Захар Прилепин

К нам едет Пересвет: отчет за нулевые

От автора

Публицистику я пишу с 2001 года. Подходит к концу 2011-й, так что получается что-то вроде юбилея. Вся эта десятилетка пришлась на пресловутые «нулевые», которые календарно закончились, но долгожданного слома времен так и не случилось.

Кого-то начало «нулевых» обнадеживало; сразу скажу, что меня — нет. Не потому что я такой прозорливый, а просто не было никакой надежды и всё.

Некоторые, надо сказать, и до сих пор надеются, причем на тех же людей, на которых надеялись десять лет назад. Удивительная вещь! Как будто мы собираемся жить триста лет и никуда не торопимся. И прощаем другим их катастрофическую неторопливость.

Просмотрев написанное мной за десять лет, я убедился, что здесь есть несколько более-менее точных формулировок, пара внятных социальных диагнозов, дюжина недурных портретов… в общем, мне нисколько не стыдно за всё то, что я в свое время наговорил.

И за то, что я говорю сейчас, тоже не стыдно — а тут собрано, замечу, много новых эссе.

Есть вещи, которые никогда не напишешь в прозе — они выламываются из текста. Когда о прозе говорят «слишком публицистично» — это всегда минус. Что вовсе не отменяет ценность самой публицистики. Только дураки пишут исключительно в расчете на вечность и не размениваются по мелочам. В этой книжке я, напротив, старательно размениваюсь по мелочам, и хорошо, что так, и правильно.

Осталось лишь добавить, что каким бы печальным ни виделось мне будущее России, это, к сожалению, никак не отменяло моего веселого и злого настроения. Своим настроением я хотел бы поделиться и с тобой, читатель.

Часть I

Я пришел из России (2001–2007)

Кровь поет, ликует почва

Почва и кровь — говорить об этом сегодня странно и почти неприлично.

Одни тянут почву зубами за стебли — под себя, под себя. Лежат на ней, разбросав загребущие руки и крепкие ноги. Находятся в состоянии войны, хотя по ним никто не стреляет. Хоть бы одна бомбежка, небольшая, мимолетная, — взглянуть, кто из них останется тянуть зубами за стебли, а кто исчезнет, как шумный морок.

Другие кривятся и говорят: какая почва, боже мой, это первобытно, это пошло, в конце концов… «Есть аргументы посерьезнее? — спрашивают они. — Что там у вас, кроме почвы? Выворачивайте карманы!»

Нет, отвечаю. Аргументов нет. Ничего, кроме почвы, нет. В карманах ириски в табаке.

У почвы есть несколько несомненных достоинств.

В отличие от нас, она молчит. Можно вслушиваться в это молчание и ловить его смысл: оно мрачное? оно нежное? оно величавое?

И кровь молчалива, и движение ее как движение времени. Времени тоже можно вскрыть вены, и тогда оно плещет через край — мимо тела, в горячую воду, в скомканное полотенце, в крики близких и любопытный ужас дальних.

Наша почва растворила в себе бесчисленное количество русских сердец. Я очень понимаю, отчего суровые мужики иногда гладят землю руками. Я увидел это мальчиком в фильме «Семнадцать мгновений весны» и потом, когда вырос, еще несколько раз видел, но смотреть на это хуже, чем на женские слезы.

Поведение и первых, о которых мы сказали выше, и вторых, о которых упоминали там же, продиктовано, по сути, одним: мучительным, таинственным, невыносимым страхом смерти.

Первые хотят заласкать, задобрить почву: прими меня нежно, прими меня лучше позже, совсем поздно, давай даже не будем разговаривать сейчас об этом.

Не хочу брать грех на душу, но иногда сдается, что первые хотят прикормить почву другими, пропустить их вперед в этой очереди.

Вторые говорят: ненавижу тебя, почва, ты и меня хочешь растворить, мерзкая, черная земля.

Почва и кровь, по сути, одно и то же. Почва — застывшая, сконцентрированная, тотальная, неподъемная кровь, которую нельзя уже выпустить на волю. Мы носим свою кровь в легком теле, готовя ее к почве. Мы поливаем цветы и хлеба.

Вторые говорят: не хочу ваших цветов, они некрасивые, хлеба ваши невкусны, прогорклы, чужды. «Не дам ей крови своей, пусть питается чем хочет».

«Почему русская почва такая, что из-за нее все время надо убивать или умирать?» — спрашивают они.

Пустой вопрос, всякая почва такая. Главное — ее разыскать, почувствовать, что ты врос, закрепился и тебя не сорвать никаким беспутным ветром. Тогда вдруг становится понятно, что убивать из-за нее, может, и не придется, а уж зажить ради нее — вообще одно удовольствие.

Моя почва — счастливая, легкая как пух, несущая радость, танцующая в такт, распахивающаяся навстречу, когда хочется упасть.

Это было, наверное, двадцать пять лет назад…

Четверть столетия прошло, кто бы мог подумать.

В соседский дом на лето приехали дед с внуком. Деда так и называли все — Дачник. Тогда это еще было редкостью — дачники. Сейчас все наоборот: одни лишь дачники и остались.

У деда была фамилия Вайнерман, и до прихода новых времен я был уверен, что дед — немец. Внука его звали Валей. Валя Вайнерман.

Мы бродили по округе, как Пушкин с Дельвигом.

Я тогда уже знал эти две фамилии, и мне наши прогулки казались необыкновенно поэтичными. И разговоры наши были неспешны и мудры. Так мне думалось, хотя наверняка мы лишь бездарно воображали и хвастались.

Вообще мы казались тихими подростками, но потом неожиданно для самих себя украли плот у взрослых пацанов с дальнего порядка, и целое лето наполнилось смыслом, бесконечным купанием, ежевечерним сокрытием плота в кустах у мостков, на которых, боже мой, мать моя полоскала белье вплоть до самой осени, в ледяной уже воде.

Это ведь не в книгах у деревенщиков я прочел, это было в моей еще даже не прошлой, а позапрошлой какой-то жизни. Мать на мостках у черной воды с белым бельем.

И вот к Вале и деду должна была приехать бабушка. Дед оставался к данному событию совершенно равнодушным, а Валя ждал и волновался. Ситуация усугублялась тем, что бабушка приезжала в день своего рождения. Нужно было готовить ей подарок — а что он мог подарить, Валя Вайнерман, мальчик семи, что ли, лет или восьми?

Денег ему дед не давал, да и нечего тогда было купить.

Утром, за несколько часов до приезда бабушки, Валя был у меня, всем видом источая почти невыносимую для детского сердца печаль. На улице начал накрапывать дождь, и это не прибавляло нашим поэтичным душам светлого настроения. Где-то вдали загромыхало, словно кто-то вместо привычных деревенских ковров решил вывесить и отбить огромный лист железа.

— Валя! — вдруг осенило меня. — Помнишь, мы с тобой видели викторию? У Шаровых?

— Чего? — спросил Валя, оживившись, но не веря еще своему счастью.

— Ну, ягоды виктория.

На улице вдарило, да еще со вспышкой, неожиданно и злобно. Мы слетели, громыхая косточками, с окна и сразу засмеялись своему искреннему, как детство, страху.

— И чего? — спросил Валя, отдышавшись.

Я смотрел за окно, где начался такой дождь, что не стало видно деревянного нужника, стоявшего во дворе в двадцати шагах от дома.

— А того! Представляешь, как обрадуется твоя бабушка, когда она приедет, а у нее на столе два ведра ягод?

— Два ведра?

— Два ведра. Пошли скорее.

— Давай после грозы, — предложил Валя. На улице громыхало и поливало настолько бурно, что даже в доме приходилось разговаривать во весь ломкий голос.

— С ума сошел, Валя? Надо сейчас, пока все попрятались.

Взяв в кладовке два огромных, почти по пояс нам ведра, нахохлившись, мы вылетели на улицу, как сумасшедшие воробьи. Сразу же безудержно заскользили на грязи и в мгновение вымокли до последней синей жилки.

В грохоте и ливне мы, ежесекундно сбиваемые с ног, добрались до огорода, пролезли, узкоребрые, меж досок и начали собирать ягоды.

Мир был полон грозой и дрожал, как передвижное шапито. Земля пузырилась вокруг нас, словно живая. Глаза заливало ледяным кипятком. Грядки смешались, будто их растерли по огороду тяжелой ладонью. Ягодные листья никли к земле. Ягоды влипли в грязь, и, чтобы извлечь их, приходилось черпать землю, обильно загоняя ее под ногти.

Трясущиеся и хохочущие от ужаса, в безумных вспышках громовых, мы бросали в свои железные, полные воды ведра сгустки грязи в форме сжатой детской ладони, несчастные обрывки листьев и редкие ягоды, раздавленные в наших руках.

Мы вытирали глаза и рты, и рты наши были черны, а бесстыжие глаза грязны, даже дождем не смывало эту грязь и черноту.

И когда меня спрашивают, что я знаю о почве, я отвечаю: знаю всё. Я черпал ее, кормился ею, мазался ею, ползал по ней на животе. Знаю, что когда вокруг гроза, на почве растут ягоды, и сердце толкает кровь так, словно взмахивает крыльями.

Теперь моей почвы касаются легкими стопами мои дети — и кто же мне докажет, что говорить о почве дурно?

Вчера видел: сын двухлетний снял под яблоней сандальки, поднял яблоко с земли, ходит-покусывает, иногда снова присядет и смотрит на розовые пяточки: не налипло ли чего от куры или от гуся, — пахнет противно, зато смотрится на пяточке красиво, как акварельный мазок.

Встанет, идет дальше, делает бессмысленные круги, кругом птицы и солнце.

Растворенные в почве сердца его деда и прадеда ликуют, поддерживая эти пяточки, — я уверен в этом ликовании, как в своем имени.

Кровь моя поет беззвучно. Сейчас тоже пойду сорву себе яблоко.

2007

Больше ничего не будет

Несколько слов о счастье

Недавно мне пришла в голову идея начать книгу примерно так:

«Господи, каким чудесным казался мир в детстве! Как много прекрасного он обещал!

И все сбылось».

После этого можно писать о чем угодно.

Ведь по большому счету дело не в том, что сбылось, а в том, как ты на это смотришь.

Счастье — эффект зрения. Мечта — точка, в которой сходятся наши желания и наши возможности. Но место этой встречи мы можем обозначить сами: это наше личное право. Можно назначать встречу своих желаний и своих возможностей ежедневно и каждый раз радоваться, что опять все получилось.

Счастье, в конце концов, плод воображения — в самом лучшем, первичном смысле этого слова. Плод воображения одного человека. Больше для этого никто не нужен.

И вот человек говорит:

«Я прожил столько разных, безумных, замечательных, бешеных, тихих дней, которых мог бы не прожить. Я так сладостно болел ангиной. Я помню вкус ворованного яблока. Первый снег. Свой велосипед с элегантной „восьмеркой“. Черт знает что я помню и черт знает зачем. Мог бы ничего не помнить, не знать, не увидеть. Это ли не повод для счастья?»

А если этих поводов еще больше…

Тем более что их больше наверняка. Почва для счастья — повсюду, смело ступайте твердой ногой. Пища для счастья — повсюду, вкушай не хочу. Сердце для счастья раскрыто, как весенний скворечник. Сейчас птица прилетит и поселится, и будет тепло, и птенцы веселые и бестолковые.

Мечта, а не жизнь! Сама жизнь — это и есть мечта. А что вы думали?

Мечта сбывается ежедневно, потому что жизнь продолжается. О чем можно вообще мечтать столь сладостно, как не о новом дне на прекрасной земле? Вы что, с ума сошли, разве есть что-то сравнимое с этой радостью: быть здесь, среди милой человеческой суеты? Идти по земле под сладостный стук своего горячего сердца?

Я долго размышлял на тему, о чем мне все-таки мечталось, и никак не мог вспомнить. Смотрел в потолок. Листал детский альбом. Наклонял голову вбок, как делают, когда в ухо попала вода, даже тряс головой: эй, детская мечта, юношеская мечта, мечта и маята моя зрелая, вернитесь, вспомнитесь!

Ничего не вспомнил.

Ну, наверное, я мечтал, чтоб я родился в своей деревне, и родила меня моя мать, а моим отцом был мой отец. Потом я мечтал, чтобы летом мне было жарко, весной зябко, зимой весело и весной совсем забубенно. И чтоб солнце всходило, и ночью по миру шел тихий шорох тишины, и фары машины пробегали по потолку: кто-то проехал мимо моего счастья, а я лежу тут под одеялом — не дышу, не дышу, не дышу. Оттого, что — всё сбывается и сбывается, и никак не перестанет.

Трудно мечтать о чем-то, когда тебе изначально дали больше, чем ты ждал когда-либо. И потом не оставляли ни на минуту.

Нам всё уже отдали, я говорю. Нам больше никто ничего не должен.

Всё при нас.

Счастье вырабатывается человеком, как энергия. Человек вырабатывает счастье сам, растрачивая направо и налево вещество жизни. Счастье не приходит в пустое место, где пустота и паутина. Оно приходит туда, где человек настроен на постижение главной и, по сути, единственной мечты человечества: жить человеком, быть человеком, любить человеком. И мечтать только об этом.

Стоит лишь на мгновение задуматься о том, что творилось на этой черной земле за многие тысячи черных лет… Сколько живых милых беззащитных душ исчезло до срока, было дико и жутко изуродовано, изничтожено — нещадно и омерзительно!..

На фоне всех этих жутких судеб — кто дал нам право ощутить себя несчастным? Растерявшим и разменявшим мечту свою на печаль свою? Разочаровавшимся, в конце концов… Кто право нам дал?

Недавно приехал в Москву, счастливый, на желанную встречу с друзьями, на добрый отдых, — и зашел в метро, и увидел, как несут двоих детей на плечах родители, и дети явно опоены чем-то и спят каким-то странным, полуживым сном. И родители их собирают милостыню.

Вышел и расплакался… Хотя нет, нельзя этого делать, и я сделал вид, что соринка в глаз попала.

И написал жене sms, что мир вокруг нас преисполнен такой невыносимой на вкус печали и горести, что всем нам просто нет иного выбора, чем бесповоротно и навек приговорить к счастью хотя бы самих себя. Пока мы в силах. Пока мы в разуме. Пока мы вместе.

И она согласилась. Я как раз об этом мечтал в тот момент.

2006

Дышите

Всякое время года начинается утром: сначала его слышишь — вслушиваешься в него, греясь под одеялом, пугаясь извлечь себя на белый свет.

И по тем или иным звукам, всхлипам и вздохам понимаешь: вот он, пришел, мой любимый месяц… Ну, как у кого, впрочем.

Март ни с чем не перепутаешь. Март вообще имеет куда более серьезное отношение к психологии, чем к природе как таковой.

Потому что поначалу март — это просто истерика, это разлад, это развод, это распад. «Черт знает что такое этот март, а не месяц», — думаешь в первые его минуты.

В марте все становится слышно, как будто весь мир переехал в коммуналку. Трамваи грохочут всеми железными костями. Собаки во дворе лают так, будто снег ожил — и они его гонят. Дворники скрежещут лопатами, словно самый асфальт хотят зачистить и дать наконец прорасти траве.

И соседи вновь появляются — сверху, снизу и еще откуда-то по диагонали. Кто-то ходит так громко и четко, словно на костылях. Но быстро, черт, быстро ходит, на костылях так нельзя. Может быть, это когти у него? Иные кашляют, мешают ложечкой в стакане, моют посуду, много посуды, словно копили ее целый год, слушают любимые весенние мелодии, иногда одну и ту же мелодию много раз, по кругу. Где все они были зимой, отчего я их не слышал? Быть может, они пребывали в спячке?

Природа рушится, капель громыхает, солнце торчит в окне, как деревенский дурачок, улыбается во всё лицо, как будто ему дали леденец в красивом фантике. Хочется открыть окно, схватить снега, слепить снежок и запустить в это счастливое лицо… но снег сполз с подоконника, как элегантный шарф, и открылась ржавая ржавчина.

Нет, положительно, невозможно находиться под одеялом. Надо вставать, весна пришла, весне, чтоб ее разорвало, дорогу.

Встаешь, сбрасываешь одеяло широким жестом, как император.

И тут вдруг выясняется, что март — самый холодный месяц в году. Термометр врал! Ученые врали! Какая, Бог с вами, зима, какие февральские морозы, какая декабрьская стынь! О, нет, никогда мне не было так холодно, как в марте.

Где мои тапки? Где мои шорты? Зачем я убрал свитера? Где мое всё?!

В марте наконец начинаешь понимать женскую психологию, первый постулат которой, как известно, гласит: надеть совершенно нечего.

Да, настоящему мужчине надеть совершенно нечего.

Например, в шубе чувствуешь себя мамонтом. В куртке — промозгло. В плаще противно — через пять минут он весь грязный снизу. Еще ни один автобус мимо не проехал, взметая черные, серые, коричневые брызги, ни один частник, уносящийся от смертельно опасной погони, не пролетел — а плащ грязный, грязный, грязный, хоть полы им мой отныне.

А обувь? Я бы ходил в валенках, но скользко. Ботинки сразу сырые. В сапогах становишься похожим на мушкетера. В сапогах мне хочется на лошадь.

Впрочем, как раз женщинам в марте определенно легче. У женщин есть юбки и ноги. Другая одежда уже не важна. Они эту не могли целую зиму надеть и заждались. Поэтому они надевают юбки и ноги — и тогда им стремительно становится хорошо! Мне на них даже смотреть холодно, а им хорошо.

Моей любимой хорошо. Она еще и без шапки. Для нее это радостно. А для меня март без шапки — трагедия. Но где моя мартовская шапка, какого мартовского кота мне для нее приспособить?

Я иду за юбкой и ногами и за милой головкой без шапки, иду мимо дворников, мимо заливающихся в лае собак, мимо общественного транспорта, мимо бешеных частников, мимо домов, мокрых и обнаженных.

Иду хрупкий, скользящий, растерявшийся, как старый семейный сервиз.

И вдруг останавливаюсь. И вдруг говорю: «Любимая, стой! Стой и ты, если стою я! Смотри, это Россия! Это русские люди! Это март!»

И вот что мы видим: я не вру ни в едином слове. Мы видим, как взвод… нет, пожалуй, как отделение солдат пытается спасти прохожих от переливающихся на солнце сталактитов — огромных, разветвленных, раскрыленных, многопудовых сосулек. Сталактиты висят на мрачном здании штаба внутренних войск, мимо него пролегает наш путь на работу.

Солдатам — я в курсе — не объяснили, как быть, что делать. Им сказали всего лишь, кто будет виноват, если сосульки по-прежнему будут громоздиться над головами. Виноваты будут они, солдатики.

Посему солдатики, недолго подумав, связали, скрепили одну очень длинную палку с другой очень длинной палкой. Как раз чтобы хватило до третьего этажа. Сначала они эту палку долго поднимают, она раскачивается на ветру, как мачта. Потом палка на мгновение застывает в вертикальном положении, и — бацц! — раздается удар о ледяной сталактит. И тут происходит самое главное. Солдатики, которые обивают осклизлую зимнюю наледь, не находятся где-то там, скажем, в казарме. Они находятся прямо под сталактитами, которые от удара… медлен-н-н-но… тягостно… как в страшном кино… начинают ползти вниз. О, мама моя!

Тут солдатики бросают палку и веселыми прыжками отбегают. Сталактит с ужасным грохотом падает наземь. Таким ударом можно было уничтожить вражеский танк или затопить небольшую, опять же вражескую, подводную лодку.

Но солдатики, на лицах которых не проявляется ни единой эмоции, вновь возвращаются на место их то ли подвига, то ли преступления и опять поднимают ввысь палку. Она качается, качается, качается… потом — бацц!

И все сначала: марш-бросок на десять метров, страшный удар, тысячи ледяных осколков.

Мы смотрим с любимой моею зачарованно. Мы держимся за руки. Руки наши горячи.

— Пацаны! — окликаю я солдат. — Погодите… Это… Вот — покурите. Покурите, а то очень страшно.

Я отдаю им всю пачку сигарет. Я сейчас брошу курить. Я еще не понял, что именно я понял только что, но это что-то очень важное.

Мы идем дальше.

Здесь останавливается любимая и говорит:

— Почка!

Одно мгновение я ничего не понимаю: всю зиму я помнил только про печень, при чем тут почка? Откуда?

А, почка. Почка! Почечка. Ароматная. Пахнет. Мы растираем ее между пальцами наших четырех рук. Мы все пропитались весной.

Позади снова обрушивается сталактит. Все хорошо. Все будут живы и счастливы. Даже не станем оборачиваться — мы и так в этом уверены.

2008

Десять лет без права переписки

Так совпало, что в то 8 Марта у нас с женою случился двойной праздник. В этот день мы начали жить вместе, и произошло это десять лет назад.

Мы готовились встретить эту дату неспешно и нежно и приближались к ней со спокойным сердцебиением людей, уверенных в своей силе и правоте. Внутри звучала легкая бравурная музыка. Весенний видеоряд, полный шумных машин и веселых дворовых собак, соответствовал настрою.

Но, как бывало с пленкой в кассетнике, что-то в движении застопорилось, звук поплыл, затем смолк. За два дня до прекрасной даты все вокруг начало расплываться, то теряя краски вовсе, то приобретая новые, но неприятные.

У нас начался грипп.

Эпидемия гриппа уже несколько дней шла по всему городу, и сотни воспаленных, со слезами на глазах людей встречались нам ежедневно в магазинах и в транспорте.

Мы были уверены, что нас минует. У нас же праздник, какой еще грипп? Но тут легкую заразу принесло из садика наше среднее чадо, и всего за день эта зараза своим длинным горячим языком облизала всю нашу семью. Я давно заметил, что детские инфекции — самые привязчивые.

Чадо, впрочем, вскоре выздоровело, а нас с женою словно понесло мутным, розовым и жарким течением.

7 марта, еще не веря, что все так невесело, я пошел в банк напротив дома и снял десять тысяч рублей. На предстоящее веселье.

Пошатываясь, вернулся, стянул свитера и джинсы, упал в кровать.

Вечер прошел в вялой суете. Утро принесло такое ощущение, словно я проснулся в прокисшем рассоле, и этот рассол разогревают до кипятка.

В детской комнате у нас стоит двухъярусная кровать. С трудом умывшись, мы снова улеглись с женой — она на второй этаж, я на первый — и начали набирать температуру.

Детей согнали в большую комнату, где включили трехчасовой диск про Джерри и Тома. До сих пор в ушах стоит эта бодрая духовая музыка, каждый аккорд которой обрушивал в тот день мое сознание.

Набирать температуру оказалось делом вполне увлекательным. Провалявшись в забытьи какое-то вялое количество времени, я тянул руку к подоконнику, где лежал градусник. Замерял, отмечая, что — растет, и передавал градусник на второй этаж, жене.

К обеду наша температура перешла отметку 39,5.

Кашель стал напоминать звук иерихонских труб.

Возможности носоглоток вмещать столько вязкой и легковозобновляемой жидкости оказались просто потрясающими.

Я всерьез решил зафиксировать (для кого только?) процесс своего ухода в иной мир и стал дожидаться того момента, когда начнутся галлюцинации и полная потеря сознания.

Тем временем сорок восьмая история про Тома и Джерри завершилась, и дети, все трое, пришли требовать есть. У всех детей были длинные сопли, и они кашляли такими прожженными голосами, словно провели предыдущие — соответственно своему возрасту — год, два года и восемь лет в подземелье, произрастая босиком в ржавой воде. Но температуры у них, к счастью, не было.

В общем, свои галлюцинации мне пришлось отложить. Неровной походкой я убрел на кухню, ни в одном шаге не отдавая себе отчета.

Я совершал множество неадекватных движений. Выяснилось, что использование газовой конфорки, нарезка хлеба, вскрытие пакета кефира, отварка макарон и т. п. за многие годы так и не стали процессами, отработанными до автоматизма, и мне приходилось подолгу осознавать, зачем я стою здесь, посреди кухни, с ножом, окруженный рыдающими детьми.

Засовав в полубреду в цыплячьи рты что-то съестное, я отдал детям огромную пачку печенья, которое они вскоре равномерно распределили по всей поверхности дивана, неустанно копошась во всем этом крошеве.

Следующей встала жена, и я видел, как она с закрытыми глазами готовила детям лекарство и потом закапывала им лечебные капли в уши и носы, так и не открыв свои глаза, но ни разу не промахнувшись. Вернувшись, она упала без сил и лежала без движения.

Иногда дети приходили к нам и ползали по мне. Я лежал, накрывшись одеялом с головой и вцепившись в него горячими зубами, уверенный, что если я сейчас дыхнул бы, скажем, на цыпленка, то он сразу бы облысел и зачах.

Мы уложили спать детей в семь часов вечера и сами уснули первыми.

Так прошел день праздника.

Ночью я вскрикивал, а жена стонала, но детей это не беспокоило.

На другой день нам принесли лекарства.

Чтобы расплатиться, я пошел искать деньги в джинсах, те самые десять тысяч, что снял со счета на желанный праздник. Спустя полчаса поисков я понял, что деньги потеряны. Наверное, они выпали из кармана по пути от банка до дома. Меня нисколько не удивил этот факт, хотя последний раз я терял деньги во втором классе, и это были пятнадцать копеек на проезд.

Глотая антибиотики, я вяло думал: «Это очень правильно… Мы прожили десять лет, которые были прекрасными…

Их нельзя переписать набело, заново — это десять лет без права переписки… Но и не нужно, ни к чему… И десять тысяч кому-то на счастье — такая малая плата за десять лет…

В конце концов, может быть, нашедший их тоже болеет гриппом и ему нужны деньги на капли и порошки…»

Еще я думал про очищающий жар, про то, что в нем должно перегореть и выгореть все ненужное и случайное.

Выздоровление приходило медленно, словно издалека. И сейчас, когда я набираю этот текст, оно еще не пришло во всей полноте и силе.

Плыви себе, гриппозный кораблик, мы отдали тебе свою дань, говорю я.

А дети так и не заболели. Видимо, у них не накопилось никаких долгов.

2007

О красоте, или Жизнь по отвлеченным понятиям

Казалось бы: красота — понятие широкое, и не всегда ясно, что именно оно означает.

Когда великий Федор Михайлович говорил о том, что эта самая красота спасет мир, он, наверное, меньше всего имел в виду красивых людей и красивые виды.

Речь шла о красоте поступка, о красоте мужества и женственности, о красоте веры, прозрачной и честной.

Добро красиво, милосердие красиво, подвиг красив.

Красива молитва, честность красива, нежность красива.

Мир преисполнен красотой как счастьем. Другой вопрос, что красота, наверное, никого уже не спасет.

Со времен позапрошлого века мы научились использовать красоту так, как нам удобно. Выворачивать подлость и пошлость наизнанку, делая красивыми любые слабости и непотребства.

В свое время красота была бесконечно дальним центром мироздания — и к этому центру стремилось любое страстное и честное сердце. Наивысшую точку красоты, ее средоточие, можно было называть гармонией. Мир искал гармонии.

Сегодня красота стала служанкой человека с его бесконечным стремлением наделить благородством и смыслом любой свой неприглядный поступок.

Гармоничное существование, гармоничный взгляд на вещи, гармоничное бытие сплошь и рядом подменяются чем-то иным.

Для современного человека гармония — это комфорт.

Нынешний гармоничный взгляд на вещи — это устойчивая привычка видеть и знать то, что хочется видеть и знать, и отказ от знания о вещах трудных, сложных и неопрятных.

Подлинность, которая, безусловно, является главным содержанием и кровеносной системой красоты, стала несколько непристойной, стыдной, странной.

Подлинное милосердие почти не слышно, почти затеряно среди пышных и пошлых жестов людей очевидно и насквозь немилосердных.

Человеку, совершившему подлинный подвиг, проще умереть три раза подряд, чем обрести внимание признательных ему людей. Подвига уже нет. Он стал, по сути, неполиткорректен — оттого, что оскорбляет человека, не склонного к подвигам.

Естественно, нет и национальных героев. Вернее сказать, в национальных героях ходят редкие проходимцы, которым еще неизвестно где место.

Подобно тому, как гармония с извлеченной сутью стала комфортом, так и подлинность заменил имидж.

Имидж — это подлинность с вырезанными кишками, сердцем и легкими. Остался манекен — с приклеенной улыбкой, с пустыми стеклянными глазами… Но если к нему приглядеться внимательно — сразу заметишь, что у него как минимум нет пупка, а глаза не моргают.

Подлинными теперь кажутся грязные и глупые шуты в политике и в культуре.

Мир все больше становится триединым, и наше нынешнее триединство — это имидж, комфорт, гламур. Они неразрывны и взаимосвязаны.

Имидж и комфорт создают гламур.

Гламур и комфорт делают имидж.

Где тут, в этих тупиках, под нарисованными эмульсией небесами, протиснуться красоте, как ей проявиться на свет Божий?

Красота все не приходит, все никак не наступает.

Как ей протиснуться в наш новый, чудесный мир? У нас тут и так вокруг много приятных и гладких на ощупь вещей.

А отвлеченные понятия занимают слишком много места. Отвлеченные понятия занимают слишком много сердца. Отвлеченные понятия заставляют слишком часто дышать и при этом все равно иногда задыхаться от непостижимости бытия.

Мы изгнали их. Мы желаем жить конкретно. По конкретным понятиям.

Но, изгнав отвлеченные понятия, мы отлучили себя от красоты.

Красота неконкретна. Ее нельзя сформулировать, расфасовать, а потом использовать по мере необходимости.

Надо отвлечься от конкретных понятий. Слишком много серьезных людей вокруг. Слишком мало красивых.

2007

Русские люди за длинным столом

Русский человек и есть та глина, в которую до сих пор легко вдохнуть дар, дух и жизнь.

Народ — глина. Когда в него вдыхают живой дух — он становится нацией.

Я встречал несколько тысяч русских людей в самых разных ситуациях и в самых разных местах.

В деревне, где родился и куда возвращаюсь каждый год. Там, в расстегнутых рубахах и серых трико, с черной щетиной, лишенные запахов тела, подобно святым, но с легким перегаром, конечно, бродят рано постаревшие мужики. Каждую зиму они срезают провода от моего дома до ближайшего столба; каждое лето я приезжаю и за бутылку водки покупаю у них эти провода, но, естественно, они продают мне их как случайно завалявшиеся, не мои и специально для меня припасенные. Это у нас такой обряд.

Я приезжаю свежим комариным вечером, нахожу мужиков за просмотром телевизора, где уже в прошлом году не было изображения, зато есть звук. На их столе стоит стеклянная рать.

Привожу их к своей избушке на машине (провода они бросают в багажник).

Пьяные, они лезут на крышу, верней, лезет один из них, а второй стоит внизу, подавая, когда просят, провод, пассатижи и что-то там еще.

Не сбивая облепивших черную шею комаров, рассказывая мне о том, как хорошо будет этим летом, как зимой волки заходили в деревню, как дворовый пес ушел в лес и вернулся, притащив в зубах задушенного зайца, сивый мужичина крепит провода, переступая по крыше босыми ногами.

Потом провода тянут к столбу, притаскивают откуда-то лесенку, по которой я бы не рискнул передвигаться, даже если б она лежала на земле. Не переставая разговаривать со мной, размахивая в воздухе оголенными концами моих прошлогодних проводов, задевая ими провода под током, тем самым выбивая жуткие искры и нисколько этого не пугаясь, мне устанавливают электричество.

Я отвожу мужиков домой, даю им водки. Я привез ее с собой, мне не жалко.

Почти все их поступки незлобны и скорей веселы. Большинство их суждений о природе и природе вещей удивительно метки.

Деревня отслаивает речь. Отшелушивает. И еще — интонацию и мимику.

Каждую весну я тоскую по этим мужикам.

Еще я видел русских людей в университетах, где похожие на неопрятных птиц студенты громко шумели меж собой, и мне казалось, что ни один из них никогда не станет нормальным мужчиной. Но потом, спустя годы, я их встречал, и все они легко несли свое достоинство, свои новые профессии. Черные неопрятные птицы разлетелись неведомо куда, осталась твердая посадка головы, взгляд, жест, ответственность.

Я очень редко встречал плохих русских людей. Наверное, я их не знаю вовсе.

Я не могу их вспомнить даже в ночных клубах, где работал — назовем это громко — вышибалой и куда уходил, выпив стакан спирта, чтобы сберечь до утра немного нервов. Многие приходившие туда вели себя дурно и пошло, они всякий раз норовили обидеть друг друга, меня, моих напарников, глаза их были подлы, и руки — нехорошо суетливы. Но я подозреваю, что, если б обстоятельства сложились иначе, я вел бы себя точно так же, как они.

Это были самые злые и подлые времена новой истории России; и многих из того поколения уже нет в живых, иные из них стерлись до неузнаваемости, но тогда они еще были в своей мрачной и неожиданной им самим силе.

И я неизменно чувствовал, что мы останемся с ними одной крови, даже если пустим ее друг другу.

И потом: их речь. Их повадки.

(Я так много говорю о повадках и речи, потому что беру на себя смелость судить о людях по внешним признакам — в конце концов, никому из нас не приведется хотя бы по разу подняться со всеми знакомыми русскими мужиками в атаку, чтобы понять каждого. Будем надеяться на собственную интуицию и наблюдательность.)

И я говорю: их повадки. Их речь. Их разворот головы. Когда одна фраза, какое-нибудь с виду вполне простое, с зачищенными эмоциями: «А что тебе не нравится?» — заставляет вздыматься волоски на шее.

Подсмотрел недавно такой диалог:

— А где ты будешь жить, если еще раз мне слово скажешь, ты знаешь?

— Где?

— Нигде. Понял, Вася?

Достоинства в этом не меньше, чем в словах «…русские после первой не закусывают…».

В минуты, когда с самыми тяжелыми посетителями ночных заведений мне приходилось общаться нормально, я с удивлением думал, что нас мало что разделяет.

Еще перед моими глазами прошли тысячи «срочников» и «контрактников», суровые солдаты, бодрые бойцы спецназа, штабное офицерье (можно и так — офицерская штабня), несколько раз я вблизи видел настоящих генералов. Красные мужественные головы на коротких шеях.

Русские люди на Кавказе несли в лицах хорошую, не показную деловитость и совершенно немыслимую здесь, простите меня, чистоту от постоянного осознания присутствия смерти, которая может случиться в любой день.

Еще я встречал несколько тысяч национал-большевиков и знаю добрую сотню из них, осмысленно пошедших в тюрьму.

Русские парни из породы новых революционеров веселы и горячи ровно в те минуты, когда знают, что скоро их свобода будет прервана на месяцы и годы.

Я знал рецидивистов, оперов, шоферов, грузчиков, профессоров, политиков, бизнесменов, миллионеров, нищих. Я работал в милиции, в рекламной службе, в магазине, в газете, на кладбище и еще где-то.

Мужество и терпение, жалость и злость — меж этих координат помещен русский человек.

Шесть лет я ходил в форме и брился два раза в день.

Однажды я сжигал со своей камуфляжной братвой загородные, при городской помойке, поселения бомжей. Бомжей было несколько сот, у каждого был свой домик, свой шалаш, своя посуда, и даже бритвы, и даже зубные щетки с редкой серой щетиной. От домика к домику были тропки: они ходят друг к другу в гости, угощая тем, что нашли на помойке. В углах их шалашей висели картинки из старых журналов: цветы, вожди, иногда машины.

Когда мы жгли их поселение, они плакали.

Еще я бывал на Рублевке, в загородных особняках губернаторов и миллиардеров. И даже в Кремле раз. Там тоже живые люди, они тоже плакали бы, если бы…

Я никак не могу вспомнить человека, о котором мог бы сказать: это безысходная гнида, такую можно только убить. Любой из встреченных мною был ярок либо в своей дури, либо в своей жестокости, либо в своей самой последней подлости. Таких людей хочется беречь и холить.

Нет, безусловно, кого-то можно убить, но почти всегда стоит обойтись и без этого. Пусть все живут.

Ощущаю с ними родство.

И мне кажется, что русских людей можно менять местами, потому что все они удивительно похожи и всякий раз окажутся на своем месте, куда бы их ни поместили.

Иногда я представляю, как все мы, кого я знал, сидим за деревянным столом, — и мы так хорошо сидим, знаете.

Тяжела моя родня, но пусть идут к черту все, кто говорит, что нет крови и нет почвы.

Есть кровь, и почва, и судьба. И речь, пропитанная ими.

Потом я работал политическим, как нынче выражаются, технологом, осмысленно и без угрызений совести менял одну за другой почти все партии из присутствовавших ныне в парламенте и сначала с ужасом, а потом с удовольствием понял, что все они одинаковы и люди, находящиеся в них, — одинаковы. Это обычные русские люди.

Мне ненавистно положение вещей, а не положение людей: тех или иных людей во власти.

А до людей мне все равно. У меня нет врагов. Есть несколько упрямых в своей алчности людей, и есть невыносимые дураки, но где нет дураков…

В любом случае в России, наверное, уже не будет настоящей гражданской войны.

Ее так долго не было, что истины стали едины для всех русских людей, вот о чем я говорю. В последние времена мы слишком мало отличаемся друг от друга, чтобы истово ненавидеть.

Помню, в середине и в конце 1990-х годов мне дико хотелось убить, физически уничтожить нескольких человек из числа — скажем условно — либералов, либеральных политиков, либеральных журналистов. Мне казалось, что они изо дня в день уничтожают то, что составляет меня, и мириться с их существованием нельзя.

Теперь я смотрю на этих людей почти с нежностью.

Они — одни из немногих, охраняющих то, что крепит и меня.

С ужасом думаю: а если бы убил тогда?..

Притом что либерализм ненавижу по сей день как чуму.

Еще я много времени провел в компании писателей; мы выпили удивительное количество вина.

Там был Сергей с черной наглой башкой, вызывающе красивый, вызывающе талантливый, взрывной, импульсивный, жадный до жизни, ратующий за социализм, за любое буйство и за драку.

Там был Дима из Петрозаводска, который написал несколько гениальных рассказов, в том числе про муху и янтарь. Он ненавидит самое слово «социализм», первым синонимом которого склонен видеть слово «мерзость». Он из того поколения, что осваивало распавшуюся советскую реальность, свободно предпринимая те или иные не всегда законные действия.

Там был замечательный Роман, странно близкий и Дмитрию, и Сергею, мрачный и веселый одновременно.

Там был Илья, который жаждет описать Алтай, заселить его ведомыми и неведомыми людьми; и когда мы спорили о национализме, Илья призывал нас навсегда забыть эти слова и никогда никого не делить.

Там был Денис, который говорит с грузинским акцентом, он вырос в Грузии. Денис все время обещает взяться за оружие, если кто-то придет к нему в дом, чтобы разделить его имущество.

Три года мы разговаривали и кричали иногда, чтобы я понял в конце концов, что мы почти неразличимы. Что у нас одни и те же слова, которые мы произносим в разной последовательности, и лишь это нас пугает.

Народ, воистину, данность в современной России. А нация — воистину — задание.

Но задание не для всех. Лишь для тех, кто в который раз рискнет взять на себя ответственность и артикулировать изначально понятное всем.

Задача почти невозможная, но начать стоит.

Просто потому, что никто, в сущности, не против и все уже готовы.

Я хожу по нашей земле с тем странным ощущением, когда тебе отзывается все вокруг тебя. Наверное, так ходят лесники по любимому лесу.

2007

Привиделось и прислышалось

В их стыдных для русского слуха именах слышна суть их характеров.

Горбачев… В народе его называли Горбач.

На первый — отстраненный — взгляд «Горбач» звучит строго, даже злобно. Скажи: «Горбач» — и представляется злой, с кривой рожей мужик, бесноватый и дурной. Но дело в том, что эта фамилия больше имеет отношение к горбуше, к рыбе из рода лососей, или к рыбе горбыль (южное наименование рыбы ласкирь).

Вспомните его лицо, закройте глаза — и увидите большеголовую рыбу со спокойным, медленным взором, вяло повиливающую хвостом, равнодушную к тому, что кто-то жрет ее семью, ее соседей, ее деток. Впрочем, вялость ее обманчива: она с легкостью уйдет от крючка, из сети и появится чуть позже — все такая же спокойная, открывающая рот, откуда исходят бессмысленные бульки.

Рыба эта мечена, то ли на боку ее, то ли на голове кляксой расплылось странное пятно. И когда окрестные рыбы сплываются посмотреть на меченую невидаль, она — не смотри, что вяла и туповата — начинает красоваться, поворачиваться разными сторонами. Горбуше кажется, что ею любуются.

Такую рыбу хочется выловить и бить ее веслом. Чтоб не встрепенулась, не ожила, не выпрыгнула из лодки, не ушла в глубину.

В фамилии Ельцин слышен звон бубенчика, повисшего над головой тупого, наглого и дурного мерина, завезшего свою телегу в лес, в непролазные дебри, в безысходную темь. Мерин скалит зубы, косит белым бессмысленным глазом и прет куда-то, не слыша крика проснувшегося возницы, плача детей, едущих в телеге…

Упрямый, беспощадный мерин, он ждет, что возница его остановит, слезет и даст мозолистым кулаком ему по морде, да несколько раз. А потом развернет и будет стегать кнутом — до самого дома. А дома зловредный мерин издохнет, и его выкинут на помойку, оттащат туда за ноги, и будут стаи мух виться над ним, откладывать в его большом теле свои личинки.

Слово «путин» в русском языке означало ломотную боль в пояснице, от которой заговаривали, кладя поперек порога и присекая кремнем. Ломотная и нудная боль, которая распространяется на все тело.

Еще фамилия Путин вызывает ассоциации с паутиной. В паутине висит длинная моль или еще какое-то тусклое шершавое насекомое, усохшее и бледное, с белыми крыльями.

Если едешь на мерине с рыбалки, тоскливый, полупьяный, ленивый, везешь в телеге пойманную глупоглазую меченую рыбу, в лесу эта липкая паутина обязательно облепит лицо, бледное насекомое повиснет на носу, семья пауков полезет в уши и за пазуху, и всепоглощающая брезгливость остановит сердце на мгновенье, заставит судорожно вытирать лицо, прочищать уши. Тем временем мерин понесет черт знает куда, завалишься от его скока на спину, ожившая рыба ожгет хвостом, порежет плавниками лицо. В спину вступит жуткая опоясывающая боль, так что ноги отнимутся.

Вот тогда — недвижимый, напуганный, измазанный в собственной крови, в рыбьей чешуе, в паутине, — ты и услышишь волчий вой…

2001

Отборный козий изюм

Начнем с того, что Татьяна Толстая — замечательный русский писатель; на том и завершим.

Перейдем сразу к следующему пункту: к ее публицистике. Это совершенно другой разговор, литературы вовсе не касающийся.

Читая публицистику Татьяны Толстой, вы не встретите ни одного нормального русского лица. Почти все русские люди, описанные Толстой, выглядят ущербно. Иных она, похоже, не встречала.

Первая учительница юной Тани — Валентина Тимофеевна — сущая мегера, «орет, стуча костяшками пальцев», всем своим видом корежа нежное детское мироощущение. Не повезло с первым учителем, всякое бывает. И с завучем не повезло — завуч появилась на той же странице — «толстая тетка… не человек, а слипшиеся комья». И с одноклассниками: на переменах Таню заставляли ходить вместе с Володей, и она держала «его потную лапку, усыпанную бородавками». Таня просто бредила от брезгливости, боялась, что «…скоро весь класс, весь коллектив, все дружные ребята покроются бородавками…» (эссе «Женский день»).

Толстая, без сомнения, — адепт индивидуализированного общества: стоит сразу обратить внимание на то, с какой брезгливостью, обернув, как сельдь, в кавычки, она употребляет слово «коллектив».

Опустим школьные годы — все-таки девочка из хорошей семьи, утонченное восприятие, очевидное самолюбие, — в детстве к таким детям явно необходим индивидуальный подход. Но вот она повзрослела и, казалось бы, должна была стать чуть спокойнее. По крайней мере, хоть изредка видеть в соотечественниках хорошее, симпатичное. Не видит.

Листаем далее публицистику Толстой. Смотрите, вот появился некий «гражданин», естественно, он «по-плебейски» «пялится» куда-то (эссе «Лилит»). А вот «симпатичная бабушка с гноящимся глазом» (эссе «Ряженые»), далее Татьяна ее так и называет — «гнойная бабушка».

Славная женщина — Татьяна Толстая, верующая, очень любит об интеллигенции и ее отличительных признаках поговорить. Вслед за «гнойной бабушкой» появляется «румяная сумасшедшая старуха», мимо пробегает. Других бабушек Толстая в «нашем» (как она любит говорить) народе, видимо, не замечала.

Особые чувства питает Толстая к детям. Вот она заприметила ребенка-попрошайку, играющего на баяне, — «сажа и сопли образовали на личике черную корку» (эссе «Ряженые»). Уставший от домогательств Татьяны и ее друзей-голландцев, снимающих нищету на камеру, мальчик пытается убежать. Толстая зорко подмечает, что он двигается «как краб». Баян тяжелый, понимаете ли. А вообще, как еще могут двигаться дети, взращенные «гнойными бабушками» и отцами-«плебеями»? Только «как крабы». Естественно, в то, что мальчик нищий, Толстая не верит. Нарочно, поди, измазался соплями, сажей да играет себе в двадцатипятиградусный холод на баяне. Околеет за доллар (который, к слову, Татьяна со товарищи так ему и не дали).

Но веру в «свой» народ Татьяна не теряет.

Много и с удовольствием Толстая философствует на тему гиблого и бестолкового российского менталитета в эссе «Вот тебе, баба, блинок!». Текст заканчивается следующим фантазийным пассажем: «Босой оборвыш долго смотрит, разинув рот, в освещенные окна, за которыми нарядные дети водят хороводы вокруг рождественской елки. Кто знает, о чем он думает в этот момент. Может быть: „Эх, никогда мне так не повеселиться!“ А может быть: „Буду трудиться в поте лица — тоже стану водить хороводы“».

Сколь велика сила художественного слова…

Толстая безжалостно поместила выдуманного ею героя посреди зимы голыми ногами в снег (оборвыш-то — «босой»!). Ей самой и ее детям явно не приходилось голыми пятками топтать ледяной наст. Но поражает другое! По мнению Толстой, «босой оборвыш», глядя на веселящихся детей, должен понять, что только трудом заслуживают такую радость. Я так полагаю, девочка Таня уже с детства «трудилась в поте лица», зарабатывая себе деньги на елку и рождественские подарки.

Только вот где трудиться этому «оборвышу»? Сколько, кстати, ему лет — шесть? девять? четырнадцать? Куда ему пойти, по мнению Татьяны? В порно-бизнес? Или стекла иномаркам мыть? Ну что вы. Необходимо идти на нормальную работу. Сейчас, слава богу, детский труд разрешен с четырнадцати лет. Это тебе не советский тоталитаризм.

Глядишь, годам к тридцати «оборвыш» и заработает себе на хоровод. Вот тогда и ухороводится до полного счастья. А пока ему писательница велела смирно стоять и любоваться на освещенные окна, постигая сущность бытия…

Читая этот восхитительный отрывок, я, вдохновленный Толстой, так и вижу продолжение описанной сценки. Открывается окно (душно в зале), и пред измазанным соплями и сажей личиком оборвыша появляется хорошее, тяжелое лицо писательницы. Она видит стоящего на цыпочках, дрожащего, наверняка уже простуженного мальца и говорит: «Холодно? Голодно? Трудись в поте лица, и все тебе будет. Кто работает, тот не мерзнет».

Окно закрывается, и слышен хорошо поставленный голос Татьяны: «Ребята! Прекращаем игры! Сейчас будет подан десерт!»

После вышесказанного о публицистике Толстой вообще не следовало бы писать — этим пассажем она сама поставила себе диагноз, но мы все-таки еще сделаем несколько горестных замет.

Татьяна Толстая — барыня. Она является персонажем то ли Гоголя, то ли Чехова. Где-то у классиков прошуршала платьем эта надменная дама с поджатыми губами, дала пощечину подвернувшейся дворовой девке… Такой и запомнилась. И вот вернулась, нежданная. Глаза насмешливые, голос ледяной. Уму-разуму учит темный люд, грязную сарынь.

Сарынь смертельно провинилась перед Толстой в 1917 году. Согласно Толстой, революция — непростительный народный грех. До сих пор «наш» народ кнута за «учиненныя непотребства» просит — вырывается где-то у барыни.

Представления Татьяны Толстой о дореволюционной эпохе как о «золотом веке» (так называется одно из эссе писательницы) малообоснованны, надуманны, литературны.

Вот как начинается вышеупомянутое эссе «Золотой век»: «Всем русским известна знаменитая ленинская фраза: „Каждая кухарка должна уметь управлять государством“. Интересно, что он, ни разу в жизни не сваривший себе крутого яйца, мог знать о кухарках?..»

Здесь Толстая совершает подлог, поскольку приведенных ею слов Ленин никогда не произносил. В работе «Удержат ли большевики государственную власть» он писал: «Мы не утописты. Мы знаем, что любой чернорабочий и любая кухарка не способны сейчас же вступить в управление государством». Смысл несколько иной, согласитесь? Ленин не говорит, что «должна». Напротив, он говорит «неспособна».

Заметьте, что цитирование Толстая предваряет снобистским: «Всем русским известна… фраза…» Может, кому и известна, но вот не вам.

«А между тем в России была женщина, — продолжает Толстая, — чьему умению управлять своим маленьким государством Ленин мог бы позавидовать».

Далее Толстая подробно описывает таланты Елены Молоховец, составительницы кулинарных книг. Попутно Толстая замечает, что «сам стиль жизни, воспринимаемый Молоховец как нечто само собой разумеющееся, давно канул в прошлое…», что перечисляемые кулинаром рецепты и советы (сытный завтрак, обед из четырех роскошных блюд и т. д.) были «рассчитаны на семью с обыкновенным аппетитом, среднего достатка».

Пафос статьи, состоящей из перечислений изысканных блюд, прост: вот-де как жили люди в старое время, да большевики пришли, отняли балык и устрицы у простого люда со «средним достатком».

Это похвально, что Татьяна изучает историю рубежа XIX–XX веков (времени «либеральных реформ и надежд», как нежно подмечает писательница) по кулинарным книгам. Мало того, она уверяет читателя, что и русские классики, в числе которых и Чехов, и Щедрин, тоже достойно описывали те сытные годы, тот «золотой век».

Оторопь берет меня, читатель. А может быть, Толстая не знает русскую классику? Страшно поверить. Возьмем упомянутого ею Чехова, который, согласно Татьяне, «самозабвенно» описывал «поглощение еды», процесс, «буквально переходящий в оргию». Цитирую: «Николай, войдя в избу, увидел <…> с какою жадностью старик и бабы ели черный хлеб, макая его в воду… По случаю гостей поставили самовар. От чая пахло рыбой, сахар был обгрызанный и серый, по хлебу и посуде сновали тараканы; было противно пить…» «И, вероятно, какая была бы прекрасная жизнь на этом свете, если бы не нужда, ужасная, безысходная нужда, от которой нигде не спрячешься!» — восклицает герой Чехова ниже.

Это повесть «Мужики».

Упоминает Толстая и о «бесчисленных мемуаристах», которые отмечали в своих трудах сытность российского стола. Приведу цитату лишь из одного мемуариста начала прошлого века. А. Н. Энгельгардт, «Письма из деревни»: «Наш мужик-земледелец ест самый плохой пшеничный хлеб с костерем, хлебает пустые серые щи, считает роскошью гречневую кашу с конопляным маслом, об яблочных пирогах и понятия не имеет…»

И не ведая о вышепроцитированном, в пастельных тонах описывает Толстая российское житие накануне революции: «…и нива колосилась, и трудолюбивый пахарь преумножал добро, и купец торговал мануфактурой и баранками, и Фаберже нес яички не простые, а золотые, и воин воевал, и дворник подметал, и инженер в фуражке со скрещенными молоточками строго и с достоинством всматривался в будущий прогресс… А русский чай был так хорош, что его подделывали завистливые иностранцы. Смотришь старые фотографии: боже! Богатство-то какое!»

Вот видите, к кулинарной книге еще и фотографии прибавились. Полный набор непредвзятого историка.

Пассаж Татьяны Толстой о «Фаберже» и о «пахаре» автор готов продолжить.

Итак, по поводу житья-бытья. Продолжительность жизни русского человека до революции была ни много ни мало 32 года (примерно столько же жили лишь африканцы — у них, видимо, тоже был «золотой век»). Согласно дореволюционной статистике, русские крестьяне потребляли продовольствия на 20,44 рубля в год (для сравнения: английские — на 101,25 рубля). К слову, о «нивах». Все развитые страны, производившие менее 500 кг зерна на душу населения, зерно ввозили. Россия, где урожай был в среднем около 450 кг зерна на душу, — зерно вывозила. Что, собственно, и дало основания нынешним либералам, в том числе и Татьяне Толстой, утверждать, что дореволюционная Россия кормила Европу хлебом. Да, кормила кое-кого. Только после этого большинство населения России кушало, как это у Чехова описано. А остальные — как у Молоховец, не спорим.

Я отдаю себе отчет, что Толстая этого не знает и если узнает — не поверит, потому что ей не хочется в это верить. Ей хочется верить в дореволюционную русскую аристократию, которая якобы «старалась как-то смягчить разрыв между собой и простыми людьми. Мучаясь комплексом вины, заигрывала с народом как могла… старалась идти на сближение, простить пороки (какая прелесть! у аристократии, видимо, не было пороков, только у „мужиков“. — Авт.), закрыть глаза на очевидную неблагодарность (еще лучше! никакой благодарности у этого быдла за самый лучший чай, пропахший рыбой, за лебеду, а также за вывезенный, а после пропитый в парижских кабаках аристократией хлеб. — Авт.), равнодушие и прямую ненависть».

В общем, ну не свинья ли народ? Столько стараний во имя него, а он ненавистью платит.

В эссе «Купцы и художники» Толстая с удовольствием цитирует Василия Розанова: «Вечно мечтает; и всегда одна мысль: как бы уклониться от работы (русские)».

Розанов пишет о мужиках. Причем пишет как барин. Своим барством он явно гордился. Ничего страшней для Розанова не было, когда дворники смотрели на него «запанибрата». «Я барин. И хочу, чтобы меня уважали как барина», — так он говорил.

Но разница между Розановым и Толстой все-таки есть. Розанов, записав свою, в сущности, верную мысль, не пытается ее распространять. У Толстой же в конечном итоге все сводится к тому, что русский народ работать не умеет и не хочет (эссе «Купцы и художники» посвящено мучительному становлению в России «нормального» рынка, за который так ратует писательница, без устали понукающая «косное» население страны).

Памятуя о пассаже Толстой, посвященном Ленину, не умевшему варить яйца, мне хотелось бы спросить Толстую: а что она, барыня, ни дня не занимавшаяся крестьянской работой, может знать о деревне? Поди, только то, что корову доят двумя пальцами, а когда курица несет яйца, ей больно (так Есенин писал о Гиппиус, мировоззренческое родство которой с Толстой явно).

Имеет ли Толстая хоть какое-то представление о том, как складывался народный характер в нашей крестьянской стране?

Россия тотально отличается от Западной Европы, от Австралии, от Америк, от Азии. Любой географ объяснит Толстой, что Россия — самая неприспособленная для жизни страна. В среднем по России выход растительной биомассы с одного гектара более чем в два раза ниже, чем в Западной Европе, и почти в пять раз ниже, чем в США. Чтобы пропитаться, чтобы согреться, русскому крестьянину приходилось вкалывать в несколько раз больше, чем греку, французу или китайцу.

Даже в Ирландии и в Англии скот пасется круглый год, знает ли об этом Толстая? А в России — три месяца. А потом скотину надо кормить. А чтобы ее кормить, нужно все лето косить. И по три раза в день сено ворошить. И собирать сено, если пошел дождь, а то сгниет и весь труд насмарку. А потом снова разбрасывать. Прошу фермеров: возьмите писательницу на лето в деревню, пусть она поймет суть русской поговорки «летний день зимний месяц кормит»!

Русский человек мечтает и желает уклониться от работы только потому, что он много веков работал так, как никакому немцу не снилось. Русские освоили огромную, в основном холодную и заснеженную часть суши, и моря вокруг этой суши, и ледники, и космос над ней, и три похода из Европы отразили, — подобных достижений ни один народ мира не имеет. Для любой нации хотя бы один подвиг из русской истории стал бы поводом для вечной гордости.

Толстая тем временем неустанно сетует, что русские «хотят работать, как в Монголии, а жить, как в Леоне». Ну ладно, уговорила, русские не хотят работать, а Ленин не варил яиц и даже не знал, кто их несет. Но разве Толстая работала в Монголии? Спросите у Толстой: чем, по ее мнению, преимущественно занимаются жители этой страны? Она и не знает, клянусь вам.

Просто, преподавая литературу в американском колледже, она почему-то решила, что может судить о чем угодно, унизительно отзываясь о целых странах. И о «своей» в первую очередь.

До какой степени неприязни к народу надо дойти, чтобы написать о русских: «Верят в крик, но не верят в ум. Вообще две вещи не всегда пользовались почетом на Руси — ум и труд, что сказывается и в фольклоре, в пословицах, и в жизни». Я мог бы привести Толстой, явно имеющей о русском фольклоре весьма странные представления, сотни пословиц и поговорок, воспевающих ум и труд. Но надо ли ей это? У нее уже есть «свое мнение».

В свое время Толстая заметила брезгливо: «Всегда меня удивляла песня „Дубинушка“, которая уже начинается с презрения, словно со скривленными губами поется: „Англичанин-мудрец, чтоб работе помочь, изобрел за машиной машину, а наш русский мужик, коль работать невмочь, так затянет родную „Дубину“…“ Слушаешь и думаешь, почему же ты, голубчик, сам не изобретаешь за машиной машину?»

(Прошу отметить это барственное «голубчик»: «Что ты ноешь, мужик?» — «Хлеба хочу!» — «А ты работай лучше, голубчик!»)

Умные люди заметили Толстой, что процитированный ею текст сочинил не народ, а такой же барин, как и она, не мешало бы писательнице знать об этом — филолог все-таки.

Кроме того, свои претензии Толстой стоило бы направить именно к «аристократии». Уж коли ей так милы европейские примеры, может быть, Толстая удосужится полистать справочники да узнать, кто там изобретал «за машиной машину»?

Говоря о том, что наша страна «наконец-то стала поворачиваться к нормальному рынку» (эссе «Купцы и художники»), помнит ли Толстая о том, что, по официальным данным Минздрава РФ, в России более двух миллионов наркоманов, а наркооборот достигает миллиарда долларов в год? О том, что в России два миллиона триста тысяч больных туберкулезом (ситуация сравнима только со временем Гражданской войны, последовавшей, напомним, за Первой мировой)? О том, что в России сейчас один из самых высоких уровней смертности в мире?

В Советской России «был такой популярный лозунг: „Мир хижинам, война дворцам“», — отмечает походя в одном из эссе Толстая и продолжает: «Дворцы разрушили, живем в хижинах. Хорошо».

Во-первых, лозунг этот придумали не большевики 17-го года, а французы во время Великой французской революции. Писательница об этом, как и о существовании автора «Дубинушки», наверняка не подозревает. Во-вторых, процитированное — это еще одна трескучая и бессмысленная фраза, вполне в духе Толстой. Сам факт, что все дворцы были разрушены, мягко говоря, сомнителен. Да и жило в этих дворцах (до революции) процента полтора населения России, не мешало бы об этом помнить.

А то у Толстой получается, что народ после революции из дворцов в хижины переехал. Жили после революции и в хижинах, и в рабочих кварталах, и в бараках, бывало, но трущоб не было и бездомных тоже. Это важно.

Зато сегодня только через Москву ежедневно мигрируют двадцать восемь тысяч беспризорных детей. Кроме того, по России бродит многомиллионная популяция бомжей (по данным МВД, до четырех миллионов человек). У них ни хижин, ни дворцов. Тоже «хорошо»?

Толстая, как мы помним, любит писать о босых и замерзших детишках, так я ей готов статистических данных подкинуть, дабы она могла ими украсить свою следующую оду либерализму: ежегодно в России до трехсот тысяч детей рождаются вне брака; шестьсот тысяч воспитываются в неполных семьях; полтора миллиона детей не учатся. Если в 1990 году на десять тысяч детей РФ было 43,1 инвалида, то в 1999-м — уже 205,6… И эти жуткие показатели растут.

Рассуждения Толстой основываются исключительно на эмоциях. Нет, никто не просит от нее цифр и ссылок, она же не экономист и не социолог, никто и не надеялся на это. Но когда Татьяна Толстая с подкупающей непосредственностью и словно все это ей самой впервые пришло в голову утверждает, что «Робинзон Крузо» — это гимн буржуазности и именно от этого героя ведет свой род нынешний буржуа, становится… весело становится, потому что постулаты буржуазной робинзонады восходят к XVIII веку и давным-давно, после серьезного разговора серьезных людей (не чета нам с Толстой), признаны не соответствующими действительности. Из какого сундука модная (без кавычек) Толстая вытащила свои одежды?

Говоря о литературе, Толстая тотально пристрастна. Если книги не вмещаются в готовые идеологические схемы, проще говоря, если эти книги написаны советскими писателями, то лучше их просто не читать.

«Когда же навалилась школа, пытаясь накрыть нас с головой ватным матрасом советской и одобренно-революционной литературы, — белоглазый Фадеев, подслеповатый Чернышевский, слепой железнодорожный Н. Островский и тихо поднятые щукари, — к тому времени я уже наловчилась быстро схватывать содержание непрочитанного и ловко излагать незапомнившееся», — самодовольно повествует Толстая в эссе «Переводные картинки».

С тем же видом «двоечники» рассказывают друг другу, как они на уроке закурили под партой.

Отметим, как Толстая останавливается на зрении писателей — то «слепой», то «подслеповатый». Видимо, она сама хорошо видит.

Что касается отношения Татьяны Толстой к советской литературе, то комментарии здесь излишни. Ну, не читала она ни Михаила Шолохова, ни «Железный поток» Александра Серафимовича, ни «Партизанские повести» Всеволода Иванова, — какой с нее спрос.

Как ленивые и косные читатели выбирают книги только с картинками или с большим шрифтом, так же Толстая отбирает то, что близко ей по духу.

Живой пример: в эссе «Переводные картинки» Татьяна Толстая замечает, что «…про бордели и кокоток ведь читать интереснее, чем про шахты и закопченных шахтеров…». Отметим вскользь, что после «босых оборвышей» никакие «закопченные» шахтеры уже не удивляют. Что же касается читательских приоритетов Толстой — ее мнение разделяют многие, искренне считая, что проститутки привлекательнее рабочих. Но смотрим дальше — в эссе «Купцы и художники» та же Толстая пишет: «В ранней юности я соблазнилась прочесть роман Золя „Дамское счастье“, естественно, ожидая альковных подробностей… Оказалось, это не про любовь, а про универмаг, про новый, прогрессивный, капиталистический способ торговли. Оказалось, это интереснее любых поцелуев».

Вот ведь как получается у Толстой: про «чумазых» рабочих — это тоска, а о прогрессивных предпринимателях — просто наслаждение. На вкус и цвет товарищей нет, это так, но ведь Толстая филолог, откуда такая нездоровая претенциозность? Смею уверить, что так называемые производственные романы «Время, вперед!» Валентина Катаева или «Соть» Леонида Леонова не менее интересны, чем Золя.

«Что ты пристал к Толстой? — сказали мне как-то. — У нее свое мнение, у тебя — свое».

Я согласен, что у нее свое мнение. Более того, я знаю, что ее мнение стоит. У самой же Толстой и вычитал (эссе «Квадрат»): «„Десакрализация“ — лозунг XX века, лозунг неучей, посредственностей и бездарностей. Это индульгенция, которую одни бездари выдают другим, убеждая третьих, что так оно все и должно быть <…> что каждый имеет право судить о каждом, что авторитетов не может быть в принципе…»

Не знаю, кто и когда выдал индульгенцию самой Толстой, но судит она обо всем подряд легко и смело.

Ну почему, почему она не остановится на литературной критике, на том, чему она хотя бы училась? Так была бы простительна ее неприязнь к Чернышевскому! Но нет, собственно литературных рецензий в ее публицистике минимум. Походя в эссе «Квадрат» она замечает, что, «числясь „экспертом“ по „современному искусству“ (здесь кавычки скромно расставила сама Толстая. — Авт.) в одном из фондов в России, существующем на американские деньги», она раздает премии художникам, расставляющим пустые рамки вдоль реки, «группе творцов, организовавших акцию по сбору фекалий за собаками в парках Петербурга», «женщине, обклеивающей булыжники почтовыми марками», и т. д.

Ни нищих, но талантливых художников, ни нищих, но одаренных актеров, ни нищих, но достойных поэтов Толстая в России не обнаружила. Чего взять с этого народа, им бы только фекалии собирать. Поэтому и писать не о ком.

И вот она судит об истории, которую знает плохо, в основном по подшивке «Огонька» за начало 1990-х, в котором тогда печаталась. Судит об экономике, которую не знает вовсе, разве что по роману «Дамское счастье». С агрессивной безапелляционностью судит о русском народе, и с языка ее едва не рвется ругань: «И будешь в хлев ты загнан палкой, народ, не помнящий святынь…» Палку эту я очень хорошо представляю в руках Толстой, вижу, как она размахивает ею.

Читая Толстую, я все время думал: откуда столько раздражения? откуда такие беспардонные суждения? как в ней зародилась такая неприязнь к народу? К ближним, по сути… Что это — свойство характера? Ведь логическим путем к тем выводам, к каким приходит Толстая, прийти сложно.

Да, именно свойство характера. В эссе «Переводные картинки» Татьяна Толстая вспоминает, как в детстве ее обучали французскому языку: приходила учительница и занималась с Танечкой и с ее сестрой. Когда учительница уходила, сестренки читали папе и маме стишки собственного сочинения о ней: «Ее дыханье неприятно, рука ее клешне подобна, сидеть с ней, право, неудобно: как безобразна, как отвратна!» и т. д.

Вся семья хохотала. Хохотали папа и мама, сами сестры хихикали — вспоминает Толстая спустя десятки лет, ни строчки из стишков, ни счастливых улыбок не забыв.

Может быть, у меня несколько неверные представления о морали, но я считаю, что рассказываемое Толстой — это абсолютное и хамское барство. Своего ребенка я бы наказал за такие «сочинения».

Толстую не наказали. «Родители поощряли любое творчество и фантазию», — пишет она.

Вот из этого стишка и произросли публицистические фантазии Толстой.

2002

Пролеты и проруби

Русский поэт отвечает за базар. Слово «поэт» я произношу в самом широком смысле, имея в виду человека, который видит слово главным инструментом постижения бытия.

У нас так повелось со времен протопопа Аввакума — он был одним из первых поэтов и ответ за свои слова держал.

Потом на дуэли погибли два гениальных мужа, второй — так вообще юноша. Они задали тон, отступление от него равносильно отлучению от искусства.

Достоевский был помилован за считаные минуты до смертной казни, сидел в тюрьме, а потом много и азартно играл, словно пытался проиграть само вещество жизни, невыносимое для русского поэта. Чернышевский сидел в тюрьме. Мандельштам умер в лагере.

Гоголь не умел драться на дуэли и даже попасть в тюрьму не сумел, поэтому он старательно сошел с ума. Тоже выход.

Чехова не посадили в тюрьму, не отправили на Колыму, поэтому он сам уехал на Сахалин, надломил свое здоровье и в конце концов от этого умер, сорока четырех лет, молодой, в сущности, мужчина.

Гаршин выбросился в пролет лестницы. Афанасий Фет пытался отравиться, служанка заметила, отобрала отраву. Пока поэт бегал за служанкой по дому, его хватил инфаркт. Получилось-таки!

Лев Толстой был замечательно смелым офицером, севастопольским героем, усмирителем горцев, зачистки проводил, потом стал проповедником добра, до того себя довел, что сбежал неведомо куда и в пути умер.

Другой великий Толстой, Алексей Николаевич, казалось бы, примерный советский граф, умер от передозировки морфия: у него уже не было сил бежать.

Блок так ненавидел старый мир, что умер от счастья, когда этот мир разрушили; хотя был удивительно сильным человеком. Есенин повесил себя, Маяковский застрелил, Гумилев и Павел Васильев довели советскую власть до того, что она их убила. Могла бы и не убивать, но у Гумилева и Васильева были вполне определенные планы. Россия — страна самураев, безусловно.

И никакой красно-коричневый тоталитаризм тут ни при чем. Николай Добролюбов и Борис Рыжий ушли в двадцать шесть лет, хотя первый жил во времена просвещенного монархического тоталитаризма, а второй — в безвременье непросвещенного либерального.

Радищева затравили. Рылеева удавили. Бабеля застрелили.

Впрочем, рецепт спокойного долгожительства, конечно, есть: надо собирать пожитки и бросать эту Россию к черту. Так сделал Тургенев и жил себе. Так сделал Набоков, и ловил бабочек в горах. Так сделал Гайто Газданов и умер от непотребного, в три глотки, курения, но стариком. Так сделали Бунин, Мережковский, Шмелев и жили долго. А вот Куприн и Горький только вернулись — и сразу умерли. Цветаева вернулась — и удавилась.

Владимир Максимов вернулся и умер от огорчения: когда он приехал, здесь умудрились порубить на части собственную страну, как дурной мясник живую корову.

И Абрам Терц, он же Андрей Синявский, не перенес того же огорчения.

Эдуард Лимонов, пока жил за границей, пил спиртное, употреблял наркотики, воевал в Сербии и все это время чувствовал себя прекрасно. Потом вернулся в Россию, и здесь ему проломили голову, а потом посадили в тюрьму.

Определенно, правы самые квасные и переквашенные патриоты: Россия — любимая Господня дочка. Здесь строго соблюдаются главные человеческие законы. Здесь, я говорю, отвечают за базар.

С маленьким талантом в России еще можно жить, с большим — надо скорей умирать или, в лучшем случае, все для этого делать. Воевать так, чтобы исключить саму возможность выживания — как воевали Виктор Астафьев, Юрий Бондарев и Константин Воробьев. Сидеть в тюрьме так долго, как Варлам Шаламов, — чтобы смертельным было даже осознание пережитого опыта, сам же опыт вообще находится за пределами человеческих возможностей.

Или, наконец, как Иосиф Бродский, отказаться делать операцию на сердце, сказав безупречное: «Поэт должен умирать со своим сердцем». Недаром Бродский так тяготел к Римской, проклятой им империи: только там цезари и философы умели легко произносить гениальные фразы, которые впору отливать в бронзе. Впрочем, Бродский — да, уехал из России, я помню… но со своим обрусевшим навек сердцем он уже ничего не мог поделать.

Здесь надо пить зло и беспробудно, как Глеб Горбовский и Юрий Казаков. Мало того, что пить, еще и стараться при этом, чтобы тебя удавила невеста, как Николая Рубцова, или застрелил собственный сын, как Дмитрия Балашова. Уничтожать, изматывать себя любыми доступными способами, подобно Леониду Губанову или Василию Шукшину. Посещать все вооруженные конфликты на планете Земля и в обязательном порядке — баррикады в собственной стране, подобно Александру Проханову.

Иначе нельзя.

Чувствуете в себе дар — бегите отсюда очертя голову. Не чувствуете — живите спокойно.

И за границами России порой случаются неприятности с большими писателями, отметим мы справедливости ради. Шекспир сидел в тюрьме. Старик Хэм охотился на тигров и застрелился. Джек Лондон отравился. Антуан де Сент-Экзюпери исчез вместе с самолетом, а Юкио Мисима сделал себе харакири. Недаром всех названных так любят в России: чувствуют своих! Чувствуют, что эти ребята умели отвечать за базар, ходить в разведку, пить вино и все такое.

