианам.

Однако обещанных денег Ричард не получил и никаких выгод не достиг. При разделе добычи крестоносцы снова поссорились. Затем Саладин отчего-то задержал выплаты, и разозленный Ричард, забыв их прежние благородные отношения, велел заколоть перед воротами Акко две тысячи заложников. Конечно, после этого деньги вовсе не были уплачены, ни один пленный христианин не отпущен, а также не был выдан и Святой Крест. Кроме того, в последующих сражениях много раненых или пленных христиан пали жертвами мщения противников.

Из Акко Ричард двинулся на Аскалон. Саладин решился на экстренное средство: велел срыть крепкие стены Аскалона и превратить город в груду камней. При виде развалин Ричард растерялся, сказалась та нехорошая черта его характера, за которую де Борн прозвал его «Да-Нет»: он никак не мог принять решение, идти ли ему на Иерусалим или выбрать иное направление, потеряв в раздумьях целую зиму. Три раза Ричард выступал в поход и три раза останавливался или менял направление марша.

Ранней весной 1192 года он в последний раз двинулся к Святому городу. Время года было выбрано для этого наихудшее: почти непрерывно шли дожди, дороги развезло, лошади вязли, солдаты быстро теряли силы.

На середине пути Ричард был вынужден остановиться, чтобы обсудить с советниками, насколько реальны его планы. Нашлись знающие люди, указавшие на то, что Святой город очень хорошо укреплен, прикрыт сильным войском Саладина, и потому его едва ли можно взять. Ричард выслушал всех и… раздумал идти на Иерусалим. Вместо этого он заключил в сентябре 1192 года с Саладином крайне невыгодный мирный договор, оставлявший за христианами лишь небольшую береговую полосу от Яффы до Тира. Саладин даровал христианам мир на три года. В это время они могли свободно приходить на поклонение святым местам. Святой Крест не был возвращен, Иерусалим оставался во власти мусульман. Королем Иерусалима Ричард признал ставленника Саладина — Конрада Монферратского, второго мужа младшей сестры Балдуина Прокаженного Изабеллы, перешедшего на сторону сарацин. Этот Конрад вскоре погиб «при невыясненных обстоятельствах», подозревали, что убийц подослал сам Ричард Львиное Сердце, тем более что освободившееся место короля Иерусалима занял племянник Ричарда, Генрих II Шампанский.

Вторая сестра несчастного Балдуина Сибилла умерла в Акко от эпидемии, унесшей жизни и двух ее дочерей. Четырьмя годами позже скончался Ги де Лузиньян. Изабелла еще дважды выходила замуж, и лишь ее четвертый муж Амори II де Лузиньян стал королем Иерусалима. Сильно ослабевшее королевство просуществовало еще сто лет, а затем было завоевано мамлюками.

В октябре 1192 г. Ричард оставил Сирию: вести, доходившие с родины, ясно говорили о том, что ему нужно срочно возвращаться, так как против него активно интриговали и Филипп, и родной брат Иоанн.

Ричард пробирался домой через Центральную Европу и был схвачен в декабре 1192 года в окрестностях Вены Георгом Роппельтом, рыцарем австрийского герцога Леопольда V, с которым Ричард поссорился при взятии Акко. Теперь герцог обвинил Ричарда в смерти своего кузена Конрада Моферратского и передал его императору Священной Римской империи Генриху VI, который заключил его в замке Дюрнштайн.

Плен, освобождение и смерть

В Реймской хронике XIII века сохранилась поэтичная красивая легенда, рассказывающая о том, что местопребывание Ричарда долгое время оставалось неизвестным. Место его заточения открыл трувер Блонд ель де Нель, запев под окнами башни, где находился король, первый куплет песни, сложенной когда-то в молодые годы вместе с Ричардом. Допев куплет, Блондель услышал, как кто-то в башне продолжил песню вторым куплетом.

Сирвента, сложенная Ричардом во время пребывания в плену:

«Поскольку речи пленного напор не свойствен,

как и речи тех, кто хвор,

пусть песнь утешно вступит в разговор.

Друзьям, не шлющим выкупа, позор!

Мне из-за тех, кто на дары не скор,

быть две зимы в плену.

Пусть знает каждый в Англии сеньор,

в Анжу, в Гаскони, словом, весь мой двор,

что я их безотказный кредитор,

что мной тюремный отперт бы запор

и нищим был, скажу им не в укор, —

а я еще в плену.

У пленных и у мертвых, искони

известно, нет ни друга, ни родни.

Я брошен. Злата и сребра ни-ни,

все ждут. По будут — даже извини

я их — обвинены они одни,

коль я умру в плену».

Сеньор мой вверг страну в раздор, сродни

чему раздор в душе. Меж нас грызни

не должно быть, по слову клятв:

они обоими давались в оны дни.

Но вырвусь скоро я из западни,

не век мне быть в плену.

Сестра графиня! Бог, вам давший все

дары да будет милостив к красе,

у коей я в плену.

Император потребовал выкуп в 150 тысяч марок — двухлетний доход английской короны.

Иоанн и Филипп II предложили 80 тысяч марок за то, чтобы Ричард оставался пленником, но их предложение император отклонил. Алиенор Аквитанская собрала требуемую сумму путем взимания непомерных налогов, и в феврале 1194 года Ричард был освобожден. Филипп II послал Иоанну письмо со словами «Будь осторожен. Дьявол на свободе». По возвращении в Англию Ричард помирился с Иоанном, назначил его наследником, несмотря на все прошлые козни, и принялся укрощать распоясавшихся вассалов.

«Когда отправился король Ричард за море, все сеньоры Лимузенские и Перигорские, клятвенный заключив союз, собрали превеликую рать и пошли к городам и замкам, которые отнял у них эн Ричард, и так, сражаясь и в плен захватывая защитников их, многое отвоевали обратно. Когда же эн Ричард из-за моря вернулся и из плена вышел, был он утратой городов и замков тех весьма раздосадован и раздражен и стал угрожать сеньорам, что все отберет обратно, а их самих уничтожит. Но виконт Лиможский и граф Перигорский, ободренные поддержкой, какую король французский им оказывал и прежде, и теперь, угрозы его ни во что не ставили и послали сказать ему, что вернулся-де он чересчур гордый и бравый, но что они проучат его в бою и придется ему, хочет он этого или не хочет, сделаться мягким, смирным и учтивым».

26 марта 1199 года при осаде замка Шалю-Шаброль в Лимузене он был ранен в шею из арбалета французским рыцарем Пьером Базилем и 6 апреля скончался от заражения крови на руках своей 77-летней матери и молодой жены. По легенде, Ричард приказал не казнить Базиля, но Алиенор распорядилась иначе: после взятия замка с Базиля содрали заживо кожу, а затем его повесили.

Ричард был похоронен в аббатстве Фонтевро во Франции рядом со своим отцом.

«Когда король Ричард умер, у него остался брат, прозванный Безземельным, ибо не было у него никакого своего удела. Он стал английским королем, вместе с королевством унаследовав также герцогство Аквтанию и графство Пуату».

Алиенор прожила еще шесть лет. Она съездила в Кастилию и сосватала одну из своих внучек — Бланку — за короля Франции. Бланка стала достойной королевой, матерью прославленного Людовика Святого.

Умерла Алиенор в 1204 году, по легенде — от ярости, узнав о захвате врагами замка Шато-Гайяр, построенного ее любимым Ричардом.

Глава 6

Опасные фаворитки «короля-солнце»

«Знаете ли вы так же хорошо, как я, человека, с которым мы оба имеем дело? Знаете ли вы его пристрастие к эффектам, оплаченным любой ценой?» — писал о Людовике XIV его верный министр Кольбер. Этот гениальный финансист, оплачивавший все расходы своего короля, имел достаточно оснований для скептицизма. Внешний блеск, слава — вот что больше всего заботило короля, изрекшего: «Государство — это я».

Старший из двух сыновей Людовика XIII и Анны Австрийской, он родился лишь на 23 году их брака. Мальчику не исполнилось и пяти лет, когда в 1643 умер король, его отец. Государственную власть мать-регентша передала кардиналу Мазарини. Людовик XIV всецело доверял итальянцу, но после его смерти отказался брать себе другого первого министра.

Впрочем, и другая должность — суперинтенданта финансов — давала своему обладателю не меньшие возможности. Поначалу занимал ее Николя Фуке, сколотивший огромное состояние и арестованный за казнокрадство после роскошнейших празднеств, которые он дал в честь короля в своем поместье в Во. Процесс над ним тянулся три года и завершился тем, что несчастный Фуке был осужден на пожизненное заключение.

Его преемник, Жан-Батист Кольбер, умер от расстройства после того, как король грубо отчитал его за то, что он не сумел изыскать денег на его очередную прихоть. Суперинтендант заслужил столь сильную народную ненависть, что во время похорон полиции пришлось отбивать у толпы его гроб: чернь была готова растерзать мертвое тело.

В 1660 году Людовик вступил в брак с испанской инфантой Марией-Терезой. Всегда относясь к супруге с уважением, Людовик не испытывал к ней сильного сексуального влечения, место в постели короля чаще занимали его фаворитки: Луиза де Лавальер, Атенаис де Монтеспан, Франсуаза де Ментенон…

В честь этих фавориток устраивались роскошные праздненства. Король сам участвовал в них, исполняя роли Восходящего солнца или бога Аполлона, символом которого также было Солнце. В знаменитых Каруселях — конных балетах — король тоже чаще всего представал перед народом, украшенный каким-нибудь солнечным символом. В Карусели 1662 года, устроенной в честь Олимпии Манчини, Людовик XIV исполнил роль римского императора и нес огромный щит в форме солнца. Окружавшие принцы изображали разные стихии, планеты и прочие подвластные солнцу существа и явления. Именно тогда впервые и был произнесен лестный эпитет — «король-солнце».

Затрачивая массу средств на поддержание престижа своей страны Людовик также вел постоянные войны, не принесшие Франции ни славы, ни новых территорий: сначала с Голландией, затем войну «Аугсбургской лиги», потом войну за Испанское наследство…

Все это легло на страну воистину непереносимым бременем. Погибла масса людей, очень много денег было выброшено на ветер. Казна почти постоянно была пуста.

Несмотря на это, царствование Людовика, правившего более шестидесяти лет, считается временем расцвета Франции и ее небывалого влияния в мире. Оно вошло в историю как Великий Век. «Король-солнце» пережил своих детей, внуков и после его кончины на престол взошел Людовик XV — малолетний правнук короля.

Версаль: изнанка дворцовой жизни

В конце 40 — начале 50-х годов Фронда вынудила королевскую семью бежать из Парижа, познать лишения, скрываться. С тех пор Людовик XIV невзлюбил столицу. Наверное, поэтому он выстроил себе новую резиденцию — Версаль в восемнадцати километрах от Парижа, признанный шедевром архитектуры. Дворец был сооружен за четыре года в первой половине 60-х годов, в дикой спешке. Из-за этого роскошный дворец оказался страшно некомфортным из-за сквозняков, протекающих потолков и плохой тяги в каминах. Исправить эти недостатки не было никакой возможности: для этого понадобилось бы проломать стены, покрытые искуснейшими росписями и лепниной. Поэтому в холодную погоду коридоры Версаля были столь задымлены, что придворные казались мутными силуэтами и узнавали друг друга, только подойдя совсем близко. Несмотря на это, во дворце было страшно холодно, чтобы не простудиться, некоторые дамы носили под платьями нижнее белье из меха. Те, кто был вынужден в силу своего положения жить в Версале, ютились в крохотных комнатах на верхних этажах. Там было еще неуютнее, чем внизу: дамы укрывали свои кровати плотными пологами и обогревались с помощью жаровен. Эти спальни, в том числе и королевская, кишели клопами, вшами и другими насекомыми.

Еще одним недостатком королевской резиденции был явный недостаток отхожих мест. Часто, выйдя из бальной залы, кавалеры и дамы справляли малую нужду где-нибудь под лестницей. Когда вонь становилась невыносимой, двор переезжал в другую резиденцию, предоставляя слугам отмывать загаженный дворец.

Зато сад Версаля был великолепен! Там росли многочисленные плодовые деревья, приносившие большой урожай, в изобилии цвели цветы и били фонтаны. Ради экономии воды — очень дорогой в то время — их никогда не включали все. Однако король не должен был об этом догадаться, и в саду действовала особая система оповещения: мальчики-курьеры отслеживали, куда направился король, и человек, следивший за фонтанами, направлял поток воды именно в те места, перекрывая остальные трубы. Если король находился во дворце, то действовали только те фонтаны, что были видны из окон.

А не лгут ли портреты?

«Короля-солнце», так пекшегося о блеске своего правления, принято изображать красавцем. Не очень высокий, но стройный и грациозный, темноволосый, с правильными чертами удлиненного лица, король прекрасно танцевал и был талантливым артистом.

Да, действительно, в ранней юности он выглядел именно так. Но затем начались изменения. Искусство стоматолога в XVII веке сводилось лишь к удалению вконец испорченных зубов, и Людовик вскоре потерял их почти все. Некоторые зубы ему удалили столь неудачно, что в верхнем небе образовались отверстия, и при жевании пища попадала в носоглотку. Когда же король полоскал рот, вода фонтаном выливалась у него из носа. Несмотря на это, Людовик ел очень много. Его неумеренный аппетит поражал современников и приводил в отчаяние врачей.

Принцесса Пфальцская:

«Я видела, как король ест, а это часто означало: четыре полные тарелки разного супа, целый фазан, куропатка, большая тарелка салата, два больших куска ветчины, барашек с чесноком в собственном соку тарелка печенья, а потом еще фрукты и яйца вкрутую».

Людовика XIV будили каждое утро в половине восьмого. Сначала его посещали первый лекарь и первый хирург, а потом начиналась его публичная жизнь. В девять часов комната короля заполнялась придворными, и он садился за завтрак, заметим, довольно скромный.

По-настоящему аппетит короля можно было оценить за обедом. Обычная трапеза Людовика XIV состояла более чем из тридцати различных блюд: король мог выбирать из двух больших и четырех малых супов, двух средних и шести малых антре, двух больших и двух малых блюд жаркого, двух или четырех салатов, двух больших, двух средних и двух малых антреме.

Стоит ли удивляться, что Людовик быстро располнел и стал страдать несварением желудка? Его любимым лакомством был зеленый горошек, приводивший к метеоризму (впрочем, у этих недомоганий могла быть и иная причина, о которой будет рассказано позже). Может быть, поэтому Людовик имел привычку держать окна открытыми даже в мороз, а г-жа де Монтеспан всегда сжимала в руке платочек, пропитанный резкими духами. «Первые врачи», которые часто менялись, изводили его клистирами, промываниями, кровопусканиями, диетами, которые король соблюдать отказывался.

Должность: официальная фаворитка

Княгиня Пфальцская, невестка короля, говорила, что «Людовик XIV был галантен, однако зачастую галантность его перерастала в сущее распутство. Он любил всех без разбору: благородных дам, крестьянок, дочерей садовника, горничных, — для женщины главное было прикинуться, будто она влюблена в него».

Благодаря придворным сплетникам историкам стало известно имя дамы, лишившей будущего короля невинности. Ею стала Катрин-Генриетта Белльер (1614–1689), баронесса де Бовэ. Она была вовсе не знатна (ее супруг поставлял ко двору ткани) и значилась камеристкой Анны Австрийской. Красивой она тоже не была, и хотя портретов ее не сохранилось, из ее прозвища — Кривая Като — можно заключить, что на глазу у нее было, по меньшей мере, бельмо. Несмотря на это, бойкая особа имела кучу любовников. Считается, что сама королева отправила ее соблазнить принца, так как опасалась, что дворцовые развратники приохотят его к содомскому греху. Выполнив свою важную миссию, сорокадвухлетняя камеристка отошла в тень. По слухам, Анна отблагодарила ее за верную службу, подарив две тысячи ливров. Впрочем, это не спасло Като от долгов, и после смерти супруга мадам Белльер вынуждена была оставить придворную жизнь.

Вслед за ней в постели короля перебывали почти все прислужницы Анны Австрийской. Стареющая королева была вынуждена даже приказать запирать двери в их спальню, беспокоясь за нравственность сына.

Пережив период юношеской гиперсексуальности, юный Людовик остановил свое внимание на одной из «мазаринеток» — племянниц кардинала Мазарини. Его следующей пассией стала Олимпия Манчини (1637–1708). В юности Олимпия не считалась красавицей, на ее худом и бледном лице жили лишь огромные темные глаза. Впоследствии, родив несколько детей, она пополнела и это пошло ей на пользу: формы округлились, цвет лица стал лучше. Несмотря на молодость, девушка уже успела впутаться в заговор Фронды и побывать в ссылке, которая, впрочем, оказалась непродолжительной.

По возвращении молодой особы в Лувр Анна Австрийская сама приняла ее под свою защиту, а вскоре Людовик принялся за ней ухаживать. Он дарил ей драгоценности баснословной стоимости, организовал в ее честь пышные праздники, где даже сам выступал в балете. Олимпия строила честолюбивые планы, явно рассчитывая стать королевой Франции, что было сильно не по душе Анне Австрийской.

Их связь длилась три года, а затем девицу вдруг поспешно выдали замуж за Евгения-Мориса Савойского, графа Суассона. Причины спешки стали ясны через полгода, когда у Олимпии родился сын Луи-Томас, внешне очень похожий на Людовика. Всего в этом браке родилось восемь детей.

Олимпия не считала замужество причиной для разрыва. Она страшно ревновала Людовика к своей сестре Марии, ставшей его следующей фавориткой, к кузине короля Генриэтте Английской, к Луизе де Лавальер… Предметом ее неприязни стала даже супруга короля Мария-Тереза, которой он в первый год брака был сильно увлечен.

В дальнейшем Олимпия показала себя заядлой интриганкой. Она то подсовывала королю любовниц, то наоборот, пыталась расстроить его романы в надежде вновь самой оказаться в его постели. Однажды, когда ее планы в очередной раз сорвались, с досады она открыла глаза Марии-Терезе на измену мужа, указав ей на Лавальер. Королева была очень расстроена и, будучи не в силах изменить поведение мужа, просто удалила от себя Олимпию. Об интриганке все забыли вплоть до 1679 года, когда было раскрыто нашумевшее «дело отравителей». Выяснилось, что Олимпия тоже покупала яд, желая избавиться от Лавальер. Возможно, она имела отношение к отравлению Генриэтты Английской, умершей при невыясненных обстоятельствах. Кто-то слышал, что Олимпия даже грозила, что подсыплет яд в пищу самому Людовику, если он к ней не вернется — но страстная итальянка не исполнила свой план. Подозревали, что вместо этого она спровадила на тот свет своего супруга. Олимпия отрицала все обвинения, но в январе 1680 года ей было предложено покинуть не только Версаль, но и Францию.

С тех пор она путешествовала по Европе, переезжая из страны в страну, гостила у своих многочисленных родственников, нигде не задерживаясь надолго.

После расставания с Олимпией король отправился под Дюнкерк к месту военных действий. Там молодой король серьезно заболел, и врачи опасались за его жизнь. Кругом все говорили о политике, о том, что будет с Францией, если, не дай бог, случится худшее… И лишь одна девушка плакала не о государе, а о человеке; это была Мария Манчини, младшая сестра Олимпии. Слезы делали ее большие темные глаза прекрасными. Надо признать, что глаза были единственной красивой чертой в лице Марии; девушка была худой и бледной, совсем не во вкусе людей XVIII столетия.

Но слезы и искренняя привязанность сделали свое дело: Людовик влюбился. Образованная и умная, Мария положительно влияла на легкомысленного короля. Благодаря ей он познакомился с философией, древнегреческой и римской литературой.

Молодые люди были неразлучны, и в конце концов пошли слухи, что Мария может стать королевой Франции. Людовик действительно сделал ей предложение, известив об этом кардинала Мазарини.

— Я не вижу лучшего способа отблагодарить Вас за службу! — закончил он.

Увы, кардинал не посмел принять эту «благодарность», он немедленно поспешил к королеве и доложил ей о происходящем.

Анна Австрийская не могла допустить подобного. Несмотря на слезы и мольбы все еще влюбленного Людовика, девушку выслали в Л а Рошель, а затем выдали замуж за князя Лоренцо Колонна. После ее замужества выяснилось, что роман Марии с королем был чисто платоническим: она осталась девственницей. Князь поначалу был этим сильно удивлен, а затем принялся всюду этим хвастаться.

Мария переехала в Рим, но ее отношения с мужем не сложились. Князь сильно пил, часто изменял жене и даже порой бил ее. После рождения третьего ребенка Мария покинула князя, опасаясь, что когда-нибудь он может ее убить. С тех пор она путешествовала по Европе в сопровождении своей сестры Гортензии и больше никогда с Людовиком не встречалась. Умерла Мария в Пизе в 1715 году.

После разрыва с Манчини в 1660 году Людовик женился. Его супругу, испанскую принцессу Марию-Терезу, принято выставлять скучной и малоинтересной особой. Здесь французские источники категорически не сходятся с испанскими. На родине Мария-Тереза считалась умной, волевой, красивой и даже несколько строптивой, ее живой нрав с трудом вписывался в чопорность мадридского двора. Ее многочисленные портреты кисти Диего Веласкеса подтверждают, что двадцатидвухлетняя испанская инфанта была прехорошенькой.

Ну а десятилетием позже принцесса Пфальцская писала, что королева была столь скудоумна, что верила всему, что ей говорили, и хорошему, и плохому. Видимо, что хорошо для строгой Испании, не всегда подходит для беззаботной Франции.

Мария-Тереза и Людовик приходились друг другу кузенами, возможно, это близкое родство и стало причиной того, что их дети рождались слабенькими, и лишь один из них дожил до зрелого возраста. Хотя их брак был одним из условий Пиренейского мира и средством закончить длительную войну, инфанта искренне желала его, идеализируя Людовика и французский двор. Увы, ее счастье длилось всего лишь год, затем супруг принялся изменять ей, вновь заведя фавориток. Однако, уважая свою супругу и испытывая к ней теплые чувства, он долгое время стремился скрывать свои интрижки. Мария-Тереза любила его, и когда Олимпия Манчини нарочно, со зла рассказала ей о Луизе де Лавальер, королева так расстроилась, что даже слегла.

В следующем, 1661 году, сильно удивив двор, женился и младший брат короля Филипп герцог Орлеанский. Удивление было вызвано тем, что этот принц до сих пор вовсе не интересовался женщинами и даже, как язвили придворные, не видел ни одной из них обнаженной. Он предпочитал общество мужчин, сам любил переодеваться в платье и, подобно Генриху III, носил длинные серьги. Герцог не делал секрета из своих пристрастий, он был членом содомского общества, и об устраиваемых им оргиях по Парижу ходили самые непристойные слухи.

За него выдали шестнадцатилетнюю Генриэтту, дочь казненного короля Англии Карла I. Эта девушка вовсе не была невинной овечкой; несмотря на молодость, она уже многое повидала. Генриэтта родилась, когда в Англии вовсю полыхала гражданская война. Сразу после рождения дочери ее мать-королева бежала во Францию вместе с любовником — лордом Джермином, бросив новорожденную на попечение няни, леди Докит, графини Мортон, которая фактически спасла жизнь маленькой принцессы: она выбиралась из Англии, переодевшись крестьянкой и выдавая малютку за своего ребенка. Благодарности от королевы эта героическая женщина не получила, во Франции та приняла ее довольно прохладно и скоро уволила.

Воспитывалась Генриэтта в католическом монастыре Шайо. Те дни, что она проводила с матерью, были лишены радости: изгнанная английская королева сильно нуждалась, и девочка часто была вынуждена целыми днями оставаться в постели, так как в ее комнатах царил жуткий холод и не было дров, чтобы растопить камин. Любовник королевы сэр Джермин начал пить и отличался страшной грубостью. Однажды Генриэтта стала свидетелем того, как он дал пощечину ее матери, та в ответ двинула его ногой в пах и между ними завязалась драка.

Однако, несмотря на страшное детство, Генриэтта выросла умной и образованной, хоть и некрасивой девушкой: в ранней юности она была столь худа, что кузен Людовик дразнил ее ожившим скелетом. Но вскоре после замужества произошло чудо: тощая девица расцвела, пополнела и стала писаной красавицей. Теперь король уже не мог презрительно пройти мимо. Их связь никогда не выставлялась напоказ, но все при дворе считали их любовниками. Чтобы успокоить придворных сплетников, Людовик позволял себе интрижки с другими женщинами: именно с этой целью Генриэтта познакомила короля со своей фрейлиной Лавальер, не ожидая, что скромница и хромоножка надолго займет ее место. Впоследствии она не раз интриговала против своей ставленницы.