Кстати, Джека Лондона забыли в Америке еще полвека назад, а к Мисиме в Японии относятся с должным подозрением. Здесь, в России, им ничего не грозит. У нас они — всегда дома, всегда любимы.

Там, за границами, их приключенья — исключение. У нас — норма.

Осталось разобраться: такое положение вещей в России — это что? Патология? Предмет тоски или повод для гордости?

Предложим такой ответ: это природа.

Наряду с холодной зимой, большими и белыми, а потом — серыми снегами, непролазной весенней грязью, половодьем, при котором реки рискуют забыть, где их русла, странным, комариным летом и волшебной золотой осенью — наряду со всем этим у нас поэты падают в пролеты и проруби, пьют из горла, играют в карты, обманывают женщин, стреляют в людей, и чаще всего эти люди — они сами. Природа такая.

Подражать им бессмысленно: за всякую ересь, что простится поэту, подражателя поделом назовут подлецом и придурком.

Осуждать их бессмысленно, потому что любой миф о русском поэте сильнее занудной истины. В России судьба любого русского поэта — бестселлер. Больше нигде в мире не снимают сериалов о поэтах — и сериалы смотрит целый народ затаив дыхание. И пусть сериалы бездарные, хоть о настоящем Есенине, хоть о выдуманном Иване Бездомном, дело не в этом. Главное то, что они — о поэтах, эти фильмы.

Будем относиться ко всему этому как к природе: примем как есть, без подлого пафоса и ложной слезы. Русские поэты этого не любили. У них был хороший вкус. Если у нас еще остались крохи здравого смысла — это их заслуга.

Ну вот, видите — и я в пафос оступился. Умолкаю.

2005

Че и Мигель: раз рыцарь, два рыцарь…

В пьесе Марины и Сергея Дяченко «Последний Дон Кихот» есть любопытный момент, где описывается неизвестный портрет Рыцаря Печального Образа. Человек, изображенный там, вовсе не напоминает привычные изображения Дон Кихота. Веселые морщины, крепкие зубы, улыбка, лукавые глаза, борода — вот такой на портрете Рыцарь.

«Говорят, что Рыцарь Печального Образа вовсе не был так засушен, как это принято считать, — замечает героиня пьесы. — Говорят, он любил жизнь».

Когда я пытаюсь представить себе этот портрет, я почему-то вижу Че Гевару.

Мигель Сервантес де Сааведра создал великолепную, на все времена, пародию на самого себя, написав Дон Кихота. Сходство меж Сервантесом (а также его метафизическим двойником Дон Кихотом) и Че Геварой далеко не только внешнее.

Странный и, по сути, не совсем понятный мировой культ Че Гевары можно объяснить несколькими причинами. Че Гевара был не самым успешным и даже не самым харизматичным революционером. После кубинской победы его преследовали провалы: не очень удачная (по большому счету — неудачная) карьера дипломата, случайная и ненужная ему самому работа в качестве главного кубинского банкира, провальная попытка устроить свою Кубу в Конго, ну и финальная драма в Боливии, где Че был расстрелян, после чего ему отрезали руки — для идентификации личности по отпечаткам пальцев.

История минувшего века зафиксировала куда более удачливых буянов, но мир почти не знает их в лицо и не тиражирует их портреты на миллионах носителей.

В том и загадка, и прелесть Че, что он, в отличие от Фиделя, так и не стал политиком, но остался человеком. К тому же, повторимся, неудачником, так и не победившим свою ветряную мельницу и в итоге затоптанным свиньями (помните, как свиньи топтали Дон Кихота?).

В России вообще очень любим тип подобных косматых мужчин — от печального Хэма до бородатых покорителей тайги, одновременно мужественных и несчастных (к тому же порой с расстроенной гитарой в руках).

И Сервантес, по нормальным человеческим понятиям, — неудачник законченного типа.

В биографиях Че и Мигеля помимо, как ни странно, разительного сходства типажей есть множество тайных рифм.

Конечно же, они оба имели отношение к Испании, носили в себе эту горячую, смуглую приморскую кровь.

Че, хоть и был аргентинцем в добром десятке поколений, но предки его по отцовской линии — из Испании (а по материнской — из числа ирландских бунтарей).

С национальной гордостью Испании Сервантесом все понятно, разве что не все знают, что мать его — из семьи крещеных евреев.

В двадцать два года Че становится матросом (к слову сказать, и самое счастливое свое плавание он свершает на яхте «Гранма» — навстречу кубинской революции; но это было чуть позже).

В двадцать четыре года Сервантес становится солдатом морской экспедиции, которую испанский король, Папа и сеньория Венеции готовили против турок.

Оба мужественно воевали. Че был ранен — минимум дважды; Сервантес — четырежды, правда, все четыре раны он получил в одном бою. О Сервантесе говорили, что он сражался с «поэтическим пылом»; о Че, обожаемом поэтами, безусловно, можно сказать то же самое.

Как и у Че, у Сервантеса были как минимум три серьезные военные экспедиции: помянутый турецкий поход, неудачная тунисская экспедиция и плавание в Алжир. В последнем случае Сервантес попал в плен, был приговорен к смертной казни и выжил чудом.

Оба пытались заниматься (в самом широком смысле) хозяйственной деятельностью, и обоим это не принесло радости.

Сервантес поступил в интендантскую службу; ему поручили закупать провиант для «Непобедимой Армады», но, неспособный к арифметике, он вскоре попал в тюрьму за растраты.

Назначение Че директором Национального банка Кубы не привело к столь печальным последствиям, благо он этим занимался недолго; дипломатическая его работа в итоге привела к разрыву и с Фиделем, и с Советами.

Забыл сказать, что еще до тюрьмы Сервантесу дважды пришлось реквизировать пшеницу у духовенства, и его отлучили от церкви.

В довершение портрета этого человека добавим, что, хоть Сервантес и женился в достойном тридцатисемилетнем возрасте на девятнадцатилетней девушке, жену он видел настолько редко (ну, как Че), что его единственный ребенок родился от внебрачной связи.

Даже публикация романа о Дон Кихоте, принесшая Сервантесу почитателей во всем мире, не одарила его покоем и благополучием. Он умер в полунищете и, умирая, сказал, что уносит на плечах «камень с надписью, в которой читалось разрушение всех его надежд».

Наверное, воин, писатель, мечтатель Че мог бы сказать что-то подобное перед смертью.

Че погиб 9 октября. Мигель 9 октября был крещен — и, собственно говоря, сей текст написан к юбилею смерти одного и юбилею рождения второго. Последние книги обоих, посвященные, скажем так, путешествиям («Боливийский дневник» и «Странствия Персилеса и Сихизмунды») опубликованы посмертно.

О ком-то из них было сказано: «…поэту, ветреному и мечтательному, ему недоставало житейского уменья, и он не извлек пользы ни из своих военных кампаний, ни из своих текстов. Это была душа бескорыстная, поочередно очарованная или негодующая, неодолимо отдававшаяся всем своим порывам. Его видели наивно влюбленным во все прекрасное, великодушное и благородное, предающимся романическим грезам или любовным мечтаниям, пылким на поле битвы, то погруженным в глубокое размышление, то беззаботно веселым…

Удивительный и наивный пророк, героический в своих бедствиях и добрый в своей гениальности».

Я, конечно же, лукавлю, говоря, что не знаю, о ком идет речь в этом пассаже. Это сказано о Сервантесе; текст принадлежит лучшему его биографу по имени Шаль. Но каждое сказанное им слово — о Че. Добавить нечего.

2007

Печальный плотник, сочиняющий стихи

Пролог. «Давай сломаем этот образ!»

Воспоминания начинаются так: Москва, Фрунзенская набережная. Отец и сын: белобрысый дошкольник на заплетающихся ножках. Маленькая его лапка затерялась в крепкой взрослой руке.

Вокруг яркое, отчетливое, цветущее тополиное лето. Мощь сталинской архитектуры, Воробьевы горы, река и солнце в реке — а отец смотрит на мальчика с невыносимой жалостью: пацана опять будут оперировать.

— А что болело? — спрашиваю.

Пацан вырос. Ему уже много лет. Он отвечает:

— Что только не болело… Гланды резали в четыре года… водянка — это с мочевым пузырем… В паху резали. До сих пор шрам в районе яиц… Только и делал, что болел и перемещался из больницы в больницу.

Разговор происходит на второй день знакомства, под третий стакан. Мы тихо пьем вино в его маленькой скромной квартирке — поэт Всеволод Емелин, его жена Вероника и я.

С тех пор как лет, наверное, пять назад я прочел его стихи, мне всегда казалось, что он только и занимается тем, что смешит, издевается и дурит. Я был не прав.

Последний народный поэт в России Емелин все пишет более чем всерьез. Дышит в его текстах расхристанная, уже за пределом приличий искренность.

— Слушай, я тебе такие вещи рассказываю — о них никто не знает, я никому не говорил… — останавливает себя Емелин. — У меня же образ такого простого рабочего паренька с окраины…

— Давай, Сев, разломаем этот образ, а?

— Давай… Так вот: ни хрена я не с рабочей окраины.

Глава первая, Кремлевская

Если он говорит грустные вещи — лицо печально, но глаза при этом веселые. Если о веселом вспомнит — все наоборот.

О маме говорит с грустным взором.

Мать «паренька с рабочей окраины» Севы Емелина работала в Кремле.

Тут бы хорошо добить удивленного читателя и сказать, что Емелин — внебрачный сын, к примеру, министра культуры Фурцевой: была такая легендарная женщина в СССР. У Фурцевой обязательно должны были рождаться именно такие «поперечные» дети. Очень мелодраматичная получилась бы история. Но нет, все чуть проще.

Его отец был художником-конструктором. И мама была вовсе не Фурцевой, а секретаршей одного из видных кремлевских начальников. Впрочем, в советские времена попасть в Кремль было не столь сложно, как кажется.

— С одной стороны, это была замкнутая структура, — говорит Сева о кремлевских служащих эпохи позднего, так сказать, тоталитаризма. — Но обслуживающий персонал туда набирали простой — обычных девчонок из подмосковных деревень, без всяких образований. И, грубо говоря, «осчастливливали» их такой работой. Они и селились «кустами» — по несколько домов в разных уголках Москвы. На работу, прямо к Спасской башне, их доставляли на автобусе. На Васильевском спуске у Кремля автобус останавливался. И вечером развозили.

Я нисколько не удивился, услышав эту историю: мой прадед по материнской линии, из захолустной деревни Казинка Рязанской области, работал на даче у Сталина. Садовником. Правда, генсека видел он только издалека, зато с Ворошиловым встречался часто. Отработал и вернулся в свой сельский дом как ни в чем не бывало.

Мать Севы попала в Кремль в 1951-м.

Во время войны она, заметим, была в оккупации, «под немцем». Мало того, ее отец, дед поэта Емелина, был расстрелян в 1937-м как «враг народа». Что вовсе не помешало маме Севы обосноваться за кремлевскими стенами и перестукивать там на печатной машинке важные документы.

Попробуйте расскажите эту историю какому-нибудь иностранцу — не поверят ведь. Скажут, что врем.

Рассказывала мать о своей работе крайне редко: видимо, и не должна была, согласно неким циркулярам. Но несколько историй за целую материнскую жизнь Сева все-таки услышал.

Видела она Сталина, например. Шла по коридору Кремля, навстречу вождь народов. Впереди вождя автоматчики, которые разгоняли всех подвернувшихся. Будущую маму Севы Емелина втолкнули в ближайшую комнату, оказавшуюся мужским туалетом. Там она, в компании автоматчика и пары других напуганных девушек, переждала, пока Иосиф Виссарионович проследует. В туалет он не заглянул.

А потом мама видела и Хрущева, и Брежнева, и всех иных. Эти попроще были, без автоматчиков по коридорам передвигались.

— Косыгина она очень любила, — рассказывает Емелин. — Вспоминала: вот он бредет по кремлевскому саду, задумчиво рвет с яблони зеленое яблоко, откусывает и не бросает, а кладет в карман пиджака… С ней здоровались (я не думаю, что она выдумала это — мама никогда не была склонна к хвастовству) — и Косыгин тот же, и Микоян, и иные, — по имени называли ее.

Мать Емелина работала у человека по фамилии Мельников, он курировал четыре оборонных министерства.

— Слушай, а кремлевские елки ты посещал? — спрашиваю Емелина.

— Было дело — с детьми других кремлевских служащих… Но я больше любил обычные елки.

— И, конечно же, ездил по путевкам в кремлевские пионерлагеря и дома отдыха?

— Естественно. Один из них был, например, в Остафьево — это имение князей Вяземских. Недавно видел по телевизору, что там делают дом-музей, а я, помню, сиживал в этом имении у камина… Там Пушкины бывали, Карамзины всякие.

Старинная мебель к моменту появления там будущего поэта Емелина не сохранилась, зато навезли множество трофейного немецкого барахла. Стояли гигантские фарфоровые зеркала. Утверждали, что самое массивное, с узорами из сплетающихся роз, привезено из резиденции Германа Геринга…

Емелин смотрелся в него. Быть может, видел отраженья своих будущих стихов: «Из лесу выходит / Серенький волчок, / На стене выводит / Свастики значок».

Если б не кочеванье по больницам, детство Севы было бы вовсе замечательным.

Питалась, к примеру, семья Емелиных по тем временам очень хорошо. Мама получала кремлевский спецпаек: колбаса докторская, сосиски микояновские, армянская вырезка, и даже картошку привозили из подсобных хозяйств. В магазин ходили только за хлебом и за солью.

— Слушай, — говорю я Севе, — вот услышат тебя наши прожженные либералы и сразу сообразят, откуда в тебе эта ностальгия. Я же наизусть помню: «Не бил барабан перед смутным полком, / Когда мы вождя хоронили, / И труп с разрывающим душу гудком / Мы в тело земли опустили… / С тех пор беспрерывно я плачу и пью / И вижу венки и медали. / Не Брежнева тело, а юность мою / Вы мокрой землей закидали». Вот, скажут они, откуда эта печаль: он же кремлевский мальчик, он же сосиски микояновские ел, когда мы в очередях давились…

Тут впервые у Севы становятся и глаза грустными, и улыбка пропадает при этом.

— Я же не о сосисках печалюсь, а о том, что юность моя похоронена.

Глава вторая, Геодезическая

В детстве Сева пацаном веселым, разбитным и забубенным не был.

— В школе я какое-то время пытался изображать хулигана, — говорит Всеволод Емелин. — Но в классе уже были настоящие хулиганы, на их фоне я смотрелся…

Дальше недолго молчит.

— Короче, они быстро просекли все, настоящие хулиганы. Лет в тринадцать-четырнадцать я входил в пятерку самых забитых и опущенных в классе. Пока хулиганов не повыгоняли из школы после восьмого.

Учился плохо. Но читал книги — был доступ в роскошную библиотеку Совмина, там хранились развалы редкой фантастики: и Лем, и Брэдбери, и прочие… Поэзия началась в последних школьных классах.

— Блок, Блок, Блок. Стихи о Прекрасной Даме всякие…

После школы пошел на геодезический.

— Все в моей семье было на самом хорошем уровне: и жилье, и питание, и возможность отдохнуть, — говорит Емелин. — После седьмого класса наш достаток стал предметом моих серьезных комплексов, одноклассников я домой не водил… Но вот чего не было, так это хоть какого-то блата при поступлении в вуз.

В итоге поступал сам. И поступил.

— Когда пришел в институт, долго не мог понять, что за люди меня окружают, — рассказывает Емелин. — С одной стороны, люди как люди, а с другой… как-то не очень похожи на тех, что были вокруг до сих пор. Потом наконец выяснилось, что кроме меня в группе москвичей всего два человека. Другие ребята и девчата были из иных краев.

И вот на первом же занятии вызвали к доске москвича. Преподаватель говорит: «Хочу проверить ваши знания. Нарисуйте мне, как выглядит график синуса».

— Явно задумался парень, хотя только что сдал экзамен, прошел конкурс, — смеется Емелин. — На доске — ось «икс», ось «игрек». Студент смотрит на них. Преподаватель просит: «Самый простой график». Студент параллельно оси «икс» ведет прямую линию. Преподавателя, как я понял, уже трудно было чем-либо удивить. Он посмотрел и говорит: «Ну хорошо. Теперь нарисуйте мне косинус». Опять у студента растерянный взгляд, и он рисует линию параллельно оси «игрек». «Замечательно! — говорит преподаватель. — Садитесь!»

В общем, учиться там было, мягко говоря, несложно. Поначалу Емелин был круглым отличником.

У Севы и стипендия имелась — сорок рублей. А портвейн тогда стоил, напомним, два рубля двенадцать копеек. Был, впрочем, разбодяженный портвешок по рубль восемьдесят семь, и был еще по три рубля — марочный, с трехлетней выдержкой.

Так все и началось.

Нет, портвейн Сева уже в школе попробовал: «Едва период мастурбации / В моем развитии настал, / Уже тогда портвейн тринадцатый / Я всем иным предпочитал. / Непризнанный поэт и гений, / Исполненный надежд и бед, / Я был ровесником портвейна — / Мне было лишь тринадцать лет…».

Но в институте уже пошла серьезная история…

— Вытрезвители были? Кости ломал в подпитии, сознавайся? Иные непотребства совершал?

— Было, было, все было. И кости ломал, и вытрезвители неоднократные…

Мы рассматриваем фотографии Всеволода Емелина, и невооруженным глазом видно, что в подавляющем большинстве случаев поэт несколько или глубоко пьян. В руке будущего поэта, как правило, бутылка. Иногда много бутылок возле него — на столе, или на траве, или на иной поверхности. Все початые. То ли он не фотографировался в иные минуты, то ли иные минуты были крайне редки.

Емелин констатирует факт, отвечая Бродскому: «Забивался в чужие подъезды на ночь, / До тех пор, пока не поставили коды. / И не знаю уж, как там Иосиф Алексаныч, / А я точно не пил только сухую воду».

Институт он закончил с трудом, диплом получил за честный и пронзительный взор и немедля отправился в северные края — геодезистом, по распределению. Работу заказывала строительная организация, и делал Сева самые настоящие карты: с горизонталями, с высотами, со строениями, но не географические, а для проектных работ. Командировки длились от трех до шести месяцев — Нефтеюганск, Нижневартовск, — и бешеные, между прочим, зарабатывались там деньги. Пятьсот в месяц выходило чистыми. А Севе в ту пору едва перевалило за двадцать.

Работы иногда было не очень много, и геодезистам приходилось, в силу возможностей, коротать время.

Когда начальник партии допивался до потери человеческого облика, его грузили и эвакуировали в Москву. Сева тем временем оставался в звании и. о. начальника партии.

Партия, как правило, была небольшая: непросыхающий шофер (ездить ему было некуда, и грузовик его стоял замерзший), пара шурфовщиков и три «синяка» из местных, которых нанимали, когда возникала необходимость, скажем, рельсы носить.

Не все выдерживали такой сложный ритм работы, и на Севере Сева впервые стал свидетелем, как его сверстник и сотоварищ по работе сошел с дистанции чуть раньше остальных: его, опившегося сверх предела, отправили домой в цинке, мертвого и холодного.

В 1983 году в полярном поселке Харп, где сейчас сидит Платон Лебедев, и самого Севу настигла наконец белая горячка.

— Пили уже много дней… И водка была, и… разные были напитки. Вплоть до одеколона, все было. Помню, как все началось: вдруг увидел рассыпавшиеся по полу золотые монеты. Бегал на карачках по полу, их собирал.

Они катались, их было трудно поймать…

Что было дальше, Сева не помнит. Но, отработав три года на Севере, вскоре после харпских золотых монет Емелин принимает решение вернуться в Москву и покончить, так сказать, с геодезией.

Настроение, по всей видимости, было примерно такое:

«И только горлышки зеленые / В моем качаются мозгу. / И очи синие, бездонные… / Пиздец, я больше не могу».

Глава третья, Диссидентская

Пока Сева, краткими наездами бывая в Москве, постигал Север, у него родился от бывшей сокурсницы сын.

Прожила семья недолго.

— Я, собственно, другую бабу себе завел… — поясняет Сева. — Не хотелось врать, обманывать, настроение было вроде «да пошло все!». И расстались.

— Трагедия была?

— Нет. Там были другие, более интересные события. Тогда я пребывал в поиске «интеллигентного» общения. Еще в институте подружился с одним парнем. Он поймал шизофрению на третьем курсе, с тех пор у него уже ходок семь в дурдома. Тем не менее он доныне не потерял человеческий облик, мы дружим и сейчас. А в те времена мой друг вообще был редким человеком: читающий, со связями в интеллигентских кругах, дядя его в Америке жил — русский поэт-эмигрант. Друг меня привел в одну компанию. Это называлось Кружок катехизации.

Кружок был подпольным (начало 1980-х на дворе!) и существовал вокруг отца Александра Меня.

О, там заседали матерые зубры: владеющие пятью языками, знавшие Надежду Яковлевну Мандельштам и Варлама Шаламова. Со связями за границей и с возможностью издавать «тамиздатовские» книги. В общем, это уже была структура.

«Зазывали в квартиры — / Посидеть, поболтать. / Там меня окружила / Диссидентская рать. / В тех квартирах был, братцы, / Удивительный вид: / То висит инсталляция, / То перфоманс висит. / И, блестящий очками, / Там наук кандидат / О разрушенном храме / Делал длинный доклад. / Пили тоже немало, / И из собственных рук / Мне вино подливала / Кандидатша наук. / Я сидел там уродом,/ Не поняв ни шиша, / Человек из народа, / Как лесковский Левша…»

Самого о. Меня будущий поэт видел редко. Чтобы протолкнуться к батюшке, нужны были крепкие локти — свита была плотной и сердитой; но Емелин и не рвался особенно.

Зато у него было источающее адреналин ощущение подпольщика, борца, рискующего, черт возьми, свободой во имя Руси, которую проклятые большевики… и проч., и проч.

Так все и происходило, почти как в тех вышепроцитированных стихах: встречи, посиделки, Сева раздобыл ксерокс, делал копии книжек и воззваний. Вполне мог загреметь, кстати, но — миновало.

Тут и перестройка началась.

Как писали в учебниках о литераторах начала ХХ века, «революцию он принял восторженно». Ни одного митинга не пропускал. Клеил листовки. Раздавал прокламации. Читал правильную прессу. Агитировал косных. Ненавидел красных.

Долго помнилось ему потом утро 21 августа 1991-го. «Теперь-то уж заживем!..» — такие мысли бродили в голове поэта.

В тот день Емелин, естественно, был у Белого дома, в первых рядах защитников демократии. Они ходили по центру Москвы в состоянии ослепительного счастья и нахлынувшей новизны.

— Встретил, помню, группу парней с противогазами… — повествует Сева, отпивая вино.

— А зачем противогазы?

— Ну как же, в течение суток ничего людям не раздать!.. Помнишь, как в мультфильме: «У нас есть план!»

Вот они и делали вид, что у них есть план: раздали противогазы… Встретились мы с парнями, обнимались, восклицали что-то, готовы были расплакаться.

В стихах об этом еще лучше: «Мы цепи сомкнули, мы встали в заслон, / Мы за руки взяли друг друга. / Давай выводи свой кровавый ОМОН, / Плешивая гадина Пуго».

Но ОМОН не вышел, и Пуго проиграл.

А в 1993 году Емелин стоял у Моссовета и вместе со всеми требовал оружия, чтобы идти расстреливать красно-коричневых фашистов. Напротив поэта Емелина стояла Валерия Новодворская.

Еще запомнилось, как в толпу митингующих, требовавших оружия, въехал «Мерседес», оттуда вышли два якобы афганца — все в значках и аксельбантах, бугаи; вывели под тонкие лебединые руки из машины женщину. Толпа возликовала: «Джуна с нами!».

На трибуну вышел бывший обозреватель программы «Взгляд» Владимир Мукусев и стал говорить, что большевики не только угробили Россию, они и крейсер «Аврора» угробили. «Крейсер пропадает! Крейсер ржавеет!» — восклицал Мукусев.

— Сев, ты не ощущал тогда привкус некоего абсурда в происходящем?

— Прекрасно ощущал.

И добавляет, помолчав:

— Но все-таки в 1993 году я еще был твердо уверен, что реформам просто мешают… Что есть один путь, и во имя него надо терпеть. Хотя жить мне стало совсем плохо. Не по сравнению с советскими временами, а вообще, конкретно. Жил на грани вполне очевидной нищеты. Ел одну картошку, без всего, без соли и масла…

Сначала Емелин устроился сторожем. Потом плотником в церковь Успения Пресвятой Богородицы. Там и работает до сих пор.

Глава четвертая, Литературная

— Сев, постой, а когда же началась литература?

Вторую половину 1990-х годов Емелин провел плотничая. В свободное от плотницкой работы время посещал редакции старых и новых журналов, старых и новых газет.

Оставив квартиру бывшей жене, жил у матери, покинувшей в 1991-м кремлевские покои. Прямо скажем, мать, железная женщина с железным характером, была недовольна сыном и по-прежнему старалась перековать его.

— До сорока пяти лет шел процесс неуклонного моего воспитания. Чем она становилась старше, тем этот процесс, поскольку я жил у нее, принимал все более гомерические формы, — признается Сева.

Лет пять прошло в спорах с матерью и бессмысленном брожении по редакциям. В редакциях выходили люди с «затуманенными восточно-средиземноморскими глазами» (определение Емелина) и говорили: «Да, да, почитаем…»

— …И несли рукопись до первого мусорного ведра… Появились тогда у меня новые настроения: за что я боролся и бегал у них на побегушках, листовки за них клеил, книжки доставал, поручения их выполнял? И где чего? где награды? — здесь Емелин смеется.

Впрочем, уже тогда стихи Емелина ходили по рукам — от поклонниц к поклонникам и далее по кругу. И вот, как водится в сказках, под Новый, 2000 год раздался в его квартире звонок: «Здравствуйте, я Виктория Шохина из „Независимой газеты“. Мы хотим опубликовать подборку ваших текстов. Они нам очень нравятся».

И опубликовали. Целый разворот. С биографией и фотокарточкой Емелина. Стотысячным тиражом.

Публикация вызвала фурор. «Независимую» завалили письмами и задолбали звонками: кто это? откуда он взялся?

Через неделю из газеты снова позвонили: «Знаете, мы два раза подряд никого не печатаем… тем более поэзию… Но вас хотим».

И дали еще один разворот.

— Это было счастье?

— Да, да. Напился.

— И?

— И ничего не произошло.

— Как не произошло, Сева? Ты же народный поэт, ты известный. У тебя за пять лет вышли четыре книги — когда у девяносто девяти из ста русских поэтов не выходит по десять лет ни одной! Одну из твоих книжек издал Илья Кормильцев, который, кроме тебя и Лимонова, больше не издавал ни одного поэта. Твои стихи, я в курсе, знают и помнят тысячи подростков в разных концах страны. (За взрослых не отвечаю — просто реже с ними общаюсь…)

— Я немножко понимаю в поэзии, — отвечает Емелин. — Последним известным поэтом был Евгений Евтушенко.

— Хорошо, — меняю я тему. — А мама твоя читала стихи сына? Гордилась?

— Знаю, что она прочитала стихотворение про Белый дом.

(«Пока я там жизнью своей рисковал, / Боролся за правое дело, / Супругу мою обнимал-целовал / Ее замначальник отдела».)

— Мама сказала, что вообще не понимает, что это за чушь. Я против, говорит, этих капиталистов, захвативших власть, — но ты-то вроде там стоял. Значит, стоял неизвестно ради чего? Плюс ко всему о жене написал: это вообще невозможно. Ты потеряешь сына, если он это прочтет.

Сына Сева не потерял, парень отнесся к признаниям отца с юмором. Зато благодаря поэзии Емелин нашел жену.

— Вероника, расскажи, как все было, — прошу я ее.

— В декабре 2003-го я была в гостях у певца Александра О’Шеннона, — говорит Вероника, — и он спел новую свою песню на стихи Емелина: «День рожденья Гитлера».

(«Я иду за первою / Утренней поллитрою / В Воскресенье Вербное, / В день рожденья Гитлера».) Все, конечно, пришли в полный восторг. Саша откуда-то извлек книжку Емелина, мы читали ее полночи вслух, плакали…

— «Плакали»… Не пизди… — говорит Сева доброжелательно, даже с нежностью.

— Хохотали до слез, — поправляет Вероника, нарезая груши к нашему красному полусладкому.

— Я сразу поняла, что автор этих стихов — тот мужчина, что мне нужен…

— И когда вы увиделись?

— Еще много времени прошло с того дня… — отвечает кто-то из них.

Они смотрят друг на друга, пытаясь вспомнить дату, и наконец вспоминают.

17 июля 2004 года уже сам Емелин был в гостях у Александра О’Шеннона в Зюзино. Выпили, конечно. Емелин вышел за пивом, приобрел примерно пол-ящика, пошел обратно и… потерялся. Бродил уже несколько часов по району, уничтожая закупленные запасы пива. Местные жители не знали, кто такой Александр О’Шеннон и тем более где он живет.

Вдруг подъезжает к одному из подъездов роскошная машина, и оттуда выходит Вероника, которую Емелин, естественно, еще не знал…

— …Но сразу понял: такая женщина может идти только к Шеннону, — говорит Емелин. — Подбежал к ней, громыхая оставшимся в пакете пивом: «Вы — к Шеннону?!»

Естественно, к Шеннону.

— В первую же пьяную ночь Емелин сказал: «Выходи за меня!» — говорит Вероника. (Емелин называет ее Веронк.)

Они поженились.

Огромная фотография молодоженов была опубликована на первой полосе самой крупной литературной газеты. Новость № 1: «Поэт женился!».

Больше подобных фотографий ни в этой, ни в другой литературной газете я не встречал.

И после этого Емелин говорит, что он неизвестный поэт.

Вместо эпилога

Мы в церкви Успения Пресвятой Богородицы.

Внутри идет постоянный ремонт, что-то реставрируется. Стоят крепкие леса. Их построил Емелин.

— Сев, сколько тебе все-таки лет?

— Сорок восемь. Помирать пора.

— Много, да?

— Считаю, что ужасно много, а чувствую себя на все восемьдесят восемь.

Мы ходим по храму. Начинается ежедневная процедура обеда для бомжей. Каменные помещения наполняются терпким запахом старых одежд и немытых тел. Емелин смотрит на бомжей спокойно, тихими глазами, на лице ни единой эмоции: ни жалости, ни брезгливости.

Я не знаю, о чем он думает.

— Сев, а русский человек — он какой, по-твоему?

— Русский человек — не православный, не голубоглазый, не русый, нет. Это пьющий человек, приворовывающий, отягощенный семьей и заботами. Но при этом: последний кусок не берет, пустую бутылку на стол не ставит, начальству вслух о любви не говорит. У него твердые понятия о жизни. Но вовсе не те, которыми его обычно наделяют…

— Ты ощущаешь себя русским человеком?

— Ну конечно.

Достоевский говорил про амбивалентность русского человека. Емелин в этом смысле пример почти идеальный. Известно-неизвестный поэт, проживший полвека счастливо-несчастной жизни, на которую он смотрит грустно-веселыми глазами.

— Знаешь, что я думаю, Сев… Мы вот ломали твой образ, ломали, а он стал еще крепче. Никак не пойму отчего.

Всеволод Емелин пожимает плечами.

Мы идем в кафе.

— У меня уже третью твою книжку зачитали, — жалуюсь я. — Где тут можно купить поблизости?

— Этого говна полно. Дарю.

Он извлекает книжку из рюкзака.

Кроме нас в кафе сидят человек, наверное, тридцать. Вряд ли кто-то из них знает, кто такой поэт Емелин. Но ведь они и Евтушенко наверняка не читали.

Зато напротив стоит церковь в лесах Емелина, а на круглом столике лежит его же синяя книжка, где есть несколько волшебных строк. Похоже, мироздание на месте. Понимать его вовсе не обязательно. Достаточно смотреть на него открытыми глазами. Это не всякому дано.

Емелину дано. Но, судя по всему, это не дарует человеку исключительно радостные ощущения.

2007

Есаул, есаул, ты же кинешь меня…

Помню, всего семь или восемь лет назад читал репортаж одного видного публициста о посещении самой обычной провинциальной библиотеки. Там публицист неприязненно перебирал книги совписов и вроде как печалился: «Ну кому теперь они нужны, все эти прохановы со своими романами… Ушли навсегда!» Но вот позавчера шел я мимо книжных лотков, а там новинки от Проханова лежат на самом красивом месте. А названия романов какие! «Выбор оружия», «Матрица войны», «Восточный бастион», «„Контрас“ на глиняных ногах». И обложки, в полном соответствии с названиями, украшены красивыми мужиками в боевой раскраске, которые в разные стороны целят из автоматов. Мало кто знает, что все эти книги впервые были изданы как раз в Советском Союзе и вроде как должны были уйти навсегда, а не располагаться призывно меж Акуниным и Пелевиным…

«Восточный бастион» — это самый, наверное, известный советский роман Проханова «Дерево в центре Кабула», впервые изданный в 1982 году. Спустя десять лет Проханов его переписал и назвал «Сон о Кабуле». Теперь роман об афганской войне вышел под третьим названием, которое Александру Андреевичу наверняка навязали издатели, а он не отказался. Ему все равно, и правильно, что все равно.

Новоявленная «Матрица войны» — это роман «В островах охотник» 1983 года издания, а «Выбор оружия» — «Африканист» 1984-го.

«„Контрас“ на глиняных ногах» — это книжка «И вот приходит ветер…» 1985 года — о событиях в Никарагуа. Несколько переработанная, конечно, но в целом все та же.

Проханов обыграл судьбу, вернулся в мир большой литературы — весь в белом, на белом коне (хотя еще лучше ему подходит слон в доспехах), сам себе и бастион, и матрица, и Господин Гексоген, и Последний Солдат Империи.

По сути, судьба его — воплощение нескольких вполне прозрачных законов бытия.

В начале 1980-х Александр Андреевич, обласканный советской властью, автор десятка отличных книг, орденоносец, был неожиданно выброшен из первого эшелона литераторов. Сам эшелон пустили под откос вместе со страной, а пути разобрали…

Забытый почти всеми, и в первую очередь читателями, Александр Андреевич партизанил, ходил по лесам в телогрейке, ел с ножа, спал у костра, разжигая его газетой «Завтра», несколько раз был ранен в сердце… Выжил чудом.

В телевизоре он появлялся раз в три года на десять секунд, и называли его при этом исключительно «фашистом». Литературные газеты и журналы игнорировали самое имя Проханова.

Книги его издавались редко и в полуподпольных издательствах. Купить их можно было только в редакции газеты «Завтра» или взять почитать у критика Владимира Бондаренко.

Но в конце концов, вознагражденный за верность избранному пути и стоицизм, Проханов вынес свой обгоревший тулуп, несколько рукописей и крест на плечах из дремучего леса и сразу попал под свет софитов, щелканье фотоаппаратов и перекрестный допрос журналистов.

Книги его стали выходить в «громких» издательствах. Те, кто в свое время властвовал в литературе, пока Проханов партизанил, как-то неожиданно исчезли, затмились, рассеялись. Ну что такое сегодня, скажем, Гладилин или Войнович по сравнению с самим — ого-го! — Прохановым?!

Самый модный российский критик Лев Данилкин написал толстую книгу о Проханове, она вышла в издательстве «Ад Маргинем». Разве заставишь Данилкина о Войновиче написать или о Гладилине?

Как все-таки меняется время. Кто бы мог представить такое еще позавчера…

Иногда кажется, что Проханов — тот самый человек, который мог спасти советскую власть. Политолог Станислав Белковский сказал как-то, что если бы на ее исходе была должность главного по PR, Проханову непременно стоило бы стать первым пиарщиком Брежнева.

Ох, он бы доказал нам, в какой мы стране живем! Какие космические проекты и какие ядерные щиты у нас, рассказал бы! Какие стройки мы строим, поведал! Какие войны мы воюем, изобразил! Какое будущее грядет, расписал бы…

Он бы со вкусом все это сделал и главное, с искренней верой. Именно веры тогда не хватало тотально.

Но не нужен был Брежневу пиарщик. Так все и обвалилось.

Затем Проханов пытался объединить злых и разрозненных партизан то вокруг ГКЧП, то вокруг Зюганова, то вокруг Глазьева, но все его протеже оказывались недостойны прохановской веры, прохановского пафоса и того духа, который неистовый Александр Андреевич пытался вдохнуть в них. Дух покидал их, они слабели и рассыпались, и лишь Проханов кормился от неведомых энергий и творил все больше и даже все лучше.

Самые свои мощные романы он написал, когда иные его сверстники и собратья по перу давно утратили дыхание и потеряли разбег. Скажем, великолепный «Дворец» создан в середине 1990-х, а величественная «Надпись» — в середине нулевых.

Не столь давний роман Проханова «Политолог», посвященный политикам и технологам от политики, стал в известном смысле итоговым. Стало ясно, сколь страшно разочарован Проханов в политических элитах, в оппозиции, в друзьях и врагах, во всем, что творится в России.

Но именно в это время заинтересованность в Проханове стал активно проявлять Кремль. По всей видимости, что-то есть такое в нынешней власти, что тянет ее на все опустошенное, остывающее, уставшее, а то и с гнильцой.

О связях Александра Андреевича и Владислава Суркова не говорил только ленивый, и главное, сам Проханов даже не пытается скрыть своих надежд и на некоторых нынешних обитателей Кремля.

«Есаул» — так называет Проханов человека, очень похожего на Суркова, в романе «Теплоход „Иосиф Бродский“». Есаул — жестокий, злой, беспощадный, но ему простительно: у него жизнь была плохая, и к тому же он Родину любит, что, по мнению Александра Андреевича, является индульгенцией от многих, если не от всех прегрешений.

Видимо, Проханов был всерьез очарован утонченным, улыбчивым, служившим, по легенде, в ГРУ, писавшим стихи и ныне наделенным огромной властью замом главы администрации президента.

Но ровно на этом месте, опять же согласно некоторым законам бытия, начало заканчиваться творчество. В «Теплоходе…» Проханову, неизбывно щедрому на метафоры, безудержному в штыковых атаках и ковровых бомбардировках, вдруг стал отказывать вкус. Вообще «Теплоход „Иосиф Бродский“» — самый дурной из всех им написанных и чуть ли не единственный столь откровенно дурной роман.

Видимо, плох он был уже в самом замысле своем: наделить хоть одного представителя нынешней власти тайной, истовой и болезненной любовью к России. Дикая, вулканическая прохановская мощь так и не смогла спасти текст и сделать из Есаула даже слабое подобие разведчика Белосельцева (альтер-эго Проханова, действующий в семи его романах, в том числе и в помянутых «Матрицах…», «Бастионах…» и «Контрасах»).

То, что сегодня происходит вокруг Проханова, лишь утверждает в убеждении, что Александр Андреевич не хочет возвращаться в лес и утомленно ищет, где успокоить душу. В то время как в душу ему лезут наглые бесы и пляшут там свои дурацкие танцы.

Как-то раз в СМИ прошла информация, подслушанная одним небезызвестным человеком за тяжелыми кулисами: Александра Андреевича в Кремле всерьез рассматривали в качестве возможного преемника Путина.

Это безусловно анекдот, хоть и имеющий отношение к реальности. Но даже в качестве анекдота эта история показывает, насколько неразвиты элементарные представления о реальности у людей, облеченных властью.

Проханов никогда и ни за что не будет управлять ничем большим, чем редакция газеты.

При всем своем неудержимом милитаризме Проханов — человек добрый, воспитанный в лоне русской, пресыщенной гуманистическим пафосом классики и всерьез думающий о будущем своей бессмертной души.

В то время как путь правителя России, тем более будущего нашего правителя, — это путь если не в ад, то по горячей кромке ада, где чумной жар опаляет волосы и плоть. Всякий истинный художник понимает, что это такое. А Проханов — истинный художник, что бы там ни говорили о нем.

Однако ж сегодня Александр Андреевич Проханов сам попал на теплоход «Иосиф Бродский», который в его одноименном романе везет нетопырей и недотыкомок, облеченных властью. Ходит среди них — большой, надменный, спокойный.

Скоро, предчувствую, скоро, тихо матерясь и уповая на первую маленькую холодную звезду, Александр Андреевич спустит шлюпку за борт и отчалит.

Будет зябко, и муторно, и тихий туман вокруг…

Проханов всегда хотел быть участником большого проекта. Он упоенно мечтал взрастить вождя и спасителя Империи. Делал ставку на всякого, кто отдаленно напоминал желаемый образ, и шел рядом, пока был смысл.

Но каждый раз оставался одиночкой. И останется и в этот раз. Судьба.

2007

Преодоление декаданса

Критики власти часто утверждают, что российские политические элиты — порождение фантазии Гоголя и Салтыкова-Щедрина. Сложно не согласиться с этим, видя тяжелые розовые лица и слушая деревянные речи странных людей из телевизора, персонифицирующих нашу власть.

На этом фоне Владислав Сурков смотрится несколько странно и, несомненно, более выигрышно. Он явно не из той оперы, вернее сказать, не из этой литературы.

Откуда же он? — задумывался я несколько раз.

Ответ пришел легко — во время прочтения нашумевшей статьи Владислава Суркова «Национализация будущего». Там среди прочего Сурков обронил слово «декаданс», обозначив им жизненный настрой тех групп людей, что разуверились в будущем России.

И сразу стало все понятно.

Сам Владислав Сурков — несомненно родом из декаданса. Русского или, скажем, французского — не важно. Остановимся на русском, просто по факту написания этих строк на русском языке.

Тут есть совершенно очевидные параллели: четвертый человек в Кремле, как известно, сотрудничал с братьями Самойловыми (поп-группа «Агата Кристи») и даже записал с ними альбом своих песен. Владислав Юрьевич у нас поет и сочиняет, если кто не знал.

Самойловы — самые отвязные декаденты нашего времени, со своей мрачной эстетикой умирания, размытыми красками мира, тотальным упадочничеством и прочими атрибутами того, что породило, к примеру, русский символизм в конце XIX века.

К тому же один из альбомов «Агаты…» так и назывался — «Декаdance». В том смысле, что тоска у нас все та же, что в начале прошлого века, но теперь мы еще и танцуем при этом.

Тексты Владислава Суркова — явное декадентство: «Светел ли твой свет? / Мрачен ли твой мрак? / Не вспоминай ответ, / Это я так… / Так ли твоя месть / Алчна, как в те дни? / Не говори мне, здесь / Мы не одни… / Дети среди ржи. / Смех на краю сна. / Даже в моей глуши / Ты мне слышна…»

Сурков отдаленно напоминает трагический типаж, сформировавшийся в начале ХХ века: некий юноша, посещавший в юности «Башню» Вячеслава Иванова, литературные среды у Мережковского и Гиппиус, веселые концерты футуристов, потом, в годы Гражданской войны, неожиданно объявляется в кожаной куртке в гулких коридорах Кремля. Безжалостный и беспощадный, как вылитый в черном металле апофеоз русского бунта, который в определенной, наивысшей точке превращается в свою противоположность — полное омертвение живой ткани.

Где он провел эти странные годы, между последним посещением литературных сред и нежданным появлением на вершине власти, — не совсем ясно, да и не важно.

Основная черта этого типа — стремление к декадансу и преодоление декаданса. Я, конечно же, говорю о внешнем преодолении.

Говорят, что Сурков учился в Московском институте культуры и бросил его. Говорят, что он выступал в качестве литературного обработчика всевозможной романной беллетристики. Не важно, правда ли это. Важна суть: появление подобных слухов неизменно имеет под собой почву. Хоть какую-то. Никто не будет подобные слухи распускать о любом другом жителе Кремля. Не те типажи.

Сурков — иной.

Что-то почти невыносимое вечно раскалывает этот тип людей: с одной стороны, они всегда презирают всевозможную богему, вялых поэтов со слабым рукопожатием, поэтические томления и рефлексии; с другой — их мучительно тянет в сообщество людей культуры, привлекает терпкий вкус тления, сладостное и столь точно формулируемое — хоть в музыке, хоть в поэзии — ощущение распада.

Быть может, на этом фоне они особенно остро чувствуют свою ледяную волю, свое, видите ли, право на власть и на все дела, сопутствующие внедрению повсеместного — в их понимании — порядка.

Ну и, конечно же, к самому понятию «декаданс» они относятся крайне негативно. И декларируют это…

Однажды мне довелось встречаться с Владиславом Сурковым в Кремле. В составе группы российских писателей.

У Суркова мягкие движения и улыбающиеся глаза, которые смотрят собеседнику в переносицу, от чего возникает ощущение, что он видит и тебя, и то, что у тебя за спиной. За три часа общения я ни разу не смог перехватить его взгляд глаза в глаза.

Притом что, повторяю, он всегда смотрит на тебя.

От него исходит ощущение и некоего странного надлома, и — одновременно — физической силы. В «желтой» прессе писали, что Сурков всерьез занимался искусством рукопашного боя и на исходе жизни «закостеневшего» СССР попал в «Менатеп» в качестве охранника первого лица — Михаила Ходорковского. Наверное, это неправда.

Но ведь и эта ложь концептуальна.

У телохранителя, утверждает пресса, довольно быстро обнаружились иные таланты — в области PR. И они, как показывает развитие событий, были востребованы и в «Менатепе», и — чуть позже — в Кремле.

Сурков, что ныне известно всем, является определяющей фигурой российского политического пиара. А в силу того что сегодня пиар подменяет идеологию, можно сказать, что Сурков — главный российский идеолог. Человек, пришедший на смену иосифлянину Филофею («Москва — Третий Рим») и министру народного просвещения графу Уварову («Православие, самодержавие, народность»). Он должен сформулировать нашу национальную идентичность, а то она у нас куда-то завалилась.

…Сурков говорил три часа, и вся речь его, по сути, была преодолением декаданса. В том смысле, естественно, в каком это слово упоминает Сурков: декаданса как психологического и социального упадничества. Литература ни при чем.

— Часто, когда говоришь с людьми, чувствуешь, что отношение к тому, что случилось с Советским Союзом, дает им некое ощущение поражения, — сказал Сурков и обвел собравшихся вполне бесстрастным взглядом, но губы его при этом тонко улыбались.

— Мы не проиграли, — сказал Сурков. — Мы вообще более свободны, чем когда бы то ни было за всю историю России. Мне кажется, что если мы будем воспринимать наше настоящее как производное от поражения, если в нас будет присутствовать эта постоянная родовая травма, то ничего хорошего у нас не получится. Я уверен, что европейская сущность нашей культуры привела нас — своим путем, быть может, окольным путем, достаточно кривым, как часто у нас бывало — но туда, куда идет вся европейская цивилизация.

(Куда, кстати?)

Следом зашел разговор о СМИ — и, как следствие, о свободах.

— Я хотел бы напомнить, что мы имеем всего лишь три телевизионных канала, — сказал Сурков. — Но мы ни в малейшей степени не воздействуем на тысячи других средств массовой информации и не собираемся это делать. Тем не менее с недавнего времени у нас появилась странная профессия: счетчики демократии. «Вот стало меньше демократии, вот — стало больше». Это, конечно же, демагогия. В разных странах очень по-разному формируют структуру власти. Никаких догм здесь нет.

Если извлечь сухой остаток из всего сказанного им, то можно свести это к нескольким ключевым фразам:

Нас никто не побеждал.

Никаких догм у нас нет.

И не меряйте нашу демократию. Мы сами себе весы.

Такая вот идеология, чуждая мне в каждом постулате. Потому что мы проиграли и проигрываем до сих пор самым чудовищным образом. Потому что власть нуждается в догмах и минимальное чувство стыда ей тоже не помешает. Потому что, если мы не вправе замерять вашу демократию, отчего вы тогда вправе замерять нашу оппозицию?

«Если России нужна национальная идея, она может быть только одна: самоуважение», — сформулировал Сурков в финале разговора.

И это тоже, без сомнения, явное доказательство лично им преодоленного упадничества.

Кажется, что в словах кремлевского идеолога звучит некий металл, быть может, для кого-то даже драгоценный.

Но достаточно прийти домой и включить диск с песней Суркова, чтобы это ощущение исчезло: «Время угрюмое, кончились праздники. / Мир и покой. / Ломятся в дверь. / Это черные всадники. / Это — за мной. / Пусть меня гонят сквозь город простуженный / И через мост. / Прямо туда, где метелью разбуженный / Старый погост. Буду бежать без оглядки, без отдыха, / Только быстрей. / Слыша в аккордах морозного воздуха / Топот коней».

Похоже, это скачет Медный Всадник. И величественный бронзовый Петр по-прежнему различает в ледяном царедворце смятенного и слабого человека.

Человек бежит прямо к черному разлому в собственном сердце.

2006

Кто виноват — Колобок?

В течение одного дня этого странного, сухого, медленного августа сразу из десяти федеральных изданий я узнал, что каким-то не совсем внятным образом повлиял на тех молодых людей, что устроили взрыв на Черкизовском рынке в Москве. Суда, собственно, еще не было, но газетчики уверенно называют троих задержанных виновниками.

«У Захара Прилепина, похоже, появились поклонники, лепящие свою жизнь с героев его романа, — сообщила мне утренняя газета. — У студента Ильи Тихомирова среди книг и печатных материалов по пиротехнике был найден роман Захара Прилепина „Санькя“».

Не нашли у задержанных сказку «Колобок», не обнаружили «Мойдодыра». Некому на них было повлиять, кроме меня.

В моем романе действительно описана молодежная организация вполне радикального толка. Но так сложилось, что за весь роман мои экстремисты не убивают ни одного человека, не декларируют националистических взглядов и уж тем более не готовят взрывов на рынках. Там много других вещей происходит: молодые люди дерутся, роняют цветочные лотки, пьют, ругаются нецензурно.

Несомненно, все это может на кого-то повлиять плохо.

Я, например, одно время часто проходил мимо рынка, над которым возвышался огромный плакат, изображавший беременную женщину. На плакате было написано «Жизнь прекрасна».

Отчего-то люди, толкавшиеся на рынке, считавшие блеклую мелочь на серых ладонях, дурно воспринимали изображенное и выражались в адрес плаката неприличными словами. И старики, и грузчики, а порой даже молодые родители.

Как я понял, женщина на плакате устраивала всех, надпись устраивала меньше, а совмещение женщины и надписи в единое целое уже раздражало.

Недавно плакат изуродовали, и пришлось его снять. Рядом, кстати, висят другие плакаты — мобильные связи, минеральные воды, — но их не трогают.

Странно, подумал я (кстати, многодетный отец), странно — социальная реклама вызывает агрессию. Мне, признаться, тоже хотелось что-нибудь сделать с плакатом, приписать несколько слов от себя.

Но я сдержался.

А бывает, люди, прочитав цифры на трамвайном билетике, могут разозлиться, потому что номер несчастливый. Я к тому, что на всякую печатную информацию найдется свой чудак. Вот и у меня, кажется, нашелся. Вернее, нашлись. Самого разного типа чудаки. И химики, и лирики.

Осознавая, что в моей книжке ксенофобии ни с каким фонарем не найти, газетчики весело фантазируют, что «призывы к радикальной деятельности» там «читаются между строк».

Когда я учился вождению, мне опытные мужики говорили: «Думай за дурака!» В том смысле, что надо просчитывать ситуацию не только за себя, но и за того парня, что неожиданно захочет дать по газам. Дорога доказывает, что цель эта, в сущности, недостижима. Чудаки на дорогах непредсказуемы, неумолимы и бодры. Их много. Не ездить теперь?

А литература вообще живет на бешеных скоростях, и о дураках там думают только те, кто пишет для дураков. Иначе как бы кудрявый юноша Саша Пушкин вложил в уста симпатичному террористу сказку о том, что жизнь прекрасна, когда хоть раз удается напиться свежей крови?

…Мне некогда было думать об этом в течение дня, я работал. За окном все время насыщалось больной серостью небо, а дождя не было.

По улице тихо бродили или спешили всякие-разные люди.

Те, что бродили, собирали бутылки и потом тихо курили на углу бычки не больше человеческого ногтя величиной. Каждый собиратель посуды был похож на перезревший лесной гриб с налипшей то ли грязцой, то ли овядшей, почерневшей листвой.

Те, что спешили, забирались в маршрутки и, безропотно давясь, ехали домой — к детям, к ужину, к чему там еще.

«Эти люди не читают между строк», — так подумалось мне. В России нынче незачем искать скрытые смыслы. Страна раскрыта подобно свежеубиенному животному на бойне: четыре ноги вверх, внутренности настежь — хоть подходи и руки грей.

Реальность очевидна, она вопиет о себе, ни к чему лезть в книгу, чтобы раскрыть свои светлые очи и познать все. Все видно — иди и смотри.

Страну уже столько раз взрывали — кто только не взрывал, — и вот, надо же, нашелся источник беды! Мне думается, что между строк читали вовсе не виновники взрыва: я не знаю этих людей и считаю их безумцами, кто бы они ни были.

В малое пространство, делящее печатные тексты, забираются, подобно многоногим проворным домашним насекомым, те, кто на грязи и чужой крови немедленно решает свои частные проблемы — к примеру, сохраняют свою власть. Иные просто зарабатывают деньги: им втрое платят за каждое неразумное слово. Питаются они там, одним словом.

Мимо обветшалого трамплина, мимо скромного Оперного театра, мимо тихого рынка я ехал домой. У меня не было никаких новых ощущений. Мое сердце во мне, мой рассудок на месте. Не лезьте ко мне между строк.

2006

Господин Президент, не выбрасывайте блокнот!

В Ново-Огарево было тихо. Нас, молодых и не совсем молодых писателей в количестве тринадцати человек, пропускали по одному за железную дверь с окошком.

Мы оглядывали высокие стены резиденции главы государства.

У ворот стоял улыбчивый матерый милиционер, и если мы пытались с ним пошутить, он весело, в тон отвечал.

Автор отличной книги «Я — чеченец!» Герман Садулаев, букеровский лауреат Денис Гуцко, замечательный прозаик Илья Кочергин — все мы не торопились, давая пройти девушкам и более молодым коллегам.

В шутку я грозил Денису Гуцко, что если он опять поднимет тему национализма в России (как он это уже делал на встречах с Дмитрием Медведевым и Владиславом Сурковым), то я непременно напишу черным мелком на розовых стенах резиденции «Здесь был Гуцко!» и пририсую свастику.

Гуцко смеялся и несогласно крутил лобастой головой.

Садулаев зашел предпоследним, я последним.

«Самые крепкие остались. Наверное, прозаики?» — пошутил милиционер.

«Так точно!» — ответил я.

Меня пропустили, предварительно проверив металлоискателем одежду и предложив вытащить все из карманов. Я и так все вытащил еще в автобусе, на котором нас привезли в Ново-Огарево. Но у меня остались пачка сигарет и зажигалка. В пачку Winston'а заглянули, там было семь штук «синих». Зажигалку повертели в руках и отдали.

На входе в резиденцию Президента РФ стояли рослые охранники в пиджаках. Они не мерзли и даже не поеживались. Вели себя приветливо.

У президента проходило какое-то совещание, и нам пришлось немного подождать в специальной комнате на втором этаже. Мы с Кочергиным пошли покурить, но охранники в холле сказали, что здесь никто не курит.

Мы не уходили, перетаптываясь, и они разрешили нам покурить на улице.

День был хороший, солнечный и бесснежный — ровно такой, чтобы запомниться на всю жизнь.

Мы весело задымили. Потом обнаружили, что вокруг нет ни урн, ни пепельниц, посему Кочергин бросил свой бычок с порога, а я, как более ответственный, спрятал в сугроб, продавив бычок пальцем. Весной он оттает вместе с сугробом.

Когда мы вернулись, Гуцко огорчился, что его не позвали курить. Мы в ответ поведали про сплошь некурящую охрану, но тайно признались, что за пятьдесят рублей охранники выпускают покурить на улицу.

Предложили Гуцко подойти и незаметно сунуть полтинничек охраннику в карман, тот-де не будет против, все сразу поймет и потрафит русскому писателю в желании отравиться никотином.

Денис нам не поверил, он умный.

Наконец нас пригласили в кабинет. Там уже стояли охранники президента, телекамеры, журналисты. Я узнал Андрея Колесникова («КоммерсантЪ»), у него было скучающее и немного презрительное лицо. Что ему, он столько раз Путина видел.

Тут вошел Путин и со всеми поздоровался лично, даже с девушками. У него мягкая спокойная рука, он не стремился сломать все шестнадцать пальцев тому, чью ладонь пожимал. И улыбка у него спокойная и мягкая. По-моему, я тоже улыбнулся в ответ, хотя не настаиваю. Все, кто видели меня по телевизору, утверждали потом, что у меня было хмурое, неприветливое лицо. Видимо, я себя не контролировал.

Мне досталось место прямо напротив президента. Справа от меня сидела критик Валерия Пустовая, а слева поэт Андрей Нитченко. Слева от Путина сидела очаровательная девушка, писатель Анастасия Чеховская, а справа — советник по культуре Юрий Константинович Лаптев (за всю встречу он, по-моему, сказал только три слова; эти слова были «Я не знаю» — и произнес он их, когда президент попросил напомнить отчество какого-то чиновника).

Президент выступил с краткой приветственной речью, в ходе которой сообщил, что книга — это «стабильный носитель информации, над которым не спеша можно посидеть, подумать, можно поразмышлять».

Еще он сказал, что «сто шестьдесят национальностей говорят на русском языке — разных совершенно людей; это значит, что русская литература, русский язык — это государственнообразующий фактор, это совершенно очевидная вещь». И тут я, наконец, совершенно серьезно с президентом согласился.

Молодые литераторы много говорили о необходимости помогать литературе, литераторам и «толстым» журналам. Путин ни с кем не спорил, трижды произнес слово «дотировать» (а также «напрямую дотировать») и не менее десяти раз слово — прошу прощения за случайную рифму — «госзаказ».

При этом я иногда подрагивал плечами, словно вступал в холодную воду. Мне очень сложно представить госзаказ на свои книги, это должно быть очень веселое государство, с такими заказами.

Впрочем, ничего против госзаказа для детской литературы и тем более против детского телеканала я не имею — а об этом тоже шла речь, и Путин сказал, что детское телевидение на отдельной частоте появится уже в этом году.

Тем временем мужчины в пиджаках и в бабочках разносили чай и маленькие пирожки, которые я не решился отведать на виду у президента и только смотрел на них иногда. Позже писательница Ирина Мамаева рассказала, что свои пирожки она все-таки съела, они были с мясом и очень вкусные.

Мамаевой хорошо, она сидела сбоку.

Зато чай был теплый и удивительно прозрачный, как будто зеленый, хотя по вкусу оказался черным.

Президент был демократичен, прост и спокоен, и это все постепенно почувствовали. Анастасия Чеховская несколько раз перебивала президента, подыскивая ему более удачные слова, когда он на малое мгновение замолкал в поисках верной формулировки, и Путин не обижался на свою спонтанную помощницу.

Спустя несколько минут я с ужасом увидел, что Анастасия — мне так показалось — гладит президента по ноге. Нет, саму ее руку из-за стола я не видел, но точно определил по движениям плеча Анастасии, что рука эта делает нежные, гладящие движения. Ситуация усугубилась и тем еще обстоятельством, что президент мельком ласково посмотрел на руку Анастасии, не прекращая, впрочем, свою речь.

Но потом мелькнули из-под стола черные мохнатые уши, и я с облегчением догадался, что это незаметно подошла собака и положила голову ровно между ногой президента и ногой писательницы. Собачью голову гладила Анастасия.

— Ой! — весело сказала критик Валерия Пустовая, тоже заметив собачку и немного испугавшись, хотя, возможно, только для вида.

— Не бойтесь, она не сильно укусит, — пошутил президент.

Потом эта собака пришла к нам с Валерией, и я тоже ее погладил. В руке у меня осталось несколько черных волосков с собачьей головы, и я их положил в свой блокнот на память.

Тем временем меня ждало новое потрясение.

Президент к слову вспомнил кого-то из классиков, кажется, Чехова, который сказал где-то о писателях, что они зачастую то немытые, то нечесаные.

Присутствующие писатели несколько напряглись, но Владимир Владимирович сразу всех успокоил, сказав:

— Да нет, у вас все нормально, я здесь вижу только двоих таких. — И он посмотрел на меня, а потом на своего помощника Юрия Лаптева.

С ужасом я подумал о своей голове, которую последние десять лет еженедельно брею наголо: как она могла показаться нечесаной и где я мог ее измазать?! Но тут президент нас с Лаптевым успокоил и пояснил:

— Я имею в виду, что вы небритые, — и он провел ладонью по скулам и подбородку, словно оглаживая несуществующую бороду и показывая, где именно у нас наличествует растительность, которой можно было бы избежать. Но, судя по улыбке президента, наша небритость все-таки была вполне простительна.

Я отпивал чай, уже немного освоившись. Правда, когда я отклонялся на спинку стула и убирал руки со стола, охранник президента, стоявший чуть позади него, сразу мерил меня грозным взглядом комика Гарика Мартиросяна. Я тут же возвращал руки обратно на стол, чтобы никого не нервировать.

По невидимым признакам поняв, что официальная часть завершена, охрана попросила журналистов удалиться, и те, начав щелкать фотоаппаратами раз в двадцать пять быстрее, постепенно вышли.

Мы остались без посторонних глаз, с ласковой собачкой и охраной.

Догадавшись, что пришло время для более серьезных бесед, Денис Гуцко спросил президента о национальной идее. В частности, Денис предложил вообще не искать эту идею, чтобы себя не ограничивать, а жить так, свободно, не заморачиваясь, чтобы потом не пришлось отвечать за ложные цели.

— Вы знаете, я действительно много думал на эту тему, — ответил президент. — И ничего хорошего пока не придумал.

Тем не менее свое видение национальной идеи президент озвучил:

— Главная задача — быть конкурентоспособными.

И в науке, и в экономике, и в культуре.

Писатель Герман Садулаев высказал опасения по поводу последних событий в Чечне, с истинно кавказской дипломатичностью сказав о том, что наибольшей поддержкой там все-таки пользуются федеральные силы и что чеченский народ нельзя бросать на произвол судьбы.

Здесь в голосе президента впервые появились железные нотки, и уверенная речь его в общих чертах свелась к тому, что опасения Садулаева скорее безосновательны.

Здесь я вступил в разговор с темой, которую еще до начала встречи с президентом обещал организаторам встречи не поднимать, но слово свое не сдержал. За что прошу прощения.

Начал я, как водится у русских писателей, издалека.

Я сказал, что существует миф о внутреннем тяготении русских людей к жесткой державной руке, к деспотии и тирании. Но, сказал я, русские люди помнят и ценят милосердие своих правителей не меньше, чем любые силовые решения.

Посему мне хотелось бы, попросил я, чтобы Россия по-прежнему оставалась свободной страной, где могут заниматься политикой любые политические силы, правые они или левые, не важно.

— И тем более, Владимир Владимирович, необходимо амнистировать всех людей, которые находятся сейчас в российских тюрьмах по политическим мотивам, — попросил я.

— Вы думаете, я никого не амнистирую? — спросил президент. — Иногда до позднего вечера читаю материалы по помилованиям и потом, не дочитав, подписываю не глядя.

— Ну тем более, — сказал я. — Мне хотелось бы, чтобы российская власть вела себя более корректно и, например, никто не позволял себе таких выражений, которые позволил себе Владислав Сурков, однажды заявивший, что в России «необходимо стричь яблоки и лимоны».

— Серьезно? — неласково усмехнулся президент. — Это Сурков будет их лично стричь? Я не знал.

— Да, было такое заявление.

— А вы, как я понимаю, один из представителей этих…

— Да, я один из названных плодов.

Путин кивнул головой: всё понятно. Хотя мне показалось, что и до своего вопроса всё хорошо знал.

— А вы вообще как себя воспринимаете: как строгого правителя или как доброго? — спросил я. — Каким бы вы хотели остаться в истории?

— Ну зачем сразу «в истории»? Я еще жив.

— Можно оставаться живым, но не находиться во главе государства, правильно? — уточнил я.

Не став углубляться в тему возможного продления президентских полномочий, Владимир Путин сказал, что хочет остаться в памяти народной «строгим, но справедливым».

Тут кто-то из молодых писателей попытался встрять со своим вопросом, но я попросил с крайней степенью тактичности, отпущенной мне природой:

— Может быть, Владимир Владимирович еще как-то прокомментирует мои слова?

— Вы знаете, я с представителями вашей организации никогда не общался, — сказал президент. — Вот с Григорием Алексеевичем Явлинским общался, а с вами нет. Иногда только вижу вас в отдалении, во время всевозможных мероприятий, вы то с цензурными лозунгами стоите, то с нецензурными… И я до сих пор не знаю, что вы хотите. Что вы хотите?

— Мы хотим быть допущенными в поле реальной политики, где по вине и региональных избирательных комиссий, и федерального избиркома умышленно создаются проблемы для любых в той или иной мере оппозиционных организаций, в том числе даже для таких, как СПС, не говоря о более радикальных.

— Нет, это не то все… Что вы конкретно хотите? — подавшись вперед, настаивал президент.

— Владимир Владимирович, на любом заседании самой провинциальной городской Думы могут быть подняты десятки вопросов, а вы хотите… чтобы я вот сейчас…

— Нет, давайте не будем касаться частностей, где там что починить надо и так далее. Что вы хотите в целом?

Что вам нужно? У вас есть реальная возможность донести свои претензии, минуя выборы.

Мне стало понятно, что от ответа мне не уйти, и в течение десяти минут я старательно отвечал на вопросы Президента РФ. Я рассказал о Белоруссии и о том, что нас покидает последняя надежда на возможность союза с этой страной. Я рассказал о том, что вообще наш внешнеполитический курс, в том числе отношения с Грузией и с Украиной, также оставляет желать лучшего. Но не только с ними.

Кроме того, я сказал, что разделяю позицию людей, обеспокоенных ситуацией в Чечне, где до сих пор не отлажена нормальная жизнь и мнимая стабильность держится, что называется, на штыках федералов.

В социальном плане по-прежнему печальны темпы роста достатка российских граждан, и такие понятия, как «бедность» и даже «нищета», до сих пор актуальны, сказал я. Что сказывается не только на демографической ситуации, но и на состоянии общества в целом, в том числе и на культуре, добавил я.

Я сказал, что проблемы помощи молодым родителям и проблемы материнства дико актуальны, и сам я, как отец троих детей, не очень чувствую заинтересованность государства, чтобы у меня эти самые дети рождались, а потом росли здоровыми и образованными людьми.

Я сказал, что «национальные проекты» не стали панацеей для решения самых тяжелых российских проблем. Например, нацпроект в области сельского хозяйства не принес вообще ничего, и сельское хозяйство до сих пор не в состоянии обеспечить стране продовольственную безопасность, а, скажем, нацпроект в сфере жилья привел к тому, что жилье подорожало и стало еще более недоступным большинству граждан России.

Я сказал, что могу говорить еще очень долго, но пришел сюда не за этим.

Пока я говорил, президент записывал в свой блокнотик ключевые слова моего выступления. Выслушав меня, он кивнул головой и затем в течение пятнадцати минут доказал, что союз с Белоруссией невозможен, потому что сам Лукашенко этого не хочет, но хочет лишь зарабатывать за счет России. Что отношения с иными соседями, в том числе с Грузией, — они ровно такие, какие грузинское правительство заслуживает. Что путь, выбранный для стабилизации жизни в Чечне, — единственно возможный.

И наконец, что в области социального обеспечения граждан власть делает все возможное.

— У нас зарплата растет на 10–12 % в год — таких темпов нет ни в одной стране мира, — сказал он.

— Рост расходов бюджета не может быть выше, чем рост экономики, — пояснил Путин. — А у нас рост расходов опережает рост доходов. Мы и так проводим нелиберальную политику.

Все это он говорил, глядя мне в глаза, и, завершив речь, аккуратно вычеркнул из блокнотика все, что записал, когда говорил я.

Я надеюсь, что хотя бы слово «амнистия» осталось невычеркнутым.

Тут, правда, все равно не удержался Денис Гуцко и сказал про опасность национализма и о том, что бритоголовых надо сажать.

Президент в это время ласково смотрел на мою голову, лишенную, как было отмечено выше, волос.

— Сажать, а потом амнистировать? — спросил Путин у Гуцко.

— Да зачем? — усмехнулся Гуцко.

— Вы посоветуйтесь с Прилепиным и придите с консолидированной позицией, — ответил президент.

Через пять или, может быть, семь минут после этого Владимир Путин сказал, что ему пора. Верней, он сказал так: «Как говорили у нас в Питере: „Пора валить!“»

Но чувствовалось, что писатели еще бы пообщались. Желательно на тему литературы, а не политики.

Президент еще раз пожал всем руки, и я сказал ему: «Всего доброго!», постаравшись вложить в последнее слово максимальное количество эмоций.

— Всего хорошего, — ответил он мне.

Когда мы все вышли на улицу, один из писателей пожал мне руку, но несколько иных литераторов сделали вид, словно я пролил на брюки президенту чай или наступил на лапу его собаке, чем поставил их всех в неловкое положение.

Мы неспешно шли по снежку с Германом Садулаевым, и он сказал, обращаясь в никуда:

— Прости меня, мой маленький народ, я сделал всё, что смог.

Я засмеялся и сказал:

— И вы меня простите, мои дальние и близкие. Быть может, я был неправ, но что я могу поделать…

Я все-таки надеюсь, что человек, которому выпало руководить страной в не самые легкие годы, еще проявит себя как добрый и милосердный правитель. Даже по отношению к тем людям, которые, быть может, заблуждались в чем-то.

Еще есть время что-то исправить. Там, в блокноте, было слово «амнистия» и еще два слова: «свободные выборы».

Не выбрасывайте этот блокнот, гражданин подполковник.

2007

Поедем на авто, несогласный?

Однажды летом провел я Марш несогласных. Это было началом.

Уж и не помню, сколько раз за последние пару месяцев меня подвергали административным задержаниям, сажали в камеру, составляли протоколы, налагали штрафы, брали объяснения. Меня находили в кафе, на улице, во дворе возле дома, но чаще всего в поездах. Помню несколько ситуаций: еду из Москвы, в пять утра приходит наряд милиции, включают свет в купе, поднимают меня с полки полуголого… Женщина на нижней полке в ужасе закутывается в простыню, садится, смотрит на меня, пытаясь разгадать: маньяк? убийца? мошенник? Все происходит мрачно и очень серьезно. К нам заглядывают люди со всего вагона, преисполненные трагизма ситуации. На выходе нас встречает усиленный наряд, и, не стесняясь меня, они спрашивают у тех, что работали в вагоне: «Ну, все нормально? Тут весь вокзал переполошили! Справитесь? Что это за тип такой важный?»

Подобное было не раз и не два. Правда, в последнее время чаще всего меня просто встречают опера у вагона, проверяя паспорта у всех пассажиров подряд. Я им издалека кричу: «Я здесь! Здесь! Да-да, шестнадцатое место, Прилепин». И тогда они оставляют в покое пассажиров и ждут меня.

Ведут в отделение. Там спрашивают, что я делал в Москве (если я приехал из Москвы в Нижний), или зачем я приехал в Москву (если я туда приехал).

Однажды в Нижнем я пошутил и на вопрос, что я делал в столице, ответил: «Встречался с заместителем главы администрации Президента РФ».

Опер застыл, раздумывая.

«Пиши, пиши», — сказал я. Он так и записал.

Ко мне домой периодически приходят сотрудники милиции, моей жене звонят с угрозами («Твоего мужа посадят, поняла?»), мне выключают Интернет, меня, повторяю, находят в любой точке города, из чего я заключил, что либо за мной следят, либо прослушивают мой телефон, впрочем, во втором пункте я давно уверен. Что касается первого пункта — тут еще печальнее. Однажды, накануне московского Марша несогласных, я поехал в рязанскую деревню. Поехал на машине, на поминки к своему деду, на девять дней. Когда я возвращался с поминок, это было как раз в день Марша, нам села на хвост машина с двумя мужчинами и ехала за нами около трехсот километров. Мы несколько раз останавливались, они тоже останавливались и терпеливо ждали. Убедившись, что в Москву я не еду, они отстали.

В общем, у меня периодически возникает ощущение, что я живу в самой постыдной африканской стране. Знаете, ведь я ничего не сделал дурного. Я не преступал законов, я платил налоги, я воспитывал детей, я писал книги. У меня немного иные взгляды на ситуацию в России, чем у людей, находящихся во власти, но я никогда не призывал к их насильственному свержению.

В одну из пятниц я в очередной раз ехал из Москвы.

Только что из рук прямого потомка Льва Николаевича Толстого — Владимира Ильича Толстого — получил я литературную премию «Ясная Поляна», был обласкан прессой и посему приближался к дому в самом радужном настроении.

На выходе из вагона меня привычно встречали.

Надо понимать, «органы» не следят за литературным процессом. Им есть за кем последить и без того.

Мы дошли до линейного отделения милиции.

В камеру меня сажать не стали, но приставили ко мне милиционера, чтобы я не убежал. Тем временем в дежурке, за толстым стеклом, начался обзвон всевозможных инстанций, от ФСБ до РУБОП. Дежурные пытались понять, что им, собственно, со мной делать.

Видимо, вопрос ставил абонентов в тупик, потому что в компании милиционера, в сыром и мрачном коридоре отделения, я провел два с лишним часа.

Наконец за мной приехали. Крепкий, бритый, как и я, наголо человек. Он представился. Начальник отдела по… и прочие, вполне увесистые регалии.

— Прокатимся, поговорим, если вы не против? — предложил он.

— Куда прокатимся?

— До вашего дома.

— Давайте. Только, если можно, побыстрее.

Мы уселись в машину и покатили.

— Что в Москве делал?

— Премию получал.

Отчего-то в машине мы сразу перешли на «ты».

Обстановка сближала. Сидим локоть к локотку, что тут церемониться.

— За какой роман премию?

Ответил, за какой.

— И экранизировать тебя будут? Какую книгу?

Ответил, какую.

Довольно ненавязчиво беседа началась, в мирных тонах. Небольшой сбой ритма произошел на вопросе:

— Ты вот известный человек — а не боишься, что тебя используют?

— Кто меня может использовать, если я сам этого не захочу? ЦРУ? Пентагон? Масонская ложа?

— Ну, и тебе можно что-нибудь предложить…

— Мне ничего нельзя предложить, у меня все есть. У меня можно только отнять.

У нас был очень односложный разговор. Мне, наверное, задали около сотни вопросов, а я дал около сотни ответов. Каждый ответ — одно предложение. Максимум два.

Собеседник спросил о том, что я делал в Польше на заседании ОБСЕ. Я там был накануне. «На людей, — говорю, — смотрел».

— А о чем беседовал с представителями иностранных посольств?

— А вот о литературе, как с тобой.

Не верит.

— Нет, серьезно, о литературе. Политика мне и здесь надоела. Ходили в кафе, обсуждали романы Достоевского и мифологическое представление о русских как о персонажах его романов. Русские не такие.

У меня спросили о моих друзьях-правозащитниках, которые, согласно убеждению моего собеседника, во время войны в Чечне были на стороне бандитов. «Вы, — говорю, — всех бандитов давно амнистировали, а правозащитники самые виноватые оказались».

…Так и приехали незаметно.

— Давай еще минут пять поговорим, — предложил мне мой новый знакомый.

Я смотрел сквозь лобовуху и вспоминал, как, уволившись из ОМОНа, едва не устроился в то учреждение, которое представлял мой собеседник. Думаю, и сам он устроился туда примерно в те же годы. Я мог бы сейчас сидеть на его месте за рулем, беседовать с кем-нибудь. Ведь разгонял же я митинги голодных рабочих в середине 1990-х, когда в нашем городе из нескольких десятков химических предприятий осталось полтора…

«По сути, мы мало чем отличаемся с моим собеседником», — подумал я, выходя из машины. Разница, собственно, в одном: если нужно будет меня посадить — он меня посадит. А я бы его не посадил, окажись… ну, за рулем.

В этом тоже, впрочем, есть какая-то достоевщина. Великий русский раздел: посадишь ли ты меня, если я тебя не посадил.

Наверное, я был не прав в том споре с американским чиновником из Госдепартамента. Мы снова бродим то ли в «Бесах», то ли посередь «Униженных и оскорбленных». Только разговариваем все меньше, все скупее, все усталее. Нету уже сил на слова.

— Ну, ты сам все понимаешь, — сказал он мне напоследок. — Выбрал такой путь — не подставляйся.

Что же такое случилось с нами, как же это все снова началось…

Или еще не началось? Или и не кончалось никогда?

2007

Женщина, тужься на боль!

Спрашиваю у маленького сына:

— А если чудовище нападет на маму — будешь с ним сражаться?

— Буду, — отвечает мрачно, секунду думает и добавляет: — Но лучше бы этого не было.

Очень русский ответ.

Наверное, революция нужна, но лучше бы ее не было. Несколько раз я присутствовал на родах жены и помню эту невыносимую фразу: «Тужься на боль!»

Когда происходят схватки — хочется затаиться, насколько возможно расслабиться, спрятаться от боли. А врач заставляет тужиться — на боль, на схватку, на ужас. Чтоб ребенок родился.

Но кто здесь, сейчас, сегодня будет надрываться, кому это нужно — идти на прямую и раскрытую настежь боль?

Ничего не знаю про Европу, ничего о ней не могу понять, а вот Россия — это бесконечная смена варианта «лучше бы этого не было» и варианта «тужься на боль». Грозный Иван, грозный Петр — тужься на боль. Индустриализация и коллективизация — тужься на боль.

О великой войне, приходящей раз в столетие, я даже не говорю.

«Лучше бы этого не было» — столь же частое состояние. Борис Годунов, Николай Второй, Леонид Брежнев — все из этой истории.

А потом пришло чудище и съело маму.

Вот и сегодня хочется сказать так: мама, ты давно и непоправимо беременна, аборта не будет, не надейся, тужься на боль.

Тебе отвечают: нет, я не беременна, я просто так выгляжу, от кого я, в конце концов, могла зачать?

Откуда нам знать, отчего ты беременна. Но иди и взгляни на себя в зеркало — уже пора тебе, уже пора. Ничего не рассосется.

В России так заведено — здесь революцию может предвещать все что угодно. Сама природа ее предвещает.

Какие упоительные споры до сегодняшнего дня происходят: одни говорят, что Россия начала XX века была замечательной, мощно развивающейся страной. Константинополь хотели завоевать. Кулинарная книга Елены Молоховец была в каждом доме. Купцы, Нижегородская ярмарка, трехсотлетие дома Романовых. Хлебом кормили Америку. Прорыв Брусилова, наконец.

Другие — что Россия была постылой, вкривь и вкось распаханной африкой, чудовищной дырой с корявыми мужиками. Хлеба не хватало самим. Японскую войну проиграли. Средняя продолжительность жизни была тридцать два года. Царя ненавидела в первую очередь интеллигенция. «Кто начал царствовать Ходынкой, тот кончит, встав на эшафот», — мечтал Бальмонт.

Я к тому, что обе точки зрения верны. И обе свидетельствовали о том, что революция неизбежна.

Первая точка зрения означает то, что в России был переизбыток сил, перехлест странной, тяжелой, не всегда объяснимой внутренней мощи. Лбом, руками и ногами в живот упирался неведомый плод. Возможно, это был Грядущий Хам, о котором писал Мережковский, — ну и что с того? Кого зачали, того и придется рожать.

«Но тех, кто меня уничтожит, встречаю приветственным гимном», — клялся Валерий Брюсов.

Встречайте, Валерий Яковлевич. Обязательно уничтожит.

А все ведь вроде было хорошо. И упомянутый Брюсов слыл властителем дум, двигателем (одним из) литературного процесса, и женщины его любили, и все такое прочее. Какие еще, к черту, гунны и гимны; а вот подай ему кого-нибудь, кто его уничтожит, — и все тут.

При всей внешней и навязчивой благости всем было как-то неизъяснимо тошно. Футуристам тошно, символистам тошно, Розанову мучительно тошно, Андрееву невыносимо тошно, царю тошно, мужику тошно, и даже, кажется, попу немного противно.

Помните, как у Хармса: «Театр закрывается, нас всех тошнит!»?

Тот театр не мог не закрыться.

Это сейчас всякие чудаки рассматривают фотографии начала прошлого века и радуются: ах, как все выглядело замечательно! Смотрите, как люди на вокзале поезд радостно встречают! И сам поезд красивый, и жандарм усатый, а какие крестьяне степенные, какие лица у них красивые — порода, одно слово.

На фотографиях не видно, что на самом деле всех тошнило. Для этого надо книжки того времени читать. Купцы вкладывались в революцию отчего? Им тоже было тошно. К горлу подступало.

«Жизнь Клима Самгина» наверняка не все читали, но фильм видели многие, он вполне адекватен книге. Заметили, что было в атмосфере того времени самым главным? Какая-то непобедимая, мучительная брезгливость всех героев, и в первую очередь самого Самгина. Все как будто боятся прикоснуться к чему-то омерзительному, все как будто потерялись или не успели куда-то.

Все стало в те времена какое-то прозрачное, истонченное, надрывающееся, на последнем вздохе.

Бунин, который всем существом ненавидел революцию, в 1913 году пишет рассказ «Последний день», в 1916-м еще два рассказа — «Последняя осень» и «Последняя зима». Все у него последнее, заканчивающееся, исходящее.

Перечитайте эти рассказы — и сразу забудете про все фотографии и кулинарные книги. Высокая, как звезда, тоска там, сердце разрывается от нее.

В «Последнем дне» продавший имение помещик Воейков велит дворне удавить пятерых собак. Новый хозяин, мещанин Ростовцев приезжает вечером и видит собак, висящих в лунном свете.

В «Последней осени» крестьянин Петр Архипыч, у которого сын воюет, говорит дерзко:

«— Вы, барин <…> вы нам уж откровенно скажите, какая ваша задача: чтобы нас всех перебить, а скотину порезать да в окопах стравить?

— Петр Архипыч, как тебе не стыдно? Ведь ты человек умный!

— Умный! — сказал он, несколько смутившись, и вдруг опять сдвинул брови и поднял тон:

— Вам хорошо говорить. А у меня вот сын два месяца ни одного письма. Где он теперь, что он теперь? Мертвое тело? А потом, как перебьют всех, вы что же будете делать? Приедете, конечно, к царю и скажете: „Погляди, государь, где твоя держава теперь? Нету тебе ничего, все чисто, одно гладкое поле!“».

А в «Последней весне» крестьянин Тихон Ильич будто отвечает Петру Архипычу:

«Все пустое. Нехай воюют. Спокон веку воевали, и опять будут воевать. И ученье это ни к чему. А вот помереть великим постом, особливо на Страстной, либо всего лучше в Светлый день — вот это, господа, не всякому Бог дает такую радость…»

Ну как тут не случиться революции, когда такая тоска. Последняя осень, последняя зима, последний день — вот-вот что-то произойдет, родится кто-то чудной и страшный.

Весело тогда было нескольким людям. Весело было Распутину, но его утопили. Весело было Гумилеву, и поэтому он уехал на войну. На войне он был так счастлив, что его обязательно должны были убить. Случайно не убили.

В общем, мы сами не заметили, как первая, благостная, точка зрения на предреволюционную Россию перетекла у нас во вторую, противоположную. Потому что зачастую они неразделимы, как ни странно. Амбивалентность русского характера известна. Русский человек — праведник и грешник, искатель последней свободы и непоправимый раб. Ну и так далее, что я тут буду перечислять…

Русская история так же амбивалентна, как и русский характер. Великая Россия — в ту же минуту Россия ничтожная. Во времена самых больших свобод всюду плодятся стада рабов, и самые известные люди страны в эти дни — тотальные рабы. Во времена мучительных несвобод на виду удивительно свободные люди — и они, их слова и жесты, определяют в итоге эпоху.

Но одно дело, когда противоположные смыслы еще можно различить, а другое — когда они наползают друг на друга, проникают друг в друга и становятся не двумя противоположностями, а одним и тем же.

Вот современная Россия — какая она?

Застой у нас уже есть. Диктатура уже есть. Свобода при этом еще есть. Мир есть. Война есть.

Но можно каждый названный признак заменить на противоположный, и ничего не изменится.

Есть сильный президент, и он же — слабый президент. Есть расцвет культуры, и сотни поэтов (большинство из которых отчего-то пишут исключительно верлибры) говорят о поэтическом буме, и есть упадок культуры, и вакансия главного поэта пуста. Есть все более и более сытно живущее население, которое тем не менее постоянно ощущает себя если не голодным, то как минимум постоянно находящимся на грани катастрофы. Это, кстати, в помянутых рассказах Бунина тоже есть. Он там ходит по дворам, от мужика к бабе, и всем говорит: вон вы как разжились, вон кур едите, вон рожи какие у вас. А корявые крестьяне ему отвечают: иди, барин, иди себе.

Так и мы живем. Настолько противно уже, что больно.

Но никто не станет тужиться на боль.

Случится иначе. Забудется беременная, встанет неожиданно и резко или схватит большое ведро, тяжелый куль, или напугает ее кто-то, пьяный и неумный или злой, — и тут-то сразу выпадет плод. Вывалится с мокрым всхлипом. Переношенный, на черной пуповине, весь в слизи.

И завопит.

2007

Почему я не убил Ельцина

Он приехал в наш город и возжелал посетить Ярмарку. Наверное, это была осень 1998 года.

Помню, было не очень холодно, потому что я, командир отделения ОМОН, и пацаны из моего отделения, и все остальные «космонавты» нашего отряда были одеты в легкие черные форменные куртки и в береты. Согласно плану, мы должны были сдерживать «восторженно приветствующие» президента толпы.

«Толпы» — человек пятьдесят-семьдесят праздных гуляк — еще за час до приезда Ельцина скучились возле входа на ярмарку. В толпе тут и там торчали розовые крепколобые оперативники. Нервозная бабушка лезла в первые ряды, размахивая почему-то будильником, с явным желанием сказать президенту что-то нелицеприятное. Крепколобые головы, подобно акульим плавникам, двинулись сквозь слабо волнующуюся толпу к бабушке. И я даже не заметил, как она исчезла.

Когда вышел Ельцин, толпа восторженно закричала. Закричала со слишком большой готовностью, с умением, словно в том же составе много лет практиковалась на всяких там концертах. Я подумал, что это искусно вопят оперативники, но их лица были серьезны и недвижимы. Забавно, что и те представители толпы, что были в поле моего зрения, в основном молчали, всматриваясь в президента и не выказывая по поводу его появления особого воодушевления.

Ельцин тяжело подошел и встал рядом со мной, справа, в полуметре. Он поднял правую руку, приветствуя «народ». Наверное, президент давно не пил; у него было свежее тяжелое лицо, правда, обильно припудренное. Белесые глаза щурились и улыбались. Он был немного выше меня, на несколько сантиметров.

Президента окружали телохранители. Крепкие, с красивыми лицами мужики, они буравили зрачками толпу.

Я стоял рядом, держа руки в нагрудных карманах, и делал вид, что тоже смотрю в толпу, оберегая президента. Я мог заранее спрятать пистолет в левый карман, заранее снять его с предохранителя и взвести курок. Потом, сжав скулы и тупо уставившись в лоб одного из оперативников, мягко полуобернувшись в сторону что-то говорящего Ельцина, вспотевшим, ледяным пальцем левой руки нажать на спусковой крючок…

Мне тогда даже в голову это не пришло.

Нет, я, конечно, подумал иронично: «Я сейчас могу убить президента и войти в историю». Но мне не хотелось входить в историю таким образом. Да и при чем тут я вообще.

Но и по сей день я считаю, что убивать его тогда уже не имело смысла. Быть может, это стоило сделать в 1991 году или в 1993-м. (Хотя и тогда — вряд ли. Этот путь, что прошла страна, наверное, ей стоило пройти до конца. Иначе в русском народе навеки поселилась бы уверенность, что у него украли рай. А теперь мы этот рай видели — знаем, как он выглядит и чем пахнет.)

К 1998-му народы были к нему равнодушны, сотни тысяч, если не миллионы, его натурально ненавидели. То, что он скоро, кряхтя и рассыпая песок, слезет с трона, было ясно. Убив его, можно было сделать подарок кому-то из желающих попасть на его место. Кто тогда ходил в преемниках? Мне даже фамилии эти называть не хочется.

Все, что Ельцин мог растерять и распродать, к 1998 году он растерял и распродал. Для продолжения распродажи нужны были новые и более убедительные лица. Мне кажется, Россия ничего бы не выиграла от его смерти. Он и так был мертв.

Спустя какое-то время после его ухода с поста тот сброд, что зовется у нас «политической элитой», постепенно сдал Ельцина на поругание. Не его самого, нет, но память о нем и дела его.

Риторика о том, что десять лет демократического бардака наконец прекратились, стала общим местом.

Однажды я прочел в красивом, элитном, многотиражном журнале «исследование» некоего историка. Он сравнивал, умело жонглируя цифрами, время «демократических реформ» со смутой начала XVII века и с ситуацией в России в начале века ХХ. И пришел к выводу, что смута имеет одинаковую цикличность, примерно в двенадцать лет протяженностью. И сейчас смута, по мнению историка, закончилась. Так же, как закончилась она с победой Минина и Пожарского в XVII веке и с окончанием Гражданской войны после 1917-го. А благие дела Путина дадут результат, по уверениям историка, лет через пятнадцать.

Все это — бессмысленный подгон, дешевая манипуляция.

Во-первых, нации и государства имеют свойство умирать, распадаться, превращаться в прах, невзирая ни на какую цикличность.

Во-вторых, разумнее не цифры тасовать, а рассматривать деяния нынешней власти (иной раз вернее сказать: ее бездеятельность).

Но как раз об этом всевозможные аналитики, начиная с провинциальных придурков и заканчивая ведущими телепрограмм, упоминают неохотно.

Уводят из-под удара живые и деятельные государственные тела — и подставляют мертвое и никчемное.

Гадкий фокус.

2002

Мы знаем, чем все это кончится

Сегодня часто говорят: «Я выбираю не революцию, а эволюцию». Или так еще: «Мир должен развиваться не революционно, а эволюционно».

Я слышал эти странные, малопонятные мне слова из уст самых разных людей, и, что греха таить, объединяет их чаще всего одно: они довольны своей жизнью. По крайней мере, в социальном плане.

Вообще та частота, с которой звучит в последние времена эта фраза, наводит на мысль, что не все в порядке в нашем государстве. Если всякий безбедный человек норовит поскорее поставить галочку напротив первого пункта — слова «эволюция» (я за! я за!) — значит, есть опасность, что кто-то думает иначе и выбирает пункт второй.

В последнее десятилетие я несколько раз замечал массовые заболевания такими вот расхожими штампами. Возникает ощущение, будто в общество нарочно вбрасывается некая патетичная нелепость, и все ее, не вдумываясь, повторяют.

Лет, скажем, пятнадцать назад в спорах, да и в печати часто встречалась фраза «Все империи распадаются». Ее непременно произносили в ответ на любую, самую малую печаль о недавно случившемся распаде России, тогда носившей иное имя — из четырех букв.

«А как же США? — спрашивал я тогда. — Пусть они тоже распадутся».

«А они распадутся, — отвечал иронично собеседник, в душе желая империи янки процветания и долголетия. — Они еще молодые».

«А Китай? Как же Китай — эти неумолимые тысячелетние империалисты?»

Не помню, что мне отвечали, да и не важно это.

Так же не важна любая полемика с людьми, выбирающими не революцию, а эволюцию. А может, давайте выберем, чтобы у нас все время была белая ночь? Ну, как летом в Питере, только целый год. Или полгода подряд — лето?

Кто-то скажет: это иное, это природа.

А человек что — не природа?

Человек — дикая природа. Он — дебри, тайга, Марианская впадина, пустыня, лесостепь, а также — иногда — Среднерусская возвышенность.

Лев Гумилев писал о пассионарных толчках, переживаемых целыми народами, и происходит это под влиянием солнца. Может быть, он все наврал, Гумилев, но кто станет спорить с тем, что была великая Португалия и стала Португалия никакая? Были великолепные варяги, и кто они теперь — усталые скандинавы?

Природа оставила их, природа больше не интересуется ими. Природе интересен Восток, ей вечно интересен Китай, и, смею надеяться, ей любопытна богоискательная, безумная, раскаленная Россия — бешеная и ленивая одновременно.

Только пресыщенные чудаки считают, что природа развивается эволюционно. Сама Земля создавалась в процессе безумства, революции, сцепки неведомых тел, падений метеоритов, вымираний тысяч существ, зарождений новых чудовищ, извержений вулканов.

Если извержения вулканов — это эволюция, то какие тогда претензии к революциям человеческим? Раскаленная магма ищет себе выход — вы что, всерьез думаете, что уговорите ее своими заклинаниями: «Хватит уже революций!» Или: «Мы все помним, чем это кончилось!»

Мы все не помним! Мы ничего помнить не хотим. Мы — живая природа, а не мертвая лава, в которой можно ковырять палкой.

Если бы человечество всегда было так скучно и неизменно предпочитало эволюции революциям, то где б тогда были Наполеон, автор кровавой церковной революции Никон и контрреволюционер Аввакум? Куда подевалась бы, в конце концов, вся мировая история, которая проявлялась на свет в родовых муках, в крике и крови?

Что у нас было бы вместо безумной истории Римской империи, которую раздирали религиозные и территориальные революции? Не было бы Киевской Руси, жившей в бешеном ритме резни, усобицы, — но так, что на ее месте вырос новый невиданный цветок — Московская Русь, Третий Рим.

Кто описал бы Трою, чем занимались бы Кутузов и Болконский в романе «Война и мир», и что было бы вместо великого эпоса революции под названием «Тихий Дон»?

Вообще сторонники пожизненной и бесповоротной эволюции до сих пор обязаны жить если не при общинном, то при рабовладельческом строе, потому что феодализм — это уже революция, а капитализм — десятки жутких революций.

Вот пусть себе и идут туда, в эпоху рабовладения, и живут себе рабами. И даже не вспоминают имя Спартака.

Мне могут ответить, что мировая история закончилась, как рассказал философ и фантазер Френсис Фукуяма. И поэтому теперь — никаких революций, ни-ни! Теперь все наконец на своих местах.

Так этот Фукуяма сам уже передумал и отказался от своего вывода. История — тоже природа, ее никакие фукуямы не остановят своим немощным словом, и Френсис, разумный человек, догадался об этом. А многие — еще нет.

Если все вышесказанное их нисколько не убеждает, я могу лишь посоветовать истовым сторонникам эволюции начать работу с себя.

Кстати, «давайте сами начнем меняться» — это еще одна благоглупость, которую люди повторяют как заговоренные, едва заходит речь о какой-либо серьезной проблеме. И вот я впервые, не без восторга, повторяю это идиотическое предложение: с себя, с себя начните.

Живите эволюционно, как кочан капусты. Где посадили — там и растите. Распухайте. И не сметь прыгать с грядки на грядку.

Например, не стоит заниматься типичным русским бизнесом — с выдавливанием конкурентов, разделом предприятий и ломкой всех преград, что ставит законодательство. Ибо все это имеет вкус насилия. Тем более не рекомендуется заниматься политикой, потому что вся она построена на принципе «поешь ближнего своего». Не стоит менять жен и заводить любовниц — это явная попытка поменять устоявшийся порядок вещей революционным способом, в то время как все мы давно выбрали умеренный, как температура утопленника, консерватизм.

Список пожеланий можно продолжать долго, но мы не будем.

Если берешь на себя труд доказывать кому-то, что курица покрыта перьями и она несет овальные яйца, а тебе не верят — доводов надолго не хватит.

Надо вовремя остановиться.

2007

На мягкой перине, или О столице

А давайте все переедем в Москву? Целой непутевой страной.

К Москве хочется вероломно присоединиться — всей деревней, всем своим провинциальным округом, прицепившейся за кафтан Астраханью, сидящим на горбу Уралом, таежной промозглой периферией, черноземной глубинкой, тьмутараканской затрапезной областью своей.

Издавна вся Россия, кроме Санкт-Петербурга и золотых приисков, хочет приехать в Москву, погостить, а лучше остаться насовсем. Поначалу тихо сидеть на коврике, но не удовлетворяться этим и отвоевывать жизненное пространство по сантиметру в год.

Давайте все переедем в Москву.

Азербайджан уже переехал в Москву, Армения переехала, Грузия… Чечня живет в Москве. Разве мы хуже? Что с того, что мы опоздали, — зато мы много места не занимаем. Мы готовы ездить в столицу на поезде, работать там круглые сутки, возвращаться обратно, завтракать ночью, гладить по голове спящее дитя и в четыре утра выезжать назад.

Возьмите нас, мы смирные.

Когда-то Москва перетянула на себя все одеяло.

Забыла про Киев ополяченный, снесла башку Новгороду, выгнала с крыльца Рязань да Муром, стала посередь страны, руки в боки.

Иван Калита, наверное, виноват, он первый начал.

С тех пор вся Россия сидит на сквозняке с полуголой ягодицей, косит завистливым глазом в сторону Белокаменной.

Москва, эта душная и жадная барыня в тяжелых перинах, любит себя, наслаждается собой, упивается собой.

Петр Великий это понял, содрал с нее одеяло, изнасиловал, уехал в город на болоте, лишил Москву права быть первой. Лучше в болоте стоять тоскливой птицей на одной ноге, лягушек ловить, чем парным медведем в московских перинах потеть. Так думал Петр.

Советские вожди все забыли, снова въехали в Кремль, первые годы жили в нем, не замечая его — ржавый чайник на столе, мужичина с винтовкой у входа. Но Кремль оказался сильнее, заглотил наследников вождей, прожевал и выплюнул. Москва опять победила.

Теперь там проходят инаугурации, пышные и душные, как перины, и, если поскоблить царя, неважно как его зовут, — наверняка обнаружится актер Никита Михалков.

На Москве висит страшное количество грехов: сколько вшей и блох может завестись в перинах, если их не перестирывать, не выбивать, не проветривать. Москва родила «шоу-бизнес», это чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй. Москва — место обитания «политиков»: людей, которые приезжают в столицу из огромной и непотребной России и навсегда забывают самое имя ее.

Москва не тонет. Москва не летает. Москва стоит, как пень, посреди страны: куда ни пойди — обязательно запнешься, ноги обобьешь.

Всякая провинция стремится в Москву — сесть на пенек, съесть пирожок.

Хотите, расскажу сказку о том, зачем стремится?

Говорят, что иногда в провинции есть производственные мощности и трудолюбивые рабочие, которые любопытны всесильной Москве. Москва смотрит на наши мощности и наше трудолюбие в монокль и говорит: «Любопытно-с…»

Близость к Москве позволяет привлечь в провинцию федеральные ресурсы, которые сегодня уже не могут найти себе доходного вложения на территории самой Москвы. Мы привезем себе в черноземную или зауральскую глушь офисы крупных столичных корпораций! Им здесь дешевле жить.

Вслед за офисными работниками из Москвы потянутся бешеные деньги, изящные кафе, престижные рестораны, сауны с молдавскими девушками, автостоянки, американские горки, кавказская мафия, Кристина Орбакай-те и все ее дети и мужья.

Когда они уедут из Москвы — мы туда хлынем и займем все пустующие места. Усядемся за свободные столики в кафе, выйдем на панель вместо молдаванок, запустим американские горки, укатаемся на них до глубокого омерзения, станем их «шоу-бизнесом», их «политикой», въедем в квартиру Кристины Орбакайте, ляжем на тяжелую перину, накроемся пудовым одеялом. Когда работники офисных компаний вернутся из провинции и удивленно воззрятся на нас, мы им скажем: «Пошли вон, лимита! Понаехали тут…»

Гадко, да?

Мне хотелось бы, чтоб в России было сорок тысяч центров развития и каждый имел право голоса и право на жизнь. Мне мечтается о времени, когда художник рисует на Сахалине и при этом известен всей стране, музыканты не едут целым табором за успехом в столицу из Екатеринбурга, а денег у жителей Перми и Салехарда столько же, сколько у москвичей.

Столицу стоит переносить каждые четыре года.

Сегодня она на Волге, завтра на Енисее, послезавтра на Дону, на Оби, на Днепре. Ну и что, что так не бывает?

У нас — будет. Надо разодрать это московское одеяло на лоскуты. Мы пошьем всей стране уютные душегрейки.

2005

Глушь

В лесу, на дороге, проложенной по бывшей узкоколейке, я пробил поддон масляного картера машины. Жахнуло по дну какой-то железякой, неприметно зарывшейся в песке. Выругался, подумал, что — ничего, что — обойдется. Но минуты через три замигала лампочка уровня масла. Остановился — и ахнул: через отверстие, в которое можно просунуть мизинец, непрестанно лило. Наспех чем-то заткнул пробоину, долил оставшееся в канистре масло (до уровня все равно не хватило) и двинул дальше — до ближайшей деревни километров десять. Ночевать в лесу мне не хотелось. Да и смысла ночевать не было никакого. Середина недели, восемь часов вечера: и сегодня вряд ли кто поедет по этой дороге, и завтра никого не дождешься. Сотовый телефон в глухом лесу превратился в игрушку. Не «Ау!» же кричать — все равно никто, кроме лешего, не придет.

Через пару километров увидел у обочины старый «Москвич». Вокруг стояли копенки сена. «Мужики травку косят», — счастливо подумал я и, остановив машину, нажал на сигнал.

Спустя несколько минут из лесу неспешно вышел усатый, небритый мужик лет сорока.

— Отец, — говорю, — беда!

Мужик неспешно подлез под мою машину. Молча встал, отряхнул колени.

— Подставь, — говорит, — баночку, чтобы масло зря не капало.

— Дотянешь меня? — спрашиваю.

Подумал.

— Мне надо уголок тут докосить, — отвечает.

— Коровка? — спрашиваю.

— Козы…

— Мне надеяться больше не на кого, кроме тебя, — говорю. — Коси, буду ждать.

И мужик ушел косить. У него свои дела, поважнее моих, — без иронии говорю. Надо — значит, надо.

Через двадцать минут он вернулся с косой, спокойный. Зацепились и поехали. «Москвич» ревел, но тащил.

Через полчаса показалась деревня. Грязная, обложенная огородами, — порой ухоженными, порой разбурьяненными. Последние, видно, вдовцам принадлежат. Деревянные двухэтажные здания, сырые сараи, лужи в половину Средиземного моря. Мужики на лавочках сидят, махорку курят. Увидев наш кортеж, оживились. Неспешно собрались возле моей машины, разглядывают, молчат, не суетятся.

Минут через пятнадцать разошлись все, но не по домам, а по моим делам — хотя я их ни о чем не просил. Один пошел искать масло (у меня кончилось), еще двое — трезвого сварщика, четвертый — ключи от конторы, где сварочный аппарат лежит.

Масло нашлось, но сварщики — те, которых удалось обнаружить, — были пьяны. Когда нашли трезвого, было уже темно, близилось к полуночи.

— Я, — говорит сварщик, — заварить могу. Но боюсь: если масло в машине осталось, оно загорится. Машина сгорит. И я тоже сгорю.

— Ладно, мужики, — говорю, — надо расходиться. Утро вечера мудреней.

Мужики, что замечательно, все не расходились — обсуждали, чем еще можно залепить дырку. Вместе с ними и жены их стояли, но молча. Мужиков домой не тянули — хотя, казалось бы, какое бабам дело до меня. Имели все основания сказать: «Пойдем, Вась, сам разберется».

Мужики периодически высказывали конструктивные и не совсем конструктивные предложения.

Поначалу хотели снять поддон и запаять его оловом — в качестве временной меры. Но, чтобы с моей «Волги» поддон снять, надо половину машины разобрать. Были предложения дюбель выстругать и воткнуть его в отверстие. Еще предлагали эпоксидной смолой залепить (они ее называли ласково «бакситка»). Были еще какие-то откровения.

К этому времени я уже осведомился о рабочем и жизненном графике жителей поселка. Все мужики, собравшиеся у машины, вставали завтра в три часа утра — и шли на покос. До семи они косили, а потом отправлялись на работу. До четырех вечера работали, приходили домой ужинать, а потом опять уходили по своим крестьянским делам — сено ворошить, копенки укладывать… Их совершенно неестественная для города отзывчивость глубоко растрогала меня. В конце концов в первом часу ночи, после моих неоднократных уговоров, мужики разошлись. Денег с меня за свои заботы никто не взял. Я хотел было разместиться спать в своей машине, но один из мужиков зазвал меня к себе. Накормил и спать положил на свою кровать, причем сам с женой улегся на полу, халатом накрывшись; одеяло они мне отдали.

Хозяин в три часа ночи ушел на покос, оставив меня со своей женой. Утром я спросил, где здесь ванная. В ответ женщина иронично показала мне на одну из дверей. В «ванной» висел литровый рукомойник с теплой водой. Воду, как я узнал, носят из далекого колодца.

Во время завтрака («Ешьте холодец — домашний! Может, супу хотите?») я выяснил, что из всех вчерашних моих помощников я единственный, кто проспал восемь часов: все остальные прикорнули по два часа и уже в лугах — косами машут.

В половину восьмого утра мужики, вернувшиеся домой с покоса, собрались около моей машины. Еще раз порешали, что делать. Кто-то нашел грузовик — и машину мою быстро оттащили поближе к зданию, где есть сварочный аппарат.

Я поддомкратил машинку свою и обнаружил, что масло потихоньку подтекает — по капельке, но течет.

Пришедший сварщик налил из лужи в пластмассовую бутылку воды, предупредил меня: «Если скажу, что все, мол, горим, — сразу лей воду в клапанную крышку».

Вскоре начался смертельный номер: сварщик варил, подтекающее масло каждые пятнадцать секунд весело загоралось. Сварщик спокойно снимал маску и задувал огонь. Из открытого клапана, к моему ужасу, периодически вылетал «джинн» — легко взрывались газовые пары.

Сварщик был невозмутим.

Через двадцать минут работа была закончена.

Мужики, разыскивавшие для меня сварщика, грузовик, масло и суетившиеся по моим делам полсуток, да еще и недоспавшие, попросили у меня за заботы… одиннадцать рублей. Как выяснилось, это стоимость бутылки самогона.

Сварщик взял за работу (во время которой он мог элементарно загореться) сто рублей. Напоследок я проехал по деревеньке. Глушь и тоска — «аж плакать хочется», как Есенин говорил.

Детей в деревне почти не осталось. В школе — два учителя. Последний школьный выпуск был из двух учеников. Библиотеки и клуба в деревне нет.

Я забыл сказать, что я уже бывал здесь. Давно, в прошлой жизни. Ну да, в советское время. Тогда, в те времена, неподалеку от деревни шли торфяные разработки. По улицам бегали детишки, а в клубе была самодеятельность — местный театр, местный ансамбль, местные кружки. У председателя колхоза был большой живот.

Мужики рассказывали мне, как «на юга» ездили с семьями, — тогда у страны еще много было «югов», было из чего выбрать. К слову, почти все авто и мотоциклы, которые сейчас есть у мужиков, были куплены еще тогда. Последние двадцать лет никто ничего не покупает, никто никуда отдыхать не ездит. Детей тоже не рожают. Редкая молодежь мечтает о том, чтобы сбежать оттуда — через десять лет будет поздно. Бабы стареют быстро и некрасиво. Мужики пьют дурной, вонючий самогон.

Я бы тоже запил от такой жизни.

Вчерную, без просыха.

А если б попался мне горожанин на машине…

Даже боюсь подумать, как бы я ему помог.

2004

Петр на просторах и Стенька в застенке

Как же меня удивляют ваши замки, где вы бродите с этажа на этаж, разродившиеся одним розовым, как клубника, ребенком, катающим свои полные ягодицы по перилам; и где-то там, в покоях, вечно раздраженная, существует ваша жена, покрытая тотальным тональным кремом. К вашему ребенку приходит няня, к вашей машине — водитель, к вашему холодильнику — кулинар… К вашей жене — массажист, кулинар, водитель, няня.

Вру, вру, я все вру, я все опошляю, делаю из вас нелепую карикатуру. Все не так: ваша жена очаровательна, темные крема лишь выявляют ее безупречность; садовника у вас не водится, ваш повар — женщина, а водитель безупречно верен вам.

Но, боже мой, как все-таки не нравитесь мне вы, добившиеся всего своими руками, своим трезвым рассудком, своим безупречным мужским характером!.. Как я хочу переселиться к вам в дом, бродить там один, придумывать нелепую работу вашей няне, называть водителя «кучер», а повара и мифического садовника звать «Эй, ты!» и: «Эй, как вас там… э-э-э… вы-вы, с ножницами!».

Известный поэт Сергей Есенин заглянул в гости к Всеволоду Иванову, только что получившему большое жилье, и спросил: «Зачем тебе квартира? У писателя не должно быть квартиры!»

Правда, Иванов вовсе не имел дома мебели, и Есенин простил ему получение жилплощади. «Хорошо, что у тебя нет мебели, — сказал Есенин. — Это очень правильно». У Иванова не было даже стола, лишь в углу большой комнаты стоял, как столп, свернутый персидский ковер. Когда за Есениным пришла очередная жена или подруга, он спрятался в пустой, в голых стенах и дощатых полах, квартире так, что она не сумела его найти. Он завернулся в ковер, и, когда пассия готова была расплакаться («Где же мой Сережа?!»), ковер упал, развернулся в двенадцать оборотов — и Есенин объявился, потный и всклокоченный. «А вот и я!» — сказал гений и провидец, сделав глупое рязанское коленце.

Вскоре Всеволод Иванов, автор прекрасных «Партизанских повестей», великолепного рассказа «Дите», человек с задатками большого мастера, исписался так, что даже Сталин заметил это.

«Иванов савсэм исписался?» — спросил он однажды. После чего дал Иванову дачу в Переделкино.

Со временем и в московской квартире Иванова, и на даче его накопилось много мебели, она даже не помещалась в комнатах. Однажды Иванов сам, своими руками, отнес буфет в подарок Валентину Катаеву. Он тащил буфет по этажам, потея. Катаеву еще было куда поставить буфет.

Все писатели, кроме Михаила Шолохова, хотели переехать в Переделкино — копить мебель, коптить небо…

Собственно, почти все там они и собрались. Наверное, это поверхностное замечание, но само слово «переделка» (в смысле «исправление», а не в смысле «стычка», «драчка») столь активно созвучно с модным сталинским словечком «перековка», что не заметить этого одаренным (дачами) писателям было просто невозможно.

Наверное, кто-то заметил, но виду не подал.

Булгаков непременно переехал бы в Переделкино, имей он такую возможность. Платонов переехал бы. Зощенко, Ахматова, Мандельштам, Павел Васильев, Сергей Клычков, Заболоцкий — все приехали бы на переделкинскую перековку. Жили бы там, растили цветы, кормили лягушек, писали хорошие книги… если б верно выстроили отношения с новым жилищным пространством.

Но, по всей видимости, у Сталина был отменный вкус: он хотел получить полноценный портрет своей (ключевое слово — «своей») эпохи — с муками и дарами, жертвами и счастливцами, гонениями и гениями. Он хотел заселить не только Переделкино, но и другие места, благо Россия велика, снежна, покорна.

Заселил. Эпоха удалась. Строители иных империй, чингизы-ханы и прочие меркнут пред Сталиным. Он — самая страшная величина мировой истории. Он почти дотянулся до Дьявола, и Михаил Булгаков с его остроумным Воландом, свитой, жилищным вопросом понял это лучше всех.

Но вот ныне в Переделкино живут иные, новые, удивительные мне люди, природа довольства и богатства которых вроде бы и понятна, но не совсем.

И как же я хочу вселиться в их дома, исполнять госзаказ, расставляя крепкие закавыки на каждом перекрестке очередного нетленного своего текста, ходить на рыбалку, рвать крючком живую рыбью пасть, ездить на охоту, убивать кровяного, мясного зверя, мысленно метясь в членов Политбюро, презирать иных пишущих соседей, топить баню, рубить веники, растить кактус на окне.

И как славно, что этого никогда не случится.

В моей двухкомнатной квартире обитает куча забубенных детей и прочих радостных родственников. Сейчас они стоят у меня за спиной, смотрят в экран.

Василий Шукшин писал лучшее свое сочинение — роман «Я пришел дать вам волю» — в ванной, на коленке, пока пошлая его баба Лидия Федосеева баюкала юных красавиц-дочек и спала потом сама, так и не дождавшаяся мужа, в постели, полная телесных сил и молочной красоты.

«Я пришел дать вам волю» — называлась книга ее мужа, говорю я.

В просторном и пышном Переделкино можно было писать «Петра Первого», гениальный роман о самодержце и самодуре. Граф Алексей Толстой раскладывал на огромном верстаке исторические исследования и справочники, открытые на нужных страницах, сверялся, творил, веселился. Его книга будто горлом шла — бурно, полноцветно и мощно. Графский дух и царский дух пели заедино, словеса слагались, сильная мелодия лилась.

А мой отец, провинциальный художник и поэт, в те времена, когда мы жили большой семьей в однокомнатной квартире, называл нашу ванную, совмещенную с туалетом, «политическим убежищем». Он прятался там от шумных нас и курил, думая о своих ненарисованных картинах и неспетых стихах. Много думал, много курил, в то время как надо было рисовать, прислонив холст к раковине, липецкие просторные цветочные поля, и бабушку в красном, а потом черном платке. Не рисовал. Не писал. Курил. Думал. Умер потом.

Есенин писал своего «Пугачева» в ледяной крохотной комнатке, где зимой не было отопления. Помните, как они с Мариенгофом приглашали дородную девушку, чтобы она согревала им постель, а потом гнали ее, не осчастливив мужской лаской?

Идеальная обстановка для «Пугачева».

Будучи нищебродом, Бабель писал свою «Конармию», расхристанную и яркую, как цветочный луг.

Бездомный Иванов писал своих сибирских вольных партизан. Потом оба заматерели, и Бабель не сделал больше ничего, а Иванов хотел выдать роман «Пархоменко» — о революционном бродяге с той же дикой, что у сибирских его партизан, кровью… Но «Пархоменко» уже не получился. Обстановка сменилась, да.

Вольные просторы славно рисуются только в замкнутых помещениях. «Я пришел дать вам волю», роман о буяне Стеньке Разине, партизаны, маргиналы и голытьба пишутся исключительно на коленке, в двухметровом убежище, в схроне с отбитым кафелем, шипящим нервным бачком и желтой в потеках ванной.

А Петры и Иоанны создаются в больших и просторных комнатах, когда за светлыми окнами большая и просторная, пусть даже в колючке и решетках, держава — с черной землей по центру и белыми снегами и льдами на окраинах.

Но хуже всего — когда нет ни буянов, ни иоаннов, ни просторных писательских дач, ни сил творить ночью в скучном углу. Когда времена надломлены, а в жилищном вопросе не осталось метафизики — он превратился в повод для вялого раздражения и вялой зависти.

Вялого раздражения… и вялой зависти…

(См. начало текста.)

И не вздумайте воспринимать все это всерьез.

2007

Мой дом — моя глупость

Что первое приходит на ум, едва произнесешь: «Мой дом»? Ну конечно же, «Мой дом — моя крепость». Спасибо англичанам, от них пошло. До недавнего времени у нас никаких крепостей не было, предназначенных для жилья, а поговорка прижилась ой как давно.

В той деревне, где я вырос, не было даже заборов и ворот — с улицы можно было сразу шагнуть в дом, только дверь отворить.

В избе — ничего лишнего, и если б не стоял на столике телевизор, и не пело гимн радио по утрам, и не красовался б в шкафчике подаренный кем-то сервиз — можно смело сказать, что обстановка в доме не менялась десятилетиями.

А если отмерять, скажем, от довоенного времени, быт был неизменен веками.

Я не говорю, что это хорошо. Я говорю, что так было. Ничего не менялось, и никто от этого не страдал. Надо, конечно, уточнить, что речь идет о подавляющем большинстве населения, а не о помещичьих усадьбах и зимних дворцах.

Обусловлено это, скорей всего, не нашей национальной скромностью и тем более не леностью, а географией. Все силы русского человека уходили на борьбу с природой, до безделушек ли тут.

Двадцатый век человека разбаловал. Отныне жизнь, казалось нам, несется с бешеной скоростью. Обстановка любого дома менялась за пятьдесят лет так, как в иные времена не менялась за несколько веков. Мода стала деспотом.

К слову сказать, появилось совершенно нелепое определение новым временам — «век информации». Но как сказал один умный человек: «Мы знаем все больше и больше о все меньшем и меньшем».

Девять десятых получаемой нами информации — мусор. Ежедневно выходя в «мировую паутину», человек потребляет гигабайты чепухи. Но давайте спросим себя: помним ли мы наизусть хоть одну народную песню?

А ведь это размен извечной гармонии на сумбур и раздрай нескольких включенных одновременно радиостанций.

Та же ситуация и с местом нашего обитания. Мы отдаем все больше и больше сил на то, что, в сущности, несравнимо с нашими физическими и материальными затратами.

Из квартир исчезают книги — от них много пыли.

Откуда-то у каждого второго появилась аллергия на бумагу. Лермонтов — бумага, Гоголь — много бумаги, Лев Толстой — очень много бумаги… Невыносимо терпеть. Зато на компьютеры, на эти неутомимые пылесборники, напротив, аллергии почти ни у кого нет.

Со стен исчезли фотографии близких, бабушек и дедушек. Что вы, разве можно.

Сначала железные двери появились у отдельных квартир. Потом железом стали отгораживать целые площадки. Затем — подъезды. Появились кодовые замки, с кодом в двадцать семь цифр. Теперь железные двери и железные заборы отделяют многие дворы, а на всех окнах висят тяжелые решетки. Определенно, мы превращаемся в неких мифологических «англичан».

Черт возьми, кто мне объяснит, почему это было не нужно двадцать лет назад?! И почему, закованный в железо, прижавшийся к дверному глазку напуганным зрачком, я должен чувствовать себя счастливее, чем раньше, когда из дома выходил сразу на улицу?!

Вот только не надо выставлять меня мракобесом.

Мои трое детей живут в доме, а не в землянке. Они не дают мне заводить дома ненужные красивости и никчемные нелепости (все равно отогнут, поломают и разобьют) — но все самое важное у меня есть.

Однако ощущение, что время сбросило обороты, уже сидит в глотке. Время сбросило обороты! Мы победили в самой страшной мировой войне, вырвались, Боже ты мой, в космос, провели свет, газ, телефон, радиоточку в каждую квартиру — всего за несколько лет.

И что теперь? Неустанно меняем модели мобильных, модели кофеварок, модели соковыжималок, дверные глазки, дверные ручки, дверные обивки.

Об этом, что ли, мечталось? После полета в безвоздушное — черное, непомерное, ненасытное — пространство?

Отчего мы так быстро устали и разменялись на чепуху?

Мальчишки больше не хотят на Марс, на Луну, к черту на кулички. Мальчишки хотят сто вторую версию очередной компьютерной игры. Воспаленные глаза, задроченная «мышь», нервные движения рук: «Беги, мальчик, беги, тебя догоняет страшило!»

Так распадалась великая Римская империя. Тогда кому-то пришло в голову, что можно есть, а потом шевелить во рту специальной палочкой, что бы вырвало, и опять есть, получать наслаждение от вина и мяса.

Но пришли злые варвары, которые ели мясо один раз — только затем, чтоб насытиться, — и все поломали.

Нас приучили к тому, чтоб нас тошнило. Нас тошнит от неактуальных половичков и занавесок, зеркал и кушеточек, стульчиков и стульчаков.

Что бы мне сказала бабушка, если б я сообщил ей, что у нее половичок на полу неактуальный?

Смутно догадываюсь: иного читателя раздражают те плоские очевидности, что здесь написаны. Но вот что удивительно: тот же читатель наверняка нежно любит Булгакова, печально прозревшего о москвичах, навек испорченных квартирным вопросом. И ничего, никакого противоречия.

Нас буквально закачали телевизионной ахинеей, где красят, штукатурят и передвигают мебель добры молодцы в спецодежде, а потом варят, жарят и парят что-то на кухне, а потом еще якобы строят дом (Дом-2) под руководством двух светских девиц — но на самом деле ничего не строят, а только выясняют свои глупые отношения целыми сутками, целыми, блин, годами — нашей единственной и неповторимой жизни!

За это ее нам дали? Для этого?!

Беги, мальчик, беги, тебя догоняет страшило.

Если ты не убежишь, оно придет сквозь любые железные двери. Оно может жить на Востоке, который проще и оттого жизнеспособнее. Оно может жить в соседнем, насквозь ветхом доме с гнилым потолком и водой под ногами. В любом случае — оно есть.

Неизбежное, оно предложит новую игру: «Домик качается р-раз! Домик качается два! Домик качается тр-ри!..»

2006

Искушаю прозрачной душой

Искус — слово, похожее на улыбку тонких губ.

Губы, подрагивая, кривятся — и ожидают, что ты, искушенный, вкусишь всякий розовеющий плод, коснешься любого ненужного тебе цветка, разменяешь живую душу и райские сады на скоро остывающий жар земной.

Впрочем, иногда мне кажется, что не только Дьявол, но и Господь искушает тоже.

Никто не знает, какими путями правят человеческую душу. Трудно понять, как помогают человеку не избегнуть своей судьбы и не миновать пути предначертанного.

Впадая в ересь, думаю, что порой Господь осознанно и милосердно вводит человека в искус и после уже наделяет искушенную душу болью и раскаяньем. Потому что — как же иначе пришла бы эта боль, откуда взялось бы раскаянье, если бы не пережил человек искус?

Или порой искушают одних — скажем, правителей России, — дабы научить других скажем, граждан России. Первые идут на искус, пропитываются искусом как уксусом, превращаются в плотоядных и жадных нелюдей. От вторых ждут, когда они перестанут смотреть на все сломанными глазами и говорить об этом вывихнутым языком.

Проще говоря, Господь бросает в жертву искусу одних, других спасая. И те же законы, что действуют в целых государствах, на огромных континентах, действуют и в самых малых семьях, меж мужем и женой, родителями и детьми.

Дурной, не противящийся искусам ребенок учит родителей тому, что они сами были либо дурны, либо малоумны. Дурная, впавшая в искус жена учит мужа, что он был глух. Дурной, искусившийся муж учит жену, что она была слепа.

Как же Господь объяснил нам тогда, кто мы, если б он не искушал ближних наших?

Наши ближние — зеркало наше. Надо смотреть в это зеркало и видеть себя. Видеть, а не кричать: за что же так со мной поступили ближние мои?!

Посмотри внимательно — и все увидишь. Это единственное зеркало, которое всегда у глаз твоих. Разобьешь — принесут и поставят другое, не менее, а то и более беспощадное.

Есть у искушения и другая сторона.

Вся культура мировая вскормлена больным искушением, с одной стороны, и виной пред Богом — с другой.

Чуждый искусов художник и писатель разом превращается в тоскливое существо, изрекающее истины непреложные, однозначные и монотонные. Не интересные никому.

Что такое Данте, Рабле и Леонардо без их искушений? Представить ли вне искушений гуляку Пушкина, игрока Достоевского, путаника и ревнивца Льва Толстого, сластолюбца Тютчева?

К чему нам лишенный искушений Байрон, лишенный искушений Гоген, лишенный искушений Уайльд?

Весь Серебряный век русской поэзии — чудовищное искушение и ересь, и всякий русский поэт раз за разом заслуживает проклятие и гибель, оттого жизнь поэта так стремительна и коротка.

Другой вопрос, что, призывая ад в свою душу, поэт и художник руководствуются вовсе не человеческими нелепыми страстями, но постигают мир во всей его болезненной красоте и жути, убивая себя тем самым.

Отсюда богоборчество Горького и Маяковского. Безбожная жуть Сологуба. Жуткий, женский, кромешный хаос Цветаевой. Дьявольщина Леонида Андреева и тотальное разочарование в человечестве Леонида Леонова.

Отсюда Мастер и его Маргарита в исполнении Булгакова, антихристианская книга, столь любезная всякому нищему духом человеку, которого история Михаила Афанасьевича зачастую смешит, а должна бы вызывать страх и больной трепет.

Отсюда Есенин, который в 1918 году «тело, Христово тело» выплюнул изо рта, а в 1925-м, всепростивший и ясный, как рязанское небо, попросил его положить умирать под иконами в русской рубашке.

Не нам, суетливым и думающим только о себе и о своем отражении в нескольких зеркалах, наследовать этому страшному пути, пути художника и поэта.

Дела на Земле, кажется, обстоят столь печально, а мир впал в такое непотребное и неустанное зло, что искушать человека впору добром.

Ведь в чем смысл изначальный искуса? В том, что, по замыслу, в мире есть добро, и добро обильно, а люди ведомы чаще всего человеческими, но не звериными страстями.

А когда всё наоборот и человек погряз в дурном искусе, как в теле своем, только и остается что выманивать человека на белый свет из сумрака искушением сделать доброе дело.

Иди сюда, человек. И будь человеком. Искушаем тебя нежностью к ближним, ясным взглядом на мир, честным сердцем и прозрачной душой.

2006

Декабрь мой розовый, декабрь мой оловянный

Судьбу не обманешь, не свяжешь ей шнурки на ботинках, не вывернешь рукава, чтобы сделать ее посмешищем. Но пробовать надо.

Мир полон случайностями, совпадениями, тем, что мы называем «мистикой» и что на самом деле мистикой не является. Я бы назвал это «божественной иронией».

Есть божественное милосердие и есть строгость. Об этом мы не раз слышали. Но в последнее время мне все чаще кажется, что Бог относится к нам еще и с нежной иронией, можно даже сказать, с юмором. Как забавно он правит нашу нелепую жизнь, как сталкивает лбами тех, кто ищет друг друга, как легко уводит от встречи тех, кто друг другу не нужен, как украшает судьбы новогодней мишурой, подарками под елкой, звездой путеводной, — в общем, всем тем, что мы знать не хотим и видеть не видим, сколько бы нас ни тыкали в это носом.

Знаете, как бывает, когда ты хочешь покормить щенка или котенка, выкладываешь у него перед носом сладкую косточку, а он делает дурацкие круги, лезет к вам в руки, что-то ищет в ладонях, и вот вы уже начинаете сердиться: «Ну что ты за дуралей такой! Да вот же, вот я тебе положил вкуснятку!»

Все равно не видит. Тогда вы встаете и уходите, а он еще бежит за вами, то ли радостный, то ли уже немножко раздосадованный: как же так, позвали, а пожрать не дали…

Вот и мы так же. Лезем прямо в ладони, делаем глупые круги, а все уже рядом лежало.

Или вообще никуда не лезем. Сидим, в окно глядим. Ждем у моря погоды, у неба ветра, у земли плодов.

Что случалось в Новый год в позапрошлой жизни — ну, то есть в детстве, — я не очень помню. Запомнились новые года жизни нынешней — как раз с той поры начавшейся, когда пришелся мне впору белый пиджак новобрачного, а моей невесте — воздушная фата и платье, красивое, как колокольчик.

Случилось это зимой, неподалеку от Нового года, и вот уже десять лет, как мы празднуем сначала день свадьбы, а потом смену календаря на стене.

И, скажу я вам, народная примета о том, что как встретишь Новый год, так его и проведешь, действует неукоснительно.

Первый Новый год мы встретили, удивленно глядя друг на друга: как же так случилось, что мы, два еще вчера посторонних человека, живем теперь вместе, что бы в связи с этим предпринять такого?

Второй Новый год я работал вышибалой в ночном клубе: обычная смена стоила сто рублей за ночь, а новогодняя — сто восемьдесят. За восемьдесят рублей я забил на волшебный этот праздник: мы были с женою голы, как соколы.

Далеко не один Новый год мы встречали в нищете — и каждый раз мыкались следующие 365 дней без лишней копейки в кармане, вечно — впроголодь, то без зимних ботинок, то без весенних сапог… Никаких излишеств. Я, к примеру, точно помню, что впервые после свадьбы пошел с женой в кафе, когда мы прожили вместе уже три года. Сходили раз, и потом еще два года никаких кафе не видели.

В один Новый год, измученные детьми, мы легли подремать, в надежде, что нас разбудят салют и возгласы радостных соседей. Рядом с нами стояла, затаившись в ожидании, бутылка шампанского и лежала, наверное, курица — а что еще мы могли себе позволить…

В общем, мы проснулись в три часа ночи, не очень огорченные — ну проспали и проспали.

Выпили шампанского, поломали курице ноги и снова улеглись. Так и весь год прошел: все время хотелось спать, и за год мы так и не выспались.

Мы никуда не выезжали в Новый год и поэтому вовсе не путешествовали в нашей жизни. У нас вечно были вдалеке бабушки и дедушки, и поэтому наши дети после любой новогодней ночи будили нас засветло и превращали первый день наступившего года в сонное брожение. Мы никогда не пировали, почти ничего не готовили, почти уже привыкли к пуританскому (назовем это так) образу жизни.

Судьбу, я говорю, не обманешь. Но пробовать надо.

В последние годы мы стали делать все наоборот. Мы начали расставлять приметы самочинно.

Мы решили, что мы сами себе и маленький праздник, и большое счастье, даже если это нам только кажется.

И подход теперь у нас иной.

Нет денег на встречу праздника — значит, их надо отнять или украсть. Ну, ладно, занять. Я бы украл, но кто хочет — может занимать.

Нет елки — значит, надо найти ее, срубить или быстро вырастить в кадке.

У каждого ребенка должно лежать под этой елкой пятнадцать подарков, даже если самый младший из них еще ни черта не соображает.

У любимого человека должен быть один подарок, но волшебный, — любимый человек все отлично соображает и всегда отличит волшебство от ерунды какой-нибудь.

Пир должен быть. Шум, гам, ураган. Шампань, паштеты, икра всех возможных цветов, гнездо ласточки и седло барашка.

В Новый год, как в мешок Деда Мороза, надо все запихать, уминая коленом: звон бокалов, маленькое путешествие, большое приключение, страсть человеческую, нежность детскую, любовь непомерную, и сверху яблок насыпать и конфет — с настоящим, смотрите, — шоколадом.

А у нас в этом стремительно убегающем году, в один декабрьский денек, еще и розовая свадьба: десять лет жизни, от звонка до звонка. Эту свадьбу называют также оловянной. Насколько я понимаю, розовая она оттого, что любимая моя — как роза, а оловянная — это как-то с ее мужем связано.

Вот и славно.

Соберем розовых подруг, а также их оловянных мужчин, устроим пир и будем стоически праздновать праздничный праздник до полного упразднения работы органов слуха и речи.

У Того, кто смотрит за нами, хорошее чувство юмора. Он оценит наше рвение.

А в следующем году проверим — как год пойдет.

Все правильно должно быть, даже если мы все сделали неправильно.

Судьбу не обманешь, а мы — будем! будем! будем ее обманывать! Потому что — нефига. Мы сюда пришли радоваться судьбе. Пусть она давно, как леший, сидит у нас на плечах, тяжелая, как смертный грех. Все равно будем радоваться и кутить.

Сиди себе, леший… Сейчас я тебя прокачу. Укатаю тебя сейчас.

2007

К нам едет Пересвет

В России произошла странная трансформация самого понятия «нормальное», «норма» (привет писателю Сорокину).

Нормальное не вписывается в систему ценностей, оттого что — ни ценностей, ни системы.

Я говорю о дегероизации.

Героями в наши дни стали люди, имитирующие героизм. Представить в качестве национального героя летчика или рабочего, выполнившего пятнадцать норм за одну смену, невозможно.

Почти ежедневно вижу памятник Валерию Чкалову на берегу Волжского откоса и никак не могу представить, кого можно было бы вылить в бронзе за последние два десятилетия.

Даже в самом слове «герой» я вижу сегодня некую внутреннюю кривую усмешку. Мы уже не умеем такое всерьез произносить. Можно сказать: герой, блин… Только так и можно.

Поэтому слово «ньюсмейкер» сегодня подходит больше. Герои одноразовые, потому что живут в формате новостей. Сколько там помнится новость?

В наше время солдат может выступить в роли ньюсмейкера, только если ему отрезали ноги. Летчик — только если он упал вместе с самолетом. Писатель… Писателей вообще нет, они все умерли. О рабочих нет сил говорить.

Ньюсмейкером мог бы стать героический фермер, но фермеры самораспустились.

Хотел еще сказать про героя-милиционера, но… стало как-то не по себе.

И вообще: герои, они же их имитаторы, они же ньюсмейкеры исчезли из провинции. Теперь они живут в Москве или за пределами России. Скажем, в Австралии.

Хорошо быть героем, когда тебя никто не видит. Когда никто не может ткнуть в тебя пальцем и проверить, не из папье-маше ли ты создан.

Дело даже не в том, что сегодня очень много всего продается и продавать надо постоянно и неустанно. И если есть хоть какой-то герой, продать его можно только один раз, потом он всем надоест.

Дело не в том. Америка тоже все продает и покупает, но тем не менее умеет пестовать своих героев, своих солдат, своих полицейских, своих, в конце концов, журналистов и кинорежиссеров, которые правда пишут или снимают такое, что не стыдно гостям показать.

А мы уже не умеем с героями обращаться. У нас так долго продолжалась национальная игра «Убей и развенчай героя!», что в подсознании как заноза засела мысль: бойся быть героем, человек. Если не при жизни, то после смерти тебе наступят на лицо, каблуком в губы и провернут ногу по часовой стрелке.

Героизм — необязательно борьба с системой.

Я сам человек системы и мрачный консерватор, неудобный, как гроб. Ненавижу демократию, как чуму. Люблю атрибуты власти, кирзовые сапоги и камуфляж.

Но логика моя проста: либо нынешняя власть — это антисистема, которая не согласуется ни с какими консервативными ценностями, в том числе, кстати, либеральными.

Либо наше государство — все-таки система, но ее герои сплошь и рядом оказываются какими-то ублюдками.

Она не способна породить героев в принципе. Только антигероев.

Антигерои рисуют на стенах черные серпы и черные молоты. Их сажают в тюрьму, и они сидят там. У меня есть друг, его посадили в тюрьму за очередной безболезненный захват — то ли администрации президента, то ли Госдумы, то ли Минфина… Не важно уже.

Он учился в семинарии.

Когда я читаю сыновьям книгу, где нарисован Пересвет с копьем в груди, я знаю, что времена не изменились. Пересвет приехал к нам, и копье у него по-прежнему в груди. Он переедет и наши странные дни.

Потому что истинным героям все равно, что о них думают. Это тоже нормально.

2006

Слово на букву «м», или Размышления о мачизме

Быть мачо легко.

Нужно научиться нескольким вещам.

Не бриться, но мыться. Хотя ни первое, ни второе необязательно.

Не терять человеческий облик. Хотя иногда можно.

Быть мужественным и чуть трагичным, хотя куда проще изображать все это, чем соответствовать своему виду.

Бодаться с мужчинами и активно общаться с женщинами. И при этом ни за что всерьез не отвечать. Это самое главное. Если с данным пунктом все в порядке, все остальные можно игнорировать.

В России есть несколько видов мачо. Артисты, изображающие настоящих мужчин. Некоторые представители очень среднего бизнеса, проводящие ночи в ночных заведениях. Сытые дети богатых родителей.

Всякий нормальный русский мужик, которому скажут, что он — мачо, засмеется, а то и обидится.

Скажи я какому пацану в Чечне, бесстрашному зверюге, раскрашенному боевой раскраской, да еще с серьгой в ухе, — скажи я ему, что он мачо, он бы мне в ответ сказал: «Иди ты на хер! Сам ты мачо…»

Есть у меня славный друг Наиль. Путешественник, борец, удивительного мужества человек. Он недавно уехал на Северный полюс, командировка продлится год. Вот представляю, что я говорю ему: «Да ты, Наиль, мачо!» — и самому противно становится. Противно, да.

Возможно, что на Диком Западе, где у подножия водопада принято курить «Мальборо», а директора ходят в школы с автоматическим оружием за поясом, это слово уместно.

Там, например, само нахождение мужчины в тюрьме обладает своей вполне симпатичной эстетикой. Вы заметили, что если в российских музыкальных клипах какой-нибудь славный Серега или, простите, Филипп оказывается за решеткой — то это обязательно американская тюрьма. С неграми и копами, а не с узбеками и мусорами. Потому что даже выглядеть мачо в натуральных звериных условиях сложно.

Посади Филиппа между исхудалым, в наколках, среднестатистическим русским рецидивистом и переборзевшим кавказским барыгой — сразу станет невыносимо грустно.

Само слово «мачо» кажется в наших краях дешевой усладой для мужчин не самых умных и далеко не самых лучших.

И быть мачо легко, я говорю.

Основная, а то и единственная составляющая мачизма — успех у женщин.

У меня есть один знакомый. Хороший парняга, но молодой еще. Натуральный мачо. Как-то, вполне спокойно, он похвалился одной своей победой: соблазнил женщину — взрослую, за тридцать.

Я ответил ему, что в отношении женщин за тридцать слово «соблазнить» уже неактуально.

Когда имеешь дело со студенткой или школьницей, еще нужна какая-то доля цинизма. А взрослые женщины и просты, и спокойны, и непритязательны. Они знают правила игры и готовы их предельно сократить, чтобы всем было легче.

Если ты дожил до тридцати, тридцати пяти или сорока пяти лет и у тебя не оплыло, подобно стеариновой свече, опойное лицо, если ты имеешь хоть немного денег, а желательно еще и чистую машину, если ты умеешь порой весело сострить, а иногда в силу уважительных причин или вовсе без них ударить постороннего мужчину — то можно быть спокойным. Ты вполне себе мачо.

Когда при этом у тебя есть еще какие-то достоинства, то совсем хорошо.

Всякий повзрослевший человек мужеского пола, за исключением полных ничтожеств, дебилов и наркоманов, может быть мачо.

Но, к счастью, есть определенные сложности, которые разом уничтожают любой мачизм.

Мачо не может заниматься серьезным делом. Скажем, наукой. Или медициной. Служить в армии он тоже не может.

Хирургу смешно быть мачо: он — хирург, а не позер.

Офицеру некогда быть мачо — у него своих дел хватает.

Профессору незачем быть мачо — он думает о другом.

Кроме прочего, у мачо не должно быть детей.

Что это за мачо, который отводит ребятишек в садик, бежит с работы, чтобы привести их обратно, моет их, обстирывает, посещает с ними зоопарк?..

Даже если у него есть две няньки для этого, он фиговый мачо.

Слово «хозяин» и слово «мачо» — они тоже никак не совмещаются. Представляете себе рачительного мужика, который умеет коня запрячь, печь сложить, баню построить, трактор починить и завести его на морозе? И теперь напишите у него на тулупчике слово «мачо» — прямо на спине. Он оглоблей вас перепояшет — и будет прав.

Поэтому мачо не сеет и не пашет, не делает операции на сердце, не воспитывает своих чад, но, напротив, всех бросает и гордо несет свой мачизм от одной представительницы женского пола к другой, от одного кабака во второй, ну, и куда там его еще может занести — в бассейн, в бордель, в бардак, в вытрезвитель…

В прежние времена на Руси было замечательное слово «мудотряс». Это и есть наше исконное определение мачо.

Никакая разумная женщина с мачо жить не будет. Потому что всё, к чему он, по сути, приспособлен, отражено в этом самом русском слове.

Да, чуть не забыл. Еще он красиво курит.

Пусть себе курит дальше.

2007

Дотянуться до лета

Я всегда ругаюсь на свою любимую, когда она приговаривает: «Ну вот, скоро лето, скоро лето!»

«Куда ты торопишь мою бесценную жизнь! — говорю я в шутку и патетично. — Какое еще „скоро“? До лета — целое лето!»

Ведь на улице — февраль, гололед и противные сквозняки.

Любимая, конечно же, не согласна.

Да и я, пожалуй, тоже.

Как всякий счастливый человек, я хочу быть уверен, что лето — самая долгая часть года и длится месяцев шесть. Иногда даже семь. Посему — оно всегда скоро. Главное — немножко дожить и чуть-чуть подождать.

По крайней мере, когда я вспоминаю свою жизнь — хоть детство, хоть юность, хоть, так сказать, зрелость, — я помню в основном летние дни.

Детство было сплошным летом, только несколько иных эпизодов помнятся: вот, к примеру, бреду по деревенской грязи в постылую школу; а вот ищу с мамой потерянную калошу в сугробах, по которым катался на санках.

Боже мой, мы ведь еще ходили в калошах, которые надевали на валенки, и это было в моей жизни. Какой я старый уже. Хорошо еще, что я лапти не помню.

В общем, калошу мы тогда нашли, а все остальные воспоминания мои без калош и без снега — там только солнце, горячий воздух и много воды.

Вся осенняя, зимняя, весенняя жизнь пролетела сырой соленой чередой, и только лето, медленное и тягучее, как мед, тянется и тянется, иногда даже превращаясь в стоп-кадр, который никак не сдвинется с места.

Помнится, к примеру, как однажды мы с любимой провели на горячих песках возле реки Керженец дней, наверное, пять. Мы лежали недвижимо, как ящерицы, иногда, впрочем, отползая к воде. Окунувшись, я извлекал из песка возле берега бутылку вина или пару пива и отползал на лежанку из старого покрывала.

К вечеру я выпивал 6–7 литров разнообразного алкоголя, ни на минуту не пьянея. Жара стояла в сорок градусов, и счастье мое было нестерпимо.

Это было огромное время! Оно никак не могло кончиться!

За те дни я передумал всю свою жизнь, потом еще очень долго не думал вообще ни о чем, потом неустанно смотрел на воду, потом еще дольше вглядывался в лес на том берегу — каждое дело отнимало у меня в реальном времени не менее ста еле истекающих часов. И все это, говорю, вместилось в пять дней. Определенно, каждый день пошел за месяц.

Все врут, когда говорят, что счастье мимолетно, а жизнь состоит из череды нудных дней. Я хочу думать, что все, черт возьми, наоборот. Счастье никак не может кончиться, оно неотступно и навязчиво. А будни — пролетают, даже не задевая быстрыми крыльями; порой даже обидно, что нельзя схватить эти будни за их стремительный хвост. Как бы так научиться, чтобы лето было всегда, даже если вокруг снега, и в них потеряны наши калоши, и ноги мерзнут, и мама недовольна.

К финалу зимы, что греха таить, действительно устаешь: наша природа подъедает редкие русские витамины, леденит кровоток, ослабляет мозг бессонницей, леностью и вялостью.

К марту очень хочется спать, и ты никак не можешь распуститься с первой весенней почкой.

Бывая за границей, я очень понимаю, отчего люди там не едят… нет, даже так: на наворачивают тяжелой ложкой суп, щи, борщ! не потребляют по сорок пельменей сразу! не режут сало огромными кусками! не пьют водку стаканами! и даже хлеб не едят — в тех количествах, в каких едим его мы. Потому что нам, блин, холодно — а им, блин, нет. О, и блины еще там не потребляют — с рыбой, с вареньем, с мясом, с творогом. И творог тоже не едят — такой, какой едим мы: настоящий, белый, калорийный, крепкий настолько, что его можно использовать в качестве замазки для постройки крепостных стен.

Нам холодно и неуютно, мы предпочли бы спать зимой, как наши медведи, но всю зиму мы, напротив, ходим на работу, бродим по холодным цехам, коридорам, офисам, месим снег, кутаемся в тяжелые одежды и крепимся, крепимся.