Считаясь супругой мсье Филиппа Орлеанского, Генриэтта родила четверых детей, из которых выжило трое. Кто на самом деле был их отцом, сказать трудно.

В 1670 году она участвовала в переговорах с Англией и способствовала подписанию важного для обеих стран Дуврского договора. Через две недели после своего триумфального возвращения из Лондона мадам почувствовала несильные боли в боку. На них не обратили внимания: из-за тугих корсетов подобные недомогания были часты. Но боли внезапно резко усилились, после того как Генриэтта выпила стакан настойки цикория; бедная женщина едва сдерживала крики, а врачи не знали, чем ей помочь. Агония длилась несколько часов. Двадцатишестилетняя принцесса умерла 30 июня 1670 года. Многие полагали, что Генриетта была отравлена одним из фаворитов своего мужа. Причины ее смерти до сих пор точно не установлены.

Луиза Франсуаза де Ла Бом-Ле-Блан (1644–1710), герцогиня де Лавальер стала фрейлиной Генриэтты Английской в семнадцать лет. Ее описывали как скромную и милую девушку с томными голубыми глазами. Она не была красавицей и к тому же прихрамывала, но все считали ее очаровательной. Двадцатитрехлетний Людовик влюбился в молодую женщину не на шутку. Уступила она далеко не сразу: Луиза была очень набожна и боялась греха. Даже считаясь официальной фавориткой, она частенько убегала от царственного любовника в монастырь, чтобы предаться покаянию. Луиза никогда не просила ничего у Людовика XIV, но от его подарков не отказывалась. Она получала крупные суммы от Кольбера и быстро тратила их на драгоценности.

Людовика она искренне любила, и Сен-Симон даже назвал ее «святой», сказав: «Благословен был бы король, если бы он имел только таких любовниц, как мадам де Лавальер».

Их связь длилась девять лет, Луиза родила королю четверых детей, из которых выжило двое. Этих маленьких бастардов каждый раз забирали у матери и передавали приемным родителям.

Ее слезливость и чрезмерная богобоязненность порой надоедали Людовику, и, чтобы развеяться, он обращался к другим женщинам. Одной из них была Гортензия Манчини — еще одна из «мазаринеток», другой — Катрин-Шарлотта де Грамон, дочь герцога Антуана де Грамона, маршала Франции. В 1660 году она вышла замуж за князя Монако Людовика, герцога Валентино, и родила ему троих детей.

Нравственность этой дамы была весьма сомнительной. Красота де Грамон привлекала многих, мадам де Совинье отмечала ее ненасытную жажду удовольствий. Ей приписывали любовную связь с собственным двоюродным братом, герцогом Лозеном, и лесбийскую связь с Генриэттой Английской. Предполагали, что именно принцесса подложила ее в постель своему кузену, надеясь отвлечь Людовика от Луизы де Лавальер.

Позднее стараниями Монтеспан Катрин была выслана из Франции и вернулась в Париж лишь под старость.

В 1670-м, после очередных родов, Луиза де Лавальер тяжело заболела, и за это время внимание короля сумела привлечь умная и хитрая красавица Атенаис де Монтеспан. Разрываясь между двумя женщинами, Людовик повел себя крайне жестоко: он поселил Луизу и Атенаис в смежных апартаментах с одной входной дверью и настаивал, чтобы они поддерживали друг с другом хорошие отношения.

Простушке Луизе было трудно противостоять язве-Атенаис. Принцесса Пфальцская писала: «Мадам Монтеспан издевалась над мадемуазель Лавальер, обращалась с ней плохо и вынуждала короля поступать таким же образом. Он относился к ней жестоко и насмешливо, доходил до оскорблений. Когда король направлялся через комнату Лавальер к Монтеспан, то, побуждаемый последней, оставлял свою маленькую собачку — красивого спаниеля по имени Малис — герцогине со словами: „Держите, мадам, вот ваша компания! Этого вам достаточно“».

Людовик заставил Луизу стать крестной матерью дочери Монтеспан. На следующий день после этого публичного унижения Луиза отправилась в монастырь кармелиток и на коленях умоляла настоятельницу принять ее. Конечно же она получила отказ: в эту обитель принимали лишь девиц. Но отставная фаворитка проявила настойчивость: несколько дней подряд она уговаривала аббатису, и та в конце концов согласилась принять к себе кающуюся грешницу. Узнав о решении своей любовницы, Людовик даже прослезился, но удерживать ее не стал. Луиза, публично принеся извинения Марии-Терезе (чем вызвала новый скандал при дворе), ушла в монастырь. Там она провела 36 лет до самой смерти.

После расставания с Лавальер Людовик еще некоторое время колебался, прежде чем признать Монтеспан своей официальной фавориткой: уж слишком откровенной хищницей она была. В короткое время он имел несколько любовниц, связь с которыми была совсем непродолжительной.

Среди них была Бонна дю Понс, маркиза де Хедикур (1641–1709), впоследствии прозванная «Большой волчицей» из-за своего мужа — «Большого волка Франции». Роман их расстроился из-за слишком откровенных писем Бонны, попавших в чужие руки. Бонна получила отставку, вынуждена была покинуть Версаль и, чтобы утешиться, вышла замуж за маркиза Хедикура.

Еще одной претенденткой на пост «официальной фаворитки» считали Анну де Роган-Шабо (1648–1709), именовавшуюся также Фронтене или госпожой Субиз — по ее наследным владениям. Она была третьим из пяти детей ребенком Генри Шабо и Маргариты де Роган. В апреле 1663 года пятнадцатилетнюю Анну выдали за родственника ее матери Франсуа де Рогана, который был старше ее на восемнадцать лет. Спустя два года молодую красавицу представили ко двору, там она получила прозвище Бель Флорис. Рассказывают, что для поддержания красоты и стройности она придерживалась специальной диеты, состоящей из салата, белого куриного мяса, фруктов, молочных продуктов, воды и вина.

Впервые Луи увлекся ею на короткое время в 1669 году, примерно в это же время Анна родила своего второго ребенка — сына. Затем любовники расстались на несколько лет, чтобы снова пережить второй краткий роман пять лет спустя, когда Лавальер уже удалилась в монастырь. В 1675 году Анна родила еще одного сына, Арманда Гастона Максимилиана. По общему мнению, он был рожден ею от короля и очень на него похож. Супруг Анны получил от короля немалые денежные подарки, и дело обошлось без скандала. По словам Сен-Симона, «г-н де Субиз не ревновал жену, считая, что не ревновать ее будет куда полезнее».

Называют также Габриэль де Рошешуар де Мортемар — старшую сестру Аненаис де Монтеспан, которая сумела прельстить короля, но не удержала его.

Если Луизу де Лавальер считали ангелом во плоти, то вторую знаменитую фаворитку «короля-солнце» — Атенаис Франсуазу де Монтеспан — можно вполне посчитать демоном, принявшим человеческое обличье. Чтобы понять, насколько черна была душа этой женщины, нужно на время оставить любовные дела «короля-солнце» и вернуться на несколько веков назад.

История о ядах

Все пути ведут в Рим. Если говорить о ядах, то это более чем верно: Калигула, Нерон, Агриппина, Клавдий, Британик — все они либо сами были отравителями, либо умерли в результате отравления. Историк Тит Ливий упоминает о ста патрицианках-отравительницах, схваченных по доносу рабыни в 331 году до н. э.

Подложить своему противнику яд стало столь распространенным способом решения проблем, что богатые римляне даже заводили специальных рабов-дегустаторов, пробовавших пищу до того, как ее отведает хозяин дома. Считается, что именно в Риме зародился обычай чокаться, сталкивая бокалы так, чтобы вино переплескивалось из одного в другой: предполагалось, что отравитель не станет рисковать, чтобы не умереть от собственного искусства.

Порой царственные убийцы сами готовили яды, но чаще они обращались к профессионалам. Одну из таких профессиональных отравительниц, изготавливавших и продававших яды, звали Локуста. Считается, что она использовала в своих рецептах вытяжки и настои ядовитых растений — аконита, цикуты, различных грибов; ей был известен оксид мышьяка — наиболее сильное из открытых тогда отравляющих веществ.

Именно с ее помощью были убиты император Клавдий и его сын Британик. Обычно при посещении ее дома богатыми клиентами Локуста демонстрировала действие яда на животных — на козле, на поросенке, а порой, для самых важных покупателей, — и на рабах.

Вплоть до смерти Нерона Локуста пользовалась его покровительством, жила очень богато и даже имела учеников. Все знали о ее занятии и ненавидели «старую ведьму», поэтому, придя к власти, новый император Гальба немедленно казнил ее.

Он расправился с Локустой — но ее ученикам удалось спастись, и создаваемые ими яды еще не раз меняли историю Италии. Их использовали и последующие императоры, а вслед за ними — и римские папы. Александр Борджиа, живший в XV веке, предпочитал яд, называемый «кантарелла»; его рецепт от получил от своей любовницы — Ваноццы Катанея. Считается, что это зелье содержало мышьяк, соли меди и фосфор. Папские алхимики экспериментировали и с новыми неизвестными растениями, привозимыми из Америки. По преданию, они получали яды столь сильные, что всего лишь одна капля могла убить быка.

Яд не обязательно было подливать в пищу. Красавица Лукреция, незаконнорожденная дочь папы Александра Борджиа, могла назначить неугодному человеку свидание и дать ему ключ, будто бы от своей спальни. Этот ключ был плохо отполирован и имел небольшие заусенцы, травмирующие кожу. Яд проникал в кровь через крошечные царапины и губил неудачливого поклонника.

В XVI веке эпидемия отравлений перекочевала во Францию. Король Генрих II женился на очаровательной итальянке Екатерине Медичи. Вместе с богатейшим приданым новоиспеченная королева привезла с собой и сундучок с ядами; кроме того, в ее свите состояли знатоки черной магии: Тико Брае, Козимо Руджиери и флорентийцы Бианки и Рено. Последние умело изготавливали духи, различные косметические средства и милые дамские безделушки с приятным ароматом. Порой их употребление приводило к летальному исходу. Считается, что именно с помощью душистых перчаток была отравлена королева Наварры Жанна д’Альбре, мать будущего короля Франции Генриха IV.

В следующем, XVII столетии самым популярным ядом стала «аква тофана», названная так по имени своей создательницы — Джулии Тофаны, потомственной отравительницы. Ее считают дочерью Тофанио Д’Адамо, казненного в 1633 году в Палермо: его яды были несовершенны, и медики сумели их обнаружить. После смерти отца юная Джулия Тофана дни напролет просиживала в аптеке, сочетая различные ядовитые компоненты, чтобы создать свое снадобье, которое невозможно будет определить. И это ей удалось! Это была бесцветная жидкость без вкуса и запаха, не терявшая своих свойств ни в жаре, ни в холоде и неизменно приводившая к смерти тех, кого ею напоили. По имени своей создательницы жидкость получила название «аква тофана» — вода Тофаны.

Джулия принялась продавать «аква тофану» молодым женщинам, которые желали избавиться от опостылевших мужей. В свой прибыльный бизнес она вовлекла и дочь — Джироламу Спера. Женщины действовали в Неаполе и в Риме.

Ну, а неудачных браков в Неаполе и в Риме оказалось слишком много, и Джулия стала весьма популярной среди не слишком счастливых женщин: в те времена закон не защищал бедных итальянок от произвола мужей, и помочь им могла лишь «аква тофана». Однако частые случаи внезапных необъяснимых смертей привлекли внимание властей, и кто-то донес на Тофану папским легатам. Она пыталась найти убежище в церкви, но пошел слух, что злая ведьма отравила даже воду в римском водопроводе. Это вызвало бунт, разъяренная толпа окружила храм и вытащила оттуда отравительницу.

Под пытками она призналась в убийстве более чем шестисот человек. Джулию, ее дочь и еще трех их помощников казнили на Кампо ди Фьори в Риме в июле 1659 года. Ее мертвое тело было сброшено со стены той самой церкви, где она искала убежища.

Хотя после ее смерти по Риму и Неаполю прокатилась волна арестов, далеко не все из тех, кто использовал «аква тофану» или знал ее рецепт, были казнены или отправлены в тюрьму. Некоторым из этих горе-химиков удалось бежать, и они скрывались в соседних странах, в частности во Франции. Нашлись среди них и те, кто горел желанием поделиться своим искусством с другими. Привело это к тому, что в Париже разразился страшный скандал, известный как «Дело о ядах», или «Процесс отравителей».

Началось все с того, что молодой дворянин Годен де Сент-Круа по какому-то несерьезному обвинению угодил в страшную тюрьму Бастилию. Пробыл он там недолго, но в камере успел познакомиться с неким итальянцем, посвятившим его в аптечные тайны. Выйдя на свободу, Сент-Круа был исполнен энтузиазма и мечтал проверить откровения таинственного итальянца на практике. Он снял небольшую квартирку в небогатом квартале столицы и устроил там алхимическую лабораторию. Первые опыты на животных оказались удачными: несколько несчастных кошек скончались в мучениях. Но Сент-Круа этим не удовлетворился. Он посвятил в свою тайну любовницу — Мари-Мадлен де Бренвильи.

У маркизы де Бренвильи была горничная — девица Франсуаза Руссель. Однажды за завтраком госпожа угостила ее ветчиной и смородиновым вареньем. Ветчину девица съела, а варенье лишь попробовала — на кончике ножа. Вскоре после этого она испытала сильнейшую боль в животе. Бедняжке казалось, что все ее внутренности колют изнутри острыми иглами. Ее мутило, голова раскалывалась, и были минуты, когда девушка думала, что расстанется с жизнью. Но то ли яда оказалось недостаточно, то ли Франсуаза была очень сильной и здоровой — она выжила. Сент-Круа сделал соответствующий вывод и приготовил более концентрированный яд.

По обычаю многих знатных и богатых людей того времени де Бренвильи имела обыкновение навещать больницы для бедных, принося пациентам разное угощение. После ее очередного визита состояние многих больных резко ухудшилось и вскоре почти все они скончались.

Любовники были вполне удовлетворены результатами своего второго опыта и теперь решили применить яд с пользой для себя. Мадам де Бренвильи в некотором роде повезло: ее муж был совершенно не ревнив. Она почти открыто встречалась с Сент-Круа, показывалась с ним в обществе — он не обращал на это внимания. А вот отец прекрасной маркизы был воспитан по-старинке и не мог мириться с выкрутасами дочери, неоднократно делая ей замечания. Желая избавиться от поучений, а заодно и получить наследство, Мари-Мадлен решила попотчевать папашу ядом.

После пикника, на котором дочка угостила старика бульончиком, тот прожил еще несколько дней. Все это время его мучили рвота, страшные боли в желудке и ощущение жара, словно сжигавшего его изнутри. Заботливая дочь не отходила от отца, ухаживая за ним, и горько рыдала на похоронах.

Увы, завещание обмануло ожидания прекрасной маркизы: большая часть отцовского состояния отошла ее братьям. А те имели наглость указать Мари-Мадлен на ее связь с Сент-Круа и потребовать от сестры «вести себя прилично».

Надо ли говорить, что вскоре оба заболели той же «наследственной хворью», что и их отец? На этот раз врачи, лечившие больных, призадумались, но симптомы были им совершенно незнакомы, и они не могли категорично утверждать, что имеют дело с ядом.

Возможно, все сошло бы с рук очаровательной де Бренвильи, но она была столь неосторожна, что записала историю всех отравлений и, вложив листы в конверт, запечатала его, озаглавив «Моя исповедь». Аналогичный документ составил и ее любовник — Сент-Круа. Им же было написано несколько писем к Мари-Мадлен и другим лицам, из которых можно было заключить, что совершено преступление.

Он продолжал свои опыты с ядами, не обращая внимания на то, что его собственное самочувствие ухудшается. Работая в своей лаборатории, он защищал лицо стеклянной маской, чтобы не вдыхать ядовитые испарения, но часть из них просачивалась под стекло и отравляла самого убийцу. Однажды ему совсем не повезло: когда он склонился над ретортой, маска слетела, и Сент-Круа, вдохнув отравленный пар, тут же рухнул замертво. Квартирная хозяйка, обнаружив тело, решила не привлекать к себе внимания, поэтому она убрала осколки маски, выбросила реторту с ядом и только после этого вызвала полицию.

Но, несмотря на уборку, в комнате осталось достаточно улик, чтобы полицейские со временем заподозрили неладное. К сожалению, они слишком поздно сообразили, с чем имеют дело и из чувства стыдливости сожгли конверт с «Исповедью» преступника, но даже из прочитанных писем и прочих бумаг покойного выяснилось, что он изготавливал и продавал яды. Среди прочих бумаг нашлась и долговая расписка де Бренвильи: любовь любовью, но негодяй брал деньги даже со своей подруги. Были найдены и запасы самих этих ядов.

Внимание полиции обратилось к Бренвильи, однако она успела бежать из Парижа. А вот запечатанный ею конверт с надписью «Моя исповедь» попал в руки полиции. На этот раз стражи порядка не стали его сжигать, а прочли очень внимательно. Им открылись страшные вещи: кроме уже описанных злодеяний маркиза признавалась, что убила свою дочь, ревнуя к красоте и молодости девушки-подростка.

Из писем мадам де Савиньи

«Г-жа де Бренвильи оповещает на с в своей исповеди, что в семь лет она утратила невинность, что продолжала в том же духе, что отравила своего отца, братьев и одного из своих детей, что сама травилась, чтобы испробовать противоядие; даже Медее далеко до нее».

Де Бренвильи скрылась в городе Льеж в монастыре, и в силу несовершенства законодательства не было возможности добиться ее выдачи. Тогда один из полицейских по фамилии Дегре пошел на довольно сомнительный с точки зрения морали ход: он выдал себя за поклонника маркизы. Той исполнилось уже сорок пять лет, но она все еще оставалась привлекательной женщиной. Маркиза, соскучившаяся по мужскому вниманию, поверила ему и согласилась на свидание. Увы, вместо любовных ласк ее ждал арест. Началось довольно длительное следствие, в ходе которого использовались и записи самой маркизы, и сохранившиеся бумаги де Сент-Круа, и показания свидетелей. Несмотря на то что де Бренвильи был предоставлен защитник, который действовал весьма умело, сомнений у судей не осталось: маркизу признали виновной в восьми смертях и приговорили к смертной казни и пытке водой. Судьи пытались дознаться, не было ли у нее сообщников, и стремились выяснить состав употреблявшихся ею ядов. В несчастную преступницу влили пятнадцать литров воды, растянув ее на дыбе, но признаний не получили. Ее обезглавили на Гревской площади в июле 1676 года. Мертвое тело предали огню, что дало повод знаменитой писательнице мадам де Савиньи пошутить: «Дым развеялся над Парижем, мы все его вдохнули, и как бы нам теперь не пришло желание кого-нибудь отравить». Ох, как она была права!

Дело де Бренвильи заинтересовало самого короля. Несколько лет назад он потерял горячо любимую кузину Генриэтту. Молодая женщина умерла при очень странных обстоятельствах: она попросила пить, и, достав ее чашку из шкафа, ей налили подслащенной воды с цикорием из общего графина. Сразу после этого Генриэтта почувствовала страшные, нестерпимые боли в животе и спустя несколько часов скончалась. Вскрытие, проведенное по приказу Людовика, не обнаружило ни признаков яда, ни следов болезни. Врачи не сумели сказать, почему она умерла, зато объяснение придумали придворные.

У мужа Генриэтты, Филиппа Орлеанского, был любовник — шевалье де Лоррен, по общему мнению, человек жестокий и безнравственный. Генриэтта его терпеть не могла, а он не выносил Генриэтту. Доконал мадам случай, когда ее супруг Филипп появился на балу в женском платье, с женской прической и украшениями, под руку с де Лорреном. Весь вечер парочка была неразлучна, откровенно милуясь и кокетничая.

Герцог Сен-Симон:

«Месье был маленького роста, пузат и, казалось, ходил на ходулях — такие высокие он носил каблуки; рядился он, как женщина, — весь в кольцах, браслетах и драгоценных камнях, щеголял в длинном черном напудренном парике с коком и всюду, где мог, цеплял ленты, очень сильно душился, но притом был воплощение чистоты. Поговаривали, что он слегка румянится. У него был длинный нос, красивые глаза и рот, лицо полное, но очень вытянутое. Глядя на Месье, мне было горько думать, что он сын Людовика XIII, поскольку он был схож с портретами этого великого государя, но ничем, кроме храбрости, решительно на него не походил».

Генриэтта устроила супругу скандал, потребовав не выставлять ни себя, ни ее на посмешище, в ответ Филипп имел дурость пригрозить ей разводом. Но развод члена королевской семьи не есть его частное дело. Ссора с Генриэттой грозила ухудшением отношений с Англией, и Людовик не мог не вмешаться; шевалье де Лоррен был немедленно отправлен в ссылку.

Герцог Сен-Симон:

«Ее любовные связи возбуждали ревность Месье, его извращенные склонности возмущали Мадам: его фавориты, которых она ненавидела, как могли, углубляли раздор между супругами, чтобы полностью завладеть мужем. Кавалер Лотарингский, родившийся в 1643 году и бывший в ту пору в расцвете юности и красоты, взял над Месье полную власть и давал это почувствовать как Мадам, так и всему двору. У прелестной Мадам, которая была на один год младше кавалера Лотарингского, были все основания страдать из-за той власти, которую он забрал над Месье; король был тогда исключительно благосклонен к ней, и она добилась, в конце концов, изгнания кавалера Лотарингского. При известии об этом Месье упал без чувств, потом залился слезами и пал в ноги королю, умоляя отменить указ, повергший его в беспредельное отчаяние. Me добившись этого, он впал в ярость и удалился в Виллер-Котре.

Пометав громы и молнии в короля и Мадам, которая всегда протестовала против того, что ее оттесняют, он не смог долго играть роль недовольного, тем паче в деле, постыдном в глазах общества. Король согласился ублаготворить его в другом: Месье получил деньги, заверения в благосклонности и дружбе; он возвратился весьма расстроенный, но постепенно наладил подобающие отношения с королем и Мадам».

Кавалер Лотарингский — шевалье де Лоррен — оказался в Риме, где процветало древнее искусство составления ядов. Их умели наносить на лезвия ножей, пропитывать ими ткани и бумагу. Он продолжал писать Филиппу, а тот отвечал на письма, доставляли корреспонденцию их общие друзья. Принцесса Пфальцская писала, что некая придворная дама видела, как один из друзей де Лоррена, достав из шкафа чашку Генриэтты, протер ее салфеткой. На ее удивленный вопрос, зачем он трогает чужую чашку, тот ответил, что не знал, кому она принадлежит, и просто хотел попить воды. С этими словами он поставил чашку обратно. Когда спустя некоторое время Генриэтта попросила пить, чашку, не ополаскивая, достали из шкафа и налили в нее безвредный напиток, который пили и все прочие, находившиеся в комнате, а отравленный фарфор сделал свое дело. Этим неназванным кавалером был маркиз д’Эффиа.

Тот же рассказ повторяет и известный мемуарист Сен-Симон, нисколько не сомневавшийся в том, что принцесса, отличавшаяся прекрасным здоровьем и любимая королем, была отравлена:

«…кавалер Лотарингский прислал двум своим друзьям надежный и быстродействующий яд с нарочным, который, возможно, даже не знал, что он везет. Мадам была в Сен-Клу и уже некоторое время выпивала в семь вечера, чтобы освежиться, бокал цикориевой воды. Воду эту приготовлял особый слуга; он держал ее вместе с бокалом и пр. в шкафу одной из передних при покоях Мадам. Эта цикориевая вода наливалась то ли в фаянсовый, то ли в фарфоровый кувшин, а рядом стояла простая вода для разбавления цикориевой, ежели она покажется Мадам слишком горькой. Через эту переднюю проходили к Мадам все посетители, и там никогда никто не дежурил, потому что всегда было полно народу. 29 июня 1670 года, следуя через эту переднюю, маркиз д’Эффиа улучил момент, которого так долго ждал. В передней не было ни души, и он видел, что позади тоже нет никого, кто направлялся бы к Мадам. Он свернул с дороги, подошел к шкафу, открыл, всыпал принесенный с собой яд, но, услышав чьи-то шаги, схватил кувшин с простой водой, а когда водворил его на место, слуга, приставленный к цикориевой воде, вскрикнул, подбежал и грубо спросил, что он делает около шкафа. Д’Эффиа, нисколько не смутясь, ответил, что просит прощения, но он умирал от жажды, а поскольку знал, что в шкафу стоит вода — тут он указал на кувшин с простой водой, — то не удержался и попил. Слуга продолжал ворчать, но д’Эффиа, успокоив его и еще раз извинившись, вошел к Мадам и, не выказывая ни малейшего волнения, принял участие в беседе вместе с другими придворными. О том, что последовало часом позже, я рассказывать не буду: это и без того наделало много шума по всей Европе.

Мадам скончалась 30 июня в три часа ночи, и король исполнился величайшей скорбью».

Людовик быстро заподозрил, что смерть его кузины не была естественной. Было разбирательство, допрашивали слуг, свидетелей и подозреваемых, кроме д’Эффиа подозрения пали на Пюрнона — дворецкого Генриэтты, а также на Олимпию Манчини.

Пюрнона Людовик допросил лично.

Сен-Симон:

«… король… оглядел задержанного с головы до ног и, приняв грозный вид, голосом, внушающим ужас, произнес: „Друг мой, послушайте, что я вам скажу. Если вы во всем признаетесь мне, скажете правду относительно того, что я хочу знать, то, что бы вы ни сделали, я вас прощу и никогда не вспомню о содеянном вами. Но если вы скроете от меня хоть самую малость, берегитесь — живым вы отсюда тогда не выйдете. Мадам отравлена?“ „Да, государь“, — отвечал тот. „Кто это сделал и как?“ — спросил король. Тот отвечал, что кавалер Лотарингский прислал… д'Эффиа ид, и далее поведал то, что уже рассказано мною. Тогда король, вновь повторив обещание простить и угрозу смерти, задал вопрос: „А мой брат знал об этом?“ „Нет, государь. Никто из нас троих не был настолько глуп, чтобы открыться ему. Он не способен хранить тайну, и мы пропали бы“. Услышав такой ответ, король облегченно вздохнул, словно человек, у которого стеснило дыхание и он вдруг получил возможность отдышаться. „Это все, что я хотел узнать от вас, — промолвил он. — Но вы ничего от меня не скрыли?“ Он позвал Бриссака, велел увести этого человека и немедля вернуть ему свободу. Этот самый человек много лет назад рассказал эту историю г-ну Жоли де Флери, генеральному прокурору парламента, от которого я и узнал ее».

Тремя годами позже — в 1673 — так же скоропостижно скончался принц Евгений Морис Савойский, муж Олимпии Манчини. В связи с его смертью тоже ходили слухи об отравлении.

Эти смерти так напугали короля, что он, по обычаю древних римлян, даже завел специального слугу-дегустатора и продолжил расследование, которое поручил Габриэлю Николя де ла Рейне — умному, талантливому и весьма образованному человеку. Сын небогатых родителей, де ла Рейне выгодно женился и сделал блестящую карьеру; он проявил себя при разгроме Фронды, был представлен ко двору и вплоть до 1697 года возглавлял созданную Кольбером полицию Парижа. Он прожил жизнь долгую и достойную: ему удалось значительно снизить преступность в Париже и расселить и расчистить «Двор чудес» — самый бедный, грязный и жуткий из кварталов французской столицы, заселенный профессиональными нищими, проститутками, ворами, убийцами. Умер де ла Рейне в 1709 году в Париже. Также он был известен в обществе как библиофил и собиратель старинных рукописей, которые сам реставрировал. «Дело о ядах» стало одним из самых громких и скандальных в его карьере.

Начал он с мелочей: арестовал некую Мадлен Гениво, торговавшую ядами и снадобьями для абортов, вслед на ней — еще несколько «ведьм». Потом раскрыл шайку алхимиков, которые, отчаявшись получить золото, перешли на более прозаические предметы — то есть яды. Де ла Рейне вышел на них в 1677 году через некую Мари Бос, акушерку. Главой их был Франсуа Гало де Шастейль, а его правой рукой — Луи де Ванан. Биография этих людей достойна приключенческого романа: они участвовали в мятежах, побывали в плену у мавров, потом Шастейль постригся в монахи и даже стал настоятелем монастыря. Но воздержание было не для него: он завел себе любовницу, похитив девицу из ближайшей деревни и заперев ее в своей келье. А когда та забеременела, то, недолго думая, удушил бедняжку. Его поймали, когда он пытался зарыть труп, и приговорили к повешенью, но Ванан, возглавлявший вооруженную шайку, отбил его прямо на эшафоте. В благодарность де Шастейль открыл ему тайну получения серебра из ртути, но уже через несколько лет предпринял попытку отравить приятеля, опасаясь, что тот может на него донести.

Их шайка была весьма разветвленной, она включала одного хирурга, одного адвоката, нескольких знахарок, гадалок, акушерок и даже пару священников. Всего по делу проходило 400 человек, из которых было казнено более тридцати.

Среди акушерок, занимавшихся не только родами, но и незаконными абортами, выделялась Катрин Дешейе Монвуазен или Ла Вуазен. Если вы сразу представили старую каргу, одетую в лохмотья, склонившуюся над убогим очагом в жалкой лачуге, — вы ошиблись. Старухой «акушерка» не была: на момент ареста ей исполнилось всего лишь 42 года. Ремесло Катрин Монвуазен было весьма доходным, и она жила на широкую ногу: владела домом с примыкавшим к нему садом, роскошно одевалась. Сохранились ее счета от портного, из которых ясно, что мадам заказывала парчовые платья с кружевами и ни в чем себе не отказывала.

В глубине ее сада стояла печь, в которой она сжигала «отходы производства». Зловещая и трогательная деталь: Монвуазен со своими подручными — Мари Босс и некой Лепер — крестили недоношенных младенцев «малым крещением», прежде чем отправить их тела в огонь.

Человеческие эмбрионы в XVII столетии рассматривались как один из важнейших ингредиентов, употребляемых в черной магии. Конечно, Монвуазен не могла упустить такую возможность поживиться и продавала тела выкинутых младенцев алхимикам — Ванану и Шастейлю, которые изготавливали всевозможные снадобья: приворотные средства, омолаживающие средства, средства повысить потенцию…

В шайке было и два священника — Франсуа Мариэтт и Этьен Гибур, оба эти нечестивца оказались весьма искушены в обрядах, которые в те столетия именовали «обедней святого Секария», а теперь чаще называют «Черной мессой».

Дж. Дж. Фрэзер:

«Гасконские крестьяне также верят, что, для того чтобы отомстить своим врагам, злые люди иногда склоняют священника отслужить обедню, называемую обедней святого Секария. Знают эту обедню очень немногие, и три четверти из них ни за что на свете не согласились бы ее отслужить. Только недобрый священник отважится исполнить этот отвратительный обряд, и можете быть уверены, что на Страшном суде он дорого за это заплатит. Викарий, епископ и даже архиепископ города Оша не имеет права отпустить такой грех. Одному лишь папе римскому принадлежит это право. Служить обедню святого Секария можно только в разрушенной и запущенной церкви, где ухают ко всему безучастные совы, где в сумерках бесшумно летают летучие мыши, где по ночам останавливаются на ночлег цыгане и где под оскверненным алтарем притаились жабы. Сюда-то и приходит ночью недобрый священник со своей возлюбленной. Ровно в одиннадцать часов он начинает задом наперед бормотать обедню и заканчивает ее, как только часы зловеще пробьют полночь. Священнику помогает его возлюбленная. Гостия, которую он благословляет, черна и имеет форму треугольника. Вместо того чтобы причаститься освященным вином, он пьет воду из колодца, в который было брошено тело некрещеного младенца. Знак креста он чертит на земле, и притом левой ногой. Делает он также много других вещей, на которые ни один добрый христианин не мог бы даже взглянуть без того, чтобы его до конца жизни не поразили слепота, глухота и немота. А тот, по чьей душе отслужили тайную обедню, мало-помалу усыхает. Никто не может сказать, что с ним. Врачи и те ничего не могут понять. Им и невдомек, что его медленно губит обедня святого Секария».

Такую обедню можно отслужить не только на смерть, но и на исполнение любого желания. Если какая-то женщина желает приворожить мужчину, то она должна предоставить свое тело в качестве алтаря для «Черной мессы». Над ее животом приносят жертву — невинного младенца и окропляют женщину его кровью. После этого она может произнести свои желания, и Сатана их исполнит.

Вот такие штучки и проделывали преподобные Мариэтт и Гибур. Младенцев для жертвоприношений поставляла Монвуазен, а заказчицами порой были особы весьма знатные.

Для беспристрастного ведения расследования был учрежден особый трибунал «Огненная палата». Монвуазен держалась крепко и не дала никаких показаний. По чьему-то распоряжению пыткам ее подвергли чисто формально.

Суд обвинил ее в отравлениях, незаконных абортах, убийствах младенцев и проведении черных месс, которые творил ее соучастник, аббат Гибур. В феврале 1680 года Монвуазен была сожжена на костре на Гревской площади. Она не выказала никакого раскаяния в своих преступлениях: накануне казни с аппетитом ужинала и выпивала с тюремщиками, причем напилась допьяна и стала распевать непристойные песни. Когда пришедший священник посоветовал ей прочесть молитвы, она спела два гимна — перемежая их бранью. Даже на костре она дралась с палачом, не позволяя привязать себя к столбу, отбрасывала ногами горящие связки хвороста и громко ругалась, обвиняя всех в распутстве. Но имен она не назвала.

«В Нотр-Дам она не хотела произнести публичное покаяние, — писала мадам де Савинье. — На Гревской площади она сопротивлялась изо всех сил, не желая сходить с телеги. Ее стащили силой, закованную в цепи, подняли на костер, завалили соломой. Колдунья сыпала проклятьями, скидывала пуки соломы пять или шесть раз. Но вот огонь поднялся к небу, и она исчезла из виду. Такова была смерть мадам Лавуазен».

Ла Вуазен промолчала, но зато ее дочь — Мария-Маргарита — рассказала много интересного. Среди клиентов своей матери она назвала великого драматурга Расина, графиню Суассонскую (в девичестве Олимпию Манчини, племянницу покойного Мазарини), ее сестру герцогиню Бульонскую, мадам де Вивон (золовку мадам де Монтеспан), и даже маршала Люксембургского. Но, кроме того, Мария-Маргарита назвала еще одно имя — де Монтеспан. Выяснилось, что камеристка королевской фаворитки по имени Като действительно была протеже ведьмы Монвуазен. Она и осуществляла связь между своей госпожой и колдуньей.

Еще одной фигуранткой этого дела была Клод де Вин по прозвищу Гвоздика (1637–1687), приближенная Монтеспан. Она не только помогала ей в черных делишках, но и порой замещала свою госпожу в королевской постели, с ее разрешения, конечно. Ходили слухи, что году примерно в 1676 Клод родила Людовику дочь Луизу де Мэйзонбланш, которую, впрочем, он так и не признал.

Против Расина серьезных улик не нашлось. В то время престарелый классик французской литературы завел роман с актрисой Дю Парк по прозвищу Маркиза, сплетничали, что он даже тайно женился на ней. А потом вдруг двадцатидвухлетняя женщина скоропостижно умерла. Расин был очень опечален и ударился в религию. Поговаривали, что он отравил ее из ревности, но вероятнее всего, что актриса забеременела и умерла, приняв средство для выкидыша, возможно, купленное у той же самой Монвуазен.

В нескольких случаях слова Марии-Маргариты подтвердились и другими свидетельствами. На их основании графиню де Суассон и ее сына выслали из Франции по подозрению в отравлении мужа и отца; маршала отправили под арест. Но что было делать с официальной королевской фавориткой?

Франсуаза-Атенаис де Рошешуар де Мортемар, маркиза де Монтеспан (1640–1707) — таково полное имя этой знаменитой женщины. Сама она предпочитала называть себя Атенаис, что является французской транскрипцией имени воинственной богини Афины, которое подходило ей как нельзя лучше.

Она вышла замуж в феврале 1663 года за Генри Луиса Парделена из Гондрен, маркиза де Монтеспан и попала в свиту Генриэтты Английской. Она познакомилась с Людовиком XIV в конце 1666 года. Поглощенный своей любовью к Луизе де Лавальер, король не сразу заметил молодую красавицу, но потом он понял, что беседы с остроумной и язвительной Монтеспан развлекают его. Она специально высмеивала и передразнивала придворных, чтобы развеселить короля.

Сен-Симон:

«Придворные избегали проходить мимо ее окон, особенно когда у нее бывал король; они говорили, что это все равно, что пройти под обстрелом, и это выражение стало при дворе поговоркой. Она и вправду никого не щадила, часто с единственной целью развлечь короли, а поскольку была бесконечно остроумна и умела тонко высмеивать, не было ничего опасней ее насмешек, которыми она одаривала всех и каждого».

Маркиза стала любовницей короля весной 1667 года. Узнав об этом, ее муж страшно разгневался. Скандал случился на премьере пьесы Мольера «Амфитрион», когда маркиз принялся громко комментировать реплику одного из персонажей: «Дележ жены с Юпитером не есть потеря чести». После спектакля его арестовали, а затем выслали на родину — в Гасконь.

Но господин де Монтеспан не унялся: он устроил своей неверной супруге… похороны, причем пригласил на них всех друзей и родственников. Фамильная церковь была задрапирована черным, и гроб с именем Атенаис торжественно опустили в склеп. Несмотря на плохую погоду, оскорбленный муж попросил открыть для себя центральные двери: «Мои рога столь высоки, что не пройти в низенькую боковую дверь», — объяснил он. С тех пор он более не появлялся при дворе и до самой своей смерти в 1691 году прожил в Гаскони.

Ну а тем временем между его супругой и королем завязались самые тесные отношения.

В 1674 году г-жа де Лавальер покинула двор, а титул официальной фаворитки перешел к мадам де Монтеспан. Она затмила собой законную королеву и становилась царицей многих придворных празднеств. Надменная маркиза любила роскошь и золото. Ее манеру одеваться современники характеризовали как «золотое золото на золотом»: брильянты украшали ее волосы, шею и руки, а для платьев Атенаис предпочитала расшитую золотом парчу. Как писала мадам де Савиньи, «ее драгоценности были достойны ее красоты, а ее живость — драгоценностей».

Атенаис была очень ревнива и зорко следила за своим коронованным любовником. Замечая, что он обратил внимание на какую-нибудь красотку, Атенаис устраивала скандал.

Одной из соперниц Монтеспан стала скромница Мари Элизабет, маркиза де Людр.

Воспитывалась эта девушка в монастыре, и родители помолвили ее со старым герцогом Карлом IV Лотарингским. Но у того уже была любовница и оставлять ее он не хотел, а потому предложил своей нареченной «менаж-атруа» — брак втроем. Мария-Элизабет воспротивилась этому, как она считала, разврату, нажаловавшись своему духовнику, который поддержал ее. Помолвка была расторгнута, и девушка отправилась в Париж, чтобы быть представленной при дворе. Мари-Элизабет была очень красива, и ее родители уповали на то, что столь яркая внешность не останется незамеченной в Версале. После ранней смерти герцогини Орлеанской де Людр вошла в придворный штат королевы Марии-Терезе. Своей красотой и необычным лотарингским акцентом она притягивала многих царедворцев, король тоже не остался равнодушным к «Прекрасной Изабелле» или «прекрасной канониссе», как ее прозвали. Поговаривали даже, что Изабель была от него беременна, но что стало с младенцем, неясно. Их связь заметила мадам де Монтеспан и принялась интриговать против Мари-Элизабет. Воспитанная в монастыре, та из скромности носила не столь глубокое декольте, как прочие дамы, и Атенаис немедленно объяснила это тем, что «прекрасная Изабелла» больна проказой и прячет пораженные места под платьем. Хотя все это была ложь, Мари-Элизабет впала в немилость и, гордо отказавшись от предложенного ей пенсиона, провела остаток жизни в разных монастырях. Однако из-за крайней бедности в старости она все же вынуждена была обратиться к королю за пенсией, и пенсия была ей пожалована.

Добившись ссылки де Людр, Монтеспан принимала поздравления придворных, лежа в постели «причесанная и расфуфыренная». «Какая гордыня! Какая вновь обретенная власть! Я пробыла целый час в ее комнате…Как она перемывала косточки бедной де Людр!» — писала по этому случаю мадам де Совинье.

Сен-Симон:

«…она была зла, капризна, часто впадала в дурное настроение и со всеми, не исключая короля, держала себя непомерно надменно».

Больше всего Монтеспан боялась потерять свою власть, но годы шли, и она старела. И если с помощью косметики и всевозможных ухищрений ей удавалось сохранить видимость былой красоты, то нагота ее была уже совсем непривлекательна. Особенно у Атенаис отекали ноги: сохранилось письмо одного придворного, которому удалось подглядеть за королевской фавориткой, выходящей из кареты. Он заметил, что каждая ее нога в обхвате была толщиной с его талию. «Правда, — тут же добавил он, — я сам в ту пору был весьма строен». Ревнуя короля к другим женщинам, Франсуаза была готова на все. «Эта шлюха меня убьет!» — не раз повторяла о ней сама королева. Возможно, тут не было преувеличения.

В 1678 году Людовик XIV безумно влюбился в необычайно красивую и юную герцогиню Мари-Анжелику де Скорай де Руссиль герцогиню Фонтанж, фрейлину принцессы Баварской. Их связь оставалась тайной до весны 1679 года, когда она была объявлена официальной королевской фавориткой (и это при живой Монтеспан!), а в конце года родила королю ребенка — мертвого. Вслед за дитем исчахла и молодая мать, не достигнувшая и двадцати лет.

Эти таинственные происшествия вспомнили при разборе «Дела отравителей». Мари-Маргарита и камеристка Като показали, что Атенаис де Монтеспан отравила девушку, прислав ей пропитанный ядом шелк и перчатки. Яд медленно проникал через кожу, девушка постепенно теряла здоровье, и ее смерть выглядела почти естественной.

Показания дочери колдуньи Л а Вуазен ужаснули следователей: молодая женщина рассказывала не только про аборты и убийства, она сообщила о самом настоящем дьяволопоклонстве, что в те времена считалось намного более тяжким преступлением.

Мари-Маргарита рассказала, что часто присутствовала на черных мессах, проводимых в доме ее матери аббатом Гибуром. В качестве алтаря Гибур использовал тело обнаженной женщины, ложившейся на тюфяк. Ее живот окропляли кровью невинного младенца — чаще недоношенного, но порой и совершенно здорового — которому нечестивый аббат перерезал горло.

«Священник-расстрига купил младенца для этой мессы всего лишь за экю, — записал де ла Рейне, — проткнув горло младенца ножом, он налил кровь в чашу, после чего тельце унесли». Он отметил в своем дневнике также и имя той, чье тело служило алтарем для богохульного действа: этой женщиной была мадам де Монтеспан. Она начала пользоваться услугами колдуньи еще в ту пору, когда была молода и свежа, а любовницей Людовика считалась Луиза де Лавальер.

Гибур зачем-то записал мольбы Атенаис, обращенные к Сатане: «Я прошу дружбы короля и дофина, и чтобы она не кончалась. Пусть королева будет бесплодна, пусть король покинет ее постель и стол для меня, пусть я получу от него все, что попрошу для себя или для родственников, пусть мои друзья и слуги будут ему приятны; пусть я буду уважаема вельможами; чтобы меня призывали на королевский совет, чтобы я знала, что там происходит; пусть дружба и любовь короля ко мне удвоится; пусть король покинет и даже не взглянет на Лавальер; пусть король разведется с женой, и я стану королевой».

С тех пор фаворитка короля стала постоянной клиенткой Монвуазен. Она регулярно покупала у нее приворотные средства, которыми пичкала короля, чтобы поддержать угасающую страсть. Нам примерно известен состав зелий, которыми пользовались колдуньи XVII века: часто в них входили человеческие эмбрионы, толченые насекомые и жабы, менструальная кровь, всевозможные травы, часто ядовитые, и обязательно — шпанская мушка. Еще точно известно, что Ла Вуазен использовала сушеные внутренности крота и летучих мышей. Чем отвратительнее были компоненты, тем более действенным считалось зелье, но один из его компонентов — шпанскую мушку — следует рассмотреть подробнее.

Это небольшой жучок ярко-зеленого цвета, распространенный по всей Европе и в странах Азии. Как многие насекомые, он выработал защиту от птиц — выделяет едкое и даже ядовитое вещество кантаридин. Кантаридин вызывает очень сильное раздражение слизистых оболочек, поэтому птицы и не склевывают этих жучков. В качестве афродизиака толченые жуки употреблялись с древности, так как побочным следствием раздражения тканей действительно является сильное сексуальное возбуждение. Но прямым и более сильным следствием принятия шпанской мушки становится тяжелое поражение стенок желудка и кишечника, приводящее к гастриту, язвенной болезни, некрозу тканей и смерти.

Бедный Людовик, в молодости отличавшийся отменным здоровьем и любивший хорошо поесть, после нескольких лет приема чудовищных снадобий обрюзг, растолстел и стал часто болеть и страдать желудком. Врачи списывали все на чревоугодие и рекомендовали королю диеты, не догадываясь об истинной причине недомоганий.

Дочь Ла Вуазен и другие подследственные утверждали также, что существовал план убийства короля: ему предполагали передать прошение, пропитанное ядом. Оказывается, Л а Вуазен могла готовить столь сильные снадобья, что достаточно было простого прикосновения, чтобы умереть.

Показания Като и Мари-Маргариты подтвердили еще двое: хирург Лессаж и аббат Мариэтт, арестованные по делу банды алхимиков. Прелестная маркиза покупала приворотные зелья и у них.

Де ла Рейни был в растерянности: не могло быть и речи о вызове маркизы Монтеспан в суд для дачи показаний. По мнению искушенного в делах полицейского, «чрезмерность совершенных преступлений гарантировала их от преследований».

Министр Кольбер, ознакомившись с результатами следствия, обвинил свидетелей в клевете и потребовал закрыть дело. Окончательное решение принял сам Людовик XIV: внимательно прочитав доклад де ла Рейни, он сжег бумаги в камине и приказал закончить следствие, не допуская огласки: мать его детей не могла быть объявлена ведьмой и безбожницей.

Последовало несколько казней, но все это были второстепенные лица. Некоторые угодили в сумасшедшие дома. Большая часть фигурантов дела была отправлена в разные тюрьмы, где они должны были содержаться в строгой изоляции. Охранникам было строго-настрого приказано не слушать произносимые ими глупости и строго наказывать заключенных, если они станут много болтать. Клод ле Вин удалось отбиться от тюрьмы и плахи, но остаток жизни она провела в своем особняке, опасаясь выходить на улицу Фактически дело было замято.

Ну а что же мадам Монтеспан?

С этой женщиной король не мог так просто порвать: ведь она родила ему семерых детей. Но и оставаться с ней он тоже не мог, слишком многое стало между ними: Черные мессы, тысячи загубленных младенцев, его собственные дети, не дожившие до зрелости, — вспомните, Монтеспан просила Сатану сделать королеву бесплодной. Сколь ни легкомысленен и распутен был Людовик, но все это не могло оставить его равнодушным. К тому же именно он был косвенной причиной этих бесчинств: это ради него Атенаис де Монтеспан поклонялась дьяволу! Это его она годами пичкала отвратительными приворотными снадобьями!

Поэтому и Людовик, и все придворные постарались, чтобы падение фаворитки прошло как можно более незаметно. Монтеспан должна была покинуть свои роскошные апартаменты и переселиться в скромные комнаты на другом этаже. Король продолжал некоторое время наносить ей визиты, но обязательно в присутствии придворных. И даже во время этих кратких встреч он не мог скрыть своей глубокой неприязни к бывшей любовнице, оказавшейся чудовищем.

В 1691 году бывшая фаворитка удалилась в общину Сен-Жозеф, ко двору ей путь был заказан. Под старость «золотая маркиза» пыталась замаливать грехи, раздавая свое состояние бедным, соблюдая посты и нося власяницу. По всей видимости, ее мучила совесть: «она ложилась спать с незашторенными окнами, со множеством горящих свечей, — рассказывал граф Сен-Симон, — вокруг нее должны были бодрствовать служанки. Когда бы она ни проснулась, они должны были разговаривать, есть, прихорашиваться, но только не спать».