Даже сегодня, когда воочию настало глобальное потепление и русская зима объективно потеряла свой авторитет, — даже сейчас у нас холодно, осклизло и гадко, и изморозь всегда ползет по спине, въедаясь в позвоночник.

Мы гребем всеми конечностями навстречу маю и даже апрелю — потому что наше лето, вовсе не жаркое, но такое сладкое, славное, сердечное, начинается именно тогда. И длится, скажу я вам, минимум до октября.

Мы будем испытывать очевидные неудобства, но искупаемся все равно именно в мае, желательно первого числа. Но если не выйдет, то 9-го, в День Победы, — наверняка.

Потом нас будет покрывать легким ледяным туманом, но мы пролежим на пляже до октября.

И благодаря этому мы все-таки наберемся сил, мужества и смелости для того, чтобы стремительно преодолеть эту краткую, нестерпимо краткую, невыносимо краткую, почти незаметную — скорей бы она уже кончилась — зиму!

Зима будет хватать нас за ноги, срывать эти самые треклятые калоши, сжимать наши уши в ледяных своих варежках, задувать в глаза хлесткой пылью, но мы проберемся сквозь нее к своему берегу, где, все тот же, стоит тихий лес, и река течет неслышно, и в реке вот уже не первую сотню лет прикопаны мои бутылки с вином, пивом, портвейном, ромом и прочими чудесами.

О, какая у них выдержка, у этих напитков! Как упрямо они ждали и ждут меня! И какая выдержка у нас, потому что мы доживем до этой минуты. Чего бы это нам ни стоило. Даже не заметим, как доживем. Скоро лето, любимая, скоро лето! Я почти уже себя убедил в этом. Еще совсем немного, и мы опустим эту мерзкую температуру. Опустим ее, как последнего дворового негодяя, она того заслуживает — ведь именно она своровала наше тепло, нашу нежность, наше летнее горячее сердцебиение.

Нет терпения уже терпеть все это, нету его.

Скоро лето, моя дорогая, скоро счастье. Вот оно уже, у самой кромки зимы.

…Черт, отчего же я так мерзну до сих пор.

2007

Овца, которая могла изменить мир

На эту детскую площадку я приходил каждый вечер с первой своей школьной подругой, и она учила меня целоваться.

Вокруг площадки и поныне стоят три «хрущевки». В одной из них, на пятом этаже, жили мои родители и я с ними, советский школьник.

Действие происходило в городе Дзержинске — это полчаса езды от Нижнего (тогда еще Горького), если по трассе. Но фактически два названных города сливаются воедино своими заводскими зонами. Еще в своей давней, французского периода, книжке «У нас была Великая Эпоха» Эдуард Лимонов, к которому мы еще вернемся в этой статье, называл Дзержинск пригородом Горького.

Той великой и бурной эпохи, о которой писал Лимонов, я не застал. Сидел себе на пятом этаже, смотрел в окно, даже не курил еще — так был счастлив.

На первом этаже нашей «хрущевки» находился детский садик, и днем на площадке раздавался ребячий гомон. Птенцы в разноцветных куртках топотали в разные стороны, а строгий воспитатель неустанно собирал разбегающуюся стайку. Я видел все это из окна, удобно устроившись на подоконнике.

Площадка была окружена красивыми разросшимися деревьями и вид, как мне казалось, имела самый прелестный: зелень, дети, качельки, лавочки, теремки… «К тому же я там вчера целовался в течение нескольких часов», — так я мог думать, томясь от подростковой гордости.

Тогда я учился в девятом классе, а когда закончил десятый, как раз завершилась советская власть.

Сидя на подоконнике, я стал замечать, что помимо влюбленных и подростков, распивающих нехитрый алкоголь, в садик стали забредать печальные дети новых времен — бомжи.

В те годы еще не было принято вешать пудовые замки на ворота детских садиков и обносить их двухметровыми заборами, посему бомжи беспрепятственно проходили в теремки и разбирали там свои котомки.

Пока я сидел на подоконнике, а бомжи дневали и вечеряли, любопытные люди вскрыли городские архивы. Новые времена все-таки, надо было кого-нибудь срочно разоблачать.

И в один тихий день наша площадка стала городской достопримечательностью, которую, правда, гости города вовсе не спешили посещать и осматривать.

Где-то в архивах обнаружился документ, согласно которому именно под этой детской площадкой в 1930-е годы был вырыт могильник для скотины. В числе иных невинно убиенных животных зарыли в могильнике и овцу, больную сибирской язвой. Может быть, даже и не одну овцу, а несколько.

В те далекие годы нашей улицы не было вообще: здесь кончался город Дзержинск. Лишь много десятилетий спустя возле позабытого могильника разместили вокзал, понастроили домов, превратив край в центр.

Но никто и не вспомнил о могильнике, пока все строилось.

Допустимо, что неподалеку от могильника могла прогуливаться мама родившегося в Дзержинске Эдика Савенко — да не одна, а с коляской, где и лежал себе будущий писатель Лимонов. В те годы и овца была посвежее, и даже асфальт на месте могильника еще не был уложен.

Юный Олежка Дерипаска, который тоже некоторое время жил в Дзержинске, неподалеку от нашего дома, вполне мог бегать по месту могильника, ковыряться в песочке и строить башенки и пирамидки.

Но миновала зараза и первого оппозиционера, и первого олигарха нынешней России.

И все сложилось так, как сложилось.

Детский садик в моем доме спешно закрыли. Саму площадку залили бетоном, но дома сносить не стали. Квартиры там разом упали в цене, обменять их стало невозможно. Жильцы посетовали, позлились, а потом все равно успокоились.

В квартире моих родителей и сейчас живет моя сестра, и я к ней езжу в гости.

Сижу на подоконнике, смотрю в окно. На площадку больше не приходят влюбленные, здесь не распивают нехитрое спиртное подростки, и даже, что меня особенно удивляет, бомжи сюда не заглядывают. У садика нехорошая слава. Все из-за этой овцы.

И садик всегда пуст. Пуст.

2007

Смешная жизнь земная, или Вслух о вечных ценностях

Земной свой путь пройдя до половины, я думаю, что не человек определяет вечные ценности.

Человек, в конце концов, тут вообще ни при чем.

С тем же успехом можно попросить человека, чтобы он определил величину и ценность солнца или любой иной звезды. Солнце обладает той величиной, какой обладает. Что там о нем говорят — ему не важно.

Нет, человек, безусловно, вправе сказать, что отменяет ценность веры, ценность семьи, ценность Родины, но обесценивает таким образом он исключительно себя самого.

Это как в анекдоте от Раневской: «Недавно видела картину „Мона Лиза“, и она меня не впечатлила…» — «Знаете, „Мона Лиза“ уже может позволить себе кого впечатлять, а кого и нет…».

Вечные ценности могут позволить себе игнорировать отдельных людей, а порой и целые народы.

Ценности при этом остаются, а люди и народы исчезают в небытии стремительно и без остатка.

Бог не имеет никакого отношения к человеческим представлениям о морали и милосердии.

Бог — абсолютный механизм, подчиненный своей логике, и, к счастью, у нас нет иного выбора, кроме как считать ее справедливой.

Она действительно справедлива — потому что ясна и честна. От нас никто ничего не скрывает. В этом и есть Божественное милосердие.

Когда исчезают люди и народы — надо искать в этом справедливость. Иных путей нет.

Говорят, что раньше наказание Господне приходило поколение спустя — к детям и внукам согрешившего.

Ныне расстояние между Небом и Землей сократилось до расстояния перста указующего. Сделал ошибку — тебе перстом в лоб. Я очень часто чувствую эту теплоту и суровый ноготь, упирающийся в грешную голову. Иногда по нескольку раз в день. Радует: я не один. За мной смотрят.

Господь не собирается исправлять наших детей, он предпочитает иметь дело с нами. Если отложить наказание, то мы успеем бог весть что натворить, пока наши дети не выросли… Тем более что у нас их, возможно, и не будет.

И вот нам указуют.

Ваша мораль — пошлость, говорят нам. Мы можем выбросить ее, тем более что человечество меняет свои представления о моральном и аморальном как носовые платки.

Наша вера в смену времен, в человеческую свободу от обязательств, наши прятки и догонялки — все это смешная шелуха, пыль, морок. Господь сметет это ясной ладонью со стола.

И мы снова останемся с Ним наедине, при свете единственной человеческой звезды.

Времена недвижимы, а нашей суетливой морали нет места вовсе — есть лишь неизбывные Божественные законы.

Иногда эти законы напоминают мне те крутящиеся чучела, на которых обучали гладиаторов. Сначала преклоняешь голову, иначе ее снесет лезвием, потом подпрыгиваешь, иначе переломают ноги, потом вновь и ненадолго встаешь в полный рост. Надо — преклоняешься, надо — падаешь ниц, надо — выпрямляешься и смотришь вперед. Никто не спрашивает, чего мы хотим. С нас спрашивают, что мы умеем.

Но от нас хотят, чтобы все, что мы делаем, делалось с легким сердцем. Человек должен исполнять навек предначертанное в согласии со своей душой.

Задача — не сторговаться с Богом — что заранее обречено на неуспех, — а найти согласие с Ним, как с собою. С Ним, говорю, как с собою.

Это и есть главная ценность Бытия.

Недостижимая, но вечная.

Ее можно рассыпать на многие малые составляющие, но они и так известны. Отец и мать. Жена и чада. Родина, чьи земли нас вскормили. Все то, чему мы обязаны земной жизнью и что оставим с легкостью и с ясным сердцем ради жизни иной.

Хотелось бы мне посмотреть на того чудака, который скажет, что эти ценности ничтожны, а у него есть другие, получше. Едва ли найдешь такого: он же не признается, он же хитрец лукавый.

Но горе вам, если вы так думаете, вслух не произнося, а возможно, и себе в том не признаваясь.

Горе, да. Впрочем, это не я сказал. Я так услышал.

2006

Маленькая любовь к маленькой стране

Самый распространенный тип патриота в современной России — человек, который никогда не поступится ничем ради своего благополучия. Этими патриотами все заросло вокруг, как сорняком. Шагу не ступишь, чтоб не запутаться в вас, патриоты.

Долгое время, несколько лет подряд, мне казалось волшебством произошедшее в России с самосознанием народа. Миллионы людей, рассудок которых в течение полных пятнадцати лет месили и кромсали либеральным миксером, безо всякой посторонней помощи, вопреки Сванидзе, «Штрафбату» и центральной прессе, неожиданно приобрели иммунитет от всевозможных анти— (прошу прощения) российских, и в первую очередь антирусских зараз.

И тут уже власть, голубые экраны и пресса были вынуждены соответствовать национальному запросу. Постепенно в обиход вернулись два еще недавно проклятых слова — «империя» и «русский», а также советские фильмы, словосочетание «государственные интересы» и даже словосочетание «холодная война» (со вполне позитивным смыслом — потому что отчего бы не обдать холодком того, кто заслужил).

Можно еще вспомнить гимн, тщательно пережеванную риторику Дугина, сериал про Сталина и пару забористых шуток от того, кто время от времени занимает президентское кресло.

Ничего плохого в перечисленном, возможно, и нет. И Дугин был неглупым человеком, и президент иногда смешно шутит, и гимн у нас красивый, даром что слов не помнят, на спор, оба Михалковых сына.

Просто постепенно выяснилось, что подавляющей части населения (и в первую очередь интеллигенции) предложенного оказалось вполне достаточно. Патриотизм на уровне риторики оказался той прививкой, что успокоила нашу совесть.

Все-таки мы не совсем бессовестные, и жить в антипатриотичном государстве нам было несколько дискомфортно. Теперь же нам, напротив, сухо и ниоткуда не каплет на мозг.

Глава государства строг и резв, военные самолеты продаются за рубежи, подлодки плавают, подо льдами стоит мокрый флаг России. Доходы вроде бы растут, беспризорных вроде бы стало меньше, и, главное, никто не тычет в лицо «тысячелетней рабой» и «Верхней Вольтой с ракетами». Чем не жизнь?

Но, по моим личным наблюдениям, даже самые уверенные адепты сегодняшней ситуации, самые страстные патриоты эпохи нулевых периодически чувствуют некий тоскливый сквознячок внутри. У Глеба Павловского в эфире одной известной радиостанции вырвалось недавно: «Я сам от себя устал». Его реплику вполне может повторить патентованный патриот Жириновский, которого, по совести, должно уже безудержно тошнить от звука собственного голоса. Эти слова могут повторить очень многие, кто так страстно учил, как надо любить новую Россию. Но у этих работа такая была, они лишь тем зарабатывали и тем будут зарабатывать впредь. Основная же, глубинная масса страстных патриотов — люди почти обычные, достигшие чего-то в последние годы или не без успеха пытающиеся встроиться в новую систему координат.

Эти, в отличие от телевизионных невротиков, могут быть по-настоящему злыми.

«Кто тут?! — могут вскричать они, если встать им поперек. — Кто вы такие?! Кто смеет посягнуть на мой дом, на мой прелестный уголок, на мое трудное спокойствие, на мое лето с выездом к большой и теплой воде?! Кто на Родину мою катит, которую я наконец полюбил?! На мою малую Родину, Родинку, на мой клочок обустроенного теплого быта!!!»

Ну вот, я тут.

А что ты имеешь против прелестных уголков и нормальной человеческой жизни? — спросят меня. Я? Ничего не имею. У меня тоже есть несколько любимых уголков и непрестанная мечта о белых и черных морях, которые заждались меня.

Но к патриотизму все это не имеет никакого отношения.

Достала любовь к малой Родине. Невыносимо надоела теория малых дел.

Я сделал все малые дела: вкрутил лампочку в подъезде, заплатил налоги, поднял демографическую ситуацию, дал работу нескольким людям вокруг меня. И что? И где результаты в моей большой Родине? Сдается, пока я делаю свои малые дела, кто-то делает в противовес мне свои огромные, и вектор приложения сил у нас совершенно разный.

Хватит уже любить малую страну, ту, что помещается под боком, под животом, ту, что, как подушку, можно положить под голову. Хватит уже малых дел для маленькой страны.

Хочется большой страны, больших забот о ней, больших результатов, большой земли, большого неба. Большой свободы хочу. Большего выбора жду.

Их нет.

Дайте карту с реальным масштабом. Чтобы минимум полглобуса было видно.

2007

Вы правы, вы правы. Боже мой, как все вы правы!.

К юбилею октябрьских событий 1917-го

В октябре страна превратилась в большой перекресток. Это была сухая осень. Было много свободного ветра и мало солнца.

На перекрестках стояли рабочие, крестьяне, гимназисты, поэты. Говорили неуемно много. Столько слов в России не произносили, наверное, никогда. Все будто бы обрели речь. Зачастую слова выходили корявыми или плоскими, однако же каждое выдохнутое слово прибавляло еще толику энергии и тепла в раскручивающийся вихрь… Нет, даже так: вихорь.

Кто-то вскрикивал, кто-то снимал шапку, не решаясь бросить ее вверх или под ноги. Матрос цыкал зубом. Казак играл желваками. Розанов ненавидел. Блок слушал гул.

Когда начинается История — все правы.

Ну вот кадеты. И растворенные среди них монархисты. Вы знаете Василия Шульгина? Кто не знает Василия Шульгина!.. Его отец, профессор и публицист, однажды завершил свою статью словами: «Это край русский, русский, русский!». И сын поверил отцу навсегда.

Сын был таким: доброволец Первой мировой, раненный в атаке. Антисемит, страстно выступавший против еврейских погромов. Ироничный, едкий, умный, с отличными манерами. О феврале 1917-го говорил позже: «Пулеметов — вот чего мне хотелось…» В марте 1917-го — один из ведущих политиков России. Вел с Николаем II переговоры об отречении в пользу брата царя — Михаила Александровича.

В начале октября уехал в Киев и возглавил «Русский национальный союз». После большевистского переворота создал организацию «Азбука», которая боролась одновременно и с большевизмом, и с украинским национализмом…

Если бы Василий Шульгин был моим дядей или, скажем, другом моего отца, я непременно вошел бы и в «Русский национальный союз», а потом и в «Азбуку».

Когда начинается История, правоты становится непомерно много. Тем более если воздух полон торжества и надежды, и воздуха все больше, и музыка идет волнами.

Кстати, в октябре в Мариинском начался новый балет с Карсавиной — и, вы знаете, были полные залы счастливых людей. В те же дни бывший театральный парикмахер Мариинского пояснял лобастому человеку, что парик для него будет готовиться не менее двух месяцев.

Может, у вас готовые есть? — быстро спросил человек, потирая цепкие руки. Ему срочно был нужен парик, чтобы вернуться в Петроград, но не быть схваченным первым же патрулем.

Готовые парики пылились за шторкой. Лобастый выбрал себе парик с сединой.

— Помилуйте! — возмутился парикмахер. — Вы еще молоды, а в этом парике вам дашь все шестьдесят…

— Вам не все ’гавно, какой я па’гик возьму? — оборвал лобастый. Букву «р» он, конечно, не выговаривал.

Тогда же в Александринском театре была возобновлена драма «Смерть Ивана Грозного» в постановке Всеволода Мейерхольда. Джон Рид вспоминал, как на этом спектакле воспитанник пажеского корпуса в парадной форме во всех антрактах стоял навытяжку лицом к пустой императорской ложе, с которой были сорваны все орлы.

Сердцем я был бы с ним, с воспитанником пажеского корпуса. А что вы хотите — сказалось бы знакомство с монархистами.

Впрочем, позвольте. Был еще один мудрый человек, уже старик, вернувшийся в Россию после тридцати семи лет изгнания, и, кстати сказать, тоже, как и другой изгнанник, произнесший речь на Финляндском вокзале — и тоже о революции.

Звали его Георгий Валентинович Плеханов.

У него была своя небольшая организация под названием «Единство», собравшаяся вокруг одноименной газеты, которую он выпускал. Руководивший этим малым осколком РСДРП Плеханов исповедовал консервативный социал-патриотизм, выступал за продолжение войны, и, надо сказать, это мало кому нравилось.

Разве что адмирал Колчак плакал большими прозрачными слезами в октябре того года на плече у Плеханова, рассказывая о состоянии дел на флоте. «Если надо, я буду служить вам, социалистам-революционерам, лишь бы спасти Россию! — говорил Колчак. И добавлял глухим голосом: — Сознаюсь, социал-демократов я не люблю…»

Какая все-таки трогательная и честная позиция в те дни была и у старика-социалиста, и у адмирала, который потом всевозможных социалистов вешал как собак.

И опять же, как точно и метко ругал Плеханов «Апрельские тезисы» одного лобастого человека как «безумную попытку… посеять анархическую смуту в Русской Земле».

Нет, я был бы с Плехановым. Если бы он был моим дядей или, скажем, другом моего отца — наверняка был бы. Пришел бы в «Единство», увидел, как плачет Колчак, и сам сморгнул бы молодую слезу, и погладил старика по колену, и боязливо коснулся плеча адмирала…

Впрочем, была еще одна группа — «Новая жизнь». Она тоже получила свое имя от газеты. Газету издавал Максим Горький. Группа объединяла несколько почитателей Горького, несколько рабочих, ну и представителей интеллигенции, конечно… куда же без них. Она была в чем-то, безусловно, схожа с плехановским кружком, разве что исповедовала интернационализм.

А как можно было не стать поклонником Горького в те времена? Авторитет его был огромен, слава — оглушительна. Войти в состав «Новой жизни» стало бы большой честью для меня. Ну и пусть интернационализм, что ж такого. Обязательно пришел бы туда. Если б меня, конечно же, не отговорил мой отец… но он ни разу не отговорил меня ни от одной глупости.

Другой вопрос, что Горький не желал и не умел участвовать в реальной политике, вгрызаться в «драчки», посягать на места в думах, собраниях и комитетах. И вскоре я понял бы, что нужно искать иную группу, собравшую реальных людей.

«Быть может, настоящие — меньшевики?» — задумался бы я.

Ведь были же настоящие меньшевики, уже далекие от Плеханова, настаивавшие на необходимости эволюционного прихода к социализму. Как это тонко: настаивать на эволюции! Как это ново…

Но — нет! нет! нет! — ведь они стремительно теряли свою известность. На выборах в Учредительное собрание меньшевиков ждали ничтожные 3 % поддержки; едва ли к ним могло прибить сквозняком хоть одного стоящего человека.

А стоящие люди были. Скажем, если бы я узнал в те годы Бориса Савинкова… О, если бы я познакомился с ним!

Я ведь уже знал к тому времени повесть «Конь бледный». С ледяными руками и остывающим сердцем читал я эту настоящую черную книгу любого мыслящего подростка. Да что там подростка: Валерий Брюсов говорил о сочинении Савинкова как о превосходящем по качеству и замыслу любую вещь Леонида Андреева. А просто Савинков видел в лицо всех бесов, которых вызывал, в то время как Леонид Андреев всего лишь фантазировал об их существовании.

Вы ведь знаете Савинкова? Да-да, террорист и поэт. Это он придумал, как убить министра внутренних дел Плеве в 1904-м и Великого князя Сергея Александровича годом спустя. Его приговорили к повешенью. Он сбежал в Румынию. Конечно же, воевал в Первую мировую, во французской армии. После отречения царя вернулся в Россию. У него были жесткие представления о том, что нужно делать: война до победного конца, введение смертной казни в армии за дезертирство и малодушие, и вообще желательно диктатура.

Как это все по-русски! Все, все, все… И монархия, и интернационализм, и диктатура, и эволюция. Как же все были удивительно правы.

Савинков поддержал несостоявшегося диктатора Корнилова, пытался объединить его с Керенским. Ничего не получались. В итоге разругался с Корниловым, а Керенского он и так не очень уважал.

Все распадалось. Ничего не шло им в руки. Никому из них не везло.

Мало кто помнит, что 25 октября Савинков пытался освободить Зимний дворец от красногвардейцев. Если бы Савинкову и его веселым казачкам повезло — какой, черт возьми, фортель выкинула бы русская история! Какие обильные крови растеклись бы… не хуже, чем при большевиках.

Но было уже поздно. Лобастый к тому времени снял парик.

За несколько дней до савинковской авантюры стремительным почерком лобастый написал: «…чтобы отнестись к восстанию по-марксистски, т. е. как к искусству, мы… не теряя ни минуты должны организовать штаб повстанческих отрядов, распределить силы, двинуть верные полки на самые важные пункты, окружить Александринку, занять Петропавловку, арестовать генеральный штаб и правительство, послать к юнкерам и к „дикой дивизии“ такие отряды, которые способны погибнуть, но не…»

Каков стиль, боже мой! Поэзия! И сколь неукротима энергия. Если бы он не сорвал свой седой парик — тот загорелся б у него на голове. И даже Савинков на своих бледных конях смотрелся пред ним не более чем шумным и злобным ребенком.

О, зачем тебе бледные кони, Савинков? О, закрой свои бледные ноги!..

Никто из противников Владимира Ленина не смог совладать с властью в том октябре.

Они так и не сумели найти общий язык — Милюков, Набоков, Шульгин, Родзянко… «Мать их за ноги», — срифмовал Маяковский. И кроме того: Корнилов, Керенский, Савинков, Церетели, прочие, прочие, прочие…

А Ленин и не искал ни с кем общего языка. Он просто уловил ровно то мгновение, когда проносящемуся мимо составу (это была История) можно было вскочить на железную подножку. Мгновением позже было бы поздно.

Но он вспрыгнул, схватился за железное ребро, и оторвать его ледяной руки не смог уже никто.

Состав ворвался в Россию, как раскаленное железо в белые снега — и остались черные, в пепле и крови, борозды. Время прянуло в стороны. Планета треснула, как арбуз. Голоса на перекрестках смолкли.

В те времена, вновь и вновь говорю я, правы были, наверное, все. Очень многие, очень многие были правы.

Но толку в их правоте, если никто из них не смог потребовать — сразу и все: власть, эпоху, нацию, спасибо, сдачи не надо, что у вас там в углу, вон там, да… религия? Давайте сюда!

Такая жадность оскорбила многих в самых лучших чувствах.

Следующие три года каждый из оскорбленных требовал себе хоть немного власти, хоть немного славы, хоть немного земли, хоть немного эпохи.

Всем дали именно столько, сколько просили: чуть-чуть славы, глоток власти, отсвет эпохи, кусок земли. Господь не обижает никого: дает каждому по запросам.

Вы спросите: а что делали мы, молодые люди того октября? А что было делать нам, растерявшимся на сквозняках?

Гайто Газданов, пятнадцатилетний юноша, а в будущем гениальный писатель, спросил у своего дяди на исходе Гражданской войны:

— Кто прав: красные или белые?

— Красные, — ответил дядя.

Гайто пошел воевать за белых. Лишь потому, что их части были ближе.

Во времена, когда к нам нисходит настоящая История, выбор не имеет смысла: всякий является творцом общего дела. Всякий своим веселым, злобным, паленым или чистым дыханием усиливает вихрь (да-да, вихорь) внутри черной воронки, завертевшей и вознесшей до самых небес несчастную страну.

…Это русская, русская, русская страна…

Я помню только, что в ночь на 25 октября у моей дочери, совсем еще маленькой девочки, заболели зубки. Она вскрикивала и кричала: «Папа, папа, уско!»

Боль отдавалась ей в ушко. Я прижимал дочку к себе.

В городе была слышна пальба, но далеко от нас, далеко. Мы переждали ночь, и вот уже, успокоенный, проявился за окном лобастый, ярко-розовый, с синей веной поперек, рассвет.

— Папа, чуоище! — выговорила дочка на одних гласных и свистящих, забыв от ужаса и «д», и «в» в этом слове.

— Боюся я, — шептала она, глядя в окно, а я смеялся.

— Никого нет, — сказал я. — Всё будет хорошо.

И мы заснули.

2007

Я пришел из России

В лейтенанте с выбритыми до синевы скулами разгадываю себя.

Призраки моей Родины обступают меня, как деревья. Я касаюсь их коры. Хорошо! Шершавая…

Родина ляжет тяжелым снегом, и — как в детстве, весь усыпанный, по моей же просьбе, дружками-пацанвой, — я чувствую теплоту и задыхаюсь от ощущения бесконечного детства. Темно. И тает на губах.

Не шевельнуться.

Розовое пятно перед глазами расплывается и собирается, подрагивая в такт сердцу.

…Русский князь Святослав в розовом пятне восходящего или заходящего… Бритый, потный. Сырая конина, рвет зубами. Шальная голова не знает, что быть ей чашей.

…Заскорузлые, злые и пьяные повстанцы Разина Степана Тимофеевича. Шпана, гулебщики, негодяи…

Целую ваши корявые пальцы, пугливые глаза, пою и помню вас — я, дурной и наивный, я, без стесненья.

Русский народ коряв, да. Нечесан, немыт.

О предках тысячу лет назад писали, что живут в грязных норах и справляют естественные надобности только втроем. По одному не ходят в лес. Хуже собак, стесненья нет. Скот, а не народ.

Византия едва удерживала груз своей величественной истории, побед, поднебесных зданий, а русичи в лес ходили втроем. И лопушками…

А потом лопушки побросали, приплыли в Византию, щит прибили на ворота, данью обложили Царьград.

В бородах. В нелепых одеждах. Зимой — примороженные, летом — разморенные.

Зимой — всю зиму — едят из бочек, жрут что запасли, руками в лохань прокисшую влезая. Живут почти безвылазно, как кроты — снегом завалено по макушку. Сидят в темноте и пахнут. Подерутся иногда. Надоест — на лыжи, на охоту. Белки от перегара с елей наземь падают.

А летом — разморенные. Косят, пашут, ебашут…

Летний день зимний месяц кормит. Разморенные, а размориться некогда.

Матушка-природа всю головушку изуродовала русскому человеку. Терпенья нет никакого все это вытерпеть, но куда денешься, терпишь… Почти весь год холод терпишь, потом три месяца пашешь до бессчетного пота — озвереешь… Скорей бы опять зима…

Всегда были жадными. Всегда казалось, что — плохие воины. Всегда желали, чтобы у соседа корова сдохла. Неизменны тысячу лет.

Принесите зеркало — равнодушно посмотрит. Не удивится. «Ну, я…»

Люблю тебя, милый мой, корявый…

Церкви строил и жег. Воевал глупо и бестолково. Все делал так, что должно было обвалиться. Но стояло тысячу лет. Никто не сдвинул.

В России нет современности. Поэтому ее никто не понимает. Может, и не надо?

В России нет времени: русское время, раскипевшееся, выплескивает за край, обваривает Европу и возвращается, дымясь.

И православный священник идет за воинством, уставший, ступая по сгоревшей, обветренной, освященной нами земле.

…В лейтенанте, бритом до синевы… выкрикнувшем… узнаю…

И еще строка из «Слова о полку Игореве» пульсирует.

И, разрывая пасть, выбегая в кошмар, хочу крикнуть: «За Мишку Лермонта! За Серегу Есенина! За Пашку Васильева! За Колю Тряпкина!»

Встану из-под снега — отряхнуться сил нет. Обледенелым чучелом стою, руки в стороны. Дружки уже дома, щи хлебают. Рязанское поле смотрится в смурь. Домой надо. Мама дома. В груди болит. В валенках хрусткий снег, жжет сквозь носки шерстяные — да, бабушка связала. Мои позвонки во мне. Моя кровь течет. Я пришел из России.

Повстанцы Разина обступили меня — гулебщики, пьянь, — обступили. Они — близкие мои. Трогаю кору — шершаво… Хорошо!

Мишка Лермонт и Пашка Васильев — близкие мои. Каждая строчка покачивается во мне, как ветвь, снегом полная. Качнешь — упадет мягко. Хорошо!

Свет нисходит на меня: митрополит Илларион, протопоп Аввакум, Василий Розанов, Леонид Леонов. Тепло-пожатие мудрецов ладонью ищу, как ребенок руку отца. Зачем ребенка обижать? Верните мне близких моих…

Русь моя, ребра мои. Сердце внутри.

Европа, говорите?

Я знаю Европу. Европа была русским городом. Но Россия никогда не была городом этого окраинного — по сравнению с нашей евразийской льдиной — прибежища разношерстья.

Мне без разницы, кто, когда и что сделал первым. В Греции уже Олимпиады проводились, а мы по деревьям лазили. В Индии Камасутру практиковали, а мы в стожке… И чего, стесняться? Что, у нас дети хуже индийских? Или сопливей греческих?

Иван Грозный убивал. И еще он молился, отмаливал, и замаливал, и сочинял музыку, пока в Европе пошлые правители резали младенцев и жгли женщин и никогда не стыдились этого…

В позапрошлом веке Достоевский был лучше всех европейских сочинителей текста. И Мусоргский, и Чайковский были лучше всех сочинителей музык.

А в прошлом веке — Рахманинов и Свиридов были лучше.

В 1930-е годы Владимир Набоков и Гайто Газданов обошли всех европейских эстетов. Владимир и Гайто — они вкуснее, умнее, изящнее вязкого Пруста.

Потом, в 1970-е, был великий Лимонов — и он был жестче и умней, чем Жене и Пазолини.

Почему Европа? У них евроцентризм: они никого, кроме себя, не узнают и не знают, — но мы-то что?

Советская Россия выплеснула железный поток Серафимовича, дала партизанские повести Всеволода Иванова, одарила Хлебниковым и Платоновым… и завершил солдатский поход дядя Саша Проханов — но это уже сейчас. А тогда… тогда был красный конь — русский конь, оседланный русым мальчиком, и однолицые солдаты и предсмертный комиссар Петрова-Водкина.

Плевать на европейских извращенцев и модернистов — у нас потоки железные и крылышкуют золотописьмом птицы диковинные на длинных ногах…

Мовист Валентин Катаев не уступает ни одному модернисту. Что, передернуло? Так вы и не читали, поди…

И песни Гражданской войны будут звучать. В них — звон, медь, пески сыпучие, запах сырого сукна и пота и новые победы…

В самых страшных войнах мировых победили мы. В мире тысяча национальностей, а победили только русские. И воспели свои победы — в былинах, в песнях, в романах. И хорошо воспели.

Пушкарь Юрий Бондарев фанерен ровно настолько, насколько фанерна звезда на могиле неизвестного солдата, затерянного, закопанного, засыпанного в 1943-м под Сталинградом.

На звезду Родина ляжет тяжелым снегом…

И звезда потрескается и опадет. Но мы не забудем ничего.

Родина моя, родинка на моем запястье, где вена бьет. Сентиментальный, дурной, глупый, русский — так говорю.

Над вечным покоем. Есть такое полотно — «Над вечным покоем». Изба, и кресты, и река течет. И поле. Неизменно и неизбывно. Это — мое, все мое. Не продать, не разменять. Наши покосившиеся избы вросли корнями в землю. Каждая зеница ока упадет в тело моей Родины — больше некуда. Мы сотворены для нее.

Каждый русский писатель хоть немного деревенщик, если он — русский. Вся Россия — деревня, и чуть-чуть рассыпано провинциальных городов.

И одинокий Санкт-Петербург. И заселенная нерусскими Москва. И опять — деревни. Как тут не стать деревенщиком, если в избах над вечным покоем в России живет больше людей, чем в трех европейских странах.

Мы затеряны в снегах и счастливы этим.

Чувствую теплоту и задыхаюсь от бесконечного… и тает на губах.

…В лейтенанте, выбритом до синевы… выкрикнувшем… узнаю.

Русь моя, голоса твои меж ребер — эхом. Сердце внутри. Люблю — и бьется. А разлюблю — и…

Время, вперед! Рядом, время! Мы отцы и дети гениальных песен и книг. Мы пришли из России и уйдем в нее.

Если она нас примет.

2007

Наш современник, дай огонька

Приезжая в деревню, читаю подшивки старых журналов. С мазохистским удовольствием — «Огонек» за какой-нибудь 1989 год. С некоторым недоумением — «Наш современник» начала 1990-х.

Публицистические прогнозы и того, и другого издания никакого отношения к реальности не имеют.

В России, которая, как известно, может слинять за три дня, предсказывать умеют только поэты. Верней, и они не умеют, но поэтический словарь позволяет построить речь так, что из нее можно извлечь противоположные смыслы.

Мы говорим: «Будет диктатура». Или говорим: «Будет застой». Или: «В России ничего не изменится». Но потом мы идем по следам своих предсказаний и сами себя немного стесняемся: следы ведут вообще не туда.

Хотя тут я вру. Нисколько не стесняемся, а делаем вид, что ничего подобного мы не говорили, а если и говорили, то имели в виду совсем другое…

И вообще — нас неправильно поняли.

Мне долгое время хотелось собрать авторов того злобного «Огонька», всех его неистовых пророков и спросить: «Ну, вспоминайте быстрее, что именно вы имели в виду, когда говорили, что мы будем жить вот так и еще вот так. Вспоминайте, вспоминайте! А то я сейчас вас ударю ножкой от стула. По ноге. Что? Не смущают меня ваши седины. Я же по ноге».

Потом я остыл, передумал. С тем же успехом можно собирать авторов «Нашего современника», задавать им те же самые вопросы.

А потом, спустя годы, и у меня спросят то же самое. И разве я найду что ответить…

Россия слиняет в три дня, оставив нас наедине со своей милой глупостью. Казалось, что ты смотришь на Россию в упор, не отводя глаз, и даже стараешься немного придерживать ее за грудки — или, быть может, за подол, — а она все равно исчезнет.

Что будет с Россией, где она будет, каким станет новое имя ее — ничего не понятно.

Но что, в конце концов, еще может случиться, если и так уже все есть?

Застой уже есть. Диктатура уже есть. Свобода при этом тоже есть. Мир есть. Война есть.

И ведь что самое интересное: можно в каждом случае заменить плюс минусом — и прогноз погоды останется прежним.

Застоя нет. Диктатуры нет. Свободы при этом тоже нет. Мира нет. Войны нет.

Здесь появляется приятная возможность порассуждать о том, что Россия потеряла очертания. Не культурные, не геополитические, не эстетические, а вообще очертания. Не поймешь, где у нее лицо, как в него смотреть, и туда ли ты смотришь, если хочешь узнать цвет ее глаз, или, быть может, вообще не туда, и здесь тебе ничего не скажут, ничем не подмигнут.

Но и об этом мы не станем говорить, потому что Россию лучше всего видно, когда смотришь мимо нее. Куда-нибудь наискось. Ее очень хорошо понимаешь, когда не говоришь о ней. И все предсказываешь, когда речь ведешь о другом. Ну, почти как в стихах.

Известный исполнитель песен Борис Гребенщиков сказал однажды, что не очень помнит события, происходившие в той стране, где он жил, — самого времени он, по большому счету, не помнит. «Но если меня спросить о музыке, которую мы делали в 1976-м, 1983-м, 1995-м и 2001-м, — примерно так говорил этот человек, — вспоминается всё, что связано с этой музыкой: люди, улицы, города, запахи, разговоры, тысячи мелочей».

Я разглядываю пятьдесят пластинок БГ, стоящих у меня на стеллаже, и очень хорошо понимаю, о чем он ведет речь. Пластинки — реальность.

Думаю, через пятнадцать лет у меня будет еще пятьдесят дисков того же исполнителя.

Они будут называться «Ретранслятор», «Неизвестная музыка графа Льва Николаевича Толстого», «Суфий», «Кардиолог», «Стучаться в двери травы» (live: 50-летие группы «Аквариум»), «Флейта земли», «Индустрия», «Восьмиречье» (на стихи Анатолия Гуницкого). Кроме того, будет записана пластинка мантр с непонятным названием; пластинка с названием, заимствованным из компьютерного сленга; пластинка со словом «русский» на титуле (самые простые варианты — «Русский лес», «Русский земледелец», «Русская симфония» не отметаются) и множество других.

Тем временем в журнале «Огонек» сменятся еще три главных редактора; редактором журнала «Наш современник» станет Сергей Куняев, а его отец Станислав Юрьевич всецело отдастся рыбалке.

Тиражи «толстых» журналов упадут до пятисот экземпляров, но потом снова начнут расти. До семисот и выше.

Писатель Алексей Иванов будет писать по одному очень хорошему роману в пять лет. Критик Андрей Немзер прочитает еще две тысячи романов, включая три романа Алексея Иванова.

Алексей Балабанов начнет экранизировать русскую классику. Возможно, Чехова.

Стопятидесятилетие со дня рождения Чехова отметят достойно, но экранизацию Балабанова покажут только поздно ночью.

Двухсотлетний юбилей Лермонтова пройдет странно: никто не поймет, что именно с ним делать и как, собственно, его преподносить — в какой, так сказать, плоскости…

Зато очень достойно отметят двухсотлетие со дня рождения Льва Толстого. Будет много торжеств, и раздраженные голоса нескольких представителей РПЦ потеряются на общем фоне. Федор Бондарчук сделает новую экранизацию «Войны и мира». Дмитрия Быкова сначала попросят написать биографию Льва Толстого, потом передумают, но он уже напишет. Это будет седьмая его книга в серии ЖЗЛ, ранее будут созданы биографии Окуджавы, Маяковского, Твардовского и Житинского (в серии «Биография продолжается»), а также Цветаевой. Из-за Цветаевой выйдет небольшой скандал, будет даже коллективное письмо с требованием не отдавать Цветаеву Быкову, но все, как всегда, обойдется.

Все хорошие писатели получат все возможные премии, и поэтому несколько премий отдадут Вячеславу Пьецуху.

Татьяна Толстая больше ничего не напишет.

Михаил Касьянов напишет мемуары. Борис Немцов будет вести программу на телевидении. Хотя, возможно, наоборот: без разницы.

Павловскому станет совсем скучно. Белковскому будет по-прежнему весело.

Гаррос и Евдокимов снова объединятся в тандем, но выступят под псевдонимом (роман будет называться «Вектор взрыва») и обманом получат второй «Нацбест». Разразится небольшой скандал.

Виктор Топоров вновь изобразит, что не очень доволен произошедшим, хотя внутри останется доволен крайне.

Появится новый автор — девушка, фамилию не помню. Она напишет три очень добрые и смешные книги: «Йаблондинго», «Йа Блять Идиотина Малолетняя», «Йа Йа Йаблоки Йело». Их прочитают, посмеются и быстро забудут. Девушка от огорчения отравится, но выживет.

Анна Русс станет совсем известной.

Михаила Тарковского начнут писать через запятую после Валентина Распутина и Василия Белова.

Александр Кабаков станет добрее.

Юрий Поляков будет как Юрий Поляков. Наталья Иванова будет как Наталья Иванова. Александр Проханов будет как Александр Проханов, а Пятой Империи не будет. Но если он очень захочет, он ее разглядит.

Ничего не случится с Шендеровичем.

Зато Лимонова будет не узнать. У него родится еще один ребенок, девочка. Появятся новые его рассказы о войне и стихи о бронзе и вечности. Стихи будут не самые лучшие, зато их напишет определенно добрый и, наверное, великий человек, проживший прекрасную жизнь.

Каждый год будут выходить тысяча книг разных авторов, пятьсот пластинок разных исполнителей и сто фильмов разных режиссеров. Впрочем, Сокуров будет по-прежнему снимать два фильма в год.

Три книги из тысячи проживут несколько столетий. Три пластинки из тысячи проживут тридцать три года. Три фильма из ста тоже что-нибудь проживут. Один из них — Сокурова, конечно.

Русского рока больше не будет. Авторской песни не будет. Хороших песен протеста не будет. Не будет русских песен для релаксации. Будут иногда появляться отдельные хорошие песни — сами по себе, из ниоткуда.

Кроме того, из ниоткуда будут появляться хорошие фильмы. Кстати, Павел Лунгин, что бы вы ни говорили, снимет некоторые из них.

Хотя черт его знает.

Приезжая на дачу, я буду разжигать печку все тем же «Огоньком», все тем же «Нашим современником». «Огонек» горит хуже. Я очень серьезно написал эту фразу. Никакого второго смысла в ней нет. Сами проверьте, как он горит. Сразу гаснет. Бумага такая потому что.

Никакой истории, кроме этой, не случится. Да, собственно, и не случалось здесь никогда. Если б не Великая Война, приходящая к нам каждое столетие, вообще нечего было бы вспомнить.

Но Великой Войны у нас больше не будет.

Не будет, не будет, не будет, не будет.

2007

Часть II

Эта касается лично меня (2008–2011)

Terra Tartarara

Всё, как всегда, началось неожиданно. Спустя три дня уже никто не мог поверить, что всего этого не было еще неделю назад.

Неделю назад в стране Terra Tartarara выступал министр финансов и в очередной раз уверил всех, что ничего не случится. Неделю назад на первой полосе в прошлом оппозиционной газеты «Tomorrow» было опубликовано 116-е за минувший год интервью главного редактора с представителем главы госкомитета то ли по энергетике, то ли по кибернетике: в целом смысл и вопросов, и ответов интервью сводился к тому, что Empire № 5 уже вокруг нас и ее можно потрогать руками. Неделю назад телевидение было как телевидение, президент как президент, Malakhov как Malakhov, Sobchak как Sobchak, Malakhov как Malakhov.

Ничто не предвещало беды.

Были некоторые проблемы с бывшей колонией страны, землей Ukraine, там как-то постепенно, разгораясь понемногу, началась чуть ли не гражданская война, West против East. Но с другой стороны — разве это касалось страны Terra Tartarara? Напротив, чужие нелады стали, как поначалу казалось, отличным способом еще раз сплотиться вокруг власти в своей земле, где подобного кошмара, безусловно, никто никогда не допустит.

Нужно было, конечно же, что-то предпринимать, тем более что по всей стране неожиданно стали самоорганизовываться добровольческие пункты, которые легко переходили границу и терялись на просторах Ukraine.

Но все как-то ничего не предпринималось, тем более что внутренняя обстановка все-таки несколько раздражала.

Уже около полугода маленькие банки лопались один за другим, а большие уже устали их подъедать. По всей стране разорилось несколько тысяч малых и средних предприятий, которые не смогли взять вовремя нужные им кредиты и стремительно расстались сначала со своими работниками, потом со своими помещениями, затем с директорами и звучными юридическими именами. Большие банки сначала гарантированно выдавали вклады напуганному и недоверчивому населению в объеме до 700 тысяч, потом сумму снизили до 400 тысяч, потом — до 200.

Все это, впрочем, по-прежнему не имело никакого значения.

Больше всего нервничали граждане, имеющие хоть что-то, но они точно не хотели иметь дело с, так сказать, оппозицией. И, значит, ничего произойти не могло.

А те, кто, как и прежде, не имели ничего, смотрели на, так сказать, оппозицию с тем же удивлением, как мужики и мальчишки, зависшие на заборах и деревьях, смотрели в свое время на riot of decembrist.

Оппозиция, как и прежде, щетинилась и повышала голос, но это было немое кино. Тут и не такое не замечали.

К примеру, где-то в районе Caucasus, кажется, в Ingush Republic, уже несколько месяцев шла небольшая позиционная война, имели место захваты заложников и убийства первых административных лиц.

Но и это, знаете, не имело никакого значения.

Равно как и новый виток передела собственности в портовом городе St. Petersburg, связанный с очередной сменой местной власти.

Равно как и недавний случай у границы с государством China, где было вырезано несколько деревень.

На главной площади страны, в Большой Башне, минуту подумали, что, может, стоит заявить ноту протеста по этому поводу, но так как никто в мире ничего не заметил, решили тоже ничего не замечать. И не заметили. Быстро отвлеклись на иные заботы, их было много — беда с этими офшорами.

…Да и какой смысл в этих деревнях, есть они, нету их…

Здесь вообще мало что имело значение ровно до того момента, когда нежданно, в одну секунду, значение стало иметь все, в том числе и не имевшее его в принципе. Разом обвалились все смыслы, и все люди предстали голыми.

А началось так, по глупости.

Губернатор области N, крайне встревоженный происходящими в его личной карьере событиями, проснулся больной, раздраженный и даже раздавленный. Его, это уже было точно известно, не переназначили на новый срок. Вчера он был на приеме в Большой Башне и, посекундно задыхаясь, пытался доказать, что с его уходом регион обвалится и рассыплется, экономика остановится, а элиты рассеются. Его молча выслушали и не ответили ни слова.

Пора было вставать и уходить.

Губернатор встал, головастый, лысый и потный, и еще секунду стоял, дерзнув смотреть самому главному человеку в державе прямо в глаза.

— Вас услышали, — сказал самый главный, не отводя взгляда, и губернатор почувствовал, что его жизненный путь завершен и он ничего уже не успеет, ничего уже не сможет, никому уже не нужен.

— Да что вы услышали… — в сердцах сказал он, разворачиваясь к дверям, и уже на букве «ш» в слове «услышали» начал седеть корнями волос от ненароком вырвавшейся оплошной и нелепой фразы. На выходе он оглянулся быстрым, взмыленным кабаньим взглядом, надеясь, что никто не понял сказанного им, но по первозданной брезгливости лица главного, уже выговаривавшего что-то секретарю, все стало окончательно ясно.

Утром губернатор пришел на работу с жуткой головной болью и тут же был огорошен своим собственным ставленником и крепким другом, начальником местного MVD, потребовавшим срочной встречи и с порога доложившим о шумных беспорядках в кварталах проживания выходцев с Caucasus.

— В чем проблема? — прохрипел губернатор, сжимая голову и потряхивая ею в детском ожидании, что произошедшее вчера окажется все-таки сном.

— Выходцы с Caucasus утверждают, что милиция убила их человека. Это был очень важный человек. Муфтий.

— Кто?!

— Mufti.

— Кто убил, я спрашиваю? — прорычал губернатор.

— Наши опера. Вчера. В кафе на рынке, — скороговоркой ответил глава MVD. — Но это пока закрытая информация.

Губернатор сжал голову еще раз, так что, показалось, хрустнула черепная коробка.

— Это не сон, — сказал губернатор. Начальник MVD вскинул умные глаза, понял, что фраза его не касается, и сделал вид, что ничего не расслышал.

— Сядь, — попросил губернатор. — Давай-ка выпьем, — и вызвал секретаря.

Принесли коньяк, включили огромный телевизор, размещавшийся напротив губернаторского кресла, закрытый в обычное время специальной панелью. Сразу угодили в новости. В Ingush Republic вчера ночью была попытка штурмовать здания MVD и республиканской управы. Властью был открыт огонь на поражение, погибли люди.

Следом шел комментарий второго лица в государстве, который привычно и жестко говорил о необходимости соблюдения конституционного порядка и недвусмысленно выразил поддержку руководству Ingush Republic. Видимо, ему больше ничего не оставалось делать — а кого еще было поддерживать там, в конце концов.

Тут начальнику MVD позвонили, и он несколько секунд сидел с ледяным лицом; маленькая трубка почти исчезла в мохнатом ухе.

— Демонстрация у здания MVD. Весь центральный рынок собрался… — сообщил он губернатору, отключившись. — …Возбужденные…

(Наполненные стаканы остались стоять на столе. Этот коньяк выпьет спустя день совершенно посторонний человек, в недавнем прошлом — водитель трамвая.)

— Пожестче там! — крикнул губернатор вслед начальнику MVD, вдохновленный увиденной на экране картинкой. — Дави, если что!

— Пожестче там! Выводи спецназ, — отзвонился начальник MVD своему заместителю спустя минуту.

— Пожестче, ребята! — сказал начальник спецназа личному составу за 10 минут до того, как они высыпали в задний двор здания MVD, и за 15 минут до того, как они выстроились цепью перед злыми, гортанно кричащими людьми.

Собственно, стрелять никто не собирался, но в толпе кто-то бросил безобидный, зато очень дымный взрывпакет, и у парня по имени Gavrila Princip не выдержали нервы. (Он только что отслужил «срочку» в районе Caucasus и собирался жениться на подруге убитого в Ingush Republic однополчанина — но подруга была против.) Gavrila неожиданно для себя самого дал очередь прямо в толпу, а толпа неожиданно для самой себя тоже оказалась немного вооружена. Стрелять начали все, но у спецназа стволов было больше, и вскоре они убили множество людей, причем отдельных из них догоняли уже во дворах.

По странному стечению обстоятельств в тот же день через тот же город проезжал поезд, где один вагон был занят парой взводов из состава спецбатальона «Caucasus-East»: они направлялись в портовый город St. Petersburg, разрулить одну сложную ситуацию, связанную с очередным переделом собственности.

В городе N вспомнили об этом только за десять минут до прибытия поезда. Начальник MVD решил блокировать опасный вагон во избежание эксцессов, тем более что в городе творилось черт знает что.

Но в вагоне уже знали о происходящем — им отзвонились собратья из города N, причем звонок, как и следовало ожидать, был маловнятный: в трубку кричали, что «…тут озверели совсем… стреляют всех подряд… Dghohar убит… да-да, двоюродный брат твоего дяди по матери… Hasan убит… да, да, шурин твоего троюродного брата по отцу… вас положат прямо в поезде, клянусь… береги себя, брат!»

Был сорван стоп-кран, бригада высадилась в течение сорока секунд, через 11 минут захватила на трассе три легковые машины и фуру, через 27 минут беспрепятственно, за 1500 rupee, въехала в город через пост GIBDD; а через 39 минут в городе началась гражданская война.

Начальник MVD был убит одним из первых случайной пулей, влетевшей в окно его кабинета, а затем в мохнатое ухо.

Растерявшийся губернатор позвонил в Большую Башню. Его соединили с нужным человеком. Нужный человек безобразно накричал на губернатора (кричал почему-то с акцентом), а в финале разговора послал собеседника прямым текстом.

Слыша беспрестанную стрельбу по всему городу, губернатор выпил полбутылки коньяка из горла, сказал: «Да пошли вы сами…», заказал бронированное авто и выехал в аэропорт, откуда вскоре вылетел за границу.

На помощь бойцам спецбатальона «Caucasus-East» стремительно выдвинулось ополчение из соседнего региона. На помощь горожанам стремительно вернулось ополчение, направлявшееся в сторону Ukraine.

Регион оказался лишен управления, и в городе немедленно начались погромы. Свои боевые бригады быстрее всех организовали: местная преступная группировка — это раз, и служба охраны градообразующего предприятия — это два.

В течение двух суток партизанская война и хаос перекинулись в соседние регионы. В тот же день в разных концах страны, никто уже не знает по какой причине, случились две крупные аварии; в Ingush Republic все-таки сменилась власть, и новоприбывшие сразу же объявили о своей независимости; у границы с государством China началась натуральная резня; в портовом городе St. Petersburg другие два взвода спецбатальона «Caucasus-East», все-таки добравшиеся до места назначения, взяли заложников, но ничего не потребовали.

Зато банки наконец лопнули, сразу все. Остановился транспорт. Упал курс rupee.

Воинские подразделения центральной части страны стремительно проявили свою полную деградацию.

Самоорганизованные части народного ополчения отказывались воспринимать хоть чьи-то приказы, но им никто ничего и не приказывал.

Когда, на пятый день, обращение к нации из глубин Большой Башни было все-таки готово, в половине центральной части страны не было ни местной власти, ни электричества.

…Странная встреча случилась спустя неделю у бывшего губернатора.

Он шел по шумному коридору многоэтажного здания; здесь никто не говорил на его родном языке, но все говорили на чужом, неустанно перебегая из комнаты в комнату (на телевизионных экранах шли стремительные, невнятные, шумные новости из родной страны губернатора).

Он только что провел, как сам он это назвал, «консультацию».

У переводчика были рыжие пальцы, он сидел совершенно бесстрастно, но губернатор мучительно мечтал удавить этого свидетеля сразу после завершения беседы.

Но беседа завершилась, и он никого не удавил, а шел себе и шел по коридору.

И тут ему встретился тот человек, что неделю назад послал его прямым текстом, когда губернатор звонил в Большую Башню.

Они минуту стояли молча друг напротив друга.

— Ты что здесь делаешь? — мрачным шепотом спросил житель Большой Башни; впрочем, в речи его чувствовалась некая неуверенность.

— Ты же меня послал, — сказал бывший губернатор шепотом, ухмыляясь и уверенно перейдя на «ты». — Ты сам что здесь делаешь? — спросил он.

— …Я не послал, — ответили ему, и улыбка смягчила губы отвечавшего. — Я не послал тебя, — повторил он по слогам, — я просто назначил тебе встречу. И, видишь, мы все здесь встретились.

2008

Второе убийство Советского Союза

…Сегодня это стерлось в памяти, сегодня уже о другом болит.

Но нет-нет, и вернется знакомое ощущение гадливости и беззащитности, беззащитности и гадливости…

Знаете, в самом последнем, постыдном, обывательском смысле я ничего не потерял, когда ушел этот Красный союз, когда треснула и развалилась, дымя, империя моя.

Мой папа не был советским патрицием, и мама тоже никем не была. Они были простыми, милыми, добрыми, небогатыми людьми; папа к тому же пьющий.

Мне не о чем было жалеть: мы жили как все — без острой обиды, без грешной печали, без мучительной надежды. Страна была данностью, нас не научили ее беречь. Советский Союз вообще вырастил генерацию удивительно инфантильных людей.

Детство мое прошло в серой, зеленой, потом опадающей, потом белой, полупустой, негромкой деревне.

Удобства были во дворе, в сельмаге никогда не было мороженого, фруктов, колбасы и кофе, но я и не знал, что они должны там быть; и ничего, с голода не умер, даже не собирался.

Зато у нас был двухэтажный дом — отцу предоставили от школы, где он работал, — и я был горд, горд, горд этим домом: он до сих пор стоит, почти такой же большой, как в детстве, только несколько ссутулившийся.

Я жил в провинции России, где все — медленно, неспешно, еле-еле и, вполне возможно, в никуда. А нам и не надо было никуда.

В детстве для меня не случилось никакого Советского Союза: я его так и не встретил, не видел его в глаза, не держался за брючину с лампасами, не слышал голоса его. Не осталось даже запаха: пусть бы он пах махоркой, или «Беломорканалом», или, не знаю, оружейным маслом, трактором, ГЭС, мавзолеем, чем угодно. Ничем не пах. И вкуса не осталось: хоть бы килькой в томате он кислил, морской капустой безвкусил, шоколадкой «Аленка» сластил, новогодней мандаринкой радовал. Но и вкуса не было.

Ничего не осталось: ни особых примет, ни очертаний.

Тихий Союз проплыл мимо моего детства большой и грузной тенью, полный железа и сложных конструкций, почти неслышно осел на дно; стоит теперь там, грузный и угловатый, безобидный и ржавый, — только тени внутри, только глупые мальки, только течение, вялое и ледяное.

Я мог бы придумать, каким был Союз для меня, это несложно.

Помнится, к примеру, такая картина. Деревенский вечер. Знаете, что такое деревенский вечер, зимний, черный и холодный? Нет, вы, верно, не знаете…

Это город полон шумом, машинами, звонками, дворниками, соседями, топотом в подъезде, грохотом мусоропровода, лаем на улице. Даже ночью город подрагивает и постукивает, тормозит и вскрикивает.

А вечер в деревне — это как будто дом лежит под тонной мягкого глухонемого снега, и только генсек в Кремле и космонавт в спутнике знают, что посреди рязанского черноземья еле теплятся два детских сердца — это я и моя сестренка, сидим вдвоем, почему-то без света, без радио, у печки.

Мне пять лет, сестре — одиннадцать.

И — тишина, только в доме перила скрипят. И — нет никого, один Советский Союз вокруг, огромный, безмолвный, весь в снегу.

И вдруг топот на крыльце, и мы с сестрою слетели со своих табуреток, как две погремушки, полные визга и писка.

— Мама! — сестра.

— Папа! — я.

Родители приехали из Москвы, навьюченные тюками, пакетами и сумками, как рязанские верблюды.

Молодые, с морозца, большие и теплые, и если присмотреться, то похожи они на двух взрослых ангелов.

Целуют нас и тут же начинают сумки разбирать.

В сумках — о! ах! м-м-м! — сосиски, великое множество сосисок. Если постараться, как раз до второго этажа, по перилам, можно эту связку протянуть и так и оставить вместо новогодних гирлянд — для красоты.

Ну и еще там что-то было: сыры, наверное, круглые; апельсины, наверное, желтые, с черным таким ромбиком на боку; масла еще, булки, спиртное всевозможное, откуда мне все упомнить.

Иные это как унижение до сих пор воспринимают: вот-де, за самым необходимым приходилось ехать в самую столицу. А я никак не воспринимал. Если бы родители за всем этим сходили в сельмаг — кого бы мы тогда ждали так долго с сестрой под тонной темнеющего, глухонемого снега?

Это и не Советский Союз даже, а детство мое.

При чем тут Советский Союз вообще, он что, меня обокрал?

Нет, напротив: он дал мне все, что мне было нужно, и никогда не делал вид, что меня нет.

Медсестра забегала за мной, чтобы сделать прививку; соседка приглядывала за мной, малолетним, не прося за это у родителей денег; библиотекарь заглядывала ко мне, чтобы рассказать, что пришел из города «Электроник»; повар в школе подкладывал мне самые сладкие кусочки; участкового я не видел в деревне ни разу, потому что у нас никто не дрался, не воровал, не хулиганил; вся огромная родня наша могла собраться и две, а то и четыре недели развлекаться, напрочь забыв о работах и заботах своих; усталая страна смотрела на всех нас сверху, и во взгляде ее не было ни жестокости, ни отчуждения.

Я только потом это оценил, когда новая страна, в которой я волею судеб очутился, стала делать вид, что меня нет, а если я есть, то она тут ни при чем.

Новая страна вела себя агрессивно, нагло, подло, хамовато. Главным постулатом ее было: «А кто виноват в том, что ты такой убогий? Посмотри на себя, ты! А? Ну, убожество ведь! Видишь, нет? Уходи с глаз долой, видеть тебя не могу…»

Появилось восхитительное слово «совок». Вообще я не жестокий человек, но тому типу, что придумал это определение для всех советских людей вообще, я бы лично отрезал кончик языка. При слове «совок» этот тип издавал бы характерный, ласкающий мне ухо свист.

Нельзя было так говорить. Особенно тогда нельзя было.

Это сейчас от ветеранов Великой и Отечественной остался битый взвод — а в те дни еще в силе находились их могучие ряды. Краснознаменные, упрямые, готовые хоть сейчас в новую атаку, шли они по улицам, подняв морщинистые подбородки, — недаром их так ненавидел злой и взглальный писатель Виктор Астафьев, презиравший все свое военное, окопное, советское, социалистическое поколение.

И вот их — в медалях и орденах, с забытыми меж ребер осколками, — их, с гордыми и слезящимися глазами, которыми они четыре года подряд заглядывали за край бездны, — их «совками» прозвать? Их, отстроивших эту страну заново, на которую вы налетели, как последнее шакалье?

Отрезать язык надо было обязательно…

В те дни я, не познавший никакого унижения за три пятилетки своей юной жизни — то есть вплоть до 90-го года, — именно тогда я впервые испытал унижение, злость и обиду.

В те дни Советский Союз получил очертания, и вкус, и цвет, и запах. Ненависть ненавидящих его родила во мне любовь и нежность к нему.

Сегодня, говорю я, все это стерлось в памяти, сегодня уже о другом болит.

Но нет-нет, и вернется знакомое ощущение гадливости и беззащитности, беззащитности и гадливости.

Такое, говорят, испытывали и по сей день испытывают иные несчастные дети: когда их мерзкие переростки затаскивают в подвал и пугают всячески, и кривляются, и скалят гадкие рожи, оголяя желтые клыки, и говорят дурное о родных: про мать твою, и про отца твоего и о сестре тоже. И ты не можешь ничего сделать, и даже расплакаться сил нет, только детский крик в гортани: «Как же так можно, вас же тоже мама родила!»

Я никогда не испытывал подобного в детстве, а вот в юности меня заставили это испытать. Это было во время первого убийства Советского Союза. Оно произошло не в августе 91-го и не осенью 93-го. Оно длилось, и длилось, и длилось.

Когда теперь я смотрю на судьбу демократии в России и даже пытаюсь эту так долго ненавистную мне демократию спасать, я понимаю, что в самом ее явлении изначально был заложен страшный первородный грех, с которым долго не живут.

О, какую пакость несли вы в те годы, златоусты, прорабы, витии!

…О, как много пакости изливали вы, как больно мне было слушать вас…

Я знаю, какой демократии хочу: не предавший отца своего и деда, не плюнувший себе под ноги, не менявший убеждений с пятнадцати лет, — знаю.

Но какой демократии хотите вы, с той вашей, памятной мне мерзостью о Зое Космодемьянской, с той вашей, не забытой доныне подлостью о Юрии Гагарине, с той вашей, тлеющей по сей день пакостью о Сергее Есенине, с вашими неустанными «выдави раба по капле», с вашими неуемными «так жить нельзя», с вашими бесконечными липкими словесами, в которых, как в паутине, путался, вяз и терял кровь рассудок всякого русского человека?

Какие свободы, если самое слово «русский» было ругательным полтора десятилетия! Я же помню, как пришел в журналистику на исходе 90-х и хотел назвать свою статью «Русские заметки», но получил удивленные глаза в ответ: вы что, голубчик? Какие еще «русские»? Знаете, чем это пахнет?

Смешно вспоминать, но ведь так все и было!

Если поднять подшивки журналов и газет тех мутных времен, а то еще и вскрыть телеархивы — можно на любом Страшном суде доказать, что вы не оставили не единой целой косточки в нашей национальной истории, вы поглумились над каждым трупом, вы станцевали на каждой святыне, вы Красное Знамя моей Победы выбросили вон, потом не удержались, выбежали вслед и ноги о него вытерли.

Нет вам теперь счастья в России. Отчего вы сделали так? Зачем моя свобода теперь навек ассоциируется с вашими осклизлыми именами, с вашими бесстыдными делами, с вашими червивыми речами?

Потом, да, мы все помним, настало время отдохновения. Исчез хоровод бесчисленных, неуемных, хохочущих сванидз, и остался Сванидзе один — постаревший, уставший, так и не убивший раба в русском советском человеке, но, напротив, взрастивший маленького раба в себе, — я знаю, что говорю, я слышал, как трогательно он перебирает хвостом, когда его спрашивают о моих краснознаменных, диких, юных, красивых друзьях, которым новая жандармерия выбивает зубы, ломает руки и черепа, которых сажают в темницы и забивают насмерть на допросах.

Советский Союз оставили в покое, иногда лишь пинали походя — оттого, что старые могильщики и некрофилы не научены ничему иному, кроме как раскапывать и закапывать, раскапывать и закапывать. И еще оттого, что инфантильные в юности рязановы и евтушенки остались инфантилами пожизненно: они так и не осознали, что охаяли они и что предали.

Но это уже не было государственной стратегией.

Напротив, государство послюнявило глаза, сделало скорбный вид и, подняв ржавый горн к небесам, стало периодически издавать им самые разные звуки: то они пионерскую зорьку сыграют, то гимн имени Сергея Михалкова, то «Подмосковные вечера», то мелодию из кинофильма «Бриллиантовая рука».

Под эти бодрые мелодии они свершили быструю, неприятную реставрацию ржавого советского репрессивного аппарата и ржавой советской идеологической машины, в которой слова про «учение Маркса — Энгельса — Ленина» заменила увлекательная мантра о стабильности и модернизации.

Вместо огромных плакатов (я пять лет в школу ходил мимо них) «Решения XXV съезда КПСС в жизнь!» появились такие же, но с предложением воплотить в жизнь тайный план нашего дорогого пока еще президента. Самое обидное, что даже маразматический съезд КПСС был способен к принятию решений, которые, чем черт не шутит, можно было воплотить в жизнь, а вот сегодня плана никакого нет вообще, и этого даже не скрывают от нас.

Но отчего-то весь тот агитационный абсурд, что тридцать лет назад вызывал у миллионов людей то ли зевоту, то ли тошноту, сегодня у многих и многих вновь вызывает приступы бодрости и аппетита.

Так произошло второе убийство уже мертвого к тому времени Советского Союза.

Нынешние его реставраторы добились того, чего не смогли сделать никакие витии и мессии в течение всех, гори они красным огнем, 90-х годов: собрав воедино все атрибуты ханжества, глупости и низкопоклонства «красной» эпохи, они бесповоротно доказали, что терпеть это все во второй раз ни сил нет, ни смысла.

Дошло до того, что я сам стал произносить слово «совок». И еще: «Совок, блин!» И иногда даже: «Совок, блядь!»

Отрубите мне кончик языка: я заслужил.

И тем не менее.

И тем не менее.

И тем не менее.

Пока рот мой не забили глиной, я буду снова и снова повторять: моя Родина — Советский Союз. Родина моя — Советский Союз.

Понимаете, вы?

Вот то, что вы растерзали, в чем отложили свои червивые личинки, что вытащили из гроба и снова нарядили, вот это все — не моя Родина. Я с этим под руку не пойду, как делает нежно любимый мной Александр Андреевич Проханов. Он не разочаровался еще в попытках вдохнуть жизнь в эту гадкую мумию. А я не хочу, я брезгую.

Мой Советский Союз не оживить, он умер, я знаю место захоронения: там горит Вечный огонь, туда можно выйти сквозь любую темноту и вновь ощутить себя ребенком, за которого есть кому заступиться.

Мой Советский Союз не опошлить: потому что на Вечный огонь не наденешь шутовской колпак, его не пересадишь в колбу, и он не станет гореть там, куда не снизойдет живой дух, никогда.

Мой Советский Союз не оболгать, он знает себе цену и помнит свое имя.

Напоминаю тем, кто забыл, что родился он не в результате разврата на германские деньги, но в ходе — Великой — это р-р-раз! — Октябрьской — это два! — Социалистической — это тр-р-и! — Революции, — это все.

Это все, говорю.

2008

Достало

Либералам посвящается

Нет, мы вас предупреждали. Мы пытались договориться. Мы склоняли повинные (на самом деле ни в чем, в отличие от ваших, не повинные) головы и пытались протянуть теплые пальцы навстречу вашей руке: «Да, это была страшная эпоха, вся эта советская власть. Эпоха ужаса и трагедий. Давайте вообще не будем об этом больше. Давайте думать о завтрашнем дне, о будущем. У нас так много забот».

Слова получались неловкие, деревянные, клацали боками, как поленья. Клац-клац.

Мне очень не хотелось спорить с либералами. Пока я клацал боками, либералы смотрели на меня насмешливо. Ну-ну, продолжайте, молодой человек. Продолжайте-продолжайте. Что вы там сказали: давайте забудем? Семьдесят лет кровавого режима забудем? Черную дыру, засосавшую Россию? Две трети столетия, потраченные впустую? Всю эту бездарную, неустанную, бессмысленную бойню? Растоптанные понятия о справедливости, милосердии и чести?

Я пожимал плечами: ну, что мы можем, в конце концов, со всем этим сделать? — вопрошал я. «Вы тоже, — опрометчиво, но еще миролюбиво говорил я, — совершили немало ошибок…»

Ну конечно, ага. Российские либералы — совершили немало ошибок? Ну конечно.

Вообще не совершили, как выясняется, ни одной.

Все эти ошибки, да-да-да, были заложены еще тогда, в мрачные годы проклятой советской власти. Кризис географии и демографии государства. Гибель деревни. Упрощение культуры. Экономический коллапс. Падение нравов. Распад оборонки. Чечня. Буденновск.

Немыслимые взрывы домов в столице нашей Родины. Подлодка «Курск». Битцевский маньяк. Квачков. Женя Родионов. Торговля детскими органами. Торговля курсантами в военных училищах. Беспризорность. Пахучие стада бомжей. Шприцы в подъездах. Гастарбайтеры. Таджикская девочка. Русский мальчик. Цветущие публичные дома, расположенные в частных квартирах ровно напротив зданий внутренних органов.

Очень длинный список ошибок. Огромный, беспощадный состав, накативший на нас из небытия семи десятилетий, — и если бы не мужественные либеральные деятели, стоявшие плечом к плечу на путях, состав обрушил бы нас в кромешную бездну.

Но не обрушил. Нас спасли. До сих пор спасители носят на лицах розовые маски благодетелей. Когда я слушаю непобедимо надменных либералов, когда я вижу, как они одергивают зарвавшихся «левых», объясняя, что их место на свалке, в который раз снисходительно бросая: «…Мы знаем, чем все это закончилось», — меня немного ломает, и где-то в подсердечье бьется раздражительная жилка, которая вот-вот лопнет.

Мы зарвались только в том, что зовем их вместе с нами, наряду с нами, не оставляя друг друга и не предавая, разрешить несколько насущных проблем. Но разве с нами можно иметь дело — им, белоснежным, с яркими глазами, с яркими губами?

Послушайте, я, человек безусловно левых взглядов, готов принести вам вины за то, что я не совершал.

Готов простить вам вины, которые вы совершили. Уже простил, потому что вы во многом правы (только не пытайтесь сейчас же откусить мне всю руку и еще часть туловища, если я только что ненароком подал вам палец). Я готов вообще жить вне идеологий и забыть о своей, если вы не будете с утра до вечера попрекать меня ею, подсовывая вашу, единственно верную, точку зрения.

Но только уберите эту вашу невыносимую самоуверенность с лиц. Но только станьте в конце концов либералами, хоть ненадолго. Я тоже буду либералом вместе с вами. Останемся каждый при своем касательно истории прошлого столетия, в нашем либеральном благодушии и равноправии.

Так я просил. Так просили мы. Искренне и доверчиво глядя честными глазами.

В ответ видели лица, похожие на яблоки. Глаза на них разыскать было совершенно невозможно. Смотрелись эти лица красиво и розово, но неизменно возникало ощущение, что у яблока повсюду сплошной затылок.

Может, я чего-нибудь не заметил, но я вообще не помню, чтобы нам хоть кто-нибудь ответил. Если только так, сквозь зубы: флаг перекрасили? Сталина прокляли? Ленина признали земляным червяком? Не-ет? И даже с тем, что война велась бездарно и погибло на ней 27 миллионов человек, тоже не согласны? Зачем вы тогда вообще сюда пришли?