Единственным ее другом в эти годы изгнания остался Мсье — брат короля Филипп Орлеанский. Людовик же не простил ее никогда и даже после ее смерти запретил детям носить по ней траур.

Сам он тоже очень изменился после этой страшной истории. Глубокое раскаяние охватило короля, он оставил празднества и развлечения, прежде столь им любимые, и двор погрузился в молитвы. Депрессия усугублялась абстинентным синдромом, то есть «ломкой»: ведь короля в течение многих лет пичкали возбуждающими средствами, а теперь прием их прекрастился.

Людовик вернулся к жене, Марии-Терезе, которая простила его. Но королева была уже тяжело больна и после описанных событий прожила лишь год. Этот последний год ее жизни супруг окружил ее нежностью и заботой. Во время ее последней болезни он неотлучно находился у постели Марии-Терезе. Но по этикету король Франции не должен видеть смерть, потому Людовика попросили удалиться, когда у нее началась агония. Он вышел в соседнюю комнату и, услышав о ее кончине, произнес:

— Первый раз она меня огорчила.

Второй женщиной, поддержавшей Людовика в эти годы, стала няня его детей от Монтеспан — вдова поэта Скаррона Франсуаза д’Обинье. Она приходилась внучкой гугеноту Агриппе д’Обинье — знаменитому поэту и бузотеру. Ее отец — Констан д’Обинье — был вынужден бежать в Америку (или, как тогда говорили, в Индию), после того, как совершил преступление: он застал свою жену с любовником и убил ее. В Америке д’Обинье-младший женился еще раз на девушке-гугенотке, та родила ему дочь Франсуазу, но счастья он не нашел и прожил недолго.

Его дочь осталась сиротой, бедной как церковная мышь. В колониях было много протестантов, и девочка поначалу воспитывалась в протестантской вере, но затем ее отправили во Францию к родственникам-католикам. По пути во Францию, на корабле Франсуазе стало плохо, она потеряла сознание, и окружающие сочли ее мертвой. Все уже готовились зашить ее тело в саван и бросить в море, когда кто-то из моряков заметил, что «покойница» дышит.

Тетка Франсуазы, госпожа де Нейян, ставшая ее опекуншей, сочла за лучшее отправить девочку в монастырь, и монахини приложили все усилия, чтобы вернуть «заблудшую овцу» в лоно католицизма. Под их влиянием девочка выросла угрюмой, крайне благочестивой, даже фанатичной. Однако она была умна и хорошо образована.

За пребывание юной Франсуазы в монастыре надо было платить, денег не хватало, и свою помощь семейству де Нейян предложил сосед — поэт Скаррон.

Таллеман де Рео:

«Она жила до этого у г-жи де Нейян… которая хотя и приходилась ей родственницей, обирала ее до нитки. Старуха эта была так скупа, что на всю комнату ставилась одна жаровня: грелись, стоя вокруг нее. Скаррон, живший в том же доме, предложил вносить ей какую-то сумму дабы маленькая д'Обиньи могла стать монахиней; в конце концов он решил на ней жениться. И вот однажды он ей сказал: „Мадемуазель, я не желаю больше давать деньги на то, чтобы упрятать вас в монастырь“. Она громко вскрикнула. „Да погодите же, я просто хочу на вас жениться: мои слуги выводят меня из терпения!“».

Сен-Симон:

«…г-жа де Нейан в свое время оказала прием г-же де Ментенон, когда та вернулась с островов Америки 113, содержала ее, кормила и давала приют из милосердия, а затем, чтобы сбыть ее с рук, выдала замуж за Скаррона».

Этот брак модно было бы считать очень удачным, если бы не одно «но»: Скаррон был калекой. Франсуаза, только что вышедшая из поры детства, должна была превратиться в сиделку при нем.

Таллеман де Рео:

«Маленький Скаррон всегда питал склонность к поэзии, танцевал в балетах и отличался прекраснейшим нравом до той поры, пока некий шарлатан, взявшись излечить его от какой-то детской болезни, не дал ему снадобья, от которого у него отнялись все члены, кроме языка и еще кое-чего, что вам, должно быть, понятно; по крайней мере, из дальнейшего ясно, что этому вполне можно верить. С тех пор он сидит на стуле, укрытый сверху и может двигать только пальцами, в которых держит палочку чтобы иметь возможность почесываться; видом своим он на волокиту отнюдь не похож. Это не мешает ему то и дело отпускать шутки, хотя боли почти никогда его не покидают; следует; пожалуй, считать чудом нашего века, чтобы человек в подобном состоянии, к тому же еще и бедняк, мог так смеяться, как он».

Этот странный брак длился восемь лет. Другая на месте невесты рыдала бы от горя, выходя замуж за дряхлого парализованного старика, но Франсуаза вспоминала годы этого брака как самые счастливые в своей жизни: юная бесприданница сумела оценить остроумие и богатый внутренний мир своего старика-супруга. «Г-жа Скаррон отвечала тем, кто спрашивал у нее, почему она вышла замуж за этого человека: „Я предпочла выйти за него, нежели уйти в монастырь“».

Скаррон сильно хворал, его донимали невыносимые боли. Франсуаза скрашивала его жизнь. Некрасивая и неловкая в юности, с годами она расцвета и стала очень привлекательной женщиной. «Скаррон говорил, что женился, дабы видеть людей, иначе, мол, никто бы его не навещал, — описывал Таллеман де Рео. — Жена его повсюду желанный гость; до сих пор полагают, что Рубикона она не перешла».

У молодой женщины было много поклонников, особенно усердствовал некий Вилларсо, но старый Скаррон лишь потешался над теми, кто пытался заронить в нем сомнение насчет верности его супруги. Старый поэт умер осенью 1660 года и даже исповедовался перед смертью, хоть и был атеистом: он сделал это, чтобы не огорчать любящую его Франсуазу. Она искренне горевала и вскоре после его смерти удалилась в монастырь, хотя и не приняла постриг. Впрочем, друзей у нее было много, и в монастырь зачастили посетители, вызывая недовольство монахинь.

Сен-Симон:

«Она поселилась в Доме призрения для женщин старанием вдовы маршала д'Омона; у последней была там обставленная светелка, которую она en и предоставила; вначале эта дама посылала en все, в чем та нуждалась, даже одежду; но она разболтала об этом такому множеству людей, что, в конце концов, г-же Скаррон это надоело, и однажды она отправила обратно тележку с дровами, которую та велела разгрузить во дворе обители. Вскоре ей назначили пенсию, и она стала платить за все услуги».

Одними из тех, кто навещал Франсуазу в трудные для нее дни, были Луи де Морне, маркиз де Вилларсо, главный псарь Людовика XIV и один из самых красивых мужчин Франции, и дама, которую при крещении нарекли Анной, но весь Париж знал под именем Нинон. Красавца Вилларсо прочили Франсуазе в любовники, а Анна-Нинон считалась ее лучшей подругой. Даже много лет спустя, когда Франсуаза стала морганатической супругой короля Франции, эти женщины тайком встречались. Почему же тайком? А потому что репутация у Нинон была такой, что она никак не могла быть принята во дворце. Ведь речь идет о Нинон де Ланкло — знаменитой куртизанке.

Набожная, скромная, замкнутая, холодная, некокетливая, не очень красивая и не очень молодая женщина показалась Атенаис Монтеспан идеальной кандидатурой на роль воспитательницы своих детей. Должность эта была не слишком почетной: дети были хоть и королевскими, но бастардами, рожденными в порочной связи. Однако когда кто-то заметил ей это, Франсуаза язвительно ответила:

— Должность няни этих детей, по-вашему, унизительна? Что же вы тогда скажете об их матери?

Сказать дурное слово о всесильной Атенаис отваживались немногие.

Воспитанников своих Франсуаза очень любила, в отличие от их родной матери. Повзрослев, они вспоминали, что маму свою почти и не видели, ее место в их жизни заняла няня. С самой королевской фавориткой Франсуаза д’Обинье поддерживала самые дружеские отношения, поначалу почти искренние, впоследствии — лицемерные.

Сближение Франсуазы с королем произошло во время расследования «Дела о ядах». Ревностная католичка Франсуаза д’Обинье сумела дать королю утешение и найти верные слова, чтобы успокоить его душу. Она стала его другом, а после смерти королевы — его любовницей.

Существует рассказ, что на смертном одре Мария-Тереза подозвала к себе Франсуазу и, сняв с руки кольцо, надела ей на палец. После кончины королевы д’Обинье стала официальной фавориткой Людовика, а спустя несколько лет он тайно женился на ней. Король подарил ей поместье Менте — нон, и с тех пор Франсуаза Д’Обинье стала называться мадам де Ментенон. Впрочем, за спиной завистники продолжали дразнить ее «Скарроншей» — по первому мужу.

При дворе скромная и нелюдимая Ментенон имела много недоброжелателей и очень мало друзей, в отличие от дней своей молодости, когда ее не покидали даже за стенами монастыря. Она была умна, но не любила лицемерить и предпочитала одиночество фальшивой дружбе. По мнению герцога Сен-Симона, Ментенон «взваливала на себя бремя никчемных, призрачных, нелегких забот», вместо того, чтобы благодаря своему положению «наслаждаться свободой». Ее прозвали «Черной королевой» — за нелюдимый нрав, склонность к молитвам, нелюбовь к развлечениям и манеру одеваться в строгие платья, темные, но не черные: Людовик не любил этот цвет.

Ханжество действительно было ей присуще. Так, однажды она совершила настоящий акт вандализма, приказав уничтожить картину «Леда» кисти Леонардо да Винчи, поскольку сочла ее непристойной. Сейчас подобный поступок кажется кошмарным.

Однако маркиза вовсе не была мегерой! Она основала школу Сен-Сир для дочерей бедных дворян и проявила недюжинные педагогические способности, составляя для нее программу и методические пособия. Будучи сама весьма образованной особой, она считала не столь важным просто накопление знаний в головах воспитанниц, но советовала обращать внимание, прежде всего, на их воспитание и развитие ума в «живых беседах».

Позднее открылось еще несколько учебных заведений по типу Сен-Сира.

В Версале произошли значительные изменения: забылись карусели и ассамблеи, ушли в прошлое роскошные балы и праздники. Даже пуританин завыл бы здесь от тоски, шутили придворные, вспоминая былые времена. Людовик порой и не прочь был вернуться к прошлым забавам, но не осмеливался перечить своей тайной супруге. Впрочем, хоть порой король и жаловался своим духовникам на ее холодность, он любил Франсуазу и, даже умирая, мечтал о встрече с ней на небесах. «При предстоящей нашей разлуке меня утешает мысль, что она не будет продолжительна и мы скоро свидимся», — произнес он на смертном одре, на что Ментенон весьма цинично заметила: «Очень любезное утешение! Эгоистом жил, эгоистом и умирает».

Впрочем, Людовик оказался прав: Франсуаза пережила его всего лишь на три года. После его смерти она удалилась в Сен-Сир, но существует рассказ, что перед этим она навестила постаревшего Вилларсо и призналась, что любила его намного сильнее, чем короля.

Нинон де Ланкло

Единственная близкая подруга Франсуазы де Ментенон заслуживает отдельного рассказа. Ханжа и куртизанка, ревностная католичка и вольнодумка, «Черная королева» и дама, славящаяся на весь Париж своим кокетством. Что могло связывать этих двух женщин?

А ведь Нинон де Ланкло была близкой подругой г-жи де Ментенон все время, пока та жила в Париже. Позднее, став супругой короля, г-жа де Ментенон не любила, когда ей напоминали о Нинон, однако не смела сказать о ней худого слова. Сен-Симон передает, что «с тех пор, как г-жа де Ментенон возвысилась, подруги виделись всего дважды или трижды, причем в глубокой тайне». Однако подруги продолжали переписываться, и если Нинон просила о какой-то услуге для своих друзей, то Ментенон всегда выполняла ее просьбы.

Нинон родилась в Париже 15 мая 1616 года, она была дочерью Генриха де Ланкло и его супруги, происходившей из древней орлеанской фамилии. Отец Нинон был довольно легкомысленным человеком, из-за нелепой дуэли он был вынужден покинуть Францию, когда его дочь была еще совсем ребенком. Папа очень хорошо играл на лютне — вот и все, что Нинон помнила об отце. Этот инструмент пришелся по вкусу и ей самой. Милая, хоть и не красавица, она отличалась живым умом, музицировала и превосходно танцевала, особенно любила сарабанду, поэтому жившие по соседству дамы часто приглашали ее к себе.

Ей было всего тринадцать лет, когда во время процессии Страстей Господних, увидев, что все плачут, она спросила: «Чего это они? Ведь все равно же Он воскреснет?» Ее мать, услышав замечание дочери, возмутилась и попросила духовника хорошенько намылить ей голову. Уже взрослая Нинон призналась друзьям, что именно тогда поняла, что всякая религия — не что иное, как лицемерие, и во всем этом нет никакой правды.

Мужчины стали рано интересоваться хорошенькой Нинон. Она отвечала им взаимностью, за короткий срок сменив трех ухажеров, но ни один из них не сделал попытки жениться на бесприданнице. Некий Кулон первым открыто взял ее на содержание, и «…тогда все порядочные или так называемые порядочные женщины отвернулись от Нинон и перестали с ней встречаться», — рассказывал ее приятель Таллеман де Рео.

Вслед за Кулоном появился еще один состоятельный поклонник, потом еще один… Нинон была очень ветрена и часто меняла мужчин. Сплетники делили ее любовников на три разряда: тех, кто платил, к коим она была совершенно равнодушна, терпя их лишь до поры до времени, пока они были ей нужны; тех, кого она мучила, и любимчиков. Впрочем даже и за деньги Нинон отдавалась далеко не всем. Эта сильная и смелая женщина твердо решила принадлежать лишь тем, что ей приглянутся; она сама делала первый шаг, говорила или же писала им о своей склонности; когда же мужчина ей наскучивал, она тоже сама прямо говорила ему об этом. Обычно ее романы длились не дольше трех месяцев. «Три месяца — для меня это целая вечность», — смеялась Нинон.

Таллеман де Рео[13]

«Она говорит; будто нет ничего дурного в том, чем она занимается, не скрывает, что ни во что не верит, хвалится тем, что стойко держалась во время болезни, когда думали, что конец ее уже близок, и приобщалась святых тайн лишь из приличия. …Она переняла особую манеру изъясняться и делать смелые умозаключения на манер философов; читает она одного Монтеня и судит обо всем, как ей вздумается. В письмах ее есть пылкость, но мысли излагаются беспорядочно. Она требует уважения к себе от всех, кто ее посещает, и не потерпела бы, чтобы самый знатный придворный посмеялся над кем-либо из ее гостей».

Слухи о вольнодумстве Нинон дошли до самой королевы-матери, Анна Австрийской, и та велела заточить куртизанку в монастырь. Распоряжение вызвало в Париже настоящий скандал!

Сен Симон:

«Она наделала такого шуму, более того, в расцвете своей блистательной молодости оказалась причиной таких беспорядков, что королева-мать, с безграничной снисходительностью относившаяся к галантным и более чем галантным особам, на что у нее были свои причины, все-таки была вынуждена отдать ей приказ удалиться в монастырь. Один из парижских полицейских чинов доставил ей королевский указ об изгнании; она прочла его и, заметив, что название монастыря там не обозначено, сказала без всякого смущения: „Сударь, королева была ко мне так добра, что оставила на мое усмотрение выбор монастыря, куда я должна удалиться по ее приказу; посему прошу вас передать ей, что я выбираю монастырь ордена францисканцев в Париже“, — и с изящным реверансом вернула ему указ. Чин, изумленный таким беспримерным бесстыдством, не нашел, что возразить…»

Монастырь ордена францисканцев был мужским монастырем. Узнав про ответ Нинон, разгневанная королева выбрала для дерзкой место заключения сама.

Таллеман де Рео:

«…Королева-мать велела заточить Нинон в монастырь Мадлонетт… После этого пошли разговоры, будто все придворные волокиты собираются осадить монастырь Мадлонетт; нарядили стражу, которой приказано было ходить дозором вокруг монастыря всю ночь. В другой раз пошли слухи, будто какие-то блестящие кавалеры измеряли из соседнего дома высоту стен монастыря, и т. д. Все это наделало такого шума, что Нинон пришлось оттуда взять, но с условием, что она проведет некоторое время в монастыре в Ланьи. Ее навещало такое множество народу, что хозяин харчевни „Королевский меч“ нажил себе на этом состояние».

Заточение, вызвавшее столь бурные страсти, длилось недолго; вскоре Нинон вновь оказалась на свободе и в центре всеобщего внимания.

Сен Симон:

«У Нинон было много друзей среди всевозможных знаменитостей, и она была настолько умна, что всех их сохранила, причем все они оставались дружны между собой или, во всяком случае, обходились без стычек. Дома у нее царили чинность и внешняя благопристойность, какую не всегда удается поддерживать и самым высокородным принцессам, у которых тоже бывают свои слабости. Таким образом, дружбу с ней водили самые искушенные и самые благовоспитанные придворные; быть принятым у нее вошло в моду, многие стремились к этому ради связей, которые можно было завести у нее в салоне. Никогда никакой игры, ни громкого смеха, ни ссор, ни пересудов о религии или о правлении; бездна остроумия, притом блистательного; новости, как старинные, так и недавние; события галантной жизни, но ни тени злословия; когда посетителей перестали привлекать к ней в дом ее чары, а соображения благопристойности и мода уже не позволяли ей смешивать телесное с духовным, остались изящество, легкость, мера, а отсюда и беседа, которую она умела поддержать, обнаруживая остроумие и познания в событиях всех времен; и уважение, с которым, как ни странно, относились к ней все — и многочисленные друзья, и знакомые самого высокого разбора. Она знала все интриги минувшего и нынешнего царствования, как серьезные, так и легкомысленные; речи ее были очаровательны, бескорыстны, правдивы, скромны, совершенно достоверны, и, можно сказать, за ничтожным исключением, она была воплощением добродетели и подлинной порядочности. Друзей она частенько выручала деньгами и кредитом, ради них пускалась в нешуточные хлопоты, самым надежным образом сберегала деньги, отданные ей на хранение, и важные тайны, которые бывали ей доверены. Все это принесло ей известность и совершенно необыкновенное уважение».

Она была героиней сплетен и анекдотов, ее афоризмы передавали из уст в уста, и сам Людовик XIV, узнав о каком-нибудь происшествии, спрашивал: «А что сказала об этом Нинон?»

Несчастный Вилларсо, оставленный Франсуазой д’Обинье, нашел утешение у Нинон. От него у де Ланкло было двое детей. Их связь длилась долго, и люди говорили: «Она стареет, она становится постоянной», а ведь в ту пору Нинон было всего лишь тридцать лет! Вилларсо был очень ревнив. О его нелепой ревности рассказывали забавные байки вроде этой:

Таллеман де Рео:

«Однажды, в самый разгар своей влюбленности Вилларсо увидел в окно, — ибо он нарочно поселился в доме насупротив, — что у Нинон горит свеча; он послал спросить, не пускают ли ей кровь. Она ответила, что нет; тогда он решил, что она, стало быть, пишет письмо какому-нибудь сопернику. Его охватывает ревность, он хочет бежать к ней; в своем неистовстве вместо шляпы насаживает себе на голову серебряный кувшин, да с такой силою, что потом лишь с большим трудом этот сосуд удается с него содрать. Нинон не сумела рассеять его сомнения; он опасно заболевает. Нинон так этим растрогана, что отрезает себе волосы — а они у нее великолепны — и посылает их Вилларсо, дабы он видел, что она не желает ни выезжать, ни кого-либо принимать у себя. Такое самопожертвование благотворно сказывается на состоянии больного: лихорадка тотчас же проходит. Узнав об этом, она идет к нему, ложится в его постель, и они не встают с нее целую неделю».

Последним любовником Нинон был аббат де Жедуаэн, восьмидесяти лет, тем не менее весьма крепкий мужчина. Куртизанка целый месяц томила возлюбленного и отдалась ему в тот день, когда ей самой исполнилось восемьдесят. Целый год длилась эта связь, но ревность аббата заставила Нинон расстаться с ним.

Анекдоты о Нинон:

Лашастр перед отъездом утверждал, что будет одним из этих избранных счастливцев. Очевидно, что Нинон не давала ему на то твердого обещания; но у него хватило глупости — он не блистал умом, — а соответственно, и самонадеянности, попросить у нее в том расписку; она ему таковую расписку выдала. Он увез ее с собой и часто ею похвалялся. Обязательство свое она выполняла дурно и, нарушая его, всякий раз восклицала: «Ох, как же быть с распиской, которую я дала Лашастру!» Наконец счастливчик, который был с ней в это время, спросил, что означают ее слова. Она объяснила; он пересказал эту историю и выставил Лашастра на посмешище; слух о расписке докатился до армии, где находился в то время Лашастр.

Во время поста 1651 года придворные частенько лакомились у нее скоромным; к несчастью, кто-то выкинул однажды из окна кость на голову проходившего мимо священника из церкви Сен-Сюльпис. Этот священник пошел к кюре, поднял у него большой шум, и движимый усердием, добавил, словно речь шла о какой-то мелочи, что в этом доме убили двух человек, не говоря уж о том, что там открыто едят мясное. Кюре пожаловался на это окружному судье, который был мошенником. Нинон, узнав об этом, послала г-на де Кандаля и г-на де Мортемара к судье для переговоров, и тот учтиво принял их.

Однажды гости Нинон принялись обсуждать одного общего знакомого, которому нравились красивые мальчики. «Право же, — сказал один из гостей, — об этом не стоит говорить в присутствии мадемуазель». — «Пренебрегите этим, — сказала она, — уж не настолько я женщина, как вы воображаете».

Однажды во время прогулки на Кур-ла-Рен она увидела, как маршал де Граммон пригласил какого-то статного мужчину, проезжавшего мимо верхом, пересесть к себе в карету. Это был Навай, в ту пору еще не женатый; он ей понравился. Она велит передать, что будет очень рада побеседовать с ним после прогулки; короче говоря, она увозит его к себе. Они ужинают; после ужина она отводит его в весьма опрятную спальню, предлагает ему лечь и ждать — к нему, мол, скоро придет подружка. Он же, должно быть устав, засыпает. Увидев его спящим, Нинон отправляется спать в другую комнату, унося с собой платье этого сони. Наутро, спозаранку, она надевает это платье, нацепляет шпагу и входит в спальню, отчаянно ругаясь. Навай просыпается и видит перед собою человека, который готов все сокрушить. «О сударь, — говорит он, — я человек чести и готов дать вам удовлетворение; ради бога, поговорим начистоту!» Тут Нинон расхохоталась. Но при всем том, говорят, он доставил ей весьма умеренное удовольствие. Он сильно волосат; она ему сказала: «Вы, должно быть, очень сильный, уж больно вы воздержанны».

Афоризмы Нинон:

• Благоразумная женщина не избирает себе мужа без согласия своего рассудка, как любовника без согласия своего сердца.

• — Ваш ребенок не говорит? Да вы просто счастливица — он не будет пересказывать ваши слова!

• Боже, позволь мне стать добродетельным человеком — но не добродетельной женщиной!

• Коварство не в неверности, а в лицемерных ласках неверного. Неверность простить можно, коварство — никогда.

• Лучше быть обманутым, чем оскорблять друга своим недоверием.

• Никогда мужчина не бывает так нежен, как после того, как его простили за минутную неверность.

• Опыт — врач, являющийся после болезни.

• Брак и любовь — это дым и пламя.

• Скромность везде и во всем. Без этого качества самая красивая женщина возбудит к себе презрение со стороны самого снисходительного мужчины.

• Чем меньше страсти выказываешь, тем большую страсть возбуждаешь.

• Привязанность начинается там, где кончается любовь; неверность начинается там, где кончается привязанность.

• Если уж Богу было угодно дать женщине морщины, он мог бы, по крайней мере, часть из них разместить на подошвах ног.

• Желание нравиться рождается у женщин прежде желания любить.

• Труднее хорошо вести любовь, чем хорошо вести войну.

• Женщина не выносит ревнивца, которого не любит, но сердится, если не ревнует тот, кого она любит.

• По просьбе Сент-Эвремона Нинон написала свою биографию, умолчав, однако, о своих любовных историях. Вот мой портрет, но только по пояс.

Принцесса-мавританка

Одна из самых таинственных легенд, связанных с двором «короля-солнце», повествует о таинственной мавританке — темнокожей девушке, ушедшей в монастырь в городке Морэ. Эта необычная монахиня до конца жизни была убеждена в том, что она — принцесса королевской крови. Однажды, услышав звук охотничьего рога — в лесу неподалеку охотился обожавший это занятие дофин, — она как бы между прочим обронила: «Это мой брат охотится». Понесла ли чернокожая монахиня наказание за такую дерзость? Ни в коей мере! Напротив, всю ее жизнь члены королевской семьи относились к ней с большим вниманием.

Письмо с просьбой о ее принятии в монастырь в сентябре 1695 года написала аббатисе лично госпожа де Ментенон, в письме она упомянула, что «мавританка» выразила желание, «чтобы на церемонии присутствовал весь Двор», и к этой ее просьбе отнеслись со вниманием.

О здоровье и поведении этой сестры была проявлена величайшая забота, лично аббатиса следила за всем, что имело к ней отношение. Есть сведения, что с этой поры г-жа де Ментенон довольно часто наведывалась в монастырь в Морэ, делая обители богатые подарки. Бывал там и дофин, и другие принцы и принцессы. Сам король через доверенное лицо каждый год делал в Морэ вклад на значительную сумму в качестве пансиона за эту таинственную монахиню. В пансионной грамоте значилось ее имя, девушку звали Людовика-Мария-Тереза!

Вольтер:

«Она была на редкость смуглая и к тому же походила на него (короля). Когда король отправил ее в монастырь, он сделал ей подарок, назначив содержание в двадцать тысяч экю. Бытовало мнение, будто она его дочь, что вызывало у нее чувство гордости, однако настоятельницы выражали по с ему поводу явное недовольство. …Г-жа де Ментенон посетила Морэйский монастырь, она призвала чернокожую монахиню к большей сдержанности и сделала все, чтобы избавить девицу от мысли, тешившей ее самолюбие.

— Сударыня, — ответила ей монахиня, — усердие, с каким такая знатная особа, как вы, пытается внушить мне, что я не дочь короля, убеждает меня как раз в обратном».

Возможно ли, что у Людовика XIV была темнокожая любовница? Историки, пристально изучившие жизнь Версаля, не обнаружили такой женщины. Зато они нашли мужчину!

И родилась сплетня.

Вольтер был первым, кто сотворил легенду о происхождении мавританки.

Вторым стал Жорж Тушар-Лафос, офицер армии Наполеона и автор знаменитой «Хроники бычьего глаза» или «Хроники круглого окна» — книги, смаковавшей скандальные эпизоды из жизни Версаля. «Бычьим глазом» называлось небольшое круглое отверстие в стене, украшенное витражом или забранное решеткой. Оно позволяло подглядывать, самому оставаясь незамеченным. Такая архитектурная деталь имелась в прихожей Людовика XIV в Версале, за что эту комнату прозвали «Салоном бычьего глаза».

Жорж Ленотр, историк начала XX века, повторил эту легенду, а вслед за ним — современный французский историк Ален Деко. Их версия заключается в том, что мавританка действительно была дочерью Марии-Терезе — но не от короля.

В свите французской королевы состоял паж-африканец. Королева была к нему очень привязана, пока он был ребенком: она учила его хорошим манерам, правильно говорить по-французски. Мальчик вырос, повзрослел и… исчез. Предполагают, что он внезапно от чего-то умер.

В то время королева была беременна, но на восьмом месяце заболела и разрешилась раньше срока слабым младенцем — девочкой, которая вскоре умерла. Это произошло в ноябре 1664 года. По описанию свидетелей — а роды королевы всегда проходили в присутствии придворных дам — младенец был очень темнокож, весь черный, с головы до пят.

Восьмимесячные младенцы часто бывают очень смуглы, чернота кожных покровов может развиться и от асфиксии (недостатка кислорода) в результате трудных родов, поэтому само по себе это наблюдение ни о чем не говорит. Но мадемуазель де Монпансье, или Великая мадемуазель, двоюродная сестра короля, описавшая тяжелую болезнь королевы после родов, заметила, что «новорожденная как две капли воды походила на очаровательного мавритенка, которого привез с собой г-н Бофор и с которым королева никогда не расставалась; когда все смекнули, что новорожденная могла быть похожа только на него, несчастного мавра убрали прочь».

Младенец умер, прожив чуть больше месяца. Принцесса Пфальцская написала, что хотя «все придворные видели, как она умерла», народ в это не поверил «ибо все знали, что она находится в монастыре в Морэ, близ Фонтенбло», — то есть именно там, где позднее была пострижена таинственная мавританка.

Почти сто лет спустя, в декабре 1756 года герцог де Люин изложил в своем дневнике беседу, которую он имел с королевой Марией Лещинской, супругой Людовика XV: «Долгое время только и было разговоров, что о какой-то чернокожей монахине из монастыря в Морэ, неподалеку от Фонтенбло, которая называла себя дочерью французской королевы. Кто-то убедил ее, что она дочь королевы, однако из-за необычного цвета кожи ее упрятали в монастырь. Королева оказала мне честь и поведала, что у нее был разговор об этом с принцессой Конти, узаконенной внебрачной дочерью Людовика XIV, и принцесса Конти сказала ей, что королева Мария-Тереза действительно родила девочку, у которой было фиолетовое, даже черное, лицо — очевидно, оттого, что при появлении на свет она сильно мучилась, однако ж немного спустя новорожденная умерла».

Происхождение темнокожей монахини Мария Лещинская объяснила так: «У некоего Лароша, привратника в Зоологическом саду, в ту пору служили мавр и мавританка. У мавританки родилась дочь, и отец с матерью, не будучи в состоянии воспитать ребенка, поделились своим горем с г-жой де Ментенон, та сжалилась над ними и обещала позаботиться об их дочери. Она снабдила ее весомыми рекомендациями и препроводила в монастырь. Так появилась легенда, которая на поверку оказалась выдумкой от начала и до конца».

Глава 7

Европа и наркотики

Семья отправляется в путешествие. Семья большая: муж, жена, несколько детей… Конечно, вещей масса: чемоданы, кульки, картонки, корзинки с едой и обязательно аптечка, а в аптечке — опийная настойка для младших сынишки и дочурки. Она совершенно необходима, чтобы малыши лучше перенесли дорогу.

Нет, перед вами не преступники, не маньяки и не извращенцы! Это добропорядочное английское семейство XVIII века. Впрочем, подобную картину можно было наблюдать и в веке XVII, и даже в XIX: между тем временем, когда в Европу стали привозить из стран Востока наркотики, и годами, когда, наконец, европейцы осознали их страшный вред, — прошло около трех сотен лет.

Началось все в эпоху Великих географических открытий: из Индии везли гашиш, из Турции — опий, из Америки — коку. Необычное дурманящее действие этих снадобий привлекало европейцев. Первыми их попробовали моряки: «Снадобье скоро возымело действие, и нам всем стало весело, кроме двоих, которые, полагаю, не будучи привыкшими к этой смеси, боялись, что она причинит им вред. Один уселся на пол и горько проплакал весь день. Другой, охваченный ужасом, спрятал голову в огромный кувшин и пробыл в этом положении часа четыре или больше. Четверо или пятеро из нас лежали на расстеленных в комнате коврах, восхваляя друг друга и представляя себя чуть ли не императорами. Один в припадке вздорного настроения дрался с деревянной колонной крыльца до тех пор, пока не содрал кожу на костяшках пальцев. Сам я и еще один моряк сидели и истекали потом по крайней мере на протяжении трех часов».

Сей документ, составленный в 1676 году, считается первым свидетельством об употреблении наркотиков европейцами. На чайных клиперах довольно скоро гашиш — сухие листья конопли — попал в Европу Эти листья толкли и заваривали как чай, получая «бханг» — дурманящее зелье, после пары часов приятного опьянения вызывающее страшную головную боль и общее недомогание. Путешественники, побывавшие в далеких странах, предупреждали своих соотечественников об опасности бездумного поглощения экзотического напитка: «Со временем он приводит к смерти… особенно в холодном климате, где обманчивые свойства напитка гораздо быстрее губят дух. Постоянное употребление этого зелья меняет внешний вид людей и необъяснимым образом ослабляет тело и ум… Те, кто обрел зависимость от этого снадобья, не могут без него жить и привыкают так, что умирают от желания его отведать».

Однако от массового потребления гашиша европейцев уберегли вовсе не эти предостережения: в Европе конопля ассоциировалась, прежде всего, с пенькой. Из стеблей мужского растения изготавливали канаты и текстильное полотно. Из них делали веревки, употреблявшиеся на виселицах. Именно эта ассоциация — с казнью через повешенье — и сделала гашиш непопулярным.

Вторым наркотиком, привезенным в Европу из Америки, стали листья коки. Их одурманивающее действие не так ярко выражено, и в первую очередь коку рассматривали как тонизирующее средство. Миссионеры писали, что кока служила для индейцев источником силы и храбрости: горсть листьев позволяла прожить им несколько дней без еды, сохраняя силы. Они имели возможность проверить стимулятор и на себе: в 1781 году во время осады восставшими индейцами боливийского города Ла-Пас там кончились запасы провианта, но гарнизон выжил и продолжил обороняться благодаря коке. Врачи даже предлагали использовать листья коки, чтобы избавить европейских бедняков от голода и жажды, некоторые видели в ней благую замену алкоголю. К счастью, все эти проекты не были воплощены.

Опасностей, связанных с наркотиками, медики не замечали еще очень долго. Именно врачи популяризировали и пропагандировали коварного убийцу — опиум, получаемый из некоторых сортов мака. Выделяющийся из надрезанных недозрелых коробочек сок сначала похож на молоко, но затем темнеет, густеет и становится коричневым. Для очистки от примесей опиум-сырец варят в кипящей воде и фильтруют, пока жидкость не становится прозрачной. Затем его выпаривают на медленном огне и высушивают на солнце до консистенции пластилина. Скатанные из него шарики употребляют для курения.

Ученые считают, что именно опиум был самым древним опьяняющим напитком, открытым людьми еще до их знакомства с алкоголем. У древних шумеров существовала идеограмма, обозначавшая опиумный мак как «растение радости». В Египте его применяли в лечебных целях: в одном фиванском папирусе перечислено около семисот рецептов с добавлением опиума, в том числе седативных для беспокойных детей. Опиум упоминается в «Одиссее» Гомера как снадобье, от которого «проходят горе и гнев и приходит забвение бедствий». Плиний Старший писал, что римляне использовали опиум для лечения слоновой болезни, карбункулов, заболеваний печени и укусов скорпионов. В трудах врача Галена описывается употребление опиума римским императором Марком Аврелием, который, однако, жестко контролировал дозу и мог, если нужно, ее уменьшить.

Арабские, греческие и римские врачи понимали, что существовала опасность отравления. Один из них во II веке до н. э. описывал бессознательное состояние людей, выпивших слишком много опийной смеси: глаза у них закрыты, зрачки неподвижны, появляется обильное потоотделение, щеки бледнеют, губы распухают. Мышцы лица расслаблены, дыхание затрудненное, слабое и холодное. Побледневшие ногти и заострившийся нос нередко являются предвестниками смерти. Врач рекомендовал принимать неотложные меры: привести человека в сознание пощечинами, криками или трясти его, пока он не придет в себя. Главное — чтобы он очнулся от смертельного сна.

Страшный вред наркотика видели и те, кто подолгу бывал на Востоке. Путешественник XVII века Жан Шарден так описывал сбор опиума в Персии: «… хотя в других странах растет множество сортов мака, ни в одной другой местности они не дают столько крепкого сока. Это растение высотой чуть более метра с очень белыми лепестками, созревающее в июне, когда из него, надрезая головку, собирают сок. Персы из суеверия делают двенадцать надрезов в память о двенадцати имамах — три насечки, одна за другой, маленьким инструментом с зубьями, как у расчески. Из головки выделяется вязкий, густой сок, который собирают на рассвете, перед восходом солнца. Этот сок обладает такой силой, что люди, его собирающие, кажутся восставшими из могилы мертвецами, они мертвенно-бледны, худы и трясутся, словно их вот-вот разобьет паралич».

В Европу опиум попадал через испанских и португальских купцов, а также через торговую компанию, носившую названия «Левантийская»: Левантом называли страны Малой Азии, Аравии и севера Африки. Сначала его употребляли в виде таблеток как снотворное, обезболивающее и успокоительное средство, затем стали разводить в винном спирте.

Популярный термин «лауданум» ввел в XV веке знаменитый врач Теофраст фон Гогенгейм, более известный как Парацельс. Он приготовил настойку, состоявшую из одной четвертой части опиума, смешанного с беленой, толченым жемчугом, кораллами, янтарем, мускусом и другими экзотическими составляющими. В их число входила вытяжка из рога оленя, единорога и фитобезоар — круглые камешки, образующиеся в пищеварительном тракте коров.

Спустя двести лет — в середине века семнадцатого — это же название использовал талантливый английский врач Томас Сайденхем. Лекарство Сайденхема содержало две унции опия и одну унцию шафрана, растворенных в полулитре хереса и смешанных с драхмой (3,888 г) молотой корицы и гвоздики. Перед употреблением настойку оставляли на два-три дня в паровой ванне. К достоинствам своей настойки медик относил то, что она, в отличие от таблеток, не провоцировала рвоту, и что ее можно было дать больному без его ведома. Некоторым пациентам, отказывавшимся от опиатов, врачи, высмеивавшие «недоверие к опиуму со стороны невежд», вводили их втайне. Такая практика была распространена вплоть до середины XIX века.

Сайденхем был весьма прогрессивным врачом и хорошим специалистом, однако и он был в восторге от возможностей опиума, считая его едва ли не панацеей от всех болезней: «Не могу не остановиться, чтобы воздать хвалу Господу нашему, подарившему миру все лучшее и даровавшему человечеству опиум для утоления недугов. Нет лекарства лучше опиума, как при врачевании некоторых болезней, так и по эффективности излечения… Опиум является таким необходимым инструментом в руках искусного врача, что лекарство без него будет неполным. Тот, кто хорошо понимает это средство, сделает с его помощью гораздо больше, чем с любым другим».

Современник Сайденхема Томас Уиллис, прекрасный врач, открывший и описавший сахарный диабет, также использовал настойку опиума для лечения самых разнообразных болезней: от расстройств сознания до подагры и желудочных колик. Однако он был не столь идеалистичен: признавая многие достоинства нового лекарства, он замечал, что ангельское лицо опиума необычайно соблазнительно, но если взглянуть на его обратную сторону то можно увидеть дьявола. «В этом всеисцеляющем лекарстве столько яда, что при частом или постоянном его использовании ни в коем случае нельзя чувствовать себя уверенно и безопасно».

Но и Сайденхем, и Уиллис были не просто врачами, а учеными, способствовавшими становлению медицины как науки. Любое лекарство они прописывали вдумчиво и протоколировали последствия его применения. Всего этого было нельзя сказать о многочисленных сельских лекарях и знахарях, применявших опийную настойку по любому поводу. Опиум прописывали женщинам для успокоения болей во время месячных; беременным для снятия токсикоза и кормящим женщинам для увеличения количества молока. Опиум назначали грудным детям, если они плохо спали, и более старшим — как средство, снимающее беспокойство и улучшающее пищеварение.

Английская писательница XVII века Афра Бен в подчеркнуто аффектированных строках выразила чрезмерное увлечение своего поколения опиумом: «Узри же этот маленький флакон, на который не смогла бы собрать деньги вся вселенная, будь он продан за свою истинную цену. Этот восхитительный, чудесный эликсир сделан из цветов мандрагоры, печени птицы Феникс и языков русалок, его возгоняли в перекрещивающихся солнечных лучах. Кроме способности излечивать все болезни тела и духа, этот эликсир обладает такой силой одушевления, что каким бы апатичным, холодным и трусливым ни было сердце человека, он становится энергичным и мужественным».

Считалось, что опий очищает разум, восстанавливает тело, давая организму полноценный отдых. Уставшие за день врачи приходили домой и капали и себе целебной настойки, не замечая, что постепенно становились наркоманами. Наркоманом был и известный врач, практиковавший в XVIII веке, — Джордж Янг. Он регулярно принимал опиум, чтобы избавиться от мучительного кашля, и был сторонником этого лекарства, не обращая внимания на побочные эффекты. В качестве положительного (!) примера использования лауданума он приводил одну свою пациентку: «…женщину, довольно слабую… с медленным, слабым пульсом, холодными конечностями и меланхолическим складом ума». По его словам, она «получила от опия больше пользы, чем я мог представить: он не только прекращал ее месячные, но и подавлял страхи и мрачные мысли. Друзья советовали этой женщине отказаться от наркотика, поскольку в дальнейшем она якобы не сможет без него жить, но она призналась мне по секрету, что, скорее, откажется от друзей».

По рекомендации Янга, пациентка продолжала принимать наркотик даже во время беременности (для снятия токсикоза) и постоянно носила его с собой на случай депрессии. Также поступали и другие знатные и обеспеченные женщины. Они носили на спине опиумный пластырь, снимавший боль, при малейшем волнении пили лауданум — и рожали больных и слабых младенцев.

Вплоть до конца XIX века большинство родителей без зазрения совести давали детям успокоительные средства — «Сироп матушки Бейли», «Настойку миссис Уинслоу», «Эликсир Макманна», «Профилактическое средство Аткинсона для младенцев» и «Ветрогонное средство Долби», — содержавшие опиаты.

Сохранилась опись лекарств, которые уложил в аптечку граф Бессборо, готовясь в 1793 году к путешествию в Неаполь; среди них была и опийная настойка с пометкой «для ребенка». Этому мальчику она не повредила: он вырос здоровым и умным и сделал прекрасную карьеру. А вот его сверстница, наследница громадного состояния маркиза Бошам умерла от передозировки опиума в возрасте двадцати двух лет. Знакомые находили, что последний год своей недолгой жизни бедняжка уже не владела собой.

Если такой была ситуация в высших классах, то что же говорить о бедняках? Опиумными настойками охотно пользовались няньки, которым сдавали своих младенцев работающие женщины. На попечении этих нянек часто было по нескольку детей, которых они пичкали подобными «стимуляторами» и «сиропами», не соблюдая дозировку, что часто приводило к смерти несчастных младенцев. Жуткая статистика тех лет красноречива: по наблюдению похоронных агентов, в промышленных городах до 64 процентов погребаемых составляли дети, не достигшие и пяти лет. Безусловно, не все они умерли от опиатов, но и наркотик внес свою страшную лепту.

Увлекались опиумом и взрослые, самостоятельные люди, интеллектуальная элита общества: знаменитый литератор Сэмюэль Джонсон лечил им кашель… Фридрих Второй Прусский не расставался с опиумом, причем всегда носил с собой смертельную дозу. Подобные медальоны в его время были в большой моде. Политик Уильям Уилберфорс, всю жизнь добивавшийся отмены рабства, умер всего лишь через три дня после того, как этот закон был наконец принят. И причиной его смерти стали наркотики: он принимал их в течение сорока лет, после того, как «вылечил» с их помощью какое-то пустяковое желудочное недомогание.

Наркоманом был и писатель Эдвард Бульвер-Литтон, автор увлекательных приключенческих романов; Льюис Кэрролл создал знаменитую «Алису», находясь под действием морфина; для успокоения желудочных болей принимал наркотики Вальтер Скотт, ими не брезговали Флобер и Дюма-отец… Известная писательница Жорж Санд описывала в 1873 году, как лечила в семье бронхит, давая родственникам небольшие дозы лауданума каждый вечер на протяжении недели и более. «Как это легко и быстро! Улучшение чувствуешь через два или три дня», — наивно восхищалась она.

Композитор Гектор Берлиоз пил опийную настойку сначала из-за болей в желудке, потом для того, чтобы побороть бессонницу Он называл наркотик «Богом забвения» и это же название дал кульминационной части своей оперы «Троянцы».

Французский писатель и библиотекарь Шарль Нодье, переживший в детстве ужасы французской революции, тоже принимал наркотики. Он считал себя недостаточно талантливым, сравнивая свои произведения с романами других мастеров, и принимал опиум в качестве творческого подспорья. В его юности был период, когда близкие считали его почти сумасшедшим от злоупотребления опиумом, однако впоследствии Нодье сумел перебороть себя. Ему повезло: он устроился работать в библиотеку Арсенала, получив доступ к редким книгам, и нашел свое признание в библиографии.

Отголоском прошлого губительного порока стало лишь то, что до конца жизни он увлекался разнообразными медикаментами, принимая и рекомендуя друзьям, то одно, то другое «всеизлечивающее средство».

Проспер Мериме пристрастился к наркотикам во время путешествий по Ближнему Востоку, там он начал курить гашиш: «Я очень печалюсь, когда отправляюсь в путешествие, а в этот раз — особенно. Погода стоит прекрасная, и я, чтоб взбодриться, покурил гашиш, но напрасно. Мне обещали, что я побываю в раю и увижу гурий и Старика с небес, однако ничего не почувствовал. Вы знаете, что гашиш — это экстракт одурманивающей травы. На Востоке с его помощью люди несколько часов подряд превращаются в счастливейших существ на свете. Но нам это средство не подходит».

«Подошла» Мериме опийная настойка — лауданум. Во время службы при дворе Наполеона III и императрицы Евгении он привык прибегать к ней в случае неприятностей или плохого настроения и сам признавался, что почти отравлен опиатами.

Жертвы опиума

Томас де Куинси (1785–1859) родился в Манчестере в семье состоятельного торговца. Однако отец его умер очень рано, и забота о семье легла на плечи матери. Братья и сестры де Куинси не отличались хорошим здоровьем: им передался сведший в могилу отца туберкулез. Все они умерли один за другим, кроме Томаса. Несчастья озлобили его мать и сделали бедную женщину чрезмерно жесткой и требовательной, развили в ней склонность к мелочной опеке. С одной стороны, она старалась сделать все для своего единственного уцелевшего сына, а с другой стороны, не давала ему ни малейшей свободы. Томас получил хорошее образование, он великолепно знал греческий и поступил в один из колледжей Оксфорда. Интенсивные занятия и обычное для студента нерегулярное питание привели к развитию гастрита, который медики того времени лечили… опиумом. Начав принимать наркотик в восемнадцать лет, к тридцати годам де Куинси был уже законченным наркоманом, что в ту пору было совсем не редкостью.

«…трое уважаемых лондонских аптекарей (торгующих в весьма отдаленных друг от друга частях города), у которых мне приходилось еще недавно приобретать малые порции опиума, уверяли, что число охотников до него было в то время непомерно велико и что невозможность порой отличить тех людей, коим опиум был необходим в силу известной привычки, от приобретающих его с целью самоубийства доставляла опиофагам ежедневные неприятности и вызывала ненужные споры».

Умный, разносторонний, образованный, талантливый человек, он не мог регулярно работать из-за отравления организма опиумом: то и дело задумывал какие-то проекты и бросал их не закончив. Душевные страдания, недовольство собой де Куинси глушил все новыми и новыми дозами опиума. Приняв наркотик, он не впадал в сон или оцепенения, а отправлялся гулять по городу или шел слушать оперу. Музыка в сочетании с опиумным опьянением погружала его в мир грез и фантазий: «На меня пристально смотрели, кричали, ухмылялись, без устали стрекоча, мартышки и попугаи. Я вбегал в пагоды и был веками прикован к их верхушкам или томился в потайных комнатах. Я был идолом. Я был жрецом. Мне поклонялись. Меня приносили в жертву. Я мчался от гнева Брахмы через все леса Азии. Вишну ненавидел меня, а Шива подстерегал повсюду. Неожиданно я столкнулся с Изидой и Озирисом. Они сказали, что я совершил ужасное деяние, перед которым трепетали ибисы и крокодилы. Я жил тысячи лет, и меня хоронили в каменных гробницах вместе с мумиями и сфинксами, в узких подземельях, в сердце вечных пирамид. Меня целовали прокаженные пасти крокодилов. Меня проклинали неописуемо чудовищными проклятиями, и я лежал в тростниковых болотах и нильском иле».

В 1817 году де Куинси женился. За двадцать лет брака его жена Маргарет родила ему восьмерых детей, из которых пятеро умерли в младенчестве: из-за болезни отца они рождались очень слабыми.