Блядь, я не пришел. Я тут стоял. Идите сами откуда пришли.

В разговоре с либералами все время нужно выбирать выражения. Только они выражений не выбирают.

Знаете что? Я свободу люблю не меньше вас. Так что пошли к черту.

К черту вместе с вашими девяностыми годами, когда вы, ну или ваши так и не оставленные вами вожди, раз за разом предали все: и само понятие свободы, и само понятие мужества, и само понятие либерализма, и само понятие чести.

Больше не люблю их, эти годы, хотя уже готов был полюбить. Но вы мне не дали. Больше не терплю их и терпеть не буду. Больше девяностых годов я не люблю только нулевые, но только вы не делайте вид, что нулевые вас не касаются. Вы их и породили и по сей день стремитесь в них разместиться.

В детстве, засыпая, я мечтал стать стремительным, на черных крыльях, ангелом и иногда обрушиваться на голову всяким дурным людям. Мечты об этом по-мальчишески забавляли меня, и в мечтаниях своих я засыпал.

Сейчас, вдохновленный вами, снова мечтаю о том же, только заснуть больше не умею.

Глядя на вас, я по-мальчишески хочу обвалиться куда-нибудь в Беловежскую пущу и бить их, всех собравшихся там, голова о голову до полного остервенения.

Глядя на вас, я мечтаю ворваться за стекло голубого экрана и эдак по-булгаковски, по-мастер-маргаритовски, в прямом эфире оторвать Сванидзе голову. Живой Николай Карлович пусть живет, а экранному голова не нужна, пусть она под столом валяется и шевелит активными губами.

Глядя на вас, я хочу, чтоб вы прожили тысячу жизней, накапливая рубль за рублем, и чтобы вас ограбили дважды подряд на все эти рубли. И чтоб еще тысячу лет прожили вы в Приднестровье, а следующую тысячу — в Абхазии, и далее везде, особенно в Чечне, и не важно, какая у вас там будет национальность: русская, чеченская или еврейская.

Ай, как дрогнул зрачок, ну-ка перечитайте еще раз абзац выше, вдруг там что не так, нет ли там чего такого.

И главное, чтоб после всех этих ограблений вы так и остались жить в стране пустой, бессмысленной, нищей и ничтожной, лишенной и космоса над головой, и твердой почвы под ногами, и гордости за то, что вы, ее дети, здесь родились, а не на другой щеке земного шара.

Потому что, сколько ни грабили и ни мучили отцов моих и дедов, вот это чувство — радости и гордости — их не покидало.

Я, впрочем, о своих отцах и дедах говорю, а не о ваших. Ваши не знаю, что чувствовали, я за них не ответчик.

Глядя на вас, я хочу устроить над вами самый честный, самый пронзительный, самый независимый человеческий суд, потому что грехов у вас хватит на десять тысяч пожизненных сроков. Не у всех, не у всех, конечно, но у тех, кого вы до сих пор носите на своих иконах, — у них хватит, зуб даю. Осудить их, доказать их бесконечную, чудовищную вину, а потом простить, конечно, — когда все эти сроки впаяют. Простить и отпустить с миром.

Чтоб вы наконец сняли с себя эти белые одежды и презрительные лица, чтоб заткнулись говорить на тему покаяния моего народа за весь двадцатый век, за все его муки, и страдания, и Победы — и Победы, да. Какие вам и не снились, каких вы и не видели, каких вам, при вашей нынешней остервенелости, и не достичь никогда.

А мы хотим быть наследниками Побед. Так.

Потому что наша Победа вмещает всех. И даже вас там примут, и приютят, и пожалеют.

2008

Действительно не понимаю

Ответ не Авену

В качестве эпиграфа

Как сказано в издательском предисловии к роману, «Санькя» — это история простого провинциального паренька Саши Тишина, который, родись он в другие времена, вполне мог бы быть инженером или рабочим. Но «свинцовая мерзость» современности не дает ему таких шансов, и Сашка вступает в молодежную революционную партию в надежде «изменить мир к лучшему». С тем, что мир наш сегодняшний не вполне совершенен, я спорить не собираюсь. Но вот эти умозаключения о невозможности нормального в нем существования и революции — тут уже моя рука тянется к пистолету. Почему вместо того, чтобы заняться обустройством собственной жизни: посадить дерево, построить дом, постирать носки, прочитать на ночь сказку ребенку — надо сначала долго ничего не делать, а потом, бухнув, взять палку и раздолбать все вокруг… я чувствую даже не столько ненависть, столько брезгливое изумление.

Обсуждать нравственную порочность и социальноэкономическую неэффективность подобных взглядов скучно. На эту тему уже написаны тысячи книг. Но этот вирус (левизны, разрушения, социализма) в большей части мира (отсталого во многом именно благодаря ему), кажется, непобедим. И пишутся все новые и новые статьи — Валерия Ильинична Новодворская выдает по одной в неделю. Не помогает.

И я вот думаю, откуда это берется. Ведь вроде все очевидно — результаты, как говорится, налицо. И очевидно вроде, что противопоставить мерзости и хаосу внешнего мира можно только порядок и чистоту мира своего — именно боязнью идущего из «большого» мира хаоса объяснял Александр Блок образцовый порядок на своем столе. Так нет! Все новые адепты глобального «изменения мира к лучшему» пополняют революционные кружки.

Я тому вижу несколько причин. Прежде всего, действительно, есть большая группа людей, которые чувствуют фундаментальную несправедливость мира острее прочих. И видят цель своей жизни в том, чтобы по мере сил эту несправедливость уменьшать, думая не о себе, а непосредственно помогая людям. В нормальных условиях именно из них рекрутируются священники, активисты различных благотворительных организаций и т. п. Однако если к церкви нет большого доверия, а инфраструктура благотворительности почти отсутствует, то «соблазнение» таких молодых людей левыми партиями, тоже вроде бы всеми силами защищающими интересы слабых, вполне естественно.

Проблема, однако, в том, что лидерами левых партий, особенно готовых к насилию, становятся отнюдь не святые. И причины, которые ведут в политику этих потенциальных лидеров, тоже совсем не такие, как у «святых», — значительно более личные. Главные, на мой взгляд, три: неудовлетворенные амбиции, лень и страх. По поводу амбиций все просто — есть немало людей, которые, особенно в молодости, не могут смириться с мыслью, что они не лучше других, что нет у них никаких особых талантов. И вместо того чтобы, работая ежедневно, бороться со своими «природными» ограничениями, они винят мир в фундаментальной недооценке себя. И от этого мир ненавидят. Думаю, именно так ненавидели мир все большие диктаторы — Ленин, Гитлер, Сталин.

На своем более «бытовом» уровне таков и герой романа Прилепина. Быть обычным, таким же, как все, не совсем «лузером», но и не очень успешным — нет никаких сил. Как учили: «Если быть, то быть первым». Но если не получается первым, тогда буду «никаким». А мир ваш, не давший мне достойного места, порушу. Иными словами — на «Бриони» не хватает, обычный костюм носить западло — надену заштопанный свитер в масляных пятнах. И, конечно, смириться с тем, что те, кто успешен, эту свою успешность заслужили талантом, работой, нет никакой возможности. Или «повезло», как говорил у Булгакова поэт Рюхин о Пушкине, или, что более натурально в наших условиях, украли, награбили, жируют за счет трудового народа. Цитат на тему «украли» в романе «Санькя» немало — не буду и приводить.

Ощущение собственной недооцененности так бы и оставалось проблемой отдельных людей, если бы подобно инфекции не передавалось от одного к другому. И не становилось частью национального характера. Инфекция уж больно заразная — слишком успокоительно и приятно чувствовать себя обиженным миром. Особенно в толпе, которая в едином порыве сливается в вере, что недооценили не тебя, а нас — народ и страну. И вот уже не отдельный человек, а вся нация пытается быть «не как все». Действительно, нам-то зачем эти скучные буржуазные ценности — чистые города, хорошие дороги, надежная медицина? У нас свой, «третий путь». Мы — «страна-мессия».

Мне, кстати, раньше казалось, что более или менее естественно не любить наследственных богатеев, тех, кто, ничего не свершив, родился «с серебряной ложкой во рту». Мой собственный опыт наглядно подтверждал, что второе поколение богатых разительно и не в лучшую сторону отличается от первого, пусть даже оно — поколение детей — и окончило лучшие школы. Ни трудолюбия, ни талантов — просто повезло. Где здесь справедливость? Но я ошибался. С «повезло» большинству гораздо легче мириться, чем с успешностью соседа, начинавшего с того же, что ты. Так же, как и с успешностью соседней страны, которая еще недавно ела из наших рук, а теперь…

Немного о соседстве. Захар Прилепин вырос в городе Дзержинск Горьковской области. Для тех, кто не знает, это один из главных центров химической промышленности бывшего СССР. И, соответственно, один из самых вредных для проживания городов мира. Хотя рядом, буквально за углом, в нескольких десятках километров находятся два не намного менее вредных поселения — города-соседи Балахна и Правдинск. В них располагаются мощности целлюлозно-бумажного комбината «Волга» — в свое время тоже крупнейшего в СССР и не менее вредного и безжалостного к своим работникам.

На ЦБХ пятнадцать лет работала инженером-химиком и жила в Правдинске моя бабушка. (Пять лет в ссылке после лагеря и еще десять лет просто «с минусом», то есть без права проживания в более приличных местах.) Бабушка жила в большой коммунальной квартире, где, в отличие от коммунальной же квартиры моих родителей в Москве, было центральное отопление и горячая вода. То есть там было теплее. И меня, малолетнего, на зиму отправляли к бабушке. Несколько лет подряд. Позже выяснилось, что лучше бы я замерзал в Москве. Хотя бы не приобрел всевозможные аллергии (включая астму, сделавшую для меня невозможным курение и посещение целого ряда мест, в частности Сочи, но это, может, и ничего). Одним словом, мы с Прилепиным или, точнее, с его родителями — я все же прилично старше — жили когда-то недалеко друг от друга вполне себе похожей жизнью.

И вот прошли годы, и я, и мои друзья-буржуины стали для него и многих его друзей первейшими врагами, которых призывает мочить герой романа «Санькя». За то, что мы у них якобы что-то украли. Поломали им жизнь. Не дали стать инженерами или рабочими. А мы — я, во всяком случае, — ничего ни у кого не крали. И, извиняюсь за штамп, создаем тысячи рабочих мест. И стипендии платим — в том числе будущим инженерам. И оправдываться нам-то как раз не за что. Я вот если и чувствую какую-то вину за свою лучшую жизнь — так только перед старыми и больными. Теми, кто не может. А те, кто не хочет, на мой взгляд, должны оправдываться передо мной.

Петр Авен

Тут недавно глава «Альфа-банка» Петр Авен написал разгромную рецензию на мой революционный роман «Санькя».

По этому поводу в Сети разразилась огромная дискуссия, в которой участвовало несколько сотен ЖЖ-юзеров; следом подключились известные журналисты, придумавшие новый жанр: рецензия на рецензию.

К примеру, свою рецензию на рецензию Петра Авена написала Тина Канделаки; роман она мой, судя по всему, не читала, но с Авеном согласна безоговорочно.

Потом подключились Игорь Свинаренко, Илья Мильштейн, Алексей Коровашко…

Петру Авену я отвечу в другом месте (звучит как угроза, но это не угроза), а вот вакханалия в прессе и в ЖЖ меня даже как-то растрогала, и я хочу немного поделиться своими соображениями на этот счет.

Потому что заявленный моими оппонентами, как сейчас модно говорить, дискурс имеет некоторое отношение к тому кризису, которого все так ждут и опасаются.

Сразу оговорюсь, что это будет очень личный разговор; так что, если кому нелюбопытно, как, например, я живу и как живут мои близкие, лучше сразу забросить чтение данной статьи.

Побуждают к личному разговору меня следующие соображения. До недавнего времени мне периодически приходилось спорить с моими либо либеральными, либо государственнически настроенными знакомыми о будущем России. Было замечено, что в то время, пока я старательно напираю на статистику, сыплю цифрами про беспризорных и безработных, радею за демографию и географию, мои раздраженные собеседники начинают всякий ответ со слов: «А вот мой сосед… А вот у меня… А вот я… А вот мой одноклассник…» В итоге всегда получалось так, что, если смотреть на моих собеседников, а также на их одноклассников, соседей и прочую домашнюю живность, все вокруг более чем хорошо; что до кошмарной статистики, то она тут вовсе ни при чем, ее, видимо, придумал эдакий зловредный народец, «статисты», которым самим жить плохо, и другим они норовят настроение испортить.

И тут я постепенно задумался о себе, а не о статистике. Особенно обострились мои размышления с подачи моих недавних оппонентов — в первую очередь потому, что и сам Петр Авен, и Канделаки, и Свинаренко нестройным, но гулким хором обвинили меня в своих статьях, прямо скажем, в буржуазности. Вот-де — писали они каждый на свой лад, — живет себе писатель, имеет две машины, личного водителя и дачу строит, а сам при этом про какую-то революцию рассуждает. Нехорошо-с.

То был первый общий постулат их выступлений.

Надо признаться, такой подход меня очень обрадовал: я вообще люблю, когда богатые люди разговаривают со мной как с равным. Это значит, что я хорошо выгляжу. Могу, то есть, мимикрировать. Никто же не видел моих машин, как минимум одну из которых легче убить, чем продать, дачи моей никто не видел, где нет тепла и периодически света, и даже водителя моего никто не знает, который на самом деле не совсем мой.

Но я правда хочу, чтоб все это было мое, и даже мечтаю перебраться из двухкомнатной квартиры, где мы живем впятером — с женой и тремя детьми (а до недавнего времени еще и матерью моей жены), — хотя бы в трехкомнатную. Буржуазный я или нет, в конце концов?

В том-то и дело, что нет.

Второй важный постулат моих оппонентов и бессчетного количества ЖЖ-юзеров как раз касался проблемы получения статуса буржуа теми лузерами, недоумками и недоделками, которые к нему стремятся, но достичь не могут, посему из чувства обиды и зависти устраивают революции.

Авен прямо говорит, что эти люди просто не хотят работать. И банкиру не в чем перед ними оправдываться, раз они не хотят. «Те, кто не хочет, на мой взгляд, должны оправдываться передо мной», — так он и пишет.

Тина Канделаки тоже имеет свое мнение на этот счет. «Есть бедные двух видов, — пишет она, — бедные из группы „золушка“ — я сама когда-то принадлежала к этой группе, и думается мне, что пара-тройка российских представителей списка „Форбс“ тоже из наших; другая группа состоит из бедных рыбаков с женами-идиотками, которым даже золотая рыбка — она же лотерея, она же джекпот в казино — богатства так и не принесла. Печальный опыт всех „случайных больших денег“ заключается в том, что люди, не умеющие зарабатывать деньги, не умеют их тратить. А потому остаются бедными».

Прочитав все это, я подошел к зеркалу и стал внимательно смотреть на себя.

Ну что сказать… В общем, я не самый последний в России писатель. Потом, я востребованный журналист и веду сразу несколько колонок в столичных изданиях.

Мало того, у меня есть свое ООО, и там работает несколько человек, и сам я там получаю зарплату, по среднероссийским меркам — вовсе не маленькую.

И вот я честно плачу налоги государству, и с книг, и с переводов, и с иной своей деятельности, вкалываю с утра до вечера — и до сих пор ни фига не пойму, что мне еще нужно сделать, чтобы я хотя бы мог купить квартиру, потому что в своей мы не помещаемся.

То есть у меня полно проблем и помимо квартиры, но я уж не стану все их прямо сейчас выкладывать. Пока только за квартиру скажу. Где мне ее взять, ау! Растолкуйте мне на пальцах скорей.

Пойти, что ли, оправдаться перед Авеном в том, что я не хочу работать? Но я хочу.

Я всегда хотел: и когда грузил хлеб в магазине, и когда работал в ОМОНе, и когда колесил по области в качестве криминального репортера, потом политического обозревателя, потом редактора газеты, потом опять репортера.

Но я никогда! не мог! купить! себе! квартиру. Это абсолютно точно. Мне тридцать три года, из них почти полтора десятилетия я работаю, иногда на двух работах сразу, — и я даже не мог мечтать о квартире хотя бы минуту. Зато моя семья несколько раз оставалась вообще без средств к существованию, и еще были периоды, когда мы по нескольку месяцев — однажды целую зиму — ели одну жареную капусту, потому что жрать больше было нечего, все доходы уходили на лекарства — и не важно, кому на лекарства, всегда есть кому поболеть.

Призрак нищеты по сей день маячит предо мной неустанно — она до сих пор не ушла настолько далеко, чтоб я перестал чувствовать ее противный запах; ее злые глаза светятся из темноты.

Быть может, права Тина, и я точно не золушка, во-первых, и, во-вторых, не умею тратить деньги, поэтому вынужден «оставаться бедным», — но, может быть, мне кто-то объяснит, как бы мне их заработать, чтоб раз и навсегда убедиться, что тратить их я не умею? Тина, не объясните?

Я действительно не понимаю, в качестве кого в России нужно трудиться, чтобы приобрести жилплощадь в крупном городе, например в Москве. Или в Санкт-Петербурге. Или в Нижнем Новгороде. Кто и как фиксирует зарплату человека, который покупает себе недвижимость? Чего он делает, этот человек? Кем устроился?

Я даже не очень понимаю, где работают люди, которые готовы брать кредит и платить за квартиру десять лет, — потому что и таких денег у меня нет и уж тем более нет уверенности, что они будут у меня все эти годы.

И что это за государство такое, какая у него финансовая система и насколько прозрачна эта система, если его граждане, тем более в бюджетной сфере, в принципе — если живут по закону, на зарплату, пусть даже не самую большую, — не могут приобрести себе жилья? А если приобретают, то они, ну, в девяти случаях из десяти где-то как-то кого-то обманывают, то же государство, например.

Это же как-то нездорово, что ли.

Тут к разговору подключились ЖЖ-юзеры, и я рискну процитировать некоторых из них — из числа не согласных со мною.

Вот юзер bel_ok, о котором я не знаю ничего, кроме того, что он — женщина, сообщает: «Все, кому не нравится созданное буржуями рабочее место, могут его покинуть и создать свое прекрасное».

С bel_ok пытались спорить: «Чушь. Рабочий на заводе не может, например. Большинство специалистов тоже.

Подавляющая часть людей не может этого сделать даже теоретически».

Но bel_ok была непреклонна: «Может любой, кто захочет. Другое дело, что те, кто не хотят самостоятельной ответственности за свой заработок, хотят непременно, чтоб им все гламурно сделали там, где они привыкли быть. Рабочий с завода может уйти на другое предприятие, заняться другим видом деятельности, более востребованным на рынке. Специалисты тем более могут, если они действительно Специалисты. Если люди давно утратили свою квалификацию и конкурентоспособность, то учиться, учиться, учиться им надо <…> Успешные люди так и делают: уходят оттуда, где им плохо, туда, где лучше могут реализовать свои таланты. Если таланты есть, то это нормальный путь. Если талантов нет, то, конечно, все вокруг виноваты».

С bel_ok еще раз, из последних сил, попытались не согласиться: «Шахтер (на закрытой шахте!) или металлург-технолог (на единственном в городе, обанкротившемся предприятии!) — они таланты? или какой-нибудь специалист по проектированию профиля сопел жидкостных ракетных двигателей? им куда „успешно“ „реализовать свои таланты“?!»

Ответ уже слетал с языка: «Знаю четверых специалистов по проектированию профиля сопел. Двое имели свою успешную фирму по вентиляции и кондиционированию и проектировали кондиционеры. Параллельно еще торговали какими-то летательными аппаратами легкомоторной авиации. Сейчас из виду выпали. Чем-то другим занимаются. А потомственный ракетчик променял секретность на возможность путешествовать по всему миру. Имеет свою интернет-компанию и строго не реже двух раз в год куда-нибудь путешествует. Девушку, которая параллельно с ракетным образованием получила в МАИ специальность бухгалтера и потом работала бухгалтером, я слишком давно из виду потеряла. Ничего сказать не могу. Шахтеру и металлургу надо менять профессию.

Лично я к своей инженерной профессии вернулась через должности дизайнера и менеджера по продажам, но уже на новом витке и с новым опытом работы. Опытные инженеры, умеющие грамотно продавать, — это большой дефицит на рынке. Так что меньше капризничайте, и все у Вас получится».

Признаться, я был в восторге.

Женщина все-таки! И такой дистиллированный цинизм. Ой, нет. Это называется «социал-дарвинизм».

И опять, видите, у нее много знакомых и у самой отличный опыт. Умеют же люди.

Вот я знаю деревню, где жили родители моего отца, и другую деревню, где жили родители моей матери.

В обеих деревнях средняя зарплата тысячи, скажем, три; хотя, возможно, меньше. Вообще в России 25 % населения живет в сельской местности. И теперь я знаю, какие плакаты стоит развесить во всех этих деревнях и селах.

«Не капризничайте!» И еще что-нибудь, мелким шрифтом, из Канделаки, про «бедных рыбаков с женами-идиотками». Очень актуально будет смотреться.

Я в разные годы бывал в городках России, которые депрессивны целиком: там остановилось все производство, и жить невозможно, и уехать нельзя. Закрывая глаза, я вижу, как все население этих мрачных поселений, тысяч, скажем, семнадцать человек, снимается с места и медленно идет в Москву. Приходит туда, встает на центральной площади и говорит: «Мы пришли переучиваться. Бедные рыбаки и жены-идиотки, все пришли. Переучите нас».

Недавно я вернулся из путешествия по Сибири и вот думаю за сибиряков, живущих, скажем, в поселках: как им быть? Чтоб накопить только на билет до Москвы, надо продать свой дом, а можно еще и дом соседа. Но что там делать потом в Москве? Это понятно, «не лениться», «не капризничать» — это мы слышали. А конкретно что? Поселиться с пятьюдесятью таджиками в однокомнатной квартире и начать свой путь на вершину? «Великая московская мечта».

Или вот моя мама. Она медсестра. Она тридцать пять лет в медицине. Молодая, в сущности, женщина, еще целая жизнь впереди. Недавно вновь устроилась на работу. Зарплата четыре тысячи рублей. Подскажите кто-нибудь, на кого ей нужно выучиться, чтоб зарабатывать, например, шесть тысяч. Или ей нужно переехать в Москву? К таджикам?

Папа мой умер, но до того он двадцать лет преподавал в школе. Ему сейчас было бы около шестидесяти, и он бы по-прежнему учил детей истории; и ему тоже не мешало бы переучиться на кого-нибудь, не ребенок ведь — чего не поучиться. Иначе как бы он ощущал себя человеком и мужчиной в России?

Прошу прощения, что я тут говорю тривиальные и очевидные вещи. Но мои оппоненты нисколько не стесняются произносить свои очевидности. А они известные люди, им внимают массы.

Мы живем в забавном государстве, думаю я: здесь, чтобы реализовать свои элементарные права — право на крышу над головой и право на хлеб насущный для себя и своих близких, — надо исполнить необычайной красоты кульбиты. Менять родные места и работы, получать одно образование и работать в другой сфере, идти по головам, причем желательно не ногами идти, а на руках… Просто крестьянином быть нельзя. Просто медсестрой быть нельзя. Просто инженером быть нельзя. Просто военным быть вообще не рекомендуется.

Самое смешное, что вывод у нас один и тот же: содержание населения России нерентабельно.

Философия социал-дарвинизма, которой нас так вкусно и обильно кормили во времена пресловутой «перестройки», — она не устарела. Она актуальна как никогда. Мало того, она и есть наша государственная идеология. В качестве идеологии социал-дарвинизм не озвучивается, но, безусловно, подразумевается.

Есть тихое, как зуд, ощущение, что на этой земле государство никому ничего не должно.

Граждане, правда, тоже не очень должны государству. Например, они вовсе не должны участвовать в политике. И даже если им кажется, что они должны, — им это только кажется. Они не должны иметь претензии. А то претензии будут к ним.

Я сделал все, чтобы это государство не имело ко мне претензий. Взрастил свой сад, вскормил свой род и буду дальше растить и дальше вскармливать. Но я так и не услышал не то что ответа, но даже эха, когда прокричал государству: «Я действительно не понимаю, как здесь всем нам, рыбакам-идиотам, выжить и кто станет защищать эту страну, когда она обвалится в кризис».

Действительно не понимаю.

2008

Не хотелось всерьез, но придется…

Ответ Авену

Журнал с очаровательным названием «Русский пионер» опубликовал статью главы «Альфа-банка» Петра Авена о моем романе «Санькя», а потом предложил мне Авену ответить.

Аргументация моего оппонента оказалась, к сожалению, предсказуема; я как-то даже не ожидал, что мне в который раз сообщат, что нехорошо устраивать революции, вместо того чтобы «посадить дерево, построить дом, постирать носки, прочитать на ночь сказку ребенку…», ну и так далее, бла-бла-бла.

Ситуация усугубляется тем, что я, автор романа «Санькя», на сегодняшний день и далеко не первый год состою в партии, которую нельзя называть (так как она запрещена в нашей замечательной стране, где право на политику заменено полноценным правом стирать носки и далее по списку).

Как следствие — мне приходится отвечать не только за героев моей книги, но и за себя.

По странному стечению обстоятельств последние полгода я в муках занимаюсь строительством дома и обустройством близлежащих территорий, включая посадку деревьев. Сказку я читаю на ночь не просто ребенку, а сразу троим ребенкам. Лампочку я в своем подъезде вкрутил, налоги заплатил и даже содержу небольшое предприятие, обеспечив рабочими местами двенадцать человек.

Да, забыл про носки; к сожалению, я не стираю их дома, так как у меня есть стиральная машина, зато я маниакально чистоплотен в поездках; так что могу в качестве доказательства выслать в отдел аналитики «Альфа-банка» несколько пар собственноручно выстиранных носков, которые я привез из недавней поездки по Сибири.

Несмотря на то что свой гражданский долг я (равно как и многие мои товарищи и герои) выполнил и даже перевыполнил, я никак не могу понять, какое отношение имеет мое личное поведение к состоянию страны, в которой я живу. Ничего не знаю о том, как себя чувствует страна, где проживает г-н Авен, но касательно будущего моей земли предчувствия мои, пожалуй, апокалиптичны.

Ни экономика этого государства, ни внешняя политика, ни отношение к гражданам и к их свободам, ни простые человеческие манеры представителей власти не дают мне надежды, что Российская Федерация сохранит свою географию и разберется со своей демографией.

Догадываюсь, что нечто подобное испытывают герои моей книги (даже нескольких моих книг). То, что не все из них успели посадить свое дерево, ничего не отменяет. Зато многие из них успели посидеть (и поседеть) сами — во имя тех ценностей, с которыми многие их оппоненты с удивительной легкостью расстались, вполне благополучно устроившись в мире безо всякой там свободы и прочих парламентских благоглупостей.

Ничего, что я так примитивно рассуждаю? Все ведь гораздо сложнее, вы думаете? Ну, вот я так не думаю. В данном случае все достаточно просто.

Различие мое, равно как и моих героев, с г-ном Авеном примитивно и поверхностно: в случае кризисной ситуации он, совместно со своей семьей, если таковая имеется, сможет покинуть эту страну и наблюдать за ходом событий извне. Что бы он там ни писал про свою ответственность за эту страну, в нужный момент всегда можно будет сослаться на «взбесившееся быдло». А я не могу вывезти отсюда ни себя — черт бы со мной, — ни своих детей, что меня, признаюсь, пугает. И сослаться мне не на кого.

И вовсе не страдания ищут герои мои — напрасно г-н Авен наделяет их поведение паразитарными смыслами: и в книге, и в жизни они, скорее, этого счастья жаждут, и пользоваться им умеют, и хотели бы разделить эту возможность с иными людьми.

«Вирус (левизны, разрушения, социализма) в большей части мира (отсталого во многом благодаря ему) кажется непобедимым, — сетует г-н Авен. — И пишутся все новые и новые статьи — Валерия Ильинична Новодворская выдает по одной в неделю. Не помогает».

Когда я слышу подобные речи, мне каждый раз втайне хочется понимающе подмигнуть оппоненту — ну, не может же он всерьез все это говорить. Ортодоксальным социалистом быть сегодня и скучно, и нелепо. А вот ортодоксальным либералом по-прежнему вроде как прилично.

И если я Авену подмигну, он не поймет, что это я тут моргаю.

В итоге во что я должен поверить? Что благодаря «вирусу левизны, разрушения, социализма» появился сегодняшний Китай или вопреки вирусу? У нас же из истории родного Отечества известно, что все лучшее, созданное советской властью, появилось вопреки ей, а все худшее — это дело рук гадких коммуняк.

Я всерьез должен поверить, что в дюжине латиноамериканских стран живут и богаче, и свободнее, и самобытнее, чем на Кубе? Что в Латвии несравненно лучше, чем в Белоруссии? Что будущее Северной Кореи предопределено, а Южной — радостно и оптимистично?

А что за вирус мучит Европу и США, с их все более усиливающейся растерянностью и откровенным креном в сторону госкапитализма, планового производства и прочих артефактов недавнего нашего прошлого?

Увольте меня из вашего черно-белого мира, где капитализм надо только разрешить, а социализм надо строить, причем исключительно на человеческих костях. Этот мир отменен давно, капитализм, безусловно, не менее жесток, жаден и страшен, чем любая иная форма правления миром, а свою бесперспективность доказали многие и многие идеологии; причем в России доктрина либеральная обессмыслила себя особенно стремительно, старательно и страстно. Я даже жалею об этом, честное слово.

В моей книжке много говорится о том, что новые времена все более идеологичными делают человеческую моторику, харизму, мужество. Тем более что оппонировать на поле идеологий нынешней власти совершенно бессмысленно. Ввиду ее полной идеологической аморфности власть в России в любое мгновение может принять «левый» окрас, может даже «красно-коричневый», а может и «оранжевый» — была бы необходимость, а PR приложится.

Посему идеологический спор меж мной и г-ном Авеном бесперспективен: и я куда более переживаю за други своя, чем за все идеологии, вместе взятые, и г-н Авен, будь он действительно либерал, давно бы занялся в России другими делами вместо руководства крупнейшим банком.

Что касается чисто человеческих претензий г-на Авена — что моими героями, моими товарищами и, возможно, мной самим движут «неудовлетворенные амбиции, лень и страх», — то здесь можно лишь руками развести.

Предполагаю, что вполне прозрачный страх движет г-ном Авеном, а моими сотоварищами движет бесстрашие, уж простите за высокий штиль.

Если «ленью» лукаво называть любое желание встраиваться в существующий порядок вещей — то да, тогда и лень; правда, лень эта обладает странными свойствами — когда люди проявляют чудеса работоспособности и выживаемости в любых нечеловеческих условиях, попасть в которые для всякого ленивого человека было бы равносильно смерти.

Неудовлетворенные амбиции движут всеми нормальными людьми, и политические амбиции не хуже любых иных. Правда, в данном случае я бы не говорил собственно про амбиции, потому что куда больше героями моими движет желание быть людьми, жить людьми, любить людьми — и отвечать за многое, за все, за целую страну, а не только за «рабочие места, стипендии будущим инженерам» и все то, что не без сладострастия приписывают себе и г-н Авен, и многие ему подобные. Низкий вам поклон, что тут сказать. Только оставьте людям право измерять свою жизнь другими категориями. И не надо делать вид, что «рабочие места и стипендии» — это нечто такое, чего никогда не было в мире до вас, а потом вы это придумали и подарили людям, наподобие огня или колеса.

Г-н Авен в своей статье брезгливо помянул лишенный очистных сооружений, «самый грязный город в мире» Дзержинск, где жил я, а он не жил никогда. Такое ощущение, что Дзержинск построили нацболы, одарив неподалеку гостившего у бабушки молодого Авена астмой, о чем он сам вспоминает.

Построили его, однако, не мы, но я все-таки замечу, что Дзержинск никогда не был самым грязным городом в мире и даже в советские времена делил звание одного из самых грязных городов со своими коллегами на Западе, вовсе не опережая их. В Оке, на которой стоит Дзержинск, я все детство купался, и люди там без вреда для жизни купаются до сих пор и рыбу ловят — чего не рискнут делать граждане в половине крупнейших европейских столиц, не говоря о людях, проживающих близ зарубежных химгигантов (которые, правда, многомудрые капиталисты предпочитают переправлять в страны третьего мира, создавая при этом, конечно же, рабочие места дикарям, но лишая рабочих мест собственных граждан).

Но я не о том. Я просто хочу сказать, что Дзержинск, равно как и другая моя малая родина — деревня Ильинка в Рязанской области, — актуальные по сей день примеры массового исчезновения рабочих мест и остановки десятков огромных производств (в Дзержинске) и привычного сельскохозяйственного оборота (в Ильинке) путем банкротства колхоза. Я никоим образом не желаю обвинить г-на Авена в произошедшем — как и в том, что в России до сих пор ежегодно, как при нескончаемой чуме, исчезают сотни деревень, — но, право слово, все ваши «рабочие места и стипендии» объективно не способны изменить здесь ситуацию.

Не способны. И не меняют.

Так что делайте свое дело и не мешайте заниматься своими делами другим людям, пусть и не похожим на вас. Либерализм — не сектантство. А то мне иногда кажется, что вы чужую свободу ненавидите не меньше, чем всевозможные ксенофобы и националисты самых постыдных мастей.

Самое важное наше с г-ном Авеном различие в том, что для меня свет клином не сошелся на моей правоте и я в ней вовсе не уверен, но лишь ищу ее (о чем неоднократно и прямо, и косвенно говорю внимательному читателю в своем романе). Зато г-н Авен в своей правоте уверен бесконечно и яростно, он-то давно все понял.

А мы нет. Ну и флаг нам в руки.

Что до стилистических претензий г-на Авена к тексту моего романа, то здесь мне придется замкнуть уста. Может, и у меня есть претензии к г-ну Авену по поводу его банковской деятельности, — но едва ли он их стал бы даже выслушивать.

А я вот выслушал и смолчал.

Определенно, я человек большой культуры.

2008

Слишком много правых

Мне и не вспомнить теперь, с какой целью мы собирались с пацанвой на огромном сеновале в конюшне. Скорее всего, там было тепло, а внизу дышал и перебирал большими губами конь. Приходил конюх, и мы затихали в испуге, беспричинно хихикая в ледяные воротники.

В переизбытке чувств, чтоб всех вконец рассмешить, один чернявый, с наглыми глазами пацан из соседней, приросшей к нашей, деревни нарисовал на морозном оконце свастику: до сих пор вижу его грязный ноготь и вдохновленное лицо с ехидным прищуром.

Сосед мой, Саша, живший через дорогу от нас, простой и, быть может, не самый разумный паренек, завидев рисунок, дернул щекой и спросил:

— Ты это… опять?

— А чего? — ответил чернявый. — Я вообще считаю, что Гитлер был… что надо. Столько стран захватил.

Утопая в сене, Саша перевалился поближе к оконцу и звонко ударил рисовальщика в челюсть. Тот ответил дурным, обиженным матом и сразу получил еще раз, но уже в нос, из которого, яркая и очень обильная, весело полилась кровь.

Надо сказать, Сашку родили как-то удивительно поздно — у него воевал даже не дед, а отец. Так что Сашка обладал совсем близкой памятью на эти вещи.

Не видел его уже четверть века, но многие годы в дурных и унизительных ситуациях, когда унижали и не меня вовсе, а нечто крайне важное вне меня и надо мной, я говорил себе: «Сейчас Сашка придет, и…»

Слишком много толерантности, знаете ли.

Слишком часто я сам себе позволял всевозможные вольности, которые позволять нельзя: не было Саньки на меня.

Настали времена относительности всех понятий и обезволили наше сознание. Мы способны разжевать и сплюнуть любую очевидность, пожав плечами и сказав: «Ну, это сложный вопрос, нельзя так однозначно…»

Это простой вопрос. Нужно именно что однозначно, не то можно словить в челюсть.

В тот раз Сашка начал затирать свастику варежкой, но получалось плохо, и он снял с правой руки связанный бабушкой дар и приложил к нарисованной свастике голую ладонь. Через минуту рисунка не было, зато был отпечаток детской руки на стекле и сквозь нее — почти бесцветное зимнее солнце.

Я вспомнил в ту минуту, как позавчера в школе сам нарисовал такого же паука в тетради, привычно перепутав, в какую сторону свастика смотрит.

Вспомнил и сам себя застыдился. Как бы этот стыд пронести через всю жизнь…

Мы и так в последние времена оказались почти что в пустоте: с тысячелетним рабом внутри, с историей Родины как сменой методов палачества, а «Есенин был странно близок с гомосексуалистами», а «Космодемьянская оказалась душевнобольной», а «Гагарин не летал в космос», а еще разруха в головах, тьма в подъезде, и к свободе мы пока не готовы.

Оставьте нам хоть что-нибудь, хотя бы одно крепкое место в этом болоте, где мы удержимся на одной ноге, вторую поджав, что твоя цапля, — с неизменной лягушкой в клюве. Чего-чего, а лягву нам всегда подсунут.

Но нет нам крепкого места, все туда кто-то другой стремится присоседиться, а нас спихнуть. Атаман Всевеликого войска Донского и по совместительству депутат Государственной думы Виктор Водолацкий подписал указ о создании рабочей группы по реабилитации повешенного за сотрудничество с нацистами генерала Петра Краснова.

Ох, атаман Всевеликого войска, не шутил бы так.

«Пока Москва корежится в судорогах большевизма и ее нужно покорять железной рукой немецкого солдата, примем с сознанием всей важности и величия подвига самоотречения иную формулу, единственно жизненную в настоящее время: „Здравствуй, фюрер, в Великой Германии, а мы, казаки, на Тихом Дону“» — так писал Краснов в июле 1942 года.

«Железной рукой», значит, «нужно покорять» Москву. И железной пятой топтать потом.

Мой рязанский дед как раз в июле 42-го заканчивал учебку, и вскоре вывезли его в чистое поле под Сталинградом, где получил он первую свою контузию и потерял первого напарника — дед был пулеметчиком, — и только «вторых номеров» у него убило шесть человек за войну.

Другой мой, липецкий дед — комбайнер, имевший бронь, последний раз жал тем летом рожь и осенью ушел в артиллеристы, а потом попал в плен, откуда вернулся 47-килограммовым доходягой: двухметровый мужик. Чуть не выдавили из него жизнь железной рукой.

Теперь казачий депутат рассказывает нам, что Петр Краснов сражался против большевизма.

То есть если бы, скажем, рязанскому деду моему снесли опозоренной казачьей шашкой беспартийную голову, это оказалось бы борьбой с Советами, а никак не с моим дедом и не с моим родом?

Не родился бы я, не родились бы родители мои, не было бы детей моих — зато и большевизма не было бы: так, верно, стоит мне рассуждать.

Надо задуматься нам, неразумным, над словами атамана Всевеликого войска. Видимо, мой подход слишком одиозен, однобок, относителен. Я историю Родины пытаюсь соотнести с той кровью, что текла в моем покойном старике, чья парадка весила как кольчуга, с той кровью, что течет во мне и нынче переливается в сыновьях моих. А соотносить историю надо с чем-то иным, чему, к несчастью своему, прозванья я не знаю.

«Казаки! — взывал Краснов в 1944 году. — Помните, вы не русские, вы казаки, самостоятельный народ. Русские враждебны вам. Москва всегда была врагом казаков, давила их и эксплуатировала. Теперь настал час, когда мы, казаки, можем создать свою не зависимую от Москвы жизнь».

Славные речи, а? Тем более что у нас до сих пор очень большая страна, издавна враждебная и казакам, и Новгородской республике, и Сибири, и Казани, и Дагестану. Как тут не поддержать атамана в его высокой правоте.

К тому же Виктор Водолацкий упирает на то, что Краснова не имели права вешать, так как он не был гражданином Советского Союза, а потому изменником Родины считаться не может.

Какая неглубокая казуистика, однако. Может, тогда и реабилитировать его не надо: он присягу давал Российской империи и Государю Императору — вот пусть где-нибудь в той стороне и в той стране его и реабилитируют. У нас нынче ни империи, ни императора нет, чтобы данный вопрос разрешить в угоду атаману Всевеликого войска.

Зато у нас есть одна Победа, одна, как нам сообщили ранее, на всех… И не дай Бог мы опять продешевим.

Пусть на небесах покоится душа отважного генерала. На земле нашей нет ему места. Он сам сделал свой выбор.

Не усердствуйте так, атаман. Не ровен час какой-нибудь Санька бродит неподалеку с костистой рукой в бабушкиной заиндевелой варежке.

2008

Николай Егорыч, пулеметчик

Мне было уже за двадцать, когда за обедом я вдруг спросил всерьез:

— Дед, а ты немецких офицеров видел?

— Да я их убивал, — ответил дед спокойно и просто, и то ли откусил хлеба, то ли огурец посолил, и, сразу забыв о моем вопросе, начал за что-то отчитывать бабушку. Она норовисто отругивалась.

В течение почти трети века, пока дед был жив, я то так, то эдак расспрашивал его о войне — тут вполне ожидается ироничная подсказка, что рассказы об одном и том же, рассказанные в разное время, существенно различались, но нет, все иначе. Рассказы были цельны, последовательны и, судя по всему, очень правдивы — дед вообще был человек простой, начисто лишенный фантазии, и врать не умел совершенно. Просто я их всегда слышал по-другому. Понимаете, да? — одно и то же, услышанное в разное время, иначе высвечивается.

В детстве очень нравилась история про самолет. Дед, что твой Теркин, действительно подбил самолет, даром что не из винтовки.

Мы укладывались с братом спать, нам было лет по семь, и дед наш Николай Егорыч заглядывал к нам, садился на разложенный диван, цепкими руками плотника хватал в шутку нас за пятки, мы хохотали.

О войне он рассказывал сам, почти ежевечерне, просить его не приходилось. Дедовские рассказы подсвечивались недавно просмотренными фильмами к очередному юбилею Победы. Все выходило очень красочно.

Самолет он подбил после ранения в руку, году уже в 44-м, кажется. Подлечился, и главврач предложил деду пока остаться при госпитале — нужно было кому-то нести дежурство на крыше: там, как я понял, стояли две установки из счетверенных пулеметных стволов. Госпиталь тоже бомбили, он был недалеко от линии фронта.

Только много позже я обратил внимание на то, что деда после излечения не сразу отправили на фронт: видно, у него с главврачом сложились добрые отношения, и тому глянулся дельный рязанский пацан, который все умел делать руками. Днем, поди, чинил все, а вечером — на крышу, на пару с еще одним пулеметчиком, излечившимся от ранения.

В очередную бомбежку они и задолбили самолет, как раз пошедший на очередное снижение, раскрывавший свое поганое, полное бомб пузо. Вражина рухнул в нескольких километрах от госпиталя.

Тут же, конечно, в госпиталь пришел запрос, что за меткий парень тут объявился. Известно, кто: Николай Егорыч, мой дед по материнской линии, 1923 года рождения — первый военный призыв, поколение, которое проредили в Отечественную больше всех. Им предстояло пройти почти все четыре года — и это мало кому удалось…

Только когда мне было за двадцать пять, я вдруг заметил, что дед часто вспоминает не столько войну, сколько как его туда везли. Он ни в коей мере не обладал литературным языком, ни прочел за всю жизнь ни одной книги, единственным украшением его речи было изредка и по делу вставляемое «ет-ттить твою мать!» — однако именно эта бесхитростность его речи помогла мне кожей прочувствовать ощущение грядущего ужаса, надвигающегося когда-то на восемнадцатилетнего мальчика, извлеченного из родительского дома в деревне Казинка.

Как-то само собою все это нарисовалось в моей голове: учебка, жестокая нервозность начальства (немец прет по всем фронтам!), глупое ожидание, что, может, война вот-вот кончится — но война, напротив, все ближе и все ужаснее.

Он стал пулеметчиком, получил свой, 600 выстрелов в минуту, пулемет «Максим» 20 кг весом — и это без станка, обязательной (спасающей от перегрева) воды и патронов. Без патронов все это богатство весило уже 65 кг, больше самого деда, он был 1,65 ростом и весил, может, кг 50. А были еще и патроны, — по тысяче в каждой ленте.

После учебки его подразделение оказалось под Сталинградом. И тут в бесхитростных рассказах деда концентрация ужаса достигала апофеоза: какой-то полустанок, оттуда неведомо куда потащилось подразделение, и то ли поздняя осень вокруг, то ли ранняя зима, мерзотная ледяная грязь, по которой шли, шли, шли…

Попали под бомбежку, всех за час разнесли и перебили. Деда контузило.

Вернулся в строй после контузии.

У деда за войну погибло семь «вторых номеров». «Второй номер» — это который пулеметную ленту подает пулеметчику.

Дед об этом говорил безо всякой аффектации, как про косьбу.

— Один раз из лесу снайпер — щщщелк! — по нам, и «второй номер» мне — тук! — на плечо. Я плечом повел, вижу — все, готов. Пулемет развернул и засек снайпера. Дал несколько очередей, и…

Он не договаривал обычно — не знал, что после союза «и» надо говорить. Или знал, но у него природного вкуса хватало на этом остановиться?

В другой раз снаряд попал в голову «второму номеру», и голова улетела вместе со снарядом. Остался человек без головы рядом с дедом. Такое бывает, я слышал.

Имен «вторых номеров» дед не помнил, ни одного.

Несколько раз в мгновение погибал весь расчет: кроме «вторых номеров» был еще и расчет — те самые солдатики, что носили все это пулеметное хозяйство, пока дед тащил хоть по грязи, хоть по снегу свой «Максим».

Однажды, когда форсировали Днепр, снаряд угодил прямо в плот, на котором плыл дед со товарищи. Все погибли, пулемет утонул — а он выплыл, один, целый. Дед, надо сказать, плавать не умел, не научился — в деревне не было водоема.

— Как же ты выплыл? — подначивала бабушка. — Не тонулось?

Дед не умел ни шутить, не отшучиваться, а слов у него, чтоб передать, чего там творилось в воде, — не хватало. Он только качал головой — даже не сокрушенно, а так, просто качал, задумавшись.

Вода кровавая кипела вокруг, он пошел ко дну, потом его неведомо как опять вынесло наверх, барахтался, захлебывался, сходил с ума, потом зацепился за какие-то доски — на них и выплыл сквозь ад, далеко не первый ад за ту войну и далеко не последний.

— Случалось, идем в атаку, немец встретит хорошим огнем, всех положат… и обратно нас возвращается трое ото всего взвода… — рассказывал дед снова так, как будто все пошли на покос, а остальные куда-то пропали, и вот они втроем вернулись.

Один раз, после того как очередной дедовский взвод растрепали в пух и прах возле очередной высотки, дед вернулся на позиции с пулеметом, но без станка. Потерял в аду.

Куда делся расчет, деда не спросили — понятно, куда, — а вот за станок вызвали в спецотдел, и там какой-то тип орал на деда, что отправит его под трибунал за эту железяку. Понятное, впрочем, дело — запчастей не напасешься, если их на поле боя оставлять. Без иронии говорю.

В советской школе, когда нам задали написать сочинение о том, как воевали наши деды, я взял и описал этот случай. Мама моя прочла и говорит: а ты допиши, что он после этого разноса пошел на поле боя и оттуда эту железку приволок. Я и дописал, хотя действительности это не соответствовало. Учительница все равно как-то скептически оценила нашу окопную правду. Что она понимала вообще…

— Дед, как же тебя не убили? — спрашивал я, любопытный подросток.

— А я не ленился никогда. Ни разу за всю войну, — отвечал он очень серьезно и начинал рассказывать о каких-то, как мне казалось в детстве, совсем неважных вещах. — Если в атаке взвод ложится — иные падут плашмя и лежат как мешки, а я сразу доставал лопатку, окапывался, потом выкачу «Максим», и… — тут он изображал несколько раз изуродованными на пилораме большими пальцами, как нажимал на гашетку, — та-та-та…

— Или если мороз, или сырость, промокнем, промерзнем — я всегда при первой возможности портянки высушу, сапоги высушу… Это строго! Потому что и больной — не солдат… И пьяный — не солдат… Лениться нельзя.

Слушая это, я немножко подергивал плечами: нет бы дед рассказал, как он ловко кидал гранаты и как метко стрелял. (А он метко стрелял и даже отпуск за это получил однажды.) Но ему все это казалось менее важным.

И я потом понял, что он был прав. Но это потом, потом.

Насмотревшись фильмов, я все спрашивал: а остались ли у деда друзья после войны. Дед отвечал просто: что, когда после ранений возвращался в свою роту, состав был, кроме двух-трех человек, иным. Все остальные погибли.

Он почему-то вспоминал только одного солдатика — которому оторвало по колено ногу, и дед его вынес из-под обстрела, после чего добрый час, по какому-то болотистому лесу, тащил его до, не знаю, санчасти, что ли.

…Это я тоже хорошо видел: дед на закорках тащит человека без ноги по лесу…

После войны, когда я уже родился, дед вдруг как-то захотел разыскать того солдатика, запросы какие-то посылал. Никто не откликнулся.

Дед еще успел повоевать в составе десантной разведывательной группы — и три или четыре раза побывал за линией фронта, с разведкой, уже без пулемета. А потом исхитрился и закосил месяца на три в какое-то, подальше от передовой, чуть ли не хозяйственное подразделение.

Из чего я еще в юности заключил, что война есть война, и там тоже есть всякая жизнь. И люди на войне не только бегут в атаку с криком «Ура!», но и многому иному место находят…

Но потом деда снова вернули на передовую вместе с пулеметом. Он участвовал во взятии Будапешта — одном из самых кромешных побоищ Второй мировой; получил за это очередную медаль.

Победу встретил в Венгрии, что, впрочем, завершения войны для него вовсе не означало. Отчего-то дед пробыл в действующей армии аж до 1947 года и последующие полтора года провел на Западной Украине.

К немцам дед, надо сказать, отчего-то относился равнодушно, но вот «бандеровец» у него всегда было словом ругательным. Однако ж о том, что творилось на Украине, дед как-то не говорил. Будто брезговал… Или их попросили еще тогда, в 1947-м, на этот счет помалкивать?

Что ж я не поинтересовался-то, дуралей.

Когда дед вернулся домой, родная мать его не узнала. Он писать не умел, поэтому писем всю войну не писал. И ему не писали, родители тоже грамоте были не обучены.

Попросить, что ли, было некого?

К тому же на деда за семь лет пришло две похоронки. После первой похоронки (когда его контузили) кто-то спустя год передал весточку, что вроде жив. А после второй — никаких вестей так и не пришло. Удивительные люди — русское крестьянство, какие-то другие смыслы они вкладывали в слово «жалость», в слово «материнство», в слово «судьба». И в слово «война» тоже.

Но вот какой факт: их, Нисифоровых, было четыре брата, мой дед — второй по старшинству. Все четверо воевали. Младшие — хоть один в 44-м, другой в 45-м были призваны, — но и те успели пороху понюхать.

И все четверо вернулись живые, на двух ногах и о двух руках.

И наплодили детей — каждый не меньше трех, — и прожили все по 80 лет с гаком.

А вот невоевавшие их дети оказались послабее породой — если не все, то многие повымерли или спились.

Но это о другом разговор, наверное.

2010

«Как же я послужу — да не повоюю?»

Самым первым из знакомых пацанов погиб Сват.

Сватом его прозвали за то, что в поисках опохмелки он, в компании товарища постарше да попредставительнее, шел в гости к родителям любой из своих одноклассниц и говорил, что-де любит ее и хочет жениться.

Выбирая, естественно, время, когда самой одноклассницы нет дома, зато есть отец, который зачастую и сам не прочь похмелиться.

«Какое сватовство! — взмахивала руками мать. — У ней ума еще нет!»

Но Сват стоял твердо, смотрел серьезно и пронзительно. Он был очень красивый, белесый, и казался положительным, хотя курил с одиннадцати лет, пил с двенадцати и к тринадцати уже успел попробовать наркоту.

«Ну что, мать, — выбредал навстречу Свату из недр квартиры отец в шлепках, — все равно надо сватьев угостить как-то…»

Так Сват похмелялся. Потом его призвали в армию, он не косил.

Тут и началась первая Чечня.

— Как же я послужу — да не повоюю? — сказал Сват и немедля отправился в Чечню.

Его и нескольких парней со взвода убили вскоре после пересечения границы. Это вообще были едва ли не первые жертвы из числа российских военных.

Родителям написали, что начался массированный обстрел нашей колонны, но Сват успел зафиксировать и передать по рации расположение боевых точек противника.

Родители гордились и плакали.

Но все вранье, конечно. Вояки въехали в Чечню, колонна встала, пацаны, в их числе Сват, расселись пожрать, тут два выстрела из гранатомета, и сразу несколько трупов. Даже перестрелки не было. Колонна снялась и поехала дальше к Грозному, а Сват — обратно в Россию, в наш городок, в цинке.

Но я к тому рассказал про Свата, что он задал камертон отношения к первой войне в среде тех парней, которым, собственно, и пришлось воевать.

В те месяцы я заканчивал милицейскую учебку (откуда отправился в ОМОН), парни в курилке громко обсуждали войну, в основном нецензурно, бессмысленно и беспощадно.

Я сказал, что американцы будут недовольны поведением России, на меня посмотрели недоуменно.

— А если я баню затопил, а дым к соседям идет, чего ж мне, и не париться теперь? — спросил стоявший ближе всех.

Никто не понимал особенно, кто такие чеченцы, никому не было до них никакого дела, на их месте могли оказаться грузины, абхазы, осетины, молдаване, ингуши, казахи, узбеки, таджики, а также татары, башкиры, чуваши, якуты и ненцы.

Империализма в этом, впрочем, тоже никакого не было: никому и в голову не приходило говорить о великой России, восстановлении Союза, защите национальных интересов или там геополитике, уж не помню, произносилось тогда это слово вслух или нет. И по сей день среди моих сотоварищей из той поры его значение знаю один я, и то нетвердо.

Думается, что русские люди во все века уходили воевать именно так: не имея ни малейшего представления, кто такие братушки-сербы, или хранцузы, или англичанцы.

Оно и не нужно, это представление.

«Как же я послужу — и не повоюю», — вот что завещал нам Сват, не оставивший после себя ни жены, ни сына, только эту заповедь на все времена.

Много лет спустя, выступая в прямом эфире Национального французского радио, я столкнулся с их извечной привычкой спрашивать о русских людях, прошедших ту или иную локальную войну, как о психологических и нравственных инвалидах, навек больных рассудком и памятью.

И вот ведущая раз меня спрашивает:

— Сильно ли ваши товарищи были травмированы боевыми действиями?

Я что-то отвечаю в тон, чтобы не разочаровывать ведущую.

Она в другой раз интересуется:

— Душевные увечья, нанесенные войной, — они навсегда?

— Конечно, навсегда, — отвечаю. — Не смыть той гари и горечи…

Она и в третий раз спрашивает, и в четвертый — видно, что ей нравится про это говорить и жалеть русских нравится.

Тут запустили тоскливую музыкальную подводку, такую, что мороз по коже, и слезы на глазах, и сразу после финальной затихающей ноты она спрашивает:

— А вы… вы начали писать книги после Чечни? Вернувшись оттуда раздавленным и изломанным, как и все ваши друзья?

И вопрос, и звучавшая только что музыка предполагали ответ однозначный, но тут меня как-то переклинило, и я ответил бодрым пионерским голосом:

— Знаете, я хочу сказать, что русские вообще любят воевать, делают это с удовольствием, с воодушевлением и могут продемонстрировать свои умения в любое время и в любой европейской стране.

Я совру, конечно, если скажу, что пауза была в пятнадцать секунд. Национальное радио все-таки, там профессионалы работают. Но три секунды она молчала, вникая в смысл перевода, и потом перевела разговор на другое и о Чечне не вспоминала больше ни разу.

Не могу отвечать за всех, бывших там, — тем более что войну воевали не СОБРы и омоновцы, а срочники и контрактники, — и все-таки я доныне убежден, что сказал на французском радио правду.

Да, приходилось видеть и вытащенных с горных постов доходяг-срочников, где офицерье продало всю тушенку чеченцам и чудом спасенные солдатики выглядели как сбежавшие из концлагеря; да, заезжали в комендатуры, где дедовщина была хуже, чем на гражданке, — и маленькие, как дети, бойцы возились в ледяной грязи, что-то там латали в водопроводных шлангах, а старослужащие… ну, не буду рассказывать, к черту.

Всякое бывало, но общее ощущение — невзирая ни на что! — было другое: возбужденное — и одновременно внимательное к окружающему; по-хорошему, по-мужски раздраженное — и одновременно радостное, дышащее в полную грудь. Каждая зачистка была не просто зачистка — а почти праздник, почти забава.

По-разному заканчивались эти забавы, но общее настроение все равно оставалось неизбывным. Оно выражается, наверное, так: мы тут по делу, заняты серьезным делом, и ни до каких других дел нам дела нет.

В первую чеченскую я что-то и не припомню никаких политических разговоров в среде военных. Ну, ругали некую абстрактную Москву и неких мифических предателей, которые заключают перемирия, едва чеченцев поприжмут, — но никто не бранился до такой степени, чтоб сказать: вот перебьем всю черномазую сволочь — и отправимся в Русь душить столичную мразь. Что вы, и в голову никому не приходило.

Жрали, ржали, мотали изоленту на магазины, вытирали слезы и сопли кулаком. Все.

Раньше была нерассуждающая крестьянская Россия, на смену ей пришла нерассуждающая горожанская. Имперским или милитаристским народ этот может назвать только полный чудак. Сам народ себя в таких категориях не мыслит. Он как глина — лепи чего хочешь.

В первую чеченскую наверху сами не знали, чего лепить. Во вторую — да, лепили: был и подъем, и ура-патриотизм, и Доренко, обещающий ковровые бомбардировки, и блицкриг, и прочие чудеса. Но это уже другая история.

Что лично мне важно: что ни после первой чеченской, ни после второй никто из известных мне пострелявших и побегавших под пулями пацанов не поселил в душе ненависть к чеченскому народу. Не знаю, как там сами чеченцы смотрят нынче на этот наш совместный кровавый беспредел, а у нас… у нас нет общего, поделенного на всех зла.

Разве что у родителей Свата спросить. Но, верно, им тоже все равно. Сын мог в Чечне погибнуть, а мог и в любой другой земле.

Если ты захотел умереть, Сват, — кто бы тебе смел запретить, брат.

2009

Сейчас будет танец

Когда я думаю о возрасте, о любом, особенно о том, что впереди, — мне как-то радостно на душе. Сколько всего еще удивительного предстоит! Какие открытия сулит мне взгляд на жизнь с острия тридцати семи, с крепкой почвы сорока лет, с высоты полувекового бытия! Как мне будет приятно иронизировать над миром в белощетинистые семьдесят, как я буду подсмеиваться над дураками, заполонившими белый свет, в свои восхитительные восемьдесят. В девяносто я буду сидеть под деревом в солнечных лучах и незаметно рассеюсь в них — в тех самых, которые так завораживали меня в моем деревенском детстве, когда мама подметет и помоет полы, а потом в огромном, падающем из окна столбе света плавно танцует пыль. Вот это я пыль и танцую вам.

Впрочем, мы согласны и на любой другой расклад, нам всё подходит, мы всем довольны.

Недавно устроили нелепую драку на улице, в пьяном виде, и я, помню, подумал радостно: «О, сейчас меня зарежут… в тридцать три года… как это поэтично…» Восторг меня переполнял, и я все улыбался и улыбался.

Детство свое я помню плохо, юность не помню совсем, не помню школу и университет, помню только, у меня рождается первый ребенок, я стою напротив и вижу, как он выползает на белый свет, черной башкой и уверенным влажным плечом вперед. Дальше опять ничего не помню, но не потому, что все быстро летит, а оттого, что все, напротив, очень медленно ползет. Такое огромное количество событий и встреч вмещается в каждый промежуток и отрезок, что фиг запомнишь все.

Поэтому я для себя сделал вывод, что чужая жизнь какая-то очень стремительная, а моя, наоборот, очень медленная. Уже и не знаю, что с ней делать. Вот, говорю, мне тридцать три года — и мне уже лет, кажется, семь, как тридцать три. Столько всего случилось! — я только последнюю неделю своей жизни могу на пару романов пустить, а тут еще полгода впереди. Когда ж я это все буду описывать?

Скептик, каких я знаю немало, скажет: «Посмотрим, как ты заговоришь спустя еще три или тридцать три года». Но мне нет дела до скептиков, они мне уже обещали «чеченский синдром», «несчастный брак, оттого что он счастливым не бывает по определению», еще обещали «наплодишь нищету — и дети тебя проклянут твои же», потом пророчили неудачу со второй, а затем с третьей книгой, вослед предлагали тюрьму и суму… короче, длинный список, надоело перечислять.

Не дождетесь, как говорится. А если дождетесь, то это победила не ваша правота, а моя минутная слабость. Только и всего. И пошли вон теперь.

А лучше я сам пойду вон от вас, а то вы заразные.

В мире стало как-то подозрительно много тоскливых людей, которым жизнь не в жизнь.

Может, они и раньше были, но я точно помню, что когда я был ребенком, их не было вовсе. Скорей всего, я их не замечал. Значит, куда предпочтительнее быть ребенком всегда и не видеть никогда этих невротиков, истериков и параноиков, этих носителей хандры, скуки, ужаса, разлада, распада, раздора и неверия ни во что.

Сам факт наличия у меня возраста меня все время удивляет, признаюсь. То есть я где-то и как-то помню, что в паспорте у меня прописан день рождения, и вот эти циферки «33» мне очень нравятся (а до этого нравились все предыдущие), — но каждый раз, когда выясняется, что я отличаюсь от всех остальных, мне как-то смешно и щекотно внутри.

У меня есть совершенно бездарная привычка говорить «ты» не только тем, кто меня моложе, но и тем, кто меня старше, причем намного. Недавно был на юбилее одного издателя и литератора, ему исполнилось шестьдесят, я называл его «Олег» и даже «Олежа», а на меня косились как на сумасшедшего. Наверное, это действительно неприлично, но я искренне не видел между нами никакой разницы.

Обычно, как человек, помещенный в социум, я скрываю, что не вижу этой разницы, и стараюсь запомнить отчества взрослых людей, но в нетрезвом состоянии уже не могу.

Однажды я назвал на «ты» и без отчества писателя по имени Михаил Иосифович, и он меня громко отчитывал, держа хваткими, но уже не очень сильными пальцами за локоть, а я опять улыбался — и от нежности, и от нелепости ситуации. Я даже писателя по имени Эдуард Вениаминович называю просто «Эдуард», с чего бы это я тебя стал звать так длинно, тем более что я это и не выговорю в моем состоянии: «…с… ф… в… ич!..»

Подобная же ситуация и с теми, кто моложе меня.

На лице моем уже в глупой младости росла борода, а голову я брил наголо. Помню, однажды выступал перед студентами, преподавал им основы журналистики и, в частности, сказал: «Ну, давайте сразу же перейдем на ты, и будем общаться запросто — ведь меж нами нет никакой разницы, мы ж одно поколение…»

Сижу такой пред аудиторией, бородатый и без волос на голове. Короче, они не выдержали и засмеялись. Тепло засмеялись, но искренне. «С чего этот бородатый тип считает нас, юношество, одним с собой поколением! — так, наверное, подумали. — Тоже мне, Боже мой, ровесничек! Он в зеркале-то видел себя?»

Но я, правда, был тогда совсем молодым. Двадцати четырех лет. Велика ли разница, если от восемнадцати отмерять? (У меня вот на работе за год сменилось два водителя, одному было пятьдесят девять, а нынешнему — девятнадцать. Совершенно одинаковые.)

Но недавно, спустя почти десятилетие, я снова поймал себя на том же самом ощущении, когда выступал в Литературном институте, и умнейший Сергей Есин, подводя итог моим бессистемным словесам, пожурил своих учеников: «Отчего вы не записывали за ним, а? Пред вами стоит человек на пятнадцать лет старше вас!»

У меня такая легкая молния пробежала в плечах по этому поводу: «…и чего? Пятнадцать лет — и чего? Просто у меня вышли книжки, а у них еще нет, вот и все. Зачем им записывать за мной, вовсе незачем, мы ж одинаковые совершенно».

…Или вот еще другой случай вспомнил.

Выступал прошлою весной в библиотеке перед старшеклассниками и потом получил смс от одной из слушательниц. Очень пронзительной и очень понятной была та смс, а написавшая ее была хоть и юна, но красива редкой, натуральной и зрелой красотой.

Я произвел тогда нехитрые расчеты и неожиданно удивил себя осознанием того, что эта девушка вполне могла быть моей дочерью. Вот какой я вырос уже.

Повертел эту мысль то так, то эдак, снизу на нее посмотрел, сверху, но все равно не понял, что с ней делать, приятной ее считать или неприятной. Оставил, в общем, свою мысль в покое, а затем и вовсе забыл. Сейчас только вспомнил, сам не знаю к чему.

Наверное, к тому, о чем и писал здесь, в этом на первый взгляд несколько манерном, но внутренне очень честном тексте.

Я писал о том, что рад приходу всякого времени и любого возраста, — но не понимаю, какое отношение имеет это время ко мне, если я родился собой, жил и живу собой, и душа моя никогда не научится реагировать на время. Душа же вообще ни при чем! Они же по разным ведомствам числятся! Время, может и идет, а душа — посмотрите, танцует в луче солнечного света. Никуда не делась, никуда не денется.

А вот и мама пришла с половой тряпкой, сейчас она устроит мне танцы…

2009

Приключения безработного

Наивный юноша, увольняющийся из спецназа, в 1999 году я прибыл в город N в надежде найти работу. На предпоследние деньги купил я пышные, как перины, газеты с вакансиями, разложил их на полу и прилег рядом.

Сердце мое подрагивало в приятных предчувствиях. Меня возбуждало самое слово «вакансии», в нем слышался гул моего бесконечно очаровательного будущего.

Сейчас найду себе отличную работу, был уверен я, и мне будут платить много денег, ведь я молод, красив, обаятелен. То, что я никакими полезными навыками не обладал и последние пять лет ничего не держал в руках, кроме автомата, меня не волновало.

О, наивность юношества! Единственный способ познания мира.

Ввиду того, что ни плотником, ни столяром, ни газовщиком, ни крановщиком я быть не мог по определению, мое внимание сразу привлекли набранные крупным шрифтом, изобилующие восклицательными знаками объявления о поиске «экспедиторов» и «продавцов-консультантов». Это как раз то, что мне нужно, был уверен я. Я стану лучшим в мире экспедитором. Тем более что все эти вакансии, согласно объявлению, были высокооплачиваемы.

На звонок ответила светлым и сладостным голосом особа женского пола: «Здравствуйте, меня зовут Катя. Давайте знакомиться?».

Несколько легкомысленно улыбаясь, я назвал свое имя.

— А сколько вам лет?

Прозвучала цифра.

— Замечательно! Учитесь, работаете?

Выяснилось, что и с первым, и со вторым в моем случае покончено, но со вторым — временно.

— Очень хорошо! — неизменно реагировала моя очаровательная собеседница, улыбаясь за кадром.

Сердце мое при каждой положительной реакции сладко вздрагивало. «Подхожу! Подхожу! — пели в душе ликующие птицы. — Нет, все-таки у меня замечательные данные: и возраст, и образование…»

— Итак, мы предлагаем вам следующие вакансии, — сообщили мне, перечисляя. — …Вас что-то заинтересовало?

Конечно, заинтересовало, особенно обещанный размер зарплаты. «Вас будут ждать по такому-то адресу».

Фирма, куда я направил стопы, имела внушительную железную дверь, которую мне открыли только после того, как я назвал фамилию в домофон и показал паспорт охраннику в белой рубашке и галстуке.

Приемная выглядела прекрасно: солидная мебель, успокаивающие обои, ковер, за спиной миловидной секретарши музыкальный центр с большим выбором компактов.

Присев на диванчик, с презрением или, гораздо реже, с интересом оглядывал я своих конкурентов. В основном молодых людей мужеского пола. Некоторые нервничали, некоторые вели себя развязно.

Секретарша, улыбаясь, раздала всем анкеты. Нервные буквально выхватили анкеты из белых душистых рук; наглые брали лениво, не вставая, и тут же спрашивали: «Ручку дадите, что ли?»

Секретарша была выдержанна и корректна: «Вот, пожалуйста».

По заполнении анкеты меня и еще одного молодого человека пригласили в кабинет к директору. Директор был красив, подтянут, молод — не старше тридцати. Одет безупречно, ногти на руках будто полированные.

Первый вопрос: как вы и вот вы потеряли работу?

— Нахожусь в отпуске и ищу новое место, — поясняю я.

— Причина? — генеральный директор смотрит серьезным и твердым взглядом.

Называю убедительную причину; на лице директора удовлетворение.

— А вы, Толя? — обращается он к парню, зашедшему вместе со мной.

— Я не работаю.

— Как давно?

— Год.

— Как случилось, что вы целый год (ударение на двух последних словах) не работаете?

— Не мог устроиться.

— Куда вы устраивались?

— На завод.

— Но у меня же не завод! — директор изображает некоторое неудовольствие. Спрашивает у нас про образование, и я снова в выигрышном положении перед несчастным Толей.

— Итак, — переходит директор к делу, — я не могу взять на работу всех подряд. Мне нужны люди деятельные, инициативные и коммуникабельные. Работа сложная, требующая физической активности. В моей фирме 72 человека, все с 8:00 до 19:00 находятся в разных местах города, выполняют всевозможные задания. Вы коммуникабельный человек? — спрашивает он у меня.

Как можно красноречивее убеждаю его в этом.

— Ну что ж (отлично выдержанная пауза)…вы мне (пауза по типу «секундная задумчивость»)…нравитесь. Но, естественно, я не могу вас сразу поставить начальником отдела. Мне нужно на вас посмотреть в деле. Можете завтра посвятить нам целый день?

— Конечно, могу, — немедленно соглашаюсь я, уже уверенный, что через неделю я точно буду начальником отдела.

— Завтра в 8:00 сюда же. Всего хорошего.

Крепкое мужское рукопожатие. С трудом сдерживаю довольную улыбку, которая все-таки проявляется, когда я слышу за спиной:

— Ну, а что же мне с вами делать, Толя?

В сердце моем расцвела ясная уверенность, что я всю жизнь мечтал быть экспедитором или мерчандайзером. Даже не зная смысла этих слов.

На другой день в полвосьмого я на месте. Топчусь у железной двери. Не пускают. Строго тут у них, сразу видно — порядок. Это вам не «хочешь похудеть — спроси меня как».

Собираются претенденты. Чем больше претендентов, тем меньше мне нравится происходящее.

Нас впускают. В приемной за десять минут набирается человек тридцать. Мало того что неудачливый Толя и масса подобных ему нервно подрагивающих юношей здесь, — среди созванных на подготовительный день обнаруживаю вместе с нами прошедшую тяжелый отборочный день женщину бомжеватого вида, которая, открыв сумку (в ужасе ожидаю, что она достанет что-то вроде бутерброда), извлекает оттуда пачку календариков и тут же преподносит в качестве подарка соседям, затем секретарше.

В соседней с приемной комнате слышны звонкие юношеские голоса, шум, крик, визг и хохот. «Что у них там, театральный кружок?» Со временем шум упорядочивается, мне слышно, как за стеной произносят бойкие речевки, но разобрать слов я не могу.

Наконец вся эта толпа из соседней комнаты вырывается на волю, мальчики и девочки, — все куда-то уходят, при расставании хлопая друг друга по ладошам — эдак по-американски, вертикально поставленной рукой.