Постепенно Томас осознал пагубность своей привычки и написал знаменитую «Исповедь англичанина, принимавшего опиум», которая была опубликована в одном из самых популярных лондонских журналов и имела огромный успех. Весь следующий год он не писал ничего, поскольку был занят более важным делом, пытаясь избавиться от вредной привычки и все время сокращая дозу наркотика. Это дало результат: в 1823 году ни один номер «Лондон Мэгэзин» не выходил без его статьи или заметки, однако окончательно расплатиться с долгами ему позволило лишь наследство, полученное после смерти его матери.

Томас де Куинси дожил почти до семидесяти лет, до конца жизни оставаясь наркоманом. На его поздних портретах явственно видны страшные следы разрушения, причиненные наркотиком.

Сэмюэль Тейлор Кольридж (1772–1834). Жизнь этого поэта из «Озерной школы» стала самой настоящей трагедией из-за его пристрастия к опиуму. Сын пастора из Девоншира, он разочаровался в своем классе, бросил Кембриджский университет, увлекся идеями Просвещения и принялся воспевать Французскую революцию. Но длилось это недолго: наступивший во Франции террор ужаснул его, молодой Кольридж вернулся в университет, с головой погрузившись в историю, в романтику, в поэзию…

Сам Кольридж утверждал, что зависимость от опиума выработалась у него в результате длительного лечения несварения желудка и опухоли колен, обвиняя во всем врачей-шарлатанов. Эту зависимость поэт считал худшим видом рабства, расценивая наркоманию как своего рода душевную болезнь. Он утверждал, что никогда не испытывал наркотического кайфа и вообще никакого удовольствия при приеме лауданума, но попытки отказаться от него приводили к появлению сильных болей. Традиционная мораль, привитая ему в детстве, заставляла Кольриджа терзаться жестокими угрызениями совести, но его слабой воли не хватало на то, чтобы отказаться от препарата.

Он женился, стал отцом — но продолжал полностью зависеть от наркотика. Его дочь Сара, ставшая поэтессой, выросла здоровой, а сын Хартли унаследовал не только талант отца, но и его психические отклонения.

В сорокалетием возрасте Кольридж чуть не умер от передозировки, рассудок его мутился. Поэта поместили в больницу в Бристоле, где держали под неусыпным надзором, постепенно снижая ежедневную дозу опия. Кроме того, бристольскими врачами был применен метод, лет на двести опередивший их время: они убедили Кольриджа написать и разослать нескольким своим близким друзьям письма, в которых он сознался в своем пагубном пристрастии. Эти письма сохранились, он писал, что был распят на кресте, чувствовал себя мертвым и захороненным, спускался в ад, но теперь поднимается наверх, пусть даже медленно и постепенно. Терапия дала свои плоды, наступило улучшение, но оставлять пациента без контроля было нельзя.

В 1816 году Кольридж переехал в Хайгейт, в дом врача, который должен был контролировать прием поэтом опия. Со своей задачей медик не справился: Кольридж принялся тайком покупать опиум у местного аптекаря. В ответ на увещевания врача, на его просьбы не продавать его пациенту опиум аптекарь признался, что является давним поклонником поэта и жалеет его, так как убежден, что без лауданума тот зачахнет и умрет. Спустя некоторое время поэт снова опустился настолько, что местные жители считали его слабоумным и дразнили простофилей и дурачком. Казалось, все кончено, но впереди поэта ждал новый взлет: силы жить дальше поэту дала религия. Поэт, чья воля, чьи амбиции «венца творения» оказались бессильны перед жалким флаконом с отравой, нашел спасение в христианской философии. Он отказался от опеки, переселился в Хайгейт, стал жить отдельно от семьи, понимая, что своим пороком разрушает жизнь близким, и вновь вернулся к творчеству. Полностью отказаться от лауданума он не сумел, но с этих пор старался жестко контролировать его употребление. Кольридж прожил еще двадцать лет; его дом стал местом, где собирались его друзья и поклонники. Философские беседы Кольриджа были частично воспроизведены в книге «Table Talk», изданной его родственниками.

Георг IV (1762–1830) — король Англии, который был «хуже, чем бесполезен» — именно такими словами «Таймс» отозвалась на его кончину Один из членов Королевского совета записал в своем дневнике: «Монарх — избалованное, эгоистичное, отвратительное животное, которое не делает ничего, что ему не хочется… В этой стране было много королей добрых и мудрых, но, наверно, нынешний среди них — наихудший».

Наследник психически больного Георга III, он исполнял обязанности регента в последние годы его формального правления. Этот человек не создан был для власти, большие нагрузки привели его к нервному расстройству. Принятие важных решений было для него неимоверно трудным делом. Личный врач короля говорил о невыносимой боли и страданиях души, которые приводили чуть ли не к расстройству сознания.

Досадное происшествие — принц вывихнул лодыжку по время танца — заставило его долго лежать в постели. Вынужденное безделье усугубило душевную нестабильность и уже имеющуюся склонность к наркотику. Георг постоянно лежал на животе, принимая по 100 капель опийной настойки каждые три часа. Придворные вспоминали, что принц ничего не подписывал и ни с кем не разговаривал о делах. Никто из окружения будущего короля не решился ему перечить или хотя бы попытаться ограничить его потребность в опиуме, и к 1820-му (году своей коронации) Георг стал законченным наркоманом. Делами заниматься он практически не мог. Каждый раз, готовясь к беседе с каким-нибудь министром, он отмеривал себе 100 капель лауданума. Если предстояли переговоры с иностранным послом, то доза была еще больше. Медицинские светила того времени боялись, что опийная настойка сведет короля с ума. Кроме наркотиков, в жизни его интересовали херес, еда и женщины.

К 1827 году Георг IV почти ослеп: у него была катаракта на обоих глазах, из-за подагры он едва мог держать перо. Причиной этих болезней стало чревоугодие короля. «Как вы находите вчерашний завтрак больного?» — осведомлялся Веллингтон в апреле 1830 года. На том завтраке монарх съел двух голубей и три бифштекса, выпил три четверти бутылки мозельского вина, фужер сухого шампанского, два фужера портвейна и фужер бренди. Несварение желудка Георг предпочитал лечить все тем же лауданумом. В тот день он принял его на ночь, перед завтраком, предыдущим вечером и с утра. Спустя два месяца Георг IV скончался.

Из некролога в «Таймс»:

«Не рождался еще человек, о котором бы менее сожалели его… чем этот ничтожный король. Всплакнет ли кто по нему? Вздрогнет ли чье-то сердце или вырвется из чьей-то груди судорожный вздох?.. Если у него и были друзья — преданные друзья не важно какого происхождения — то мы никогда о них не слышали».

Личный врач монарха сэр Генри Холфорд позже подписал документ, направленный против торговли опиумом в Китае. В меморандуме говорилось, что, каким бы полезным ни был опий как медицинский препарат, постоянное его употребление приводит к самым печальным последствиям, разрушая организм, вызывая упадок умственных и физических сил. Сэр Генри Холфорд был первым, кто назвал наркомана бесполезным, худшим членом общества.

Элизабет Баррет (1806–1861). Будущей поэтессе прописали лауданум в пятнадцать лет по пустяковой причине: во время прогулки она «потянула» спину. После этого она не могла жить без наркотика, не могла заснуть без него: «Опиум, опиум — ночь за ночью, — а иногда не помогает даже он!» — жаловалась она, признавая, что сон приходит к ней лишь под «красным покрывалом маков».

После смерти брата в 1840 году ее состояние, которое называли «сомнительным и двусмысленным», еще более ухудшилось, и поэтесса перестала подниматься с постели. За ней нежно и заботливо ухаживала семья, и лечил знаменитый лондонский врач.

«Вам может показаться странным, что я, не испытывая никакой боли, нуждаюсь в опиуме. Но без него я становлюсь беспокойной почти до безумия. Непрекращающееся, ноющее чувство слабости невыносимо… как если бы жизнь, вместо того, чтобы приводить тело в движение, была заключена, полная энергии, внутри его. Она бессильно бьется и трепещет, чтобы выбраться оттуда. Поэтому медики дали мне опиум — его препарат, который называют морфином и эфиром. И с тех пор я называю его своим эликсиром, потому что его успокаивающие свойства так чудесны».

В 1845 году молодой поэт Роберт Браунинг завязал с Элизабет Баррет переписку, которая переросла в любовную привязанность. Молодые люди поженились. Девушка была честна перед любимым и не скрывала своей зависимости, понимая ее опасность.

Лондонский врач, лечивший ее, предупредил, что если она продолжит прием опиума во время беременности, ребенок родится слабым и больным. Когда поэтесса забеременела, ей удалось снизить дозировку наркотика, хотя полностью отказаться от него она не смогла. Ее стойкость дала плоды: ребенок родился совершенно здоровым.

Уилки Коллинз (1824–1889). Жертвой опиума можно считать и выдающегося английского писателя Уилки Коллинза. Когда Коллинз заболел ревматизмом и подагрой, он прибег к опийной настойке, хотя и знал об опасных последствиях. Опий быстро вызвал привыкание. Для лечения этой зависимости медики избрали способ, совершенно себя не оправдавший: они заменили пероральный прием на инъекции.

«Мой врач хочет, чтобы я отказался от своей привычки пить опийную настойку. Каждый вечер в десять часов меня колют острым шприцем для подкожных инъекций морфина, и я хорошо сплю без страха пристраститься к опиуму навечно. Мне сказали, что если я буду продолжать уколы, то смогу постепенно уменьшать количество морфия и таким образом вообще отказаться от опиата. Мне стыдно, что надоедаю тебе такими пустяками».

Отказаться от опиатов Коллинз не смог, лечение не только не помогло, оно еще больше усугубило его пристрастие. «Опий — божественный опий — был моим единственным другом», — напишет он в 1885 году. Коллинз всегда носил с собой небольшой серебряный флакон с настойкой опиума и ежедневно перед сном принимал лауданум. Иногда он делал инъекции морфина.

Опиаты постоянно встречаются в его произведениях, ведь автор знал их свойства и особенности не понаслышке. Сюжет знаменитого «Лунного камня» основан на последствиях введения наркотика человеку, страдавшему бессонницей, причем действие лекарства описано подробно и очень точно. Другой герой этого же романа, вынужденный принимать опиум для снятия болей при неизлечимой болезни, описывает свои кошмары, которые, без сомнения, взяты из сновидений самого автора: «Ужасная ночь. Месть вчерашнего опиума преследовала меня в кошмарных снах».

В романе «Незнакомка» Магдалена Ванстоун — девушка, лишенная наследства, — сидит всю ночь у окна, держа бутылку с опийной настойкой и думая о самоубийстве.

В «Армадейле» «роковая женщина» Лидия Гвилт, запутавшись в переживаниях, принимает опиум, чтобы уснуть и отдохнуть. Препарат успокаивает «все ее жалкие страдания духа и тела». На следующий день, придя в себя, она пишет в своем дневнике, что провела «шесть восхитительных часов забвения. Я проснулась свежая. Написала безупречное письмо… С удовольствием выпила чашку превосходного чая. Потратила много лишнего времени на свой утренний туалет с острым чувством облегчения, и все это — благодаря маленькой бутылочке с каплями, стоящей на каминной полке у меня в спальне. Капельки, вы прекрасны! Я не люблю никого и ничего, но я люблю вас!»

Последние годы романы Коллинза намного слабее ранних, во многом виной тому — опиум.

Клуб гашишистов

В 40-е годы XIX века в самом центре Парижа в отеле Лозен на острове Сен-Луи даже существовал «Клуб гашишистов» (то есть любителей гашиша), считавшийся родом литературно-художественного салона. На самом деле члены клуба служили «подопытными кроликами» известному психиатру Ж.Ж. Моро де Туру, проводившему опыты по воздействию гашиша на психику.

Члены клуба пили крепкий кофе и употребляли давамеск — наркотик, привозимый из Северной Африки. В его состав входили корица, гвоздика, мускатный орех, фисташки, сахар, апельсиновый сок, сливочное масло, экстракт шпанской мушки и большое количество гашиша. Ритуалы клуба подражали восточным обычаям, его председателем был аристократ Вьё де ла Монтань, которого называли «Принц ассасинов». Клуб просуществовал более пяти лет, и его успели посетить многие знаменитости: писатель Теофиль Готье, карикатурист Оноре Домье, художник Поль Шенавар, скульптор Жан-Жак Прадье и его жена Луиза Дарсе (прототип Эммы Бовари).

Теофиль Готье

«Когда-то на Востоке существовала страшная разбойничья секта. Во главе ее стоял шейх, которого звали Стариком Гор, или Князем Убийц. Разбойники беспрекословно повиновались своему главе и исполняли любые его приказы без рассуждений. Никакая опасность не пугала их, даже верная смерть. По одному знаку своего повелителя они бросались вниз с высокой башни или шли убивать какого-нибудь царя прямо к нему во дворец, несмотря на стражу.

Но каким образом мог добиться Старик Гор столь полного повиновения?

Он обладал рецептом одного чудесного снадобья, которое наделяет человека ослепительными галлюцинациями.

Человек, отведавший его хоть раз, находил после своего пробуждения реальную жизнь до того бесцветной и унылой, что с радостью жертвовал ею, лишь бы снова попасть в мир своих грез. Шейх же говорил, что каждый, кто погиб при исполнении его повелений, попадает в рай, а избегнувший гибели снова наслаждался таинственным снадобьем.

Зеленоватое тесто, которым оделял нас доктор, и было то самое зелье, которым Старик Гор незаметно одурманивал своих приверженцев, заставляя их верить, что его могуществу подвластен даже Магометов рай с его гуриями трех степеней. Это был гашиш. Отсюда происходит слово „гашишист“, то есть употребляющий гашиш. Оно одного корня со словом „убийца“ — assassin. Кровожадные инстинкты подданных Старика Гор оправдывают это дикое название».

Уже в июле 1843 года Готье опубликовал статью «Гашиш», в которой вспоминал свой первый опыт приобщения к наркотику и описывал ощущения после приема давамеска, который, по его словам, «довольно близко напоминал абрикосовую пасту и был достаточно приятен на вкус».

«Клуб гашишистов» был в Париже не единственным заведением такого рода. Подобные вечера описывал Шарль Бодлер, сумевший преодолеть себя, и писательница Габриэль Колетт, не ставшая наркоманкой.

Бодлер «Поэма гашиша»

«Вот перед вами это вещество: комочек зеленой массы в виде варенья, величиной с орех, со странным запахом, возбуждающим некоторое отвращение и даже позыв к тошноте, что, впрочем, вызывает даже самый тонкий запах, если довести до крайности его силу и, так сказать, уплотнить его. И позволю себе заметить мимоходом, что это утверждение может быть превращено в обратное: самый противный, самый отталкивающий запах, быть может, способен стать даже приятным, если довести до минимума его свойства и силу распространения…

Итак, вот перед вами источник счастья! Оно умещается в чайной ложке, это счастье, со всеми его восторгами, его безумием и ребячеством! Вы можете без страха проглотить его: от этого не умирают. Ваши физические органы нисколько от него не пострадают. Впоследствии слишком частое обращение к его чарам, быть может, ослабит силу вашей воли, быть может, принизит вашу личность; но кара еще так далека, и предстоящее разрушение организма так трудно предсказать с уверенностью! Чем же вы рискуете? Завтра вы будете чувствовать только слабость, нервное утомление. Разве вы не подвергаетесь ежедневно более тяжким терзаниям из-за менее заманчивой награды? Итак, это решено: вы разводите вашу порцию масляного экстракта в чашке кофе, чтобы придать ему больше силы и обеспечить более быстрое всасывание; необходимо позаботиться о том, чтобы желудок ваш был свободен, отложив ваш обед до девяти или до десяти часов вечера: нужно предоставить яду полную свободу действия; в крайнем случае, вы подкрепитесь через час после приема легким супом. Теперь вы достаточно подготовлены для столь далекого и необычайного путешествия.

Свисток дан, паруса натянуты, и вы пользуетесь перед другими путешественниками тем удивительным преимуществом, что сами не знаете, куда едете. Ведь вы хотели этого: да здравствуют роковые силы!»

Колетт «Чистое и порочное»:

«Меня впустили в мастерскую, расположенную в верхней части нового дома, огромную, словно крытый рынок, с широкой галереей, опоясывавшей ее изнутри, оклеенную китайскими обоями, которые Китай производит для Запада, с крупным, несколько аляповатым рисунком. Вся обстановка состояла лишь из рояля, жестких и узких японских матрацев, патефона и азалий в горшках. Не удивившись, я пожала протянутую руку собрата-журналиста и романиста, а затем обменялась приветственными кивками с хозяевами-иностранцами, которые, слава богу, показались мне столь же мало расположенными к общению, как и я сама. Заведомо приготовившись скучать, я уселась на свой узкий персональный матрац, сожалея о том, что рассеянный дым опиума медленно поднимается к стеклянной крыше. Он нехотя устремлялся ввысь, и его чад с аппетитным запахом свежих трюфелей и подгоревшего какао вселил в меня выдержку, смутное чувство голода и оптимизм. Мне показались приятными приглушенный красный тон замаскированных светильников и белое миндалевидное пламя опиумных ламп, одна из которых стояла совсем рядом со мной, а две других затерялись, как блуждающие огоньки, вдали, в своеобразной нише под галереей, ограниченной стойкой перил».

Глава 8

«Прекрасная» эпоха и ее «звезды»

Последнее десятилетие XIX и начало XX веков принято называть «прекрасной эпохой», представлять неким благостным золотым веком, когда мужчины были сплошь галантны, умны и мужественны, а женщины — прекрасны и элегантны. Роскошные, чувственные и утонченные дамы полусвета блистали в парижских салонах и разбивали сердца королей. Именно они, а не добродетельные матери семейств, стали символом той эпохи. Вошли в историю «Мулен Руж», «Олимпия», «Амбассадор» — знаменитые мюзик-холлы Парижа, где выступали звезды: Иветт Гильбер, Жанна Авриль, Эжени Бюффо, Тереза…

Бледные, худые, даже костлявые, нервные, длинноногие и с неправильными чертами, они становились моделями Тулуз-Лотрека и Дега, создавая новый тип женской привлекательности.

Но не только красотой была богата та эпоха: открытия, которым было суждено изменить историю, сыпались как из ведра. Эжен Дюбуа откопал на острове Ява остатки скелета предка человека — питекантропа, подтвердив теорию Дарвина; Зигмунд Фрейд опубликовал работы, посвященные психоанализу; Маркони запатентовал радио и наладил его промышленный пуск; Феликс Хофманн открыл аспирин. Фредерик Кук покорил самую высокую вершину Северной Америки Мак-Кинли; Руал Амундсен достиг Южного полюса; отправившийся вслед за ним Роберт Скотт не вернулся. Братья Райт совершили свой первый пилотируемый полет, а несколько лет спустя француженка Элиз-Раймонда де Ларош стала первой в истории женщиной-пилотом, обладающей лицензией на управление аэропланом.

Событием мирового значения стала Всемирная выставка в Париже, продолжавшаяся с весны по осень 1900 года. Ее посетило свыше 50 миллионов человек — мировой рекорд того времени! Частью выставки стали Вторые Олимпийские игры — первые игры с участием женщин.

Только что изобретенный и сразу ставший популярным синематограф забавлял зрителей историями про Фантомаса, Зигомара, шпионку Протею, зловещую банду «Вампиров»… Сюжеты этих фильмов больше отвечали духу времени, нежели слезливые мелодрамы.

Криминальная хроника была не менее волнующей. Умы занимало самоубийство кронпринца Австро-Венгрии Рудольфа: в начале 1889 года он застрелился сам и убил свою тайную супругу Марию Вечеру. Незадолго до этого молодая женщина разрешилась от бремени мертвым ребенком: и она сама, и принц были морфинистами.

Спустя год газеты опубликовали страшный отчет о впервые совершившейся в США казни на электрическом стуле: некий Уильям Кеммлер зарубил топором свою сожительницу. Отправление правосудия вылилось в «отвратительный спектакль, гораздо страшнее повешения»: сначала дали недостаточно сильный ток и не убили, а лишь сильно обожгли казнимого, он громко стонал, пока перезаряжали батареи. Напряжение повысили, снова врубили ток, и помещение наполнилось дымом и запахом горящего мяса. Свидетели казни были в ужасе. «Лучше бы воспользовались топором», — резюмировал один из них.

Не сходило с газетных полос дело офицера еврейского происхождения Дрейфуса, обвиненного в шпионаже. Оно тянулось целых двенадцать лет: с 1894 по 1906, и все общество разделилось на тех, кто верил, и тех, кто не верил в его невиновность.

Бичом Европы стали анархисты, практиковавшие метод индивидуального террора: почти не проходило года, чтобы от их рук не пал кто-то из политических деятелей и не свершилось казни над его убийцей.

В июле 1892 года был казнен анархист и террорист Равашоль, у многих вызвавший сочувствие. Этот человек, как и многие дети его класса, начал работать в восемь лет и содержал всю семью: мать, сестру и брата. Видя вокруг одни страдания, он принялся мстить обществу, взрывая и грабя дома богатых людей, а похищенные деньги передавал бедным семьям и детским приютам. По дороге на эшафот Равашоль распевал: «Хочешь счастливым быть — вешай своих господ. И попов кромсай на кусочки».

В следующем году анархист Огюст Вайан бросил бомбу во французскую палату Представителей, чтобы отомстить за Равашоля. Его тоже схватили и отправили на гильотину.

Летом 1894 года на выставке в Лионе анархист Казерио смертельно ранил президента Франции. «Я слышал звуки „Марсельезы“, выкрики „Да здравствует Карно!“, я видел приближающуюся кавалерию и понял, что должен готовиться. Когда кортеж Президента приблизился, я вытащил кинжал, отшвырнув прочь ножны. Затем, когда экипаж поравнялся со мной, я прыгнул на подножку, ухватившись левой рукой, а правой глубоко вонзил кинжал в грудь Президенту», — рассказал он на суде.

В 1895 году японскими агентами в Сеуле была убита корейская королева Мин; в 1897-м от руки анархиста погиб премьер-министр Испании; в 1900-м был ранен в голову император Вильгельм II, спустя несколько месяцев был убит король Италии Умберто I…

10 сентября 1898 года анархист Луиджи Луккени ударил заточкой в сердце австрийскую императрицу Елизавету — обожаемую народом Сисси. Она любила гулять по городу без всякой охраны, в сопровождении лишь своих фрейлин. Елизавета хоть и упала от сильного удара, боли не почувствовала, решив, что грабитель просто ударил ее кулаком в грудь. Поднявшись, императрица прошла еще несколько метров и лишь потом потеряла сознание.

Подвергавшиеся столь страшным опасностям монархи находили утешение в объятиях прелестных куртизанок. Любимой моделью художников и скульпторов была Клео де Мерод — красавица балерина. Ах, какую скандальную выходку она себе позволила: позировала обнаженной престарелому скульптору Александру Фальгьеру, создавшему свой последний шедевр — мраморную «Танцовщицу».

Славилась своей тонкой, затянутой в корсет талией Каролина Отеро: она была любовницей многих европейских королей, князей и промышленных магнатов, нажила огромное состояние и все его проиграла в рулетку в Монте-Карло. Снизойдя к ее бедственному положению, игорный дом даже назначил пенсию увядающей красавице, на которую она доживала свои дни в Ницце.

Разорилась, уйдя со сцены, и конкурентка Отеро красавица Эмильена д’Алансон — актриса и поэтесса: в 1931 году она была вынуждена продать с молотка все свои драгоценности.

Соперничавшая с ними Лиана де Пужи вышла замуж за румынского князя, но в конце жизни вступила послушницей в доминиканский орден и ухаживала за умственно отсталыми детьми.

Первая мировая всколыхнула этот мир, но не разрушила его. Казнь прекрасной экзотической танцовщицы Мата Хари, обвиненной в шпионаже, выдернула лишь один цветок из пышного букета знаменитых куртизанок.

Голландка Маргарет Зелле, вошедшая в историю под именем Мата Хари, родилась в августе 1876 года в состоятельной семье. Но когда девочке было всего 13 лет, ее отец обанкротился, и дальше ей пришлось самой пробивать себе дорогу в жизни. Интересуясь Востоком, она вышла замуж по брачному объявлению за офицера Рудольфа Мак-Леода, который был ее на 20 лет старше, и уехала к нему в Индонезию. Брак этот не был счастливым: муж оказался жестоким и ревнивым, притом, что сам постоянно изменял жене, часто бил ее и вдобавок ко всему заразил супругу сифилисом. Вероятно, именно от этой болезни умерли оба их ребенка.