Юноши с несытым вожделением в глазах считают своим долгом хлопнуться ладошками с невозмутимо улыбающейся секретаршей. «Дурдом какой-то», — раздраженно думаю я, но тут же одергиваю себя: «Ну, просто у них тут веселая и дружественная обстановка, коллектив».

Меня вызывают к директору.

— Как дела? — сегодня в его голосе звучит целая гамма жизнеутверждающих чувств, вплоть до полного восторга.

— Отлично! — в тон ему отвечаю я. («Чего мы так кричим?» — думаю про себя.)

— Вот, даю тебе наставника. Знакомься, это Андрей. Пообщаешься с ним, он тебе все объяснит.

Выходим. С нами еще один парень — видимо, уже некоторое время поработавший. Иные мальчики и девочки, вооружившись объемными пакетами, расходятся по улице в разные стороны.

Я спрашиваю у Андрея, чем занимается фирма, в душе уповая, что все будет в порядке.

— Сейчас поедем совершать сделку — все увидишь.

Ну, сделку так сделку. Садимся в автобус, разговариваем. На конкретные вопросы мой собеседник отвечает пространными фразами, где фигурируют «дистрибьюторы», «бонусы» и прочие приметы серьезного дела.

— Давай-ка с начала, — обращаюсь я к нему. — Что у вас означает «бонус»?

Наставник насмешливо смотрит на меня: «Чудак человек — бонуса не знает».

— Ну, например, у нас каждое утро проводится конкурс на лучший анекдот. Выигравшему — три червончика. Бонус.

— Понятно.

— Приедет глава московской фирмы — бонусы будут до 100 долларов.

— За лучшие анекдоты? («Определенно дурдом».)

— Нет, лучшей команде, набравшей большее количество единиц.

— Каких единиц?

— Все реализованное исчисляется единицами.

Я начинаю уставать:

— И для чего ты реализовываешь эти единицы?

— Ну вот представь, что вместо центральной городской ярмарки — гора мусора. А под этой горой — дипломат с акциями. Будешь копать?

Я молчу. Он окликает меня по имени. Собираю остатки энтузиазма: может, я просто мнителен?

— Конечно, буду, Андрей. Вот ты до чего докопался?

— До многого. Сейчас мы заедем ко мне домой — я тебе покажу сертификат профессионализма, который я недавно получил.

Заехали. Недовольная молодая жена открыла дверь и сразу пропала куда-то. Будто к реликвии, мой наставник подвел меня к вставленной в рамочку бумаге.

У меня дома таких много, называется «Почетная грамота». Давали их мне как пионеру, с неизменной активностью участвовавшему в Ленинских маршах. Только с печатями. А на этой грамоте печати не было.

Посередине украшенного нелепыми вензелями листа чернела гордая надпись: «Сертификат профессионализма», под надписью — приписанная от руки, корявым почерком, видимо, самого профессионала в неведомой пока области, его же фамилия. В левом углу, напротив отпечатанного слова «директор», — неразборчивая подпись.

Кто ты, директор? И чего именно?

Андрей смотрел на меня с искренней гордостью. Я заглядывал ему в глаза с интересом, сдерживая желание пощелкать у него пальцами перед лицом, сначала слева, потом справа.

— Андрей, покажи мне, пожалуйста, как ты работаешь. Мне интересно.

— Ну ладно, примерно это выглядит так. Я буду показывать, а ты записывай. Основой умелой работы является знание краткого курса, именуемого «Пять шагов, восемь ступеней».

«Через две ступени, что ли, надо шагать?» — пытаюсь в уме найти логику.

— Вот ты клиент, — говорит мне наставник. — Первые шаги: улыбаться, смотреть глаза в глаза. Итак, начнем.

Неожиданно мой наставник распахнул взор мне навстречу; казалось, что он превратился в парус, и сейчас его унесет.

— Здравствуйте! — воскликнул он, глядя на меня глазами мягкими, как шанкр. — Как дела? Сегодня у нашей фирмы юбилей. На ярмарке с 12-го числа открывается выставка-распродажа товаров нашей фирмы. Мы предлагаем вам в качестве ознакомления несколько вещей, которые будут представлены на выставке, но, конечно, гораздо дороже!

Взгляните: часы. (С изяществом провинциального фокусника мой наставник достает коробку, на которой изображены старомодные, мышиного цвета часы.) Такое ощущение, что в коробке ничего нет! На самом деле! они! там! — прекрасные, подходящие к любой мебели, безотказно действующие часы. Не мне вам говорить, что они в любом магазине стоят от 700 рублей. Наша цена — всего шесть червончиков. Но и это еще не все. (Извлекается колхозная косметичка.) Мне ли вам говорить, что мех чернобурки — самый дорогой из всех пушных зверей. Шесть кисточек из меха чернобурки находятся в данной косметичке. (Открывает неказистую коробочку, я вижу что-то наподобие небольших акварельных кисточек, которыми когда-то в школе неудачно пытался передать бредовые тона заката.) Точно такая же, но чуть побольше, — продолжает наставник, — на ярмарке стоит 200 долларов. Мы предлагаем всю косметичку всего за пять червонцев. Но здесь есть еще сюрприз. (Сует мне в руки эту гадость.) Нажмите на кнопочку. (Нажимаю, и за зеркальцем загорается нудный желтый цвет, смутно схожий с тем, что наводит тоску в уборных поездов дальнего следования.) Сейчас зима, темнеет рано, — продолжает Андрей работу со мной, «клиентом». — Косметичка с таким сюрпризом будет незаменимым подарком вашей подруге или матери. Но и это! Еще! Не все! Вы, конечно же, видели рекламу степлера по второму каналу ТВ. Его закупочная цена — 12 долларов. Не мне вам говорить о его назначении. («А какое у него назначение?» — подумал я.)…Склеивать пакеты! Продукты в пакетах, склеенные степлером, купленным у нас, могут храниться сколько угодно! У нас, ввиду праздника, он стоит всего четыре червончика. Если вы купите все эти товары, общая стоимость которых составляет всего 150 рублей, вас ожидает сюрприз.

Тупо смотрю на своего наставника.

— Обычно спрашивают, что за сюрприз, — недовольно подсказывает он.

— Что за сюрприз (без вопросительного знака)…

— Детский конструктор! (Извлекается пластмассовая машина, набитая детдомовскими, разного размера кубиками.) Данный конструктор включает в себя 124 детали. В любом магазине он стоит не менее 200 рублей. Купившему у нас весь набор конструктор достается… бесплатно! Итак, покупаете? — Андрей вошел в роль.

— Да, — говорю, — заверни.

— Подожди, — останавливает наставник. — Последний шаг — re-hech, то есть двойной оборот.

— Что это?

— Продолжаем разговор с клиентом, — Андрей вновь преображается. — Стоит ли напоминать, что на носу столько праздников! Данный набор будет лучшим подарком вашим друзьям… И если покупают еще один набор, — на мгновение он выходит из роли, — то я говорю: «А ваш директор только что купил восемь наборов! Слабо еще пару? Неужели у вас так мало друзей?» — Андрей придвигается ко мне в упор.

— Я все покупаю, вместе с пакетом.

На мою иронию наставник не реагирует и сразу, без перехода, рассказывает мне про восемь ступеней, а потом еще про готовность ко всему и веру в свое дело.

Третьим в нашей компании был паренек лет восемнадцати, все руки в наколках. На улице спрашиваю его тихо:

— Недавно вернулся?

— Ага, четыре месяца.

— Как попал на эту работу?

— Три месяца искал. Нигде после тюрьмы не берут. А здесь — всех подряд.

На что-то еще надеясь, спрашиваю у Андрея:

— А как же экспедиторы?

— А их вакансии уже заняты, — отвечает он мне.

Опечаленный, но еще не разочаровавшийся, вернулся я в свой дом и вновь улегся животом на газеты, подтаскивая за шнур телефонный аппарат, который цеплялся за ковер, что твой котяра.

Зачем-то снова набрал телефон той фирмы, где был.

— Алло, это по поводу работы, — сказал я.

— Давайте знакомиться, меня зовут Катя.

— Потом познакомимся. Катя, меня интересует, какие вакансии вы предлагаете.

— У нас открыты вакансии экспедиторов, торговых представителей…

— Я сегодня с утра был у вас, — перебиваю ее. — Мне предложили поносить пакет с барахлом. Вы скажите, у вас есть вакансии экспедиторов?

— Уже нет, — ни капли не смутившись, ответили мне.

Порывшись в газете, обнаружил я другое объявление:

«Все на музыкальный склад — требуются продавцы-консультанты». Немедленно позвонил, помогая нетерпеливым пальцем телефонному диску возвращаться на место.

— Девушка, — начал первым, — я хотел бы участвовать в конкурсе на должность продавца-консультанта. У вас есть такая вакансия?

— Конечно, молодой человек. Обязательно отличное знание музыки. Дело в том, что в нашем городе открывается сеть музыкальных магазинов, и…

— Все понял, — оборвал ее я. — Давайте знакомиться.

На следующий день я уже произносил свою фамилию в домофон на железной двери.

Вошел в коридорчик, где из подсобной комнаты доносились речевки и смех. Отчего-то не ушел сразу.

Директриса, коротко стриженная блондинка, в красивых тонких очках, лет тридцати, свободно расположилась в кресле.

— Присаживайтесь, — предложила и мне.

Я присел, облокотившись для удобства на внушительный и широкий стол. Не поднимая на меня глаз, что-то записывая, директриса сделала мне замечание:

— Это. Мой. Стол.

Пожав плечами, оставив при себе: «А это мои локти», извинился и убрал руки. Табуретка, которую мне предложили, была маленькой и неудобной, вынуждая сидеть либо по-кадетски прямо, либо по-стариковски ссутулившись. А ведь в прихожей, вспомнил я, располагалось с десяток отличных кресел.

«Методы… как в уголовном розыске… — подумал я, брезгливо ежась. — Им надо сразу… унизить…»

— Давайте знакомиться. Меня зовут… — холодно улыбаясь, заговорила директриса. — Наша организация называется «Творческая студия Дома офицеров», то есть работа творческая, дисциплина — армейская. («При чем здесь продавец-консультант?» — думаю. Еще думаю: «Вот сидит наглая птица в чулках и рассказывает мне про армейскую дисциплину».) Итак, чем вы занимались до сегодняшнего дня?

Честно рассказываю.

— Надо же, какой разброс… — говорит она.

— Я думаю, что это плюс, — отвечаю.

— Ну хорошо. Я хотела бы сразу вас предупредить: коллектив у нас боевой, веселый. Для ребят выйти на главную городскую улицу и спеть песню — не проблема.

— Веселый коллектив — это замечательно, но я, собственно, слышал, что вы предлагаете вакансии продавцов-консультантов.

— Почему я вам что-то должна предлагать? Я вас первый раз в жизни вижу!

Определенно, эта дама получала удовольствие от своей работы.

— Я готов участвовать в любом конкурсе и для этого сюда пришел, — ответил я, мягко улыбаясь.

— Чем вы увлекаетесь? — перевела она разговор.

— Музыкой. («Ну не макраме же, если я здесь!») Некоторое время играл в рок-группе.

— Вы вообще общительный человек?

— Очень общительный. У меня две тысячи друзей.

— В конкурсах, КВНах участвовали?

— Несколько десятков раз. И в половине случаев получал призы.

— Ну что же… Вы мне… нравитесь. Вы можете посвятить нам целый день?

— Конечно, могу.

— Завтра, в восемь утра…

— Я обязательно приду, — перебиваю я, — но мне очень интересно, чем я буду заниматься.

— Вы будете работать.

— Что именно я буду делать?

— Я дам вам наставника, и вы увидите.

— Вы не могли бы мне сразу сказать?

— Заниматься деятельностью, напрямую связанной с музыкой.

Не получается у нас разговаривать.

— Вы мне скажите, пожалуйста, — насколько могу убедительнее прошу я, — мой наставник будет рекламным агентом?

— У нас есть постоянные клиенты («Видимо, те, кому хоть раз что-то сбагрили»), есть новые.

Крепкая девушка. Военную тайну не выдаст. Иду на «ты».

— Я вот вчера зашел в одну фирму, так они дали мне пакет с помойным барахлом и попросили убедить как можно больше прохожих, что выгоднее купить содержимое пакета всего за 150 червончиков, чем, умаявшись в очередях, выложить несколько сот долларов за тот же товар в магазине. Запевки, кстати, в той фирме такие же, как у вас. Самое главное, я все это умею, даже лучше, чем эти ваши дети, — пять шагов, восемь ступеней, — но я не буду этим заниматься.

Директриса смотрит на меня… честное слово, это так — смотрит ледяными глазами.

— Чтобы чего-то добиться в жизни, нужно столько говна разгрести, — говорит она, едва шевеля тонкими губами.

(Помните гору мусора вместо центральной ярмарки? Знаменательное совпадение.)

— Так вы напишите тогда в объявлении, что набираете артель ассенизаторов, — советую я.

— Покиньте мой кабинет, пожалуйста, — попросила меня директриса, при этом что-то нервное делая ногой под столом. Тут же из подсобной комнаты вышел рослый мужчина, столь старательно игравший желваками и челюстями, что походил на сумасшедшего с нервным тиком.

Я засмеялся, глядя на него. Встал, уперся руками в «ее» стол и, не нашедшись, как сострить, сказал директрисе в очки:

— С удовольствием! С удовольствием покину ваш кабинет.

Вышел в приемную, там меня встретила неизменно улыбающаяся секретарша.

— Я там вашего босса обидел, — сказал ей.

— Замечательно! — по привычке ответила она, вся сияя.

Вышел на улицу, подставил лоб легкому снегу, перешел дорогу, направил стопы к магазину — купить пива на последнюю мелочь.

На дверях магазина висела надпись: «Вход рекламным агентам, всевозможным торговым представителям строжайше запрещен. Штраф 50 рублей».

«Надо же, — подумал я, — с собаками можно, можно детям с мороженым, можно в нетрезвом виде, верхом на лошади — и то, наверное, можно. Но не дай бог, чтоб с пакетом в руках и с речью: „Сегодня у нашей фирмы юбилей…“»

В последующие недели меня вновь занесло еще в несколько подобных фирм, предпоследний раз меня выводили с охраной, в последний раз — просто не пустили, когда я назвал свою фамилию в домофон.

Теперь я даже жалею, что не остался работать там, в одной из этих контор. Уверен, что скоро я бы возглавил отдел. Я очень серьезно это говорю. Какой бы любопытный случился со мной опыт, с какой первозданной глупостью пришлось бы мне столкнуться, с какой трогательной подлостью…

Но я был недостаточно наивен.

Впрочем, я, кажется, догадываюсь, чем сегодня занимаются эти люди, встретившиеся мне тогда директрисы и директора своих многолюдных фирм. Тогда им было тридцать, сейчас — сорок, они еще молоды. Их опыт актуален, речевки снова в моде, они еще научат разгребать всевозможный мусор глазастое и жадное до бонусов юношество.

2008

Молодежь к выходу на пенсию готова

Говорят, что старики заедают молодежь, уродуя ее будущее. Скажем, старики старательно голосуют и почти единолично выбирают постылую, прокисшую власть, по законам которой мы живем до следующих выборов; а потом ответственные пенсионеры снова расставляют свои галочки в бюллетенях, обрекая юношество еще на четыре года унылой тоски.

Так говорят. Но все давно иначе.

У нас юношество стремительно впало в старость, а иные из представителей младого поколения еще хуже, чем в старость, — в старческий маразм.

Всякий студент по определению должен быть «леваком», тем более в современной России. Однако у нас все наоборот. Консерваторы размножаются уже в школах и университетах, они едва разучились вытирать сопли кулаком и носить колготки под шортами — и сразу же стали тотальными реакционерами.

Они не видели ни советского времени, ни бурных времен либеральных реформ, но презирают и то, и другое. Они уверены, что в России были черная дыра, хаос и голожопый позор. К счастью, теперь олигархи побеждены, а коммунистам не удастся вернуть бараки и ГУЛАГи.

«Мы победим». Кого победим, а? Зачем?

Молодежь в России, наверное, — самая реакционная часть общества. Юношество еще ничего не получило, но уже боится все потерять. Еще ничего не знает, но уже хочет всех научить. Все время говорит, что выбирает свое будущее и никому не даст изменить свой выбор, — но кто бы знал это будущее в лицо, кто бы рассказал о нем доступно.

В свое время писатель Александр Кабаков выдал нашумевшую статью о том, что настроения молодежи и в Европе, и у нас являются самой очевидной опасностью для общества. Левые, националистические, а также беспочвенно агрессивные взгляды юношества создают ситуацию, угрожающую нормальному будущему остальных людей.

«Боюсь», — признался Кабаков, к которому, как ни странно, я отношусь хорошо.

Одно различие: у нас с Кабаковым разная молодежь.

С «его» молодежью я знаком; хотел бы, чтоб она стала подавляющим большинством, — но в природе нет и смешного подобия этого большинства. «Его» молодежь — разрозненные единицы; в своем городе я могу пересчитать их по пальцам, в других городах таковых еще меньше: к примеру, в многочисленных провинциях идейно буйной молодежи нет совсем, ей неоткуда произрасти. Там почти все спят, не в силах разлепить глаза.

Кабаков старательно передергивает в попытках придать молодежному экстремизму массовость, объединяя редких «молодых идеологов» и мифических «штурмовиков» с… «уголовниками». Но среди людей зрелого возраста уголовников еще больше: давайте людей среднего возраста купно объявим угрозой обществу и останемся спокойно жить средь детей и стариков.

Российская молодежь, в отличие от помянутой европейской (в первую очередь немецкой и французской), разучилась переживать состояние аффекта. Иррациональные 90-е породили в России крайне рационалистичное молодое поколение. Другой вопрос, что рационализм их пошл и зачастую подл, что он имеет не человеческие, а почти растительные предпосылки; и тем не менее это все-таки рационализм, в самом неприятном, то есть совсем не творческом, изводе.

Любое творчество изначально порождается состоянием аффекта. Или, как написали бы в словаре, душевным волнением, выражающимся в кратковременной, но бурно протекающей психической реакции, во время которой способность контролировать свои действия значительно снижается.

Огромное количество современной молодежи не способно к бурным психическим реакциям, к бесконтрольным празднествам, к запредельной искренности и в конечном счете к массовому творчеству. Разовый футбольный дебош вовсе не отменяет сказанного выше, он скорее случайность — мало того, случайность, специально спровоцированная очень взрослыми людьми накануне принятия первого закона об экстремизме.

Основная часть молодежи уже сейчас готова отправиться на пенсию, то есть либо выключить себя из реальных политических и культурных процессов, либо встроиться в них на изначально определенные, скучные роли.

Мое поколение — последний советский призыв, чьи школьные годы пришлись на пионерию и комсомолию, а университетские — на разлад и распад советской империи. Как показало время, в основной своей массе мои сверстники оказались безвольными: в политике, бизнесе или культуре мы явное меньшинство, так уж получилось.

Ко всенародному разделу мы не успели, а быть падлотой толком не научились: в итоге жизнь протекла до середины, а мы все в тех же ландшафтах, что и прежде. Что будет с нами дальше — ни черта не ясно.

Поколение, рожденное за время неуемного реформаторства (ну, скажем, начиная с восемьдесят пятого, а то и раньше, по начало девяностых), являет собой во многих наглядных образцах удивительный гибрид старческого безволия и детской, почти не обидной подлости. Эти странные молодые люди ничего не желают менять. Мысль о том, что изменения возможны, вызывает у них либо активную, искреннюю агрессию, либо вялое, почти старческое презрение. Слишком много и часто говорят они о своей свободе: но даже я, бывший пионер и комсомолец, не помню, чтобы мы с такой радостью и страстью ходили строем.

Несмотря на все свои улыбки и пляски, современное юношество лишено глубинного, оптимистического романтизма начисто: они твердо уверены, что мир не изменить и даже не стоит пытаться. Тот, кто пытается, — дурак, подлец или пасынок олигархов. Если не по нраву столь радикальная формулировка, то можно сформулировать чуть мягче: менять ничего нельзя, потому что иначе может быть хуже.

«Может быть хуже» — это вообще основа, суть и единственный постулат философии современного юношества; они и гомерических глупостей не свершают, и детей не рожают, и ни в пизду, ни в Красную армию не идут, потому что и там может быть хуже, и сям, и посему давайте «не будем париться».

Ну не будем, да. Еще не надо выходить из себя. Мы пришли сюда быть в себе, блюсти себя в себе, собой в себе любоваться, себя из себя не выпускать.

«Держись!» — часто говорят друг другу современные молодые люди, как будто завтра каждый второй из них уйдет на фронт или может не проснуться, разбитый очередным инсультом. Держаться они пришли, посмотрите на них, держаться и не отпускаться — одной рукой за один поручень, другой — за второй; никто не хочет разжать пальцы, чтоб веселой волной снесло с ног, повозило по полу, перевернуло через голову и жарко ударило о каждый угол.

…Не парятся, не выходят из себя, держатся…

Речь их и многие повадки их — слишком взрослые, мысли — старческие, поступки — стариковские, немудрые, с дрожью жадных пальцев и неприязненным взглядом исподлобья.

Говорят, что современная индустрия выдавила пожилого человека из информационного пространства: отныне все работает на жадное до зрелищ юношество, а старым людям не на чем взгляд успокоить.

Как бы не так.

Информационное пространство заточено именно под два этих класса. Только старые и юные готовы тратить по несколько часов в день на просмотр российского телевидения. И что замечательно: и молодежь, и пожилые люди смотрят одно и то же — всю эту малаховщину, кулинарные программы, реалити-шоу, прочее, прочее, прочее, равно любопытное всем людям, почти обездвиженным душевно, малоразвитым, преждевременно уставшим.

В современной России так сложились обстоятельства, что у нас, быть может, впервые за многие годы нет разрыва поколений, когда интересы юных непонятны и неприятны самым зрелым. Даже в замороженном, ханжеском, постыдном Советском Союзе такого не было.

Много кто заметил, что разговоры на тему «Что за молодежь пошла!» и «Богатыри теперь не те!» звучат все реже? В усталые семидесятые, в переломные восьмидесятые, в дикие девяностые вскриками на эту тему пестрили страницы прессы, их можно было часто слышать в общественном транспорте. А сегодня этого раздражения нет. И стар стал как млад, и млад остарел; и всякий рад произошедшему. Они едины, они почти неделимы, они соединяются в одно. Смотрите, смотрите: они сливаются в единое тело.

Это противоречит природе. Смотреть противно.

2008

I love TV

А что плохого в телевизоре?

А ничего плохого.

Что мы так все взъелись, в конце концов. Окно в мир, однако. Откуда бы я еще знал, какая неприятная, хотя и приветливая с виду власть сегодня в России, если б не было телевизора.

Александр Андреевич Проханов обмолвился как-то, что в середине 90-х включал телеэкран и в течение пяти минут вдохновлялся на создание новой, кипящей страстью и ненавистью передовицы в газете «Завтра». Надо понимать, что, если экран светился и мерцал чуть более часа, вдохновения как раз хватало на роман; по крайней мере, на несколько глав.

Я его понимаю, Проханова.

А вот моя любимая женщина смотрит иногда сериал про «Дом» с Ксенией Собчак. Я тоже порой смотрю и хочу заметить, что давно не видел Алены Водонаевой, особенно мне нравилось, когда ее бил Степа Меньшиков. Моя любимая сказала, что они ушли из «Дома», и я очень огорчен. Мне кажется, что люди, побывавшие в «Доме», уже не могут никуда уйти — что им вообще делать на свободе?

Еще мне очень нравился негр Сэм — за все четыре года существования программы «Дом» это был единственный человек, который читал там книги. Я сам несколько раз видел. «Хижину дяди Тома» он читал один раз. Потом еще что-то подобное, про трудную долю бедняков и гастарбайтеров в других странах. Я очень его уважал за это и каждый раз пытался разглядеть обложку. Но его девушка всегда мешала ему читать, предназначение книги ей было непонятно и неприятно. Если бы Сэм целыми днями лазил по деревьям, она, вероятно, относилась бы к этому спокойнее.

Белые люди в этой программе вообще книг не читают, они же белые. Они круглыми сутками выясняют свои нелепые отношения, а затем, в силу стечения не совсем внятных обстоятельств, чаще всего для того, чтоб их не турнули с программы, меняют сексуальных партнеров, хотя, так сказать, самое важное нам не показывают. Но я в любом случае очень благодарен программе «Дом»: я понял, куда и с какой целью тратят свою единственную, неповторимую жизнь большинство человеческих особей в моей стране. Был БАМ, стал «Дом». Звучит почти одинаково.

А сам я по утрам читаю и одновременно смотрю несколько музыкальных каналов, переключая с одного на другой, если песни не нравятся. Хотя, учитывая то, что я смотрю музыкальные каналы без звука, вести речь о песнях как-то странно. Наверное, мне нравятся танцы. Да, определенно танцы. Но я очень не люблю, когда поют и танцуют мужчины. Это неправильные какие-то песни. Вот есть, к примеру, альтернативный музыкальный канал, там вообще одни мужчины поют, с гитарами, раздраженные, и много волос на них растет. Такая музыка нам не нужна. А есть другие каналы: там девушки, совсем не раздраженные, но тоже с волосами. Их все время как-то пригибает к земле, иногда они даже не ходят, а ползают на четвереньках, склоняя головы, как будто принюхиваясь к чьему-то следу; и от этого их еще больше колотит. Видимо, кто-то ходит там неподалеку, с резким запахом и босой. Порой я, заинтригованный, бросаю читать новую книгу Быкова и очень переживаю за девушек, не в силах оторвать глаз от экрана. Даже звук иногда включаю, но тут же выключаю. Хорошо, что у телевизора есть эта функция: раз — и ничего не слышно. Ползайте молча.

Все, доползли. Ну, давай, Дмитрий Львович, рассказывай, чем там дело кончилось. Не, погоди, опять началось…

Другие каналы у меня плохо показывают, все сорок восемь или около того. Потому что на крыше у меня упала антенна, и поднимать мне ее лень — лет эдак уже семь все рябит и поскрипывает. Это мне тоже нравится, потому что у политиков такие смешные и искривленные лица получаются, какие, собственно, и должны у них быть.

Или когда показывают юмористические передачи, там тоже все выглядят как идиоты, особенно зал, и это жизненно, это правдоподобно.

Так как я известный русский писатель, не как Быков, конечно, но тоже знаю нескольких людей, которые читали мои книги до конца, — ну вот, так как я писатель, меня приглашают на телевидение, и у меня есть возможность выяснить, кто это телевидение смотрит.

Во-первых, конечно, его смотрят мои родственники, потому что моя мама, узнав о программе с моим участием, всем звонит и приглашает посмотреть на ее сына, хотя родственники меня часто видели и раньше, в детстве, в юности, потом, когда у меня была свадьба, и на нескольких других семейных праздниках. Но они все равно смотрят и удивляются.

Однако это очень маленькая аудитория, есть много других людей, которых я, к примеру, не приглашал на свадьбу. Они тоже меня смотрят, даже без маминых просьб.

Однажды я был на программе «Школа злословия», которую ведут Татьяна Толстая и Дуня Смирнова, очень приветливые оказались люди, хотя я раньше думал о них несколько иначе. Программа их, надо сказать, идет ночью. После того как она вышла в эфир, на мой сайт случилось паломничество, посещаемость его фактически достигла посещаемости сайта «Все книги Дарьи Донцовой бесплатно», а мои издатели сообщили, что в течение двух недель неизвестные люди смели в магазинах тиражи моих книг, хотя до этого предыдущий, и предпредыдущий, и еще который перед ними тиражи продавались по полгода или даже год иногда.

Я понял, что попал на золотую жилу, и немедленно отправился на программу к Андрею Малахову, которая, как говорят, является самой популярной среди российских телезрителей. Я подумал, что люди меня опять увидят и скупят новые тиражи моих книг вообще за день. Тогда мне выпадет счастье получить большие роялти и купить милым моим детям много игрушек, так как себе я уже все купил, а детям еще не все, потому что им старые игрушки быстро надоедают.

Но после того как вышла программа Малахова, ни один, я вам клянусь, новый человек не зашел ко мне на сайт, чтобы узнать, что это за безволосое существо столь оригинально рассуждало с экрана. Ну, и книги в магазинах как лежали, так и лежат.

То есть программу Малахова смотрят в пятьдесят раз больше людей, чем «Школу злословия», но моих читателей средь них нет вообще. В свою очередь, среди зрителей полуночной «Школы злословия» читателей у меня много, и я счастлив, что мы друг друга нашли.

Это я вам не к тому рассказываю, чтоб о себе поговорить. Это я просто на своем примере постиг некоторые принципы существования телевидения.

И сейчас нам придется называть вещи своими именами, потому что мы в своем кругу, который, как всегда, страшно далек от народа.

Интеллигентные люди, понял я, подобно животным какого-то редкого вида, либо не смотрят телевизор вообще, либо мигрируют в темноту, в сторону ночных программ. Во-первых, ночью никто не застанет интеллигентного человека за постыдным занятием просмотра телевизора (если только другой интеллигентный человек, лежащий под тем же одеялом). Во-вторых, ночью есть удивительная и редкая возможность посмотреть что-нибудь «нерейтинговое».

Но, думаю, и ночная лафа скоро завершится, потому что без рейтинга никуда, и если петросенко и степанян найдут свои сорок миллионов человек, готовых смеяться и ночами, значит, так тому и быть.

И хорошо, что так.

Телевидение уже сегодня стало очевидной приметой чего-то безусловно нечистоплотного, неопрятного, рассчитанного на людей со слабой способностью к анализу действительности и к мышлению вообще.

Со временем привычка смотреть российское телевидение должна попасть примерно в один ассоциативный ряд с привычкой застегивать ширинку за пределами туалета, красить волосы пергидролью в цвета первобытной пошлости, писать доносы на соседей, прилюдно читать книгу с названием «Фейсконтроль для Дездемоны» и впоследствии рекомендовать ее знакомым, верить в реальность существования авторов писем, публикуемых изданием «Спид-ИНФО», говорить «звонит» с ударением на первый гласный, «ложить» с любым ударением, ну и так далее, сами знаете, что я тут распинаюсь.

И не надо ничего запрещать. Надо, чтоб существовало пространство, куда можно уйти, оставив этот дурацкий, набитый подлостью и глупостью сундук пылиться в углу.

Но такого пространства пока нет.

2008

Достаточно одного

О русской интеллигенции

Главное качество русского интеллигента — нравственная и безропотная последовательность в своих заблуждениях. Только в таком случае интеллигента можно использовать как градусник: замерять им температуру и состояние общества. И это единственный случай в медицине, когда градусник может лечить.

Интеллигент Лихачев прав, называя первым в ряду русской интеллигенции Радищева.

В Радищеве изначально были заложены все черты грядущего русского интеллигента.

Он был образованный человек, но интеллектуалом не был: известно, что ему наняли учителя-француза, а тот впоследствии оказался беглым солдатом. Потом, конечно, Радищев выучился и праву, и филологии, но беглый солдат в качестве первого учителя — это концептуально.

Он был в известном смысле смелый человек, но напугать его все-таки оказалось несложно. На допросах, арестованный за свое неразумное «Путешествие…», Радищев сразу же раскаялся, и, думаю, искренне. Правда, давая показания, в забывчивости он вновь повторял все ту же ересь, что уже написал в «Путешествии…».

Сильный интеллигент, которого согнуть нельзя, зато можно сломать и убить, — уже не интеллигент, а революционер. Посему Рылеева, да и вообще всех декабристов, к интеллигенции не отнесешь.

Радищева вернули из ссылки, пригласили в государственную комиссию по составлению законов, и он, дрожа слабыми руками и покрываясь испариной от ужаса, все-таки написал «Проект либерального уложения», в котором опять заговорил о равенстве всех перед законом, свободе печати и прочих светлых призраках русского интеллигента.

Председатель законотворческой комиссии, получив сей труд, поднял брови, в каждой из которых могла поселиться небольшая птичка, и громко произнес несколько слов, в том числе одно из области географии. Это было слово «Сибирь».

Терзаемый душевной лихорадкой, Радищев вернулся домой, выпил яду и умер в диких мучениях.

С тех пор интеллигенции ничего более не оставалось, как ступать след в след по грустному пути Радищева, бесконечно путешествуя из Петербурга в Москву, в то время как чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй гонится за тобой, обдает тяжелым запахом мундира и сапог, поднимает брови, откуда в ужасе взлетают птицы, и произносит «Сибирь» так, что явственно слышится «заморю».

Интеллигент тонко вскрикивает и смотрит пронзительными глазами.

Впрочем, и закричать огромным голосом, и взглянуть с пепельным, непоправимым презрением русский интеллигент тоже умеет; и даже ударить человека сможет — правда, один раз в жизни. И потом долго смотреть на свою ладонь, видя в ней мнимые отражения своей низости, злобы и бесчеловечности.

Русский интеллигент красив, но странной, нравственной красотой. Он верующий, но не воцерковленный. Он способен выжить на каторге, хотя самая мысль о ней способна остановить его сердце. Он видит культуру как огромную мозаику, в которой каждому узору есть место. Поэтому он способен любить в литературе или в музыке то, чего образованцы не принимают по скудоумию, которое они выдают за снобизм, а интеллектуалы — из снобизма, который в их случае является разновидностью скудоумия.

Русский интеллигент по-настоящему добр, как никто другой. Добрее мужика, солдата и поэта.

После Радищева Россия получила еще одного образцового интеллигента по фамилии Чехов. Первый свое «Путешествие…» издал в 1790 году, Чехов совершил свое ровно сто лет спустя — в 1890-м он зачем-то отправился на Сахалин, где убил свое здоровье, составляя никому вроде бы не нужную перепись сахалинского люда. («…Какая наша грамота? Народ мы темный, одно слово — мужики…»)

Так Чехов задал тон. Чеховские бородки пошли в революцию, чтоб куда более рационально применить свои силы, но вскоре перестали быть интеллигенцией, а некоторые даже сошли с ума.

В течение всего века интеллигентов во власти не было, но ведь их там не наблюдалось и до революции.

Тем не менее чеховский тип поведения в двадцатом столетии был столь же определяющим, как радищевский тип — в девятнадцатом.

Михаил Булгаков был почти что Чехов, Трифонов — очень Чехов, Синявский — совсем Чехов, Маканин — несколько Чехов, и даже Валентин Распутин — чуть-чуть Чехов.

Сегодня мы ожидаем нового интеллигента, потому что век уже начался, а его все нет.

Стало забываться само слово «интеллигент» и тем более черты, определяющие его.

Спешим напомнить, что интеллигенция — товар штучный, к тому же он не продается.

Если ее все-таки купить, а потом, изнывая от нетерпения, развернуть, то обнаружится, что покупатель был жестоко обманут: брал, хоть и недорого, интеллигенцию, а в итоге черт знает что получилось, эльдар рязанов какой-то.

Выйти из интеллигенции очень легко, вернуться обратно почти невозможно.

В интеллигенцию долгое время норовили попасть с двух сторон: с одной — образованцы, с другой — интеллектуалы.

Первые туда не попадали по недостатку ума, вторые — по недостатку нравственности.

Академик Сахаров очень хотел быть интеллигентом, но созданная им водородная бомба тянула его в ад и раскалывала надвое гениальную, покрытую цыплячьим пушком голову.

Заявку на интеллигентность подавали целые колонны демократического движения. В 91-м году, 19 августа, я зачем-то шел в такой колонне по Арбату и особенно помню шедших рядом: эти белые, в неровную клеточку рубашки-безрукавки, эти несильные руки, покрытые редким черным волосом и непременные часы с ремешком на левом запястье, эти очочки в плохой оправе, эти черные, опрятные усы над нервной губой. Рабочая интеллигенция, образованцы.

В интеллигенцию их не приняли, да они и сами быстро остыли.

Самая хорошая интеллигенция та, что не осознает себя таковой. Самый настоящий интеллигент не строит свою героическую судьбу.

Интеллигент добр, я говорю. Интеллигент последователен. Интеллигент смотрит пронзительными глазами, сам того не замечая.

Если те, кто в начале прошлого века могли стать настоящими интеллигентами, уходили в революцию, то сегодня интеллигенция, даже не сформировавшись, уходит в дворню.

Пусть идет себе, нам и не нужно много интеллигенции. Надо всего одного интеллигента на целую стомиллионную державу. Всегда хватало всех по одному.

Один поэт был во все времена. Один полководец. Один интеллектуал. Один художник. Один герой. Один интеллигент.

Но ныне распадается хрупкая наша гармония. Поэта вроде бы видел, интеллектуала, кажется, знаю, полководца, если захотим, найдем, герой, очевидно, есть — а интеллигента нет.

Совсем нет, нигде.

2008

Война и мир Сахарова

Экстремистскую газету с мрачным названием «Народный наблюдатель» мы делали в доме, стоявшем ровно напротив той высотки, где на 12-м этаже жил в горьковской ссылке Андрей Сахаров.

Там теперь его музей.

Наша газета призывала все отнять и поделить, а тех, кто не желает этого делать, — топить в Волге.

Казалось бы, что может быть более далекого от того, о чем писал и говорил Сахаров!

Но я почему-то нет-нет и взглядывал на его окна, как будто оттуда могли подать тайный знак.

Когда он отбывал свое в Горьком (с неизменным милиционером у дверей, которому Боннэр, говорят, выносила супчику покушать), — это был закрытый город, очень советский, достаточно скучный, да и район Щербинки, где томились всему миру известные узники совести, тогда был окраиной.

В нынешний Нижний сослать в ссылку — это как наградить. И тот район, где жил Сахаров, хоть и не стал центром, но от центра по внешним признакам отличается не очень. Трасса гудит, витрины сияют, фонари перемигиваются.

Впрочем, сравнить тот Горький и нынешний Нижний, ту жизнь и эту все равно не получится — жизнь приобрела какие-то совсем несопоставимые черты. Например, как если бы тогда мы жили под водой, а теперь стали, скажем, воздухоплавающими. Тогда в холода лед был сверху, а теперь снизу, тогда были жабры, сейчас клюв, тогда мы смотрели из воды, а сейчас в воду…

В общем, нечего даже пытаться.

Но, положа руку на сердце, надо признать: в народе Сахарова не очень любят.

Если поговорить с людьми, что живут в его доме (кое-кто вроде бы даже помнит Сахарова или уверяет, что помнит) — то чаще всего обнаружишь в ответах привкус скепсиса; хорошо еще, если не помянут крепким словцом диссидента.

Служащие музея рассказывают о Сахарове с таким видом, как будто где-то внутри затаили к нему неприязнь и с трудом сдерживаются, чтобы не выказать ее.

Представить нижегородца, который зачем-то пойдет в музей Сахарова, достаточно сложно. У меня буквально нет ни одного знакомого, который там бывал.

Объяснение всему этому простое: Сахаров в массовом понимании — один из людей, несущих ответственность за те огромные, почти немыслимые изменения, случившиеся со страной и с народом. Его уверенно занесли в тот самый список, где располагаются «меченый», ЕБН и «рыжий бес».

Поздний Сахаров почти затмил великого ученого и, между прочим, трижды Героя Социалистического Труда, лауреата Ленинской и Сталинской премий.

Мы элементарно подзабыли, что Сахаров, прямо говоря, героически трудился на социализм и сделал для того государства столько, сколько не сделала целая дивизия нынешних патентованных компатритов.

И что бы он потом ни говорил, этот диссидент, водородная бомба-то — вот она, ее Нобелевской премией мира не прикроешь, как фиговым листком, и никаким правозащитным выступлениям не отменить его труды по магнитной гидродинамике, физике плазмы, управляемому термоядерному синтезу, элементарным частицам, астрофизике и гравитации… А сколько он сделал для нашей оборонки еще во Вторую мировую!

Сахаров — это безусловная икона советского милитаризма.

В силу этого меня по-хорошему забавляет наличие улицы Академика Сахарова в Риге, во Львове и в Хайфе, площади Сахарова в Вильнюсе и в Вашингтоне… Мы ж знаем, что имели в виду во всех этих государствах, увековечивая память Сахарова, — они благодарили диссидента за то, что он помог разрушить Верхнюю Вольту с ракетами.

Но, извините, раз площади и улицы носят имя Академика Сахарова, а не, скажем, Диссидента Сахарова — то, выходит, вы восславляете создателя ракет этой самой Верхней Вольты.

Так что низкий поклон и горячий привет заграничным товарищам за высокую оценку нашей оборонки. И раз начало традиции положено, есть смысл назвать в США, в Украине, в Израиле и в Прибалтике ряд проспектов и площадей в честь Лаврентия Берии, деятельности которого, на минуточку, мы обязаны появлением у СССР атомного оружия.

Тем более это большой вопрос, насколько работа именно Сахарова послужила причиной распада Союза.

Я все думал, чью судьбу напоминает мне сахаровская, — и недавно понял. Это ж Лев Николаевич Толстой.

Те же то ли на грани гениальности, то ли за гранью банальности откровения и бесстрашные попытки разобраться в самых важных вопросах бытия.

Та же отрешенность! Тот же высокий пафос!

А помните, как Толстой выступал против смертной казни?

Вот цитата: «Я отрицаю сколько-нибудь существенное устрашающее действие смертной казни на преступников. Я уверен в обратном — жестокость порождает жестокость… Смертная казнь по своему психологическому ужасу несоизмерима с большинством преступлений и что поэтому она никогда не является справедливым возмездием, наказанием. Да и о каком наказании может идти речь по отношению к человеку, который перестает существовать».

Ощущение такое, что это Лев Николаевич написал, — но это Андрей Дмитриевич.

Да и конфликт Сахарова с социалистическим мироустройством вполне напоминает конфликт Толстого с церковью.

Открою секрет: если перечесть многие работы Сахарова сегодня, то мы обнаружим не либерал-либерального социал-дарвиниста, а вполне умеренного «левого».

Когда именем Сахарова клянутся оголтелые демократы, это столь же странно, как когда на Толстого ссылаются атеисты.

Схожа сама жизненная позиция последних лет этих двух титанов, когда Толстой, грубо говоря, отказался от своих литературных работ, откровенно издеваясь, скажем, над «Войной и миром» — и желая выступать отныне исключительно в качестве мыслителя.

Та же история с академиком Сахаровым, у которого вместо «Войны и мира» были свои великие работы, от многих из которых он наверняка отказался б (как отказался от звания Соцгероя и прочих Сталинских премий) — во имя своей позиции правозащитника и народного наблюдателя.

Только в этом он видел главное оправдание своей жизни.

Разве что от жены Сахаров не сбежал, как Лев Николаевич. А может, и стоило бы…

На все эти темы можно спорить, однако выводы все равно будут очевидны и неизбежны.

Вот они.

Нам очень не хватает сахаровского идеализма, сахаровской последовательности, сахаровского бесстрашия.

Когда смотришь на телевизионные записи выступающего Сахарова, воистину веришь: он говорит, что думает, и живет, как говорит.

А теперь посмотрим почти на любого нынешнего проповедника, политика или правозащитника. Они ж себе сами не верят ни секунды. И правильно делают, что не верят.

И мы не хотим.

2011

К чёрту, к чёрту!

Российская читательская публика не желает иметь в наличии великого русского писателя. Знание, что у нас есть великий русский писатель, — это, надо сказать, ответственность; а отвечать сегодня никто ни за что не желает.

«Вот умрет Лев Толстой, и все пойдет к чёрту!» — говорил Чехов Бунину.

Сейчас такого не скажут.

Был бы жив Толстой, многие тайно думали б: «Скорей бы он умер и все пошло к чёрту! И Чехов еще, и Бунин! И к чёрту, к чёрту!»

Великие множества людей сегодня подсознательно, спинным мозгом желают, чтоб всё провалилось в тартарары, — причем желают этого куда более страстно, чем раньше хотели «в Москву, в Москву».

И всё делают для достижения цели своей. Для начала, говорю, дискредитировали статус великого русского писателя.

Выяснилось, что великий русский писатель живым не должен быть, он должен быть мертвым. Если он живой, то надо сделать так, чтоб он замолчал и не лез со своим мнением. Если он еще говорит, надо убавить ему громкость.

Я помню, как яростно кричали и рычали на Солженицына за его возвращение в Россию в «пломбированном вагоне». Причем порицали писателя как раз те, кто нынче летает в собственных пломбированных самолетах и санузлы посещает тоже исключительно пломбированные.

Да что там: я и сам иногда подлаивал на большую бороду. И что теперь? Полегчало?

Понятно, что в той России, которая была сто лет назад, действительно жизнь пошла к чёрту после смерти Толстого, а сегодня, напротив, всё разъехалось по швам, как тулупчик на пугачевской спине, еще при жизни классиков, а то и благодаря им.

Но разве это отменяет ценность собственно литературы?

Она была десакрализована к девяносто третьему, кажется, году, когда стало ясно, что литература упрямо не дает ответов на вопросы: как жить, что делать, кто виноват и чем питаться. А если дает, то всё это какие-то неправильные ответы, завиральные. Так всем нам, по крайней мере, казалось.

Нынче ситуация немного успокоилась. Действительно великие и ныне живущие (дай им, Господи, здоровья!) писатели твердо разместились на форзацах учебных пособий, их читают и тактично преподают.

Но вместе с тем любое мнение великих писателей фактически выведено за скобки политического дискурса, да и вообще из пространства современной русской мысли.

Кто знает, что думает Валентин Распутин по тому или иному поводу? Кто жаждет его слова? Часто ли интересуются мнением Андрея Битова? Очень ли нам любопытно, что такого скажет Фазиль Искандер? К Василию Белову давно приходили на поклон мужи, ищущие мудрости?

Могут вывести в круг света Эдуарда Лимонова с кольцом в носу, но именно как старого волка в шутовском наряде, и пришептывать при этом: «Акела промахнулся! Акела промахнулся! И вообще это не Акела, а дворняга старая и злая…»

По сути, нет никакого общественного договора о присутствии и наличии великих писателей, без которых нам было бы жить страшно, так как мы ничего не понимаем.

А мы ничего и не хотим понимать! Нам понимать еще страшнее, чем жить в неведении.

Последним, кого спрашивали хоть о чем-то, оказался покойный Виктор Астафьев, но там слишком подл и пакостен был расчет: вытягивать из старого, раздражительного человека бесконечные, несусветные проклятия советской власти — и тем быть сытым и вполне довольным: ничего иного от Астафьева и не требовалось.

Виктор Петрович доиграл эту роль до конца и ушел с брезгливостью и ненавистью в душе, о чем прямо сообщил в предсмертной записке.

А всё потому, что писателя как такового стали воспринимать неадекватно и использовать не по назначению. Началось это, судя по всему, с товарища Сталина, который тем не менее формулировал роль литератора предельно точно: как инженера человеческих душ.

Именно душу и врачует литератор, оперируя метафизическими понятиями. Рассудок ему лучше не доверять, он со своим-то не знает, что делать.

Бабушка моя, вовсе неграмотная крестьянка, спросила меня однажды о моем покойном отце, ее сыне, умершем очень рано:

— Как же он так сердце свое надорвал? — говорила она удивленно и горько. — Зачем так пил много? Он же столько книг прочел! Разве там не учат, как надо жить? Что пить не надо, разве там не написано?

Наше разочарование в литературе именно таким отношением и порождено — хотелось же, чтоб нас научили долго и сладко жить, а оказалось, что нашептали нам обратное — как быстро и мучительно умереть.

Так нам кажется до сих пор, и даже если перекрестишься, ощущение это не пропадает.

Посему великого писателя видеть нет желания. Он как дурная примета, он как воронье крыло. И голос у него высокий и неприятный.

К тому же в идеологическом быту это существо крайне неудобное и малоприятное. При ближайшем рассмотрении великий русский писатель обязательно будет выглядеть неказисто, говорить наперекосяк и косноязычно, причем не по существу и о своем.

Сложно представить себе Льва Толстого или Михаила Шолохова в нынешней жизни, в блеске софитов, окруженных стремительными журналистами, жаждущими получить исключительно тот ответ, что уже имеется в формулировке вопроса. Но не менее сложно и Валентина Распутина поместить в те же условия: а ведь Распутин здесь, совсем рядом, неподалеку от нас, день пути — и можно рукой его коснуться.

Но никому не надо его касаться. Не надо нам мучительной и косноязычной неоднозначности. Однозначность нам подавай!

Хорошо, вот однозначность.

Жизнь приятнее всего прожить так, чтобы никто не объяснил всем своим косноязычным существом, что есть и страсть, и почва, и судьба, и сквозь все это спазматически, в бесконечных поисках пути, рвется кричащая, мыслящая кровь, иногда вырываясь наружу.

К чёрту, да, такую однозначность?

Я про это и говорю. К чёрту.

2008

Кочующий теплоход «Александр Проханов»

На юбилей теплохода

В последние годы сложился дикий стереотип, что натуральный русский писатель — это некое полуинфернальное, в бороде и сапогах существо, окающее, гыкающее и смачно отплевывающееся при произнесении некоторых слов и отдельных фамилий.

Проханов, при всех тех собаках, что на него навешали и доброжелатели, и недруги (черносотенец, ксенофоб, милитарист, и прочая, и прочая), являет собой тот образ русского литератора, который и стоит считать идеальным. Или, верней, совершенно нормальным.

Он умеет быть европейцем, этот нормальный русский писатель. Он объясняется как минимум на двух языках, а при желании и на трех. Тулуп на нем смотрится столь же хорошо, как военная форма. А военная форма — столь же красиво, как фрак.

Вы, конечно же, помните известные фотографии Проханова — то с автоматом в прерии, то под крылом самолета, то на светском рауте, то в лесу у писателя Личутина в октябре 93-го, то с оголенным торсом у бурной реки, то у домны пылающей.

И везде глаза его горят любопытствующе, и вид при этом у Проханова совершенно органичный растворившей его среде.

А потому что он — нормальный русский писатель!

До всего ему дело, везде ему место, всюду ему по сердцу.

Проханов и в прозе своей сменил столько одежд, что ими впору было бы нарядить добрую дюжину литераторов.

Он начинал как традиционалист, деревенщик, почвенник. Тому порукой — первая, волшебная книжка Проханова «Иду в путь мой». Таким его принял и полюбил Юрий Трифонов.

Но тогда уже самые прозорливые почвенники, вроде Василия Макаровича Шукшина, почувствовали в Проханове другие энергии. Однажды Шукшин ополчился на Александра Андреевича, они сдержанно поругались. У них были слишком разные представления о народе, о добре и зле.

Василий Макарович и с добротой, и с печалью смотрел на новое социальное юродство, гладил по печальным головам своих чудиков. В прохановском же мире изначально не было места этому юродству: он жаждал, да что там — алкал новой героики, тектонических сдвигов, взлетов цивилизации. А у Шукшина какой-то дурак пытается заточенной спицей микроба проткнуть… Как тут не поссориться?

Юрий Трифонов, конечно же, не принял новой, производственной прозы Проханова. Хотя она явно возросла на той же почве, где распустились первые прохановские рассказы. Достаточно сказать, что от названия первого его сборника «Иду в путь мой» прямая дорога к названию первого романа — «Кочующая роза». Именно что вышел в путь с венком из летних цветов на голове — и началась кочевая жизнь, долгое путешествие вослед за мерцающей розой. Иного пути и не было, дорога стелилась под ноги сама, а роза звала.

Кочующую розу из одноименного романа возят по всей стране то ли в стакане, то ли в бутылке рядовые строители красной империи, муж и жена. Роза из первого прохановского романа становится красивой, но грустной метафорой поспешного, даже суетного цветенья державы, так и не пустившей крепкие корни и потому разметанной впоследствии первым же мерзостным ураганом.

Проханов, безусловно предчувствовавший хаос, готовый обрушиться на страну, пытался вбить политические, идеологические, эстетические скрепы своими романами о великих стройках и мучающихся людях, чьих человеческих сил не всегда доставало для решения задач нечеловеческих. «Время полдень», «Место действия», «Вечный город» — даже сами названия этих ладно сделанных, крепко сбитых, плотных и сильных романов звучат как забиваемые сваи.

Логика кочевий вела Проханова все дальше и дальше, постепенно уводя, казалось бы, в иную сторону от мирного строительства — в места разрушения, крови и мрака.

В Афганистане, где Проханов был восемнадцать раз, началась его всемирная Одиссея. Здесь он сменил пропахшие железом и сваркой одеяния апологета великих строек на камуфляж и берцы.

Началось все с «Дерева в центре Кабула». Следом были «Рисунки баталиста» — «подмалевок, — как говорил мне сам Проханов, — к настоящей афганской прозе».

«Третий тост» — сборник рассказов об афганской войне — и роман «Дворец» о захвате дворца Амина — безусловные шедевры Проханова, занимающие самое почетное место в любой антологии военной прозы. Потом еще были романы «Стеклодув» и «Пепел».

Тем временем красная империя уже подходила к своему черному айсбергу, чтобы безжалостно распороть тулово свое, но Проханов еще успел увидеть ее и агрессивную, и одновременно жертвенную мощь в Кампучии, в Никарагуа, в Алжире…

Тогда появились «Африканист», «В островах охотник…»

Видите, слышите в этих названиях, как ушедший в путь свой отрок, не раз настигавший на евразийских просторах кочующую розу, превратился в охотника, бродящего уже не меж островов, а меж материков! Это цельный, безупречно цельный путь.

Проханов лучше других понимал, что наступает время истончения всех истин, и в ужасе ждал прихода к власти новой генерации людей, у которых в душе запекся гной и во рту черви кипят. Написанная в 1983 году повесть «Адмирал» наполнена такой безысходной тоскою, которую только и сегодня можно понять во всем ее ужасе!

В следующем, послечернобыльском романе «Шестьсот лет после битвы» Проханов берет на себя задачу почти невыполнимую. Он, как атлант, пытается удержать страну, не дать ей покончить жизнь самоубийством, доказывая, что еще возможно вдохнуть жизнь в старые меха, не бросить красную империю на растерзание, не порушить ее атомных храмов и поднебесных заводов…

Какое мужество нужно было иметь, чтоб после Чернобыля исповедовать все это! И ведь он был прав, прав.

Но один Проханов уже не мог удержать ничего.

Во все стороны с бешеной скоростью пошли трещины, куда осыпались целые народы, научные школы, культуры, армии, границы…

Проханов не был бы самим собой, когда б не откликнулся на исход красной идеи своими почти уже поэмами в прозе — «Последний солдат Империи» и «Красно-коричневый».

Он пережил этот собственный ад — медленное, садистское, почти сладострастное заклание той идеи, которой он истово служил всю жизнь.

Вместе со всей страной Проханов продолжил свой путь, свой поход, свое путешествие — недаром его роман о чеченской войне называется «Идущие в ночи».

Он шел вместе со страдающим народом по горящему Кавказу.

Бывали времена, когда прохановские проклятия проклятым временам звучали под хохот шутов и бесконечный звон бокалов. На лбу у Проханова была нарисована жирная, отекшая хвостами свастика.

Но он выстоял, и в новом тысячелетии ему воздалось: оглушительной прижизненной славой, учениками, бесконечным блеском софитов. В то время как кривлявшиеся шуты так и остались шутами.

Но едва ли признание литературное успокоило его.

Подобно естествоиспытателю, с каждым годом Проханов все глубже и страшнее погружается в политику и войну — и через это в человеческую душу.

Со временем он перестал работать скальпелем и вышивать тонкие узоры: после разорвавшегося с визгом и лязгом «Господина Гексогена» Проханов запускает жадные руки по локоть в самое человеческое существо, извлекает связки кишок, надкусывает черепа и зачерпывает пышный мозг, рвет на части грудину в поисках сердца.

Читайте «Политолог», дабы убедиться в том, что сердца он не нашел нигде.

В ужасе от того, что дух покидает русскую историю, Проханов выдумывает себе новые, почти безумные одеяния, в которых его не узнают былые почитатели: его наркотические, босхианские, издевательские, за пределами здравого смысла романы открывают нам нового писателя, который тем не менее продолжает прежнее свое путешествие во все большем и большем мраке.

Недаром последний в босхианской серии роман Проханова назывался «Теплоход „Иосиф Бродский“».

Теплоход везет по русской реке упырей и подонков, забравшихся с ногами на шею русской нации.

И среди этой нечестивой компании ходит печальный и мудрый Проханов.

Его дорога, начавшаяся в отрочестве с ромашкового венка на голове, перепоясавшая землю в самых разных направлениях, длится и длится.

Проханов хотел бы добраться до Пятой Империи, Индии своего духа, земли Преображенной русской нации — но теплоход «Иосиф Бродский» туда точно не плывет.

Никто не знает, посчастливится ли нам попасть в эту самую Пятую Империю, увидим ли мы ее белокаменные стены, яростные знамена и гордые полки…

Но зато лично мне выпало счастье услышать сердце этой Империи, которое пронес сквозь черные времена красивый человек Александр Андреевич Проханов.

В конце концов он сам за время своего путешествия превратился в пароход. На носу парохода — царь-пушка, на борту — несколько русалок, небольшая группа спецназа, несколько великих философов, два или три разведчика, эстетствующие либералы, упрямые монархисты, народоволец с бомбой, казачья часть.

На пароходе позволено размахивать любыми знаменами, в том числе белогвардейскими, махновскими, имперскими, торговыми, — но главный флаг все равно красный, советский.

Приглядевшись, можно рассмотреть на борту добрую дюжину звездочек за сбитые вражеские бомбардировщики, протараненные дредноуты, взятые на абордаж эсминцы.

Зияет пробоина, полученная у Белого дома в 93-м, есть пулевая очередь в память о боевых действиях на Рио-Коко, капитанская рубка разнесена «мухой», долетевшей то ли с афганской горы, то ли с третьего этажа порушенной высотки на площади Минутка в Грозном.

На теплоходе звучит советский гимн, затем чеченский блюз, затем «Красная Армия всех сильней», и потом еще те русские народные песни, которые поет сам Проханов, и ему тихонько подвывает друг Личутин.

Пароход может продолжать курс в любую непогоду, проходить сквозь ураганы, пересекать реки, полные кислоты, и даже высохшие моря.

Я же говорю, всякий сильный русский писатель, то есть, прошу прощения, пароход, чувствует себя нормально в любой среде.

Я очень надеюсь, что он достигнет Пятой Империи. Там будет много солнца, там станет окончательно ясно, что Бог есть, а Россия — вечная.

…Пятая Империя наступит Завтра. И снова будет День…

Время повернулось вспять. Время идет к нам навстречу.

2008

Его настиг лавочник

Осенью шумно поминали Юлиана Семенова — а ведь лет десять о нем почти не помнили.

И вдруг всплеснули руками и начали переиздавать его романы, экранизировать, публиковать тома воспоминаний о нем.

То ли о Киплинге, то ли о Конан Дойле говорили, что, написав десятки книг, они создали еще один увлекательный роман — собственную жизнь.

Жизнь Юлиана Семенова — жуткий роман, там есть истинная трагедия, даже несколько трагедий, война, много войн, женщины, много женщин, цветы, автоматы, охоты, шампанское, и счастливые солнечные утра, и страшные похмельные утра…

Книга дочки Семенова, вышедшая в серии ЖЗЛ, не передала, к несчастью, всего этого великолепия. Что знают о нас наши дети!

Человек энциклопедических знаний, он владел несколькими европейскими языками, пушту и дари. Метался по свету, с удивлением, наверное, обнаруживал себя то на Северном полюсе, то в пещере вождя лаосских партизан Суфановонга, то в Антарктиде, то в Сантьяго-де-Чили, то в воюющем Афганистане, то в воюющем Вьетнаме. Свободно встречался с Юрием Андроповым, был его любимцем, работал в закрытых архивах КГБ, создал Международный комитет по поиску украденной фашистами Янтарной комнаты, куда входили Жорж Сименон и Джеймс Олдридж, добился возвращения праха Шаляпина в Россию, общался с Рокфеллером, Отто Скорцени, Эдуардом Кеннеди, ездил на охоту с Мэри Хемингуэй. Что вы хотите — он был советским писателем…

Сейчас такого типажа в литературе нет, перевелся. И еще он был оригинальным типом — с серьгой в ухе, лобастый, бородатый, в шикарных мятых пиджаках, отважный, злой мужик, любимец и любитель дам, хотя ходили явно дурного пошиба слухи о его гомосексуализме. Сами вы…

При упоминании о Семенове Киплинг вспоминается неслучайно — недаром самого Семенова называли «советским Киплингом».

Забавно, что «советским Киплингом» в семидесятые и восьмидесятые называли и Александра Проханова. У Семенова и Проханова биографии внешне схожи: оба в одно и то же время объездили полмира, написали десятки книг, причем, поверхностно определяя жанр этих книг, можно назвать большинство романов Семенова и многие романы Проханова «политическими детективами». Им обоим завидовали не столь удачливые собратья по перу. О том и о другом ходили слухи, что они — агенты КГБ. С Семеновым даже не здоровались Анатолий Рыбаков и Григорий Бакланов — подозревали и презирали. Они же, но позже, не здоровались с Прохановым.

Не знаю, как сейчас на сравнение с Киплингом реагирует сам Проханов, но можно сказать, что, явно проигрывая Семенову в советское время в популярности, в «нулевых» он его на какое-то время обыграл.

Долгое время буржуазной России Семенов со своими чекистами был вовсе не нужен. Читали его книги редкие маргиналы и ностальгирующие пенсионеры. Ленивый и пугливый буржуазный читатель, по сути своей — тупой сноб, не в состоянии полноценно восхититься книгами Семенова, они поперечны ему.

А Проханов в какой-то момент выиграл потому, что принял на себя вирус нынешней действительности и, выжив в этом чумном бараке, заставил себя читать. Причем читают Проханова в основном люди, глубоко чуждые ему и его эстетикам. Так хотят смотреть на трехгорбого, одноглазого, поросшего черным волосом мужика, привезенного в клетке на ярмарку.

На сегодня дела обстоят именно таким образом.

Но все может поменяться в самое ближайшее время, и Семенову эта перемена сослужит дурную службу.

Мы еще поговорим об этом ниже.

Семенов — один из немногих авторов, что называется, остросюжетных книг, ставший при этом настоящим писателем, — у него есть классические вещи; я всерьез. Недаром критик Лев Анненский с его безупречным слухом так ценил Семенова.

К сожалению, соблазнов «новых времен» Семенов не избежал и в последние годы жизни начал старательно и торопливо развенчивать все то, чему служил всю жизнь. Перечитывая его наспех сделанную, дешевую и неумную «антисоветчину», понимаешь, насколько страстно Семенову мечталось на исходе восьмидесятых все свои старые книги переписать наново, а от иных и вообще отказаться. К счастью, это было невозможно.

Пока Семенов находился в здравом уме, он создал и пустил в жизнь образ, ставший неотъемлемой частью нашей национальной культуры, и от него теперь не избавиться. Такое счастье — создать или, по лимоновскому выражению, «навязать» миру своего героя — дано единицам из многих и многих. По миру их бродит всего несколько десятков — тучный Гамлет, веселый Теркин, горячечный Раскольников, растеряха Паганель, девочка Лолита, Чичиков (и все, кого он посещал, — Ноздрев, Манилов, Собакевич, Плюшкин, Коробочка), Наташа Ростова, Болконский и Пьер Безухов, Шерлок Холмс и доктор Ватсон, трое в лодке (не считая собаки), Генри Чинаски, Дон Кихот и Санчо Панса, солдат Швейк, ну и еще несколько человек. Средь них — Штирлиц.

В русской литературе — мы имеем в виду хорошую литературу — сильных людей мало. В основном она населена рефлексирующими интеллигентами, барьем и корявыми мужиками. А сильные люди… Ну кто? Тарас Бульба. Печорин. Базаров. Павка Корчагин. Курилов у Леонида Леонова. Несколько офицеров у Бондарева. Эдичка (я, естественно, говорю о герое первого романа Лимонова) — тоже тот еще сверхчеловек.

Штирлиц — квинтэссенция советского героизма, великая советская мечта. И в то же время — такой славный, юморной, нежный, надежный мужик. С редким и натуральным удовольствием прочитав все книги Семенова о Штирлице, я уже не вижу Штирлица кинематографическим, с лицом известного артиста, вернее, нескольких артистов, — я вижу иного человека.

Штирлиц — реален, так же как реальны очеловеченные миллионами читателей Холмс или Чичиков.

Со Штирлицем можно разговаривать, мысленно, без всяких там блюдечек и спиритов, вызывая его дух. Точно так же в грустные минуты можно и хочется общаться с нью-йоркским Эдичкой. Или с лирическим героем Есенина.

Все перечисленные мной ребята многим хорошо знакомы и никого никогда не подведут. Если нет рядом человека близкого и ты, может быть, засыпаешь в пустой и стылой, с рваными обоями квартире, а может, в окопе сидишь, а может, — в камере, им, любому из них, можно сказать: «Ну что, старина, как дела? Я тоже тут вот, сижу, бля… Выберемся, нет?»

Юлиан Семенов сочинял Штирлица всю жизнь.

«Семнадцать мгновений весны» — крепко сбитый, всем известный, но не самый лучший роман Семенова о Штирлице — середина пути героя.

До этого много чего произошло, и после этого тоже. Два романа о двадцатых годах: «Бриллианты для диктатуры пролетариата», «Пароль не нужен» — будущий Штирлиц в ведомстве Дзержинского, в Петрограде, на Дальнем Востоке, в Прибалтике.

Зарисовка, почти стихотворение в прозе — «Нежность» — Максим Исаев в 1928 году из Прибалтики перебирается в Германию.

Три романа о предвоенных годах: «Испанский вариант» (Испания, 1938 год), «Альтернатива», «Третья карта» (март-июнь 1941-го, Югославия). Затем — «Майор Вихрь» (1942) — Штирлиц на оккупированных территориях СССР. Те самые «Семнадцать мгновений…» и «Приказано выжить» (весна 1945-го, Берлин). «Экспансия» (1946–1947, Испания и Латинская Америка). В романе «Отчаянье» (1947–1953) Штирлиц вернулся в Россию. И последняя книга одиссеи — «Бомба для председателя» (1967) — профессор Исаев еще раз навещает Германию.

Всего одиннадцать романов и один маленький рассказик.

Есть откровенно плохие — «Пароль не нужен».

Есть хорошие приключенческие романы — «Майор Вихрь».

И есть совсем замечательные.

Наверное, у Юлиана Семенова был не очень большой запас писательских приемов. Но все-таки был. Своя небрежная, но оригинальная манера письма, свой юмор. Он цепко, намертво держал сюжет, герои его были предельно тонко выписаны и ясны — лучшего, настолько явного Сталина, чем у Семенова, я вообще не встречал (я говорю о Сталине в «Альтернативе», «Третьей карте» и в «Экспансии»; в романе «Отчаянье», написанном в «новые времена», — уже другой Сталин, натуральный идиот, сбежавший со страниц либеральной прессы).

Семенов обаятельно совмещал нежную детскость восприятия мира и тонкое чутье аналитика, а порой и провидца.

Предвосхищая появление нынешних, облаченных в сановные одежды ничтожеств, Семенов писал: «Когда личность выдвигается к лидерству как выявление вполне закономерной тенденции, тогда история развивается так, как ей и надлежит развиваться; в том же случае, когда у руля правления оказывается человек, который поднялся вверх в результате сцепления случайностей, тогда развитие мстит человечеству, словно бы наказывая его за пассивность, трусость и приспособленчество».

Еще он писал: «…Нормальные дети мечтают стать пилотами или музыкантами, хирургами или шоферами, маршалами или актерами, но никто из них не мечтает стать лавочником. Дети хотят иметь гоночный автомобиль, а не таксомоторный парк. Лавочник — раб достигнутого. Для него нет идеалов, кроме как удержать, сохранить, оставить все как есть».

Мог ли он тогда подумать, что нынешние дети будут мечтать о собственной лавочке как об абсолютном счастье?

Первые книги об Исаеве-Штирлице («Пароль не нужен», «Майор „Вихрь“», «Семнадцать мгновений…», «Бомба для председателя») были написаны Семеновым еще в шестидесятые и сразу охватили фактически всю жизнь героя. Потом он только добавлял новые моменты в мозаику.

Лучший роман Семенова — это, конечно, «Альтернатива». Книжка написана безусловным мастером в 1978 году.

Сочинения Семенова оставляют ощущение какой-то жюльверновской чистоты; мне нравится жить в таком мире, мне в нем уютно, он вовсе не надуманный, не пошлый… напротив, мир этот апеллирует почти к античным высотам духа, к мужчинам, способным на Подвиг, и женщинам, способным на Верность. Чего стоит только история любви Штирлица — он, еще юношей, в «Бриллиантах…» познакомился с прекрасной девушкой, провел с ней одну ночь, она забеременела — и больше они никогда друг друга не видели, но любили друг друга неизбывно.

И да, Семенов долгое время был очарован советской историей и великолепно ее мифологизировал — благо она имела для того веские основания. Еврейская кровь Юлиана Семеновича Ляндреса (Ляндрес — настоящая фамилия Семенова) ни в какие противоречия с писательской задачей долгое время не вступала.

Хотя, так сказать-с, порода чувствовалась с самого начала. Конечно же, любимый поэт у Штирлица — Борис Пастернак. Штирлиц его книжку, заезжая в Париж в тридцатых, купил, прочел и запомнил наизусть. Не хранить же ее в Берлине под подушкой. Еще Штирлиц то и дело вспоминает Гейне. Это, впрочем, еще мелочи.

Писателя не убили ни во Вьетнаме, ни в Лаосе, он не умер с перепою и, к несчастью, дожил до «новых времен». К этому времени вся одиссея Штирлица была написана, кроме одной части, одного периода — возвращения Штирлица домой после завершения Великой Отечественной.

И в 1990 году Семенов выдал роман «Отчаянье»: злобную, бестолковую и бессюжетную пародию на свои собственные книги.

Конечно, Штирлица по возвращении в Советский Союз сажают. КГБ уничтожает его сына и его жену. Едва не убивают — по велению Сталина! — самого Штирлица. Семенов, возможно, и Штирлица грохнул бы — но уже, повторимся, был издан роман о деятельности разведчика в 1967 году, несостыковочка вышла бы.

«Еврей, конечно?» — спрашивает в «Отчаянье» Сталин о Штирлице.

«Русский», — отвечают ему.

«Штирлиц — не русское имя… Пройдет на процессе как еврей, вздернем на Лобном месте рядом с изуверами…» — говорит Сталин.

«Врачей-убийц будем вешать на Лобном месте. Прилюдно, — еще раз повторяет в романе опереточный Сталин. — Погромы, которые начнутся за этим, не пресекать. Подготовить обращение еврейства к правительству: „Просим спасти нашу нацию и выселить нас в отдаленные районы страны“… Все враги народа — жидовня… я им всегда поперек глотки стоял…»

Очень трогательно, когда радикальные антисемиты, с одной стороны, и люди, одержимые своим еврейством, с другой, сходятся в крайностях. Вот этот семеновский Сталин — безусловно, милая сердцу мечта любого пламенного «жидоеда», с удовольствием вложившего бы в уста вождя точно такие же речи.

Московские чекисты в «Отчаянье» — все параноики, Берия — параноик, Деканозов — ничтожество.

Но есть один положительный герой, чуть ли не «единственный, кто по-настоящему работал» (цитата из романа)… Это, конечно же, офицер КГБ Виктор Исаевич Рат.

Ненависть к «жидовне» — не единственный признак паранойи Сталина. В одном месте он призывает расстрелять в лагерях «наиболее злостных врагов народа… Десять процентов — многовато, а пять — достаточно. Как, товарищ Молотов? Согласны?» И Молотов отвечает, заикаясь: «Д-да, т-товарищ Сталин, с-согласен…»

Черный анекдот, а не книжка.

Понятно, что у Семенова была личная обида: его отца, Семена Ляндреса, работавшего в «Известиях» вместе с Николаем Бухариным, а впоследствии занимавшего должность уполномоченного Госкомитета обороны, в тридцатые посадили. Но потом ведь отца выпустили, реабилитировали.

По сути, Семенов, развенчивая старые мифологии, начал работать на формирующийся слой лавочников. Тех самых, о которых совсем недавно писал с ненавистью, — более всего озабоченных тем, чтобы мир был рационален, благообразен и навсегда избавлен от героев и чудовищ.

Лавочники и погубили его. В «Книге мертвых» Эдуард Лимонов выдвигает убедительную версию о том, что миллиардера Семенова угробило жадное окружение.

В 1991 году Семенова разбил инсульт, три инсульта подряд. Это очень символично, что он умер вместе со своей красной империей, от которой пытался отказаться, но не вышло — она, утопая, затянула его в свою огромную пылающую воронку.

Семенову наделали каких-то операций и, обездвиженного и невменяемого, упрятали с глаз долой. Он иногда приходил в сознание. Даже пытался начать работать…

Боже ты мой, какой это ужас — тридцать лет куролесить по миру, рисковать шкурой, написать сорок романов, продать миллионы экземпляров своих книг на всех континентах, познать столько всего… и потом… вот так вот…

Осенью 1993-го Семенов смотрел по телевизору расстрел Белого дома. Похоже, он понимал, что происходит, в глазах был полный, мучительный ужас, он рыдал. И вскоре умер, в ту же осень.

Зададимся простым, привычным вопросом: что он оставил?

Ну да, несколько хороших книг, которые сегодня хотят использовать новые лавочники, рядящиеся в чекистов.

Зато словами Семенова можно к этим же лавочникам обращаться.

«Надейся на лавочника, — просил он в одной своей книжке правителя Германии. — Я очень прошу тебя… Думай, фюрер, что благополучие нескольких тысяч в многомиллионном море неблагополучия — та реальная сила, которая будет служить тебе опорой».

И еще вспоминаются несколько строк Семенова, когда думаешь о рыдающем писателе у экрана телевизора, и той боли, и той жути, которые еще предстоит пережить нашей земле. Вот эти строки: «Это очень плохое качество — месть, но если за все это не придет возмездие, тогда мир кончится, и дети будут рождаться четвероногими, и исчезнет музыка, и не станет солнца…»

2008

Крик в буреломе

Поначалу захотелось переслушать Егора Летова, прежде чем писать. У меня есть пластинок тринадцать его. Потом подумал: а зачем? Зачем выдумывать нового Летова, когда у меня уже есть тот, с которым прожил какой-то отрезок времени?

Не всю жизнь, нет.

Есть известное выражение, которое употребляли в свое время хиппи: «Не ходи за мной — я сам заблудился». На первый, неточный взгляд может показаться, что эту фразу мог повторить и Летов в последние годы. Но мне кажется, что тут куда больше подходит иная формулировка: «Не ходи за мной — я уже пришел».

Летов говорил в предпоследние времена, что больше не хочет писать песен — куда интереснее петь чужие. Опять же, думаю, вовсе не потому, что исписался, а оттого, что все сказал.

Слова кончились.

Зато появилось ощущение, что после всех своих метаний, катастроф и ломок Летов наконец-то просто поживет, жизнью, почти в тишине, совсем немного музыки оставив.

Он умел молчать, хотя его-то как раз хотелось слушать — в то время как иным хриплым и вздорным глоткам давно пора заткнуться.

Каким странным это ни покажется после прослушивания «Гражданской обороны», но Летов был очень тихим человеком.

Он не кричал — это в нем кричало. В то время как многие его, так сказать, коллеги по цеху старательно рвут глотку, в то время когда внутри все вымерзло, а на языке дурная трава наросла.

Когда у Летова перестало внутри кричать — кровь встала. Видимо, крик этот и толкал сердце.

Всякий разумный человек понимает, что в музыке Летова не было ничего деструктивного, ломкого, черного. Напротив, все сделанное им было бесконечным преодолением хаоса. Было, скажу больше, объяснением в любви тому самому русскому полю и даже тем самым русским людям, у которых все как у людей.

Сквозь этот дикий крик только одно и слышится: «Милые мои, потерянные, что же мы все здесь будем делать, как же нам не пропасть тут пропадом…»

Сегодня говорят, что Летов настолько внесистемен, внеидеологичен, да и попросту дик, что он как бы уже и не русский, а какой угодно, вне географий, вне границ, всечеловеческий.

Сущая ерунда, конечно, потому что в силу именно этих своих качеств Летов и является русским на всю тысячу процентов. Как, впрочем, и всякий иной великий русский.

Я не услышал его тогда, когда Летова пел всякий дурак с гитарой во дворе, ни единого слова не понимая.

Если бы понимали, они бы не разошлись, едва повзрослев, по сторонам, все эти беспутные недоростки, рисовавшие «ГрОб» на стенах и оравшие «Все идет по плану!»

Я услышал его в те дни, когда полюбил женщину, девушку, девочку, — и в ее изящной квартире, совершенно неожиданно, играл Летов, «Сто лет одиночества».

— Меня это очень возбуждает, — говорила мне она, и в этом не было ни гранулы пошлости, а только чистота, страсть, стремительное солнце.

Отсюда, из этой страсти, рукой было подать до Эдуарда Лимонова и его ватаг: приход Летова к нему был абсолютно логичным. Они оба занимались, по сути, одним и тем же: никакой не политикой, а спасением человека, спасением почвы, на которой человек стоял, преодолением несусветной пошлости и бесконечной подлости.

Только безумцы думают, что Летов писал песни про анархизм, про фашизм, про наркотики и про «пошли вы все на х…».

Он пел о том, что испытывал ужас от такого, когда «…дырка на ладони — так ему и надо, Некому ответить — нечего бояться!»

Потому что надо отвечать.

И он отвечал, сколько смог, как умел, как получалось. Тем временем ненасытный хаос настигал, реальность выворачивалась наизнанку и жила так — мясом, белыми костями грудины, нервами и кровотоками наружу. Потому что — надо больно, больно надо, иначе никак.

Летов стремился к человечности по-настоящему, по-человечески, всеми силами, поперек любой кривды, к последней истине напрямую, через бурелом.

Когда я закрываю глаза и пытаюсь представить, как Летов пишет и поет песни, я только такую картину и вижу: чернеющий, насмерть спутанный корнями и сучьями кромешный лес, сквозь который бредет, прорывается слабый человек с голыми, в кровь разодранными руками.

Он, конечно же, вышел на свет. Иначе не может быть.

2008

То, что у меня внутри

Песни о любви

Вот я, к примеру, в США где-нибудь на юге живу.

Отчего бы мне там не жить, вполне себе возможно.

Там огромные негритянские женщины на огромных джипах. Там все тебе улыбаются, там по улицам можно ходить босиком: чисто. Идешь босиком — и полицейский приветствует тебя нежнейшей улыбкой; разве может быть такое в России?

Еще там бывают такие деревни — как из старого американского кино, где разморенные янки неспешно пьют пиво в ожидании драки, и уставший бармен за ржавой кассой считает сдачу, и тут подъезжает длинное старое авто.

Это я приехал. Сейчас меня побьют, наверное.

Впрочем, я могу жить в Нью-Йорке, там вообще меня никто не заметит, там очень много людей: помню, как я завороженно передвигался из китайского квартала в итальянский и затем в, так сказать, русский квартал заходил, и дальше, и еще дальше…

Я вступлю там в сотню разных сообществ, кружков и групп, против рака там, за голубых, против голубых, за рак, у меня будет много разных друзей. Я все время буду с ними совершать марши по улицам — бежать через весь Нью-Йорк с номерком на спине; я видел в Нью-Йорке такое, там семь тысяч человек бежали через весь город в качестве протеста против слабоумия их друзей. У всех были номерки на спинах. За право пробежать через весь Нью-Йорк они сдали по 50 долларов.

Мне бы очень понравилось в Нью-Йорке. Но я крутанул глобус и выпал в Дели, я однажды жил там, и в первое же утро, едва из самолета, пересек небольшую часть Индии по дороге в Тадж-Махал.

Тадж-Махал оказался вовсе не чудом света, а огромной фаянсовой раковиной, только с покойником внутри.

Зато как восхитительна была поездка по Индии!

По дороге я увидел несколько миллионов людей. Плотность населения на индийских улицах — как в московском или парижском метро в час пик.

Люди сначала спали вдоль дорог, потому что мы выехали в пять утра. Затем они встали и все одновременно пошли в разные стороны, а также поехали на велосипедах, мопедах и каких-то немыслимых тарантайках. Все они бибикали друг другу, пересекали шоссе в вольной последовательности, подрезали джипы и скоростные автобусы; кроме того, иногда на дороге встречались верблюды, только слонов не было, но говорят, что и слоны там есть. Я также видел много коров, но на них никто не ездил. Мне сказали, что если я выйду из автобуса и убью индийца, то за тысячу долларов я откуплюсь прямо в полиции, но если я убью корову, меня самого разорвут на части в течение минуты возле мертвой говядины, и никто не вступится. Я не поверил, но пробовать не стал. Мой дед, однако, убил несколько десятков коров за свою жизнь (и ни одного индийца, кстати, только европейцев), и я очень надеюсь, что он не попадет к индийским богам.

Вдоль индийской дороги стояли постройки столь чудовищные и страшные, что никакой Радищев по дороге из Петербурга в Москву с заездом в Сибирь подобного не увидел бы и в страшном сне. Я понял, откуда янки взяли свои апокалиптические города будущего: с крысами, кострами, джипами и верблюдами одновременно. В Азии увидели, футуристы фиговы.

В индийских домах и у домов, когда мы возвращались ночью, чадили костры, в кострах жарилось несусветное мясо, издававшее такой резкий запах, что от него хотелось немедля спрятать голову в целлофановый пакет.

Но зато все несколько сотен тысяч индийцев, лица которых я успел разглядеть в течение поездки, были настроены благодушно и нежно. И дети их, вывалянные в пыли, улыбались белым туристам. И на дороге, черт возьми, не было ни одной аварии, что казалось совсем фантастическим.

И я вдруг представил, как я живу тут, в двухстах, к примеру, километрах от Дели, снимаю себе целый этаж в одной из немыслимых полуразвалившихся построек, потому что стоит все это роскошество долларов семь в месяц, — и вот я уже привык к этому мясу, и проник в душу этого народа (вернее, множества народов), и обжился там, а чего бы и нет. Да и женщины у них красивые, если их увидишь случайно и они умыты. Гораздо красивее, к примеру, американок, которые действительно редко весят меньше 120 кг, простите за это общее место, но я правда искал — в смысле искал глазами тонких американок.

Впрочем, там настолько огромные порции, в этой Америке, что я вскоре тоже стал бы огромным и американки казались бы мне стройными, гораздо стройнее меня.

…Нет, они все равно там подозрительно много жрут.

Хотя что это я, я же в Индии, и индийские дети неустанно попрошайничают у меня, и я даже научусь их прогонять — потому что до сих пор, пока я жил в Дели, у меня так и не выработалась необходимая для этого свирепость лица.

Или все-таки вернуться в Европу? А то еще заражусь нелепой заразой и погибну в несколько дней в далекой Азии, кромешной и галдящей.

В Европе я тоже как-то был, заходил туда, разглядывал, трогал руками, прислонялся. Финляндию покидаем сразу, там хорошо, но медленно и холодно.

Мне крайне понравилось, что на островке возле Хельсинки стоит мемориальная доска в честь финского военачальника, который сдал крепость и гарнизон русским войскам. Я бы часто приходил к этой доске с бутылкой водки, чокался бы с ней.

А потом все-таки переехал бы в Польшу.

О моя ночная Варшава, я гулял по тебе. Варшава в мой приезд была пустынна и темна. Все юные поляки уехали в Германию на заработки, страна в кризисе.

Помнится, я заходил в ночные кафе и рестораны, и нигде не было посетителей.

Представляете, заходите в московское кафе, где-нибудь в самом что ни на есть центре, в 12 часов ночи — а там никого. В другое — там опять никого. В третье — там тапер играет, не всегда попадая в клавиши, херовый тапер. И тоже никого. Или кто-нибудь один, с печальным польским лицом, сидит и мечтает ударить тапера табуреткой по затылку.

Редкие поляки, не заходя в кафе, требовали чуть ли не с улицы меню и, едва заглянув в него, спешно убегали. А я посмотрел, и что — нормальное меню. Вполне обычное. Мы там перепробовали половину спиртных напитков, и всякие мяса, и супы, хорошая кухня… но в Индии лучше. Если в Индии пойдешь в ресторан — там можно умереть либо от счастья, либо от чего-то вроде изжоги, потому что там все жутко перченое. Но я острое люблю, я умер от счастья. Зря я все-таки уехал оттуда в Варшаву. А потом еще в Берлин. А потом в Рим. А потом в Мадрид.

И везде было радостно, родственно, редкостно хорошо.

Но, как всякий русский безумец, влюбился я лишь в один город, да, поручик Ржевский, вы правы, это город Париж, лучшее место на земле. Я был там уже несколько раз и во всякий свой приезд снова, совершенно первозданно, очаровывался им, моим Парижем.

Все русские так говорят — «мой Париж».

Представляете себе Париж, который скажет: «О, этот мой русский!»

Париж не любил ни одного русского, хотя иногда подставлял булыжную щеку для поцелуя. Мне хочется верить, что это была хотя бы щека, когда я его целовал.

Ну и что, равнодушный Париж, — говорил я, в пьяном виде пересекая город, — ужо тебе! Ужо!

Я видел во тьме собор Парижской Богоматери — и наконец-то он стал похож на себя. Днем — вовсе не то, я часто видел его днем: никакой это не собор. Зато ночью все его чудовища воистину стали чудовищны, а его высота вынырнула ввысь черной томительной глубиной, в которую можно и страшно обвалиться.

О, я сбежал от собора в ужасе и, запыхавшись, взошел на мост, и там играли на скрипке, играли на гитаре, а лиц я уже не разбирал во тьме ночной.

— Дайте мне гитару, — сказал я. — Гив ми гитар.

Они подали мне инструмент, и я запел песню: «Она не вышла замуж за хромого араба!»

Потом я вернул инструмент и открыл глаза, я всегда закрываю их, когда пою, — ну как Гребенщиков, вот так. Открыл и увидел наконец, что вокруг стоят одни арабы, много.

— О чем эта песня? — спросили они, в смысле, мол, зис сонг — эбаут что?

Я сказал, что это русская песня про любовь, и они согласились.

Потом я потерял дорогу домой и захотел пива, у меня эти два процесса связаны напрямую. Наконец я нашел ночное кафе и взошел туда. Оно было без столиков — но со стойками, там стояли несколько десятков людей, все странно высокие и негры.

Я вспомнил одну русскую кинокартину, где «снежок» входит в черный бар, и все замолкают и смотрят на белого полудурка.

Так все, между прочим, и было.

Я на секунду замешкался при входе, но, взбодрив себя произнесенной вслух фразой: «Русские поэты не сдаются!», прошел к барной стойке и потребовал пива.

И ничего, знаете ли, не случилось. Потому что это Париж, а не Гарлем какой-нибудь. Впрочем, в Гарлеме я не был, может, там тоже давно Париж.

И весь мир, понял я давно, и азиатский, и европейский, и американский, и латиноамериканский, и африканский, — везде он с легкостью раскрывается тебе навстречу, и в нем можно на время ужиться и испытать все, что положено испытать, — великие открытия в человеческих душах, пульсации чужих культур, муку изгнания.

Но, вы знаете, я не хочу.

Русские, пожалуй, удивительно нелюбопытны.

Я, правда, не знаю, насколько нелюбопытны все остальные, но я точно нелюбопытен в замечательно высокой степени.

Мне давно уже разонравилось путешествовать, потому что люди мне интереснее географии, и в основном эти люди — русские.

Я вообще не люблю посещать разные места, но, напротив, мне нравится возвращаться все время в одно и то же место и сидеть там часами. Не скажу в какое, а то вдруг вы тоже туда придете. Я там один люблю сидеть. Еще любимую туда привозил, сына и друга.

Там хорошо, и больше никого не надо.

В этом месте своего текста я могу сказать, что Богу все равно, где находится человек, но я совру, потому что про Бога ничего не знаю, а мне как раз не все равно, где я расположился.

Да, я ничего не знаю о Родине, как не знаю ничего о том, как выглядит мое сердце, действительно ли оно бьется, где у меня печень и неужели я состою из костей.

Но я предполагаю, что все именно так. И в чужой скелет я не врасту никогда.

На этом мои размышления о Родине завершаются.

Меня вообще любые размышления о своем организме раздражают. Какое мне дело до того, что у меня внутри?

2008

Мещанство приятное и последовательное

О внутренней канарейке

Лелею свое тихое мещанство.

Какое замечательное занятие: заявиться огромной семьей, с детьми, путающимися под ногами, в многоэтажный центр, где торгуют всем на свете.

И бродить там, закупая нужное и ненужное, восклицать, целоваться, тратить, не считая, глупые и легкие деньги.

Вывалиться потом на улицу, пересчитывая детей, пакеты, свертки и коробки, усесться в большую машину, включить в ней разом печку и музыку и двинуть спустя три минуты домой, пока ближние твои, не в силах сдержаться, вскрывают подарки, чтоб смотреть на них восхищенно и касаться их трепетно.

А у дома нас ждет собака, и лает она так, что дрожат стекла, и пасть ее жарка и розова. Собаке радостно, она умеет смеяться, она смеется нашему приходу, и дети мои летят кувырком через нее.

В моем доме тяжелые замки. В моем доме красивые двери. В моем доме пышные кресла, к тому же на них можно качаться. В моем доме пять тысяч книг. Люстра. Бар. Я больше не бегаю за бутылкой вина и за банкой пива в ближайший ларек, у меня все есть, и поэтому я прекрасно надираюсь каждый вечер, разнообразно смешивая всевозможные напитки и безуспешно пытаясь немного напоить жену.

Но сегодня мы еще посетим кафе, мы просто обожаем посещать кафе.

Я люблю это очарованное затишье всего семейства, которое вглядывается в кипу разнообразных (взрослое, детское, винное) меню, принесенных услужливой официанткой к нам на стол. И лишь младшая дочка, не умеющая читать, сползает со стула и топ-топ, уходит к аквариуму смотреть рыбок, о чем, собственно, и сообщает: «Ыбок мотеть, — и после паузы: — пойду, — и еще после паузы: — Ыбок». Понял, понял, иди.

Потом средний мой молча, никого не предупредив, убегает смотреть фонтан.

Но ничего, сейчас им принесут блинцы, все в масле и в сгущенном молоке, или сырный супчик, или разноцветный салатик, и они сбегутся обратно, на мамин зов и вкусные ароматы.

Знаете, как маленькие дети забираются на высокие стулья в кафе? Привстав на цыпочки, они ложатся на них животом и потом брыкают во все стороны маленькими ножками. Спустя минуту из-за стола появляется маленькая довольная рожица, и я снова понимаю, что меня с какого-то переполоха угораздило родиться счастливым человеком.

О, мое любезное мещанство. Ты обитель моя, ты дворянство мое, ты любезно мне и радостно.

Пусть я все придумал, что написал выше, — разве это важно, если я так стремлюсь туда, к смеющейся собаке, люстре и сырному супчику? Приветствую последовательное, принципиальное, обдуманное мещанство. Приветствую и призываю на свою голову.

К несчастью, подобное мещанство встречается весьма редко. Куда больше мещан непоследовательных, беспринципных и неумных.

Нормальный мещанин бережет свой прекрасный уголок с канарейкой, у него замечательно развито чувство собственности, он неустанно заботится о себе и своих близких, называя их пошлыми ласкательными именами, к примеру, как это делаю я.

И если он чувствует опасность, грозящую ему и его канарейке, он немедленно берет лом, кол, дрын и сносит любой напасти наглую башку. Пой, моя канареечка, никто тебя не тронет.

Если власть смеет унизить мещанина или его родителя, то мещанин садится в машину, приезжает к власти в кабинет, берет ее за розову щеку и спрашивает: «Ты что, гнида?»

Если государство последовательно выстраивает такой порядок вещей, благодаря которому розовопятые отпрыски мещанина могут впоследствии превратиться в нищих или в убитых в ходе войны одних нищих с другими, — мещанин неизбежно становится извержением вулкана. Сначала внутри него все клокочет, а потом бешенство мещанина выплескивается и принимает патологические формы и размеры.

И все лишь потому, что он — последовательный, принципиальный и мыслящий мещанин. Исключительно в силу этого.

Приснись мне, мещанин. Я еще помню тебя, как ты бурлил на площадях: это ведь был ты, а кто же еще.

Пел хриплые песни возле Белого дома, кормил солдат колбасой, завалил чугунного Дзержинского, спас Зяму Гердта от черносотенцев.

Приснись мне, ведь солдаты снова хотят колбасы, Дзержинский снова на пьедестале, а всякий Зяма в сильной опасности. Пусть я не разделяю твоих взглядов, пусть они мне кажутся дурными, но я готов уважать тебя за последовательность. Где она?

Непоследовательный мещанин — никакой не мещанин. Нет ему имени, одни позорные прозвища.

Не хочешь быть последовательным — не надо, я теперь буду мещанином. Это я горожанин низшего разряда, не купец, не стрелец, но подлежащий солдатству развеселый посадский с женой-мещаночкой и детками-мещенятками.

Горло перегрызу за мою мещанку и малых мещенят. Как же прожить нам, настоящим мещанам, сладостно и радостно, если мы со своим счастьем поперечны на своей земле?

Если нужно мне, незлобивому посадскому человеку, оступиться один раз, потерять свой рубль и не найти второй — и мое государство проедет по мне, не сжалобится ни на мгновение. Нет, не хочу такого порядка, хочу иного.

Кто-то еще должен заботиться о моем счастье, кроме меня самого.

Если буйные да вольные придут под стены города — первый открою им ворота, мы всегда так делали.

2008

Государство говорит мне «ты»

Сначала я хотел начать так: «В уездном городе N…» Потом думаю: какой, к черту, уездный город? Если так написать, они даже не заметят, что о них говорят.

Ни в каком не в городе N все было, а в самом натуральном Дзержинске, где я прописан, хотя живу давно в других местах.

За последние годы мне трижды пришлось навещать этот город, причем одно и то же место — управление ГИБДД: документы на авто приходится оформлять по месту прописки, и никуда от этого не деться.

Вам знакомо это мучительное чувство потерянного времени: когда понимаешь, что у тебя забрали целый день жизни, скомкали и выбросили под ноги? Наверняка знакомо. Именно за этим чувством я и езжу в Дзержинск. Осадок потом остается даже не на дни, а на годы: почему нас так унижают, за что?

За что, за что… Причина на первый взгляд поверхностна: не могу же я на машине ездить без документов. В итоге один раз я ставил машину на учет, второй раз — снимал ее, в третий заезд — получал новый техпаспорт.

Сценарий, по которому все происходило, всегда был примерно одинаков.

Приезжаешь с самого утра, там такая заасфальтированная площадка у ГИБДД, и на ней стоят машины со вскрытыми капотами, а возле машин перетаптываются и бесконечно курят нервные водители. Ждут офицера ГИБДД, который подойдет, проведет осмотр и черкнет подпись в бланке. Бланк нужно предварительно заполнить.

Приехал и я и в очередной раз удивился, что офицер работает всего один и очередь еле движется. Стоят смурные мужики, ждут, ждут, ждут, а на улице холодно, но машины никто не заводит и даже не садится в них — каждый опасается, что офицер возьмет и стремительно пройдет мимо, к другой машине, и придется снова его целый круг ждать.

«Мы очень терпеливы», — решил я, оглядывая всех собравшихся.

«Мы очень терпеливы — это раз, — решил я. — И все очень боимся начальства».

Липкое, томительное и гадкое чувство подобострастия все время наползало на меня, и я, признаюсь, еще задолго до осмотра внутренне приказывал себе не волноваться, не дергаться и обязательно убрать заискивающую улыбку с лица в ту минуту, когда офицер подойдет ко мне. Потому что я проходил уже на этой своей машине осмотр, у этого же офицера, год назад, у меня все оказалось в порядке, и переживать было совершенно не о чем. Но организм не слушался! Организм то нервно подхихикивал, то покрывался гусиной кожей отвращения к самому себе.

И всякий мужик, стоявший со мной в одной очереди, — он был похож на меня, и он сплошь и рядом не умел сдержать себя, и суетливо бегал вокруг офицера, едва тот подходил, и заглядывал ему в лицо, и заискивал.

Впрочем, возможности проявить свою суетливую натуру тоже нужно было дождаться. Ровно в 12 часов, чуть-чуть не дойдя до моей машины, офицер объявил, что у него обед, и тут же исчез.

Мужики посмотрели друг на друга и достали по новой сигарете. А что делать: будем дальше смирно ждать.

За неимением других занятий мне пришлось внимательно рассмотреть те несколько десятков машин, что стояли на площадке. Сделав пешком неспешный круг, я в который раз с удивлением обнаружил, что ни одной дорогой машины в очереди не стояло. То есть моя была самая дорогая — хотя она не такая уж дорогая сама по себе.

Я вспомнил, что и в прошлый свой приезд, и в позапрошлый я заметил то же самое. Сравнение машин, разъезжающих по городу, — две трети которых точно иномарки, — с машинами, проходящими осмотр, навевало грустные и простые мысли. Вот они: обладатели богатых автомобилей, богатые автолюбители не ездят проходить осмотры. Они никогда не стоят в очереди, не томятся, не мерзнут. Их дела решаются как-то без их участия, и я даже догадываюсь как.

Всякий раз я собираюсь поступить тем же образом и всякий раз думаю: да ладно, минутное же дело, потрачу два часа, что я — не из народа, что ли…

Ага, из народа. Озябнув, я влез в свою машину и вместе со всем народом думал: а почему бы не пустить на осмотр двух офицеров, и пусть у одного будет обед с двенадцати до часу, а у второго с часу до двух?

Почему я тут торчу без дела и без смысла, у меня что, мало забот иных? У меня их огромное количество.

Простаивая в очереди, я элементарно теряю в деньгах, я мог бы их заработать за это время, достаточную сумму…

Так я себя развлекал, пока обед не кончился, но пришел офицер только в 13:17, я специально засек; да что я — все это засекли, все сто раз на часы посмотрели за эти семнадцать минут. Но российские служащие всегда уходят обедать минута в минуту, а возвращаются куда менее точно, мы ж знаем, что на часы попусту смотреть.

Несмотря на опоздание, офицера все встретили смиренно и даже отчасти влюбленно: ведь пришел все-таки, мог бы вообще не прийти.

Одна незадача: он опять начал осмотр с самого начала очереди; и лично мне, стоявшему в середине, пришлось снова ждать целый круг. Час или полтора часа, где-то так.

Осмотр моей машины занял минуту или полторы минуты. Опытный офицер, никто не спорит.

И я пошел сдавать документы в здание ГИБДД.

Три часа дня всего было, я имел отличные шансы разобраться с проблемой в один день.

Документы сдавали в одно окошечко. У окошечка стояли плечом к плечу несколько десятков суровых, мрачных, уставших мужчин.

Я долго выспрашивал, кто последний, и наконец выяснил. Последний долго не хотел называться, ему явно не нравилось быть последним — ибо очередь была огромна. Мало того, двигалась она еле-еле. Периодически вспыхивали ссоры, едва не доходившие до драки.

Казалось, что все находившиеся в помещении презирают свою жизнь, самое себя, всех остальных неудачников помимо себя, милицию и всех, кто в ней работает, гадкую погоду за окном, свой проклятый автомобиль и сорок седьмую за день сигарету на голодный желудок.

«Отчего бы не сделать здесь два окошечка? — вновь задался я нелепым вопросом. — Не одно, а два? Никак нельзя?»

Я понимаю, что в ГИБДД нехватка опытных кадров и вообще им трудно. У меня есть сосед, например, он офицер дорожной службы, самый обычный. Он построил себе один дом, двухэтажный, с двухэтажной баней, и тут же начал возводить второй, достроил всего за год (не сам, конечно, он же работает) и теперь продает за десять миллионов рублей. Обычный офицер, на дороге служит.

Я стоял в очереди и вспоминал про этого соседа.

Мне казалось, что специально для него стоило бы выдолбить второе окошечко в этом помещении и посадить там его принимать документы.

Еще я вспомнил, что и в прошлый приезд, и в позапрошлый я так же стоял в мрачной очереди, и длилось это долго, весь день. И год назад я даже не успел отстоять свою очередь до окончания работы сотрудников в единственном окошечке и был отправлен домой.

Уехал в тот город, где я живу, а на другой день вернулся снова и снова стоял в очереди до сумерек.

«Неужели сегодняшний день тоже пройдет совсем впустую?» — подумал я в страхе.

«Сколько нервных клеток растрачено здесь! — еще подумал я. — Тонны! Тонны! Сколько инфарктов приблизилось, а то и случилось в тот же день у замотанных мужиков… Сколько, наконец, бездарных человекочасов потрачено тут! Ежедневно добрая сотня здоровых мужчин стоит здесь, дымится от злобы и усталости и ничего, вообще ни-че-го не делает. Тупо ждет! Из года в год! А?»

Окошечко периодически закрывалось минут на пятнадцать.

Странное совпадение: за минуту до закрытия у всей очереди на глазах в помещение заходил некий сотрудник ГИБДД, неся в руках бумаги, очень схожие с теми, что были в руках и у меня, и у всех остальных.

Быть может, нам всем казалось, мнилось и чудилось, но бумаги выглядели как те же самые. Просто к заносимым бумагам не прилагались владельцы этих бумаг, они явно находились где-то совсем в другом месте.

Сумерки загустели; в голове противно и нудно шумело; но за полчаса до закрытия вожделенного окошечка мне удалось сдать документы.

— Фамилия у вас неразборчиво написана, — спокойно сказал офицер, принимающий документы.

— Почерк такой, — сказал я, чтоб хоть что-то ответить.

— Ты сейчас переписывать все будешь, — ответил он мне, неожиданно, как мы видим, перейдя на «ты».

И ничего, я сморгнул, проглотил неприятную слюну, смолчал — и добился-таки своего: мои документы приняли и переписывать не заставили.

Умею! Я умею! Я тоже умею как все!

Неприятно содрогаясь от самого себя, я подождал еще полчаса и получил свой техпаспорт.

— Удачи вам! — приветливо сказал мне офицер, передавая документы.

Что вы думаете? Я готов был его поцеловать. Если б у меня был хвост — я, наверное, широко размахивал бы им, уходя из ГИБДД.

Подумаешь: убил сутки, что ж с того. Сутки ведь, а не двое. Не трое суток. Не неделю, да.

Домой я вернулся поздно ночью, совершенно неживой, и даже спал плохо.

Проснувшись в четыре утра, я попытался вспомнить все случаи моего общения с государством и с его чиновниками. О, это всякий раз было бездарное и безрадостное времяпровождение. Каждая справка давалась как редут. Не только чиновники, но и чиновницы неожиданно переходили на личности и были недовольны самим фактом моего существования, наличием у меня жилплощади, машины, детей, прав, претензий, вопросов, свободного времени.

Государство меня презирает. Государство неизменно говорит мне «ты». Государство ведет себя так, что не дать ему взятку — значит себя не уважать.

Точно говорю.

За сутки я могу написать несколько статей и получить за них несколько тысяч рублей минус налоги.

За те же сутки вместо томительного ожидания в очереди я еще успею почитать нужную мне литературу, получить от этого эстетическое удовольствие, а после даже пообщаться с друзьями — причем так, что не истрачу всех заработанных за те же сутки денег. Я успею вернуться домой с сюрпризами для детей и позаниматься с ними домашними заданиями. И вечером мы посидим с женой за чаем, и общение наше будет тихим и милым.

Да, чуть не забыл: я еще успею в течение дня встретиться с нужным человеком и передать ему взятку за ту бумагу, которая воистину делается пятнадцать минут, и сберечь себе завтрашний день. И даже после этого деньги у меня останутся. И я лягу спать спокойным, здоровым, честным человеком.

2008

Как я занял место президента

Российская конспирология — вещь, требующая отдельного исследователя. Но скорее врача.

Предыстория вкратце такова.

Премьер Владимир Путин решил в очередной раз повстречаться с представителями литературной общественности — издателями и писателями.

Странным для меня образом я попал в число приглашённых.

То есть я уже имел честь быть званным на встречу с ВВП, когда он еще был президентом — и тогда всё закончилось не совсем хорошо. Я попросил его амнистировать политзаключенных, а он, по большей части, отшутился. В частности, поинтересовался, а чего нам, представителям несистемной оппозиции, не нравится в стране. Пришлось рассказать.

В итоге получился некоторый скандал, Интернет рвал и метал. Одни говорили: как не стыдно вообще встречаться с властью, другие — как не стыдно прийти в гости и вести себя подобным образом, то есть, видимо, говорить про каких-то там зэков самому президенту.

Когда мне позвонили на этот раз, я сразу сказал, что ничего хорошего говорить не буду, так что лучше и не зовите. Но меня всё равно позвали.

Встреча была сопряжена с заседанием Российского книжного союза в доме Пашкова.

Владимир Владимирович несколько запаздывал, поэтому выступления собравшихся чиновников начали без него. Так как Путина еще не было, мы с писателем Сергеем Минаевым тоже решили игнорировать официальную часть и курили в курилке.

Когда, накурившись, вернулись, Путина всё еще не было. Мы поискали себе свободных мест — Минаев нашел во втором ряду, а я на первом увидел местечко. Рядом с Веллером. Сел туда и стал слушать очередного выступавшего.

Тут подошел мрачный человек с проводком в ухе и сказал, что это место Путина.

Вот было бы забавно, если б он пришел — а я там сижу.

В общем, меня пересадили от премьера подальше.

А сам премьер явился только через полчаса. Зал очень нежно поаплодировал и даже немного привстал с мест.

ВВП тут же прочел прочувствованную речь о пользе чтения. Единственно что меня насторожило: чиновник впереди меня сидел и разглядывал, кажется, ту же самую речь, но распечатанную на принтере. Сверился с текстом и убрал речь в папку. А Путин продолжал эту речь говорить. Откуда она взялась у чиновника, ума не приложу.

После Путина еще выступила московская учительница, которая сказала, что в современной литературе нет героев и почитать детям совершенно нечего. На что некоторые писатели, естественно, несколько обиделись.

Я, кстати, тоже считаю, что современный герой — уж какой есть — отлично просматривается и в книге «Сажайте, и вырастет» Андрея Рубанова, и в повестях Аркадия Бабченко и Сергея Шаргунова, и даже в книге «Я — чеченец!» Германа Садулаева. Но не факт, что московская учительница хотя бы слышала эти фамилии.

Потом писателей отделили от чиновников и остальной публики и отвели в отдельный зал, усадив там за круглый стол. Хорошо, что учительницу не взяли, а то она опять бы всех писателей опустила перед премьером.

Я опять ушел курить, и курил там, пока меня не нашли, — а меня очень искали, — потому что все уже собрались в зале, и не было только Путина и меня.

Когда меня привели, я снова хотел сесть на его место, но меня за руку отвели на мое.

Тут и Владимир Владимирович подоспел.

Тон встречи задал Михаил Веллер, он вообще говорит быстро и убедительно, сразу и наповал убеждая во всем, что произносит. Говорил он минут пять, и так строго и витиевато, что я б даже не рискнул ему отвечать, но Путин все-таки ответил. Потому что Путин всё записывал в блокнотик. Речь шла о чистоте русского языка. Путин, как и Веллер, выступил за чистоту.

В создавшейся на полторы секунды тишине решил и я спросить о наболевшем.

Ввиду того, что ситуацию с литературой я худо-бедно понимаю, а вот с экономикой страны — нет, я с позволения премьера поинтересовался ситуацией в нефтяной сфере.

Во-первых, меня заинтересовала личность Геннадия Тимченко, человека, Путину известного, — потому что они давно и крепко дружат. Говорят, что Тимченко через оффшорную компанию настолько хорошо продает российскую нефть, что стал миллиардером, а затем почему-то обменял российское гражданство на финское. Не странно ли? Я об этом и спросил: миллиарды русские, а гражданство финское, — что за ерунда.

Во-вторых, меня заинтересовал скандал в компании «Транснефть» — почти год назад Счетная палата обнаружила там миллиардные растраты, Путин и Медведев лично взяли дело под контроль — но вот уж осень на дворе, а нет ни уголовного дела, ни подозреваемых. Тоже ведь странно?

Владимир Владимирович был настроен благодушно и даже не спросил у меня, кто я такой. А я ведь ждал этого вопроса.

Вместо этого премьер рассказал, что Тимченко знает давно, у Тимченко свой бизнес, и с финским гражданством ему жить проще, потому что ему постоянно нужно решать проблемы в Финляндии, а визу всякий раз делать — сами понимаете, сложно. Так что теперь у него двойное гражданство. А вообще, сказал Путин, он в дела Тимченко нос не суёт и надеется, что Тимченко тоже будет вести себя подобным образом в отношении Путина.

Что до «Транснефти» — то там, скорей всего, имело место не воровство, а нецелевое расходование средств. То есть хотели они, допустим, кабель протянуть, а вместо этого купили пирожков с капустой на обед. На 4 миллиарда. Не уголовку ж за это людям клеить! Тем более что и это не государственная компания, так что какой с них спрос.

Ответами ВВП я был вполне удовлетворен и больше ничьего времени не отнимал.

Поэтому Дарья Донцова попросила в свою очередь не использовать по отношению к ней и ее коллегам словосочетание «легкое чтиво», которое Путин использовал в своей речи — той самой, что была у чиновника в распечатанном виде. Путин извинился и пообещал больше так не говорить.

Поэтому Сергей Минаев сказал, что положительного героя создать из чиновника нельзя, так как у среднего чиновника на руке часы стоимостью в 100 тысяч долларов — так что какой уж тут героизм. Путин и тут согласился. Но часов не показал.

Поэтому Павел Санаев успел удивиться, как же у нас в Интернете есть сайты, где торгуют наркотиками — и никто с этим не борется. И здесь Путин огорчился вместе с Санаевым.

В общем, все поговорили от души, кроме Германа Садулаева и Алисы Ганиевой, которым слова не досталось. Налицо дискриминация по национальному признаку. Шутка.

После встречи у меня много спрашивали, почему же я не сказал, что в России двойное гражданство запрещено, даже таким приятным людям, как Тимченко, да и занимается он далеко не частными делами. Потому что, как нам сообщают открытые источники, к настоящему времени, будучи гражданином Финляндии, но — внимание! — выплачивая налоги почему-то в Швейцарии, Тимченко контролирует более трети экспорта российской нефти: он является крупнейшим экспортером нефти, добываемой государственными «Роснефтью», «Газпромнефтью», а также «Сургутнефтегазом». Такая вот у парня частная лавочка, работой которой ВВП, по собственному признанию, никак не озабочен.

Еще у меня спрашивали, отчего ж я не сказал, что и «Транснефть» имеет прямое отношение к государству, потому что именно государство владеет 78,1 % капитала компании — и воровать, тьфу ты, нецелевым образом использовать там килограммы, если не тонны денег, наверное, не стоило бы. И тем более не стоило бы премьеру, заранее, без суда и следствия, определять, что там было все-таки не банальное воровство и распил, а неразумное перераспределение.

Ну вот не сказал я, не сказал. Сами скажите, если представится возможность.

Зато по итогам нашего мимолетного общения я прочел множество интереснейших конспирологических исследований на тему, как Путин подговорил Прилепина задать ему неудобные вопросы, чтоб он на них таким блестящим и максимально убедительным образом ответил, заткнув рот всем скептикам.

Один независимый, как он представляется, журналист целую статью написал про то, что я завербован охранкой еще в 2007 году, аккурат накануне первой встречи с ВВП, и с тех пор то там, то сям задаю неудобные вопросы, которые мне присылают из главка.

Видимо, они лежали в той же папке, у чиновника, что проглядывал речь Путина во время речи Путина.

Так что, да, российская конспирология — вещь, требующая отдельного исследователя. Но скорее врача. Так что лечитесь, придурки.

2011

Сельская пастораль, или Четверть века в ожидании начальника

У меня есть домик в деревне, а в домике свет горит и кипит кипяток в электрическом чайнике.

В былые времена, эдак четверть века назад, деревенька худо-бедно жила благодаря торфяным разработкам, ведшимся неподалеку.

Потом разработки закрыли, хотя торф остался. Рабочие, за неимением работы, из деревни поразъехались, частично разобранная узкоколейка, соединявшая деревню с ближайшим городком, стремительно заросла травой и кустарником, а спустя какое-то время, не поверите, деревня незаметно исчезла с географических карт.

Никакого злого умысла в том я не нахожу — наверное, кто-то однажды забыл нарисовать на карте области кружочек и приписать к нему самым мелким шрифтом название населенного пункта.

С тех пор когда приглашенные ко мне в гости друзья, развернув хрустящую карту, спрашивают недоуменно: «А где твоя деревня?» — я им отвечаю голосом сказочника и ведуна: «А деревни той нахождение неизвестно, и знают путь к ней лишь волк лесной да мой конь стальной». Машина моя, то есть.

В деревне даже после ее исчезновения из легального географического пространства еще жили люди — хотя с каждым годом их оставалось все меньше. Дешевая и непоправимо паленая водка играла свою злую роль: продолжительность жизни среднестатистического мужика в наших местах стала как в Руанде.

Оставшиеся сельские пенсионеры оказались вовсе без присмотра — если и есть у них дети, то навестить родителей они могут лишь летом: в остальные времена года попасть к нам возможно лишь на тракторе. Ну, на хорошем внедорожнике тоже можно, хотя не факт.

В общем, никто уже не удивляется, увидев на местном, работающем три раза в неделю сельмаге объявление: «Ушла из дома и не вернулась бабушка 84 лет. Нашедшим гарантируется вознаграждение 3 тысячи рублей»

Зато благодаря волшебным и благоуханным местам, где деревенька наша располагается, здесь понемногу завелись несколько дачников. Один домик поднялся, другой, третий — вот уже и целая улочка, ровно на параде, выстроилась.

Мы тоже решили свой, доставшийся нам по наследству крохотный домик на куриных ножках обустроить и немножко расширили его — вниз, вверх и в обе стороны.

Потом вдруг вспомнили, что давно не оплачивали электричество в своем доме, тем более что в связи со строительством расход электричества увеличился — и отправились в районный центр искать, кому бы отдать немного наших денег.

Недельку нас помытарили из одной конторы в другую. Наконец мы нашли одного бодрого и чуть-чуть, но в меру, для порядка раздраженного мужика, который вроде бы как должен был заниматься нашей, за пределами географии, деревней.

В течение полутора часов он неустанно звонил в смежные организации:

— Не ваш участок? Как, а чей? Мой? С каких пор? Не может быть! Вы не решаете этот вопрос? А кто решает? Номер давайте… Нет номера?

— Але, Иваныч? Тут путаница полная с этими… как их… Ну, да. Вот люди приехали оттуда, хотят расплатиться за электроэнергию… К кому их направить? Нет, там говорят, что не их участок…

Мужик клал трубку и некоторое время смотрел на нас задумчиво. Взгляд по типу: что ж мне с вами сделать, болезные мои, как бы мне помочь вам?

«А чего нам помогать? — молча отвечал я, моргая. — В кои-то веки граждане сами пришли с повинной, а у них подати не принимают».

— Девушка, — набирал очередной телефон наш мужик. — Это электрофинбамстройнадзор Советского района? Как с вашим старшим связаться… В отпуске? От, чертова канитель!

— Але, Иваныч… ты нашел телефон? Ой, спасибо тебе, Иваныч!

Мужик снова кого-то набирал, снова взывал, ругался и просил, снова бросал трубку, в двадцатый раз закуривал и пояснял нам:

— Сначала вы висели на соседнем районе, потом вроде бы перешли под наше крыло. Но у нас тут случилась реорганизация, и территорию поделили на участки…

Мужик затягивался так глубоко, что дым не возвращался из его легких, и подолгу смотрел на карту, как раз в то место, где когда-то была наша деревня.

Короче, он дал нам какую-то бумагу, отправил в соседний город с этой бумагой за другой бумагой, а оттуда нас переправили еще куда-то за окончательным документом, согласно которому мы обретали гражданское право платить за свет в окне и кипяток в электрическом чайнике.

Не знаем, мы ли всколыхнули интерес к нашему богом забытому месту или не мы, но через пару месяцев к нам нагрянула комиссия. Двое молодых мужчин во главе комиссии, брюнет и блондин. На черных сияющих джипах. Красивые, как два президента. Сделали два круга по деревне и выяснили, что у нас тут все незаконно, за свет никто не платит и в каждом доме электрические провода надо немедленно обрезать. Одни радиоточки оставить. Чтоб люди знали, что в стране творится. А то из деревни не разглядишь остроты текущего момента.

Люди повозмущались в каждом отдельном дворе, а потом собрались на сход. Случилось это впервые за последнюю четверть века: в предыдущий раз местные работяги, понимавшие, что наступает гибель их цивилизации, неделю не давали разбирать узкоколейку. Узкоколейку, как мы помним, все-таки разобрали.

В этот раз стало понятно, что новая напасть страшнее и перестройки, и продразверстки, и даже поляка, в очередной раз заблудившегося на пути к Москве.

Погружение во тьму — вот что сулил оставшимся в живых день новый.

В процессе шумного обсуждения сложившейся ситуации выяснилось, что за свет селяне все те двадцать пять лет, пока не видели никакого начальства в глаза, платили. Пусть не все платили, но сознательное большинство, воспитанное еще при прежней власти, старалось платить. От этого сознательного большинства как раз осталось человека четыре, не считая ушедших в лес за грибами прошлой осенью и не вернувшихся до мая.

— Вон и бабка Валентина Христофоровна подтвердит, что платили! — сипло кричали селяне, кивая в сторону завалившейся на один бок избы, где проживала самая ответственная и занимавшая в свое время серьезную сельскую административную должность гражданка почтенных лет. Родилась она, судя по всему, в самый разгар прошлой Гражданской войны, когда в местных лесах прятались от красных комиссаров всевозможные «зеленые».

— Да, к Христофоровне идите! — велел подъехавшей комиссии один из последних деревенских могикан; да и выглядел он так, как я в детстве представлял себе этих самых могикан: голый, босой, лишь повязка неведомой ткани на бедрах, взгляд гордый, даже величественный, кожа коричневая, задубелая, по всему лицу глубокие и пыльные шрамы, нос орлиный. Запах тоже такой… могиканский. Настойками какими-то древними веяло от него и ярыми травами. Даже красивые главы комиссии старались держаться подальше, чтоб малейший ветерок из уст могиканина в их сторону не дул.

Комиссия пошла к Христофоровне.

Подробное содержание разговора с ней осталось нам неизвестным, однако суть сложившейся коллизии вскрылась стремительно.

В течение чуть ли не полувека Валентина Христофоровна собирала деньги за свет с жителей деревни. И первую половину указанного срока переводила деньги в нужную организацию.

Потом то ли организация эта исчезла, то ли Валентина Христофоровна на примере самых деятельных и предприимчивых граждан страны решила изменить свою жизнь — но сложилось так, как сложилось.

Кто еще мог — нес свои десятки к ней, кто не мог — не нес. Валентина Христофоровна ни с кого ничего не требовала ни разу, да и собирала взносы чуть ли не по советским раскладкам: сущие копейки.

Втайне допускаем, что, не отказываясь брать с селян деньги, она просто обеспечивала своим соседям душевное равновесие: чтоб они попусту не беспокоились о всяких коммунальных пустяках. Ну, может, иногда вознаграждала себя шоколадкой за труды праведные, что ж с того.

К тому же ведь и в райцентре про целую деревню забыли накрепко — даже «скорую» со временем перестали присылать: «Все равно не успеем!» — говорили поначалу в телефоне. А потом вообще стали огрызаться: «Нет такой деревни — куда мы поедем-то?!»

Единственная организация в стране, которая не забывала о селянах, — главная государственная партия с бурым медведем на стяге. Каждые выборы партийцы привозили урны с бюллетенями, получали свои 95,5 % кровью отработанных голосов и отбывали. Видимо, своим медвежьим чутьем они всегда могут разнюхать, где еще пахнет живым человеком.

А бабушка собирала деньги, когда ей было семьдесят лет, и, поди, думала: да ладно, пока хватится городское начальство, я, может, и помру.

Собирала, когда ей было семьдесят пять — но никто не вспоминал про деревню.

Когда восемьдесят исполнилось, тоже собирала — и все равно никакой начальник не являлся проверить крутившее свое счетчики.

Так и девяносто годков подошло незаметно.

Наконец приехали служивые — но, разузнав все, даже ругаться не стали. Один махнул в сердцах левой рукой, другой правой — и раздали всем собравшимся на сходку квитки, где обозначалось, куда идти, чтоб оформить себе свет в окне.

И кипяток в электрическом чайнике, правильно подсказываете.

Про бабушку еще добавить пару слов?

А чего говорить: на нее и не обиделся никто, люди у нас живут добрые, веселые и с юморком. Посмеялись и забыли.

Мы все забыли напрочь.

Ничего не помним, как и не было ничего.

Может, и не было никакой деревни здесь никогда.

Вот приедет следующая комиссия черед двадцать пять лет и все выяснит.

2009

«Пропуск здесь — я!»

До недавнего времени их было трое: две женщины и один не женщина.

Сутки отсидят — и домой. Иногда меняются сменами, и тогда кто-то из них сидит двое суток.

Речь о вахтерах в офисном здании, где располагается редакция газеты, которой я руковожу.

Нас всего восемь человек в редакции, все молодые и, скажем прямо, интеллигентные люди. Вахтеры знают, чем мы занимаемся: каждую пятницу мы выкладываем свежий номер нашей газеты, штук 50 экземпляров, на стойку возле вахты. Ее сразу разбирают служащие других офисов, в течение получаса. Те, кому не досталось газеты, иногда стучатся к нам и просят: «…нет ли еще номерочка?» Нашу газету нельзя купить в киоске: мы порой ругаем местные власти, и по совету губернатора наше издание было изгнано из киосков «Союзпечати».

Мы, конечно, даем номерочек, забесплатно, нам не жалко.

Так получилось, что на первом этаже этого здания располагается только наш офис, соседей у нас нет. Все остальные учреждения — на втором, третьем, четвертом, пятом. Люди, работающие в этих учреждениях, курят в курилках на своих этажах; и вообще, как я понимаю, занимаются там чем хотят, — ведь их никто не видит, никому они не мешают.

А наша редакция располагается прямо напротив входа в здание, и если мы выходим курить, нам приходится идти мимо вахты.

Каждый раз, когда прохожу, например, я — кожей чувствую, насколько неприятно людям, сидящим в будке, мое существование. Знаете, иногда люди умеют нарочито смотреть мимо, показывая всем видом: тебя вообще нет, ты пустое место. Вот так смотрят наши вахтеры: ледяным, брезгливым взглядом в никуда, сквозь меня, сквозь моих товарищей и сотрудников.

Даже не знаю, когда это началось.

Мы въехали сюда два года назад.

Ну, вахтеры и вахтеры, никто особенно не заморачивался. «Здравствуйте!..» «До свидания!» «Да, вот этот ключик!» «Ага, спасибо!»

Но у них, видимо, что-то назревало уже.

Однажды мы сдавали номер — а все, работавшие в еженедельниках, знают, что процесс этот, как правило, затягивается часов до 10 вечера и даже позже, — но мы поставили работу так, чтоб позже не получалось, а получалось в срок. К 10 или чуть раньше.

Часов в шесть вечера мне нужно было уехать на встречу, в 21:30 я вернулся. Вход в здание был заперт. Я нажал звонок, весело перетаптываясь и сквозь стеклянные двери удивленно наблюдая вахтера — как раз мужик дежурил.

Это было зрелище.

У них там такая кушеточка в будке и столик с журналом, где мы расписываемся, когда получаем ключи. Вахтер лежал на кушеточке, закинув ноги на столик, никак не реагируя на мои звонки. Вообще никак. То есть своей позой он показывал, как относится к моему приходу — и довольно с меня.

Я набрал номер шеф-редактора и попросил ее открыть мне дверь. К счастью, там простая щеколда на двери. Мне открыли. Я подошел к будке вахтера и спросил:

— У вас все в порядке? Вы не слышали звонка? Я, между прочим, с улицы его слышал.

Даже не помню, что он мне ответил, но ответ был громким. Видимо, про то, что все нормальные люди уже сдали ключи, и он не обязан нас тут караулить. Других дел, видимо, полно, занятой человек.

— У нас есть договор с вашим руководством: по четвергам мы имеем право работать до 12 часов ночи, — сказал я.

— Я не видел никакого договора! — орал он, с натуральной ненавистью глядя на меня.

Нестарый еще мужик, надо сказать. Ему лет пятьдесят, вполне в форме.

Мы сдали газету, я дождался, когда уйдет весь коллектив, чтоб остаться с вахтером в здании вдвоем.

В половине одиннадцатого я подошел к его будке и спросил:

— Ну и чего тебе не нравится, человек?

На «ты», каюсь. Но вахтер первым меня назвал на «ты».

Он уже не лежал, а сидел и смотрел на меня, правда, не в глаза, а куда-то в область лба, с неожиданной приязнью.

— Да все в порядке, — уверил он меня словами, мимикой и жестикуляцией.

— Серьезно? — не поверил я своим ушам.

— Конечно-конечно. Никаких проблем!

Я сходил в офис, принес бутылку водки и батон копченой колбасы.

— Нате, — сказал. — И давайте больше не ссориться.

Он взял дары и даже пожал мне руку, очень крепко и приветливо.

На следующее утро я пришел на работу, и новый вахтер ключи от офиса мне не выдал.

— К начальству вас вызывают, — не сдерживая радости, сказали мне.

Тот, вчерашний, вахтер, оказывается, уже успел написать на меня кляузу — ночью сочинял!

Пришел-де я пьяный, буянил, запугивал, пытался устроить драку.

Одновременно с кляузой вахтер подал заявление об уходе, сообщили мне.

Хозяева офисного центра смотрели на меня строго и ждали моих оправданий.

— Слушайте, это бред, — сказал я. — Какой «пьяный», если я приехал на своей машине?

— Из-за вас человек уволился, — сказали мне.

— Ну, скажите, чтоб вернулся. Передайте ему, что я не буду его бить. Пусть только он двери не запирает больше, пока мы на работе.

Пожурив меня, ключи мне отдали.

«Удивительный человек, — думал я растерянно о вахтере. — Взял водку с колбасой и сел писать донос. Так можно разве?»

С тех пор все и началось.

Мужика-вахтера не было неделю, потом он вернулся и стал вести себя более-менее прилично. Иногда только уйдет за соком и эдак неспешно возвращается, видя, что я стою у вахты и жду, когда мне выдадут ключи. Порой еще остановится и с кем-нибудь перекинется парой слов.

Но это ничего, я жду спокойно. Хочется сока человеку, можно ж его понять. Сока и общения.

Зато две его сменщицы — о, они объявили нам натуральную войну. Она не прекращается ни на секунду.

Знаете, как я получаю утром ключи?

Мне их кидают как дворовому псу. Восхитительный жест, символизирующий абсолютное презрение. Мне иногда хочется кинуть их обратно, но я сдерживаюсь.

Всякий корпоративный праздник (а они у нас, поверьте, случаются редко) превращается в скандал. Им не нравится, что мы выходим курить. Им не нравится, что, покурив, мы возвращаемся. Они каждый раз норовят закрыть двери и стоически не открывают их, невзирая на звонки.

На вопрос «В чем дело?» они отвечают: «У нас тут не кабак!»

— Слушайте, — в муках смиряя себя, говорю я. — Я стою перед вами, вменяемый и вполне трезвый человек, что вам надо от меня? Какое вам дело до того, чем я занимаюсь в офисе, аренду которого я оплачиваю?

В ответ меня обзывают разными словами — вот в буквальном смысле обзывают так, как не обзывал никогда никто, а если кому-то приходило в голову, он получал за это по лицу. Но тут женщины — их же не ударишь! Их не напугаешь ничем! Я совершенно не знаю, как себя с ними вести. Я едва не рассыпаюсь от собственного бессилия, глядя на них.

Недавно мы в моем кабинете сидели с одним очень известным человеком, неоднократным чемпионом мира в одной настольной игре, ну и политиком еще. Пили чай! Мне нужно было выйти на минуту — я открыл дверь и тут же увидел вахтершу, которая стояла возле двери и вполне откровенно подслушивала.

— Как вам не стыдно? — спросил я, задохнувшись на секунду.

Не удостоив меня ответом, вахтерша величаво отошла.

Причем они знают, кто я такой. Они не читают книг, но смотрят телевизор, и одна из вахтерш как-то обмолвилась неприязненно моим сотрудникам, что, мол, «видела вчера вашего…»

Кажется, что данный факт только прибавляет им гонора и злобы.

«Писс-ссатель, ага… Знаем мы, какой он писс-ссатель!»

Во время очередного поединка, которые происходят теперь чуть ли не еженедельно, мне было брошено:

— И газета ваша тоже дурацкая.

— Это почему? — удивился я.

— Только и делаете, что власть ругаете.

— А она хорошая, эта власть?

— Какая б ни была, а нечего ее ругать. Таким, как вы — тем более.

Помню, однажды на нас большие люди навели милицию и прочие службы дознания: они заявились к нам с обыском, как раз в то утро, когда вышел очередной номер газеты. Вахтерша, увидев происходящее, немедленно убрала нашу газету со стойки, целую свежую пачку. И спрятала куда-то.

Какой восхитительный инстинкт послушания и преклонения! — подивился я тогда. Какая реакция мгновенная! «Чай, милиция просто так не придет. Чай, за дело их жучат, чертей. Уберу-ка я газетку с глаз, поди там недозволенность какая опять пропечатана».

И вот недавно вахтеров стало четыре.

В слабой надежде я подумал, что с новоприбывшей мы не поругаемся. А что, будем вести себя предельно корректно и всячески ей улыбаться. И она поймет, что мои беззлобные и милые люди, никому не желающие зла, никогда не мусорящие, не делающие ничего дурного, — и не будет нам вредить.

На третий день работы, опять в сдачу номера, в девять вечера в нашу дверь раздался дикий стук, совершенно очевидно — ногами и кулаками одновременно.

Пожар, подумал я.

За дверью стояла новая работница вахтенной службы. Начала она сразу с предельно высокой ноты:

— Ну-ка уходите отсюда!

— В смысле? — удивился я.

— В девять часов вы обязаны уйти!

— Слушайте, — попробовал я объяснить, — мы тут работаем два года, а вы два дня. По четвергам мы сдаем номер. Согласно договору с арендодателем, мы имеем право тут находиться…

— Я не видела никакого договора. Убирайтесь! — воскликнула она восхитительно громким голосом и совершенно кинематографично указала мне пальцем на выход.

— Идите в свою будочку, — посоветовал я и закрыл дверь.

Так она стала приходить каждые три минуты, долбить в дверь и кричать:

— Я сейчас милицию вызову! Вышвырнут вас отсюда!

Два дня работает, говорю. На следующий день ей, конечно же, показали приказ о том, что мы имеем право работать допоздна.

Думаете, это что-то изменило?

В последнюю субботу (я имею право работать по субботам) ко мне в 4 часа вечера пришла на работу жена. Дверь в здание была заперта. Она позвонила в звонок. На нее не отреагировали. Тогда она позвонила мне на мобильный: не открывают чего-то. Я вышел и увидел эту же вахтершу, она сидела на месте недвижимо, глядя в синюю стену напротив вахты. На улице под дождем стояла моя жена и удивленно смотрела сквозь стекло.

Что бы вы сделали на моем месте? Я вот ничего не сделал. Открыл дверь и пустил жену.

Когда мы уходили, жена, которой я ничего не объяснил, сказала вахтерше приветливо: «До свидания!» Ей не ответили.

Меня очень мучает: где их находят, таких суровых, таких боевых, таких непреклонных?

Может, их в особых местах выращивают? Может, это специально выведенная порода какая-то?

Проходя ежедневно мимо поста вахтера, я вижу следующую картину.

С бесстрастным лицом сидит человек и смотрит перед собой. Они никогда не читают, никогда. У них в будке нет радио. Могли бы там, не знаю, вязать, писать письма детям, да хоть бы кроссворды разгадывать. Но они просто сидят. Изо дня в день, из месяца в месяц.

«Интересно, о чем они думают? — волнуюсь я. — У них есть какие-нибудь мысли вообще? Как вот можно целые сутки сидеть и ничего не делать?»

У Василия Шукшина есть документальный рассказ «Кляуза» с сюжетом почти идентичным. Только он в больнице лежал, но это не важно.

«В 11 часов утра (в воскресенье) жена пришла ко мне с детьми (шести и семи лет), я спустился по лестнице встретить их, но женщина-вахтер не пускает их, — так описывает ситуацию Шукшин. — Причем я, спускаясь по лестнице, видел посетителей с детьми, поэтому, естественно, выразил недоумение — почему она не пускает? В ответ услышал какое-то злостное — не объяснение даже — ворчание: „Ходют тут!“ Мне со стороны умудренные посетители тихонько подсказали: „Да дай ты ей пятьдесят копеек, и все будет в порядке“. Пятидесяти копеек у меня не случилось, кроме того (я это совершенно серьезно говорю), я не умею „давать“: мне неловко. Я взял и выразил сожаление по этому поводу вслух: что у меня нет с собой пятидесяти копеек.

Женщина-вахтер тогда вообще хлопнула дверью перед носом жены. Тогда стоявшие рядом люди хором стали просить ее: „Да пустите вы жену-то, пусть она к дежурному врачу сходит, может, их пропустят!“

<…>

После этого женщина-вахтер пропустила жену, так как у нее же был пропуск, а я, воспользовавшись открытой дверью, вышел в вестибюль к детям, чтобы они не оставались одни. Женщина-вахтер стала громко требовать, чтобы я вернулся в палату…

Тут я не смогу, пожалуй, передать, как ОНА требовала. ОНА как-то механически, не так уж громко, но на весь вестибюль повторяла, как в репродуктор: „Больной, вернитесь в палату! Больной, вернитесь в палату! Больной, я кому сказала: вернитесь сейчас же в палату!“ Народу было полно; все смотрели на нас.

При этом женщина-вахтер как-то упорно, зло, гадко не хочет понять, что я этого не могу сделать — уйти от детей, пока жена ищет дежурного врача. Наконец она нашла дежурного врача, и он разрешил нам войти. Женщине-вахтеру это очень не понравилось».

После этого случая, через пару дней, к Шукшину приехали в гости писатель Василий Белов и секретарь Вологодской писательской организации Коротаев.

«Я знал об их приезде (встреча эта деловая), поэтому заранее попросил моего лечащего врача оставить пропуск на них, — пишет Шукшин. — В шесть часов они приехали — она не пускает. Я опять вышел… Она там зло орет на них. Я тоже зло стал говорить, что есть же пропуск!.. Вот тут-то мы все трое получили…

В вестибюле в то время было еще двое служителей — ОНА, видно, давала им урок „обращения“, они с интересом смотрели. Это было, наверно, зрелище. Я хотел рвать на себе больничную пижаму, но почему-то не рвал, а только истерично и как-то неубедительно выкрикивал, показывая куда-то рукой: „Да есть же пропуск!.. Пропуск же!..“ ОНА, подбоченившись, с удовольствием, гордо, презрительно и гордо кричала: „Пропуск здесь — я!“»

В финале рассказа заново в процессе описания переживший все это унижение, Шукшин говорит: «…Прочитал сейчас все это… И думаю: „Что с нами происходит?“»

Да все то же самое, Василий Макарович. Черт знает что.

2009

Детки в клетке

Накануне первого сентября позвонили с телевидения, сказали, что готовят специальный школьный сюжет и я им нужен.

Хотим, говорят, найти вашу учительницу и сделать интервью с ней.

Вообще моя классная руководительница умерла, царствие ей небесное, хоть и была она ярой коммунисткой.

— Но у вас же были другие учителя, — не унималась девушка на проводе.

— Хорошо, подумаю, — ответил я и предложил девушке позвонить завтра, хотя точно знал, что в это время мой мобильный будет уже недоступен.

Никаких особенных проблем у меня в школе не было. Скорей напротив.

Имелись веселые товарищи, и я был далеко не последним средь них.

В старших классах появилась подруга, первая школьная красавица. Закончившая, к слову сказать, школу с золотой медалью: тогда медалистов еще не поставили на поток, как сейчас, и школьное «золото» реально что-то весило.

Это Бог весть когда было… Один пример, чтоб понять отдаленность тех времен. Моя подруга сообщила мне как-то, что из двух параллельных старших классов нашей школы (почти полста половозрелых девиц!) только одна девушка к десятому классу потеряла невинность. За пацанов я точно знал, что никто не в теме жизни полов. Один хвастался, что «мацал» у себя во дворе кого-то за грудь. Ну-ну.

Видите, как давно я ходил в школу?

Учился я нормально, сначала на «пятерки», потом на «четверки», потом на «тройки», но просто потому, что, кроме литературы, истории, музыки, начальной военной подготовки и моей подруги (именно в такой последовательности), в пятнадцать лет меня ничего уже не интересовало.

Нормально прогуливал, нормально учился, все, повторяю, было как надо.

Но давайте я назову вещи своими именами? Система школьного образования вызывает во мне ровное, неагрессивное, спокойное и стойкое отвращение.

И не то чтоб я обхожу с тех пор свою школу стороной — нет, пару раз я с интересом и даже с некоторой ностальгией навещал это крашенное в желтый цвет здание.

Школа моя стоит ровно напротив роддома, где появился на свет Эдуард Лимонов.

До сих пор она, кажется, носит имя летчика, Героя Советского Союза Александра Молева. Раньше в школе был его музей, а когда начались эти «новые времена» и всякие пошлые «разоблачения», музей почему-то закрыли, а экспозицию снесли в кладовку.

Спасибо, хотя бы бюст героя, стоящий у школы, не выкорчевали. На фоне бюста фотографировался сначала выпускной класс моей старшей сестры, а спустя пять лет — мой класс. На обеих фотографиях моя мама — самая молодая среди родителей, это бросается в глаза. Она вообще моложавая, но к тому же сестру мою родила в шестнадцать, а меня, соответственно, в двадцать один. По-моему, очень вовремя.

За школой по-прежнему спортивная площадка, где мы сдавали какой-то очень длинный кросс, и как-то, заколебавшись нарезать круги, я сделал на один круг меньше положенного, но физруку, наблюдавшему за нами, соврал, что пробежал все десять кругов. Физрук все видел, однако он был такой тактичный и красивый мужик, что ничего не сказал. Отвернулся от меня и поставил мне оценку… Потом они вместе с женой погибнут в автокатастрофе, а двоих их маленьких детей заберет бабушка, мать физрука. Я к тому, что до сих пор благодарен ему за то, что он не поймал меня на лжи — а отблагодарить некого.

За спортивной площадкой и доныне наблюдается закуток, где пацаны курили, и я сам курил, хотя и не умел еще толком, и директор выходил нас разгонять, а на меня удивлялся: «Разве ты куришь, Прилепин?» — он считал меня за положительного, к тому же знал моего отца, тоже учителя. А у учителя сын не может курить. Директор голосом и повадками был разительно похож на не так давно пришедшего к власти Горбачева. Вел директор географию и запомнился тем, что, не глядя на часы, всегда мог точно сказать, сколько минут осталось до конца урока.

Если пройти дальше места, где мы смолили последние советские и болгарские сигареты, то придешь к запасному выходу из школы, его изредка открывали, и напротив как раз располагался кабинет труда. Трудовик был мужчина суровый, коротко стриженный, с тяжелой скулой и тонкой губой. Если мальчики плохо вели себя на перемене, он всех запускал в класс через подзатыльник. Вставал у дверей и отвешивал оплеуху подряд двадцати двум пацанам. Или двадцати одному — всем, кроме отличника Дениса.

Честно говоря, я не помню, что меня очень унижал этот подзатыльник.

Тоталитарное воспитание, хо-хо.

Меня действительно мало что раздражало в школе и мало что ранило. Были хорошие учителя и были плохие. Были разумные одноклассники и были натуральные дебилы. Меня несколько раз побеждали более сильные, и сам я не раз отыгрывался на тех, что слабее. Были отличные, аккуратные «пятерки» и были злые, расхристанные на полторы клетки «двойки», которые я удалял вместе со страницами в дневнике, пока он не исхудал до неприличия, и тогда я, раскрыв скобки, извлек двадцать чистых страниц из дневника своей одноклассницы и вставил в свой. Она потом все удивлялась, отчего у нее дневник так быстро кончился, после второй четверти уже.

Я еще долго могу так трепаться, извлекая на божий свет то одно воспоминание, то другое. И лишь одно останется непонятным: отчего десять лет своей жизни я провел в этих стенах?

Мне тридцать пять, я совсем недавно научился ценить эти десятилетия. Ну да, в детстве времени не так жалко, десять лет туда, десять лет сюда, в запасе еще много. Но оказалось, что, какой бы ни был запас, разбрасываться туда-сюда не стоит.

Чего такого я вынес из школы, что этому нужно было учиться почти треть моей разумной жизни на земле — если отмерять от дня нынешнего?

Все детство мое искромсали на ранние пробуждения, ежевечернюю зубрежку, липкий пот перед уроком геометрии и тоску пред столовской едой.

А я еще, слава Богу, в детский сад не ходил — в деревне, где я провел свое голопузое детство, этого учреждения не было.

Мое-то подрастающее потомство в детский сад ходит.

Младшая девочка в один садик, средненький пацанчик в другой, а старший уже в шестом классе. В седьмой пошел.

У девчонки детский сад попроще, да и сама она еще позавчера была лобастой и невозмутимой крохой — с ней проблем не случалось еще.

А вот со средним маленькие проблемы начались года полтора назад.

Прихожу как-то за ним, на меня выбегает детсадовская медсестра и без «здрассьте» спрашивает специфической такой скороговоркой:

— Вы ребенку-то читаете своему?

— В смысле?

— Книжки-то читаете?

— Читаем, а что?

— Не знаю, не знаю. Вы читайте, а то он у вас совсем недоразвитый. Ни одной сказки не знает.

Я тут не буду распространяться на тему, что к моему ребенку нужен особый подход. Никакого особого подхода к нему не нужно. Хоть он, как я ласково говорю, мальчик тонковыйный и тихострунный, — однако чего-чего, а сказок он знает не меньше, чем та медсестра, в том числе и потому, что сам читает с четырех лет. Он просто никому об этом не стремится сообщить, а если на него давят, он просто замолкает и не отзывается.

Наверное, тут стоит пояснить, что медсестра была не в курсе, кто я такой; да и не только она. Во всех садах и школах, где занимаются наши дети, мы с женою старательно скрываем тот факт, что меня показывают в телеви и печатают в журналах. Впрочем, я вовсе не уверен, что, если преподаватели узнают обо мне во всех подробностях, они потеплеют к моим детям. Нынче уже в детских садах патриотическое воспитание такое, что даже нам, октябрятам и пионерам, не снилось. «Дети, а кто у нас президент? Нет, не медведь, Алеша. Правильно, Алина, Медведев! А какая Россия, дети? Верно, сильная. Великая, правильно, дети!..»

Как бы то ни было, проблему со знанием детских сказок мы тогда кое-как замяли. Однако с этого года у среднего пацанчика в садике начались подготовительные занятия к школе.

Малыш стал раз от разу приходить домой не на шутку расстроенный.

Выяснилось, что им там теперь ставят оценки. И за поведение, и за предметы.