В 1903 году Маргарет развелась с мужем и уехала в Париж искать счастья. Побывав проституткой, натурщицей, циркачкой, она попробовала себя в качестве танцовщицы, придумав себе новую биографию и новое имя: «Мата Хари» — «Звезда Утра». Дебют состоялся в январе 1905 года на одном из частных благотворительных вечеров. Мата Хари предстала перед публикой в весьма откровенном костюме, напоминавшем одеяние восточной баядеры, как его представляли себе европейцы: многочисленные ленты, шали, покрывала, бусы, браслеты… По ходу танца Мата Хари скидывала эти украшения одно за другим, порой оставаясь к концу представления почти полностью обнаженной — но только почти: грудь прекрасной танцовщицы уродовали страшные шрамы, оставленные ножом тирана-мужа, и многочисленные ожерелья были призваны их скрывать.

Мата Хари рассказывала зрителям небылицы о своем происхождении, выдавая себя за дочь индийской княжны и одного из европейских монархов, воспитанную при храме Шивы. Она утверждала, что ее танцы — это часть священных обрядов, исполняемых в древних храмах… Публика охотно верила всем этим фантазиям. До сих пор идут споры о том, на самом ли деле Мата Хари танцевала хорошо или же публику привлекало лишь ее обнаженное тело? О ней восторженно писали газеты, ею восхищались Массне и Пуччини, но вместе с тем находились критики, считавшие ее неуклюжей и безвкусной.

Точно таким же спорным остается вопрос, а была ли Мата Хари на самом деле германской шпионкой или же обвинения были сфабрикованы? Суд над ней, длившийся всего лишь два дня, проходил при закрытых дверях, и материалы его не разглашались. «Утренней Звезде» инкриминировалась передача противнику сведений, приведших к гибели нескольких дивизий. Ее признали виновной и приговорили к смертной казни, прошение о помиловании было отклонено.

Мата Хари сумела умереть мужественно, вызвав восхищение даже у видавших виды военных. Она попросила не завязывать ей глаза и спокойно стояла у расстрельного столба. Улыбнувшись солдатам, она послала им воздушный поцелуй, крикнув: «Я готова!» Грянул залп. Рассказывали, в прекрасную «шпионку» попала лишь одна пуля — но зато прямо в сердце. Впрочем, скорее всего, это выдумка.

Тело Мата Хари, невостребованное родственниками, отправили в анатомический музей; там голову отделили от туловища и поместили в формалин — спустя пятьдесят лет этот жуткий экспонат был похищен.

Красавица и Чудовище

«Двести тысяч франков взлетело вечером четырнадцатого июля с мостов Парижа пышными ракетами, огненными дождями, павлиньими хвостами в черно-лиловое небо. Ежедневно все восемьдесят столичных газет раскрывали таинственные преступления, жуткие убийства — трупы в багажных корзинах, головы, выловленные в Сене. Удалось потрясти воображение сексуально-кровавым процессом Ландрю: этот второй Рауль Синяя Борода заманил на свою дачу двенадцать женщин, ограбил, задушил и сжег их в печи. Ландрю казнили в Версале, куда устремились еще с вечера толпы шикарных парижан. Коротая теплую ночь на площади перед гильотиной, они веселились как дети. Звезда эстрады, Мистангет, плясала на верху лимузина. На рассвете палач, в черном сюртуке, в цилиндре, появился рядом с двумя столбиками, где наверху поблескивал треугольник ножа, — палач дал знак. Из тюрьмы выволокли упирающегося лысого человека со всклокоченной черной бородой… Несколько секунд — и он привязан под ножом, он вздрагивает икрами. Палач нажимает кнопку, глухой стук ножа, голова Ландрю отскакивает в корзину. Туда же палач, сняв осторожно, бросил белые перчатки. Приподнял цилиндр. Рукоплескания…»

А.Н. Толстой. «Эмигранты»

Ландрю

О процессе над Андрэ Ландрю уже давно писали газеты: не слишком удачливый торговец нашел для себя другое поприще — давая в газету брачные объявления, он знакомился с состоятельными вдовами и со страшной жестокостью убивал несчастных, присваивая их деньги. А вдов из-за только что минувшей войны во Франции было предостаточно. Этим страшным бизнесом он занимался более пяти лет, и на его счету было уже 11 жертв.

Злодей этот имел жену и четверых детей, происходил из почтенного семейства, отучился в католической школе, получил образование инженера, но по специальности работать не стал, занявшись торговлей подержанной мебелью. Это дело позволяло ему сводить знакомство с пожилыми одинокими дамами и втираться к ним в доверие. Неопытные в делах пожилые женщины охотно принимали помощь молодого и услужливого Ландрю, что позволяло ему подделывать чеки и доверенности, переводя деньги этих доверчивых особ на свой счет. Многие из них так и не понимали, что их ограбили, но некоторые все же обращались в полицию, и тогда жизнь Ландрю омрачалась тюремными отсидками. Узнав о делах сына, мать Андре Ландрю умерла с горя, а вскоре покончил с собой и отец.

Ландрю сделал вывод: чтобы жертвы молчали, их не нужно оставлять в живых. Выйдя на свободу после очередного тюремного срока, Ландрю начал карьеру брачного афериста.

«Обеспеченный вдовец с двумя детьми желает познакомиться с порядочной женщиной для создания семьи. Доброта сердца для него важнее, нежели красота лица», — обещал он через газету будущей избраннице, подписываясь то Диардом, то Дюпоном, то Фремье… Простодушные состоятельные дамы клевали на эти объявления и после нескольких встреч с галантным рыжебородым мужчиной бесследно исчезали. Родственники спохватывались не сразу, так как Ландрю обычно старался обставить все так, словно влюбленные отправились в путешествие.

Лишь невероятная настойчивость сестры одной из пропавших, Бюиссон, позволила арестовать убийцу. Эта женщина проявила настоящий сыщицкий талант: она созванивалась и списывалась со всеми, кто так или иначе мог видеть ее сестру накануне исчезновения. Многочисленные нестыковки дали понять, что жених ее сестры был мошенником. Женщина заявила об этом в полицию и добилась того, что по факту исчезновения было заведено дело.

Прошло несколько месяцев, но никто так и не сумел выяснить, ни как по-настоящему зовут проходимца, ни где он живет. Помог случай: «сыщица» встретила «зятя» на улице. Ничем себя не выдав, очень осторожно она принялась следить за обманщиком. На ее глазах он зашел в магазин, а затем направился в небогатый квартал и там затерялся в мешанине улиц. Не растерявшись, преследовательница вернулась в магазин и выяснила, что продавец хорошо знает этого человека, только фамилия его оказалась совсем не той, что была названа семейству Бюиссон. Решительная женщина тут же отправилась в полицию и рассказала обо всем. В магазинчике устроили засаду, и преступник был пойман.

Никаких улик против него не было, отвечать на вопросы он отказался, но полиция довольно быстро установила его настоящее имя: ведь Ландрю значился в их картотеке.

Криминальное прошлое подвело убийцу: изучив его биографию, прокурор выдал ордер на арест, даже не имея улик.

Дальнейшее расследование заняло почти два года. Мелочно дотошный Ландрю имел привычку сохранять все счета, письма и даже железнодорожные билеты. Кроме того, он вел специальные книжки, где фиксировал все расходы. Эти записи и стали уликами против него. Таинственный список: «Куче, Г. Куче, Брезиль, Крозатье, Гавр, Бюиссон, А. Колломб, Эндри Бабелай, Луи Жаумэ, А. Паскаль, М. Т. Меркадье»; и короткие записи типа: «Два билета. Мне — туда и обратно. Анетте — туда», — привлекли внимание полицейских.

Ландрю облегчил им труд, скрупулезно собрав все квитанции за брачные объявления, поданные им в газеты. Обратившись в редакции, полиция узнала фамилии женщин, откликнувшихся на эти объявления. Оказалось, что многие из них давно значатся пропавшими без вести и их фамилии совпадают с указанными в блокноте подозреваемого.

Нашлось два договора о съеме домов в сельской местности относительно недалеко от Парижа. Местные жители опознали по фотографиям пропавших женщин: в разное время они посещали виллы Ландрю. Полиция перекопала там все клумбы, надеясь обнаружить захоронения пропавших женщин, но безрезультатно.

И все же — как Ландрю избавлялся от трупов? Он не зарывал их в саду. Не растворял в кислоте: полиция проработала и эту версию, выяснив, что Ландрю никогда не закупал химикаты. Благодаря помощи пограничной службы было установлено, что ни один человек из списка Ландрю не покидал в указанный период территорию Франции. Одиннадцать человек исчезли, испарились!

Ответ дали соседи: они вспомнили, что Ландрю часто принимался топить печь в несуразное время: поздней весной, летом… Дым, валивший из трубы, был масляно-черным и имел специфический неприятный запах.

На зловещей вилле вновь появились полицейские с лопатами, теперь их интересовали не газоны и клумбы, а яма с золой на заднем дворе. Просеяв ее содержимое, они нашли человеческие кости, больше сотни зубов, зубные коронки, металлические и костяные пуговицы, детали женских корсетов и обуви. Это открытие фактически ставило точку в расследовании. Представ перед судом, Ландрю так и не признал своей вины, но на основании представленных улик был обвинен в 11 убийствах и приговорен к смертной казни. Присяжные совещались не более двух часов.

Страшного убийцу обезглавили в Версале в феврале 1922 года. У эшафота он передал своему адвокату пакет — но не с признанием: там оказались карандашные рисунки, в том числе и с изображением печи, в которой он сжигал трупы.

Казнь Ландрю собрала невероятное число зрителей, в числе которых были многие знаменитости. Но что же это за экстравагантная дама, исполнившая танцевальный номер на крыше лимузина?

Мистангетт

Известный советский конферансье А.Г. Алексеев, вспоминая 20-е годы, писал, что «певицы делились тогда у французов на три жанра: cantatrice — это певица как таковая, diseuse á voix — не певица, а исполнительница, но с голосом, и просто diseuse — это исполнительница, у которой голоса для пения нет, но есть большая выразительность. Была еще разновидность — chanteuse — у этих не было ничего, кроме манерничанья, фривольности, пикантности, эротичности; этих у нас в России называли просто шансонетками».

Трудно сказать, к какой категории относилась Мистангетт — но была она настоящей звездой. При крещении ей дали имя Жанна-Флорентина, по фамилии Буржуа, и родилась она в 1875 году в семье разнорабочего и портнихи, живших в небольшом городке под Парижем.

В десятилетнем возрасте Жанна-Флорентина впервые выступила на сцене кафешантана. Так назывались рестораны или кафе со сценой для выступлений. Обычно эти заведения были самой низкой пробы, исполнялись там фривольные (порой и просто вульгарные) песни, а певицы зачастую не умели петь. Некоторые этому постепенно учились, а другие предпочитали привлекать публику ужимками и кривлянием.

Тощая, немного нескладная, с выразительной дерганой пластикой, которую иные критики называли «эпилептичной», Мистангетт была совершенно во вкусе времени. Она являла редкостную выразительность в пантомиме, умела смешить, и в начале 90-х к ней пришел настоящий успех. Произошло это после выступление в театре «Трианон» и в популярном кабаре «Эльдорадо». Следующей ступенью стало «Казино де Пари», затем — знаменитые «Фоли-Бержер» и «Мулен Руж».

Ее величали королевой мюзик-холла. Ноги Мистангетт считались самыми длинными и стройными в Париже. В 1919 году она застраховала их на сумму в полмиллиона франков, а спустя несколько лет повысила ее до трех миллионов. Банковский эксперт, в чьи обязанности входило осмотреть «предмет страхования», на вопросы журналистов ответил, что нашел ноги Мистангетт «в отличной сохранности». А ведь ей уже было за пятьдесят!

Именно Мистангетт придумала «корону» из множества страусиных перьев, ставшую теперь привычной для танцовщиц варьете. Этот убор тоже был застрахован на крупную сумму. Его привозили из банка, где он хранился в отдельной ячейке и специальный человек следил, чтобы с ним чего-нибудь не случилось.

Однажды репортер Таймс спросил актрису, в чем секрет ее популярности. «Это магнетизм, — улыбаясь, ответила актриса. — Я говорю публике: ближе, идите ближе… вот они и тянутся ко мне».

Ее умение непринужденно общаться с публикой и остроумно шутить позволяло Мистангетт выступать не только как певице, но и как конферансье. Ну и штучки она порой выкидывала! Однажды устроила конкурс среди зрительниц на самую элегантную шляпку и принялась обсуждать головные уборы сидящих в зале дам. Одни чувствовали себя польщенными, другие смущались, кто-то негодовал, зато остальная публика покатывалась со смеху!

Мистангетт любила шокировать публику. Она ставила номера с большим количеством девушек, исполняющих канкан. «Прошли те времена, когда считалось непристойным показывать подвязки чулок», — пелось в одной из ее песенок. «Бомбой» стал ее номер «Танец апаша», в котором партнер, изображавший уличного хулигана, грубо швырял партнершу и таскал ее по сцене, намекая на садомазо.

Достигшей громкой славы Мистангетт одного театра показалось мало, и она попробовала свои силы в кино, снявшись в немом фильме «След, или Красная рука». Оказалось, что даже лишенная голоса любимая актриса нравится публике. Она продолжила кинокарьеру и всего снялась более чем в 50 фильмах, в том числе в голливудской версии романа Виктора Гюго «Отверженные» (1912).

Пожалуй, единственной ее неудачей было турне в США, которое певица предприняла уже в возрасте 75 лет. Свидетелем ее не слишком триумфального возвращения на родину стал Александр Вертинский: «…сенсационным событием было возвращение знаменитой парижской „ведетты“ Мистангетт, ездившей на гастроли в Америку. Уехав туда на три года, она вернулась через три месяца. По-видимому, ее там „не поняли“. Кстати, в это время ей шел 75-й год, что, впрочем, не мешало ей блистать на сцене. В Париже женщина не имеет возраста и до сорока лет вообще считается „подростком“. Молодых женщин парижане не любят.

Парижане — прирожденные конферансье. Стоя на углу бульвара Распай, я однажды слышал следующий разговор двух уличных продавцов, из которых один продавал подтяжки, а другой — пятновыводчик. Каждый из них расхваливал свой товар, ловко пересыпая свою речь злободневными остротами на политические и иные темы.

— Ты слышал, Жан, — кричал один из них другому, — американцы с нас требуют военные долги? А? Что ты на это скажешь?

— Хороши союзнички! — не переставая освежать пятновыводчиком чью-то грязную фуражку, отвечал Жан. — Чего они от нас хотят, в конце концов, эти янки? Мы же им послали Мистангетт! — возмущался он.

— Да, но ведь они ее нам вернули! — добросовестно пояснял первый.

— Ну и что же из этого? Мы ведь их об этом не просили, — спокойно парировал Жан».

В 1951 году Мистингетт покинула сцену, написав три года спустя книгу мемуаров «Вся моя жизнь» («Toute ma vie»).

Мистингетт умерла 5 января 1956 года в возрасте 80 лет, но до последнего дня сохраняла свою удивительную привлекательность и обаяние. «…Ее манера двигаться была верхом изящества. Но было в ней больше, чем просто очарование, — она была Парижем, символом и веселья, и хорошего настроения, и храбрости, и сердца…», — сказал о Мистингетт Морис Шевалье.

Прекрасная Колетт и ее женщины

Со дня смерти Ландрю прошло семнадцать лет, и во Франции состоялась последняя публичная казнь: на гильотину был отправлен другой серийный убийца — Эжен Вейдманн. Произошло это 17 июня 1939 года на том же месте в Версале. И даже защита преступника была поручена тому же самому адвокату что в свое время потерпел неудачу с Ландрю.

Биография Вейдманна — это типичая история подонка, начавшего с мелкого воровства и закончившего самыми отвратительными убийствами.

Его первая жертва — Жанна де Ковен в своем последнем письме к друзьям в Америку сообщила: «Я познакомилась с очаровательным и очень неглупым немцем, который называет себя Зигфридом. Может быть, другая вагнеровская партия подойдет мне — кто знает? Завтра я собираюсь посетить его виллу в чудесном местечке, недалеко от поместья, где Наполеон признался в любви Жозефине». Романтичная девушка не подозревала, что на следующий день галантный «Зигфрид» задушит ее и зароет ее тело в саду. «Она была такой нежной и такой доверчивой… Я сдавил ей горло, и она упала на пол, словно кукла», — признался он на допросе.

За юной балериной последовали таксист, гувернантка, бывший сокамерник, агент по недвижимости — все они были погублены ради денег.

Безжалостный убийца перед казнью впал в мистический экстаз и на эшафоте истово каялся в грехах и много молился, его истерика передалась собравшейся толпе, что вызвало давку и привело к публичному скандалу. Это послужило поводом к запрету публичных казней во Франции. Среди зрителей присутствовала знаменитая писательница Габриэль Колетт: газета «Пари суар» заказала ей эссе о казни Вейдманна.

Габриэль Колетт — дочь офицера, героя итальянской кампании, потерявшего в сражениях ногу, она родилась в Бургундии в 1873 году. В двадцать лет вышла замуж за Анри Готье-Вильяра, известного под псевдонимом Вилли — писателя, журналиста, музыкального критика. Габриэль страстно желала этого брака, восхищаясь талантом своего избранника, который был старше ее на пятнадцать лет. Увы, ее ждало жестокое разочарование: «писатель» и «критик» оказался лишь ловким предпринимателем, нанимавшим «литературных негров» для воплощения своих «проектов». Он ни строчки не написал сам! Потрясение молодой супруги было столь велико, что она даже угодила в психиатрическую лечебницу, но с мужем не развелась, а, напротив, выйдя из больницы, стала одним из его «литературных рабов». Целых пять лет она почти не выходила из дома, создавая серию романов о девушке-подростке Клодине, прототипом которой была она сама. По рассказам Колетт, муж попросту запирал ее в комнате и не выпускал, пока она не напишет требующееся количество страниц. Конечно же издавались эти романы под псевдонимом «Вилли».

Романы стали весьма популярными, и Анри, решив получить дополнительную прибыль, принялся выпускать женские платья, «как у Клодины», косметику «под Клодину», даже открыл косметический салон, который, впрочем, довольно быстро обанкротился.

Долгое время Колетт терпела супруга, которого ее позднейшие биографы характеризуют как «шарлатана и дегенерата»; Готье-Вильяр не сумел оценить ни ум, ни талант своей жены, зато некоторые стороны ее натуры его шокировали: порой Колетт допускала увлечения на стороне, но предметом ее вожделения становились не мужчины, а женщины. В 1904 году супруги, наконец, расстались. Колетт ушла от мужа к писательнице Натали Барни, начала печататься под собственным именем, сотрудничала с газетами, выступала как театральная актриса.

Американка Натали Барни родилась в очень богатой семье, ее отец был потомственным промышленным магнатом. Англичанка по происхождению, она предпочитала родному французский язык. В 11 лет родители отдали ее в школу-интернат во Франции, именно там девочка осознала, что она лесбиянка. Не желая уродовать свою жизнь потаканием общественным понятиям о том, что прилично, а что нет, Натали решительно отказалась от замужества. Ее юность прошла в Вашингтоне, а потом родители разрешили ей переехать в горячо любимый ею Париж. Натали было уже за тридцать, когда она купила дом на улице Жакоб и организовала там свой блестящий литературный салон. Яркая эффектная женщина, обожавшая легкие белые платья, она привлекала массу поклонников-мужчин, но никогда не отвечала на их чувства, зато не упускала случая соблазнить женщину, если та ей нравилась.

Салон Барни посещали Оскар Уайльд, Луи Арагон, Анри Барбюс, Джеймс Джойс, Айседора Дункан, Андре Жид, Труман Капоте, Жан Кокто, Синклер Льюис, Сомерсет Моэм, Марсель Пруст, Райнер Мария Рильке, Франсуаза Саган, Фрэнсис Скотт Фицджеральд, Рабиндранат Тагор, Торнтон Уайлдер, Анатоль Франс, Мата Хари…

В числе ее любовниц была знаменитая куртизанка Лиана де Пужи и талантливейшая поэтесса Рене Вивьен, умершая от алкоголизма и анорексии, не дожив и до 30 лет. Пылкий темперамент заставлял Натали искать все новых и новых любовных приключений. Биографы насчитали у нее более сорока более или менее длительных любовных романов и бессчетное количество мимолетных связей.

Барни была очень ветрена, большая часть ее увлечений длилась недолго. Роман с Колетт тоже кончился быстро, но они до конца жизни остались друзьями.

Порой в особняке красавицы-американки жили сразу несколько ее любовниц. Это были писательница княгиня Элизабет де Грамон, известная социалистка Долли Уайльд, племянница Оскара Уайльда, и художница Ромена Брукс. После самоубийства Долли в 1941 году (она была больна раком и страдала от героиновой зависимости) Ромена и Натали прожили вместе еще почти 50 лет.

Следующая пассия Колетт — Матильда де Морни, маркиза де Бельбёф (1862–1944), известная так же как Шевалье, Мисси и Иссим, вызывала у современников весьма противоречивые чувства. Некоторые ею восхищались, но большинство испытывало враждебность.

«Она была безупречно-бледной, подобно некоторым древнеримским мраморным статуям, пронизанным светом, говорила приглушенным мягким голосом; держалась непринужденно, как мужчина, и отличалась превосходными манерами, скупыми жестами и мужской горделивой осанкой. Ее фамилия по мужу еще производила впечатление. Друзья, как и недруги хозяйки, величали ее лишь по титулу… и по имени; и то и другое звучало прелестно и прекрасно сочеталось с ее широкоплечей фигурой сильного, осторожного и довольно стеснительного мужчины», — описывала Колетт свою любовницу много лет спустя после их разрыва.

«В моем роду были бастарды от матери к сыну на протяжении трех поколений», — шутил отец Матильды, герцог де Морни. И действительно: он сам был внебрачным сыном Гортензии, супруги Людовика Бонапарта от связи с генералом Шарлем Жозефом де Флао, считавшимся внебрачным сыном Талейрана. Примечательно, что бабушка этого генерала по материнской линии была любовницей Людовика XV, и его мать тоже считалась незаконнорожденной. Супругой герцога стала Софья Трубецкая — внебрачная дочь Николая I. Таким образом, Матильда могла считать своими родственниками двух императоров, короля Людовика XV, а также великого министра и дипломата Талейрана.

Главным талантом ее отца было умение делать деньги. Он участвовал в самых рискованных операциях и всегда выходил из них победителем. Он умер спустя два года после рождения Матильды, оставив ей большое наследство. На богатой наследнице женился маркиз де Бельбёф, явно польстившийся на наследство: в юности Матильду считали очень некрасивой.

Брак этот не стал счастливым, но не внешность молодой супруги стала этому причиной. Напротив: Матильда расцвела и считалась в обществе привлекательной и пикантной «амазонкой». Ее андрогинность и независимый вид отвечали духу времени и привлекали мужчин, но Матильде нравились не мужчины.

Некоторое время муж закрывал глаза на ее лесбийские связи. Молодая маркиза крутила романы с женщинами из самых разных слоев общества: от простой служанки до знаменитой куртизанки Лианы де Пужи. Скандал разразился, когда однажды в пароксизме страсти Матильда откусила клитор юной садовнице. Замять дело стоило очень больших денег. После этого по обоюдному согласию супруги расстались, хотя еще пятнадцать лет они не были официально разведены.

Отцовское наследство позволяло Матильде не заботиться о хлебе насущном. Пробуя себя в разных областях искусства: рисовала, занималась скульптурой, писала и ставила спектакли, она прославилась благодаря другому — Матильда не желала быть женщиной.

Еще десять лет она шла на компромисс, скрывая свою истинную сущность. Лишь после смерти матери она открыто бросила вызов обществу, сменив женские юбки на мужской костюм и приказав своим слугам именовать ее «господин маркиз». Она и выглядела совершенно как мужчина: широкоплечий, солидный, слегка полноватый. Лишь слишком маленькие кисти рук и ступни выдавали ее истинный пол. Чтобы увеличить размер ноги, Матильда даже надевала по несколько носков.

Лишь однажды она решилась снова переодеться в женское платье, собираясь присутствовать на похоронах брата. Однако в юбках она выглядела ужасно, словно ряженый мужчина, и родственники попросили ее не устраивать маскарад и прийти в обычном для нее брючном костюме.