И вот у него изо дня в день «тройки» за то, что он не спал в тихий час, «двойки» за отказ петь хором и даже «колы» иногда случаются. Без «пятерок» тоже не обходится, но к ним он относится равнодушно, зато до глубины сердца огорченный «двойками» и частыми «тройками» пацан чуть ли не каждый вечер жалуется маме, что он глупый, идиотский дурак.

Мама — жена моя — его переубеждает как может. Говорит, что в тихий час можно и не спать, а просто полежать с закрытыми глазами. Что если его ежик на рисунке похож на крота, то так и должно было быть, всякие бывают ежики на свете.

Пацанчик успокаивается понемногу, но не я.

Мало того что моих детей, как и меня в былые времена, будут оценивать десять лет подряд, к ним еще и в цветочные, невинные, душистые дошкольные годы норовят влезть со своим воспитанием.

Да что ж это такое-то, в конце концов!

Старший мой сын учится отлично, он победитель спортивных соревнований и интеллектуальных олимпиад, в своей французской гимназии он знает французский лучше всех своих соучеников, при этом за поведение у него твердый неуд и дружит он с самыми отпетыми хулиганами.

К финалу всякого учебного года мы с женой всякий раз замечаем, как у него все заметнее проявляются темные круги под глазами и начинает нервически подрагивать веко.

Мне кто-нибудь может объяснить, отчего у детей, с их нагрузками и перегрузками, всего один выходной — воскресенье? А если они будут отдыхать еще и в субботу, они что, стремительно отупеют?

Отчего их осенние и весенние каникулы — это и не каникулы вовсе, а пятидневное, или сколько там, семидневное издевательство? Нельзя им две недели дать, три? Чтоб они всерьез отдохнули? Дети ни осени, ни весны не видят со своей учебой бесконечной. Они годами смотрят на доску, исписанную мелом. Нам больше не на что посмотреть в жизни?

Седьмая осень и седьмая весна в их жизни, — единственная седьмая осень, единственная седьмая весна! — и они ее не видят толком.

Восьмая осень и восьмая весна в их жизни, — единственная восьмая осень, единственная восьмая весна раз и навсегда! — и ее не узнают в лицо.

Девятая осень и девятая весна в их жизни, — единственная девятая осень, единственная девятая весна! — и она сгинет незаметней, чем эти дроби, будь они неладны.

Я еще долго могу продолжать.

Люди, которые вводят двенадцатилетнее образование для наших чад, по моему скромному пониманию, — натуральные злодеи, ненавидящие детей и презирающие сам восхитительный дар человеческой жизни.

В качестве наказания нужно бы помещать этих людей в пыльный карцер и беспричинно в разное время суток пороть розгами.

В идеале государство представляет жизнь русского ребенка так: где-то до двух, ну, может быть, до трех лет он свободен и беззаботен. Потом он отправляется в детский сад, где из него начинают делать человека: учат спать, вставать, читать, считать, ходить по одному и в паре. Оттуда его плавно переправляют в школу, где держат еще двенадцать лет — примерно столько же, кстати, получают за убийство. Из школы человек печатным шагом направляется в строевую часть и год-другой испытывает тяготы и лишения воинской службы. После армии года три, а то и лет шесть, в зависимости от поставленной задачи, субъект получает среднее специальное либо высшее образование.

Итог: четверть века позади.

Двадцать пять лет руки по швам, подъем, отбой, покажите ваш дневник, чем вы думаете, отставить.

А в двадцать шесть лет Лермонтов уже погиб.

Это ведь не антиутопия какая-то, а реальность. Может, на первый взгляд она и не кажется страшной, но если спокойно всмотреться — это ж чудовищно.

Нельзя двадцать лет учиться! Когда есть методики, чтоб за полгода научить человека иностранному языку, за год — достойной игре на музыкальном инструменте, а два года хватит на то, чтоб ознакомиться с лучшими текстами мировой литературы.

Вполне возможно, что все это было неплохо задумано, но видит Бог: наше образование является по большей части профанацией. Если мы так долго учим точные науки — отчего мы не можем просчитать свою пенсию и разобраться с налогообложением? Если у нас столько лет ушло на иностранные языки, отчего россияне не говорят по-английски, по-немецки и по-французски хотя бы на бытовом уровне? Если нам так старательно преподавали литературу, почему вменяемых читателей в России в лучшем случае 10 %, в то время как половина взрослых жителей державы не читают вообще, а остальные тратят глаза на стыдную печатную дурь, оскорбляющую само достоинство человека?

В детских садах дети должны расслабляться, прыгать, бегать, стрелять из лука, танцевать и петь, и все это желательно проделывать на свежем воздухе, если таковой имеется.

Школа должна начинаться лет в восемь, лучше в десять, и заканчиваться в четырнадцать-пятнадцать. Еще три года на университетское образование — и человек должен быть свободен!

В восемнадцать лет он может командовать полком, работать над докторской диссертацией, заводить здоровых детей.

А иначе все идет наперекосяк.

Из школы выходят бледные, уставшие невротики, в армию попадают полные неудачники, университеты выпускают инфантилов, к двадцати пяти годам не научившихся бриться, или перезревших девиц, которые собираются ближайшие минимум пять лет заниматься работой, но никак не семьей — и поэтому в лучшем случае заводят первого ребенка после тридцати, если предыдущие четыре аборта оставили такую возможность.

Революцию в России стоило бы устроить только для того, чтоб разрушить эту отвратительную школьную систему, которую к тому же год от года только ухудшают.

Это ж тяжкие оковы! Их надо сбить и раскурочить!

Для человека, который в свои восемнадцать уже свободен, имеет за плечами и огромное, буйное детство, и семь лет въедливого ученья, и отменное здоровье, — у него впереди небывалое пространство и для свершений, и для ошибок.

Давайте позаботимся об этом пространстве.

Потому что даже ошибки лучше совершать в юности. Ошибки, совершенные позже, далеко не всегда хватает времени исправить.

2011

«Снять черную ржавчинку, вскрыть белую грудочку…»

Крестьянская война, которой никогда не было

Смешно и грешно говорить об этом, но меня всегда будет мучить одно кромешное желание: побывать в той станице, где родились Степан Разин и Емельян Пугачев. Они ведь родились на одной краюхе земли, с разницей почти в сто лет, два атамана великих разбойных войн. Что за огненный вихрь возникал там, над местом их зачатья?

…Станица имела прозванье Зимовейская…

Я хочу туда больше, чем в любые столицы мира, в жареные южные города и выбеленные северные.

Мне кажется, что, выйдя на донской берег по той земле, по которой ходили они — два буйных бунтаря, угодив ногой им след в след, глотнув зимовейского воздуха, заглянув в ту донскую воду, рассветную или закатную, в которую заглядывали они, я б разгадал, отчего Степан и Емельян были такими, к чему родились, как прожили свою вольную, безбожную жизнь.

Не сложится разгадка русского бытия, пока не поймешь, что за бурливая кровь торжественно и злобно пронесла их по пыльным степям, высоким водам, шумным городам и всмятку ударила головами о Лобное место.

Но станица Зимовейская навечно полегла под донскою водой: переустройство мира человеком поглотило ее, как распутинскую Матеру. Нет больше на свете Зимовейской, не увидеть ее.

Где-то там, в непроглядной мути, по вязкому дну бродят черные в темноте и радужные на свету призраки. Никогда не коснуться мне их.

И я печалюсь.

Даже странно, если б люди, носившие такие грозные имена, как Степан Разин и Емельян Пугачев, не устроили бы кровавые свары. Сама судьба их в именах заключена: разве не слышна она?

Да и два иных смутьяна, хоть статью пониже и дурью пожиже, тоже носили славные прозвания: Иван Болотников и Кондратий Булавин.

У русской истории хороший вкус, тонкий слух.

При Разине, к примеру, был славный сотоварищ, на первых порах — равный ему, звали Сергей Кривой. Но не мог Серега Кривой стать предводителем бунта, не мог, и все.

А у Пугачева — всякий, кто читал великую драму Есенина, знает — был Хлопуша. Диким, бурным, с рваными ноздрями — таким запомнился Хлопуша, но с его прозванием можно было стать лишь забубенным разбойником. А истинную смуту раздуть мог лишь Емельян свет Иванович.

Как поэму читаешь русские исторические хроники: где Долгоруким, Боротянским и Трубецким противостоят Разины, Булавины и Пугачевы. Две России — державная и окраинная, окаянная, мозолистая — сходились лоб в лоб: Шекспира на них нет.

У русской истории хороший вкус, говорю. Хотя горчит, горчит.

Первый в списке — Иван Болотников. Идеальная фигура для авантюрного романа. Холоп князя Телятевского-Хрипуна.

Парнем бежал на Дон, что сразу выдает лихую и склонную к приключениям фигуру. В очередной казачьей схватке захвачен татарами в плен, продан туркам, турками посажен на галеры. В морском бою турок бьют итальянцы — таким образом Иван Исаевич попадает в Венецию. Колобродит там некоторое время, затем добредает до Польши, где знакомится с одним из мимолетных Лжедмитриев — то был дворянин Молчанов, который позже стал помогать куда более маститому самозванцу, оставшемуся в истории под кодовым именем Лжедмитрий II.

На дворе стоит 1606 год, только что убит Лжедмитрий I, он же Гришка (а кому и Юрий Богданович) Отрепьев.

Лжедмитрий II оказался Болотниковым очарован и, судя по всему, очаровал и самого Ивана Исаевича.

В итоге Лжедмитрий II отправляет Болотникова в Путивль к своему сообщнику князю Шаховскому.

Того, кто сносил уже холопью шкуру, разномастную одежку казацкой голытьбы, рубище татарского пленника, ничтожного раба на турецкой галере и венецианского, прямо скажем, бомжа, — того теперь князь встречает как царского посланника.

Неведомо какими словами смог убедить Болотников своих новых знакомцев, — но ему предоставляют какое-то количество воинов, а остальную армию он скоро добирает сам, колобродя по русской глубинке.

И ведь не прогадали, подлецы, поставив на Болотникова!

После первого, несмертельного, поражения в противостоянии с воинством Василия Шуйского Болотников одерживает блестящие победы: бьет, к примеру, с полуторатысячным своим наполовину сбродом пятитысячную армию князя Трубецкого.

Вот они, холопы!

Долго после этого бросала военная судьба Ивана Исаевича из стороны в сторону. Однако надо понять, что учинил он все же не крестьянскую войну, но служил (скорей всего, искренне) подлому самозванцу, и за спиной его была жадная до русского простора Польша. Крестьяне ж просто к делу пришлись, если и были они.

Тем более что в странствиях у Болотникова сложилось весьма оригинальное отношение к русскому народу.

«Вы считаете себя самым праведным народом в мире, а вы — развратны, злобны, мало любите ближнего и не расположены делать добро», — так он говорил.

Любопытный тип.

Наверное, погуляв по венециям и варшавам, Болотников стал западником и вообще геополитическим еретиком. Задо-о-олго до Чаадаева!

Все закончилось, когда царь Василий Шуйский в кровавых муках загнал наконец Болотникова со товарищи в Тульский кремль и, перекрыв плотину, кремль тот затопил — так что подмоченному Ивану Исаевичу пришлось пойти на переговоры.

В смурной октябрьский день Иван Болотников прибыл в царский стан и стал перед Василием Шуйским на колени. Положив себе на шею саблю, сказал: «Я служил верно тому, кто называл себя Димитрием в Польше — справедливо или нет, не знаю, потому что сам я прежде никогда не видывал царя. Я не изменил своей клятве ему, но он выдал меня. Теперь я в твоей власти, если хочешь головы моей, то вот отсеки ее этой саблей; но если оставишь мне жизнь, то буду служить тебе так же верно, как тому, кто не поддержал меня».

Надо сказать, что Шуйский обещал Болотникову оставить жизнь, но слова не сдержал: в итоге Ивану Болотникову выкололи глаза и утопили его в проруби.

Было то в 1608 году.

Может, если бы не загнали бесстрашного вояку и гуляку под лед, история развернулась бы иначе, и, прости Господи, Шуйского бы не свергли, и Минин Козьма с князем Пожарским не понадобились бы в русской истории.

Но это я все так, так, впустую дуркую: историю не поменять.

Кондратий Булавин объявился ровно сто лет спустя — он был казаком племенным, породистым; говорят, что дед его хранил булаву войскового атамана, хотя тут скорей имеет место поздняя придумка, зато отец точно был станичным атаманом.

В 1705-м Кондратий Афанасьевич начал быковать на Дону, побил карательный отряд князя Долгорукого, стал войсковым атаманом (то есть главой всего Войска Донского), умертвив предыдущего атамана, государю Петру Алексеевичу не перечившего. Отправил своих есаулов взять Азов, который был тогда под турками, но не взял.

А взяли б — подарили Петру, Петр бы обрадовался и все простил им.

Булавинская заваруха тоже так и не стала войной крестьянской, за пределы Донской земли она вовсе не вышла; к тому же подлая молва связывала имя Булавина с Мазепой. То, скорей всего, ложь, но в ней, надо понимать, намек.

Совсем некрасиво, что булавинское буйство пришлось на разгар войны со шведом: представляю, как был раздосадован Великий Петр нежданной казачьей дуростью.

3 июля 1708 года Карл XII одержал победу в битве при Головчине над русскими войсками под командованием генерала Репнина — это было крупное поражение России, а тут Булавин еще сеет смуту…

Но спустя четыре дня, 7 июля, Булавина застрелили свои же — казаки из числа лояльных Москве.

Без малого семьдесят лет спустя громко объявился донской, зимовейский, многое повидавший казак Емельян Пугачев, отвоевавший свое в двух войнах, поскитавшийся вдосталь, выдававший себя черт знает за кого — от богатого купца, приехавшего из Царьграда, до Петра III.

Как самозваный император Петр III он учудил самую большую смуту в России, хотя и ее русской народной назвать трудно: проходила она сначала на Урале, где русские люди были наперечет, а потом на Нижней Волге — никаких пахотных, почвенных, нутряных русаков во множестве там не наблюдалось.

Воинство Пугача составляли инородцы, шальные казаки и прочая веселая сволочь, мало способная к войне: в итоге под Царицыном немец Михельсон с трехтысячным отрядом разбил наголову десятитысячное войско Емельяна Иваныча.

10 января 1775-го Пугачева казнили в Москве: «Экзекутор дал знак: палачи бросились раздевать его; сорвали белый бараний тулуп; стали раздирать рукава шелкового малинового полукафтанья. Тогда он сплеснул руками, опрокинулся навзничь, и вмиг окровавленная голова уже висела в воздухе».

Пугачева, пожалуй, помнили бы не меньше Разина, но он запутал следы со своим самозванством, народу разобраться было непросто, «казак или царь».

Разин в истории смут — фигура самая любопытная; тому и народная память доказательство: ни о ком больше на Руси не сложено такого неперечетного множества песен и сказаний.

Его самый памятный в народе бунт случился в 1667–1671 годах — шесть десятилетий спустя после болотниковских баталий и за три десятилетия до булавинской блажи. Так что иные разинские работнички еще успели почудить при дядьке Кондратии.

Знаменательно, что зачинщик едва ли не самого кровавого разброда на Руси в молодости дважды ходил на богомолье в Соловецкий монастырь, пересекая огромную землю от Азовского до Белого моря — почти две тысячи километров пути. Впервые Разин добрался до Соловков осенью 1652 года, будучи юношей лет двадцати трех, после неоднократного участия в походах к турецким берегам. И второй раз — снова осенью, уже 1661 года, — сразу после того, как представлял Войско Донское в переговорах с калмыками, которые провел успешно.

Он был дипломат и знал восемь языков: татарский, калмыцкий, персидский и прочие восточные, хотя, возможно, еще и польский — в Польше он тоже в юности повоевал; там, к слову сказать, очередной князь Долгорукий повесил брата Разина Ивана Тимофеевича за самовольную отлучку с позиций.

…Не надо бы у русского человека брата вешать — каждый раз это кончается нехорошо…

Брата Степану пришлось простить, но, видно, злоба затаилась навсегда.

Спустя два года после богомолья с ведома войскового старшины Разин во главе казачьего отряда совершает военный поход на крымцев. В бою под Молочными Водами отряд Разина одерживает победу, о чем было отписано государю Алексею Михайловичу.

Но, видно, не того хотелось уже Разину, тесно ему становилось и муторно.

Есть песня такая: «…Стенька Разин разъезжал, себе что ни лучшего казака шельму-разбойничка выбирал:

„Кто бы во синем море достал ты желтого песочку, да чисто-начисто вычистил мой вострый булатик, снял бы с него черную ржавчинку, да навострил бы его востро-навостро, да и вскрыл бы мою белу грудочку, да и посмотрел бы в мое ретиво сердце, отчего оно больно болит…“»

Отчего болело? Ведь болело же, если он то молиться шел за тридевять земель, то в своей донской земле казачьей вдруг почувствовал себя чужаком, дикарем, изгоем.

А он ведь был крестник атамана всего Войска Донского! Крестник!

Но пошел поперек казакам.

Другая песня есть об этом: «У нас то было, братцы, на тихом Дону, на тихом Дону, во Черкасском городу, породился удалой добрый молодец, по имени Степан Разин Тимофеевич. В казачий круг Степанушка не хаживал, он с нами, казаками, думу не думывал, ходил, гулял Степанушка во царев кабак, он думал крепку думушку с голытьбою: „Судари мои, братцы, голь кабацкая…“»

Так все и было. Не найдя понимания в отяжелевшем казачестве, Разин отправился в верховые донские городки, где осело недавнее беглое мужичье — ну, наподобие помянутого Болотникова: которым прежняя жизнь недорога стала, а новой не было никакой. Сколотив себе ловкую банду весной 1667 года, сорокалетний Разин самовольно, без разрешения атамана войска Донского, идет на Азов, но не решается на штурм и вертается обратно. Слабовата пока его вольница: он-то это понимал, опытный вояка.

Жрать, впрочем, чего-то надо было всем им, и Разин начал беспредельничать. Поднимаясь вверх по Дону, его работнички «многие казачьи городки разоряют, проезжих торговых людей и казаков грабят и до смерти побивают», «многих хозяев и работников бьют и вешают беспрестанно».

Так Разин из удачливого дипломата, профессионального военачальника (царю о нем писали!) превратился в шельму, в негодяя и убийцу. Сам захотел такой судьбы, осмысленно, земной свой путь пройдя за середину.

Перебравшись с Дона на Волгу, работнички его грабанули богатый караван, изрубили начальных людей, целовальников, с патриаршего струга трех «повесили на шоглу за ноги, а иных за голову». Тут, кстати, переметнулся к Разину весьма характерный тип — приемный боярский сын Лазунка Жидовин, ну, или, если хотите, жид Лазарь. Так и остался он с атаманом и был вполне в чести. Любопытно-с.

Смутьяны спустились вниз по Волге, перебрались на Яик (ныне Урал) и подлым обманом взяли Яицкий городок, где зазимовали.

Когда оттаяли зимние льды, отогревшиеся Стенькины работнички двинули по Еврейскому — оно же Хазарское, оно же Каспийское — морю. К персидским берегам.

Иные думают, что Разин отправился персов жизни лишать и жилища их грабить, но все не так было, а наоборот: Степан свет Тимофеевич, уставший от русского житья, предложил шаху принять его в подданство, чтоб бить узбеков, хотя можно и кого иного, тут не важно.

Шах тянул и тянул время, никак ни на что не умея решиться, и, скорей всего, захотел в итоге казачков надурить и перерезать, но дипломат Разин оказался и умнее, и коварнее.

Поняв, что шах затягивает переговоры, чтобы собрать войско, Разин опережает супротивника и начинает резать персов сам и с непотребной наглостью грабить прибрежные персидские города.

Так казачки атаковали Астрабад, порезали всех мужчин, зачистили жилища и увезли восемьсот женщин на остров в двух днях пути от города. Разинский казак, взятый позже в плен, рассказывал, что оргии на острове были такие, что иные разбойнички не выдерживали и умирали. Хотя, конечно, и морская водичка, и морская погодка, и иные, новые излишества, от курения неведомых трав до принятия неведомых напитков, губили вчерашних черноземных мужиков.

Ну да это счастьем было все равно: вырваться однажды из рязанской своей, в четыре избы, деревни, забыть про подати и оброки да очутиться вдруг посреди Еврейского моря меж черномазых баб полуголых, дурных напитков и веселящего дыма. А? Каково?

Разин был нашим, русским, необычайно удачливым пиратом. Только он промышлял не одним грабежом встречных кораблей, но терроризировал целую страну. Кстати сказать, то было время золотого века пиратства. Ровесником Разина был Генри Морган, перебравшийся из Англии к берегам Испанской Америки, создавший свою пиратскую флотилию; головокружительная судьба его закончилась тем, что он стал первым вице-губернатором Ямайки. И много иных ему подобных куролесило тогда по морям и океанам.

В качестве курьеза заметим, что в том же 1667 году д’Артаньян был повышен в чине до капитан-лейтенанта, фактически став командиром первой мушкетерской роты — выше его был лишь король, номинальный капитан мушкетеров.

Море тем временем (Еврейское море) сделалось бурным, и раскаявшиеся Стенькины разбойники сочли это наказанием за их оргии и дебоши. Говорят, что часть женщин они принесли морю в жертву, чтоб успокоить стихии, но, возможно, это ложь. Разве что больных дурными болезнями утопили. В любом случае море успокоилось. Казаки еще погуляли по волнам, пограбили любых встречных и отправились поближе к дому, напоследок разбив четырехкратно превосходившее их в численности персидское воинство и взяв в плен сына Менеды-хана — сам хан едва унес ноги.

Несметно богатый Разин вернулся на Дон. Отныне слава его ширилась неустанно: первые песни о Степане Тимофеевиче сочинялись уже в те дни, и два столетия подряд создавались все новые и новые.

Всю зиму 1669 года Разин шлет гонцов к гетману Правобережной Украины Петру Дорошенко и атаману войска Запорожского Ивану Серко — подбивает товарищей для задуманного. Чуть позже отправляет он гонцов к опальному патриарху Никону. Только Генри Моргану не написал, а тот бы вдруг и откликнулся.

И Серко, и Дорошенко, и Никон будут мучиться, раздумывать, тянуть время, но Разина не поддержат.

А если бы поддержали — лопнула бы Русь, как арбуз, и вывалилась наружу совсем иная русская история.

Как все-таки часто проходили мы по этим огненным рубежам: опасаясь оступиться то ли в русский рай заповедный, то ли в рыжее, смертельное пламя и черную золу.

В мае 1670 года начался поход втрое увеличившегося воинства. Разин совершил ту же ошибку, что и Пугачев позже, — не пошел в черноземье, по воронежам и рязаням, а вновь закосил налево, на волжское малолюдье. Казаки вообще привыкли либо к воде, либо к седлу.

На Волге — к пришедшим к нему — обратил Степан Разин свое гордое и заветное: «Я пришел дать вам волю!»

Но сам снова увильнул от мужика и спустился по Волге вниз, к неприступной Астрахани, которую, впрочем, захватил легко и завис там на два пьяных месяца, потеряв самое дорогое в любой борьбе — время.

Видно, вновь раздумывал: может, на хер ее, эту Русь, — и снова в Еврейское море уплыть и сапоги помыть у персидских берегов.

Но не пошел-таки в Каспий, а поплыл вверх по Волге. Взял Самару, Саратов и выплыл под Симбирском, красивый, потный, удачливый.

На Руси, надо сказать, казачки вели себя не столь дурно, как в Персии. Бояр — да, резали, но решение о казни почти всегда принимал городской круг: и если горожане просили оставить воеводу в живых — оставляли.

После взятия очередной крепости и следовавшего за сим событием праздника Разин запрещал пьянство.

Сам, может, и пил, а казачкам не велел. За кражу попавшийся разбойничек убивался на месте. Блуд являлся непрощаемым преступлением в среде разинцев: за насилие наказывали больно, а то и смертельно. А в Астрахани Разин вообще запретил не то что непотребство, но и произношение на улицах матерных слов. От ведь как, а вы говорите: русский бунт, русский бунт.

Разномастных жителей захваченных волжских городов Разин «приводил к кресту» — они принимали присягу, обещая «за великого государя стоять» и «Степану Тимофеевичу служить». И чтоб ни у кого не возникло сомнений в верности атамана государю и церкви, усадил он на свои струги лжецаревича Алексея Алексеевича и лже-патриарха Никона.

Как всякий великий смутьян, Разин понимал суть русского человека, который даже бунтовать против своего хозяина хочет заедино с царем и с патриархом.

Рижская газета «Северный Меркурий» в номере от 5 сентября 1670 года сообщала то ли в ужасе, то ли в радости: «…все приезжающие из Москвы подтверждают вести о мятеже. Глава его велит себя титуловать „князь Степан Разин, атаман“. Он, можно сказать, держит в своих руках оба больших царства — Астраханское и Казанское — и берет один город за другим».

В рижской газете писали почти правду: под Разиным находилась вся низовая Волга, крупнейшие города: Астрахань, Черный Яр, Царицын, Саратов, Самара. Окруженный Симбирск сидел без воды. Полдороги до Москвы было пройдено, остались Казань, Нижний Новгород, где Разин, скорей всего, намеревался зазимовать, Муром и Рязань.

Но под Симбирском удача отвернулась от Разина.

Подошедшее воинство князя Боротянского поломало хребет разинским разбойничкам. (Как же после этого в Симбирске было не родиться одному раскосому мальчику!)

Побросав мужиков, которым Разин не верил никогда, на немногих стругах позорно сбежал он на Дон.

Дурная слава обгоняла его: городские ворота в Саратове и в Самаре Разину уже не открывали.

Несколько месяцев метался несчастный атаман по донским станицам, зазывал казаков погулять по разбуженным русским просторам, но казаки не шли за ним.

Прошла зима, и пока Разин клял и резал не согласных с ним казаков, бунт в черноземной Руси все разгорался и разгорался, и имя разинское несли из уст в уста, как золотой цветок.

А он ведь предал, предал русского мужика, только что разлепившего глаза. Пнул и оставил одного под Воронежем и Рязанью, под Тамбовом и Нижним…

Мужика этого резали и били нещадно: только в Арзамасе воевода Долгорукий казнил одиннадцать тысяч смутьянов. Напомним, что самое жуткое проявление бессмысленного и беспощадного бунта случилось в Астрахани, где при Разине было убито… 66 человек.

Весной Степан свет закатный Тимофеевич собирался снова вернуться вверх по Волге, но в сырой день 13 апреля его пленили сытые да домовитые казаки и повезли в Москву.

И апрель везли, и полмая везли — словно на новое богомолье отправился Разин сквозь расцветающую русскую природу.

В Москву въезжал он в клетке, стоял привязанный, с раскинутыми, как на распятье, руками, а брат его Фролка, тоже побузивший свое, бежал, словно собака, за телегой, прикрепленный цепью за шею.

Разина пытали две недели, но он ничего не сказал.

6 июня 1670 года четвертовали на Красной площади, принародно. Он поклонился на три стороны, минуя Кремль и присутствовавшего при казни государя Алексея Михайловича и его бородатую свиту. В народных песнях Степана Тимофеевича Разина казнит не Алексей Тишайший, а Петр Первый: несколько мелковат в народном понимании оказался Алексей Михайлович для народного заступника. Великана должен великан казнить, как иначе…

Когда Разину отрубили уже руку и ногу, брат его Фрол смалодушничал и закричал, чтобы избежать казни, что откроет государю тайну… Разин, две недели беспрестанно пытаемый, с отрубленной рукой и ногой, крикнул брату:

— Молчи, собака!

Видите этот огрызок человечий? — паленый, горелый, с безумными глазами, с животом, изуродованным каленым железом, но кричащий истово: «Собака, молчи!» — видите, нет? Этим криком снял он с себя не один грех, а многие. Так надо уметь умирать.

Подверстывая самозваные итоги великих смут, можно сказать лишь одно: хоть и не дошли толком буяны до черной, буйной, грязной Руси, но тут их как ждали тогда, так и ждут до сих пор.

И не знали смутьяны мужика, и не жалели, и предавали его, а мужик все тянулся и тянулся корявыми пальцами к своим стенькам и емелькам — подальше от долгоруких и трубецких.

Казачьи бунтари были пассионариями в чистом виде: людьми, которым всюду невыносимо тесно.

Но ведь и русскому мужику тесно тоже, особенно когда у него сидят на шее и бьют пятками по бокам: н-но! пошел, мужик! вези, мужик!

Мужик везет, везет, а потом нет-нет, да обернется: может, нагрелось зарево где-нибудь у Царицына, может, пора уже, а? Может, дойдет хоть раз от станицы Зимовейской до его проклятой улицы праздник…

…Праздник сладкий, а потом соленый. Но сначала сладкий…

2008

Зла не хватает

Вряд ли русские либералы — глупые люди, но ведут они себя, словно изо всех сил желают таковыми казаться.

Речь, естественно, о том, как воспринимается история всякой тирании в России и предпосылки ее появления. А воспринимается тирания как рукотворное деяние некоего конкретного маниака, жаждущего мести, крови, массовых убийств.

В то время как приход деспотии в Россию является нерукотворной, но совершенно понятной реакцией на то, какие мы есть.

Вот живем мы себе, хлеб жуем, смотрим вокруг, беды не ждем.

Страна наша красивая и обильная. Совершает она такое количество зла, что удивительно, как земля еще не разверзлась под нами.

Россия, к примеру, является одним из самых известных экспортеров рабов, детских и взрослых органов. Ежегодно в нашей стране пропадает 15 тысяч детей, и если мы всерьез себе представим хоть на мгновение, что с ними происходит после того, как их воруют, — нам прямой путь в психбольницу.

Но мы же не представляем.

Россия последние лет десять выдерживает стабильный показатель — один миллион семьсот тысяч абортов в год; но недавно эти чудесные цифры вновь начали расти.

И это что, женщины делают аборт? Это мужчины все для этого сделали, и в прямом смысле, и в переносном. И делают это один миллион семьсот тысяч раз ежегодно.

Постоянство какое!

По сути, нас можно всем народом поместить в одно большое лукошко, а оттуда высыпать в натуральную, огромную, кровавую, вонючую кашу из мертвых эмбрионов, чтоб мы там захлебнулись.

Заварили кашу — жрите теперь ее сами.

А чего, если в течение каждого года мы с легкостью обгоняем пресловутый 1937 год, когда было расстреляно 700 тысяч человек.

Я вообще удивлен, что Бог нас любит, ведь Он нас любит.

Он же должен нас ненавидеть. Он имеет все основания взять человека за ноги и ударить головой об угол. Сказать при этом: заколебал, слушай.

Плюнуть и уйти.

…Это мы еще не все перечислили.

Большие чины МВД говорят о трех миллионах беспризорных и тут же оговариваются: три или четыре. Они не могут сосчитать! Миллион больше, миллион меньше.

И мы как-то научились иронично эти цифры воспринимать, с пожатием плеча: знаем, мол, слышали сто раз, сколько можно уже.

Еще чины говорят о том, что каждые пять лет тысяча русских родителей убивает тысячу собственных (не усыновленных, а своих!) детей, хотя мы все вспоминаем только про одну тупую американку.

Брошенным, униженным, физически изуродованным, изнасилованным и проклятым просто нет числа в нашей земле. И мы пока лишь о детях говорим, не беря в расчет презираемых стариков и дивизии девок на панелях половины планеты.

Мы что, всерьез думаем, что вот так и будем блядовать и зверствовать, а нас никто не остановит?

Как бы не так.

Вот только потоп устраивать технологически сложно, и ни у какого вулкана лавы не хватит на всю страну; а утихомирить нас обязательно нужно.

Поэтому придет тиран. Не симулякр со строгими скулами и треугольными бровями, а натуральный, эсхатологический.

Безусловно, мы жаждем не жестокости, но Отца, который и накажет, и пожалеет.

Да, Отец неизбежно отнимет нашу глупую и злую жизнь, но он и поплачет о нас потом. Мы же знаем, что он очень жалостлив.

Когда у Иосифа Сталина погибла (вроде бы застрелилась) жена, Светлана Аллилуева, — он очень переживал, искренне. По всему дому расставил ее портреты. Ночами поднимал водителя и просил везти его на кладбище, где сидел один по несколько часов у могилы. Плакал, говорят.

Отец угробит нас, а потом будет сидеть у нашей могилы и верить в то, что мы хорошие.

Ничего нам больше и не надо. Мы же знали, что мы нехорошие, а тут такое незаслуженное отношение.

Это мы при жизни и на людях умеем весело и бурно изображать, какие мы добрые, и деятельные, и щедрые, и обаятельные, и любящие.

На самом деле суки мы последние, трусливые и беспощадные ко всему, кроме себя. И лишь одна потайная вера способна согреть нас: что придет по нашу душу кто-то беспощаднее, чем мы. Но убьет нас не оттого, что он такой же слабый, как мы, а оттого, что сильнее, чем мы.

И все наконец станет на свои места. Гармония мира восстановится. Нам же ее предлагали восстановить собственными, человеческими руками. Подобру и поздорову. Нет, человеческими не захотели. Человеческими нам неприятно. Человеческие руки мы на другое любим применять. Все теребим себя до поглаживаем. Неистощимый зуд у нас к себе.

В итоге пора уже оправдать русский народ за то, что ему нужен тиран. За то, что он Сталина любит — а он его любит, что бы вы тут ни говорили.

Это не из мазохизма и не из садизма.

Это он из честности.

Это потому, что мы знаем себе цену и в курсе, что, как и сколько раз заслужили.

Пора уже словами «кровь порождает новую кровь» мерить не годы р-р-ррепрессий, а нашу такую чудесную мирную жизнь. Потому что и льем мы этой крови еще больше, и улыбаемся при этом еще гаже.

Зла на нас не хватает, вот так улыбаемся, объясняя себе, что тирания — плохо, потому что ее мерзости — субъективный процесс, дело рук одного, маленького, сухорукого в оспах тирана, а наша действительность — напротив, процесс объективный, вся грязь и гадость которого как бы из ниоткуда появляются.

Знаете, я наконец придумал нехитрые ответы на два главных русских вопроса «Кто виноват?» и «Что делать?»

Вот они: во всем виноваты мы сами — ответ первый. И нужно отдавать себе в этом отчет — ответ второй.

Во всем виноваты мы сами, и нужно отдавать себе в этом отчет.

2009

Если он придет…

Не в том проблема, что в России есть люди с разными убеждениями. Печально было бы, когда б дела обстояли иначе.

Проблема в том, что и т. н. «русские патриоты», и т. н. «российские либералы» являются носителями сектантского мышления. Уверенность в собственной правоте и у первых, и у вторых откровенно нездоровая. Так истово могут видеть себя носителями последней истины только безбожники. Надо, в конце концов, иногда давать себе отчет в том, что окончательной истины здесь, на земле, нет. Мы призваны ее искать: за тем и родились. Но узнаем все чуть позже.

А наши политические деятели, как послушаешь их, все уже знают.

Измученные неприподъемным всезнанием патриоты и либералы давно стали носителями определенных, присущих только им качеств.

Патриоты всегда подозрительны. Странное дело: русские люди, живущие на русской земле, исповедующие русские взгляды, непрестанно ощущают себя словно бы в окружении. Все вокруг предано, продано, попрано и поругано. И все это сделали враги, которых тьмы, тьмы и тьмы. Враги окружают нас как воздух. Всякий прикоснувшийся врага сам становится врагом. Надо всегда быть настороже. Надо блюсти себя в чистоте и общаться только с подобными себе.

Патриоты любят размечать территорию и ставить клейма.

Я провел несколько вечеров с людьми, для которых очевидно, что, скажем, Маяковский — не русский поэт, а русскоязычный. И это очень важно. Маяковский — яркий пример, но не единственный, есть тысячи других. Через какое-то время лично я начинаю с недоверием оглядывать себя и сомневаться в своей культурной, социальной и расовой полноценности. Лучше не поминать вслух, что я, к примеру, почитаю человека по фамилии Лимонов за своего учителя («…этого беса?») или что, скажем, долгие годы слушаю музыку человека по фамилии Гребенщиков («…он же духовная проститутка!»).

С патриотами мне страшно оглядываться на историю своей страны, которая во всякую несчастную минуту своей жизни находилась в полной или частичной власти представителей масонских и прочих лож.

Картина охватившего нас упадка, порожденного тотальным заговором, может показаться даже убедительной, но в ней есть один недостаток: непонятно, где все это время были собственно мы, народ. Какое право, наконец, имеем мы на эту землю и эту историю, если нами столетиями управляют злобные и меркантильные заговорщики?

Современный русский патриот лишен чувства хозяина своей земли. Его все время кто-то обкрадывает. Он нищ, сир и убог, если присмотреться.

…Если патриоты неистово подозрительны, то либералы мучительно брезгливы.

Патриот, узнав о твоих заблуждениях, смерит тебя мрачным, исполненным горечи и муки взглядом; либерал же просто отвернется, потому что отныне ты пустое место.

Брезгливость либерала может вызывать вполне невинное понятие или утверждение, набор их обширен, но несложен: «подвиг Матросова», «Шолохов — автор „Тихого Дона“», «я русский», «православие в школе» и даже какая-нибудь не к ночи помянутая «березка», «осинка» и «рябинка»…

Мы, конечно, несколько упрощаем, но не настолько сильно, как может показаться. Патриоты, как мы уже знаем, не чувствуют себя хозяевами в своей же земле; зато либералы воспринимают себя настолько по-хозяйски, словно все остальные тут у них в гостях.

Вот есть, к примеру, в стране удивительный народ, испытывающий огромную ностальгию по Советскому Союзу и выбирающий в проекте «Имя России» исключительно Сталина. Этот народ определенно в гостях у либералов, к тому же это незваный гость: пришел, наследил, вытирай теперь за ним…

Если бы либералы всегда и вслух говорили то, что они думают о национальном вопросе, истории России и будущем страны, их стоило бы отправить в психиатрическую лечебницу. Но если на ту же тему выскажутся патриоты, их отправят следом.

Поэтому и первые, и вторые не говорят, но лишь проговариваются о своих реальных намерениях.

Во власти тем временем находится третий тип политиков — люди, вообще лишенные убеждений. Они — центристы. То есть в центре власть, они при власти, и нечего отклоняться ни вправо, ни влево, суета это все.

Есть определенная справедливость в том, что к власти в России пришел именно этот политический вид. У них вообще нет никаких индивидуальных качеств, что позволяет мечтательному и склонному к творчеству русскому народу наделять свою власть любыми гипотетическими добродетелями. А вот у патриотов, равно как у либералов, свои качества есть, и они неприятные, даже если их показывать не целиком, а только, скажем, кончик.

Надо признать, что проходимцы управлять народом могут, хотя народ при этом начинает постепенно рассасываться. Но сектантам с тоталитарным мышлением доверять управление страной вообще нельзя, потому что в их представлении народ изначально лишний.

Патриоты, как и либералы, по замыслу должны клонировать подобных себе и жить с ними, любовно глядя на свое отражение.

Новый политический лидер в России должен быть равноудален и от т. н. патриотов, и от т. н. либералов. Лучше бы, знаете ли, чтобы и первые, и вторые вообще куда-нибудь вышли на время. Вот недавно Ирина Хакамада заявила, что уходит из политики. Она, к слову, не самый дурной политик в силу того, что в отличие от своих коллег по либеральному лагерю способна к трансформации взглядов.

С той поры как я услышал эту новость, меня томит и будоражит одно видение. Однажды утром объявляет о своем уходе из политики Геннадий Андреевич. Спустя два часа прощается с народом Владимир Вольфович. Потом вдруг, сразу и хором оставляют политику все, кто заправлял делами в Союзе правых сил и в «Яблоке».

Какой светлый день был бы! Как много воздуха стало бы!

Но так как подобного не случится, нам еще предстоит некоторое время смотреть на некоторые привычные манекены.

Новый лидер будет не только удален от патриотов и либералов, но и вообще внеидеологичен — то есть своим его не признают ни «слева», ни «справа».

Во-первых, потому что все идеологии растасканы и опошлены некрасивыми, немужественными и недобрыми людьми.

Во-вторых, потому что отвечать новому лидеру придется за весь народ, а не только за отдельных его представителей.

Отвечающий за весь народ по определению должен быть социалистом, и, значит, новый лидер будет строить «левую» экономику. Но помнящий о том, что народ в целом состоит из отдельных и противоречивых представителей, по определению должен быть либералом, и, значит, новый лидер будет строить либеральную политику.

Нынешняя власть все делает ровно наоборот, но не признается никому.

В мышлении, поведении и поступках нового лидера не будет ничего сектантского. В споре западников и славянофилов он будет Пушкиным. Он будет свободен и независим во всяком своем суждении. Риторика и практика в случае нового лидера не будут столь различны и даже взаимоисключающи, как это обстоит сегодня.

Он будет наглядно мужественным человеком, то есть ежедневно готовым к лишению свободы или к насильственной смерти.

С первого же шага он продемонстрирует готовность отвечать за Россию всем своим существом и не отделять своей судьбы от судьбы Родины.

И не думайте, что это высокие слова.

Когда увидите нового лидера, сразу поймете, о чем речь, и почувствуете разницу с тем, что было совсем недавно.

Если он придет, этот лидер.

Никто не гарантирует нам его приход. Пока есть только определенные гарантии, что никаких лидеров не появится вообще, а Россия провалится в тартарары.

2009

Страшнее, чем смерть

Мне уже много лет, а я только недавно стал замечать, как людям страшно.

Им так страшно, что меня это напугало. Я стал думать, что мне тоже надо бояться.

Я никогда не искал близости с людьми, не пытался разделить их хлеб, их нежность, их горечь, их вино.

Это получилось ненароком, шаг за шагом, рюмка за рюмкой. Нас сталкивало, мы сближались, подвернувшиеся друг другу на сто первом случайном повороте, каждый из которых по странному стечению обстоятельств именуется судьбой.

Так мне пришлось удивляться страхам одного человека, досадовать на ужасы второго, прятаться от маний третьего; и всякий раз я полагал, что это случайность.

Но оказалось, что это закономерность.

До тридцати трех лет я был уверен, что смерти нет.

Скажу больше. Я был уверен, что между мужчиной и женщиной нет противоречий, пока не узнал об этом от женщин. Я был уверен, что детство никогда не кончается, пока несколько окружавших людей не стали называть меня по имени-отчеству; только с годами я понял, что они не шутят. Я был уверен, что нет еврейского вопроса, пока не узнал об этом от евреев. Я даже думал, что русского вопроса не существует, пока Россия, согласно заветам одного мудреца, не слиняла в три дня, оставив на пустыре крыс с ледяными глазами и нестерпимо наглыми повадками.

Тут вот еще смерть.

Раз за разом, от одного близкого человека, от третьего и от пятого я узнал, что о смерти они думают чаще, чем, например, о восхитительных, полных глубокого смысла и нескончаемой радости отношениях меж голым мужчиной и еще более голой женщиной.

Я раскрывал глаза и недоверчиво ухмылялся, как какой-нибудь Квакин из книжки «Тимур и его команда».

— Ты че? — спрашивал я, заглядывая в глаза милому собеседнику, внутренне готовый расхохотаться вместе с ним. Но он никак не хохотал.

До сих пор не хохочет.

— Да. Я все время думаю о смерти, — говорил он, нестерпимо красивый, юный, с властными скулами, полный мышц и гуттаперчевых костей.

— Тебе двадцать пять лет, — говорил я ему. — Ты знаешь, какая жизнь длинная? Даже я не знаю. Она такая длинная, что ее пережевывать уже нет сил, глотаешь огромными кусками — но они, блядь, стрянут в горле, дышать нечем, ни туда, ни сюда.

— Нет, — сказал он, тряхнув на ветру пушистой головой. Листья посыпались. Я подобрал один — он был хрусток и молод: на свет проглядывались зеленые жилы, полные влаги, крови и еще не знаю чего там, лимфы, семени, сахара и соли.

— Даже за три года можно прожить три жизни! — говорил я другим, куда более взрослым. — В этом трехлетии будет удивительно много смысла, и при самом малейшем желании ты накопишь себе несметное количество амулетов и безделушек, которые можно будет нежно перебирать целую вечность, бездонное количество времени. Хоть целый год.

Иногда мне кивали в ответ с таким пронзительно понимающим видом, словно я пришел в камеру к смертнику и предложил ему восхититься стройностью сочиненного мною вчера на ночь сонета.

— Я чего-то не понимаю? — спросил я.

— Ты чего-то не понимаешь, — ответили мне.

— Если ты не лжешь, — добавили мне.

Неожиданно я стал вспоминать, что все наши бесшабашные пьянки, такие мне органичные, такие светлые во мне, давно уже едва ли не для каждого третьего моего собеседника стали единственным способом избежать кромешного ужаса, от которого уже никто не защищает: ни мама, ни ароматная юбка, ни редкая сладость побед.

Еще я стал все чаще встречать людей, которые отказываются от этих пьянок или пьют равнодушно, не глядя на стол и не пьянея, — потому что знают наверняка, что все это не избавление, потому что белая сорокаградусная дура, хоть жаркая она, хоть ледяная, — не спасает! не хранит! не бережет! не избавит никогда от неминуемого!

Мало того — делает мысли о неминуемом настолько больнее, острее и объемнее, что хочется прекратить все это немедленно, разом, с балкона наземь. Или еще как (много ли ума надо для дурацкого дела?).

Иногда мне хочется прижать дорогих моих, любимых и хороших людей к груди и дышать им в волосы, потом в глаза, потом в сердце: ведь не будет ничего!

То есть — ничего плохого! Разве вам об этом не сказали?

— Если ты не лжешь, — ответили мне ледяным голосом.

— Я не лгу, — сказал я; отчего-то бровь моя вздрагивала.

— Ты не о том отвечаешь, — сказали мне неживым голосом. — Ты лжешь, что сам это не чувствуешь.

Я подумал, насколько это возможно в моем случае. То есть несколько секунд не разговаривал, не произносил тосты, не смотрел бессмысленно в потолок, не щекотал какого-то теплого человека.

— Почему? — сказал я. — Я тоже несколько раз об этом думал. Но ничего не придумал. И поэтому я не понимаю, отчего вы, смерть подушками глуша, бессонны? Отчего не спите, прислушиваясь к себе? Отчего глаза ваши то зажмурены до кромешной слепоты, то расширены зачарованно?

Половина земного срока уходит на исступленные мысли о смерти. Половина человеческого рассудка тратится на жуткую обиду: зачем Ты придумал так, что мы исчезаем? Исключи меня из списка, иначе я не знаю…

Другой, замечательно ясный и трезвый человек, говорит мне:

— Не бывает и часа, чтоб я не вспоминал о смерти, я думаю о ней постоянно, я волнуюсь, как перед экзаменом.

Я молчу; тем более что ответа не ждут. Мне удивительно.

«…Как перед экзаменом, — неопределенно и мрачно ерничаю я, — …со шпаргалками в носках…»

Кому там нужны наши ответы.

Тем более что больше всего мы, наверное, боимся, что там нас никто не спросит.

Моя любимая женщина вспоминала, как плакала ее ныне покойная мать на похоронах своей матери. Было тогда моей любимой немного лет, но она помнит, что даже не плакала мама, а кричала исступленно и дико.

— Так только безбожники могут кричать о мертвом, — с горькой грустью вдруг сказала любимая.

— Которые знают, что никогда не встретятся, — добавила она.

На столе стоял в чашках горячий чай.

Мы встретимся. И даже узнаем друг друга.

И, по-видимому, столь же исступленно начнем думать о жизни. Думаю, она тоже покажется страшной — оттуда, с другой стороны. Гораздо страшнее, чем смерть.

2008

Ваше императорское величество

Месяц цезарей

Ничего плохого про август сказать нельзя.

Когда я стану диктатором, я отменю 1 сентября и еще несколько дней в году: не хочу сейчас справляться, в какие дни Россия пытается отмечать новые демократические праздники — но именно их я отменю вместе с календарными днями, чтоб неповадно было. Будем с третьего на пятое легко переходить и с седьмого на десятое. Нам не привыкать.

Напротив, август мы удвоим или утроим, и всякий день в августе будет длиться соответственно два дня или три. Надеюсь, что в любимом месяце моем хотя бы нет демократических праздников. Потому что и так зла не хватает: оболгали самую медовую, самую сладостную, самую волшебную пору в году, сочинили, будто август — это времена жутких катастроф. Полноте вам.

Август, говорю, волшебный, потому что он один обладает удивительным свойством быть самым коротким и вместе с тем самым длинным месяцем в году.

То есть он стремительно пролетает, всего лишь один раз взмахнув над потной головой горячими крыльями, — и вместе с тем только август и помнишь из всей своей жизни: он тянется и течет, как янтарь по сосне.

Тронул пальцами — он и прилип, хер отскоблишь.

Кроме того, август — это император. Август с большой буквы. Словари сообщают, что Август (63 г. до н. э. — 14 г. н. э., основатель Римской империи) был привлекателен и хорошо сложен, величественно держал себя на публике, а в частной жизни вообще казался теплым ангелом.

Вот такой он, август, узнаете?

Я смотрю августу в глаза и благодарен ему за мою частную жизнь, она так горяча в его руках. А его поведение на публике? Это самый надежный летний месяц, он редко подводит, это не взбалмошный июнь вам, серый и мокрый, а зачастую еще и холодный; это не сентябрь опять же, в его лживых воздушных шарах и с обидно холодной водою, щиколотки леденящей.

Ангел мой милый, горячечный мой, неси меня, я легкий. Подбери когти-то, я не добыча.

Август почти идеален: не сжигает жаром и не морит холодом. Дышит в темя, обнимает за шею — так, как обнимают дети и самые любящие женщины. Иногда свешивает язык, ему жарко. Язык горит, как пламя зажигалки, — так, кажется, сказал поэт Вознесенский или поэт Евтушенко, если это разные люди. Как пламя зажигалки, да. Спасибо, поэт.

Конечно, это только нам, горожанам, август кажется сладострастьем и пиршеством; особенно с кондиционером и вентилятором, измотавшим лопасти на фиг.

В деревне же, откуда мы все сбежали в прошлом веке, летний месяц этот сложен и тяжел: последнюю травку надо накосить, чтоб скотину кормить всю зиму, а на исходе императорского месяца нужно колорадскую пакость собирать неустанно и давить, давить, давить ее; и еще сорняк растет злобно и жадно за последним солнцем вослед; и вот-вот уже придет пора картошечку копать, точите лопаты, примеряйте белые перчатки.

«В августе серпы греют, вода холодит», — народ говорит.

«Овсы да льны в августе смотри, ранее они ненадежны», — еще говорят.

«Мужику в августе три заботы: и косить, и пахать, и сеять». «Август крушит, да после тешит». «Август — каторга, да после будет мятовка».

Но и в сельской местности, признаюсь я, последний писатель деревни, август кажется огромным, ведь летний день кормит зимний месяц — как день такой не запомнить, когда ему ползимы в ноги кланяешься.

Я жил в деревнях черноземных и в ледяные зимы, и в горячие месяцы, но стариков своих помню только в сиянии августовского солнца: как красивы они были! И, Боже мой, молоды — как на военных своих, со Второй мировой, фотографиях! И еще как они счастливы были — что мы, дети и внуки их, путаемся среди них, тонконогие и загорелые, расцветшие и пережаренные с корочкой на жаре.

Осени меня взмахом крыла, август, я люблю тебя.

Не тай на руках, затаи сердце, сбереги сердцебиение.

Недаром у Даля август определяется как «густарь» — в нем всего много и густо едят, и самая жизнь внутри его тела нестерпимо обильна, рвется настежь, норовит хлынуть горлом.

В августе можно умереть только от счастья. Во славу августейшего императора.

Что мне в августе не нравится — так это дети, рожденные в нем, надменные и лобастые львы, черт их за ногу и за гриву, — не важно, мужчины они или женщины.

Но император имеет право на недостатки, тем более что август особенно и не виноват в том, что до него из декабрьских сумерек донесли этих младенцев.

Зато в августе зачинают майских детей, рожденных под созвездием Тельца, солнечных, полных сил диктаторов, плотоядных и осиянных.

О, август знает свое дело. Август знает свою пышную, неутомимую силу, шекспировскую, чайковскую, набоковскую. Любитесь и ласкайтесь в августе, обретая друг друга по-звериному, в ароматах боренья и страсти. Ваша земля и ваши народы будут вам благодарны спустя девять месяцев.

И чуть позже, и много позже, и во всякий август августейший.

2008

Дочка

Как поживают твои пачильки.

Как поживают твои пачильки, дочка.

Мы прожили вместе несколько сот лет, и я так и не научился спать рядом с тобой. Как же я могу спать.

Зато я придумал несколько нелепых истин.

Сначала, в трудные дни, я предлагал своей любимой делить каждую, ее ли, мою ли, вину пополам. Она пожимала плечами. Поэтому я делил, а она так жила.

Потом придумал другое.

Сейчас наберу воздуха и скажу.

Чтобы мужчина остался мужчиной и не превратился в постыдного мужика, он должен прощать женщине всё.

Чтобы женщина осталась женщиной и не превратилась в печальную бабу, она не вправе простить хоть что-нибудь, любую вину.

Всё, воздух кончился.

Он — всё, говорю, она — ничего. Как же выжить теперь, если сам придумал про это.

Рыба живет с открытыми глазами, спит с открытыми глазами, только женщина закрывает глаза: я видел, что так бывает, когда ей хочется закрыться и прислушаться. А ты всегда смотрела на меня и в минуты, когда меж нами происходило кипящее и непоправимое, и спустя без трех месяцев год, когда приходила пора дать жизнь моему крику в тебе: всех наших детей мы рожали вместе.

Тогда, заглядывая в сведенные от страха глаза, я и понял, что нет сил никаких относиться к своей женщине, как будто она женщина какая-то. И как нежно относиться к женщине, будто она дочь твоя; так и звать ее: «Дочка, доченька».

Тогда жалости внутри нестерпимо много.

Тогда гораздо легче всё принимается и понимается.

Не отрицаю законов, не мной придуманных, но подумайте сами: насколько было б просто прощать что бы то ни было, если дочка пред тобой. Чего ее не простить, кровную свою, — не жена же.

Отсюда другая нелепая истина.

Если мужчина хочет, чтоб его женщина не превратилась в печальную и постыдную бабу, он может любить ее как дочку.

Но если женщина хочет, чтоб ее мужчина не превратился в постыдного и бесстыдного мужика, она никогда не должна относиться к нему как к сыну.

Дочке, говорю, можно всё.

Моя дочка приходит, и говорит, что устала, и ложится спать, лелеемая и ненаглядная во сне, который не решишься нарушить, разве что любованьем, когда присядешь у кровати, не в силах насмотреться, а она проснется — ей больно перенести, что так горячо в щеках и надбровьях от чужих глаз.

Моя дочка имеет право не слушаться, не уметь, не соглашаться, не понять, не ответить, не захотеть, не расхотеть, не досидеть до конца, не прийти к началу. И еще сорок тысяч «не». Я, конечно, нахмурю брови, но внутри буду ликовать так сильно, что нахмуренные брови вдруг отразятся в углах губ, которые поползут вверх от счастья и восхищения.

Они катили в свою тихую, затерянную на картах деревню, меж корабельных сосен, по отсутствующей дороге.

Он бешено переключал скорости и жег сцепление. Колеса взметали песок, днище гулко билось о дорогу, ежеминутно рискуя сесть на мель.

Она неустанно корила и отрицала его, имея, впрочем, на то все права — как всякая женщина и даже больше.

— И прекрати так терзать машину! — сказала она презрительно.

Здесь их подбросило, потом обрушило вниз, машина лязгнула, взвизгнула и встала.

Подышав с минуту — каждый в свою форточку, — они наконец повернули друг к другу со сведенными скулами лица.

— Может, ты все-таки поедешь дальше? — спросила она; слова были прямые и холодные, как проволока.

Он включил зажигание; машина завелась и, обиженно урча, тронулась.

Деревня настала спустя час; но медленные виды ее впервые не успокаивали вконец раздосадованные сердца.

Они сбросили вещи, чуть ли не на крыльцо, оставили ее радостных стариков в недоумении и уехали в лес договаривать.

Сначала сидели в машине, но там близость друг к другу и необходимость делить одно какое-никакое, а помещение были вовсе невыносимы. Вырвались, вдарив дверями, на улицу, и он начал яростно курить, а она спрашивать, спрашивать, спрашивать. Зачем он такой, отчего он такой, к чему он такой, как же он такой?

В ту минуту, когда их подбросило и жахнуло о песок на лесной дороге, затерянный в песке металлический костыль вдарил наконечником в бензобак и оставил, в детский мизинец размером, пробоину. Бензин полился.

Теперь они стояли возле машины, переступая с места на место.

Он не выдержал и, бросив второй уже бычок под ноги, пошел куда глаза глядят, в лес. Она догнала и вернула его: вернись, стой здесь, ответь мне, ответь мне, в конце концов.

— И перестань курить!

Хотя бы здесь он мог ее не послушать и не послушал: щелкнув зажигалкой, затянулся новой сигаретой. Мрачно курил, иногда поднимая сигарету перед глазами и пристально глядя в тихо мерцающий табак.

Она говорила о своем любимом с болью и ужасом.

— …и еще ты… Ты… И еще от машины опять пахнет бензином! — кричала она.

Он покосился на белое свое, большелобое авто и, шагнув ближе, зачем-то похлопал по багажнику, как по крупу животного. Жадно вдыхая сигаретный дым, никакого запаха не чувствовал: ни бензина, ни леса, ни табака.

— И перестань, в конце концов, стоять тут… как мертвый! — вдруг закричала она и громко, по-детски, заплакала, спрятав маленькое любимое лицо в ладонях, а пальцы ее дрожали, как после ручной стирки в холодной воде.

— Дочка. Доченька моя, — наконец вспомнил он.

Протянул ей руки, но мешала сигарета. Тогда он, опустив руку, разжал пальцы, указательный и средний, меж которых сигарета была привычно зажата, — и так она упала, золотясь, вниз.

Одновременно левой рукой он уже привлекал любимую к себе:

— Дочка моя, не плачь никогда.

Очарованно смотрю на ее шею утром, на висок; и еще тонкие вены вижу — там, где белый сгиб руки.

Она так дышит, как будто я молюсь.

Подари ей бессмертье, слышишь, ты, разве жалко тебе.

…Но ты подарил, подарил; я знаю, знаю…

Молчу, молчу.

2008

Милый мой Щелкунчик, дорогой мой щелкопер

Рождественский экспромт на тему классической сказки

Щелкунчик, щелкопер, имя твое шелестит, как волосы твои, которые я пропускала меж пальцев. Дуралей ты мой, дуралей, совсем ты дурачок. Следователь по особо важным делам… и влажным телам тоже, прости мне мою пошлость, но мне до сих пор душно, когда я думаю о тебе, если тебя нет рядом. Щелкунчик, щелкопер, чудак в пенсне.

Напомни мне, когда ты мне приснился, откуда взялся, чтобы застить мне свет.

Ну, конечно же, конечно, это мой дядя, мой лукавый крестный Дроссельмейер стал причиной нашего знакомства. Он часовщик, познавший странную истину: что время не течет — оно лежит, свернувшись в клубке, и сколько бы котенок ни играл с ним, клубок един, мохнат, кругл. Его всегда можно убрать в карман и гладить там ладонью.

У дядюшки Дроссельмейера были длинные тонкие пальцы, и я часто думала, что, если он возьмет меня за запястье, пальцы его обернутся вокруг моей руки дважды. У меня тонкие запястья, Щелкунчик, ты же знаешь.

Помнишь, как ты дышал на них, удивляясь, где же там удерживается жизнь, если мои прозрачные вены тоньше прожилок на осином крыле. Ты всегда хотел быть железным и черным, как канделябр, стойким и строгим. А ты был нелеп, нелеп. Нелепый ты был…

«Посмотри, с кем ты связалась», — говорил мне брат мой, которого все называли Фриц. Он был брит наголо, читал серые книги в черных обложках, слушал странную музыку, под которую, казалось, нужно маршировать, но мне под нее хотелось лишь дурачиться и стоять на голове.

«Видишь, с кем ты связалась!» — повторял Фриц, поднимая гантель и косясь на свой бицепс; а я смеялась над ним, потому что был никакой он не Фриц, а мой смешной братик — я еще помню, как он описался на Новый год всего каких-нибудь семь лет назад.

А началось все не так весело: дядюшка мой Дроссельмейер попал в опалу. Он слишком надеялся на свои связи при дворе — ведь все мы знали, что иные министры и даже сам премьер-министр ходят в его часах, слушают бой его часов на своих многоэтажных (половина этажей под землей, половина — над) дачах и жены самых важных мужчин государства носят маленькие часики Дроссельмейера.

Все знали, что это он, мой дядя, стал законодателем новой моды на часы: когда смотреть время, извлекая из брюк или из сумочки мобильный, стало признаком дурного тона.

Но где-то прогадал милый Дроссельмейер, и Фриц, вернувшийся однажды посреди дня (обычно он приходил ночью, веселый и пахнущий потом), громко влепивший о косяк дверью, сообщил, что у дяди проблемы.

«Где он?» — спросила я в ужасе. Фриц ответил. Почти в беспамятстве я развернулась за чашкой воды и ударила локтем в стекло серванта. Стекло с хрустом раскололось, я почувствовала резкую боль. Хлынула кровь. Я потеряла сознание.

Фриц повел себя молодцом. Не испугался, наложил мне повязку и, как позже рассказывал сам, хотел самолично зашить мне располосованную кожу. Но не нашел такую иголку, чтобы не проткнула мне всю руку разом, и все-таки вызвал врача.

В большой семье Дроссельмейеров были не только часовщики, но и врачи.

И вот когда я, кажется, во второй раз навещала в большом и каменном доме моего дядюшку, моего крестного Дроссельмейера, похудевшего еще больше, с недвижимым лицом, с остановившимися глазами (только длинные, почти бессчетные пальцы неустанно перебирали невесть откуда взявшееся гусиное перо), — вот тогда ты, Щелкунчик, случайно увидел меня. Ты вел дело моего дяди.

«Клик-клак-хрррр…» — так закрывались двери в том здании. Когда ты спустя семь минут нагонял меня на улице, я затылком почувствовала, что ты то надеваешь, то снимаешь свое пенсне, Щелкунчик. Ты тогда уже был Щелкунчик — так, немножко издеваясь, прозвали тебя на твоей работе. Ведь ты был такой смешной, весь не в такт, весь не в тон, иногда странно жадный, иногда непомерно щедрый, весь словно сшитый из разномастных лоскутов. С большими зубами, с большими глазами, лобастый, тонкий — ну натуральный Щелкунчик. К тому же ты щелкал дела как орехи: такие не могли разгрызть старые волки и раздробить матерые зубры в том большом и каменном здании, где многие и многие несчастные и виновные ждали суда. И поэтому в твоем сказочном прозвище было еще и уважение. Пожалуй, ты был способен на подлость. Пожалуй, ты был самолюбив и склонен к хвастовству. Но разве это те вещи, из-за которых женщина может не полюбить, когда ей хочется полюбить, или сумеет разлюбить, когда ей не хочется разлюбить?

Тогда ты наконец нагнал меня и заглянул в лицо.

Свое пенсне ты снял.

Первым делом я увидела рыжие глаза и яркий подвижный кадык — я ведь смотрела снизу, ты был выше меня. Кадык был такой объемный, словно ты проглотил рака и он выбирается у тебя по горлу обратно. Я посмотрела в твои глаза и сразу решила, что ты заколдован, а я тебя расколдую. В тот же вечер я обнимала тебя одной, левой, рукой за шею.

Правая моя рука еще носила швы, и мне было больно ее сгибать или разгибать. Спустя три дня ты сказал, что сделаешь все, что я захочу. «Мари, — сказал ты, — я сделаю все, что ты захочешь». И прикоснулся губами к ниточкам еще не снятых швов. Я лежала на животе, не поворачивая головы к тебе. Я тогда уже знала, что ты всегда обещаешь больше, чем можешь дать. Но что это за мужчина, который обещает меньше, чем может дать? Еще я подумала, что ты уже расколдован. Что ж, это было несложно. Главное теперь — не убить тебя, ведь расколдованные становятся смертными. Отчего-то об этом никогда не говорят в сказках.

«Отпусти Дроссельмейера», — сказала я. Ты замолчал. Покурил в открытое окно. Оделся. Вышел. Навстречу тебе попался возвращавшийся под утро Фриц.

«Зачем тебе нужно это тело?» — спросил Фриц, войдя ко мне, имея в виду тебя, Щелкунчик. Я ответила.

Спустя десять минут ты вернулся, спокойный и собранный.

«Ты же ушел», — сказала я.

«Я ходил за сигаретами, — ответил ты просто. — По дороге все придумал». — «Что именно?» — «Тебе важно это знать? Что ж. Я знаю, кто стоит за этим делом.

Я знаю, кто заказал вашего дядю. Я посажу заказчика». — «Это невозможно». — «Это более чем просто. Почти все материалы у меня на руках. Еще три дня мне нужно на сбор оставшихся улик. На четвертый я обнародую их через семь источников: в печати, на радио и на ТВ. Они уже ничего не смогут изменить. Вашего дядюшку придется выпустить. А заказчика придется брать под стражу. Думаю, я даже успею отдать приказ о его задержании. После этого мне останется жить… ну, минут пятнадцать.

Быть может, я успею дойти до трамвайной остановки, но никак не дальше». — «Фриц, не подслушивай», — сказала я. Фриц открыл дверь и сказал: «Пятнадцать минут — это очень много».

Щелкунчик оскалил зубы: было непонятно, улыбается он или хочет откусить Фрицу голову.

Прошло четыре дня. Последнюю ночь я не спала. Фриц, напротив, спал очень крепко. Он проснулся в семь тридцать утра и стал пить молоко. Через полчаса начались криминальные новости. Второй сюжет был о неожиданном повороте в деле Дроссельмейера. «Подробности в следующем выпуске новостей».

«Пора», — сказал Фриц и выглянул в окно. На улице стояли четыре мотоцикла, похожие на освежеванных, но еще полных сил зверей, они светились обнаженными суставами, черным мясом, пахли животным. Мотоциклисты неуловимо напоминали мне моего братика. На заднем сиденье каждого мотоцикла, обхватив неживыми руками водителя за пояс, располагался манекен в плаще, в шляпе, в темных брюках. Плащ был как у моего Щелкунчика. И шляпа была как у него.

Миновав все пробки, безжалостно разрезая тротуары, пугая прохожих, мы за несколько минут добрались до большого и каменного здания. Когда мы подъезжали, Щелкунчик уже выходил из дверей. Четыре наши зверя рычали и подрагивали, дымя. Но даже сквозь этот грохот я услышала, как бегущий вслед за Щелкунчиком наряд кричит: «Майор! Майор, секундочку. Вас требуют…»

Щелкунчик легко вспрыгнул на сиденье одного из мотоциклов, и нас словно сорвало злым сквозняком. Столица уже стояла всеми дорогами, машины дымили, солнце жарило. Четыре раза мы встречались со стражами дорог, перекрывавшими нам пути, и легко объезжали их, неповоротливых, уходя во дворы или проносясь по тротуарам в объезд пробок.

Когда преследующие нас были особенно близки, один из наших мотоциклов чуть притормаживал, дожидаясь полиции, и затем уводил их в сторону. Иногда я слышала лай выстрелов.

Обернувшись спустя полчаса, я не увидела мотоцикла с моим Щелкунчиком. «Фриц, — закричала я, — где он?»

«Все в порядке», — ответил Фриц.

Мы встретились спустя час на пустыре, на окраине города, вдали от сирен и пробок. Фриц подлетел к своим друзьям, и еще за сто метров я увидела, что мотоциклисты курят с напряженными лицами, а Щелкунчик… лежит на земле… и вся спина его расстреляна.

Фриц затормозил, я спрыгнула, упала, встала на ноги и подбежала к Щелкунчику.

Развернула его — но то был манекен, одетый в бронежилет. За спиной моей раздалось стремительное рычание еще одного мотоцикла. Я обернулась и увидела моего щелкопера, моего Щелкунчика, моего чудака в пенсне.

Мы вылетели с ним из страны на маленьком самолете. Тот человек, что заказал дядюшку, был напрямую связан с главным начальником большого и каменного здания. И поэтому вслед за заказчиком задержали и начальника темниц, благо Щелкунчик подбросил куда надо материалов и на него. Начальник темниц оказался неприлично близко связан с начальником безопасности всего государства, и по принципу инерции повалилась и эта фигура, зацепив еще несколько министров.

На этом история не завершилась. За считаные дни опало семь вельможных голов. Последним рикошетом снесло самого премьер-министра, человека с лицом крысы…

Мы летели на самолете, и позади нас, как в кино, раздувалось пламя развала, хаоса, краха: и этот веселый огонь играл на рыжих ресницах Щелкунчика.

Через месяц нам позвонили и предложили вернуться. «Теперь здесь все иначе», — сказал Фриц бодро. «Знаем мы ваше иначе», — ответил Щелкунчик.

Я тоже думаю, как он.

Не знаю, что там у вас, а здесь сверкающие цукатные рощи, прозрачные марципановые замки. Зачем нам ехать куда-то? Дядюшка Дроссельмейер обеспечит нам жизнь. Мы держим клубок нашей судьбы в четырех ладонях. Я расколдовала Щелкунчика, но что мое колдовство в сравнении с его колдовством. Мужчины умеют нечто большее, чем мы. Впрочем, что-то хорошее у них получается только случайно.

2007

Content

Захар Прилепин
К нам едет Пересвет: отчет за нулевые

От автора

Часть I Я пришел из России (2001–2007)

Кровь поет, ликует почва

Больше ничего не будет

Дышите

Десять лет без права переписки

О красоте, или Жизнь по отвлеченным понятиям

Русские люди за длинным столом

Привиделось и прислышалось

Отборный козий изюм

Пролеты и проруби

Че и Мигель: раз рыцарь, два рыцарь…

Печальный плотник, сочиняющий стихи

Есаул, есаул, ты же кинешь меня…

Преодоление декаданса

Кто виноват — Колобок?

Господин Президент, не выбрасывайте блокнот!

Поедем на авто, несогласный?

Женщина, тужься на боль!

Почему я не убил Ельцина

Мы знаем, чем все это кончится

На мягкой перине, или О столице

Глушь

Петр на просторах и Стенька в застенке

Мой дом — моя глупость

Искушаю прозрачной душой

Декабрь мой розовый, декабрь мой оловянный

К нам едет Пересвет

Слово на букву «м», или Размышления о мачизме

Дотянуться до лета

Овца, которая могла изменить мир

Смешная жизнь земная, или Вслух о вечных ценностях

Маленькая любовь к маленькой стране

Вы правы, вы правы. Боже мой, как все вы правы!.

Я пришел из России

Наш современник, дай огонька

Часть II Эта касается лично меня (2008–2011)

Terra Tartarara

Второе убийство Советского Союза

Достало

Действительно не понимаю

Не хотелось всерьез, но придется…

Слишком много правых

Николай Егорыч, пулеметчик

«Как же я послужу — да не повоюю?»

Сейчас будет танец

Приключения безработного

Молодежь к выходу на пенсию готова

I love TV

Достаточно одного

Война и мир Сахарова

К чёрту, к чёрту!

Кочующий теплоход «Александр Проханов»

Его настиг лавочник

Крик в буреломе

То, что у меня внутри

Мещанство приятное и последовательное

Государство говорит мне «ты»

Как я занял место президента

Сельская пастораль, или Четверть века в ожидании начальника

«Пропуск здесь — я!»

Детки в клетке

«Снять черную ржавчинку, вскрыть белую грудочку…»

Зла не хватает

Если он придет…

Страшнее, чем смерть

Ваше императорское величество

Дочка

Милый мой Щелкунчик, дорогой мой щелкопер