В дальнейшем Мисси решилась на еще более смелый и экстравагантный шаг: решив, что коли природа не создала ее мужчиной, то перестать быть женщиной — в ее силах, она легла на операцию, хирургическим путем удалив себе грудь и матку.

Этот поступок вызвал у многих неприятие и даже отвращение. Матильда приобрела скандальную известность, о ней ходили самые грязные сплетни. Известный журналист Жан Лоррен — сам, между прочим, гомосексуалист, наркоман и сифилитик, — даже обвинял ее в некрофилии: якобы, когда одна из ее любовниц внезапно скончалась. Матильда ворвалась в комнату, где лежало тело с воплем: «Я хочу обладать ею в последний раз!» Опасаясь обвинений в клевете, он использовал в своих пасквилях псевдоним де Морни, слегка его исказив: вместо Мисси писал Мизи. Все понимали, о ком идет речь. Матильда долгое время терпела, но потом все же подала в суд и выиграла процесс.

Но ее репутация была испорчена безнадежно. В приличном обществе Матильда де Морни стала парией. Даже Натали Барни — лесбиянка, не скрывавшая своей ориентации, однако сохранявшая женственность и элегантность, — ненавидела Матильду и не желала ее видеть, хотя в салоне Барни часто бывали многие их общие знакомые. В отместку Матильда отбила у нее любовницу Колетт. Их роман носил явный оттенок садо-мазо, так, де Морни даже надела на подругу собачий ошейник с надписью: «Я принадлежу Мисси».

Колетт о Мисси:

«Фотография… запечатлела ее в брючном костюме, прилично одетой, но с признаками дурного, то бишь женского, вкуса. Загнутый угол носового платка в нагрудном кармане торчит на два пальца выше положенного. Края и раструбы отворотов фрака небезупречны, как и ботинки. Чувствуется, что женская фантазия, скованная под открытым челом лжемужчины, сожалеет о том, что не может выплеснуться в жабо, лентах и шелковистой ткани…»

Связь Колетт и Мисси продолжалась очень долго и привела еще к одному скандалу: в 1907 году на сцене «Мулен Руж» была поставлена пьеса «Египетский сон», где роли исполняли обе женщины. Представление имело успех, и обрадованная Мисси, одетая в мужской костюм, страстно поцеловала полунагую Колетт, изображавшую египтянку. Как это часто бывало в ее жизни, она не рассчитала эффект: журналисты принялись на все лады обсуждать поцелуй этих двух дам.

Очень немногие поддержали в те дни Матильду. Среди них был такой же отверженный, как и она сама, — Жак д’Адельсвард-Ферзен, несколько лет назад арестованный за богохульство и проведение черных месс, да к тому же обвиненный в педофилии. Конечно, слова человека с такой репутацией только подлили масла в огонь.

Известный писатель Робер де Монтескью, считавший себя потомком д’Артаньяна, пытался объяснить, что поведение маркизы было лишь невинной попыткой эпатажа, а вовсе не доказательством ее крайней безнравственности. Но де Монтескью и сам часто попадал на страницу сплетен, хотя старался не афишировать свой гомосексуализм, а потому к его уговорам мало кто прислушивался.

Даже родственники Матильды отказались с ней общаться. Нервы у Колетт не выдержали, и она уговорила Мисси для виду расстаться. Впоследствии они расстались по-настоящему: Колетт отбил у Мисси силач и бывший боксер Олимп Эрио, ставший очень богатым, получив наследство после смерти своего старшего брата-фабриканта.

Годы шли, и у Мисси оставалось все меньше друзей: от воспаления легких умер Марсель Пруст, покончил с собой Жак Ферзен, и даже ее старый и верный враг Жан Лоррен давно отправился в мир иной. Одиночество все сильнее тяготило маркизу, которая, по выражению Колетт, всю жизнь отстаивала свое право, даже, вернее, свою обязанность не быть счастливой. В 1942 году Матильда прочла автобиографический роман своей подруги «Чистое и порочное» и после этого полностью разорвала с ней отношения. Матильде де Морни было не впервой узнавать себя на страницах книг: разные авторы изображали ее в качестве то мужчины, то женщины, превращая спокойную и даже немного стеснительную маркизу в роковую амазонку. Писательница Рашильд (тоже лесбиянка) назвала ее «маркизой де Сад» — и Матильда восприняла это как должное. Но текст Колетт, содержавший поистине убийственные наблюдения, жестоко оскорбил ее. Чего только стоит сцена выяснения отношений между двумя лесбиянками, явно списанная с натуры:

«Она выставила ночью за дверь, в сад, красивую блондинку Лулу, с которой жила, чтобы та поняла, чего она хочет, то есть сделала окончательный выбор между ею, Люсьеной, и своим мужем.

Перед рассветом Люсьена свешивается над балконом.

— Ты решила? — спрашивает она.

— Да, — отвечает Лулу, шмыгая носом от холода.

— Ну и что же?

— Ну так вот, я возвращаюсь к Эктору. Я подумала, что он может делать то, чего ты не в силах делать.

— О! Естественно! — восклицает Люсьена с мрачным видом.

— Нет, — говорит Лулу, — это не то, что ты думаешь. Я не так уж дорожу тем, о чем ты думаешь. Сейчас я скажу тебе. Когда мы с тобой бываем на людях, едем за город или сидим в ресторане, когда мы путешествуем вместе, все принимают тебя за мужчину, это понятно. Но мне стыдно быть с мужчиной, который не в состоянии помочиться на стену».

В мае 1944 года одинокая и опустошенная Мисси попыталась покончить с собой по-мужски, сделав харакири.

Увы, попытка оказалась неудачной: врачи сумели спасти жизнь, которая была ей совсем не нужна, и сразу же после выхода из больницы скандально знаменитая маркиза все же ушла из жизни более прозаическим способом, положив голову в газовую плиту.

Колетт пережила Матильду более чем на десять лет. В ее жизни было еще много бурных романов и приключений. Расставшись с боксером, она увлеклась актрисой и певицей Эмили-Мари Бушо, выступавшей под псевдонимом Полер. Эта актриса славилась на весь Париж своей изумительно тонкой талией — не более 13 дюймов. Она часто рекламировала корсеты, и эти фото, восхищавшие современников, сейчас скорее пугают.

Полер родилась в Алжире, где отбывал ссылку ее дед. С раннего детства она пела в алжирских кафе, а в 16 лет приехала в Париж, где стала выступать в мюзик-холлах. Тугие корсеты не повредили ее здоровью: Полер выступала как драматическая и опереточная актриса, танцевала, пела, снималась в кино, позировала Тулуз-Лотреку и Антонио де ла Гайдара. Умерла она в возрасте 65 лет. Незадолго до смерти в одном из интервью Полер выразила сожаление, что, несмотря на обилие ролей, ей так и не довелось сыграть роль «хорошей женщины».

Жан Лоррен написал о ней:

«Полер! Возбуждающая и возбужденная Полер! Не обычная женщина, каких вы знаете много, а хрупкий росток с талией, стянутой до невыносимой боли, которую едва можно вытерпеть без стона. Кажется, что это изумительно стройное тепо, зажатое в тесный до судорог корсет; готово вот-вот переломиться…

Под ореолом замысловатой шляпки, украшенной султаном из разноцветных листьев, — большой чувственный рот; огромные черные глаза, обрамленные темными кругами, умеряющими накал ее зрачков. Этот зловещий лик Саломеи, заставляющий вспомнить о фосфоре, сере и красном перце, обрамляют жесткие непокорные иссиня-черные волосы. Возбуждающая и возбужденная Полер!

Дьявольская мимика, быстрая речь и изумительный танец! Желтая юбка высоко вздымается, обнажая нот в слишком коротких чулках, Полер подпрыгивает, вспархивает, извивается, выгибается дугой, а танце участвуют ее бедра, спина, живот, все выпуклости ее тела. Гибкая словно ивовый прутик, она кружится, свивается в спираль, крутится как юла, дрожит как осинка на ветру, полностью отдаваясь музыке и словам песни! И лишь когда танцовщица замирает, публика, до того сидевшая в оцепенении, взрывается аплодисментами».

Расставшись с Полер, Колетт пережила роман со знаменитым поэтом-декадентом Габриэлем д’Аннунцио, потом вышла замуж за барона Анри де Жувенеля, которому она даже родила дочь Колетту Эта девушка потом вспоминала, что ее детство не было счастливым: сама Габриэль Колетт никогда не хотела иметь детей и стала плохой матерью. Супруги расстались после того, как поползли слухи, что у Колетт роман с семнадцатилетним сыном Анри — Бертраном.

Во время войны, работая в госпитале, писательница близко познакомилась с Мюзидорой — актрисой кино. Роман Колетт «Странница», в котором она вывела Мисси в качестве персонажа по имени Максим, очень понравился Мюзидоре, и она даже экранизировала его, сыграв главную роль.

Мюзидора (1889–1957). Выражение «женщина вамп» знают все. А многие ли задумывались над его происхождением? Почему вдруг роковую красотку стали сравнивать с вампиром? Случилось это в 1915 году, когда на экраны вышел фильм-сериал Луи Фейада, который так и назывался «Вампиры». Речь в нем шла о банде воров и убийц, которые на самом деле кровь не пили, а лишь использовали символику вампиризма. О том, какие мрачные подвиги они совершали, можно понять из названий серий: «Красная криптограмма», «Призрак», «Исчезновение мертвеца», «Сатана», «Составитель ядов», «Владыка грома», «Прерванный праздник», «Кровавая свадьба» и т. д.

Главную злодейку — прекрасную, обольстительную, умную, сильную и ловкую — звали Ирма Веп. Это была анаграмма слова «вампир». Она выдавала себя то за светскую львицу, то за певицу варьете, то за простую телефонистку или горничную.

Отправляясь «на дело», Ирма Веп любила надевать черное обтягивающее чтрико.

Надо указать, что Мюзидора была не первой актрисой, облачившейся в столь откровенный наряд. До нее на французских экранах блистала Жозетта Андрио (1886–1942). Эта дама не была писаной красавицей и до киносъемок никогда не выступала на сцене, зато она занималась верховой ездой, плаванием, велосипедным спортом и акробатикой. Один из кинорежиссеров, специализировавшийся на криминальных боевиках, оценил ее спортивную подготовку и предложил сняться в нескольких приключенческих фильмах. И завертелось! Героиня Андрио — шпионка-патриотка Протея выслеживала вражеских агентов, воровала секретные документы, спасалась от погони, выделывала акробатические трюки, демонстрировала приемы джиу-джитсу… Словом, была настоящей «роковой женщиной» — героиней нового, XX века. Именно в фильмах о Протее впервые появилось знаменитое эффектное черное трико, впоследствии ставшее «униформой» многих киношных злодеев и их антагонистов. Оно было сшито из плотной хлопчатобумажной материи и обрисовывало спортивную фигуру Жозетты, целомудренно скрывая подробности.

В отличие от наряда Протеи, трико злодейки Ирмы Веп было шелковым и очень тонким, хоть и непрозрачным. Оно сидело на актрисе, словно вторая кожа. Да и внешне Мюзидора была совсем иной: бледная худенькая стройная брюнетка с огромными черными глазами — она принадлежала к самому модному в то время типу женщины.

Настоящее имя роковой красавицы было Жанна Рок, а псевдоним, в переводе с греческого означающий «Подарок муз», она позаимствовала из одного старинного романса.

Как и многие актрисы того времени, Мюзидора сначала получила известность на сцене, выступая в престижных театрах «Монпарнас» и «Фоли-Бержер». В кино она впервые снялась совсем не в роли роковой аристократки: в ленте «Тяжкий крест» она изображала молодую заводскую работницу. Конечно, это была не совсем ее роль. Но «Тяжкий крест» посмотрел знаменитый режиссер Луи Фейяд и немедленно предложил актрисе сняться в его сериале «Вампиры» о зловещей банде убийц и воров.

Фильм произвел сенсацию, им восторгались Луи Арагон и Андре Бретон, Мюзидора в одночасье стала звездой. Зрители восхищались не только ее красотой и актерской игрой, но и тем, что она сама исполняла все многочисленные трюки в фильме. «Это была гениальная картина. Это почище „Фантомаса“ было. И гораздо лучше сделано. Гораздо лучше по всему: по построению, по игре актеров», — писал о фильме молодой Леонид Трауберг.

Но — увы — Фейяд оказался жертвой собственного таланта: зло в его фильме получилось слишком привлекательным — во многом благодаря Мюзидоре. «Вампиров» обвинили в том, что они увеличивают число реальных преступлений, и администрация банка-спонсора прекратила финансирование.

Недолго погоревав, Фейяд начал снимать новый серийный фильм «Жюдекс» — гимн благородным сыщикам, поборникам правосудия. В нем тоже снималась Мюзидора.

Мужественное поведение Колетт во время войны, ее забота о раненых заставили общество забыть о ее скандальных похождениях, писательница даже была награждена орденом Почетного легиона. Она много издавалась, ее романы отлично продавались, о ее творчестве с похвалой отзывался сам Жан Кокто, она была знакома со многими интересными людьми…

С годами Колетт остепенилась: в 1935 году она в третий раз вышла замуж за Мориса Гудеке, еврея по национальности. Брак этот был очень счастливым и прочным, но после оккупации Франции Гудеке был арестован и отправлен в концлагерь. Колетт, забыв о своей прежней ветрености, приложила нечеловеческие усилия, чтобы спасти ему жизнь. Благодаря помощи своих друзей Коко Шанель и Саша Гитри ей удалось вытащить супруга из пересыльной тюрьмы. Следующие несколько лет, вплоть до конца войны, она прятала его в загородном имении.

Впоследствии, совершенно бездоказательно, и Шанель, и Гитри были обвинены в коллаборационизме.

Колетт о Шанель:

«С ее упрямой энергией, умением дать отпор, манерой слушать и готовностью защищаться, которая иногда превращает ее лицо в глухую стену, — это маленький черный бык».

«Успех этой рассудительной покорительницы мира моды — в ее исключительной работоспособности».

Вплоть до смерти Колетт интенсивно работала, несмотря на то, что страдала сильным артритом и не могла передвигаться самостоятельно. Она не только писала романы, но и сотрудничала с газетами и журналами, порой создавая статьи на совершенно «неженские» темы, так, ей принадлежит эссе о казни серийного убийцы Вайдманна — последнего публичного гильотинирования во Франции.

Когда Колетт умерла, католическая церковь отказалась совершать погребальный обряд над умершей, поскольку та была разведена, но Французская республика устроила Колетт пышные официальные похороны. Останки писательницы покоятся на кладбище Пер-Лашез.

Список использованной литературы

Абеляр Петр. История моих бедствий. М., 1992.

Богословие в культуре Средневековья. Киев, 1992.

Боссан Филипп. Людовик XIV, король-артист. М., 2002.

Бретон Ги. Истории любви в истории Франции. М., 2008.

Бретон Ги. Версаль на двоих. М., 2009.

Брэстед Д.Г. История Древнего Египта. М., 1915.

Barden Dennis. The Ladykiller: The Life of Landru, the French Bluebear. London, 1972.

Pascal Vernus. Affairs and scandals in Ancient Egypt. Cornell University Press, 2003.

Вулли Леонард. Ур халдеев. М., 1961.

Гай Светоний Транквилл. Жизнь двенадцати цезарей. М., 1990.

Геродот. История. Л., 1972.

Готье Теофиль Клуб Гашишистов. М., 2010.

Fernande Gontier et Claude Francis, Mathilde de Morny. La scandaleuse marquise et son temps, Perrin, 2005.

Дейвенпорт-Хайнс Ричард. В поисках забвения. М., 2004.

Де Куинси Томас. Исповедь англичаниа, употреблявшего опиум. Азбука, 2005.

Древние цивилизации. М., 1989.

Дэко Ален. Мавританка из Морэ — дочь Людовика XIV? Вокруг света. 1993. № 6.

Decaux Alain. C’était le XXe siècle: Tome 1 — De la Belle Epoque aux Années folles, Perrin, 1996.

Дюма A. Знаменитые преступления. СПб., 2010.

Егер О. Всемирная история. СПб., 1904.

Емельянов В.В. Древний Шумер, очерки культуры. СПб., 2001.

Жак Кристиан. Нефертити и Эхнатон. М., 1996.

Иванов А. Арминий — освободитель Германии. История Германии / 03.04.2009.

Иванов К.А. Многоликое Средневековье. М., 1996.

История всемирной литературы: в 8 т. М., 1983–1994.

Керам К. Боги, гробницы и ученые. М., 1963.

Колетт. Чистое и порочное. М., 1994.

Куглер Бернгард. История Крестовых походов. Ростов н/Д, 1995.

Ленотр Жорж. Повседневная жизнь Версаля при королях. М., 2003.

Литературная энциклопёдия: в 12 т. (1929–1939) CD Словарного издательства ЭТС.

Франсуа де Ларошфуко. Мемуары, максимы. Л., 1971.

Матье М.Э. Древнеегипетские мифы. М.-Л., 1956.

Мейлах М.Б. Жизнеописания трубадуров. М., 1993.

Мишель Доминик. Ватель и рождение гастрономии. М., 2002.

Пастуро Мишель. Повседневная жизнь Англии и Франции во времена рыцарей Круглого стола. М., 2001.

Перепелкин Ю.Я. История Древнего Египта. СПб., 2000.

Перепелкин Ю.Я. Тайна золотого гроба. М., 1969.

Перну Режин. Алиенор Аквитанская. СПб., 2001.

Перну Режин. Ричард Львиное Сердце. М., 2000.

Петифис Ж.-К. Дело о ядах: алхимики и колдуны времен Людовика XIV. М., 2001.

Плутарх. Избранные жизнеописания. М., 1987.

Поньон Эдмон. Повседневная жизнь Европы в 1000-м году. М., 1999.

Поэзия трубадуров, поэзия миннезингеров, поэзия вагантов. М., 1974.

Robins Gay. Women in ancient Egypt. Cambridge 1993.

Сергеенко М. Жизнь Древнего Рима. СПб., 2000.

Сен-Симон. Полные и доподлинные воспоминания герцога де Сен-Симона о веке Людовика XIV и Регентстве. М., 1991.

Сказки и повести Древнего Египта. СПб., 2004.

Словарь латинских крылатых слов. М., 1982.

Средневековый мир. Минск., 1999.

Сугерий, аббат Сен-Дени. Жизнь Людовика VI Толстого, короля Франции. М., 2006.

Таллеман де Рео. Занимательные истории. Л., 1974.

Толстой А. Эмигранты. Авт. сб. М., 1982.

Турский Григорий. История франков. М., 1987.

Touchard-Lafosse G. Chroniques de l’Oeil-de-Boeuf, des petits appartements de la cour et des salons de Paris sous Louis XIV, la Régence, Louis XV, et Louis XVI, Paris, 1908.

Утченко С.Л. Юлий Цезарь. М., 1976.

Утченко С.Л. Цицерон и его время. М., 1975.

Файкс Герхард. Большое ухо Парижа. История французской полиции. М., 1981.

Федорова Е.В. Императорский Рим в лицах. М., 1979.

Фрэзер Джеймс Джордж. Золотая ветвь. М., 1980.

Хиршфельд Герхард. Мата Хари — величайшая шпионка XX века? Киев, 2005.

Цезарь Г.Ю. Записки о галльской войне. М., 2001.

Эбере Георг. Уарда. СПб., 1993.

Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона. СПб., 1907–1909.

Сетевые источники

Средневековые поэты

http://mssianplanet.m/fllolog/trubadur/index.htm

Гимн Иштар. (Нин-ме-шара)

http://www.angelflre.com/mi/enheduanna/Ninmesara.html/jdfaq/index.html

http://home.inflonline.net/~ddisse/index.html

Эпос о Гильгамеше

http://lib.ru/POEEAST/gilgamesh.txt

The tomb of Niankhknum and Knumkhotep

http://www.egyptology.com/niankhkhnum_khnumhotep/index.html

Примечания

1

Первоначально Леонард Вулли прочел ее имя как Шуб-ат или Шубад. Ныне этот вариант считается неправильным.

2

Геродот и Страбон приводят греческий аналог месопотамской богини. Милитта — одно из воплощений Инанны или, как ее называли позднее, в вавилонский период, Иштар.

3

Нин — по-аккадски означает «госпожа», современные Нины и Наины могут гордиться: их имя — одно из самых древних на Земле.

4

Это древнейшее захоронение спустя тысячелетия считалось у египтян гробницей бога Осириса.

5

Бог мудрости.

6

Выше сказано, что Хеб-Сед проводился через тридцать лет после коронации, но многие царские дети короновались еще при жизни отцов как соправители, и именно с этой даты и отмерялся тридцатилетний срок.

7

Сокол — символ царской власти.

8

Сосуды для извлеченных из мумифицированного тела внутренностей.

9

Именно Нового царства — характерная горбинка на носу появилась у египтян в результате примеси крови гиксосов — семитов.

10

Цезарь Октавиан.

11

Македонский язык был распространен в Египте после завоеваний Александра Великого.

12

Строка из стихотворения Франсуа Вийона.

13

Таллеман де Рео (1619–1692) — французский писатель-мемуарист, современник королей Людовика XIII и Людовика XIV. Автор «Занимательных историй».

Content

Мария Баганова
Всемирная история в сплетнях

Вступление

Глава 1 Самая-самая-самая древняя цивилизация

Древняя Месопотамия

Как опасно было быть царем в Древнем мире

Подробнее о великом герое Гильгамеше

Маленькое отступление о Всемирном потопе

Кто ты — царица Пуаби? Раскопки Ура

Шумерские пословицы и поговорки

Как месопотамские девушки выходили замуж

Первая в мире поэтесса

Падение Шумера. Плач о разрушении шумерских городов

О чем писали библейские пророки? Наследники шумеров: развратный Вавилон и страшная Ниневия

Легенда о царице Семирамиде

Глава 2 Та-Кемет или Египет

Боги Египта

Имхотеп — первый ученый

Три великие пирамиды: Хеопс, Хефрен и Микерин

Древнеегипетская Золушка, или Легенда о гетере Родопис

Загадочная гробница

Среднее царство. Город крокодилов

Сказки, гимны и песни

Театр!

Гиксосы — завоеватели и фараоны

Египет Нового царства — империя

Хатшепсут

Верховный бог, фараон Эхнатон и его две царицы. Конец династии

Упадок империи. Панеб — коррумпированный чиновник

Гаремный заговор при фараоне Рамзесе III

Глава 3 Рим

Город на семи холмах

Ночь Рима. Закат республики

Цезарь и Никомед

Цезарь и пираты

Скандал с Помпеей

Дальнейшая карьера Цезаря

Заговор Катилины

Консульство Бибула

Галльская война

Гражданская война

Единоличная власть

Женщины Цезаря

Гибель

Наследник — Октавиан Август

Марк Антоний

Клеопатра

Арминий

Глава 4 Меровинги

Нравы V века н. э. Грустная судьба дочери Хлодвига

Печальная повесть о гибели детей Хлодомера

История королевы Радегунды

Бунт в монастыре

Глава 5 Королева трубадуров

От франков к Франции. Как появились замки

Аквитания — сердце куртуазности

Гильом Аквитанский

Алиенор, герцогиня Аквитанская — королева Франции

Бернар Клервосский (1090–1153)

Немного о Сен-Дени и аббате Сугерии

«Пьер Абеляр из Сен-Дени, познавший горечь оскопленья»

Второй крестовый поход

Джауфре де Рюдель

Сказочный Константинополь

Раймонд Пуатевинский

Генрих II

Королева Англии

Бернарт де Вентадорн

Прекрасная Розамунда

Жизнь в Пуату

Сюжет о съеденном сердце

Гражданская война

Томас Беккет

Бертран де Борн — певец войны

Смерть молодого короля

Вторая война — 1189 год

Падение Иерусалима и Прокаженный король

Третий крестовый поход

Плен, освобождение и смерть

Глава 6 Опасные фаворитки «короля-солнце»

Версаль: изнанка дворцовой жизни

А не лгут ли портреты?

Должность: официальная фаворитка

История о ядах

Нинон де Ланкло

Принцесса-мавританка

Глава 7 Европа и наркотики

Жертвы опиума

Клуб гашишистов

Глава 8 «Прекрасная» эпоха и ее «звезды»

Красавица и Чудовище

Ландрю

Мистангетт

Прекрасная Колетт и ее женщины

Список использованной литературы

Сетевые источники

Примечания